До взрыва ее машины оставалось семь минут. Хозяйку машины звали Анна Красновская, было ей тридцать лет, и о каких-то проблемах, которые обрушатся на нее сегодня, она совершенно не догадывалась. Это было и правдой, и ложью: с тех пор как в ее жизни появился Марк Бельстон, она забыла о многих трудностях, в том числе и финансовых, но появились другие, не менее серьезные. Как было лучше — до встречи с ним или после, — Анна старалась не думать.

Женщина была хороша собой: иссиня-черные волосы ниспадали по плечам густой волной, изящные лодыжки — подарок природы — скромно выглядывали из-под подола длинного черного платья. Эта точеность, элегантность и легкость делали хозяйку роскошных волос трепетно-нежной. Такой ее и заметил Марк, такой и увлекся. Терять Анне Красновской было абсолютно нечего, да и кто бы отказался от внимания босса, директора, мужчины, о взглядах и внимании которого мечтали все женщины авиакомпании! Марк Александрович Бельстон был генеральным директором авиакомпании «Грин-авиа», где Анна работала простым кассиром. Была ли эта история сказкой про Золушку, неизвестно, потому что прекрасный финал здесь предполагался едва ли. За плечами у Анны был неудачный брак, неудачный, потому что муж постоянно пил — от радости, от горя, от проблем на работе. Выпив, он становился агрессивным, обязательно напоминал ей, что именно она пришла на его жилплощадь, а не наоборот, что он зарабатывает в несколько раз больше ее, терпит ее мать, сестру, а она должна терпеть то, что ему иногда хочется расслабиться.

— Да брось ты его к черту! — уговаривала Анну старшая сестра Лиза.

— А ты вот замуж не вышла, с матерью живешь — чего хорошего тоже! У меня все-таки муж есть, — возражала Анна.

— Да лучше никакого мужа, чем такая пьянь! — Лиза была категорична. — Посмотри, в кого ты превратилась!

Анна понимала, что Лиза говорит правду. Старшая сестра все время ее опекала. Лиза всегда была правильной и правдивой девочкой, только ее правда зачастую никому не была нужна. Правда больно ранила, и с Лизой переставали общаться, это касалось всех, но только не младшей сестры. Анна уважала старшую сестру и была привязана к ней. Возразить по поводу мужа ей было нечего. Анна терпела год, а потом переехала назад к сестре и матери. Марк Бельстон встретился ей на следующий день. Потом, когда Анна пыталась анализировать дальнейшие события, она часто думала, что ничего не происходит само по себе. Это как шары в бильярде, которые любил когда-то катать папа. События — словно круглые бильярдные тела, где ни один шар не покатится сам по себе и не изменит свою траекторию самостоятельно, и даже если он стоит на месте, то оказывает влияние на весь ход игры. Случайностей не бывает, бывает только стечение обстоятельств. Когда в ее жизни образовалась душевная пустота, кто-то свыше решил подарить ей «рождественский пряничек», иначе как расценивать этот поворот судьбы и появление в ее жизни Марка? Она ни на что не надеялась, ни на какие отношения с мужчинами, но отказаться от подарка судьбы не смогла.

В этот день на смене заболел старший кассир, и когда позвонили из приемной генерального и попросили зайти, чтобы забрать какие-то отчетные документы, отправили Красновскую. Анна никогда не бывала в приемной авиакомпании, но зашла уверенно, представилась. Секретарь нервно и быстро говорила по телефону и кивнула: присядьте.

Анна опустилась в мягкое кожаное кресло невероятного оливкового цвета.

— Непрактично! — сказала бы про такой цвет Лиза.

Анна никогда не видела дивана и кресел такого нежного, воздушного цвета. Было в нем какое-то сдержанное благородство, загадочность, уверенность и спокойствие.

«Сказка», — пробормотала она и огляделась.

— Вам нравится этот цвет? — Мужской голос раздался совсем рядом, и его обладателем был сам генеральный директор авиакомпании «Грин-авиа» Марк Александрович Бельстон. Анна так растерялась, что вскочила с кресла и лишь краем глаза заметила, как вытянулась по стойке смирно секретарь.

— Мне тоже этот цвет показался необычным, и сейчас я понимаю, что выбор был сделан правильно — здесь сразу улучшается настроение.

Анна молча кивнула, мужчина улыбнулся и скрылся за дверью кабинета. Она возвращалась на рабочее место с бумагами в руках, уговаривая сильно колотящееся сердце: «Спокойствие, только спокойствие. Ты, конечно, попала под обаяние генерального, о нем легенды ходят. Не ведись, не придумывай, не мечтай».

Но когда на следующий день ее сотовый телефон как-то необычно запищал, она вдруг сказала себе: это он! И не ошиблась.

— Анна Красновская, ты какую кухню предпочитаешь? — спросил Бельстон, словно они расстались только что и были знакомы лет десять, не меньше.

— Домашнюю, где вкусно готовят.

— Хорошо. Жду в двадцать часов у выхода «Д».

Этот выход был Анне хорошо знаком, поскольку находился аккурат напротив ее рабочего места. Нет, их встреча не была случайностью, она стала для Анны Красновской судьбоносной.

Что она знала о нем до этого? Самую малость официальной информации плюс сплетни и слухи, которые всегда присутствуют в женских коллективах. Два брата-близнеца, Марк и Лев Бельстоны, несколько лет назад создали крупную сибирскую авиакомпанию, которая стала успешной. Они были не только учредителями компании, но и осуществляли руководство. Марк занимал должность генерального директора «Грин-авиа», а Лев — главного инженера. Марка она видела дважды издалека, и он производил впечатление уверенного в себе человека, в нем привлекали какая-то особая харизма, элегантность и обаятельная улыбка. Второго брата Анна тоже видела издалека, братья были очень похожи внешне, но различить их было достаточно просто: Лев Александрович Бельстон походил на сдутый воздушный шарик. Никакой энергетики, поэтому женщины авиакомпании тайно вздыхали только по Марку. Братья, по национальности евреи, были женаты тоже на сестрах — Соне и Фриде. В каждой семье воспитывалось по дочке. На этом официальная часть биографии заканчивалась, все остальное подпитывалось слухами. Среди них были особенно интересны главные: что жены у Бельстонов покладистые, не работают, занимаются воспитанием детей. Фрида держит Льва под контролем, а Марк — мужчина более самостоятельный — иногда закатывается со стюардессами в какие-нибудь дальние края, например в Корею, куда летают самолеты авиакомпании, и там позволяет себе «оторваться». Но подтверждения этим слухам не было — на то и слухи, чтобы дамочки позволили себе почесать языками, а потом опять погрузиться в работу. Анна Красновская ни на секунду не сомневалась, выходить ей к выходу «Д» или нет. Это был ее шанс, и упустить его она не могла.

Анна достала из сумки ключи от машины, они почему-то имели обыкновение прятаться в складках сумочки так, что их приходилось подолгу выцеплять.

— Ну наконец! — Машина радостно пискнула, и Анна сделала шаг навстречу, но тут услышала тихий звук.

— Так и знала! — Недавно подаренный Марком серебряный браслет, у которого оказался неважный, слабый замок, упал на землю. Как хорошо, что она услышала звук, а то бы уехала и потом горевала о дорогой вещице. Женщина наклонилась, чтобы подобрать украшение, и тут услышала взрыв. Ее машина, ее новенький «Форд», купленный всего полгода назад, вспыхнул, как одна большая газовая горелка. Куски машины взлетали в воздух, и Анна укрылась за детскими качелями.

«Господи, за что мне это, господи!» — Она прижала к губам серебряный браслет. Да если бы не он, она бы тоже стала вот таким маленьким обгоревшим кусочком. Слезы текли по ее щекам, она не могла оторвать взгляда от горящего костра с железными обломками, которые когда-то были ее любимой машиной. Анна инстинктивно бросилась бежать, только вот куда и к кому, пока не понимала. Она знала, что скажет старшая сестра Лиза, которая осуждала Анну за эту «постыдную связь», знала, что ее будет искать Марк, но чувствовала, что ей нужно какое-то время переждать. Человек, который решил ее уничтожить, не успокоится. Он узнает, что взорвалась только машина, а она, Анна Красновская, любовница Генерального, осталась жива и невредима. Он или она повторят свою попытку уничтожить Анну, и это повторение очень опасно для нее, а самое главное — для ее будущего ребенка, о котором никто не знает, даже Марк. Она думала, что на днях скажет ему об этом, и гадала, какова будет реакция. Понятно, что его жена будет явно не в восторге, к тому же Марк ничего и никогда ей не обещал и даже не обсуждал тему возможного супружества.

Анна сама рисовала яркие картинки их будущего, прекрасно понимая, что никакого будущего нет, нет и не будет. Она сама пошла на риск, решив оставить ребенка. Она очень хотела малыша, который, чего в жизни не бывает, изменит ее судьбу в лучшую сторону. Лиза тоже все время твердила ей о ребенке.

— Раз ты вляпалась, так хоть роди. Иначе он тебя бросит. — Лиза всегда говорила правду. — Тебе надо родить, и тогда он не отвертится.

— Неужели ты думаешь, что он оставит ради меня семью?

Анна и сама знала, что их отношения зашли в тупик. Но разве она могла предположить, что кто-то решится ее убить?

Журналисту газеты «Наш город» Юлии Сорневой герой не нравился. Всех своих героев она обычно искренне любила, привязывалась к ним, поддерживала отношения после интервью, поздравляла с днем рождения, но вот этот человек почему-то оставил ее равнодушной, не вызвал эмоций, а наоборот, напряг. Что-то ее беспокоило, что-то было не так, от него исходили флюиды тревожной энергетики. Подумаешь, семнадцатый сын в семье охотника-эвенка, рос в интернате, окончил институт! Конечно, хватка у Атросима Иванова, так величали ее героя, чувствовалась, но как же иначе выживать маленькому эвенку в большом мире?

Почему нынешняя история ее не трогала, не располагала, Юлька ответить не могла. Общение журналиста с героем — вообще субстанция хрупкая, одно неверное слово, один неверный жест — и контакта нет, все, можно закругляться. Юлька чувствовала, что невидимая ниточка, которая была протянута ею к герою и которая должны была их соединить, растворялась в пространстве. Юлька наконец поняла, в чем дело: она просто не доверяла собеседнику, очень хотела, но не могла. Было в нем что-то такое, не поддающееся ее пониманию. Не машина же она, наконец, по производству текстов в газету, не может каждый материал быть написан с частичкой души! Но как передать героя в тексте, на бумаге, пока она понимает, что надо будет играть спектакль?

Ее учитель, главный редактор газеты Егор Заурский, утверждал, что героя можно раскрыть только тогда, когда раскрываешься сам. Тогда возникает ощущение героя. Нынче Сорневой раскрываться совсем не хотелось — у Атросима были глаза-буравчики, и они неприятно сверлили Юльку.

— Юля, у вас какие-то проблемы? Ваши энергетические каналы блокированы.

«Разве могут быть чистыми каналы от таких взглядов!» — подумала она, а вслух произнесла:

— У меня масса проблем, как у любого человека, вот и каналы замусорены.

— Я могу вам помочь. Давайте проведу сеанс. Кстати, у вас большой потенциал, Юля! Мне надо посмотреть вашу энергетическую карту.

— Спасибо, спасибо, я уж как-нибудь сама. — Юля встала, изобразив на лице улыбку. Ей хотелось побыстрее уйти. — Спасибо за интервью. Мне еще надо поработать с материалом. Если будут какие-то вопросы, я позвоню.

В приемной главреда стоял громкий хохот. Смешно верещала корректор Римма, вытирала слезы ответсек Мила Сергеевна, повизгивала Надя Жмурова. Юлька успела услышать рассказ Егора Петровича, который на днях приехал из алтайского санатория. Его сосед за столиком оказался мужчиной словоохотливым, активным и все время уговаривал сходить на танцы. Егор Петрович отказывался составить ему компанию, но сосед недолго томился в одиночестве — познакомился с приятной привлекательной женщиной, которой тут же рассказал, что он вдовец, а значит, перспективный жених, у которого все в руках горит: он и печь сложить может, и мебель сделать.

— Женщина на меня глаз положила, я ей явно понравился, танцуем уже второй день, — делился он за обедом с Заурским.

Через два дня мужчина в столовую не пришел.

«Ну, решил мужик оторваться на отдыхе», — подумал тогда Заурский, но когда прошло два дня, а сосед так и не появился, заволновался и обратился к администратору.

— Его уже два дня нет в столовой, — сообщил Егор Петрович.

— Если пройдет еще один день и он не появится, тогда будем что-то предпринимать, — ответил администратор. — А пока я доложу наверх.

В обед следующего дня пропавший сосед появился, выглядел он подавленно. Как оказалось, женщина была местной и пригласила его домой. Только они сели за стол, уставленный напитками, как в комнату вошел свирепого вида мужчина и спросил:

— Это ты, что ли, печь можешь сложить?

— Я…

— За работу! Ты что думаешь, жрать сюда пришел и с моей бабой забавляться?

— Почти три дня без сна и отдыха бедняга клал печь. Кормили его хлебом с водой, а когда третий день был на исходе, отвезли назад в санаторий. Окончания путевки мужчина дожидаться не стал, срочно уехал домой.

— Вот тетки дают! Нашла дармовую рабочую силу — печь ей сложили! — охала Мила Петровна.

— В полицию почему не заявили? — подала голос Юлька.

— А что полиции предъявить? Он сам к ней в гости пришел. Незаконное удержание? Но это еще доказать надо! Может, он, обалдев от любви к ней, решил сделать презент, сложить печь. Память о себе оставить.

— Ну ладно, повеселил я вас, девчонки, мужскими приключениями на отдыхе, давайте теперь работать. Сорнева, ты зайди ко мне, дело есть. — Егор Петрович кивком указал Юле на свой кабинет.

— Девочка моя, когда очерк сдашь?

— Да завтра, Егор Петрович, завтра!

— А что вдруг раздражение в голосе? Герой подкачал? — Заурский, как всегда, схватывал главное. — Знаешь, раньше такая дата праздничная в календаре была — образование СССР. Вот в ту тему твой семнадцатый сын точно бы вписался.

— Он не мой сын, а охотника-эвенка. Очень странный мужчина.

— У него бабка шаманкой в стойбище была. Он тоже не так прост, как кажется. Экстрасенс. Люди к нему обращаются.

— А вы откуда знаете? Вы же его не видели.

— Вот если бы я ничего не знал, то на этом месте не сидел. Знаю, и все. Но материал о том, что в нашей стране дети охотника-эвенка могут достигнуть высот на Большой земле, должен получиться.

— Ну, тогда понятно, почему он мне про энергетические каналы заливал, сказал, что их надо чистить.

— Это и я хочу тебе предложить!

— Вы тоже чистите энергетические каналы? Никогда об этом не знала, Егор Петрович!

— Я все чищу: душу, каналы. Метод у меня один: чищу работой.

— О-о-о… — разочарованно протянула Сорнева. — Про этот ваш метод я знаю: нам хлеба не надо, работу давай, она решит все проблемы, а если не решит, то будет еще дополнительная рабочая нагрузка.

— Напрасно иронизируете, девушка. Завтра к обеду сдаешь очерк, а вечером у тебя поезд, ты едешь от газеты на фестиваль прессы «Сибирская панорама». Ты помнишь, мы туда отослали несколько работ, в том числе две твои статьи, так что ты полномочный участник престижного конкурса.

— Так ведь вы хотели ехать!

— Виктория у меня приболела, не могу одну оставить. А потом, я на стольких конкурсах побывал… А ты, может, какую идею новую для газеты привезешь, контакты опять же установишь. Плейбой твой, как я понимаю, опять к себе на родину укатил?

— Он через месяц вернется. — Юльке не хотелось обсуждать с Егором Петровичем свою личную жизнь. Это ведь только ее дело, и она не ждет никаких советов, даже от уважаемых людей.

С американцем Кевином, с которым она познакомилась на «Фейсбуке», они вместе уже год, но работа в компьютерной корпорации так важна для него, что он все не принимает решение навсегда остаться в России. Юлька не будет его торопить, она знает, что они с Кевином любят друг друга, а остальное не важно, остальное подождет.

— Хорошо, Егор Петрович, надо так надо. Я поеду.

— Ну и молодец, Сорнева, я знал, что ты девчонка понимающая.

— Слово «молодец», между прочим, мужского рода!

— Зря я тебя хвалил, с начальством оговариваешься!

Домой она пришла в хорошем настроении.

— Проедусь, с коллегами пообщаюсь. — Она уже знала, какие темы можно зацепить в разговоре, чтобы потом получился интересный материал. Юлька открыла Интернет.

— Местность надо сначала изучить: куда поеду, что за фестиваль прессы, чего они там будут «фестивалить».

Если бы журналист Сорнева хотя бы на минутку предположила, чем обернется ее командировка, она бы никогда не села в поезд. А пока, пока ей хотелось получить о городе как можно больше информации. На фестивалях и прочих тусовках она еще никогда не бывала, и предвкушение нового, неизведанного будоражило ее воображение.

Потом она села за очерк, расшифровывала записанный на диктофон текст, и герой получился славный и симпатичный, даром что семнадцатый ребенок в семье охотника-эвенка.

Марк Бельстон с самого детства знал, что ему надо будет бороться за выживание. Он чувствовал себя старшим, несмотря на то что родился раньше Льва только на три минуты. Это короткое время дало ему право принимать решения за брата и брать ответственность на себя.

Окружающие восхищались внешне одинаковыми мальчиками, отмечали их среди других детей. Семья жила трудно: мать-учительница и папа-инженер зарабатывали немного, но дети всегда были чистыми и опрятными и знали, как себя вести. Марк помнил, как еще в детском садике стыдился заштопанных маек и застиранных носков. В школе братьев спасала типовая форма одежды, при которой дети не выделялись по признакам благосостояния семьи. Марк и Лев Бельстоны всегда держались вместе, и любой знал, что, если заденет одного из братьев, дело будет иметь сразу с двумя. Близнецы действительно чувствовали друг друга единым целым и иногда пользовались своим сходством на уроке: один отвечал за другого. В старших классах они начали много читать про близнецов и поняли, что жизнь дала им уникальный шанс «двойного рождения». Мальчишки мечтали, что когда-нибудь обязательно примут участие в фестивале близнецов, да не где-нибудь, а в Америке, городе Твингсбурге, штат Огайо, куда каждый год в течение 30 лет съезжаются тысячи пар близнецов. Марк считал, что они должны использовать свою похожесть и обязательно стать известными, как, например, борцы Анатолий и Сергей Белоглазовы, футболисты Алексей и Василий Березуцкие, а может, и как близнецы-музыканты, основатели группы «TheBeeGees» Морис и Робин Гибб. Но было еще одно, главное и непреодолимое желание — создать свою финансовую империю, империю Бельстонов, в которой они с братом были бы непобедимы. Но для этого нужны деньги, много денег. Внутренняя сила Марка, а за ним тянулся и Лев, была следствием его несокрушимой веры, что они с братом избранные.

Лев неплохо рисовал и подумывал о профессии архитектора, но Марк был неумолим: архитектор много не заработает, к тому же сам Марк не умел держать карандаш. В результате их выбор пал на Рижский институт гражданской авиации, после окончания которого братья вернулись в свой сибирский город. Начали они оба с должности сменного инженера, потом была должность начальника смены, и так по восходящей. Братья Бельстоны четко знали направление своего движения: вверх и только вверх. Три года работы «до пота» в авиакомпании принесли незначительные результаты, но они хорошо изучили дело на практике.

— Лева, нам нужен рывок, иначе мы никогда не поднимемся наверх.

— На какой верх, Марк? Тебе приготовили место в правительстве нашей страны? Я не помню, чтобы об этом говорил наш папа. Там места передаются по наследству.

— Нам нужен новый ход, иначе мы с тобой погрязнем в работе, а нам важно не только движение, но и результат.

— Почему погрязнем, брат? Мы получили хорошее образование, устроились на хорошее место. Чем ты недоволен?

— Мы можем больше! Например, возглавить авиационно-техническую базу аэропорта.

— Ты всегда был мечтателем. Может, и возглавишь лет так через пятнадцать.

— Нет, мне надо сейчас, и я знаю, что делать!

— Ну, валяй, я готов тебя послушать.

— Нам надо жениться!

— Ты на завтрак принимал белену?

— Нам надо выгодно жениться.

— Ну, тебе всегда нравились девчонки, но ты их бросал, говорил, что скучно. Ты же знаешь, у меня Маша, у нас с ней серьезно.

— Это потому, что у тебя других девушек не было, а значит, не было выбора. Твоя Маша — глупости. Надо жениться на богатой и перспективной, такой, чтобы могла дать стартовый капитал нашей империи.

— А она, конечно, сидит и ждет, когда ее осчастливит бедный еврейский мальчик. Ты сам это придумал или в Интернете начитался?

— Я тебе дело говорю! Слушай! У главного инженера Гранца две дочери, тоже, кстати, близняшки, — Соня и Фрида.

— Немки?

— Немки, еврейки — да какая, к черту, разница! Я их видел, не страшные. Говорят, отец жаждет выдать их замуж.

— И что?

— Да то, что я уже начал процесс «подката» к самому Гранцу, а там и с дочерьми познакомимся.

— Авантюрист ты, братец! Нужны мы Гранцу!

— Нет, все реально! Девчонки, говорят, капризные, замуж хотят по любви. А любить они будут нас. Я все продумал. В следующем месяце у нас большое авиашоу, в прошлом году Гранц был там с семьей, значит, в этот раз познакомиться с ними — дело техники.

— А Машка?

— Пусть твоя Машка пока посидит в засаде, подождет своего часа, если ей повезет, конечно. Ну, вдруг ты Соней увлечешься или Фридой?

— А тебе кто-то уже понравился?

— Да можешь ты первый сделать выбор, мне все равно.

— Да не хочу я выбирать кота в мешке!

— Нет, брат, так дело не пойдет. У нашей империи уже видны очертания. В общем, тебе достается Фрида.

— Почему?

— Имя мне понравилось. Хорошее имя для твоей жены.

— Чудак ты, Марк.

Лева подумал, что, может, Марк и прав, тем более Машка стала как-то отдаляться от него, предъявлять претензии. Может, их отношения, просто изжили себя? Не стали приносить радости? Что он зациклился на одной девушке, когда вокруг их десятки! Его держит сексуальная химия? Марк говорит, что они просто двигаются с ней в разных направлениях, как самолеты по разным траекториям. Принятое решение было не в пользу Машки.

Заманчивая идея выгодной женитьбы под настойчивые увещевания Марка как-то одномоментно увлекла братьев. Словом, к назначенному авиашоу близнецы были во всеоружии, и напрасно потом переживала все понимающая Маша, когда узнала, что после двух месяцев знакомства Марк и Лев Бельстон сыграли свадьбу, одну за другой, с дочерьми главного инженера авиакомпании Гранца — Соней и Фридой. Так и случилось, как будто они договорились: Лева женился на Фриде, а Соня стала женой Марка. Так был заложен первый исторический кирпичик в строительство империи Бельстонов.

Марк все правильно рассчитал: Гранц был не только главным инженером, но и влиятельным акционером сибирской авиакомпании, человеком известным, обеспеченным и предприимчивым. Через три месяца после женитьбы Марк Бельстон возглавил авиационно-техническую базу отряда, а Лева стал его замом. Дальнейшее передвижение по карьерной лестнице было сказочно стремительным, а когда дочки Гранца в один год родили девочек, папа Гранц вообще «отмяк» и купил каждой семье по дорогому коттеджу. Должности братьев менялись с завидным постоянством, как времена года, и через семь лет Марк вместе с братом создал собственную авиакомпанию «Грин-авиа». Гранц руководил советом директоров, и многие принципиальные решения без него не принимались.

— Теперь наступает самое главное, мы должны не расслабляться и делать деньги, — провозгласил Марк, который возглавил авиакомпанию, тогда как Лев стал в ней главным инженером.

Искусство делать деньги было главным секретом братьев Бельстон, секретом, которым они никогда ни с кем не делились, лишь советовались со старым Гранцем и пользовались его связями. Через год «Грин-авиа» выкупила старую сибирскую авиакомпанию, и началось формирование авиационного альянса, в который вошли пять крупнейших авиакомпаний страны под брендом «Грин-авиа», и еще через год, по некоторым источникам, альянс под руководством братьев Бельстон занял четвертое место среди авиакомпаний страны по объемам перевозок.

Братья редко возвращались к истории создания своей империи, слишком много там было неприятных моментов: корыстные мотивы, предательство любимой женщины, ложь и фальшь семейных отношений и многое-многое другое, но все это с лихвой компенсировалось количеством денежных знаков, имеющихся теперь в их распоряжении.

— Ты счастлив, Марк? — однажды спросил Лева. — Только не говори мне дежурных фраз о процветании империи. Как человек ты счастлив?

— Брат, у каждого свое понимание счастья. Я счастлив от работы, от того, что живы и здоровы наши родители и не влачат, как многие, жалкое существование на пенсии. Какое счастье ты имеешь в виду?

— Не прикидывайся идиотом, Марк, я этого не терплю.

— Отсутствие счастья в твоем понимании — это плата за нашу успешность, за финансовое благополучие, — гордо произнес Марк.

— Отстань! Я просто хочу с радостью приходить домой и не морщиться от неприязни, когда надо ложиться с женой в постель.

— Ты слишком многого хочешь от жизни, брат, — ответил Марк и подумал, что он и дальше будет заботиться о Леве как о младшем и не расскажет ему о том, какие тучи с криминальным оттенком проплывают над их воздушным альянсом, в какой финансовой яме может оказаться так трудно создававшаяся империя. Он справится сам, он продумает схему действий и только в крайнем случае, когда земля вдруг загорится под ногами, поделится с Левой. Левка всегда был эмоционально уязвимым, любви ему, видите ли, захотелось. Если уж на душе погано, пусть вон заведет себе подружку, такую, как у него Анна Красновская — красивая и без претензий. Он даст этот совет брату, но чуть позже, Лева со своими представлениями о жизни еще не готов изменить жене. Должно пройти еще немного времени, он сделает свой выбор, и станет легче, непременно станет. Марк знает это по себе.

Девочка сразу увидела этого мужчину, хотя вообще-то он не бросался в глаза и был совсем незаметным: черная куртка, в каких ходят сотни людей, надвинутая на глаза темная шапочка. Танька наблюдала за ним из своего убежища — из-за мусорного бака. Люди шли по своим делам, спешили, и никому, кроме нее, не было дела до незнакомца. Он, в отличие от прохожих, никуда не спешил и просто прохаживался по двору туда-сюда, поглядывая по сторонам, и Танька решила, что мужчина кого-то ищет или ждет. Девочка любила наблюдать за людьми, ее воображение всегда дорисовывало уличные картинки.

«Вон та женщина непременно должна быть учительницей, она строго сомкнула губы, натянула на голову берет и шагает быстро и прямо, как будто кто-то нарисовал для нее на асфальте специальную линию. А вот мужчина, прогуливавший собаку, должен быть очень добрым: он никогда не повышает голос на псину, зовет ее ласково «милая» и всегда кормит голубей пшеном».

Увиденный пятнадцать минут назад мужчина был каким-то лишним во дворе, ненастоящим, и поэтому, когда он нагнулся к стоящей машине и что-то положил туда, Танька не отрывала от него глаз. Ей казалось, что перед ней сейчас снимается приключенческий фильм про сокровища, она об этом много читала и мечтала когда-нибудь обнаружить клад.

Впрочем, все это было в другой жизни, когда еще была жива мама, которая так любила Таньку. Таня вообще думала, что мамы всегда любят дочек, и каково же было ее удивление, когда в первом классе она услышала, как кричала на свою дочь мама ее соседки по парте:

— Ты дебилка или прикидываешься?!

— Почему вы так разговариваете? — вступилась за одноклассницу Таня.

— А твое какое дело, малявка?!

— Я не малявка, я человек!

Дома мама очень спокойно и долго объясняла Тане, что люди бывают разные и что маленькие не могут делать замечания взрослым.

— А почему? — удивлялась Таня. — Разве взрослые всегда правы?

— Нет, не всегда, но делать замечания взрослому человеку ты не имеешь права.

— Даже если она обзывается?

— Даже если так, — вздохнула мама.

— Значит, в следующий раз пойду в милицию.

— Полицию, — поправила мама. — Сейчас это полиция. Мне кажется, ты слишком категорична, девочка моя. Мир состоит не только из черно-белых красок. Ты, как будущий художник, должна это понимать.

Таня, которая только поступила в художественную школу и очень любила рисовать, не совсем поняла про краски, но осознала, что мама ее поступок не одобрила.

— Ты могла только попросить взрослого человека о чем-то. Пожалуйста, не веди себя так.

Таня молча кивнула — она привыкла слушаться и маму, и бабушку, но молчать она не сможет и не будет. Хорошо, она попросит взрослого человека не обзываться, хотя, если человек взрослый, он должен знать об этом сам.

Беда с этими взрослыми! Они говорят одно, делают другое и каждый раз что-то объясняют про сложную жизнь. С высоты своих лет Танька считала, что у нее сложностей нет, правда, отец как таковой у нее отсутствует, и мама не любит говорить на эту тему, а в остальном все прекрасно.

«Подумаешь, отец! Мужчинам нельзя верить, — говорила она себе, повторяя где-то услышанное. — Мама, наверное, поверила, а зря».

Девочка любила рассматривать мамины фотографии, и среди них была одна любимая: мама стоит в розовом платье под цветущим деревом и смеется, рядом с ней двое мужчин, которые тоже смеются. Было в этом фото радостное настроение и счастливая мама. Теперь мама всегда была усталой и печальной. Таня слышала, как бабушка шептала маме:

— Нельзя так много работать. Посмотри, на кого ты похожа!

— Мама, мне Танюшку в художке учить надо, чтобы она не хуже других была.

— Хуже других скоро будешь ты. Ты себя в зеркале видела?

— Некогда мне в зеркала смотреть.

— Ой, доведешь ты себя, дочка…

Потом мама заболела и долго лежала в кровати. Девочка брала ее за руку.

— Мама, когда ты поправишься?

— Скоро, доченька, скоро. Вот весна наступит, и поправлюсь. Пойдем с тобой к реке рисовать.

— Я обязательно речку нашу нарисую, а то в прошлый раз волны не получились.

— А ты покажи, что вы в художественной школе рисовали.

— Да горшки и прочую дребедень.

Мама смеялась тихим смехом.

— Давай показывай дребедень.

Таня бежала за папкой и любовно раскладывала рисунки.

— Чем тебе горшки не нравятся, ребенок? Это основа всех основ.

— Я хочу корабли рисовать и море.

— Кто научится рисовать горшки, тот обязательно будет рисовать корабли.

Весной мама умерла. Танька поняла это сразу же, когда увидела дома заплаканную бабушку.

— Ба, что-нибудь случилось?

— Да, Танечка. Мы остались с тобой вдвоем. Рак — это такая болезнь, которая не отпускает человека. Мама ушла от нас.

Куда мама ушла, Таня спрашивать не стала, но у гроба, посмотрев на лежащую там женщину, спросила:

— А где мама?

— Это мама, — ответила ей бабушка.

— Нет, ты же сказала, что мама ушла. Это чужая тетка.

Бабушка молча заплакала.

Таня не стала больше спрашивать о маме и решила, что взрослые опять чего-то недоговаривают. Не может чужая женщина, лежащая в гробу, быть ее красивой мамой. Маму, наверное, положили в больницу, и надолго, а бабушка что-то придумывает. Но мама домой так и не вернулась.

— Танечка, к сожалению, ты не сможешь больше ходить в художественную школу, — сказала как-то бабушка. — У меня маленькая пенсия, мы с тобой, конечно, выживем, но про школу придется забыть. По крайней мере, пока, а потом я что-нибудь придумаю.

Бабушка тоже умерла весной, когда Тане исполнилось двенадцать лет. Девочка считала себя уже совершенно взрослым человеком, потому что была самостоятельной: давно ходила в магазин за продуктами, покупала бабушке лекарства. Женщина из социальной службы, которая приносила бабушке пенсию, на похоронах пожалела Таню:

— Тебя, наверное, в детдом определят. А может, родственники какие отыщутся? Отец твой где?

Танька молча пожала плечами. Родственников она никаких не знала, как ничего не знала и про отца, а в детский дом она не пойдет, дудки всем важным взрослым, которые хотят ее туда запихнуть. Утром следующего дня она просто ушла из дому. Взяла оставшиеся деньги, оделась и пошла в город.

«А там что-нибудь придумаю», — мыслилось девочке.

Почти целый день она ездила на городских автобусах от конечной до конечной, пока кондуктор в одном из автобусов не спросила:

— Двойку, что ли, сегодня получила, катаешься? Домой идти не хочется?

Танька согласилась с кондукторшей, но из автобуса вышла и направилась в городской парк, где случайно и познакомилась с Тимой и Колей. Она сразу приметила мальчишек, которые стояли у кафе и жадно смотрели на еду.

— Есть хотите? Угощаю, пошли со мной. — И она царским жестом пригласила их в кафешку. Мальчишки упираться не стали, присели на белые пластмассовые стулья. Таня принесла всем чай и горячие беляши. Ребята вцепились в пирожки так жадно, что Танюшка им посочувствовала.

— Что же вы такие голодные? Как звать-то?

В ответ она услышала имена:

— Тима и Коля.

— Как будто вас три дня не кормили. — Девочка ощущала себя волшебницей, которая совершила чудо.

— Мы не ели со вчерашнего дня, — доверительно сообщил белобрысый. — А ты кто? — поинтересовался он.

— Я просто Таня. Танька-потеряшка.

— А кто тебя потерял?

— А меня просто никто не ищет. Где вы живете, друзья?

— В колодце.

— Как в колодце? Где?

— За молокозаводом сразу, там знаешь сколько колодцев, и все теплые.

— А перекантоваться с вами можно, переночевать пару дней, пока я что-нибудь не придумаю.

— Можно, — не задумываясь, в один голос сказали мальчики. — У нас места много.

Места в колодцах действительно было много, да и не колодцы это были, — подумалось Тане, — а катакомбы молокозавода, брошенного, почему-то оставленного людьми. В основание большого колодца были набросаны тряпки.

— Вот сколько места, выбирай. А можешь соседний колодец занять.

— А вы-то почему тут живете?

— Кольку батя сильно бьет, особенно когда выпьет, он и сбежал, а я приехал из другого города. С поезда меня сняли, хотели в приемник, а я сбежал.

— А дома что тебе не жилось?

— Хочу мир посмотреть, до Кубы доехать!

— До Кубы? Да зачем тебе Куба?!

— Нравится мне Фидель Кастро, хаа-роший он мужик, хочу в кубинскую армию записаться.

Танька решила не спорить с новыми товарищами в первый день, кому ведь куда хочется — ей к маме, а другим вон на Кубу.

Несколько месяцев жизни в теплом колодце молокозавода пронеслись мгновенно. Утром дети отправлялись на поиски пропитания — на базар, к выходам из кафе и магазинов. Небольшие деньги, которые были у Тани, через месяц закончились. Потом из их компании исчез Колька, на что у Тимы была своя версия.

— Домой вернулся, к родителям. Он мамку очень жалел, все время за нее заступался. Говорил, что батя тоже хороший, только пьет и руки распускает.

Таня вдруг с грустью подумала, что она тоже не отказалась бы от отца, пусть любого. Отец ведь тоже родной человек.

Она спрашивала маму про своего отца, и ответ ее удивил.

— Танечка, у тебя нет отца.

— Мама, а так бывает?

— Бывает, доченька.

Таня почему-то легко поверила маме. Нет так нет.

Танька наконец поняла, почему она не может оторвать взгляд от незнакомца во дворе, — от мужчины исходили тревога и опасность. Тут из подъезда вышла красивая девушка, хозяйка машины. Девочка не раз видела ее за рулем этого автомобиля. Девушка остановилась, наклонилась, словно что-то потеряла на асфальте, и в это время раздался сильный взрыв.

— Ни фига себе! — Танька поднялась на цыпочки и краем глаза из-за мусорного бака увидела, как мужчина сел на лавочку у соседнего дома и наблюдает за происходящим.

Взрыв поднял машину в воздух, и от нее начали отваливаться обгоревшие куски. Девочка замерла.

«Как в кино! Супер!»

Таньке было видно, как девушка быстро побежала от полыхающей машины, и только тогда она связала произошедшее с незнакомцем.

