Карина Такер набрала побольше воздуха и произнесла:

— Якоб, больше не толкай Эмили. Отпусти его волосы, Эмили. Не заставляйте меня останавливать эту тачку!

В зеркале заднего вида закачалось лицо ее дочери с возмущением, какое может быть только у шестилетнего ребенка:

— Мам, это он начал!

— Меня не волнует, кто это начинал. Если вы прямо сейчас же не утихните — что-то произойдет!

— Что-то произойдет? — захныкала Мелисса. А Меган, ее близняшка, высунула свой язык.

Карина нахмурила брови, пытаясь иметь значимое выражение лица в зеркале заднего вида:

— Что-то такое ужасное…

Четверо детей притихли в задней части салона минивэна, пытаясь вообразить, что же «такое ужасное» имелось в виду. Тишина продлилась не долго. За рулем была Карина. В следующий раз, когда Джил позвонит ей, чтобы спросить, будет ли она как «чичероне» в полевых условиях сопровождать стайку первоклашек в школьной поездке по сельскохозяйственным угодьям, то вместо этого она заявит, что у нее бубонная чума.

Само путешествие не было уж таким ужасающим. Ярко сияло солнце. И, по правде говоря, поездка в стародавнюю деревушку, что в сорока пяти минутах от Чикашы, была приятной. Ничего, кроме ясного неба и равнинных полей Оклахомы, со случайной тонкой линией лесополосы между ними для защиты от ветра. Но сейчас, после дня верхом на сене с наблюдением за тем, как сбивают масло и забивают железные гвозди, дети были усталыми и капризными. Они были в пути минут двадцать, а большинство из них уже по три раза ввязались в конфликт масштаба Третьей Мировой. Она представила себе, как другие родители не лучше расплачиваются за проезд. В то время как шесть автомобилей держали свой путь по сельской дороге, Карина практически могла слышать нытье, раздающееся из идущих впереди нее транспортных средств.

Им бы следовало просто получить в распоряжение школьный автобус. Но Джил запаниковала, что половине родителей в автобусе не хватит ремней безопасности. Все это, в ретроспективе, казалось глупым. Тысячи детей без проблем ездят на школьных автобусах каждый день, с ремнями безопасности или без. К несчастью, талант сеять панику был одним из лучших ее друзей. У Джил были только благие намерения, но вся ее жизнь была чередой из самоустраивающихся аварий, которые она впоследствии с бодростью преодолевала. Карина, как правило, на самом краю вытаскивала ее из пропасти, но было вдобавок труднее сохранять перспективы на будущее при впутывании Эмили.

Это бессмысленное беспокойство реально нужно было останавливать. Эмили не была сделана из хрусталя. В конце концов, Карина должна была позволить ей пойти в экскурсионный поход без ее мамы или же — уложить спать. Карина поежилась от этой мысли. После смерти Джонатана ей пришлось взять горюющую Эмили на консультацию у психолога, который предложил как следует с ней поработать. Карина это отвергла. Когда же она уже прошла через это, ее покинули родители. И от этого ни на чуточку легче не стало.

Ее сотовый запибикал. Свободной рукой Карина нажала на кнопку, переключаясь на гарнитуру.

— Да?

— Ну, как ты там держишься? — защебетала Джил.

— Просто фантастика, — ответила Карина. Было бы даже еще лучше, если бы ей не пришлось говорить по телефону во время ведения авто: — А ты?

— Мне нужно сходить на горшок! — проанонсировал сзади Якоб.

— Роберт назвал Саванну словом на букву «Б», — рапортовала Джил, — по-другому, чем то, что мы хорошие.

— Мне на самом деле нужно сходить. Или я наделаю в штаны. А тогда там будет большое пятно…

— Слушай, тут Якоб по нужде просится на горшок, — она уловила просвет темно-синей вывески, возвышающейся над деревьями. — Я собираюсь притормозить у мотеля, который находится перед тобой.

— Какой мотель?

— Справа какой-то. С большой синей вывеской, кажется, мотель «Рассвет».

— Где? — голос Джил поменял тон из-за помех. — Я не вижу.

— Я не вижу мотель, — сообщила Меган.

— Посмотрите на синюю вывеску, — указала Эмили в окно.

— Ну, я не вижу, — объявил Якоб.

— Потому что ты — дурачокус, — сказала Эмили.

— А ты — соска!

— Тихо! — рявкнула Карина.

Справа от нее раскатился съезд с дороги. Карина, изменяя угол движения, повернула в него.

— Я беру и сворачиваю в этот съезд, — сказала она в сотовый. — Я догоню вас через минутку.

— Какой съезд? Карина, ты где? Ты только что была тут, а теперь исчезла. Я тебя не вижу в зеркале заднего вида…

— Это потому что я съехала с дороги.

— Какой съезд?

«О, ради бога!» — чуть у Карины не вырвалось.

— Я позже поговорю с тобой, — сказала она.

Мощеная дорога привела их к двухэтажному зданию, покрытому темно-серой штукатуркой. Только один автомобиль, старый джип, находился на автостоянке.

Карина тормознула перед входом и замялась. Здание, грубый бокс с маленькими узкими окнами, выглядело как некоего рода институциональное строение, офис или даже тюрьма. Определенно, с виду оно не воспринималось как приглашающее.

— Теперь я вижу его, — сказала Меган.

Карина покачала головой. Уж лучше бы владельцы мотеля подумали, чтоб он казался погостеприимней. Ну, посадите какие-нибудь цветочки, возможно, выберите приятный цвет для стен, что-нибудь другое, чем серый крейсерский. Только это придало бы здравого смысла бизнесу. Но то, что имело место быть — излучало едва не зависший в воздухе угрожающий мрак. Она ощутила сильное стремление просто продолжить поездку.

— Мне надо сходить! — заявил Якоб и пукнул.

Карина выпрыгнула из автофургончика и раздвинула дверь:

— Вон!

Пятнадцатью секундами позднее она ввела их стадом в небольшое фойе. Одиноко стоящая за стойкой женщина повернула голову в сторону приближающейся процессии. Она была худая как скелет, с ниспадающей за плечи капелью длинных рыжих волос. Карина быстро глянула ей в лицо и сразу же отвела взгляд. Глаза у женщины были как у гремучей змеи — ни тебе сочувствия, ни доброты, ни гнева. Вообще ничего.

— Простите за беспокойство, — произнесла Карина, — а можно ли нам воспользоваться, пожалуйста, вашими удобствами? Маленькому мальчику очень нужно сходить в туалетную комнату.

Женщина кивнула в сторону прохода под аркой, находящегося справа от Карины.

«Прелестно! Порядок», — отметила та про себя. Им нужно только войти и выйти.

— Спасибо! Дети, пошли.

Арочный проход сообщался с длинным коридором. Слева несколько дверей препинали стену, одна была помечена «М/Ж», а другая, в самом конце, была помечена надписью «Лестница». Справа по центру коридора стоял престарелый мужчина. Тяжело сложенный, с лицом как у бульдога, он занял такую позицию, как если бы уже был почти переполнен возмущением. Его глаза наблюдали за ней с нескрываемой злобой. Детки почувствовали это и кластеризовались вокруг нее. Карина их не попрекнула.

— Здрасьте.

Мужчина ничего не ответил.

«Хорошо, — она промаршировала к двери уборной комнаты и качнула закрытую дверь, — туалетная на одну персону, относительно чистая. Без запрятанных где-либо страшных незнакомцев».

— Входи, — она ввела Якоба вовнутрь и стала преградой за дверью.

Затикали минуты, длительные и вязкие. Мужчина не двигался. Дети держались тихо под его испытующим взглядом, как трусливые кролики, зачуявшие хищника.

Карина слегка постучала по двери.

— Якоб, выходи. Дай и другим детям дождаться своей очереди.

— Почти все.

Карина ждала. Мужчина продолжал таращиться на нее. Постепенно его лицо приняло новое выражение. Вместо того, чтобы убивать ее впивающимся взглядом, теперь он изучал ее словно некую причудливую внеземную форму жизни. Это беспокоило даже еще больше. Карину бросило в дрожь.

— Якоб, нам надо идти.

Она услышала, как смывается в туалете: «Наконец-то!»

Якоб появился из уборной.

— Я помыл руки с мылом, — проинформировал он ее. — Хотите их понюхать?

— Нет. Еще кому-нибудь нужно сходить?

Дети закачали головами. Эмили обхватила ее за ногу и сказала:

— Мам, я хочу домой.

— Отличная идея.

И Карина повела их из коридора.

Мужчина двинулся, чтобы заблокировать им путь.

— Спасибо вам за то, что позволили воспользоваться вашей уборной, — произнесла Карина. — А теперь мы бы хотели идти своим путем.

Мужчина наклонился вперед. Его ноздри раздулись. Он всосал воздух через нос, и его лицо треснуло в усмешке. Он не улыбнулся, а показал ей свои треугольные зубы, аномально большие и острые, как у акулы и, определенно, нечеловеческие.

Ледяной холод пронесся по позвоночнику Карины.

Мужчина сделал шаг вперед:

— Ты ффоняешь как донор, — его зубы занимали так много пространства во рту, что он невнятно произносил слова.

Карина попятилась, держа руки расставленными для защиты стоящих за нею детей. Она пожелала, чтобы у нее имелся газовый баллончик или ствол — какое-нибудь другое оружие в дамской сумочке, а не гигиенические салфетки, записная книжка и сотовый телефон с мертвой батареей.

— Выпустите нас!

Мужчина продвинулся вперед:

— Райша! Шеншшина является донором!

— Мы сейчас же уходим! — Карина придала своему голосу немного стальной твердости. Иногда, если ты имеешь вид полной готовности бороться, то люди идут на попятную и начинают поиски цели полегче.

Мужчина опять обнажил свои зубы, и она мельком увидела, на что похож находящийся за первым рядом в его рту второй ряд клыков.

— Нет, не уйдете, — сказал он.

«Пришло время для экстренных мер», — решила Карина.

— Помогите! — изо всей силы закричала она. — На помощь!

— Не поможет, — уверил он ее.

Дети начали плакать.

«Может, это ночной кошмар», — понадеялась Карина. Возможно, она спала.

— Мам? — попросила сцепившаяся с ее джинсами Эмили.

Сон или нет, Карина не может позволить ему захватить себя или детей. Она продолжила пятиться к той двери за собой с надписью «Лестница».

— Дайте нам пройти!

Он продолжал наступать:

— Райша! Ты где?

Справа от них взорвалась стена. Расщепившиеся кусочки дерева вспылили коридор, отбросив мужчину с акульими зубами и дав промаху просто в нескольких дюймах от Карины. Ошеломленная, она одним глазом взглянула за пролом в стене. Рыжеволосая женщина перескочила через свою стойку и бежала прямо к Карине с детьми. «Райша?» — спросила у себя Карина. Лицо Райшы скорчилось в гротескной маске. Кожа на ее шее вздулась, завернулась, как если бы теннисный мячик выскальзывал через горло в рот.

«Это просто безумие…», — поняла Карина.

Женщина брызнула слюной.

Что-то темное замерцало по воздуху. Левую сторону Карины пронзила боль. Тонкая игла, длинная как у дикобраза, распустилась прямо под ребрами из ее живота. Она чисто инстинктивно выдернула иглу. Ей следовало бы ужаснуться, но на это не было времени…

Что-то ударило рыжеволосую женщину сзади, задержав ее в полушаге. Рот Райшы разинулся в ужасном безмолвном крике. Огромные когти схватили ее лицо, рванули, и, описав круг, ее голова совершенно свинтилась.

«Ой… Боже ж мой…», — мысленно произнесла Карина.

Тело Райшы упало как подкошенное, а за ним Карина мельком увидела нечто. Огромное, темное, бесчеловечное, уставившееся на нее злорадствующими глазами. Само существование чего не ладило со всем, что Карина знала, так что ее сознание реально отказалось поверить, будто оно ей не мерещится.

