Легенды окружают раннюю историю Османской династии. Традиционно ее основателем считается вождь небольшого племени по имени Эртогрул, который, мигрируя с отрядом из четырех сотен всадников по Малой Азии, заметил битву двух неизвестных ему отрядов. Посоветовавшись со своими людьми, он решил поддержать проигрывавшую сторону, что изменило ход сражения и обеспечило ей победу. Это были войска сельджукского султана Ала-ед-Дина (Аладдина) из Коньи, которые сражались с монголами. Ала-ед-Дин вознаградил вождя Эртогрула земельным наделом вблизи города Эскишехира, где были земли для летнего и зимнего проживания в районе Сугута, к западу от Анатолийского плато. Впоследствии надел был увеличен в обмен на поддержку султана в другой битве — на этот раз против греков. Таким образом, легенда установила для османской линии законную связь с правящей династией, которая позже подтвердилась, когда султан даровал Осману, сыну Эртогрула, регалии суверенитета в виде барабана и стяга.

Легенды, характерные для династической мифологии в Средние века, и даже библейские хроники повествуют также о снах Эртогрула и его сына Османа. Согласно легенде, Осман однажды провел ночь в доме благочестивого мусульманина. Перед тем как Осман лег спать, хозяин дома принес в комнату книгу. Спросив, как называется эта книга, Осман получил ответ: «Это Коран, слово Божие, переданное миру Его Пророком Мухаммедом». Осман, судя по всему, начал читать книгу и продолжал стоя читать всю ночь. Он уснул ближе к утру, в час, согласно мусульманским верованиям, наиболее благоприятный для пророческих сновидений, и, действительно, во время сна ему явился ангел, который сказал: «Поскольку ты читал мое вечное слово с таким уважением, твои дети и дети твоих детей будут почитаться из поколения в поколение».

Следующий сон касался девушки — Малхатум, на которой Осман хотел жениться. Она была дочерью кади (мусульманского судьи) близлежащей деревни, шейха Эдебали, который два года отказывался дать свое согласие на брак. Вот Осману приснилось, что из груди шейха, лежавшего бок о бок с ним, вышла луна. Став полной, она опустилась в его грудь. Затем из его чресел выросло дерево, которое по мере роста стало накрывать весь мир сенью своих зеленых и красивых ветвей. Под деревом Осман узрел четыре горных хребта — Кавказ, Атлас, Тавр и Балканы. От его корней брали свое начало четыре реки — Тигр, Евфрат, Нил и Дунай. На полях зрел богатый урожай, горы покрывали густые леса. В долинах виднелись города, украшенные куполами, пирамидами, обелисками, колоннами и башнями, все увенчанные полумесяцем. С балконов звучали призывы к молитве, смешивающиеся с песнями соловьев и криками ярко окрашенных попугаев, сидящих на переплетенных, сладко пахнущих ветвях.

Листья на ветвях стали вытягиваться, превращаясь в лезвия мечей. Поднялся ветер, направляя их в сторону Константинополя, который, «располагаясь на стыке двух морей и двух континентов, представлялся бриллиантом, вставленным в оправу из двух сапфиров и двух изумрудов, и, таким образом, выглядел как драгоценный камень кольца господства, охватывавшего весь мир». Осман уже готов был надеть кольцо на палец, когда вдруг проснулся. Он поведал о сне Эдебали, тот истолковал его как божественный знак и сразу отдал дочь Осману, предсказав ему могущество и славу их потомству. Церемонию провел, согласно правилам истинной веры, святой дервиш, для которого Осман впоследствии построил монастырь, даровав ему богатые земли и деревни.

Первая из легенд предполагает, что Осман и его люди — османы — еще не были мусульманами, когда осели в районе Эскишехира. Первая волна турецкой иммиграции в Малую Азию, начиная с XI века и далее, состояла в основном из лиц, обращенных в ислам, при посредстве их предыдущей связи с мусульманским арабским миром. Но вторая волна, в XIII веке, состояла по большей части из язычников, и, судя по всему, именно к ней принадлежали Осман и его люди. Многие из них прибыли не как поселенцы, а как беженцы, которых вытесняли на запад языческие монгольские орды. Большая часть их осталась на восточных землях, возможно, чтобы вернуться домой, когда уйдут монголы. Но другие, более воинственные, продолжали двигаться вперед на земли сельджуков.

Среди них были османы, которые таким образом попали под защиту султана Ала-ед-Дина. Он предпочитал не включать их в качестве наемников в свои армии, а давать им земли в беспокойных пограничных регионах, где они могли поддерживать порядок или сражаться за свою новую собственность с византийскими греками. Представляется вероятным, что именно на этой стадии последователи Эртогрула и Османа обратились в ислам. Это обращение вдохновило османов, и без того наделенных кочевническими достоинствами и боевыми качествами туркменских воинов, добавив им новой военной доблести, чтобы отстаивать, как сообщество гази, мусульманское дело против неверных — христиан.

Люди, которые считали себя не просто турками — это название ассоциируется с обитателями Туркестана в целом, — а османами, последователями Османа, тем не менее в те дни обладали лишь немногими качествами, отличавшими их от турецких соседей. Их княжество было всего лишь одним из десяти княжеств-преемников, уцелевших от Сельджукской империи и монгольского протектората, и самым маленьким из них. Своей последующей имперской судьбой османы обязаны географической случайности: стратегически важному положению в северо-западном углу Малой Азии, непосредственно на азиатских границах Византийской империи в момент ее упадка, и, более того, возможности легко достичь моря и лежащих за ним земель Балканского полуострова.

Среди воинов пограничных областей османы доказали свою уникальность. Они оказались способными воплотить плоды своих военных завоеваний в эффективный политический механизм. Осман был администратором в той же мере, в какой был воином, да и ему очень помогала поддержка со стороны его тестя Эдебали, служившего vezir — визирем. Осман был мудрым, терпеливым правителем, которого люди искренне уважали и были готовы преданно служить ему не потому, что он был воином, и уж тем более не из-за некоего исламского полубожественного статуса, а за его спокойствие и притягательность как лидера своего народа. Осману, конечно, было присуще естественное чувство превосходства, но он никогда не стремился самоутвердиться с помощью власти, и потому его уважали не только равные ему по положению, но и те, кто превосходил его способностями, на поле боя или на совете. Осман не вызывал в своих людях чувства соперничества — только преданности, и был человеком, по выражению Г. А. Гиббонса, «достаточно великим, чтобы использовать знающих людей». Приверженцы служили ему добросовестно, сознательно помогали заложить для этого небольшого растущего княжества такие основы, которые гарантировали бы его дальнейшее продолжительное существование. Одновременно они возглавляли свои собственные армии и управляли завоеванными территориями, являясь беями с полуавтономным статусом, но всегда координировали свою деятельность и подчинялись распоряжениям своего вождя.

Проникшийся истинным духом религиозного энтузиазма, Осман сам привнес в свои владения простую веру и рвение ранних мусульман, которых воодушевлял его великий предшественник и тезка халиф Осман. В их традициях он ставил справедливость выше власти и богатства, в то же время управляя княжеством, как и его преемники, на основе неделимой, личной верховной власти. Таким образом, ранние османы были свободны от династической вражды других сельджукских княжеств. Начиная жизнь заново в иной обстановке, они смогли проявить упорство, волю и терпимость; они приобрели практический, конструктивный опыт, чтобы приспособиться к социальным и экономическим условиям территории, которой правили.

Османы развили свои собственные возможности и привлекли ресурсы — интеллектуальные и теологические, производственные и торговые, имевшиеся в более урбанизированном окружении соседних княжеств, а с течением времени — из еще более отдаленных территорий. Они видели в этом пограничном регионе убежище от внутренних беспорядков и перспективу новой жизни и светлого будущего. Более всего другого они заимствовали административные и прочие знания греков, тщательно изучая их методы управления в этом последнем азиатском анклаве умиравшей Византийской империи. Ведь османы, в отличие от того образа исламского мира, каким он воспринимался за границей, начиная со времен первых арабских завоеваний обращались со своими врагами в духе свободном от религиозного фанатизма. Они жили больше в греческом, чем в турецком окружении. Владельцы соседствовавших с Османом деревень и замков были христианами, с которыми он часто поддерживал дружественные отношения. В числе его ближайших компаньонов были греческие семьи Михалоглы и Маркозоглы, сыновей Михаила и Маркоса, когда-то бывших врагов, а затем преданных друзей и сторонников Османа. В результате дружбы с ним они приняли мусульманскую веру.

На территории османов не было всеобщей исламизации христиан, менее всего — в принудительном порядке. Однако некоторые христиане становились мусульманами по собственному выбору, в ответ на собственные побуждения и преследуя собственные интересы. По мере разрушения центральной власти в Константинополе люди все больше чувствовали себя забытыми своими правителями и, действуя в духе реализма, предпочитали относительный порядок и безопасность османского правления наряду с большей свободой выбора для мусульман и освобождением от обременительных налогов. В духовном плане, с падением авторитета ортодоксальной церкви, эти азиатские греки откликнулись на стимулы новой веры. В социальном аспекте они не слишком отличались от своих пограничных соседей-османов происхождением и образом жизни. Обращенные или нет, они легко приспосабливались к жизни османов. Смешанные браки между греками и турками стали обычными, что способствовало зарождению и развитию нового смешанного общества.

Вскоре стало очевидным, что османские турки больше не были простыми кочевниками, они стали оседлыми жителями, творцами и строителями. Со временем они менялись, оставаясь на своей территории — в гористом северо-западном углу Малой Азии, создавая собственную пограничную цивилизацию, основанную на разновидности народной культуры. Эта культура, состоящая из элементов азиатского и европейского происхождения, мусульманства и христианства, турок и тюрок, кочевников и оседлых жителей, была прагматичной в своем мировоззрении и свободной от более ортодоксальных культурных и социальных ограничений феодальных турецких княжеств, лежавших к востоку. Так возник прототип общества, призванного унаследовать и трансформировать Византию. Именно так империя турок-сельджуков заполнила вакуум, оставленный империей арабов. Именно так в свое время Византия наследовала Риму.

Сам Осман не торопился расширять унаследованное им владение за счет соседей. Медленно, но верно осуществляемый, его план заключался в том, чтобы ждать и наблюдать, жить и учиться и лишь постепенно прокладывать свой путь на территорию Византии. Три укрепленных города господствовали на уцелевших землях Византии в Азии. На юге располагалась Бурса, властвовавшая над богатой Вифинской равниной со склонов горы Олимп; в центре, в верхней части озера находилась Никея, фактическая столица региона; на севере, в верхней точке протяженного залива, стоял порт Никомедия, контролировавший морской путь в Константинополь и сухопутный путь к Черному морю. Все они были в пределах дневного перехода от столицы Османа. Но сначала он не напал ни на один из них. За шестьдесят лет спорадических крестьянских волнений, начиная со времени правления Эртогрула, османы продвинулись всего лишь на 60 миль от города Эскишехира — «старого города» до «нового города» — Енишехира. Его захват блокировал сообщение между Никеей и Бурсой.

Однако Осман, зная о прочности крепостных укреплений в этом столь жизненно важном для Константинополя районе и об относительной слабости собственной армии, продолжал ждать своего часа. Тем временем численность его войска постепенно увеличивалась, пока из отряда в четыреста воинов при Эртогруле оно не выросло, по слухам, до четырех тысяч человек всадников и легкой пехоты. Источником пополнения его рядов были искавшие заработка воины из соседних княжеств и даже сами акриты, греческие крестьяне-воины из приграничных земель Малой Азии, часть которых была склонна изменить своим убеждениям из-за пренебрежения, изъятия доходов и притеснений Константинополя.

Только в первый год XIV столетия, через двенадцать лет после своего прихода к власти, Осман вступил в прямой конфликт с императорскими войсками Византии под Коюнхисаром (греческим Бафеоном). Греки, стремившиеся остановить османский набег на расположенную перед Никомедией плодородную долину, были легко разбиты быстрой и решительной кавалерийской атакой, сломившей их боевые порядки. Это поражение императорских войск, нанесенное малоизвестным тюркским вождем, встревожило Византию, которой пришлось теперь рассматривать княжество Османа как фактор, с которым необходимо считаться. Поражение Византии принесло Осману известность, и воины со всей Анатолии начали собираться под его знамена, гордые тем, что станут османами. Теперь его княжество прочно стояло на ногах.

Однако Осман не предпринял попытки развить свой успех, напав на Никомедию, и его войска ограничились разорением окрестностей города. Только через семь лет он почувствовал себя достаточно сильным, чтобы атаковать крепости Акхисара, господствовавшие над рекой Сакарья (греческий Сангариус), стекавшей в долину за Никомедией. Он захватил их, открыв османам путь к морю. Османы впервые появились на берегах Босфора и стали постепенно покорять гавани и крепости на прибрежной черноморской полосе полуострова к востоку от пролива и в конце концов проникли в Мраморное море, захватив остров Калолимини. Так Осман блокировал морской путь из Бурсы и еще один — из Никомедии в Константинополь, изолировав два города друг от друга. После этого Бурса неоднократно подвергалась нападению со стороны суши и в 1326 году пала, когда Осман уже лежал при смерти.

После семилетней осады, во время которой все пригороды попали в руки врага, греческий гарнизон был настолько деморализован отсутствием какой-либо поддержки со стороны Константинополя — который был занят династической борьбой между враждующими императорами, — что командующий гарнизоном Эвренос, при поддержке других влиятельных греков, сдал город и принял мусульманскую веру. Здесь, на плодородных склонах горы Олимп, османы основали свою первую в истории империи столицу и постепенно превращали ее, наряду с украшением нетленными шедеврами архитектуры, в цивилизованный центр науки и искусства. В дальнейшем, после утверждения династии в Европе, Бурса перестала быть столицей, но навсегда осталась священным городом Османской империи. Но — и это важнее всего — Бурса с ее школами теологии, исламского права и традиций развилась в важнейший центр просвещения, то есть в центр улемы — мусульманского религиозного истеблишмента. Дополняя независимый и часто неортодоксальный воинский дух гази, улема олицетворяла традиционные принципы старого ислама и на протяжении веков оказывала преобладающее влияние, направляющее или ограничивающее, на Османское государство.

Осман был похоронен здесь, в Бурсе, на склоне горы, в усыпальнице, обращенной через море в сторону Константинополя. Вкупе с могилами его наследников она стала центром паломничества мусульман. Эпитафия на его могиле была облечена в форму молитвы, которую на протяжении веков, опоясавшись обоюдоострым мечом Османа, должны были произносить все вступавшие на османский трон наследники: «Будь столь же добродетелен, как Осман!» Он действительно был добродетельным человеком, в духе традиций раннего мусульманства, наставлявшим, находясь на смертном одре, своего сына: «Поощрять справедливость и тем самым украшать землю. Порадуй мою отлетающую душу блистательной чередой побед… Своими руками распространяй религию… Возводи ученость в достоинство, чтобы был утвержден Божественный закон».

Вторжение турок в Европу не было внезапным, как нашествие монголов через Азию. Скорее это был процесс постепенного проникновения, роковое следствие ослабления и падения Византийской империи. Процессу была присуща раздробленность, теологическая, а значит и политическая, христианских держав — Запад против Востока, католики против приверженцев ортодоксальной церкви, римляне против греков. Кульминацией стало в начале XIII века вероломное нападение латинских рыцарей Четвертого крестового похода не на мусульман Святой земли, как это изначально планировалось, а на греков — христиан Константинополя. Захватив и разграбив город в 1204 году, они создали на большей части территории, оставшейся у Византии в Европе, Латинскую империю. Благодаря в первую очередь отсутствию единства между своими же собственными христианскими элементами, империя оказалась недолговечной, просуществовав немногим больше полувека, а греки в это время правили сохранившейся у них азиатской территорией из Никеи. В 1261 году они смогли отвоевать Константинополь.

Но удар, нанесенный их империи, все-таки оказался роковым. Византии оставалось существовать еще около двух веков, но только в качестве тени самой себе. Ее слава мирового центра могущества и цивилизации развеялась. Ей так и не удалось обрести былую силу и безопасность. Ее территория существенно уменьшилась. Болгария, Сербия, Македония были утрачены друг за другом. Константинополь был наполовину разрушен, лишен богатств, его население уменьшилось. Торговля с Востоком переместилась в другие места. То, что осталось от нее на западе, теперь было сосредоточено в руках венецианцев и генуэзцев. Религиозная вражда с папством и латинскими державами полыхала ярче, чем когда-либо. Она сопровождалась административным распадом, социальными волнениями и финансовой несостоятельностью.

В этот критический момент византийской истории, увы, не появилась великая династия правителей, способная объединить уцелевшие элементы империи и дать ей новую жизнь. Наоборот, за правлением первого императора из Палеологов после возвращения Константинополя последовало не возрождение — разве что за исключением искусства, — а длительный период упадка. Последствием неправедной войны между христианами и христианами стала внутренняя раздробленность императорского дома, и без того недружного, и династия втянулась в периодическую гражданскую войну, в которой сын воевал против отца, внук против деда, узурпатор против законного правителя. Такое отсутствие единства не могло не сыграть на руку туркам, единым в ведении священной войны. В такой обстановке у них едва ли была необходимость вторгаться в Европу. По сути, их туда пригласили.

Первоначально они выполняли здесь свою традиционную роль наемников, аналогичную той, которую сыграли в Арабской империи халифата Аббасидов тремя веками раньше. Первые наемники пришли из колонии туркмен, обосновавшихся в Добрудже, на западном побережье Черного моря, после восхождения на императорский трон первого из Палеологов, Михаила VIII, бежавшего от латинской оккупации и жившего в качестве изгнанника при дворе сельджуков. Эти туркмены пришли на помощь свергнутому с трона султану сельджуков Изз-ед-Дину, который, в свою очередь, нашел убежище в Константинополе. После угрожающей демонстрации против императора они добились освобождения султана из-под стражи и вместе с ним отправились в Крым. Но его сын и отряд его стражи остались в Константинополе, приняли христианство и составили костяк корпуса турецкой милиции, вскоре быстро разросшегося и обеспечившего желанное подкрепление императорской армии.

В начале XIV века византийский император Андроник II аналогичным образом призвал на помощь крупное войско наемников-христиан из Каталонской дружины под командованием не признававшего никаких законов солдата удачи Роже де Флора. Когда каталонцы вызвали в Константинополе беспорядки, он переправил их в Малую Азию. Здесь они успешно сражались против турок, но забирали себе всю военную добычу за счет греков, с которыми они в конце концов вступили в открытый конфликт, основав в Галлиполи европейскую штаб-квартиру и стремясь превратить ее в собственное государство. Когда Роже де Флор был опрометчиво убит в императорском дворце, каталонцы в ярости обрушились на греков и призвали своих прежних врагов — турок из Малой Азии — помочь им в борьбе против империи, которую они пришли защищать.

Таким образом, именно каталонцы были, в первую очередь, ответственны за появление турок в Европе, пригласив их сражаться против греков в качестве организованной силы. Когда каталонцы наконец ушли в Фессалию, они оставили позади себя, во Фракии и Македонии, большое войско турок, совершавших нападения на пути сообщения и сеявших общий беспорядок. Их лидер Халил договорился о выводе войска, в обмен на охранную грамоту для переправы через Босфор. Но когда греки в нарушение договоренности попытались лишить турок их трофеев, Халил вызвал подкрепление из Азии, разгромил греков и вынудил спасаться бегством юного императора Михаила IX, с презрительной насмешкой приняв головной убор императора. Император смог избавиться от турок, только призвав на помощь войска сербов.

Начиная с этого времени на протяжении всего XIV века острова и побережья европейской части Византии подвергались череде пиратских набегов турок из различных княжеств Малой Азии. Только вражда между ними предотвращала согласованное вторжение в то время, когда число турок, сражавшихся на стороне греков, примерно равнялось числу турок, сражавшихся против них. Среди них были татары с северных берегов Черного моря — люди с такими же расовыми корнями и культурными традициями, волнами набегавшие через юг России в Крым и дальше на запад, вплоть до Венгрии. Тем временем турецкие пираты из княжества Айдын в Малой Азии грабили население островов в Эгейском море, спровоцировав Крестовый поход папских войск, захвативших город Смирну.

Собственно османы не принимали в этих враждебных действиях никакого участия, проницательно рассчитав, что тем самым они только ослабят своих враждующих турецких соседей и соплеменников. Хотя к 1330 году османы фактически оккупировали берега Босфора, прямо напротив Константинополя, они оставались верны своей терпеливой, бдительной политике и не пересекали его воды в сторону Европы еще на протяжении семи лет.

Они сделали это по приглашению великого канцлера и узур патора Иоанна Кантакузина, способного и амбициозного лидера, провозгласившего себя императором в противовес законному наследнику, бывшему еще ребенком, Иоанну Палеологу. Кантакузин попросил турок поддержать его в последовавшей за этим гражданской войне. Теперь в обмен на военную помощь Кантакузин, который уже и раньше зондировал для этого почву, предложил в жены Орхану свою дочь Феодору. Предложение было немедленно принято. В 1345 году около шести тысяч османских воинов переправились в Европу. Здесь они помогли узурпатору отбить у Иоанна Палеолога прибрежные города Черного моря, опустошить Фракию, пригрозить Адрианополю (теперь Эдирне) и осадить Константинополь.

В следующем году свадьба византийской принцессы и султана османов была отпразднована на европейских берегах с соответствующей помпой и церемониями. Орхан, разбивший лагерь напротив, в Скутари, направил флот из тридцати турецких судов и эскорт кавалерии, чтобы увезти свою невесту из величественно украшенного коврами павильона, воздвигнутого в лагере императора в Селимбрии. Здесь, как пишет об этом «бесчестье пурпура» Гиббон, «Феодора взошла на трон, закрытый занавесками из шелка и золота; войска выстроились в боевом порядке, но один император был верхом на коне. По данному сигналу занавески мгновенно раздвинулись, и глазам зрителей предстала невеста или жертва, окруженная стоявшими на коленях евнухами и свадебными факелами; звуки флейт и барабанов возвестили о радостном событии, а мнимое счастье новобрачной сделалось темой для песнопений, написанных лучшими поэтами, какие были в то время. Феодора была отдана во власть своего варварского повелителя без соблюдения церковных обрядов, но было условлено, что, живя в Бурсе, в тамошнем гареме, она сохранит свою религию, а ее отец восхвалял смирение и благочестие, которые она выказала в этом затруднительном положении».

Она действительно смогла быть полезной своим собратьям по вере, посредством выкупа и освобождения многочисленных христианских рабов и пленников.

За этим матримониальным и военным союзом с османами последовал в 1347 году, при въезде Кантакузина в Константинополь, брак его другой дочери, Елены, с юным Иоанном Палеологом и их признание обеими сторонами в качестве императоров-соправителей. Так турки-османы основательно укоренились в Европе, но не как враги, а как союзники и родственники императоров Византии. Султан приходился одному из императоров зятем, другому императору — свояком, а также зятем царю соседней Болгарии.

Это не помешало Орхану подумывать об аналогичном союзе, который предлагал враждебный Византии Стефан Душан. Он уже расширил свое государство — Сербию — в «империю», присвоив себе титул «господина почти всей Римской империи» и был даже провозглашен венецианцами «императором Константинополя». Не сумев тем не менее заручиться поддержкой венецианцев в нападении на Константинополь, Стефан вместо этого стал искать поддержки Орхана, предложив соединение сербской и османской армий для совместной кампании против города. Чтобы закрепить союз, он предложил свою дочь в жены сыну Орхана. Орхан направил к Стефану послов, чтобы принять предложение. Однако этому плану помешал Кантакузин, который перехватил послов, убив одних, взяв под стражу других и присвоив себе предназначавшиеся сербскому «императору» дары. И ни Стефан, ни Орхан, чьи цели были слишком схожи, чтобы их можно было легко примирить, больше переговоров не возобновляли. В конечном счете Стефан в 1355 году попытался атаковать Константинополь в одиночку, силами восьмидесяти тысяч человек. Но он скончался на второй день похода, и его Сербская империя умерла вместе с ним.

Тем временем, в 1350 году, Кантакузин призвал себе на помощь еще одно двадцатитысячное войско османской кавалерии, чтобы обезопасить от Душана Салоники, выбив его войска из окружающих приморских городов Македонии. Салоники были спасены, хотя турки не заняли ни одного из этих городов, довольствуясь тем, что, с одобрения своего султана, вернулись в Малую Азию, нагруженные военными трофеями. Двумя годами позже Орхан оказал помощь генуэзцам в войне против их традиционного торгового соперника венецианцев и, по ходу войны, против самого Кантакузина. В 1352 году, когда венецианцы вместе с болгарами открыто выступили на стороне его соперника Иоанна Палеолога, Кантакузин вновь призвал двадцать тысяч турок, ограбив церкви Константинополя, чтобы оплатить их услуги, и обещая вознаградить Орхана крепостью во фракийском Херсонесе. Он таким образом выручил Адрианополь, обезопасил свое положение во Фракии и в большей части Македонии и провозгласил своего сына Матфея соправителем.

В 1353 году Сулейман-паша, сын Орхана, переправился через Геллеспонт с войском османов, чтобы вступить во владение крепостью, обещанной Орхану и носившей название Цимпе. Крепость находилась на полуострове между Галлиполи и Эгейским морем. Вскоре после его прибытия землетрясение разрушило часть стен Галлиполи. Сулейман быстро овладел и этой крепостью. После восстановления стен крепости он привез сюда из Азии первую группу османских поселенцев. После этого на землях беглых христианских хозяев, под началом мусульманских беев стали быстро появляться подобные колонии. Беи были братьями по оружию Орхана, считавшими его не столько своим господином, сколько объединяющей их силой и вдохновляющим примером. Их большие личные армии должны были обеспечить прочные основы нового Османского государства в Европе. Тем временем местные жители-греки в разных провинциях искали убежища в крепостях и городах, где их оставили в покое в обмен на добровольное подчинение.

Так начиналась оккупация, продвигающаяся в западном направлении и распространявшая в Европу общество гази с открытыми границами, а также навязывающая землям Византии новый османский образ жизни. Позади быстро двигающегося авангарда, рыскавшего далеко вперед и по сторонам с целью блокирования дорог, уничтожения урожаев и создания обстановки общего экономического хаоса, главные силы османов основывали все новые поселения анатолийских турок вдоль важнейших направлений движения войск и по долинам четырех рек, ведущих к Дунаю. Но на первых порах армия не проникала в горные районы, где нашла прибежище большая часть местного населения. В этом неустойчивом балканском обществе оккупантам оказывалось лишь сравнительно слабое сопротивление. Братства дервишей основывали приюты, которые должны были служить ядром новых турецких деревень. Мусульманские беи на контролируемых ими землях устанавливали с крестьянами-христианами новые отношения, что сводилось к своего рода социальной революции. Они вытеснили класс наследственных землевладельцев, не важно, греческого или латинского происхождения, который до этого угнетал и эксплуатировал свое феодальное крестьянство. Вместо этого османы установили более свободную и непрямую форму контроля, беря с крестьян налоги ограниченных размеров и отменив действовавший ранее принцип неоплаченного труда. Дело в том, что по османскому праву они были не землевладельцами, а ответственными посредниками между крестьянством и султаном, который владел всей землей, завоеванной или приобретенной иным способом.

Таким образом, в данный период социальной и политической фрагментации Византийской империи османы заменили децентрализацию сильной системой централизованного государственного контроля. По мере продолжения оккупации местные христианские землевладельцы на землях, граничащих с захваченными османами территориями, стали признавать власть султана, в качестве его вассалов выплачивая ему небольшую ежегодную дань как знак подчинения исламскому государству. С самого начала это государство установило в отношении христиан лояльную политику, тем самым гарантируя, что крестьянство не присоединится к своим феодальным господам в сопротивлении вражеской оккупации, а по сути поощряя крестьян бунтовать против них. Балканский крестьянин вскоре понял, что мусульманское завоевание повлекло за собой его освобожде ние от феодальной власти христиан, многообразные вымогательства и злоупотребления которой становились все более тяжелыми с расширением монастырских земель. Теперь же османизация давала крестьянству ранее невиданные выгоды. Как писал один французский путешественник более позднего времени, «страна в безопасности, и нет сообщений о бандитах или разбойниках с большой дороги» — это больше, чем можно было бы сказать в то время о других государствах христианского мира.

Орхан был первопроходцем Османской империи в Европе. Мураду I предстояло стать ее первым великим султаном. Он правил на протяжении жизни целого поколения, во второй половине XIV века. Как воин, сам проявляющий неослабевающее рвение в военном искусстве и вдохновляющий других своим энергичным лидерством, он расширил территории османов до дальних пределов Балканского полуострова, объединяя завоевания, которые должны были оставаться в руках османов, на протяжении пяти веков. Как человек, обладающий кругозором и политической дальновидностью, он заложил на будущее основы модели грандиозного, действительно государственного по своим подходам управления. Это одновременно объединило и вдохнуло новую жизнь в остатки Византийской империи, заполнив вакуум, который в данный момент истории не могла заполнить ни одна другая держава. Он стал провозвестником новой османской цивилизации, уникальной в смысле объединения самых разнообразных элементов расы, религии и языка.

Более того, этот век османской экспансии в Восточной Европе совпал с периодом упадка на Западе. С окончательной потерей Иерусалима в середине XIII века и вторжением монголов в Малую Азию феодальный христианский мир уже никогда больше не смог продвинуть свои границы на Восток. Порыв крестоносцев обернулся против них самих — латинские христиане ссорились и воевали друг с другом. Один за другим разорялись банковские дома Италии, наладившие прибыльную торговлю с Востоком и финансировавшие крестоносцев. Финансовый и экономический спад привел к всеобщему и продолжительному социальному кризису. Европейское общество, лишенное гибкости и жизнеспособности, достигло низшей точки в своем упадке. Крестьянские восстания против землевладельцев, как феодальных, так и монастырских, восстания ремесленников против торговцев стали обыденными явлениями.

Бубонная чума, Черная смерть, занесенная с Востока, опустошила Средиземноморье и всю Западную Европу. Открытие новых территорий направило энергию европейской молодежи в западном направлении, через Атлантику. Таким был этот критический период Средних веков, кризис, который пошел только на пользу новой империи турок-османов, вступившей в эпоху расцвета.

В 1360 году началось наступление Мурада в Европе, подготовленное еще до его восшествия на престол и руководимое компетентными военачальниками, и его первая стадия быстро завершилась. В течение пятнадцати месяцев турки установили действенный контроль над Фракией, ее основными крепостями и богатой равниной, простиравшейся до подножий Балканских гор. Резня гарнизона в Чорлу и обезглавливание его командира были использованы как средство запугивания турками населения Балкан. Свои ворота открыл перед ними Адрианополь, вскоре ставший столицей Османской империи вместо Бурсы. Далее турки двинулись на запад, обходя Константинополь. Иоанн Палеолог, превратившийся в бледную тень прежнего императора, подписал договор, который обязывал его отказаться от каких-либо попыток восполнить потери, понесенные во Фракии, или от любой поддержки сербов и болгар в сопротивлении продвижению турок. Более того, он был обязан поддерживать османов против их турецких соперников в Малой Азии. Спустя десять лет Палеолог стал не более чем простым вассалом Мурада, признав его своим сюзереном и перейдя на службу в османскую армию.

По мере того как турки проникали все дальше в Европу — в Болгарию, Македонию, Сербию, а затем и в Венгрию, оплот Римско-католической церкви, христианские державы под покровительством папы Урбана V предприняли ряд безуспешных попыток объединиться друг с другом и с греками в защите христианского мира. В 1363 году войско сербов и, впервые, венгров без поддержки греков переправилось через реку Марицу в направлении Адрианополя только для того, чтобы быть внезапно атакованным турками. Они были «пойманы, как дикие звери в их логове» (по словам турецкого летописца Сеадеддина) в момент, когда войско отсыпалось после ночного празднества по случаю беспрепятственной переправы через водную преграду. Затем войско было сброшено обратно в реку, «подобно языкам пламени, бегущим впереди ветра», и таким образом поголовно истреблено.

Дальнейшие попытки организации Крестовых походов такого рода были сильно осложнены конфликтом между Римско-католической и Греческой церквями, сущность которого отражена в письме Петрарки папе Урбану: «Османы являются просто врагами, но схизматики-греки — хуже, чем враги». Император Иоанн Палеолог мог найти союзников, только обещая подчинить Греческую церковь католической. Он сделал это во время секретного визита в Венгрию. На обратном пути Иоанн был заточен болгарами в крепость. Это спровоцировало вмешательство Амадео Савойского, который в 1366 году отправился в новый папский Крестовый поход. Он отбил у турок Галлиполи, но, вместо того чтобы остаться здесь и продолжить борьбу, отправился к Черному морю, чтобы сразиться с болгарскими христианами. Освободив императора, он потребовал, как это уже сделали венгры, подчинения Палеолога Римско-католической церкви. Встретившись на этот раз с отказом, Амедео направил оружие против греков.

В конце концов император подчинился и в 1369 году отправился в Рим, где отрекся от «заблуждений» ортодоксальной церкви в обмен на обещания помощи со стороны властителей западного католического христианского мира в борьбе против турок. Но никакой помощи не пришло, а по пути домой он был задержан в Венеции за долги. Когда его старший сын Андроник отказался дать деньги на выкуп, это сделал младший сын — Михаил. Но подчинение Иоанна Риму было абсолютно неприемлемо в Константинополе. Отсюда и его подчинение Мураду в качестве вассала после освобождения.

Османы имели возможность извлечь из этой ненависти балканских христиан к Римско-католической церкви, как и из их взаимной политической неприязни, очень многое. Это привело к официальному признанию ортодоксальной церкви в ущерб католической. Признание означало, что каждая народность, будь то греки или славяне, сербы или болгары, была готова предпочесть господство османов господству со стороны своих соседей и прежде всего господству венгров. Такой дух, сочетаясь с деморализацией, вызванной на Балканах эпидемией чумы, облегчал главную задачу, стоявшую перед Мурадом, как государственным деятелем. Османы-завоеватели были сравнительно малочисленны. В Европе им противостояли массы населения, значительно более многочисленные, чем в любой из покоренных стран Азии, да и более разнообразные и сложные по своему национальному, религиозному и политическому характеру. Как можно осуществить их ассимиляцию? Такова была проблема Мурада, требовавшая проявления высшего мастерства в искусстве государственного управления, по мере того как одна успешная военная кампания следовала за другой.

Христианское население Балкан, мало что или совсем ничего не зная об исламе, едва ли подходило для ассимиляции путем добровольного обращения, как это было с христианами в Азии. Не стоял и вопрос об истреблении этого населения завоевателями, хотя бы из-за отсутствия достаточного числа мусульман-поселенцев, чтобы заменить его. В равной мере Мураду, все еще продолжавшему вести войны, не хватало свободных воинских резервов, способных держать местное население в подчинении с помощью полицейского контроля. Это исключало всеобщую политику принудительного обращения в ислам, которая в любом случае могла бы только спровоцировать и еще больше усилить любую угрозу со стороны христиан. В результате Мурад предпочел проводить в отношении местных христиан в вассальных Балканских странах политику определенной терпимости. Принимая на службу членов военного класса, он использовал в войнах тысячи солдат христианского происхождения, нередко под командованием их собственных князей и правителей. В качестве платы за службу им гарантировались освобождение от налогов и право пожизненного пользования выделенными государственными землями и получаемым с них доходом.

Тем не менее проблема ассимиляции решалась в значительной степени с помощью политики порабощения в различных формах — нечто подобное турки сами испытали на себе на ранних этапах своей истории. Процесс обращения в рабство применялся к военнопленным и жителям захваченных территорий. Закон давал османскому солдату абсолютное право владения захваченными людьми, если они не соглашались открыто признать и исповедовать ислам. Он мог держать таких людей для работ по дому или для сельскохозяйственных работ. Он мог продать их на открытом рынке при условии соблюдения права государства на одну пятую часть рыночной стоимости всех захваченных в плен. Для греков рабство было невыносимым унижением. Императоры Византии продвинулись далеко вперед в деле освобождения рабов. Турецкий закон, таким образом, в определенной степени ускорял обращение в ислам среди христиан, которые предпочитали смену религии утрате своей свободы.

Но система сохраняла гибкость. Многие греки имели возможность купить свободу без обращения. Подобное могло бы произойти в городе, павшем в результате нападения, иногда в соответствии с оговоренными условиями капитуляции, и нередко наступающие армии Мурада предпочитали денежный выкуп обузе в виде рабов. В сельских районах угроза попасть в рабство была меньше. Можно было легко укрыться в горах, а в условиях наступления было мало времени на преследование. Отдельные земли оставались в руках своих покоренных владельцев в обмен на фиксированный налог. На других землях, завоеванных у противника, новые османские собственники нуждались в мужчинах для обработки их поместий, и среди этих людей многие так и оставались не обращенными в ислам.

Вместе с тем женщины, будь то вдовы воинов или молодые дочери греков, сербов и болгар, в основном обращались в рабынь и становились женами и наложницами завоевателей, которые, как правило, не возили за собой своих собственных женщин. Конечным результатом этого было развитие османской расы, сильной и богатой, благодаря смешению множества кровей. Восточная кровь — татар, монголов, черкесов, грузин, персов и арабов, — которая уже текла в жилах турок, смешивалась теперь с кровью балканских и других европейских народов за пределами Балкан, чтобы создать в пределах одного века цивилизацию столь же многонациональную, как и цивилизации греков, римлян и византийцев.

Наконец, в дополнение к этой общей системе кабалы, освобождение от которой могло быть достигнуто путем добровольного обращения в ислам или каким-то иным образом, Мурад набирал в свою армию из числа христиан особую, отборную пехоту, которая должна была служить лично султану. Это был корпус янычар, ени чери, или «новые войска». Введенные Орханом в качестве личной охраны, янычары были теперь преобразованы Мурадом в милицию, предназначенную главным образом для поддержания порядка и защиты завоеванных им территорий христиан в Европе. Основанное на практике принудительного обращения в ислам, это военное подразделение комплектовалось в каждом захваченном районе по одному принципу: привилегия освобождения от воинской обязанности, получаемая путем уплаты подушного налога, не распространяется на мальчиков-христиан определенного возраста. Османские власти могли выбирать из них подходящих рекрутов, которых забирали из семей и воспитывали в мусульманской вере. Функция этих рекрутов заключалась в служении султану: они лично зависели от него и оплачивались им по шкале более высокой, чем в других войсках. Специально отбираемые по силе характера, физическим данным и уму, воспитываемые в духе непреклонности, дисциплинированные и приученные к любого рода невзгодам, воины были, подобно монахам, лишены права жениться, владеть собственностью, заниматься каким-либо другим делом. Их жизнь была посвящена воинской службе под руководством султана.

Вместо христианства они воспитывались на отличавшихся определенной широтой взглядов неортодоксальных мусульманских заповедях ордена дервишей Бекташи, благоговейным патроном которого был Орхан, построивший для ордена монастыри с монашескими кельями в Бурсе. Их шейх, Хаджи Бекташ, благословлял новые войска и вручал им штандарт, украшенный полумесяцем и обоюдоострым мечом Османа. Накрыв рукавом своих одежд голову первого солдата, он давал войску имя и предсказывал его будущее: «Его лик будет ярким и сияющим, его рука сильной, его меч острым, его стрела будет иметь острый наконечник. Он будет побеждать в каждой битве и никогда не вернется иначе как с триумфом». После этого благословения к белой войлочной шапке янычар, своими очертаниями напоминавшей головной убор воителей пограничных областей — ахи, крепился хвост, изображавший рукав дервиша шейха, и украшение в виде деревянной ложки вместо помпона. Знаком отличия войска, символизирующим более высокий уровень жизни, чем у других, были горшок и ложка; офицерские звания были позаимствованы из лексикона полевой кухни — начиная с Первого делателя супа и до Первого повара и Первого водоноса. Священным предметом полка был котел, вокруг которого янычары собирались, чтобы не просто поесть, а держать совет между собой.

Народы Европы вполне могли выразить моральное негодование бесчеловечностью турок с Востока, подобным образом наложивших на христиан кровавый налог, порабощавших юных пленников, отрывавших их от родителей, силой навязывавших чуждую религию и диктовавших образ жизни, которого им отныне предстояло придерживаться. Но следует сделать скидку на нормы воинственного века, когда борьба с врагами безоговорочно воспринималась как составная часть жизни. В этот век христиане сами были столь же негуманны в отношении к другим, будь то христианин или иноверец. Более того, Балканы того времени — запутанный театр военных действий, на котором солдаты-христиане постоянно воевали на стороне турок. Ни разу мусульманские армии Мурада не оказывались без поддержки со стороны войск «неверных», сознательно сражавшихся под руководством командиров-христиан против других христиан. Своей численностью такие контингенты намного превосходили янычар, число которых, хотя и возросло за несколько веков в несколько раз, все равно составляло сравнительно небольшую часть турецких вооруженных сил. Во времена Мурада их было немногим более тысячи человек. Несомненно, с течением времени угроза вербовки сокращала их ряды, побуждая крестьянство скорее принимать ислам, чем жертвовать сыновьями, нужными для работы на земле.

Будучи призванными, эти юноши получали такие преимущества, как высокая степень физической подготовки и технического мастерства, образование, разумный баланс между дисциплиной в казармах и отдыхом в лагерях, надежда на пожизненную карьеру. Здесь был развит spirit de corps, дух, основанный на гордости собственным полком, преданности суверену и религиозном братстве. Янычары, таким образом, начинали жизнь, имея достаточно большие преимущества. По мере того как проходили века Османской империи, они получили даже больше, чем их справедливая доля власти.

Система военного рабства шокировала христианский мир. Но она была достаточно давно известна и распространена в исламском мире, особенно среди турок. Они на самом деле извлекли из нее пользу в период собственного порабощения на ранних стадиях истории. Во времена халифата Аббасидов турок похищали, брали в качестве дани или покупали как рабов в немусульманских степях Центральной Азии, воспитывали как обращенных мусульман, а затем в Багдаде их обучали солдатскому ремеслу или же готовили из них чиновников. «Поставка рабов этого вида, — отмечает Клод Каэн, — статус которых был, естественно, намного выше, чем у домашних рабов, принадлежавших частным лицам, похоже, никогда не была затруднительной, и само турецкое население, среди которого она осуществлялась, не имело против нее возражений. Тогда рабство не вызывало в людях чувств, какие стало вызывать позже». Тюрки, подобным образом превращенные в рабов, нередко имели возможность подняться, благодаря системе поощрений, до высоких военных и административных постов.

В государстве Саманидов, преемнике халифата, их власть показала себя сильным фактором сохранения династии, но турки в конце концов ее свергли, чтобы заменить собственной династией рабского происхождения. Схожие династии, основанные лицами рабского происхождения, правили в Египте — речь идет о династии Тулунидов и, позднее, Мамлюков, изначально рабов Саладина и Айюбидов. Последнюю они просто вытеснили, чтобы создать свою собственную династию, аналогичным образом основанную на рабстве, которая продолжалась и при османском режиме.

Османы сами столкнулись при Мураде I с вызовом, на который им пришлось реагировать. В этом случае, по словам Арнольда Тойнби, имел место «географический перенос исконного сообщества из его естественного степного окружения, в котором оно находилось в состоянии борьбы с физической природой, во враждебное окружение, в котором оно обнаружило себя свободным от физического давления десикации, но взамен столкнулось с новой проблемой осуществления господства над враждебными общинами человеческих существ».

Другие кочевые сообщества, вставшие перед той же проблемой, просто попытались «трансформироваться из пастухов овец в пастухов людей».

Но в этом они в целом не преуспели. Господство аваров над славянами длилось всего лишь пятьдесят лет; западные гунны правили венграми не дольше срока жизни самого Аттилы. Все сменявшие друг друга империи монголов просуществовали также недолго. Ошибочность этого принципа правления кочевников заключалась в том, что «человеческий скот», оставаясь работать на собственных землях, продолжал быть экономически продуктивным и довольно скоро начинал объединяться, чтобы изгнать или же ассимилировать своих «пастухов». Те, в этом оседлом окружении, являлись бесполезными паразитами, по сути «трутнями, эксплуатирующими рабочих пчел». Отсюда быстрый подъем, столь же быстрое угасание и падение большинства империй кочевников.

Османы должны были доказать, что представляют собой уникальное явление в истории, исключение из этого правила. Они создали практику «подбора и обучения людей — сторожевых псов, чтобы сохранять порядок среди человеческого стада падишаха и держать его человеческих соседей на расстоянии». Этими помощниками низшего звена были рабы-христиане. Султан Мурад со своими янычарами открыл дорогу институту управления Османской империей, основанному на рабстве, а значит, на верности султану, впоследствии распространив на гражданскую сферу, чтобы охватить все ответвления государственной службы. С этого времени подданные империи христианского происхождения должны были управляться людьми, которые по своему происхождению также почти полностью были христианами. Это было началом длинной череды мусульманских правителей, предпочитавших править своими подданными, христианами и мусульманами, через христианского посредника.

Тем временем небольшой компактный корпус янычар — регулярной пехоты, напоминавшей преторианскую гвардию римлян, не имевшей аналогов в армиях христианских государств того времени, играл активную роль в продолжавшейся на Балканах кампании Мурада и его военачальников, а также в последующем заселении захваченных земель. Янычары сражались, как отметил Гиббон, «с рвением новообращенных против собственных соплеменников-идолопоклонников».

После убийства Мурада его старший сын был сразу — непосредственно на поле битвы под Косовом — провозглашен преемником, как Баязид I. В ответ на давление со стороны государственного совета, опасавшегося конфликта по поводу наследования престола, его первым актом в роли султана, совершенным над мертвым телом отца, был приказ умертвить его младшего брата путем удушения с помощью шнурка. Это был Якуб, его товарищ по командованию во время битвы, отличившийся на поле боя и завоевавший популярность в войсках. Баязид, таким образом, ввел в практику братоубийства на имперском уровне, которая основательно укоренилась в истории Османской династии. Она основывалась на доводе, что убийство предпочтительнее подстрекательства к мятежу, к чему нередко прибегали братья какого-либо султана, оправдываясь удобным текстом из Корана: «Столь же часто, сколько они возвращаются к подстрекательству, они должны быть сметены с лица земли на том же самом месте; и если они не отходят от тебя, и предлагают тебе мир, и удерживают свои руки от борьбы с тобой, возьми их и убей их, где бы ты ни обнаружил их».

В следующем веке эта бесчеловечная традиция была законодательно закреплена указом его потомка, Мехмеда II Завоевателя, ранее задушившего в ванной своего брата-инфанта. До этого лидеры османов проявляли гибкость в отношении законов престолонаследия. Отныне и впредь в начале каждого нового правления они должны были следовать этой отнюдь не гибкой практике, таким способом охраняя принципы своей безраздельной власти и помогая гарантировать непрерывное выживание своей династии на протяжении веков.

Вскоре стало очевидным, что Баязид обладал лишь немногими из добродетелей своего отца. Торопливый и импульсивный от природы, он был непредсказуем как государственный деятель, нарушая традиции более осмотрительного поведения своих османских предков. С другой стороны, он был лихим и очень способным военачальником, остро чувствовавшим дух сражения. За быстроту перемещений его армий по Европе и Азии и с одного континента на другой его прозвали Йылдырым, иначе Молниеносный, или Удар Молнии, вполне подходящее определение, как считает Гиббон, для «бешеной энергии его души и скорости его разрушительного марша».

В Европе, отомстив за смерть своего отца массовой резней, в которой была уничтожена большая часть сербской знати из числа находившейся на Косовом поле, он быстро пришел к соглашению с сыном Лазаря, Стефаном Вулковичем, наследовавшим своему отцу. Рассудив, что сербы больше не представляют для него угрозу и их войска необходимы — так же Мурад поступал во время кампаний в Малой Азии — для защиты долины Дуная от более грозных венгров, Баязид заключил со Стефаном дружественный союз, который действовал на протяжении всего срока его правления. Сербия не включалась в состав Османской империи, сохраняя статус автономного вассального государства. Стефану в обмен на уплату ежегодной дани, выделяемой из доходов от сербских серебряных рудников, были сохранены все привилегии его отца; он отдал свою сестру Деспину замуж за Баязида; он взялся командовать контингентом войск османской армии и поставлять сербские войска, когда бы и где бы Баязид ни потребовал их. Существовавшие ранее поводы для недовольства были ликвидированы справедливым разделением трофеев. Тем временем на части захваченных у Сербии территорий были основаны колонии мусульман. Косово было, таким образом, прощено — хотя никогда, согласно сербским легендам, не забыто.

Затем Баязид обратил свое внимание на Малую Азию. Здесь его страстные и не отличающиеся терпением планы завоеваний могли обернуться его гибелью и поставить под угрозу будущее всей его империи. Вначале ему сопутствовал успех. Он сделал своим вассалом эмира Айдына и нанес поражение в битве эмирам Сарухана и Ментеше, тем самым утвердив османское присутствие на Эгейском море, где до них селились только другие тюркские племена, и впервые достигнув Средиземного моря. Так постепенно начал формироваться образ Османской империи как морской державы. Тем временем, потерпев неудачу в попытке вырвать Смирну из рук крестоносцев рыцарского ордена госпитальеров, османы заявили о своем появлении на море, опустошив остров Хиос, совершая набеги на побережье Аттики и пытаясь организовать торговую блокаду других островов Эгейского моря. Но как мореплаватели они пока еще не могли сравниться с флотами итальянских торговых городов Венеции и Генуи.

Потом, имея выгоду от поддержки вассалов-христиан, в том числе Мануила Палеолога, будущего императора Византийской империи, который лично прибыл в лагерь османов, чтобы служить султану, Баязид вторгся в Караман и осадил Конью, как до него это сделал его отец. После двух кампаний — с нарушением жителями Карамана мирного урегулирования в промежутке между ними, сопровождавшимся стремительной переброской подкреплений из Европы, — Караман был разгромлен в битве при Акчае и занят османами. За этим актом последовала оккупация Кайсери и Сиваса, расположенных неподалеку, и Кастамону на севере. Это дало османам доступ к порту Синоп на Черном море. Теперь Баязид мог похвастаться, что стал хозяином большей части Анатолии.

Однако его господство было поверхностным. Нередко оно оставляло лишь царапину на поверхности завоеванных им земель. Мурад, проводивший дальновидную политику ассимиляции, привел под власть османов обширные районы христианской Европы, которые приняли его правление, и не всегда против своей воли. После молниеносных завоеваний в Азии Баязид не предпринял подобных систематических попыток ассимиляции. Он действительно осуществил оккупацию османами обширных районов Анатолии. Но, за некоторыми исключениями, они не находились в истинном смысле под управлением османов. Населявшие эти районы народы, по большей части, добивались возвращения из ссылки своих собственных прежних правителей. Баязид, обычно находившийся со своим двором в Европе, не решил ни одной из проблем, которые повлекли за собой эти завоевания. Между кампаниями он предпочитал предаваться чувственным наслаждениям двора, известного роскошью, напоминавшей Византию в дни ее величия, неограниченному обжорству, пьянству и разврату с женщинами и мальчиками своего гарема. При всех этих излишествах Баязид отличался глубокой религиозностью. Он соорудил для себя небольшую келью на крыше своей мечети в Бурсе и на долгое время удалялся в нее для мистического уединения, а также подолгу общался с богословами из своего исламского окружения.

После побед, одержанных им в Малой Азии, которую он оставил в руках губернаторов, Баязид вернулся в Европу. Здесь его больше всего занимал вопрос, связанный с Венгрией, король которой, Сигизмунд, стал его главным врагом. Действуя в провокационном духе, Баязид и раньше инициировал набеги на Венгрию и за ее пределы, где турок стали рассматривать как страшную угрозу Центральной Европе. Участники одного из набегов переправились через Дунай и провели первое сражение османов на Венгерской земле, приобретя союзника в лице воинственной Валахии, стремившейся освободиться от власти венгров. Сигизмунд, понимая серьезность османской угрозы, направил Баязиду послание, жалуясь на вмешательство Болгарии, находившейся под венгерским покровительством. Баязид высокомерно отказался отвечать, лишь обратив внимание королевского посла на оружие, висевшее в его шатре.