«Вот козел, взорвал машину!»

Девочка каким-то внутренним чутьем поняла, что ей тоже надо отсюда бежать, иначе не поздоровится. Мужчина мог ее заметить.

Юлия Сорнева никогда раньше не бывала на фестивалях прессы. Так сложилось, что на журналистские тусовки почти всегда ездила ответственный секретарь газеты «Наш город» Мила Сергеевна или главред Заурский. Но тут было дело принципа: во-первых, на ее нынешней командировке настаивал главред, во-всех остальных тоже было все понятно: ее статьи вошли в шорт-лист фестиваля, признаны лучшими, и кто знает, вдруг молодой сибирский журналист Сорнева окажется в числе победителей престижного журналистского конкурса «Сибирская Панорама»?

Жюри возглавлял генеральный директор авиакомпании «Грин-авиа» Марк Бельстон. Об этом преуспевающем бизнесмене она была наслышана, читала и понимала, почему почетное место председателя досталось ему.

Конкурсы профессионального мастерства проводят чуть ли не в каждой сфере деятельности — от парикмахеров до шоферов. Для одних это возможность разнообразить рабочий график, шанс заявить о себе, для других — дань моде и развлечение. Но не всякий может собрать на участие в конкурсе деньги, а журналисты находят своеобразный выход из ситуации: в жюри, на место председателя, приглашается спонсор, и о нем каждый участник конкурса должен написать в своей газете. Понятно, что писать нужно только позитив.

— То есть опять занимаемся своей древнейшей, — прокомментировал позади Юльки женский голос.

— Ну, не хочешь — не занимайся, — парировал другой женский голосок, потоньше.

— А редактору я как отчитаюсь?

— Ну, тогда не выделывайся, а прославляй господина Бельстона.

— Да я не выделываюсь, но руки чешутся правду написать — про то, как он прихватизировал Сибирскую авиакомпанию, про подружек его многочисленных…

— Это пусть жену заботит, тебе какое дело?

— Председатель жюри все-таки, облико морале.

— Я тя умоляю!

Юлька развеселилась.

«Вот за что мне нравятся мои коллеги — всегда информированы, готовы поделиться информацией с окружающими, остры на язычок.

— Девчонки, давайте знакомиться. — В перерыве она пересела к двум девушкам, что шептались у нее за спиной. — Я Юлия Сорнева из «Нашего города».

— О! Это твоя работа вошла в шорт-лист? — бойко спросила маленькая. — Меня Фая звать, а это, — она толкнула в бок свою соседку, — Даша. Мы с Алтая. Твои статьи читали, молодец. Видела, какое строгое жюри?! А господин Бельстон ради сотни писак даже на время оставил свои самолеты!

— Ну, разве это плохо, девочки, раз нашего брата так ценят?

— Ага, ценят, когда мы их облизываем. Сейчас как раз мастер-класс по скорости лизания будет, минут десять до начала осталось.

— Где здесь Сорнева, газета «Наш город»?! Сорнева, отзовитесь! — громко крикнула в зал секретарь жюри Зинаида Ивановна.

— Я Сорнева! Я «Наш город»! — как на перекличке ответила Юля.

— Подойдите сюда, пожалуйста.

Юлька подошла к помещению, где заседало жюри. Жюри, нужно сказать, было профессиональное, там собрались многие мэтры от журналистики.

— Юлечка, мы тут спорим по поводу ваших публикаций, и вот даже Марк Александрович попросил вас зайти к нему.

— Марк Александрович — это Бельстон?

— Да, это председатель жюри Марк Александрович Бельстон.

— Но он в журналистике ничего не понимает, — шепотом сказала Юлька. — Что мне к нему идти?

— Он понимает в деньгах, уж поверьте мне, девочка. Раз председатель жюри вас приглашает, сделайте одолжение, пройдите к нему в кабинет. Мы ему даже отдельные условия создали для работы, ну и лучшие статьи, что в шорт-лист вошли, он с удовольствием прочитал. Вас хвалил как интересного автора. Хотел поговорить. Сказал, что у него к вам дело.

«Какое у него может быть ко мне дело? Нужен мне ваш Бельстон и его самолеты!» — подумала про себя Юлька.

— Он ждет вас в кабинете, — настаивала Зинаида Ивановна.

— Иду, иду, иду.

Она прошла десяток метров по коридору и постучалась в темную дверь с приклеенной бумажкой «Председатель жюри». За дверью была тишина.

«Ну вот, еще сразу и не открывает!»

Юлька топталась под дверью и краем глаза видела, как за ней наблюдает Зинаида Ивановна.

— Стучи сильней! — крикнула она.

Юля постучала еще раз, а потом как-то навалилась на дверь, та заскрипела и открылась.

— Марк Александрович, это журналист Юля Сорнева. Вы просили меня зайти?

В ответ была тишина. Юлька попятилась, не веря своим глазам.

Марк Бельстон сидел за столом с пробитой головой.

— Марк Александрович, что с вами? — запинаясь, сказала она и поняла, что ответа на этот вопрос не будет. Юля перевела дух и огляделась.

— Вы меня слышите?

Он не шевельнулся.

На столе лежали разбросанные письма, и Юлька, повинуясь журналистскому инстинкту, мгновенно сгребла их в сумку и вылетела из кабинета, не забыв сделать фотографию на телефон.

«Циничная девка, — сказала она себе. — Какая циничная!!! Первым делом в тебе срабатывает журналист, а потом человек».

Юлька закричала:

— Зинаида Ивановна, Зинаида Ивановна!

— Ты так быстро поговорила?

— Немедленно звоните в «Скорую» и в полицию!

— Зачем? — У женщины округлились глаза.

— У него пробита голова, кровь на столе и вокруг!

— У кого голова? — продолжала недоумевать Зинаида Ивановна.

— Да ну вас к черту! Голова пробита у нашего председателя жюри! — Юлька набрала телефон «Скорой» и позвонила в полицию. — Перекройте коридор, сейчас закончится мастер-класс, и будет перерыв на кофе. И сюда придет сотня журналистов, пытливых, бесцеремонных и пронырливых.

— Какой ужас, какой ужас!

— Я пойду встречать «Скорую», а вы не стойте, загородите коридор. Есть кому помочь?

— Да, там профессор Маркин и доцент Кириллова.

— Берите в охапку своих научных сотрудников и стойте здесь, никого не пускайте.

— Все, конец фестивалю! Это катастрофа, — сказала Зинаида Ивановна.

— Уже ничего не изменишь, будем действовать по обстоятельствам.

— Да, да, конечно. — Женщина лишь кивала. — За что же его? Такой приличный мужчина!

— Да уж, запомнится мне ваша «Сибирская панорама» «на всю оставшуюся жизнь».

Марка Бельстона через пятнадцать минут уже везли в реанимационное отделение — он оказался жив, и ему требовалась срочная медицинская помощь. Члены жюри неприкаянно ходили по коридору и отгоняли от кабинета, где работали следователи, назойливых журналистов. Новость о том, что Бельстона увезла «Скорая», мгновенно распространилась среди участников фестиваля. Журналисты толпились в коридоре и обсуждали версии.

— Сердце, говорят. Докрутился со своими самолетами!

— Да ладно ты наезжать! Мужик он видный. Только вот голова в крови была.

— В крови? Так какое это сердце?! Что нам Зинаида Ивановна лапшу на уши вешает! Сама лекцию читает «Правда и вымысел журналистики», а на деле — одно вранье!

— Станут тебе правду говорить, тоже наивный! Грохнули Бельстона почем зря, наверное, семья деньги делит.

Журналистские разговоры ни о чем, кто надо уже разбирается, прервала очухавшаяся секретарь жюри Зинаида Ивановна:

— Товарищи участники фестиваля! Я прошу вас собраться в зале для сообщения и дальнейшего обсуждения ситуации.

Журналисты, продолжая переговариваться, нехотя двинулись в зал. Члены жюри в количестве четырех человек с бледными лицами поднялись на сцену, это действо возглавляла пятый член жюри — энергичная Зинаида Ивановна. Именно она начала атаку.

— Уважаемые журналисты! Случилось непредвиденное событие. Такого я, честно признаться, не помню.

Профессора и доценты кивали в знак согласия и одобрения.

Зинаида Ивановна была типичной старой девой, посвятившей себя работе — преподаванию журналистики, но самих представителей этой профессии она недолюбливала. По ее мнению, они были слишком раскованны, особенно «в отношениях».

Что значит «слишком», она себе не объясняла, потому что «отношений» у нее никогда ни с кем не было. Ей никто и никогда не предлагал руку и сердце, она не знакомилась с мужчинами в Интернете и была искренне предана работе. Когда однажды коллега по кафедре, старый профессор-вдовец, пригласил ее в кино, она восприняла это как личное оскорбление. Зинаида Ивановна считала, что ее незаслуженно «задвигают с первой линии», и с заведыванием кафедры журналистики она бы справилась получше многих других ныне руководящих. Сегодня у Зинаиды Ивановны был «звездный час». Ее фотографии непременно должны попасть на первые полосы местных газет, ее интервью станет украшением местного выпуска новостей. Ей было не слышно, как в зале ее бывшие студенты обменивались репликами.

— Ну, распушилась Зинаида!

— Да у нее эндокринная система не работает, вся женская энергия в голос перешла.

Голос Зинаиды Ивановны и правда стал до того громким, что в актовом зале не нужен был микрофон — каждое слово она выговаривала четко и со смыслом.

— У нас произошло страшное событие — покушение на председателя жюри фестиваля «Сибирская панорама» Марка Александровича Бельстона. Он находится в реанимации, и за его жизнь борются врачи. До окончания работы фестиваля остались считаные дни. Мы с жюри посовещались и решили, что не будем прерывать ход фестиваля, на проведение мастер-классов приехали именитые люди из столицы, и я думаю, решение жюри будет воспринято с пониманием.

На Зинаиду были направлены несколько телевизионных камер и диктофонов. Техника фиксировала каждое ее слово, что очень вдохновляло выступающую.

— Фестиваль продолжается, продолжается наша работа, о здоровье председателя мы будем справляться ежечасно. — Зинаида наконец завершила речь и осталась довольна собой.

Юля Сорнева сидела в зале вместе со всеми и слушала несуразное выступление Зинаиды Ивановны.

— Мне-то точно не до мастер-классов, — подумала она, вспоминая окровавленную голову Бельстона.

— А ты успела с ним поговорить, с председателем-то? — услышала Юля рядом с собой вопрос. Алтайские журналистки Фая и Даша, с которыми она разговаривала не так давно, тянули ее за рукав.

— Давай колись, Сорнева, мы ведь слышали, что Зина тебе кричала.

— Нет, как я могла с ним встретиться, если он чем-то по голове получил!

— Так ты его видела? — продолжали допытываться девчонки.

— Да я только шаг в кабинет сделала и сразу назад, к Зинаиде, «Скорую» вызывать.

— То есть когда Зинаида тебя кричала, звала и говорила, что Бельстон с тобой хочет поговорить, он еще был в здравии?

— Получается, что так. — Алтайские аргументы были убедительны.

— А уже когда ты пришла, он был без сознания?

— Я вам уже говорила.

— Значит, — не унимались девчонки, шепотом перебивая друг друга, — в эти пятнадцать-двадцать минут на него и напали. А ты что-нибудь видела?

Юлька вдруг вспомнила, что шторка у окна как-то тревожно качалась, тогда ей казалось, что все увиденное пролетело в одно мгновение, но сейчас память начала давать странные подсказки. Ей стало жутко, шевеление шторы означало лишь одно: тот, кто напал на Бельстона, находился в кабинете, когда туда пришла Юлька, и этот кто-то явно видел, как она умыкнула со стола бумаги. Или ей просто показалось, что в кабинете кто-то был? Она от волнения плохо помнит свой короткий визит к Бельстону.

— Девчонки, простите, я правда ничего не видела. Вон Зинаида Ивановна все знает и обо всем расскажет в сто раз лучше меня.

— Кто тут Юлия Сорнева, газета «Наш город»?! Тебя следователь зовет.

— Ну вот, опять тебя ищут, — завистливо произнесли алтайские журналистки.

Юлька поняла, что ей предстоит встреча со следователем, и обреченно двинулась по коридору.

Анна Красновская никак не могла остановиться — она двигалась по городу ломаной траекторией и была уверена в том, что от такого движения ей станет легче. Напряжение действительно спадало, но из глаз хлынули слезы, с которыми невозможно было совладать.

— Так мне и надо, дурочке, так мне и надо, — говорила она сама себе. По небу плыли белые, скрученные, как жгуты, облака, и ей казалось, что они словно укоряют ее, разлучницу.

Когда Марк Бельстон пригласил ее на ужин, она знала сценарий вечера с самого начала, и он оправдал все ее ожидания. Анна хорошо запомнила красивый ресторан, отдельный кабинет, вечер при свечах, шампанское в серебряном ведерке, креветки с авокадо.

— Сплошные афродизиаки. — Анна решила блеснуть эрудицией.

— Это что такое? — рассеянно спросил Бельстон.

Красновская растерялась — еще подумает, что она самонадеянная выскочка. Впрочем, он ничего не заметил, смотрел куда-то в сторону, мимо нее, все время разговаривал по телефону. У кассира Красновской захватывало дух, когда она представляла, какие сложные производственные задачи решает генеральный директор «Грин-авиа». Анна металась внутри себя и не могла определиться, как ей себя вести с начальником — сразу на все соглашаться или повременить? Да и что значит «на все», когда он не произнес и пяти предложений? Марк Бельстон словно услышал ее и спокойно сказал:

— Проклятая работа! Не обращай внимания. Это не испортит наших встреч.

— У нас будут с вами встречи? — осторожно поинтересовалась она.

— Будут, не сомневайся. Я всегда беру то, чего мне хочется, — резко ответил он. — И не «выкай» мне.

— Хорошо, — покладисто произнесла женщина. Анна находилась под впечатлением от обаятельного Бельстона, романтического ужина и в предвкушении его продолжения. Квартира, куда он ее привез, была похожа на гостиничный номер, но чистая и опрятная. Анна пылала от удовольствия — Бельстон нравился многим в компании, но вот почему он обратил внимание на нее?

— Марк, а почему ты ко мне подошел? Как ты узнал, что я соглашусь на свидание?

— Ты как маленькая, честное слово! Мне еще никто не отказывал. А подошел — ну, обратил на тебя внимание. Радуйся, дурочка!

Анне Красновской не очень хотелось слыть дурочкой, но Бельстон был ее шансом изменить жизнь. Нет, не сделать ее лучше или хуже, а просто изменить. Анне очень хотелось, чтобы появился мужчина, который смог бы заботиться о ней, любить ее, поддерживать и помогать. Любви за год отношений так и не сложилось — Марк был словно машиной для работы — генеральным директором, а она — просто небольшим аксессуаром в его обстановке. Они встречались нечасто, два-три раза в месяц, на квартире, куда он привел ее впервые и в которой она осталась жить. Квартирка из гостинично-обыденной превратилась в уютное гнездышко вечно ожидающей женщины. Материальный фактор перестал быть для Анны Красновской проблемой — она теперь работала в пресс-службе авиакомпании, новую машину могла себе позволить, дорогую и красивую одежду. Наверное, это было немыслимым достижением для рядового кассира авиакомпании, но Анна так не считала — почти каждая женщина, имеющая богатого и статусного любовника, уничтожает эти мысли как вражеские и преступные, поскольку считает, что она заслужила любовь, даже если это любовь украдкой.

На работе она ловила на себе взгляды насмешливо-презрительные, жалостливо-уничижительные, восхищенно-завистливые. За генеральным директором Марком Бельстоном наблюдала вся авиакорпорация, и выводы про новую «фаворитку» были сделаны оперативно, только на вопрос «надолго ли?» существовали многовариантные ответы.

Сама Анна ответа не знала и делиться могла только с Лизой, да и то нечасто. Лиза, с одной стороны, осуждала Анну за эту связь, а с другой стороны, если связь уже имеет место быть, надо ею пользоваться. Лиза считала, что Анна не прилагает никаких усилий, чтобы остаться с мужчиной.

— Анька, ты совсем ничего не делаешь, чтобы выйти замуж за своего олигарха! — вздыхала старшая сестра, которая никогда замужем не была, и Бельстон казался ей миллионером-небожителем.

— Да уж, повезло — сидеть в съемной квартире и ждать незнамо чего!

— Ты же сказала, что он бывает часто!

— Он дома живет, Лиза, если что! А ко мне наведывается.

— Ну, лиха беда начало, — нашлась сестра.

— Какое начало! Что ты придумываешь! Ты с детства была фантазеркой. В этих отношениях нет перспективы. Я тоже, когда он сначала меня пригласил на ужин, была очарована, ошеломлена, если хочешь, ждала его в этой дурацкой квартире бесконечно, сделала из нее уютное гнездышко — и что?

— И что? — переспросила Лизавета.

— Ничто. Секс по определенным дням, подарки, редкие поездки.

— А новое место работы? Ты теперь не кассир, а сотрудник пресс-службы!

— Это тоже бонус к постели.

— Хороший бонус, между прочим. Тебе, Анька, не угодишь! Раз все знала, зачем в постель ложилась? Надо, чтобы он задержался навсегда. Раз уж он тебе достался.

— Да в том-то и дело, что не достался. Мужик просто проходил мимо, увидел красивую куклу и решил поиграться, а кукла как раз была без хозяина. Ее приодели, положили в новую коробку и теперь достают по праздникам.

— Можно подумать, у тебя после твоего алкаша, бывшего мужа, очередь стояла из мужчин!

— Да, может, и стояла бы, если бы Марк меня не переехал, как трамвай, — голова в одну сторону, ноги в другую!

— Ну, сестренка, не пугай, все у тебя хорошо. Все равно ведь есть какие-то чувства между вами.

— Есть!

— Ну вот!

— Есть, есть, не сомневайся. У него — любовь к своей авиаимперии Бельстонов, которую он ни на кого не променяет. Кстати, в этой империи приветствуется крепкая семья.

— Ну, он же тебя выбрал — ваши тетки там, поди, давятся от зависти и злости.

— Знаешь, кто давится, а кто жалеет.

— Но ведь ты его любишь, Анька!

— Любишь, не любишь… Я уже эти слова забыла. Да, он ко мне хорошо относится, как к красивой декорации. А я… Я первые полгода с ума по нему сходила, надеялась на что-то, ждала. Даже на работе — не поверишь — пресс-релизы научилась писать.

— Отчего ж не поверю, как раз и поверю — ты у нас упертая!

— А потом… Потом угас огонь, потух, зола одна осталась.

Лиза обняла сестру и погладила по плечу.

— Малыш, все обойдется, вспомни, как папа говорил: будет день, будет пища.

Это было так давно! Анна остановилась в своем уличном беге, да и сколько можно по городу кружить!

«Все, успокоилась, сосредоточилась. Надо звонить Лизе, она обязательно что-нибудь придумает». Телефона в сумочке не было, было все: три расчески, несколько тюбиков помады, и даже блокнот с рабочими записями — все, кроме такого нужного сейчас телефона.

«А сколько же времени прошло? Десять минут? Час? На работу надо позвонить, взять неделю в счет отпуска, а потом что-нибудь обязательно придумать».

Ее руки тряслись, и телефона в сумке она никак не могла найти.

— Извините, можно позвонить с вашего телефона? Мне очень нужно, а то я свой не найду в сумке, — обратилась она к прохожему. Мужчина, не раздумывая, протянул ей мобильник.

— Лиза, Лиза. — Анна пыталась говорить спокойно, но у нее не получалось. — Мне срочно нужно с тобой увидеться. Ты можешь приехать… — И она назвала адрес соседнего дома. Сестра сразу же поняла, что случилось что-то из ряда вон выходящее.

— Я сейчас буду.

— Спасибо вам, вы так меня выручили.

— Девушка, я бы вам не только по телефону дал позвонить, но и хотел бы продолжить знакомство. Вас можно проводить?

— Спасибо, спасибо, нет. — Анна двинулась в сторону дома, где назначила встречу Лизе.

Сестра приехала действительно быстро, Анна не успела даже продрогнуть.

— Что случилось? На тебе лица нет!

— А какое лицо может быть у человека, на которого совершено покушение! У меня на глазах взорвалась машина, я чудом осталась жива, браслет расстегнулся и упал с руки. Вот он мне жизнь и спас.

— Кто-то хотел тебя убить? Кто это мог быть?

— Лиза, ты себя сейчас слышишь?! Да откуда же мне знать, кто это мог быть!

— Ты думаешь, в машину подложили взрывное устройство?

— Ну а как по-другому взрывают машины? Я не подрывник, машины не взрывала, да и вообще первый раз в жизни видела взрыв своими глазами, а не по телевизору.

— Это жена Бельстона, — уверенно сказала Лиза. — Год она тебя терпела — это критическое время для жены, а теперь решила убрать.

— А зачем? Жениться Марк на мне не собирался. О моей беременности он не знает.

— Так ты беременна?! А почему я об этом не знаю?

— Ну, извини, сестра, не успела доложить. Сама только недавно узнала.

— Это меняет дело! — Выводы Лизы были категоричны.

— Да почему меняет?!

— Да потому, что ты можешь родить наследника! У Марка ведь дочка. А империи нужен мужик. Не дрейфь, Анютка, чует мое сердце, мы прорвемся!

— Прежде чем прорываться, позвони на работу, пусть оформят неделю отпуска — скажи, придумай что-нибудь.

— Домой, Анька, тебе нельзя. Тогда план действий таков: берем у моей подруги ключи от загородной дачи. Сидишь там тихо, как мышь, а я пока буду разведывать обстановку. Марку-то что скажешь?

— Не знаю я, Лиза, пока ничего не знаю. Давай об этом завтра. Спать хочу.

Таксист подвез девушек к дому, где жила подруга Лизы. Анна увидела, что сестра вернулась в подавленном настроении.

— Проблемы с ключом? В жилище отказано?

— Нет никаких проблем — ключ взяла, разрешили жить сколько пожелаешь.

— Тогда что ты дрожишь, Лиза?

— Холодно мне.

Ехать до дачи было минут двадцать, и все это время Анна чувствовала, что что-то произошло, что-то еще, кроме этого злосчастного взрыва. Женское сердце — вещун, ему порой и рассказывать ни о чем не надо.

— Я точно знаю, кому это на руку — убрать тебя из окружения Марка.

— Не придумывай, сестрица, я не так интересна семье Бельстонов, как тебе кажется.

— Но твоя беременность все меняет!

— Только для меня, сестренка. Да если Марк узнает, он заставит от ребенка избавиться, я это чувствую.

— Нет, этот номер у него не выйдет. Я заставлю его играть по нашим правилам.

— По каким правилам, Лиза? Он проглотит тебя и не заметит.

— Я не так проста, как тебе кажется.

— Сестра, воспитательница даже самого крутого детского сада, где ты работаешь, не сможет противостоять генеральному директору авиакорпорации. У вас разные весовые категории.

— Но почему тогда ты ему не звонишь? — с обидой сказала Лиза. — Просишь помощи у сестры.

— Потому что ты самый родной мне человек, а его реакция мне неизвестна.

Напряжение спадало, Анна чувствовала, что потеряла опору под ногами, а ноги стали совсем ватными и не слушались. Лиза едва успела ее подхватить.

— Тебе плохо, Анечка? Как ты себя чувствуешь?

— Нормально, только устала очень, и есть хочется.

— Это у тебя от стресса. Бедняжка, такое пережить… А ты точно не будешь обращаться в полицию? Они тебя уже, наверное, разыскивают. Машина ведь твоя.

— Моя. Я совсем об этом не подумала. Сделай что-нибудь, Лиза! Дай мне хотя бы в себя прийти. Я ничего не соображала, бежала по городу… Да, ты права, полиция будет меня искать.

— Не волнуйся, мы переиграем всех мужиков!

— Господи, ну тебе-то откуда знать? У тебя и мужика никогда не было.

— Зато у меня есть младшая сестра, которая наскребла на одно место много приключений, и это место у нее теперь горит. Кто-то на тебя начал охоту, и этот кто-то не остановится. А может, это сам гражданин Марк решил от тебя избавиться?!

Звонил, конечно, Заурский. Он всегда звонит неожиданно и в самый неподходящий момент.

— Сорнева! Что это ты за фото по Ватсапу кинула? Я правильно понял, что это председатель жюри фестиваля гражданин Марк Бельстон в таком состоянии находится?

— Правильно, Егор Петрович, правильно вы все понимаете.

— И у него проломлена голова?

— Угу. Так оно и есть.

— Это твое фото или где-то скачала?

— Авторское.

— А что ты там делала?

— Не могу говорить, как раз иду к следователю.

— Мы фото, конечно, на первую полосу поставим. У нас, как я понимаю, эксклюзив?

— Угу, — прогудела Юлька.

— Текст твой тоже годится. Но только вот мой сказ: ноги в руки — и домой, в редакцию! К черту твой фестиваль. Мне твои приключения вот где. — Юлька будто увидела, как Егор Петрович резко проводит рукой по шее. — Домой, Сорнева, домой! И позвонишь мне после беседы со следователем.

— Угу, — обреченно продолжала она. — Как скажете! Только напоминаю, что фестиваль не мой, а ваш — вы меня туда заслали, собственными, так сказать, руками.

Егору Петровичу со своего рабочего места не было видно, как Юлька робко, словно ученица, постучала в дверь, и ей ответил приятный мужской голос:

— Входите, входите, не стесняйтесь!

— Здравствуйте, товарищ следователь. Я Юля Сорнева.

— Здравствуйте, товарищ Юля. Меня зовут Руслан Аванесов. Ну, рассказывайте, Юля, как вы оказались в кабинете у Бельстона.

— Я даже не знаю, с чего начать…

— А вы не стесняйтесь, Юля. Давайте с самого начала.

У следователя Аванесова сегодня с утра болел зуб, а пойти показаться врачу было некогда, целый день оказался загружен так, что Аванесов не мог вспомнить, обедал он сегодня или нет, но, прислушавшись к урчащему животу, понял, что — нет, не обедал. Зуб ныл, и дергало так, что мужчина морщился при малейшем движении, поэтому хотел закончить разговор со свидетелями как можно быстрее.

— Я вам помогу, Юля. Пожалуйста, ответьте на вопрос, почему вы пошли в кабинет к председателю жюри?

— Я пошла, потому что меня об этом попросила Зинаида Ивановна.

— Она как-то объяснила свою просьбу?

— Никак.

— А почему вы не поинтересовались?

— Послушайте, если бы вас вдруг попросил прийти главный прокурор страны, вы бы тоже спросили — зачем?

— Вы хотите сказать, что Бельстон такая большая величина?!

— Хочу! Он председатель жюри нашего фестиваля и, значит, в настоящее время для меня — величина, поэтому я не раздумывала ни о чем, пошла, и все.

— А вы были раньше знакомы с Марком Бельстоном.

— Никогда!

— Тогда почему он выбрал именно вас?

— Да если бы я знала! Самой этот факт покоя не дает!

— Но все-таки у вас есть предположения?

— Никаких! Подумайте сами, ну какие у меня могут быть предположения, если я не была знакома с господином Бельстоном?

— Но Зинаида Ивановна сообщила, что ваши работы вошли в шорт-лист фестиваля и вы одна из претенденток на первое место, на награду.

— Следуя вашей логике, Бельстон решил познакомиться со мной лично как с профессионалом высокого класса, и, наверное, он сомневался в моем профессионализме, а я, вместо того чтобы его переубеждать и станцевать «ча-ча-ча», взяла и грохнула его по голове! Вас такая версия устраивает?

— А при чем тут «ча-ча-ча»?

— То есть про все остальное вам понятно?

— Не очень. Для меня женская логика — полнейшая загадка. — Зуб Аванесова снова «задергало». Девушка действовала на зуб угнетающе — он разболелся еще больше. — Так почему «ча-ча-ча»?

— Да потому что Марк Александрович, при всей статусности нашего фестиваля и его на нем председательствования, вряд ли что понимает в журналистских текстах. Он может только сказать, нравится — не нравится.

— А почему он ваш председатель?

— Товарищ Аванесов, вы с Луны свалились? Он финансирует наш фестиваль. Он главный спонсор. Ему не надо понимать в журналистском творчестве.

— Вон как!

— Да я думаю, вы все понимаете. Зинаида Ивановна мои слова подтвердит.

— Да ваша Зинаида Ивановна так распереживалась, что двух слов связать не может.

— Да видела я — трясется, как кефир!

— Как кто? — У Аванесова даже зуб перестал ныть. Юлька пожала плечами — она ничего такого не имела в виду. Зинаида действительно напугана, это и понятно, такой «подарочек» на фестивале не нужен никому.

— Сравнения у вас интересные, — не унимался следователь. — Никогда про кефир не слышал.

— Ну хорошо, как студень, как холодец. Выбирайте образ, который вам ближе.

— Мне ближе, чтобы вы подумали, что вас связывает с Бельстоном.

— Я вас разочарую, товарищ следователь, нас не связывает ничего. Я почитала о нем в Интернете, когда собиралась сюда в поездку.

— И что?

— Если вам интересно, почитайте сами, там ссылок великое множество. Успешен, женат, руководит авиакомпанией.

— Но зачем-то он вас искал!

— Вот вы у него и спросите. Надеюсь, что он придет или уже пришел в себя.

— Спрошу обязательно, не сомневайтесь.

— Вы так говорите со мной, будто в чем-то упрекаете.

— Меня действительно одолевают сомнения, вы должны быть знакомы с Бельстоном. Он не такой человек, чтобы встречаться с заезжими журналистами.

— Я, между прочим, в своем городе журналист известный, — гордо сказала Юлька. — Можете поинтересоваться.

— Непременно, девушка, непременно. Итак, может, вы когда-то брали у него интервью? — продолжал свои вопросы Аванесов.

— Я пока в своем уме и помню, у каких статусных лиц я брала интервью. Не было среди них Бельстона. Не было, товарищ Аванесов! Но вы в это не верите, тогда я готова сознаться, что мы с Бельстоном тайно женаты, и я приехала к нему в гости под видом журналистки газеты «Наш город».

— Ну, это вы, Юля, хватили! Это ваши сказки журналистские. Не можете вы быть женой Бельстона, он женат на другой женщине.

— Ну и на том спасибо, товарищ следователь.

— Тогда вспоминайте: вот вы зашли в кабинет.

— Постучалась сначала, мне не ответили. Ну, я и зашла.

— Просто зашли?

— У вас опять другие варианты? Мне нужно было упасть в обморок от того, что какой-то Бельстон хочет со мной поговорить?

— Ну, вас, конечно, бельстонами не возьмешь!

Тут Юлькин телефон начал звонить, да так громко, что Аванесов не выдержал.

— Выключите свой мобильник!

— Да не могу, это мой начальник на проводе, главный редактор, покруче Бельстона. Вот там я пляшу «ча-ча-ча»! Я не могу сейчас говорить, Егор Петрович! — пискнула Юлька в телефон. — Меня допрашивают. Помню, что вы сказали, конечно, возвращаюсь домой. Но до конца фестиваля еще два дня! Можно уж я доработаю тут? Вдруг приз какой получу!

— Пока домой вам рано, — покачал головой Аванесов. — Вы у нас ценный свидетель.

— Да свидетель только и увидел, что сидящего в кресле председателя жюри с разбитой головой.

— Что вы еще увидели?

— Кровью стол залит, бумаги разбросанные. Шторы в кабинете задернуты были. Лампа на столе горела. Мрачный, я вам скажу, кабинетик.

— Какие бумаги лежали на столе?

Тут Юлькино сердце сжалось. Про письма, которые лежали у нее в сумке и которые она, конечно, незаконно забрала с места происшествия, она-то и забыла! Впрочем, она поступила совершенно верно, потому что от этих полицейских никогда ничего не добиться. Знает она их отстраненные комментарии для прессы, — следствие ведется, следствие обязательно сделает выводы, следствие разберется. Упускать свой журналистский шанс в этой ситуации она не будет. Расскажет ли она про письма главреду, Юлька пока тоже не решила, ей нужно их сначала прочесть, а то позарилась на чужое, а окажется, что это пустой фант, такое тоже возможно.

— Не смотрела я бумаги, видела их только краем глаза.

— А когда же успели фотографию сделать?

Этот увалень следователь не так прост, как кажется.

— Не смогла удержаться. Я ведь все-таки журналист. А откуда вы про фотографию знаете?

— Я вашего брата почти насквозь вижу. Вы первым делом не о человеке думаете, а о том, как жареное добыть. Я и не сомневался, что вы на месте преступления фото сделали. За него вам, конечно, «отдельное спасибо». Со ссылкой на вашу газету его скоро опубликуют все интернет-издания. Мне за это по полной наваляют.

— Ну, простите, дяденька, — шутливо заныла Юлька. — Черт попутал. Не помню, как рука сама потянулась к телефону. Была в состоянии стресса.

— И сразу на месте преступления взялись щелкать телефоном.

— Честно клянусь, фото отправлено только главреду. Исключительно на газету работала. Наша законная работа — найти информацию и распространить. Я при исполнении была.

— Не ту информацию распространяете, журналист Сорнева. Мешаете следствию. Надо было сразу вызывать полицию, а не самодеятельностью заниматься.

— А я Зинаиду Ивановну крикнула, она «Скорую» вызвала и вас. Все как надо.

— Не все. Нельзя было фотографии делать, ажиотаж поднимать.

— Не смогла, — честно призналась девушка. — Не смогла устоять. Раскаиваюсь. Но исправиться не обещаю.

— Все с вами понятно, свидетель Сорнева. Надеюсь, что вы до конца работы фестиваля никуда не уедете. Вы уедете тогда, когда я вам разрешу.

— Вот этого не знаю. Мне начальство сегодня два раза звонило и требует, чтобы я немедленно вернулась на рабочее место. Не может без меня газета.

— Ничего, газета подождет. Возможно, Бельстон скоро придет в себя, тогда вы нам можете понадобиться. Надеюсь, он нам сообщит, зачем хотел с вами встретиться.

— Я бы тоже хотела это знать, — согласилась Юлька.

Она возвращалась к коллегам в зал, обдумывая, как же сказать Егору Петровичу, что ей необходимо остаться хотя бы на несколько дней.

Пожалуй, надо сказать правду. Только вот про письма она пока промолчит. Ей надо самой их прочитать. Юля оглянулась и потихоньку открыла свою дамскую сумочку. Письма лежали на месте, и ей показалось, что от них исходит какое-то огненное напряжение.

— Юлька, Сорнева! — перед ней стояла ее одногруппница по журфаку Оля Виноградова.

Девушки обнялись.

— Когда мне сказали, что здесь журналистка из вашего города, я сразу про тебя подумала, а потом увидела твою фамилию среди гостей фестиваля. Ты всегда удивительно оказываешься в ненужном месте, ну, в том месте, где что-нибудь обязательно происходит. Я, между прочим, здесь от пресс-службы «Грин-авиа». Ужасная работа. Одни проблемы, да мне уже все равно, я увольняться собираюсь, нашла место получше. А то здесь — одни приключения.

— Какие, например?

Оля заговорила шепотом.

— Сегодня утром взорвали машину любовницы Бельстона. Ее зовут Анна Красновская, и работает она у нас в пресс-службе. Сама понимаешь, если любовницы вертят пресс-службой, то профессионалы там не нужны.

Она сразу его заметила — красивый, стройный, он выделялся из общей толпы и смотрел на все как-то холодно и отстраненно. Ее опередила Соня.

— Смотри, какие мальчики! Особенно тот, что повыше. Папа сказал, что это перспективные менеджеры их компании.

Все, что говорил папа — Адольф Гранц, было истиной в последней инстанции. Мама обычно молчала и работала: готовила еду, стирала, обихаживала девочек и любимого мужа, на которого смотрела с обожаниеми и которого была старше на много лет.

Авиашоу набирало обороты. Синее небо расчерчивали самолеты и вертолеты, на земле гремела музыка.

— Какая красота! — воскликнула Соня. — Папа, ты большой молодец, что вытащил нас с Фридой сюда. Это настоящий праздник, спасибо! Только мне иногда очень страшно смотреть в небо, мне все время кажется, что самолеты могут рухнуть.

— Не волнуйтесь, девочки, это вам не авиашоу «Шормансан», где самолет врезался в автомобили на дороге. У нас демонстрационные полеты параллельно зрителям и поэтому безопасны.

