Фроська с ужасом наблюдала за тем, как люди становятся крысами.

Не могла, не могла Фроська жрать все подряд: и не привыкла, не умела. А Егорка и Катюха — жрали.

И как жрали! За обе щеки!

Даже помоечные черви не жрут все подряд. А у Катюхи с Егоркой все шло в ход: воробьи, кошки, вороны… еда была для них как корм. По первости кошек употреблял только Егорка, но Катюха быстро пристрастилась: кошки, воробьи… котята, особенно котята…

Срам. Метут все подряд, а это срам!

Катюха ни в грош не ставила Егорку, под себя ходила при нем, не стеснялась; Егорка сначала ее стыдил, потом и сам перестал стесняться…

От них постоянно пахло мочой. Это запах бедности.

Кроме того, Фроське не нравилось, что Егорка и Катюха занимались при ней любовью. Насытившись, Катька скидывала с себя Егорку, и он, как бревно, катился к стенке. Отработал, ну и спи пока, может быть, еще понадобишься…

Секс со стороны — картина вонючая. В такие минуты Катюха обычно ничего уже не соображала: сначала напивалась, потом секс. Самое гадкое, когда она, в стельку пьяная, зачем-то вырывала из себя волосы — из того самого места, где они похоже, не очень-то и нужны, между прочим. А потом лезла Егорке в штаны. Он, совершенно мертвый от водки, дергался на Катюхе абсолютно инстинктивно, даже не просыпаясь, ничего вообще не понимая…

Зверь знает свое место. Над Кремлем и Красной площадью даже птицы не летают, исторический факт. И на кремлевский памятник Ленину — не гадят. Никто, даже голуби, хотя им плевать, где сорить.

Да: жизнь надо прожить так, чтобы даже птицы, пролетая над твоим памятником, терпели бы из уважения. Только все, что делают на земле люди, — это какой-то цирк. В Улан-Удэ на центральной площади стоит голова Ленина. Одна голова. Большая-большая. Без шеи.

Цирковой иллюзион. Отрезанная голова.

Скульптор, по слухам, был алкоголик. Ленин для алкаша, особенно художника, это находка. Вылепит скульптор Ленина и… — куда? К тем, кто может его купить. В министерство культуры. Здесь Ленина с удовольствием купят (Ленин, все-таки!). Полторы тысячи рублей. А то и две тысячи. Штука Ленина. Жить (и главное — пить] можно полгода!

Потом, когда деньги закончатся, опять за работу. За Ленина.

— Привет, товарищ министерство! А вот и я. Не ждали? С Лениным, — видите? С Владимиром Ильичом. Ну… как? Как мой Ленин? Новая концепция — видите?..

Чиновники переминаются с ноги на ногу:

— Но у вас, товарищ, в прошлый раз был точно такой же Владимир Ильич…

Скульптор ярится (он с утра хорошо отрепетировал гнев).

— Как?! Как это «такой»? Вы в своем уме, братья и сестры? Тот Ленин в кепке был, вы что, забыли? А этот кепку в руке держит! И как держит? Сжимает! Как всю мировую гидру! Насмерть! До крови! Решительно и зло! Раскрой глаза, министерство! Какая в нем сила — взгляни! Имейте смелость, а не подлость, коллеги! Или вам Владимир Ильич уже… не нужен?!

Раз не нужен, можно и в КГБ написать.

Подрывают устои, сволочи!

В запаса у скульптора — страшная фраза:

— Вы выбиваете шпагу из моих рук… Я так потеряю, черт возьми, искру божью!

Мухи — это тоже бабочки. Для рабочих и крестьян.

Кого в Москве сегодня не любят больше всех? Правильно, коренных москвичей. Нынче в этом городе одни недовольные. Люди вообще рождаются на свет с кислыми рожами. И звери в Москве тоже какие-то недовольные. Живут мордой вниз. Фроська всегда удивлялась тем господам, кого умиляет безмятежная жизнь кошек, собак, хомячков… Люди, весь день попробуйте лизать свою меховую шапку. Ну как?.. Вкусно?

Чем больше в стае крыс, тем крысам легче. Капитан все знает о своем корабле. Но крысы о корабле знают больше. Крыса никогда не станет человеком. А человек крысой? Здесь, в Москве, нет зверей, которые кормились бы любой птицей подряд. Воробьями, например. Их что, можно есть? А Катюха и Егорка — едят. Птичек он варили всегда в огромной ржавой кастрюльке, найденной на помойке. Выхватывали их руками из огненного бульона (ложек у Катюхи и Егорки не было) и — сразу в рот!

Какой же голод, однако… Так только люди голодают.

И водичку бульон Егорка и Катюха хлебали прямо из кастрюльки, как свиньи, густо обливаясь по пояс… — Нет, кошек жрать — это как? Кошки еще страшнее, чем собаки… хотя собаки твари те еще, но они не умеют прятаться, у них всегда уши торчат. А эти — гады! — вылетают из кустов как торпеды и берут крыс прямо за горло…

Странно, честное слово: у людей есть Бог, власть Бога над ними безгранична, люди — Его рабы.

Рабы, Его создания, а… превращаются в крыс.

Получается, никто не может их остановить? Или таки люди… Богу уже не нужны? Кто-то нужен, кто-то не нужен?

Фроське было важно понять: если бы к ним, к людям, опять вдруг снизошел Господь, неужели они тотчас не опустились бы перед Ним на колени? И, увидев Его воочию, не стали бы сразу другими? Пусть бы Он явился к ним ненадолго, хотя бы на денечек, чтобы Его Сияние, Его Божественный Блеск коснулся бы каждого человека… — неужели они, Его чада, не сделаются тут же лучше, чище, самое главное — умнее?..

Послушайте, они же скоро перебьют друг друга, эти люди! Почему же, в таком случае, Он все время где-то там, на небесах, если сейчас Он так нужен здесь, на земле?.. Разве Он, Великий Создатель наш, не видит, что чадам Его уже не с кого брать пример, разве что с литературных героев, ибо здесь, на земле, никто не достоин сейчас быть примером?..

Человек — это звучит хреново. Если до Его Второго пришествия опять пройдут тысячи лет, в кого за это время превратятся люди? По Егорке и Катюхе разве можно сказать, что Господь создает людей по Своему Образу и Подобию?..

Или создатель ждет, когда все Его чада в самом деле превратятся в крыс?

Ой… вроде бы голоса… Фроська насторожилась, приподняла свою мордочку.

Чьи это голоса, а?..

Один грубый, мужской… а вот другой, женский, показался ей очень знакомым…

Все звери понимают человеческую речь.

Нет, показалось вроде… показалось, нет никого. Да и зачем бы людям тащиться сюда, в это вонючее подземелье: тьма кромешная, уныло капает вода с потолка, грязные кирпичные стены, небрежно перемазанные цементом, хотя… лучше дома места нет!

…Собаки — твари гордые и степенные. Подохнув, они гниют не сразу; три-четыре дня проходит до первого запаха. А вот кошки, да еще когда солнышко, воняют уже через пару часов, да так, что аппетит у крыс на неделю пропадает!

Егорка с Катюхой — ничего, привонялись. Все начиналось с пьянки! Как вечер — так пьянка. Потом Егорка брезгливо брал кошку, забитую еще накануне, сверлил пальцем в ее шкурке дырки, и шкурка сама, как рваный чулок, медленно сползла с мяса, как только из кошки выливалась кровь…

Свежевание, так сказать.

Освежеванную кошку Егорка кидал в ржавое ведерко, густо посыпал ее солью, и получалась у них солонина.

Это девка придумала: солонина. Как-то раз Егорка трепался по пьяни, что, когда польские полки Москву брали (он какую-то книжку читал), московский люд — тех, кто за царя, за веру стоял, — другие москвичи… те, что полякам радовались… заживо укатывали в бочках — на солонину. — Правильно, зачем же хоронить, если можно съесть? Москвичи закусывали москвичами. И с каким размахом: широкие столы накрывали аж на Красной площади, хотя морозец в те дни был еще какой!

«Славно пили, наверное», — мечтательно пробормотал Егорка и закрыл глаза. Катюха вцепилась ему в волосы и орала, пьяная, что люди не могут жрать людей, Бог не велит, что Егорка все это придумал, потому как Егорка — сволочь и совесть еще в детстве пропил… А Егорка уже ничего не слышал и не понимал — валился, как бревно, на опилки и засыпал, да так что поднять его было невозможно.

На самом деле Фроська на Катюху не злилась, хотя бок болел, все еще болел, особенно — по ночам. Вздрюченная она, эта Катюха. Каждый день кричит, что ей жить надоело, что она прямо сейчас бросится из окна.

Какого еще окна? Где здесь окна? Устала? Когда успела? Как же так — жизнь не любить? Червяк — вон, какой длинный, а жизнь у него такая короткая…

Почему среди людей столько идиотов? Сред зверей нет идиотов (Фроська не встречала). А люди?

Если бы не Анечка, этот ангелочек, Фроська просто бы сдохла от голода, это факт. Анечка всегда что-то приносила: кости, бульончик, хлеб…

Иногда она опускалась рядом с Фроськой на опилки и шептала ей на ушко, что мама ее совсем-совсем не любит и часто бьет, а о людях говорит только гадости, даже о детях. Анечка прочила Фроську найти ей другую маму — добрую и ласковую. И главное, чтобы не била…

Да, еще чуть-чуть, совсем чуть-чуть… — лапки окрепнут, и Фроська тут же убежит к себе домой, в свой подъезд, к крысам! — Слушайте, — если у них, у людей, весь народ, от Егорки до Ельцина, превратится в отморозков? Каким тогда будет город — а?

…Прелесть, какой пейзаж: растянулся у батареи могучий русский мужик — Егорка, он же безработный Егор Васильевич Иванов.

Так упился, сердечный, третий день храпит. Проспится — и сразу в магазин: Егор Васильевич грузчиком устроился, тару таскает, ящики и коробки. У хозяина на Егорку (и таких, как Егорка) денег нет, хозяин платит им натурой. То есть бормотухой.

Бормотуха — это технический спирт, в магазине спиртом морозильники чистят. Хотя нынче уже не чистят, проверок-то нет, что ж тогда, спрашивается, спирт переводить?

Для Егорки и Катюхи бормотуха сейчас — главный напиток. Однажды Егорка где-то украл бутылку «Хеннеси», так они с девчонкой чуть дуба не дали. Это ж надо было (с непривычки-то!) так травануться… Слава богу, Егорка не запойный. А вот Катюха если начинала, — то все, желчью блюет, из горла кишки вот-вот вылезут, а пьет, пьет, остановиться не может, остановиться для нее — это еще страшнее…

Во народ беду себе придумал! Это ж надо так себя ненавидеть!..

И опять Фроське послышались голоса.

Люди? Зачем? Зачем здесь люди?

Она встала на задних лапках и резко замерла, как суслик, забыв, что лапки у нее сейчас слабые-слабые…

Нет, послышалось, просто послышалось…

Катюха, кстати, исчезла. Третий день ее нет.

Ушла за едой и исчезла.

Трезвая, Катюха всегда играла с Фроськой. Они шалили, прятались друг от друга по углам, весело разбрасывая опилки. Однажды Катюха решила даже ей лапки помыть, но с водой плохо, пришлось снег растопить.

Люди! Точно люди! Люди идут.

Зачем? А?.. Зачем они здесь?..

Где же, черт возьми, жить крысам, если вокруг — люди?

Голоса приближались, были все громче и громче, где-то совсем рядом, тут… за стенкой…

— Здеся, здеся, Эдуард Палыч, черномордики сидят, — говорила женщина. — Другой-то, Палыч, дырочки нету, это-то я те профессионально заявляю, как ответственный человек.

Ольга Кирилловна! Мать всех подъездов русских! Королева мусора и пыли., собственной персоной, участкового привела!

— Я ведь, Палыч, напраслину ни за что не возведу, ты меня знаешь! Понимаю, блин, какой личности докладываю. Тута… тута их помоечка организована, здесь они, суки, пирують…

Голос приторный, как мыта в чае.

— Я те че? — отвечал Эдуард Палыч, — я те на спине туда поползу? Мне че, больше делать сейчас нечего?..

Капитан милиции! Фроська подползла к щелке в цементной стене и видела сейчас их обоих хорошо. И как только в милицию людей с таким брюхом берут? Может, правда, там сейчас работать некому?

…Капитан Эдуард Павлович Окаемов состоял в участковых недавно: прежде он работал в околотке, с бумагами (каждая бумага в их отделе — это не бумага, это чистое золото), но не сошелся с начальником характером, вот и отправили Окаемова «улицы подметать».

— Так где отбросы-то? — спрашивал Окаемов.

— А прям за стеной, Палыч! Тута, тута эти баклажаны кроются… Может, Палыч, мы их газком шуганем?..

Ольга Кирилловна преданно заглядывала ему в глаза.

— Каким иш-шо г-газком?.. — не понял Окаемов. — Совсем сдурела, мать? Тебе случайно мыши башку не отгрызли, а?

— Так вонюченьким, Палыч, вонюченьким! — не отставала Ольга Кирилловна. — Ш-шоб, значит, сами от-тель повылетали. Как мухи!

Она нервно теребила варежки.

— Злая ты, — усмехнулся Окаемов. — Очень злая. Как известная сука и большевичка Розалия Землячка. Дай ей волю, она бы весь народ перебила. Что ни человек, то враг. И у этого быдла была власть!

— Да уж какая я есть… — развела руками Ольга Кирилловна. — Нынче время такой — каждый только до себя. А че ж погань разную жалеть? От погани обчественный покой в замутнении, а народ у нас в доме со связями, люди с-ча быстро растут, сам знаешь…

— Да уж… — Окаемов тщательно обстукивал каждый кирпич, — времечко нагрянуло… веселое…

— Вот я и предлагаю: баллончик им в дырочку!

— Ч-че?

— Иприт.

— Какой иприт? Что несешь, дура! Ты соображаешь, что есть иприт?

— Газ веселенький.

— Да уж… веселее некуда…

Фроське показалось, что она видит смерть. Так уже было однажды — там, во дворе, когда Катюха залепила в нее булыжником.

— От иприта, между прочим, глазищи с кулак делаются, как у Зойки Федоровой, когда ее повалили.

— Это кто такая? — насторожилась Ольга Кирилловна.

— Артистка.

— А, артистка…

Ольга Кирилловна не любила артистов, потому как жила с ними в одном доме. Все они как индюшки, а человека труда презирают!

— Широкая такая, с задом, — обрисовал Окаемов портрет Зои Федоровой. — Зад у нее был как поднос. Вспомнила? «Свадьба в Малиновке»…

— Это там, где какой-то черт морду блинами вытирал? С салфетками перепутал? И официанта ругал…

— Какой черт?

— …салфетки, говорит, у вас жирные. Алкаш.

— Не, это ты попуталась, там блинов не было… А Зойке по куполу так залепили — глазищи сразу на стол полетели: один в чашечку с кофеем упал, другой растекся по столу лужицей… Прикинь, удар был, да? Это уже не убийство, Оленька, это зверство.

— Господи, неужто ж правда?..

— Не повезло бабе, — согласился Окаемов. — Глаз нет, вместо глаз дыры, а башка — цела-целехонька, ни одной царапины! Не мокруха, короче, а высшая математика. Обнулили бабу самым выдающимся образом… — заключил Окаемов. — Я такой удар всегда в пример привожу.

…Окаемов терпеть не могу стукачей, звонивших ему в любое время суток, даже ночью (с появлением демократии заявлялось, что и чекисты, и милиция отказываются от услуг сексотов, но если сексотов нет, значит, работать надо самим, а работать в милиции некому, особенно в убойном отделе, поэтому сексотов сейчас стало намного больше, «стучат» они «в охотку», буквально за копейки).

— И кто ее так, Палыч? — приставала Ольга Кирилловна. Она обожала подобные истории.

— Убийство по найму.

— Наши, выходит…

— А?

— Наши, Палыч, все могут. Если захотят!

— Не, Оленька… На Лубяночке от Зойки тут же все открестились! Не мы, мол, не наша кафедра…

— А чья?

— Одному Богу известно, — вдохнул Окаемов. — Неустановленное лицо. Неустановленным предметом. Наш начальник за Зойку всех отшкурил тогда до блеска. Скальп участкового сполз ему прямо на морду. А что толку, скажи! Никого не нашли.

Ольга Кирилловна слушала очень внимательно.

— Нарисовалась Светочка Щелокова, — продолжал Окаемов, — мгновенно! Красавец полковник от нее прискакал. Продвинутый, лет тридцать пять, не больше, а уже на «Волге». Все иконы лично у Зойки со стен снимал. И картины. Много картин. Море черное и камни… говорили, Айвазовский.

— Завсегда так, — кивнула Ольга Кирилловна.

— На кражу списали.

— И что, глазищи… повылетали прям?!

— Говорю же тебе. Зойка у Берии агентом была, потом на Лубянку попала и отсидела, сердечная. Она ж убийце сама дверь отворила, хотя после Лубянки от всех людей как черт от ладана шарахалась. Раз двадцать спросит в дверной глазок, кто к ней пришел и зачем, хотя видит, кто стоит, не слепая была… То есть чтоб она к себе в квартиру чужого запустила — да ни в жись. Тогда это не Зойка. И колбаску все время прятала.

— Матерь Божия… — оторопела Ольга Кирилловна. — Салями, что ль? Финскую?

— Разную, Оленька.

— Куда… прятала?

— Куда-куда… Все тебе скажи! — засмеялся Окаемов. — Под матрас.

— А, жадная, значит… — сплюнула Ольга Кирилловна. — Артистки все жадные. До посинения!

— Ареста ждала, — спокойно объяснил Окаемов. — Дом-то знатный был, под каждым окном — рожи в мраморе. Смоктуновский на Смоктуновском, короче, сплошная кумирня!

К Зойке заходишь — квартира как аэродром. Бабы голые в мраморе сделаны и столы золотые. А тухлятиной прет, как на Хитровке в базарный день!

Фроська так и стояла на задних лапках, бежать поздно, она же здесь как в капкане, подвал был действительно очень похож на карцер, и где-то там, высоко, падали с потолка капли воды…

— Уй, мать ядре… на! — Ольга Кирилловна уже забыла, похоже, зачем она пришла в подвал. — Артистки, Палыч, только с виду чистые…

— Тебе виднее, — сплюнул Окаемов. — Они как в раю живут. Ты к раю ближе, чем я!

— А колбаса, значит, как заначка? — не отступала Ольга Кирилловна.

— Соображаешь, — кивнул Окаемов. — Если мы опять за ней явимся… лагерники всегда новых арестов ждали, покоя-то нет, отбили покой… — Если мы явимся, ее кто к холодильнику подпустит? Будет она вещички собирать, вот колбаску-то и прихватит незаметно, в камере пару дней нормально протянет, с колбаской-то, если ее при шмоне не отберут… — А запах выдавал. Сама-то Зойка ни хрена уже не чувствовала, ей чуйку в лагере под самый корень отбили.

— Заслужила, если отбили, — перебила Ольга Кирилловна.

— Ага… — устало кивнул Окаемов. — Заслужила. Еще как! Лаврентию Палычу не дала.

— Самому?..

— Самому.

— Во, блин, гордая! Было че беречь! Я вот… десять раз подумаю: беречь иль не беречь! В сторону согласия.

— Нуты бл… дь… — засмеялся Окаемов.

— Да счас! Я просто начальство я уважаю. Служу чем могу, товарищ капитан.

— Советскому Союзу!

— Никак нет. Российской Федерации!

— А она, Оленька, мужа любила. Муж у Зойки американец был.

— Кто? — насторожилась Ольга Кирилловна.

— Дипломат.

— Офицер, небось?

— Офицер.

— Офицеры — они все красивые!

— То-то и оно… — Баба если на х… подсядет… ей уже все равно, кто он… да хоть Клаус Шакал… По себе небось знаешь? А?!

— Мужа любить — ума не надо, — весело отмахнулась Ольга Кирилловна. — А ты попробуй, двух полюби! Это глупость, Палыч, что двух любить нельзя. У нас в подъезде Лида Смирнова жила, артистка. Так она, Палыч, страсть как мужа любила. И еще — Бондарчука. В оконцовке извелась вся до одури, как сумасшедшая стала. Здесь хочет, и там хочет. Сегодня больше здесь, завтра больше там, потому как соскучилась! Люди-то… они ж разные все. Дажеяблочки на одной и той же ветке зреют по-разному… — Как в лихорадке, короче, к каждому за советом кидалась. Во какая энергетика! А Лаврентий Палыч, голубчик, весь день на работе. С утра и до утра. Все для фронта, все для Победы! Раз так, значит, и уважить могла… толстозадая! Американцу дала? А Лаврентию Палычу не дала! Это что, нормально — скажи!

Окаемов заинтересовался:

— А ты, красивая, часто по начальству шарилась?..

— Так-те все и выложи, Палыч! Родина с кого у нас начинается? Правильно, с начальника! Начальник — он и есть Родина — так ведь?

Она подобострастно заглядывала Окаемову прямо в глаза.

— Молодец! — похвалил Окаемов. — Глубоко мыслишь.

— У нас в доме жилплощадь особая была, — воодушевилась Ольга Кирилловна. — Тихая такая квартирка, все окна во двор. Проживали Муслим с Тамарой и Веретенниковы, тоже певцы. А внизу, на подоконниках, пионеры сидели, поклонницы: вдруг Муслим выйдет? Мы их гоняли, они уйдут и тут же — снова! Садились на подоконник и делали уроки. «Волга» Муслима всегда была в губной помаде. Бывает же так? Муслима все бабы хотели сразу, сотни тысяч, — как не противно, Палыч, «Волгу» целовать? Даже колеса?

Так вот, соседняя с ними квартирка всегда стояла пустой. Для особого случая. Когда серьезные люди, шпиены наши, в Москву выбирались, они с начальством, с генералами тута и встречались…

— Понимаю… — кивнул Окаемов. — У нас похожая система.

— В как их берегли!

— То ж не люди, то золото, хотя другим, нормальным жить негде.

Всех, кто был богаче, чем он, Окаемов считал своими врагами.

— И плотют там хорошо, — заметила Ольга Кирилловна. — Если плохо платить, кто ж шпионить станет? — В квартирке… в эн-той… мужчине одному орден вручали, Звезду Героя. Он, брехали, так америкашков замутил, что если б ихний Президент к нам ракету послал нехорошую, наш мужчина тут же бы узнал и Леонида Ильича — предупредил. СССР, короче, был в безопасности. И вроде… — прошептала Ольга Кирилловна, — сам Юрий Владимирович к нам заезжал… А кто скажет, Юрий Владимирович он или… не Юрий Владимирович? Как определишь? Он же в гриме! А определишь, болтанешь, так и заберут тебя — на хрен!

Окаемов молчал. Если при нем говорили о недозволенном (например, антисоветские анекдоты), он сразу становился глухонемым.

— Юрия Владимировича, говорят, под учителя рисовали. Прикинь, Палыч, — зарделась вдруг Ольга Кирилловна. — А если бы я ему понравилась! Как ты откажешь? Я что, дура… в конце концов? Такому товарищу настроение испортить? Дулю ему показать? А потом мне по куполу?

— Ну…

— Нет, Палыч, нет, маленький человек не может отказать большому, — уверенно говорила Ольга Кирилловна. — Это ж… какую волю надо иметь? Я ведь, Палыч… откроюсь тебе… Андропова-то видала! Приезжал он в эту квартирку. Думала, к Муслиму зайдет… — да куда там! Гордый он человек, слушай, гордый и порочный, с тайной, я таких страсть как люблю! А Сталин, однако, Любови Орловой очень даже симпатизировал, муж у Орловой гомик был, Эйзенштейн развратил, на это и Утесов намекал, а Утесов все знал из любопытства…

— Ладно, идем что ли… — махнул рукой Окаемов. — Устал я.

— А маршал Жуков, — тараторила Ольга Кирилловна, — врачихе, с которой он в армии амур крутил, важнейший орден Ленина преподнес. Указом товарища Сталина.

Значит, было за что награждать, — верно? Во как эта стелька на Победу его вдохновляла!..

Окаемов действительно устал: в подвале дышать было нечем. Двух бомжей подцепили — хорошо: «правильный» бомж был у милиции в цене, на них здесь скидывали «висяки» и «глухари», прежде всего убийства: за хорошую раскрываемость полагались премии и новые «звездочки».

— Идем, Оленька…

— Так кто ее, а? — теребила его Ольга Кирилловна. — Палыч?! Скажи!

— Кого?

— Да Зойку твою. С задом.

— Кто-кто… Викин муж, я думаю. Бывший муж дочки. И тоже америкашка, кстати. Время такое. Мир, Оленька, только через дырку между ног можно было увидеть…

Ольга Кирилловна не поверила.

— Брось, Палыч! Все артистки — маришонды. А особенно их детки. Одеваются… знаешь как? Как психи на бал. Платья из штор делают, ш-шоб их за версту заметили, и трусы у всех концертные, черте что, а не трусы! Ни хрена в белье не понимают, потому морозов не знают.

— Ну, пойдем, пойдем… — усмехнулся Окаемов. — Местонахождение установлено.

— Есть! — вытянулась Ольга Кирилловна.

— Можно расслабиться, Оленька, и лихо отметить нашу охоту. У нас в отделе если кто после трех трезвый ходит, значит, отдыхать не умеет, потому как жизнь от него отвернулась.

— А я, Палыч, борщок приготовила. С пампушками.

— Ну и к борщику…

— …да как же без белоглазенькой?.. — тараторила Ольга Кирилловна. — Мы ж ради счастья живем, а белоглазенькая счастье-то приближает…

Из песка с опилками вдруг показалась деревянная рука бидона.

Окаемов брезгливо нагнулся, подцепил бидон пальцем и выдернул его из опилок.

— Надо ж, совсем как мой… — удивилась Ольга Кирилловна. — Окаемов, слышишь? Как мой!

Бидон был абсолютно новый, хотя и с царапиной у ручки.

— Смотри, и царапинка, как моя…

— Скоммуниздили, — объяснил Окаемов. — По квартирам промышляют. А это состав. Может, им кто сюда жратву таскает?

— Зачем?

— Из жалости…

— Во! — возмутилась Ольга Кирилловна. — Гниляков кормить! Ты, Палыч, лучше про Зойку договори. И че, значит, забрали у нее по случаю?

— Антиквариат, что!.. — Окаемов покрутил в руках бидон и с такой силой вдруг залепил его в стенку, что бидон разорвался, как снаряд.

— У Зойки подружка была, киноактриса Окуневская, — продолжал Окаемов. — На брюликах закорешились. А Викин америкашка летчиком был. И раз в неделю — из Нью-Йорка в Белокаменную. А Зойка в этот момент с Окуневской мелкие брюлики на пару крупных развернули. Барыги болтали, даже с доплатой. Тут-то зятек и нарисовался. Все знал, дровосек! Зойка эту суку как родного встречала, он ей лекарства из-за бугра привозил.

— Дура старая… — вздохнула Ольга Кирилловна.

— Да, Оленька, своих убийц мы сами к себе в дом приводим, — вздохнул Окаемов. — Даже статистика есть. Цепляем… разных, кого в любовницы, кого в прислугу. А они потом убивают.

— А че не взяли-то?

— Кого?

— Америкашку.

— А как ты его возьмешь? Он в тот же вечер обратно в Штаты улетел. И больше в Союз ни ногой. А в Нью-Йорке, прикинь, тут же из летчиков уволился и открыл… знаешь что? Антикварку! Антикварный магазин. Значит, оборотка появилась, верно?

Окаемов опять оглядел кирпичную кладку: все вроде бы нормально, кирпичи не тронуты, дом не развалится, и начальство не всполошится.

— Не-не… — перехватила его взгляд Ольга Кирилловна. — Все в ажуре, Палыч, не думай! Я всегда слежу…

— Ага, все в ажуре, а х… на абажуре, — усмехнулся Окаемов. — В 70-е, Оленька, случай был. — Мальчишка один на почтовом ящике работал. Там лодку подводную делали. А мальчишка жениться хотел. Денег нет, даже на кольца. И что ты думаешь? На лодке проволока была, с виду как золотая. Он отрезал от проволоки ровно семь сантиметров — на кольца. Себе и жене.

— Хорошая это штука — любовь, — вздохнула Ольга Кирилловна, — людям в радость дана…

— Ага, в радость! По самое никуда! Лодка утонула. Из-за семи сантиметров. Парень сознался, его расстреляли. Девка ту же в «дурку» попала, крышу ей сорвало…

— Чему быть, того не миновать… — согласилась Ольга Кирилловна. Если судьба размахнется, значит, сама до тебя руки дотянет…

— Не надо, чтоб дотягивала, — ухмыльнулся Окаемов. — Дотянет — а ты умнее будь. Перехитри судьбу, если не лох…

— Слышь, ящер пещерный!.. — вдруг закричала Ольга Кирилловна, глядя на стенку. — Вылазь оттудова!.. Вылазь, сука сибирская!

Она кричала так сильно, что и мертвы услышит.

— А?.. — очнулся Егорка. — Люди, я где?..

«… Ну, все… — поняла Фроська. — Теперь точно конец».

— Т-сс!.. — шикнул Окаемов и втянул голову в плечи. — Гавкнул сейчас вроде кто…

Он испуганно глядел на Ольгу Кирилловну.

— Точно, Палыч! — прошептала Ольга Кирилловна. — Накрыли!

У нее даже глаза загорелись, так ей стало сейчас хорошо.

— Мамочки… — шептал Егорка. — Мамочки… где я?..

Он испуганно озирался по сторонам.

— Где?..

Фроська даже дышала сейчас с трудом — страх намертво сжимал ее старое крошечное сердце…

Борис Александрович видел Бурбулиса несколько раз — по телевидению. Да, таких чиновников в России в самом деле не было, это факт: Борис Александрович не сомневался, что Бурбулис — неординарный человек. Говорит, как пишет, умеет думать вслух, уверенно держит разговор и заставляет себя слушать.

Это же талант, настоящий талант: всегда быть в центре внимания.

Недолго думая, Борис Александрович написал Бурбулису письмо с предложением о встрече: старик хотел прояснить судьбу Камерного театра, поговорить об одичании нации, о России, и Бурбулис откликнулся. Недошивин позвонил на дачу Бориса Александровича и передал, что в субботу, к десяти вечера, господина народного артиста СССР Покровского с удовольствием ждут в Кремле.

Поздновато, конечно, Борис Александрович думал отказаться (не по возрасту как-то бродить по ночам), но любопытство все-таки пересилило. Ему почему-то казалось, что Бурбулис сидит там же, где работал Сталин. Нет, в Кремле все изменилось; к Сталину он ходил через Троицкие ворота, а к Бурбулису лучше через Спасские, так удобнее.

«Сколько тут кабинетов, а?» — удивился Борис Александрович; он понятия не имел, что в Кремле можно разместить аж четыре тысячи чиновников, причем почти у каждого будут апартаменты.

Недошивин вызвал Алешку:

— Геннадий Эдуардович хочет, чтобы вы тоже присутствовали на встрече, дорогой; разговорчик с дедулькой будет здоровский, вот увидите!

Прощаясь (и как-то странно поглядывая на Алешку), Голембиовский вдруг заметил, что вокруг Бурбулиса много мужчин, болезненно похожих на женщин. «Ну и что? — подумал Алешка. — Даже если там одни черти с рогами, я-то при чем, извините? Там, где власть, там история. А я там, где история. Что делать, если историю в России сейчас пишет кто попало?»

Иногда Алешке казалось, что Борис Ельцин чем-то напоминает ему Гришку Распутина, — Ельцин обещал чудеса, обещал много хорошего, но если спросить Алешку, что же Ельцин сделал хорошего, то у него вряд ли нашелся бы ответ.

…Могучий «оперный старик» Борис Александрович Покровский был, конечно, живой советской легендой. Алешку поразил когда-то его «Игрок» в Большом театре, сцены с Ба-бу-ба-бу-бабуленькой: Алешка не представлял, что огромная сцена Большого может оказаться — вдруг — такой крошечной, что в опере столько настоящего драматизма и настоящей беспощадной страсти, когда жизнь и смерть идут буквально в обнимку, как две стихии, правда, смерть почти всегда побеждает жизнь.

Еще в МГУ, на втором курсе журфака, Алешка составил (сам для себя) список самых интересных, самых значительных людей страны, у которых надо было бы взять интервью. Список открывали Уланова, Семенова, Мравинский. Был в списке и Борис Александрович — тринадцатым, сразу после Лихачева, Раушенбаха, Глушко, Плисецкой, Изабеллы Юрьевой и Козина.

Старики согревали Алешку. Если стариков не будет, — говорить станет не с кем, все старики в СССР — истерзанные люди, им — всем — приходилось спасаться от зверства, самые сильные из них стали страной в стране, как Плисецкая, это же очень интересно!

Да и Геннадий Эдуардович молодец! Позвал, догадался, что такие старики, как Покровский, для Алешки важнее любой политики. Отношения сложились — у Бурбулиса нет времени подробно читать газеты, поэтому Алешка составлял для него дайджесты: сначала те издания и журналисты, кто пишет о Бурбулисе плохо (именно о Бурбулисе, не о Ельцине), суть их претензий, обвинений, подкрепляя «аналитику» (читай — донос) небольшими цитатами, — Бурбулис уверен, что люди на все смотрят сейчас глазами журналистов, поэтому он должен знать всех, что издевается над ним, да еще и публично.

Бурбулис боится фельетонов: Ельцина очень легко рассмешить, доверчивые люди смешливы. Вдруг какой-то фельетон о Бурбулисе понравится Ельцину?

Газетам не рекомендовано сейчас печатать фельетоны.

Кто ослушался — бумаги не будет. Кремль не дает. А покупать бумагу по рыночным ценам… Это кто же выдержит?!

Министр юстиции Николай Федоров на «днюхе» кого-то из своих сотрудников приказал вдруг накрыть столы прямо в коридоре на четвертом, «руководящем» этаже министерства. Пир шел горой. Разумеется — за счет министерства. «Известия» откликнулись фельетоном, он стоял в номере.

По приказу Геннадия Эдуардовича (он считал Федорова «своей командой)». Алешка позвонил Голембиовскому, и фельетон — сняли.

Игорь Несторович уступил, получив заверения, что «пикник в коридоре» не пройдет для министра бесплатно.

«Я руковожу правительством романтиков», — смеялся Бурбулис.

О всех публикациях Алешка докладывал незамедлительно.

Ну так что же, рассуждал Алешка, журналисты очень хотят, чтобы власть их услышала. А он, Алешка, — ухо власти. Такое вот… кремлевское… ухо. Если бы Алешка псевдонимы раскрывал, — да, это уже донос, но он не псевдонимы раскрывает, он просто читает те газеты, которые читает весь народ!..

— Запомни, Алеша, лучше уж стучать, чем перестукиваться, — заметил однажды Бурбулис.

И засмеялся…

У него все время было хорошее настроение: роман с самим собой!

Если Бог — солнышко, то его лучики — это министры, подобранные Геннадием Эдуардовичем.

Недошивин приказал явиться к девяти вечера. По субботам никто в Кремле не работал. Тем, кто имел неотложные дела, Президент разрешил приходить в свитерах и в джинсах.

Демократия!

…В приемной — никого, пустые стулья, на телефонах (вместо секретарши) офицер охраны.

— Ну, как жизнь? — Бурбулис вышел из-за стола и протянул Алешке руку. — Удалась? А, малыш?..

Бурбулис потрепал Алешку по щечке.

— Работаю, Геннадий Эдуардович. Как раб на галерах.

— Среди наших, Алеша, знакомых и незнакомых друзей… — Бурбулис находился в прекрасном расположении духа, — … чаще всего встречаются люди, у которых коммунистическая идеология отняла самое главное: право человека быть самим собой. Они, эти люди, очень хотят перемен. Но они к переменам, увы, совершенно не готовы… — Бурбулис посадил Алешку на диван и аккуратно присел рядом с ним. — Эти люди, Алеша, не справляются с лавиной событий, на них свалившихся. Политическая власть в условиях, когда в твоих руках нет устойчивых механизмов, нет законов, нет устоев — общественных, правовых, бытовых… — когда жизнь все время бурлит, как лава в вулкане… в этих условиях определяющим фактором, Алеша, становится воля к власти. Воля именно себе подчинить толпу. Личная воля лидера, и на нее ориентируется вся страна…

Бурбулис встал и с удовольствием прошелся по кабинету.

— Борис Николаевич, как никто, умеет сливаться с толпой. — Ты, ты… заметил? Это его первейшее качество. Ведь что мы видим, Алексей? На людях Борис Николаевич молниеносно воплощается в личность жестокую, бескомпромиссную, пренебрежительно эксплуатирующую на первый взгляд человеческий материал. А Михаил Сергеевич, наоборот, выглядит у нас эдаким душкой, очень обаятельный… — Бурбулис взглянул на Алешку: успевает ли он за ходом его мысли… — вот как обманчива человеческая природа!

Но люди — разобрались. Люди, как ты знаешь, сказали Горбачеву твердое «нет»! Сегодня нас объединяет, конечно же, не чувство безысходности, а чувство победителей над этим, достаточно унизительным, прошлым — советским и коммунистическим!

Богатейшая страна с талантливейшим народом оказалась в тупике мир… мировой истории, — Бурбулис икнул, — т-ты… ты согласен со мной? И при этом мы, конечно же, понесли плату за все человечество!

Алешка хотел напомнить Бурбулису, что советская экономика даже при таком начальнике, как Горбачев, был первой в Европе, но промолчал: зачем же спорить с хозяином?

— Теперь самый главный вопрос… — Бурбулис встал прямо перед Алешкой, заглядывая ему в глаза, поэтому Алешка тоже поднялся.

— …сиди, сиди… — остановил его Бурбулис. — Это привычка лектора, я когда хожу — мыслю! — Так вот, Алеша, главный вопрос: какие задачи стоят сейчас перед Борисом Николаевичем и… нами? Командой Президента?

Отвечаю: быстро вырвать людей из плена их собственного прошлого. Научить человека как-то иначе смотреть на самого себя, привить ему интерес к рациональному накоплению трудового опыта и трудовых капиталов. Самое главное — быстренько построить в России народный капитализм! И мы его построим!

Пиджак у Бурбулиса был какой-то странный, на размер больше, похоже, а рукава почти касались ногтей.

«Похудел, — догадался Алешка… — Напряжение, видно. Занудлив, конечно, — вытягивает из себя фразы, как факиры в старом цирке вытаскивали у себя изо рта длинные-длинные ленты, иногда с бритвами… — но ведь то, о чем говорит Бурбулис, это действительно умно, интересно, да и необычно… в общем-то…»

— Пошли!.. — Бурбулис схватил Алешку за руку и потащил его в комнату отдыха. — Пошли!

Алешка сразу обмяк, хотя и не думал сопротивляться. В этом порыве сейчас было что-то очень властное и возбуждающее; Алешка не мог не подчиниться.

— Суббота все-таки, — бормотал Бурбулис. — Давай-ка по капле!

В комнате отдыха стоял небольшой аккуратный шкафчик. Бурбулис открыл дверцу, но вдруг передумал и подошел к сейфу.

— «Вдова Клико»… — пробовал, нет?

Он открыл сейф.

— Смори!

Алешка понятия не имел, что такое «Вдова Клико», но заметил, что бутылка — уже почата, шампанского здесь на два бокала, не больше.

Так и получилось: по бокалу

Бурбулис облизнулся:

— Это лучшее вино в мире, мой друг. Давай на брудершафт? Смотри: локоть в локоть…так…так…ты пьешь, я пью. Выпили… — они выпили. — Теперь давай поцелуемся!

Бурбулис не успел подставить ему свои губы, Алешка с размаха чмокнул его в щеку

— Ну, как шампанское? — обрадовался Бурбулис.

— Приятно…. — смутился Алешка. — Приятно…

— Приятно?

— Да.

— Ну, хорошо, — Бурбулис опять потрепал его по щеке. — Пошли! Старичок, наверное, уже подкатил…

…Борис Александрович так боялся опоздать, что пришел минут на сорок раньше. И сразу откуда-то появился Недошивин: крутился в «предбаннике».

На самом деле Недошивин был убежден, что Покровский руководит ансамблем народного танца (он видел когда-то этот ансамбль в сборном кремлевском концерте). А тут — старик, завернутый в шары: у Бориса Александровича болела щитовидка, ему было предписано врачами постоянно носить подушечку-платок.

Подушечку он прятал под шарф, заправляя шарф в плечи пиджака… неудобно, конечно, а что сделаешь?..

Недошивин аккуратно выяснял у старика, чем же все-таки он занимается.

— Постановки делаю, — объяснил Покровский. Он был в отличном настроении и приготовился к серьезному разговору.

— Так мы коллеги… — легонечко урчал Недошивин.

В аппарате Геннадия Эдуардовича не принято говорить громко.

— Да ну?

— Здесь, батяня, в Кремле, тоже сплошные постановки!

— А что идет? — заинтересовался Борис Александрович; Большой театр только что отказался от Кремлевского дворца, слишком дорогая аренда. Дворец полностью перешел на хозрасчет и поэтому пустовал: начальники ломили такую цену за аренду зала, что дворец было проще закрыть, чем содержать, найти арендатора — хотя бы на один вечер.

— Что же здесь ставят, молодой человек?

— Да так, хрень разная, — сообщил Недошивин. — Сплошные постановки: загляделся — схавают! Сегодня Гамлет, завтра труп. Хорошо, что я в этом уже прожарился.

— А…

— Вот так, батяня, и живем. Кроилово ведет к попадалову Понимаешь? Хуже, чем у Шекспира. В застенке сидим, короче.

— Где? — обмер Борис Александрович. — Где, простите?

— В застенке. Ну, за стеной… за кремлевской, — объяснил Недошивин. — В застенке.

— Да-а…

— Вот так, дорогой…

Он в сердцах махнул рукой и вышел в коридор.

Старость редко бывает красивой. Особенно в Москве. Русский человек вообще не любит жить, в старости — тем более.

Старость тех, кого Борис Александрович хорошо знал, кого уважал, была удивительной: старость Рихтера, Козловского, Семеновой, Рейзена, Мравинского…

Анна Андреевна Ахматова говорила Борису Александровичу, что Пастернак в старости был так красив, так… молод, что с молодым Пастернаком его просто невозможно сравнивать!

А сама Анна Андреевна? Царица. Бедно, очень бедно жила, но какое величие! Однажды, у кого-то в гостях… где это было? У Рихтера? У Ардова? Анна Андреевна обронила… ну, нечто дамское… что-то там предательски лопнуло, какая-то резинка, и это дамское… свалилось на паркет.

Анна Андреевна небрежно, ногой, откинула тряпку под стол и как ни в чем не бывало продолжала беседу: ничто не помешает разговору, если это разговор!

Последний раз Борис Александрович был в Кремле в 49-м. У Сталина.

Другие начальники — Хрущев, Брежнев, Андропов, Горбачев оперой не интересовались. Правда, вечером 31-го декабря Раиса Максимовна любила посмотреть «Щелкунчика» вместе с детьми и скучающим Михаилом Сергеевичем, но оперу она тоже не любила.

— А что будэт ставить Ба-альшой театр? — Сталин всегда начинал разговоры с конца, у него не было привычки торопиться.

— «Риголетто» и «Псковитянку», — доложил Борис Александрович.

— Ха-рошая музыка, — одобрил Сталин. — Ска-жите… а идут у вас «Борис Годунов» и «Пиковая дама»?

— Нет, — насторожился Борис Александрович. — Сейчас не идут, Иосиф Виссарионович.

— А ха-рашо бы… — Сталин прошелся по кабинету. — Сначала «Годунов», а па-том — «Риголетто». Ба-альшой театр — национальный театр.

Русский театр. Как без «Годунова»? Я правильно говорю, товарищ Лебедев? — Сталин повернулся к министру культуры.

— Так точно, товарищ Сталин! — вскочил Лебедев. — Мы учтем.

— Ска-жите… — продолжал Сталин. — Ата-варищ Поровский член партии?

Лебедев побледнел.

— Никак нет.

Стало тихо и страшно. Все молчали. Сталин опять прошелся по кабинету, потом внимательно посмотрел на Покровского:

— Это ха-рашо, та-варищи. Он укрепляет блок коммунистов и беспартийных товарищей…

Разговор как разговор. Вроде бы ничего особенного.

Борис Александрович помнил его всю жизнь.

Сталин, Сталин… — каждый человек, каждый, певцы Большого театра и крестьяне в далеких деревнях, полководцы, маршалы и рядовые солдаты, директора заводов, инженеры и просто рабочие в цехе — все чувствовали его присутствие[1].

Как-то раз Алешка спросил Бурбулиса, как он относится к Сталину

В ответ получил недоуменный взгляд. Алешка тут же перевел разговор на Гайдара.

— То, что Гайдар провел свое детство в Свердловске…

— …на улице Чапаева… — кивнул Бурбулис. — Часто приезжал…

— …сыграло роль в назначении его и.о. премьера?

Бурбулис задумался.

— Ну… знаешь… Ельцин увидел молодого, решительного человека, — сказал он после долгой паузы, — способного брать на себя ответственность.

Он опять замолчал; в диалогах Бурбулис часто подолгу молчал: думал, подбирал самые точные слова.

— Символично, конечно, — продолжал он. — что реформатор, представленный Ельцину, — внук Аркадия Гайдара. Президент, Алеша, тоже создал «тимуровскую команду», способную заботиться о бабушках и дедушках, то есть о народе. И о нравственном климате в обществе.

«Гайдар — потомок Бажова, Ельцин — Свердловск, Бурбулис — Свердловск… — прав царь Петр, — думал Алешка, — в России и небываемое бывает. Три богатыря. Землячество!»

Как прошло само знакомство с Борисом Александровичем, Алешка не разглядел: Бурбулис стремительно вышел в приемную — старику навстречу, Алешка поскромничал, остался в его кабинете. Через открытую дверь ему показалось, что Бурбулис быстро протянул Покровскому обе руки, а Борис Александрович неловко сунул в них свою ладошку

— Алексей Арзамасцев. Наш сотрудник, — представил его Бурбулис.

— Как молод! — удивился Борис Александрович.

Старику за восемьдесят, а рукопожатие крепкое.

— Недостаток, который быстро проходит, — ухмыльнулся Бурбулис. Почему-то он очень любил эту фразу

— Тридцатилетних Сталин назначал наркомами, — напомнил старик.

— Так других перестреляли, Борис Александрович.

— Не только: революция всегда доверяет молодым.

— А это верно, очень верно…

Борис Александрович чувствовал совершенно особое расположение к этому человеку

— Был 41-й, конец октября… — у старика то и дело съезжали на нос очки, он конфузился и очень смешно возвращал их на место. — Самое страшно, знаете ли, время. Паника вроде бы уже прошла, — он опять поправил очки, — паника была раньше: 15,16,17 октября, когда из Москвы бежали все, кто мог, — все! Три дня, когда мы, Советский Союз, проиграли войну…

А из тех, кто не побежал, многие были уверены, что Москву Сталин сдаст. Хотя вокруг Москвы семь водохранилищ, очень много шлюзов, такой город трудно сломать.

Ходили слухи, что Сталин открыл шлюзы. Я не знаю. Нам не говорят. Но ведь это он приказал взорвать Днепрогэс. Об этом тоже не говорят. А Днепрогэс, когда армия ушла, был взорван. Погибли тогда 20 тысяч жителей. Советских людей. Все деревни вода снесла. 20 тысяч — не жалко! Только немцев в Москве многие ждали. Я не о рабочих, разумеется, я об интеллигенции. На Арбате появился огромнейший плакат: «Добро пожаловать!» Он провисел шесть часов. Приветствие Гитлеру. Снять было некому!.. — вы, вы представляете?..

Бурбулис ласково смотрел на старика. Ждал, когда старик закончит или остановится.

— И впереди всех, кстати, бежали коммунисты. Евреи не бежали. Не все. Коммунисты бежали. Вот вы, молодые люди, — улыбался Борис Александрович, глядя на Бурбулиса и Алешку. — Вы точно не догадываетесь, почему Москва позже всех городов в СССР стала городом-героем? Помните… была странная такая традиция: награждать города орденами? — Я отвечу. Я знаю. Потому, что Москва в октябре 41-го вела себя плохо. Так говорил Сталин. Когда? Кому? Эйзенштейну!

В Европе у многих оставались родственники. Бежали в революцию. У нас в Большом Самосуд собрался ставить «Лоэнгрин». Специально для Гитлера, вот так. И сразу, хочу сказать, появляются «знающие люди». Мусоргский называл их «пришлые». Откуда берутся? Никто не знает. Приходят, и все. Начинают шептать: «Гитлер, он же не взорвал Париж, значит, и Москву не взорвет. Он — против коммунистов, но не против России, скорее Сталин Москву взорвет», и — т. д.

Старик задумался. Бурбулис тоже молчал: он, похоже, не знал какие-то подробности.

— Короче говоря, вожди натерпелись страха с Москвой! А меня, — продолжал старик, — правительственной телеграммой… за подписью наркома, между прочим, — Борис Александрович поднял указательный палец, — вызывают из Нижнего. В Большой театр! На работу. Ставить оперу!

— Жизнь умирала, оставаясь жизнью… — протянул Бурбулис, но старик его уже не слышал; он ушел в себя, и ему очень хотелось рассказать «молодым людым» всю свою жизнь — сразу и всю.

— Мне — чуть за двадцать, представляете? Вот как вы, юноша… — Борис Александрович по-детски, со слезой, смотрел на Алешку. — Я, знаете ли, сначала заглянул в ГИТИС: «alma mater», какже не поклониться, не зайти…

Пришел. У входа топится буржуйка. Сидит старуха. Она уже сумасшедшая. Совсем! Жжет бумаги. И дипломы. Перед ней — куча дипломов. Они навалены прямо на полу. Сверху лежит красный диплом, с гербом и профилем Сталина. Еще минута… и он сгорит.

Беру в руки, читаю… Господи, оторопь взяла! Кривые, вязью буковки: выпускник режиссерского факультета Покровский Борис Александрович…

— Ваш диплом? — ахнул Алешка.

— Мой! Мой!.. — вскочил старик, и у него задрожали губы. — Я же в Нижний уехал. Вручить не успели…

— Вы садитесь, пожалуйста, — попросил Бурбулис.

— Да-да, покорнейше благодарю. Я, значит, схватил его… Прижал к груди, — старик еле сдерживал слезы. — Если вот фильм сделать, — дешевый трюк, скажут. А это… это… жизнь, родные мои, это жизнь…

Он заплакал, но Бурбулис ничего сейчас не говорил, да и Алешка сидел как завороженный.

Старик достал платок и вытер слезы.

— И сугробы! — воскликнул он. — Такие сугробы я никогда не видел. А мне надо идти дальше, в Большой театр. Там тоже холодно, и Самосуд, директор…

— Может, кофе? — перебил вдруг Бурбулис.

— …благодарствуйте, на ночь, знаете ли, не пью… — Борис Александрович опять закинул очки на нос. — Сидит Самосуд. В шубах. Одна брошена на стул, другая накинута на плечи. И он верит в руках мою телеграмму. На него телеграмма не производит никакого впечатления…

— Ну… а что вы умеете?… — он так… немножко… в нос говорил… — Поднимать занавес, опускать занавес?..

— Все могу, — говорю я гордо. Я ж из провинции!

— И с певцами работать умеете?

— Умею.

— А когда, дорогой, вы ставите спектакли, вам что важнее: музыка или сюжет?

Ну, знаете… экзамен мне устроили!

— Музыка, — говорю я, разворачиваюсь и хлопаю дверью!

Выхожу на лестницы: прощай, любимый Большой театр, возьму сейчас билет в Нижний и ночным уеду…

Вдруг бежит Самосуд. Хватает меня за плечи:

— Подождите, подождите, дорогой! Идемте!

Мы возвращаемся в его кабинет. И он звонит… кому вы думаете?

Сергею Сергеевичу Прокофьеву!

Я обмер.

— Сергей Сергеевич, — говорит, — голубчик! Я нашел режиссера. Да! И он поставит «Войну и мир»!.. Он — бо-о-ольшой режиссер, Сергей Сергеевич… он идет только от музыки… в каждой работе…

Я? Большой режиссер? Откуда он знает?..

Стою ни жив ни мертв: Прокофьев — мой Бог!

— Могли бы вы, Сергей Сергеевич, показать ему партитуру? Правда? Неужели?! Ждем, ждем, дорогой Сергей Сергеевич! Сегодня в восемь, я вас встречу на семнадцатом, как всегда на лестнице…

Бурбулису стало скучно.

— И вечером, друзья, — воодушевился старик, — в Большом театре гениальный Прокофьев играет для нас «Войну и мир»! На рояле — огарочек. Помните… огарочки были такие? Я смотрю на Самосуда, а он плачет… — у старика перехватило горло.

Алешка просто влюбился в Бориса Александровича: настоящий человек их прежней России.

— Давно, давно хотел познакомиться, — взял слово Бурбулис. — Мы, уважаемый, маэстро, всегда поддержим ту интеллигенцию, которая с удовольствием поддерживает нас…

— А ту, которая не поддержит? — Борис Александрович опять закинул очки на нос и с интересом смотрел на Бурбулиса.

— Нейтрализуем, — улыбнулся он.

— Это как?.. — не понял Борис Александрович. — Простите, что будет, вы сказали?

— Видите ли… — Бурбулис опустил глаза, стараясь не обижать старика. — Никто не знает, есть ли Бог. Нет, я считаю, доказательств Его существования. И нет прямых доказательств, что Бог — это миф, гениальное создание самого человечества. Все зависит от того, как преподнести эту проблему. Наши люди не приучены смотреть на жизнь собственными глазами. Они у наших людей подслеповаты и разбегаются по сторонам.

На все исторические процессы… — Бурбулис прошелся по кабинету, — люди смотрят только глазами тех, кому они доверяют: глазами писателей, политических деятелей, эстрадных певцов, актеров театра и кино, работников оперы и — т. д. Тех людей, кто авторитет. И нам, ведущим политикам, которым Президент поручил сейчас сформировать идеологию новой России, совсем небезразлично, какие отряды (я об интеллигенции) пришли под наши знамена. И — кто в этих отрядах.

— Простите… — смутился Борис Александрович. — Дело в том, что Бог есть…

— Кто скажет об этом наверное? — усмехнулся Бурбулис.

— Я скажу. Бог есть и велик тем, что у Бога нет мертвецов. Люди рождаются не для того, чтобы всего через несколько десятков лет стать мертвецами, люди — не звери, каждый человек слишком сложен, слишком уникален, чтобы в конце концов стать мертвецом…

Бурбулис усмехнулся:

— Ну, это ваша точка зрения… Митрополит Кирилл, кстати, говоря, у нас член комиссии по Госпремиям…

— А мне другая и не нужна! У Канта пять доказательств бытия Божьего. Я предлагаю вам… еще одно доказательство. Очень простое. У меня в режиссуре есть духовный брат — Гога Товстоногов. Мы с ним очень дальние родственники. Гога — заядлый атеист. Упрям, как никто. Но даже Гога согласился, что если Лука, Матфей и другие евангелисты, жившие в разных концах света и даже не знавшие друг о друге, писали о Небожителе, о фактах, одним языком…

— Кстати, Товстоногов нас поддерживал… — заметил Бурбулис. — На заре демократии.

— Разве вас кто-то не поддерживает? У нас в театре вас все поддерживают. И в Большом поддерживают.

— А мы всех и приглашаем, мэтр, в новую жизнь. Двери открыты. Михал Сереич полагал, как вы знаете, что обновление можно в СССР осуществить в рамках существующей социалистической модели, Борис Александрович! Беда в том, что он так и не сумел преодолеть наглые советские стереотипы. И поэтому с Горбачевым покончено.

Но есть, скажем, — Бурбулис встал и прошелся по кабинету, — Распутин и Бондарев. Их «Слово к народу». Манифест ГКЧП. С таким народцем нам не по пути. Их время закончилось. И я заявляю: тем, кто идет к нас, двери открыты! И открыты, конечно, наши сердца. Мы никогда не забудем, Борис Александрович, что в переломный момент, когда Михаил Горбачев покидает политическую сцену, именно вы предложили нам свою руку. А Горбачев, маэстро, ушел авсегда — вместе со страной, которую он чуть не погубил…

— А разве СНГ строится сейчас не по образцу СССР? — изумился Борис Александрович. — Ну, разъехались по отдельным квартирам, подумаешь… Сердце-то у нас одно!

— По секрету? — засмеялся Бурбулис. — У СНГ нет (и не может быть] ничего общего с СССР. И сердца, слова богу, тоже разные.

— А что тогда… это СНГ?

— Честно? А я и сам не знаю, господин режиссер! И никто не знает, — засмеялся Бурбулис. — Мы придумали СНГ, чтобы смягчить у народа боль от развала Советского Союза. Ну, а если официально, я говорю: двенадцать независимых друг от друга стран, каждая — со своей самобытной культурой, с собственным политическим лицом, своей экономикой и своими Вооруженными силами…

Бурбулис смеялся как-то по-бабьи, ехидно, как бы исподтишка.

— Позвольте, — поднял глаза Борис Александрович. — Но вроде бы декларировалось что-то другое…

— Политики, дорогой мэтр, как женщины, — Бурбулис все еще досмеивался. — Политикам верят только наивные. Чем умнее человек, тем больше вокруг него идиотов. Умнея, человек открывает — вокруг себя — все новых и новых идиотов. Разве вы не понимаете, что СССР — это уже сейчас глубокое прошлое? Может, все-таки чайку… если не кофе?..

Старик вздохнул:

— Такие события сразу и не поймешь, — что вы!

— Не все успевают за ходом истории… — согласился Бурбулис. — Время нынче бойкое. Каждый день что-то приносит. Мы долго стояли на одном месте. Очень долго. Сейчас бежать хочется!..

— А вы думаете, — старик говорил так, словно извинялся за наивность, — в 37-м кто-нибудь доподлинно понимал, что такое… 37-й на самом деле? Даже Сталин не понимал, уверяю вас! Это как снежный ком, — Борис Александрович опять закинул очки на нос, — берут человека, с испуга человек на первом же допросе показывает еще на кого-то, или ему просто суют в руки какую-нибудь бумагу, силой заставляя ее подписать… Силой можно ведь… что угодно! Тут же берут того, на кого сигнал, он с испуга показывает уже на десятерых. Что делать? Надо же проверить, время-то строгое, военное, с подлецой. А эти десять показывают уже на тысячу…

Ведь писали все — на всех… — продолжал старик. — Обвал в горах. Был у нас такой… Рыбин, чекист. Из охраны Иосифа Виссарионовича. Проштрафился, вот и сослали его в Большой театр, комендантом. Он мне лично, пьяный, бахвалился, что на госбезопасность в Большой работал у них весь Большой! Кроме — великой Семеновой, потому что Марина Семеновна умная была. И когда ее вербовали — идиоткой прикинулась. Как, кстати, и Фаина Раневская, самая наивная и самая одинокая женщина в мире! «Милый, — целовала Раневская чекиста, присланного для вербовки. — Где ты раньше был, дорогой? Я ж готова! Хочу! Где явки будут, по ночам я всегда свободна, дай мне пистолет, я мечтаю о пистолете! Вербуй меня, вербуй, я никому не скажу, только Любке Орловой, так она тоже врагов ненавидит и товарищ Сталин к Любке совсем неплохо относится… — ты… понимаешь меня? А встречаться… — тут Раневская на шепот перешла, — встречаться будем в театре под лестницей, там нас никто не найдет, да и как романтично, милый… Мы сидим… как влюбленные, голова к голове, нос к носу, ты и я, ты и я…»

Раневская мечтательно закатывала глаза. Она гениально играла идиоток. Всегда! И от нее отстали — вы… вы мне верите?..

Алешка внимательно смотрел на старика. Ему вдруг показалось, что Борис Александрович долго-долго не был в Москве, тем временем в его квартиру забрались воры, унесли из квартиры все самое ценное, а он только сейчас заметил пропажу. Но поверить, что его действительно обокрали, не может, это не укладывается у него в голове…

— Значит… вы разгромили СССР? — вдруг тихо, почти шепотом, спросил старик.

— Не мы, мэтр, — строго возразил Бурбулис. — СССР разгромил Горбачев! Когда были избраны съезды народных депутатов, появилась потрясающая возможность сделать его делегатов мотором преобразования советской империи в великое ново качество. Но Михаил Сергеич испугался… он же — патологический трус, вы… вы обратили внимание?., и — принялся бороться с жизнетворной энергией обновления, которую, дорогой мэтр, он — сам! — выпустил на волю. И в результате колосс рухнул. А мы, наша команда, всего лишь оформили этот разгром!

— Да что вы, что вы… — замахал руками Борис Александрович, — сам Союз никогда бы не рассыпался, вы уж извините меня, старика! Он же был людьми соединен, люди — самая прочная связь на свете…

— Он уже рассыпался, — перебил его Бурбулис. — ГКЧП, который так и не понял, как не понимаете вы, Борис Александрович, что Советский Союз давным-давно умер, ГКЧП вбил в этот гроб последний гвоздик!

— А вот скажите, — Борис Александрович все время поправлял очки, — Галина Уланова, великая балерина…

— Пусть приходит, двери открыты…

— Это имя… как Юрий Гагарин… как Анатолий Карпов… оно известно всей планете…

— И что? — поднял глаза Бурбулис.

— Но иногда… после войны… в Кремле, знаете ли, были такие… тихие концерты. И Галина Сергеевна танцевала для Сталина. Пели Козловский, Максим Михайлов, иногда — Юрьева Изабелла… а Сереженька Образцов, мой друг, показывал куклы…

— По-моему, Уланова… не подписывала «Слово к народу», — насторожился Бурбулис.

— А если б подписала?

— Я бы его принял.

Борис Александрович опустил голову, потом медленно встал, сделал шаг к столу, к Бурбулису, и протянул ему руку.

— Извините, что отнял время. Был очень рад познакомиться.

— И вам спасибо, — улыбнулся Бурбулис, пожимая его ладошку. — Мы, я чувствую, стоим пока на разных позициях, но сближение неизбежно: демократические институты хороши тем, что у каждого из нас есть право на ошибку; мы как-то забыли…

— Если б не вы, товарищ Бурбулис, — теперь уже старик вдруг резко его перебил, — Советский Союз жил бы еще триста лет, как дом Романовых! Дело в людях, а не в начинке… социалистический он там… капиталистический, — он и социалистическим не был, потому что Ленин сразу ввел нэп и эти страшные концессии, Троцкий настаивал, Лев Давидович, Ленина в Россию немцы привезли, а Троцкого параллельно с Лениным, тогда же, в 17-м, везли — кораблем — американцы.

Дублирующий вариант, так сказать! Очень хотелось все захватить. И получили — в подарок — концессии: КВЖД, Дальний Восток, весь север. Когда приходят американцы, они всегда грабят. Где здесь социализм, равенство, братство?

Вот у вас бутылка, — Борис Александрович заметил вдруг бутылочку боржоми, стоявшую на журнальном столике. — Ей какая разница, бутылке-то, какая водичка в ней плещется? Бутылка на то и бутылка, чтобы объем сохранить, чтобы напиточек не разлился! Но если эту бутылочку с размаха да еще и об землю, о камни, она же разлетится к чертовой матери! Но зачем? Зачем ее разбивать? Осколки потом не соберешь, то есть придется нам, дуракам самонадеянным, по осколкам топтаться всю оставшуюся жизнь, ноги в кровь резать, потому что другой земли других осколков у нас нет!

Сто лет пройдет, сто, не меньше, пока мы эти осколки своими босыми ногами в песок превратим! А до тех пор, пока не превратим в песок, мы все в крови будем. Все умоемся. От этой гадости — раскол — не убережешься, осколки могут резаться, а кровь — пачкаться! Кровь всегда брызгами летит, не разбирая сторон… Когда брызги повсюду — это уже фонтан! Ну что же… — значит, поделом нам, если по матушке-земле, предкам завещанной, достойно пройти не сумели…

Борис Александрович встал, вежливо поклонился Бурбулису и незаметно поправил на шее платок-подушечку Он старался не смотреть Бурбулису в глаза, ему хотелось как можно быстрее закончить разговор и выйти отсюда.

Бурбулис молча, с поклоном, пожал Борису Александровичу руку и скрылся в комнате отдыха.

«Кто он такой, этот Бурбулис, — подумал Алешка, — что бы великий старик так сейчас волновался?»

Алешка вышел проводить Бориса Александровича на Ивановскую площадь, и вдруг выяснилось, что у старика нет машины.

— Суббота, знаете ли, — извинился Борис Александрович. — У шофера — выходной, он и так внуков не видит…

Алешка взглянул на часы. Нет, не суббота, уже воскресенье, полночь.

Пошел снег. Опираясь на палку, которая то и дело съезжала в сторону, старик сделал несколько шагов и чуть не упал. Даже здесь, в Кремле, снег почти не убирали. Зарплаты — копеечные, они сейчас везде копеечные, поэтому дворники — разбежались.

Алешка хотел вернуться обратно, в приемную Бурбулиса, попросить машину, но остановился: он знал, машину ему никто не даст, если бы Недошивин хотел — предложил бы сам, но он, видимо, решил, что машина Борису Александровичу не положена по его статусу…

Алешка подбежал к старику:

— Пойдемте… поймаем такси….

Он аккуратно взял его под руку.

— Да как же, господи, вы ж раздетый… — заупрямился Борис Александрович.

— Ничего-ничего, идемте! Я закаленный! Я из Болшева!..

— Болшево? Вот это да… А у меня, знаете ли, дача в Валентиновке, совсем рядом… электричка ходит… — тихо бормотал старик.

Он тяжело опирался на его руку. Ноги скользили, но держались; Борис Александрович и Алешка медленно шли вниз, к Боровицким воротам. Мимо них вдруг промчался кортеж Бурбулиса, и Геннадий Эдуардович, как показалось Алешке, весело помахал им рукой…

С утра, слава богу, не было совещаний, но настроение испортил Евгений Комаров, губернатор Мурманской области:

— Хлеба, Егор Тимурович, на два дня. Потом катастрофа. Услышьте меня, взорвется народ: хлеба нет!

Нашел чем испугать, губернатор… После сталинских лет нет у России охоты взрываться, отбита навечно! — Самое трудное в государственной работе — неизбежные встречи с психопатами. Хлеба нет… — А при чем тут Совмин?

Катастрофа, Комаров, это у тебя, в Мурманске, в Совете министров никакой катастрофы нет!

Гайдар считал себя ученым, но каких-то открытий в экономике у него пока не было. Сочетание несочетаемого: гипертония, животик-бегемотик, вечно мокрая (от пота) лысина и — несокрушимая энергия трибуна, публициста-оратора, журналиста, который умеет не только писать, но и говорить!

Ельцина убедили: если он, Президент России, снимет Гайдара (или Гайдар вдруг сам уйдет в отставку), от России тут же отшатнется весь цивилизованный мир.

Ельцин, Ельцин… — он как опустевшая деревня сегодня…

Если бы Ельцин не пил, он не был бы, конечно, так доверчив, но если бы Ельцин не пил, это был бы не Ельцин.

Егор Тимурович уже пять раз пожалел, что принял Комарова. Дикие люди эти губернаторы! Не могут понять: Гайдар — это не Силаев и не Рыжков; льготы, дешевые кредиты, господдержка, северный завоз… — хватит, господа, попрошайничать, привыкайте к рынку, — пора!

…Возвращаясь с Хоккайдо в Москву, Егор Тимурович на один день залетел в Магадан.

«Область перенаселена, — заявил он. — Людей будем выселять!»

Выселять? Куда?!

Пройдет неделя, и Магаданская область дружно проголосует… за Жириновского. Этот малый взял в руки текст речи Гайдара и все сказал наоборот. Слово в слово!

Пообещал, что никто не выселит, вернет северный коэффициент, социальные льготы — те, что были при Брежневе, а главное, самое главное, «каждой одинокой женщине в новом году по мужику!»

С болтунами очень трудно бороться, почти невозможно: болтун говорит не переставая, и в этом — сила болтуна!

До слез вчера развеселил Борис Николаевич: Гайдар приехал к нему на доклад, Ельцин играл в волейбол и принял его прямо в спортзале. Слушал, слушал, потом вдруг подошел к зеркалу и оттопырил правый глаз.

— Вот, Егор Тимурович… — вздохнул он, — говорят, Ельцин пьет….. А я по-о-сле катастрофы в Испании, понимаешь, са-о-вершенно не сплю… Спина так болит… просто трещит по швам. М-мучаюсь-мучаюсь, встаю, выпиваю стакан коньяка, только так и засыпаю…

Смешной человечек, искренний… Кто, если бы не Ельцин, доверил бы ему, журналисту, такую страну? — У Президента, кстати, прекрасное чувство юмора. Назначив Гайдара, он пригласил его к обеденному столу и сразу предупредил: «Случилось что, Егор Тимурович, из нас двоих я сумею спасти лишь кого-то одного…»

И такой отеческий, мягкий взгляд…

А может, он не шутил? Егор Тимурович ненавидел свой кабинет, зато очень любил комнату отдыха. В центре, у окна, здесь стоял большой аквариум, где веселились рыбки. Посетителей (если это друзья, конечно) можно было принимать лежа на диване, не вставая: когда Егор Тимурович лежал, голова почти не болела, при гипертонии диван — это спасение!

Правительство принимает тяжелейшее решение: закрыть ядерный центр под Нижним. Тот самый центр, где академик Харитон и его коллеги создали атомное оружие.

Каждый атомный заряд полагается проверять один раз в 30 лет, не чаще.

Зачем же, спрашивается, 30 лет (30!) держать (и кормить госзаказом!)

Арзамас-16?

Через 30 лет новый Курчатов возьмет в руки старые чертежи и сделает новые заряды. Скорее всего, они вообще не понадобятся: мир умнеет и разоружается, это факт!..

Звонит Вольский. И в крик:

— Убьем Арзамас — значит, убьем школу! Новый Курчатов откуда возьмется?

Ядерные заряды… что? у Буша покупать будем?..

Ельцин, кстати, не знал, что атомные бомбы на рынке оружия не продаются, и был очень удивлен.

Примаков докладывает: американцы (вопреки СНВ-1 и СНВ-2] не уничтожают сейчас свои ядерные заряды, а тайно их складируют. Значит, нужно поручить МИДу, Андрею Козыреву: пусть добивается от Америки гарантий, честности, но 30 лет, из года в год, из месяца в месяц кормить тех, кто ближайшие 30 лет точно не нужен?!

Вчера фельдъегер доставил бумагу от Коржакова. С пометкой «срочно»!

Подставная фирма в Раменках покупает 30 % акций Московского электродного завода, находящегося в системной кооперации с НИИ «Графит»: единственным разработчиком графитового покрытия российских самолетов-невидимок.

За «подставкой» стоят американцы, 30 % акций это, считай, контрольный пакет. И под давлением новых хозяев Московский электродный завод только что отказался принять государственный заказ Военно-космических сил России на производство 27 «точечных» технологий стратегического значения.

А где Баранников? Куда он смотрит? Почему контрразведка молчит?

Другая история — АЗЛК в Москве. Огромная территория, роскошное штамповочное оборудование, поточная линия по производству шрусов… — Но существуют серьезные проблемы с долгом: 40 миллионов — долг за двигатели, оказавшиеся неактуальным, 20 миллионов — пени по этому долгу.

Собственник завода — Российская Федерация. То есть — правительство Гайдара.

Нет уж, — всем лучше, если вместо «Москвича» здесь появится «Рено». Гайдар обанкротил АЗЛК. Его поддержали Чубайс и Шохин: любое предприятие, вырванное из рук крупнейшего в мире государства-милитариста и переданное, пусть за бесценок, частному владельцу, способствует безоговорочному разрушению социализма. — Но больше всех, конечно, вредит Лужков. Он постоянно, изо дня в день, убеждает Ельцина, что работа правительства сводится сейчас только к игре в курсовые уровни акций. По словам Лужкова, цель правительства — разрушить государственное мышление и уровень образования, особенно — в реальном секторе экономики.

Довести до минимума число вузов, где учатся технари, полностью остановить деятельность научно-исследовательских организаций прикладного плана, — все это он постоянно внушает Президенту. Можно подумать, черт возьми, что главная проблема Москвы — это вся Россия вокруг!

Рыбки, рыбки… — самые спокойные существа на свете!

Хорошо, что Гайдар догадался завести аквариум: вода, аквариум и огонь в камине действуют даже лучше, чем валерьянка.

Он медленно перевернулся на бок. Опять 160 на 100, круги перед глазами, при таком давлении, с такими нервами отогнать от себя инсульт — уже подвиг…

Какой-то институт под Рузой создает технологии для российского «ядерного щита» на основе высокоэффективных плазменных зарядов. ЦРУ командирует (в прежние годы) как «легалов», так и «нелегалов», но подступится к институту американские разведчики не смогли.

Андрей Нечаев не разобрался и выставил институт на аукцион. Сейчас здесь тамоенный терминал. Склад для алкоголя и сигарет. — Ну, хорошо, не разобрался Андрюша, он же молодой министр! Опять: куда смотрят спецслужбы? Почему за все, что происходит в стране, отвечает только правительство?

Черт бы с ним, с Лужковым, но за ним стоят депутаты, директора заводов, прежде всего оборонщики: Новожилов, Соломонов, Елисеев, Гуляев… Его поддерживает Зюганов. Заединщики! Будет ужасно обидно, если Президент пойдет у них на поводу. Он же — как петух, наш Борис Николаевич, из пьесы Ростана. (Петух, кричавший всегда с восходом солнца, в конце концов пришел к выводу, что именно он своим пением поднимает солнце на небосклон!]

И все же, господа губернаторы, нельзя жить с головой, повернутой назад. Хватит! Кормить no-прежнему по-советски, госзаказом те заводы, чей труд никому не нужен? Послушайте: если бы Россия в июне раз и навсегда отказалась бы от госзаказа и дотаций, хлеб сегодня был бы повсюду в любом количестве. А еще очень важно отменить прописку. Пусть в Москве хоть вся Россия живет; каждый человек имеет право жить там, где он хочет жить, в этом суть демократических свобод!

…Болит, болит голова, а через полчаса выезд к Караулову на съемки «Момента истины». Месяц назад у него снимался Нечаев. И этот Караулов вроде бы ему понравился. Не перебивает, дает «попеть», как говорят певцы о хорошем дирижере, главное — все время поддерживает разговор на определенном уровне, потому что вопросы у Караулова рождаются (всегда!) из ответов его гостя или гостей.

Гайдар взглянул на часы: надо вставать?

Минут пять еще есть…

Дом на Делегаткой, где жил Караулов, «зачистили» с самого утра. В работу спецслужб Гайдар никогда не вмешивался: бессмысленно.

От Белого дома до Делегатской минут семь, не больше, быстрое перекрытие; Гайдар, две его машины, домчались мгновенно, в Москве он никогда не создавал «пробки».

Бросилось в глаза: телекамеры у подъезда, у лифта, снимают с разных мест, а Гайдар без макияжа, галстук сбился, хоть бы предупредили, черти…

Караулов встретил на пороге комнаты:

— Прошу, прошу, сразу начинаем!..

Голова почти прошла. Хорошо, что он принял холодный душ перед дорогой, — помогло, действительно помогло!

Все просто, по-домашнему: входишь в квартирку, вытираешь ноги и — вот они, камеры, одна напротив другой у шкафов с книгами.

— Ну как, господин Гайдар? — Караулов был в своем любимом синем пиджаке. — На душе-то… фигово небось?..

Съемка началась, вопрос задан.

Первый вопрос всегда должен звучать как выстрел.

Гайдар сладко потянулся:

— Я, Андрей Викторович, исхожу из того, что в любом положении надо драться до конца! Драка — самая демократичная, самая понятная форма достижения консенсуса.

— То есть вы предвидели, что в Магадане у господина Жириновского будет такой вот результат?

Гайдар расплылся в улыбке:

— Я не Ванга и не Глоба, Андрей Викторович. Я экономист.

— Предала вас Россия? — перешел в наступление Караулов. — Миллионы людей голосуют за Жириновского. Главный тезис Владимира Вольфовича: «Гайдара в свинарник!»

Тема предательства была у Караулова любимой; жизнь слишком часто сводила его с людьми, для которых предательство — в порядке вещей.

Гайдар усмехнулся:

— Еще не вечер, еще не вечер, Андрей Викторович!

Он все время ждал подвоха и держался очень осторожно.

Журналисты редко доверяют журналистам.

— А если Жириновский все же придет к власти? — настаивал Караулов. — Уедете из страны? Или… в «Матросскую тишину»?

Гайдар неплохо держал удар:

— У меня не будет… э — э… шансов ни на первое, ни на второе… Развитие по такому сценарию, Андрей Викторович, готовит нам… э — э… приятнейшие сюрпризы…

Всем своим видом Гайдар показывал сейчас, что мрачные прогнозы его не пугают.

— И вам не тошно от того, что пишут о вас в газетах? — удивился Караулов.

Разговор ему уже нравился.

— А я, Андрей Викторович, не всегда доверяю газетам, — улыбнулся Гайдар. — Помните Цветаеву: «Читатели газет — глотатели клевет». — С осени прошлого года я постоянно говорил: дорогие друзья, слухи о том, что в нашей стране невозможно решить проблему дефицита и очередей, сущая ерунда. Мы реформаторы… вместе с Президентом… — Гайдар вдруг вспомнил, что он забыл взять у пресс-секретаря специально заготовленные фразы о Ельцине, — э… э… с Борисом Николаевичем… эту проблему решим!

Мы сделаем Россию бездефицитной, избавим ее от деревянного рубля, создадим быстро растущий частный сектор, привлечем западные инвестиции, то есть мы уже, Андрей Викторович… решили массу проблем, которые прежде казались несбыточными…

— Сразу — и массу? — перебил Караулов.

— Массу, массу, — подтвердил Гайдар. — Но не надо думать, друзья, что это и есть абсолютное счастье, ибо общество, которое все это получит, все равно будет несчастно, потому что вместо старых проблем тут же появятся новые…

— Ага, «Собачье сердце», великое советское кино, — согласился Караулов. — «Суровые годы уходят в борьбе за свободу страны… За ними други-и-е прих-о-о-дят… они бу-у-дут то-же трудны…».

Караулов сейчас вроде как пел.

— У вас хороший голос, Андрей Викторович.

— Баритональный бас. В сентябре думаю дебютировать в Михайловском театре. В «Севильском цирюльнике»!

— Надо же, кто бы думал… — Гайдар решил, что он шутит. — Так вот, представьте, уважаемый ведущий: у вас длинный и трудный день.

Непонятно… — посильно ли это вообще такое количество совещаний, встреч, телефонных звонков и бумаг, бумаг, бумаг… Железно перестаешь обращать внимание на разные там… укусы…

— Подождите, — остановил его Караулов. — Я приведу одну цитату…

Для убедительности Караулов нацепил на нос очки, хотя он читал всегда без очков.

— Руслан Киреев, газета «Новый взгляд». Статья «Гайдар — это Ленин сегодня». Подзаголовок: «Гайдар — это Ленин сегодня с поправкой на время».

Я испорчу настроение… можно, Егор Тимурович?

— Давайте, — кивнул Гайдар. — Послушаем.

— «Не знаю, — пишет Руслан Киреев, — весело читал Караулов, — сажает ли Егор Тимурович на колени чужих детишек, но чужие языки знает. Живал, как и Ленин, за границами, такая же плешь, если не больше, Гайдар не картавит, как Ленин, зато трогательно пришепетывает…»

Караулов сделал паузу, предлагая зрителям оценить очевидное хамство в адрес и.о. премьера.

— Но основное ваше сходство, Егор Тимурович, с Ульяновым по кличке «Ленин», считает Руслан Киреев, «в уникальной, беспредельной способности перешагнуть через благополучие, здоровье… да и жизни миллионов людей…»

Такие вот дела… точнее, тексты. В газетах.

Гайдар сладко-сладко потянулся, как женщина.

Ну что же, Андрей Викторович! Общество не обязано любить своих руководителей. Вспомните Брежнева: разве он был кем-то любим? Между тем, треска при раннем Брежневе стоила 12 копеек килограмм. А водка — 3.62. — Только сейчас все квалифицированные люди, Андрей Викторович, понимают: «зло», которое творит Гайдар, это наш единственный путь.

«Дама приятная во всех отношениях, — подумал Караулов. — Но толстоват, конечно».

— Некоторые… экономисты, Андрей Викторович… — Гайдар аккуратно промокнул платочком лоб, — по вполне понятным причинам тщательно скрывают такое вот понимание на публике, хотя в личных разговорах не отрицают тот факт, что у страны сейчас только один путь — наш. Сейчас мы, Россия, в значительной степени платим за неликвидированный в прошлом году госзаказ на сельхозпродукты…

Караулов насторожился:

— А чем же он плох? Госзаказ? Если армия сама заказывает для себя пшеницу — это плохо?

Что значит «плохо», Андрей Викторович, — удивился Гайдар. — Если госзаказ есть самая большая глупость советской командно-распределительной системы? Вдруг в Москве, в Госплане, какие-то дяди средних лет рисуют карту-план, какой э-э… колхоз (мы, к сожалению, все еще сохраняем в России колхозы), сколько зерна, кукурузы… просо там… не знаю… ячмень… должны сдать государству.

Дол-ж-ны, понимаете? По фиксированной цене! И где? В Сибири! Где Москва, и где Омск? Неужели омичи сами, без Москвы, не знают, что им сеять? И как им выгодно продать свой урожай?!

Караулов обомлел:

— Вы… Егор Тимурович, давно в Сибири были? Разрешите напомнить: до знаменитой деревни Муромцево, родины писателя Бориса Пантелеймонова, это самый север Омской области, «хоть три года скачи — все равно не доскачешь»! Если в Муромцеве отменить госзакупку, там сразу, в тот же день, появятся барыги. Да еще с автоматами. За зерно они дадут гроши. Пятьдесят долларов за тонну — баста!

— Вы преувеличиваете возможности криминала, господин ведущий, — обиделся Гайдар. — Особенно в масштабах Сибири.

Гайдар так сильно тер лоб, что лоб заблестел, была нужна пудра, вот и Володя, оператор, показывал на Гайдара: это не лоб, а черешня на солнце! В такой ситуации съемку полагалось остановить, но Гайдар завелся и Караулов — тоже.

— Если государство, — горячился Караулов, — уходит из Муромцева, это катастрофа; есть же разница между фермером в Провансе, где рядом — вся Европа, которая с удовольствием купить его молоко, и крестьянином в Сибири, где вокруг — один лес?

— То есть вы считаете, Россия к рынку не готова? А сама рыночная экономика занимается только тем, что выявляет самые худшие качества наших соотечественников: стремление к наживе, желание разбогатеть на горе других… — и т. д. и т. п.?

Гайдар уже жалел, что он приехал к Караулову

— Так?

Караулов усмехнулся:

— Я хочу сказать, что, если у нас в государстве больше нет государства, на авансцене тут же появятся те, кто сильнее. А самые сильные — это сейчас бандиты. Не гражданское общество, Егор Тимурович. Не надейтесь!

Гайдар аккуратно промокнул лоб.

— Тогда я, Андрей Викторович, задам вам вопрос.

— Очень хорошо.

— Не вы, а я вам, — уточнил Гайдар.

— Слушаю, слушаю…

— Я знаю, Андрей Викторович, русские крестьяне — народ достаточно сплоченный. Кто мешает крестьянам вашего Муромцева связаться с соседней деревней и быстренько договориться: либо вся область продает зерно по 400 долларов за тонну, либо барыги, как вы… назвали сейчас новых русских предпринимателей, остаются с носом…

— Я отвечу, Егор Тимурович…

— С любопытством жду.

— Баба.

— Кто?

— Баба, Егор Тимурович.

— Какая баба?

— Русская. Потому что у бабы детишки голодные. И в школу им не в чем пойти.

— А, феномен женщины… — согласно закивал Гайдар. — Понимаю, понимаю, это серьезный аргумент, Андрей Викторович, вы лучше меня знаете народные нравы…

Гайдар не понимал, что делает сейчас Караулов: вытягивает из него те ответы, которые могут успокоить страну, или Караулов просто глуп?

— Значит, утверждаете вы, Россия опять стоит перед выбором: либо мы — европейская страна, либо… женщины в деревне — это коврик для ног. Так? Так, Андрей Викторович?!

— Караулов удивленно снял очки. Он сейчас плохо понимал, о чем идет речь. Рынок отдает крестьянина на произвол судьбы.

Жили-жили, и вдруг — смотрите, кто от нас ушел: государство! А кто пришел? Мафия. — Пятьдесят долларов — это ниже себестоимости, дорогие крестьяне, но не задаром же. Умей радоваться, народ! Ищи кайф в пустяках!

Горели софиты, и в комнате было очень жарко. Гайдар достал платочек и снова протер лоб и лысину.

«Любит чистоту, — догадался Караулов.

Всякий раз, оказавшись на телевидении, Гайдар говорил — посути — одно и то же: раньше Госплан, сегодня — рынок. В детали он не вдавался, детали — это там, на местах, детали-не его дело, Гайдар мыслил глобально.

— Принципиальная ошибка, Андрей Викторович, — не согласился он.

— Советская власть всегда ценила не конкретных людей, а их коллективы. Демократическая власть ценит каждого человека, наделяяя всех равными правами. В США даже бомжи ходят с гордо поднятой головой: у них такие же права, как у Президента! — Так что не надо, Андрей Викторович, лезть в душу крестьянина со своими представлениями о его возможностях. Наши крестьяне — это не какой-то там… беззащитный народ. И не будут они смотреть в рот каким-то там…крутым парням… У нас великий народ, хочу вам напомнить! А то, что вы предлагаете, это опять командно-распределительный Госплан.

— Но сегодня даже такой известный рыночник, как Григорий Явлинский, — не сдавался Караулов, — пишет: «Гайдар пошел неверным путем. Я его предупреждал, это плохо закончится. Даже за полчаса до его назначения предупреждал. «Плевать, — говорил Гайдар, — я очень хочу возглавить правительство…»

Гайдар не обратил на цитату никакого внимания. Он долго боролся с креслом и расположился наконец максимально удобно.

— Вопрос меры и степени, — вздохнул Гайдар. — Господин Явлинский не может не понимать, что у нас нет другого пути.

Бесконечные переговоры о создании экономического союза на фоне э… э… разваливающейся российской экономики… подвели бы нас к параличу. Григорий Алексеевич, настырно звавший меня в оппозицию, но я не пошел…

— А вам-то, вам-то… лично вам, зачем все это? — не понимал Караулов. — Друг вашего дома Леонид Генрихович Зорин… — Караулов опять достал какую-то шпаргалку, — говорит, я цитирую:

«Если бы я загодя знал, что тот мальчик, сын Тимура Гайдара, которого я на руках нянчил когда-то, через тридцать лет меня разорит…»

Понятно, да?… что сделал бы милейший Леонид Генрихович с этим мальчиком? Если бы знал…

Гайдар оживился и даже улыбался сейчас как-то шире:

— Во-первых: сегодня сотни самых разных граждан утверждают, что носили меня на своих руках. Как будто в детстве я только тем и занимался, что перелезал с коленок на коленки!

— Вот — вот: знаменитый субботник в Кремле! — поддержал его Караулов. — Когда Владимир Ильич пронес — перед оператором кинохроники — одно-единственное бревно (на большее его не хватило, это по костюму видно).

Кто-то из историков подсчитал: в своих мемуарах 320 человек утверждали потом, что Ленин был в паре с каждым из них…

«А он смешной, — подумал Караулов о Гайдаре. — Тузик!»

— Приступая к реформам, — упрямо начал Гайдар, — мы рассчитывали на худшее! Было ощущение огромной опасности, надвигающейся на Россию.

Вспомните атмосферу сентября 91-го, Андрей Викторович: развалившееся государство, нарастающий хаос, анархия, безвластие, армия, продававшая оружие кому угодно, прежде всего — за кордон. Наш родной КГБ, утративший контроль даже за собственными складами, неработающая таможня — ни союзная, ни российская! Центр э… э… уже ни за что не отвечает, Россия все все еще не отвечает. А люди, облеченные властью, постоянно объясняют населению, почему они не делают то-то и то-то, хотя обязаны были все это сделать.

И я, Андрей Викторович, повторял, не уставая: да, нет у нас пока экономического союза, но давайте, друзья, хотя бы выговорим это слово — «приватизация»! Давайте хоть что-нибудь сделаем, черт возьми, примем на себя ответственность, кто-то должен отвечать за перебитые горшки!

На камерах замигал. Красные огоньки: закончились кассеты.

— Стоп, — приказал Караулов. — Егор Тимурович, это гениально. Быстро ставим вторую пару!

Гайдар потупит глаза:

— Вы считаете, это кому-нибудь интересно?

Караулов кивнул:

— Считаю. Даже уверен.

— Что такое «вторая пара»? — вздрогнула девушку пресс-секретарь.

— Вторая пара кассет, миледи!

Девушка улыбнулась:

— Спасибо, ясно…

— Андрей Викторович, не для записи…

Караулов наклонил голову:

— Прошу вас.

— Госзаказ необходим только когда речь идет о безопасности страны.

— А продовольственная безопасность — это не государственные интересы? — удивился Караулов. — В 90-с мы производили в два раза больше молока, чем производим сейчас. Зерна — в полтора раза больше, но самое главное: в кошмарном 43-м коров у товарища Сталина было… страшно сказать… в три раза больше, чем у Гайдара сегодня…

— Не надо меня со Сталиным сравнивать, — улыбнулся Гайдар.

— Не вороши лихо, пока оно тихо…

— Поехали, — приказал Караулов. — Работаем!

— Может, чайку? — осторожно предложила девушка — пресс-секретарь.

— Нет, нет, собьюсь, — воскликнул Гайдар. Никаких пауз, друзья, только вперед!

— Поехали, — и Караулов так посмотрел на оператора Володю, что Володя сразу надел наушники…

Великий художественный покой… Как у Льва Николаевича Толстого, в Ясной Поляне. Главное условие для создания эпических полотен: глубокий внутренний покой.

Наташа считала, что Александр Исаевич до такой степени переполнен фактами и размышлениями, что его тексты трудно читать. А стиль? Разве можно писать в («Красном Колесе»): «Атут и умерши матери одна за другой…» Или — «Раковый корпус», здесь небрежность повсюду: «… А сегодня там еще мыла пол санитарка Нэлля — крутозадая горластая девка с большими бровями и большими губами. Она давно уже начала, но никак не могла кончить, встревая в каждый разговор…» Или дальше через страницу: «Русанов повернул пошел выше, глядя вверх.

Но и в конце второго марша его не ждало одобрение».

Да, проблемы с языком были, Александр Исаевич не спорил с Наташей, но все оставлял как есть, «раз вышло, значит вышло…».

Осенью 21-го года художник Филипп Малявин сделал в Кремле поразительные рисунки Ленина. На его набросках — элегантный, легкий человек. И молодой, что удивительно, хотя это 1921-й…

Сразу после 1905-го, после русской революции, академик Владимир Вернадский написал: если в России снова будет бунт, именно этот человек, Ленин, возглавит страну

Как он его увидел, а? Где?

В январе 17-го, в годовщину Кровавого воскресенья, швейцарские студенты спросили у Ленина: когда же в России произойдет наконец та самая революция, о которой он пишет свои статьи?

— Лет через сто, — отмахнулся Владимир Ильич. — Вряд ли мы доживем…

Вернадский думал иначе. И оказался прав!

Нет, — как, как он его так увидел? Кто ответит на этот вопрос?

Или Блок? Почему Блок был влюблен в Ленина?

В России у власти — одни убийцы. Сталин отправлял людей в тюрьмы за семь минут опоздания на работу, Николай II — за пять. Царьосвободитель Александр утопил в крови польское восстание. Тысячи жертв, может быть, — десятки тысяч, кто там, в Варшаве или в Вильно, считал растерзанных поляков?

А великий Столыпин? Его знаменитые «галстуки»?

Сколько людей повесили в те годы?

Михаил Сергеевич Горбачев сразу, на следующий день после своего избрания, отправил в психушку собственного шурина — детского писателя Евгения Титаренко, родного брата Раисы Максимовны.

Супруга Генсека опасалась: вдруг кто-то из журналистов подловит Евгения Титаренко не в самую лучшую для него минуту. Например, встретится с ним в «Дубраве», в знаменитой воронежской пивной, где он часто валяется в лужах собственной мочи…[2]

Правозащитники никогда не интересовались судьбой этого человека.

Кто вернул Сахарова из ссылки? Как кто? — Горбачев! Событие высшей государственной важности.

А тут — какой-то дядька-алкаш, в России таких сотни тысяч, если не миллионы.

Титаренко забрали ночью 12 марта 1985 года и отправили в Орловку, в Воронежский психоневрологический диспансер, в специальный «бокс», больше похожий на тюремный карцер, запретив ему (увидит кто!) прогулки на свежем воздухе.

Раиса Максимовна может быть спокойна; ее брата никто не найдет.

Похороненный заживо, Евгений Титаренко семь лет, вплоть до января 92-го, был изолирован от всех. В 87-ом он перестал узнавать людей, а 14 марта 88-го пытался покончить с собой.

Контроль за Титаренко после суицида ужесточили. Если Евгений Максимович отказывался от пищи, его: а) кормили насильно (по той же «схеме», кстати, что и Сахарова в Нижнем) и б) беспощадно избивали.

Убить было бы проще, конечно, но Раиса Максимовна — человек сердобольный и очень добрый, на убийство она не пошла.

Все эти годы воронежский литератор Евгений Новичихин пытался связаться с «узником Орловки».

Один раз, в 85-м, его подпустили к Евгению Максимовичу — на несколько минут. Врачи объяснили: у Титаренко болезнь Альцгеймера, ему трудно с людьми, но кормят его сносно, жив же… — чего тогда убиваться?[3]

Александр Исаевич аккуратно выровнял на рабочем столе стопку книг и бодро, почти бегом (где они, его 70 с гаком?), спустился по лестнице вниз.

Двора у него нет — сразу лес, сосны. Это у Матрены был двор — большой, настоящий, двор как приглашение к жизни, как вечность.

А здесь прямо с порога лес: 20 гектаров собственного леса, больше напоминающего тайгу. По окрестностям — там, за забором, — Солженицын почти не гулял: пересеченная местность мешает думать.

Одежда Александра Исаевича — строго по сезону: грубый канадский ватник, похожий на телогрейку, и шапка из рыси. Шарфы и рукавицы Александр Исаевич презираете, так и бродит по лесу — с растерзанной шеей.

Настоящий враг никогда тебя не покинет! Ленин мог бы сообразить, наверное, что ни в какой социализм Россия с ее составом населения не годится; на Кавказе, в республиках Средней Азии не может быть социального равенства, таков их уклад жизни, однако пророчество Вернадского (прежде он не знал этих слов) так задело Александра Исаевича, что он вдруг встал, подошел к книжной полке и раскрыл — наугад — томик Ленина:

…Ничего нет более опасного, как принижение значения принципиально выдержанных тактических лозунгов в революционное время. Например, «Искра» в № 104 фактически переходит на сторону своих оппонентов в социал-демократии, но в то же время пренебрежительно отзывается о значении лозунгов и тактических решений, идущих впереди жизни, указывающих путь, по которому движение идет, с рядом неудач, ошибок и т. д. Напротив, выработка верных верных тактических решений имеет гигантское значение для партии, которая хочет в духе выдержанных принципов марксизма руководить пролетариатом, а не только тащиться в хвосте событий. В резолюциях съезда III Российской социалдемократической рабочей партии и конференции отколовшейся части партии мы имеем самые точные, самые обдуманные, самые полные выражения тактических взглядов, не случайно высказанных отдельными литераторами, а принятых ответственными представителями социал-демократического пролетариата.

Над головой Егорки из стороны в сторону болтался старый, облезлый провод с лампочкой; он качался, как на ветру, раскидывая по красным кирпичным стенам жуткие тени.

— Где я? — бормотал Егорка. — Это ад? Да?.. Ад?

Окаемов сплюнул:

— Угадал!

— Тут кто?… — вздрогнул Егорка.

Тени от лампочки истерично дергались на стенах.

— Черти пляшут… Черти пришли… — обомлел Егорка. Катюха, глянь, черти ходют… И — луна над ними, Катюха! Видишь?.. Ты где, Катюха?..

На самом деле человеку очень просто сойти с ума.

— Катюха, ты где?.. — Егорка испуганно искал ее глазами. — А, Катюха? Ты… ты тоже меня бросила, — да?

Фроська лихорадочно, с головой, зарылась в опилки.

— Ка-катюха… — он вдруг завыл.

— Бабу ис-шит… — прошептал Окаемов.

— Да какая баба, Палыч? Девка она подзаборная, я ж тебе сообщала…

Где-то по-прежнему гулко капала вода, и страшно было уже всем, даже Окаемову.

— Ты где, Катенька, Катенька?.. — звал ее Егорка. — Неужто мне и помочь сейчас некому?..

Он немощно уткнулся головой в колени; голова с устатку упрямо валилась вниз.

— Есть кому! — громко сказал Окаемов. — Я — милиция. Внимание, граждане! Выходим по одному. Руки за голову! Слушаем команду: вперед, ш-шагом м-марш!..

Егорка засмеялся:

— Люди! Я ж у вас правда с ума тронулся!.. Голоса вокруг шлындят… Люди, это что? Это конец? Кто скажет, люди?..

Егорка и сам не понимал, кого он зовет.

— Да, это конец, — громко подтвердил Окаемов. — Выходим, сука, по одному.

— Конец-конец… — закричала Ольга Кирилловна. — Руки вверх!

На ментовском языке это называлось «поштопать петуха».

— Че?.. — не понял Егорка.

— Руки вверх, говорю!

Ольга Кирилловна была на седьмом небе от счастья, это же она привела Окаемова в подвал…

— Не сдамси! — вдруг заорал Егорка. — Не дождетися!..

— Не сдаш-си — застрелют, — сплюнула Ольга Кирилловна. — Воин, бля, нашелся…

Фроська с головой зарылась в опилки и замерла, даже дышать боялась.

— А че стрелять-то? — пробормотал Егорка и вдруг опять засмеялся; кажется, он не сомневался, что говорит сейчас сам с собой. То есть раньше это был один Егор Васильевич Иванов, а теперь их, Егор-Васильевичей, двое, потому как Егорка пил-пили допился наконец до полного сумасшествия, как и предрекала ему Катюха.

— Брат! — завопил Егорка. — Братик мой, ты здеся?

Сам меня нашел, да? Давай обнимемся, брат, — и Егорка стал обхватывать воздух руками.

Он радовался, что нашел наконец родного человека.

— Белая горячка, — прошептала Ольга Кирилловна.

— Стреляю… — предупредил Окаемов.

— Стреляй, черт с тобой, — разрешил Егорка; как же это смешно, обнимать руками воздух! Обнял воздух — и вроде как ты уже не один! А может, вдруг кто-то третий появится, но этот… третий… тоже ты!

— Стрелять-то чего?.. — бормотал Егорка. — Дурацкое дело — завсегда подлое…

Окаемов улыбнулся:

— За нарушение паспортного режима.

— А ты-то ис-шо… кто здесь будешь? — не понял Егорка, и какая-то догадка… вдруг смутно промелькнула у него в голове.

— Слышь, вы… ящероубогие! С вами власть говорит!..

Егорка замер. Ольгу Кирилловну, как и голос Наташки, своей жены, он различал в любом состоянии.

Фроська так глубоко зарылась в опилки, что у нее не было даже щелочки разглядеть Егорку, но Фроська все слышала и лихорадочно соображала, как же ему помочь.

— Сщ-а… товарищ участковый в вас гранатой кинется, — предупредила Ольга Кирилловна. — Раз вылазить не вылазите!..

Все! Теперь Фроська не сомневалась, что она сегодня умрет.

…Как? Я умру?.. Жила-жила… и вдруг умру?..

Егорка перекрестился. Потом навернулись слезы, — за ним пришли, там, за стеной, милиция, а милицию ненавидела вся страна.

— Ты права, Оленька… — Окаемов сообразил наконец, что Егорка так просто не сдастся, лезть за ним придется ему самому, но пачкаться не хотелось. Надежнее всего, конечно, привязать здесь, у лаза, собаку и отойти пока пообедать. Окаемов проголодался. Тем временем подъедет кто-то из младших чинов… вот пусть и занимаются…

Только за собакой надо обращаться в отделение, собаку быстро не привезут.

— Батяня мой, Оленька, в войну… великую чеченов из Урус-Мартана выселял. Врываемся мы, говорит, к чеченам на грузовиках, целая рота… — Окаемов решил передохнуть; надо же понять, что теперь делать, — темень непроглядная, моторы ревут, фары слепят… и мы стоим грозно, с автоматами наперевес: «Десять минут на сборы! Всем по машинам!»

А чечены… маленькие такие, грязные, детишков к себе прижимают, трясуться, потому как ночь кругом, а тут автоматы и фары… — вот тогда, сынок, говорил батяня, я и был человек! Свою силу чувствовал. Захочу, говорит, перестреляю их к чертовой матери! И ничего мне за это не будет, потому что товарищ Сталин сказал, что чечены Родину предали, Гитлера полюбили…

— Во как…

— Очень хорошо, я считаю, что тогда все на свете русские решали. Везде порядок был.

— Мы, Палыч, великий народ, — подтвердила Ольга Кирилловна. — Мы запросто можем всех перестрелять. Я вот думаю: может, их правда гранатой? Примите решение, товарищ капитан.

— Не, Оленька, не! Здесь собачка нужна… Конкретно натравленная.

— Верно Палыч, ой как верно, — лепетала Ольга Кирилловна, заглядывая Окаемову в глаза. — Тут же пробочкой выскочут…

Егорка застонал.

— Эй товарищ… — тихо просил он. — Пожалуйста… не надо песиков. У нас ребеночек тут живет.

— Какой, бл, ребеночек?.. — вздрогнул Окаемов.

— А?..

— Дети, говорю, откуда?

Они испуганно переглянулись с Ольгой Кирилловной.

— Где ребенка украл?

— Зачем… украл?.. Крыса больная… с нами живет, — испугался Егорка. Ее ж испугать можно… песиком…

Он застонал, обхватив голову руками.

— Ну и вылазь, — гаркнул Окаемов. — Личность твою установим, и сразу отпущу. Слово русского офицера!

— Егоркой меня зовут! — крикнул Егорка. — Иванов я… Русский! Егор Васильевич! Я ничего плохого не делаю… честное слово! Крест даю!

— А девка где?.. — насторожилась Ольга Кирилловна. — Девка куда деласи?

— Так гуляет где-й-то… Я ей что, надсмотрщик? Сам переживаю, не обидел бы кто! С вчера ис-шо ушедши. А где — не скажу, потому как ведать не ведаю, товарищ! Проснулся, ее нет…

— Считаю до двух, — громко повторил Окаемов. — Или вылазь, или пуля в живот!

— Зачем пуля? — закричал Егорка. — Зачем?

— За нарушение паспортного режима.

— А?

— Закон у нас такой. У милиции. Мы стреляем, когда хотим. Р-раз…

— Да какой я гражданин? — пробормотал Егорка. — Засранец я, самому ж неловко…

Он поискал глазами Фроську и вдруг увидел кончик ее хвоста. Вот радость-то, хоть крыска здесь…

— Мудофлоты!.. — вдруг истошно завопила Ольга Кирилловна. — Товарищ Окаемов, глянь! Это ж мой бидон, бл!.. Это ж… меня грабанули, Окаемов! Ты… ты слышишь, меня? Участковый! Мой!

Окаемов не слышал:

— Два…

— Палыч, Палыч… прикинь! — теребила его Ольга Кирилловна. — Это же меня наказали! Эти двое! Они уперли, срань чертова! Такой бидончик был… Новенький! — всхлипнула она. — Это что ж… они в квартиру мою залезали?! В квартиру? Через балкон? Нет, все! Теперь все! Сча я сама им нутреца выну…

— Два с половиной…

— Слышишь?! Дай же пистолет! — вцепилась в него Ольга Кирилловна. — Дай, Окаемов! Я их пристрелю, СА-ма-а!..

Егорка выдернул из опилок Фроську и осторожно взял ее на руки:

— Я иду… Товарищ милиция! Я иду!

Фроська пискнула, но не от страха: Егорка так резко ее поднял, что из ранки брызнула кровь.

— Ыг-х…

— Больно, да?

— Ыг-х…

— И мне больно, милая, — прошептал Егорка. Ты уж потерпи, роднушка, потерпи… И я тоже потерплю…

— Окаемов, Окаемов… — стонала Ольга Кирилловна. — Дай пистолет, Окаемов!

— Лезет… лезет, ек-макарек, потер руки Окаемов. — Все, Оленька, лезет…

Фроська тоскливо взглянула на Егорку, и в этот момент глаза ее закатились. Лампочка, висевшая у Фроськи под носом блеснула и вдруг — погасла, будто бы разорвалась.

Их… х…х…

Смерть, это ты?

Да, это смерть. Она самая.

Покой, какой покой…

Егорка тоже не сразу понял, что его крысы больше нет. Так он и вылез — с Фроськой на руках, прижимая ее к груди, потому что никто, кроме крысы, не мог сейчас его защитить.

Егорка был уверен, что Фроська — это его ребеночек, а с ребенком на руках Егорку точно никто не тронет, ибо нельзя обижать людей, у которых маленькие дети. Большие люди — тоже люди, они закон знают, ведь он, Егор Иванов, не сделал никому плохого, разве только Наташку обидел, жену свою, потому как ушел от нее незаметно…

Но он же по делу ушел, у него цель была, он хотел свою Родину спасти…

Егорка был как дикобраз: с перепоя он еле-еле двигался, но мертвую Фроську от себя не отпускал, покрепче прижимая ее к груди.

Он был уверен, что Фроська — это его ребенок, он не понимал, что Фроська умерла, он вообще сейчас ничего не понимал.

Увидев Фроську, ее стеклянные глаза и запекшуюся кровь, Ольга Кирилловна стравила, бедная, прямо на сапоги Окаемова.

— Это че за хрень… — Заорал Окаемов, не успев увернуться.

— Ох, Палыч, ох…

Ольга Кирилловна отошла подальше к кирпичной стене, но от этого лучше ей не стало.

Ударом изгаженного сапога Окаемов тут же вышиб Фроську из Егоркиных рук:

— Чисть, сука! Чисть сапоги!..

Окаемов поднял Фроську, размахнулся и так вмазал Фроськой по кирпичной стенке, что она от удара растеклась, как блин по сковородке.

— Чисть блевотину, тварь! Чисть, сука, чтобы блестели!

Егорка окаменел. Он давно не видел милиционера так близко перед собой.

«Убили крыску, — подумал Егорка. — Значит, я следующий…» Бомжи всегда готовы к смерти, — Егорка стоял на коленях, но даже на коленях он сейчас чуть-чуть шатался: столько в нем было водки.

Окаемов еще раз пнул его сапогом:

— Счищай, сука!.. Языком счищай, понял? Языком, говорю! Не то сапогом в морду дам!

Ольга Кирилловна хотела что-то сказать, но рвота била фонтаном. — Откуда в крысах столько крови, а? кровь ручейками ползла со стены на опилки, и под ногами у Ольги Кирилловны появилась целая лужица. От мертвой разорванной Фроськи шел такой запах, что Окаемов сразу вспомнил их ментовскую общагу на Садово-Кудринской в Москве и практикантов из далекого Вьетнама, которые на общественной кухне из вечера в вечер жарили селедку. Запах жареной селедки — это боевое отравляющее вещество! Вьетнамцев били, долго, с внушением, безжалостно, но вьетнамцы все равно жарили селедку, ибо без селедки они не могли.

— Мама дорогая! — завыла Ольга Кирилловна. — Сп… ть бидон, это ж… этож…

Она не могла говорить.

— Отставить бабьи радости, сволочь! — рявкнул Окаемов. — Молча блюй, тихо и благородно. Не позорь органы… внутренние…

Сам Окаемов был родом из Юхнова. Тихий, приятный городок близ Москвы, туда-сюда — одним днем обернешься, но ведь Москва нынче — какая-то другая планета, хорошо, что не все русские живут сейчас в Москве, вот ведь чем надо гордиться!

— Чисть, сволочь… — кричал Окаемов. — А оброс-то, оброс… как мамкина писька, прости Господи…

Егорка схватил песок и быстро, обеими руками, стал вычищать милицейские сапоги.

— Хорошо или ис-шо?.. — спрашивал Егорка, подобострастно заглядывая Окаемову прямо в глаза. — Я ведь и исшо могу, товарищ капитан, мне незападло…

На Егорку смотрел человек, не знавший жалости.

