Вы, наверное, удивляетесь, с чего это вдруг модельку пробило на философию? Отвечаю смело — скрывать мне нечего. Виновата текила в сочетании с крабами. Обожаю это бухло именно с такой закусью, хотя давно знаю: как раз после них меня и пробивает на всякую заумь.

Вчера вечером было грех отказаться от выпивки, поскольку я отмечала завершение очередных показов. Ничего особенного, конечно: фирма по производству дорогих шуб устроила на шикарном теплоходе замануху для суровых североевропейских мужиков. Круиз по Балтике с заходом во все столицы, расположенные на побережье, дешевое беспошлинное бухло плюс показы новейших моделей шуб не совсем новенькими, но относительно приличными рашн моделями — в общем, сбыча мечт для любого скандинавского, немецкого и голландского бюргера, не слишком-то избалованного жизнью.

Для меня это, конечно, не совсем по рангу, но приходится быть реалисткой. Лучшие годы в профессии не то чтобы миновали, но явно прошли свой зенит, а заплатили меховщики вполне прилично. Плюс бесплатная кормежка и само путешествие. Не поверите, но я действительно люблю шляться в одиночестве по тихим улицам старых городов. В них по-прежнему есть какое-то… умиротворение, что ли? Чувствуешь себя камнем в кладке, цветочным горшком на окне, забавным флюгером на крыше, кошкой на карнизе. Хорошо! Жаль, нельзя заблудиться в лабиринте улочек на веки вечные.

То есть, строго говоря, можно; некоторые мои… м-м-м… коллеги помоложе и поглупее изо всех сил строили глазки иностранным пассажирам, надеясь раскрутить их не только на дармовую выпивку, но и на предложение руки и сердца. Дебилки, блин! Начитались женских романов в тошнотворно ярких обложках, насмотрелись голливудских мелодрам и искренне верят, что все там рассказанное — правда.

На самом же деле правда известна давно; о ней даже кино сняли еще в незапамятные советские времена. На рашн экзотик средней руки на Западе западают не сказочные принцы с миллиардом долларов на личном счете, а низшая часть среднего класса и верхняя часть низшего. Другими словами, менеджеры последнего разбора и квалифицированные работяги. Так и хочется поставить тут хэштеги #золушки_не_умирают#ненадежные_надежды#ищу_принца.

Если какая-нибудь дюже наивная рашн моделька охмурит подобного прынца, то сразу после свадьбы словит нехилую птичку обломинго, ибо муженек потребует от любимой супруги строжайшей экономии во всем. В магазин нужно ходить с тряпичной сумкой, чтобы не раскошеливаться на одноразовые пластиковые или бумажные пакеты. Одеваться только в секонд-хендах или на распродажах: зачем тратить безумные деньжищи на то, что можно купить гораздо дешевле? Воду открывать как можно реже и совсем ненадолго: стоит она очень дорого. То же касается и электричества. Топить зимой позволено только в самых крайних случаях: отопление влетает в копеечку (или что у них там?), а свитера и треники дома всегда есть. Нанять прислугу можно, если очень попросить, но это себе дороже: муженек с огромным удовольствием оприходует в уголке смазливую филиппиночку или костариканочку. Друзей нет, подруг нет: для большинства европейцев мы — варвары. Отдых — только на родине, в холодной и не слишком комфортной (см. выше) североевропейской глуши. А в круиз по Балтике муженек отправится один: два билета — слишком дорого.

Если же рашн жена попробует рыпнуться — сказка немедленно закончится. Разгневанный супруг быстренько разведется и вышибет хабалку из своей родной страны, не заплатив ей ни копейки отступного и оставив себе всех детей. А если не захочет сам заботиться о мелких, отправит их в местный приют. Главное — чтобы жене не достались. И никакой европейский суд разведенке не поможет. Как я уже говорила, мы для них — люди второго сорта.

Увы, идиоткам закон не писан. О своем горьком опыте рассказывали очень многие русские девушки, имевшие «счастье» столкнуться с жизнью небогатых европейцев, однако юные кретинки все равно верят, что именно им достанется тот самый прынц из сказки. Поначалу, много-много лет назад, я пыталась говорить с наиболее вменяемыми девчонками, но быстро поняла, что это бесполезно: дурь неизлечима. Теперь просто наблюдаю и развлекаюсь. И, разумеется, с огромным удовольствием и небольшой личной выгодой динамлю североевропейских лузеров.

Впрочем, кретинки, мечтающие об иностранных прынцах, разумны как толковый словарь по сравнению с теми, кто стремится выскочить замуж за отечественного олигарха. Это уж действительно полная ж…

Но если и есть кто-то тупее дебилок, мечтающих о русских олигархах, так это модельки, обожающие пофилософствовать с легкого бодуна. Нет, нужно завязывать с текилой в сочетании с крабами! А сейчас…

Не отрывая голову от подушки, протягиваю руку и беру с тумбочки любимый мобильник. Он старенький и совершенно не соответствует моему статусу, зато не разбивается, сколько бы раз я его ни роняла. Конечно, на людях я своего верного друга не показываю, но, будучи одна, общаюсь только с ним.

Итак, что у нас со временем? Около полуночи — это неплохо! Прислушиваюсь к себе — похоже, я полностью выспалась. Голова немного гудит после текилы, но тут поможет одна хорошая таблеточка. Не «колеса», конечно, обычное антипохмельное средство, которое продается в любой аптеке. Название не указываю, а то решите, что фирма-производитель заплатила мне за рекламу своего товара. А она не платила — так зачем же указывать. Всякая реклама либо за деньги, либо в обмен на важную услугу — например, бесплатный мейкап или фотографии.

Нашариваю на тумбочке бутылку минералки и заветные таблеточки — и делаю себе хорошо. Теперь надо спокойно полежать несколько минут. Наушники в ушах, любимая песня — в мобильнике. Ну, поехали!

Через полчаса встаю, чувствуя себя почти живой и здоровой. Точнее, совсем живой — вот и Кошечка зашевелилась! Что ж, пора на охоту.

Вы наверняка не поняли, кто такая Кошечка. А если решили, что поняли, то принимайте таблетки от пошлости по три раза в день. На самом деле все гораздо проще — и сложнее, ага. До сих пор удивляюсь, как мне повезло и почему именно мне выпало такое счастье. Наверное, причина в том, что когда-то я мечтала стать ветеринаром и училась замечать малейшие признаки изменения состояния животных, да и людей тоже. Себя также старалась не пропускать. Я же говорю — Айболит в натуре!.. Помочь смогла лишь себе, но и это оказалось немало.

Начав карьеру модели, я заметила, что в первые несколько дней после показов веду себя совсем не как обычно. Возникало чувство, будто меня — циничную стерву, язву и так далее — вдруг подменяет та, кем я ненадолго становлюсь на подиуме: сексуальная Кошечка, обожающая танцевать, флиртовать и трахаться. Под фотографиями в таком образе обычно появляются десятки тысяч лайков и тупые комменты типа: «АБАЖАЮ тебя!», «Невероятная!», «Хочу эту киску».

Некоторое время, к счастью недолго, я пыталась бороться с этой частью своей натуры, но получалось это плохо. Очень плохо. В подробности вдаваться не стану. Помог, как и всегда, впрочем, мой главный жизненный принцип: не можешь победить — расслабься и получи удовольствие. В конце концов, Кошечка, мой воображаемый двойник, заслужила отдых и право побыть самой собой. Она ведь очень успешно подменяет меня на подиуме, на съемках и… еще кое-где, скажем так. Такая качественная и самоотверженная работа заслуживает соответствующей награды. А вознаградить Кошечку я могу лишь одним — предоставить ей во временное пользование свое единственное и неповторимое тело. Главное, всегда помнить, что Кошечка — это не я, и вновь вернуть контроль над собой, как только она устанет.

За минувшие годы я достигла высокого мастерства в обращении с Кошечкой. Даже поняла, сколько времени ей нужно для полного оттяга в тех или иных случаях. Например, после показов средней степени ответственности — таких как нынешний круизный — Кошечке вполне хватает недели. Но прожить эти семь дней надо на полную катушку, иначе будет плохо.

Механизм известен и отработан уже очень давно. Как только заканчивается показ, немного праздную в баре в полном одиночестве, а затем иду отсыпаться: не выспавшись, я ничем не могу вознаградить Кошечку.

Когда я окончательно просыпаюсь и прихожу в норму, наступает время помочь моей прекрасной напарнице. Для этого сначала необходимо нанести на утомленный фейс полную боевую раскраску и одеться, соблюдая тонкую грань между приличием и неприличием. Приведя себя в соответствие с представлениями Кошечки о прекрасном, можно отправляться в бар или на верхнюю палубу — детали зависят от времени пробуждения. Там-то и начинается охота — (умеренно) тонкое и ненавязчивое охмурение мужиков. Всех, без исключения.

Из потного стада сексуально озабоченных самцов нужно выбрать одного, соответствующего заданным условиям. Во-первых, он должен быть достаточно богат: какой смысл возиться с нищебродом? Во-вторых, искомого самца даже злейшие враги не смогли бы назвать задохликом. Вот с таким-то материалом Кошечка и начинает работать.

Много времени ей не требуется: обычно первая же встреча завершается в ее… то есть в моем номере акробатическим сексом. Кошечка не притворяется, ни в коем случае! Она точно знает, что хочет получить от искомого самца, и честно отрабатывает свою часть сделки.

Второй акт акробатической комедии начинается следующим вечером. К этому времени облагодетельствованный самец обычно уже дарит Кошечке какую-нибудь приятную мелочь — или совсем не мелочь — из тех, что продают в бутиках или в дьюти-фри.

Кошечка милостиво принимает подарки, начинает светский разговор — а потом вдруг начинает рыдать и взахлеб объяснять, что столь успешно начатые отношения придется немедленно прекратить. Причины разрыва зависят от интеллектуального уровня кавалера. Как ни смешно, лучше всего срабатывает раскаяние девушки, которая, встретив настоящую любовь, не хочет осквернять любимого своим темным прошлым. Но возможны и другие варианты; например, некоторые мужчинки просто напрашиваются на то, чтобы их немного помучили суровые и беспощадные госпожи.

Дальше все зависит от самца. Есть те, кто уходит сразу; некоторые даже прихватывают с собой только что врученные подарки. Это обидно, но, к счастью, Кошечка не склонна надолго погружаться в переживания.

Другие предпочитают действовать нахрапом. Дважды Кошечкины эскапады чуть не закончились изнасилованием. Один раз ее спасли случайные прохожие, второй — пожарная сигнализация в гостинице, которую я успела врубить буквально в самый последний момент. Но оба случая произошли много лет назад, а сейчас Кошечка научилась почти сразу выявлять потенциальных насильников и не ведет с ними никаких дел.

Если с первым самцом не срастается, Кошечка снова выходит на охоту и ищет до тех пор, пока не находит подходящего, такого, который будет неделю, месяц или полгода умолять ее о взаимности и дарить полезные в хозяйстве дорогие вещицы. Дольше семи дней не выдерживает никто, но за время охотничьего сезона можно неплохо поправить свое финансовое положение и душевное спокойствие.

Кстати, именно от Кошечкиных ухажеров я получила три свои настоящие драгоценности — других вещей такого класса у меня нет. Свои сокровища я храню в сейфе одного иностранного банка и время от времени сдаю их в аренду для модных показов и съемок. Это моя страховка на старость. А без Кошечки ничего не получилось бы…

Но брюлики радуют меня, а моей прекрасной напарнице гораздо важнее игра — доведение истекающего слюной самца до состояния теленка, готового на все ради благосклонности своей королевы. Самым услужливым она иногда уступает пару раз, остальных держит на жестком поводке.

Когда самолюбие Кошечки окончательно нормализуется, она успокаивается и засыпает. А я получаю свободу и, если нет никакой работы, еду к себе — в небольшой, но очень уютный и вполне пригодный для цивилизованной жизни деревянный домик в одном из старинных русских городков. Там я не ношу косметику, каблуки и вечерние платья, оттуда (не поверите!) не выложено ни единой фоточки в Instagram. Там меня считают финансистом одного из столичных банков, но уважают не за это, а за то, что я отношусь к соседям как к людям, а не как к быдлу. У себя я читаю хорошие книги, слушаю хорошую музыку, смотрю хорошие фильмы и почти начинаю верить, что именно здесь живу настоящая я. В какой-то момент я даже начинаю подумывать, не завести ли псину или кота, а лучше сразу обоих — непременно беспородных и страховидных, таких, которых никто больше не захочет взять. Но быстро понимаю, почему нельзя этого делать. Ведь при моем образе жизни звери либо очень скоро начнут считать своим истинным хозяином Раису Ивановну — милейшую женщину, которая помогает мне по хозяйству и присматривает за домом, когда я в отъезде, — либо зачахнут от тоски по мне. Ведь правда проста и ужасна: я не могу оставаться надолго в своем чудесном доме.

Заканчивается моя вольница одним из двух. Или мне звонят хозяева и сообщают о новой работе, или (что хуже) просыпается Кошечка и начинает хотеть того же, чего она хочет обычно. Тогда я уезжаю в большие города и продолжаю заниматься тем, чем зарабатываю на жизнь.

Так будет и теперь — но гораздо позже. Сейчас, сразу после завершения показа, Кошечка невероятно активна и рвется на охоту.

Поэтому, пристально глядя на себя в зеркало, я наношу боевой макияж, призванный скрыть круги под глазами, которым позавидовала бы даже самая большая панда.

Когда нужно, я умею быть незаметной, но умею и выделяться в любой толпе, причем так, чтобы никому и в голову не пришло, будто я специально к этому стремлюсь. Я знаю, как выглядеть максимально естественно и при этом сшибать всех наповал. Именно такого эффекта сейчас и добиваюсь.

Люди, взгляните! Я нежная фиалка на озаренном солнцем склоне, хрупкая и застенчивая, — но вы не сможете отвести от меня взгляд, даже если очень захотите. Любуйтесь, восхищайтесь, завидуйте! «Все, что мне нужно, — это небо, солнце и маленькая капелька счастья» — как написала я в своем Instagram под очередной полураздетой фоткой.

Закончив с боевой раскраской, укладываю волосы. Тут все просто: такая же естественность, как и в макияже. Встала красавица со своей шелковой постельки, чуть взъерошенная, — и немедленно отправилась тусить. Красота неземная! Самцы любуются и истекают слюной, даже не подозревая, скольких усилий требует подобная небрежность.

Выбор платья заставляет надолго задуматься: Кошечка хочет облачиться в нечто экстравагантное, очень сильно напоминающее бикини, но я ее осаживаю, напоминая, что наивная и естественная красавица, не подозревающая о своей сверхъестественной сексуальности, никогда не наденет ничего хоть вполовину столь же вызывающего. Некоторое время мы оживленно и не слишком-то вежливо дискутируем, но в конце концов приходим к компромиссу. Нас обеих хотя бы относительно устраивает платье от настоящего французского модного дома — гонорар за один из немногих моих показов от-кутюр. Стоит оно больше, чем я получаю за месяцы работы, а выглядит очень просто и даже скромно, но дьявольски сексуально.

Я некоторое время ворчу, что такую драгоценность не стоит надевать ради круизных свиней, но Кошечка вошла в раж: или платье-бикини, или это. Я предпочитаю меньшее из зол.

К счастью, к суперплатью я давно уже успела прикупить сразу несколько пар подходящих туфель. Сейчас выбираю относительно скромные и на устойчивом каблуке: наивной красотке не к лицу шпильки. Да и ногам не помешает отдохнуть после показов.

Дальше все снова становится просто: самая незаметная из купленных специально для суперплатья сумочек плюс новейший смартфон (или айфон — вечно я путаюсь в названиях) для выходов в свет. Да, как ни печально, но, похоже, я начинаю отставать от времени. Сделав себе зарубку на память в свободное от работы время хоть немного поднять скилл технической подкованности, я вручаю Кошечке свое тело. Мысленно ставлю хэштег #Кошечка_на_работе.

Та довольно улыбается и придирчиво оглядывает собственное отражение в огромном зеркале. По-моему, все получилось именно так, как нужно для охоты. Кошечка согласна и, улыбнувшись напоследок, направляется к двери, не забыв погасить свет в номере.

Время — второй час ночи. Значит, в главном баре теплохода разврат в разгаре.

Кошечка входит и ослепительно улыбается всем присутствующим — и никому в отдельности. Затем строгой, но волнующей походкой — «От бедра, от бедра, коровы!» — неторопливо шествует к барной стойке.

Умение правильно ходить и прочие премудрости ремесла манекенщицы в нашей школе моделей преподавала Ирина Витальевна — вице-мисс Россия девяносто лохматого года. Когда в Сети стало возможно найти абсолютно все, я разыскала и скачала запись конкурса, где почти победила наша Ириша. Просмотрев его очень внимательно, ответственно заявляю: красивее, грациознее и элегантнее ее тогда не было никого. Роза, лилия, орхидея — любые сравнения меркнут по сравнению с ее удивительной прелестью.

Вскоре после почти победы Ирине предложил контракт один из лучших итальянских модных домов. И она отказалась, потому что не хотела покидать своего любимого. Впрочем, в России сказочная красавица тоже чувствовала себя неплохо: она прекрасно зарабатывала, а любимый, очень серьезный человек, всегда был рядом. Закончилось все в девяносто то ли четвертом, то ли пятом: возлюбленный приревновал Иришу и нанял негодяя, который облил ей лицо серной кислотой. Исполнителя осудили; но имя заказчика он так и не назвал, так что привлечь его к ответственности не удалось. Глаза Ириши спасли; на пластическую операцию за рубежом скинулись все без исключения российские манекенщицы и модели. Врачи сделали все, что могли, и у Ирины появилось почти настоящее лицо. Но, отправляясь на занятия в нашу школу (и вообще каждый раз, выходя из дома), она надевает элегантную шляпку с вуалеткой. И шляпка, и вуалетка выглядят очень стильно и симпатично — почти так же, как сама Ирина.

Кошечка недовольна: посторонними мыслями я мешаю ей развлекаться. Осознав свою неправоту, умолкаю и тихо усаживаюсь в стороне, чтобы понаблюдать за происходящим. Кошечка подходит к стойке, ослепительно улыбается бармену и говорит — негромко, но так, что ее голос слышен в каждом уголке бара:

— Друг, налей чего-нибудь хорошего горло промочить! Вчера праздновала на всю катушку, так что сейчас не совсем в форме.

Бармен в ответ заученно-приветливо улыбается и начинает колдовать с бутылками и шейкером.

За громкость и дикцию я ставлю Кошечке «отлично»: культуре речи нас учил преподаватель московского театрального вуза. Дело свое он знал превосходно, а мы оказались неплохими ученицами. Но за степень легкости и проникновенности интонации больше «уда» дать не могу: по-моему, фраза прозвучала не легкомысленно и наивно, а вульгарно и тяжеловесно.

В ответ на мое замечание Кошечка огрызается, и, пожалуй, в чем-то права. Для того быдла, которое сейчас жадно пожирает глазами мою прекрасную напарницу, вполне хватит и такой интонации.

Согласившись с этими доводами, я снова прячусь в темном углу. А Кошечка, получив ярко-розовый коктейль, украшенный долькой карамболы, оглядывает бар обманчиво-рассеянным (на самом деле — снайперски-внимательным) взглядом. Диспозиция противника очевидна: все североевропейские бюргеры или сошли на берег сразу по окончании показов, или сладко спят в своих номерах, готовясь сделать это завтра. Гуляют лишь умеренно дорогие и совсем неуважаемые соотечественники.

Первым делом Кошечка отбраковывает одиночек: вокруг богатых людей обычно вьется целая кодла прихлебателей. Исключения из данного правила существуют, но их немного, и ни один из присутствующих в баре таковым не выглядит.

Шестеро мужиков, по двое сидящие за отдельными столиками в самых укромных уголках бара, судя по всему, геи. По одной из пар это сильно заметно, по двум другим — не очень, но все шестеро совершенно очевидно не замечают ничего и никого вокруг, кроме партнера, так что диагноз ясен. Кошечка искренне радуется чужому счастью, но сейчас ей от него нет никакой пользы.

Вслед за одиночками и геями в утиль отправляются две банды папиков: серьезные люди в круизах по Балтике не позорятся, а от третьеразрядных богатеев добра не жди: отымеют по полной программе, а плату зажилят. Так что в этот вечер папикам ничего не обломится. Пусть ублажают себя сами.

Остаются три компании мажоров. Самая большая отбраковывается сразу: парни явно небогатые — с самой нижней палубы. Еще одна выглядит слишком уж… голубоватой, скажем так. А вот с третьей компанией безусловно стоит поработать…

На ней Кошечка и сосредотачивает все свое внимание. А я, по старой привычке сухаря и язвы, помогаю ей определить, кто здесь есть ху.

Безусловный лидер компашки — накачанный светловолосый здоровяк с широко расставленными голубыми глазами. Романтично настроенные идиотки могли бы счесть его прекрасным принцем, но Кошечка всем телом чувствует исходящую от этого парня опасность. Мне тоже кажется, что с блондинистым качком связываться не стоит: он очень злопамятен и привык получать все, что хочет. Некоторое время размышляю, на кого похож мерзкий мажор, а потом меня осеняет — это же Боров! Да, пока он вполне успешно притворяется зайчиком, но уже совсем скоро развернется во всю ширь своей поросячьей натуры. И не приведи судьба никому оказаться на пути у этого свина. Или затопчет, или раздерет.

Некоторое время Кошечка даже размышляет, не отказаться ли от охоты вообще, но потом все же решает рискнуть. Угомониться сейчас моя прекрасная напарница не сможет при всем желании, а Боров еще не вошел в полную силу: получив отлуп на всех фронтах, он, скорее всего, решит, что привередливая шлюшка просто недостойна такого замечательного крутыша, как он.

Придя к столь воодушевляющему выводу, Кошечка продолжает осмотр компашки. Боров предпочитает помалкивать, поэтому лучше всего слышны двое его подпевал: Ящерица Прыткая и Длинноносый Бандикут. Они шумят, суетятся и всячески выказывают вожаку свою симпатию.

У этой сладкой парочки Кошечке тоже ловить нечего: на лицах обоих мажоров написано, что мечтают они лишь о деньгах и власти, ради которых готовы абсолютно на все. Шикарные красотки в актуальный вишлист обоих мажоров не входят.

Скользнув взглядом по невыразительным лицам остальных участников компашки, Кошечка уже решает, что сегодня ничего не срастется, но на помощь моей прекрасной напарнице приходит, как ни странно, Боров. Очень сладким голосом он говорит:

— А скажи-ка нам, Вася…

Кошечка кидает в ту сторону заинтересованный взгляд. Надо же, а свин, оказывается, считает неизвестного пока Васю серьезным соперником, иначе не пытался бы его унизить столь демонстративно. Ну-ка, а кто у нас Вася?..

А Вася у нас рыжий, почти как мы с Кошечкой. Не совсем уж апельсиновый, скорее бронзовый; или кажется таким потому, что коротко стрижется?.. Лицо с невыразительными чертами усыпано неяркими веснушками. Глаза, небольшие и темные, похожи на два несимпатичных гвоздика; впрочем, не уверена, что гвоздики бывают симпатичными.

А ну-ка, Вася! Ответь Борову! Покажи себя!..

Долго ждать не приходится: Вася отвечает. Не совсем так, как это сделала бы привычная ко всему Кошечка, все же толстой бронебойной шкуры этому пареньку не хватает. Но очень четко, по делу, без ненужного хамства и без истерики. Ух ты! Молодец, Рыжик!

Мысленно поаплодировав Васе, я задумываюсь, на кого он похож. Не на Лиса, нет; только масть совпадает, а этого мало. Поразмыслив, решаю, что Вася — вылитый Сыч. Сидит тихо, кажется погруженным в себя, но если увидит добычу, мало ей не покажется. Против Борова он пока слабоват, но это явно ненадолго.

А в баре между тем события идут своим чередом. Все мужики, за исключением шестерых геев, давно уже завороженно смотрят на Кошечку. Некоторые, включая Борова, откровенно пялятся. Остальные украдкой взглядывают хоть изредка. Кошечка тем временем успела заказать еще один коктейль, на этот раз с долькой питайи, и начала хриплым проникновенным шепотом, слышным во всех уголках бара, рассказывать бармену о своей непростой жизни. Треп за столом Борова продолжается; время от времени вожак пытается подколоть Васю, однако каждый раз получает сдержанный, но решительный отлуп. Вау! Охота будет славная! Совсем скоро наступит ее второй этап…

И, словно чтобы облегчить жизнь Кошечке, кто-то из прихлебал за столом Борова начинает негромко, но отчетливо обсуждать ее личность, поведение, внешность и моральные устои. Многие, включая Ящерицу и Бандикута, подхватывают разговор и громко ржут. Боров молчит, но слушает вполне благосклонно. Вася мрачнеет с каждой секундой, до боли закусив губу, но не вмешивается. Молодец, Сычик! Кошечка что-то начала слишком уж хорошо о тебе думать, а ты быстренько вернул ее на землю.

Что ж, добро пожаловать в реальный мир! Здесь тоже совсем неплохо. Разве может быть плохо в месте, где водятся такие солнышки, лапушки и гамбургские петушки, как Боров и Ко?!. Кошечка сладко улыбается.

Когда-то очень давно, тысячу лет назад, я знала одну девочку. Жилось ей непросто: одноклассники и старшие парни дразнили дылдой, шваброй и заучкой, а ни давать сдачи, ни огрызаться девочка не умела. Совсем. Она часто плакала и мечтала о принце, который совсем скоро придет, полюбит и увезет возлюбленную в волшебную страну, где никто и никогда никого не обижает.

Однажды за девочкой действительно приехал — правда, не принц, а колдун. Но увез он ее в волшебную страну — нечто среднее между пансионом для благородных девиц и школой гейш. Там-то девочка и узнала, что оскорбляли ее лишь потому, что она считала, будто другие имеют на это полное право. Но никто не имеет права обижать другого, сколь угодно слабого, некрасивого и бестолкового. Никто и никогда! Ни один человек, даже самый умный, смелый, талантливый и красивый. А если он все же это делает — значит, пытается самоутвердиться за чужой счет. Обижаться тут абсолютно не на что: обидчик не тебя третирует, а свое тщеславие развивает. Есть и еще один интересный момент: шакалы никогда не нападают на тех, кого считают подлинными ничтожествами. Наоборот, травят всегда тех, кто при определенных обстоятельствах может стать опасным противником. Вот и давят его, чтобы не поднялся и не победил… Когда девочка эту науку усвоила, угомонились обидчики. Впрочем, к тому времени девочка бывала в школе нечасто: хватало иных, гораздо более интересных и важных дел…

Кошечка досадливо морщится: ее не интересуют чужие истории. Я снова отступаю в дальний угол. Освободившись от моей назойливости, Кошечка наконец приступает ко второму этапу охоты и для начала внимательно оглядывает помещение. Да, здесь все, как я и запомнила: на балкон, который опоясывает бар поверху, можно подняться, пройдя через одну из двух стеклянных дверей, расположенных в разных его концах. И, как нарочно, Боров и Ко устроились рядом с одной из дверей. Ура! От артподготовки пора переходить к активным действиям.

Кошечка берет почти полный бокал, хрипло и ласково желает бармену всего наилучшего, встает и начинает движение к намеченной цели.

На подиуме сексуальная походка строжайше запрещена. Двигаться нужно спокойно — но при этом так, чтобы самцы, увидев тебя, падали штабелями, мечтая лишь о том, чтобы купить своей самке рекламируемую тобой шмотку, наивно надеясь, что шикарная вещь превратит жирную курицу или ободранную кошку в дикую тигрицу, очаровавшую всех во время дефиле. Еще лучше, если самец, вдохновленный тобой, решит приобрести целую партию шмоток для продажи другим козлам, котикам и петухам.

Но строгость — это исключительно для дефиле. В баре во время вольной охоты никто не мешает Кошечке едва заметно — не вульгарно, очень осторожно! — покачивать бедрами и потряхивать грудью. Женская красота — оружие массового поражения мужчин, а Кошечка — настоящий снайпер.

Чем ближе она подходит к Борову и Ко, тем сильнее тех переклинивает. Офигевают даже Бандикут с Ящерицей, всей красоте мира предпочитающие зеленые бумажки с портретами американских президентов. А Кошечка смотрит на мажоров — томно, зазывно и нежно, даже не думая смущаться. Пусть унылые заучки стесняются: им нечего показать людям! Настоящая красавица знает себе цену и ничего не боится.

А вот мальчики-мажоры, преодолев первое офигение, струхнули — совсем чутка, но заметно. Очкуют все, кроме Сыча Васи. Он не боится. Робеет, но не боится. Между робостью и страхом есть разница, причем существенная. Робость — это тревога перед неизвестным. Страх — воплощенное чувство вины. Как ни старайся, себя не обманешь, и эти козлики прекрасно понимают, что виноваты. Распустили языки, петушки малолетние…

Кошечка не спеша подходит к столу, давая всем сидящим за ним время вдоволь налюбоваться собой. Затем, дружелюбно улыбаясь, говорит:

— Привет, Вася! Ты меня не помнишь? Пересекались как-то на одной тусовочке.

Вот сейчас в его глазах появляется самый настоящий страх. Но Сычик быстро берет себя в руки и хрипло отвечает:

— Тебя помню: такую, — он сглатывает, — как ты, нескоро забудешь. А вот собственно туса из головы на фиг вылетела. Может, сориентируешь во времени и пространстве?

Боров и Ко цепенеют. Ничего невежливого Кошечка не говорит, однако и желания знакомиться с ними не изъявляет. Самим навязываться такой телке крутым мажорам влом, но и терпеть мое пренебрежение неприятно.

Кошечка смеется:

— Нет уж! Сам вспоминай! Благотворительностью я не занимаюсь. Разве что сигареткой могу поделиться, если составишь мне компанию. Так как? Идешь?

Вот теперь уж точно #Кошечка_на_работе. Как есть в действии.

— Да, — Сычик встает, почти не колеблясь. — То есть… — он вдруг очень смешно спохватывается, — я не курю. Совсем.

Ах ты, лапушка!

— Ничего страшного! — смех Кошечки звенит, словно колокольчик. — Побудь пассивным курильщиком, ладно? Хочу хоть немного пообщаться с нормальным парнем. А то сявки задолбали просто! На все готовы, лишь бы ублажить альфа-самца, а на девушек не смотрят. Хотя, может, оно и к лучшему: кому нужны такие подстилки?

Кошечка, с насмешливой улыбкой оглядев Борова и Ко, быстро отводит глаза: все присутствующие и так просекли намек, а терять чувство меры рядом с этими козлами опасно. Затем она резко разворачивается — короткое платье взлетает, почти полностью обнажая ноги, — и самой сексуальной своей походкой решительно направляется к двери. Кошечка не оглядывается, потому что точно знает: Вася следует за ней. Он не отступился бы даже ради спасения собственной жизни. Проходя сквозь стеклянные двери, Кошечка видит нечеткое отражение, как Боров и Ко, окаменев, смотрят вслед ей и Сычику.

Кошечка продолжает свой путь, не забывая соблазнительно покачивать бедрами. Известно ли вам, что девушка в коротком платье, поднимающаяся по лестнице правильным образом, выглядит невероятно сексуально, особенно если смотреть снизу и сзади? Мы с Кошечкой прекрасно знаем и превосходно умеем этим пользоваться.

Достигнув наконец намеченной цели, Кошечка выходит на балкон, взглядом полководца окидывает раскинувшееся внизу поле боя и, слегка изогнувшись, небрежно опирается о перила именно там, где ее лучше всего будет видно Борову и Ко. Любуйтесь, козлики! Ерзайте на стульях, исходите слюной, облизывайтесь и утешайте себя тем, что виноград (то есть Кошечка) зелен и вам, петушки, никогда не достанется.

На балконе приятно и свежо; раздражает лишь то, что музыка, пусть негромкая, доносится и снизу, и откуда-то сверху — судя по всему, из еще одного бара, не столь популярного, как тот, который облюбовала Кошечка.

Впрочем, мою прекрасную напарницу проблемы музыкальной дисгармонии волнуют гораздо меньше, чем меня. Не отвлекаясь на ерунду, она продолжает игру, тем более что Сычик Вася, обалдело-счастливый и очень смущенный, уже показался в пределах досягаемости. Совсем не запыхался, надо же! Молодец!

А вот рост у него явно подкачал: Васина макушка находится как раз на уровне Кошечкиных плеч. Конечно, нужно еще учитывать каблуки, но даже при их отсутствии разница в росте все равно будет не в его пользу. Что ж, интуиция меня не подвела и в этот раз: не зря же я прозвала Васю Сычиком. Да, Сычик и есть…

Тем временем Вася оказывается уже совсем близко. Кошечка томно улыбается и неторопливо разворачивается к нему — пусть насладится грацией движений неземной красавицы, снизошедшей до ничем не примечательного мужчинки, пусть прочувствует ее прелесть и соблазнительность каждым нервом…

Сычик реагирует именно так, как должен.

— Ну ты даешь, — потрясенно выдыхает он. — Носишься как метеор — да еще по лестнице, да на таких каблучищах…

— Положение обязывает, — Кошечка чуть насмешливо смотрит на свою жертву, уже опутанную паутиной до почти полной неподвижности. — Походи по подиуму с мое — и не так забегаешь. А по сравнению с тем, что мне приходится носить обычно, это не каблуки, а гладкая подошва.

Она на миг умолкает, потом внимательно оглядывает Васю и одобрительно кивает:

— А ты тоже ничего. Держишь себя в форме.

— А как же иначе? — улыбается он почему-то невесело. — В здоровом теле — здоровый дух.

Кошечка окидывает его зовущим взором и многозначительно улыбается:

— Не сомневаюсь! У настоящего мужика все в норме и даже лучше!

Стоп! Что-то пошло не так! Обычно самцы от этого комплимента тают, а Вася, наоборот, задергался. Он с явным усилием вырывается из обалдело-счастливого оцепенения и резко спрашивает:

— Что все-таки происходит? Мы ведь раньше с тобой никогда не встречались, верно?

— И что с того? — голос Кошечки звучит напевно и соблазнительно, но внутри она вся напряглась, готовая к любым неожиданностям.

— Зачем же ты солгала? — спрашивает Вася не зло, но жестко.

— А зачем же ты поддержал ложь? — в голосе моего двойника сейчас столько меда, что его хватит на тысячу тортов и еще останется на порцию оладий. — Да еще усугубил: сказал, что такую, как я, нескоро забудешь?

— Ну, тут я не соврал, — он смущается. — Ты… — Сычик долго ищет подходящее слово и наконец рожает прямо-таки шедевр оригинальности, — не такая, как все.

— Что ты! Я совершенно обычная!

Кошечка смеется, рассыпая серебряные колокольчики, и в каждой нотке ее смеха, в ослепительно-скромной улыбке, в движениях, полных томной неги и страсти, слышно: «Нет, я не такая, как все! Я особенная, я — награда для самого достойного, самого крутого, самого щедрого…». Хэштеги, разумеется, #разводилово#ловушка_для_лохов и коронный — #кошечка_на_работе.

На миг кажется, что Вася сейчас окончательно утратит способность думать и действовать разумно, но — сюрприз, сюрприз! — он стряхивает с себя морок и говорит почти твердо:

— Ты не похожа на других и прекрасно это знаешь. Так зачем же ты солгала о нашем знакомстве?

Фигасе! Кошечка приходит в полный восторг. И она, и я откуда-то твердо знаем: Сычик — наш кадр, он не вырвется из сети. А то, что этот недотепа не хочет капитулировать сразу, а пытается побрыкаться, делает охоту особенно интересной.

За свое непокорство Сычик непременно ответит по всей строгости закона джунглей, но это будет потом. А пока, раз уж строптивец так алчет правды, надо ее ему дать. И побольше!

— Захотела тебе помочь, — отвечает Кошечка с ленивой улыбкой, одновременно сочувственной и чуть циничной. — Мне не понравилось, как Боров со своими шавками пытался тебя уесть.

— Значит, ты знакома не со мной, а с Серегой Боровиковым? — удивляется он.

— Нет, ни с кем из твоей компании я не знакома. — Кошечка тоже слегка удивлена. — Просто я немного ведьма — как и все рыжие девчонки. А то, что Боровиков — Боров, написано у него на лице огромными буквами с яркой неоновой подсветкой. Захочешь — не пропустишь.

Вася довольно хмыкает, но почти сразу же мрачнеет и спрашивает зло и горько:

— Значит, просто пожалела несчастненького, да?

Ого! А Вася, похоже, совсем не уверен в себе! Так и запишем, и непременно учтем. А пока…

— Это не жалость, — отвечает Кошечка серьезно и спокойно, — а целесообразность. Любому нормальному человеку очевидно, что Боров и Ко мизинца твоего не стоят, а в битве с ними ты был в меньшинстве. Помощь сильному и толковому человеку, попавшему в трудную ситуацию, — дело хорошее, оно всегда себя оправдывает.

Сычик настораживается и некоторое время внимательно смотрит в ее лицо, но оно выражает именно то, что он хочет увидеть. Успокоившись немного, смущенно говорит:

— Ты не права. Серега и его приятели — нормальные парни. Просто иногда их заносит на поворотах, вот и все.

— Спорить не буду, — Кошечка резко пожимает плечами, — это все же твои… знакомые. Но мой тебе совет: никогда не поворачивайся к ним спиной, особенно если попадешь в передрягу… Считай мое мнение ведьминской интуицией или бабской дурью — как хочешь. Но не забывай о нем, ладно?

— Спасибо за совет! Учту, — отвечает Вася небрежно, его глаза смотрят равнодушно, но, по-моему, слова Кошечки совпали с тем, что он и сам чувствует где-то глубоко в душе. Что ж, прекрасно! Значит, строптивый Сычик заплатит не только за непокорство, но и за ценную психологическую консультацию. — И… — он на миг смущается, — за все остальное тоже спасибо. Очень приятно было пообщаться. Всего наилучшего.

Он разворачивается, явно собираясь уйти.

Что?! Ты заплатишь по двойному тарифу, паря! С Кошечкой так нельзя! Со мной, кстати, тоже. Я, конечно, человек сдержанный и терпеливый, но всему есть предел.

— Подожди! — голос моей прекрасной напарницы звучит очень смущенно — и совсем чуть-чуть зазывно. Услышав его, Сычик замирает у двери, ведущей на лестницу. — Я ведь, как и ты, солгала только частично. Я вправду до безумия устала от мужиков, которые готовы на любую подлость, лишь бы услужить альфа-самцу и поднять немного бабла. Хочется хоть иногда потрепаться с нормальными — а их днем с огнем не сыщешь… Верить или не верить моим словам — дело твое, но мне действительно с тобой интересно… и спокойно, — последние слова Кошечка произносит словно бы помимо воли. — Я не неволю тебя, конечно. Если я тебе… неприятна, уходи. Навязываться не люб…

Кошечка обрывает последнее слово и взглядом прожигает дырку в Васиной спине. Некоторое время он стоит неподвижно и чуть дрожит. Или мне это только кажется?!.. А потом вдруг решается — и резко поворачивается к Кошечке, а затем говорит горячо и смущенно:

— Что ты! Как ты могла подумать такое! Ты не неприятна мне, совсем нет… — он осекается, опускает глаза и продолжает спокойно: — Просто я не самый подходящий кавалер для такой девушки, как ты.

Мы с Кошечкой радостно пожимаем друг другу руки. Бинго.

— Это уж позволь мне решать, — бросает Кошечка, ничем не выдавая своих эмоций. — А теперь давай все же познакомимся как приличные люди. Тебя действительно Васей зовут?

— Действительно, — он снова смущается. — Студнев Василий Анатольевич.

Надо же, какая подходящая фамилия! Действительно, самый настоящий студень — дрожащий и неуверенный. Или фамилия происходит не от студня, а от стужи? В любом случае она мне почему-то знакома. Где же я ее слышала?!..

— А я Ника. Макарова Вероника Андреевна. Приятно познакомиться!

Кошечка просто и приветливо улыбается, а затем протягивает Сычику руку. Я не люблю, когда она называет себя моим именем, но сейчас иначе нельзя.

— Мне тоже очень приятно… Вероника, — он улыбается робко и несмело и протягивает мне руку. Пожатие потной ладони не слишком приятно, но нам с Кошечкой приходилось переживать гораздо — гораздо! — более мерзостные ощущения. Ничего, не сдохли.

— И чем же ты занимаешься по жизни? — спрашивает она, пытаясь за насмешливым тоном скрыть смущение от собственной бесцеремонности. Во всяком случае, Сычик поймет это именно так.

— Учусь, — мрачно отвечает он, словно признаваясь в чем-то постыдном.

— Молодец! — Кошечка одобрительно улыбается. — Ученье — свет. Все мы учились понемногу чему-нибудь и как-нибудь… А чем будешь заниматься, когда доучишься?

Вася вздрагивает, словно от холодного ветра:

— А черт его знает. Куда батя сосватает, туда и пойду.

Что ж, логично. Картинка сходится: суровый папахен держит никчемного наследничка в ежовых рукавицах, дабы тот не взбрыкнул и не отчебучил что-нибудь этакое. Увы, век идет за веком, а строгие родители по-прежнему не понимают, что действие всегда равно противодействию. Чем больше ограничивать самостоятельность ребенка, тем страшнее, бессмысленнее и опаснее будет его бунт. А ведь, казалось бы, логика железная: не имея возможности выбрать путь и отвечать за последствия собственных поступков, человек не научится разбираться в жизни и решать свои проблемы. А полностью защитить детей от мира не в силах даже самые богатые и влиятельные родители: рано или поздно чадушко, не имеющее никакого представления о реальности, выпорхнет на свободу и натворит такого, что весь Интернет потом целую неделю обсуждать будет. Век за веком это случается с сотнями тысяч маменькиных сынков и дочек, но все новые и новые поколения родителей продолжают свято верить, что строгостью и запретами уберегут деточек от жизни. Бред полный — но до чего же живучий! И конца-краю ему не видно.

Кстати, в нынешнем своем состоянии Вася уже является лакомой добычей для энергичных и глуповатых девушек. Затащив его в койку, можно разжиться порцией животворящей во всех смыслах влаги и с ее помощью заполучить как минимум нехилые алименты. А если очень повезет, то и свадебное платье со всеми прочими причиндалами.

Впрочем, решиться на такое могут лишь туповатые особы, свято верящие в собственную безнаказанность. Узнав о покушении на деньги и семейное положение своей кровиночки, Студнев-папа способен пойти на очень суровые меры, и добровольно-принудительный аборт — самая мягкая из них. А еще энергичную и беспринципную особу могут избить и изнасиловать хулиганы (которых менты, разумеется, никогда не поймают) или собьет автомобиль (который тоже никто и никогда не найдет) и так далее.

Так что, поразмыслив как следует, мы с Кошечкой решаем оставить экстремальные развлечения идиоткам. А нам двоим вполне хватает наших тихих и бесхитростных игр.

— И какое же учебное заведение имеет честь обучать Студнева-младшего?

— МАГУ, — отвечает Сычик, скривившись, словно только что сожрал лимон. — Московская академия государственного управления.

Фигасе! Студнев-пер действительно крут по самое не балуйся. Именно в МАГУ готовят, выражаясь бюрократическим языком, кадровый резерв для госуправления. Так что вполне возможно, что смешной рыжий коротышка, с которым мы так мило треплемся, лет через дцать будет губернатором или министром. С этой публикой я иногда общаюсь — и, честно говоря, очень не хочу, чтобы Сычик со временем стал похож на кого-то из моих знакомых.

Но это, разумеется, зависит не от меня и даже не от Васи. Среда обитания обтачивает под себя всех — уж мне ли не знать! Так что лет через десять или пятнадцать робкий, но гордый Сычик станет таким же, как Боров, и начнет свинячить почем зря. Поначалу, конечно, поартачится, покобенится — дескать, он независимый, честный и прогрессивный, взяток не берет, за технический прогресс стоит горой. Но жизнь ломает непокорных и Васю тоже быстренько приведет в соответствие с общим уровнем. Будет такой же, как все, только пожестче, потому что очень захочет отомстить миру, который обтесал хорошего мальчика под себя.

Кошечка снова недовольна: ее раздражает мое занудство. И она продолжает гнуть свою линию.

— Ух ты! Ничего себе! — в глазах Кошечки сияет искреннее восхищение, приправленное микроскопической толикой снежно-белой зависти. — Когда-нибудь я буду всем хвастаться, что знакома с самым крутым министром России. Или губернатором. Здорово!

Как и следовало ожидать, Сычик невесело ухмыляется:

— Да какой из меня губернатор! Как из козы баян.

— Ты себя недооцениваешь, — взор моей прекрасной напарницы излучает уважение и теплоту, которые своей яркостью озарили бы даже непроглядную ночь. — Ты серьезный, ответственный и надежный — для управленца это самое важное.

— А ты откуда знаешь, что важно для управленца?

Вот ведь зануда, блин!

— А по-твоему, управленец должен быть легкомысленным, безответственным и ненадежным? — смех Кошечки снова рассыпает вокруг серебряные колокольчики. Снова #ловушка_для_лохов в самом чистом, так сказать, виде.

Вася смущается: он еще не успел понять, что, если утверждение неверно, это вовсе не означает, что верно обратное. Впрочем, для многих людей данный факт остается загадкой до самого их смертного часа, так что глупо осуждать закомплексованного парнишку за невежество.

— Нет, конечно, — говорит он растерянно. — Просто я не уверен, что именно таков, как ты сказала.

— А я абсолютно в этом уверена! Поверь ведьминской интуиции!

На очень краткий миг у меня замирает сердце: вдруг мои слова действительно помогут Сычику? Понимаю, конечно, что вероятность этого — один шанс на миллиард. Но в жизни ведь всякое бывает…

— Постараюсь, — отвечает Вася без особой уверенности, а потом делает глубокий вдох и спрашивает почти решительно: — Ну и чем же мы с тобой займемся дальше?

Ну наконец-то! Мы с Кошечкой снова пожимаем друг другу руки. Кажется, клиент дозрел.

— А чем захочешь, — Кошечка улыбается наивно и простодушно, но в глубине ее глаз прыгают чертики. — Можем постоять здесь и еще поболтать — отсюда нас очень хорошо видно Борову и его сявкам. А если ты голоден — пошли в ресторан!

— Я не хочу есть, — отвечает он рассеянно, но быстро спохватывается: — Но с удовольствием угощу тебя…

— Не надо! — Кошечка снова смеется. — Я на диете, так что чревоугодие не для меня. Тем более что имеется масса других интересных возможностей приятно провести время. Например, мы можем позажигать на танцпо…

Я резко одергиваю Кошечку: настолько закомплексованный парень наверняка до жути боится танцевать при всех.

Однако, к нашему изумлению, Вася вдруг расцветает:

— А ты умеешь?.. На верхней палубе всю ночь будет идти конкурс бальных танцев. Я в детстве учился и не прочь поучаствовать, но партнерши нет.

— Круто! — Кошечка смотрит на Сычика с абсолютно детским восторгом. — Немногие парни отваживаются учиться танцевать: это почему-то считается немужественным. А бедные, несчастные романтичные девушки дни и ночи мечтают попасть в умелые руки галантных кавалеров, которые закружат их в вальсе или польке. Увы, рыцари мечты в наше неромантичное время вымерли, словно динозавры… Так что мне очень и очень повезло сегодня ночью.

Вася вдруг мрачнеет:

— Отец тоже… Думает — не мужское это дело. Когда нас с партнершей начали приглашать на серьезные конкурсы, велел бросить танцы и заняться чем-нибудь более подходящим для мужика. Пришлось, — он сглатывает, — подчиниться. Но я ничего не забыл…

Мое сердце сжимается от жалости к парнишке, и я задумываюсь, почему не вмешалась мать. Хотя ее Студнев-старший, наверное, сломал намного раньше. Или просто нищеты испугалась — того, что за непокорство муж бросит и уйдет к молодой послушной красавице?

Но Кошечке плевать на мое нытье. У нее своя игра.

— Солнышко! — мой двойник, не помня себя от счастья, бросается Сычику на шею, а затем вдруг смущается, отходит назад и прячет руки за спину. — Я тоже умею танцевать бальные танцы! И обожаю — ну вот просто обожаю! — это делать, только партнера нет. Я уже перестала надеяться встретить парня, который тоже любит танцы, а тут ты появился! Ты — настоящий рыцарь моей мечты…

Кошечка снова смущается и замолкает. Сычик смотрит на нее в полном восторге. За эту часть спектакля я с чистым сердцем ставлю моей прекрасной напарнице «отлично».

Танцевать я действительно умею, хотя и не очень люблю. Этому меня тоже научили в школе моделей; танцы нам преподавала очень суровая дама — бывшая балерина местного музыкального театра.

Мы с Васей спускаемся в бар и проходим его насквозь, оживленно обсуждая, что и как будем исполнять. Боров и Ко очень усердно делают вид, что это их абсолютно не интересует.

Честно говоря, от застенчивого Сычика я не ждала никаких успехов на танцполе, и тем приятнее оказался сюрприз. Танцевать Вася действительно умел и любил, так что мы там урыли всех и завоевали главный приз — одного огромного уродливого плюшевого медведя на двоих. Врать не стану, это оказалось очень приятно. Бонусом к победе стали постные рожи Борова и Ко, выбравшихся на танцпол в аккурат к нашему награждению.

Отмечать победу мы с Сычиком отправились в мою каюту. Дальнейшее должно было оказаться делом несложной техники.

Я уже как-то упоминала своего, с позволения сказать, психолога — даму абсолютно непрофессиональную и совершенно бесполезную. Впрочем, не исключаю, что дело не в ней, а во мне, в том, что обычные приемы мозгоправов на меня не действуют.

Даже не знаю, зачем я прихожу к этой неухоженной тетке снова и снова — наверное, потому, что мне попросту больше не с кем откровенно потрепаться за жизнь. Не потому же, что она, едва увидев меня и не дав мне даже открыть рот, заявила, что отца своего я никогда не знала, зато отчимов моя мать меняла как перчатки?..

Скорее всего, главная причина моего странного поведения — то, что эта самая недоспециалист с кучей «международных» дипломов, выданных весьма сомнительными лавочками, всегда внимательно выслушивает меня и соглашается почти со всеми моими завиральными идеями. Я, разумеется, понимаю: за те гонорары, которые я плачу, любой нормальный человек охотно подтвердил бы, что белое — это черное, и держался бы бесконечно внимательно не только к шлюхе, но и к крокодилу, и к таракану, и к черту в ступе. Но тем не менее мне это все равно приятно. Могу же я позволить себе маленькие невинные удовольствия за свои собственные деньги?

Одна из любимых тем для разговора с психологом — глупость окружающих. Мы обсуждаем ее часто, много и с невероятным удовольствием. Например, еще с библейских времен прекрасно известно: запретный плод — самый сладкий. Уж сколько примеров можно найти в мировой истории и искусстве! Помимо Адама и Евы, это и белая обезьяна, о которой запретил думать нехорошим людям Ходжа Насреддин, и покраска забора Томом Сойером, и колючие кусты, куда категорически не хотел попадать Братец Кролик. В общем, по логике вещей, даже самый дубовый баобаб давно мог бы уразуметь: если хочешь всерьез заинтересовать человека чем-нибудь — категорически ему это запрети и напоминай о запрете каждую свободную минуту.

Однако век проходит за веком, а баобабы по-прежнему свято убеждены, что все их приказы и повеления будут исполняться неукоснительно, — и запрещают, запрещают, запрещают… И, разумеется, очень быстро огребают на свою голову то, чего больше всего боятся. К счастью, обычно дубы-баобабы запрещают именно то, что нужно людям как воздух, или как минимум невредно, так что побег на свободу ничем плохим не заканчивается. Но, увы, нередко случается и так, что своими запретами всякие недоумки ломают судьбы людей — а иногда и целых поколений.

Вы спрашиваете, откуда об этом знает шлюха? Отвечаю: частично — из уроков психологии (в школе моделей ее преподавал судебный эксперт), а главным образом — из собственного опыта. Слишком часто я вижу, всей кожей и… э-э-э… всем своим нутром ощущаю, как нормальные и очень успешные с виду мужики отыгрываются на мне за все, что им когда-то запрещали. Происходит это по одному из двух сценариев: жертвы дубов-баобабов при общении со шлюхой либо в наиболее жестком варианте делают то, на что никогда не решатся в реальной жизни, или, наоборот, мстят мерзкой особе за то, что из-за неправильного воспитания лишают себя многих радостей жизни.

Например, я уже очень давно буквально с первых слов узнаю тех, кому дубы-баобабы вколотили в головы, что все бабы — дуры и сволочи, недостойные человеческих чувств. Эти мужики отчаянно, самозабвенно и исступленно мстят безответным шлюхам за то, что не могут себе позволить ни любовь, ни нежность. Хорошо хоть, счета за лечение изуверы обычно оплачивают исправно.

Еще один очень распространенный тип моих клиентов — те, кому втемяшили, что настоящий мужчина всегда должен быть крутым, брутальным и сильным по самое не балуйся, не позволяя себе ни секунды слабости. Такие мужики в реальной жизни строят из себя вареные яйца и отрываются только со шлюхами — целуют землю у их ног, добровольно и с превеликой охотой надевают наручники и радуются как дети, получая удары плеткой.

И с теми, и с другими почти в равной степени неприятно иметь дело, поверьте на слово. Мне, наверное, немного легче, чем прочим моим товаркам: я хотя бы понимаю, что это не гадость и не грязь, а последствия абсолютно неправильного воспитания, так что даже самые жестокие и неприятные мои клиенты — не только изверги, но и жертвы. Однако от этого знания боль не утихает — ни физическая, ни душевная. И ничем она не смывается, зараза. Наверное, помогли бы «колеса» или спиртное, но я видела, что они творили с людьми — и со знакомыми девушками, и с некоторыми из маминых кавалеров, — и категорически не хочу для себя такой судьбы. Пока я держусь, а что будет дальше, не знает никто.

Мы с Кошечкой очень неплохо понимали, что именно нам устроит Вася. Окончательно все встало на свои места, когда он упомянул, что по решению отца сменил занятия бальными танцами на секцию тхэквондо, однако оставил спорт после травмы — растяжения связок в паху. Вот уж кто-кто, а представители боевых видов спорта с огромной охотой мстят шлюхам за все свои проигранные бои и за соперников-победителей! Что ж, для нас обеих это будет не первый раз и наверняка не последний…

Однако действительность оказалась не столь опасной, но все же очень и очень неприятной. Вася в постели не мог. Совсем. Смертельно бледный, он смотрел безумными глазами, чуть не плакал и пытался извиниться.

Ну, тут мы с Кошечкой натурально озверели. Охотишься-охотишься, загоняешь перспективного самца — и в самый последний момент выясняется, что экземпляр оказался бракованным! Нет, так не пойдет.

Не будем устраивать экспозиций в духе #разочарование_века.

К счастью, мы уже знали, где, скорее всего, хранится золотой ключик рыжего Сычика. Поэтому Кошечка беззаботно и чуть капризно сказала:

— Да не парься ты! Честно говоря, я тоже сегодня не в настроении. Согласилась, только чтобы тебя не обидеть.

— Правда?! — в первый миг Васенька расцвел, словно одуванчик под весенним солнышком, но потом вдруг напрягся, подозревая подвох.

— Ага! — Кошечка ласково улыбнулась. — Конечно, правда. Да и вообще, по-моему, секс — самая перехваленная штука во вселенной. Но… — она интимно понизила голос, — за динамо, устроенное симпатичной девушке, ты должен заплатить.

— Назови номер карты! — Сычик, оживая на глазах, потянулся к своему айфону, лежащему на тумбочке у кровати.

Обычная хабалка на этом и остановилась бы, но мы с Кошечкой не любим мелочиться.

— Нет, детка, — рассыпала моя прекрасная напарница серебряные колокольчики по темной комнате. — От меня ты никакими деньгами не откупишься!

— Что же тебе надо?! — Вася окончательно растерялся.

— Открою тебе страшную тайну, — Кошечка смущенно понизила голос. — Я неплохо танцую европейские танцы…

— Не просто неплохо, — радостно подхватил Сычик, — а замечательно!

— Ты очень добр, — моя прекрасная напарница снова смутилась. — Но это сейчас не важно. Главное — в латину я совсем не умею, но очень хочу научиться. Особенно меня интересуют самба и румба, а я даже толком не знаю, чем они друг от друга отличаются…

Я на миг замерла, встревожившись, не перегнула ли Кошечка палку. Сегодня, если человеку хоть что-то интересно, он может за пару минут найти всю нужную инфу в Сети. Так что невежество моего двойника выглядело довольно странно.

Однако Вася, похоже, искренне считал всех красивых и незакомплексованных девушек полными идиотками, поскольку с огромным энтузиазмом начал объяснять:

— Все просто! Самбу люди танцуют, когда хотят заняться друг с другом сексом.

Сообразив, что вернулся к своей самой страшной проблеме, он на миг ужасно смутился, но чувство долга быстро взяло верх над застенчивостью.

— Ну вот… Поэтому самба такая быстрая и энергичная. Каждым жестом партнеры выражают обжигающее желание и страсть.

— Ух ты! — восхитилась Кошечка. — Круто! Да, похоже, латиносы от застенчивости точно не помрут! А для чего же тогда танцуют румбу?

— А румбу танцуют… — Сычик снова ненадолго смутился, но затем почти уверенно продолжил: — Вскоре после долгого и прекрасного секса. Сил на полноценную любовную игру уже не осталось, но в телах и душах по-прежнему живет невероятная нежность. Поэтому каждым своим жестом танцующие румбу выражают ласку и заботу друг о друге.

— Фигасе! — Кошечка пришла в полный восторг. — Эх, ну почему я живу здесь, а не в какой-нибудь Бразилии?! Там народ знает толк в развлечениях… Так как, научишь меня румбе?