Воздух насытился странным ароматом, сухим и слегка металлическим, как распаянная солнцем медь. Нечто переступило через женщину, фиксируясь пристальным взглядом на ней.

— Бежим! — вскрикнула Карина, развернулась на каблуках и помчалась по коридору, погоняя детей перед собой.

Мужчина с зубами акулы медленно поднялся, вытянул деревянную щепку из глаза, бросил ее в сторону и с глубоким ревом пулей кинулся в фойе через дыру в стене.

Обещанием боли и смерти ему ответило рычание. Как хлыстом подгоняющее Карину к состоянию безумия. Она с пола схватила Якоба за ворот — он был самым маленьким — и еще быстрее побежала к тяжелой двери, которая заграждала лестницу. Открыла ее рывком и скомандовала:

— Вверх по ступенькам, быстро!

С визгом и рыданиями они побежали наверх. Тот самый страх, побуждающий Карину как пропеллер продвигать детей вверх по лестнице, гнал их лучше любого ее крика.

Карина захлопнула дверь, балансируя Якобом в одной руке, и поискала, чем бы ее припереть. Но лестница была пустой. Ее живот жгло, боль от иглы отдавалась вверх и вниз по всему телу, как будто кожа была обожжена. Она побежала за детьми. Мальчик на ее руках был как камень тяжелым. Они достигли верха лестницы и толпой вывалились на площадку.

Внизу что-то лязгнуло. И здесь опять был запах горячего металла, который обжигал легкие.

Карина высадила Якоба вниз и взломала дверь. Они вломились в коридор наверху. Карина просканировала ряд дверей и попыталась толкнуть ближайшую из них закрытую, но она была заблокирована.

Другая — заблокирована, тоже.

Третья — заблокирована.

«Это ночной кошмар. Просто должно быть ночным кошмаром», — постаралась убедить она себя.

Протяжное рычание догнало их. Эмили вскрикнула, визгом абсолютной высоты, который мог бы и бокал разбить. Карина схватила дочь за руку и потащила ее по коридору к единственному окну.

— За мной!

За окном их дожидалась пожарная лестница.

Карина схватилась за оконный шпингалет и задергала его вверх. «Застрял», — решила она.

Ее голова закружилась. Воздух вокруг нее сделался горячим как кипяток. Каждый вдох обжигал ее легкие, выворачивая их наизнанку. Она сделала задержку, уцепилась за подоконник и со всей силы потянула вверх подъемную раму. Дерево застонало, и рама, неожиданно, заскользила вверх.

Раздались тяжелые удары по двери. Дети закричали. Ужасный темный зверь появился в коридоре.

Карина схватила ближайшего ребенка и швырнула ее на пожарную лестницу, затем следующего, и следующего. Маленькие ножки, приглушенно постукивая, побежали вниз по металлическим ступенькам. Эмили была последняя. Карина прижала дочь к себе и вылезла на пожарную лестницу.

Черный минивэн поджидал внизу. Возле него стояло несколько мужчин. Дети были у них. И пока кричали дети, они молча стояли там, так тихо наблюдая за ней. Внезапно Карина поняла, что это были союзники зверя внутри. Они попали в ловушку.

Рычание чуть ее не смыло.

Весь мир приобрел кристальную прозрачность, становясь ярким и четким. Медленно она развернулась. Дочь крепко обнимала Карину, затаив тепленькое облачко дыхания возле ее шеи. Металлический поручень пожарной лестницы воткнулся Карине в спину. Громкий стук ее сердца казался таким оглушающим, каждым биением отдаваясь в подреберье, словно был от удара кувалдой. А каждый вдох был как подарок.

Она увидела, как нечто появилось из темноты. Медленно затвердевая из мрака — одна колоссальная лапа на подоконнике, потом другая. Чудовищные когти заскребли по дереву. Оно вылезло на подоконник и уселось там, в ничтожном футе от нее. Карина вытаращилась в его глаза, вдохнула запах и с абсолютной уверенностью дала себе знать, что собирается умереть.

Нечто открыло пасть, обнаруживая свои громадные клыки. А глубокий голос издал вопль из одного исковерканного слова:

— Донор.

— Ты уверен? — снизу спросил мужской голос.

Зверь зарычал. Карина дернулась назад, защищая Эмили руками. Ее ноги подкосились, и она упала на колени.

— Миледи? — раздался голос, снизу, но теперь уже ближе.

Она еле повернула голову, не отваживаясь оторвать свой пристальный взгляд с монстра в окне. Темноволосый мужчина взобрался к ней по пожарной лестнице. Его лицо было сверхъестественно красивым, а глаза — темные с интенсивной синевой.

— Миледи, у меня есть для вас предложение…

Его голос постепенно исчез, заменяясь темнотой и ощущением ваты по телу.

«Я согласна…», — раздалось в голове так, что Карина привскочила…

Она была в своей кровати. По комнате вокруг Карины стелилась темнота. Это все был ночной кошмар.

Сердце оглушительно стучало в ее груди. Она потерла лицо и отдернула руки, ставшие скользкими от холодного пота.

«Я согласна… Согласна на что?», — обеспокоилась Карина.

На что же она согласилась в своем сне? Не имеет значения. Это был просто ночной кошмар. Утром ей следует позвонить горемычному психоконсультанту.

Карина нахмурилась и, отпихивая, освободилась от одеяла. У нее возникло странное ощущение неправильности, как если бы тут было нечто очень важное, что она упустила. Что-то жизненно важное. Небольшой светильник так и ждал на столике возле кровати. Она щелкнула выключателем, и конус мягкой электрической иллюминации осветил комнату.

Это не было ее спальней.

Лукас уронил ее на кровать и пошел закрывать дверь со словами:

— Держись от Артура подальше. Это больной ублюдок.

Он развернулся и зашагал к ней, огромный, подавляющий своим явным размером. Карина отодвигалась назад, пока ее позвоночник не оказался прижатым к стене.

Он долго рассматривал ее медленно раздевающим взглядом, от которого ей захотелось прикрыться, и хмуро нырнул в дверной проем слева. Тишину разразила хлынувшая вода. Лукас вновь появился с высоким стаканом воды и вручил его ей.

— Выпей. Это поможет.

Она отпила.

Он сел на стул напротив нее и стянул свои носки. Только сейчас она заметила, что он не носил обуви. Он скомкал носки и, как баскетбольный мячик, бросил их в комнату, где набирал воду, затем стянул с себя рубашку с коротким рукавом. Карина поперхнулась. Постепенно исчезающие рваные шрамы перекрещивали его массивную спину. Его ноги были длинными, его талия — узкая, по сравнению с громадными плечами. Его очертания были почти совершенными. А когда он расправил свои плечи, раскаты мускул под его кожей сформировали твердые выступы. Он не двигался — он величаво и обстоятельно подкрадывался, как огромное хищное животное, извергающее угрозу каскадами волн своего горячего металлического запаха.

Перед нею в памяти затолкался Джонатан. Ее муж был красиво и крепко сложенным, как для мужчины средних размеров. Лукас мог бы щелкнуть его пополам, не давая на раздумывание и секунды. Он, покачивая разрушительным телом, просто продолжил свой путь. У нее не было шансов. В физическом столкновении Лукас уничтожил бы ее.

— Пей, — произнес он.

Карина с силой отпила немножко воды. В ее горле пересохло, и она выпила еще. Неожиданно Лукас сосредоточился. Его пристальный взгляд сфокусировался на двери. Его тело напряглось, как по сигналу тревоги. Его босые ступни втиснулись в пол, а ноги немного согнулись, словно он приготовился в прыжке запустить себя. Завязанные в узлы мышцы разошлись пучками на перекрестке спины и плеч. Его широко разведенные руки приподнялись, а пальцы его большущих кистей, как когти, приготовились хватать и давить. Его голодные глаза зажглись горячим пламенем. В подобной позе, он едва был человеком.

Кто-то легонько постучался в дверь.

— Чего тебе? — проворчал Лукас.

— Не желаете седативчика? — осведомился голос Генри.

Лукас глянул на нее и спокойно спросил:

— Ты хочешь накачаться наркотиком?

— Нет.

— Она говорит «нет», — прорычал он.

Шаги ретировались. Медленным расслаблением мускула за мускулом в Лукасе проявилась легкая непринужденность. Он глянул на Карину своими светло-зелеными глазами, так что ее сжало внутри.

— И много они тебе наговорили? — спросил он.

— Я знаю, на что согласилась, — она запнулась. — Это ты?..

— Это — я.

Она попыталась примириться со зверем и с мужчиной, но не смогла. То темное, гротескное создание было огромным, вдвое больше Лукаса. Чудовищное сочетание обезьяны, собаки, медведя — Карина билась над сравнением по пунктам из справочного указателя, и ни одного не могла найти. Ее голова аж распухла. Она вспомнила клыки и полные злобы глаза, и массивные плечи, покрытые темным мехом. Как такое было возможным? Голос рассудка отказывался принять то, что нечто такое существовало. Но ее тело чувствовало рядом Лукаса, и знало, что зверь был реальным.

Она должна была получить объяснение. Хоть какое-нибудь.

— Ты — вампир? — спросила она.

— Нет.

— Тогда что ты такое?

Он вздохнул:

— Нет ни мифа или легенды, ни милого объяснения. А таких как я здесь люди называют «демонами». Это просто название, без привязки к чему-нибудь религиозному. Также, ты могла слышать, что люди называют меня человеческим подвидом № 30. А остальное — все очень сложно.

Он взял ее наполовину пустой стакан и, продолжая говорить, пошел наполнять его доверху:

— На самом деле, для моей поддержки, нужна не твоя кровь. Мне требуются эндокринные гормоны, которые с секретом будут выделяться твоим телом в ответ на мой укус.

— Для чего?

— Для противодействия последствиям от выработки мной яда, которые причиняют мне боль.

Он поместил ей в руки наполненный стакан, потер рукой у себя за шеей и протянул ладонь к ее лицу. Аромат горячего металла ударил ей в ноздри, и она отпрянула.

— Эта вонь означает, что я изголодался по тебе.

Он был слишком близко. Стаканчик задрожал в ее пятерне. Боже, ей было страшно. И вся ее сила воли ушла на то, чтобы с криком не убежать.

— Будет больно?

— Да. Не так, как в фильмах о вампирах, где вампир кусает женщину, а она мягко стонет и теряет сознание. Ничего такого, включая восторг и кульминацию. Только я — пожевывающий тебя.

Он взял ее за подбородок, приподнимая лицо, и всмотрелся в глаза. Карина отдернулась. Он прислонился. Она попыталась выкарабкаться, но он схватил ее плечо, удерживая в неподвижности. Его губы коснулись ее лба.

— Жар, — Лукаса скорчила гримаса. — Твои глаза все еще налиты кровью.

Его присутствие давило на нее как физическая нагрузка. Карина закрыла глаза. Замкнутая от мира всего, она сидела здесь и к тому же претендовала на то, что все будет окей, даже если ее инстинкт уверял об ином. Ей надо выжить и адаптироваться. Она должна сделать все, что потребуется, чтобы вернуть дочь.

Когда она раскрыла веки, он ждал ее с синтетическим шнурком в руках. Она не слышала его движений.

— Это для того, чтобы ты не дергалась.

Он придвинулся к ней, разматывая шнурок.

Нет. Лежать здесь, связанной и полностью беспомощной, пока он будет упиваться ее кровью — это уж слишком.

— Все в порядке, — проговорила она, — я не передумаю.

Лукас продолжил свое.

— Я не передумаю, — отчаяние придало стальных ноток ее голосу. — Я согласилась сделать это для того, чтобы спасти свою дочь. Они позволят увидеться с ней, после твоей подпитки. Я не буду бежать или драться.

Он остановился.