— Смотрите, смотрите! — восторженно кричала Соня. — Это просто акробатический трюк!!!

Зрители увидели, как самолет устремился ввысь, а затем резко опрокинулся вниз, словно повторяя движение языка колокола.

— Эта фигура называется колокол Квочура, — услышала Соня приятный мужской голос. Рядом с ней стоял тот самый красавец, которого они с Фридой заметили. Он продолжал со знанием дела:

— Фигура названа по имени российского летчика-испытателя Анатолия Квочура, а выполнил он ее впервые в 1988 году, на авиасалоне в английском Фанборо. А сейчас будет «бочка» — фигура, когда самолет поворачивается вокруг своей горизонтальной оси на триста шестьдесят градусов. Первенство в выполнении этого маневра принадлежит американцу Дэниелу Мэлони, было это в 1905 году. Во время Второй мировой войны этот самолетный трюк спас не одну жизнь.

— Вы так много знаете! — восторженно сказала Соня.

— Разрешите представиться, сотрудник авиакомпании Марк Бельстон.

— Сотрудник, подающий большие надежды, — добавил Адольф Гранц.

Соня краем глаза видела, как скривилась в улыбке Фрида, но она же не виновата, что красавец заговорил с ней первой.

— Я хочу предложить вам чашечку кофе, — вежливо сказал Марк. Соня посмотрела на отца, который одобрительно кивнул, и ответила: «С удовольствием!» Девушке казалось, что они с Марком знакомы очень давно, и она с удовольствием слушала его рассказы о мировых авиашоу. Кофе был обжигающе горячий, но Соня ничего не чувствовала, она влюбилась в Марка сразу, с первой минуты, бесповоротно и навсегда, и он это понял.

Когда в этот же день Марк познакомил своего брата Льва с ее сестрой Фридой, для Сони все было уже решено: она никому не отдаст Марка, никому и никогда. Вечером, после авиашоу, сестры поссорились.

— Мне не понравился Лева. Мне больше импонирует Марк, — заявила Фрида.

— Мне тоже он нравится, — не сдавалась Соня. — Он выбрал меня.

— Ты просто стояла рядом с папой. Он подошел не к тебе, а к папе.

— Думай, как знаешь, но я влюбилась в него с первой минуты. Я знаю, что я тоже понравилась ему. Он полюбит меня, я это чувствую, женщины ведь это сразу понимают. Это моя половинка. Фрида, не мешай мне, ты все время стоишь у меня на пути. Если я обращаю внимание на молодого человека, ты тут как тут — бесцеремонно встреваешь.

— Я? Встреваю? Я спасаю ситуацию. Это бывает тогда, когда ты себя ведешь как тупица, — теряешься и краснеешь, не можешь связать и двух слов. Это было и с Павликом, и с Сашей… Дальше продолжать?

— Фрида, Марк — это другое! Мы понравились друг другу.

— У тебя каждый — другое, а когда твои ухажеры начинают ухлестывать за мной, ты злишься. Твой Марк — не исключение, он просто не общался со мной.

— И не надо, Фрида! Оставь Марка мне! Ну почему тебе не понравился Лев? Они ведь близнецы!

— Меня львы не интересуют. Если мы сразу его не заметили, значит, он не так интересен, как Марк. Марк затмевает брата.

— Фрида, я повторяю, что он брат-близнец.

— Сонечка, мы с тобой тоже сестры, но более непохожих людей я не знаю.

Соня поняла, что сестра так просто не отступит и надо действовать — промедление подобно смерти. Девушке потребовалось немного времени, чтобы узнать подробную информацию о братьях Бельстонах.

На следующий день Соня сама позвонила Марку и попросила о встрече. Ей показалось, что он не удивился. Соня нервничала, но залпом произнесла речь, которую готовила всю ночь. Она была уверена, что судьба послала ей единственного и неповторимого мужчину и свой шанс нельзя упускать. Слишком долго она этого ждала.

— Марк, возможно, мое предложение вам покажется странным, наглым, бесцеремонным и неприличным, но я предлагаю вам жениться на мне. Мы с вами подходим друг другу, отец поможет нам на первых порах материально, он человек состоятельный, поможет вам продвинуться по карьерной лестнице. Мне кажется, что я для вас хорошая партия. Вы не пожалеете, Марк! Я буду хорошей женой.

Соня замолчала и услышала, как бешено колотится ее сердце, словно хочет выскочить. Состояние девушки было близко к обморочному. Ей опять показалось, что Марк не удивился, он будто ждал от нее признания, потому что ответил спокойно, бесстрастно и без эмоций, отчего стало немного обидно:

— Я согласен, Соня. Думаю, что мы будем хорошей парой.

Они поженились через две недели — просто пришли в ЗАГС и расписались.

— Думаю, что свадьба — это лишнее в нашем случае.

Соня про «случай» не совсем поняла, но покорно согласилась.

Фрида просто взбесилась, когда узнала об этом, и призывала в сторонники отца.

— Папа, почему ты не остановил ее! — орала Фрида, когда узнала о замужестве сестры. Досталось и Соне.

— Думаешь, он не пожалеет, что на тебе женился? Что он в тебе нашел?

Отец пытался успокоить разбушевавшуюся Фриду.

— Фрида, перестань. Ты, конечно, очень переживаешь за сестренку. Но это выбор Сони. Давай пожелаем ей счастья. Она очень часто в жизни ошибалась в мужчинах. Будет и на твоей улице праздник. — Папа Гранц был великодушен. Он давно уже мечтал выдать своих дочерей замуж, но как-то не подворачивался случай, и вот теперь Соня первая сделала решающий шаг. Конечно, этот Бельстон — не самая лучшая партия для его дочери, но Соня, похоже, влюбилась, и перечить дочери, даже если так хочет ее сестра, он не собирается.

Соня знала истинную причину гнева Фриды и молчала — папа не должен знать о разногласиях между сестрами. Он всегда считал, что его девочки любят, поддерживают и оберегают друг друга.

Через несколько месяцев Фрида Гранц вышла замуж за Льва Бельстона. Свадьба была богатой, шумной и самой заметной в светской жизни города. Пышный шлейф белого платья брюнетки-невесты несли две маленькие девочки, а свадебный букет состоял из каскадов крошечных белых и розовых бутонов и соцветий и был очень изящен. Лев смотрел на жену с нежностью, и Соня облегченно вздохнула — Фрида никогда больше не упоминала о том, что Марк зря женился на Соне, но на совместных семейных вечеринках Соня видела, как сестра смотрит на Марка, и это ей не нравилось.

За совместную жизнь Соня четко уяснила одно: Марк Бельстон любит только свою авиаимперию, которую он создал при помощи папы Гранца, и Соня сама помогла ему в этом. Пенять было не на кого. Марк был всегда занят на работе, отдавался своей корпорации, на семью времени не оставалось, но внешне они выглядели благополучной парой, особенно после рождения дочери, которую назвали в честь матери Марка Евой.

Фрида тоже родила девочку, которую назвали Машей, так захотел Лев. Фрида была не очень довольна своей семейной жизнью — ей все время казалось, что Марк оттесняет брата, что Лева способен на большее, хотя признавалась, что зачастую считает его увальнем.

— Ну скажи, Соня, что за дурацкое имя — Маня!

— Зря ты так, — защищала родственника Соня. — Красивое имя Мария.

Соне нравился Лева, хотя он был непохож на ее мужа — эмоционального, взрывного, человека действия. Лева же был само спокойствие, сдержанность, самообладание.

— Он ее Манечкой зовет. Маней. Ты только вслушайся: Мааааа-няяяя, деревня какая-то. Да и вообще, мне иногда кажется, что они не братья. Внешне похожи, конечно, но у Марка есть энергия, напор. А Левка все время догоняет его, спешит за ним.

— Ты очень придирчива к мужу, Фрида! У Левы очень много положительных качеств, он человек-позитив.

— Да ну его! Он скучен, он зануда. Мне смешно, когда он собирается всех примирить, говорит о своем желании дарить окружающим добро, потому что окружающие отплачивают ему обратным. Другое дело твой Марк — огонь!

— Когда много огня, можно сгореть, — пробормотала Соня.

Она с детства особо не делилась с сестрой своими переживаниями, а сейчас это было тем более неуместно. Соне все время казалось, что их союз с Марком временный, однажды он просто не придет домой — и все, их семейная жизнь закончится. Если бы кто-то спросил у нее почему, она бы не ответила на этот вопрос. То, что она сама предложила ему жениться на ней, мучило ее постоянно. Она любила его — пылко, страстно, пряча свои чувства за показным хладнокровием. Но она чувствовала, что Марк словно отбывает повинность: вовремя уходит на работу, иногда ходит с ней в театр, на семейные дни рождения, светские мероприятия, играет с дочерью, но душой он где-то в другом месте, словно на другой планете. Это пугало ее, и порой она задавала ему неудобные вопросы.

— Марк, ты пожалел, что женился на мне?

— У тебя сегодня плохое настроение, Соня? Ты решила испортить его и мне? Мы с тобой обсуждали эту тему десятки раз — у нас хорошая семья, любимая дочь. Чего ты хочешь от меня?

— Мы очень мало с тобой общаемся.

— Это тебе кажется. Ну, во-первых, я много общаюсь на работе и устаю от общения, во-вторых, ты просто засиделась дома, устала от домашних обязанностей. Тебе стало скучно, и теперь ты достаешь меня. Может, тебе пойти работать? Давай мы купим вам с Фридой косметический кабинет, начни издавать гламурный журнал, пойди на курсы кройки и шитья, наконец. Организуй себе развлечение и не доставай меня, пожалуйста.

— Хорошо, я подумаю. — И Соня решила посоветоваться с сестрой. Она где-то читала, что жена должна быть всегда интересна мужу, и если для этого надо идти работать, она готова попробовать. Но Фрида не поддержала идею сестры.

— Ты что, обалдела?! Какой журнал? Зачем тебе это?

— Мне кажется, что женщина должна заниматься не только домом, но и иметь какие-то другие интересы.

— Я домом не занимаюсь, это делает моя помощница. Готовит кухарка. Я иногда гуляю с дочерью, остальное время у меня занято: парикмахерская, косметический салон, кофе с подругами. К тебе тоже в гости забегаю.

— Фрида, может, нам все-таки попробовать чем-то заняться? Мне одной страшновато, вдвоем будет легче.

— Нет, я в этом участвовать не буду, мне действительно некогда, поверь. Каждый день расписан. Мне кажется, у тебя горе от ума. Как тебе это вообще в голову пришло?

— Мне Марк посоветовал.

— Марк?! Он сказал тебе эту глупость? Наверное, он просто хочет, чтобы ты не приставала к нему со своими проблемами. Он генеральный директор, у него дни расписаны на год вперед. Кстати, ему по статусу положено любовницу иметь! Ты не знаешь, у Марка есть любовница?

— Фрида, ты опять говоришь гадости. Я тебе про одно, а ты мне про другое.

— Не переживай, сестренка, наша мама всю жизнь терпела любовниц отца. Ты тоже будешь терпеть. Или что, набьешь Марку морду? — Фрида захохотала. — Ты все-таки непроходимая тупица, Сонька! Как Марк мог жениться на тебе?!

— Оставь меня в покое. Оставь в покое Марка!

— Ну, если только он этого захочет, — многозначительно сказала Фрида, и Соня не поняла, что значат ее слова, — обычная провокация сестры или за этим что-то стоит. Фрида умела портить настроение, и делала это с удовольствием.

Ну не любил Руслан журналистов. Кому-то из его коллег нравилось давать интервью, любоваться своими фотографиями в газете и считать это частью своей профессиональной деятельности. Аванесов речи не любил, предпочитая сосредотачиваться на расследовании. Он вообще терялся при большом скоплении людей, а здесь — полный зал журналистов. Журналисты, по его представлению, были непредсказуемы, как стихийное бедствие. Они трактовали сказанное по-своему, добавляя не только эмоции, но и факты, взятые с потолка, и делая при этом свои выводы. Все это мешало следствию. В своей нелюбви к пишущим людям он был не одинок. Когда-то он читал, что его любимый писатель Эрнест Хемингуэй тоже не любил журналистов, и осознание этого грело следователю душу. История об этом была проста и поучительна. Когда-то испанский журналист спросил у Хемингуэя, действительно ли он собирается в Москву. Любитель корриды, писатель пошутил: поеду с удовольствием, если они там устроят бой быков!

На следующий день газета вышла с заголовком: «Условием своей поездки в Советский Союз Хемингуэй ставит проведение в Москве боя быков».

Следователь Руслан Аванесов был далек от аналогий с великими, но имел свои, проверенные временем приметы. Если в деле замешана журналистка, жди беды. Он чувствовал, что она что-то скрывает, недоговаривает, хотя девчонка была ему симпатична: умненькая, смышленая, но от таких жди собственной позиции, мнения, что Руслану было совсем не надо.

Журналист Сорнева своей энергетикой, упрямством напомнила ему Серафиму, нынешнюю супругу, отношения с которой начались как раз с происшествия[1]. Симе он был благодарен: после смерти любимой Нелли он словно выключился из общей жизни и жил только работой. Серафима сделала невозможное: он снова стал чувствовать запах, цвет жизни, ощущать себя нужным. Сегодня у него есть семья, и он ничего не хочет менять.

Он не поверил девчонке — не может она не знать Бельстона, значит, есть какие-то общие знакомые, контакты, которые и спровоцировали не состоявшуюся встречу. Просто название для газетной статьи: «Встреча, которая не состоялась»! Журналистка явно напишет материал в свою газетку, да еще сопроводит свое эксклюзивное фото остроумной подписью. Аванесов за это фото получит нагоняй, начальник не будет сдерживать эмоций:

— Ты мне объясни, мать твою, как фотографии с места происшествия попали в Интернет?! У тебя что там, проходной двор? Гони к черту всех журналистов, отсекай их!

Никаких возражений Аванесова начальство слушать не пожелает, тем более про какой-то фестиваль, где собралась, окопалась, целая сотня представителей этой профессии. Он не может взять и прикрыть это мероприятие, не имеет права, нет у него для этого полномочий. Если на одну единицу площади приходится большое количество журналистов, это тоже для Аванесова было плохой приметой. У него возникало ощущение, что они заглядывают к нему через плечо, во все замочные скважины всех дверей, а следствие любит тишину, поэтому ему сейчас так нервозно и непривычно.

Ему бы разговорить журналистку, расположить к себе, ведь преступник мог ее видеть, и непонятно, как он себя поведет. Девушка нужна ему как партнер, соратник, а он повел себя неправильно, начал нападать, вот и получил от нее по полной программе. Пока он возьмет тайм-аут, а вместе с ним и подписку о невыезде, чтобы она не вздумала уехать. Он набрал телефон больницы.

— Нет, Марк Александрович еще не пришел в себя. Делается все возможное.

Эта была еще одна примета следователя Аванесова: если пострадавший не приходит в себя в этот же день, дальше появляется большой, нарастающий ком проблем. Хорошо, он будет ждать, он умеет ждать, но что такого мог сделать этот авиакороль, чтоб его кто-то треснул от души по голове кочергой? Эксперты сказали об этом уверенно, да и кочерга со следами крови валялась рядом с креслом, отпечатки были тщательно стерты, но поскольку кочерга была брошена, Руслан сделал вывод, что журналистка явно спугнула преступника, и он спрятался за массивной зеленой шторой, которая висела в кабинете, и оттуда мог наблюдать за происходящим.

Информация, которую он только что получил про Марка Бельстона, тоже не предвещала ничего хорошего. Аванесов знал, что если в деле замешан высокопоставленный человек, то трудности нарастают в геометрической прогрессии. Скоро ему будет звонить начальник и рассказывать, что на него «давят сверху» и дело надо расследовать в кратчайшие сроки, надо определяться с подозреваемым и кого-то обязательно задержать, чтобы «общественность успокоилась». Аванесову сейчас нужны новые факты, новые свидетели, потому что без этого двинуться вперед невозможно.

— Вы меня вызывали? — Рядом с ним возникла женщина.

— Приглашал, Зинаида Ивановна, приглашал. Извините, что оторвал вас от анализа конкурсных материалов, это, кажется, так называется? Но у нас тут свои материалы вырисовываются.

— Я понимаю. — Она обреченно кивнула.

— Вы для следствия очень важный свидетель, детали, которые вы могли подметить, могут оказаться бесценными.

— Я понимаю. — В ее фигуре читалась безысходность, да и вся она была какая-то понурая, и Аванесову это решительно не нравилось. Вялые свидетели тоже были плохой приметой, не потому, что путались в показаниях и выдавали желаемое за действительное, а потому, что были к происшествию безразличны, значит, на детали внимания не обращали, и, похоже, Зинаида Ивановна как раз представляла такой случай. Зуб почти перестал болеть, но раздражение не проходило, оно перешло на Зинаиду, потому что она должна была знать ответ на вопрос, зачем Бельстон позвал Сорневу. Он был уверен, что отгадка кроется именно здесь, но как убедить унылую женщину поделиться эмоциями, если их у нее нет?

— Мне очень важно знать. Очень. Почему Марк Александрович попросил вас позвать журналистку Сорневу? Мне это важно. Очень. Очень. — Он подчеркнул это слово который раз и внимательно посмотрел ей в глаза. Глаза у свидетельницы были испуганные, словно за ней кто-то гнался, и от напряжения она стала говорить шепотом:

— Да откуда мне знать, мало ли что этим олигархам в голову придет. Может, он молоденьких девчонок любит. — Она сама испугалась того, что произнесла.

— Зинаида Ивановна, дорогая, вы кандидат наук, а значит, женщина умная и мыслите логично. Так?

— Наверное.

— Следите, пожалуйста, за ходом моих мыслей. Журналист Сорнева утверждает, что раньше никогда не встречалась с председателем жюри вашего фестиваля Марком Бельстоном, и я ей верю. Она живет в другом городе, работает в газете и как журналист успешна. Так?

— Наверное, — повторила она снова, словно других слов в ее кандидатском лексиконе не было.

— Пожалуйста, вспомните, что предшествовало тому, что он обратился именно к вам с этой просьбой. Как это было, и, наконец, почему человек, далекий от журналистики, становится председателем жюри? Есть этому объяснения? Если вы уверены в том, что Сорнева нравится или нравилась Бельстону, то расскажите, что вы знаете об этом.

Зинаида Ивановна заморгала и начала успокаиваться, потому что вопросы, кроме последнего, показались ей несложными, в них не было тревоги, а только участие. И потом, следователь сам сказал, что она женщина умная, — многие вон кандидатские покупают, а она все сама и сама, от первого до последнего листка. Про молодых девчонок, которых любят олигархи, она просто брякнула от нервов — не каждый день такие происшествия случаются. Скрывать Зинаиде было нечего.

— Да с конкурсами всегда проблемы, финансовые. Спонсоров надо найти. Вот администрация области и обратилась к богатым людям. Бельстонам нравится, когда про них пишут. Представители генерального спонсора логично и возглавили жюри.

— И что, большие деньги требуются на проведение таких мероприятий?

— Для «Грин-авиа» это копейки. Оплата работы жюри — это раз, призы победителям, десять ноутбуков, — это два. Сюда еще надо прибавить питание — пункт третий, все остальное — за счет самих участников. Все, кто участвует в фестивале, — журналисты, и они обязаны написать о нем заметку с указанием генерального спонсора — «Грин-авиа». Тоже хороший пиар.

— Вы правы, Зинаида Ивановна. Пиар, он тоже денег стоит. Марк Александрович действительно интересовался фестивалем или был «свадебным генералом»?

— Да что вы, ничем он не интересовался! Побыл на открытии, с удовольствием давал интервью, выпил с нами, членами жюри, кофе, шутил, смеялся и откланялся. Пожелал нам успешной работы. Я думала, что мы его увидим только на подведении итогов, при раздаче призов.

— А он пришел сегодня, — подытожил Аванесов. — Почему, как вы думаете, он сегодня появился?

— Не знаю. — В ее глазах опять появился страх. — Правда, не знаю. Зашел в зал, где работало жюри. Помахал мне, сказал, что будет в своем кабинете, попросил зайти.

— У него тут был свой личный кабинет? — удивился Аванесов.

Теперь пришла очередь удивляться Зинаиде Ивановне.

— Я же говорила, что он генеральный спонсор. Это же Дом культуры «Грин-авиа». У него свой кабинет здесь, где его, — она махнула рукой, — ну, стукнули по голове.

— Вы пошли к нему сразу же?

— Минут через пять-десять, я не засекала, но не каждый день вас олигархи к себе приглашают. Думала, что он хочет про интервью уточнить.

— Это какое интервью?

— Мы договорились, что он накануне закрытия фестиваля даст интервью пяти крупнейшим газетам региона.

— Это тоже обязательства участников?

— Ну, в общем, да. Это просьба администрации, ну а журналисты не возражали. Мы с ними темы обговорили — их много что волновало, например, почему самолеты падают, как обстоят дела с безопасностью в авиакомпании.

— А что, в «Грин-авиа» есть проблемы с безопасностью?

Зинаида пожала плечами.

— Не знаю, про аварии не слышала. Темы пресс-служба Бельстона согласовала, и я думала, что он хочет что-то просто уточнить.

— А оказалось?

— Оказалось, он про интервью ничего не спросил. Попросил позвать журналистку Юлию Сорневу.

— В каком он был состоянии — расстроен, раздосадован, весел?

Зинаида удивленно посмотрела на следователя.

— Да по нему никогда не скажешь, какое у него настроение, он… — Она замялась, подыскивая слова. — Он холодно-безразличен всегда. Бесстрастен.

— Вас не удивила эта просьба?

— Нет. Я подумала, что это договоренность на очередное интервью, и пошла звать Сорневу. Все остальное вы знаете.

— То есть вас ничего не удивило?

— Ни-че-го, — отчеканила она ответ. — Ничего.

Тут больше можно не докапываться. Она действительно ничего не почувствовала, эта умная и испуганная тетя Зина. Но все равно разговор был не напрасный.

Черт возьми, зачем же Бельстон звал к себе ранее незнакомую Юлю Сорневу?!! Пока он не найдет ответ на этот вопрос, он не успокоится.

Он с детства привык слушаться брата и доверять ему — Марк всегда был уверенней, решительней, умел убеждать, и Леве всегда казалось, что он тоже думал так, как Марк, только не мог четко сформулировать. А еще он знал главное: Марк никогда не даст его в обиду и сделает то, что полезно и важно для них обоих. Когда-то в школе он было усомнился в этом — Марк убеждал его попробовать курить. Леве было стыдно признаться, что курить сигареты ему не понравилось, — они пахли навозом и горечью.

— Ты ничего не понимаешь, брат, — сказал Марк, важно пуская изо рта кольца дыма. — Это настоящее мужское занятие. Курили все великие философы, например Зигмунд Фрейд, а также твои любимые художники Пабло Пикассо и Ван Гог.

Лева хотел было возразить, что, наверно, обкурившись и напившись абсента, Ван Гог и отрезал себе ухо, но спорить с Марком не стал. Он предпочитал вообще не спорить с братом, потому что считал спор попыткой самоутвердиться за счет другого. Спор не имеет отношения к поиску истины, это борьба, соперничество, а соперничество с братом не имело смысла.

Когда родители увидели курящих сыновей, дома был большой скандал. Лева пытался как-то объясниться, за что получил больше, а Марк молчал. С курением как занятием опасным было покончено. Марк объяснил это просто:

— Пора взрослеть, брат, заканчивать с подростковыми глупостями и забавами, надо заняться здоровым образом жизни.

И братья пошли в «качалку».

В их дуэте Марк всегда был той самой «батарейкой энерджайзер», он генерировал идеи, часто сомнительные, как, например, поход на кладбище. Это было в седьмом классе. Они вместе читали приключенческую и детективную литературу.

— Нам не хватает приключений, интересных событий, — произнес вдруг Марк и предложил, когда стемнеет, сходить на кладбище.

— Зачем? Что мы там будем делать? — удивился Лева.

— Затем, — отрезал брат. — Мы сидим в благоустроенной квартире, читаем о приключениях, а сами не хотим сдвинуться с места. Мы просто слабые люди, а должны быть смелыми.

— Мы обычные, нормальные люди. Ты собираешься в поход за золотым руном?

— Я хочу проверить, испытать нас на смелость, я хочу знать, страшно нам будет или нет.

— Понятно, — огорченно сказал Лева. Раз Марк произнес «нам», значит, ему не отвертеться. — А зачем обязательно на кладбище? Можно что-то поприличней?

— Кладбище — это как раз самое нужное место.

Лева разозлился. Идти на кладбище, да еще вечером, ему совсем не хотелось, но выглядеть в глазах брата трусом не хотелось вдвойне. На следующий день Марк заговорщически сказал:

— Вечером идем.

На кладбище Лева был второй раз в своей жизни, первый — когда Бельстоны хоронили бабушку, но тогда он мало что понял и только глазел по сторонам. Нынче кладбище показалось ему островом страха и негатива.

— Мы что тут будем делать, Марк?

— Подожди, дай оглядеться. Здесь где-то братская могила городских начальников, их самолет упал.

— Почему? Что случилось?

— Не знаю, вроде двигатель сломался. Пожар был.

— Я не слышал об этой истории.

— Мне папа как-то рассказывал, у него там знакомый был.

— А почему самолеты падают?

— В России всегда проблем хватает, в том числе и с самолетами.

— Да при чем тут Россия, самолеты падают по всему миру! — Левке всегда хотелось дойти до сути.

— Отстань, брат, не до самолетов.

Они остановились у памятника погибшим в авиакатастрофе. Лева невольно поежился.

— Страшно тут, давай пойдем отсюда.

— Мы должны себя проверить. Мы ведь не трусы! — Марк подошел к какой-то могиле и начал раскачивать стоящий на захоронении крест.

— Марк, не надо, пожалуйста, не надо! — Льву хотелось закрыть глаза. Ему казалось, что земля могилы заходила ходуном, и он закричал: — Марк, не надо, не надо!!!

Привлеченный то ли его криком, то ли тем, что какие-то подростки что-то делают у могилы, к ним быстрым шагом подошел незнакомый мужчина. У него в руке была лопата.

— Что вы тут делаете, ребята?! Зачем тревожите мертвых? Крест не трогай. Не трогай, я сказал!

Марк бросил крест, и они побежали к выходу. Братья отдышались уже за воротами кладбища.

— Я говорил тебе, говорил! — чуть не плакал Лева. — Говорил!

— Да ладно, — отмахнулся Марк. — Ничего ведь не произошло, он нас не догнал.

— А мертвые, зачем нужно было вытаскивать крест из земли? Вечно ты со своими идиотскими придумками!

На Леву эта «кладбищенская» история произвела такое негативное впечатление, что еще несколько дней он не разговаривал с братом. А потом, потом, в выпускном классе, Лев Бельстон влюбился в одноклассницу Машу. Это было неожиданно, спонтанно, ярко, так, как бывает в первый раз, когда кажется, что это навсегда, на всю оставшуюся жизнь. Лева словно в первый раз увидел, разглядел свою одноклассницу Машку, с которой встречался все десять лет по нескольку раз в день. Он провожал ее из школы домой, они говорили обо всем на свете и, казалось, не могли наговориться, так хорошо им было вместе. Недоволен был Марк, который в одночасье потерял влияние на брата:

— Левка, ты прямо как в сказке — все болота исходил и лягушку себе нашел!

— Оставь меня и Машу в покое! — Леве не хотелось ругаться, но если Марк еще попробует сказать что-то обидное про Машу, он за себя не ручается.

На какое-то время Лева словно отдалился от брата и наблюдал за ним со стороны. Марк был прагматиком — про Машу больше не заговаривал, но активно обсуждал с Левой дальнейшие жизненные планы. У Марка по жизни были большие амбициозные планы, в которые он посвящал брата.

— Мы должны научиться зарабатывать деньги. Много денег.

— Марк, зачем тебе много денег? Деньги — это зло. Большие деньги заработать честным путем нельзя.

— Брат, мне иногда кажется, что ты с другой планеты! Еще скажи, что иметь много денег нечестно и неэтично, когда вокруг много нуждающихся людей. Открой глаза, Лева, будь реалистом! Я, конечно, люблю и почитаю своих родителей, но вкалывать, как они, с восьми до восемнадцати за копейки не хочу и не буду.

— Хорошо, чего ты хочешь?

— Мы, Лева, мы! Мы должны с тобой выбрать такую профессию, чтобы она приносила хороший доход. Честно заработанные деньги. Мы должны стать лучшими в этой профессии. А потом создать свою империю, свое государство имени Бельстонов, и деньги будут работать на нас.

— Марк, я не против хорошей профессии, хороших заработков, но только ты будь реалистом. Какая империя? Какое государство? Может, ты перестал быть обычным еврейским мальчиком и получил большое королевское наследство? Нет, наверное, Джордж Сорос признал в тебе внебрачного сына!

— Пока нет. Наследства не предвидится. Но я знаю, что у нас все получится.

— Да я не против, брат. Я ведь тогда буду братом создателя империи, — пошутил Лев. — Мне это нравится.

— А как тебе нравится специальность «гражданская авиация»?

— Я боюсь летать на самолете.

— Я не предлагаю тебе летать на самолете, я предлагаю тебе поступить в Авиационный институт Рижского технического университета, Рижский авиационный по-старому. Это мужская профессия, брат. А дальше я все придумаю, я тебе обещаю.

Лев не стал спорить с братом, ему легче было согласиться, да и перспектива была интересней, чем та, что предлагала Маша, — педагогический. Ну какой из него педагог! А гражданская авиация звучит и правда по-мужски, достойно. Лев Бельстон не возражал против планов построения Марком империи, но скорее принимал это как игру, вызов судьбе. Он понимал, как непросто его родителям, да и Машкиным тоже, дается зарабатывание денег. Фраза «Деньги — зло» на самом деле принадлежала Маше, ведь Лева понимал, что если они поженятся, то обеспечивать семью должен в первую очередь он, а у него пока ни специальности, ни гроша за душой. Поэтому Лев в очередной раз не стал спорить и послушал брата.

Когда братья Бельстоны вернулись в свой родной город после окончания института, что-то в отношениях Левы и Маши изменилось, словно треснула их общая чайная чашка, из которой они вместе пили чай, а из склеенной посуды, как известно, хорошо не напьешься. Они часто встречались во время учебы в институте, вместе гуляли, спали, встречали рассвет, но когда Лева вернулся с дипломом в родной город, Маша встретила его как чужая. Он сначала не понял, что происходит, и Марк предложил ему свою версию:

— Она злится, что ты на ней не женишься.

— Ну, мы пока и не планируем жениться. Или девушкам нужен штамп в паспорте?

— Ты забыл, что сначала надо встать на ноги? Диплом у тебя на руках — это полдела. Надо закрепиться на работе, у нас так хорошо все складывается! Если любит, пусть подождет, девушка должна думать не только о себе.

Лева дрогнул. Он понимал, что пора заводить семью, не в сорок же лет об этом думать, но они с Марком по-прежнему жили с родителями, а идти в крохотную двушку, где Маша ютилась с престарелой мамой, совсем не хотелось.

— Маша, давай подождем еще пару годиков. Я финансово окрепну, возьму ипотеку, купим квартиру. У нас все будет хорошо. А сейчас ты учительница, я инженер, будем едва сводить концы с концами. Я не хочу, чтобы моя семья нуждалась.

— Конечно, конечно. — Маша соглашалась и смотрела куда-то в сторону.

Лева нервничал, что она не понимает его, и это состояние, как маленькая пиявка, вгрызалось в его душу все глубже и глубже, усиливая недоверие, недовольство, сомнение, предубеждение.

— В ваших отношениях нет новизны, вы устали друг от друга. У вас все предсказуемо, — декларировал Марк, и Лева был вынужден согласиться, потому что брат говорил правду. Маша ни на чем не настаивала, только они стали видеться реже и реже, она говорила про большую занятость на работе, про тетрадки, которые не успевает проверять, а у него было много работы, интересной, новой, и он вгрызался в нее сильнее и сильнее, отдавая ей все силы.

А потом Маша сказала ему:

— Больше не приходи.

И он испытал облегчение.

С Фридой Гранц у Левы все получилось как-то быстро, она вообще была девушкой решительной. Они увиделись первый раз на авиационном празднике, авиашоу, а потом Фрида сама позвонила ему и пригласила в гости. Она оказалась интересной собеседницей, острой на язычок, образованной, много знающей о самолетах, о том, чем он интересовался. Они пили красное вино и много смеялись, а утром он проснулся в ее постели и больше не ушел из этого дома. Так хотела Фрида, а то, что она хотела, было законом для ее отца. Они поженились, и он старался, искренне старался полюбить ее, но ничего не получалось. Почти в каждом сне к нему приходила Маша, она жалела его, гладила по голове и тихо говорила: «Левка, что же ты наделал, Левка!» А он ничего не мог ей ответить, потому что ничего не мог в своей жизни уже изменить. Он старался не думать о Маше. Братья Бельстоны строили свою империю, реализуя мечты юности, и у них все получалось. Все Левкины мысли о том, что империя должна основываться на любви и искренности, казались атавизмом, вчерашним днем и меркли по сравнению с денежной перспективой семьи.

Когда у Левы родилась дочь, он настоял, чтобы ее назвали Машей. Фрида, привыкшая, что она сама все решает в семье, удивилась его настойчивости.

— Хорошо, пусть будет Маша, хотя мне это имя не нравится. Но раз ты хочешь, назовем по-твоему, Марией. — А про себя подумала: «Мне нет дела, как ты ее назовешь. Мне нет дела и до тебя тоже. Мне нужен Марк, и только он, и теперь, когда я выполнила все обязательства перед семьей — родила ребенка, я свободна в своих желаниях и поступках».

В снах Лева продолжал видеть Машу, она плакала и о чем-то его просила — о чем, он не понимал, но ощущение грусти, тоски постоянно накатывало и становилось сильнее с каждым днем.

Фестиваль прессы перестал нравиться журналисту Юлии Сорневой. Она и раньше не особо любила журналистские сборища, где пять минут говорят о деле, а остальное время — о себе любимых. Но такую уж профессию выбрала Юля, где свое «я», свое «место в истории» так же важно, как и остальные события во вселенной. Почему ее пригласил к себе Бельстон, она не понимала, и самое обидное, что никакая мало-мальская догадка не блеснула в ее в голове.

Она поняла, что жутко раздражает следователя своей бестолковостью, непонятливостью, но еще больше на нее злился главред, который никак не успокаивался и постоянно звонил по телефону с требованием вернуться в родные пенаты.

— Ты еще не в поезде?

— Егор Петрович, меня следователь настойчиво просил не уезжать до окончания работы фестиваля, а это еще два дня.

— Он что, надеется, что Бельстон придет в себя?

— И это тоже. Он ведь человек, чтобы надеяться.

— Брось мне зубы заговаривать, Сорнева! Не нравится мне все это. Возвращайся домой.

— Ага, чтобы меня потом в наручниках назад привезли?

— В каких наручниках? Мы тебе тут адвоката найдем!

— Егор Петрович! Вы зря так нервничаете. Какой адвокат? Зачем он мне? Я свидетель. Свидетель, понимаете? И меня никто задерживать не собирается. Вот если я сбегу отсюда, как вы мне велите, тогда и огребу проблемы.

— Надо было мне тебя послать на этот фестиваль!

— Правда, Егор Петрович, сами послали и ругаетесь. А я и тут стараюсь — фото потерпевшего вам высылаю.

— Не нравится мне твой черный юмор, Сорнева.

— Мне тоже не нравится, но у меня нет выбора.

— Вот еще что. — Голос Заурского стал напряженней. — Мне тут по моим каналам рассказали, что вчера взорвали машину подружки Марка Бельстона Анны Красновской.

— Как интересно! Егор Петрович, хорошие у вас каналы! У Бельстона была подружка? Как, вы говорите, ее зовут?

— Анна Красновская, работает у него в авиакорпорации, в пресс-службе.

— Где-где? — Юлька сделала вид, что впервые слышит эту новость, не лезть же «поперек батьки в пекло»! — У вас, Егор Петрович, новости самые свежайшие, как всегда.

— Не подхалимничай, Сорнева! Будешь материал готовить, можешь этот факт использовать, но все проверь, уточни. На фестивале могут быть специалисты пресс-службы, ты у них об этой даме поинтересуйся, только тихо, без грохота. А то я тебя знаю. И будь осторожна. Мне эта история не нравится.