— С удовольствием, — вспомнив, наконец, где мы находимся и что произошло недавно, Вася окончательно смутился. — Назначай время первого урока.

— Прямо сейчас! — Кошечка вылезла из-под одеяла, соскользнула с кровати и замерла, вытянувшись во весь рост. — Скачай себе правильную музычку, врубай ее — и начинай!

— Но как же это?!. Сейчас ночь глубокая…

— А что, есть закон, запрещающий по ночам учиться румбе?

— Ну, хорошо, — Сычик, смирившись с неизбежным, постучал пальцами по айфону, довольно кивнул и бросил:

— Сейчас оденусь — и начнем.

— Ни в коем случае! — Кошечка, разгневавшись, уперла руки в бока и тряхнула грудью. — Если румба такая сексуальная, то и танцевать ее надо голыми — все равно нас никто не видит.

Вася открыл рот, собираясь возразить, взглянул на мою прекрасную напарницу — и покорно слез с кровати. А затем занял исходную танцевальную позицию и начал объяснять.

Мы с Кошечкой пожали друг другу руки. Самба — танец быстрый, и нам с Сычиком могло просто не хватить на него сил после зажигалова на танцполе. А румба медленная, томная и тягучая — именно то, что надо. Кстати, за нее в школе моделей у меня всегда были «пятерки».

Все получилось именно так, как мы с Кошечкой и планировали. Поначалу Сычик дико стеснялся и не знал, куда глаза девать. Но танцы он действительно любил и очень-очень хотел искупить перед моей прекрасной напарницей свою воображаемую вину, так что быстро увлекся.

Кстати, объяснял и показывал Вася великолепно; думаю, сумел бы научить румбе даже баобаб, если бы тот вдруг возжелал освоить столь развратный танец.

А Кошечка этого очень-очень хотела — а еще с огромным удовольствием поддразнивала застенчивого педагога, благо полная обнаженка обоих в сочетании с чувственными па румбы предоставляла массу чудесных возможностей для эротической провокации.

В какой-то момент Сычик даже обиделся и решил прервать урок, но Кошечка пресекла попытку к бегству. Пришлось бедолаге вернуться на прежние позиции и продолжить ужасно мучиться от неподобающего поведения ученицы, а попутно объяснить, какие именно виды ласк символизируют те или иные движения румбы.

В какой-то момент мы с напарницей окончательно утратили веру в себя, решив, что этот крепкий орешек нам не раскусить: несмотря на все, что вытворяла Кошечка, Вася гораздо больше интересовался техникой исполнения танцевальных движений, чем ее заигрываниями.

Но терпение, труд и эротика все перетрут. Когда мы уже почти перестали надеяться, Сычика наконец пробило на интим. И как пробило! О-о-о!

Вася явно решил компенсировать с Кошечкой все, что недобрал с другими девушками за долгие месяцы или даже годы. Поначалу насел на нее, как оголодавший медведь в малиннике, пожирая все без исключения ягоды, даже совсем зеленые, вместе с листиками и веточками.

Потом чуть-чуть опомнился и спохватился, что девушке нужен не только секс, но и немного заботы. Получилось, правда, ну совсем немного заботы — дольше себя контролировать Сычик не смог. Впрочем, мою прекрасную напарницу вполне устроил и такой вариант.

Оборвав всю малину, находившуюся в пределах досягаемости, медведь счастливо вздохнул и завалился рядом с зарослями, жмурясь от удовольствия. Ну, если медведь не идет к малине — малина придет к медведю сама! Очень спелая и абсолютно незакомплексованная малина… В первый миг Вася попытался отнекиваться: дескать, больше уже не может. Но не успел закончить фразу, как стало совершенно очевидно: не только может, но и очень-очень хочет! Теперь процесс поглощения сладкого лакомства стал неторопливым и даже где-то задумчивым; медведь смаковал каждую ягодку, наслаждаясь оттенками ее вкуса и запаха.

После этого мы с Кошечкой решили сделать небольшой перерыв в знакомстве медведя с малинником, но не смогли унять собственную вредность.

— Девушек обманывать нехорошо, — выдохнула Кошечка, пряча лицо на груди Сычика. — Но бледной немочью ты притворился прекрасно — что да, то да. Я тебе почти поверила, а ты… — она счастливо засмеялась. — Если бы на этом теплоходе проводился конкурс на самый горячий и длинный секс, ты стал бы победителем с колоссальным отрывом от остальных! Круто, че уж там.

Вася открыл рот, собираясь резко возразить, но в последний момент осекся, внимательно взглянул на Кошечку и засмеялся:

— Обману я научился у тебя. Признайся, ты ведь умеешь танцевать румбу? Очень хорошо умеешь!

— Как ты мог такое подумать! — моя напарница сейчас казалась невообразимо прекрасным воплощением абсолютно праведного гнева. — Просто ты замечательный учитель и великолепный… мур-р!.. партнер.

— Ага! — он счастливо рассмеялся. — Так я тебе и поверил!

— Ты мне не веришь?! — одно мгновение — и Кошечка превратилась в разъяренную тигрицу. — Мне — не веришь?! Это возмутительно! Не могу такое терпеть! — Она вскочила с кровати и бросилась к шкафу. — Сейчас оденусь, пойду в бар и пожалуюсь всем присутствующим на свою тяжелую судьбу!

Похоже, она была очень убедительна, поскольку Сычик сразу перестал улыбаться, спрыгнул на пол, в одно движение преодолел расстояние до шкафа и сгреб ее в объятия.

— Не надо тебе никуда ходить, слышишь?! — зашептал он ей на ухо. — Не надо! Мы и тут найдем чем заняться…

И мы действительно нашли, благо в малиннике еще осталось немало дальних и потаенных уголков, куда добирались только самые неутомимые и терпеливые медведи.

Кстати, отличный хэштег получается: #медведь_в_малиннике. Надо использовать.

Когда все окончательно завершилось, мы, обнявшись, долго-долго лежали на кровати и смотрели на море и небо, видные в окне каюты.

— Какой сегодня удивительный день, — негромко сказал Вася. — Никогда раньше не видел такое прекрасное море и небо!

— Они всегда были такими, — проворковала Кошечка. — Просто ты смотрел на мир сквозь серую пелену, не позволяя себе по-настоящему радоваться жизни.

— Ты думаешь, я этого достоин? — спросил он растерянно.

— Чего достоин? — удивились мы хором.

— Ну… — Сычик смутился, — радоваться жизни.

— Что ты несешь! — возмутились мы, а Кошечка вцепилась коготками в его спину. — Каждый человек заслуживает того, чтобы радоваться жизни, — каждый! Умный и глупый, красивый и не очень, молодой и старый, талантливый и обыкновенный. Жизнь создана для радости, понимаешь?!

— Так-таки каждый? — Вася очень серьезно взглянул на нас.

Я задумалась. Достоин ли радости и счастья нелюдь, приказавший облить Иришу серной кислотой, — и исполнитель этого преступления? Заслуживает ли счастья один из маминых кавалеров, пытавшийся лапать двенадцатилетнюю девочку и грозивший убить ее, если она хоть кому-то пожалуется? К счастью, мне хватило ума и смелости все рассказать маме, а у нее — поверить моим словам. Эту гниду мы с позором изгнали из дома — но кто гарантирует, что он не повторил ту же мерзость в другой семье, где или ребенок побоится его угроз, или мать слишком горячо мечтает о муже и потому сочтет лгуньей родную дочь?.. Я задумалась.

— Да, счастья достойны не все, — ответила Кошечка после недолгой паузы. — Тут, наверное, ты прав. Но все хорошие люди заслужили право радоваться жизни. Пусть какие-то черты характера недотягивают до идеала — это не страшно! Если человек борется со своими слабостями и недостатками и старается не делать зла — он имеет право быть счастливым. Ты очень хороший человек — значит, тоже достоин счастья.

— Ты в этом уверена? — спросил он серьезно.

— Да, абсолютно, — голос моего двойника прямо-таки излучал решительность и уверенность.

А я вдруг задумалась, достойна ли счастья я сама, если зло стараюсь не делать, но и хорошие поступки совершаю нечасто. И абсолютно не пытаюсь стать лучше, чем есть сейчас… Сердце заныло от боли, которую не смогли бы унять никакие лекарства.

— Спасибо тебе. Твое мнение невероятно важно для меня, — он потянулся и блаженно выдохнул: — Ох, как же хорошо! Мне даже… немного страшно думать о том, что будет дальше.

— А дальше, — Кошечка сладко улыбнулась, — будет еще очень-очень много хорошего! И кое-что замурчательное, — она улыбнулась, — случится прямо сейчас!

— Неужели ты еще хочешь?! — в притворном ужасе Вася схватился за голову.

— Еще как хочу-у-у! И ты тоже — разве не видишь?!

Сычик счастливо рассмеялся и позволил моей прекрасной напарнице делать с ним все, что она захочет.

Кошечка продолжала сеанс акробатического секса. Я отошла в сторонку и задумалась. Дальнейшее мне было прекрасно известно. Такие игры мой двойник устраивала не раз и не два. Хотя настолько беспомощный теленок попадался ей нечасто, если честно.

Впрочем, личность заарканенного самца не имела никакого значения. Точнее, этот конкретный заплатит за реально оказанные ему секс-услуги, что, согласитесь, справедливо. Помучается немного — не страшно; молодым страдать полезно. Странно: мы с Васей сверстники, но рядом с ним я чувствую себя почти старухой. Хотя, если задуматься, это закономерно: все годы, которые Студнев-младший жил под крылышком своего сурового папаши, я прогрызала себе дорогу в жизни зубами. Так что фактически я старше на целую жизнь.

Мажору Васеньке тоже пора взрослеть. Вернувшись домой, он, конечно, вряд ли так осмелеет, что решит избавиться от опеки папахена, но заниматься сексом научится наверняка, что тоже неплохо.

А за учебу надо платить. И Сычик заплатит, можете не сомневаться. Ему впредь будет наука, а я, если повезет, заполучу еще одно ювелирное украшение экстра-класса. Так что все по-честному.

Я оказалась права. Я вообще редко ошибаюсь.

Через сутки с лишним после того, как Кошечка явилась на охоту в бар, Вася окончательно проснулся, без предупреждения нас покинул — и вернулся с огромным букетом цветов, коробкой шоколадных конфет невероятных размеров и миленькой коробочкой с еще более миленькими ювелирными штучками. До экстра-класса они, конечно, недотягивали, но все равно стоили немало.

Дальше все пошло как по маслу — по давно отработанному сценарию, о котором я уже рассказывала.

Сначала Кошечкины слезы: «Нет-нет, я больше так не могу! Ты слишком хорош для меня!»

Потом Васины уговоры: «Солнышко, ты самая прекрасная! Я только о тебе и думаю!»

Затем динамо. Захлопнутая и запертая на ключ перед носом Сычика дверь каюты.

Далее новые букеты, новые подарки — на сей раз чуть поскромнее. Телефонные звонки и письма с клятвами в любви и верности.

Следом поощрение за ретивость — новая ночь виртуозного секса.

И в завершение новое динамо.

В общем, все как всегда, за одним-единственным исключением — ни мне, ни даже Кошечке в этот раз игра не доставляла никакого удовольствия. Наоборот, на душе было тошно, как во время общения с особо гадостным клиентом. Сычик не вызывал у меня омерзения, совсем нет! Просто казалось, что, ведя с ним свою любимую игру, Кошечка не развлекается на всю катушку, а бьет ногами оголодавшего бездомного пса или кота. Я пыталась объяснить себе и своему двойнику, что Вася не заслуживает жалости: все эти годы он вполне счастливо жил под крылом папахена-самодура, а через несколько лет станет его точной копией. Но легче от этого почему-то не становилось ни мне, ни Кошечке.

Чем дальше, тем хуже я себя чувствовала. Мерзостное состояние духа стало совсем уж невыносимым в пасмурный, но теплый день, когда теплоход наконец-то приплыл в чудесный город Питер.

Я стояла на палубе и смотрела на приближающийся берег. Васенька топтался рядом и блеял:

— Я люблю тебя, Ника! Ты веришь мне?! Что мне сказать, что мне сделать, чтобы ты мне поверила?!

— Я верю тебе, — ответила Кошечка совсем не так завлекательно, как обычно, а просто устало. — Любишь ты так же замечательно, как танцуешь.

— Я не это имею в виду! — он покраснел. — Я по-настоящему тебя люблю, понимаешь?!

— Вася, — Кошечка — это случилось с ней впервые — отошла в сторонку, предоставив слово мне, — я верю, что сейчас ты говоришь абсолютно искренне. Ты действительно убежден: то, что между нами случилось, и называется настоящей любовью. Но — поверь моему опыту! — ты ошибаешься! Все, что было с нами, — просто хороший трах, не более того.

— Ты сама себе не веришь! — запротестовал он решительно. — Иначе бы ты не пыталась со мной порвать!

— Вася, — я вздохнула, — все люди иногда ошибаются, и я в том числе. Но опыта — и в жизни, и в любви — у меня гораздо больше, чем у тебя. Ты же понимаешь это, правда? Поверь мне: ты просто ничего не ел в жизни слаще морковки, потому и принял ее за райское яблоко. Вот и все.

Мне стало как-то не по себе: я отшивала Сычика почти теми же словами, какие использовала бы Кошечка в разгар хорошей игры. Просто #кошечка_на_работе. Блин, неужели я больше не могу сказать ничего оригинального? Или в таких ситуациях невозможно придумать что-то принципиально иное?

— Ты не морковка! — его глаза засияли жутким фанатичным огнем. — Ты — солнце, прекраснейшая и ярчайшая из звезд! Ты даришь покой и радость!

— Теперь абсолютно те же покой и радость ты сможешь испытать с любой женщиной, — бросила я, чувствуя себя невероятно старой. Мне казалось, еще несколько слов — и я рассыплюсь над морем горсточкой праха.

— Нет! Ты не веришь мне и не веришь себе! Но рано или поздно я смогу убедить тебя, что…

Я открыла рот, собираясь спросить, как отнесется Студнев-пер к внезапным чувствам сына и наследника. Но — о, счастье! — у меня зазвонил телефон. Рабочий телефон.

— Это твой парень? — спросил Вася хрипло. — Или муж?

— Это моя работа, — ответила я не без злорадства. — И не мешай мне сейчас, пожалуйста, ладно?

Я отошла от Сычика в самый дальний и тихий угол палубы и ответила на звонок.

— Ника, солнце, с приездом! — знакомый голос прямо-таки излучал энергию и дружелюбие. — Как поплавала? Сколько засушенных мужских сердец собрала в свою копилку? Как настроение? Готова ли к новым творческим победам?

— Все пучком, Стасик, — ответила я, изо всех сил стараясь держаться как обычно. — Хвост пистолетом, нос по ветру. Готова к новым свершениям.

— Это хорошо, — чертов Стасик, похоже, почувствовал нечто не то, поскольку в его голосе прозвучала тень сомнения. — Тогда все просто. На стоянке в порту ждет такси. Оно доставит тебя в аэропорт. Как раз успеешь на ближайший рейс до Москвы; билет для тебя, разумеется, уже заказан. В зале прилета тебя встретит Рубен — не забыла еще его? Так что доберешься до моей скромной хижинки с ветерком! На крыльях моей любви.

— Я бесконечно счастлива, Стасик, что ты так сильно любишь зеленые бумажки с портретами штатовских президентов, — сказала я ласково.

— Что ты, солнышко! — он рассмеялся. — Ты явно недооцениваешь убойную силу своего обаяния. Тебя я тоже люблю — почти так же горячо и страстно, как зеленые бумажки.

— Сильно подозреваю, что ты преувеличиваешь. Возможно, ты любишь меня несколько больше, чем морскую капусту и портвейн, но гораздо меньше, чем виски, устрицы и фуа-гра. А уж конкуренции с бумажками я вообще не выдерживаю.

— Повторюсь, солнышко: ты себя очень и очень недооцениваешь. Но не буду тебя задерживать: поговорим, когда приедешь. Ча-ао!

— Чао-какао! И чтоб ты провалился, — добавила я, когда в трубке послышались короткие гудки.

Я оглянулась и поняла, что и Вася, и остальные пассажиры находятся от меня далеко-далеко, словно я смотрю на них в перевернутый бинокль. Иллюзия нормальности и независимости лопнула с громким треском. Я возвращалась в свою обычную жизнь к своей обычной работе.

Возвращение никак нельзя было назвать ни банальным, ни радостным. Планы свои я всегда определяла заранее и перед отъездом в круиз предупредила, что по возвращении отправлюсь в отпуск как минимум на неделю. Если Стасик решил нарушить уговор, значит, на горизонте внезапно нарисовалась прибыльная работенка. А внезапная и прибыльная работенка почти всегда одновременно является и очень гадостной.

Ох, как же некстати! Я подавила тяжелый вздох. Уже настроилась на отдых — и нате вам! Но со Стасиком не поспоришь. Точнее, попытаться я могла, и в отдельных случаях он шел мне навстречу. Но злоупотреблять подобной любезностью не стоило: возможность отказа от неприятных клиентов лучше приберечь для совсем уж отчаянных случаев.

Нацепив на лицо более-менее нормальное выражение, я направилась к Сычику.

— Плохие новости? — быстро спросил он.

Чуткий, зар-раза!

— Не самые лучшие, — ответила я честно, — но и не ужас-ужас-ужас. Я должна срочно вернуться в Москву.

— Давай полетим вместе! — просиял Вася. — Мне ведь тоже туда.

— Нет, нельзя, — я решительно покачала головой. — Нужно о многом подумать, а твое присутствие меня отвлечет.

В первый миг Сычик собирался запротестовать, но после недолгого размышления кивнул, подчиняясь.

Я вздохнула с облегчением: до последнего боялась, что он устроит сцену или даже попытается удержать меня силой. Но то ли я переоценила Васино стремление к качественному сексу, то ли застенчивый парнишка сильно уважал меня и Кошечку, но повел себя он очень спокойно. Ур-ра!

— Так что, увы, не могу больше продолжать столь интересно начавшийся разговор, — я попыталась развить достигнутый успех. — Всего хорошего! Было очень приятно познакомиться и пообщаться.

Издевку в моем голосе Вася решительно проигнорировал и умоляюще заговорил:

— Вероника! Я понимаю: работа есть работа. Пока ты слишком мало меня знаешь, чтобы пустить в свою жизнь. Но очень тебя прошу, — голос его дрогнул, — пожалуйста, когда у тебя будет свободное время — подумай! Обо мне. О… нас с тобой. Пожалуйста!

— Разумеется! — Кошечка сладко улыбнулась. — Подумаю непременно! И ты тоже обо мне думай. И почаще! Каждый день как минимум по часу в сутки. Договорились?

— Да! — Сычик просиял, словно солнце, наконец выбравшееся из туч. — Я буду думать о тебе постоянно! Все-все время!

— Ну как знаешь, — моя прекрасная напарница пожала плечами. — И, пожалуйста, позвони мне не раньше чем через два месяца: до этого я буду слишком занята на работе.

— Хорошо! — он закивал и заулыбался, словно фарфоровая кукла с головой на пружинке. — Я дождусь тебя, не сомневайся!

— Замечательно! — Кошечка снова улыбнулась. — А сейчас мне надо бежать. Еще драгоценности декларировать… Всего хорошего!

Теплоход как раз причалил, и я включила третью скорость, чтобы пройти таможенный досмотр одной из первых. Это удалось быстро и без проблем — а дальше я покатила по широкой и удобной колее, намеченной Стасиком.

В дороге я не думала о предстоящей работе — голова была абсолютно пуста. Представительницам моей профессии вредно размышлять.

За Васю я абсолютно не волновалась. Первые несколько дней он, конечно, помается — но рано или поздно (причем скорее рано, чем поздно) решит навести обо мне справки. И, если действительно постарается, узнает о Кошечке много нового и интересного.

Скорее всего, после этого вся любовь немедленно исчезнет, как снег по весне. Если же Сычик решит сделать доброе дело — вернуть падшую женщину к честной жизни, — то двухмесячная разлука наверняка сильно приглушит благородное желание. Кроме того, любопытство — страшная сила; застенчивый Васенька наверняка хоть раз да попытается выяснить, получится ли у него с другими девушками так же хорошо, как с Кошечкой. И, разумеется, он быстро обнаружит, что теперь способен устраивать сексуальные марафоны абсолютно с любой, так что нет ни малейшей необходимости долго-долго ждать шлюху с трудовой вахты. Так все и закончится.

Под крылом самолета проплывали снежно-белые облака. Я смотрела на них и улыбалась.

Путешествие из Санкт-Петербурга в Москву прошло без неожиданностей и приключений, Стасик организовал все отлично.

Думая о нем, я снова и снова удивлялась, насколько обманчива внешность. К тому, что меня большинство малознакомых и немало знакомых считают безмозглой кретинкой, я уже давно привыкла. Увы, радоваться собственной исключительности и незаурядности не получалось — мешал Стасик.

Выглядит он как невероятно талантливый, невообразимо одухотворенный и абсолютно беспомощный в быту представитель какой-нибудь очень творческой профессии — скажем, композитор или живописец. Не актер, нет, — подобное слишком примитивно для столь возвышенной личности! Это не попугай, повторяющий чужие слова, а сам себе хозяин, создатель диковинных и прекрасных миров.

Однако, несмотря на одухотворенный внешний вид, на визитной карточке Стасика указана абсолютно приземленная профессия: менеджер по связям с общественностью модельного агентства такого-то. Ключевое слово — «связям».

Потому что на самом деле Стасик — сутенер. Разумеется, не только мой, а большинства девочек из нашего агентства, за исключением нескольких звезд, довольных своими гонорарами за работу на подиуме. Впрочем, точное число моделей, которых опекает Стасик, мне неизвестно: я никогда не встречалась ни с кем из них у него дома, так что, возможно, одухотворенный креативщик организует внеподиумную работу еще полусотне моих коллег. Сил и ума ему для этого хватит.

Еще одна интересная особенность Стасика — он никогда со мной не спал и даже не пытался. Не знаю почему — то ли не вызываю симпатии лично я, то ли вообще все шлюхи, то ли девушки как таковые. Иногда размышляю о тайне Стасика, но так и не пришла к однозначному решению. А спросить боюсь: мой сутенер — человек очень опасный, несмотря на внешнюю мягкость и вежливость.

Впрочем, сейчас он был сама любезность — рассыпался в извинениях за то, что сорвал мне отдых, выразил сочувствие моей нелегкой судьбе, угостил кофе с фирменными пирожными своей поварихи — таких вкусных я не пробовала больше нигде и никогда.

— Стасик, — я поморщилась, — поверь, я по достоинству оценила твой блистательный спектакль. Можешь считать, что получил от меня очередную премию «Оскар» за создание образа доброго и сострадательного человека. Благодарственную речь с восхвалениями папы с мамой, любимой жены, полудюжины детишек и кошечек-собачек, пожалуйста, пропусти: я действительно устала с дороги. Давай сразу перейдем к тому, что тебе от меня надо.

— Какая ты неромантичная, Ника, — он слегка усмехнулся. — А ведь такая красивая, такая элегантная! Грустно видеть, что современные девушки столь пренебрежительно относятся к маленьким радостям, освещающим нашу непростую жизнь.

Я могла бы очень многое сказать о том, что думаю насчет романтичных сутенеров, однако по понятным причинам предпочла промолчать. Поняв, что ответа не будет, Стасик снова улыбнулся уголками губ и мягко сказал:

— Ничего страшного, можешь мне поверить. Просто клиент нарисовался — очень внезапно и без предупреждения. Принц на белом самолете.

Я украдкой перевела дух. Принц на белом самолете — вариант не лучший, но и отнюдь не худший.

На самом деле это, конечно же, не принц, а совсем наоборот — потомок бедного дехканина (то есть крестьянина), почти сразу поддержавшего советскую власть в краю, который несколько позже станет одной из советских республик, а в тысяча девятьсот девяносто первом году обретет независимость.

Дед моего клиента был важной шишкой при советской власти, отец занимал высокие посты и во времена СССР, и в независимой стране — а свою самую последнюю и очень козырную должность в полном соответствии с восточными традициями оставил в наследство сыну.

В советские годы мой клиент выучился — вы не поверите! — на летчика, но ни дня не работал по профессии, сменив кресло пилота на кабинет большого начальника. Летает исключительно в свободное от работы время, для собственного удовольствия, благо зарплата в сочетании с тем, что удается украсть во время госслужбы, позволила купить частный самолет. Меня клиент тоже катал на своем крылатом жеребце, да и не раз. Мне абсолютно не понравилось, но я, разумеется, рассыпалась в восторгах.

В целом это неплохой старикашка, незлой и щедрый. Утомляет лишь то, что при общении со мной он осуществляет свою самую заветную и недостижимую мечту — мечту о западном разврате и разнузданности. Увы, представления о западном образе жизни у моего клиента весьма специфичны, что создает мне некоторые неудобства. Впрочем, как я уже не раз упоминала, нам с Кошечкой приходилось терпеть и гораздо более мерзкие вещи. Ничего, выжили.

Но, разумеется, правила игры диктовали совсем иную линию поведения, поэтому я скривилась:

— Опять этот старпер! Надоел, сил нет! Дождешься ты, Стасик: разобьется он когда-нибудь на своем крылатом «мерине» и меня угробит. На что тогда жить будешь?

— По миру пойду, Никушка, — вздохнул он почти натурально. — Но пока до полного мрака не дошло, надеюсь, эта сумма поможет тебе преодолеть страх.

Прочтя написанное на листке, протянутом Стасиком, я зло фыркнула:

— За такие деньги я готова летать только на детской карусели!

— Ну, Никушка, — запел Стасик, — солнышко! Прости меня, склеротика: я самое главное забыл сказать — принц на белом самолете зовет тебя во Францию! На авиасалон в Ле-Бурже. Разумеется, перелет бизнес-классом. А там по ресторанам походите, по магазинам… Уверен, настолько щедрый и великодушный человек с огромным удовольствием подарит красивой девушке пару-тройку шмоток от-кутюр и кое-какие брюлики.

— Если бы заплатил деньгами, я бы сама все это купила.

— Солнышко, чего ты хочешь от восточного человека?! Восточные люди — романтики, они любят дарить. Деньги — это так приземленно!

Мы еще некоторое время попререкались, но вскоре договорились. Я знаю правила игры, но не только сутенеры, но и шлюхи любят маленькие радости, украшающие нашу серую жизнь.

— Ладно, заметано, — кивнула я, решив, что на сегодня представлений достаточно. — Так когда вылетать?

— Послезавтра, — ответил Стасик, всем своим видом показывая, что мне не удалось его обмануть, а потом осторожно добавил: — Между прочим, Виталик тоже не прочь повидаться. Я поначалу не хотел тебя беспокоить, но, вижу, настроение у тебя неплохое…

Тут мы с Кошечкой тихо перемигнулись. Пусть настроение у нас обеих было гаже некуда, но показывать это Стасику мы не собирались. А уж упоминание Виталика и вовсе опустило нас ниже плинтуса — это один из самых мерзких клиентов. Но есть еще порох в пороховницах! Мы врем, как дышим, причем не только словами — всем своим видом врем о том, как нам хорошо и спокойно.

— Виталик просил передать тебе свои извинения, — продолжил Стасик таким виноватым тоном, будто сам облажался вместе с этим гадом. — Говорил, что был не прав. Мужчина он горячий. Загорелся, увлекся, не сумел вовремя остановиться… Дело житейское, такое с каждым может случиться.

— Такое случается только с Виталиком и еще с парой-тройкой чудаков на букву «м», — отрезала я. — Все остальные понимают, что красивые девушки — не резиновые куклы, а живые люди. А если чел не в силах усвоить столь очевидную истину — пусть развлекается с Дунькой Кулаковой. Может, хоть тогда поумнеет. Учитывая возраст Виталика, сие сомнительно, конечно, но я по натуре оптимистка и верю в безграничные возможности человеческого разума.

Стасик потупился и некоторое время смущенно молчал. Потом взял с журнального столика красиво упакованную коробочку и протянул мне:

— Будь же благоразумна и добра, солнышко! Виталик уже немолод: ему трудно переучиваться. Но ради тебя он готов на многое, а пока передает тебе этот скромный подарок — очень красивый, многокаратный и даже где-то антикварный. В качестве компенсации за моральный ущерб…

— За аморальный ущерб, — поправила я.

— Пусть так, — Стасик улыбнулся. — Но неужели для тебя важно, что именно компенсируют таким подарком?

Я открыла коробочку, посмотрела и решила, что Виталик мог бы оказаться и пощедрее — но мог и, наоборот, еще больше поскупиться.

— Так что передать Виталику? — спросил Стасик.

— Передай ему мой пламенный привет, — сказала я и, вздохнув, добавила: — Когда он хочет меня видеть?

— Если вообще — то всегда. Если конкретно, то как только принц на белом самолете вернется на историческую родину, Виталик с радостью встретится с тобой.

— Только чтобы впредь ничего похожего на прошлый раз не было, — предупредила я. — Так Виталику и передай. Или пусть сразу платит двойную ставку.

— Ты в своем уме? — возмутился Стасик. — Как я могу ему такое сказать?!

— А это тебе лучше знать, — улыбнулась я. — Ты ведь творческая личность, верно?

Мы с Кошечкой снова понимающе переглянулись. Встречаться с Виталиком нам совсем не хотелось, но у этого козла имелось и одно неоспоримое достоинство — жмотом он не являлся и всегда относительно честно платил за все, что делал. Притом был уже немолод, так что сил на настоящее членовредительство Виталику обычно не хватало. А наши с Кошечкой отрицательные эмоции вполне можно вынести за скобки. В общем, получалось баш на баш.

Стасик задумчиво покивал. Выпил кофе. Потом осторожно проговорил:

— Тобой еще один человек интересуется. Большой человек.

— Стасик, ты в уме?! — возмутилась я. — Я тебе не ткачиха-ударница, чтобы на десятке станков одновременно горбатиться!

Он успокаивающе замахал руками:

— Нет-нет-нет, я тебя не тороплю! Тем более что справки о тебе пока наводятся очень осторожно. Но интерес есть; это видно невооруженным глазом. Ох, и везучая ты, Никушка! В твоем возрасте — и такие мужики хотят с тобой хороводиться! А ведь могли бы и соплячек себе найти.

Я поняла намек. Мне двадцать шесть. Лучшие годы позади, и никто не знает, сколько еще продлится моя карьера. Поэтому надо не ерепениться, а брать что дают.

— Да, — я кивнула и лучезарно улыбнулась, — я счастливая. Всем бы моего счастья, особенно тебе, Стасик. — Его тряхнуло так, словно рядом оказался оголенный электропровод, и мне стало чуть полегче. — И как же зовут большого человека?

— Анатолий Алексеевич Студнев.

В первый миг я поразилась удивительному совпадению, а потом отвесила себе виртуальный щелбан за глупость. Совпадение — держи карман шире! На самом деле все логично. Такая большая шишка, как Студнев-пер, просто не мог не присматривать за сынулькой — вдруг кровиночку решит похитить рэкетир или отвести под венец шустрая провинциальная хабалка. А уж служба безопасности депутата, разумеется, пробьет обо мне инфу везде и всюду…

Некоторое время я размышляла, грозит ли мне хоть чем-нибудь интерес Студнева-пера, но, в конце концов, решила, что опасности нет. Молодой, перспективный и неженатый будущий губернатор имеет полное право на отдыхе потрахаться со шлюхой — не с дешевкой-«плечевой», а с элитной и потому абсолютно здоровой. Дело молодое, че уж там. Вот если Сычик решит продолжить ухаживания, то у меня могут появиться причины опасаться за себя. Но сто против одного, что через месяц, максимум два, он напрочь забудет прошмандовку, с которой пару раз перепихнулся во время балтийского круиза.

Потом я задумалась, что делать, если Студнев-пер решит, так сказать, пойти по стопам сынульки и пригласить меня на ночь или на уик-энд. С одной стороны, мое аморальное поведение наверняка окончательно убедит Васю, что со мной связываться не стоит. С другой — подобный случай наверняка ухудшит и без того непростые отношения в семье Студневых, а становиться яблоком раздора я совсем не хочу: это, помимо всего прочего, небезопасно. Дойдя до данного пункта в своих размышлениях, я одернула себя: загадала баба с вечера, а наутро делать нечего! Возможно, Студнев-пер ограничится наведением справок, а я тут распоэзилась. Нет уж, надо быть проще — и тогда ко мне потянутся правильные люди.

Вот уж #попадамс.

Я встряхнулась и вернулась к разговору со Стасиком:

— Тут все смутно пока. Будет настроение — похоровожусь с папиком. Не будет — воспользуюсь своим правом на отказ. В общем, держи меня в курсе, если этот чел застрянет на нашем горизонте.

Стасик кивнул, явно удивленный: правом на отказ я пользовалась нечасто. Но задавать вопросы не стал. Одно из главных достоинств моего высокодуховного сутенера — он уважает чужое право на тайну. Или просто и так знает о своих подопечных все, что нужно? Служба безопасности есть ведь не только у Студнева-пера, но и у нашей конторы.

Я снова мысленно отвесила себе щелбан за тупость. Столько лет пахать на контору — и ни разу не задуматься о том, что ее боссы за нами присматривают! Да, похоже, не только в семьях жены и мужья обо всем узнают последними…

Вы хотите знать, какую контору я имею в виду? Ту, в которой служу с четырнадцати лет. У нее есть название, которое у многих на слуху, и официальная регистрация в госорганах. Но все это — лишь ширма для огромной, сложной и прекрасно организованной структуры. Очень сомневаюсь, что мне известна хотя бы половина ее составляющих, но расскажу о том, что знаю. Иногда очень тяжело молчать в тряпочку.

Насколько я понимаю, все началось в конце восьмидесятых, когда в Советском Союзе наконец-то разрешили проводить первые конкурсы красоты. Практически сразу же выяснилось, что множество наших девушек — спортсменок, комсомолок и просто красавиц — вовсе не хотели угробить жизнь, за нищенскую зарплату посвятив ее строительству коммунизма, который все никак не хотел наступать. Наоборот, большинство мечтали совсем об ином — например, стать моделью или, как это тогда называлось, манекенщицей, чтобы в красивых нарядах дефилировать по подиуму или позировать фотографам. А самая заветная мечта миллионов советских женщин тогда была очень проста — выйти замуж за иностранца, причем желательно из капиталистической страны. Согласно тогдашним наивным представлениям наших соотечественниц, все мужчины за рубежом были если не миллионерами, то во всяком случае богачами, владели новенькими блестящими авто, роскошными особняками с бассейнами и вышколенным штатом прислуги. А их жены только и делали, что загорали в шезлонгах под пальмами, пили коктейли на великосветских приемах и прогуливались в бриллиантах и меховых манто по магазинам, где есть абсолютно все, кроме очередей… В те годы, кстати, маман рассказывала, у нас в магазинах наблюдалась обратная картина: из всего ассортимента — только очереди.

Разумеется, смекалистые иностранцы эксплуатировали эти мечты на все сто. Они толпами увозили советских девушек за бугор и селили в своем доме, пусть без бассейнов и слуг, но все же получше и покомфортнее, чем те коммуналки или деревенские избушки, в которых родились и выросли русские красавицы. Первое время красавицы бродили по огромным супермаркетам или разглядывали витрины бутиков и не верили своему счастью. И лишь потом до них начинало доходить, что предложения руки и сердца они до сих пор не получили. Заморский жених ссылался на необходимость проверить свои чувства — а тем временем беззастенчиво использовал «невесту» как бесплатную прислугу, в чьи обязанности, помимо прочего, входил еще и секс с «благодетелем». Когда же рашн игрушка надоедала или начинала качать права, ее просто выбрасывали на улицу и привозили новую.

Впрочем, участь таких вот «невест» была настоящим счастьем по сравнению с тем, что пришлось пережить многим из первых советских фотомоделей. Этот бизнес в конце восьмидесятых только создавался. Соответственно, девушки не знали, на что они вправе рассчитывать, да и хозяева первых агентств тоже не очень хорошо понимали, как организовать работу и уравновесить отношения со всеми, кто, мягко говоря, проявлял интерес к их прибыли и их подопечным. Сколько судеб тогда было сломано — страшно представить.

Именно в то неспокойное время несколько человек из крупного областного центра на полпути между Москвой и Сибирью задумались, как оптимизировать данный бизнес. Мне ничего не известно о них — ни имен, ни возраста, ни внешности, ни даже пола. Доподлинно знаю лишь, что среди этих людей был как минимум один деловой гений. Именно он, Эйнштейн модельного мира, одним из первых понял, что в существующем своем виде советская индустрия красоты крайне неэффективно распоряжается человеческим материалом, то есть моделями. Одна-две из них (причем не всегда самые лучшие — порой самые сговорчивые) заключают контракты с западными агентствами и модными домами — и, по сути, оказываются младенцами в диких джунглях, нетерпимых к лохам. Примерно полдюжины делают неплохую карьеру на родине — манекенщицами, актрисами или певицами; тут все зависит от таланта и от сферы интересов спонсора. Еще столько же девушек выходят замуж за богатых людей и навеки исчезают из бизнеса.

Но помимо всех вышеперечисленных остается немало красивых и зачастую неглупых девушек, которым просто повезло чуть меньше, чем прочим. Эти неудачницы идут на панель, или спиваются, или плотно садятся на иглу, или кончают с собой, или возвращаются в мир очередей, тяжелых сумок и кастрюль, больше не принося хозяевам никакой прибыли. Так вот, неизвестный мне Эйнштейн придумал, как утилизировать практически всех перспективных красавиц правильным образом.

Это был очень хитрый план. Он наверняка потребовал немалых финансовых вложений. Впрочем, насколько могу судить, в конце восьмидесятых срубить бабло было несложно: в СССР тогда не хватало абсолютно всего.

Так или иначе, Эйнштейн нашел необходимые средства и — наверняка с единомышленниками, в одиночку такой проект не поднять — раскрутил свое дело. Не знаю, дожил ли хоть кто-то из основателей до настоящего успеха или бизнес, как это постоянно случалось в девяностые, десятки раз переходил из рук в руки. Как бы то ни было, последние полтора десятилетия делом управляет какой-то очень и очень толковый человек. Повторюсь, я не представляю в полной мере масштабы работы конторы. Расскажу лишь о том, что видела лично и до чего додумалась.

Итак, в конце восьмидесятых годов в крупном областном центре начала работу и продолжает поныне одна из самых известных и престижных в стране модельных школ. По блату туда попасть невозможно. Рекрутеры ездят и в районные центры, и в большие сельские школы не только своей области, но и соседних — отсматривают сотни девочек-подростков. Самых достойных приглашают учиться. Иногородним предоставляют… пансион — назвать это казенным словом «общежитие» язык не поворачивается — и помогают с переводом в не самую элитную, но и отнюдь не худшую городскую общеобразовательную школу.

Некоторые родители с радостью отпускают дочерей незнамо куда: среди людей кукушек гораздо больше, чем среди птиц. Но немало мам, пап и бабушек не хотят, чтобы их дочери и внучки превращались в шлюх, и прямо заявляют об этом. Тогда всех сомневающихся везут в областной центр, в школу, — и директриса, красивая, хотя и немолодая женщина, рассказывает им, что всех учениц, потерявших девственность до восемнадцатилетия, немедленно отчисляют. Школа моделей — не бордель, а, скорее, монастырь. Успеха в этом бизнесе можно добиться лишь упорным трудом, а не сексуальными подвигами. Желающие прыгать по чужим постелям вполне могут заниматься любимым делом и вне стен знаменитого во всей России учебного заведения.

Большинство сомневающихся родителей верят директрисе — и это неудивительно, поскольку она не произносит ни единого слова лжи. Более того, всех воспитанниц школы ежемесячно осматривает гинеколог. Проштрафившихся изгоняют немедленно.

Впрочем, начальство следит не только за своими ученицами. Понятно, что школа моделей, где, словно розы в теплице, воспитываются юные красавицы, привлекает множество богатых и влиятельных сластолюбцев всех мастей — от депутатов до бандитов-гастролеров. Каждой девушке, поступившей в школу, в самый первый день объясняют, что нужно сделать, если богатый папик вдруг решит познакомиться. Надо сообщить об этом дежурному преподавателю, вот и все. После этого любитель полакомиться несовершеннолетним мясом немедленно исчезнет с горизонта. Мне известно лишь одно исключение из данного правила: когда я училась в школе, один ну очень авторитетный бизнесмен с дюже тупой рожей клеился то к одной ученице, то к другой, не обращая внимания на то, что получал отказ за отказом. Кончилось все для него печально: через полгода после начала попыток познакомиться с воспитанницами школы моделей обожатель несовершеннолетних красоток погиб в автокатастрофе, которую эксперты признали несчастным случаем. Может, конечно, это и совпадение, но я так не думаю.

Когда же взволнованные родственники понимают, что их девочкам не грозит ни изнасилование, ни принуждение к проституции, то обычно успокаиваются и рассыпаются в благодарностях: школа дает очень и очень хорошее образование, притом абсолютно бесплатное — реальный шанс сделать карьеру для умной и красивой девушки.

Разумеется, ученицам преподают все науки, которые могут понадобиться преуспевающим манекенщицам высшего класса: общеспортивную подготовку, основы сценического движения, умение подбирать по цвету и стилю прическу, элементы одежды и драгоценности, хорошие манеры, а также азы психологии и юриспруденции. Факультативные предметы зависят от способностей и интеллектуального уровня воспитанниц; блата здесь тоже нет. Я, отличница в обычной школе, в школе моделей научилась свободно говорить по-английски, по-французски и по-итальянски, а на уровне «твоя-моя понимай» — объясняться по-испански и по-немецки. Кроме того, прошла расширенные курсы психологии и истории искусств, так что могу на четырех языках поддержать интеллектуальную беседу хоть об отличиях голливудского нуара от французского, хоть о влиянии Баухауса на израильский конструктивизм, хоть о психоанализе и бихевиоризме. Девочек без моих мозгов, но с умелыми руками учат основам моделирования платьев и дизайну украшений, а также кулинарии высшего класса. И все вышеперечисленное преподают не случайные люди, а супер-пупер-профессионалы, обожающие свой предмет. В общем, не жизнь, а сказка!

Но, как вы уже и сами догадались, есть у этой сказки и темная сторона, о которой родителям будущих воспитанниц не рассказывают. На первом же занятии новеньким жестко и безоговорочно заявляют: отныне их прежняя жизнь закончена. Их личности, слабые и никчемные, будут стерты, а вместо них созданы новые, яркие и успешные. Те, кого это не устраивает, могут уйти немедленно — и больше не возвращаться. Во всем, что касается секса, а также употребления алкоголя и наркотиков, девушек никогда не будут ни к чему принуждать — наоборот, всеми силами защитят от криминала и деструктивных привычек. Но в остальном ученицы обязаны беспрекословно подчиняться начальству и немедленно выполнять все, что оно велит.

Как вы думаете, сколько девчонок осознают опасность этой ситуации? Совершенно верно — ни одна. Каждая абсолютно убеждена в силе и уникальности собственной личности и не верит, что может быть сломана. Главное — в школе моделей тебя не пытаются сделать шлюхой, не спаивают и не сажают на иглу, а остальное не имеет значения. Поэтому на предложение немедленно покинуть школу не откликается ни одна из потенциальных учениц. Ох, как же все потом жалеют о своей глупости!..

Впрочем, начинается обучение спокойно. Иногородние воспитанницы не сразу, но достаточно быстро разрывают контакты со своими семьями. Это получается как бы само собой: сначала девочка не навестила больную маму, потому что сдавала четвертные экзамены, потом не поехала на похороны бабушки, поскольку не могла оставить дежурство по школе… и так далее. Вскоре девушек просто перестают звать домой: зачем, если все равно будет отказ?

Воспитанницы, оставившие снаружи парней, вскоре обнаруживают, что те им изменяют. Фотографии-доказательства всегда настоящие, а вот немало разлучниц наверняка подсылает школьное начальство — в этом я абсолютно уверена.

В общем, все ученицы очень скоро понимают, что школа моделей — их единственный дом, защита и опора, а остальное не имеет значения. Так и живут.

Я, разумеется, не стала исключением. Мальчики не интересовались дылдой-заучкой, родилась и выросла я именно в том городе, где и размещается школа моделей, — но управу нашли и на меня. У меня, как и у всех, есть болевые точки. Рассказывать подробности не стану: эта рана не зажила до сих пор, хотя, казалось бы, прошло уже много лет и мне пришлось пережить массу гораздо более тяжелых ударов. Но первое предательство себя — всегда самое страшное.

Так и живут ученицы одной из лучших в стране модельных школ. Получают прекрасное образование, раз в месяц проходят осмотры у гинеколога и нарколога, раз в год все вместе и совершенно бесплатно посещают какую-нибудь интересную страну, постоянно общаются с яркими, незаурядными людьми, которые по-настоящему знают и любят предметы, которые преподают. И с каждым днем девушки чувствуют себя все более отделенными от мира, где родились и выросли.

День восемнадцатилетия, когда студентке официально разрешают вести сексуальную жизнь, становится настоящим праздником. Точнее, торжества по этому поводу в школе устраивают двенадцать раз в год — для всех именинниц каждого месяца. Это очень веселые праздники; каждый раз организаторы умудряются придумать что-то новое и интересное.

А потом веселье заканчивается, и вновь начинаются будни. Поначалу в жизни девушки ничего не меняется, но некоторое время спустя, через месяц или через полгода, у нее появляется интересный поклонник. Не обязательно молодой и красивый, однако не старик и не урод, а очень уверенный в себе и прекрасно обеспеченный человек. Ухаживает он очень красиво и щедро, устраивая возлюбленной настоящий праздник.

Школа не возражает: совершеннолетние ученицы имеют полное право сами устраивать свою судьбу. И, разумеется, в какой-то момент девушка, которая прежде вела практически жизнь монахини, совершенно теряет голову и отвечает на чувства своего поклонника.

Безоблачное счастье продолжается пару-тройку месяцев. А дальше что-нибудь непременно случается. Или кавалер обнаруживает, что находится на грани разорения и ради сохранения семейного бизнеса должен жениться по расчету. Или выясняется, что, спасаясь от несправедливого судебного преследования, пылкому влюбленному необходимо срочно эмигрировать. Возможны и более старомодные варианты — например, опасная болезнь, вылечить которую можно лишь операцией за рубежом, или даже выполнение особого задания родины. Впрочем, результат всех непредвиденных обстоятельств один — немедленная разлука с любимой; навсегда или лишь до тех пор, пока поклонник не обустроится на новом месте — это уж как получится.

Несчастные девушки проливают горькие слезы при расставании, однако изменить ничего не могут. Утешаются лишь надеждой на новую встречу и не очень дорогим, но невероятно красивым и элегантным прощальным подарком. Тем временем обучение в школе моделей все больше сменяется работой, так что тосковать становится абсолютно некогда.

Самые талантливые девушки переезжают в Москву и поступают в агентство, которое, как я сейчас понимаю, принадлежит тем же хозяевам, что и школа, хотя сотрудничает и с «чужими» моделями. Прочие воспитанницы остаются в родном городе, но и им работа регулярно перепадает.

А еще через пару месяцев у девушки снова появляется поклонник — обычно не очень молодой и совсем некрасивый, но очень богатый — и начинает ухаживать. Некоторые соглашаются сразу, поскольку обнаруживают, что соскучились и по сексу, и по шикарной жизни, которую обеспечивал первый ухажер. Тогда все решается наилучшим образом.

Тех же, кто упрямится и продолжает хранить верность своей старой любви, вызывают к директору и объясняют, каковы расценки агентства на эскорт-услуги, имеющие совсем немного общего с банальной проституцией. Обычно в ответ девушка гордо заявляет, что она не шлюха. Тогда начальство показывает контракт, который первый возлюбленный девушки — актер, фотомодель или просто симпатичный мужик, решивший подзаработать на халяву, — заключил с агентством на дефлорацию очередной целки. Естественно, все расходы брали на себя наниматели. После этого девушке заявляют, что она вправе не заниматься эскорт-услугами, если не хочет. Мстить ей никто не будет, принуждать — тоже. Но и помогать в основной работе, разумеется, станут только более сговорчивым, а ей отныне придется устраивать свою судьбу самой. Если же упрямица все еще сомневается, ей показывают договор, заключенный при поступлении в школу моделей. Он составлен очень хитро, при желании владельцы могут подать на девушку в суд и потребовать немедленно возместить все дополнительные расходы, связанные с ее обучением, плюс проценты с них, набежавшие за минувшие годы. Сумма получается просто астрономическая. А дальше девушке намекают — если она согласится стать шлюхой, то ей пойдут навстречу и сделают ежемесячные платежи сравнительно небольшими. Но если продолжит упорствовать, суммы будут гораздо выше; они почти полностью «съедят» даже очень хорошие гонорары среднестатистической модели.

Знакомые мне девушки решили эту проблему по-разному. Одна отравилась таблетками. Другая попыталась выброситься из окна, после чего осталась жива, но сделалась инвалидом. Еще одна продала квартиру и дачу, доставшиеся от бабушки, и, выплатив долг, ушла из бизнеса. Еще четверо наотрез отказались оказывать эскорт-услуги, но остались в агентстве. Одной из них повезло — она как-то сумела привлечь внимание рекрутеров из знаменитого модного дома, сделала блестящую карьеру на Западе и быстро расплатилась с долгами агентству. Трое других по-прежнему без особого успеха работают в России и перебиваются с хлеба на воду, поскольку до сих пор вынуждены отдавать родной школе большую часть своих гонораров.

Остальные, включая скромного автора этих строк, согласились, тем более что условия предлагаются очень щадящие — вплоть до возможности отказа от секса с совсем уж несимпатичным клиентом. Впрочем, большинство из нас согласились бы, наверное, и на более жесткий формат, поскольку за годы учебы и работы привыкли во всем полагаться на преподавателей и начальство. Когда точно знаешь, что найдется тот, кто все за тебя решит, очень сложно — практически невозможно — взвалить на собственные плечи непосильное бремя выбора в непростой ситуации. Это как в армии — солдат не рассуждает, а подчиняется приказу.

В данном случае плыть по течению оказывается особенно просто потому, что хозяева не обманывают: отношение клиентов к нам совсем не такое, как к обычным шлюхам. Мы знаем себе цену — и клиенты ее тоже знают. На это, собственно, и рассчитывал много лет назад неизвестный мне Эйнштейн модельного бизнеса. Расчет блистательно оправдался.

Да, некоторым мужикам нужны исключительно куры — чтобы кудахтали и несли яйца. Другие вполне удовлетворятся драными помоечными кошками, которых можно кормить объедками и бить, когда хочется сорвать злобу на ком-нибудь слабом и беззащитном. И первый, и второй вид мужиков без проблем найдет то, что ищет.

Однако очень многим — в большинстве своем успешным и богатым — нужна тигрица. Но не совсем дикая, а ручная и предсказуемая. Конкретные требования зависят от клиента: одни не прочь надеть на гордую красавицу узду и седло, другие, наоборот, с огромным удовольствием ненадолго становятся игрушкой для сильных мягких лап с острыми когтями. Но, независимо от вкусов, любители тигриц готовы дорого заплатить за то, что хотят получить.

Вот этим и занимается известная на всю страну школа моделей — готовит настоящих тигриц для богатых клиентов. Дело это невероятно прибыльное, однако непростое и затратное: ни курица, ни помоечная кошка никогда не превратятся в гордую и прекрасную хищницу. Тут нужно многолетнее воспитание и суровая, но мягкая дрессура.

За годы существования школы моделей методы воспитания тигриц в ней отточились до совершенства; сбоев практически не бывает. Повинуясь приказу дрессировщика, гордые дикие кошки прыгают в огонь и идут по канату, или позволяют себя топтать и, изображая верховую лошадь, катают щедрых смельчаков. Зрители ахают от восторга. А когда шоу заканчивается, тигрицы грозно рычат на прощание — и возвращаются к хозяевам, которые отводят их в большие и комфортабельные клетки. А куда еще деваться тигрицам в современном мире? В обычные дома их не пустят. Джунглей осталось мало, и пешком до них не дойдешь. Но даже если повезет добраться до дома предков — в диких лесах нужно отвоевать у конкурентов охотничьи угодья, самостоятельно добывать себе пищу и умело прятаться от охотников и звероловов. Увы, всему этому дрессированные тигрицы не обучены, так что выжить на воле сумеет в лучшем случае одна из ста. Вот потому-то гордые красавицы и сидят смирно в своих клетках, а на арене подчиняются каждому жесту дрессировщика.

Мне, правда, кажется, что денег, которые обычные модели и эскорт-герлз переводят хозяевам, все же недостаточно для содержания такой дорогостоящей игрушки, как школа по воспитанию тигриц. Впрочем, я однажды узнала и об ином способе заработка: пару-тройку раз меня как прошедшую в школе расширенный курс психологии попросили написать развернутые характеристики на нескольких клиентов. Я это сделала — и, надеюсь, неплохо, — но сильно занервничала. Хозяева заметили мою тревогу и больше ничем подобным не беспокоили, за что им огромное спасибо: я бы предпочла нерегулярным контактам с криминалом или спецслужбами вечное общение с гадом Виталиком. Этот козел хотя бы знает, в чем виноват, и честно возмещает ущерб. А вот с представителями всяких сложносочиненных структур играть опасно: у них на руках всегда все козыри, а случайно встреченную шлюху люди такого типа считают кем-то вроде разменной монеты или презерватива. А мне бы еще пожить…

Думаю, вы уже понимаете, почему после недолгих размышлений я пришла к выводу, что и принц на белом самолете, и даже Виталик — совсем не худшее из зол. И отправилась на работу если не в хорошем, то в относительно нормальном настроении.

Действительность оправдала мои ожидания: все прошло не так мерзко, как могло бы. Даже Виталик вел себя почти по-джентльменски — хотя его представления о джентльменстве, разумеется, сильно отличаются от общепринятых. Но в нынешний раз я осталась практически здорова — и то хлеб.

Так что в Москву я возвращалась в неплохом настроении. Очень хотелось сразу же отправиться домой в глубинку, но уже в аэропорту, прямо перед вылетом, позвонил Стасик и попросил задержаться в столице на несколько дней. Это, разумеется, не обрадовало, но в подобных вопросах с начальством не спорят.

По пути я бросила в Instagram новую фотку с очередной тупой надписью. А что, это моя работа — товар нужно выставлять лицом, поэтому для меня регулярно проводят фотосессии, и выкладывать фотографии — одна из моих прямых обязанностей. Умылась, почистила зубы — запости фото в Сеть.

В Шереметьево меня встретил неприятный моросящий дождь — и Рубик. Рубик, он же Рубен Айрапетян, — один из водителей Стасика, неглупый улыбчивый мужик. В отличие от босса, он по-настоящему впечатлен прелестями девушек, которых возит, но ведет себя сдержанно, понимая, что развязность вполне может закончиться увольнением. Увы, встреча с Рубиком меня не обрадовала еще больше, чем звонок Стасика: похоже, боссу я нужна срочно, и это очень тревожный знак.

— Привет. — Рубик, как всегда, увидел меня почти сразу, едва я появилась в зале прилета, и немедленно перехватил рукоятку моей тележки с багажом. — Чемоданы тяжелые? Я справлюсь или таскальщика позовем?

Я пожала плечами:

— Не видишь, что ли, — два чемодана и рюкзак. Сам решай, дотащишь собственноручно или позовем профессионала. Только не таскальщика, а носильщика.

Я поправила Рубика вовсе не потому, что считаю, будто иностранец не имеет права на ошибку, когда говорит на чужом языке. Честно говоря, мне вообще не важно, что и как говорит мой временный шофер. Но на кавказцев у нас по-прежнему смотрят косо. И чем лучше они говорят по-русски, тем меньше придирок от местных. Рубик тоже это понимает и не обижается на мое занудство, а, наоборот, благодарен за помощь, хотя и не слишком это демонстрирует.

— Че так слабо? — удивился он. — Элеонора три дня назад из Эйлата вернулась — привезла такой баул, что я чуть спину не порвал.

— А я ясновидящая, — ослепительности моей улыбки позавидовала бы любая реклама зубной пасты. — Знала, что Станислав Дмитриевич меня вызовет прямо из аэропорта, вот и не стала затовариваться. Но какого черта начальству от меня надо? Бабло уже на счете, а в третью ходку подряд не пойду, хоть убейте меня на месте.

— Фиговая из тебя ясновидящая, — Рубик улыбнулся почти так же ослепительно, как я. — Станислав Дмитриевич велел отвезти тебя домой — к тебе домой, а не к себе.

Мы уже добрались до входных дверей. Рубик передал мне рюкзак и зонтик, молодецки взял оба чемодана, вышел под дождь и направился к автостоянке.

— С чего вдруг такая щедрость? — удивилась я, семеня за Рубиком. Жлобом Стасик не был, но гонять «Бентли», жрущий бензин как Робин Бобин Барабек людей, коров и быков, только ради того, чтобы эскорт-герлз с комфортом добралась домой, — это чересчур по абсолютно любым меркам.

— Ты — звезда, — бросил Рубик через плечо, — и отношение к тебе особое.

— Звезды на небе и на кремлевских башнях, а я тут, — мне снова стало неспокойно. — Ой, недоговариваешь ты что-то, Рубик…

— В машине перетрем, — ответил он, а потом пропыхтел, тяжело дыша: — М-да, насчет чемоданов я обшибся. У тебя там что? Камни? Или самолет? Эх, умроете вы меня, девочки. Подорвусь — и помру. И ведь не вспомните даже!

— Не обшибся, а ошибся. Не умроете, а уморите. Не подорвусь, а надорвусь. Слов «обшибся» и «умроете» в русском языке нет, а подрываются не от усилий, а на минах, — привычно поправила я.

— Я знаю, как подрываются на минах, — сообщил Рубик сухо и спокойно.

От его тона мне стало не по себе, и я поспешила сменить тему разговора:

— Да нет у меня в чемоданах ничего особенного! Обычное тряпье, просто утрамбованное.