— Артур сказал, что я буду оставаться здесь, пока буду жива. А это значит, что тебе необходимо часто делать подпитку. Может, правильней начинать по-хорошему.

Лукас мертвой хваткой вцепился в веревку. Его бицепсы вздулись. И веревка лопнула на части. Карина вздрогнула.

— Если ты пытаешься запугать меня — так слишком поздно. Я уже напугана так, что больше некуда.

— Я не пытаюсь тебя напугать тем, что закусаю до смерти, — сказал Лукас, сматывая веревку в тугой комок, несколько раз обернув вокруг конца ее кусок, и бросил его Карине в подол футболки. — Это на тот случай, если получится слишком грубо.

Она подобрала то, что было веревкой.

Лукас сел рядом и сказал:

— Артура не колышет твоя дочь. Я. Я гарантировал ее безопасность. Вы обе принадлежите мне.

Лукас наклонился, чтобы заглянуть к ней в лицо. Она ожидала ярости, голода, какой-то неистовой эмоции, но вместо этого увидела только устойчивое спокойствие.

— Я обещаю тебе, не имеет значения, что произойдет между нами, твоя дочь будет в безопасности. Я никогда не буду использовать ее против тебя. Все меня боятся, и никогда не будут над ней издеваться или плохо к ней относиться.

Карина с удивлением уставилась на него.

— Ты хочешь, чтобы все начиналось правильно, — сказал он. — Мы можем сделать это. Давай будем честными. Та сучка из гостиницы отравила тебя. Технически, она инфицировала тебя вирусом, при котором выделяется токсин в твою кровеносную систему. Для противодействия вирусу тебе необходим вырабатываемый моим организмом яд. Я уже раз тебя укусил, но потребуется несколько подпиток до того, как ты очистишься.

— Ты меня укусил?

— За левое бедро, — сказал он. — Я тогда был в атакующем варианте, а укус в любое другое место мог бы причинить слишком большой вред.

Она схватилась за ногу, пытаясь через джинсовую ткань нащупать рану.

— Это был очень быстрый укус, — сказал он, — для того, чтобы спасти тебя от смерти. Что было бы еще хуже.

Он был серьезен. А мысль о нем, напитывающемся ею, пожевывающем ее, была уж чересчур для созерцания.

— А вместо этого мы можем сделать переливание крови?

— Нет. В прошлом мы уже пытались, и потерпели неудачу. Существует некий, непонятный для нас, вид взаимоотношений между твоей кровью, моим ядом и моей слюной. Я должен напитываться тобой. Тебе нужен я, чтобы выжить, а ты нужна мне, чтобы, — он сделал паузу, — …чтобы противодействовать моему яду.

Он что-то не договаривал, она была в состоянии это ощутить.

В глазах Лукаса не было милосердия:

— Я — хищник, а мое тело знает, что ты — моя добыча. Твой страх возбуждает. Постарайся не быть такой испуганной. Не сопротивляйся. Чем больше ты вертишься и ноешь, тем более возбужденным я становлюсь. Если ты меня достаточно сильно возбудишь, то я разжую твои вены и прикончу тебя, затраханную, в луже крови. Я полагаю, что ты этого не хочешь?

— Нет.

— Тогда оставайся спокойной, — сказал Лукас. И, кивнув в сторону шнурка на коленях, спросил: — Ты уверена, что не хочешь быть связанной?

— Да.

Лукас растянулся на кровати, взял за талию Карину и потянул ее, низвергая напротив себя. Они расположились рядышком: ее попа прижалась к его паху, а спина — плотно к его груди. Как двое любовников. Как правило, она и Джонатан так лежали после секса. Извращенность положения заставила ее задрожать.

— Лежи спокойно.

Его руки плотнее притянули ее. Жесткий стержень его эрекции толкнулся ей в попу. Она попыталась сделать некое разграничение, от греха подальше.

— Не беспокойся, тут я ничем помочь не могу, но приставать к тебе не буду. Пока ты не станешь стонать и тереться своей жопой об меня.

Она остановила движения. Аромат раскаленного паяльника теперь был непреодолимым. Карина прокашлялась и сказала:

— Я чувствую, как мою голову слегка уносит.

— Ты вдыхаешь мой запах. Твое тело реагирует. Это только ускорит положение вещей.

Это объясняло, почему рубашка была сорвана. Он не хотел, чтобы ткань встала барьером между ней и запахом, который мог бы скатиться с его кожи и начать на нее воздействие.

— Мне надо что-нибудь делать?

— Просто лежи тут и терпи. Твое тело нуждается в моем яде. Как я говорил, я уже кусал тебя, чтобы убить отраву, но ты его получила ровно столько, чтобы остаться в живых. На это уйдет некоторое время.

Без указания вытянуть шею, она смахнула с нее волосы и выставила кожу как экспонат.

Ей ответил сдавленный смех. Он спросил, говоря ей на ушко и касаясь своим теплым дыханием ее кожи:

— Ты когда-нибудь смотрела хоккей?

— Нет.

— В «Баффало Сэйбрс» был вратарь — Клинт Маларчук. Стив Таттл, парень из другой команды, пытался забить в ворота, и когда он протаранил во вратарскую площадь, защитник захватил его сзади и в падении качнул его вверх. Шею Маларчука задело коньком Таттла. И как только мелкий порез снаружи разорвал яремную вену — кровь брызнула, как вода из шланга, покрыв всю зону в считанные секунды.

По какой-то причине она не смогла понять, так его тихий голос по-дружески подействовал на нервы.

— Он выжил?

— Он остался в живых. Если бы лезвие конька прошло чуточку глубже, то быть бы ему мертвецом, приблизительно, через две минуты. — Лукас плотнее подтянул ее к себе: — Совать нос в шею — это забавно, но внутривенное давление может так быстро выгонять твою кровь, что это может тебя убить.

Его палец проследовал по очертанию вены на ее шее, вызывая мурашки по коже. Она пожелала, чтобы он этого не делал.

— А если не в шею, то куда?

— Хорошо бы подошла рука.

— А можешь удовлетвориться… обойтись рукой?

— Еще чего. Чем дольше мы ждем, тем болезненней это будет для тебя.

Его тело было горячим в отличие от ее тела, его тепло просачивалось в нее. Теперь его запах окутывал ее полностью. Ее голова закружилась.

— Это оно, — подсказал он. — Расслабься и не напрягайся.

— Мне страшно, — сказала она ему.

— Прости.

Подоплека насилия, проникающего во все, что он говорил, слегка утихла.

— Что произойдет после твоей подпитки?

— Ты уйдешь в аут. Это как отдать кровь, за исключением куда больших неприятностей. От моего яда твое тело будет в состоянии шока. Если ты выживешь, то станешь пригодной для подпиток.

— Я могу умереть?

— Да.

— Все просто становится лучше и лучше.

— Жизнь такая сука.

Комната поползла.

— Я ведь не сплю, да?

— Если это твой сон, то тебя серьезно трахнуло.

— Да кто ты… все вы такие?

— Ты задаешь слишком много вопросов.

Он оттянулся от нее, повернул ее руку к себе и укусил прямо за мягкую плоть выше локтя. Пронзительная боль прошлась по Карине. В ответ ее тело напряглось, но его руки прижали ее так, что она едва могла дышать.

Больно. Опять. И опять. Но хуже чем боль было ужасное ощущение его обгладывающих зубов и колючего тепла, которое извивало свой путь вверх по руке. Оно распространялось на плечо и развеивалось за пределы, изъявляя претензию на ее тело. Она хотела освободиться и удрать, но Лукас держал ее в тисках.

— Обещай мне, что ты обеспечишь безопасность моей дочери, если я умру.

Он не ответил.

— Обещай мне.

— Обещаю, — произнес он.

Карина позволила себе утонуть в мучительной боли. Постепенно облегченной устойчивой болью. Ее конечности расслабились. Она попыталась думать о чем-то другом, о чем угодно, об Эмили, об их безопасной квартирке, о том, чтобы быть в другом месте, где-то далеко-далеко. Но реальность отказывалась отступать. Так и лежала Карина там, и ждала завершения этого, все ее тело отчетливо гудело от необычной боли, пока головокружение не вычеркнуло весь мир, и она не ускользнула в провал.

Карина проснулась в пустой комнате. Яркий утренний свет проливался через открытое окно, прорисовывая желтый прямоугольник на деревянном полу. Из вытяжки донеслась едкая вонь подгоревшего бекона.

«Эмили», — забеспокоилась Карина.

Она попыталась высвободиться из постели, но чуть не упала. В голове поплыло. Медленно, очень медленно она соскользнула с кровати и приняла вертикальное положение. Ее горло так пересохло, что аж болело. На стоящем у кровати столике, возле бинокля, находился полный стакан воды с гласящим «Выпей это» желтым стикером. Она практически смогла услышать рычание Лукаса.

Воспоминание об его гложущих зубах ее покоробило, что повлекло за собой пробуждение тошноты. Карина склонилась, хватаясь за ночной столик для того, чтобы удержать равновесие, и увидела наложенную на руку прямоугольную полоску. Она рванула бандаж, что послало толчок боли по конечности. Пластырь остался приклеенным. Карина сильней потянула, пытаясь его содрать, как если бы вместе с ним могла потерять и воспоминание о Лукасе. Она поборолась с ним несколько секунд, боль заколотила вверх по бицепсу горячими колючими взрывами, и оторвала его, наконец, высвободившись.

Большой синяк красовался на сгибе руки Карины. Потемневшее багровое пятно располагалось здесь словно клеймо, доказывающее собственность Лукаса. Засохшая кровь покрылась корочкой в центре, где его зубы коверкали ее вены.

Цена, которую она платила за жизнь Эмили. И свою собственную. Боль в руке подтолкнула ее к тому, чтобы закричать явственно от умопомрачительной несправедливости следующего: на нее напали, ее похитили, травмировали, удерживают с применением грубой силы, у нее отняли дочь, лишили свободы и… ее выдернули из жизни. Всего лишь день назад она резонно чувствовала себя в безопасности, уверенно знающая, что в любой момент можно набрать 911 для того, чтобы прямо к ее двери был доставлен крузер патрульной полиции. Она имела права. Ее защищали. Она была личностью.

Она почувствовала влагу нахлынувших в глаза горючих слез, и сжала зубы. Ей надо держать себя в руках. А думать как жертва — это путь в никуда. Да, это было ужасно. Да, причиняло боль. Но — ее не убило. Она все еще была жива и должна бороться, пока дышит, за себя и своего ребенка. Она должна повиноваться и быть милой. Ей нужно втереться в доверие. Это было ее единственным шансом на то, чтобы выжить и сбежать. Карина бросила бандаж на ночной столик и осушила стакан. Пришло время найти дочь.

Резкий скрип заставил ее повернуться к окну. Она подошла к нему, попутно поднимая бинокль с ночного столика. Перед нею расширились зеленые просторы, покрытый лесом склон мягко опускался вдаль к красно-бурым горам, постепенно, на расстоянии, становясь синим и, в конечном счете, серым. Низкорослый лес крепкими объятиями укоренился у основания гор, отмечая пунктиром травянистую прерию комками зелени. Ее лицо овеяло ветром, приносящим влагу и терпкий аромат какого-то неизвестного цветка.

На юге Оклахомы была середина лета, и прерия, которую она видела через ветровое стекло днем ранее, была коричневым морем высохшей травы. А это… Это с виду было похоже на весну после сезона дождей, где-то у подножия расстилающихся гор.

Где, черт побери, она была? Выглядело как полная глухомань, вероятно, в тысяче милях от какой-нибудь дороги, каких-нибудь людей. Какой-нибудь помощи. Если она совершит побег, то пересечь неровную местность с шестилеткой было бы очень трудно. Ей бы пришлось хорошенько все спланировать и взять уйму воды.

Затряслись кусты. Небольшое животное коричневого цвета рвануло из зарослей. Оно имело сходство с собакой или, возможно, с койотом. Оно мчалось по траве, в явной панике выписывая зигзаги. И не бежало как койот.