Ответом Сигизмунда стало вторжение в Болгарию. Он захватил крепость Никополь на Дунае, но был вынужден оставить ее, когда против него выступило большое османское войско. Мурад, разгромив правителя Шишмана, разрешил Болгарии сохранить определенную автономию в качестве вассального государства. Но теперь Баязид, не доверяя Шишману как союзнику в случае вторжения венгров, направил османскую армию против Болгарии и, казнив Шишмана, присоединил всю страну к Османской империи. Подобно Фракии и Македонии, Болгария стала составной частью империи и вместе с Валахией в качестве вассального государства создала на Дунае сильный заслон против Венгрии. Ликвидируя подобные местные династии, Баязид сделал большой шаг в направлении создания на Балканах централизованной имперской власти. В последующем процессе османизации и, в какой-то степени, исламизации Болгария утратила не только свою независимость, но и свою автокефальную ортодоксальную церковь, живой символ болгар как народа. Ранее частично латинизированная, она теперь оказалась под властью священников греческой ортодоксальной церкви, которых нередко было труднее выносить, чем мусульманских пашей.

Когда татары впервые узнали железо и даже самый сильный из них не сумел его согнуть так, как гнули другие металлы, они предположили, что оно должно содержать внутри какую-то особую, неизвестную субстанцию. Они назвали ее тимур; это означало что-то наполненное или набитое. Стало обычаем присваивать это имя их великим предводителям, тем самым признавая наличие у них каких-либо необычных сил. Среди них Тимур Татарин значился как величайший из всех Людей Железа, поскольку его целью было не что иное, как покорение мира, поскольку «если на небесах есть только один Бог, то и на Земле должен быть только один правитель».

Тимур родился в небольшом татарском племени, вождем которого стал уже в юности, правя регионом между Самаркандом и горными границами Хиндустана. Он был наделен необычной храбростью, неукротимой энергией, уникальным даром руководителя и потрясающим военным талантом. Создавая мощную армию, Тимур всегда был впереди и вел ее от одной блестящей победы к другой, чтобы стать повелителем трех империй — Персии, Татарии (с Туркестаном) и Индии. За свою жизнь Тимур истребил девять династий, чтобы править из Самарканда во имя ислама большей частью Азии.

Личная власть Тимура была абсолютной. Он правил без министров. Мускулистого телосложения, с широкими плечами, массивной головой и большим высоким лбом, с очень выразительным лицом, обрамленным густой бородой, кожа под которой была светлой, он с раннего возраста был седым. Тимур прихрамывал, то ли из-за врожденного паралича, то ли вследствие несчастного случая или полученной в бою раны. Говорили, что ему в ногу попала стрела. Поэтому его звали Тимур Хромой (Тимурленк) — и действительно, временами его недомогание становилось настолько сильным, что, как во время наступления его армии на Багдад, он был не в состоянии сидеть на лошади, и слуги несли его в паланкине. Немногословный, рьяный приверженец своей веры, строгий в представлениях о справедливости, он был мастером расчета и планирования, и, нередко в одиночестве по ночам, Тимур часами просиживал за огромной шахматной доской. Он манипулировал фигурами, вырабатывая стратегию сложных кампаний, «которые он всегда выигрывал в борьбе с любым противником». В его победоносной армии количество лошадей исчислялось шестизначной цифрой. За войском следовали стада не только верблюдов, но и слонов, животных, оказавшихся очень полезными в бою, а также использовавшихся как тягловая сила при строительстве его легендарной новой столицы — Самарканда. Отсюда в конце XIV века Тимур правил империей, которая простиралась на восток до Великой Китайской стены, на север — до российских степей, на юг — до реки Ганг и Персидского залива. На западе она включала Персию, Армению и верховья Тигра и Евфрата, иными словами, достигала границ Малой Азии. Дальше простиралась лишь другая великая мусульманская империя — Османская, — чьи завоевания при Мураде и Баязиде совпали по времени с завоеваниями Тимура. Теперь интересы двух победоносных соперничающих императоров, Тимура и Баязида, татарина и османа, столкнулись на этой границе, в регионе, где (как представлялись их характеры Гиббону) «Тимур проявлял нетерпение равного, а Баязид не был осведомлен о превосходстве».

Здесь обозначился критический момент истории, когда интересы каждого, в их соответствующих сферах, взывали к молчаливому modus vivendi. Вызывает сомнение наличие у Тимура в то время каких-либо планов в отношении территории его османских соседей. Как солдат, он отдавал должное военной мощи турок. Как строитель империи, стремящийся приумножить свои владения, он все еще имел другие области для завоеваний; перед ним была открыта дорога на юг — в Сирию, Святую землю, Месопотамию и Египет. А Баязиду больше всего нужно было завершить завоевания на Балканах захватом Константинополя, который уже был близок. Тимур видел, в чем заключаются их обособленные интересы, Баязид — нет. С одной стороны, исполненный гордости и заблуждений относительно непобедимости своей армии после десяти лет побед без единого поражения, с другой стороны, вероятно, недооценивавший силы своего соперника, Баязид своими действиями спровоцировал Тимура выступить против него.

Баязид, заняв, но не сумев ассимилировать значительную часть Анатолии, превратил в изгнанников ненавидящих его бывших правителей, стремившихся вернуть свои земли из-под власти османов и снова править своими прежними подданными, все еще сохранявшими им верность. Многие бывшие правители жили при дворе Тимура. Однако Тимур не слишком интересовался их судьбой или действиями султана до захвата турками Сиваса. Прояви тогда Баязид осмотрительность, он бы сделал этот укрепленный город оборонительным аванпостом. Вместо этого он в 1399 году использовал его в качестве опорного пункта для наступления дальше на восток, к верховьям Евфрата. Армией командовал его сын Сулейман. Там османы вступили на находившиеся под защитой Тимура территории туркменского правителя Кара Юсуфа, который попал к ним в руки.

Так впервые гнев Тимура обрушился на Баязида, и он обратился к нему (снова находившемуся в Европе) с письмом, требуя вернуть пленника. Гиббон цитирует персидского историка Шерефеддина: «В чем причина твоего высокомерия и безрассудства? — спрашивал Тимур султана. — Ты провел несколько сражений в лесах Анатолии: ничтожные трофеи». Далее он, один из главных поборников ислама, обращающийся к другому, пишет: «Ты одержал несколько побед над христианами в Европе; твой меч был благословлен апостолом Бога; и твое следование заповеди Корана в войне против неверных есть единственное соображение, которое удерживает нас от разрушения твоей страны, границы и оплота мусульманского мира». В заключение Тимур предупреждает: «Вовремя прояви мудрость; подумай; раскайся и предотврати удар грома нашего возмездия, которое все еще висит над твоей головой. Ты не больше чем муравей; зачем ты дразнишь слонов? Увы, они растопчут тебя под ногами».

Баязид предпочел отнестись к этому и последующему посланиям с презрением: «Твои армии бесчисленны, пусть так; но что такое стрелы твоих стремительных татар против ятаганов и боевых топоров моих непоколебимых и непобедимых янычар? Я буду охранять князей, которые искали моего покровительства. Ищи их в моих шатрах. — Он закончил послание оскорблением, более интимным по своему характеру: — Если я побегу от твоего оружия, пусть мои жены будут трижды отрешены от моего ложа; но если у тебя не хватает мужества встретиться со мной на поле битвы, желаю тебе снова принять своих жен после того, как они трижды окажутся в объятиях чужестранца».

Послания Тимура Баязиду, каким бы ни было их содержание, по форме были дипломатическими. Татарин следовал общепринятому обращению между двумя равными по положению людьми, ставя их имена рядом. Теперь Баязид намеренно отбросил всякую дипломатию, написав свое имя большими золотыми буквами, а имя Тимура — под ним маленькими черными буквами. На это явное рассчитанное двойное оскорбление, одновременно личное и дипломатическое, мог быть только один ответ.

Тимур немедленно занял поле напротив Сиваса. Сулейман, который располагал только небольшим отрядом конников, направил отцу, находившемуся в Фессалии, просьбу о подкреплении, но не получил ответа. Тогда он предпринял смелую вылазку, но, обнаружив, что противник имеет большое численное преимущество, ушел из города. Тимуру потребовалось восемнадцать дней, чтобы подорвать укрепления города и осуществить его захват, после чего он похоронил в крепостных рвах несколько тысяч наиболее стойких его защитников, которыми были армянские христиане. Затем, вместо того чтобы продолжать движение в Малую Азию, он направился на юг, захватив один за другим Алеппо, Дамаск и Багдад, который разрушил до основания, соорудив пирамиды из отрезанных голов его защитников. Только осенью 1401 года Тимур вернулся к границам Малой Азии. Здесь он остановился на зимний период, намереваясь решить, стоит или нет возобновлять атаку на Османскую империю.

Мехмед Завоеватель, которому было предначертано покорить Константинополь, был внуком Мехмеда I и сыном Мурада II. Его отец, Мурад, был просвещенным правителем, который за тридцатилетний период своего правления сумел завоевать привязанность и уважение османского народа. Он высоко чтил такие понятия, как честь и справедливость, искренность и простота, неустанно заботился о народном благосостоянии. Он был, по сути, мирным человеком. Но ему приходилось воевать из-за существования постоянных угроз войны. Мурад искал мира для своей страны, чтобы она смогла наконец обрести внутренний порядок и стабильность после десятилетия разброда, конец которому положил его отец. Он искал мира и для себя самого, страстно желая покоя, чтобы наслаждаться удовольствиями, не только чувственными, но также духовными. Стремясь реализовать эту сторону своей натуры, он дважды отказывался от трона в пользу своего юного сына. Но каждый раз его обязывали вернуться.

С самого начала правления Мурада его поискам мира мешали враги и в Европе, и в Азии, провоцируя султана на действия и пробуждая в нем наследственные инстинкты воинской доблести и мастерства. В то же время Мурад старался беречь своих солдат — когда это было возможно — и быть честным со своими врагами в переговорах и выполнении условий договоров.

Сначала с помощью янычар и при поддержке представителей улемы ему удалось подавить внутренний мятеж одного из претендентов на султанат, который еще во время правления его отца бежал к византийскому императору. Затем Мурад начал осаду Константинополя, впервые использовав пушки для обстрела городских стен, а также передвижные башни, из которых можно было их штурмовать. Однако греки защищали город с беспримерным героизмом, воодушевленным чудесным явлением Святой Девы, и Мурад из-за изменения обстановки в Азии был вынужден снять осаду, которая не возобновилась вплоть до восхождения на престол его сына. Тем временем после смерти Мануила Мурад подписал новый договор с его преемником, Иоанном VIII, в котором, по сути, содержался отказ от осады Константинополя, но при этом Византийская империя низводилась до крайней степени подчинения: за ней оставалась лишь небольшая территория, непосредственно примыкающая к стенам города.

Теперь Мурад был вынужден перебросить силы в Анатолию, где другой мятежник, его младший брат по имени Мустафа, выступил против него и где все вассальные князья подняли мятеж. Хотя за Мустафой стояли войска Карамана, он был стремительно разбит и повешен. Его восстание Мустафы было работой «Великого Карамана», мятежного вассала, захотевшего оспорить власть у «Великого Турка». Еще дважды Караман пытался добиться своего, но оба раза терпел поражение, причем каждый раз Мурад даровал ему договор, по которому Караман сохранял свой вассальный статус и не включался в состав Османской империи. Тем временем Мурад взял под контроль остальные государства Западной Анатолии.

В Европе османам теперь противостояли две державы — Венгрия и Венеция, оспаривавшие у них право на остатки Византийской империи: венгры мечтали о панславянской империи, которая включала бы Константинополь, венецианцы стремились окончательно закрепить свое господство на море. Мураду пришлось принять против них меры, когда император продал Венецианской республике важный порт Салоники, бывший на протяжении многих лет яблоком раздора между османами и греками. В 1430 году Мурад атаковал и вскоре захватил город, подчинив его вместе с окрестностями Османской империи — это была значимая потеря для венецианцев. Султан удержал своих солдат от убийств жителей города, а в мирном договоре предоставил венецианцам право свободного передвижения и ведения морской торговли во всех его владениях. Он также позволил им сохранить за собой те острова и замки на Пелопоннесе, над которыми тогда развивалось знамя святого Марка.

Дух венгерской агрессии на Балканах вновь возродился после смерти в 1437 году короля Сигизмунда, не имевшего наследника по мужской линии, в результате чего династия перестала существовать. Желая во что бы то ни стало закрепить владение территорией к югу от Дуная и тем самым усилить контроль османов над Сербией, Мурад в следующем году захватил мощную крепость Смедерево, которую ранее разрешил сербам построить на Дунае, и изгнал деспота Георгия Бранковича, усиливающемуся влиянию которого он не доверял. Деспот стремился к союзу с венграми и требовал их помощи. После нескольких месяцев осады Мурад так и не сумел захватить Белград. Однако смерть Сигизмунда позволила ему закрепить свой контроль над Валахией и возобновить набеги через Дунай в Венгрию. В это время Венгрия, раздираемая внутренней междоусобицей в условиях безвластия, выбрала переход под польскую корону, монарх которой, Владислав III, стал править двумя странами. Его поддержал национальный герой Венгрии Хуньяди, военный лидер, ставший кошмаром для турок на следующие двадцать лет.

Хуньяди, иначе Ян Корвин Гуниади, которого турки прозвали Янко, имел благородные румынские корни, хотя и не вполне ясную родословную. Янко начал управлять от имени благодарного короля Владислава большой областью в Трансильвании и в конечном счете стал править собственно Венгрией. Для венгров и сербов он был романтическим Белым рыцарем, возглавляющим стремительные кавалерийские атаки в сияющих серебряных доспехах. Его героические ратные подвиги породили в восточной части христианского мира надежду на освобождение Венгрии от турок и на восстановление ее единства. Обороняя около двухсот миль южной границы Венгрии, Янко одержал ряд значимых побед над турецкими войсками, которые понесли серьезные потери. Одновременно он стимулировал религиозное рвение христиан, украшая церкви захваченными османскими флагами и трофеями. Полагают, что Хуньяди вполне мог быть родным сыном короля Сигизмунда, зачатым во время его отступления на родину после битвы под Никополем. Как бы то ни было, теперь он стремился повторить историю, организовав новый Крестовый поход, наподобие похода Сигизмунда, с целью выбить турок из Европы.

Не получив на этой стадии истории никакой поддержки со стороны Запада, кроме благословения папского легата кардинала Юлиана и его личного присутствия в войсках, Крестовый поход черпал свои силы только в Венгрии и Польше, а также впоследствии в присоединившейся к ним Валахии. Некоторую помощь оказали балканские народы — сербы, болгары, боснийцы и албанцы. Тем не менее новому Крестовому походу сопутствовал успех. Переправившись в 1443 году через Дунай, крестоносцы захватили Ниш, нанеся большой урон его турецкому гарнизону, восстановили власть деспота Георгия Бранковича в его сербских владениях, заняли Софию. А затем, в условиях зимней стужи, совершили переход через покрытый снегом и скованный льдом Балканский горный хребет, чтобы выйти к лежащей за ним Фракийской равнине.

Продвижение крестоносцев через перевалы турки нередко блокировали обломками скал, а в одном месте склоны гор всю ночь поливали водой, превратившей тропы и стены в лед. Этот поход крестоносцев был военным подвигом, почти не имевшим параллелей в истории. Но в итоге после победы в день Рождества Христова они были сломлены непогодой, ставшей причиной проблем со снабжением, а также усилившимся давлением со стороны турок, так что Хуньяди приказал отступить в Буду. Его солдаты, измотанные холодом, исхудавшие до состояния скелетов из-за голода, в конце концов добрались туда и, ведомые королем Владиславом, прошли по городу в пешем строю, распевая христианские гимны и потрясая турецкими знаменами. Венгерский народ встретил их с восторгом, и в кафедральном соборе была проведена торжественная служба, чтобы возблагодарить Всевышнего за помощь в минуту крайней опасности.

Мурад, мирный человек, воздержался от преследования войск крестоносцев за Дунаем. В Сегеде он заключил десятилетнее перемирие, по которому Сербия и Валахия были, по существу, освобождены от зависимости от Османской империи, в то время как венгры согласились не переходить Дунай и не претендовать на Болгарию. Владислав и Мурад скрепили договор клятвой, христианин — на Евангелии, а мусульманин — на Коране.

В пределах границ империи Мурад, восстановив единство Османского государства, предпринял конструктивные шаги к созданию сильного централизованного правительства. Он увеличил численность и расширил сферу деятельности корпуса янычар, ставшего его главным инструментом. В этот корпус теперь набирались не только юноши, захваченные в бою, но молодые люди из местного христианского населения в различных провинциях страны. Достигнув численности семь тысяч человек, янычары теперь считались опорой государственности и поддерживались даже сипахами, личной кавалерией султана и корпусом военных чиновников — все они имели рабское происхождение. Стремясь возместить ущерб из-за поражения Баязида, Мурад старался заложить прочный фундамент, на котором династия Мурада II могла бы строить свое будущее.

Тогда султан впервые стал подумывать об уходе от государственных забот в уединение своего азиатского дворца в Магнесии. Готовясь к этому шагу, Мурад вызвал в Адрианополь своего двенадцатилетнего сына Мехмеда, чтобы тот служил в качестве губернатора под надзором великого визиря Халила Чандарлы-паши. Этот шаг вызвал опасения Халила и других визирей, полагавших, что мальчик, пусть смышленый и не по годам развитой, все же еще не созрел для управления государством.

У христианских держав сложилось невысокое мнение о юном султане, теперь Мехмеде II. Оценивая его по провалам на заре карьеры, они все еще видели в Мехмеде неопытного юношу с сомнительным авторитетом, который едва ли мог что-либо добавить к завоеваниям своего отца. Однако Мехмед быстро превратился во влиятельное лицо. Коренастый, сильный и красивый, он держался с большим достоинством, неизменно был вежлив и сдержан с людьми. Он обладал орлиным профилем и проницательным взглядом, а характер имел холодный и скрытный. В результате окружавшие Мехмеда люди нередко испытывали неловкость, но его живой ум, неукротимая энергия и неослабевающее стремление к цели, желание достичь абсолютной власти неизменно вызывали уважение. В начале правления Мехмед пытался произвести впечатление человека миролюбивого.

«Мир был на его губах, — пишет Гиббон, — но война — в его сердце». Принимая иностранных посланников, он демонстрировал готовность подтвердить договоры своего отца — с венецианцами и генуэзцами, с Хуньяди, с Сербией, Валахией, Рагузой, островами Эгейского моря, рыцарями Родоса, даже с монашеской общиной горы Афон. Послы императора Константина сначала встретили со стороны султана дружественный прием и клятву уважать территорию Византии, а также обещание платить за содержание под арестом в Константинополе его родственника, претендента Орхана (который был внуком Баязида), из доходов некоторых греческих городов, расположенных в долине Струмы.

Однако следующие посланники в его лагерь в Малой Азии оказались недальновидными и заняли жесткую позицию, жалуясь, что обещанные деньги не были выплачены, и даже требуя увеличить сумму. Они позволяли себе при этом демонстрировать скрытую угрозу и намекнули султану, что претендента можно использовать. В ответ на это великий визирь Халил, знавший характер своего юного господина лучше, чем кто-либо другой, посчитал необходимым, как цитирует Гиббон, предупредить послов: «Вы, глупые и жалкие римляне, нам известны ваши замыслы, а вы даже не подозреваете о таящейся в них опасности для вас самих! Осторожного Амурата больше нет; его трон занят молодым завоевателем, которого не могут связать никакие законы и никакие препятствия не могут остановить… Зачем вы пытаетесь испугать нас тщетными и косвенными угрозами? Освободите беглеца Орхана, коронуйте его султаном Романии; позовите венгров из-за Дуная; восстановите против нас страны Запада; и будьте уверены, что вы только спровоцируете и ускорите свою гибель».

Султан успокоил посланников любезными словами. Но император дал повод султану не соблюдать его прежнюю клятву уважать территориальную целостность империи. В Адрианополе Мехмед приказал изгнать греков из городов Струмы и конфисковать их доходы. По возвращении в Малую Азию, переправившись через Босфор в его самом узком месте, напротив замка, построенного султаном Баязидом на азиатской стороне в Анадолу Хисары, он приказал построить новый замок на европейском берегу, расположив его напротив первого, что на территории Византии. Это гарантировало османам контроль над проливом и обеспечило базу для намеченной осады Константинополя.

Император немедленно направил своих послов с заявлением протеста против нарушения существующего договора, напомнив Мехмеду, что Баязид спросил разрешения императора, прежде чем построить собственный замок. Но султан презрительно отказался принять послов. Когда работа над крепостью началась, император направил других послов с дарами, продовольствием и напитками, чтобы просить защиты для греческих деревень на Босфоре. И снова султан проигнорировал их. Когда прибыло третье посольство, требуя гарантии, что строительство замка не является подготовкой к нападению на Константинополь, Мехмед бросил послов в тюрьму и отрубил им головы. Это было равносильно объявлению войны. С тех пор в Константинополе воцарился страх. «Это конец города, — жаловались люди, — конец нашего народа. Это дни Антихриста».

Зимой 1451 года Мехмед приказал собрать около пяти тысяч каменщиков и других рабочих из всех провинций империи. Люди султана повсюду реквизировали строительные материалы, а следующей весной были разрушены церкви и монастыри, чтобы расчистить территорию и окрестности, а также обеспечить каменщиков строительными материалами. Султан лично занимался планированием стен замка и весной прибыл на стройку, чтобы осуществлять надзор и ускорить строительные работы. За четыре с половиной месяца замок был возведен и назван Богаз Кесен, что означает «Разрезающий пролив» или «горло». Греки называли его Румели Хисары, или Замок Румской земли, в отличие от расположенного на противоположном берегу Анадолу Хисары — Анатолийского замка.

Строительные работы были завершены, и султан со своей армией подошел к стенам Константинополя, где провел три дня, осуществляя разведку оборонительных сооружений. Затем он вернулся на зиму ко двору в Адрианополь, оставив в замке гарнизон численностью пятьсот человек. Он приказал, чтобы каждое судно, следующее через пролив в любом направлении, спускало паруса и становилось перед замком на якорь для получения разрешения продолжать плавание и внесения платы за право прохода. В случае отказа судно следовало потопить замковой артиллерией, состоявшей из трех громадных пушек, установленных на башне у воды. Каждая пушка могла выстрелить каменным ядром весом 600 фунтов.

Эти орудия были работой венгерского инженера по имени Урбан, эксперта по литью металла. Сначала Урбан предложил свои услуги императору, но тот не смог оплатить его труд и материалы, в которых он нуждался. Поэтому инженер предложил свои услуги султану, заявив, что может изготовить пушку, способную сровнять с землей стены не только Византии, но и самого Вавилона. Мехмед, интересовавшийся каждым новым изобретением военной науки, был полон решимости оснастить свои войска наиболее современным из имеющегося оружия. Он постоянно изучал технические руководства по строительству современных крепостей и осадных машин, консультировался с иностранными экспертами по вооружению, которых приглашал к своему двору. Так что он немедленно нанял Урбана за самую высокую плату и в качестве первого испытания его мастерства приказал изготовить пушку для башни новой крепости Богаз Кесен, достаточно дальнобойную, чтобы контролировать Босфор. Готовое через три месяца орудие сразу подверглось проверке: венецианское судно, шедшее по проливу с грузом зерна по пути в Константинополь, отказалось остановиться и было — весьма эффектно! — потоплено прямым попаданием ядра.

Тогда Мехмед заказал Урбану изготовить в литейной Адрианополя другую пушку, в два раза большего размера. Когда она была готова к испытаниям, для ее обслуживания и транспортировки сформировали отряд в семьсот человек с пятнадцатью парами волов, которые с большим трудом смогли сдвинуть ее с места. Это гигантское орудие длиной более 26 футов и диаметром 8 дюймов было заряжено ядром весом 12 сотен фунтов. Окрестных жителей предупредили, чтобы они не пугались звука выстрела. Потом фитиль был подожжен, и орудие, установленное неподалеку от дворца султана, произвело выстрел. Его звук был слышен на 10 миль вокруг, а ядро пролетело около мили и зарылось в землю на глубину 6 футов.

Восхищенный успехом этих испытаний, султан приказал выровнять дорогу и укрепить мосты, чтобы весной пушку можно было перевезти к назначенному для нее месту у стен Константинополя. Тем временем в литейных султана шла отливка других пушек, но меньшего калибра. Таким образом он создавал артиллерию, стрелявшую с помощью черного пороха, какой еще не видел Восток, хотя на Западе она была известна уже на протяжении столетия. Против этих орудий каменные стены, построенные в раннее Средневековье, больше не могли служить надежным средством защиты.

На протяжении зимы 1452 года султан был полностью занят приготовлениями к осаде Константинополя. Не зная сна, он ночи напролет изучал чертежи оборонительных сооружений города, планируя направления атаки, позиции войск, места установки осадных машин, батарей, производства подкопов. Он мог за полночь, одетый как простой солдат, всего лишь с парой спутников, бродить по улицам Адрианополя, чтобы знать настроение народа и солдат. Если кто-либо осмеливался узнать султана и приветствовать его, Мехмед, безразличие которого к человеческой жизни уже давно вошло в поговорку, на месте убивал такого человека кинжалом. В одну из ночей, в предрассветные часы, Мехмед послал за великим визирем Халилом, который из предосторожности взял с собой блюдо с золотыми монетами. Когда его спросили, зачем он это сделал, Халил ответил, что в обычае слуг султана приносить с собой подарки, когда господин неожиданно вызывал их к себе. Мехмед отодвинул блюдо в сторону, сказав: «Я хочу только одного. Дай мне Константинополь». После этого он сообщил Халилу, что осада начнется в самое ближайшее время. Отпустив его, султан вновь вернулся к своим планам.

Армия, которую Мехмед собрал во Фракии из всех провинций своей империи, составила в конечном счете несколько сотен тысяч человек, включая двадцать тысяч нерегулярных войск. Ее ядро составляли двенадцать тысяч янычар. Султан лично позаботился о снаряжении армии, используя оружейные мастерские всей империи для изготовления нагрудных пластин, щитов и шлемов, дротиков, мечей и стрел, а его инженеры сооружали катапульты и стенобитные тараны. Против этой силы греки в Константинополе, население которого сократилось и составляло менее пятидесяти тысяч человек, могли выставить всего семь тысяч защитников. В это число входило около двух тысяч иностранцев, главным образом венецианцев и генуэзцев, которые объединились, чтобы помочь горожанам «ради чести Господа Бога и христианства», вместе с командами судов, находившихся в бухте Золотой Рог. С этим войском византийцам предстояло оборонять 14 миль городских стен. Более того, в их распоряжении были только легкие пушки.

Их воодушевило лишь своевременное прибытие генуэзского эксперта по обороне городов-крепостей Джованни Джустиниани, которого император назначил главнокомандующим и который немедленно при активной помощи населения приступил к работе по укреплению стен, расчистке рвов и улучшению обороны в целом. Были собраны все имеющиеся запасы оружия для его перераспределения туда, где оно требовалось больше всего. Испытывая нехватку не только в живой силе, но и в деньгах, император учредил фонд обороны, в который вносили пожертвования частные лица, монастыри и церкви. В церквях переплавляли серебряную утварь, чтобы чеканить монеты.

Султан прекрасно понимал причину неудач предшествующих осад Константинополя: город подвергался атакам только со стороны суши. Византийцам всегда приносило пользу господство на море, и они могли доставлять морем запасы воды. Турки же зависели от христианских судов для транспортировки своих войск из Азии. Поэтому, как отчетливо видел Мехмед, было жизненно необходимо собрать не только наземные, но и военно-морские силы. Этому вопросу он уделил самое пристальное внимание. И теперь осадный флот Мехмеда состоял не только из старых, но и из новых судов, быстро построенных на верфях Эгейских островов, и насчитывал около 125 кораблей различных размеров, наряду с различными вспомогательными судами.

Весной 1453 года эта армада под командованием болгарского адмирала вышла из Галлиполи в Мраморное море, и греки, к своему изумлению и ужасу, поняли, что турки обрели флот, который оказался в пять раз больше, чем их собственный. Султан собрал совет министров, чтобы обнародовать планы войны и получить санкцию на их реализацию, сумев убедить министров, что теперь османы господствуют на море. Он утверждал, что, несмотря на прошлые достижения, Османская империя никогда не будет в безопасности, пока не овладеет Константинополем. По ряду причин он был убежден, что город нельзя считать неприступным. Лично для него, заключил Мехмед, ясно одно: если он не сможет править империей, включающей Константинополь, то предпочел бы не править вовсе. Совет единогласно поддержал его.

Султан также получил поддержку духовенства. Армия султана верила, что сам Пророк Мухаммед отведет особое место в раю тому солдату, который первым ворвется в город. Разве Мухаммед не пророчил: «Они завоюют Константинию. Славой будут покрыты князь и армия, которые сделают это!» Султан сам часто заявлял, что будет именно этим князем, торжествующим над «неверными» во имя ислама.

Греки, со своей стороны, были очень встревожены дурными предзнаменованиями, преследовавшими их на протяжении всей долгой и суровой зимы: землетрясения, ливни, зарницы, кометы, наводнения. Все они, по их мнению, предвещали конец империи и приход Антихриста. В канун Рождества Христова в огромном храме Святой Софии прошла торжественная служба, на которой был провозглашен союз между греческой и латинской церковью, ранее согласованный во Флоренции. Но греческая конгрегация неохотно принимала этот факт, и лишь немногие греки были готовы войти в церковь, где служили только священники, поддержавшие союз.

С наступлением весны султан стал перебрасывать свою огромную армию через Фракию к стенам города, куда тяжелая артиллерия прибыла раньше, а он подошел с последним отрядом 2 апреля 1453 года, в понедельник Пасхальной недели. Мехмед поставил свой шатер, ставший штаб-квартирой, на возвышенности, напротив центральной части стен сухопутной стороны. Янычары стали лагерем вокруг него, и вблизи была оборудована огневая позиция с гигантским орудием и еще двумя — меньшего калибра. Император занял позицию прямо напротив позиции султана, у ворот Святого Романа, имея на флангах войска генуэзцев под командованием Джустиниани. Дабы продемонстрировать поддержку еще и христиан Венеции, он велел провести тысячу венецианских моряков, одетых в узнаваемую форму, по стенам, чтобы все турки могли их видеть.

Дипломатия не дала результата, и император написал султану: «Поскольку очевидно, что ты хочешь войны больше, чем мира, и я не могу удовлетворить тебя ни моими заверениями в искренности, ни моей готовностью клятвенно подтвердить лояльность, пусть будет так, как ты желаешь. Теперь я обращаюсь к Богу и взираю только на Него. Если Он пожелает, чтобы город стал твоим, кто сможет противиться этому? Если он дарует тебе желание мира, я буду только счастлив. Но я освобождаю тебя от всех твоих клятв и договоров со мной и закрываю ворота моей столицы. Я буду защищать свой народ до последней капли крови. Правь в согласии с Высшей Справедливостью, пока Бог не призовет нас обоих к Себе, чтобы рассудить».

Падение Константинополя потрясло западный христианский мир, став знамением рока. Сетования по поводу случившегося раздавались во всех странах, которые почти ничего не сделали, чтобы спасти город. Даже предпринятая в последний момент попытка помочь оказалась безрезультатной. Направленная к городу папская армада венецианских галер не смогла продвинуться дальше берегов Эгейского моря. Слишком поздно христиане осознали, что утратили последний бастион, за которым Запад так долго прятался и ссорился из-за пустяков в ложном ощущении безопасности. Теперь же случилась беда, угрожавшая всей западной цивилизации. Таковы эмоции, вызванные падением города. На деле Константинополь был утрачен еще столетие назад, и в любом случае в последний момент вряд ли что-то могло надолго отсрочить его падение. Тем не менее шок от случившегося для народов Запада был велик. Занятые своими местными заботами, они не смогли предусмотреть эту трагическую возможность, оставаясь слепыми к военным реалиям. Гарнизон, окруженный многократно превосходящей его по численности и оснащению современной армией в стенах средневекового города, обречен. Османская оккупация Юго-Восточной Европы изолировала столицу в географическом, политическом, экономическом, военном отношении, превратив ее из оплота христианства в простой аванпост Запада, в христианский остров посреди исламского океана.

Дата падения Константинополя — 29 мая 1453 года — сохранилась в исторических мифах как поворотный момент между Средними веками и современностью. Это справедливо только в символическом смысле. В буквальном понимании падение Константинополя было лишь одним среди многих факторов переходного процесса постепенных изменений. Эта дата на самом деле означала конец Византийской империи и день смерти ее последнего императора. Между тем на протяжении предшествующих 150 лет образующийся вакуум постепенно заполнялся новой империей, развивавшейся, благодаря сражавшимся на ее передовых рубежах воинам-гази, из Османского племенного государства. Призванная господствовать над обширными территориями в течение последующих 450 лет, Османская империя отныне обладала ключевым пунктом между континентами Европы и Азии.

С момента своего восшествия на престол Мехмед II видел себя наследником классической Римской империи и ее христианского преемника. Теперь завоевание Константинополя утвердило его в этой роли. Перед ним была Византия, которую следовало возродить в новом облике. В процессе обучения и приобретения опыта государственного управления Мехмед постепенно превратился в молодого человека с большими имперскими идеями и широким кругозором. Хорошо знающий историю, абсолютно уверенный в своей способности достичь и удержать абсолютную власть, Мехмед стремился повторить и даже превзойти в качестве мирового завоевателя достижения Александра Великого и цезарей. Как заверял критский историк Георгий Трапезундский, позже призванный ко двору султана: «Никто не сомневается, что вы являетесь императором римлян. Тот, кто законно владеет столицей империи, и есть император, а Константинополь — столица Римской империи». Он одновременно был римским императором, наследовавшим Августу и Константину, и падишахом, что по-персидски означает «тень (наместник) Бога на земле».

Если говорить о собственно турецких традициях, достигнув этой верховной власти, Мехмед воплотил всегдашнюю мечту ислама о мировом господстве, игнорируя право Запада на то, чтобы стать «сувереном двух земель и двух морей» — Румелии и Анатолии, Средиземного и Черного морей. Захватив Константинополь, султан преуспел там, где прежние халифы терпели неудачу. Почитаемый как величайший мусульманский властитель со времен первых четырех халифов, Мехмед выполнил священную миссию как наследник династии, которую он соединил с династиями великого исламского прошлого. Видя себя ханом, гази и кесарем в одном лице, универсальным властелином, олицетворяющим турецкие, исламские и византийские традиции, Мехмед должен был превратить Константинополь в центр одного моря и одной империи.

Он сам поставил перед собой задачу не разрушить Византийскую империю, а возродить ее к новой жизни по османскому образцу, одновременно восстанавливая имперскую славу столицы, которая теперь должна была называться Стамбул. Это название должно было отражать, по словам Пауля Виттека, «истинный образ того, что должно было стать фундаментальной чертой государства: соединение местных культурных традиций старой Византии, пусть уже и с восточными влияниями, с традициями старого ислама».

Это должна была быть империя под светским и религиозным управлением ислама. Но одновременно она должна была оставаться и многонациональной, как византийская, где все народы и все верования будут сосуществовать в порядке и гармонии. После гибели последнего императора церковь и государство больше не были объединены. Христианская церковь была отныне подчинена исламскому государству и обязана платить дань. Но в обмен на это ее община по-прежнему пользовалась свободой вероисповедания, сохраняла свои обряды и обычаи.

Такова была разработанная и введенная во всех мусульманских владениях система, определяющая статус религиозных меньшинств. Они были райя, буквально «ученики», организованные в миллеты, или народности, самоуправляемые общины, имеющие свои законы и обычаи во главе с религиозным наставником, ответственным перед центральной властью за управление и хорошее поведение его людей. Прецеденты для подобной системы в форме разнообразных патриархий восточных христиан были знакомы и по опыту бывших империй Арабского халифата и самой Османской империи, где православный патриарх Константинополя долгое время нес ответственность за общины — в Азии или в Европе, — жившие под управлением мусульман. Теперь это должно было стать общим правилом для всех христианских общин бывшей Византийской империи. Являясь покоренным народом, они не имели больших привилегий и максимальных политических свобод. Но даже при наличии некоторых ограничений одна только перспектива наслаждаться всеми преимуществами мира и процветания дорогого стоила, а возможности заниматься коммерческой деятельностью даже увеличились. Для этого Мехмед потребовал, чтобы бок о бок с представителями улемы, исламской духовной власти, в стенах Стамбула имелись резиденции патриарха греческой ортодоксальной церкви, армянского патриарха и главного иудейского раввина.

Завоеватель показал себя человеком, достаточно хорошо расположенным к греческому населению города. Именно греки представляли собой самую большую, самую богатую и наиболее культурную немусульманскую общину. Он отчетливо видел, что они могут стать ценным приобретением для его империи, поскольку имели способности к промышленности, торговле и морскому делу, которых не хватало туркам. Более того, он с большим уважением относился к накопленным греками знаниям. Мехмед основательно занимался изучением греческой истории. Возможно, даже в его венах текла греческая кровь — по материнской линии. Он проявлял особое уважение и заботу о своей мачехе, вдове Мурада, наполовину сербке, наполовину гречанке, госпоже Маре, которую после смерти мужа рассматривали в качестве возможной невесты императора Константина.

Поэтому Мехмед не терял время при выборе нового патриарха. Последний обладатель патриаршего трона бежал в 1451 году в Италию и, таким образом, считался отрекшимся. Выбор султана пал на монаха Геннадия, иначе Георгия Схолария — известного ученого. Геннадий возглавлял оппозицию греков союзу греческой ортодоксальной и Римско-католической церкви, предложенному в качестве последней попытки получить западную помощь для города. А значит, представлялось маловероятным, что он может плести интриги с западными христианами. Когда султан вызвал к себе Геннадия, оказалось, что тот был выдворен из своей монашеской кельи и стал рабом богатого турка, на которого произвела впечатление его ученость. Выкупленный у своего хозяина монах Геннадий был доставлен к Завоевателю, который отнесся к нему с большим почтением, убедил принять патриарший престол, а также обсудил с ним условия конституции, по которой надлежало жить общине православных христиан. Согласно конституции грекам предоставлялись такие гарантии, которые давали им, по крайней мере, относительную свободу вести свои дела, как религиозные, так и, в некоторой степени, гражданские, без вмешательства и без угрозы преследований. Назначение Геннадия было узаконено, согласно установившейся практике, Священным синодом по рекомендации султана.

В январе 1454 года Геннадий был введен в сан греческого патриарха под покровительством султана, взявшего на себя функции византийских императоров и выполнившего большую часть их традиционного церемониала. Султан лично преподнес Геннадию регалии сана — мантии, посох и новый позолоченный нагрудный крест из серебра взамен исчезнувшего старого. Затем султан напутствовал Геннадия словами: «Будь патриархом со счастливой судьбой и будь уверен в нашей дружбе, сохраняя все привилегии, которые имели все патриархи до тебя». Патриарх получил полную власть над миллетом Рума, Восточно-Римской (Византийской) общиной и церемониальный ранг паши с тремя бунчуками, сохраняя свой гражданский суд и тюрьму в греческом квартале Фанар. Поскольку церковь Святой Софии была превращена в мечеть, последующая церемония его посвящения в сан и возведения на престол была проведена в церкви Святых Апостолов, защищенной приказом Мехмеда от разрушения, чтобы использовать ее как церковь патриарха. После получения от султана щедрого дара золотом новый патриарх во главе процессии объехал город на великолепном белом коне, также подарке султана, а затем занял свою резиденцию на территории церкви Святых Апостолов.

Церковь Святых Апостолов была одной из нескольких христианских церквей, которая после завоевания использовалась для христианских богослужений, некоторые из них — в обмен на подчинение султану соответствующих приходов, другие храмы были переделаны в мечети. Церковь Святой Софии, став мечетью, сохранила свое название: в исламской форме как большая мечеть Айя-София, однако крест, венчающий ее купол, был заменен полумесяцем, указывающим в сторону Мекки, — традиционной эмблемой турок, знакомой по их знаменам и восходящей к их ранней истории. Впоследствии к нему была присоединена звезда. С самого начала завоеватель относился к храму Святой Софии, к которому пристроил минарет, с почтением, сохранив его замысловатые мозаики, вопреки запрету ислама на любое изображение человека в искусстве.

Новый патриарх, таким образом, имел стимул взирать на султана как на благодетеля и защитника Греческой православной церкви — в отличие от папы. Его власть и престиж были большими, чем у любого из его предшественников во времена поздней Византии, придавая ему почти что статус «греческого папы» и оправдывая популярный в то время лозунг «Лучше турки, чем латиняне!». Мехмед установил с Геннадием тесные дружеские отношения, часто вел с ним долгие беседы на богословские темы, а также подчеркивал стремление пополнить знания и проявлял интерес к христианской религии. По просьбе султана Геннадий написал историю ортодоксальной веры, которая была переведена на турецкий язык.

Это породило на Западе благочестивые надежды на то, что султан может в перспективе обратиться в христианство. После падения Константинополя известный итальянский грекофил Франческо Филфельфо написал завоевателю письмо, с просьбой освободить его тещу, итальянку, вдову греческого философа, плененную при нападении на город. Он адресовал султану самые изысканные комплименты и выражал свое пылкое желание, чтобы тот перешел в христианскую веру. Утверждают, что папа Николай V молился за обращение султана в христианство после соответствующих напутствий — после якобы имевшего место обмена письмами, в которых Мехмед, говоря о себе как о преемнике и мстителе за Гектора, намекал на такую возможность.

Позже — и это представляется более правдоподобным — папа Пий II, опасавшийся, как бы султан не стал приверженцем ортодоксальных доктрин, написал ему, подробно изложив высшую мудрость и истину католических догм, и предложил крещение, так чтобы султан под покровительством папы мог бы стать величайшим из христианских государей. В самом Константинополе греческий философ, Георгий Амирутци, подготовил для султана исследование, указывающее на общие корни ислама и христианства, предлагая объединить их в одну религию или хотя бы признать их родство.

Все это, конечно, не могло повлиять на султана, считавшего себя инструментом Аллаха и наследником халифов, то есть духовно и политически связанным с исламом. Тем не менее Мехмед обеспечил выживание ортодоксальной христианской цивилизации. Он всегда оставался терпимым к христианам и продолжал, как и его отец, набирать новобранцев из христиан, демонстрируя предпочтение им по сравнению с мусульманами старой школы, и в первую очередь теми, кто разделял широту его взглядов.

Военной задачей султана Мехмеда, после захвата столицы в качестве базы, обезопасившей его фланг и тыл, стала консолидация империи, а также расширение и окончательное установление ее границ. Со стороны моря он имел большую, хорошо укрепленную гавань с постоянно увеличивающимся флотом. На другом берегу Дарданелл, между Сестосом и Абидосом, была возведена новая крепость, чтобы контролировать пролив со стороны юга, подобно тому как Румели Хисары и Анадолу Хисары господствовали над ним с севера. Султан лично возглавлял свои армии, командовал военачальниками, не созывая военных советов, не доверяя никому планов использования своих отлично вымуштрованных армий, которые он каждый год собирал и из Азии, и из Европы. Как-то раз один из полководцев поинтересовался целью его следующей кампании, и султан ответил, что, если бы хоть один волос в его бороде знал о его намерениях, он вырвал бы его и бросил в огонь.

Мехмед унаследовал и врагов своего отца: Хуньяди в Венгрии, деспот Георгий Бранкович в Сербии, Скандербег — в Албании, венецианцы — в Греции и Эгейском море. Он методично поочередно выступил против каждого из них. Сразу после завоевания Константинополя, в 1454–1455 годах, его целью стала Сербия, буферное государство, за которое соперничали венгры и турки. Здесь он оккупировал большую часть княжества, которое его отец, Мурад, возродил после битвы под Варной, завладел его ценными серебряными рудниками и более тесно привязал к Османской империи. Но на пути к решительному наступлению османов в Венгрию все еще оставалось препятствие — город Белград на Дунае.

Полный решимости захватить город, чего не удалось сделать его отцу, Мехмед в 1456 году собрал хорошо вооруженную армию численностью около 150 тысяч человек и флотилию легких кораблей, которая поднялась вверх по Дунаю до Видина. На крупных кораблях доставляли тяжелую осадную артиллерию. Легкие орудия были отлиты в Сербии, главным образом мастерами, привезенными с Запада. Прочее вооружение, боеприпасы и продовольствие были доставлены сухопутным путем с помощью хорошо организованных караванов верблюдов и других вьючных животных. Стремясь заблокировать город со стороны Дуная, Мехмед разместил выше крепости по течению цепь из лодок, которая служила боновым заграждением. С берегов реки тяжелая артиллерия взяла под прицел западные стены крепости. Здесь в начале июня, когда начали созревать зерновые культуры, на вершине холма был поставлен шатер султана, вокруг и ниже которого разместились позиции янычар. Непоколебимо уверенный в себе после успешного захвата Константинополя, Мехмед не предвидел особых трудностей с Белградом.

В начале июля турецкая кавалерия разорила окрестности города и начался обстрел, продолжавшийся две недели и серьезно повредивший стены, но не нанесший заметных потерь обороняющимся. В это время ниже по течению Дуная неожиданно появилась эскадра речных судов Хуньяди, а его кавалерия расположилась вдоль берегов, чтобы не допустить подхода подкреплений и отрезать туркам путь к отступлению. Жестокая битва продолжалась пять часов. Турки оказали яростное сопротивление, и воды Дуная окрасились кровью. В конце концов венгры, имеющие более легкие и маневренные суда, прорвали цепь неповоротливых турецких кораблей с неопытными командами, рассеяли их, потопили две галеры вместе с командами и захватили четыре других со всем вооружением. Оставшиеся корабли турецкой флотилии, заваленные мертвыми и умирающими, попытались спастись бегством, но были сожжены по приказу султана, чтобы не допустить их попадания в руки врагов.

Победа венгров была полной. Теперь Хуньяди и пламенный монах-крестоносец Капистрано ввели войска в крепость, чтобы усилить и подбодрить осажденный гарнизон. Пробоины в стенах были спешно заделаны, орудия отремонтированы. Мехмед, взбешенный поражением на реке и вынужденный штурмовать крепость, лично повел янычар в решающую ночную атаку. В конце концов они пробились в нижнюю часть города, а отдельные группы пытались взобраться на стены, чтобы проникнуть внутрь цитадели. Хуньяди хитроумно увел свои войска от стен и приказал им спрятаться, пока янычары рыскали по пустынным улицам в поисках наживы. По заранее условленному сигналу боевые кличи венгров перекрыли их победные выкрики, и, прежде чем турки успели собраться вместе, они были окружены небольшими группами и по большей части истреблены.

Оставшиеся в живых бросились вон из крепости, но только для того, чтобы встретиться с еще более серьезной опасностью. Накануне ночью Хуньяди и Капистрано подготовили груды вязанок хвороста с ветками, пропитанными серой. Утром эти вязанки были подожжены и сброшены вниз, вслед отступающему врагу. Пламя занялось со всех сторон. Бесчисленное количество турок оказалось в ловушке без малейшего шанса спастись. Они сгорели во рвах, которые вскоре оказались заваленными грудами обуглившихся и изуродованных тел, а пытавшиеся спастись бегством все равно попадали в огонь. Отряды крестоносцев решительно бросились прямо на осадную артиллерию противника. Турки в беспорядке отступили, оставив орудия, и были отброшены вплоть до их третьей линии обороны, расположенной прямо перед лагерем султана. Мехмед, ослепленный яростью, устремился в гущу сражения. Он снес мечом голову одному крестоносцу, но получил ранение стрелой в бедро и был вынужден покинуть поле боя. Янычары в смятении разбежались. Взбешенный столь вопиющим отсутствием субординации, султан проклял их командира Хасан-агу, который лично бросился в бой и был убит на глазах у своего господина. С наступлением сумерек султан подал сигнал к отступлению, которое превратилось в беспорядочное бегство, и большое количество орудий, боеприпасов и провианта попало в руки противника.

Победа христиан вызвала ликование по всей Европе. Но вскоре после осады и Хуньяди, и Капистрано умерли от чумы, которая опустошила Белград и его окрестности. Пятью месяцами позже, в канун Рождества, скончался проживший долгую жизнь Георгий Бранкович. Сербия распалась на протурецкие и провенгерские части и погрузилась в династические и религиозные распри. Наконец после двух успешных кампаний туда вторгся Мехмед, и страна была присоединена к Османской империи, обеспечив туркам удобную базу для экспансии в северном направлении. Она оставалась в руках турок на протяжении следующих пяти веков.

В стремлении создать новую мировую исламскую империю Мехмед Завоеватель был озабочен не только тем, чтобы сплотить и расширить территорию Византии, но и создать на ее основе качественно новое государство, с новыми институтами — административными, правовыми, экономическими и социальными. Квазинезависимые открытые общества приграничных беев-гази, которые объединились со всеми своими различиями, чтобы заложить его основы, теперь были окончательно интегрированы в общественную и политическую структуру централизованного имперского государства.

По существу, это была военная теократия, как и Византия, представлявшая принцип «правления Бога». Над ней при посредстве высокоорганизованной бюрократии султан должен был осуществлять абсолютную власть. Задача Мехмеда, как он себе ее представлял, заключалась в устранении или, по меньшей мере, трансформировании и подчинении своему контролю каждого элемента, который мог бы угрожать или соперничать с его личной властью. Как властитель, назначенный Богом, править мог он, и только он один. Чтобы гарантировать своей династии сохранение навсегда этого божественного полновластия, он узаконил практику братоубийства, которая и так уже преобладала в его империи: «Ради благополучия государства один из моих сыновей, которому Бог дарует султанат, может на законных основаниях предать своих братьев смерти. Это право одобряется большинством правоведов».

Великий визирь султана, в отличие от визирей предыдущих правителей, был его управляющим, послушным исполнителем приказов суверена. Хотя он не мог принимать решения по государственным делам, великий визирь в рамках своих полномочий пользовался более широкой властью, чем его предшественники. До сих пор султан всегда лично председательствовал на заседаниях Государственного совета — дивана, который был так назван по месту, на котором он сидел, как веками сидели в шатрах его предки-кочевники. Но Мехмед в ходе своего правления передал эту привилегию великому визирю, перестав часто посещать заседания дивана, но наблюдал за ними, оставаясь невидимым, из расположенного над залом заседаний зарешеченного помещения, называвшегося «Глаз султана». Так поступали и его преемники.

Говорят, что изменение системы явилось результатом случая, когда одетый в лохмотья туркоман случайно забрел на заседание дивана и спросил на грубом диалекте своего народа: «Ну и который из вас — счастливый император?» Султан был разъярен, и великий визирь убедил его, что в будущем, дабы избежать подобных оскорблений его священной особы, дела дивана должны находиться в руках одних только визирей. Так великий визирь фактически стал главой правительства, держателем государственной печати. Он обладал, как заместитель султана, большими светскими полномочиями, определяя ответственность для каждой ветви гражданской администрации, осуществляя контроль над назначением и работой чиновников.

Стройная система гражданской администрации, которой управлял великий визирь от имени своего господина, опиралась на четыре «столпа империи» — это понятие уходило корнями к четырем шестам шатров ранних османских правителей. Число «четыре», применительно к столпам, имело священный смысл, символизировавший также четырех ангелов, которые, согласно Корану, поддерживают трон; четырех соратников Пророка, которые стали четырьмя праведными халифами; четыре ветра небесных.

Первым столпом был сам великий визирь. Подобно другим высокопоставленным сановникам, он носил почетный титул паши, буквально означавший «нога султана» — примерно так же приближенные монарха среди древних персов именовались его глазами и руками. Великий визирь пользовался особым отличием — ему было разрешено демонстрировать в качестве регалий паши пять бунчуков, тогда как три других визиря, подчиненные ему, имели только три бунчука. Эта эмблема появилась еще во времена наездников-кочевников в турецких степях. В трех областях государственного управления эти министры, хотя и обладали автономией в пределах своих полномочий, касавшихся соответственно общих, правовых и финансовых вопросов, были подотчетны непосредственно султану.