Мы, наконец, дошли до стоянки. Рубик, пыхтя, погрузил чемоданы в багажник «Бентли», а затем галантно распахнул заднюю дверь. Игнорируя любезность, я сама открыла переднюю дверцу и уселась на мягкое кожаное сиденье:

— Я всегда езжу впереди. Неужели забыл? Не ожидала от тебя такой черствости!

Не удостоив меня ответом, Рубик захлопнул дверь и вернулся на свое место. Тихонько бранясь по-армянски, вывел машину со стоянки, затем еще минут пятнадцать выбирался на шоссе, не переставая вполголоса желать добра и счастья коллегам-водителям. Особо доставалось таксистам. Лишь когда мы наконец-то вырвались из заводи на большую воду — дождь был уже проливной, — он соизволил вспомнить о моем существовании:

— Звонила твоя компаньонка.

— Тебе?! — я не поверила ушам.

— Станиславу Дмитриевичу. Сказала, вокруг вашей хаты какой-то мутный тип отирается. Босс забеспокоился. Велел тебя домой отвезти и до квартиры проводить. Мало ли что за человек тобой интересуется? Вот и выясню.

Я достала мобильник и набрала номер «компаньонки». Зовут ее Айгюль, или просто Гуля, она наполовину казашка, наполовину кореянка — из казахских корейцев. Клиенты знают ее как японскую тян.

Мы вместе снимаем квартиру в Сокольниках. Когда пошли первые заработки и я задумалась о собственном доме, то некоторое время рассматривала вариант покупки квартиры в Москве, но потом решила, что это бессмысленная трата. При моей профессии нормальный отдых — первейшее дело, а жизнь в столице к нему никак не располагает. Потому и приобрела свое любимое гнездышко на окраине тихого старинного городка, где есть все, что мне нужно, — от свежего воздуха и вида на реку до возможности хоть недолго побыть самой собой, оставив Кошечку в Москве. Именно это жилье и только его я называю домом. Съемная московская квартира меня почти не волнует: все равно я провожу там сравнительно немного времени.

А в мое отсутствие за квартирой присматривает Айгюль, живущая в столице постоянно. В общем, все получилось очень удачно, хотя, впервые увидев эту девушку, я ничего подобного и предположить не могла.

Познакомились мы одним теплым летним вечером три года назад. Вернувшись от клиента и отпустив водителя, я уже подошла к дверям своего подъезда, когда услышала в кустах, росших неподалеку, тихое поскуливание. Решив, что это собака, заглянула туда и увидела девушку — маленькую, худенькую, избитую в кровь.

Я предложила вызвать «Скорую», но несчастная на удивительно чистом русском языке слезно просила этого не делать и умоляла лишь об одном — чтобы я вынесла ей немного хлеба. Поев, девушка собиралась уйти, но не ответила на вопрос, куда именно.

Выматерившись вполголоса, я помогла ей встать и практически на себе дотащила до квартиры, которую снимала. Если помните, в детстве я мечтала стать ветеринаром и успела изучить основы первой помощи. А девчонка эта весила намного меньше некоторых собак крупных пород, так что вполне могла сойти за одну из тех, кого я когда-то собиралась лечить.

При осмотре выяснилось, что раны Айгюль на вид были гораздо страшнее, чем на самом деле. Хуже оказалось то, что девушка находилась на грани физического и нервного истощения. Что ж, в наше интересное время в Сети можно найти абсолютно любую инфу, и я очень скоро узнала, как лечить все хворобы моей случайной знакомой. Увы, душевные травмы Айгюль представляли большую проблему, чем физические.

Ее история вполне типична для нашего времени. Старшая дочь в многодетной семье, Гуля родилась в маленьком городке в Казахстане. Мужчин там почти не осталось: большинство уехали на заработки в другие страны, меньшинство отправились на всевозможные войны в разные концы Земли. Так что шансов выйти замуж у нищей полукровки практически не было. Училась она средне, несмотря на то что мать, преподавательница русского языка, постоянно занималась с дочерью. Поэтому о высшем образовании Гуля и не мечтала. Работы в городке всем желающим не хватало; везде платили гроши, а помогать семье требовалось.

В этих обстоятельствах настоящим подарком судьбы стало приглашение заезжих рекрутеров отправиться в богатую Россию, чтобы работать там продавщицей на одном из столичных вещевых рынков. Зарплату по казахстанским провинциальным меркам обещали просто сказочную. Уезжая, Гуля торжественно поклялась родителям вести себя достойно, не потерять честь и постараться найти хорошего мужа-мусульманина.

Поездка — сначала в стареньком раздолбанном автобусе без кондиционера, потом в кузове столь же древнего грузовика — оказалась ужасной. Девушек почти не кормили и давали совсем немного воды. Но никто не расстраивался — все мечтали о будущей счастливой жизни.

Сытно накормили пассажирок лишь за несколько часов до въезда в российскую столицу — и, как оказалось, не зря. Почти сразу же после еды Гуля, как и ее попутчицы, крепко заснула. Проснулась уже на рынке — но не в торговой палатке, а в подпольном борделе. Каждую из обитательниц маленькой комнатки, расположенной рядом с туалетом для сотрудников, в день посещали десять-пятнадцать мужчин. Непокорных девушек не били — зачем портить товар? Их просто накачивали наркотой, за несколько дней превращая в послушных кукол, согласных на все ради очередной дозы. Выдавали ее нечасто — лишь после совсем уж тяжелых дней.

Гуля почти сразу же поняла опасность непокорства, поэтому делала абсолютно все, что ей приказывали. Жила лишь одной надеждой — выбросить наружу записку, известив таким образом полицию о том, что творится в борделе. К счастью, осуществить этот замысел так и не удалось. Вскоре Гуля узнала, что менты полностью в курсе происходящего и, более того, иногда пользуются услугами девушек из борделя. Так что любое обращение к стражам порядка окончилось бы для жалобщицы страшно.

А дальше события развивались в полном соответствии с поговоркой: «Не было бы счастья, да несчастье помогло». Однажды очередной клиент жестоко избил Гулю. Врач — хотя я не уверена, что этого гада можно так называть, — обычно присматривавший за девушками, несколькими днями ранее ушел в запой и на контакт не выходил. Обратиться в обычную больницу хозяева Гули, разумеется, не могли. С огромным трудом нашли еще одного… коновала. Но ехать на рынок он наотрез отказался — потребовал привезти больную к себе.

Гуля пробыла в борделе сравнительно недолго, и, похоже, владельцы попросту не успели отбить расходы на ее доставку в Москву. Поэтому не бросили девушку подыхать, а погрузили в легковушку — Гуля старательно изображала умирающую — и наказали одному из своих подручных ехать быстро, нигде не останавливаясь. Девушка притворялась так убедительно, что снотворного для нее пожалели — отправили так.

Дальше вмешалась Судьба. На полпути у водилы кончились сигареты. Взглянув на полумертвую пассажирку, он решил, что ее вполне можно оставить без присмотра на несколько минут, остановился и отправился за куревом. Даже запирать машину не стал.

Гуля своим шансом воспользовалась — осторожно открыла дверь и выскользнула на незнакомую улицу. Где и как шла — не помнит. Наш первый разговор тоже забыла напрочь; пришла в себя лишь в моей квартире.

Почти месяц после выздоровления Гуля боялась выходить на улицу. Много дней подряд, скрываясь за занавеской, сидела у окна, выходившего на двери подъездов, и смотрела, не появятся ли люди с рынка.

Но все обошлось. Похоже, хозяева списали потерю одной шлюшки на форс-мажорные обстоятельства, не особо расстроились и не стали искать беглянку — вероятно, сочли ее мертвой.

Тем временем с помощью Стасика и за вполне вменяемую сумму я раздобыла для Гули новый паспорт, который наверняка раньше принадлежал другой рабыне-гастарбайтерше. Думаю, где бы ни была сейчас прежняя владелица, она наверняка обрадовалась тому, что своими документами сумела подарить свободу сестре по несчастью.

Я несколько раз намекнула Гуле, что давно ищу домработницу, но мало кому доверяю, а вот она меня вполне устраивает. Увы, Гуля не купилась на мою ложь и решила начать честную трудовую жизнь.

Первым местом работы новоиспеченной Гюльджан Мамедкуловой стал недорогой японский ресторан. Зарплата была маленькая; основной доход официанток составляли чаевые. Но ресторан прекращал работу уже после того, как закрывалось метро, так что почти весь заработок приходилось тратить на такси.

А в один непрекрасный день Гулю прихватил за задницу клиент — наглый жирный мужик. Она резко вырвалась: пережитый совсем недавно кошмар забывался медленно. Мерзкий гад рассвирепел и принялся бить тарелки, одну за другой.

Оказалось, этот мужик был одним из постоянных и самых щедрых клиентов, прекословить ему категорически запрещалось. Стоимость всей разбитой посуды, разумеется, велели возместить Гуле. Я заплатила все до копейки и велела немедленно увольняться из мерзкого места.

Вскоре Гуля нашла работу в другом японском ресторане. Там ее уже на второй день работы прижал в подсобке менеджер.

В третий японский сетевой ресторан Гулю не взяли: новости в этом мирке распространяются быстро, и со скандалисткой никто не хотел связываться.

Рынков она боялась как огня, что и неудивительно, а больше никуда «узкоглазую» без образования не брали.

Я опять заговорила о том, что мне нужна домработница, но Гуля снова отказалась. К тому времени она уже знала, чем я занимаюсь, и, подобно Катюше Масловой, решила, что лучше официально получать деньги за секс, чем спать с боссом за нищенскую зарплату и при этом еще и пахать как лошадь.

Что мне было делать? Наверное, я сумела бы пристроить Гулю на нормальную работу: влиятельных знакомых у меня немало. Но я никоим образом не могла гарантировать, что к моей — именно к моей! — протеже никто не станет приставать, так что результат трудоустройства, скорее всего, оказался бы тем же, что и в прошлые разы.

Вернуться домой Гуля не могла, и дело тут не в фальшивых документах. Во-первых, в ее родном городе работы вряд ли прибавилось; во-вторых, там наверняка по-прежнему промышляют рекрутеры подпольного борделя, которым лучше на глаза не показываться.

Что мне оставалось делать? Помочь Гуле можно было лишь одним. Я порылась в Сети и поговорила с девушками азиатской внешности, работавшими в нашем агентстве. Исходя из полученной инфы и подготовила Гулю, а потом познакомила ее со Стасиком.

Разумеется, на гонорары, которые получают за услуги девушки из нашего агентства, Гуля не тянет: все же подготовка у нее совсем не такая… разносторонняя, как у нас. Но поклонников азиаток в России достаточно, так что зарабатывает моя подруга вполне прилично и даже имеет право иногда отказаться от особо мерзких клиентов. Здорово, правда?

Вот и я думаю, что нет. Мне нелегко смотреть Гуле в глаза. Ведь за неполные полгода я сделала то, чего так и не сумели добиться хозяева подпольного борделя, — превратила умную, гордую и смелую девушку в самую обыкновенную шлюху.

Утешает меня лишь одна мысль: пройди я тогда мимо кустов, откуда слышалось тихое поскуливание, Гуля, скорее всего, умерла бы там. Иногда мне кажется, что даже смерть стала бы лучшим выходом по сравнению с тем, что случилось с моей подругой. Но потом я одергиваю себя: у смерти нет обратного хода, а в жизни все еще может измениться, причем не только к худшему, но и к лучшему. Хотя шлюхам, наверное, глупо надеяться на что-то хорошее…

Сама по себе тревога Айгюль меня не очень волновала: после пережитого она даже от тени шарахалась. Но Стасика моя подруга боялась даже больше прежних хозяев. Если отважилась ему позвонить — значит, дело и впрямь серьезное.

Я набрала номер Гули, напряглась, услышав гудки, но, к счастью, знакомый голос ответил практически сразу:

— Ал-ло-ло-ло…

— Привет, котик. Что случилось?

— Привет, солнышко. Хорошо, что ты вернулась. Ох, я тут страху натерпелась!

— Да что происходит-то? Конкретнее, пожалуйста.

Я с трудом сдержала раздражение: подруга могла часами растекаться мыслью по древу, танцуя вокруг да около главного.

— Парень незнакомый появился, — в этот раз Гуля оказалась на удивление конкретна: похоже, она и вправду сильно струхнула. — Бродит вокруг. Приходит обычно ближе к вечеру. Может всю ночь шляться у дома. Если повезет и кто-то впустит — заходит в подъезд и садится на подоконник пролетом ниже нашей квартиры. Сидит тихо, но камера все записывает, и его видно.

— А почему ты решила, что этот парень нами интересуется? — удивилась я. — В доме жильцов много.

— Он к нашей двери иногда подходит, — всхлипнула Айгюль. — Долго стоит. Слушает. А камера все записывает…

— Фигасе! — Новости действительно были хреновые. — Как выглядит любитель ночных подъездов? Старый? Молодой? Симпотный? Страшный?

— Молодой, — отчеканила подруга: ей проще отвечать на вопросы, чем рассказывать. — Симпотный. Только рыжий. И глаза… такие, будто под дурью он. Страшно очень… — она снова всхлипнула.

Спрашивать, обращалась ли Гуля в полицию, было бессмысленно: ментов она боялась, пожалуй, даже больше, чем Стасика. Что ж, сегодня мне для разнообразия придется поработать Шерлоком Холмсом…

— Понятно. А родинки на левой щеке у ночного мужика нет? Небольшая родинка, но заметная. Вспоминай! Или запись посмотри, если не уверена.

— Сейчас, — Айгюль на минуту исчезла, а потом отчеканила: — Есть родинка! Именно там, где ты сказала!.. То есть, — голос ее сорвался, — ты его знаешь? Кто это?

— Скорее всего, знаю, — ответила я задумчиво. — Вариант не лучший — но для тебя абсолютно безопасный. Кстати, звонков странных в последнее время не было?

— Были! Я трубку снимаю — алло, алло! — а в ответ молчат. Только сопят, и все.

— Что ж, расслабься. Все совсем не так страшно, как ты себе навоображала. Приеду — обсудим подробно.

— А когда тебя ждать?

— Рубик, сколько нам еще ехать?

— Минут двадцать. Дорога пустая: воскресенье и дождь.

Ответив Гуле, я попрощалась с ней и задумалась.

Появление Васи было очень неприятным сюрпризом. Похоже, теленок оказался гораздо более тупым и привязчивым, чем я предполагала. Назойливые ухаживания Сычика сами по себе неприятны, но гораздо страшнее реакция на них Студнева-пера…

От размышлений меня отвлек немного смущенный голос Рубика:

— Слышь, Ника, прости за любопытство, а вы с Айгюль как?

— Что «как»?

Разумеется, я сразу поняла, что он имел в виду, — и слегонца озверела. Я, конечно, тигрица не дикая, а дрессированная и выступаю на арене за деньги, но это все равно не дает любопытным гадам право совать нос в мою частную жизнь. Если хотите узнать много-много пикантных подробностей о красавцах и красавицах — читайте гламурные журналы о звездунах и звездуньях. А здесь цирк, а не зоопарк. Мне и Instagram в качестве виртуального зоопарка хватает.

— Ну, это… — замялся он. — Вы как спите?

— Превосходно спим. Даже снотворные не требуются. А почему тебя это интересует? Бессонницей страдаешь, что ли?

— Нет, — Рубик стиснул зубы и попер вперед как танк: похоже, проигрывать женщинам он не любил. — Я в смысле… вы с Айгюль трахаетесь или как?

— А почему тебе пришла в голову такая странная мысль, детка? — я ослепительно улыбнулась.

— Ну… это… — он набычился и закусил губу. — Вы же живете вместе. Вот и…

— Скажи мне, милый ребенок, — пропела я, — вот ты комнату снимаешь…

— Койку, — хмуро поправил Рубик. — Я экономлю, чтобы…

Мне не были интересны его проблемы, так что перебила я весьма бесцеремонно:

— И сколько еще жильцов в комнате, где ты снимаешь койку?

— Трое, — ответил он еще мрачнее. — Азербайджанец, осетин и аварец.

— И вы, конечно, спите вместе, мальчики? — осведомилась я с сияющим дружелюбием. — Горячие восточные парни, кровь в жилах бурлит…

— Да ты что?! — Рубика настолько потрясло мое предположение, что он повернулся ко мне, перестав смотреть на дорогу. — Как тебе в голову такое пришло, бесстыдница?! Мы все семейные! Каждый копейка беречь, домой слать. Жена, дети — всех любим, скучаем очень. Вместе не спим, а выживаем. Христиан, мусульман — не важно! Когда Махмуда побили — все на врач скинулись! А ты говоришь!.. — как ни странно, он действительно обиделся.

— Значит, если люди живут в одной комнате, они вовсе не обязательно трахаются, так?! — я окончательно озверела. — Или это только вас касается — потому что вы мужики и честные, а мы — бабы и шлюхи, да?!

— Вы не шлюхи, — запротестовал Рубик не очень уверенно, — но кто вас знает.

— Я Гулю на улице нашла — избитую и умирающую от голода. А лупцевали и насиловали ее такие же гости нашей столицы, как и вы, — понимаю, что не ты и не твои друзья; тебя я знаю и тебе верю. Но мрази у каждого народа рождаются; тут ничего не поделаешь…

Рубик оскорбленно сопел, однако молчал, а меня уже понесло:

— Значит, по-твоему, в благодарность за помощь Гуля должна была мне сексом заплатить, да?! Ты настолько подлой тварью меня считаешь?!

— Нет, что ты! — сейчас он по-настоящему испугался. — Ника, ты это… не держать на меня зла. Не знал я — вот и все. И ничего такого о тебе не думать. Просто знаю, что любовь… разный бывает. Вот и спросил…

— Впредь, пожалуйста, думай, прежде чем говорить, причем желательно головой, а не ж… желудком, — отчеканила я. — И на дорогу смотри, а то врежемся куда-нибудь. Что же касается любви… — я закусила губу, — не могу я любить. И Гуля не может. Работа у нас такая, что душа изнашивается. Как самая лучшая шмотка, если в ней каждый день полы мыть. Нет у нас в сердцах того, чем любят. Не осталось.

Я закусила губу и отчаянным усилием воли попыталась проглотить возникший в горле комок. Рубик смотрел на дорогу и молчал.

Рубик помог мне донести чемоданы до квартиры, что оказалось очень кстати — они действительно были нелегкими. Едва мы с Гулей остались в квартире вдвоем, я попросила ее показать мне записи с камер слежения — и сразу же узнала в любителе ночной жизни Васю. Это означало, что мне нужно как следует продумать дальнейшие действия, чем я и занялась в ванне, решив совместить приятное с полезным.

Чем дольше я размышляла, тем меньше мне нравилось происходящее. Как минимум, пока Вася не отстанет, я не могла уехать домой. Он наверняка уже разузнал все мои адреса и мог многое разболтать всем, кто захочет слушать, а в маленьком городке к шлюхам, сколь угодно дорогим, относятся совсем иначе, чем к бабе, которая честно зарабатывает. Понятно, что и там, наверное, немало людей убеждены, что настолько огромные деньжищи можно заполучить, лишь торгуя собой. Но со мной подозрительные граждане своим мнением не делятся, но отношение людей, которых я уважаю, для меня важно — а в почти родном городке их больше, чем где бы то ни было еще. Так что, пока Сычик не угомонится, дорога в самый лучший в мире дом для меня заказана, что очень печально: отдых мне сейчас нужен как воздух.

Придется оставаться в Москве, маневрируя себя между отцом и сыном Студневыми, как между Сциллой и Харибдой. Если я проявлю излишнее упорство, Васенька может обидеться и нанять молодцов, чтобы они меня поучили жизни. Если же, наоборот, я с радостью приму ухаживания будущего губернатора, активизируется его папаша, и вот это реальный ужас на крыльях ночи. Только в дебильных мелодрамах бедной девушке предлагают миллион гринов за то, чтобы она оставила в покое богатого парня. В обычной жизни миллиардеру гораздо проще и дешевле убить мерзкую девицу. Можно, конечно, и кислотой облить: уродство возлюбленной уничтожит страстные чувства ее кавалера быстрее, чем что бы то ни было еще. Но даже у самой никчемной потерпевшей порой имеются весьма влиятельные друзья, способные заплатить за честное расследование. А когда человека нет — нет и проблем, которые с ним связаны…

Вообще-то, все девушки из нашего агентства знают, что делать, если ухажеры начинают докучать: нужно всего-навсего обратиться к куратору — в моем случае это Стасик. Но я очень сомневаюсь, что у него — и даже у нашей конторы в целом — хватит сил сдюжить в борьбе со Студневым-пером. Очень уж это влиятельный и ушлый мужик; за время двух своих командировок я успела пробить о нем инфу в Сети.

Так что сложившаяся ситуация мне не нравилась от слова «совсем». Похоже, в ближайшем будущем, если не удастся разрулить проблему мирными средствами, придется плюнуть на нежелание вносить раздор в семью и напроситься на оказание интимных услуг старшему Студневу. Тогда Сычик уж точно обидится и отстанет… А если не только обидится, но и решит отомстить?! Денег у него хватит…

В ванне я провела даже больше времени, чем обычно, но так и не придумала ничего толкового, и это тревожило. Что ж, если не можешь изменить ситуацию — постарайся расслабиться и получить удовольствие.

Поэтому, выходя из ванной, я оставила там все свои тревоги и занялась тем, чем обычно занимаюсь по возвращении из командировки.

Сначала мы с Айгюль разобрали мои чемоданы и осмотрели все обновки и сувениры — и те, что я купила для себя, и то, что привезла в подарок подруге. Она, как всегда, смущалась и говорила, что я слишком щедра, а мне было стыдно смотреть Гуле в глаза. Затем мы отправились на кухню — праздновать мое возвращение. После командировок я могу позволить себе некоторые отступления от диеты — и подруга приготовила мою любимую самсу с тыквой, а также массу других восточных вкусностей. Торжественный обед, плавно перетекший в ужин, прошел очень приятно.

Я много раз просила Айгюль или окончательно переквалифицироваться в мою домработницу и получать зарплату за свои хлопоты по хозяйству, или перестать готовить и убирать в квартире. Но подруга говорит, что занимается всем этим с огромным удовольствием, и я ей верю: восторг от домашней пахоты можно успешно изобразить пару-тройку раз, но не годы напролет. Если бы Гуля бросила проституцию и стала домохозяйкой, я оказалась бы очень счастлива, но она не хочет целиком и полностью зависеть от моих прихотей, что вполне разумно. Я не имею привычку выбрасывать на улицу тех, кто мне надоел, однако будущее никому неведомо; уж это-то гастарбайтерша из далекого Казахстана знает лучше многих. Так что все логично, даже если я порой и чувствую себя барыней рядом с подругой.

Закончив ужин, мы закинули грязную посуду в посудомоечную машину и отправились в мою спальню. Там завалились на огромную кровать, и я рассказала Гуле о Сычике. О проблемах, связанных с ним, говорила осторожно, но она и так все поняла. Когда я закончила свою грустную историю, подруга ненадолго задумалась, а потом предложила показать Васе спектакль.

— Какой спектакль? — не поняла я.

— Ну, раз Рубик подумал, что мы с тобой любовницы, — я уже успела рассказать ей об этом, — давай убедим в том же и Васю, — предложила Гуля.

— Гулька, ты гений! — воскликнула я совершенно искренне, однако, обдумав все, помрачнела: — Но тогда и ты под ударом окажешься. Вдруг Вася захочет тебе отомстить.

Она помолчала несколько секунд, потом побледнела, закусила губу и ответила очень твердо:

— Ничего страшного. Ты ради меня рисковала — теперь моя очередь.

Я размышляла еще долго, однако так и не сумела разработать более толковый план действий. Кроме того, мне почему-то казалось, что мои отношения с другой девушкой обидят Васю меньше, чем интрижка с его отцом. Возможно, я и ошибалась, но тогда считала именно так.

Возможно, мы с Айгюль со временем придумали бы нечто более разумное и безопасное, но наши рассуждения прервал звон городского телефона. Я даже не сразу сообразила, что это за звук, поскольку уже многие годы вела все переговоры по мобильнику.

Бедненькая Гуля побледнела как смерть, сжалась, словно от удара, и шарахнулась от телефона. Впрочем, я бы взяла трубку в любом случае, поскольку была почти на сто процентов уверена, что звонят именно мне. Номер абонента не высветился на мониторе телефона, так что оставалась хотя бы тень надежды на то, что я ошибаюсь.

— Добрый вечер! На связи отдел полиции по борьбе с моралью. Вас слушает специальный агент Вертихвостова, — отчеканила я.

— Ну наконец-то! Очень рад, что ты вернулась. Добрый вечер, Ника. Я скучал.

Я выматерилась про себя. Что ж, обычно случается самое вероятное событие, и переживать из-за этого глупо.

— Добрый вечер, Вася. Почему ты не выполнил мою просьбу?! Я ведь просила подождать два месяца, а ты…

— Я не мог ждать, — ответил он спокойно, и эта сдержанность пугала сильнее, чем самый громкий крик. — Соскучился.

— Скука — не повод издеваться над ни в чем не повинными людьми, — отчитала я. — Ты совсем затерроризировал Гулю. Она решила, что ты маньяк. Полицию хотела вызвать. До сих пор трясется от страха.

— Ничего, другие жильцы вызвали, — похоже, его это даже веселило. — Я показал ментам паспорт, объяснил, кто я, сказал, что ничего плохого не делаю и не намерен, — и меня отпустили. Так что Гюльнара Каримбековна зря беспокоилась. Кстати, — спросил Сычик после недолгого молчания, — а вы с ней в каких отношениях?

Блин, и этот туда же!

— Мы с Гюльнарой Каримбековной женаты, — ответила я злорадно.

— Д-да? — его голос дрогнул, и на секунду я поверила, что мой вежливый ухажер не станет мешать чужому счастью и благородно отойдет в сторону. Но в следующий миг он решительно отчеканил: — Не верю!

— Господин Станиславский, — пропела я, — если вы раздобыли номер моего городского телефона и выяснили имя-отчество Гули, то наверняка уже узнали, чем я зарабатываю на жизнь. Поверь, девушки нашей профессии способны на то, что ты даже вообразить не можешь.

— В этом-то я как раз не сомневаюсь, — Сычик горько рассмеялся. — Но тут дело в другом. Если бы вы с Гулей были семьей, ты бы не вела себя так во время круиза. То есть, может, и вела бы, — быстро поправился он, — но не выглядела настолько одинокой и несчастной. Нет у тебя близкого человека, нет семьи, это понял даже такой тупой кретин, как я.

Чего-чего?!

— Ты совсем с катушек слетел?! У меня все в полном порядке, слышишь?! И никакая я не одинокая и не несчастная! Это ты «мыльных опер» в детстве пересмотрел и дурацких книг начитался!

— Хорошо, будь по-твоему, — легко согласился он, и я снова насторожилась. — Но, раз уж у тебя все замечательно, может, встретишься со мной? Поговорим, подумаем…

— Васенька, — отчеканила я, — во время круиза я была в отпуске, а сейчас мое время стоит дорого. Ты знаешь мой обычный тариф?

— Да, — твердо ответил он, и по спине у меня потек холодный пот. — Готов оплатить, как за особые услуги, по двойной ставке пару часов разговора в ресторане. Выбирай, какой тебе нравится. Ужин в ресторане — это ведь и вправду особые услуги…

Я ненадолго задумалась. Конечно, можно было и отказать — но тогда Вася снова явится к дверям нашей квартиры и проведет тут ночь. Нет уж, этот узел нужно разрубать одним ударом.

— Встретимся мы в… — я назвала ближайший к своему дому ресторан дешевой сети фастфуда. — Через час тебя устроит? И радуйся: по воскресеньям за совместное посещение ресторана я деньги с клиентов не беру. Тебе повезло!

— Хорошо. Жду тебя через час в рассаднике вредной еды. До встречи!

Послышались гудки. Ругнувшись про себя, я положила трубку и направилась к платяному шкафу.

— Ну как? — спросила Гуля осторожно. — Не проканало?

— Он вообще маньяк, — мрачно ответила я, но, увидев испуг подруги, поспешно уточнила: — Не в том плане, что убийца, а в том, что не желает замечать реальность. Живет в выдуманном мире, а это опасно.

Гуля ненадолго задумалась, а потом кивнула:

— Да, понимаю. Это и вправду опасно. Я вот тоже верила, что продавщиц для московского рынка дешевле и проще всего найти в Казахстане… — она помолчала, а потом тревожно спросила: — Может, все же позвонить Станиславу Дмитриевичу?

— Не надо. Пока все под контролем, — заверила я. — Звони, только если не вернусь через три часа и не предупрежу тебя по телефону, что задержусь.

Подруга решительно кивнула. Я отодвинула дверь шкафа и задумалась, что надеть на встречу.

К счастью, хотя бы этот вопрос решился с полпинка. Дождь закончился; на улице пасмурно, но тепло. Вася отчаянно нуждается в прививке реальности — он получит ее немедленно. Так что я выбрала свои самые старомодные джинсы, футболку, по которой было совершенно незаметно, что пошили ее в брендовой фирме, и неказистые, хоть и очень удобные кроссовки. Краситься не стала — вдруг, увидев меня без штукатурки, Сычик сразу же разочаруется? Волосы забрала в хвост, скрепив его дешевой заколкой кошмарного вида, принадлежащей Гуле. К ВИП-клиентам она нередко ездит в моих шмотках — настало время вернуть должок… Осмотрев себя в зеркале, я осталась вполне довольна: на такое чучело ни один мужик не посмотрит дважды.

Подруга проводила меня до двери и пожелала удачи. Я была очень благодарна Гуле за поддержку, поскольку сейчас ну просто до зарезу нуждалась в каком-никаком везении.

Фастфудовскую тошниловку я выбрала не случайно. Ненавижу дорогие рестораны: туда я хожу исключительно с клиентами. Причем, по моим наблюдениям, именно те мужики, которые старательно угощают меня перед сексом всевозможными деликатесами, в постели обычно требуют чего-то особенно мерзкого. Похоже, этот безусловный рефлекс идет из доисторических времен: накормил самку — значит, имеешь право сделать с ней все, что угодно, ты теперь для тупой бабы царь и бог.

От фастфуда я отнюдь не в восторге, но тошниловки хотя бы не навевают мерзких воспоминаний. А есть там я не собиралась: на завтрак Гуля планировала приготовить что-то особенное, так зачем аппетит перебивать? Разве что воду заказать или любимый с детства молочный коктейль — после командировки можно себе это позволить.

В общем, покидала я свою квартиру во вполне боевом настроении. Однако чем ближе подходила к забегаловке, тем тяжелее становилось на душе, тем медленнее шли ноги, тем сильнее хотелось развернуться и убежать, словно в тошниловке меня ждал не безобидный Вася, а что-то… мерзкое? Страшное? Опасное? Я этого не знала, но почти физически ощущала категорическое нежелание встречаться сегодня с Сычиком. На всякий случай осторожно осмотрелась — этому нас тоже учили в школе моделей, — но слежки не обнаружила и немного успокоилась.

Остановилась прямо посреди улицы — и через несколько минут взяла себя в руки, выбросив из головы глупые страхи и тревоги. Это лишь усталость, вот и все. А проблемы лучше не откладывать в долгий ящик. Нужно решать их как можно скорее, чем я и занимаюсь. Остальное — бабья глупость.

После вправления мозгов на место идти стало легче, но все равно непросто. Я оглядывалась буквально на каждом шагу, словно в любую минуту на меня мог обрушиться удар. К счастью, ничего подобного не произошло, и до забегаловки удалось добраться без приключений.

Как и предполагала, Вася уже ждал меня — разумеется, за самым лучшим столиком. Оделся так, словно я заранее предупредила, какие шмотки надену на встречу, — в майку, джинсы и кроссовки. Разумеется, прикид Сычика стоил гораздо дороже моего, но стиль совпадал идеально.

Как ни странно, Васенька узнал меня сразу, хотя такой чумичкой увидел впервые. К сожалению, он не убежал прочь с криками отвращения, а радостно улыбнулся и сказал:

— Привет! Что тебе заказать? Никогда тут не был; не знаю, что здесь есть приличного.

— Закажи фазана в трюфелях и «Вдову Клико», — сказала я, усаживаясь, а потом, не выдержав, ехидно спросила: — Ну и как я тебе в формате а-натюрель?

В первый миг Сычик не понял, а потом догадался и снова улыбнулся:

— Прекрасно! Тебе идет неформальный стиль.

Да, действительно самый настоящий маньяк! И как такое лечить прикажете?

Тем временем Вася начал озираться по сторонам, явно что-то выглядывая.

— Что ты ищешь? — с усмешкой поинтересовалась я, уже догадавшись, в чем дело.

— Официанта. Нам почему-то до сих пор не принесли меню.

— Да, Васенька, ты, похоже, и впрямь далек от народа… — продолжала издеваться я. — Меню в таких заведениях висит вон там, над кассой. Снять его оттуда и принести тебе будет затруднительно. Да и некому. Официантов тут нет. А еду берут сами, все там же, и сразу платят в кассу…

— Да? — похоже, для него это действительно стало откровением. — Хорошо… И что тебе взять?

— Просто воды. Негазированной.

— Хорошо… — растерянно повторил он, поднялся и отправился к кассе. Интересно, он когда-нибудь до этого стоял в очереди? Думаю, разве что где-нибудь в аэропорту…

Наконец Вася вернулся с подносом. Неловко плюхнул его на стол, уселся, набрал в грудь побольше воздуха и проникновенно начал:

— Ника! Пожалуйста, извини меня за то, что я не выполнил твою просьбу и начал разыскивать тебя сразу после того, как мы расстались. Но я не мог иначе, понимаешь?! Я люблю тебя и… — он сглотнул, — предлагаю тебе руку и сердце…

Затем Сычик достал из кармана джинсов небольшую коробочку и протянул мне.

Это стало последней каплей. Нет, ну каков дебил?! Хоть делай фотку и выкладывай у себя с комментарием: «Я сказала „нет!“». А что, от этих сладеньких «я сказала „да“» уже тошнит.

— Васенька, я тебя выслушала, — заговорила я тем временем. — А теперь, пожалуйста, помолчи и выслушай меня. Я… очень благодарна за предложение руки и сердца — мне его сделали впервые. Уважаю и ценю твои чувства, поверь. Проблема у тебя только одна, но серьезная — ты живешь в мире своих фантазий, не имеющих никакого отношения к реальной жизни. Поэтому ответь только на один вопрос: как к твоему браку с девушкой из эскорт-услуг отнесется отец?

Вася чуть смутился:

— Я… с ним еще не говорил об этом. Думаю, батя вряд ли обрадуется. Но для него, сильно подозреваю, недостойной невесткой оказалась бы даже британская принцесса. А я все продумал. Если отец заартачится — уйду из дома. Наймусь на работу на полставки, меня многие приглашают. Будем снимать квартиру, пусть не самую большую и далеко от центра, но нашу. Машину, конечно, придется оставить отцу, — Сычик заметно погрустнел, — но миллионы людей ездят на работу на метро — и ничего, живы. Я тоже смогу. Моей зарплаты хватит пусть не на богатую, но на вполне приличную жизнь для нас обоих. А когда закончу учебу, начну искать настоящую работу. С таким дипломом все пути открыты.

Я с трудом подавила истерический смех и очень серьезно спросила:

— Васенька, а почему ты так уверен, что хоть кто-то из работодателей, столь усердно зазывающих тебя сейчас, не изменит свое решение, когда о вашей ссоре с отцом станет всем известно?

— Что ты имеешь в виду? — удивился он.

Нет, это не Сычик, а Теленок!

— Видишь ли, Васенька, — шелковым голосом пояснила я, — большинство людей, желающих нанять тебя на работу, привлекают не твои восхитительные способности к управлению, а возможность через тебя наладить неформальные контакты с твоим влиятельным отцом. Поссорившись с ним, ты станешь никому не интересен.

— Что ты говоришь?! — Сычик покраснел до слез. — Неужели ты совсем в меня не веришь?!

Я почувствовала, что уже начинаю уставать от этого разговора.

— Дело тут не в моей вере, Васенька. Просто, в отличие от тебя, я знаю жизнь. Поверь, сын влиятельного человека нужен большинству людей не сам по себе, а как ступенька к отцу.

— Быть не может! Ты просто не знаешь тех, кто меня звал! Они настоящие люди, а не карьеристы!

— Хорошо, начнем сначала, — вздохнула я. — Возьмем твоих друзей, а именно Борова и его шавок. Как, по-твоему, сколько человек из этой компашки продолжат общаться с тобой, когда ты останешься на одной — точнее, на половинной — зарплате?

Вася ненадолго задумался и покраснел, а потом выпалил:

— Да при чем тут Боров? Я говорю о своих будущих работодателях. Еще раз повторяю: те, кто меня приглашал, настоящие люди!

— Они очень старались тебе таковыми показаться, — продолжала втолковывать я, — и блестяще справились с этой задачей, поскольку гораздо старше и опытнее тебя… Ну хорошо, допустим, из дюжины потенциальных работодателей найдется один настоящий мужик, который рискнет нанять тебя даже после ссоры с отцом. Но ты уверен, что он не изменит свое решение, когда узнает, что ты женился на шлюхе?

— Моя личная жизнь — мое личное дело! — Сычик аж задохнулся от бешенства. — Она никого не касается!

— Да, не касается — если ты пашешь на заводе, вкалываешь на рынке или водишь автобус. Но чем выше должность, которую ты занимаешь, тем больше внимания к твоей личной жизни, и это вполне разумно. Даже отец вряд ли помог бы тебе сделать карьеру, если бы ты женился на шлюхе. А уж без него да со мной в качестве супруги ты сразу пойдешь на дно.

— Ты ошибаешься! — Сычик повысил голос, и на нас уже стали оглядываться. — Никого не касается моя личная жизнь! А в твоей профессии нет ничего дурного! На дворе не девятнадцатый век, а двадцать первый! Секс больше не считают грехом!

Я не знала, чего мне больше хочется — засмеяться или заплакать. Но приходилось отвечать спокойно и серьезно:

— Тише, Васенька, не кричи. И дело не в греховности или безгрешности моей профессии, а во мне самой. Точнее — в том, что я предлагаю миру.

— Ты, — Сычик покраснел, — предлагаешь миру очень важную и нужную вещь. Ты как психолог, как врач, как тренер, только в другой области. Ничего аморального в этом нет! Ты помогаешь людям преодолеть комплексы и увидеть красоту мира…

— Не совсем так, — не выдержала я. — Большинству клиентов я служу чем-то вроде боксерской груши. С моей помощью можно сбросить напряжение и осуществить фантазии, которые, скорее всего, оскорбят обычных женщин. Бывают и более тяжелые случаи; к счастью, многим проще оплатить лечение шлюхи, чем отвечать в полиции за побои и издевательства.

На миг Вася нахмурился, но потом его глаза снова зажглись фанатичным блеском:

— Вот именно! Ты когда-нибудь подсчитывала, скольких женщин спасла от побоев и унижений?! Ты даешь мужчинам возможность не причинять зло беззащитным и слабым.

— Да, я работаю чем-то вроде сливного бачка, — губы сами собой расплылись в горькой ухмылке. — И… я часто думаю о женщинах, которых спасла от страшной судьбы, — утешаюсь так, когда… становится совсем хреново. Но это не отменяет главного — того, что я…

— Отменяет! — торжественно провозгласил Сычик. — То, что ты делаешь, — не порок и не мерзость, а необходимая в нашем обществе работа. Неприятная, грязная — согласен. Но без тебя и таких, как ты, зла в мире было бы гораздо больше.

— Мне тоже так кажется, — вздохнула я. — Но имела в виду я совсем другое. Да, шлюхи тоже нужны обществу, как и система канализации. Наша проблема не в том, что мы делаем, а в том, что предлагаем людям.

— Вы предлагаете миру добро! Ни одна так называемая приличная девушка не сумела мне помочь, а ты смогла!

Вот как тут не поставить хэштеги вроде #осторожно_патетика#шлюха_спешит_на_помощь.

Я покачала головой.

— Спорить не стану, но уважать меня за то, что я делаю, все равно не стоит.

— Ты ошибаешься! Ты удивительная! Ты…

Но я не дала ему закончить.

— Вася, выслушай. Главное не то, что я делаю, а то, что способна предложить миру, — было довольно странно проговаривать вслух то, о чем думала много лет. — Вот сейчас мы с тобой сидим в забегаловке. Ты пьешь кофе из бумажного стакана, я — воду из пластиковой бутылки. Бумагу, пластик, фастфуд и многое другое придумали люди, которые смогли предложить миру свой интеллект. Этим людям было непросто. Они много лет потратили на образование, потом невероятными усилиями разума совершали удивительные научные открытия, затем долго боролись с неверием скептиков — но все-таки победили. Имена великих ученых известны немногим: не уважает человечество своих благодетелей. Но спроси любого — каждый скажет, что изобретатели бумаги, пластика, фастфуда и прочих вещей, облегчающих нашу жизнь, круты по самое не балуйся.

— Но, Ника…

— Пожалуйста, не перебивай. Девушка за соседним столом читает бумажную книгу — надо же, а я думала, что все поголовно перешли на читалки и айподы. Эта книга написана почти сто лет назад, но она все еще нужна и интересна людям. Из динамика звучит песня — ее сочинили тридцать лет назад, но она по-прежнему на слуху, причем не только у тех, кому сейчас пятьдесят, но и у нашего поколения. Писатели, поэты, композиторы, художники, режиссеры, актеры предложили миру свой талант. Этим людям тоже приходилось непросто: они боролись и с запретами, и с безденежьем, и со скептиками, но выстояли и победили, подарив миру очень много красоты и счастья. Имена по-настоящему талантливых творцов знают если не все, то многие, а гениев помнят и много веков спустя после смерти.

— Ника, я не понимаю…

— Ты все уже понял, Вася. Есть и простые люди, не обремененные талантами, — работяги. Одни предлагают миру знания, другие — умения, третьи, как вон та девушка, что убирает со столов, — физическую работу и выносливость. Это уже не столь почетно, но вполне уважаемо. А вот шлюхи, даже такие дорогие и умелые, как я, способны предложить миру лишь одно — свое тело. Ничего больше — только тело. Представительницы древнейшей профессии презираемы обществом не потому, что аморальны, а потому, что не имеют ни ума, ни талантов, ни знаний, ни умений — или боятся их использовать. А еще потому, что слишком ленивы для того, чтобы предложить миру свою силу. Вот и все, Васенька. Никакого ханжества, никакого бессердечия. Если у человека нет ни ума, ни таланта, ни знаний, ни умений, ни физических сил — только лишь здоровое и красивое тело, полученное при рождении, — это человек второго сорта по сравнению с остальными. Все по-честному.

— Ты не права, Ника, — его голос дрогнул.

— Права. И ты это прекрасно понимаешь. Я ведь торгую собой не потому, что иначе умерла бы от голода, и не потому, что мне грозили смертью за непослушание. Нет, у меня был шанс предложить миру что-то еще помимо сисек и жопы, и никто бы меня за это не наказал. Но я струсила — предпочла плыть по течению. А трусость подобного масштаба не может остаться безнаказанной. Таков закон жизни.

Сычик надолго задумался, а потом вдруг просветлел и горячо заговорил:

— Ника, я понимаю, что ты хочешь сказать. Но ты слишком строга к себе! У тебя есть и ум, и талант, и доброта — просто когда-то тебе не хватило веры в себя. Никогда не поздно начать жизнь сначала, бросить вызов судьбе, даже в восемьдесят лет! А тебе ведь не восемьдесят, всего двадцать шесть. Ты поверила в меня, подарила мне шанс на счастье. Так поверь сейчас мне! Я помогу тебе начать новую жизнь так же, как ты помогла мне. Долг платежом красен.

А вот тут хэштеги #банальность#добрый_самаритянин#евангелие_от_сычика.

Пока циничная часть моей натуры отпускала это ехидное замечание, романтичная, загнанная в угол, но, оказывается, недобитая, робко подняла голову. Так вот, значит, как сбывается мечта всех Настасий Филипповн — мечта о человеке, который придет и скажет: «Я вас люблю. Вы ни в чем не виноваты!»

Врать не стану: на миг я почти поверила в невозможное. Но потом реальность снова вступила в свои права. Я проглотила комок в горле и спокойно ответила:

— Васенька, ты ошибаешься, причем сразу по двум причинам. Во-первых, душа, как и все остальное, чахнет, если ее не тренировать. Если ученый перестанет думать о научных проблемах и читать литературу по специальности, он не совершит больше открытий. Если человек искусства прекратит снимать кино, играть роли, рисовать картины, сочинять романы, рассказы, стихи и музыку, он иссякнет как творец. Если спортсмен забросит тренировки, у него атрофируются мышцы. С душой дела обстоят точно так же. Вполне возможно, когда-то у меня были какие-то положительные качества и даже таланты, но много лет я использую все это лишь в качестве наполнителя для лифчика и особо нежных прокладок с крылышками. Теперь моя душа больше ни на что другое не годится.

Как по мне, так этот разговор уже давно можно было закончить — все равно ходим по кругу. Но Вася все никак не мог успокоиться и продолжал с возрастающим пафосом:

— Ты ошибаешься, Ника! Я лучше знаю тебя, чем ты сама! Поверь, у тебя хватит сил возродиться!

Мне оставалось только вздохнуть.

— Видишь ли, Вася, ты не прав: я с собой все-таки гораздо дольше знакома. А что касается возрождения — тут-то и вступает в силу вторая причина. Может быть, настоящая любовь и заставила бы меня перетряхнуть нижнее белье в поисках того, что еще осталось от моей души. Но я не люблю тебя, Вася. Совсем. Более того — отношусь к тебе как к брату, а не как к возлюбленному. Это, наверное, странно после всего, что мы вытворяли на теплоходе, но что есть, то есть. Похоже, что я совсем уже не могу любить. Разучилась. Истерла душу до полного ее исчезновения, вот и все.

Мне показалось, что Сычик сейчас заплачет, но он справился с собой. Закусил губу, помолчал немного и горько сказал:

— Это я во всем виноват. Отец абсолютно прав: я полное ничтожество. Даже любимой девушке помочь не могу.

— Твой отец ошибается, Вася! — мне вдруг стало очень страшно за него. Не дай Бог еще выйдет из забегаловки и наложит на себя руки, с него станется. — Ты замечательный парень — умный, добрый, веселый. Просто тебе немного не хватает веры в себя. Ты гораздо лучше, умнее и сильнее, чем сам считаешь. Поверь моему опыту, он у меня есть!

Слушая меня, Сычик сначала еще больше помрачнел, а потом вдруг оживился:

— То есть ты веришь, что я смогу стать лучше, если постараюсь?

— Конечно! — ответила я абсолютно искренне. — Ты и сейчас очень хорош, и добьешься многого, если поймешь, что это тебе по силам.

— И… — он багрово покраснел, — ты сможешь полюбить меня, если я стану таким, каким ты хочешь меня видеть?

Я, как и большинство современных людей, склонна к бытовому шаманизму — в Бога не очень верю, но надеюсь, что там наверху что-то есть. И сейчас молча вознесла этому «чему-то» благодарственную молитву за то, что Васенька дал нам обоим шанс выпутаться из очень неприятной ситуации почти без потерь:

— Я не могу сказать «да», — ответила я очень мягко. — Я ведь не знаю, каким ты станешь через несколько лет. Но и ответить отказом тоже не могу — по той же самой причине.

— То есть ты согласна дать мне шанс? — Сычик засиял, как уроненная в пепси-колу монетка.

— Да, согласна. Приходи ко мне через год после окончания учебы — я посмотрю, каким ты станешь, и приму решение.

На миг мне показалось, что Вася сейчас вскочит на ноги и закружится в дикой пляске. Но он все же сдержался и горячо заговорил:

— Я стану именно тем, кто тебе нужен, вот увидишь! Тебе никогда не придется жалеть о своем выборе! Но… — он снова покраснел, — можно ли нам видеться до окончания срока? Хотя бы иногда?

— Раз в полгода, — ответила я твердо, не сомневаясь, что к этому времени Сычик и думать обо мне забудет. Что он понимает под словом «видеться», я решила не уточнять.

— Ты очень добра! — Вася засиял еще ярче. — Отсчет пойдет со дня нашего знакомства? — осведомился он с надеждой.

— Да. Но при одном условии.

— Каком же?

— Замыкаясь в мечтах о женщине, которая тебе, возможно, и не нужна, — не перебивай меня, а выслушай до конца! — ты сильно обеднишь свою жизнь и не станешь тем, кем мог бы стать. Поэтому, пока идет время ожидания, веди себя естественно, хорошо? Общайся с друзьями и обязательно — слышишь?! — обязательно ухаживай за девушками, которые тебе понравятся. Только так ты поймешь, действительно ли я тебе необходима.

Сычик нахмурился, но кивнул:

— Ладно! Если девушка мне действительно понравится. А ты… — его голос дрогнул.

— Я продолжу заниматься тем же, чем и раньше, — ответила я твердо. — Иных средств к существованию у меня нет, а пока что я тебя еще не люблю.

— Но я мог бы тебе помочь день…

— Нет, Васенька, — отрезала я. — У шлюх тоже есть свои принципы. Ты уже не клиент, а у обычных знакомых я деньги просто так не беру.

Типа тут можно ставить хэштег #честная_шлюха. На самом деле мои принципы гораздо более гибки, чем я сказала Сычику. Но собственных средств у него нет, а Студнев-пер наверняка быстро заинтересуется, где и как его кровиночка тратит такие огроменные деньжищи. От проблем я вроде бы только что избавилась — так зачем создавать новые?

— Я тебя понимаю, — Васенька кивнул так серьезно, что я чуть не расхохоталась. — Но, поверь, тебе недолго осталось торговать собой. Я окончу академию, найду хорошую работу и стану тем, кого ты полюбишь! Вот увидишь.

— Это замечательная перспектива, — я постаралась изо всех сил, чтобы в тоне не прозвучало и намека на издевку.

— Скажи… — он снова смутился, — может, сходим сейчас куда-нибудь? Я знаю один хороший клуб. Отметим наше соглашение…

— Не могу, — ответила я почти честно. — Я после перелета. Устала.

— Ох, какой же я болван! — Сычик хлопнул себя по лбу. — Извини, пожалуйста, за назойливость! Тогда я пойду, ладно? Не хочу тебя больше утомлять.

— Конечно, иди! — я ободряюще улыбнулась. — Отправляйся в свой клуб и погуляй там за нас двоих.

— Хорошо. Спокойной тебе ночи, любимая!

— И тебе спокойной, Васенька.

Он встал и ушел, а я осталась за столиком, не веря своему счастью. Что-то или кто-то — то ли всемогущее «нечто», то ли мой интеллект, который я недооцениваю, а Сычик хвалит, — помогло наилучшим образом решить практически неразрешимую проблему. Вася не будет ко мне приставать в масштабах, способных напугать Студнева-пера, не станет мстить за холодность, а начнет вести жизнь, обычную для парня его возраста и общественного положения. Рано или поздно Сычик встретит девушку своей мечты — хорошую, правильную девушку своего круга — и забудет некую наглую шлюху. А сейчас главное для меня то, что я могу, ничего не опасаясь, вернуться домой и хоть немного пожить там обычной человеческой жизнью, оставив Кошечку в Москве. Ура!..

— Вы уже поели? — спросила подошедшая к столу девица с нагруженным подносом. Я оглянулась — под вечер посетителей в забегаловке прибавилось, и практически все столики оказались заняты.

— Да, уже ухожу.

Я поднялась, размышляя, не прихватить ли с собой чего-нибудь дико вредного, например гамбургеров и картошку фри, но потом решила, что гораздо правильнее будет заказать на завтра Гуле что-нибудь столь же губительное для талии, но домашнее и гораздо более вкусное. Как ни крути, я это заслужила!

Все-таки люди на удивление парадоксальные существа.

Вся человеческая жизнь состоит из перемен. На свет рождается беспомощный младенец, он меняется с каждым прожитым днем — растет, взрослеет, умнеет. Когда человек перестает увеличиваться в размерах, то начинают стремительно меняться обстоятельства его жизни. Парни и девушки вырываются из-под родительской опеки, поступают в вуз или сразу начинают работать, находят друзей, влюбляются, расстаются, создают семью, рожают детей. И все это означает перемены — порой едва заметные, иногда резкие и поразительные.

Однако люди почему-то до безумия боятся изменений — любых, даже к лучшему. Готовы годами терпеть жуткие неудобства — лишь бы не меняться самим и ничего не менять вокруг себя. Я не являюсь исключением из данного правила, что не мешает мне ему удивляться.

Говорят, у китайцев есть проклятие: «Чтоб ты жил в эпоху перемен!» Честно говоря, я много лет считала, что на самом деле его придумал кто-то из советских мастеров художественного слова — созданное иностранцами у нас всегда ценили охотнее, чем отечественное. Но умный человек однажды сообщил мне, что у китайцев действительно есть такое проклятие, просто его перевели не совсем верно. Более точный вариант: «Чтобы в твоей жизни никогда не заканчивались перемены».

Пробивать эту инфу в Сети мне лень, так что не знаю, правду ли сказал умный человек: его ведь никто не обязывал откровенничать со шлюхами. Но, честно говоря, советская версия перевода мне нравится больше. Эпохи перемен могут быть очень разными — от революции тысяча девятьсот семнадцатого года в России до революции хиппи в Америке. Так что однозначно приветствовать эпоху перемен, наверное, не стоит: в итоге можно получить как много хорошего, так и темный ужас. А вот перемены в жизни не заканчиваются никогда. Если это произошло — ты уже умер. По-моему (проверять в Сети мне лень), даже кто-то из китайских философов говорил что-то вроде: «Что не меняется, то мертво». Но большинство людей, включая меня, отчаянно боятся любых новшеств, делая все возможное и невозможное для того, чтобы законсервировать привычный порядок вещей. Если бы это хоть кому-то удалось, мы вполне могли бы по-прежнему питаться лишь сырым мясом, или миллионами умирать от любой эпидемии, или путешествовать исключительно в дилижансах. Уйма нового и полезного появилась за время существования человечества лишь потому, что бесстрашные одиночки находили в себе силы сражаться за перемены!

Увы, большинству людей плевать на многотысячелетний опыт мировой истории. К счастью, жизнь их не слушает: перемены регулярно случаются абсолютно с каждым человеком. Как бы упорно ни прятался он в уютной ракушке, время все равно рано или поздно придет и вытряхнет рака-отшельника на солнышко.

Меня это радует — во всех случаях, когда не касается меня лично. Говорю же, люди — парадоксальные существа, и я не являюсь исключением из данного правила.

Осень наступила словно по расписанию — в середине сентября. Две недели москвичи радовались почти летней погоде — а утром четырнадцатого небо затянули свинцово-серые тучи, плавно обтекавшие громады небоскребов, задул пронизывающий до костей холодный ветер, а на пересохшие газоны пролился ледяной дождь, который через пару часов превратился в ливень.

К этому времени я уже вернулась в Москву из своего любимого гнездышка. Как ни странно, мной снова заинтересовался модельный бизнес. Я участвовала в показах одного из наших лучших модельеров, так что клиенты иного рода получали у Стасика от ворот поворот. Зато моя витрина в Instagram пополнилась новыми превосходными снимками, что повлияло на увеличение количества подписчиков и, соответственно, повысило мой рейтинг в бизнесе.

Отказываясь сейчас от клиентов, я вовсе не впадала в чистоплюйство. Век как модели, так и дорогой шлюхи короток, и мой уже подходил к концу. Наверное, правильнее было бы напоследок оторваться и хватать все, что дают.

Разумеется, я нередко задумывалась, что стану делать, когда выйду в тираж. Об этом, кстати, в свое время размышлял и Эйнштейн модельного бизнеса — основатель нашего агентства — и позаботился о воспитанницах. Помнится, я уже говорила, что нас учили не только тому, что необходимо для высококачественных эскорт-услуг, но и многому другому, согласно нашим интересам и способностям. Поэтому почти все мои выбывшие из бизнеса бывшие однокашницы и коллеги, за редким, может быть, исключением, оставались на плаву. Часть выпускниц нашей школы и после выхода в отставку продолжали службу в той же сфере, но уже не рядовыми исполнительницами, а капитанами и майорами, определяющими стратегию и тактику бизнеса. Предоставление интимных услуг экстра-класса — дело совсем не такое простое, как может показаться на первый взгляд; его организация требует ума, знаний, множества полезных связей и немалых усилий. Так что головастые и небрезгливые дамы с опытом работы всегда будут очень кстати.

Другие возвращались в свои родные города, создавали там школы моделей по образу и подобию альма-матер и принимались аккуратно, но сильно ломать девчонок — так же как когда-то сломали их самих.

Но, разумеется, большинство девушек по завершении карьеры начинали самостоятельную жизнь, не имеющую никакого отношения к школе. Одни поступали в престижные университеты и приобретали востребованные профессии или начинали свой бизнес в иных областях, становились дизайнерами интерьера или одежды, открывали свои бутики или какие-нибудь рекламные агентства. Другие удачно выходили замуж, третьи с особенно крупных гонораров покупали хорошую квартиру в Москве, а то и несколько, сдавали и жили на вырученные деньги где-нибудь за границей. Были и те, кто спивался или подсаживался на иглу, но подобных оказались единицы — тем, кто прошел такую школу жизни, как у нас, уже непросто было сломаться.

Все эти варианты я знала и примеряла на себя, но ни один из них мне по тем или иным причинам не годился. Я не чувствовала в себе желания заниматься бизнесом — никаким. Но менее всего хотела оставаться в сфере секс-услуг. Варианты, связанные с родной школой моделей, агентством, где я работала, и людьми, имеющими к ним хоть какое-то отношение, отпадали в полуфинале. Все это после выхода в отставку я собираюсь забыть как страшный сон. Учеба в вузе меня тоже не особенно привлекала. Ну, хорошо, заплачу я за нее, причем, скорее всего, неоправданно много — а потом? Шансы найти интересную и высокооплачиваемую работу, мягко говоря, невелики, а пахать за копейки на левого дядю нет никакого желания.