— Я буду суперосторожна, как агент ноль-ноль семь. Разрешите выполнять задание, Егор Петрович?

— Не дуркуй. Я буду звонить.

Юля вернулась в зал, где проходила панельная дискуссия, воодушевленная. Значит, проблемы все-таки не у нее, а у гражданина Бельстона. На него напали, пытались убить, а днем ранее взорвали машину его любовницы.

Теперь Юлька точно знала, что нужно делать: определиться с местоположением пресс-службы «Грин-авиа». Все участники фестиваля должны были написать об авиакомпании положительный материал, в информационные пакеты, которые раздавались каждому, были вложены какие-то статьи, какие-то публикации, но Сорнева их толком не посмотрела. Сейчас она исправит свою оплошность, найдет представителя пресс-службы и попробует позадавать свои вопросы. Не зря же она встретила здесь свою одногруппницу Ольгу. Ей непременно будет сопутствовать журналистская удача, должна же быть какая-то компенсация за дурацкую историю с Бельстоном, которого она знать не знала до этого фестиваля, а теперь с ним «повязана» и развязаться нужно ей самой. Она снова нащупала в сумочке письма, которые взяла со стола Бельстона, но словно кто-то ей шепнул:

— Подожди, еще рано их читать, ты слишком мало знаешь, чтобы понять написанное.

Юля подумала, что другого варианта, как выпутаться самостоятельно, у нее нет, и она знает человека, который ей поможет.

Зинаида Ивановна сидела в комнате жюри и пила чай. Делала она это смешно, складывая губы в трубочку и шумно втягивая кипяток. Увидев Юльку, женщина скорчила гримасу.

— Ну что тебе, Сорнева?! От тебя одни неприятности.

— Здрасьте, приехали, Зинаида Ивановна! Давайте уже это не обсуждать — ни вы, ни я отношения к этой истории с нападением на председателя не имеем. Пусть следователи разбираются, ищут преступника, а мы будем заниматься своим делом.

— Какое у тебя дело? — простонала Зинаида Ивановна. — Чаю не дашь выпить!

— Как?! — Юля сделала удивленное лицо. — А имиджевая статья об авиакомпании, о безопасности перелетов, о кадровой политике! Да меня главред не поймет, если я без материала приеду.

Зинаида Ивановна ожидала в ее словах подвоха, но Юля была так искренна, что она сдалась.

— Там пресс-служба материалы готовила.

— Не, они мне не подойдут. Как минимальная справка — да, но для статьи там ничего полезного нет. Мы же о чем на фестивале говорим? О том, что журналистика должна быть авторской, яркой, с интересными подходами. А здесь — как стекловата: вязнешь в тексте, а смысла нет. Среди участников фестиваля, наверное, есть специалисты пресс-службы? Вы могли бы помочь мне, посодействовать, чтобы они пошли мне навстречу? Ольга Виноградова там толковая, я ее знаю, пусть она мне поможет.

— Ладно, ладно, не уговаривай. Тексты, конечно, они скучные подготовили, без изюминки, ты права. Ты говоришь, Виноградова? Сейчас ее найдем.

— Спас-и-и-бо, дорогая Зинаида Ивановна! Считайте, что вы мой соавтор.

Зинаида Ивановна вернулась минут через пятнадцать с русоволосой Ольгой.

— Олечка, выручай коллегу. Она творчески подошла к вашим пресс-релизам и хочет написать про спонсора фестиваля, то есть про вашу авиакомпанию, действительно что-то стоящее. Она, кстати, может войти в число победителей фестиваля, потому что пишет интересно.

— Ой, как вы хорошо про меня говорите, Зинаида Ивановна! — Юлька вдруг развеселилась.

— Сорнева, ты зачем тут кино устраиваешь? Какой тебе еще материал? — прошептала Виноградова.

— У меня в редакции официальную версию требуют.

Теперь у нее была полная уверенность в том, что разговор между ними получится и Ольга ей реально поможет. Она знает, что ее одногруппница Ольга всегда пасовала перед просьбами начальства, а Зинаида тут — важный и ответственный представитель.

— Ну ты даешь! Только давай договоримся, что не обсуждаем последнее происшествие с генеральным, я про это только со слов следователя знаю, правда, официальную информацию писала, каюсь. — У Ольги был «поставленный голос», который приковывал звучностью, четкостью произношения слов.

— Каешься-то за что?

— За то, что толком ничего не знаю, — кто-то напал, кто-то ударил. Я тебе об этом уже говорила. В результате — шум до небес, а мы расхлебывай. Ты, надеюсь, не записываешь меня?

— Зачем? — Юля было обиделась, но потом передумала. У пресс-службы тяжелый хлеб. Они должны быть, с одной стороны, рядом с руководством компании, а с другой — держать дистанцию, придумывать официальные версии, словом, создавать позитивный имидж фирмы в рамках позитивного имиджа власти. Какую вот официальную версию можно придумать про нападение на Генерального директора? Либо тщательно скрывать информацию, которая имеет обыкновение просачиваться даже сквозь щели в форточках, либо «стоять на упоре» официальной версии — улыбаться и говорить: «Без комментариев». Оля Виноградова выбрала второй вариант и была абсолютно права — ей необходимо учитывать реакцию на происшедшее общественности, конкурентов и партнеров, а реакция эта будет любопытно-негативной.

— Я тебя буду записывать, когда ты мне расскажешь о конкурентных преимуществах вашей авиакомпании. Идет?

— Идет! А то я уже не знаю, куда от журналистов прятаться. Марк Александрович в больнице в сознание не пришел. Больше я ничего не знаю. Говорят, что он накануне встречался с какой-то журналисткой, интервью давал, но это шло не через пресс-службу, поэтому я тоже не даю комментариев.

— Не давал он никакого интервью.

— Почему ты так решила?

— Потому что эта журналистка — я.

— Ты?!! Ну, Сорнева, ты, как всегда, отличилась! Почему ты мне сразу ничего не сказала?

— А что я должна была тебе сказать? Что твой босс хотел со мной о чем-то поговорить? Зинаида Ивановна утверждает, что хотел. Я про это ничего не знаю и гражданина Бельстона никогда прежде не видела, впервые увидела, когда он сидел за столом с проломленной головой.

— Теперь понятно, отчего следователь злился и про несанкционированное фото говорил, что его скоро распространят все издания. Это ты успела?

— Моих рук дело. — Юлька виновато посмотрела на Ольгу. — Прости, но я же не знала, что ты здесь работаешь. Я ведь прежде всего «журналюга» и работала на свое издание, а не на вашу авиакомпанию.

— Да я понимаю. Я ведь тоже в пресс-службу из газеты пришла и первое время на себя удивлялась, думала, что не смогу тут работать, но ничего, привыкла, зарплата хорошая, больше, чем в газете. Значит, ты не собираешься писать позитивный материал?

— Ну, ты меня пойми как коллега. Я оказалась в центре событий, и мне, извини, не до позитивного имиджа ваших самолетов. Но несколько вопросов о безопасности я бы хотела тебе задать, потому что самолеты «Грин-авиа» никогда не ломаются, не выходят из строя. Я внимательно почитала ваши статьи. Тебе это не кажется странным — отсутствие проблем?

Оля сделала глубокий вдох и начала произносить заученный стандартный текст пресс-службы про обновленные лайнеры, про увеличение парка воздушных судов, про рынок бизнес-перевозок, про новые маршруты и обслуживание в соответствии с требованиями и пожеланиями клиента, про оснащенную техническую базу, про инженеров и техников, прошедших жесткий профессиональный отбор. Когда Виноградова закончила, Юлька облегченно вздохнула и задала вопрос, ради которого, собственно, и организовала эту встречу:

— Скажи, а как давно Анна Красновская у вас в пресс-службе работает? И как мне ее найти — может, телефон ее есть?

Оля замерла, как будто увидела неожиданное препятствие, и обиженно сказала:

— Ты решила меня разыграть?

— Нет, — честно ответила Сорнева. — Зачем? Мы же с тобой говорим, понимая смыслы. У нас же не диалог о музыке между оперным исполнителем и представителем африканского племени бубал, который играет на барабане во время жертвоприношения.

— Зачем тебе телефон Ани? Что ты будешь писать? Она, между прочим, хорошая девушка, только вот попала в обстоятельства. Она на работе сидит тихо, пресс-релизы пишет. Попросили ее опекать.

— Ой, Ольга! Да я не возражаю, что она хорошая. Но еще недавно ты мне говорила совсем другое, впрочем, это меня тоже не интересует. Мне очень надо с ней поговорить.

— Это может навредить имиджу фирмы.

— Вряд ли она скажет что-то такое, что может навредить. Оля, я все равно буду писать, это от тебя не зависит, но я даю слово, что мой материал будет объективным. И если честно, мне не до любовных похождений вашего босса. Но с Анной мне надо поговорить. И пожалуйста, скажи адрес, где произошел взрыв.

— Записывай, это рядом. И номер телефона, у нее их два, лучше звонить на корпоративный. Но она может не взять трубку с незнакомого номера, я тебе дам еще телефон ее сестры, Лизы, мы в одном классе учились. Только на меня не ссылайся, а то ведь могу из пресс-службы с черной меткой вылететь. Дай слово. А то ведь на новое место работы не возьмут.

— Не вылетишь, Ольга, не вылетишь. Ты хороший человек и понимаешь все журналистские проблемы. Не зря мы с тобой целых пять лет в одних аудиториях томились. О тебе не скажу даже под пытками, не волнуйся.

Теперь надо было все обдумать и составить план, куда, чего, зачем. Домой возвращаться все равно не сегодня, а когда возникнет ясность в этом тумане, когда можно будет различать предметы. Туман нагоняли все, с кем она сегодня встречалась, — от Зинаиды Ивановны до Ольги Виноградовой, и у каждого был свой интерес.

На улице Юлька вздохнула полной грудью и залюбовалась большим облаком, висящим над городом и напоминающим чудовище из сказки. Она направилась в тот двор, где взорвалась машина Анны.

Марк Бельстон в сознание не пришел, и пока Аванесов и его помощники продолжали активно работать со свидетелями. Впрочем, свидетель свидетелю рознь: один будет говорить много слов, а другой издавать сладострастное мычание. Представителями последнего формата были сразу два члена жюри — профессор Сергей Иванович Маркин и доцент Нина Семеновна Кириллова. Людей, работающих в науке, Руслан Аванесов почитал. Они ему казались избранными, что ли, умнее других, образованнее, начитаннее, глубже, но только когда многие из них вдруг случайно становились свидетелями, все их достоинства куда-то улетучивались. Аванесов понимал, что профессор Маркин не работал на одном предприятии с Бельстоном, не пил с ним чай и, конечно, виски, но глаза и уши у него были. Профессор мог иметь свое представление о председателе жюри «Сибирская панорама» Марке Бельстоне, который принимал участие в открытии фестиваля, заходил на пару часов в комнату жюри поболтать. Маркина никто не просит описывать внешность, излагать версии произошедшего, но эмоциями по поводу персоны Бельстона он мог бы поделиться. Вместо этого научный работник издавал то ли мурлыканье, то ли клекот, то ли кваканье.

— Я не могу сказать ничего определенного.

— Тогда скажите что-нибудь неопределенное, — помог Сергею Ивановичу Аванесов.

— В смысле?

— Сергей Иванович, вы, наверное, имеете свое представление, каким был Марк Бельстон, даже если встречались с ним один раз в жизни на пять минут.

Профессор поежился.

— Да мне бы не хотелось…

— Уважаемый Сергей Иванович, я никогда не задал бы вам такой некорректный вопрос, если бы на Бельстона не было совершено нападение. Вы чувствуете, сколько в моем предложении частиц «не»?

— Частица «не» — это служебная часть речи, которая вносит в предложение различные оттенки значения, — отреагировал Маркин.

— Ну вот, уже теплее, но у меня, извините, не хватит знаний вашей журналистики, владения словом, чтобы разговаривать с вами на изысканном русском языке. Я говорю на «ментовском».

— Такого языка нет, — парировал профессор. — Правильно говорить милицейский. Или полицейский, что, впрочем, одно и то же.

— Вот видите, здесь вы реагируете быстро, знаете, что отвечать, говорите грамотно, а что, про Бельстона сформулировать слабо?

— Не слабо. Просто он для меня как инопланетянин — молодой, богатый, успешный, интересный. Он не считает деньги от зарплаты до зарплаты, не берет дополнительные часы лекций, чтобы было на что купить дорогое лекарство маме. Мы с ним так же далеки, как А и Я в алфавите. Так что простите, товарищ следователь, нет у меня от него эмоций, которыми я хочу поделиться. Их нет, а выдумывать что-то — увольте.

Нина Семеновна Кириллова была так же категорична.

— Не видела, не знаю, спросите у Зинаиды Ивановны, она секретарь жюри и была ближе к председателю, чем все мы. Да он же «свадебный генерал», в журналистике особо ничего не понимает, но любит, когда о нем пишут.

— Почему любит? А есть, кто не любит?

— Да потому что, как они все, — Нина Семеновна махнула куда-то наверх, — считает нормальным имиджевые публикации за деньги.

— А вы так не считаете?

Он видел, что Кириллова осуждает Бельстона и за платные публикации, и за богатство, и за успех.

— Сейчас не важно, что я считаю. Все акценты сместились. Если у тебя есть деньги, значит, ты герой.

— Деньги, если я не ошибаюсь, берут журналисты.

— Да какие сейчас журналисты! — Она снова махнула рукой. — За деньги кого хочешь раскрутят, расцелуют во все места.

— Врут, одним словом?

— Врут. — Она даже раскраснелась от того, что наговорила, как ей казалось, лишнего, и чувствовала себя неловко.

Обсуждением проблем журналистики Аванесов заниматься не планировал, но дамочка права — все так изменилось в мире информации, что отделить правду от вымысла очень трудно. Спрос рождает предложение, но, к сожалению, неправду говорят не только журналисты, но и люди многих других профессий. Он вот, тертый калач, сидит и не знает, кто из свидетелей говорит правду, а кто врет — всех на детекторе не проверишь, да и не верит он технике. Человек — существо такое коварное, что способен обмануть любой им же сконструированный хитрый аппарат.

Наконец нашелся настоящий свидетель.

«Иногда и следакам везет», — подумал Аванесов. Хотя удивительно, народу на этом фестивале — как грязи в Краснодарском крае, а никто ничего не видел. Но вот наконец подфартило. Свидетельницей оказалась местная уборщица тетя Нюра, которая шла по коридору и видела, как в кабинет Марка Бельстона заходил человек. Это была не журналистка Юлия Сорнева, а кто-то другой, — тетя Нюра описывала человека в темном спортивном костюме, невысокого роста.

— Я с ведром по коридору шла, а оно прошмыгнуло в дверь. Вот и все.

— Так все-таки он или она?

— От меня далековато было, но думаю, что он. Походка вроде мужская, женщина по-другому идет и руками машет.

— Как машет?

— Нежно, легко и непринужденно.

Аванесов хмыкнул. Даже уборщица на фестивале прессы изъяснялась красиво.

В общем, что и требовалось доказать. Был «кто-то», кто зашел к Бельстону и ударил его по голове. Работа на месте преступления не заканчивалась — надо было опросить всех участников фестиваля, но он принял решение, что выступит перед журналистами, попросит о помощи, кто-то из них мог оказаться случайным свидетелем. Они ведь потому и журналисты, что могут видеть и обратить внимание на то, что другим покажется неважным.

Аванесов подумал, что выступление перед журналистами — жанр особенный, тем более что они не коллеги по цеху, но и его работа связана с формулированием вопросов, общением с людьми, с человеческой психологией и, наверное, в чем-то пересекается с журналистикой. В зале стояла тишина. Десятки глаз смотрели на него так, что Руслан ощутил себя первоклассником у доски.

Он выдержал паузу и начал говорить. К его удивлению, аудитория реагировала хорошо: она его слушала, не была злобной, и, самое главное, был установлен контакт, уж это он чувствовал. Когда его речь закончилась, два бойких молодых человека с последних рядов начали, перебивая друг друга, задавать вопросы.

— Вы расскажите, как проходит расследование. Мы все писать про это будем. У вас информация из первых рук.

— Всей информацией я только что поделился с вами. Мне нужна ваша помощь. Я понимаю, что отрываю вас от серьезного дела, но председатель вашего жюри Марк Александрович Бельстон сильно пострадал, и пока перспективы его выздоровления весьма туманны.

— Да что мы не понимаем, что ли?!

— Вот и хорошо. Я буду в комнате напротив, и если кто-то вспомнит что-то необычное в поведении пострадавшего или кто-то видел незнакомого человека, идущего по коридору, пожалуйста, подойдите ко мне и расскажите. Спасибо.

Аванесов чуть ли не раскланялся, но сам собой остался доволен, теперь надо ждать, вдруг и правда обнаружится свидетель. Он не ошибался.

Две девушки вошли к нему в кабинет почти сразу и присели на стулья.

— Мы к вам.

— Замечательно. Давайте знакомиться.

— Мы с Алтая, работаем в газете, Фая и Даша. Мы сегодня здесь с утра работаем. Нас от газеты на фестиваль направили, себя показать, других посмотреть.

— Значит, доверяют вам в коллективе, значит, вы девушки талантливые. Кого попало на фестивали не посылают. — Ему надо было расположить к себе девчонок, которые казались ему взъерошенными, милыми, неумелыми птахами.

Неужели он еще совсем недавно упрекал журналистов во лжи, продажности? Наверное, эти девчонки — исключение из правил.

— В общем, когда панельная дискуссия завершилась, мы решили выйти, кофе очень захотелось.

— Ну, это уважительная причина. А какая была дискуссия?

— Панельная. Обычный круглый стол.

— Нет, у журналистов все необычное, вы даже названия мудреные изобретаете, я такого еще не слышал.

Девчонки захихикали.

— Мы с Фаей обратили внимание на женщину, которая сидела на скамейке у входа, красивая такая. Сидела и курила.

— Ну, может, она просто мимо шла, присела, выкурила сигарету и пошла по своим делам дальше?

— Нет, она зашла за нами. У меня каблук в коридоре за коврик зацепился, я наклонилась и увидела, что она огляделась и направилась к двери.

— Вы можете описать эту женщину, сделать фоторобот?

— Можем, только я видела ее несколько секунд, не более. Она была чем-то расстроена. А потом… Фая, говори сама, ты же видела потом.

— Ну, видела…

— Фая, не томи, рассказывай, ты ведь журналист, а значит, очень наблюдательный человек. Напрягай память, вспоминай! — поддержал следователь.

— Мне напрягаться не надо. Я ее видела, как вижу вас, близко. В женском туалете. Плакала женщина, слезы размазывала по щекам, но тихо плакала, без всхлипов. Слезы катились из-под ресниц, крупные, как жемчужины.

— Поэма, просто поэма! — воскликнул Аванесов. — Фая, жги дальше!

— Я спросила у нее, могу ли я чем-нибудь помочь.

— А почему ты спросила? Девушка вызывала сострадание, или это такая активная журналистская позиция?

— Жалко было девушку, слезы такие большие были. Она на мой вопрос только головой помотала и сказала: ну почему все мужики такие сволочи!

— Так и сказала? Сволочи?!

— Да, так и сказала. Это было утверждение.

— Хорошо, а что дальше?

— Я платок ей свой протянула, она взяла и сказала спасибо. А потом я ушла.

— Это точно была та девушка, которую вы видели курящей на скамейке?

— Точно. Я вернулась к Даше, рассказала, что ее видела.

— Когда ты ушла, девушка еще оставалась в туалетной комнате?

— Да, она оставалась там, молча стояла у окна.

Этот день выжал Аванесова окончательно, зато теперь он отправит девчонок к своим специалистам составлять фоторобот. Может, незнакомка, которую он обязательно найдет, расскажет, отчего она плакала в туалете и почему все мужики — сволочи?

Хотя эту женскую версию за свою жизнь Руслан слышал не раз. Но ведь есть исключения из правил, много исключений. Вот он, например, не сволочь.

Они встретились случайно, год назад, в московском аэропорту, который почему-то вечно ремонтировался, и обычная питьевая вода там продавалась по улетной, баснословной цене.

Тогда Марк Бельстон, уже генеральный директор «Грин-авиа», был сильно озабочен производственными проблемами, в том числе техническим состоянием авиакомпании. Три воздушных судна в возрасте стояли «на приколе» в этом чертовом московском аэропорту, авиакомпания платила за стоянку немалые деньги, самолеты приносили бы в десятки раз большие доходы, если бы летали. Особенно его удручала любимая марка — Boeing-747. Самолет был старый, и если его не удастся реанимировать российскими силами, надо будет гнать судно за рубеж. Авиакомпания платила не только за стоянку, был еще лизинг, который покрывался из доходов компании, а доходы «трещали по всем швам». Папа Гранц подключил все свои связи, людей из правительства, которые обещали помочь. Эта помощь тоже требовала дополнительных денег. Марку тогда казалось, что их семейный бизнес на грани краха, потому что кредиты надо отдавать, а самолеты покупать. Совмещать и то и другое получалось плохо. Однако пресс-службе было дано поручение сделать официальное сообщение, что все рейсы «Грин-авиа» выполнялись и выполняются в полном объеме, в соответствии с действующим расписанием, а те самолеты, что находятся в столице, проходят техническое обслуживание и являются резервными. Последняя идея, которую они обсуждали с тестем Гранцем, — строительство хаб-аэропорта, который мог бы использоваться альянсом авиакомпаний как пункт пересадки пассажиров и иметь большое количество стыковочных рейсов. Конечно, это должен быть хаб «Грин-авиа» и располагаться на ее территории. Идея была красивая, хабов в Сибири практически нет, но до ее реализации надо поползать «до кровавых коленок». Марк спустился выпить кофе, так ему лучше думалось, и, проходя по коридору, столкнулся с немолодым мужчиной.

— Извините, вы директор авиакомпании «Грин-авиа»? Мне сказали, что вы.

— Генеральный директор я. — Марк подумал, что мужчина сейчас обратится к нему с просьбой оказать помощь в какой-то трудной жизненной ситуации, например, дать денег на билет. Таких просителей в авиакомпании пруд пруди, но обычно ими занималась пресс-служба, его лично незнакомые мужчины никогда не останавливали с просьбами в коридоре.

— Снимите ваш самолет с московского рейса. У машины неисправен двигатель. Могут быть проблемы.

— Вы больны? — Бельстон разозлился. Где служба безопасности? Всякие сумасшедшие цепляются в коридоре и несут чушь! Он резко прибавил шаг, и мужчина остался стоять один в коридоре.

Кофе был отвратителен. Когда же, наконец, в аэропортах начнут готовить напиток, как дома, как готовит жена Соня? Он на минутку прикрыл глаза и тотчас вспомнил запах жареных кофейных зерен, когда аромат витает по кухне и щекочет ноздри. Что-что, а кофе Соня варить умела, и за это во всем остальном он готов был ее терпеть. Когда Марк обкатывал в голове планы финансового благополучия, он знал, что только нестандартные ходы и поступки позволят ему осуществить задуманное. Он должен предложить идею, убедить Левку — и действовать.

Если представить современную жизнь как бутылку, то для тех, кто хочет попасть наверх, в бутылочном горлышке совсем мало места. Все в основном довольствуются «бутылочным дном», а наверх поднимаются только единицы. Марк знал, что они с братом должны быть теми самыми избранными, для которых есть место наверху.

В тот период идея женитьбы на дочерях Гранца посещала его и уходила, как безумная и нереальная, но женщинам он всегда нравился, и Марк решил рискнуть. Собственно, он ничего не терял, попробовать произвести впечатление — почему нет? Ну а если не получится, он всегда может вернуться на исходные позиции. Когда братья-близнецы женятся на сестрах-близняшках, что-то необычное в этом есть. Впрочем, Марк не любил одинаковость, ему всегда нужна была палитра ощущений, и он черпал ее в женщинах, их возраст и образование значения не имели. Самое трудное было — поговорить с Левкой, он нежно любил брата, но не выносил эту выскочку Машку Семенову, которая пыталась «поработить» брата, женить его на себе и совсем исключить влияние Марка. Этого он допустить не мог, и когда вдруг Левка согласился, даже как-то легко и безрассудно, Марк ощутил тревогу, но потом убедил себя, что их с Машкой отношения кончились, и слава богу.

Тогда, на авиашоу, где они впервые встретились с Соней, он сразу понял, что девушка «запала» на него, почувствовал это всей кожей, всем телом. Соня Гранц была, конечно, простушкой, но у него имелась святая цель, и ради нее он готов был поступиться своими жизненными принципами, вкусами, пристрастиями. Марк не удивился, когда Соня сама позвонила ему, назначила встречу и даже сделала предложение. Он знавал таких дамочек: избалованные родительскими деньгами, они не знали отказа ни в чем, и, если что захотели, это «что» кидалось к их ногам без лишних разговоров. Но в тот момент желание Сони так векторно совпало с направлением мысли Марка, что возникшая комбинация его очень устроила. Правда, разговор с папой Гранцем был не совсем приятен, однако Марк пережил и это. Адольф Гранц был не в восторге от выбора дочери и не скрывал этого.

— Совместная жизнь — штука сложная, — глубокомысленно произнес он. — Моя дочь привыкла к достатку. Ты не сможешь ей обеспечить достойную жизнь.

— У меня перспективная работа.

— Это тебе так кажется. Будешь на этой должности еще лет десять, а потом еще десять, а потом остальные десять до пенсии.

— Мне еще до пенсии далеко. Будем жить, работать. Я старательный и обучаемый.

— Что Сонька в тебя вцепилась? — Гранц недовольно всматривался в лицо будущего зятя. — Дочери перечить не стану, ей жить. Но и ты чтобы мне не перечил! Парень, я вижу, ты хваткий. Помочь помогу, но и от тебя отдачи потребую.

Марк выдержал его слова с достоинством и спокойствием, проговаривая про себя то, что вслух никогда не произнесет: «А куда, папаша, ты денешься! С твоей дочерью я уже сплю, говорю ей о любви, и она «ведется» на мои месседжи. Нет у тебя другого выхода. Вход есть, а выхода нет. Не выпущу я курицу, которая может нести золотые яйца». Не обманул его надежд и Левка — стал мужем Фриды.

Папаша Гранц не продинамил его, но и Марку пришлось попахать на грани фола, иногда нарушая закон, заходя в откровенно криминальное пространство. Он стал спокойно относиться к тому, что против него хронически возбуждались уголовные дела по статье «мошенничество, совершенное организованной группировкой либо в особо крупном размере». Дела потом закрывались за отсутствием состава преступления. Гранц организовывал госгарантии для привлечения кредита, но кредит не возвращался, потом уже Марк передавал авиакомпанию в управление фиктивным лицам. Все сложно запутанные гранцевские схемы работали в одном направлении — на создание материальной базы молодым семьям Бельстонов.

Адольфу Гранцу удивительным образом удавалось решать проблемы, возникающие из-за разницы курса валют, контролировать авиаперевозки на туристическом рынке и использовать многие другие несуразности авиапроцесса, не зря он был академиком Международной академии информации и обладал умением строить не только коммуникацию, но и крепкие связи, которые уже позволили «Грин-авиа» не оказаться в долговой яме. Вот такое погружение в прошлое вызвала всего лишь чашка кофе.

Марк допил напиток бодрости и пошел на посадку. Его место в бизнес-классе было постоянным, и знакомая стюардесса, с которой он однажды неплохо провел время, уже спешила к нему со стаканом, наполненным виски со льдом. Громкий хлопок, раздавшийся при взлете, показался ему сравнимым с пушечным выстрелом, из левого двигателя вырывалось яркое пламя. Самолет сильно трясло, во время взлета что-то произошло, и ситуация была нештатной. Он вышел в салон — там не было паники, стояла тишина, наполненная ужасом и частыми звучными хлопками. Хлопки становились все громче, загудела аварийная сигнализация, а стюардесса нежно и спокойно предложила:

— Уважаемые пассажиры! Пожалуйста, пристегните ремни безопасности и соблюдайте спокойствие.

Женщина с ребенком громко закричала:

— Ну сделайте же что-нибудь!

Бельстон увидел, как в шестом ряду, рядом с проходом, сидит тот самый человек, что подходил к нему в коридоре. У мужчины были закрыты глаза, и казалось, что он спит. Марк побежал в кабину к пилотам и тут по громкой связи услышал:

— Говорит командир корабля. Уважаемые пассажиры! На борту самолета возникла нештатная ситуация. Просьба сохранять спокойствие. Принято решение вернуться в аэропорт вылета. В течение некоторого времени мы будем маневрировать для выработки топлива.

Женщина с ребенком начала вскакивать с места и кричать еще громче. Стюардесса пыталась ее успокоить. Марк видел, как пассажиры вжались в кресла, и читал в их глазах ужас и безысходность.

Он вернулся на место, достал из портфеля фляжку с виски и сделал большой глоток — повлиять он ни на что уже не может, остается уповать на мастерство пилотов и божью милость. Он решил, что его присутствие в кабине пилотов будет лишним, в управлении самолетов он ничего не понимает, а создавать дополнительное напряжение для своих сотрудников было не в его правилах. И если там, наверху, ему предписано погибнуть в авиакатастрофе самолета собственной авиакомпании, то судьбу не перепишешь, как ни старайся. Он снова сделал глоток и прошел в общий салон, к месту, где сидел так не понравившийся ему ранее незнакомец.

— Марк Александрович, не ходите по салону, это опасно, — тихо сказала стюардесса, имя которой он так и не запомнил.

— У меня неотложные дела.

Держась за кресла, он дошел до нужного места. Мужчина смотрел устало и куда-то мимо него.

— Мы могли бы с вами поговорить?

— Вы мне напрасно не поверили, я вас предупреждал.

Грохот заглушал его слова, и Марк опустился на корточки и шепотом продолжал:

— А вы бы на моем месте поверили? Незнакомый человек подходит ко мне в столичном аэропорту и говорит очень странные вещи.

В это время самолет еще сильнее загудел, выпустил шасси и начал приземление на посадочную полосу. В аэропорту его уже встречало множество машин — от пожарных до полиции. От такой сверкающей «новогодней гирлянды» у Марка замелькало в глазах.

«Скорая помощь» забрала перенервничавшую женщину с ребенком. Больше пострадавших на рейсе не было. Надувные трапы, приготовленные для эвакуации пассажиров, не понадобились.

Марк вдруг почувствовал, как у него затряслись поджилки, — такая запоздавшая реакция организма.

— Молодцы ваши ребята, — сказал незнакомец, который, казалось, совсем не переживал. — Слава богу, все закончилось.

— Я приглашаю вас в свой офис. И приношу свои извинения, был неправ, но мне и в голову не могло прийти, что в ваших словах есть истина.

Мужчины вышли из самолета вместе.

Лиза всегда сочувствовала сестре — в этом мире потерь, слез, предательства мужчин Аньке не выжить. Сестра все время казалась ей болезненной, несчастной. Не выжить Аньке без ее, Лизиной, поддержки! Папа слишком любил и баловал младшую дочь, и когда его не стало, Лиза решила, что будет опекать Анну всегда.

Она все время жалела Аню: жалела, когда та вышла замуж за невнятного молодого человека, жалела, когда видела заплаканные глаза сестры.

К жалости постепенно прибавились ненависть и решительность. Лиза задумала сама поговорить с мужем Анны и пришла к нему без предупреждения, зная, что сестра на работе. Родственник был слегка выпивши и даже обрадовался, увидев ее.

— Лизка, ты никак решила сестру попроведовать?! Выпьешь со мной?

Она увидела наглый взгляд и мерзкую улыбку. Лизу как прорвало.

— Ты, уродец! — Она схватила мужчину за рубашку так крепко, как не ожидала сама. Он что-то буркнул, но не сопротивлялся.

— Значит, пить не хочешь.

— Слушай, ты! Если ты еще раз начнешь доставать Анну, не дай бог поднимешь на нее руку, приду и убью!

— Ну, родственница, ты даешь.

— Я тебе не родственница, козел! Убью, даже не сомневайся.

— Да ты сама дура! Пошла отсюда вместе со своей сестрицей!

Лиза толкнула его так сильно, что мужчина ударился о кухонный стол и сполз на пол. Откуда в ее худеньком теле взялась такая сила, она не понимала, но сил было до того много, что в этот момент она действительно могла бы убить ненавистного Анькиного мужа. Опомнилась Елизавета только на улице, не испытывая ни малейшего раскаяния.

— Убью! Убью, и точка. Меня любой суд оправдает.

Этот ли ее поход, о котором Анна не догадывалась, повлиял на дальнейший развод сестры или что-то другое, девушка не знала, но известие о том, что Анна рассталась с мужем, она встретила радостно. Категоричность Лизы зачастую мешала человеческим отношениям, но только не в случае с младшей сестрой. По ее твердому убеждению, Анна была достойна большего. Даже собственная несложившаяся личная жизнь отошла у нее на задний план, так погрузилась Лиза в проблемы младшей сестры. Она первая узнала про Бельстона, даже не узнала, а поняла, почувствовала, что у Анны кто-то появился, и решительно спросила:

— У тебя роман?

Вопрос застал сестру врасплох, она вспыхнула и ответила:

— Я не хочу пока об этом говорить.

— Ну ты даешь, Анечка! Я переживаю за тебя, а ты не хочешь ничего рассказывать.

— Да, собственно, и рассказывать пока нечего. Прошло всего три месяца, как мы встречаемся, и он женат.

— Анька, ты с ума сошла! Зачем тебе женатый мужик? Это сплошные проблемы! Он что, с женой собрался разводиться?

— Мы об этом не разговаривали. Думаю, разводиться он не будет. Он вообще ничего делать не будет.

— То есть перспектив никаких, — подытожила Лиза. — И зачем нам такой фрукт?

Анна опустила глаза.

— Только, пожалуйста, никому.

— Нет, дам объявление в газету! Ты меня обижаешь, сестра. Когда я тебя подводила?

Анна наклонилась и на ухо прошептала:

— Это Марк Бельстон, наш генеральный директор.

Лиза чуть не онемела от неожиданности и сразу поняла, что Аньке достался «сектор приз» и его надо брать немедленно. Персона Марка была в городе на слуху: состоятельный, обеспеченный, благополучный, многообещающий. Мечта, а не мужчина, за ним женщины становятся в очередь. Но что он нашел в Аньке? Какие фантастические женские секреты очарования могут у нее быть, чтобы удержать Бельстона? Лиза не раз наблюдала среди своих знакомых, как мужчины бросают добрых, любящих и верных девушек, которые из кожи вон лезут, чтобы угодить своему возлюбленному. Мужчины так устроены, что не интересуются тем, что «им подносят на блюдечке с золотой каемочкой». Как ее сестре стать женщиной-магнитом, женщиной — загадкой для мужчины?

— Аня, нам надо составить план действий.

— Какой план, Лиза! Ты о чем?

— Твой генеральный — это шанс, это фант!

— Лиза, не придумывай. Я еще ничего не знаю, а ты, как всегда, бежишь впереди паровоза.

— А ты вспомни, как ты жила последние годы, как мучилась со своим алкашом.

— Если ты думаешь, что я об этом забыла, то глубоко заблуждаешься, но это не значит, что я буду навязываться Бельстону. Там очень все сложно, Лиза. У него таких, как я, пруд пруди, и было и будет.

— Но если он обратил внимание на тебя, то надо думать, как это внимание удержать, сохранить, умножить.

— Я пока об этом не думаю, я просто его люблю.

— Ну, тогда он оставит тебя, как оставлял других.

— Лиза, можно я со своей личной жизнью разберусь сама? А ты займись обустройством своей личной жизни.

Сестры не на шутку поссорились и к этой теме больше не возвращались. Лиза решила, что будет действовать самостоятельно, она завела отдельную папочку с надписью «Генеральный» и всю информацию из Интернета и других источников складывала в нее.

«Ничего, Анька, не напрасны мои усилия, я тебе еще пригожусь», — была уверена Лиза, но при встречах еще продолжала сердиться на младшую сестру. Виду Елизавета не подавала, но даже если Анна рассказывала что-то о себе, девушка отворачивалась и всем своим видом давала понять, что подробности ей неинтересны. Но когда Анна позвонила и сказала, что ее машину взорвали, она забыла про все обиды и стычки и ринулась спасать сестру.