Второй столп объединял ответственных за отправление правосудия — двух кадиаскеров, армейских судей, в обязанности которых входило назначение других судей, одного для Анатолии и другого для Румелии. Третий столп образовывали дефтердары — счетоводы или бухгалтеры, четыре казначея государственной казны, отвечавшие за финансовое и фискальное управление. Четвертым и последним столпом были нишанджи, канцлеры и государственные секретари, которые готовили эдикты султана и ставили на них оттиск его подписи, тугру или нишан, в качестве его печати. Наконец, имелись еще аги, командиры, или офицеры, разделенные на два класса — внешние, выполнявшие военную функцию, как ага янычар, и внутренние, относившиеся исключительно ко двору султана.

Эта система, модифицированная и дополненная Завоевателем, была кодифицирована в Канун-наме, книге, название которой произошло от греческого слова kanon и арабского kanun. Эта Книга законов была составлена к концу правления Мехмеда по его указанию. Она содержала описание иерархии государства, его обычаев и церемоний, обязанностей и институтов, доходов и штрафов, которые государство было уполномочено вводить.

Канун-наме отражала не мусульманские, а турецкие традиции государственности. Османская империя, как и другие мусульманские державы, традиционно управлялась согласно господствующему Корану, священному, или шариатскому, закону. Но по мере того как империя увеличивалась в размерах и становилась более сложной, возникла необходимость дополнить кораническое право государственным, расширив его положения и адаптируя их к меняющимся условиям. Мурад I положил начало этим изменениям, а Мурад II продолжил. Новое столетие, принесшее множество новых административных функций и проблем, сделало необходимой новую кодификацию Мехмеда II, которая в последующие века была расширена и, в свою очередь, заменена новыми сводами законов. Они включали постановления и распоряжения самого султана, которые он, согласно османской традиции, будучи падишахом, то есть сюзереном империи, имел абсолютное право принимать без вмешательства высших лиц исламского правового истеблишмента. Но за рамками положений этого государственного закона, известного как урфи, то есть дополнительный, султан продолжал придерживаться обязательных ограничений закона шариата, основанного на первичных исламских источниках — Коране, записанном слове Бога; Сунне, или мусульманском священном предании; и откровениях первых четырех великих халифов. Его имперские эдикты, или хатти-шерифы, считались второстепенными (нижестоящими), и любой важный политический акт султана предполагал предварительное одобрение фетвой (правовым мнением) главного муфтия, ведущего авторитета в области исламского права.

Канун-наме описывала также обычаи и формальности двора султана, которые в своей жесткой иерархичности, помпезности, роскоши и замысловатом церемониале во многом повторяли византийскую модель — особенно это касалось «порядка церемоний», заложенного в X веке Константином Порфирогенетом (Багрянородным). В первую очередь, речь шла об изъявлениях покорности, которых султан, как и византийские императоры, требовал от иностранных послов. Традиционный возглас приветствия султану напоминал приветствие базилевсу (василевсу). Этот титул имели византийские императоры, и подданные считались их рабами. Византийские хроники действительно все еще называли султана базилевсом — исламским базилевсом.

Как и в Византии, такие вопросы, как дворцовая церемония, одежда и этикет, были изложены в мельчайших подробностях. Мехмед, со своей стороны, определил, что ранг и обязанности каждого дворцового чиновника должны быть узнаваемы по цветам одежды. Визири, например, носили зеленые одежды, камергеры — ярко-красные. Что касается исламской иерархии, муфтии носили белые одежды, представители улемы — лиловые, муллы — небесно-голубые. Цвет обуви также имел значение. У государственных служащих она была зеленого цвета, у дворцовых чиновников — светло-красная. Помимо цвета, важным был и стиль костюма — покрой рукавов, применявшийся для отделки мех, но главное — форма тюрбана и бороды его обладателя. В исламском обществе головной убор имел особое символическое значение. Тюрбан был предназначен исключительно для мусульман. Предполагалось, что немусульмане, франки или греки, будут носить шапочки красного, черного или желтого цвета, а их обувь должна отличаться по цвету от обуви мусульман — туфли и сапоги греков, армян и евреев должны были быть черного, фиолетового и голубого цвета соответственно.

Лишь в одном случае Мехмед II отошел от традиций своих османских предков, отдав предпочтение примеру Византии. Раньше султаны были доступны для своих подданных и могли общаться с ними в относительно неформальной обстановке. Но с завоеваниями в Европе и под влиянием Византии пришла забота о священном характере личности суверена наряду с обычаем изоляции, уместным для величия, применительно не только к его гарему, который стал надежно охраняться евнухами, но и к самому султану. Мехмед уже отошел от практики своих предков, которые свободно делили стол со своими подданными, и даже от практики своего отца, Мурада II, который ограничил до десяти человек число тех, кто мог обслуживаться с ним за одним столом. Мехмед питался в одиночестве, издав декрет, «отлучивший» от монаршего стола всех визирей и других чиновников: «Это не моя воля, чтобы кому-то подавали на стол пищу вместе с моим императорским величеством, исключая тех, в ком течет королевская кровь».

В своем первом дворце, выстроенном на третьем холме, Мехмед не смог достичь достаточной изоляции, поскольку дворец был расположен за не вполне подходящими стенами, в квартале города, слишком населенном, чтобы можно было претендовать на должную отчужденность. Этот фактор повлиял на выбор места для нового дворца, Великого сераля, или Дворца Пушечных ворот. Его он начал строить в 1465 году в центре бывшего византийского Акрополя — на мысе, господствующем над местом слияния трех морей — Золотого Рога, Босфора и Мраморного моря, который стал известен как мыс Сераль. Планы строительства дворца, разработку которых доверили персидским, арабским и греческим архитекторам, были настолько грандиозны, что его завершение, как изначально предполагалось, потребовало бы двадцати пяти лет. Но благодаря исключительно высокому уровню оплаты труда, щедрому бакшишу, раздаваемому рабочим, и большой движущей силе личного контроля Мехмеда дворец был закончен в течение одной четвертой части намечавшегося срока. Внутри его высоких крепостных стен с тремя воротами и двумя внутренними дворами располагались бесчисленные здания, спроектированные большей частью в форме элегантных беседок. С каждой стороны (об этом пишет современник султана, греческий биограф Критовул) были «обширные и очень красивые сады, в которых росли все вообразимые растения и фрукты. Вода, свежая, чистая и пригодная к питью, лилась в изобилии с каждой стороны; стаи птиц, съедобных и певчих, гоготали и щебетали; везде бродили стада и домашних и диких животных». Тут в зимнее время между кампаниями султан скрывался от взглядов публики, появляясь на улицах города только в случае возникновения государственных дел и в сопровождении усиленной охраны.

Планируя этот новый Сераль, Мехмед намеревался создать новую модель придворной жизни турок на многие века вперед. Дворец был разделен на две основные секции — внешний двор, отведенный для официальных служб и кабинетов султана, включая помещение дивана, и внутренний двор, с тронным залом и апартаментами султана, помещениями для евнухов и пажей. Веком позже он превратился в Дом блаженства, отведенный под апартаменты женщин султана и, соответственно, включивший его гарем. Сам Мехмед предпочел расположить гарем в другом месте, в его прежнем дворце на третьем холме, который вместе с 370 евнухами остался таким образом центром его частного домохозяйства.

В Сераль вели трое последовательно расположенных ворот. Первые ворота, связывающие Сераль непосредственно с городом, назывались Имперскими воротами, или Баб-и-Хумайн. На них сохранилась надпись, сделанная в память его основателя: «Султан Мехмед. Тень и дух Бога среди людей, монарх этой земли, господин двух континентов и двух морей, востока и запада, покоритель города Константинополя». С ранних времен турки использовали дворцовые ворота для отправления закона и справедливости, и, возможно, именно эти ворота, традиционно повторяющие очертания величественного главного входа (портала) султанского шатра с четырьмя шестами, передали турецкому правительству название Порта, или, как впоследствии его стали именовать европейцы, Высокая (Блистательная) Порта.

Ага, или привратник, регулировавший сообщение между Сералем султана и внешним миром, был главой белых евнухов, контролировавших официальную часть дворца и персонал. Он, по сути, был церемониймейстером, а также доверенным лицом султана. Ему подчинялась целая иерархия других белых евнухов, выполнявших разные функции камергеров двора. Параллельно ему существовал начальник черных евнухов, ага, контролировавший тех, кто служил в помещениях для женщин, впоследствии переведенных внутрь Сераля. Использование евнухов, неизвестных ранним османским султанам, было обычаем, заимствованным у Византийской империи, которая в свою очередь позаимствовала его на Востоке. Поскольку ислам запрещал кастрацию, османы ввозили евнухов из христианских стран, в то время главным образом с Кавказа, при посредстве торговли, которая, как и торговля рабами, в основном находилась в руках евреев.

Главный белый евнух контролировал весь персонал двора султана, в то время состоявший примерно из 350 человек. Все они были бывшими христианами, как и все гражданские и большинство военных чиновников Османского государства, от великого визиря и его коллег-визирей до провинциальных губернаторов, владельцев фьефов, сборщиков налогов и исполнительных чиновников различных рангов. Все они входили в «Рабскую челядь» султана, прототипом которой был Сераль. Они были личными рабами своего хозяина и оставались таковыми на протяжении всей жизни, независимо от любого продвижения по службе и властных полномочий, которых они могли достичь. Это был продукт синтеза двух институтов, военного и гражданского. Он изначально произошел от девширме, или закона о наборе, который европейцы назвали «законом внесения дани детьми». На основании его был создан корпус янычар, после чего он развился и при Мураде II стал инструментом не только военного, но и гражданского управления. Мурад создал новый более эффективный правящий аппарат взамен старого, который унаследовал и, в свою очередь, усовершенствовал его сын.

Сила и значимость этой системы заключалась главным образом в том факте, что она не была наследственной, а значит, исключала формирование потомственной аристократии и знати, такой как старинные османские роды. Она предохраняла от политического соперничества абсолютную власть султана. Имелись основания утверждать, что, если бы рабами султана были мусульмане, они стали бы злоупотреблять этой привилегией. Их родственники в провинциях угнетали бы крестьянство, отказывались платить налоги, восставали против местных властей. «Но если христианские дети принимают ислам, они становятся ревностными в вере и врагами своих родственников». Иноземный гость Стамбула, барон Венцеслав Вратислав, позже выразился следующим образом: «Никогда… я не слышал, чтобы о каком-нибудь паше говорили, и не видел ни в Константинополе, ни во всей Турции, чтобы какой-либо паша был турком по рождению; напротив, паша всегда был похищенный, или захваченный в плен, или обращенный в турка».

Источником этой системы была дворцовая школа для пажей султана, расположенная в стенах Сераля. Ее целью были отбор и продвижение под контролем наследственного султана членов этого ненаследственного правящего класса с равными для всех возможностями, элиты, набранной единственно по принципу достоинств. Она действительно была призвана создать для Османского государства меритократию, уникальную для аристократического мира того времени. Стремлением султана Мехмеда было расширение и развитие этой школы, и последующая необходимость в больших площадях, возможно, повлияла на выбор им Сераля в качестве места для его нового дворца. Школа неизменно поддерживалась высоким уважением Мехмеда к образованию и использованию интеллекта и его пониманием потребности в просвещенных чиновниках, как гражданских, так и военных, по мере расширения империи. И под руководством султана она превратилась в крупную школу государственного управления, прекрасно организованную и функционирующую без перебоев.

На идею создания подобного инструмента для подготовки правящей элиты из его подданных — христиан по происхождению с самого начала повлияло осознание удивительной личной преданности его пажей, иными словами, их потенциальной ценности как силы, которая могла бы противостоять янычарам с их бунтарскими наклонностями. Она была нацелена на создание типа османского государственного служащего, который был бы одновременно воином, государственным чиновником и верным мусульманином и который должен был также стать, выражаясь словами итальянского автора XVI века, «литератором и джентльменом отточенной речи, глубокой учтивости и честной морали». Отныне и впредь, располагая таким многообещающим материалом, дворцовые школы готовили из среды своих питомцев четырех из каждых пяти великих визирей. Преуспевая на протяжении трех с половиной столетий на основе общих принципов, установленных Мехмедом, и еще полтора века на несколько измененной основе, они вносили жизненно важный и постоянный вклад в османскую историю.

Под административным контролем главного белого евнуха, при содействии Имперского казначейства, с одной стороны, и хозяйственной службы султанского двора, с другой, школа формировалась, в соответствии с возрастом учеников, из двух подготовительных школ и двух школ профессиональной подготовки. На раннем этапе ученики разделялись на тех, кто имеет высокий интеллект, и тех, кто склонен к работе руками. На всю подготовку отводилось четырнадцать лет, причем период ученичества длился семь-восемь лет. Большинство пажей после периода ученичества не становились личными слугами султана, а после предварительной подготовки назначались на младшие военные и правительственные посты. В более поздние годы своего правления Мехмед учредил третью школу профессионального обучения, Зал султанской опочивальни, в которой занимались примерно сорок пажей под началом четырех чиновников — оруженосца, конюшего, смотрителя гардероба и мастера тюрбанов. В каждой школе был свой первый чиновник, ответственный за порядок и дисциплину, и второй чиновник, управлявший хозяйством, наряду с библиотекарем, регистратором, казначеем и имамом, а также тремя муэдзинами. Много внимания уделялось индивидуальным способностям учеников, выявлению их инициативности и лидерских качеств. Ученики поощрялись к изучению выбранных ими предметов. Поощрения внутри дворцовой школы, как и в государственных учреждениях, опирались на жесткую систему, при которой пажи «награждались за малейшую услугу своему господину и наказывались за малейшую провинность».

Целью дворцовой школы, после создания возможностей для изучения Корана и ознакомления с принципами исламской теологии и права, было, по сути, гражданское образование, с акцентом скорее на мастерство государственного управления и военную науку, чем на религию. Ничего подобного не было в исламе. Несмотря на это, преподавательский состав привлекался в первую очередь из улемы, мусульманских «священников» и профессоров священного права. Но к ним Мехмед добавил учителей, ученых и писателей, взятых из лиц, принадлежавших к его двору. Благодаря им имелась возможность вести обучение по греческой и латинской модели, так что Османское государство даже сравнивали с Республикой Платона. В эту «республику» вскоре начали возвращаться византийские греки, бежавшие в Италию во время захвата Константинополя.

Учебный план дворцовой школы, идея которого принадлежала Мехмеду, сочетал в себе в равной мере гуманитарное образование, физическое воспитание, подготовку к физическому труду и профессиональное обучение. Гуманитарное образование включало изучение турецкого, арабского и персидского языков с акцентом на турецкий язык, которым при всех его сложностях нужно было досконально и быстро овладевать. Также велось глубокое изучение арабского алфавита, грамматики и синтаксиса, персидской литературы с ее поэзией и вниманием к рыцарству и романтизму. Преподавали историю Турции и математику — арифметику и, вероятно, геометрию. Ученики применяли на практике те искусства, ремесла и науки, к которым, по наблюдениям специалистов, имели наибольшие способности. Среди этих предметов была турецкая музыка, как военная, так и вокальная. Хор дворца устраивал для султана регулярные концерты, а также приветствовал его песней за полчаса до рассвета и через полтора часа после захода солнца и обращался к нему с музыкальными приветствиями по всем торжественным случаям.

Физическая подготовка состояла из гимнастических упражнений, помогающих пажам поддерживать отличное здоровье, силу и ловкость. Они занимались практически всеми видами спорта: стрельбой из лука, борьбой, фехтованием, метанием дротиков и ранней формой поло, с мячом, прикрепленным к шнуру. Большую важность имело искусство верховой езды, так как многие из пажей направлялись на службу в кавалерию, и, чтобы лучше соответствовать армии, они становились искусными не только в верховой езде, но и в других видах ратного мастерства.

Наконец, все, кроме янычар, осваивали на практике избранный ими вид деятельности или ремесла из числа преподававшихся в различных школах профессиональной подготовки. Сами султаны поступали так же. Мехмед II стал искусным садовником, посвящавшим значительную часть своего досуга уходу за дворцовыми садами, где он любил выращивать не только цветы и деревья, но и овощи. Существует предание, что он однажды вырастил гигантский огурец, которым особенно гордился, но тот исчез. В бешенстве он вспорол живот одному из садовников и обнаружил остатки огурца в его желудке. Селим I и Сулейман I были искусными ювелирами, Абдул-Хамид II — столяром-мебельщиком, умевшим изготавливать сложные инкрустации. Другие представители правящей династии занимались такими ремеслами, как вышивка, изготовление луков, заточка ножей и мечей. Пажи учились готовить напитки и любимые блюда султана, стирать льняные изделия, изготавливать тюрбаны, стричь волосы, брить, делать маникюр и исполнять различные функции в турецкой бане.

XVI веку было суждено увидеть величайшего из всех османских султанов, Сулеймана I, известного миру как Сулейман Великолепный, а его собственным подданным как Сулейман Законодатель. Правнуку Мехмеда II предстояло расширить Османскую империю и поднять ее выше, чем помышлял сам Завоеватель. Но пока еще порок братоубийства, присущий Османской династии, после смерти Мехмеда вырвался на свободу, положив начало продолжительному периоду борьбы между двумя его сыновьями, Баязидом II и его младшим братом принцем Джемом.

Султан Баязид, полная противоположность своему отцу, был миролюбивым человеком, вдумчивым ученым, мистиком в убеждениях, строгим в привычках и терпимым во взглядах, не стремившимся к завоеваниям. Современные писатели называли его «соблюдающим законы». Он был первым османским султаном, отказавшимся от практики обязательного личного руководства армиями на поле боя. Джем, напротив, будучи на двенадцать лет моложе, был человеком действия, увлекающимся и романтичным, сильным и храбрым, имеющим вкус к наслаждениям прелестями жизни. Он любил искусство и, живя среди поэтов, сам стал незаурядным поэтом. «В его руке, — писал биограф, — чаша Джамшида заменила печать Соломона, и с ним вместо барабана победы был слышен голос менестрелей».

После смерти Завоевателя Джем немедленно взялся за оружие и заявил свои претензии на трон, к чему благосклонно относился его отец. Однако порядок престолонаследия у османов постепенно стал зависеть от власти янычар, а они предпочли Баязида, как более явно выражающего традиции гази. Пользуясь поддержкой некоторых чиновников и народа, янычары резко выступили против последнего великого визиря Завоевателя, Караманлы Мехмед-паши, и его политики. Джем, который поддерживал его, был губернатором Карамана со столицей в Конье, расположенной ближе к Стамбулу, чем Амасья, где губернатором был Баязид. Но Баязид, при поддержке оппозиции, сумел первым достичь столицы. Здесь он обещал янычарам требуемые ими дары и уступки и таким образом гарантировал свое восхождение на трон.

Янычары, ожидая прибытия Баязида, захватили контроль над столицей и, сговорившись с некоторыми придворными, умертвили великого визиря, после чего пронесли его голову на копье по улицам города. Затем они перехватили и посадили на колья эмиссаров, которых визирь направил к Джему. В благодарность Баязид дал обещание отказаться от непопулярной практики девальвации денег, проводимой его отцом, и вернуть земли, которые тот отделил под фьефы, их частным владельцам и религиозным учреждениям. В общем, Баязид был склонен изменить политику отца и вернуться к политике деда — Мурада II.

Однако Джем был боец и не хотел сдаваться. Подняв знамя восстания против Баязида, при поддержке войска Карамана и туркоманских племен Тавра, он захватил Бурсу, где провозгласил себя султаном. В Бурсе Джем отчеканил собственные монеты, заставил читать публичную молитву в свою честь и правил восемнадцать дней. Он предложил своему брату разделить империю между ними, так чтобы Баязид правил в Европе, а Джем — в Азии. Но войска Баязида выступили против Джема под командованием Гедика Ахмед-паши, лучшего командира его отца и героя янычар, который ради этой цели отменил возобновление своей кампании против Италии из Албании.

Он нанес поражение Джему в двух последовательных кампаниях, всякий раз упуская возможность взять его в плен, но все же вынудил его удалиться в изгнание. Сначала Джем бежал от османов на территорию мамлюков, через Алеппо, Дамаск и Иерусалим в Каир, где его гостеприимно встретил и оказал покровительство Каитбай, мамлюкский султан Египта. Оттуда Джем совершил паломничество к святым местам Мекки и Медины. Вернувшись с помощью своего покровителя в Анатолию, он опять собрал вокруг себя сторонников в Карамане, но был вновь разбит, когда армия покинула его перед Ангорой. Ему пришлось бежать в Киликию.

Баязид, заняв примиренческую позицию, предложил Джему значительные доходы государства Караман, которым тот управлял, если брат добровольно удалится в Иерусалим. «Империя, — утверждал Баязид, — это невеста, которая не может быть поделена между соперниками». Но Джем предпочел искать покровительства у рыцарей ордена святого Иоанна Иерусалимского, госпитальеров на Родосе, где его принял с императорскими почестями Великий магистр д’Обюссон. Позднее был подписан договор, согласно которому Баязид выплачивал рыцарям ордена ежегодную сумму сорок пять тысяч золотых монет, столь долго, сколько его брат будет находиться под их опекой.

Хотя Джем вначале не полностью осознавал это, забота рыцарей о нем по существу была политической по своим мотивам. В руках христианского мира он был драгоценным заложником против османской агрессии. Его покровители, сначала во Франции, а затем в Ватикане и Риме, были на самом деле его тюремщиками, желавшими его использовать, выжидающими подходящего момента, чтобы спустить этого «брата Турка» с цепи на своего, теперь уже общего страшного врага. Он явился, чтобы быть использованным в качестве пешки в дипломатических интригах соперничавших христианских правителей. В конце концов он внезапно скончался в Неаполе, возможно отравленный, во что многие не без основания верили, папой Борджиа, назло королю франков и с молчаливого согласия его брата султана, который мог при необходимости сослаться на закон о братоубийстве как на правовое обоснование любого подобного преступления.

При всех своих миролюбивых намерениях Баязид, как до, так и после смерти Джема, оказался втянутым в маневры европейской дипломатии. В практику европейских государств вошло использование друг против друга в Италии угрозы османской поддержки. Османская империя была теперь фактором, с которым следовало считаться не только на суше, но и на Средиземном море. Баязид, исполненный решимости положить конец всем авантюрам крестоносцев, продолжал наращивать турецкий флот, как это вначале делал его отец. Стремясь с помощью программы массового строительства кораблей достичь господства своего флота на Средиземном море, он использовал флот для возобновления войны с Венецией, когда его наземные и морские силы последовательно овладели Лепанто, Модоном, Короном и Наварино в Греции. Баязид предложил помощь Милану и Неаполю, от монарха которых надеялся добиться уступки Отранто. Но пока Баязид не решился пересечь Адриатику, поскольку Венеция могла рассчитывать на военно-морскую поддержку французов, испанцев и португальцев.

В 1503 году между султаном, венецианцами и этими различными союзниками был подписан мирный договор, который главным образом подтвердил существующий статус-кво. Но война снизила морскую мощь Венеции к выгоде турецкого флота, который после этого стал осуществлять активные рейды не только на восточные, но и на западные берега Средиземноморья. Здесь их приветствовали, как «морских гази», мусульмане Испании и Северной Африки. В то же время Баязид в больших масштабах поощрял торговую и экономическую экспансию своей империи, выгодно торгуя с купцами итальянских государств и поощряя иммиграцию в свои владения новых групп евреев, которых в конце XV века изгоняли из Испании.

Появление в 1520 году у Османского султаната нового главы — Сулеймана совпало с поворотным моментом в истории европейской цивилизации. Мрак позднего Средневековья с его отмиравшими феодальными институтами уступал место золотому свету Ренессанса. Зрелые, цивилизованные государства набирали силу под властью молодых суверенов, обладавших выдающимися способностями. XVI век был веком Карла V и империи Габсбургов; Франциска I и дома Валуа во Франции; Генриха VIII и Тюдоров в Англии. Этим трем могущественным монархам теперь противостоял «второй Соломон», двадцатишестилетний султан Сулейман.

На Западе ему предстояло стать составной частью христианского баланса сил. На исламском Востоке Сулейману были предсказаны великие свершения. Десятый османский султан, правивший в начале X века хиджры, он был в глазах мусульман живым олицетворением благословенного числа десять — числа пальцев на руках и ногах человека; десяти чувств и десяти частей Корана и его вариантов; десяти заповедей Пятикнижия; десяти учеников Пророка, десяти небес исламского рая и десяти духов-хранителей, живущих в них. Восточная традиция утверждает, что в начале каждого века появляется великий человек, предназначенный для того, чтобы «взять его за рога», управлять им и стать его воплощением. Такой человек явился в лице Сулеймана — «самого совершенного из числа совершенных», следовательно, ангела небес.

После падения Константинополя и последующих завоеваний Мехмеда западные державы были вынуждены сделать серьезные выводы из продвижения турок-османов. Видя в нем постоянный источник для беспокойства, они готовились противостоять этому наступлению не только военными средствами, но и дипломатическими действиями. Угроза турецкой интервенции, слух о секретном альянсе турок служили полезным орудием дипломатии среди итальянских государств. В этот период религиозного брожения встречались люди, верившие, что турецкое вторжение станет Божьим наказанием за грехи Европы; существовали места, где «турецкие колокола» призывали верующих каждый день к покаянию и молитве. Легенды крестоносцев гласили, что турки-завоеватели дойдут до священного города Кельна, но здесь их вторжение будет отражено великой победой христианского императора — не папы — и их армии будут отброшены за Иерусалим. Когда Карл V стал императором Священной Римской империи, он был всенародно провозглашен, в этом контексте, защитником христианства.

Имперские владения Карла, благодаря сочетанию благоразумных браков и удачных смертей, простирались от Балтики до Средиземного моря, от Нидерландов, через Германию и Австрию, до Испании. Они включали также королевства Неаполя и Сицилии и плацдармы в Мексике и Перу. На унаследованных им австрийских землях за Альпами Карл столкнулся с реальной угрозой со стороны турок-османов, которая теперь, при Сулеймане, еще более возросла.

Хотя он понимал эту опасность, в это время ближайшим и самым активным врагом Карла был Франциск I из Франции, его соперник, потерпевший поражение в выборах претендента на мантию императора Священной Римской империи, с которым он вступил в войну вскоре после восхождения Сулеймана на престол. Честолюбивой мечтой Карла было объединение в Священную Римскую империю всего западного христианского мира под властью Габсбургов. Но Франция оставалась препятствием на пути осуществления мечты о европейских завоеваниях. Она разделяла его германские и испанские владения от его владений в Испании, мешала его замыслам в Северной Италии, где два монарха вели непрекращающиеся пограничные споры, и угрожала морским коммуникациям, от которых зависели его военная безопасность и процветание торговли. Таков был конфликт, разделявший две главные христианские державы, который часто превращал «неверных» из общего врага в потенциального и желанного союзника.

Это и предстояло обнаружить Франциску. Изначально проповедуя великий папский Крестовый поход против турок, он довольно скоро начал искать их поддержки, поскольку они имели общего врага в лице империи Габсбургов. Франциск делал это тайно и двулично, выковывая на основе их соответствующих политических интересов «святотатственный союз Лилии и Полумесяца», который он сначала скрывал от христианского мира, но который в конечном итоге просуществовал, с перерывами и превратностями, почти три сотни лет. Сулейман в нескольких случаях субсидировал Франциска. В 1533 году он послал ему сто тысяч золотых, чтобы помочь создать коалицию с участием английских и германских правителей против Карла. Двумя годами позже Франциск потребовал сумму в миллион дукатов. Венецианскому послу он признался, что видит в Османской империи единственную силу, гарантирующую общее существование европейских государств в противовес императору Габсбургу.

Когда Карл обвинил Франциска в промусульманских симпатиях, тот открыто пообещал присоединиться к Крестовому походу и сразу попытался оправдаться перед султаном через своего посланника в Стамбуле. Пояснения удовлетворили проницательного султана, который отлично понимал потребность французов в союзе с османами, да и сам стал полагаться на этот союз, как существенный элемент структуры своей внешней политики.

Таким образом, Сулейману в Европе XVI века была отведена уравновешивающая роль, которая усиливала в дипломатическом и военном отношении могущество и престиж Османской империи.

Как следовало растущей мировой державе, османы создали службу разведки для постоянного информирования властей о событиях и тенденциях в Западной Европе. Их главными информаторами были венецианцы, которые, несмотря на упадок как великой державы, на протяжении века постоянно участвовали в основных событиях и имели дипломатического представителя при дворе султана. Аналогичным образом они сообщали Западу о характере и деятельности Сулеймана.

Раннее описание нового султана дал венецианский посланник Бартоломео Контарини через несколько недель после его восхождения на трон: «Ему двадцать пять лет, он высокий, но жилистый, с приятным цветом лица. Его шея немного длиннее, чем обычно, лицо тонкое, нос орлиный. У него пробиваются усы и небольшая бородка; тем не менее у него приятная наружность, хотя кожа несколько бледна. Говорят, что он мудрый повелитель, любящий учиться, и все люди ждут хорошего от его правления».

Утвердив превосходство своего оружия в двух успешных кампаниях, юный Сулейман предпочел почивать на лаврах в течение трех летних сезонов, прежде чем приступить к третьей. Он занялся усовершенствованиями внутренней организации правительства: впервые после восхождения на престол посетил Адрианополь, где предался охотничьим забавам, затем озаботился египетским кризисом, где восстание турецкого губернатора Ахмед-паши, отказавшегося от своей верности султану, следовало подавить силой оружия. Командование войсками он доверил своему великому визирю Ибрагим-паше, который отбыл в Каир, чтобы восстановить порядок и реорганизовать администрацию провинции.

Но по возвращении из Эдирне в Стамбул султан столкнулся с бунтом янычар. Эти воинственные привилегированные пехотинцы рассчитывали на ежегодные военные кампании, чтобы не только удовлетворить свою жажду боя, но и обеспечить себе традиционные доходы от грабежей. Они негодовали по поводу затянувшегося бездействия султана. Янычары явно становились ощутимо более могущественными и отлично понимали это, поскольку теперь они составляли уже четверть постоянной армии султана. В военное время они были, как правило, преданными и верными слугами господина, хотя могли и не подчиниться его приказам, запрещающим разграбление захваченных городов, и при случае ограничивали его завоевания, протестуя против чрезмерно напряженных кампаний. Но в мирное время, изнывая от бездействия, не ощущая жесткой дисциплины, а наоборот, пребывая в относительной праздности, янычары становились по-настоящему опасными, особенно в периоды между смертью одного султана и восшествием на трон другого, которые они считали временем вольницы.

Весной 1525 года они начали мятеж, грабя таможни, еврейский квартал, дома высших чиновников и знати. Группа янычар даже ворвалась в апартаменты султана, который, говорят, убил троих собственной рукой, но был вынужден удалиться, когда остальные стали угрожать его жизни, наставив на него луки. Мятеж был подавлен с помощью казни их аги и нескольких офицеров, подозревавшихся в соучастии, а другие офицеры были уволены со своих постов. Солдаты были успокоены денежными выплатами, изрядно опустошившими османскую казну, и перспективой кампании в следующем году. Ибрагим-паша был отозван из Египта и назначен главнокомандующим вооруженными силами империи, став в армии вторым после султана. Армия собиралась для второго вторжения в Венгрию. Захват Белграда открывал для этого путь вверх по Дунаю.

Ибрагим-паша — одна из самых блестящих и могущественных фигур правления Сулеймана. Ему как раз исполнился тридцать один год. По происхождению он был греком из христиан, сыном моряка из Парги, что в Ионическом море. Он родился в том же году — и даже, по его утверждению, на той же неделе, — что и Сулейман. Захваченный еще ребенком турецкими корсарами, Ибрагим был продан в рабство вдове в Магнесии, которая дала ему хорошее образование и научила игре на музыкальных инструментах. В какой-то момент, в пору своей юности, он встретил Сулеймана, в то время наследника трона и губернатора Магнесии, который был очарован им и его талантами и сделал его своей собственностью. Ибрагим стал одним из личных пажей Сулеймана, затем его доверенным лицом и фаворитом.

После восхождения Сулеймана на трон молодой человек был назначен сначала на пост старшего сокольничего, затем последовательно занимал ряд постов при императорском дворе. Ибрагим сумел установить со своим хозяином необычайно тесные дружественные отношения, он ночевал в покоях Сулеймана, обедал с ним за одним столом, делил с ним досуг, обменивался записками через немых слуг. Сулейман, человек замкнутый по натуре, необщительный, молчаливый и склонный к проявлениям меланхолии, нуждался именно в таком доверительном друге, который сумел бы «выманить» его из внутреннего мира и с пониманием отнестись к его планам и идеям как суверена.

Под его покровительством Ибрагима женили, с подчеркнутой помпой и великолепием, на девушке, которую считали одной из сестер султана. Восхождение Ибрагима к власти было настолько стремительным, что вызвало даже у него самого некоторую тревогу. Будучи прекрасно осведомленным о причудливых судьбах чиновников при османском дворе, Ибрагим однажды зашел так далеко, что стал умолять Сулеймана не ставить его на слишком высокий пост, поскольку падение будет для него крахом. Говорят, в ответ Сулейман похвалил своего фаворита за скромность и поклялся, что Ибрагим не будет предан смерти, пока он правит, независимо от того, какие обвинения могут быть выдвинуты против него. Но, как заметил историк следующего века в свете дальнейших событий: «Положение властителей, которые являются людьми и подвержены переменам, и положение фаворитов, которые горды и неблагодарны, заставит Сулеймана не выполнить свое обещание, а Ибрагима — потерять веру и лояльность».

Мятеж янычар, возможно, ускорил решение Сулеймана начать поход в Венгрию. Но также на него оказало влияние поражение и пленение Франциска I императором — Габсбургом — в битве при Павии в 1525 году. Франциск из тюрьмы в Мадриде направил в Стамбул тайное письмо, спрятанное в подошве ботинка его посланника, прося султана об освобождении, путем кампании против Карла, который в ином случае станет «хозяином мира». Обращение совпадало с личными планами Сулеймана в момент, когда Венгрия, страна без патриотизма и фактически без друзей, более, чем когда-либо ранее, пребывала в беспорядке. Там царил раскол между «дворцовой партией» слабого короля Людовика II с его знатью, поддерживавшей императора, но получавшей небольшую поддержку от него и еще меньшую от Запада; и «национальной партией» Яноша Запольяи, губернатора и фактического правителя Трансильвании, с группой менее значительных магнатов; и притесняемым крестьянством, которое рассматривало турок как освободителей. Сулейман, таким образом, смог войти в страну как враг ее короля и императора и друг магнатов и крестьян.

После падения Белграда пограничные стычки турок и венгров продолжались непрерывно с переменным успехом. 23 апреля 1526 года султан, предварительно отдав приказ построить два моста через Саву и Драву — два притока Дуная, выступил в поход на запад с армией, насчитывавшей около ста тысяч человек. Из них приблизительно половину составляло ядро из регулярных войск, включавших пехоту (янычар), кавалерию (сипахов) — из наемных солдат либо владельцев фьефов — и артиллерию. Вторая половина — нерегулярное войско, также включавшее пехоту (азапов) и кавалерию (акынджи). Эти солдаты не получали жалованья, но жили за счет военной добычи. По большей части их использовали либо как «расходный материал» и располагали в первых рядах в начале наступления, либо отпускали в набеги, чтобы опустошить земли, в которые вторгались, и терроризировать их жителей. Все — регулярные, феодальные или нерегулярные войска, в лагере, или на марше, или в бою — были объединены под надзором и властью лично султана, высшего военачальника и правителя, которого можно было видеть в гуще своих сражающихся подданных, всегда вместе с министрами правительства вокруг него.

Погода, сопровождавшая кампанию, была суровой, с проливными дождями, грозами и градом, продолжавшимися большую часть лета. Реки часто становились непреодолимыми препятствиями из-за наводнений, потоки воды смывали дороги, мосты и шатры в лагерях. Поэтому движение было медленным, и прошло почти три месяца, прежде чем войска Сулеймана вошли в прямой контакт с силами противника. Их поддерживала Дунайская флотилия из нескольких сотен небольших кораблей, которую сдерживало сильное течение, из-за чего ей было трудно продвигаться параллельно с наземными войсками. Дисциплина, как обычно, была жесткой. В дневнике султана об этом походе 1526 года говорится: «10 мая. Солдат обезглавлен за то, что вытоптал посевы около деревни Кемаль. …11 мая. Двум солдатам, обвиненным в краже лошадей, отрублены головы». И далее: «5 июня. Два силяхдара (оруженосца) обезглавлены за то, что пустили своих лошадей пастись на неубранных полях». На протяжении всего похода Сулейман с полным доверием относился к Ибрагиму, который, какие бы трудности ни встретились, отправлялся вперед, чтобы разведать и подготовить путь. Так, по прибытии армии в Белград обнаружилось, что мосты через Саву уже наведены. Противник отступил на северный берег Дуная, оставив гарнизон на южном берегу в крепости Петервардейн. Сулейман приказал Ибрагиму захватить город и его цитадель, заверив, что «это будет всего лишь легкая закуска, чтобы он смог продержаться до завтрака в Вене». Ибрагим добился успеха после нескольких атак с решившей дело помощью двух мин, проделавших брешь в стенах цитадели. «Великий визирь, — записал в дневнике султан, — обезглавил 500 солдат гарнизона; еще 300 уведены в рабство».

Затем Сулейман и его армия двинулись в западном направлении вдоль реки к сильной стратегической линии реке Драве, где они ожидали обнаружить первые позиции венгров. Но турки были удивлены, увидев северный берег реки незащищенным. Нерешительные и медлительные с организацией снабжения войск в условиях, когда пограничные крепости одна за другой попадали в руки турок, венгры не смогли побороть взаимные подозрения и договориться о согласованном едином плане кампании. Поэтому жители Эссека, забытые на южном берегу, добровольно сдались султану, который после этого распорядился навести через реку понтонный мост. Эксперты, так утверждает Кемаль-паша-заде, турецкий историк этой кампании, оценили, что такая работа должна занять по крайней мере три месяца. Но «благодаря умелым приготовлениям и разумному энтузиазму великого визиря» она была закончена за три дня. Затем, когда армия перешла на другой берег, мост по приказу султана был разрушен, так что «при всех других перекрытых путях к отступлению его солдаты стояли твердо и непоколебимо на поле битвы, не имея помыслов о бегстве, возможность отступления не проявится даже в зеркале воображения, объятого страхом».

К этому моменту венгры сосредоточили свои войска на равнине Мохача, примерно в 30 милях к северу. Молодой король Людовик прибыл с армией всего лишь в четыре тысячи человек. Но к нему стало прибывать весьма разнородное подкрепление, и в конце концов общая численность его войск, включая поляков, германцев и богемцев, достигла двадцати пяти тысяч человек. Император, когда дело дошло до выделения войск для войны с турками, оказался в зависимости от ряда протестантских сеймов. Они не спешили выделять войска, даже противились этому, поскольку среди них были пацифистские элементы, которые видели принципиального врага не в султане, а в папе. В то же самое время они отличались удивительной быстротой, в собственных религиозных целях, извечного светского конфликта между Габсбургами и османами. В результате в 1521 году Вормский сейм отказался выделить помощь на оборону Белграда, а теперь, в 1526 году, Шпейерский сейм, после долгих размышлений, слишком поздно проголосовал за подкрепления для армии у Мохача.

На поле битвы наиболее проницательные из венгерских военачальников подняли вопрос о стратегическом отступлении в направлении Буды, приглашая тем самым турок последовать за ними и растянуть свои коммуникации, а также выигрывая по ходу дела за счет пополнения от армии Запольяи, в тот момент находившейся всего в нескольких днях пути, и от контингента богемцев, уже появившихся на западной границе. Но большинство венгров, самоуверенных и нетерпеливых, грезило о немедленной боевой славе. Ведомые воинственной мадьярской знатью, которая одновременно не верила королю и завидовала Запольяи, они шумно потребовали немедленного сражения — заняв наступательные позиции на месте. Их оказалось большинство, и сражение произошло на болотистой равнине, растянувшейся на 6 миль, к западу от Дуная — на месте, выбранном так, чтобы могла развернуться венгерская кавалерия, но дающем такие же преимущества более профессиональной и многочисленной кавалерии турок. Узнав об этом безрассудном решении, дальновидный и умный прелат предсказал, что «венгерская нация в день сражения будет иметь двадцать тысяч мучеников и было бы хорошо, чтобы папа их канонизировал».

Нетерпеливые как в тактике, так и в стратегии венгры начали сражение ненужной фронтальной атакой тяжеловооруженной кавалерии, ведомой лично королем Людовиком и нацеленной прямо в центр турецкой линии. При первых признаках успеха за ней последовало общее наступление всех венгерских войск. Однако турки, рассчитывая ввести противника в заблуждение и разгромить, спланировали свою оборону в глубину, разместив главную линию дальше к тылу, у склона холма, прикрывавшего ее сзади. В результате венгерская кавалерия, мчавшаяся вперед, столкнулась с основным ядром турецкой армии — янычарами, собравшимися вокруг султана и его знамени. Последовали яростные рукопашные схватки, и в один из моментов даже султан оказался в опасности, когда стрелы и копья ударили в его доспехи. Исход дела решила турецкая артиллерия, превосходившая противника и, как обычно, умело размещенная. Она тысячами косила венгров и дала туркам возможность окружить и разбить врага в центре, уничтожая и рассеивая противника до тех пор, пока оставшиеся в живых не бросились бежать в полном беспорядке на север и на восток. Битва была выиграна за полтора часа.

Король Венгрии погиб на поле боя, пытаясь бежать, раненный в голову. Его тело, опознанное по драгоценным камням на шлеме, было обнаружено в болоте, где под тяжестью собственных доспехов он утонул вместе со своей упавшей лошадью. Его королевство умерло вместе с ним, поскольку у него не было наследника. Погибла и большая часть мадьярской знати, а также восемь епископов. Утверждают, что Сулейман по-рыцарски выразил сожаление из-за смерти короля: «Пусть Аллах будет снисходителен к нему и накажет тех, кто обманул его неопытность: в мои желания не входило, чтобы он так окончил свой путь, едва познав сладость жизни и власти».

Скорее прагматичным, чем рыцарским был приказ султана не брать пленных. Перед его ярко-красным императорским шатром вскоре была сооружена пирамида из тысячи голов венгерской знати. 31 августа 1526 года, на следующий день после битвы, он записал в своем дневнике: «Султан, восседающий на золотом троне, принимает выражения почтения от своих визирей и беев; массовое убийство 2 тысяч пленных; льет проливной дождь». 2 сентября: «Убитые при Мохаче 2 тысячи венгерских пехотинцев и 4 тысячи кавалеристов преданы земле». После этого Мохач был сожжен, а окрестности опустошены отрядами акынджи. Не без основания «развалины Мохача», как до сих пор называют это место, считают «могилой венгерской нации». До сих пор, когда случается несчастье, венгр говорит: «Не важно, в Мохаче было потеряно больше».

После битвы при Мохаче, утвердившей превосходство Турции в сердце Европы на два столетия, организованное сопротивление венгров фактически сошло на нет. Янош Запольяи и его войска, которые могли повлиять на исход сражения, достигли Дуная на следующий день, но поспешили ретироваться, едва получив известие о поражении соотечественников. 10 сентября султан и его армия вошли в Буду. По пути туда султан записал: «4 сентября. Приказал убить всех крестьян в лагере. Исключение для женщин. Акынджи запрещено заниматься грабежами». Этот запрет они постоянно игнорировали, а султан не слишком на нем настаивал.

Город Буда был сожжен дотла. Сохранился только королевский дворец, где Сулейман устроил свою резиденцию. Здесь, в компании Ибрагима, он собрал коллекцию из дворцовых ценностей, которая была доставлена в Белград, а оттуда далее — в Стамбул. Эти богатства включали большую, известную всей Европе библиотеку Матиаша Корвина, вместе с тремя бронзовыми скульптурами из Италии, изображавшими Геркулеса, Диану и Аполлона. Однако наиболее ценными трофеями были две громадные пушки, которые Мехмед Завоеватель был вынужден бросить после неудавшейся осады Белграда и которые венгры с тех пор гордо демонстрировали как доказательство своего героизма.

Султан, погруженный теперь в удовольствия охоты — обычной и соколиной, музыки и дворцовых балов, тем временем размышлял, что же он будет делать с этой страной, которую покорил со столь неожиданной легкостью. Предполагалось, что он оккупирует Венгрию, оставит там свои гарнизоны и добавит ее к своей империи, как поступил с Белградом и Родосом. Но он пока предпочел довольствоваться плодами ограниченной победы. Его армия, по существу пригодная к ведению боевых действий только в летнее время, страдала от суровой, дождливой погоды долины Дуная. К тому же приближалась зима, и имевшиеся в его распоряжении людские ресурсы не были способны контролировать всю страну. Более того, присутствие султана требовалось в столице, чтобы разобраться с беспорядками в Анатолии, где надо было подавить восстания в Киликии и Карамане. Расстояние между Будой и Стамбулом было огромным. По словам историка Кемаль-паши-заде, «время, когда эта провинция будет присо единена к владениям ислама, еще не пришло. …И дело было отложено до более подходящего случая».

Поэтому Сулейман соорудил мост из лодок через Дунай к Пешту и после предания города огню повел свои войска домой вдоль левого берега реки.

Когда Сулейман в юности унаследовал османский трон, кардинал Уолси сказал о нем послу Венеции при дворе короля Генриха VIII: «Этому султану Сулейману двадцать шесть лет, и он не лишен и здравого смысла; следует опасаться, что он будет действовать как его отец». Дож написал своему послу: «Султан молод, очень силен и исключительно враждебен к христианству». Великий Турок, Синьор Турко для венецианцев, внушал правителям Западной Европы только страх и недоверие к себе, как «сильный и грозный враг» христианского мира.

За исключением подобных воинственных определений, поначалу мало что свидетельствовало о будущем величии Сулеймана. Но вскоре его военные кампании стали все более и более уравновешиваться дипломатическими сражениями. До этого иностранные представительства при дворе султана ограничивались главным образом венецианцами, которые со времени поражения, нанесенного им турками на море в начале века, и последовавшей за этим утратой превосходства в Средиземном море, «научились целовать руку, которую не удалось отрубить». Венеция, таким образом, развивала тесные дипломатические отношения с Портой, что считала крайне важным. Она часто направляла в Стамбул миссии и имела там постоянную ре зиденцию байло, министра, который обычно был человеком высшего круга. Венецианские дипломаты постоянно направляли дожу и его правительству донесения и тем самым косвенно помогали держать Европу в целом хорошо информированной относительно развития событий при дворе султана. Король Франциск I однажды сказал о них: «Из Константинополя не поступает ничего правдивого, кроме как через Венецию».

Но теперь зарубежные контакты и, таким образом, присутствие в городе влиятельных иностранцев возросли с прибытием новых миссий других держав — французов, венгров, хорватов и, главное, сопровождаемых свитами представителей короля Фердинанда и императора Карла V. Благодаря им, а также растущему числу иностранных путешественников и писателей христианский мир Запада постоянно открывал для себя новые подробности о Великом Турке, образе его жизни, институтах, с помощью которых он правил. Европейцы узнавали больше о характере его двора с изощренным церемониалом, о жизни его подданных с диковинными, но далеко не варварскими традициями, манерами и обычаями. Образ Сулеймана, который теперь увидел Запад, был, в сравнении с его османскими предками, образом цивилизованного монарха. Пусть пока еще в восточном, а не западном понимании. Было очевидно, что он поднял восточную цивилизацию, вышедшую из племенных, кочевых и религиозных истоков, на самую вершину. Он обогатил ее новыми пышными чертами и отнюдь не случайно получил на Западе прозвище Великолепный.

Повседневная жизнь Сулеймана во дворце, с утра до вечера, следовала ритуалу, сравнимому в его детальной точности с ритуалом французских королей в Версале. Когда султан утром вставал с кушетки, избранные из числа слуг должны были одеть его в кафтан, который он надевал лишь один раз, с двадцатью золотыми дукатами в одном кармане и тысячей серебряных монет в другом. И кафтан, и неизрасходованные монеты в конце дня становились «чаевыми» постельничего. Еду для трех его ежедневных трапез подносила ему длинная процессия пажей. Он съедал ее в одиночестве из превосходных фарфоровых и серебряных блюд, поставленных на низком серебряном столике, с подслащенной и ароматизированной водой (изредка вином) для питья, в присутствии стоящего рядом доктора в качестве меры предосторожности от возможного отравления.

Ночью султан спал на трех бархатных матрацах малинового цвета, одном из пуха и двух из хлопка, летом под простыней из тончайшей дорогой ткани, а зимой — завернувшись в мягчайший мех соболя или черной лисицы, а голова его покоилась на двух подушках с зелеными кисточками. Над его ложем возвышался золоченый балдахин, а вокруг было поставлено четыре высоких восковых свечи в серебряных подсвечниках, при которых на протяжении всей ночи находились четыре вооруженных стража, гасившие свечи с той стороны, в которую мог повернуться султан, и охранявшие его до пробуждения. Каждую ночь в качестве меры безопасности он спал в разных комнатах, по своему выбору, которые его постельничий должен был успеть приготовить. Большая часть его дня была занята официальными аудиенциями и консультациями с чиновниками. Но когда не было заседаний дивана, он мог посвятить время досугу, возможно читая «Книгу Александра» — легендарный отчет персидского писателя о подвигах великого завоевателя — или изучая религиозные и философские трактаты. Также он мог слушать музыку или веселиться, наблюдая за ужимками карликов и поединками борцов, а еще развлекаться остротами придворных шутов. Во второй половине дня, после сиесты на двух матрацах: одном — парчовом, шитом серебром, и другом — шитом золотом, он нередко переправлялся с избранным спутником через пролив на азиатский берег Босфора, чтобы отдохнуть там в садах. Дворец мог тоже предложить ему отдых и восстановление сил. Для этого существовал сад у третьего двора, где росли пальмы, кипарисы и лавровые деревья и стоял павильон со стеклянным куполом, по крыше которого в жаркое время струились каскады сверкающей воды.

Его развлечения на публике оправдывали репутацию поклонника великолепия. Когда, желая отвлечь внимание от своего первого поражения под Веной, он летом 1530 года устроил торжество обрезания пятерых своих сыновей, празднества длились три недели. Ипподром был превращен в город ярко драпированных шатров с величественным павильоном в центре, в котором султан восседал перед своим народом на троне с колоннами из лазурита. Над ним возвышался балдахин из золота, инкрустированный драгоценными камнями, всю землю вокруг покрывали мягкие дорогие ковры. Здесь же располагались шатры самых разнообразных расцветок, но всех превосходили яркостью захваченные павильоны властителей, потерпевших поражение от оружия османов. Помимо официальных церемоний с пышными процессиями и роскошными банкетами, ипподром предлагал множество развлечений для народа. Здесь проходили игры, турниры, учебные бои и показательные выступления конников. Еще людям предлагались танцы, концерты, театр теней, постановки батальных сцен и великих осад; цирковые представления с клоунами, фокусниками, обилием акробатов. Не обходилось без шипения, взрывов и каскадов фейерверков в ночном небе — и все это с размахом, доселе невиданным в городе.

Когда торжества закончились, Сулейман с гордостью спросил Ибрагима, чей праздник был лучше — этот, в честь его сыновей, или свадьба великого визиря. Ибрагим смутил султана, ответив: «Никогда не было праздника равного моей свадьбе». А затем продолжал: «О мой падишах, моя свадьба была удостоена чести присутствия Сулеймана, господина века, оплота ислама, владельца Мекки и Медины, господина Дамаска и Египта, халифа высоких врат и господина жилища Плеяд. Но на твой праздник кто мог прийти, равный тебе по положению?»

Четыре венецианских посланника, единственные представители Запада, как всегда, оказались усердными и старательными в наблюдениях и описаниях происходящего во время празднества. Самого Сулеймана описал один из них, Пьетро Брагадино, венецианский посланник: «Ему тридцать два года, у него смертельно бледное лицо с орлиным носом, длинная шея; нет внешних признаков физической силы, но его рука очень сильна, что я заметил, когда целовал ее. Говорят, он способен согнуть более жесткий лук, чем кто-либо другой. По натуре он меланхолик, большой любитель женщин, либерал, горд, вспыльчив и все же временами очень благодушен».