Отъезд за границу тоже не вдохновлял. Пусть я и неплохо зарабатывала, но много и тратила, в нашей профессии необходимо постоянно поддерживать товарный вид, а это очень и очень недешево. Сбережения у меня имелись, но на хорошую жизнь на Западе их точно не хватило бы, а Восток меня не привлекает. Да, где-нибудь в Юго-Восточной Азии, особенно в Таиланде, Камбодже, Индонезии, на мои сбережения можно жить совсем неплохо и чувствовать себя королевой — но при этом быть абсолютно чужой для всех местных и совершенно не понимать их. Словно с инопланетянами общаешься! А еще нужно непременно помнить, что услужливые азиаты, которые так приветливо улыбаются и низко кланяются, продадут тебя с потрохами за десять баксов любому, кто захочет заплатить. Винить этих людей я не могу: в странах Азии царит такая жуткая нищета, что, по-моему, местные должны люто ненавидеть всех туристов хотя бы потому, что те каждый день едят досыта. Уж не знаю, как азиаты на самом деле к нам относятся, но спиной к ним я поворачиваться не рискну.

Но еще меньше всех перечисленных выше перспектив меня вдохновляет возможность выйти замуж, особенно за мечту всех российских идиоток — за олигарха. Я слишком хорошо помню Мари — нет, я не хочу сейчас думать о Мари!..

Я не хотела вспоминать о плохом, поскольку и так чувствовала себя крайне неспокойно, хотя причин для этого не наблюдалось. Наоборот, дела шли очень и очень прилично, а Instagram пополнился новой порцией удачных фоток, способных привлечь самых взыскательных клиентов. Но каждый час, каждую минуту, каждую секунду я ожидала чего-то страшного, словно совершила какую-то ошибку и напрочь забыла о ней — например, взяла кредит и не заплатила вовремя или не выключила утюг, убегая утром из дома. Испортившаяся погода усиливала тревогу. Я пыталась понять, что со мной происходит, но не могла. Неужели проблемы с Васей — сейчас уже счастливо разрешившиеся — обострили мой хронический невроз? Я не знала, а времени вырваться к психологу не было.

Через четыре дня после начала непогоды позвонил Стасик и сообщил, что меня хочет видеть один человек, назову его Прохор Пахомыч. Показы у модельера уже близились к завершению, и я решила принять приглашение. Пахомыча я знала давно, и по сравнению с большинством моих клиентов это был золотой дядька — и в смысле щедрости, и в смысле интимных требований.

Пахомыч, как всегда, пригласил меня на свою дачу в Новой Москве и прислал за мной водителя на «Понтиаке». Обожаю эту машинку, похожую на помесь чемодана с бронетранспортером — у нее уютный кожаный салон и хорошо подобранный бар; водитель-ас неразговорчив и любит хорошую музыку. Дача Пахомыча — тоже очень приятное место; дизайн интерьеров старомодный, но без старья и без уклона в «бохаство», всей этой цыганской роскоши позолоты, которую я терпеть не могу. Просто невероятно уютный дом: неяркие тона, приглушенное освещение, удобной мебели ровно столько, сколько нужно, — в общем, самое то для релакса. Пронимает даже шлюху во время исполнения ею служебных обязанностей.

Сам Пахомыч, хоть и перевалил за седьмой десяток, выглядел бодрячком и поддерживал хорошую форму. Он уверял, что его сердце работает как часы; а все остальное, в общем-то, зависит как раз от сердца. Пахомыч медленно заводился, но в силу того, что он уделял должное внимание гигиене, это было почти не противно.

В тот вечер Пахомыч расположился в кабинете. Выбор места встречи заранее извещал меня о настроении клиента. Если он ждал меня в спальне — значит, хотел расслабиться; в гостиной — собирался отпраздновать успех. Свидание в сауне подразумевало быстрый и грубый секс. Встреча в кабинете означала, что у Пахомыча проблемы и сбрасывать напряжение он намерен долго и упорно.

— Проходи, — Пахомыч сидел в кресле во главе длинного стола для переговоров, на котором был сервирован полдник: коньяк, кофейник, выпечка и конфеты. Стояла также хрустальная пепельница с дымящейся в ней гаванской сигарой, которую хозяин время от времени потягивал. — Садись. Тебе коньяк в кофе или…

— Или, — бросила я, усаживаясь в кресло, стоявшее на противоположной стороне стола.

Мне совсем не хотелось хлебать коньяк в начале вечера, но встреча в кабинете подразумевала определенные правила игры. К счастью, рюмочки для коньяка были размером с наперсток. Пахомыч умел отделять игру от реальности, и за это я его особенно уважала.

Принято считать, что богатство развращает, и это действительно так. Все логично: с одной стороны, люди, срубившие много бабла, нередко начинают считать себя особенными и мечтают потратить деньжищи на что-то экстраординарное. К сожалению, очень немногим приходит в голову, например, построить больницу с самым современным оборудованием, или высадить новый лес взамен втихаря проданного китайцам, или вложить средства в исследования талантливого ученого. Все это слишком сложно и требует долгого вникания в суть проблем. А хочется чего-нибудь невероятного, необыкновенного, такого, чтобы р-раз! — и ух!

С другой стороны, если есть спрос — будет и предложение. На контакт с богатенькими буратинами выходят люди, готовые оказывать им абсолютно ненужные (обычно еще и вредные) услуги за безумные деньги. И сразу становится и р-раз, и два, и ух, и эх.

Один буратинка начинает литрами хлестать дорогущее спиртное: виски, коньяк, херес, столетние французские вина. На деньги, которые стоит один эксклюзивный бутылек, могла бы год жить семья в российской провинции.

Другой увлекается азартными играми — и, разумеется, ставит на кон не мелочь, а миллионы. Третий подсаживается на запрещенные мерзости с членовредительством вроде подпольных гладиаторских боев или постановочных изнасилований.

А самое популярное развлечение богатеньких буратинок — разумеется, наркота во всех видах. Организовать ее доставку клиентам сравнительно несложно — конечно же, при условии, что организаторы имеют очень хорошие связи в самых разных слоях общества. И чем больше деревянненький владелец зелененьких употребляет дури, тем больше и больше ее хочет. Конвейер, однако!

Финал буратинок всегда одинаков: заканчиваются либо деньги, либо жизнь. Я понимаю: на Западе немало состоятельных людей живут так же, как и у нас, — практически в прямом смысле сжигая свои миллионы. Знаю и то, что помочь беднякам гораздо сложнее, чем кажется: как ни странно, подарки мы все воспринимаем как должное и испытываем к благодетелям не признательность, а недовольство их скупостью. И не надо говорить, что считать деньги в чужих карманах — дурной тон! Мне это известно не хуже, чем вам. Более того, я очень сомневаюсь, что сумела бы толково распорядиться по-настоящему крупными суммами, если бы получила такую возможность.

Но даже кошке не запрещается смотреть на короля, а уж шлюхе — тем более. И иногда очень больно видеть, как неплохие, в сущности, люди, поймавшие птицу удачи, в прямом и переносном смысле пускают на ветер свои деньги и свою жизнь… Блин, да что такое со мной сегодня? Вроде бы вчера не ела крабов и не пила текилу, а на философию пробило совсем уж неприлично…

Так вот, Пахомыча я очень уважаю за то, что он если и начинал когда-то швырять деньги на ветер, то очень быстро спохватился и вовремя остановился. Такое по силам немногим, поверьте.

А ведь соблазнов всегда хватало. В советские времена Пахомыч служил в Госснабе — ох, и крутая это была контора, судя по его рассказам! В начале девяностых, в отличие от многих коллег, не растерялся, а из грязи Госснаба прыгнул в князи оптово-розничной торговли. Когда рынок постсоветской России насытился товарами, Пахомыч вовремя срубил фишку, переобулся в воздухе и переквалифицировался в принцы банковского дела, а через некоторое время стал настоящим королем инвестиций во всевозможные прибыльные проекты.

Думаю, даже из краткого пересказа этапов жизненного пути Пахомыча видно, насколько нервной всегда была его работа. Наверняка часто хотелось и расслабиться, и оторваться по полной, а желающих помочь с отрывом, разумеется, хватало с избытком. Как Пахомыч не сорвался — для меня загадка. Большинство тех, с кем он начинал, уже давно покойники — убиты братками, умерли от передоза или от болезней, вызванных всевозможными излишествами, — от цирроза печени до СПИДа. А мой сегодняшний клиент жив и практически здоров.

Слабость у него лишь одна. Пахомыч обожает общаться с дорогими шлюхами в точности так, как «цеховик» восьмидесятых годов прошлого века общался бы с девчонками-пэтэушницами. Объясняю для тех, кто не въехал, — как криминальный (других большую часть советской истории в стране не существовало) бизнесмен с девушкой из неблагополучной бедной семьи, учащейся в ПТУ. Других странностей и закидонов у Пахомыча, к счастью, по минимуму.

Меня это вполне устраивает — спасибо перестройке и гласности! В те годы было снято немало фильмов, показавших будничную жизнь первого в мире социалистического государства без прикрас и глянца. Так что можно без малейших проблем выяснить, какой стиль одежды и поведения особенно порадует Пахомыча.

Вот и сейчас я прекрасно знала, что делать.

— Ну, за успех! — произнесла я нараспев, улыбнулась, молодецки опрокинула в себя рюмочку, а потом захихикала:

— Ух ты! Ядреное пойло!

Потом занюхала коньяк рукавом и тряхнула головой так, чтобы застучали висюльки на огромных фиолетовых клипсах из пластика (где я их откопала — это отдельная история). После этого неторопливо встала с кресла, лениво сняла псевдолеопардовый плащик и повесила его на спинку стула, оставшись в черной мини-юбке, сетчатых колготках, туфлях на высоченных каблуках и цветастой кофте с короткими рукавами и огромным вырезом. Макияж, до боли напоминающий боевую раскраску индейцев племени сиу, разумеется, тоже полностью соответствовал образу. Честно говоря, не понимаю, зачем девушки восьмидесятых годов добровольно красились столь жутким образом и надевали на себя этот ужас, но, если верить тогдашним фильмам, все было именно так. Да и Пахомыч явно ловил дикий кайф от моего кошмарного облика.

На ходу сбрасывая туфли, я направилась к большому кожаному дивану и уселась на него, поджав под себя ноги.

Пахомыч затянулся сигарой, очень довольный происходящим.

— Че, совсем достали уроды? — сочувственно спросила я.

Наши с ним кабинетные посиделки всегда начинались с сеанса словесной психотерапии, плавно переходящего в массаж — жесткий, но без нанесения мне телесных повреждений. Когда Пахомыч немного успокаивался, то наваливался на меня как медведь и делал то, ради чего, собственно, и вызывал. Поза не менялась никогда; точнее, для каждого места встречи существовала своя собственная поза, абсолютно неизменная.

— Угу, — ответил он. — Не жизнь, а темный ужас. Никакого просвета. Вообще никакого.

— Че так? — в этом месте мне, согласно имиджу, следовало закурить, что я и сделала. Естественно, не сигару, а ментоловую сигарету. Пэтэушницы восьмидесятых от них были без ума.

— Зажимают, — бросил Пахомыч сквозь зубы, а затем обозвал обидчиков парой нелестных и нецензурных эпитетов.

— Кто посмел тебя обидеть, солнышко? — промурлыкала я с сочувствием, смешанным с удивлением. Ответ я, пожалуй, знала, но правила игры есть правила игры.

— Кто-кто?! Дед Пихто! — рассердился он. — Ты как маленькая, честное слово! Государство родимое зажимает! Кто еще?! Разве не видишь, что творится?

Я пожала плечами:

— Не-а, не вижу. Я девушка простая, в ваших хитростях не разбираюсь.

— Дура ты, Ника, — снисходительно проговорил он. — Думать иногда полезно даже таким, как ты. Если корову без конца доить, какое-то время молока будет хоть залейся, но потом она таки сдохнет.

— Что, ввели этот… как его… прогрессивный налог? — осведомилась я, старательно наморщив лоб.

— Типун тебе на язык! Только этого не хватало!

— Что же тогда? А-а-а! Откаты выросли?

— Холодно! Не угадала! — Вы не поверите, но его действительно занимал этот разговор, он не чувствовал ни фальши, ни идиотизма ситуации. — Наоборот, сейчас затишье какое-то. Большие шишки все важные вопросы перекидывают на потом — велят приходить через неделю или через месяц. А дела стоят! Страшно шаг лишний сделать — вдруг за него-то и спросят?

— Па-анятно. Да, невесело, — я щелчком пальца стряхнула пепел. — Тогда, может, отдых себе устроишь? Съездишь к теплому морю на пару недель, а тут все как раз утрясется.

— Ага! — Пахомыч опять нецензурно выругался. — Уеду на юга, понежусь под солнышком, местных девок потискаю. А когда вернусь — узнаю, что весь бизнес в мое отсутствие отжали!

— М-дя… — я изобразила, что всерьез задумалась. — Слушай, а че ты так за бизнес цепляешься? У тебя денег хватит не только внукам, но и правнукам. Еще останется, чтобы прикупить футбольную команду — победителя Лиги Европы — или лучшую конюшню «Формулы-1». Продай бизнес к чертовой матери и уезжай в Европу. Или в Штаты. Живи в свое удовольствие, отдохни по-человечески.

— Сейчас бизнес за настоящие деньги не продашь, — он скривился. — За бесценок только. А мне жалко! Столько лет в него вбухал, столько сил… И уезжать мне некуда. На Западе уже не развернусь: возраст не тот. Да и правил местных не знаю… А безделье не по мне. Видел, как люди — и очень толковые! — от безделья за месяц спекались. Нет уж! Где родился — там и помру. И будь что будет.

М-дя, если уж Пахомыч заговорил о смерти — ситуация и впрямь кирдык. Ну ниче, на каждый кирдык у нас найдется кое-что с винтом. Тяжелую артиллерию я использовала лишь в самых крайних случаях. Похоже, сейчас время для нее как раз пришло.

— Да, дела, — вздохнула я, затушила сигарету и достала из декольте пластинку жвачки. Шурша изо всех сил, освободила ее от фольги и засунула в рот. Немного пожевала, выпустила пару пузырей и сочувственно произнесла: — Эх, судьба — индейка, а жизнь — копейка! Тоскуешь небось по Госснабу-то? Все тихо-мирно, зарплата огромная, служебный автомобиль, служебная дача, жрачки хоть завались в спецпайках…

— В заказах, — поправил он сурово. — В заказах была жрачка. Действительно, хоть завались: икра черная и красная, балык осетровый и мясной, чай — не грузинский, а индийский, со слоном, самый настоящий! — масло сливочное «Вологодское». Финский плавленый сыр «Виола» в пластиковой коробочке. Шпроты — да не такие, как сейчас, не химические, а по-настоящему копченые. А вот сыр был так себе — даже сегодня в обычном супермаркете в России можно получше найти… Разумеется, такие шикарные заказы не всем продавали, а только тем, кто перед советской властью отличился — госснабовцам, например.

— Кру-уто! — восхищенно пропела я и еще раз чпокнула жвачкой. Но он не повелся.

— Не круто! — отрезал Пахомыч. — Потому и не хочу я туда. В совок то есть. Ты его не застала, вот и не знаешь, что это было. Если совсем коротко — потолок в два шестьдесят пять, а больше ни-ни. Зарплаты, премии, пенсия — все о себе узнаешь в тот день, когда в институт поступаешь. Хочешь режь, хочешь куй — ничего не изменишь. Путь наверх только один — по партийно-комсомольской линии. То есть не совсем, конечно: если ты знаменитый ученый, или спортсмен, или там актер-режиссер, власти могли иногда смотреть сквозь пальцы на твою несоветскую жизненную позицию. Но талантливых людей мало. А что было делать таким, как я? В науках — ноль, в искусстве — ниже ноля, для спорта грыжей не вышел. Вот и приходилось строить из себя идейного комсомольца, верного ленинца — чтоб эта сволочь сгнила в своем хрустальном гробу! Врать друзьям, врать коллегам, врать начальству. Черное называть белым, в упор не замечать очевидного, придуриваться. Себя-то не обманешь, конечно, и такая тоска брала — слов нет никаких. Хотели-то люди тогда того же, что и сейчас, — денег побольше, дом хороший, телок. А заработать можно было только ложью — она позволяла почти безнаказанно воровать у народа. Что делать оставалось? Лгали, воровали — и на богатую жизнь себе и близким зарабатывали. Но тяжело это было — говорить одно, думать другое, делать третье. Многие спивались — и на высоких должностях тоже, — потому что не выдерживали постоянной лжи.

— А сейчас, значит, не воруете? — я не выдержала и ненадолго вышла из образа. — Чисты аки ангелы?

— Воруем, — сквозь зубы ответил он. — Но тут два смягчающих обстоятельства имеются. Во-первых, изменить ситуацию несложно. Если бы нас правильным, а не грабительским налогом обложили плюс всех проверяющих надзирателей послали к ядрене матрене — государство бы гораздо больше денег с бизнеса получало, чем сейчас. Но чиновникам выгоднее непомерными налогами всех предпринимателей в тень загнать, а потом с них взятки стричь себе в карман. Придут во власть нормальные люди — дело живо поправится.

— Да где ж таких найти, — вздохнула я.

— Проблема, согласен, — вздохнул и Пахомыч. — Если рулить станет человек кристально чистый — его жулики живо вокруг пальца обведут. А если новый рулевой хоть в чем-то слабину даст и от честности отойдет — быстро во взятки втянется и все станет как прежде. Но в других странах как-то наладили дело! И не расстреливали никого особо. Просто изменили правила игры — и жизнь стала нормальная. Значит, и у нас такое возможно. Не настолько это жуткие перемены, чтобы от них страна развалилась, как в девяносто первом.

— А второе смягчающее обстоятельство? — Я даже жевать забыла, так мне стало интересно.

— Второе… — он улыбнулся. — Ты, Никушка, восьмидесятые и начало девяностых только по фильмам знаешь, а привыкла совсем к иному. Даже вообразить не можешь, что это такое, когда в продуктовом магазине прямо на полу торгового зала с октября по апрель огромная непросыхающая лужа воняет, и никто ее не подтирает, потому что всем пофиг. Не знаешь, что такое очереди за дефицитом через весь магазин. Сколько же времени в них бабы теряли, сколько сил и нервов! И крики эти вечные: «Вас тут не стояло! Я ветеран, мне без очереди! Отпускаем только по килограмму в одни руки: товар заканчивается!» Сейчас многие ругают наши контрсанкции; говорят, полки магазинов опустели. Поверь, Никушка: если бы в любой сегодняшний супермаркет зашел советский человек — не только работяга, но и госснабовец, — то в обморок бы упал. От шока. Решил бы, что в раю оказался или в коммунизме. Десятки видов сыров и колбас, свежее мясо и рыба, икра, шоколад, конфеты, фрукты — причем не только яблоки, но и бананы с ананасами… И все это без очередей. В советские времена не только на периферии, в Москве даже о таком и не мечтали… И плевать всем было бы, что большая часть нашего нынешнего изобилия — химия сплошная без вкуса и запаха. Главное — есть жрачка в магазе; не надо за ней давиться в очередях, не надо перед продавцами унижаться… — Пахомыч закусил губу, закрыл глаза и немного помолчал, а потом вновь заговорил: — В начале девяностых я одним из первых додумался в Москву бананы возить. Тогда и с мясом, и с маслом, и с молоком проблемы были — а я за бананы взялся. На меня многие как на дурака тогда посмотрели, думали, разорюсь. А фиг им! Покупал в Африке за бесценок, ввозил контрабандой, здесь продавал недорого — ох, как же люди на мои бананы накинулись! Сам много раз видел: идет женщина средних лет, хорошо одетая, или мужик, тоже видный из себя, идут — и видят на улице прилавок с бананами. Подходят как зачарованные; покупают одну штуку или килограмм — сколько зарплата позволяет. И прямо на улице чистят банан и едят с совершенно невозможным выражением лица…

— А че такого? — удивилась я. — И сейчас на улице многие в охотку бананы жуют с удовольствием.

— Не понимаешь ты, Ника, — вздохнул он. — Другое поколение! В Советском Союзе банан на улице съесть было все равно что на Марс слетать. Да, понемногу и тогда в страну завозили и продавали — в основном в Москве и в Питере. Но далеко не каждый день, не на каждой улице и не на каждом лотке! А я исполнил самую заветную мечту детства нескольких поколений советских людей — дал им возможность съесть столько бананов и ананасов, сколько захочется. По сравнению с грехами моими это мелочь, конечно, но и не совсем пустяк все-таки… — Он снова помолчал. — А то, что даже сейчас, при контрсанкциях, полки российских магазинов полны и покупатели в очередях не дерутся, — и есть второе оправдание для нашего воровства. Ненамного сейчас люди лучше живут, чем при совке, совсем ненамного. Но унижаться им теперь приходится гораздо меньше, чем прежде, и это тоже серьезно.

— Тут уж кому как, — я сама удивилась своему гневу, но быстро опомнилась: — Хотя, наверное, все равно многое от человека зависит. Есть люди, которые никакой власти не кланяются. А другие, наоборот, под любого прогнутся. Характер — это судьба.

— Не знаю, — произнес Пахомыч задумчиво. — По-моему, от судьбы тоже немало зависит, хотя и характер не пропьешь. Один даже на самой высокой должности проституткой выглядит, а другая… — он заговорщицки подмигнул мне: — Вот тебя, Ника, я совсем не воспринимаю как… ну, ты понимаешь…

Я вздохнула с облегчением. Похоже, клиент не только перестал думать о смерти, но и вспомнил, зачем, собственно, меня пригласил. Это замечательно!

— Ты совсем не воспринимаешь меня как проститутку? — я очень дружелюбно оскалилась. — Ну да, эскорт — не проституция, вот только назвать то, чем я занимаюсь, можно как угодно, хоть секс-миссией, — суть все равно не изменится.

— Не скажи. Ты в Японии была?

— Не-а. Там в почете бебифейс и большие буфера, а у меня ни того, ни другого.

— Да я не про то! А туристом? Туристкой то есть?

— Не была. Но уже поняла, к чему ты клонишь. О гейшах мне хочешь рассказать?

— Ага. А ты, выходит, о них знаешь.

— Ну, а то, — мне уже давно надоело играть пэтэушницу. — У меня вообще очень широкий кругозор. В школе моделей нам дали прекрасное образование.

— Вот и замечательно! Тогда сама понимаешь: в Японии гейш уважают.

— Ты имеешь в виду не гейш, а ойран, — я снова улыбнулась, а Пахомыч поперхнулся дымом сигары. — Гейши развлекают клиентов всеми возможными способами, кроме секса. А вот ойран делают то же самое, что и гейши, плюс постель. К ойран в Японии относятся намного лучше, чем на Западе к проституткам, но с гораздо меньшим уважением, чем к гейшам…

Пахомыч слушал меня, чуть приоткрыв рот от удивления. Даже про сигару забыл. Я наконец-то опомнилась и одернула себя: мы очень далеко отклонились от обычного сценария наших свиданий, что не есть хорошо. Метка #мыслящая_шлюха почему-то никогда не канает. Ну ладно, главное — клиент перестал думать о смерти. Остальное приложится.

Я начала соображать, как переобуться на ходу, чтобы вновь вернуться к образу тупой пэтэушницы из восьмидесятых, но придумать ничего не успела. У меня зазвонил телефон.

Я молча выругалась: обычно, отправляясь на работу, непременно переключаю мобилку в режим «Без звука», но сегодня забыла. Расслабилась, идиотка несчастная! Ну ладно, будем надеяться, что и в этом случае Пахомыч поведет себя по-человечески, а не по-свински, как большинство моих клиентов…

— Сорри, солнышко, — пропела я, поднялась с дивана и неторопливо направилась к псевдолеопардовому плащику, в кармане которого надрывался мой не вовремя оживший айфон.

Взглянув на экран, я снова выругалась про себя, на сей раз еще заковыристее. Звонил Вася.

В первый миг мне отчаянно захотелось нажать на отбой, но, вспомнив о возможностях Студнева-сына и Студнева-пера, я решила не дразнить гусей.

— Всего минутку, солнышко, — пропела я Пахомычу и нажала на прием: — Служба спасения слушает! На проводе заслуженная спасательница Мадам Найтбатерфляй.

— Веселишься? — голос у Васи был вполне нормальным, но я каким-то шестым чувством поняла, что он пьян, словно ирландец, которого в День святого Патрика случайно закрыли в винном погребе. Есть такая категория людей — по голосу никогда не поймешь, что нарезались до положения риз; похоже, Сычик относится к их числу. — Я тоже развлекаюсь. Покататься решил. Кру-уто!

— И где же ты катаешься? — я сразу насторожилась: тон моего незадачливого кавалера не понравился мне до чрезвычайности. — На американских горках?

— Горки — для слабаков, — заржал Сычик, и вот тут мне стало по-настоящему страшно. — И для нищих. Крутые парни гоняют на собственных тачках! Я сейчас проверяю, дест… дец… действительно ли моя машинка на хорошей трассе даст триста пятьдесят. В данный момент предб… пред… пребываю в поисках хорошей трассы. Но в городе двести уже затопил, так что, похоже, реклама не врет.

В первый миг мне отчаянно захотелось завизжать во весь голос, уподобившись недорезанному поросенку, но я быстро взяла себя в руки. Вопли только раззадорят Сычика: наверняка он их наслушался немало за свою недолгую жизнь. Злость тоже надо вынести за скобки: сейчас Вася способен подчиниться лишь искренней заботе. И твердой руке.

— Слушай меня внимательно, дорогой Вася, — отчеканила я хорошо поставленным голосом обожаемой детьми строгой, но справедливой учительницы начальных классов. — Пьяными в дупель садятся за руль только тупые беспомощные папенькины сынки, ни на что не годные и никому не нужные. Я никогда такого не полюблю, понял?! Если еще любишь меня, если мечтаешь обо мне — немедленно тормози в первом же месте, где это разрешено! Слышишь меня?

— Да брось ты! — ответил он капризно. — Уж и покататься нельзя? Зачем тогда быстрые машинки нужны? А машинка у меня замечательная! Красненькая и очень черного цвета!

В первый миг я решила, что Вася допился до белой горячки, но потом все поняла. Как мне рассказывали, «Феррари» выпускает только красные автомобили, но для особо важных клиентов и за особо крупную сумму иногда делает исключение. И Студнев-пер такое вполне потянет… Но что же делать-то? Ведь Сычик имеет все шансы разбиться в лепешку…

— Вася, выбирай, кто из нас тебе дороже — я или машинка, — я постаралась произнести это как можно более спокойно. — Если машинка — продолжай в том же духе. Но предупреждаю заранее: на твои похороны я не приду. Ненавижу идиотов. А вот если все-таки я, то немедленно сбавь скорость. Иначе мы больше никогда не увидимся.

— Не боись, — Вася вдруг издал странный звук, похожий на всхлип. — Я очень хорошо вожу! И люблю тебя очень. Больше жиз…

— Вася! — заорала я так, что оглохла от собственного вопля. — Остановись немедленно, слышишь?! Стой… — далее последовала цепочка совершенно нецензурных выражений.

На другом конце трубки послышался негромкий стук. Затем ставший очень далеким голос Сычика растерянно пробормотал:

— Блин, телефон уронил! Ничего, сейчас достану…

— НЕТ!!! — заверещала я уже совсем диким воплем.

Через несколько секунд в трубке раздался жуткий грохот. Кажется, его услышал даже Пахомыч.

Вслед за Васей выронила телефон и я. Он совершенно беззвучно упал на мягкий ковер с длинным ворсом, покрывающий пол кабинета. С экрана исчезла фотография Сычика — значит, разговор прервался.

На меня напал какой-то тупой ступор. Я стояла и смотрела на лежащий телефон. Не могла даже руку поднять. Мыслей не осталось.

Из шокового состояния меня вывел Пахомыч:

— Ну? Ты чего застыла? Что у него там?

— Разговор прерван, — ответила я одними губами.

Тут меня затрясло. Я без сил опустилась прямо на ковер.

— Так. Понял, — отчеканил Пахомыч совершенно по-военному. — Где это произошло?

— Не знаю, — пролепетала я. — Он не сказал. Говорил, что в Москве — и все…

Пахомыч открыл ящик стола и достал оттуда дешевый мобильник, не настолько древний, как мой, но тоже отнюдь не последний писк моды. Потом встал. Подошел к моему телефону, поднял его и нажал на какие-то кнопки. На экране высветился список номеров тех, кто мне недавно звонил.

— Его Васей зовут? — спросил Пахомыч деловито.

Я кивнула. Говорить не могла: в горле стоял комок.

— Хо… Понял.

Затем, держа мой телефон в руках, Пахомыч вернулся к столу и набрал чей-то номер на своей мобилке. Соединившись с абонентом, спокойно и уверенно заговорил:

— Андрюха, привет. Извини, что потревожил, но проблема как раз по твоей части. Нет, авария. Вот это я и хочу выяснить. Перед тем как разбиться, водитель разговаривал по телефону. Пожалуйста, пробей звонок. Нет, отключился. Ага, понятно. Диктую номер…

И прочитал список цифр с экрана моего мобильника.

Закончив разговор, подошел ко мне, помог подняться, довел до дивана и уложил туда. Затем вернулся к столу, выдвинул один из его ящиков, достал оттуда металлический стаканчик, протер какой-то тряпкой, наполнил его коньяком и принес мне.

— Андрюха быстро найдет твоего парня, — отчеканил Пахомыч, когда я выпила. — А в таких делах самое главное — оперативная помощь.

Его слова долетели до меня словно издалека. Честно говоря, стакан коньяка я опрокинула в себя впервые — и только сейчас поняла, почему обычно его пьют наперстками. Мне казалось, что я проглотила аэрозольный баллончик и он взорвался у меня внутри. Ощущение то еще. Из глаз полились слезы — точнее, усилились. Только сейчас я поняла, что давно уже плачу.

— Ты… это… в порядок себя приведи, — немного смущенно сказал Пахомыч. — Возможно, тебе в Склиф ехать придется. Димка отвезет.

Аэрозольные баллончики внутри меня продолжали взрываться, и сосредоточиться было трудно. Но я смогла ухватить за хвост главную мысль:

— Но как же… твой заказ? Ты ведь задаток перечислил…

Он достал из ящика стола второй стаканчик, налил коньяк, выпил и пожал плечами:

— Сегодня у тебя настрой неподходящий для наших игрищ. Форс-мажор как он есть. Считай, что нынче в Москве еще один ураган случился, и ты в него попала. Так что никаких проблем!

— А деньги?..

— Считай, что я их тебе подарил. На Восьмое марта.

— Оно через полгода только, — я плыла в воздухе кабинета, словно в прозрачном вязком меду.

— Оно полгода назад было. А я забыл тебе подарок сделать. Вот сейчас и компенсирую…

Сигара в пепельнице успела потухнуть. Пахомыч раскурил ее снова, затянулся и задумчиво сказал:

— Ты же знаешь, я люблю приключения. Не хочу, чтобы такое, как сегодня, хоть с кем-то происходило, но от судьбы ведь не уйдешь. И если ты, отправляясь ко мне, впервые за долгие годы забыла выключить мобилку — это не случайность, понимаешь? Так решили наверху — судя по всему, потому, что я знаком с Андрюхой; это большая шишка в ГИБДД. От меня в данном случае прок был невелик, но я сделал все, что мог. Легче жить, когда знаешь, что хоть кому-то в силах помочь…

— А если все… зря? — К горлу снова подступил комок.

Пахомыч состроил суровую рожу, явно собираясь решительно меня осадить, но тут снова зазвонил телефон. Его телефон. Пахомыч нажал на кнопку приема, а потом — на громкую связь.

— Андрюха, слушаю тебя!

— Ну, Прохор Пахомыч, одну медальку для рая ты уже заработал, — сообщил хриплый голос в трубке. — Если ничего не путаю, за спасение погибающего небесная канцелярия списывает с человека сорок грехов.

— Мне, чтобы со своими грехами расквитаться, нужно спасти дивизию в полном составе, никак не меньше. А сейчас ближе к делу, пожалуйста! Что там случилось-то? Что с пацаном?

— Жив пацан, причем только твоими молитвами. Машина — всмятку. Хрен теперь разберешь, что за марка. Вроде с виду «Феррари», но черная…

— Ага-ага! — закивала я. — Черная «Феррари»!

— А чей это прелестный голосок? — заинтересовался невидимый собеседник.

— Знакомая водителя.

К счастью, меня понемногу отпускало. Очень вовремя: соображать требовалось быстро.

— Перед аварией он именно мне звонил, кретин малолетний… — пояснила я.

— Странно! По голосу, милая девушка, вы ничуть не старше его, — отвечала громкая связь. — Но я вас понимаю: ума этому парню и вправду не хватает. Решил с ветерком прокатиться по новой трассе в Щелково, а там за Балашихой строят участок дороги в восемь полос. На въезде должны были надолбы поставить, но вместо них просто шлагбаумом перегородили. Теперь от этого шлагбаума только щепки остались… Ваш знакомый, похоже, на что-то отвлекся и в отбойник влетел. «Феррари» на обочину вышвырнуло, крутануло пару раз, и все. Очень вовремя! Если бы проехал еще хоть немного вперед — в лепешку бы расшибся. Там неосвещенная техника стоит, труба поперек дороги лежит — для водителя все это верная смерть. Да и бензина в баке почти не осталось — тоже, выходит, повезло…

— Как он? — я вдруг поняла, что сейчас разрыдаюсь, если немедленно не узнаю, что случилось с Сычиком.

— Врачи говорят, жить будет. Хотя… — он осекся. — Вашего знакомого в реанимацию отправили. Честно говоря, я бы с ним местами не поменялся, но в Склифе и не такое собирали. Они там мастера по головолом… тьфу, простите.

— Что вы! — мне стало неловко. — Это я у вас должна прощения просить, что побеспокоила. Огромное вам спасибо за помощь…

Я все же всхлипнула; похоже, взять себя в руки полностью все еще не получалось.

— И от меня тебе спасибо, Андрюха, — включился в разговор Пахомыч. — С меня причитается… Мне тут вискарик интересный подогнали. Будет время — приезжай. Продегустируем.

— Договорились! Ну все, мне пора, — распрощался невидимый собеседник. — Тебе, Пахомыч, позвоню, когда будет время. А вам, милая девушка, счастливо оставаться. Удачи вам и вашему знакомому.

— Девушка? — я рассмеялась, сама толком не понимая почему, и долго не могла успокоиться. — Когда я была девушкой, он носил майорские погоны. Или даже капитанские.

— Зануда ты все-таки, — хмыкнул Пахомыч. — Ну а как ему еще тебя называть? И вообще, хватит тут сопли размазывать. Топай в ванную и приведи себя в порядок. Когда закончишь, Димка отвезет тебя в Склиф.

Я последовала разумному совету, а Пахомыч, прихватив коньяк, последовал за мной.

Присутствие хозяина меня абсолютно не стеснило ни в прямом, ни в переносном смысле. Ванная комната на даче Пахомыча размером несколько превышала российскую малогабаритную квартиру, а уж по сравнению, например, с лондонскими «студиями для холостяков», где у изголовья кровати стоит газовая плита, и вовсе казалась настоящим дворцом. Интерьер новорусской ванной был, прямо скажем, небанальным: помимо всего прочего здесь имелись и сервировочный столик, и небольшой диван. На нем Пахомыч и расположился, пока я приводила себя в порядок.

Отправляться в Склиф совсем уж чумичкой не хотелось, но и вечерний макияж, особенно в стиле восьмидесятых, был абсолютно неуместен. Так что я сначала умылась, а потом принялась наносить на фейс дневной вариант штукатурки. Жуткие клипсы, разумеется, сняла и бережно уложила в сумочку: сейчас такой кошмар не найти даже на провинциальных вещевых рынках. Затем занялась волосами, благо простейшие средства для укладки всегда ношу с собой. Немного времени плюс смекалка — и наимоднейшую тридцать лет назад прическу «я упала с сеновала, тормозила головой» сменила вполне пристойная укладка. Мини-юбка и цветастая кофта с огромным декольте не слишком-то подходили для визита в Склиф в разгар осени, но тут уж ничего нельзя было поделать: деловой костюм на встречу с Пахомычем я, увы, не взяла. Зато запасные колготки беру с собой всегда, так что смогла хотя бы заменить кошмарную сеточку.

Приводя себя в порядок, я старалась двигаться как можно более соблазнительно. Пусть клиент хотя бы полюбуется, раз уж по доброй воле отказался от более ощутимых удовольствий на нынешнюю ночь.

Судя по виду Пахомыча, роль наблюдателя ему, как ни странно, понравилась. Что ж, наверное, это тоже в стиле советских восьмидесятых: по его рассказам, самые соблазнительные красотки тогда раздевались и трахались исключительно на экранах видеомагнитофонов. Так что вдумчивое созерцание полураздетой сексуальной девушки без малейшей возможности вступить с ней в интимный контакт, похоже, напомнило Пахомычу золотые денечки молодости. Вот и хорошо! А то я чувствовала себя динамщицей какой-то, хоть и понимала, что, строго говоря, ни в чем не виновата.

— Выпьем на посошок, — предложил Пахомыч, разливая коньяк по стаканам.

— Мне только немного. Я и так сегодня наконьячилась на годы вперед. Ты же не хочешь, чтобы я пристрастилась к этому делу и стала алкоголичкой? В нашей работе трезвость — норма жизни.

— Все понял, — кивнул он. И поинтересовался — с любопытством и без малейшей неприязни: — Кстати, кем тебе приходится этот Вася?

— Ты только не смейся, — я вздохнула.

— Не буду, — заверил он слишком уж убедительно.

— Вася за мной ухаживает. Хочет, чтобы я вышла за него замуж.

— Ни хрена себе! — смеяться Пахомыч не стал, но удивился сильно. — А он знает, что ты…

— Да. Но все равно хочет жениться.

— Не, ну а че, — он выглядел так, словно только что получил тяжелым мешком по голове. — Времена меняются, люди тоже. Может, для молодых это и взаправду незазорно… А деньги у твоего Васи есть? Собственные в смысле.

— Нет, — я ухмыльнулась. — Ключ от фамильного сейфа находится в руках очень сурового папаши.

— Понятно… — кивнул Пахомыч. — А папаша большая шишка?

— Не то слово.

— А предок в курсе брачных планов твоего женишка? — продолжал расспрашивать он.

— Понятия не имею, — честно ответила я. — Надеюсь, что нет. Но не уверена.

— Дела… — Пахомыч задумался на несколько минут, а потом нахмурился и заговорил, взвешивая каждое слово: — Не обижайся, пожалуйста, Никушка, но дела у тебя не так чтоб очень. Рискуешь сильно. Если Васин папахен на тебя наедет — обращайся ко мне. Помогу, чем смогу.

Я уже открыла рот, собираясь гордо заявить, что волноваться не из-за чего, поскольку мы с Васей эту проблему благополучно разрешили. Но так и застыла каменной гостьей, с безумным запозданием сообразив: то, что очевидно для нас с Сычиком, вовсе не является таковым для Студнева-пера. Даже если сынуля перестал каждую ночь проводить у дверей квартиры мерзкой шлюхи, это вовсе не означает, что он ее напрочь забыл. В подобных обстоятельствах все равно лучше избавиться от источника беспокойства раз и навсегда… Проще говоря, последнее время я, невероятно гордая своим умом и сообразительностью, на самом-то деле ходила по краю пропасти. Но осознала это только сейчас благодаря Пахомычу.

И что же мне делать? Помощи от родной конторы ждать не стоило. Не настолько я важная птица, чтобы ради меня ссориться с таким влиятельным человеком, как старший Студнев. В случае обострения ситуации начальство наверняка предпочтет получить от заказчика моего убийства хорошие отступные и навсегда забудет о досадном инциденте. Контора, где я подвизаюсь с четырнадцати лет, не отличается злопамятством, но и цитаделью гуманизма ее не назовешь…

Меня снова затрясло — в который уже раз за этот проклятый вечер.

Пахомыч смотрел на меня внимательно, дружелюбно и с явным любопытством.

Выйдя наконец из ступора, я прохрипела:

— Спасибо! Но имей в виду: Васин папахен — депутат Анатолий Студнев. Тот самый. Не однофамилец. Боюсь, он тебе не по зубам.

— М-дя, — мой клиент помрачнел, — совсем невесело. Но и я не пальцем деланный, так что обращайся без стеснения, если припечет. Помогу, чем смогу.

— Если совсем припечет — обращусь, — кивнула я.

— Знаешь, что я тебе скажу? — вдруг спросил Пахомыч настолько серьезно, что мне стало очень и очень не по себе. — Похоже, ты пока этого еще не просекла, но несчастье с женишком тебе на руку. Очень на руку!

— То есть как? — я действительно этого не поняла.

— А так, — пояснил клиент. — С Толиком Студневым, отцом твоего кавалера, я лично не знаком, но кое-что о нем слышал. Это очень — очень! — жесткий мужик. Если надо, сожрет всех, кто ему мешает, прожует, выплюнет кости и напрочь забудет о случившемся. И если знает, что его сын за тобой увивается и жениться хочет, то дела твои плохи. Сама понимаешь: такая невестка депутату и бизнесмену ни к чему. Выбить из сына любовь непросто. Значит, нужно решить проблему иначе…

— А это просто, — подхватила я. — Нет человека — нет проблемы.

— Значит, все-таки усекла? — Пахомыч взглянул на меня со смесью удивления и одобрения. — Что ж, соображаешь…

— Но что же мне делать? — спросила я. Странно, но я не чувствовала в ту минуту ни страха, ни отчаяния. Только какое-то отупение. И отстраненность — будто то, о чем мы говорили, не имело ко мне никакого отношения.

— Благодарить Бога за то, что случилось с твоим кадром, — цинично отвечал он, отчего меня слегка передернуло. — Теперь Толику стало не до тебя. И даже наоборот. Если парень очнется и узнает, что тебя больше нет, — это его добить может, понимаешь? Так что, пока он в больничке, Толян с тебя пылинки сдувать станет.

— Господи! — вздохнула я. — Ну почему все так гадостно устроено? Я очень хочу жить — но, видит Бог, не ценой жизни и здоровья других людей! Я — товар отработанный, а у Васеньки вся жизнь впереди. Говорю как на духу — уж лучше бы я, чем он…

К горлу снова подступил комок.

— Это неправильный подход, — осудил Пахомыч. — Во-первых, не спеши хоронить своего Васеньку…

— Ни в коем случае! — заверила я. — Пусть проживет сто лет. Здоровый, крепкий и сильный. Пусть найдет хорошую девушку, женится на ней, пусть у них родятся десять здоровых и счастливых детей…

— Во-вторых, — продолжил Пахомыч строго, — если Васенька настолько сильно тебя любит, что хочет жениться…

— Не меня он любит, а мой образ в своей голове, — устало поправила я. — Но любит его сильно, да.

— Так вот, если парень сильно любит, то он так просто от тебя не отступится, — предупредил мой клиент. — А это значит, что твои проблемы с депутатом Толяном не решились, а только на время отложены. И пока Васеньку латают в Склифе, тебе надо в темпе вальса решить, что делать дальше. Может, быстренько выскочить замуж за другого, если это поможет. Но лучше смотаться как минимум из Москвы, а то и из России. Куда-нибудь подальше…

Я вроде бы и слушала Пахомыча, и даже соглашалась с ним, но думала совсем о другом. Сперва мне казалось, что произошедшее с Васей — просто несчастный случай на почве раздолбайства. Ведь Сычик — обыкновенный новорусский мажор, считающий себя хозяином вселенной. Гонял по городу пьяным на безумной скорости, поскольку не умеет просчитывать последствия своих поступков, за что и поплатился. Но вдруг вспомнилась последняя фраза Васеньки: «Я очень тебя люблю, Ника! Больше жиз…» И подумалось: что, если это было сказано не просто ради красного словца? В последние месяцы я считала себя в безопасности, поскольку не встречалась ни с кем из Студневых, а вот Васенька видел отца каждый день и вполне мог что-то узнать, услышать — или просто почувствовать вещим сердцем влюбленного. При этом хоть как-то повлиять на ситуацию бедняга Сычик был не в состоянии. Даже угроза уйти из дома не подействовала бы на старшего Студнева, наоборот, укрепила бы его стремление поскорее устранить источник неприятностей, то есть меня. Так что несчастный влюбленный Васенька вполне мог прийти к выводу, что способен защитить любимую лишь одним-единственным способом — уйти из жизни самому, чтобы вывести из-под удара меня…

Говорить о своих догадках Пахомычу я не стала. Просто подошла к столику, взяла стакан и выпила. Коньяка там действительно было немного, но мне хватило.

Увидеть московские и подмосковные дороги абсолютно пустыми мы, наверное, сможем, лишь если случится зомби-апокалипсис или ядерная война. Так что, по-моему, лучше принимать пробки как неизбежное зло, расслабляться и получать от них удовольствие. Не стал исключением и этот страшный вечер. От дачи Пахомыча до Склифа мы ехали час с небольшим.

Я понимала, что нужно воспользоваться шансом и поспать: позже времени для этого может и не найтись. Но сна не было ни в одном глазу. Я думала о поступке Сычика и никак не хотела с ним смириться. Глупо, правда? Парень уже все решил и сделал, принес себя в жертву и находился между жизнью и смертью, а я стояла на обочине прошлого и все еще орала: «Не смей!» Идиотизм высшей пробы, но так уж устроены люди. Они обожают перекраивать прошлое — точнее, пытаться, поскольку в реальности это неосуществимо. Можно сколько угодно возмущаться, но минувшее не изменишь. Не потому ли мы так любим данное занятие, что точно знаем: как бы громко ни верещали, все равно не повлияем даже на самую ничтожную малость? А вот настоящее и тем более будущее изменить вполне реально, однако этого мы не делаем, даже когда в силах…

Я опять попробовала заснуть — и снова безуспешно. Вдруг вспомнила свой сон о том, как на американских горках въезжаю в стену, и испугалась до озноба, сама не зная почему. А потом в памяти внезапно всплыли слова гибэдэдэшника Андрея: «Въехал прямо в отбойник…»

И вот тут мне стало по-настоящему жутко. Студневу-перу проще всего было бы убить меня, подстроив автомобильную аварию. Я практически никогда не вожу машину, хотя и умею, но суровый депутат вряд ли расстроился бы, если бы отправил на тот свет не только меня, но и моего шофера. Одну шлюху укокошить или еще и ее водилу — какая разница?

И, судя по всему, мы погибли бы, на полном ходу врезавшись в стену, или в отбойник, или в дерево, или в грузовик — в общем, в какую-то преграду. Отличие от моего сна лишь одно: ехали бы мы не в расписной машинке в парке развлечений, а в самом настоящем автомобиле. Тогда получается, что Вася принял на себя не только мою смерть, но и наиболее вероятный способ, которым бы я погибла?

Меня снова затрясло. Окончательно поехав крышей, я задумалась, почему подсознание, предупреждая меня во сне о смертельной опасности, показало ее в искаженном виде — американскими горками, а не московским или подмосковным шоссе.

Поразмышляв некоторое время о столь таинственных материях, я, к счастью, все же опомнилась и приказала себе не увлекаться дешевой мистикой. Скорее всего, мое подсознание вообще ничего не знало об опасности, а просто сигнализировало, что, с его точки зрения, я живу неправильно и это может привести к весьма жутким последствиям. Вот и все. Никакой мистики.

Похоже, я все-таки уснула, поскольку Диме пришлось трясти меня за плечо, когда машина, наконец, подъехала к бывшему Странноприимному дому. Дима остановился на стоянке и проводил меня в регистратуру.

Признаться, я редко бываю в больницах и представляю их себе в основном по голливудским фильмам и сериалам. Тут все было иначе — никакого снующего туда-сюда персонала, никаких каталок с изувеченными телами и криков «Быстро в операционную!». В помещении почти пусто — все-таки на дворе уже глубокая ночь. Но даже в этот поздний час больница тихо и ровно гудела как работающий механизм. Склиф, похоже, никогда не спал. Здесь отгоняли Смерть от людей — запирали все двери, заваривали все щели, — а она так и норовила проникнуть в малейшую прореху, оставшуюся незамеченной. Эта ежедневная, еженощная, ежеминутная и ежесекундная борьба поражала величием и масштабностью. Если бы я была писателем, то сочиняла бы книги исключительно о подвигах реаниматологов. Спасти человека от неминуемой смерти намного сложнее, чем отнять чужую жизнь, и это заслуживает гораздо большего уважения. Увы, читатели обожают истории об убийцах и истребителях всякой нечисти, а борцы со Смертью интересны очень немногим. Почему так происходит, я не знаю. И нет у меня таланта, чтобы это изменить…

Похоже, я опять впала в какой-то ступор. Когда пришла в себя, обнаружила, что сижу, прислонившись спиной к стене, а Дима склонился надо мной и сообщает:

— Я все выяснил. Василий Анатольевич Студнев сейчас находится в операционной отделения сочетанной травмы. В общем, его оперируют. Доставили в тяжелом состоянии, но прогнозы обнадеживающие…

— А я смогу его увидеть? Когда это все закончится? — с надеждой спросила я, и Дима энергично помотал головой.

— Что вы, конечно нет! Не пустят ни за что. Да и ему не до вас будет, если честно. Пока от наркоза отойдет, пока то да се…

— И что же делать? — растерянно поинтересовалась я.

Дима пожал плечами и присел рядом:

— Ждать. Операция закончится, в регистратуру сообщат о состоянии больного. Правда, когда это случится, неизвестно.

Тут у Димы зазвонил телефон, и я уже по одному его «Алло» догадалась, что это Пахомыч. О чем они говорили, я не поняла: Пахомыча слышно не было, а мой спутник отвечал коротко, в армейском стиле:

— Да. Так. Да. Сделаю.

Закончив разговор, Дима вздохнул и нервно оглянулся по сторонам.

— Что случилось? Новый приказ от начальства? — предположила я.

— Ага, — мрачно кивнул он. — Спозаранку надо будет смотаться в одно место. Так что поспать мне сегодня не светит. Ну, ничего, я привычный.

— Нет, это не дело. Так нельзя! Я сейчас позвоню Пахомычу. Попрошу дать тебе отгул на сутки.

— Не надо, — твердо ответил Дима. — За такие деньги, которые мне платят, можно и недоспать иногда.

— А потом угодить в аварию! — не выдержала я. — Если Пахомыча ничему не научил сегодняшний вечер, то я фишку срубила.

— Все под Богом ходим, — невесело ухмыльнулся Дима. — Я вот с войны живым вернулся. А пока жив, деньги нужны всегда. И с начальством ссориться неохота. Пахомыч еще не из худших.

— Тогда давай так, — этот вариант мне не слишком нравился, но другого выхода я не видела. — Димочка, спасибо огромное за помощь и за поддержку, но дальше я сама справлюсь. Неизвестно, сколько времени здесь проведу, так что, чем торчать тут без дела, отправляйся-ка лучше домой в теплую постельку и поспи хоть пару лишних часов. Я достаточно взрослая девочка, чтобы вызвать себе такси. Не пропаду.

В первый миг у Димы загорелись глаза, но он быстро сник:

— Да ты что! Пахомыч меня живьем сожрет, если узнает.

— А мы ему не скажем, — подмигнула я. — Это будет наша маленькая тайна.

— Шила в мешке не утаишь.

— Если правда все же всплывет — вали все на меня. Я подтвердю… то есть подтвержу.

Дима смотрел на меня с явным недоверием — похоже, размышлял, не задумала ли я какую-нибудь подляну. И молчал.

— Слушай внимательно, дорогуша, — сказала я, начиная терять терпение. — У меня ведь тоже права есть, просто с машиной возиться неохота. И я их не покупала, а честно получила в автошколе. Инструктор нам тысячу раз повторял, что сонный водитель не менее опасен, чем пьяный. Я не хочу приезжать сюда еще и к Пахомычу. Сечешь, бро?

— Секу, сис, — Дима ухмыльнулся, видимо, все же решив, что мне незачем устраивать ему подляны. — Тогда я это…

— Ага, — я тоже попыталась улыбнуться, но вышло как-то не очень. — И это, и то. Да побыстрее! Время-то идет.

— Спасибо, подруга, — он бодро вскочил на ноги. — С меня причитается.

— Покатаешь меня как-нибудь по Москве. Покажешь столицу понаехавшей! — бросила я ему в спину. Но Дима, похоже, меня уже не слышал.

Ждать пришлось долго. Через час или два я все-таки задремала, сидя в неудобной позе, но, к счастью, без всяких снов. Проснулась от шума и голосов — похоже, у дежурных в регистратуре была пересменка. Дав вновь заступившей на вахту сотруднице немного времени, я подошла и поинтересовалась, нет ли новостей о Василии Студневе.

— Прооперировали его ночью, — сообщила дежурная. Как будто я этого не знала!

— И как он, как?

— Состояние стабильное. Сейчас он в ОИТ.

— Где, простите?

— В отделении интенсивной терапии.

— Его можно навестить?

— А вы ему кем приходитесь?

— Совсем недавно была невестой, — ответила я почти честно. — А сейчас молюсь всем богам, чтобы не овдоветь до замужества.

— Сочувствую, — как ни странно, женщина из регистратуры действительно мне сопереживала — и это при такой-то работе! Я только сейчас сообразила, что на мне все еще «маскарадный костюм» из восьмидесятых… Но дежурной было совершенно наплевать, как я одета. Наверняка она навидалась и не такого. — Держитесь. Самое страшное уже позади. Вашему жениху повезло, что ему быстро оказали помощь. Даже полчаса промедления могли бы стоить очень дорого. Так что помолитесь за того, кто вызвал «Скорую».

— Помолюсь, — искренне пообещала я. — За всех, кто оказал ему помощь. И за ментов, и за врачей… Так можно его увидеть?

— Сейчас нет, — отрезала дежурная. — Только когда врач разрешит посещения.

— А когда это будет?

Она неопределенно пожала плечами:

— Звоните…

По-хорошему, мне надо было бы послушаться ее совета и отправиться домой спать.

Лишь оставшись одна в коридоре, я сообразила, что не знаю, куда идти. Впрочем, переживала я недолго, очень вовремя вспомнив, что мне не десять лет, а язык способен довести не только до Киева, но и в гораздо более отдаленные части Земли.

Тут очень кстати в пределах видимости появился совсем молоденький парнишка в белом халате — судя по всему, интерн или студент-практикант, тихий мальчик-зайчик из очень хорошей семьи. Заметив меня, он побледнел, а отвечая на мои вопросы, начал слегка заикаться: короткий белый халатик, наброшенный на меня поверх юбчонки и кофтенки, почти ничего не скрывал. Надеюсь, встреча со мной скрасила зайчику ночное дежурство, тем более что на местности он меня сориентировал абсолютно верно. Хотя, пожалуй, для всех оказалось бы лучше, если бы в поисках Васиной палаты я немного поплутала. Или, наоборот, хуже? Я не знаю.

Перед последним (если верить зайчонку) поворотом к Васиной палате я услышала дикий визг:

— Ты хоть понимаешь, с кем разговариваешь, корова?!

По-моему, истерические нотки в голосе мужчины — это дико асексуально. Если бы кто-то из моих потенциальных клиентов хоть раз так заверещал, я бы, наверное, воспользовалась своим правом на отказ.

Завернув за угол, я увидела источник шума, стоявший ко мне спиной, — и слегонца прифигела. Истерику закатывал не юноша бледный со взором горящим, а здоровенный, похожий на быка мужик за пятьдесят, упакованный очень дорого, но не слишком-то элегантно, если вы понимаете, о чем я. Вопли в исполнении денежного мешка весом почти в центнер выглядели невероятно мерзко: я скромно считаю, что человек, срубивший столько бабла, не имеет права срываться на тех, кому в жизни повезло меньше, но, разумеется, не знаю, как повела себя, если бы оказалась на месте такого вот толстосума.

Собеседница истеричного мужика, немолодая крепкая женщина в белом халате, по виду нянечка или санитарка, стоявшая лицом ко мне, держалась со спокойным достоинством.

— Мне казалось, я разговариваю с воспитанным человеком, — ответила она без малейшего страха или заискивания.

— Ты не понимаешь! — Голос мужика превратился в визг. — Я не просто воспитанный, но и очень влиятельный! Я депутат, кобыла ты безрогая! Я председатель комиссии по…

Я молча выругалась. Блин, не узнала со спины Студнева-пера! Ведь видела же его фотки в Сети, пусть и запечатлевшие совсем иные части тела. И следовало бы сообразить, что отец непременно появится у палаты сына, находящегося между жизнью и смертью. Так что мне сюда приходить не стоило, по крайней мере сейчас, чтобы не нарываться на скандал: старший Студнев наверняка тоже знает, как я выгляжу… Вот ведь дебилка! Это я тут кобыла безрогая, а никак не санитарка. Она-то как раз держалась молодцом — отчеканила абсолютно спокойно, но очень жестко:

— Что вы себе позволяете?! Вы находитесь в реанимации. У себя дома и в Думе командуйте сколько угодно. А здесь пациенты стоят на грани между жизнью и смертью. Поэтому все посетители — хоть президенты, хоть короли, хоть сам Господь Бог — обязаны соблюдать правила больничного распорядка. Я не пущу вас к сыну, пока вы не наденете халат и бахилы.