«Что за хрень невиданная?» — заинтересовалась и Карина вскинула к глазам бинокль.

Существо не было собакой. И, что ли, выглядело как очень маленькая лошадка, не более чем в два фута высотой.

Кусты задрожали и выплюнули на траву три серые фигуры, одну большую и две другие поменьше. Вертикально выпрямленные, они бежали на парах массивных, мускулистых ног, их тела покрывались серыми перьями, которые были усеяны черными пятнами. Длинные, мощные шеи поддерживали головы, вооруженные огромными клювами. Бинокль подобрался к каждой детали, от гребня длинных перьев на головах до крошечных злобных глаз.

Несущаяся ради своей жизни галопом лошадь, повернула влево. Ближайшая к ней птица поскользнулась и качнулась в направлении дома справа от себя. Бледно-красная вспышка прострелила воздушную пустоту, словно бы птица вбежала в невидимую сеть, а давление ее тела вызвало накал нитей докрасна. Птица издала пронзительный крик и упала, катапультируясь на спину. Ошеломленная, она мгновение полежала на траве, а потом кувыркнулась на ноги и снова примкнула к погоне.

Лошадка стала уставать. Она замедлилась. Изо рта пошла каплями пена.

Самая большая птица разогналась как спринтер. Чудовищный клюв поднялся, а потом опустился как топор, долбя лошадь и сбивая ее с ног. Она покатилась по траве, поднимаясь зигзагами на дыбы. Вокруг нее танцевали три курвы подзаборные, тыкая и щипая своими птичьими клювами. Лошадь издала крик и упала. Окровавленные клювы взметались вновь и вновь…

Карина опустила бинокль.

Она не сильна была в зоологии, но знала достаточно. Это были не эму; не были они и страусами; нет, это было нечто злое, что-то древнее, чему не следовало бы существовать в Техасе или в пределах Озаркского высокогорья. Или в двадцать первом веке.

Неожиданно ее обдало леденящим от головы до пят холодом.

Пронзительные раскаты триумфального крика донеслись из равнины.

Карина бросила бинокль на стоящий сбоку стол и захлопнула окно.

Получасом позже с завтраком было покончено. Мужчины поднялись, один за другим ополоснули свои тарелки и, на удивление умело, загрузили посуду и столовое серебро в посудомоечную машину. Карина принялась убирать остатки пищи. Генри вышел, но Даниель остался на кухне и, опираясь о стойку, наблюдал за Кариной. Маяча под дверью, Лукас наблюдал за Даниелем.

— А можно я выйду из дома на прогулку? — спросила Эмили.

Карина остановилась.

— Я не думаю, что это хорошая идея.

— А почему бы и нет? — вскинул брови Даниель.

— Потому что там снаружи — страшные птицы

— Там страшные птицы? А что это за страшные птицы?

— Безопасные, — сказал Лукас. — Сеть абсолютно ничего не пропускает.

Карина вспомнила, как тело птицы ударилось о невидимое ограждение, и спросила:

— А что будет, если Эмили попадет в эту сеть?

— Ей придется пройти полторы мили вниз по холму, прежде чем добраться до сети, — сказал Лукас.

— Я хочу посмотреть на птиц, — сказала Эмили. — Пожалуйста, а?

Это позволило бы им выбраться из дома на открытое пространство, подальше от этих мужиков. Она смогла бы кругом получше осмотреться. Может быть, увидела бы дорогу или дом, какой-нибудь путь для спасения. Карина вытерла полотенцем руки, повесила его на спинку стула и сказала:

— Хорошо. Но мы останемся возле дома.

— Я пойду с вами, — сказал Лукас.

Все, что ей хотелось, становилось иллюзией пребывания с дочерью наедине. Он бы не позволил ей этого. Карина сжала зубы.

— Вот, правильно, — сказал Даниель. — Прикуси язык. Так будет спокойнее.

Лукас отутюжил его пристальным взглядом. Они мгновение неподвижно постояли, а затем Даниель закатил глаза и с небрежным видом побрел из кухни в прилегающий коридор. Лукас двинулся на выход в противоположном направлении. Карина взяла Эмили за руку и сказала:

— Пошли, малышка.

Коридор прорезал весь дом и проходил прямо к двери. Они миновали справа комнату библиотеки, под потолок заполненную книгами, слева — большую комнату с телевизором, имеющим гигантский плоский экран, а потом Лукас открыл дверь, и они шагнули на крыльцо к солнечному свету. Двор был весь в траве, небольшие дубочки и кусты располагались по обоим флангам. Вдаль вела тропинка, вниз по холму. Слева огромный дуб раскинул свои ветки — явно не синхронизирующий с остальной частью лесной поросли и, вероятно, посаженный.

Из-за дуба вышла лохматая коричневая собака. По высоте — как датский дог. Она рысью шла вперед на массивных лапах, держа позади хвост трубой. Было что-то странное в ее слегка переваливающейся походке, скорее медвежьей, чем собачьей.

Карина сделала шаг и стала между этой бестией и Эмили.

Животное остановилось. С массивной головы, которая увенчивалась круглыми ушами, на них уставились большие карие глаза.

— Да ты успокойся, он ручной, — произнес сзади Лукас.

Гибрид собаки и медведя внимательно посмотрел на Лукаса и позволил себе ни много ни мало фыркнуть.

— Ему не нравится, когда я вступаю в фазу моего атакующего варианта, — сказал Лукас. — Это делает его чудным на парочку дней. Седрик, не будь засранцем. Дай ребенку тебя почухать.

Еще одно фырканье. Карина не могла по-настоящему винить собаку. Принимая во внимание то, какой имел вид Лукас в «атакующем варианте», было удивительно, что собака вообще оставалась поблизости.

В течение длительного момента времени Седрик предавался размышлениям относительно них, переваливаясь с боку на бок. Эмили вытянула свою руку. Все внутри Карины сжалось в тугой узел.

Седрик подтолкнул руку Эмили при помощи носа, фыркнул опять и столкнулся с выпуклостью внешнего кармана ее «худи».

— Что это там у тебя в кармане? — спросила Карина.

Эмили покопалась в кармане и вытащила наполовину съеденное яблоко.

«Нет. Опять», — подумала Карина и заставила свой голос быть ласковым:

— Эмили, ты ведь знаешь, что тебе не полагается это иметь…

Седрик понюхал яблоко и разинул пасть, выявляя огромные зубы.

— Он не причинит ей вреда, — с абсолютной уверенностью в голосе произнес Лукас.

Эмили протянула яблоко. Очень аккуратно, почти по-джентельменски, он стащил фрукт с руки Эмили, уселся на задницу и, держа длинными, темными когтями, поднял его к своему рту. Черный нос обнюхал яблоко. Челюсти открылись и закрылись — зверь откусил маленький кусочек от фрукта и принялся жевать с очевидным удовольствием.

— Ему понравилось! — радостно заявила Эмили и спрыгнула со ступенек вниз во двор. — Давай, Седрик, сюда!

— Куда ты собралась? — спросила Карина и следом сделала шаг.

— Просто до дерева.

Дуб был лишь в пятидесяти футах от них. Карина закусила губу. Все инстинкты говорили ей: «Хватай ребенка и не пускай!», но Эмили нужно было почувствовать, что все нормально. Ей нужно играть. Ее дочь не понимала, каким ненадежным было их положение, у нее и мысли не было о том, какими уязвимыми они были, и что Карине приходилось вести себя как ни в чем не бывало.

Эмили посмотрела на нее:

— Можно я пойду?

— Да. Можно. Иди.

Эмили направилась к дереву. Седрик поспешно, чуть не подавившись, закончил с яблоком, перекатился на лапы и последовал за ней к дереву.

Лукас прислонился к столбу на крыльце рядом с Кариной. Она ожидала, что на дневном свете Лукас каким-то образом уменьшится в размере, словно он был своего рода злым творением ночи, чья сила угасала вместе с солнцем, но он остался таким же большим и грозным. И, что ли, солнце сделало еще хуже — она смогла увидеть каждую деталь его сурового лица. А то, как он опирался на перила, каким образом раздувались мышцы на его руках и грудной клетке, каким манером он, инспектируя двор, осматривал свою территорию — все сообщало о нем: «хищник».

Закрыв глаза, Лукас поднял лицо к солнцу и улыбнулся. Улыбка сохранялась только на мгновение, как листик унесенная от дуновения свежего ветерка, но Карина успела увидеть ее. Он был хорош собой, а опасность, которую он излучал, оттачивала эту красоту до смертельного острия. Он был красивым на тот же смертоносный манер, каким был красив тигр, и теперь она была заперта в клетке с ним.

Если бы он был на ее стороне, то никто и никогда не побеспокоил бы их.

Возле дерева Эмили подняла веточку и бросила ее. Седрик посмотрел на ветку и слегка озадаченно оглянулся на Эмили.

— Что он такое? — спросила Карина.

— Медведесобака. Мы поиграли с их генетикой несколько поколений тому назад. Он ласковый с детьми, как колли, и он значительно умнее, чем заурядная собака. А в чем проблема с тем, что у нее было яблоко?

Карина уселась на ступеньках лестницы.

— Она запасается пищей.

— Почему?

Ей не хотелось говорить ему. Чем меньше он знал о них, тем меньше информации мог бы использовать против нее.

— Это дает ей ощущение безопасности.

Эмили захлопала в ладоши возле дерева и что-то принялась объяснять Седрику. Он, слушая ее, сел опять на свой зад.

— Она была удочерена? — тихо спросил Лукас.

— Нет.

Карина не ожидала от Лукаса осведомленности о том, что у приемных детей иногда проявляется припрятывание еды про запас. Теперь ей нужно было ему объяснять больше для того, чтобы только лишь у него не сложилось неправильное мнение.

— Это произошло после смерти ее отца. И это не нарушение, связанное с поглощением пищи. Она не хочет добавки; она просто пытается контролировать окружающую ее среду. Мы справились с этим, но из-за всего случившегося, должно быть, у нее произошел рецидив. И, пожалуйста, не надо бранить и кричать на нее за это. А то…

— А то будет хуже, — закончил он за нее. — Я понимаю.

— Разрешите ей быть со мной, — с неожиданным отчаянием сказала Карина. — Разрешите ей здесь быть со мной. Я думала, что потеряла ее на той пожарной лестнице. У вас имеется все другое — моя свобода, мое тело, все… А я хочу только одного. Всего лишь позвольте оставить моего ребенка.

Лукас нахмурился. Теперь он не казался злым.

— Я это делаю не для того, чтобы быть задницей.

— Я ее никуда не отпущу…

Седрик зарычал на кусты, обнажая свои зубы, и кинулся в чащу.

Карина вскочила на ноги. Но прежде, чем ее колени успели выпрямиться, Лукас перепрыгнул перила и уже бежал к дереву.

Эмили отпрянула и с удивлением разинула рот в форме выразительного «О».

Карина бежала, но она передвигалась как медленная агония.

Лукас долетел до Эмили, оттолкнул в сторону ее спину и бросился с треском в подлесок.

Карина кинулась вперед. Ее рука, прикрывая, заключилась на плече Эмили. Она схватила дочь и попятилась, придерживая другой рукой карман, под джинсовой тканью которого ощущалась твердая рукоятка ножа.

Лукас выдернул что-то из кустарника. Длинное и зеленое с коричневым оттенком, оно судорожно изгибалось и колотилось в его руке, цепляясь за землю удлиненным хвостом оливкового цвета. Лукас издал глубокий рев, который почти заставил Карину подпрыгнуть, и прорычал:

— Генри!