Со временем двор Сулеймана приобретал все большее дипломатическое значение, и венецианцев дополнили представители других держав, которые вели, ради Запада, записи своих наблюдений об Османской Турции и ее султане. Выдающимся среди них был Ожье Джиселин де Бусбек, выходец из фламандской знати, видный ученый и человек, имеющий богатый опыт, широкий и открытый кругозор, который начиная с 1554 года с небольшими перерывами был послом императора Карла V в Стамбуле. В серии подробных и ярких писем другу он дал Западу уникальную возможность получить свежий, объективный и личный взгляд на Сулеймана, его двор и народ. С самого начала Бусбек, человек Запада, доказал свою способность быстро оценить более цивилизованные аспекты незнакомого мира Востока. Вскоре после прибытия в Стамбул для занятия должности посла он писал о зале приемов султана в Амасье: «Иди со мной и брось взгляд над необъятной толпой голов в тюрбанах, свернутых в бесчисленные складки белейшего шелка, и ярких одеждах любого вида и оттенка, и везде блеск золота, серебра, пурпура, шелка и сатина… Более красивого зрелища моему взору еще никогда не представлялось. И даже посреди всей этой роскоши большая простота и экономия. Одежда на всех была одного покроя, каким бы ни был ранг одетого в нее; и никакой особой вышивки или бесполезной отделки, как это принято у нас… Что поразило меня как особенно заслуживающее похвалы в этом огромном скоплении людей, так это тишина и хорошая дисциплина. Не было никаких криков и говора, которые обычно исходят от скопления разных людей, никто не толпился. Каждый человек занимал отведенное ему место и вел себя самым спокойным образом».

Бусбек быстро различил принципы, присущие обществу, которое составляло двор Сулеймана, обществу, где высокая степень демократического равенства преобладала под правлением абсолютной автократии.

«Во всем этом огромном собрании ни один человек не обрел достоинства иначе, чем с помощью своих личных заслуг и храбрости; ни один не выделен из массы остальных своим происхождением, и почет оказывается каждому человеку соответственно характеру должности и обязанностей, которые он исполняет. Никакой борьбы за старшинство, каждый занимает место, предписанное ему, согласно особенностям функции, которую он выполняет. Султан лично назначает на все должности и места и, делая это, не обращает внимания на богатство или пустые претензии высшего общества и не принимает во внимание влияние или популярность, которыми может обладать кандидат. Он учитывает только заслуги и тщательно изучает характер, прирожденные способности и наклонности каждого. Таким образом, каждый человек вознаграждается соответственно своим заслугам и должности занимают люди, способные выполнять требуемые функции».

Султан дал Бусбеку аудиенцию, «сидя на низкой софе, не выше одного фута от пола, покрытой многими покрывалами и усыпанной диванными подушечками, расшитыми изысканными орнаментами. Рядом с ним лежали его лук и стрелы. Выражение его лица… было каким угодно, только не улыбчивым, и отличалось суровостью, хотя и мрачной, но исполненной величия. По прибытии нас привел к нему его камергер… После церемониального целования руки султана нас подвели к стене, находившейся позади него, так чтобы мы не могли повернуться к нему спиной».

Далее Бусбек излагает цель своей миссии, заключавшейся в том, чтобы убедить турок прекратить набеги на Венгрию. Это вежливое требование и сопровождавшие его аргументы не отвечали политике султана, лицо которого «приняло презрительное выражение». Он только коротко молвил «Ну, ну», отпустив посланников императора к месту их пребывания. Бусбек не был удивлен прохладным отношением султана к его петиции. Такова была обычная практика Сулеймана — принимая иностранных послов, проводить четкое разграничение между представителями дружественных стран, таких как Венеция или Франция, и теми, кто представлял страну, считающуюся враждебной.

Прибытие Бусбека ко двору султана совпало с приездом пользовавшегося большим расположением посла Персии, привезшего великолепные подарки, просьба которого о мире была немедленно удовлетворена. «Ни одна из возможных почестей в отношении перса не была пропущена, — писал Бусбек, — так что у нас не могло возникнуть ни малейших сомнений относительно подлинности мира, заключенного с ним… Во всех делах… турки отличаются привычкой к крайностям, будь то воздаяние должного друзьям или демонстрация презрения и унижения врагов». Мир с Персией был ратифицирован, а Бусбек смог добиться всего лишь перемирия сроком на шесть месяцев. Поэтому он предпочел отправиться домой в Вену с письмом от султана и, возможно, вернуться с ответом. Вновь удостоенный чести быть принятым султаном, Бусбек писал: «Я был облачен в два богато расшитых халата, доходивших мне до лодыжек, — я должен был их надеть. Мои помощники также получили в подарок шелковые халаты разных расцветок и, облачившись в них, сопровождали меня. Я, таким образом, прошествовал в величавой процессии, как если бы собирался сыграть роль Агамемнона или похожего на него героя в трагедии, и попрощался с султаном после получения его послания, завернутого в шитую золотом ткань».

Он и его свита отбыли без официального завтрака, обычно предлагаемого отъезжающим послам, потому что «это делается, только если они дружественные, а наши отношения еще не были поставлены на мирную основу».

Стиль дипломатии Сулеймана менялся в тесном согласии с Ибрагим-пашой, который оставался его великим визирем вплоть до отлучения от власти в 1536 году. Этим назначением султан подготовил новую почву, выбрав своим главным министром не какого-нибудь армейского судью или провинциального губернатора из официальной иерархии, как это в основном делали его предшественники, а фаворита из своего собственного двора, о деловых качествах которого мог судить на основании личного опыта общения. Тем самым Сулейман создал важный прецедент, хороший или плохой — как посмотреть, для своих преемников в султанате. Статус и влияние Ибрагима среди иностранных правителей и их послов, несомненно усиленные изначально его греческим христианским происхождением, были таковы, что и Франциск, и Фердинанд писали письма ему лично и всем без исключения послам, едущим в Константинополь, неизменно рекомендовалось прежде всего встретиться с Ибрагим-пашой.

Венецианцы, давшие ему прозвище Ибрагим Великолепный, были склонны принимать за истину похвальбу Ибрагима, что он якобы может заставить султана делать то, что хочет он, его хвастливое утверждение, что «это я, кто правит». Сарказм и презрение, запугивание и бахвальство, напыщенность и неприступность — все это было просто уловками в дипломатическом арсенале Ибрагима, предназначенными произвести впечатление, выбить почву из-под ног и запугать послов враждебных государств. Искусство манипулирования ими в контексте османской победы и европейских мирных инициатив требовало скорее сурового, чем мягкого подхода. Сулейман вроде бы никогда и не возражал против наглых претензий своего визиря. Высокомерие Ибрагима соответствовало собственной надменности султана, вынужденного в силу занимаемого положения скрывать это за маской сдержанности и отстраненности. Эти двое, Сулейман и Ибрагим, по сути удачно дополняли один другого. Внешняя политика Сулеймана в долгосрочной перспективе была направлена на расширение своей власти в Европе за счет Габсбургов и в союзе с Францией. Ибрагим дополнял ее тактическими приемами решения более срочных проблем, а главное — своим собственным пониманием Европы, идеи которой, находящиеся вне сферы его хозяина, он открывал для него. Так в этот важный момент османской истории он способствовал установлению дипломатических отношений с Западом и, следовательно, развитию нового отношения европейцев к Османской империи.

Заключительным достижением Ибрагима было проведение переговоров, составление и подписание в 1535 году договора с его «добрым другом» Франциском I. Это позволило французам торговать на всей территории Османской империи, уплачивая султану такие же пошлины, какие уплачивали сами турки. Турки, в свою очередь, могли пользоваться аналогичными привилегиями во Франции. Договор признавал действующей в империи юрисдикцию французских консульских судов с обязательством для турок исполнять предписания консульств, в случае необходимости даже силой. Он предоставлял французам в Османской империи полную религиозную свободу с правом держать охрану в святых местах и на деле был равнозначен протекторату французов над всеми католиками Леванта. Он положил конец торговому превосходству Венеции в Средиземноморье и обязал все корабли христиан, за исключением кораблей венецианцев, нести французский флаг в качестве гарантии защиты.

Этот договор имел важное значение, поскольку положил начало системе привилегий иностранным державам, известной как капитуляция. Умело оговоренный французами и допускающий обмен постоянными послами между двумя странами, договор позволил Франции стать и долгое время оставаться страной преобладающего иностранного влияния в Блистательной Порте. Франко-турецкий союз действительно мог под прикрытием торгового сотрудничества стабилизировать в пользу султана европейский баланс политических и военных сил между королем и императором, ось которого теперь смещалась в Средиземноморье. Но, предоставляя иностранной державе признанный статус, как таковой, в пределах границ империи, этот союз создал прецедент, чреватый проблемами на века вперед. Между тем это был последний дипломатический акт Ибрагима. Его падение было уже близко.

Теперь султану Сулейману предстояло изменить сферу своей оперативной стратегии. До предела растянув свои ресурсы под стенами Вены, он больше не замышлял территориальной экспансии в Центральную Европу. Сулейман ограничился стабильными владениями империи в Юго-Восточной Европе, которые ныне простирались далеко на север от Дуная, включая значительную часть Венгрии, но немного не доходили до границ Австрии. В своих сухопутных операциях султан отвернулся от Европы, чтобы продолжить экспансию в Азии, где ему предстояло провести три продолжительные кампании против Персии. Его военные действия против Габсбургов, все еще имевшие целью противостояние «королю Испании», продолжались столь же целеустремленно, как и раньше, но в другой стихии, а именно в Средиземном море, на котором флот османов, построенный на фундаменте, ранее заложенном Мехмедом Завоевателем, скоро начал господствовать.

До сих пор император не осмеливался входить в Восточное Средиземноморье, а султан не пытался проникнуть в Западное. Но теперь Сулейман намеревался встретить императора в его территориальных водах — в районе Италии, Сицилии и Испании. Благодаря великим мореплавателям и их недавним открытиям океан в мире XVI века шел на смену степям в качестве главного средства мировых сообщений. В коммерции турки, насколько это было возможно, все еще придерживались традиционных наземных маршрутов, сходившихся из далеких уголков Османской империи к неуязвимой гавани Стамбула. Но теперь, когда морские пути сменили или дополнили их, туркам пришлось адаптироваться к этой перемене. Гази Азиатского континента превратились в гази Средиземного моря.

Время для этого было самым подходящим. За падением халифа Фатимидов последовал упадок зависимых от него мусульманских династий. В результате берберское побережье Северной Африки попало в руки не контролировавшихся ими мелких племенных вождей, использовавших гавани как базы для пиратства. Их активно поддерживали мавры, которые бежали в Северную Африку, после того как мусульманское королевство Гранады пало в 1492 году под ударами испанских христиан. Эти мусульмане, охваченные жаждой мести, вдохновляли широко распространившуюся враждебность к христианам и осуществляли настойчивые пиратские рейды к южным берегам Испании. Испанцы при королеве Изабелле были вынуждены принимать ответные меры возмездия, перенеся войну в Северную Африку и установив контроль над рядом ее портов. Мавры нашли действенных лидеров в лице двоих братьев-мореплавателей, Аруджа и Хайреддина Барбароссы.

Отважные рыжебородые сыновья гончара, христианского вероотступника, ушедшего в отставку из корпуса янычар и женатого на вдове греческого священника, они были турецкими подданными с острова Лесбос, известного центра христианского пиратства, господствовавшего над входом в Дарданеллы. Став одновременно корсарами и торговцами, они устроили свою штаб-квартиру на острове Джерба, что между Тунисом и Триполи, удобном трамплине, с которого можно было нападать на судоходные пути и совершать налеты на побережья христианских государств. Имея гарантии защиты со стороны правителя Туниса, Арудж подчинил себе многих местных вождей племен и наряду с другими портами освободил от испанцев Алжир. Однако, попытавшись утвердить свое присутствие в глубине материка, в Тлемсене, он потерпел поражение и погиб от рук испанцев, сражаясь, как сказано в хронике, «до последнего вздоха, подобно льву».

После его гибели в 1518 году Хайреддин Барбаросса, подтверждая, что он был наиболее способным из двоих братьев-корсаров, стал крупным флотоводцем на службе у турок в Средиземном море. Сначала он укрепил свои гарнизоны, расположенные вдоль побережья, и заключил союзы с арабскими племенами внутренних территорий. Затем он установил контакты с султаном Селимом, который завершил завоевание Сирии и Египта. Его правый фланг мог быть с выгодой для него прикрыт силами соотечественников-османов на побережье Северной Африки. Барбаросса, как гласит запись, направил в Стамбул корабль с богатыми подарками султану, сделавшему его бейлербеем Африки, выслав в Алжир традиционные атрибуты должности — лошадь, турецкую саблю и знамя с двумя бунчуками, — а также оружие, отряд солдат и разрешение облагать налогами других. Еще Барбаросса получил привилегии янычар.

Только в 1533 году преемник Селима Сулейман, до того времени занятый сухопутными кампаниями в Европе, вступил в контакт с Барбароссой, подвиги которого в столкновениях с силами императора в Западном Средиземноморье не остались без внимания. Но сейчас султана беспокоило проникновение годом раньше морских сил христиан из западной части Средиземноморья в восточную. Ими командовал опытный генуэзский адмирал Андреа Дориа, который сменил лояльность королю Франции на верность Габсбургу. Пройдя Мессинский пролив, Дориа вошел в турецкие территориальные воды для захвата Корона, что на северо-западной оконечности Греции. Он надеялся таким путем создать тактический отвлекающий маневр в то время, когда султан вел осаду Гюнса, что недалеко от Вены. Султан направил сухопутные войска и флот, которые, несмотря на численное превосходство, не смогли отбить Корон. Хотя позже христиане были вынуждены оставить порт, Сулейман был озадачен этой неудачей, осознав, что, пока он укреплял сухопутные силы, состояние его военно-морского флота ухудшилось до такого уровня, когда он перестал быть равным морским силам Запада. Требовались решительные и, главное, неотложные меры по реорганизации, поскольку султан был накануне начала кампании против Персии и нуждался в обеспечении защиты морских рубежей империи в его отсутствие.

И Сулейман направил посла в Алжир, приказав Барбароссе явиться к нему в Стамбул. Не проявляя спешки, как и приличествовало его статусу правителя, Барбаросса в надлежащее время провел в величественном церемониальном строю сорок ярко расцвеченных судов своего берберского флота через Дарданеллы, вокруг мыса Сераль в бухту Золотой Рог. Он привез царские подарки султану — золото, бриллианты, драгоценные ткани, бродячий зверинец львов и других африканских животных, также большую группу молодых христианских женщин для гарема султана, каждая из которых несла подарок из золота или серебра. Барбаросса, с побелевшей бородой, свирепыми кустистыми бровями, но все еще здоровый и сильный физически, засвидетельствовал почтение султану на аудиенции в диване, сопровождаемый капитанами восемнадцати галер, закаленными морскими волками, которым были пожалованы почетные одежды и денежные пособия. Сам Барбаросса был назначен капудан-пашой, или главным адмиралом. Получив задание султана «показать свое умение в строительстве кораблей», они направились на имперские верфи, чтобы осуществить надзор, ускорить и внести улучшения в ведущиеся работы по строительству. Благодаря их усилиям в ходе зимы морская мощь султана вскоре распространилась по водам всего Средиземного моря и на большую часть североафриканского побережья.

Барбаросса был убежденным сторонником активного сотрудничества Турции с Францией в Средиземноморье. Он видел в этом союзе эффективный противовес морской мощи Испании. Это отвечало и планам султана, который теперь намеревался продолжить борьбу против императора Карла скорее на море, чем на суше, и также планам короля Франциска, которому это обещало помощь на море против итальянских государств императора, причем напрямую здесь, в Средиземноморье, а не косвенно — в отдаленном бассейне Дуная. Такая политика привела к подписанию турецко-французского договора 1536 года, содержащего секретные статьи о взаимной обороне.

Тем временем летом 1534 года, незадолго до отъезда султана в Персию, Барбаросса направился со своим отремонтированным флотом через Дарданеллы в Средиземное море. Флоты этого времени, типичным представителем которых был флот Барбароссы, состояли главным образом из больших галер, «броненосцев» своего времени, приводимых в движение гребцами, в основном рабами, захваченными в плен в сражениях или каким-либо иным способом. Также в них входили компактные галеоны, «эсминцы» XVI века, меньшие по размерам и более быстроходные. Гребцами на них были по большей части свободные люди, имеющие профессиональные навыки. Еще в них были галеоны, «линейные корабли», приводимые в движение только парусами; и галеасы, приводимые в движение частично парусами и частично гребцами.

Барбаросса решил продвигаться в западном направлении, чтобы разорить побережья и порты Италии вдоль Мессинского пролива и к северу от него, во владениях Неаполитанского королевства. Но его главной целью был Тунис — королевство, ослабленное кровопролитными распрями в местной династии Хавсидов, которое он обещал султану. Барбаросса стал подумывать о создании османской территории под собственным эффективным управлением, которая простиралась бы вдоль всего побережья Северной Африки, от Гибралтарского пролива до Триполи, включив в себя цепь удобных портов и гаваней. Под предлогом восстановления власти беглого принца династии он высадил своих янычар в Ла-Голетте, в самом узком месте канала, который вел к озерной гавани Туниса. Здесь, будучи свободными пиратами, он и его брат Арудж в прошлом укрывали свои галеры. Барбаросса был готов начать атаку. Но его репутация и сила были ныне таковы, что правитель Туниса Мулей-Хасан бежал из города, претендент на его трон отрекся, и Тунис был аннексирован Османской империей. Это дало туркам стратегический плацдарм, господствовавший с южной стороны над узким проливом, соединявшим восточную и западную часть Средиземноморского бассейна, в пределах досягаемости для галеры до Мальты, где теперь базировались бывшие рыцари Родоса (рыцари святого Иоанна), и до Сицилии. Остров Сицилия был когда-то завоеван именно с этого плацдарма сначала Карфагеном, а позднее — сарацинами, и теперь он, определенно, стал ближайшей целью османов в Средиземноморье.

Император Карл сразу осознал опасность — вероятно, Сицилию будет невозможно удержать. Сначала он попытался противостоять ей с помощью интриги. Он направил генуэзского посла, хорошо знавшего Северную Африку, лазутчиком в Тунис, поручив ему поднять мятеж против турок при поддержке свергнутого правителя Мулей-Хасана. На случай, если мятеж не удастся, он должен был либо путем подкупа склонить Барбароссу к измене султану ради императора, либо организовать его убийство. Однако Барбаросса раскрыл заговор, и генуэзца-лазутчика приговорили к смерти.

В результате император, вынужденный принимать меры, собрал с помощью Испании и Италии внушительный флот из четырехсот кораблей под командованием Андреа Дориа, а также императорскую армию из испанцев, германцев и итальянцев. Летом 1535 года она высадилась вблизи руин Карфагена. Прежде чем добраться до Туниса, войскам надо было захватить башни-близнецы крепости Ла-Голетта, которые охра няли «горловину потока», ведущего к городу через закрытую бухту. Войска осаждали крепость в течение двадцати четырех дней, неся огромные потери при яростном сопротивлении турок. Крепость хорошо защищалась под руководством способного командира, корсара из Смирны, еврея по национальности, с помощью артиллерии, снятой с находившихся в озерной гавани кораблей. Но в конце концов крепость пала, в основном из-за проломов в стенах, проделанных пушками корабля рыцарей святого Иоанна — восьмипалубного галеона необычайных размеров, который был боевым кораблем, лучше всех вооруженным в то время.

Таким образом, путь к Тунису для императорских войск был открыт. Войдя в озеро, они захватили основную часть флота Барбароссы. Однако пират в качестве гарантии против возможного поражения направил эскадру своих самых больших и хорошо вооруженных галер в Бон, что между Тунисом и Алжиром, — в резерв. Теперь он готовился встретить су хопутную армию императора, которая, в условиях страшной жары, продвигалась по берегу озера. После неудачной попытки блокировать ей доступ к колодцам по пути следования Барбаросса отошел под стены Туниса, где приготовился дать бой на следующий день во главе своей армии из турок и берберов.

Но в это время в городе несколько тысяч плененных христиан, поддержанные перебежчиками и ведомые одним из рыцарей святого Иоанна, при приближении своих единоверцев вырвались на свободу, захватили арсенал и, вооружившись, обрушились на турок, за которых отказались сражаться берберы. Император вошел в город, встретив лишь незначительное сопротивление, и после трех дней массовых убийств, грабежей и насилий, устроенных его христианскими солдатами, — что было столь же отвратительно, как и любое подобное деяние из анналов варварства мусульман, — восстановил на троне Мулей-Хасана в качестве своего вассала, оставив испанский гарнизон в Ла-Голетте. По всему христианскому миру Карла провозгласили завоевателем, был создан новый орден рыцарей крестоносцев, Тунисский крест, с девизом «Барбария». Ганс Сакс, мейстерзингер из Нюрнберга, отметил победу пышным зрелищем, представив шутливую осаду игрушечной крепости, обороняемой турецкими марионетками, чей рыжебородый капитан сгорел в пламени под громкие аплодисменты зрителей.

Но не такая судьба ждала Барбароссу. Убедившись, что город потерян и предан разграблению, он в неразберихе бежал с несколькими тысячами турок в Бон, где, благодаря его прозорливости, ждал резервный флот. Император с армией, предавшейся грабежам, его не преследовал. Андреа Дориа, который ранее, несмотря на приказы императора принять меры предосторожности, оккупировал Бон, не сделал этого и теперь уже никак не успевал перехватить беглеца. Барбаросса зря времени не терял. Поднаторевший в мастерстве стратегии и тактики, он немедленно отплыл из Бона, уводя галеры и войска, но не в порядке отступления и не для защиты Алжира, как могли бы предположить его противники, а для того, чтобы, пополнив флот, направиться к Балеарским островам и нанести ответный удар на территории императора.

Здесь он достиг эффекта полной внезапности. Его эскадра, появившаяся внезапно под испанскими и итальянскими флагами, развевавшимися на мачтах, поначалу была встречена с радостью, как часть возвращавшейся армады победоносного императора. Затем, после захвата крупного португальского торгового судна, она вошла в порт Маго (ныне Махон), что на Минорке. Обратив поражение в победу, войска Барбароссы разграбили город, взяв в плен и рабство тысячи христиан, разрушили оборонительные сооружения порта и увезли в Алжир богатства и запасы испанцев. Захват Туниса — совершенно независимо от создания внутренних политических проблем — мало что давал императору до тех пор, пока Барбаросса имел свободу действий на море, готовый дать бой кому угодно в той стихии, где он по праву господствовал.

В 1536 году Барбаросса вновь прибыл в Стамбул, где «коснулся лицом королевского стремени» (так называлось в хронике выражение беспрекословного подчинения и преданности своему господину). Султан, недавно вернувшийся после повторного захвата Багдада, приказал бывшему пирату построить новый флот из двухсот кораблей для решающего похода против Италии. Ожили верфи и арсеналы города. Андреа Дориа спровоцировал султана, совершив набег на торговые пути из Мессины, во время которого захватил десять турецких торговых судов; затем перебрался восточнее, пересек Ионическое море и нанес поражение турецкой морской эскадре у берегов острова Паксос. Все это полностью оправдывало совет Барбароссы султану: утвердив свое присутствие в западной и центральной части Средиземноморского бассейна, следует укрепить его, поставив на более прочную основу и ближе к дому, в восточной части.

В 1537 году Барбаросса со своим новым флотом отплыл из бухты Золотой Рог для нападения на юго-восточный берег Италии, за которым должна была последовать быстрая кампания в Адриатике. Операция планировалась комбинированной, при поддержке крупной турецкой наземной армии под командованием султана, которая должна была переправиться морем из Албании и направиться по Италии в северном направлении. План предполагал вторжение с севера короля Франциска I при поддержке турецких галер, присутствие которых на протяжении всей зимы в порту Марселя открыто демонстрировало франко-турецкое сотрудничество. Барбаросса высадился в Отранто и «опустошил побережье Апулии, словно чума», настолько устрашив Андреа Дориа размерами своей армады, что тот не рискнул вмешаться из Мессины. Но сухопутная кампания так и не осуществилась, частично потому, что Франциск с привычной для него двуличностью договорился с императором о перемирии.

В результате султан, находясь в Албании, решил перебросить свои войска против Венеции. Венецианские острова в Ионическом море давно уже являлись источником разногласий между двумя державами; более того, позже, завидуя коммерческим преимуществам, которые турки давали французам, венецианцы совершили ряд враждебных актов против турецкого судоходства. Близ Корфу они захватили корабль, везший губернатора Галлиполи, и убили всех, находившихся на борту, кроме одного юноши, которому удалось спастись. Держась за доску, он доплыл до берега и доложил об этом вопиющем действе великому визирю. Сулейман немедленно приказал осадить Корфу. Его армия высадилась на остров по понтонному мосту, составленному из лодок от албанского берега, и разграбила близлежащие деревни. Однако крепость стойко держалась, и с приближением зимы осада была снята.

Переполненные жаждой мести за это поражение, Барбаросса и его команда спустились вниз по Ионическому морю и поднялись в Эгейское море, безжалостно грабя и разоряя венецианские острова, которые издавна вносили большой вклад в процветание республики. Турки взяли в рабство множество местных жителей, захватили их корабли и под угрозой новых набегов заставили выплачивать Порте ежегодную грабительскую дань. Затем Барбаросса с триумфом вернулся в Стамбул, привезя с собой, согласно турецкому историку Хаджи Халифу, «одежды, деньгами, тысячу девушек и пятнадцать сотен мальчиков — добычей, равнявшейся стоимости четырехсот тысяч золотых монет: таким был, по крайней мере, подсчет его богатства». На следующий день, выражая уважение султану и преподнося ему дары, «паша нарядил в пурпур две сотни мальчиков, которые несли в руках фляги и кубки из золота и серебра. За ними следовали тридцать других, каждый нес на плечах мешок золота; после них пришли две сотни мужчин, каждый с мешком денег; и, наконец, две сотни неверных в ошейниках, каждый нес на спине рулон одежд». В ответ Барбаросса получил щедрое вознаграждение, «ибо никогда во все времена ни один капудан не оказал такой выдающейся услуги». Испанский историк назвал его «создателем турецкого флота, его адмиралом и его душой».

Теперь турецкий флот представлял угрозу христианскому миру, для противодействия которой в кои-то веки объединились христианские государства, папство и император в союзе с Венецией. Каждый отправил военно-морские контингенты, которые под командованием Андреа Дориа составили армаду общей численностью около двух сотен кораблей. Также было собрано шестьдесят тысяч человек и большое количество артиллерии. Этот флот, превосходивший флот Барбароссы, включал пятьдесят больших галеонов современного типа, под квадратными парусами, которые уже преобладали в Новом Свете, но еще не были известны на Средиземном море. Дориа был уверен, что массированная огневая мощь легко подавит менее крупные галеры корсаров и сломит морское господство турок раз и навсегда.

Пока корабли христиан собирались у острова Корфу, Барбаросса, находясь у материковой части Греции, смог занять стратегическую позицию к югу, пройдя укрепленный пролив Превезы (Превезе), вокруг исторического мыса Акциум (Акций) и зашел в удобное укрытие залива Арты, почти со всех сторон окруженного сушей. Адмирал в точности повторил курс, которым за пятнадцать веков до него прошел Октавиан, будущий цезарь Август, готовившийся к разгрому Антония вместе с Клеопатрой в битве при Акциуме. На этой сильной позиции он поджидал Дориа и его армаду, которая в надлежащее время снялась с якоря у Превезы, в устье залива.

У Барбароссы не было намерения выходить со своей безопасной якорной стоянки. Но и Дориа не мог войти в залив дальше мыса Акциум, где его ждал огонь турецких галер. Единственным шансом Дориа войти в контакт с противником было высадить на берег войска и орудия, захватить крепость Превезы и заблокировать устье гавани. Он мог таким образом поймать турецкий флот в ловушку в его собственных водах и обстрелять его с прибрежных высот. Такая операция действительно обсуждалась, но была отвергнута Дориа, который побоялся, что в это время года — уже наступил сентябрь — могли начаться штормовые ветра, которые вынудят флот уйти и оставить сухопутные войска на милость янычар Барбароссы.

В результате, Дориа пытался выманить Барбароссу в открытое море, а Барбаросса — заманить Дориа в залив, и решительного столкновения между ними так и не произошло. Все, что смог сделать каждый из них, — послать символическую эскадру к устью залива, где имела место ничего не решавшая стычка. Тогда Андреа Дориа и его флот отошли от Превезы в южном направлении, имитируя отступление, в надежде, что Барбаросса выйдет из залива, чтобы преследовать его. Барбаросса действительно начал движение и обнаружил корабли христиан, вытянувшиеся в длинную линию вдоль побережья.

Теперь настало время Дориа, имевшего превосходящие силы и огневую мощь, перегруппировать свой флот и двинуть его на север, используя попутный ветер, и дать бой туркам. Только он по неизвестным причинам этого не сделал. Да и Барбаросса не искал масштабного столкновения с флотом, превосходившим численностью его собственный. Его галеры приблизились к гигантскому галеону из Венеции, плавучей крепости, пользовавшейся репутацией, как и рыцари, одного из самых мощных боевых кораблей того времени. Громоздкий и тихоходный, приводимый в движение только парусами, галеон тянулся позади остального флота Дориа и в данный момент был почти неподвижен из-за штиля.

Барбаросса осторожно атаковал гиганта серией ударов, наносимых на протяжении всего дня одной эскадрой за другой. Встречаясь с бортовым залпом, они несли потери, но и сами добились прямого попадания в грот-мачту, которая рухнула в море. Капитан венецианцев потребовал от Дориа, чтобы тот направил галеры для вступления в бой с турками. Но ни одна галера не подошла. Дориа предпочел либо стоять на якоре в удалении, либо маневрировать вдоль берега. Барбаросса продолжал беспокоить противника, нападая на галеон, преследуя отставших вдоль побережья, и в итоге захватил две галеры и пять парусных судов, не потеряв при этом ни одного своего. Наконец на исходе дня Дориа приказал своему флоту идти на север, не в направлении турок, а в открытое море, возможно надеясь, что противник станет его преследовать. На следующее утро армаду видели отступавшей к Корфу, откуда корабли разошлись по портам своих стран.

Это бездействие в 1538 году было равносильно для христиан масштабному поражению. Оно объяснялось, по крайней мере частично, проблемами управления необычно большим смешанным флотом, состоящим как из гребных, так и парусных судов, галер и галеонов. В их решении Андреа Дориа явно не преуспел. Также имелись политические трудности. Было очень трудно, почти невозможно, согласовать между собой интересы разных командиров и разных стран. К примеру, венецианцы всегда предпочитали атаку, а испанцев прежде всего интересовало, как избежать потерь. Сам император Карл, интересы которого лежали в Западном Средиземноморье, мало что мог приобрести в войне в восточных водах. Накануне кампании он попытался подкупить Барбароссу и убедить его оставить службу у султана, но безуспешно. Он вновь повторил попытку после окончания кампании. Результатом, как и в предыдущих сухопутных кампаниях, была победа сплоченных турок и последующее превращение Средиземного моря в Османское озеро. Благодаря достижениям Барбароссы, «короля моря», оно оставалось таковым на протяжении жизни следующего поколения.

Венеция после этого расторгла союз с империей и при поддержке французской дипломатии заключила сепаратный мир с турками. Теперь ничто не могло помешать османской армаде перенести военные операции из восточной части Средиземноморского бассейна в западную. Османский флот триумфально прошел Сицилийским проливом вплоть до Геркулесовых столбов и произвел жестокое нападение на Гибралтар из Алжира. Осенью 1541 года, воспользовавшись отсутствием Барбароссы в Стамбуле, император Карл V со своими христианскими союзниками предпринял несвоевременную и неудачную попытку захватить Алжир, используя для этого крупный флот и армию. Из-за урагана предприятие закончилось полной катастрофой, и императору пришлось испытать унижение его первого решающего поражения.

Море таким образом было очищено для полномасштабного сотрудничества врагов Карла — «нечестивого» франко-турецкого союза, разорвать который стремилась его Алжирская экспедиция. В 1543 году султан еще раз послал Барбароссу на запад командующим флотом из ста галер, с французским посланником на борту. Вновь бывший корсар разорил побережья Неаполя и Сицилии, разграбив Реджо-ди-Калабрию, где взял в плен восемнадцатилетнюю жену губернатора и в качестве платы за разрешение жениться на ней освободил обоих ее родителей. В Риме воцарилась паника, по ночам улицы города патрулировали офицеры с факелами, предотвращая бегство охваченных ужасом горожан. Турецкий флот достиг берегов Французской Ривьеры. Высадившийся в Марселе Барбаросса был принят юным Бурбоном, герцогом Энгиенским. Для размещения военно-морского штаба турок выделили порт Тулон, откуда была эвакуирована часть жителей и который французы уже называли вторым Константинополем, полным «Сан-Якобеев» (иначе санджак-беев).

Порт действительно являл собой любопытное зрелище, унизительное для французских католиков: увенчанные тюрбанами мусульмане прогуливаются по палубам, а христиане-рабы — итальянцы, германцы и даже французы — были прикованы цепями к скамьям галер. Чтобы пополнить команды после смертей от эпидемии лихорадки, турки принялись совершать набеги на французские деревни, похищая там крестьян для службы на галерах, а пленных христиан открыто продавали на рынке. Словно в мусульманском городе, муэдзины свободно распевали призывы к молитве, а имамы цитировали Коран.

Франциск I, попросивший турецкой поддержки, был встревожен их откровенными действиями и недовольством, вызываемым их присутствием среди его подданных. Как всегда уклончивый, он не хотел связывать себя большим выступлением на море с таким союзником против императора, для которого в любом случае военно-морских ресурсов было недостаточно. Вместо этого, к большому раздражению Барбароссы, который жаждал больших и амбициозных авантюр, он остановился на ограниченной цели — нападении на порт Ниццы, ворота Италии, который удерживался союзником императора, герцогом Савойским.

Хотя замок Ниццы под руководством грозного рыцаря ордена Святого Иоанна выстоял, город был вскоре взят, когда турецкая артиллерия пробила в стенах большую брешь и губернатор официально сдался. Город был разграблен и сожжен дотла, что стало нарушением условий капитуляции, в чем французы обвинили турок, а турки — французов. Весной 1554 года Франциск I избавился от неудобного союзника с помощью подкупа, произведя значительные платежи турецким войскам и сделав дорогие подарки самому адмиралу. Он вновь был готов к согласию с Карлом V. Барбаросса и его флот отплыли обратно в Стамбул.

Это была его последняя кампания. Два года спустя Хайреддин Барбаросса умер от лихорадки в преклонном возрасте в своем дворце в Стамбуле, и весь исламский мир оплакивал его: «Правитель моря мертв!»

Сулейман постоянно вел войну на два фронта. Повернув свои сухопутные войска в Азию, тогда как его военно-морские силы укрепляли свои позиции в Средиземном море, он лично провел в 1534–1535 годах три последовательные кампании против Персии. Персия была традиционным врагом, не только в национальном, но и в религиозном смысле, поскольку турки были ортодоксальными суннитами, а персы — неортодоксальными шиитами. Но со времен победы под Чалдыраном, одержанной его отцом, султаном Селимом, над шахом Исмаилом, отношения между странами были относительно спокойными, хотя мир между ними не был подписан и Сулейман продолжал вести себя угрожающе. Когда шах Исмаил умер, его десятилетний сын и наследник, Тахмасп, также подвергся угрозам вторжения. Но минуло десять лет, прежде чем эта угроза была исполнена. Тем временем Тахмасп, воспользовавшись преимуществом отсутствия турок, с помощью подкупа переманил к себе на службу губернатора Битлиса, что в турецком пограничном районе, в то время как губернатор Багдада, обещавший хранить верность Сулейману, был убит и заменен сторонником шаха. Прелюдией мести стал приказ Сулеймана казнить ряд персидских пленных, все еще содержавшихся в Галлиполи. Затем он выслал вперед великого визиря Ибрагима, чтобы подготовить почву для Азиатской кампании.

Ибрагим — эта кампания волею судьбы должна была стать последней в его карьере — преуспел в обеспечении сдачи турецкой стороне нескольких пограничных крепостей персов. Затем, летом 1534 года, он вступил в Тебриз, из которого шах предпочел уйти, чтобы не ввязываться в оборонительное сражение за город, что так опрометчиво сделал его отец. После четырех месяцев похода по засушливой и гористой местности войско султана соединилось с войском великого визиря под Тебризом, и в октябре их объединенные силы начали трудный поход на юг, к Багдаду, борясь с исключительно тяжелыми зимними условиями в горной местности.

В конце концов в последних числах ноября 1534 года Сулейман осуществил свой гордый въезд в священный город Багдад, освободив его, будучи вождем правоверных, от шиитского господства персов. С населявшими город еретиками обошлись с подчеркнутой терпимостью, так же как Ибрагим обошелся с жителями Тебриза и как христианский император Карл V не смог обойтись с мусульманами Туниса. Сулейман произвел впечатление на своих ортодоксальных последователей, ухитрившись обнаружить останки великого суннитского имама Абу Ханифа, признанного юриста и богослова во времена Пророка, которые, как утверждалось, неортодоксальные персы уничтожили, но они были опознаны по выделению ими запаха мускуса. Для святого человека немедленно была оборудована новая могила, которая с тех пор стала местом паломничества. Таким образом, после освобождения Багдада от мусульманских еретиков имело место чудесное открытие, сравнимое в глазах Аллаха с обретением мощей Айюба (Эюба), соратника Пророка, произошедшее при захвате Константинополя у «неверных».

Весной 1535 года Сулейман покинул Багдад, следуя более легким, чем раньше, путем в Тебриз, где он пробыл несколько месяцев, утверждая османскую власть и престиж, но разграбив город перед отъездом. Он сознавал, что Тебриз так далеко от его столицы, что он не сможет его контролировать. На долгом пути домой отряды персов неоднократно и небезуспешно нападали на его арьергард, прежде чем он в январе 1536 года добрался до Стамбула и совершил триумфальный въезд в город.

Восточные завоевания Сулеймана на суше расширили возможную сферу экспансии на море за пределы вод Средиземного моря. Летом 1538 года, пока Барбаросса со своим флотом из бухты Золотой Рог сражался против сил Карла V в Средиземном море, был открыт второй военно-морской фронт с выходом из Суэца в Красное море другого османского флота. Командующим этим флотом был Сулейман-евнух, паша Египта. Флот направлялся в Индийский океан, в водах которого португальцы добились угрожающей степени господства. В их планы входил поворот торговли Востока со старых путей Красного моря и Персидского залива на новый маршрут вокруг мыса Доброй Надежды.

Это тревожило султана, как и, в свое время, его отца, и он был готов принять меры в ответ на обращение своего собрата по вере, шаха Бахадура — правителя Гуджарата, что на Малабарском побережье к северу от Бомбея. Бахадур оказался в руках португальцев под давлением со стороны войск императора Великих Моголов Хумаюна, вторгшегося в его земли, а также в земли султана Дели. Он разрешил им построить крепость на острове Диу, откуда теперь стремился их изгнать.

Сулейман доброжелательно отнесся к обращению шаха. В качестве главы правоверных, как ему представлялось, его долгом было помогать Полумесяцу везде, где бы он ни вступал в конфликт с Крестом. А значит, христианские враги должны быть изгнаны из Индийского океана. К тому же португальцы возбудили враждебность султана, поскольку препятствовали османской торговле. Они захватили остров Ормуз, господствующий над входом в Персидский залив, и так же хотели захватить Аден, господствующий над Красным морем. Более того, они направили отряд кораблей на помощь христианскому императору во время захвата им Туниса. Все это послужило султану поводом для экспедиции в Азию, которую он задумал уже несколько лет назад.

Евнух Сулейман-паша, который командовал ею, был человеком преклонного возраста и столь тучным, что с трудом мог вставать даже при помощи четырех человек. Но его флот состоял из почти семидесяти судов, хорошо вооруженных и оснащенных, и имел на борту значительное сухопутное войско, ядро которого составляли янычары. Теперь Сулейман-паша следовал вниз по Красному морю, арабские берега которого, удерживаемые неуправляемыми шейхами, были еще раньше опустошены корсаром в ходе умиротворения султаном Египта. Достигнув Адена, адмирал повесил местного шейха на нок-рее своего флагманского корабля, разграбил город и превратил его территорию в турецкий санджак. Таким образом, вход в Красное море оказался в руках турок. Поскольку их мусульманский союзник Бахадур умер, Сулейман-паша отправил в Стамбул в качестве подарка султану большой груз золота и серебра, которые Бахадур оставил на хранение в священном городе Мекке.

Затем, вместо того чтобы искать флот португальцев в Индийском океане, как приказал султан, для морского сражения, в котором, благодаря превосходству в огневой мощи, можно было ожидать успеха, Сулейман-паша предпочел воспользоваться попутным ветром и поплыл через океан, к западному побережью Индии. Там он высадил войска на остров Диу и, вооруженный большими пушками, перетащенными волоком через Суэцкий перешеек, осадил португальскую крепость. Солдаты гарнизона, которым помогали местные женщины, мужественно защищались. В Гуджарате преемник Бахадура, помня о судьбе шейха Адена, был склонен рассматривать турок как более серьезную угрозу, чем португальцев. Поэтому он отказался подняться на борт флагманского корабля Сулеймана и не обеспечил его обещанными припасами.

Потом до турок дошли слухи о том, что португальцы собирают большой флот в Гоа — для помощи Диу. Узнав об этом, Сулейман, от греха подальше, ретировался, пересек океан в обратном направлении и зашел в Красное море. Здесь он убил правителя Йемена, так же как ранее — правителя Адена, и подчинил его территорию османскому губернатору. Наконец, рассчитывая, несмотря на индийское поражение, подтвердить в глазах султана свой статус «воина Аллаха», он совершил паломничество в Мекку, после чего проследовал через Каир в Стамбул. Здесь паша действительно был вознагражден за преданность местом в диване среди визирей султана. Но турки больше не пытались распространить господство так далеко на восток — до самой Индии.

Сулейман, Великий Турок, был правителем в эпоху Ренессанса, затмившим великолепием своего двора и стиля жизни многих представителей золотого века западной христианской цивилизации. Он превзошел их не только высокими личными качествами, но и мудрым суждением характеров других людей. Освободившись, при назначении на высшие посты, от привычной ступенчатой иерархии османской имперской службы, он раздавал должности людям, которых сам выбирал, в ком был абсолютно уверен как в исполнителе воли суверена. Возможно, как обвиняет его турецкий историк этого периода, он действительно прощал этим фаворитам накопление больших состояний и экстравагантный стиль жизни, зачастую уходивший корнями в коррупцию. Но это, в конце концов, было всего лишь частью образа того века, платой за имперское великолепие, наполнившее правление Сулеймана блеском величия в глазах западной цивилизации.

По крайней мере два из его великих визирей, христиане по происхождению, на долю которых пришлись две трети времени правления султана, при всех своих недостатках и неудачах внесли положительный вклад в величие империи. Это Ибрагим-паша, грек, выдающийся дипломат и военачальник, и Рустем-паша, болгарин, который, будучи экономистом, умело распоряжался османской казной, справляясь со всеми сложностями, во времена, когда, в результате экспансии, империя увеличила более чем вдвое свои доходы. Пережил Сулеймана третий великий визирь, Соколлу-паша, славянин из Боснии, который в детстве был мальчиком-прислужником в сербской церкви и которому пришлось в критический период поддержать власть и престиж покойного господина. Присущая деспотическому режиму Сулеймана сила в значительной мере компенсировала любые эксцессы и слабости, но на данной стадии их последствия для будущего невозможно было предугадать. Только в руках безвольного султана они могли ослабить Османское государство.

Однако по иронии судьбы именно такую ситуацию приблизил сам Сулейман двумя пагубными ошибками. Рассудительность, не говоря уже о гуманности, явно отказала ему при решении вопроса наследования османского трона. Иначе невозможно объяснить позорную казнь сначала его старшего сына Мустафы, а затем и самого младшего, Баязида. Оба сына были наделены качествами, которые делали любого из них достойным продолжателем дела первых десяти османских султанов и, следовательно, обеспечивали сохранение империи как уважаемой державы в мире того времени. Слепым и безжалостным детоубийством, преступлением еще более тяжким, чем традиционная для династии практика братоубийства, Сулейман обеспечил наследование трона правителем необычайно мелкого масштаба, дегенератом Селимом. Он стал первым из новой плеяды двадцати пяти султанов, которые правили страной во время медленного упадка Османской империи с периодами относительного благополучия.

Страсти Сулеймана, подогреваемые Роксоланой, пересилили его рассудительность, мудрость и чувство ответственности за государство, и сразу после его смерти было разрушено многое из того, ради чего он трудился всю свою жизнь, создавая величие османов. Султан всегда верил в непогрешимость крови Османа. И эта уверенность предала его. Получилось, что султан дал турецким историкам повод сомневаться, был ли Селим действительно сыном своего отца или же незаконным отпрыском любовника его матери-славянки.

Селим II в роли султана являл собой удручающе убогую фигуру. Невысокий и тучный, с красным лицом, он быстро получил прозвище Селим Пьяница из-за хронического пристрастия к вину. Ленивый и распущенный по натуре, он был ничтожеством, поглощенным только собой и своими удовольствиями, не унаследовавшим ничего из талантов отца или склонной к интригам, но сильной матери. Он не пользовался уважением ни министров, ни подданных. Не испытывая желания переносить тяготы войны и не имея склонности к государственным делам, Селим предпочел сабле и шатру праздное времяпрепровождение в Серале. Здесь, в окружении закадычных друзей и льстецов, он жил без цели, только сегодняшним днем, нисколько не думая о дне завтрашнем.

Единственным талантом Селима была поэзия, отличавшаяся изысканностью. Он писал на турецком языке, но в подражание Хафизу Персидскому. Цитируя Пророка, который порицал вино как «мать всех пороков», Хафиз, напротив, находил вино «слаще, чем поцелуй юной девы». Вторя своим чувствам, Селим закончил любовную поэму куплетом:

Стремясь успокоить совесть в связи с запретом Пророка, великий муфтий нашел для себя казуистическую отговорку, которая прощала употребление вина, если его пил сам султан. Эта отговорка, последовавшая за первым же принятым в его правление указом об отмене ограничений на продажу и употребление вина, стала предметом популярной шутки. В ней задавался вопрос: «Куда мы пойдем сегодня за вином? К муфтию или к кади?»

Упадок Османской империи вскоре проявился в ослаблении власти султана, которого в общем не интересовали дела государства, а также правительственного аппарата, пренебрегающего ответственностью и игнорирующего основополагающие принципы. В государстве, ранее полагавшемся на абсолютную личную власть суверена, которую он уверенно применял, и эффективный контроль администрации, это привело к неразберихе и быстро распространяющемуся беспорядку. Частично это было вызвано тем фактом, что империя исчерпала свою сферу деятельности и способность к территориальным завоеваниям в Европе, которые с самого начала были для нее главной движущей силой. Века войн породили в османах единство цели, дали им богатство в виде не только военной добычи, но и территорий для оседлой жизни. Теперь осталось совсем немного таких возможностей и таких наград. При отсутствии врага, которого можно грабить, люди грабили друг друга. Они стекались в города или разбредались по сельской местности, сея беспорядки.

Стал очевидным недостаток земельной реформы Сулеймана. Он был следствием того факта, что, из лучших побуждений, но, как становилось очевидным, с течением времени с отнюдь не лучшими результатами, распределение главных фьефов было сосредоточено в столице, а не децентрализовано, как прежде, в руках провинциальных властей. Поэтому оно стало меньше зависеть от справедливых претензий на землю, а больше — от дворцовых интриг и коррумпированного распределения благ. Это привело к развитию крупных земельных владений, что шло вразрез с намерениями Сулеймана, и по ходу дела к развитию принципа наследования. Закрепление этого принципа шло параллельно с постепенным завершением периода непрерывных турецких завоеваний с постоянными выгодами для землевладельцев, что вело к изъятию земли у крестьянства и увеличению желания богачей иметь еще больше земли.

К тому же владельцы фьефов, сипахи, до того времени бывшие оплотом Османского государства, поскольку жили на доходы от своей земли и трудов своих крестьян, теперь перестали отвечать прежнему назначению — быть источником формирования вооруженных сил. Сплоченные старыми османскими традициями, привыкшие к коротким летним военным кампаниям, сипахи не могли приспособиться к современной войне, с общей потребностью в пеших солдатах, обученных обращению с огнестрельным оружием, и в технических родах войск. В Европе они не могли противостоять профессиональным германским фузилерам с их более тяжелым вооружением. В результате превратились в сокращающийся или, по крайней мере, изменяющийся класс, а на самом деле в разрастающийся элемент неподчинения и раскола. Теперь часть сипахов отказывалась принимать участие в кампаниях, которые предполагали лишения и опасности, но не компенсировали их материальными приобретениями. Они могли покинуть поле, когда им это было удобно, как поступили в сражении при Мезе-Керестеше в Венгрии в 1596 году. После этого тридцать тысяч сипахов были лишены своих поместий — явный признак того, что система к этому времени изжила себя.

За любое нарушение служебного долга, если только он не был готов к выплате денег вместо несения воинской службы, сипах лишался земельного надела, что в результате вело к росту числа безземельных крестьян — потенциальных мятежников. Их земли могли присваиваться другими людьми, иногда в рамках закона, иногда за взятку судьям, занимавшимся удовлетворением требований. Так разрастался новый класс крупных землевладельцев, которыми нередко становились государственные чиновники, придворные и служащие дворца, а нередко и посторонние люди. С помощью коррупционных средств один человек получил возможность аккумулировать любое количество наделов и, следовательно, собрать большую земельную собственность. Когда сипахи были в состоянии сохранить свои наделы, они зачастую стремились сделать их наследственными, передавая своим сыновьям, которые не имели обязанностей по выполнению воинской службы и вполне могли отказаться от тягот седла, чтобы вести, как скупщики фьефов, праздную жизнь в городе. Так разрасталась за счет крестьянства система наследственного землевладения без участия владельца в обработке земли. Она была в принципе и на практике полностью противоположна государственной системе, сознательно построенной предыдущими султанами. Это постоянно увеличивало разрыв между образом жизни и интересами крестьянства и образом жизни и интересами городского населения.

В самой столице характер правительственной службы — порядок назначения на должности — также претерпел радикальные изменения. До этого времени штат султана, который управлял страной, набирался исключительно из порабощенных христиан, следовательно, в основном из крестьян, выросших в деревнях, сохранивших близость к земле и понимание нужд села. Но эта система начала ослабевать в последней фазе правления Сулеймана, и в конце XVI века назначения в состоящий из рабов султана штат стали доступными для его мусульманских подданных. Речь шла о свободных людях, выросших в городах. Такие люди нередко попадали на службу благодаря семейному влиянию или покупке должности и имели теперь право завещать свои посты сыновьям. В результате в системе государственного управления укоренилась традиция наследования постов с ее неизбежным непотизмом. Теперь честолюбивые молодые мусульмане с хорошими связями, достаточными финансовыми ресурсами, боевым настроем и обостренным политическим чутьем могли пробиваться наверх, к собственной выгоде, переходя с одного доходного места на другое. Тем не менее, чтобы достичь вершины, как и в прошлом, все еще требовалось обладать энергией и умом. Но империя уже не имела правительства, составленного из элиты, обученной и отобранной сувереном на основании заслуг и личных качеств.

Этим разнообразным элементам османского упадка были присущи некоторые фундаментальные факторы социального и экономического развала. Первым был прирост городского населения, превысивший рост в районах культивируемых земель. Вторым был рост цен, последовавший за притоком испано-американского золота и серебра из Нового Света. Это привело к обесцениванию османской серебряной монеты и высокому уровню инфляции, обычному в то время в значительной части средиземноморской Европы.

Из-за последовавшего экономического кризиса османское правительство (по примеру Персии) было вынуждено в 1584 году вести масштабные операции со своей валютой. Золотые монеты были девальвированы на 50 процентов, тогда как асперсы — стандартные серебряные монеты, которые служили основным расчетным средством при выплате солдатского жалованья, — были переплавлены и вновь отчеканены в более тонком виде и с большим содержанием меди. Эти монеты стали (по словам турецкого историка того времени) «легкими, как листья миндального дерева, и бесполезными, как капли росы». Обесценивание денег продолжалось до отметки, по достижении которой посол Испании в Стамбуле мог с полным основанием объявить Филиппу II: «Империя так бедна и настолько истощена, что единственные монеты, имеющиеся сейчас в обращении, — это асперсы, сделанные целиком из железа». К концу века, в условиях продолжающегося кризиса, империя действительно стала настолько слабой экономически, что была почти полным банкротом, часто неспособным содержать собственные вооруженные силы, и в обстановке широкого недовольства падающим авторитетом центральной власти, бессильной перед восстаниями и беспорядками.