Весной, в апреле, Окаемов потерял мать. «Бабушка» (маму последние лет двадцать он звал «бабушкой», было ей почти 88) долго болела, не выходила из своей комнаты, ноги уже были не ноги.

Срок пришел, последний срок: мама устала от болезней.

Жить устала, вот что…

Она тихо сидела — с утра до вечера — в большом уютном кресле у торшера, смотрела телевизор, хотя уже почти ничего не видела…

Место на кладбище (Окаемов подключил разное начальство, но время теперь такое, что все решали только деньги, а Окаемов был жадноват, копил на старость: кто знает, что его ждет там, впереди), — могилу бабушке назначили черте где: Тушино, у Кольцевой.

Радуйся, говорят, Окаемов, что не Звенигород; когда Иван Данилович Шухов, начальник их управления потерял старшего брата, ему (при его-то связях!) предложили только Звенигород. Там вокруг города леса, и их постепенно, упрямо вырубали под кладбища…

Окаемов поехал в Тушино. То, что он увидел на кладбище, это был не шок… нет, больше, чем шок, потому как шок проходит рано или поздно, а здесь — память на всю жизнь.

Каждая могила как помойка. Пустые консервные банки, бутылки, везде кучи строительного мусора, рядом, похоже, стройка была, отвалы — далеко, да и дорого, поэтому весь мусор со стройки сваливали прямо здесь, на кладбище, между могил.

Место глухое, что ж не воспользоваться, — верно?

Какой народ — такие и погосты.

Разве в Европе такие кладбища?

А в Азии?..

Только в России, между прочим, на кладбищах идут перестрелки и взрываются бомбу. Кого-то сразу здесь же закапывают, в свежие могилы.

Сыщи потом труп…

Маму Окаемов кремировал. Сам забрал ее прах, подделал документы и похоронил маму у дома, на их семейной дачке, под Загорском.

Здесь ее могилку никто не изгадит, не замусорит, здесь ей точно будет лучше, здесь ее не обидят…

В России людей могут обидеть даже после смерти, в России и мертвых надо защищать как живых…

— А, бля… твари, твари! — завопил вдруг Егорка и зубами, как овчарка, вцепился Окаемову в голень. Его зубы хрустнули, но остались целы, хотя штаны Окаемову он точно прокусил.

Главную правду русского человека всегда сообщают только матом.

— Получи, зажученный, получи, — орал Егорка, кромсая милицейские штаны, — за все, лягаш, получи!.. Убей меня, убей… я ж тебя, изверг, все равно не боюсь!

Онемев от дерзости, Окаемов занес было руку, чтобы разбить Егорке череп, но Егорка вскочил и рванул на себе нестиранную майку:

— Остопиз… ли, твари! Не сберегся я от людей! Стреляй в меня, лягаш, стреляй! Прямо сча стреляй, потому как я вас всех ненавижу!

Он ползал по песку, хватал Окаемова за ноги и что-то кричал.

Странно, но Окаемову вдруг стало его жаль.

— Стреляй, стреляй, блядонос!.. — орал Егорка. — Я ж и так дохнутый, мне че вас бояться, если я жить не хочу?!

Окаемов усмехнулся:

— В Бутырку спровадим, и будешь там немножко не живой!

На днях аркадий Мурашов, новый милицейский начальник, проводил в главке совещание. И раз пять, наверное, повторил, что в России сейчас другое время, поэтому милиции надо заботиться о своем народе.

Интересно, — а он сам пробовал любить этот народ?

Окаемов знал: сейчас Егорку свезут в Бутырский замок. В других СИЗО плохо с камерами, с местами, а в Бутырке недавно был ремонт, и тюрьму — расширили.

Из тех, кто оказался в Бутырке. Никто, ни один человек, не вышел в этом году на свободу. Такое ощущение, что Бутырка просто пожирает, как Минотавр, людей, оказавшихся в ее лабиринтах.

Судьи, особенно в судах первой инстанции, так бояться прокуроров и следователей, что оправдательных приговоров практически нет. В самые страшные сталинские годы было — в среднем — 12–13 % оправдательных приговоров по году. Сейчас, в 92-м, — 0,4 %; об этом, кстати, Мурашов тоже говорил. Он — демократ, и такая статистика его удручает.

Может быть, завтра что-нибудь изменится?[7]

— Иди… — и Окаемов пнул Егорку сапогом.

Пнуть — пнул, но уже не больно.

— Вставай, падаль…

Егорка вскочил, но снова упал: подкосились ноги.

— Лучше стало, — радостно сообщила Ольга Кирилловна, вытирая рот.

— Лихо тебя прорвало, коллега… Обвал в горах.

— Отметить бы, Палыч… — напомнила она.

Окаемов не ответил. Он схватил Егорку за шиворот и потащил его на улицу.

Егорка не сопротивлялся: воли уже не видать, но кому нужна такая воля, если людей обижают на каждом шагу?

— Так вот… — чмокнул Гайдар. Чмокал он губами, но казалось, что у него говорящие щеки. — Я предлагал Борису Николаевичу: назначайте премьером кого угодно, но с условием — этот «кто-то» сразу, с ходу начинает реформы. Поэтому когда Борис Николаевич выбрал меня, когда пошли разговоры (почему-то я их не испугался), что именно Гайдар должен взять на себя всю ответственность за хозяйство страны… — слушайте, тогда, в 91-м, это не воспринималось э… э… как подвиг или как… представление к ордену!

Караулов видел: Гайдар уверен в себе, это подкупает, ему нельзя не верить…

— В сентябре прошлого года, Андрей Викторович, инфляция подходит к критической отметке. По расчетам центра конъюктуры — 29 %, по Госкомстату — 26 %. В любом случае — это предельно близко к экстремально высоким значениям. Явная, Андрей Викторович, тенденция к катастрофе.

Почему академик медицины Святослав Федоров, рыночник до мозга костей, в тот момент, когда Борис Николаевич предложил ему пост премьера, согласился, но… не сразу и как-то через губу? — «Меня убьют, меня убьют», — повторял Федоров. Другие кандидаты, Полторанин и Рыжов, отказались сразу, без раздумий, хотя Полторанин сейчас критикует меня на каждом заседании правительства…

Вдруг — что-то произошло и Гайдар остановился.

— Передохнем, господа. Буквально минуту.

— Стоп! — приказал Караулов.

В комнате стало тихо.

Гайдар повернулся к пресс-секретарю.

— Как я говорю?

Он полез за платком.

— Как всегда, как всегда… — успокоила пресс-секретарь.

— Мне не надо как всегда! — обиделся Гайдар. — У нас не рядовая передача, все будут смотреть…

Воспользовавшись паузой, Наташа, жена Караулова, принесла Гайдару стакан воды.

— Спасибо, — улыбнулся он. — Большое спасибо…

Караулов встал, снял петличку с микрофоном и прошелся по комнате.

— Егор Тимурович, надо побольше ярких фраз. Типа: «русские после первой не женятся…» Или — «пьяная женщина — легкая добыча, но тяжелая ноша…» — Я шучу, разумеется, но поймите: телевидение — это грубое искусство, здесь грязь становится еще грязнее и лезет вперед. Надо побольше конкретики! И цифр. Сделано то-то и то-то, успех не везде, чаще у нас полная жопа… про жопу, к стати, не бойтесь, вы ведь трагическая фигура… — вот и давайте!..

— Поехали, — согласился Гайдар.

— «Он сказал — пое-е-хали, и взмахну-ул рукой» — пропел Караулов. — Парни, работаем!

Гайдар закинул голову назад, пытаясь вспомнить, где его оборвали. Он заговорил быстро, без разбега, нервно набирая темп, и его губы напоминали щупальца медузы: он грубо, с шумом всасывал воздух и так же с шумом выдыхал его вместе со словами:

— …и я понимал, понимал, Андрей Викторович, мне придется отвечать перед обществом, потому что, спасая страну от паники, правительство наобещало несоизмеримо больше, чем могло бы выполнить!

— А зачем было обещать? — спросил было Караулов, но Гайдар увлекся и не услышал вопрос:

— …Нам удалось убрать ряд глубочайших структурных диспропорций! И да много что… удалось, хотя, вот добавлю сейчас самоиронии, Андрей Викторович… я плохо понимаю, на самом деле, что же в итоге у нас получилось… Вот… честно говорю.

— В каком смысле?

— В прямом.

— То есть у нас теперь… ни социализма (тот же госзаказ), ни рынка…

— Э… э… немного социализма осталось, конечно, — улыбнулся Гайдар, — немного рынка — появилось. Гибрид какой-то… Ну да, что-то вроде этого…

— Так вы уже год у власти… — напомнил Караулов.

— Это много или мало, Андрей Викторович? За свое кресло, говорю же вам, я совершенно не держусь…

— При чем тут «кресло»? Когда второй человек в государстве, подводя итоги собственной работы за год, не знает… что сказать?

— «Второй человек в государстве» — это сильно сказано, — возразил Гайдар. — Но я согласен, конечно, мою работу не оправдывает тот факт, что наше правительство в 92-м не имело еще той силы, как думали многие.

Если ты не можешь снять главу какой-нибудь городской администрации, хотя твердо знаешь, что он — враг твоих реформ… — да, становится очень обидно, конечно. Тот же Лужков…

— Что Лужков?

— Гадит.

— Исподтишка?!

— И публично тоже…

На самом деле Караулову было очень приятно, конечно, что камеры стоят не в кабинете Гайдара, а здесь, в его квартире на Делегатской. В большой железной клетке, накрытой тряпкой, сидел Борька — его любимый кенар. Во время съемок Борька никогда не выступал, ценил, наверное, человеческий труд. А тут вдруг заверещал — как ужаленный.

Может быть, Борька тоже не любил Лужкова?

— Выходит, в Кремле — свое правительство, в столице — свое, — усмехнулся Караулов. — И два премьера?

— Надеюсь, что нет, Андрей Викторович, Боливар не выдержит двоих! Но Лужков, который ужасно гордится, что Москва всячески поддерживает оборонный комплекс, и отрицает свободу экономики, ссылаясь на жесткую связанность ведущих отраслей российской промышленности… — ну что же, Юрий Михайлович: кесарю — кесарево, а Богу — Богово, как говорится. Замечено давно.

Борька то ли пел, то ли издевался над Гайдаром, — кто его разберет?

— В нашей скрупулезной работе по созданию в России экономики с человеческим лицом, — продолжал Егор Тимурович, — Лужков отрицает уже тот факт, что выход из СССР республик с легкой промышленностью не оказался для России большой проблемой. Хасбулатов кричит: реформы Гайдара в громадной степени обогатили 8-10 % населения; эти люди получили государственную собственность на сумму в 300 миллиардов долларов. — Я спрашиваю: что здесь плохого? Если каждый 15-й гражданин России в скором времени станет миллионером, разве это плохо?

— Хорошо, «Норильский никель»…

— И что?

— Там, за Полярным кругом.

— Понимаю. И что?

— Платина, золото, драгметаллы…

— Ну-ну…

— Тоже в частные руки?

Кенар Борька вдруг радостно завелся в руладе, а Гайдар искренне, даже как-то по-детски, удивился:

— Почему же нет? Объясните!

Никогда прежде Гайдар не снимался под пение птичек.

— Чистая прибыль около миллиарда долларов в год. Это что за руки счастливые? Чьи?

— Все через аукцион, Андрей Викторович. Аукцион покажет.

— Да?

— Да.

— Вы уверены, что Владимир Долгих выиграет аукцион?

— Шутите?

— Не шучу, Егор Тимурович! Дважды Герой Социалистического Труда Владимир Иванович Долгих не может приобрести родной «Норникель», хотя он когда-то его создавал. Строил-строил, потом секретарем ЦК стал (в ЦК, кстати, неплохие зарплаты были). А не заработал! Не хватит на «Норникель» его кошелька! Но без Долгих, и таких, как Долгих, «Норникель», Егор Тимурович, умрет. Из 300 миллиардов, о которых сказал Хасбулатов… вы его цитировали… половина активов уже умерщвлена новыми хозяевами, обобравшими свои заводы до нитки… Приватизация в стране, где такое количество криминала и столько разных народов (у каждого народа — собственный криминал, который считает себя главным в государстве), это… странно, Егор Тимурович!

— А вы… что же, Андрей Викторович, думаете, в Европе мало криминала?

— То есть смысл реформы, — уточнил Караулов, — заменить государство на любого частника — например, господина Бендукидзе, нынешнего владельца еще одного гиганта, «Уралмаша». — Каха Автандилович Бендукидзе торговал всю свою жизнь цветами на рынке в Кутаиси. В этом году переехал из Кутаиси сначала в Москву, потом в Екатеринбург и стал — вдруг — машиностроителем.

Цветы — ваучеры — «Уралмаша». Осталось, Егор Тимурович, всего-ничего: подождать, пока Каха Автандилович разберется в среднем машиностроении…

— Ну…

— Или мой товарищ по ГИТИСу Саша Паникин, — продолжил Караулов. — Добрый и заботливый парень, но вот беда: учиться Сашке было некогда. Он сутками торчал в переходе на Пушкинской, где продавал — с рук — «мышек-норушек».

Знаете, «мышки» такие… прыгают на резиночках. Вверх-вниз, вверх-вниз…

— Принципиальная ошибка, — воскликнул, улыбаясь, Гайдар. — В истории с «Уралмашем» важны те доллары… живые доллары… которые Каха Автандилович готов вложить в «Уралмаш». Смысл реформ предельно ясен: даешь свободу! А свобода, я согласен, выкидывает на поверхность самых разных людей. В том числе и подозрительных, с рынка в Кутаиси, это я не отрицаю…

— Или Азарий Лапидус. Строитель.

Гайдар внимательно смотрел на Караулова:

— Кто?

— Лапидус. Или — Лапедеус… не помню точно.

— А это кто, Андрей Викторович?

— Так вам лучше знать… — воскликнул Караулов. — Правительство России, то есть вы… вы, Егор Тимурович, поручили Азарию Лапидусу реставрацию Большого театра России.

Прежде Лапидус строил коровники под Костромой. А тут выиграл конкурс: Большой театр.

Почему же не схватить? Полтора миллиарда госзаказ!

— То есть, через конкурс, официально, — согласился Караулов. — Еще как официально! У них — самая дешевая смета калька с коровников, так они вам какую угодно смету нарисуют, лишь бы заказ схватить!

Не боитесь, Егор Тимурович, что квадрига Клодта еб… ляжет прямо в фонтана Театральной площади? Под топором Лапидуса? А?..

Гайдар замялся:

— На самом деле, Андрей Викторович, жизнь гораздо более стереоскопична, чем мы думаем. И я не могу не сказать сейчас несколько слов о президенте Российской Федерации. В 91-м Егор Гайдар был, извините меня, мало кому интересен. За все отвечал Президент…

— А вы не боитесь, — взорвался Караулов, — что лапидусы сейчас вырвутся вперед и потащат за собой все общество? И мы все, хотим мы того или не хотим, будем жить только их головой? Но эти люди всегда хотят больше, чем могут съесть, у них аппетит…

— Не боюсь, Андрей Викторович! Знаете почему? Потому что рынок в России уже был. До одна тысяча… семнадцатого года. Это при рынке Чайковский писал «Пиковую даму», Мусоргский — «Бориса Годунова», а Лев Толстой — роман «Воскресение», мою любимую книгу…

Рынок не отрицает мораль!

— То есть ваша линия — пробираться между? — уточнил Караулов.

— Да. Именно так, господин ведущий. С реформами связан огромный социальный риск…

— Остановимся, — вдруг прервал его Караулов. — Стоп. Оператор Володя удивленно скинул наушники.

— Стоп, стоп! — повторил Караулов. — Здесь я хозяин.

— Что… что вы себе позволяете?.. — прошептала девушка пресс-секретарь, испуганно оглянувшись на Гайдара.

Караулов встал.

— Дорогой, многоуважаемый Егор Тимурович…

Он понял, что передачу — уже не спасти и ближайший понедельник будет нечем закрыть, а это катастрофа. Не было случая, чтобы Караулов сорвал эфир. А тут эфир срывает премьер-министр — ничего себе!

— …Цель разговора, Егор Тимурович… — осторожно начал Караулов, — показать всем советским зрителям Гайдара-человека. Реформатор как жертва времени. Тяжелых обстоятельств в России. Нам не нужен и не интересен Егор Гайдар, реагирующий на все через губу. Я спрашиваю вас о судьбе «Норильского никеля»…

— Егор Тимурович никому ничем не обязан, — отрезал Караулов. — А ты, милая, сиди и помалкивай.

— Говорите, говорите, Андрей Викторович… — вздохнул Гайдар. — Я слушаю. Надо послушать, друзья.

— Мы рассуждаем о Норильске, где живут 300 тысяч человек. В ответ слышу…

— Давайте переснимем! Друзья, Андрей Викторович абсолютно прав: я действительно увлекся теософией реформ. А людям важно, сколько завтра будет стоить хлеб.

— Вы знаете… сколько будет стоить хлеб? — удивилась пресс-секретарь. — Эфир через три дня, — так?..

— Бегущую строку дадим! — хмыкнул Караулов. Вся эта комедия его раздражала.

— Господа, я действительно не знаю, как быстро дорожают сейчас хлебобулочные изделия, но… — Гайдар примиряющее улыбнулся, — но… продолжаем, коллеги!..

— Новую пару, — приказал Караулов. — Быстро!..

Олеся, режиссер монтажа, принесла кассеты.

— Накинь на Борьку тряпку, — попросил Караулов. — А то он опять что-то скажет…

— Дадите — накину, — вздохнула Олеся.

Гайдар вопросительно смотрел на Караулова:

— Работаем?

— Итак, «Норильский никель»! Прошу вас, Егор Тимурович!

Собираясь с мыслями, Гайдар даже чуть запрокинул голову.

«Благородная тишина, в ней есть что-то молитвенное…» — Караулов обожал, когда люди готовятся к съемкам, и всегда в такие минуты вспоминал Ремарка.

— Но я, Андрей Викторович, если позволите, все же доскажу сейчас про 91-й, — извинился Гайдар. — Хочу напомнить: мы тогда были в безнадежной позиции. Ну вот… э-э… как в шахматах, аналогия… интеллектуально вполне состоятельная: вы можете обострить игру, пожертвовать ферзя, гарантированного места нет, зато есть шанс уйти от неминуемого поражения!..

Мы… — он старательно подбирал слова, — … мы дружно, всей командой, говорили Президенту: Борис Николаевич, ситуация трудная, но решение есть. За него придется серьезно заплатить, но в результате…

— А что в результате? — завелся Караулов. — Что, Егор Тимурович?! Девочка Катя мечтала не о принце, а о придурке и, выйдя замуж, не получила моральную травму — в отличие от своих подруг…

Гайдар остановился.

— А при чем тут Катя?

— Сейчас отвечу, — извинился Караулов. — Я хочу задать вам вопрос.

— Пожалуйста, пожалуйста…

— Вы русские народные сказки давно перечитывали?

— Хо! Младшему уже не читал, Андрей Викторович! Значит, давно.

— Вы обратили внимание…

— …старшему читал!..

— …что в русских народных сказках никто не работает?

— Общеизвестный факт, Андрей Викторович, — оживился Гайдар, — неоднократно упоминавшийся исследователями российской истории.

— Тогда на что вы надеялись, начиная реформы? Или правы те оппоненты Гайдара, кто пишет, что Гайдар совершенно не знает Россию?

Странно, но Гайдару показалось, что разговор — налаживается.

— О своей стране, Андрей Викторович, я сужу не по народным сказкам и поэтому утверждаю: у нас в стране огромное количество высококвалифицированных людей. Через 5–7 лет мы станем одной из самых индустриальных держав мира! Мы обязательно догоним и перегоним Америку, хотя бы по ракетам, только если у Никиты Сергеевича это был мотив… почти сказочный, то мы — прагматики. И я очень хочу чтобы каждый чиновник строго знал бы сейчас свое место: только так, уважаемый ведущий, мы избежим жесткой коррупции, которая разъедает сегодня наших соседей — например, Украину…

Караулов понял, передачу не спасти. Попцов обожает Гайдара, а цензуру на РТР отменили только на словах.

— А о том, как господин Владимир Шумейко, ваш коллега, у себя на даче мебель жег подаренную… вы уже слышали, — да?

Из карельской березы?

Насторожились все, даже оператор Володя.

Гайдар помрачнел:

— Мне не хотелось бы, Андрей Викторович, говорить на темы, которыея плохо знаю. О том, что Владимир Филиппович… что-то там сжег, я узнал вчера. Из вашей статьи. Кажется — в «Независимой газете!.

— Понравилась?

— Статья? Нет. Вы пишете о якобы коммерческой близости Якубовского и Владимира Филипповича, но вопрос о Якубовском, об этом… действительно странном назначении в правительстве… сейчас закрыт. Я завизировал указ, но меня ввели в заблуждение, по этому поводу было проведено внутреннее расследование. Если бы ваша статья, Андрей Викторович, появилась бы на пол года раньше, все вопросы по Якубовскому решились бы, уверяю вас, намного быстрее…

— А мебель из «карелки» — это не коррупция?

— Я не Генеральный прокурор. И Якубовский — ваш друг, а не мой.

Караулов устал, и разговор на самом деле потерял смысл.

— Согласен, Егор Тимурович. Но господин Шумейко — ваш первый заместитель. И он уже ответил мне — на первом канале, в программе «Личное дело».

— Вы ставите меня в затруднительное положение… — начал было Гайдар, но Караулов опять его перебил:

— Работа такая. Дайте секунду, и я процитирую Шумейко дословно.

— Только коротко.

— Конечно! «Одно время у меня во внештатных сотрудниках работал Якубовский. А он — друг Караулова. По-моему, они вместе в школе учились…

Якубовский говорит: Владимир Филиппович, вы не хотите сходить на «Момент истины»? — «А что такое «Момент истины»? — спрашиваю. «Это известный журналист Караулов, к нему все хотят попасть и, знаете, просто так не попадают, обязательно надо деньги заплатить».

Я спрашиваю «Большие?» «Да нет, — говорит, — 20 тысяч долларов». Я говорю: «Да что же это за передача такая? Я таких денег не стою, обойдемся, а если бесплатно — то да». Он говорит: «Ну он же мой друг, я договорюсь».

И произошла эта передача — «Момент истины». Первое, что мне не понравилось, Караулов сказал: «Владимир Филиппович, мы сейчас материал наснимаем, потом вы ко мне приедете, потом вы ко мне приедете и мы будем монтировать то, что выйдет в эфир. Вы мне показывайте, где шероховатости, мы это уберем». Вот он эту передачу монтировал, и то, что я попросил убрать, он все это, наоборот, оставил. Мне это крайне не понравилось, и после того, очевидно, этот Дима Якубовский не заплатил ему деньги, и вот Караулов в одной из передач, глядя… вот так…» — тут, — Караулов отвлекся, — господин Шумейко, Егор Тимурович, попытался меня изобразить: скорчил поганую рожу, — «… глядя вот так, говорит: есть люди интеллигентные, а есть не интеллигентные, для меня они чем отличаются: интеллигентный человек — он благодарный, а Шумейко — неблагодарный!.

Я думаю: родной, ни копейки тебе не дам и не обещал никогда, да и нет у меня таких денег…»

Гайдар скучал, но он не мог оборвать Караулова — стеснялся.

— Вот Егор Тимурович, уровень первого вице-премьера, пойманного на гарнитуре с поличным. Беда не приходит в одиночку. Всегда с понятыми.

— Сильно, — кивнул Гайдар. — Сильный текст, не спорю…

— Я спрашиваю: Шумейко, ты зачем мебель уничтожил? Взял? Испугался? Детям отдай! Сиротам! От страха, что Коржаков узнает? Так он и так узнает!

— Андрей Викторович, — взмолился Гайдар. — Свобода прессы — это…

— …карельский гарнитур! Ручная работа!..

— …вы тоже хотите, чтобы Егор Гайдар отвечал сейчас за все? Вспомните какой-нибудь… 88-й, все эти полуинтеллигентские разговоры: рынок — да никогда, где мы найдем в России такое количество предпринимателей, бизнесменов, банкиров и т. д. Я тогда в шутку говорил: выпустим всех, кто сидит по линии ОБХСС, и у нас такие предприниматели появятся, — о! Мы воплощаем сейчас самый масштабный приватизационный проект в истории человечества. Я понимаю, многие страдают: больно Леониду Зорину, больно моему старику-отцу… не на Луне ведь живу, я все вижу. Но, когда ты разворачиваешь страну к жесткой экономике и реальному смыслу, не может быть иначе…

— Значит, смыл реформ, Егор Тимурович…

— В свободе. В свободе человека от государственного аппарата… — вот почему я не верю в любые апокалипсические прогнозы, ибо они основаны на ощущении собственного бессилия и безответственности, а это тема, которую здесь совершенно не хочется обсуждать…

Гайдар устало отвалился на спинку кресла.

— Отличный финал, — вздохнул Караулов. — Спасибо. Больше не надо, я в стол не пишу.

— Уже все, — улыбнулся Гайдар. — Так быстро? Ну что же коллеги… Все так все…

— Налить Егор Тимурович? Может, виски?

— Нет-нет, не заслужил! Так, что мы… — он посмотрел на часы, — имеем?.. Всего пять? Пять часов? Быстро, быстро работали…

Кенар Борька, с которого Олеся сняла тряпку, тут же отметился трелью.

Гайдар вопросительно посмотрел на пресс-секретаря:

— Я был убедителен?

— Сто процентов, — строго кивнула девушка.

— И обаятелен, и мил, — Караулов зло оторвал от пиджака черную петлю с микрофоном.

— А у меня даже голова прошла…

Гайдар не понимал, что над ним смеются.

— Приезжайте чаще, — предложил Караулов.

— Зовите, зовите… — улыбался Гайдар. — Для вас, Андрей Викторович, я всегда рядом, искренне вам говорю…

Коржаков не знал, что ему делать с Руцким. Какой, к черту, «вираж», скажет шеф… они ведь великие, наши начальники, сами камни таскать не хотят, других заставляют…

Политика по-русски: один пьет, всех остальных тошнит от зависти!

А Руцкой, между прочим, набирает очки. Бабы, самый примитивный российский электорат, от него просто без ума, особенно от его усов. — Ладно… бабы, у экстаза есть пределы, но: 1) армия, офицерский состав: все за Руцкого; 2) ветераны; 3) деревня, хотя с деревней чуть проще, конечно, для деревни нет героев, полнейшая апатия, вот разве что… Руцкой.

На самом деле он давно просит Бориса Николаевича о личной встрече. Но шеф (характер, черт возьми!) запретил — всем — любые контакты с Руцким. Пусть хоть гражданская война будет… — прорвемся!

С Дудаевым, кстати, такая же история. Борис Николаевич непоколебим: для врага, говорит, либо пуля, либо веревка. Вот и весь сказ… уральский.

Зато с Зюгановым, с коммунистами, железно договорились: если вдруг что-то начинается, на баррикады КПРФ не выходит. Наоборот, Зюганов сам, в прямом эфире Первого канала, призовет своих сторонников сидеть по квартирам. Объяснит товарищам (объяснять он умеет), что их час еще не пришел, настоящая битва Коммунистической партии с «компрадорским режимом» Ельцина — впереди. А пока надо копить силы и не поддаваться на провокации…

Зюганов — выдающаяся находка. Вот с кем Президенту невероятно повезло: с такой «оппозицией» Ельцин до века будет в России Президентом.

Ира, любимая жена, месяц не разговаривала с Коржаковым после того, как Мишка, их внук, спросил:

— Деда, с кем твоя работа связана?

Коржаков никогда не обманывал:

— С проститутками, Миша!

…Банкиры липнут к Зюганову, как мухи к дерьму! Раньше всех подоспел Миша Ходорковский, бывший комсомольский вожак: «Менатеп» сейчас находится в том же самом здании, где когда-то был их райком. — А больше всех порадовал некто Женя Чичваркин, поднявшийся — за год — на производстве дрожжей. Его личная вилла близ Одинцова — точная копия Дворца пионеров в Москве. Вот-вот достроят, даже гипсовый пионер с горном стоит у входа. Когда Чичваркин был маленьким, его обидели — не взяли в кружок кройки и шитья (мама очень хотела, чтобы Женя шил). Поэтому теперь у Жени — свой дворец пионеров, и он здесь хозяин.

Где они эти слова находят: «Менатеп»?! «ОНЭКСИМ», «Конти», «Силабанк»?

А еще интереснее: банк «Рублев».

Ходорковский хочет, чтобы Зюганов (с помощью компартии Китая, разумеется) привел его в Дацын. Китай быстро развивается, Китаю нужна нефть, и Ходорковский готов протянуть в Китай нефтяную трубу. — А параллельно с Зюгановым, коммунистами, он, Ходорковский, финансирует (для души, так сказать) Явлинского.

Но Зюганов, конечно, берет больше: Явлинский — рохля, зато вокруг Зюганова крутится нынче весь бывший КГБ, много военных, директора заводов, концернов и… даже Рыжков сейчас где-то там…

Вот она, птица-тройка 1992 года: если и несется куда, то исключительно в Дацын, где за нефть китайцы дают овес, много зеленого овса — с портретом Авраама Линкольна.

Предательство Родины в одиночку — это преступление. Предательство Родины группой единомышленников — бизнес. Подождите, ребята: Ходорковский еще так развернется, он скупит — у вас на глазах — весь парламент страны, всех депутатов. Сколько стоит голосование за упразднение в России поста Президента? А? Бескровный переворот: был Президент — и нет Президента, да здравствует парламентская республика!

Если бы «съездюк» (так Коржаков звал Хасбулатова) был чуть посмелее, он бы и сам подвел парламент к такому вот решению…

«Я сослан в двадцать первый век…»

Коржаков, кстати, много читал. Прежде всего — историческую литературу.

По размерам кабинет Коржакова в Кремле был чуть больше комнаты в обычной «хрущевке». Большая светлая приемная, герань на окнах, а сам кабинет — совсем крошечный, в углу у шкафа — письменный стол, торцом к нему — стол для совещаний, у окна — пальма-рахит, совершенно засохшая, но вроде бы еще живая…

Генерал Барсуков называл этот кабинет «пеналом Раскольникова». Зато у самого Михаила Ивановича все стояло на «широкой ноге».

Комендант Кремля работал за огромным столом легендарного Малькова (в прежние годы была привинчена табличка: «Тов. Мальков»). Вдоль стен, справа и слева, шкафы с книгами, альбомами по истории Кремля. — Было бы правильно, конечно, встречаться здесь, в этом кабинете, но Михаил Иванович не чинился, сам шел к Коржакову, хотя Коржаков был младше его и по возрасту, и по званию…

Ничто не сокращает жизнь так, как ожидание первой рюмки.

— За Пашу, короче, поручиться не можешь… — Коржаков плеснул коньяк в стаканы, но — немного, почти по капле; Барсуков с утра хорошо «взял».|_в кабинете у Президентам время — всего половина двенадцатого.

— Я так и думал о Паше-то!

— Гондон.

— Хороший образ, — похвалил Коржаков. — В детстве Паша на помойках кошек сетками ловил. Так до сих пор гордится, представляешь! Сильное, говорит, осталось впечатление!

Они выпили.

— Морячка… морячка надо было ставить… — вяло откликнулся Барсуков. — Феликса Громова. Хороший, Саша, был бы министр. И — не предатель.

Коржаков не ответил, разговор не получался: лень.

— Утром надо быть особенно осторожным… — бормотал Барсуков. — Одно неловкое движение — и ты снова спишь…

Коржаков засмеялся, снова разлил коньяк. И опять — по глотку

— Не примет моряка армия, слушай…

— А Пашу… что? приняли?

— Есть еще Чечеватов, он шефу нравится. Только диковат, конечно. Шеф в Хабаровске был и после бани немедленно вошел в глубокое расположение. «Будешь, говорит, Чече-ватый, в Москве, иди прямо в Кремль, не стесняйся! В Кремле тоже баня есть, теперь я тебя парить буду…»

Сообразил бы: выпил человек, вот он и борется… с одиночеством.

Так Чечеватый, Миша, решил на говне сметанку взбить. Примчался в Москву, закупил в ГУМе коньяк, две бутылки, и — к Спасской башне… Вратари изумились: ни заявки, ни пропуска! А Чечеватый в крик: я, бл, генерал-полковник, командующий округом, меня Ельцин ждет, мы с ним в баню пойдем, потому как друзья закадычные…

Драться полез. Ребята его скрутили, ну и, как водится, психушку вызвали. Менты долго выясняли, где этот кретин сп…л парадный генеральский мундир. И вдруг выяснилось, что он действительно командует Дальневосточным округом, причем хороший, говорят, командующий…

Выглянуло солнце, но будто бы споткнулось о кремлевскую стену — улыбнулось и тут же пропало.

Затрещала «вертушка», потом, наперегонки, ВЧ, но Коржаков их будто бы не слышал.

— Обидно, слушай: шеф ко всем безразличен, кроме себя. А если выпьет, то и к себе…

Декабрь, а солнце как в марте, и снег, наверное, вот-вот поплывет…

Начальник службы безопасности Президента уже знал (имел подробнейший доклад), как Грачев издевался в Адлере над Барсуковым. — Это неплохо, конечно, когда большие генералы ненавидят друг друга; Борис Николаевич уверен, что за каждым из них нужен глаз да глаз.

«Актерам и художникам надо время от времени грозить пальцем», — говорил Гитлер.

Умно, между прочим.

Опять нарисовалось солнышко — сквозануло по паркету и улыбнулось, растворившись в окне.

— В 87-м Чебриков хорошую идею Горбачеву подал…

— Это когда Руст по брусчатке шоферил?

Коржаков зевал так, будто глотал блины.

— Горби одним махом 40 генералов вымел. И Соколова заодно. Они ж, слушай, задолбали Михаила Сергеевича, каждый день Соколов требовал новые танки и пушки, а Рыжков за них стоял горой. Насмерть.

«Шереметьево-3! — вопил Горбачев. — Где ПВО, где Соколов? Шереметьево-3, а не Красная площадь!»

Барсуков задумчиво барабанил пальцами по столу

— Руст… Руст… красивая история… Ему ж дозаправку устроили под Тверью, сам бы не дошел. Ну и переодели заодно, чтобы он в Москве как человек выглядел. На Каменном мосту все провода сняли, чтоб не зацепился.[8]

Барсуков поднял стакан:

— Выпьем?

— Давай, выпьем.

…Кремль, Кремль, великий Московский Кремль… совершенно особое, сказочное место.

Он, Кремль, так и будет всегда вечной сказкой для людей. Не только для ребятишек, нет — для всех людей сразу. Между Кремлем и москвичами испокон веков существует особое, благородное чувство дистанции. Этот красивый и какой-то очень застенчивый, деликатный холм-утес со сказочными башнями никого (на самом деле) к себе не подпускает. И вокруг — одна старина: дом Пашкова, Манеж, Университет… даже ГУМ почему-то выглядит старше своих лет… — но разве Кремль, сам Кремль можно назвать стариком?..

Люди, работавшие с Ельциным, если и бывали когда-то в Кремле, то только на экскурсиях. Помощник Президента Юрий Батурин, будущий космонавт и герой, бросился перед Ельциным на колени, узнав, что Президент России выгоняет его из Кремля! Ельцин отшатнулся, побагровел, когда Батурин схватил вдруг его за ботинки, покрывая их поцелуями! Черт с ней, с должностью, но из Кремля гонят, из Кремля… — это как пережить?

Неужели Батурин работает лично на Дудаева? Почему Дудаев сегодня раньше всех узнает о военных и политических решениях, которые принимаются в Кремле? Раньше наших военных?

Барсуков раскраснелся.

— Министр обороны на измене стоит? — зашипел он. — Тогда почему Грачев — министр, скажи?.. — Хорошо, шеф колеблется… — а мы на хрена?! Паша-практикующий десантник. Прыгнул он с парашютом — и не повезло. Я ему такие, бл, проводы устрою, у меня с горя даже собаки выть будут…

Коржаков пододвинул стаканы и взял бутылку.

— Ты тоже считаешь, что если бы мама Горбачева вовремя сделала аборт, мы бы сегодня в другой стране жили?

— Ну…

Вопрос сбил Барсукова с толку, хотя Александру Васильевичу хотелось всего лишь поменять тему разговора.

— Вот ты… кого выше ставишь? Сталина или Горбачева? Барсуков задумался.

— Оба говно.

— Оба? Сталин каких наркомов поднял? Какие глаза у этих людей! Тем наркомам было все по плечу. А нашим — все по х…! Вон, Бурбулис: второй год национальную идею ис-щет. А чего искать-то? Служи России, как служили России Устинов или Королев… вот и идея!

Коржаков всегда разливал помалу. Кто-то ему сказал, что, если пить коньяк маленькими глотками, быстрее пьянеешь.

— Смотри: «Амур-золото» на Дальнем Востоке. В 37-м там работали… что-то около тысячи человек.

— Зэки? — зевнул Барсуков.

— Ага! Добывали 500 килограммов по году. А с 32-го по 38-й добыча уже — 80 тонн. И работает на Амуре 310 тысяч человек. У кого в мире были такие результаты? Только у Сталина, потому как цена труда — а нечеловеческая. Теперь скажи: Косыгин или Байбаков с такими, как наш Петя Авен, могли бы работать?

— Так я о Паше и говорю!.. — встрепенулся Барсуков.

— Завалишь Пашу, а кто придет? Громов?

— Людей, что ли, нет… — Барсуков взял стакан, чокнулся с Коржаковым, и они с удовольствием выпили.

— Кто?! Вон Старовойтова… Галина Васильевна… страсть как хотела, чтобы шеф назначил ее министром обороны.

Я его здорово пуганул тогда: не примет, говорю, бабу армия. Представляете, что было бы с Толстым, если бы он в «Войне и мире» не Кутузова, а Старовойтову представил? На боевом коне с саблей наголо?..

Задумался шеф. А это, между прочим, очень хорошо, когда он думать начинает!

…В глубине души Коржаков, наверное, недолюбливал Барсукова: вороватый он человек, не такой замах, конечно, как у Черномырдина, но Барсуков — парень не промах.

Больше всего Коржаков переживал за бильярд Геринга. Простить себе не мог: это он рассказал Барсукову, что на «дальней» даче Сталина стоит бильярд рейхс-министра Имперского министерства авиации.[9]

— Рассказать анекдот, генерал? — Коржаков встал, итогов бы размяться, подошел к окну. — Встречаются две блондинки. «Где работаешь, подруга?» — «На вертикале власти». — «То есть?» — «В стриптиз-клубе. Там у меня шест и полная власть над мужиками!»

— Смешно…

— Вот ты, — не отступал Коржаков, — смог бы в 45-м, как Лаврентий Павлович, атомный проект поднять?

Барсуков даже чуть протрезвел:

— Зэков дашь — подниму. Звериной ценой я тебе что хошь подниму.

— Не-а… — мотанул головой Коржаков. — Зэков нынче под миллион. Они — что? могут какой-нибудь завод поставить? По темпам сталинских пятилеток? А Гайдар с Шумейкой руководить будут? Помнишь, шеф в Казань летал? Все бурлит, народ референдум хочет, и шеф — прямо к ним на митинг…

— Это когда он драпанул… что ли?..

Барсуков знал (да и все знали), как встретила Ельцина Казань.

— В трамвай ворвался… — слышал? Он с самолета — и сразу на митинг. Стоит на трибуне, что-то говорит, а толпа к нему наступает, мы держим, но нас мало, а толпа — тысяч пять-шесть. И она напирает, напирает, до трибуны три шага осталось…

С какой же все-таки целью ты, Россия, так широко размахнулась на нашей маленькой планете: с северных морей, от Мурманска и, всеохватно, аж до самого Владивостока?

А на юге — до Черного моря? Там ведь, рядышком, и могучее Средиземное, в любые дали дорога… Была же, была у Творца какая-то высокая цель: доверить такое количество земель именно России, ее народам…

И русским царям.

Не соседям: Китаю, например, или Японии, Турции, Польше… — Нет, Россия, только Россия!

На исходе XX века госпожа Олбрайт, госсекретарь США, скажет: это несправедливо. Творец, мол, ошибся. Ну а что… все ошибаются. Вот и Он — промахнулся.

Была, это видно, была на Россию какая-то великая надежда, но вдруг — раскол, и вот вся Русь уже перевернута «вверх дном», погибших не счесть, — с той поры вся история России — это постоянная, ни на год, ни на минуту не прекращающаяся гражданская война, то есть борьба народа с собственной жестокостью и дурью (а как образовать людей на таких гигантских площадях, в таком количестве деревень и Богом забытых городков, особенно в Сибири?), но Россия, даже когда на ее землях появились — вдруг — такие персонажи, как Гришка Распутин, Вырубова или Стессель, никогда не теряла свое величие, а Петербург всегда был любимцем Европы.

Это сейчас Россия рассматривается Соединенными Штатами лишь как резервная территория для Европы. На случай какой-нибудь глобальной катастрофы. В серьезных кругах, близких к НАТО и Международному валютному фонду, центральной политической организации на планете (у кого больше влияния — у ООН или МВФ?), — в серьезных кругах это уже не скрывается. Россию можно завоевать только без войны, ведь прежде, до Буша-старшего, до Клинтона все ломали о Россию зубы: Карл, Наполеон, турки, немцы… Даже Брестский мир, «похабный», по словам Владимира Ильича, Брестский мир, когда Россия потеряла 50 миллионов человек, то есть те земли, где русские землекопы добывали почти 90 % всего отечественного угля и 70 % железной руды, даже Брестский мир не причинил России (и — глубоко — в самой России) того вреда, какой обозначен сейчас.

Так почему же Россия такая огромная?

Неужели, правда… «резервные земли»? И — резервный народ? На тот случай, когда миру являются такие скоты, как Гитлер?

Если бы американцы построили атомную бомбу на полгода раньше, Рузвельт сбросил бы ее на Гитлера, на Берлин.

Весь мир рукоплескал бы этой победе — великого американского оружия.

Пройдут годы, и — еще раз, — госпожа госсекретарь Соединенных Штатов открыто, не стесняясь, скажет, что Небожитель сглупил, у России слишком много богатств.

Всевышний может ошибаться, кто спорит, зато она, госсекретарь, не ошибается…

А Ельцин вдруг полюбил саксофон. — Как играет «друг Билл»! Ельцин в восторге! Что подарить Клинтону в знак дружбы? Конечно, саксофон! Старый, 50-х годов…

Новый русский страх. Главные достижения русского XX века: образование, металлургия, ВПК, химическая промышленность, полимеры, литература, театр… — и страх, страх, страх. Сначала Первая мировая и Ленин, потом Сталин и голод, потом КГБ и Андропов нагнали на Россию такой страх, от которого она, похоже, уже не избавится.

Почему? Потому что бояться — это правильно?

Да. Сейчас — да. Если вся работа у людей, миллионов людей, сводится лишь к выполнению задания, значит это задание (или задачу] должен кто-то поставить. Какой-то начальник. Большой или маленький. Точнее, большой — начальнику поменьше, начальник поменьше — совсем маленькому и т. д. Сверху вниз.

Вся страна в ручном управлении.

Человек приходит (пять раз в неделю) на работу с единственной целью — не навредить себе. И своему бизнесу, если он есть, но главное — себе.

Ни с кем нельзя ссориться, ибо неизвестно, какую должность купит себе завтра тот, с кем ты сегодня поссоришься, кем он станет или какой «заказ» сделает — против тебя.

В России сроду, с древнейших времен, никто никогда никого не «заказывал». Сейчас — можно. Любого.

Как описать тебя, новый — могучий и бесконечный — русский страх, это постоянное, всеобщее дрожание перед любым господином, и большим, и маленьким, когда вместо необходимых (ситуация зовет) поступков, решений, действий тут же, мгновенно включается голова, интеллект. Идет просчет: а нужны они вообще, эти поступки, решения и действия? Может быть, лучше, умнее вообще ничего не делать? Совсем!

В 37-м был страх у всех — за собственную жизнь.

Самый жуткий страх из всех самых жутких страхов. За свою жизнь[10].

Как же хочется в мафию, Господи!

Явлинский поежился: тепло в комнате, пылает камин, а все равно будто озноб какой-то, да и кожа, вон, гусиной стала, нервы, похоже, опять разгулялись, опять…

И — мысли, мысли, мысли… Куда деться от них, если вся жизнь проходит в одиночестве?..

Явлинскому ужасно импонировал банкир Андрей Дробинин, «человек с клыками волка», как он сам себя называл. Еще крепче Явлинский подружился с Владимиром Гусинским. Казалось бы, они совсем разные люди, но не было между ними «недоумений», как говорил Гусинский, они с полуслова понимали друг друга, хотя владелец «Мостбанка» вел себя в Москве как хозяин.

С «Мост-банком» Явлинский договорился о финансировании экономических программ своего «ЭПИ-центра». Скупой до посинения, Гусинский на «ЭПИ-центр» денег, однако, не жалел. «Соглашение о разделе продукции» и собственный домик в Лондоне — разные вещи. Явлинский и «ЭПИ-центр» создают идеологию российского минерально-сырьевого комплекса, «Шелл» за это их вознаграждает… — можно домиком, можно квартиркой, можно и домиком, и квартиркой, — что же тут странного?

Месяц назад Бурбулис дал интервью «Московскому комсомольцу»: «За годы пребывания в российской политике Григорий Явлинский палец о палец не ударил, не сделал ничего, кроме постоянного, непрерывного словоговорения… Явлинский напоминает Васисуалия Лоханкина. Тот лежал на диване, ничего не делал, но все время рассуждал о судьбах русской интеллигенции…»

Перед Явлинским стояла бутылка красного вина. Вообще-то он любил виски, но из Краснодара вчерап рислали «ВинаКубани», целыйящик.

Выкидывать жалко, передаривать стыдно!

Ужасно, если ты сам себе наливаешь. Что такое комедия? Это когда есть с кем, но негде. Что такое трагедия? Это когда есть где, но не с кем.

А что такое трагедия всей русской интеллигенции? Это когда есть где, с кем… но зачем?

Явлинский пил с обеда, поэтому ему сейчас было уже все равно, что пить.

Интересно, кто явится раньше — девочка или Мельников?

Явлинский обижался по любым пустякам.

В 79-м он подружился с Львом Лосевым, директором Театра им. Моссовета. Давно, еще с фурцевских времен, Театр им. Моссовета (жуткое название, между прочим) шефствовал над шахтерами в Щекино, а Явлинский работал тогда в Министерстве угольной промышленности, был здесь на хорошем счету и даже выпускал стенную газету

Тема кандидатской Григория Алексеевича — «Совершенствование разделения труда рабочих химической промышленности». Молодцы биографы, Зверев и Кожокин, правильно отмечают: Явлинский «быстро пришел к выводу, что никакого способа организовать труд рабочих так, чтобы они достигали бы большей производительности труда, не существует»!

Лосев гордился, что Анатолий Эфрос, любимец Москвы, возвращает на сцену Театра им. Моссовета старый спектакль режиссера Раевского «Дальше — тишина».

С Фаиной Раневской и Ростиславом Пляттом в главных ролях.

Разумеется, Лосев тут же потащил «представителя министерства» в зрительный зал.

Плятт работал с трудом, все время забывал текст, Раневская сердилась: «Я с этой плятью… играть не буду!..» — Ее в театре боялись, она могла сказать. Увидев, что молодой актер Владимир Высоцкий (это было еще в Театре им. Пушкина) пропустил десять репетиций подряд, Раневская возмутилась:

…Эх, Никита, Никита… Ничего Хрущев не доводил до конца! конца! Не довел он до конца и низвержение Сталина, а немного еще — и ничьи бы зубы не разомкнулись кричать о «великих заслугах» убийцы…

«Хвала XX съезду!» — торжествовала Люша Чуковская, радуясь выходу «Ивана Денисовича». — «Остановись, дурак! Кто работать будет?» — резолюция Сталина на расстрельном списке Хрущева от 16 августа 1937-го, присланного в Кремль, вождю на утверждение.

Одной бумагой. Точнее — одним отношением.

В списке Хрущева были 55 741 человек.

Обманул всех Хрущев с XX съездом, обманул — прежде всего он свои следы зачищал, говорил о Сталине, а боялся за себя, за свои списки, его рукой подписанные… — такие скоты, как он, как Ежов, Розалия Землячка, Эйхе… да и Хрущев, конечно… они всю страну были готовы отправить в лагеря.[15]

Как только за Егоркой захлопнулась дверь бутырской камеры, он сразу получил мощнейший удар в голову.

В камере тускло горели две лампочки, камера маленькая, а людей — человек двадцать, так что дышать совершенно нечем, аж горло перехватывает. Кто-то из бомжей, тот же Иван……., говорил намедни, что народ в тюрьмах от того дохнет, что здесь нечем дышать, особливо в жару.

Кислород на весь золота, — вон что бывает!

Никто из этих… потных, грязных и полуголых людей не удивился, что к ним в камеру без карантина, прямо с улицы закинули вонючего, завшивленного бомжа.

Если бы вошел сейчас Ельцин с одеялом под мышкой, здесь тоже никто бы не удивился.

Егорку сроду не били. Только Наташка, пьяная, запустила в него однажды пустой бутылкой, да и то промахнулась, потому как на ногах уже не стояла.

— Это че… за одичалый?.. — раздался голос с верхней шконки. — Алкота? Слышь? Я имею один, но исключительный вопрос: ты кто у нас теперь такой? Говори, задрыга!

Зэки заинтересованно замолчали.

— Я теперь буду настояс-ший труп, — пробормотал Егорка и опять получил удар в голову, потому что ответ прозвучал грубо.

У Егорки в глазах что-то разорвалось, и он медленно осел на пол. Люди, которых прежде не били, успевают удивиться, прежде чем свалиться на пол.

— Ты куда? — удивился все тот же голос. — Вставай, алконавт! Куда пошел? Разговорчик еще не начался!

Заключенные Бутырского замка были сплошь обовшивевшие и истощенные люди, дрожавшие перед своими начальниками. Били их беспощадно. И также беспощадно они били друг друга. Каждый новичок (если только воровской «телеграф» не предупредил заранее о каком-то важном арестанте) получал приветственный удар в голову. Новички должны были конкретно почувствовать: их жизнь разделилась на два периода. Один — жизнь там, за забором, на воле, второй — здесь, в тюрьме, где все (и за всех) решает либо начальник тюрьмы, либо тот, кому в камере назначено стать «разработчиком».

«Разработчик» — это профессия. Цель — выбить из заключенных те «чистосердечные» признания, без которых все следственные действия летят в тартарары. Если у следователя были хорошие «показатели», он быстро поднимался по служебной лестнице. Получал ордена, премии, но главное — ему и его семье выделялись бесплатные путевки на курорты, которые ценились сейчас как государственные награды.

В каждом изоляторе были собственные «бей бригады». «Рукопомойничали» сами заключенные: убийцы и бандиты, поступившие [после ареста) на негласную службу к тюремщикам. По приказу следователя «разработчики» либо вбивали в зэков «их» показания, либо — выбивали их, не стесняясь крови и мук этих людей.

Получив «приветственный удар», новичок тут же «придушался» полотенцем. Затем зэки закидывали его на верхний «ярус» шконки, связывали по рукам-ногам и безжалостно насиловали.

В тюрьмах насиловали всех, даже стариков. (Они не люди, что ли?)

Позже, через день-другой, новичку конкретно объяснят, какие показания (и на кого) нужны следствию. Если заключенный тупит, «бей-игры» продолжаются с новой силой. Новичка снова душат полотенцем (иногда натягивают ему на голову целлофановый пакет). В тот момент, когда человек сломлен происходит самая главная пытка — током.

Один оголенный проводок вставляется заключенному в ухо, другой — в «змеевы орехи», то есть — в гениталии.

Проводки всаживаются в розетку, и зэк получает 220 вольт.

Кручиной моря не переедешь! Слабые умирают, хотя такой финал, смерть, в СИЗО не приветствуется. — Что делать, в любой работе существует брак. В медицинском заключении нет, разумеется, самых главных слов: смерть наступила в результате пыток, среди врачей и надзирающих прокуроров нет самоубийц.

Пишут что-то другое — острая сердечная недостаточность, инфаркт, инсульт… — диагнозы разные, обычно — традиционные.

А кто узнает, что они «левые»? Как?

Егорка упал не сразу, он еще с минуту, наверное, стоял на ногах, пытаясь сообразить, что с ним сейчас происходит: крови нет, раны нет и сознания-тоже нет, уходит куда-то, плывет…

Народ здесь, в тюрьме, окаменелый.

— Васька, подымь задрота, — посоветовал кто-то, — и подальше забрось его на вату, не то он говном весь дом провоняет…

Вата — это грязные матрасы, раскиданные по шконкам.

— А ковырялочку устроим? — предложил Васька. — Как, Джамиль?

— Успеем еще… — вяло откликнулся Джамиль. В камере он был главным. — Куда гонишь?

— А если с душой, но прямо с-ча?.. — не отступал Васька.

— Обабить хошь?

— Ис-шо как хоч-чу…

— Так и будет тебе пара неприятностей!

— Да?

— А то…

Егорка слышал все, о чем говорят эти люди, но он плохо понимал, о чем идет разговор.

Со шконки юркнул на пол молодой, крепко сбитый парень, чем-то похожий на артиста Высоцкого. А рядом с Егоркой стоял здоровенный битюг с фиксой, от которого потом несло, как от лошади после скачек.

— Поддай-ка, Кривой!

Запахов здесь, в камере уже никто, похоже, не чувствовал: зэки хорошо привонялись друг к другу. Вдвоем с битюгом они небрежно подняли Егорку и забросили его на нары; с размаха он так ударился о стенку, что опять чуть было не свалился вниз.

— А вот и здрасьте! — присвистнул Васька. — Глянь, Кривой! Какая у одичалого… шоколадница…

Васька хоть и молод, но он — опытный карманник. Этот малый лучше всех знал, как здесь, в камере, надо мастырить, чтобы мигом оказаться в тюремной больнице: симулировать заболевание. Если, например, во время прогулки долго мять комочек снега, потом посыпать его солью и приложить к голому телу, на коже сразу проступят два-три сине-бурых пятна. И — к доктору: я умираю! Страшные язвы, подозрение на проказу…

По инструкции Егорку полагалось бы отправить в карантин, но карантин в Бутырке всегда переполнен. В карантине люди спали по б часов, в четыре смены, кто-то умудрялся спать стоя, спиной прислонившись к стене.

Васька не отходил от старшего.

— Я скучаю, Джамиль! Ну, обмозгуй же эту мурку! И выдай об-честву справедливый приговор: пусть фарт мне выйдет…

Зэки одобрительно загудели.

— Говорю же: рано пока… — отмахивался Джамиль

— Очань уж хотца! — настаивал Васька. — Мой батончик просит… прям! И весь беленькой переполнен.

— Так ты его не лапуй, соплянос — посоветовал кто-то. — С дрочки слезь и не гони! Девственность, бердач, это тот товар… который никогда не портитси…

Дикость, конечно: здесь, в камере, вроде бы все говорят по-русски, но язык — совершенно дикий, не русский, одно слово — тюремный.

— А аппетит? — не унимался Васька. — Я ж товарищ с аппетитом.

— Или свинья, дуря?

Васька не спорил, он был опытный зэк.

— Свинья, конечно. Но с аппетитом!

Зэки засмеялись. Сейчас смеялась уже вся камера, а битюг с фиксой крикнул:

— Противогондонный пидор, вот ты кто…

— Спермоторея у меня, ясно, — жаловался Васька. — Эх, жизнь наша бесова… Нас еб…т, а нам некова…

И он руками отбил на груди чечетку.

— Не колоти по сердцу, дуря… — посоветовал Кривой. — Не натужь органы… внутренние…

В камере стоял густой табачный дым, поэтому лиц было совсем не видно. Стекол за решетками не было, выбиты, но дым стоял коромыслом и почему-то не уходил.

Кривой тупо следил за Егоркой:

— Глянь, Джамиль! Одичалый наш… гляделки отворил!

Жизнь в московских подвалах хорошо закалила Егорку — он быстро пришел в себя.

— Доброе утро, барашек, — подскочил Васька. — общество приветствует тебя в нашем закрытом пансионе… для особо одаренных мальчиков…

— А ща уже утро? — не поверил Егорка.

Он пощупал голову: вроде бы голова цела, хотя боль — адская.

— Хватит беременить мне мозги, — заржал Васька. — Пришел пешком, так и уйдешь тишком! Куда? Как куда!.. — воскликнул он. — На кладбище! Кликуха есть?..

— Егор Семенович… я.

— Оч-чена даже и приятно! А я — Васька Дурдом. Будешь меня любить, Егорушка?

Он закатил глаза и стал чем-то похож на девушку.

— Я ж со всем уважением… — прошептал Егорка. — Голова только, товарищ, как ватой набитая. Не моя пока голова…

— Больно небось?

— Очень, товарищ… — вообще-то Егорка никогда не жаловался, но Васька вызвал у него доверие.

— Называй меня лучше «гражданин начальник», — посоветовал Васька.

— Слушаюсь… — прошептал Егорка.

— А если ис-счо больнее будет?

— Зачем? Не надо… больнее…

— Че ж ты такой нарванный, а?.. Джамиль, слушай: то ж не жопа, то счастье! Проникнись, Джамиль! Я его хочу! Я очень быстро хочу сейчас Егора Семеныча! Не то он сбрызнит потом, а я с чем буду?..

Васька крутился перед Егоркой так, будто отплясывал «Яблочко».

— Господа тюрьма! Предлагаю: хва чалиться за вырванные мусорьем годы! Щ-ща Егор Семенович покажет нам сладюсенький свой амортизатор…

Слышишь меня, родной? — зашептал он, повернувшись к Егорке. — Не подведи! А подведешь — убью, — предупредил он. — Скидывай штанишки!

Васька так ужасно дышал Егорке в лицо, что он даже говорить не мог. Удар, опрокинувший Егорку, был мастерский: если уж бить, то сразу в темечко, дураком сделаешься, а голова цела — ни синяка, ни царапины.

— Ты че-то не п-понял, задрот?.. — наступал Васька. — Во неусвойчивый какой!

К ним мигом подскочил Кривой и схватил Ваську за грудки:

— Слышь, пердячий пар! Я тоже хочу!

— Иче?

— Решает старшой.

— Справедливо! — напомнил кто-то со шконки. — Здесь не безотцовщина!

Васька отступил:

— Так пусть и решит. В мою пользу… Я — за!

Егорку определили в самую обычную, «пролетарскую» камеру: здесь были только карманники. Арестованные чиновники и бизнесмены, готовые выложить наличные за «нормальный угол», сидели этажом выше: там располагались камеры на два-три человека, довольно сносные.

Почти всю еду, которая поступала заключенным из дома, забирали себе офицеры или конвойные. Главный вопрос: кто сегодня больше заплатит, следователь или его жертва? Бить или не бить?

Все это время Джамиль валялся на шконке, мечтательно закинув руки за голову.

— А ты, Васька, пархач…

Он всегда говорил очень тихо.

— Я ж к нему со всей любовью, пахан! А он козлит! Любви моей не хочет… во че творится, братва, — оправдывался Васька. — Это ж сурово: парашют пузырится, а он, сученыш, м-меня, как щенка, отхарил!

— Да какая лоретка тебя захочет? — хохотнул Джамиль. — Окромя Кривого?..

По камере пробежал нехороший смешок: люди Ваську не уважали, беспокойный он, от таких — всегда беспорядок…

…Побег из тюрьмы стоил от трех миллионов долларов. Но побег — дело сложное, в цене была другая история: заключенного тайно выводили за забор на волю, он жил где хотел; один товарищ, у которого при аресте почему-то не отобрали загранпаспорт, даже съездил во Францию, на Каннский кинофестиваль! В «застенок» эти господа возвращались только перед какой-то важной проверкой; о таких проверках тюрьма всегда знала заранее. Проще всего, конечно, было бежать из «автозака». Побегом руководили начальники с большими погонами, а списывали на растяпство конвоиров: не уследили! — Конвоиров тут же «закрывали», в камеры к ним являлись «разработчики», и начиналось… сотрудничество со следка.

— Мы еб…ли все на свете, кроме шила и гвоздя! Шило колется в зал… пу, а гвоздя е…ть нельзя! — загорланил Васька. — У-ух!

И он опять отбил руками чечетку.

Тюрьма, если и уважает кого, то только воров в законе и богатых.

Егорка хотел подняться, ноги не слушались, но он все же сполз на заплеванный пол. Никто ему не помог: зэки расселись возле старшенького, еле говорившего телевизора, и интерес к Егорке почти пропал.

Егорка так и не понял, почему его загнали в тюрьму: может, про Горбачева узнали? Но как? Даже Катька — и та ничего не знала. Олеша? Борис Борисыч? Нет. И еще раз — нет!

В Ачинске не было предателей.

Интересно, как в тюрьме кормят? Может, и рыбу дают?

Егорка ужасно любил щуку. До чего ж вкусна, зараза! Особенно если сделать из щуки котлетки. Щука в Сибири наивкуснейший зверь! Говорят, хорош еще таймень, но таймень в северных реках живет, а на северах Егорка не рыбачил, случай не подвернулся…

Егорка подполз к Ваське Дурдому. На последней шконке, у стенки, он отчаянно резался в карты.

— Слышь, мил человек… Ты меня не попутал с кем-то… а?

От такой наглости Васька не знал, что ответить: он мог бы двинуть ему в дыню, но в тюрьме после ужина никто никогда не дрался, это закон.

— Темно ж было, — подсказывал Егорка. — Только я, мил человек, не в обиде, я ко всему привыкший, потому что с добром в сердце живу…

Егорка мешал зэкам смотреть телевизор.

— Дуря, — позвал кто-то Ваську, — смотри: скобарь заголосил! Ну-ка, скажи ему… Дуря!

Кривой с неудовольствием кинул карты на стол.

— Послушайте, Василий, что вы приеб…сь до Егора Семеновича, как чирей до пионерки? Сидите уже у телевизора! Там, говорят, футбол будет… А ты, с-самородок… — скосился он на Егорку, — мне решил вопросик подбросить? А я, значит, должон ответ тебе дать? Как у мусоров на допросе?

Его глаза наливались кровью.

— Вишь, Джамиль, какая бранжа? Эта виньетка к ответу меня требует! Можно я ему бубенцы откручу?..

— И просьба по нему вроде нам не поступала… — осторожно напомнил Васька.

Он имел ввиду тюремный «телеграф», предупреждавший заранее о тех людях, к которым зэки должны были бы проявить максимум уважения.

Когда-то, лет сорок назад, Джамиль был «домушником» — в Батуми и Кобулети. «Если я, — рассказывал Джамиль, — влезая в хату, слышал плач ребенка, я все бросал и уходил: вдруг это плачет будущий вор?!»

Васька жалобно смотрел на Джамиля:

— Да он… изводит меня своей попкой, старшой! Мой… член правительства… прямо сча хочет Егора Семеныча, сам посмотри… — и Васька тут же скинул старые треники. — Умоляет же прям!

Его конец действительно напрягся и вырастал прямо на глазах.

— Сперматорий… — мечтательно произнес кто-то из них.

Джамиль устало повернулся к Ваське.

— Тебе, случайно, зубы не жмут? — поинтересовался он. — Или второй глаз стал лишний?

— Извиняюсь, конечно… Васька тут же натянул треники.

— Совсем обалдел, к пахану уважухи нет!

Кривой так вздохнул, словно жизнь поднасильственно отнимала у него весь смысл его существования.

— Бердач, значит, на завтра отложим? Вообще-то спать охота.

— Ты че, опупел? — разъярился Васька. — Где я и где завтра? А?! Завтра, можа, меня расстреляют!..

Джамиль понял, что зэкам («обчеству», как здесь говорили) Егорка стал интереснее даже, чем футбол: он ведь тоже по-своему зависел от этих ханыг, хотя вида не подавал.

— Убедительно гундосишь, — согласился Джамиль. — Только дураки откладывают на завтра то, что можно сделать сегодня!

— Наша взяла, — Васька аж покраснел и бросился в танец. — «Мы е…ли — не пропали, пое…м — не пропадем!» — веселился он, глядя на Егорку:

— Поцелуй же меня, сладенький!.. «Любить — не люби, да почаще е…и!»

Он был действительно настроен только на секс.

Егорка вздрогнул:

— Как… поц-целуй?… Зачем… поцелуй?..

— В губы, сладкий, в губы… — приставал Васька. — Педараст я, понимаешь? Педераст! Слыхал о таких?!

Егорка знал, конечно, что бывают такие мужики, которые почему-то спят не с бабами, а с мужиками, но в Ачинске их сроду не было, у них нормальный город, да и как ты с таким вот товарищем… водку пойдешь пить на фабрику-кухню? Тебя ж заплюет коллектив!

Васька с надеждой смотрел на Джамиля:

— Не томи, председатель… Я ж какие сутки не трахнутый хожу…

— Какие, бл? — не понял Кривой.

Зэки заволновались. Чувствовалось, что «обчество» любит во всем справедливость, даже в пустяках.

— Какие-какие! — огрызнулся Васька. — «Папа любит чай горячий, Васька любит х… стоячий»… У-ух!..

Он не знал других танцев, кроме чечетки

— Коллектив! — начал Джамиль. — Разобрать надо сейчас тему одну непростую. Перед вами стоит новопредстав-ленный нам администрацией этого небогоугодного заведения… некто Егор Семеныч. И его детский, никем еще не тронутый… попенгаген. А напротив Егора Семеныча выстроилась сейчас. — целая голубая дивизия.

— Дикая… — хмыкнул кто-то.

— Именно, — согласился Джамиль. — И… что люди скажут? Какое будет решение? Внимательно жду.

— А че его беречь-то? — пожал плечами Кривой. — Глядишь, ему от палки еще ой как приятно сделается…

— Вот! — крикнул кто-то сквозь дым. — Большой мерзости охота, Джамиль!

Одна веселая фраза — и настроение в камере тут же поменялось.

Кривой осмелел:

— Я первый! — крикнул он. — Так ведь, Дуря?

— Эт-то ис-шо… че за заморочка такая?.. — возмутился Васька. — Пахан, скажи веско Кривому! Не надо мне горе с пустяка делать!

Зэки заинтересовались. Над «полатями» поднялись грязные, вшивые головы: народ предвкушал мордобой.

«А если б в камеру сча… Ельцин вошел? — усмехнулся Егорка. — Что б он подумал о своем народе?»

Егорка плакал. Тихо и обреченно он вытирал рукавом свои слезы и — молчал.

— Щ-ща я ему такой взнос сделаю… — предупредил Васька. — Вся его волосня, братцы, ходуном пойдет…

Тут вдруг резко поднялся Кривой:

— Зачехлиракетку Дуря! А можа мы в карты его рассчитаем?

Все ждали, что скажет Джамиль.

— Старшой, я тут жопу не поделил… — доложил Васька. — Веско скажи Кривому, старшой, шо свое счастье можно и по-другому найти! Не за мой же сщет.

— Чухан не баба… — усмехнулся Джамиль. — Чухан всех выдержит. Выделяю каждому по десять минут… раз у всех нынче стояк такой…

Зэки призадумались. Такого решения никто не ждал.

— По десять-то маловато будет, — неуверенно протянул Кривой. — Если барсик такой…

Он сложил руки на задышливой груди и влюбленно уставился на Егорку. Подлетел Васька:

— Ну, свиная морда! Мокрощелину готовь! Кувыркнись на бок, я те сначала ковырял очку устрою…

Егорка с ужасом смотрел на Ваську.

— Пальчиком массаж произведу, — объяснил он. — Попенгагена. Подготовлю малек, ты не боись…

Егорка понял, что он сейчас умрет. И он был готов умереть. Разве можно вынести такой позор? — Эх, Катька-Катька, пропадешь ты, пьяная, в каком-нибудь сугробе, и даже похоронить тебя по-людски будет некому, потому как ты теперь никому не нужна…

Кто-то нагло содрал с Егорки штаны и кинул его лицом в матрас.

Начинается? Неужели, правда, вся Россия — тюрьма?

В этот момент лязгнул засов. Распахнулась дверь, и конвойный громко произнес его имя: Иванов Егор.

«На расстрел, да?» — догадался Егорка.

Сегодня он плакал впервые в жизни.

Майор милиции Денис Мениханов ненавидел вести допросы в тюремных кабинетах, но Иван Данилович Жарков, его начальник, ждал этого бомжа как соловей — лета, а к разговору с полковником Жарковым надо было хорошо подготовиться.

Конвойные тащили Егорку с двух сторон под руки, и со стороны казалось, что они волокут труп.

Допрашивать подследственных в таком состоянии запрещено законом, но Иван Данилович вот-вот уйдет на пенсию, Денис метит на его место, значит, работать сейчас надо решительно и быстро.

— И шта?.. Так и будем молчать, понимать?

Рядом с кабинетом Ельцина в Кремле находился большой зал для заседаний, но совещания проходили здесь крайне редко.

Ельцин не любил совещания. Он не любил сидеть во главе стола [ «я — дрянь тамада», — говорил Ельцин). Он плохо запоминал, кто о чем говорит, кто с кем и о чем спорит, а записывать — ленился.

— Шта вы… м-молчите?.. А?

Лужков встал:

— Борис Николаевич! Как мэр Москвы, я полностью удовлетворен сейчас решением Президента…

— Во-от!.. Наконец-то!

Ельцин вышел из-за стола. Было видно, что он устал и раздражен: два часа дня, пора пообедать, он плохо спал сегодня ночью, точнее — вообще не спал, а здесь еще — противная склока между своими…

— Таким образом, — продолжал Лужков, — еще раз хочу сказать: как руководителя Москвы, решение Президента по Чубайсу меня полностью устраивает…

— Наконец-то! — протянул Ельцин. — И на том спасибо, Юрий Михайлович! А вы, вице-премьер… — он повернулся к Чубайсу, — не л-лезьте больше в Москву! И Гайдару передайте: в Москве есть у нас Юрий Михайлович, понимашь… А вам с Гайдаром и России хватит.

Лужков был раздражен, а когда он раздражен, Лужков плохо владеет собой.

— Но как гражданина Российской Федерации, — отчеканил Лужков, — работа Госкомимущества и лично Анатолия Борисовича, те… катастрофические… — не справляясь с волнением, Лужков с трудом подбирал слова, — и совершенно недопустимые явления, которые проявляются сейчас все чаще и чаще… меня абсолютно не устраивает. Более того…

— Шта-а? Шта вы сей-час ска-а-зали?

Ельцин медленно подошел к Лужкову.

— О какой катастрофе… — он смотрел ему прямо в глаза, — вы, понимать, говорите? Я… жду объяснения.

В зале было душно. Кондиционеры вроде бы работали, но не спасали.

…Мэр Москвы Юрий Михайлович Лужков за неделю узнал о встрече в Кремле и хорошо к ней подготовился. Встретился с учеными — Львовым, Петраковым, Абалкиным, съездил к статистикам, подключил спецслужбы, хотя Баранников (и Лужков об этом знал) приватизацию почти не отслеживал: не хотел ссориться с Гайдаром.

Оказалось, на совещании у Президента не будет Бурбулиса. Значит, верны слухи об его отставке?

— Подчеркиваю, Борис Николаевич: как руководитель города, я благодарен Президенту Российской Федерации за принятое сегодня решение по Москве, — начал Лужков. — Я надеюсь, что у Анатолия Борисовича… нашего молодого… «большевизана», как определил его недавно господин Бжезинский, не возникнут… вдруг… какие-то паллиативы… в таком ключевом вопросе, как приватизация…

Чубайс делал вид, что он уткнулся в документы, но вообще-то Чубайс нервничал, смотрел в бумаги и — ничего не видел. Сейчас Ельцин отнял у Чубайса Москву. Что дальше? А если он всю приватизацию отдаст губернаторам? Местному самоуправлению?

Если бы Ельцин мог, он бы, конечно, отмахнулся и от этого совещания, но вопрос ведь важнейший: предварительные итоги ваучерной приватизации.

— Начну с того, — продолжал Лужков, — что весь шестой этаж здания Госимущества занимают сегодня американские советники. Срочно прибыли в огромном количестве. 32 консультанта. И при каждом — еще по штабу консультантов. — Здесь есть от чего опешить, товарищи! Советники Анатолия Борисовича — сплошь профессиональные разведчики. Но именно они составляют и корректируют сейчас списки тех российских заводов, которые по ускоренным схемам вот-вот уйдут в частные руки. И предлагают… различные приватизационные инициативы…

Поднялся Шумейко. В отсутствии Гайдара, четвертый день не выходившего из ЦКБ, именно Шумейко отвечал за правительство.

— Прошу прощения, Борис Николаевич! У нас есть контрразведка, господин Баранников. Правительство не имеет оперативного аппарата.

Удивительно, конечно, но Баранникова на совещание не пригласили. Почему-то считалось, что приватизация — не его вопрос.

— Иностранные консультанты, — наступал Лужков, — раньше всех получают сегодня информацию, где и на каких условиях у нас проходят аукционы по продаже госимущества. Это становится тревожным явлением… ибо в любой стране мира доступ иностранных специалистов к такой информации жестко ограничен, а возможности консультантов сужены! — И не могу понять, — горячился Лужков, — почему, товарищи, мы ведем себя сейчас как самые большие идиоты ты в мире? Называю… — он поднял к глазам приготовленный листочек, — имена: господин Бойл, координатор проекта, чин Бойла в ЦРУ равен званию генерал-лейтенанта. Господа Христофер, Шаробель, Аккерман, Фишер… — Живут, Борис Николаевич, в наших лучших гостиницах, постоянно встречаются с Чубайсом, Нечаевым, но чаще всего с господином Авеном. Я… — Лужков перехватил тревожный взгляд Авена, — …правильно говорю, Петр Олегович?

— Абсолютно, — кивнул Авен. — И мы, Юрий Михайлове, этим негодяям еще и доллары платим.

— Зачем? — опешил Ельцин.

— За консультации, Борис Николаевич.

— Разведчикам?

— Им! Но они, Борис Николаевич, еще при Горбачеве все у нас разведали…

В этом правительстве Авен, похоже, был самый образованный. Он любил немецких романтиков, Тика и Вакенродера, хорошо разбирался в живописи и был ужасно доволен собой, потому как жил сейчас на бывшей даче Алексея Толстого, в том доме, где рождался «Петр Первый»: он забрал ее за бесценок.

— Продав, товарищи, в 1992-м 46 815 предприятий, — продолжал Лужков, — Госкомимущество принесло в казну государства менее одного миллиарда долларов. Вот ключевая цифра в наших рассуждениях. Выходит, что любой американский миллиардер… всего за миллиард… мог бы купить почти 50 тысяч наших заводов?

Лужкову никто не ответил. И — не собирался отвечать: Чубайс уткнулся в бумаги, а Шумейко любовался своими ногтями.

…Прежний хозяин города, его мэр Гавриил Попов совершенно не был хозяином: его дело — сочинять книги, — а руководить Москвой — это искусство.

Попов сделал одно дело: он сохранил в Моссовете Лужкова и Ресина, руководителя стройкомплекса, хотя Сергей Станкевич, яркий молодой демократ, правая рука Попова сразу предложил Гавриилу Харитоновичу разделаться с «контрой».

Станкевич был уверен, что свободная жизнь начинается только там, где есть такие люди, как он.

— Ты в стройке что-нибудь варишь? — допытывался Попов.

— А, бросьте — отмахивался Станкевич. — Я быстро учусь!

Он не сомневался, что может возглавить все, что угодно.

Станкевич ревновал к Попову. Весной 91-го Моссовет проголосовал, чтобы мэром стал Станкевич, а Попов был вторым. Но Борис Николаевич дрогнул, испугался, и Станкевич подвинулся: мэром стал Попов, а Станкевич стал при нем идеологом.[17]

В совершенстве владея «шефологией», Попов ждал, что Ельцин вот-вот назначит его министром иностранных дел. Он каждый день писал Бурбулису записки по международным вопросам, приводил к нему в кабинет разных влиятельных американцев, но министром стал Козырев.

Промучившись на посту мэра еще полгода, Попов ушел, прихватив себе («на старость») комплекс зданий на Ленинградском проспекте и дачу Брежнева в Заречье.

Он бы и раньше ушел, но на дачу Леонида Ильича претендовал Гайдар, поэтому вопрос решился не сразу.

В июне 91-го, еще при Попове, на очистных сооружениях в Курьяново произошла чудовищная авария: две тысячи кубометров фекалий только чудом не промчались — гордым потоком — по городским улицам и площадям.

«Москве нужны рыцари», — кричал на митингах Станкевич.

«Москве нужны хозяйственники», — отрезал Ельцин и поставил на город Лужкова.

Были и другие кандидаты: из Лондона примчался диссидент Буковский и предложил на пост мэра себя. Потом возникла Старовойтова, но она уже порядком надоела, и Ельцин выбрал Лужкова: грязный, запущенный город, скверно освещенные улицы (в самом центре Москвы, на Сретенке на головы прохожих падали не только сосульки, но и кирпичи), на Тверской — проститутки, бомжи и даже прокаженные… — Москва, вся Москва оказалась — вдруг — как один большой «Черкизон».

ЖКХ и сфера быта, магазины и магазинчики, палатки, стадионы, ставшие вещевыми рынками, кладбища, — криминал жестко разделил столицу на сферы своего влияния. Когда Вячеслав Иваньков (он же — знаменитый Япончик) вышел из тюрьмы, он Москву не узнал. Откуда здесь столько воров? Старых авторитетов (дед Хасан, например) мало кто слушает, у каждой банды — свои законы, значит, войны, кровь неизбежны…[18]

В апреле 92-го столовая в Моссовете закрылась из-за отсутствия в Москве продуктов.

Сподвижники Гайдара, господа Филиппов и Киселев из питерского клуба «Перестройка», протащили (добившись поддержки у Президента) закон о свободной торговле.

Его суть: магазины, как это всегда было, получают товары — по фиксированной цене. А торговать этими товарами магазинам разрешено — закон! — по свободным ценам: кто как хочет, так и продает.

Стране нужны богатые люди. Подняться можно только на спекуляции. Если товар не продается, значит цена упадет сама по себе — это рынок, Борис Николаевич!

Ничего не понимая в экономике, Ельцин верил всему, что говорили те, кого он считал экономистами…

Цены взметнулись. Особенно на сигареты и алкоголь.

В мае в Москве произошел «табачный бунт». Станкевич сбился с ног, успокаивая людей, собравшихся на площадях, а Попов доложил Ельцину: еще неделя (курить нечего!), и народ снесет Кремль….

— Американцы, — напирал Лужков, — имеют сегодня полный и абсолютный контроль над Западно-Сибирским металлургическим комбинатом, где оборонный заказ составляет почти 70 %, Волжским трубным заводом, Орско-Халиловским металлургическим и Нижнетагильским комбинатом имени Ленина с его новыми танками, хотя таких бронемашин нет больше ни у кого в мире. Более того: в режиме эквилибристики Соединенные Штаты захватили… а это, товарищи, был именно захват… завод «Авиадвигатель» с его уникальным КБ. Потом, через месяц, американцы зашли на знаменитые «Пермские моторы», таким образом мы, Россия, уже потеряли лидеров нашего двигателестроения.

Лужков достал платок и вытер со лба пот. Он ведь — молодой мэр, он никогда не волновался так, как сейчас.

— Предполагаю, что «Авиадвигатель» и «Пермские моторы» будут уничтожены в самое ближайшее время, товарищи! Как конкуренты «боингам» и «аэрбассам».

Ельцин насторожился:

— Запрос по Красноярску, Денис, лично от генерала идет… — сегодня Иван Данилович с самого утра был не в духе, видно, спал плохо, все его раздражало, Денис тоже раздражал, но вопрос серьезный, поэтому Иван Данилович держался как мог.

Мат рождался у полковника Шухова на лету. Из атмосферы. Сам он мат свой не запоминал, и никто не запоминал, как Иван Данилович ругался; в такие минуты всем было не до того.

Жаль: когда у Петра Великого, самодержца Всероссийского, случался «загиб», придворные, кто-то из офицеров, тут же записывали для себя грандиозные изречения самодержца: «…махоня шелудивая, курвенный долдон, шентя затертая, ябно осклизлое…» — и т. д., и т д.

А за Иваном Даниловичем никто не записывал. (Да и кто посмел бы?) Вот и терялась русская речь — рождалась и умирала, как искорка от костра…

— В Красноярске, лапуля, генерал всех на характер брал, — продолжал Иван Данилович. — Думал — фарт ему выйдет, а получил, лапуля, полный отсосиновик.

Мениханов молчал.

В кабинете Ивана Даниловича все его подчиненные больше слушали, чем говорили. На рабочем столе Ивана Даниловича красовалась табличка: «Слушай внимательно, говори коротко, уходи быстро».

Так и было…

— Изменилась, изменилась Сибирь-матушка! — Иван Данилович встал и прошелся по кабинету. — Самым, лапуля, сучьим образом изменилась! И быстро как: человек, майор, падает быстро, на раз. А поднимается медленно, кривые спины быстро не распрямляются, — моя мысль ясна?

Из ящика стола Иван Данилович достал какие-то листочки и аккуратно разложил их перед собой.

— Это раньше братки мутные были. Сейчас, лапуля,_ты им «дурашку» уже не воткнешь, они, сука, адвокатурой обложились и газеты читают…

Иван Данилович закашлялся. Да так, что его защечья ходили волнами. Он взял графин с водой, но вода в нем была серо-зеленого цвета.

— Кувшинки вот-вот прорастут, — пробормотал он.

…Служебный разговор полковника Ивана Шухова и майора Дениса Мениханова был, на самом деле, совершенно служебным: Иван Данилович не имел семьи, родственники поумирали, поговорить ему было не с кем.

— По всем мастям, лапуля, эти парни в Красноярске родного для себя губера поставят. Как Наздратенко в Приморье. Выскочит какой-нибудь черт… мутной воды, и попрет на нас, лапуля, огромное, героическое мафиозное целое…

Иван Данилович пришел в московскую милицию в 51-м. В разгар голода.

Голод был повсюду, даже в Москве. Фронтовик с тремя ранениями получал инвалидность первой группы. Таких людей на работу не брали, даже в сторожа. Логика простая и безжалостная: какой это, к черту, работник, если у него — первая группа, на одних больничных вместе со всей страной разоришься!

Путь на тот свет был заказан. Или на тот свет, или — в банду, то есть тоже на тот свет, но, если повезет, не сразу.

Фронтовики уходили в так называемые «сучьи банды». Тоже к бывшим фронтовикам, а до войны — судимым уголовникам, переброшенным из концлагерей в штрафбаты, на фронт.

В окопах «штрафников» не щадили, и они себя не щадили: советские бандиты, «соколы» уголовного мира, не имели привычки жалеть себя. Мало кто из них собирался жить в СССР долго и счастливо — настоящий бандит всегда готов к смерти.

А после победы, на «гражданке», многие, очень многие «штрафники» принялись за прежнее ремесло: в «сучьи банды» ушли десятки тысяч фронтовиков, многие из них стали легендами воровского мира — Павленко, Натко (погоняло — Октан), Соколов, Дунаев, Торопов…

— Эти, лапуля, «медведем карябанные», — продолжал Иван Данилович, — тех ментов, кто в Красноярске без подкопа жил, мигом к Богу на постоянку — отправили.

— 37 бойцов… — прикинь, опер!

— Да в курсе я, в курсе… — поморщился Денис.

— А те, кто выжил, те на измене стоят, с такими в разведку идти — как п…ой мух ловить, — моя мысль ясна?

Отвратительный был у Ивана Даниловича кашель, на разрыв. Все знали, даже первогодки: в 83-м бандит Ванька Сыч прострелил Ивану Даниловичу легкое. Уже тогда, в 83-м, Шухов был трижды заслуженный и дважды почетный, но орден у Ивана Даниловича имелся только один, хотя и боевой: орден Красной Звезды.

Так вот, Ванька Сыч: закатали его за покушение на Шухова в Соликамск, в знаменитый «Белый лебедь», где сидят только те, у кого пожизненное.

Единственное «развлечение» в «Белом лебеде» — это чья-то смерть [ночью, в бараке зэки спали в наручниках; в «Белом лебеде» все делалось для того, чтобы осужденные умирали как можно быстрее).

— Ну и вы…е, шершавые, как мухи на стекле. Когда Гайдар, лапуля, ласты сложит, вся эта чморота охапками будет цветовеники на его могилку таскать — вот увидишь! Точь-в-точь как Соньке Золотой Ручке: ей же, падле волосатой, шершавые в холмик до сих пор записочки тычут!

Руки у глыбоебл…ых стальные, наручники их хорошо закалили. Знаешь, что такое брак? Объясню, лапуля, научно: сначала между парнем и девушкой начинается что-то вроде химии, и химия быстро переходит в анатомию. Затем — в физиологию и репродуктивную биологию. Дальше домоводство, тапочки, тахта… потом — элементы физической культуры, приводящие обычно к физическому бескультурью. Ну а потом — гражданское право… если есть что делить…

Денис засмеялся. Он любил, когда Шухов шутит.

— Я генерала, опер, уважить хочу, — признался, наконец, Иван Данилович. — Да и Рушайло просит… я-то, лапу-ля, свое отжил, а тебе шакалье это, я о Рушайло, ой как еще пригодится!..

— Да уж, Владимир Борисович…

— … подхвостье дьяволиное, — махнул рукой Иван Данилович. — Ему 40, а уже генерал, с высунутым языком живет, сука… по-другому сейчас нельзя…

Настроение Шухова заметно улучшилось.

— Дворники там… вроде поимели кого?

— Так точно. Капитан Окаемов.

— Докладывай! Ты его видел? Бомжа этого?

— Говно, а не бомж, товарищ полковник.

— Уха из петуха?

— Но подработаем, если что…

— А зачем нам говно? — вдруг спросил Шухов.

— Так других пока нет… — развел руками Денис. — Я имею в виду красноярских…

Шухов задумался, походил по кабинету

— Алжирский раб нужен, короче говоря, — подвел черту Иван Данилович. — И чтоб, сука, приговор с улыбкой взял…

— Да где это видано, чтоб приговор — и с улыбкой?.. — удивился Денис.

— А ты постарайся, опер. Хоть что-нибудь сделай с душой!

Любая задача, поставленная полковником Шуховым, воспринималась в управлении как директива товарища Сталина.

— Алжирский раб, — повторил Иван Данилович. — И достоверный, бл! С хмурой харей — как у Леонова в «Джентльменах удачи», иначе генерал нас не поймет. Чтобы сам, шмакодявка, рвался бы туда, где живую п… еще лет сто не увидишь…

— Слушаюсь! — вскочил Денис.

— Сиди. Чего вскочил?..

— Работа ждет, Иван Данилович!

— Работа не жид, лапуля, в Израиль не убежит. Сиди, говорю, я еще не все сказал…

…Вообще-то держался Денис молодцом: этой ночью он почти не спал, играл до утра в казино и ушел домой с прикупом — удалось поднять две тысячи долларов.

— Зато у нашего х…еляги, товарищ полковник, фамилия подходящая, — вспомнил Денис. — Иванов. Егор Иванов.

Шухов остановился.

— Да?

— Так точно.

— С такой фамилией, лапуля, в России Президент должен быть, — кивнул Иван Данилович. — Ну и что бомж? Дергается?

— Утром семечек попросил.

— Семечек?

— Ага… — широко улыбнулся Денис.

— Раз семечек, лапуля, значит убийца.

— Почему, товарищ полковник?

— А убийцы… они все со странностями…

Там, за окном, минус двадцать пять, наверное… Как же хочется на свежий воздух, Господи! В снежки б поиграть, окунуться бы в сугроб с головой, побегать бы по снегу, как в детстве, чтобы ноги сразу стали мокрые!

Денис любил лето, а зиму совсем не любил. А еще хорошо бы сейчас пива разливного, еще лучше — «Моет Шандрн», чтоб пузырики виноградные… сами бы летели в голову…

Денис встал.

— Бомжа подработаем, товарищ полковник! Будет у меня, бл, как… черепашка-чебурашка…

— Вот он, лапуля, там угорает… раз семечек просит! — засмеялся Иван Данилович. — Хочешь, анекдот расскажу?

Челябинские мужики нашли черепаху, которая прожила триста лет. Сколько бы еще прожила эта елупень, если бы ее не нашли челябинские мужики?..

Смеяться Иван Данилович не умел, вместо смеха у него были какие-то странные звуки: к-хы, к-хы, к-хы…

Как пилой по железу.

Когда Шухов шутил, в кабинете становилось поспокойнее. — Грех, грех обижаться Денису на Ивана Даниловича: по жизни он был его главным учителем.

Встретились они десять лет назад. Шухов только что вернулся тогда из Карловых Вар, «новобранцев» еще не видел, разгребал текучку. И вдруг в коридоре, у окна, он сталкивается с высоким, надменным лейтенантом… уголки его тонких, презрительных губ небрежно спускались к подбородку, а черные, с густой поволокой глаза насмешничали над каждым, кто проходил мимо…

Паралич милосердия в этих глазах. Хороший будет мент!

Как-то раз «следаки» из отдела Дениса накрыли притон у Белорусского вокзала. Воры держали здесь девочек, пили, дулись в карты, баловались анашой (при советской власти «травка» была фантастической редкостью, и Высоцкий, кстати, пробовал «травку» в… Париже, сын Марины Влади был наркоманом). — Здесьже, в притоне, бандиты назначали «стрелки», хотя «стрелки» проводятсяобычнона «нейтральнойполосе»…

Всех девушек, пойманных в притоне, полагалось тут же доставить в отделение, но Денис не удержался: он охобочил всех троих, причем одну из шлюх — в «зловещей и издевательской форме» (как заявила она потом милицейскому начальству).

Проститутки тогда тоже были редкостью.

«Так это ж не он, воропень вертож…ый… отбалдырил требух, это они его отбалдырили… — объяснил Иван Данилович генералу, спасая Дениса от уголовной статьи. — Налетели, сука, и отбалдырили, вон Денис… красавец какой…»

Ему-то Иван Данилович сразу в морду съездил, но Денис так упоительно рассказывал о девичьих трусиках со специальной дырочкой между ног (из Парижа привезли!), что Шухов тоже не удержался: кого-то из гражданок привели к нему прямо в кабинет…

В другой раз Денис сам съездил в ухо одному австралийцу. И опять его спас Иван Данилович, хотя ситуация была чудовищная.

…Тихий, приятный, ухоженный австралиец, овцевод. Как-то утром он зашел в «Арагви» — позавтракать.

К овцеводу тут же подсел местный карманник.

— Вишь, брат, какой у меня бумажник? — и он вытащил из кармана толстый кошелек. — А у тебя какой?

Овцевод улыбнулся и тоже достал свое портмоне, набитое долларами.

— Хороший… — обрадовался карманник. Он поднялся, забрал оба бумажника и спокойно вышел на улицу.

Овцевод долго ждал, когда же наконец вернется его новый знакомый, потом все-таки сообразил, что его ограбили, и вызвал милицию.

Денис только что заступил на сутки. Он составил протокол, лениво посоветовал «большому другу нашей страны» вести себя в Москве поосторожнее и уехал в отделение. Вечером, в двенадцатом часу, Дениса срочно вызывают в медпункт гостиницы «Националь». — Тот же австралиец! С горя он привел в номер проститутку, девушка сразу опоила его клофелином и унесла все его вещи, вот только фотоаппарат не влез в ее сумку.

Денис опять составил протокол, опять порекомендовал «большому другу нашей страны» быть в Москве поаккуратнее и уехал в отдел.

В семь утра — новый вызов. Опять «Националы). Денис как чувствовал: овцевод!

Рано утром, когда он спустился в холл сделать «чек-аут» и покинуть наконец гостеприимную Москву, к нему подошел какой-то мужчина:

— Помогите бедному человеку, господин! Я три дня не ел. Давайте я сфотографирую вас вашей камерой, а вы дадите мне за это один доллар.

Овцевод — как загипнотизированный — протянул голодному москвичу свой фотоаппарат и отошел к кадке с пальмой, чтобы снимок получился эффектным. А обернувшись, увидел, что холл гостиницы совершенно пуст: голодный москвич исчез… вместе с камерой…

Не стал Денис составлять протокол. Он взял «большого друга нашей страны» за руку, вывел «друга» на лестницу и так засадил ему в физиономию, что австралиец долго-долго катился по лестнице и очнулся в гардеробе, внизу, у женского туалета…

[На самолет, кстати, он тоже опоздал. Целые сутки овцевод тихо голодал на лавочке в Шереметьево, ждал следующего рейса, но кто-то из пассажиров сжалился над ним и угостил овцевода фирменным советским пирожком — с повидлом!]

— О Красноярске, Иван Данилович, я наслышан, — вздохнул Денис. — Там у меня товарищ… по Омской школе… знаю, какие пляски… начались…

— Круче половецких, слушай, — согласился Шухов, закурив папиросу. Он достал из кармана мятый листочек бумаги, зачеркнул цифру «7» и написал на бумаге: «8». Иван Данилович каждый день подсчитывал выкуренные папиросы — неизвестно зачем.

Шухов опять прошелся по кабинету.

— У Касьяна Голейзовского половецкие пляски, где танцуют все как один человек, — гениальная вещь, но это, лапуля, танец педерастов. Ты обязательно сходи на «Князя Игоря», опер! Не ровен час, подменят Александра Порфирьевича каким-нибудь фуфлоганом… чтобы театру подешевле было…

Иван Данилович дружил с дирижером Небольсиным и певицей Шпиллер, — Наталья Дмитриевна была любимой женщиной Сталина, это почти не скрывалось, но о Сталине она говорила редко, хотя однажды обмолвилась, что в гостиной у Сталина висел портрет Василия Качалова.

Интересно, Качалов знал об этом?

— Прикажете, значит, пойду, — вздохнул Денис. — А без приказа — нет, не пойду: я теперь о жизни больше всех ваших театров знаю; за такой жизнью, как наша, никакие театры уже не угонятся, поэтому мне в театре скучно.

— Да уж… — согласился Иван Данилович, потушив сигарету. — А пьески — «кашель и пердеж — ничего не разберешь»!

Он удобно устроился в кресле и вытянул ноги, настроившись на серьезный разговор.

— Или Островский…

— Что Островский? — не понял Иван Данилович.

— Истинно русский писатель, — напомнил Денис.

— Ну?..

— Так у него в пьесах одни козлы, товарищ полковник. Купцы особенно.

Накануне по телевизору шла дискуссия театроведов о русском характере. Кто-то из них назвал Островского «певцом русского дебилизма». Денису очень хотелось блеснуть красивой фразой.

— Это Катерина, по-твоему, идиотка? — взревел Иван Данилович. — Лариса в «Бесприданнице»? Ты с Никитой фильм-то глядел?

— Еще как глядел, — обиделся Денис. — В оба глаза глядел. Сначала она духами ссыт, а потом, товарищ полковник, под пули лезет, если Михалков… не наврал там чего…

— Не Михалков, а Рязанов, — поправил Шухов.

— Какая разница?

Шухов встал и опять прошелся по кабинету.

— Послушай, лапуля! — назидательно сказал он. — Когда немцы Орел взяли, всех местных погнали на работу в Германию. Так вот: те орловские девки, кто не замужем был, на 99 %, опер, оказались девственницы.

— Целка, Иван Данилович, здоровья не прибавляет! Я не встречал пока ни одной бабы, чтоб искренне жалела, что рано дала…

— Так не с теми общаешься, опер! — засмеялся Шухов. — Ладно, давай их к блуду курвяжному прямо в яслях склонять! И будет у нас… пышущая здоровьем страна! А если дети по малолетству со своими чувствами не справятся, как Джульетта в Вероне, да и черт с ними, с детьми, естественный отбор!

Денис часто бывал в казино на Новом Арбате и даже имел здесь золотую карточку.

Странный, странный мир — столичные казино! Напряженный, улыбчиво-кривой, злобный… — бал воров, кто с этим спорит, но ведь бал!

Кто сильнее, человек или деньги? Кто сильнее, человек или атомная бомба?

Девки с лентами у широких стеклянных дверей, элегантные официанты с шампанским и тарталетками, приятный сигарный дым, бриллианты, богатые женщины в вечерних туалетах, проститутки на любой вкус, хотя и дорогие, твари, а главное — с поразительно искаженными представлениями о честности…

Бал воров… — что же, пусть этот бал будет и его, майора Мениханова, праздником! Ведь любой мент, даже если его карманы битком набиты нетрудовыми доходами, чувствует себя в казино как Наташа Ростова на первом балу! — Когда пластмассовый шарик, запущенный равнодушной рукой крупье, скачет из клеточки в клеточку, издеваясь (пляска смерти!) над всеми, кто склонился сейчас над игорным столом… — да, в такие минуты Денис чувствовал: здесь, в казино, решается его судьба. Прорвется ли он, майор Мениханов, в шикарное русское будущее, к настоящим деньгам (Денис не сомневался, что Россию ждет шикарное будущее) или он застрянет на полпути к вершине?

Те, кто сейчас в «Арбате» проводит все ночи напролет, это каста. Новые хозяева жизни. Многие — да просто бандиты, но бандиты, а не какие-нибудь суки щенные, есть же разница, черт возьми!

Прыг-скок, прыг-скок… — Денис наслаждался тем, как вздрючены сейчас его нервы, как играет, пенится его кровь…

Кайф, спасибо тебе! Игра, кто тебя придумал, скажи?!

Деньги — это кровь. Без денег он, Денис Мениханов, обескровлен…

На Новом Арбате часто бывала и Алла Борисовна. Примадонна уже в годах, хотя одевается как девочка (вот только бантиков не хватает). Назло всем богатым теткам, да? — Тянет, тянет Аллу Борисовну к картам: в своих высших проявлениях игра затрагивает те же струны души, что и смерть; любая песня Аллы Борисовны — сконденсированнная драма и игра для нее тоже как драма.

В прошлый понедельник Денис осмелился подойти к Алле Борисовне, но она с ходу буркнула что-то грубое, смерив Дениса презрительным взглядом. Ему стало так противно, будто он в штаны нагадил. Но и примадонну можно понять: ей хочется отдохнуть, она в казино не за деньгами приезжает, не за победой…

Франсуаза Саган принимала кокаин и гнала от себя всех, кто пытался ее остановить: «Почему эти люди мешают мне умереть?!»

Подражая Денису, в «Арбат» потянулся и весь их отдел: там, наверху, были номера с сауной и эротическим массажем, красивые проститутки (даже не проститутки — просто какие-то твари ненасытные), — а то, что ментовский хлеб сейчас очень тяжел, что ж… вон, бомжи на улицах сейчас даже карманников потеснили, карманники в легальный бизнес ушли, а бомжей становится все больше и больше…

Денис вытянулся:

— Разрешите идти, товарищ полковник? По Красноярску задачу понял, чтобы у них там у всех… повылазило!

— Чтобы у них повылазило, теперь есть ты, майор… — назидательно произнес Шухов.

Он снова достал папиросу, снова зачеркнул цифру и поставил новую.

Вся его пепельница была в окурках, поэтому Иван Данилович пододвинул ногой корзинку с бумагами и стряхивал пепел прямо туда.

Денис чувствовал, сейчас Шухов скажет что-то важное.

— Объясни, опер, — тихо начал Шухов, — мы же с тобой правильно все понимаем, — верно? Народ наш… тоже не дурак и все видит как есть. Почему тогда этих… в заднице зачатых, сейчас… с каждым днем все больше и больше? Они ж через выборы… демократические… любую власть в свои руки возьмут. Согласен со мной? — Чего мы ждем? Когда они нас с тобой быдлом сделают? Революция произошла… совсем не культурная… ведь дальше… вместо детей… будут повсюду только их дети…

— Если у них — все, значит у нас — все остальное… — согласился Денис. — А большинство наших граждан как бы сошли с ума. В очко долбятся, извиняюсь за выражение!

— Поэтому, опер, я нас — всех-понять не могу! Если и дальше будет так, как сейчас, сколько народу из России свалит, — ты в курсе? Я думаю: миллионов двенадцать, не меньше…

— Офигеть.

— В Гражданскую, когда бежала интеллигенция, 2,5 миллиона. И все уже тогда в один голос орали: «Величайшая трагедия! Россия теряет генофонд!..» А тут — 12 миллионов. Это как?!

Денис хотел отшутиться, но сказал вдруг очень честно:

— Все равно, товарищ полковник, я воевать пока не хочу, — признался он. — Пока молод — не хочу! Я сейчас удачу ищу. И мне фиолетово… Чубайс там… не Чубайс…

— А вот я когда-нибудь его пристрелю, — зевнул Шухов. — Вот увидишь, лапуля… я — воюющая сторона.

Денис шутливо вытянулся «по струнке»:

— Готов быть «вторым номером», товарищ полковник! — отрапортовал он.

Шухов взял в руки графин, ехидно взглянул на гнилую воду, и Денис вдруг почувствовал, что Шухов сейчас совсем не шутит.

Настоящее перо — перо писателя — как эффектная дирижерская палочка. Если писатель дирижирует миром, если каждая глава его будущей книги звучит как симфония, а сама книга — это целое мироздание с вращающимися светилами и особой музыкой сфер… такая книга никогда не умрет.

Отец Тихон постоянно делает зарисовки. Книга? Да. Литература? Еще нет. — Его несвятые святые старцы прекрасны. Они — вне времени. Священники всегда вне времени. Ум теряет надежду до конца проникнуть в их мир: уж слишком чужим кажется он на первый взгляд, да и сами старцы никогда ничего не объясняют — они не любят, если им докучают вопросами, ведь вопросы к ним есть всегда…

Отцу Тихону очень хочется заглянуть в их мир поглубже, с головой опуститься в этот колодец, бережно взять в свои руки их старые, высохшие ладони и остаться с ними наедине. Но он разбросан: здесь, в Москве, люди рвут его на части, миллион дел сразу и нет у него времени заняться литературой…

Старец — это человек, «берущий вашу душу, вашу волю в свою душу и свою волю, — говорил Достоевский. — Избрав старца, вы от своей воли отрешаетесь и отдаете ее ему в полное послушание, с полным самоотречением. Этот искус, эту страшную школу жизни отрекающий себя принимает добровольно, в надежде после долгого искуса победить себя, овладеть собою для того, чтобы наконец достичь через послушание всей жизни уже совершенной свободы, то есть свободы от самого себя, избегнуть участи тех, которые всю жизнь прожили, а себя в себе не нашли…»

Отец Тихон уверен: из его зарисовок, сделанных на коленке огрызком карандаша, когда-нибудь получатся настоящие рассказы. Сейчас он живет как бы начерно, в суете, ежевечерне откладывая занятия литературой на завтрашний день, на более поздние сроки, на старость, ибо настоящая литература — это бесконечность, ведь космос никогда не заканчивается и каждая из звезд все время манит, загадочно манит к себе…

Уже сейчас в эскизах, сделанных отцом Тихоном, присутствует неслышная поступь человеческой судьбы. Его старцы окружены кольцом благоговейного молчания. Иногда кажется, что их лица — это лица крестьян. Сухая кожа, скрученные впалые щеки под длинной, нерасчесанной бородой и черная скуфья, надвинутая на самые глаза, — такое ощущение, что они хотели бы загородиться, спрятаться от всего мира, как ушел, спрятался от всех великий Бетховен, сочиняя Девятую симфонию: если ты хочешь, чтобы твоя музыка разорвала мирозданье, сделай так, чтобы мир не разрывал бы тебя!

Лица старцев скрыты. Такое ощущение, что у них даже глаза заросли бородой! Эти добрые, старые глаза уже подслеповаты, конечно, возраст есть возраст, но очки, заботливо подобранные местным врачом, старцам не нужны: людей они видят насквозь.

Отец Тихон всегда, с молодых лет, мечтал жить так, как живут печерские отшельники. Особенно — как живет отец Иоанн, самый родной (как мать!) для него человек.

Но сегодня жизнь у отца Тихона — какая-то совсем другая, не монастырская, больно уж бойкая: он — как Фигаро, крутится с утра до ночи волчком, судьба и время тащат его куда-то вперед, к какой-то непонятной цели, но кто знает, что это за цель?

Сбылось пророчество отца Иоанна: решением Синода московское подворье Псково-Печерского монастыря преобразовано в Сретенский ставропигиальный мужской монастырь; послушание отца Тихона, ныне — архимандрита Тихона, принять крест наместника.

И сразу, мгновенно, первый удар. Весть от Баранникова, с Лубянки: арендаторы особняка на Рождественском бульваре, расположенного в Москве, бок о бок с монастырем, «заказали» отца Тихона «тамбовской» группировке — в ближайшие дни, еще до Нового года, он, если «тамбовских» не остановить, будет убит.

Дивны дела твои, Господи!

Баранников — прихожанин собора Сретения Владимирской иконы Божией Матери. Лубянка и Сретенский монастырь — рядом, в двух шагах друг от друга. Чекисты теперь, такая мода пошла, поголовно верят в Бога чаще всего — по месту работы.

Тревога приносит муку. Неужели это сейчас так просто — убить? Как такое может быть, если имя убийцы — Алексей Жарков — известно заранее?

Нет-нет… бред, полный бред: прожив на свете 44 года, архимандрит Тихон даже представить себе не мог, что кто-то вот так, запросто, в два счета может с ним рассчитаться. С ним, у кого столько влиятельных друзей и знакомых, с ним, кого все так любят — и прихожане, и монахи, главное — московская интеллигенция!

Отец Тихон не знаком с этим… Жарковым, он ни разу в жизни с ним не встречался. А вот — поди ж ты…

Как говорится, ничего личного! Только бизнес.

На самом деле отец Тихон не боится смерти. Жизнь научила его не пренебрегать случайностями, но, как истинный монах, отец Тихон предвкушает свою смерть, усердно готовясь (всю жизнь!) к своему главному, решающему путешествию — переходу в другой мир, светлый, грандиозный, где каждый человек, и твой вчерашний правитель, Президент, и ты, недостойный чернец, стоят перед Ним, перед Его Судом, бок о бок, в одной шеренге — как провинившиеся дети. Но как легко, оказывается, огадить душу, если ты нечаянно, сам о том не подозревая, встретился с подонками — с людьми, в которых прячется сатана.

И они уверенно, улыбаясь, держат тебя на «мушке»!

Отец Тихон стоял у окна: по монастырскому двору важно разгуливал жирный ворон. Отец Тихон сразу вспомнил Лаврентия Берию. Маршал Берия (особенно в профиль) был чем-то похож на жирного ворона. Режиссер Владимир Наумов, снявший «Бег», рассказывал отцу Тихону, что студенты ВГИКа под страхом смерти запрещали своим однокурсницам, будущим актрисам, прогуливаться в центре Москвы. Все знали: проезжая по городу, Берия из окон своего бронированного «паккарда» может выбирать девушку себе на ночь. Вцепиться он мог в кого угодно, даже в ребенка. Тут же подскакивал полковник Саркисов, его ближайший адъютант, что-то щебетал девушке на ухо и распахивал дверцу «паккарда». Если же в ответ был только испуг… — что ж, девушку украдкой провожали до дома и позже, узнав адрес, все равно везли к «самому» — когда обманом, когда силой…[19]

Одна из девчонок, Майя, студентка Института международных отношений, скрылась от «ворона» в Малаховке. — Но разве от «ворона» спрячешься? Полковник Саркисов поднял — по тревоге — два истребительных батальона, почти пятьсот человек, Майю нашли, раздели прямо в автомобиле, привезли в особняк к Берии совершенно голую, правда, перед домом шинель накинули на голые плечи.

Через девять месяцев, почти день в день, она родит от Берии мальчика, которого тут же отдадут в детский дом.

Зверь! Он во всем был зверь, этот маршал — и с людьми, и в работе. Не человек — сущий дьявол. Берия тащил на себе половину экономики Советского Союза (один только «атомный проект» чего стоит!), и все, кто работал с ним, включая академика Сахарова, все — в один голос — отмечали, что Берия никогда не уставал.

Он как машина! А еще Берия не любил отпуска (не знал, чем бы ему в отпуске заняться), редко бывал на даче, хотя его дача находилась в черте Москвы. Терпеть не мог охоту, рыбалку, баню, пьянки, — оргии Берии были сродни пыткам, опытам над людьми, потому что школьницы или вчерашние школьницы (Берия любил неопытных, его особенно возбуждали девочки с «пионерскими» коленками в белых гольфиках), так вот: вряд ли секс с подростками в полной мере отвечал его сексуальным фантазиям. Это были именно опыты — когда ласковые, когда игривые, но всегда — чудовищные.