Я задумалась, что делать. Правильнее всего оказалось бы по-быстрому слинять отсюда, пока меня никто не заметил. Но стук каблуков мог привлечь внимание спорщиков: по закону подлости я начну двигаться именно тогда, когда они оба умолкнут. Поэтому, стараясь действовать абсолютно бесшумно, я вылезла сначала из одной туфли, потом из второй…

— Мне твои бахилы на фиг не сдались! — Студнев-пер верещал так же пронзительно, как самая жуткая из противоугонных систем. — Я по помойкам не шарюсь! И издеваться над собой не позволю! Ты думаешь, я не понимаю, зачем эти ваши дурацкие правила придуманы?! Вы, крысы в белых халатах, так изгаляетесь над обычными людьми, вот и все! А я над собой издеваться не позволю! Мне к сыну нужно! Немедленно!

Я нагнулась, чтобы поднять с пола свои туфли. Бросать их здесь не хотелось: это была очень удобная и дорогая модель.

— Вы же сами сказали, — санитарка хмыкнула, — что вы не обычный человек, а народный депутат. Вот только болезнетворные бактерии живут и на самых народных депутатах — и даже на королях с президентами. Не защищает от них ваш мандат, представьте себе! Тут помогут только белый халат и бахилы. Поэтому, пожалуйста, спуститесь на первый этаж и оденьтесь и обуйтесь там как положено. Потом возвращайтесь, и я проведу вас к сыну… А вы, девушка, не бойтесь! Идите сюда! Вы одеты правильно. Только туфельки с бахилами снова наденьте, ладно? Скажите, кого вы ищете?

Бли-ин! Ой, вот ведь блин блинский! Не успела!.. Я с трудом сдержалась, чтобы не завыть в голос.

Но это было абсолютно бессмысленно, так что я постаралась взять себя в руки. Ничего! Бог не выдаст, свинья не съест! Вдруг Студнев-пер все же не видел мои фотографии? Или меня не узнает? Я ведь сейчас и вправду выгляжу иначе, чем обычно.

— Мне нужно увидеть одного пациента, — произнесла я, стараясь говорить вежливо и уверенно — и как можно дольше тянуть время. — В регистратуре — ах, какая милая женщина там работает! — сказали, что его должны перевести сюда…

— Вы тоже к Студневу? — санитарка ободряюще улыбнулась, а я выматерилась про себя большим петровским загибом. — Вы уже пришли. Осталось буквально два шага по коридору — и все…

Студнев-пер медленно, по-бычьи, развернулся ко мне. Несколько секунд смотрел непонимающе — и я вознесла «чему-то там наверху» благодарственную молитву. А потом багровое, перекошенное яростью лицо исказил настолько дикий гнев, что я просто остолбенела от ужаса. Чести мне это не делает, но что есть, то есть.

Всего два шага — и слоновья туша оказалась рядом со мной. Запястье сдавила железная клешня.

— Это что еще за беспредел?! — завизжал старший Студнев. — Почему к моему сыну не пускают меня, отца, а эту прошмандовку — пожалуйста?!

На самом деле он охарактеризовал меня совсем другим словом — точнее, вся речь депутата представляла собой почти беспрерывный поток мата.

— Прекратите балаган! — рявкнула санитарка негромко, но так, что даже мне стало не по себе. — Мужчина, отпустите девушку и перестаньте вопить. Иначе я вызову полицию.

— Ах ты… — Студнев-пер, развернувшись к санитарке, обложил ее жутким матом, но мою руку из захвата не выпустил, а сама я освободиться не смогла, как ни пыталась. — Ничего, хрычовка старая! Наплачешься еще, меня вспоминая. Но с тобой я потом разберусь, а сейчас займусь этой тварью… — и, обернувшись ко мне, внимательно взглянул в мои глаза.

Только сейчас я поняла, что старший Студнев в дымину пьян. По голосу определить это было невозможно: говорил связно, дикция оставалась нормальной. И спиртным совсем не пахло, и координация движений сохранялась вполне приличная. Но Студнев-пер находился сейчас именно в том состоянии, когда любое море — по колено, горы — по плечо, а наказание за преступление кажется чем-то совершенно нереальным.

Мысли у меня в голове метались, словно обитатели голубятни во время пожара. Напугать старшего Студнева сейчас нереально, доводы рассудка тоже не подействуют. Может, мне на колени упасть? Каяться во всех возможных и невозможных грехах?!. Если бы не Васенька в реанимации, это, вполне вероятно, и сработало бы. Но страх за жизнь сына в сочетании с желанием хоть кому-то отомстить за случившееся наверняка окажутся сильнее стремления показаться милостивым и благородным властелином: реальность всегда побеждает игру. Ох, что же делать-то?!.

— Мужчина, оставьте девушку в покое! — Санитарка, похоже, тоже встревожилась, поскольку решительно подошла к нам и попыталась оторвать Студнева-пера от меня. Куда там! Кулаком свободной руки он ударил ее вроде бы несильно, но женщина отлетела к противоположной стене коридора, врезалась в нее и тихо сползла на пол.

Пока старший Студнев разбирался с санитаркой, я снова попробовала вырваться из железной хватки, но так и не смогла. На миг задумалась, не заорать ли во весь голос, но испугалась, что это спровоцирует в дупель пьяного депутата на еще более агрессивные действия, заставит почувствовать себя всемогущим тираном.

Кроме того, совсем неподалеку лежал Сычик. Конечно, был всего лишь один шанс на миллион, что парень, которого только-только прооперировали, услышит крики о помощи, доносящиеся из коридора. Но рисковать я не могла.

Нейтрализовав санитарку, Студнев-пер окончательно переключился на меня. Отпустил мое запястье, но сбежать не позволил. Схватил за плечи и принялся трясти, вопя:

— Это ты во всем виновата!

Разумеется, крики перемежались отборнейшим матом — точнее, мат сопровождался очень небольшим количеством относительно цензурных слов.

— Если вы и дальше будете так истошно верещать, сын может вас услышать, — продребезжала я, стараясь, чтобы голос звучал решительно и уверенно. — Ему это не пойдет на пользу.

— Ты права, — старший Студнев ухмыльнулся так, что мне стало страшно. — Не будем беспокоить больного.

И ударил меня в живот.

Кажется, в боксе это называется «апперкот». Вот только у нас со Студневым-пером весовые категории отличались как минимум вдвое. В первый миг я даже не осознала, что произошло, — во мне словно бомба взорвалась, залив болью все тело от горла до промежности. Воздух в груди исчез. Я поняла, что сейчас задохнусь. В глазах потемнело. Меня окружили светящиеся разноцветные круги. Потолок куда-то поплыл.

Дальше, наверное, случился какой-то провал в памяти. Следующим, что я увидела, была жуткая рожа, нависшая надо мной. В первый миг я удивилась, почему лежу. Потом все поняла. Попыталась подняться, но не смогла. Попробовала крикнуть — горло не слушалось.

— Сейчас я тебе покажу, гнида, как совращать хороших парней, — почти ласково произнес человек, склонившийся надо мной. Затем поднял кулак для удара, причем метил мне в лицо.

На помощь пришла санитарка — я о ней уже успела забыть. Увы, новая попытка остановить Студнева-старшего оказалась столь же неудачной, как и первая. Он опять отбросил женщину в белом халате к противоположной стене коридора.

Но я получила небольшую передышку — и, как ни странно, успела ею воспользоваться. За считаные секунды сумела подняться — хорошо, что была босиком, в туфлях на шпильках ничего бы не вышло. Затем, не обращая внимания на покачивающийся под ногами пол, бросилась к ближайшей стене и схватила один из стульев, которые там стояли. Хорошо, что они оказались не новомодными пластиковыми, а старыми, похоже, еще советскими, из дерева, очень тяжелыми.

Студнев-пер ничего этого не заметил — отвернувшись от меня, он наблюдал за полетом санитарки. Поэтому удар стулом по голове стал для народного депутата полнейшей неожиданностью.

В первый миг показалось, что мои усилия вообще не возымели никакого результата, словно я сражалась не с человеком, а с роботом. Но через несколько секунд старший Студнев покачнулся, а затем — я с трудом сдержала дикий вопль торжества — медленно осел на пол.

— Спасибо, дочка, — просипела санитарка. — Я все же при исполнении… не могу в полную силу…

— Может, охранника вызовете? — хрипло спросила я. — По мобильнику…

Санитарка задумалась, и я ее понимала. Как бы жутко ни вел себя посетитель, он все-таки депутат. Скандалы сейчас ни к чему даже Склифу.

— Ах вы… — держась за голову и слегка покачиваясь, проревел с пола Студнев-пер, характеризуя нас обеих отборнейшим матом.

— Думать надо, — злорадно ответила я, — причем головой, а не… иными частями тела. А злоупотреблять алкоголем вредно. — Гордо отвернувшись, я обратилась к санитарке: — Так куда мне идти, уважаемая?

— Сейчас ты в ад пойдешь! — Этот рев уже ничем не напоминал человеческую речь.

Я обернулась к старшему Студневу — и поняла, что все гораздо хуже, чем думала.

Есть одна замечательная притча. Я забыла, где ее прочитала много лет назад, но сюжет помню до сих пор в мельчайших подробностях.

Давным-давно в одном прекрасном городе — скажем, в Багдаде — жил один добрый, сильный, смелый и мудрый человек. Все у него было замечательно: здоровье, достаток в доме, жены-красавицы, умные и здоровые дети. Этот человек всегда радовался жизни и бесконечно благодарил судьбу за щедрость.

Но однажды он отправился на базар… Кстати, вы знаете, что такое средневековый багдадский базар? Какая это красота, и роскошь, и щедрость, и изобилие?.. Гуляя там, хочешь снова, и снова, и снова прославлять Жизнь.

Ну так вот, однажды наш во всех отношениях чудесный герой отправился на невообразимо замечательный багдадский базар — однако увидел там не только красоту и роскошь, но и… Смерть. Думаю, вы вполне можете представить, какое впечатление произвела эта встреча на примерного семьянина и успешного бизнесмена. Но трусом он не был, так что поздоровался первым.

— Здравствуй и ты, человек, — ответила Смерть; от ее голоса его пробил озноб. — Странно мне тебя здесь видеть…

Дольше не смог слушать — не хватило сил — и убежал домой. Несколько часов думал, как спастись от Смерти, и наконец сообразил. Поздней ночью купил у соседа лучшего скакуна, затем переоделся в наряд своего вернейшего слуги, простился с женами и детьми — и отбыл в дорогу, не сказав никому, куда отправляется. А уехал наш герой в город Исфаган, тоже прекрасный и славный.

Там багдадец остановился в самом незаметном караван-сарае — не лучшем, но и отнюдь не худшем, — назвавшись хозяину чужим именем. Несколько дней безвылазно сидел в своей комнате, радуясь чудесному спасению. А потом, окончательно успокоившись, отправился на местный базар.

Исфаганский базар был почти так же прекрасен, как багдадский. Человек гулял там, радуясь его красоте, а потом вдруг увидел… Догадайтесь, кого? Да, вы абсолютно правы — Смерть.

— Н-но как же так? — растерялся багдадец. — Ты же сказала…

— Я сказала, что меня очень удивила наша встреча в Багдаде, человек, — ответила Смерть. — Я уже тогда знала, что окончательно свидимся мы лишь через несколько дней, причем не в Багдаде, а в Исфагане. И выглядеть тогда ты будешь несколько иначе, чем во время нашей первой встречи, — именно так, как сейчас…

Эту историю я вспомнила в тот миг, когда повернулась к Студневу-перу — и увидела свою Смерть.

Она оказалась совсем не такой, как ее описывают другие. Моя Смерть состояла из острых углов и теней, она была повернута к миру той же стороной, что и ребро листа бумаги — вроде бы что-то там есть, но совершенно непонятно, что именно. В ворохе теней, острых углов и тончайших ребер отчетливо удавалось различить лишь одно — круглый черный немигающий глаз.

Значит, вот как это бывает… Бедный Сычик отдал свою жизнь, чтобы спасти меня. Но от Смерти никому не уйти; думая, что убегаем, мы лишь приближаемся к ней. Если бы Васенька не пожертвовал собой, у меня бы осталось еще немного времени — неделя, или две, или даже месяц. Но наивный мальчик решил погибнуть как рыцарь — и тем самым приблизил мою Смерть. Ту самую Смерть, что сейчас смотрела на меня из дула пистолета…

Я слышала, как истошно кричит санитарка; видела незнакомых людей, которые появились непонятно откуда. Но все мое внимание занимало лишь одно — движение толстого пальца, очень-очень медленно нажимавшего на курок.

Мать твою…

Раздался выстрел. Я закрыла голову руками и присела, хоть и понимала, что мне не спастись: пуля, конечно, дура, но дура очень быстрая и смертоносная. Раздался звон. Мир вокруг потемнел. Я завалилась на бок, удивляясь тому, что не чувствую боли от пулевого ранения — только от ушибов. Затем, подумав, закрыла глаза, чтобы это не пришлось делать посторонним. Ох, как же глупо…

Мое тело понемногу обволакивал ледяной холод — что ж, все правильно. А вот звуки почему-то исчезать не желали. Наоборот, с каждой новой секундой они становились все громче и ужасно — просто ужасно! — раздражали.

Когда среди множества звуков удалось различить термоядерный мат, я не выдержала и открыла глаза. Понимала, конечно, что в аду так и должно быть, но любопытство взяло свое.

Оказалось, что мой дух еще не покинул Землю. Более того, я наблюдала за происходящим в больничном коридоре Склифа не сверху, как люди, пережившие клиническую смерть, а из своего физического тела. Единственное отличие от прошлой жизни заключалось в том, что вокруг стало гораздо темнее, чем прежде. Блин, да что же такое творится-то, а?! Даже умереть нормально не могу!

Сфокусировав зрение, я поняла, что совсем неподалеку дерутся двое мужиков. Студнев-пер — ура-ура! — лежал на полу, тщетно пытаясь дотянуться до своего пистолета. На нем — разумеется, не на оружии, а на депутате — сидел незнакомец, по виду его сверстник, одетый не только дорого, но и элегантно. Он размеренно и сильно молотил старшего Студнева по щекам и по голове и материл его ну очень замысловатыми выражениями.

Это зрелище мне так понравилось, что я решила приподняться, дабы рассмотреть получше. Если уж пока жива — нужно расслабиться и получать удовольствие! Обнаружив, что движения не вызывают у меня кровотечения из ран, я еще раз взглянула на пистолет, призадумалась ненадолго, а потом поползла к нему.

Когда оружие оказалось у меня в руке, я вздохнула с заметным облегчением. Не знаю, у кого как, но моим лучшим другом в данный момент времени был именно пистолет, а не восхитительно красивые, но, увы, абсолютно бесполезные в схватке драгоценности.

Немного успокоившись, я обнаружила, что от мата драчующиеся — ой, то есть дерущиеся — перешли к более человеческой форме выражения эмоций.

— Толька, хорош дурака валять, — отчеканил незнакомец, на время прекратив избиение.

— Много ты понимаешь! — проревел депутат — к моей великой радости, гораздо менее агрессивно, чем прежде. — Из-за этой твари у меня Васька вот-вот помрет. Сынок мой. Кровиночка…

Тут Студнев обмяк, словно субстанция, в честь которой получил свою фамилию, и тихо-тихо зарыдал — точнее, заскулил, став до жути похожим на грязную маленькую, всеми обижаемую бездомную дворнягу.

Незнакомец отпустил его — то есть почти отпустил, все-таки не давая подняться, — и свободной рукой зашарил по полу, разыскивая пистолет.

— Он у меня, — сказала я хрипло. — И пока что у меня и останется. Мне с оружием сейчас как-то спокойнее, если вы понимаете, о чем я.

Победитель депутата повернулся ко мне — и в первый миг оторопел, будто увидел привидение. Я даже задумалась — вдруг я все-таки взаправду умерла, так что в данный момент в коридоре Склифа происходит очередной случай общения человека с призраком.

Впрочем, незнакомец быстро взял себя в руки.

— Да, понимаю, — очень серьезно ответил он. — С пистолетом вам сейчас действительно спокойнее. Но скажите, милая девушка, — я подавилась воздухом, вдруг осознав, как жутко в данный момент выгляжу, — не тревожит ли вас тот факт, что в ваших руках находится оружие со взведенным курком, так что вы можете в любой момент случайно в кого-нибудь выстрелить?

У меня затряслись руки. Словно на ядовитую змею, я взглянула на пистолет, который продолжала держать, и дрожащим голосом ответила:

— Н-немн-ного б-беспокоит. Ес-сли б-бы в-вы об-бъяснили, как извести курок… ой, то есть вывести… я бы все сделала.

— Боюсь, не сумею, — он вздохнул. — Мы оба сейчас на взводе. И я могу брякнуть что-то неправильное, и вы способны, сами того не желая, сделать прямо противоположное тому, что я скажу. Поэтому более разумным представляется иной порядок действий.

— Какой же?! — Я по-настоящему испугалась, хоть и старалась это скрыть.

— Отдайте, пожалуйста, пистолет мне, — сказал незнакомец очень мягко. — В отличие от вас, я с юности умею обращаться с оружием, так что руки все помнят независимо от моего настроения. Я приведу пистолет в безопасное состояние и верну вам. Обещаю.

Я задумалась. Расставаться с оружием совершенно не хотелось. Но и перспектива ни с того ни с сего начать палить в кого попало, уподобившись героине второсортного голливудского боевика, тоже абсолютно не вдохновляла. Взвесив все, я кивнула:

— Хорошо, забирайте. Только, пожалуйста, подойдите ко мне. Я, к сожалению, не могу встать: я ранена.

— Что-о?! — Он в два прыжка оказался рядом, забрал у меня пистолет, осмотрел его внимательным и жестким взглядом, на что-то нажал, удовлетворенно кивнул и вновь очень мягко заговорил: — Скажите, милая девушка, вы действительно уверены, что не сумеете обойтись без оружия? Если вы ранены, вам понадобится медицинская помощь, а врачей пистолет может напугать. Вряд ли они согласятся лечить вооруженную пациентку.

Я представила, как доктора и санитарки снуют вокруг меня, а я, потрясая пистолетом, приказываю им двигаться быстрее и лечить лучше, — и расхохоталась до слез. Ржала как ненормальная и не могла остановиться. Глядя на меня, рассмеялся и незнакомец, не выпускавший из рук оружие, и другие люди — одетые в белые халаты мужчины и женщины. Они подошли поближе и обступили меня.

— Да, вы, пожалуй, правы, — пробормотала я, утирая слезы смеха. — Раненой оружие ни к чему. Оставьте его себе — только очень тщательно проверьте, чтобы не выстрелило.

— Я уже сделал все, что нужно, — он ободряюще кивнул. — Больше этот пистолет никому не причинит вреда.

— Вот и хорошо!

— А куда вы ранены? — незнакомец сразу же посерьезнел. — Где болит?

— Дай-ка я посмотрю. — Тяжело ступая, ко мне подошла санитарка, вместе с которой я боролась со Студневым-пером. — Ох, и натерпелись мы сегодня, доченька…

Я кивала, качала головой, охала, ахала и поворачивалась в разные стороны, повинуясь ее приказам. Наконец женщина вздохнула и утерла внезапно выступившие слезы:

— Ох, доченька! Вот радость-то! Сегодняшнюю ночь отмечай как свой второй день рождения. Не ранил тебя этот… — она очень красноречиво замолчала. — Миновала тебя пуля! И сотрясения мозга, похоже, нет. Только ссадины и синяки, но я их йодом обработаю, и все хорошо будет…

— Да?! Правда?! Вы точно не ошиблись?! — Оказывается, я уже привыкла к мысли, что умираю, и возвращение в мир живых не столько обрадовало, сколько ошарашило.

— Ты мне верь, доченька! — Санитарка снова утерла слезу. — Я тридцать пять лет в Склифе, так что про раны и травмы все знаю. Такого понавидалась — самой иногда страшно, как вспомню.

— Ага, — уважительно подхватил мальчик-зайчик, которого я сто лет назад встретила в коридоре у лифта. — Тетя Тоня — настоящий спец! Ей сам Склифосовский в подметки не годится.

— Ладно, поверю на слово, — вздохнула я. — То есть я уже могу встать?

— Конечно-конечно! — тетя Тоня истово закивала.

Я прислушалась к себе и покачала головой:

— Нет, пожалуй, еще немного посижу. Отдохну, соберусь с силами… И в глазах что-то темно…

— Это не в глазах, — радостно пояснил мальчик-зайчик, пожирая меня горящим взором. — Просто один из плафонов разбился — пуля именно в него попала. А лампа, которую он прикрывал, сейчас почему-то горит гораздо тусклее, чем раньше… Хорошо, что вас осколками не посекло: травмы могли быть очень серьезные.

— Ну тогда все вообще прекрас…

Похоже, некоторым нужно гораздо меньше времени для восстановления сил, чем мне, поскольку мои изъявления радости были прерваны диким ревом:

— Витек, отдай ствол!

— Фиг тебе, а не ствол, Толик, — решительно ответил незнакомец, убирая пистолет в карман. — Проспись, отдохни — тогда и получишь. А то опять спутаешь коридор Склифа с площадкой для игры в пейнтбол — потом стыда за тебя не оберешься.

Все присутствующие, включая меня, согласно закивали.

Изогнувшись, я увидела старшего Студнева позади столпившихся вокруг меня людей в белых халатах. Он все еще сидел на полу, держась за голову. Похоже, мы с Витьком отделали депутата на совесть… или на страх? Увы, на децибелах его голоса физические страдания абсолютно не сказались, поскольку, услышав отказ, Студнев-пер снова заревел как противоугонная сирена:

— Да как ты смеешь?! Я ранен!

— Уж кто-кто, а я очень даже смею, — отчеканил Витек. — И, пожалуйста, будь точнее в формулировках. Ты не ранен, а избит, причем за дело. И, если понадобится, я еще добавлю.

Я не выдержала и зааплодировала. Моему примеру последовали почти все присутствующие.

— Сволочь ты все-таки! — всхлипнул старший Студнев, поняв, что ни от кого не дождется сочувствия. — У меня сын умирает, а ты…

— Не спеши хоронить Ваську, — велел Витек строго. — Твой сын — парень сильный, да и врач божится, что они его на ноги поставят.

— Когда ты с врачом-то успел поговорить?! Меня к нему не пустили…

— Еще бы! Врачи, знаешь ли, очень ценят свое время и не тратят его на общение с алкашами.

— Да что ты несешь?! Я совсем немного принял! Мне это как слону дробинка! Неужели не видишь?

— Еще как вижу, — хмыкнул мой защитник. — И все присутствующие тоже. Ты принял на грудь не меньше бутылки вискаря. Нашел время, ничего не скажешь! У тебя ребенок в аварию попал, а ты устроил себе праздник непослушания…

— Так я ж с горя! — Я не верила глазам: Студнев-пер, похоже, покраснел. — Я ж…

— Ты… — Витек использовал несколько очень энергичных матерных выражений, — чуть девочку не убил и санитарку едва до инфаркта не довел. Просто чудо, что обошлось без жертв, а вот разрушений избежать не удалось: ты разбил казенный плафон. И не где-нибудь, а в коридоре, где расположена палата, куда положили твоего сына! Вильгельм Телль, блин! Робин Гуд недорезанный! Нашел время-место для упражнений в стрельбе!

А вот сейчас глаза меня точно не обманывали. Депутат действительно покраснел — совершенно багрово, превратившись в самую настоящую свеклу.

Созерцание столь дивной картины придало мне сил, и я поднялась на ноги. Чтобы не упасть на качающемся полу, оперлась рукой о стену. Обретя наконец устойчивость, огляделась в поисках сумки — к счастью, лежавшей совсем рядом — и, с трудом нагнувшись, подобрала ее. А вот туфли, увы, обнаружить не удалось. Пришлось плюнуть на приличия и обратиться к незнакомцу босиком, надеясь, что безукоризненная вежливость компенсирует досадный недочет в моей внешности:

— Виктор… простите, не знаю вашего отчества…

— Для такой красивой девушки — просто Виктор! — отчеканил он.

Ах ты сволочь! Я очень хорошо представляла, насколько кошмарно сейчас выгляжу, но не собиралась никому позволять над собой издеваться. Поэтому я сильно смутилась и захлопала глазами:

— Ой, что вы! Я не могу обращаться без отчества к человеку в три раза старше себя. Это просто неприлично…

На самом деле мерзкому хаму на вид было лет сорок-пятьдесят и находился он в прекрасной форме, особенно по сравнению со старшим Студневым. Но на войне как на войне.

К моему несказанному удовольствию, наглый гад по-настоящему смутился и даже расстроился. Покраснел до корней волос и пробормотал смущенно:

— Ну, если вам так удобнее — тогда Виктор Петрович!

— Гораздо удобнее, Виктор Петрович! — пропела я с наивно-дружелюбной улыбкой, а затем задушевно осведомилась: — Скажите, пожалуйста, кем вы приходитесь Анатолию Алексеевичу Студневу?

— В каком смысле?! — Он снова растерялся.

— Вы случайно не его адвокат? — мой голос звучал сейчас слаще самого лучшего меда. — Если да — все дальнейшее будет гораздо проще. Лишь несколько минут назад господин депутат покушался на мою жизнь — другими словами, пытался убить. Спускать происшествие на тормозах я не намерена, причем не ради себя, а ради других людей, в которых Анатолий Алексеевич тоже может захотеть пострелять.

— Не убить, а напугать, — в глазах мерзкого Витька промелькнуло злорадство. — Это не боевое оружие, а стартовый пистолет. Все, что вам угрожало, если бы Толька не промахнулся, — очень трудно смываемое пятно краски на вашем прекрасном лице. Посмотрите внимательно! Выстрел даже не повредил лампу — только закрасил, потому-то ее свет и стал сейчас темнее, чем прежде. Разбит лишь плафон.

Подняв глаза к потолку, я вынуждена была согласиться с гнусным наглецом.

— Вы абсолютно правы, Виктор Петрович, — моя улыбка сейчас освещала больничный коридор гораздо лучше злополучной лампы. — Проблема тут лишь одна, но огромная: Анатолий Алексеевич не предупредил об особенностях своего оружия ни меня, ни тетю Тоню. Наоборот, наведя на меня пистолет, он заорал: «Отправляйся в ад!» Так что мы обе были абсолютно убеждены, что в руках у народного избранника находится боевое оружие, и приготовились к смерти. Вообразите, пожалуйста, что произошло бы, если хотя бы у одной из нас — или у обеих — было слабое сердце…

— Девушка, милая, — вздохнул Витек, — так я Толика и не оправдываю, хотя, согласитесь, в данный момент он находится в тяжелейшей жизненной ситуации.

— Это не дает никому права стрелять в людей, — ответила я угрюмо. — Я, между прочим, в Склиф тоже не на шопинг пришла.

— Но, сами понимаете, — запел змей-искуситель, — доказать полиции правонарушение Анатолия Алексеевича вам будет очень и очень непросто. Так зачем же усложнять жизнь себе и другим? Давайте решим дело полюбовно. Поверьте, мой друг с удовольствием возместит вам обеим и материальный, и моральный ущерб…

— Ни-ког-да! — отчеканил Студнев-пер. — Ни копейки не заплачу ни этой, ни той… — матерные характеристики меня и тети Тони не блистали оригинальностью, но были очень хлесткими.

— Все! Я вызываю полицию, — заявила тетя Тоня не менее чеканным тоном, чем народный избранник. — Это просто уму непостижимо.

— Тетя Тоня! — Улыбка Витька, пожалуй, сейчас осветила бы весь Склиф — от подвала до крыши. — Умоляю вас подождать несколько минут! Анатолий Алексеевич пережил страшное душевное потрясение и не вполне отдает себе отчет в том, что говорит.

— Тогда я вызову психиатрическую неотложку, — буркнула санитарка. — Если не понимает, что несет, — пусть отправляется на Канатчикову дачу. У нас тут не психушка, а реанимация.

— Я не… — начал старший Студнев уже не столь уверенно, как раньше.

— Ты действительно «не», Толя, — отчеканил Витек уже без малейшей улыбки. — Поэтому, пожалуйста, посиди тихо хоть десять минут. Иначе я сам тебе успокаивающее вко… лочу. Поверь, мало не покажется.

Неукротимый депутат пробурчал что-то себе под нос, но слов было уже не разобрать.

Окрыленный победой, Витек снова заулыбался и направился к тете Тоне, проникновенно вещая:

— Уважаемая! У вас бесконечно нужная людям, но очень, очень нервная работа. Вы за день видите столько трагедий, сколько другой за всю свою жизнь не встретит. И поделиться своей болью абсолютно не с кем: обременять родных и знакомых такой тяжестью не хочется. Верно?

Санитарка, очень мрачная, кивнула.

— Ваш труд — настоящий подвиг! — Укротитель депутата продолжал разливаться соловьем. — Я отношусь к сильному полу, но так, как вы, работать не смог бы.

— Мужики в санитарах тут долго не задерживаются, — гордо заявила тетя Тоня. — Бабы только — у нас сил побольше да и терпения… Но вы мне зубы не заговаривайте! — спохватилась она. — Полицию я сейчас все равно вызову.

— Тетечка Тонечка! Возможно, я скажу крамольную вещь, — Витек доверительно понизил голос, — но, по-моему, такое дежурство, как сегодня, — настоящий подарок судьбы. Тут ведь не операционная. Боль — там, за стеной. А здесь и сейчас не случилось ничего особенного. Все живы, все здоровы — даже убитый горем отец несчастного парнишки.

— Лично я очень сожалею, что господина депутата в данный момент убивает только горе, — мое терпение наконец лопнуло. — Если бы у нас с тетей Тоней было послабее здоровье, народный избранник убил бы нас насовсем.

— Милая девушка, — Витек снова перестал улыбаться, — повторюсь, я не оправдываю своего друга, но очень прошу всех присутствующих его понять. Анатолий едва не потерял единственного сына, попавшего в страшную аварию. Если бы Студнева-младшего вовремя не обнаружили, если бы не доставили в этот прекрасный институт, если бы не гениальность здешних хирургов — бедный мальчик оказался бы уже мертв. Представляете, каково сейчас приходится несчастному отцу?

— Очень хорошо представляем. В буквальном смысле на своих шкурах прочувствовали! — Я снова перехватила инициативу, поскольку тетя Тоня, похоже, «поплыла» от жалости к обездоленному, блин, страдальцу, начисто забыв, как тот совсем недавно нас бил. — И у меня к вам встречный вопрос, Виктор Петрович. Вы представляете, каково это — видеть направленное на вас дуло пистолета?

К моему изумлению, Витек нахмурился, прикрыл глаза и постоял так несколько секунд, а потом негромко ответил:

— Возможно, мой ответ удивит вас, милая девушка, — но да, представляю. Я был на войне. И Анатолий, кстати, тоже.

— На Второй мировой? — не выдержала я. — По возрасту вполне подходите.

— Нет, — он чуть улыбнулся, не открывая глаз. — На Второй мировой сражался мой дед. А мы с Толиком были в Афгане. Война до сих пор нам иногда снится… — он закусил губу.

— Как же два мажора попали в эту мясорубку? — Мне и вправду стало любопытно. — Почему родители вас от армии не отмазали?

— Ну, тогда мы не были такими уж мажорами. Просто мальчики из интеллигентных небогатых семей. После школы поступили в институт. Там увлеклись запрещенной литературой и музыкой и начали их распространять среди друзей — не без выгоды для себя, разумеется. Но главное — эти книги и эти песни заслуживали того, чтобы быть прочитанными и услышанными; сегодня их абсолютно все считают классикой, а наша тогдашняя деятельность квалифицируется как совершенно честный бизнес. Однако у советской власти было иное мнение на сей счет, и нас исключили из института. На следующий же день пришли повестки из военкомата, и мы с Толькой отправились исполнять свой интернациональный долг, распротак его разэтак… — Он осекся. — Девушка, если вам действительно интересно, я готов подробно рассказать историю нашей с Толей юности, когда и где вы пожелаете. А сейчас вернемся к нашим бара… делам.

Я молча выругалась: мерзкий гад, несмотря на тревогу за друга, заметил мое любопытство. Вот зараза, а?!

— Собственно, именно поэтому Анатолий никогда и не носит с собой боевое оружие. — Виктор вновь обратился к санитарке: — Он слишком хорошо знает, как оно убивает людей. К сожалению, дорогая машина и богато упакованный папик всегда привлекают внимание преступников, вот Толик и подстраховывается… Сегодня нервы у него абсолютно сдали, и это ужасно, согласен. Так что мой друг с огромным удовольствием компенсирует всем пострадавшим моральный и материальный ущерб, а также лично извинится перед вами, тетя Тоня, и перед вами, милая девушка.

Я ждала новой порции возмущенных воплей, но Студнев-пер словно окаменел. Что ж, и то хлеб.

— Да что я?! — Тетя Тоня утерла слезы. — Я и не такое видела, особенно в девяностые… Но ваш друг… он ведь девочку ударил… И собирался бить ее дальше… Разве ж можно так?! Не по-божески оно и не по-людски.

— Толик, это правда? — От спокойного, лишенного всяких эмоций тона Витька даже у меня побежали мурашки по спине. — Ты действительно ударил девушку?

— Она меня тоже ударила! — Сейчас народному избраннику можно было дать лет пять, не больше. — Стулом по голове! Убить могла, между прочим! Или искалечить.

— Он первый начал! — возмутилась я, но вдруг сообразила, как смешно выглядит это оправдание, и хихикнула. Блин, ну что за жизнь! Меня били, в меня стреляли, а теперь все произошедшее кажется мне смешным! Или это просто нервное?!.

— Детский сад, штаны на лямках, — вздохнул Витек. — Что ж, Толик, это тебе наука на будущее: если бьешь кого-нибудь, даже трепетную юную красавицу, — можешь получить сдачи. И мне тебя не жалко, честное слово. За побои тоже извинишься и компенсируешь их отдельно.

— Тогда вот что, — строго сказала санитарка. — Я все понимаю: единственный сын, авария, нервы… Давайте так поступим: я сейчас возьму у девочки телефон, а потом узнаю у нее, чем дело кончилось. А я…

— Вы золотой человек, тетя Тоня! — Виктор лучезарно улыбнулся, достал из кармана толстую пачку баксов и протянул ей. — Это только половина. Вторую заплачу через полгода.

— Почему это?! — возмутилась я. — Не при валюте вы сегодня? Примус иссяк?

— Нет. — Улыбка стала грустной. — Просто, по моим наблюдениям, если человек впервые получает в руки большие деньги, то тратит их на ерунду и без всякой пользы для себя. Я не могу стоять над душой тети Тони и разъяснять ей, что стоит купить, а что — нет. Поэтому и хочу подстраховаться. Если я ошибаюсь — ничего страшного не случится. Если прав — возможно, просадив первую половину компенсации зазря, ко второй тетя Тоня отнесется более… разумно.

— Вы правильно говорите, Виктор Петрович, — санитарка взглянула на него с явным уважением. — В любом деле навык нужен — и в том, как большие деньги тратить, тоже. Эх, если бы все так рассуждали!.. Что ж, за ущерб вы мне заплатили щедро. Я не обижусь, даже если про вторую часть компенсации забудете…

— Я не забуду, — твердо ответил он, и я, как ни странно, поверила.

— Так что теперь дело за одним остается, — продолжила тетя Тоня. — Девочку не обидьте. Кстати, как зовут-то тебя, дочка?!

— Вероника.

— Какое замечательное имя! — восхитился Виктор. — Оно означает «Победа» и очень вам подходит. Когда я вас впервые увидел, вы были невообразимо прекрасны и яростны. Настоящая валькирия!

Блин, похоже, добрый стих у этого козла надолго не задерживается. Опять издеваться начал!

— Во время схватки с господином Студневым вы тоже смотрелись совсем неплохо, — я ослепительно улыбнулась, — особенно для человека вашего возраста.

— Вам, Вероника, наверное, будет удобнее, если я переведу деньги на вашу карту? — Он снова помрачнел.

— Да, безусловно. Дайте мобильник, я вобью вам номер.

— Вероника, а мне оставь свой телефончик, ладно? — Тетя Тоня явно не собиралась спускать проблему на тормозах.

Пока я вбивала номера в чужие мобильники, Виктор переговорил с остальными медиками, присутствовавшими при разборке, а затем передал каждому из них по сотне баксов. Что ж, разумно: деньги — лучшее средство для того, чтобы держать язык за зубами.

Позвонив мне и убедившись, что номер в ее мобилку я вбила верно, тетя Тоня жестом доброй феи вытащила из-за батареи — сюрпри-из! — мои туфли.

— Я их припрятала, — объяснила чуть смущенно эта чудесная женщина, — чтобы никто не забрал. У нас тут не воруют обычно, но в такую ночь все возможно.

— Тетечка Тонечка! — запела я. — Вы просто чудо! Вам нужно памятник поставить!

— Не мне, — она вздохнула, — а Сергею Васильевичу Мальцеву. Это хирург, который сына депутатского оперировал. С того света парнишку вытащил! Вот он настоящий герой, но за сегодняшний подвиг даже сотку баксов не получил.

— Не волнуйтесь, — ответила я очень серьезно. — Как только старший Студнев протрезвеет — непременно о хирурге вспомнит. И вознаградит его если не по заслугам — такое в деньгах не измеряется, — то хотя бы по совести.

— Эх, хорошо бы…

Студнев-пер все это время неподвижно сидел на полу, обхватив голову руками. Затем, повинуясь приказу друга, встал и, двигаясь неуклюже, словно зомби, подошел к тете Тоне и извинился перед ней таким тоном, словно разговаривал с королевой. Затем свою долю вежливых сожалений о случившемся получила я. Данная процедура явно не доставила народному избраннику ни малейшего удовольствия, но это от него и не требовалось, а формальности были соблюдены полностью.

Когда конфликт оказался полностью исчерпан, я отправилась в туалет, чтобы хоть немного привести себя в порядок. Увидев собственное отражение в зеркале, выматерилась в голос: в таком виде я очень неплохо смотрелась бы на арене цирка в качестве клоунессы. Я вновь помянула гада Витька незлым тихим словом.

Наштукатурить фейс и причесаться оказалось непросто: руки дрожали, мозги не работали. Но терпение и труд все перетрут, так что из туалета в коридор я вышла, вполне довольная собой.

Увы, все позитивные эмоции исчезли, как только выяснилось, что совсем рядом с женским туалетом стоят Витек с Толиком, явно поджидающие меня. Общаться с этими козлами не хотелось абсолютно, но следовало выяснить, что им от меня нужно. Я ослепительно улыбнулась и жестом королевы разрешила папикам сопровождать себя.

На улицу я вышла в обществе Витька. Старший Студнев, пыхтя, чуть приотстал.

Осень немного сдала назад, и ночь выдалась погожей, хоть и прохладной. Звезды россыпью бриллиантов сияли на безоблачном бархатисто-черном небе. Золотился серп луны. Редкие огни, горящие в домах, казались разноцветными драгоценными камнями.

— Кстати, мы так и не познакомились толком, — вдруг сказал Витек. — Предлагаю исправить это досадное упущение. Я Шелепнев Виктор Петрович. А как ваше полное имя, Вероника?

Я представилась. Он взял мою руку и поднес к губам, явно стараясь сделать свой жест как можно более интимным и чувственным. И ведь сумел, черт побери!

Я снова выругалась про себя: никогда не думала, что смогу испытывать хоть какие-то положительные эмоции сразу же после такого безумного вечера, как этот. Или так на меня воздействовала обещанная крупная сумма? Или… — я еще не успела осознать почему, но сердце в груди радостно подпрыгнуло — то, что свидетелей разборки в Склифе было слишком много, поэтому избавляться от меня опасно? Все же убийство — очень серьезное преступление, а гибелью широко известной в узких кругах модели наверняка заинтересуется немало журналистов. Если меня не станет, об этом узнают и в Склифе; тогда хоть кто-нибудь из свидетелей сегодняшней разборки непременно отправится в полицию. Конечно, у Анатолия с Витьком хватит денег, чтобы заткнуть очень многие рты. Но сладкая парочка богатеев не застрахована от встречи с хотя бы одним принципиальным человеком, для которого совесть важнее выгоды, — и они сами наверняка это прекрасно понимают. Так что нынешняя безумная ночь резко повысила мои шансы дожить до глубокой старости. Что ж, как говорится, не было бы счастья, да несчастье помогло!

— Очень приятно, — сказала я, не в силах сдержать торжествующую улыбку. Витек, разумеется, принял ее на свой счет и тоже начал давить лыбу. А я не могла успокоиться и продолжала демонстрировать миру свои зубы — ни дать ни взять деревенская дурочка!

— Ты хоть знаешь, кому руку целуешь?! — Старший Студнев, тяжело дыша, догнал нас и решительно вмешался в разговор. — Это же шлюха! Не из дешевых, но и не из самых дорогих. Так, ширпотреб.

Мне вдруг почему-то стало очень больно — так, как не было даже от удара в живот. Глупо, правда? Я все знаю о себе и не таюсь от других. Но сейчас, честное слово, почувствовала себя героиней викторианской мелодрамы — «женщиной с прошлым», неприглядную правду о которой узнали друзья, прежде считавшие порядочной свою новую знакомую. Согласна, это полный бред. Я даже задумалась, того ли человека тетя Тоня хотела отправить на Канатчикову дачу.

— Толя, — как ни странно, Витек от вполне разумных слов друга задергался даже сильнее, чем я, — ты мне, конечно, боевой товарищ, только что переживший страшную личную трагедию, и все такое. Но я тоже не железный, поэтому делаю тебе последнее китайское предупреждение. Сегодня ты исчерпал норму свободного выражения собственных мыслей и чувств на годы вперед. Если вякнешь еще хоть что-то, когда тебя не спрашивают, — отметелю как бог черепаху. И за тетю Тоню, и за Веронику, и за всех, кого ты в своей жизни обидел. Усек?

— Это лишнее, — сказала я почти против воли. — Господин депутат абсолютно прав насчет меня — и по поводу моей профессии, и относительно цены. На правду нельзя обижаться.

— Усек, Толя? — На Витька было страшно смотреть даже мне.

Я не сомневалась, что Студнев-пер сейчас ужасно разозлится и снова примется орать или, наоборот, обиженно надуется и гордо удалится в закат — точнее, наверное, уже в рассвет. Однако народный избранник, как ни странно, лишь нахмурился, как грозовая туча, и мрачно кивнул.

— Ваша поза меня устраивает, — бросил Виктор сквозь зубы и обратился ко мне совершенно иным тоном: — Вероника, вам, мне и Анатолию сейчас не помешает выпить кофе и поговорить — а может, и поесть что-нибудь. Ночь все же выдалась очень бурная… Вы случайно не знаете, нет ли здесь где-нибудь поблизости круглосуточной забегаловки — желательно хотя бы относительно приличной?

— Не знаю, но сейчас пробью в Сети, — я достала из сумочки мобильник.

Витек наблюдал за мной с доброй улыбкой:

— Здравствуй, племя младое, незнакомое! Я ведь так и не привык к тому, что любую непонятку теперь можно прояснить, всего лишь достав из кармана гаджет. Умом осознаю, а руки не помнят, хотя, казалось бы, уж кто-кто, а я-то должен… Наверное, именно так и начинается старость.

— Пока вы способны побеждать в драке, старость вам не грозит, — сказала я, удивляясь сама себе и не отрывая взгляд от монитора, на котором высветились результаты поиска.

— Старость и дряхлость — разные вещи, — вздохнул Витек.

Круглосуточная забегаловка неподалеку нашлась быстро. Она оказалась не лучшей, но и отнюдь не худшей. Плюнув на диету, я взяла жареную картошку с грибами, хоть и понимала, что это будут резиновые шампиньоны, а не настоящие дары леса. Анатолий с Виктором, разумеется, заказали себе не только картошку, но и по бифштексу с кровью. Завидки меня, к счастью, не брали, поскольку мясо я действительно не люблю и не ела бы, даже если бы получила такую возможность. Но, несмотря на разницу во вкусах, мы трое рубали жрачку с практически одинаковым аппетитом: бурная ночь требовала как можно скорее восстановить силы. Вкус еды я практически не чувствовала: не до того было.

На десерт мужики заказали себе коньяк, а я, снова плюнув на диету, — сливочное мороженое. Как и следовало ожидать, оно было приготовлено на пальмовом масле, но все равно радовало, как и любое по-настоящему запретное удовольствие.

Отпив первый глоток коньяка, Виктор неторопливо заговорил:

— Толик, прежде чем идти дальше, хочу сказать тебе вот что. Ты помнишь, как мы познакомились?

— Да, конечно, — хрипло ответил тот. — На вступительных экзаменах в институт.

— Все верно. Вместе поступили, вместе толкали запрещенку, вместе были в Афгане. После дембеля я помог тебе начать бизнес, а ты, когда встал на ноги, поддержал мою фирму. Мы были свидетелями на свадьбах друг друга. Вы с Леночкой не дали мне пропасть, когда Машка ушла к бандиту, вы радовались за меня, когда я женился на Ольге. Мы с женой стали крестными Васьки, а вы с Леночкой — крестными Ксюши. Даже когда я с семьей уехал жить в Италию, мы постоянно поддерживали общение и были в курсе всех дел друг друга. Узнав, что ты подался в депутаты, я обрадовался: мне казалось, что именно такой человек, как ты, нужен во власти. Потом… — Виктор до боли закусил губу, — мне на несколько лет стало ни до чего. Когда я… вернулся, то был очень благодарен за поддержку и тебе, и Леночке. Радовался, что Васька растет умным и здоровым, что все у вас хорошо…

— Так и было, — чуть слышно сказал Студнев-пер, — пока эта вот… — он указал на меня.

— Не лги хоть самому себе! — тихий голос Виктора резал как нож. — Я не сразу, но заметил: что-то не так. Даже говорил с тобой о том, что Леночка слишком много пьет и ей нужно лечение. Помнишь?

— Я пытался, ты же знаешь! — выкрикнул Студнев. — Трижды отправлял Лену в клиники — самые лучшие, самые дорогие. Но все было напрасно. Вернувшись, она снова начинала пить…

Я кивнула сама себе: еще одна деталь головоломки встала на место. Теперь понятно, почему мать Сычика не вмешивалась в воспитательные методы мужа.

— А ты никогда не задумывался, почему Лена пьет, Толя? — мягко спросил Виктор.

— Все очень просто! — ответил тот со сдержанным отчаянием. — К сожалению, некоторые люди не умеют быть богатыми. Увы, Лена из таких.

— Может быть, не в богатстве дело — а в том, что Лена не может жить во лжи?

— О чем ты говоришь?! — Студнев снова начал заводиться. — Я о Ленке забочусь всем на зависть! Без скандалов выделяю деньги на любые прихоти: косметология, шмотки, путешествия. На каждый праздник дарю драгоценности — причем не ширпотреб, а настоящие. Не понимаю, чем она недовольна.

— Я говорю о том, — вздохнул Витек, — что драгоценности и деньги ты Леночке даришь, а себя — нет. Хотя не уверен, что в тебе осталось хоть что-то, что можно подарить жене.

— А что я могу?! — Студнев-пер перешел в атаку. — Мы женаты слишком давно! Да, огонь чувств ушел, и я не хочу врать, что это не так. Но я по-прежнему уважаю Лену и забочусь о ней.

— Но вы ее больше не любите, — не выдержала я. — Если бы любили — ваша жена не пила бы. Любовь не заменят никакие деньги — уж я-то знаю.

Старший Студнев взглянул на меня, словно на говорящего таракана, и, кажется, вознамерился обматерить — но не успел, потому что снова вмешался Виктор:

— Вероника, вы абсолютно правы. Другое дело, что если любовь ушла, то ее не вернешь, даже если очень захочешь. У Лены, в конце концов, всегда есть выбор: она в любую минуту может развестись.

— Вы думаете, это так легко — разрушить жизнь, которая создавалась десятилетиями? — не выдержала я.

— Это трудно, — вздохнул Виктор. — Но жизнь вообще редко бывает легкой. А люди делятся на тех, кто пасует перед трудностями, и на тех, кто их побеждает.

— Тогда какие у тебя ко мне претензии, друг? — просиял Студнев-пер. — Ленка сама виновата в своих бедах. Я тут ни при чем!

— Моя первая претензия, — вздохнул Витек, — заключается в том, что ты не пытаешься помочь жене, которая много лет была тебе надеждой и опорой. Ты просто откупаешься от ее проблем, но деньги в таких обстоятельствах ничего не решают.

— А что я могу?!

— Не знаю. Это ты у себя должен спросить, а не у меня: Леночка ведь твоя жена. Ты лучше всех знаешь, как ей помочь… Но гораздо хуже твоего отношения к Леночке то, что ты сделал с Васькой. Только по твоей вине он сейчас находится между жизнью и смертью.

Я чуть со стула не упала. Сама-то я так же думала, но не ожидала, что Витек придет к тем же выводам и выскажется настолько прямолинейно. И не было ни тени сомнений, что он говорит абсолютно искренне.

Народный избранник тоже офигел от слов друга и заорал во всю мощь своей глотки:

— Да как ты смеешь?! Я… для Васьки… все… Ради него только… И деньги, и школа, и академия — ничего не жалею для сына! Чтобы жил в свое удовольствие, чтобы радовался, чтобы ни от кого не зависел…

Мне было что сказать по данному вопросу, но первым успел Виктор — да так, что я чуть не зааплодировала:

— Не передергивай, Толик. Ты хотел, чтобы сын жил не в свое, а в твое удовольствие. Проще говоря, стал именно таким, каким ты хотел его видеть. Но парень не соответствовал твоим ожиданиям и хотел жить по-своему. Тогда ты его сломал… У Леночки по-прежнему есть шанс вырваться из-под твоего гнета: она познакомилась с тобой уже взрослой и имеет опыт самостоятельной жизни. А вот Ваську ты ломал с раннего детства, и у бедняги не хватило сил тебе противостоять. Проблема в том, что все твои усилия по переделке сына не только бесполезны, но и очень вредны. Если сломать, скажем, березку, она не превратится в яблоньку. Это будет сломанная березка, и все…

Старший Студнев покраснел так, что я испугалась, как бы его не хватил удар:

— Да как ты смеешь?! Не было, нет и не будет более заботливого отца, чем я! Любые игрушки, навороченные гаджеты, лучшие репетиторы, дорогущее шмотье, путешествия, «Феррари» на заказ — все для Васьки!

Тут уж я не выдержала:

— А еще вы запретили Васе заниматься бальными танцами, хотя они ему очень нравились. Но вы решили, что это не по-мужски, — и отправили сына в секцию восточных единоборств. А он их ненавидел! За покорность вы платили Васе очень щедро — сами только что перечислили все отступные. Но когда человек не может заниматься тем, что ему нравится, — никакие шмотки и «Феррари» не принесут счастья.

Если бы взгляд мог убивать, я бы немедленно свалилась мертвая прямо на пол забегаловки. Депутат явно вознамерился перейти от взглядов к действию, но снова вмешался Виктор:

— Вероника, спасибо за информацию! Этого я не знал. Да, теперь многое стало понятнее… После возвращения в Россию я почти сразу заметил, что Васька какой-то странный — словно бы чем-то пришибленный, испуганный. Но мне очень хотелось верить, что хотя бы у друзей все хорошо… — Виктор закусил губу, и я задумалась, что случилось с его второй женой и дочерью. — Вот и тешил себя иллюзиями. А когда спохватился — сын лучшего друга уже оказался в реанимации… Что ж, лучше поздно прозреть, чем никогда. Кроме меня, Толик, тебе ведь все равно никто не скажет правду…

Студнев-пер за время этой речи, как ни странно, взял себя в руки и заговорил спокойно и жестко:

— Витька, я все понял. Тебе тоже сносит крышу от тревоги за Ваську, вот ты и делаешь из мухи слона. Когда хоть немного придешь в себя — поймешь, что в случившемся с моим сыном виноват не я, а эта вот… — он охарактеризовал меня, пожалуй, самыми грязными словами из всех, что звучали нынешней ночью. — После знакомства с ней Васька словно с цепи сорвался… Выслушай меня! Я расскажу тебе правду.

— Ты ошибаешься в главном, — и голос, и взгляд Виктора были очень жесткими. — Да, я действительно тревожусь за твоего сына, но стараюсь сохранять ясность мышления. А с тобой я знаком тысячу лет — и вполне представляю, как ты можешь давить тех, кто слабее.

— Я на Ваську никогда не давил! Это все она! Выслушай ме…

— Насчет выслушать — идея хорошая. Вероника, я уже понял, что вы не чужой человек для младшего Студнева. Пожалуйста, если не очень устали, расскажите, как вы познакомились с ним и как развивались ваши отношения.

— Ты совсем рехнулся?! — Я снова испугалась, что старшего Студнева хватит удар. — Ты готов выслушать продажную тварь — но не лучшего друга?!

— Толя, — к моему изумлению, Виктор беззаботно улыбнулся, — давай на минуту отвлечемся от наших невеселых дел и поиграем в задачки. — Дождавшись недовольного кивка, он продолжил: — Представь, что на одной из твоих буровых случился очень серьезный пожар. Не знаю, как сейчас, а лет десять назад ты непременно отправился бы на место происшествия, чтобы лично во всем разобраться…

— Я и сейчас поступлю так же! — гордо ответил тот.

— Замечательно! Тогда — внимание! — вопрос. С кем ты поговоришь сначала — с рабочими-буровиками или с инспектором пожарной безопасности?

— Разумеется, с работягами! Конторские крысы наврут с три короба, лишь бы себя выгоро… — Студнев-пер осекся и покраснел: — Но тут же совсем другой случай! Эта шлюха обманет тебя, как пить дать!

— По-твоему, меня легко обмануть, Толенька? — улыбка Виктора по-прежнему была беззаботной. — Думаешь, это по силам девушке свободной профессии?

— Древнейшей профессии, — не выдержала я.

— Это не суть важно, Вероника, — Виктор мягко мне улыбнулся.

— Ну, делай как знаешь, — бросил старший Студнев недовольно. — Но потом и меня спроси!

— Разумеется! В конфликте необходимо всегда выслушивать обе стороны… Так как, Вероника? У вас хватит сил сейчас рассказать о своем знакомстве с младшим Студневым? Или нам лучше встретиться позже?

— Давайте сейчас. Я готова. Хорошо, что есть возможность выговориться…

И я начала рассказ. Разумеется, не упомянула ни о Кошечке, ни о ее хобби: из моих слов следовало, что после показов я просто отправилась в бар и там совершенно случайно познакомилась с симпатичным парнем. Но все остальное было очень близко к истине, включая фактическую импотенцию Сычика и причину, по которой я оказалась на даче у Пахомыча.

Когда я закончила рассказ, горло у меня охрипло на фиг, а за окном уже настало утро. Только тут я поняла, что плакала, и аккуратно промокнула веки салфеткой, проверив, не поплыла ли тушь. Затем для верности еще и зеркальце из сумочки достала. К счастью, по сравнению с больничным кошмаром сейчас все было относительно нормально.

— Вот такие дела, Толик, — вздохнул Виктор. — Вероника спасла жизнь твоему сыну — и в награду за решительность и смекалку получила от тебя побои. Или ты скажешь, что все это ложь?

— Не скажу, — огрызнулся тот. — Инфу о звонках легко проверить — и я так и сделаю, не сомневайтесь! Но если бы не Вероника, — мое имя прозвучало грязнее самого страшного ругательства, — Васька сейчас был бы жив-здоров. И ей на него плевать: посмотри, уже прихорашивается!

— По-твоему, Вероника должна ходить огородным пугалом лишь потому, что отец и крестный твоего сына не справились со своими обязанностями?

Студнев-пер открыл рот, явно собираясь жестко возразить, но — о, чудо! — так ничего и не сказал.

— Скажите, Вероника, — в голосе Виктора звучали явная симпатия и любопытство, — неужели вы действительно совсем не хотели выйти замуж за Васеньку? Это ведь очень завидная партия.

— Выйти замуж за олигарха — не говоря уже о не имеющем собственных средств сыне олигарха — мечтают исключительно героини «мыльных опер» и провинциальные дурочки, — спокойно ответила я. — Брак со мной сильно уменьшил бы шансы Васеньки на отцовское наследство и почти наверняка разрушил бы его будущую карьеру. Если бы я любила, это не имело бы значения. Но я Васю не люблю, так что не вижу ни одной причины ломать жизнь себе и ему.

А еще я видела Мари. Нет, я не хо…

Мари — по паспорту, разумеется, Маша — была самой красивой, самой умной и самой талантливой девочкой на моем курсе. Ей прочили блестящее будущее. Характер у Мари тоже был золотой: она очень здраво относилась и к себе, и к миру. А еще просто бредила Францией — знала историю и культуру этой страны лучше многих докторов наук. Потому-то Машеньку и называли Мари.

Когда вскоре после наступления совершеннолетия за ней начал ухаживать олигарх, недавно переехавший в наш город, никто не сомневался, что это обычная подстава. Кстати сказать, девушки, пережившие бурный роман с кавалером, нанятым нашей школой моделей, очень долго никому не рассказывали правду о том, что же на самом деле произошло. С одной стороны, никому не хотелось выглядеть идиоткой в чужих глазах. С другой стороны, многие молчали еще и из злорадства; занятно наблюдать, как другие попадают в ту же ловушку, что и ты сама. А с третьей стороны, даже самые циничные и озлобившиеся девушки в глубине души надеялись, что настоящая любовь, о которой пишут в книгах, придет ну хоть к кому-то…

В любом случае шансов на счастливое завершение очередного сказочно красивого романа имелось немного. За сияющей Мари все наблюдали с ехидством: надо же, такая умница, а попалась в ту же ловушку, что и прочие!

По окончании школы моделей Мари пригласили работать в Москву — и сразу же предложили несколько выгодных контрактов, что случалось нечасто. Тут-то и открылась правда: олигарх сделал Мари предложение руки и сердца, сопроводив его кольцом с огромным бриллиантом. На тысячу фальшивых сказок нашлась одна настоящая.

Мари, лучившаяся счастьем ярче всех драгоценностей мира, предложение приняла. Все мы отчаянно ей завидовали. Руководство школы, разумеется, было в шоке. Фотограф Жора, циник и хам, при всех орал на Мари:

— Идиотка! Неужели ты не понимаешь, что гробишь свое будущее?!