Оно дергалось, схваченное за горло рукой Лукаса. Он повернулся, и Карина рассмотрела: оно имело сходство с драконовой ящерицей, у которой была причудливо большая борода и дюймовые шипы на щеках и по бокам. Когда тварь скручивалась, вдоль ее спины с хрустом раскрывался гребень, шипы которого оттопыривались подобно острым как бритва плавникам некоторых глубоководных рыб. Ящерная тварь царапалась в руке Лукаса при помощи длинных когтей черного цвета. Из царапин хлыстала кровь.

— Монстр! — запищала Эмили.

— Нет, просто большая ящерица, — сказала Карина, сохраняя смертельный зажим на Эмили.

Сзади выломалась дверь, и на крыльцо выскочил, как заряженный, Даниель. Его лицо исказилось. Что-то, как внезапный сквозняк, прошмыгнуло мимо Карины. Скотыняка подернулась и неподвижно повисла, безвольно свесив ножки.

Лукас принес ящерицу на крыльцо и крикнул:

— Генри!

На крыльцо ворвался Генри.

Лукас отпустил ящерицу, которая ляпнулась об обшивку крыльца. Тварь моргнула, но лежала в абсолютной неподвижности. Генри опустился на колени возле ящерицы. Его руки прикоснулись к задней части черепа твари. Для фокусировки он закрыл глаза на продолжительный момент времени, а затем глянул вверх:

— Сознание инертное. Передачи нет.

Лукас посмотрел на него:

— Ты уверен?

Генри поправил очки на носу:

— Да. Если бы оно передавало, тогда бы присутствовали пики невральной активности.

Лукас поднял свой кулак и опустил его как молот. У Карины едва хватило времени на то, чтобы принять меры предосторожности и повернуть Эмили кругом, прежде чем его кулак, как пустую консервную банку, раздавил череп ящерицы, сделав его плоским.

— Даниель, позвони в головной дом, — сказал Лукас и повернулся к ней: — Забирай Эмили. Идите в нашу комнату. И не выходите, пока я не приду к вам.

Карина не спросила, что тут происходит. Она просто подняла Эмили и побежала в дом, не останавливаясь внутри, пока за нею не закрылась дверь комнаты Лукаса.

Комнату аж закачало от того, как Лукас захлопнул дверь. Карина ожидала, что он швырнет ее на кровать, но он опустил ее на пол. Она споткнулась от головокружения, вызванного тем, что ею крутили взад и вперед, и покарабкалась, чтобы убраться подальше. Стальные пальцы схватили ее руку. Он держался за нее и принюхивался к рукаву ее потной «рубахи».

— Зеленые бобы. Хочешь в душ?

Он спрашивал со спокойным тоном. Она глянула ему в лицо. Из него ушла всякая ярость. Он выглядел измученным, его неистовство умолкло до незначительно тлеющих угольков.

— Да, — заколебалась она. — У меня совсем нет чистой одежды.

— Это проблема, — согласился он. — Извини за ужин.

— Та ладно.

Его внезапное спокойствие выбило ее из равновесия. Она стояла неподвижно, ожидая, что он размахнется на нее или заревет ей в лицо.

Лукас подошел к комоду и вытащил белую тенниску:

— Это самое лучшее, что я пока могу сделать. А утром уже будет что-то направленное мне из головного дома.

Она взяла тенниску. Он не предложил ей какого-нибудь нижнего белья. Она будет под нею голой.

— Пошли, — Лукас стянул с себя рубашку и бросил ее на пол. Вырезанный из мышц узор разошелся пучками по спине. Обнаженный, одетый — он мог ее в любом случае изнасиловать. Одежда не обеспечила бы большую защиту. Он приостановился, держа руку на двери в ванную комнату: — Ты идешь?

«Нет, если конечно мне это поможет», — подумала Карина и ответила:

— Я подожду, пока ты закончишь.

— Я буду здесь несколько часов, — сказал он. — Душевая кабинка все закроет. Ты можешь раздеться, и я ничего не увижу.

Несколько часов… Зачем ему быть в ванне несколько часов?

— Я думала, что тебе нужно подпитаться.

— Нужно, но подпитываться пока не буду.

Она последовала за ним, хотя и знала, что лучше не надо, стремясь получить какую-нибудь кроху информации.

— А как долго будет это «пока»?

— Парочку недель. Может, дольше. В зависимости от того, как быстро ты справишься с вырабатываемым мной ядом.

— Почему?

— Потому что слишком большое количество моего токсина сразу же тебя убьет.

Она вспомнила его объяснение из прошлой ночи.

— Ты говорил, что твой яд делает тебе больно. Он и сейчас причиняет тебе боль?

Он кивнул.

— Всегда?

Лукас посмотрел на нее:

— Всегда. А еще хуже — после получения мною травмы, и гораздо хуже — после того, как я выхожу из фазы атакующего варианта. Иногда, после выхода из фазы, у меня даже бывают приступы.

Если ему всегда было больно, тогда ему пришлось бы все время подпитываться…

— Как часто ты…

Он пожал плечами и, как будто читая ее мысли, перебил:

— Для поддержания оптимального соотношения между моим ядом и твоими гормонами, которое бы достигалось у меня в крови, мне будет нужно подпитываться раз в три недели. Я не буду пить больше, чем в прошлый раз. Пошли. Тебе нужен душ, а мне нужно присесть.

Он отступил, пропуская ее. В течение всего дня Карина пользовалась ванной комнатой в коридоре рядом с кухней. Она предположила, что и эта могла быть такой же.

Ее поприветствовала комната, почти такая же большая, как и сама спальня. Темно-зеленое джакузи было герметично погружено в деревянный пол. По ту сторону от него растянулась по всей длине стены душевая кабинка. Ее корпус соответствовал джакузи, но кабинка состояла из широких, то ли стеклянных, то ли пластиковых, темно-зеленых панелей, толстых и с покрытием в виде ледяных узоров изнутри. Лукас не соврал — он, конечно, мог бы разглядеть ее тень, но об этом еще надо было позаботиться. Справа, рядом с большой раковиной, была другая кабинка, в которой, по предположению Карины, скрывался туалет.

Лукас щелкнул переключателем на стене, и в джакузи струями из форсунок начала взбиваться пена.

Душ прямо-таки позвал Карину. Было бы безумием продолжать и раздеваться, пока он принимал ванну, но она вся просто была облечена в пищу, а его запах с предыдущей ночи все еще продолжал пятнать ее кожу.

Карина закусила губу и проскользнула мимо Лукаса в душ. Закрыла дверь и увидела на ней задвижку. Облегчение наводнило Карину. Она могла запереться и на несколько минут притвориться, что находится в безопасности. Она задвинула до упора задвижку с почти раздавшимся звуком плача.

Душевая кабинка была разделена на раздевалку и на зону собственно душа, отделяемые занавесом. Карина порылась в кармане своих джинсов и выудила оттуда нож. Лезвие казалось таким маленьким по сравнению с Лукасом. Если бы она воткнула его ему в спину, то он мог этого даже и не заметить. Она поместила его рядом с мылом на небольшой металлической полке, и стянула с себя одежду, уронив ее измятой кучей на скамейку. Строй из бутылок шампуня и мыла ожидал ее выбора. Она взяла шампунь с рисунком зеленого яблока сбоку, подобрала себе методом тыка кусок мыла и шагнула под душ. Душевые сопла окружили ее с трех сторон. Она повернула большое колесико водопроводного крана, и свыше на нее пролилась широкая простыня воды в виде теплого, успокаивающего водопада. Она капнула шампунем и намылилась. Вся вода вокруг принялась орошать ее каскадами брызг, смывая запах паяльной меди. Она шагнула в самый ливень, закрыла глаза и закачалась.

Карина проснулась в одиночестве. Она смутно припоминала то, как видела выходящего из воды Лукаса, когда его огромное мускулистое тело было мокрым, и то острое чувство внутреннего зажатия, тот самый клинч, в который она вошла, когда он зажал ее в ванной. Она бы предпочла притвориться, что это был страх или беспокойство, но это бы значило врать самой себе. Когда он поднялся, чтобы показать ей сделанные Даниелем ушибы, она вылупилась на него в течение довольно-таки затянувшегося мгновения, и это не было изучением его поврежденных ребер.

Лукас принес Карине полотенце, и когда он отвернулся, давая ей хрупкую иллюзию приватности, она обернула его вокруг себя как штору и спаслась бегством в спальню. Он за нею не последовал. Она сбросила полотенце, проскользнула в гигантскую тенниску, которую дал ей Лукас, и ускользнула под одеяло, сворачиваясь на кровати в беспокойный мячик. Нервозность должна была заставить Карину бодрствовать, но ее тело стало просто обессилевшим. Пришло время ложиться в постель и Лукасу. К тому времени, когда он улегся на другой стороне, она уже была наполовину спящей. Он что-то спросил у Карины, но лихорадочный туман придушил ее и уволок, без всяких грез погружая в сон.

Карина всячески пыталась принять сидячее положение. Она устойчиво чувствовала жар от медленного самосгорания, слабую лихорадку. По крайней мере, она была жива. Карина всячески заставляла себя приподняться. Ее голова плыла, и головокружение снова возвращало ее вниз.

«Вверх. Ну, давай, вверх, ты можешь это сделать», — мысленно сказала себе Карина.

А теперь еще она и говорила сама с собой: «Грандиозно!»

И Карина пошла в душ, ковыляя ногами и качаясь. Вчера вечером Карина прополоскала нижнее белье, и оно все еще висело на змеевике, где она его и оставила. Карина пощупала: «Сухие», — и проскользнула в надеваемые трусики. И занялась ванной.

Через парочку минут она дошла до раковины. Там ее дожидалась новая зубная щетка, все еще находящаяся в упаковке. Карина уставилась на нее.

Лукас ее не похищал. Он не принуждал ее под дулом пистолета к человеческому рабству. Она была атакована Райшей и акулозубым мужчиной, и ей предоставили выбор — умереть или жить на условиях Лукаса. Она стала жертвой обстоятельств. Это не меняло того факта, что Лукас теперь ею обладал.

Дом Дарьон лишил ее даже ничтожного лоскутка независимости. Она во всем зависела от Лукаса: его еда, его безопасность, его одежда, безопасность и выживание дочери. Он обладал властью указывать ей, когда идти в постель, где спать, когда принимать душ… Он защищал ее с Эмили от своеобразного ужасного врага, непонятного для нее, и он мог убить их в мгновение ока, обоих. Любое ослабление правил становилось любезностью с его стороны. Такая маленькая вещица, как зубная щетка, казалась великой милостью. Но ведь так не бывает, сказала она себе. Не бывает. Это была базовая необходимость для существования любого человека.

И вот еще, она могла быть рабыней и без какой-нибудь свободы вообще. Она могла потерять дочь. Она могла быть изнасилована. Все, что требовалось ему сказать — это: «Я дам тебе твою дочь». И она бы все сделала. Сам факт того, что он додумался оставить ей зубную щетку, был уже маленьким чудом.

Ее собственное стремление выжить мешало ощущению действительности. Ее инстинкты подводили ее к тому, чтобы ковать эмоциональную связь. Чем больше она будет нравиться Лукасу, тем меньше вероятность ей или Эмили быть им убитыми. Чем более она будет благосклонна к нему…

Карина глубоко вздохнула. Физически Лукас был ошеломительным. Перед Кариной промелькнуло воспоминание о его руках вокруг нее. Лукас был… Он был…

Она уставилась на себя в зеркале, стоящую в ванной комнате: «Только скажи. Ну. Скажи, признай это, и уходи от этого прочь».

Соблазнительный. Желанный. Шокирующий. Он был мужественным в той манере, в какой должен быть мужчина в женских фантазиях: мощный, сильный, опасный. Если бы Карина встретила Лукаса на вечеринке или в рабочей обстановке, когда на нем был бы надет костюм, а на ней — что-нибудь другое, чем его тенниска и комплект нижнего белья, которое она простирнула под душем, то она бы отыскала его. А если бы он заговорил с Кариной, то ей бы это польстило.