В своем дневнике Саркисов подробно рассказывал об этих «пытках» (даже он, палач, называл опыты Берии «пытками»), но если у маршала, фактически — руководителя государства, лауреата, героя и кавалера нет тех внутренних переплетений, где все нравственные особенности, убеждения и опыт соединяются в мораль, — чему тогда удивляться?[20]

Самое страшное: если «лялька» начинала сопротивляться и биться в истерике, Саркисов с бойцами тут же закрывал ей бинтами рот, выводил в сад и расстреливал.

Прямо под яблонями.

«Ворон» не гнушался — часто присутствовал при казни.

И всегда абсолютно трезвый, — всегда! Грузины умеют, черт возьми, грузины не напиваются! Хоть кто-нибудь видел пьяного грузина?

Из «отказников» Лаврентий Павлович пожалел разве что Зою Алексеевну Федорову. Все цветы, которыми был в ожидании цветы, которыми был в ожидании Федоровой торжественно украшен огромный стол, ломившийся от яств, сложили в охапку и отнесли — по приказу Берии — в машину, в «ЗИС».

Саркисов сел, как всегда, впереди, рядом с шофером. Машина тронулась.

— Зачем же… столько цветов? — пролепетала подавленная Зоя Алексеевна.

— Тебе на гроб! — обернулся Саркисов.

Из особняка Берии на Садовом Федорову доставили прямиком на Лубянку. Во внутреннюю тюрьму.

Дьявол — он ведь из года в год один и тот же, дьявол не знает, что такое страдания, страсть; он холоден и равнодушен, хитер и спокоен, у него нет сердца, нет души, нет нервов, нет… ничего человеческого, хотя чаще всего он предстает перед людьми именно в обличий человека.

Сколько их, детей Берии, так и не узнавших (до конца жизни!), кто их отец и мать? — На самом деле эта дикая, действительно приапическая сексуальность, которой страдают (именно страдают) многие, в том числе — и великие интеллектуалы… это, конечно, нечто большее, чем просто разврат или хроническая патология, то есть болезнь: здесь что-другое, более страшное. Скорее всего — наказание Божие.[21]

В мемуарах Серго Берии, любимого сына маршала (о других его сыновьях ничего не известно; как писал — в таких случаях — великий Пушкин, отстраняясь от Ольги Калашниковой, «детей у меня нет, только выблядки»), в мемуарах Серго можно найти такую вот страницу:

В один из дней 1959 года я нашел в своем почтовом ящике журнал «Вокруг света», на который не был подписан. Там помещалась фотография, на которой перед Президентским дворцом в Буэнос-Айресе в компании какой-то женщины был изображен мой отец. Я рассматривал эту фотографию через лупу: подделки не было, это был он! Показал ее моей матери, которая была вне себя от радости… что отец жив! «Лишь бы его не узнали чекисты! — сказала она. — Насколько он неосторожен, что позволяет себя фотографировать!»

Она в это твердо верила. Через некоторое время мы получили письмо, в котором нам назначили свидание в Челябинске для получения «дополнительной информации»… Конечно же, никто не пришел. В другом послании нам также была предложена встреча, на этот раз в Грузии, на Черноморском побережье. Моя мать решила поехать туда с помощью друзей-летчиков. На «свидание» с ней также никто не пришел… До самой своей смерти мама сохраняла твердое убеждение, что отец жив. «Если бы он только мог отправить нам хоть маленькую записочку! Почем он не объявляется?» — повторяла она.

Серго Берия — один из создателей советской противоракетной обороны, человек конкретный и точный, как цифра; он не похож на романтика, верящего в чудеса.

«Я рассматривал фотографию через лупу: подделки не было, но это был он!» — Если булгаковский Воланд, мы помним, разговаривал с Кантом, то почему же после 1953-го Берия не мог оказаться в Буэнос-Айресе, — а?

Где, кстати, его могила? Кто-нибудь знает? И может показать?

Если дьявол, этот огромный коршун, этот гигант — миф, сказочный персонаж, если в жизни на земле его нет и не может быть, тогда многое, очень-очень многое из того, что происходит в реальности, очень трудно понять и объяснить.

Например, войны. Эпидемии. Массовую гибель детей. И еще, еще, еще… — Да как же нет дьявола, если он есть?! Вот только откуда он, этот черт, на белом свете? Кто его создал? Чье это творение? Чьих рук дело?

Или дьявол всегда создает сам себя, потому что дьявол — это живой вызов Богу?

Берия создал атомную бомбу и заложил водородную бомбу. Если бы Берия взорвал — этими бомбами — весь мир, зачем такая планета (пустая планета) нужна Господу?

Солженицын, Астафьев, Кондратьев… — многие прозаики считают «Мастера и Маргариту» детскойлитературой. Не «Дети Арбата», — нет: «Мастера…». И прежде всего — из-за Воланда, конечно. Хорошо, Берия не Воланд, но ведь все, кто читал «Мастера…», помнят, как Воланд вел себя — в романе — с людьми.

Он был возбужден до крайности, лицо его, ибез того отвратительное, то и дело искажалось от распиравших его страстей. А страсти его были — честолюбие, жестокость, хитрость, власть, власть… Он так старался, в этот ответственный момент, как бы не перехитрить и как бы недохитритъ. И это было написано на его лбу…

Это Булгаков? Нет, конечно, это другая книга, совсем другая — это мемуары Светланы Аллилуевой, знаменитые «Двадцать писем к другу». Портрет Берии. В те часы, когда Сталин находился при смерти.

Дьявол, сущий дьявол…

Все, кто хорошо знал Берию, его враждебность к каждому человеку, его жестокость (невероятную, неслыханную жестокость), все в один голос говорят, что никакой паранойи у Берии (в отличие от Сталина) не было.

Наоборот: первобытное здоровье. Организм, созданный природой на века. Если угодно, — для вечной жизни на земле.

Любил ли он Серго, своего сына? Скорее всего, Серго просто был его ученик. Позже — коллега. Берия доверил ему ПВО страны, будущий «Алмаз». Если Сталин глубокой ночью, тайком от всех, мог лихорадочно рыться в дневниках Светланы, своей дочери, пытаясь узнать, как далеко зашла его «хозяюшка» в романе с Каплером, — и плакать, плакать навзрыд, понимая, что его догадки, страшныедогадки, уже сбылись, чистота порвана — и уже навсегда, если Сталин, даже он, не сумел защитить себя, себя самого от ледяных ветров времени: попытка самоубийства Якова Джугашвили, самоубийство Надежды Сергеевны, страдавшей ужасными головными болями (Надежда Сергеевна чувствовала надвигавшееся безумие и в последние месяцы боялась, что ее припадки испугают детей, ведь Светлана, Василий и Артем, приемный сын, были еще маленькие), убийство Кирова, самого близкого к нему человека, смерть матери, самоубийство Орджоникидзе, внезапная смерть Горького… — да, Сталин медленно сходил с ума. А Берия с годами только молодел: вместо сердца — лед, вместо души — лед, вместо нервов — лед.

Может — правда… дьявол?

Старый монастырский ворон не нравился отцу Тихону. У него клюв как прищепка, вцепится в палец — сразу прокусит до крови. Нахохлился, гад: шеи нет, голова выходит прямо из туловища, а глазища — как два шипа.

Если бы вороны могли превращаться в людей, из них бы получились, наверное, отличные палачи!

Да, монахи не боятся смерти, но смерть от руки киллера — это уже издевательство, конечно; между ними и Господом влезла, оказывается, какая-то нечисть и пробует, гадина, диктовать свою волю!

Да, да, да: Москва — это город душевнобольных. Статья в сегодняшнем «МК», без подписи: «Сретенский монастырь вот-вот займет здание музыкального общества».

Конечно, займет — невзирая на газетные анонимки! По решению правительства Москвы особняк на Рождественском бульваре передается сейчас Сретенскому монастырю, отец Тихон откроет здесь духовную семинарию. — И при чем здесь, хотелось бы понять, музыкальное общество, если аренда у господина Жаркова закончилась еще в Вербное воскресенье?

Сначала Жарков жадно схватил нефть в Новом Уренгое, но кто-то подсказал, что «прихватизировать» сейчас музыкальное общество, главное — все заводы в России, выпускавшие музыкальные инструменты, это будет, конечно, похлеще, чем нефть!

С криком: «О Гайдар! Ты — бог!» — Жарков кинулся в Москву.

Взятки, взятки, взятки, как утверждает Баранников, и — дело сделано! Все предприятия, аффилированные с музыкальным обществом (Уфа, Волгоград, Петербург, Подмосковье), сливаются в некое ЗАО, только что созданное, где председатель совета директоров — мать Жаркова, а главбух — его сын!

В Волгограде, в здании филиала музыкального общества (а через месяц и здесь, в Москве, на Рождественском), Жарков открывает: а) «отель на час», б) сауны, в) массажные кабинеты.

Музыкальное общество и «отель на час», все в порядке вещей, две вывески рядом, вплотную, справа и слева от парадного входа.

Добро пожаловать, господа!

Никого сейчас не удивляет, что после отчаянной борьбы, судов, «стрелок» и перестрелок «Норильский никель» возглавил наконец парень, который еще год назад руководил в Петербурге туристической фирмой «Нева».

Поднялся на проститутках: девушек автобусами возили в Хельсинки. На работу. И все бы хорошо, но только финны — быстро очухались и закатили грандиозный скандал.

На всю Европу, можно сказать.

Друзья «Невы» тут же перекинули парня подальше от Питера, за Полярный круг. На «Норильский никель», директором!

Россию — народу! Вопли демократов: власть, отдай наконец Россию народу!

Отдали. И что сделал с Россией народ?[22]

Выступая на «Эхе Москвы», Жарков заявил, что он — монархист. — Да если этим людям вернуть царя, они его тут же снова убьют!

Баранников предупредил: «заказ» на отца Тихона размещен умно, через цепочку посредников, сам Жарков — в стороне, но он уверен: если бы «не поп», особняк на Рождественском остался бы у него в руках, вроде бы Цой, пресс-секретарь мэра, давал Жаркову (бесплатно, разумеется) какие-то гарантии…

«Грохнуть попа» — боевая задача. Баранников разводит руками: Жарков официально предупрежден об ответственности, но профилактика в этом случае не действует.

Где доказательства?» — орет Жарков. Их нет, в таких делах только дураки оставляют следы…

Все знают, и ЧеКа, и прокуратура, кто убил журналиста Листьева, — все! Но доказательств — ноль, поэтому с убийцей Листьева — все в порядке, он рвется сейчас возглавить один из крупных телеканалов. — На «Эхе Москвы», кстати, уже началась кампания: «люди в церковном облачении» подняли руку на скромных и беззащитных музыкантов и в «ультимативном порядке» требуют освободить особняк на Рождественском…

«Грохнуть попа», надо же!

Вся надежда — только на Господа, но, если таких сволочей, как Жарков, сейчас миллионы, разве может Господь всех наказать? Всех и каждого?

Или может? На Страшном Суде? Иначе зачем Он всем людям подарил свободу?

Если отнять у людей их свободу (свободу во всем), в кого превратится человек? Зачем он тогда на Земле?

У богословов на все главные, самые тяжелые вопросы уже есть — давно есть — ответы, но каждый монах не станет (как иначе?) задавать все «эти» вопросы самому себе, ищет свои ответы, именно свои…

Отец Тихон легко преодолевает несчастья: если над ним (так бывало) вдруг рушится кровля, он ощущает только одно — свободу

Нет-нет, самое важное для Всевышнего — это, конечно, мысль человека, его разум. И — свобода. Что будет с людьми, если Всевышний возьмет на Себя труд думать на Земле за всех? И все за всех решать? Люди… кто они тогда? Зачем они нужны?

Если человек — каждый человек — на вечном иждивении у Господа, зачем же, спрашивается, строить государства, писать законы, прокладывать трубы, сочинять книги, развивать ремесла?

Отец Тихон только что вернулся со строительства монастырской колокольни. Сегодня в их обители особенный день: в память обо всех жертвах советской власти здесь будет печально и торжественно установлен Поклонный крест. Завтра утром в монастырь прибудет Патриарх Алексий Второй. Он освятит Поклонный крест и проведет молебен об упокоении всех жертв богоборческой власти…

Отец Тихон не устает любоваться Патриархом — мудрым и честным человеком. Сколько он сделал, лично он, чтобы укрепить в людях веру!

Отец. Всем и каждому. Приближая людей к религии и церкви, Горбачев и Чебриков (перестройка!) подписывали митрополитов (и не только митрополитов) на сотрудничество с КГБ СССР. Именно так: вербовка (это можно назвать вербовкой?) шла по личной инициативе Генерального секретаря.

На самом деле ЧеКа с первых же часов своего существования «подкатывалась» к архиереям, но Горбачев «углубил» этот вопрос. Если раньше Патриарх Пимен мог покинуть Москву только с согласия Кремля [Святейшего «выпускали» разве что в Одессу где у него была летняя резиденция), то сейчас, когда — вот она, гласность — планировались широкие международные контакты, «контора» подстраховалась: было решено намертво связать иерархов (всех иерархов) и власть «подпиской» о тайном сотрудничестве.

Как и полагается, агенты получили «клички».

«Аббат», «Адамант», «Дроздов» — и т. д.

Ну и черт с ним, с КГБ: главное — сохранить в России православие, возвратить храмы, строить новые, возносить молитвы… — Один вопрос, правда, всегда как-то особенно волновал отца Тихона. Настоящие монахи — они ведь все немножко как дети. И вопросы у них тоже бывают детские: ответ известен заранее, но задать вопрос все равно очень хочется… Почему все-таки Патриарх так зависит сейчас от женщины? И разве эта красавица, Гюля, за версту бросающаяся — всем — в глаза, разве ее отношения с Патриархом — это не вызов всему епископату?

Каждый человек — человек. Законы сердца выше законов писанных!

Любовь Святейшего… — какой фильм можно снять…

Неужели ветры времени, когда невероятное — вдруг — становится очевидным… неужели эти лютые ветры, со всех сторон налетевшие сейчас и на крепкие монастырские ворота, пошатнут их, подточат; неужели в церковь тоже ворвется бизнес и свечи будут дорожать в церковных лавках, как дорожает сейчас хлеб?..

Нет, нет, нет: церковь Грозного пережила, его паранойю, а уж Ельцина…

Или это иллюзия? Кто знает, какова в России сила рубля? Что, если власть рубля в России окажется еще сильнее, чем всевластие сантима во Франции?

Она ведь только начинается сейчас, власть рубля…

В Чечне генерал Дудаев открыто закупает оружие. Грозненская нефть в обмен на оружие. В арсенале Дудаева уже: разграбленные склады частей внутренних войск и 73-го учебного корпуса генерала Соколова (только автоматов аж 53 тысячи), 54 танка и 4 пусковые установки тактических ракет «Луна М», дивизион залпового огня «БМ-21» (18 ракет), 50 учебных самолетов «Л-29» (у самого Дудаева — захваченный в аэропорту «Северный» самолет «Аэрофлота» ТУ-154) и — около 60 вертолетов.

Под ружьем у Дудаева 15 тысяч бойцов с армейской школой, 13 тысяч человек — гвардия, охрана, ЧОПы и — почти 30 тысяч ополченцев-резервистов, обученных по всем полевым стандартам.

Два армейских корпуса: 70 полков!

Святейший Патриарх и церковь в силах остановить безумие? Ведь война неизбежна. Специалисты подсчитали: война в Чечне будет широкой, от гор до гор, с «ковровыми» бомбежками, Россия потеряет не менее 170 тысяч человек. Плотность населения в Чечне — 77 жителей на каждый квадратный километр, но это — включая горы…

Или Ельцин сразу, резко порекомендует Алексию не заметить войну?[23]

Если Патриарх не ослушается Ельцина, какой окажется Воля Всевышнего? Каким будет Его Ответ?

Жарков, Жарков… — этот черт не выходит из головы. Томящая нервы неизвестность: приняв крест наместника, отец Тихон оказался, сам того не понимая, на минном поле Москвы: рвануть здесь может в любую минуту!

А убийства ныне — уникальные, Россия здорово продвинулась в этом направлении.

Бизнесмена Ивана Кивелиди убил некто Володюшка, его все звали именно так — деловой партнер. Яд был подсыпан в трубку телефонного аппарата, стоявшего на рабочем столе Кивелиди. Пострадала и секретарь Кивелиди: каждое утро женщина наводила в кабинете порядок и аккуратно, не спеша протирала пыль…

Самое непостижимое: Володюшка в этот день тоже крутился в кабинете Кивелиди и тоже получил дозу — прекрасное алиби! Доза была микроскопической, по расчету: к столу Володюшка не подходил, тихо сидел на диванчике, в самом углу, листая модные журналы…

Наблюдал часы доживашя…

Арестовать не успели, Володюшка сбежал, но в уголовном деле хотя бы есть подозреваемый. По нынешним временам — уже хорошо…

Губернатор Вятки Сергеенков был отравлен в поезде, на подъезде к Москве: кто-то плеснул в его чай несколько капель выжимки из жмыха.

Среди пассажиров была, слава богу, врач-инфекционист. Она мгновенно, по рации, связалась с коллегами и получила все необходимые рекомендации. Убийцу не поймали, Сергеенков (выжил он чудом) отказался от уголовного дела. Боялся, наверное, Президент снимет его с работы по состоянию здоровья, ведь он теперь — инвалид, у него от печени — только треть…

Еще одно дикое отравление (попытка отравления) — все тот же Караулов. Он пережил три покушения на свою жизнь: сначала — чеченцы, потом — приморские бандиты, банда Баула, потом — бывшая жена. Караулов был женат уже несколько раз, ну и попал, как говорится, причем кто подсказал его жене, Оксане, способ убийства? Александр Сергеевич Пушкин? Говоря об одном литераторе, большом охотнике «до журнальных драк», Пушкин заметил, что он «мешает яд своих чернил с слюною бешеной собаки…».

Спасибо, Пушкин! Если слюну бешеной собаки разбавить… ну не чернилами, конечно, например — настойкой из клещевины, получается смертельный яд.

На помощь Оксане пришел ее любовник — казахский бандит, большой специалист в этих вопросах.

В Москве, на Юго-Западе, Лужков только что открыл крематорий для бродячих собак.

Псы, заболевшие бешенством, ценились в крематории (в отличие от бешеных лисиц, например) на вес золота.

Легкий, незаметный укол обычной иголкой через рубашку — в ресторане, в театре, в гостях…

— Вас кусала бешеная собака?

— Нет, доктор…

Если упустить время (первые три дня), все! Через 25–30 дней любой, даже очень сильный человек, превратится в «овощ».

Вскрытие обнаружит слюну бешеной собаки… значит, что? Несчастный случай! С таким же успехом можно было бы применить, конечно, и яд кобры, но что делают кобры на улицах Москвы?

Отец Тихон поступил так, как подсказал Караулов: пришел в «Момент истины», сказал все как есть, назвал Жаркова по имени, назвал «тамбовских»… Караулов давал советы: если нет документов, если нельзя ничего доказать, надо заходить «бочком», не в лоб, иначе Жарков подаст в суд, придется извиняться и платить штрафы. Нельзя ничего утверждать как факт. Именно «бочком», осторожно:

— Я предполагаю…

Предполагать можно что угодно, любую крамолу — за предположения не судят.

Официальное право на ошибку: «Я предполагаю…» Отец Тихон. Я предполагаю, господин Жарков готовит мое убийство…

Караулов (удивленно). Надо же…

Отец Тихон. Предполагаю, руками тамбовской группировки.

Караулов (напряженно). Вы уверены, отец Тихон?

Отец Тихон (спокойно). Я предполагаю…

Почему русские всегда, испокон веков, строили такие ужасные концлагеря? Они же для себя их строили, может быть, для своих же внуков, своих сыновей… — неужели это никому не приходило в голову?

Почему в лагере новичка первым делом избивали? «Ну, новичок, у нас так принято — ты обязательно должен подраться…»

Стальные камеры. Десятимиллиметровая сталь; обычно из такой стали делают бульдозерные отвалы. Нары сделаны из распиленных пополам громадных бревен. Разумеется, эти камеры — без тепла. Зимой — лютый холод, сталь поблескивает инеем. Летом — жара и страшная, отупляющая влажность с мерзейшим конденсатом…

Легендарный Вадим Туманов (вот, правда: человек — живая легенда Колымы) рассказывал отцу Тихону, что почти все заключенные (процентов 80, говорил Туманов), которых баржами в сталинские (да и позже) годы привозили на Колыму, были сплошь невинные люди.

Они кто? Дети Его. Разве Отец может допустить, чтобы Его дети так страдали?

Зачем? За что? Разве человек рожден для таких вот… испытаний? Что за чушь?

Митрополит Кирилл, влиятельнейший прелат Русской православной церкви, был учеником митрополита Никодима — великого священника.

Ему не было и пятидесяти лет, митрополиту Никодиму когда Господь призвал его пред Очи Свои.

Вчера вечером отец Тихон прочитал в «Курантах»: «Отравление Иоанна Павла I и митрополита Никодима». Статья — выдержка из бестселлера журналиста Дэвида Яллопа «Во имя Господа. Кто убил Папу римского?».

Публикация ошеломила отца Тихона, и он долго, полночи, наверное, не мог заснуть.

…В Ватикане, в его кабинетах; шушукались епископы и священники: в честь главы делегации Русской православной церкви, митрополита Ленинградского и Новгородского Никодима, новый папа устроил 5 сентября 1978 года специальную аудиенцию, во время которой 49-летний русский прелат вдруг повалился с кресла вперед лицом.

Через несколько мгновений Никодим был мертв. Теперь же по Ватикану гулял слух, что Никодим выпил чашку кофе, предназначенную Папе Иоанну Павлу I — только что избранному. Смерть митрополита в ретроспективе выглядела зловещим предупреждением об ужасных событиях, и они не заставили себя ждать[24].

Тьма пала на католическую церковь в ночь с 28 на 29 сентября 1978 года. В эту ночь погиб Иоанн Павел I. Чтобы та система коррупции, что существовала до избрания Альбина Лучани папой, продолжала действовать, само убийство следовало тщательно замаскировать. Нельзя устроить стрельбу посреди площади Святого Петра, на виду у множества людей; громкое покушение неминуемо приведет к полномасштабному расследованию, почему был убит этот скромный благочестивый человек. Скоропостижную смерть можно устроить таким образом, что обеспокоенность и интерес общества свести к минимуму…

Как это было? Картину жизни последних часов папы удалось полностью восстановить, хотя было непросто.

…Положив черновик речи на стол, Иоанн Павел I вновь пересмотрел записи о предстоящих назначениях, о которых ранее уведомил кардинала Вийо. Подойдя к двери кабинета, он приоткрыл ее и увидел сидевших в приемной отца Маджи и отца Лоренци. Прощаясь с ними на ночь, Папа сказал: «Bouna notte. A domani. Se Dio vuole». (Спокойной ночи. До завтра. Благодарение Богу.)

Это было за несколько минут до 21:30. Альбина Лучани закрыл дверь кабинета, произнеся последние слова в жизни. Бездыханное тело Папы Иоанна Павла I найдут на следующее утро. Дополнительные свидетельства об обстоятельствах, при которых было обнаружено тело папы, не оставляют сомнений, что Ватикан намеренно утаил истину. Сплошная ложь имела одну цель: скрыть тот факт, что Альбине Лучани, Папа Иоанн Павел I, былумерщвлен в промежуток между 9:30 вечера 28 сентября и 4:30 утра 29 сентября 1978 года.

Альбина Лучани был первым папой за сто лет, который умер в полном одиночестве. Священнослужители Коуди, Марцинкус, Вийо, Калъви, Джелли, Синдона — по крайней мере, один из них предпринял определенные шаги, которые привели к тому, что случилось поздним вечером 28 сентября или ранним утром 29 сентября. Происшедшее стало прямым результатом решения о необходимости прибегнуть к «итальянскому способу»: Папа должен умереть.

Наиболее надежным средством для убийства Папы был яд — причем такой яд, который не оставляет внешних признаков отравления. Препаратов с подобными свойствами наука насчитывает свыше двухсот. Одно из таких средств-дигиталис, изготавливаемый из листьев наперстянки. Он не имеет ни вкуса, ни запаха. Его можно подмешать в пищу или в питье, даже в лекарственные средства, принимая которые ничего не подозревающая жертва в конце концов получит смертельную дозу.

Кто бы ни планировал убийство папы римского таким способом, они должны были хорошо знать все ходы и выходы в Ватикане. Им должно было быть известно — какие бы следы ни оставались после убийства, вскрытия быть не должно. После смерти от дигиталиса при внешнем осмотре тела ватиканские врачи придут к выводу, что смерть наступила от сердечного приступа. Заговорщики должны были твердо знать, что ничто в апостолических законоположениях не требует обязательного вскрытия. Далее злоумышленники должны быть уверены, что даже если в ватиканских верхах возникнут подозрения, то все равно ватиканские сановники и врачи ограничатся элементарным, осмотром тела. Если таким препаратом поздним вечером действительно отравили ничего не подозревавшего Лучани, тогда у них должна была быть уверенность, что папа на ночьудалится в свои покои. Он должен отправиться спать и уснуть вечным сном. На маленьком столике у кровати папа держал старенький будильник, пузырек эффортила — жидкого препарата, который он принимал в течение многих лет в связи с давлением. Если в бутылочку с лекарством добавить смертельную дозу дигиталиса — всего половину чайной ложки, — то никто бы этого не заметил.

Из лекарственных средств, кроме эффортила, папа принимал только витамины — три раза в день во время еды. Еще ему был предписан курс инъекций для коры надпочечников — они призваны были стимулировать железу, вырабатывающую адреналин, кроме того, они способствовали снижению кровяного давления. Курс уколов проводился два раза в год, весной и осенью. Для инъекций использовались не всегда одни и те же препараты. Уколы делала сестра Винченца. Курс инъекций Лучани проходил после избрания папой, поэтому ему и требовалось присутствие в папских апартаментах сестры Винченцы. В ампулы слекарством, как и кэффортилу на прикроватном столике, тоже мог быть подмешан яд, так как никаких особых мер предосторожности при хранении не соблюдалось.

В 4:30 утра в пятницу 29 сентября сестра Винченца, как обычно, принесла кофейник с горячим кофе в кабинет Папы. Через несколько мгновений она постучала в дверь примыкавшей к кабинету спальни и сказала: «Доброеутро, святой отец!» Ответа не было. Винченца подождала немного, потом неслышно удалилась. В 4:45 она вернулась. К подносу с кофе на столе в кабинете никто не прикасался. Монахиня начала служить у Лучаш еще в Витторио-Венето с 1959 года, и она не помнила, чтобы за девятнадцать лет тот хотя бы раз проспал.

Обеспокоенная, сестра Винченца подошла к двери спальни и прислушалась. Ни звука. Вновь постучала в дверь, сначала тихо, по привычке, потом погромче. По-прежнему тишина. Из щели под дверью пробивался свет. Открыв дверь, Винченца увидела сидевшего в кровати Алъбино Лучани. Он был в очках, в руках держал какие-то листы бумаги. Голова была повернута немного направо, между приоткрытых губ виднелись зубы. Но то была не обычная улыбка Папы, которая запомнилась миллионам, это был оскал агонии. Монахиня пощупала у папы пульс. Пульса не было. Позже она поделилась со мной воспоминаниями о тех минутах. «Это просто чудо, что я там же не умерла. У меня ведь больное сердце. Я нажала звонок, чтобы пришел кто-то из секретарей, а потом ушла, чтобы разбудить других сестер и дона Диего».

Монахиням были отведены комнаты в дальнем конце папских апартаментов. Спальня отца Маджи находилась наверху, на чердаке, а отец Лоренци временно располагался рядом со спальней папы — пока в предназначенной ему ком нате, где прежде жил секретарь Павла VI монсеньор Макки, шел косметический ремонт.

Дона Диего и разбудила первым делом сестра Винченца.

Те из римлян, кто по привычке или из необходимости встал в тоутро рано, судовлетворением отметили, что в спальне папыуже горит свет. Всегда приятно осознавать, что не только ты вынужден вставать в столь ранний час. Горевший всю ночь в окне папы свет так и остался незамеченным охранявшими Ватикан швейцарскими гвардейцами.

Застыв от ужаса, Диего Лоренци уставился на безжизненное тело Алъбино Лучани. Затем появился отец Маджи. Во второй раз за два месяца он видел перед собойумершего папу, но настолько разными были обстоятельства их смерти! Когда 6 августа в Кастелъ-Гандолъфо, летней папской резиденции в окрестностях Рима, скончался Павел VI, вокруг постели покойного толпились многие. Медицинские бюллетени подробно сообщали о состоянии здоровья папы в последние часы его жизни. Был опубликован не менее подробный отчет об одолевавших папу болезнях, которые и привели к его кончине в 21:40.

За минувшие 400 лет ни один папа не умирал так скоро после своего избрания. Более короткий срок правления был отмерен судьбой папе Льву XI из рода Медичи — он умер в далеком 1605 году, пробыв папой всего 17 дней. Как жеумер Алъбино Лучани?

Первым делом отец Маджи позвонил по телефону государственному секретарю Вийо, чьи покои располагались двумя этажами ниже. Менее двенадцати часов назад Иоанн Павел I известил Вийо о предстоящей отставке и назначении на его место Банелли. Смерть Папы не только оставила за ним пост государственного секретаря — теперь кардинал Вийо должен вновь принять на себя обязанности камерария, фактически являющегося главой католической церкви вплоть до окончания нового конклава.

В 5:00 утра Вийо появился в спальне Папы и лично удостоверился, что Иоанн Павел I скончался.

Если смерть Алъбино Лучани была вызвана естественными причинами, то последующие действия и распоряжения Вийо не поддаются никакому объяснению. Его поведение становится понятным только в том случае, если сам кардинал Вийо участвовал в заговоре с целью убийства папы, либо он обнаружил в спальне Папы явные улики, указывающие на убийство, и, желая защитить интересы церкви, преднамеренно их уничтожил.

На столике возле кровати Папы находилось лекарство, которое Лучани принимал от кровяного давления. Вийо на глазах многих людей спрятал в карман сутаны пузырек с лекарством, забрал из рук покойного Папы листки с запланированными им кадровыми перестановками и новыми назначениями. Бумаги отправились вслед за препаратом в карманы кардинала. Из стола в кабинете было забрано завещание Лучани. Также исчезли очки Чапы и комнатные туфли.

Потом Вийо сочинил для потрясенных членов папского окружения от начала и до конца выдуманный рассказ об обстоятельствах, при которых было обнаружено тело Папы. Он потребовал от всех дать клятву молчать о том, как мертвого Папу обнаружила сестра Винченца, и распорядился никому не говорить о смерти Иоанна Павла I до особого распоряжения самого Вийо.

Основываясь на свидетельствах очевидцев, можно утверждать, что лекарство, очки, комнатные туфли и завещание Папы находились в спальне и кабинете до того, как туда вошел Вийо. После того, как он впервые пришел утром и осмотрел тело, все эти предметы пропали. О смерти Иоанна Павла I было сообщено кардиналу Конфалъонъери, 86-летнему декану священной коллегии кардиналов, затем — кардиналу Казароли, главе ватиканской дипломатии.

Вийо приказал монахиням на коммутаторе связаться с архиепископом Джузеппе Каприо — заместителем Вийо и третьим лицом в ватиканской иерархии. Тот находился на отдыхе в Монтекатини. И только после этого камерарий позвонил доктору Ренато Буццонетти, заместителю главы медицинской службы Ватикана. Следующий звонок был сделан в караульню швейцарской гвардии. Вийо приказал сержанту Гансу Роггату немедленно явиться в папские покои.

Отец Диего Лоренци, единственный человек, который сопровождал папу из Венеции, в глубоком потрясении бродил по папским апартаментам. Несмотря на строгий приказ Вийо никому не сообщать о кончине Папы, Диего Лоренци позвонил личному врачу Лучани, Антонио Да Росу, который наблюдал Лучани на протяжении более двадцати лет. Лоренци живо помнит реакцию доктора, когда он услышал скорбную весть: «Доктор был в шоке. Просто оглушен. Никак не мог поверить. Он спросилуменя о причине смерти, но я ничего не мог ему ответить. Доктор Да Росси тоже терялся в догадках. Он сказал, что немедленно выезжает в Венецию, а оттуда — первым же самолетом в Рим».

Новость быстро распространилась по Ватикану. Во внутреннем дворе у Ватиканского банка сержант Рогган встретил Пола Марцинкуса. На часах было 6:45 утра. Осталось тайной, что в такую рань делал в Ватикане президент Ватиканского банка, который жил на вилле «Стритч» в самом Риме и не имел обыкновения вставать чуть свет. Вилла находилась в 20 минутах езды от Ватикана. Завидев епископа, Рогган выпалил: «Папа умер!» Мацинкус молча уставился на сержанта швейцарской гвардии. Рогган приблизился к главе Ватиканского банка и сказал: «Папа Лучани умер. Нашли утром в постели».

Марцинкус продолжал смотреть на Роггана, застыв на месте и ничего не говоря. В конце концов гвардеец пошел прочь, а Марцинкус так пытался объяснить свое странное поведение: «Простите, но я подумал, что вы сошли сума».

Доктор Буццонетти быстро осмотрел тело и сообщил Вийо, что причина смерти — обширный инфаркт миокарда, иными словами, сердечный приступ. Смерть, по утверждению доктора, наступила вчера около 23:00.

С точки зрения медицины, невозможно после столь беглого внешнего осмотра установить точное время смерти и диагностировать инфаркт миокарда. Некоторые из важнейших улик, которые помогли бы установить истину, уничтожил сам Вийо — лекарство и подробности записи Лучани, касающиеся важнейших назначений. О том, как паниковал Вийо, говорит и то, что заодно он прихватил завещание Алъбино Лучани.

По Ватикану расползались слухи. Говорили, будто всю ночь на контрольном пульте в папских апартаментах горела лампочка тревожной сигнализации, но на призыв о помощи так никто и не ответил. Говорили, что в спальне обнаружились следы рвоты, в том числе и на некоторых предметах, вот потому-то и пропали очки и комнатные туфли. Кстати, рвота является одним из первых симптомов отравления дигиталисом…

Факт остается фактом: между кончиной митрополита Никодима и смертью Иоанна Павла I прошло меньше месяца…

Интересно, у кого-нибудь повернется язык сказать, что Ватикан, где его граждане, все как один, живут с именем Христа, это страшное, кровавое государство, где по факту нет никаких законов? — Или политическая целесообразность всегда важнее законов? Какие полномочия, например, должны быть у Папы, что сказал знаменитый Латорнский Собор: «Папу не может судить никто; Римская церковь никогда не ошибалась и не будет ошибаться до конца света, потому что Римская церковь была основана Самим Христом. Только сам папа имеет власть низлагать и поставлять епископов; только он имеет власть устанавливать новые законы, создавать новые епархии, разделять старые. Он один имеет власть перемещать епископов. Он один имеет власть созывать соборы и устанавливать новые каноны; он один имеет право изменять свои собственные решения. Только он имеет право носить знаки императорской власти. Только он имеет право низлагать императоров.

Папа имеет право освобождать их подданных от подчинения им, и все короли обязаны целовать туфлю папы. Папские легаты стоят выше всех епископов, даже если по церковной иерархии они стоят ниже, апелляция к папскому суду аннулирует решения всех других судов…

Попытки подчинить Ватикану православие уже были: российский император Павел I был — вдруг — назван 72-м Великим Магистром мальтийского Ордена — важнейшего в католическом мире.

Если Павла не убили бы заговорщики, он действительно целовал бы папе туфли?

Павел — мог.

Люди не поделили Бога, Его власть над собой, Бог как игрушка в руках церквей, Бог — один, религий — много…

Разве Он может быть игрушкой?

Отец Тихон действительно не боялся смерти, после «Момента истины» ему позвонили сотни людей, даже Лужков позвонил, предложил охрану, но многие архиереи видели в нем, в отце Тихоне, какое-то тайное противодействие, считали его выскочкой: косые взгляды коллег побуждали отца Тихона к новому труду.

Время кладет всех сейчас под себя, по-другому не выживешь, но церковь должна, должна устоять, иначе зачем же она нужна?

Отец Тихон не знает, что его ждет, его не пугает близость Лубянки, тем более толку от них, от этих чекистов, как теперь понятно, вообще никакого, но в самой этой близости есть какой-то знак, наверняка есть, только о чем он, этот знак, пока не понятно, да и не дело монаха, конечно, думать о таких вещах, как судьба, ибо на все есть воля Божия…

И опять Лужкову никто не ответил: Ельцин молчал, и все тоже молчали.

— Страна, коллеги, получает сейчас такие удары, от которых она никогда не оправится. Я убежден: курс на создание в России класса эффективных собственников грубо искажается, Борис Николаевич, некомпетентными действиями нашихмолодыхруководителей, и эта неразборчивость резко криминализирует общую ситуацию вокруг реформ.

Министры зашевелились: хорошо, что Лужков сейчас не называет фамилии, пришлось бы отвечать, а отвечать в этом зале — себе дороже!

— А вы бы ближе к Москве, Юрий Михайлович… — осторожно посоветовал Нечаев.

— Да уж куда ближе, — обернулся Лужков. — Еще в 89-м, товарищи, Вашингтон принимает стратегию «гарантированного технологического отставания России». Я призываю: давайте вдумчиво разберемся, почему только что отказались от запуска в серию ЯК-141? Палубная машина вертикального взлета… если кто не знает, коллеги. Самолет с палубы авианосца взлетает как вертолет. Стартует уже в воздухе. Уникальная машина…

— Слишком дорого… — перебил его Шумейко. — Да и с кем… воевать-то, Юрий Михайлович? Налупил Сталин заводов — и все мы остановиться не можем! Танки, танки, танки… Каримов возмущается: старые танки военные свалили у них под Ташкентом в овраг, оттуда их черта с два теперь поднимешь… на переплавку…

— Нет денег? — перебил Лужков. — Я не ослышался? Но ЯК-141 на мировых рынках разлетится мгновенно, хоть сейчас собирай заявки. Или мы боимся, что американцы двинут нам по рукам? И по мозгам? Так это и есть стратегия «гарантированного технологического отставания России»!

Дальше: почему мы отказались от реактивного железнодорожного вагона? Всю документацию передали французам. Не продали, а подарили!

Ельцин удивился:

— Нечаев, это так?

Нечаев не знал, так это или не так.

— Это… правда? — строго повторил Президент.

— …и нет у нас уже никакой возможности компенсировать все эти потери, — заключил Лужков.

— Под вагоны нужна специальная дорога, Борис Николаевич, — нашелся наконец Нечаев. — Окупаемость проекта — 14 лет.

— Долго… — согласился Ельцин. И вдруг — зевнул.

— Но скоростную дорогу… хотя бы между Петербургом и Москвой, коллеги, мы все равно рано или поздно построим, — возразил Лужков. — По той же технологии! Сейчас японцы впереди, а могли бы мы! Вся Япония — половина Камчатки! Современная математическая теория утверждает: в сложных не бывает второстепенных факторов. Повторюсь, товарищи: как мэр Москвы, я рад, конечно, что Анатолий Борисович не полез… не будет теперь вмешиваться в дела Москвы. Приватизационные процессы, происходящие сейчас в столице, уже принесли государству больше денег, чем вся политика Чубайса, я о приватизации…

— Нет, понимашь, политики Чубайса… — вдруг строго оборвал его Ельцин. — Шта-а вы Чубайса за какого-то врага… держите! Какой он враг, Юрий Михайлович?! Про-о-сто Чубайс, понимашь, так устроен, что он ставит всегда только наверняка. Есть покупатель — он за него хватается. И боится упустить. Потому шта… капиталист в России — это пока редкость. Встаньте, Чубайс! Чего вы молчите?

Чубайс отложил бумаги и нехотя встал.

— Не могу понять суть дискуссии, Борис Николаевич. Поэтому молчу.

— А я уж подумал, шта-а ва-ас нет!

— Господин Президент, я всегда там, где правительство.

— Да?

— Да!

Ответ понравился.

— Или Авен, — продолжал Ельцин. — Юрий Михайлович тоже его касался.

Авен встал.

— Да сидите, — махнул ему Ельцин. — По Авену, Юрий Михайлович, были вопросы. И Авен ушел. Создал хороший фонд. Привлекает деньги и инвестирует. Что плохого… — Ельцин ехидно обвел министров взглядом, — я у всех… ха-чу спросить, если Россия, понимашь… вступит наконец в НАТО?

Худенький, даже тщедушный, Авен был больше похож на ботаника, чем на банкира; он носил очки с круглыми линзами, и очки эти были размером с его лицо.

«Е… — вздрогнул Лужков. — Так он в НАТО собрался?..»

— Ну в будущем, понимать, — уточнил Ельцин. — Если наши такни лучше, пусть НАТО их у нас покупает…

Рядом с Чубайсом сидел Полторанин, рядом с Полтораниным — еще один вице-премьер — Черномырдин, он отвечал за топливно-энергетический комплекс.

У кого-то из министров (кажется, у Нечаева) были проблемы с желудком: характерные рулады раздавались все чаще и чаще.

«Человек-оркестр», — подумал Лужков.

Если НАТО, — все ясно: перевод бывших советских заводов на стандарты НАТО невозможен, значит речь сейчас действительно идет о полной гибели оборонной индустрии России.

Уничтожить — под видом демократии — великую страну. И Ельцин — что? Поставлен осуществить этот курс?

Чубайс хотел что-то возразить, даже руку поднял, но вдруг опять заговорил Лужков:

— Разрешите, Борис Николаевич? Страны НАТО не смогут купить нашу технику. У НАТО — другие стандарты и ГОСТы. Чинить негде, обслуживание будет крайне затруднено и…

— Подумаешь! — перебил его Ельцин. — Мы, Юрий Михайлович, им сами кузни поставим.

Он ждал, наверное, что все засмеются, но министры молчали, потому что никто не понял, шутит Президент или нет.

— Вы закончили, Юрий Михайлович?

Лужков встал.

— Еще минуту, если можно. Ремарка Президента очень точная, товарищи: надежная встроенность России в мировое сообщество… это все трудно переоценить, но ведь моя обеспокоенность-другого рода: я утверждаю, что министр Нечаев и Минфин искусственно создают сейчас систему неплатежей. Как только появляются неплатежи, Госкомимущество сразу заявляет: заводы, Челябинский металлургический… Ковровский механический завод, обеспечивающий, напомню, стрелковым оружием всю нашу армию и милицию… — Лужков опять достал свой листочек, — Рыбинский и Уфимский моторостроительные заводы… Госкомимущество мгновенно объявляет их всех банкротами и отдает в частные руки по цене двухкомнатной квартиры в Нью-Йорке.

Вот почему я жестко призываю к порядку. Ковровский завод со 100 %-м госзаказом только что выставлен на продажу по цене одного станка с ЧПУ!

— Можно чуть тише, Юрий Михайлович, — робко попросил Нечаев, но Ельцин тут же его оборвал:

— Здесь я… понимать… слежу за порядком…

Он любил напомнить, кто в доме хозяин.

— Отдельный разговор, товарищи, — Лужкову показалось, Ельцин его подбодрил, — судьба заводов фирмы Андрея Туполева. Из-за повальных неплатежей на территории КБ Туполева разместились сейчас аж 200 коммерческих организаций; все идет к тому, что от завода вообще ничего не останется.

У меня вопрос. Нам, что? «тушки» больше не нужны? А запчасти? Мы на чем летать будем?

Накануне вечером Нечаев гулял в Москве на презентации (так это теперь называется) рыбного ресторана «Сирена». Что-то было несвежее — устрицы, наверное. Вместе с ним гулял и министр юстиции Федоров, настоящий гурман, но он — вроде ничего, сидит как огурчик, даже что-то рисует, от скуки, на листе бумаги…

Может, Федоров не любит устрицы?

— По добыче угля Россия скатилась, товарищи, на уровень 1957 года, — напомнил Лужков. — Это же… совершенно ненормальная ситуация! По производству металлорежущих станков и выпуску тракторов мы сейчас находимся на уровне довоенного 1931-го! По кузнечно-прессовым машинам и зерноуборочным комбайнам мы опустились в 1933-й, а по производству кирпичей Россия отброшена правительством на уровень 1953-го года…

Ельцин побледнел.

— Дайте… ваши расчеты, — попросил он. — У вас все?

— Отдельный вопрос — производство шерсти. По шерсти мы сейчас… в 1880 году. По пиломатериалам мы ушли на объемы 1930-го, а по товарным вагонам и производству тканей Россия сейчас в дореволюционном, 1910-м году!

— Откуда у вас эти цифры?

— Госкомстат России.

Ельцин разозлился.

— А почему мне их не ложат?

— Вот я и говорю… — тут же подхватил Лужков. — Работа Госкомимущества провоцирует в стране социальный взрыв невиданной силы. Считается, что новый собственник обязательно вложит в эти заводы деньги. В погоне за прибылью, так сказать. А если не вложит? Где гарантии? Как сказал недавно один господин: «В этом мире никто никому не друг, потому что все мы здесь конкуренты!»

— Это Миша Фридман сказал, — хихикнул Авен. — Наш товарищ. Фридман пошутил, Юрий Михайлович! Не надо мрачности!

— Но из спекулянта не появится новый Косыгин, — возразил Лужков. — У спекулянта мозги по-другому устроены! Например, наш завод Орджоникидзе. Флагман, Борис Николаевич, российского станкостроения.

— Я знаю, — согласился Президент. — И шта-а?..

Ельцин, кажется, поборол усталости, словно какой-то внутренний голос твердил ему: хватит голову нурить, не огорчаться, не огорчаться, не огорчаться…

— Докладываю: в результате ваучерной приватизации, Борис Николаевич, контрольный пакет акций завода, полностью оборудованного суперсовременными станками с числовым управлением, приобретают два банка: «Оргбанк» и «Кэибанк». Комитет по антимонопольной политике признал эту сделку недействительной, но банки успели выгнать за забор более 70 % высококлассных рабочих и полностью сменили совет директоров.

В итоге произошло обвальное падение производства. В 91-м году завод выпустил 185 агрегатных станков. В этом — 27. Полностью сорваны поставки «смежникам»: «Москвич», КамАЗ, Россельмаш и ЗИЛ. Следовательно, эти гиганты вот-вот встанут.

— А люди?.. Куда им идти, Борис Николаевич? На баррикады?

Что-то попытался было сказать Черномырдин, но его опередил Шумейко:

— Пока не было ни одной забастовки, Юрий Михайлович! Нигде!

— Народ терпелив, запрягает медленно, зато скачет быстро, — согласился Лужков. — У меня вопрос к господину Нечаеву. Разрешите, Борис Николаевич?

— Давайте!

— Вы в курсе ситуации? На Орджоникидзе?

Ельцин внимательно смотрел на Нечаева. Значит — надо отвечать. Нечаев поднялся:

— Борис Николаевич! Господа! Завод им. Орджоникидзе вошел в принятую Верховным Советом программу разгосударствления. И через аукцион попал в руки банков. При чем здесь государство, если завод теперь — частный объект?

…Учителем Лужкова был великий Кастандов, «человек, опередивший время», как говорил — и писал — о нем сам Лужков. В любом споре Кастандов стоял как скала. Упрямство Лужкова — тоже от Кастандова. Это он научил его ставить перед собой совершенно невыполнимые задачи. А главное, не сгибаться под их тяжестью — искать, искать, искать решение.

Кастандов не раз говорил Лужкову, что особенно хорошо ему думается за… приготовлением еды. Может быть, поэтому в выходные дни Леонид Аркадьевич сам ходил на рынок, выбирал продукты, сам готовил хаш, плов, шашлык…

— Банки, — гремел Лушков, — дали за завод Орджоникидзе 500 миллионов рублей. А реальная стоимость его основных фондов — 800 миллиардов. Плюс — 22 многоквартирных дома, 2 детских садика, 2 общежития, база отдыха в Анапе, пионерский лагерь в Румянцево, три профилактория, причем один в Барвихе….

Чубайс оторвался наконец от своих бумаг:

— Возразить можно, господин Президент?

— Не надо, — буркнул Ельцин. — Потом скажете.

— Мне что же… за дверью подождать, пока Юрий Михайлович кончит?!

— Не кончит, а закончит, Толя, — поднял палец Полторанин. — А когда Юрий Михайлович закончит, я начну. И ты сегодня точно без обеда остаешься…

— Я заканчиваю, товарищи, — сообщил Лужков. — В модели, предложенной нам Госкомимуществом, нет, на мой взгляд, главного: нет мотивации к труду. Если мои ботинки обошлись мне в сто рублей, я с них долго-долго буду пылинки сдувать. Но если я схватил их за две копейки на распродаже, десять пар сразу… — чего тогда их беречь?

Мы вроде бы настраиваем наших капиталистов на работу. Но бесплатно розданное имущество не создает настоящего собственника. Зато все заводы… — подчеркиваю, все, — подтвердил Лужков, — очень выгодно сдать на металлолом. Китай забирает металлоутиль по 12 долларов за тонну. Если пустить на металлолом ЗИЛ, чистоган составит… 170 миллионов долларов.

— И париться не надо… — хмыкнул Полторанин.

Всем своим видом он демонстрировал сейчас полную солидарность с Лужковым.

— Нынешний владелец ЗИЛа господин Ефанов, — продолжил мэр Москвы, — купил у Чубайса… у государства… прошу прощения… ЗИЛ за четыре миллиона долларов.

Весь ЗИЛ — 14 предприятий в цепочке, 206 тысяч рабочих рук. Всего за четыре миллиона!

— Ка-ак?.. Это правда, Чубайс? — вздрогнул Ельцин. — За четыре миллиона?

— Нет, — спокойно ответил Чубайс. — То есть четыре миллиона — это правда, Борис Николаевич. Но чтобы ЗИЛ выжил, в него надо вложить еще миллиард долларов.

— Миллиард? Откуда у Ефанова миллиард? — вдруг взорвался Лужков. — Фирма «Микродин» — такая маленькая, что полностью соответствует своему названию: «Микро-дин»!

Ефанов продает в Москве бытовую технику, товарищи! Контрабанда из Китая через новосибирскую барахолку. По плану господ Ефанова и Зеленина (их финансирует некто Потанин, «ОНЭКСИМ-банк») на месте ЗИЛа скоро появятся таможенные терминалы. Удобный подъезд: водный, железнодорожный и — фуры.

— Хватит… — вздохнул Ельцин. — Хватит… короче, дискуссий. Просили минуту, Юрий Михайлович, но злоупотребляете. Мы с-час… — Ельцин встал, — хорошо с вами поговорили. Президент, понимать, сказал… шта сказал. За приватизацию у нас отвечает Чубайс. С Чубайса и спросим… если он там шта… наворочал. А за Москву отвечает Лужков. С него тоже спросим, понимашь… Со всех шкуры будем драть, если кто чего… наворочал, а я этот разговор не забуду, — обесщаю!

Чубайс хотел что-то сказать, но Ельцин не дал ему говорить.

— На этом все!

Он развернулся и ушел в свой кабинет.

Лужков был чуть живой от усталости.

Все выходили молча, только Авен громко предложил кому-то «пообедать в банке».

Чубайс свалил бумаги в кучу, сунул их в портфель и выскочил в приемную.

К нему тут же подошел Виктор Васильевич Илюшин, первый помощник Президента.

— Прошу вас…

Илюшин протягивал стакан холодной воды.

— А?.. — вздрогнул Чубайс. — Мне?..

— Вам, вам, — ласково улыбнулся Илюшин. — Водичка не лишнее… От стресса, кстати, помогает хорошо коньячок. Время обеда, как справедливо заметил наш Президент!

Полторанин полуобнял Лужкова, они выходили вместе.

— Хорошо… ага! Это поступок. Жалко стенограмму похерят…

— Думаешь, похерят? — машинально спрашивал Лужков.

— Конечно! На хрена им такие архивы нужны?

Лужков не любил Полторанина, хитрован такой… деревенский, соавтор Беловежской Пущи. Илюшин все отлично слышал, — а ведь он глухой, как и Ельцин, на одно ухо.

К ним, улыбаясь, подошел Чубайс:

— Юрий Михайлович, теперь мы враги.

— А были друзья? — вскинул глаза Лужков.

Чубайс не ответил.

— Ты, Толя, большой дурак, — Полторанин был совершенно серьезен. — Я это тебе по дружбе говорю, — пояснил он. — Вот ты сам как думаешь: если Юрь-Михалыч тебе сейчас в морду даст, американцы, штоб… тебя защитить, введут Шестой флот? В Черное море? Как принято у них, если их граждан обижают?.. Смотри! — и Полторанин занес над Чубайсом кулак.

— Праздник в пионерском лагере, — пожал плечами Лужков. — Компот забродил…

К Чубайсу подскочил Нечаев:

— Хотелось бы напомнить, Анатолий Борисович: по статистике, даже очень умная голова всегда проигрывает в споре с тупым предметом…

— Смейтесь, смейтесь… — воскликнул Чубайс. — Мы, господин Полторанин, пришли во власть, когда у страны и тысячи долларов не было, чтобы заготовить мясо для людей. Забыли? А? Вы об этом забыли?!

Полторанин ласково полуобнял Чубайса.

— Толя! Здесь не «Эхо Москвы»! Это ты там про мясо втирай, — ага!.. А мы давай лучше… Шестой флот проверим…

— Тише, тише, господа руководители… — взмолился Илюшин. — За стеной Президент! Если драться, то на улице! На Красной площади, — поправился он.

Чубайс развернулся и молча вышел в коридор.

— Набундюченный… — усмехнулся Лужков.

Приемная опустела: Чубайс ушел, и стало как-то полегче.

Полторанин не нашел что ответить, но еще раз просто молча пожал Лужкову руку.

— Не останавливайся, миленький… Давай, давай! Где он сейчас, этот прелестный бунт женских половых органов? Прибавь нежности, малыш… сильнее, сильнее… волчком крутись, волчком!

Окурочек Григория Алексеевича устал и отвалился — заснул намертво.

Рот одеревенел. Алька пыжилась, глотала-выпускала, глотала-выпускала… Какие нервы должны быть у девушки, чтобы она не взбесилась? — Если бы окурочек Григория Алексеевича был бы жилистым и упругим, может, и была бы какая-то надежда. Мелькали сначала какие-то всполохи — и опять сбой: окурочек категорически не хотел подниматься.

— А я у тебя… не в черном списке?.. — процедил вдруг Григорий Алексеевич.

Он сильно переживал собственную усталость.

— Нет, блин, ты у меня в Красной книге! — пошутила Алька. — Как быстро исчезающий вид твари…

— Послушай, ребенок, я живу по принципу: если мне не нравится, как накрыт стол, я сразу его опрокину… — предупредил он.

— Понимаю, любимка, понимаю…

— Хорошо… цто понимаешь…

— Конечно, понимаю! Я б тебе, любимка, и бровки бы разгладила… только темно здесь, боюсь, глазик выколю…

…За такой результат Ева, конечно, по голове не погладит: окурочек вроде бы собирался с силами, собирался… и снова падал, как трава на ветру.

Алька привезла с собой красивую ночную сорочку. Почти платье. Григорию Алексеевичу очень нравились белые шелка: цвет его детства.

«Мама в белом… — вспоминал он Чехова. — Мама в белом…»

Позавчера Григорий Алексеевич чуть не взбесился. Ему хотелось страсти, и он попросил его так поцеловать, чтобы этот поцелуй запомнился на всю жизнь.

«Как в последний раз, как в последний раз…» — бормотал Григорий Алексеевич.

В последний? А как целуют в последний раз? Алька задумалась и поцеловала его в лоб.

Как хорошо, как легко жить людям, когда их не тревожат собственные сексуальные комплексы, — вот, кстати, чем так хороша старость…

Григорий Алексеевич долго не засыпал. Ворочался, перекладывал себя с боку на бок, мял руками подушку, как будто выбивал местечко помягче.

— Прикинь, слушай! — Алька пыталась поднять ему настроение. — Катька, подружка моя, вчера напилась. А Эдик этим воспользовался.

— Изнасиловал?

— Не-а, сбежал…

Алька нервничала; Командор (так она звала Григория Алексеевича) был очень бледен, будто с него кожу сняли. Скулы на его лице чуть подрагивали, и в них сразу появлялись злые пружинки.

А если он дуба врежет от напряжения… что тогда? Григорий Алексеевич лежал на двуспальной кровати, не поднимая головы. Вертинский тоже, говорят, на бабе умер.

Красивая смерть? Красивая. А бабе каково?

— Может, переключишься, Командор? Хочешь, запусти мне язычок… в святая святых… — а?.. Потом порадуешь, беленькой нальешь…

Григорий Алексеевич был похож на человека, только что задушенного в подворотне.

— Слушай… — Алька пыталась его хоть как-то развеселить. — Правду говорят, если китайцы дерутся район на район, то их драку видно из космоса?

— Не мешай! — заорал Григорий Алексеевич. — Не мешай, дура! Запомни: мой член реагирует только на личности! Во мне вообще очень много… неоправданного романтизма!..

Его голова опять свалилась на подушку.

Был такой шахматист — Роберт Фишер. Он до смерти избил русскую девочку в Белграде, потому что в постели с ней Фишер, извольте видеть, не чувствовал себя мужчиной.

Григорий Алексеевич застонал.

— Что?.. — испугалась Алька.

— Продолжай, продолжай… труженик легкого поведения.

— Может, воды?..

— Про-дол-жай, — закричал он. — Продол-жж-ай, — у тебя зверь должен сидеть между ног! Поняла? Зверь! — Давай, давай… хозяйка мохнатого котлована…

Алька вытерла губы и снова засунула окурочек в рот.

— Сильнее, — попросил Григорий Алексеевич.

— Сильнее — отвалится…

Григорий Алексеевич был будто в забытьи.

— Политик… — прошептал он, — это человек на сахарном троне под проливным дождем…

Алька вытерла губы.

— Любишь умные фразы, да?..

Она использовала любую возможность, чтобы передохнуть.

Григорий Алексеевич приподнял голову:

— Поц-цему… спрашиваешь?

— У тебя фразы как деньги.

— Не останавливайся! Сейчас все будет!.. Сейчас… подойдет, я уже чувствую, чувствую…

— Так идет уже, началось…

— Идет? — насторожился Григорий Алексеевич. — А поц-цему я не чувствую, что идет? Раньше он вскакивал, как пионер по горну. Это я для сведения говорю. Тело не слабеет, Алевтина Веревкина, если его призывают настоящие желания…

«Во Президент у нас будет!.. — подумала Алька. — Какой он, бл, Президент, если в нем Бога нет?»

Подушка была совершенно мокрой: огромное пятно под головой. «Падаль, — подумала Алька. — Упал, лежит, смердит…»

— Ты терзай меня… терзай! — приказывал он.

— Хочу тебя… — прошептала Алька. — Очень хочу, Гришенька! Полюбила я…

— Так…

— А ты что хочешь, родной?

— Я? — он задумался. — Вырваться из плена этой жизни. И — быть счастливым!

Тоскливо горел ночник, скрашивая темноту. Григорий Алексеевич всегда спал со светом, словно боялся чего-то — или воров, или убийц.

Окурочек скрючился и втянул головку, как черепаха под панцирь.

— Давай утречком, хочешь? — ласково предложила Алька. — Я убаюкаю, и ты отдохнешь. А утречком, как раньше, по-нашему… по-хорошему… Жить не могу без тебя, Командор. У тебя не губы, а пирожное! Картошка! Знаешь такое пирожное?..

На всякий случай Алька подальше отползла от Григория Алексеевича. Если он вдруг залепит ей в ухо (так было уже однажды), она успеет закрыться подушкой.

Окурочек дернулся, будто бы проснулся, но сразу упал обратно набок.

— Все это стрессы, конечно… — бормотала Алька. — Сколько же Россия сил уносит…

Так всегда говорил Сергей Иннокентьевич. Если хотел спать.

— Ты, Гришенька, ва-а-щеу нас… какой-то недобитыш.

— Цто-о…? — удивился Григорий Алексеевич. — Повтори, повтори, девочка…

Алька поняла, что сказала глупость.

— Недобитыш — это в смысле Бог тебя бережет. И я еще! А у Зюганова знаешь… какой? Прямо-таки огромнейший, поэтому он и ходит всегда враскорячку. Как медведь. Кегля там, кегля! Клянусь!

Григорий Алексеевич поднял голову.

— Ты спала с врагами?

— Боже избави, — испугалась Алька. — Если каждому давать, поломается кровать! Это девочки у нас их съезды обслуживали! Как с таким спать, что ты?! Стошнит. Вот Жирик… — ворковала Алька, — этот еще ничего! Что скажет, я умираю прям…

Григорий Алексеевич в самом деле был очень бледен: тоска человека, у которого нет своего места на земле.

— Жирик твой… бесплатно даже воздух не портит, — прошептал Григорий Алексеевич. — Он как Ленин. Правду говорю все — там все очень похоже. «Вся власть Советам!» — «Нет, не вся… и не Советам». — «Блокируемся с левыми эсерами…» — «Нет, не блокируемся, торопиться не будем…» — это талант, если хочешь… — любой лозунг поменять уже к вечеру!

Ты скажи: что Жириновский сделал для России? У тебя есть ответ на этот вопрос? Жирик — это же… как педикулез. Знаешь, что такое педикулез?

— Знаю, — кивнула Алька. — Я тут про Ленина целое сочинение настрочила.

Теперь Григорий Алексеевич был настроен поговорить.

— Вот, Алевтина Веревкина. Исторический парадокс: в Зюганове нет ничего ленинского, включая кеглю, — так? А в Жирике — все ленинское! И самое главное — кошачья живучесть!

Иван Грозный убил сына. Петр Первый убил сына. Тарас Бульба убил сына. И только при советской власти Павлик Морозов смог отомстить за всех!

— А это… модно с-час?

— Цто?

— Под Ленина косить?

Алька схватила подушку и засунула ее за спину Григория Алексеевича: так удобнее вести беседу.

— Я цто скажу тебе, Алевтина Веревкина? Используя игру как средство достижения какой-то большой цели… — что ж, в движении к цели человек часто использует какие-то нечестные методы. Но когда он, этот человек, добивается своей великой цели, он сразу, резко меняет жизнь людей к лучшему.

То есть через игры, через то, что мы называем политикой, этот человек добивается великой цели: указать людям самый короткий путь к счастью.

Настоящие политики — Линкольн, Рузвельт, Де Голль, Ганди, Бен-Гурион… жили только интересами своей нации.

Но когда у политика, Алевтина Веревкина, нет великой цели, когда он в этих своих играх теряет сам себя, значит он никогда никем не станет, он просто разменял себя на актерское ремесло…

Понятно говорю?

— Конечно, — кивнула Алька, хотя она ничего не поняла.

— После Беловежской Пущи, Алевтина Веревкина, — продолжал Григорий Алексеевич, — я говорил с одним человеком, близким к Ельцину. Вот, спрашиваю: сейчас, когда Ельцин уже все развалил (а мы — все — дружно ему в этом подыгрывали), он хотя бы сейчас будет добиваться исторических результатов?.. Может быть, создаст новый тип жизни? Или человека? Мы увидим новую по духу страну?..

— И что? — зевнула Алька.

— На это мне было цестно сказано: «Ой… умоляю вас, Григорий Алексеевич! Какой там… исторический результат…» Иными словами: нам бы день простоять и ночь продержаться, вдруг Россия опять взбрыкнет!

Алька не просто устала — если бы Григорий Алексеевич молчал, просто делал бы свое дело, все ей было бы как-то полегче.

А тут…

— Может, вина? — предложила Алька. — Алкоголь на выдумку хитер!

— Налей, — согласился Григорий Алексеевич. — В этом, Алина, они все похожи: Ельцин, Зюганов и этот твой… не знающий приличий; главное для них — быть в игре. Всегда быть в игре. На виду! И при этом обязательно что-то схватить для своих детишек. Чтоб они позже бы не пропали. Но в какой-то момент, Алевтина Веревкина, у каждого нормального человека появляется вопрос к самому себе. — Зачем мне это все? Зачем они нужны, эти «мерседесы», большие деньги, тайные квартиры для встреч с красивой девушкой Алевтиной Веревкиной… — во имя чего я живу? У меня… в моей работе… есть исторический результат? Что я оставлю после себя? Неужели вся моя жизнь свелась только к тому, чтобы вкусно поесть хорошо отдохнуть, посмотреть мир и переспать с определенным количеством красивых и сексуальных девушек?

— Тоже неплохо, — хихикнула Алька.

— Иосиф Сталин, кавказский боевик, Алина Веревкина, вдруг обнаружил, что он очень любит Россию. Причем — сумасшедшей любовью, если угодно — самопожертвующей! И когда на Страшном суде Господь спросит человечество, Алевтина Веревкина, что оно скажет в свое оправдание, люди предъявят Господу «Дон Кихота» Сервантеса — книгу о том, каким на самом деле должен быть каждый человек…

— Ты позволишь? — перебила Алька, кивнув на окурочек. — А то я заслушалась… невзначай.

— Понятно говорю?

— Конечно! Но я не знала, что «Дон Кихот» бандиты сочинили. То есть Сталин в смысле… — поправилась она.

Григорий Алексеевич вздрогнул.

— Странно вы все устроены… — пробормотал он. — Печальная штука жизнь, если живешь без иллюзий…

Тишина иногда бывает такой, что хочется застрелиться.

— «Надену я черную шляпу, — пропела Алька. — Поеду я в город Анапу! И сяду на берег мо-орской со своей непонятной тоской…»

Она подсела к нему совсем близко.

— А хочешь, поцелуй мою «кукушечку»! Хочешь? Или очень хочешь?

— Не хоц-цу Иди, детка…

— Куда?

— Домой иди.

— Придешь домой пораньше — увидишь побольше… — пропела Алька.

— Ну вот и хорошо. Вызывай такси.

— Как? — удивилась Алька. — А я разве на ночку… не остаюсь?..

— Прочтешь «Дон Кихота» — останешься! — отрезал Григорий Алексеевич.

— Во дела!.. — обомлела Алька. — Ну и условия у вас! А если я не хочу?.. Читать?

— Ну, так тебе же хуже.

— Нет, дядя, — разозлилась она. — Тебе!

— Я не спорю… — вздохнул Григорий Алексеевич и опять стал похож на покойника.

— Какой ты злой… — прошептала Алька. Она быстро оделась и с такой силой хлопнула дверью, что на потолке закачалась хрустальная люстра.

— Значит, главный вопрос, опер, — рассуждал Иван Данилович, прохаживаясь по кабинету. — Если из России… сейчас свалит… каждый двенадцатый, тут-то кто останется? Кто страну держать будет? В ее границах?

Китайцы? Таджики? Азербайджанцы, которых в Москве уже больше миллиона? — Что, опер, происходит с человеком, если вокруг него… на каждом шагу… одна сплошная дуропидия?

Денис зевнул:

— Деградация происходит, товарищ полковник.

— Вот… — согласился Шухов. — Живешь ты и живешь, но вдруг понимаешь, что зло вокруг тебя везде побеждает добро. Согласен, Денис? Моя мысль ясна?

…Свои первые 50 тысяч долларов Иван Данилович заработал на аресте министра финансов Российской Федерации Владимира Панскова. Тогда, в день ареста, еще кандидата в министры.

Пансков — человек аккуратный. Воровать он не умел, не хотел и всегда жил по принципу: «членские взносы — с каждого рубля!».

У московских банкиров был свой кандидат в министры: Василий Барчук. И.о. премьера не сопротивлялся, хотя Барчука он почти не знал. — А чтобы Пансков, которому симпатизировал Ельцин, не мешался под ногами, Баранников, раньше всех вовлеченный в эту игру, обвинил Панскова в шпионаже «в пользу иностранного, но неустановленного пока государства, предположительно — Японии». И отправил его в Лефортово.

Какая Япония? Где доказательства? — На самом деле Ельцин никогда не вмешивался в дела спецслужб: если Виктор Павлович сказал «Япония» — значит Япония![25]

За арест Панскова московские банкиры давали — наличными — полтора миллиона долларов. Баранников подстраховался: Панскова арестовала милиция, совместная работа — вроде как — сразу двух ведомств, так лучше для доклада Ельцину.

Надежнее!

Разумеется, всю работу выполнил Шухов: за 50 тысяч долларов он мог «закрыть» кого угодно.[26]

— Так мы кому служим?.. — задумался Денис. — Клоповской шелупони, что ли?..

— Кому-кому… — усмехнулся Шухов. — Родине. Они теперь — твоя Родина, сынок! Кто, опер, тебе зарплату платит? Родина? Или Гайдар? Значит, Гайдар — твоя Родина!

Шухов не сомневался, что все эти замечательные слова: «дух времени», «ход истории», «высшая правда» и, самое главное, что над человеком есть Господин, есть Его Воля, Его Сила… это все, увы, только слова.

Все решают люди. Не история, не «дух времени», а конкретные люди. Какие люди — такие и страны!

Таков и «дух времени»…

Денис был совсем никакой: спать-то хочется, глаза закрывались сами собой. Отдел Дениса «крышевал» около десятка саун-борделей в центре Москвы, причем собственных проституток менты не пользовали — боевые подруги как-никак.

Была у них еще одна сауна — подальше от центра, в укромном месте, на Воробьевых горах.

Денис бывал здесь несколько раз в месяц, чаще всего — с друзьями и их подругами, если подруги любили крутой и страстный разврат.

У входа мигали красные огоньки: ««Дюймовочка». Ночной клуб. Вытри сопли и бухай!» Пускали не всех. Заведение дорогое, «элитное», как сейчас говорили, управляющий требовал от гостей серьезных рекомендаций.

Каждую субботу, по вечерам, в «Дюймовочке» происходили «снежные шоу». На сцену вылетали голенькие Снегурочки (голенькие, но в сине-белых зимних шапочках, чтобы все понимали: это Снегурочки). Потом появлялись «снежинки», в лоскуты пьяные, но в «пачках», и — начинался вальс.

Танцевали как могли. Под «Щелкунчика» Чайковского.

Водку «снежинки» тянули прямо из горлышка и падали на сцену [иногда и со сцены). Если кому-то из «снежинок» становилось не по себе, их тут же хватали охранники и уводили с глаз долой — чтобы не портили впечатление.

В роли деда Мороза блистал чернокожий стриптизер из Эфиопии Данила. Он так и представлялся публике: «Данила-мастер. Эфиоп».

Данила так мастерски трахал на сцене «сосулек», что публика приходила в экстаз.

«Запей на проблемы!» — кричали «снежинки» и раздавали посетителям водку.

Из детских ручек — и не взять стакан?!

— В 17-м году немецкий Генштаб, лапуля, — продолжал Иван Данилович, расхаживая по кабинету с папиросой в руке, — всерьез озаботился тем, чтобы в Питер доставили из Швейцарии не только Владимира Ильича с нелюбимой им бабой, она же — жена, но и большое количество кокаина, морфия, главным образом — кокаина.

— Повезло матросам, Иван Данилович…

— Как думаешь, опер, почему Ленин всегда только криком разговаривал? Ты видал его последние фотки? Полностью ex…еженный сидит. — Просто эту… революционную хрень, лапуля, под кокаином сотворить было легче. Представь: где-нибудь на Петроградской революционные 334 матросы останавливают трамвай. И приказывают пассажирам показать руки. Тех, у кого нет на руках мозолей, выводят за угол и — в расход!

— Картина маслом и сыром, — зевнул Денис.

— Вот что значит отдать страну дуракам! И только идиоты, слушай, могли уничтожить — в канун войны — аж 20 миллионов крестьян.

Сталин уничтожил. Просто взял и убил. В легкую, как говорится!

Он же из Кремля никуда не выезжал, разве что на отдых! Он ни разу не был в Киеве или в Минске, в Белоруссии (в Минске — только перед Потсдамом, проездом, из вагона он не выходил). Он вообще нигде не был, дорог боялся: Алма-Ата, Ташкент, Душанбе, Баку, Прибалтика, севера, Иркутск, Омск, Новосибирск, Владивосток, центральная Россия — Курск, Белгород, Орел… — очень интересный правитель был, он Россией руководил по телефонному справочнику…

…Офицерский мундир полковника Шухова был сшит строго по ГОСТу и от обычной милицейской формы не отличался. Но у Ивана Даниловича был собственный портной: Александр Евсеевич, из военных.

Александр Евсеевич справил Шухову мундир из первоклассного английского сукна. Оказалось, почти невозможно подобрать цвет (это же мундир!), но «Березку» наклонили, менты это хорошо делают, и цвет — подобрали.

Мундир Шухова никогда не мялся. Никаких «гармошек» или складок. Если что-то случалось, Шухов мог спать у себя в кабинете, не снимая брюк. А брюки такие — хоть сейчас на доклад к генералу!

Удивлялся, удивлялся Иван Данилович: разве дубленки из романовской овцы («весу в них четыре фунта, жару что от четырех печей…») хуже болгарских? Почему же Гайдар романовскую породу обрек на смерть?

Улучив минуту, Денис как-то раз поинтересовался у Ивана Даниловича, кто подсказал ему сшить форму на заказ, кто у нас такой умный?

— Кто-кто… — усмехнулся Шухов. — Раиса Максимовна, опер.

— Какая Раиса Максимовна? — опешил Денис. — Наша… что ли?

— Она, она… голубушка…

Зимой 90-го в управление Шухова пришла твердая («плюсовая», как здесь говорили) информация: банда Абрама Локка готовит налет на Советский Фонд культуры. Воры заинтересовались рукописью романа Тургенева «Отцы и дети».

Глава Фонда, академик Дмитрий Сергеевич Лихачев несколько раз приезжал в Лондон, чтобы встретиться здесь с лордом Пальмером, выдающимся коллекционером. Когда-то Пальмер выкупил у семьи Виардо две черные тетрадки — первый вариант «Отцов и детей». Позже Тургенев полностью перепишет роман, то есть ранний вариант был в России почти неизвестен.

Пальмер просил за тетрадки 800 тысяч долларов и не уступал ни цента. По просьбе Раисы Максимовны (Фонд — ее любимое детище) деньги выделил премьер Рыжков. Когда все формальности были улажены, Раиса Максимовна сама отправилась в Лондон, к Пальмеру и торжественно, при многочисленных телекамерах, вручила рукопись романа академику Лихачеву.

…Московский антиквар Абрам Локк внимательно следил за выпусками новостей. Год назад банда Локка напала на квартиру актера Малого театра Прова Садовского. Ведущий телепрограммы «Театр» Абалкин уговорил Прова Прововича провести — для зрителей — телевизионную экскурсию по своей квартире: вот портрет Прова Михайловича, прадеда, вот — великая Ольга Осиповна, моя бабушка — и т. д. и т. д.

Через неделю банда Локка украла у милейшего Прова Прововича всех его «бабушек» и «дедушек», коллекцию икон, уникальное Евангелие XVI века и множество старых фотографий…

Информацию о готовящемся налете полагалось, конечно, переправить в центральный аппарат МВД, на Огарева, но Иван Данилович не хотел «светить» источники своей оперативной информации и убедил руководство, что его опера сами обезвредят банду.

Поймали всех. Без единого выстрела. Академик Лихачев представил полковника Шухова самой Раисе Максимовне.

Первая леди страны как всегда куда-то спешила, но ей было любопытно расспросить Шухова о банде.

— Садитесь в мою «Волгу», полковник, — приказала Раиса Максимовна. — Дорогой поговорим.

Иван Данилович открыл дверцу «Волги» и обомлел: это же не «Волга», это «БМВ»!

С виду — да, «Волга», но внутри все от «БМВ» — и мотор, и кресла!

— Рассказывайте! — приказала Раиса Максимовна. — Вы, наверное, жизнью рисковали, да?

Незаметно переделать «БМВ» в «Волгу»: это какие же деньги надо иметь? Патриотизм первых лиц страны всегда очень дорого обходится государственному бюджету.

Шухов приоткрыл дверь и пригласил дежурного:

— Пива, Игорек!

— Сколько, товарищ полковник?

— Сколько?.. А чтоб хватило, парень!

…Давно, в 83-м, полковник Шухов вел дело Юрия Соколова, директора гастронома № 1 («Елисеевского», как звали его в Москве). За Соколовым было всего-ничего — 50 тысяч рублей, но в газетах тут же развернулась мощнейшая кампания: граждане СССР (даже старшеклассники!) требовали «сурово наказать зарвавшихся торгашей».

Соколова расстреляли.

За три года до «Елисеевского» прогремело (и опять на всю страну) дело гендиректора «Союзгосцирка» Анатолия Калеватова.

В этой истории был замешан некто Буряце, любовник Галины Брежневой (настоящая фамилия парня — Бурятца; родом он из богатейшей цыганской семьи, выходцев с Алтая)[27].

…Дело Соколова, дело Калеватова… — это был мощнейший удар КГБ СССР лично по Виктору Васильевичу Гришину парторгу Москвы. — Как объяснить, например, тот факт, что ответственные работники МГК КПСС приятельствовали с Соколовым и заходили в «Елисеевский» исключительно через служебный вход? Где были горком партии и лично товарищ Гришин, отвечающий за все, что происходит в Москве?[28]

— Догадался бы кто, плешь свинячья, воду в аквариуме поменять… — и Шухов кивнул на графин. — Полковник помои жрет. Это как?

С лета в ихуправлении не было уборщиц. Зарплаты не хватало даже на хлеб, весь технический персонал разбежался, а гонять со шваброй задержанных бомжей Иван Данилович брезговал, справедливо полагая, что от грязных людей может быть только грязь.

— Разрешите, Иван Данилович? — встрепенулся Денис. — Парни сейчас чистую принесут!

— Ага, принесут…

— Так точно!

— …и плюнут! В графин.

— Зачем плюнут… Иван Данилович? К вам такая уважу-ха. У всех!

— А, слушай… — отмахнулся Шухов. — Я начальника своего, генерала Стадничука, знаешь как уважал? А все равно плевал ему в чай. Характер такой. Не люблю начальство, как каждый настоящий русский. Мы же все как в поле рождаемся. Нам простор требуется. Какая география, такие и мы. А начальник — это всегда формат. Главное для начальника-чтобы я не размахнулся. Ему же отвечать потом… — согласен со мной?

Дежурный Игорек распахнул двери:

— А вот и пивочко, товарищ полковник!

Он нес поднос, уставленный «Жигулевским» и «Оригинальным».

— На пол ставь, — приказал Шухов.

Он открыл сейф и, озираясь, словно кто-то может войти, вытащил из сейфа пакет с воблой.

— Ну, давай, опер, к нашим баранам.

«Наконец-то», — подумал Денис.

— Значит, Красноярск… — Иван Данилович сел за стол. — В покойниках уже 48 граждан. Руководители коммерческих структур. И еще 27 человек — блошки-вошки-мандавошки… наш с тобой, опер, родной контингент.

Палят шершавые без промаха. Только что на постоянку к Богу отправили некого Цимика, Виктора Аркадьевича, бывшего секретаря крайкома партии. Этот Цимик приватизировал в Красноярске торговый центр. И получил в купол 14 пуль.

— Что там… от башки осталось…

— …маленькая лужица с ужасным запахом. Слушай, почему мозги так воняют? Не нюхал? Хуже говна, брат. Воблу хочешь?

— Никак нет.

— Астраханская… — мечтательно произнес Иван Данилович.

— Я соли боюсь. В Финляндии, говорят, даже селедку запретили! Одни инсульты кругом.

— Да? Ну, чисть тогда…

«Большая кровь Енисея» хлынула в январе 92-го, когда в центре Красноярска, у оперного театра, был расстрелян вор в законе Федоров.

«Смотрящим» за городом становится некто Косяк, но скоро, через месяц, Косяк бесследно исчезнет и власть в Красноярске перейдет в руки двух молоденьких воров: Ляпы и Толмача.

В апреле, после Пасхи, о правах на Красноярск заявила еще одна бригада — некоего Бородина (погоняло «Борода»). — Кто он, этот Бородин, неизвестно, но за ним вроде бы стоит сам Валерий Длугач, известный московский вор.

Под личным контролем у Ляпы и Толмача были уже шесть крупнейших предприятий края. В старинном полудеревянном Минусинске они быстро возводят шикарный гостиничный комплекс. («Ш-шоб как в Парижах было!» — командует Ляпа.) Два ресторана (русский и непонятно какой), бильярд, сауна, баня по-черному просто баня, бассейн, боулинг… — на кого он рассчитан, этот центр, особенно зимой, не ясно, но что делать, если бандиты шикарную жизнь полюбили, а деньги сейчас некуда девать?!

Из банды покойного Федорова выделяются два боевика — Чистяк и Синий. У них появляются собственные бригады: бывшие спортсмены и милиционеры, плюс — уголовники со стажем, по амнистии вышедшие из тюрем.

Чистяк замахнулся аж на «Красный яр» — крупнейший в городе увеселительный центр.

Война? За «Красный яр» Ляпа и Толмач загрызут кого угодно. Пройдет неделя, и Чистяк будет убит из самонаводящегося автоматического пулемета (!) израильского производства.

Через день близ Овсянки, на Енисее, местная детвора обнаружит труп Синего. Перед смертью его исколошматят железными прутьями, потом Синим полакомятся местные росомахи: они отгрызут у Синего часть живота и обе ноги…

— Вишь, лапуля, разлился как Енисей…

— Сибирь — не Ницца, перчатка не рукавица… — вздохнул Денис.

Через неделю в собственном загородном доме будет до полусмерти избит генеральный директор Красноярского алюминиевого завода Иван Трушев. Бандиты ворвутся к нему во время обеда: детей пощадят, а самого Трушева и его супругу — изувечат.

Так началась великая алюминиевая война, унесшая жизни 47 человек. Ляпа и Толмач тоже претендуют на КрАЗ.

Идиоты, сами вынесли себе смертный приговор.

Первым ляжет Ляпа. Братки показательно расстреляют его «гелендваген» прямо у проходных КРАЗа. Через сутки в подъезде нового, только что построенного таунхауса погибнет Толмач. Киллер знал, что Толмач никогда не пользуется лифтом; выстрел был сделан с крыши соседнего дома, через решетку вентиляционного окна, и пуля вонзилась Толмачу прямо в лоб.

Тогда же, в апреле 92-го, в Красноярск вернется — после отсидки — еще один матерый вор: Александр Бахтин (погоняло — «Петруха»).

В советские годы Петруха лично контролировал центральный вокзал, все городские кладбища, шесть ресторанов и «центровых» проституток. Сейчас (времена изменились!) Петруха интересуется исключительно цветными металлами и лесом. Ну а «для души», так сказать, он быстро налаживает в Красноярске производство метадона: синтетический наркотик, более опасный, чем героин.

За метадон в империи Петрухи отвечает некто Боря Дипломат. Вор со стажем, у Дипломата за плечами три отсидки.

Бахтин — вор правильный, на чужое не зарится, регулярно, как положено, вносит деньги в общак. А вот Боря — не удержался, сам подсел на метадон, и, главное, как быстро, в «пару затяжек», как говорится!

Как-то под вечер Дипломат собирает «братву». Сам — уже «никакой», язык еле ворочается: срочно, парни, берем «борт» и в Москву!

— Пахан, валить кого будем? — заинтересовался народ.

— Кого, кого… — бубнит Боря. — Ельцина, мужики. Я К-Кремль решил вз-зять, — его язык заплетался. — Сам т-теперь заместо Ель… Ель… буду… Ур-разумели, мужики?..

Обдолбался, тварь. Еще полграмма «кислоты», и он, пожалуй, на Нью-Йорк набросится, его ведь, поди, не только Ельцин сейчас раздражает…

По приказу Петрухи «братва» заманивает Борю к проституткам из столичного «Red stars», успешно гастролирующего по Сибири. И когда Боря падает, наконец, на одну из девочек, ему в спину вонзается нож.

Девочке, кстати, хорошо заплатили. Экстремальный секс: она чуть было не совокупилась со смертью, но Боря успел спрыгнуть с девчонки! Живучий, гад! Он еще минуту, наверное, носился с ножом под лопаткой по гостинице «Енисей»… — как же Боря орал, сердечный, какой мат стоял в коридорах!

Как жаль, что проститутки не оставляют мемуары, — это было бы чтение!

…Начальник Красноярского управления внутренних дел генерал Кириллов решился все-таки арестовать Петруху

В деревне Бугачово, где у Петрухи коттедж, была проведена войсковая операция. Даже вертолеты кружили над его домом. Спецназ был из Омска, своим сотрудникам Кириллов почти не доверял, их могли подкупить.

Петруха быстро, в горячке, расстрелял весь боезапас. А когда сообразил наконец, что сопротивление не имеет смысла, маханул — один за другим — два стакана водки и проглотил чайную ложечку.

Зачем? Просто тюремная больница лучше, чем тюремная камера, а Петруха — парень бывалый…

Полина, дочь генерала Кириллова, вышла замуж за ближайшего помощника Петрухи, командира одной из его бригад. На строгой беседе в Москве Кириллов заверил министра, что он с дочерью уже несколько лет совершенно не общается, в каждой семье, мол, не без урода, и попросил Ерина дать ему ровно один месяц, чтобы навести в Красноярске порядок.

Сейчас Кириллов умолял Рушайло о помощи: без фальшивой отчетности, без разоблаченных и раскаявшихся в зале суда «убийц» ему было не обойтись…

— Берешься, лапуля?

— Уже взялся, товарищ полковник!

Майор Мениханов не хотел быть сволочью, но если ты работаешь сейчас в милиции, значит ты обязанбыть сволочью.

Ну хорошо, приволок Окаемов этого бомжа, Егорку. Через неделю Егорку этапируют в Красноярск, там, в Красноярке, на него повесят несколько убийств… — а если бы на месте Егорки оказался отец Дениса? Кто защитит сейчас его родного отца, Виктора Мениханова, от их же системы? От таких, как Денис.

— Значит, берешься? — повторил Шухов.

— Завтра выдам результат, Иван Данилович.

— Молодец, что завтра… Золотой ты парень, Денис.

— Разрешите идти?

— Твое здоровье, опер! — и Шухов поднял бутылку пива.

Лужков простился с Полтораниным и вышел в коридор.

Точно! У окна стоял Чубайс. В окружении всех, кто был на совещании: ушли только Шумейко, Черномырдин и, кажется, Булгак.

Правую руку Чубайс спрятал в карман.

«У него там финка, что ли?» — подумал Лужков.

Начинается…

Чубайс сделал шаг вперед.

— Хочу поговорить, Юрий Михайлович!

Лужков растерялся: он отступал перед наглостью.

— Ваше молчание, господин Лужков, — усмехнулся Чубайс, — не сулит нам сейчас ничего хорошего…

Когда несколько мужчин собираются вместе, это уже война.

— Извините, что задерживаю, — продолжал Чубайс. — Но вы, Юрий Михайлович, столько всего наговорили, что наша команда, — он кивнул на сгрудившихся у окна министров, — хочет объясниться.

— Что сделать? — не расслышал Лужков.

— Объясниться.

А… объясниться…

— Вы, Юрий Михайлович, только что обвинили кабинет в национальном предательстве. Хотелось бы знать, чего вы добиваетесь: нашей отставки или наших страданий?..

Лужков быстро пришел в себя.

— Это вопрос?

— Вопрос.

— Значит, Анатолий, ты уловил те тревожные тенденции…

— Уловил-уловил… — перебил его Чубайс. — Я вообще запоминаю все, что вы говорите, ибо цена, заплаченная обществом за реформы, действительно велика. Но падение ВВП, Юрий Михайлович, такая вот… антинародная мысль, если позволите, — падение ВВП это неизбежная вещь при переходе от советской экономики к экономике нормальной! И вы, как хозяйственник, не можете игнорировать тот факт, что в СССР мы — мы все — даже на бытовом уровне видели, десятки тысяч советских предприятий производят то, что вообще никому не нужно…

Лужков изумился:

— Десятки… тысяч?!

— Слабая память прибавляет нам сил, — воскликнул Чубайс. — Советские люди, Юрий Михайлович, трудились не за деньги и не за страх, а за ужас. Вспомните: у наших людей были такие лица, словно их только что отправили на электрический стул. А в магазинах мы искали прежде всего импорт, ибо советские товары в 99 случаях из 100 были хуже! Просто объем изъянов сейчас настолько велик, что несомненные рыночные сдвиги остаются — сейчас — как бы вне общественного сознания. Но рассвет — уже близок!

— Кто близок? — не расслышал Лужков.

— Рассвет, Юрий Михайлович.

— А, рассвет…

— Рассвет!

— Это хорошо, когда рассвет…

— Природа просыпается, Юрий Михайлович. Юначала природа, потом люди…

На самом деле Лужков мгновенно оценил политическую выгоду дуэли с Чубайсом в присутствии тех министров, кому даже он, мэр столицы, не всегда дозванивался с первого раза.

— На совещании я затронул несколько ключевых вопросов жизни страны, — осторожно начал Лужков, — но хочу, Анатолий, сначала тебя спросить. Ты пчел любишь?

Чубайс прищурился:

— Каких пчел, Юрий Михайлович?

— Тех, что мед добывают. Пчелы, Анатолий, закладывают потомство только на лету. В таком вот режиме.

Чубайс ехидничал, изображая удивление.

— Что, что… делают? Повторите, пожалуйста!

— А те пчелки… — спокойно продолжал Лужков, — которые не могут догнать женскую особь, сразу погибают. За ненадобностью. Процесс, Анатолий, самой природой и заложен непоколебимо.

— Значит… если пчелки дела свои делают на лету, то не видят, куда они летят? Да, Юрий Михайлович? Такая аналогия? Из серии: если ты попал в город одноглазых, закрой один глаз!

Лужков вдруг увидел его зубы.

«Гнилые, — подумал он. — Как у школьника…»

— Вот ты, Анатолий, мне прохода не даешь… — начал Лужков. — Но если мы говорим о переводе такой страны, как Россия, на другие рельсы, всегда нужны цифры.

Чубайс кивнул:

— Я тоже люблю цифрами, а не языком, — кивнул Чубайс. — Но по-вашему, ответ уже ясен.

— Не спеши!

— А я не спешу. Я никогда не спешу, Юрий Михайлович, когда вижу противника!..

…Осуществляя «широкое разгосударствление», Лужков сразу вывел в отдельный список все крупнейшие заводы Москвы.

Самое главное — реальная цена. За реальную цену их никто не купит, эти заводы-гиганты, ни у кого в России нет пока таких денег. Значит, контрольные пакеты акций остаются у правительства Москвы.

Министры, как воробьи на ветках, расселись по подоконникам. Не стоять же кружком! Только Авен стоял, он даже сделал шаг вперед, чтобы лучше слышать Чубайса.

— Убежденность, Анатолий, что каждое твое решение необычайно важно для России, — верный симптом приближающегося нервного срыва, — предупредил Лужков.

— Вам виднее…

— Да, это опыт, Анатолий… — согласился Лужков. — Когда-нибудь потомки спросят у нас с тобой: тогда, в 92-м, кто был у истоков всей этой нерациональности? Кто объяснит, почему в строительстве русского капитализма преступный мир играет сейчас такую же роль, какую при Ленине играл рабочий класс?

Зона… простых вопросов, верно? И на них, Анатолий, надо давать ответ!

…Когда в Кремле начинался обед, Кремль затихал: высокопоставленные чиновники обедали в городе, чаще всего — в «Праге», где Тельман Исмаилов, купивший «Прагу», кормил их абсолютно бесплатно: столичный бизнес искал любой повод (обед, например), чтобы сблизиться с Кремлем.

Чубайс окреп — его соратники могут быть спокойны: он, Чубайс, не боится быть самым презираемым человеком в стране, Россия уже идет за ним, прежде всего за ним, потому что только под Гайдара и Чубайса Запад сейчас обещает кредиты.

Чубайс — системный оператор. У него в руках пульт управления страной: Ельцин полностью перепоручил Россию правительству, Ельцин не любит работать, он слишком капризен, его так распирало от разных обид, он так быстро заскалился… — нет уж, пусть это все разгребают другие….

Чубайс постоянно, по пять раз на дню, твердит своим сотрудникам: любое предприятие, парни, вырванное сегодня из рук государства, способствует разрушению в России коммунизма.

Российские заводы, особенно Магнитка, Новолипецкий металлургический, «Россельмаш», ЗИЛ, ГАЗ, «Тольятазот»… это все большие-большие «коммунистические бригады»; любой завод, где хотя бы 5-10 тысяч рабочих, есть оплот коммунистов. У них не Ельцин, коллеги, у них Владимир Ильич до сих пор впереди, такая это страна…

Да, — Чубайс намертво вкручен сегодня в финансовые круги Европы и Америки. Перед правительством США за него лично поручился Мстислав Ростропович. Правда, он Анатолия Борисовича почти не знал, но к Ростроповичу в России был найден подход. — Личное поручительство таких блестящих людей, как Ростропович, в Соединенных Штатах много значит.[29]

— Если вы считаете, парни, — говорил Чубайс своим ближайшим сотрудникам, — что национальная безопасность страны есть полный и безоговорочный контроль нового русского чиновника… ваш, парни, контроль… над теми процессами, которые происходят сейчас в государстве, знайте: такая «безопасность» погубит Россию до основания. Но если вы убеждены, что национальная безопасность страны — это нравственный и деловой климат, созданный Гайдаром, который и обеспечит влет привлечение в Россию частных капиталов… — за такую Россию я, Чубайс, готов заплатить чем угодно!..

В тот день, когда Анатолий Борисович возглавит Госкомимущество, Всемирный банк выделит (такое вот совпадение!] 90 миллионов долларов: «на организационную поддержку российской приватизации».

20 из 90 миллионов Чубайс действительно потратит на рекламу ваучеров — в газетах и по телевидению…

Запад и Америка протянули России руку. И никто не видит, что эта рука подана ладонью вниз?

— Итак, нерациональность, — продолжал Лужков. — За последние четыре месяца приватизировано 130 предприятий речного транспорта. Иными словами, Анатолий, к весенней навигации мы гарантированно остаемся без ракет на подводных крыльях и малотоннажных транспортников, потому что в СССР даже в теплые зимы они сами себя не окупали — слишком короткая у нас навигация. А при вашей власти…

— …вашей? — перебил Чубайс. — Уже не нашей, Юрий Михайлович?

Чубайс любил ловить людей на словах.

— …потому что надеяться, — напирал Лужков, — на внимание к этой проблеме со стороны правительства может сегодня только идиот!

— Рынок не любит убытки, — вздохнул Чубайс. — Я бинесмен, мне, Юрий Михайлович, прибыль нужна!

— Да… — помедлил Лужков. — Страна была у нас социальная, стала либеральная. Если роддом рентабелен при ста младенцах в месяц, а бабы выдают — на гора — 50–60 детишек, ты этот роддом мгновенно закроешь, потому как ты — чиновник для получения выгоды. А баб — в поле, пусть там рожают…

— Куда-куда? — засмеялся Чубайс. — Куда, Юрий Михайлович? В поле? С этого места поподробнее, пожалуйста. Кого Чубайс отправил в поле? Назовите фамилии! Я требую! Назовите фамилии!..

Набирая кабинет министров, Бурбулис и Гайдар предупреждали: кабинет просуществует год, потом придется уйти, такова судьба всех русских реформаторов.

Прошел год. Кто-то из членов правительства быстро разбогател, как Шохин. Кто-то по-прежнему ничего не имел, как Шахрай или Полторанин (правда, все получили новые квартиры), но никто из членов кабинета, кроме, может быть, Черномырдина, который всю жизнь провел, как он говорил, «в атмосфере нефти и газа» (то есть — либо при власти, либо во власти), — никто из этих людей не связывал свою жизнь — в будущем — с политической карьерой.

Всех интересовал бизнес, и только бизнес. Козырев уже примеривал для себя роль консультанта в различных международных организациях, разумеется, — на коммерческой основе (он только что женился на своей секретарше и начинал жизнь как бы «м чистого листа»), — то есть биться за реформы так, как бьются за них сейчас Гайдар и Чубайс, были готовы далеко не все!

— При вашей социальной политике, — разъярился Лужков, — бабы вообще не хотят рожать!

— То есть в декабре 91-го бабы, — сощурился Чубайс, — твердо знали, что Гайдар вот-вот отпустит цены и стопроцентно вооружились надежной банковской продукцией?

Министры захохотали, а Авен даже зааплодировал.

— Нет, Юрий Михайлович, вы ответьте, ответьте! — наступал Чубайс. — Я не навыступаюсь так, если все мои аргументы упрутся в молчание.

— Какой ответ, Анатолий, ты ждешь? — не понял Лужков.

— Честный!

— Тогда приготовься.

— К худшему?

— К фактам. Если мы, Анатолий, задались целью установить, каким потенциалом обладал Советский Союз, в наших рассуждениях появляется ключевая цифра: 600 миллионов тонн нефти.

— Добыча?

— Добыча. Сейчас мы эту задачу чуть-чуть усложним. Из 600 миллионов тонн сколько нефти у Брежнева уходит за границу? И у Горбачева? До 90-го года.

— Ну… — задумался Чубайс, — процентов 60.

— Сколько?

— 60.

— Врешь, — надменно сказал Лужков. — Почему вы все время врете, ребята? Из 600 только 134 миллиона тонн нефти, Анатолий, советская власть отдавала на экспорт. Остальное — собственные потребности. Такова была базисная линия — в рамках тех государственных задач, которые стояли перед страной. — Смотрим теперь, что у вас. Ситуация не обозначена пока катастрофическим образом: Россия добывает 400 миллионов тонн. Только за кордон мы гоним уже 242 миллиона — в два раза больше, чем при советской власти!

Вся страна сейчас живет только за счет экспорта углеводородов: этот процесс уже мощно налажен и отмобилизован…

Давно, с косыгинских времен, наверное, Лужков считал, что правительство в таком огромном государстве, как Советский Союз, есть политическое соединение абсолютно самостоятельных неслиянных голосов. Что общего между Николаем Щелоковым, Ефимом Славским и Николаем Патоличевым? Просто каждый из них — личность. И все они до мозга костей советские люди.

Нынешние министры — наоборот, все как один. Точнее — все как Гайдар. Если кто-то из них говорит, остальные молчат. Один говорит как бы за всех. Не сговариваясь эти парни демонстрируют единство замысла: перестроить экономику (опять «перестройка»), только что кроется за «перестройкой», никто не может, в ход идут только общие слова.

— Ты, Анатолий, правильно говоришь, — подхватил Лужков. — В обмен на нефть в Советский Союз хороший импорт шел. Шмотки из Италии в ГУМе были в четыре раза дешевле, чем в Милане. Разницу в ценах в этом случае государство, Брежнев принимали на себя — как социальное обязательство перед народом. Это же на 75 % чистый бартер был: нефть в обмен на все. «Камю», помню, четвертак стоил — 17 долларов при пересчете. Скажи: в Париже ты можешь взять настоящий «Камю» за 17 или хотя бы за 30 долларов? Цена на импорт демпинговалась исключительно активно. Решение — трудноватое, они нам плащи и «Камю», мы им — 134 миллиона тонн, но у нас же социо-лизм, поэтому нефть, советская нефть, действительно работает на советских людей, на весь народ, коль скоро полезные ископаемые — читайте Конституцию СССР — принадлежат народу. Это ведь не пустые слова были…

— Оп-па! — перебил Чубайс. — Наконец-то! — воскликнул он. — Где это все я недавно слышал, а? С прелестной речевкой: «Чубайса на нары, народ на Канары…» Где это было, Юрий Михайлович: — Какой ужас, нефть окажется в частных руках! ТЭК России в руках Миши Ходорковского. Кто позволил?! Чубайс, это диверсия! Что вы творите, Чубайс!

— И что? — не понял Лужков.

— Забыли, Юрий Михайлович, кто вопил громче всех? Зюганов? Его внучок Сережа Глазьев? Вместе с неким Козловским, бывшим нефтяным министром, развалившим этот самый ТЭК?..

— Как… развалившим? — оторопел Лужков. — Это умышленная ложь, Анатолий!

Чубайс побледнел. Он очень боялся обвинений в некомпетентности.

— Козловский, уважаемый мэр, оставил нам неоценимое наследство! Долги по зарплате в нефтянке составляют два года. Мы сейчас гасим только ноябрь 90-го. Слышите? 90-го! А федеральный бюджет вообще не надеется получить от нефти хоть какие-то налоги…

— То есть Ходорковский берет нефть себе в убыток? — засмеялся Лужков. — Чтобы страну спасти? Ты его с Павкой Корчагиным не перепутал… — а, Анатолий?

Чубайс молчал.

— Во всем мире Советский Союз был отфиксирован как индустриальная держава. Никому в голову не приходило считать СССР «сырьевым придатком». Пойдем дальше — по фактам. В этом году я зафиксировал 28 самоубийств и смертей от голода. Знаешь где? В Зеленограде. В советское время Зеленоград снабжался даже лучше, чем центральная Москва. Город науки, между прочим, — его снабжали, как Арзамас-16.

28 самоубийств.

Представь теперь, это твои отец и мать, Чубайс! Твои старики.

— Вы позволяете себе недопустимые сравнения, Юрий Михайлович.

— Почему же? С приходом вашей команды, Анатолий, посевные площади в России сократились на 10 миллионов га! А поголовье — на 5 миллионов. В войну, в 42-м, не было такой катастрофы. Я призываю: давайте проведем вдумчивый анализ: почему погибает село? Парк тракторов сокращен сегодня на треть. Зерноуборочных комбайнов стало меньше в 3,2 раза… — алгоритм падения задан, и где же благодарность тем, кто…

— Я не отличаюсь благодарностью, Юрий Михайлович, — перебил Чубайс. — Рынок и капитализм — это очень жестокая вещь. Но так, извините, повсюду. Выживает сильнейший! — И вы думаете, что наш министр… господин Хлыстунов, бывший секретарь парткома института… инженеров землепользования, по-моему, настоящий рыночник… — да? Ответьте! Что ж вы… замолчали?

На самом деле это мы, Юрий Михайлович, молодые министры, «мальчики в розовых штанишках», как орет господин Руцкой, имеем сегодня полное право спросить у вас, наших старших товарищей: вы какое наследство нам оставили, господа? Сколько денег было в российской казне, когда Гайдар принял страну? Сколько продуктов в госрезерве? Вам не стыдно за такое наследство?..

Лужков вздохнул.

— Не нравится, Юрий Михайлович? — ухватился Чубайс. — А?!

…Если бы вместо Швецовой, Ресина, Толкачева, Никольского… Президент приказал бы Лужкову взять в правительство столицы Гайдара, Чубайса, Шохина… того же Нечаева… Лужков ни дня не был бы мэром Москвы. Как работать с теми, кто умеет только разрушать?

Разъярившись, Лужков, бывало, увольнял людей. Потом, спохватившись, жалел, но не возвращал, как это делал Ельцин, всех уволенных обратно, даже если это были очень хорошие специалисты.

— Опять вру? — сощурился Чубайс. — Тогда объясните, почему вы, крепкие шестидесятилетние руководители, вдруг спокойно отдаете страну нам, молодым тридцатилетним мэнэесам? И почему за все отвечает сейчас только Чубайс? Зачем Чубайсу чужие пули? Я отвечаю только за Госкомимущество, а у Госимущества нет коров!

Коридор опустел, все незаметно разошлись, только Авен по-прежнему стоял за спиной Чубайса.

— Это счастье, Анатолий, — вздохнул Лужков, — что ты не отвечаешь хотя бы за коров. А кто ответит за голод? На улицах Москвы — сто тысяч беспризорников. Кого-ниубдь волнует их судьба?!

— Кого? Кого, Юрий Михайлович? Не поверите: всех! — взорвался Чубайс. — Но беспризорники Москвы — это, извините, ваш вопрос. Или опять Чубайса? У нас есть мэрия или нет мэрии?

— Мэрия есть. А деньги, чтобы построить пятьсот сиротских коммун, у мэрии есть?

Чубайс нервничал:

— Опять обвиняете, Юрий Михайлович? Где я, скажите, вам возьму капиталистов, если в Советском Союзе сроду не было бизнесменов?

Первый секретарь ЦК КП Узбекистана товарищ Каримов превращал свои деньги в золотые слитки и закапывал их в степи — в огромных бидонах из-под колхозного молока. Это что, бизнес, что ли? Товарищ Таранда, второй секретарь Краснодарского крайкома, спрятал свои взятки в курятнике. А золотые слитки впаял в стены дачи собственного шофера. Да так впаял, Юрий Михайлович, что следователь Калиниченко бронетехнику вызывал, достать не могли!.. Я то и дело слышу: «Какой ужас! Завод гениального Илюшина в Воронеже купил бывший лошадиный барышник!» Кричат, Юрий Михайлович, коммунисты, кричит Руцкой. Не за горами тот час, когда проститутки у вас на Тверской устроят митинг: «Вы в своем уме, Чубайс?!»

А лошадиный барышник, Юрий Михайлович, это потому, что миллионы школьников с юных лет хотели стать исключительно космонавтами! Или пограничниками. Как Карацупа. Все стремились совершать подвиги. Никто не хотел добывать золото, как Прохор Громов, и делать из денег деньги, чтобы вся страна была богаче!

Вы говорите: Чубайс поднимает бандитов. У всех судимости, а на руках кровь!

Я согласен, Лужков, но с поправкой: Чубайс поднимает сегодня тех, кто поднимается сам? Кто не поднялся, те в зонах. А у тех, кто на свободе, у тех — права. Знаете, как они называются? Права человека. Так что вот: Чубайс поднимает только реальных…

— …пацанов, — усмехнулся Лужков. — Нормальных парней.

— А ЗИЛ у вас нормальный?! Грузовики… пять, шесть, восемь тонн… да их сейчас только дураки покупают! Паша Грачев взял шесть машин для армии и — ни копейки не заплатил. Они, говорит, вообще ничего не стоят, потому что поломались сразу за воротами! — Да, сегодня мы отдаем собственность тем, кто оказался ближе всех: бандиты, бывшие секретари обкомов и директора заводов. Но такое решение, господин мэр, предотвратило кровь. Мы бы не отдали, но они бы — все равно взяли. Главное — без каких-либо легитимных процедур! И — понятно, какой ценой!..

А чтобы совсем вас взбесить, Юрий Михайлович, подтверждаю: у правительства нет времени выбирать между «честной» и «нечестной» приватизацией, потому что честная приватизация предполагает четкие правила, а у нас год назад не было ни государства, ни правопорядка, и выбирали мы между бандитским коммунизмом и бандитским капитализмом!

— Опять врешь… — начал Лужков, но Чубайс не дал ему говорить:

— Вот вы — о ЗИЛе. Двести гектаров в центре Москвы. И мы этим говном дышим? Нарадоваться не можем?! Спасем ЗИЛ от новых «болышевизанов»! — правда, онкология в городе растет как на дрожжах, а пробки такие, что на работу…

— Ну… все?

— Да чего вы все время перебиваете? — вспыхнул Чубайс. — Я так не навыступаюсь, Юрий Михаилович!

— Перебиваю, Анатолий, потому что литейное производство, чтоб ты знал, мы давно вывели в Ярцево, под Смоленск, где экологическую составляющую принимает на себя могучая природа вокруг. Кузнечное производство находится теперь под Рязанью. В Свердловске делаем картеры задних мостов — по предложению Бориса Николаевича, кстати говоря, — то есть Москва все время находит площадки и осуществляет перенос. А когда ситуация на ЗИЛе стала совсем тревожной, Сайкин заложил «Бычок». Видел?

— Нет.

— Это, Анатолий, веселый такой… грузовичок! У белорусов мы взяли двигатель от трактора. Решение, правда, трудновато давалось, потому что американцы и МИД России, лично Козырев настаивали, чтобы двигатель на «Бычке» был от «Пратт энд Уитни». Только белорусский чинится в любой кузне — это основной фактор для наших условий…

Чубайс покрылся красными пятнами:

— Послушайте, я все-таки могу хоть что-нибудь сказать? А? Могу? Или еще подождать?.. Социализм сдох, но я слышу радостный вопль: смотрите, у мертвеца из кармана «Бычок» выпал! И он спасет ЗИЛ! От новых «большевизанов»! Привет с того света! Сначала мы всю Европу «Москвичом» и «Запорожцем» удивили, а сейчас удивим «Бычком»! А мясо, «Камю» и плащи из болоньи пусть будут снова по талонам! Зачем России доллары? У нас своя валюта-талоны!.. Я вам сейчас скажу примером из жизни: мы с Гайдаром в мае были в Нижнем Новгороде. На первом большом аукционе по приватизации.

— Так? — заинтересовался Лужков. — И что?

— Накануне, Юрий Михайлович, губернатор Немцов просит: «Друзья, у меня идет массовая демонстрация, граждане заблокировали взлетно-посадочную полосу, одни уходят, другие тут же ложатся на плиты вместо них… — не приезжайте! Мы не посадим ваш самолет!»