После убийства Османа янычар и сипахов поразило раскаяние. «Теперь они оплакивали своего мертвого суверена столь же искренне, сколь раньше безрассудно ругали». Поддавшись общей истерии толпы и почти не встретив сопротивления, солдаты слепо рвались вперед, выйдя далеко за пределы своих первоначальных намерений и действуя вопреки конечным целям. В итоге они оказались под властью султана-идиота, пребывавшего в состоянии абсолютного помешательства. По мере того как Мустафа стал понимать, что именно произошло, он выразил сожаление в связи со смертью Османа, отдал приказ, чтобы его убийцы были наказаны. Но позже в своем слабоумии он забыл, что Осман мертв, и долго метался по Сералю, разыскивая его, стучась в двери и моля своего племянника освободить его от бремени власти. Абсолютно неспособный править, султан Мустафа тем не менее оставался на троне на протяжении пятнадцати месяцев.

Анархия за это время приняла такой характер, что вызвала мрачное предсказание сэра Томаса Роу: «Я не могу сказать ничего больше, кроме того, что болезнь работает изнутри и должна разрушить эту империю. Мы каждый день ожидаем перемен и кровопролития. Мудрые люди отказываются стоять у руля, а глупцы скоро загонят себя и других на скалы. Если бы имелась наготове хотя бы одна рука, способная воспользоваться преимуществом, в мире не было бы жертвы легче, чем эта». И дальше: «Империя уподобилась телу старого человека, изъеденного множеством пороков, которые остаются, когда юность и сила уходят». Тем не менее прошло еще два с половиной османских века, прежде чем мир поставил «старому телу» диагноз «больного человека Европы».

Теперь действующим инструментом правительства стала женщина, султанша Валиде, с расколотой армией в качестве силы, стоящей за троном ее сына. Официальные посты стали предметом интриг одной или другой из двух клик и выделялись согласно капризу или покупались. Министры стали весьма расточительными в продвижениях на более высокие посты и взятках партии, одерживающей в данный момент верх, а также в повышениях жалованья как янычарам, так и сипахам. Великие визири быстро сменяли друг друга после того, как войсками был смещен Дауд-паша под запоздалым предлогом, что он отдал приказ о казни Османа.

Его преемником стал Мере Хусейн-паша, албанец, «тиран, ненавидимый всеми людьми», который начал свою карьеру поваром и впоследствии приобрел дурную славу в должности губернатора-мздоимца Египта. Во время своего пребывания в должности он систематически настраивал янычар против сипахов, давая им дополнительные привилегии и денежные вознаграждения за государственный счет, и наконец открыл янычарам склады султана с повелением: «Берите где хотите свое мясо, свои свечи и все, что вам нужно. Слава богу, падишах достаточно богат!» Сипахи в свою очередь также восстали и потребовали, чтобы он переплавил для них все серебряные и золотые изделия, имевшиеся в Серале. В Стамбуле не прекращались грабежи, убийства и поджоги, словно в городе, взятом осадой.

Когда янычары и сипахи вместе в какой-то момент повернули против Хусейна, султанша, полностью скрытая вуалью, но тем не менее вопреки законам Корана, публично появилась перед ними, чтобы спросить, какого из кандидатов они предпочли бы теперь в качестве великого визиря. Однозначного ответа не последовало, и пост пожаловали человеку, жена которого была няней султана. Когда восставшие потребовали его снятия на основании того, что он назначил погонщика осла и трубача муэдзином Айя-Софии и мечети султана, он был сразу же заменен другим, третьим великим визирем за четыре месяца, который тоже был смещен из-за тиранических причуд солдатни. Это стало сигналом к возвращению к власти Хусейна, «который потреблял общественное богатство с такой быстротой и изымал деньги у частных лиц настолько жестоко — чтобы поддерживать свой союз с янычарами, что даже получатели были напуганы и раздражены, а самые умные в этом всеобщем потреблении увидели свой крах».

События развивались в направлении кризиса после начала, вскоре после казни Османа, восстания в Азии, поднятого губернатором Эрзурума Абазой Мехмед-пашой, мнимой целью которого была месть за смерть султана. Заклятый враг янычар, Мехмед-паша был, несомненно, сообщником султана в его планах их разгрома азиатской армией. Со своей собственной большой нерегулярной армией и при поддержке других мятежных сил страны он довольно скоро уже контролировал большую часть Центральной и Восточной Анатолии. На этой территории ему предстояло господствовать, продолжая постоянно истреблять войска султана, на протяжении пяти предстоящих лет. После представителей улемы поднять восстание в Стамбуле гражданские и военные элементы провели общий совет и обеспечили назначение нового великого визиря — Али-паши, имевшего репутацию честного человека. Потом они призвали безумного Мустафу отказаться от трона, что «он, говорят, сделал с большой радостью». Младший брат Османа, Мурад, «истинный наследник», был затем избран султаном, оказавшись приемлемым кандидатом как для янычар, так и для сипахов. Они даже согласились ввиду полного истощения государственной казны отказаться от выплат, причитавшихся им по случаю восхождения на трон.

Таким образом, в 1623 году султан Мурад IV, еще один четырнадцатилетний мальчик, неопытный, но «толстый, живой наружности и с хорошей осанкой», совершил свой первый торжественный въезд в Стамбул. По крайней мере, в тот момент все казалось ясным и спокойным. Спасая себя на самом краю пропасти, Османская империя сделала еще один вдох. Живучая и сильная духом, она лелеяла надежды на новую жизнь и могущество под властью нового султана, достаточно сильного, чтобы проявить свою волю суверена.

Прошел уже почти век после кончины Сулеймана, последнего великого османского султана. Внутри страны это было время тревог. В Европе времена турецких завоеваний остались в прошлом, но одновременно это было для империи время передышки, отсутствия посягательств на завоеванные Османской империей территории. Это объяснялось тем фактом, что Европа была расколота и в религиозном, и в политическом аспекте, сначала контрреформацией, а потом Тридцатилетней войной. Напротив, в ходе этого конфликта имели место попытки со стороны Европы заручиться поддержкой Турции как на море, так и на суше; но на поддержку у турок не было ни сил, ни ресурсов. Для Османской империи это был период приспособления к новому уровню отношений с христианскими державами. Первым верным признаком этого стало подписание в 1606 году на нейтральной территории вблизи венгерской границы Житваторокского мирного договора между Османской империей и империей Габсбургов.

Ранее такие договоры, как и подобает «супердержаве», претендующей на мировое господство, жаловались, если не навязывались, султаном только на ограниченные периоды времени, которые устраивали его, и не по инициативе просителя, а в качестве акта расположения и благосклонности к нему, и он был, сверх того, обязан направлять послов в Стамбул для переговоров. Предыдущие договоры с христианским императором включали формулу: «Любезно пожалованный Султаном, всегда победоносным, неверному Королю Вены, всегда побежденному». Теперь впервые договор был подписан между двумя державами как между равными. «Император и Султан, — уточнялось в нем, — должны рассматриваться как равные». Султан, который ранее мог презрительно именовать императора Габсбурга «королем Испании» (если не Вены), теперь был вынужден, следуя обычной дипломатической практике европейских держав, признать его равным себе и констатировать его титул кайзера. Больше не могло быть речи о вассальной зависимости. Ежегодная дань, которую Австрия до этого выплачивала султану, теперь уступила место единовременной сумме, которая в дальнейшем была заменена обменом добровольных даров, передаваемых раз в три года через послов, причем их стоимость должна определяться заранее каждой из сторон.

Мирный договор, в отличие от предыдущих перемирий, ограниченных короткими промежутками времени, должен был действовать, согласно взаимной договоренности, на протяжении двадцати лет — на самом деле он действовал пятьдесят. Территориально в итоге турки немного проиграли. Но они сохранили за собой пограничные крепости Эгер (Эрлау), Гран (Эстергом) и Каниша. Территории в Венгрии, находившиеся под османским управлением, были также сохранены и образовали две новые провинции. Но претензии на зависимые части старой Венгрии отвергнуты, тогда как провинции Трансильвания, правящий принц которой был стороной договора, была гарантирована большая степень самостоятельности. Этот договор тем не менее, к большому унижению османских армий, знаменовал начало новых дипломатических отношений между Востоком и Западом. Это было подчинение турок общим принципам и этикету международного права, основанное на признании пределов османских завоеваний и публичном признании власти Габсбургов.

До этого дипломатические отношения Порты с христианской Европой ставились в зависимость от соображений военной необходимости. Что касается союзов, Порта предпочитала политику изоляции, в которой Франция, извечный противник Габсбургов, была единственным исключением. Но сейчас, с началом периода относительного мира, Порта стала нарушать свою изоляцию и становиться более восприимчивой к таким предложениям со стороны Запада, которые могли сулить коммерческие и подобные им выгоды. По сути, это было равносильно расширению традиционной системы миллетов, расовых или религиозных общин среди подданных султана, которые выплачивали определенные суммы в обмен на полуавтономный статус. Теперь эта система должна была охватить подданных иностранных государств, главным образом купцов. Под началом соответствующих послов и консулов они получали экстерриториальные привилегии, которые должны были воплотиться в хартиях, иначе капитуляциях. Профессор Тойнби писал: «Османы восприняли западные торговые колонии так же, как их предки-кочевники, жившие в степях, воспринимали странных обитателей оазисов, у которых они покупали отдельные необходимые им вещи или предметы роскоши, которые они желали получить, но не могли производить сами». На протяжении XVII века и дальше все это радикально изменило структуру и характер международных отношений империи.

Использование Францией выгод от капитуляции восходит к временам подписания договора с Сулейманом в 1535 году. Это было надежнее, поскольку существовало на двусторонней, а не односторонней основе и поэтому не подлежало отмене по решению султана, а являлось взаимно обязательным для обеих сторон. Благодаря этому на протяжении почти полувека французы пользовались в Порте непревзойденным влиянием.

В 1579 году, во время правления Мурада III, французский король Генрих III счел необходимым укрепить эти отношения и направил в Стамбул посла более высокого ранга, чем предшествующие ему французские представители. Им стал барон Жерминьи, который завоевал доверие дивана и обеспечил возобновление турецко-французского союза, с подтверждением торговых капитуляций и с ними преимуществ французов над другими послами. Он добился подтверждения привилегии французов на покровительство святым местам Иерусалима и Синая и христианам Османской империи в целом, за исключением венецианцев, но включая «генуэзцев, англичан, португальцев, испанцев, каталонцев, сицилийцев и рагузцев, и всех тех, кто ходил под именем и флагом Франции с давних времен по сей день».

Жерминьи, однако, хорошо осознавал «диспозицию, в которой великий Сеньор и его паши должны были собирать и получать отовсюду, не принимая во внимание дружбу и союзы, которые они могли обнаружить». Совершенно независимо от политических последствий все инициативы иностранных агентов в этот век коррупции использовались как богатый источник доходов визирями, дворцовыми и армейскими чиновниками и различными фаворитами султана в гареме и за его пределами. Султан действительно, по прошествии всего лишь двух лет после возобновления французских капитуляций, ввел принцип, что «Блистательная Порта открыта для всех, кто приходит сюда искать защиты».

Конкретным поводом для этого было требование Англии, сформулированное королевой Елизаветой, чтобы ее суда плавали под своим флагом, а не под французским, как было до этого, и чтобы ее подданным была предоставлена свобода мореплавания и торговли в пределах империи. Английские купцы медленно расширяли свою торговлю в Средиземноморье. В начале XVI века, взаимодействуя с венецианцами, они проникли в его восточную часть. Но рост морского могущества Турции с ее враждебными корсарскими флотами отпугивал желающих продвигать такие коммерческие операции дальше, и торговля англичан с Левантом пошла на убыль. Вместо этого по мере освоения португальцами морского пути вокруг мыса Доброй Надежды английские купцы повернули к Нидерландам, где порт Антверпен вскоре должен был превзойти Венецию в качестве перевалочной базы в торговле с Востоком. Этот источник поставок был утрачен во второй половине XVI века из-за восстания в Нидерландах, в то время как захват Португалии извечным врагом королевы Елизаветы, Филиппом Испанским, угрожал переходом драгоценной португальской торговли с Востоком в руки испанцев.

Более того, в политическом отношении, по мере усиления враждебности к Испании, стало очевидно, что сотрудничество с турками как союзниками может оказаться полезным противовесом испанской мощи в Средиземноморье. В отличие от французского короля Франциска I королева Елизавета не принадлежала к сторонникам союза с «неверными». Но когда ей все же пришлось пойти на это, она охарактеризовала султана Мурада как «непобедимого наиболее сильного защитника истинной веры от идолопоклонников… которые фальшиво признают имя Христа… и, в первую очередь, главного идолопоклонника — короля Испании». Так что на самом деле не просто коммерческие, но и политические мотивы лежали в основе начатых ею переговоров с турками и отправки в Стамбул английского посла.

Первые шаги в этом направлении были сделаны двумя крупными лондонскими коммерсантами, сэром Эдвардом Осборном и его коллегой, Ричардом Стейпером. Эти люди среди своих многочисленных коммерческих проектов нашли место для интереса к оживлению торговли с Левантом. В 1575 году они послали двух агентов в Стамбул. Один из них после восемнадцатимесячного пребывания добился от султана охранной грамоты для комиссионера Осборна Уильяма Харборна, дававшей тому свободный доступ во владения султана. И летом 1578 года Харборн, которому судьбой было предназначено стать первым послом Англии, отправился в Стамбул, совершив путешествие морем до Гамбурга, а оттуда по суше — через Польшу.

В Блистательной Порте, проявив дипломатическое мастерство и такт, Харборн вскоре заручился, несмотря на активное противодействие французов, обещанием свободной торговли в Турции, подтвержденным при обмене письмами между султаном Мурадом и королевой Елизаветой и официально оформленным в 1580 году договором, основанным на капитуляциях, которыми уже пользовались французы. В своем вступительном письме султан Мурад III обращался к английской королеве, льстиво именуя ее «прославленной Елизаветой, самой святой королеве и благородной правительнице самых могущественных почитателей Христа… леди и наследнице постоянного счастья и славы благородного королевства Англии». Он информировал ее о рассылке им имперского приказа, призванного обеспечить, чтобы те персоны, «которые будут прибывать морем из королевства Англии… могли законно вступить в наши имперские владения и обязательно вернуться обратно домой и чтобы ни один человек не посмел приставать к ним или причинить им беспокойство». Фактически англичане получили те же свободы, что и «наши знакомые и союзники, французы, венецианцы, поляки, и король Германии, и прочие наши соседи», вольные «использовать и торговать всеми видами товаров, как любые другие христиане, без чьего-либо разрешения или вмешательства».

В этом окончательном соглашении было уточнено, что даже в случае ареста англичане должны были немедленно освобождаться, они также не должны были уплачивать подушный налог — «только наши законные пошлины и сборы». Они имели право назначать консулов, призванных разрешать споры между своими согражданами; а любой обращенный в рабство англичанин мог быть освобожден после выплаты его покупной цены. Турецкие моряки должны были помогать английским судам во время штормов или кораблекрушений, и экипажам английских кораблей разрешалось покупать продовольствие без помех. Эти, как и аналогичные другие, пункты договора были достаточно щедрыми уступками при условии, если они будут четко признаваться и соблюдаться турецкими властями. А чтобы убедиться в этом, должно было пройти время. Харборн вернулся в Англию, чтобы доложить министрам королевы и своим торговым хозяевам о достигнутом прогрессе.

Это соглашение с англичанами немедленно повергло в гнев французов. Оно шло вразрез с их собственным квазимонополистским соглашением, согласно которому все суда, получившие право вести торговлю в турецких водах, включая принадлежавшие англичанам, должны были делать это под французским флагом. После отъезда Харборна французский посол Жерминьи начал активно работать с султаном и его министрами, чтобы добиться отмены данных ими Харборну капитуляционных уступок, но сумел истребовать только временную приостановку их действия. Турки в это время особенно нуждались в получении с запада оружия и боеприпасов, нехватка которых возникла в связи с их войной с Персией. Когда к французскому послу обратились по этому поводу, Жерминьи дал отрицательный ответ на том основании, что гражданская война создала аналогичную нехватку оружия и во Франции. Англия, напротив, была в состоянии поставить туркам такое сырье для изготовления оружия, как железо, сталь, олово и бронза; это сырье на самом деле включало фрагменты разбитых католических скульптур — деталь, которая вполне могла сыграть на иконоборческих чувствах мусульман. Более того, султан видел в королеве Елизавете потенциального союзника против Испании.

Вернувшись в Англию, Харборн получил немаловажную поддержку своему предприятию от главного министра королевы Елизаветы, лорда Бергли; также от сэра Френсиса Уолсингема, его представителя по иностранным делам, который, хотя и предвидел противодействие — дипломатическое и, возможно, силовое — со стороны Франции и Венеции, отдавал безусловное предпочтение торговле как средству продвижения английского торгового флота, от которого выиграет и военно-морской флот. Результатом было официальное разрешение на обращение к туркам Осборном и его группой, развивая первый успех Харборна, относительно хартии инкорпорации — стандартного метода коммерческой организации в те времена, — предоставлявшей им монополию на английскую торговлю в турецких владениях. Несмотря на все ухищрения французов, она была дарована Портой в сентябре 1581 года на семилетний срок и должна была после этого возобновляться. Так родилась Левантская компания — Компания турецких торговцев.

Колебания турок в отношении ратификации первоначального соглашения отчасти были вызваны отсутствием у Харборна официального статуса. Теперь это нужно было исправить путем переговоров между королевой и компанией. Королева Елизавета лично оплатила расходы по его первой поездке в Стамбул. Она уже была вполне готова назначить Харборна своим послом при султане. Но в тот момент открытие и содержание в Порте постоянной дипломатической миссии, с посольством и несколькими консульствами, снабженными всем необходимым для надзора за английской торговой миссией, было за пределами возможностей английского правительства. Главное — посол должен был обладать всеми необходимыми полномочиями, чтобы обеспечить защиту английской миссии турецкими властями. Поэтому английское правительство считало, что расходы миссии должна взять на себя компания, и в итоге это решение было согласовано. В ноябре 1582 года Уильям Харборн был удостоен ранга первого английского посла при дворе султана. Перед ним стояло две задачи: быть королевским представителем с выполнением дипломатических обязанностей, с одной стороны; с другой стороны, быть торговым агентом с обязанностями перед компанией, которая его финансировала.

Харборн, таким образом, вернулся в Стамбул, на этот раз морем, на высоком корабле, названном «Сюзан оф Лондон», который вводили в гавань две галеры. Посол сошел на берег под орудийный салют, звуки труб и барабанов, а также другие знаки радости и был встречен эскадроном кавалеристов. Случилось так, что его приезд пришелся на Страстную пятницу, и христиане города находились на торжественной службе, «распевали псалмы, приличествующие Страстям Господним». Соперник Харборна, посол Венеции, сообщил о нем, что «даже турки с презрением называли его „лютеранином“ и отказывались присутствовать на „роскошном ужине с мясом“, который он дал в тот же вечер». После раздачи внушительного количества подарков различным пашам Харборн, неся с собой новые дары и письмо от королевы Елизаветы, был принят Улуджем Али на его галере. Но английский посол не получил от старого корсара большой поддержки. То же самое можно сказать и о самом Френсисе Дрейке, который почти ничего не получил в обмен на дар «многих ваз серебра».

Харборн и его люди были затем приняты во дворце султана на пиршестве, где было подано сто пятьдесят видов блюд. В качестве напитка предлагалась «розовая вода, смешанная с сахаром и специями». В завершение Харборн, облаченный в шитые золотом одежды, в сопровождении свиты, несущей дары, получил аудиенцию у самого султана, облаченного в одежды, шитые серебром. Среди подарков были «три чистокровных мастифа в попонах из красной ткани, три спаниеля, две ищейки, одна обычная гончая, две серые борзые и две маленькие собачки в попонах из шелка». Самым великолепным подарком, оценивавшимся в «пятьсот фунтов стерлингов», были инкрустированные драгоценными камнями и искусно украшенные серебряные часы, увенчанные замком.

Жерминьи, низведя Харборна до уровня «простого наемного работника торговцев», заявил решительный протест по поводу этого официального и весьма благосклонного приема, угрожая разорвать франко-турецкий союз, если английским судам будет разрешено плавать под их собственным флагом. Морозини, посол Венеции, попытался с помощью подкупа убедить великого визиря, что допуск англичан к турецкой торговле имел бы неблагоприятное воздействие на доходы турок от таможен. «Французы и венецианцы, — доложил Харборн, — противились изо всех сил, но их злоба произвела противоположное действие». Великий визирь твердо заявил Жерминьи, что «не было причин для такого шума», и повторил, что Порта открыта для всех, кто желает мира.

Харборн отлично соответствовал должности посла. Он обладал спокойной выдержкой, контрастировавшей с взрывным темпераментом Жерминьи, и вскоре смог не только возобновить действие приостановленных капитуляций, но и улучшить их, в плане таможенных сборов, за счет своих соперников. Как патриот, он всегда был готов доказывать величие своей страны. Великому визирю, в то время как противники назвали его простым торговцем, Харборн с гордостью объяснял, что «был знатным лицом высокого ранга, более высокого, чем любой другой из находящихся здесь» и что в любом случае «они не имеют права рассматривать его частное положение, а только величие королевы, его госпожи».

На практике Англия находилась в более выгодном положении по сравнению с Францией, поскольку ее капитуляции были ограничены коммерческими привилегиями, тогда как французские предусматривали также защиту всех христиан и их церквей. Наступил момент, когда султан, в состоянии крайнего религиозного фанатизма, навеянного муфтием, враждебно настроился к христианам и пригрозил превратить все церкви Стамбула в мечети. Протесты Жерминьи и дары ортодоксальных греков предотвратили эту угрозу, но три церкви в Галате тем не менее были закрыты и вновь открылись только после дополнительных подношений. Но когда место Жерминьи занял Савари де Ланкосм, новый посол спровоцировал спор в главном храме, заняв почетное место, предназначенное только имперскому послу. Поэтому храм был вновь закрыт по распоряжению великого визиря, который отказался открыть его до тех пор, пока «господин де Ланкосм не прекратит разыгрывать из себя дурака». Англия приобрела многое из того влияния, которое неумолимо теряла Франция. И теперь, когда Харборна предупредили об антианглийскнх интригах Ланкосма, он смог спокойно и с достоинством заметить: «Я не думаю, что он будет достаточно силен, чтобы оставить меня не у дел».

Но для обеих европейских держав нынешние выгоды оказались скорее экономическими, чем политическими. Вскоре стало ясно, что Османская империя, несмотря на ее военно-морскую мощь, была теперь не слишком склонна ввязываться в вооруженные конфликты в политических интересах и Франции, и Англии. В то время, когда король Филипп в своих атлантических портах явно строил большую Испанскую армаду для вторжения в Англию, Порта оставалась вежливой, но упорно «глухой» к обращениям Харборна относительно морской поддержки, хотя бы в форме отвлекающей атаки турок на испанское средиземноморское побережье. Английский посол уехал из Стамбула в Лондон в конце своей миссии, благоразумно избегая Гибралтарского пролива, прибегнув к поездке по суше, незадолго до отплытия Испанской армады. После того как это произошло, в Порте преобладало мнение, что дни Англии сочтены, и новость о поражении испанцев в 1588 году приветствовалась с некоторым недоверием. Позже в нее поверили, но только после появления в водах Средиземного моря вооруженных английских каперов, сравнимых с берберскими корсарами. Они под видом ведения торговли без разбора нападали на караваны торговых судов Средиземноморских стран. Не в силах контролировать их, английский посол обратился с соответствующей просьбой в Лондон.

Франция также стремилась заручиться турецкой помощью гугеноту Генриху Наваррскому, который занял трон как король Генрих IV, против его внутренних католических врагов, Гизов, поддерживаемых Филиппом Испанским. Султан написал и королеве Елизавете, и королю Генриху, обнадежив их возможным сотрудничеством Турции против испанцев.

Таким образом, существовала надежда, что турецкий флот будет действовать совместно с английским и французским флотами, объединившись в протестантской борьбе против угрозы со стороны «идолопоклоннической» Испании. Преемник Харборна Эдвард Бартон доложил об этом плане министрам королевы. Но то ли из-за скупости султана, то ли действительно из-за отсутствия средств в его казне, но турецкая помощь так и ограничилась обещаниями.

При восхождении на трон султана Мехмеда III в 1595 году королева Елизавета, продолжавшая искать помощи турок против ее католических врагов, прислала султану целый корабль подарков. Среди них были изделия из шерсти, которые встревожили венецианцев, воспринявших это как возможную угрозу их собственной торговле, и тюки другой одежды, которые они злонамеренно объявили испорченными плесенью за время путешествия. Но piece de resistance — самоиграющий орган — был подарком, уникальным по гениальности замысла и сложности конструкции. Его доставил в Стамбул конструктор и создатель — Томас Деллем — человек, пользовавшийся большим уважением за профессиональное мастерство. Султан восхитился игрой органа и другими чудесами, включая куст с черными и певчими дроздами, которые пели и махали крыльями после окончания музыки.

Особенно сильное впечатление на Мехмеда произвело отлично вооруженное английское судно «Гектор», которое доставило Деллема и его орган. Сопровождающие султана отмечали, что они «никогда не видели его столь восхищенным силой и вооружением какого-либо христианского правителя». В бухте Золотой Рог, открытой для свободного посещения гостями, «Гектор» вызвал большое любопытство. Венецианский посол выразил опасение, что эта выставка «причинит христианскому миру ущерб и откроет туркам глаза на то, о чем они не знают». Но для тревоги не было никаких оснований: ни один из подобных уроков не был усвоен, и Порта, как позже выразился сэр Томас Роу, «угасала на галерах». К концу XVI века, после смерти Улуджа Али, турецкий флот не представлял собой ни угрозы врагу, ни поддержки союзнику. Его возрождение и обновление после Лепанто почти не развивалось. Арсенал постепенно был парализован. Время морского могущества Турецкой империи прошло, убитое, как говорили, «не войной, а ее миром с Испанией».

Возрождение не началось сразу после казни султана Ибрагима и восхождения на престол его малолетнего сына — султана Мехмеда IV. В течение первых восьми лет его правления в стране жила крамола: среди янычар и сипахов продолжались волнения. Военные настраивали друг против друга двух султанш Валиде: мать Мехмеда Турхан и его некогда могущественную бабушку Кёсем, которая вскоре была убита по настоянию соперницы. Это сопровождалось неудачами и новыми угрозами извне. Продолжающаяся Османская кампания на Крите наглядно показала, что турки больше не господствуют на море. Начиная с середины XVII века морское господство перешло к венецианцам, в то время как мальтийские и тосканские каперы беспрепятственно бороздили Средиземное море, а берберские пираты освободились от османского контроля. Турки больше не могли защищать свои морские пути и даже свое побережье.

После первой высадки турок в Ханье, на Крите, венецианцы установили блокаду проливов, побережья Эгейского моря и портов Мореи. События достигли кульминации в решающем сражении недалеко от Дарданелл, в котором венецианцы разгромили и уничтожили османский флот, доставлявший на Крит припасы и подкрепления для длительной осады Кандии; затем они захватили острова Тенедос и Лемнос, которые господствовали над проливом. Турки восприняли это как поражение на море, сопоставимое с поражением при Лепанто. Оно привело к усилению венецианской блокады пролива и к прекращению снабжения столицы, в которой цены на продовольствие взлетели, недовольство достигло критической точки и поднялась всеобщая паника из-за возможности нападения непосредственно на город.

Только теперь, чтобы справиться с этим кризисом, мать султана Турхан тайно вызвала к себе состоявшего на службе у султана решительного и энергичного человека, обладавшего безупречной репутацией и способностями послужить делу восстановления Османского государства. Этим человеком был Мехмед Кепрюлю, которому она теперь предложила пост великого визиря. Албанец весьма скромного происхождения, предки которого поселились в городе Кепрю (что означает «мост») в Северной Анатолии, Мехмед начал свою деятельность прислужником на кухне и вырос до повара в домашнем хозяйстве султана, а затем стал уважаемым обладателем разных официальных постов и успешным губернатором ряда провинций. Теперь Кепрюлю исполнился семьдесят один год, и у него было полно молодых соперников, готовых объявить его страдающим старческим слабоумием. Кепрюлю согласился занять пост великого визиря только на определенных условиях: чтобы все принимаемые им меры утверждались без обсуждений; чтобы у него были полностью развязаны руки при назначении на любые посты, независимо от ранга. Также он потребовал, чтобы ни один визирь, или чиновник, или фаворит не оспаривали его власть; все донесения двору проходили через его руки; и чтобы он пользовался исключительным доверием султана, который будет отвергать все обвинения против него. Короче, он настаивал на такой степени абсолютной власти, какой никто, кроме султана, до сих пор не обладал. Султанша, призвав имя Всевышнего, поклялась от имени своего сына, что все эти условия будут выполнены. Кепрюлю получил от муфтия фетву, которая заранее санкционировала все его действия. Султан, уважая обещания своей матери, принял его лично и назначил великим визирем. Кепрюлю таким образом стал одиннадцатым визирем, назначенным за восемь лет управления. Его назначение стимулировало нарастание процесса вербовки и обращения в ислам христиан из балканских горных племен в Албании, его родной провинции, и в Болгарии, что насыщало армию и администрацию новыми энергичными и лояльными людьми.

Султан Мехмед, прислушиваясь к советам реформаторов, фактически полностью передал управление империей в руки Кепрюлю, а позже — его сына Ахмеда, сменившего отца. Сам Мехмед не стремился править, но оказал каждому из них полную и последовательную поддержку против всех интриг и соперников в борьбе за власть. Таким образом, на протяжении следующих двадцати лет и — после несчастливого междуцарствия — в течение такого же отрезка времени, в конце XVII столетия, Османское государство, доселе чуждое наследственному принципу вне самой имперской династии, опробовало сильное министерское правление под началом династической семьи с ее выдающимся интеллектом и способностями к управлению. Начиная с этой важной поворотной точки в XVII веке фактическим центром управления империей стал не дворец султана, а дворец великого визиря у его ворот — Баб-и Али, которые дали свое имя Блистательной Порте.

Мехмед Кепрюлю был опытным человеком, с тонким знанием государственной машины и ее недостатков. Энергичный в действиях, он был человеком скорее дела, чем слов, диктатором несгибаемой силы воли, который начал свое «правление» с чистки ключевых чиновников и назначения на их места других. Исполненный решимости любой ценой искоренить беспорядок, коррупцию и некомпетентность, неусыпный в своих расследованиях и беспощадный в наказании всех, кто ставил под угрозу безопасность и благосостояние империи, великий визирь, как утверждают, казнил за пять лет пребывания на этом посту около тридцати пяти тысяч нарушителей. Из этого числа, как утверждал главный палач, только он лично удушил четыре тысячи известных личностей.

Кепрюлю делал это без одержимости и уж тем более без неразборчивой жестокости своего предшественника Мурада IV. Его твердая рука, с точным расчетом обрушивавшаяся на чиновников, солдат, судей, равно как и на служителей культа, сочеталась с холодной головой, точно знавшей, где могла таиться опасность для его власти и государства. Он проводил свою политику, действуя в рамках существовавшего механизма государственного управления, строго внедряя в жизнь законы, делая из него единый эффективный механизм суверенной воли. Великий визирь стремился возродить Османскую империю, пока еще в ней оставалась жизнь, вернуть ей не только внутреннюю стабильность, но также внешний престиж и могущество.

Больше всего Кепрюлю хотел восстановить дисциплину и чувство гордости внутри армии, вывести ее из состояния серьезных внутренних расколов и переключить на военные кампании за рубежом, чтобы возродить османскую традицию завоеваний. Быстро очистив от венецианцев Дарданеллы и возвратив острова Тенедос и Лемнос, Кепрюлю возродил уверенность в возможности восстановления силы турецкого флота, возведя две постоянные крепости для охраны входа в пролив. Он вновь утвердил, до некоторой степени, власть турок в портах и на островах Эгейского моря и таким образом вновь открыл морские пути для доставки подкрепления на Крит. Хотя османский флот не смог вернуть себе господство на Средиземном море, положение удалось изменить к лучшему. Война против Венеции и осада Кандии были возобновлены без перерывов.

Мехмед подавил попытку восстания со стороны еще одного мятежника по имени Абаза в Малой Азии, отрубив ему голову вместе с головами других тридцати зачинщиков, которые были отправлены в столицу для выставления на публичное обозрение. За Черным морем Кепрюлю укрепил оборонительные рубежи турок против казаков, поставив крепости на Дону и Днепре. Он возглавил успешную экспедицию в Трансильванию, создав новую провинцию, из которой можно было усилить османский контроль и открыть путь для крупной кампании против Венгрии и Австрии, которую действительно начал его преемник.

Кепрюлю Мехмед скончался в преклонном возрасте в 1661 году после пяти лет «царствования». На посту великого визиря, как уже говорилось, его сменил двадцатишестилетний сын Ахмед, который управлял империей, как Кепрюлю II, в духе истинной государственности, последующие пятнадцать лет. Находясь на смертном одре, Кепрюлю Мехмед завещал султану Мехмеду IV, которому было тогда двадцать лет, четыре принципа поведения: никогда не следовать совету женщины; никогда не позволять подданному становиться слишком богатым; всегда содержать государственную казну полной; всегда находиться в седле, держа армии в постоянном действии.

Все надеялись и ожидали, что на смену Кепрюлю Ахмеду, у которого был только сын-младенец, придет его брат Мустафа-заде. Это бы продлило семейное правление Кепрюлю, которое на протяжении двух предыдущих десятилетий возродило угасающую империю и внутри, и за ее пределами. Но только наступил прискорбный перерыв в династии. Султан Мехмед в один из крайне неудачных моментов самоутверждения решил взять власть в свои руки и исполнить императорский долг, на который раньше не обращал внимания. Он назначил на пост великого визиря сводного брата Ахмеда, который недавно стал его зятем. Нового великого визиря звали Кара Мустафа. Это «междуцарствие» продолжительностью тринадцать лет нанесло непоправимый вред империи.

Черный Мустафа — как его называли из-за смуглого цвета кожи — был человеком, преисполненным гордыни и дерзких амбиций. Дурной славой пользовалась его хвастливая помпезность. Его гарем, по слухам, насчитывал полторы тысячи наложниц и столько же рабынь, за которыми следили семьсот черных евнухов. Кара Мустафа полюбился султану, благодаря бесчисленному множеству лошадей, гончих и соколов. Алчность втягивала Мустафу, занимавшего столь высокий пост, в бесконечные вымогательства и акты коррупции, продажу, без колебаний, должностей всех видов, сделки с иностранными представителями в отношении капитуляций и установки «тарифа», с выгодой для себя, разумеется, за аудиенцию у султана.

Больше всего Черный Мустафа, охваченный манией величия, мечтал о мировой славе имперского завоевателя. Фанатично настроенный против христиан, он, как утверждают, повторил угрозу Баязида I, что однажды поставит своих лошадей в соборе Святого Петра в Риме, а после захвата Вены пойдет маршем к Рейну, чтобы сразиться с Людовиком XIV. Мустафа видел себя правящим в качестве номинального вице-короля, но фактического суверена огромных европейских владений. Но как военачальник он показал свою полную несостоятельность, теряя из-за ошибок на полях сражений многое из того, что отец и сын Кепрюлю с их высочайшей компетенцией в военных вопросах и укрепленными ресурсами приобрели для империи.

За пять лет правления Мустафы турки уступили русским свою часть Украины, завоеванную Кепрюлю. Это произошло после двух неудачных кампаний с тяжелыми потерями как в живой силе, так и в артиллерии, в тяжелых, непривычных климатических условиях и местности, против врага, которого турки начинали все больше бояться. В 1681 году с русскими был подписан мирный договор, по которому турки отказались от всех претензий на Украину и вывели из этого района свои войска с условием, что ни одна из сторон не станет возводить крепости между Бугом и Днестром. Так слабеющей Османской империей был утрачен в пользу расширяющейся Российской империи важнейший плацдарм на театре военных действий, которому в грядущие века предстояло стать жизненно важным для Турции.

Это, впрочем, не слишком обеспокоило Кара Мустафу, стремление которого к завоеваниям распространялось на другие места, в самом сердце Центральной Европы. Его намерением было захватить Вену, чего не смог до него сделать великий Сулейман. Его шансы возросли в связи с восстанием в Венгрии, в основном поднятым недовольными протестантами против преследований со стороны католиков Габсбургов. Его лидер, граф Эммерих Текели, после того как нанес поражение войскам императора, а затем отверг неприемлемые для него условия перемирия, обратился к султану за помощью. Тот ее обещал, признав Текели королем Западной Венгрии под османским сюзеренитетом. Имея такую поддержку, Текели возобновил военные действия. Он обратился также за помощью и к французам, поскольку Людовик XIV, стремясь уравновесить власть Габсбургов, уже оказывал поддержку против них Апафи, князю Трансильвании. Теперь султан Мехмед выделил Текели субсидии, тогда как венгерский посланник в Стамбуле обещал султану благожелательный нейтралитет, тем самым поощряя турок к нападению на Австрию.

Когда австрийский посланник в Порте попытался возобновить подписанный Кепрюлю Вашварский договор с императором, великий визирь отверг его предложения и вместо этого предъявил ему нечто вроде ультиматума. В нем требовалась, в качестве условия мира, сдача важной крепости Дьер, а также возмещение расходов, которые он понес, готовясь к войне. На это австрийский посланник ответил: «Замок может быть взят силой оружия, но не силой слов». Таким образом, война между Османской империей и империей Габсбургов стала неизбежной. Осенью 1682 года в Стамбуле перед Сералем были водружены символы султанской власти, оповещая о близком отъезде султана из города. Он направился в Адрианополь, где к весне 1683 года была собрана внушительная армия. Она включала крупные инженерные войска, а также артиллерию с ремонтными подразделениями и еще орду крымских татар и прочих кавалеристов нерегулярной армии. Ее численность увеличивали обычные ремесленники, торговцы и прочие люди, сопровождающие войска, которые вместе с их вьючными животными — мулами, волами и верблюдами всегда помогали турецкой армии создавать впечатление, что она больше, чем на самом деле.

Таким было последнее великое мусульманское войско, которое выступило во имя веры, следуя старой османской традиции, против христианской Европы. Чтобы противостоять ему, император Леопольд собрал под командованием опытного генерала герцога Карла Лоррейнского армию меньшую по численности, но подкрепленную обещанием помощи от папы, наряду с вооруженной поддержкой не только германских князей, но также, в нарушение его недавнего договора с Портой, от польского короля Яна Собеского. Это разрушило планы Людовика XIV, который стремился помешать созданию такого союза, вынашивая корыстные планы относительно Священной Римской империи за счет Леопольда. В результате, как и раньше, он не относился отрицательно к турецко-австрийской конфронтации.

И весной 1683 года османская армия выступила в поход, возглавляемая султаном, который, как только достигли Белграда, передал командование ею вместе со знаменем Пророка Кара Мустафе. В Эссеке к великому визирю присоединились раскольничьи венгерские отряды Текели, маршировавшие под христианским флагом с надписью по-латыни «За Бога и страну» и называвшиеся круцеши, или «люди Креста». Здесь в глазах великого визиря было повторение истории, вызывавшее в памяти встречу в качестве союзников султана Сулеймана и Яноша Запольяи. Кара Мустафа пока еще не объявил открыто о своем намерении осадить непосредственно Вену. Между Будой и австрийской границей находился участок имперской части Венгрии, прикрывавший подходы к столице в местах, где в Дунай впадало несколько его притоков. Предполагалось, что, прежде чем пойти на Вену, турки уничтожат эти вражеские гарнизоны, из которых наиболее важными были Дьер и Керменд.

Перед рекой Рабой великий визирь провел военный совет со своими командирами, включая крымского хана. Говорят, что на совете Ибрагим Печеви, старый вояка из Буды, настоятельно рекомендовал великому визирю следовать очень осторожной тактике. В подкрепление своего аргумента он рассказал сказку о короле, который высыпал на середину ковра груду золота, а затем предложил ее любому, кто сможет достать золото, не ступая на ковер.

Победителем стал тот, кто свернул ковер с края, пока не подвинулся настолько, что смог достать награду. Именно так, настаивал Ибрагим, должен вести себя Кара Мустафа, чтобы добиться награды в виде Вены. Сначала он должен «свернуть» враждебный пограничный район и обеспечить контроль над его крепостями, и отложить нападение на сам город до осени или весны следующего года. Тогда Вена наверняка падет к ногам Кара Мустафы по своей собственной воле.

Великий визирь ответил Ибрагиму: «Ты старик восьмидесяти лет, твой ум не в порядке». Крымский хан Селим-Гирей высказал ту же точку зрения, что и паша, тем самым навлекая на себя в будущем неприязнь великого визиря. Этот курс имел и других сторонников. Но Кара Мустафа проявил решимость идти прямо на Вену. Ибо после ее захвата «все христиане подчинятся османам». Он приказал своим инженерам навести через Рабу понтонные мосты. Переправившись через реку со своей армией, великий визирь сразу же направился на запад. Ибрагим-паша остался в тылу, чтобы заботиться о припасах. Создавая видимость подготовки к осаде, около Дьера Кара Мустафа оставил небольшой отряд. Нерегулярные татарские части вместе с войском Текели получили свободу действий, чтобы опустошить земли перед Дьером и вокруг него — заставить «турецкие колокола» вновь зазвонить, сея тревогу в Центральной Европе.

Итак, Кара Мустафа с основными силами своей армии появился под стенами Вены 13 июля. Когда его батареи заняли исходные позиции, в город было направлено традиционное послание, требующее капитуляции и перехода в ислам или же эвакуации города с гарантией безопасности для горожан. Оно было доставлено к стенам города турецким офицером и вручено солдату для передачи графу Штарембергу, губернатору города. Но никакого ответа не последовало. Сам император со своим двором выехал из города на запад в Пассау, а главнокомандующий Карл Лоррейнский примерно с двумя третями небольшой австрийской армии ушел в Линц, вверх по течению Дуная. Оставшаяся в стенах города треть армии усилила гарнизон, который тем не менее составлял не более двенадцати тысяч человек.

Османский лагерь, разбитый к западу от города в форме полумесяца, был, по сути, городом из ткани, с двадцатью пятью тысячами шатров и пятьюдесятью тысячами телег с провиантом и снаряжением. В центре лагеря царил Черный Мустафа, руководя осадой и решая государственные дела из скопища шатров, которые могли поспорить своим великолепием с самыми памятными павильонами Сулеймана. Для отражения турецких армий и спасения своей столицы император Леопольд полагался главным образом на союзников в Европе — курфюрстов Баварии и Саксонии, но больше всего на короля Польши Яна Собеского. Но он обратился к ним за помощью, только когда угроза Вене стала неминуемой, и эта помощь собиралась медленно. Вместе с тем Кара Мустафа проявил медлительность и не помешал этому процессу, что вполне мог бы сделать, незамедлительно предприняв генеральный штурм города превосходящими силами. Представляется, что его подвела жадность. Если бы город пал в результате штурма, все трофеи попали бы в руки занявшихся грабежами солдат. Если бы город капитулировал, вся военная добыча была бы его, как представителя султана.

Как только осада началась, стало ясно, что защитники в сравнении с осаждающими имеют преимущество в артиллерии, как по количеству, так и по качеству орудий. Кара Мустафа не имел тяжелой артиллерии, повторяя таким образом оплошность Сулеймана, который не смог транспортировать ее так далеко. Он использовал только орудия малого и среднего калибра, достаточно эффективные против врага в открытом поле, но непригодные против прочных крепостных стен. Более того, основная часть его боеприпасов, изготовленных в Буде, была низкого качества, и снаряды часто не взрывались. Рассматривая артиллерию как вспомогательный род войск, турки предпочли полагаться на минирование, в чем они значительно преуспели во время осады других городов, особенно в Кандии.

Кара Мустафа первым делом окружил большую часть города и прилегающих окрестностей, блокировав ее от сил противника на длинном отрезке вдоль Дуная. Затем он начал, используя труд пленных христиан, создавать сеть траншей, приближающихся к стенам и их бастионам, чтобы заминировать их в различных местах. Однако каменная кладка стен была прочной, а защитники — мужественными. Они не отсиживались в обороне, а предпринимали энергичные вы лазки и всегда проявляли удивительную быстроту в восстановлении поврежденных укреплений. Турки с саблями часто были неэффективными в атаках против германцев с алебардами, боевыми косами и боевыми топорами. Но их мины пробивали бреши в стенах. 4 сентября, после большого взрыва, турки вытеснили людей Штаремберга из равелина, а затем потоком хлынули через широкий пролом в Бург, призывая на помощь Аллаха, размахивая знаменами и грозно потрясая оружием. После двухчасовой схватки с тяжелыми потерями с обеих сторон они были отброшены. Тем не менее положение защитников становилось критическим.

Но в этот момент пришло известие, что идущая на выручку армия поляков наконец совсем близко. Продвижение короля Собеского, начавшееся из Варшавы с задержкой в Кракове, было таким же медленным, как и атака Мустафы. По пути он не встретил значительного сопротивления. Вскоре Собеский уже форсировал Дунай по мосту из лодок, чтобы соединиться с главными силами австрийской армии герцога Лоррейнского и контингентами из Баварии и Саксонии. После военного совета они совершили трехдневный переход — вновь беспрепятственно — по трудным лесным дорогам вверх, к вершине Каленберга, возвышающейся над Веной, которая, к их удивлению, не была занята. Отсюда Собеский смотрел вниз на осажденный город, уцелевшие стены которого, окруженные лабиринтом минных траншей, прерывались кое-где грудами битого камня; и на лагерь своего врага, по-прежнему раскинувшийся на открытом месте у города без каких-либо оборонительных сооружений или концентрации войск. Изучив обстановку, польский король с уверенностью сказал: «Этот человек плохо расположил свой лагерь. Он ничего не понимает в войне, мы наверняка разгромим его».

Кара Мустафа, нацеленный на осаду, действительно не спланировал заранее оборону собственных сил, ведущих осаду города, от армий, идущих на выручку осажденным. Османский лагерь турок не был укреплен и по большей части не был прикрыт ни сторожевыми постами на вершинах холмов, ни кавалерийскими разъездами на равнине. Более того, даже теперь, когда прибытие армии поддержки стало очевидным, Мустафа не предпринял никаких срочных мер к переброске части своих войск для отражения ее атаки. Он пренебрег возможностью не допустить переправу австрийских или польских войск через Дунай — такая операция требовала отправки хорошо вооруженного отряда под его собственным командованием, но Мустафа поручил ее крымскому хану, впоследствии обвинив его, как козла отпущения, в неспособности противостоять врагу. Также Мустафа даже не попытался остановить продвижение противника по крутым скалистым склонам Каленберга либо опередить его, заняв вершину горы. Только когда гребень и склоны Каленберга осветились вспышками огней вражеских ракет и лагерных костров, Кара Мустафа понял, что безнадежно опоздал. Все, что он теперь мог сделать, — это направить отряд к подножию горной гряды и ждать, когда Собеский начнет наступление по склонам вниз.

Оно началось перед рассветом 12 сентября. Дисциплинированные христиане спускались вниз в образцовом боевом порядке и в строгой очередности, но показались туркам «потоком смолы, который тек вниз по склонам, пожирая все, к чему прикасался». Кара Мустафа был уверен, что отряда кавалерии будет достаточно, чтобы отбить наступление. Только тогда, когда крымский хан потребовал использовать янычар, он выделил отряд, оставив основные силы в траншеях перед городом. Теперь уже не было времени, чтобы переправить необходимое количество артиллерии.

Последовавшая за этим битва, в которой турецкие войска оказались между двух огней — хорошо вооруженным гарнизоном и деблокирующей группой, длилась весь день. Сначала она приняла форму сумбурных стычек среди скал и ущелий склонов. Затем внизу, на равнине, после жестокой схватки между турецкой и польской кавалерией, с участием немцев, Собеский повел свои лучшие войска прямо на турецкий центр и в лагерь, где выделялся шатер великого визиря. При виде христианского завоевателя собственной персоной татарский хан воскликнул: «Клянусь Аллахом! Король действительно среди нас!» — и со своими людьми пустился наутек. Огромная масса османской армии смяла ряды и в панике обратилась в бегство, оставив на поле боя десять тысяч убитых.

Янычары, засевшие в траншеях перед городом, не атаковавшие, но и не отступившие, были наголову разбиты, оказавшись между защитниками города, находившимися перед ними, и победоносными поляками у них в тылу. В общей панике османский лагерь был брошен со всей его артиллерией, сотней тысяч голов рогатого скота и такими трофеями, как украшенное драгоценными камнями оружие и кушаки, богатые ковры, дорогие ткани и меха. Все это стало вознаграждением Собескому и его армии. Но, к своему немалому разочарованию, они обнаружили лишь немного монет и слитков серебра и золота — турки успели вовремя унести их с собой. Среди трофеев были и диковины, включая только что обезглавленную самку страуса; попугая, который упорно не желал даваться в руки; других птиц в золотых клетках; а главное — большие запасы кофе, что привело к созданию первого венского кафе.

Великий визирь поспешно бежал вместе со своим войском, успев спасти лишь знамя Пророка и значительную сумму денег и оставив свой роскошный шатер польскому королю, который отправил своей королеве в качестве символа победы золотое стремя от боевого коня Мустафы. Хвастаясь, в сопроводительном письме, своим захватом лагеря «неверных» со всеми его богатствами, польский король подробно перечислил драгоценные плоды своей собственной добычи, после чего заключил: «Мы гоним перед собой множество верблюдов, мулов и пленных турок». Граф Штаремберг пришел в османский шатер, чтобы выразить свое почтение Собескому, освободителю Вены. Перед шатром между позолоченными флагштоками висело огромное, шитое золотом знамя с бунчуками султана, и на следующий день все это было с триумфом пронесено по улицам города, а военачальники христиан проехали в победной процессии.

Полутора веками ранее Сулейман Великолепный потерпел неудачу с осадой Вены в значительной степени из-за проблем с транспортом и снабжением. Но он уходил от стен города, сохранив армию невредимой. Черный Мустафа сражался и проиграл генеральное сражение противнику, уступавшему ему в численности; и армия, та часть, которой удалось выжить, была низведена до состояния бегущей толпы. Поражение Кара Мустафы раз и навсегда подорвало в глазах Европы престиж османских турок как народа-завоевателя.

Петр Великий был абсолютным монархом, сравнимым с Мехмедом, покорителем Византии, жившим на два с половиной столетия раньше. В качестве императора Третьего Рима, предполагавшего себя не только «сувереном и автократом всей России», но и «новым царем Константином для нового города Константинополя», он стремился под державным гербом в виде двуглавого орла отвоевать Константинополь у османских турок.

Как и султан, высший правитель военного государства, самим Провидением созданного и предназначенного для имперских завоеваний, Петр был вполне готов к проведению агрессивной политики широкомасштабной экспансии в Европе и Азии, которой последующим царям предстояло следовать на протяжении грядущих веков. Имперская Россия угрожала стать противником более грозным, чем любой другой, с кем османам до сих пор приходилось сталкиваться. Ибо Россия была единой националистической державой, каковой христианской Европе с ее разными религиозными, политическими и национальными интересами не дано было стать. Она обладала огромными территориальными и людскими ресурсами и, кроме того, имела, благодаря вере, сильное потенциальное влияние на европейских подданных ее «нечестивого» врага.

А главное — Петр Великий был человеком настоящего, тогда как османы оставались людьми прошлого. Султаны раннего периода торжествовали в единстве, благодаря принятию и приспособлению к своим нуждам институтов и инструментов, свойственных Востоку во времена его превосходства над Западом. Первоначально они извлекали опыт из языческого кочевого образа жизни народов азиатских степей, затем — из образа жизни оседлых цивилизаций средневекового мира ислама. Османы, опираясь на этот опыт, попытались создать с помощью централизованной организации людских и природных ресурсов просвещенное, упорядоченное государство с дисциплинированной профессиональной армией. Средневековая Европа с ее городами-государствами и феодальными княжествами, все еще двигавшаяся в сторону фрагментации устаревшего и недисциплинированного общества, доказала свою неспособность эффективно противостоять османам.