На некоторое время, после смерти Джонатана, она так погрузла в чувстве вины, и в благополучии Эмили, что забыла о существовании мужчин. Ушел почти год, прежде чем она опять стала отдавать себе отчет о них: мужчина с приятной улыбкой из очереди в кассу, случайный незнакомец в хорошей форме, выходящий из авто рядом с ее парковочным местом. Частица Карины хотела, чтобы ее опять замечали, и проверяла, подсматривая — была ли замечена. Карина была уязвима, а то, каким образом Лукас на нее смотрел, не оставляло сомнений, что если бы она дала ему хоть самый крохотный признак того, что хочет его, то он сразу же помчался бы услуживать и перекосил бы все и вся, что бы ни стояло на его пути.

Под прикрытием всего этого насилия в Лукасе было какое-то странное отчаяние. Карина чувствовала, как сильно нужно преодолевать себя, когда являешься… не совсем принятым, но понравившимся. Если бы она была безжалостной, то соблазнила бы Лукаса, чтобы убедиться, как он стал бы зависимым от нее. Но такого рода манипуляции были не для нее. Она не могла до такого докатиться.

Карина посмотрела на свое отражение. Она практически видела Лукаса рядом с собой. Его она могла бы по памяти восстановить с кристальной ясностью: каждую линию его мощного тела, нескрываемое обещание насилия в его манере движений, точный изгиб его почти сардонического рта, выражение его диких глаз, выражающих без фильтра чистую мужскую страсть. Нет, более чем страсть. Потребность.

Размышления о нем походили на игры с огнем.

Она уже побывала замужем; и очень хорошо знала, что здоровые отношения зависят от уважения и постоянного компромисса. С Лукасом не могло быть ни уважения, ни компромисса, потому что они не были ровней. Он владел ею. Карина была его собственностью, и как только она откроет дверь к отношениям, он не позволит ей закрыть ее.

Карина закрыла глаза. Она могла рисовать себя обхваченной этими мощными руками. Почувствовалась бы безопасность, такая безопасность… Ее жизнь была разбита, как зеркало, и осколки продолжали резать ей пальцы. Карина отчаивалась забыть, что она была на чуточку больше, чем рабыня. Она страстно желала эту иллюзию безопасности, как будто бы это было лекарством, и она должна была засчитать себе поражение. Она захотела почувствовать, как жар его сильного тела согревает ее кожу. И ей захотелось видеть, как он покоряется, чтобы узнать, на что была бы похожа в интимной обстановке увиденная в этих жестких глазах ранимость. Карина была совершенно бессильной, и нуждалась в ощущении силы, подобно женщине, так сильно желаемой мужчиной, который сделает для нее все, что угодно.

Ну, вот и оно. Все вышло прямо наружу.

«Ты больная», — сказала она своему отражению.

Ну, теперь все стало явным. Она сама во всем призналась.

В перспективе она должна учитывать это положение вещей. Он был сильным, она была слабая, уязвимая и не совсем в своем уме. Однажды она соберется, когда-нибудь, подождет пока остатки отравы выметутся из кровеносной системы, и когда представится шанс вырваться, она им воспользуется — и они больше никогда не найдут ее с Эмили. А если она позволит себе купиться на собственную ложь, то никогда не будет интересоваться, на что бы это было похоже — чувствовать его внутри себя… Эту мысль она как ножном обрезала. Чем меньше такого она воображала себе, тем было лучше.

Карина распаковала зубную щетку. Она почистит зубы, определит местоположение джинсов и проверит дочь. А уж тогда она пошла бы отсюда, чтобы приготовить шоколадный тортик.

Карина стянула Эмили с медведесобаки к себе на руки.

— Держись около меня, — гаркнул разворачиваясь Лукас и побежал назад вверх по дорожке.

Карина последовала за ним, пытаясь не запинаться. Они проколотили ногами по мосту, который они уже пересекали на своем пути.

— Мама, что случилось?

— Я не знаю, малышка. Крепче держись.

Эмили была такой тяжелой. Карина не припоминала, чтобы она когда-либо была такой тяжелой. Было похоже на то, что вся сила каким-то образом унеслась прочь из ее рук.

Они выметнулись через сад на открытое пространство между двумя шпилями, Лукас — впереди, а задыхающаяся Карина — в нескольких дюжинах ярдов позади. Около шпилей, где исходящая из поселения дорога опускалась вниз по холму, стояла группа людей. На Карину небесными глазами немилосердно смотрело знакомое лицо. Артур. В поле зрения замаячила золотая грива Даниеля. Он усмехнулся ей, приводящей в замешательство дикой ухмылкой, в которой было слишком много веселья. На периферии, в нескольких ярдах в стороне, стоял с закрытыми глазами Генри, напряженный, его лицо было поднято к небу. Молоденькая девушка, почти подросток, стояла рядом с ним в идентичной позе. Справа — пожилая темнокожая женщина и другой мужчина, высокий и изможденный, имитировали их.

— Хорошо будет, если присоединишься к нам, — сказал Артур.

Лукас подошел, чтобы стать рядом с ним.

Вдали раздался громогласный звук, глубокий, гудящий, как будто кто-то, как на трубе, играл наутофоном.

Девушка со стороны Генри резко вдохнула, упала на колени и стала прерывисто дышать, с болью ловя воздух. Глаза Генри на мгновение открылись. Он вытолкнул свою руку и стиснул кулак:

— О нет, ты не сделаешь это.

Вдали раздался полный отчаяния и чистой боли крик.

Генри улыбнулся. Его лицо засветилось злорадством, таким шокирующим, что Карина сделала шаг назад. Он уставился вдаль:

— Что, не так весело подковыривать кого-нибудь своего же размера?

Крик продолжил звенеть все выше и выше, делая паузу на незначительную долю секунды, которую брала агонизирующая сущность, вынужденная глотнуть немного воздуха.

Упавшая за Генри девушка открыла свои глаза и поднялась на ноги. Пожилая парочка вышла из транса.

Генри повернул и дернул кулак, словно разрывая что-то пополам.

Крик умер.

— Спасибо, — сказала девушка.

— Все правильно. Но в следующий раз не забывай прикрываться, — сказал Генри. И повернулся к Артуру с докладом: — У них две сотни штатских, пятьдесят свиней, две батареи тяжелой артиллерии, шесть подразделений по двадцать пять человек и семь «ломщиков сознания». Минус один.

Он убил вражеского «ломщика сознания», поняла Карина. Добрый, застенчивый Генри раздавил его, но не раньше, чем заставил его помучиться.

— Слишком много, — кто-то пробормотал.

— Это масштабная бойня, — сказал Даниель.

— Также имеется, по крайней мере, один «демон», — добавил Генри.

Лукас резко принялся смеяться, самоуверенным смехом.

У них был «демон» вроде Лукаса. Лукас будет с ним драться. Она прочитала это по его лицу. Ей не хотелось, чтобы он умер.

Что-то перелезло через хребет отдаленного холма, проливаясь на прерию. Карина прищурилась: «Что за…»

Лицо Артура оставалось безмятежным:

— Немедленно начинайте полную эвакуацию базы.

Темноволосая женщина слева от Карины протянула ей бинокль:

— Вот. Похоже, я больше не нуждаюсь в нем.

— Спасибо, — Карина опустила Эмили на землю и взяла бинокль. — Оставайся возле меня, малышка.

Женщина развернулась и побежала назад к саду. Через мгновение опять прозвучал сигнал, но на этот раз — двумя короткими взрывами.

Люди принялись отделяться от группы и направляться назад, вглубь базы. Теперь у нее был шанс. Если бы она смогла ускользнуть и пройти через ворота, то смогла бы убежать. В суматохе никто бы не искал ее…

— Леди Карина, — раздался голос Артура.

Она оправилась, прежде чем посмотреть на него.

Ее просверлил внимательный взгляд его синих глаз:

— Оставайтесь поблизости. Мы должны продержаться, пока не закончится эвакуация. Лукас, возможно, будет очень нуждаться в ваших услугах.

Его голос был мягким, но глаза не оставили ни малейшего сомнения — он знал, о чем она думала, и побег был бесполезным.

Артур повернулся и с опаской посмотрел на равнину. Она тоже посмотрела, подняв к глазам бинокль. В поле зрения, неожиданно ясно, качнулись горы. Она наклонила бинокль пониже…

Через холм стали переходить люди. Справа перебрался через скалу мужчина средних лет, одетый в грязное хаки и разорванную рубашку в тонкую синюю полоску. Рядом с ним двое темнокожих мужчин в джинсах помогали третьему хромать вперед. Слева женщина в деловом костюме продолжала, спотыкаясь, идти. Бинокль захватил ее лицо. Его черты, запеченные грязью и пылью, скорчились в выражении крайнего ужаса.

Карина сделала резкий вдох. Рыжеволосая девушка-подросток следовала за женщиной. Ее рюшевая юбка вяло свисала вокруг худеньких ножек в порванных чулках. Она содрогалась, когда шла, и Карина поняла, что она рыдала.

Карина рванула бинокль вниз:

— Там ведь люди!

— Они пленники, — сказал Лукас. — Люди, которых «ординаторы» где-нибудь схватили — считай потеряны. Свиньи гонят их в сеть. Она разработана для того, чтобы останавливать высокоимпульсные снаряды, но если единовременно по ней ударит достаточная масса тел, тогда она обрушится от перегрузки.

Перед Кариной промелькнуло воспоминание о птице, повергнутой в шок красным свечением.

— Они ведь погибнут!

— Так и задумано, — сказал Даниель. — Они пытаются прорваться до того, как у нас получится детонировать сеть.

— А нельзя им просто использовать танк или машину?

— Сеть их поджарит, — мрачно сказал Лукас. — Биомасса является наилучшим способом для прохождения.

Люди справа кинулись бежать. Карина подняла бинокль.

Какая-то тварь перескочила через холм. Огромная и коричневая, похожая на борова высотою в семь футов, передвигаясь чересчур быстро на удивительно длинных и худых лапах. Свинья остановилась. Ее длинные крокодиловые челюсти разинулись, сверкая большими клыками, как пальцы Карины, шире, шире, пока ей не показалось, что вся голова свиньи разделилась пополам. Вспыхнул взрыв хриплого рева. Деодон.

Люди, которые находились перед тварюкой, как мелкие рыбешки, кинулись врассыпную, со скоростью побежав оборванным стадом по неровной земле в направлении сети. Какой-то блондин, в когда-то белой майке, возглавил забег. Деодон снова заревел и бросился в погоню.

Слева вторая свинья достигла вершины холма, посылая в полет другую группу заключенных. Пожилой мужчина в разодранной фланелевой рубашке споткнулся, упал и покатился в грязи по откосу. Свинья запеленговала его внизу. Длинные челюсти опустились. Раздался вопль, вибрирующий явственным ужасом человека, который знал, что его жизнь заканчивается, и исчез, обрезанный на полуноте.

Справа блондин вбежал вперед головой в сеть и дернулся, охваченный глубоким карминным свечением. Его тело содрогалось в конвульсиях, ноги и руки молотили, словно его трясло от находящегося под напряжением провода. Мужчина, находящийся непосредственно за ним попытался притормозить, но по инерции его занесло прямо в красное свечение, и он затрясся, охваченный аналогичным приступом.

Карина хлестанула Лукасу:

— Ты можешь что-то сделать? Хоть что-нибудь? Они умирают!

— Мы можем дать им быструю смерть, как только они продерутся, — сказал Лукас.

— Но…

— Лукас прав, — сказал Артур. — Мы избавим их от боли.

Вокруг Артура замерцал воздух. Люди попятились. Он склонил свою голову и застыл в неподвижности.

В прерии заключенные пытались уклониться от красного свечения, но свиньи гнали их вперед. Одно за другим тела врезались в сеть. Карина отвернула Эмили:

— Не смотри, малышка.

— Что они делают?

«Соври, — сказала она себе, — соври». Но слова сами по себе пролились:

— Эмили, они умирают.