Мари, сияя ослепительной улыбкой, объясняла, что свое будущее теперь связывает с семейной жизнью, а не с карьерой. Влюбленный олигарх без проблем выплатил школе моделей весь долг Мари и сыграл невероятно красивую и дорогую свадьбу. Многие из нас, узнав об этом, плакали по ночам, завидуя даже не чужому богатству, а чужому счастью.

Вскоре я уехала в столицу и потеряла подругу из виду.

Пару лет назад на машине, посланной нашим агентством, я возвращалась в Москву из своего дома в старинном русском городке. По дороге захотела сами догадайтесь куда и попросила шофера остановить у ближайшей заправки. Побывав в месте, в которое стремилась, я решила выпить кофе.

За стойкой на вертящемся табурете сидела разбитная бабенка — как мне показалось, ей было немного за тридцать. Коротко остриженные обесцвеченные волосы, яркая штукатурка, мини-юбка, майка с большим декольте — в общем, типичная плечевая, обслуживающая дальнобойщиков. Увидев меня, она вздрогнула и вскочила как ошпаренная, оставив на стойке недопитый алкоголь. Это показалось мне странным, и я насторожилась. В следующий миг поняла, почему лицо бабенки кажется мне знакомым, — и не поверила глазам.

Но это действительно была Мари. Ее история оказалась вполне заурядной.

Муж впервые изменил юной и прекрасной жене три месяца спустя после свадьбы. Через полгода начались побои.

Мари терпела четыре года, но, оказавшись в больнице с переломом трех ребер, все же подала на развод. Разумеется, экс-супруг не заплатил бывшей жене ни копейки.

Мать Мари к тому времени уже умерла, а отца она никогда не знала. Получив свободу, девушка вернулась в «однушку» в «хрущевке», в которой выросла, и начала искать работу. Разумеется, о возобновлении карьеры модели не могло быть и речи.

Почти сразу же Мари нашла должность офис-менеджера, быстро обнаружила, что ее служебные обязанности включают в себя оказание интимных услуг всему руководству, и немедленно уволилась.

Устроилась в бюджетную организацию на нищенскую зарплату. Секс там не требовался, но денег не хватало даже на еду.

Вспомнив полученные в школе моделей знания, Мари решила попробовать себя в бизнесе. Взяла в банке кредит, купила партию одежды и попыталась пристроить ее в магазины родного города. Нарвалась на мошенников — и потеряла и товар, и деньги. Чтобы расплатиться с кредитом, продала свою квартиру — и оказалась на улице, но не слишком об этом сожалела, поскольку именно тогда встретила новую любовь. Избранник оказался немолод, некрасив и небогат, но проживал в двухкомнатной квартире и обещал устроить Мари рай на Земле.

Увы, второй брак оказался столь же неудачным, как и первый. После развода бывшая звезда школы моделей вновь оказалась на улице. Сейчас Мари, по ее собственным словам, автостопом путешествовала из родного города в Париж. Я открыла рот, собираясь сказать, что в столь долгой и трудной дороге не стоит увлекаться наркотическими трипами, однако, поразмыслив немного, промолчала. Я уже ничем не могла помочь Мари, так зачем растравлять ее раны?!

И до этой встречи я понимала, чем опасен для красивой и неимущей девушки брак с олигархом, но судьба Мари окончательно убедила меня в собственной правоте. Впрочем, делиться с окружающими своими взглядами на жизнь я, разумеется, не собиралась…

— Ну надо же, какая цаца! — возмутился Студнев-пер. — Васька мой ей нехорош! А сама-то кто? Шемаханская царица, блин!

— Я не хочу замуж за вашего сына именно потому, что не царица. — Как ни странно, хамство народного избранника меня почему-то совершенно не обидело. — Я действительно ему не пара.

— На тебя не угодишь, Толик! — Виктор рассмеялся с явным облегчением. — Хочет Вероника замуж за твоего сына — охотница за деньгами, не хочет — цаца выискалась! Ты уж что-нибудь одно выбери, пожалуйста!.. И, кстати, тебе не помешает поблагодарить ее за помощь.

— Что?! Да я уже… В больнице еще!

— В больнице ты перед Вероникой извинился за побои и оскорбления. А сейчас надо сказать «спасибо» за помощь.

Студнев покраснел как свекла и долго молчал. Затем, не глядя на меня, пробурчал:

— Витек прав. Я должен вас поблагодарить. За звонок. Но лучше бы вы не появлялись у Васи на пути.

— Совершенно с вами согласна! — ответила я абсолютно искренне. — Лучше бы мы с Васей никогда не встретились!

— Вы оба не правы, — вмешался Виктор. — Толик, ты все равно рано или поздно довел бы сына до беды — не мытьем, так катаньем. Да, у него запас прочности твой, фирменный, но под давлением рано или поздно ломается абсолютно все, тем более такое хрупкое существо, как человек. На твоем месте я бы благодарил Бога за то, что сын остался жив. Не познакомься он с Вероникой, все могло закончиться намного хуже.

— Тебе легко го… — жестко начал Студнев-пер — и вдруг осекся.

Виктор закусил губу:

— Да. Мне легко.

Ой, бли-ин! Похоже, с семьей Виктора случилось что-то страшное! Надо было срочно спасать ситуацию, и я залепетала:

— Анатолий Алексеевич! Вася — замечательный парень, умный и добрый; я искренне восхищаюсь им и уважаю его. И прекрасно понимаю: Вася не смог бы вырасти таким без любви и заботы родителей. Вы с женой очень много хорошего сделали для сына, а от ошибок никто не застрахован! Если бы это зависело от меня, Вася сейчас был бы здоров и счастлив. Но я не смогла защитить его, как не смогла и полюбить. Извините меня, пожалуйста, если что не так…

Студнев открыл рот, намереваясь что-то сказать, но вдруг закрыл лицо руками и заплакал навзрыд.

В отличие от мужских истерик, к мужским слезам я отношусь вполне нормально. В детстве, представьте себе, мне очень нравились книги Жюля Верна. В одной из них есть замечательная фраза: «Ты плачешь, значит, ты снова стал человеком».

Конечно, слезы слезам рознь. Можно плакать от боли. Или от обиды, что кому-то жить легче, чем тебе. От злости, говорят, тоже плачут, но я этого пока не видела. А вот слезы, которые сейчас катились по щекам народного депутата и главы какой-то там комиссии господина Студнева, были правильными. Человеческими во всех отношениях.

— Да я… ведь я… — всхлипывал он и все поминал Ваську. — Лишь бы он выжил, лишь бы инвалидом не остался… да если и останется…

— Ладно уж, — Виктор похлопал Студнева по спине. — Не время расклеиваться. Собраться надо. И не забывай: ты можешь на меня рассчитывать. Побил я тебя, а потом отругал только для того, чтобы мозги на место вправить. А так — ты же знаешь, я все помню. Как мы в Афгане последние глотки воды из фляги делили — тоже. Выжили там — здесь тем более прорвемся. Пока план действий я вижу так. Пусть сначала Васю здесь подлатают, а дальше будет видно. Понадобится лечение за границей — уж чего-чего, а денег нам хватит.

— Ты за кого меня принимаешь?! — Народный избранник даже обиделся. — С финансами у меня все в порядке. С мозгами, наверное, и вправду похуже, тут ты прав…

— На меня вы тоже можете рассчитывать, — заявила я. — Не обижайтесь, пожалуйста, Анатолий Алексеевич, но ваш сын мне как младший брат. Не уверена, правда, что от меня может быть польза, но если надо — я наизнанку ради Васеньки вывернусь.

— Вы и так уже помогли, — очень сдержанно, но без малейшей враждебности и без грамма иронии ответил Студнев. — Страшно подумать, что случилось бы, если бы вы вовремя мен… полицию не вызвали.

— Вот и не думай, — посоветовал Виктор. — Езжай домой, приведи себя в порядок, отоспись — и возвращайся к Ваське. Сам понимаешь, ты ему нужен.

Студнев кивнул и, попрощавшись, оставил нас с Виктором наедине. На улице появились люди. Начинался новый день, для кого-то выходной, для кого-то рабочий.

— Да, бурная ночка выдалась, — вздохнул Виктор. — Вы, конечно, тоже устали?

Сначала я хотела ответить отрицательно, но неожиданно для себя кивнула. С уходом Студнева усталость навалилась на меня, как глыба снега. А еще заболел ушибленный бок, о котором я уже успела забыть.

— Вы где живете? — спросил Виктор, подзывая официанта. — Я на машине; с удовольствием подброшу вас домой.

— Не стоит беспокоиться, — фыркнула я, прекрасно помня, как самовлюбленный козел издевался надо мной в больнице. — Я и на такси доберусь.

— Вот еще, — хмыкнул он, расплачиваясь кредиткой. — Зачем тратить деньги, если есть попутка? Или вы меня боитесь?

— Только этого не хватало!

— Так в чем же проблема?

Я задумалась. В самом деле, чего я ломаюсь-то? Подвезет меня богатенький папик разок — не помрет и не обеднеет. Хоть какая-то компенсация за подколки… Я кивнула и попыталась благодарно улыбнуться.

Мы встали из-за стола и зашагали к выходу. Похоже, общество Виктора воздействовало на меня не лучшим образом, поскольку я на ровном месте споткнулась и упала бы, если бы он меня не поддержал. Вот позорище!

— Ничего страшного! — Виктор ободряюще улыбнулся. — Я вообще удивляюсь, как вы на ногах держитесь. Да еще на таких каблучищах! Кстати, со здоровьем у вас все в порядке? Толик не слишком сильно…

— У меня все хорошо, — ответила я, борясь с желанием помассировать внезапно заболевший бок.

— Точно в поликлинику не нужно? Я знаю одну очень хорошую. Разумеется, все расходы оплатят…

— Нет, ничего не надо. Только домо-о-ой, — к собственному изумлению, я зевнула во весь рот.

— Ну, как скажете.

Проснулась я в полной уверенности, что сквозь неплотно задернутые шторы в комнату проник солнечный луч и нежно гладит мою кожу. Несколько минут лежала в полудреме, наслаждаясь чудесным ощущением. Более-менее придя в себя, я подумала, что этого просто не может быть: солнечный сезон в Москве уже закончился. Однако, открыв глаза, обнаружила, что чувства оказались вернее мыслей: погода за окном стояла такая, словно весна заглянула в гости к осени и решила немного похозяйничать.

Я расплылась в довольной улыбке и немного понежилась под нежданным солнышком, чувствуя себя ленивой домашней кошкой, до отвала наевшейся сметаны. На душе было хорошо и спокойно, словно вчера случилось что-то прекрасное и удивительное.

Стоп! Что за… Прежде чем я успела собраться с мыслями, пальцы машинально ощупали бок. Он отозвался болью. В памяти словно сверкнула молния, и я вспомнила все, что произошло вчера. То есть почти все: я напрочь забыла, как оказалась в своей постели. Блин! Ой, бли-ин…

— Айгюль! — заверещала я. — Гулечка!

— Что тебе, рыбонька?

Голос Айгюль слышался с кухни. Оттуда же доносился запах выпечки — похоже, подруга решила испечь мою любимую самсу с тыквой. Это замечательно! После вчерашнего мне жизненно необходима не только моральная, но и физическая поддержка. А самса Гулечки способна мертвого оживить — не только поднять настроение бедной девушке, избитой народным депутатом.

Я еще раз порылась в памяти, пытаясь сообразить, что случилось после того, как мы с Виктором вышли из забегаловки, но так и не вспомнила. Блин, неужели побои Студнева-пера нанесли мне не только физический, но и психический ущерб? Только этого не хватало…

— Айгюль, как я здесь оказалась? — крикнула я, с трудом скрывая панику. Лишь задав вопрос, поняла, насколько он дурацкий. Как люди попадают в свою постель? Возвращаются домой и ложатся спать, блин!

Однако ответ подруги оказался далеко не столь банален.

— Мужик тебя приволок, — ответила она безмятежно. — На руках. Я его раньше не видела. Немолодой, но симпатичный и в хорошей форме. И явно не бедный. На тебя он смотрел так… — она ненадолго задумалась, — как герои «мыльных опер» смотрят на героинь, на которых женятся в самой последней серии под финальные титры. Меня вообще не заметил… Эх, и где ты такого нашла? Здорово погуляла, да?

Только сейчас я поняла, что подруга ничего не знает о вчерашних событиях.

— Чтоб мои враги так всю жизнь гуляли! Без выходных и праздников! — Я сунула ноги в тапочки, стоявшие у кровати, и отправилась в ванную. — Васька разбился.

— Насмерть?! — Айгюль охнула.

На кухне что-то звякнуло — похоже, кулинарная лопатка упала на пол.

— Типун тебе на язык! К счастью, нет. Но в Склиф попал. Мы вовремя позвонили…

— Значит, так, — решительно заявила Айгюль, появляясь на пороге ванной комнаты, — когда приведешь себя в порядок — двигай на кухню. Я самсу приготовила. Позавтракаем — и ты мне все-все расскажешь. Договорились?

Я кивнула.

Покончив с завтраком и закинув грязную посуду в посудомойку, я проверила свой мобильник.

Дважды звонил Пахомыч — что ж, вполне логично. А еще совсем недавно пришла эсэмэска с незнакомого номера:

«У Васи хороший прогноз на поправку, но потребуются еще несколько операций. Жизнь его вне опасности, а восстановление, как физическое, так и умственное, будет полным. Позвоню позже».

Подписи не было, но я не сомневалась, что это Виктор.

Долго гадать мне не пришлось: телефон зазвенел ровно через полчаса после нашего с Гулей завтрака — хотя по времени эту трапезу логичнее было бы считать обедом.

— Привет, — голос я узнала сразу, — эсэмэску получила?

— Да. Спасибо за инфу! Очень рада за Васеньку. Навестить его можно?

— Нет еще. Через неделю-другую разрешат, если все будет в порядке. Я сообщу, когда появятся новости… Кстати, — мне показалось, что Виктор улыбается, — я вашу квартирантку не напугал своим неожиданным визитом?

— Она не из пугливых, так что все в порядке. Кстати, почему вы меня не разбудили, а устроили чемпионат по поднятию тяжестей?

— Вы очень сладко спали, — вот сейчас он точно улыбнулся. — Да и зачем было? Поднял, отнес, положил — никаких проблем!

— Вы всех знакомых девушек домой на руках относите? Или только таких доступных, как я?

— Только таких красивых, как вы! Кстати, Вероника, как вы после вчерашнего? Ничего не болит?

— Да нет вроде, — я снова потерла бок.

— Так да или нет?

— Ничего не болит.

— Отдохнули хорошо? — не отставал он.

— Да, более чем. Спасибо!

— Тогда как вы смотрите на небольшую прогулку в моем обществе?

Я закусила губу. Ну вот, приехали. И этот туда же!

Я подавила приступ внезапного отчаяния — черт, откуда оно взялось?! — и собралась с мыслями. Что ж, все логично. Бесплатную жрачку в ночной забегаловке и дармовую поездку по Москве с доставкой в кровать надо отработать. Да, очень не хочется вступать в деловые контакты с другом Васиного отца, тем более что вышеупомянутый друг в постели наверняка продолжит издевательства, начатые в больнице. Но это все же меньшее из зол. Дала, взяла деньги, приняла душ, забыла — механизм известный и превосходно работающий.

Гораздо хуже, если… если Виктор воспринимает меня… неадекватно. Шансов на это, конечно, мало, но некоторые нюансы его поведения в забегаловке подтверждают именно такую версию.

Ой, блин!.. Ну ладно, если не знаешь что-то важное, лучше спросить напрямую.

— Зачем? — спросила я чеканным тоном, которому позавидовала бы и тетя Тоня.

— Кофе попить, — ответил он очень спокойно. — Пообщаться. Впрочем, возможны и другие варианты. Как вы смотрите, например, на прогулку в парке? Погода, сами видите, располагает. Подобного случая может не представиться до весны.

Я машинально глянула в окно. Как на грех, погода действительно располагала. Почему-то осенние солнечные дни я люблю больше, чем весенние и летние, — есть в них какое-то пронзительное очарование. Резкий свет солнца, прохладный свежий воздух, пахнущий прелой листвой и легкими нотками дыма, удивительное несуетливое спокойствие — все это затрагивает какие-то потаенные струны в моей душе. Солнечная осень похожа на старость, которой у меня никогда не будет, — мирную и безмятежную старость хорошо потрудившегося в жизни человека.

Нас всех манят те чувства, которые нам не дано пережить…

Я одернула себя и вернула от абстрактных философствований в суровую реальность. Если вынести за скобки мои не относящиеся к делу эмоции, ситуация выглядела абсолютно простой. Чем бы ни было вызвано приглашение Виктора, ситуацию нужно как можно скорее прояснить. Значит…

— Договорились. Вот только в какой парк отправимся? Измайловский вас устроит?

— Почему бы нет? И еще одно… — Он вдруг встревожился. — Надеюсь, вы меня не боитесь? Я оставил свою визитку в прихожей вашей квартиры. Отдайте квартирантке на всякий пожарный.

Я вдруг поняла, что действительно боюсь Виктора — но не того, что он может меня изнасиловать или убить, а чего-то совсем другого в нем… или в себе самой. Блин, да что со мной такое творится?! Неужели Студнев-пер все же повредил мои мозги?

Я рассмеялась:

— Если бы вы были маньяком, сильно подозреваю, что сегодня я проснулась бы не в своей постели, а в сыром холодном подвале, голая и прикованная к батарее. Так что я вас не боюсь, хотя, если честно, не понимаю.

— Тогда нам тем более нужно встретиться. Вдруг это поможет вам меня понять?! Когда за вами заехать?

— Примерно через час, если вас это устроит.

— Да, вполне, как и любое другое время. Что ж, до встречи! Надеюсь, вы не передумаете? — поинтересовался с долей иронии Виктор.

— Нет, не передумаю, — ответила я и нажала на отбой.

— Звонил твой вчерашний кавалер? — с любопытством спросила Айгюль.

— Ага. А сейчас мне надо собираться.

— Я так поняла, это не деловая встреча? — Увидев мой кивок, она ахнула и сердечно улыбнулась: — Очень рада за тебя.

— Не делай из мухи слона! — Я тоже улыбнулась. — Ничего личного! Просто прошвырнемся по парку, подышим воздухом, поговорим о Васеньке…

— Ну да, ну да, — подруга закивала как-то слишком уж решительно. — Когда мужик на руках относит спящую девушку прямо в кроватку и смотрит на нее, словно на самую навороченную тачку, — это и называется «ничего личного». Кстати, во время телефонного разговора с ним у тебя было почти такое же выражение лица… В общем, поосторожнее там в парке! Природа, знаешь ли, склоняет к романтике.

— Милая, этот мужик всю прошлую ночь защищал меня от старшего Студнева. Не только от его кулаков, но и, что не менее важно, от хамства. Вступиться за слабого, которого избивают, решится далеко не каждый, но спасти человека от частично заслуженных оскорблений готовы и вовсе единицы. Так что я перед Виктором в долгу. Если хочет просто погулять — буду бродить по парку, пока ноги не отвалятся. Пожелает интима — дам прямо под кустом…

— …но будешь разочарована. — Айгюль лукаво улыбнулась, а я молча выругалась. — И хочется, и колется, и мама не велит, да? Ты до безумия желаешь Виктора, но разочаруешься, если придется отдавать ему долг сексом. Знаешь, по-моему, ты чересчур все усложняешь. Твой спаситель ведь не рыцарь из сказки, а самый обычный мужик с самыми обыденными потребностями.

— Он не обычный, — ответила я твердо. — Обычными мужиками я сыта по горло. Меня от них тошнит, понимаешь? А Виктор… он другой.

— В каком смысле? — подруга искренне удивилась. — Гей, что ли?

Я хотела ответить энергичным отказом, но вспомнила отношения Виктора со старшим Студневым — и задумалась, воскрешая в памяти свой опыт общения с любителями однополой любви. Да, такие мужчины тоже пользуются нашими услугами — мы прикрываем их истинных партнеров. Некоторые девушки из эскорта даже выходят замуж за геев — разумеется, за заранее оговоренную плату и на раз и навсегда определенных условиях.

Я перебирала в памяти внешность и поведение всех «голубых», с которыми приходилось сталкиваться. Среди них, как и во всех остальных слоях общества, встречаются и очень хорошие люди — умные, добрые, предупредительные, — и настоящие гниды, презирающие всех, кого считают ниже себя.

Поразмыслив как следует, я решительно покачала головой:

— Нет, Гуля, Виктор не гей. Я их немало видела, причем самых разных. Ничего общего! Но на других мужиков он все равно не похож — это факт. На рыцаря, разумеется, тоже не тянет. Рыцари вообще существуют только в романах Викторианской эпохи — именно тогда жестокое феодальное прошлое начали идеализировать…

— Ну разумеется, твой Виктор ни на кого не похож! Он единственный и неповторимый! — Гуля снова улыбнулась.

Я не стала обращать внимание на ее подколки, занялась макияжем — и обнаружила, что руки у меня сегодня растут ну совсем не из того места, откуда надо. Тушь ложилась то слишком тонко, то слишком жирно. Я попыталась немного поправить — и все размазала. Пришлось переделывать. Новый вариант штукатурки тоже получился совершенно кошмарным.

— Слушай, подруга, чем язвить, лучше помоги. Плиз, взгляни, что у меня не так с макияжем?

— Все у тебя так! — решительно ответила она, внимательно осмотрев мой фейс. — Шикарно получилось. Можно фоткаться на обложку журнала «Гламур».

— Ты уверена?

— Да, абсолютно! — Айгюль ободряюще улыбнулась. — Так что не паникуй! Все пучком!

— С чего ты взяла, что я паникую?! — Я начала сердиться. — Я холодна как айсберг в Антарктиде!

— Я бы так не сказала. И, знаешь, подруга… — Она чуть смутилась. — Я уверена: все у вас с Виктором будет хорошо.

— Ты с ума сошла, да?! — Я не знала, смеяться или плакать. — Он в два раза меня старше! Он богатенький буратинка и привык в жизни получать самое лучшее! А я…

— Ты очень хороший человек, — сказала Айгюль решительно и дружелюбно.

— Я — шлюха, вот и все.

— Это случайность. А Виктор, по-моему, увидел тебя настоящую.

— Настоящая я и есть шлюха. Остальное — дурь и сантименты.

— Ты не права, — она снова улыбнулась. — Ты заслуживаешь счастья. И, по-моему, оно к тебе пришло.

— Все люди заслуживают счастья — многие в миллион раз больше, чем я. Но приходит оно к единицам.

— Но приходит же! Так почему ты не веришь, что это может случиться с тобой?

— Потому что не хочу разочаровываться. А еще потому, что много раз видела, как страшно заканчивается любовь, которая поначалу казалась настоящей.

— По-моему, это глупо. Да, в мире много грязи и мерзости, но никто не завязывает себе глаза, чтобы их не видеть! Наоборот, люди радуются красоте, которая их окружает. И стремятся ее рассмотреть как можно лучше.

— Гуля, давай прекратим этот бессмысленный спор. Если бы у тебя был мой опыт… — я осеклась.

— Мой опыт в некоторых отношениях даже хуже, чем твой, — ответила она спокойно. — Но настоящую любовь я всегда увижу. Поэтому буду весь вечер держать за тебя кулаки.

— Делай что хочешь. Только на ужин приготовь, пожалуйста, что-нибудь диетическое! Мне пора завязывать с обжираловкой, иначе перестану влезать в дверь. Если ты свободна этим вечером, конечно.

— Да, свободна. Но, по-моему, ты к себе и в вопросах еды излишне строга.

— Гуля!

— Хорошо-хорошо, как скажешь.

Кипя от сдержанного недовольства, я принялась одеваться. К счастью, с выбором одежды проблем не возникло: стиль «кэжуал» идеален для прогулок по парку. Куртка, рубашка, джинсы, укороченные сапожки — при правильном сочетании фасонов и цветов все это придает девушке совершенно неземную хрупкость и очарование. А подбирать вещи я, скажу без ложной скромности, умею.

Виктор приехал вовремя. Для прогулки в парке он выбрал правильную одежду — недорогую, но удобную и качественную. Однако без понтов не обошлось: «Порше 911 кабриолет» — машинка редкая, ее нечасто встретишь на московских улицах. По-моему, отправляться на такой красавице в парк — все равно что надеть на эту прогулку вечернее платье от настоящего модного дома и туфли на шпильках.

— Хороший конь, — совершенно искренне сказала я Виктору, когда он галантно открыл передо мной дверь своего автомобиля. — Но не уверена, что на нем имеет смысл торчать в столичных пробках.

— Для пробок у меня другие машины есть, — пожал плечами Виктор.

М-дя, сегодня, похоже, намечается вечер понтов. Не ожидала такого от с виду вменяемого мужика! Ну, посмотрим, что случится дальше.

Дальше была поездка по Москве, понемногу встававшей в ежевечерние пробки. Говорили мы в основном о Васеньке и его здоровье. Виктор сказал, что парню повезло: да, травма составная, очень тяжелая, но врачи божились, что им удалось собрать все в кучу. Теперь требовалось лишь одно — чтобы куча снова срослась в единый и неделимый организм. В Склифе не видели для этого непреодолимых препятствий, однако все равно осторожничали в прогнозах.

Я спросила и о самочувствии старшего Студнева. Виктор ответил, что Анатолий Алексеевич пришел в себя, собрался с силами и строит врачей, попеременно стращая их кнутом и суля пряники.

Я посоветовала отблагодарить хирурга — кажется, его фамилия Мальцев, — который оперировал Васеньку. Виктор ответил, что Студнев-пер это уже сделал — и не поскупился.

— Толик не пропащий, — словно извиняясь, сказал Виктор. — Просто его среда заела, вот и все.

— Вас же она не заела, — ответила я, не испытывая к любителю рукоприкладства ни малейшего сочувствия.

— Я не оттуда.

— А откуда же? — Я почему-то начинала злиться. — Ваш автопарк вам в подарок достался? От доброго волшебника?

— Нет, машины я покупал на свои деньги. Тут другое… — Он задумался, подбирая слова. — Еще в самом начале приватизации Толик сумел заполучить очень лакомые куски госсобственности. С тех пор его жизнь — это налаживание контактов с чиновниками ради всевозможных льгот для своего бизнеса. Сами понимаете, подобное времяпрепровождение никому не идет на пользу.

— Понимаю, но вашего друга это все равно не оправдывает. А сами-то вы чем заняты?

— Я программист. Начинал в первой половине девяностых — ох, как же мне Толик тогда помог! Без его денег и его изворотливости я бы пропал. Впрочем, по нашим российским меркам меня, считай, и не прессовали: ни чиновники, ни тем более братки не понимали, какой прок может быть от программ. Пользуясь их наивностью, я и раскрутился. Когда власти и криминал спохватились, у меня уже была процветающая фирма по производству программного обеспечения для банков. Как только на нее насели всерьез, я закрыл все дела в России и перерегистрировал дело за границей. Офис наш вместе со всеми сотрудниками переехал в Италию — обожаю эту страну! Вернулся совсем недавно… — он закусил губу.

Я подумала, что возвращение Виктора как-то связано с несчастьем, случившимся с его женой и дочерью, но уточнять не стала. Момент был явно неподходящий, тем более что мы уже приехали.

Вход в Измайловский парк — по-моему, одно из самых странных мест в Москве. Лес и город там разделены рельсами — открытой веткой метро. Люди, прибывающие на «Измайловскую», на одной стороне перрона видят дома, школу, ярмарку и машины, а на другой — сплошную стену деревьев. Два мира — выбирай, какой тебе по вкусу!

Из города в лес можно пройти лишь по мосту, проложенному над рельсами. Люди идут — а у них под ногами едут поезда цвета морской волны.

Очень похожий мост есть и в моем родном городе, только проложили его, разумеется, не над открытой веткой метро (у нас и подземного-то нет), а над железной дорогой. В детстве я часто бывала там с подружками. Они говорили, что если встать точно над проезжающим поездом, то можно загадать желание. Я так и поступала.

Сбылось многое — престижная работа, деньги, путешествия. Сохранить живую душу не удалось — но об этом я и не просила. Вообще не предполагала, что человек может потерять душу… Так что, направляясь в Измайловский парк, я никогда ничего не загадываю над поездами. Очень хорошо знаю: желания иногда исполняются, но, увы, совсем не так, как мы хотим.

Не стала я загадывать и в этот раз. А когда мы спустились в лес — ох, какой же там воздух! — Виктор подал мне руку. Я ее приняла: желание клиента — закон.

Ощущение было странным. Мне, разумеется, и раньше приходилось ходить под руку с мужиками — но всегда возникало чувство, что это не они ведут меня, а я их.

А вот Виктор действительно меня вел. Опираться на него оказалось легко и удобно.

Некоторое время мы шли, перебрасываясь ничего не значащими словами, словно мячиком. Это было приятно и забавно, но я понимала: мой спутник сейчас не развлекается, а готовится к главному. К тому, ради чего меня и пригласил.

Хэштеги #напряженное_ожидание#провокация. Впрочем, в присутствии Виктора мне почему-то не хотелось по своей извечной привычке расставлять хэштеги. Даже не знаю, в чем дело, наверное, в том, что он как-то никак не влезал в стандартные параметры Instagram, как фотка слишком большого размера.

Я ожидала самых разных вариантов, включая весьма… неэстетичные. Однако Виктор сумел меня по-настоящему удивить.

— Вам никогда не хотелось совершить побег? — вдруг спросил он.

Я про себя выругалась: блин, мне не хватало в жизни только одного — натолкнуться на лидера секты самоубийц! Все остальное есть, как говорится…

Я уже открыла рот, собираясь прямо сказать гнусному провокатору, что о нем думаю, как вдруг поняла: Виктор имеет в виду совсем другое. Он спрашивает, не мечтаю ли я начать новую жизнь.

— Мне некуда бежать, — ответила я спокойно. — Ни прошлое, ни воспоминания не исчезнут после выхода в отставку и смены адреса. Человека, который всю сознательную жизнь провел в клетке, свобода не обрадует, а напугает. Да, меня окружает грязь, но это единственное, что я знаю… Денежный вопрос тоже важен. По меркам моего родного города я невероятная богачка. Но мне лучше всех известно, сколько стоит жизнь, к которой я привыкла. А инфляция не стоит на месте, и с каждым годом деньги дешевеют. Зарабатывать по-другому не умею, так что буду рвать пупок здесь, пока на меня есть спрос… — я отвернулась, пытаясь проглотить очень некстати подступивший к горлу комок.

— Понятно, — кивнул Виктор. — Проблем у вас две: психологическая и финансовая. В решении первой я помочь не могу, так как не специалист, а вот со второй все проще. Если бы вам пришлось уйти из бизнеса на год, в какую сумму вы бы оценили убыток?

Я не стала говорить, что при временном уходе из бизнеса потери состоят не только из прямых убытков. Гораздо важнее в данном случае утрата прежних деловых контактов: восстановить их очень трудно — а иногда просто невозможно. Не сомневаюсь, Виктор это знает и без моих объяснений. Так что, взвесив все, я назвала сумму, несколько превышающую мой доход за пять лет. Срок был выбран не случайно: сейчас мне двадцать шесть, а перевалив за тридцатник, я вряд ли останусь хоть кому-то интересна.

— То есть, получив данную сумму, вы согласитесь ровно год не принимать никаких предложений по работе? — уточнил Виктор.

Я кивнула, не понимая, к чему он клонит.

— Тогда сделаем вот как, — спокойно продолжил он. — Завтра мы отправимся в банк — выбирайте тот, которому доверяете. Я открою на ваше имя депозит. На него будет ежедневно поступать одна триста шестьдесят пятая часть суммы, которую вы назвали. Условие я ставлю лишь одно — но железное. Если в следующем году вы примете хоть одно предложение о работе, я расторгну сделку и средства перестают поступать.

Ой, бли-ин! В первый миг я решила, что Виктор шутит, — но, присмотревшись, поняла, что он абсолютно серьезен. Это оказалось по-настоящему страшно. Я прекрасно знаю: бесплатный сыр бывает только в мышеловке. Значит, прежде чем отвечать хоть что-то на столь дикое предложение, нужно непременно сообразить, ради чего оно сделано. Но времени нет совсем. Совсем нет времени, блин!

Я еще раз вспомнила отношения Виктора со старшим Студневым: может, они все же геи? Однако, поразмыслив, снова решила, что дело в чем-то ином. Эти двое совсем не походили на тайных любовников, ну вот просто ничего подобного! Кроме того, ради прикрытия совсем необязательно тратить такие безумные деньжищи. Девушки из эскорта за подобные услуги получают гораздо меньшие суммы; такса известна давно. А настолько толковый человек, как Виктор, вполне мог додуматься и до гораздо более надежного варианта — влюбить в себя умненькую, непрактичную и романтичную девушку-«гадкого утенка», затем с помощью своих денег превратить ее в красавицу и жениться. Современная Золушка до конца дней своих обожала бы мужа и оставалась бы свято убеждена, что на ее долю выпала большая любовь, о которой снимают «мыльные оперы»… Нет, этот вариант не подходит. Тут что-то другое!

Меня вдруг осенило — и я с трудом удержалась от крика, поражаясь собственной тупости. Ну разумеется! Старший Студнев — очень жесткий и влиятельный человек; врагов у него немало. При этом убежден, что проблемы начались, когда Васенька познакомился со мной. Что нужно делать в таких обстоятельствах? Разумеется, разузнать как можно больше обо мне и моих хозяевах.

Конечно, правду из меня можно и выбить; не сомневаюсь, Студнев-пер предпочел бы именно такой вариант. Но Виктор, похоже, гуманист и решил действовать иначе. Получив свободу, животное, которое всю жизнь провело в клетке, растеряется и начнет совершать глупости. А вот мои хозяева — в случае если бы я установила контакт с Васенькой по их указке, — узнав о щедром подарке, полученном мной от Виктора, наверняка решили бы, что это плата за откровенность, и постарались бы наказать меня. Тогда депутат и его боевой товарищ вышли бы на тех, кто начал против них войну, и, возможно, даже спасли от расправы глупую шлюху. Что ж, прекрасный план! Абсолютно логичный.

Беда в том, что никакой интриги нет. Все случившееся со мной и Сычиком — цепь совпадений. Что ж, рано или поздно это поймут даже Виктор со старшим Студневым. Я перед ними ни в чем не виновата — значит, мстить мне не будут. Просто рано или поздно перестанут платить, вот и все. Могут, конечно, потребовать вернуть деньги — и я это сделаю: с такими людьми не шутят. Но, если повезет, сумею и неплохо заработать…

Окончательно успокоившись, я захлопала глазами и потрясенно спросила:

— А… это… зачем это вам?

Он чуть улыбнулся:

— Всякий товар имеет свою цену, а я достаточно богат, чтобы не просить о скидках. Таким образом я хочу получить возможность неограниченного общения с вами.

— Что ж, это очень щедрое предложение. — Разумеется, его словам я не поверила: меня можно купить гораздо дешевле. Но правила игры есть правила игры, так что пришлось изображать идиотку. — Оно меня вполне устраивает. А теперь, пожалуйста, уточните, что конкретно вы ждете от нашего… общения. Если стесняетесь — наговорите на диктофон, напишите или нарисуйте то, что хотите получить.

— Секс не входит в условия сделки, — ответил Виктор хмуро. — Иными словами, вы не обязаны ложиться со мной в постель за эти деньги. Но если вы ляжете с кем-то другим, контракт будет расторгнут.

— Ага… — Я изобразила напряженную работу мысли. — Тогда понятно! Но… — Я сделала вид, словно меня вдруг осенило: — У вас случайно нет проблем с потенцией? Поверьте, врачи сейчас лечат абсолютно все!

Он от души расхохотался:

— Вероника, вы невозможны! Поверьте, проблем с потенцией у меня нет. Если бы имелись, я бы лечился. Просто… у богатых людей иногда возникают странные желания.

— Верю! — кивнула я совершенно искренне. — А какое желание вы испытываете в данный момент?

— Давайте еще погуляем.

— Договорились! До темноты?

— Вы боитесь темноты? — усмехнулся он.

— Рядом с вами — не боюсь.

Это была чистая правда. Вместе с Виктором я не боялась гулять в пустынном парке поздним вечером. Точно знала: рядом с этим человеком со мной не случится ничего плохого. Глупо, правда?.. Впрочем, человека такого уровня наверняка сопровождают телохранители.

Читать я научилась рано. Бабушка была уже старенькая и совсем плохо видела, а мать возвращалась с рынка домой очень усталая и находила ужасно утомительными мои бесконечные просьбы почитать сказочку еще хоть немного. Поэтому, решив, что спасение утопающих — дело рук самих утопающих, маман перерыла подшивки старых научно-популярных журналов, нашла там нужную инфу и, следуя рекомендациям ученых и педагогов, научила меня читать так быстро и толково, что я даже не запомнила, как это произошло.

Книг в доме было немало еще с советских времен. Кроме того, мать регулярно приносила мне с рынка книги, газеты и журналы, утратившие товарный вид и потому непригодные к продаже, — ими щедро делились подружки-продавщицы.

В этой куче литературы и периодики хватало всевозможной фигни — например, мнимонаучных брошюрок о вреде ГМО или о кознях пришельцев на летающих тарелках.

Но хороших книг все же оказалось гораздо больше. В детстве я особенно любила сказки — многие из них с огромным удовольствием перечитываю и сейчас.

А в русском фольклоре есть замечательное присловье: скоро сказка сказывается, да нескоро дело делается. Его полезно помнить всегда, но особенно в тех случаях, когда самая заветная мечта внезапно исполняется. Поначалу — к вашему немалому удивлению — в жизни не изменится почти ничего. Вам будет казаться, что все по-прежнему, что никаких перемен нет. Очень странное состояние, честно говоря: ум понимает, что ваша Судьба уже открыла новую страницу, а душа этого вроде бы и не чувствует — только почему-то дрожит как осиновый лист. Перемены всегда страшат. Впрочем, об этом я уже говорила.

Вечером я выложила в Instagram последнюю фотку. Не постановочную, но какую-то очень душевную, снятую на чей-то телефон. На ней я стою у парапета набережной Москвы-реки и задумчиво смотрю вдаль. Никаких пояснений к фотографии делать не стала. Как и прощаться.

Мое решение уйти в отставку вызвало шок у всех знакомых — от Стасика до Рубика, от директора модельного агентства до совсем молоденьких девчонок, которые только начинали там работать. Впрочем, никто не возражал и практически не пытался меня отговорить. Долги родной конторе я давно выплатила, а Виктор, по-моему, пообщался со всем моим начальством — как модельным, так и эскортным. Так что проводили меня по-хорошему, хотя явно считали дурочкой вроде Мари.

Я тоже понимала, что сильно рискую, однако иного выхода не видела. Раз уж Студнев-пер и Виктор решили с моей помощью найти никогда не существовавших заказчиков покушения на жизнь Васеньки, то непослушания они не потерпят. Если я откажусь уйти в отставку — заставят, причем, скорее всего, не лаской, а таской. Ну и зачем мне это надо, спрашивается? Если уж попала в переплет — нужно расслабиться и получить удовольствие.

Вот и мой последний хэштег #шлюха_на_покое. И хватит, с этим завязываю. Instagram уходит вместе с моей прошлой показательной жизнью. Пора попробовать немного реальности.

Когда первый платеж Виктора поступил на мой счет, я снова предложила Гуле переквалифицироваться в мои домработницы, благо у нее это прекрасно получается. Увы, подруга отказалась: после моего ухода Стасик решил сделать ставку именно на нее и начал рекомендовать «восхитительную восточную красавицу» самым денежным клиентам. Я все же надеялась, что рано или поздно Гуля образумится, но пока ничего не могла поделать.

С Пахомычем, разумеется, тоже поговорила. Точнее, он сам позвонил на следующий день после крышесносной прогулки в Измайловском парке. Спросил, как дела у Васеньки и у меня. Я рассказала все, что могла, а потом сообщила, что заключила невероятно выгодный контракт, одним из условий которого является мой уход из профессии. Пахомыч явно расстроился, но отговаривать не стал. Лишь сказал, что я всегда могу обратиться к нему за помощью. Это меня чрезвычайно обрадовало, поскольку я все еще толком не понимала, что происходит. В таких обстоятельствах бесценна любая помощь, особенно настолько влиятельного и умного человека.

В самом конце разговора Пахомыч порадовал меня еще раз, заявив, что воспринял историю с Васенькой как знак Судьбы: дескать, самые страшные передряги можно пережить, если есть друзья и вера в себя. Я не совсем поняла логику, но порадовалась, что очень неплохой папик окончательно решил остаться в России и в бизнесе, несмотря ни на что. Да, это риск, но я эгоистка и считаю, что такие люди, как Пахомыч, нужны стране до зарезу.

Пока Васенька боролся за жизнь, Пахомыч — за бизнес, а Гуля — за карьеру, в моей жизни наступил полный штиль. Наверное, я должна была радоваться, но непривычное безветрие озадачивало сильнее большинства давно известных проблем. Раньше — много лет — вся моя жизнь была подчинена строгому распорядку. Если есть заказы — работаю на подиуме или в чужих постелях, если нет — отдыхаю, набираюсь сил, сбрасываю напряжение. В общем, я двигалась по заранее известному маршруту, словно лошадь в шорах вокруг водокачки. Это не всегда приятно, зато на пути известен каждый камешек.

Ничего особенного тут, конечно, нет. Большинство достойных уважения людей тоже живут по загодя известному расписанию (разумеется, совсем не похожему на мое). Почти все мечтают о богатстве и свободе — и никогда не задумываются, что станут делать, если заветное желание сбудется.

Возможно, более толковые люди решили бы эту проблему быстро и разумно, а вот я… растерялась, что неудивительно.

Уезжать из Москвы боялась: в очень уж странную передрягу я попала. Поближе к центру событий как-то спокойнее, как в самом центре воронки смерча.

Первую пару-тройку дней я провалялась в постели, но безделье быстро наскучило. Отправилась на шопинг, однако то ли ничего интересного в бутиках тогда не было, то ли я просто боялась тратить деньги, которые потом, вполне возможно, придется вернуть, но, как бы то ни было, почти ничего не купила. Поразмыслив, решила, что лучше сейчас не привыкать к безудержным расходам, а, наоборот, жить экономно, чтобы в случае удачи скопить на что-нибудь действительно нужное и дорогое — например, на недвижимость, предметы искусства или ювелирку экстра-класса.

Придя к данному выводу, я взялась за расширение своего кругозора, благо времени хватало. Стала больше читать, прослушала альбомы и посмотрела фильмы, о которых давно мечтала, получив немало удовольствия. Однако вскоре поняла, что нужно сделать перерыв в знакомстве с шедеврами мирового искусства, дабы осмыслить то, что уже успела узнать.

Попробовала заняться домашним хозяйством — но сразу же почувствовала, что это категорически не мое.

Так что, проснувшись однажды утром, я решила просто погулять, тем более что погода стояла по осенним меркам неплохая — пусть пасмурная и прохладная, но не дождливая и не совсем уж промозглая.

Одевшись попроще и потеплее, я отправилась к станции метро. Конечно, могла бы и такси вызвать, но почему-то захотелось оказаться среди людей. Кроме того, в метро я не ездила практически никогда, даже в самом начале своей карьеры, — только в автомобилях — и сейчас решила наконец-то осмотреть легендарную столичную достопримечательность.

Как ни смешно, у входа в метро меня охватила чуть ли не паника. Я задумалась, почему это так, ведь клаустрофобией никогда не страдала. Ответ нашелся быстро и оказался вполне предсказуемым. Дело в том, что с четырнадцати лет — с момента поступления в школу моделей — я ничего не делала просто так. Я всегда ощущала себя частью конторы и поступала в соответствии с заранее продуманным планом, стремясь достичь определенной цели. Так что теперь движение безо всякого смысла, просто из удовольствия перемещаться в пространстве казалось странным и пугающим.

Что ж, к свободе привыкнуть непросто, но необходимо. Я взяла себя в руки, спустилась на эскалаторе к кассам и до глубины души озадачила тетеньку-контролершу тем, что не знаю, сколько сейчас стоит билет на метро.

Утренний поток пассажиров уже схлынул, но найти свободное место в вагоне оказалось непросто. Я все же втиснулась между двумя пышнотелыми дамами и начала осторожно рассматривать случайных попутчиков. Студенты, пенсионеры, гастарбайтеры — радостные и грустные, усталые и полные сил, растерянные и решительные. Одна читает, другой слушает музыку в наушниках, третья спит, время от времени стукаясь головой о спинку кресла, четвертый на гаджете азартно режется в стрелялку… Никому не было до меня дела, а я смотрела в их лица и пыталась угадать характер и судьбу. Это занятие так меня увлекло, что даже жаль стало делать пересадку. Впрочем, я продолжила угадайку в новом вагоне с новыми пассажирами…

…и не заметила, как пропустила «Арбатскую», где собиралась выходить. Да, в любом деле нужен навык, даже в поездке на метро! Но я не расстроилась, а вышла на «Смоленской», расположенной на другом конце Арбата.

Поднимаясь на эскалаторе, я почувствовала непонятную злость — разумеется, на Виктора. Сделал, блин, доброе дело — выпустил птичку из клетки. Лети, милая, куда хочешь! А куда лететь?!. И сидит птичка на крыше клетки, смотрит на неожиданно большой мир и не понимает, что делать дальше… Вот уж тянет поставить хэштег #на фиг_свободу_воли, но с хэштегами я завязала.

Не удержавшись от соблазна, я зашла в одну из фастфудовских забегаловок. Купила там жрачку на вынос и неторопливо зашагала по Арбату, напоминая себе, что впредь нужно быть осторожнее с обжираловкой, иначе скоро перестану влезать в двери. Блин, неужели свобода для меня — всего лишь возможность объедаться в свое удовольствие?!

Я очень люблю Москву, но Арбат мне не слишком нравится. В каждом европейском городе есть улица для туристов — что-то вроде праздничной витрины, где можно полюбоваться красивыми домами, вкусно пообедать и прикупить все, что душа пожелает, — от копеечных сувениров до брюликов экстра-класса. Большинство виденных за границей подобных улиц кажутся мне душевными и уютными, но, гуляя по Арбату, я всегда ощущаю его фальшь и притворство. Или дело тут в том, что Россию и Москву я знаю изнутри, потому и не ведусь на рекламные уловки? Эту тайну я, наверное, не раскрою никогда… Даже странно, что, имея возможность отправиться куда угодно, я выбрала нелюбимый Арбат. А может быть, наоборот, все закономерно? Ведь фальшивая приветливость самой туристической столичной улицы до боли напоминает мою собственную жизнь…

Воплощением Арбата мне кажется тамошний зоомагазин, куда я и направилась, покончив с фастфудом. В этой душегубке я бывала и раньше, и она оставила очень тягостное впечатление. Со времени моего последнего визита тут ничего не изменилось: по-прежнему торговали кошачье-собачьим молодняком, рассаженным по крохотным клеткам. Я вдруг захотела купить себе… кого-нибудь, но не хватило духу.

Из зоомагазина я направилась… в недорогое сетевое кафе, блин! Да что же это за день сегодня такой, а?! Но тут уж я взяла себя в руки — заказала не кофе с пирожными, как поначалу планировала, а смузи и фруктовый салат. Уселась на террасе и принялась неторопливо пить и есть, разглядывая прохожих.

Люди спешили по своим делам, а у меня не было ни дел, ни цели. Я уже почти начала жалеть себя, как вдруг опомнилась и заговорила с собой внутренним голосом, очень похожим на голос моей мамы:

— Что ты творишь, бесстыдница! Молодая, красивая, богатая — а туда же, жаловаться! Дел нет? Наймись в больницу санитаркой — сразу появятся! Деньги сейчас для тебя неважны, так помоги людям!..

Поразмыслив, я решила, что в общем и целом внутренний голос прав. Насчет санитарки — это, конечно, чересчур, но в Москве есть немало приютов для бездомных животных, и им всегда нужны деньги. Да и руки рабочие не помешают.

В окрестностях столицы тоже все непросто. Например, в Приокско-Террасном заповеднике (я иногда бывала там по дороге в свой дом в древнерусском городке) сотрудники, даже начальство, получают буквально гроши, но работают честно и от всей души заботятся о своих удивительных подопечных — зубрах и бизонах. Я просто тащусь от этих гигантских зверей — так неужели не помогу им сейчас, получив личную и финансовую свободу?!. Раньше все откладывала на потом, а сейчас, по-моему, это «потом» как раз и наступило.

Досадуя на собственный идиотизм, я достала мобильник, чтобы поискать необходимую инфу, но не успела. Телефон решительно затрезвонил.

Ну-ка, кто это звонит?.. Ух ты! Интересненько! Кажется, насчет личной свободы я поспешила…

— Алло, — пропела я томно. — Вы позвонили в службу спасения от скуки. На проводе — специальный агент Дарья Веселухина.

— Это я удачно попал, — хмыкнул Виктор. — А то мне так скучно — просто нет сил терпеть!

— Мужчина, вы действительно выбрали верный номер, — проворковала я. — Я знаю тысячу и один способ развеивания скуки, включая отравление мышьяком. Поверьте, стоит только попробовать яд, как вы немедленно перестанете скучать! Жизнь ваша станет до предела насыщенной событиями, хотя, скрывать не стану, продлится недолго.

— Я рад, что вы в боевом настроении, Вероника.

— Ну, не всем же тосковать. Кстати, чем обязана вашему звонку? Что-то случилось?

— Ровным счетом ничего. Просто хотел узнать, как у вас дела.

— Мои дела в полном порядке. А… насчет Васеньки есть новости?

Этот вопрос я задала чисто механически — просто потому, что в моей мобилке номера телефонов Сычика и Виктора были записаны один за другим. Лишь спросив, с ужасом поняла, что в последнее время очень мало думала о Васе: Виктор и предложенный им договор занимали все мои мысли. Сволочь я все-таки…

Но что есть, то есть. Видимо, черного кобеля и в самом деле не отмоешь добела. Что ж, надо принимать себя такой, какая есть, потому что другой меня, увы, не имеется. И маски я больше носить не буду! Я их и раньше-то не шибко жаловала, а уж теперь и вовсе грех притворяться.

Не подозревая о моих терзаниях, Виктор заговорил, отчетливо произнося каждое слово:

— Вчера Вася пришел в себя… — я с трудом сдержала крик радости, — но останется в состоянии искусственной комы до среды, а потом врачи сделают вторую операцию. После нее Васю выведут из комы. Постепенно угрозы отсеиваются, но, сами понимаете, это ведь не насморк… — Он вздохнул. — Я отвезу вас в больницу, как только разрешат посещения. А пока не тревожьтесь: Вася в надежных руках.

— Спасибо вам огромное! — поблагодарила я совершенно искренне. — Мне приятно знать, что Васины дела… не так плохи, как раньше.

— Рад помочь вам — хотя бы такой малостью.

Я задумалась, действительно ли Виктор позвонил только ради того, чтобы рассказать о бедном Васеньке, или есть и другая причина, пока мне неведомая. Что ж, чем гадать, лучше атаковать: наглость — второе счастье.

— Виктор, — я улыбнулась, — не кажется ли вам, что нам пора перейти на «ты»? А то, общаясь с вами, я чувствую себя словно в полиции.

Он не стал спрашивать, почему я раньше так себя не чувствовала, а просто ответил:

— А как же Виктор Петрович и «вы меня в три раза старше»? — он усмехнулся. — Впрочем, если тебе это удобно, почему нет?

— Вот и ладушки. А то ты такой вежливый, такой старомодный, что просто страшно! Будь я порядочной девушкой — все-таки решила бы, что ты маньяк. Но не обычный, а особо извращенный, из тех, кто любит играть с жертвой, как кошка с мышью…

— Интересный подход! — Виктор хмыкнул. — По-твоему, хаотических девушек маньяки не преследуют? Но вы… ты права в главном. Я действительно не маньяк.

— Ага, так я и поверила! Разумеется, каждый уважающий себя маньяк, знакомясь с девушкой, немедленно заявляет ей, что он маньяк.

— Ну, — он вздохнул, — раз уж тебя терзают столь страшные сомнения, то развеять их можно лишь одним способом. Нам надо чаще встречаться — разумеется, в людных местах. Погуляем по центру, поговорим, поедим…

— Ой, только не еда! — воскликнула я. — На сегодня я свою норму калорий практически выполнила.

— Так именно поэтому ты сейчас пьешь смузи и ешь фрукты? — Виктор снова улыбнулся. — Железная все-таки у тебя воля!

— Так ты еще и ясновидя… — Я осеклась. Что ж, все логично. Студневу-перу и Виктору нужно вычислить все мои контакты, так что ходит за мной наверняка не один человек.

— Нет, я за тобой слежу, — ответил он без тени смущения. — Но в данном случае мог и иначе угадать. Если ты прислушаешься, то различишь голос зазывалы, рекламирующего музей пыток и казней. Насколько я знаю, он стоит напротив одной арбатской кафешки, так что логично предположить…

— Ладно уж, Шерлок Холмс, — хмыкнула я. — Двигай сюда, а я пока смузи допью. Что тебе взять?

— Американо. Очень сладкий. И последний вопрос. Как ты относишься к цветам?

— Хорошо — когда они растут на клумбе. А вот букеты не люблю — особенно из лилий и орхидей, как ни странно.

— Ничего странного… Я сейчас паркуюсь. Минут через пять буду. До встречи!

Виктор оказался пунктуален до невозможности — появился на террасе ровно через пять минут. Для прогулки по городу он оделся столь же демократично, как и для парка: простые удобные вещи недорогих брендов. В руках держал книгу, которую вручил мне, как только уселся за стол.

Осмотрев подарок, я присвистнула. Книга была оформлена богато, но неброско: зеленый бархатный переплет, металлические уголки, золотое тиснение, качественная бумага. Надпись на обложке гласила: Шарль Бодлер. «Цветы зла».

Я задумалась. Томик, конечно, прекрасен, но именно этот сборник стихов — более чем странный подарок красивой девушке. Или таким образом Виктор намекает, что ему известно о моих контактах с (на самом деле несуществующими) заказчиками покушения на Васеньку? А может, я все усложняю? На самом же деле Виктор просто не представляет встречу с девушкой без вручения ей цветов, хотя бы таких?!. Ладно, дальше будет видно.

— Надеюсь, к стихам ты относишься лучше, чем к цветам? — небрежно осведомился он.

— Лучше: ноль больше, чем минус, — весело ответила я. — Честно говоря, мне только японская поэзия нравится.

Он улыбнулся и негромко произнес:

Бессонницей я никогда не страдала — ни во времена вынужденного простоя, ни после общения с особо гадостными клиентами. Как только опускала голову на подушку — вырубалась немедленно и сразу же отправлялась в виртуальный кинотеатр смотреть цветные широкоформатные сны.

Я слышала (данную инфу мне тоже лениво пробивать в Сети), что если взрослый человек видит яркие цветные сны — это потенциальный шизофреник. Что ж, значит, рано или поздно я окончательно уйду в страну грез. Не хотелось бы, честно говоря; конечно, веры доморощенным психиатрам нет, но все равно неприятно…

Однако свобода внесла коррективы и в мой ночной отдых. Вечером того дня, когда я столь странно прогулялась по Арбату, уснуть не получалось. Я беспокойно ворочалась в кровати, считала овец — ничего не помогало.

Снотворного в доме не было — именно потому, что это слишком большой соблазн хоть ненадолго выбросить из памяти все проблемы. Я не раз видела, как с виду сильные и абсолютно нормальные девушки начинали принимать относительно безвредные таблеточки — и очень быстро полностью теряли человеческий облик, превращаясь в машины, требующие регулярной подзарядки топливом. Такой судьбы я не хочу.

В тех редких случаях в прошлом, когда мне не удавалось уснуть сразу, прекрасным успокоительным оказывались беседы с Гулей. Но, как назло, именно нынешним вечером она была на работе.

Поняв, что не усну, я взяла плеер и воткнула в уши наушники, но даже любимые песни не радовали. Сил смотреть хорошее кино тоже не было.

Я взяла читалку и, повинуясь неясному инстинкту, открыла одну из самых любимых своих книг — «Мастера и Маргариту», главу «Великий бал у Сатаны». Да, Марина Цветаева абсолютно права: есть произведения, написанные чем угодно — языками пламени, вихрями песчаной бури, звездным светом, — но не словами!..

Закончив главу, я вдруг поняла, что дальше читать сейчас не смогу. Ощущение было жестким и однозначным, а с Булгаковым не шутят.

Я выключила читалку и задумалась, не выбраться ли мне куда-нибудь потусить в свое удовольствие, ведь запрет Виктора касался лишь секса, а все прочие развлечения дозволялись. Но краситься было лень; кроме того, на тусовке я наверняка еще что-нибудь съем, а это уже перебор.

В полном отчаянии я снова легла, закуталась в одеяло, включила телевизор и начала перескакивать с канала на канал. Честно говоря, уже не помню, когда смотрела ТВ в прошлый раз; обычно мы с Гулей используем телевизор исключительно как средство для воспроизведения записанных на диски фильмов и сериалов. Так что, думаю, вы можете вообразить мое удивление, когда на одном из каналов я увидела до боли знакомую физиономию Студнева-пера. Я уточнила телепрограмму — оказалось, народный депутат участвует в ток-шоу о проблемах «золотой молодежи». Заинтересовавшись, я надела наушники и прислушалась.

Выступающие сменяли друг друга, но были едины в своей позиции. Они яростно громили мальчиков и девочек-мажоров, потерявших всякий стыд и совесть от своих богатств и вседозволенности. Меры наказания предлагались самые строгие — от полной конфискации имущества до тюремного заключения.

Старший Студнев сидел тихо и в разговор не вмешивался. Я заинтересовалась еще больше: отец Сычика абсолютно не из тех, кто позволяет затирать себя в угол. Или я просто опоздала и депутат высказался самым первым?!.