«Нет, Борис, — говорит Гайдар, — мы прилетим. Ты забыл, что я — руководитель правительства? Мы прилетим во что бы то ни стало!..»

Боря вызвал ОМОН, и ОМОН очистил полосу. Добрались до места, где аукцион. Большая толпа; не скажу, что десятки тысяч, но тысячи людей — безусловно! Знаете, что я сразу заметил? 90 % — это дамы бальзаковского возраста. Продавщицы. Вся торговая мафия была против приватизации. Потому что, если собственность государственная, они орудуют там как хотят…

— То есть главный враг Чубайса — это мафия? — уточнил Лужков. — Давай, Анатолий, на будущее… договоримся так: если ты хочешь о чем-то говорить со мной профессионально, я готов. Мы садимся в машины, едем на ЗИЛ, и я тебе все подробно покажу: автобусы, машины «скорой помощи», уже заложенные, пожарные машины… — сам увидишь тот позитивный процесс, который сейчас заложен!

Идет?

У среднетоннажного ЗИЛа рабочий ресурс — 300 тысяч километров, он же по нашему бездорожью прет веселее японских джипов! Поэтому вы, господа правительство, сначала дороги постройте, а уж потом ЗИЛ обсирайте… так, извини, честнее будет!

— То есть слава ЗИЛа росла с каждой его неудачей… — съязвил Чубайс.

— А какие неудачи? Самый большой в мире завод! Ты бери его в свои добрые руки и предлагай проекты! Вспомни «членовозы» для Политбюро! Люди, которые за полгода наладили ручную сборку таких красавцев, на огромное творчество способны! Им только мешать не надо, Россия быстро поднимается, если ей…

«Не мешать», — хотел бы сказать Лужков, но в этот момент в коридор выскочил Илюшин.

— Юрий Михайлович! Как хорошо, что вы не ушли, Господи, это ж везение, ей-богу везение… Вернитесь… вас… просят… А то я в машину звоню, говорят — Юрий Михайлович еще не выходил…

«Ельцин, — понял Лужков. — Ельцин зовет! Ну, вот и все. Загогулина начинается…»

Чубайс не скрывал своей радости. Ехидно согнув локоть, он подал Лужкову руку для прощания.

— Хорошо поговорили, Юрий Михайлович! На самом интересном месте остановились: пули для Чубайса уже отлиты! Думайте про меня что хотите, но я говорю сейчас совершенно официально: как гражданин своей страны я не хочу (и не буду) больше жить по талонам и верить, что случилось счастье, в моей стране скоро появится «Бычок»!

Я сам не желаю жрать по талонам, дорогой Юрий Михайлович, и другим не позволю, потому что из 150 миллионов приватизированных чеков 110 миллионов уже использованы, люди передали их инвестиционным фондам или обменяли на акции предприятий! Сегодня в России небывалое число акционеров. Их уже 55 миллионов человек.

— Слушай, — отмахнулся Лужков, — ваучер не несет в себе тех функций, ради которых вы изобразили его вместе с господином Саксом по варианту Боливии. По этим «талонам» фонды получат сейчас заводы, и — ищи ветра в поле, точнее — в офшорах…

Вместе с прибылью, — заключил Лужков.

— Юрий Михайлович… — взмолился Илюшин.

— Иду-иду Виктор Васильевич… Я тебя, Толя, не утомил?

— А я не все слушал… — усмехнулся Чубайс.

— Ну… спасибо.

— За что?

— За то, что мы теперь враги.

Илюшин крепко держал Лужкова под руку.

— Хочешь, Толя, я тебе на прощание анекдот расскажу?

— Юрий Михайлович…

Лужков повернулся к Илюшину.

— Секундное дело эти анекдоты! Умер, Толя, старый еврей. Изя, его племянник, звонит ребе: «Послушайте, ребе, я нэ ма-гу приехать на похороны, купите шо-нибудь дяде, а я потом счет оплачу…»

Прошли похороны. Изе приходит счет на 200 долларов. Через неделю — еще на 200. Через неделю — опять… Взбесился Изя, звонит ребе: «Послушайте, ребе, шо вы там такое ему купили? Я каждую неделю плачу по 200 долларов!»

— Ну?.. — Чубайс делал вид, что он улыбается.

— «А ничего особенного, Изя, я ему просто смокинг взял напрокат. Покойник в гробу так хорошо в нем смотрелся…»

Чубайс хотел что-то возразить, но Лужков опять его опередил:

— Те ребята, Анатолий, которые на твои ваучеры миллиардерами станут, они сразу начнут с жиру беситься. А как им не беситься, если сейчас счастье им само в рожу прет?

Чубайс снова хотел что-то сказать, но Лужков уже повернулся к нему спиной, и они с Илюшиным медленно двинулись к кабинету Президента.

— Благодарить человека за исполнение своего долга — значит оскорблять его!.. — крикнул им в спины Чубайс.

До кабинета Ельцина — шагов тридцать, не больше.

— Какой смешной анекдот вы сейчас рассказали… — нашептывал Илюшин. — А Анатолий Борисович даже не улыбнулся…

— А по-моему… он улыбался…

— Ой, что вы, что вы, Юрий Михайлович! Это ж мука, это не улыбка…

Открыв дверь в приемную Президента, Лужков оглянулся: Чубайс все еще стоял в коридоре, и они опять встретились глаза в глаза.

Якубовский сходил с ума: Торонто — это не город, а город-призрак: кругом лес, среди леса — виллы, вместо кошек и собак — белки, хорошо хоть кабанов и косуль нет. Народ вялый и наивный: время в Торонто остановилось также, как оно навсегда остановилось в Венеции. Только одно дело — гениальная Венеция, другое — Торонто, задворки мира, вся страна в каком-то полусне!

Как же хочется жизни, Господи!

Любви, страсти… и — денег. В Москве деньги сыпятся нынче отовсюду, только карманы подставляй!

Вот — вчерашний номер местной эмигрантской газетки. Большая статья о празднике в Москве в честь 660-летия русского рубля.

Организатором мероприятия в «Президент-отеле» выступает известное в кругах бомонда «Агентство по международным проектам в области культуры, образования и спорта».

Вечеринка для финансистов, банкиров, представителей госаппарата, деятелей культуры и журналистов называлась «Купание в черной икре».

Как заявили на пресс-конференции организаторы, «вечеринка посвящена не только рублю, но и его ближайшим «родственникам» нефти, искре и пушнине». В неформальной атмосфере гостям презентован торжественный благотворительный вечер «История российского рубля. Наша любовь. Наша энергия», который пройдет 29 декабря 1992-го года в Государственном Кремлевском дворце.

Кроме потешной «борьбы» моделей, купавшихся на глазах изумленной публики в детском надувном бассейне, наполненном (15 ведер) черной икрой, присутствующие увидели предпоказ капсульной коллекции женских вечерних нарядов, посвященной российскому рублю. Был проведен так же розыгрыш барреля черной икры. Для гостей исполнялись русские народные песни в соул-аранжировках группы Black Gold. В завершение вечера был представлен гигантский торт в виде рубля от лучших кондитеров Праги…

Если девушки кидаются икрой как грязью, сколько денег сейчас у людей, — а?

Вчера Якубовский был в клубе. Ночной клуб в Торонто — это дискотека, больше напоминающая публичный дом: жмутся девчонки по стенкам, кто-то лениво танцует, кто-то тянет джин из банки… — все ждут чуда, идиотки, но откуда в Торонто быть чудесам?..

К Якубовскому подвели красивую девочку — Зару Она тоже делала вид, что танцует. На прошлой неделе здесь, в клубе, к Заре грубо пристал пьяный в дугу армянин. Тогда Зара грохнула о стол пустую бутылку и засадила горлышко армянину в глаз.

Промахнулась, он чудом увернулся, хотя кровищи было — не остановить!

На свою беду, Якубовский только что посмотрел знаменитую «Никиту» Бессона. — «Какая удача!» — загорелся он. Если с Зарой хорошенько поработать, из Зары выйдет блестящий спецагент! Но подготовка должна быть очень серьезной. Во-первых, стрельба из всех видов оружия (даже из лука). Прыжки с парашютом, бокс, карате, свободное владение пятью языками и искусство эффектно обольщать не только мужчин, но и женщин.

«Догнать и перегнать американский боевик»: Якубовский всегда ставил перед собой нереальные цели.

Разумеется, Зара в роли диверсантки была на фиг ему не нужна… — но силушку куда девать, Господи!

Инна Александровна, мама Якубовского, не сомневалась, что ее любимый сын сходит с ума. Она постоянно внушала ему, что неподвижный образ жизни, обжорство и нервы медленно убивают здоровье.

— Ага, — соглашался Якубовский, — зато пробежки по утрам и грубая пища значительно продлят мое жалкое существование…

Спорить с ним было невозможно. Даже по пустякам.

— Знаешь, Зара, что такое «черная дыра»? — философствовал Якубовский. — Это, дочь моя, то место, которым ты зарабатываешь себе на жизнь!..

Нет, Зара не могла понять, чего добивается от нее господин из России, ибо секс в программу обучения пока не входил. Но за полторы тысячи канадских долларов она с удовольствием променяла свой притон на боевую подготовку по программе, разработанной лично господином Дмитрием Якубовским.

«Курс молодого диверсанта». С утра — кросс полтора километра, стрельба из арбалета, завтрак, короткий отдых, прыжки с парашютом или, когда плохая погода, рукопашный бой. Обед из трех блюд с компотом или кока-колой, сон (час — час двадцать), затем женский бокс (карате, ушу), ужин, после ужина — японский язык (немецкий, русский, украинский, иврит, etc.), а также бассейн — синхронное плавание [двойка) с самим господином Якубовским.

Серьезных учителей пока не было. Их заменил охранник Якубовского по кличке Заяц. Инструктором по плаванию стал массажист Сережа, предложивший для Зары еще и спецкурс спортивной гимнастики.

Ежики способны завалить слона, но мясо слона они не едят.

В мире очень много бессмысленной жестокости…

Зара бегала кросс, прыгала с парашютом, пыталась запомнить хоть какие-то слова по-японски и села — вдруг — на шпагат, хотя встать уже не смогла…

Тест на интеллект показал, что у Зары не дура только губа. Увидев, как на третий день «спецподготовки» она пыта ется на полусогнутых ногах доползти до своей каморки (Якубовский поселил ее в подвале своего большого дома), Заяц дал ей совет:

— Тикай, дочка, пока живая. Тикай!..

Зара не говорила по-русски, Заяц не говорил по-английски, но они прекрасно понимали друг друга!

Якубовский не знал, что Заяц — предатель. С недавних пор он никогда не поворачивался к своей охране спиной. А Зара — бежала. Вообще из Торонто. Оставила Якубовскому записку, что, если «господин русский Дмитрий» будет ее искать, она обратится к шерифу.

Как-то раз Караулов рассказал Якубовскому, как в 91-м, летом, американский актер Савелий Крамаров приехал в Сочи из Лос-Анджелеса, на «Кинотавр». Рядом с ним — зачем только? — постоянно находились два охранника: негры со зловещими лицами.

В день открытия «Кинотавра» Крамаров им нахамил, и они избили его прямо на парадной красной дорожке — при всех.

Нельзя ссориться с охраной: это люди по найму.

«Дмитрий Олегович у нас как водитель «Оки», — философствовал Заяц. — Тело в «Оку» помещается, самооценка нет…»

Якубовский лежал в зимнем саду на своем любимом диване. Тоска такая — выть хочется; хорошо, что в этой чертовой Канаде хотя бы есть снег и огромные елки; ночью снег всегда так красиво искрится под луной…

Он ждал полночь: в Москве восемь утра, можно звонить.

Баранников хорошо реагировал на его телефонные звонки:

— Не психуй, лапа. Друг твой… на букву «кэ»… столько говна налил… и оно по-прежнему идет по трубам! Но я спишусь с Президентом, выберу момент… жди, короче, я ничего не забыл… — слышишь?

— Виктор Павлович, — скулил Якубовский, — мне уже кошмары вещие… снятся по ночам. А финансовое положение — борюсь за каждую макарошку прилипшую к кастрюле…

Баранников успокаивал:

— Понимаю, родной! Знаешь, как Паша Ангелина говорила? «Держаться за землю надо, трактор низенький, ниже трактора не упадешь!» Это когда ее, голубушку, Никита Сергеевич решил министром сделать…

— А она на тракторе… для прикола гоняла?

— Нет, в деревне жила.

— Я по России, Виктор Павлович, и на тракторе готов! — уверял его Якубовский. — Лишь бы если посадят, то только на трактор…

Вошла Машка с папироской во рту. Запахло травкой.

— Я хочу спать.

— До завтра!

Уже готова, обдолбанная совершенно! Ну не дикость, — а?

Песня «Увезу тебя я в тундру» в исполнении Якубовского (петь он любил) всегда воспринималась его девушками как скрытая угроза… Его семейная жизнь всегда была какой-то односторонней: он любил всех, с кем он спал или переспал, его не любил никто.

Якубовский очень любил смотреть на снег: елки, сугробы под луной… — «Щелкунчик» в Большом театре, почти детство… Хорошо, мама рядом, — он ее обожал! Если все его жены (он был женат уже четыре раза), это его мечта о лучшей жизни, то мама — это сама жизнь. Так, как любит его Инна Александровна, его уже никто и никогда не будет любить, никто и никогда… и нет, нет покоя, сплошные нервы, а сердце вот уже какой месяц выдает, сволочь, лишний удар в минуту… Телефон сам подал голос.

Якубовский обожал ночные звонки; значит, кто-то в России о нем вспомнил.

— Ал-ло!

— Здравствуйте, дорогой друг…

Якубовский мгновенно узнавал Караулова.

— Привет, пилигрим!

— А это кто — пилигримы?

— Да такие, как ты, брат. Калики перехожие.

Якубовский удивился:

— Во, бл, как в России язык изменился! Веришь, старый, ни хрена не понимаю…

Караулов зевнул.

— Так над собой, над собой работать надо! Иностранцы тоже немало помучились, пытаясь перевести наше могучее и правдивое «е… твою мать!».

Книги, короче, читать надо, — закончил он. — Повышать квалификацию.

Якубовский оживился:

— Так я ж, старый, тут целую библиотеку купил! Хохол один… помирал и все распродавал по такому печальному случаю.

«Хохол, — говорю, — почему так дорого? Я твой последний клиент, значит самый близкий сейчас к тебе человек. Даешь дискаунт, ну и я к тебе как к другу отнесусь. Сам тебя в гроб положу, банке… молебен, то бишь, устрою!»

«А вдруг, — хохол говорит, — я выживу?.. Я выжил, а продал задешево? Я ж точно тогда умру!..»

— Весело у вас, — заметил Караулов.

— Сто процентов, бл! — подтвердил Якубовский. — Вечера на хуторе близ Ниагары! Знаешь, сколько здесь хохлов? Больше, чем в Киеве, это я ответственно говорю.

— Ладно, — Караулов сообразил наконец, что это он платит сейчас за разговор с Канадой. — Был, короче, у меня контакт…

— Сексуальный, надеюсь? — уточнил Якубовский.

— Еще какой! Из застенка прибыл товарищ. Для плодотворной беседы. Все о тебе говорили, ты не поверишь…

— И что? Не томи!

— А вчера я, — зевнул Караулов, — месседж получил. Товарищ мой новый… сообщает: двое трудящихся граждан, один из них — в чине начальника управления известной всем администрации, командируются к тебе на хутор спецрейсом государственной важности.

За народные деньги, между прочим. Но повидаться, конечно, было бы лучше в Европе. В Цюрихе, например. Или в Вене. И ты прибудешь туда со всей своей бухгалтерией…

— Ее!

— Интерес короче, гигантский, — заключил Караулов.

Якубовский не верил собственным ушам.

— Правда… что ли?..

— Ты просил — мы сделали, — важничал Караулов. Он очень гордился собой, если у него что-то действительно получалось.

— Старый… я едва жив, веришь?

— Не ври.

— А я и не вру.

— От счастья?

— От новостей…

Караулов засмеялся:

— Все остальное — уже твоя работа. Отношение к тебе не как к говну, раз самолет дали. Сам понимаешь, кто решил. И где.

— А где?

— Где-где… В гнезде!

— Демократии?

— Президент, короче, тобой интересуется, — закончил Караулов.

— Хороший человек.

— На редкость! Россия его надолго запомнит.

Якубовский растерялся; весь, полный смысл сказанного дошел до него только сейчас.

— Я тогда в Цюрих вылетаю. Прямо сегодня…Только ты, старый, в Цюрихе тоже нарисуйся… — тихо попросил он. — Пожалуйста.

— О'кей! Но будь мужчиной, очень тебя прошу. Служба Александра Васильевича гениально кости ломает, когда что-то не так…

Тут одно из двух: либо не связываться, либо служить до последнего вздоха.

Якубовский напрягся:

— Ты о чем?

— Да о своем, о девичьем! Если ты счастлив и успешен, почему-то эта власть должна обязательно подбить тебе ноги. У Коржакова сейчас вся страна со спущенными штанами живет. Как говорил незабвенный Дзержинский незабвенному Уншлихту: «На каждого интеллигента должно быть дело…» С тех пор мало что изменилось, — веришь? Месть у этих ребят — высокое гражданское чувство!

Якубовский ничего не сказал, осторожно положил трубку и еще долго-долго смотрел в окно на снег. Вечером, не попрощавшись с Машкой, он вылетел в Цюрих.

На самом деле Якубовский пока ничего не понимал, но обмануть его было невозможно: в России началась новая большая игра, и в этой игре Кремлю очень нужен Руцкой.

Похоронная процессия поразила Бориса Александровича своей помпезностью. Не хватало, пожалуй, только красных знамен с черными траурными галстуками.

— Центр перекрыт, — объяснил Володюшка. — Пока не пронесут — не откроют.

Борис Александрович был любопытен.

— А кто преставился?

— Лошкарь. Не слышали? Газеты гудят!

Борис Александрович приехал в Тверь электричкой, Володюшка встретил его на вокзале, все, как они условились, у первого вагона, но город стоит, город провожает Лошкаря, надо подождать.

— Кликуха у него прелестная, — улыбался Володюшка. — Хрюня.

Камерный театр почти не работал. Маленький зал, всего 150 мест, цены на билеты остались прежние, советские, и спектакли не окупались. Дотаций от государства нет больше никаких, это не Советский Союз, министр культуры Сидоров был против любых дотаций, все, как учил министров Чубайс, а без господдержки разве проживешь? Если поднять на билеты цены — люди не пойдут, слишком дорого, Камерный — это не Большой, богачи вообще не знают о существовании Камерного театра, да и кто поедет сейчас на «Сокол», на «Нос» Шостаковича или на «Ростовское действо», — кто?

— Лошкарь — серьезный парень, — сообщил Володюшка. — Если бандиты хотели кого-то наказать, а Лошкарь говорил: «Воры, я против!», народ смолкал: они по пустякам не спорят!

Володюшка, директор Тверской филармонии, лучшей в стране, пригласил Бориса Александровича на постановку «Евгения Онегина».

— У них все так строго? — заинтересовался Борис Александрович.

— Уже нет. Грохнули Хрюню еще на той неделе, но милиция труп не отдавала.

— Расстреляли? — ахнул Борис Александрович.

— Прямой наводкой. Молодняк отморозился.

— Кто, простите?

— Молодые бандиты. Может — гастролеры с Кавказа, у нас же лес кругом, выгодное дело — лес, конкретно — лесопилки, они все тут незаконные…

Центр города полностью перегородили машины ГАИ, до гостиницы два шага, но у Бориса Александровича болели ноги, поэтому процессию, которая растянулась, как змея на солнце, они с Володюшкой пережидали в «Волге».

Пройдут же они когда-нибудь, эти сытые, мордастые парни и сопровождающие их девушки в красивых шубках: на улице холодно, а холод всегда подгоняет людей…

Борис Александрович так и не «вписался», увы, в «Новую Россию»: в нем было «слишком много культуры, как ехидно посмеивался над ним Гавриил Попов. Нынче все имитируется, все абсолютно. Это с блеском демонстрирует Валерий Гергиев в Мариинском театре: спектакли… что тот, что этот… все как один сделаны в картонных декорациях и на скорую руку. Новый спектакль — новый зритель. А это — новая касса! Нынешние примы умеют петь, но не знают, что такое драматическое искусство. Если любовная сцена, они эффектно закатывают глазки и заламывают руки, прижимая их к сердцу. Если «застольная» — прямым галопом несутся по сцене, перепрыгивают с одних мужских коленок на другие, а брызги шампанского достают до бельэтажа!

Какой Станиславский, кто читает сейчас эти пухлые зеленые тома, написанные приятным пером, где найти время, если продюсеры гонят концерт за концертом? Да и на хрена он нужен, Станиславский, когда и так можно сколотить приличные деньги?

В Министерстве культуры Борис Александрович неожиданно увидел проект нового здания Мариинки. И обомлел! Что это, господи: пристроить к Мариинскому театру Дворец съездов? И Гергиев продавит? Не отступит? Здесь снесут целый квартал? Неужели никто сейчас не понимает, что этот великан из стекла и бетона изуродует весь «мариинский Петербург» и прежде всего — старую Театральную площадь?

Борис Александрович бросился к Товстоногову:

— Гога! Это как?

— Как-как… — Товстоногов говорил всегда чуть-чуть в нос. — Это от гайморита в детстве и неудачных проколов. — Помнишь, Боренька, ты интересовался, что у меня в худсовете делает тусклый артист Рыжухин?

Какая память у Героя Социалистического Труда!

— Кто, Гога? — удивился Борис Александрович.

— Рыжухи н.

— Честно… нет.

— Вот видишь! А я доказательно объяснял: Рыжучин — незаменимый человек. Он так глуп, что его взгляд на спектакль всегда совпадает с мнением обкома партии. Но обком явится только на следующий день, значит, у меня есть целая ночь, сутки, чтобы завтра с ходу отбить всю эту чертову цензуру! Главное — привести правильные цитаты из Владимира Ильича, потому что когда обком, особенно дамы, слышат слова Ленина, у них родимчик делается, им Ленин дыхание утесняет!

Так вот, Боренька: теперь даже артист Рыжухин не угадает, что еще эти люди «Газпром» особенно, вот-вот нагромоздят в Питере.

— А что же делать? — удивился Борис Александрович. — Куда писать? С кем говорить? Надо же что-то делать!

— Не надо,[30] — остановил его Товстоногов. — Сейчас построят, потом — снесут. Как «Интурист» на Тверской. А будешь писать, его снесут вместе с тобой!

Борис Александрович знал: Гога всегда наособицу и в властями не спорит. Это не академик Лихачев, — пока Лихачев жив, не бывать Мариинки из стекла и бетона, он ведь до Ельцина дойдет, это факт, но там, где «Газпром», где «Балтика» и другие гиганты, там все бессильны: Лихачев, Темирканов, Гранин, Федор Абрамов… все…

Неужели трудно построить Мариинку-2 где-нибудь на островах? Возле «Балтийской»? Да и дешевле, наверное: не надо сносить целый квартал, расселять людей… — Нет, Гергиев против. Ему удобно, если все рядом: старая сцена, новая сцена, Гергиев и так вечно опаздывает, он же — гений, а раз гений — можно и подождать, ничего страшного, это теперь его город…

Интересно: великий Тосканини хоть раз куда-нибудь опоздал?

Лужков принимает решение вернуть Москве храм Христа Спасителя. В детстве, по воскресеньям, Борис Александрович прислуживал в храме Христа дьякону, а если удавалось — митрофорному протоирею.

Сейчас он смотрел на стоявший «в лесах» храм и не узнавал его.

— Не мой, — бормотал старик. — Не мой, не мой…

Новодел в натуральную величину? Вот правда: не от той стены гвозди!

Портрет Лошкаря, торжественно проплывший мимо них с Володюшкой по привокзальной площади, разочаровал.

— Лицо контролера… — удивился Борис Александрович. — В автобусе.

А он что ждал, интересно?

— Вы деда Хасана видели? — усмехнулся Володюшка. — Или Япончика? Это, пардон, не Бетховен! Здесь — другая живопись!

Процессия шла очень медленно.

— Завтра у нас в филармонии вечер памяти Лошкаря, — вздохнул Володюшка. — Круг будет петь.

— Кто, простите?

— Миша Круг. Главный певчий. По тюрьмам поет. Хороший малый, но немного бешеный. В кичманах, мэтр, за колючей проволокой, неплохие деньги дают. К зэкам Круг всегда приезжает в тапочках. Жест такой: я, мол, среди вас как у себя дома…

Борис Александрович оживился.

— Так Леня по молодости хрипел… — вспомнил он. — Для Япончика. Леня Утесов.

— Умнейший человек — Утесов! — поддержал Володющка. — Я его обожал. Хотите расскажу, мэтр, почему Утесов в последний свой год не ездил в Одессу? Представьте: после концерта Леонид Осипович усаживается в обкомовскую «Чайку», вокруг гудит толпа, ему все аплодируют, вдруг на капот бросается старая толстая еврейка:

— Изя! Изя! — а за ней мальчик топчется. — Смотри, Изя: это Утесов! Смотри, пока он живой, потрогай его пальчиком, Изя, а то он скоро умрет!..

Володюшка все время украдкой посматривал на часы: там, в гостинице, в соседнем номере его ждала любимая студентка, а он — торчит здесь, на площади, и когда Лошкарь освободит наконец проезжую часть, никто не знает!

— Ленька-еврейчик, Белка Косая и Митька-цыган… — вспоминал Борис Александрович. — Так Утесов, Юрьева, Козин звали обычно друг друга. И мы их тоже так звали! Настоящая эстрада, глубокое почитание человека человеком…

— Да-а…

— Вы, вы… не можете представить… — увлекся старик. — Когда я, молоденький режиссер, входил в Бетховенский зал, все корифеи — Козловский, Барсова, Михайлов… — все вставали: на репетицию пришел режиссер! — Мы с Кондрашиным… 50-й, по-моему, решили особенно отметиться перед Иосифом Виссарионовичем. И поставили в Большом идиотскую ораторию. О мудрости Сталина и величии социализма. Представляете? Пшеница на сцене до небес, комбайны, гудит Магнитка, везде красуются бюсты Сталина, красные флаги… я даже музыку не помню, честное слово, музыка одна: Сталин, Сталин, Сталин…

И мы, два дурака, уверены: Сталин нас отметит, будем лауреаты. Первой степени. Может, и с орденами! А Сталин не досидел до второго акта, ушел, в дверях спросил:

— А когда у вас бу-дэт «Пиковая дама»?

Володюшка нервничал и слушал вполуха, Борис Александрович ушел в себя, в свои воспоминания, — разговор не клеился. Старику очень хотелось узнать, конечно, почему Хрюню в Твери звали Хрюней, но ведь это неприлично — за давать такие вопросы! Человек с динамитом сильнее тех, кто не умеет стрелять, — но кто все-таки объяснит, почему Хрюню и таких, как Хрюня, хоронят нынче так, как прежде провожали только вождей? Почему на кладбище у них центральная аллея? И огромные, один выше другого, монументы? Ведь раньше здесь уже были чьи-то могилы. Сейчас они либо по-тихому срыты, либо перекуплены, потому что главное для Хрюни и таких, как Хрюня, престиж во всем!

Вор в законе Корзубый завещал братве похоронить его… в Венеции. Почему? Корзубый получил 22 года отсидки, шесть статей, все особо тяжкие, Корзубый — старик, до свободы не дотянет, болен, а в Венеции он никогда не был…

Почему церковь принимает от воров деньги? Ведь на них чья-то кровь! Разве Священный Синлод приветствует бандитизм? Если грабители возводят церковь, Спас на слезах… других людей, мирных, честных, ограбленных и задушенных… Патриарх — что же, спокойно освящает такие храмы? И входит в их Царские врата?

Прав Достоевский, да? Вся Россия — братья. Карамазовы!

На днях Борис Александрович видел жуткий сон: гибель Патриарха всея Руси.

Святейший умирал в муках. Весь израненный, в крови, он медленно, как во сне, поднимался с ледяного пола… и снова падал… и снова текла кровь… огромные лужи крови…

Святейший тянул к небу руки, кричал, молил Господа, но никто ему не помог. И Он — не помог.

Неужели сейчас такая Церковь, что Господь тоже от нее отвернулся?

Патриарх Тихон очень боялся Ленина и особенно Троцкого[31]. Несчастный — какие муки он принял в последние месяцы жизни…

Патриарх Тихон боялся большевиков, Патриарх Алексий боится демократов, это заметно. Может быть, конечно, Патриарх Алексий действительно верит в реформы, в Гайдара, патриарх — честный человек, но ведь шахтеры — уже на рельсах, они (семьями) перекрывают дороги. Кто поддержал их справедливый гнев своим глубоким пастырским словом? Кто стоит сегодня рядом с шахтерами?

А Чечня? Кто протянул руку православным в Чечне? В Ингушетии? В Дагестане?

Если Церковь, святая Церковь служит Богу разве Церковь может кого-то бояться? Разве Всевышний не накажет Церковь за страхи перед сегодняшним днем? Почему об этом никто не говорит?!

…Надо же — у уголовников свой шансонье! И воры таким людям с удовольствием платят? Отступают, отступают воровские законы! Не просто так стоит Круг у микрофона в тапочках! — А Тверь скорбит о том, кто грабил Тверь?

Володюшка растерялся:

— Удивлены, мастер?

— А как же, скажите, не удивляться?

Володюшка знал, старик обязательно спросит, почему памятный вечер будет в филармонии. Лошкарь что, артист или рефиссер?

Володюшка ответил сам, не дожидаясь вопроса:

— Это неправда, что с деньгами, мэтр, тяжело расставаться. Горазлдо труднее сейчас с ними встретиться!

…Борис Александрович был по-прежнему задумчив. Что испытывает старый, многоопытный человек в кругу дикарей? Так ведь было уже когда-то, Борис Алексадрович даже помнил — чуть-чуть — революцию 17-го: началась она в феврале, а закончилась только через год, в 1918-м — разгромом Учредительного собрания. — И на первый план вдруг быстро выходит пришлый человек — Ленин, хотя Керенский («О, паршивый адвокатишка! Такая сопля во главе государства — он же загубит все» — восклицал Нобелевский лауреат, физиолог Иван Павлов), — по замыслу Вильсона, президента США, например, Керенский должен был бы передать власть в России Троцкому и — исчезнуть, переехать в США, например, где он мог бы спокойно заниматься адвокатской практикой и сочинять мемуары.

Почему все православные храмы Нью-Йорка отказались отпевать Керенского после кончины?

«Он погубил Россию»… — как, почему?

Так ведь и Ельцин пришлый: с Урала. И неожиданного для всех Ельцин опережает Горбачева. Словно сама жизнь несет сейчас Ельцина вперед, — а там, где такие, как Ельцин, сразу появляются и такие, как Сидоров: самый тихий министр при Гайдаре, один из тех, о ком нечего вспомнить, — ноль! Начиная с 40-х Борис Александрович неплохо знал всех руководителей советской культуры. Разные люди, каждый из них, бесспорно, был по-своему ортодоксален, но все они (кто выше неба, как Фурцева, кто… меньше, гораздо меньше, как Поликарплв, завотделом в ЦК), но все они что-то сделали для государства[32]. А что сделал Сидоров? Кто скажет? А до Сидорова — Юрий Соломин? Был бы жив Михаил Иванович Царев, многолетний директор Малого театра, он бы умер от смеха, узнав, что Соломин — министр.

Но больше всего Борис Александрович удивлялся, что современные молодые люди — глубокие, умные, настоящие — вообще сейчас ничему не удивляются. И — никому. Даже такому деятелю, как Ельцин. Смеются, но не удивляются, принимают все как есть! Разве их страна — это уже не их страна?

Где они сейчас, те студенты, кто шел за гробом Достоевского и нес кандалы каторжника? Где?!

Бог есть, если бы Бога не было, его бы кто-нибудь непременно выдумал, потому как на таинстве, на любом таинстве всегда можно быстро и легко заработать. Рядом с Богом — люди, вся их жизнь — это молитва. Тоже труд, однако: всю жизнь молиться! В Великую Отечественную почти никто из священников не погиб от голода. Даже в блокаду. Люди не позволили. Сами — умирали. Священников — берегли. Монахи уходили в гражданское ополчение? Историки говорят: да. Как часто? Сколько человек? Никто не знает. Почему?

Себестоимость свечки сегодня — 5 копеек. Цена — 5 рублей.

Разве Иисус не выгнал торговцев из храма, развернувших — у алтаря — свои товары?

— А почему, мэтр, никто не удивляется, — оправдывался Володюшка, что в Питере, в шаге от Невского, стоит Кумарин?

— Кто? — удивился Борис Александрович. Он никогда не слышал эту фамилию.

— Кумарин, Борис Александрович! Его монумент.

— На Невском?

— Рядом. Лидер тамбовских. Ночной губернатор Петербурга.

— Какой… губернатор?

— Ночной.

— Он что, преставился?

— Пока нет, — усмехнулся Володюшка, — но месяц в коме лежал. Тротилом руку отрезало. И там, где его взорвали, прямо у подъезда Кумарина, только в центре пешеходной улицы, стоит монумент. Как… Спас на крови. Красивый пьедестал, на пьедестале — Кумарин. За руку держится. Словно чувствует: сейчас она отлетит.

— Кто? — опешил Борис Александрович.

— Рука.

— Куда?

— Говорили — на шесть метров. Врачи примчались тогда отовсюду: Америка, Израиль, Южная Корея… Такой вот был… взрыв. Сейчас — памятное место.

Борис Александрович не верил собственным ушам:

— И власть одобряет?

Светофор дал зеленый свет. Машины не заревели, а зарыдали от счастья: им тоже надоело стоять!

— Кумарин очень похож на Гоголя, мэтр! Вы не поверите: одно лицо. И на монументе надпись: Гоголь. Так что власть, я думаю, была просто обманута. В лучшем случае. А это кликуха Кумарина — Гоголь!

Борис Александрович обмер:

— Матерь Божия… А лев Толстой…у них тоже есть?

— Смешно, правда? — засмеялся Володюшка.

— Как же так…

— Вот. И несознательные граждане путают нашего Гоголя с тем Гоголем — с Украины. Если Кобзону, мэтр, в Донецке воздвигнут монумент, то Гоголю… нашему… на средства граждан сооружен. И на медной табличке, привинченной к памятнику, имена спонсоров. Так вот, мэтр: эти парни — все кумаринские и половина из них — уже полегли!

Борис Александрович задумался.

— Напьюсь сегодня, — наконец сказал он. — Не судите строго.

— Вы помните, мэтр, чтобы у Гоголя… с хутора близ Диканьки… были проблемы с руками?

— А вдруг это гипербола? — встрепенулся Борис Александрович. — Гоголь схватил себя за руку, чтобы не спалить второй том?

— Он что… левша? Кумарин за левую держится!

Борис Александрович не знал, что сказать.

— Пройдет год-другой… — тараторил Володюшка, — и автор композиции, тоже шансонье… только в бронзе… сделает, я думаю, официальное признание: на пьедестале воздвигнут Володя Кумарин, вы уж… нас всех… извините! Если талантливый журналист Парфенов снимает Кумарина в своем кино, там Кумарин то ли Меншикова, то ли Столыпина изображает, почему же, спрашивается, не увековечить Кумарина в бронзе? Или Парфенов не знает, кто он такой? Весь город знает, а Парфенов не знает? И момент сложный, драматический: потеря руки…

Борис Александрович был так взволнован, что даже забыл, похоже, зачем он приехал в Тверь.

— Вы не слышали, — вдруг тихо спросил он, — а в Ленинграде есть памятник Анне Ахматовой? У «Крестов», как она хотела…

— Не скажу, мэтр… — отмахнулся Володющка. — Просто не знаю.

Когда в дом ломятся бандиты, все понимают, что надо делать! А если в дом ломится (именно ломится) другая культура? «Эх, дороги…» — кто поет сейчас Анатолия Новикова! А «Владимирский централ»? Он же повсюду!

…Репетиции шли интересно. В третьем акте «Онегина», в финале, Борис Александрович вдруг наткнулся на каскад из труб, прежде им незамеченный. Неужели это Чайковский вот так… смеется над Онегиным? Сколько раз Борис Александрович ставил «Евгения Онегина», его спектакль, сделанный в 44-м, до сих пор идет на сцене Большого, но «смех» труб вдруг прозвучал для него очень неожиданно.

Борис Александрович тут же позвонил в Питер Ростроповичу Накануне Слава исполнил в филармонии концерт Дворжака. В газете «Культура», на первой полосе, была опубликована рецензия: бойкий молодой критик заявил, что «сейчас любой студент играет лучше Ростроповича…».

Любой! Так и сказано.

— Ты знаешь, — кричал в трубку Слава, — я так люблю Россию, что никогда больше не буду здесь выступать! Не хочу мешать молодым!

Борис Александрович опешил.

— Правда… никогда?

— Решено! Я уже и Гале сказал. Пусть молодые играют!..

Месяц назад, в октябре, Большой театр, его дирекция, сорвали Ростроповичу постановку «Войны и мира». За шесть дней до премьеры Александр Ведерников, только что сменивший Геннадия Николаевича Рождественского на посту главного дирижера (говорят, под нажимом каких-то чиновников из минкульта его место было фактически перекуплено), так вот: за шесть дней до премьеры Ведерников полностью (и уже в пятый раз!) поменял Ростроповичу состав оркестра.

Маэстро нервничал:

— Струнные, я же вчера говорил…

Струнные не понимают:

— А вчера был другой состав…

Караулов напоминал Ростроповичу: «Войну и мир» только поставил Мариинский театр. Почему-то было официально объявлено, что в Мариинском идет мировая премьера. Будто бы прежде «Войну и мир» никто не ставил (тот же Покровский в 47-м — кстати, вместе с Прокофьевым).

Ростропович со всеми был на «ты», он обожал, особенно поддатый, пить «на брудершафт» и почему-то очень любил (именно любил), чтобы ему тоже «тыкали».

Караулов этим воспользовался.

— Заешь, что такое мафия? — важно спрашивал Караулов. — Когда у Галины Павловны начинался (и не начался) роман с Зурабом Анджапаридзе… как над Зурабом в Париже, над его Германном, издевались газеты? Особенно «Юманите». Вернувшись в Москву, Зураб ушел тогда из Большого, убежал в Тбилиси… Кто-то там, в Париже, постарался… — помнишь? Не забыл? Теперь, маэстро, ты на своих плечах испытываешь весь этот кошмар!

Ростропович не верил: с ним можно как с мальчиком?! Уже афиши висят! Но Караулов был прав: «мировая премьера» может быть только одна! — И Ростропович бросил на пульт дирижерскую палочку, сорвал листок репконторы с «генеральной репетицией», сунул его (на память) в карман и — хлопнул дверью.

Вслед за Славой хотел уйти Паата Бурчуладзе, он пел в спектакле Кутузова, но Ростропович не позволил:

— Публика не виновата!

Никогда больше маэстро не переступал порог Большого театра России. Сколько здесь говна! А как было бы просто, наверное: снять сразу трубку телефона, найти Ельцина, своего друга, попросить его о срочной встрече…

Глупо быть там, где тебя не хотят. Сейчас — статья в «Культуре». Кто же еще раз… и так старательно… выгоняет его из России? Из Петербурга? Когда Слава отдышался, Борис Александрович начал:

— Помнишь трубы в финале «Онегина»? Та-та-тара-та-та… Что это? Мне кажется, Чайковский смеется над Онегиным?..

— Смеется?! — воскликнул Ростропович. — Да это он… его расстреливает!

…Тверские ребятишки старались как могли: на их сцене репетирует великий Покровский! Поучиться у мастера приходили даже актеры Драматического театра Веры Ефремовой, а из ГИТИСа на репетиции в Тверь к Покровскому специально приезжали его студенты.

Как-то раз Борис Александрович попросил актеров посадить в центре сцены березку. Ребята смутились, наутро принесли какие-то кусты в кадках. Мастер удивился: здесь, в старой усадьбе Лариных, вряд ли были кадки с кустами… Актеры говорят, выкопать березку — проще простого, но если, не дай бог, подловит милиция — никаких денег не хватит, сразу — уголовное дело, к нему, к этому делу, тут де добавят свои «висяки» — были случаи, когда жители Твери, простые граждане, чтобы откупиться от преследования ментов, переписывали на их имена собственные квартиры…

Вся страна обсуждала сейчас бандитскую сходку в Приморье, показанную на канале «Россия». Там, в каком-то странном ресторане, «угорали» Петруха Висковатых, Баул, Серега Шепелявый и другие «энергичные люди». Их помойка и «темы», которые они обсуждали, поражали цинизмом. Петруха только что задавил мальчика 11 лет — скутером. Выплыл в море, разогнался, не справился с рулем, и его модный красавец-скутер вылетел на пляж, врезался в раздевалку, где мальчишка натягивал плавки…

Откупились. Мальчик, мол, сам виноват, был обязан предусмотреть, что Петруха может вытелеть из моря. Здесь, в Приморье, все свои: откупиться нетрудно.

Тех, кто брезгует, не берет деньги, сразу убивают.

Главное — родной прокурор. Краевой! Как он, этот прокурор, развлекается на охоте? Сначала специально обученные люди ловят чаек. Потом к чайкам привязывают кусочек динамита, запускают их в небо, прокурор, заядлый охотник, стреляет, и динамит — на радость всем присутствующим — разрывает чайку на мелкие куски…

Там, в Приморье, никто не сомневался, что Шепелявый, он же — Дарькин, вот-вот пойдет в губернаторы. Опрокинет другого «энергичного человека» — Наздратенко, своего заклятого врага. В Твери было намного проще, конечно, Тверь не окраина, во главе области стоял коммунист Суслов, но Суслов не поладил с Зюгановым, поэтому Коммунистическая партия проталкивала сейчас на губернаторский пост члена своего ЦК Владимира Баюнова, уроженца Ржева.

И — надо же: Баюнову не повезло, он влип в уголовную историю. Там, под Ржевом, у члена ЦК была любовница — кладовщица со склада резиновых изделий. И на глазах Баюнова ее вдруг до смерти забил вернувшийся в неподходящий момент ревнивец-муж. Баюнов закрылся в туалете. Когда сбежавшиеся соседи скрутили убийцу, Баюнов не растерялся и, как он позже объяснил на допросе, «оказал трупу первую помощь — вызвал «скорую»…».

В кабинете главного режиссера филармонии на журнальном столике всегда лежали свежие газеты. Здесь Борис Александрович отдыхал — мог и на диване полежать, диван был роскошный, с велюром, мог, пододвинув кресло поближе к форточке, листать газеты: старик обожал свежий воздух, а воздух в Твери был действительно чистый: заводы стоят, работает только кондитерская фабрика, да и то в полноги, все трубы потухли и бензин дорожает с каждым часом, поэтому легковушки вообще сейчас на приколе…

Борис Александрович сел в кресло и развернул «МК». На первой полосе небольшая статейка:

Главного строителя МВД заказали за пьянство?

По подозрению в организации убийства высокопоставленного чиновника МВД 41-летнего генерала Николая Волкова задержан его бывший деловой партнер. По основной версии следователей, мотивом для расправы послужили разногласия между руководителем ФГУП «РСУ МВД России» и предпринимателем при дележе прибыли.

Как ранее писал «МК», генерал Волков был застрелен в конце сентября 1992 года недалеко от автостоянки, расположенной на Осенней улице в Москве. Раскрыть преступление по горячим следам правоохранительным органам не удалось. Задержания подозреваемых начались спустя два месяца. Первым на нары угодил один из учредителей фирмы «Белком плюс» 48-летний Сергей Филиппов. Партнер Волкова по бизнесу. Помимо деловых отношений их связывала глубокая личная дружба.

Николай Волков и Сергей Филиппов познакомились еще в январе — в то время они помимо строительной деятельности занимались и игорным бизнесом. Через месяц Волков устроился на руководящую должность в «РСУ МВД РФ». Из-за этого ему пришлось уйти из бизнеса. Мужчина не мог по закону совмещать работу в силовом ведомстве и заниматься предпринимательской деятельностью. Свою долю в совместных предприятиях бизнесмен переоформил на жену и дочь своего близкого знакомого, после чего продолжал исправно получать причитающиеся ему деньги. Кстати, сразу после вступления в должность на фирму, часть которой неофициально принадлежала генералу Волкову, посыпались заказы на строительство ведомственных объектов по всей России. Среди них были и капитальный ремонт зданий центрального аппарата МВД, контракт на постройку санатория МВД «Искра» в Сочи и многое другое. Но в последнее время, как считает следствие, среди бизнесменов появились разногласия. Компаньону якобы не нравилось, что Волков злоупотребляет спиртным, и поэтому он попросил их общего знакомого разобраться с этим. Тот передал просьбу друга работнику автосервиса, который убил высокопоставленного чиновника.

— Яне понимаю одного: какможноубить курицу, которая несет золотые яйца? — недоумевает адвокат Сергей Пешков. — Все проекты погибшего с моим клиентом приносили им стабильный доход, что-либо друг от друга они не скрывали, делили все пополам, дружили семьями, летом вместе ездили на отдых. После убийства Волкова их бизнес пошел под откос и еще до задержания Филиппова стал убыточным.

Сейчас задержанным продлили срок ареста на два месяца, я обжаловал это решение Фемиды. Надеюсь, что обвинения в убийстве в отношении моего подзащитного будут сняты…

Ничего, да? На генеральскую должность (и какую: главный строитель в МВД) приходит человек из игорного бизнеса. Еще и пьяница. Вся прибыль от строительства милицейских объектов делится с приятелем, но возникают разногласия, и генерала убивают — на Осенней улице.

История Юрия Калинина, главного «хозяйственника» МВД в 80-х, стала одной из причин самоубийства министра Щелокова.

А сейчас?

Больше всего Бориса Александровича удивил тон журналиста: все, мол, в порядке вещей. А ведь это одна из лучших российских газет! Он попросил помощника режиссера спуститься в киоск, купить несколько номеров «МК» и раздать их актерам.

Ребята дружно, вслух, прочитали заметку. И… ничему не удивились.

— Как? — вздрогнул старик. — Как?!

Актеры смотрели на Бориса Александровича как на большого ребенка. Или старики всегда отстают от реальной жизни?!

На выходные Борис Александрович возвращался в Москву, к Ирине Ивановне: успевал соскучиться. — А Ирина Ивановна, его единственная, любимая Ирина Ивановна, умела ждать. Она могла часами стоять у окна в гостиной, высматривая такси, она раньше всех, даже раньше внука Мишки, всегда открывала дверь почтальону (по привычке, Борис Александрович не возвращался в Москву без телеграммы). А если позволяли здоровье и погода, Ирина Ивановна вызывала такси и сама отправлялась к поезду: на платформе — скользко, там всегда почему-то скользко, Борис Александрович может упасть…

Их любовь никак не отличалась от сотен, тысяч, десятков и сотен тысяч других семей: все счастливые семьи действительно похожи друг на друга, а любовь, когда она есть, видна сто раз на дню.

Каждый день.

В эту субботу Борис Александрович пригласил на обед отца Тихона — своего духовника. Год назад здесь, в Москве, их познакомил Сергей Федорович Бондарчук; его семья дружила с отцом Тихоном, к нему особенно привязались дети — Алена и Федька. В тот вечер они долго ужинали в Центральном Доме литераторов: Бондарчук пригласил на раков с Хопра.

Раков в ЦДЛ готовили фантастически, в сметане или в огуречном рассоле, как придумал шеф-повар ресторана знаменитый Марат Максимович, но главной «фишкой» был, конечно, соус у ракам — из сметаны, чеснока и лимонного сока!

Борис Александрович ничего не знал, увы, об испытаниях, которые выпали сейчас на долю отца Тихона… да и чем же он мог ему помочь?

Странно, конечно, но Борис Александрович, ведущий музыкальный режиссер, никогда не слышал, чтобы в Москве было какое-то музыкальное общество и при нем — заводы. И хотя все свои проблемы (свои?..] отец Тихон вроде бы решил… это «вроде бы» — оставалось. Повисло в воздухе.

Вмешался Святейший. Не мог не вмешаться. И Святейший тоже вроде бы получил гарантии.

Опять «вроде бы»…

К разговору с духовников о бесконечном Божественном величии Борис Александрович тщательно подготовился. Все вопросы, их пять, выписал на отдельный листочек, чтобы ничего не забыть. Чисто московская черта, между прочим: обстоятельный разговор — это всегда как путешествие, надо так к нему подготовиться, чтобы получить от беседы двойное удовольствием. Нет в мире городов, где люди имели бы такой вкус к беседе, как в старой Москве, — за бесконечным чаем с баранками, халвой и вареньем. Ну и наливочкой, конечно!

Это все осталось от давних-давних времен, от конки: расстояния в Москве — огромные, а морозы крепкие, поэтому на «чуть-чуть», на минуточку, никто в Москве друг к другу не заезжал…

Москва — это не Северная столица, где люди всегда куда-то спешили: их, наверное, подгоняли ледяной ветер и дождь. А чаепитие — это ритуал. Каждый день в Воротниковском переулке, рядом с Тверской, где традиционно жили великие старики Малого театра, гудел во дворе самовар. Не сегодняшний, ясное дело, а настоящий, тульский, старинный. Им же не было износа!

Топили самовары шишками, вкус у воды становился тогда другой — с дымком и с горчинкой. Все понимали: если во дворе самовар, значит Елена Николаевна Гоголева ждет сегодня друзей. А самовар Рыжовых дымил (и никто не сердился!) вообще каждый день, в любую погоду, даже в Новый год: сам Николай Иванович мало двигался, был заядлым домоседом и очень любил гостей…

Отец Тихон никогда не опаздывал. Замучен делами, это видно, под глазами — большие черные круги, морщинятся щеки, но глаза добрые, приветливые… — это трудно, наверное, быть приветливым, если все ночи — бессонные, все как одна…

Отец Тихон все глубже и глубже сейчас зарывался в религию, в древние церковные книги и очень любил беседовать со стариками. Недавно в Сретенском монастыре он открыл воскресную школу и осуществил наконец свою давнюю мечту: основоположил мужской хор.

Да такой хор получился, сам Рыбнов развел руками: он, пожалуй, будет лучший в Европе![33] Но сейчас, в минуту опасности, отец Тихон вдруг остро почувствовал, как все-таки он одинок: некому доверить себя, нет родных рук, родных заботливых глаз! Отец Иоанн — далеко, в Печорах, к каждому человеку отец Иоанн по-прежнему преисполнен блаженной жалости… даже к таким, как Жарков, у отца Иоанна жалость, он и палачей своих всегда пытался хоть как-то оправдать…

Зачем любую опасность превращать в ценность? Люди от этого становятся хуже, а не лучше.

Ну что, поехали?! Пора?..

— Каждый христианин, — осторожно начал Борис Александрович, — каждый католик… я говорю (хотя и не люблю это выражение) об основных религиях мира… — каждый из нас хочет представить себе… свет.

Тот свет.

— Истинно так, — кивнул отец Тихон. — Согласен с вами.

Он очень любил красное вино. Больше других — «Бордо»; он считал, что бокал «Бордо» в день — лучшее лекарство для крови, ибо в «Бордо» есть немного природного аспирина.

— Какой он? — продолжал Борис Александрович, закинув на нос очки. — Что там? Как там все организовано? Есть ли пределы у этих сфер? Если есть, где начинается бесконечность? Суждено ли обычному человеку, такому… как я… постигнуть бесконечность?

Если Борис Александрович что-то и пил за столом, то водку. В Ярославле в него был друг — Фирс Шишигин, старый театральный режиссер. Шишигин ненавидел пьянство, особенно актерские загулы — жесткие и тупые. После таких загулов актер перестает быть актером, сколько тому примеров: Гриценко, Лапиков, Юматов, Даль, Сева Ларионов — сколько их! Но когда они, два старика, садились за стол, на столе тут же появлялась водка. Вот так у русских: не выпьешь-не поговоришь…

— Две дороги: в рай и в ад, — продолжал старик. — В самом деле сравнимы ли эти дороги с бесконечностью? Каждый путь — это путь. Как он выглядит? Я здесь, на земле, желаю знать, как он выглядит. Господь не раскрывает свои тайны, но и не прячет их: «Имеющий очи да видит!»

Ирина Ивановна плохо понимала, к чему клонит ее муж. Исследование веры — да, это его занятие, одно из них, Борис Александрович не научился останавливаться в своих чувствах.

— А что вижу я? — напряженно спрашивал Борис Александрович. — За все эти огромные тысячелетия в раю, наверное, скопились миллиарды великолепных людей. Их души. Если угодно — их «я — есьм!», как когда-то говорил Станиславский. — Почему, кстати, бессмертны только души? А не сердца?

Отец Тихон усмехнулся.

— Сердце можно взять в руки, Борис Александрович. А все, что можно взять в руки, Небо отторгает: Небо есть Небо, это не материальная сфера, все, что материально, остается здесь, на земле!

— Но мне, — продолжал Борис Александрович, — важно то, о чем я только что сказал: в раю, рядом с Богом, находятся миллиарды хороших людей. Кого-то из них я хорошо знаю: Моцарт, Бетховен, Чайковский… Послушайте: как же они, эти творцы, нужны сейчас на земле! Это ошибка, что их здесь нет! Большая ошибка!

— Смерть не может быть ошибкой, — возразил отец Тихон, поднимая бокал. — Бог отвечает за любую смерть, Борис Александрович, у Бога нет мертвецов.

Старик побледнел.

— А я вот… не уверен, что мне сейчас… надо благодарить Всевышнего, что я дожил до нашего… времени. До Ельцина.

— Да что ж ты такое говоришь?! — всплеснула руками Ирина Ивановна. — Не слушайте его, отец Тихон! Кушайте, кушайте, пожалуйста!

— Я вот, — упрямо продолжал Борис Александрович, — абсолютно уверен: жизнь человека зависит не от него самого, а от судьбы, ему предназначенной. Надо уметь читать знаки судьбы! «Жизнь и судьба» — так называется грандиозный роман Гроссмана. Я согласен с Гроссманом! Жизнь и судьба — разные вещи. И они редко совпадают, это счастье… Вот почему я спрашиваю: неужели там, в раю, хорошие люди нужнее, чем здесь, на земле? Для чего Господь одарил человека бессмертием, если не прояснено самое главное: что же с этим бессмертием делать? Для чего там, на Небе, оно дается человеку? Зачем он, этот жест Господа? И как там, на Небе, организован труд бессмертных? Ведь люди не могут ничего не делать! И после смерти — тоже!

Я не сомневаюсь, что там, в раю, мои старые друзья, Моцарт, Бетховен, Чайковский (я уверен, они попали именно в рай, ибо Девятая симфония — это прощание с землей и новый великий ветер, резко взметнувшийся на небо), так вот: одно дело, если там, в раю, мои друзья, выдающиеся композиторы, по-прежнему сочиняют музыку. А если у Моцарта и Бетховена нет такой возможности… если Бетховен, с блеском проваливший, как вы знаете, «Фиделио», где нет ни одной арии… — если Бетховен не возьмет сейчас там, на Небе, реванш, и не напишет (я об опере) что-то эпохальное, — зачем ему рай? Зачем ему бессмертие? Чтобы там, в раю, он был, как все? И как все, ничего бы не делал?

Я знаю Бетховена: он сойдет с ума… И умрет во второй раз. Если рай… все непознаваемые сферы… не дают ему возможности работать, значит, там, в раю, миллиарды других людей, понимающие величие музыки, начнут протестовать. Да как это в самом деле: Бетховен без музыки! И Верди! И великий Тосканини! Что же… мой дорогой Сергей Сергеевич… не напишет — вдруг — еще один вальс к «Войне и миру»? Получив новую жизнь… не напишет?!

«Только через мой труп», — говорил Сергей Сергеевич, когда я и Слава… Слава Ростропович… умоляли его написать вальс Наташи Ростовой. Сергей Сергеевич переработал. Он смертельно устал от этой оперы. А ария Кутузова? О величавой Москве? Кто ее написал? Правильно, Ростропович! Наполовину — он. Потому что Сергей Сергеевич все время твердил: «Только через мой труп!»

Ну и… вот же он… — свершилось! А где ария? Где, я хочу знать, где ария?! И где вальс? Прокофьев всегда держал свое слово! Если — «через труп», значит, должна быть ария. Самое главное: если Сергей Сергеевич не будет работать, рай для него превратится в ад. А если там, на Небе, они, мои дорогие друзья, по-прежнему сочиняют музыку, кто ее исполняет? Тосканини? Караян? Кляйбер? Какие оркестры? Я хочу знать, какие это оркестры! На каких инструментах они играют?

— Вы хотите перенести на Небо весь реальный мир? — улыбнулся отец Тихон. — Со всеми его заводами, оркестрами и заработной платой?

— Но если бессмертие не предполагает труд, значит, бессмертие — это уже издевательство!

Поэтому все тот же вопрос, отец Тихон: если там, в раю, Сергей Королев по-прежнему создает ракеты, то из чего? Из каких материалов? Куда они летят? Из космоса в космос?

Отец Тихон пригубил «Бордо».

— Я отвечу, если хотите.

— С нетерпением жду, но прежде примите, пожалуйста, еще одно рассуждение, я боюсь… — Борис Александрович закинул на нос очки и заглянул в свой листочек, — что-то забыть.

Каждый христианин верит во Второе Пришествие: «Се гряду скоро». Когда Христос еще раз спустится на землю, это будет больше, чем просто чудо, потому что только Господь может спасти сейчас землю от Своих же детей, ибо Его дети взяли в руки атом и создали такое оружие, которое взорвет всю Вселенную — вместе с Господом.

Так вот: если Христос может вернуться на землю, то почему может вернуться только он? Христос может, а Вагнер не может? Но ведь Вагнер тоже как Бог! Вернется Вагнер, и сразу исчезнут все эти ужасные дискотеки, отупляющие молодежь: люди очнутся. Сейчас, чтобы все мы очнулись, недостаточно слов… да и чуда недостаточно! Здесь, извините, запрос на другое чудо — такое, которое в самом деле перевернет людей и весь мир.

А человека надо перевернуть, пока не поздно, иначе он сам перевернет всю Вселенную!

Вагнер сошел на землю, и все понимают: Бог есть, Бог с нами, Он послал Вагнера, потому что Вагнер — это Вагнер, и второго Вагнера быть не может. Да и не нужен второй Вагнер, совершенно не нужен, если сам Вагнер действительно бессмертен!

Почему же в случае с Христом, Сыном Божиим, это возможно: «Бо Господи явися нам», а Вагнер, тоже Сын Божий (мы все — Его дети), — в случае с Вагнером его пришествие даже не рассматривается?..

— Может быть, потому, мастер, — усмехнулся отец Тихон, — что Вагнер не уходил? Он ведь остался на земле! Он и его музыка. Не только на ежегодном фестивале в Бейрейте, — да? Он же — повсюду! И Баренбойм играет Вагнера даже интереснее, чем Караян.

Борис Александрович отодвинул от себя вилку и нож.

— Я не согласен, мой друг! Фестиваль в Бейрейте плох. Он давно плох и год от года становится все хуже и хуже. Уставший, сбрендивший, гомосексуальный Париж требует сейчас от режиссера Льва Додина, безусловно конъюнктурного, но отнюдь не бездарного человека, чтобы не только в «Парсфиле», но даже, представьте себе, в «Пиковой даме», в сцене пасторали, женскую и мужскую партии пели бы одни мужчины. Понимаете меня?

И после Парижа эта «Пиковая» обязательно переберется в Москву, в Большой театр, ибо почему же Большому театру не повторить грандиозный парижский успех?

И Германн у Галузина получится не странным, загадочным офицером, а пациентом местной психушки, который весь спектакль в исподнем и наброшенной на голое тело шинели будет тупо слоняться по сцене…

И никто, отец Тихон, не остановит сейчас этот кошмар. Поздно! У них уже культура сложилась — культура передастов. Остановить эту культуру (и эту «Пиковую») может… только Чайковский! Только он, сам безумно страдавший от собственных пороков и раз двадцать от руки переписавший — в искупление — Литургию, может гордо сказать: «Господа, ваша «Пиковая дама» — это мерзость!»

Но самое главное… — Борис Александрович опять заглянул в свой листочек, — не могу ли я, верующий и, смею думать, добропорядочный христианин, отказаться от рая, если рай отнимет у меня смысл моего существования? Я точно остаюсь без Камерного театра и без Большого, а что же взамен?

— То есть вы, — улыбнулся отец Тихон, — требуете трудоустройства на Небеси тоже? В раю?., творчества, — поправился он.

Борис Александрович сложно ждал этого вопроса.

— Нет: права делать то, без чего я не Покровский! И — не человек! — с жаром воскликнул он. — Если я остался без работы, без дела моей жизни, рай для меня хуже ада!

— Взамен прежнего дела вас ждет новая жизнь.

— Бессмертие?

— Бессмертие.

— А какое оно?

— Никто не знает.

— Невозможно представить?

— Боюсь, что да, Борис Александрович! Как же представить себе чудо, не встретившись с чудом? По вашей логике, мастер, Наполеон или Гитлер… я хочу верить, Борис Александрович, что там, на небесах, вы с ними не встретитесь, будут… умолять Всевышнего о новом походе на Москву?

Борис Александрович застыл. Вопрос, точнее — эта метафора, застали его врасплох.

— Одним словом, рай — не место для бездельников, — вдруг засмеялся отец Тихон.

— Именно! Именно! Небо не может лишить человека того, без чего человек — не человек! Это хуже любого наказания! Хуже ада! А Господь милосерден, мы это знаем… я, я… это знаю…

Просто я, — горячился Борис Александрович, — я знаю себя, и знаю… людей. Что такое бессмертие? Счастье или какой-то новый ужас? Когда миллиарды людей слоняются по раю…

— То есть Господь, вы думаете, не найдет для них занятия?

— А какое?

— То есть вы, мастер, предлагаете додумать… до конца, так сказать, до дна… что происходит с душой человеческой после самой смерти человека…

— Да, я хочу узнать, во имя чего я умираю!

— В вашем вопросе, Борис Александрович, два вопроса, — задумался отец Тихон. — Первый: зачем Богу вообще чья-то смерть? Почему жизнь на земле конечна, жизнь на Небе бессмертна? И собственно, главный вопрос: зачем Господу там, в раю, такое количество хороших людей рядом с Собой. Рай — это не Смольный институт благородных девиц. И никто не знает, кстати, точны ли мы в словах, называя ад адом, а рай — раем, ведь мысль изреченная — есть ложь, а Господь никому не давал… даже самым мудрым из нас, Данте или Чайковскому во «Франческе», права так вольно трактовать небесные сферы Его и Его деяния. Мы можем ошибиться. Каждый из нас, кто хотел бы, но пока не стал, мастер, Его сотаинником, каждый из нас, не свободен, увы, от ошибок. Или заблуждений. Даже коварных заблуждений. Насчет того, например, что, если Сергей Павлович Королев там, на Небесах, не запустит в космос очередную великую ракету, он, вероятно, тут же сойдет с ума…

— Вы кушайте, кушайте… — ласково попросила Ирина Ивановна, подкладывая гостю листики салата. — Боренька, — кивнула она на мужа, — мог даже Ирашу Андроникова заговорить…

Борис Александрович улыбнулся: Ирина Ивановна была права! Ираклий Андроников, блестящий ученый и великий говорун, не любил бывать у них дома.

— Он меня заговорит, — смеялся Андроников, кивая на Бориса Александровича.

— Зачем мы нужны там, на небесах, знает, конечно, только Бог, — продолжал отец Тихон. — Ясно, что Москву с ее Большим театром и подмосковный Калининград с огромными королевскими заводами в рай перенести невозможно, ибо чем же тогда Небо отличается от земли?

Кстати, о Королеве, мастер. Вы обратили внимание, что все советские ракетчики — глубоко верующие люди? Рискну предположить, что они верили в Бога даже глубже, чем мы с вами — люди, не связанные с космонавтикой. Как-то раз я спросил у Бориса Раушенбаха: верит ли он в загробный мир. Вы знакомы с Раушенбахом?

Борис Александрович покачал головой:

— К сожалению, нет. Не привел Господь.

Он знал, что академик Борис Викторович Раушенбах был одним из ближайших сподвижников Королева, — в 30-х годах, когда летчики стали в Советском Союзе необыкновенно популярны, Борис Александрович был подписан на журнал «Самолет», а Раушенбах, тогда — молодой инженер, публиковал в «Самолете» невероятно интересные статьи о самолетах будущего, почему они сумеют, например, летать без хвоста.

Отец Тихон улыбнулся.

— Обязательно вас познакомлю, — пообещал он. — В отличие от меня, мастер, Борис Викторович часто бывает в Большом театре.

Итак, спрашиваю: верит ли он? — «Конечно, верю», — ответил Раушенбах. Признаюсь, я был поражен. — «И вы, ученый, — спрашиваю, — можете научно показать мне, священнику, где же там, во Вселенной, находится Его Царство?»

Раушенбах, мастер, взял в руки чистый лист бумаги. Представьте, говорит, Вселенную. Она — как этот лист бумаги. Только бесконечная. Смотрите: по листу… — он показал, — ползет божья коровка. Кстати, почему она божья… кто-нибудь знает? Ну ладно: ползает и ползает. По листу бумаги. Туда-сюда, туда-сюда… Скажите, эта божья коровка может в какой-то момент оказаться на той стороне листа? С другой его стороны?

Борис Александрович задумался:

— Нет, конечно. Туда нет дороги.

— Именно! Как она переберется на оборотную сторону? Во и нам, человечеству, не дано — сейчас — заглянуть по ту сторону Вселенной. А Бог там. По ту сторону. Там Его Царство. И какое оно — никто не знает, это все наши предположения: рай, ад…

— То есть… мы знаем, что ничего не знаем? — задумался старик. — Так получается?

— Конечно, — засмеялась Ирина Ивановнаю. — А ты: Прокофьев, Прокофьев… откуда мы знаем, что Сергей Сергеевич хочет, чего не хочет? Там, в раю! Откуда мы знаем, какие люди после смерти?..

— Нет-нет, еще раз: я хочу знать, во имя чего я умираю. Мне говорили, что по просьбе Папы американцы засекретили все сведения об инопланетянах. Я понимаю Папу, епископа римского и наместника Иисуса Христа: если жизнь на земле создал Бог, то кто тогда создал инопланетян? Какой-то другой Бог? Какой?

Отец Тихон удивился:

— Я об этом не слышал, но задам, дорогой Борис Александрович, вопрос: если бы Господь снизошел на землю в эпоху Сталина, что сделал бы с Господом Сталин? Помните, у Достоевского в «Легенде»: Великий инквизитор арестовал Бога, ибо зачем «ты пришел нам мешать?» Достоевский гениально предсказал Сталина. «И вот, такова его сила и до того уже приучен, покорен и трепетно послушен ему народ…» — так, кажется, у Федора Михайловича, — что люди кидаются на Бога и уводят Его в темницу. Чтобы утром казнить. Сжечь на костре.

Скажите, — страшная сцена? Нет, даже не так спрошу: реальная?

Борис Александрович молчал. И отец Тихон тоже молчал, — они вроде бы сказали сейчас друг другу все, что хотели, но они оба понимали, что не сказали сейчас самое главное, а вот что они не сказали здесь, за столом, каждый из них понимал, похоже, абсолютно по-разному…

Илюшин первым вошел в приемную Ельцина:

— По телефону говорит… — да, Александр Борисович?

Секретарь Президента Александр Евсюков встретился с Ельциным еще в Госстрое СССР, правда Ельцин спьяну уже несколько раз отправлял Евсюкова на пенсию, но наутро всегда извинялся перед «другом Сашей», и Евсюков возвращался обратно.

— С Ериным соединился, Виктор Васильевич.

— Что-то срочное:

— Вряд ли. Он с утра список дал, Ерин был шестым.

— Так заходите, Юрий Михайлович! — воскликнул Илюшин. — Я думаю, Президент… в ожидании вас соединился.

Лужков кивнул и открыл дверь в кабинет Ельцина. За ней была еще одна дверь — уже бронированная. Лужков ненавидел их, эти двери: тебя здесь в любой момент могут так «сбалансировать», что…

Когда Лужков принял решение вернуть Москве храм Христа Спасителя, Ельцин позвонил уже на следующий день.

— Юр-рий М-михайлович! — если Ельцин злился, он нарочно, театрально выговаривал каждую букву. — А правда, шта-а вас-с… причислили к лик святых?

Лужков чуть не лишился речи.

— Кто вам такое сказал… Борис Николаевич? Церковь причисляет к лику святых только после смерти!

— Да? — удивился Президент. — Я проверю, вот увидите…

Россия смотрела на Ельцина и ждала от него чуда. Ельцин смотрел на Россию и тоже ждал от нее чуда. Почему-то считалось, что если на троне — простой уральский мужик, в стране сразу появится демократия.

Евгений Максимович Примаков говорил, что каждая встреча с Ельциным — это повод напиться. За последние полгода российская разведка потеряла шесть человек — ценнейших агентов, к которым [десятилетия!) было невозможно подступиться.

Попросились на Родину Гоар и Геворк Вартаняны, лучшие «нелегалы» XX века. Чувствовали, наверное: «сдадут» их демократы, сдадут…

Примаков и Ладыгин, начальник ГРУ не сомневались: вся информация уходит на Запад из кремля, хотя имена-фамилии разведчиков, их псевдонимы в докладах Примакова и Ладыгина не назывались.

Иногда на этих абсолютно закрытых совещаниях присутствовал министр иностранных дел. Коржаков установил за Козыревым круглосуточное наблюдение.

Операция «Трианон» продолжалась, но результатов — ноль, «Трианон» и его ближайшая «связь», тренер Ельцина по теннису, общались только в сауне, в парилке, где высокая температура не позволяла записывать диалоги на пленку.

Комендант кремля настаивал на немедленно аресте шпиона. — Опытный, сука, — разводил руками Коржаков. — Вся «заказуха», Миша, происходит сейчас только в парилках[34].

Вдруг выяснилось: от «прослушки» кабинет Ельцина совершенно не защищен. Баранников не позаботился, упустил из вида…

Американец Эрвин Писс и высокопоставленный английский чиновник Майкл Фуш, работавшие на Советы почти 20 лет, семья нелегалов в Монреале и, наконец, Эймс… — потери нашей разведки были невосполнимы.

Трудно сказать, когда американцы получили — по Эймсу — сигнал «раннего оповещения». Судя по всему — в 92-м. иногда КГБ делал настоящие чудеса: устраивал разведчикам побеги из тюрем. Кого-то из них ждали — у берегов — подводные лодки, но это не все было во времена Андропова.

Другое время. И другое отношение к разведчикам.

Вернувшись на Родину, Герой Советского Союза Владимир Горовой так и не смог вытащить из тюрьмы в Лос-Анджелесе своих агентов, братьев Уокеров, Джона и Артура, работавших на Советский Союз 17 лет.

Побег невозможен, но возможен обмен.

Джон Уокер не был «личным шифровальщиком» американских президентов, как писали о нем американские газеты, но благодаря Уокеру мы, Советский Союз, 17 лет (17), день в день, час в час знали о всех решениях Пентагона: запуск ракет, выход в океан подводных лодок, в том числе — и с ядерным оружием, ПВО, СОИ…

Когда братья Уокеры были арестованы (их «провалил» наш же «связник», сменивший на 14-м году Горового), «Нью-Йорк тайме» писала, что из-за Уокеров Америка проиграла Советам не только Ближний Восток (арабо-израильский конфликт 1968-го), нет: Америка полностью проиграла СССР холодную войну.

Какая, к черту, война, если мы, СССР, имея точнейшие данные о подлинных возможностях американского оборонного комплекса, уходили от них все дальше и дальше: Янгель заложил «Сатану», Расплетин — «С-300», чуть позже появится «Яре», лазерное оружие, потом — «Рубеж» Соломонова, «Баргузин»…

Даже Андропов не знал подлинных имен американских разведчиков и где они работают? Андропов дружил с Горовым, но о том, кто же — «источник», он спросит Горового только перед смертью, уже в больнице, врубив «на полный голос» и выгнав всех адъютантов и помощников в корридо…

А ведь была, была возможность произвести «размен»: Президент выслушал Горового и — ничего не сделал…[35]

Эймс и Хансен, еще один сотрудник ЦРУ, завербованный КГБ СССР, были доказательно разоблачены американцами, когда у них в руках оказались «вещдоки», выкраденные в спецхране внешней разведки, то есть — в Ясенево. В руки ЦРУ попала даже запись телефонного звонка Хансена в вашингтонскую резидентуру СВР с предложением о сотрудничестве.

В Москве все можно купить. Любые секреты. Даже судьбы людей, разведчиков.

Все продается, все!

Самое невероятное, разведка «закруглялась» на Президента, а Ельцин «терял» любую информацию — уже в коридоре, буквально на ходу. Колоссальные человеческие риски, огромный труд, важнейшие донесения, чудовищные затраты… и все это ради того, чтобы Ельцин забыл — обо всем — уже через минуту?[36]

Коржаков был согласен с Примаковым. Они решили, что в поездках Ельцина будет опекать Дмитрий Рюриков, помощник Президента — человек деликатный и проверенный.

Коржаков открыто (и громко) говорит о Наине Иосифовне, о знаменитых пирогах с курагой («Хоть бы кусочек предложила кому-нибудь из моих бойцов!»). — Ельцин давно хотел перевезти в Москву мать: Клавдия Васильевна тяжело расставалась с Екатеринбургом, с Уралом, но сына послушалась, переехала. Наина Иосифовна выделила свекрови «черную спальню» — комнатку без окна, без свежего воздуха, прежде там всегда отдыхал «прикрепленный» к их семье сотрудник службы безопасности Президента. Клавдия Васильевна не жаловалась на неудобства (а Ельцин даже не поинтересовался, где спит его мать), но невестка так кидалась на Клавдию Васильевну, так на нее кричала, что у старухи разрывалось сердце: в какой-то момент она просто замертво упала прямо в руки Наины Иосифовны.

Ельцин так ничего и не узнал: от Президента России ссоры в их семье скрывали. И правильно, не ровен час — могилок на Новодевичьем было бы уже две: Ельцин вряд ли простил бы свою супругу.

— Приказали вернуться, Борис Николаевич?

Ельцин видел, что вошел Лужков, и продолжал говорить по телефону:

— Значит, так-ак: сразу свяжитесь с ним!.. Сейчас же свяжитесь и на меня выходите звонком. Н-негодяй… передайте ему, шта-а… есть исще время сохранить лицо. Потом он будет… сохранять другие части тела…

Это я… предупреждал, — помедлил Ельцин. — Мы потом, конечно, все организуем, но пока не можем все организовать… — я понятно намекаю? Ка-роче, так: по Росселю я ставлю самую последнюю точку!

Ельцин отшвырнул от себя трубку, но она точно легла на рычаг.

— Просили вернуться? — повторил Лужков.

— Россель… Эдуард Эр-р-гартович! — Ельцин, тяжело выговаривал каждую букву. — Ма-лочка парного захотел! Выступил сегодня по радио. Уралу, говорит, надо стать Уральской Республикой. И срочно ввести собственную валюту — уральский франк. Привязать этот франк к юаню!

Лужков так и стоял — в дверях.

— Да он… что?..

— А он то самое… — Ельцин покрутил пальцем у виска. — Он думает, я уже не управляю! Шта-а… Рос-ссией управляют губернаторы!.. У кого рупь, у кого юань…

Подыгрывая Президенту лужков развел руками:

— Борис Николаевич, ситуация… совершенно ненормальная…

— А вы сядьте, шта-а вы… в дверях?

— Ну и новость…

Ельцин был в гневе.

— Он думает, я стерплю: Прозеваю его выходку? Может, я для Росселя уже умер? А?!

Лужков понял: Ельцин уже выпил.

В кабинете царило какое-то тягостное уныние: так всегда бывает перед неприятным разговором.

— Он, короче, шта-а… себе позволяет?! Его куда несет? И еще Урал за собой тас-щит! Если я его мамашу… эту немку… лично помню, я ему — шта-а?.. за ее борщ уже и этот фунт прощу? Хорошо хоть не марка! Россель запомнит у меня этот день… как Ленин каторгу!

Лужков удивился:

— Он же вроде бы… детдомовский…

— Я про маму не ошибаюсь, Юр-рий Михайлович! — рявкнул Ельцин. — Я ва-аще про Урал знаю все!..

— А Минтимер… — Лужкову хотелось перевести тему разговора, — среагировал на Росселя, Борис Николаевич?..

— А это счас… выясним, — и Ельцин нажал кнопку приемной, повернув к себе микрофон:

— Найдите… Шаймиева… Минтимера Шариповича. Татария.

— Шаймиев — капитальный человек, Борис Николаевич.

— Туркменбаши! — махнул рукой Ельцин. — И Россель — туда же! Все в России туркменбаши, понимашь…

Часы на Спасской башне пробили два часа дня. «Интересно, — подумал Лужков, — он пообедал или… просто по-русски, под рукав?..»

Лужков чувствовал: Ельцину не хотелось начинать тот разговор, ради которого он приказал ему вернуться. И заползала, заползала уже лукавая мысль, что Ельцин так устал (и сегодня устал, и вообще устал), что сейчас он — уже никакой, навсегда никакой, из него воздух вышел, слишком тяжелой оказалась Россия, слишком тяжелой…

Пискнул спецкоммутатор.

— Борис Николаевич, — доложил Евсюков. — Шаймиев, Минтимер Шарипович. республика Татарстан. Канал — закрытый, первая линия.

Ельцин медленно снял трубку:

— Рад слышать, ваше татарское превосходительство! Ка-ак… республика? Она иш-ще в составе России?..

Шаймиев что-то спокойно отвечал.

— Хорошо, хорошо… — смягчился Борис Николаевич. — Не будем о старом, Минтимер. Я вот шта-а… звоню. Там… у Росселя, в отношении личной политической культуры, понимашь, все внезапно обострилось…

Знаете? Пре-преждаю: реакция на такие заявления мне не нужна. С любым знаком.

Шаймиев что-то ответил, и Ельцин сразу помягчел:

— А я и не сомневался, Минтимер, что наше с вами слово да-ароже денег… как говорят… Я понимаю: на Росселя давят… А на Лужкова не давят? А на Президента страны? Определенные гадкие силы?..

Они давят, но мы стоим! Только у Росселя эта доля, понимашь, уже великовата. А по договору с Татарстаном, хочу сказать, работа сейчас в полном процессе. Все утрясем и сразу торжественно подпишем. С салютом. И в Москве, и в Казани. Как 9 мая! Буде-те в Москве — сразу, значит, заходите…

Шаймиев что-то отвечал, — кто же из руководителей упустит возможность договориться о личной встрече?

— Добро!.. — махнул Ельцин рукой. — КамАЗ — не сдадим, не беспокойтесь. У меня с-час Лужков. По тому же вопросу. Тут ЗИЛ тоже… на грани. И с-час такой момент… Чубайса, похоже, немного развернем. А то он закрутился, понимашь! Скоро со всей страной меня перессорит — скорректируем, короче… — Ельцин по-сталински обрывал свои разговоры: кидал телефонную трубку и — все!

Ему это очень нравилось — быть резким.

Лужков почувствовал, сейчас надо что-то сказать.

— Раскачивать государственную власть, Борис Николаевич, особенно тем структурам, которые призваны, наоборот, эту власть укрепить, опасно… для любой страны…

Ельцин смотрел на телефон так, будто у него на столе болотная жаба.

— После войны, — продолжал Лужков, — «отец народов» взялся, как мы знаем, за евреев. Это была катастрофа в большом объеме, но я хочу обратить внимание на некоторые моменты.

— А шта-а там?..

Его рассеянный взгляд не давал Лужкову покоя; Ельцин — он же вот, сидит в полуметре, но его сейчас как бы нет, отсутствует…

— Зимой 21-го Ленин закладывает земли Крыма в банк Рокфеллера. С целью получения кредита. Рокфеллер выделяет под Крым кредит: 50 миллионов долларов. Кроме того, весь Туркестан и Грузию Ленин решил преподнести в подарок Ататюрку. Как поддержка Советской властью из революции.

Ельцин рассеянно поднял голову:

— Правда?

— Тенденция, короче, задана. Но отчаянно вмешался Сталин. Он хоть и лицо подчиненное, но решение Ленина вызывает у Сталина резкий протест, особенно по Грузии.

Только что состоялся позорный для Ленина секретариат. Крупская пожаловалась Сталину, что Ленин переспал со всеми женщинами своего аппарата, а товарищу Фотиевой даже обещал на ней жениться… — секретариат тоже вел Сталин…

— Прямо со всеми?.. — удивился Ельцин.

— Крупская отвечала утвердительно.

— И шта… а?.. Пристыдили?

— Секретариат постановил: в таком поведении Ильича есть и вина самого секретариата, Борис Николаевич! Мы, мол, так загрузили товарища Крупскую работой, что нет у нее времени на личную жизнь! И секретариат освободил ее от всех дополнительных нагрузок, порекомендовав Надежде Константиновне побольше времени уделять мужу…

Опытный аппаратчик, Лужков мастерски перевел тему разговора: он незаметно увлечет сейчас Ельцина, тот размякнет, и «загогулина», если она и появится, все-таки будет помягче.

— Вообще, Борис Николаевич, вождь очень легко отдавал страну. Ее территории. А тут — Рокфеллер, живая валюта! 50 миллионов за какой-то там Крым, где Ленин ни разу не был. Кредит — связанный. На эти деньги Советская Россия обязуется купить у Америки сельхозтехнику и паровозы. В Сокольниках, Борис Николаевич, была даже выставка этой сельхозтехники, и Ленин ее посетил.

— А вы знаете, Юрий Михайлович, я же всего Ленина прочитал.

Лужков вскинул глаза:

— Да что вы…

— По два раза.

— Кредит, Борис Николаевич, взят на 25 лет. Под немыслимые проценты. Без досрочного погашения. — А если СССР не плати, Крым отойдет Соединенным Штатам. По варианту Аляски. Как их заморская территория. Но Рузвельт, под влиянием еврейского лобби в США, неожиданно предлагает Сталину разместить в Крыму новое государство — Израиль. Расчет понятен: если Израиль возвращается в Палестину — восстанут арабы, кроме того, Палестина — зона влияния Англии, то есть конфликт с Черчиллем неизбежен.

Ситуация — крайне непростая, но Рокфеллер — человек с капитальным мышлением. Он не любит тратить свои деньги. Под Крым Рокфеллер выпускает акции, привлекая частные капиталы. Их покупают Гувер, Маршалл, Элеонора Рузвельт, супруга Президента — американцы тянули со «вторым фронтом» до тех пор, пока Сталин тянул с решением по Крыму, то есть — по Израилю.

— Интересно… — вставил Ельцин.

— Мощнейший рычаг воздействия, Борис Николаевич.

— Интересно.

— Почему конференция союзников была именно в Ялте? А не в Москве? В 42-м Черчилль прилетал в Москву. Не испугался, хотя тревожная обстановка могла усилиться в любую минуту. — Рузвельт активно настаивает: Ялта. Он своими глазами хотел увидеть, что такое Крым — «орден на теле Земли», как говорил Рокфеллер!

— В Беловежской Пуще, Юрий Михайлович, Рассея… — Ельцин встал и прошелся по кабинету, — стояла перед серьезным выбором: либо мы у них Крым забираем, либо стратегические ракеты. Кравчук говорит: ракеты — это опасно, у нас все специалисты разбежались. Работники «Южмаша» подались в Северную Корею. На их заводы. И Кравчук говорит: «Пусть Ельцин забирает ракеты себе». А они вдоль границ стояли.

Американцы согласились: или Крым, или ракеты. Я выбрал ракеты. Выбрал… и не жалею. А если б они у них… взрываться стали?

Минувшим летом Лужков с семьей два дня отдыхал в Беловежской Пуще — охотился.

— Почему папа не заходит в большой дом? Спросила у Елены Николаевны, его жены, маленькая Оля.

— В этом доме, дочь, три человека разрушили очень большую страну, — объяснила Батурина.

— А зачем?

— Им хотелось стать царями.

— Маша, Маша, — закричала Оля подружке, — не ходи в большой дом, там какие-то дураки царями стали!

Лужков внимательно наблюдал за Ельциным. Так в Кремле принято: ловить каждое его слово и каждый взгляд.

— Так вот, Борис Николаевич: 46-й. Сталин и кредит не отдает, и Крым, хотя Рузвельт предложил сделать руководителем Израиля нашего актера Михоэлса. И это предложение стоило Михоэлсу жизни.

Американский посол давит на Сталина с целью принятия экстренных мер…

— Может, чай? — вдруг спросил Ельцин.

— С удовольствием!

— или…

Лужков боялся, Ельцин предложит выпить, придется отказываться, Лужков «защил» себя раз и навсегда, поэтому он тут же, быстро пошел вперед:

— От чая не откажусь: то есть Сталин, Борис Николаевич, сломал все предыдущие договоренности, значит — начал новую войну, холодную…

Сначала — Сталин. Его игра. А уж потом — Фултон, знаменитое выступление Черчилля.

Ельцин подошел к окну: он любил смотреть на Красную площадь.

— Я про Крым… знаю, — вдруг сказал он. — Мы же Полторанина в архивы послали, с целью… их рассекретить. Я пот, понимашь, всегда хотел знать: кто в Свердловске на меня доносы писал?

— Нашли?

— Все уничтожено. Раз стал кандидатом в Политбюро — уничтожали.

Лужков согласился: — Мудро…

— Кое-что рассекретим сейчас, — продолжал Ельцин. — Но процентов двадцать — оставим. Вон, Адамович Алесь… сердце схватило. Когда увидел, кто на него «стучал». А вы, Юрий Михайлович… сегодня шта-а предлагали? При всех! Я — собираю правительство, результаты… тяжелые, ребята нервничают, а вы — давите и давите!.. Зачем? В тот момент, когда мы, понимашь, выходим на завершающую часть финишного отрезка, когда материальный уровень инфляции… снижается каждую неделю и…

Лужков встал.

— Борис Нико…

— Не перебивайте! — приказал Ельцин. — И сядьте, понимашь! Как ко мне ложат записки, так я и даю выступления. Инфляция сейчас — 18,2 %. Уже четыре месяца. А было по 100 % и по 150 %. Поэтому я опптимист и вер: Россия мощно пойдет вверх. Верю и убежден!

Ельцин подошел к столу и нажал какую-то кнопку.

— Чай!

— Каким временем я располагаю? — спросил Лужков.

— Время… есть, — махнул рукой Ельцин. — Пока есть, — уточнил он.

«Ну и денек», — подумал Лужков.

— Я затрону, Борис Николаевич, только ключевые позиции. Предлагаю взглянуть, как правительство оценивает рабочие места в Москве.

Ельцин устало опустился в кресло.

— Давайте!

— Что-то несоразмерное. Завод «Знамя» — 81 доллар рабочее место. ЗИЛ — 109 долларов… А гостиницы? «Центральная» на тверской. Шкала Гайдара: одно рабочее место — 32 000 долларов. «Петровский пассаж» — 46 000 долларов.

Ельцин снял пиджак и чуть-чуть распустил галстук.

— И что?

— Роль дежурного по этажу Борис Николаевич, Гайдар оценивает в 400 раз выше, чем работу дважды лауреата Госпремии Иванова — ведущего конструктора завода «Знамя».

Ельцин остановился: — Как?

— Только потому, — подхватил лужков, — что дежурный по этажу — это центр Москвы, а Иванов — это оборонка, чьи «железки», как считает Чубайс, никому не нужны! Тяжелые недостатки Советского Союза, в том числе и избыточность оборонного комплекса, некоторые наши… министры… представляют сейчас как картину жизни всей страны: развернулась работа, Борис Николаевич, по воспитанию общественного мнения в соответствующем духе!

Стандартные доклады о неготовности заводов Москвы к рыночным отношениям приводят к тому, что на приватизационном поле идут контрпродуктивные процессы. И на этом… на этом подхлесте… — Лужков старательно подбирал слова, — вдруг появляются такие личности, как господин Ефанов.

— Это ЗИЛ?

— ЗИЛ, Борис Николаевич. В советские годы Ефанов был вышибалой в пивной на Пушкинской улице. Там, рядом со Столешниковым, был такой грязный подвал… На ЗИЛе появляется только к обеду. Частенько под этим… — Лужков выразительно щелкнул себя по горлу, — самым делом…

Ельцин нахмурился:

— Это я, Юрий Михайлович… решил. Я подписал. По ЗИЛу.

Лужков не знал, что решение по ЗИЛу принял лично Ельцин.

— Вы, Борис Николаевич?

Он думал — Чубайс.

— Я, — подтвердил Ельцин. — В бане, понимашь… подловили. Шумейко, а с ним жена этого… вышибалы. Красивая женщина. У нас в пресс-службе работает… Бурбулис взял. Я, понимашь, выхожу мокрый. С полотенцем. А они — тут как тут.

— И прям на коленке… Борис Николаевич?

Ельцин развел руками.

— Ввели в заблуждение… — объяснил он.

Лужков почему-то вспомнил сейчас фильм «Директор» — с Губенко в главной роли. Выходит, вся великая сталинская стройка, молодой директор Лихачев и могучие американские станки, за которые советекая власть отдала — в тот год — всю свою валюту… — это делалось, выходит, ради того, чтобы спустя 60 лет какая-то красивая девушка из пресс-службы подгадала момент (что в мужском предбаннике делают красивые девушки?) и подписала у Ельцина дарственную на ЗИЛ своему супругу?

— И перво-наперво, Борис Николаевич, у кабинета Ефанова появился пост охраны. — От кого? От рабочих? На 12-м этаже заводоуправления сроду не было охраны! А в кабинете у Ефанова есть теперь бильярд.

— В кабинете?

— А кого стесняться? — усмехнулся Лужков. — Теперь вопрос, Борис Николаевич: зиловцы будут голосовать за Ельцина? Для них Ельцин — это Ефанов. И у меня нарастает тревога… А по ЗИЛу, Борис Николаевич, гуляет частушка.

— Кто… гуляет?.. — не расслышал президент.

— Частушка.

— Неприличная, наверное.

— Конечно!

— Я слушаю.

Лужков смутился.

— Вслух не могу, Борис Николаевич. В кабинете Президента — не могу. Хоть режьте! Но народ все видит…

— Не можете сказать, значит, напишите.

Лужков помедлил, взял чистый лист бумаги и написал:

Гудит, звенит родной завод, Вот так-то, сука, еб… сь он в рот!

Ельцин прочитал, нахмурился.

— За ним банк… што-ль? За вышибалой?

— Потанин. Катастрофическим образом обозначилась сегодня ситуация в Ярцево…

— Завод?

— То, что мы в горкоме пробивали, — подсказал Лужков. — Но ведь сделали, Борис Николаевич! В течение короткого времени — 400 000 тонн фасонного, тонкостенного литься. Там же, под Смоленском, мы поставили дизельный завод. Громадная дополнительная нагрузка для всей цепочки смежников: 140 дизелей в сутки. И, кстати, — «Бычок» был сделан только за счет собственных ресурсов! Кабина наша, оперение — наше, рама наша… Но Гайдар предлагает следующее рассуждение: соцлагерь — рухнул, Варшавский договор — рухнул, деревня — рухнула, армия — вот-вот рухнет, значит «Бычок» — неперспективен!..

— Как это… армия рухнула? — не понял Ельцин.

— По логике правительства, Борис Николаевич, армии у нас уже нет.

— Грачев есть, а армии нет?

— Так Ефанов теперь на «алмаз-Антей» нацелился! Значит, Борис Николаевич, скоро мы останемся без «С-300» и не заложим «С-400»! цель этой банды — угробить ЗИЛ и его филиалы; в Ярцево завод полностью идет под снос.

Ельцин поднял голову:

— Как под снос?

— На металлолом.

— Вы шта?.. Смеетесь? Они шта… а? режут, где я строил?..

— Режут, Борис Николаевич. Нет у них других навыков! А на нас с вами Ефанов чихать хотел. И ЗИЛ действительно лежит теперь на боку… разворованный.

Ельцин встал. Он был каким-то растерянным.

— 3-забирайте завод, Юрий Михайлович! — рявкнул он. — Вот… мое решение. Подпись Президента — отозвать! Ефанова — гнать. Вертайте Потанину его кредиты, и пусть радуется, что мы ему хуже не сделали… Если надо, приедем с вами на ЗИЛ и я выступлю! 40 миллионов ведут… у нас… нищенское существование! И еще 100 тысяч? Гайдар, правда, обес-щает рост. Зато по Бурбулису я уже решение принял. Осточертел! Куда ни зайду — везде Бурбулис. С идеями. В туалет боюсь сходить: вдруг там Бурбулис?

Лужков засмеялся: он представил, как Бурбулис караулит Президента в кабинке туалета.

— 15 костюмов заказал в ателье! И ни рубля не заплатил. Это шта… а? он всех позорит! Коржаков докладывает: с бизнеса берет за каждую встречу со мной по 50 тысяч долларов. И от него уже воняет деньгами!

— Безмозглое легкомыслие, Борис Николаевич… — развел руками Лужков.

— Вот и проводим. — Ельцин закусил губу и округлил глаза. — Без почестей. С Егором Тимуровичем вы меня убили сейчас… совершенно. Про увольнение правительства я говорю вам так: пусть будет естественный отбор, но ускоренно и заботливо направляемый. — Нет, это шта-а… получается? Мы им — рынок, вышибале этому, а они там, на ЗИЛе, этим самым… занимаются? Человеческий облик потеряли?! Вот так на свободу откликнулись:

Ельцин, кажется, чуть успокоился.

— Но я убежден: новая Россия, Юрий Михайлович, уже создана, и назад поворота не будет! Правда… — помедлил он, — ошибки есть. Я их вижу и не скрываю. Только что я сам, понимашь… чуть не ошибся. Принимаю решение: Бориса Немцова из Нижнего — в Москву. На ответственную работу. Делаю, значит, кадровое предложение. Немцов — довольный, и вдруг — глаза в пол. «Чего, — спрашиваю, — пригорюнился? Есть сомнения — говори…»

Молчит. А я настаиваю, выкладывай, говорю, все как есть.

«Большая, — отвечает, — проблема, Борис Николаевич. Я так устроен… мне постоянно женщину нужно. Вот как мужчина мужчине могу сказать. Три раза в день. Иначе работать не могу…»

Лужков не поверил:

— Три раза?

— Ну да! Женщину хочет. Такие объемы. И желательно молодых! А если женщины нет, он не в состоянии руководить…

Я, Юрий Михайлович, был ошарашен. А как он в районы выезжает: женщин с собой возит?

— Невероятно…

— В Нижнем, говорит, процесс налажен и идет! А тут Коржаков. Он пронюхает и доложит. Куда следует. То есть — вам… Мне, значит, — уточнил Ельцин.

«Мне бы его проблемы», — подумал Лужков о Немцове, но Ельцин вдруг предложил:

— М-может, мы пообедаем? Как, Юрий Михайлович?

— С удовольствием, — кивнул Лужков.

За весь день он даже стакан чая не выпил.

— А перед обедом… — у Ельцина в глазах было что-то похожее на мольбу, — может… по-русски, понимашь… — а?

Лужков улыбнулся:

— Я не пью… — извинился он.

— Даже… Президенту откажете?.. — удивился Ельцин.

— Отпил свое, Борис Николаевич.

— Вам шта? Тру-удно по грамму?..

— Легко! Но невозможно. Другие категории, Борис Николаевич: слово жене дал.

— А вы… шта-а? ее боитесь?

— Конечно! Огорчить боюсь.

«Он все-таки чужой…» — подумал Ельцин.

«Ему даже выпить не с кем…» — догадался Лужков.

— А на ЗИЛе, значит, бильярд?

— Там еще и пилинг делают.

Ельцин открыл рот.

— Шта-а… делают?

— Пилинг. Процедура для здоровья, Борис Николаевич. Специально обученные женщины медленно тебя раздевают и укладывают в водоросли.

— Куда?.. — не верил Ельцин.

— В водоросли. В ванной комнате.

— Какие водоросли? Из озера? Или с моря везут?

Лужков задумался:

— Точно не знаю, Борис Николаевич… Но — максимально полезные. А чтоб эффект был, тебя заворачивают в целлофан. Как покойника, когда на гроб денег нет.

— Мать честная

— Омоложение организма. Прямо на рабочем месте.

— Вот шта… с Илом сделали, сволочи… И прям… женщины? — переспросил он.

— Кому пилинг, кому бабу к завтраку…

— Куда ни гляну, везде извращение, Юрий Михайлович.

— А что же Немцов?

— Я ему хороший совет тогда дал. — Ты, говорю, Белый дом не погань. Но если у тебя… без этого дела… дела не идут, значит, рядом с Совмином сними квартирку. Не надо большую. Зачем деньги тратить? Чувствуешь — припирает, сразу отскакивай! А девушка пусть наготове ждет. Сделал дело и — возвращайся на работу, может, Коржаков тогда и не узнает ничего…

Куранты на Спасской пробили четыре часа дня.

— кто его знает, как он там устроен, этот Немцов… — бормотал Ельцин. — Но распущенность, конечно. И указ я пока не подписал. В регионах много достойных людей. Тот же Шаймиев. Шта-а только не плели, Юрий Михайлович, про этих татар! А Полторанин тогда остановил: «Почему мы каждую республику, говорит, должны штурмом брать».

Зато Шахрай подбивал, значит, по Казани войсками рубануть. Полководец… появился! А там сплошь пороховые заводы. Кричит, помню: надо десант выкинуть! А все планеры остались на Украине, нам лететь не на чем. И если порох, мы всю Волгу отравим. С населением!

— Еще бы…

— Я тогда, Юрий Михайлович, Шахрая и Филатова в Казань откомандировал. Так Филатов говорит: «Шахрай где-то раздобыл револьвер, засунул его в штаны и в толпу пошел».

Не дурак, а? зачем провоцировать?..

Куранты на Спасской отмерили еще 15 минут.

— Я тогда многое понял, Юрий Михайлович, — продолжал Ельцин. — Сидим у Шаймиева в резиденции. Он молчит, я молчу, мужчина у него… премьер… тоже молчит, все молчат.

«Шта-а будем делать, Минтимер… — спрашиваю. — Вы ведь не уйдете из России?»

Тяжелый вечер. Настроения людей мне понятны. А Грачев уже танки готовит. С Урала пойдут.

Договорились: Татарстан — это будет автономия… с совершенно ши-и-рокими… — Ельцин очертил руками круг, — полномочиями.

— Верное решение, Борис Николаевич.

— Почему я о Шаймиеве? — объяснил Ельцин. — потому шта-а Шаймиев — умный. Поез-жайте в Казань. Живут добросовестно. Город строится. То есть Шаймиев от суверенитета только выиграл. И я, как Президент, тоже выиграл, но я больше всех выиграл, потому шта я — Президент всей России!

«Хоть бы один телефон зазвонил», — подумал Лужков.

— Я вот, — начал Ельцин, — уверен, Юрий Михайлович: я в рай не попаду. Все-таки… у меня есть грехи. Но это не тот вопрос, когда надо заострять. Сказал… — и мы эту тему сейчас быстренько закрываем.

Он бы и еще что-то сказал, в чем-то бы признался, но — не рискнул.

— Кто без греха, Борис Николаевич… — поддержал его Лужков, но Ельцин вдруг остановил Лужкова.

— Клинтон позволил себе… надвить сейчас на Россию. Он на секунду, на минуточку… понимашь… забыл, что такое Россия… Так что вы, Юрий Михайлович, мне Америкой не тычьте! Цена соей жизни — эти заводы.

— Американцы и англичане, Борис Николаевич, в согласованном ключе уже забрали у нас контрольные пакеты в МАПО «МиГ», ОКБ «Сухой», ОКБ им. Яковлева. Кроме этого — четверть акций Иркутского авиационного завода…

Ельцин махнул рукой:

— Знаю. Президент все знает! Вы меня шта-а, тут за дурака держите?.. Я, по-вашему, дурак или не дурак? Думаете, Ельцин… обосрал свое лицо?..

— Просто я вижу, что ситуация совершенно ненормальная! — тихо возразил Лужков. — Питер, завод Свердлова. 10 тысяч рабочих рук. Расточные станки и обрабатывающие центры, 25 % продукции идет на экспорт. Гайдар решил — неперспективный завод. Тут же появились японцы, сняли станки, и сейчас эти станки, купленные за копейки, работают в Японии! То есть мы, Борис Николаевич, закладываем сейчас базу для американского триумфа… на сто лет вперед!

— Сколько, значит, производств под нож? — уточнил Президент.

Лужков встал:

— Уже 261 завод. И еще 440 — на листе ожидания. Включая Дальзавод во Владивостоке, обслуживающий весь Тихоокеанский флот…

— Да… сядьте вы! — махнул рукой Ельцин. — Дружески разговариваем. Вы не на докладе, понимашь!

…И опять пробили куранты. За окном повалил снег, — сейчас Лужков если видел падающий снег, он хватался за телефонную трубку: сколько снегоуборочных машин на улицах? Кто принимает снег: при Попове сугробы просто скидывали в Яузу — вместе с бензином и реагентами непонятно какого качества… — А прежде, в юные годы Лужков очень любил бродить по заснеженным улицам, любил, когда идет снег: зима всегда была для него лучшим временем года…

— Наш тыл, Юрий Михайлович, — это Америка. С Америкой мы в России можем… уверенно жить. Ничего не произойдет. Они же и защитят! Но сдавать американцам мы будем только параллельные системы. Уступки только там, где есть дубли: Челомей и — параллельно — Янгель. Мы… шта? Подымем сейчас три проекта сразу? Твердая ракета, жидкостная, морская? Какая необходимость? А нам удержаться надо. Сохраним власть, сохраним лицо… значит и демократию сохраним.

Составляйте, короче, список заводов, которые стране необходимы. Не упускайте… ничего! Остальное кинем им, как кость. Я… — дрогнул Ельцин, — я вам… доверяю, если что…

— Спасибо за откровенность, — поднялся Лужков. — У меня в шесть… мэр Лондона, протокол…

— А мэр тут? — удивился Ельцин.

Каждый из них поймал себя на мысли, что разговор — получился, хотя они оба не верили в откровенность друг друга.

— Идите… — согласился Ельцин. — Раз надо, значит идите.

— Спасибо за время, Борис Николаевич. И спасибо за решение по Москве.

Ельцин не ответил, только устало кивнул головой…

«Сейчас он напьется, — подумал Лужков. — Ельцин, Ельцин… как одинокое дерево в поле. Склоняется, куда ветер подует…» Не просто так мэр Москвы ненавидел этот кабинет.

Якубовский терпеть не мог перелеты с континента на континент.

Ночь, огромный самолет, чувствуешь себя каким-то беззащитным — особенно над океаном. В бизнес-классе — темно, пассажиры спят, но из-за шторки, там, где кухня и туалеты, криво выбивается полоска желтого света и ужасно действует на нервы.

— Вы не спите?..

Это еще что такое?..

На соседнем кресле полулежал, завернувшись в плед, косматый старик.

— Прошу прощения… кажется, вы не спите…

Старик говорил на чистом русском языке. Он был весь какой-то неухоженный, в пыли и, как показалось Якубовскому, полуголодный.

— Сплю. Намертво сплю, товарищ… — буркнул Якубовский. — А по мне видно, что я из России?

Дед и в самом деле был какой-то жуткий: одет по-советски, даже галстук не снял — боится, наверное, его украдут?

Советские люди всегда чего-то боятся.

Вспомнился Лена Краснер, отец Машки. Его бесконечные рассказы о всемогущем Комитете государственной безопасности, который «на каждом углу и не только в Одессе»…

Этот галстук ужасно раздражал Якубовского. Черный, старомодный, как у Ленина в гробу.

— Видите ли… — осторожно начал старик. — Вы неплохо говорите по-английски. Но вы будто бы заранее за него извиняетесь. Это чисто советская манера, ибо СССР сразу, с рождения, прижимал человека к земле.

— А зачем? — зевнул Якубовский. — Зачем прижимал-то?..

— Особенность такая, — пояснил старик. — СССР поднимал людей, но всегда в меру, чтобы люди не переходили черту, за которой сразу возникают неприятные вопросы: почему все-таки СССР устроен так, как устроен, ибо власть каких-то там советов — это чистой воды идиотизм…

Игорь Ростиславович, — представился он. — Московский житель, ученый.

— Саша, — сказал Якубовский, протягивая руку. — Александр Олегович.

С незнакомыми людьми Якубовский всегда был как граф Монте-Кристо.

— Скажите, Саша, — обрадовался старик, — я тут в кнопочках запутался… Всем водичку дали, а меня обнесли, обделили…

— Н-на мою… — протянул Якубовский. — Для хорошего человека — не жалко.

— Очень пить хочется, — объяснил старик. — А вот вставать, просить… совершенно не хочется. Хотя — как надо бороться со старостью? Требуется пожелать — сделай зарядку. Захотел спать — прими холодный душ…

Я уж из горлышка… вы извините! Стаканчиков-то нет.

— Вся Канада жрет из горлышка, — успокоил его Якубовский. — Не страшно!

Старик пил жадно, глотками, словно боялся, что бутылку с водой вот-вот отнимут.

«Ведут, суки! Молодец, Баранников, — умеешь работать! Надо же, какой-то старик вонючий, в душе со смертью борется…

У них там, в ЧК, нормальные остались? Или в бизнес все подались?»

— А я, Сашенька, нажимаю кнопочки… — извинялся Игорь Ростиславович, — а все невпопад! То ноги едут на кресле, то спина плывет к потолку…

Якубовский сделал вид, что он улыбается.

— Проживаете в Канаде:

Разведдопрос — это искусство как можно убедительнее выглядеть дурачком.

— Нет-нет, что вы… — воскликнул старик, — я коренной москвич! Без Москвы кисну, хотя многие мои друзья сейчас уже там, за океаном.

И ничего, знаете, не жалуются… Вот в Торонто сейчас лекции читал.

Якубовский был просто создан для работы в следственном аппарате.

— Значит, домой:

— Домой, домой… — кивнул старик.

— С пересадкой?

— Через Цюрих. Прямого же нет, да? Взлет и посадка в моем возрасте — это как местный наркоз при операции! Весь организм страдает… но что же делать, деньги нужны…

Всякий раз, когда Якубовский видел рядом с собой растрепанных, плохо одетых стариков, ему становилось не по себе, словно это он виноват в том, что они живут впроголодь. Он помогал старикам чем мог, особенно — своей учительнице Альбине Павловне, хотя перед выпускными Альбина Павловна дала Якубовскому такую характеристику, что с ней — не в военное училище, как он хотел, лучше сразу в тюрьму, соседям по дому, родителям своих болшевских друзей…

Старик был словоохотлив.

— Я вам расскажу: Женя Лебедев, великий русский актер (действительно великий, Саша), летит из Питера на Брайтон-Бич исполнить какие-то сцены из «Холстомера».

А он перенес инфаркт.

«Женя, говорю, ты не блаженный, не Смоктуновский, ты не жаден до денег — лопнет твое сердечко, лопнет в таких вот перелетах, оно и так, врач говорит, на ниточке висит…»

— Ничего-ничего, Игореша… — он меня Игорешей звал… — Мне и Ковель… (Валечка Ковель — слышали о такой?., какой дуэт, Саша, был у них в «Холстомере»: скрипка и виолончель… честное слово! Скрипка и виолончель…) — мне, говорит, евреи на Брайтоне по 300 долларов за выход дают. На такие деньги я в Питере полгода жить буду и на «Волгу» зимнюю резину куплю…

Валечка умерла, Саша, через неделю. Женя — через месяц. Сердце не камень, да и кровь у него была густая, не для перелетов, это факт.

Старик замолчал, ему на глаза навернулись слезы.

Он был так трогателен, этот дед, что Якубовский уже не думал о Баранникове и ЧК: такие люди, как этот старик, в ЧК не работают, от тех, кто в ЧК, только неприятности, а старик — человек с внутренним светом.

— Феномен аэропорта Хитроу в Лондоне, — вздохнул Игорь Ростиславович. — Каждый день — один-два трупа, тромбы рвутся после длинных рейсов…

— Что такое 300 долларов? — не понял Якубовский. — Это ж смешно!

— Как сказать, мой друг. Что лучше: когда над тобой смеются или когда по тебе плачут?

Якубовский не любил сложные вопросы.

— Смотрите, — продолжал Игорь Ростиславович. — Вот я? Ученый, академик и лауреат, не поверите, ленинской премии. Героя не дали, после Ленинской я сразу в диссиденты ушел, ибо то, что я говорил, издавал только «Посев».