Но теперь, с течением времени и в ходе эволюции, события приняли иной оборот. Запад стал сильнее Востока. Более того, появился новый имперский завоеватель, расположившийся среди них и готовый нанести удар. Это был руководитель с широким кругозором, решительный и энергичный — русский царь Петр I. Полный решимости добиться победы для народа, все еще столь примитивного, над османами, находившимися в упадке, он сделал выбор в пользу политики европеизации страны. Первый урок был им выучен еще в детстве, когда он, еще мальчиком, стал свидетелем и пережил все дикости государственного переворота, осуществленного стрельцами — московским эквивалентом янычар. Когда шестью годами позже, в 1698 году, стрельцы опять подняли мятеж, Петр уничтожил их всех с той же жестокостью. Они были, по его мнению, «не что иное, как прародители зла, а не солдаты». Устранение стрельцов открыло путь для масштабной реорганизации, модернизации и увеличения российской армии с помощью формирования новых гвардейских полков. Обученные современным европейским методам ведения боя, они были вполне современными в военном отношении и эффективными, и, более того, они единодушно симпатизировали политическим планам своего царя.

За двадцать пять лет активных военных операций — отрезок времени, более или менее равный тому, которым располагал Мехмед Завоеватель, — Петр I весьма энергично использовал материальные ресурсы и военный опыт своей страны, имея целью построение Российской мировой империи. Все, что могли противопоставить этому турки, — это старание укрепить свою пришедшую в упадок страну. Их военное развитие отставало от уровня военного развития Запада. Пионеры военного искусства своего времени, первыми освоившие тяжелую артиллерию, непобедимые в открытом поле в виде кавалерийской орды, неуязвимые за частоколами своей пехоты, янычар, турки великого века были беззаветно преданными бойцами, прекрасно обученными и дисциплинированными. Их вели в бой и вдохновляли хладнокровные и компетентные командиры. Всего этого зачастую нельзя было сказать об их противниках того периода.

Но теперь вооруженные силы стран Запада добились превосходства над османами. Это произошло с развитием высокомобильной полевой артиллерии и ограничением легкой кавалерии в пользу пехоты. Они стали создавать, хотя и с большими затратами на подготовку, вооружение и управление, большие профессиональные армии, с хорошо оснащенными пехотными полками, способными отбить любые кавалерийские атаки. Такой, зависящей от широкомасштабной организации доставки и снабжения боеприпасами, вооружением, обмундированием, продуктами питания и прочими материалами, была развивающаяся военная машина, основанная на новейшей военной технике, с которой османы, все еще приверженные ранней военной практике, не могли и часто в своем упорном консерватизме не желали соответствовать. В результате османским армиям XVIII, как и XVII века мешала второсортная и нестандартная материальная часть; их интендантская служба и система снабжения оставались, по меркам того времени, необдуманными и непрофессиональными; общая организация стала небрежной, а финансовое обеспечение полностью не соответствовало новым требованиям. Действующая армия, в ее нынешнем крупном и комплексном виде, больше не могла, как в прошлом, финансироваться единственно за счет грабежа и кормиться продуктом, добываемым в окрестностях мест сражений. Современное военное искусство требовало поддержки перестроенной, тщательно спланированной и хорошо управляемой экономики.

Христианская Европа за истекшие два века вышла из Средневековья укрепленной, благодаря Реформации и Ренессансу, экономическими силами и институтами, которые, если их рассматривать в контексте торговли и технологии, стали основами новой западной цивилизации. Османская империя, отстав на два века, все еще должна была подняться на такой уровень. В рамках структуры раздутой бюрократии турецкая держава продолжала терять силы в сетях экономического упадка — торгового, промышленного и сельскохозяйственного, — для выхода из которого ей не хватало как ресурсов, так и воли. Немедленно сделать это ей мешали отсутствие финансового и торгового опыта и упрямая вера в превосходство своих собственных сил и институтов.

Одним из аспектов этого, напрямую относившимся к ее затруднительному военному положению, была большая прослойка опытных ремесленников, от которых зависели османские вооруженные силы. Она была продуктом той корпоративной системы отраслевых гильдий, которая в прошлом служила позитивной социальной цели, оберегая моральный уровень ремесленника и сохраняя стандарты профессионального мастерства. Однако теперь, когда в экономическом отношении промышленность нуждалась в новом и более гибком духе изобретательности и предприимчивости, ограничительная природа гильдий стала препятствовать любому такому прогрессу. Гильдии упорствовали в своем сопротивлении любым новшествам, в своей приверженности устаревшей технике, в жесткости привычных правил и часов работы. Более того, налогообложение и фискальные ограничения, нередко безответственно налагаемые, подавляли мотивацию и усиливали естественную инерцию, тем самым препятствуя прогрессу и процветанию, делая промышленность Османской империи неспособной конкурировать с импортируемыми из Европы товарами. Янычары были заодно с гильдиями, подозревая и отвергая малейшие намеки на военную реформу за их счет, которая была остро необходима и которую осуществлял их противник Петр Великий.

Такое отношение усложняло проблему, которая по своей сути была экономической. По существу, Османская империя с развитием денежной экономики, опирающейся главным образом на распространение коммерческого земледелия, оказалась не в таком уж невыгодном положении по сравнению с европейскими странами. Невыгодность ее положения проявилась в том факте, что все финансовые операции были сосредоточены в руках меньшинств, банкиров и купцов греческой, еврейской и армянской общин. Ее правители, ввиду своей неопытности и презрения к «неверным», были, таким образом, постоянно не способны создать, а в действительности и предвидеть потребность в последовательной экономической системе, основанной на тесном сотрудничестве между институтами правящего, финансового и коммерческого классов. Подобная система, опирающаяся на взаимный союз между силами правительства и капитала, людей и денег, в это время уже получила развитие в европейских обществах. Но ее, по сути, не существовало в Османском государстве, равно как и в любом другом мусульманском государстве, где искусство управления и искусство торговли упрямо оставались удаленными друг от друга. В результате османская государственная экономика, исключая себя из согласованного планирования долгосрочных масштабных финансовых проектов, пребывала на самом низком уровне, сжимаясь под европейским давлением и с изменением характера торговли и конкурентного спроса, за счет национальных отраслей кустарного производства, уступавших место европейскому текстилю и другим изделиям фабричного производства.

В общем и целом неспособность мусульман бороться с подоб ными проблемами лежала в особенности мышления, свои ми корнями уходившего в ислам. Она порождалась устойчивой, слепой к реалиям сегодняшнего дня иллюзией относительно незыблемого превосходства исламской цивилизации и нежеланием признать подлинное значение для Османской державы, ныне в процессе упадка, новой цивилизации на быстро продвигающемся вперед Западе. Это было также следствием фатализма. Мусульманская система образования порождала дух жесткой приверженности традиции, основанной на вере в то, что Божья воля осуществится независимо от любого человеческого вмешательства, которое могло бы изменить ход событий. Поэтому не только янычары и гильдии, но и сама улема в реакционном духе противилась радикальным переменам, чтобы сохранить свои законные интересы в сложившемся военном и экономическом устройстве. К началу XVIII века — был ли это знак того, что Бог отдал Свое предпочтение христианству вместо ислама, или нет — у турок все начало разваливаться. В Османской империи появилась гниль, причем как раз в то время, когда жизненная сила новой Русской империи активно нарастала.

Тем не менее старая ткань еще не сгнила окончательно. Помимо сохранения ислама в качестве позитивной духовной силы для империи, сама жесткость ее государственных институтов придавала ей, при всех злоупотреблениях и коррупции, некую упорную способность к выживанию, со спорадическими периодами оздоровления. Трупное окоченение еще ожидало впереди. В старом турке еще теплилась жизнь. Султан больше не правил. Но среди тех, кто правил вместо него, еще существовало достаточно адекватного «управляющего материала» на разных уровнях, чтобы поддерживать традиционную машину государства. Он включал в себя новый тип элиты — людей пера, а не меча. Скорее эфенди, чем паши или беи, они были классом, отличавшимся от бюрократов прошлого тем, что большинство из них не были обращенными в ислам христианами старой дворцовой школы, но мусульманами во втором и третьем поколениях. Но тем не менее продолжали использовать греков и других христиан на второстепенных должностях.

Проблемы пошли на убыль с восшествием на трон султана брата Мустафы Ахмеда III. Он правил двадцать семь лет. Это был светский человек, приверженец более цивилизованных удовольствий мирного времени. От имени Людовика XIV, теперь находившегося в самой гуще Войны за испанское наследство, французский посол де Ферриоль убеждал Порту в преимуществах союза с Францией и настаивал на военной поддержке кампании против Габсбургов в Венгрии. Но султан Ахмед отказался втягиваться в войну ради помощи «неверным», которые просто воевали друг с другом. Еще меньше он был склонен это делать, когда война стала складываться неблагоприятно для французов.

На Русском фронте для Порты установилось мирное затишье, в котором нуждался и сам Петр Великий. Чередуя имперские экспансионистские амбиции между двумя крайними точками своей необъятной территории — Черным морем на юге и Балтийским на севере, он теперь был вынужден обратить самое пристальное внимание на северное направление, на Швецию, враждебную России державу с давних времен. Ее король Карл XII тоже стремился расширить свою империю, причем за счет русских. Вскоре после подписания договора с султаном в 1700 году царь в союзе с Данией и Польшей начал великую Северную войну против Швеции — «войну за Балтику». Поэтому турки и получили передышку. Русско-турецкие переговоры привели в 1705 году к новому временному соглашению о пограничном разделе в крымской зоне. Но только туркам не удалось воспользоваться случаем. Они продолжали укреплять свои северные оборонительные рубежи и зорко следили за перемещениями русских, с этой целью каждый год отправляя галерный флот для плавания в Черном море.

Тем временем русская мощь стала более значительной, чем когда-либо раньше, после драматического поражения, которое царь нанес шведскому королю в решающей битве под Полтавой в 1709 году. Король Карл искал убежище у османов, с которыми он до тех пор не удосужился установить дипломатические отношения, но султан Ахмед III тем не менее встретил его гостеприимно. Султан отверг требования русских выдать короля, но дал ясно понять, что он не имел намерения расторгнуть мир с царем ради восстановления власти шведского короля. Русские все же посягнули на османскую территорию, предприняв рейд в Молдавию, где их агенты подстрекали народ к смуте и где их войска пленили отряд шведов. Турки немедленно выделили небольшой отряд для защиты короля в Бендерах, что на Днестре. В самой Порте царило возмущение, и партия войны настаивала на нападении на русских. В конце концов султана убедили объявить русским войну. Он мобилизовал своих янычар, заключил в замок Семи башен посла Петра, Ивана Толстого, и приготовился к переброске армии через Дунай, на реку Прут, что в Молдавии.

Время, выбранное для этого наступления, не устраивало русского царя, который все еще был занят на севере, обеспечивая свое присутствие на Балтике. Петр I не был полностью готов к переброске сил на Черное море, которая входила в его планы, но несколько позже. Однако после отсрочки, которую он продлил попытками посредничества, он лично повел свои войска сражаться на берега Прута. Соблазнившись перспективой получить поддержку христиан, переправившись через реку Прут, царь столкнулся с катастрофической нехваткой продовольствия в этой истощенной засухой стране. Со стороны же осторожных христиан, не уверенных в его способности одержать победу, русский царь получил лишь незначительную поддержку. На этот раз он действительно не смог добиться успеха. Из-за ошибок в разведке Петр не сумел предупредить стремительную переправу через Дунай и предвидеть всю мощь крупной армии татар и турок, хорошо оснащенной артиллерией и во много раз превосходившей численностью русскую армию. Турки заняли господствующие над Прутом высоты. Отсюда они начала блокировать войска Петра, позади которых находились берега реки, а с флангов — непроходимые болота. Таким образом, русскую армию ждал либо полный разгром, либо сдача в плен. Это был серьезный кризис, который вызвал у Петра приступ эпилепсии. Он закрылся в своей палатке, признавшись, что никогда не был «в таком отчаянии», что боится турецкого плена и что, как крайнее средство, примет любые условия, «кроме рабства», потерю любого его завоевания, за исключением «любимого рая» — Санкт-Петербурга.

В этот критический момент на выручку царю пришла его решительная и энергичная супруга, родом из крестьян, Екатерина, ранее настоявшая на том, чтобы сопровождать его во время кампании. Ее твердость и нежная забота укрепили дух царя и вернули возможность трезво мыслить. Петр принял ее предложение, подсказанное группой офицеров, направить соглашение о перемирии великому визирю Османской империи Балтаджи. Екатерина, отдав собственные драгоценности и собрав несколько тысяч золотых рублей среди офицеров Петра, послала эти ценности в лагерь визиря в качестве общепринятого, но более чем обычно дорогого подарка, призванного склонить турок к обсуждению условий сдачи. В результате соглашение было достигнуто.

Условия, принятые Петром, включали сдачу Азова и окрестностей, разоружение крепостей в Таганроге и на Днепре, уход русской армии из Польши и, следовательно, невмешательство в дела казаков; безопасное возвращение короля Карла через русские земли в его владения в Швеции. Тем самым был положен конец мечтам Петра завоевать Черное море. «Господь Бог, — как выразился он, — изгнал меня из этого места, подобно изгнанию Адама из рая». Был положен конец и его надеждам иметь южный флот, недостроенные корабли которого теперь гнили на стапелях, а предназначавшийся для них лес был переброшен на судоверфи Санкт-Петербурга.

Однако для русского царя условия, принятые великим визирем (по своему характеру не бывшим воином) от имени империи и скорее исходившие из соображений обороны, чем завоевания, были даже лучше, чем он мог ожидать. Они не предусматривали для России никаких территориальных потерь за пределами сферы непосредственных османских интересов. На самом деле они даже вызвали приступ гнева у разочарованного завоевателя Карла XII, наблюдавшего за уходом царя и его арьергарда без всяких помех, под бой барабанов и с развевающимися флагами. Напрасно просил он дать ему отряд, чтобы преследовать русских. Его охотно поддержал не менее возмущенный крымский хан, который считал, что потерпевший поражение царь должен теперь, как и раньше, платить ему дань.

Однако теперь восторжествовала более миролюбивая политика, главным образом благодаря влиянию британского посла сэра Роберта Саттона, который с самого начала докладывал, что турки, вопреки усилиям шведского короля и крымского хана, «казались всецело удовлетворенными миром, который был заключен». Благодаря посредничеству его и голландского посла, после дальнейших турецких угроз войны, условия соглашения были подтверждены, когда в Адрианополе турецкая территория вокруг Азова была увеличена и русские были в конечном счете лишены доступа к Черному морю. Эти условия были фактически воплощены в двух новых договорах, соответственно 1712 и 1713 годов. Таким образом, в целом Прутский мирный договор, легко завоеванный, но сверхщедрый, отвечал текущим целям османов, имевшим ограниченные и, по сути, оборонительные цели в России.

Что касается шведского короля, он показал себя строптивым человеком, от которого было очень трудно избавиться. Но и он в конце концов понял, что Порта его не поддержит, и принял от султана эскорт до турецкой границы, а затем верхом отправился на север по Европе к берегам Балтики.

Султан Ахмед III, в общем миролюбивый человек, теперь получил возможность наслаждаться миром в течение последних двенадцати лет своего правления — периода, во время которого намечалась серьезная тенденция к европеизации и реформам. Родившийся вне стен Сераля во время военной кампании, отпрыск любимой фаворитки своего отца, он избежал изоляции «Клетки» и, хотя испытывал влечение к женщинам, сумел с юности сохранить определенный иммунитет к влиянию и интригам гарема. Правитель, наделенный терпимостью, он был утонченным светским и культурным человеком, способным воспринимать цивилизованные вкусы и Запада и Востока. Увлекаясь музыкой, литературой и искусствами, он собрал вокруг себя талантливых придворных поэтов и обогатил свой Сераль новой библиотекой, которая систематически пополнялась ценными рукописями.

Личные таланты Ахмеда были главным образом эстетическими, и он нашел для них выход в проектировании и строительстве многочисленных зданий. Он не был городским жителем и находил отдохновение в прелестях природы — тени деревьев, аромате цветов, пении птиц, журчании воды. Ахмед порвал с ограничениями Большого сераля, чтобы создать для своего двора и своих пашей новый образ жизни в летнее время — на великолепных курортах, расположенных на разных морских побережьях. Одним из них был райский уголок «Сладкие воды Европы», что во главе бухты Золотой Рог, где он повернул русла двух рек, чтобы устроить облицованные мрамором каналы, искусственные озера, каскады и фонтаны и таким образом обеспечить водой роскошные сады.

В центре султан воздвиг для себя летний дворец Саадабад, взяв за образец французский замок XVII века Марли, план которого посол Турции привез ему из Парижа. Вокруг него выросли другие дворцы, павильоны, беседки, виллы, числом не менее сотни. Эти постройки в основном возводились не так, как раньше, — из камня и украшенного орнаментом мрамора, а из более экономичных материалов — дерева и гипса. Это открывало простор для фантазии в стиле, подражавшем французскому декоративному искусству, что, в свою очередь, вызвало появление в Париже моды на все турецкое. Аналогичные «города удовольствий» вскоре украсили «Сладкие воды Азии» и избранные участки азиатского побережья Босфора. Построенные разными архитекторами, привезенными и из Европы, и из Азии, эти резиденции, как отметил французский посол Луи Савьер де Вильнев, отражали стили очень разные, так что иногда можно было подумать, что находишься в Париже, а иногда — в Исфахане. Все эти сооружения, в сущности, напоминали импровизированные сценические декорации для роскошных и живописных развлечений. Турецкий двор, в поисках разнообразия и перемен, постоянно изобретал что-то новое.

«Иногда он появлялся плывущим по волнам Босфора или Золотого Рога на элегантных каиках под шелковыми шатрами; иногда — следующим в длинных кавалькадах к одному из мест, предназначенных для развлечений… красота лошадей и роскошь сбруи придавали этим процессиям особую привлекательность; лошади гарцевали в сбруе из золота или серебра, их головы были украшены плюмажем, попоны сверкали драгоценными камнями».

Заботился о развлечениях султана среди великолепия дворцовой жизни с ее блестящими празднествами и пышными зрелищами зять Ахмеда Дамад Ибрагим-паша, разделявший любовь султана к изящным искусствам и служивший на протяжении последних двенадцати лет его правления великим визирем. Это составляло разительный контраст с первыми пятнадцатью годами правления султана, во время которых сменилось тринадцать великих визирей. Ибрагим был любителем помпезности и роскоши. Придумывая зрелища, которые заканчивались далеко за полночь, он привлекал к делу специалистов, способных изобрести новые средства для праздничных иллюминаций в Стамбуле. Так что вновь прибывший французский посол мог ночью с высот Перы наблюдать расположенный напротив город, здания и сады которого и даже воды светились и искрились огнями. «Купола мечетей были окружены бесчисленными ореолами света, тогда как между их минаретами, благодаря невидимому аппарату, стихи Корана высвечивались на фоне неба огненными буквами». По особым случаям Стамбул освещался на протяжении трех дней и ночей подряд. Во время одного из торжеств по случаю бракосочетания трех дочерей султана и двух его племянниц, а также обрезания четверых его сыновей великий визирь распорядился провести празднества по всей империи. Он набрал из провинций около двух тысяч музыкантов, тысячу пятьсот мимов, борцов, фокусников и акробатов и столько же поваров. Султан возложил на инспектора имперских кухонь ответственность за гастрономические церемонии, приказав ему изготовить четыре свадебные пальмы, символы плодородия гигантских размеров для юных принцев и меньшие — для всех остальных. Повара творили кондитерские чудеса, среди которых был сад длиной пять и шириной четыре ярда, сделанный из чистого сахара. Он символизировал сладость брака.

Зимой в Серале проводились праздники халвы — helva fètes, общественные мероприятия, на которых философские беседы, чтение стихов, танцы, китайские пьесы театра теней и молитвы сопровождались раздачей сладостей, иначе — халвы. Но когда зима кончалась, к удовольствию султана, происходил весенний праздник, который со временем превратился в основном в фестиваль тюльпанов. Ахмед очень любил цветы — розы, гвоздики (которые, как говорили, напоминали его усы), лилии, жасмин. Но именно тюльпаны в конечном счете покорили его, превзойдя все остальные цветы. По-турецки тюльпан lale (ляле), и в это слово вкладывается священный смысл из-за созвучия со словом Аллах. Поэтому правление Ахмеда III вошло в историю как Lale Devri (ляле деври), или «эпоха правления тюльпанов».

Тюльпан был диким цветком азиатских степей, устилавшим дороги турок на протяжении веков их миграции на Запад. Бусбек, посол австрийского императора XVI века, будучи заядлым ботаником, первым привез эти цветы на Запад, взяв с собой во время поездки домой во Фландрию луковицы тюльпанов. Европейское название цветка произошло от прозвища, которое дали ему турки: «tulbend», или «тюрбан» по-персидски. Вскоре после этого тюльпаны стали ввозить европейские купцы и повсеместно выращивать в Голландии, где стало известно уже около двенадцати сотен его разновидностей. В XVII веке это дало толчок безумной «тюльпаномании» среди османской элиты, в ходе которой возникали и утрачивались состояния, основанные на обладании луковицами редких видов тюльпанов, и цветок стал называться «золото Европы».

Мехмед IV, отец Ахмеда, первым вновь вернул тюльпан в Турцию, разбив цветник с несколькими разновидностями этих цветов в садах Сераля. Но первым, кто начал импортировать тюльпаны в больших количествах не только из Голландии, но и из Персии, был Ахмед. Разведение тюльпанов в его садах тщательно планировалось, и на каждой клумбе высаживалась только одна разновидность этого цветка.

Праздник весны Ахмеда III, праздник тюльпана, проводившийся в садах Большого сераля, на время даже затмил традиционные религиозные праздники мусульман. Он всегда проводился в апреле на протяжении двух последовательных вечеров, предпочтительно при свете полной луны. Над частью своих садов султан возводил укрытие, наподобие оранжереи. Здесь, расположенные на полках, стояли бесчисленные вазы с цветами, тщательно отобранными и подобранными по цвету и форме. Среди них были расставлены маленькие лампы из цветного стекла и стеклянные сферы, наполненные жидкостями разных цветов, создавая неповторимый эффект свечения, идущего изнутри. На ветвях деревьев, там, где оранжерея объединялась с вольером для птиц, были развешаны клетки с канарейками и редкими певчими птицами. Султан сидел на троне в центре, под шатром имперского павильона, принимая выражения почтения. На второй вечер развлечения устраивались для дам гарема, которых султан принимал один, развлекая их музыкой и поэзией, песнями и танцами своих рабов, а в это время по садам бродили черепахи со свечами на панцирях, чтобы освещать тюльпаны. Иногда устраивался «поиск сокровищ», подобно поиску пасхальных яиц в Европе, с окрашенными в разные цвета конфетами и безделушками, спрятанными среди цветов. И наложницы из гарема искали их, перебегая на цыпочках между тюльпанами. Ибрагим-паша больше всего любил сорт тюльпанов под названием «Голубой жемчуг», предлагая солидное вознаграждение тому, кто смог бы акклиматизировать его, и накрывал эти цветы белой вуалью, чтобы предохранить от солнечных лучей в жаркую погоду.

Тюльпан стал не только заметным мотивом в декоре изразцов плитки и других видах декоративного искусства османов; олицетворяющий весну, любовь и красоту, тюльпан служил источником вдохновения для турецких поэтов, причем в то время, когда они начали освобождаться от персидского влияния и пытались создать собственную новую музу. Ведущим поэтом времен правления Ахмеда III, известного веселым нравом и пристрастием к роскоши, в столь изысканном обрамлении был Недим — «добрый приятель», певец удовольствий с беспечной философией: «Давайте смеяться и играть, давайте наслаждаться прелестями жизни».

Тюльпан, как образ турецкой поэзии, просуществовал вплоть до республиканской эры ХХ столетия. «Победа, — писал поэт того времени Яхья Кемаль, — это хрупкая красота с лицом розы и поцелуями тюльпана».

С тех пор скорее дипломатия, чем война, стала основным оружием Османской империи в ее отношениях с Европой. Миновали те гордые дни, когда Полумесяц мог мечтать об уничтожении Креста с помощью комбинации религиозного импульса с воинской доблестью. Они окончились у Петервардина, с поражением Дамада Али, последнего из священных воителей, которое нанес ему принц Евгений, умелый военачальник-ученый современной эпохи войн, которые к тому времени приобрели светский характер. Раз и навсегда османы были вынуждены признать новую реальность: их роль в европейских делах теперь стала оборонительной и зависимой от союзников. Полумесяц полагался на Крест, следовательно, на организацию в Порте постоянной системы дипломатии, соответствующей системам, принятым в европейских странах.

До Карловицкого договора дипломатия османских турок как дипломатия азиатской мусульманской державы, вмешивающейся в дела христианской Европы, была односторонней и не носила взаимного характера. Невзирая на любые законы других стран, турки были сами себе законом, «единственным народом на земле», что отражало степень их презрения к христианским государствам как к странам низшего порядка, откуда они принимали дипломатические миссии, но куда в ответ не посылали свои. Эта практика, хотя она изолировала турок от европейской системы в важное время превращения государств в национальные, действовала достаточно хорошо на протяжении веков их экспансии за счет Европы. Но она оставила их некомфортно изолированными теперь, когда европейские контакты стали для них жизненной необходимостью. Карловицкий, а еще больше Пожаревацкий (Пассаровицкий) договоры, оба подписанные в соответствии с международным правом и практикой западной дипломатии, утвердили статус Османской империи по отношению к Западу как уменьшающейся, а не расширяющейся державы. Впредь Порта была вынуждена вести переговоры скорее с позиций слабости, чем силы. Еще какое-то время она продолжала делать это на невзаимной основе, не держа за границей постоянных миссий и не имея даже дома постоянного механизма ведения иностранных дел.

От этого больше всего страдали сами иностранные миссии. Принимая необходимые меры и плетя интриги для выполнения данных им поручений, оказывая от имени своих правительств давление в проведении необходимой политики, которая даже могла совпадать с интересами османов, они вели жизнь полную постоянного разочарования и крушения планов. Живя вдали от дома, отделенные от родины временными разрывами и ненадежной связью, послы постоянно чувствовали себя в равной мере изолированными от правительства, при котором были аккредитованы, в квартале иностранцев в Пере. Допускаемые в деловой центр Стамбула, лежащий на противоположном берегу Золотого Рога, лишь иногда, иностранные дипломаты на себе ощущали мелочную жестокость турецкого протокола. Частая смена власти внутри правительства, где в обстановке постоянных интриг один великий визирь непрерывно сменял другого; проволочки, уклончивость и прочие уловки мешали и бесконечно затягивали процесс переговоров.

А главное — иностранные дипломаты были ограничены языковым барьером. Никто из них не знал турецкого языка, и лишь очень немногие турки — поскольку власть перешла от правившего института обращенных христиан к чиновникам мусульманского происхождения — знали какой-либо европейский язык. Иностранный посланник, таким образом, зависел от собственного драгомана — переводчика и агента разведки, — который обычно был греком или левантинцем латинского происхождения. Действуя в качестве посредника в отношениях с чиновниками Порты, драгоман оказывался в положении, когда с помощью выборочного или тенденциозного перевода он мог повлиять на переговоры по собственному выбору. Он мог продвигать свои собственные интересы с помощью рассчитанных утечек сведений, передаваемых коллегам-драгоманам и другим единомышленникам.

Но в 1669 году эта система была рационализирована и усовершенствована путем создания только для христианских подданных, греков или армян, службы драгомана Порты. Драгоман Порты, как правило, привлекался из греческого торгового сообщества — фанариотов, и его ранг фактически соответствовал министру иностранных дел. Другие ответственные официальные посты вокруг него в дальнейшем распределялись между христианами, по большей части принадлежавшими к греческой ортодоксальной церкви. Это объяснялось тем, что греки, активно занимающиеся торговлей, были знакомы с языками Запада, которыми турецкая мусульманская элита, как правило, не владела, и посылали своих детей в такие западные учебные заведения, как университет в Падуе. В частности, они часто служили послами или губернаторами автономных христианских провинций. Так, с утратой значения рабского домовладения султана османы продолжали, не прибегая к мобилизации или насильственному обращению в ислам, использовать способности своих христианских подданных. По мере развития отношений с Европой работа драгомана Порты становилась все более напряженной. Она приняла форму регулярных контактов с иностранными дипломатическими представителями в целях обсуждения проблем бизнеса, включая обязанность перевода на приемах у султана и переговорах с великим визирем; ведение переписки с иностранными правительствами, которую драгоман Порты и штат его сотрудников должны были переводить с турецкого. Также в обязанности драгомана Порты входило изучение иностранных новостных изданий и подготовка обзоров для ознакомления турецкого правительства с жизнью Европы.

Отныне мир воцарился в европейских владениях Османской империи на продолжительный период. Европейские страны большую часть этого периода воевали между собой. После кончины в 1740 году императора Карла VI Габсбурга осталось наследство, которое можно было бы заполучить путем расчленения австрийских владений, унаследованных, согласно Прагматической санкции, его дочерью Марией-Терезией. Это привело сначала к Войне за австрийское наследство, затем к Семилетней войне и приходу к власти в Европе прусского короля Фридриха Великого.

Франция, взяв на себя роль миротворца и защитника Османской империи, была по-прежнему готова, преследуя свои собственные интересы, не всегда совпадающие с османскими, втянуть турок в европейские конфликты, не только как пассивную, но и как активную уравновешивающую силу. В данный момент, имея совместные с Пруссией и германскими князьями планы относительно Австрии, французы оказали давление на турок, чтобы те вторглись в Венгрию, обещая им это королевство в качестве вознаграждения за отвлекающий маневр. Однако султан Махмуд I, преемник Ахмеда, не дал себя вовлечь в этот конфликт. Он твердо настаивал на нейтралитете Турции, опубликовав манифест, в котором стремился отговорить другие страны от войны, и даже взял на себя смелость предложить им свое собственное посредничество. «Неверный» захотел помочь христианам договориться о мире! Этот жест вызвал у европейцев не более чем улыбку.

Французы даже обратились к авантюристу Бонневалю, которому позднее была пожалована пенсия, с обещанием возвращения во Францию, в надежде, что его влияние может заставить Порту решиться на войну. Однако султан и его министры оставались непреклонными. Настойчивое возобновление французами на протяжении последующего десятилетия попыток вовлечь Порту в союз с Пруссией и Швецией встречало столь же упорный отказ. Порта была настолько исполнена решимости любой ценой обезопасить себя от войны, что пошла, в ответ на предложение Марии-Терезии и при посредничестве англичан, на подписание договора «вечного» мира с Австрией и Россией.

На протяжении этих десятилетий османские турки, слепые к опасностям, которые могли грозить им в будущем, с облегчением поддались фаталистической инертности, соответствовавшей их темпераменту. Лишь незначительное меньшинство элиты, реалистично оценивая слабость империи с ее насущной потребностью в перевооружении и реорганизации, видело в этой передышке шанс на наведение порядка в доме османов перед следующим решительным столкновением с Россией, которое должно было неизбежно произойти.

А среди большей части правящего истеблишмента господствовала благодушная недальновидность. На всех его уровнях распространилась явная слепота к недостаткам или, по крайней мере, упрямое нежелание их замечать. Подобный душевный настрой уходил корнями в традиционную привычку верить в непогрешимость османских институтов и, забывая об опыте, в неполноценность институтов неверных. Оборачиваясь своекорыстием, эти настроения распространялись вниз по вертикали и во все стороны от непрерывно сменявших друг друга великих визирей, пропитывая официальную иерархию и, вследствие постоянного расширения сфер коррупции, развращая государственную машину в целом. Они дошли и до янычар, ядра турецких вооруженных сил. Получив в свое время от султана Мехмеда привилегию освобождения от налога на импорт, они больше не полагались на войну, а расширяли коммерческий размах своих побочных занятий и, подобно остальному обществу, приобрели непосредственную заинтересованность в сохранении мира. Теперь, в случае нарушения мира, им было что терять.

Султан Махмуд скончался в 1754 году. Преемником стал его брат Осман III, жертва «Клетки», горбун. Он правил как султан, продолжавший мирную политику своего брата, всего три года. Начиная с его последнего года и на протяжении первого года правления Мустафы III, который ему наследовал, империей, по сути, управлял Рагиб-паша, великий визирь, сравнимый по масштабу личности с семейством Кепрюлю. Человек исключительной честности и просвещенных идей, знакомый с европейской наукой и поклонник трудов Исаака Ньютона, он стремился к идеалам европеизации, но на данном этапе, в интересах порядка, видел необходимость в проведении реформ без угрозы «гармонии существующих институтов».

За рубежом он проводил мирную политику Порты, акцентируя внимание на поиске равновесия. В поисках противовеса силе Австрии и России Рагиб-паша в 1761 году подписал договор с Пруссией, который, он надеялся — если бы определенные события не помешали этому, — превратится в наступательный и оборонительный союз. Пруссия была страной, не имеющей никаких территориальных планов относительно Османской империи. Полностью осознавая русскую угрозу, а значит, и потребность в реформировании турецкой армии, Рагиб реорганизовал ее арсенал, создал литейную для пушек, сформировал корпус мостостроителей и начал строить новые боевые корабли. Он учредил школы математики, морского дела, инженерных и артиллерийских наук, ввел обязательную боевую подготовку для янычар, саперов, сипахов и феодальной кавалерии из Анатолии. Он реорганизовал администрацию, стремился навести порядок в государственных финансах, подавил бандитизм в Анатолии и обеспечил остро необходимую поставку зерна в священные города Медину и Мекку. Что касается общественных работ и коммунального хозяйства, великий визирь оживил старый проект прокладки канала между Черным и Средиземным морями вокруг Босфора, прорезав Малую Азию от верхушки Изникского залива и дальше следуя к Мраморному морю. С помощью таких разнообразных мероприятий великий визирь стремился направлять энергию и контролировать неугомонный дух нового султана Мустафы III, который на первых порах был согласен полностью доверить ему управление.

Однако Мустафа III был человеком отнюдь не миролюбивого характера. Он обладал неутомимой энергией и трудолюбием, был готов вести свой народ и отстаивать интересы своей страны. У молодого султана имелась та искра духа завоеваний, начисто отсутствовавшая у его ближайших предшественников, которая вдохновляла его далеких османских предков. Однако, в отличие от них, искра завоевателя у Мустафы далеко не всегда сдерживалась хладнокровием, присущим его предкам. С момента восхождения на престол Мустафа решил править, как приличествует султану, раз уж он им стал. Принимая во время инаугурации положенную по традиции чашу шербета, он намекнул янычарам на военные планы. «Друзья, — заверил он их, — я надеюсь весной следующего года выпить ее вместе с вами под стенами Бендер».

Мустафа III был уверен, что Порте следует играть более воинственную роль в европейских делах. Однако только после смерти Рагиба в 1763 году Мустафа смог начать править самостоятельно. Этот шаг совпал по времени с внезапным приходом к власти нового воинственного врага, способного и неразборчивого в средствах, императрицы Екатерины Великой. «Семирамида Севера» вознеслась на трон с помощью военного переворота вместо Петра III, ее распутного и беспомощного супруга. Екатерина вынашивала сокровенную мысль — ей хотелось стать царицей на берегах Босфора, расчленив для этого Османскую империю.

Но сначала смерть польского короля Августа III вновь поставила вопрос о разделе Польши. Разглядев союзника в прежнем враге Фридрихе Великом, русская царица пошла с ним в 1764 году на нечестивый союз против независимости Польши. При попустительстве со стороны Австрии этот союз привел к оккупации и разделу Польши русскими и прусскими войсками и к навязыванию в качестве короля Польши бывшего любовника Екатерины, ставшего последним польским королем.

Мустафа III был крайне возмущен этим обманным актом российской агрессии. Протестуя против ставленника Екатерины, он заявил: «Я найду средства унизить этих „неверных“». Но диван все еще был против войны, да и силы империи не были готовы воевать. Порта первоначально не предприняла ничего большего, чем пассивный протест, позволяя, несмотря на мольбы страдающих поляков, ввести себя в заблуждение русским и прусским послами. Екатерину устраивало, чтобы Порта не поднимала шума до тех пор, пока она не расправится с Польшей, и, как она обнаружила, русское золото могло покупать весьма влиятельные голоса в диване.

Царица не делала особого секрета из своего конечного намерения подобным образом избавиться и от Османской империи, и достаточно скоро это стало очевидным. Вероломно подготавливаемые внутренние конфликты разжигались русскими агентами в разных частях империи — в Монтенегро (Черногории), Албании, Молдавии и Валахии, в Грузии и в районе Крыма. Здесь, в Новой Сербии, между Бугом и границей Украины, русские укрепили пограничную зону, объявленную нейтральной по Белградскому договору, тем самым перерезая коммуникации между турками и татарами в случае войны. Последним актом провокации было преследование поляков, бежавших в османскую вассальную территорию татарского хана в Балте, около границы с Бессарабией, которую они осадили и сожгли дотла, истребляя и поляков, и турок. Это было вопиющим нарушением договора и не могло не вызвать негодования султана. Диван изменил свою политику и сделал выбор в пользу немедленного объявления войны. Только великий визирь Мухсинзаде-паша был против этого решения, не в принципе, а на основании того, что вооруженные силы и приграничная оборона империи все еще не готовы. По его мнению, ни одна военная операция все равно не может быть начата раньше будущей весны и подобное ненужное предупреждение даст России существенное преимущество.

Но нетерпеливый султан видел лишь, что наконец-то и у него появился шанс. Он уволил великого визиря и с чрезмерной поспешностью через его преемника, Хамза-пашу, вручил ультиматум русскому посланнику Обрескову, требуя, чтобы царица вывела свои войска из Польши. Когда Обресков, в нарушение инструкции из Санкт-Петербурга, отказался подписать ультиматум, он был заключен в замок Семи башен, и России была объявлена война. Франция, как «старинный и верный союзник», в течение некоторого времени оказывала давление на диван, подчеркивая необходимость такого действа. Ее тогдашний посол в Порте, де Вержен, получил в Версале указание Шуазеля убедить турецких министров в нарастающей опасности действий русских в Польше и других местах. Напрасно де Вержен предупреждал Версаль о степени неготовности турок к войне. Теперь все иллюзии рассеялись. Когда барон де Тотт, направленный Версалем в качестве эмиссара и военного советника, был уполномочен султаном провести проверку вооружений и боеприпасов, он был поражен и пришел в ужас из-за неполноценности арсенала в Стамбуле.

Ему показалось, что забыта вся традиционная практика войны. Фортификации, армейские маневры, боевая подготовка, дисциплина — все пребывало в ужасном состоянии. Вооруженные силы парализовала некомпетентность. В официальных кругах царило невежество, вплоть до незнания самых элементарных основ географии. Отсутствие дисциплины на поле боя было обычным делом. Крупные воинские подразделения отказывались сражаться; воровство по линии интендантства привело к голодным пайкам; конница владельцев фьефов передавала свои военные обязанности любым авантюристам. Нередко янычары избивали своих офицеров и, будучи пехотинцами, требовали права следовать к полю боя на лошадях, если их офицеры не соглашались также идти пешком. Турецкая армия медленно, но верно превращалась в толпу варваров.

Корабли, которыми великий визирь Рагиб-паша так старался пополнить военно-морской флот, отличались плохим качеством постройки, устарелыми конструкциями и использованием некачественных материалов. Как был вынужден сообщить де Тотт, «суда с высокими палубами, нижний орудийный ярус которых скрывается под водой при малейшем порыве ветра, снабдят противника большим количеством дров и небольшим — огня». Высота палуб подгонялась под высоту тюрбанов, которые неизменно носили моряки. Де Тотт писал и о других многочисленных «дефектах этого вида вооружения, которым управляли люди, слишком невежественные для того, чтобы понять, имеются ли у него какие-либо недостатки». Главный адмирал имел право отдать командование каждым кораблем тому, кто заплатит наивысшую цену, и дал своим капитанам право продавать офицерские звания на аукционах.

Нетерпеливое желание султана Мустафы ввязаться в войну до того, как он будет к ней готов, дало императрице Екатерине время мобилизовать против него пять отдельных армий. С запада на восток они базировались соответственно на Украине — на линии Днестра, прикрывая Молдавию; перед Перекопским перешейком, который вел в Крым; на территории между Доном и Кавказом; и в районе Тифлиса, прикрывая Грузию и Восточную Анатолию. С османского фронта только крымский хан, Крым-Гирей, суровой зимой 1769 года предпринял наступление. Его сопровождал барон де Тотт, одетый по велению хана в одежду татарина и с десятком лошадей черкесской породы. Когда его собственный более нежный белый арабский скакун пал, умирая от холода, его добили и, закоптив, съели как особый деликатес, такой как икра. Ханская армия, состоявшая из закаленной татарской кавалерии, привыкшей действовать в зимнее время года, переправилась через Днестр и Буг в скованные льдом степи Новой Сербии, разорив пространства Южной России в ходе широкомасштабного разбойнического набега, и вернулась с тысячами пленных. Однако Крым-Гирей умер вскоре после возвращения, а его преемник, выбранный Портой, так и не смог подняться до его уровня.

То же самое относилось и к новому османскому великому визирю и главнокомандующему Мехмеду Эмину, назначение которого показало неумение султана подбирать руководителей. Будучи, по общему признанию, человеком пера, а не меча и, следовательно, лишенным какого-либо военного опыта, он весной 1769 года, когда достигли Дуная, созвал своих командиров и привел их в изумление, обратившись с просьбой посоветовать, как должна быть спланирована кампания. Возникшие разногласия привели к переправе через Дунай в Молдавию, не имея никакого определенного плана действий. За этим последовал ряд неизбежных задержек, отчасти объяснявшийся нехваткой продовольствия, а также обилием комаров и других летучих кровососов в окружающих плавнях. Это привело к турецкому отступлению, захвату русскими Хотина, их продвижению в Молдавию и Валахию и, в завершение, к отзыву и казни султаном своего великого визиря. Таким была первая из нескольких османских неудач между Днестром и Дунаем.

В конце года императрица Екатерина взялась за дорогой ее душе проект — вторжение в Грецию. Его целью было освобождение христианского населения от ига нечестивых турок. Достигнутый триумф наверняка вызвал бы радостное одобрение всего западного мира. Уже довольно долгое время Русская православная церковь через свою агентуру в Греции упорно вела пропаганду, распространяя кресты, Евангелия и изображения Екатерины, которая обещала помочь грекам оружием в случае восстания. Турки в своем простодушном незнании географии отмахивались от разговоров об угрозе, задавая недоверчивый вопрос: «Как вообще могут русские провести флот из Балтики в Средиземное море?»

Флот был собран в Кронштадте и прилегающих портах под официальным командованием двух русских адмиралов, незнакомых с морем, но под реальным командованием опытного английского адмирала Джона Элфинстона. Русский флот все еще был отсталым. Его кораблям не хватало остойчивости; еще предстояло найти подходящего литейщика пушек; команды флота были пополнены новобранцами — крестьянами, оторванными от плуга, и выздоравливающими из госпиталей. В ответ на замечание адмирала Элфинстона относительно недостатков, имевшихся у служивших вместе с ним командиров, Екатерина сказала: «Незнание русских происходит от их молодости, а невежество турок — от их старческой немощи». Когда русские корабли бросили якоря в английских портах, их ожидал теплый прием. По распоряжению адмиралтейства они были оснащены необходимым оборудованием и провиантом и доукомплектованы опытными лоцманами и другими офицерами, так что ни одно русское судно не осталось без английской поддержки. Дело в том, что Англия в тот период благожелательно относилась к экспансии России, в отличие от экспансии ее заклятого врага — Франции. Также Англия пока еще не поддерживала политику сохранения целостности Османской империи. Правительство таким образом дало понять, что любая попытка Франции или Испании воспрепятствовать вхождению российского флота в Средиземное море будет рассматриваться как враждебный акт.

Русским экспедиционным корпусом командовал граф Орлов, брат фаворита Екатерины, который мечтал о собственном троне, с которого он мог править Грецией. Корпус появился у берегов Мореи в начале 1770 года, вдохновленный надеждой на массовое восстание христианского населения благодаря секретным соглашениям венецианских агентов с греческими общинными лидерами. Его войска под русским флагом высадились в Мани, жители которого незамедлительно проявили готовность выступить против турецких поработителей. Однако не было никакого плана совместных военных действий, и русским не удалось установить систематический контроль над дикими горными разбойниками, стремившимися только истреблять турок без разбора.

Губернатор Мореи, бывший великий визирь Мухсинзаде-паша отреагировал с большой решительностью. Он привлек в качестве подкрепления албанцев и нанес поражение как греческим повстанцам, так и иностранным захватчикам, заставив русские войска вернуться на корабли и истребляя восставших христиан на своей территории. В результате русские покинули полуостров, в то время как Мухсинзаде-паша — в годовщину захвата Константинополя — рапортовал о своей победе, получив за это почетное звание Покорителя Мореи.

Но русский корпус остался в Средиземном море. Он оказался более удачливым на море, чем в наземных операциях. Русские нанесли поражение флоту турок в проливе Хиоса, вынудив его искать спасения в небольшой бухте Чесма. Здесь турецкий флот был блокирован, а затем сожжен с помощью двух судов-брандеров, одним из которых командовал английский лейтенант. Благодаря этой «искусной засаде», как писал барон де Тотт, гавань, «загроможденная кораблями, порохом и артиллерией, вскоре превратилась в вулкан, который поглотил весь военно-морской флот турок».

Случилось самое страшное несчастье, которое когда-либо обрушивалось на турецкий флот со времен сражения у Лепанто. Оно было отпраздновано Екатериной сооружением триумфальной арки в Царском Селе и чеканкой медали для каждого участника сражения с надписью «БЫЛ». Это поражение турок могло иметь решающие долгосрочные последствия, если бы русские прислушались к совету английского адмирала. Тот доказывал, что русский флот должен немедленно идти к Дарданеллам, оборона которых была слабой, оттуда продолжить путь в Мраморное море, чтобы подвергнуть обстрелу и покорить Стамбул. Но Орлов, его русский начальник, которому Екатерина вскоре воздаст честь, присвоив титул «Чесменский», колебался. Крейсируя в нерешительности у входа в пролив, Орлов дал туркам время с квалифицированной помощью барона де Тотта и команды французских инженеров установить четыре тяжелые батареи, две на европейском и две на азиатском берегу. Они были размещены так, чтобы достать перекрестным огнем любое судно, которое попытается пройти.

Таким образом, Элфинстон изолировал проливы от вод Тенедоса, в то время как Орлов осадил крепость Лемноса. После шестидесяти дней осады турецкий гарнизон был на грани капитуляции, когда Хасан Алжирский, адмирал султана, в героических традициях корсаров, вышел из Стамбула, чтобы снять осаду. Адмирал потребовал отряд всего лишь из четырех тысяч добровольцев, вооруженных пистолетами и саблями, набранный из фанатичной толпы на улицах города. Высадившись незамеченными на восточном берегу острова, турки внезапно атаковали осаждавших, перебив их в траншеях и вынудив остальные русские войска в панике отказаться от осады и погрузиться на корабли. За это Хасан был вознагражден назначением на пост главного адмирала.

Морские силы Орлова еще некоторое время оставались на Средиземном море, где чинили препятствия турецкому судоходству, угрожали сообщению между столицей и азиатскими владениями и, в русской манере, теперь уже известной, вмешивались во внутренние дела как Египта, так и Сирии. Отсюда Орлов поддерживал войсками и снаряжением восстание против Порты, поднятое главой мамлюков Али-беем в союзе с шейхом Акры. Али занял большую часть Сирии, отобрав ее у паши Дамаска, но все же был разбит — из-за предательства — неподалеку от своих владений в сражении, в котором погибло четыреста русских. Голова мятежного паши вместе с четырьмя пленными русскими офицерами была отправлена султану в Стамбул.

Тем временем на главном театре военных действий, вдоль и поперек русско-турецких границ, судьба войны, продолжавшейся в последовательных ежегодных кампаниях, неумолимо складывалась против османских сил. В 1770 году русские заняли последовательно Молдавию и Валахию, оттеснив турок, которые в панике бежали за Дунай. Вскоре все турецкие крепости, расположенные к северу от реки, бывшие традиционными оплотами империи, оказались в руках русских. Серьезное сопротивление было оказано только татарским населением Бендер. После двухмесячной осады, за которой последовали яростные уличные бои, в живых осталась только треть жителей. Крепость на Днестре, как и крепости на Дунае, тоже попала в руки русских.

В 1771 году настала очередь Крыма, который подвергся вторжению с обоих флангов — через Перекопский перешеек и со стороны Керченского пролива. Территория полуострова была полностью захвачена. Повсюду воцарился крайний беспорядок, усиленный внутренними конфликтами между татарами и турками. Турецкий губернатор был взят в плен; хан позорно бежал, даже не сделав попытки оказать сопротивление, тем самым лишив татар последнего источника власти. Двоим его сыновьям была обещана независимость полуострова под покровительством России, и они с большой свитой отправились в Санкт-Петербург, чтобы там дать клятву верности императрице Екатерине. Таким образом, Османской империей была утрачена большая часть северного побережья Черного моря, за исключением крепостей Очакова и Кинбурна. В то же самое время в районе Кавказа русские изгнали турок из Мингрелии и Грузии.

Теперь Австрия и Пруссия стали проявлять озабоченность из-за продолжающихся завоеваний их могущественного русского соседа и предложили царице свои посреднические услуги в деле установления мира с Портой. Екатерина, однако, ответила, что она будет вести переговоры только с самим султаном, без вмешательства других стран. Последовал период сложных дипломатических маневров между европейскими державами и Турцией, затрагивавших также вопросы «дележа добычи» в планировавшемся разделе Польши. Порта предвидела союзы с Австрией и Францией в обмен на поддержку против России. Наконец, уже к завершению кампании 1771 года, Россия и Порта согласились на перемирие, за которым последовало обсуждение условий мирного договора сначала в Фонтанах, а затем в Бухаресте.

Переговоры потерпели неудачу в значительной степени потому, что муфтий и вся улема воспротивились передаче Крыма, как мусульманского государства, находившегося под властью султана-халифа, под протекторат христианской державы. Хотя султан Мустафа, с великим визирем и главными министрами, не возражали против предложенных условий, султан был вынужден отвергнуть их из-за опасений, что улема поднимет в Стамбуле восстание. В результате после более чем годичного перерыва война была возобновлена. Воспользовавшись передышкой, султан восстановил на посту великого визиря Мухсинзаде-пашу, освободителя Мореи.

Реорганизовав и укрепив армию, он, как мог, воодушевил ее и в 1773 году начал новую кампанию, на этот раз ограниченную южным берегом Дуная и районом Болгарии, от двух крепостей — Силистрии и Рущука — до берегов Черного моря. Сначала турки выдержали осаду русскими Силистрии, сражаясь за каждую улицу и заставив их отступить. За это русские отомстили массовым убийством гражданских жителей незащищенного городка Пазарджик. Застигнутые врасплох за этим занятием появившимся подразделением турок, русские поспешно отступили, оставив на кострах в своем лагере котлы с наполовину сваренным обедом. Тем временем другой русский отряд двинулся на Варну, но его наступление было успешно отражено турками с помощью отряда моряков с турецкой морской эскадры, крейсировавшей в тот момент вдоль побережья Черного моря.

Вдохновленные этой чередой неожиданных успехов, турки в 1774 году возобновили наступательные действия от своей штаб-квартиры в Шумле, которая господствовала над долиной Дуная, начинавшейся от подножия Балканского хребта. На этот раз они двинулись вниз по течению в направлении устья реки с целью вытеснить противника из крепости Хиршова (Хыршова). Но русские атаковали первыми, полностью разгромив крупную турецкую армию, захватив ее лагерь со всем имуществом и оставив турок с силами, совершенно недостаточными для обороны Шумлы. Оказались под угрозой пути сообщения со Стамбулом, так как русские, стремившиеся окружить турок, двинулись на юг в направлении проходов через Балканы.