— Почему?

— Потому что их убивают плохие парни.

— А эти плохие парни собираются добраться до нас?

— Нет, малыш, — сказал Генри. — Артур и Лукас их убьют.

Красное свечение под весом многих тел гнулось вперед, и все больше людей прибывало со стороны прерии, как стадо овец погоняемое деодонами. Артур не двигался. Его глаза уставились вдаль, куда-то далеко-далеко.

— Сколько осталось до детонации? — спросил Лукас.

Генри закрыл глаза, а потом открыл со словами:

— Три минуты.

Похрустывая шеей, Лукас крутанул голову вправо, затем влево.

Под весом тел сеть с яркой вспышкой обрушилась. В образовавшийся проем упали люди, опрокидываясь друг через друга и извиваясь в конвульсиях на земле. Четыре громадные свиньи, которые гнали их стадом в сеть, ворвались галопом в проем, вытаптывая попадающиеся под копытами тела. Деодоны ринулись в атаку вверх по склону.

Лукас хрюкнул. Показалось, что его кожа толстыми пластинами отслоилась от костей. Воздух наполнился кровавым туманом. Карина вытаращилась, не в состоянии отвести взгляда. Кости выгнулись, связки скрутились, и грянул тот самый зверь. В ее памяти он формировался в виде темной, аморфной тени, но тут, при дневном свете, она видела каждую выпуклость наводящих ужас мышц, каждый клык, каждый серповидный коготь, каждый волосок на черном гребне его гривы.

Ее с ног до головы обмыло страхом, поджигающим каждый нерв.

Зверь повернул голову. С ужасного лица на нее смотрели зеленые глаза Лукаса.

«Не вздрагивай», — сказала она себе. Он собирался бороться с ними. И может умереть за несколько последующих мгновений. Она не хотела, чтобы он туда шел, думая, что она испытывает отвращение к тому, чем он был. Какими бы ни были недостатки Лукаса, он собирался поместить себя между свиньями и ее дочерью. Он заслуживал на большее, чем показанный ему слепой страх тех двух женщин из сада.

Она встретилась с его пристальным взглядом. Они смотрели друг на друга.

— Удачи, — сказала она.

Выколачивая склон, заревели деодоны.

Тот зверь, который был Лукасом, кивнул ей, прыгнул вниз и врезался в первую свинью. Его когти прорезались по шее деодона, и тот ушел вниз. Лукас увернулся от зияющих челюстей, прыгнул на второго деодона, пронзил когтями коричневую шкуру и вырвал кровавый кусок позвоночника.

Третья свинья заколебалась в сомнениях. Четвертая — отклонилась влево и, обойдя резню, взметнулась вверх по холму, с трудом протаптывая грязь копытами.

Карина притиснула Эмили ближе к себе. Инстинкт говорил, что надо бежать, но никто вокруг не двигался.

Двадцать ярдов. Пятнадцать. Десять.

Даниель выступил вперед и стиснул кулак. Передние лапы свиньи сломались с сухим треском костей. Белая кость прорезала мышцы и кожу. Свинья завизжала, свалилась на бок и покатилась вниз по холму. Лукас встал с тела третьей свиньи, подпрыгнул над павшим, будто развалившимся, деодоном, и разбил вдребезги его череп при помощи зверского удара кулаком.

— Мама, мы попали в сказку?

Карина посмотрела вниз в большие карие глаза Эмили с мыслью: «Я хочу, чтобы мы там были. Я хочу, чтобы мы были во сне». Она пробралась глубоко внутрь себя, через страх, беспокойство и недоверие, и когда она говорила, ее голос был спокойным и уверенным:

— Все будет хорошо, малышка. С нами все будет просто замечательно.

Из прерии повалило еще больше прорывающихся к базе деодонов, так много, что она не могла их даже сосчитать. Огромный зверь возглавлял атаку. Он выглядел как Лукас, за исключением рыжеватого меха. Рыжий зверь побежал с ускорением, расширяя дистанцию между собой и основной массой деодонов, двигаясь мощными прыжками, которые пожирали прерию.

Лукас отступил на два шага вверх по склону и гигантскими ступнями встал в стойку.

Мчась как пушечное ядро, зверь громыхал к ним. Он подпрыгнул и спланировал над массой из корчащихся человеческих тел.

Лукас подпрыгнул. Два монстра столкнулись в воздушном пространстве, и Карина поняла, что визуально Лукас был поменьше. Они покатились вниз по холму, рыча и друг друга раздирая, подобно двум массивным диким кошкам.

Больший зверь гребанул бок Лукаса. Горячие брызги крови окропили грязь.

Карина развернулась к Даниелю:

— Помоги ему!

— Я не могу, — прорычал он. — Мне нужна ясная цель.

Звери драли и ломали, кусая и потроша в смерче когтей и зубов.

Снова проревела тревога, на этот раз — единственная длинная нота, за которой последовал короткий гудок. Даниель как вихрь кинулся к пожилой женщине, стоящей рядом с ним. Она была короткая и полная, с замысловатым узлом из косичек на голове. Ее серый брючный костюм был в первоначальном виде, ее макияж был безупречным. Она была похожа на секретаршу или вахтершу из приемной на высококлассной бизнес фирме.

— Режь, — сказал Даниель. — Сейчас же.

Женщина вытянула из костюма нож, отдернула рукав и сделала разрез на коже. Хлынула кровь. По-видимому, боль была мучительная, потому что она, покачивая рукой, согнулась почти пополам.

Внизу холма, больший зверь отшвырнул Лукаса в сторону. Он полетел, переворачиваясь в воздухе, и приземлился на свои четыре. С обоих его боков струилась кровь. Два создания сравнялись и опять столкнулись.

Женщина выпрямилась. Из ее живота вырвалось бледно-зеленое свечение, скручиваясь в тонкие жилы света. Вспыхнув, жилы отрезались и разделили пустой воздух пополам. Появился заполненный темнотой семифутовый круг.

«Так вот как выглядит разрез измерения», — поняла Карина.

Артур поднял голову.

Под его ногами затряслась земля. Запрыгали вверх-вниз небольшие скалы. По подошвам туфель Карины заколотилась вибрация.

— Лукас! Кончай с этим, — закричал Даниель. — Сейчас же кончай!

Рыжеватый зверь прыгнул, нанося удар громадной лапой с расставленными как кинжалы когтями. Лукас не по-человечески быстро закрутился, перекатываясь в сторону. Большой зверь приземлился в грязь. В тот самый момент, когда его лапы коснулись земли, Лукас перепрыгнул к нему на спину. Огромные зубы мелькнули и сомкнулись на звериной шее соперника. Тварь закричала и забилась, пытаясь выкрутиться. Оба зверя нырнули вниз.

Карина затаила дыхание.

Черный зверь медленно встал.

Она выдохнула.

Лукас задумался над телом павшего оппонента, словно не был уверен, где он был и что тут делал.

Сзади пленники, которые попали в ловушку между ним и морем свиней, вскарабкивались на ноги.

Усиливалась вибрация под поверхностью, подобно ударам подземного молота поражая ступни Карины. Вокруг Артура замерцали крохотные красные искры.

— Поспеши, — рядом с Кариной прошептал Генри. Его пристальный взгляд был зафиксирован на Лукасе, а его низкий шепот настойчиво выражал почти что команду: — Поспеши.

Лукас передернулся. Его голова с щелчком поднялась. Он увидел их и вприпрыжку направился вверх по холму.

Искры вокруг Артура затанцевали быстрее. Ступни Артура оторвались от земли. Его тело напряглось, и он поднялся в воздух на три фута, глядя на растягивающую перед ним внизу прерию.

«О боже», — изумилась Карина.

Зверь достиг вершины холма, рухнул вниз в отвратительном распаде плоти и снова поднялся в виде Лукаса, окровавленного и трясущегося. Он дрожал и кренился на ногах, и Карина схватила его. На мгновение весь его вес оставался на ней. Она заглянула в его глаза и увидела боль. А потом Даниель стянул его с нее и потащил вперед в разрез.

Вдали неистово заревел наутофон. Деодоны приближались. Карина смела Эмили к себе на руки.

Генри обхватил ее рукой:

— Нам пора идти. Вам не нужно этого видеть.

Они поспешили в трещину. Она оглянулась через плечо, как будто ее потянула некая невидимая сила. Метание искр вокруг плеч Артура остановилось. На какую-то долю дыхания они зависли в неподвижности, потом мигнули и сверкнули как бриллиант. Красное сияние вырвалось из плеч Артура двумя потоками, кипящими вспышками белого и оранжевого цвета, разворачиваясь в два громадных, связанных свечением, крыла.

— Идемте, — потянул ее Генри к разрезу, который замаячил перед ними, без света и тревожный, непосредственная дыра в иную реальность.

Сверкнула красная молния. Передний ряд пленников упал на колени. Из их глаз и ртов повалил огонь, словно они испепелялись изнутри. Их лица превратились в пепел. Следом — второй ряд, и следующий, и следующий… Из земли забились струи пламени. Весь холм задрожал, будто был охвачен схватками мощного землетрясения.

«Так вот что делает «испепелитель», — осознала Карина. — О боже мой…»

— Сейчас же! — гаркнул Генри.

Карина сделала глубокий вдох и, убаюкивая Эмили, ступила в темноту.

Лукас клубком свернулся на полу. Боль вымывалась изнутри его спинного мозга, будто кто-то выскабливал его позвоночник стальным посудомоечным скребком. И растягивалась тугими струнами, проходя через связки, накапливаясь в суставах, кончиках пальцев и под языком. Он чувствовал боль в зубах. Боль перемалывала его как попавшее между жерновов зернышко пшеницы.

Его уши уловили звук приближающихся шагов.

С большим усилием он открыл глаза.

Карина опустилась на колени рядом с ним. Он вдохнул ее запах и почувствовал внутри себя искру глубокого, сердитого голода. Она тянула его как магнит. Его тело кричало об ее крови и конце боли. Ворваться в нее было бы блаженством.

Она закатила рукав. Ее губы сжались.

Ему нужно было сейчас сказать. Было больно, он устал, но все-таки ему удалось:

— Не надо.

— Артур сказал, что ты должен подпитаться.

— Артур больной хрен. Я тебе это говорил.

— Я по запаху вижу, — сказала она, — что тебе нужно подпитаться.

— Если я сейчас подпитаюсь, то ты умрешь.

— А если нет, то умрешь ты, а тогда они убьют Эмили.

Ах. На секунду ему показалось, что она чувствует к нему жалость, но — нет.

— Никто не дотронется до Эмили. И я не умираю. Мне просто больно.

— Ты ужасно выглядишь.

Он услышал мягкую нотку в ее голосе. Несмотря ни на что, ей чуточку было не все равно. Он примет это. Это было что-то большее, чем он обычно от кого-либо получал.

Она не отпрянула, когда он вступал в фазу. Ее колени дрожали, но она не вздрогнула. За это он был ей благодарен.

Карина смахнула сажу с его лица, и с лаской в глазах и добротой в голосе произнесла:

— Не будь идиотом, Лукас. Подпитайся. Это заставит тебя почувствовать себя получше.

— Боль не смертельная. Она пройдет. А вскоре тебе понадобится вся твоя кровь.

Она отдернулась:

— Что это значит?

— У тебя есть жар?

— Да.

— Усталость?

— Да. Лукас, что со мною происходит?

Он рассказал ей почти всю правду.

— Я тебе говорил, что ты реагируешь на мой яд.

Боль глубоко зарылась в основании его позвоночного столба. Лукас заставил себя повернуться, пытаясь сдвинуть собственную тяжесть, и боль взорвалась ослепительно-белой, цепенящей сознание дымкой, которая скрутила его конечности. Словно от коронного удара суперзвезды в челюсть он вырубился.