— Кто-кто?

— «Посев» — это такое издательство на Западе, — объяснил старик. — Моднейший враг советской власти. — Так вот, когда я вышел в «Посеве», мне в Москве сразу квартиру дали. И какую! Чтобы иностранцы, значит, видели, как в СССР инакомыслящие живут!

— Увидели?

— Да я как-то… не очень с ними общался у нас в доме, Саша, жил Никита Моисеев, знаток Сибири, настоящий ученый, честный и порядочный человек… — старик закутался в плед и приготовился, похоже, к обстоятельному разговору. — Так у Никиты, я вам доложу, квартира была даже меньше, чем моя, хотя он — член президиума и личный друг Суслова, а я — опальный и гонимый…

Всех членов Политбюро Якубовский знал по именам. Когда Якубовский учился в школе, он тоже очень хотел стать членом Политбюро. Еще лучше — Генеральным секретарем ЦК КПСС.

— Сегодня, Саша, — говорил старик, совокупный доход российского академика — 242 доллара США в месяц. В 37 раз меньше, чем у наших коллег в Торонто. Получается: в Канаде капиталисты платят ученым слишком много (боятся, что они сбегут в соседнюю Америку). А у нас, в Белокаменной, вообще ничего не платят. В Писании сказано: Авраам, роди Исаака, Исаак, роди Якова… так? Так. А сегодня? Авраам, разори Исаака, Исаак, разори Якова…

— Это точно, — кивнул Якубовский. — Никому, сука, нельзя верить!

Люди в самолете начинали просыпаться: как все глухие старики, Игорь Ростиславович говорил очень громко, только никто не решался сделать ему замечание.

— На обмане, Саша, кто-нибудь всегда проиграет. И рынок (как модель экономики) стоит на краю гибели.

Предлагаю доказательства. Вам интересно?

— Чрезвычайно, — кивнул Якубовский.

«Или все-таки он из ЧеКа? — Дрессированный, гад!»

— Рынок это рынок, — начал старик, — то есть на рынке, друг мой, сплошное жулье.

Все уже подсчитано: из каждых ста заработанных долларов сам рынок (мировая экономика) вкладывает в человека только четыре цента; продукты, лекарства, бензин, жилье, транспорт, отдых, который дорожает при этом с каждым годом…

Якубовский насторожился.

— Четыре цента?

— Оставшиеся 99 долларов и 96 центов делают новые доллары. Иными словами, Саша, — улыбнулся старик, — сам человек сделал сегодня так, что деньги существуют на земле только ради денег.

А если деньги работают не на людей, а исключительно на прибыль… копятся, копятся, копятся… они когда-нибудь взорвутся, потому что любой товар в несуразном количестве может ворваться! Даже вата. Она, кстати, неплохо горит.

Или, Саша, продажа в идиотских объемах такого оружия, которое никогда не будет стрелять, иначе мир получит новый Чернобыль…

Старик остановился, взял бутылку воды и опять сделал несколько жадных глотков.

«Диабет, что ли?» — подумал Якубовский.

— Теперь, Саша, вот такое, если позволите, соображение.

Неизбежные в нашей полосе лесные пожары и пожары торфяников катастрофически усугубляют любой радиологический фон. 70 % атомной пыли оседает, как известно, на траве. Когда зараженный лес горит, ветер дует куда угодно… — так? в Антарктиде, на льдинах. Уже найдены следы Чернобыля…

Якубовский почесал лоб:

— Эти физики, сука, скоро весь мир взорвут…

Рассуждая о судьбах человечества, он всегда становился очень серьезен.

— Так ведь попытка уже была! Когда два гения, Саша, Зельдович и Сахаров получили в Политбюро разрешение взорвать на Новой Земле водородную бомбу, реакция распада должна была бы, гак они считали, идти секунд 30–35, не больше…

— И чего?..

— Взорвали бомбу. Красивый был взрыв.

— У нас, когда школа горела, тоже было очень красиво, — хмыкнул Якубовский. — Только вместе со школой и пожарники сгорели, потому как одна пьянь была…

— Теперь представьте, Саша: проходит 30 секунд, 45, потом минута, вторая… Реакция распада не остановилась. На четвертой минуте Зельдович был абсолютно уверен (и сам мне об этом говорил — мне и Виталию… тоже физик… Гольданскому) — Зельдович не сомневался, что они с Сахаровым взорвали планету. Не рассчитали заряд. Что настанет ядерная зима.

Каждый великий физик, — вздохнул Игорь Ростиславович, — считает, что он немножечко сотворил весь мир. А эти решили, что они весь мир опрокинули.

— Таких стрелять надо, — уверенно сказал Якубовский.

— Кого? Трижды Героев Социалистического Труда?

— Их! Гений, сука? Сразу к стенке!

— Реакция, Саша, шла четыре минуты, — засмеялся старик. — Зельдович поседел, а Сахаров в тот момент любовался взрывом. Как же он любил физику! Представьте, если бы пошла пятая минута, шестая… десятая… После октября, Саша, у всех, кто был в тот день на Новой Земле, начались проблемы с сердцем. — И это счастье, между прочим, что Хрущев не позволил тогда рвануть бомбу на полную. Только — на 6 — мегатонн. А Сахаров хотел на 100, но тогда бы погибли полтора миллиона человек.

— И наши?

— Конечно! В первую очередь Мурманск, Архангельск… — весь север мог пострадать.

— Суки… — повторил Якубовский и отвернулся к иллюминатору.

Самолет тряхануло, через секунду — снова. Такие «пляски» над Атлантикой — дело обычное, но Игорь Ростиславович не на шутку испугался, даже побледнел.

— Гоббс раньше всех, еще в 17-м веке, Саша, изобразил, если помните, «искусственного человека» — Левиафана, — продолжал старик, чуть-чуть отдышавшись. — И к нему, Левиафану, «смертному Богу», Гоббс относил слова Библии: «Нет на земле подобного ему; он сотворен бесстрашным; на все высокое смотрит смело» и… цитирую по памяти, Саша… «он царь над всеми сынами гордости». От так.

Из-под пледа вдруг вылезли ботинки Игоря Ростиславовича, совершенно непригодные для полетов за океан. Такие ботинки продавались в 70-х в болшевском сельпо, но их уже тогда никто не покупал.

— Допустим, Саша, мои канадские друзья дают мне взаймы некую сумму. Но на этой сумме я тоже хочу заработать. И предлагаю вам эти доллары взаймы. Под какие-то уже совершенно немыслимые проценты. Только и вы хотите заработать. Почему бы нет? И в конце концов находится человек, который забирает у вас эти деньги под 100 % годовых. И — побежали деньги по кругу. Когда-нибудь вернутся, это же круг!

Вдруг кто-то в этой цепочке ослаб. Взял деньги и не вернул.

Якубовский зевнул:

— Нехороший человек…

— то есть последний, Саша, наказал всех. И теперь у всех кризис.

Но, позвольте: кто же сделал так, что отдать эти деньги совершенно невозможно?

Якубовский подумал, что дед приступил, наконец, к самому главному: спросит, откуда у Якубовского деньги.

— Это, Сашенька, как «Черный квадрат» Малевича, — продолжал старик. — Василий Верещагин не уставал доказывать, что аукционы авангардистов — чистейшей воды мухлеж! — Знак «кирпич» представляете? Это «Квадрат» Малевича.

— Кирпич нарисовали?

— Кирпич.

— И он денег стоит?

— Еще каких! Миллион!

— Чего?

— Долларов!

В американском «Метрополитен» по халатности сотрудников «Квадрат» целый месяц однажды провисел «вниз головой». Скажите, великого Леонардо можно было повесить вниз головой?

— Ну, дела… — протянул Якубовский.

— Так вот, Саша: после «изнурительной» (то есть хорошо режиссированной) борьбы за «Черный квадрат» на аукционах, где за него насмерть бьются богатые и очень богатые коллекционеры (Малевич сразу несколько «Квадратов» начертил — на перспективу), то есть когда цена становится заоблачной, «Квадрат» покупает — якобы покупает — настоящий «знаток».

Кто он? Никто не знает. Имя неизвестно. Почему? Да потому, что аукцион с Малевичем — это спектакль. На самом деле, Саша, «Квадрат» тихо уходит обратно в «запасники». До следующего аукциона, где цена на него станет еще выше!

Якубовский окончательно проснулся.

— А у нас в Торонто, папаша, так хохол один селедкой торгует. Для вас, орет, Дмит… Александр Олегович, сейчас новую бочечку вскроем! Прямо из Мурманска!.. Свежая доставка!

Селедка у него не из Мурманска, а из Рейкьявика. Не в бочках, а в банках — как килька. Но ведь приятно: ради тебя, сука, новую бочку волокут…

Игорь Ростиславович улыбнулся — он смотрел на Якубовского с такой теплотой, будто они были знакомы всю жизнь.

— Люди очень внушаемы, мой друг! Только что в Венеции, на биеннале, один из итальянцев… очень известный мастер… предложил публике оригинальную инсталляцию: 102 маленькие баночки с кусочками собственного дерьма. В каждой баночке — по 50 грамм. И автограф мастера: мое, мол, дерьмо. Цена сходная: 35 000 долларов баночка.

Якубовский обомлел.

— Прям… говно?

— Точно так.

— Купили?

— Мигом! За несколько минут.

«Вот это бизнес, — задумался Якубовский. — Посрал — и три миллиона в кармане… почти четыре!»

Считал Якубовский мгновенно. Его восторгу не было предела.

— Так товарищ один, коль такая пьянка пошла, взял трехлитровую банку, нагадил в нее от души и там же, на биеннале, решил все это хозяйство продать. Дешево, за 500 долларов.

От нетерпения Якубовский аж привстал в кресле:

— Продал?

— Нет, на него надели наручники! Тщетно доказывал парень, что его дерьмо — лучшее. Во-первых, оно свежее, утреннее, во-вторых, значительно дешевле, чем дерьмо мастера, в-третьих, его много и оно — в собственном соку…

— И че… прям… в тюрьму?

— Приговорили к штрафу. Расстроился парень. Нет у него имени. Говно есть, а имени — нет.

Теперь скажите, Саша: зачем человеку такой рынок?

— Такой — точно не нужен! — уверенно сказал Якубовский.

«Интересно, — подумал он. — Если свои баночки Пугачева выставит? Или Кобзон? Они продадутся? Может, попробовать?»

В Болшево, на привокзальной площади, работал старик-инвалид: чистил ботинки и сапоги. Каждый день старик приходил на работу в одной и той же гимнастерке — всегда отутюженной, нарядной, сам, наверное, стирал с вечера, чтобы быть утром при полном параде.

Свои ордена старик надевал раз в году, 9 Мая: солдатский Георгий за Первую мировую, а за 41-й — медаль «За отвагу» и орден Красной Звезды: под Солнечногорском, недалеко от Болшева, он здорово подорвался на мине-ловушке.

По выходным к старику выстаивалась очередь, потому что Яков Силыч, так его звали, не принимал милостыню и весь город, словно сговорившись, чистился только у него, чтобы старик мог хоть чуть-чуть заработать.

Как-то раз, под Новый год, Якубовский притащил старику бутылку коньяка. Димке было лет 12, не больше, бутылку он украл, естественно, у мамы, в серванте, мама не заметила, а Стае, маленький брат, не выдал. Старик усадил Димку рядом с собой, открыл коньяк, сделал несколько глотков из горлышка и предложил: «давай, лада моя, споем!»

Пели они тихо, вполголоса, голова к голове. Димка знал много военных песен и был очень горд: поблагодарил старика за войну. А еще Дима хорошо знал свою маму: она ругаться не будет, коньяк все равно никто не пьет, отец-то умер, а старику сейчас тепло и приятно…

— Люди, приученные рынком к обману, когда-нибудь, Саша, сами обманут этот рынок, — уверенно сказал Игорь Ростиславович. — Сегодняшние цены на жилье в Париже, Нью-Йорке (да и везде по миру] таковы, что честный человек, друг мой, как бы с «нуля» начиная свою жизнь, квартиру в столице ни за что не купит.

Миллионы людей берут в банках кредиты, но отдать их не могут. Кредиты, Саша, это как секс для неокрепших тел и душ. Сначала — удовольствие, потом расплата. Но если люди берут и не отдают, значит, банки тоже повалятся, верно? Когда вы, Саша, спорите с дебилом, вы незаметно опускаетесь на его уровень, а это очень опасно, ибо дебил тут же задавит вас своим опытом.

— Может, водички? — перебил его Якубовский. — Или чай?

Старик растерялся.

— А это возможно?..

— В «бизнес-классе» все возможно, — важничал Якубовский. Он вдруг подумал, что вот если такой бы старик встретился ему два-три года назад, он бы построил свой бизнес совсем по-другому. Без Дунаева, Баранникова и Степанкова; у Баранникова — свиной глаз, всегда «сверлит по месту», как говорится, Баранникову комфортно, если вокруг него — одни подонки[37].

— Рухнули банки, — продолжал старик, — рухнул рынок жилья, рухнули магазины, жившие на кредитах… потом кто-то еще рухнет… и на земле, Саша, начнется такой кризис, которого еще не знала мировая история, ибо это и не кризис вовсе, а гибель рынка как модели экономики.

— Так что? Чайку? — зевнул Якубовский.

Он уже порядком устал.

— А билетик в этот отсек… он чуть дороже. — Да? — не унимался старик.

— Тыщи на две, я думаю.

— Скажите, Саша: если два кресла в самолете отличаются друг от друга на стоимость «Жигулей»… это не жульничество?..

Якубовский не принимал саму постановку вопроса:

— В свинарнике сидеть лучше, что ли? А?!

— «Боинг», Сашенька, все-таки мало похож на свинарник. Но гигантская разница между тремя классами в одной и том же самолете — это чистой воды жульничество, просто к нему все давно привыкли, и оно стало незаметным.

— Комфорт продлевает жизнь!

— Но ведь вы, дорогой, — мягко возразил старик, — летите не в первом классе, ибо подсознательно тоже не хотите, чтобы вас наказали обманом.

Якубовский задумался:

— Я не лох, — согласился он.

Подошла стюардесса, улыбнулась не улыбаясь.

— Please, tea, — приказал Якубовский. — Все, дочка, неси: zukker, milk… старайся, короче… бабло no problem!..

Чертовы перелеты; даже стюардессам, экипажу, они давались с трудом. Больно уж помятый вид был у этой девочки; такое ощущение, что в этом рейсе она твердо решила покончить с собой.

Старик устало смотрел в иллюминатор: всходит солнце, вокруг облака, это красиво, это всегда очень красиво…

— А вот вы… в диссиденты двинули… — осторожно начал Якубовский.

— Было, Саша, такое дело, — откликнулся старик.

— Не из-за квартиры же, верно?

— Нет, конечно. Я страну спасал.

— Спасли?

— Нет, погубил.

— Как это?

— Погубил, — растеряно повторил старик.

Якубовский сроду не встречал диссидентов. Всех знал: алкоголиков, убийц, священников, тайных миллионеров, был знаком с народным артистом Львом Лещенко, а вот диссидентов — не встречал.

— Мы в России прикованы… к недостижимому, — тихо начал старик. — Мы все очень хотели, Саша, чтобы наша страна избавилась от советской дикости, чтобы у нас была демократия по американскому образцу, хотя их демократия тоже далека, конечно, от настоящей демократии. Но у нас всегда будет демократия шариковых, потому что настоящая аристократия у русского народа вызывает, увы, только ненависть.

Понимаете меня?

— Нет, — честно сказал Якубовский.

— Объясню. Когда-то Александр Исаевич, посвятивший мне в «Теленке» несколько сочувственных страниц, твердо сказал, что в революционное время евреи, именно евреи, сформировали самое агрессивное крыло советского большевизма. Он прав: у евреев в те годы не было своего государства, Россия стала их государством, но дело не в евреях, а в том, что большевиков поддержал весь народ и русские — прежде всего.

Партия Владимира Ленина — это всеохватная террористическая организация с разветвленной сетью боевиков и просто уголовников — как Камо, Котовский, как боевик Сталин, который лично разрабатывал планы террористических операций, хотя «на дело» он никогда не ходил — не любил рисковать собой. — Скажите, Саша: что ждать от уголовников?

Самолет все еще болтался над океаном, но Цюрих — уже где-то рядом, всего через пару часов.

Якубовский понял, что он уже не заснет, да и когда уже спать-то?

— Да: мы, московские диссиденты, ненавидели советскую власть, но в какой-то момент я спросил себя: а за что мне ненавидеть великого Келдыша? И я не знал, что мне сказать себе самому.

— А это кто?

Якубовский не любил фамилии, похожие на клички.

— Один из создателей термоядерной бомбы и Президент Академии наук.

— Ого!

— Трижды Герой Труда… того самого, советского

— Сильный дядя?

— Еще бы! По самой сути своей Келдыш, Саша, был глубоко советский человек. Но Келдыш — это второй Эйнштейн. Он создал школу вычислительной математики, которая, как всякая великая, самообучающаяся система, никогда не состарится. А когда сам Келдыш состарился и заболел, когда он — вдруг — понял, что он уже не в состоянии написать собственный доклад, что сделал Президент и Трижды Герой? — Он завел, Саша, «Волгу», личный подарок Брежнева, и — плотно закрыл двери гаража. Позвонил академику Кириллину, своему приятелю, чтобы Кириллин пришел за ним в гараж в такой-то час: Келдыш математически рассчитал, сколько требуется бензопаров, чтобы умереть. И не ошибся! А Кириллина вызвал, чтобы соседи по гаражу не пострадали, вдруг он там не один…

— А Сахаров?

— Что Сахаров?.. — не понял старик.

— Тоже диссидент.

— Сахаров — это, Саша, тысяча мыслей сразу! Андрей Дмитриевич был болен физикой: в твоих ладонях — атом…

Стюардесса подала чай и помятые пирожные.

— Задумайтесь, Саша, — Для кого Сахаров делал водородную бомбу? Дл Сталина? Берии? Полубезумного Хрущева? Ядерный паритет был получен уже после первого Семипалатинска. За что ракетчики получили — закрытым Указом — последнюю Государственную премию СССР? Уже при Горбачеве? За ракету «Пионер», Саша, на которой помимо мощного ядерного заряда стояли контейнеры с сибирской язвой. При ударе о землю споры «сибирки» широко разлетелись бы по земле…

— Так они… герои или не герои? — вдруг спросил он.

— Они люди войны, Саша! У каждого человека на войне свой подвиг, своя трусость и — даже! — своя подлость. Сегодня — бесстрашие и медаль, завтра — дикий страх и штрафбат… На войне нельзя быть героем с утра до вечера, здесь все мгновенно переходит в свою противоположность, потому что то война, самая дикая вещь на свете…

Игорь Ростиславович допил чай и вдруг заснул — сразу, мгновенно, с пустой чашкой в руке.

Больше они не сказали друг другу ни слова — до самого Цюриха. В аэропорту их пути разошлись: дед летел дальше, в Москву, а Якубовский тихо поплелся в город.

Почему люди чаще всего сходят с ума ночью? Разве ночью жить труднее, чем днем?..

Геннадий Эдуардович пил третий день подряд.

Он пил и не мог остановиться; ему казалось, если он остановится, он тут же повесится. Или пустит себе пулю в лоб. Лучше в висок, конечно; с пулей во лбу, он слышал, можно выжить (вроде бы был такой случай).

В висок — это лучше, это надежно; стрелять надо так, чтобы у кремлевских коллег не было повода для смеха: неудачник Бурбулис (всегда и во всем неудачник) даже застрелиться не смог…

Пьяный Бурбулис видел в зеркале свое отражение и разговаривал сам с собой.

— Сейчас я тебя побью, — грозил Бурбулис пальцем Бурбулису. И — снова пил!

Среди его обидных недостатков водка выделялась особенно: Бурбулис быстро пьянел. Но водка спасала: протрезвеешь — лезут, лезут со всех сторон нехорошие мысли: не голова, а какой-то дом терпимости.

Где он, сука поганая, этот Указ? Лежит?

Спокойненько так лежит, у лампы с абажуром: «О Бурбулисе Г.Э.».

Скол-лько тут букв? В них — твоя жизнь. Не посчитаешь… — двоятся, твари! Д-десять? Буквы смеются, прыгают, пляшут, как человечки, — Бурбулис вжался, как мог, в кресло, даже ноги подобрал, будто ребенок, кто войдет — тот подумает, что в кабинете никого нет!

Смерть? Это так смерть приходит, да?

Все, что было вокруг Бурбулиса, все предметы, стол, даже люстра, все пришло вдруг в движение! Бурбулис побагровел, заткнул уши ладонями, но вокруг стоял хохот, гремевший все громче и громче. К нему подползли — вдруг — какие-то свиные рожи, потом со стола спрыгнул на пол Указ Президента и тоже, вприсядку, кинулся в пляс.

— Мама! — закричал Бурбулис. — Мамочка! Даже у Ахиллеса нашлось слабое место! Прогони их, мама! Прогони, а!

Он заплакал. Плакал Бурбулис, как ребенок, навзрыд.

Он с детства боялся чудовищ.

«Господи, где я? В Кремле? Меня же выгнали, я что, я… опять в Кремле?»

В эту минуту он узнал наконец свой кабинет.

«Я вернулся? Так быстро?.. Почему все пляшут? И смеются? Потому что я вернулся?..»

На столе стояла пустая бутылка из-под водки. Рядом была еще одна, но полная, вокруг царил полумрак, окна плотно зашторены, телефоны молчат, свет от лампы холодный, с жутью, и эта узенькая дорожка света сейчас плавно растворяется в темноте…

Рыдал Бурбулис с воем.

Надо выпить! Он откинулся на спинку кресла, закрыл глаза и вдруг заорал:

— Доброе утро, уважаемые народные депутаты… — председатель Верховного Совета Руслан Имранович Хасбулатов напряженно изучал зрительный зал. Взгляд был занозистый, с поволокой, под глазами у Хасбулатова сидели большие черные круги.

Здесь, в президиуме съезда, у микрофонов, стоял человек, привыкший верховодить.

Руслан Имранович говорил — всегда — медленно, осторожно, поэтому интонации получались какие-то трескучие. И было ясно: темного он ума, этот председатель, весь какой-то затаившийся, скрытный, как мокрая кочка в лесу.

Иногда Руслану Имрановичу казалось, что съезд — это управляемое сновидение. На самом деле он был, конечно, настоящим сибаритом: Руслан Имранович не мог без комфорта, без красоты старых настольных ламп с абажурами, резных книжных шкафов из красного дерева, многолетних коньяков и своей трубки.

Он любил книги, справочники, альбомы, словари, любил, когда они — с закладками — навалены на столе… И вообще: Руслан Имранович ценил все, что стоит дорого. Часто шутил в «ближнем кругу»: «В жизни необходимо попробовать все и через все пройти — кроме Матросской Тишины, инцеста и народных танцев…».

А еще Руслан Имранович любил, чтобы люди ловили каждое его слово.

Дальномыслящий человек. Во всем.

— Надо запретить… — горячился на последнем съезде какой-то депутат-аграрий, — Руслан Имранович… надо запретить распространение в Российской Федарции психотропных веществ. Их же тайно распространяют! Везде! Один грамм психотропии делает человека идиотом!

Хасбулатов удивленно смотрел в зрительный зал:

— Я не понимаю, та-ак вот у нас что? Уже распрыскали эти ведества?..

Мир состоит не из черного и белого, а из черного и серого, — здесь, в Кремле, это так понятно!

— Десять часов утра, уважаемые депутаты, — Руслан Имранович привычно рассматривал (будто ощупывал) зрительный зал. — Прошу так — во-о-т… рассаживаться, начинаем заседание…

Кремлевский дворец, съезд вроде бы — формально — уже начался, а депутаты спокойно разгуливают по залу, громко разговаривают, смеются и посылают друг другу воздушные поцелуи. Кто-то читает газету, развернув ее как флаг… — А это еще что? Двое товарищей в четвертом ряду играют в домино, воткнув между кресел чей-то новенький «дипломат»…

— Идет прямая трансляция, упрямо повторял Хасбулатов. — прошу рассаживаться, уважаемые депутаты, по радио… так вот… по телевидению… идет прямая трансляция…

Люди делились у Руслана Имрановича по принципу «свой — чужой», но и «своим» он почти не доверял. Здесь, в Верховном Совете, Руслан Имранович действительно королевствовал: было очень интересно наблюдать, как он играет с людьми; в ближнем кругу Хасбулатов не раз грозился предать анафеме всех, кто не считался с Верховным Советом, — врагам Руслан Имранович всегда уделял больше внимания, чем своим друзьям. Но какой артист, — о! на людей Руслан Имранович смотрел так, будто сдирал с них кожу. Щуплый, невысокого роста, весь какой-то корявый, он был тем не менее очень сильным человеком.

— Трудновато придется… — посочувствовал Хасбулатову (или предупредил?) Сергей Филатов, его первый заместитель. Они неторопливо поднимались на сцену, в президиум съезда; впереди двигался Ельцин, за ним шел Коржаков, потом шли адъютанты Президента и врач-реаниматор. И только после них — Хасбулатов и Филатов; даже здесь, в гостях (съезд — то, по сути, всего лишь расширенное заседание Верховного Совета), Коржаков вел себя так, будто он — второй человек в государстве.

Филатов презирал Руслана Имрановича.

— Трудно будет, о… о! непростой будет съезд.

— Ни-и-чего… так-ак вот… — скривился Хасбулатов. — Я их вразумлю!

Никто не сомневался, что Седьмой съезд освободит Гайдара от руководства правительством.

Ельцин был уверен, что Хасбулатов и Верховный Совет давным-давно приговорили Гайдара, да и разведка (Коржаков) доносила, что среди депутатов, кулуарно, этот вопрос уже решен. — и никто не знал, что на самом деле Хасбулатов хотел бы так развернуть съезд, чтобы егор Тимурович остался еще на год-полтора. Если Гайдар останется, если дать ему еще немного порулитъ страной, его реформы навсегдаутопят Ельцина и демократов. Опрокинуть Ельцина руками Гайдара — самый надежный вариант по захвату власти.

Сбоку, сбоку надо зайти, по-хитрому…

Кто тогда во главе? Разумеется, Хасбулатов

— По данным предварительной регистрации, уважаемые депутаты, — начал он, — на Седьмой съезд прибыло 984 делегата из 1068 избирательных округов. Таким образом, съезд правомочен начать работу…

Охраняли Руслана Имрановича только чеченцы. Его тейп. Болезненно гордые, мрачные, они смотрели на Руслана Имрановича, как на земное воплощение Аллаха.

— Прошу зарегистрироваться народных депутатов, — предложил Хасбулатов.

Саша Починок, глава одного из комитетов Белого дома, на прошлом съезде отправил в президиум записку: «Руслан Имранович, поменяйте глаза. У вас в глазах: «Эх, пулеметик бы…» — Так ведь достали, колхозники! Учатся-учатся… и никак не научатся управлять государством, которое уже год у них в руках…

— Уважаемый Президент Российской Федерации! Уважаемые народные депутаты! Верховный Совет, уважаемые депутаты, выполнил поручение предыдущего, Шестого съезда, о созыве высшего органа государственной власти в ноябре-декабре текущего года. Следовательно, наш съезд не носит чрезвычайного характера, как писал ряд газет и журналов, а является обычным конституционным событием, очередным шагом в развитии российского парламентаризма…

Рядом с Хасбулатовым, плечо к плечу, сидел Ельцин: могучий, сильный, ухоженный. Парикмахер соорудил Ельцину огромный белый начес — как жениху перед свадьбой.

Ельцин улыбался и излучал доброту. Разведка доносила: всю неделю — не пил. Был бы Ельцин рохля, Хасбулатов давно бы все перевернул. Только с Ельциным так нельзя. Танки выведет. С Ельциным надо плавно, он должен сам потерять власть. Утратить…

Власть от Ельцина должна как быуйти.

Руслан Имранович лично просматривал списки гостей. Были аннулированы приглашения экспертам группы «РФ-политика» Бурбулиса и всем (почти всем) представителям Президента в регионах.

Если гостевые билеты были уже выданы, их забирали силой. Товарищ один, представитель Президента в Тыве, отказался возвращать свой билет. Тогда применили воздействие, представитель Президента на месяц вышел из строя.

Руслан Имранович очень хотел, чтобы съезд прошел как можно спокойнее… Зал в Кремле вместительный, кто там кричит-надрывается в его глубинках, со сцены разве поймешь…

Гостей, короче говоря, почистили…

Три года назад профессор «Плешки» Хасбулатов прислал в «Правду», Гайдару, в те дни — редактору отдела экономики, большую статью. Разгар перестройки, Хасбулатов говорит о необходимости реформ в экономике, в пример приводит Польшу, Венгрию, Югославию. — «Автор — отъявленный 'рыночник»», — начертил Гайдар резолюцию и сдал статью в архив.

Сейчас Гайдар опускает глаза: «Пусть это останется между нами, Руслан Имранович…».

В отличие от Ельцина, и.о. премьера умеет дружить. По личной просьбе Руслана Имрановича Гайдар завалил заказами Грозненский нефтеперерабатывающий завод. Такой же завод погибал — в этот момент — в Новокуйбышевске, но Хасбулатов о нем не просил!

Последнее (прошлая неделя) решение Гайдара: перевести концерн «Сухой», весь концерн, наши истребители-бомбардировщики, на выпуск китайских велосипедов.

Ельцин побагровел: «Нас расстреляют за это… Егор Тимурович!».

Но Гайдар уверен: от велосипедов у России будет настоящая прибыль, а самолеты надо еще уметь продать у американцев.

На подходе истребитель пятого поколения!

На днях к Руслану Имрановичу приходил художник Никас Сафронов. Целый час сидел в углу кабинета, фотографировал его руки, глаза, лицо… делал наброски.

Хочет создать портрет. «И каким же я получусь?..» — улыбнулся Руслан Имранович.

«Я покажу беспощадное одиночество человека, имеющего дело с толпой…» — вздохнул парень.

Скинуть бы этот съезд побыстрее!

Сегодня ночью Руслан Имранович очень плохо спал. Лег рано, в одиннадцатом часу, ворочался-ворочался… недодуманные за день мысли лезли в голову просто со всех сторон.

В январе Руслан Имранович справил новоселье. Бывшие апартаменты Брежнева на улице Щусева, — правда, Леонид Ильич и Виктория Петровна от этой квартиры сразу же отказались. Очень уж большая! Приехали, походили… и — вернулись на дачу, в Одинцово, в свой старый деревянный дом[38].

Квартира на улице Щусева — самая большая в Москве — пустовала почти 10 лет словно ждала Руслана Хасбулатова! Сначала Ельцин обещал ее Илюшину, но Бурбулис убедил Президента, что отдать «брежневку» Руслану Имрановичу — это не просто умно, это еще и политически правильно.

Студенты «Плешки» звали его Хмырем. Почему-то считалось, что Руслан Имранович похож на Вицина в «Джентльменах удачи».

Какой… Хмырь, дурни! Кардинал Мазарини, вот он кто на самом деле!

Иногда казалось, что этот человек — машина! Он всегда был спокоен — как танк. Он всегда был вежлив и улыбчив — в любой ситуации. Если Хасбулатов схватывал простуду, он болел часов пять-семь, не больше. Сердце, голова, сосуды, память никогда его не подводили. Но в последнее время Хасбулатов быстро уставал: час-другой… и в голове уже тяжесть, дышать становилось труднее, появлялись загрудинные боли.

Сегодня ночью все было именно так. Может, грудная жаба? Руслан Имранович поправил подушку у себя за спиной, расстегнул пуговицы на пижаме и снова (в который раз) стал переигрывать — по памяти — ключевые цифры из своего доклада к съезду.

1) Суммарное сокращение выпуска товаров в России вот-вот упадет до 50 %! За весь XX век не было ничего подобного — минус 50 % всей промышленности в государстве.

2) По строительству жилья Россия скатилась за год на уровень 1948 года. Только Москва сохранила свой стройкомплекс, и только благодаря Москве, ее показателям, эти цифры еще как-то держатся.

3) Реальная стоимость рубля занижена (в пользу доллара] в 110-15 раз. Отбойный молоток в России стоит 15 долларов. А экскаватор — 5 тысяч долларов, то есть шагающий экскаватор всего лишь в 333 раза дороже, чем простой молоток…

Зачем Егор Тимурович так обесценил рубль — это особая тема, ведь там, куда Косыгин вкладывал деньги (тот же ВПК, например), были фантастические результаты.

Скажем, радиотелефоны. Если в 41-м Советский Союз отставал — по связи — от немцев на годы, ибо использовал только кабель, то через 22 года Брежнев держал в руках первую «мобильную» трубку.

Или «САИС», электронная «база данных». Справочный материал по всем крупным заводам, комбинатам, НИИ, воинским частям и т. д, и т. д.

Первый интернет появился в Америке в 60-е годы: он предназначался для архивов министерства обороны. А в СССР, по личному указанию Андропова, был создан «САИС». Члены Политбюро доступа к нему не имели. Только члены коллегии КГБ СССР. В перспективе советский «САИС» мог бы, конечно, превратиться и во «всемирную паутину», но финансирования сейчас — ноль, хотя Гайдар знает (и разведка доносит), что американцы и англичане семимильными шагами идут сейчас в этом направлении…

Спал Руслан Имранович как-то тревожно. Несколько раз просыпался. Покурить? Его трубка, заправленная анашой, всегда была рядом с ним: он боялся «ломки». Но после травы голова тяжелая — мысли отступают, ты — словно деревянный, главное — лень что-то делать…

Каким же дураком надо быть, чтобы не получить сейчас Кремль!

В России — полный крах инвестиционной политики. Для первоочередных нужд государства необходимы 900 миллиардов рублей, но инфляция достигла сейчас 2600 %, а оптовые цены только за последние 8 месяцев выросли в 32 раза…

Чтобы отвлечься от мыслей, скинуть тревогу, надо встать, походить… Метод физический действий!

Руслан Имранович обожал свою байковую пижаму. Она хороша уже тем, что ей нет износа. Недавно кто-то из родни подарил Руслану Имрановичу еще одну пижаму — шелковую, так Руслан Имранович даже мерить ее не стал: шелковое белье для горца — это какая-то несуразица, горец в пижаме — то смешно!

Он считал себя горцем.

Какое слово красивое: горец…

Полумрак, расползавшийся по его спальне, был очень красив: настоящий театр теней.

Да, Гайдар ведет Ельцина к самоликвидации, Ельцин уже лежит под Америкой, как дворовая девка под генералом!

Тени, тени… расползаются по спальне, идут за ним шаг в шаг, шаг в шаг…

Зал вроде бы успокоился.

— Уважаемые депутаты… — Хасбулатов еще раз кинул взгляд на публику, — я надеюсь, что депутаты исполнят… та-ак-вот… свой долг перед избирателями и не предпочтут сегодня… отдых в гостинице или столичные магазины судьбоносному голосованию по главным вопросам жизни страны…

Кажется, услышали: Руслан Имранович обретал власть.

— Наш съезд, уважаемые депутаты, собрался в условиях быстрой смены общественного сознания… — Хасбулатов уткнулся в свои листочки. — Мы не можем не видеть настроения крайней тревоги среди населения страны, нарастания элементов безразличия и безысходности. Съезд оправдает свою роль высшего органа представительной власти, если не позволит затянуть себя в тупик политических интриг, не поддастся… та-ак-вот… на разные пропагандистские выпады. Он обязан дать четкие и ясные ответы на следующие вопросы.

Руслан Имранович сделал паузу, строго дожидаясь, когда умолкнет последний шум.

— Первое. Почему депутатам не удалось исполнить обещание, данное нашему народу: стабилизация в экономике, успешная борьба с инфляцией и преднамеренным банкротством национальной валюты?

Второе. Способна ли государственная власть предложить сейчас России реальную программу выхода из кризиса?

Третье, главное. Какое правительство сможет реализовать эту программу? правительство Гайдара? Или какое-то другое правительство? Сумеют ли представительная и исполнительная власти наладить, наконец, конструктивное взаимодействие между собой?

Будем, коллеги, исходить из того, — гордо чеканил Хасбулатов, — что здесь, в этом зале, собрались люди, действительно озабоченные тем, как нам вывести страну из кризиса. Разрешите объявить Седьмой съезд народных депутатов Российской Федерации открытым!

Грохот, с которым вставали депутаты, всегда удивлял Хасбулатова.

Грянул гимн.

У Ельцина было сейчас такое лицо, словно гимн исполняют в его честь.

Якубовский ненавидел Цюрих: тоже деревня, только старая, поприличнее, конечно, чем Торонто, ибо Торонто — буржуазный город, дорогой, город-сноб, но Торонто — мертвый город, и Цюрих мертвый; все города в Швейцарии — мертвые, жизнь только в Люцерне, здесь есть студенты, но и Люцерн — это тоже тоска!..

На улицах одна скука. Такая, что вмазать хочется кулаком по ратуше [почему-то ратуша особенно раздражала Якубовского). В самом деле: если на Банхофштрассе кто-нибудь из прохожих разобьет, по-пьяни витрину… — о вся Швейцария тут же встрепенется, первые полосы газет, пресс-конференция прокурора кантона, грозное заявление шерифа…

…Все было так, как решили накануне: Караулов ждал Якубовского на Банхофштрассе, у входа в «Савой» — один из лучших отелей Швейцарии.

Рядом с Карауловым с ноги на ногу нетерпеливо переминался толстый человек с тяжелыми руками. Он был такой огромный и так лоснился от пота, что жир уверенно скрывал его молодой возраст.

Якубовский узнал адвоката Макарова. «Ну, фишка, — поразился он. — А этот гиппопотамус… что здесь делает?»

Тут из отеля вышел еще один господин: в спортивном костюме типично советского образца. «Физия вроде как кремлевская…» — подумал Якубовский и остановил такси.

Караулов быстро шел навстречу. Обнялись без слов, по-братски. — привет товарищам из Москвы! — Якубовский внимательно смотрел на Макарова.

— Здрась-сте, — выдавил из себя Макаров. И демонстративно отвернулся.

— Узнал? — Караулов только что не прыгал от радости. — Наш дорогой Андрей Михайлович Макаров: лично, собственной персоной, невзирая на крайнюю занятость!

Якубовский растерялся:

— Очень приятно…

— Товарищ Макаров, Димуля, — тараторил Караулов, — лицо государственное, с недавних пор он возглавляет межведомственную комиссию по борьбе с коррупцией при аппарате Его Величества, Бориса Ельцина, он же — Борис второй.

Первым был Годунов, как известно, но Годунов быстро спятил и вскоре умер, а Борис Николаевич пока ничего, держится!

Якубовский выдавил из себя улыбку:

— Я рад.

— Андрей Михайлович — великолепный и очень удобный человек, — не унимался Караулов. — Он с детства при власти, ибо там, где власть, там и деньги, а Андрей Михайлович любит жизнь до одури, пожрать особенно…

Макаров развел руками, ссориться ему не хотелось:

— Болтун — находка для шпиона…

Караулов его раздражал, но у Караулова — популярная передача, Макаров в «Моменте истины» еще не снимался, поэтому ссориться — рано.

А Караулов не унимался:

— Пройдут годы, Димуля, в России еще тысячу раз все изменится, но у господина Макарова, кто бы ни был у власти, всегда будет большое будущее. Пример тому — Юрий Чурбанов. До тех пор, пока Чурбанов был при «бабках», гражданин Макаров, член КПСС и тайный агент КГБ по кличке Татьяна, защищал Чурбанова так красноречиво и, блин, убедительно, что попал, представь, даже на страницы западной прессы.

— Во дурак! — сплюнул Макаров. — Как говорили киевские девки, «я тебе дам, это не значит дам тебе». Какая «Татьяна»?!

— Но тут, друзья мои, — веселился Караулов, — появился Ельцин. И Андрей Михайлович вприпрыжку вылетел из КПСС, из адвоката превратился в прокурора! Сейчас он — «первая скрипка» в суде над Коммунистической партией Советского Союза: дух времени, как говорил поэт, «требует перемен и на сцене драматической!..».

День обещал быть сказочным: тепло, на небе — ни облачка, все-таки юг Европы, хотя горы начинаются прямо в Цюрихе.

Нет, Макаров не выдержал:

— Послушайте, Караулов! Если у вас есть фонтан — заткните его, дайте отдохнуть и фонтану!..

О работе Макарова на КГБ в Москве открыто писали газеты: Баранников постарался, он знал, что Макаров в Цюрихе будет встречаться с Якубовским и пошел на «опережение»: открыл архивы.

— А это… — Караулов кивнул на господина в спортивном костюме, сразу протянувшему Якубовскому руку и шагнувшему с протянутой рукой ему навстречу, — тоже хороший человек: Алексей Николаевич Илюшенко, глава делегации, начальник одного из ключевых управлений в той же, священной для каждого из нас организации…

— Знаю… — кивнул Якубовский. — Очень рад.

Они пожали руки.

Якубовский действительно обрадовался: начальник управления администрации Президента — это уровень, слов нет.

Макаров подошел поближе к Якубовскому

— В отеле разговаривать не будем, — прошептал он. — Здесь полно русских. Надо потише место найти…

— Выхожу один я на до-ро-о-гу — распевал Караулов; у него было чудесное настроение; там, на третьем этаже, в номере его ждала девушка Маша, которую он тайно привез из Москвы: Маша, умница, сама добралась до Цюриха, не заблудилась, хотя впервые в Европе; сейчас Маша изучала мини-бар и баловалась розовым шампанским.

За счет Якубовского, разумеется.

— Там, у озера, кафешка есть, — предложил Якубовский, — но вот товарища… — он скосился на Илюшенко, — в таком говне туда точно не пустят.

— А у меня и костюмчик имеется… — возразил Алексей Николаевич. — Зимний, правда.

— Не беда, — обнадежил его Якубовский. — Можем, конечно, что-то по дороге прихватить, но магазины здесь с десяти…

— Ждать не будем, ждать не будем, — заторопился Макаров. — Алексей Николаич мигом переоденется… — правда ведь, Алексей Николаич?

— Сей секунд… — и глава делегации скрылся в стеклянных дверях «Савоя».

— Ну вот, — улыбнулся Макаров, — а мы тут пока… постоим, подождем… Как погодка… у вас там? В Канаде?..

Якубовский смотрел на него с интересом.

— Полное дерьмо. Света божьего не видим. Одни тучи.

— Надо же… — протянул Макаров. — А я вот недавно на Шпицбергене был. С норвежской стороны. Вы знаете, Дмитрий Олегович… свинцовый климат. Там всегда такая погода, что прогноз по радио сообщают только матом. Сутки выдержал, и домой захотелось. Каждый день из Осло самолеты летают. А на русскую сторону — ни одного рейса, аэродром в запустении, просто беда какая-то, словно не наши земли…

Макаров замолчал, боясь сказать что-то лишнее, Якубовский тоже молчал и смотрел в сторону.

Паузы были все длиннее и длиннее…

— Как вам Швейцария? — спросил, наконец, Макаров.

— Вообще не страна, — отрезал Якубовский. — Часы с кукушкой.

— Я здесь первый раз… Вот бы еще Женеву увидеть!

— Москва лучше, чем Женева… Даже Тула лучше.

— Понимаю, понимаю… — подхватил Макаров. — Чувствую: вы — большой патриот…

— Охрененно, — кивнул Якубовский.

— Вот и чудненько, чудненько…

По тротуару шел толстый, очень важный голубь. В Швейцарии нет ни одной голубятни. А голубей — море.

Якубовский пытался, как умел, поддержать разговор.

— Работы много?

— Вы знаете, невпроворот…

— Коррупция?

— Процветает. У всех всего по ноздри. И хапают, хапают…

— что творится!..

— Да ужас, не говорите… — вздохнул Макаров.

— Лучший пример единства и борьбы противоположностей…

— Какой?

— Прокурор-взяточник…

— А… Остроумненько, Дмитрий Олегович! Остроумненько… — всплеснул руками Макаров. — Очень даже…

И опять затянулась пауза…

— Как номер? Ничего?

Макаров опять расплылся в улыбке.

— Шикардос! С антиквариатом и кровать, как у Матильды Кшесинской.

Якубовский заинтересовался.

— А у нее какая была?

— Ну, судя по дворцу… не маленькая. У меня даже статуя есть. В номере.

— Воин?

— Нет, баба… по-моему. Вроде Венеры. Еще не разглядел.

За «Савой» платил Якубовский. Вся делегация жила под псевдонимами: Илюшенко прописан под фамилией Шаляпин, а Макаров фигурировал как Штоколов. Так — непонятно зачем — придумал Караулов.

— Вид из окна чудный! На горы, на небо… Мы где ужинаем сегодня, Дмитрий Олегович?

— Сейчас решим. За завтраком.

Макаров сразу, еще в Москве, предупредил Караулова, что все расходы должны быть за счет Якубовского и что им с Илюшенко положены супер-люксы — как государственным людям.

— Вы здесь же, да? Здесь остановились? — приставал Макаров.

— А где же еще? — не понял Якубовский.

— Птички поют, голубей много…

— Суки.

— Кто?

— Голуби.

— А, голуби…

— Птица мира — а гадит. Особенно на тротуаре.

— Гадят, да…

— В Торонто всю площадь нашпиговали. Прямо у башни.

Якубовский выражался как можно деликатнее.

— Ухты… Большая башня, наверное?

— Телевизионная.

— Эффектная, да:

— Охренительно.

— А в Париже вообще как по минному полю идешь, — Макаров не знал, как лучше поддержать разговор. — Весь Париж в собачьих отхода. — Караулов, почему французы так собак любят: гадят хуже голубей. И всегда по-крупному!

Наблюдая за Димкой, Караулов умирал со смеху. Если Макаров не угомонится, ему точно конец: Якубовский терпеть не мог писклявые голоса и людей, похожих на йогурты.

Караулов так и не разгадал эту тайну — почему бабы любят Димку до одури. В Болшеве, когда Якубовский только-только перешел в девятый класс, девки уже висели на нем, как шишки на сосне. Одна девочка, Рита Саблина, даже траванулась — от неразделенной любви — серой от спичек!

— Димчик!

— А?

— Давай на ночь девочек купим? Еще лучше — в притон! Макаров, ты же хочешь в притон?

— Что вы, что вы, друзья… — смутился Андрюша. — Я при должности! Испугаю я там всех своей комплекцией…

— А если должность, то уже не до баб? — заинтересовался Якубовский. — А мозг… в смысле, фантазии… уже самый эротический орган?

Макаров насупился:

— Можно не отвечать?

— Вот интересно, Андрей Михайлович: сколько можно делать карьеру? Ведь когда-то приходит усталость и освобождения хочется…

— Сколько, Дмитрий Олегович? Да всю жизнь! Это же как деньги копить, денег много не бывает.

— А нам, старый… — Якубовский крепко обнял Караулова, — …один хрен, от чего помирать, верно?..

— Ты как долетел-то?

— С пользой. В самолете подвернулся суперсовременный дед. Всю дорогу по экономику гнал.

— И что экономика? — улыбался Караулов.

— Пипец. Я вот думаю, Андрей Михайлович… Вопрос к вам как к государственному деятелю…

— Слушаю вас.

— Есть такая профессия: Родину защищать. Правильно?

— Есть.

— А как сделать так, чтобы Родина нас всех тоже бы защищала? Не сапожищем под зад — вали, мол, парень, в Канаду, а чтоб… все было бы по-человечески? С меня в России уже семь раз шкуру спускали, я новой обрастал…

Макаров не знал, как относиться к Якубовскому, что решит — по итогам их беседы — Коржаков, кто он, этот Якубовский: друг или враг?

— Как вам сказать?.. — задумался Макаров — Вот вы, Дмитрий Олегович… поможете сейчас Президенту, поделитесь информацией… и Родина поставит вам памятник. И памятник будет под охраной государства. Круглые сутки!

Ответ Якубовскому не понравился.

— Спать охота, — зевнул он. — А где парень-то ваш? Илюшенко? Жрать хочу.

Макаров успокоил:

— Алексей Николаич чудненько, чудненько сейчас сбегает… туда — и сразу обратно Петушком.

Якубовский подозвал консьержа:

— Мой легидж… плиз… в рум!

Консьерж поклонился:

— Я говорю по-русски, господин!

— Это правильно, — похвалил Якубовский.

— Сегодня в каждом отеле Цюриха есть русский консьерж, господин! Времена изменились, много гостей из достославной России. Но они плохо знают языки и очень любят ругаться. Когда они кричат, их трудно понять, поэтому хозяин отеля приглашает на работу русских.

Караулов заинтересовался и встал поближе:

— Даже со словарем?

— Их вообще невозможно понять, — развел руками консьерж. — Где можно встретить слово «шлаебонь»?

Матом Якубовсмкий владел как никто в Болшеве (двор научил), но есть, оказывается, такие слова, которые он просто не знал.

— Шлаебонь? А это что?

Консьерж вздохнул:

— Не «что», а «кто», господин. Это я… с вашего позволения. Именно так выразился вчера гость из Рязани. Он решил, что я медленно спускаю его багаж…

— Пьяненький, наверное? — спросил Макаров.

— Может быть. Но он оторвался и хорошо всем заплатил.

— Зачем же орать? — удивился Караулов. — Чтобы заплатить?

— Когда советские пьют у нас в баре, их слышно, господин, даже на озере! Все тосты за Чубайса. Чтобы спасти Россию от коммунистов, они готовы ее сжечь.

— Там мой багаж, — напомнил Якубовский, кивнув на дверь.

Разговаривать со швейцаром было ниже его достоинства.

— Не беспокойтесь, господин! — успокоил консьерж. — Исполним мгновенно, я прослежу.

Караулов улыбнулся:

— А вы русский?

— Думаю, да. Мой прадед был русский. Я родился в Берне, в эмигрантской семье.

— Ого.

— И всегда думал, что я — русский. А сейчас не знаю. Русские — они теперь другие. Господин Козырев, я знаю, сказал, что сейчас национальная идея в России — это деньги. Господа русские поверили Козыреву, поэтому все на нервах. И на кулаках. Но бьют они исключительно друг друга. И каждый чем-то напуган. Они приезжают, чтобы расслабиться, а расслабившись, сразу перестают быть людьми.

А ведь правда… все на кулаках, — вдруг подумал Караулов. — А у тех, кто моложе, — на ножах.

— Еще раз прошу меня извинить… — поклонился консьерж, и его сутулая спина исчезла за дверью гостиницы.

— А малый-то где? — вспомнил Якубовский. — Начальник управления?

Мимо отеля прополз, дребезжа, старый трамвай. Он ехал медленно, с достоинством, точь-в-точь как трамваи когда-то катались по Москве…

Трамваи никогда не спешили, это не автобусы, не «маршрутки», и были поэтому украшением города.

— Мистика нашего быта… — вдохнул Караулов. — Был человек и — сквозанул куда-то… Как думаете, коллега? — обратился он к Макарову. — Не мог ли наш Алексей Николаевич вдруг… покончить с собой? Например, повеситься? Страдая от всеобщего абсурда? Или отяжелившись обостренным чувством собственной ответственности перед страной и лично Борисом Николаевичем?..

Караулов разгуливал по тротуару и громко декламировал:

— Представьте некролог: «сразу после знакомства со скандально известным Дмитрием Якубовским покончил с собой АэН Илюшенко, одареннейший контролер контрольного управления администрации Президента!

Русский, 40 лет, импульсивный психопат с очевидными признаками алкогольной дегенерации. Этот человек был скромен до одури: всегда ходил в одном и том же зимнем костюме и в кедах!..

«Погибший подавал большие надежды как непримиримый борец с русской коррупцией», — считает его коллега, адвокат АэМ Макаров. Именно Макаров доставит гроб с телом покойного в Москву. Илюшенко был парторгом души многих высокопоставленных…»

— Болталка! — заволновался Макаров. — А если с Алексей Николаичем… правда что-то случилось?

— Провокация? — Якубовский стал очень серьезен. — Цюрих — город ЦРУ Это знают все!

— «Вся моя жизнь прошла в атмосфере нефти и газа», — сказал великий бас Газпрома Виктор Черномырдин, — декламировал Караулов. — И покойному Илюшенко тоже было непросто: ему постоянно хотелось чистого, свежего воздуха, но чистого воздуха так мало сейчас в Москве!»

— Паяц, — развел руками Макаров. — Из погорелого театра!

Караулов обнял Макарова:

— Андрюша, ты в Цюрихе! В том Цюрихе, о котором ты истерзанно мечтал все советские годы…

Ты счастлив, Андрюша?..

— Никогда не спрашивай у человека при должности, счастлив он или нет, — посоветовал Макаров.

— А если ты, старик, поднадуешься и станешь у нас Президентом, ты будешь счастлив?

Все засмеялись. Настроение было на редкость приподнятое — даже у Якубовского, хотя он по-прежнему ужасно хотел спать.

Распахнулись стеклянные двери бара, и официанты вынесли несколько столиков на тротуар. Завтрак закончился, догадался Караулов. И тут же открылся бар.

К «Савою» бесшумно подкатил «бентли». Из него выскочила хрупкая девушка в темных очках.

Она тут же исчезла в отеле, успев бросить швейцару ключи от машины.

Караулов обомлел:

— Телка…

— Телки, тачки, бабки… Хорошо в деревне летом!.. — подсказал Якубовский.

— Дим, а… такую вот содержать… Это сколько по месяцу выйдет?

Якубовский трогательно обнял его за плечи.

— Не надо, старик! Она такая фешенебельная, что тебе будет нерентабельно, точно тебе говорю…

— Не, я серьезно!..

— И я серьезно. Если ты от девушки хочешь что-нибудь получить, дай ей сначала все. Тогда, может, получишь.

Караулов задумался.

— А как же великое… русское:

А Хасбулатову вдруг опять вспомнилось детство: во дворе трепыхаются куры, на бельевой веревке висят рваные отцовские штаны, а в сакле, где он живет, разбросаны его рисунки и карандаши, много цветных карандашей…

— Уважаемые депутаты! Переходим к обсуждению каждого пункта повестки дня. Прошу не нервничать, я всем дам слово. Утром вам воздали предложения по повестке дня. Первый микрофон, пожалуйста…

Делегаты съезда наперегонки устремились к микрофонам, поставленным в проходах перед сценой. Первым подбежал большой, широкоплечий человек в хорошем черном костюме.

Хасбулатов почти всех знал в лицо.

— Депутат Федосеев? Пожалуйста, первый микрофон. Депутат Федосеев, Иркутская область.

Депутат Федосеев чеканил слова.

— Товарищ председатель! Прошу включить в повестку дня обсуждение запроса съезда народных депутатов Конституционному суду о даче заключения на предмет соответствия Конституции Российской Федерации действий Президента России Ельцина, таких действий, которые могут стать основанием для отрешения его от должности!

Ельцин растерянно поискал глазами депутата Федосеева и смерил его взглядом. Он не сомневался, что у Хасбулатова есть сценарий и этот сценарий сейчас разворачивается…

— Мая аргументация, Руслан Имранович! Контроль за соблюдением Конституции Российской Федерации — это не только право, но и обязательность… подчеркиваю, това… господа, обязанность съезда и Верховного Совета. — Подписав 8 декабря прошлого года соглашение об СНГ, Ельцин грубо нарушил Конституцию Российской Федерации…

Хасбулатов не выдержал:

— Подождите, депутат! Я разъясняю: согласно регламенту, существует следующий порядок: вы вносите предложения, я их записываю, и мы сразу переходим к следующим выступлениям. А потом вам будет предоставлено слово…

Григорий Петрович Дорофеев, дайте информацию как председатель комиссии по соблюдению регламента съезда… я правильно говорю?

— Абсолютно правильно, Руслан Имранович! — откликнулся Дорофеев. — Депутат внес предложение, и оно должно голосоваться.

Хасбулатов встал:

— Уважаемые депутаты! В порядке информации. На одном из ближайших заседаний прозвучит доклад Председателя Конституционного суда Российской Федерации. И если у вас есть вопросы, вы их сможете задать…

Зал загудел: утро на съезде никогда не бывает добрым.

— Прежде всего, уважаемые депутаты, такие вот заявления… не укрепляют политические позиции нашего съезда, — продолжал Хасбулатов. — Они усиливают позиции тех, кто постоянно критикует депутатов за то, что мы якобы претендуем… та-ак… вот… на всевластие в стране.

Поэтому не читайте, депутат Федосеев, что я не уважаю регламент; просто мне хочется верить, что у нас не будет неконструктивной настроенности… — Хасбулатов пытался сказать что-то еще, но депутат Федосеев перебил его выкриком:

— Один только факт, Руслан Имранович! В нарушение Конституции были приняты указы Президента России «О полномочиях мэра города Москвы» и «О полномочиях органов исполнительной власти города Москвы». Президент постановил распустить оргкомитет Фронта национального спасения, а в нарушение статьи 50-й Конституции Российской Федерации он вторгся еще и в деятельность органов правосудия, грубо нарушил конституционные права граждан на объединения…

Хасбулатов показывал Дорофееву, что депутату надо отключить микрофон; рядом с Русланом Имрановичем был телефон прямой связи с административной группой, но он так сейчас нервничал, что о телефоне — забыл.

— Я бы мог, — грозил депутат Федосеев, — привести множество других вопиющих примеров…

Хасбулатов встал:

— Григорий Петрович, я не понял: этот вопрос подлежит голосованию?..

В зале все время раздавались какие-то крики, тонувшие в общем галдеже.

— Не шумите! Уважаемые депутаты, я только проверяю… Поверьте, я не отступлю от регламента ни на йоту. — Что? Договорились: ставим на голосование предложение депутата Федосеева…

— Поименно? Кто за то, чтобы голосовать поименно?

К Руслану Имрановичу подошел Дорофеев и что-то быстро ему говорил.

— А-а… понял, понял… — бормотал Руслан Имранович. — Значит так, коллеги: вопросы, которые вносят депутаты, будут ставиться в режиме поименного голосования. Кто за это решение? Григорий Петрович, дайте справку.

— Уважаемые коллеги! — Дорофеев встал. — Каждое поименное голосование съезда обходится государству в семьсот рублей. Спасибо за внимание!

Шум в зале снова усилился; кто-то из депутатов криком спрашивал у руководителя своей группы, как ему голосовать…

— Подождите шуметь, — сморщился Хасбулатов. — Голосование идет…

На электронном табло появились цифры:

Кворум для принятия решения 521

Проголосовало «за» 352

Проголосовало «против» 428

Всего проголосовало 857

Руслан Имранович достал платочек и незаметно промокнул лоб.

— Та-ак… Предложение депутата Федосеева отклоняется «Неужели правда, — вдруг подумал он, — что Бурбулис вывозит за границу образцы редких металлов? Ведь его никогда не досматривают, госсекретарь… все-таки…»

Парень, его «прикрепленный», хорошо сказал: «Руслан Имранович, мне не к кому обратиться по факту продажи Родины…».

— Я хочу напомнить, уважаемые депутаты! — начал Хасбулатов. — С кем бы я ни встречался… а подходил я к коллегам, вы знаете, с одной просьбой: давайте не будем крушить на съезде остатки государственной власти! Никто не может бросить мне упрек, что я говорил о чем-то ином…

Взглядом Хасбулатов ощупывал депутатов: нет, все нормально, его слушают…

— Коллеги, мы обязаны подчиняться регламенту! Какие запросы в Конституционный суд, если скоро — доклад Зорькина?.. — Не надо шуметь, я же логично говорю! Зорькину можно будет задать любой вопрос. И он даст квалифицированный ответ. Сегодня на повестке дня доклад Бориса Николаевича, вечером… та-ак… вот… доклад Председателя Верховного Совета, завтра или послезавтра отчет исполняющего обязанности председателя правительства, которого съезд, напомню, не утверждал в этой должности…

Большая программа. Зачем отвлекаться на мелочи? Только что, например, министр правительства Федоров предложил пустить под нож все наше сельское хозяйство. — А? не слышали?.. — Хасбулатов с усмешкой смотрел в зрительный зал. — Официально предложил, коллеги. Вот что нужно обсуждать! Я прошу та-ак вот… не шуметь, некрасиво это…

Хасбулатов знал, что депутаты-аграрии и коммунисты ненавидят Федорова, и тут же перевел тему.

Начались выкрики, кто-то из коммунистов бросился к микрофонам в проходах, общий галдеж сразу усилился…

— А что тут не ясно? — театрально разводил руками Руслан Имранович. — Федоров говорит: у нас нефти полно. Зачем России сельское хозяйств? Протянем, говорит, в Европу пару трубопроводов, и Европа засыпит нас зерном, как золотом… Поэтому предлагаю, друзья: давайте уважительно выслушаем доклад правительства, а потом, в ходе его обсуждения, так же спокойно решим, что нам делать с этим правительством? Зачем нам осложнения, депутат Федосеев? В повестке дня?

В проходе, почти у самой трибуны стоял пожилой человек с листочком бумаги в руках.

— Что?.. — Хасбулатов напряженно всматривался в лица депутатов. — По ведению? Если по ведению — пожалуйста, депутат Перуанский. Пятый микрофон…

— У меня предложение, коллеги! — уверенно начал депутат Перуанский. — Я предлагаю поменять местами доклад Председателя правительства и выступление Руслана Имрановича. Более логично, чтобы доклад Гайдара, как представителя исполнительной власти, следовал сразу за выступлением президента России.

Депутат Перуанский эффектно улыбнулся телекамерам, разрешил снять себя «крупным планом» и медленно вернулся на место.

Хасбулатов побледнел и опять развернул к себе микрофоны.

— Уважаемые народные депутаты! Только для информации. Мне надо было бы сразу объяснить: у Президента — общеполитический доклад, типа президентского послания. И в таком же духе… будет… та-ак-вот… выступление Председателя Верховного Совета — экономическая реформа и ее законодательное обеспечение.

Сейчас поступило предложение поменять эти вопросы местами. Ставлю его на голосование…

Починок называл Хасбулатова «Председатель-очарователь». Как быстро все-таки, как легко он опятьподчинил себе весь зал…

— Пожалуйста, не выкрикивайте! — просил Хасбулатов. — Сказал же: голосование не поименное. Электронная группа, почему вы не слушаете? Снимите поименное голосование… И еще, уважаемые депутаты. Я не хочу злоупотреблять, но мне только что положили на стол телеграмму из Екатеринбурга. Коллеги просят, чтобы я зачитал. «Хасбулатову. Наведите дисциплину в зале… Стыдно смотреть, Руслан Имранович: бесконечная ходьба, групповое обсуждение, вслух ведутся разговоры, чтение газет. Делегаты съезда! Вы собрались для того, чтобы решать наши судьбы. Пожалуйста, имейте в виду, что мы, избиратели, следим за вами. С уважением, ветеран воздушно-десантных войск, участница битвы за Днепр, Михайлова-Гагарина Надежда Ивановна».

Хасбулатов передал микрофон Филатову: пусть он порулит теперь залом, надо чуть-чуть отдохнуть.

На днях к Руслану Имрановичу приходил Руцкой. Принес бутылку столетнего коньяка. Очень хочется выступить на съезде, ищет (судя по всему) примирения с Президентом.

Только что Руцкой был на ЗИЛе. Большой митинг, люди неплохо его принимают, особенно женщины. «Вот, — говорит Руцкой, — приедет Нечаев на ЗИЛ, и пусть сразу выделят ему охрану, иначе народ его разорвет. Дадим ему зарплату в 300 рублей, как на ЗИЛе, и поглядим, как он будет жить…»

Проходит день. Кто-то (кто?) кладет в кабинете Ельцина на его рабочий стол запись встречи — на пленке — с Руцким.

На пленке так: «Вот приедет на ЗИЛ Борис Николаевич, и пусть сразу выделят ему охран, иначе народ его разорвет. Дадим ему зарплату в 300 рублей, как на ЗИЛе, и поглядим, как он будет жить…».

Руцкой обомлел: «Борис Николаевич, злонамеренная фальсификация. Спросим Баранникова! Я говорил о Нечаеве! Вас обманули…».

И действительно, у Баранникова есть Нечаев, а в «варианте» для Ельцина кассету изменили…

Ельцин разозлился — х-хрясь кассетой о дубовые панели своего кабинета…

Что дальше? А ничего. Все осталось как есть!

Сидеть в президиуме рядом с Борисом Николаевичем — никакого удовольствия. Хоть бы раз посмотрел он на Председателя, хоть бы слово сказал!

Говорят, вручал на днях ордена спортсменам. Приглашают пловчиху, олимпийскую чемпионку. Ельцин пытается повесить ей орден на грудь, но руки с бодуна трясутся, зацепиться не может.

— Осторожно, Борис Николаевич, — шепчет девочка. — Силикон не приколите!

На самом деле Хасбулатов больше боялся Руцкого — не Ельцина.

Президентских амбиций у Руцкого вроде бы пока нет, но Руцкой железно верит в себя, как все военные летчики: «судьба придет — по рукам свяжет…».

Ельцин терпеливо, как мог, его учил:

— Не надо, Александр Владимирович, ссориться сразу со всеми… Вы эти армейские замашки бросьте…

— Я ж не с министрами ссорюсь, Борис Николаевич, — вскипал Руцкой. — Это ж экстрасенсы, а не министры! Закрыл глаза, а завода — нет, тю-тю завод…

У нас фокусы повсюду, а не реформы!

Вдруг Ельцин спросил:

— А вы б пошли в министры обороны?

Руцкой опешил:

— Я… не могу.

— Поч-чему эт-та не-мож-жешь?..

— Я не командовал округом.

— И шта?..

— Опыта нет.

— Придет! — махнул рукой Ельцин. — Вы шта-а… — он опять перешел на «вы», — хуже Грачева!

— Грачев может, Борис Николаевич, а у меня совесть есть, — парировал Руцкой. — Это ж вы министров ставите: закончил десятый класс — и в правительство!

— Ты на личности не переходи… — попросил Ельцин.

— Ну а как, Борис Николаевич? Вон Гайдар. Был завотделом «Правды». Даже не «Литературки», где иногда встречалось что-то свежее. Может, он… великий экономист? Отвечаю: нет. Он засранец.

— Шта… тебе сказать… — Ельцин не спорил, а Руцкой не отступал.

— Вот Ельцин. Он прошел на Урале от каменщика до первого секретаря обкома. А эти? Какая у них школа? Газета «Правда»?

— Ха-ароший ты мужик, Александр… Но по парням моим… ты себя переломи. Время нынче такое, молодые нужны. Старикам коммунизм не свалить.

— А какое? Какое сейчас время? Демократия это не апокалипсис, верно? Вон, уральские директора… Вы их знаете. Так и берите в министры! Людей, что ли, нет?

— Люди есть, — уверенно сказал Ельцин.

— Каданников с АвтоВАЗа.

— Что… Каданников?

— Готовый министр промышленности, Борис Николаевич! Вы поймите: я ж вам… стул не пилю. Даже если Президентом вы еще 20 лет послужите, мне будет только за 60. самое оно… — да? Для Президента.

Почему-то такая простая мысль Ельцину в голову не приходила.

Он оживился:

— Слушай, Александр! Забирай ВПК! Руководи! А на экономику я человека с Урала поставлю. Знаю там… товарищей… где нам найти председателя правительства?

— Посмотрите на Скокова, — посоветовал Руцкой.

— А вы с ним… не друзья?..

— Только «здрасьте» и «до свидания», Борис Николаевич! Но чудеса вытворять он не будет. Скоков же с серьезнейшего завода пришел. И лямзнуть не даст! У него кроме квартирки да «газели» с прицепом… просто нет ничего, Борис Николаевич, такой это парень…

Хасбулатов медленно, по капельке пил столетний коньяк и пытался понять: с чего вдруг Руцкой сейчас чувствует себя ответственным за всю нацию?..

— ВПК? Умышленная ложь, Саша! — вздохнул Хасбулатов.

— Конечно! — Руцкой разгладил усы. — Проходит неделя, Ельцин — ни гугу Вдруг звонок: «Александр Владимирович, зайдите…».

Иду. У него такое лицо — будто он меня второй Звездой наградил.

— А вы, Александр Владимирович, не взяли бы в свои руки сельское хозяйство?..

— Куда тебя? — засмеялся Хасбулатов. — К коровам?

Он даже рюмку поставил обратно на стол.

— Руслан, я чуть не упал, ей-богу! Сколько в России аграриев, губернаторов… тот же Полежаев из Омска, хороший был бы министр…

— Подстава, однако…

— А вам помогут, — ухмыляется Ельцин, — посчитают… Зато дело, понимать, национальное…

Выхожу от президента и сразу — к Бурбулису: «Твоя, сука, работа?» В угол забился — молчит!

Руслан Имранович прикрыл глаза, но в этот момент к нему нагнулся Филатов:

— Оклад Президента вы объявите?

Хасбулатов встал.

— Уважаемые депутаты! Может быть, самое время поставить на голосование повестку дня в целом? А там посмотрим… если отпочкуются какие-то вопросы…

Все уже устали, и Хасбулатова почти никто не слушал.

— Уважаемые депутаты! Ставлю повестку дня на голосование. Голосуем, коллеги… Прошу не отвлекаться. Идет голосование…

Через минуту на электронном табло выскочили цифры:

Кворум для принятия решения 521

Проголосовало «за» 715

Проголосовало «против» 35

Воздержалось 23

Не голосовало 1

Всего проголосовало 773

«Это ж я не голосовал… — очнулся Хасбулатов. — Надо же, увлекся и забыл…»

— Повестка дня принята, уважаемые коллеги. Объявляю перерыв на 20 минут, а потом — доклад Бориса Николаевича.

Грим подвел Ельцина. От жары его лоб был в капельках пота, грим потек, но Ельцин не знал, как его промокнуть, чтобы не измазаться еще больше.

Руслан Имранович опять повернул к себе микрофон.

— Коллеги, чуть не забыл. Прошу пропускать наших депутатов, участников Великой Отечественной войны, в буфете без очереди… — Договорились, друзья?

Депутаты хлопали стульями, и его никто не услышал.

«Ну и черт с вами…» — махнул рукой Хасбулатов.

Дьявол, — Чуприянов понимал, что второй раз Антон уже не придет, «западло» это у них, разговор закончен, такие ребята по два раза не повторяют.

Откуда такой гонор, однако? Главные люди стали? По всей России самые… главные? Вон Яша Голдовский, кожевенных дел мастер. Из Тюмени. Схватил сейчас весь западносибирский нефтехим, прежде всего — Тобольский нефтеперерабатывающий завод. Ничего не боится Яша: случись что на объектах — это же новый Чернобыль! Да и у Антона, у «измайловских», уже десяток предприятий, главное — Саянский алюминиевый завод, гордость Сибири, один из лучших в мире, не только в России — в мире!

Сегодня цель у «измайловских» — Красноярский алюминиевый; КАРЗ и Ачинск, глинозем, комбинат Чуприянова, это (в цепочке) единое целое. Начали с Саянска, закончат КРАЗом, вопрос времени, это ясно, то есть защитить сейчас Чуприянова — уже некому.

Чуприянов знал, да и многие знали: за Антоном стоят чекисты Баранникова, подполковник Измайлов с Лубянки — многолетний куратор бригады Антона. Отсюда и вывеска: «измайловские…

Кто он, Чуприянов, для этих парней: «Красный директор»? Оборонщик: кавалер двух орденов Ленина, с которым Косыгин и Байбаков здоровались за руку: в гробу они видели все, что было — когда-то — до них!

Постарел, постарел Чуприянов за последний год… Все красноярские директора вдруг резко постарели. Валится — на глазах — дело жизни: только что, весной, эти парни, бригада Антона, уничтожили в Питере завод систем числового обеспечения, построенный Силаевым и Паничевым по новейшим итальянским технологиям. Вместо высокоточных станков с ЧэПэУ завод числового обеспечения выпускает сейчас… сигареты!

Чуприянов сразу, на первой же встрече, предупредил Антона: в Ачинске, в его «грязных цехах», плотно обвешенных колючей проволокой, работают (отбывают срок) 847 заключенных.

В ответ — злющие, ненавидящие глаза Антона. Не знал Чуприянов [а мог бы и догадаться, между прочим), что в «зонах» Антон уже побывал. И не раз!

Хочешь быть богатым — отбери!

Беседовать с такими парнями, как Антон, интересно. Власть (да и сама жизн, если угодно) занималась все советские годы важнейшим делом: таких, как Антон, коммунисты всячески старались заглушить.

А хрена: Антон восставал как Феникс из пепла. У них — кошачья живучесть! А еще есть необъяснимый, исстари идущий пиетет народа (всей нации, если угодно) перед такими гражданами, как «Измайловские» и К°. — Укоренилось: они могут все, эти крепкие, жилистые парни, деньги для них — легкое дело, не сумела советская власть (старалась, но силенок не хватило) загнать их в подполье… — разве можно не уважать таких людей, таких бойцов?

А в самом деле: если бы в 91-м Ельцину под руку подвернулся матрос Дыбенко, тот самый, революционный… кем бы он сейчас был?

Старовойтова, предложившая себя в министры обороны, чем отличается в этом смысле от Дыбенко, Крыленко и т. д., и т. д.?

Разница в чем: Ленин отбирал заводы в пользу государства, а Ельцин отбирает заводы… у государства… в пользу кого?

Расцвел Антон, поднялся, дружит, как он говорит, с министром Нечаевым, — да разве только с ним?

Именно дружит. Не делится, а дружит. Делиться сейчас не принято, не та стадия, но ведь дружба — в нужный момент — может стать дороже, чем деньги. Антон смел, и смелость у него в крови; это, наверное, от деда, кавалера трех степеней Солдатской славы, — за своих друзей Антон порвет кого угодно, выстрелит первый, не промахнется и потом еще долго, с удовольствием, будет мочиться на труп своего врага…

— В России все принадлежит народу, — смеялся Антон. — Вот Чубайс и раздает: наше — нам.

— А цель? Какая цель? — допытывался Чуприянов. — Разве производительность труда зависит от формы собственности?

— Цель? — улыбался Антон. — Цель — поменять человеческие ценности.

— И религию тоже?

Антон смотрел на Чуприянова, как на идиота:

— А вы пустите попов в бизнес, и попы сами быстренько поменяют религию… Вы когда-нибудь видели, чтобы в монастырях открывались рестораны? Или кафе? Не дешевые столовые для бедных прихожан, нет: кафе? В Москве, дорогой, это уже есть!

Первого сентября Антон сам повел своего сынишку в первый класс.

— А вы, родитель… что можете сделать для школы?.. — сразу спросила завуч.

— Я?.. — Антон сделал вид, что задумался. — Хм… Что могу?.. Могу, например, возбудить уголовное дело…

Ни одного матерного слова. Речь, как у столичного профессора словесности: мягкая, глубокая, неторопливая…

…Если его, Чуприянова, прикончат, Катюха сама отдаст Антону акции ачинского глинозема. Те акции, которые Чуприянов год назад перекупил (отобрал?) у своих же рабочих.

Уйдет комбинат. Вон в Новолипецке: внезапно появились «СЛОНы». В Рязани, у себя на родине, «СЛОНы» весь город обложили данью: они пинками (чего ж церемониться?) сгоняли местных предпринимателей на трибуны стадиона «Локомотив». Здесь, в центре поля, стояли микрофоны и удобное кресло для господина Ермолова — лидера группировки, бывшего таксиста.

Когда Ермолов появлялся на поле, люди на трибунах вставали. С любого бизнеса «СЛОНы» забирали — себе в карман — по 60 %! Господин Ермолов лично, по очереди вызывал «на ковер» бизнесменов. То есть — в центр поля. И каждый вручал Ермолову увесистый конверт. Местный телеканал вел прямую трансляцию со стадиона, объясняя гражданам, что на их глазах предприниматели Рязани сами, добровольно, жертвуют деньги на развитие города…

«СЛОНов» тщательно охраняла милиция.

Теперь Ермолову мало Рязани: Новолипецкий металлургический комбинат, один из самых важных в Европе, имеет — по году — почти два миллиарда прибыли…

Ну, что же: ждем, ждем с нетерпением, гости дорогие!

До Липецка «СЛОНы» добирались на автобусах. Встретили их во всеоружии. Именно так: с самым разным оружием в руках. Кого-то из боевиков выписали из Москвы, кого-то из Тамбова. Помог Отарий Квантаришвили — «менеджер по спортсменам». Антон тоже послал целую роту, почти сто человек. Как не помочь? Если в Рязань, к Ермолову, никто не лезет, все знают — территория «СЛОНов», что Ермолов делает тогда в Липецке?

«СЛОНы» ложились штабелями. 202 человека за один день, точнее — вечер. Их ловили повсюду: на местных рынках, где боевики запасались провизией, в барах гостиниц, в кафе и ресторанах; кого-то «положили» прямо в сауне! (Пострадали, увы, и местные проститутки, Маша и рита, попали под пули: Маша стала инвалидом.)

Кто он, тот могучий человек, кто так ловко срежиссировал расстрелы?

Френсис Коппола, «Апокалипсис»: «такие приказы, полковник, не остаются в наших архивах…»

У Антона псориаз. Особенно руки: огненно-красные, все в язвах, похожих на ссадины. А на косточках пальцев сидят еще и «розочки» из язв.

Они часто снятся Чуприянову, эти руки: лезут, лезут к нему со всех сторон и душат, душат, душат…

…А если шепотком спросить красноярских директоров: каково, мужики: многие (да почти все) здесь же и начинали когда-то — кто разнорабочий, кто ученик слесаря, кто каменщик… — Завод для них дом родной, и вдруг… в проходную врываются Антон и его команда, причем ты им обязательно в рот смотри, в рот…

Раз в месяц Антон ездит в Израиль, на Мертвое море.

В июле здесь плюс 50, но Антон мужественно, по три-четыре часа в день валяется на пляжном топчане под солнцем, только это и помогает, псориаз не лечится!

Какая же в них тяжесть, в этих людях, они — все! — как живые булыжники, а их пьянки больше напоминают поминальный обед.

На Малевского, кстати, уже было два покушения. Он (причем как-то очень буднично, спокойно) сам рассказывал Чуприянову, что стрелял в него лидер «ореховских» Сильвестр.

Оказывается, Сильвестр, он же — Тимофеев, Сергей Александрович, «по понятиям» прав: в каких-то Антон «темах» откровенно «крысятничал», то есть у Сильвестра есть внутреннее право его застрелить. Только и у Сильвестра есть враги. И они быстро набирают сейчас силу. Больше всех Сильвестру мешает некто Березовский, Борис Абрамович, выпускник Лесотехнического института в подмосковных Мытищах.

Кто такой? Откуда?

Да все оттуда же, из мелюзги…

В 88-м, с появлением первых кооперативов, Березовский кинулся зарабатывать деньги. Спасибо Рыжкову: не было бы кооперативов, Березовский появился бы гораздо позже. Хотя…

Начал он с кур. Водка, куры, хлеб и чай… — истинно народный товар, значит — что? Правильно, можно навариться. Пожалуйста, Рома Абрамович, сирота из Саратова. Торгует на «Пушкинской», в переходе, варенкой. Джинсы варит (как умеет) прямо в ванной, на съемной квартире, а в ванной — это вредно для здоровья. Химия все-таки. И сколько можно не мыться?!

На продукты, на продукты надо переходить! Лучше всего на водку, как Брынцалов, геодезист из Карачаево-Черкесии, но вся водка сейчас под бандитами, Москва и Подмосковье — это Юзбашев, Лучок, Гарик Махачкалинский, а куры — пока свободны…

Березовскому предложили забрать под кооператив старый, вдребезги разбитый колхоз под Солнечногорском, но Березовский хотел найти что-то поближе к Москве. — Нашел: Киевское шоссе, совхоз «Московский». Здесь, в «Московском», Березовский навсегда запомнился местным жителям, прежде всего — портфелем под мышкой.

Портфельчик был старый, непонятного цвета: Березовский держал в нем пару чистого белья и свежие носки (на случай, если он вдруг опоздает на последний автобус в Москву). Местные ребятишки были в восторге от этого маленького черного человечка, вприпрыжку скакавшего через огромные лужи.

— Березовский, негоциант, — представился он главному бухгалтеру.

«Вот это фамилия! — подумал главный бухгалтер. — Иностранец, наверное: Березовский-Негоциант».

А что сказать-то? Как представиться? Математик из Мытищ? Кооператор? (В народе их не любили.) Почти неделю Березовский бегал, надеясь на серьезный ангажемент, за директором совхоза Егоровым. В Конце концов он подкараулил его у гаражей. Березовский внушил Егорову, что в кооперативе Березовского при его совхозе будут самые чистые курятники в мире и что кур (американские технологии!) появится столько, то Егоров станет наконец Героем Социалистического Труда!

Уболтал, короче. Трудно, что ли?

Егоров впаривал Березовскому несушек, но Березовский сразу замахнулся на доркингов.

Взял в аренду восемь тысяч кур. Целое стадо!

Зачем они нужны, эти несушки? Чтобы крестьяне у Березовского яйца крали? В голодные дни студенчества Березовский кормился на рынке в Подлипках. Воровал яйца. И тут же их глотал. Пока не отняли.

Выпил яйцо — и нет яйца. Концы в воду, как говорится!

В желудок.

Яша Синяков, математик, его дружок, напросился в компаньоны. Яша взял в библиотеке научные журналы, много журналов, погрузился, напялив очки, в чтение и убедил Березовского, что корма для доркингов лучше всего покупать в Индии.

Или в Пакистане, в Лахоре. Это даже дешевле, чем в Индии.

— Точно, да? — суетился Борис Абрамович. — Посчитал?..

Он всегда суетился, потому что мыслил как бы в нескольких направлениях сразу.

В детстве Березовский зачитывался Джеком Лондоном. Какие парни, а? жизнь как полет над бездной. Почему орлы, коршуны, грифы летают только в облаках: потому что сверху добыча лучше видна!

Березовский задумался:

— А растаможка?..

— С растаможкой, Боря, с растаможкой! — объяснял Синяков. — Выгода — 4 1/17! А если таможне кинуть по 300 долларов с тонны, подрастаем еще на 1/6!

Березовский кругами носился вокруг стола:

— Гениально… Это г-гениально!

Яша важно кивал головой:

— 4 1/17 плюс 1/6. Антанта нам поможет. То есть Лахор!

Он всегда верил в свои силы и в свою шестиконечную звезду.

— Не-в-вероятно, не-в-вероятно… — бормотал Березовский. — Я ж-ж это чувствовал, п-понимаешь?.. Чувствовал!

Волнуясь, Березовский всегда заикался. Он не знал, где находится Лахор, но был уверен, что корма из Лахора — лучшие в мире!

— Хорошо, Яша, играет тот, кто играет всеми фигурами сразу, — объяснял Березовский. — И белыми, и черными…

Яша соглашался:

— Если играть, то за обе стороны, конечно…

Если бы в руках у Березовского была атомная бомба, он бы тут же долбанул по Нью-Йорку или Парижу, чтобы пробежаться потом по брошенным ювелиркам и банкам. Если СССР жил без денег (в СССР люди жили без денег), такой народ способен на все…

В Лестехе Яшу прозвали «ботаником». Большие окуляры-очки и вечно смущенное лицо. Человек как пончик: Яша любил маму, математику и пышную русскую девушку Наташу с длинной косой, но Наташа его не замечала.

Еще больше Яша любил деньги. Он знал, что Березовский хоть и жаден до черта, но в самом деле готов сейчас вложиться в эти курятники. — Ладно, раз такая пьянка пошла… Яша сдал в ломбард все, что у него было: компьютер IBM, куртку «Аляска» и — даже! — серьги, которые он вынужденно украл у мамы. Яша хотел дать в ломбард и свое белье, даже пижаму, но ему вежливо объяснили, что белье в ломбард не берут, а такое белье, как у Яши, задаром не нужно…

Вечерами они часто вели между собой разговоры.

— Ты, Боря, чего хочешь? От денег?

— Я? Чтобы у меня никто их не мог отнять.

— А могут? — насторожился Яша.

— Конечно. Деньги всегда хочется кому-то отнять. Особенно у еврея, ибо еврей кажется беззащитным.

Яша обожал Березовского. Вот бы в Австрии, в музее, ему вдалось увидеть легендарное копье Лонгина, ведь после великих полководцев античных времен, после шведского короля Карла оно вроде бы побывало в руках Гитлера — величайшая реликвия христианства, то копье, точнее — пика, которую римский воин Лонгин вонзил в Иисуса Христа.

Говорят, тем, кто хоть пальцем дотронется до пики Лонгина, она приносит небывалую удачу!

Сколько в мире необъяснимого…

Интеграция «пакистанского чуда» в сельское хозяйство Подмосковья привела к неслыханной трагедии.

Все куры, все как одна, сдохли. Они даже опомниться не успели. Восемь тысяч кур. Корм оказался такой дешевый, что это был не корм, а яд. Увидев доркингов с белыми, как мел, глазами, Яша забился в дальний угол курятника. Здесь, в углу, он чуть с ума не сошел. Куры ужасно кричат перед смертью, но еще страшнее вопил Березовский:

— Где этот му… к?! Где сидит эта сволочь?!

Он сам, лично, вытащил Яшу из-за ящиков и дал ему в морду.

Удар был серьезный. Березовского часто лупили, поэтому он знал, как бить.

Яша свалился в лужу, встал, но это была ошибка, потому что, когда Яша поднялся, Березовский ударил его еще раз.

Яша кричал, что он больной человек, у него слабое сердце, хронический простатит и мама — инвалид, но Березовский был в аффекте и не слышал Яшу Синякова.

В курятник влетел плотник Степан. Здорово поддатый и с топором.

За ним неслись русские бабы — с вилами.

— Слышь, жиды! — орал Степан. — С народом рассчитайсь!

Березовский очнулся. Он запамятовал, что людям полагается платить зарплату.

И вот люди пришли. Напомнить, что они — люди.

— Вы чего… голубушки?.. — залепетал Березовский. — Вы ко мне за денежкой, да?

— Жид! Изверг! — орали бабы. — Убьем! Убьем!

Не так давно Березовский слушал в Большом театре «Бориса Годунова». Там, в сцене «Под Кромами», народ с удовольствием поднял на вилы жирного боярина.

Яркая сцена, правдивая. Боярин умирал в муках.

— Где ведомость? — кричал Березовский. — Яша, ведомость! Вставай, сука, — Березовский пинал его ногами. — Ведомость гони!

Бабы глядели с недоверием, а Яша понял: живым ему не уйти.

— Бабы! — орал Березовский. — Братья и сестры! Дорогие труженики легендарного совхоза «Московский»! У нас, у всех… большое горе. Куры подохли. Кур убил подонок Яков Синяков! Зарплату буду выдавать сейчас прямо! Народ! Братья и сестры! За мной»!

Голос срывался, но держался Березовский бодрячком. Со всех сторон Березовского обступили бабы, но Березовский закрывался от них портфельчиком. Денег у него не было ни копейки, вместо денег — только один проездной, но он бодро шел, почти бежал к административному корпусу, выкрикивая речевки:

— Куры застрахованы! Это эпидемия! Курятники оцепим! Синякова под суд! На нары! В Магадан!

— Пидорас! — орали бабы.

— Еще какой, — кричал Борис Абрамович, демонстрируя полную солидарность с русским народом.

Предвкушая зарплату, бабы расслабились. Это была большая ошибка.

Административный корпус совхоза «Московский» находился рядом с Киевским шоссе. Напротив — автобусная остановка, то есть один шанс из тысячи. На кону — жизнь.

…Как же он бежал, господи!.. Как же он бежал…

Без ради жизни. Вприпрыжку, через лужи и большую канаву.

Березовский ненавидел Россию.

— Держи жида! — орали бабы.

Водители рейсовых автобусов проходили строгий советский инструктаж: когда на дороге что-то из ряда вон выходящее (несчастный случай, например), человека нельзя оставить без помощи.

Человеком был Березовский.

Шофер обогнал баб, затормозил, подобрал Березовского и захлопнул дверцы.

Кто ты, шофер автобуса? Как тебя зовут? Как сложилась твоя судьба? Так и остался, бедняга, шофером?

Сколько в России таких вот… незаметных людей, способных на подвиг? Они ведь не знают, что способны на чудо.

Если бы не этот шофер, если бы бабы из совхоза «Московский» вдруг подняли Березовского на вилы, кто знает, каким бы он был, русский XXI век?

Кто знает…

Как сложилась судьба Яши Синякова, неизвестно. По совхозу ходил слух, что Яшу отдали (на глумление) плотнику Степану.

Степан пил до конца недели, значит какие-то деньги у Яши были…

Березовский отправился на АвтоВАЗ», подальше от Москвы, внедрять на «АвтоВАЗе» математические программы. Как выяснилось — абсолютно никчемные. В эти дни московский искусствовед Александр Рубинштейн познакомил Березовского с драматургом Шатровым, и верный ленинец Шатров (за скромный гонорар в две тысячи долларов) привел Березовского в Кремль, к Александру Николаевичу Яковлеву.

Встреча была полезной. Яковлев помог Березовскому с организацией еще одного кооператива — «ЛогоВАЗа». Разумеется — совершенно бесплатно[39].

Здесь, на «ЛогоВАЗе», и пересеклись интересы Березовского и Сильвестра, он же Тимофеев: не сумели они поделить магазин «Орбита» в Москве, где Березовский собирался открыть автосалон.

Под «Мерседес» Бориса Абрамовича боевики Сильвестра заложили тротиловую бомбу. Погиб шофер: взрыв оторвал ему голову, и она упала прямо на колени Березовского, сидевшего за его спиной.

Ошалев от взрыва, Березовский вышел из «Мерседеса» с головой шофера в руках.

Он был в прострации.

— Юдьфь! — сокрушался искусствовед Рубинштейн.

Борис Абрамович был сильно контужен, осколки изрешетили его лицо и руки; он месяц не выходил из больницы, но потом вдруг очнулся:

— Я не позволю пустить свое дело под нож!

Антон знал: Березовский ответит Сильвестру. И не промахнется.

Если пуля для Сильвестра уже отлита, зачем тогда нервничать?

У Антона и так полно проблем, и одна из них — Ачинск. Таких производственников, как Чуприянов, в Ачинске больше нет. И Ачинск — это не Красноярск, люди из Москвы (если искать кого-то на стороне] здесь не приживутся. — Кто будет держать комбинат? Работать кто будет?

Антон предложил: когда комбинат станет наконец его, Антона, собственностью, он оставит Чуприянова в качестве наемного работника. Директора! Чуприянову положат хорошую зарплату. В семьсот раз больше, чем было при коммунистах.

Единственное условие: Чуприянов должен продать свои акции. Не отдать, а продать. По дешевке, разумеется. Но это лучше, чем битой в голову!

…ВИП-зал в аэропорту Красноярска — такой же отстой, как и сам аэропорт, кругом грязь. И даже (при таких-то морозах!) плесень.

Тоска подступает, будто не для людей все это строили. Чуприянов летел в Москву, чтобы сразу, тем же днем улететь дальше, в загадочный Таиланд: сначала — в Бангкок, а потом на фешенебельный остров Краби, где песочек и отели, много отелей…

Чуприянов сам отправил себя в отпуск. Он не отдыхал шесть лет.

Антон любит говорить о партнерских отношениях, о взаимной выручке («вы — со своей стороны, мы — со своей…») и — даже! — о мужской дружбе.

Впереди толинг можно заработать, то есть им надо сейчас держаться друг за друга. Более того: у «измайловских» есть хорошие инвесторы, братья Черные, Лев и Михаил, поэтому опыт Чуприянова незаменим…

«Бананово-лимонный» Сингапур и Таиланд — это мечта его детства. Особенно Сингапур.

Океан, Сентоза, детский паровозик с вагонами, лучшая в мире коллекция бабочек, старые пушки в красивой гавани…

Катюха осталась дома, «на хозяйстве». Влюбилась девчонка, дело, похоже, к свадьбе идет, у Катюхи даже свет в лице появился! Парень серьезный, добрый, из Москвы, лет на десять ее старше, но это не беда, мужчина должен быть умнее и чуть старше своей жены — он же мужчина!..

Эх, Антон, Антон… откуда ты взялся, друг? ЭУ, настоящий ЭУ…

Экономический убийца.

Чуприянов закрыл глаза, и ему почудилось, что он летит сейчас навстречу собственной смерти.

Алешка был как побитая собака. Все, даже друзья, сейчас тихо над ним посмеивались. Черт побери, — если бы Алешка понимал, что любая отставка нынче — это как маленькая смерть, что сегодня (время такое), важен не человек, важна его должность, ведь главное в рынке — это прибыль, а там, где серьезная должность — там деньги. И если бы Лев Николаевич Толстой, например, завершив «Войну и мир», захотел бы (допустим эту мысль) лучше узнать современную жизнь и устроился бы в какую-нибудь контору, к какому-нибудь Чубайсу, каким-нибудь управляющим, а эта контора — вдруг — перестала бы давать прибыль, Льва Николаевича (прибыли нет!) попросили бы с работы в два счета! Так вот: если бы Алешка не витал бы в облаках, спустился бы на землю и, как говорит Голембиевский, внимательно, ногами, если угодно, «читал бы книги жизни ея», он ни за что на свете не согласился бы на работу в администрации Президента.

Даже из-за квартиры. Лучше съежиться, но отказаться! Хотя таким людям, как Бурбулис, нельзя отказывать, это факт, уж больно сложные игры они ведут. Ведь Кремль, правительство… в руках Бурбулиса это всего лишь колода карт. А Коржаков терпеть не может картежников. Он хватает молоток и сразу бьет им по пальцам. В какой-то момент в руках у Бурбулиса оказалось слишком много власти. Значит, что? По рукам! Иначе эти руки снова потянутся к картам…

— Ну здравствуй, пидорок!

Коржаков наткнулся на Алешку абсолютно случайно, в управлении кадров, когда Алешка, с «бегунком» в руках, выходил из очередных дверей.

Он никогда не видел Коржакова так близко.

— Так вот ты какой… — прищурился Коржаков. — А ну-ка, спинкой, спинкой повернись…

Алешка смялся, — Коржаков смотрел на него так, будто он хотел выколоть ему оба глаза сразу.

— Здравствуйте, уважаемый Александр Васильевич…

— Ты че ж в стенку влип? Как клоп. Жопой, жопой вертанись, говорю…

Алешка побледнел, и его затрясло. Да уж: Коржаков — самый неприятный человек из тех, кого можно встретить в этом коридоре.

— А штаны, Александр Васильевич, снять? Я ведь без трусов хожу!

— Почему? — удивился Коржаков.

— На всякий случай!

И права Елка: Алешка давно уже не журналист, он твердо стал чиновников, — разве журналист может кого-то бояться?

На нем были роскошные вельветовые джинсы (подарок Бурбулиса). С тех пор, как Геннадий Эдуардович вылетел из Кремля, они еще ни разу не встречались: Бурбулис пребывал в глубоком запое, хотя прежде, в «мирное время», запоев у него вроде бы не было.

— Прикажете… снять? — повторил Алешка.

Он помедлил, повернулся и выставил попку:

— Нравится, товарищ генерал?

— А ты пассивный или активный? — задумался Коржаков.

Только сейчас Алеша почувствовал, что от Коржакова здорово несет коньяком. И — одеколоном. Видно, он считал, что одеколон отгоняет коньяк.

Военного человека всегда легко узнать по запаху одеколона.

— Отвечаю на вопрос «актив» или «пассив». Я — как у Тютчева, товарищ генерал.

Внутреннее состояние Коржакова — всегда быть настороже.

— Чего?..

— Тютчев. Великий поэт, — пояснил Алешка. — Помните, наверное:

Обманул ты меня, мой противненький…

Не пассивненъкий ты, а активненъкий!

— Это… Тютчев написал? — удивился Коржаков. И вдруг засмеялся:

— Ты мне, парень, не втирай! Думаешь, если генерал, то он не ориентируется?

Его действительно чуть-чуть развезло.

— Да я… Федора тебе… Тютчева так вотру, ты у меня всю жизнь на аптеку работать будешь!

— Понимаю, — кивнул Алешка. — Поэту нужна защита. И вы правы, дорогой Александр Васильевич: читать стихи — значит убить любую вечеринку!

— Так ты… пассивный или нет? — икнул Коржаков. — Я, знаешь, правду люблю.

— Ой… — Алешка закатил глаза и сразу стал чем-то похож на девочку.

— Не смушайте, мужчина:

Какие старые слова,

А как кружится голова… —

Напел он.

В коридоре никого не было.

— Чтобы хорошо соврать, Александр Васильевич, надо приложить… согласитесь со мной… массу, массу усилий, — начал было Алешка, но Коржаков его остановил:

— Ладно, Арзамасцев! Не будем пугать друг друга.

— Есть!

— Вот… — и Коржаков глубокомысленно поднял указательный палец. — Я рад, что ты не дурак. Знаешь откуда все наши болезни? Почему нормальные люди умирают так быстро? А все на венках написано: от жены, от детей, от товарищей по работе…

— Класс!

— Да?

— Стон.

— Стон?

— На нашем языке — стон.

— На продвинутом? — усмехнулся Коржаков. — То есть по-русски мы уже не говорим?

«… А ведь точно: все отшельники живут долго… — согласился Алешка. — И не умирают от тоски…»

Появился рядом с тобой какой-то новый человек. Как знать, не станет ли он причиной твоей смерти?

— Можешь понадобиться, — предупредил Коржаков. — Если шеф загрустит — представлю тебя как вещественное доказательство.

— А Борис Николаевич может по мне… загрустить? — заинтересовался Алешка.

Черт их разберет, в этом Кремле, честное слово.

— По тебе? Хрена! — усмехнулся Коржаков. — А вот по твоему благодетелю — вполне!

— Понимаю, — кивнул Алешка.

Но Коржаков его больше не слушал: он развернулся и пошел куда-то по коридору…

Кто сказал, что царь и его семья должны быть прозрачными, как хрусталь?

Разве этот Гаврош из «Огонька», Юмашев, может быть как хрусталь?

Нельзя ему как хрусталь, иначе его грязные майки так засверкают в этих лучах — хрусталь станет черным!

По Москве ползет стойкий слух: Ельцин видит Юмашева главой своей администрации…

Вот это взгляд! У Александра Сергеевича Пушкина был великий дар предвидения, но разве Пушкин, даже Пушкин, мог бы предсказать это чудо-юдо: Бориса Ельцина? С Юмашевым вместе? — А почему Емелька Пугачев чуть было не стал царем? Или Степан Разин? Вот бы развернулась Россия-матушка, — да? В сторону леса!

«Веемы звери в дикой роще,

Все плюем друг другу в мощи…» –

подумал Алешка. Он остался очень доволен встречей с Коржаковым.

И что, Коржаков допустит, чтобы Юмашев здесь, в администрации, стал бы главным человеком? Хорошо, Россия — действительно лесная страна, в лесу и люди как звери, Россия — это страна недовольных людей по определению, их характеры во многом зависят от климата, от природы вокруг, но разве всенародные выборы Президента, это не самая большая глупость человечества? Ведь никто не ошибается так, как может ошибиться народ!

Почему Москва, какой-то маленький городишко на какой-то там Москва-реке (это не Ока, не Волга) стал — вдруг — главным городом России? Хотя рядом стояли такие красавцы, как Владимир, Новгород, Ростов Великий? — А потому, что в Москве не было народного Вече, в городе был порядок.

Во всем. Среди народа кого только не встретишь…

Может быть, и не надо встречаться.

Алешка (неожиданно для себя) заметил, что после его ухода из администрации друзья у него сократились. Кто же такие «мы», кто, если «мы» нужны друг другу лишь в зависимости от обстоятельств[40].

Для всего мира русские — это расходный материал. Мао взял Китай с сохой (и намного позже, кстати, чем Сталин), а оставил с атомной бомбой. — Но в том-то и дело, что даже в своих глазах (в своих собственных глазах) русский человек — это расходный материал. Каждый бывший советский человек — он ведь как солнечный удар. Как сложилась судьба тех, кто, отболванив срок, потеряв Звезду или две Звезды, как Овезов, вернулся, с нар, в родной город или в родное село? — Никто не знает. В большинстве случаев никто не знает. Звезды отобрали, бывшие Герои жили, естественно, как обычные люди, кто-то вскоре снова ушел за решетку, тюрьма не лечит, а калечит людей, — известно только, что никто из бывших героев, орденоносцев и лауреатов так и не поднял больше голову…

Побрили! На ходу. Смех в спину — он же любого повалит!

И Алешка — ходил как оплеванный. Он сразу, вечером, за ужином, сказал Елке о своей отставке. Елка оторопела, — но раз так (беда не приходит в одиночку), она решила «порадовать» Алешку еще одной новостью.

— А ты, малыш, можешь стать папой…

Елка второй сезон танцевала в Большом театре, поэтому ребенок сейчас — это точно аборт.

— Ты беременна?.. — обомлел Алешка.

— Нет, бл, из Ватикана позвонили?

— А, из Ватикана…

Если Алешка тупил, его лучше оставить в покое.

Елка окончила Московское хореографическое училище по классу Софьи Николаевны Головкиной, в Большой театр ее взяли не сразу и танцевать не давали: главное достижение Елки — это Мирта в «Жизели», но уже появилась Маша Александрова, были и другие девочки, Мирта Александровой, «хозяйка кладбища», как смеялся кордебалет, оказалась весьма эффектной… — на первый план быстро выходили другие.

Елку звал «Стасик», но за Большой Елка держалась обеими руками.

— Чего вцепилась?.. — не понимал Алешка. — Танцевать надо там, где дают танцевать!

Он не сомневался. Что таких ребят, как Полунин или Герзмава, заметят где угодно. Тем более — в «Стасике»!

— Заметят, ага! — огрызалась Елка. — Графиня дышите чаще! Может фортанет, вы не подохнете! — Слушай… муж гражданский: ты с этой линией партии ко мне… даже не суйся, — понял?

Че хайло закинул? Где лучше танцевать, говори: при дворе, где зритель — дурак, но есть деньги, или в подворотне, где полно зрителей, а филок нет ни фига?!

— Чего нет?

— Денег! И мне не пофиг, кто зритель! Я, как Диана, лизаться хочу только с богатыми. Лучше — на яхте! Секса мне пока и с тобой хватает, а в остальном, малыш, надо у Доминго учиться: великие там, где деньги, Вагнера вспомни или кастратов, ибо бесплатно, мой милый, поют только птички! Вся Европа — бедная, поэтому Каррерас прет сюда, сразу на Красную площадь, это теперь «певческое поле». У Муслима были стадионы, а у Каррераса — Оргенза площадь, хороший тенор — он как осьминог, гребет, и руки у них, как щупальцы, вот почему Диана на яхтах навсегда заякорилась, с х… ра, что ли, на яхте всегда тусуются шкуры?..

— Диана там и танцует. Там теперь ее сцена.

— Балет?!

— Ага, «Корсар». Смотря какая яхта! Видел «Корсар»? балет про пиратов.

Алешка не отвечал. Диагноз не подтвердился, беременность оказалась мнимой и Елка — поддавала.

«Прав Качалов, — усмехнулся Алешка. — Если актер сидит без ролей, он либо пьет, либо интригует…»

— Че хохотало кривишь? — ругалась Елка. — В вату уткнулся? Так прикрой тогда хавальник: я — женщина — порыв, а танцевать, дорогой, надо там, где ты на виду, иначе ты просто вату катаешь, — врубился? Скажи: кто словил куш, рванув из Большого? А? Поменял мобильность? Годунов? Отвечаю: спился в Америке. Римма Бабак? Задохлась в Израиле, хотя Кармен была нелажовая, это все отмечают! Лиепа? Спился в Москве!

— Пожалуйста — Наташка Осипова.

— Наташка?!

— Наташка.

— Сироп сорокалетней выдержки твоя Наташка! И она с ходу воткнула! Не раздумывая! В первом же сезоне. Поняла, курва: Большой театр — это угарно, конечно, но для нее — чужие стены. И все как сбрило! Ведь эти русские, бл, сразу в стены врастают, ментальность у нас такая, каждый, сука, основополагает сам себя… — гвоздики помнишь? Во, блин, была б веселуха!..

На премьере «Жизели» кто-то из «доброжелателей» подсыпал Елке в пуанты гвоздей — мелких, как кедровые орешки.

Светлана Адырхаева, не балетмейстер-репетитор, утешала как могла: Леночка, милая, в «Раймонде» у Майи Михайловны тоже был гвоздь! И какой! С ладонь! А у меня — в «Лебедином»!.. Балет — не опера, здесь скорее встретишь ненависть, чем любовь, и бьют, детка, всех: кому гвозди, кому ножи, голь на выдумки хитра, но ведь это голь…

— Зато у Кехмана, куда рванула наша Натуся, все — ништяк, — объясняла Елка. — Квартира есть, гвоздей нет, иначе Кехман на гвозди сам кого хочешь посадит, это ж четкий чувак!

Кехман — он, как вода, течет туда, где бабло, а Наташка — это чистое бабло. Сейчас — все время жопы, малыш! В искусстве и везде. А Кехман так устроен — он в любую жопу впишется, потому что больших скоростей челочек! Он и в Михайловском всех сразу взял за яйца, так что у них «Hermes», у Михайловских, не воняет так, как в Большом — низкокачественной резиной. И по городу они не гоняют как Света Лунькина, 150 в час, потому что меньше сейчас — это неприлично!

Напившись, Елка была агрессивной: ее слова строчили как пули.

Алешка не мыслил себя без сильной женщины рядом. Такой была его мама, и маму, после ее смерти, кто-то должен был ему заменить. — На самом деле, бесконечные споры с Елкой о сути времени, о том, что страшнее — смерть или мертвая смерть, когда о человеке все тут же забывают, ибо человек — сам человек — после себя ничего не оставил… — все эти разговоры ему порядком надоели.

«Разведусь к черту…» — понял Алешка.

— Так что Басков прав? Сбежать из Большого, где он лайтово пел Ленского, чтобы вести корпоративы? За 12 тысяч долларов каждый?

— А Муслим был прав, — резала Елка, — когда променял Мефистофеля на стадионы? По всей стране? И послал с Большим Фуркцеву, хотя она, коза министерская, чуть ли не на коленях перед ним стояла, он же у Брежнева был в козырях! А Мефистофель вышел хитовый! Ты фильм видел? Круче Шаляпина, — скажи!

Елка не любила телевизор, поэтому вечерами у них работал не телевизор, а магнитофон. Играли Ойстрах, Маргарита Юдина, пели Барсова, Нежданова, иногда — Галина Карева…

— Как ты думаешь: когда Цурюпа в Кремле от голода в обморок упал, он… почему упал?

— Нарком?

— Нарком продовольствия. По-нынешнему — министр.

— Потому что дурак.

— А, дурак…

Марк Дейч, приятель Алешки, журналист, доказывал, что знаменитое «Завещание Даллеса», директора ЦРУ в 50-е годы, это фальшивка:

«Окончится война, все как-то утрясется, устроится, мы бросим все, что имеем ‹…›, на оболванивание и одурачивание людей!

Человеческий мозг, сознание людей способны к изменению. Посеяв хаос, мы незаметно подменим их ценности на фальшивые и заставим их в эти фальшивые ценности верить… Как? Мы найдем своих единомышленников, своих союзников в самой России…»

Раньше всех о «плане Даллеса» упомянул Борис Олейник в книге «Князь тьмы». Он ссылался на писателя-деревенщика Анатолия Иванова, роман «Вечный зов», где его персонаж, бывший жандармский ротмистр Лахновский, офицер СС говорил:

«Мы будем бороться за людей с детских, юношеских лет, будем всегда главную ставку делать на молодежь, станем разлагать, развращать, растлевать ее, сделаем из нее циников, пошляков, космополитов…»

Цензура якобы выкидывала из «Вечного зова» текст самого Даллеса, поэтому Иванов, к слову — главный редактор «Молодой гвардии», где Олейник, в перестройку и вышел с «Князя тьмы», вложил «завещание» в уста Лахновского[41].

А Лахновский, — доказывал Дейч, — всего лишь повторял Верховенского в «Бесах»:

«Мы пустим пьянство, сплетни, донос, мы пустим неслыханный разврат, мы всякого гения потушим в младенчестве…» — и т. д.

Алешка не понимал: какая разница, кто сочинил «Завещание» Даллес или писатели-деревенщики, тот же Иванов, если все, о чем здесь говорится, все получилось[42].

«Окончится война, все как-то утрясется, устроится, мы бросим все, что имеем, все золото, всю материальную мощь на оболванивание и одурачивание людей!

Человеческий мозг, сознание людей способны к изменению. Посеяв хаос, мы незаметно подменим их ценности на фальшивые и заставим их в эти фальшивые ценности верить. Как? Мы найдем своих единомышленников, своих союзников в самой России.