Это был конец. Великий визирь направил в лагерь русских офицеров с предложением перемирия. Вместо этого визирю предложили прислать лиц, уполномоченных вести переговоры о мире. С согласия Порты переговоры были начаты, и согласованные условия были изложены в Кючук-Кайнарджийском мирном договоре. Соглашение было достигнуто в течение семи часов, в основном на базе условий, отвергнутых двумя годами раньше. Подписание было отложено русскими на четыре дня с тем, чтобы оно совпало с годовщиной подписания Прутского договора и таким образом уничтожило бы горькую память о том поражении.

Хотя новый договор, безусловно, был унизительным для Османской империи, его условия оказались менее суровыми, чем могли бы быть. Дело в том, что царица была теперь готова идти на мировую, поскольку победы русского оружия обходились очень дорого, а также из-за внутренних волнений, как дома, так и в Польше. Россия не стала сохранять контроль над Крымом, но и не вернула его туркам, признав политическую независимость населявших его татар, как и в Бессарабии, вплоть до границ Польши. Крыму предстояло управляться местным правителем, который должен был избираться и править без вмешательства со стороны русских и турок. В религиозных вопросах татары по-прежнему подчинялись османскому султану-халифу, что было первым международным признанием прав султана в отношении мусульман за пределами империи.

В то же время удержание Россией двух ключевых крепостей — Керчи и Еникале, а также городов Азов и Кинбурн создавало для них сильный плацдарм в Крыму и в прилегающих областях, а значит, и средство для захвата Крыма в любое время, когда они пожелают. Но самое главное заключалось в том, что это давало российскому флоту доступ в Черное море, иными словами, то, что Россия добивалась со времен Петра Великого, почти сто лет назад. Никогда больше Черное море уже не будет оставаться исключительно, «чисто и нерушимо», османским озером. Согласно договору Россия получила право навигации в его водах. На основе взаимности это право распространялось на прибрежные воды обеих держав и предполагало русское консульское присутствие в тех частях Османской империи, где затрагивались интересы России.

В Средиземном море русский флот должен был покинуть Греческий архипелаг. В Азии Порте были возвращены Грузия и Мингрелия. То же самое касалось румынских провинций Валахия и Молдавия. Но в этом случае делалась одна существенная оговорка. Здесь не только должно было гарантироваться справедливое правление и свобода вероисповедания для христианского населения, но и право русских на вмешательство от его имени через русских послов, аккредитованных в Порте. Это подразумевало право защиты, которое русские позже расширили на всех христианских подданных империи, открыв путь к зловещим конфликтам в будущем. Помимо этого, русские подданные должны были иметь свободный доступ, как паломники, к святым местам Палестины, без уплаты подушного налога и под защитой османских законов.

Кючук-Кайнарджийский договор еще не преследовал цель расчленения Османской империи извне, в территориальном смысле. Но он стал отправным пунктом для новой серьезной политики ее расчленения изнутри. На религиозной почве этот договор посеял семена внутреннего раскола, в чем русские в дальнейшем показали себя большими мастерами. Тем временем, в сущности облегчая эту политику, султан принял решение еще раз разрешить открытие резиденции постоянного русского посла в Порте и присвоить русскому суверену статус и титул падишаха.

Юный Селим III унаследовал султанат в 1789 году, в год Французской революции. Когда Русско-турецкая война была окончена, он проявил себя активным, беззаветно преданным делу реформатором, намеренным осуществить те осторожные реформаторские идеи, которые стали появляться в «век тюльпанов», пятьюдесятью годами ранее, и после него. Главный импульс придала этим идеям Французская революция. Изначально повсеместно рассматривавшаяся как внутреннее дело, касающееся одной только Европы, Французская революция вскоре стала восприниматься проницательным меньшинством как начало нового движения идей, с уроками как для Запада, так и для Востока. Ибо, в отличие от успехов Ренессанса в христианской Европе, это был социальный взрыв, не имевший общего с христианством, нерелигиозный и даже антихристианский по своему характеру. Это было гражданское движение и, как таковое, несло в себе уроки с Запада, которые следовало усвоить миру ислама, необязательно при этом вступая в конфликт с его собственными религиозными верованиями и традициями.

Селим III взошел на трон Османской империи в период ее упадка, однако она тем не менее все еще продолжала владеть большей частью своей прежней территории (потеряв только Венгрию, Трансильванию, Крым и Азов). Но Османская империя уже длительное время находилась в состоянии стагнации и теперь стала медленно разрушаться из-за внутреннего развала. Центральную власть султана над его владениями все чаще игнорировали сильные местные руководители (паши), злоупотреблявшие своей властью над жизнью, смертью и налогами, а также не подчинявшееся дисциплине чиновничество. Более того, многие провинции были охвачены огнем восстаний или угрозы восстаний — со стороны ваххабитов, всемогущих в пустынях Аравии; друзов — среди холмов Сирии и Палестины; племен сулиотов в Эпире и Северной Греции; мамлюкских беев в Египте, презиравших Порту; и даже подданных-христиан, мечтающих о независимости.

В империи существовали и другие источники беспорядков, столь же подрывного характера, что и любые другие в христианской Европе: из-за развития системы наследования, от которой империя Сулеймана еще была, к счастью, свободна. Из-за увеличения числа владельцев наследственных фьефов, мелких князьков, известных как деребеи, или «властелины долин», которые захватывали власть и земли, отвергали их суверена и подавляли зависимых от них. Среди крестьянства и всего народа в целом в то время царила крайняя бедность и нищета, финансовые проблемы центрального правительства оставались острыми и не поддавались решению. Целью Селима, чтобы справиться с ситуацией, было проведение, по крайней мере в центре, реформ по западной модели, насколько это возможно в рамках традиционных османских институтов. Оставалось увидеть, насколько сильным препятствием для реформ окажутся сами эти институты, требующие модернизации.

Схемы реформирования, предложенные Селимом после заключения мира с Россией, стали известны как Nizam-i-Jedid, «новый порядок». Название было позаимствовано у «нового порядка» во Франции, который последовал за революцией и о котором Людовик XVI написал султану, пробудив его интерес. Селим ступил на незнакомую для него почву, начав использовать принцип консультаций.

В 1791 году, когда возвращавшаяся армия все еще находилась на Дунае, султан разослал инструкции двадцати двум высокопоставленным должностным лицам — военным, гражданским и религиозным, — включая двух чиновников-христиан. Он дал указание представить ему проекты — «памятные записки», нечто вроде французских cahiers 1789 года, которые затем подверглись бы свободному обсуждению рядом советов и комиссий, сформированных, как никогда раньше, с целью решения государственных задач. Сфера действия «нового порядка», как планировалось на последующие два года, была шире, чем все практиковавшееся до сих пор. Предполагалась не только военная, но и гражданская реформа; и предусматривался некий всеобъемлющий план, который надлежало создать на основе всеобщего согласия. Приоритет отдавали восстановлению экономики.

Основной упор, однако, по-прежнему делался на необходимость военной реформы. Султан направил двух специальных представителей для сбора информации о положении дел в Европе в военной сфере, а также в правительствах, обществе и политике. В 1792 году Селим получил подробный отчет о военных системах европейских государств и, особенно, в Австрийской империи. Но в вопросах обучения и подготовки своих новых вооруженных сил Селим полагался главным образом на Францию. Он выслал в Париж списки тех должностей для офицеров и технических специалистов, которые были ему необходимы, и претендентом на одну из этих должностей был Наполеон Бонапарт.

Советы французских специалистов требовались по таким вопросам, как артиллерия — предмет, которым Селим был настолько увлечен, что написал на эту тему трактат еще до восхождения на трон, о боевой технике, совершенствовании цехов по отливке орудий, а также арсеналов. Была существенно расширена созданная ранее инженерная школа. Были созданы новые общевойсковые и военно-морские школы для подготовки артиллеристов, специалистов по фортификациям, навигации и вспомогательным наукам. Преподавателями были главным образом французские офицеры, которые при помощи и поддержке султана создали для своих нужд крупную библиотеку европейских книг. Книги были по большей части на французском языке, включая рационалистическую «Энциклопедию» Дидро, в то время как французский язык был сделан обязательным предметом для всех студентов. В 1795 году этот процесс был расширен с помощью возобновления работы прежней французской типографии в Стамбуле, теперь под руководством директора Imprimerie Nationale (Национальной типографии) со штатом французских типографских работников из Парижа. В результате среди нового поколения возникло просвещенное ядро, которое через своих наставников и с помощью литературы стало знакомиться с принципами западной культуры и цивилизации.

Подобное влияние постоянно усиливалось, отчасти в миссионерском духе, но в основном чтобы в критическое время обеспечить политическую поддержку со стороны Османской империи всем членам французского сообщества в Стамбуле и других городах. Влиятельная часть французского землячества поддерживала революцию, вызывая гнев австрийских и русских дипломатов ношением революционных эмблем и посещением революционных митингов. В 1793 году торжественное поднятие французского республиканского флага было отмечено во время публичной церемонии салютом двух французских кораблей у мыса Сераль, которые несли также турецкий флаг наряду с флагами Американской республики и «некоторых других стран, которые не объединили свое оружие с нечестивой лигой тиранов». В турецкую землю было тор жественно посажено «дерево свободы». В результате усилий французов в столичном обществе наметилась перемена — прежняя замкнутость в отношениях между мусульманами и франками уступила место новой общности между говорящими по-турецки французами и говорящими по-французски турками. В ходе этих контактов происходил обмен взглядами на современные нужды, а также новыми идеями, и часть революционного энтузиазма французов распространилась на небольшую, но влиятельную группу турок, ждавших от Запада советов и вдохновения.

В течение некоторого времени христианские элементы империи, особенно греческая и армянская элита Стамбула, сами были тесно связаны с Западом, сохраняя при этом влиятельные позиции в правительственных кругах и играя особую роль в османской экономике. Внедрение в рамках преобразований Селима новой системы образования позволило им переводить все больше западной литературы, изучать западные языки и служить переводчиками с турецкого для западных учителей. Но их реакция на саму Французскую революцию была ближе к негативной, если не враждебной. То же самое обнаруживалось в отношении наиболее богатых греков, которым было что терять в случае смены существующего режима. Они откликнулись позже, когда французы стали интересоваться национальными устремлениями греков и других христианских меньшинств. Но сейчас их главной задачей было защитить турок от влияния чрезмерно прямой связи с Западом как в торговле, так и в дипломатии.

В этой ситуации Порта действительно должна была «прорубить» свое новое официальное окно на Запад. В числе самых разных докладов, представленных султану Селиму, имелся один, который советовал «послать людей в Европу, чтобы изучить и наблюдать методы европейцев». Это привело в 1793 году к созданию постоянных дипломатических представительств на взаимной основе в пяти ведущих европейских столицах. Первое посольство было открыто в Лондоне при дворе Георга III. Турецкие послы получили инструкции изучать институты страны, в которых они аккредитованы. Их сопровождали не только обычные турецкие драгоманы, но и молодые секретари-турки, в обязанности которых входило совершенствование в языке и изучение традиций европейского общества, особенно во Франции.

В политическом отношении это новшество на деле почти ничего не дало — в это время деятельность европейской дипломатии была нарушена влиянием Французской революции и последовавшими Наполеоновскими войнами. Не было оно и скоординировано с созданием официального министерства иностранных дел как источника иностранной политики самой Турции. Но эти нововведения, по крайней мере, увеличили небольшую группу молодых турок, которые, как и те, кто вступали в ряды вооруженных сил, приобретали некоторый опыт и понимание тенденций западного светского общества. Они нередко достигали в Порте положения, при котором их знания могли принести империи пользу. С проникновением в Стамбул на взаимной основе растущего числа иностранных резидентов это во время правления Селима привело к более близкому пониманию турками европейского образа жизни.

Махмуду II, в то время единственному из оставшихся в живых наследников мужского пола Османской династии, предстояло править в течение долгого времени и проявить себя решительным султаном-реформатором. В беспокойном веке, в котором ему довелось жить, Махмуд занимает положение достойного преемника Мехмеда Завоевателя и Сулеймана Законодателя. В своей роли проводника внутренних реформ Махмуд любил видеть себя Петром Великим Османской империи. Хотя его мать, возможно, была француженкой, султан Махмуд не знал ни одного европейского языка, и полученное им традиционное исламское образование не дало ему прямого доступа к идеям Запада. Но в юности на него сильное влияние оказал Селим III, его кузен и доверенное лицо, особенно во время короткого перерыва между отстранением от власти Селима и затем его брата, Мустафы, когда оба пребывали в «Клетке». Махмуд хорошо понимал, что, если он унаследует трон Селима, ему придется терпеливо дожидаться благоприятного момента, поскольку военные и религиозные круги империи единодушны в противостоянии переменам. Фактически должно было пройти почти два десятилетия, прежде чем Махмуд смог восстановить достаточно сильную власть султаната, чтобы продолжить политику реформ, которую он считал жизненно важной для сохранения империи.

А пока он вынужден был заниматься вопросом османского конфликта с Россией. Наполеон, предвидя неизбежное разрушение Османской империи, бросил своих османских союзников, заключив за их спиной союз с русским царем Александром. Подписанный в 1807 году договор был нацелен на раздел Европы между Россией и Францией и не учитывал интересов Англии, союзника царя. Требуя прекращения военных действий между Турцией и Россией, два могущественных императора вынашивали тайные планы расчленения и раздела между ними Османской империи. Ее территории, главным образом, должны были ограничиться Азией, к России отошла бы большая часть Восточных Балкан, с компенсацией для Австрии на западе. Франция получила бы Албанию, Грецию, Крит и другие острова архипелага с перспективой дальнейшей экспансии на Восток. Если Порта откажется от посредничества французов, Франция могла бы объединить усилия с Россией, чтобы освободить Европу «от ига и притеснения турок». В результате Порта при содействии Франции договорилась с Россией о перемирии, которое должно было продлиться два года, без соглашения о мире. По истечении этого срока военные действия могли быть возобновлены с обеих сторон.

Между тем после убийства Мустафы IV и восхождения на трон бездетного Махмуда II царь Александр не исключал возможности прекращения османской династической линии и последующих легких изменений в пользу России. Русский царь всячески стремился ускорить раздел империи. А пока он предпочел требовать Константинополь и Дарданеллы, которые по секретному договору не отходили ни к одной из договаривающихся сторон. На такую уступку Наполеон, как в том тщетно пытался убедить Александра французский посол в Санкт-Петербурге, не мог согласиться ни при каких обстоятельствах. На посла Франции не произвели впечатление заявления царя, что Константинополь, провинциальный город на краю его империи, был не более чем дверью в его собственный дом, ключами от которого он желал бы владеть.

Французский посол предположил, что город и берега пролива должны остаться свободными территориями. Но представитель России требовал Константинополя — столицу греческой ортодоксальной церкви и, следовательно, естественной и исторической империи Востока. Француз настаивал, что, если город действительно будет уступлен, Франция должна получить Дарданеллы и их берега, ибо это классический путь крестоносцев в Сирию. Русские, однако, отвергали притязания Франции на свободный проход между Черным и Средиземным морями.

Возникший таким образом тупик заставил Наполеона отказаться от эфемерной мечты о франко-русском дуумвирате, разделе и управлении Османской империей. Чтобы уклониться от проблемы, французский император изменил курс, оправдывая отсрочку боязнью риска, что богатейшая из его добыч — Египет — может попасть в руки англичан. Взамен в 1808 году в Эрфурте он пересмотрел свой союз с Россией против Порты, признав в качестве quid pro quo за ее разрыв с Англией ее право на Валахию и Молдавию, которые ее армии временно оккупировали. На это французы ожидали реакции англичан.

Обеспокоенная этим подтверждением господства России над дунайскими княжествами Австрийская империя предприняла посреднические усилия, чтобы обеспечить в качестве противовеса франко-русскому союзу примирение Англии и Турции. Несмотря на угрозу со стороны Франции, оно было достигнуто в 1809 году, подписанием договора о Дарданеллах. В результате между Россией и Турцией снова вспыхнула война. Русские выступили против плохо организованных и значительно сократившихся турецких вооруженных сил. Они переправились через Дунай из Валахии, чтобы захватить крепости на его правом берегу, включая Силистрию, но встретили сопротивление армии великого визиря, стоявшего с войсками в укрепленном лагере в Шумле. Русские не смогли перейти через труднодоступный Балканский хребет и, только преодолев продолжавшееся сопротивление боснийской армии, взяли Рущук.

К 1811 году, когда союзу с Наполеоном пришел конец, русские ожидали его вторжения с Запада и перешли на Дунайском фронте к обороне. Теперь Россия нуждалась в мире с Портой, и летом 1812 года, всего за несколько недель до похода великой армии Наполеона на Москву, в Бухаресте был подписан мир. По этому договору пограничной рекой между Россией и Османской империей стал Прут. Царь вернул султану оставшуюся часть Молдавии и всю Валахию, но сохранил за собой Бессарабию с ее выходом к устью Дуная. Слишком поздно Наполеон, руководствуясь собственными интересами, попытался вновь заручиться дружбой турок, требуя, чтобы султан выступил против России на Дунайском фронте, обещая взамен гарантировать безопасность Молдавии и Валахии, а также возвращение Османской империи Крыма. Под нажимом Британии турки твердо решили сохранять мир с Россией, больше не доверяя Наполеону, тем более что им стали полностью известны все его прежние планы расчленения Османской империи.

Больше всего от Бухарестского договора пострадали сербы, которым Россия оказывала покровительство. Они действительно получили гарантию амнистии для мятежников и смутное обещание собственного внутреннего управления. Но все это, по сути, нейтрализовалось возвращением султану Белграда и других крепостей, в которых должны были стоять турецкие гарнизоны, а также сносом всех других крепостей, которые сами сербы успели за это время построить. В следующем году, после падения Наполеона, турки вновь превратили Сербию в вассальное государство.

Махмуд Реформатор счел политически разумным терпеливо выждать семнадцать лет, прежде чем начать применять на практике свою грандиозную программу перемен. Он замахнулся на такую грандиозную задачу, как преобразование Турции из средневековой империи, основанной на принципах ислама, в современное конституционное государство, основанное на светских принципах Запада. То, что он запланировал, было разрывом с прошлым в форме создания новых институтов и более гибких концепций управления, как те, что развивались в это время в Европе.

Но подобно реформам прошлого — тех, которые проводили Мехмед Завоеватель и Сулейман Законодатель, — задуманное могло быть реализовано только с помощью жестких мер. В глазах Махмуда обязательным условием реформирования было возвращение султану той высшей власти, благодаря которой воля падишаха, будь то в его столице или провинциях империи, переставала оспариваться, как единственная и абсолютная вышестоящая инстанция. С годами султану Махмуду II удалось добиться этого права. Лишенный из-за ссылок или казней таких советников, какие помогали, к примеру, Селиму III, Махмуд достиг всего сам, посредством присущих ему выдающихся личных качеств — решительности, настойчивости и проницательности; благодаря масштабному мышлению и сосредоточенной работе ума, рационального и реалистичного в восприятии сути сложных проблем и способности систематизировать подходы к их решению. Но главное — Махмуд отличался сильным характером и непоколебимой энергией при подавлении противников внутри государства, однако это тормозило реформы его предшественника.

Во-первых, чтобы гарантировать полноту власти своего центрального правительства, султан должен был ликвидировать такую провинциальную автономию, которая могла бы эту власть ограничить. В империи, в любом случае уменьшавшейся в размерах из-за притязаний иностранных государств, Махмуд должен был по меньшей мере сдерживать силы внутреннего разрушения, восстанавливая сплоченность того уменьшавшегося целого, которое еще сохранилось. Медленно и терпеливо султан избавился от мятежных пашей. Затем он поставил себе целью преодолеть претензии, вызывающие распри, и урезать ведущие к злоупотреблениям привилегии «хозяев долин» и другой нелояльной местной знати.

Во-вторых, в своем стремлении к централизации, а значит, и к искоренению всех промежуточных источников власти между правительством и народом он начал работы по подавлению любой местной власти, опирающейся на наследование, традиции, привилегии или общественное согласие. В результате он вернул под контроль своей центральной суверенной власти значительные районы Анатолии и Румелии. Кульминацией этих действий стала безжалостная расправа с Али-пашой в Янине.

Таким образом был расчищен путь к ликвидации самого могущественного врага внутри Османской империи — корпуса янычар. Некогда ее непоколебимые защитники, янычары теперь разлагали само сердце империи. Реформирование было невозможно, пока не ликвидированы янычары — раз и навсегда. Султан Махмуд достаточно удачно выбрал момент для решающего удара летом 1826 года, сразу же после захвата Ибрагим-пашой греческой крепости Месолонгион. При этом современная армия его вассала Мехмеда Али явилась наглядным уроком, напоминая султану, если уж он не усвоил этого давным-давно, что империи необходима собственная современная армия, которой эти войска действительно могли бы стать прототипом. Его вассал после ликвидации мамлюков в Египте опережал любого султана в доказательстве того, что европейские стандарты военной дисциплины и обучения могли быть достигнуты мусульманскими войсками столь же успешно, как и христианскими войсками, и в целом успешно проводил политику реформирования армии, принесшую ему уважение и поддержку Запада.

Для того чтобы нанести удар янычарам, султан заранее подготовил собственные войска, предвидя жестокие уличные столкновения. Он сконцентрировал внимание на увеличении и усовершенствовании артиллерийских частей, поскольку только они могли обеспечить разгром янычар. Султан доверил командование офицерам, отобранным по принципу личной преданности, под началом генерала настолько беспощадного, что в последовавших кровопролитиях он получил прозвище Черный Дьявол. Готовые в нужный момент прийти на помощь, за Босфором ожидали азиатские войска. Теперь султан Махмуд, постепенно передавший высшие посты людям с государственным мышлением, готовым отстаивать его интересы, объявил в фетве, официально подписанной всеми заинтересованными лицами, о создании новых воинских подразделений, которые должны готовиться и оснащаться по европейским стандартам.

Хотя все эти решения основывались на «новом порядке» Селима III, султан благоразумно представил их не как продукт политики реформ, а как возрождение военного порядка Сулеймана, призванное вернуть Османскую империю к ее лучшим дням. Махмуд подчеркнул, что новые войска должны обучаться не христианами и иностранцами, а имеющими современную подготовку офицерами-мусульманами. Тем самым он обеспечил поддержку своих идей главного муфтия и улемы в совете, крайне необходимого элемента для священной войны против «неверных». Корпус янычар должен был сохраниться, но из каждого батальона, размещенного в столице, по сто пятьдесят человек выделялось в новые войска для прохождения обучения современным приемам военного дела.

Как и предвидел султан, янычары отказались принять эти условия. Они вновь перевернули свои походные котлы, традиционно демонстрируя неповиновение. Как и во время мятежа 1807 года, янычары толпами хлынули на ипподром, готовые устроить массовую резню, и двинулись на дворец султана, шумно требуя голов его главных министров, иными словами, действуя по прежнему, хорошо знакомому образцу. Но на этот раз султан основательно подготовился к встрече. Его войска и артиллерия были готовы действовать; основная масса народа объединилась в поддержку трона. Махмуд поднял священное знамя Пророка и призвал всех верующих объединиться вокруг него. Когда толпы янычар двигались по узким улицам, ведущим к Сералю, орудия открыли огонь со стен дворца, выкашивая в колоннах целые ряды гибнущих под разрывами крупной картечи. Артиллерийский огонь заставил янычар повернуть обратно к ипподрому, откуда после отказа прекратить сопротивление они разошлись по своим казармам и забаррикадировались, ожидая атаки.

Но ее не последовало. Махмуд не мог позволить себе такой риск. Вместо этого его тяжелая артиллерия обрушила на казармы тысячи снарядов, вызвав пожары, и в скором времени казармы были превращены в руины. Погибло четыре тысячи мятежников. Так, всего за полчаса с небольшим, с помощью современного оружия, было уничтожено основное ядро военной силы, существовавшей пять столетий. Она сначала терроризировала Европу, а затем стала собственным кошмаром султанов угасавшей Османской империи. Уничтожение янычар было завершено с той же жестокостью в провинциях, где были убиты еще тысячи человек. В тот же день султан объявил о ликвидации корпуса янычар. Само их название было объявлено вне закона, а знамена уничтожены.

Месяцем позже вне закона было объявлено братство дервишей Бекташи, которое на протяжении веков опекало янычар и нередко их подстрекало. Это сопровождалось разрушением обителей братства, публичными казнями его главных руководителей и ссылкой рядовых сторонников. Таково было «счастливое событие», как реформаторы его назвали, которое наконец избавило султана Махмуда от всей вооруженной оппозиции в пределах империи. После этого султан лично провозгласил формирование современной турецкой армии, получившей название Победоносное войско Мухаммеда.

После долгих лет терпеливой решимости, кульминацией которых стал один час беспощадных действий, сильный мудрый султан восстановил автократию своих ранних османских предков. Но он возродил таким образом прошлое лишь для того, чтобы создать новое будущее. Махмуд II не преследовал деспотических целей. Скорее он использовал деспотические средства ради достижения цели, которая по своей сути была прогрессивной.

После совершенного им «государственного переворота» наступил период просвещенного развития, в ходе которого султан осуществлял свои планы создания более гибкого и либерального общества. Махмуд начал сам и определил для своих преемников главные направления широкой программы преобразований, которая была направлена на постепенный подъем новой Турции в тесной близости с западной цивилизацией. Реалистично, хотя и с большим сожалением воспринимая утрату старых территорий османов, Махмуд должен был создать для меньшей по размерам империи, доставшейся ему в наследство, радикально иную структуру управления, устроенную так, чтобы придать империи новый импульс роста и остановить упадок.

Владения султана, как в Европе, так и в Азии, должны были стать Османским содружеством наций, сильным и достаточно единым, чтобы противостоять новым внешним угрозам, и вместе с тем достаточно гибким внутри, чтобы гарантировать интересы и верность различных народов и религий. Суть его внутренней политики, обеспечившей дальнейшее существование империи в XIX и XX веках, заключалась в учреждении новых принципов гражданского управления, нацеленных на постепенное разделение институтов государства и религии.

Если султан Абдул Меджид и не унаследовал больших способностей своего отца, он, по крайней мере, продемонстрировал добрые намерения. Еще молодым человеком он жаждал следовать примеру Махмуда, жить по его заповедям и довести реформы до конца. Имея очень мягкие манеры и хрупкое телосложение и даже заслужив прозвище Нежнейший из султанов, он тем не менее был вдумчивым и серьезным юношей. По словам британского посла Стрэтфорда Каннинга, который с самого начала видел в нем своего «царственного» ученика, Абдул Меджид имел «добрый нрав, здравый ум, ясное чувство ответственности, достоинство без гордыни и даже гуманизм, который редко — если это вообще когда-либо случалось — проявляли его предки. Склад ума располагал его к реформам, проводимым на основе мягких и либеральных принципов. У него не было достаточно энергии, чтобы дать жизнь подобным мерам, но он был рад санкционировать и продвигать уже существующие». У Стрэтфода Каннинга сложились теплые, дружеские отношения с юным султаном, необычные для посла и суверена, и британский посол с самого начала имел необычное влияние на его политику.

С ранней юности большое влияние на султана, а значит, на дела империи имела его мать, султанша Валиде, черкешенка по происхождению — женщина несгибаемого характера. Не имея достаточного опыта, чтобы править самостоятельно, Абдул Меджид нуждался в поддержке, в надежных, верных советниках. Однажды он признался Стрэтфорду, что был бы уверен в успехе, если бы нашел десяток пашей, которым мог бы доверять. Поэтому он качался то в одну сторону, то в другую, под влиянием сменявших друг друга конфликтующих визирей. Самым выдающимся из них в начале его правления был Мустафа Реджид-паша, дипломат, который заработал себе репутацию, будучи послом Порты в Париже и на других видных постах. Когда скончался Махмуд, он находился со специальной миссией в Лондоне, как министр иностранных дел. Быстро вернувшись, Реджид поставил перед собой задачу доказать европейским державам — в то время, когда на Западе снова возродились идеи революции и реформ, что Османская империя сможет создать современную систему управления.

Он составил проект реформаторского декрета — с оглядкой на европейское мнение, — который был, по сути, завещанием Махмуда II. 3 ноября 1839 года, в павильоне Большого сераля, раньше использовавшегося главным кондитером для приготовления сладостей из розовых лепестков и потому названного «Домом роз», декрет был театрально объявлен перед собранием иностранных дипломатов (никогда раньше не приглашавшихся на подобную церемонию) и турецких официальных лиц в присутствии Абдул Меджида. Он вошел в историю как гюльханейский хатт-и-шериф. Это был первый из подобных инструментов, впоследствии ставших известными как Танзимат (упорядочение, уложение).

Став самым ранним конституционным документом в исламской истории, он был, в сущности, хартией юридических, социальных и политических прав, Magna Carta для подданных империи, и его основные заповеди и последующие решения в совете султан лично поклялся соблюдать. Здесь, выкристаллизовавшись и получив определенную форму, было воплощение тех планов и идей, которые оформлялись в последние годы правления Махмуда. Теперь они должны были служить органичной основой нового османского режима. Все это, со всеми помехами и неурядицами, должно было развиваться в течение двух следующих десятилетий. Танзимат гарантировал свободу и безопасность жизни, чести и собственности; определял официальный метод оценки и сбора налогов и ликвидацию откупа налогов, а также официальный метод установления воинской повинности и призыва в вооруженные силы, справедливое публичное судебное разбирательство и отсутствие наказания без судебного решения.

Совещательным советам султана, рассматривающим такие вопросы, были даны квазизаконодательные полномочия; они были увеличены, включив министров и имперскую знать. Высшим из них был Совет правосудия, организованный и увеличенный в 1840 году, чтобы играть центральную роль на протяжении всего периода действия Танзимата. Члены совета могли свободно выражать свое мнение, и султан обязывался одобрять решение большинства. В своих декретах он следовал и воздерживался от нарушения законов, установленных согласно хартии. Это подразумевало, теоретически, ограничение абсолютной власти суверена, делая его «топ-менеджером», обязанным исполнять законы, разработанные другими, и, таким образом, ограничение прерогатив, присущих средневековой концепции абсолютной власти. Но хартия не была документом конституционной реформы, закладывающим новую систему отношений между правителем и народом. Ее положения не доходили до народного представительства. Члены совета не избирались, а выбирались и назначались лично султаном, и их действия зависели от его воли при посредстве законной процедуры его ратификации. Так что его абсолютная суверенная власть на практике осталась неприкосновенной.

Самый радикальный и, для жителя Запада, самый важный принцип Танзимата заключался в равном применении прав ко всем османским подданным, независимо от национальности и вероисповедания. Это ликвидировало все различия между мусульманами и христианами или другими немусульманами. Этот принцип даровал безопасность и свободу всем — в части права, налогообложения и собственности; возможность получения образования в гражданской или военной школе, поступления на службу в армию или на гражданскую службу.

Гюльханейский хатт-и-шериф, который русский представитель в Порте посчитал успешным «театральным действом», вызвал удивление и разные домыслы на Западе. Представлялось, что здесь, в эпоху развивающихся реформ в Европе, наметились признаки некоторых либеральных метаморфоз в слабеющей Османской империи, хотя все еще в рамках традиционной системы управления. Исламский суверен широко открыл двери своего государства для христиан. Для лорда Пальмерстона это было крупным политическим шагом, который «имел большое влияние на общественное мнение здесь и во Франции». Но для Меттерниха и прочих, слишком хорошо понимающих тайные аспекты османской сцены и потому скептичных к практическим перспективам реформ, упомянутый документ был всего лишь этюдом на витрине.

Имел место новый приток европейцев, желающих получить выгоду от новых возможностей и — на это возлагались надежды — новые постоянные преимущества. С другой стороны, немусульманские подданные внутри империи, желая повысить свой статус, проявляли сдержанность в оценке новой хартии. Ее восхваляемые привилегии нейтрализовались новыми обязанностями, накладываемыми на полноправных горожан. Они теперь подлежали призыву на военную службу, от которой раньше получали освобождение, выплачивая подушный налог. Это ставило христиан перед неблагоприятной перспективой войны против других христиан, а мусульман — перед возможностью сражаться плечом к плечу с христианами, возможно даже под командованием христианского офицера. При отсутствии общего чувства османского патриотизма христиане опасались утраты особых привилегий, которые помогали их образованию и экономическому развитию, да и церковники опасались за свои интересы. Не доверяя истинности намерений османского правительства, они предпочитали все еще искать иностранной помощи — особенно от России — в стремлении к автономии и, в конце концов, независимости.

Что касается основной массы мусульманского населения, они были в ярости от такого освобождения неверных, которое ударяло по самым глубоким корням их традиционной концепции абсолютного превосходства ислама и неполноценности других религий. Терпимость и защита действительно причитались райя, равно как и некоторая степень свободы в отношении их общинных дел. Но все это полагалось им, как особому виду. Они были низшими людьми и никогда не могли рассматриваться как равные или приниматься таковыми, морально и социально, в светском обществе, где существовали принципы Танзимата. Подобная оппозиция спровоцировала по всей империи всплеск реакционного духа, который, при отсутствии сильного и решительного султана, не так просто было обуздать.

Он поднялся до высокого уровня в 1841 году, когда Решид-паша, стремившийся к развитию внешней торговли, создал новую судебную палату в новом министерстве торговли для слушания коммерческих споров и, более того, подготовил новый торговый кодекс, основанный на аналогичных документах французов, в котором рассматривались такие вопросы, как партнерство, банкротство и векселя. Мусульманские правоведы расценили это как отклонение от шариата. Когда Решид представил его Высшему совету, его спросили, соответствует ли он священному закону. Решид ответил: «Священный закон не имеет никакого отношения к подобным делам». На это члены улемы возопили: «Богохульство!» Принятие кодекса было отложено, к большому разочарованию иностранных торговцев, и султан, подчинившись улеме, уволил Решида, который был отослан в свое бывшее посольство в Париже. Его реформы прервались, и некоторые даже были отменены, когда его место занял реакционер Риза-паша (Рыза), беспринципный любовник султанши Валиде, и к власти пришел великий визирь Иззет Мехмед, известный своей ненавистью к иноземцам и западным идеям.

Риза, однако, как сераскер — главнокомандующий, провел остро необходимую реорганизацию армии, что сослужило империи хорошую службу. Он разделил вооруженные силы на две части: войска на действительной службе — низам, — которые служили пять лет, и войска в резерве — редиф, — которые служили в своих регионах еще семь лет по возвращении домой. Набор на военную службу осуществлялся в форме призыва: тренировка, вооружение, оснащение и организация — все было по западному образцу. Таким образом, возникла новая сила численностью четверть миллиона человек, в которой солдаты показывали прежнюю турецкую отвагу и дисциплину, а офицеры стали лучше справляться со своими обязанностями с развитием военных школ. Это была мусульманская турецкая армия, в ряды которой, несмотря на недавний декрет, христиане в действительности не принимались. Любое такое слияние можно было сравнить со смешиванием масла и воды, или, как выразился лорд Пальмерстон, это было похоже «на кошку и собаку, запертых в одном ящике».

Со временем мусульмане освободились от привилегии военной службы с помощью уплаты соответствующего налога, заменившего прежний подушный налог. Но христиане рекрутировались, как и ранее, в военно-морские силы. Последние были реорганизованы другом Ризы, британским морским офицером по имени Адольф Слейд, который собрал десять тысяч моряков, но не смог увеличить количество боевых кораблей. Создание новой армии было единственной полезной службой Ризы своей стране за четырехлетний период повсеместной несправедливости, незащищенности и реакции, когда гордое имя Гюльхане, «Дом роз», цинично, но метко переделали в Гульхан, «Пыльная нора».

Стрэтфорд Каннинг тем временем узнал, что в этой коррумпированной атмосфере Риза, с молчаливого согласия министра финансов и с помощью двух капиталистов-христиан, совершил масштабную растрату османской казны. Посчитав политически правильным воздержаться от информирования об этом юного султана, он тем не менее наблюдал за Ризой, притворяясь, что уступает его реакционной политике. А сам пока старательно устанавливал личные отношения с Абдул Меджидом, признаваясь, что находит в нем «больше доброты, чем силы». Тем не менее он выражал надежду, что «многое может быть достигнуто европейским примером и давлением, достаточно сильным и направленным в нужную сторону».

Отныне и впредь Стрэтфорд Каннинг, человек принципиальный и стойкий в своей протестантской вере, выступал как ярый поборник и защитник христиан, на самом деле часто не принимая во внимание установленные рамки политики своего правительства. Он настойчиво протестовал, когда за отступничество по кораническим законам казнили сначала молодого армянина, а потом грека, которые приняли ислам, но вернулись к христианской вере. Он даже вынудил султана дать слово, что больше в его владениях не будет оскорбляться христианство и ни один христианин не будет преследоваться из-за своей религии. Это заверение было подтверждено и распространено по провинциям империи в публичном объявлении. Султан за это получил восторженное письмо своего коллеги-суверена — королевы Виктории. Стрэтфорд Каннинг лично, которого и так уважали турки за гордое достоинство и искренность убеждений, еще больше упрочил свою репутацию этой позитивной демонстрацией своего влияния. Теперь турки его почитали. Для христиан он был падишахом падишахов. Со временем он добился падения Ризы, который был уволен султаном в 1845 году.

К большому удовлетворению Каннинга, преемником Ризы стал Решид, который снова стал великим визирем, и политика реформ возобновилась. Инициировав ее новую фазу, султан объявил, что, не считая военной реформы, предложения, направленные на благо его подданных, были неправильно поняты и неверно применялись министрами. Приписав это общему невежеству, он издал декрет о создании новых школ, чтобы распространять знания и облегчить другим правительственным департаментам введение новшеств, уже принятых в военном министерстве. Созданной для этого комиссией было предложено создать не только широкую сеть начальных и средних школ, но и Османский государственный университет. Такой амбициозный и масштабный проект мог быть реализован, с учетом многочисленных препятствий, только за очень длительный период. Фундамент университета был действительно заложен, и даже была отчеканена медаль с изображением готового здания. Но из-за отсутствия средств он так и не был построен — работы прекратились, когда стены достигли высоты всего лишь в несколько футов.

В области начального образования прогресса почти не было из-за ограничительных мер улемы. Но число средних школ медленно росло, поскольку комиссия на словах всячески акцентировала важность религии в образовательном процессе, но на деле старалась вывести светское образование за рамки юрисдикции улемы. Со временем выпускники школ должны были сформировать новую элиту среднего класса для поставки кадров в разные структуры.

После этого султан начал смелый эксперимент с провинциальным управлением, направленный против власти пашей и основанный на принципе консультаций с народом. От каждой провинции он призвал двух представителей, выбранных из числа выдающихся горожан за ум, знания и способности. Они должны были совещаться с Высшим советом, как Ассамблея провинциальных представителей, излагая свою точку зрения на текущее положение и необходимость в реформах.

Этот призыв не нашел отклика, и тогда он отправил в провинции выездных комиссаров, чтобы те докладывали Высшему совету о состоянии реформ. Для каждого губернатора или паши он создал совет, меджлис, члены которого должны были избираться из разных местных общин. Это новшество было хорошо задумано, имея целью создание более ответственного и представительного правительства, но на практике оно забуксовало из-за присущей туркам тенденции одновременно придерживаться буквы закона и нарушать дух реформ. Немусульмане действительно были представлены. Но турки-мусульмане, по большей части реакционеры по духу, оставались в большинстве. Они могли легко запугать и подавить меньшинство, которое должны были защищать, мешая хорошему губернатору и содействуя плохому, который всегда мог возложить вину на свой совет и потому редко привлекался к ответственности. В общем, это была система, которая не только не сдерживала угнетение, но могла быть настолько извращена, что производила внешнюю видимость законности.

В двух случаях Стрэтфорд Каннинг, бдительно следивший за прогрессом реформ, официально осудил идею меджлисов в присутствии султана. Фактически иностранные консулы, статус которых, благодаря Танзимату, стал выше, теперь оказались в положении, позволявшем более эффективно действовать против коррумпированных пашей и от имени христианских меньшинств, и даже иногда им удавалось добиться улучшения условий. Сам Каннинг, благодаря своему влиянию на султана, мог записать на свой счет два достижения: ликвидацию работорговли с использованием турецких судов и гарантию, что земельный налог будет взиматься не с отдельных лиц, как при явных злоупотреблениях делалось в последнее время, а с глав общин, как прежде.

Что касается правосудия, в 1847 году были созданы смешанные суды по гражданским и уголовным делам, с одинаковым числом османских и европейских судей. Причем процедура была взята скорее из европейской практики, чем из исламской. В 1851 году был обнародован пересмотренный уголовный кодекс. Годом раньше Решид обнародовал свой торговый кодекс, попытка введения которого десять лет назад привела к его первой отставке. Торговый кодекс определял, защищал и облегчал торговые трансакции иностранцев — не только райя, но также франков, которые уже давно вели торговые дела в империи, но еще никогда не имели возможности отстаивать свои коммерческие интересы в турецком суде. Хотя капитуляции — с правом рассматривать дела в своих консульских судах — защищали иностранцев в гражданском и уголовном аспектах, в торговых вопросах подобной защиты до сих пор не было.

Она была дана им, благодаря созданию коммерческого суда, в форме смешанных трибуналов, состоявших из одинакового числа турецких и европейских членов, в функции которых входило рассмотрение коммерческих претензий между турками и франками. Обнародованный в 1850 году торговый кодекс был первым официальным признанием в Турции — что уже было сделано в некоторых других исламских государствах — правовой системы, независимой от улемы, которая занималась делами, выходящими за рамки священного закона. Это был существенный прогресс распространившегося за последнее десятилетие нового экономического либерализма. Тем самым были шире открыты ворота турецкой экономики для Запада, заложены основы более свободных и близких торговых связей.

Все это возникло незадолго до Танзимата в новой англотурецкой торговой конвенции. Основанная на принципах свободы торговли, фиксировании на стандартном уровне импортных и экспортных тарифов и ликвидации ограничительных практик, она была рассчитана на то, чтобы принести пользу и британским, и османским торговцам. Она знаменовала приход Британии, вместо Франции, на роль ведущей торговой нации в ближневосточных водах. Но ее условия, явившиеся полным пересмотром и модернизацией существующей торговой системы, стали доступными другим европейским странам и немедленно привели к пересмотру торговых соглашений с французами и голландцами.

Таким образом, иностранные купцы освободились от прежних оков. Торговля существенно увеличилась, дав начало новой эре экономического роста и коммерческого процветания. Территории империи приобрели большую важность как рынок для европейской промышленной продукции и источник экспорта сельскохозяйственного и другого сырья. В Турции стали появляться торговые компании, банки, страховые агентства и другие институты современной экономики. Городское население выросло благодаря общей миграции в новые и расширяющиеся города, подальше от старых средневековых городков и деревень, традиционные ремесла и промышленность которых пришли в упадок. Положение местных ремесленников и крестьянства ухудшилось. В течение жизни всего лишь одного поколения главные города увеличились в размерах в три, а то и в четыре раза. Их европейское и левантинское население целенаправленно вытесняло турецких предпринимателей, тем самым расширяя пропасть между немусульманами и мусульманами. Таковы были плоды свободного европейского экономического проникновения.

Турки-мусульмане по своей сути не были купцами, бизнесменами, финансистами. Скорее они были администраторами, солдатами, крестьянами. Наполненная казна и надежная валюта были статьями, незнакомыми длинной череде султанов, правительственная машина которых становилась бесполезной, а их служащие — коррумпированными. Они по привычке справлялись с дефицитом, девальвируя валюту. Во время правления Махмуда II форма османских монет часто менялась, а их ценность настолько упала, что возникла хроническая инфляция, негативно отражающаяся на уровне жизни, а значит, и на честности служащих, получающих фиксированную заработную плату. В 1840 году султан Абдул Меджид объявил о создании Османского банка, по европейским принципам, с гарантированным правительственным участием. За этим последовало появление бумажных денег в форме облигаций казначейства с плавающими процентными ставками. В 1844 году правительство вместе с новым банком провело ряд мер, направленных на укрепление валюты. Старые монеты были изъяты из обращения и заменены новыми — европейского образца — с обеспечением в виде золотого фунта. Это на некоторое время стабилизировало положение.

Но обращение с финансами в капиталистическом окружении XIX века оказалось не по силам османскому правительству. После 1858 года все правительства зависели от иностранных займов, и эта зависимость неизбежно должна была привести страну к финансовому краху. В империи вовсе не турки-мусульмане получали доходы от банковского дела и инвестиций. Теперь это были и не немусульманские меньшинства, греки, армяне и евреи, которые долгое время накапливали богатства, являясь посредниками. В турецкой экономике в те времена господствовали капиталистические предприятия Европы. Это укрепило в финансовом отношении растущее политическое влияние на империю европейских послов.

Русский царь Николай I, суровый автократ, несгибаемый в своих целях, как восточный деспот, с самого начала своего правления рассчитывал на близкий крах Османской империи и потому поддерживал дипломатическое давление на западные державы для ее будущего расчленения. С Британией он впервые затронул этот вопрос еще во время своего официального визита в Лондон в 1844 году, но столкнулся лишь со сдержанным отказом обсуждать то, что еще не произошло. В начале 1853 года царь вернулся к вопросу в Санкт-Петербурге, во время неформальных, но исторических встреч с британским послом сэром Гамильтоном Сеймуром.

Указав на состояние дезорганизации, в котором находилась Османская империя, и на ее возможное падение, он посчитал важным, чтобы Англия и Россия пришли к пониманию по всем связанным с этим вопросам, действовали сообща и чтобы ни одна из сторон не предпринимала в этой связи никаких шагов, не известив другую. В заключение он заявил: «У нас на руках больной человек — тяжело больной. Будет большим несчастьем, если в один из дней он ускользнет из наших рук, особенно до того, как будут сделаны все нужные приготовления».

Сеймур в ответ сказал, что в этом случае необходим терапевт, а не хирург: к инвалиду следует относиться бережно и помочь его выздоровлению. Советник царя — Нессельроде — согласился, что долгая жизнь пациента представляется сомнительной, однако ее следует продлить как можно дольше. Этого же мнения придерживался британский премьер-министр лорд Абердин.

Несколькими днями позже русский царь коснулся этой темы более определенно и подробно, заверив посла, что он больше не поддерживает «мечты и планы» императрицы Екатерины с ее намерениями в отношении города Константинополя, поскольку его страна так велика и «благополучно расположена», что никакой новой территории не требуется. Нечего теперь опасаться и турок. При этом он озабочен положением нескольких миллионов христиан империи, защита которых, возложенная на него договором, остается его долгом, который он обязан выполнять. Если империя падет, она никогда больше не восстанет, и, определенно, было бы лучше заранее предвидеть возможные неожиданности, чем погружаться в хаос и подвергать себя опасности европейской войны, которая может сопутствовать подобной катастрофе.

Обращаясь к послу «как к другу и джентльмену», царь откровенно говорил о будущем Константинополя, который он не может уступить Англии. Что касалось его лично, он добавил: «Я в равной мере готов обещать не утверждать себя там в качестве собственника. Но я не говорю, что не мог бы стать его временным владельцем». Французская экспедиция в Турцию, например, могла бы привести к переходу через ее границы русских войск. В последующей беседе царь коснулся дунайских княжеств Валахии и Молдавии, как независимых государств под его протекторатом. Аналогичный протекторат мог бы быть установлен для Сербии и Болгарии. Что касается Египта, а также острова Крит, он не стал бы возражать против их оккупации Британией. На это Сеймур заметил, что виды Британии на Египет не идут дальше необходимости иметь «безопасную и готовую транспортную связь между Британской Индией и метрополией».

В ответ на эти «пробные шары» министр иностранных дел лорд Джон Рассел напомнил о прецеденте начала XVIII века, договор об испанском наследстве между Англией и Францией, заранее поделившими империю, правитель которой был «бездетен, слаб умом и телом и прямо на глазах сходил в могилу». Турецкий же «больной» может умирать очень долго: он может оставаться в живых еще двадцать, пятьдесят или даже сто лет. Поэтому турецкие провинции, в отличие от испанских, не могут быть разделены заранее. Если о существовании любого такого секретного соглашения, какое предлагает русский монарх, станет известно, это «встревожит и отвратит султана… и подтолкнет всех его врагов к росту насилия и более упорным конфликтам». Говоря о Константинополе, лорд Джон выразил опасение относительно перспективы любой формы русского владения городом, намекнув, что оно может закончиться аннексией. От имени Англии он заявил, что его страна «отказалась от всех намерений или желаний владеть Константинополем».

Таким, изложенным твердо, но вежливо, было отношение Британии к Турции и России в связи с восточным вопросом, как впоследствии стала называться проблема. Когда вскоре после этого лорд Кларендон сменил лорда Джона на посту министра иностранных дел, он в весьма оптимистичном тоне отразил это мнение в своем последнем сообщении сэру Гамильтону Сеймуру: «Турция требовала только выдержки со стороны союзников и решимости не настаивать на их требованиях в манере, унизительной для достоинства и независимости султана. Короче говоря, ей нужна та дружеская поддержка, какую среди государств, как и среди отдельных людей, слабые имеют право ожидать от сильных, чтобы не только продлить их существование, но и устранить всякие причины для тревоги, касающиеся ее расчленения».

Послу было ясно, что царь, заявляя о наличии общих интересов с Австрией, стремился добиться дружбы Англии, чтобы изолировать Францию. Французы, определенно, были его заклятыми врагами в переговорах с Портой, которые достигли высшей точки, в особенности когда речь зашла о покровительстве святым местам в Палестине и защите христиан в Османской империи в целом.

Здесь между царем Николаем I и императором Наполеоном III, покровителями соответственно греческой ортодоксальной и Римско-католической церквей, имел место главный дипломатический конфликт на религиозной почве, причем с явными политическими оттенками, и ни одна из великих держав не готова была легко прийти к компромиссу. Война становилась неминуемым риском. Освященные евангельскими историями святыни Иерусалима и Вифлеема и Святая земля под ними и вокруг них, по которой ступал Спаситель, вдохновляли христианское рыцарство Крестовых походов и с тех пор стали центром паломничества из всех уголков христианского мира. Хозяевами этих мест сейчас были турки, сами, будучи мусульманами, вскормленные на традициях паломничества и имеющие собственные святыни — Мекку и Медину. Поэтому они с уважением относились к христианским святыням и монастырям, которые служили приютами, и, более того, они получали от паломничества солидный ежегодный доход. Турецкие власти несли ответственность за распределение между соперничающими христианскими церквями части этого дохода и контролировали его использование. Это распределение стало причиной постоянных ссор.

В 1740 году Франция с помощью своего договора о капитуляциях получила от султана документ, подтверждающий и расширяющий привилегии латинской католической церкви в Палестине. Но по мере снижения религиозного рвения французов и роста российской имперской мощи эти привилегии были узурпированы греческой ортодоксальной церковью. Ее последователи были в любом случае более склонны, чем латинские католики, к практике паломничества, и ее духовенство имело твердую поддержку русских, постоянно добивавшихся преимуществ за счет французов.

В Вифлееме к концу XVIII столетия католические монахи сетовали, что место рождения Спасителя находилось под властью греков на протяжении последних сорока — пятидесяти лет, благодаря фирману, который исключал латинян. Греческое влияние устойчиво росло в течение XIX века, сопровождаясь существенными приобретениями собственности в святых местах за счет латинян и развитием сети благотворительных учреждений и школ, подчиненных патриарху ортодоксальной церкви. Благодаря давлению русских избрание было перенесено из Константинополя в Иерусалим, таким образом освободившись от вековой зависимости. Непрерывным потоком в Палестину хлынула финансовая помощь русского правительства. То же самое касалось бесконечного потока паломников, совершавших трудные путешествия из самых отдаленных уголков России в Европе и Азии. Их золото стало главным источником богатства храма Гроба Господня. Вместе с другими святыми местами — водами Иордана, яслями Вифлеема, Гефсиманским садом — Святая земля стала для русского народа источником бесценного религиозного опыта. Для их правителей это был удобный канал политического влияния.

На протяжении всего периода между окончанием Крымской войны и подписанием Парижского договора лорд Стрэт-форд упорно работал с Портой над новой Хартией реформ для Османской империи. В начале 1856 года она была обнародована в имперском рескрипте, хатти хумаюн. Она была предназначена Портой для удовлетворения участников парижских переговоров, демонстрируя благие намерения империи, желавшей показать себя цивилизованным государством, достойным уважения Запада. В хартии подтверждались принципы и расширялся масштаб реформ Танзимата, составив турецкую Хартию вольностей XIX века.