Когда он очнулся, повсюду был ее запах. Внутри Лукаса шевелился требующий своего голод. Он стиснул зубы и почувствовал легкое прикосновение к щеке. Его глаза мгновенно открылись. Рядом с ним сидела Карина, ее спина опиралась о стену.

— Как долго я был в отключке?

— Может минуту, или две.

— В следующий раз попытайся засечь. Мне нужно знать, не становятся ли они короче.

— Есть что-нибудь еще, что я могу сделать?

На него накатила боль:

— Говори со мной.

— О чем?

— Ты никогда не говорила мне, почему именно Эмили запасается едой.

Она вздохнула и смахнула коричневый пучок волос со своего лица.

— Это случилось после смерти Джонатана.

— Твоего мужа?

— Да. Мне не хочется говорить об этом.

— Почему?

Она встретилась с его внимательным взглядом:

— Потому что тогда ты всякое узнаешь обо мне.

— А это было бы нехорошо? — спросил Лукас.

— Да.

Теперь он еще больше хотел знать.

— А это больно быть зверем? — спросила она.

— Нет. Вхождение в фазу — это как быть супергероем. Я — быстрее, сильнее. Все становится отчетливей. Без последствий. Я могу позволить себе не быть на поводу. Но вырабатываемый в атакующем варианте яд токсичен для фазы моего человеческого варианта. Превращение назад в человека — вот это сука.

Небольшая дрожь прошлась по его ногам. Лукас хрюкнул и закрыл глаза, пытаясь перебороть боль.

— Как долго мы будем здесь заперты?

— Сколько я протяну. Часы. Артур пытается меня сохранить. Я являюсь активом, редким и трудно заменимым. Нам не следовало сюда попадать, в это здание, — слова медленно выходили из него. — Эта база не безопасная. Мы арендуем здесь пять этажей. Мы не владеем строениями и не контролируем доступ сюда.

Карина нагнулась, чтобы поближе рассмотреть его глаза. На ее щеках и лбу отмечались небольшие красные розетки. Приближалась ее собственная трансформация. Вот дерьмо. Он надеялся, что это произойдет с ней в какой-нибудь другой день. Он не хотел, чтобы она входила в фазу здесь, в убежище, без медицинской помощи, без успокаивающего ее Генри. Она могла умереть, а он хотел, чтобы она жила. Ему надо было быстрее восстанавливаться.

«Восстанавливайся, — мысленно заставил себя Лукас, — восстанавливайся».

Белым взрывом разразилась боль и утащила его.

Когда свет угаснул, он услышал ее успокаивающий голос, спокойный и теплый. Словно откидывающий назад в теплое джакузи, пропитывающее тело, пока рядышком плавала она.

— … встретились в колледже. Джонатан был красивым. Забавным. Его отец был финансовым директором в «Драйверз компани». Это большая страховая компания на Югозападе. Брайан со всей сознательностью возился над его внешним видом. Костюмы от «Брукс бразерз», дорогие часы, новехонькая БМВ через каждую парочку лет. Джонатан появился у них с Линдой, когда они уже были далеко не молоды, им было лет за сорок. Все, что ни делал Джонатан, было правильным. Он был их золотым ребенком. Хорош в спорте, хорош на академическом поприще. Он был добродушным и очаровательным. Сын — само совершенство.

Она прислонила голову к стене. Он передвинулся к ней ближе и положил затылок на ее щиколотках. Она позволила ему это сделать. Отсюда он мог видеть ее лицо. Он мог дотронуться до ее руки. Лукас закрыл глаза и позволил себе утонуть в ее голосе.

— Все и всегда шло так, как того хотел Джонатан. Когда я была юной, мне доводилось смотреть какой-то мультик. Две мышки жили в лаборатории, и одна была очень сообразительной, а другая была тупоголовая. Так вот, каждую ночь тупая мышка, Пинки, спрашивал у сообразительной мышки: «И что мы собираемся сегодня делать, Брейн?». А Брейн отвечал: «Попытаемся завладеть миром!». И Пинки аж весь возбуждался. Видишь, Брейн был серьезным. Он пытался завладеть миром. Но для Пинки это все была большая игра. Вот таким вот был и Джонатан. Весь мир для него был огромной игровой площадкой, и каждый день он играл в его завоевание. Иногда он был атлетом; в другие дни он был студентом. Когда мы встретились, он заканчивал магистратуру по деловому администрированию, а я училась на бакалаврате по бухгалтерскому учету. Мои родители погибли в автомобильной аварии, когда я была выпускницей в школе. Мне только-только стукнуло восемнадцать, когда они ушли.

— Сожалею, — сказал Лукас, и ему действительно было жаль.

— Спасибо. Они оставили мне достаточно денег для того, чтобы пройти через колледж, но мне приходилось работать, чтобы себя прокормить. Перед тем, как они умерли, я хотела поступить на историю искусства, — она издала горький смешок, еле слышно. — Я хотела быть оценщиком произведений изобразительного искусства. Ну знаешь, человек, который проверяет произведения для аукционов и музеев, чтобы определить их аутентичность. Я всегда думала, что это было бы так в аккурат. Но потом я совладала с собой, и вместо этого ушла в бухгалтерию. Это казалось… благоразумней. Я пыталась быть благоразумной. Иметь какую-то основательность. А потом в мой мир, как комета, ворвался Джонатан. Все, что бы он ни делал, казалось захватывающим. Он все делал как в шутку. Его родители всегда были со мной формальными. Не думаю, что они даже понимали, почему я ему нравлюсь, но раз уж Джонатан выбрал меня, то он неправильного бы сделать не смог.

Лукасу очень захотелось убить Джонатана.

— Сперва все было просто великолепно. Связи отца Джонатана дали ему возможность занять должность в частной акционерной компании. В течение дня он должен был играть роль бизнесмена, а в течение ночи — играть роль мужа. А потом родилась Эмили. Ну, ты ее уже видел.

— Она хорошенькая, — сказал Лукас.

— Конечно. Джонатан ее любил. Это была еще одна, новая игра: быть папой. Ему приходилось выставлять ее напоказ, словно милого чистокровного щенка, — она снова вздохнула. — Мне следовало увидеть это тогда. Во всяком случае, все было великолепно несколько лет, а затем — обвал экономики. Внезапно — это уже была не шутка.

— Партия была завершена, — догадался Лукас.

— Да. Джонатану довелось начинать работать ради выживания и тянуть лямку, или же фирма его сократит. Я тоже работала, и мы делали все правильно, но нам пришлось ограничивать наши излишества, а Джонатан не хотел увязать в рутине. У нас происходили самые глупые разговоры. Он не мог понять, почему это ему нельзя выбросить тридцать штук на членство в загородном клубе. Будто бы его мозг не мог усвоить понятие бюджета. Я хочу сказать, что человек имел магистерскую степень по бизнес-менеджменту, а такое громко и во всеуслышание заявлял, — голос Карины слишком высоко поднялся, и она смолкла.

— И что случилось? — подтолкнул Лукас к продолжению.

— В конце концов, он решил, что устал играться с нами. Он начал присылать мне эти нудные, сумбурные электронные письма о том, каким он себя чувствовал подавленным и несчастным, и о том, что ему надо найти себя. Он говорил, что ему хочется жить полной жизнью. Найти «изюминку» в жизни. Сначала это вызывало у меня заботу, потом я подумала, что он придуривается, но — нет. Не было похоже на то, что мы когда-либо были близки к банкротству. Мы просто больше не могли делать захватывающих вещей, ну, вроде заказа шампанского для целого бара. Я предложила ему шевелиться; он не захотел этого делать. Всякое решение, которое я предлагала, не было достаточно хорошим. Он мучил меня подобным образом около четырех месяцев. В конце концов, мне все стало по-барабану. Возможно, мне бы следовало с большим упорством бороться, но я не могла забыть одного звонка подруги, рассказавшей мне, как она видела Джонатана без меня, у нее на офисной вечеринке. И ты знаешь, о чем я подумала? — она сделала паузу. Ее темные глаза были огромными на ее хорошеньком лице: — Я подумала: «Хорошо. Может он встретит кого-нибудь, и я смогу развестись с ним». Это ужасная вещь, так думать о своем муже. Вот тогда-то я и поняла, что брак закончился. Мы покатились по наклонной плоскости, но, кроме того, была Эмили. Как ты объяснишь четырехлетнему ребенку, что папа больше не хочет ее, потому что ему нужно найти себя? Так что я поговорила с его родителями. Я думала, может хоть они втолкуют ему что-нибудь разумное.

Лукас скорчился в гримасе.

— Ты говорила, что он мог делать все только правильно.

— Да, это было глупо, но я была в отчаянии. Они перезвонили ему, чтобы поговорить по душам. В конце недели Джонатан вытянул меня на ужин. Я знала, что-то произошло, но не знала что. Это было не свидание. Он сказал мне, что подал на развод. У него нет проблем с выплатой мне алиментов, и я могла сохранить все свои родительские права.

По ее лицу прошла тень. Внезапно, она показалась маленькой.

— Мы были в авто, собираясь забрать Эмили из детского сада. Спорили о его великодушии относительно моих «родительских прав», — в ее голосе возникли капли горести. — Он хотел все бросить и остаться покинутым. Я настаивала, что Эмили нужен отец, и он не может так просто сорваться. Он был безумен. Он сказал, что у каждого есть право на счастье. Он хотел быть свободным от меня и Эмили, но не хотел, чтобы его судили за это. А потом, в полной неожиданности, он потерял сознание. Как будто кто-то щелкнул выключателем. Мы вырвались на встречную полосу движения. Я помню свет фар. И проснулась в больнице.

Она почувствовала гробовую тишину и продолжила:

— У него был удар, — под конец сказала Карина ровным голосом. — У него была фибромускулярная дисплазия. Никто не знал. Он был здоровым как лошадь, играл в ракетбол, а потом — просто умер. Это маленько выбило меня из колеи, но я оправилась. В больнице я была в течение двух недель. Эмили пришлось оставаться с его родителями. Они ее не кормили.

— Что?

— Брайан, отец Джонатана, всегда питался вне дома. Когда умер Джонатан, он все свое время проводил в загородном клубе. Он говорил, что это было способом справиться. Линде было за семьдесят. Ее коснулось слабоумие. Все, что она делала — целыми днями ела конфеты; но ни одной не давала Эмили, «а то у нее разрушатся зубы». Она забывала дать Эмили ланч, а когда вспоминала, что надо ее покормить, то либо пыталась приготовить и палила все, либо давала Эмили пищу, которая так долго пролежала в холодильнике, что была не только заплесневевшей, но и цветущей.

Она плакала, не от жалости, а от гнева. Не было слез, но он слышал их в голосе Карины, под прикрытием ровного тона.

— У них была наполненная орешками чаша, и Эмили рассказала мне, как делала вид, что засыпает, а затем украдкой их тащила. Когда я выбралась из больницы, она была на шесть фунтов легче. Как так, то она почти ничего не весила. Поэтому теперь ты знаешь, почему она запасается едой. Она была в ужасе, ее отец только что умер, ее мать была в больнице, а дедушка с бабушкой не кормили ее. Я уже говорила Артуру, что кроме меня у нее никого нет. Я подразумевала это. Нам не рады в этом доме. Они винят меня с Эмили в инсульте Джонатана. Мы сделали такой трудной его жизнь, что он умер для того, чтобы вырваться.

Красные розетки на ее лице становились темнее. Карина дотронулась рукой до своего лба и посмотрела на нее. Ее глаза расширились. Она потерла предплечье Лукаса:

— Это другая реакция на твой яд?

— Мм-хм, — хмыкнул он.

— Я рассказала тебе мою историю. Расскажи теперь мне свою. Так будет честно.

— Что ты хочешь узнать? — спросил он, гадая, что бы она подумала, если бы заглянула внутрь его сознания и увидела, как он душит ее мужа.

— Кто ты? Все вы. Кто вы в действительности? Мне нужно знать, что со мной происходит.