Но сомнения вскоре развеял ведущий, державшийся так надменно, словно был одновременно наследным принцем Великобритании и мультимиллиардером-айтишником. Он представил зрителям еще одного гостя — депутата Госдумы, члена Комитета по защите общественной морали Анатолия Алексеевича Студнева.

Массовка бешено зааплодировала — за это ей и платили.

Едва камера сфокусировалась на красном лице народного избранника, он набрал в грудь побольше воздуха и неторопливо обратился к ведущему:

— Слава, мне кажется, вы, как и остальные выступавшие, сильно упрощаете проблему. Конечно, мальчики и девочки мажоры совершают немало нехорошего, но ведь, по сути, они еще дети! Да простит меня наша молодежь, но в их возрасте очень многие ничего еще не смыслят в жизни и постоянно делают глупости. У мажоров больше денег и возможностей, поэтому ошибки «золотой молодежи» гораздо заметнее, чем у их небогатых сверстников, вот и вся разница. Просто сейчас такое время… — Студнев вздохнул. — Наше поколение раньше начинало думать головой: многие парни служили в армии, я вот даже на войне побывал; кроме того, большинство моих ровесников совсем молодыми заводили семьи и рожали детей. Это… от этого взрослеешь, понимаете? А что видела современная молодежь? Компьютерные игрушки?

— То есть вы считаете, что мажоры — например, лихачи — ни в чем не виноваты? — картинно удивился ведущий. — Их надо отшлепать и отпустить, так, что ли?

— Слава, не домысливайте, пожалуйста, за меня, что я считаю, а что пишу, — жестко ответил Студнев. Его губы сжались, уголки рта опустились, лицо стало суровым. — Я думаю совсем иначе. Когда заходит речь о правонарушениях «золотой молодежи», по-моему, нужно в первую очередь задуматься, кто виноват в том, что она стала такой.

— И кто же этот негодяй?! — Ведущий удивился еще картиннее. — Пушкин? Знак Зодиака? Компьютерные технологии, заслонившие от молодежи реальность?

— Нет, — Студнев-пер хмыкнул, — я не лезу в такие дебри. По-моему, все гораздо проще. Лихачи ведь не сами купили свои тачки, правда? То есть, конечно же, выбрать марку и оплатить приобретение банковской картой мажоры вполне могли. Я даже не исключаю, что некоторые из них сделали это на деньги, которые сами заработали. Но совершенно очевидно, что большинство лихачей никогда не получили бы в столь юном возрасте такую высокооплачиваемую должность, если бы не их родители. А во многих случаях все еще проще: деточка просит новенькую машинку — предки с радостью ее оплачивают, не глядя на ценник.

— То есть, по-вашему, за преступление сына или дочери нужно сажать их родителей-миллиардеров? — агрессивно выкрикнул еще один гость ток-шоу, скандально известный блогер.

— Нет, к сожалению, — вздохнул старший Студнев. — По этой дорожке можно зайти слишком далеко… Но, оценивая поступки «золотой молодежи», следует помнить: она выросла настолько эгоистичной и неуправляемой потому, что так ее воспитали родители. Именно они убедили своих чад, что им все позволено, что от любого проступка можно откупиться…

Я, что называется, уронила челюсть на пол. Лучше всех зная, о чем говорит народный избранник, я совершенно не понимала, зачем он это делает. Неужели нет предела человеческой подлости и лживости?..

Студнев-пер между тем продолжал:

— Обеспеченным родителям так действительно проще. Мы слишком заняты зарабатыванием денег и устройством личной жизни, поэтому не хотим тратить душевные силы на детей. Вместо того чтобы разделять радости и горести сыновей и дочерей, мы делаем им дорогие подарки — откупаемся и награждаем за послушание. И совершенно не задумываемся, чего наши дети действительно хотят, что им нужно в жизни… Мы даем все — кроме любви! Мы думаем, что она очевидна из наших поступков, но забываем, что поступки легко перечеркнуть холодом, невниманием, неуважением к интересам ребенка.

Фигасе! Я задумалась, кто написал депутату эту вдохновенную речь и как долго он ее заучивал. Да, у некоторых людей действительно нет ни стыда, ни совести…

Слова народного избранника возмутили не только меня.

— Если вы такой правильный, господин Студнев, — сладко произнес блогер-скандалист, — как вы объясните несчастье с вашим собственным сыном? Несколько недель назад он попал в аварию — разбился на машине…

Студнев побелел так, что мне стало не по себе, и решительно встал, а затем заговорил негромко, но очень отчетливо:

— Вы абсолютно правы, Михаил. Мой сын действительно попал в аварию, будучи сильно пьяным и на безумной скорости гоняя по Москве на «Феррари».

В зале поднялся шум. Выждав немного, старший Студнев продолжил:

— Но я лучше всех знаю: Вася поступил так не потому, что плохой, и не потому, что всех презирает. У него были… личные проблемы. В том, что они возникли, виноват я — и только я. Вася повинен лишь в том, что рос послушным сыном и не смел мне ни в чем возразить.

В зале стало очень тихо. Студнев немного помолчал, а потом вновь заговорил немного дрожащим голосом:

— На самом деле мой Вася — замечательный парень — умный, добрый, честный. Я очень им горжусь. Но мой сын стал таким не благодаря, а, скорее, вопреки мне. К сожалению, я понял это, лишь когда Вася оказался на грани жизни и смерти… Если он… — голос народного избранника сорвался на фальцет, — выживет, я постараюсь подарить своему сыну всю любовь и заботу, которых он заслуживает. А пока, прошу, помолитесь за моего Васю. В среду ему сделают вторую операцию. От нее очень многое зависит…

Зал взорвался аплодисментами.

Студнев, совершенно синий, упал на свое кресло, трясущимися пальцами пытаясь ослабить узел галстука.

Камера скользила по лицам зрителей. Большинство казались искренне потрясенными. Некоторые женщины утирали слезы.

— Анатолий Алексеевич, вам плохо? — тут же засуетился ведущий. — Принесите воды! — крикнул он в сторону. — Гостю нехорошо!

— Слава, я не кисейная барышня, чтобы в обмороки падать, — остановил его Студнев. — Просто немного перевел дух, а сейчас, собравшись с силами, продолжу отвечать уважаемому, — издевка в голосе была очевидной, — блогеру Михаилу. — Набрав в грудь воздух, он заговорил негромко, но очень отчетливо: — Уважаемый Михаил, если вы считаете, что я тут пытался кого-то судить, — вы ошибаетесь! Я говорил в первую очередь о себе — хотя, не сомневаюсь, у многих мажоров-нарушителей дома те же трудности, что и у моего Васеньки. Но лично меня больше всего волнуют собственные проблемы, а не чужие. Если моя история поможет кому-то увидеть свои ошибки — буду счастлив! Вдруг это хоть немного поддержит моего сына… в больнице?.. Но главное для меня — то, что я, Анатолий Алексеевич Студнев, народный избранник и успешный бизнесмен, оказался совершенно никчемным, омерзительным отцом. Я постараюсь искупить свою вину перед сыном, но не уверен, что это возможно.

Зал снова взорвался аплодисментами.

Студневу принесли воды. Он пил жадно и неаккуратно; струйки текли по подбородку.

Блогер-скандалист старательно притворялся, что с ним все в порядке, однако выглядел смущенным.

— Анатолий Алексеевич, — потрясенно пробормотал ведущий, — огромное вам спасибо за удивительно искреннее признание! Это было просто невероятно!

Зал снова зааплодировал.

— Слава, не гоните волну, — поморщился Студнев-пер. — Я просто сказал то, что думаю. Я плохой отец, но, по крайней мере, честный человек. И, знаете, мне недавно… объяснили одну важную вещь. Если бы я ее понял раньше, то, наверное, многое в жизни моей и сына сложилось бы иначе. Но лучше поздно, чем никогда… — Он ненадолго умолк, а потом громко продолжил: — Боевой товарищ, с которым мы вместе служили в Афгане, сказал мне: «Если бы, когда с кем-то из наших близких случается беда, мы не бросались искать виноватых, а задумались о собственных ошибках, наш мир стал бы гораздо лучше…»

— Анатолий Алексеевич, еще раз спасибо огромное! — заорал ведущий, перекрикивая шквал аплодисментов. — Уверен, мудрость вашего боевого товарища многим людям поможет переосмыслить свою жизнь. На этой позитивной ноте мы и заканчиваем сегодняшнюю программу!

По экрану поползли финальные титры. Я выключила телевизор и задумалась.

После недолгих размышлений взяла мобилку и вбила в поисковик слова: «Василий Студнев, авария, „Феррари“».

Все оказалось именно так, как я и предполагала. Новость о жутком ДТП с участием депутатского сынка оперативно напечатала одна из «желтых» газетенок, а потом компромат против Студнева-пера подхватили сразу несколько скандальных сайтов.

Я задумалась, кто спонсировал публикации — давние враги, хорошо известные старшему Студневу, или новенькие, решившие воспользоваться удачной возможностью свалить богатого и влиятельного человека.

Но, как бы то ни было, теперь стало абсолютно ясно, почему Виктор решил платить мне такие деньжищи. Он не сомневался, что я связана с заказчиками компромата, — это ведь действительно вполне логично! А врагов надо знать в лицо и начинать их разыскивать лучше с самого слабого звена, то есть со шлюхи. Что ж, задачка сошлась с ответом!..

Но Студнев и Виктор, разумеется, не ограничились поиском недоброжелателей, а решили еще и минимизировать ущерб, нанесенный компроматом репутации народного избранника. Для этого проплатили ток-шоу, где старший Студнев очень убедительно прочитал по памяти заранее написанный — похоже, что Виктором — текст поразительного признания. Теперь симпатии очень многих людей находятся на стороне раскаявшегося отца, сын которого оказался на грани жизни и смерти. Умный ход, ничего не скажешь!

Поразмыслив немного, я поняла, что этот поворот к тому же совсем не так мерзок, как мне казалось раньше. Даже если поначалу Студнев-пер считал телевизионное признание всего лишь игрой, то по ходу дела, кажется, увлекся и действительно если не осознал, то прочувствовал свою вину перед сыном. Когда Вася придет в себя, для него публичное отцовское покаяние будет очень-очень важно. А если миллион зрителей пожелают здоровья и удачи несчастному парню, находящемуся в реанимации, — ничего плохого не случится.

Мысленно похвалив Виктора и старшего Студнева, я задумалась, могу ли хоть как-то повлиять на их отношение ко мне. Увы, придумать ничего не удалось. Никаким моим клятвам просто не поверят: слишком многое поставлено на карту.

Но то, что не сделают мои слова, наверняка окажется под силу результатам слежки за мной. Рано или поздно Виктор и Студнев-пер поймут, что я не имею никакого отношения к мерзкой интриге. Вопрос лишь в том, потребуют ли они обратно деньги…

Я еще некоторое время лежала, прокручивая в голове всевозможные варианты развития ситуации, но ни до чего больше не додумалась. Потом взяла мобильник, не совсем понимая, зачем это делаю. Открыла телефонную книгу и, удивляясь сама себе, нажала на номер, по которому звоню нечасто.

Несмотря на поздний час, ответили сразу:

— Ника, доченька, что случилось?! Как ты там?

Я с огромным трудом сдержала привычную злость. Эх, если бы во времена моего детства мама проявляла ко мне хоть немного той любви и заботы, что демонстрирует сейчас! Возможно, моя жизнь сложилась бы совсем иначе — и как минимум стала бы гораздо счастливее.

Но именно в этот странный вечер я вдруг поняла, что все логично. Мама забеременела совершенно случайно — во время одной из первых своих «челночных» поездок за товарами. Я была ребенком нежданным и нежеланным, а уход за мной отнимал массу времени, сил и нервов. Матери не требовалась любовь абсолютно бесполезной крикливой соплячки — а вот за симпатию известной столичной модели (мама старательно делала вид, что не догадывается о второй моей профессии) побороться стоило. Ох, как же просто — и как мерзко!..

Проблема имелась лишь одна — но серьезная. Долговязой некрасивой девочке до зарезу была необходима любовь мамы — самой прекрасной, умной и удачливой столичной девушке свободной профессии абсолютно не нужна симпатия нищей провинциальной тетки. Потому-то все ее телефоны и находятся в черном списке моего мобильника… Я и сама не понимала, почему сейчас вдруг решила позвонить матери.

— У меня все в порядке, — быстро сказала я. — Звоню просто… — я задумалась, — чтобы узнать, как ты. Как дела? Как Тимур?

— Все прекрасно, — пропела она. — И у меня, и у Темочки.

Пожалуй, самой удивительной новостью для меня стало то, что после почти двух десятилетий поисков идеального мужчины мать его таки нашла. Тимур Юсуфович приехал в наши края из Татарстана, открыл магазин — и влюбился в мою мать с первого взгляда. Что он в ней нашел, не знаю, но вместе они были уже пять лет — для мамы это абсолютный рекорд. Как ни странно, ее новый избранник оказался очень приличным человеком — не пил, не дрался, не ходил на сторону, бизнес вел на диво толково. Огромные по меркам моего родного города деньги, которые я ежемесячно переводила матери, тоже, наверное, играли важную роль в ее семейном счастье, но ведь постоянно притворяться в принципе невозможно! Рано или поздно сорвешься, а правда об этом непременно где-нибудь всплывет. Так что Тимур Юсуфович и вправду был человеком положительным…

— Очень рада за вас обоих. А здоровье ваше как?

— Великолепно — и у меня, и у Темочки. А у тебя как дела? — спохватилась она.

— Неплохо. Недавно заключила контракт… — только брякнув эти слова, я задумалась, как можно объяснить матери перемены в моей судьбе, не сболтнув лишнего, — с одним очень известным иностранным художником-авангардистом. Он хочет нарисовать мой портрет — и щедро платит за согласие позировать. Но поставил железное условие — все время, пока создается картина, я не имею права участвовать ни в показах, ни в фотосессиях.

— Фигасе! — Маман любила иногда щегольнуть словечками молодежного жаргона. — Ты, наверное, много денег теряешь из-за желания послужить искусству? — спросила она тревожно.

— Нет, что ты! — Я с трудом сдержала улыбку. — Говорю же — художник иностранный и очень популярный. За его картины платят миллионы — даром что там нарисованы только круги и палки. Так что и я не внакладе, и ты не пострадаешь.

— Я не о себе беспокоюсь, Никушка, — укоризненно заметила мама, и я лишь нечеловеческим усилием воли подавила смех. — Тимочка зарабатывает достаточно, так что мы и без твоей помощи проживем, хотя она, разумеется, очень и очень кстати. Но за тебя я волнуюсь. Знаешь, эти художники — очень ненадежные типы. Ты наверняка позируешь ему… кхм… обнаженной?

— Иногда, — я начинала сердиться. — Но чаще — одетой. Мама, не волнуйся! Я уже взрослая девочка и абсолютно все знаю об отношениях мужчины и женщины.

— Все молодые так говорят, — она вздохнула, — а потом почему-то рожают детей без мужа… — Сделав небольшую паузу, мать заговорила энергично и решительно: — Никушка, ты от меня не отворачивайся! Я жизнь прожила, знаю о ней все и плохого не посоветую!

Я с трудом сдержала раздражение. Мнение, что старикам все известно лучше, полностью соответствовало действительности в эпоху, когда большинство людей были крестьянами и обрабатывали землю. Жизнь тогда не менялась тысячелетиями, и знания стариков действительно оказывались бесценными при абсолютно любом форс-мажоре. Но с тех пор много воды утекло. В двадцатом веке опыт моей бабушки ничем не смог помочь маме, а мне оказалась абсолютно бесполезна житейская мудрость их обеих, поскольку я существовала в совершенно иных условиях.

Моя бабушка была до жути тихой и молчаливой женщиной. Даже в девяностые, когда стало можно говорить абсолютно все, она никогда не рассказывала ни о своей семье, ни о моем дедушке. В детстве мне это казалось абсолютно нормальным; о причинах подобной сдержанности я задумалась, лишь когда бабушки уже не стало.

С моей мамой бабушка тоже не откровенничала, так что мне остается лишь гадать, кем были наши предки. Под каток репрессий тогда мог попасть кто угодно — от знатнейших дворян до неграмотных крестьян, от вернейших сторонников советской власти до, разумеется, ее врагов. Впрочем, нельзя исключать и того, что моей семье удалось избежать арестов, лагерей и расстрелов; просто бабушка, видя, какие ужасы нередко случались с любителями поболтать, решила всегда держать рот на замке.

Свою дочь бабушка учила тому, что помогло выжить ей самой, — вести себя тихо, не болтать, ничем не выделяться из толпы, никогда не хвастаться достатком, найти непыльную работу, за которую платят, конечно, не слишком большую, но относительно приличную зарплату.

Мать так и сделала. Она окончила городской политех и, как-то сумев избежать распределения (а выпускника вуза могли отправить в абсолютно любой уголок СССР), поступила на службу в престижный местный НИИ, то есть в Научно-исследовательский институт. Почему мать, несмотря на все свое обаяние и желание устроить личное счастье, так и не вышла замуж в те спокойные времена, я не знаю. Судя по паре-тройке оговорок, она в ту пору переживала безумный роман с женатым мужчиной и надеялась оторвать его от семьи. Но, разумеется, борьбой за чужого мужа жизнь моей мамы тогда отнюдь не исчерпывалась.

Когда прежний мир провалился в тартарары, мать, немного выпив по праздникам (к счастью, алкоголем она никогда не злоупотребляла), со слезами на глазах вспоминала золотые деньки юности — она успела начать работать перед самым развалом Союза.

Поначалу я с горящими глазами слушала рассказы о том, как на Новый год, Первое мая и Седьмое ноября в НИИ накрывали огромные столы, угощение для которых собирали в складчину. Для сотрудниц института праздничные застолья были прекрасным поводом продемонстрировать свое кулинарное искусство. А самых обаятельных мужчин отправляли в магазин — уговорить продавщиц продать дефицитную колбасу «из-под прилавка», то есть противозаконно. При неблагоприятном стечении обстоятельств за это могли привлечь к ответственности, но сотрудникам НИИ все всегда сходило с рук, и вожделенная колбаса становилась «гвоздем» любого торжества наряду с тортами «Лебединый пруд» и «Наполеон» от известнейших институтских кондитерш.

Иногда сотрудники НИИ в выходные вместе ходили в походы и за грибами — эти экспедиции мать тоже вспоминала со слезами восторга. Даже поездки «на картошку» — ежегодная повинность всех советских ученых и студентов, обязанных осенью собирать урожай, поскольку деревни уже почти обезлюдели, — маму не столько раздражали, сколько умиляли.

А мое собственное отношение к ее юности навсегда изменилось в тот день, когда я, уже подросток, без всякой задней мысли спросила, в чем состояли служебные обязанности сотрудников столь замечательного НИИ.

Услышав мой вопрос, мать сначала смутилась, потом ненадолго задумалась и не совсем уверенно ответила, что НИИ разрабатывал станки — не то металло-, не то деревообрабатывающие, я сейчас уже не вспомню.

— Это были замечательные станки! — сказала она с каким-то преувеличенным энтузиазмом. — Они всего лишь чуть-чуть уступали зарубежным аналогам!

Все мое умиление распрекрасным НИИ сразу же как рукой сняло. Если уйма сотрудников не в силах разработать самые передовые станки — зачем нужна эта синекура? Не для того ведь, чтобы устраивать пышные праздничные застолья с дефицитной колбасой, и не для того, чтобы всем вместе ходить в походы…

Подозреваю, точно так же обстояли дела в большинстве советских предприятий и учреждений, поэтому страна и развалилась. Главный критерий любой фирмы — эффективность, а не создание доброй, душевной атмосферы для сотрудников.

Я, разумеется, не стала делиться с матерью своим мнением: если она за долгие годы так ничего и не поняла, значит, мои объяснения тоже не помогут.

Как бы то ни было, мамина синекура отдала концы. Заказчики второсортных станков или тоже разорились, или перешли на более качественные зарубежные аналоги, а любители застолий и походов оказались на улице. Думаю, тогда же оборвался и роман матери с чужим мужем: когда борешься за выживание, становится не до безумных любовей на стороне.

С бедой экс-инженеры справлялись по-разному. Как и следовало ожидать, наиболее энергичными оказались женщины: в отличие от мужчин, они категорически не желали видеть дома голодных чад.

У мамы тогда детей не было, но нищенствовать она тоже не собиралась. Поэтому, несмотря на бешеные возражения моей бабушки, вместе с несколькими экс-коллегами однажды отправилась в Москву, чтобы купить там товар и продать его в родном городе.

Разумеется, поначалу все челночницы воспринимали свои поездки как нечто временное — «пока все не утрясется». Но никто по-прежнему не хотел ни производить, ни покупать морально устаревшие станки, которые проектировали любители застолий и походов. А вот спрос на товары в моем родном городе был всегда, даже когда на большинстве сохранившихся предприятий месяцами не платили зарплату.

Так и жили. Из одной из поездок мать вернулась беременная. Хотела сделать аборт, но, поддавшись уговорам бабушки, сохранила ребенка. Именно поэтому я и появилась на свет.

Первые восемь лет меня воспитывала бабушка, а я из кожи вон лезла, чтобы привлечь внимание любимой мамочки. Потом бабушки не стало. Освободившись от ее надзора, мать бросилась устраивать личную жизнь. Остальное я уже рассказала.

Я по-прежнему обижена на мать за невнимание — но благодарна за очень многое. И за то, что она не сделала аборт, и за то, что не спилась и не сломалась, когда привычный мир рухнул, и за то, что рано научила меня читать, и за то, что поверила моим жалобам на своего очередного кавалера, оказавшегося педофилом. Сумела бы мать защитить меня от школы моделей, если бы заранее знала всю правду о ней? Очень сомневаюсь. Кроме того, если бы это случилось, я бы, наверное, сейчас вместе с матерью торговала на рынке. Не могу сказать, что меня вдохновляет подобная перспектива.

В общем, что есть, то есть. Я помню то хорошее, что мать для меня сделала, и стараюсь за него платить. Рада, что нашелся-таки Тимур Юсуфович: значит, многолетние поиски настоящей любви были не напрасны. Рядом с ним мать просто расцвела.

— Все поняла, мам, — сказала я, уже не сдерживая раздражения. — Пока мы с художником не трахались — он мне даже не предлагал, кстати…

— Он голубой? — удивилась она. — Или импотент?.. Уточни как можно скорее! Если второе — немедленно тащи к врачу, не слушая никаких возражений! За исцеление от этой напасти твой художник будет тебе благодарен по гроб жизни.

— Хорошо, уточню. — Спорить не было сил.

— А если он нормальный, но выжидает время — ни в коем случае не прыгай к нему в постель по первому зову! Перестанет уважать. Мнись, сомневайся, стесняйся — в общем, набивай себе цену. Если повезет, сможешь отвезти его в ЗАГС — и в церковь, разумеется, тоже. Конечно, художник вряд ли станет хорошим мужем, но иностранцу-миллионеру многое можно простить… Главное — не забудь про брачный контракт! Найми хорошего адвоката и переводчика! Не позволяй мужику обездолить тебя и украсть мое… — ой, то есть твое — будущее.

— Хорошо, мам, — я с трудом сдерживала смех. — Если художник начнет проявлять хоть какой-то личный интерес — сделаю все, как ты только что сказала. А сейчас мне надо идти спать: завтра с утра буду позировать.

— Тогда ложись поскорее! — Мать еще сильнее встревожилась. — На каждой встрече с художником ты должна выглядеть как картинка, а недосып никого не красит.

— Я понимаю, мам. Спокойной ночи!

Нажав на отбой, я не знала, смеяться или плакать. Что ж, по крайней мере, теперь понятно, от кого я унаследовала прагматизм в личной жизни…

Проснувшись на следующее утро, я долго лежала в постели, нервно хихикая. Абсолютно согласна с тем, что сны отражают, пусть и в измененной форме, наше прошлое, страхи и желания, но считаю, что далеко не всегда увиденное в ночной дреме удается истолковать однозначно. А один и тот же смутный образ при желании и хотя бы относительном воображении можно объяснить тысячей разных способов. Так что, по-моему, большинство толкователей снов занимаются абсолютной фигней.

Но в нынешнем случае ситуация была совершенно однозначна. Любой шлюхе приятно узнать, что, во-первых, абсолютно все люди точно такие же, как она, а во-вторых, среди окружающих она самая красивая, успешная и высоконравственная. Что ж, логично. Странноватое место для демонстрации собственного превосходства над остальными (а особенно — над мерзким Студневым-пером) можно объяснить тем, что перед сном я читала главу о Великом бале Сатаны.

Тот факт, что я сознательно хочу и подсознательно боюсь Виктора, тоже вполне очевиден. Это ведь действительно очень умный и очень опасный человек. Я вроде бы решила, что убивать меня Виктору и старшему Студневу слишком рискованно, но даже самые толковые люди порой совершают необъяснимые глупости. Так что в полной безопасности я себя, увы, не чувствую и спастись от угрозы никак не могу.

Настоящая я, в отличие от Ники из снов, категорически не согласна с тем, что Виктор говорил о моих интимных пристрастиях. Увы, с ночными видениями не поспоришь. Так что данную странность лучше запомнить — и при первом же удобном случае попытаться проверить в реальности. Как только пойму, что это неправда, сразу успокоюсь.

А вот финал сна оказался действительно страшным. Мне очень не понравилось, что я всерьез радовалась тому, что стала чьей-то вещью. Не хочу и не буду, хоть убейте!

Дойдя до этого места в своих размышлениях, я встала, решительно подошла к большому зеркалу и заговорила, строго глядя себе в глаза:

— Торжественно обещаю и клянусь! Я, Вероника Макарова, никогда — слышите, никогда! — не стану ничьей вещью! Даже если от послушания будет зависеть моя жизнь — я все равно не сдамся! Останусь собой до последнего вздоха! Клянусь!

После этого меня немного отпустило, и я отправилась в ванную. Понимаю, конечно, что жизнь ломает всех — и гордых, и послушных. Но я предпочитаю погибнуть, как Дашка, чем стать такой, как Мари. Да, я торгую телом, но не душой — то есть душой, наверное, тоже торгую, но лишь до определенного предела. Дальше — ни-ни!

Закончив утренние ритуалы в ванной, я, хихикая, отправилась на кухню готовить себе завтрак. Не люблю пафос, но иногда без него не обойтись. Наверное, глупо, что у шлюхи тоже есть принципы, но у меня они есть. Я не собираюсь отрекаться от собственных убеждений, какими бы смешными они ни казались окружающим.

Я уже позавтракала и закинула посуду в посудомойку, когда щелкнул, открываясь, дверной замок. Это пришла Гуля — и тихо, как мышь, скользнула в ванную. Зашумела вода.

Именно в этот миг я вдруг поняла, почему подруга не бросила эскорт, несмотря на все мои уговоры. Она просто не хотела превратиться в мою вещь — а это вполне могло случиться, если бы Гуля окончательно переквалифицировалась в домработницы. Я подавила тяжелый вздох. Ой-ей-ей! Получается, ее дела еще хуже, чем мне казалось раньше. И было совершенно непонятно, как тут можно помочь.

Впрочем, у меня хватало и собственных проблем, так что о подруге я решила подумать позже — когда мои собственные дела хоть немного устаканятся.

В жизни моей пока что царил полный штиль, и, приготовив для Гули не то поздний завтрак, не то ранний обед, я задумалась, могу ли хоть что-то сделать для решения собственных проблем. Ответ нашелся быстро.

«Когда что-то тебя пугает до оторопи, надо не бежать, а погрузиться в свой страх по самую макушку», — говорил один из кавалеров матери, отставной козы барабан… ой, то есть капитан каких-то там войск. Мне он абсолютно не нравился, поскольку пытался превратить наш тихий и свободный дом в казарму, а мать не любила, когда ее агрессивно ревнуют и каждый вечер устраивают допрос с пристрастием, дотошно выясняя, что случилось на рынке минувшим днем. Так что бравый экс-вояка задержался у нас совсем недолго и не оставил о себе никакой памяти, за исключением этого присловья, которое даже в детстве мне казалось вполне логичным.

Что ж, если я так сильно боюсь Виктора — значит, надо не трястись от страха в кладовке, как мышь, а, наоборот, переходить в атаку, дабы понять, что задумал господин айтишник.

Сказано — сделано!

Я достала мобильник и нажала на номер Виктора. Ответил он почти сразу:

— Доброе утро, Ника! Как спала?

Блин! Только не говорите мне, что он еще и мысли читает!

— Спала как младенец, — проворковала я. — Три раза просыпалась и плакала; хорошо еще, пеленки менять не пришлось.

— Что случилось? — Виктор сразу насторожился. — Тебя кто-то обидел?

— Нет. Мне просто одиноко. А когда девушке одиноко — ей страшно. Кстати, не пора ли нам отправиться на переменку?

— Договорились. Но, по-моему, если уж устраивать переменку, то настоящую. Предлагаю прогуляться по Москве. Как ты на это смотришь?

— С удовольствием, — отозвалась я, с изумлением обнаружив, что говорю истинную правду. Мысль о новой встрече с Виктором радовала так, что мне даже стало немного не по себе. — Но только в том случае, если не отвлеку тебя от работы.

Виктор рассмеялся:

— Ника, моя работа всегда со мной — в моей голове. Хороший руководитель — не тот, кто делает все за всех, а тот, кто способен собрать толковую команду, каждый участник которой справляется с собственными обязанностями самостоятельно, без понуканий и надсмотрщиков.

— Понятно. Но… — я действительно смутилась, — ты уверен, что хочешь видеть меня на следующий же день после прошлой встречи? Не хотелось бы тебе докучать…

Виктор некоторое время помолчал, а потом заговорил с расстановкой:

— Ника, ты знаешь игру «правда или желание»?

— Конечно!

— Думаю, нам стоит заменить ею переменки. Что-то в последнее время я стал нерешительным; это старость, наверное. Или большие деньги так влияют на характер?..

— Ты не кажешься мне нерешительным, — твердо сказала я. — Обдумывать каждый свой поступок вполне логично — иначе можно таких дров наломать…

— Логично?! — Он почему-то хмыкнул, потом ненадолго замолк и смущенно пробормотал: — Но я не уверен, что тебе интересны мои личные проблемы. Я бы тоже не хотел тебе докучать.

— Виктор, — пропела я, — мне интересно все, что тебя касается! Любые твои проблемы я готова обсуждать с огромным удовольствием. Много лет мне приходилось общаться в основном с мужиками, интеллект которых находится значительно ниже плинтуса — пожалуйста, извини за то, что, несмотря на твой запрет, я снова вернулась к своему прошлому. А ты — один из самых умных людей, которые мне встречались; ты ведь понимаешь, что это не лесть, а констатация факта? Так что потрепаться с тобой обо всем на свете, в том числе и о тебе самом, я готова в любое время дня и ночи.

— Будь осторожна в словах, — он снова рассмеялся. — Вдруг я пойму их буквально?

— Понимай, — я тоже рассмеялась. — Я всегда имею в виду именно то, что говорю.

Затем мы условились о времени встречи и распрощались. Я нажала на отбой и начала лихорадочно размышлять, что надеть на сегодняшнюю прогулку. Не хотелось выглядеть ни чумичкой, ни любительницей «бохатства».

Думаю, у каждого человека, даже у тех, кто в целом равнодушен к природе, есть любимые камни, растения, птицы, рыбы и животные. Они почему-то кажутся близкими и понятными, с ними ощущаешь внутреннее родство.

Мое любимое растение — не роза, не орхидея и даже не ромашка, а чертополох.

Мне кажется, я понимаю, почему это так. Чертополох никто не сажает, за ним никто не ухаживает. Наоборот, от чертополоха повсюду пытаются избавиться, поскольку считают сорняком. Но — сюрприз, сюрприз! — встретить никому не нужное растение можно где угодно, от пустынь до тундры. Тысячелетиями люди воюют с чертополохом, а он не сдается — растет себе и время от времени расцветает красивыми бордовыми цветами. А еще колет всех, кто оказывается слишком близко. Кроме того, у чертополоха есть аристократическая родня — артишок. Этот деликатесный овощ, обожаемый гурманами, — всего лишь окультуренная разновидность чертополоха.

Я окультуриваться не собираюсь, конечно, но ничего не имела бы против аристократических родичей. Впрочем, мне и так неплохо. И иголки на месте — никуда они не денутся, даже не мечтайте.

Виктор, как всегда, подъехал вовремя — на сей раз на более подходящей для Москвы тачке. Судя по тому, как он на меня взглянул, я оделась правильно.

— У вас во дворе машину оставить можно? — спросил он после стандартно вежливого приветствия.

— Да. У нас есть платная стоянка — видишь? — Я показала рукой. — А зачем тебе?

— Давай пешком погуляем, — Виктор немного смущенно улыбнулся. — Погода все еще неплохая для осени. И красиво очень. Скоро зима наступит, и все станет белым, черным или серым — скука!

— Ничего не имею против зимы! — я улыбнулась. — По-моему, она очень красива — совсем как черно-белое кино. Но и сейчас прогуляюсь с огромным удовольствием. Я вообще люблю ходить пешком. Ездить тоже обожаю, особенно на шикарных тачках, но и прогулки — это замечательно!

— Я точно такой же, — сейчас он улыбался по-настоящему. — Удивительное совпадение!

— Согласна, хотя в жизни и не такое случается.

Виктор поставил машину на стоянку, взял меня под руку — мое сердце почему-то екнуло — и мы пошли гулять.

За двадцать шесть лет жизни я побывала на всех континентах Земли, кроме Антарктиды. Видела самые богатые страны, самые прекрасные города, причем отнюдь не с худшей стороны. Конечно, до суперлюксов недотягиваю, но на более-менее сносные условия жизни мне хватало денег всегда и везде, даже в дорогущей Австралии.

Однако самый любимый для меня город — Москва. Шумная, яркая, суетливая, бестолковая, своенравная — и абсолютно моя. До последней травинки на чахлом газоне, до последнего блока в жуткой хрущобе.

Не знаю, в чем тут дело. Возможно, я была счастлива в Москве в одной из прошлых своих жизней?.. Очень жаль, что совсем ничего не помню об удивительном, невероятном счастье, которое мне довелось здесь испытать в одном из предыдущих воплощений.

Гипотеза насчет прошлой жизни кажется мне вполне вероятной еще и потому, что я знаю людей, которые обожают самые разные города — Париж, Иерусалим, Барселону, Афины, Белград, — тоскуют по ним и ездят туда при любом удобном случае. Что ж, мне повезло хотя бы в одном: город моей мечты всегда рядом.

Кстати сказать, любовь к тому или иному городу никак не связана ни с его богатством, ни с благополучием. Я знаю людей, обожающих Дамаск и Бейрут, разрушенные войнами, но ни разу не встречала тех, кто оказался бы привязан к Дубаи или Эр-Рияду. Так что в данном случае счастье уж точно не в деньгах. В чем же тогда? Ничего, кроме воспоминаний о прошлой жизни, в голову не приходит…

Мы решили сначала дойти по Рогожскому Валу до Таганской улицы, по ней добраться до станции метро «Марксистская», а затем по Земляному Валу направиться в сторону «Курской». Это не самая презентабельная часть центра, скажем прямо: шумная, суетливая, загазованная. Но она невероятно мне нравится. Здесь живут работящие, энергичные, целеустремленные люди, на которых и стоит Москва. Возможно, они кажутся кому-то немодными и непродвинутыми — но это проблема исключительно самих снобов, которые судят о людях по одежке…

Погода стояла прохладная и свежая. Утром прошел дождь, а ночью, должно быть, дул сильный ветер: деревья вдоль тротуаров сильно облетели, а под ногами, несмотря на добросовестные старания дворников-гастарбайтеров, шуршала опавшая листва.

Мы с Виктором на удивление быстро приноровились друг к другу. Он, как и я, действительно любил и умел быстро ходить.

Когда мы окончательно вошли в общий ритм, Виктор небрежно спросил:

— Ты не передумала?

— Насчет чего?

— Насчет игры «Правда или желание».

— Не-а. Но на всякий случай давай уточним правила. Если я ничего не путаю, на любой вопрос, даже не слишком-то приличный, нужно отвечать правдиво…

— А желания надо исполнять, какими бы они ни были, — подхватил он.

В первый миг мне почему-то стало страшно, но я резко одернула себя: для клиентов я ведь действительно делала абсолютно все, что они хотели. Так почему же сейчас застеснялась, словно викторианская барышня на первом свидании?

— Договорились! — Я завлекательно улыбнулась.

— Тогда начинай. Правда или желание?

— Правда. Для желаний пока рановато.

— Хорошо. — Виктор на мгновение задумался. — Есть ли то, что ты бы хотела сделать, но никак не решаешься?

— Знаешь, — призналась я почти помимо воли, — на самом деле я думала о том, чтобы завести себе… скажем, какое-нибудь животное.

— Что же тебя останавливает?

Я пожала плечами:

— Сама не пойму. Наверное, боюсь брать на себя ответственность. Знаешь…

— Знаю, — Виктор кивнул, закусив губу. — Я тоже через это прошел. И понял главное: чтобы жить, нужно брать на себя ответственность. Пока ты ее избегаешь, ты не живешь, а существуешь. Увы, очень многие выбирают именно существование: так проще. А на первый взгляд обычно непонятно, кто перед тобой — тень или человек…

Мимо нас проехал автомобиль. За секунду до того, как он, слегка притормозив, въехал в лужу, облив бордюр грязной водой, Виктор осторожно отодвинул меня подальше от края тротуара и чуть прикрыл собой, хоть брызги до нас и не долетели.

Многие даже не заметили бы такую мелочь, но я оценила. Шлюхи, знаете ли, не избалованы мужским вниманием. Вожделением — сколько угодно, но не вниманием и не заботой. Благодарить Виктора я, конечно, не стала: это все-таки и вправду почти пустяк. Но запомнила его очень хорошо.

— Теперь твоя очередь, — сказал Виктор. — Правда или желание?

— Правда. Что случилось с твоей женой и с дочерью?

В его глазах появилась такая боль, что я всерьез испугалась. Но Виктор быстро взял себя в руки и кивнул:

— Что ж, вопрос логичный. Постараюсь ответить по существу, но в подробности вдаваться не стану, уж извини.

— Если не хочешь говорить о своей семье — считай, что я ни о чем не спрашивала! — Мне все еще было не по себе.

— Так нечестно, — он чуть улыбнулся. — Игра есть игра. Кроме того, мне полезно хоть кому-то обо всем этом рассказать…

Виктор надолго задумался, а потом негромко заговорил:

— Мы с Толькой женились в первый же год после дембеля. Когда вернулись в Москву — просто одурели от того, сколько тут красавиц! Оба выбрали девушек симпатичных, но небогатых. Были свидетелями друг у друга на свадьбах. Разница в наших семьях заключалась лишь в одном: Ленка сохла по мужу, а я — по жене. Толик и Маша лишь милостиво позволяли супругам себя любить. Анатолий с женой долго не могли завести детей, хотя очень хотели; Ленка забеременела лишь много лет спустя после лечения в израильской клинике. А Маша говорила, что нам еще рано: нужно подождать, когда я встану на ноги. Я не возражал: очень ее любил. А времена тогда и вправду были непростые. Какие уж тут дети! Сначала встал на ноги Толик, и Маша постоянно ставила его мне в пример. Моя фирма раскручивалась гораздо медленнее, и это жене совсем не нравилось. Я крутился как мог, чтобы обеспечить жену, но Маше казалось, что я стараюсь недостаточно… Кончилось все тем, что она ушла к авторитетному бизнесмену — проще говоря, к бандиту. Он был намного старше, зато осыпал жену по-настоящему дорогими подарками. В девяносто восьмом — мы с Ольгой тогда уже жили в Италии — Машиного мужа убили. Она унаследовала от него какие-то деньги, а детей у них не было. Полтора года назад Маша попыталась выйти со мной на контакт, но я не захотел. Не в мести тут дело! Просто понял, что мне не о чем с ней говорить… Но это случилось гораздо позже, а когда Маша ушла, я был в полном отчаянии. Не хотел жить. Если бы не Толик с Ленкой — спился бы, наверное. Но вмешалась Судьба: вскоре после Машиного ухода пошли в гору дела моей фирмы. Стало не до сожалений о прошлом: надо было заботиться о сотрудниках и думать о будущем. С Ольгой я познакомился, когда она пришла к нам наниматься — тогда я еще лично общался со всеми потенциальными подчиненными. Она потом говорила, что влюбилась в меня с первого взгляда, а я в тот раз ничего такого не почувствовал. Просто понял, что вижу очень умную и образованную девушку, — и взял ее на работу. Как оказалось, и в свою жизнь тоже…

Виктор надолго умолк, а потом продолжил:

— Наш первый раз случился во время зарубежной командировки. Готовилась первая сделка фирмы с иностранцами, и мы, разумеется, очень нервничали. Неожиданно — как минимум для меня — решили сбросить напряжение сексом. Получилось очень неплохо. Стали встречаться… Я, дурак, долго не принимал эти отношения всерьез. Спохватился, лишь когда у Оли появился еще один ухажер — кажется, друг детства. Уверен, она специально его приблизила к себе, чтобы я взревновал… — Он улыбнулся. — И добилась своего! Я задумался, как буду жить, если потеряю Олю, — и в тот же день сделал предложение. Она его приняла. Толик с Ленкой были свидетелями и на второй моей свадьбе; они очень радовались за нас. Мелкий Васька и наша Ксюха родились в один год. Вскоре после этого мою фирму начали прессовать. Я свернул все дела в России и вместе с семьей переехал в Италию. Там нам было очень хорошо…

Виктор надолго замолчал. В конце концов я не выдержала и спросила:

— Что же случилось дальше?

— Снова вмешалась Судьба, — ответил он почти спокойно. — Мы с Олей очень хорошо жили. Никогда не надоедали друг другу, хотя общались и на работе, и дома. Иногда стр-рашно ссорились — а потом мирились… Ксюшка росла красивой, умной и талантливой. Свободно изъяснялась по-русски, по-итальянски и по-английски. Чуть посмеивалась над нами — говорила, что мы, наверное, приходимся дальними родственниками компьютерным мышкам, иначе не любили бы проги так сильно… — Виктор снова надолго замолчал, а потом произнес чуть слышно: — Три года назад у Оли обнаружили рак. Я возил ее в Германию, в Израиль, в Штаты — все бесполезно. Два года назад она… ушла…

Чувства, которые я в тот момент испытала, невероятно меня удивили. С одной стороны, я понимала, что Виктор — настоящий мужчина. Он действительно любил жену до конца ее дней и продолжает любить сейчас. Такое достойно уважения и восхищения. Но, с другой стороны, почему-то было очень больно, словно меня резали без анестезии.

— Но у тебя осталась дочь, — сказала я, потому что страдать молча было невыносимо. — Кстати, она похожа на Ольгу или на тебя?

— Она не была похожа ни на кого из нас, — отозвался он спокойно. — Ни внешне, ни внутренне. Ксюха еще в детстве решила стать дизайнером — и осуществила свою мечту. Уже студенткой получала заказы от надежных фирм и неплохо зарабатывала. А полтора года назад… разбилась на машине.

У меня кровь застыла в жилах — только сейчас я поняла, что это действительно случается в реальной жизни. Рядом с таким горем собственные страдания казались ничтожными.

А он продолжал говорить ничего не выражающим тоном:

— Я заказал все возможные экспертизы, но их результаты совпали полностью. Это несчастный случай — неисправность автомобиля, незаметная при любом техосмотре… Я долго судился с компанией, которая произвела машину Ксюшеньки, и в конце концов победил. Получил огромные деньги и отдал их на благотворительность. Но дочь ведь не вернуть…

— Выражаю свои соболезнования, — сказала я. Понимала, что это глупость, но и молчать больше не могла.

— Спасибо, — кивнул Виктор. — Оставшись… один, решил вернуться в Россию. Все-таки родина, и Анатолий с семьей там… Сначала радовался: Толик — депутат, Ленка все еще молода и красива, Васька растет хорошим парнем, только тихим каким-то… Очень хотелось верить, что хотя бы у друзей жизнь сложилась, поэтому я долго не замечал очевидного. Все понял, только когда Васька уже был в реанимации. Если бы я спохватился вовремя — может, с пацаном ничего бы и не случилось…

— Не смей винить себя! — заорала я. — Ты не всеведущ! И никто не всеведущ, если уж на то пошло. Удивительно, что в твоем нынешнем состоянии у тебя вообще есть силы заниматься чужими делами!

— Спасибо, — он улыбнулся одними губами. — Но когда я решал, что делать и как жить дальше, — понял, что или загнусь сразу, или буду поступать так, как прежде, пока… был не один. Если уж жив — так жив совсем, а не наполовину. Тем более что… — он закусил губу.

— Да, мне кажется, я тебя понимаю, — произнесла я задумчиво. — Или человек живет на всю катушку, или доживает свой век.

— Вот именно, — Виктор кивнул.

— Но ты все равно зря себя винишь! Ты практически не общался со Студневыми на протяжении многих лет. Неудивительно, что ты помнил давних друзей такими, какими они были в юности. Любому человеку понадобилось бы немало времени, чтобы увидеть настоящее вместо прошлого, а ты к тому же был не в себе и хотел верить в лучшее!

— Во-от ты какая… — Он взглянул на меня как-то странно. — Что ж, спасибо за поддержку! Знаешь, я впервые рассказал обо всем этом… чужому человеку… Мне очень важно твое мнение, хотя винить себя я, наверное, не перестану никогда.

— Не смей себя винить! Иначе рассержусь.

— Хорошо, не буду. — Виктор чуть улыбнулся. — Собственно, это все, что я хотел рассказать…

— Что ж, тогда твоя очередь. Правда или желание?

— Правда. Или… Пожалуй, хватит на сегодня.

— Почему?! — Я испугалась, что чем-то его обидела. — Тебе надоело слушать правду?

— Мне не хочется спрашивать. Иногда… правда… опасна.

— Так загадывай желания, — улыбнулась я.

— А для желаний пока рановато, — Виктор снова улыбнулся, а потом спросил совсем иным тоном: — Ты не замерзла?

— Нет. — На улице было прохладно, но я учла это, когда одевалась. Между прочим, выглядеть соблазнительно в скромной одежде (а теплая одежда обычно скромна) — искусство куда более сложное, чем мастерство эффектного обнажения. — А ты?

— Меня изнутри греет… — он осекся, а потом продолжил явно не так, как собирался сначала, — мой неуемный характер. Что ж, тогда желание.

— Ты только что говорил, что пока рановато! — возмутилась я.

— Это совсем невинное желание, — вот сейчас Виктор улыбнулся по-настоящему. — Предлагаю выпить кофе в каком-нибудь приятном месте.

— Не хочу уходить с улицы! — я капризно надула губы. — Но, раз уж это твое желание…

— Предлагаю компромисс. Мы как раз проходим мимо кафе с открытой террасой, так что получится и нашим, и вашим. Это, правда, жуткая забегаловка; не уверен, что ты ходишь в такие…

— Я сегодня добрая, поэтому не только исполню твое желание, но и открою правду. Я люблю фастфуд и иногда его ем. Не каждый день, конечно, иначе перестала бы влезать в дверь. Но время от времени даю себе волю и отрываюсь на всю катушку! Так что ничего не имею против фастфудовского кофе. И учти: в игре ты мне теперь должен два раза.

— Как скажешь. Правда или желание?

— Правда, — сказала я, вплотную подойдя к нему. — Скажи, зачем я тебе?

— Я ведь уже говорил, — произнес Виктор, твердо глядя мне в глаза. Похоже, таким образом он пытался убедить меня, что не лжет. Подумаешь! Очень многие вруны умеют честно смотреть своим жертвам в глаза и не краснеть. Видели бы вы мою маман в самом боевом настроении! — Ты мне нравишься.

— Принято, — я нахмурилась. — Тогда с тебя еще одна правда.

— Другой правды не существует, — удивился он, но быстро понял: — Или у тебя еще один вопрос?

— Да. Почему ты выбрал меня? Я ведь доступна… Меня можно просто купить. За деньги, которые платишь, ты имеешь право… на очень многое. Но вместо этого ты водишь меня по городу, хочешь дарить цветы. Мне!.. — Я с ужасом поняла, что начинаю заводиться. — Знаешь, почему я на самом деле не люблю цветы?! Потому что мне их никогда не дарили! Никто! Шмотки, деньги, драгоценности — пожалуйста! А цветы не для таких, как я!

— Хочешь знать правду? — Виктор сразу посерьезнел. — Хорошо, вот она. Я не пытаюсь купить тебя, потому что знаю: ты не продаешься. Не крути головой! Еще открутится ненароком. Мне не нужна кукла по имени Ника — мне нужна и интересна настоящая ты.

— А почему ты уверен, что существует настоящая Ника? — Меня, похоже, серьезно заносило на поворотах, но остановиться я не могла. — Откуда ты так хорошо меня знаешь?! Вдруг ты меня придумал?

— Вероника, — он чуть улыбнулся, — я не мальчик, чтобы жить среди иллюзий. Я не стал бы тем, кто есть, если бы не разбирался в людях. До недавнего времени я сам себе казался огарком свечи — тенью вроде тех теней, о которых говорил раньше. А потом появилась ты. Вот и все… Ты считаешь, что я тебя не знаю, — но ведь и сама ты тоже себя не знаешь. Тебе с собой неуютно и одиноко. Разве не так?

Я кивнула, с трудом скрывая гнев и раздражение.

— Тогда предлагаю следующую программу действий, — продолжил Виктор спокойно. — Я попробую познакомиться с настоящей Вероникой — и ты тоже постарайся познакомиться с собой настоящей. Заодно и со мной познакомься заново, пожалуйста: сейчас я совсем не тот человек, каким был недавно. Всего неделю назад я жил лишь потому, что еще не умер. А сегодня мне нравится жить, общаться с тобой… Знаешь, чего я хочу больше всего?

— Откуда я могу знать? — огрызнулась я.

Конечно, было очень приятно услышать, что я вернула хорошему человеку радость жизни. Но Вася ведь тоже считал, что знакомство со мной принесет только счастье, — и где он теперь?!. Мне стало не по себе.

В тот миг мы стояли так близко друг к другу, что между нами и лист картона нельзя было просунуть, — но все-таки не так близко, как мне бы хотелось. Я смотрела на Виктора снизу вверх, что при моем росте случается нечасто. Немногие мужчины настолько выше меня, чтобы я поднимала на них глаза, и считаные единицы этого заслуживают.

— Виктор, — произнесла я, пытаясь скрыть смятение. — А можно мне желание? Вне очереди.

Он улыбнулся. Многие в этой ситуации улыбнулись бы снисходительно, а улыбка Виктора оказалась теплой и ободряющей:

— Давай.

— Если я вдруг тебя разочарую… просто забудь меня, ладно? Не расстраивайся! Не переживай! Я этого не стою…

— Договорились, — он улыбнулся ласково и нежно. — Если тебе удастся меня разочаровать, я так и поступлю. А раз уж я это пообещал, то с тебя желание!

— Что угодно, — ответила я абсолютно искренне. Я действительно сделала бы для Виктора все, что угодно. Абсолютно все.

— Мне очень нравится, что ты называешь меня полным именем, — сказал он. — Продолжай так и дальше, ладно? Никогда не зови меня Витей, хорошо?

— Как скажешь. И, пожалуйста, тоже всегда зови меня полным именем… если тебе не противно.

— Наоборот, мне очень приятно называть тебя Вероникой, — он снова улыбнулся заботливо и тепло. — Значит, договорились!.. А теперь пошли в кафе, раз уж ты ничего не имеешь против фастфуда!

Когда в нас верят, это дает нам крылья. А безверие убивает.

Мою первую учительницу звали Александра Николаевна. Это была настоящая красавица — не толстая, но и не худышка, с косой до талии, ямочками на щеках, алыми губками и сияющими голубыми глазами.

Только когда уже прозвенел мой последний звонок, мать рассказала мне, что на первом же родительском собрании и она, и Александра Николаевна решили поближе познакомиться с единственным отцом, пришедшим в школу, — сказочным красавцем, притом абсолютно непьющим. Победу тогда одержала моя мать — она умеет быть очень обаятельной, если захочет. Увы, и у нее дальше разговоров дела не пошли: отец-одиночка тогда уже встречался с девушкой, на которой вскоре женился. Однако Александра Николаевна все равно затаила обиду на мою маму и стала отыгрываться на ребенке. Ох, если бы я узнала правду раньше!..

Но я не знала — и искренне считала, что сама во всем виновата. Придраться ко мне по чтению и русскому языку было невозможно: я читала и писала лучше большинства одноклассников. Но точные науки мне давались хуже, и Александра Николаевна оторвалась сполна:

— Ну, это даже Макарова поймет!

— Макарова, проснись и снизойди до меня! При твоей неспособности к математике ты окончательно скатишься на двойки, если перестанешь слушать мои объяснения!

— Дорогие все! Сидим тихо и ждем, пока новый материал дойдет до Макаровой!

Видя такое отношение учительницы, одноклассники, разумеется, тоже надо мной издевались.

Я не жаловалась бабушке, потому что она уже умирала. Я не жаловалась матери: у нее хватало дел и без моих школьных проблем. Просто почти каждую ночь тихо плакала в подушку и считала себя полным ничтожеством.

Спасло меня лишь то, что математика была мне действительно интересна: приключения чисел по-настоящему завораживали. Но на «тройку» по этому предмету, с которой я окончила начальную школу, мои увлечения, разумеется, никак не повлияли.

Представьте себе мой ужас, когда выяснилось, что нашим классным руководителем стала математичка! Честно говоря, именно тогда я впервые задумалась о самоубийстве.

Знакомство с Еленой Брониславовной подтвердило мои худшие опасения. О таких, как она, говорят: «Ни кожи, ни рожи». Худая, изжелта-смуглая, некрасивая — настоящая ведьма! Говорила всегда очень строго, четко произнося каждое слово. Но после первой же контрольной Елена Брониславовна организовала дополнительные занятия по математике для всех неуспевающих учеников. Особенно просила приходить меня и Ваху — мальчика из семьи беженцев, который не очень хорошо понимал по-русски.

По итогам первого полугодия учебы у Елены Брониславовны я получила по математике «четверку» и ниже этой оценки никогда уже не опускалась. Вахтанг тоже так сильно улучшил свои знания и, соответственно, оценки, что все удивились. Отношение одноклассников к нам обоим изменилось в лучшую сторону.

А в самом конце шестого класса мы сдавали жутко важную — не помню точное название — итоговую работу по алгебре. Проверяла ее комиссия из четырех педагогов РОНО.

Ох, как же я волновалась тогда! Вроде бы все задания были понятными и давно известными; я знала, как их решать, но до жути боялась, что где-то что-то по своему обыкновению напутала.

Оценки за эту работу по алгебре нам должны были сообщить лишь в первых числах июня. А праздник последнего звонка завершился грандиозным школьным балом, куда я отправилась в весьма расстроенных чувствах: буквально тряслась от ужаса, что провалила работу по алгебре и подвела Елену Брониславовну, которая была ко мне так добра.

В самом начале вечера я заскочила в туалет и увидела там нашу классную, которая — невероятно, но факт! — курила. Я поздоровалась, с трудом скрывая удивление.

— Курение — очень вредная привычка, Ника, — сказала она негромко. — Не подражай мне в этом, ладно?

— Хорошо, — кивнула я.

— Ты великолепно выглядишь! — Елена Брониславовна улыбнулась, стряхивая пепел с сигареты и мрачное настроение — с себя. — Совсем скоро ты станешь замечательной красавицей!

— Ой, что вы… — Я смутилась, поскольку совершенно искренне считала себя уродиной. В следующем учебном году меня ждало приглашение в школу моделей, но тогда я этого еще не знала.

— Поверь мне! — Она снова улыбнулась. — Надеюсь, на балу ты оторвешься на всю катушку. Заслужила!

— Чем?! — Я насторожилась.

Елена Брониславовна вдруг рассмеялась и подмигнула мне:

— Пришли результаты контрольной! Их объявят только через неделю, но тебе скажу сразу. У тебя «пятерка», как и у Вахтанга. Кстати, порадуй его тоже, как увидишь, хорошо?

Я подумала, что ослышалась, и спросила дрожащим голосом:

— Это точно? В РОНО ничего не перепутали?

— Точно-точно! — Она снова рассмеялась. — Иди на бал и зажги там от души!

Я полетела словно на крыльях — и оторвалась на всю катушку. С тех пор по математике у меня были только «пятерки», даже несмотря на то, что в самый разгар следующего учебного года Елену Брониславовну со скандалом уволили и ее место заняла незаметная и бестолковая Лариса Александровна.

Вы спрашиваете, что случилось? У Елены Брониславовны обнаружили СПИД, и невежественные родители потребовали «прогнать развратницу, чтобы она не заразила невинных деток». То, что СПИД не передается через бытовые контакты, никого из возмущенных ревнителей нравственности не волновало.

А ученики растерялись — даже мы с Вахтангом. Сердцем все понимали — а умом верили словам взрослых. Никогда не прощу себе предательства! Никогда. Я ведь даже ни разу не навестила Елену Брониславовну после ее увольнения…

К счастью, эта история закончилась хорошо. Скандал с увольнением больного СПИДом педагога поднялся изрядный — долетел не только до Москвы, но и до зарубежных стран. Елену Брониславовну пригласили переехать в Израиль. Она согласилась, на новой родине быстро выучила иврит и теперь преподает математику в одной из школ Аш-Дода. Несколько лет назад вступила в брак с коллегой — преподавательницей музыки. Я иногда смотрю страницу Елены Брониславовны в соцсетях, но не комменчу. Не хочу, чтобы человек, научивший меня верить в себя, узнал, кем я стала. Может быть, если бы Елена Брониславовна продолжила работать в нашей школе, то помогла бы мне выбрать иной жизненный путь, более достойный уважения…

У Александры Николаевны тоже все хорошо: она стала завучем нашей школы и метит в директора. Замуж, правда, так и не вышла, но в наше время это ведь не страшно.