Хартия подчеркивала, более подробно, чем раньше, свободный и равный статус всех османских подданных, независимо от религии, национальности и языка, в отношении таких вопросов, как налогообложение, образование, правосудие, владение собственностью, право на занятие государственных должностей, выборная администрация и «равное поощрение хорошего гражданства без ссылки на сословия или веру». Кроме того, она предусматривала конкретные меры по реформированию финансовой и денежной системы страны, стимулирование торговли и сельского хозяйства, сооружение дорог и каналов. Она стала венцом реформаторской карьеры лорда Стрэтфорда, удостоверяя его заслуги в деле возрождения Османской империи, тем более что они были достигнуты в условиях широко распространившейся враждебности мусульман и европейского безразличия.

Но его оптимизм оказался недолговечным. Чуда не произошло. Хартия действительно была включена в статьи Парижского договора. Это подразумевало признание «щедрых намерений султана в отношении христианского населения его империи». Но все это сразу же сводилось к нулю отказом принять меры для реализации этого положения. Великие державы отказались от права «вмешательства коллективно или индивидуально в отношения султана с его подданными или во внутреннее управление империей».

Эта оговорка была расценена как предательство Англии Францией, которая стремилась к миру любой ценой и умиротворению России. В этом, как отчетливо видел Стрэтфорд, был смертельный удар по реформам в империи. «Предоставленная самой себе, без иностранного давления со стороны Франции или Англии или союзников совместно, Порта уступит своей природной косности и сделает фирман с реформами… безжизненной бумагой, ценной лишь тем, что на ней записаны правильные вещи».

Отсюда его заявление при подписании Парижского договора: «Я бы скорее позволил отрубить себе правую руку, чем подписал этот договор». Союзники конфликтовали с самого начала переговоров, как и на последнем этапе войны. Подъем престижа Франции и возобновление ее влияния на Порту, по мнению Стрэтфорда, могли сработать против тех высоких устремлений, которым он посвятил свою турецкую карьеру.

Тем не менее, несмотря на его отрицательное отношение, можно по праву утверждать, что именно Стрэтфорд сблизил Восток и Запад и их образ жизни больше, чем это можно было предположить в первые десятилетия XIX века. Миссия лорда Стрэтфорда вскоре должна была закончиться. Прежде чем это произошло, он выполнил церемонию с историческим, если не ироническим, смыслом. От имени своего суверена, королевы Виктории, лорд Стрэтфорд торжественно вручил султану Абдул Меджиду орден рыцаря Подвязки. Любопытно, что голубая лента Святого Георгия формально обязывала султана, будучи сувереном ислама, подражать карьере мученика и воина Христа. Великий элчи в последний раз покинул Турцию в октябре 1858 года и был сменен на посту посла сэром Генри Булвером, по мнению которого лорд Стрэтфорд «верил, что может обнаружить антитезу всего, к чему стремился, отказ от всего, что завоевал».

Как выяснилось, проблема долга, а вовсе не внутренняя реформа отныне стала занимать все внимание правителей Османской империи и обусловила ее отношения с Западом. Турция, реформаторы которой никогда не блистали как финансисты, медленно, но верно погружалась в пучину неплатежеспособности. Постоянно сохранялись превышение объема импорта над экспортом и неспособность развивать внутренние производственные ресурсы. Имперская казна была практически пуста, выплаты жалованья военнослужащим задерживались, стоимость жизни росла, и стремительно нищавшее население становилось все более враждебным и к реформаторам, и к иностранцам. Чтобы покрыть стоимость Крымской войны, Порта заняла значительные суммы у своих британских и французских союзников. Теперь, в течение двух десятилетий, в отсутствие умелого управления национальной экономикой, вредная привычка брать в долг в Европе укоренилась очень прочно. Она выросла в национальный долг в сотни миллионов фунтов, который постоянно увеличивался. Долг складывался из непогашенных займов и размещения невыкупленных облигаций, при высоких комиссионных финансистам и взяток пашам, продвигавшим дела.

Этот громкий салют новой конституции был точно приурочен новым султаном, чтобы обезоружить европейских делегатов на конференции шести держав в Стамбуле. Ее первое пленарное заседание совпало с декретом об обнародовании конституции. Конференция была созвана по инициативе британцев из-за ситуации на Балканах и необходимости согласовать с Россией предложение по лучшей защите христианских подданных в Европе посредством определенных административных изменений.

В 1876 году Балканский мятеж перерос в открытое объявление войны Порте Сербией и Монтенегро, которых поддерживали и поощряли русские. В течение трех месяцев турки нанесли поражение сербам, и от победного марша на Белград их остановило только прямое вмешательство России, которая настояла на перемирии. Русский и австрийский императоры, при поддержке Германии, составили Берлинский меморандум, призванный навязать Порте реформы. Британии было предложено сотрудничество.

Она его отвергла, поскольку с ней, так же как с Францией и Италией, предварительно не проконсультировались три военные державы, и она считала предложения — по словам Дизраэли, тогда бывшего премьер-министром, — «просьбой разрешить им приставить нож к горлу турок». Меморандум подразумевал в конечном счете совместную военную оккупацию османской территории, несовместимую с независимостью и территориальной целостностью страны, к чему стремилась Британия. Чтобы заверить Порту в британской поддержке, к входу в Дарданеллы была направлена эскадра британского Средиземноморского флота. Желая во что бы то ни стало предотвратить войну, к которой явно готовилась Россия, Британия созвала Константинопольскую конференцию.

Обнародование конституции озадачило делегатов. Получалось, что Порта со своим планом конституционной реформы может обойтись без интервенции и помощи великих держав. Не веря в ее искренность, в свете предшествующего опыта, делегаты отмахнулись от нее, как от слишком хорошо знакомой политической уловки, мишурного блеска, как они ошибочно восприняли два предыдущих декрета Танзимата, которые должны были обеспечить для Турции в условиях кризиса добрую волю и поддержку Запада против российской угрозы. Но теперь они почти ничего — или совсем ничего — не могли сделать, чтобы добиться собственных целей. Поэтому в январе 1877 года, после неудавшейся попытки переговоров, конференция закрылась, а вскоре после этого Порта и Сербия подписали сепаратный мир. Лорд Солсбери, британский делегат, уехал из Стамбула в полной уверенности, что война неизбежна.

На самом деле его задача — попытаться ее предотвратить — не стала легче после болгарских убийств и еще больше усложнялась разницей во взглядах британских министров. Не упрощали ее и действия Гладстона, который активизировал кампанию против турецкого правительства энергичными речами на митингах в разных частях страны. В них он осуждал турок за плохое управление и жестокость к своим христианским подданным, продвигал единогласные решения о необходимости их лишения всей исполнительной власти в Болгарии, воспламеняя общественное мнение против «ужасных турок». Сам лорд Стрэтфорд де Редклифф открыто выразил согласие с Гладстоном и высказался в пользу расширения британского защитного влияния за пределы Болгарии, чтобы распространить его на всех угнетенных османских подданных во всех частях Балкан.

Ветеран государственной службы из либералов инициировал движение, выходящее за рамки партийной политики и вызвавшее разногласия в кабинете. От имени правительства лорд Дерби, министр иностранных дел, хотя резко осуждал концепцию Гладстона о Крестовом походе, чтобы выдворить турок из Европы, проинформировал султана, что эти преступления вызвали праведное негодование британского народа, и потребовал наказания виновных и освобождения страдальцев. Такое отношение было на руку России, которая планировала войну против Турции и понимала, что теперь шансы на британское вмешательство снизились. Лорд Дерби укрепил это убеждение, предупредив русское правительство, что Британия в случае войны не потерпит угроз Стамбулу и Босфору, Египту и Суэцкому каналу. Для царя это было доказательством того, что Британия не станет вмешиваться в действия России против Порты в других местах, и британский посол получил соответствующие пацифистские заверения. Большинство в британском кабинете выступало против войны с Россией от имени Турции.

Премьер-министр, с другой стороны, вскоре перешедший в верхнюю палату, как лорд Биконсфилд, имел более воинственный настрой по отношению к России. Он опасался ее дальнейшей экспансии и не доверял заявлениям. Дальновидный империалист, Дизраэли понимал важность сохранения территориальной целостности и независимости Османской империи, о чем говорил Пальмерстон и что было закреплено в Парижском договоре. Этот традиционный подход к восточному вопросу стал еще более важным для целостности Британской империи после открытия Суэцкого канала и, следовательно, необходимости защищать линии связи империи против нападения с флангов и угрозы российской экспансии в целом.

На болгарские зверства он сначала отреагировал с некоторым скептицизмом, обоснованно заподозрив, что первые неподтвержденные сообщения о них в оппозиционной прессе были преувеличенными. Он относился к ним как к сплетням и в любом случае побочному аспекту более широкого восточного вопроса в целом. Там действительно происходили ужасные вещи, этого никто не отрицал, но консульское расследование показало, что указанное количество смертей завышено вдвое. Но было ли это достаточной причиной для Британской империи, чтобы отказаться от своих договоров и изменить традиционную политику? Но все же для британских интересов было чрезвычайно важно в любом случае защитить Турцию от вторжения России, как в Крымской войне.

В партийной политической речи в Эйлсбери, в своем прежнем избирательном округе, Дизраэли осудил агитацию Гладстона, как непатриотичную, наносящую вред интересам Англии и роковую для мира в Европе. Он написал леди Брэдфорд, что Гладстон «отомстит за болгарские зверства, устроив мировую бойню». Наконец, в день лорд-мэра он произнес в городской ратуше пламенную речь, выступая за турецкую независимость и против «ужасных призывов к войне», исходивших от России.

Сильная речь лорда Биконсфилда, а не более умеренные заявления лорда Дерби и Солсбери, была истолкована султаном Абдул Хамидом как официальная позиция Британии, убедив его в британской поддержке в войне против России и укрепив решимость отвергать все предложения конференции. Тем временем царь Александр II не скрывал своих враждебных намерений и заявил о них в своем заявлении в Москве, эхом прокатившемся по всей Европе. Если, сказал он, Россия не получит адекватных гарантий от Порты, тогда он твердо решил предпринять независимые действия, и убежден, что русский народ откликнется на его призыв.

Теперь царь пытался выиграть тактическое преимущество и время, в последней попытке добиться компромиссного урегулирования между державами. Но его предложение было отвергнуто Портой, как не соответствующее Парижскому договору. После этого Россия объявила войну Османской империи. Тем временем она достигла договоренности, подтвержденной в тайном соглашении с Австрией. В нем определялись их сферы влияния на Балканах. Россия уступала Австрии право, в обмен на нейтралитет, оккупировать Боснию и Герцеговину, тем самым обезопасив свои фланги от нападения с запада в русском вторжении, которое теперь должно было начаться.

Султан Абдул Хамид вскоре убедился, что заблуждался относительно британской поддержки. Лорд Биконсфилд, председательствуя на заседаниях расколотого кабинета, был вынужден прокладывать серединный курс между давлением Гладстона и его «либеральных крестоносцев», желавших примкнуть к России против Турции, и позицией королевы Виктории, грозившей скорее отказаться от короны, чем «оставаться сувереном страны, которая позволяет себе унижаться перед величайшими варварами, тормозящими всю свободу и цивилизацию». Правительство Англии, заключил он, должно выразить свое неодобрение действий России, но не должно вмешиваться, как это было в Крымской войне, потому что общественное мнение в стране стало враждебным к туркам. Политика его кабинета стала политикой бдительного нейтралитета. Так султан Абдул Хамид обнаружил, что вынужден воевать с Россией в одиночку, не имея союзников.

В последнюю неделю апреля 1877 года две русские армии вторглись в пределы Османской империи: одна в Европе — через Прут, другая в Азии — с Кавказа, продвигаясь на Карс, Ардаган и Эрзурум. Поскольку турки все еще обладали господством на Черном море, подкрепленным броненосцами султана Абдул Азиза, необходимо было вторжение в Европу по суше. Ключом к нему была Румыния — два княжества, Валахия и Молдавия, теперь объединенные в одно самоуправляемое государство-данник. Государственный совет царя Александра одобрил ввод русских войск в Румынию. Турки ответили обстрелом одной из румынских крепостей на Дунае. Румыния (как это раньше сделала Сербия) объявила Турции войну и провозгласила себя независимым государством. Ее территория и вооруженные силы стали источником эффективной поддержки русских в последовавшем вторжении в Болгарию.

При вступлении в Болгарию лично во главе своей армии царь Александр был восторженно встречен как освободитель. По мере того как русские войска продвигались в глубь территории, власть турок заменялась новой гражданской администрацией, участвовать в которой приглашались болгары. «Подчиняйтесь русским властям», — в итоге приказал русский царь.

Из штаб-квартиры русских в Тырнове предприимчивый русский генерал повел летучий отряд через Балканский хребет на расположенную за ним Фракийскую равнину, а оттуда повернул назад к важному Шипкинскому горному перевалу, где нанес поражение оборонительным силам турок. Его войска, к которым присоединились болгары-христиане, начали совершать рейды против турок, расположившихся в долине реки Марицы, создав угрозу Адрианополю и вызвав панику в самом Стамбуле.

Однако положение изменилось, что нередко случалось в современной турецкой войне, с запоздалым назначением султаном двух компетентных генералов. Мехмед Али, перешедший на службу к туркам пруссак, до этого губернатор Крита, стал османским командующим в Европе, где нанес поражение русским войскам и их болгарским союзниками, отбросив их, понесших тяжелые потери, к Балканскому хребту. К северу от него главные силы русских натолкнулись на прочный барьер, препятствующий их дальнейшему продвижению, после того как на Дунайский фронт переброшены турецкие войска под командованием Осман-паши, грозного ветерана Крыма.

Он расположил свои войска в земляных укреплениях перед Плевной и вокруг нее. Этот городок расположен посреди виноградников, в глубокой каменистой долине примерно в 20 милях к югу от Никополя. Здесь, на местности, до того защищенной только природными бастионами, он быстро воздвиг с помощью опытных инженеров сильную военную крепость, построив земляные укрепления с редутами, вырыв траншеи и устроив каменные огневые позиции для артиллерийских орудий. В результате с позиций в Плевне турецкая армия вскоре стала господствовать над главными стратегическими путями сообщения, ведущими в самое сердце Болгарии.

С первой атаки в июле русские, недооценивая своего противника и легкомысленно подходя, опираясь на огромное превосходство в живой силе, к проблемам осады, были удивлены поразительной стойкостью умело организованных турецких защитников и их современными нарезными ружьями, заряжающимися с казенной части, которые султан Абдул Азиз приобрел в Америке. Эти ружья превосходили более медленные, заряжавшиеся с дула мушкеты русских. В результате уже к концу первого дня осады Плевны русские войска были отбиты.

Осман-паша получил передышку в шесть недель, чтобы укрепить оборону и построить больше редутов, в то время как русские потребовали и получили подкрепления из армии князя Карла Румынского, который выдвинул условие, что ему будет предоставлено командование объединенными силами, ведущими осаду. Следующий штурм был начат с трех сторон, и все ожидали русско-румынского триумфа. И действительно, в первые два дня осады русские и румынские знамена некоторое время развевались над редутами. Но на третий день после отчаянной контратаки турок румыны отвели свои войска, и крест сменил русского орла над Плевной. После второго поражения русские признали невозможность взять Плевну штурмом и под руководством опытного инженера из императорской гвардии совместно с румынами разработали план окружения крепости, чтобы обречь гарнизон на голод.

Осман-паша, выиграв два основных сражения против армии, вдвое превосходившей его собственную численно, и тем самым навязав русским тяжелую зимнюю кампанию, предпочел эвакуировать Плевну, пока еще не стало слишком поздно. Героическая оборона города, ставшая широко известной благодаря прессе, пленила европейские умы. Она изменила в глазах европейцев образ турка-варвара на образ храброго, стойкого воина и вновь склонила весы общественного мнения в пользу Османской империи. Стремясь нажить политический капитал на этом возрождении своего престижа на Западе, Абдул Хамид приказал Осману оставаться в Плевне любой ценой, пообещав ему огромную новую армию, которая придет, чтобы вызволить осажденных. Осман стойко держался и доставлял припасы с юга до тех пор, пока последняя лазейка не была перекрыта русскими и крепость оказалась полностью окружена. Когда силы деблокирования Абдул Хамида наконец появились, оказалось, что это немногим более, чем обыкновенная толпа, которая вскоре была обращена русскими в бегство.

Брошенный среди зимы на милость балканских снегов, не имея перспективы освобождения, без боеприпасов и продовольствия — его солдаты уже съели всех городских кошек, собак и мышей, пока русские офицеры ели икру, — Осман-паша понимал, что его единственная надежда — внезапный прорыв гарнизона из крепости. В начале декабря турки тихо вышли из крепости посреди ночи и двинулись на запад. Они навели мосты через реку Вид, развернулись в боевой порядок и пошли на изумленные русские аванпосты. Преодолев первую линию окопов, они добрались до основной линии обороны русских. Началась рукопашная схватка, в которой ни одна из сторон не имела преимуществ. Случайная пуля ранила Осман-пашу в ногу и убила коня под ним. Слух о его смерти вызвал панику. Решив, что они остались без командира, турки вышли из боя и обратились в бегство, позволив русским занять редуты крепости.

Над Плевной был поднят белый флаг. Царь въехал в город во главе своих войск, и Осман-паша подписал условия капитуляции. Русские отнеслись к нему с уважением, но его войска теряли тысячи умерших, пока их вели в плен в мороз по глубокому снегу. Тяжелораненые были оставлены в лагерных госпиталях, где их безжалостно убили болгары.

Абдул Хамид был несчастный человек и бесчеловечный султан. Потеряв в возрасте семи лет обожавшую его мать-черкешенку, он «никогда никого не любил, и меньше всего самого себя». С ранней юности он был замкнут и нелюдим, чурался любой компании и вырос не в «Клетке», как его предшественники, — ведь он в юности вместе с дядей, султаном Абдул Азизом, бывал в Европе, — а в плену своих мыслей.

Все это стало очевидно, когда, взойдя на трон, он избрал своей резиденцией дворцово-парковый комплекс Йылдыз, окруженный неприступными стенами. Абдул Хамид не любил дворец Долмахче, творение его отца, пышная роскошь которого отражалась в прозрачных морских водах. Зато он увеличил для своих уединенных занятий Звездный павильон, некогда построенный для фаворитки султана. Он разрушил дома вокруг и присвоил себе — для садов — земли, в том числе два христианских кладбища, чтобы создать бессистемный комплекс из павильонов и шале, секретариатов и правительственных зданий, казарм и сторожевых помещений. Все это стало имперским Сералем, новым центром власти, откуда новый султан правил Османской империей, находясь в полной изоляции. Он был абсолютным автократом, равного которому не знала история.

А еще это был центр страха — иррационального страха самого Абдул Хамида за собственную безопасность, порожденного внутренним недоверием к людям и их мотивам и, в свою очередь, вызывающего опасения во всех окружающих. Еще в начале правления повышенная нервозность султана стала хронической — после начала в Стамбуле восстания либералов, вдохновителем которого был Али Суави, лидер новых османов, недавно вернувшийся на родину из изгнания. Его целью было свержение Абдул Хамида и освобождение и повторное возведение на трон его брата и предшественника Мурада V.

С большим отрядом вооруженных сторонников он ворвался во дворец на Босфоре, где был заключен Мурад, и потребовал, чтобы тот пристегнул к поясу меч и последовал за ним. Но насмерть перепуганный принц, явно не оценивший такой перспективы, сбежал и спрятался в гареме. Из-за задержки успела прибыть полиция. Командир полицейских сбил Али Суави с ног и убил его ударом дубинки. Некоторые из его сторонников тоже были убиты или ранены, остальных трибунал приговорил к изгнанию. А Мурад был переведен в более надежное место заключения — изолированный павильон в дворцово-парковом комплексе Йылдыз.

Эта неудавшаяся попытка переворота, предпринятая Али Суави, которую придворные описали султану как масштабный заговор, оказала сильное влияние на состояние его рассудка. И когда британский посол попросил аудиенции для решения дипломатического вопроса, Абдул Хамид вообразил, что его должны похитить, увести на британский военный корабль и там убить, чтобы Мурад мог взойти на трон. Сэр Генри Лэйард вспоминал, что, придя к султану, он нашел его сжавшимся от страха в углу большого зала, где его окружили личные телохранители.

С тех пор подозрения и страхи Абдул Хамида переросли в манию. Йылдыз фактически стал крепостью. Ворота постоянно закрывались изнутри, вокруг была построена вторая стена, а рядом с ней — просторные казармы для албанской императорской гвардии, насчитывавшей несколько тысяч человек. На стенах были устроены наблюдательные посты с мощными телескопами, позволявшими осматривать все окрестности, включая Босфор и бухту Золотой Рог, охраняя дворец от возможной опасности с любой стороны. Абдул Хамид довольно скоро перестал покидать пределы Йылдыза. У ворот была построена мечеть, где он по пятницам молился, и больше не ходил в удаленные городские мечети.

Бледный, молчаливый и меланхоличный, с мрачным выражением лица и пронзительным взглядом, что противоречило его вежливым манерам, Абдул Хамид чувствовал опасность со всех сторон и подозревал всех окружающих. Он окружил себя армией лазутчиков, агентов-провокаторов, сотрудников тайной полиции и неофициальных информаторов, которые ежедневно представляли ему доклады. В конечном счете получалось, что одна половина населения Стамбула следила за другой. Абдул Хамид был правителем, который держал все государственные дела под строгим личным контролем. Он трудился неустанно — с утра до позднего вечера. Умеренный в пище, страдающий от хронической диспепсии, он прерывался только для легкой трапезы или чтобы попить воды. Ему возили воду из одного святого источника, который придворный предсказатель объявил свободным от заразы — чумы и холеры. Султан сам вел свою переписку, вникал в мельчайшие подробности контрактов, концессий, счетов и петиций и лично принимал всех, с кем вел дела.

Не доверяя всем министрам и чиновникам, как «лицемерам и паразитам», он сеял и всячески взращивал взаимное недовольство между ними, назначал на высокую должность одного только потому, что ему было известно о претензиях другого, стравливал всех со всеми. Монополизировав власть, он отдавал приказы и инструкции исполнителям лично или при посредстве штата личных секретарей. Они часто противоречили распоряжениям, отданным главному визирю, тем самым понижая его привычный статус. Великий визирь больше не стоял, как в прошлом, между султаном и министрами, будучи главным получателем делегированных полномочий.

Такова была модель управления абсолютного деспота, правящего, согласно его убеждению, по праву, дарованному ему Небесами. Его государство было, по сути, полицейским. Вся бюрократия сконцентрировалась в одном месте — дворце Йылдыз и была усилена новым инструментом автократии, более могущественным, чем все, что имелись в распоряжении ранних султанов. Речь идет о телеграфе. Впервые примененный союзниками в Крымской войне, он распространился по всей империи французской концессией, и Абдул Хамид активно использовал его в рамках недавно созданного министерства почты и телеграфа. В школах теперь готовили телеграфистов. Довольно скоро в империи была создана разветвленная сеть телеграфных линий, соединившая столицу империи со всеми провинциальными столицами, давая Абдул Хамиду возможности контроля, которых не было ни у одного раннего султана. Губернатор больше не мог править по своему усмотрению и на свой страх и риск. С помощью телеграфа султан мог «отдавать ему приказы, узнавать, чем он занят, сделать ему выговор, отозвать, приказать его подчиненным донести на него и вообще лишить его всей реальной власти». Абсолютный автократ, лишенный препятствий в виде политической оппозиции или конституционных ограничений, Абдул Хамид испытывал отвращение к любым формам либерального правления. По его убеждению, именно из-за либерализма правители Запада позволили своим подданным управлять собой.

Уже не так решительно, но в том же стиле пассивной уклончивой дипломатии, султан стал отворачиваться и от Африканского континента. Здесь он терял Тунис, над которым Франция установила протекторат, и, главное, Египет, «самую яркую жемчужину в короне султана». Правящим хедивом Египта, все еще номинально остававшимся под его суверенитетом, был Исмаил-паша, династия которого, основанная Мехмедом Али, правила страной в течение полувека. Исмаил, как и последние султаны, благодаря всевозможным излишествам, влез глубоко в долги, делая займы, дошедшие до ста миллионов фунтов. К 1876 году, то есть году дефолта турецкого правительства, он был фактически банкротом и, согласно плану, подготовленному международной комиссией по египетскому государственному долгу, должен был поместить управление своими финансами под двойной контроль британских и французских генеральных контролеров. По их настоянию был сформирован новый кабинет с британским министром финансов и французским министром общественных работ. Когда в 1879 году Исмаил уволил этих двух министров, желая создать кабинет из одних только египтян, британское и французское правительства официально посоветовали ему «отречься и покинуть Египет». В этом их поддержали другие европейские державы.

Если, при определенных оговоренных условиях, он откажется отречься, два правительства обратятся к султану. Надеясь выиграть время, сам Исмаил — через агента и большие взятки — изложил дело султану как попытку двух иностранных держав посягнуть на его права. Как обычно, не понимающему склад ума европейцев, Абдул Хамиду даже в голову не пришло, что эти державы могут решиться на такое действо без его согласия. Встревоженный угрозой своей власти и престижу, и дома, и за рубежом, он собрал кабинет министров, который согласился с тем, что такого шага, если возможно, следует избежать. Стремясь выиграть время, султан предложил переговоры.

Только один из его министров, грек-христианин по имени Каратеодори, который, будучи министром иностранных дел, присутствовал в Берлине, упрямо настаивал, что в такой чрезвычайный момент любая попытка проволочки станет роковой и подтолкнет султана к действиям без согласия султана. Наступил момент принятия смелого решения, и султан в конце концов склонился к изданию фирмана, объявляющего о смещении Исмаила и назначении его сына Тевфика. Так, в самый последний момент султану удалось предотвратить иностранную интервенцию и спасти свой престиж суверена.

Двумя годами позже разразился новый кризис, где снова на карту были поставлены суверенные права султана. Недовольство условиями в армии среди египетских офицеров спровоцировало националистический переворот, который возглавил Ахмед Ораби, полковник, феллах по происхождению. Выступление было направлено против хедива Тевфика. В результате был уволен премьер-министр, да и авторитет самого хедива оказался подорван. После мятежа Гладстон и его министры — противники интервенции сначала были готовы только к дипломатическим действиям, настаивая, что любая военная интервенция в Египте являлась ответственностью его суверена — султана, и только его одного. В начале 1882 года, несмотря на нежелание Гладстона, но в ответ на давление французов, интересы которых не совпадали с интересами султана, правительства Британии и Франции подтвердили хедиву свою поддержку и продолжение существующей системы финансового контроля.

Это спровоцировало еще один взрыв в Египте, где Ораби, провозгласивший лозунг «Египет для египтян», навязал хедиву сильное национальное правительство, в котором он сам занял пост военного министра. Британия и Франция направили военные корабли в Александрию для поддержания порядка и в надежде на восстановление авторитета хедива. Но в этом они не преуспели, и партия войны упрочила свои позиции, повсюду разжигая народные волнения. Широко распространилось мнение, что Ораби намерен изгнать всех христиан. Армейские офицеры настаивали на смещении хедива. Длительное присутствие иностранных военных кораблей вселило в сердца египтян ксенофобию. В Александрии, куда многие европейцы бежали, спасаясь от беспорядков внутри страны, на них нападали, им вслед плевали. Некий шейх кричал на улицах: «О, мусульмане, идите за мной и помогите убивать христиан!» В один из дней разразилась буря, во время которой были зверски убиты пятьдесят человек.

Было ясно, что настало время подавить Ораби силой. Поскольку Франция, заподозренная в сговоре с националистами, теперь отказывалась от сотрудничества, эта задача выпала на долю одной только Британии. Это вызвало полное изменение политики Гладстона — более решительные элементы в составе британского кабинета заставили его вмешаться и принять радикальные меры. Британский адмирал Сеймур получил инструкции потребовать прекращения работ, выполняемых силами Араби Ахмеда, по возведению фортов в Александрии, которые строились для защиты от иностранных флотов. Получив отказ на это требование, адмирал превысил свои полномочия и обстрелял город. Французы отказались участвовать в обстреле и вскоре отвели свою военную эскадру — к большому облегчению Абдул Хамида. Теперь султан был убежден, что его империя будет существовать вечно, благодаря столь же вечным разногласиям между ведущими европейскими державами. Тем временем хедив провозгласил Ораби мятежником и объявил против него священную войну.

Немного раньше правительства Британии и Франции созвали в Стамбуле конференцию, чтобы попытаться найти решение египетского кризиса в сотрудничестве с султаном. Султан отказался принять в ней участие, уклонившись от проблемы, направив в Египет двух комиссаров с противоречивыми инструкциями, которым не удалось ничего добиться. Без его участия делегаты обсудили вопрос военной интервенции для поддержания порядка в Египте и предложили ему отправить для этой цели войска. Когда после трех недель «таинственных и загадочных трюков» султан наконец согласился назначить представителя, было уже слишком поздно, чтобы отсрочить намеченный обстрел Александрии. Султан никак не мог предположить, что Британия решится на такие действия без его согласия.

Теперь только Британии без французской поддержки — в счет англо-французского совместного контроля — предстояло «попытаться, — по словам Гладстона, — обратить нынешнюю ситуацию в Египте от анархии и конфликта к миру и порядку». Британское правительство планировало только временную оккупацию Египта, чтобы обеспечить стране достойное правительство в будущем. Пока в течение двух последующих месяцев шли военные приготовления, лорд Дафферин, посол Британии в Порте, изо всех сил пытался убедить султана предпринять совместную оккупацию и послать вместе с британскими войсками подразделение турецких войск. Это участие должно было закрепить его суверенные права на Египет и в то же самое время подтвердить уважение Британией целостности и независимости его империи. Военная конвенция на этот счет была обсуждена и передана на подпись султану. Но Абдул Хамид, очевидно пребывая в уверенности, что Британия не рискнет действовать без него, всячески откладывал соглашение с помощью постоянно возникавших возражений и внесения мелких изменений в текст. Он тянул время до наступления решающего момента, когда лорд Гренвиль, британский министр иностранных дел, смог в депеше, адресованной послу, предположить, что «чрезвычайная ситуация прошла и ее величество не считает необходимым в данный момент направлять войска в Египет».

Но именно в этот день, 13 сентября 1882 года, генерал сэр Гарнет Уолсли, предварительно достигнув Александрии, перебросил британский экспедиционный корпус по Суэцкому каналу к Исмаилии, откуда он направился в глубь страны, чтобы полностью уничтожить египетскую армию Ораби в битве при Телль-эль-Кебире. На следующий день британская кавалерия вошла в Каир. И вновь султан Абдул Хамид не использовал свой шанс. К собственному унижению и ярости в адрес Британии, но к великому облегчению хедива, который теперь с триумфом вернулся в свою столицу, султану надо было срочно приспосабливаться к выраженным различиям в темпах между восточной и западной дипломатиями.

Среди европейских держав только один последовательный союзник теперь пользовался расположением султана. Это была Германия. Хотя Бисмарк в течение двадцати лет с неустанным вниманием следил за ситуацией в Османской империи, он не вынашивал планов германской экспансии за счет турок. Скорее он желал получить часть угасающего политического влияния Британии. Во всем остальном он проявлял крайнюю сдержанность во всех обязательствах, связанных с Востоком. Став «честным брокером» на Берлинском конгрессе, Бисмарк считал, что Германская империя должна стать арбитром Европы, доминирующим партнером в союзе с Австро-Венгерской империей и Балканскими государствами. При такой концепции Османская империя не играла существенной роли. По мнению Бисмарка, восточный вопрос «не стоил костей ни одного померанского гренадера».

Однако у кайзера Вильгельма II, который взошел на императорский трон в 1888 году, были другие амбиции и мечты, намного более честолюбивые. Поддержанный маршалом фон дер Гольцем, который с группой немецких офицеров в течение пяти лет обучал турецкую армию и занимался модернизацией ее вооружения и оснащения, кайзер планировал дальнейшую масштабную инфильтрацию. Азиатская Турция станет основной сферой германского влияния не только в стратегической, но также в экономической, торговой и технической области. Вскоре уволив Бисмарка, который осуждал пангерманские шаги за пределами Европы, кайзер Вильгельм начал амбициозный проект Drang nach Osten («Натиск на Восток»). Его главным германским инструментом должна была стать Багдадская железная дорога, линия, которой предстояло соединить Берлин с Персидским заливом. Это совпадало с планами Абдул Хамида, который как раз намеревался создать железнодорожную сеть, а также обычные дороги и телеграфные коммуникации, соединив свои обширные азиатские владения и тем самым облегчив их управление и экономическое развитие.

Для строительства железной дороги, которое планировалось в несколько этапов, султаном дана была концессия Дойчебанк групп. Это должно было привести в последней декаде XIX века к притоку в Османскую империю германских финансистов, купцов, инженеров и экспертов в разных областях. А пока результатом стал, несмотря на сопротивление Бисмарка, визит кайзера Вильгельма II к султану Абдул Хамиду в Стамбул, состоявшийся в следующем году после восхождения кайзера на престол. Султан, который уже некоторое время переводил свои личные казначейские облигации в надежные и безопасные германские банки, имел все основания благоволить немцам. И он принял императора и императрицу с истинно имперским гостеприимством. Для их проживания он специально построил на территории Йылдыза большой декоративный павильон, который, по сути, стал дворцом в миниатюре. Он устроил для них роскошный государственный банкет, где потчевал гостей европейскими яствами, подаваемыми на украшенных драгоценными камнями тарелках из Парижа. Когда же султан подарил императрице букет цветов из дворцового сада, она обнаружила среди лепестков крупный бриллиант.

Спустя девять лет кайзер нанес еще один визит во владения султана, где Багдадская железная дорога уже дошла до Коньи, что в центре Анатолии. Теперь между Стамбулом и Гамбургом курсировал германский пароход, германский экспорт в Турцию постоянно увеличивался, а турецкий экспорт в Германию обеспечивал доход всем слоям анатолийского общества. Теперь визит кайзера был вдвойне желателен для султана, поскольку только Германия, единственная из великих держав, воздерживалась от протестов относительно недавних массовых убийств армян.

На этот раз кайзер посетил другие части Османской империи. В облике христианского паломника и рыцаря-крестоносца он совершил зрелищный въезд в Иерусалим, где, помолившись, стоя на коленях в пыли перед Святым городом, побывал на торжественном открытии лютеранской церкви. Затем, сменив костюм, он появился в мусульманском городе Дамаске, где, одетый в тюрбан, посетил могилу Саладина. Все это подразумевало поддержку исламской политики султана-халифа. Кайзер обещал тремстам миллионам мусульман вечную защиту. Таким образом, он без труда получил концессию на строительство следующего этапа Багдадской железной дороги, от Коньи в направлении Таврских гор и, в конце концов, до Персидского залива.

Британское правительство, надежно контролирующее Суэцкий канал, до этого не выказывало тревоги относительно железной дороги в Анатолии. Но перспектива ее продления в Месопотамию и до залива подтолкнула вице-короля Индии лорда Керзона к переговорам между индийским правительством и шейхом Кувейта, расположенного на заливе. По достигнутому соглашению шейх Кувейта согласился не уступать территорию и не принимать никаких иностранных представителей без согласия Британии. Аналогичные ограничения были наложены на султана Омана. Таким образом, британцы заранее блокировали конечную станцию железной дороги, если, конечно, она когда-нибудь будет доведена до конца. Тем временем Россия выразила озабоченность, что железная дорога может послужить туркам орудием против нее на Кавказе. И она вынудила их принять Черноморское соглашение, по которому железнодорожные концессии в Северной Анатолии будут выдаваться только в интересах России и синдикатам, приемлемым для царя.

Напрямую связанным с честолюбивым лидерством Абдул Хамида в мусульманском мире был другой аналогичный проект — Хиджазской железной дороги. Начинаясь в Дамаске, она должна была служить всем паломникам в святые города Мекку и Медину, тем самым возвысив султана до положения халифа и на его территориях, и за их пределами. Одновременно она должна была усилить его политическое влияние на арабские народы в Йемене и других местах. Как железная дорога, создаваемая для святых целей, она должна была финансироваться исключительно мусульманским миром и строиться мусульманским трудом, в том числе турецкой армией. Правда, допускался контроль над строительством и советы иностранных технических специалистов. Строительство началось в 1901 году, и через восемь лет железная дорога была доведена до Медины, повысив доверие к османским предприятиям и вызвав почтение к халифу мусульман всего мира.

Комитет единения и прогресса теперь стал хозяином империи при активной поддержке Шевкет-паши, командующего армией. Объявив осадное положение, которое, как и законы военного времени, действовало в течение двух лет, он, по сути, правил как военный диктатор. Он осуществлял власть над всеми вооруженными силами, иными словами, его власть была больше, чем у кабинета министров, и на практике распространялась также на сферу экономики и финансов. Но он не злоупотреблял ею. Патриот, веривший в конституционные идеалы, Шевкет работал в тесном сотрудничестве с гражданскими элементами комитета, которые в новой ситуации занимались разработкой новой законодательной программы для империи.

Сначала недавние политические изменения были легализованы новыми и дополненными статьями, вписанными в конституцию 1876 года. Подтвердив высшую власть палаты депутатов, они, по сути, означали конец традиционной власти и прерогатив султана. Его суверенитет теперь обусловливался клятвой перед парламентом соблюдать священный закон и конституцию и быть верным стране и народу. Он больше не имел права назначать или увольнять министров, а при назначении на другие высокие должности был обязан соблюдать особые законы. Его прерогативой оставалось назначение великого визиря и шейх-уль-ислама, но теперь назначение министров стало компетенцией великого визиря, и он представлял список султану лишь для формального одобрения. Депутаты сами избирали председателя и вице-председателя палаты, что также формально одобрялось султаном. Раньше султан имел право заключать договоры, теперь же они подлежали одобрению парламентом. И наконец, право изгнания, как мера обеспечения безопасности государства — использованное Абдул Хамидом для высылки Мидхат-паши и многих других неугодных, — так изменилось, что, по существу, было аннулировано.

Таким образом, функции султана в управлении были сведены к подтверждению парламентских решений. Как конституционный монарх, он продолжал царствовать, но больше не правил. Полномочия самого правительства теперь определялись ответственностью министерств перед палатой, которая в случае несогласия могла обязать кабинет подать в отставку. Следовательно, последнее слово зависело от доброй воли депутатов. Таковы были, по крайней мере на бумаге, конституционные изменения, которые к лучшему или худшему, но усиливали законодательную власть за счет исполнительной.

В то же самое время палата принимала другие законы, чтобы усилить собственные позиции. Их целью было сдерживание оппозиции и ограничение избытка свободы, который мог привести, благодаря действиям отдельных лиц или публичным митингам протеста, к контрреволюции. Это повлекло за собой не то чтобы цензуру в полном смысле этого слова, но определенное ограничение свободы печати. В интересах единства и центрального контроля новый закон запрещал сепаратистские ассоциации, в основе которых были этнические или национальные группировки. Это немедленно привело к закрытию клубов и обществ греческих, болгарских и прочих меньшинств на Балканах. Другая мера заключалась в формировании «батальонов преследования» из армейских частей, чтобы разоружать и подавлять вооруженные банды, подобные балканским разбойникам. Наконец, во имя равенства людей всех национальностей и вероисповеданий, впервые были приняты меры к призыву в турецкие вооруженные силы немусульман.

Однако концепция национализма к этому времени уже достигла зрелого развития. При всей риторике Энвера было слишком поздно, чтобы реализовать и воплотить в тексты конституции османскую мечту о многонациональной, многоконфессиональной империи. Талаат, наиболее реалистично мыслящий из лидеров юнионистской партии, отметил на тайной встрече ее комитета в Салониках, что теперь это «нереализуемый идеал… Мы предпринимали безуспешные попытки обратить гяуров в лояльных османов, и все подобные усилия должны неизбежно провалиться, пока небольшие независимые государства Балканского полуострова будут иметь возможность пропагандировать идеи сепаратизма среди жителей Македонии». Следовательно, османизация должна была принять новую форму. Для комитета, как писал британский посол своему министру иностранных дел сэру Эдварду Грею, «осман неизбежно означает турок, и их теперешняя политика „османизации“ есть измельчение нетурецких элементов в турецкой ступке». На деле это означало преднамеренное навязывание турецкого языка арабам, албанцам и другим нетурецким мусульманам. В момент поражения османов и упадка панисламизма имел место рост нового национального самосознания турок, схожий с подобными процессами в Европе в своих расовых и народных корнях, которые теперь постепенно находили выражение в политическом и культурном движении пантюркизма.

В XIX веке реформаторские режимы опирались на поддержку немногочисленной правящей элиты, просвещенной западным образованием и испытывавшей уважение к западной цивилизации. Они обладали либеральными выгодами, данными сверху в широком космополитическом духе. Но теперь политические акценты коренным образом изменились. По существу, юнионисты были исконным движением, не османами, а турками, не космополитами, а националистами, не представителями элиты, а популистами, которые в качестве источника силы опирались на широкую социальную базу и смешанную классовую структуру. Они должны были править при посредстве не отдельных представителей элиты, но явно с помощью парламента и значительной новой профессиональной государственной службы, которая становилась все более осязаемым продуктом реформ Абдул Хамида. Хотя юнионисты основывали свой режим на внедрении в свою политику военных элементов, они установили в ней достаточно надежно работающее равновесие между военными и гражданскими аспектами.

Внутри страны действенная поддержка юнионистам исходила главным образом от нового среднего класса, который в годы хамидовского режима также увеличился. Более того, она подкреплялась теми массами турецкого населения, в которых юнионисты породили чувство причастности к политике. Их правительство было гражданским, обратившим серьезное внимание на человека с улицы, как это в прошлом делала религиозная власть, мобилизуя городское население на массовые митинги и организованные демонстрации в поддержку своей политики.

Но во всем этом не было ни малейшего намека на перемены к прямой выгоде для самих масс. Революционеры-младотурки, однажды обзаведясь волшебным талисманом конституции, думали не о новом социальном порядке или ликвидации прежних институтов, а об адаптации и сохранению тех, которые уже существовали и служили источником их политической власти. В отличие от новых османов и реформаторов Танзимата они были больше эмпириками, чем идеологами, в политике и методах. По существу, люди действия, имея в своих рядах лишь немногих теоретиков или интеллектуалов, они мало заботились о фундаментальных принципах и конечных целях. Их больше интересовала непосредственная задача спасения любой ценой того, что оставалось от империи.

По-прежнему оставался без ответа вопрос: какая идея стоит за ее спасением? Что сейчас представляет собой Османская империя? К какой цивилизации теперь будут принадлежать турки, начиная с этого поворотного момента в истории? К исламской, западной или к некоему слиянию обеих? Концепция османизма — союза элементов национальности, языка и вероисповедания, на которой империя основывалась в течение пяти веков, теперь устарела и, за исключением самых далеких азиатских провинций, была обречена. Концепция панисламизма, развившаяся из попытки Абдул Хамида создать азиатское единство, оказалась немногим более чем абстракцией, которая в реальности так и не воплотилась в жизнь. Тогда чему турки должны были хранить верность?

Ответ определенно должен был заключаться в новой концепции турецкой нации, отличной от Османского государства и исламской религии, составной частью которой она тем не менее оставалась. Когда балканские народы объединились в нации, турки, вслед за ними, развили собственное чувство национальной принадлежности, ища единство в выражении своей исторической и культурной идентичности как народа. С конца XIX века их вдохновлял в этом поиске молодой турецкий поэт Мехмед Эмин. Он писал привычным, доступным языком, стараясь вложить новое чувство достоинства и гордость в слово «турок», до этого ассоциировавшееся с грубым, невежественным созданием, кочевником или крестьянином. Мехмед Эмин с гордостью провозгласил: «Я турок! Моя вера и моя нация сильны». И еще: «Мы турки! С этой кровью и этим именем мы живем».

Такие поэтические откровения сочетались с новой европейской наукой тюркологией, которая пробуждала в турках осознание своей роли в человеческой истории, начиная с эпохи их доисламской миграции по азиатским степям. Это подчеркивало туранийское, или туро-арийское, происхождение народа. Такие представления уводили слишком далеко в область абстракций через иллюзорную концепцию пантуранизма. Она подпитывала мечты о единстве через этническое родство и конечную политическую общность между всеми тюркоговорящими народами, не только в Центральной Азии до Монголии и Китая, но и в России и Европе — в Венгрии и родственных государствах.

В сознании младотурок укоренилась более реалистичная и ограниченная концепция пантюркизма или просто тюркизма. Она настаивала на фактическом тюркизме всего, что осталось от Османской империи. Изначально ограниченная культурным и социальным аспектом, но постепенно включившая и политику, она насаждалась влиятельными периодическими изданиями турецких обществ, а также образованными в 1912 году неполитическими клубами, названными «Турецкие очаги». Целью этих клубов было «продвижение национального образования и подъем научного, социального и экономического уровня турок, самого передового народа ислама, и стремление к улучшению турецкой нации и языка».

Османская империя вступила в последнюю, роковую фазу своей истории, кульминация которой пришлась на Первую мировую войну. В июне 1913 года был убит Махмуд Шевкет-паша, великий визирь, сторонник юнионистов. Это была месть за убийство Назым-паши во время имевшего место ранее революционного переворота в Блистательной Порте. Отныне и впредь младотурки из Комитета единения и прогресса безраздельно правили в империи, установив власть, по сути столь же абсолютную, какой была власть Абдул Хамида. Они правили, не имея оппозиции, с помощью эффективного и безжалостного триумвирата, составленного из наиболее радикальных элементов в Партии единения и прогресса.

Во главе его стоял Энвер, самый молодой из троицы. Популярный герой революции, которому шел всего лишь третий десяток, он по-прежнему оставался живым символом свободы молодой Турции. Он видел себя избранником судьбы в наполеоновских традициях. Теперь он был военным министром, генералом и пашой и собирался вскоре потешить свое честолюбие женитьбой на османской принцессе, получив благодаря этому почетный титул дамада. По мере возрастания его престижа о нем стали говорить, имея в виду его чрезмерное тщеславие: «Энвер-паша убил Энвер-бея». Его происхождение точно неизвестно — возможно, он был сыном железнодорожного носильщика, хотя, может быть, и железнодорожного чиновника. Энвер окончил школу военных наук и вошел в новый средний класс армии. У солдат он вызывал преданное восхищение. Холодный и невозмутимый, весьма привлекательный внешне, Энвер был безрассуден в решениях, импульсивен в действиях и бесстрашен в бою. Исполняя должностные обязанности, он отдал всю свою энергию реформе и, прежде всего, обновлению турецкой армии.

Вторым из триумвиров — на девять лет старше Энвера — был Джемаль-паша, выходец из семьи турецких военных и сам компетентный профессиональный солдат. Чернобородый и коренастый, но подвижный и энергичный, он ничего не упускал, охватывая все вокруг взглядом своих темных проницательных глаз, и всегда действовал быстро и решительно. Став после государственного переворота военным губернатором Стамбула, Джемаль-паша показал умение в организации полицейских сил в их неотступном использовании в интересах своей партии. Позже он последовательно занимал посты морского министра, командующего армией в Сирии, где он управлял в автократическом стиле династического принца. Обладая вежливыми манерами и властной уверенностью, он был человеком холодного ума, нередко беспощадным, вплоть до жестокости, при исполнении своих должностных обязанностей и в преследовании своих интересов.

Самым способным из трех триумвиров был Талаат-паша — сугубо гражданская личность. Этот выходец из народа — он жил в районе Адрианополя — гордился своими крестьянскими корнями. Говорили, что в его жилах текла цыганская кровь. Получив местное образование, он стал почтовым работником, потом телеграфистом, вырос до должности в управлении почт и телеграфов Салоник. Это позволило ему поддержать практической работой избранный политический курс Комитета единения и прогресса. После революции он сыграл ведущую роль в организации и управлении партийным механизмом, быстро продвинулся по карьерной лестнице и стал министром внутренних дел. Он крепко держал в руках провинциальную администрацию. Талаат был человеком энергичным и азартным, властным и острым на язык, чрезвычайно общительным, обладавшим грубоватой откровенной простотой, за которой скрывался быстрый, гибкий ум и реалистичный взгляд на жизнь. Решительный и напористый в действиях, он был патриотом до грани шовинизма, ставящим интересы страны превыше всего, получившим благодаря своим личным качествам прозвище Дантон турецкой революции.

Вне триумвирата довольно влиятельное положение занимал Джавид, ловкий донме, еврей по происхождению, но мусульманин по вероисповеданию, обладавший быстрым умом финансиста. Он был опытным министром финансов. Великим визирем был принц Саид Халим, из династии египетских хедивов, сменивший Махмуда Шевкета. Благовоспитанный представитель прежнего мусульманского режима и ортодоксальный мусульманин, он был вполне готов отдать себя делу юнионистов, служа в комитете удобным контактом одновременно с мусульманскими народами империи и иностранными послами в Порте.

В одном важном назначении — шейх-уль-ислама — юнионисты радикально отступили от существующих прецедентов. Традиционно этот могущественный сановник, главный религиозный авторитет страны, благодаря непревзойденному знанию исламской теологии и права, назначался напрямую султаном и находился вне парламентской иерархии. Он выбирался из рядов самых строгих членов улемы. Будучи консерватором, он постоянно служил препятствием на пути либеральных реформ. Решив освободиться от этого препятствия, юнионисты выбрали на этот пост Мустафу Хейри-бея, который больше не причислял себя к религиозной элите и даже перестал носить ее символ — тюрбан, — намереваясь впредь напрямую участвовать в политике. Он стал членом парламента, участвовал в судебных заседаниях в качестве министра юстиции и религии. Таким образом, юнионисты, используя традиционный религиозный институт для продвижения своих планов социальной и политической модернизации, назначили его шейх-уль-исламом. Назначение было благосклонно принято не только улемой, но и консервативными элементами в целом. Появился новый элемент потенциального светского контроля над религиозной областью.

Такой контроль применялся и к дворцу. В период контрреволюции он служил сборным пунктом для сил, противоборствующих юнионистам, и главный евнух императорского дворца среди другой дворцовой челяди был предан военно-полевому суду и повешен после мятежа. Его дамады и принцы крови продолжали играть оппозиционную роль. С января 1914 года он лишился такого влияния. Члены семьи султана были полностью отстранены от участия в политических делах и членства в политических партиях, а их свобода общения была ограничена. В то же самое время многие члены свиты султана были заменены сторонниками комитета, который теперь эффективно контролировал и дворец.

В административном аспекте триумвират юнионистов, несмотря на жестокие и репрессивные методы, занимался и конструктивными проектами, остро необходимыми стране. Они создали новую систему провинциальной и местной администрации. Они модернизировали даже администрацию Стамбула посредством новой муниципальной организации с активной программой общественных работ, дав городу такие блага, как пожарные команды и общественный транспорт. Они реорганизовали полицию, в том числе в провинциях, и жандармерии нового типа, появившиеся в Македонии при Абдул Хамиде, были распространены и на другие части империи. Во многом триумвиры полагались на опыт иностранных советников. Они энергично взялись за судебную реформу. Они распространили народное образование на все уровни и впервые открыли школы и университет Стамбула для женщин. Этот шаг к женской эмансипации должен был привести в предстоящие годы к вступлению женщин в профессиональную жизнь и к появлению нового законодательства, учитывающего права женщин.

Наконец, как знак видимого уважения к нормальной конституционной практике, зимой 1913 года по всей империи прошли парламентские выборы, и весной 1914 года собрался третий османский парламент. Британский посол счел его «всецело покорной машиной более или менее разумного деспотизма». На самом деле, хотя в парламенте была представлена только одна организованная политическая партия, он состоял из занимавших сходную позицию различных элементов, как правило выражавших прогрессивное общественное мнение и далеко не всегда беспрекословно подчиняющихся партийному контролю. В нем еще сохранилось представительство, хотя в более ограниченном масштабе, чем раньше, диссидентских христианских общин. Но турки-мусульмане теперь, после утраты европейских имперских владений, стали самым крупным элементом населения империи, и турецкие парламентские депутаты демонстрировали патриотическую заботу о будущем империи в сочетании с общим пониманием необходимости радикальных перемен для ее спасения.