Наконец Анька поймет, кто ей друг, а кто враг! Лизе было важно закрепить свои позиции, и когда они с сестрой оказались после взрыва машины во временном пристанище — на даче Лизиной подруги, — она перешла в наступление.

— Анечка, что ты собираешься делать? Временное пристанище мы с тобой нашли. Неделю ты тут просидишь, ну две. А что дальше?

— Послушай, Лиза, ты можешь меня сегодня не пытать? У меня все перед глазами кружится: взрыв, горящие и разлетающиеся куски машины…

— Успокойся, самое главное — ты жива и здорова. От полиции тебе не отвертеться, они будут по факту взрыва проверку проводить, хозяйку машины искать. Ты своему Бель и Стону звонила?

— Да со страху телефон в сумке не нашла, вот он, наконец!

— Да не звони со своего, возьми мой! Тебе свой телефон надо выкинуть, вдруг его поставили на прослушку, следят за тобой? Сейчас знаешь, что через телефон можно сделать!

Она взяла из рук Анны телефон, вытащила симку и выкинула в окно. Все, концы в воду.

Анна набрала знакомый номер.

— Он недоступен, на совещании, наверное. Подожди, я сообщение напишу про то, что со мной случилось. Он потом обязательно перезвонит.

— Ты про беременность свою скажи.

— Про беременность пока не буду, только про машину.

— Сестра, я тебе удивляюсь! Про взорванную машину ты готова сообщить, а про свою беременность — нет. Не понимаю!

На дачном участке пахло яблоками. Осенний вечер принес запах трав и цветов, и казалось, что на этом пестром островке счастья нет места переживаниям, тревогам и волнениям.

— Господи, начать бы жизнь сначала! — мечтательно произнесла Лиза. — Я бы тогда вышла замуж в восемнадцать лет за своего морячка, укатила бы с ним в теплые края, к морю, а вас с матерью бросила бы на произвол судьбы.

— Какого морячка? Я про это ничего не знаю. Ты никогда не рассказывала.

— И не надо тебе знать, чем пожертвовала старшая сестра для семьи. Своей личной жизнью, которой теперь нет.

— А где морячок?

— Не знаю, наверное, плавает по морю, или, как там у них называется, — ходит. Он ходит там, а я болтаюсь здесь с тобой. Аня, все-таки что ты скажешь, когда тебя вызовут в полицию? Здесь без ментов не обойдется! Это ведь, дорогая, страшное преступление, когда машины взрывают средь бела дня.

— Наверное, правду — что машина взорвалась. Потому что больше я ничего не знаю. Может, Марк отзвонится в ближайшее время и посоветует, что дальше делать. Ты можешь мне купить новый телефон и новую симку?

— У меня есть выбор? Доберусь до города, возьму тачку, вернусь и привезу тебе средство связи. Неправа ты, Анька. Надо ему диктовать условия, а не ждать от него помощи. Если он новую машину купит — это пожалуйста, адвоката наймет — тоже хорошо. А когда ты легализовываться собираешься, сестричка? Может, как раз случай и подошел. Он узнает, что его жена организовала на тебя покушение, уходит от нее, женится на тебе, ты рожаешь ему сына и становишься полновластной хозяйкой авиаимперии. Конечно, не забывая про свою семью.

— Не обижайся, Лиза, но у меня таких планов нет. Ты великая сказочница. Марк не разведется с женой, в империю вложены в основном деньги его тестя, отца Сони. Марк слишком долго шел к своему успеху, к руководству авиакомпанией, и он не сделает выбор в мою пользу.

— Учу я тебя, учу, а ты остаешься такой же дурой! Как знаешь.

Лиза разозлилась и сама себе напоминала взбесившийся брандспойт.

«Не хочешь — не надо, я сама решу все вопросы, — бормотала она под нос, когда шла к автобусной остановке. — Тоже мне, чистюля, мало ли кто в кого вкладывает деньги! Меняется ситуация, меняется все. Надо только захотеть, но Анька ничего не хочет — будет сидеть сложа руки и ждать, что скажет ее любовничек!»

Лиза сама поговорит с Бельстоном, объяснит ему, что бросить беременную сестру не позволит. Он должен, должен жениться на Анне! Лиза подыскивала слова для своей речи — правильные, убедительные. Она решила идти к Бельстону и убеждала себя, что это будет правильно. Лиза и сама наконец уверовала в то, что сходит к нему не впустую. Он неглупый мужик и согласится с ее доводами, к тому же если Анька родит ему сына, то у него будет наследник. А наследники должны рождаться в браке.

Лиза набрала номер своей одноклассницы, которая работала в пресс-службе «Грин-авиа», и узнала, что Марк Александрович сейчас в ДК, где проходит фестиваль журналистов «Сибирская панорама». Он председатель жюри и будет здесь допоздна. Лиза, не колеблясь, направилась к ДК. Она не будет ему угрожать, не будет жаловаться и унижаться, но постоять за свою сестру сумеет. Пусть этот высокомерный Бель со Стоном — Лиза специально разделила на части его фамилию — в этом не сомневается. Она не даст свою сестру в обиду.

— Какой солнечный, хороший нынче день! — Бабушка на скамейке мечтательно закрыла глаза. У нее была кудрявая шапка волос, словно белое облако. Она присела рядом с Юлькой незаметно и явно хотела поговорить, что не входило в планы Сорневой.

Это был двор, где недавно взорвали машину Анны Красновской, и девушке хотелось просто посидеть здесь одной и проникнуться, почувствовать атмосферу. Обижать бабушку было тоже неловко, и Юля отделалась ничем не обязывающим:

— Угу.

— Вы, молодые, не цените время, торопитесь, бежите, не оглядываясь.

— Угу, — снова согласилась Юлька.

— А жизнь проходит мимо, и надо беречь каждый день.

Похоже, сосредоточиться не получится, и Сорнева собралась уже уходить, но тут бабушка произнесла:

— Взорвали ее машину, только черный ком и вспыхнул.

— А вы это видели? — замерла Юлька.

— Из окна, — спокойно ответила пожилая женщина, и белое облако волос медленно закачалось.

Теперь Сорнева никуда уходить не собиралась. Как оказалось, окна бабушки выходят аккурат во двор, где как раз и случилось происшествие. Она отчетливо видела клубы дыма и еще маленькую девчонку, которая сначала от испуга прижалась к мусорному баку, а потом быстро убежала.

— А кого-нибудь еще вы видели? — поинтересовалась Юля.

— Девочку и дым, больше ничего, — уверенно сказала бабушка. — Девчонку я часто здесь вижу, иногда с мальчишками. А пацаны вон там, на стройке, сегодня с утра прыгали. — Она махнула куда-то за дома.

Юлька вскочила со скамейки, рассказ про девочку отчего-то показался ей очень важным.

— Где, говорите, стройка?

— Да за вторым домом сразу, иди, не ошибешься.

Юлька отправилась в нужном направлении, думая о том, что ей во что бы то ни стало надо сейчас разыскать Анну Красновскую, потому что в этом городе — странные порядки: генеральных директоров бьют по голове, а у их пассий взрываются машины. Материал для газеты будет отличный: чтобы в одном городе, в один день произошли такие события, нужно очень постараться!

Мальчишку она увидела не сразу, он сидел на краю территории, верхом на шине, и ковырял палкой в песке, а когда Юлька подошла поближе, не удивился, только спросил:

— Че надо? — готовый мгновенно исчезнуть с ее глаз.

— Мне поговорить, не бойся.

— А че мне тебя бояться? У тебя колбаса есть?

— Колбаса? — растерялась Юля. — С собой нет. Но если хочешь, тут рядом кафе, можем поесть.

— Поесть? — Он недоверчиво посмотрел на нее.

— Да, я приглашаю тебя в кафе.

— Ты из полиции?

— Нет, я из газеты, живу в другом городе.

— А-а-а, раз из другого города, тогда можно в кафе. Меня Тимкой звать.

— А меня Юля. Скажи, а девочка в вашей компании есть?

— Танька, что ли?

— Давай ее в кафе возьмем.

— Давай, раз тебе не жалко, — согласился Тимка. — Счас.

Мальчик слез с шины и исчез, словно провалился сквозь землю. Через несколько минут два детских силуэта появились совсем с другой стороны и приблизились к Юльке.

— Это Танька. Только давай в кафе к базару пройдем, это рядом. Там очень вкусно кормят.

— К базару так к базару, — согласилась Сорнева.

Юля заметила, что девочка одета как-то неважно: платье было заношенное, да и у наброшенной на плечи кофточки разлохматились рукава, и нитки торчали во все стороны.

В кафе Юля посадила своих новых знакомых за стол и набрала полный поднос еды. Они ели молча. Юлька думала о том, что бабушка могла ошибаться, и вообще это не та девочка, да еще мальчик в придачу, какой-то нынче приступ благотворительности.

— Ешь, не стесняйся. — Юля подвинула девочке тарелку поближе, а сама набрала номер Анны Красновской. Женский голос уверенно сообщил, что «абонент временно недоступен».

Журналисту известно, что у любой информации тоже есть свойства: достоверность, точность и своевременность. Информация имеет особенность устаревать, скисать и протухать, а «подпорченный товар» читателю не сбыть. Словом, пока скандал с фестивалем на слуху, публикацию прочтут, а потом, потом Заурский даже разговаривать с автором не станет. Юлька подумала, что в гостинице она наконец доберется до писем и, несомненно, выудит что-нибудь интересное. Такой нужный ей абонент — Красновская — продолжал оставаться недосягаемым.

— Что за город у вас, Таня! — в сердцах воскликнула Юлька. — Людей по голове бьют, машины взрывают, на звонки не отвечают! Как ты тут живешь?!

— Взрывают, — согласилась девочка. — Сначала следят за красивой хозяйкой, а потом — раз, что-то прикрепляют к машине, и бабах — взрыв, как в кино. Хорошо, что она убежала.

«Значит, это та девочка», — сказала себе Юлька.

Тимка продолжал молча жевать.

— А ты откуда про это знаешь? Про взрыв, — осторожно спросила Юля.

— Видела я — и дядьку, что машину взорвал, и тетку красивую, которая со двора сбежала. Машина как жахнет, а она как побежит! Кино просто, дым, огонь, — невозмутимо рассказывала Таня.

— А когда это случилось?

— Да сегодня утром, в центре.

— Ты там, рядом была? — не веря своим ушам, спросила Юля.

— Во дворе я была, где же мне еще быть? Там скамейка большая, удобная, и мусорный бак большой, за ним спрятаться можно.

При чем тут скамейка, мусорка — Юлька не поняла, но боялась лишний раз пошевелиться, чтобы не спугнуть нечаянную свидетельницу того самого взрыва, от которого пострадала Красновская. Не каждый же день по утрам в городе взрывают машины! Она себя одернула.

«Может, это просто дурацкое совпадение? Сон наяву? Я думаю про этот взрыв, начинаю вслух об этом говорить. И девочка… Не может быть. А может, она все придумывает, ведь дети в ее возрасте большие фантазеры?

Юлька не сразу заметила, что за столом на одного человека стало меньше, Тимка словно испарился.

— А мальчик где? — испуганно спросила Сорнева.

— Да не волнуйся, не пропадет он. Поел и пошел по своим делам. У него родная бабка на базаре торгует, ему есть куда идти.

— Таня, только ты не уходи, пожалуйста. Мне еще поговорить с тобой надо.

— Говори. — Девочка пожала плечами.

— А где твои родители?

Девочка тут же насупилась и как отрезала:

— Нет у меня родителей.

— Ребенок не может быть без родителей.

— Я взрослая и самостоятельная. Я сама по себе.

Юлька на мгновение даже растерялась — она раньше не встречала таких маленьких девочек, которые были «сами по себе».

— Но должны ведь быть у тебя папа и мама?

— Мама умерла, бабушка тоже. Больше у меня никого не было. Не было у меня папы.

— Ну где-то же он должен быть.

— Не знаю. — Таня пожала плечами.

— А где ты живешь?

— Днем гуляю, ночью — в колодце молокозавода. Я привыкла.

Чувство жалости к ребенку накатило на Юльку так, что защипало в носу и в глазах.

— Знаешь, — доверительно сказала она девочке, — у меня тоже мама умерла, поэтому я тебя хорошо понимаю. Давай пока пойдем ко мне в гостиницу, я ведь приехала в ваш город на несколько дней и живу в гостинице, а там посмотрим, что дальше делать.

— А ты меня в полицию не сдашь?

— Нет, не сдам.

— Хорошо, пошли. — И Танька протянула ей маленькую, всю в цыпках, ладошку.

В вестибюле гостиницы дежурная даже не обратила внимания на то, что Юля пришла не одна. В номере было тихо и уютно, Юля взяла с тумбочки коробку конфет.

— Давай будем сейчас чай пить.

— Да у меня уже места нету! — Танька постучала кулаком по животу. — А у тебя правда мама умерла?

— Правда. Я выросла с папой. Ты мне расскажи о себе, Таня. Я журналист, может, помогу тебе чем, найдем твоих родных.

— Я в детский дом не пойду. Лучше в колодце жить.

— Я про детский дом тебе ничего не говорила. Может, у нас получится найти сестру какую-нибудь мамы, родственников много бывает — дяди, тети, троюродные братья и сестры.

— Не знаю, я не думала.

— А ты подумай. Это лучше, чем по колодцам скитаться. Давай-ка сначала рассказывай все.

Юлька слушала девочку внимательно и думала о том, почему маленькому человечку выпало столько испытаний и как она может помочь Тане обрести родных или приемную семью. Оставлять девочку одну никак нельзя. Когда Танька дошла до происшествия во дворе со взрывом машины и пересказала все в деталях, Юля не выдержала.

— Таня, ты точно видела мужчину, который подходил к машине и что-то подложил туда?

— Точно, я его хорошо видела. Лицо у него злое. И девушку видела, которая после взрыва убежала. Вскрикнула и убежала.

— А мужчина?

— А он на дальней скамеечке сидел и смотрел, как машина горит.

— То есть ты его запомнила?!

— Ну, как тебя! — Танька на секунду задумалась. — Хочешь, я его нарисую?

— Как нарисуешь? — не поняла Сорнева. Девочка ставила ее в тупик.

— Карандашом на бумаге.

— Давай! — Юлька протянула ей бумагу и карандаш.

Таня рисовала долго, и ее язычок от усердия высовывался изо рта.

— Ну вот, вроде похож.

— Ну, ты даешь! — присвистнула Юлька. — Ты рисуешь, как настоящий художник!

— Я немного в художке училась, когда мама жива была. Она мне говорила, что я могу художником стать.

На бумаге был изображен мужчина с крупным носом и прищуренными глазами, причем прорисованы были не только большие глаза, но и мелкие морщинки вокруг глаз.

— Какая ты умничка, Таня! Ты его так хорошо запомнила?

— У меня память как у художника. Только я давно не рисовала.

— Ты не представляешь, как ты мне помогла! Я как раз ищу женщину, у которой взорвали машину, пишу об этом и твой рисунок обязательно использую в материале. Давай мы договоримся, что ты идешь в ванну, а потом ложишься спать.

— Я люблю ванну, — задумчиво сказала девочка, — только я давно там не мылась.

— Таня, Танечка, сейчас мы это все исправим. А завтра я куплю тебе новую одежду, и будем думать, как тебе помочь.

— Как ты мне поможешь, если мама и бабушка умерли? Назад они не вернутся.

— Мы с тобой обязательно что-нибудь придумаем!

Юля сама верила в то, о чем говорила. Но всеми вопросами девочки она будет заниматься завтра, а сегодня еще надо поработать.

— Ты опять вляпалась, — подытожила она сегодняшний день.

Условия, в которых оказалась Юля, конечно, отличались от спокойного, нормального течения жизни.

— Экстремалка! Пожарные и пилоты могут отдыхать! — ласково сказала она своему отражению в зеркале. Читатели ее любимой газеты, утомленные повседневными проблемами, с удовольствием узнают о ее приключениях, но ей-то что-то нужно делать дальше! Девочку она оставить не может, да и уехать просто так, не получив ответа, кто покушался на Бельстона, — тоже нельзя.

Телефон Красновской по-прежнему молчал, теперь у Юли остался только запасной вариант, который казался единственно верным. Она набрала телефон сестры потерпевшей, Елизаветы Красновской.

— Здравствуйте, это из пресс-службы «Грин-авиа». Мы не можем дозвониться до вашей сестры, она на крайний случай оставляла ваш номер. Можно пригласить ее к телефону?

— Здравствуйте, Анна взяла отпуск на неделю. Удивительно, что вы не в курсе. Ее нет в городе, извините.

Это был полный отлуп, как говаривал шолоховский дедушка Щукарь. А то, что ей пришлось солгать, Юльку не беспокоило. Когда журналист искажает факты — это уже не журналистика, а политтехнология. В ее же ситуации все средства хороши. Следующий звонок был Оле Виноградовой.

— Оля! Ты единственная, кто мне может в этом городе помочь! Оль, как хочешь, выручай меня!

— Сорнева!

— А когда ты у меня курсовую по расследовательской журналистике списывала, я тебе была Юлечка! — обиделась Юлька. — Я дозвонилась до Лизы, она говорит, что Аня уехала, думаю, что врет. Лиза знает, где Аня, у меня сомнений нет. Журналистская интуиция, если хочешь. Ты ведь знаешь подруг своей одноклассницы, окружение Лизы. Они должны где-то прятаться, в каком-нибудь тихом месте. Подумай, где мне Красновскую искать.

— Ой, навязалась ты на мою голову! И про курсовую вспомнила, а когда это было!

— Оля, ты попробуй. Я понимаю, что почти нереальное прошу, но ты попробуй, и если ничего не получится — пошли меня на фиг, и я успокоюсь.

Через пять минут Ольга Виноградова перезвонила.

— Ой, Сорнева! Надеюсь, что больше курсовой попрекать меня не будешь. Записывай адрес. Но только если скажешь, что это я…

— Никогда, Оля! Никогда! Клянусь родной газетой. Могила!

Когда Марк год назад пришел к нему в кабинет с человеком, который ничем на первый взгляд не выделялся, таких на пассажирских сиденьях во время полета сидят сотни, Лева не удивился. Его брат все время с кем-то общался, легко заводил знакомства, разговаривал, обменивался информацией. Но когда Лев присмотрелся к мужчине повнимательнее, то понял, что он не из обычных просителей — что-то в его остром взгляде цепляло.

Это были глаза — глаза пронизывающие, необычные, сфокусированные на переносице человека, на которого они смотрели. Его взгляд, как будто колющий, приковывал внимание.

Выражение глаз незнакомца можно было расценить как дерзкое или даже провоцирующее, бесцеремонное, выдержать этот взгляд было непросто.

— Надо показать ему наш парк самолетов, — сказал Марк.

Главный инженер «Грин-авиа» Лев Бельстон молча кивнул — его напрягал и Марк, и незнакомец, но в данной ситуации с ним разговаривал не столько брат, сколько прежде всего генеральный директор компании, и точка зрения главного инженера его не волновала.

— Пройдемте.

Флот, парк авиакомпании Лев Бельстон любил особой любовью. Он даже давал самолетам имена: самый старший — Аэробус А320 — был назван Мудрецом, а самый младший — Сухой Суперджет 100 полугодовалого возраста — Малышом. В самолетах Леве нравилось все: тонкий, дразнящий ноздри запах авиационного керосина и масла, смешанного с запахом травы, гудение и потрескивание мотора. Все это заполняло его необъяснимым чувством детского, далекого счастья. Он любил молча постоять у самолета, провести рукой по поверхности крыла стальной птицы, отливающего блеском серебристой краски, впитать его энергетику. Льву нравилось наблюдать, как самолеты с шумом взлетают и заходят на посадку, как рассыпаются по летному полю, словно божьи коровки, люди в оранжевых сигнальных жилетах, и даже от воздуха, пропитанного авиационным керосином, у него поднималось настроение.

— Что ты находишь в этих неуклюжих каракатицах? Как можно восхищаться самолетами?! — как-то зло сказала ему жена.

— Некрасивых самолетов не бывает, так же как людей. В них надо разглядеть красоту, не у каждого она напоказ, — уверенно ответил Лева. Небо и самолеты были его любовью, но рассказывать об этом странному постороннему мужчине, даже если он знакомый генерального директора, Лев Бельстон не собирался.

Лева Бельстон, когда-то окончивший художественную школу, теперь с наслаждением любовался картинами, на которых художники изображали самолеты, и картины, как ему казалось, передавали цвет, звук и напряжение небесных машин. Особенно ему нравился японский художник Шигео Койке, который создавал «портреты самолетов» в их естественной среде обитания.

Сейчас Лева наблюдал, как незнакомец подходит к каждой машине, кладет руки на обшивку самолета, потом прислоняется к алюминиевой панели головой и долго так стоит. Братья держались поодаль и следили за процессом. Наконец Лева не выдержал.

— Марк, ты хотя бы объяснил мне, что это за цирк! Это что, претендент на мое место?

— Лева, не говори ерунды. Пусть он посмотрит все наши самолеты, и потом я тебе все объясню.

Мужчина отрывался от каждого самолета с какими-нибудь комментариями.

— Этот в отличном состоянии, ресурс свой не выработал. Машина классная, надежная.

Потом они садились в машину и ехали к другому самолету, и там происходило то же самое. У аэробуса «Мудреца» мужчина стоял дольше всех, дважды обошел самолет, поцокал языком, помахал руками.

— Это такой ритуальный танец?

— Ты что такой нетерпеливый? Еще два самолета, и я тебе все расскажу. Если бы сам свидетелем не был, не поверил бы.

Мужчина ткнул рукой в крыло Мудреца.

— Этот самолет — срочно в ангар, ему требуется техническая помощь.

— Да с какой стати?! — возмутился главный инженер Лев Бельстон.

— Хорошо, хорошо, — перебил его Марк. — Только не заводись, сейчас мы разберемся.

— Я ничего не понимаю, а если я не понимаю, я плохой союзник. Давайте все остальное без меня. — Лев развернулся и пошел с взлетного поля.

Марк появился в кабинете только через час и заглянул к брату.

— Не нравишься ты мне, Левка, в последнее время. Нервничаешь, дергаешься. Какие-то проблемы в семье?

— Марк, семейные проблемы я решу сам. Ты лучше скажи, почему ты последний платеж за керосин сделал только наполовину?

— Ты же знаешь мою фишку — платить не сразу, заставлять понервничать.

— Твоя фишка в другом: платить по счетам только половину, а про вторую благополучно забывать. Ты что, думаешь, наши партнеры этого не поняли? Да они тебя уже раскусили, отгрузку приостановили! Как мы выкручиваться будем?

— А как ты хочешь удержаться на плаву — пулить деньги куда попало? Ты кредиты в банке не берешь, а их, между прочим, дают не под честное слово, а под грабительские проценты! Не бойся, я заключу договор с другой топливной компанией, там проавансирую, а потом вернусь к прежним обязательствам, выторгую дополнительную скидку, если они хотят полный расчет, и покрою долг предыдущей.

— Да с твоими неплатежами скоро самолеты без топлива встанут! А ты находишь время для чудаков, которые ходят и производят возле самолетов какие-то экзерсисы.

— Этот человек сэкономит нам деньги, он экстрасенс.

— Дожили! Ты стал продюсером шоу «Битва экстрасенсов»?

— Ты напрасно так реагируешь. Если бы я сам не был свидетелем, я бы ни за что не поверил. Ты помнишь историю с аварийной посадкой?

— Да, я даже тогда возглавлял комиссию по служебному расследованию происшествия.

— Тогда послушай. — И Марк в деталях пересказал историю своего странного знакомства.

— Ты хочешь сказать, что он чувствует, исправен самолет или нет?

— Именно так. Я не знаю, как он это делает, экстрасенс он или нет, маг или чародей, но мне было достаточно той ситуации, в которой я был непосредственным участником событий.

— Может, это было случайное совпадение?

— Если бы я внял его предупреждению, ничего бы с самолетом не случилось. Мы ничего не теряем, брат, его предположения мы перепроверим. Мы должны быть уверены в технической исправности самолетов. Безопасность полетов — это главное сейчас.

— Ты не забыл, что я работаю здесь главным инженером и техническое состояние самолета, безопасность полета — это моя прямая обязанность? Моя, а не твоего экстрасенса.

— Разве ты откажешься от помощи?

— Да не нужна мне помощь экстрасенса.

— А мне нужна! И если от него будет хоть капля пользы, я от этого не откажусь. У него дар природный, ясновидение.

— Марк, ты себя слышишь?

— Это ты меня не слышишь. Дай задание технической службе еще раз проверить те машины, на которые он показал. Еще раз проверить, и все, Лева! Ты первый тогда сможешь спать спокойно.

— Хорошо. — Лев понял, что спорить бессмысленно. Марк в спорах напоминал танк, который шел напролом. — Я дам такую команду. Ты берешь экстрасенса на работу?

— Он живет в другом городе.

— Ну и что, для тебя нет преград.

— Я думаю, что он сможет приезжать сюда по договоренности и недолго работать. Он сказал, что этого достаточно.

— Ясновидение на службе у авиакомпании — это просто ноу-хау, другие возьмут на вооружение. Может, пора сокращать техническую службу?

— То, что он будет у нас работать, — коммерческая тайна, надеюсь, ты это понимаешь. Нашим конкурентам об этом знать совсем не обязательно.

— Марк, ты сам принял решение, как генеральный, сам за него и отвечай.

Братья расстались холодно, впрочем, об этой глупой истории Лев готов был забыть, если бы на следующий день не узнал результаты технической проверки Аэробуса 320, любимого Мудреца: нарушение электрического обеспечения, а это значит — во время полета могла случиться авария. Если электрическое обеспечение сработает нерасчетно и нормы напряжения не будет, может произойти сбой всей системы электроники.

В кабинет Марка с этим известием он не вошел, а ворвался.

— Самолет действительно неисправен.

Марк сразу понял, о чем речь.

— Я же тебе говорил.

— Но так не бывает!

— Ты сам убедился, что бывает.

— Да это мракобесие, наука должна объяснить это явление!

— Мне он говорил, что обладает даром ясновидения, это передалось ему через поколение, и что он видит образы будущих событий, связанных с предметом или человеком, но пользуется своим даром редко.

— В голове не укладывается.

— Брат, давай я пока замкну на себя — и контакт с ним, и общение. Когда он будет сюда прилетать, сопровождать его будем вместе, вдвоем. Сегодня он сработал на нашу империю, значит, мы продолжим поддерживать с ним отношения и оплачивать его услуги. Кстати, можно поинтересоваться и своей судьбой. Он в свободное от работы время может предсказать будущее.

— Ты с ним будешь связь поддерживать, ты и поинтересуйся. Я не хочу слушать предсказания.

— Опять ты злишься. А я при случае спрошу, только ведь наши судьбы тесно переплетены, брат, и от моей судьбы может зависеть и твоя.

— Давай пока не будем заглядывать в будущее, а жить настоящим.

Лева после этого разговора с Марком просмотрел информацию об экстрасенсах в Интернете, и ничего, кроме раздражения, она у него не вызвала. Оказывается, у каждого человека есть врожденные экстрасенсорные способности, но одни решают их развивать, а другие используют только для себя. Те, кто развивает свои способности, добиваются исключительных успехов: могут найти пропавшего человека, рассказать о прошлом или будущем. Про то, что человек может «видеть» технически неисправные самолеты, нигде не говорилось. Наверное, Марк прав: если человек приносит пользу делу, то не надо его отвергать, даже если ты, Лев Александрович Бельстон, в это не веришь и сомневаешься. Факты говорят обратное: самолет, его любимый «Мудрец», должен отправиться на техническую экспертизу. С этим главный инженер Лев Бельстон спорить не станет.

О будущем он действительно ничего знать не хочет, его любимая дочь Машка должна получить хорошее образование, причем кем быть, пусть решает сама. Но пока она еще маленькая и целиком зависит от мамы и няни. Фрида мало внимания уделяет дочери, девочка все время на руках няни. Фриду больше волнуют встречи с подружками, косметические салоны и красивые вещи, в приобретении которых она преуспевает. Если бы был такой конкурс по покупке дорогих и ненужных вещей, его жена получила бы Гран-при. Ну зачем человеку сорок пар обуви — целый склад сапог, туфель, босоножек: белые, черные, красные, на каблуке, без каблука, на молнии, на липучке! Ведь это же человек, а не сороконожка! Фрида объясняла это изобилие тем, что обувь — ее слабость, и обуви ей всегда хочется на одну пару больше, чем у нее есть. Впрочем, какое ему дело до Фридиных слабостей и неуемных желаний? У него есть главное: любимая Машка, а все остальное он перетерпит, переживет.

Юлька ушла из гостиницы только тогда, когда удостоверилась, что ее маленькая гостья крепко заснула. Ночник она оставила включенным. Танюшка так сладко спала, что никаких сомнений, что она проспит до утра, не возникало. Чтобы помочь Тане, она обязательно что-нибудь придумает, поговорит с местными журналистами, с социальными службами, потому что не может ребенок быть один, это неправильно. Юлина случайная встреча оказалась счастливой находкой — портрет предполагаемого преступника уже передан в редакцию, и фотография надежно хранится в ее телефоне. Молодец девчонка, золотой глаз, запомнила мужчину, разглядела, как он поставил взрывное устройство на машину Красновской! Для следствия это тоже находка, но следствие никуда не денется, главное для нее — газета, будущая статья.

Жизнь каждого из нас, в общем, делится на две части: первую мы проводим, планируя будущее, а вторую — возвращаясь к прошлому. Потери прошлого и обманутые надежды со временем уже не так огорчают нас, а приятные воспоминания иногда заменяют ожидания. У Юльки было такое ощущение, что две эти части — прошлое и будущее — сошлись в одной точке у крыльца незнакомого дома. Может, это потому, что она опять бесцеремонно вмешивается в чью-то судьбу? Ну, казалось, зачем ей Анна Красновская? Мало ли подружек было у красавца Бельстона? Ну что ему от нее, простой журналистки, было надо? Может, Анна, машину которой взорвали, натолкнет ее на какие-то мысли? Такое у Юли бывало: она встречается с человеком по одной теме, но потом, когда разговор заканчивается, другая волновавшая ее тема становится понятной, ясной, как будто с глаз спадает пелена. Главред Заурский называл это инверсией по-сорневски, хотя настоящая инверсия — это когда меняется план повествования, меняется хронология событий. Юлька с Заурским соглашалась: называйте как хотите, хоть горшком, но у меня мозги так устроены. Чем больше я общаюсь, тем догадливее становлюсь.

В нынешней ситуации ей нужно было обязательно пообщаться с Анной.

В коттеджном поселке, куда Юля приехала на такси, было тихо. Она только решила постучать, как дверь домика заскрипела, и девичья фигура шагнула в темноту. Юлька замерла как вкопанная.

— Кто здесь? — Девушка обращалась в темноту, и ее платье белело во мгле. Юля решила, что таиться нет смысла — она ведь пришла поговорить, значит, пора действовать.

— Анна, вы извините за вторжение. Меня зовут Юля.

— Зачем вы здесь, Юля? Что вы хотите?

— Мне нужно поговорить с вами.

— О чем? Я вас не знаю, уходите, Юля. Я закричу.

Тут Юлька вспомнила, что одно из правил журналистского общения — честность, которая способна обезоружить любого.

— Марк Бельстон лежит в реанимации.

— Откуда вы знаете? Что с ним?

— Если вы меня пустите в дом, я расскажу все, что знаю. Я пришла к вам за помощью, Анна.

— Вы не сказали, что с Марком?

— Его ударили по голове. Здоровью ничто не угрожает, но он пока без сознания. Может, вы меня все-таки впустите?

Пользуясь растерянностью Анны, Юля решительно обошла девушку и взялась за дверную ручку, вспоминая при этом опять Заурского: журналисту надо всегда стремиться добиться цели, даже если говорят, что двери закрыты. Здесь это было почти буквально.

— Проходите. — Анна распахнула дверь. — Не очень понимаю, зачем вы здесь, но раз пришли… Что все-таки с Марком и откуда вы все знаете? Я вас вижу в первый раз. Только, пожалуйста, тише, сестра спит в соседней комнате.

— Я вас тоже вижу в первый раз, но раз судьба странным образом нас свела друг с другом, значит, нужно поговорить. Случайных встреч не бывает!

— Вы кто, Юля, и откуда?

— Я журналист Юлия Сорнева, газета «Наш город», из соседнего города, простите за тавтологию, приехала к вам на фестиваль «Сибирская панорама».

— Я не общаюсь с журналистами! — испуганно воскликнула Анна. — Никаких комментариев! Как вы меня нашли? — Девушка была растеряна и не знала, как себя вести. — Я не хочу с вами общаться, — выдавила она.

— Да наплевать мне, не общайтесь! — гаркнула Юлька. — Только скажите, почему ваш преподобный Марк хотел со мной поговорить, вызвал меня к себе в кабинет, где я и нашла его с разбитой головой? Вы ведь работаете в пресс-службе?

— При чем тут пресс-служба? Мне надо позвонить в больницу.

Анна долго разговаривала по телефону и наконец успокоилась.

— Врачи говорят, что он еще не пришел в себя, но жизни ничего не угрожает. Разве так бывает? — растерянно спросила она.

— Бывает, — уверенно ответила Юля, как будто десять последних лет работала в составе реанимационной бригады. — Просто каждый человеческий организм реагирует по-своему. Главное — он поправится.

— А когда он очнется?

— Думаю, через пару дней. — Юлька просто подумала, что больше двух дней она здесь не выдержит. Поэтому, хочет или не хочет Марк Александрович оклематься, ему придется это сделать. — Все хорошо будет, Анна, не переживайте.

— Мне Марк Александрович никогда не говорил про вас. Я читала несколько ваших публикаций в обзоре сибирской прессы. Мне понравилось, у вас много журналистских расследований, интервью интересные. Нашему генеральному нравится, когда о нем пишут, но этим пресс-служба занимается, там толковые девочки. Его и председателем жюри уговорили, потому что журналисты его тоже любят — он говорит хорошо, ярко и с юмором. Наверное, планировалось интервью, и просто пресс-служба не успела. — Аня горестно подперла подбородок руками.

— А можно мне чаю, пить очень хочется? — Юлька решительно закрепляла свои позиции на территории. Если ее еще не выгнали и сейчас принесут чай, значит, она может задавать и следующие вопросы. Пока что ясно одно: Анна не знала, что Бельстона шарахнули по голове, значит, ударила не она. А то ведь у страстной любви всякое бывает — сегодня объятия, а завтра кочергой по макушке. Не она, не Красновская.

— Чай сейчас будет. — Анна поставила на стол чайник и две синенькие, как васильки, чашки. — Может, вам кофе?

— И кофе тоже, — весело ответила Юлька, понимая, что теперь ее отсюда точно не попросят и ответ на свой вопрос она получит обязательно, причем любой из вариантов ответа ее устроит, потому что на статью материал уже набирается.

— Скажите, Анна, кто хотел вас убить? Кому это было нужно? Кто мог взорвать вашу машину? Вы знаете этого человека? — И она ткнула Красновской под нос Танькин рисунок.

— Какого человека? Откуда вы знаете про машину?

— Аня, неужели вы думаете, что такой факт, как взрыв машины посреди города, можно скрыть? Об этом уже все, кому надо и не надо, знают. Этого мужчину видели рядом с вашей машиной.

— Дайте посмотрю еще раз. — Девушка внимательно вгляделась в рисунок. — Нет, не знаю. Точно не знаю.

— Тогда следите за ходом моих мыслей. Сегодня утром взрывают вашу машину. Вы чудом остаетесь жива. Ближе к обеду нападают на Марка Бельстона. Он в реанимации. Кому вы оба помешали? Могут ли эти два происшествия быть связаны? Вы ведь с Марком встречались?

— Встречались, не буду отрицать, но это личное.

— В вашу личную жизнь я вмешиваться не собираюсь, но привыкла вещи называть своими именами. Меня интересуют оба события — взрыв и нападение. И на вас, и на него покушались, но вы оба остались живы. Значит, преступник не остановится и будет дальше охотиться за вами. Вы оба в опасности. Но если он под присмотром врачей и полиции, то вы совершенно одна и беззащитны.

— Я здесь со старшей сестрой, с Лизой. Послушайте, а может, это все фантазии, совпадения? Случайность какая-то, двигатель неисправный… Я ведь случайно в машину не села, браслет расстегнулся и упал на асфальт, я начала его поднимать, и в это время машина взорвалась. Кошмар какой-то был: куски горящие, вокруг разлетаются… Страшно!