Эпизод, за эпизодом будет разыгрываться грандиозная по своему масштабу трагедия гибели самого непокорного на земле народа, окончательного, необратимого угасания его самосознания. Из литературы и искусства мы постепенно вытравим их социальную сущность, отучим художников, отобьем у них охоту заниматься изображением тех процессов, которые происходят в глубинах народных масс. Литература, театры, кино — все они будут изображать и прославлять самые низменные человеческие чувства. Мы будем всячески поддерживать и поднимать так называемых художников, которые станут насаждать и вдалбливать в человеческое сознание культ секса, насилия, садизма, предательства — словом, любой безнравственности.

В управлении государством мы создадим хаос и неразбериху. Мы будем незаметно, но активно и постоянно способствовать самодурству чиновников, взяточников, беспринципности. Бюрократизм и волокита будут возводиться в добродетель. Честность и порядочность будут осмеиваться и окажутся никому не нужны, превратятся в пережиток прошлого. Хамство и наглость, ложь и обман, пьянство и наркомания, животный страх друг перед другом, беззастенчивость, предательство, национализм и вражда народов, прежде всего ненависть к русскому народу — все это мы будем ловко и незаметно культивировать, все это расцветет махровым цветом.

И лишь немногие будут догадываться, что происходит. Таких людей мы поставим в беспомощное положение, превратим в посмешище, найдем способ объявить их отбросами общества. Мы будем вырывать духовные корни, опошлять и уничтожать основы народной нравственности и расшатывать поколение за поколением. Будем браться за людей с детских лет, главную ставку всегда будем делать на молодежь, станем разлагать, развращать, растлевать ее. Мы сделаем из молодежи циников, пошляков, космополитов…»

— Да, Дейч прав: писал Анатолий Иванов, помогал ему, похоже, драматург Михаил Варфоломеев, — Иванов писал о Шолохове, Сафронове, Проскурине, Сартакове и — конечно — о себе. О них, о «немногих», кого враги России все время пытаются поставить в «беспомощное положение». Только какая разница кто — еще раз! — держал перо, кто сочинял «руководство к действию», если «план Даллеса» это теперь действительно «руководство к действию»?

— Глянь на Ростроповича, — Елка нервно сжимала бокал с вином.

— Зачем?

— Как зачем?! Помнишь, Доминго: «Куда, куда вы удалились?». Левак то ли в Германии, то ли в Италии, для отдыхающих. На какой-то их «терме». За — Ростропович.

…Да, Елка права, конечно. Доминго — Ленский — это совсем не его дело, Ленский — лирический тенор, предсмертная ария, а Доминго пел так, будто хотел покорить стадион.

— Провалился Пласидо. И что? Провалы были у всех. Главное — не потерять искру божью…

Ссориться не хотелось: Алешка действительно устал от ссор.

— «За радостью идут печали, / Печаль же — радости залог…» — напомнил он «Руслана».

Елка усмехнулась:

— А ты вспомни, как Ростропович лизался с Доминго! Вскочил, чуть рояль не повалил, рыдает и — целует, целует, целует… Эндорфин попер, — а с чего великого… так пырит-то? А? Он что, Козловского забыл? Лемешева? А кто стоял пультом в Большом, когда Гремина дубасил Нестеренко, а Ленского — Атлантов?

Елка жадно глотала вино.

— Просто с Доминго, блин, опасно ссориться, ты ж сам говорил: индустрия!

В январе 93-го, в Нью-Йорке, на следующий день после грандиозного «Самсона и Далилы» в «Метрополитен» (Самсон — одна из самых любимых партий Доминго) Пата Бурчуладзе, давний знакомец Алешки, познакомил его с «королем оперы». Алешка тут же договорился с Доминго об интервью («два-три вопроса», — разрешил «король») и Пата пригласил всех в итальянский ресторанчик неподалеку, напротив «Метрополитена».

Анжела, жена Паты, стала переводчицей: Алешка не знал языков, он говорил только по-русски. И перед тем, как официанты подали спагетти с разной морской тварью, Алешка задал первый вопрос:

— Господин Доминго! Вы мафия?

Если бы переводчиком был бы Пата, он бы, конечно, остановил Алешку, но Пата отвлекся, а Анжела перевела все как есть, слово в слово.

Пата побледнел. Догадал же его черт подвести Алешку к Доминго, фактически — хозяину «Метрополитен-опера», где у Паты только-только стали налаживаться долгосрочные («стратегические», как он говорил) отношения с Левайном, их главным дирижером!

Там, где появлялся Алешка, там всегда сразу становилось как-то неудобно: казалось, что Алешка несет беду. С Паатой он познакомился давным-давно, у Робика Стуруа на премьере его «Ричарда III» в Тбилиси. С тех пор Бурчуладзе регулярно выступал в «Известиях»: давал интервью или надиктовывал колонки. Караян называл Пату «вторым Шаляпиным», но в Америке — свои законы, это не Европа, «Метрополитен» сейчас — лучший оперный театр мира, в современном оперном театре все решают деньги. Есть деньги — значит, есть голоса, поэтому «Метрополитен» обошел и «Ла Скала», и Венскую оперу!

…Доминго, уставший и грустный, показал Алешке на диктофон:

— Выключи.

Алешка испугался: сейчас Доминго встанет и уйдет! Вопрос о мафии — он же «по приколу», конечно, Алешка — фанат Доминго, просто Голембиевский хорошо платил, когда в газете появлялось что-нибудь «вкусное».

Это же вкусно, черт возьми:

— Господин Доминго! Вы мафия?

Если Доминго говорит: «нет», газета сверкнет заголовком: «Пласидо Доминго отвергает обвинения в мафии!».

Так делаются деньги.

Однажды Коля Сванидзе спросил — перед телекамерой — Горбачева:

— Михаил Сергеевич, который час?

Он хотел показать зрителям, что интервью с Президентом действительно идет в прямом эфире государственного телевидения.

Горбачев подумал и ответил:

— Спасибо, я уже пообедал…

Это у него натура такая — всегда уходить от конкретных ответов. На всякий случай!

На одной из «голубых» тусовок Алешка познакомился с режиссером Борисом Александровичем Львовым-Анохиным. Он никогда, даже в советские годы, не скрывал свою «ориентацию». Львов-Анохин работал в Малом театре и восхищался его директором — Михаилом Ивановичем Царевым.

— Министерство, — рассказывал Львов-Анохин, — обязало театральных директоров регулярно встречаться с труппой. Проводить открытые собрания. А актеры так устроены, они постоянно задают неудобные вопросы. Царев их не любил (и актеров, и вопросы). Но коль скоро министр приказал… — куда денешься?..

Объявили сбор труппы. Первой вскочила Милочка Щербинина. Она лет десять, если не больше, сидела в театре без новых ролей.

— Михаил Иванович! Когда закончится безработица?

— Спасибо, дорогая, — широко улыбался Царев, — за этот вопрос! Он всегда как-то особенно вытягивал гласные, поэтому речь была очень певучей. — Только это, друзья, не первый, это уже второй вопрос, который я сегодня получил: перед началом нашего коллоквиума уважаемый Юрий Иванович Каюров попросил меня коротко поделиться впечатлениями о нашей поездке по линии ВТО в Китай.

Буду краток. Китай, друзья, простирается от границ Советского Союза и — до двух океанов: Индийского и Тихого… Делегация, которую я имел честь возглавить, прилетела из Москвы в Пекин и в тот же вечер, поездом, мы отправились в замечательный город Киото, древнейшую столицу Китая…

Царев рассказывал о Китае почти три часа. И вдруг «спохватился»:

— Друзья мои! Я заговорился! Прошу прощения, что отнял у вас столько времени. За работу, коллеги! Нас ждут репетиции и новые премьеры, достаточно, я думаю, говорить о Китае…

— Гений… — развел руками Львов-Анохин. — Хотя и сволочь, конечно…

«Глупым людям всегда легче спрашивать, чем умным отвечать», — заметил однажды Белинский.

Алешка все ждал, представится случай и ему напомнят слова Белинского… ждал, ждал, ждал…

Доминго поднял бокал и предложил:

— Пусть мой сегодняшний рассказ навсегда останется за этим столом. Тайна, о которой пойдет сейчас речь, не моя, это тайна Лучано.

«Какой он обаятельный, — подумал Алешка. — Правда: король!»

— У нас с Лучано, — продолжал Доминго, — всегда не просто. Я вырос в Мексике, окраина мира. А Лучано — это север Италии, подруга детства — Мирелла Френи, от Модены до «Ла Скала» сто километров, от Модены до Вероны тоже сто километров, в Сермионе, на Гарде, живет Калласс, — все говорят, Онассис был скуп, а какой дом он ей подарил, — кто-нибудь видел?

Кто я такой для Европы? — улыбался Пласидо. — Ковбой из сарсуэлы! Кто меня учил? Чилиец Карло Морелли? Его брат, Ренато, был великим Отелло, но для Европы, для Италии, я — человек райка, хотя в Далласе, между прочим, я уже пел с Лили Попе, она покидала сцену…

Потом — Израиль, три года ада. Я, Анжела, — Доминго дотронулся до ее руки, — пел 10 спектаклей в месяц. Догадайтесь, господа, сколько мне и Марте платили евреи?[43]

— Сколько? — заинтересовался Пата.

— 115 долларов. В месяц. В Ме-ся-ц! Одиннадцать долларов спектакль, одиннадцать — мне, одиннадцать — Марте. Включая «Отелло»!

Пата не верил своим ушам:

— Невероятно… Даже советским платили больше…

— Три года, — горячился Доминго. — Три года, господа!

Пата слышал, конечно, что Доминго жил в Израиле впроголодь, но чтолы его «Отелло» стоил 11 долларов, это… это была дикость, конечно.

Когда Бурчуладзе приехал в Европу, дебютировал в «Ковент-Гардене», пел Рамфиса в «Аиде», не самая сложная партия, между прочим, он получал — в руки — по 111 фунтов за спектакль.

220 долларов как-никак!

Здесь, в ресторане, все знали Доминго. В этом доме, на верхнем этаже, он купил роскошную квартиру, но жил всегда в отеле, квартиру сдавал: выгодно. Пата видел: король — очень спокоен, настроен на рассказ, никуда, редкий случай, не спешит (Левайн внезапно отменил репетицию). — Сомелье подал бутылку почерневшего от времени «Приората». Если пить не коньяк, а (Доминго любил коньяк), то только «Приорат», конечно, великий «Приорат»! Алешке было страсть как интересно узнать, сколько стоит такая бутылка…

За билет в Нью-Йорк и гостиницу 3*** платили «Известия». Алешка имел с собой — только 300 долларов командировочных, но главная валюта у Алешки — не доллары, он же вывший советский человек, а 80 баночек икры минтая, «рашен кавьяр».

Минтай — это действительно валюта! И конвертируется где угодно! В легкую. Здесь, в Нью-Йорке, Алешка гнал «рашен кавьяр» с рук: 10 долларов банка. Американцы доверчивы (Алешка избегал соотечественников). Американцы не сомневались, что «кавьяр» у Алешки — либо красный, либо черный, из Астрахани, то есть все без обмана, если задуматься: Алешка не говорил какой у него «кавьяр», не знал языков…

— Если я, — продолжал Доминго, — покину этот мир раньше Лучано, он не приедет проститься со мной. Твердо знаю. Если раньше уйдет Лучано — не приеду я. накопилось! Я не хочу, господа, чтобы копилась какая-то ерунда, но я понимаю Лучано и понимаю себя: разве можно забыть какие-то вещи?

Лучано прославился в Штатах, но имя, как мы знаем, тогда давали Караян, Клайбер и Шолти; все, что Паваротти имел до Майями, даже «Ковент-Гарден», все прошло как-то без лоска.

В Майями идет «Лучия ди Ламмермур». Но перед контрактом театр устраивает конкурс.

— Зачем? — удивился Алешка.

— Рынок, — вздохнул Пата. — Поет тот, кто побеждает. Но за копейки. Иначе за те же копейки споет тот, кто проиграл.

— Не фига себе? Дела…

— Не дела, а дело, — поправил Пата. — Бизнес.

Доминго выпил немного вина.

— Лучано провалился, — продолжал он. — Самолет — поздно вечером, отель — две звезды, Лучано сидит на улице, в кафе, денег у него только на чашку «капучино», он был худой как зубочистка!

Дальше все, как в кино: агенты секретной службы в черных котелках и со свистками в раздувшихся щеках несутся по улице за каким-то мальчишкой, явно итальянцев, мальчишка удирает от них как сумасшедший, сбивая людей и опрокидывая на асфальт лотки с фруктами.

— Неореализм, — улыбнулся Пата. — Майями как Италия у Росселлини…

— Парень влетает за угол, Паваротти сует ему ключ:

— Второй этаж, шестой номер…

И кивает на отель.

Мальчишка взметнулся по лестнице.

Подскакивают полицейские:

— Где он?!

Лучано кивает на ближайшую подворотню:

— Там!

Двор проходной, полицейские запутались, а Лучано — хитрый: он еще с час, наверное, сидел за пустой чашкой «капучино». И когда все успокоилось, спокойно поднялся на второй этаж.

— Сэр! — мальчик дрожал от страха. — Вы спасли мне жизнь.

— Итальянец?

— Си.

— Бонжорно, земляк!

Мальчик заплакал.

— Вы позволите позвонить отцу?

Через полчаса к отелю подъехали затемненные джипы.

Кроме «Козна ностра», никто в Майями не имел бронированную технику. Открывается дверь и в комнату входит Винсент Манчано, преемник Лучиано и Аль Капоне. За его спиной охранники, «консильери», «капо»… — все были здесь.

Первое, что сделал господин Манчано — двинул мальчику в зубы.

Это был его сын.

— Урал?

— Мотоцикл.

— Зачем?

— Не знаю…

Содержательный диалог. Семейная сцена. Крестный отец — он же отец!

Манчано бросил взгляд на Паваротти.

— Кто такой?

Паваротти испугался.

— Певец…

— Ты его спас. Зачем? Почему ты это сделал?

— Потому что он — итальянец…

— Где поешь?

— Уже нигде, сэр. Я пробовался здесь, в Майями. Меня не взяли.

— В театр?

— В оперу. «Лучия ди Ламмермур».

— А голос есть? Спой что-нибудь!

— А что?

— Что хочешь! «Мое солнце».

Ну и Лучано (куда деваться?) зафинтил:

— О солее мия!..

— Ничего себе… — удивился крестный отец. — И эти уроды тебя отшвырнули?

Лео, — он подозвал своего «консильери». — Позвони уродам и спроси: они больные?

Доминго улыбнулся:

— Через десять минут в отель две звезды прилетел — из театра — председатель конкурсной комиссии, кстати — итальянец.

Мончано кивнул на Паваротти:

— Почему ты его не взял?

— Я?

— Ты!

— Я — взял. Господин Паваротти не понял: именно он в этот понедельник поет Эдгара. Хотите, оставлю вам ложу? Вы получите наслаждение, синьор Мончано! А завтра, в 11, у господина Паваротти первая репетиция…

Алешка сидел, ни жив, ни мертв.

— Тебя как зовут? — усмехнулся Доминго.

— Алексей.

— С тех пор, Алексей, «Коза ностра» не отходит от Лучано Паваротти. Скажи, я понятно все объяснил?

«Значит, так устроен весь мир, — понял Алешка. — Весь!» Впрочем там, где большие деньги, как может быть по-другому?

Коржаков позвонил не сразу, где-то через неделю:

— Арзамасцев? Слушай, есть у нас такой министр — Федоров. Напиши в «Известиях»: министр юстиции Федоров отморозился. Пришлю тебе документ, можешь напечатать. Решил отдохнуть в Саудовской Аравии. А еще есть такой банкир — Гербеков. Это, похоже, его кошелек. И приказ — обрати внимание — без даты и номера: они, я думаю, едут счета открывать. В Королевском банке. Бумага в самом деле была странной:

Министерство юстиции РСФСР

ПРИКАЗ

Москва О поездке делегации Министерства юстиции в Саудовскую Аравию

1. Для ведения переговоров о правовом сотрудничестве между Российской Федерацией и Саудовской Аравией, направить в Саудовскую Аравию сроком на 5 дней делегацию Министерства юстиции России в составе:

2. Выполнение настоящего приказа возложить на Управление международно-правового сотрудничества (Олефиренко А.В.) и Хозяйственное управление (Байбурин В.А.)

Министр Н.В. Федоров

Статья была напечатана в «Известиях» уже через день. А следом, еще через день, Караулов в «Независимой газете» рассказал то же самое. И привел новые примеры.

Через неделю Ельцин уволил Федорова.

Но он — через выборы — скоро станет Президентом Чувашии.

Никто не ошибается так, как ошибается народ…

«А я им еще пригожусь…» — понял Алешка. На душе у него было радостно и светло.

Олег Четвериков из Сочи, знаменитый карточный шулер, приобрел — на ваучеры — двенадцать оборонных предприятий России.

Самый известный, самый мощный завод — в Комсомольске-на-Амуре, где строятся подводные лодки.

Чубайс узнал о Четверикове десять минут назад. Из-за съезда он приезжает на работу очень рано, к семи утра, быстро просматривает почту, документы и — уезжает в Кремль, прихватив с собой толстенную пачку бумаг.

В кремлевском зале Анатолий Борисович, как и все члены кабинета, сидел в отдельном ряду, в проходе: здесь можно было удобно вытянуть ноги. Чубайс хотел, конечно, сидеть рядом с Гайдаром, но «по протоколу» перед Чубайсом был Шумейко: и.о. премьера, потом первый заместитель и т. д.

Гайдар нервничает, все время вносит в свой доклад какую-то правку. Сдался без борьбы, это видно: отставка правительства не считалась — пока — делом решенным, но Чубайс боялся, что Ельцин, давший им, министрам, слово «стоять за реформы насмерть, как в Сталинграде», сейчас все-таки дрогнет, испугается, так бывало уже не раз…

По слухам, Руслан Имранович сам метит в премьеры. Он очень хочет, похоже, совместить все посты в государстве, такой характер… — Что ж, в ближайшие дни все прояснится! Кресла в кремлевском зале жесткие, спина мгновенно устает, писать неудобно… — даже здесь, на съезде (даже здесь!), Анатолий Борисович работал как заведенный.

Если на трибуне происходило что-то экстравагантное, он сразу отрывался от бумаг. — Та-ак, о чем поем?! Завод Илюшина в Воронеже купил бывший лошадиный барышник? А причем здесь Чубайс, если приватизацию утвердил Верховный Совет? И хотя главные риски действительно пройдены, Чубайс далек все же от мысли, что реформы сейчас бесповоротно победили: дух беспокойства по-прежнему владеет Чубайсом и гонит, гонит его беспокойные мысли — как водопад с горной вершины.

…Да, Четвериков — это сейчас совсем некстати. Хабаровский губернатор Ишаев выступит сразу после Гайдара. И заранее ясно, о чем пойдет речь: к нам, на берега Амура, явился жулик из Сочи, купил на ваучеры завод с атомными подводными лодками, работу потеряют почти 50 тысяч человек и т. д. и т. д.

Чубайс нажал звонок и вызвал в кабинет Константина Иванникова, своего главного помощника. Семь утра, но вся его команда — уже на местах, хотя лица у парней сильно помятые, страшно смотреть…

— Костик… — Чубайс говорил, как всегда, очень быстро, не отрываясь от бумаг. — Запроси Лубянку, Виктора Павловича… Пусть проверит законность сделки по Комсомольску. Лодки, подводные. Понял? Страшно сказать — атомные.

— Понял… — хмуро кивнул Иванников.

— Правда понял?

— Так точно…

— У тебя, Костик, какая функция?

— Я — чиновник для письма.

— Вот иди и выполняй свою функцию. Кто говорит после Ишаева? Проверь.

— Все?

— На ближайшие полчаса — все.

— Могу идти?

— Стой! — Чубайс вдруг поднял голову. — Если сначала было Слово, то на каком языке — говори!

Иванников зевнул:

— Прикалываетесь, Анатолий Борисович?

— Иванников, я жду.

— Ну… на английском, наверное… Он же международный…

Чубайс вышел на середину кабинета и сделал несколько приседаний, чтобы размяться.

— А я, коллега, думаю, что Слово прозвучало на всех языках сразу, потому что все народы равны друг перед другом…

Народы, но не люди; главный принцип капитализма: разве люди с неравным интеллектом могут быть равны? А политик, это тот человек, Костя, кто твердо держит это неравенство в кулаке.

И еще, Костя: Господь не по силам креста не дает. Если по силам тебе быть моим помощником, значит, ты и ночью должен жить с включенной головой. Главное — всегда иметь опережающую информацию. Помни, завести знакомство проще, чем потом с ним завязать. Я работаю, как машина, и ты тоже должен быть как машина!

Быкова Ролана… знаешь? Смотрел «Айболита»? «Тридцать лет, — сказал Быков недавно, — снимаю кино. Каждый съемочный день начинается с одной и той же фразы: «Ролан Антонович, сегодня снимать нельзя»…»

Каждый! Понимаешь меня? То дождь, то снег, то понос, то желтуха…

— Понимаю, — вздохнул Иванников. — Можно, я пойду?

— Будет «можно», я скажу. Чем задачи отличаются от проблем? Задача — это когда надо попасть в цель, а проблема — это когда в тебя целятся. Чувствуешь разницу?

— Хорошая фраза, Анатолий Борисович.

Чубайс закончил с зарядкой, расправил плечи и вернулся за письменный стол.

— У Ролана, друг мой, был гениальный администратор. Семен Израилевич, я даже имя запомнил! Четыре утра, они несутся на съемки в Загорск. Где-то в лесу — встали, автобус сломался.

— Ролан, дай десятку, — просит Семен Израилевич.

— Чего?

— Рублей.

— Зачем?

— Tee жалко?

— Жалко.

— Зачем-зачем… — бормочет Семен Израилевич, а они на «ты» были. — Дашь десятку — тогда поедем…

Семен Израилевич берет, Костя, у Быкова 10 рублей, ловит попутку и возвращается через 20 минут — с той деталью, которая только что накрылась у них в автобусе. И они снова несутся в Загорск.

В автобусе — немая сцена. Семен Израилевич клюет носом у окна. Пытается заснуть.

Подсаживается Быков:

— Сеня, как?..

— Что «как»?

— Скажи: как?..

— Чего пристал?

— Хочу знать: как?

— Мы едем? Едем… Вон автобус стоит. Видишь? Так вот: он стоит, а мы едем…

— Деталь купил? — догадался Иванников. — За вами записывать надо, Анатолий Борисович!

— Главное, Костя: деталь он купил за пятерку, ибо автобус — государственный, а с государства — хоть шерсти клок, это у народа принцип.

Вторую пятерку он спиз… а, конечно, и был, я думаю, очень недоволен собой, ибо он взял с Быкова десятку, а мог бы и 25!

— Понимаю… — засмеялся Иванников.

— Скажи, Костя: он эту пятеру украл или заработал?

Нет, чистая глупость, конечно: культпоход в театр. Эх, Ева, Ева… — вот у кого вертолет в голове! — Но и Алька — умница, она отбивалась от театра как могла. Кричала, что у нее болит живот, «красные дни календаря», тяжелейший случай… какой, к черту, Чехов, если внутри — сплошное салопное болото и душа веревки просит?!

Алька в самом деле выглядела сейчас, как после 300 грамм водки. И с утра уже накричала на Еву:

— Кручусь как дура в колесе… с твоим Григорием Алексеевичем!

— Не как дура, а как белочка… — ласково говорила Ева.

— У белочки хоть шубка есть, а я — дура!..

— А ты какую шубку хочешь?

— Я? Из черномурки.

— Какую… малыш?

— Я что, не в тему сказала?..

В школе у Евы был мальчик Ванечка: она часто сейчас его вспоминала. Сначала Ванечка ходил за ней по пятам. Потом Ева доверила Ванечке носить свой портфель, потом — относить этот портфель «нужным людям», и «нужные люди» набивали его косметикой, которую Ева распространяла среди подружек. За наличный расчет.

Когда Еве исполнилось четырнадцать, Ванечка стал ее первым мужчиной. Хорошо, что Ванечка, не кто-то из взрослых: дети сами часто толкают взрослых на преступления, только Ева не стоила, разумеется, того, чтобы из-за ее распутства кто-то из взрослых гнил в тюремных камерах.

Ева пошла по рукам; жить без секса она уже не могла. Ей четырнадцать, а она уже — как тигрица, — тигрицы, кстати, не знают, что такое сердечная привязанность, и умоляют всех тигров сразу!

Встретив красивого парня, Ева мысленно его раздевала. Сразу! Александра Петровна, мама Евы, сама школьная учительница, догадалась, что с ее девочкой что-то неладное. А тут и сама Ева сглупила. Прочитала о Золушке, озадачила мать вопросом: с чего это Золушка так рвалась к принцу, если у нее до утра была свободна хата?..

Какой к черту театр, если нет настроения?! И Григорий Алексеевич достал, все время недоволен Россией, она плохо за него голосует.

Причем тут Алька? Ну, вот… причем? Сейчас, спустя полгода, Григорию Алексеевичу не нравились: а) ее грудь, б) ее белье (красивое, дорогое белье он никогда не дарил) и в) химический состав ее слюны.

— Ты ведь… мне изменяешь, да?.. — допытывался Григорий Алексеевич.

— А кому же еще?.. — удивлялась Алька.

По вечерам Григорий Алексеевич выпивал. Алька к его пьянкам относилась спокойно: мужик должен быть, как заяц, слегка косой и при капусте, но Григорий Алексеевич пил не под капусту, а под рукав, в одиночку, как пацан: он боялся себя пьяного, боялся, что у него — вдруг — развяжется язык.

Как же Григорий Алексеевич робел перед Ельциным, — о!

— Проснулась я, Гришенька… — ластилась к нему Алька, а тебя нет… — Где ты был, дорогой?..

— А где ты проснулась?.. — хмурился Григорий Алексеевич.

Какой он интересный с утра!..

Так он и живет, этот «маменькин телок» — с оттопыренной губой! Денег, кстати, у Григория Алексеевича тоже не много. У Мельникова, например, гораздо больше. (От скуки Алька сошлась — за спиной Григория Алексеевича — еще и с Мельниковым: он свозил ее в Стамбул, на Босфор, обещал показать Париж, но Мельников ей быстро разонравился — скользкий, сволочь, как глист.]

Еще Григорий Алексеевич много говорил о Сахалине: будет, мол, «Сахалин, будут и бабки». — Послушайте: если в девушку не вкладывают деньги, значит девушка — дерьмо! Мельников смеется: Григорий Алексеевич боксер, ему в квартире, у туалета, даже «грушу» повесили! Только это не спорт, это Григорий Алексеевич так злобу на людей вымещает…

Прыгающий мужик. Всю жизнь — прыгающий мужик. Интересно: в политике у них все такие?

Григорий Алексеевич плохо, кстати, спит по ночам, поэтому всегда какой-то несвежий. По ночам ему слышатся голоса и бывают видения. Савонарола какой-то! Меч Господень — высоко в небе, а Гриша бежит, бежит к нему, руки тянет, достать не может. Меч становится все выше и выше, выше и выше, выше и выше…

«Кто с мечом к нам придет, тот конкретно отстал в гонке вооружений», — заявил он как-то за завтраком.

Алька испугалась: поехал?

А Ева — гениальный мужиковед, конечно… Выстрелит — не промахнется! На каждом умеет заработать: либо деньги, либо — связи. Театр придумала, надо же! Нынче театр, завтра планетарий (там, говорят, вообще только сумасшедшие). Потом она еще что-то про Загорск трындела, лавра какая-то, а туда, в Загорск, только электрички ходят.

Гайдар приехал на съезд за минуту до начала, когда все министры были уже в сборе. «Выглядит на троечку», — подумал Чубайс. И.о. премьера перехватил его взгляд, попробовал улыбнуться, но в этой улыбке было сейчас что-то жалкое. Глаза сразу соскользнули куда-то вниз… — и в этот момент всех министров торжественно пригласили в зрительный зал.

…Они шли нехотя, будто на казнь. Граждане города Кале! Зал пенился и бурлил, как море перед бурей, вице-премьеры и министры демонстрировали оптимизм и улыбались телекамерам: вентиляция в зале не работала, накрылась в первый же день, возмущенному Ельцину объяснили, что система вентиляции — древняя, с войны не менялась, но это не так — последний капремонт Кручина, управделами ЦУ делал в этом зале два года назад.

Гайдар тоже улыбался, но выглядел удручающе. Подошел Шумейко:

— Как отец, Егор?

Шумейко был намного выше Гайдара и смотрелся рядом с ним неуклюже.

Тимур Аркадьевич Гайдар не выдержал «крестового похода» против своего сына («Фамилия оплевана, Егорушка…») и — запил.

Если Тимур Аркадьевич пил, то подолгу и доходил до полного скотства. Журналисты схватили Тимура Аркадьевича в Центральном доме литераторов не в самую лучшую для него минуту: из запоя он вышел, но говорил плохо, с трудом (третий день «завязки» — он же самый тяжелый; человека так «подрубает», что можно умереть). — Там, в ЦДЛ, на какой-то секции обсуждалась — в этот день — статья Андрея Мальгина в «Курантах» о красном командире Аркадии Голикове. Мало кто знал, что в 1921-м комотряда Голикова выгнали из рядов РККА за жуткие зверства: ударом сапога в спину комотряда с наслаждением топил священников в Соленом озере близ Абакана, сбрасывал женщин с грудничками на руках в глубокую пропасть у Зеленой Балки… — сколько он всего натворил, будущий детский писатель и главный идеолог молодежных движений.

За массовые, не оправданные хоть чем-нибудь убийства людей будущего писателя отправили — под конвоем — в психиатрическую лечебницу в Абакан.

Увидев Тимура Аркадьевича, газетчики прилепились с расспросами. И он сорвался. Он кричал, что статья в «Курантах», как и опубликованные страницы из дневника Аркадия Петровича с описанием его ночных кошмаров («сошлись люди, убитые мною в юности…»), это все политическая провокация против его сына и т. д. и т. п.

— Как отец, Егор Тимурович? — повтори Шумейко.

— Родители успокоились… — причмокнул губами Гайдар. — Видят, я служу обществу.

Зал волновался, министры расселись, но тут же встали: вошел Президент.

Чубайс взял Шумейко за локоть, протянул ему записку и кивнул: Гайдару!

Председательствовал Филатов, предоставивший слово депутату Исакову.

Противный парень этот Исаков, но краснобай, неплохо греет уши:

— Уже год правительство осуществляет неведомую, никем не утвержденную экономическую программу…

— Основные положения этой программы доложены не Верховному Совету, не съезду, не народам России, а Международному валютному фонду. В их меморандуме этому органу…

— В работе правительства нет элементарного порядка: первый зам. Министра юстиции Варов был назначен на свой пост без ведома министра юстиции; сначала об этом назначении узнали делегаты съезда, потом сам Варов…

— Соглашение об уничтожении оружия, подписанное Президентом в Вашингтоне, не было согласовано с министром обороны и должностными лицами МИДа…

— По мнению Гайдара, в рыночной экономике нет понятия «спекуляция», поэтому спекуляция безнаказанно вылезла сейчас на улицы всех городов России, особенно — у автобусных остановок, в крупных городах — у станций метро…

Гайдар развернул записку.

«Пообедаем?.. «Националы)?» — Чубайс расписался и фломастером начертил маленького человечка с большим вопросом в глазах.

Гайдар расплылся в улыбке:

— Конечно…

А дышать правда нечем. Неужели так будет всю неделю?

Хасбулатов повернул к себе микрофон:

— Коллега Исаков, коллега Исаков… присядьте уже, та-ак вот… вы давно за регламентом… — Микрофон Исакову отключили, но он что-то все еще говорил. — Я вот о чем, уважаемые депутаты… — Хасбулатов в самом деле напоминал сейчас Вицина в «Джентльменах удачи»: хриплый, серый, не на шутку измученный человек со скрытой истерикой в каждом слове. — Если бы нашему съезду удалось завершить работу в ближайшие выходные, это… та-ак вот… был бы успех. Для этого надо избегать каких-то ненужных нам дискуссий…

— Руслан Имранович, Руслан Имранович!..

Задыхаясь, по залу бежал бородатый человек маленького роста с перевязанной, как при зубной боли, головой и пятном крови на белоснежных бинтах.

Пятно крови росло на глазах.

— Депутат Павлов? — узнал его Хасбулатов.

— Включите микрофон! Включите микрофон, — надрывался депутат Павлов. — Немедленно!

Хасбулатов уже знал, доложили: Кутафью башню окружили пенсионеры, человек 100–150, и не давали депутатам пройти в Кремль.

«Мы живем хуже всех народов!» — кричали старики. Они были недовольны всем сразу: Гайдаром, тем, как работает съезд (особенно — докладом Ельцина, потому что Ельцин ни слова не сказал о пенсионерах), они требовали дать трибуну Зюганову и Руцкому, потому что «они за людей»…

Милиция потеснила стариков, были поставлены железные заграждения, но депутат Павлов, как настоящий коммунист, хотел что-то старикам разъяснить: коммунисты обожали «хождение в народ»… И тут одна бабушка, сжав в руке авоську с бутылкой кефира, прицельно саданула депутата Павлова по лысине.

Не разобралась, кто есть кто. А ведь могла и убить — бутылкой-то!

— Лужкова! — кричал Павлов. — Я требую на трибуну Лужкова! Руслан Имранович, пусть Лужков объяснит, почему московские власти не в состоянии защитить депутатов!..

— Лужкова? — не расслышал Хасбулатов.

— Да, — орал Павлов. — Немедленно!

— А Лужков в зале?

Артур Чилингаров, один из заместителей Хасбулатова, что-то шептал ему на ухо.

— Юрий Михайлович, вы тут? Ну так идите и объясните, — приказал Хасбулатов, — почему уважаемый депутат… та-ак вот… стоит перед нами весь в крови. На трибуну, на трибуну давайте… и поспешите, пожалуйста…

Лужков быстро и уверенно шел к микрофонам. Его встречал Чилингаров, загородив собой депутата Павлова, — еще секунда, казалось, и он кинется на мэра Москвы с кулаками.

— Позор! — кричал кто-то из зала.

Лужков живо представлял себе старушку с авоськой и еле сдерживал смех.

— Уважаемые депутаты! — начал Лужков. — Режим обеспечения нормальной работы съезда народных депутатов — первоочередная задача столичных властей и всех наших специальных служб, прежде всего — органов внутренних дел и кремлевской охраны. Но я хотел бы обратиться и к самим депутатам: пожалуйста, вежливо и достойно ведите себя по отношению к москвичам, особенно — ветеранам…

— Что… о?! — заорал Павлов. — Нас убивают, а Лужков тут… нотации читает?! Нам целятся в сердце!

Хасбулатов растерялся, Ельцин растерялся еще больше.

— К черту такого мэра, — вопил депутат Павлов. — Съезд! Предлагаю! Лужкова прямо сейчас — в отставку! Голосуем! Руслан Имранович! По ведению! Ставьте на голосование: соответствует ли работа мэра Лужкова тем нормам, которые…

Так легко, так заразительно Лужков, наверное, никогда не смеялся.

— А чему… та-ак вот… Юрий Михайлович, вы радуетесь, я не понял, — удивился Хасбулатов. — Вы видите настрой большинства депутатов…

— Вижу, Руслан Имранович! Потому и смеюсь.

— Над кем?! Над кем вы смеетесь? — возмутился Хасбулатов. — Над съездом? Или над депутатом Павловым, который кровью здесь истекает? У трибуны?..

— Уважаемый Руслан Имранович! — начал Лужков. — Депутат Павлов, избитый бабушкой, вызывает… вы правы, чувство глубокой жалости… И к старушкам он больше не подойдет. А радуюсь я тому, что избирал меня не съезд, а москвичи, так что отправить мэра Москвы в отставку у съезда не получится: руки коротки!

Лужков легко сошел с трибуны, и к нему тут же присоединился Чилингаров:

— Юра, тикаем, — шептал он. — Руслан просил аккуратно тебя вывести…

— Старушка, старушка, — бормотал Чилингаров. — Имя твое неизвестно, подвиг твой… — слушай, это Михалков, говорят, сочинил, не знаешь?..

— Знаю, — кивнул Лужков. — Он.

Хасбулатов развернул к себе микрофоны:

— Съезд продолжает работать, друзья. При регистрации нас было более тысячи человек. А сейчас 861. Где другие? Куда делись? Может, их тоже старушки обидели?.. Я предлагаю: давайте мы прямо сейчас послушаем отчет председателя правительства. — Согласны? Да… не шумите вы, я ж только советуюсь! А? Не слышу… Депутат Павлов, не стойте здесь как истукан, вернитесь уже на место, на вас больно смотреть… — Так что по финалу, друзья, ориентироваться надо на воскресенье и целесообразно обсуждать оба доклада сразу: Хасбулатова и Гайдара.

В сравнении, так сказать…

В зале началась перебранка, но все понимали, что Хасбулатов сейчас продавит свое решение; он напоминал удава, железным кольцом обхватившего микрофон.

В своем кругу, среди доверенных, Хасбулатов называл съезд «советом рачьих, собачьих и курячьих депутатов» — цитировал Бориса Савенкова, авантюриста.

— Вот я и предлагаю, коллеги: надо поскорее заслушать отчет правительства. И — сразу начнем полемику… А? — Хасбулатов улыбался и делал вид, что его волнует каждое возражение. — … Я не ухожу в сторону, депутат Перуанский… я просто предлагаю: дадим слово Егору Тимуровичу и — сразу — депутатам. Вон, коллега Исаков. Он же говорил у нас только о Гайдаре, а это нерационально, Гайдар еще не выступал… Короче, так: в соответствии с регламентом ставлю на голосование предложение Председателя Верховного Совета немедленно предоставить слово Егору Тимуровичу.

Электронная группа, не спите… запускайте машину. Прошу голосовать, коллеги… Идет голосование… Прошу не отвлекаться, запущено голосование…

Шумейко удивленно взглянул на Анатолия Борисовича.

— Поворотик.

— И не последний… — вздохнул Чубайс.

Не сговариваясь, они оба посмотрели на Ельцина. Ни один мускул не дрогнул сейчас на его лице. Красивый человек! — подумал Чубайс. — Лицо Ельцина — это действительно событие. Если бы Ельцин выглядел так, как Полозков или Прокофьев, чьи лица — это большие, распухшие бородавки, кто бы Ельцина избрал?

Гайдар вытащил из портфеля папку с докладом. Он тоскливо глядел по сторонам, и Чубайс подумал, что Гайдар в эту минуту как бы прощается с залом… вот, мол, финал, сегодня — последний день премьерства, ибо у всех депутатов, почти у всех, глаза, как у голодных собак.

«Се тот день, се тотчас…» — прошептал Гайдар, взглянув на Шумейко.

— С богом, Егор Тимурович… — кивнул он.

Недалеко от Гайдара, в проходе, сидел депутат в красном пиджаке. Его не интересовало, как всех, что происходит там, на сцене, он смотрел только на Гайдара и злился. Гайдар старался не смотреть в его сторону, но взгляд был такой злобный, что Гайдар чувствовал его даже кожей.

Руслан Имранович внимательно смотрел на табло.

— «За» доклад Гайдара 785 человек, уважаемые делегаты. «Против» 24. «Воздержалось» 13. Слово предоставляется исполняющему обязанности председателя правительства Гайдару Егору Тимуровичу…

Гайдар быстро, уверенно шел к трибуне.

Депутат в красном пиджаке вскочил и бросился ему навстречу.

«Сейчас ударит…» — подумал Гайдар.

Он беспомощно остановился.

— Простите, автограф… можно? — спросил депутат в красном пиджаке.

И протянул ему свой блокнот.

Гайдар опешил:

— Давай!

Гайдар встал на трибуну, настроил микрофоны и начал говорить, напряженно всматриваясь в зал.

— Уважаемые делегаты! Чуть больше года назад приступило к работе наше правительство. С самого начала мы представляли себе, какой огромный груз ответственности ложится на наши плечи. Можно сколько угодно изучать чужой опыт, строить теоретические модели, проводить социологические исследования, изучать болевые точки экономики, но, пока не начнутся реальные преобразования, никто не скажет, как отреагирует огромная, не знавшая (в трех поколениях] рынка страна на принципиально новый механизм социально-экономического регулирования, не произойдут ли сбои в основных системах жизнеобеспечения, не возникнут ли неконтролируемые социальные конфликты в сверхмилитаризованном, начиненном ядерным оружием государстве…

Ельцин справился наконец с наушником, который все время вылетал у него из уха, и с любовьюсмотрел на Гайдара.

Услышав о ядерном оружии, Хасбулатов насторожился. «Как же он ненавидит ядерное оружие…» — подумал Хасбулатов о Гайдаре.

— Страх перед этой ответственностью, — энергично говорил Гайдар, — сковал энергию последних союзных правительств и привел к краху Советского Союза. А бесконечные дискуссии о том, с чего лучше начинать — с приватизации или либерализации, закончились тем, что за полгода разговоров, к 1 января 92-го, в Российской Федерации было приватизировано всего 107 магазинов, 58 столовых и ресторанов, 36 предприятий службы быта…

Зал затих: Гайдара слушали.

— Именно в этой ситуации, — уверенно продолжал и.о. премьер-министра, — когда все мы устали от пустых разговоров о реформах, когда всем было ясно, что старая система совершенно не работает и разваливается на глазах, Борис Николаевич Ельцин твердо взял на себя ответственность за то, чтобы практически начать реформы…

Чубайс любовался Гайдаром: он говорил так резко, словно вколачивал гвозди в стену.

— Мы могли бы и дальше, друзья, заниматься приятными дискуссиями о том, в какой последовательности надо осуществлять сегодня экономические реформы, но, получив в руки рычаги управления, мы — Гайдар вдруг на секунду остановился: «получив в руки рычаги управления» — некрасиво сказано, коряво… не выправлен доклад, совершенно не выправлен, так бывает, когда правишь текст быстро и на коленке, — положили в основу своей работы простой принцип. Если старая система не работает, значит надо все сделать для того, чтобы побыстрее запустить рыночные механизмы.

Гайдар осторожно взял стакан с водой и сделал глоток.

— Да, эти механизмы несовершенны, — начал он. — Но производство начинает потихоньку откликаться на изменяющийся народный спрос. Директора предприятий стали заботиться о проблемах сбыта, а заботы людей о приобретении продуктов сейчас отходят на второй план…

Чубайс поймал себя на мысли, что здесь, в этом зале, Гайдар сейчас — сильнее всех. И говорит он так, будто страну за грудки держит, хотя он, между прочим, голову положил на эту плаху… нет, молодец, действительно молодец… он, похоже, даже кайф ловит от того, сколько у него сейчас врагов и что в их руках его голова — а ну как не получится ее задушить?

— Вы помните, господа делегаты… вы… вы, конечно же, помните тональность дискуссий осенью прошлого года, — наступал Гайдар. — Речь тогда шла об угрозе массового голода, паралича транспортных систем, о развале государства и общества…

— И это при урожае в 100 миллионов?! — выкрикнул вдруг кто-то в первых рядах. — Ты, Гайдар, либо шайкой прикройся, либо крестик сними…

Ельцин удивленно поднял брови, но Гайдар упрямо шел вперед, сбивая раздавшийся в зале смех своим энергичным напором.

— И ничего не случилось, друзья! Угроза голода и холода уже не стоит! Магазины сейчас забиты товарами! В Россию пришел реальный импорт, и тяжелейший период адаптации к реформам заканчивается без крупных социальных катаклизмов. Парадоксально, но факт: а 10 месяцев тяжелейших реформ потери времени от забастовок сократились в 6 раз! Труднее стало выводить людей на улицы, товарищ Зюганов… — Гайдар оторвался от текста и поискал Зюганова в зале глазами, — не даст мне соврать! Почему, когда немцы брали — один за другим — наши города, бойцы Красной армии не перебили генералов и комиссаров, допустивших Гитлера аж до Москвы, и не сдавались колоннами на милость победителя? Почему в блокадном Ленинграде не было массового восстания — людей, обреченных на смерть? Так и сегодня, друзья: если в апреле 92-го мы имели 152 забастовки и 154 тысяч участников, то в октябре на улицах и площадях бастовали лишь три тысячи человек.

Это значит, — наступал Гайдар, — что при всей тяжести нахлынувших на страну преобразований наш народ оказался гораздо прозорливее, чем считали многие, не слишком уважающие этот народ политики!

Все люди России понимают сегодня необходимость преобразований, хотя мы все-таки чуть отстаем сейчас от выполнения заданий по программе приватизации на 92-й. До конца года, друзья, будет приватизировано еще 40 тысяч предприятий, — пообещал Гайдар, оторвавшись от текста доклада. — То есть делаются реальные шаги к многосекторной экономике. Мы были вынуждены начать реформы с нулевыми валютными резервами и с обязательством выплатить в 92-м около 20 миллиардов долларов задолженностей, на обслуживание которых денег не было совершенно. Но правительству удалось добиться отсрочки этих выплат и привлечь еще 14 миллиардов долларов кредитов, профинансировав таким образом весь критический импорт и прежде всего — импорт зерна, импорт медикаментов.

Да… мы были на грани, господа! Если бы, — Гайдар вдруг расплылся в улыбке… — и если бы у нас не было этих миллиардов, голод весной 92-го был бы абсолютной реальностью!

Он ждал, что ему сейчас зааплодируют, и один-два хлопка действительно были. Обсуждая проект доклада, Шумейко говорил, что съезд гневно взорвется, услышав о «40 тысячах», он предлагал эту детальубрать из доклада, но Шумейко ошибся: Гайдар по-прежнему подкупал своей энергией, пронесло…

— Небольшие неудачи… — продолжал Гайдар, — настигли нас в области укрепления рубля. Темпы увеличения денежной массы в течение первых месяцев росли медленно, но в июне произошло заметное ослабление кредитно-денежной политики и темпы роста денежной массы сразу взметнулись аж до небес…

Гайдар выдержал паузу и вдруг резко повернулся к Хасбулатову:

— Это сразу сказалось, Руслан Имранович, на курсе доллара к рублю. Я не хотел бы сейчас… — усмехнулся он, — углубляться в историю, кто был инициатором государственного кредитования предприятий в таком объеме…

Хасбулатов, что-то тихо обсуждавший с Чилингаровым, резко повернул к себе микрофон:

— А я напомню, что творилось в стране, Егор Тимурович! Хотите? Пожалуйста! Если бы Верховный Совет тогда не вмешался, то уже к июлю… та-ак вот… было бы еще 6 миллионов безработных. И они бы перевернули страну. Разве Верховный Совет, господа, мог остаться в стороне?.. Поддержите, коллеги!

Зал недовольно загудел. Депутаты не любили, когда им «ставят на вид». Россия, настоящая, коренная Россия была в этом зале представлена совсем неплохо: много ученых, врачей, писателей и видных журналистов, но Гайдара поддерживали только те, кто оголтело поддерживал Ельцина, режим «не пойми какой».

— Можно, конечно… — кривился Хасбулатов, — называть такую кредитно-денежную политику «реформами»… но смерть, коллеги, от этого не перестает быть смертью. А она сейчас растет, растет, растет…

Из зала шли неприятные выкрики, но Гайдар уже никого не слушал:

— Я напоминаю, господа! Позиция Верховного Совета сразу отразилась на курсе рубля к доллару. Итон: всплеск цен по всей стране!

И что?.. — он попробовал опять улыбнуться. — Кто за это ответил?

Депутаты кричали, как голодные чайки над морем, и топали ногами; Хасбулатов громко объяснял Ельцину, что призывать к порядку сейчас бессмысленно!

— Я скажу, — вдруг надменно произнес Гайдар. — Я скажу, кто ответил!

Он мгновенно заставил всех — всех! — себя услышать, хотя был сейчас как под пулями.

— Ответил Президент, господа. Лично… Борис Николаевич. И правительство. Стандартные проблемы, связанные с медленной адаптацией государственных предприятий к новым рыночным условиям, дополнены и резко усилены сейчас произошедшим существенным замедлением расчетов в народном хозяйстве. Реальность в том, коллеги, что государственная собственность в рамках системы правового регулирования по-прежнему неуправляема… — не отрываясь от текста, Гайдар взял стакан с водой, сделал несколько жадных глотков и поставил стакан обратно на кафедру, на самый край.

— Поправить эту ситуацию, — выкрикивал Гайдар, — мы можем только вместе с Верховным Советом! Нам придется реально ограничить права директоров и коллективов тех предприятий, которые по-прежнему являются государственной собственностью… В проекте программы приватизации на 93-й год мы даем регионам право взимать дополнительные муниципальные налоги с тех предприятий, которые наиболее активно сбрасывают с себя сейчас социальную сферу.

Кроме того, коллеги, правительство просчиталось в оценке сезонных факторов российской экономики. Мы были вынуждены перейти на быстрое увеличение кредитования сельского хозяйства и широкомасштабную выдачу льготных кредитов. Так произошла дестабилизация народного хозяйства, когда нам пришлось…

Вдруг раздался пронзительный крик:

— Скажи правду, Егор! Твоя ребятня… министры… русское поле только в кино видели! Просо от зерна не отличают… вот и просрали всё за милую душу…

Раздались громовые аплодисменты.

Невероятно, но факт: Ельцин тоже смеялся. Может быть, он что-то не понял или не расслышал?

— Определенные просчеты, — осторожно начал Гайдар, — были д-допущены в сфере внешнеэкономического урегулирования… — Он чуть заикался. — Мы так и не смогли… отработать действенные м-ме-ханизмы… компенсации валюты. Слишком часто м-меняли механизмы регулирования, слишком далеко пошли по пути расширения прав экспортеров в области сырьевых товаров и в-вместе с тем не сформировали систему государственной поддержки экспорта продукции высокой степени обработки…

Его никто не слушал. Аудитория, потерянная на минуту, может быть потеряна навсегда. А тут вдругвыяснилось, что и слушать-то некого, с трибуны летят просто слова и фразы, жизни в них нет.

Гайдар нервничал.

— Докладываю съезду! — выкрикнул он. — В результате ослабления кредитно-денежной политики мы вышли на уровень инфляции, соответствующей 25 % в месяц. Это предельно близко к технической границе гиперинфляции, когда происходит резкое ускорение обращения денег, нерегулируемое бегство от них с фатальными последствиями для экономики и целостности государства. Но мы могли бы привести и другие цифры, свидетельствующие о слабых, но все же, позитивных сдвигах, происходящих сейчас в экономике! Скажем, производство видеомагнитофонов. В ноябре оно выросло в 2,1 раза, телевизоры подросли на 35 %. Производство посуды увеличилось в 3 раза, а производство стиральных машин — на 28 %…

— Посуда — это здорово! — крикнул то-то из зала. — Молодец!

— Эти цифры, — сообщил Гайдар, облизав губы, — я получил буквально вчера. Так как же все-таки стабилизировать ситуацию, заложив основы оздоровления экономики?

— Как? — закричал депутат Павлов. — В отставку! И оздоровим! Обыкновенный губошлеп!

Гайдар оторвался от доклада, поднял глаза:

— У правительства есть ответ на этот вопрос.

Ему показалось, что его сейчас сгонят со свистом.

— Секта! — кричал Павлов. — Фанатики! Смерть принесли…

— Так… тихо в зале, — просил Хасбулатов. — Депутат Павлов, вы уже выздоравливаете? С головой все в порядке? Не мешайте тогда Егору Тимуровичу, он и так волну…

— …чуть живой… — бросил кто-то из первых рядов.

— Во вчерашнем выступлении, — бормотал Гайдар, — Руслан Имранович сформулировал диагноз альтернатив, стоящих перед страной! Есть две базовые модели развития общества: монетаристская, то есть американская модель, и социально ориентированная — европейская. По образцу Швеции. Нам надо выбрать, в каком обществе мы будем жить: в скандинавском или американском…

Депутаты, человек пятьдесят, не меньше, старались особенно — они вопили, пытаясь перекричать друг друга:

— Что?.. Что, Гайдар?!

Гайдар съежился.

— И исходя из этого, — докрикивал он с какой-то жадной настороженностью, — строить экономическую политику в России. Попробуем наложить эту дихотомию на те практические вопросы, по которым у нас существуют сейчас разногласия с Верховным Советом…

«Это конец, — подумал Чубайс. — Теперь точно отставка…» Из зала выходили даже сторонники.

Ельцин не расслышал, что сказал Гайдар: переспрашивал у Филатова.

— Про-о-шу не шуметь, та-ак-вот, — встревожился Хасбулатов. — Не надо выкриков, друзья… некрасиво это. Мы же ставим крупные проблемы… На все вопросы Егор Тимурович ответит позже, когда мы перейдем к обсуждению доклада. — Комиссия по регламенту… я правильно говорю? А вы продолжайте уже, Егор Тимурович, не молчите! Трудно говорится понимаю… когда выкрики…

К Чубайсу нагнулся Шумейко:

— Толя, валить надо… пока не поздно. Обидеться, что Егору не дают говорить.

— Уерен?.. — прошептал Чубайс.

— Без вариантов. И виноват будет Хае: не справился с публикой.

— Пишу шефу, — кивнул Чубайс. — Уйдем вместе с ним.

В третьем ряду неожиданно поднялся Зюганов:

— А по какой модели идет Китай? — вдруг громко спросил он. — Американской или скандинавской?

Гайдар сник:

— Преступное промедление с проведением экономических реформ тянет нашу страну в пучину слаборазвитости, — договаривал он. — Сорваться с этой тропинки — элементарно, если не начнется созидательная и ответственная работа всех органов власти Российской Федерации. Спасибо!..

Он сложил все свои странички обратно в папку, допил воду из стакана и тяжело сошел с трибуны.

Раздались неуверенные аплодисменты и сразу смолкли, будто обрезало. Шумейко хотел обнять Гайдара, но Гайдар отстранился: пот лил с него ручьем, он измученно жал министрам руки и очень хотел, чтобы Хасбулатов объявил сейчас перерыв.

«Год работы, а где результаты? — думал Чубайс. — Производство видеомагнитофонов — результат?» Доклад Гайдара дважды обсуждался кабинетом и никому не казался таким убогим.

«Напиться, что ли?.. — подумал Чубайс. — Шумейко сегодня точно напьется…»

Все как-то забыли о Ельцине, никто не смотрел в его сторону: он сидел какой-то побитый, несчастный, явно растерянный и даже дышал сейчас тяжело…

Россия, ты где? Куда ты делась, родная? Такие ветры клокочут вокруг, такие бураны раскрутились сейчас на твоих полях, а ты — вдруг — покорно опустила голову, словно плевать тебе, Россия, что скоро от тебя вообще ничего не останется: опустевшие деревни и опустевшие люди…

«Может, он и пьяница, — говорил Клинтон о Ельцине в ближнем президентском кругу (а внимательный, педантичный Строуб Тэлботт помечал его слова в своем дневнике), — но Ельцин — это лучшее, что может перепасть нам в их давно сбрендившей стране…»

Молодец Клинтон! Хорошо формулирует. Сбрендившая страна — просто в точку. Клинтон прав: в стране Пушкина и Менделеева, Чайковского и Льва Толстого — да, Ельцин сейчас — это лучшее, конечно. Однозначно!

Никто не знает: 13 марта 1943 года Гитлер находился в Смоленске.

Специально прилетал, сволочь! Посмотреть на русских людей. Гитлер молча ходил по улицам и всматривался в прохожих. В лица мужиков и баб. Он пытался понять, что это за люди такие, кому он сдает войну.

Гитлер проигрывал (как Наполеон когда-то) впервые в жизни.

Прежде Гитлер посмеивался над Бонапартом, считая его слабаком. А сейчас, после Сталинграда, он лихорадочно пытался понять, что могло случиться с Бонапартом в России, почему Бонапарт, взяв Москву, чуть не сошел с ума и стремглав бежал от собственной победы?

Наполеон буквально на блюдечке преподнес Кутузову победу над собой!

А русские люди там, в Смоленске, понятия не имели, что по их улицам разгуливает Гитлер.

Ходит, ходит, ходит…

Кто вы такие, русские?

Ельцин дал такую свободу, что для большинства людей умереть стало проще, чем жить.

Клинтон готовился к первому бюджету в Конгресс. Ему очень важно отложить в американском бюджете «что-нибудь для Ельцина».

Отложил. Перед съездом Ельцин неожиданно вызвал в Кремль Гавриила Попова.

— Если вы станете премьером, сколько времени вам нужно, чтобы переделать страну?

— В хорошем варианте, — задумался Попов, — 10 лет, в среднем — 15, в плохом — 20. Быстрее я не берусь, у нас не страна, а огромный военный завод.

Ельцин прошелся по кабинету.

— Я не хуже вас, Гавриил Харитонович, знаю эти заводы. Американцы настаивают на Гайдаре и дают, если будет Гайдар, 37 миллиардов долларов. Как бы вы поступили на моем месте?

— 37 миллиардов, — засмеялся Попов, — перевесят кого угодно! Если у вас, Борис Николаевич, будут 37 миллиардов, каждый из тех сроков, о которых я сказал, можно сократить на 5 лет.

— А Гайдар берется переделать Россию за полтора года!

— Он не чувствует разницы между риском и авантюрой.

— Да?

— Да.

Разговор на этом закончился…

Транши и кредиты как политическая взятка. В обмен на ликвидацию самых опасных для США заводов советского оборонного комплекса. Клинтон так и говорит: Борис Ельцин «на суровую любовь напрашивается»…

Что такое «суровая любовь»? не ясно? — Зато идеологически все построено так, будто Россия выбирает сейчас между Сталиным и Чубайсом.

Именно так, выбирайте, люди: или Сталин (ГУЛАГ), или свобода и новое, демократическое, молодое правительство.

Сразу, буквально на следующий день после инаугурации Клинтона, Президент России умоляет его о срочной встрече. С порога Ельцин заявляет: российская армия будет сокращена почти на миллион человек, вдвое, пусть Президент Совединенных Штатов не сомневается — это уже решено.

Позже, выступая на встрече с начальниками объединенных американских штабов, Клинтон скажет:

«Господа! Политика в отношении СССР и его союзников убедительно доказала правильность нашего курса на устранение одной из самых сильных держав мира, а также сильнейшего военного блока[47]. Используя промахи советской дипломатии, чрезвычайную самонадеянность Горбачева и Ельцина, мы добились того, что хотел сделать Президент Трумэн с Советским Союзом посредством атомной бомбы. Но — с одним существенным отличием: мы получили сырьевой придаток, Россию, не разбитую нашим атомным ударом.

Да, мы потратили на это немало денег, но мы близки к тому, что у русских называется самоокупаемостью за последнее время мы и наши союзники очень дешево, почти бесплатно, получили различного сырья из России на 15 миллиардов долларов: сотни тонн золота, драгоценных камней и многое другое, о чем я даже здесь не могу сказать.

Под несуществующие проекты, в которые поверили русские, нам передано из Москвы свыше 20 тыс. тонн меди, почти 50 тыс. тонн алюминия, 2 тыс. тонн цезия, бериллия, стронция…

Господа, идеологически расшатав основы СССР, мы сумели бескровно вывести из перманентной войны за мировое господство государство, всегда составлявшее основную конкуренцию Америке…» — и т. д. и т. п.

Сильная речь гордого человека. — Судьба России и в самом делеуже решена, главная забота Козырева и Мамедова, ведущих дипломатов Ельцина, исхитриться и представить современные российско-американские отношения таким образом, чтобы Ельцин, по словам Мамедова, «не торчал бы так явно из заднего кармана США»…

Тоже: хорошие слова. Точнее, образ.

Президента Российской Федерации.

Уважаемый господин спикер Палаты представителей!

Уважаемый Президент, сенаторы, уважаемые члены Конгресса, дамы и господа! Я имею высокую честь выступить здесь, в Конгрессе великой свободной страны, как впервые за тысячелетнюю историю России всенародно избранный Президент. Коммунистический идол, который сеял на земле социальную рознь, вражду и беспримерную жестокость, который наводил страх на человеческое сообщество, рухнул.

Рухнул навсегда. И я здесь для того, чтобы заверить вас: на нашей земле мы не дадим ему воскреснуть.

Он за минувшие десятилетия научил нас: коммунизм не имеет человеческого облика. Свобода и коммунизм — не совместимы.

Мы чувствуем колоссальную ответственность за успех наших преобразований не только перед российским народом, но и перед гражданами Соединенных Штатов Америки, перед всем человечеством. И я хотел бы закончить свое выступление словами: «Господи, благослови Америку».

Речь бывшего кандидата в члены Политбюро ЦК КПСС…

Вся жизнь. Во славу «коммунистического идола».

Музыка для России, короче говоря, заказана. Гектор Берлиоз, «Шествие на казнь».

Лучшее, что создал Берлиоз. В ночь перед собственной свадьбой.

Понимаешь, Россия? Скоро, очень скоро ты станешь, как предрекает Ходорковский, только «территорией для охоты».

Зато какой рынок для наркотиков открывается: бывший Советский Союз и, прежде всего, Россия!

Осталось-то всего ничего: подобрать такую «дырку» в небе России, точнее — такой аэропорт (лучше всего где-нибудь на Кавказе, в Чечне), чтобы наркотрафик сразу встал «на широкую ногу».

Опыт есть: начиная с 1916-го, перед революцией колумбийский кокаин свободно продавался в аптеках Москвы и Петрограда и стоил дешевле папирос. Россия не знала, что такое кокаин. А тут тонны!

Почему никто не говорит, что крупнейшие российские наркодилеры (бывшие советские офицеры, работники спецслужб, хотя кто-то явился из серьезного, не уличного криминала) на первых порах обучались… дело-то новое, серьезное… в Ларнаке и Бейруте, в соответствующих (и как бы частных, не натовских) структурах[48].

Ну, а тем гражданам России, кто победнее, им и водки достаточно. Лучше — «паленой».

Прежде даже таких слов не было: «паленая» водка. Люди если и травились, то денатуратами или техническим спиртом, если их — спирт и денатурат — можно было где-то украсть.

Сейчас — «паленая». Сотни заводов и заводиков, прежде всего на Кавказе, в Северной Осетии. То есть целя индустрия, причем поставки — только в Россию; соседняя Грузия не знает, что такое «паленая» водка.

Что надо, чтобы быстро убить любую страну — и большую, и меленькую? — Как что? Отнять у нее молодежь.

А за безопасность Европы («сегодня — дети, завтра — народ») не надо беспокоиться; все «под контролем»; в США вот-вот будет переправлен почти весь 235-й русский уран, 500 из 524 тонн, наработанных и обогащенных за последние полвека.

И не потому, что он, этот уран, нужен Америке. После Хиросимы и Нагасаки США наработали у себя почти 600 тонн урана. Для американцев главное, чтобы его у России не было. Ракетные войска («Воевода» — в первую очередь) сокращаются безжалостно. В СССР было более 50 ракетных дивизий. Сейчас останется (так Ельцин решил) 12.

К 2000-му российские РВСН будут сокращены (есть такой план) до двух дивизий. И — только ракеты шахтного базирования. «Адреса» шахт хорошо известны и натовской, английской и китайской разведкам. У Соединенных Штатов есть шанс сбить «Воеводу» во время пуска, «Воевода» летает на гептиле, на ее «заправку» уходит два с половиной часа, «заправку» хорошо видно из космоса, за «Воеводой» всегда тянется могучий реверсный след.

И еще: ракета «Молодец», железнодорожные составы, когда ракета с ядерным зарядом, спрятанная в обычном — с виду — товарном вагоне, мгновенно стартует прямо из вагона, который становится для нее «космодромом», причем где они находятся, эти ПЖРК… ищи, как говорится, ветра в поле, ибо за ночь они могут переехать куда угодно, так вот: ракета «Молодец», все четыре состава, полностью уничтожены. Вся документация по ним — тоже уничтожена, точка!

Лучшее, самое дешевое и самое опасное оружие XX и XXI веков: ядерные ракеты. Сократили, «друг Билл» может играть на саксофоне спокойно.

Президент Клинтон о Президенте Ельцине: «Мы ему нужны гораздо больше, чем он нам… Вопрос не в том, кто кого перегонит в этой глобальной эстафете, вопрос в том, сумеем ли мы эффективно помочь Ельцину одолеть его внутренних противников».

Да, очень важно иметь рядом человека, который подойдет, обнимет тебя и скажет: «Все, родной, кранты…».

Россияне протестуют, но шепотом.

По всей стране, но шепотом.

Только шепотом.

В 91-м на Рязанщине было 480 сельских школ. К январю 93-го останется 77.

Укрупнены. Работать некому. Прежде всего — некому работать. Потому и укрупнены. Да и учить некого, бегут люди из деревень, так что рожать сейчас — не ко времени.

Те детишки, кто пока остался, вынуждены ходить — каждый день — по 3–7 километров. В школу. И из школы. От деревни к деревне.

Губернатор купил для детей небольшие автобусы, но они постоянно ломаются, дорог-то нет, тем более — между деревнями. Можно, конечно, жить в специальных интернатах при школах, но эти интернаты больше похожи на спецприемники для беспризорников: в них процветает «УЕ» — «уркаганское единство», новая подростковая «культура», по сути — жесткое приглашение в банду.

Да — Клинтон спасет Россию! Главное для Клинтона — чтобы Ельцин был!

Так где они, новые Козьма Минин и Дмитрий Пожарский? Кто из нынешних… борцов… достоин памятника на Красной площади? Может быть, Зюганов?

Шепот — как русское бесславие. Не анекдоты, как в сталинские годы, от руки написанные транспаранты у Лобного места, как в 68-м, нет: повсюду, «от Москвы до самых до окраин», какая-то дикая, невероятная, неслыханная усталость всего народного организма.

В 49-м товарищ Мао беседовал в Кремле с товарищем Сталиным. Вот, говорит, товарищ Сталин, войну мы выиграли, соцлагерь построили. Какая теперь главная задача? Что нам надо в первую очередь?..

«Что надо, что надо… — буркнул Сталин. — Надо, чтобы люди работали…»

Так что же это была за работа такая, если вся страна вдруг утратила свои лучшие качества? Если народ надорвался? И даже гордость свою потерял?

В Курске банда бомжей надругалась над девочкой 14 лет. Сначала ее — по кругу — изнасиловали, потом привели на центральную площадь города, к Вечному огню, здесь зарезали, расчленили, приготовили шашлык и зажарили шашлык… на Вечном огне, сбегав куда-то заводкой…

Во Владикавказе, на проспекте Коста, тоже горит Вечный огонь. В 92-м его несколько раз выключали. Городские службы не платили за газ, и Вечный огонь — просто выключали.

Рядом с ним, прямо у стелы, специалисты Горгаза, сейчас — ОАО, поставили счетчик. Там, где газ, там везде счетчики, в каждой квартире, почему же Вечный огонь должен быть исключением?

В Петербурге, прямо в скверике у Медного всадника, на траве, режиссер Логинов снял 20-минутный порнофильм: групповой секс, 30 человек, трое «актеров» — дети.

Проходивший мимо милицейский патруль сначала оторопел, но за взятку в 300 долларов милиционеры грудью встали на защиту «кинематографистов» и с удовольствием, дубинками, разогнали зевак, среди которых были и иностранцы.

Режиссер Логинов дал интервью «МК»: теперь у них в планах — Красная площадь. И не 30 человек, а триста: лучшие проститутки Москвы!

Почему же не поработать, если продукция пользуется спросом?

В Москве, на Манежной площади, Марат Гельман, известный «галерейщик», сын лауреата Государственной премии СССР, драматурга Александра Гельмана, лично колол на дрова русские иконы, схваченные — по сходной цене — у стариков и алкашей.

Из «святых дров» на площади сначала выкладывались «инсталляции», а потом, ближе к ночи, запылал огромный костер: по замыслу «художников», Россия с этой минуты начинает жить новой жизнью, «свободной от любого старья»…

На Таганке открылся «Парк-авеню». Первый в столице публичный дом для школьников 14–15 лет.

«Порог согласия» снижен — Верховным Советом — до 14!.

Вперед, ребята! Можно!

Туалеты в «Парк-авеню» были так сконструированы, что благодаря скрытым камерам и телевизорам, стоявшим повсюду, дети видели все, что происходит в соседних кабинках — и у девочек, и у мальчиков. И по телефону (здесь были бесплатные телефоны) свободно общались друг с другом, обсуждая увиденное.

Так что же случилось? Почему, когда «демократия» вмазала по России, Россия сразу прогнулась?

Где народная сила? Куда делась?

Был Сталин — были и силы. Потом возник Хрущев, запас прочности — колоссальный, люди, весь народ по-прежнему верили в себя, особенно после побед в космосе, но дух (Россия всегда духом сильна) уже поблек: лидер был смешной, даже пиджаки носить не умел…

Потом Брежнев — миллион анекдотов.

Потом Горбачев…

Если костер правильно и заботливо разложен, огонь сам ударит с небес. Народ встрепенулся, увидев Ельцина, но головы быстро поникли — опять от стыда.

От собственного выбора, так сказать.

Если народ не верит в свои силы, в себя, если народ, ужаснувшись своему выбору, переходит на шепот, такой народ не скоро поднимется с колен, да и зачем с них вставать-то, с колен, если жить на коленях — это выгодно; человека, стоящего на коленях, не каждый ударит, уже хорошо…

— Ну и шта-а?.. Шта теперь?

Ельцин криво, исподлобья смотрел на Чубайса.

Рядом с рабочим столом Президента, у стены, стоял большой телевизор. Съезд принял предложение Хасбулатова работать до ночи, на трибуну один за другим поднимались депутаты и говорили решительно и зло.

Ельцин не выдержал, схватил пульт и выключил звук. Сердце болит, у Ельцина все время болит сердце, но на душе так тяжело, что он сейчас почти не чувствует боли.

Над порталом собора Парижской Богоматери высится статуя святого Дениса, который смиренно несет в руках собственную голову.

Почему святой Денис так похож на Ельцина? Одно лицо!

— Ну… шта-а, я спрашиваю?..

«Интересно, — подумал Чубайс, — у африканских питонов такие же глаза?»

Министры молчали. Чубайс тоже молчал.

— Не хотим-м, значит, отвечать Президенту?

Речь Чубайса к съезду так и лежит у Чубайса на столе. Почему Ельцин не предложил ему выступить? У Чубайса магнетическая энергия воздействия на людей, он обладает даром спасти любую ситуацию, самое время выйти сейчас на трибуну

— Я не знаю, Борис Николаевич, что вам сказать, — ответил Чубайс.

Получилось искренне, с болью.

— Не хочу разочаровать… ненароком… Президента России, — уточнил Чубайс. — Не люблю разочаровывать.

Как голодные кошки, готовые вцепиться друг другу в горло, за столом сидели: Гайдар, Шумейко, Черномырдин, державшийся, впрочем, особняком, Чубайс, Нечаев, Шохин, Шахрай, Полторанин, Баранников, министры-силовики и генеральный прокурор Степанков.

— Две-три минуты, Борис Николаевич, — попросил Чубайс, — и я отвечу…

Если бы он знал, что сказать! Ельцин может взорваться. Доклад Гайдара на съезде — это еще не катастрофа, но если Ельцин взорвется…

В глазах у Ельцина — слепая тоска. Одутловатое лицо, прыщи, как опята… — да и он, Чубайс, сейчас как… запечатанный конверт.

— Ответите?! Крутили языками, п-понимашь, а теперь один крик… между собой? Нет больше своей линии? Засосались на дно?..

Ельцин и сам сейчас какой-то приплюснутый: Гайдар все время пытался что-то сказать, но Ельцин так в конце концов на него рявкнул, что Егор Тимурович свалился обратно на стул и закрыл лицо руками.

Какже они кричали друг на друга, — о! Ельцин даже представить не мог, что его министры так ругаются между собой.

Гайдар (жалобно):

— Давайте все-таки о деле…

Он сидит, как воробей на жердочке, и пот с него льет ручьем…

Шум усиливается.

— О деле?.. — подхватывает Полторанин. — Давай, Егор, о деле — ага! Я тут намедни… изучал в отприватизированной нами России цены на березовые дрова. Что я скажу? Видно, не уродилась в этом году береза…

Снова шум (Полторанин раздражает, его шутки — всегда не вовремя).

Хмурится Виктор Степанович Черномырдин. Он недоволен больше всех.

— Я продолжу… — Черномырдин попытался всех успокоить. — Да не кричите вы… знаем мы тех, кто кричит!

Он настроен сейчас очень решительно.

— Все вопросы, поставленные на съезде, — начал Черномырдин, — я предлагаю собрать в одно место. Правительство — это не тот орган, где можно только языком. Ясно говорю? — Черномырдин строго рассматривал членов кабинета. — По-моему, ясно, — заключил он.

Ельцин молча ходил по кабинету и ни на кого не смотрел.

— Говорили, — продолжал Черномырдин, — даешь эмиссию на 330 триллионов. Было? Было. Дали? А мы всем даем! Экономике, кричат, нужен кислород. А я так понимаю: это один раз дыхнешь, потом… — Черномырдин нахмурился еще больше, — только дрыгнуть останется…

Никто не засмеялся.

— При такой политике, — наступал Черномырдин, — когда 330 триллионов мы дали на тупую эмиссию, мы еще долго будем жить при смерти. Ясно?

— Ясно-ясно… — согласился Ерин, хотя он ровным счетом ничего не понял.

— Мы наступаем на грабли, а потом нас поднимут на вилы!.. — заключил Черномырдин.

— Да не лезьте уж, не ваше… — вздохнул Нечаев.

Он тоже очень устал.

Ельцин остановился:

— Причем тут эмиссия? Вы сейчас о чем?

— Я о сегодняшнем, Борис Николаевич! — повернулся к нему Черномырдин. — По докладу правительства я бы поставил… твердую неудовлетворительную оценку, других оценок я вообще не знаю. И всегда говорю все как есть. Чего мне стесняться?.. Если я — еврей, чего мне стесняться? Но я не еврей! — Одним словом, успехов не много, но у нас… есть правительство. Мы его имеем. И сейчас важно делать все по-людски! Полгода назад я предлагал подкинуть на севера 29 миллиардов рублей. Помнишь, Нечаев? Не помнишь? Значит, сходи к врачу, проверься. Мы тогда, Борис Николаевич, — Черномырдин опять повернулся к Ельцину, — не дали. А потом испугались, что люди в ящик сыграют, и выдали 272.

А если б сразу дали, нам бы не пихали потом депутаты… и вообще был бы к нам позитив. Егор Тимурович все время повторяет, что нам многие завидуют… а я скажу, это все равно что беременной бабе завидовать за час до родов!

Никто не засмеялся, даже Полторанин, который обычно смеялся громче всех.

— Почему я так перпендикулярно увязывают эти вопросы? — спрашивал Черномырдин. Он все не сводил с Ельцина глаз и ловил сейчас даже малейшие колебания воздуха. — А потому, товарищи, что мы с вами вприпрыжку занимаемся прыганием! И этот факт сидит у меня в голове, как первородный грех. Я постоянно твержу, как пономарь, уже язык сожрал: наша задача сейчас — быстро разделать то, чего мы уже много наделали. Пора всем понять, где мы сейчас находимся…

— Где, где… — вздохнул Нечаев. — Отпоют нас за милую душу…

Полторанин поднял голову:

— А кто в роли священника? — заинтересовался Полторанин. — Борис Николаевич или депутаты?

И громко засмеялся.

— Отпоют… значит звона по России будет больше… — заметил Шахрай.

— На хрена мне звон? — насторожился Черномырдин. — Мы, товарищи, должны быть счастливы, что у нас есть Борис Николаевич, что такой… непреклонный человек нас ведет. И еще очень важно, чтобы страна сейчас не озверела от демократии, то есть надо делать то, что полезно людям, а не то, чем мы тут занимаемся!

Ельцин согласно кивнул головой и опять ничего не сказал.

Самое тяжелое — это запах. Над столом стеной стоял густой запах пота. И перегар: выпил, похоже, только Грачев, но выпил он сразу за всех.

— Я заканчиваю, — строго предупредил Черномырдин. — Россия может, товарищи, стать со временем полноценным еврочленом, только в их члены мы всегда успеем. Так что не надо тут: Европа, Европа! Отключим им газ, так они в обнимку к нам жаться будут, чтобы согреться!

Еще раз, товарищи: в их члены мы всегда успеем. А будем спешить — так сразу убьемся мы ведь если куда вступим, так… сразу наступаем и полюбили уже наступать!

— Это точно… — поддержал Грачев. — Дети матерей-одиночек уверены, что их принес козел.

— Кто… уверен? — не расслышал Борис Николаевич.

Грачев вскочил:

— Дети матерей-одиночек, Борис Николаевич.

Ельцин помедлил.

— Каких еще матерей?

— Одиночек! — отрапортовал Грачев.

— Я ничего не понял…

— Это шутка, Борис Николаевич… — объяснил Полторанин. — Про матерей.

— Шутка?

— Шутка. — Грачев опустил голову.

— Сядьте! — приказал Ельцин.

— Есть!

Черномырдин пошел в наступление.

— В Петербурге у нас 25 районов. Это все знают? — Он обвел взглядом министров. — Кто не знает, докладываю: вице-мэр Петербурга Беляев вдарился сейчас в приватизацию ЖКХ. Важнейшие объекты города. — Вопрос: как идет приватизация? Отвечаю: по телефонному справочнику.

— Что-о?.. — очнулся Ельцин. — Это тоже шутка?..

— Если бы! — вздохнул Виктор Степанович. — Вице-мэр Беляев знакомится с ЖКХ и приватизирует объекты по справочнику. В Питере есть вице-мэр Яковлев. Он подтвердит.

Ельцин вздрогнул:

— Что подтвердит?

— Коммунальную реформу. Но это не реформа, а срамота. Я испытываю изумление, смешанное с раздражением: все долдонят — европейский опыт, европейский опыт, а я хочу посмотреть — такой ли уж он европейский?! Вот тот же Беляев. Рыночник… сумасшедший. Хочет за неделю перекинуть ЖКХ в частные руки. Куда его прет? Я хочу понять: если трубы с говном — мои собственные, говно в них больше уже не застрянет?

Черномырдину никто не ответил.

— Вопрос? — продолжал он. — Вопрос. Будут и другие. Относительно говна говорю так: оно не только застрянет, но еще и поперек горла встанет. Это я по опыту говорю. Говно в городе — страшная сила, к говну нельзя подпускать неопытных.

— Виктор Степанович, — взмолился Шахрай. — Можно все-таки чуть… деликатнее?

Черномырдин опешил:

— Тот, кому не нравится правда, утонет первый. Главное сейчас — отобрать у Беляева справочник. Если пионерлагерь учится плавать, важно, Борис Николаевич, вовремя вытащить детишек из воды. Иначе утонут. А трудности… я заканчиваю, товарищи… мы переживем… Не такие мы россияне, чтобы не пережить!

Черномырдин обвел всех победным взглядом и сел на свое место.

— Все, коллеги, не скажу больше ни слова, — улыбался он, — а то я опять что-нибудь скажу!

Ельцин подошел к окну и вдруг резко обернулся:

— Встаньте, Чубайс! С вами Президент говорит.

Чубайс нехотя встал.

Похоже, начинается…

Чубайс вцепился руками в край стола, и Ельцин это заметил.

— Вам шта-а, нездоровится? — поинтересовался Ельцин.

— Нездоровится.

— Ну… сядьте, тогда, — смягчился Президент. — Не надо стоять.

Чубайс сел и опустил голову.

— А… что у вас? Грипп?

— Не думаю. Просто… накопилось, Борис Николаевич. Под 39 сейчас.

Грачев нагнулся к Баранникову:

— Прикинь, генерал… Еще градус, и он — водка.

Шепот человека, у которого сдают нервы… И опять — тишина, только Черномырдин сердито сопел и озирался по сторонам.

— Нездоровится Чубайсу… — бросил Ельцин, расправляя плечи. — М-мне, может, тоже н-нездоровится!.. Но сдаваться я… — он ударил кулаком по столу, — я не собираюсь! И — никому… не дам…

Как будем выходить? — продолжал он, снова возвышаясь над всеми. — Может, распустить съезд? Я жду рекомендаций. Я их… напряженно жду.

Чубайс попытался наконец что-то сказать, но его быстро перебил Черномырдин:

— Борис Николаевич, у меня две новости.

— Начните с хорошей, — попросил Шахрай.

— А кто вам сказал, что есть хорошая?.. — удивился Черномырдин. — Задаю вопрос. Мы не погорячились, что ушли со съезда? Может, нам не надо было усиливать?.. Второй вопрос. Там, — он небрежно кивнул на телевизор, — вышел Тулеев. Может, включить? Послушаем?

— Шта-а?.. — не расслышал Ельцин. — Где?

— Алман Тулеев на трибуне, — пояснил Черномырдин. — Может, послушаем, Борис Николаевич? Как вы считаете?

Амангельды Гумирович Тулеев руководил Кемеровской областью.

— Телевидение существует для того, чтобы выступать с экрана, а не для того, чтобы его смотреть, — пошутил Шахрай, но Ельцин уже развернулся к телевизору, поэтому Шумейко схватил пульт.

— …Любое правительство, коллеги, находится на содержании у своего народа, — говорил Тулеев, — но народу лишь тогда стоит оплачивать деятельность своих правителей, если они служат его интересам и помогают народу стать богачом…

Ельцин нахмурился, в кабинете сразу стало как-то тревожно.

— Вот главный критерий, по которому мы должны оценивать право Президента и правительства на управление страной… — Тулеев небрежно, дрожащими руками поправил очки; было видно — человек волнуется.

Ельцин уважал Тулеева: глубокий мужик, с принципами («Умирай, но хлеб сей!»). В таких людях, как Тулеев, как Полежаев, губернатор Омской области, Тяжлов в Подмосковье, он видел внутреннее родство; оно называется «школа жизни».

— Буш, я уверен, — продолжал Тулеев, держа на вытянутой руке листочки со своей речью, — станет когда-нибудь национальным героем Америки. Он развалил Советский Союз. А еще, коллеги, Буш опрокинул Саддама и имел мощнейший рейтинг доверия. Не такой, как у наших правителей — его по воскресеньям без зазрения совести рисует в «Итогах» журналист Киселев. Достал из-за уха перо, и чем дела в стране хуже, тем выше оказывается у правительства рейтинг. — Нет, коллеги! У Буша был настоящий рейтинг. Но на выборах Президент терпит поражение. Почему? Потому что при Буше в Америке произошло некоторое снижение жизненного уровня народа, особенно в северных штатах.

Давайте и мы, господа депутаты, посмотрим — под этим прицелом — на действия Ельцина и его министров…

У Тулеева было такое выражение лица, будто он один понимает всю громаду событий, обрушившихся на Российскую Федерацию.

Привожу доказательства. Уголь — базис промышленности. Сегодня добыча угля уже на 40 миллионов тонн меньше, чем это было в 1988-м, в момент — прошу внимания! — наивысшего спада темпов роста плодотворно обруганной журналистами и Ельциным советской индустрии…

— Домой охота, — зевнул Грачев, нагнувшись к Баранникову. — Весь день дребедень…

«А почему Тулеев у нас не премьер?» — вдруг подумал Ельцин.

— Денег, коллеги, сейчас нет даже на безопасность. 70 % наших предприятий, — чеканил Тулеев, — нуждаются в срочной реконструкции, то есть рискуют так сейчас угольщики, как они не рисковали даже при проклятом царизме. И мы, друзья, еще не раз будем объявлять здесь, на съезде, минуту молчания… именно при той политике, которую проводят Ельцин и его правительство!

На трибуне Тулеев смотрелся эффектно: кремовый костюм, дорогие очки с затемненными стеклами и густая черная шевелюра.

— в 1985 году минимальная зарплата в Кузбассе была, коллеги, 70 рублей. Это при тех, советских ценах.

Маловато, конечно, но жить было можно. — Нет, сказали мы: начинаем перестройку, это все никуда не годится.

Перестроились. Нынешнее повышение минимальной зарплаты, выдаваемое за очередную заботу правительства о народе, соответствует… — Тулеев продемонстрировал залу исписанный лист бумаги, — 22-м рублям в ценах 1985 года. Иными словами, мы не улучшили, а при «демократическом рае», которого так долго все ждали, что многие уже просто в ящик сыграли, ухудшили то, с чем когда-то боролись!

Зал притих, депутаты не сомневались, Ельцин опять предложит Гайдара в премьеры (легче сдвинуть стенку, чем Президента Российской Федерации), значит главный бой впереди: голосование.

Ельцин, Ельцин… — украдкой Чубайс наблюдал за тем, как Ельцин слушает Тулеева. — Эх, был бы во главе государства Юрий Рыжов… или Галя Старовойтова, Гайдар, а не эти… «потухшие мартены» с Урала, вот бы он, Чубайс, развернулся, какая б музыка играла в стране!

— Понимая, — горячился Тулеев, — что целенаправленные действия правительства по разрушению экономики трудно скрыть, ибо народ у нас не дурак, словам давно не верит (хотя у Гайдара, похоже, другое мнение о народе), правительство предпринимает некие отвлекающие маневры. Лицемерно заявляя о «народной» приватизации, кабинет министров делает все, чтобы ваучеры, друзья, побыстрее оказались в руках «детей застоя»: номенклатуры, спекулянтов. И перекупщиков.

Начиная ваучерную приватизацию, Президент… — Тулеев опять вытащил и продемонстрировал залу какой-то листочек, — говорил: «Нам нужны миллионы собственников, а не горстка миллионеров. Каждый человек должен иметь доступ к рынку. В этой новой экономике у каждого будут равные возможности, а остальное зависит от нас: каждый гражданин России… каждая семья получают свободу выбора. Приватизационный ваучер — это билет для каждого из нас в мир свободной экономики…»

Не знаю — он оторвался от текста и быстро, платочком, протер линзы на очках, — кто писал Ельцину этот текст, но я знаю, кто ему это все подсказал. Это голос Чубайса, коллеги! Происходит преступное перераспределение государственной собственности в пользу отдельных коммерческих структур. Главный заработок олигархов сегодня — копеечные зарплаты их сотрудников! Испокон веков люди в России больше доверяли государству, царю-батюшке, чем самим себе. Но Ельцин, наш царь, как выяснилось, тоже сам себе не доверяет. Ельцин призвал Чубайса, чтобы тот раскидал всю нашу страну налево и направо. И как можно скорее!

Хасбулатов повернул к себе микрофон, хотел, видно, приструнить Тулеева, но в зале раздались такие аплодисменты, что Хасбулатов улыбнулся и ничего не сказал.

— Докладываю, коллеги! — гремел Тулеев. — Из 646 чековых фондов, созданных в Российской Федерации по образцу и подобию печально известного «Гермеса» некоего Неверова, ныне скрывающегося в США, дивиденды по ваучерам платят сейчас только 136 фондов, но их не хватает даже на батон колбасы.

Зал зашумел: все знали — это правда, но о чековых фондах, о повсеместном отъеме ваучеров у людей никто на съезде до Тулеева почему-то не говорил.

— В 1990–1991 годах Останкинский мясокомбинат, коллеги, закупил импортное оборудование — английское и канадское — на 35 миллионов долларов, — продолжал Тулеев. — Сейчас Госкомимущество продает это высокорентабельное предприятие за 3,1 миллиона долларов. Причем пересчитанных на ваучеры, друзья, на эти глупые фантики, которые вообще ничего не стоят на мировых рынках!

Из зала, из его бесконечных рядов, слева и справа неслись крики, заразительно налетая один на другой: что-либо разобрать было просто невозможно.

— Привожу, коллеги, другой пример, — откашлялся Тулеев, — и убедительно прошу мне не мешать: Балашихинский ЦБК.

Хасбулатов поднял голову и опять ничего не сказал: на кричавших шикали, кто-то поссорился и встал, готовый к рукопашной, но все обошлось…

Тулеев набирал силу, его голос звучал, как набат.

— Летом 91-го Балашихинский ЦБК купил у австрияков четыре машины для переработки крупнотоннажной древесины.

150 миллионов долларов. Каждая! Внимание, вопрос: почему ЦБК приватизирован сегодня всего за 12 миллионов долларов? Кому это выгодно? Стране, что ли? А?!

Ответ, похоже, знает только Чубайс. У «новых русских», говорит он, нет таких денег. Зачем тогда спешить? А, Чубайс? Ты же сегодня — государство! Или… ты сам себе не доверяешь, — так получается?! В итоге Балашихинский ЦБК, коллеги, достался некоему гражданину Шугалову Альберту Вольдемаровичу

Кто он такой? С чего вдруг такая честь?

Я выяснил: господин Шугалов — сотрудник вневедомственной охраны того же ЦБК. В звании капитана. Бывший чернобылец, пожарник, геройский парень, в момент аварии находился рядом со своим командиром Телятниковым.

Откуда у бывшего чернобыльца 12 миллионов зеленых? Если где-то и были припрятаны, что он тогда делает в охране? Подрабатывает?..

Да… не кричите вы, — взмолился Тулеев. — Только время у меня воруете…

Я вот уверен: геройский парень — он подставной. А деньги прибежали из-за бугра. Специально для покупки ЦБК. Скоро все наши лучшие заводы, друзья, будут в иностранных руках, ведь таких примеров, как Балашиха уже тысячи!

Ельцин был неподвижен, как скала. А Полторанин вздохнул и сказал, не стесняясь:

— Дело Аман говорит…

Ему никто не ответил, даже Черномырдин не шикнул: все напряженно ждали, что будет дальше.

— Сегодня в России, — горячился Тулеев, — сознательно создается хаос, коллеги! Утром Президент издает указ. В обед выпускает указ, противоречащий первому, экспортно-импортные тарифы меняются каждые два-три месяца… — сначала я думал, делается это по глупости. Потом сообразил: когда указы Президента противоречат друг другу, это же и есть мутная вода! А в такой воде… тут, друзья, я ставлю многоточие…

За подписью Гайдара и Чубайса лучшие здания края отходят сейчас в руки коммерческих структур. За копейки, разумеется. А зачем им платить, этим новым всемогущим людям, если у них в покровителях Гайдар и Чубайс?

— Правильно! — заорал кто-то из зала.

И опять все пришло в движение: каждый выкрик сливался с другими криками…

— У нас, коллеги, — продолжал Тулеев, — существует некое ОАО «Твикс». Правительство выпускает специальное распоряжение — освободить «Твикс» сразу от всех налогов, ибо продукция «Твикса» имеет государственное значение.

Как вы думаете, друзья, что производит «Твикс»? Может быть, ракеты? Или… я не знаю… какие-нибудь лекарства для детишек?..

Хасбулатов повернул к себе микрофон:

— Водку, Аман Гумирович?

— Да если б водку! — отмахнулся Тулеев. — Докладываю: «Твикс» — это зубная паста «с запахом кедра…», как сказано на этикетке. Один тюбик стоит как две бутылки водки. Снова подорожавшей! И Егор Тимурович волнуется: не трогайте «Твикс», святые люди, святых не отправляют на каторгу…

Ельцин вздохнул. Он вдруг почувствовал сея чужим среди всей это молодежи и подумал о том, насколько все-таки ему ближе такие люди, как Тулеев, Ишаев или Лужков, поразивший — как-то раз — Ельцина своим рассказом, что он, Лужкво, так в детстве наголодался, что до сих пор съедает все, что лежит у него на тарелке — дочиста.

Ельцин повернулся к Гайдару:

— Это правда? Про пасту?

— Не знаю… — съежился Гайдар. — Я подписываю двести бумаг в день.

Ельцин покачнулся.

— Вам плохо, Борис Николаевич?. — подскочил Шумейко.

— А щта-а тут х-хорошего… — рявкнул Ельцин и снова повернулся к телевизору.

— Свобода слова… — протянул Шахрай. — Безудержная!

— За что боролись, на том и прокололись… — пошутил Полторанин, но на него опять никто не обратил внимания.

Для себя Полторанин решил: если Гайдар останется, он уходит в отставку.

— И спецслужбы Кузбасса, — гремел Тулеев, — не в состоянии проверить этих «знатоков природы»! почему? Руководители «Твикса» имеют удостоверения помощников уполномоченных Президента Российской Федерации! Вся валютная выручка от продажи сырья [а это огромные деньги, коллеги) оседает только на личных счетах этой кучки дельцов! Зато Егор Тимурович все время повторяет: «Вот Кузбасс меня поддерживает…».

Зарплата некоторых генеральных директоров наших шахт — 350–400 тысяч рублей в месяц. А когда гендиректор идет в отпуск, Гайдар дает ему еще миллион! Конечно, Егор Тимурович, они вам ноги будут целовать за такую раздачу. Только чем же вы гордитесь, а?! вот так, друзья, мы — мы все! — «прочмокиваем» нашу державу!

Зал взорвался аплодисментами, но тут встал Хасбулатов:

— Без личных выпадов, пожалуйста…

В зале началась манифестация. Гайдар расслышал только слово «гады!».

— Борис Николаевич! Давайте выключим телевизор! — попросил Гайдар.

— Думаешь, поможет? — усмехнулся Полторанин.

— Досмотрим, — буркнул Борис Николаевич.

— Тогда я выйду!

Ельцин побагровел:

— Вы исполняете обязанности председателя правительства?..

— Исполняю, Борис Николаевич.

— Ну и исполняйте… молча.

Больше всего Ельцина поразили трясущиеся руки Шохина. Видимо, Шохин так впечатлился речью Тулеева, что тут же представил себя в руках голодных шахтеров.

— …и я скажу, скажу, депутаты! — громыхнул Тулеев. — На улицах Кузбасса сейчас настоящий ГУЛАГ — ГУЛАГ преступности. Если кто-то из шахтеров купит, не дай бог, иномарку, я клянусь: ездить на ней он не будет! Такая нынче зависть. Если ослушается — взлетит на воздух вместе с иномаркой!

Зал надрывался от солидарности с Тулеевым, даже стены, казалось, дрожат.

— Борис Николаевич, — взмолился Гайдар, — Тулеев и депутаты предлагают вернуть Госплан и утверждают, что в правительстве сидят иностранные шпионы…

— Замолчите, — отрезал Ельцин. — Сейчас выступает Тулеев.

Сказано было твердо, Гайдар промолчал, хотя и вспыхнул, как девушка.

— Чтобы снять напряженность, коллеги, я месяц назад обратился к Егору Тимуровичу, — продолжал Тулеев. — Надо срочно закупить хлеб. Дай денег на хлеб! Отец родной, не дай людям погибнуть. И кому? Шахтерам!

Уважаемые! — Тулеев оторвался от своих страничек, снял очки и близоруко посмотрел на ближние ряды. — Угадайте, что ответил Гайдар? На хлеб у него денег не нашлось. Но на пассажирский поезд с опричниками в Москву, чтобы здесь в Москве, опричники сидели бы на Горбатом мосту и орали бы речевки во славу Гайдара, Егор Тимурович выделяет миллиард.

Миллиард! Наличными! Чтобы раздать их опричникам на карман!

Это нравственно или нет? — гремел Тулеев, но зал не давал ему говорить…

— Убийцы! — орал депутат Павлов. Он по-прежнему был с перевязанной головой, хотя бинты на нем смотрелись сейчас комично.

Ельцин повернулся к Гайдару.

— Это правда?

— Шахтеры в Москве, да… — лепетал Гайдар.

— Про хлеб?

— А про хлеб — нет.

— Он шта-а… — побагровел еще больше Ельцин, — это все… сочинил?

— Борис Николаевич, — Гайдар встал. — Я не помню, чтобы с Тулеевым был хотя бы один разговор на эту тему…

Тулеев с трудом прорвался через овацию.

— …О какой стабильности говорит Президент, когда применяются такие подлые приемы? Правительство Гайдара — правительство не реформаторов, а разрушителей, и вести с ними какие-то дискуссии бессмысленно!

Хасбулатов встал.

— Аман Гумирович, вы просили пять минут. Заканчивайте.

— Заканчиваю, — кивнул Тулеев, поблескивая золотыми очками. — В оконцовке, друзья, я хочу обратиться сейчас к Борису Ельцину.

Зал стих, было ясно: сейчас Тулеев скажет что-то очень важное.

— Борис Николаевич! Вы неоднократно заявляли, что уйдете в отставку, если возглавляемое вами правительство провалится. Это слышали все. Вы часто обманывали свой народ, Борис Николаевич! Говорили, что ляжете на рельсах, если поднимутся цены, а цены с тех пор выросли в тысячу раз. И это сделали ваши министры, Президент Ельцин!

Призываю вас выполнить хотя бы одно свое обещание: уйти в отставку вместе с правительством всех этих офисных задохликов. Пожалейте Россию, — уходите! Хватит ей дураков!

Под громовые овации Тулеев медленно сошел с трибуны.

Члены правительства сидели перед телевизором, как дети, пойманные на вранье.

— Выключить телевизор, Борис Николаевич? — тихо поинтересовался Шумейко.

Ельцин не ответил. Он встал, тяжело отодвинул кресло и медленно подошел к зашторенному окну.

В «Праге» росли пальмы, было уютно и тихо. На улице — холод собачий, ветер, мгла, а здесь совсем другой мир — приветливый и добрый…

Людей немного, но все столики заняты, надо чуть-чуть подождать. Альку в «Праге» хорошо знали, она никогда не скупилась на чаевые.

— Привет, хозяин!

Метрдотель Игорь украдкой, почти незаметно чмокнул Альку в щечку. Панибратство с гостями в «Праге» запрещено, здесь строго следили за приличиями — как в старой России.

— Столик есть?

Игорь развел руками:

— Ты б позвонила, родная…

Алька небрежно, поставленным поворотом плеча, сбросила дубленку, а Игорек ловко ее подхватил.

Девушки теперь не снимают шубки, а скидывают их — в руки гардеробщика или метрдотеля.

Время кидков!

Алька обожала шубы Ирины Танцуриной. Они легкие-прелегкие, чуть расклешенные; в Питере Танцурина одевала жен местных депутатов и жены помогли Танцуриной открыть собственный магазин на Невском.

С кем же еще дружить бизнесу, как не с политиками? С интеллигенцией, что ли? Интеллигенция хочет все получить бесплатно, как это было при коммунистах…

Игорь суетился изо всех сил:

— Может, к дедульке подсядешь? Смотри, какой дедулька у окна, чай глушит, уже третью чашку, на пожрать денег нет. Ты красивая девушка, дедулька будет в восторге, красивая девушка — всегда событие.

Игорь умел говорить.

— И рожа… посмотри… смешная. Живой комикс просто…

За столиком сидел старик, одетый как бы на скорую руку: он пил чай и с удовольствием, озорно рассматривал в окно прохожих на улице.

Нашел же кого предложить, насекомое! Одиноких людей всегда видно издали. Алька подошла к старику:

— Разрешите? — Она небрежно кивнула на свободный стул.

— Бог мой! Это ж прям честь для меня, — встрепенулся старик. — Такая грациозная девушка и меня… не испугалась… Садитесь, прошу, прошу!..

— А вас надо бояться? — насторожилась Алька.

— Ой, я вот скажу… — Старик сразу перешел на «ты». — У нас в цирке, я ж цирковой… все добрые. А злые, знаешь кто? Дрессировщики. Но не все! Я когда петуха дрессировал… петух на меня вообще не смотрел. Зверь силу любит, даже петух, а я, милая, человек соловый…

Игорь крутился только вокруг них:

— Ну вот, ну вот… — подошел Игорь. — А столик наметится — сразу пересажу…

Старик смотрел на него укоризненно:

— Не горячись, а? Так познакомимся, да? — И он протянул Альке ладошку. — Олег Константинович… Фамилия простая, русская: Попов.

А вы, юная леди? Пожелаете себя назвать?

— Аля… — представилась она. — Фамилия Лоран.

— Псевдоним?

— Ну да… — смутилась Алька. — Вообще-то я — Веревкина.

— Это ничего, ничего… — успокоил ее старик. — У нас в цирке был жонглер. Тарас Целый. Фамилия такая: Целый. Добрейший парень! Как-то раз он пришел с заявлением в местком, чтобы местком разрешил ему выступать под псевдонимом Арбенин.

Алька открыла сумочку и достала пачку сигарет.

— И что?

— Постановили: «Пусть называется!»

Весь цирк смеялся, но это же все было… по-дружески, без подкопа…

Олег Константинович пил чай и аккуратно прикусывал сахар. На его галстуке плясал черный человечек — в котелке и с тросточкой.

— Чарли Чаплин, — прошептал он, тыча пальцем в галстук. — Чаплин — мой бог!..

Алька никогда не видела, чтобы на галстуках изображали людей.

— Курите?

— Что вы, мадемуазель, — засмеялся Олег Константинович. — Курить — это сейчас дорого!

Подскочил официант, щелкнул зажигалкой.

— Пива неси, — приказала Алька.

Олег Константинович смотрел на нее с обожанием.

— О, баварское! Лучшее в мире. Я его… страсть как люблю. Боюсь только немного потолстеть!

— Есть еще «Хейнекен», — подсказал официант.

— Неси, — кивнула Алька. — И орешки не забудь.

Алька поедала орехи, как свинья желуди.

— А пиво, говорят, на почки влияет… — Она не знала, как ей правильно поддержать разговор.

— У нас, у цирковых, как заведено? — оживился старик. — После представления благодарный зритель приходит за кулисы. Надо ж «спасибо» сказать, верно? И сразу вынимает какую-нибудь интересную бутылку… Иногда — просто водку, но это ж водка, слушай, была!

Мне тут… недавно… водку «Жириновский» прислали… Кошмар, Алинька! Рашпиль в горле!

Алька закурила.

— А вы, значит, из цирка?

— Из цирка, ага… Но сейчас вот… выступаю редко. В Германию перебрался, город Унгельштадт… Так вот, Алинька, цветочек мой… все у меня получилось…

— Клево! Германия!

— А вышло как? — продолжал старик. — Супруга моя заболела раком. И рак ее сожрал. На глазах прям… За полгода. Был человек — и вдруг от него только половинка осталась. А потом и вовсе комочек…

Старик замолчал, ему на глаза навернулись слезы.

Алька тоже молчала, просто не знала, что полагается говорить в таких случаях.

— Прошел, Алинька, год. Одному плохо, сама понимаешь… Жить-то надо! Поэтому веруй в Бога, не веруй… но он все-таки есть!

Сама взгляни… — как опытный заговорщик Олег Константинович огляделся по сторонам и вытащил из кармана несколько смятых фотографий.

— Вот… — И он опять перешел на шепот. — Смотри же, смотри! Бог сжалился надо мной и послал мне Габби! Она в Нюрнберге работала, в аптеке. Слышала про Нюрнберг? Там, где фашистов судили. А в аптеке, если покупателей нет, она немножко в шутку жонглировала, — Олег Константинович собрал кусочки сахара и показал Альке, как это делается.

— Она, Алинька, аптекарские бутылочки подбрасывала, из-под микстуры: on… оп… и оп!

Официант подал «Хейнекен». Алька молча подвинула свой стакан Олегу Константиновичу и кивнула официанту: еще неси!

— И вот, Алинька, цветочек мой, эта замечательная женщина, Габби, приходит в цирк. А в Германии всегда аншлаги были. Народу — не протолкнуться! И любимый номер у всех — «Солнце в авоське». Это когда я за солнечным зайчиком крадусь… тихо крадусь, как кошка, а он убегает и убегает… убегает и убегает…

— Погоди, ты что… Олег Попов?..

Старик засмеялся.

— Почему нет? — искренне удивился он. — Я и есть самый настоящий… Олег Попов. Русский клоун.

— Ну, дед, ты даешь…

— Даю, — согласился старик. — 50 лет на манеже.

— Вы то есть… — смутилась Алька. — Вы ж великая знаменитость, да?..

Олег Константинович лихорадочно схватил ее за руки.

— Так слушай, слушай!.. И Габби приходит за кулисы.

«Автограф можно?» — «Можно, — отвечаю. — Почему нет?»

И кто-то тут дернул меня… будто знак какой-то: «А телефончик ваш можно?» — «Пожалуйста… — она еще, знаешь… плечиком так повела… — Почему нет…»

— Взяли?

— Взял! Представляешь? И не потерял! Сберег номерочек.

Олег Константинович замолчал, и ему на глаза опять навернулись слезы.

— Как пиво?.. — робко спросила Алька.

— Пиво?.. Сейчас скажу.

Он медленно, со вкусом сделал несколько глотков.

— Честно? Не обидишься?

— Говно?

— Чуть-чуть… да. Ну вот, дела, Алинька, пошли плохо. Какая-то сволочь отравила у нас всех тигров. Чтобы сборы подрезать. Сторож подходит утром к клетке, а все тигры — дохлые. А глаза открыты и белые-белые — жуть прям…

Импресарио сразу сбежал…

— Немец?

— Немец, конечно.

— Немцы — суки.

— Это есть, — кивнул Олег Константинович.

— С кассой ушел?

— С зарплатой за три месяца. Только себе и заплатил, гад. Денег нет, короче, ни на поезд, ни на автобус. Ребята, кто на машинах, сразу «по коням» и — в Союз. Я бы тоже уехал, но меня не взяли… старики кому нынче нужны, сама понимаешь! Из гостиницы поперли, платить же нечем…

— Ужас…

— Еще какой!..

Алька представила себе эту картину: сидит в скверике дед с чемоданчиком. Или рюкзаком. Всеми забытый.

И какой дед: Олег Попов!

— А я, Алинька, когда в своей гримерке убирался, нашел телефон Габби. И спрятал листочек понадежнее… — вот как чувствовал что-то!..

Ведь ни одной же… родной души! Думал, в посольство, все-таки я — народный артист СССР, у меня два ордена Ленина… но посольство — где? В Берлине. А я на Боден-зее, черте как далеко. Я как до Берлина доберусь? Ведь денег нет совершенно!

— Может… еще по говну? — Алька была готова расплакаться.

— Так давай! — откликнулся старик.

Выпил он с удовольствием.

— Звоню я, короче, Габби, — продолжал Олег Константинович. — Так, мол, и так, вот такое… у меня сейчас положение… Цирк уехал, клоуна забыли! Стою в Нюрнберге на площади и детям фокусы показываю. Побираюсь, короче. Кепку кладу на асфальт… у меня есть белая такая кепка с черными шашечками — знаменитая! Специально на заказ шили. Полиция меня, слава богу, не трогает, немцы уважают стариков. Что-то под нос себе мурлыкаю, что музыка вроде как была… и корчу рожи смешные: за сосиску в день…

Увлекаясь, старик говорил все громче и громче, как на манеже, но никто на него не обращал внимания: в «Праге» не знали Олега Попова.

— А сплю, Алинька, на вокзале. Как в войну. В Нюрнберге очень большой вокзал, а людей мало, потому что немцы не любят вокзалы и не любят поезда.

Вообще, Алинька, капитализм — говенная штука; в Союзе я на любом бы вокзале о чем угодно договорился. А здесь хоть умри: нет денег — ну и до свидания!

— А Габби?

Алька любила рассказы про любовь.

— А Габби, — подхватил старик, — предлагает: хватит, говорит, мучиться, приезжай ко мне!

Вот, думаю, спасибо: выручила. Я ведь, Алинька, как решил? Перекантуюсь немного у бабы, окрепну, медяков насобираю и — домой!

А это, Алинька, 91-й, и Родина уже ничем тебе не поможет. Ей самой бы кто помог! — Переехал я, короче, к Габби, накормила она меня ужином, уложила спать, и остался я, Алинька, у нее на всю свою жизнь…

Олег Константинович все-таки заплакал.

Старики редко плачут от счастья. Просто плачут — и все…

— На каком же языке… вы говорите?

— О! — оживился старик. — Язык это была история! Нальешь — расскажу!

Алька разлила пиво и подмигнула официанту: — Еще!

— У Габби был немецко-русский словарь. А у меня, Алинька, русско-немецкий. Габби мне показывает: «Я тебя люблю!» В ответ я, значит, тычу пальцем: «Тоже люблю!» Мы и ругались со словарем, это была умора!

— Любовь, значит…

— Вот хочешь не хочешь, но в Бога после такого случая точно поверишь… — Олег Константинович сложил фотографии обратно в конверт.

Официант принес сразу пять бутылок пива.

Алька воодушевилась:

— Чиз!..

— Ну, давай, родная! Со свиданьицем!

Олег Константинович подкупал обаянием. Клоуны — они, наверное, все такие: любят людей.

— Может, закуску… дядя Олег? Или тортик? К чаю?

Старик улыбнулся:

— Спасибо, детонька. Я недавно котлетки ел…

— А сейчас, значит, в Россию потянуло?