В ту осень, когда мы с Виктором познакомились, я чувствовала себя так же, как и после судьбоносной контрольной по алгебре: вроде бы знаю, что все написала правильно, но мандраж бьет со страшной силой.

Монетка моей судьбы была подброшена и вращалась в воздухе. Я еще не знала, что мне выпадет — орел или решка, — и старалась не думать об этом. Слишком боялась сглазить.

— Мне до чертиков надоела эта погода, — сказал Виктор, когда я заскочила в его машину, поспешно закрыв за собой дверь.

Зима тогда началась очень мягко, словно извиняясь за свое появление. Но через пару недель спохватилась — и включила двадцатиградусные морозы.

— Для меня, при всей моей любви к зиме, это тоже чересчур! — Я сбросила теплые перчатки на приборную панель и приложила озябшие пальцы к решетке радиатора, из которого исходило желанное тепло.

В этот самый миг губы Виктора коснулись моей щеки. Я тут же обернулась и поймала поцелуй губами.

— Так зачем тебе сегодня понадобилось все усложнять? — промурлыкала я. — Я же предлагала встретиться у меня: Гули не будет целую неделю. А вместо этого ты заставил меня бегать по морозу…

— Ага! — Он покаянно кивнул. — От твоего подъезда до дверей моей машины путь очень долгий — можно насмерть замерзнуть.

Чувствуя, что пальцы отогрелись ровно настолько, чтобы хоть как-то сгибаться, я обняла Виктора и притянула к себе, наслаждаясь следующим поцелуем.

Первый раз мы стали близки одной холодной ноябрьской ночью после очень приятного вечера в ресторане. Домой к Виктору ехали на такси, так как оба были немного навеселе — как нарочно, выпили ровно столько, сколько нужно, чтобы расслабиться, но не отупеть. Так что все получилось замечательно — легко, весело, без напряга.

Возможно, мы так здорово оторвались еще и потому, что в ресторане отмечали известия, полученные о Васеньке. Накануне окончательно стало ясно, что с ним все будет в порядке. Сычик уже не только вставал, но и ходил; умственные способности тоже восстановились. Единственная проблема — он напрочь забыл все, что случилось в последние полгода перед аварией, в том числе и меня. Так что теперь я, как и мечтала, стала для Васеньки абсолютно посторонним человеком.

От одиночества он не страдал — совсем наоборот. Старший Студнев каждую свободную минуту проводил рядом с сыном — и, между прочим, честно рассказал ему и обо мне, и обо всех обстоятельствах аварии. Увы, даже это не помогло восстановить пропавшую часть памяти Сычика. Меня он категорически не узнавал.

Зато сразу же вспомнил девушку Светочку, пришедшую навестить однокурсника, как только разрешили врачи. Хватало одного взгляда на эту тихую девочку, чтобы понять: она безумно любит Сычика. И, по-моему, Васеньке была очень приятна ее забота, хотя он порой и обижался на то, что его опекают как ребенка.

Студнев-пер полностью одобрял происходящее, причем не только потому, что сын получил реальный шанс найти личное счастье, но и потому, что Светочка оказалась дочерью… скажем так, очень влиятельного человека.

Я тоже искренне радовалась за молодых людей, хотя и немного расстраивалась из-за того, что теперь Васенька потерял последний шанс попробовать жить по-своему, без оглядки на отца. С другой стороны, увы, далеко не каждый способен переписать судьбу с чистого листа, и, честно говоря, Сычик всегда казался мне слишком слабым для этого.

Так что, возможно, все действительно складывалось наилучшим образом. Светочка принадлежала к числу тех тихих, незаметных девушек, которые, выйдя замуж по любви, способны, не роняя себя, устроить мужу головокружительную карьеру. А еще именно такие «серые мышки», как Светочка, волшебно расцветают с возрастом, превращаясь в сногсшибательно элегантных дам. Наверное, это действительно была самая подходящая жена для наивного, чистосердечного, немного инфантильного, но серьезного и надежного Васеньки.

Как бы то ни было, помочь ему я ничем уже не могла — просто потому, что не любила.

А еще у меня тогда хватало других забот — я пыталась заново построить собственную судьбу. Это оказалось очень трудно. Иногда нечеловечески трудно; понимаю, что страдания богатой, здоровой и красивой телки многим покажутся смешными, но что есть, то есть. Мешали и старые вредные привычки, и нежелание обзаводиться новыми, столь же неподходящими для нормальной жизни.

Но я все же взяла себя в руки — принялась ездить по московским приютам для бездомных животных, передержкам, ветеринарным клиникам, а также по подмосковным заповедникам, заказникам, зоопаркам и питомникам. Смотрела на людей, которые там работали, слушала их, задавала вопросы. Проверяла полученную инфу в Сети. Думала.

Поначалу на меня, разумеется, почти все глядели косо — не потому, что догадывались о моей прежней профессии, а потому, что не доверяли абсолютно всем богатым телкам. Но я быстро училась и не давала себя разыграть — желающих находилось немало. Помогала, чем могла. Несколько раз ассистировала при операциях, которые ветеринары делали бездомным животным, — это оказалось страшно, но совсем не так невыносимо жутко, как я боялась.

И знаете что? Оказывается, в среде тех, кто любит животных, умных и честных людей гораздо больше, чем самодовольных кретинов. Уже через месяц на меня смотрели совсем иначе, чем в начале знакомства, и дело тут было не в моих деньгах — точнее, не только в них. И, разумеется, быстро выяснилось, что содержания от Виктора не хватит на то, чтобы одновременно оплачивать стиль жизни, к которому я привыкла, и спонсировать все учреждения, бескорыстно помогающие животным.

Я задумалась, не найти ли мне работу, но остановили два соображения. Во-первых, пока я еще не совсем понимала, чем мне заниматься, чтобы и деньги получать приличные, и больше не торговать собой. Во-вторых, до Нового года оставалось уже совсем немного времени, и фирмы никого не хотели нанимать накануне длинных каникул. Поэтому поиск работы я решила начать в середине января.

В три поездки в самые красивые заповедники я брала с собой Гулю. Она вежливо улыбалась и говорила, что в восторге, однако я видела, что подругу мои заботы абсолютно не зацепили. Значит, для нее надо было искать какой-то иной крючок, но я пока его не находила.

Хлопоты с животными были хороши еще и тем, что хоть немного отвлекали от мыслей о Викторе. Иначе я бы рехнулась, честное слово.

Все происходящее между нами казалось очень странным — словно я наблюдала за ним со стороны. Фактически впервые в жизни я применяла свои умения от души. Не продавала, а отдавала даром. Принимала ответные ласки не потому, что должна была делать это, а потому, что хотела. Кошечка, появления которой я очень опасалась, похоже, уподобилась медведю и залегла в зимнюю спячку. И в Instagram я, кстати, больше не заходила, сложно поверить, но за все это время я не выложила ни одной фотки! Мне было достаточно реальной жизни, а еще… было страшно до безумия. Отношения между мной и Виктором казались прекрасной вазой из дорогого хрусталя, способной разбиться даже не от удара, а от неловкого прикосновения. Я до жути боялась, что однажды на этой вазе появится трещина — и с каждым днем станет расползаться все дальше и дальше, пока не превратит хрустальное чудо в груду осколков. Тогда жить мне станет абсолютно незачем. Даже любимые звери не спасут.

В ту морозную декабрьскую ночь я все-таки переиграла Виктора в нежнейшем из сражений и, скажу честно, очень собой гордилась. Он уже уснул, а я лежала рядом и смотрела в большущее окно. Оно выходило на огромный лесопарк; впрочем, с кровати я не могла видеть деревья — только черное небо и снег, который на них падал. Красивое зрелище — и очень грустное…

Я глядела на гигантские снежинки, медленно спускавшиеся на землю, а в ушах у меня звучала любимая песня, очень подходившая по настроению этому снегопаду, — такая же красивая и грустная.

И вдруг меня осенило — словно молния ударила, честное слово! Я внезапно поняла: не важно, что случится завтра, расколется ли восхитительная ваза или останется целой. Гораздо важнее то, что уже произошло: дни и ночи, которые мы с Виктором провели вместе. Они никогда не исчезнут — навсегда останутся в моей памяти, даже если, вернув с моей помощью желание жить, он уйдет в свой привычный мир к порядочным женщинам.

Я заплакала — не от горя, а от счастья. Оттого, что любовь, которую я столько лет оскверняла и смешивала с грязью, все же пришла ко мне, недостойной. Я не заслужила этого великого счастья — но все же его получила. Не важно, на день, на неделю или на месяц, — главное, теперь я знаю, что такое любовь. Остальное не имеет значения.

Мой плач разбудил Виктора.

— Что случилось? — спросил он тревожно. — Ты заболела? Тебе плохо? Я вызову вра…

— Все в порядке. — Я отвернулась к стене. — Просто… Я тут подумала… Мы ведь нарушили наш договор. И уже не в первый раз!

— В каком смысле? — Виктор сразу насторожился.

— Ты же говорил, что согласишься на близость со мной, только когда я стану настоящей, — я всхлипнула. — А я еще не такая! Нарушение, однако…

Виктор взял мое лицо в ладони, очень нежно поцеловал и улыбнулся:

— Так и быть, я закрою на это глаза. Но только если ты кое-что мне пообещаешь.

— Все, что угодно!

— Пообещай, что это нарушение не будет последним, — прошептал он, притягивая меня к себе.

Я кивнула, подумав, что сейчас Виктор, похоже, возьмет реванш за прошлый раз. Так и случилось.

Утро было ослепительно-белым — и наполненным счастьем, словно хрустальная ваза — водой.

— Что дальше, мой капитан? — спросила я за завтраком. — Есть ли у вас план?

— Вы хочете планов? — Он улыбнулся. — Их есть у меня! Целый мешок, но сегодня ограничимся лишь одним — зато грандиозным.

— Горю от предвкушения, — я томно потянулась.

— Гореть пока рано, — Виктор решительно поднялся из-за стола. — Когда закончишь завтрак — одевайся. Я отвезу тебя в удивительное место.

— Куда? — Я и вправду заинтересовалась. — Неужели в клуб садо-мазо?

Он улыбнулся:

— В отличие от не слишком-то умных литературных героев, я знаю, как правильно ублажать девушку.

— На шопинг? — включилась я в игру.

— Холодно! Причем во всех смыслах.

— В аквапарк?

— Уже теплее, но не совсем…

Я умолкла, решив не тешить без необходимости мужское тщеславие, и, закончив завтрак, начала одеваться, терзаясь любопытством.

Выйдя из дома, мы уселись в машину. Виктор водил прекрасно. Утренний поток уже схлынул, и дороги оказались почти свободны.

Мы ехали на юг Москвы, а потом выскочили за пределы Кольцевой.

— Ты нашел заповедник, о котором я ничего не знаю? — улыбнулась я. Виктор, разумеется, знал, чем я занимаюсь в свободное от общения с ним время.

— Не совсем. Холоднее, чем аквапарк, но теплее, чем шопинг.

— А, ладно, — я махнула рукой, признавая свое поражение. — Вообще-то, мне все равно, куда ехать, — лишь бы с тобой.

— Так-таки и не важно? — хитро прищурился он. — Совсем-совсем?

— Ничуточки не важно! Хоть на край света.

— Ловлю тебя на слове. Только потом без жалоб, хорошо?

— А я хоть когда-нибудь жаловалась?! — возмутилась я, очень надеясь, что хорошо скрываю любопытство.

План Виктора и в самом деле оказался неожиданным. Такое мне даже в голову бы не пришло!

— Ты это серьезно? — уточнила я на всякий случай.

— Кажется, кто-то обещал не жаловаться, — кротко сказал он.

— М-м-м… я и не собираюсь жаловаться! Просто… сильно удивлена, скажем так.

— А чему тут удивляться? — Виктор принял подобающий случаю скромный вид. — Ты же не первый день меня знаешь.

Да, мы были знакомы уже три месяца. И за это время я привыкла к тому, что Виктор, будучи очень состоятельным человеком, абсолютно чужд позерства, не кичится своим богатством, готов помочь всем, кто в этом нуждается, однако никогда не бросает деньги на ветер.

Например, в октябре во время одной из прогулок по городу мы встретили монахиню, собиравшую деньги для детского приюта. Виктор разговаривал с ней очень строго и потребовал назвать банковские реквизиты «этой богадельни» — в общем, у меня сложилось впечатление, что он считает сборщицу пожертвований обыкновенной мошенницей, которая выманивает деньги у наивных людей ради личного обогащения.

А вот мне монахиня, как ни странно, понравилась. Почему-то показалось, что она действительно помогает детям-сиротам. Когда Виктор вернулся, я рассказала о впечатлении, которое произвела на меня эта женщина. Он пожал плечами:

— Во-первых, у меня нет наличных денег. Во-вторых, я не из тех, кто дает три рубля и считает, что откупился…

Виктор осмотрелся, увидал неподалеку скверик около небольшого храма и предложил мне немного передохнуть. Я, разумеется, не возражала.

Пока я бродила, собирая самые красивые из опавших листьев и удивляясь своему странному желанию составить из них букет, Виктор уселся на лавочку, развернул ноутбук и застучал по клавишам. Когда я вернулась, то увидела на экране виртуальный кабинет клиента банка.

Я появилась как раз вовремя, чтобы стать свидетельницей перевода крупной суммы на счет, указанный монахиней.

— Ты же считаешь ее мошенницей! — удивилась я.

— Я ни о ком не сужу предвзято, — Виктор пожал плечами. — Определяю свое отношение к человеку или организации, лишь когда соберу достаточно сведений о них. Я пробил инфу о приюте, на который просит деньги монахиня. Он действительно существует. Отзывы о приюте хорошие, и они не выглядят проплаченными. Его хвалят многие блогеры, которые занимаются проблемами сирот и беспризорников, — люди серьезные, ответственные и не склонные предаваться иллюзиям. Собрав необходимые данные, я действовал исходя из них. Вот и все…

Эта история имела неожиданное продолжение.

Примерно через неделю мы с Виктором договорились встретиться в центре, чтобы пешком прогуляться к Склифу.

Я прибыла чуть раньше — просто не учла, что метро сейчас ездит быстрее автомобилей. В такси, наверное, оказалось бы уютнее, но я теперь знала, сколько всего полезного для животных можно купить за деньги, потраченные на одну поездку на машинке с черными шашечками, поэтому начала экономить. Да и путешествия под землей мне, как ни странно, понравились. Интересно было смотреть на пассажиров и представлять себе их характеры и судьбы.

Так что я пришла на встречу раньше намеченного срока и стояла как столб в назначенном месте, ожидая Виктора.

Я так увлеклась высматриванием его машины на проезжей части, что не замечала ничего вокруг. Поэтому незнакомый женский голос, раздавшийся рядом, прозвучал как гром среди ясного неба:

— Простите меня! Простите, пожалуйста!

Обернувшись, я поняла, что ко мне обращается та самая монахиня, и, скажу честно, растерялась:

— За что?! Вы не сделали мне ничего дурного.

— Я плохо о вас подумала, — она смутилась. — О вас и о вашем муже.

Я задумалась, признаться ли, что Виктор мне не муж, и решила промолчать. Молчание — это ведь не ложь, правда?

— Что вы! — Я улыбнулась. — На вашем месте я бы тоже не очень хорошо подумала о нас с Виктором. Так что ничего страшного не случилось. Не переживайте!

— Случилось, — монахиня нахмурилась. — Вы — мирянка, а я служу Богу и обязана контролировать не только свои слова, но и мысли. Вот только день тогда был трудный; у меня голова болела, почти ничего не подавали, а ваш муж устроил мне форменный допрос. Как в полиции, честное слово! Вот я и… — она покраснела.

— Виктор всегда такой! — Я улыбнулась. — Сначала все выяснит — и только потом действует. О вежливости иногда забывает, так что многие на него обижаются…

— Ваш муж абсолютно прав! — Она рубанула рукой воздух. — К сожалению, мошенники любят облачаться в монашеские одеяния. Так что осторожность не помешает. И… спасибо огромное ему и вам!

— А мне-то за что?!. Я ничего не делала… — Мне стало очень неловко.

— Я слышала, как вы его переубеждали. Простите…

— Вам не за что просить прощения, — твердо ответила я и, предвидя очередное возражение, быстро добавила: — Но если вам это так важно — я вас прощаю. Вы меня тоже простите, ладно?

— За что? — она растерялась.

— Не знаю. За все, чем я могла вас обидеть.

— Я прощаю вас, — монахиня очень серьезно кивнула. — И всегда буду молиться за вашего мужа и за вас. Но мои молитвы — ничто по сравнению с милостью Господа. Он все видит и непременно вознаградит вас обоих за доброту!

Я открыла рот, собираясь поблагодарить монахиню, но она уже исчезла. Словно в воздухе растворилась.

Так вот, жадиной Виктор не был никогда, но при этом умел считать деньги и не швырялся ими направо и налево.

Когда он привез меня в аэропорт, я еще не чаяла дурного. Слегка насторожилась, увидев одного из помощников Виктора с моим загранпаспортом и вещами, доставленными из нашей с Гулей квартиры, — я не была в восторге от постоянного присмотра за мной, но понимала, что Виктор имеет право знать, соблюдаю ли я условия нашего договора. Но меня ждал сюрприз. До этого мы с Виктором не жили вместе — только время от времени встречались днем и занимались любовью по ночам. А поездка в теплые края означала, что в течение хотя бы нескольких суток мы не расстанемся ни на секунду. Это было невероятно, восхитительно и волнующе. Предвкушение новой степени нашей близости заставляло сердце биться быстро-быстро, словно в ожидании еще неведомого, но удивительного праздника.

Я объехала почти весь мир и видела много восхитительных гор, долин, лесов, рек и морских пейзажей — но, прилетев с Виктором на Шри-Ланку, поняла, что прежде никогда не встречала столь совершенной красоты. Истинный рай на Земле, чарующий с первого взгляда и абсолютно волшебный! Нельзя, конечно, исключать и того, что на восприятие дивного острова повлияло то, что его красоты мне показывал Виктор. Но, как бы то ни было, на Цейлоне я почувствовала себя Алисой, которая после долгих поисков наконец обрела свою Страну Чудес. Меня не огорчило даже то, что мы прибыли на Шри-Ланку в сезон дождей — не самое лучшее время для туристов, когда нередки ливни и затяжные шторма. Впрочем, пока что погода радовала, как и все остальное.

Мы остановились в одном из самых фешенебельных курортных мест, в пятизвездочном отеле, номера которого представляли собой уединенные бунгало, стоящие посреди прекрасного сада на берегу моря. Туристов было мало; большинство любителей дорогого экзотического отдыха явно предпочли места, где стоял высокий сезон. Это оказалось нам очень на руку: ни Виктор, ни тем более я не стремились ни к бурной светской жизни, ни к навязчивой заботе аниматоров.

Вдоволь повалявшись на пляже в первые дни, урывая часы, когда проглядывало солнце, мы немного заскучали и решили попутешествовать по острову. Виктор взял напрокат недорогую машину, и мы отправились в путь — исследовать восхитительную Страну Чудес.

Каждый день был не похож на остальные и приносил новые удивительные открытия.

Мы побывали в знаменитом Канди, где в местном храме хранится, если верить местным жителям, зуб самого Будды.

Покатались на лодке по озеру Бодгода.

Забрались на вершину Львиной скалы, подъем на которую украшают фрески с изображением тысяч прекрасных танцовщиц. Почитав путеводитель, я ожидала увидеть нечто напоминающее Каджурахо — знаменитые индийские храмы любви — и оказалась приятно разочарована. Или, наоборот, очарована? Не знаю… В общем, это надо видеть своими глазами! Ни одна фотография не в состоянии в полной мере запечатлеть красоту удивительного места.

Я не поэт и не писатель, потому не смогу передать словами спокойствие и светлую радость, излучаемые пейзажами, которые довелось увидеть нам с Виктором на Шри-Ланке. Побывав на чудесном острове, я поняла, почему буддизм с его любовью ко всему живому зародился именно здесь; нигде больше он просто не смог бы возникнуть. Если бы меня попросили охарактеризовать Цейлон одним словом, я бы сказала — «мирный». Даже странно, что еще совсем недавно здесь полыхала невероятно жестокая гражданская война. По-моему, только люди, совершенно лишенные сердца, могут сражаться в столь прекрасном месте.

Когда во время очередной поездки — на сей раз в город Ратнапуру — я поделилась своими мыслями с Виктором, он грустно хмыкнул и рассказал немало жуткого о войнах, которые то и дело вспыхивали на Шри-Ланке на протяжении многих веков, и о нравах многих здешних правителей. Мне хотелось плакать от горя и обиды на несправедливость жизни.

— Ну почему даже в самых чудесных местах люди остаются такими сволочами?! — возопила я.

— Не все, — спокойно возразил он. — Мастера, строившие чудесные храмы, которые мы осматриваем, находили в себе силы оставаться людьми даже в самые жуткие времена.

— Они же гении, — вздохнула я. — Простым смертным такое не под силу.

— А по-моему, наоборот, — покачал головой Виктор. — Эти мастера стали гениями именно потому, что смогли преодолеть свой страх и подняться над сиюминутными кошмарами ради вечной красоты.

— Когда у человека есть талант такой невероятной мощи, он, наверное, дает силы идти вперед, несмотря ни на что, — сказала я с легкой завистью.

— А почему ты уверена, что у тебя нет никаких талантов?

— Потому что, в отличие от тебя, я видела свои рисунки и слышала собственное пение. Признаюсь как на духу: и то и другое — не для слабонервных!

— Я бы посмотрел и послушал, — заметил Виктор с мягкой ободряющей улыбкой. — А вообще, есть ведь и другие способы проявить себя — например, танцы…

— Меня обучали танцам в школе моделей. Тут я не из худших, но по сравнению с по-настоящему талантливыми девушками — ноль без палочки. Поверь, я знаю, о чем говорю.

— А фотографировать не пробовала?

— Нет. Фотографировать приятно, когда есть много друзей, которые с удовольствием посмотрят твои снимки. А я одна… столько лет была… Понимаешь, мне требовалось выкладывать собственные фото и выставлять себя… как товар на витрине.

— Попробуй снимать сама. Это совершенно другое. В первом же встреченном магазине куплю тебе фотоаппарат, — решительно сказал он. — Ты теперь не одна, и я с огромным удовольствием буду смотреть то, что снимешь ты.

Мое сердце радостно подпрыгнуло в груди.

Виктор сдержал слово. Быстро освоив чудо иностранной техники, я по дороге отщелкала несколько сотен фотографий восхитительных пейзажей.

В Ратнапуру мы приехали уже под вечер и остановились во вполне приличном придорожном мотеле. За ужином я поначалу азартно вспоминала все события минувшего дня, но в какой-то момент почувствовала: с Виктором что-то не так. Я даже не успела осознать свои ощущения, как тревожно спросила:

— Что с тобой? Лекарства нужны? Или лучше врача вызвать? Ты же наверняка оформил медстраховку…

— Пустяки, — ответил он с легкой улыбкой. — Перегрелся немного, вот и все. Посижу спокойно — и приду в норму.

Некоторое время после ужина я внимательно наблюдала за Виктором. Он выглядел как обычно, но мне все равно почему-то было тревожно.

Не успокоил даже потрясающий ночной секс — точнее, успокоил, но ненадолго. Когда я переключилась от чувств к мыслям, то подумала, что неутомимостью в любовных утехах Виктор пытается доказать себе и мне, что с ним все в порядке.

Утром я еще раз попробовала поговорить о здоровье, но получила столь энергичный, хоть и нежный, отпор, что временно обо всем забыла.

А потом мы отправились осматривать город. Ратнапура, расположенная в горах, — один из всемирно известных центров по добыче драгоценностей. Погулять там и пофотографировать достопримечательности оказалось очень интересно. Волшебство продолжалось, Виктор улыбался и восхищался моими снимками. Все снова стало по-прежнему.

На следующее утро после завтрака Виктор подмигнул мне и загадочным тоном сообщил, что следующий пункт нашего путешествия — сюрприз для меня. Я помянула незлым тихим словом мужской шовинизм и таинственность, но спорить не стала и покорно отправилась туда, куда мой мужчина решил меня отвезти.

К моему изумлению, мы поехали в Коломбо — столицу государства Шри-Ланка.

Въехав в город, мы быстро добрались до фешенебельной его части, где располагались самые дорогие магазины, в том числе ювелирные. Кое-что стало понятнее.

— А может, не надо? — спросила я не без грусти. — Я ведь не ради подарков с тобой…

— Я знаю. И именно поэтому очень хочу тебе что-нибудь подарить.

Верьте или нет, но я вправду расстроилась. Столько лет наизнанку выворачивалась ради брюликов — и именно поэтому отчаянно не желала, чтобы хоть кто-то, даже я сама, решил, будто я с Виктором ради них.

Но выламываться как бледная вошь на тарелке тоже глупо: он ведь действительно хотел меня порадовать. Поэтому, нацепив на лицо дежурную ослепительную улыбку, я вслед за Виктором отправилась в ювелирный магазин.

Он, не говоря ни слова, повел себя так, что все продавцы сразу поняли: это настоящий вип-клиент. И немедленно закружились вокруг нас в неторопливом затягивающем хороводе.

От блеска камней и очарования украшений, то броских, то элегантных, начала немного кружиться голова. Я напомнила себе, сколько хорошего и нужного для животных можно купить, если сэкономить на, в сущности, абсолютно бесполезных камушках, — и нечеловеческим усилием воли взяла себя в руки.

Но и обижать Виктора тоже не хотелось, а еще здесь было столько всего красивого!..

Найти компромисс между всеми этими желаниями оказалось непросто. Он принял форму неброского, но элегантного и отнюдь не дешевого гарнитура из сережек и кольца, украшенных сапфирами.

Пока Виктор уточнял с продавцами детали покупки, я отправилась осматривать украшения, сверкавшие за пуленепробиваемыми стеклами витрин.

Все камни были прекрасны; каждый, казалось, хотел рассказать свою историю — и так желал, чтобы я его выслушала!.. Я не могла избавиться от ощущения, что сияние драгоценностей греет мне кожу даже сквозь толстенное стекло.

Витрина в самом дальнем углу отличалась от прочих. Здесь восхитительный комплект, буквально усыпанный огромными камнями, не лежал в черных бархатных футлярах, а украшал сделанную из дерева статую женщины в традиционной местной одежде. Два больших браслета, осыпанных рубинами и сапфирами, сапфировое ожерелье и диадема с крупным рубином — одним словом, сказка! Я почувствовала себя Эллочкой-людоедочкой, впервые увидевшей чайное ситечко, — смотрела на великолепие за стеклом и не могла оторвать от него глаз.

От восхищенного созерцания меня отвлекли голоса: как ни странно, негромкое деловое обсуждение покупки сменилось чуть ли не спором. Я прислушалась, порадовавшись, что английским владею абсолютно свободно.

Продавец твердил, что это заказ, за который уже внесен аванс, поэтому сделка не может быть расторгнута. Виктор решительно обещал не только заплатить магазину более высокую цену, но и компенсировать первому покупателю издержки. С тяжким вздохом я направилась к столу переговоров:

— Виктор, не надо! Мне не так уж хочется этот гарнитур. Пойдем отсюда, а? Не стоит швырять деньги на ветер. Я тебя просто не узнаю!

Виктор взглянул на меня с яростью, которую я у него прежде не то что не видела, но и вообразить не могла.

— Пожалуйста, не мешай мне, — велел он с вежливостью, которая казалась оскорбительнее любого крика. — Я свободный человек и делаю то, что хочу.

— Как скажешь, — я резко развернулась и села в кресло подальше от стола переговоров и от витрин.

Было очень грустно. Что ж, любая сказка когда-нибудь заканчивается, даже самая прекрасная на Земле…

Тем временем переговоры закончились. Виктор встал, но почему-то направился не ко мне, а… — я только сейчас поняла, что происходит, — к витрине с манекеном. Продавец открыл ее и принялся снимать с южной красавицы бесценные украшения, складывать их в футляры и передавать покупателю. Я выматерилась про себя, а когда мы вышли из магазина, со вздохом сказала:

— Ты правильно угадал. Мне действительно до безумия захотелось купить этот комплект. Но я не уверена, что стоило…

— Вероника, — он улыбнулся, — пожалуйста, давай не будем продолжать бесполезный спор. Я хочу подарить то, что тебе нравится, и могу это сделать. Так в чем проблема?

Я задумалась ненадолго, а потом, кажется, поняла:

— Ты не боишься разбаловать меня своими подарками? Вдруг, получив столько дармовой ювелирки, я не захочу искать настоящую себя?

— А вот это мы как раз и проверяем, — он насмешливо улыбнулся. — Если ты права, то чем раньше я пойму, что ошибся в тебе, — тем лучше. Если ошибаешься — тогда вообще не о чем беспокоиться.

Я — честно говоря, с огромной неохотой — вынуждена была признать правоту данного высказывания и растерянно сказала:

— Тогда спасибо за подарок…

— Всегда пожалуйста! А теперь поехали домой.

— Куда?! В Москву?!

— Если хочешь — можем и туда. Но я имел в виду отель.

— Я только за! Еще не успела соскучиться по морозам.

— Я тоже. Приятно, что и в этом мы совпадаем.

Я улыбнулась, удивляясь самой себе. Вроде бы все снова стало хорошо, но тревога почему-то решительно не желала исчезать. Я задумалась: неужели дело в том, что в характере Виктора все же существует темная сторона?

Давно заметила одну странную вещь: погода непостижимым образом отражает то, что происходит в твоей жизни. Стоит лишь загрустить — и небо берут в осаду дождевые тучи. А когда на душе праздник — пасмурный день внезапно становится солнечным.

В отель мы вернулись под вечер, и персонал сразу же сообщил крайне неприятную новость. По сведениям местных метеорологов, на отель надвигалась тропическая буря.

— Ничего страшного, — успокаивал нас пожилой портье, вполне сносно говоривший по-английски. — Пару часов будет ненастье, потом распогодится. Просто сидите в бунгало и не выходите: ожидаются сильный ветер и проливной дождь.

Виктор кивнул и попросил доставить в номер ужин из ресторана. Затем, улыбаясь, сказал мне, что этим вечером нам не помешает раскупорить пару бутылок вина. Я, разумеется, не возражала.

Обнявшись, мы направились в наш первый общий дом.

— У непогоды есть своеобразная красота, — неторопливо произнес Виктор, едва мы вошли внутрь. — Особенно хорошо она ощущается, если в обществе самого близкого человека наблюдать за ненастьем из уютной теплой комнаты.

Я рассмеялась и кивнула.

Ветер крепчал с каждым часом, открывая дорогу ее величеству Буре. Когда мы, насладившись вином и ужином, после недолгих взаимных ласк легли спать, ненастье еще только начиналось. Королева Непогода вступала в свои владения медленно и неторопливо, как и положено столь могущественной особе.

Я проснулась среди ночи так резко, словно меня окатили ледяной водой. Точно помнила: мне снился кошмар. Но все подробности изгладились из памяти сразу после пробуждения.

За окном бушевала Буря, полностью вступившая в свои права.

Хотя подробности кошмара забылись, страх, пережитый во сне, не желал отпускать и наяву. В поисках защиты я прижалась к Виктору.

И сразу же поняла: с ним что-то не так.

Дальнейшее помню смутно. Кажется, сначала я позвонила на ресепшен и объяснила ночному портье ситуацию, стараясь не выть в голос. К счастью — спасибо родной школе моделей! — английский не забылся даже в тех жутких обстоятельствах.

Потом, по-собачьи подвывая, кинулась осматривать багаж Виктора в поисках аптечки. Найдя ее, пробила в Сети инфу о лекарствах, которые нашла, — и все-таки взвыла в голос, проклиная собственное нежелание рыться в вещах любимого. Если бы знала правду — глаз бы с него не спускала! Пылинки бы сдувала…

Затем бросилась искать в Сети видеоуроки первой помощи при инфаркте, нашла их — и, кажется, даже начала что-то делать.

Тут до нашего номера добрались сотрудники отеля и врач — все мокрые насквозь, несмотря на дождевики.

Доктор, похожий на индуса-пенджабца, с помощью двоих хмурых сингальцев-местных, а также миниатюрного аппарата ЭКГ, дефибриллятора и портативного кардиостимулятора принялся откачивать почти бездыханного Виктора. Меня мягко, но решительно оттеснил в сторону еще один сингалец — немолодой человек с некрасивым, но добрым лицом.

— Успокойтесь, пожалуйста, — говорил он ласково. — Не стоит мешать врачам: это превосходные специалисты. Не волнуйтесь: они сделают все, что нужно.

— Надо сделать больше, чем нужно! — крикнула я, умом понимая, что моя истерика только вредит, но не находя в себе сил успокоиться. С того момента, как я проснулась, прошло, наверное, не более получаса, но это было самое страшное время в моей жизни.

Немолодой сингалец предложил вколоть мне успокаивающее. Подумав, я согласилась: мое спокойствие сейчас было необходимо Виктору почти так же сильно, как аппаратура, с помощью которой его откачивали. Я не имела права ни предаваться горю, ни впадать в отчаяние. А увы, тут не обойтись без химии.

Укол не успокоил меня, а лишь затормозил реакции. Словно окаменев, я смотрела на врачей, которые изо всех сил вырывали любимого из лап Смерти. Сколько времени это длилось, не знаю.

Наконец доктор-пенджабец оставил Виктора, негромко переговорил с кем-то по телефону и подошел ко мне. Возникли некоторые проблемы с взаимопониманием: английские медицинские термины я не понимала. Поэтому самые сложные и важные слова врач написал, а я пробила их перевод в Сети. Получилось следующее:

— У вашего мужа обширный инфаркт миокарда. Я провел реанимационные мероприятия в том объеме, в котором мог, но нужно серьезное стационарное лечение. Есть подозрения на кардиогенный шок. Чем быстрее мы доставим пациента в Коломбо, тем лучше. Я вызвал вертолет; он будет с минуты на минуту.

Я вздохнула с облегчением — но, как оказалось, напрасно. Буря спутала все карты. Вертолет не смог преодолеть область шквалистого ветра и вернулся в аэропорт Коломбо. Пришлось высылать автомобиль, который, естественно, ехал гораздо медленнее вертолета.

Я не могла усидеть на месте и беспокойно мерила шагами номер, не зная, чем помочь Виктору. Потом вдруг вспомнила, что и у него, и у меня сложились прекрасные отношения с доктором Золотоношским, курировавшим выздоровление Васи. Студнев-пер умудрился поссориться с этим замечательным человеком и все переговоры с ним вел через своего лучшего друга. Значит, номер доктора есть в телефоне у Виктора! Я дрожащими руками схватила его мобильник.

Лишь услышав гудки, я спохватилась, что разбужу Сергея Васильевича, ведь за окном лишь начинал брезжить рассвет. Однако голос, ответивший мне, оказался на диво бодрым. Только тут я вспомнила о разнице во времени между Москвой и Шри-Ланкой и немного успокоилась.

Очень стараясь произносить слова как можно четче, я рассказала, что произошло с Виктором, и спросила совет.

— Я, конечно, не кардиолог, — в голосе врача звучало удивление, — но Виктор Петрович совершенно не казался мне похожим на «сердечника». Но я, разумеется, мог и ошибаться… Сейчас передам трубку кардиологу — его зовут Максим Александрович Михайлов. Это очень толковый специалист; от него будет гораздо больше пользы, чем от меня.

Кардиолог сразу же взял быка за рога:

— Как я понял, Виктора Петровича уже лечат. Но, возможно, имеет смысл перевезти его к нам? Я могу сразу же оформить вызов…

У меня вырвался нервный смешок:

— Мы сейчас не в Москве. И вообще не в России.

Максим Александрович помолчал пару секунд, а потом сказал:

— Насколько мне известно, Виктор Петрович — человек состоятельный. Мы могли бы выслать за ним спецборт, но это стоит немалых денег.

— Сколько именно?!

Услышав ответ, я ничуть не удивилась: сумма почти в точности соответствовала той, которую мне удалось собрать за годы работы шлюхой. Что ж, все логично.

— Если самолет вылетит немедленно, вы гарантируете Виктору жизнь? — спросила я.

Кардиолог вздохнул:

— Если ваши врачи не ошиблись и у Виктора Петровича действительно кардиогенный шок, то прогноз неблагоприятен. Но мы можем поднять вероятность благополучного исхода на двадцать — двадцать пять процентов.

— Заказывайте спецборт, — я не колебалась ни секунды.

— Хорошо. Где вы сейчас находитесь?

— На Шри-Ланке. Точнее…

— Не надо уточнять. Я сейчас оформлю вызов, и наш самолет в любом случае приземлится в аэропорту Коломбо. — После недолгой паузы Максим Александрович спросил: — Скажите, где сейчас врач, который оказывал экстренную помощь Виктору Петровичу? Если неподалеку — дайте ему трубку, пожалуйста.

— Он по-русски не говорит, — ляпнула я. — Только по-английски.

— Ничего страшного!

Врачи совещались минут пятнадцать, а я все это время не знала, на каком свете нахожусь. Наконец пенджабец вернул мне телефон. Я дрожащими руками приложила его к уху.

— Слушайте меня внимательно, Вероника Андреевна, — велел кардиолог. — Мы с коллегой обсудили ситуацию. Могу вас обнадежить: хотя клиническая картина схожая, возможно, тут не кардиогенный шок, а что-то не столь опасное. Поставить точный диагноз на расстоянии я, увы, не в силах, но…

Тут у телефона села батарейка. Я поставила его на зарядку, чуть не рыдая от бессильного отчаяния. Увы, в тогдашнем состоянии не сразу сообразила, что могу позвонить в Склиф с собственной мобилки, вбив в нее номер из телефона Виктора.

До столь очевидного решения я додумалась, лишь когда к нашему бунгало наконец подъехал реанимобиль из Коломбо. К счастью, дождь уже закончился, хотя небо все еще оставалось затянуто тучами.

Виктора погрузили в машину, я села рядом с ним. Как только реанимобиль отправился в путь, я снова набрала номер Золотоношского. Уже знакомый голос Михайлова ответил сразу же:

— Как хорошо, что вы позвонили, Вероника Андреевна! Есть новости. Мы переговорили с посольством. Вас с Виктором Петровичем отвезут из больницы в аэропорт, как только туда прибудет наш самолет. А теперь слушайте меня внимательно…

Большую часть вещей — и моих, и Виктора — я оставила в номере: они все равно были куплены нами уже на Шри-Ланке. Захватила лишь свою сумочку, драгоценности и дипломат с ноутбуком и документами Виктора.

В Коломбо нас сразу же отвезли в очень хорошую больницу. Там мы — Виктор в реанимации, я рядом с ним — провели несколько часов до прибытия самолета из России.

Это действительно оказался спецборт: там даже можно было проводить сложные операции.

Меня провели в одну из кают для сопровождающих, а Виктора подключили к системе жизнеобеспечения. Но, хоть я и не видела любимого сейчас, он все равно неотступно стоял у меня перед глазами — такой, каким был в реанимобиле: бледный до синевы, осунувшийся, дышащий с помощью аппарата искусственной вентиляции легких. Я видела ЭКГ Виктора; расшифровать ее, конечно, не могла, но в изломанной зубчатой линии ощущалось что-то тревожное.

Лишь в Москве я узнала, что во время перелета Виктор пережил клиническую смерть. Подозреваю, это случилось, пока еще самолет оставался на Шри-Ланке, — в тот самый момент, когда я получила от любимого эсэмэску. Да, находящийся на грани жизни и смерти Виктор прислал мне эсэмэску! Нажав на клавишу приема и увидев имя отправителя, я испугалась до жути. Чуть мобилку не выронила.

Лишь немного придя в себя, поняла, что эта эсэмэска была настроена с помощью таймера: если автор не отменял ее отправку, послание уходило к адресату. В то утро Виктор ничего отменить не мог, и эсэмэску мне доставили.

Дрожащей рукой я открыла сообщение. Там оказалась ссылка, по которой я перешла на незнакомый сайт — не сомневаюсь, взломать его не смогли бы даже самые крутые хакеры мира.

Открывшаяся мне страница сайта оказалась письмом:

Вероника!

Если ты читаешь эти строки, значит, со мной случилось то, чего я давно жду. Надеюсь, ты понимаешь, почему я никогда об этом не говорил.

Ты, по-моему, считала, что я хочу помочь тебе, чтобы быть с тобой. Я сам тебе так сказал — и слукавил.

Для того чтобы тебя любить, мне не нужно было тебя менять. Признаюсь единственный раз в жизни: я полюбил тебя в первый же миг нашей встречи в коридоре Склифа. Знал, что ты, скорее всего, причастна к несчастью с Васькой; знал, что ты можешь быть опасна, — и ничего не мог с собой поделать. Думал о тебе постоянно, считал часы до новой встречи. Пытался понять, почему так произошло, — но не смог. Наверное, никто из тех, кто любит по-настоящему, не знает причину своей любви. Любовь просто приходит — и все.

Мне очень хочется быть с тобой, Ника. Мне с тобой хорошо и спокойно. Я хочу жить, когда ты рядом.

До встречи с тобой я думал, что жить мне незачем, поэтому почти с радостью принял свой диагноз. А когда понял, что снова отчаянно хочу жить, изменить уже ничего было нельзя. В моем теле заложена мина замедленного действия — аневризма. Рано или поздно она убьет меня — причем скорее рано, чем поздно, поскольку неизлечима. Так что мое счастье — счастье, которое ты мне подарила, — будет очень коротким. Но разве время имеет значение, когда любишь?!. Я от всей души, от всего сердца благодарю тебя за все. Спасибо тебе за то, что ты именно такая, какая есть.

Вероника, я знаю, как ты относишься к себе. Точно так же я сам относился к себе совсем недавно. Не повторяй моей ошибки, пожалуйста! К сожалению, насколько жизнь хороша, понимаешь лишь тогда, когда уже поздно что-то менять. Поэтому я хочу попросить тебя об одном. Если ты хоть немного любишь меня — пожалуйста, не вздумай хоронить себя после моего ухода! Я уверен: ты исполнишь мою последнюю просьбу. Я знаю, у тебя в последнее время появились друзья; есть животные, о которых ты заботишься, — ни в коем случае не бросай никого из них, слышишь?! Я хочу, чтобы ты была счастлива. Если существует загробный мир, мне будет там очень горько, если с тобой на Земле случится что-то плохое, понимаешь?

Все свое имущество я завещал тебе. Понимаю: деньги не вылечат скорбь от расставания. Но, по крайней мере, ты никогда не будешь нуждаться.

Не уверен, что у тебя есть способности к бизнесу, но и в себе в данном отношении я долго сомневался. Так что если захочешь попробовать заняться делами моей фирмы — я буду счастлив. Не важно, получится у тебя или нет — просто попытайся, ладно?

Пожалуйста, помни: я хочу, чтобы ты радовалась. Я очень люблю, когда ты смеешься, и не люблю, когда ты плачешь.

Ну вот, пожалуй, и все. Сказать я мог бы еще многое, но главное уже написал, а повторяться глупо.

И, пожалуйста, помни всегда: Я ЛЮБЛЮ ТЕБЯ.

Спецборт летел в Москву. Внизу был вечно горящий Ближний Восток, где никогда не прекращается война. Там стреляли, там страдали люди, там теряли близких, но я не думала об этом. Я тихо, безмолвно плакала из-за тех слов, которые совсем недавно прочитала. В моих слезах смешивались страх и счастье, боль и надежда.

Да, надежда. Я твердо знала, что не отдам Виктора Смерти. Даже не предложу ей сделку, как собиралась раньше, — нет, не дождется! Если Смерть появится рядом с Виктором — я брошусь на нее и стану бить до тех пор, пока не одержу победу. Сейчас у меня хватит сил на то, чтобы справиться со Смертью…

Прямо на заснеженном московском аэродроме Виктора погрузили в реанимобиль и увезли. Увы, я не могла уехать с любимым — пришлось проходить паспортный и таможенный контроль.

И, разумеется, по закону подлости я застряла на таможне — забыла задекларировать подаренные Виктором драгоценности. Как ни странно, пограничники поверили, что я не собиралась их обманывать, и даже посочувствовали. Мы быстро оформили декларацию. Мне выписали пошлину; я обязалась оплатить ее как можно скорее, а затем бросилась вон из аэропорта в поисках такси. Оно нашлось быстро, но, как нарочно, надолго застряло в бесконечных столичных пробках.

В Склифе я оказалась лишь через четыре часа после прилета. Виктора все еще оперировали. Я проигнорировала предложения идти домой и устроилась в комнате ожидания. Там был кофейный автомат; я выпила стакан кофе — и поняла, что не пила и не ела вот уже шестнадцать часов. Как ни странно, ни есть, ни пить, ни спать абсолютно не хотелось. Хотелось лишь одного — сидеть и ждать.

Через некоторое время в комнату вошел человек с палочкой. Только когда он сел рядом, я узнала Сычика. Он повзрослел и казался серьезнее.

— Привет! — сказал Васенька, глядя на меня с искренним сочувствием. — Ты поседела.

Честно говоря, мне это было абсолютно безразлично: все важное сосредоточилось в операционной, где врачи сейчас отгоняли Смерть от моего любимого. Но и обижать Сычика не хотелось, поэтому я поддержала разговор:

— Сильно?

— Заметно. Две пряди спереди.

— Ничего страшного! — Я, к собственному удивлению, улыбнулась. — Закрашу. Рановато начну, конечно, но ничего не поделаешь.

— Ника, — он вдруг покраснел, — я понимаю, что должен выразить тебе сочувствие, но не знаю, как это сделать…

— Ты мне не сочувствуешь, а помогаешь, — я снова улыбнулась. — Виктор ведь и для тебя не посторонний, правда?

— Да, я его помню, — Васенька покраснел. — Но только здесь понял, насколько Виктор хороший мужик. Я очень рад, что у тебя с ним… — он совсем смешался.

Я взяла руку Сычика в свою — ладонь оказалась теплой и крепкой. Когда-то мы были любовниками. Когда-то Васеньке казалось, что он меня любит… Словно тысяча лет прошла с тех пор!

— Спасибо за добрые слова! И я… очень рада, что ты сейчас здесь…

— Я просто отдаю долг, — он чуть улыбнулся. — Ты ведь тоже была рядом, когда я… ну, ты знаешь…

— Для того и нужны друзья, чтобы появляться в трудную минуту.

— Поверь, с Виктором все будет хорошо! — В голосе Сычика, прежде тихом, вдруг зазвучал металл. — Я это точно знаю!

— Ох, Вася…

Я почувствовала, как к горлу подступает комок, но внезапно успокоилась, потому что с предельной ясностью поняла: все кончено. Я сдала контрольную и получила оценку. Наши судьбы уже решены — их не изменишь.

Мы с Сычиком сидели, взявшись за руки, и ждали, когда учителя в белых халатах назовут наши оценки.

Весна календарная, как известно, отнюдь не всегда совпадает с весной климатической. На календаре в московской квартире может быть март или даже апрель, а на улице — метель и мороз.

По ту сторону больничного окна на подоконнике лежал настоящий сугроб, однако ласковое, хоть еще и слабое по ранней весне, солнышко медленно, но верно его подтачивало. Возможно, за окном звенела капель, но трехкамерные стеклопакеты больничной палаты надежно изолировали все звуки.

Здесь все было стерильным, в том числе и я сама, одетая в белую больничную униформу. Мое лицо почти полностью скрывала маска. Белая шапочка спрятала волосы, которые я успела мелировать и подкрасить. Стареть раньше времени не входило в мои планы.

На больничной койке ни один человек не выглядит хорошо, будь он хоть трижды Аполлон или Елена Прекрасная. Болезнь не добавляет красоты, а уж сильному мужчине — и подавно. Но Виктор сейчас выглядел гораздо лучше, чем раньше, что по-настоящему радовало.

И это отнюдь не мои фантазии: именно сегодня меня впервые допустили в палату к больному. Раньше я видела Виктора только через стекло.

Заметив меня, он улыбнулся и попытался что-то сказать, но я приложила палец к губам и отчеканила:

— Не говори пока ничего! Тебе надо беречь силы. У нас еще будет время пообщаться. Масса времени!

Виктор осторожно кивнул. Я присела на странного вида стульчик, стоявший у кровати. Мне хотелось очень многое сказать любимому, я столько раз репетировала в своем воображении эту встречу — но вдруг растерялась, не зная, с чего начать.

— Я прочитала твое письмо, — собравшись с силами, произнесла я, — и поняла одну вещь. Виктор, мне… если я нужна тебе, я всегда буду с тобой. Даже не сомневайся! И вот еще что… Я поговорила с врачом… с врачами Склифа. Диагноз твоего доктора не подтвердился — нет у тебя никакой аневризмы.

В его взгляде читалось удивление, и я поспешила объяснить:

— Врачи считают, что твой сердечный приступ имеет токсикологическую природу. Те лекарства, что ты принимал… судя по всему, какое-то из них являлось для тебя скрытым аллергеном. Твоя печень его отфильтровывала, но не полностью, и оно понемногу накапливалось в организме. Однажды она перестала справляться и вбросила аллерген в кровь — возможно, после какого-то сильного стресса. По крайней мере, так говорят врачи…

Виктор повел плечами — казалось, он хотел пожать ими, но не хватило сил.

— Мы пытаемся с этим разобраться, — продолжила я. — Но пока не можем связаться с твоим врачом. Он не отвечает ни на звонки, ни на письма, а офис закрыт. Частная практика, что поделаешь! Как бы то ни было, прогноз по твоему здоровью в целом благоприятный. Конечно, обширный инфаркт — не насморк; восстанавливаться придется долго… — Я наклонилась вперед: — Но об этом я позабочусь, поверь мне! Самое худшее осталось позади. Все остальное — дело техники.

Он улыбнулся и что-то прошептал. Я не расслышала, поэтому наклонилась еще ниже.

— Я… рад… — тихий голос был не громче шелеста бумаги. — Сделаю все… чтобы быть… с тобой…

— Главное — не напрягайся. — Я почувствовала, что мои губы расплываются в улыбке. — И обязательно выполняй предписания врачей! У нас впереди еще много интересного, Виктор.

— Можешь звать… меня… Витя…

— Ну уж нет! Виктор мне нравится гораздо больше. Или, скажем, Вик…

— Хорошо. А я буду… звать тебя… Вика.

— Почему?! — удивилась я.

Он вновь повел плечами:

— Захотелось. Захотелось… дать тебе… имя… свое… имя…

— Дашь еще, — я ухмыльнулась. — И имя, и фамилию. А если будешь хорошо себя вести — не только это.

— Что же еще?

— Я думаю, Вик, что у такого человека, как ты, обязательно должны быть наследники, и готова всеми силами этому поспособствовать. Наизнанку вывернусь, если потребуется!

На миг лицо любимого помрачнело, но потом он слабо улыбнулся:

— Если ты… поспособствуешь… я буду только за…

— А для этого, дорогой мой, ты должен встать на ноги. — Я протянула руку и провела пальцами по его колючей от щетины щеке. — Так что все зависит лишь от тебя. И знай: я очень-очень этого хочу! Ты просил меня жить и радоваться — я исполню твою просьбу при одном условии: ты будешь жить и радоваться вместе со мной. Обещаешь?

Виктор хотел что-то сказать, но просто кивнул. Я знала: он сдержит свое обещание.

Мне не хотелось уходить, но пока я не могла долго оставаться с любимым.

Ничего! Я подожду. И однажды — совсем скоро — мы снова будем вместе. И никто и ничто больше нас не разлучит.

Труднее всего мне даются одинокие вечера — к счастью, нечастые.

Я провожу их в крохотной однокомнатной квартирке, которую сняла на неопределенный срок. Она расположена неподалеку от Склифа. Я хотела бы поселиться совсем рядом с больницей, но, увы, мое нынешнее жилье — самое близкое к Склифу предложение аренды.

Здесь нет порядка и уюта, которые царят в моем доме в старинном русском городке или в квартире, которую мы раньше делили с Айгюль. Это, скорее, военный лагерь: большинство вещей не распаковано, даже на кухне я использую только холодильник и микроволновку. Я почти не готовлю и похудела так, что фанатки диет повесились бы от зависти.

Я забочусь о своей красоте, как и раньше. Не ради себя — я должна хорошо выглядеть для него, хоть мы видимся пока редко и недолго.

Впрочем, у меня хватает и других дел помимо ухода за собой. Я навсегда запомнила странный взгляд, которым меня окинул Студнев-пер во время нашей первой встречи после моего возвращения с Цейлона. Я не сразу поняла смысл этого взгляда, но вскоре сообразила: отцу Сычика не нравится, что я оказываюсь рядом, когда с близкими ему людьми случаются несчастья.

Подумав, я решила, что мне это тоже не нравится. К счастью, именно в тот миг на горизонте появились люди, желавшие взять напрокат мои брюлики — не подарок Виктора, а те, что я заработала раньше. Получив деньги и все обдумав, я позвонила Пахомычу и попросила помочь нанять толкового мента или частного сыщика. Тот согласился.

Игорь Рукояткин не выглядел крутым, но оказался очень жестким, толковым и цепким мужиком. Поначалу он, не буду скромничать, офигел от моей внешности, но в последнее время смотрит на меня немного иначе — и, пожалуй, даже более жадно, чем прежде. Мне это приятно, врать не стану. Кроме того, влюбленный пес служит лучше, чем равнодушный. Как бы то ни было, отвечать на его ухаживания я, конечно же, не намерена.

Расследование Рукояткина выявило интересные вещи, о которых Виктору знать пока было рано.

Во-первых, семейный доктор Виктора не исчез в неизвестном направлении, а сгорел в собственном доме через три дня после того, как с моим любимым случилось несчастье. Итальянская полиция выяснила, что доктор был уже мертв, когда его дом загорелся, причем погиб не своей смертью. Значит, Виктору прописали вредные лекарства и поставили неверный диагноз не случайно, а намеренно — надо полагать, за астрономическую сумму. Однако ни на счетах покойного врача, ни среди руин его дома таких денег не нашли.

Во-вторых, со счета Виктора, который большинство его знакомых считали основным, в день инфаркта были сняты почти все деньги. Ни Виктор, ни я этого, разумеется, не делали. Расследованием кражи занимается наша полиция. Можно только порадоваться, что основные средства мой любимый держал на совсем ином счете, о котором никому не рассказывал. Я узнала номер тайного счета из второго письма, заранее оставленного Виктором на том же самом секретном сайте, что и первое. Трогать эти деньги пока опасно, но мысль об их наличии согревает в трудные минуты.

Пока Рукояткин и менты сыскарят, я думаю — и не могу отделаться от ощущения, что гибель дочери Виктора тоже была частью плана, направленного против него. Олигарха-айтишника любой ценой хотели заставить вернуться на родину, чтобы ограбить и убить.

Кто это сделал, я пока не знаю. Такую хитрую игру могли вести спецслужбы, организованная преступность высшего ранга или даже лучший друг — депутат Анатолий Студнев. Деньги и тайны айтишника-олигарха нужны очень и очень многим.

Но нельзя исключать и того, что несчастье с Виктором — лишь часть атаки на старшего Студнева. С Сычиком ведь тоже случилась беда! И кто-то ведь заказал антистудневскую кампанию в «желтой» прессе — очень вовремя с тактической точки зрения…

Я роюсь в Сети, ищу деловую и «желтую» инфу о Викторе и Студневе-пере, пытаясь среди множества их друзей и врагов вычислить преступника.

Всеми своими соображениями делюсь с Рукояткиным — и пытаюсь понять, как собранные им сведения встраиваются в ту или иную версию. Мы рисуем схемы деловых и личных контактов Виктора и старшего Студнева. Пытаемся составить психологические портреты тех, кто так или иначе с ними связан. Иногда спорим до хрипоты.

Скажу честно: пока у нас не слишком-то хорошо получается. Но кто предупрежден — тот вооружен. Спасибо Пахомычу — теперь палату Виктора охраняют постоянно, хоть и незаметно. Со Студневым-пером я тоже поговорила — не вдаваясь, разумеется, в подробности. Он принял меры: Васенька и Светочка (они теперь живут вместе) тоже находятся под надежной защитой.

Животных я тоже не оставила, хотя времени и денег на них, увы, остается совсем мало. Но ассистировать при ветеринарных операциях я уже научилась неплохо, не буду скромничать.

Немногие часы отдыха обычно провожу с друзьями. Гуля и Вася со Светой очень стараются сделать так, чтобы я не чувствовала себя одинокой.

Иногда я звоню Пахомычу — и, притворяясь тупой девицей восьмидесятых годов, беру у него интервью о бизнесе или прошу начитать очередную главу из мемуаров. По-моему, ему это помогает. Новые правила Пахомыч соблюдает скрупулезно — никогда не позволяет себе ни единого намека на секс.

У матери с Тимуром Юсуфовичем все хорошо. Узнав о моих финансовых проблемах, она не удивилась. Сказала, что всегда знала: художники — очень ненадежный народ, даже иностранцы-миллионеры. К счастью, дела Тимура Юсуфовича по-прежнему идут нормально, так что временное отсутствие финансовой поддержки от меня не ввергнет мою семью в нищету.

Так что одинокие вечера в моей жизни теперь случаются нечасто — и, наверное, именно поэтому пережить их оказывается особенно непросто.

Но даже в самые трудные минуты я точно знаю: мы с Рукояткиным непременно найдем гадов, которые убили Ксюшу и пытались прикончить Виктора — а может, еще и Васю.

Когда Виктор выйдет из больницы и окончательно выздоровеет, я покажу ему результаты расследования. Пусть сам решает, что делать.

И я непременно рожу любимому детей — разумеется, если он не разлюбит меня. Если же это случится — отпущу без единого возражения и буду жить дальше: теперь я знаю, что такое любовь. Знаю, ради чего стоит жить.