— Я думаю, что сами машины не взрываются. Ее взорвали, и преступник не остановится.

— Что вы такое говорите?

— То, что думаю. Вы в опасности, Анна. Про то, что вы здесь прячетесь, кто-нибудь может прознать.

— Лиза мне помогла, привезла сюда, это дача ее знакомой.

— Скажите, Анна, вы все-таки кого-то подозреваете?

— Я не знаю, что и думать. Правда, не знаю. Лиза считает, что это жена Бельстона. Но у Марка с Соней есть какие-то договоренности, он это называет цивилизованными отношениями.

— Мужчины всегда так говорят, — кивнула Юлька, будучи в этом вопросе теоретиком. — А враги у вас есть?

— У всех есть враги, у меня скорее злопыхатели, косточки мне моют за спиной, в лицо боятся что-то сказать.

— Кто боится тебе что сказать? — Из соседней комнаты вышла Лиза. — У нас гости?

В одно мгновение в комнате что-то изменилось, Анна замкнулась и свернула разговор.

— Вы кто? — продолжала выяснять Елизавета.

— Я журналист Юлия Сорнева.

— Что у нас тут делают журналисты?! — Лиза разговаривала уже только с Анной.

— Так получилось, она нас нашла.

— Где вы адрес взяли, что вам надо от нас?

— Где надо, там и взяла, — огрызнулась Юлька. Она продолжала пить чай и ощущала себя почти хозяйкой положения.

— На Марка напали, он без сознания. Юля мне об этом сказала.

— А она откуда знает?

— Знаю, — вмешалась в разговор сестер Юлька. — Работа у меня такая: хочу все знать.

— Когда это случилось?

— Во второй половине, сразу после обеда, только у нас мастер-класс на фестивале начался. Кто-то ударил его кочергой по голове прямо в кабинете.

— Да ну, я когда к нему приходила, он был живой, — удивленно и внезапно произнесла Лиза.

— Вы были у него сегодня? — спросила Юля.

— Да, была. Но он был жив, жив. Я его как вас видела. Злой, наорал на меня. Подумаешь, олигарх!

— Зачем ты ходила к нему, зачем?! — закричала Анна. — Зачем?!!

В больницу Руслан Аванесов приехал чуть за полночь. Протоколы с места происшествия были оформлены, свидетели допрошены, эксперты готовили заключение. Молодой полицейский, дежуривший у входа в реанимацию, был бодрым и разговорчивым.

— Ну, наконец я вас дождался!

— А зачем я вам? — поинтересовался Аванесов.

— Ну, я не знаю, как мне тут долго находиться. Сказали охранять, а когда смена будет, непонятно. Я больницы не люблю, — пожаловался полицейский.

— Да кто же больницы любит! — раздосадованно ответил Руслан. Понабрали на службу «детский сад», больницы он, видите ли, не любит! А он, что ли, убийства любит, раз взялся за их расследование? Работа у них такая, и любит не любит здесь не принимается.

Аванесов подумал, что парнишка совсем тут ни при чем, молодежь надо воспитывать, объяснять. А его раздражение объясняется просто: он злится на самого себя, потому что все рабочие версии преступления ему не нравятся, нет ни одной перспективной.

С фотороботом плачущей в туалете дамочки уже работают и похожую по описанию на ту, что встретилась девушке, в окружении господина Бельстона найдут, но он чувствует, что не имеет эта особа отношения к преступлению, хотя черт знает этих дамочек, от несчастной любви они могут пойти на все что угодно. Расследуя преступления, которые он про себя называл «любовными», Руслан всегда недоумевал, почему в любви нельзя договориться, почему, если один человек перестал испытывать чувства к другому, его нужно убивать? Люди должны отличаться от зверей здравым смыслом и логическим мышлением. Но если человек идет на преступление «во имя неразделенной любви», толкают его на это прежде всего неуверенность в своих силах и чувство унижения. Ведь совершенно очевидно, что кого любят — не убивают, тому желают счастья, даже любви с другим человеком, но только потому, что действительно любят.

— Вы ко мне? — От размышлений следователя оторвал немолодой мужчина в белом халате. — Я врач, вы мне звонили, вы Аванесов?

Руслан кивнул, а доктор продолжил, потому что за свою врачебную практику он повидал немало следователей и точно знал, чего от него ждут:

— Я пока не готов вам ничего сказать. У пострадавшего серьезная черепно-мозговая травма, надо избежать опасных последствий.

— Но мне по телефону сказали, что его здоровью ничего не угрожает.

— Мы не даем справок по телефону. Это дежурная фраза, которую произносят все медики.

— Но я ведь сказал, что звонит следователь.

— А по телефону не видно, следователь вы или нет.

— Хорошо, я не буду с вами спорить, я расследую совершенное преступление, и мне очень надо побеседовать с потерпевшим. Когда это можно будет сделать?

— Одному богу известно. Кома — это индикатор крайне неудовлетворительного состояния пациента, и в результате такой травмы она возникает редко, и свидетельствует это об общем ухудшении мозговой деятельности.

— Но хоть какие-то прогнозы у вас есть? — не отставал Аванесов.

— Давайте надеяться, но чем дольше человек пребывает в коматозном состоянии, тем сложнее восстанавливаются все процессы жизнедеятельности.

— Сколько нужно ждать?

— Это не ко мне. — Доктор посмотрел вверх и для убедительности ткнул в потолок пальцем: — Это к нему. Здесь исходов может быть несколько: выздоровление, умеренная инвалидизация, грубая инвалидизация, когда человек нуждается в помощи сиделки, и вегетативное состояние, когда больной продолжает находиться в коме и не реагирует на внешние раздражители. Про самый печальный вариант я не говорю, но вегетативное состояние — это тоже ничего хорошего.

— Спасибо, доктор. Я понял, что мне можно надеяться только на себя.

Вот такая непредсказуемо-коварная штука жизнь! Еще вчера человек был успешен, руководил громадным предприятием, его любили женщины, боготворили родные, им восхищались друзья, а сегодня он беспомощен и прикован к постели, и все его успехи и удачи в прошлом, а завтра — неизвестность и пустота. Сидеть в пустом больничном коридоре и ждать «незнамо чего» — такой вариант Аванесову не нравился, но отправляться домой было рано, и он двинулся на работу.

У него бывало такое: рабочий день вроде давно закончился, но какая-то неведомая сила тянула, тащила его на рабочее место, поскольку возникло состояние смутного внутреннего беспокойства, и он подчинялся. Это означало, что он упускает что-то важное, но только он вернется к рабочему столу и начнет анализировать, рисовать на бумаге кубики, квадратики и круги, вписывая в каждую геометрическую фигуру персонажа, который, так или иначе, связан с данным происшествием, многое прояснится, и возникнут нормальные рабочие версии. Существующие же предположения, не версии даже, «прихрамывали на обе ноги».

Явных врагов у Бельстона не было, однако о финансовых делах авиакомпании нужно поинтересоваться, там, где крутятся большие деньги, существуют и большие соблазны. Самое перспективное направление — это личная жизнь пострадавшего. Как устанавливается, она была очень разносторонней. У Марка Александровича Бельстона официально имелась жена Соня, малолетняя дочка и подруга Анна Красновская. Причем некоторые утверждали, что генеральный вообще «падок на красивые женские мордашки», и до Ани у него была Валя, а до Вали — Катя. Все романы были короткими, расставания спокойными, потому что дамочки внакладе не оставались. Анна Красновская «немного задержалась у тела генерального».

Красновская, Красновская — он помнил в утренней сводке эту фамилию. Да, точно. Сегодня утром на улице с милым названием Цветочная была взорвана машина марки «Форд», принадлежавшая Анне Красновской. Утром он обязательно навестит следователя, выезжавшего на это происшествие, и скорее всего два дела придется объединять в одно. Тогда сразу становится понятно, что мотив личный: утром пытаются убрать любовницу, а днем Марк Бельстон получает по голове.

Он пробил по базе адрес Красновской и решил, что поедет к ней утром. Еще надо будет познакомиться с женой Бельстона — тихой, милой и любящей Соней, как утверждало окружение. Эту информацию сегодня собирали коллеги, и Руслан был им благодарен — иногда какая-то информационная крупинка имеет вес золота. «Это вам не в газетку писать», — сказал он в темноту. А может, эта Сорнева тоже из бельстоновских подружек? Врала мне почем зря, а сама тоже впуталась в любовные сети. Опять он втискивается в личное пространство, как слон в посудную лавку! Большинство людей не хотят «вытряхивать свое грязное белье» на всеобщее обозрение, а он будет задавать вопросы, не краснея:

— У вас была интимная связь? Где вы встречались? Почему ударили своего любовника?

Аванесов в таких ситуациях всегда жалел женщин — и жен, и любовниц, — потому что им доставалась по полной. Мужчина, который стал яблоком раздора, обычно уходил в тень, а на «передовой» оказывались представительницы слабого пола.

Телефон в кабинете зазвонил.

— Я так и думал, что вы не спите, — это был молодой следователь Георгий.

— Я-то ладно, старый, мне много спать вредно, а тебе отчего не спится?

— Да я подумал, что до утра не надо ждать. Опознана девушка на фотороботе, ну, который журналистки ваши составляли.

— Журналистки не мои. Не томи, не томи, давай!

— Это Лиза Красновская, сестра Анны Красновской, которая работает в пресс-службе авиакомпании.

— Которая является любовницей Бельстона и у которой сегодня утром взорвали машину.

— Как взорвали? Я ничего про это не знаю.

— Теперь считай, что знаешь. Адрес Лизы у тебя есть?

— Адрес есть, но, может быть, до утра подождать?

— Можно и подождать, но я думаю, что надо ехать сейчас. Включи свою индукцию и дедукцию, потому что Лиза, если это она покушалась на Бельстона, знает, что ее видели в туалетной комнате, и наверняка давно находится за пределами города.

— Ну да, если она у нас подходит под обвиняемую.

— Я не знаю такого термина «подходит под обвиняемую», но Лизу видели в то время, когда напали на Бельстона. Она почему-то рыдала в туалете. В авиакомпании «Грин-авиа» она не работает. Отсюда следует вывод.

— Какой?

— Она приходила туда неслучайно, приходила к Бельстону. Может, у нее неразделенная любовь, ревность к сестре. Женщин ведь не понять, они существа коварные. В общем, у меня адрес на руках, я еду.

— Может, вам помощь моя нужна? Я готов поехать вместе с вами.

— Спи давай, спасибо за информацию. Давай сегодня «марафонцем» буду я. Уж с одной женщиной я как-нибудь справлюсь.

Дом, к которому подъехал Аванесов, мирно спал: чернели окна, но улица была живым ночным организмом — где-то запела сигнализация, в тон ей завыла собака. В окнах нужной ему квартиры было темно. Он решил, что позвонит только один раз, и если никого не дождется, отложит разговор до утра. Дверь ему открыли сразу. Приятная женщина преклонного возраста, которую старушкой назвать было совершенно нельзя, смотрела на него удивленно и даже весело.

— Вы ко мне, молодой человек? В столь поздний час?

— Не совсем молодой человек, конечно, но на добром слове спасибо. Извините за столь позднее вторжение. — Аванесов достал удостоверение. Женщина скользнула по нему взглядом.

— Что-нибудь случилось? Машину со двора угнали? Надеюсь, преступники будут пойманы.

— Нет, я к вам по личному вопросу. Ваша дочь Елизавета Красновская дома?

Женщина забеспокоилась.

— С Лизой что-то случилось?

— Вы скажите, она дома?

— Нет, она с Аней ночует у подруги. Так она мне сказала, когда звонила. Да что случилось, наконец?!

— Лиза могла стать свидетелем одного происшествия, мне нужно с ней поговорить. Впрочем, и с Аней тоже.

Лицо женщины покрылось неровными красными пятнами.

— До утра этот разговор подождать не мог?

— Не мог, уж извините.

— Да я вам вряд ли чем помогу, я не знаю, где ночуют девочки. Они взрослые уже, но Лиза позвонила, чтобы я не беспокоилась.

— Тогда уж скажите ночному гостю, какие отношения связывают вашу дочь Анну Красновскую и Марка Бельстона.

Хозяйка квартиры как-то сразу сникла и прошептала:

— Я знала, что ничем хорошим это не кончится.

Сколько Фрида себя помнила, ей все время нравились мальчики, с которыми дружила ее сестра Соня. Может, это объяснялось каким-то медицинским феноменом — поведение близнецов постоянно изучается наукой, — но факт оставался фактом. Как только у Сони возникала симпатия к мальчику, она, словно по взмаху волшебной палочки, передавалась Фриде. Психологические особенности близнецов, когда два ребенка одного возраста вынуждены постоянно находиться вместе, конечно, диктовали некоторые особенности поведения, но у Фриды эти особенности были сконцентрированы в какое-то психологическое расстройство, патологию и представляли гремучую смесь, которая была готова взорваться в любую минуту. Фрида не хотела быть зеркальным отражением Сони, но все то, к чему Соня имела отношение, Фриде было необходимо как воздух.

Родители, особенно отец, баловали их, и на третьем курсе института сестры стали обладательницами новеньких «Пежо» — красного и белого цвета. Так сложилось, что Соня сдала экзамены на вождение легко и быстро, Фрида же справилась с этим тремя месяцами позже, ей никак не удавалось сдать практику. Обида на то, что сестра ее опередила, затаилась в душе. Фриду раздражало, как Соня любила свою машину и даже разговаривала с ней, называла любимой девочкой. К Фридиной обиде немедленно примешались неприязнь и злонравие, которые однажды нашли выход: Фрида вытащила из кармана у сестры ключи от машины, отогнала ярко-красный, такой приметный автомобиль к своему сомнительному знакомому и попросила срочно продать машину, причем обязательно в другом городе. Больше Сонину машину никто не видел, родители сочли это угоном, заявили в милицию, но, не надеясь, что автомобиль найдут, быстро купили другой. Фрида искренне утешала Соню, когда та плакала навзрыд, но в ее глазах горел огонь удовлетворения. Такой же огонь появлялся, когда на Фриду обращались взгляды мужчин, когда ей удавалось переключить внимание с Сони на себя. Молодые люди, которые оказывали внимание ей самой, Фриду совершенно не интересовали.

— Ты опять строила глазки моему парню! — возмущалась Соня.

— На нем не написано, что он твой, и потом, он сам начал со мной заигрывать.

— Неправда, он за мной ухаживает.

— Как он ухаживает за тобой, когда липнет ко мне?!

— Это ты к нему липнешь, Фрида! Я видела, как ты на него смотрела.

— И как же?

— Глазами, полными страсти и желаний. Как ты так можешь?!

— Ты предлагаешь встречать друзей с закрытыми глазами?

— Фрида, не придуривайся, ты все понимаешь. Ты делаешь это мне назло!

— Я спасаю тебя от идиотов! Если ты решила завязать с парнем серьезные отношения, то почему он пялится на меня, почему отвечает на мои взгляды?!

— Потому что ты его провоцируешь, Фрида!

— Я это делаю, заметь, у тебя на глазах. А если его будут провоцировать другие?

Соня не знала, что отвечать, и сестры постоянно ссорились из-за юношей, даже папино строго-любезное «девочки, давайте жить дружно» не приводило их в себя.

После того как девушки окончили институт, папа Гранц не на шутку озаботился их замужеством. Вокруг его дочерей постоянно кружили молодые люди, но быстро исчезали, так и не сделав предложения руки и сердца. Случайность или нет произошла на авиашоу, когда Соня Гранц познакомилась и влюбилась в Марка Бельстона, одному богу известно, и Адольф Гранц не был в восторге от данной партии, но наступила хоть какая-то определенность.

Фрида не могла себе простить, что Соня первая увидела Марка, перехватила инициативу. Фрида сразу оценила Марка по высшей категории, но не могла же она здесь, на авиашоу, оттащить сестру от него за волосы! Соня и Марк ушли пить кофе, а она не находила себе места и не упускала их из виду. Она ощущала непонятную, странную дрожь, когда видела издалека, как смеется и кокетничает Соня, как отвечает на ее улыбку Марк, как касается он ее руки. Фрида поняла, что упустила какой-то миг, какую-то секунду в отношениях с Марком и что Сонька вцепилась в него «мертвой хваткой» и никогда не отдаст. Фрида знала, чувствовала, что именно этот мужчина послан ей небом, и они будут вместе, чего бы ей это ни стоило. Она недооценила Соню, которая начала очень тесно общаться с Марком, так плотно, что в этой ткани отношений не было ни единой дырочки, куда могла бы проникнуть она, Фрида. Соня словно чувствовала, что сестра намеревается помешать ее счастью, и действовала решительно и бесповоротно. Когда Соня сообщила, что они с Марком женятся, у Фриды все потемнело перед глазами, словно лопнула, оборвалась туго натянутая струна. Такой подлости, такого предательства она от сестры не ожидала, но больше ничего не придумала, как вспомнить детскую договоренность.

— Мы же с тобой хотели сыграть свадьбы в один день! Сонька, ты опять меня подвела!

— Сестренка, Фрида, я встретила мужчину своей мечты! Мы решили пожениться. Мы любим друг друга.

Фриде нечего было ответить, она чувствовала, как земля уходит у нее из-под ног, но была не из тех, кто сдается и опускает руки. Она судорожно начала искать выход. Отменить свадьбу было невозможно — Соня словно с ума сошла: торопила события и, самое главное, не делилась ими с Фридой. Но ужаснее всего было то, что Марк ее избегал, он под любым предлогом уходил, когда появлялась Фрида.

— Это Сонька, гадина, его надоумила! — убеждала она себя.

Но факт оставался фактом: идти ва-банк смысла не было. И тогда у Фриды родился коварный план: она все равно будет рядом с Марком, для этого надо выйти замуж за Льва Бельстона, его брата, и тогда они всегда будут рядом — Марк и Фрида, и он не сможет устоять, он отвернется от пресной Соньки и будет с ней. Она сделает это, она сможет!

Знакомство со Львом состоялось в день бракосочетания Сони и Марка. Фрида даже не смотрела в сторону новобрачных, она не сводила пылающих глаз со Льва, чем конфузила молодого человека, похожего, но так мало напоминавшего ей брата.

— Я вам не нравлюсь? — напрямую спросила она его в середине вечера.

— Мы едва знакомы, но теперь будем родственниками, и это прекрасно — иметь такую красивую родственницу.

Фрида женским чутьем поняла, что настаивать не следует, она будет подливать тихому Леве сначала шампанское, потом виски, потом коньяк, а потом… Потом они проснулись в одной постели, и Фрида слышала, как он прошептал:

— Господи, как меня сюда занесло?!

Остальные Фридины манипуляции были делом техники. Она просто не выпустила Леву из своих красивых цепких ручек, потому что дальше опять пошел в ход коньяк, который снял у него чувство стыда и неловкости. А потом, потом она объявила дома, что скоро они с Львом Бельстоном станут мужем и женой. Так и произошло, и ни малейшего желания узнать, как к этому относится Лев Бельстон, у нее не было.

Жизнь со Львом первое время не напрягала Фриду. Как ни странно, для нее это было передышкой для обдумывания дальнейших действий, а то, что такие действия с ее стороны будут, она знала твердо. Идея не отпускала ее ни на минуту и стала навязчивой. Ее женская сексуальная энергия требовала выхода и концентрировалась именно на Марке Бельстоне. Она ненавидела Соньку, которая забрала ее счастье, но желание находиться рядом со «своим мужчиной» было так велико, что она терпела сестру. Фрида часто приходила к ней в гости, ей нужно было знать о Марке как можно больше, но Соня мало откровенничала о семейной жизни, хотя после замужества Фриды внешне успокоилась. Но вероятно, сестра-близнец что-то чувствовала, и это что-то заставляло ее оберегать семью, и в первую очередь — Марка. Марк смотрел на Фриду как на сестру жены, и в его глазах не было огонька, а ей так этого хотелось!

И все же иногда приз достается не тому, кто умеет ждать, а самому быстрому и ловкому. Однажды Марк заехал к ним домой, не предупреждая, и Фрида оказалась дома одна. Было утро, и кофейный запах витал по кухне, дразня нежным ароматом.

— Лев уже уехал на работу, ты будешь кофе?

— Не откажусь. — Он сел на стул рядом с Фридой, и она почувствовала, как он расстроен.

— Что-нибудь случилось?

— Проблемы с банком, с кредитом, все как всегда. Сейчас поеду к Левке, надо обсудить дальнейшие действия. — Его взгляд неосознанно упал на полупрозрачный халат, который лишь едва прикрывал тело и включал фантазию. Марк физически почувствовал нежность и легкость кружевного шелка и желание Фриды, о котором догадывался всегда.

На мгновение он забыл, что рядом жена его брата, это была просто красивая женщина, которая хотела его, и он не смог удержаться.

Фрида ликовала, она наконец получила то, что хотела. На семейных праздниках, при встречах они оба делали вид, что ничего не произошло, и были друг к другу подчеркнуто безучастны. Но Фрида не собиралась упускать свое счастье и однажды, не выдержав, прошептала Марку:

— Я все время думаю о тебе.

— Зря.

— Нам ведь было хорошо вместе.

— Было и прошло.

— Ничего не прошло, Марк. Все только начинается.

— Фрида, успокойся. — Он как отрезал.

Но успокаиваться Фрида не собиралась, он не может так с ней поступить, и однажды на даче, где отмечали юбилей папы Гранца, а Соня вынужденно уехала к больной ангиной дочери, Фрида, не скрываясь, пришла к Марку в спальню. Он был слишком пьян, чтобы отказаться от ее красивого тела. Она чувствовала себя победительницей, но одна маленькая деталь отравляла ей существование: ей казалось, что Сонька начала догадываться об их отношениях. Сдаваться Фрида не собиралась.

Под напором Анны Елизавета растерялась. Ей казалось, что они с сестрой должны объединиться против незваной журналистки, но Анька начала нападать на нее, и Лиза не стерпела.

— Надо мне было, и пошла к нему!

— Я тебя просила? Я тебя просила?! — Анна кричала на сестру, не обращая внимания на гостью.

— Я сама себя просила! — Лиза «держала стойку», потому что была уверена в своей правоте. Ей нужно было поговорить с этим обольстителем, чтобы расставить все точки над i.

— Что ты при посторонних раскричалась? Пусть сначала она уйдет. — Она кивнула в Юлину сторону.

— И не подумаю! — огрызнулась Юлька. — Мне наплевать на ваши распри. Я свое журналистское дело делаю, расследование провожу. Вы можете продолжать орать, мне спешить некуда.

— Какое расследование? Зачем нам здесь журналисты?! — Лиза злилась и на Анну, и на незваную гостью. — Мы с сестрой тут, а ты каким боком?

— Всеми боками сразу. Между прочим, хамить мне не надо. Обстоятельства меня к вам привели. Но тут я узнаю очень важную деталь, которая меняет мои знания на совершенно другие. Вы, Лизавета, оказывается встречались с нашим председателем жюри господином Бельстоном как раз в то время, когда на него напали.

— Зачем? Зачем ты это сделала, Лиза?! — простонала Анна.

— Да потому что ты постоять за себя не умеешь! Ты вечно попадаешь в переделки со своими мужиками! С пьяницей, понятно, жизни нету, но и с олигархом тоже не получается. Я всего лишь сказала ему, что ты беременная и чтобы он сделал выводы.

— А он? — встряла в разговор Юля.

— А он надменно так посмотрел на меня и процедил сквозь зубы, что обойдется без моих услуг и сам привык решать все свои проблемы.

— А дальше? — не выдержала Юлька.

— А дальше ничего не было. Занавес. Сказал, чтобы я шла оттуда побыстрее, ну, я и хлопнула дверью от души, на весь коридор. Я его пальцем не трогала. Зачем мне такие проблемы? Мне он живой нужен, чтобы на Аньке женился. Я потом спустилась в туалет и разревелась от обиды. Дрянь он, твой олигарх! — Это уже говорилось персонально Анне, которая словно застыла у окна, и только в надломленной фигуре читались боль и отчаяние.

— Зачем ты это сделала, Лиза, зачем?! Все только хуже стало. На Марка напали. Это точно не ты?

— Вы с ума, что ли, обе сошли?! Я пристыдить его хотела, может, он не знал, что ты беременная. Когда мужики про это узнают, говорят, они меняются!

— Кто говорит? Марк еще подумает, что это я тебя надоумила!

— Не волнуйся, я ему сказала, что ты ничего не должна знать о моем визите.

— Сказала она! Что ты, как танк на скорости, все время перегораживаешь мне дорогу! Разрушаешь все на своем ходу! Лиза, я давно выросла. Занимайся своей жизнью.

— А когда этот хмырь тебя окончательно кинет, куда ты побежишь? Кто будет о твоем ребенке заботиться? Тогда Лиза понадобится? Ничего с твоим преподобным Марком не случилось, по крайней мере во время нашего разговора. А кто там его по «кумполу стукнул», пусть полиция разбирается. Я не при делах. А что, сильно стукнули?

— Сильно, он в реанимации, — сказала Юля, и Анна заплакала.

— Меня к нему не пустят.

— К нему никого не пускают, если это вас успокоит, — сообщила Юлька. — Лиза, вспомните, это очень важно, — осторожно продолжила Сорнева. — Вы кого-нибудь видели в коридоре? Или когда шли к нему, или когда уходили. Вспоминайте!

На экране телевизора, который работал в комнате, мелькала неприметная старушка мисс Марпл, отличавшаяся удивительной наблюдательностью и абсолютной логикой. Юльке пришла в голову странная мысль: есть ли жизнь после поломки телевизора? Сегодня «жизнь в телевизоре» или в Интернете зачастую интересней, чем собственная, реальная, но только не в случае с ней. Юльку жизнь испытывает на прочность постоянно, выкидывая такие фортели, что она потом долго приходит в себя. Сейчас ей было очень важно, видела ли кого-нибудь Лиза, а то главред прав — преступление могут «припаять» ей, ведь следователям иногда просто не хочется напрягаться.

— Девчонки какие-то в туалете стояли, глазели на меня, когда я ревела.

— А раньше, Лиза, раньше!

— Мужик какой-то неприметный впереди шел, кинул что-то в урну, а потом плюнул туда. Я его мельком со спины видела. Но я его обогнала, у меня скорость движения по коридору приличная была, я даже в его сторону не покосилась. Злая очень была.

— Марк, Марк! — в голос завыла Анна. — Что теперь будет?!

— Ничего не будет, — отрезала Лиза. — Ребенка будем всей семьей воспитывать, маму еще подготовить нужно.

— Вы смогли бы узнать этого мужчину?

— Нет, вряд ли. Неприметненький, худенький, в сером спортивном костюме. Так это убийца был? — ошарашенно спросила Лиза.

— Если бы я знала, Лиза! Но об этом надо все равно рассказать следователю. Потом пусть проверят урны по коридору, может, какую улику обнаружат.

— Нет уж, не собираюсь я со следователями встречаться. То, что я к этому многоженцу ходила, так это мое личное, наше семейное, в общем, дело. А хотите по урнам лазить — так это пожалуйста. — Лиза закатила глаза, вспоминая. — Вторая урна от окна, которое перед дверью кабинета. У вас все? Мы спать хотим!

— Девочки, да я бы с удовольствием покинула вас, но у меня есть еще одна тема для обсуждения, правда, вы тоже можете сказать, что она семейная, но ваше семейное слишком перепуталось с общественно значимым и каким-то краем с моим личным. Поэтому надо выруливать из этой ситуации. Что вы думаете, Лиза, о взрыве машины вашей сестры?

— Да она только недавно от меня узнала об этом, — сказала Анна.

— Кажется мне, что Лиза, которая так активно занимается жизнью сестры, не могла не знать, что над ней сгущаются тучи.

— Да что вы! — заступилась за сестру Анна. — Я ничего не рассказывала Лизе. Что хорошего — встречаться с женатым мужчиной, когда за твоей спиной судачит вся авиакомпания!

— Лиза! Вы, со своим умом следопыта, явно что-то узнавали, не могли же вы допустить, чтобы Анна поступала вот так необдуманно.

— Я узнала о взрыве от Ани. Она мне позвонила в слезах, я ее и спрятала здесь, от греха подальше. А то, что обдуманно — необдуманно, — влюбилась Анька. Разве против такого устоишь? Красавец, богатый, все к твоим ногам. А то, что это «все» кратковременно и за него платить надо, — разве кто думает об этом? Конечно, у Аньки должны были случиться неприятности.

— Ну вот ты и накаркала, — печально произнесла Анна.

— Ты сама себе накаркала. Я сколько раз тебе говорила: держись подальше от этой семейки. Сонька Бельстон — она только с виду тихая, а если что, порвет и разрешения не спросит.

— А ты что, знаешь жену Марка? — с удивлением спросила Анна.

— Знаю не знаю, но информацию имею, — ответила Елизавета.

— Ну вот, приехали! Сестра за моей спиной бегает к моему мужчине, общается с его женой. Спасибо, сестричка! Такая сестра — врагов не надо.

— Дурочка ты, Анька! У меня ближе тебя никого нет. Ты, непутевая, да мама — вот и вся моя семья. Не общалась я с его женой, еще чего! Но про нее много чего знаю. Каяться не буду, узнавала специально, ты же каждый день по минному полю ходишь. Она, между прочим, дама умная и о тебе знает. Она вообще о его пассиях все знает — и о тех, которые были, и о тех, которые, наверное, будут, — но считает это временными мужскими прихотями. А твой олигарх тщательно скрывает свои любовные похождения, бережет семейство. И знаешь, почему он на ней женился? Да потому что у ее папаши деньги водятся, он и сколотил на его капитале свою авиаимперию, а ты уши развесила!

— Ничего я не развесила, я свое место знаю!

— Дама по имени Соня Бельстон говорила своей подружке, что у ее мужа все романы короткие и только с тобой отношения затянулись.

— О господи, Лиза, ну что ты наделала!

— Да я на пушечный выстрел к этой семейке не подходила! Наверное, жена начала опасаться, что ты надолго задержалась в постели ее мужа, поэтому решила тебя хорошенько напугать. А значит, все, что с тобой происходит, Анечка, — следствие твоего поведения, только твоего, и претензий я не принимаю. Поэтому у меня одна версия, кто мог взорвать машину: законная жена любовника. Без вариантов.

— Я хочу повидаться с ним, — тихо сказала Анна.

— Как ты себе это представляешь? — зло спросила Лиза. — Там будут его жена, брат, дочка и прочие родственники.

— Я могу узнать у следователя о состоянии его здоровья, — предложила Юля, которой стало жаль Анну.

— Мне надо уехать из этого города, здесь мне жизни не будет. Он мне никогда ничего не обещал. А ребенок, ребенок нужен только мне.

— Твой олигарх может платить алименты, содержать тебя и ребенка. Если будет отказываться, проведем экспертизу ДНК.

— Я не буду проводить никакую экспертизу. Лиза, я прошу тебя, оставь меня в покое! Я хочу уехать.

— Я тебя никуда не отпущу, беременную, без денег! Нет уж, сестренка, своим умом жить не получается, надейся на меня, я все устрою.

— Мне кажется, вы никогда с ней не договоритесь, — произнесла Юля, слушая сестер.

— Вы идите, Юля. Вы ведь узнали все, что хотели. Мужчину на фотографии я никогда не видела. — Анна казалась очень уставшей.

— Какого мужчину? — спросила Лиза.

— Вот этого, — Юля показала фото.

— Нет, не знаю. До свиданья, Юля. Вам будет о чем писать. Аньке, наверное, и правда лучше уехать. Не расстраивайся, сестра, я поеду с тобой.

О том, что на Марка совершено нападение, Соня узнала почти сразу. Через полчаса она сидела в больничном коридоре и тихо молилась, чтобы ее любимый муж очнулся, пришел в себя и пошел на поправку. Их брак, их отношения были нелегкими, но Соня умела терпеть, мучиться, надеяться, потому что без этого семейная жизнь в принципе невозможна. Ее отец считал, что дочери должны иметь тыл и в первую очередь приобретать не очередную машину мужу, а что-то для себя и своего ребенка. Папаша Гранц называл всепрощающее поведение Сони «рабской бабской психологией».

— Если хочешь, я твоего Марка голым оставлю. Зачем тебе этот надоедливый самец?!

— Папа, что ты такое придумываешь?!

— Да я вижу, Сонечка, какая у тебя тоска в глазах. У твоего Марка очередная пассия? Мне народ на ухо шепчет.

— У нас все хорошо, папа, и скоро мы все летим на море!

— Ну-ну, Сонька, я ведь не слепой и не позволю свою девочку обижать.

Они действительно накануне ссорились, но папе знать об этом не обязательно. Соня любила, любит Марка и будет бороться за свою семью. Конечно, после каждой ссоры она злилась и жгуче ненавидела его, но эмоции утихали, и она продолжала питать надежду, что муж изменится, и всячески старалась найти ему оправдание. Все это ее сильно выматывало. Соня знала, что у него есть другие женщины, и успокаивала себя тем, что мужчины полигамны и природу их не изменить. Она подозревала, что он говорит своим дамочкам, что не может бросить жену, потому что у них совместный бизнес, и потом, он не хочет отдавать ей дочь и жилплощадь. Женщина рисовала в своем воображении картинку за картинкой и становилась все нервозней и раздражительней. В глубине души она считала мужа предателем, он предавал ее каждый день, по капельке, и был уверен в том, что не предательство это вовсе, а компромисс. Соня знала, что когда-нибудь их отношения лишатся новизны и зайдут в тупик, и пыталась придумать, что поможет освежить их союз. В ход шли сногсшибательные наряды, провокационные короткие юбки, красное платье с глубоким декольте, а потом появились мысли о консультации с психологом. Но здесь Соня сказала себе — стоп! Если жена Бельстона пойдет на консультацию к психологу, то городская элита узнает об этом очень быстро, тайн здесь не бывает, и вместо решения своих проблем она поимеет еще один виток разговоров. Соня вспомнила, как со смехом рассказывала ее парикмахерша об одной знакомой, которая наняла детективов следить за своим мужем. Один из детективов был клиентом той самой парикмахерши и поведал ей о своем увлекательном задании.

— Вы представляете, — веселилась парикмахерша, — она ничего не нашла лучше, как нанять детективов! Они следят за ее мужем и ежедневно предоставляют ей отчет! Разве этим можно удержать мужчину?

— А чем можно? — поинтересовалась Соня.

Парикмахерша закатила глаза. Она была не замужем, но имела свое представление о том, что надо, а что нет.

— Ну, не знаю, есть много способов. Следить за мужем — последнее дело.

«А болтать об этом — преступление», — подумала Соня. Она всегда была на стороне обманутой жены, потому что знала, как тяжело терпеть ложь. Но виду, что у нее какие-то трудности, Софья Бельстон никогда не подавала. Она умела делать выводы, по крайней мере, быстро сменила парикмахершу. Городские парикмахерские были тем местом, где слухи и сплетни муссировались очень активно, потому что клиентки делились новостями о своих знакомых, а мастера переносили новости от одной причесываемой дамы к другой, как пчелы пыльцу с цветов.

Особенно она психовала, когда думала о Марке и Фриде. Софья слишком хорошо знала свою сестру и понимала, что той нравится Марк. Фриде всегда нравилось то, что нравилось Соне: музыка, песни, мальчики, мужчины. Но Марк теперь был ее законным мужем, и делиться с сестрой она не собиралась. На провокации Фриды Соня давно привыкла не реагировать, она только улыбалась и всем своим видом демонстрировала, что у них с Марком все хорошо, чем приводила Фриду в бешенство. Соня боялась, что о стычках сестер может узнать папа, тогда Марку не поздоровится. Когда речь шла о дочерях, папа Гранц был крут.

В больнице к Марку ее не пустили — она увидела через стекло больничной палаты знакомую до боли руку и множество трубочек, капельниц, приборов, которые мерцали и попискивали, поддерживая жизнь ее супруга. На прикроватном мониторе быстро менялись диаграммы.

— У тебя все будет хорошо, Марк! Мы с дочерью Евой очень любим тебя и ждем дома!

— Вы идите домой, — сказала медсестра. — С врачом вы виделись. Смысла сидеть здесь нет. Набирайтесь сил, они вам пригодятся. Ваш муж должен скоро прийти в себя, и потом его переведут в обычную палату. Отдыхайте.