— На три денечка, Алинька-цветочек! Иначе последнее потеряю. Адвоката вот жду. Понимаешь, — старик снова схватил ее за руки, — денег у меня нет. 50 лет я копил деньги, чтобы в старости жить по-человечески. У меня на книжке было 42 тысячи рублей. Я шесть «Волг» мог купить! И Гайдар все мои денежки ухнул. Сейчас у меня ноль. Имя есть, а денег ноль. А сегодня, Алинька, у кого деньги, у того и имя…

Все орут сейчас: Абрамович, Абрамович… А что он сделал для России?

— Какой Абрамович? — не поняла Алька.

— Да любой! — засмеялся старик. — Пойми: все, кого увечила война, все люди бережливые. Черные дни никогда не забываются. Самое страшное — в старости опять остаться голодным.

— А че… прям голод был? — не поверила Алька.

— Уй! Еще какой! Отца ведь еще до войны, в 39-м взяли. Отец был часовых дел мастер. Сделал часы самому Сталину. А они сломались. И забрали отца на Лубянку, где он сразу погиб.

Украдкой Алька все время подливала старику пиво: бутылочки маленькие, не для русских они, быстро пустели. Альке хотелось сказать старику что-нибудь хорошее, теплое, но она как-то стеснялась, да и слова где-то застревали, не находились; ругаться, оказывается, гораздо проще и легче…

— Ну хорошо, Алинька, останусь я в России. Дали мне пенсию. Если на марки… меньше ста марок получится… — рассуждал старик. — Умора, слушай! Это ж неделю не проживешь!

— А вы — к Ельцину! — вдруг вырвалось у Альки. — Он что… забыл, кто такой Олег Попов?

— Ха! Нужна ему эта фамилия, деточка, — махнул рукой Олег Константинович. — Для Ельцина сейчас каждый человек — одна неприятность. Я когда… на пенсию ушел, мне кто-нибудь похвальное письмо написал? Спасибо, мол, Олег, ты Родину прославлял! Или народному СеСеРэ похвальные письма уже не нужны?..

Он хмелел и стыдился, что хмелеет, но и не выпить нельзя, поговорить-то хочется!

— Я ж напоминаю, Алинька… у меня два ордена Ленина, три Знамени… Я если все ордена надеваю, они лупцуют меня прямо по мочевому пузырю! Ну и кому какое дело, что Олег Попов до самой жопы в орденах?

Альку осенило:

— Так ордена же продать можно…

— Что ты говоришь!?

— Хорошие деньги дают.

— Но это последнее дело, Алинька: ордена продавать… Вроде как себя продаешь. — Хотя, когда прижмет… все спустишь, конечно…

Дед аккуратно, со вкусом допил свое пиво и опять перешел на заговорщицкий шепот:

— Веришь? Иногда мне самому интересно, как эти хиппи в правительстве… гнобить нас будут? Для себя ж страну делают, разве не видно?

— В светлое будущее их сегодня ведут те, у кого темное прошлое, дядя Олег!

Так всегда говорил Григорий Алексеевич.

— Ладно, была бы война, — рассуждал старик. — И мне бы сказали: «Олег! Все, что у тебя есть! Облигации, деньги… отдай для победы». — Веришь, детка? Все бы отдал не задумываясь! — Но если время, Алинька, мирное, если вся Европа дружески объединяется… а в России у людей государство забирает последнее…

Война была беспощадная, но государство, Сталин, каждый день кормят в цирках животных. Один тигр — 30 кг мяса в день. Никого же не уморили! Люди погибали, но не тигры. И ты попробуй, не дай тигру мясо! Тигр не забывает, что он тигр. Человек забывает, что он человек, а тигр — никогда!

Алька задумалась.

— Слушай, дядя Олег! Мне даже в голову не приходило, что все так плохо…

— Дрессировщик Мансуров, Алинька, рыдал у меня на плече. Тигров надо в Москву отправить. А как? Как в одиночку ты их прокормишь? Все ж частное: антреприза! Ну и крутись… в антрепризе, пока она тебя не закрутит! — Знаешь, как для цирка надо животных выбирать? Говорю: по глазам. У животных разные глаза, не замечала? Добрые и злые, хитрые и доверчивые… У всех, кроме крокодилов.

— А у крокодилов?

— У них тупые.

— Потому что идиоты?

— Верно!

— А меня, дядя Олег, гипнознуть можешь? Как петуха?

Старик замах руками:

— Подожди, случай… Мы же не все еще выпили!

Подскочил официант. Они все слышат: такая у официантов профессия.

— Виски, — приказала Алька. — Два по пятьдесят. Отдельно — лед.

— Вот у меня, Алинька, был хороший друг, — оживился старик. — Валя Филатов, укротитель медведей. — Счастливый человек, слушай! До шестидесяти лет ел все, что хотел! А израненный весь… на нем ведь живого места не было! Медведь, Алинька, коварнейший зверь. Тигр ярится, то есть честно предупреждает: сейчас я тебя съем! А медведь непроницаем. Никогда не знаешь, что он сделает. В Новый год столы у нас накрывали прямо на манеже. Так гимнастка одна, Наденька, подвыпила хорошо, берет кусок торта: пойду, говорит, медведя с Новым годом поздравлю!

Через минуту-две возвращается. Сама пришла, веришь? Кровища хлещет… Правой руки — нет. Тот из нас, кто еще не упился, тут же протрезвел. «Он мне руку откусил!.. — кричит. — А у меня кольцо с бриллиантом!»

И — грохнулась в обморок.

— Жесть… — протянула Алька. — Руку сожрал…

— Вместе с тортом. Сначала рука. Потом торт. На десерт.

— Приветик…

Это что за талант такой, кто объяснит: Ева всегда появлялась незаметно.

— Ой, — сжалась Алька. — Смотрите, Олег Константинович, кто пришел…

Ева бросила взгляд на стол:

— Квасим?..

— Все б так квасили… — обиделась Алька. — По капле взяли! Это Ева, Олег Константинович! Самая моя родная и главная подружка.

Олег Константинович встал:

— Клоун Попов.

— Клоун? — прыснула Ева. — Ой, а я вас, кажется… знаю. Олег попов, да?..

— Точно так. это еще я.

— Ох-ре-неть… — протянула Ева. — Ну и связи у тебя девка! С великими пьешь!

— А немцы меньше пьют? — вдруг спросила Алька.

— Конечно, что ты! Немцы много пьют пива, — засмеялся старик. — А шнапс у них идет после еды. Я обалдел прям: чай подают, конфеты и вдруг — водку несут. — Родные, что вы делаете, кричу! Наоборот же надо!

Алька рассмеялась:

— Научите вы их, дядя Олег!

— Стараемся. Ведем работу.

— А мне можно вас чем-нибудь угостить?.. — вдруг спросила Ева.

— Неловко как-то… — смутился Олег Константинович. — Да и мы, по-моему, все запасы уже подчистили…

— Игорек, все, что хочет мой гость!

— Слушаюсь!

— Во как… — засмеялся Олег Константинович. — Ну, давай, брат, раз так… — Он сразу сделал строгое лицо и даже нахмурился:

— Вина и овощей!

— А поконкретнее можно? — взмолился Игорек.

— Конкретнее? Водки и огурец.

Алька взяла сигарету.

— А зависти в цирке, дядя Олег, как везде? До хрена и больше?

— Хватает, — согласился Олег Константинович. — Я в Монте-Карло работал, там у нас самый главный цирковой фестиваль. Был польский оркестр. А Ярузельский в этот момент объявил в Польше военное положение. И оркестр стал мне вредить: я ж советский! Все время дают не ту музыку!

Человек, Алинька, появившись на свет, должен сразу понять: обратной дороги у него нет. Поэтому из любой ситуации надо как-то выходить. Так вот, — играют они, значит, черте что, а я настырно делаю все, что надо: есть музыка — нет музыки…

Переиграл их, короче говоря…

— Человек-оркестр, — усмехнулась Ева, затянувшись сигаретой. — А вообще ужас, конечно…

— Ужас хотя бы то, сударыня, что вся жизнь у цирковых на колесах. Однажды на гастролях меня поселили с акробатом. Он — хронический алкоголик. И в тот момент, когда его припирала внутренняя химия. Он канючил: «Олег, пойдем на рынок! Но уговор: я пью вино и хвалю его. Пьешь ты — и ругаешься: кислое… Понял?».

— Шикардос! — засмеялась Алька. — А если б побили, дядя Олег?

— Ни разу, слушай! — встрепенулся старик. — Народ тогда поспокойнее был. Это сейчас бы прикончили. А тогда, Алинька, просто смеялись…

Артист один… работал у нас трапецию. Перед манежем стакан водки всегда — шурух! И никогда не падал. На такой высоте! А я вот… когда проволоку работал… начинал-то я, девочки, как эквилибрист-эксцентрик… и однажды я здорово упал.

Сижу, потираю бока и думаю: а с чего я упал? Просто мой организм натиск не выдержал! Ведь считалось как — если был выходной, а ты на утро не синий, значит плохо отдохнул… Ну и подогнулись мои ноженьки на высоте-то…

Ева вдруг резко потушила сигарету:

— А хотите, я завтра вас в ЦУМ приглашу? Костюм вам подберем, что-то… наимоднейшее!

— Завтра, детонька, я уезжаю, — вздохнул Олег Константинович. — Бог даст, когда-то вернусь! Очень в Москве хочу выступать, Москва, она ж мне снится!

— Для русского артиста, наверное, Москва важнее, чем Париж?

Олег Константинович погрустнел. И опять ничего не ответил.

— А вы, девочки, сами-то кто будете? — вдруг спросил он. — Если это не тайна, конечно…

— Да какая тайна, — усмехнулась Ева. — Мы, Олег Константинович, жертвы общественного темперамента. Женщины с низкой моральной ответственностью, если позволите…

— Матерь Божия… — опешил старик.

Кажется, он что-то понял. А Ева не ответила, только улыбнулась:

— Не прощаемся, ладно? Нам с Алинькой-цветочком… еще пошептаться надо. Мы тут, рядышком посидим. — Она кивнула на свободный столик. — Вы не стесняйтесь, кушайте… ведь правда все от чистого сердца!

Официант принес водку, огурцы и винегрет с килькой.

— Прикажете налить?

— Я сам, я сам… — пробормотал старик.

Не любил он лакеев. Это было видно: принимать водку из рук человека, которому все равно, кому наливать, это не по-русски как-то, лучше уж тогда совсем не пить…

Караулов ненавидел эти минуты: подлетаешь к Москве, кругом — елки и снег, пейзаж скучный, серый, картина всеобщего одиночества.

Бросается в глаза Москва-река: гадюкой извивается, крутится по сторонам, словно ускользнуть норовит, спрятаться там, за деревьями, в лесу…

Где они сегодня, воды Москвы-реки: мощные, неоглядные, с волной? Одна из старинных гравюр «Буря на Москве-реке…».

Буря? Какая буря, откуда?.. Везде грязный, грубый гранит. К воде спускаются бетонные ступеньки, по которым никто никогда не ходит; вода зимой не замерзает, вода отравлена химией, а на лодочках здесь, по Москве-реке, уже давно никто не катается…

Якубовский прилип к иллюминатору.

Да, получилось у них, получилось — у великих советских строителей! Навалились они — всем миром — на эти низкие берега, соорудили канал, поставили шлюзы-плотины с тюремными воротами, зато подмосковные водохранилища сейчас — одно вальяжнее другого!..

Как победить этот город, если столько воды вокруг…

— Слышь, старый! А ты не думаешь, что единственный позитивный канал на телевидении…

— …тот, где я работаю, — устало кивнул Караулов. — Канал «Россия», наш многократный товарищ и друг Олег Максимович Попцов, в 23 года ставший первым секретарем Ленинградского обкома ВЛКСМ…

Правда, через стенку от Попцова сидит и мучается в поисках хоть какого-нибудь гешефта… товарищ Лысенко, Анатолий Григорьевич. Этот дядя в широких затемненных очках (очки прячут глаза) боится всего на свете. Потому и уцелел. Другие каналы — один беззубый разговор. Ни о чем!..

— Не-а, старик! Самый позитивный канал — это эротический, — уверенно сказал Якубовский. — Подумай: ни убийств, ни терактов, все любят друг друга…

Караулов чувствовал: злится. Все в его жизни — от сурового воспитания. На медные деньги, как говорится. Верит только в себя, но, если земля вдруг уходит из-под ног — сразу паника, почти истерика… сразу…

— Старый, ты сам-то Макарову веришь? — прошептал Якубовский. — Макаров стольких нормальных людей говном измазал, что быть среди них не обидно. Я вот другого не пойму: на хрена я Коржакову?

— Чтобы помочь ему высморкаться, я думаю…

— Так я готов, — встрепенулся Якубовский, — пусть только жить дадут! Я не испугаюсь, даже если Коржаков по ночам изумруды жрет!

Самолет, правительственный Ту-134, специально выделенный Коржаковым для доставки Якубовского в Москву, плавно шел на посадку.

Здравствуй, Родина-мать!

…Ломит голову, особенно виски, и сон вроде бы уже приходил, но Караулов и через сон слышал, как веселятся Макаров и Илюшенко, сидевшие в первом ряду. Макаров вдруг так громко приказал «подать шампанское», что Караулов полностью проснулся.

Оказалось, что шампанского нет. Макаров сложил губы бантиком.

— Как это?.. Серьезнейший самолет, а шампанского нет?!

Стюардесса побледнела. Как с охоты возвращаются, честное слово!

— Коньяк тащи… — смягчился Макаров. — Алексей Николаевич выпить хотят…

Царская охота…

Якубовский устал и не замечает, похоже, что Макаров в самолете сразу стал нарочито холоден. А Илюшенко упился! Виски, пиво, сейчас коньяк… — на халяву и уксус сладкий…

Неужели Ельцин действительно назначит его Генеральным прокурором России? Слух об этом шел стойкий.

Якубовский волновался:

— Старый, ты б подработал весь этот блядоход, а?

— Подработаем, — важно кивнул Караулов. — Ты чего хочешь?

— Встретиться с кем-то. Из… старших товарищей.

— Это правильно, если у человека насморк, ему важно вовремя подать носовой платок.

Якубовский вздрогнул.

— Мной что? Сопли вытирать будут?

— Лучше сопли, чем жопу… — успокоил его Караулов. — Только Макарова, старый, надо пожалеть: то палач, то адвокат. Во жизнь парня кидает! Сам — килограммов под сто тридцать, я думаю, а ведь пылинка, просто пылинка, любой сдунуть может…

«Их слава в сраме…», как древние говорили…

— Старый, я, когда Макарова увидал, меня это морально подшатнуло… — веришь?

— Вот Сталин, Дима, — рассуждал Караулов. — Любого государственного деятеля товарищ Сталин мог запросто превратить в дерьмо. А из любого дерьма он мог сделать государственного деятеля! — Только в случае с Андрейкой, старик, товарищ Сталин был бы бессилен, потому как Андрейка — мужчина с женским задом, а значит — с нарушенной психикой… Прикинь, старик: каково иметь женский зад?

— Он же всю жизнь из чужих ладоней пьет!

— Библейская сцена, по-моему…

— Нам бы помог — и святой источник бил бы у него прямо под окнами…

— А, брось… Знаешь, как древние говорили? Что х… ем не вложено, кулаком не вобьешь!..

Якубовский замолчал, ему опять стало страшно: кто знает, как встретит его Коржаков? Зато Макаров аж раскраснелся от важности! Если для доставки Якубовского Кремль выделяет самолет, значит это решение, он не сомневался, лично Президента. И Александр Васильевич наверняка проинформировал Бориса Николаевича о его, Макарова, супермиссии! — Андрюша закрывал глаза и видел эту картину: Борис Николаевич входит в кабинет Баранникова на Лубянке, берет его за шею и резко бросает на пол. Следом, по-военному чеканя шаг, входит он, Андрей Макаров.

С маузером наперевес. Макаров делает знак — вводят Якубовского.

И здесь, в эту минуту, Баранников все понял! Он бросается на колени, целует Ельцину ноги, потом ему, Макарову, но Макаров непреклонен:

— Прикажете расстрелять, Борис Николаевич?

Все враги Президента должны быть расстреляны.

На Баранникова и Якубовского надевают наручники. Борис Николаевич медленно, не торопясь, выходит на балкон, а внизу на площади — Ельцин приехал! — уже собралась огромная толпа.

Президент находит глазами Макарова, скромно стоящего за чужими спинами, и подталкивает его к микрофонам: за мужество и отвагу Андрей Михайлович Макаров награждается высшей государственной наградой страны — орденом Андрея Первозванного!

— Отрядец бы, отрядец нам, Михаил Иваныч, — приставал Макаров к Барсукову. — Сами подумайте: Цюрих, горы, а горы у Руцкого — излюбленное место, это с Афгана, он же против нас целую базу в горах развернет! Да и для нас, русских, Альпы — проклятое место, это еще Суворов отмечал, Александр Васильевич…

Барсуков не верил собственным ушам:

— Погоди, Андрюша, разве ты не еврей?

— Еврей… — разводил руками Макаров. — Ноя больше всех евреев русский, Михал Иваныч!

И малый этот, дружочек Караулова (еще одна гнида, Караулов, вы бы обратили на него вниманьице), — так вот, Якубовский о Руцком все до копеечки знает, я это фибрами… фибрами чувствую, у меня фибры как у пса, Михал Иваным, честное слово…

— Ты, Андрюша, давай не трепись! — Барсуков был строг. — А то мужик один… слушал-слушал, что ему в лесу кукушка нагадала… и перестал отчислять деньги в Пенсионный фонд! Понимаешь?..

Вместе с Макаровым и Илюшенко в Цюрих были командированы полковник Борис Просвирин и трое бойцов из «Альфы».

Кроме того, отправили Караулова. Его проект все-таки…

Караулов заявил, что и на этот раз он возьмет с собой девушку, еще лучше — двух (если для государства, конечно, это не дорого).

Якубовский попросил, чтобы девушки были образованные и по утрам играли ему на флейте.

— П… страдальцы! — рассвирепел Макаров. — У нас политическая миссия, а не секс-туризм!

В Швейцарии московская делегация жила целых четыре дня… Каждое утро Макаров и Илюшенко «работали с документами» — без конца перебирали одни и те же счета, оставленные женами Баранникова и Дунаева в лучших магазинах Цюриха.

— Та-ак, смотрим, смотрим, Дмитрий Олегович… — суетился Макаров. — 17 июля братец ваш, Станислав Олегович, приобретает за 3265 долларов 19 центов два билетика в бизнес-класс компании «Swissair». Для госпожи Баранниковой и госпожи Дунаевой, супруги первого заместителя министра внутренних дел.

Ваше ведь было распоряженьице, Дмитрий Олегович?.. Так?..

Якубовский устало кивал головой.

За окном — старый немецкий город, яркое солнце, теплынь…

— И платили вы, Дмитрий Олегович…

— А кто же еще?

— Значит, готовы подтвердить: из Москвы в Цюрих гражданочки прибыли 20 июля, а домой улетели 24-го… И на магазинчики три чистых дня…

— Мало?

— Смотрим, смотрим, Дмитрий Олегович… проживают дамочки в отеле «Савой»! Супруга Виктора Павловича в номере 504, а госпожа Дунаева имеет номер 507.

— А что ж не стенка в стенку? — поинтересовался взлохмаченный Илюшенко. Его мутило после вчерашнего. Илюшенко. Его мутило после вчерашнего. Илюшенко уже давал себе слово не пить больше дорогие коньяки, его организм спокойно принимал только водку, но вчера Илюшенко снова поддался соблазну и сейчас — страдал.

— Номерочек, Дмитрий Олегович, — продолжал Макаров, — потянул аж на 480 франков… Итого 4516 франков и 50 сантимов. Не жалко?

— Деньги всегда жалко, — отрезал Якубовский, отвернувшись к окну.

— А проводив жен наших дорогих руководителей на Родину, вы, Дмитрий Олегович, доплатили еще 105 франков за номер госпожи Дунаевой и 88 франков за госпожу Баранникову.

— Это они на дорожку мини-бар грабанули… Минералка, шампанское, ликер…

— А водка была? — насторожился Илюшенко.

— Даже гондоны взяли…

— Гондоны?

— Все, что было. Как пылесосом смели…

Макаров встрепенулся.

— Презервативы, я думаю, Алексей Николаич, включать в справочку не будем…

— Почему-то? Отличная деталь.

— Перед Президентом неудобно, — замялся Макаров. — Не поймет, я думаю…

— Он что… не мужик, что ли? — удивился Илюшенко. — Не-не, скрывать нельзя. Президент у нас — глубокий человек…

— Вернемся, однако, к магазинчикам… — предложил Макаров. — Скоренько, скоренько так пробежимся, Дмитрий Олегович, — бормотал он, — сами не задержимся и вас не задержим. — Он любовно разглаживал каждую бумажку — Магазин «Leder Locher», Банхофштрассе, 91. имеется чек на сумму 24 300 швейцарских франков. Меховое пальто. Доставка: «Савой», № 507. С доставочкой… — да, Дмитрий Олегович?

— Услуга такая, — пояснил Илюшенко. — Чтоб самим не таскать.

Он все-таки не выдержал: подошел к мини-бару, достал банку с пивом и рванул на банке крышку.

— Вчера же все переписали… Зачем опять? — удивлялся Якубовский.

— Для конфиденциального доклада Президенту, — грубо отрезал Макаров. — Смотрим дальше: «Парфюмерии Штеммлер» — 7300 франков. Магазин «Мадам» — 27 300 франков с указанием: «Савой», «фрау туристке BaranniKova», 507. А в номер 504 из «Мадам»… так, смотрим, смотрим… одежда и золотые украшения: 11 674 франка.

— Оборзели… — Возмущенный Илюшенко плюнул себе под ноги и тут же ногой растер по паркету собственный плевок.

Макаров торжествовал:

— Алексей Николаич, Алексей Николаич… Мы ж сейчас весь их маршрутик проследим! Выйдя из отеля, дамочки сворачивают на Вокзальную и не пропускают ни одного магазинчика. Прям… от двери к двери! «Пельц АЧ», кожаные и норковые пальто: 79 250 франков. «Пеказет», одежда: 32 597 франков 15 сантимов. «Шанель»… 17 230 франков… — Они что, Дмитрий Олегович, ящиками брали?

Якубовский не ответил.

Больше всего его бесил Илюшенко: сухое, неподвижное лицо и глаза, как у медузы: смертоносный взгляд!

— Идем, идем дальше: часы «Ролекс», две штуки — 19 840 франков. Фотоаппарат — 598 франков. «Мастер Зильбер», столовые приборы из серебра-8377 франков. «Жильбер Альберт», ювелирка, колечки… значит… разные, — бормотал Андрюша, — рубины из Таиланда: 21 500 франков!

А это как? А?! «Ессо Автобан», шоколад, 425 франков и 70 сантимов.

— Шоколад не портится, — заметил Илюшенко. Он глотал пиво из банки и даже порозовел.

Пьяный человек не всегда совпадает с реальностью, поэтому Илюшенко боялся себя пьяного. Пример он брал с министра обороны: напившись, Грачев сразу ложился спать, хотя бы час до обеда, поэтому он мог спокойно напиваться два раза в день.

— А сейчас, господа, самое интересное, — заметил Макаров. — «Джелмоли Гранд-Пассаж», ночное белье! Трусики там, маечки из шелка… — из шелка ведь… да, Дмитрий Олегович?

Якубовский с тоской глядел на Караулова.

«Может, обратно, в Канаду?..» — молча говорили его глаза.

— Трусы на 5018 франков, — горячился Макаров. — Отдельный чек — корсеты. 54 штуки… Стоп… — и Макаров вдруг поднял голову.

— Презервативы есть, — медленно начал он, — а детской одежды нет?.. Якубовский, это как?!

— Дети… отдельным чеком шли.

— И где чек?

— Какой чек?..

— Отдельный!

…Эх, Андрюша, Андрюша… — как же вкусно пить твою кровь!

— Исчез чек, — пояснил Якубовский. Он старался говорить вежливо.

— Исчез?

— С концами. Не сохранился.

— Ах, не сохранился… Не сохранился, говорите…

— Так ведь блуда никто не ждал, — пояснил Караулов. Все это время он тихо сидел в уголке и просматривал швейцарские газеты: умеют же люди писать ни о чем! — А тут… вон какая отбраковка…

Трудно им было понять друг друга!

Два раза в день Макаров звонил в Кремль с докладами: счета генеральш, позиция Якубовского, работа по Руцкому и — т. д. и т. п.

Барсукова поразили корсеты. Он о них никогда не слышал. Жены офицеров Кремлевского полка не носили корсеты.

— Это такое белье на шнурках, товарищ генерал, — объяснял Макаров. — Располагается перед трусами на животе. Перед исподним.

— Для сего? — не понимал Барсуков.

— Чтоб жир спрятать. Корсет у них как мундир.

— Чего-о?

— Ну, мундир… ночной, товарищ генерал-лейтенант.

— Они спят в нем, что ли?..

— Никак нет, — замялся Андрюша. — Спать в корсете-то не очень…

— Непонятно докладываешь, Макаров. Бабе моей, короче, такой же представишь. Две штуки.

— Есть, Михал Иваныч!

— Вот так.

— А размер… какой?

— Ты безразмерный бери — не ошибешься!

Карьера Макарова была сейчас полностью в руках Барсукова, потому как Александр Васильевич встречаться с Макаровым не желал, справедливо полагая, что одно знакомство с таким человеком, как Макаров, портит репутацию.

Стоянку Ту-134-го в аэропорту Цюриха продлили.

На самом деле Макарову просто хотелось погулять по Цюриху, главное — съездить в Женеву и в Люцерн.

Как же много все-таки людей, которым вообще не надо бы рождаться на свет!

Алексей Николаевич по-прежнему налегал на коньяки. Он пил, не чувствуя вкуса, и мог пить бесконечно.

— Печень посадишь, — предупреждал Караулов.

— Ага, — соглашался Илюшенко, — посажу.

И кидал бокал за бокалом.

— А я в Москве сразу на диету… — улыбался Макаров. — Какие у меня диетки, друзья, если б вы знали! Спасибо, Дмитрий Олегович, за трепетное отношение к моему здоровью!

Почему никто из генетиков до сих пор не вывел комаров, которые могли бы отсасывать жир?

Больше всего Андрюше полюбились яхта и многочасовые прогулки по озеру. Из-за обжорства Макаров плохо спал по ночам, но здесь, на этих приятных волнах, он засыпал легко и просто — видимо, от умиротворения.

— Хрюкает… — шептал Якубовский. — Он ведь чем-то на Гайдара похож…

— Дурные премьеры всегда заразительны, — кивнул Караулов.

Он смотрел на Димку и понимал — обратной дороги нет, Якубовский так хотел в Москву, что отдал бы свою душу не только Коржакову, у него, у Димки, что… есть выход, что ли? И Якубовский спокойно сел в самолет, кому-то громко сказал в отеле, что он — скоро вернется, но Караулов понимал: Димка — весь на нервах, Ту-134 был без бизнес-класса, обычный самолет, поэтому Якубовский сразу забился в конец салона, всю дорогу молчал, а разговорился — только сейчас.

— Мне, старый, всего одиннадцать было, а я уже первый свой бизнес сделал… Дядька родной повез меня под Ижевск, на знаменитые Соловьевские дачи. Там же озера везде, и дядька уклейку ловил, это рыбка такая, по вкусу на линя чем-то похожа.

Ловит и выпускает, ловит и выпускает…

А я в толк не возьму: зачем ловить, если выпускать? Продать же можно!

Беру, значит, я рыбку и выхожу на шоссе. Народ, смотрю, вовсю уклейкой торгует. Ведрами, по-крупному А у меня уклейки — с Дунькин пуп!

— Аферист… — вздохнул Караулов.

— В бизнесе главное — не отступать! Я беру ящик, раскладываю на нем газету, под газету подсыпаю песочек, а сверху рыбку кладу: вроде как у меня ее до фига…

Подлетает «жигуль», мужчина открывает окно:

— Почем?

— Дешевле, говорю, дяденька, чем у всех. На 40 копеек! Последняя осталась…

— Заверни!

Он пока кошелек доставал, я рукой песочек р-раз! И — мгновенно разметал, даже пыли не было.

Караулов заинтересовался:

— А если б, старик, п… лей отвесили?

— Не, — зевнул Якубовский. — Я если рискую, то по капле. Орел мух не ключет!

— Точно?

— Зуб даю!..

До Москвы оставалось всего несколько минут.

Хорошо у окна, спокойно: огромные голубые ели, подсвеченные прожекторами, дотягивались аж до оконных рам. Ельцин закрыл глаза, и ему вдруг представилось, что по Красной площади идут — колоннами — десятки тысяч человек. Они вот-вот ворвутся в Кремль, схватят его за руки и вытащат на мороз, на Красную площадь…

Для глумления.

— Борис Николаевич, в зал, в зал надо возвращаться, — тараторил Черномырдин. — Они там до импичмента доорутся; аппетит у таких приходит во время беды!..

Виктор Степанович то ли оговорился, то ли пошутил, но все так устали, что никто не засмеялся, шутки (любые шутки) уже пролетали мимо ушей.

Черномырдин всегда производил на Ельцина впечатление надежного человека. Родом он происходил из оренбургских мормонов — это спокойные, степенные люди. Те, кто знал Черномырдина, всегда выделяли его опыт работы в аппарате и склонность к интригам — сам Черномырдин называл этот опыт «искусством незаметного предательства». — Но в компании, среди друзей Виктор Степанович был душа-человек: замечательно играл на гармошке, пел, причем гармошка была у него настоящая, оренбургская, с колокольчиками!

Там, на Урале, Ельцин закадычно дружил с Геннадием Богомяковым, первым секретарем Тюменского обкома КПСС. Недалеко от села Деидово, на самой границе двух областей, находилась заимка, где Богомяков и Ельцин встречались раз в месяц, по субботам. Вместе с Богомяковым всегда приезжал и Виктор Степанович — в те годы начальник тюменских нефти и газа.

Пили водку и пели песни под гармошу В Деидово Черномырдин приезжал всегда с банкой соленых огурцов. Это великий Максим Михайлович научил, любимец Сталина: для баса, говорил он Черномырдину, минут за десять до концерта хорошо съесть два соленых огурца, голос будет ярче. Старинный рецепт!

В Свердловске, на ликеро-водочном, был особый цех, где водку (в небольших объемах) очищали от сивухи двенадцать раз — специально для Ельцина и его гостей.

Выпив, Ельцин становился драчлив. Он очень любил бороться, особенно пьяный.

— Ну, кта-а… на меня?..

Желающих было немного. Однажды Ельцина поборол, сдуру, его собственный шофер.

— Ты уволен, — сплюнул Ельцин, потирая ушибленное плечо.

Шофер, Емельян Павлович, психанул и — ушел. Пешком, через лес, до ближайшей электрички. Из Свердловска вызвали резервную машину…

Когда Чубайс ополчился на проект Указа Президента о создании единого «Газпрома», Черномырдин сразу «ушел в тень». По идее, руководитель ТЭКа страны должен был бы возмутиться действиями Чубайса и объяснить Ельцину, что отдавать в частные руки стратегические отрасли промышленности — это безумие. В Италии даже электрические сети в руках государства! Но Виктор Степанович так боялся Анатолия Борисовича, его влияния на Ельцина, что Черномырдина — сразу — будто подменили: он осунулся и похудел.

К Ельцину пробилась тогда Фануза Арсланова, депутат из Тюмени (помог Коржаков). И Ельцин согласился с Арслановой: он взял карандаш и вычеркнул из текста Указа все слова о разделении газовых структур.

Илюшин тут же присвоил бумаге государственный номер, скрепил бумагу печатью, и черновик Указа, с которым — внимание! — пришла к Ельцину депутат Арсланова (Президент успел забыть о том, что прежде он во всем был согласен с Чубайсом), тут же стал Указом Президента Российской Федерации.

Позже, когда рядовой мастер Тимофеев из Сургута приобретет — за наличный расчет — 210 миллионовакций «Газпрома» то есть сразу, в одночасье, станет долларовым миллиардером (ведущих миноритариев «Газпрома» было шестьсот человек, Тимофеев был во главе списка), — так вот, когда Коржаков объяснит Ельцину, что мастер Тимофеев — это не кто иной, как сам… Виктор Степанович Черномырдин, его живой «псевдоним», Черномырдин тут же уйдет на больничный и приготовится к отставке…

Отставка? Арест!

Ельцин — простил, хотя Коржаков встал тогда насмерть…

Здесь, у Президента, Виктор Степанович осмелел, он словно чувствовал: Гайдару приходит конец.

— Только для справки, товарищи. Вот я — хозяйственник. И премьер у нас… тоже по этому делу. Ему — Черномырдин выразительно провел ладонью по горлу — во покуда хватает хозяйства. — Почему тогда депутаты уравнивают нас… и Бориса Николаевича? На съезде распедалили только хозяйство. Я не слышу международных вопросов. Может, я оглох?

Черномырдин задумался, но сам себе ответил:

— Не оглох, по-моему! А за хозяйство… что? Отвечает только Президент? Съезд в своем уме? Но они же призывают! Вот почему надо не противодействовать сейчас, а категорически отстаивать! И не допустить того, на что они намекают! У нас еще есть шанс сохранить свое лицо. Потом будем сохранять другие части тела…

Шумейко нагнулся к Шохину:

— Как думаешь, — кивнул он на Ельцина, — какое у него настроение?

— Как у больного кота… — усмехнулся Шохин.

Он бы и еще что-то сказал, но Черномырдин строго на них посмотрел и приложил палец к губам.

— В зал надо… — уверенно повторил Черномырдин. — Или такие злополучные, как Тулеев, там будут только размножаться!..

Его поддержал Шумейко:

— В зал, Борис Николаевич! Вырывать инициативу и идти напролом!

Вскочил Грачев:

— Я согласен с выступающим!

— Да сядь уже… — цыкнул на него Баранников.

— А вы, Чубайс, значит… в стороне? — сощурился Ельцин. — И на критику… ответить нечего?

— Борис Николаевич! — Чубайс встал. — Я прошу дать мне возможность выступить завтра на съезде.

— А шта вы… скажете? — насторожился Ельцин.

Он медленно вернулся к столу и сел на место председателя.

— Наш парламент — учреждение молодое, — начал Чубайс. — Следовательно, грешит самолюбованием…

— И шта?..

— У меня написана речь, Борис Николаевич. Консолидированная позиция правительства должна быть предельно резкой.

— Я поддерживаю! — вскочил Грачев.

— Президент не сомневается в вашей позиции, Павел Сергеевич, — улыбнулся Ельцин и кивнул ему на стул.

С победным видом Грачев опустился обратно в кресло и нагнулся к Баранникову:

— Надо же что-то сказать, раз пригласили…

— Здесь не твоя война, идиот! — усмехнулся Баранников. — Другие пусть… шары катают…

— У меня такое переменчивое настроение, знаешь… — зашептал Грачев. — То радуюсь жизни, а то вдруг завалить кого-нибудь хочется…

Баранников удивился:

— А в чем вопрос? Завали и — радуйся жизни!

Похоже, что такая простая мысль Грачеву в голову просто не приходила.

— Если съезд, — продолжал Чубайс, — не живет жизнью России, значит России этот съезд просто не нужен. Я хочу напомнить, что внезапное появление в 1916-м конституционных свобод, дарованных императором, привело к революции. Самое главное — это банковский кризис, господа. Тот же 1916-й! Возвращаясь с первого думского заседания, граф Фредерике записал в дневнике, что депутаты напоминают ему шайку бандитов, выбирающих момент, чтобы перерезать горло министрам правительства. И сейчас — многое повторяется! Грандиозный курс на смену политического и экономического режимов, — а Борис Николаевич именно так, мы помним, сформулировал цель нашей работы, — нельзя оценивать сейчас простым количеством строек под нашими окнами.

Полторанин поднял голову:

— Падение экономики, Толя, в два раза, — напомнил он. — Если человек потерял половину крови, он выживет?

— Человек — нет, рынок — да, Михаил Никифорович. Рынок никогда не умрет.

— Даже… в раю? — уточник Полторанин.

— Рай, Михаил Никифорович, живет без денег, ибо зачем же душам… бессмертным… деньги? А вот людям они нужны. Людям как без денег? Мы, питерцы, знаем, что даже в блокаду в городе не закрывались колхозные рынки. Так что черт с ними, со стройками, уважаемый Виктор Степанович! Пусть пока их вообще не будет! Главное… — Чубайс эффектно, демонстративно развернулся к Черномырдину, — чтобы в России никогда больше не было октябрьских переворотов. А стройки мы наверстаем: такие домины отгрохаем — страну никто не узнает! Скинем на Запад побольше нефти, и — пожалуйста, вот они, новые краны и новые бетономешалки! Главное, уважаемый Виктор Степанович, заслуженный наш… советский министр… чтобы не было на улицах крови! Разве нужна нам кровь…

— …а ты что меня трогаешь?! — не понял Черномырдин. — Я не из тех, кого можно руками! Все орут, что недовольны приватизацией… Я, может, тоже недоволен, но я же не ору! И хватит пугать нас революцией! Если б на троне сидел царь Иван Грозный, а не Николай, никакой революции вообще не было…

— …ну да, — подхватил Чубайс. — А был бы Иосиф Виссарионович, не было бы сейчас Бориса Николаевича…

Черномырдин побагровел.

— Я ничего такого не говорил, — громыхнул он. — И ты мне не приписывай! Здесь все слышали, что я не говорил!

— Остроумно, Виктор Степанович… — засмеялся Ельцин.

— В 17-м, — продолжал Чубайс, — когда придворные генералы, устав от Распутина, Вырубовой и всеобщего идиотизма, подловили государя на станции Дно и добились от него отречения… все как-то сразу расслабились… И вдруг — оп-па: Ленин. Откуда? Из Швейцарии? Или — в действительности — из самых глубин России, из каких-то… совершенно невиданных ее глубин?..

Ленин говорил то, чего ждали люди, — вот и весь секрет его политического успеха, хотя Керенский не сомневался: Ленин и его соратники — пришли на два-три месяца, не больше. Они отпишут — через какой-нибудь Брестский мир — Украину кайзеру, своему покровителю, измажутся в позоре, Россия очнется, он, Керенский, вернется во власть и, как истинный патриот России, за неделю разобьет весь этот чертов гегемон…

Ситуация 17-го… еще раз хочу спросить… она ничего нам не напоминает? лейтмотив концерта, только что сыгранного на кремлевской сцене известным кемеровским большевиком в золотых очках, тот же, что и в феврале 17-го: да здравствует смута, да скроются… — послушайте, если по Тулееву, это мы, правительство, должны сейчас быстренько исчезнуть! Вместе с Ельциным. Потому как новый Ельцин у них уже есть. Может, это сам Тулеев? Или Лужков? Кто ответит на этот вопрос?

Значит, господа, нужны мощные и нетрадиционные ходы! — воскликнул Чубайс. — Такие ходы, которых никто не ждет! Например: пригласить в наш кабинет… Тулеева!

— Кого?.. — изумился Шохин. Ему показалось, он ослышался.

— Тулеева, Саша, — повернулся Чубайс. — Почему нет? Сделать его министром по делам национальностей. И пусть работает! Под твоим руководством!

— Тогда уж и Жириновского… — посоветовал Шахрай. — Если дурачиться, значит по полной… У Коржакова, кстати, была идея сделать его министром рыбного хозяйства. Чтобы он не лез в Президенты. Так Жирик ему ботинки целовал, в восторг пришел…

Летом, в отпуске, Анатолий Борисович почти две недели катался на яхте по Скандинавии — в компании шведских бизнесменов, имевших выгодные контракты с Россией. В Стокгольме, в ресторане их нечаянно «застукал» журналист Саша Хинштейн. Через день в «МК» (так назывался теперь «Московский комсомолец») появилась статья Хинштейна об отпуске Чубайса — с фотографиями.

Ельцин отмахнулся, газету у Коржакова не взял: «У Анатолия много врагов…»

— Уважаемый Борис Николаевич! — продолжал Чубайс, добившись тишины. — Всего год, как правительство осуществляет программу приватизации. В своем докладе Егор Тимурович показал те исходные цифры по тем нескольким десяткам кафе, ресторанам и другим предприятиям, оказавшимся — на конец прошлого года — в частных руках.

Главный вопрос сегодня: что сделано? Отвечаю. В России появилась законодательная база приватизации. Ну так и дайте нам еще хотя бы полгода, и мы увидим, уважаемый Виктор Степанович, сколько у нас под окнами будет новых кранов-гигантов и бетономешалок! Мы увидим, как расцветет частная собственность! Это же не мы, молодые экономисты, неполный год находящиеся у власти, измучили советскую экономику, а ваши, господин Черномырдин, знакомые и незнакомые друзья, терзавшие Россию целых 73 года: читайте «Арипелаг ГУЛАГ»! И частная собственность будет…

— А кроме частной собственности ты что-нибудь знаешь об экономике? — перебил его Черномырдин. — Я извиняюсь, Борис Николаевич, — повернулся он к Ельцину, — но тут некоторые просто кувыркаются от радости, что мы… или мои там… мучили страну! — Только такие, как мы с Борисом Николаевичем, эту страну построили, а ты, Анатолий, ее отымел!

Как говорил Оскар Уайльд, правда редко бывает чистой и никогда не бывает простой.

Ельцин взглянул на Черномырдина и вдруг кивнул головой в знак согласия с ним. Черномырдин воодушевился:

— Я еще раз повторяю: Президент у нас терпеливый и воспитанный человек! Он всегда дает нам шанс. И с-час он тоже дает шанс… — вон Шохин, смотрю, кивает, и правильно делаешь, Шохин, что киваешь… только, дорогие мои… нельзя же так пламенно лезть к Президенту с объятиями, продолжая делать то, чего мы уже много наделали! Ведь стоит тому же Анатолию… рот раскрыть, как ему сразу насуют, можно не сомневаться! Просто мы находимся сейчас на таком этапе реформ… — Черномырдин достал из кармана листок бумаги, — когда не виден позитив. Я вот верю только в Бога и в цифры. Поэтому меня трудно обмануть! Смотрим: 90-й. По валовке у России второе место в мире. Факт? Еще какой факт. Кто может опровергнуть? Кто такой смелый?..

— Я хотел бы… — поднялся Шумейко, но Виктор Степанович не дал ему сказать.

— По глазам вижу, Владимир Филиппович: тебя уже тошнит. Но я, как все воспитанные, начинаю с себя. Цифры по ТЭКу. Падение 40 %. Нефть. Падение в 1,8 раза. — Это что, радует?.. Меня — убивает, прямо говорю. Переработка нефти — падение на 43 %. Производство бензина — на 40 %. Горная металлургия. Падение в три раза, хотя год назад мы были первыми в мире. Именно так: в мире, коллеги… если кто не понимает сейчас Виктора Степановича!

— Слышим-слышим… — пробормотал Ерин.

— И молодец, — похвалил его Черномырдин, не отрываясь от бумаги. — Выпуск стали всего 60,7 % — от 90-го. Прокат — 63,7 %. Трубы стальные — 11,9 %.

То есть… — Черномырдин все время украдкой поглядывал на Ельцина, — хоть глаза не открывай, Борис Николаевич, когда такие вот бумаги ложат тебе на стол.

Чубайс засмеялся:

— Коммунисты, в Политбюро особенно, вообще жили с закрытыми глазами. Громыко, говорят, очень удивился, когда узнал, что в стране мяса нет…

— И при чем тут, Анатолий, коммунизм и призрак, который где-то бродит в Европе, а у нас — навсегда останавливается? — Хватит нам бродячих! Мой ответ экономическому блоку и себе самому: нельзя больше растягивать процесс реформ. Он и так смерти подобен! Производство бульдозеров сократилось в 5 с половиной раз. Экскаваторов — в 7,8. Электровозов в 29 раз! Не в два, Анатолий! В 29! — То есть: упав на эти цифры, товарищи, мы серьезнейшим образом подставили Президента! Народ спрашивает с Ельцина. А мы чуть… не убили его своими реформами — чего уж тут кривить! Поэтому дальше идти на какие-то там… хотелки… с приватизацией — нельзя. Сейчас надо исправлять. Трудно, что ли! Уверен: нет. Спасибо за снимание… — И Виктор Степанович уселся на свое место и гордо всех оглядел.

— А делать-то что? — не понял Ельцин. — Что решаем со съездом? Идем в зал? Или не идем? Какие предложения?

— Распустить съезд, — вскочил Чубайс, — никогда не поздно! А сейчас надо себя отстоять. Прошу еще раз: дайте мне выступить на съезде.

Ельцин встал:

— Хорошо. Дадим. Завтра — вернемся, решение принято.

Первым вскочил Грачев, за ним медленно поднялись и другие члены кабинета министров.

— А вас, Виктор Степанович, я задержу еще на одну минуту… — громко сказал Ельцин.

Черномырдин как стоял, так и застыл — с портфелем в руках.

— Конечно, — пробормотал он. — Конечно, Борис Николаевич… Слушаюсь!

К Ельцину осторожно подошел Гайдар:

— У меня два вопроса…

— Позже решим, — оборвал его Президент и показал Черномырдину место рядом с собой.

Какой идиот, — да? — предложил в тюрьмах выкрашивать следственные кабинеты той же краской, что и камеры заключенных?

Традиция, говорят. С царских времен.

Денис чувствовал себя стрелком, попавшим в цель: почти все, кто пришел в милицию в 70-е, быстро, в два счета, стали сейчас барыгами[49].

Сейчас введут этого дурака, Егорку. Назад в семью (когда есть семья), в свой дом (если есть дом) такие люди уже не возвращаются. «Мама, а наш папа ест людей?..» — спрашивал маленький мальчик, сосед Дениса по подъезду, когда его папа-алкоголик, полгода живший — в запое — среди бомжей, вдруг вернулся в семью.

Упал, значит лежи! В лагере (в России их называют «исправительные учреждения») Егор Иванов будет хотя бы похож на человека. Кормят три раза в день. В выходной — баня. И спать Егор Иванов будет на простынях, а не на опилках или песке.

Денису было лет десять, наверное, когда к ним, в пионерский лагерь «Родник», приехал — в гости — Сергей Михалков.

В СССР существовала замечательная традиция: полководцы, писатели, космонавты, актеры часто выступали перед детьми — в школах и пионерских лагерях.

Кто не читал «Дядю Степу»? когда ребятишки гурьбой провожали «дедушку Сережу» до автомобиля, Денис неожиданно спросил:

— Скажите, Сергей Владимирович, что такое… счастье?

Он и сам не понимал, почему — вдруг — он задал такой вопрос.

— Счастье, м-мальчик, — Михалков чуть заикался, — это когда ты б-без всякого страх-за м-можешь п-послать как м-можно больше в-вы-соких должностных лиц…

…Идти Егорка не мог: отказали ноги. Конвоиры тащили Егорку, как труп, — за руки, по коридору.

Кто-то из них грубо, задницей толкнул дверь в кабинет Мениханова и с размаха, будто это не Егорка, а мешок с песком, закинул его на стул.

Егорка на стуле не удержался и упал на пол.

— Вы что?! — заорал Денис.

Конвоиры переглянулись, подняли Егорку, аккуратно его посадили и для надежности, чтобы не грохнулся, встали рядом с ним с двух сторон.

— Этот оборвыш и в камере таким был… — доложил конвоир с двумя лычками на погонах. — Там его ужопили, товарищ майор.

— Сейчас 37-й? — орал Денис.

Конвоиры растерялись.

— Никак нет, — удивился старший. — 92-й.

— А в чем разница? Скажи!

— Так… тогда вроде… был голод, а сейчас свобода.

Егорка очнулся:

— Не ругайте их, — прошептал он. — Пожалуйста, не… ругайте…

— А ты помалкивай, — приказал Денис.

Конвоиры переглянулись.

— И команды не было, — доложил старший.

— Какой команды?

— Чтоб не бить.

— А тебе команда нужна?

— Точно так! Что скажут, то и сделаем…

Конвоиры вытянулись по швам, и Егорка в этот момент снова чуть не упал.

— Уроды… — сплюнул Денис — Держите парня, как букет цветов. И ровненько, ровненько его посадите…

Метод кнута и пряника состоит в том, что если пряники подсохли, ими тоже бьют.

Егорка широко открыл глаза, но его веки почти не шевелились: он смотрел и никого не видел, даже Дениса.

— Ну что, брат? Говорить можешь? Ты меня слышишь?! — спрашивал Мениханов.

Егорка не ответил и смотрел куда-то в сторону.

— Под суд отправлю, — предупредил Денис конвоиров. — кто у них в камере за порядком следит?

Старший удивился.

— В этой — никто. Там одни петухи, их же не жалко!

Только сейчас Егорка действительно видел Дениса.

— Говорить можешь?

— М-мо… гу кажись… — вышепнул он. — Сидеть чтой-то трудно, товарищ. Валюся я…

— Не свалишься! Быстро кресло! — крикнул Денис конвоиру с лычками. — Найди где хочешь и мгновенно, аварийно ко мне!

Чем глупее народ, тем быстрее бегает он перед начальством.

— По г-голове сад-данули… — объяснил Егорка. — Вы уж… извиняйте меня… товарищ начальник, если, значит, подвел кого. Головушка-то счас… тяжелая, и лечь очень хотца.

Если вызвать врача, он запретит любые следственные действия. А Иван Данилович торопит, бюджет на Егорку не выделен, чтобы врач разрешил допрос, ему надо что-то отсыпать, значит платить придется свои.

Денис снова подошел к Егорке.

— Кто тебя бил? Помнишь?

— Все били, товарищ начальник. Каждый по отдельному.

— Больше бить не будут.

— Спасибо вам…

— Слово даю.

— Спасибо, товарищ… А разве не вы их науськали?

— С ума сошел? — обиделся Денис. — Я — честный человек. А тебе сейчас кресло принесут.

Если бы Егорка мог заплакать, он бы, наверное, заплакал, но плакать Егорка тоже не мог.

— Кресло будет, — понял меня? — повторил Денис. — Будешь сидеть, как английский король!

Егорка приподнял голову.

— А если б короля того — и в камеру? Его бить будут?

Ожил, что ли? Может, ему водки дать?

После стакана (обычно — после первого стакана) заключенные подписывали у майора Мениханова все, что нужно подписать. Любые показания. И на себя, и на кого угодно.

Иван Данилович как-то раз рассказывал Денису, что Григорий Романов, всесильный хозяин Ленинграда, обрушился на Шостаковича за то, что великий Шостакович вступился за танцовщика Аскольда Макарова, подписал петицию в его защиту.

— Так что дали, голубчик, то и подписал, — развел руками Шостакович.

Всегда, испокон веков, власть в России вселяет в людей страх.

— Бить больше не будут, — повторил Денис. — Ты в кресле когда последний раз сидел?

— Я?.. — удивился Егорка. — В театре. На площади у нас, в Красноярске.

— Любишь театр? — удивился Денис.

— Так жена водила, Наташенька. Жизнь ушатала нас, конечно… но мы ж в Сибири… не только пить могем, товарищ майор.

— Ну?

— Так точно.

— А чай выпьешь?

Денис и сам удивился, что предложил егорке чай. Принес с собой водку, а предложил чай.

— Ну так… что? Погоняем… чаи?

— Зачем?.. Зачем… чай?

— Угостить тебя хочу.

— Угостить?

— Да.

— Так лучше к жене тогда отпусти, товарищ начальник…

— Отпущу, отпущу, — пообещал Денис. — Поговорим — и слеплю тебе, богатырь, билетик на свободу. Почему не отпустить, если ты — душа-человек!

Егорка всегда верил в добрых людей. Они встречались ему не часто, но встречались, да он и сам был добряком, а такие, как Егорка, всех других меряют по себе.

— Страшно, начальник.

— Что страшно?

— Чай. Год не пил чай. Мне ведь… что отрава сейчас гнилая, что чай. Вкуса не разберу.

— А ты привыкай, брат! Сейчас у тебя вся жизнь изменится. В люди вернешься.

Егорка обмер.

— Правда? В Ачинск?

— Нуда.

— Так я же заслуженно здесь, — всхлипнул он. — Я Горбачева убить хотел.

На глазах у Егорки выступили слезы. Что такое, а… — сколько раз он уже плакал за сегодняшний день?

— Какого Горбачева, друг? — не понял Денис.

— Ну этого, вашего… Из Кремля.

— Зачем?

— А чтоб людям не мешал…

— Горбачева? Михаила Сергеевича?!

— Горбачева, — кивнул Егорка.

Ну, дела…

— Как это… убить? — опешил Денис. Только сейчас дошел до него смысл сказанного.

— Я сам не знаю как… Убить — и все.

— Готовился?

— Куда?

— Не куда, а к чему? К убийству Президента Советского Союза?

Егорка развел руками:

— Так вот же, в Москву приехал…

— Дальше! — приказал Денис. — Что было дальше?

— У меня?..

— Как готовился? Оружие, квартиры, явки? Пистолет приобрел?

— А дальше, начальник, я в Москве потерялси… — развел руками Егорка.

— И что?

— Все?.. В подвале жил. Ящики таскал.

— А Горбачев?

— Что Горбачев?

— Ну, убийство?

— А как ты его убьешь? Ящиком, что ли?..

Егорка повеселел: майор — серьезнейший человек, вон как здесь стелются все перед ним, а не понимает, однако, что к Горбачеву просто так не подойдешь, здесь план нужен, а Егорка план так и не составил.

— Жестокий ты, Егор Семенович… — хмыкнул Денис.

— Так из-за морозов все, — откликнулся Егорка. — когда холодно, начальник, сразу отомстить охота. Я сибиряк, а холода не люблю.

Денис отложил в сторону ручку и сделал несколько шагов. Кабинет крошечный, каморка, а не кабинет, но пройтись можно.

— Значит, ты террорист, Егор Семенович…

— Не-а, красноярский я, из Ачинска. Надергали душу, начальник! — вдруг закричал он. — Я ж окончусь тут нынче, муку такую… не выдержу…

Слез у него в самом деле уже не было. Егорка плакал без слез.

Был когда-то на Руси такой обычай: если два человека вступили в конфликт (один у другого что-то украл), они выходили в чисто поле и начинался между ними «поединок», чем-то похожий на гладиаторский бой.

Дрались до смерти. Вот так и решался конфликт: кто выстоял, тот и победил.

Денис потер виски: да, еще чуть-чуть, и голова — точно расколется.

— …Я-те дам «окончусь»… — бормотал Денис — Меня, меня держись, старик! На хрена тебе умирать? А? На хрена, спрашиваю? Живи! Кресло сейчас принесут.

В самом деле: открылась дверь и конвоиры внесли большое красивое кресло…

— Разрешите, товарищ майор?

— Валяй!

Усевшись в кресло, Егорка почувствовал себя… не королем, нет, конечно, но снова — Егоркой. Он заулыбался и даже спину распрямил: тюрьма, камера, решетки… но какая уважуха, черт возьми, кресло принесли!

Может, правда… домой отпустят? И бить не будут? Может, правда… новая жизнь начнется?

— Запомни, друг, — говорил Денис. — Ты споткнулся, но не упал. А Горбачева и я бы прикончил, Горбачев — это не преступление!

Егорка вздрогнул. Он смотрел на Дениса с надеждой: чин у человека большой, серьезный, если уж нельзя, чтоб не били, пусть бьют, но не сильно…

— Итак, — Денис открыл папку, — кто же ты у нас будешь? Иванов, Егор Семенович, год рождения — 45-й. Место рождения — деревня По-хлебайки Красноярского края, женат, детей нет. Жена… Трегубова Наталия Степановна. Тоже 45-й и тоже Похлебайки…

— Ага. Красноярские мы…

— И как ты, значит, в Москве очутился?

— Так на заработки подался.

— или Горбачева прикончить?

— А то заодно. Если время будет и напарник.

— Нашел напарника?

— Не, можно сказать… запил я. Уж больно Москва… город большой.

Денис все вносил в протокол.

— Какое орудие убийства?

— Что?

— Убить как хотел?

— А как выйдет… Дело ж не хитрое — убить. У нас, у русских, это ж без натуги всегда. Что под рукой — можа, камень, можа, просто руками…

— У тебя руки сильные?.. — заинтересовался Денис.

— Так плотник я. Как иначе?

— В Москве работал? — Денис писал очень быстро.

— Ящики носил.

— В магазине?

— Так точно. Садово-Триумфальная.

— А ювелирку не подламывал?

— Чегой-то?

На Садовом кольце, рядом с подвалом, где раскопали Егорку, был только что ограблен ювелирный магазин.

— И много, Егор Семенов, ты заработал?

— Заеду. За еду бегали. Даже на билетик домой несложилоси… И на баню не было, так что завонял я, товарищ майор. А воровать мы не могем, потому как от воровства людям беда делается, а людоедов сча… и без меня много…

Денис писал, не отрываясь.

— Не воровал, значит?

— Не-а! Нельзя, чтоб люди потом плакали.

Егорке показалось, что говорит он сейчас очень даже убедительно.

— И домой… значит, охота? К жене?

— Конечно! Огоркнул я тут.

Денис усмехнулся:

— Если бы, Егор Семенов, ты раньше ко мне обратился, я б тебе тут же помог, теперь сам посуди: бомжевал? Бомжевал, еще как…

— …Да разе ж я один, товарищ начальник? — робко возразил Егорка. — Ведь счас, небось, полтыс-щи народа бомжует…

— Нарушал паспортный режим? — продолжал Денис. — Нарушал. Получал, таская ящики, зарплату? Хотя бы продуктами? А налоги платил? Все граждане России платят налоги. Ты — уклонялся. Но самое главное, намеревался убить гражданина Горбачева, Михаила Сергеевича. И сам же чистосердечно в этом признался.

Подготовка к убийству — 10 лет тюрьмы. Может, и больше. Как суд решит.

Егорка залился слезами. Он плакал по-детски, навзрыд, — в России, впрочем, все люди плачут по-детски.

— Ты меня лучше… к жене отпусти… — бормотал он. — Кто с добром ко мне, я в ответ…

— А что надо, товарищ?

— Тебе? Тебе, брат, надо вот что…

И Денис подробно, в деталях рассказал Егорке, в чем он должен сознаться и какие бумаги ему нужно подписать уже сегодня.

Денис налил Егорке водки и протянул ему чернильную ручку.

С ходу Егорка не смог запомнить имена тех людей, кого он, как говорил Денис, перестрелял в Красноярске, но Егорка дал ему слово, что он не подведет и напишет все, как хочет Денис, его новый начальник.

Ночью, в камере, Егорка попытался покончить с собой — разбить голову о тюремные стены. Он отполз подальше от шконки, потом разбежался и с размаха так саданул головой по кирпичам, что кровь прорвалась ручьем.

Крик был страшный. Жизнь — занятие не для каждого…

Егорку схватили, обвязали голову тряпками и сдали в медчасть.

Кровь засохла, сознание вернулось; рана оказалась неглубокой, ее тут же зашили.

Целый месяц Егорка катился до Красноярска.

Вот же он, эффект от передачи с Говорухиным: письма, письма, письма! Они летят сейчас в Вермонт отовсюду — истошный, всеохватный, многотысячный человеческий крик!..

Возглавив «Останкино», Егор Яковлев, очень смелый — в прежние годы — редактор «Московских новостей», стал предельно осторожен. Он почти полгода держал интервью Александра Исаевича у себя в сейфе, показал его только сейчас, зимой… спасибо, кстати, что не сильно порезал…

Говорухин — пропал. Опытный… — уже не раз пожалел, наверное, что приехал в Вермонт. В разговоре ему тогда многое не понравилось, особенно — фраза Александра Исаевича, что «малочисленные ловкачи» за бесценок скупают сейчас ваучеры у «недоуменных одиночек», чтобы прихватить «жирные куски государственной собственности», — он же приехал к Солженицыну как к демократу (иначе бы не поехал), а тут — прямая антисоветчина, можно сказать точнее — антигайдаровщина…

Заглянула Наталья Дмитриевна:

— Лекарство выпил?

— Потом… — попросил Александр Исаевич. — Собери повечерять…

Их привязанность друг к другу — как закон природы: почему-то там, где дуб могучий широко, свободно раскинул свои ветви, рядом с ним всегда ютится какая-нибудь березка — тонкая и худая. И хотя дуб забирает из земли все соки, да березка не в обиде, ведь дуб без нее тоже теперь не проживет, они притянуты намертво, это ж надо было так найти друг друга и так друг к другу привязаться!

Да, хорошо ей, очень хорошо рядом с дубом под могучей листвой; солнца не видно — ну так что ж, сегодня солнце есть, завтра — мгла непроглядная, но ведь дуб, его крона, надежно закрывают березку от всех ветров сразу, от дождя и от снега, который, бывает, идет по целой неделе…

Россия расплющена. Притих народ. Какая-то трагическая придавленность камнем лежит на всех, словно время остановилось и будущего — уже нет, исчезло…

Намедни Александр Исаевич наблюдал — по телевизору — встречу Ельцина и банкиров. Какие у них лица, Господи! И это самые толковые люди в России, и на их плечах, их таланте стоит сейчас вся финансовая система государства[50]?

Перед Чубайсом насмерть, как в 41-м, стоит Лужков. В одиночку? Другие… что? Не такие сильные? Как же так? Россия, куда ты делась?

У Лужкова — жесткое правительство; если в городе порядок, его видно на каждом шагу. Вроде бы Лужков и Чубайс раз и навсегда договорились: Чубайс не входит больше в дела столицы.

И вдруг — как обухом по голове: руководитель Госкомимущества потребовал отдать Лужкова под суд, ибо Лужков, как заявил Чубайс, «вызывающе саботирует все решения федеральной власти».

А в подтексте: лучше бы сразу Лужкова расстрелять, ведь он все равно мешать будет…

Неужели Ельцин опять все переиграл? Кто-то из допущенных в Вермонт, Никита Струве, например, был в восторге (и даже в какой-то эйфории) от того, как «валятся нынче Советы». Когда Горбачев и его верный холуй, Кравченко, показали всей стране, как вдребезги пьяный Ельцин разговаривает в Нью-Йорке со студентами, Струве почти убедил Александра Исаевича, что в России надо бояться не тех, кто пьет, а таких, как Горбачев, борцов за трезвость, хотя Александр Исаевич всегда сторонился людей, чей язык, как у Горбачева, упрямо опережает мысли: болтун может так улакомить страну, что опомниться не успеешь, как все потеряешь!

А эти… такие, как железно уверенная в себе госпожа Старовойтова, подкупали — всех — своей прямодышащей взволнованностью (и даже академик Сахаров ходил за ними, как собачка на поводке)[51].

…Тоска началась внезапно, в общем-то с пустяка.

Александр Исаевич работал в кабинете, писал не разгибаясь, как заведенный… — словно вихрь какой-то мгновенно переносил его в революционный Петроград, в 1917-й, на вздыбленные беспорядком улицы…

Давным-давно, еще с четверть века назад, Александр Исаевич математически рассчитал, сколько времени уйдет у него на «Красное Колесо», если каждый день — «раздвинулись сутки, раздвинулись месяцы…» — писать по 12–18 страниц.

Именно так, каждый!. Без праздников, выходных, каникул и отпусков.

«Пока я жив, усталость для меня не существует…»: вперед, к цели всей его жизни — низвержению Ленина.

Сейчас Солженицын идет с хорошим опережением: «завязан» уже март 17-го, только бы не надорваться сейчас, сберечь силы и глаза. Любая болезнь — она же от недогляда за собой, значит — жена плохая, а Наташа («Я Христа забуду ради тебя…») лучшая жена на свете!

Писалось и правда легко:

Десять лет позади думской трибуны висел огромный портрет Государя в полный рост, терпеливый свидетель всех речей и обструкций, но все же символ устойчивости государства. И вдруг сегодня утром увидели: солдатскими штыками портрет разорвали — и клочья его свисали через золоченую раму…

Александр Исаевич только на секунду распрямил спину. Господи, что это?.. Почему у него — вдруг — перед глазами сейчас Дзержинский? Тот самый, лубянский, с бородкой, как стамеска, в распахнутом каменном пальто и в огромных ботинках…

Какие-то парни пригнали сюда, на Лубянку, башенный кран и набросили на Дзержинского петлю.

Ночь, истошные крики, пылают фары машин, множество телекамер, журналистов… и «железный Феликс», символ ГУЛАГа, который вот-вот рухнет на клумбу, похожую больше на могильный холм.

«Солдатскими штыками портрет разодрали…» — а перед глазами сейчас стоит Дзержинский. И та самая ночь. А еще — парни, окружившие памятник: мордастые, здоровые, сильные; даже сейчас, в темноте, видно, как раздуваются их волосатые ноздри…

Дзержинский для этих молодчиков — символ их тюремных страданий. В прежние годы они настрадались, похоже, от «чрезвычайки», точнее — от ментов. Они и их банды…

И схватила его зареберная боль. Да так схватила, что Александр Исаевич чуть не вскрикнул.

Господи, а это еще что?

В тот момент, когда Дзержинский грохнулся наконец на холодную клумбу, CNN вдруг показывает его, Солженицына — главного (это жирно подчеркнуто) борца с советским режимом! — Ночь, Лубянка, Феликс Эдмундович на мокром холме, и он, Солженицын, бодро идущий в новой пыжиковой шапке к советскому самолету, вылетающему во Франкфурт[52].

Он-то думал, на Лубянскую площадь выйдут студенты, поэты, уличные барды — такие («мы хотим перемен»!), как Виктор Цой… а здесь казнь и парни, как откормленные золотым зерном бычки…

Памятник Владимиру Ильичу на Октябрьской площади никто не тронул, между прочим, — Ленин не так ненавистен «быкам», как Дзержинский. — Александр Исаевич, не устававший повторять, что вселенинско-сталинские фюреры должны быть очистительно прокляты Россией, он… тот человек, кто больше всех, наверное, хотел

бы видеть и Ленина, и начальника «чрезвычайки» (Берия считал Дзержинского душевнобольным) в помойной яме… сейчас Александр Исаевич сидел у телевизора с опрокинутым лицом.

И CNN показывает — в эту минуту — его, Солженицына! Автор «ГУЛАГа» как живой символ революции Ельцина.

А спросил у него кто-нибудь, что он думает о России с ее нынешним обвалом и о Ельцине?

Поставить бы здесь, на Лубянке, монумент: Владимир Ильич приказывает Дзержинскому — выкинуть эсера Савинкова в окно!

Дзержинский кидает…

Оп-па!..

Чудовищную жестокость Дзержинского можно объяснить только его ужасной болезнью. И это — еще раз — говорил другой палач: Берия!

Демократы казнили Дзержинского. Символическая, но казнь.

Опять казнь…

Александр Исаевич, тридцать лет (или больше?) изучавший русскую смуту… — да, Александр Исаевич знает, чувствует, что уже завтра утром все, кто здесь, на Лубянке, организовал «народную расправу во имя всеобщего блага», они, все как один, бросятся к Ельцину, к Руцкому, к Хасбулатову за должностями, то есть — кабинетами, квартирами и госдачами.

Через месяц Солженицын прочтет в «Курантах»: двенадцать ближайших сотрудников Руцкого имеют, оказывается, скрытые ото всех судимости, причем — по чисто «бандитским» статьям.

Некий Мирошник, советник Руцкого, имеет четыре судимости, и каждая статья у Мирошкина — одна веселее другой.

Все, кто пришел к Ельцину, получат роскошные квартиры: Тверская, Патриаршие пруды, Мясницкая, Арбат…

А еще лучше — тихая, прелестная Осенняя улица, самая черта города, вокруг лес, покой, тишина…[53]

…Пухнут, пухнут «узлы» «Красного колеса»! Не он, Солженицын, владеет сейчас материалом: материал овладел им.

«Красное колесо» — главная книга его жизни. Задумана еще в Ростове, до войны. Как ответ «Тихому Дону»: те же годы, те же события, только взгляд другой — честный и всеохватный.

Не дает, не дает Шолохов покоя! «Стремя «Тихого Дона»…» — это была глупость, конечно, утверждать, что дописывал «Тихий Дон» тесть Шолохова, станичный атаман Громославский. — А «Судьбу человека» тоже тесть написал? Или «Донскую повесть»? рассказы деда Щукаря?

Он вдруг представил, как смеялся Шолохов, читая «Стремя». А скорее всего, и читать не стал: если не Шолохов написал «Тихий Дон», если на самом деле существуют эти огромные рюкзаки — архив Федора Крюкова, так что же не разобрать бы этот архив сразу, переправив его на Запад? И увидят все: «Шолохов не просто взял чужое, но — испортил: переставил, изрезал, скрыл…»

Да и существует ли она, та заветная тетрадочка? Когда эпопея, одной только тетрадочкой не обойтись, это годы работы, «тысячи тонн» бумажной руды, по тридцать раз приходится черкать-перечеркивать…

В самом деле: если «места отдельные рассыпаны у Крюкова… просто гениальные…», — что ж не показать их, эти гениальные места? А тут вдруг Лев Колодный, журналист-ищейка, нашел все черновики

«Тихого Дона»: в них столько не вошедшего в роман материала (целые главы на самом деле), что можно только диву даваться…

И — все тот же вопрос, самый главный: коль скоро советский режим — преступный, значит все, кто служил Ленину и Сталину верой и правдой (от Курчатова и Ландау до Эйзенштейна, Улановой, Лемешева, Александрова и Орловой…), — все заслуживают разве что вервяного бича. — Но именно в таком трендеработает — сегодня — и радиостанция «Свобода». Очень смягченно — против коммунизма, но всем своим острием — по великим русским традициям, по старой русской культуре и (даже!) по православию…

Солженицын терпеть не может «Свободу» — но он же… он же сам совпадает во многом с ними, — разве нет?!

Да, в 1917-м (да и позже, в 30-е) Советы и Россию можно было еще как-то разделить. Но Великая Отечественная навсегда сплотила нацию. Победа была общей. Она была общей для всех, общим праздником: и для Сталина, и для воров-карманников?.. С тех лет, с войны, они уже неразделимы: страна и ее люди, ее режим. Только из вчерашних политруков Россия получила сейчас самых радикальных демократов. Больше всего Александра Исаевича поразил некто Кох — «правая рука» Чубайса, как он сам отрекомендовал себя в эфире американской радиостанции WMNB, предложив (во время беседы) журналисту Михаилу Бузукашвили называть его «просто Алик»:

— Все кричат сегодня (коммунисты — особенно) об «ограблении народа». Нет, эти заводы никогда народу не принадлежали. Что касается того, что заводы уходят сейчас «по дешевке»… какие, например?

— «Норильский никель». Вы, Алик, оценили его в сто миллионов, а он стоит несколько миллиардов.

— Так пусть те, кто говорит о миллиардах, за него и заплатят.

— И каков твой прогноз на завтра? Что ждет Россию?

— Сырьевой придаток. Безусловная эмиграция всех. Кто умеет думать, но не умеет работать — копать, например, а умеет только изобретать. В последующем — превращение десяток маленьких государств. Развалится, к черту…

— И когда это случится?

— Я думаю, в течение 1-15 лет… Мировое хозяйство развивалось без СССР? Развивалось. Сейчас, когда Россия появилась, она никому не нужна. (Хихикает.) Россия только мешает. Цены сбивает демпингом. Поэтому ееучасть печальна.

— Прогнозируется ли приход в Россию инвестиций?

— Нет. Говорю же: Россия никому не нужна! Не нужна Россия, как ты не понимаешь?

— Ну, а если ваше правительство попытается что-то сделать?

— Да какое это имеет значение… Как ни верти, Россия — обанкротившаяся страна.

— Могут ли быть реформы приемлемы для России?

— Если только этот народ оставит разговоры о своей духовности и о своей особой роли. А он не оставит. Идиоты! Если они будут все время замыкаться в национальном самолюбовании и искать особого подхода к себе… — значит русские ничего не сделают. Они так собою любуются! Они ведь потому восхищаются своим старым балетом, своей литературой, что не в состоянии ничего нового сделать, — понимаешь?

— Если исходить из такого взгляда на Россию, создается весьма безрадостная картина…

— Да она не может быть радостной.

— Но все-таки хотелось бы, чтобы этот многострадальный народ…

— …этот многострадальный народ страдает по собственной глупости, господин журналист! И по заслугам пожинает сейчас то, что сам же и наплодил. (Смеется необыкновенно радостно.) — Пойми, Россия никому не нужна. Ну какие, к черту, гигантские ресурсы имеет Россия?! Я хочу наконец развенчать этот миф. Нефть? существенно теплее и дешевле ее добывать в Персидском заливе. И сколько хочешь. Никель? В Канаде. Алюминий? В Америке. Уголь? В Австралии. Лес? В Бразилии… Как ни верти, Россия — обанкротившаяся страна…

То есть нужно смиренно признать свое место и идти учиться обратно в среднюю школу?

— Конечно. Вместо того, чтобы с тремя классами образования пыжиться и изобретать водородную бомбу…

И Ельцин отдал этим людям Россию?[54]

Послушайте, господа: если бы Чернобыль случился, не дай бог, сейчас, в 92-м? Кто были бы ликвидаторы? Кравчук? Грачев? Гайдар?

Лужков твердит: «Правительство обязано постоянно заботиться о состоянии реального сектора экономики. Таков долг любого государственного органа: поддерживать свой реальный сектор…».

Интересно, Лужкова кто-нибудь слышит?[55]

Вчера в «Независимой газете» опубликовано письмо Генерального прокурора Степанкова главе администрации Президента: его перехватил — и напечатал — журналист Михаил Леонтьев:

…Прокурорами выявлены неединичные случаи незаконного разгосударствления имущества. Так, директор опытного завода НИИ автоматики и приборостроения (г. Мытищи), в нарушение действующего законодательства, передал в качестве взноса в уставной капитал «Санкт-Петербург Мосмед» 2970 м² производственных площадей этого НИИ.

Администрация НПО «Техмаш» перечислила в уставные фонды многочисленных коммерческих образований свое уникальное оборудование на сумму 1,2 млрд руб. (в ценах 1991 г.), а также передала в пользование различных предпринимательским структурам более 6 тыс. м² производственных площадей.

Все операции проведены тайно, с использованием подложной документации.

Генеральный директор госпредприятия «Звезда» (г. Калининград, Московская область) незаконно, из кассы вверенного ему предприятия, внес в уставной капитал ТОО «Тензор», «Астероид» и «Бриг», соучредителями которых являются его сыновья и супруга, несколько миллионов рублей и предоставил им в аренду производственные площади для извлечения неконтролируемой налоговыми органами прибыли…

Администрация Московского НИИ радиотехники незаконно внесла 1,3 3333 руб. государственных средств в качестве паевых взносов в коммерческий банк «Орбита», 350 тыс. руб. — в акционерную компанию «Электрокомплекс», 50 млн руб. — в коммерческий «ЛЛД-Банк», 500 тыс. руб. — в «Тверьуниверсалбанк» и 9 млн руб. — в десяток других товариществ с ограниченной ответственностью…

Это как? А где же контролирующие органы? Происходит болезненный размыв всех моральных ценностей: если воруют начальники, директора и главные инженеры (то есть лучшие из лучших, полководцы), значит стране пришел конец.

…Руководители московского НПО «Биомаш» учредили акционерное общество «Апромед», в уставной капитал которого незаконно передали недостроенное здание — 10 тысяч квадратных метров. Впоследствии они же и возглавили это АО. Первым заместителем председателя Госкомимущества РФ Мостовым П.П., вместо принятия мер к возврату здания государству, выдано свидетельство о праве на собственность. Неоднократные требования Генпрокуратуры устранить нарушения, допущенные Госкомимуществом и лично Мостовым П.П., проигнорированы, но возбудить уголовное дело не удалось[56].

Французская фирма «Сепр» тайно, через подставных лиц, пытается скупить сейчас единственный в России Щербинский завод огнеупоров. При стоимости завода в 145 млн долл. Фирма предлагает за него всего 5,5 млн руб., требуя за это 35 % акций, и тот же Мостовой П.П. одобрил эту сделку.

Здания и сооружения Московского института повышения квалификации работников химической промышленности, стоимостью не менее 100 млн долл., проданы всего за 8 3 рублей некоему АОЗТ «Международная академия предпринимательства». По 20 % акций которого принадлежит австрийским фирмам «Nordexjmbh», «FRI» и 25 % — фонду «Интер-приватизация».

Наибольшая активность инофирм проявляется сейчас в создании СП, занимающихся нефтегазодобычей и реализацией нефтепродуктов. В СП «Кроил», учрежденном в г. Тюмень, 40 % капитала принадлежит итальянской фирме «Комели Петроли», в СП «Триос» 51 % капитала — у датской фирмы «Холдор Топсе» — и т. д.

Налоги с прибыли будут выплачиваться в Италии и Дании, но не в России.

В различных городах страны инофирмы уже скупили здания и документацию ТИСИЗов. Например: АО «Гипропроект» в Санкт-Петербурге, АО «Южурал ТИСИЗ» в Челябинске, АО «Калуга ТИСИЗ», АО «Тюменский промстройпроект». 19 % акций АО «Электросила» (г. Санкт-Петербург) приобрела фирма «Мардима» (Великобритания), 20–25 % акций — концерн «Сименс». Цель — вытеснение «Электросилы» с традиционных для англичан рынков сбыта, использование этого российского предприятия для неквалифицированных и экономически вредных операций.

Акции авиационной промышленности через подставные фирмы скупила компания «Nick corporation» (США). Ей удалось приобрести 30 % акций предприятий «Авиазапчасть» (Москва»). Цель — устра-

нить ОАО «Авиазапчасть» как конкурента американской продукции на мировых рынках.

Фирма «Baldwin Enterprises Inc» (США) через подставную фирму АООТ «БК Брансвил» купила более 10 % акций оборонного завода «Компонент», который на 87 % от объема выпуска продукции выполняет оборонные заказы Генштаба Вооруженных Сил и ФСК России. Уставом завода «Компонент» предусмотрено, что владение одним из инвесторов 10 % акций и более дает ему право введения в совет директоров предприятия своего представителя.

Американские авиационные компании «Боинг» и «Сикорский» с использованием фирм АО «МММ» и «Садко-аркада» провели скупку 28 % акций вертолетного завода имени М.Л. Миля. Реальные цели компании «Боинг» — устранить отечественное производство авиатехники аналогичного класса как своего конкурента на мировых рынках продаж.

С этой целью через подставной «Авиа-банк» компания «Боинг» получила контроль над АО «АВИС» (бывший Самарский авиазавод).

500 крупнейших предприятий России с реальной стоимостью не менее 200 млрд долл. Проданы за бесценок (около 7,2 млрд долл. США) и оказались в руках иностранных компаний или их подставных структур. (В частности, за бесценок проданы 77 предприятий в металлургии, 85 — в машиностроении, 66 — в нефтегазовой отрасли, 65 — в химической промышленности). Все вышеперечисленные факты свидетельствуют, что нарастает сейчас скрытая интервенция иностранного капитала с целью подрыва обороноспособности и экономики страны для обеспечения принятой Западом стратегии «гарантированного технологического отставания России».

Итог! Но на самодовольно-ухмыльных лицах Гайдара и Чубайса нет ни тени смущения. Головокружительное падение рубля — чтобы за бесценок скупать российскую собственность, а властям — не расплачиваться с вкладчиками (такого обесценения национальной валюты не знала ни одна страна в мире. Даже в 1917-м рубль не падал так стремительно). Тут же, вслед: подавление отечественного сельского хозяйства — чтоб побыстрее нажиться на импорте продовольственных товаров, торможение в принятии необходимых законов — чтобы разворовка государственной собственности происходила бы в условиях сплошного беззакония, ошеломляющая быстрота приватизации (для скорейшего формирования корпуса поддерживателей новой власти) и т. д. и т. п.

Сбросив в бедность миллионы своих соотечественников, они, похоже, не испытывают раскаяния. (Нищета — на фоне праздничных пиров столичных удачников; в Москве открываются аж 64 новых ресторана![57]) — они, удачники, «скорее превратят страну в кладбище, чем уступят добычу», — пишет сюда, в Вермонт, старый врач из Вологды. — Провинциальная интеллигенция, соль земли русской… что с ней будет? Что останется этим людям? Умереть?

Ермолай, старший сын Александра Исаевича, принес вчера анекдот: ««Папа, почему об одних людях говорят, что они достигли чего-то, а о других — добились» — «Все очень просто, сынок! Если, увидев высоко на дереве яблоко, ты сорвешь его, значит ты его достал. А если ты отобрал яблоко у младшего брата, значит — добился!»».

Среди новоявленных демократов различаются только 5–6 человек, боровшихся прежде с режимом: священник Глеб Якунин; его подельник Лев Пономарев, парень светлый, порядочный, но совсем-совсем недалекий.

Еще — Новодворская. Здесь, если можно, без комментариев. Другие «орлы демократии» вышли — и сразу взметнулись в безопасное теперь небо — из столичных кухонь, но это еще не самый худший вариант; многие господа перепорхнули на телеэкраны прямиком из различных коммунистических академий, прежде всего — Бурбулис.

Нынче он полностью отставлен, вопрос решен, но — с солидным «выходным пособием»: 28 тысяч квадратных метров, здание бывшего Госстроя СССР. (Для справки: 28 тысяч квадратов — одна треть Зимнего дворца в Петербурге. — В самом деле, чем мы хуже царей?]

Теперь в здании Госстроя — фонд Бурбулиса. Его собственный фонд. Изучение проблем мировой демократии. Наследия Ельцина — прежде всего.

Все здание — фонд. А как? Здесь Бурбулис и еще 670 человек будут изучать наследие Ельцина. У Ельцина… — что? Нет наследия, что ли? — А чтобы изучать наследие было не скучно, на первом этаже фонда сразу открылись два ресторана — японский и армянский.

Солженицын уверен: отдаваясь повседневному течению жизни, россияне не сразу осознают все совершаемые злодейства. В стране умышленно создается сейчас обстановка одурительного равнодушия.

«Раньше, Александр Исаевич, мы были самая читающая страна в мире, нынче — самая считающая», — строки из писем в Вермонт. — «Дети смотрят: кто ворует — прекрасно живет, а батька мой — не-

умеха, хочет по-честному…»; «не желаю, чтобы мой сын был рабом в этой стране, пусть уедет»; «теперь человек наш не верит ни в начальство, ни в депутатов, ни в Президента»; «в высокой власти у нас — воры в законе»; «душа чернеет от того, что творится сейчас с людьми…»; «мы кончаемся иумираем…».

Письма, письма… — они действительно несутся в Вермонт отовсюду. Кому же еще писать, Господи! Солженицын, Лихачев, Святослав Федоров, Аверинцев…

Кому еще?

«Теперь мы за решетками» (на всех окнах, от воров); «пройдет еще небольшое время, и в России уже ничего нельзя будет спасти…» (Чита, инженер); «стыдно перед учениками, Александр Исаевич, нечего надеть» (школьная учительница, подмосковная Дубна); «растет число дефективных детей, глухота младенцев, много больных щитовидкой, никто ребятишками не занимается, у родителей нет сейчас денег» (Воронеж; и его достиг радиоактивный язык Чернобыля); «если заболею, Александр Исаевич, лечиться не на что» (крестьянин из Тамбова); «стонем без книг» (актеры драмтеатра им. Охлопкова, Иркутск)…

И вдруг — резкий, отчаянный крик: «Что же вы молчите, Солженицын?! Чего ждете? Где он, ваш честный голос? Куда делся?»

И — самое для него страшное: «Разве вся эта шпана, все эти проходимцы-демократы не из ваших книг вышли?.. Разве не учили их ненавидеть Советский Союз?!»

Ночью Александр Исаевич встает с раскиданной кровати и тихо, украдкой, проходит в свой кабинет. Он уверен, его никто не слышит: ему кажется, он может всех обмануть, весь свой дом.

В темноте Александр Исаевич находит кнопку торшера и устало опускается в кресло. В последние месяцы он перестал понимать, для кого он пишет сейчас «Красное колесо» — для кого, если так все быстро меняется: рожденный трудиться, Солженицын возненавидел сейчас работу, титан, полный сил, он чувствует свою полную беспомощность.

Или высох — вдруг — его талант?

Удар, нанесенный Ельциным по России, так же страшен, как советская власть. Если не страшнее.

В самом деле: кому оно предназначено, его «Красное колесо», если катится по России новое «Красное колесо» и людей, убитых реформами, уже больше, чем в двадцатые годы?

Обвал. Россия в обвале. Что он может? Призвать Россию быть с Богом? Но Бог — это свет. Где он сейчас, этот свет? Где они, новые герои, рожденные в этих прекрасных, благородных лучах? Новый Александр невский? Где новый князь Пожарский? Где они, те люди, кто могли бы отогнать от России тех, кто презирает, не ценит, не уважает Россию, считая Россию исключительно территорией для охоты?

Вошла Наташа.

— Тебе плохо?

— Нет.

— Нет? — не поверила она.

— Очень плохо, Наташа.

— Что сделать?

— Не знаю.

— Поедем в Россию?

— Зачем?

— Как зачем?..

— В России хунта, Наташа. Нас там уже никто не ждет. Там… другие ценности и другие герои. Там вообще больше… нет ценностей, они ведь… умирают на глазах…

Он замолчал.

Наташа тоже молчала, не нашла она слов, чтобы ему возразить…

Самолет с Якубовским и сопровождающими Якубовского лицами снижался медленно, неохотно, словно не хотелось ему возвращаться на землю; с некоторых пор людям (как и самолетам) стало легче улетать из России, чем возвращаться обратно.

Недавно Караулов услышал:

— Я не верю больше в Россию…

Это сказал Сергей Сергеевич Аверинцев. Гениальный литературовед, один из лучших в мире знатоков античной культуры.

Караулов говорил, что у стариков нет «лгущих глаз». Сергею Сергеевичу было чуть за 50, но Караулову он казался глубоким стариком.

В октябре 92-го случилась беда: Аверинцев заболел. Денег на лечение не было, за помощью к друзьям, тем более к начальству, он не обращался, поэтому о том, что срочно требуется операция, знал только Михаил Леонович Гаспаров, его коллега, ученый, но Гаспаров был беден, нелюдим и помочь мог разве что только добрым словом…

Наташенька, супруга Аверинцева, потихоньку, украдкой, распродавала библиотеку Сергея Сергеевича. Пока — те книги, которые хранились на их крошечной даче во Внуково. Караулову повезло, он видел много счастливых семей, но самой удивительной, конечно, была семья Аверинцева.

Друг без друга Сергей Сергеевич и Наташа просто не могли. За всю жизнь они поссорились один раз, сразу после свадьбы. Из-за чего — забылось, но не забылось (и не могло исчезнуть), что Сергей Сергеевич был так сердит, что бросил в Наташу лист скомканной бумаги!

— Ты швырял в меня тяжелые предметы, — смеялась Наташа. Только она умела его развеселить: «античников» трудно развеселить, они живут только старыми книгами.

Торговать Наташенька неумела. Книги уходили, появлялись деньги и тоже вдруг куда-то уходили. А врачи в Боткинской опускали глаза: такие операции делают сейчас только за границей… Сергей Сергеевич не вставал. Ему стало трудно работать за столом, а когда нет сил, когда резь в глазах… зачем, спрашивается, вставать с тахты, такой мягкой и родной?

Выглядел Аверинцев ужасно: лицо разъели глубокие морщины, а губы были, казалось, готовы сложиться в тонкую, предсмертную линию…

Принять Аверинцева могла клиника в Германии, но немцы запросили огромную сумму. Она росла день ото дня: риск быстро растет в цене.

Кто спас Аверинцева? Ее зовут Маргарет Тэтчер. «Родственная душа», как шутил Сергей Сергеевич, хотя встречались-то они всего раз или два, не больше: сначала в Лондоне, потом в Москве.

«От мистера Аверинцева исходит универсальная духовность», — поражалась Тэтчер. На рабоем столе баронессы стояла фотография Колизея. И от руки, фломастером — цитата из Аверинцева: «Как жаль, что мы не можем все вместить и все любить!».

Украдкой от семьи, от собственной дочери, Тэтчер выделила на операцию Сергея Сергеевича семь тысяч фунтов — из личных сбережений. Сама, своими руками перевела деньги в немецкую клинику, Сергея Сергеевича тут же перевезли в Бонн, но сумма тут же выросла: клиника запросила еще столько же.

Караулов узнал о болезни Аверинцева позже все: позвонила Лена, жена профессора Елеазара Мелетинского. — Да, здоровье можно купить, но было бы на что: Караулов быстро связался с Бурбулисом, причем Бурбулис, узнав, что речь будет об Аверинцеве, тут же снял трубку.

— Ты где раньше был?

— Где-где… Скромные люди всегда немного идиоты.

— Это ты скромный?

— Нет, Аверинцев…

— Ты кто ему?

— Не знаю… Ученик, наверное.

— Молодец! Учителя идиотом назвал.

Вопрос был решен за пятнадцать минут[58].

Как хорошо все-таки, что только через год (если не позже) Аверинцев узнает о Тэтчер и Бурбулисе: он бы наотрез отказался от операции, ибо как вернуть эти безумные деньги?

Удивильные люди, «могучая кучка» московских и питерских филологов: Лихачев, Пинский, Гаспаров, Аникст, Мелетинский, Кома Иванов…

Кто-то… кажется, Николай Николаевич Скатов, директор Пушкинского Дома, шепнул Караулову что академик Лихачев продает «Сокольничью охоту» Лансере: большие каминные часы из бронзы. А какие-то случайные финны покупают. Всего за тысячу долларов!

Собрав все свои гонорары, Караулов помчался в Питер: на канале «Россия» хорошо платили (даже слишком хорошо), а с появлением рекламы начался рай. У Лихачева было два вопроса: где ему расписаться в получении денег и как заплатить с них налоги…

В какой-то момент Ельцин заговорил — вдруг — о приватизации музеев. Это как? Кто объяснит, как можно приватизировать Эрмитаж? Или Большой театр? Если Большой театр окажется в частных руках, Максимова и Васильев станут лучше танцевать, что ли?[59]

«О чем нельзя сказать, о том следует молчать…» — произнес однажды Сергей Сергеевич.

Беседы с Аверинцевым давали человеку (любому человеку!) шанс «окрыляющего понимания», как говорил Гаспаров.

— Здравствуйте, мастер…

Сергей Сергеевич лежал на своей любимой тахте у окна.

Караулов входил в кабинет Аверинцева только на цыпочках. Сергей Сергеевич работал над своим главным трудом — комментированием синоптических текстов. Работа, которую он всю жизнь отодвигал «на потом», на поздние годы, ибо Аверинцеву казалось, что он (он!] недостаточно «чувствует себя внутри веков»…

— Здравствуйте-здравствуйте… — Сергей Сергеевич осторожно перевернулся со спины на бок. — Как вы, Андрей Викторович? Что в мире деется?..

Он всегда встречал его этим вопросом.

Караулов явился по делу. В «Библиотечке "Огонька"» он редактировал небольшую книжицу Аверинцева и у корректоров появились вопросы.

На самом деле Сергею Сергеевичу было не важно, с кем он сегодня беседует: коллеги-античники, журналисты, студенты или аспиранты (Караулов уговорил Сергея Сергеевича поработать в ГИТТИСе, и Аверинцев с наслаждение прочитал здесь спецкурс), — каждый, кто хотел, мог запросто подойти к Аверинцеву после лекции, и Сергей Сергеевич так увлекался своими мыслями (случайные открытия совершают только хорошо подготовленные умы), что случайный вопрос иногда превращался в новую лекцию…

Как-то раз Андрей провожал Аверинцева до метро. Аверинцев куда-то опаздывал (он всегда куда-то опаздывал), и вдруг Сергей Сергеевич задумчиво встал — среди луж.

— Вы подумайте, Андрей Викторович!.. — воскликнул он. — Казанский собор в Петербурге — это же… образ всей русской культуры!

Моросил дождик, но Аверинцев его не замечал.

— Казанский собор… он весь какой-то странный, незаконченный, чужой для всех, непонятный. Как и вся русская культура… — я не прав, Андрей Викторович? Как вы думаете?..

Всякий раз, когда Караулов плохо понимал, о чем идет речь, он уверенно кивал головой. Потом Сергей Сергеевич растерянно перевел глаза на соседние многоэтажки:

— Рассуждать о падении культуры бесполезно, Андрей Викторович, если врагов культуры мы не видим в самих себе…

— Опоздаем, — напомнил Караулов. И осторожно взял его под локоть.

— Вы только подумайте, Андрей Викторович, — заторопился Аверинцев. — Чайковский, эта… его нелепая женитьба на случайной женщине, вечная тоска, попытка самоубийства и лихорадочная запись в дневнике: «Сегодня читал о вреде алкоголя. Господи, что же будет со мной, если я каждый вечер напиваюсь до чертиков?..» — бегство к цыганам, ужасные ссоры с друзьями, с родными и… итог: самоубийство после постыдного скандала с ребенком…

Скажите, вы не узнаете в этом человеке… Федю Протасова? Разумеется, без гомосексуальной линии, но… во всем остальном?..

«Гений… — вздохнул Караулов. — Гению всегда не с кем поговорить…»

Аверинцев не сомневался, что Чайковский принял яд: никакой холеры в тот год не было, холеру придумал Модест Ильич, его брат. По совету-приказу Императорского Дома? Кого же еще? Ведь речь шла о цесаревиче, которого Чайковский учил музыке…

Вошла Наташенька, хотела наверное, предложить чай, но беседа началась, и она тихо закрыла за собой дверь.

— Да, Андрей Викторович, да: я не верю больше в Россию…

Была, была у Аверинцева эта черта — с ходу делиться самыми тревожными мыслями.

Караулов улыбнулся.

— И кто виноват, Сергей Сергеевич?

«Для счастливой жизни надо меньше думать о счастье, — заметил однажды Аверинцев. — Воздерживаться от вопроса «счастлив ли я?», не накликать этим вопросом скорых отрицательных ответов и не коллекционировать эти ответы…»

Накануне врачи хотели забрать Сергея Сергеевича в Первую градскую, там отличная пульмонология, но испугались: могли и не довезти.

Перебираясь на тахту, Аверинцев не мог писать: уставали глаза. И беседа сейчас — его любимый жанр, он всегда удивлялся, что у общества есть пиетет перед словом написанным, но нет (почему?) пиетета перед словом устным…

— Николай Чернышевский, — тихо начал Аверинцев, — постоянно, Андрей Викторович, задавал себе этот вопрос: что делать. Не помню кто… Маркс или Ленин, возможно, оба, задавались тем же вопросом: что нам делать? Наконец, Гавриил Попов, мой знакомый по депутатской группе, только что написал большую статью и вынес этот вопрос в заголовок — как ключевой.

Вот и я, Андрей Викторович, неисправимо кабинетный человек, задаюсь нынче таким же вопросом. Но с определенной поправкой: «что делается?»…

Аверинцев замолчал, собираясь с мыслями.

Он всегда говорил медленно, даже очень медленно, — когда Караулов привозил Сергея Сергеевича на публичные («перестроечные!»]

встречи читателей с редакцией «Огонька», Коротич, главный редактор, был против: «Да ну его, зануду…»

— Странен этот вопрос в моих устах, — продолжал Сергей Сергеевич. — Я всегда с заметным усилием отрываю свой взгляд от рабочего стола: мне хорошо с книгами и труднее с людьми, потому что людей нынче трудно понять. Замечательный философ Симона Вейль утверждала, Андрей Викторович, что все культурные задачи, поставленные Господом перед человечеством, были решены уже в Древней Греции… Кроме одной: греки не смогли показать духовность механического труда, ибо механический труд (те же компьютеры) всегда способствует бессловесности.

Вы согласны со мной?

— Согласен, Сергей Сергеевич…

— Обратите внимание: сейчас меняется даже синтаксис речи. Сложные предложения резко вытесняются, полностью исчез механизм нюансирующих повторов. Все… и стар и млад… нынче увлечены речами разных молодых людей, которых прежде мы не знали. Мы соскучились по каким-то новым словам, наверное, не заметив, что страна уверенно погружается в темноту…

Караулов устроился поудобнее; он уже успел забыть, зачем он пришел.

— Нам твердят, — продолжал Сергей Сергеевич, — что эта темнота будет расцвечена яркими огнями рынка. Но в рынке я не вижу дуовности. И, извините, честности. А еще — внимания к старикам. И помощи молодым… — примите, Андрей Викторович, все это за аксиому от человека, с тревогой наблюдающего за растущим сейчас числом людей «из ниоткуда».

Сергей Сергеевич замолчал, его паузы — это было что-то особенное, именно в паузах, когда Сергей Сергеевич — думал (и пауза могла длиться сколько угодно долго, хотя бы и несколько минут), — в такие минуты Караулову казалось, что он как-то особенно чувствует сейчас Аверинцева, чувствует, как бьется его сердце.

— Люди «из ниоткуда», Андрей Викторович, опасные люди, — продолжал Сергей Сергеевич. — Они все хотят сделать сразу и быстро. Они торопливы. И еще — полны снобизма, а сноб, как известно, никогда никого не слушает…

Караулов заметил, что Сергей Сергеевич внимательно смотрит на лампу с зеленым абажуром, стоящую на его столе, словно эта лампа сейчас, именно она, что-то украдкой ему подсказывает…

— Вокруг нас сегодня, — продолжил Аверинцев, отдышавшись, — много молодых людей, наделенных каким-то невеселым умом и имеющих склонность только к бизнесу. Это так же опасно, Андрей Викторович,

как если бы все молодые люди пожелали вдруг стать физиками или ботаниками: страна не выдержит такого количества бизнесменов.

Кроме того, бизнес — это не та кафедра, когда можно не беспокоиться за молодежь. Безнес оглупляет людей, а карьера всегда перекашивает их в одну сторону…

Аверинцев сам поправил себе подушку и взял со столика недопитый чай.

— Казалось бы, Андрей Викторович: какое мне дело? Мне, книжному человеку, плохо знающему современную молодежь? Но реформаторы предлагают нам сейчас весело идти в темноту. А я с детства боюсь темноты! В темноте скорее встретишь грабителей.

Караулов влюблено смотрел на Аверинцева; это же настоящее искусство: так легко, так коротко формулировать свои мысли…

— Взгляните на стариков! На их лицах уже виден весь ужас реформ. Это еще хуже, чем война, потому что войны рано или поздно заканчиваются, а что будет с нами, когда закончатся реформы, не знает никто…

И у меня, Андрей Викторович, — заключил Аверинцев, — вдруг появился испуг — от просторов, которые перед нами открываются. Нам настойчиво внушают мысль, что новые для нас слова: «рынок», «ваучер», «приватизация» — это самые ценные слова на свете. Молодые люди их приветствуют, только это, по-моему, приветствие нищих.

Иными словами –

Как облаком сердце одето,

и камнем прикинулась плоть,

Пока назначенье поэта

Ему не откроет Господь…

Где-то там, за стенкой, зазвонил телефон, потом еще раз, осторожно заглянула Наташа, но, увидев, как увлечен Сергей Сергеевич разговором, тихо закрыла за собой дверь.

— Вы обратили внимание, Андрей Викторович, что никто из «рыночников» (мое определение — «люди из ниоткуда» — представляется мне более верным) не цитирует поэтов? Этих людей вдохновляют только цифры, но Господь вряд ли что-то откроет людям, если они будут говорить только языков цифр. — Я уверен: если бы нашелся человек, готовый купить сейчас всю Россию сразу, Борис Николаевич не стал бы собирать по этому поводу плебисцит. Просто Россией пока торгуют по частям…

Сергей Сергеевич остановился, чтобы передохнуть, но мысль, «тяга мысли», как он говорил, упрямо тащила его за собой — в его же собственные глубины. Стихи Аверинцев тоже читал так, как их читают сейчас только поэты: монотонно, упиваясь «девушкой лингвистикой» — рифмой, которая (в глазах поэтов) так хороша, что «чувств не отвести»!

— У старинной пушкинской усадьбы, — продолжал Аверинцев, — были добрые, надежные хозяева: Ганнибалы. Но Ганнибалы оказались «неэффективными собственниками» (если, конечно, я правильно интерпретирую эту словесную неосторожность). И сейчас я боюсь за Пушкина. Я боюсь, что в усадьбу Ганнибалов явится Ермолай Лопахин. Гигантские дачи, которые строят по всей России «новые русские» (Гавриил Попов рассказывал мне, что на одной из таких дач он обнаружил даже зубоврачебный кабинет, хотя хозяин дачи не врач, а банкир. На вежливый вопрос: «Зачем же здесь эта аппаратура?», банкир резонно заметил: «Если у меня зуб заболит, я что же, буду с талончиком в очереди стоять?»), — так вот, Андрей Викторович: эти дачи обязательно перекосят наше государство в одну сторону.

Мы не понимаем, что наша культура может кому-то мешать! Мне кажется, что те страны, кто сейчас сильнее, чем мы, сначала отнимут у России ее танки и пушки (скупят их, если угодно), а потом возьмутся за культуру. Многим людям (целым корпорациям на самом деле) выгодно, чтобы в мире была бы сейчас одна культура — культура «Макдоналдса». Она не требует понимания, потому что культура, не требующая понимания, быстрее приносит доход.

Для того-то лучше, Андрей Викторович, чтобы в мире была и одна религия, так легче… управлять… — Сергей Сергеевич вдруг побледнел и замолчал, боясь пошевелиться.

— Извините, Андрей Викторович, — тихо произнес он. — Нечем дышать… мне сейчас совсем-совсем нечем дышать…

Караулов вскочил:

— Открыть форточку?!

Он так увлекся, слушая Аверинцева, что забыл о его болезни, которая убивает — как нож — в одно мгновение.

— Не будем, не будем отвлекаться… — приподнял голову Аверинцев. — Продолжим разговор…

— Может, «Скорую»?

Он был готов броситься за Наташей, но Сергей Сергеевич остановил:

— Пожалуйста, не надо…

В комнате было тихо, как в храме после службы.

— Мой отец, Андрей Викторович — тихо начал Аверинцев, — привел мне однажды разговор двух людей:

«— Твой сын на допросах?

— Да.

— Боишься за него?

— Конечно. Боюсь, он испугается…»

И я догадался, почему отец передает мне эти сочувственные слова. Мой любимый Честертон говорил: нельзя быть пессимистом или оптимистом, ибо и пессимизм, и оптимизм в равной мере противоположны надежде. — Но у меня, Андрей Викторович, все чаще и чаще появляется сейчас ощущение, что Гоголь написал «Ревизора», посмотрев по нашему телевидению последние новости. Когда я читаю умозаключения Зюганова о том, то Пасха, я цитирую, «нисколько не противоречит солидарности трудящихся» и что «если бы Христос был жив, он был бы в наших колоннах», я не удивляюсь Зюганову, я удивляюсь только тому, что этой очевидной глупости никто не удивляется!

Караулов улыбнулся, — над Зюгановым грех смеяться, его глупость идет от чистого сердца, да и Сергей Сергеевич был сейчас на редкость серьезен.

— Запад если и готов чем-то поделиться с Россией, то только своими проблемами. «Как хорошо, что я родился в маленькой стране, — говорил мне один умный человек. — Маленькая страна никогда не натворит больших глупостей…»

Только сейчас Караулов заметил, что руки у Сергея Сергеевича — совершенно высохшие, бледные, как тростинки.

— Как вы себя чувствуете?

— Уже лучше…

— Может, я позову Наташу?

— Не надо… — слабо улыбнулся Сергей Сергеевич. — Моя жена уже и так настрадалась со мной. После Германии мне лучше, приступы быстро проходят, потому я хочу, Андрей Викторович, обратить ваше внимание вот еще на что: нравственно ситуация сейчас еще хуже, чем в сталинские годы, потому что государство само подталкивает граждан к воровству.

Это серьезное испытание, и не каждый его выдержит.

Каков запрос общества, такой и человек. Об этом, если помните, и Ленин говорил. Был Сталин — и все общество становится как Сталин. Сейчас — Ельцин. И общество будет как Ельцин. Почему царская династия — выгодная для России вещь? Потому что все цари — разные! Как люди. Это олигархи очень похожи друг на друга, их власть — это одинаковая власть, а цари — все цари — были разные люди. Вы… вы представляете, что будет с государством, если люди начнут состязаться в воровстве?.. Сложнее всего придется тем, кто понимает, что коррупция — это эпидемия. И через 20 лет после смерти Гоголя министр внутренних дел Тимашев требовал запретить «Ревизора»:

«Пьеса производит слишком сильное впечатление на публику, и притом не то, какое желательно было бы начальству». Вот вам и весь сказ!

Хочешь выжить? Сдай себя в аренду. И это свобода? Позвольте ничего больше не комментировать…

Он замолчал и вдруг резко побледнел.

— Что? — вскочил Караулов. — «Скорую»?

Глаза Аверинцева отяжелели.

— Нечем дышать, Андрей Викторович… — прошептал он. — Совсем-совсем… нечем дышать…

«Скорая» примчалась мгновенно. Врачи так часто приезжали к Сергею Сергеевичу, что он стал для них родным человеком…

«Я — последний римлянин», — шутил Аверинцев.

Последний… Вообще последний?

…Глядя на Якубовского, припавшего сейчас к иллюминатору, Караулов поражался: как же прав Сергей Сергеевич: каждый, «кто не стал сегодня умнее, делается глупее, чем он был еще вчера…».

Якубовский молчал. Родная земля ему — с воздуха — совсем-совсем не нравилась, будто и не родная она вовсе…

— Е… — Караулов аж привстал в кресле. — Глянь, генерал! «Внуково-2»! Ты понял, какая гавань? Смотри, куда приплыл наш пароход!

Якубовский растерянно озирался по сторонам.

— Ну да, «Внуково»… — согласился он. — Если че замутят, тут же и положат. И выть по нам будут только кошки!

Караулов был готов броситься на него с кулаками.

— Слушай! Я когда родился… так обалдел от Божьего света, что два года ничего не говорил, веришь?! Но «Внуково-2» — это признание, мальчик! Преступников у нас в Чкаловский везут! Подальше от дотошных гражданских глаз!

От радости Караулов был готов расцеловать кого угодно, даже пьяного Илюшенко.

Сели незаметно и легко. Классные летчики!

— Дима! Генерал! — воскликнул Караулов. — Комендант Кремля Барсуков лично явился на торжественную встречу! На трапе едет. Видишь?

Якубовский не открывался от иллюминатора.

— Ничего не вижу…

— Идиот! — и Караулов ткнул пальцем в старого мужчину, который, держась за поручни, стоял на трапе, катившемся к их самолету.

— А он… куда едет? — насторожился Якубовский.

— Да так, слушай… Угнал трап и катается. Туда-сюда, туда-сюда…

— А Б-борис… Николаевич не подъедет? — очнулся Илюшенко.

— Ельцин пешком идет, Алексей Николаевич. На трапе его укачивает, — объяснил Караулов.

— Этот? — Якубовский напряженно всматривался в иллюминатор. — Но у него рожа лакея!

Караулов удивился:

— А у тебя генерала?

На трапе действительно стоял Михаил Иванович Барсуков.

— Мужик сказал — мужик сделал… — подвел итог Караулов. — Я правду говорю, гражданин Якубовский?!

К трапу подкатил «ЗИЛ». На таких машинах ездили когда-то только члены и кандидаты в члены Политбюро.

А Макаров был как из петли вынутый! Он не сомневался, что Барсуков встречает именно его, Андрея Макарова. А если здесь, в аэропорту, и сам Александр Васильевич?.. Умеет, умеет Президент благодарить людей!

— Ал-леша… — тряс Макаров полусонного Илюшенко. — Б-барсуков приех-хал… Бар-р-су-ков!..

От волнения он чуть-чуть заикался.

— Где?.. — не понимал Илюшенко. — Куда приехал? За кем?!

Илюшенко вдруг так икнул, что Макаров схватил аварийный пакет.

— Ал-леша, Ал-леша… Т-там, Барсуков!

Он показывал на взлетное поле.

— А ч-че… он тут делает?.. — не понимал Илюшенко, протирая глаза.

Подошел Караулов.

— В снежки играет.

— У-ух ты… — удивился Алексей Николаевич. — А с кем?

— С самолетом.

— Г-гениально!

Он столько выпил, что было бы правильно оставить его в покое.

— Все-таки вы идиот, Алексей Николаевич!.. — взорвался Андрюша. — А если с-час — и к Борису Николаевичу?

— Зачем?.. — насторожился Илюшенко.

— Для доклада.

— А я готов.

— Точно: он — готов, — подтвердил Якубовский.

— Зубы только почищу…

— Не надо.

— Да?

— Коньяк убьешь. Для Бориса Николаевича это самый лучший запах, — объяснил Караулов.

— Господи… ну что с ним делать? — причитал Макаров.

— Может, убить? Погиб на боевом задании…

Караулов не договорил: в салон решительно вошел Барсуков. К нему тут же кинулся Макаров.

— Михал Иваныч!.. Разрешите доложить?

Он стоял перед генералом навытяжку.

— Потом, потом… — улыбался барсуков. — Где наш герой? Кто Якубовский?

— Я, — Якубовский встал. — К сожалению.

— Он, он… — подтвердил Караулов. — Собственной, я извиняюсь, персоной.

Улыбнувшись, Михаил Иванович по-товарищески обнял Караулова, хотя они никогда прежде не встречались.

— Значит так: Якубовский садится в «ЗИЛ», — распорядился Барсуков. — Вместе с Макаровым и Илюшенко!

Димка хотел что-то сказать, но вместо слов у него выходили только какие-то жесты с мычанием:

— Эх-м… ЭМ…Х…

— Это он от радости, — пояснил Караулов. — От встречи с Родиной.

Странно, но быстрее всех в себя пришел Илюшенко: он схватил дорожную сумку и бросился к выходу. За ним вприпрыжку побежал Макаров.

— Та-ак… — Барсуков изучал Якубовского. — А ты?

— Спасибо вам… товарищ генерал…

— За что?

— За доверие.

— Иди, бл… — пнул его Караулов. — «ЗИЛ» же, не «воронок»!

Якубовский медленно, пошатываясь, пошел к выходу.

— Волнуется, Михаил Иванович… Трудный перелет.

— Вижу.

— А я, значит, с вами?

— Со мной.

— С вами хоть на край света!

— Зачем так далеко?

— Если Родина скажет…

— Я что, Родина?

— А кто же?..

Барсуков улыбался: Караулов ему нравился, да и вся эта ситуация — тоже нравилась.

— Рано благодарить, парень. Виктор Павлович на всю вашу банду завел уголовное дело. На тебя тоже.

Караулов оторопел:

— За что?

— За незаконный переход границы. По его мнению. — Ну, пойдем, что ли… — Он взял Караулова за плечи и развернул его к выходу. — Сейчас мы эту границу перейдем вместе с тобой.

— Какой… же он незаконный? — удивлялся Караулов. — «Внуково-2»?

— Потому-то и «Внуково», я поменял аэропорт. В «Шереметьево», парень, вам бы забыли в паспорте отметку поставить!.. Пойдем-пойдем, я у тебя охранником буду…

— Себя спасает, блоха…

— Правильно говоришь. Да двигайся, чего встал?

«ЗИЛ» сорвался с места, а из темноты к трапу в этот же момент подкатила «Волга».

— Поэтому Якубовский твой… в Кремле пока поживет, — говорил Барсуков. — Кремль, парень, единственное место, где я сейчас могу хоть что-то гарантировать…

Караулов удобно устроился у него за спиной.

— Окреп, значит, Руцкой…

Барсуков не сказал больше ни слова. В Кремль они доехали молча. И так же молча расстались: Якубовского определили на ночевку в апартаменты Великих князей, там были гостевые номера для официальных делегаций, а Караулов отправился в казарму, где отдыхали курсанты Кремлевского полка, правда, утром, наплевав на все, он сбежал домой, к Наташе, на Делегатскую…

— Глубокий дедушка, — улыбнулась Ева, затягиваясь табачным дымом. — Такие деды украшают страну. Я в Париже была, там каждый дед или бабка — одно удовольствие!

Алька тоже потянулась было за сигаретой, но передумала — здоровье надо беречь! Она и не заметила, как пристрастилась к табаку: в школе угостила подружка, Альке понравилось, вот и пошло, пошло…

— А у нас? Не старики, а лохмотья! — рассуждала Ева. — Я сейчас в вязке с одним академиком, — веришь? Мировая знаменитость, нобелевский лауреат и всех генсеков лечил. А боится собственной тени. Чай пьет и — озирается.

Алька кивнула на Олега Константиновича:

— На нашего похож?

Она протрезвела и настроилась на разговор о Григории Алексеевиче.

— Не, наш с сердцем… — возразила Ева. — И ненапуганный — вовремя свалил. А мой папик — мужик безъяицый. Представь: у них в «кремлевке» баба была, медсестра. Так она Брежневу самым откровенным образом наркотики таскала. Каждый день!

— Колеса?! — насторожилась Алька.

— Брежнев страной ворочал, а какая-то прошмандовка безродная — Брежневым. И все ее боялись! А от таблеток Брежнев совсем дурак сделался.

Спрашиваю у своего: «Ты Герой Соцтруда?» — «Герой». — «Академик?» — «Академик». — «И куда ты смотрел? Ты врач или не врач?!»

Молчит. Понимаешь? Они молча разговаривают. У них кто морду вовремя отворотил, тот политик.

— Игорек, виски! — попросила Алька.

— Тебе хватит.

— А я для тебя…

— Подлизунчик?

— С любовью!

Не сговариваясь, Ева и Алька старались не смотреть на Олега Константиновича: пусть дед расслабится и отдохнет. Там, за окном, идет снег, а когда в Москве снег, Москва сразу становится добрее…

— Ты со своим-то перемолвись! Пусть деда обратно в цирк вернет.

— Ай, не смеши… — отмахнулась Алька. — Моего только митинги интересуют. На грузовиках с кумачом раньше гробы стояли. Теперь стоят микрофоны. А мой когда микрофон видит, у него сразу эрекция делается. «В Москве появилась секта «Свидетели НПФ». — Алька очень смешно пародировала Григория Алексеевича. — Скажите, вы тоже верите в пенсионную реформу?..»

— Устала?

— Не то слово, подруга! Спроси его о чем-нибудь, так он битый час будет долдонить, что при Советской власти телевизоры переключались плоскогубцами! И что в правительстве сейчас — одни студенты, а у самого в рот взять нечего…

— Ну есть же в нем какая-то страсть? Он ведь страну изменить хочет…

— Я знаю, чего он хочет! — Алька смотрела на Еву, как на идиотку. — Бессмертия он хочет! И бабу на ночь, чтоб бабе потом всю жизнь испортить.

— Уверена?

— Еще как! Здравствуйте, Иван Царевич — защебетала Алька, копируя голос Григория Алексеевича. — Мы получили вашу стрелу. К сожалению, сейчас все лягушечки заняты, но ваша стрела важна для нас, оставайтесь на линии…

— То есть полюбить нереально? — уточнила Ева.

— Комаров можно любить, слушай?! Любовь — это когда ты подыхаешь от голода, но сидишь, блин, и слушаешь, как у него день прошел!

К Олегу Константиновичу незаметно подсел какой-то важный господин, и они о чем-то оживленно говорили…

— Сейчас этот м… дак на Сахалин собрался. Говорит, чтобы я с собой все гольфики взяла. Октябренском буду, понимаешь? С голыми коленками! А на Сахалине, родная, минус сорок.

Ева улыбнулась:

— Кормилицу отморозишь…

— А у меня это и так слабое место! Отверчусь, так он сразу губки надует и потом долго будет объяснять, откуда у баб целлюлит.

— Клево!

— Бабы жопой думают, оттого и целлюлит! Знаешь, я скоро… деньги начну ненавидеть. На хрена они нужны, слушай, если я их на похороны себе зарабатываю…

Ева резко потушила сигарету.

— От тебя здоровьем за версту прет! — громко сказал она. — Подумаешь, мужик безмудый попался! Первый раз, что ли?

— Такой? Первый. Первый раз, ей-богу…

Ева засмеялась — по-доброму, с явной симпатией к Альке:

— Согласна, что мужик к своей женщине должен как к матери относиться. Все чувства, кроме сексуальных. Вот тогда это точно любовь!

— Евик…

— Молчи! На Сахалине невротик твой, — спокойно продолжала Ева, потянувшись за сигаретой, — познакомит тебя с губернатором острова.

— А это… остров? — испугалась Алька

— Да. В бушующем океане. Если не познакомит — сама напросишься. Зовут его Игорь Павлович. Ты не представляешь, мать, как богат этот дядя! Вместо своего телефона дашь ему мой.

Алька вытерла слезы.

— Дать только телефон?

— А что еще?

— Странно, слушай… Только телефон.

Ева любила, когда ее называли охотницей, и очень злилась, если называли шлюхой.

«Возлюби ближнего своего…» — прекрасные слова! Если у «ближнего» есть деньги.

— Ну а в Москве, — улыбнулась Ева, — сразу заболеешь. Лихорадка Денге. Вторая стадия! И невротик твой сам отвалится. Мы ему Вику подкинем: ротик у нее золотой!

Алька расцвела:

— Свобода, что ли?! Подруга, это без стеба?

— Не груби, не люблю. Если грубить, то только маме… раз дочь такую родила…

В последнее время Ева много курила. Когда пачка кончалась, Ева ругала себя как могла, давала слово, что с этой минуты она будет курить меньше… почти не курить… и все опять повторялось по кругу.

— Скажи точную дату… — не отставала Алька. — Засвети вопрос! Я буду ждать, и время пойдет быстрее!

— Говорю же: как вернешься в Москву. Но Игорь Павлович — за тобой!

— А ты, говорят, пикаперов взяла? — вдруг спросила Алька. Ей очень хотелось сказать Еве что-то приятное.

— Чего ж не взять, если платят?

— Расширяемся?

— Ну… вроде того…

Пикаперы — это парни, легко, «в одно касание», как говорится, снимавшие девушек на ночь. Не проституток, нет: на шлюх у пикаперов не было денег.

— Хочешь… я им какой-нибудь спецкурс захреначу? Пикаперам?

— Впервые бесплатно? — ухмыльнулась Ева.

Познакомившись с Алькой и сразу оценив ее рабочий потенциал, Ева отправила Альку учиться — в Химки, в университет культуры. Если Алька и могла куда-то поступить, то исключительно на «культ — просветработу», на заочное отделение. Вступительное сочинение за нее писала другая девушка — Изольда. Хороший бизнес, между прочим: Изольда не скрывала, что только на сочинениях за лето у нее выходило по две тысячи целковых!

Чтобы оказаться в одном и том же «потоке», Изольда и Алька сдавали документы друг за другом, в один день. В аудитории, на самом экзамене, Алька садилась строго за спиной Изольды, которая мгновенно [вот талант!) сочиняла текст, незаметно перекидывала его Альке, а когда Алька переписывала текст своей рукой, быстро проверяла ошибки.

— Ой, это что же такое!

Из сумочки Евы торчала небольшая книжица.

— «Алекс Лесли, — прочитала Алька. — Охота на самца. Выследить, заманить, приручить…»

Евик, а он кто, этот Лесли? Немец? Француз?

— Ага, француз… — усмехнулась Ева. — Сашка Лесин, плейбой из Каширы. Чемпион по сифилису, четыре раза лечился. Теперь вот мемуары пишет, деньги нужны…

— Пкапер?.. — Алька наугад открыла какую-то страницу и прочитала первую попавшуюся строку: «Тащимся с напарницей по Тверской. Маринка захотела в туалет. Очередь нереальная… Я говорю Маринке: "Идем в мужской!.."».

Евик, — она оторвалась от книжки. — А это кто, Маринка? Героиня, да?

— Героиня, — согласилась Ева. — Наташа Ростова.

— «Она была не против, — медленно читала Алька. — Заходим с Маринкой в мужской туалет. У писсуара стоит парень с классными ягодицами. Ну, думаю, такой случай может не повториться, надо отработать…»

Евик… че за хрень?

— Алекс Лесли. Гений еб… и.

Алька удивилась, у нее даже глазки расширились.

— Надо же! Каких только гениев нет!

«Хватаю парня за голую ягодицу: «Привет! Я в восторге от твоих полушарий. Телефон дай…»

Он, охреневший, смотрит мне в рот: «А-а-а» И — диктует телефон. Все это время моя рука держала его голую ягодицу…»

Слушай… — Алька откинула книжку. — Может, мне тоже мемуары сочинить?

— Не надо. Убьют. Я плакать буду.

— Убьют?..

— Конечно!

К их столику незаметно подкрался Олег Константинович.

— Ой…

— Испугал, радость моя?..

Алька захлопнула книжку.

— Что вы читаете, мой принц? — поинтересовался Олег Константинович.

— К спектаклю голтовимся, — пояснила Ева. — Чехов.

— О, Чехов — мой бог! — воскликнул старик.

Алька удивилась:

— Еще один?

— Следующий, после Чаплина! Осмелюсь спросить, душая моя: когда вы последний раз были в цирке?

Алька задумалась:

— Сто лет не была…

— И я, — подтвердила Ева.

— Позор! — назидательно сказал Олег Константинович. — Вы ж меня прямо обижаете! Когда великая Полевицкая играла в «Грозе» Катерину, люди в зале хватали инфаркты. Поэтому я театр не люблю! Зачем мне инфаркты? Я простой человек, а простые люди любят цирк. Сиди и радуйся! А самое большое чудо — это, конечно, медвежий цирк. У Филатова медведь по проволоке ходил! Во, какая у нас страна… У нас даже медведи на все способны!

— Русский дух! — согласилась Алька.

— Нет, русский дух, это когда перепил. Смотрите-ка… оп! — И в руках у старика вдруг появилась недопитая бутылка пива.

— Надо же! — удивилась Ева.

За соседним столиком кто-то зааплодировал, и Олег Константинович важно всем поклонился.

Алька кивнула на недопитую бутылку:

— Бухалочку с собой возьмете?

— А это, — старик протянул Альке листок бумаги, — мой адресок в Германии. Вдруг заглянете? У нас с Габби большая конюшня, и я нынче при лошадях. Они мне цирк напоминают! Одним словом, спасибо, девочки, за душевнейший разговор. Причина всех болезней… знаете, в чем? Уж больно глубоко мы в свое сердце людей запускаем. Сердце — оно же мое, верно? И если я раздам свое сердце, как раздают медяки, что мне останется? Только инфаркт?

— Нет, вы себя берегите, — попросила Алька. И, подумав, добавила: — Пожалуйста…

Олег Константинович засмеялся:

— Это вы себя берегите… Больно здесь. Вы же в Москве остаетесь…

Он чинно, в пояс, поклонился девочкам и направился к выходу, где его поджидал мужчина с портфелем.

Ева погрустнела.

— Думаешь, он вернется сюда… когда-нибудь?

— Ты плачешь?

— Да так, чуть-чуть… Деда жалко… — Ева смахнула слезу.

— Перестань! — приказала Алька. — Нам еще в театр идти. К Евгению. Слышишь?

— Так что… вернется?

— А зачем?

— Для нас с тобой хотя бы….

— Вряд ли, слушай… Той страны нет, ее грохнули, а в этой — другие клоуны.

— Пикаперы.

— Нуда…

Ева опять достала сигареты.

— Двигать пора, но минутка еще есть. Покури со мной.

— …не-а, я накурилась уже. Тошнит.

— …и внимательно-внимательно меня слушай…

Алька вздрогнула:

— Так мы вроде все решили…

— С Гришей — проехали, покруче есть тема.

— Заказ?

— Рядом с твоей бадьей в Химках… еще есть… кое-что. Школа.

— Век живи — век учись, — вздохнула алька. — А на хрена? Я вон сколько лет в школе физику учила? Представь: ничего не помню, ни одной там… дроби. И не было еще случая, чтобы мне эта физика пригодилась.

— А знаешь, какая? — прошептала Ева. — Элитные курсы.

— Чего?

— Контрразведка. Ясно? По-старому — КГБ СССР.

— А я тут причем?

— Не понимаешь?

— Нет.

— В Питере бабулька была, балерина: Елизавета Гердт.

— И чего?

— У нее в гостиной висел портрет ее любовника, великого князя… какого-то. В эполетах и с лентами.

— Красивый?

— «Это кто, Елизавета Павловна?» — спрашивали гости. — «Мой друг», — вздыхала Герд. — «А что он делал?» — «Командовал флотом». — «А какое вы имеете к нему отношение?» — «Какое? — обижалась она. — Самое непосредственное!»

Понятно?

— Ничего не понятно… — честно призналась Алька.

Надо же: Ева опять что-то придумала. Нет, точно: вертолет в голове!

— И у тебя тоже будет… самое непосредственное, — прошептала Ева.

— Я что, шпионом стану?

— И еще каким! Это, подруга, намного веселее, чем девочка при Командоре! Полковником станешь. Там, где мы раньше кустарили, все сейчас будет на широкую ногу. Им теперь жесткие ляльки понадобились. Особо одаренные. Для особо одаренных бизнесменов. Ты думаешь, мой академик… это откуда? Он же огромный центр имеет, а любой центр — это сейчас «тема».

— Б… ди нужны?? — догадалась Алька.

— И на роль жен в том числе! Чекисты у нас учатся. Ты пойми… — Ева нагнулась к Альке поближе, голова к голове. — Раньше их ляльки только по иностранцам шарились. Следили, чтоб измены не было. А нынче измена на каждом шагу. Вон Гриша твой! К нефти полез, деньги любит… — а ты ему «жучок» в трусы хрясь! И трансляция будет прямо на Лубянку.

— Антенна?

— Микрофон. Прослушка такая.

— Их что, в рубашку вставляют?

— Дурра ты дурра, тебе б только чтоб вставили… Микрофоны, — Ева вдруг опять перешла на шепот, — не вставляют, а вешают. Они сами за одежду цепляются! Можно на рукав, можно правда — в трусики!

— Прям… туда?

— Почему нет?

— А цеплять за что?

— За резинку. А ты думала, за что?

Алька засмеялась:

— Не, Евик. В трусы я не будут. Такой п… ды отвесят… сама как «жучок» станешь!

Времени совсем не осталось, идти надо, разговор оборвался. Если Алька упрется, это конец. Чекисты, кураторы Евы, требовали от нее двух-трех человек, а из достойных у Евы только Алька!

— Ну не дур-ра, — а? Ты что, там одна… что ли? Там же агенты кругом! Строгий контроль. Как на Красной площади! И ты уже — не дурочка из переулочка, а государственный служащий. Чекист! У тебя погоны на плечах. А погоны — это как те же рубли…

Алька задумалась; КГБ и милиция — это серьезно, конечно, но в КГБ, наверное, как в милиции, а милиция сегодня сама на себя работает, тут тебя подставят в два счета… — каково порядочной девушке с подожженной ж… пой жить?!

Еве показалось, что Алька ведется.

— Ну, пошли, что ли? — строго сказала она. — Чего сидим?

Ева захлопнула сумочку, рассчиталась с официантом и быстро пошла к выходу.

— Евик, а там за подвиг и медали дают… да? — тараторила, догнав ее, Алька. Главное, чтобы она с Гришей не передумала! — Ну, ордена там… всякие, красивые…

— Дают… — буркнула Ева, надевая «норку». — Будешь как брошку носить.

— А Героя? Героя могут дать?

— Смотря кого закозлишь!..

Они вышли на старый Арбат. Снег валил, не переставая, и мороз сразу ослаб.

— В ГИТИСе вот… профессор есть, Эльяш. Я ему парней подгоняю. Этот Эльяш в войну разведчиком был и спал с серьезнейшим немецким офицером. Все, что нужно, у него выведал и получил от Сталина дорогой орден. Патриоты, они ж разные бывают. Главное, что для Родины им ничего не жалко, особенно жопы.

Ну… пошли, пошли, чего встала?..

Они аккуратно обходили киоски с сувенирами и лоточников. Арбат стал какой-то не настоящий; пять лет назад. При советской власти, его покрасили в яркие, лубочные цвета и поставили — в ряд — фонари. Этот «офонаревший» Арбат молча стонал сейчас от заполнявшей его пошлости: матрешек, самоваров, солдатских сапог и скверно подделанной гжели.

Где-то там, рядом с театром, на улице играла шарманка и под шарманку дурачились молодые клоуны. Полукругом стояли зрители, было их совсем немного, все-таки снег идет, и Алька сразу заметила Олега Константиновича.

Он с восторгом глядел на клоунов. Мысленно Олег Константинович был сейчас там, на их импровизированной сцене, и тоже выступал: жонглировал, ловил и подбрасывал большие яркие кольца, показывал фокусы…

Альке захотелось подойти к Олегу Константиновичу, но Ева шикнула:

— Опоздаем!

Они прошли мимо… — старик действительно любовался сейчас молодыми клоунами и волновался: им же холодно, ребята все делали очень быстро, точно, но могли сбиться, а если они собьются, кто же даст им монетку…

Еще Олегу Константиновичу казалось, что сейчас будет объявлен его выход: «На арене народный артист Советского Союза Олег Попов!». И маленькие детки будут просить его поймать им солнечный лучик… Он обязательно его поймает, детки будут довольны, это для них самый лучший подарок!

Хороший был вечер: сначала Резван, потом Олег Константинович, потом — разговор с Евой, школа в Химках и чекисты, вербующие в свои ряды лучших «охотниц» Москвы…

…Театр оказался помпезным, с мраморными колоннами и большими лестницами. В фойе — портреты актеров в тяжелых золотых рамах. Алька сразу узнала Василия Ланового, на фотографии он был также красив, как когда-то в фильме «Алые паруса»…

Алька смотрела его, этот фильм, раз двадцать, наверное. И вся ее жизнь казалась ей когда-то «алыми парусами»: море, корабли, чайки, любовь…

Ева развернула программку: Войницкий — Сергей Маковецкий; Войницкая, его мать — Людмила Максакова; профессор Серебряков — Евгений Князев…

«Дядя Ваня» приятно удивил: Алька понятия не имела, что русские дворяне были до такой степени сдвинуты на сексе. Не дом, а мексиканский бордель: Алька умирала от хохота, когда толстый, суетливый Иван, чем-то похожий на Карлсона из сказки, пытался залезть на красавицу Елену, жену профессора Серебрякова. — А было так. Поздний вечер, толстый Ваня покурил травку и аккуратно пересчитывает мешки с овсом. Вдруг появляется эта тварь, Ленка: в халатике и в туфлях на высоком каблуке. Ложится, сука нетраханная, на кушетку и вытягивает ноги, показывая Ване, чтобы он, недотепа, снял с нее туфельки.

Кто так туфли снимает, дурень? Это ж не сапоги! Когда туфли снимают, землю из-под ног не рвут!

Содрал, значит, Ваня с Ленки туфли, нашел через халатик «точку ужаса», не удержался, и вдруг — крик на весь зал: Ленка испугалась,

Ваня полез!., и получил он по морде! Свалился с кушетки, нос расквасил, вот же кукла столичная как развернулась… Она хоть и «и», но больше, конечно, по девочкам. И сюда, в захолустье, Ленка приехала ради Соньки, дочери Серебрякова, но Сонька пока Ленка по городам да курортам шарилась, «в ноль» спилась, и ей уже не до секса.

Пьет Соня только самогон. Прямо из шланга. В центре сцены стоит огромная бутыль со шлангом. Приехал какой-то лекаришко, Астров, так он тут же, не мешкая, к шлангу припал, отобрал у Сони хобот, будто это не самогон, а кальян, и даже кулаком на нее замахнулся, потому как Соня отдавать шланг не хотела.

Отобрал и сосать начал. В обе щеки. Сосал, сосал, пока не упал.

Потом проспался, что-то долго о лесах говорил, но тут произошло самое интересное: на сцену прискакал Ленкин муж, профессор Серебряков.

Ну и чудище!

Увидев Веребрякова в белой ночной рубашке, грязного (да и рубашка несвежая, будто с бомжа сняли), Алька остолбенела: сначала Серебряков поднадулся и чуть было не опрокинул обеденный стол, потом грубо, не церемонясь, начал тискать свою жену, но рухнул на ковер, видно, тоже выпил. Алька решила, что он допрыгался, все, кранты, но тут примчалась какая-то бойкая старушка — видно, его нянька, — и с визгом утащила Серебрякова вместе с ковром…

Человеческая плоть жила в этом доме тесной, прямо-таки кипящей массой. Правильно, — а что еще делать летом в деревне, если не трахаться?

В антракте Ева объяснила Альке, что Астров пьет от неразделенной любви. Оказывается, он по уши втюрился в местного помещика, Ваньку Телегина, а сам Ванька до того сладкий и безотказный, что здесь его все так и зовут — «Вафля».

«А Чехов — ничего, прикольный малый, — думала Алька, выходя из театра Евгения. — С виду такой интеллигентный, пенсне, бородка… а какие страсти заколотил!»

— Значит, эти дворяне, Евик, еще хуже, чем мы с тобой» — удивлялась Алька, крепко, чтобы не упасть, держа Еву под руку. — И Ленин… — помнишь, я про него сочинение грохнула? — правильно сделал, что всех их перестрелял? От такой вот тусни… какое потомство может быть?..

Арбат гулял, невзирая на поздний час: матрешки, буденовки с красными звездами, портреты Сталина, сапоги, иконы, книги, альбомы, ордена… — все лихо катилось с рук.

«Интересно, сколько стоит орден Ленина?» — вдруг подумала Алька.

Нет, хороший был вечер! Чехов открыл Альке глаза на Россию. Дворцы в Питере все иностранцы строили, а русские дворяне, эти меланхолические свидетели конца собственного мира, крутились, как Сонька, на шесте, ломали мебель, пили самогон из шланга и — трахались, трахались, трахались!..

Алька зауважала сама себя: все-таки она не пьет пока самогон и не спит с тетками, хотя можно, конечно, было бы попробовать, это сейчас модно, Евгений от моды не отстает, вон как Ленка облизывалась на Соньку-алкоголичку, пожирая ее глазами…

А ворон теперь правда до черта, особенно в Кремле. И ведь озверели, падалыцики! Просто озверели — нынче, зимой, в морозы особенно — кидаются даже на маленьких детей. Когда в Москве было что-либо подобное?

Эх, что спрашивать — а когда было так, чтобы инфляция за год — 2 600 %? И что тогда удивляться, что за всю историю Советского Союза, тем более России, прежней России, никогда не было таких [диких и часто совершенно необъяснимых) убийств «на бытовой почве», как в 92-м?

Вслед за криминальной журналистикой быстро вырастала — сейчас — и судебная психиатрия. Даже в безжалостные 20-е, когда Ленин изо дня в день кричал на митингах, что рабочий класс должен «поощрять энергию и массовидность террора» («массовидность» — слово-то какое изобрел Владимир Ильич!), даже в 20-е люди все-таки как-то помогали друг другу. В Москве скончалась Анастасия Георгиевская, народная артистка СССР, актриса Московского Художественного театра им. Горького, больше известного в народе как «театр Татьяны Дорониной». В «Господах Головлевых» (последняя актерская работа Анастасии Павловны) именно Георгиевская, ее Арина Петровна, похожая на злую черную птицу, была в центре спектакля: такой оказалась сила актерской игры, хотя Смоктуновский в роли Иудушки играл в каких-то сценах просто бесподобно.

В квартире, на полу, труп Георгиевской пролежал почти две недели: обширный инфаркт. Вскрытие показало: актриса была жива еще несколько дней, но она так и не сумела дотянуться до телефона — силы ушли. В последние годы Георгиевская жила очень одиноко. Из всех друзей — только собака. И никто в родном театре не вспомнил о народной артистке СССР: а где великая? Почему не звонит? Почему не приходит?

Время нынче такое: каждый сейчас думает только о себе.

Георгиевская отдала МХАТу почти 60 лет своей жизни.

Россия упрямо, тупо, сама того не понимая, вставала на американские рельсы, а в Америке люди редко навещают друг друга в гостях.

Когда мхатовцы (покойная сорвала репетицию) вспомнили наконец о Георгиевской, сначала не дозвонились, потом — не достучались, взломали дверь… — навстречу им вылетела обезумевшая от голода собака. Все эти дни и ночи овчарка Георгиевской питалась только трупом своей хозяйки: выгрызла грудину, съела нос, глаза, а живот распотрошила «на органы»…

Прежде, при царе-батюшке, если какой-то «чужой» человек застрелился бы, не приведи Господь, «меж высоких хлебов», то есть беда в той деревне «приключилася страшная», какой здесь «не видали вовек», — да, о них слагали песни и оплакивали всем миром.

Выдающийся журналист (и тоже, кстати, очень одинокий человек) Эдвин Поляновский написал о смерти Георгиевской полосную статью.

В «Известиях». Статья прошла незамеченной.

Когда-то об убийстве старухи-процентщицы спорила вся читающая Россия. Сейчас читающая Россия — отходила: когда и в литературе, и в искусстве (вообще — кругом) одна ерунда, когда все имитируется, когда нынешний МХАТ имитирует настоящий МХАТ, а нынешний Малый — настоящий Малый, на что, спрашивается, надеяться, то ждать?

Якубовский тосковал. Вот уже пятый день, как он сидит в Кремле, в апартаментах Великих князей. С утра до ночи слоняется — в одних трусах — из угла в угол, из комнаты в комнату, с этажа на этаж…

Лень одеваться, все равно никто не придет! Зачем же время тратить: бриться, чистить зубы, одеваться?..

Однажды в какой-то газете был опубликован нехитрый расчет: в среднем каждый мужчина тратит 20–25 лет на сон. Два года жизни уходит на чистку зубов. Три года, чтобы побриться. А сколько времени отнимает дефекация?

В Торонто от тоски хотелось выть. Здесь, в Кремле, очень хочется застрелиться.

На воздух, хотя бы во двор, Якубовского не выпускали. Из-за съезда в Кремле повышенные меры безопасности. Здесь (даже здесь!), в «застенке», Руцкому многие симпатизируют, это факт: полотеры, подавальщицы, разнорабочие… Разумеется, с Якубовским нужна полна конфиденциальность: бывший «представитель правительства в информационных и специальных службах России», вдруг сбежавший — от греха подальше — в Канаду, скрывается сейчас… в Кремле.

От кого? Что он делает в апартаментах Великих князей?

Баранников убежден: после торжественной встречи во «Внуково» Коржаков спрячет Якубовского именно в Кремле. Правда «источник» Лубянки в Кремлевском полку так и не сумел — пока — проверить это «агентурное донесение».

Баранников внимательно следил за Коржаковым, но Коржаков — сложный «объект»; Коржаков был намного хитрее вчерашнего мента! Сейчас Виктор Павлович каждый день висел у Степанкова на трубке. Они давно, еще весной, обзавелись «мотороллами» и номера меняли почти каждый день.

Баранников никогда и никому не доверял. Особенно — генералу Старовойтову, начальнику Агентства правительственной связи и информации, формально — своему подчиненному. При желании Старовойтов мог слушать кого угодно, даже Ельцина. Тем более — Хасбулатова, Руцкого, Баранникова, хотя все их телефоны, разумеется, имели «защиту».

Кто сейчас сильнее: Ельцин или Коржаков?

Через Татьяну, дочь Президента, Чубайс, ее новый любовник, внушал Ельцину мысль, что Коржаков сам хочет стать Президентом Российской Федерации.

Лучше уж зайти далеко, чем не дойти вовсе! Скажи мне, кто твой денщик, и я скажу, кто ты…

— Валя, дай ордер! — кричал Баранников. — Ты — Генеральный? Или… кто?!

Степанков дрожал как осиновый лист.

— Я уже выдал… За переход границы.

Виктор Павлович аж заходился — от гнева.

— Какая разница, бл! Про границу забудь! Там — двадцать человек, и у всех отметки! На… этого дай! На еврея!..

Баранников следил за Коржаковым, а Коржаков, его люди ежечасно «пасли» Баранникова. Только поэтому, кстати, Якубовский, вся их компания, спокойно перешли (в присутствии Баранникова) государственную границу Российской Федерации, хотя некто Мусич, следователь Лубянки, уже возбудил — по санкции Степанкова — уголовное дело и позвонил, когда Караулов был еще в самолете, ему домой, на Делегатскую наорал на Наташу:

— Передайте… вашему, чтоб был в 9 утра у меня на допросе!

— Что случилось? — испугалась Наташа.

— Из газет узнаете, — отрезал «гражданин следователь» и бросил трубку.

Похоже, они, эти парни, до сих пор гордятся, что был — когда-то — 37-й!

Барсуков так вдохновил Караулова, что поутру Караулов сам нашел — по телефону — Мусича.

— За хамство извинитесь, господин следователь. Перед моей женой.

Мусич еще не знал, что Коржаков и Барсуков перехитрили Баранникова.

— Чего-о?

— Того! — завопил Караулов.

— Знаешь, парень…

— Знаю, — отрезал Караулов. — Жаль, господин следователь, что я знаю, а вы — ни черта не знаете! Придется вас просветить. Чтоб государство не позорили!

В Архангельском, где — до Осенней — жили почти все руководители новой России, Баранников выбрал для себя дачу Крупской. Большой дом, очень большой бассейн (Крупская любила плавать). Баранников тоже любил плавать. А еще он любил шашлыки. Ельцин хотел, чтобы Коржаков жил вместе с ним, в одном доме (его особняк, бывшие владения Троцкого, был построен на две семьи). Тогда, в 91-м, все хотели жить рядом с Ельциным, больше всех Бурбулис и Шахрай, но Коржаков, который терпеть не мог избалованных внуков Ельцина (они постоянно просились «к дяде Саше», и Наина Иосифовна «сплавляла» их с удовольствием), — так вот: Коржаков убедил Ельцина, что будет лучше «для дела», если он понаблюдает за «Крупской»: КГБ как-никак!

Наташа возмущалась:

— А где дело-то? Уголовное. Мусич сказал: есть уголовное дело!

— И что?..

— Куда делось?

— Дура ты, — важничал Караулов. — Уголовные дела в России возбуждаются не по закону, а по настроению!..

Степанков не скрывал, что он хотел бы перебраться в совет директоров «Пермских моторов», поближе, так сказать, к «настоящим», главное — официальным деньгам, но на «моторы» зашел «Боинг», а зачем «Боингу» Степанков? Да и «моторы» — тоже!

— Ты идиот, Валя? — удивлялся Баранников.

— Идиот… — уныло соглашался Степанков…

Четыре года назад он был — всего лишь — прокурором в Перми. А отметился тем, что услышал Горбачева, метнулся в депутаты, переехал в Москву и на всех столичных митингах был «при микрофонах».

— Считаешь, этот… отсосиновик, эта рвань подзаборная… в говно тебя не макнет?!

— …Ну…

— …Т-такое драчилово будет!..

Степанков не возражал:

— …Это да…

— Ты… ты вообще п-по-нимаешь, бл…, что он в Кремле… в этом сраном… делает? Точнее — пишет! И как он всех отпузырит?!

Степанков с удовольствием выдал бы ордер на арест Якубовского, но кто, черт возьми, продвигал этого гада в правительство? В проекте Указа стояли визы: Шумейко, Баранников, Примаков, Степанков, Старовойтов, Кокошин… И он, Степанков, тоже завизировал этот Указ! А подписал Президент…

Все по закону, выходит?

…Ледяная наглость шефа Лубянки действовала на Степанкова ободряюще. И не факт, конечно, что Ельцин сдаст сейчас Баранникова. Подумаешь, коррупция! Счета жен! — Ельцин любил Баранникова и все ему прощал. И не удивился (может, вида не подал?), когда удивилась Наина Иосифовна и поделилась подозрениями: какие бриллианты у жены Баранникова, на каждом пальце — по два карата!..

Самое главное: Ельцин простил Виктору Павловичу свой позор в Сеуле, когда Ро Де У Президент Южной Кореи, получил от Ельцина «черный ящик» южнокорейского «Боинга», сбитого над акваторией Советского Союза в ночь на 1 сентября 1983 года[60]. В 88-м Баранников — обычный мент, полковник. А сейчас, в 92-м, уже генерал армии. Ельцин знал его по Карабаху, но сблизились они в январе 91-го: Ельцин был уверен, что Виктор Павлович спас ему жизнь.

Мог ли Горбачев решиться на убийство Ельцина? Но он же решился на Тбилиси, Баку и Прибалтику… Баранников и Скоков, в тандеме, убедили Президента России: самолет, на котором Ельцин собирается вернуться из Вильнюса в Москву, будет взорван. Как только поднимется в небо.

Можно, конечно, перенести вылет, но опасность все равно будет…

Коржаков поднял Баранникова и Скокова на смех, но в Москву они возвращались на автомобилях.

Эти гонки — в ночи — непонятно от кого, Ельцин запомнит на всю жизнь…

Комендант Кремля был абсолютно уверен, что из-за Якубовского у них с Коржаковым будут одни проблемы. Якубовский — это «отложенный взрыв», натура у него такая, жизнь научила Барсукова все ставить под сомнение, там, где евреи или хохлы, — особенно.

— Может, рассчитаем? — приставал он к Барсукову.

— А Караулова куда?.. — не понимал Коржаков.

— Куда-куда… К праотцам! Туда же!

— Ты знал, что Караулов при Советской власти в тюрьме сидел? За спекуляцию театральными билетами?

— Вот! — обрадовался Барсуков. — Уголовник. А смерть уголовника всегда кому-то нужна!..

Про тюрьму придумал Юмашев, конечно, больше некому. Но Караулов сам виноват: это он познакомил Юмашева с будущим Президентом Российской Федерации. В тот год — год октябрьского пленума — журналисты, кроме прибалтийских ребят, обходили Ельцина стороной. Сам Ельцин был чернее тучи, пил беспробудно и пытался покончить с собой. После бесед Караулова с Ельциным в «Театральной жизни» Лев Суханов, его помощник, всячески «зазывал» Караулова поработать с Ельциным над его мемуарами.

Караулов тогда с ходу придумал название: «Сочинение на заданную тему», был когда-то такой фильм. (Или роман?]

Название понравилось. И Ельцин, кстати, неплохо платил. Все-таки Ельцин не был так жаден, как Горбачев. Скорее всего платил (через Суханова) издатель, книга писалась для Запада, да и кто бы издал ее в СССР? Караулов отредактировал первую главу, наброски, сделанные со слов Ельцина самим Сухановым, но заартачился: у него в работе стояли мемуары Чурбанова, и Чурбанов, семья Брежнева, были ему гораздо интереснее, чем Ельцин!

«Расшифровав» трехдневные беседы с Юрием Михайловичем, записанные на магнитофон в Нижнем Тагиле, в колонии № 13, где Чурбанов отбывал наказание только за то, что он был зятем Леонида Ильича, Караулов, вернувшись в Москву, полностью, от первого слова до последнего, написал его мемуары.

«Я расскажу все, как было…» — даже не книга, брошюра, на десять издательских листов.

Сам Чурбанов пером не владел. Большой охоты рассказывать о своих отношениях с Галиной Леонидовной у него не было. За полгода до этого Караулов специально из-за Чурбанова приезжал в Нижний Тагил. Там, в «ментовской зоне», сидели все участники «узбекского дела». Жертвы двух следователей-рецидивистов, Гдляна и Иванова: генералы Норов, Норбутаев, а еще — Инамжон Усманходжаев, бывший Первый секретарь ЦК КП Узбекистана. — Так вот: когда Караулов получил наконец (да здравствует гласность!) разрешение побывать в колонии № 13, Чурбанов тут же его отшил. Прямо с порога.

Тогда Караулов (а что оставалось?) нашел подход к майору Загоре, замполиту колонии. Как-то раз Загора даже выступил на вечере «Театральной жизни», кстати — в родном для Караулова Калининграде: рассказал о том, как Чурбанов сидит, как он сейчас «исправляется», — короче говоря, когда Караулов (по команде Загоры) снова явился в Нижний Тагил, Чурбанов встречал его уже как родного!

Загора делал с Чурбановым все, что хотел. И не только Загора…

Сначала — интервью для «Театральной жизни». Потом, когда Чурбанов уверился, что Караулов ни в чем его не обманул, они засели за мемуары.

На суде Чурбанов полностью признал свою вину. Поверил, сдуру Макарову. Думал, за «чистосердечное» ему скосят срок. — Чурбанов только здесь, в «ментовской зоне», понял, что главная задача, поставленная КГБ Макарову, посадить его в тюрьму.

— Сам понимаешь, чье решение, — развел руками Виктор Чебриков, шеф КГБ, который как-то раз, еще в Москве, в канун 9 Мая, навестил Чурбанова в тюрьме.

Чебриков принес с собой бутылку коньяка, но пить Чурбанов не стал, хотя выпить ему очень хотелось. Вежливо отказался. Он был вежливым человеком — вежливым и спокойным. Последнее это дело — пить со своим палачом!

Как же там, в кабинете у Загоры, за стаканом чая (водки — ни-ни, с Загоры бы тут же сняли погоны), как он жалел, что женился когда-то на Галине Брежневой!

— Что лучше? — спрашивал Чурбанов у Караулова. — 20 лет в семье Леонида Ильича или 7 лет лагерей?

Кому что, наверное…

Все последние годы Галина Леонидовна и Чурбанов жили порознь. Встречались они только по выходным и только на даче Леонида Ильича, изображая — перед ним — счастливую семью. За эти 7 лет от Галины Леонидовны — только две телеграммы, последняя из четырех слов. Сообщение о разводе (Галина Леонидовна подала на развод сразу после ареста Чурбанова). Четыре слова: Я с тобой развелась. Брежнева».

А он думал, Галина Леонидовна никогда не предаст!

— Слепну, — сообщил Чурбанов, когда Караулов в очередной раз приехал к нему с главами (Чурбанов подписывал каждую страницу, такой у них договор). — Так-то вот, Андрей Викторович… Врач здешний… прописал очки. А оправы нет, тут все какое-то детское, стыдно носить…

Караулов тепло относился к Чурбанову Без уважения, но тепло. Когда человек живет на этом свете достаточно долго, ему приходится испытать абсолютно все!

— Привезу из Москвы, Юрий Михайлович.

Это Игорь, сын Щелокова, «подбирал» для Галины женихов. Игоря попросил отец. Щелокова — Брежнев. Кандидатов в женихи проверяли сначала в КГБ СССР и только потом, за ужином, представляли Галине. Два человека за вечер. Чурбанов ей понравился с первого взгляда, да и Леонид Ильич хотел, чтобы его будущий зять непременно был офицером!

Интересная логика: «штатский» с Галиной не справится!

— …Не надо покупать, — остановил его Чурбанов. — Звякни Галине. У нас на антресолях есть права, в чемодане лежит, кто-то подарил…

Вернувшись в Москву, Караулов тут же позвонил Галине Леонидовне. Хоть бы она спросила, как он там, ее бывший муж, жив ли он, что у него с глазами…

— Оправа? С ума сошел? Какие антресоли? Я, бл…, на антресоли полезу? А он знает, что дел у меня по горло и мама ослепла? В суп ложкой не попадает, прислуги нет, с дачи поперли, а маму кормить надо… нет, сука, он точно рехнулся, но ты… ладно, вечером позвони, найду — значит найду!

Тройной расчет: Чурбанов мечтал о карьере, Леонид Ильич был уверен, что сейчас, когда у Галины такой красавец-муж, она наконец точно успокоится, — сколько же можно, как говорил Леонид Ильич, «скакать по циркачам»!

Ну, а Галина Брежнева надеялась, что отец теперь от нее точно отстанет, а Чурбанов ради карьеры переживет любого Буряцэ, Кио, Авдеенко и — даже! — красавца Лиепу!..

Караулов дождался вечера, потом позвонил Галине Леонидовне.

— Эт… то ты?..

— Я. Я!

— А что ты… так долго не звонил?.. Ты хочешь… моей смерти, да?..

Ну надо же: девушка — в дугу и Караулова с кем-то перепутала…

Утром Наташа пошла в ближайшую аптеку и купила оправу. Чурбанов все сразу понял:

— Пьет[61]?

Сюда, в Нижний Тагил, Караулов действительно приезжал, как на работу, — восемь или девять раз. А Коржаков был недоволен тем, как Юмашев писал «Исповедь» (книга Ельцина называлась теперь «Исповедь на заданную тему»). — Получив за «Исповедь» отличный гонорар (тогда это были именно гонорары, не взятки — под видом гонорара), Ельцин поговаривал о новой книге, и Юмашев остерегался, что Караулов, этот самоучка, издав Чурбанова, отберет у него «кусок хлеба».

Самоучка чертов! Настоящий самоучка, кстати, это всегда интересно, потенциал настоящего самоучки неисчерпаем, он может так самообучиться, что станет Преидентом, ведь это дар такой — учиться у всех и на каждом шагу?

Себе, как политику, Ельцин отмерил ровно 65 лет.

— Так мало? — удивлялся Коржаков.

— Ни дня больше, — повторял Ельцин.

— А по-моему, — философствовал Коржаков, — после 60 самое время! Вон Махатма Ганди! Или Рейган… Если работа — смысл жизни, самое время пожить для страны…

Но Ельцин упрямо стоял на своем:

— 65!

Коржаков боялся, что этот «самогипноз» окажется в итоге таким сильным, что 2 февраля 1997-го Ельцин (просто на глазах, за ночь!) постареет лет на 15…

Кремлевские солдаты, день и ночь торчавшие у входа в апартаменты Великих князей (никто здесь не знает, что во дворце — тот самый «генерал Дима», о котором столько писали газеты), кремлевские солдаты заходят погреться, жаловались Якубовскому, что на Ивановской площади вороны сейчас все какие-то бешеные: как начнут орать или кидаться друг на друга — просто перепонки лопаются.

Ельцин, говорили бойцы, глухой на одно ухо, ему, наверное, все равно, а вот товарищ Барсуков — сердится.

Только что комендант Кремля провернул блестящую сделку: продал Зубалово, бывшую дачу семьи Сталина (в последние годы там жил маршал Устинов), новоявленному олигарху — Роману Абрамовичу. Начинал Абрамович с «варенки», но сейчас перешел на нефть: все умные люди перешли сейчас на нефть.

Из-за дачи Сталина комендант Кремля чуть было не поссорился с Коржаковым. Только кто, если не Коржаков, их всех вырастил: Абрамович, Потанин, Ходорковский, Березовский?.. На кремлевских приемах эти ребята в очередь выстраивались, чтобы поздороваться с Александром Васильевичем!

Барсуков приказал доставить из Калмыкии в Кремль соколов. Пусть ворон истребляют! Так вороны их чуть не порвали: ворон — море, а соколы — молодые, плохо обучены, в Калмыкии, видать, не до охоты сейчас…

Кстати: Птичий рынок в Москве почти свернулся. Испокон веков [до, при и после Советской власти) было так: хочешь увидеть Россию — ступай на Птичий! — Где взять деньги, когда денег нет, а выпить очень хочется? Правильно, надо найти болото, намыть здесь мотыля и продать его на Птичьем!

Можно, конечно, и червей накопать, только мотыль легче продается. Быстрее, коренные москвичи обожают пикники и рыбалку, а где в Москве, особенно в центре, найти червей[62]?

Самой колоритной, конечно, была Хитровка — гигантское поселение негодяев. Вот где был настоящий русский социализм; все одинаково отстали от общества, но равноправия даже между этими нищебродами нет и не может быть! — Птичий рынок — это, конечно, не Хитровка, не Сухаревка, не те сейчас времена, хотя и на Птичьем были когда-то ночлежки.

Советская власть терпела Птичий рынок так же, как она терпела продажных женщин (до тех пор, пока те не поднимали цены). Птичий рынок — единственный рынок в Москве, где никто никогда не интересовался, откуда у них, этих странных, угрюмых людей, с утра до ночи стоявших за длинным дощатым прилавком, их товар: здоровенный нильский крокодил, которому лет 100, не меньше, щенки дальневосточного леопарда или, скажем, попугаи, один ярче другого, ведь вывести этих попугаев в неволе — огромный труд!

А что спрашивать, если и так ясно: все это украдено, или у людей, или у природы.

Человеческое многообразие России, весь этот жесткий, полуграмотный, но отнюдь не озлобленный мир людей, выживавших в любых условиях… — человеческое многообразие России быстро стиралось. Якубовский находился в Торонто каких-нибудь семь-восемь месяцев, но, вернувшись, он не узнал Москву. Главное — людей.

Все ходили какие-то оглоушенные. В сердцах — явная остуда, а по всей Москве — запах старости. Сантехник, проверявший в апартаментах горячую воду, сообщил Якубовскому, что даже здесь, в Кремле, зарплату техникам не платят четвертый месяц подряд!

Только что Коржаков для Ельцина и его близких открыл Президентский клуб. Рядом с Домом приемов на Воробьевых горах он быстро построил огромный спортивный комплекс. А еще — крытый бассейн, зал для пинг-понга, два летних теннисных корта и один зимний. Теперь вся «Большая шляпа» поместится! Дорогое удовольствие, эти корты; асфальтовую дорогу легче проложить, чем проутюжить поле: «газон» должен быть, как лист бумаги, иначе мячик летит сразу во все стороны, теннис — это же не бадминтон!

Денег на клуб нет, бюджетом не предусмотрены. Говорить с Ельциным о деньгах себе дороже, ответ ясен:

— Ис-шите, где хотите!

Кому сегодня на Руси жить хорошо? Членам клуба. Президентского! Голь на выдумки хитра: Коржаков давно не «голь», конечно, но выход нашел именно он. президентский клуб, все его корты, ресторан, бассейн, летний павильон и веранды, баню (планировалась даже лодочная станция, ибо Борис Николаевич по-прежнему любит «сидеть на веслах»), — Президентский клуб на проспекте Косыгина построят… заключенные. Здесь у Москвы-реки высокий берег, за забором, с проспекта, ничего не видно, посторонних глаз нет. И — не наши заключенные, не российские, наши — это опасно, освободятся и… тайное становится явным! Ведь Ельцин — не какой-нибудь царь безумный, не императрица Анна Иоанновна! Ельцин — скромный человек. С утра до ночи у Ельцина — одна работа. Он — народный Президент. С привилегиями борется. Если узнает про зэков, он отрубит Коржакову голову.

А как быть-то? Кто хочет работать бесплатно?

Заключенных, короче говоря, привезли из Северной Кореи. Точнее — из Хабаровского края, из лесов вокруг порта Ванино.

В Северной Корее заключенных нет. В Северной Корее все так любят товарища Ким Ир Сена, что никто не преступает закон; любовь к вождям не позволяет северокорейским товарищам превращаться в подонков.

А коль скоро (это жизнь!) подонков все-таки хватает, суды (если их суд можно назвать судом) проходят в спрятанных от посторонних глаз помещениях, адвокатов (если этих людей можно считать адвокатами) предоставляет государство, а тюрьмы и лагеря, где подонки, бывшие граждане, предавшие Ким Ир Сена, отбывают справедливое, главное — гуманное наказание (обычно — это пожизненное заключение; преступления — самые разные, наказание одно и то же: пожизненное), так вот: все северокорейские лагеря еще с начала 60-х находятся только на территории Российской Федерации. Именно здесь северокорейские зэки отрабатывают государственный долг КНДР перед Советским Союзом за поставки оружия и продовольствия — заготавливают древесину.

Когда у страны нет валюты. Но есть бесплатные руки, и рук много, руками тоже можно расплатиться!

Караулов каждый день навещал Якубовского и слушал его, открыв рот. Особенно про Северную Корею. И про соколов Барсукова, погибших под железными клювами злобных ворон.

Караулов честно предупреждал Якубовского: он не так умен, чтобы достойно оценить все его «приколы», да только Димке сейчас было совсем не до смеха.

Если Бог есть, почему Кремль тогда до сих пор не провалился под землю?

— Возможно, тюрьма — это еще не самое страшное, что может случиться с тобой… — задумался как-то раз Караулов.

— Да? — насторожился Якубовский. — А что страшнее?

Не нравились ему такие разговоры!

Караулов, особенно после двух-трех литров пива, которое он очень любил, мыслил всегда глубоко:

— Страшнее лишиться в один день всех денег сразу. Это еще страшнее, чем не иметь их вовсе!

Якубовский не отвечал. Не знал, наверное, что сказать!

Апартаменты Великих князей — это обычные гостиничные номера, только очень большие. Каждый номер — несколько спален, кабинет, комната для деловых встреч и огромная столовая — человек на тридцать. Все двери выходили в коридор, узкий и нескончаемый. Окна, окна, окна… И все равно — много, очень темно; окна глядели на изнанку Кремлевской стены, солнце никогда сюда не пробивалось, поэтому кирпич здесь черный, гнилой, весь мхом порос, а мох с такой силой въелся в кирпич, что даже мороз его не берет…

В гостиной, на журнальном столике, всегда были свежие газеты. Прессу доставлял во дворец комендант; мрачный полуглухой старик с бесцветным лицом. Он столько лет работал в Кремле, что помнил, похоже, всех великих князей! В «МК» Якубовский наткнулся на большое интервью Наины Ельциной: «По-моему, 90-е годы надо называть не лихими, а святыми. И поклониться тем людям, которые жили в то сложное время, которые создавали и строили новую страну в тяжелых условиях, не потеряв в нее веру…».

«Интересно, — задумался Якубовский, — они с «Папой» вообще… ничего не понимают? Ведь молчать умнее, чем говорить?!»

Вчера вечером старик-комендант зашел от скуки к Якубовскому — «помужиковать». Они выпили, и старик вдруг открылся Димке: есть у него заветная мечта.

Он хотел (не знал, правда, куда ему лучше обратиться), чтобы его прах после смерти был развеян здесь, на «задках», как он говорил, кремлевской стены.

— К Ельцину, к Ельцину надо подойти, — бормотал старик. — Но он же сейчас все на ходу забывает…

Кремлевские старожилы не любили Ельцина. Что за Президент, а? ел за столом без ножа, пил даже больше, чем когда-то Подгорный, мог прийти в медсанчасть на массаж — пьяный…

Под утро Якубовскому приснился сон: дед-комендант умирает в муках. Барсуков лично, вместе с солдатами, разводит на Красной площади костер, Ельцин почему-то смеется, а Якубовский на вытянутых руках вносит деда в огонь и горстями рассыпает его прах по кремлевским коридорам…

Отдельной строкой Якубовский сообщал Ельцину (бумага была на его имя), что в Торонто Баранников заказал его убийство. Люди из Москвы (ясно кто) сделали «подход» к местным уголовникам, но их «пахан» в тот же день отыскал Якубовского и предложил ему («если Якубовский не дурак, конечно») перекупить «заказ». Караулов предложил Коржакову сделать с Якубовским «Момент истины», Коржаков его поддержал, но вскоре передумал; сейчас съезд и если там, на съезде, Руцкой и Хасбулатов пойдут против Ельцина, вот тогда-то и появится — на всех экранах сразу — «генерал Дима».

— «Момент истины», — говорил Коржаков, — прокрутим на Первом, Попцов переживет. Упор на Руцкого; «Симбеко», Бирштейн, «Мерседесы»… А пока Якубовский пусть посидит в Кремле. Все лучше, чем тюрьма: телевизор есть, книги есть, газеты есть, главное — хороший вид из окна…

В первый же день «кремлевского плена» Якубовский действительно включил телевизор. Повезло: он сразу наткнулся на программу «про это»; какая-то девушка с яркими африканскими корнями подробно, в деталях объясняла публике, для чего женщине в сексе нужен рот и как сделать так, чтобы «неприятель» спокойно миновал крепостные бойницы зубов, зашел в рот поглубже, но деликатно, ибо возможен рвотный позыв…

Девушка рассказала в эфире смешной анекдот.

Два грузина разгадывают кроссворд.

— Вано, женский половой орган. Пять букв.

Вано задумался.

— По вертикали?

— Нет, по горизонтали.

Вано улыбается:

— Ротик!

Якубовский засмеялся. Новый, демократический телевизионный гнал такую «голую правду», что все платные эротические каналы в Торонто, надежно, тройным шифром закрытые от любопытных детских глаз, это… пионерская зорька, честное слово!

Праздник точно удался, если рассказать о нем стыдно, а очень хочется!

Главный вопрос: что из того, что он, Дима Якубовский, бродит, как Тень отца Гамлета, с утра до ночи по узким и кривым коридорам апартаментов Великих князей? Во-первых, великие князья — большие дураки, если жили в такой тесноте. Во-вторых, здесь, в Кремле, его держат сейчас для какой-то — неясной пока — операции. И это не «Момент истины» Караулова, здесь что-то посерьезнее, — а вот что?..

Кормили чудовищно. Барсуков распорядился, чтобы Якубовского взял на довольствие Кремлевский полк. Но кто поверит, слушайте, что офицеров Кремлевского полка кормят — каждый день — котлетами с рисом, приготовленными на прогорклом маргарине?

— Он псих, — утверждал Якубовский. — Понимаешь?

Караулов не понимал:

— Кто на этот раз?

— Барсуков! Требует невозможного. Психи всегда хотят невозможного! У психа, старик, нет ясной картины мира… — я… я не прав?

Коржаков знал: Баранников и Лубянка не просто усилят, случись что, позиции Хасбулатова и Руцкого. Соединившись в кулак, этот клин пробьет любую оборону! Баранников падок на деньги. За тридцать серебренников мать родную продаст, и, если Ельцин, не дай бог, покачнется, Баранников тут же, в один день, переметнется к Хасбулатову. И не один, на Лубянке у Баранникова немало сторонников, все главные чекисты давно в бизнесе.

Теперь, после выборов Президента России, все понимают, и Хасбулатов, и Руцкой, и Баранников, как это просто на самом деле: стать в России Президентом.

— Спасибо за прием, Ваше высокопревосходительство! — Алтай Караман-оглы, посол Турции, стеснялся своего пухлого — как котлета — тела. Он получил аудиенцию у Президента на полчаса, говорил много, без остановки и… ничего не сказал. Единственное, передал Гейдару Алиевичу приглашение Президента Турции Сулеймана Демиреля отдохнуть с семьей в мае или в конце сентября, когда не так жарко, на его вилле в Кемере.

Алиев сказал, что он обязательно позвонит «дорогому другу Демирелю», чтобы лично сказать ему слова благодарности.

«Зачем пришел, — удивлялся Алиев. — Какая цель?..»

Алиев не любил дипломатов: люди с двуличной ролью. В юности, когда Гейдару Алиевичу было 16 лет, он часто рисовал портреты людей. Каких? Самых простых. С железнодорожной станции, где работал отец. Их лица — как затворы автоматов. Строгие, ясные глаза — никаких улыбок, никакого лукавства…

Гейдар Алиевич не сомневался, что Народный фронт, Эльчибей существуют на деньги турецких спецслужб. Откуда у них такая оргтехника? Лимузины? А самое главное, стрелковое оружие?..

Караман-оглы уставился на свои ботинки. Весь его словарный запас сократился до закатывания глаз.

Самые главные вопросы турецкие дипломаты решают всегда в последнюю секунду.

— Я прошу милости у Аллаха для вас, ваших детей и ваших внуков… — тихо начал наконец Караман-оглы. — Вы позволите, Ваше высокопревосходительство, занять еще пару минут вашего драгоценного времени?..

— Слушаю, Алтан-бей, — кивнул Алиев. — Не стесняйтесь, прошу вас.

Посол Турции тяжело раскрыл глаза.

«Совсем не спит по ночам, — понял Алиев. — Болен, что ли?.. Совсем не спит».

— Говорите, Алтан-бей, — повторил Алиев. — Я вас слушаю.

— Я неоднократно имел честь… быть свидетелем примеров глубокого человеческого великодушия со стороны Вашего высокопревосходительства в отношении разных людей, — забормотал Караман-оглы. — Это качество мудрых людей, Гейдар-бей. Вот почему я хочу предложить вам обдумать возможность назначения вашего вчерашнего врага Ровшана Джавадова на какой-нибудь государственный пост.

Алиев вскинул глаза: началось…

— Не удивляйтесь, Ваше высокопревосходительство… — поднял руку Караман-оглы. — Ровшан молод, амбициозен, но я не сомневаюсь, что этот шаг он расценит как очевидное проявление вашей мудрости…

Караман-оглы вдруг замолчал, увидев холодное лицо Президента Азербайджана.

— А я думал, вы посол… — наконец произнес Гейдар Алиевич. — Неужели ошибся?..

Караман-оглы вздрогнул:

— Это было братское предложение, Гейдар-бей…

— У меня свои братья есть! — сокрушенно махнул рукой Алиев. — Прошу вас, немедленно покиньте мой кабинет!..

Почему они, эти послы, не понимают: чернильные заверения в дружбе, которые так легко стекают с их дипломатического пера, просто трата времени? Караман-оглы вскочил, попятился задом и униженно кланялся Гейдару Алиевичу до самых дверей…

Турки ставят на Джавадова? И не хотят его, Алиева?

Если в большинстве стран демократия — это что-то такое, что существует только для отвода глаз, ведь самое страшное для человека — чувствовать себя песчинкой, которую закружит любой ветер, любой, если демократия есть всего лишь слово, значит Президент, человек, олицетворяющий собой власть, должен быть Президентом!

Алиев, даже когда он стал руководителем республики, Первым секретарем ЦК, очень любил гулять по Баку. В полном одиночестве — где-то там, сзади, шел «прикрепленный», его охранник, но он старался не подходить к Гейдару Алиевичу близко, его офицеры были воспитанные люди, они никогда не мешали, тем более — в минуты отдыха.

Алиев обожал старый город. Древние, чуть пыльные мостовые, старые, неуклюжие, из камня, тротуары, старые люди, торговавшие разной всячиной, — Алиев часто заходил в маленькие ресторанчики, в крошечные, полуподвальные кофейни, пил чай, разговаривал с людьми, принимал их просьбы и жалобы… он неумел жить для себя. Кто он без них, без бакинцев, без своего народа? Жить для себя — это так скучно!

Когда в Баку проводились какие-то важные собрания или концерты, Зарифа-ханум, первая леди республики, старалась появиться в зрительном зале раньше всех — ей хотелось остаться незамеченной. Если же в зале уже были люди, Зарифа-ханум вместе с Севой и Ильхамом поднимались на самый верх, к балконам, и оттуда, через спины людей, а не перед их глазами, они быстро проходили на свое место — в пятый или шестой ряд партера.

А жены министров нарочно появлялись в зале только после третьего звонка и шли к своим креслам не сверху вниз, а снизу вверх, на глазах у всех… сверкая мехами и бриллиантами.

Гейдар Алиевич нервничал: «Где скромность? Это что за вид?» Зарифа-ханум всегда кого-то защищала, но Гейдар Алиевич упрямо стоял на своем: в одежде должна быть культура!..

…Президент Турецкой Республики Сулейман Демирель почитал Гейдара Алиева выдающимся политиком XX века; познакомившись с Президентом Азербайджана, Демирель сразу поднял их дружбу на высокий уровень. Но так уж устроен XX век: те вопросы, которые раньше решала религия, сейчас решают прежде всего спецслужбы.

Выходит, Алиев не ошибся, оставив Ровшана Джавадова на свободе? Махир, его брат, сразу после переворота бросился в бега. Но прошлой ночью тайно вернулся в Баку. И — растворился в городе. Ровшан не знает, где скрывается его брат? Так не бывает! — Власть [любая власть) на территории бывшего СССР строится нынче по принципу «бригады». Никогда прежде, даже в тяжелейшие послевоенные годы, Гейдар Алиевич не наблюдал в своей республике такое количество дикарей.

При Президенте Эльчибее, например, министр внутренних дел Искандер Гамидов мог (во время прямого эфира ворваться в республиканский телецентр и здесь, в студии (то есть на глазах / всей страны), избить премьер-министра Кахана Гусейнова: только что, здесь же, Гусейнов нелицеприятно отозвался о Гамидове, и главный азербайджанский полицейский с удовольствием на глазах у всех выбил старику четыре зуба.

Глупо думать, что Гейдар Алиевич вернулся в Баку только затем, чтобы погибнуть от пули какого-нибудь Джавадова. Свою власть Алиев собирает сейчас предельно осторожно, в день по чайной ложке. Был бы он молод, была бы у него в руках такая структура, как КГБ, он бы мало кого боялся, наверное. Жить надо только ради того, из-за чего не стыдно умереть! Но сейчас Алиев один. Маленькая страна обязательно должна опираться на чьи-то могучие плечи, тем более когда у маленькой страны — большая нефть.

На Россию опираться глупо, там Ельцин. На Турцию тоже. В Турции все решают военные, а говорить с военными — всегда трудно.

Значит, Соединенные Штаты? Англия? Китай?

Кабинет Гейдара Алиевича в президентском аппарате был для него домом. Не вторым домом (так у всех), нет: именно домом. Но даже здесь, в кабинете, Гейдар Алиевич редко оставался один на один с самим собой.

Люди думают — обычно — только на ходу. На скорую руку, так сказать. Нет, Гейдар Алиевич именно думал. Если он думал, значит он в этот момент ничего больше не делал. Садился в кресло, закрывал глаза… Прорабатывал все варианты, все ходы и выходы, возможные случайности и — даже! — сюрпризы…

Алиев считал все, вплоть до разных мелочей, до буковки…

Политику надо делать так, как пел Вертинский, — выпевая каждую букву, политика — это искусство буковки.

…Да, братья Джавадовы хорошая приманка. У киллеров всегда есть работа: чужая смерть постоянно кому-то нужна. — Хорошо: Алиев мастерски сделал вид, что он простил всех опоновцев, простил Джавадовых — всех, всех простил (кроме Сурета Гусейнова, разумеется, получившего пожизненное заключение).

Первый акт сыгран. Или за их спинами Аяз Муталибов? Его ученик? Бывший Президент?

Смешно спросил вчера Андрей Караулов:

— Гейдар Алиевич, если бы Клинтон возглавил не Америку, а Россию, в России было бы также весело, как сейчас?..

Алиев рассмеялся:

— Он бы повесился, слушай, через неделю…

Алиев редко шутил (тяжеловат он для шуток), но юмор — любил. Особенно анекдоты о себе. Ельцин, например, их терпеть не мог, а Алиев любил, хотя анекдотов об Алиеве почти не было.

На улице Алексея Толстого в Москве, где жили многие бывшие руководители Советского Союза, Караулов быстро обрастал связями и дружбой. В 88-м, четыре года назад, он догадался возить с «концертами» по России бывших членов Политбюро ЦК КПСС и Секретарей ЦК. Эта нелепая «конструкция» называлась «Политические вечера „Вокруг Кремля“» журнала «Театральная жизнь», где после «Огонька» Караулов работал «на договоре».

Гришин, Шелест, Полянский, Рада и Алексей Аджубей, чуть раньше — Шепилов, потом, в 90-м, Анатолий Собчак и другие, набирающие вес депутаты, историки партии, актеры — Василий Лановой, Владимир Андреев, Ирина Мирошниченко… — все они «работали» у Караулова по два-три «концерта» в день.

Народ шел толпой. Ленинград, Зеленоград, Архангельск, Вологда, Киров, Воронеж, Смоленск, София и, наконец, Тель-Авив, где (как иначе?) особым успехом пользовался Петр Ефимович Шелест с его известной — среди евреев — репутацией: махрового антисемита.

Бывшие руководители страны в свободной дискуссии с людьми. Караулов брал у «великих» интервью прямо на сцене, включая в свои опросы записки из зала[65].

В 90-м, в разгар травли, когда Алиев места себе не находил, читая статьи об «алиевщине» и о «сладком времени» его «ханства» (больше всех старались «Правда» и «Литературка»), Караулов явился к нему домой. Точнее — к подъезду: часа полтора, не меньше, они гуляли в тот день по Патриаршим. Говорили, говорили… И действительно подружились. Гейдар Алиевич был абсолютно закрытым человеком, тем дороже (для каждого из них) были эти отношения.

Караулов часто приезжал сейчас в Баку… — не из-за съемок, нет: поговорить с Гейдаром Алиевичем. Встречались они два-три раза в год, но по 5–6 часов: сначала большой разговор у Алиева в Президентском аппарате, потом, ближе к ночи, ужин, на который часто приезжал Ильхам.

Все интересовало Президента Азербайджана: Ельцин, Гайдар, экономика, регионы, банки, строительство, нефтепровод Баку — Новороссийск, где застряла (гигантские объемы) азербайджанская нефть — Россия отказалась вдруг ее принимать…

Ельцин ненавидел Алиева. Он ненавидел всех, кто помнил, каким он, нынешний Президент России, был на Политбюро: тихий, вечно молчавший, незаметный…

Это Ельцин приказал: «Ничего у Азербайджана не брать!»

Нефть, сельхозпродукцию, даже икру…

Рамазан Абдулатипов, в тот год заместитель Хасбулатова, изумился, пошел к Ельцину.

«Ва-аще ничего», — грозно повторил Президент.

Кого он пугал? Кому он сделал хуже?

Ничего так ничего… — Алиев тут же распорядился ускорить проектные работы по строительству «южной ветки» нефтяной трубы.

Куда? В обход России. В турецкий Джейхан!

Караулов часто рассказывал Гейдару Алиевичу о Минтимере Шаймиеве, Президенте Татарстана: Караулов видел в Шаймиеве человека, который стал — неожиданно для всех — как бы моральной альтернативой Ельцину.

Осторожен и хитер, мягок и улыбчив: сын своего народа, настоящий татарин, из глубины веков, отец нации, спасший и татар, и башкир, и русских (всю республику!) от танков Павла Грачева.

Гейдар Алиевич пригласил Шаймиева посетить Баку. Неофициальный визит сразу стал почти «протокольным»: Минтимера Шариповича в Баку встречали так, как здесь принимают только глав государств.

Почетный караул различных родов войск, сводный оркестр, красные дорожки, люди с флажками Татарстана на улицах, вечером — официальный концерт, который открыл Муслим Магомаев.

В резиденции Алиева на Апшероне они, Президент Татарстана и Президент Азербайджана, беседовали до пяти часов утра. Вроде бы уже попрощались, пожали друг другу руки, а все… говорили, говорили, говорили…

Одиноко, очень одиноко Алиеву в родном Азербайджане, невооруженным глазом видно, как возвышается он над всеми!

Алиев тревожился за Татарстан. Разве можно забыть, что творилось здесь, в Баку, в январе 90-го? Официально «по Горбачеву», 200 погибших. На самом деле бойцы маршала Язова раздавили — танками — более тысячи человек. Интересно все-таки распоряжается история. В 68-м, когда советские танки вошли в Прагу, погибли 108 чехов и словаков, 12 бойцов армии генерала Павловского. А в 90-м, только в одном Баку, Горбачев убил более тысячи жителей города, среди них — и младенцы, и 90-летний старик…

Через год Горбачев станет лауреатом Нобелевской премии мира…

Танки Язова безжалостно давили людей, на полном ходу врезаясь в толпу. Погибших (куски человеческих тел) сбрасывали в Каспийское море, но Каспий взбунтовался: труп семилетнего мальчишки выбросило из моря на пляж, в десяти метрах от резиденции Первого секретаря ЦК Везирова, накануне сбежавшего в Москву. Труп мальчика рвали на части бродячие псы: его некому было убрать, резиденция была пуста, вся охрана — тоже сбежала…

Гейдар Алиевич подробно расспрашивал Шаймиева о настроениях в Татарстане. Он увлекся, стал говорить о себе и о своей отставке в 87-м: эта «тема» не давала ему покоя, больно уж настрадался он в те холодные дни…

— Над человеком, Минтимер, вырастает вдруг стеклянный потолок, — рассказывал Алиев. — И ты живешь, как под стеклом. А ледяные глаза твоего родного КГБ внимательно следят. И днем и ночью, неотступно, нагло, с усмешкой…

Ощущение, Минтимер, будто ты — в бане, а вокруг тебя гуляют экскурсанты…

Шаймиев сидел как на иголках: кроме Ельцина, он никогда не встречался с Президентами, тем более — вот так, с глазу на глаз, в домашней обстановке. Его политический и житейский опыт не позволял ему быть с Алиевым до конца откровенным (он в гостях как-никак, его принимает Президент), но Алиев не собирался говорить с Шаймиевым о тяжелых проблемах экономики Азербайджана из-за Ельцина: зачем же ставить гостя в неудобное положение?

Никто так, как Алиев, не принимал в Баку гостей: Гейдар Алиевич сразу становился по-домашнему родным, мягким, добросердечным: в этот вечер он тоже хотел отдохнуть!

— В 87-м, Минтимер, я перенес инфаркт, — тихо напомнил Алиев. У него был тихий, глухой голос — спокойного, неторопливого, уверенного в себе человека. — Не буду, Минтимер, говорить о своих подозрениях на этот сет, — улыбался Гейдар Алиевич, — но тогдашнее руководство Азербайджана — это воспитанные мною люди: Первый секретарь Багиров, Председатель Совета министров Сеидов, Председатель Верховного Совета Татлыев.

И никто из них, Минтимер, ни разу не позвонил мне в больницу.

Когда я был на посту и болел, они звонили каждый день. А сейчас тишина. Живой я или нет — им уже безразлично!

Шаймиев не пропускал ни слова.

— Был июль, 10-е — продолжал Гейдар Алиевич. — В Москве созвали Пленум ЦК. Я лег в больницу 17 мая. А они должны быть на пленуме, — продолжал Гейдар Алиевич. — Проходит второй день, третий… Нет звонка. Пленум закончился. Вдруг — Багиров: «Гейдар Алиевич, мы здесь, в Москве. Сейчас уезжаем. Хочу пожелать вам выздороветь».

«Нет, говорю, Кямран. Не надо так. Приезжайте сюда, в Мичуринку я хочу посмотреть вам в глаза. Здесь и поговорим».

— Приехали? — не выдержал Шаймиев.

— У меня был врач, Минтимер. Дмитрий Дмитриевич Нечаев, прекрасный терапевт. Он понял, будет трудный разговор.

«Не делайте этого, Гейдар Алиевич, — просит, — поберегите себя. Вы только-только пошли на поправку…»

Я категорически возражаю: «Нет! Я хочу встретиться!»

И ведь не ослушались, Минтимер, пришли, я же пока член Политбюро! Стоят, переминаются с ноги на ногу. «Знаете, — говорю, — жизнь — длинная штука… Вы считаете, Гейдар Алиев либо умрет, либо уйдет с работы, потому и ведете себя таким образом. Уверен: это, друзья, большой грех. Где же она, ваша человечность? Куда делась? Почему вы боитесь навестить меня? Два года назад я спас Гасана Сеидова от смерти. — Так было, Гасан?» — спрашиваю. Он кивает головой. А у него был рак, Минтимер. И я направил его лично к Николаю Николаевичу Блохину, несколько раз звонил министру здравоохранения, руководителям Четвертого управления, просил за Гасана. Он потом со слезами на глазах благодарил меня: «Ваш звонок перед операцией, Гейдар Алиевич, меня воодушевил…»

Молчит Гасан. И все молчат!

«Что же случилось, — спрашиваю, — почему вы перестали быть людьми? Вы же не проявили ко мне даже элементарного внимания!..»

Гейдар Алиевич взял бутылку «Ширвана» и сам разлил коньяк по бокалам:

— И я, Минтимер, тогда сказал им: «Вы поторопились, друзья. Вы считаете, Гейдар Алиев никогда не выйдет из этой больницы. Неправда! Я еще вернусь на родную землю. Как Наполеон с Эльбы. Зато вы показали сейчас свое лицо. А теперь уходите!»

Шаймиев живо представил себе эту картину: опустив головы, руководители Азербайджана стоят, как школьники, перед Алиевым…

Молчание советских ягнят.

— Помню, заболел Алексей Косыгин, — продолжал Гейдар Алиевич. — Во время прогулки по Москве-реке его небольшой катер перевернулся. Косыгин упал в воду, его спасли, но от этого купания он схватил инфаркт.

Я приехал в Москву, на сессию Верховного Совета СССР. И коллеги шепчут: будет лучше, если Косыгин сам подаст заявление об уходе.

Я подумал, Минтимер: человек болен, пусть бы он сначала вышел из больницы, а уж потом — отставка! Как безразличны руководители Советского Союза друг к другу, ведь Косыгин столько сделал для Советской страны, такие заводы поднял, такие отрасли промышленности появились…

Алиев чуть пригубил коньяк, наслаждаясь его шоколадным вкусом.

— И через несколько дней, когда Косыгин шел на пленум, в президиум, адъютант Брежнева выхватил у него из рук заявление об отставке. И Брежнев тут же, с трибуны, его зачитал.

Через 10 минут избрали Тихонова. Добили, короче: через три дня Косыгин скончался в больнице.

Как просто, да? Добить…

Ночной Каспий завораживал, луна обещала чудеса и лежала почти что в волнах…

«Вот же он, готовый премьер-министр… — думал Алиев, наблюдая за Минтимером Шариповичем. — А у Ельцина — Гайдар… Ну не дикость, а? совсем не видят серьезных людей…»

— Мой отец, Гейдар Алиевич, был коммунист, — начал Шаймиев. — А дядя, брат матери, мулла. Жили все вместе, и настоящая была семья — коренники. Ддя в присутствии отца никогда не молился. Тут же сворачивал свой коврик и куда-то уходил. Зачем нужны ссоры? Предки как говорили? «Толи не буди мира межи нами, оли же камень начнет плавати, а хмель грязнути», что дословно, Гейдар-бей: «Разве тогда нарушим договор свой, когда камень станет плавать, а хмель тонуть на воде…»

Алиев не пил обычно коньяк больше трех-четырех глотков, Шаймиев — и того меньше.

— Я, значит, что решил, Гейдар Алиевич… — вдруг сказал он. — Поделюсь, если позволите…

— Пожалуйста, — кивнул Алиев. — Слушаю.

Шаймиев замечательно владел искусством беседы. Его незаметное: «Я что хочу сказать…» — фраза-конек, звучала постоянно, быстро направляя любой разговор в нужное ему русло.

— Одним указом объявляю, Гейдар Алиевич: в казанском Кремле мы восстановим мечеть и православный собор. Единой стройкой. И — ни копейки из бюджета! Только народные деньги. Чтобы все от сердца было. Точнее, от сердец — русских и мусульман.

Одним указом! — подчеркнул Шаймиев. — Такие земли вокруг, дали… неоглядные… Всем места хватит, когда столько земли неосвоенной, одни дураки заборы ставят…

— Вот, — согласился Алиев. — Карабах отгородили, поставили вокруг минные поля. И сегодня, Минтимер, даже армяне уезжают из Карабаха. Какая может быть жизнь, когда вокруг мины?

Шаймиеву очень хотелось поговорить с Алиевым о Карабахе. В истории распада Советского Союза нет важнее темы, чем Карабах.

— Политологи Гарварда, Гейдар-бей, — тихо начал Шаймиев, — указывают на прямую связь между вашей отставкой и событиями в Нагорном Карабахе…

Алиев кивнул:

— Я тоже так считаю, Минтимер. Связь есть. Я ушел в отставку 23 октября 1987 года. А уже в ноябре академик Аганбегян в Париже, в газете «Юманите», дает обширное интервью и прямо говорит: Нагорный Карабах должен стать частью Армении.

Шаймиев слушал очень внимательно и даже сам не заметил, как отодвинул подальше от себя бокал с коньяком.

Как можно пить во время серьезного разговора? Однажды Сталин на приеме в Кремле сказал Михалкову:

— Еще одна рюмка, Сергей, и с вами бу-дэт нэинтыресно разговаривать…

Михалков со смехом сам когда-то рассказывал об этом Шаймиеву…

— Ничего заявление? Мы — все — хорошо знаем Абела Аганбегяна, Минтимер. Осторожный и хитрый человек. Любит деньги. Значит, управляем. Без прямого указания Горбачева сначала он, а потом Шахназаров такие заявления никогда бы не сделали…

Стол был плотно заставлен самыми разными закусками: Гейдар Алиевич любил, чтобы блюда полностью закрывали скатерть.

Гейдара Алиевича обслуживал его личный официант. Из других рук он еду не принимал.

— Армянское лобби, Минтимер, играет в США большую роль, прежде всего — в экономике, — напомнил Алиев. — Когда появился «карабахский вопрос», меня надо было как можно скорее удалить. И я, Минтимер, чувствовал, что Горбачеву уже как-то неловко… в моем присутствии, словно я — инородное тело в Политбюро…

Опять подали чай. Сколько пиал выпили они за этот вечер?

— Вы пьете китайский чай? — вдруг спросил Алиев. — Ой-ей-ей… — Не дожидаясь ответа, он делал вид, что ответ Шаймиева повергнет его в ужас. — Цзян Цзэминь как-то раз во время моего визита преподносит, Минтимер, подарок: лучший чай Китая, по листику в горах, в разных провинциях собирали, очень дорогой и хороший чай. А мои волнуются: Гейдар Алиевич, принять подарок не можем.

— Это же скандал?

— Еще какой. Но они этот чай на пестициды проверили. Зашкаливает!

Шаймиев напрягся.

— Землю испортили?

— Навсегда, Минтимер. Миллиард людей прокормить надо? Вот и подняли… урожаи…

Чекисты Татарстана говорили Шаймиеву, что в Сумгаите армян убивали по спискам, составленным в местном КГБ.

— Сколько армян в Соединенных Штатах? — продолжал Алиев. — В Нью-Йорке? В Лос-Анджелесе? Вот там, Минтимер, и был завязан карабахский узел.

— Я представить не могу, Гейдар-бей, что Горбачев брал взятки, — задумался Шаймиев. — Так неожиданно для меня…

— Мне Буш говорил: Коль подарил Горбачеву остров в Балтийском море. Пусть небольшой, но остров! Как сегодня зарабатывает Горбачев? На пицце, что ли? На лекциях? Какие могут быть лекции, когда он слово «Азербайджан» ни разу правильно не произнес?

В Москве, Минтимер, все знают: если у тебя на западной границе застряли какие-нибудь фуры с товаром, значит беги к Горбачеву, в его фонд. Он тут же кому-нибудь позвонит. Нужно в Германию, Минтимер, — значит в Германию, нужно в Польшу — значит в Польшу. И пойдут фуры! За десять процентов с товара.

— Да ну…

— Бизнес такой.

— Удивительные вещи вы рассказываете…

— По приказу Горбачева, — продолжал Гейдар Алиевич, — в Баку был введен крупный контингент войск. Сколько людей погибло, сколько… покалечено, до сих пор носят на себе… раны. — О какой демократии, о какой перестройке, о каком… новом мышлении может идти речь? Это, что ли, новое мышление?!

За день до ввода войск, Минтимер, Бакатин и Бобков взорвали здесь, в Баку, энергоблок телевидения. Чтобы люди не смогли увидеть это побоище… А советы им давал Примаков. Старался перед Горбачевым. Потом Язов пустил по улицам Баку «дикую дивизию» Лебедя, его… людоедов…

Шаймиев сорвал с себя обеденную салфетку и в сердцах бросил ее на стол.

— Значит, Горбачева нужно судить, — твердо сказал он. — Здесь, в Баку! Хотя бы заочно.

— Народ этого требует, — согласился Алиев.

— Раз нет суда, значит Президент Азербайджана его не хочет!

Прозвучало резко.

— Почему я не хочу? — удивился Гейдар Алиевич. — Вы же знаете… тогда, в Москве, я сразу поехал в постпредство Азербайджана. И публично осудил Горбачева. Рассказал о бесчинстве, устроенном в Баку. Назвал всех, кто это сделал: Горбачев, Примаков, Язов, Бакатин и Бобков. Они все имеют у нас уголовное дело. Мой друг, журналист Караулов, раздобыл телекамеры и все это снял. Показали даже здесь, в Азербайджане! Почти без купюр. А я не мог оставаться дома…

На улице, у входа, стоит полпред, плачет. Вышел меня встретить. Рядом с ним — академик Искандеров, настоящий ученый, умница, главный редактор «Вопросов истории».

— Пойдем, говорю, Ахмед, выразим соболезнования…

Смотрю, опустил глаза:

— Гейдар Алиевич… я здесь постою…

Не мог не прийти. С совестью человек. Пришел и испугался, что пришел…

— А почерк… похож, — согласился Шаймиев. — Все танки похожи друг на друга. ГДР — 53-й, потом — Венгрия. В 68-м — Прага, после Праги — Кабул. Горбачев — Тбилиси, потом Баку, Прибалтика и везде… Горбачев ничего не знал! — Как не знал, слушайте?.. Снимать с работы надо, если не знал!

Шаймиев встал и прошелся по веранде: забыл — вдруг — что он в гостях.

— Но Татарстан, Гейдар Алиевич, никогда не ставил вопрос об отделении от России, — объяснял он. — А машины Хасбулатова с громкоговорителями носились по Казани и безжалостно мутили народ!

Почему Сталин не верил в «народное ополчение»? Даже после Москвы? Я думаю, верил. Еще как верил… Но он боялся вооружать народ. Помнил, чем закончилось это все в Первую мировую…

— Еще чаю, Минтимер?

— На ночь-то? — засмеялся Шаймиев. — Вынужден отказаться.

Алиев показал Минтимеру Шариповичу палаточный городок близ Баку: беженцы из Карабаха и соседних с ним районов. Почти миллион человек. За всю свою жизнь, даже после войны, Президент Татарстана не видел картины страшнее.

Столько лет жить в палатках: зимой, когда температура под ноль, и летом, когда жара и полчища особенно в августе…

Мир — весь мир — отвернулся от этих людей. Если Горбачев перекроил карту мира, если рухнула Берлинская стена, если развалилась великая коммунистическая империя… — кому там какое дело… до азербайджанцев!..

Через неделю из Казани в Баку пришли 120 КамАЗов: еда, одежда, дизель-генераторы, одеяла, полушубки для детей, теплые пальто, шапки, посуда, телевизоры…

Шаймиев позвонил Муртазе Рахимову, своему соседу. Из Башкирии тоже пошли КамАзы…

…Ровшан Джавадов, а? как сблизился с турками, надо же…

Алиев вдруг пожалел, что выгнал посла, даже не спросил у Кара-ман-оглы, накакой же пост претендует младший Джавадов.

Гейдар Алиевич вышел в комнату отдыха, умылся, чтобы хоть как-то снять усталость, вернулся к телефонам и нажал кнопку с надписью «сын». Ильхам тут же откликнулся:

— Добрый вечер, отец…

— Все еще на работе?

— На работе, где же еще?

Ильхам всегда знал, чем и как порадовать отца.

— Андрей приехал. Я ужинаю с Андреем. И ты приходи…

Слово отца — закон. Не потому, что Гейдар Алиевич не любил возражения (хотя их он действительно не любил), просто слово отца — это закон.

— В «Гюлистане»?

— Приходи…

У Ильхама были, конечно, собственные планы на вечер, но он их тут же отменил.

За два года опалы Гейдар Алиевич по-настоящему сдружился с мамой Караулова — Ниной Леонидовной.

Они, два пожилых человека, никогда не видели друг друга, но говорили часами — по телефону.

— Нина Леонидовна? А где Андрей? Гуляет? Как ваше здоровье?

Алиев не скрывал, что ему просто иногда не с кем поговорить.

В новом, 90-м (кажется, был 90-й) Караулов в полпервого набрал номер квартиры Алиева. Он уже спал.

— Как? — изумился Караулов. — А Новый год?

— Э, Андрей, какой Новый год… — махнул рукой Гейдар Алиевич. — Вот только Муслим с супругой поздравили да ты позвонил…

Он подробно рассказывал Нине Леонидовне о Зарифе-ханум, о старом Баку, о том, что Зарифа всегда хотела, чтобы у них было много-много внуков и внучек, потому что только в счастливых семьях бывает много внуков и внучек…

А еще Гейдар Алиевич рассказывал Нине Леонидовне о том, как резко снижаются сейчас объемы строительства (мама Караулова почти четверть века работала главным бухгалтером на домостроительном комбинате, входящем в систему Министерства обороны), о том, чего ему, Алиеву, стоил БАМ, ведь было сразу ясно, что БАМ будет загружен в лучшем случае всего на 20–30 % и окупится, если только Северная Корея, Ким Ир Сен, перейдут на «широкую колею», а Ким Ир Сен — упрямый товарищ…

Гейдар Алиевич увлекался, приглашал Нину Леонидовну посетить Баку, а она в ответ смеялась, говорила, что ей уже «не по годам», она очень боится самолетов, а поездом — долго и неудобно…

— Значит, Андрей, Ельцин стареет, ты говоришь?.. — Их разговор как будто бы и не прерывался, хотя Караулов вышел из кабинета Алиева где-то в половине пятого, а сейчас — девять вечера.

— Стареет, — подтвердил Караулов.

Независимо от симпатий он держал себя с Гейдаром Алиевичем именно как с Президентом «дружественного нам государства», особенно — в первые минуты разговора.

— Ельцин, бывает, даже своих не узнает, Гейдар Алиевич. Самых близких.

— Как это? — удивился Алиев. В его глазах сразу появились веселые искорки.

— Как Брежнев в последние годы! В Стокгольме Ельцин решил женить Немцова на шведской принцессе. На приеме у королевы.

— На ком, Андрей? — оторопел Алиев.

— На принцессе шведской. Смотри, говорит, Немцов, какая девушка! Подойди к ней и поцелуй.

Гейдар Алиевич засмеялся:

— Ручку?

— Какую ручку! Какую ручку, Гейдар Алиевич? Он же Немцов!

— Ай-е-ей… Разве так можно?

— Хорошо, король с королевой далеко стояли… Не слышали. Им же все переводят.

— Пьяный был?

— Конечно! Ельцина еле успокоили, Гейдар Алиевич! А он гнет свою линию: давай, Немцов, вперед! Тебя, оболтуса, учить надо?.. Ленка Трегубова сейчас книжку пишет, там этот эпизод — ключевой…

Алиев смеялся.

— И что Немцов? Послушался?

— Он осторожно так… напоминает: «Я женат, Борис Николаевич…»

А Ельцин все о своем: смотри, смотри… какая девушка! И одета красиво. Вперед, Немцов! Укрепляй дружбу между странами.

— Так он это как сваха, да?..

— Ну да, сваха… Но тут Козырев подошел: нельзя, говорит, Борис Николаевич, у них, если кто принцессу тронет, — сразу расстрел.

Тут Ельцин, я думаю, представил, как Немцова ведут на расстрел, и в нем жалость проснулась.

Алиев смеялся:

— Ты, Андрей, такие вещи всегда говоришь… Не зная тебя, можно инфаркт получить, честное слово!

— Страшнее другое, Гейдар Алиевич. Его мнение… я о Ельцине… пять раз на дню меняется. Как погода в Париже.

— Это же трудно, да? Постоянно менять свое мнение?..

— Все время сюрпризы.

— Ну, пойдем, пойдем…

Дворец «Гюлистан» ярко сверкал огнями, но охраны было немного. Гейдара Алиевича встречал высокий мужчина в добротном черном костюме — Акиф Мурадвердиев, управляющий делами Президентского аппарата. Караулов, как положено, шел чуть сзади, на шаг, но Алиев укоризненно на него посмотрел, и Караулов больше не отставал.

Весной этого года Гейдар Алиевич находился с официальным визитом в Великобритании. Караулов никогда не был в Лондоне и попросил Гейдара Алиевича взять его с собой.

В старинном отеле «Кляридж», где разместилась азербайджанская миссия, Караулову выделили номер под крышей, на антресолях. Но не успел он распаковать чемодан, как прибежал Бейляр, начальник охраны Президента: Гейдар Алиевич узнал, что Караулов «живет черте как», и приказал Бейляру отдать ему свой номер — рядом, дверь в дверь, с «королевскими» апартаментами, где разместился сам Алиев.

Здесь же, в «Кляридже», он принимал высоких английских гостей.

Баронесса Тэтчер была одной из первых.

Эффектная женщина! Подали пиалы с чаем, пахлаву, и баронесса, сделав из вежливости несколько глотков, завела с Гейдаром Алиевичем разговор о Нагорном Карабахе.

— Вы опытный политик, господин Алиев, и я — опытный политик, — мягко говорила баронесса, — поэтому я дам вам, если позволите, совет. Забудьте сейчас о Карабахе. Отложите решение этого вопроса на 50 лет. Через 50 лет все будет проще. Новые политики, ваши внуки, ваши… — поправилась она, — ученики сами решат этот вопрос…

Накануне в Лондоне был Президент Армении Тер-Петросян. И он тоже встречался с Тэтчер. Армянский «Арарат», говорили дипломаты, лился рекой…

Гейдар Алиевич поманил Ильхама.

— Пусть ковер принесут, — приказал он.

Ильхам сделал жест рукой.

— Разверните…

Тэтчер ахнула: на ковре был портрет… Маргарет Тэтчер!

— Вот, баронесса, — начал Алиев. — Наш народный художник, товарищ Садыков, выткал на ковре ваш портрет. Полгода работал. Напряженный труд. Каждый день! Видите, как любит вас азербайджанский народ? Без любви такой ковер сделать невозможно! — А какие ужасные вещи вы сейчас сказали? Отдать родные земли! На пятьдесят лет! Не только Карабах — все районы вокруг…

Караулов, искренне уважавший госпожу Тэтчер за ее помощь Аверинцеву с интересом ждал, что будет дальше.

— Когда восстали Фолклендские острова, — продолжал Гейдар Алиевич, — вы послали туда армаду кораблей. За 10 тысяч миль от Лондона! А нам предлагаете молчать? Пока внуки подрастут? Вместе с правнуками?

Баронесса побледнела.

— Ильхам! Скажи корреспондентам, пусть сфотографируют мадам Тэтчер с ковром в руках. Для наших центральных газет. Пусть развернет и стоит, — приказывал Алиев. — А? нет, сынок, я с ней фотографировать не буду!..

Баронессе вручили развернутый ковер и повернули ее лицом к камерам. Пока английский переводчик старался как можно деликатнее сформулировать речь Президента Азербайджана, ее вежливо проводили на лестницу.

— Надо же, а?.. — возмущался Алиев. — Учить нас пришла…

…Караулов засмеялся.

— Хорошее настроение, Андрей?

— У меня в Баку всегда хорошее настроение, Гейдар Алиевич! Вспомнил, как вы с Тэтчер ругались.

— Немного нахальная женщина! Сноб никого никогда не слушает, но зачем тогда приходить? Зачем время тратить? — Ну, пойдем, пойдем, Ильхам сейчас прибудет… Там, внизу, хорошо посидим…

Гейдар Алиевич очень любил бар в полуподвальном этаже «Гюлистана», изящно оформленный под «сталактитовую пещеру». Здесь отовсюду загадочно свисали сосульки из хрусталя, горел камин, а на полу, у стола с напитками, лежала шкура пумы, которая жила когда-то у бакинского архитектора Льва Берберова.

На шкуре была дырка от пули, причем — на самом видном месте: от жары пума взвесилась, она жила в квартире, а в тот июль в Баку было очень жарко, произошла трагедия, пуму пришлось застрелить.

— Сегодня приехал, завтра уезжаешь… — улыбался Алиев. — Зачем так мало, Андрей?..

Они медленно спускались по лестнице. После инфаркта Гейдар Алиевич никогда не пользовался лифтом.

— Шахтерский труд, — вздохнул Караулов. — Каждый «Момент истины» — ручная сборка. В смысле, монтаж. Эфиры раз в неделю. И я пока ни одного не сорвал…

Гейдар Алиевич остановился.

— Нельзя на износ, Андрей, — посоветовал он. — Это неправильно. Ты живешь на износ. Дешевле умереть, слушай! Надо обязательно рассчитать свои силы, чтобы жить без надрыва, но русские плохо работают, если без надрыва.

— Вы ведь тоже на износ, — возразил Караулов. — Я не прав?

Гейдар Алиевич стал очень серьезен.

— Помнишь, Андрей, у Эльчибея кто были министры? Начальник КГБ республики — бывший врач «Скорой помощи». Всего боялся. Он по коридорам своего КГБ ходил с двумя охранниками и «Стечкиным» в руках, представляешь? Министр по делам Каспия — бывший председатель шахматной секции. Министр промышленности — бывший пожарный. Министр здравоохранения — ветеринарный врач из села. Многие из них даже в Баку никогда не были, только от должности никто не отказался, дураки в себе не сомневаются!

Они так опустили экономику, Андрей… все довели до нуля. Несколько заводов, завязанных на Россию, до сих пор стоят. Я должен найти им заказы. Кто найдет, если не я? Ведь так рубить, как рубит Гайдар, даже деревья не валят…

Караулов знал, что Алиев обязательно скажет о Гайдаре, и — сразу включился.

— Загибаю пальцы, Гейдар Алиевич. За год Россия полностью потеряла: а) приборостроение; б) всю электронную промышленность; в) судостроение, прежде всего — гражданские суда; г) промышленность средств связи; д) тяжелое машиностроение: прессы, прокатные станы, то есть производство средств производства.

Сейчас на очереди — шагающие экскаваторы. Скоро их не будет, вопрос месяца-двух. Дальше: сельскохозяйственное и тракторное машиностроение, станкостроение.

— Он… сумасшедший, Андрей?

— Гайдар? Да. Точнее, догматик.

— Всего за год?

— За год.

— Ой-е-ей…

— Канадский клуб «Ванкувер Кэнакс», Гейдар Алиевич купил Павла Буре за 25 миллионов долларов. И то всего на пять лет. А Новороссийский морской порт Гайдар с Чубайсом приватизировали за 22,5 миллиона долларов, то есть — за 0,89 % клюшки Буре. Другие расценки: завод «Красное Сормово» в Нижнем Новгороде — 21 миллион долларов, или 0,84 % клюшки. Кондитерская фабрика «Красный Октябрь» — 21,055 миллиона долларов (0,85 клюшки). Северное морское пароходство со всеми кораблями — 3 миллиона долларов, или 0,12 клюшки.

Горьковский автомобильный завод, 100 тысяч рабочих — 25 миллионов долларов, или — одна клюшка Павла Буре…

Украдкой Караулов все время любовался Алиевым. Тигр! Из семейства кошачьих! Так же, как тигр, Алиев — как политик — никогда не спешил, выбирал момент, чтобы нанести удар, не промахнуться…

— Главная жертва их борьбы с заводами — вся отраслевая наука, — горячился Караулов. — Вы же помните, как всегда было: КБ и головной институт, затем — опытный завод, где отрабатывались все новейшие технологии, потом — серийные заводы, все эти бесконечные «ящики»…

— И что?

— Плюс «управленческий» институт, отслеживавший на Западе параллельные разработки (разведка, одним словом). Отраслевые ВТУзы, ПТУ…

— Ты мне рассказываешь!.. И что?

— Егор Тимурович хочет это все приватизировать.

— И ПТУ?

— А ПТУ он пустил под нож.

Алиев опять остановился:

— Как под нож? — не понял он.

— Так. Там, где были классы, теперь автосалоны. Поймите: он все хочет приватизировать поодиночке. Так выгоднее. Разбив цикл.

— Ты ничего не путаешь, Андрей?

— Нет. Ликвидировать отрасль промышленности для наших министров, Гейдар Алиевич, это как утопить котенка в унитазе…

— А как без ПТУ? Кто работать будет?

— Наверное, роботы. Они закрыли сейчас более двух тысяч ПТУ Наши министры.

— Нет, ты что-то путаешь, Андрей. Так… не может быть, — махнул рукой Алиев.

— Мы рождены, чтоб Кафку сделать былью!

— Как?! Как ты говоришь?

— Русский ад. Говорю как есть: это русский ад. Гайдар — как испорченная девственница, Гейдар Алиевич. Назад — поздно, вперед — страшно, потому что как еще это все обернется…

— Мне красное вино, — приказал Алиев официанту.

— И мне вино… — пробормотал Караулов.

— То есть всю правду о том, что сейчас происходит в экономике, никто не знает? Ельцин не знает, народ не знает и Гайдар не знает?

— Никто. Только Бог.

Алиев поднял голову… и вдруг побелел; в «сталактитах» на потолке, гнездилась сотня маленьких лампочек-«звезд». Одна «звезда» перегорела — выделялась черным пятном.

— А это еще… что такое?..

Подскочил Мурадвердиев, что-то быстро стал говорить по-азербайджански…

Алиев держался очень спокойно. И вдруг — как молния сверкнула.

— Да бог с ней, с лампочкой, Гейдар Алиевич… — начал Караулов. Ему вдруг показалось, что Алиев получит сейчас второй инфаркт.

— Ты не понимаешь, Андрей! — возразил он. — Ты мой гость. Это они так подготовились к нашему приходу? В Азербайджане не принимают людей с потухшим светом. Мы сейчас пройдем в парк, а они наведут здесь порядок.

Быстро вошел Ильхам.

— Я не опоздал?..

Караулов и Иля были на «ты».

Гейдар Алиевич кивнул Ильхаму на лампочку. Тот сразу все понял: разгильдяи!

— Можно просьбу, Гейдар Алиевич?

— Просьбу? — удивился Алиев. — Ты первый раз обращаешься ко мне с просьбой. Говори!

Караулов уже пожалел, что открыл рот, но отступать было поздно.

— Помните Якубовского? Подвал на Пушкинской, я вас туда привозил…

Алиев улыбнулся:

— Мальчик, который с крысой сидел?

Караулов всегда удивлялся его смеху: тихий-тихий, даже с опаской, что кто-то этот смех услышит, с небольшой хрипотцой…

Какая у Алиева память!

Зимой 90-го Гейдар Алиевич попросил Караулова найти ему опытного юриста. (В Москве Алиев вообще мало кого знал.) Врач Эфендиев из Баку, автор — якобы автор — полосной статьи «Алиевщина, или Плач по сладкому времени», опубликованной «Правдой», прислал ему телеграмму: «Дорогой Гейдар Алиевич, статья в «Правде» является провокацией и грубым вымыслом, под которым я никогда не подписывался».

В телеграмме Эфендиев указал свой домашний адрес, телефон и даже номер паспорта.

Где опубликовать опровержение? Может ли Эфендиев подать на «правду» в суд? Гласность все-таки! Как составить иск? Удастся ли выиграть суд, если судится с «Правдой» бывший член Политбюро?

Официальная должность Якубовского — «секретарь Союза адвокатов СССР». — Не важно, что молод, должность-то звучит!

Союз адвокатов СССР, специально — ради должности — созданный Якубовским, находился в цокольном этаже жилого дома на Пушкинской.

Гейдара Алиевича сопровождал Махмуд, его зять, полковник КГБ СССР. После опалы Алиева — полковник запаса.

Других юристов Караулов не знал, да и кто принял бы доверителем бывшего руководителя Азербайджана? Все, что Якубовский сказал тогда Гейдару Алиевичу, было ясно и так: телеграмма Эфендиева — пустой звук, «Правда» не опубликует, судиться бесполезно; арест Алиева — вопрос времени, единственное место, где Горбачев не рискнет его задержать, это Нахичевань, недавно выходившая, между прочим, из состава СССР.

Алиев не хотел избираться депутатом от Нахичевани («После тех должностей, которые я имел…»), но Якубовский был прав, иначе будет беда, Муталибов закроет Алиеву дорогу в Азербайджан, хотя когда-то Гейдар Алиевич спас Муталибова, своего любимчика, своего выдвиженца, от тюремной камеры.

— Почему… закроет? — не поверил Алиев.

— Потому что — сука, — объяснил Якубовский.

Алиев верил в порядочность людей, а Якубовский не верил. Он лучше всех знал современную жизнь.

«Вас, Гейдар Алиевич, — говорил ему Якубовский, — ждет «черная метка»: чей-то труп. Убьют либо родственника, либо кого-то из близких знакомых».

Консультация заканчивалась, когда из каких-то дальних, невидимых щелей вылезла, не стесняясь, огромная мышь. Увидев бывшего члена Политбюро ЦК КПСС и Дважды Героя Социалистического Труда, мышь не смутилась, встала, как хомяк, на задние лапки и стала умываться.

От такой наглости Якубовский оторопел.

— Гейдар Алиевич, глянь! В каких, бл…, условиях я работаю…

Позже Махмуд честно признался Караулову что, если бы у него был пистолет, он бы Якубовского застрелил.

Увы, Якубовский не ошибся. Вечером, в тот самый день, когда Гейдар Алиевич купил билет в Нахичевань, был убит Аждар Ханбабаев, главный редактор крупнейшего бакинского издательства. Он часто звонил Алиеву, стал родным человеком и очень хотел встретить его в аэропорту…

«Жигули» с трупом Ханбабаева кто-то (кто?) пригнал к дому Джалала Алиева, брата Гейдара Алиевича. Тут же — звонок в Москву:

«Севиль? Ваш Ханбабаев не встретит Гейдара Алиевича в Баку. Он, извините, мертв…»

И вот спустя три года Караулов снова говорит о Якубовском.

— Смешной парень, Андрей! Твой друг, я помню…

— Он сейчас в Москве, Гейдар Алиевич. Хочет Ельцину помочь.

— Да?

— А когда поможет, у него сразу начнутся проблемы. «Мавр сделал свое дело, мавр может умереть…»

Алиев удивился:

— Зачем тогда приезжать, Андрей?

— А в Канаде Якубовский повесится.

— Надо же… Знаешь, Андрей… а мне кажется, я никогда не умру. Не может так быть, чтобы я умер, слушай… Чем же тогда я от всех отличаюсь?

— Я б, Гейдар Алиевич, Димку в Азербайджане спрятал, — тараторил Караулов. — Если, конечно, потребуется…

— А он что, о многом знает?

— Да. Про Руцкого особенно.

Алиев согласился:

— Ты хорошо чувствуешь Ельцина, Андрей… Ладно, пойдем, пойдем в сад… там и договорим…

Еще чуть-чуть, и на глаза Караулову навернулись бы слезы. Как хорошо, что есть люди рядом с ним, которые никогда, вот просто никогда-никогда тебя не предадут…

Ночь была такая черная и такая унылая, что рассвет еле-еле пробился сквозь тучи. Назначить явку на семь утра! И где? В Химках, у черта на рогах? Настоящий мужчина в семь утра — всегда в постели, счастлив тот, кто не встает по будильнику, утренний секс мало похож на вечерний, другие ощущения, Альке по утрам нравилось больше.

Может, господину чекисту спать не с кем, а?

С женой осточертело, с любовницей опасно?

Пятиэтажная хрущевка, обычный жилой дом, куда уже несколько раз приезжала Алька, была такая хилая, что могла развалиться на подъезды в любую минуту. В стране, где добыча нефти на человека по году — четыре тонны, можно, черт возьми, нормальные квартиры построить? Нефть в обмен на квартиры?

В России все подъезды — вонючие, все как один, кроме Арбата и Тверской, впрочем, на Арбате и на Тверской они тоже вонючие, особенно сейчас, в 92-м, — плесень и моча, запах бедности.

Стараясь не дышать, Алька пулей взлетала на верхний этаж, но чекист Лев Николаевич, мужчина сдержанный, строгий (он так и представился: Лев Николаевич, фамилию не назвал, еврей, наверное, евреи не уважают свои фамилии), — Лев Николаевич встречал Альку не в дверях, а у окна. Боялся, похоже, что она кого-нибудь приведет за собой: у таких дурех, как Алька, всегда есть охота «хвастануть» перед подругами!

И не перед подругами — тоже.

Альке захотелось — вдруг — возвыситься над всеми сразу. Резко и высоко.

Вообще над всеми.

Черта злопамятных людей: канкан на могилах своих обидчиков.

Это желание (или потребность?) стать — вдруг — «крутой», перекосило Альку в одну сторону. Ей так этого хотелось, что она в самом деле поверила — она крутая. И все ее хорошие качества сразу куда-то делись: ноги сами несли сейчас Альку в Химки, в эту квартиру на верхнем этаже; семь утра, — а она ни разу не опоздала.

Квартира была совершенно пустой: стол, лампа и два черных стула. Лев Николаевич сразу, на первом же свидании, протянул Альке листок бумаги:

— Подпишите.

— Брачный контракт?

— Именно так. Контракт.

Алька пыталась отшутиться:

— Замуж мне пока рано.

— Мы уже поженились, — сообщил Лев Николаевич. — Несмотря на тяжелую разницу в возрасте.

И Алька (куда денешься!) подписала документ «государственной важности» — о неразглашении.

Ева говорит, что в Москве, в центре, есть квартиры, которые чекисты превратили в дворцы. Верхний этаж жилого дома, дверь как дверь, обита дерматином, но эта квартира проходит через весь дом: зайти в нее можно слева, через крайний подъезд, а выйти справа, с противоположной стороны.

Для конспирации.

Это у них, чекистов, больное место: конспирация. Сдвинуты на тайне: психологическое переусложнение не по существу. А еще чекисты наполнены собственной значимостью. Каждый из них себя чуть-чуть придумал. Себя и свое значение. — Нет, до дворцов, получается, Алька не доросла: здесь, в Химках, на улице Пионерской, ее ждал не дворец, ее ждала тюремная камера.

Или так нужно? Еще в квартире было ужасно холодно. Алька сидела в накинутой на плечи дубленке, Лев Николаевич не возражал. Внимательный человек, осторожный: Альке все интересно, она слушала строгого, опытного чекиста, как ребенок слушает взрослого, открыв рот, но Алька слишком наивна, «медовая ловушка» — вряд ли получится, разведка вообще не ее дело, она не умеет расставлять капканы, для этого надо быть сукой, законченной сукой. И проституция, кстати, тоже не ее дело, в какой-то момент Алька просто перепутала секс с любовью, и секс оказался смыслом ее существования…

Поначалу Льву Николаевичу было скучно с Алькой, но ее чертячья улыбка сделала свое дело: прежде Лев Николаевич никогда не работал с проститутками, так что кокетство девушки его задевало.

Алька волновалась.

— Что я буду делать? — это был ее первый вопрос.