Но отдохнуть дома не пришлось. Отец пришел к ней почти сразу.

— Ну, рассказывай, что натворил твой благоверный.

— Папа, не начинай! Кто-то напал на Марка, ударил по голове, он сейчас без сознания в реанимации.

— Это я все уже знаю. Следователи у тебя были?

— Нет, пока никто не звонил. Да и что я знаю? Ничего. Я не была на этом фестивале прессы, где он председательствовал.

— Журналисты — это плохо. Разнесут информацию по всей России, а у нас встреча с инвесторами на подходе. Деньги, сама знаешь, что любят, — когда о них молчат. А писаки сейчас версию за версией начнут излагать. Пресс-служба держать удар не научена.

— Какой удар, я ничего не понимаю, при чем тут пресс-служба?

— Удар по репутации, глупенькая. Этот скандал с твоим мужем и есть удар по репутации нашей авиакомпании. Ему надо противостоять. А если еще обнаружится, что твой муж участвует в каких-то разборках с дамочками, то наша империя может оказаться на коленях.

Адольф Гранц не стал рассказывать Соне об утреннем взрыве машины любовницы ее благоверного. Она думает, что их старый отец ничего не видит и не понимает. А у него большие связи и приличные деньги, а это значит, что он в курсе всех событий. Заблуждается дочка, старость — это тоскливая пора, когда надо почивать на лаврах и ожидать холодного безмолвия вечности. Ее отец — не старый, он опытный, а это значит, что он может принимать эффективные решения, не затрачивая при этом прежних душевных сил.

— Я утром поеду в больницу.

— Конечно, Сонечка, ты хорошая жена, я знаю. Если надо, мама и Фрида тебе помогут.

— Папа, — она прижалась лбом к его руке, — я уже давно выросла, и у меня своя семья. Я сейчас хочу побыть одна.

Когда звуки отцовской машины стихли за окном, Соня расплакалась. Ей было жаль Марка и тревожно за него, а еще она понимала, что, кроме родных, ей никто не посочувствует. Подруг у нее не было, вернее, были когда-то в юности, но Фрида их всех отвадила.

Когда Марк поправится, она увезет его отсюда, например, в Италию, где мягкий климат, где море. Если он, конечно, согласится — даже строить планы без его согласия нереально, его сначала надо убедить.

В дверь позвонили, громко и настойчиво.

— Что с Марком? — Лицо Фриды было заплакано.

— На него напали, он без сознания в реанимации, — повторила Соня заученный текст.

— В полицию обращались?

— Не знаю, папа сказал, что следователи работают.

— Ага, посреди белого дня на человека напали, а они только и повторяют: следствие отрабатывает все версии.

— Какие версии, где ты это слышала?

— Ну, ты как только что на свет народилась! В каждых выпусках по телевидению об этом говорят. Покушение на Марка — главная сегодняшняя новость.

— Понятно, почему папа так беспокоится о репутации компании. Сейчас вытряхнут все грязное белье.

— А ты как хотела, сестричка?! Отхватила такого красавца и мечтаешь, чтобы о тебе забыли? Да тебя половина тусовки не любит только потому, что у тебя успешный муж!

— Мне любовь тусовки неинтересна. Ты меня пришла так поддержать, Фрида?! Спасибо.

Фрида хотела ответить что-то резкое, но у нее в сумочке зазвонил телефон, и она нехотя взяла трубку.

— Да, я здесь. Ну, раз приехал, заходи. Это Левка нарисовался — не сотрешь.

Льву Соня искренне обрадовалась. От него всегда исходили спокойствие и уверенность.

— Девчонки, Соня, не переживайте, все будет хорошо. Это я вам как брат пострадавшего говорю, я же чувствую, что с его организмом происходит. У меня сегодня с обеда голову ломило невозможно, а потом, когда про Марка узнал, все сразу встало на свои места. Вот сейчас голова перестала болеть, только слабость, значит, и Марку лучше, скоро придет в себя, очнется.

— Лева, ты скажи ему, что так много работать нельзя. У него же только работа на уме! Надо пожалеть, полюбить себя.

— Ну, скажете тоже! — проворчала Фрида, наливая себе в бокал коньяку. — Это Марк-то себя не любит!

— Фрида, пожалуйста, не пей! У тебя завтра с Машей поход в кукольный театр.

— Не волнуйся, дорогой, театр так театр. Только вот в нашем доме давно отвыкли говорить правду, да и слушать тоже. Не зря на Марка напали, он человек, который притягивает неприятности.

— Фрида, пойдем домой. Сейчас не время и не место обсуждать моего брата. Соне надо отдохнуть.

— А от чего твоя Соня устала?! Марк живет своей жизнью, а она своей. Марк, ах, Марк! — тошно слушать! Плевал он на всех на вас!

— Фрида, мы идем домой.

Соня молчала, любое ее слово, жест могли вызвать непредсказуемую реакцию подвыпившей Фриды. Она не хотела скандала.

— Сонечка, не прикидывайся овцой! Сегодня утром взорвали машину любовницы твоего Марка. Это твоих рук дело? Может, это ты Марка хотела убить? Это папа и Левка пусть думают, что ты тихая, а я знаю другое — как ты можешь копить разрушительную мощь. Никогда не забуду, как ты в меня ножницы кинула, попала, правда, в телевизор, экран расколола. И тебе ничего за это не было.

— Фрида, это было в далеком детстве, я уже много раз просила у тебя прощения. Ты специально придумываешь про любовницу Марка, хочешь меня позлить.

— Фрида, мы идем домой, — с металлом в голосе произнес Лев.

— Конечно, идем, дорогой. — Фрида опрокинула еще один бокал и зашептала на ухо сестре: — Ее зовут Анна Красновская, и твой любимый муженек спит с ней почти год. А сегодня утром ее машину взорвали, а она сама исчезла в неизвестном направлении. Тебе не кажется это странным?

— Я разберусь со своим мужем сама.

— Конечно, мы гордые, независимые, всепрощающие. Но поверьте мне, не зря Марка Александровича хлопнули по башке! Он, как всегда, запутался в своих женщинах, и женщины начали мстить. Я сама бы с удовольствием расколотила ему голову.

Лев подошел к жене и дал ей пощечину.

Девочка сладко спала, Юля подоткнула ей одеяло. Самой сегодня поспать не удастся. Предстоит творческая перезагрузка, когда все факты и эмоции надо уложить в красивые фантики и раскидать в газетные строчки. Журналист не может сказать: «У меня болит хвост, я напишу завтра». Ее любимый Заурский считает: если ты пришел с задания в час ночи, то пиши материал до шести утра, иначе ты не журналист, а пустое место. Кроме того, журналист должен стараться опубликовать свою новость первым, общаться со всеми и везде, чтобы со временем появился пул людей, которым можно доверять и от которых можно получать информацию. Для этого нужно особое чутье, которое всю жизнь совершенствуется. Никакого пула в этом чужом городе у нее нет, есть только подобранная девочка, которую нельзя оставлять на улице. С Ольгой Виноградовой ей повезло: та прониклась Юлькиными проблемами и конкретно помогла — образец настоящего журналистского братства. Юльке понравилась Анна Красновская, которую так безрассудно опекает старшая сестра. Но что с Аней, с ее ребенком будет дальше, как поведет себя в этой ситуации Бельстон?

Материал для газеты получился яркий, эмоциональный, Сорнева рассказала историю жизни Бельстона, историю его восхождения, и поставила много вопросов. О личном — ни слова, она не имеет права подставлять Анну, но намеки — тонкие, как прорези в ткани, — она себе позволила. Егор Петрович будет доволен. Сегодня Юля обязательно встретится со следователем и выложит ему информацию, которой поделилась с ней Лиза, если только умный Аванесов не найдет Лизу раньше. Если Лиза видела преступника, то, возможно, он оставил следы, например, на салфетке, которую выбросил в урну. К тому же гражданин Бельстон уже, наверное, оправился. У нее есть эксклюзив — портрет преступника, нарисованный маленькой художницей. Но может, две сюжетные линии — Марка и Анны — здесь не пересекаются?

А еще Юлька решила попросить у Руслана Аванесова поддержки и участия в судьбе Тани. Кто-то, наверное, свыше организовал ей эту встречу с девочкой, и Юлька должна помочь ребенку. Конечно, можно официально обратиться в социальную службу, но они не будут искать родственников и оформят Таню в детский дом, а Юля обещала ей обратное. Еще вариант — обратиться к коллегам-телевизионщикам сделать душещипательный материал, и возможно, кто-то в городе откликнется. Ну не бывает так, чтобы ребенок был сам по себе!

— Письма! Балда! — Юлька взяла в руки сумку.

Как она могла забыть про них! Три письма лежали плотной стопочкой. Вернее, писем было два, а третья — так, небольшая записочка. В век информационных технологий люди в основном пишут письма на электронный адрес, отправляют фото и видео с помощью крутых телефонов и гаджетов, обычное письмо, написанное от руки, казалось приветом из прошлого века. Наверное, было что-то в подобных письмах — душа, что ли, которой нет в электронной версии. Женский почерк был разборчивым и аккуратным, и от писем веяло магической силой и тайной.

«Читать чужие письма плохо, некрасиво, но в такой ситуации, как у меня, — можно и нужно», — вслух сказала себе Юлька и взяла в руки первое письмо.

«Милый Ежик! Как хорошо писать тебе письмо, зная, что ты его никогда не получишь! Я не предоставлю тебе такую возможность. Я буду плакать в свою подушку, в своей постели. В общем, я учусь жить без тебя. А ты продолжаешь ходить на работу, пить свой любимый зеленый чай, как будто ничего в твоей жизни не случилось. До тебя мне нужно проехать четыре остановки на автобусе, потом пройти вниз по аллее и упереться в твои окна.

Сегодня мне кажется, что мы прожили большую жизнь, яркую, интересную, наполненную событиями, потому что я знаю: ты был в моей жизни всегда. Помнишь, как ты дернул меня за косу на перемене, и в твоей руке остался мой черный капроновый бант? Я закричала и ударила тебя портфелем, а ты молча вернул мне бантик и с этого дня все время провожал меня домой.

Помнишь, как мы вместе читали заданного Островского, а потом до хрипоты спорили об актуальности пьесы? Ты горячо говорил, что она — вчерашний день, а я утверждала, что и сегодня люди продолжают любить, гибнуть, предавать, что у них забирают Веру, Надежду, Любовь. Разве я могла тогда подумать, что говорю пророческие слова, хотя в душе соглашалась с тобой? Это было не про нас, а значит, не актуально, но сейчас я говорю обратное: судьба одинокой женщины во все времена драматична.

Мы любили ходить в кино и брали билеты на последний ряд, потому что ты держал меня за руку и гладил пальцы.

Ты помнишь наш первый поцелуй — на уроке физкультуры, в бассейне? Нас обоих бросило в жар, и как хорошо, что вокруг было много воды, чтобы охладиться! Милый, милый Ежик, я никого и никогда не любила так сильно! Ты знаешь об этом, не можешь не знать, потому что всегда говорил, что я твоя половинка.

Я жду ребенка, Ежик, твоего ребенка. Как жаль, что ты никогда не узнаешь об этом!»

Юлька на какое-то время замерла, прочитав письмо, словно почувствовала нотки души автора. Что-то важное все время ускользало от нее, оставаясь между строк. Где сейчас эта женщина? Как сложилась ее судьба? Почему они расстались? Так сложились обстоятельства, или жизнь развела их по разным дорогам? Письма не порвали, не сожгли, а бережно хранили.

«Дорогой Ежик»! Наша дочь так похожа на тебя — улыбкой, жестами, когда улыбается во сне, морщит носик! Мы с ней практически не расстаемся, но скоро надо отдавать ее в садик, и я очень переживаю, как она там адаптируется. Ты помнишь, как рассказывал мне, что в детстве сбежал из садика, и нянечка гналась за тобой по улице? Вот я и боюсь, что наша дочка унаследует от тебя нелюбовь к государственным учреждениям.

Вчера я видела тебя во сне: мы поехали на пирс и взяли яхту, ту, старенькую, нашу любимую. В середине озера вдруг вскипели волны, они бежали на берег с фонтанами брызг, и наша яхта начала тонуть. Мы чудом выбрались на берег и от счастья обнимали друг друга.

Вчера я смотрела наши школьные фотографии. Мама ругает меня и грозится их выкинуть, говорит, что я все время ковыряю свои раны. Я знаю, что ничего уже не изменишь, да и невозможно это, но рука не поднимается выкинуть фото. Это как выбросить частичку своего прошлого, частичку себя. Я беру эти фото, прикладываю к губам и вдыхаю свое прошлое, наше прошлое. Помнишь, как мы классом ездили по местам боевой славы, а потом всю ночь простояли в поезде у окна и проговорили? Ты рассказывал мне о нашем будущем, потому что в будущем мы всегда должны были быть вместе.

Я купила нашей дочке на день рождения красивую куклу и сказала, что это подарок от папы. Я расскажу ей про тебя позже, когда она немного подрастет, — скажу, что ты был полярником или альпинистом. Такие легенды придумывают многие одинокие мамы. Я не могу сказать дочери, что ты жив и здоров, живешь с нами в одном городе и у тебя другая семья. Все это твое счастье никак не укладывается в моей глупой голове, ты уж прости меня, Ежик. Я научилась жить без тебя, но это очень больно, словно ходишь голыми ногами по раскаленным углям. Если бы не наша дочка, я бы не смогла жить. Ладно, Ежик, не буду больше жаловаться, думать о прошлом, у меня для этого остается все меньше и меньше времени — я много работаю. Неужели ты счастлив без меня? Как, как это возможно, скажи?!»

Третья записка была надорвана, словно ее хотели уничтожить, а потом передумали, и писал ее другой человек — буквы были неровные, пляшущие, словно их выводил кто-то с плохим зрением. Юля еле разобрала написанное.

«Моя дочь умерла после продолжительной и тяжелой болезни. Я старый человек, и мне осталось немного… У меня на руках ваша дочь… Прошу вас в случае моей смерти позаботиться о ней…» Дальше были, наверное, координаты, номер телефона, но часть информации просто не подлежала восстановлению.

«Ну что, Юлечка, легче тебе стало от внедрения в чужую жизнь?» — спросила она у себя.

Какое отношение имеет к этим письмам, к этой истории Марк Бельстон? Эти письма лежали у него на столе, он читал их чуть ли не за несколько минут до происшествия. Может, они были адресованы ему? Он и есть Ежик — объект неразделенной любви? Женщина, писавшая ему эти письма, умерла, а у него осталась дочь, незаконная дочь олигарха, которую не хочет признавать семья. Следовательно, мотивы нападения нужно искать в запутанных дебрях семейных историй. Но ведь если женщина умерла, кто рассказал отцу о дочери? Нет, какая-то путаница! Не получается, не складывается гладко эта история.

А как же Анна Красновская? Ее ребенок? Что будет делать она? В любой истории самая пострадавшая сторона — это всегда женщина. Вот разве она, Юлька, не пострадавшая сторона в отношениях с американским другом Кевином? Она не думала, что он, пообщавшись с ней в социальных сетях, приедет в Россию. Они полюбили друг друга, строили совместные планы на будущее, но Кевин так до сих пор и не принял решения переехать в Россию окончательно[2]. Да, у него замечательная и высокооплачиваемая работа, но Юлька не видит себя в Америке и совсем не представляет, чем она там будет заниматься и как жить. А Кевин не настаивает ни на каком варианте, его, похоже, нынешнее положение вещей устраивает. А она страдает, переживает, мучается, ей все время кажется, что он разлюбит ее. Какая любовь на расстоянии? Она здесь, пишет все время для своей газеты, а он в далекой Америке. Юлька устала ловить сочувственные взгляды коллег. Она так пожалела себя, что поневоле начала всхлипывать.

— Юля, ты плачешь? — Таня приподнялась на кровати и с жалостью смотрела на девушку.

— Доброе утро, Танечка! Это у меня так, от компьютера глаза слезятся, я сегодня статью для газеты писала. Подъем, у нас сегодня много дел! Погоди, кому-то мы с утра понадобились. Говорите! — ответила она по сотовому телефону. — Аванесов! Как здорово, что вы позвонили! Мне надо с вами встретиться и многое рассказать. Вот видишь, Танюшка, я тебе говорила, что день у нас нынче сложится. Собирайся!

Лев Бельстон нервничал. Газеты и телевидение словно сошли с ума и воскресили темы, которые уже начали покрываться пылью забвения. Той истории, когда тысячи российских пассажиров на несколько суток застряли в российских аэропортах и для того, чтобы помочь людям, потребовалось вмешательство российских властей, было как минимум три года.

В то время они с Марком отдыхали в Италии, отпуск пришлось прервать и долго разбираться в кризисе с возросшими ценами на топливо, с кредиторскими задолженностями авиакомпании, с новыми кредитами для покупки самолетов. Проблемы были как ожидаемые, так и непредвиденные. Бельстоны работали как сумасшедшие, оптимизировали маршрутную сеть и парк, но если бы не Адольф Гранц, решивший самый главный вопрос — получение крупного кредита под государственные гарантии, «Грин-авиа» давно была бы разорена.

Давняя история вдруг стала актуальной, потому что сегодня утром забастовали стюардессы, объявив о трехмесячной задержке заработной платы. Закончились налоговые льготы, и нужно было платить по счетам. Все эти вопросы находились в компетенции генерального директора, который так и не пришел в себя. Погода для братьев Бельстон была явно «нелетной». Представительницы бастующих стюардесс настаивали на встрече с руководством и были настроены воинственно. Лев понимал, что отложить встречу до выздоровления Марка нереально, невозможно. Надо принимать решение здесь и сейчас.

— Хорошо, пусть войдут, — сказал он секретарю и встал около стола — не сидя же ему встречать женщин!

Вошедшие стюардессы пытались не поддаваться чувствам, но все равно сорвались на крик. Лев видел, как некрасиво кривились их рты.

— Так больше не может продолжаться, нам нечем кормить семьи!

— Я постараюсь решить ваши вопросы.

— Это не наши вопросы, Лев Александрович, это ваши вопросы! Мы уже написали в прокуратуру и будем продолжать забастовку.

— Я думаю, что в течение трех дней я удовлетворю все ваши требования.

Почему он произнес «три дня», Лев не знал. Ему казалось, что дамы готовы просто разорвать его от возмущения, а он не любил скандалов и выяснения отношений. «Да, мне нужно три дня», — успокаивал он себя, надеясь, что в течение этого времени сможет решить вопрос с кредитом.

Восставших стюардесс он понимал, у них не «Люфтганза», где зарплата начинающего бортпроводника — больше полутора тысяч евро, но получить очередной кредит он мог только с помощью Адольфа Гранца.

Утром Лев звонил в реанимацию, чтобы справиться о здоровье Марка, ему сказали, что пока все без изменений. Изменения, в том числе забастовка, подстерегали его на работе. Лева особо не вникал в деятельность генерального директора «Грин-авиа», его делом была техника, но теперь он оказался с проблемами один на один. Марк, как всегда, подставил его, но сейчас предъявлять претензии к брату глупо, он сначала должен поправиться — это самое главное. Кому Марк перешел дорогу? Сегодня Лев должен встретиться со следователем, но у него нет ни малейшей версии, почему на Марка напали. Он же не будет рассказывать глупые школьные истории и сетовать на то, что брат всегда сам «наскребал» неприятности. А может, Фрида права, и это связано с женщинами, ведь какая-то Анна в любовницах у брата действительно есть. Лева же не слепой, он видит печальные глаза Сони, обращенность Марка не внутрь семьи, а наружу. Когда-то он пытался спросить брата о его семейных отношениях, но Марк просто посмеялся над ним:

— У тебя уже седые волосы, Левка! Это должно быть признаком не только возраста, но и ума. Не волнуйся, у меня проблем нет.

Левка больше не обсуждал с ним личные темы. Но сейчас, когда с Марком произошло такое, семья должна объединиться, и он еще раз сегодня, уже без Фриды, поедет к Соне, чтобы поддержать ее. Он очень ценит их добрые отношения и не оставит жену брата один на один с проблемами.

— К вам председатель совета директоров Адольф Францевич Гранц, — сообщила секретарша.

Старик, как всегда, был подтянут и свеж, но раздосадован.

— Твой брат обещал мне выплатить стюардессам зарплату! Какого черта он довел ситуацию до забастовки? Нам только этого для полного счастья не хватало!

— Здравствуйте, Адольф Францевич!

— Здравствуйте, Лев Александрович! Мало того что твой братец подложил нам свинью и оказался в реанимации, так он еще накуролесил с финансами! Сегодня собираем совет директоров, надо брать очередной заем и гасить долги по зарплате, а то мы стали лакомым кусочком для журналистов, жужжат вокруг «Грин-авиа», как мухи на навозной куче.

— Я тоже хотел говорить с вами о займе и попросить вашей поддержки при общении с банком.

— Я уже переговорил с банкирами, готовь документы, отправляй людей к бастующим — пусть они уговаривают, угрожают, делают что хотят, но забастовку нужно прекратить сегодня же! Разговоры о систематическом превышении месячной нормы налета, недостаточном уровне оплаты сверхурочных часов и частых выходах минимальным составом экипажей — прекратить! Организуешь официальные комментарии.

— Я постараюсь.

— Уж постарайся, зятек, а то я, признаться, устал от финансовых подстав твоего брата.

— Марк сделал что-нибудь не так?

— Твой упертый Марк последнее время начал вести себя очень самостоятельно — и вот результат, а я его об этом предупреждал! Он без моего ведома перечислил деньги на навигационное оборудование.

— Но мы же согласовывали эти позиции.

— Обождать можно было, но нет острой необходимости — вот и нарвались на забастовку! — Гранц был, как всегда, категоричен, и Лева понимал, почему Марк периодически «выползает» из-под его контроля, считая себя вполне самостоятельным для принятия решения. Тесть, как человек старой формации, недоверчиво относится к новому поколению пилотажно-навигационного оборудования, целиком полагаясь на пилота, а без современных цифровых технологий, которые обрабатывают пилотажно-навигационную информацию на нескольких последовательных уровнях, нынче никуда не продвинуться. Это не только увеличение пассажиропотока, но и авиаперевозки в сложных погодных условиях. Лев уж молчит про необходимый капитальный ремонт взлетно-посадочной полосы, но это он сегодня обсуждать с Гранцем не будет. Сегодня главное — семья, и надо, наконец, уточнить в службе безопасности про взрыв машины якобы близкой знакомой Марка. Он уверен, что Фрида зря болтать не станет, она каким-то образом узнает обо всем первой, такой вот у нее характер.

Забастовка к обеду начала сворачиваться, возмущенным стюардессам достаточно было показать гарантийное письмо банка. На следующей неделе компания погасит все долги по зарплате, а потом Марк поправится и сам будет доказывать Гранцу необходимость закупки оборудования. Лев сегодня слишком измотан и может думать только о том, как бы поскорее «приземлиться» на диван с пультом от телевизора в руках, и рядом чтобы обязательно была Машка, его любимица-доченька, но пока эти мысли нужно отбросить, потому что скоро придет следователь. А что ему нужно, Лева не представлял, неужели следак думает, что он будет «сдавать» семью! Даже если бы что-то знал, Левка молчал бы как партизан, а если он вообще ничего не ведает, то какой может быть откровенный разговор!

Следователь ему понравился: глаза у него были удивительно умные, добрые и глубокие.

— Вы с братом похожи.

— Я это слышу всю жизнь — мы близнецы.

— Говорят, близнецы очень сильно чувствуют друг друга. У вас не было предчувствия, что Марку что-то угрожает?

Лев хотел было рассказать о головной боли, возникшей в тот момент, когда на брата напали, но решил, что такая откровенность будет лишней, и он уверенно произнес другое:

— Вы знаете, разговоры про особую связь близнецов — это все из разряда мифов и легенд.

— У Марка были враги?

— Врагов я не знаю, но вот недоброжелателей у нашей авиакомпании хоть отбавляй. Это, к сожалению, закономерность, закон бизнеса.

— А мог кто-то из не получивших зарплату стюардесс организовать покушение на генерального директора?

— Мне это даже в голову не приходило. Что за бредовая версия!

— Нормальная, рабочая. Зря вы так нервничаете, Лев Александрович.

— Да мы долги по зарплате погасим в течение нескольких дней!

— А где вы находились в то время, когда на вашего брата напали?

— Вы считаете, что я мог желать ему смерти? На работе я был, и свидетелей у меня достаточно. — Каждый вопрос следователя напоминал Бельстону ловушку, и он чувствовал себя как зверек, на которого охотятся. — Мне не нравятся ваши вопросы, — решительно заявил Лев.

— Какое совпадение, мне они тоже не нравятся! Прихожу в кабинет к уважаемому человеку и начинаю спрашивать непонятности: где он был, что он делал. Как будто не его брат лежит в реанимации с проломленной головой. Я вас ни в чем не подозреваю, Лев Александрович, но очень хочу, чтобы вы помогли следствию. Не может брат не знать, не чувствовать, наконец. У компании были финансовые проблемы?

— Не больше, чем у других.

— А что вы можете сказать о личной жизни вашего брата?

— У него хорошая семья.

— Вы знаете о его отношениях с Анной Красновской, сотрудницей вашей же компании?

— Нет, не знаю. Вернее, я узнал о ней только вчера. Моя жена Фрида рассказала.

Следователь Руслан Аванесов нашел Юлю Сорневу на очередном мастер-классе фестиваля.

— Нескучные у вас мероприятия! Спорите, кричите, доказываете…

— Журналистика — это вообще сбор доказательств и эмоций по любой теме. Наши профессии в чем-то похожи.

— Ну уж увольте! — возмутился Руслан. — Ничего общего. В нашей профессии эмоции не нужны, только доказательства.

— Не скажите! Эмоции — это ведь форма переживаний, которые могут стать мотивом преступления. Ведь говорят — в состоянии аффекта.

— Вы по этому поводу хотели встретиться — подискутировать? Вам своих мастер-классов недостаточно?

— Нет, Руслан, у меня к вам очень важное дело. Так сложилось, что я вчера поздно вечером общалась с девушкой, которая заходила к Марку Бельстону минут за пятнадцать до меня.

— Интересное журналистское кино! Встретились вы с этой девушкой, конечно, случайно?

— Нет, не случайно. Я искала ее и нашла.

— Вот что, Юля, берите свой кофе и давайте вон в ту комнату, что нам выделили для работы следователей. Там спокойно и поговорим.

— Подождите, я не одна. Подождите, пожалуйста. — Юлька вернулась из зала с девочкой-подростком. — Это Таня. О ней я тоже хочу с вами поговорить и попросить помощи.

— Ну, журналистка, вы как лисичка в той сказке: можно зайке водички попить, да заодно переночевать? Я детьми не занимаюсь, у нас для этого специалисты есть.

Юлька замотала головой:

— Мне не нужны пока специалисты, мне нужна ваша помощь.

Аванесов шел по длинному коридору и понимал, что его напрягло появление девочки-подростка. Еще вчера рядом с журналисткой никакого ребенка не было. Случайно дети вот так ниоткуда не появляются. В кабинете было прохладно, и Руслан поторопился закрыть форточку.

— Ну, Юля Сорнева, с чего мы начнем разговор? Кстати, вы не вспомнили за это время о своем знакомстве с Марком Бельстоном? Бывает и так: вчера не помнили, а сегодня память взяла и вернулась.

— У меня потери памяти не было, товарищ Аванесов. Но я вынуждена рассказать вам даже больше, чем знаю, потому что искренне хочу помочь следствию.

— И чтобы следствие улыбнулось вам?

— Ну да, я ведь веду свое расследование.

— Давайте уж, гражданка Сорнева, не томите.

Юля начала рассказывать про свой поздневечерний визит, про Аню и Лизу и про все девичьи посиделки местного значения. Аванесов делал пометки и про себя думал: молодец девчонка, если бы каждый в своей профессии «так рыл землю», то пользы всем окружающим было бы много.

— Отпечатки мы срисовали со всех трех подоконников, что по коридору перед кабинетом. Ждем результатов экспертизы. А девушку Елизавету я сегодня пригласил в отдел для беседы. Ее в туалетной комнате этого ДК видели две девушки, так что она уже опознана. Теперь остается выяснить, не она ли ударила Бельстона.

— Да ей зачем! Ей надо, чтобы Бельстон женился на Анне, она за сестру переживает. Олигарх ей нужен живой и здоровый. А мужчину, которого Лиза видела, вы разыскиваете?

— Его и уборщица видела, но все — со спины. А со спины фоторобот, пригодный для опознания, не получается.

— У меня есть фоторобот другого преступника, может, из этого сюжета, а может, и нет.

— Юля, как говорят следователи, не путайте показания. Какой фоторобот, какой сюжет? Я не специалист по разгадыванию ваших журналистских шарад!

Юлька вытащила телефон, в котором среди прочих фото находился рисунок девочки Тани. Ее рассказ был похож на фантастическую историю, но участница — реальная девочка — сидела с ними рядом, не обращая ни на кого внимания, и что-то писала на листке бумаги.

— Это точно была машина Красновской?

— Да, Цветочная улица — в центре города, не каждый день у вас там взрываются машины.

— Да у нас и на олигархов не каждый день нападают. Я надеюсь, ты фоторобот преступника не передала в газету?

Юлька потупилась.

— У меня на его портрете версия держится.

— Ну, замечательно! — Руслан разозлился. — Может, тебе в следователи переквалифицироваться?

— Обойдусь, — огрызнулась она. — Вы обещали помочь. Я не могу оставить Таню, отдать ее в приют. Я договорилась с телевизионщиками сюжет о моей потеряшке снять, может, ее родственники давно ищут. Вдруг кто объявится?

— Ты не имеешь права держать ребенка у себя. Надо известить социальные службы, в отдел по работе с несовершеннолетними сообщить. Девочка явно в розыске. Ты меня подставляешь, журналистка!

— Аванесов, миленький, я, конечно, везде обращусь! Но за эти три дня, что я еще буду в вашем городе, не лишайте меня Танечки! Она пока со мной в гостинице поживет, будет присмотрена, накормлена, я и вещи ей новые купила. А в это время я при помощи местных журналистов буду искать ее родных и близких. Не бездушные ведь идиоты в социальных службах работают!

Аванесов посмотрел на Юльку с тоской.

— Ну откуда такие наивные журналисты берутся?

— Почему наивные?

— Потому что ребенок в данном случае — важный свидетель, и мне нужно опросить ее в присутствии детского психолога. Как я объясню возникновение одинокой девочки? Сам ее нашел? Твои показания здесь тоже важны.

— Аванесов, миленький, родненький, а давайте тогда завтра мы и придем к вам с Таней. Сегодня запишем интервью с ней, побываем в ее дворе, поищем соседей.

— Она помнит свой адрес?

— Конечно, помню. Улица Мира, дом двадцать и квартира двадцать. Меня бабушка заставляла адрес учить, ну, чтобы я не потерялась, — вмешалась в разговор до сих пор молчавшая Танька.

— Хорошо! — Он вдруг представил, что могла бы вот так потеряться и его любимая дочка, и если бы встретилась ей на пути такая вот неравнодушная девушка, как Юля, — это была бы просто удача! — Хорошо. Завтра к трем я вас вместе жду, только без журналистских глупостей, пожалуйста.

Юлька поцеловала девочку в щеку и воскликнула:

— Танюшка, у нас с тобой только сутки, но энергичные люди могут за это время сделать много! Аванесов, спасибо, вы настоящий товарищ!

Черт возьми, слышать это ему было приятно. А теперь Руслан Аванесов спешил на встречу с Елизаветой Красновской.

После рассказа журналистки Фаи он запросил все фотографии семьи Бельстонов и Красновских. Фая, когда ее попросили посмотреть, нет ли на предъявленных фото той девушки, что плакала в туалете, уверенно показала на Елизавету.

— Это она, точно!

Дверь открыла мать и удивленно сказала:

— Это опять вы? Проходите, Лиза дома.

Аванесов не удивился, когда девушка разнервничалась и раскричалась.

— Зачем мне какая-то очная ставка?! Я не отказываюсь, что плакала в туалете, не отказываюсь! Это мое личное дело, где мне плакать! Вы права не имеете!

— Да плачьте вы где хотите! — не выдержал Аванесов. — Но если после вашего визита находят окровавленного и полуживого Марка Бельстона, вопросы возникают сами собой!

— Когда он выгнал меня из своего кабинета, он был жив-здоров, и даже с румянцем на щеках.

Лиза повторила все, о чем ему уже рассказала Юля, в том числе и о мужчине, которого она видела со спины, только вот о беременности своей сестры умолчала. Руслан решил, что дальше погружаться в интимную тематику сестер смысла нет. Лиза не убивала Бельстона, но подписку о невыезде он у нее возьмет, и младшую сестру на беседу тоже пригласит. Похоже, что это загадки с одной грядки: утром взрывают машину любовницы Анны, а в обед нападают на самого Бельстона. Похоже, кто-то одним махом решил убрать парочку, и причину искать надо в милом семейном гнездышке Бельстонов.

Жену Марка Александровича зовут Соня, он уже договорился, что подъедет поговорить к ней домой. Понятно, что семейство намерено держать оборону, и враги, в число которых явно попал и он, будут всячески изгоняться с закрытой семейной территории.

Ох, не любил Аванесов такие «тихие семейки»! Все у них показушное, на поверхности — тишь да гладь, а внутрь копни — одни гнилушки, что остаются после пожара. Кстати, странное совпадение: коттеджный поселок, где проживают братья Бельстоны, так и называется — «Тишь да гладь». Чего только не придумают люди за чужие деньги!

Криминалист, молодой парень, принес долгожданные результаты экспертизы.

— Чем порадуют эксперты?

— Порадуют, порадуют. Есть интересная информация. Пальчики с подоконника, что напротив кабинета Бельстона, оказались в нашей базе. Охрин Василий Петрович, кличка «Охра», рецидивист, последний раз отбывал наказание за грабеж, освободился полгода назад. Вот как-то так.

«Ну, нам еще охров не хватало! Спасибо, товарищи эксперты! Как там говорила журналистка? Это какой-то другой сюжет. Он не вписывается в благополучную жизнь местного олигарха и «покровителя самолетов» Марка Бельстона. Но зачем-то ходил Охрин по коридору ДК! А может, он просто устроился плотником и давно встал на путь исправления, а Руслан морочит себе голову? Себе, да и всем другим…»

Когда утром Соня Бельстон пришла в больницу, то с удивлением увидела сидящую у палаты сестру Фриду, которая поспешила сообщить:

— У Марка все без изменений, он пока не пришел в себя.

— Я знаю, я звонила.

Неловкая пауза повисла в воздухе больничного коридора, как тонкая паутинка, готовая разлететься от дуновения ветра. Соня помнила вчерашнюю истерику сестры и обещание, которое она дала себе, — не срываться, потому что самое главное сейчас — Марк, его здоровье.

— Я хотела тебе сказать! — вдруг надрывно произнесла Фрида. — Я не спала сегодня всю ночь…

— Фрида, ты переволновалась вчера, все мы перенервничали. Давай отложим разговоры, пока Марк не поправится. — В горле от обиды на сестру стоял комок.

Ну что Фриде опять надо! Соня хорошо помнила вчерашнюю истерику сестры и реакцию ее мужа Левы. Фрида словно нарочно подзадоривала ее, вытаскивая, как клоун из рукава, истории про Марка. Соне всегда хотелось верить в то, что сестра поддержит ее в трудную минуту, поддержит, а не напьется и не устроит «вечерний спектакль одного актера». Наверное, Леве трудно с ней, характер у сестрицы сложный.

Вот и Марка Соня совсем не идеализирует — он не мог влюбиться в некрасивую еврейскую девушку, а Соня считала себя именно такой. Она понимала это с самой первой их встречи. Пусть у них это был брак по расчету, но Марк никогда не обижал ее, был равнодушен к ней — да, но не обижал. Она позже поняла, что ее муж и к окружающим был тоже равнодушен, не умел их ценить, а только использовал в интересах своей воздушной империи, ради которой мог поступиться чем угодно.

Соня зачастую бывала свидетелем разговоров отца и мужа у них дома. Обычно это были вечерние посиделки в кабинете, куда дамы не допускались, но иногда она слышала их споры. Марк никогда не уступал отцу и стоял на своем, несмотря на негодование Адольфа Гранца.

— Ты еще мальчишка, сопляк! — как-то услышала она из уст отца.

— Вы не умеете рисковать! — возражал отцу Марк.

— Ты когда-нибудь очень сильно споткнешься. Еще немного, и я не дам за твою жизнь пятака!

— Не волнуйтесь, я крепкий орешек.

Может, тогда отец предупреждал Марка об опасности, может, он знает что-нибудь о нападавшем? Соня подумала, что побоится спросить у отца о том разговоре в кабинете. Во-первых, получится, что она подслушивала, а во-вторых, женщины в семье Гранца никогда не вмешивались в дела мужчин, и отец воспримет ее вопрос как моветон и даже не подумает отвечать. Соне иногда казалось, что отец надевает на себя маску человека правильного и взвешенного при принятии решений, хотя она знала его и другим — жестким, но все это затмевалось тем, что Гранц любил своих дочерей. Мама, никогда не работавшая, всегда была на вторых ролях. Конечно, по большому счету она была в доме хозяйкой — матерью, женой, но первым всегда оставался отец. С этим не поспоришь.

Соня словно очнулась от воспоминаний и пришла в себя от громкого голоса сестры.

— Надо что-то делать! — не унималась Фрида. — Может, его нужно перевезти в московскую клинику? Там все-таки у врачей квалификация повыше.

— Я обсуждала такой вариант с папой и Левой. Пока Марка лучше не транспортировать. Врачи надеются, что он придет в себя буквально на днях. Давай подождем, нам всем сейчас нужно терпение.

— Я давно хотела тебе сказать. Когда Марк поправится, я заберу его, и мы уедем отсюда. Мы начнем жизнь сначала.

— Фрида, ты сходишь с ума! Тебе тоже нужна отдельная палата? Что ты несешь? Тебе не живется с Левой? Ты опять лезешь на мою территорию? Я не буду больше делать вид, что ничего не понимаю. Сегодня же я поговорю с твоим мужем и с папой. Тебе надо лечиться, Фрида!

Соне не хотелось вспоминать неприятный разговор с Марком, который произошел, когда она заметила наглые ухаживания за ним Фриды. В один из вечеров она не выдержала и спросила:

— Марк, у тебя роман с моей сестрой? Я вижу, как ведет себя Фрида.

— Твоя сестра — редкая идиотка! Я не выношу таких женщин, особенно когда они напьются и начинают думать, что все только и хотят лечь с ними в постель.

— Я просто хотела спросить.

— Считай, что спросила. Только у меня громадная просьба: ты, пожалуйста, прими меры, дорогая, и уйми свою беспутную сестрицу. Я не собираюсь портить отношения с братом из-за настойчивой, распущенной девицы. Возьми решение этого вопроса на себя. Иначе я когда-нибудь разозлюсь и выставлю твою дорогую сестрицу из нашего дома. Надеюсь, брат меня поймет.

Тогда Соня металась, как муха в паутине, безвольная и чуть живая: отец может разгневаться так, что потом сестра будет всю жизнь ее укорять. Лева, человек порядочный и милый, ни о чем не догадывается. С Фридой вести разговоры бесполезно, она только разозлится и будет делать назло. Соня решила посоветоваться с матерью.

— Мужья приходят и уходят, а сестра у тебя одна, родная кровинушка. Надо как-то тут по-хорошему, — услышала она в ответ.

— Как по-хорошему, подскажи, мама! У нас своя семья, у Фриды — своя! Марк не знает, как от нее отвязаться. Ты же знаешь, Фрида всегда претендует на то, что есть у меня. Поговори с ней!

— Она такая упертая и от разговоров только озлобится. Сделай так, чтобы она как можно меньше бывала у вас дома и общалась с Марком.

— Я-то могу так сделать, но Лева может что-то заподозрить. Мне не хочется ссориться, они ведь братья.

— Соня, не придумывай. Мужчины не так проницательны, как тебе кажется. В одном случае сошлись на свое состояние здоровья, в другом — на проблемы с Евой. И это далеко не ложь.

— Фриду не урезонить. Только отец способен на нее повлиять.

— Отец не очень благоволит твоему мужу. — Мать опустила глаза.

— Мама, мне достаточно, что я люблю Марка. Папа это знает.

— Хорошо, положись на меня, я попробую потихоньку поговорить с папой.

Соня не очень надеялась на результат материнских обещаний, но советом воспользовалась — старалась минимизировать Фридины посещения их дома. У нее это получилось — под разными предлогами они с сестрой стали видеться реже. Марк вел себя так, словно никакого разговора о Фриде не было, и Соня начала успокаиваться. На совместных семейных мероприятиях она ни на минуту не отлучалась от Марка, и ей казалось, что сестра притихла. Так бывало и раньше: зачастую Фрида загоралась, что «ей надо, как у Соньки», но потом остывала и увлекалась чем-нибудь другим. Нынешний срыв сестрицы говорил о том, что она не угомонилась. Фрида не оставила мысли о Марке, и нынешняя ситуация ее только подогрела. Но скандала допустить нельзя, никто не должен услышать эти глупые признания сестры. Соне есть что терять, — мужа, семью, — и она набрала телефон отца.

Разговор занял не более одной минуты, и через самое короткое время Соня увидела в больничном коридоре отца, на его лице нервно ходили желваки.

— Ты почему ничего не сказала мне раньше? — Соня поняла, что мать не рассказала отцу о сложившейся ситуации, понадеявшись, что «само рассосется».

Фрида сидела около палаты, словно не замечая подошедшего отца, и комкала в руках платок.

— Здравствуй, дочь! — обратился к Фриде Гранц и крепко сжал ее локоть. — Мы с тобой уезжаем, Фрида. Здесь со своим мужем останется Соня.

— Я никуда с тобой не поеду. Я останусь с Соней, и мы подождем, когда Марк придет в себя.

— Ты едешь со мной! — тоном, не терпящим возражений, повторил отец, и Фрида поднялась и двинулась по направлению к выходу.

— Вот и молодец. У нас с тобой дома много дел. Соня останется здесь. — Гранц еще раз расставил семейные акценты.

Фрида всегда доставляла ему много хлопот: то сбегала в школьные годы из дома, и ее снимали с поезда, следовавшего в сочинском направлении, то пропадала на несколько дней с очередным возлюбленным, и он поднимал все свои связи, чтобы найти и вернуть ее домой. Его терпение лопалось, но как только он напоминал себе, что Фрида — его копия, его гены, то вновь брал себя в руки и продолжал выручать ее из любых ситуаций, в которые она попадала с завидной регулярностью. Вот и теперь очередная блажь — Сонькин муж. Бедная Сонька! Он видел, как Фрида провоцировала зятя, как напивалась и лезла к нему с поцелуями, но закатывать истерики в публичных местах он ей не позволит. Посидит пару-тройку дней под домашним арестом без спиртного и придет в себя. Внучка Машка пока побудет у них дома. Без «холодного отрезвляющего душа» Фриде не обойтись. Он остановит ее в страстях и увлечениях, должен остановить, потому что иначе про их семью начнут болтать на каждом углу, а Сонька этого не переживет, она очень впечатлительная. Да и другому зятю с грозным именем Лев он тоже задаст по первое число. Гранц предупреждал его о характере Фриды, когда молодые собирались пожениться, однако тот решил, что влегкую справится с этим. Самонадеянный мальчишка! Теперь Гранцу придется трясти «грязное белье семьи» и утихомиривать взбесившуюся дочь.

Разговоры о магии, заговорах, колдовстве для него не были чем-то удивительным. Он слышал их и понимал с самого детства. Из всех многочисленных родственников бабушка Саргэ благоволила только ему. Она все время называла его разными именами, отвлекая от любимца внимание враждебных сил. К бабушке шли всей деревней, и для каждого находилось слово, и он не только внимательно наблюдал, что делала бабушка, но и был ее первым помощником.

— Добро рождает добро, а зло притягивает зло, — обычно говорила она. — Высшие силы помогают тем, кто хочет работать сам, а не слепо верит, что магия поможет. Отличай таких людей. Иные люди — сами виновники своих проблем.

Правильная была бабка, говорила, что в нашей матрице все о нас сказано, с самого рождения и до смерти. Надо правильно отрабатывать свое предназначение и можно сделать на земле больше, чем предначертано судьбой. Все в конечном итоге зависит от человека, который должен жить в гармонии души и тела. Человека губят его поступки и мысли. Мальчик быстро выучил порядок молитв: первую очистительную, которая воздействует на активные точки организма; вторую очистительную, которая освобождает энергетические каналы, третью очистительную — для восстановления энергетики человека «тву», после этого — молитву, с помощью которой идет воздействие непосредственно на больной орган. Не всех принимала Саргэ на лечение, бывало, и отказывала со словами:

— Ищите другого целителя, я не возьмусь, — а внуку объясняла, что черная энергетика у этого человека, она тогда сама может заболеть.

Мальчик видел, как старуха общалась с душами усопших людей.

— Там своя жизнь, свои законы, и нет времени.

— Как это нет времени?

— Это не объяснишь, это надо почувствовать.

Однажды он почувствовал и даже сначала не понял, что произошло, но только по взгляду бабушки Саргэ догадался, что она чувствует и видит то же самое. Мальчик не понимал, научился он этому от бабушки, либо она просто разбудила в нем скрытые заложенные силы.

— Это сущность третьего измерения. Не тревожь ее, — подсказывала бабушка, и он слушался ее, как корабль слушается руля, чтобы благополучно обойти рифы.

Он научился считывать информацию с различных предметов, и, когда прикасался к вещи, его сердце начинало учащенно биться, и он сразу знал, кому принадлежит предмет — мертвому или живому. Ему казалось, что он открывает энергетические записи прошлых событий и их связь с сегодняшним днем. Он видел энергетические поля в цветах и ярких красках, но иногда это была только вибрация. Словом, мальчик привык воспринимать мир не только глазами, но и кончиками пальцев, которые, как ему иногда казалось, жили отдельно от него. Он начал осознавать, что людей притягивает его энергетика, она способна влиять на окружающих и на определенные ситуации. Он чувствовал и слышал много запахов и голосов и жил в своем мире, где есть разные оттенки и тона. Многому он не мог дать какое-то четкое определение, он просто воспринимал это как данность: это есть — и все.

— Главное, не общайся со злыми духами, — напутствовала его бабушка, когда он уезжал в школу-интернат, потому что надо было учиться.

О том, что Саргэ умерла, он догадался сразу. Ночью ему приснилась бабушка, которая уходила за травами в лес.

— Я не вернусь больше. Ты веди себя хорошо.

— Как не вернешься, Саргэ? А как же я?

— У тебя есть братья и сестры, родные люди. Я останусь в лесу, я уже не смогу вернуться к людям. Ты помни, что нельзя общаться со злыми духами и людьми черной энергетики. Я дам о себе весточку.

Утром он заплакал, сидя на кровати, он точно знал, что бабушки больше нет, а его способности долго не будут востребованы людьми, и надо ждать сигнала от Саргэ. Мальчик умел ждать.

Уже будучи взрослым, окончив политехнический институт, он получил направление в далекий сибирский городок и остался там на долгие годы. Саргэ пока не давала о себе знать, и он словно на время забыл о своем даре.

Этот случай с ним произошел однажды осенью. Он собирался лететь в очередную командировку в столицу, но только успел купить билет, как почувствовал, что вокруг него медленно сгущается воздух, набирает ярко-красный цвет, как сигнал светофора. Мужчина поменял билет на другой рейс и позже узнал, что у рейса, пассажиром которого он не стал, возникли серьезные проблемы, из-за неполадок с самолетом рейс на некоторое время отложили.

Ему казалось, что он чувствовал этих железных птиц, ощущал, как хороший летчик, дыхание мотора, и снова в очередной командировке в зале ожидания начал предчувствовать неладное. В этот раз он решил, что люди, ответственные за безопасность полета, должны воспользоваться его информацией. Авиакомпания была сибирской, он выяснил у кассира, где находится руководство, и ему повезло — здесь же, в аэропорту, подсказали, что среди пассажиров находится генеральный директор авиакомпании «Грин-авиа» Марк Бельстон. Он вычислил директора с ходу: дорогой костюм, надменный взгляд, словно издалека оценивающий стоимость того, что лежит у тебя в портфеле. Мужчина уточнил у проходящего стюарда:

— Извините, вон тот мужчина — господин Бельстон? — И, получив утвердительный ответ, принял решение.

Ему не понравился директор, но нынче было не до церемоний и симпатий, речь шла о жизни людей, и он обратился к Бельстону. Реакция его не удивила.

— Вы пьяны? — отшатнулся от него директор «Грин-авиа».

Мужчина повторил свою информацию и пошел на посадку.

Только так, когда он будет среди пассажиров, этот надменный директор что-то поймет. У него не было выбора. Но все пассажиры после полета останутся живы, это он тоже знал.

Саргэ говорила, что человек слаб, и слышит он тогда, когда с ним самим что-то происходит. А его, его задача быть тем самым лабиринтом разума, пройдя по которому слабый человек обретает силу.

Когда у самолета загорелся двигатель, Бельстон в мгновение ока оказался рядом с его креслом.

— Вы извините меня. Я решил, что вы сумасшедший. Извините, но так бывает, что ко мне обращаются люди не в своем уме.

— Это каждый человек может сказать про себя: не в своем уме.

— Это не про вас, извините. Как вы это делаете?

— Что делаю?

— Как вы узнали о неисправности самолета? Вы ведь не имеете отношения к технической службе конкурентов?

— Я ни к кому не имею отношения, только к самому себе.

— Только скажите, наш полет закончится без жертв?

— Это одному богу известно.

— Если вы знали, что загорится двигатель, почему сели в самолет? — недоумевал Бельстон.

— Мне надо было преодолеть и свою слабость, иначе как бы вы поверили мне.

— Я надеюсь, мы с вами продолжим общение, когда самолет приземлится. Ну, если все будет хорошо.

— Все должно быть хорошо. — Ему на мгновение показалось, что старая Саргэ возникла рядом с его креслом и тут же исчезла. Он успел увидеть, что она улыбается, а значит, он не подвел бабушку.

Его дальнейшее общение с Марком Бельстоном свелось к тому, что генеральный директор буквально вцепился в него — то ли от эйфории от несостоявшейся катастрофы, то ли от собственных эмоций.

— Я хочу предложить вам сотрудничество, — сразу объявил Бельстон. — Вы можете посмотреть все наши самолеты?

Конечно, он мог и самолеты посмотреть, и много что другое — его дар должен служить людям, он и так очень долго не предпринимал никаких действий, но вот поймет ли молодой и энергичный директор, что он не может одного — брать за это деньги?

— Как не можете брать деньги? — удивился Марк Бельстон. — Любой труд должен быть оплачен.

— Не положено, не получится.

— Кем не положено? У вас устаревшие представления о жизни.

Он согласился, потому что его представления были представлениями столетней Саргэ, именно в таком возрасте она ушла от него в мир иной и теперь наблюдает за своим любимцем.

— А как вы тогда сможете оказывать услуги? — недоумевал Бельстон.

Мужчина не стал отвечать, а только развел руками, мол, поживем — увидим.

За год работы с «Грин-авиа» он потратил немного энергии и душевных сил. Мужчина видел, как брат-близнец Бельстона удивленно и недоверчиво смотрел как на него, так и на его манипуляции.

— Вы что-то понимаете в техническом обслуживании самолета? — спросил Лев Бельстон.

— Нет, я в этом абсолютный профан, — ответил он. — Но давайте я, как каждый мастер, буду ставить подпись на осмотренном самолете, можно даже здесь, карандашом на крыле, — и он постучал по обшивке, — а вы проверите.

— Вы экстрасенс?

— Я никак не называю себя. Не знаю. Зовите, как вам удобно.

Мужчина постоял у самолета, постучал по фюзеляжу, прислушался, снова положил руки и замер, словно слушал сердце.

— Самолет не готов к полету. Нужна срочная техническая диагностика.

Он вытащил откуда-то карандаш и написал, не отрываясь.

«Летать нельзя. Атросим Иванов».

— Какая редкая у вас фамилия, — заметил Лев Бельстон. Он ведь не знал, что самая распространенная фамилия у эвенков — Иванов, и все дети в этой семье, включая самого последнего, Атросима, носили фамилию Иванов.

Рецидивист Охрин Василий Петрович по кличке Охра никак не вписывался в территорию «Грин-авиа» и самого Бельстона, но его пальчики были «сняты» аккурат с подоконника, почти напротив того самого кабинета, где напали на Бельстона. Дело Охрина перекочевало из архива на стол Аванесова, и тот начал совещание, основательно пролистав пухлую папочку. Оперативники переговаривались.

— Бывалый мужик, тертый! Как это он умудрился пальчики оставить? Наверное, был уверен, что не попадется.

— И на старуху бывает, сам знаешь…

Потожировые следы — один из наиболее распространенных объектов криминалистических исследований, и зачастую их обнаруживают при поиске следов пальцев рук в рамках дактилоскопической экспертизы. Следы на том или ином предмете, оставленные определенным лицом, имеют большое значение для изобличения преступника, так как устанавливается факт пребывания конкретного человека на месте преступления. Но если бы отпечатки Охрина были обнаружены прямо в кабинете Бельстона, тогда бы версия складывалась гладко, а так — только в коридоре. Поди докажи, что из коридора он завернул в кабинет и схватил в руки кочергу для удара!

— Дайте общую информацию по делу, — кивнул Аванесов своему помощнику.

— Есть! Докладываю. Василий Петрович Охрин, мужчина шестидесяти лет, рецидивист. Впервые был осужден в шестнадцатилетнем возрасте за кражу из киоска. Они с подельниками украли продукты и сигареты. Отсидел год по сто пятьдесят восьмой, часть вторая, потом ненадолго вышел, вторая ходка — за ограбление продуктового магазина.

— Так он, получается, все время голодный, раз продукты крадет, — заметил кто-то.

— Ну да, вышел, объелся — и опять в тюрьму, — съязвил Аванесов.

— Кстати, наши опера говорят, что ограбление магазина наделало много шума. Преступники не учли, что в помещении установлена камера видеонаблюдения, которая засняла происшествие в подробностях. В общем, взяли грабителей почти сразу.

— А Охра — это кличка по фамилии?

— Василий Иванович Охрин к тому же рыжий, может, поэтому Охра. Ведь охра — это рыжий цвет?

— Охра бывает и желтого, и красного цвета. Я ремонт недавно делал, поверьте мне на слово, — завершил дискуссию Аванесов. — Что там дальше?

— А дальше все как положено. Отсидел. Вышел. Снова ограбление — нападение на инкассаторов.

— Ну, наверное, теперь сытый был. Решил не продуктами брать, а деньгами, — съязвил кто-то.

— В общем, вышел он месяц назад, на учет не становился, не прописывался, нигде не появлялся.

— Надо поднять все его связи и контакты: с кем сидел, кто из дружков здесь, на свободе. Где Охра мог заякориться? В районе места преступления также обнаружены салфетки с остатками слюны. Все это пока изучают эксперты.

— Пальчики оставил, в салфетку поплевал. Не слишком ли много следов для бывалого зэка, Руслан?

— Мы ни про какие салфетки не знали бы, если бы не свидетель, точнее, свидетельница Елизавета Красновская.

— А ее показаниям можно верить? Дамочки — народ непредсказуемый.

— Нападение на Бельстона ей совсем невыгодно. Олигарх ей нужен живой и здоровый, оказывающий знаки внимания ее сестре. Кстати, фоторобот мужчины, который был составлен со слов другой свидетельницы, в том месте, где взорвалась машина Анны Красновской, не похож на гражданина Охрина. Мужчина тоже объявлен в розыск.

— То есть получается, что в разных частях города в одно и то же время кто-то пытался взорвать любовницу господина Бельстона и убить его самого. История, между прочим, любовная, треугольник, так сказать. Может, жена приложила усилия?

— Такая версия тоже отрабатывается. С женой буду беседовать сам. Но надо выяснить, может, Охрин какую работу в ДК выполнял и оказался в коридоре по производственной необходимости? Это выяснили? — задал вопрос коллегам Аванесов.

— Выяснили! Нет такой буквы, — с гордостью рапортовали в ответ. — Не числится такой работник в ДК, в том числе и по договору на разовые работы.

— Тоже объявляем в розыск. Родственники у Охрина в нашем городе были?

— Сестра младшая, но клянется, что его уже несколько лет не видела, и что он освободился, узнала от нас. Вот пока все.

Совещание закончилось, а Аванесов все еще внимательно изучал дело. Пока было ясно одно: Охрина скорее всего наняли для выполнения особого поручения. Но сначала надо найти исполнителя, а потом уж выходить на заказчика. Сестра ничего не скажет, даже если знает. Он зайдет к ней сегодня вечером. Молодой оперативник мог не заметить какую-нибудь деталь, ну, например, почему сестре Охрина не предъявили фоторобот незнакомца, который подложил взрывное устройство Красновской? Он пока не понимал, какая связь между этими мужчинами — Охриным и незнакомцем, нарисованным девочкой по памяти. Но связь между произошедшими событиями была, с этим не поспоришь.

Любовные дела, они не спрашивают, олигарх ты или просто каменщик, они наваливаются и закручиваются порой так, что следствие захлебывается от версий. У любви так много вариантов ответов, но ей зачастую нужен один-единственный. Аванесов вспомнил прошлогоднее дело, когда совершили нападение на невесту по дороге в ЗАГС. Невеста женой в этот день не стала, а с колото-резаными ранами оказалась на больничной койке. По ее глазам Аванесов видел, что она знала и нападавшего, и, самое главное, почему такое действие против нее совершилось, но говорила ему совсем другое:

— Я не видела, кто напал, ничего не помню.

Молчал и жених, словно это не он собирался вести невесту под венец. Руслан Аванесов тогда дважды продлял сроки расследования, но докопался до истины. Любовная история разворачивалась так: парень дружил сразу с двумя девушками и обеим сделал предложение. Но тайное всегда становится явным, и в день свадьбы одна девушка порезала другую.

— Ты, ты виноват в этом! — орал тогда Руслан на жениха. — Ты зачем девчонок столкнул? Как ты собирался два раза жениться?!

Парень плакал и просил у девушек прощения, но ту, которая порезала невесту, посадили. Хотя раны у пострадавшей быстро зажили, свадьба не состоялась. Вот такой был финал у любовной истории. А парня следователь позже встретил, тот шел с женой, совсем другой девушкой, и катил перед собой коляску. Увидев Аванесова, он отвернулся, а Руслан и не собирался подавать ему руку. Девчонок было жалко.

Встречаться с сестрой Охрина вечером, как планировал, Руслан передумал. Пока «горячо», надо действовать, и действовать внезапно, — он вызвал машину и поехал в школу, где работала сестра Охрина.

Татьяна Ивановна Кошкина, в девичестве Охрина, ему показалась приятной, умной, но встревоженной, и эта тревога просто витала в школьном коридоре, где они разговаривали. Аванесов всегда был уверен, что чувствует женщин, — нет, ничего личного, женщин-свидетельниц, женщин-потерпевших, женщин, которые что-то знают, но молчат, как в случае с сестрой Охрина. Он умудрялся находить логическое объяснение всем эмоциональным женским состояниям, вопреки дамскому сопротивлению, спонтанности и непредсказуемости.

— Я давно не видела брата и не знала, что он освободился.

— А какой предмет вы преподаете?

— Физику. Есть такая наука. Вот сегодня изучали законы механики Архимеда, Ньютона, Гука.

— Наверное, мои вопросы далеки от законов тяготения, но к кому в нашем городе мог прийти Василий Иванович? Может, вы знаете его друзей, знакомых? Где-то ведь он жил!

— Какая-то женщина одно время была, то ли Оля, то ли Поля, какое-то русское имя, не помню, да и не интересовалась я особо его личной жизнью. По-моему, он жил в высотке у базара. Но это давно было.

— Адрес помните?

— Нет, но показать могу.

— А где работает ваш муж? — Он вдруг почувствовал, что она испугалась вопроса.

— А при чем тут муж?

— Да может, он что-нибудь знает о вашем брате.

— С какой стати? — Она казалась взволнованной.

— Да мне сейчас важна любая информация. Мужчины иногда общаются с мужчинами, или у них был конфликт?

— Да нормальные у них были отношения. Без работы мой муж пока. В монтажном тресте попал под сокращение, собственно, и сокращаться там нечему — зарплату давно не платят, предприятие — банкрот.

— Так он сейчас дома? Я могу с ним поговорить?

— Нет, не можете. Он сегодня не ночевал дома.

— А что случилось?

Женщина еле сдерживала слезы.

— Не знаю, пил два дня, а потом исчез.

— У него раньше такие проблемы были?

— У него всегда проблемы.

— Тогда просьба: если он появится, дайте мне, пожалуйста, знать. — И Руслан продиктовал телефон.

Уже собравшись уходить, он вспомнил про фоторобот и решил показать его Татьяне. Кто знает, вдруг ему случайно повезет, а случайность — это частый спутник закономерности.

— Вы ненароком не знаете этого человека?

— Откуда у вас это фото?! Знаю, и не случайно. Это мой муж.

Все, что журналист Юля Сорнева собиралась предпринять, было похоже на большую авантюру. Но в это рискованное приключение она отправлялась ради того, чтобы сдержать данное обещание и помочь Тане найти родных. Почти годовое скитание ребенка на удивление не испортило маленького человечка — девочка была позитивна по отношению к себе и окружающему миру. У нее не возникало мысли, что она хуже, несчастней, чем другие дети.

— А что я должна говорить?

— Веди себя как обычно в жизни. Расскажи про маму и бабушку, как жила с ними, как ходила в художественную школу, как сначала умерла мама, а потом бабушка.

— И мы с тобой сейчас ищем моих родных? — спросила смышленая девочка. — А фотографию показать можно?

— Какую фотографию?

— Вот эту. — И Таня движением фокусника достала откуда-то из-за пазухи старое затертое фото. — Это моя мама. — Она говорила с гордостью и несколько раз поцеловала фотокарточку.

Юлька вгляделась в старое фото: молодая девушка в кремово-розовом платье заразительно смеялась. Она стояла между двумя юношами, которые тоже улыбались. Дополняла всю эту юную идиллию огромная цветущая яблоня. Было в этой фотографии столько неподдельного счастья, света и радости, нежности и любви к миру!

— Красивая у тебя мама, — восхищенно сказала Юля.

— Красивая, — согласилась девочка. — Только это раньше было, а потом она все время грустная была.

— Фотографию обязательно надо показать. Может, кто-то из ребят себя узнает. Знакомых мамы найдем, а они что-нибудь про твоих родственников знают. Ты умничка, что фотографию сохранила.

На местной телестудии Танька вела себя непринужденно, вертела головой по сторонам и все время задавала вопросы:

— А сколько человек работает на студии? А где будет стоять камера? А кто мне скажет, куда смотреть? А я телегеничная?

— Ты откуда такие слова знаешь? — удивлялась Юля, но ее беспокоило другое: она, как журналист, знала, что записывать интервью с детьми, получить от них какие-либо сведения очень непросто. Среди журналистов даже такая присказка есть: никогда не работай с детьми и животными. Вызвать детей на откровенность сложно. Можно наткнуться на ледяное молчание, скрытую враждебность или смущенное хихиканье. Взрослые зачастую заглушают, корректируют голоса детей. Юлька, конечно, не будет лезть со своим газетным уставом к телевизионщикам, но она чувствовала, что рискует. У нее не было уверенности, что сюжет о Таньке в новостях «сработает», а она на это очень надеялась.

— Кто тут у нас Юля Сорнева? Меня зовут Алиса. А наша героиня — Танечка?

Юля мгновенно успокоилась. Журналистка по имени Алиса была не только спокойна, уверена, но еще в ее глазах плясали веселые искорки — такая не подведет.

— Ну, давай, Танюшка, вперед. Про фотографию не забудь. Я тебя здесь подожду.

В коридоре студии было шумно, под крики: «Съемочная группа на выезд!» — сновали операторы с камерой, журналисты с микрофонами, редакторы с папками. Конечно, это тебе не телецентр «Останкино» с выставкой подарков капитал-шоу «Поле чудес», но жизнь тут тоже била ключом. Юлька вздохнула, телевидение — это, конечно, круто, но газета роднее и ближе.

Таня вернулась раскрасневшаяся, держась за руку с Алисой.

— Пожалуйста, возвращаю вам Татьяну в целости и сохранности.

— Что-нибудь получилось? — обеспокоенно спросила Юля.

— Не волнуйтесь, коллега, мы не зря хлеб едим. Таня все хорошо рассказала, обратилась к телезрителям. Она сообщила, в каком районе жила. Мы подснимем его обязательно. Сюжет выйдет в эфир сегодня, мы подстрочкой дадим телефоны студии и будем ждать звонков. Ваши координаты в редакции есть. Вы молодчина, Юля, что обратились к нам. Вдруг и правда родные найдутся!

— Ну что, телезвезда, теперь обедать — и по делам! Понравилось сниматься?

— Да, понравилось! Я, когда вырасту, буду тут работать.

— Я так и подумала.

В кабинет к следователю Аванесову они зашли довольные и радостные, словно побывали на празднике. У Аванесова уже сидел психолог.

— Мирослава Алексеевна, — представил ее следователь.

Юля пристроилась в уголке. Она подумала о том, что сегодня психика девочки подвергается сильным стрессам: недавно закончилось интервью, и сейчас тоже интервью — со следователем, а оно для ребенка может быть сложнее и опасней.

Тем временем психолог заговорила с Юлей — о том, интересно ли ей работать в газете, где они сегодня с Таней были, как им погода на улице, какое время года Тане нравится, и о прочих несущественных вещах.

Юлька как человек, работающий в коммуникациях, поняла, что именно так начинают работать с детьми: говорить о предметах и событиях, которые хорошо известны ребенку, что и позволяет специалистам проверить умение ребенка рассказывать, находить средства для описания зрительных впечатлений. Девочка держалась свободно и спокойно, а значит, первое испытание с телекамерой было сложнее, эмоциональнее, а здесь все проще, понятней, доступней.

— Таня, почему ты обратила внимание на мужчину? Он был каким-то особенным? — вступил в разговор Аванесов.

— Нет, просто он был как будто не из этого двора и все время боялся чего-то, оглядывался по сторонам. А потом подошел к машине, наклонился, что-то поделал и отошел.

— А он видел, как ты за ним наблюдала?

— Не, я маленькая, но хитрая.

— Это уж точно, — рассмеялась Юлька.

— Я между мусорными баками пряталась, а он туда совсем и не смотрел.

— Посмотри, пожалуйста, к какой машине он подходил.

— Вот к этой. — Она безошибочно ткнула в «Форд». — Я и девушку часто видела, у которой машина эта была, но до тех пор, пока ее не взорвали. А мужчину того я уже Юле рисовала. У меня память художника.

Аванесову бы радоваться такому свидетелю, но он точно знал по своему опыту, что дети таких возрастных групп составляют особую категорию свидетелей, и допрашиваются они в условиях крайнего дефицита доказательств. В оценке показаний детей он всегда соблюдал осторожность и не очень на них полагался. В его практике было несколько случаев, когда дети-свидетели уверенно опознавали преступника. Однажды девятилетняя девочка вместе с шестилетней подружкой уверенно опознали грабителя автолавки — водителя КамАЗа. Старшая даже назвала номер машины и направление, в котором она уехала. Подозреваемого задержали, а им оказался знакомый их матери, который раньше часто приезжал к ним домой. Все рассказы девочек об участии водителя КамАЗа в ограблении были фантазией и искажением фактов. Трудно сказать, как бы продвигалось расследование и к чему оно привело, если бы преступник, который оказался совершенно другим человеком, не был задержан с поличным.

— Молодец, Танечка, все подметила, все разглядела! Тебе не трудно будет нарисовать мужчину еще раз, а заодно и хозяйку взорвавшейся машины?

— Мне? Нет, — уверенно ответила девочка. Она взяла карандаш, придвинула к себе чистый лист бумаги и принялась рисовать. Взрослые терпеливо ждали.

— Что скажете? — тихо обратился Руслан к Мирославе Алексеевне.

— Вполне можно доверять. Фантазии есть, но в пределах подростковой нормы.

— В пределах нормы — это хорошо, — заметил Аванесов.

— Ну, вот так. Смотрите. Для меня так они похожи, — объявила Таня, закончив рисунки.

С одного листа бумаги пронзительными глазами смотрела Анна Красновская, с другого — угрюмого вида незнакомый мужчина, как две капли воды похожий на ранее исполненный юной художницей портрет.

— Ну какая ты талантливая, Танюшка! Тебе обязательно надо учиться на художника.

— Знаю, мне мама всегда так говорила.

Психолог ушла, подписав протокол и заметив на прощание:

— Девочка правда талантливая. Не дайте таланту пропасть.

— Ну, вот что, девчонки, приглашаю вас в кафе-мороженое, что напротив, там мы обсудим, как нам быть с явкой в социальную службу. Вас там ждут, ребенка надо определять, — укоризненно заметил он Юле. — Определять и параллельно искать родных — это процесс все равно небыстрый. Идите в кафе, делайте заказ, я вас догоню.

За минуту до выхода из кабинета к Руслану зашел сотрудник с фотороботом того самого мужчины, которого старательно изображала на рисунке девочка.

— Он найден мертвым, задушен на свалке за гаражами. Бомжи нашли. А позвонил водитель мусоровоза. Наши уже там, звонили, опознали.

— Ну вот, определилось и последнее пристанище мужа Татьяны Ивановны Кошкиной, в девичестве Охриной. Умерший был свояком Василия Охрина, и при жизни звали его Петром Кошкиным. Такой конец у этой истории, правда, конец только для Кошкина, а для него, Аванесова, работа продолжается. Жаль, до кафе-мороженое он сегодня не дойдет.

Задолженность по зарплате в «Грин-авиа» удалось погасить, и бастующие разошлись, да и кому в голову придет возмущаться, если у вас деньги в кармане, семья накормлено, а вы снова можете идти на работу? Лев было облегченно вздохнул, но то, что сообщила ему главный бухгалтер, повергло его в шок: денег на счету нет, то есть совсем нет. Они по поручению генерального директора Марка Бельстона переведены на другие счета каких-то фирм в офшорные зоны. Лев об этом ничего не знал, даже не догадывался.

Опять братец выдрючился, залез в какую-то авантюру… Лев, конечно, понимал, что с помощью офшоров уклоняются от налогов со сделок купли-продажи, скрывают реальных хозяев бизнеса и запутывают следы криминального капитала. Именно в офшорных зонах хранится почти десятая часть всех денег на планете, здесь бизнес не подвергается огласке и защищен от преследования властями и рейдерских атак. Но Марк не сумасшедший, он не мог принять решение, не посоветовавшись с Гранцем. А если мог? Если Марк на что-то решится, ему никто не указ. Лев знал, что последнее время Адольф Францевич был недоволен финансовыми делами фирмы, но, с другой стороны, именно Гранц договорился с банком о кредите и вытащил предприятие «за уши» из разборок с забастовщиками.

Нет, Лев не был ни политиком, ни финансистом, он отвечал за технику, а с техникой все было в порядке. Он даже вытерпел присутствие странного мужчины — то ли экстрасенса, то ли колдуна, то ли мага. Марк, никогда не веривший в подобные чудеса, словно попал под гипноз и доказывал Леве:

— Если бы не при мне загорелся двигатель в самолете и Атросим это не предсказал — ни за что бы не поверил!

— Марк, мне кажется, ты, как всегда, увлекаешься. — Лева был осторожен.

— Но если к твоей технической диагностике, проверке, прибавится еще одна, не важно, откуда пришедшая, ты же не будешь возражать?

— Не буду, — обреченно кивнул Лева, не желая спорить с братом.

Лев был осторожен с Атросимом Ивановым, но от его рекомендаций не отмахивался и всё проверял. Как это было ни удивительно, Атросим всегда был прав, и Лева решил не искать никаких объяснений происходящему — принять как данность, и точка.

Леву вдруг озарила мысль, что Атросим может по своим магическим каналам посмотреть, кто напал на брата. Он вспомнил, что Фрида все время смотрела передачу «Битва экстрасенсов» и потом рассказывала ему о сверхъестественных способностях участников программы, о том, как они находят пропавшего ребенка, рассказывают о прошлом и будущем и, наконец, спасают жизни. Как жаль, что он невнимательно слушал жену, да и брата, потому что контактов Атросима у него не оказалось. Они были только у Марка, а Марк пока без сознания. Фрида нынче тоже не в очень хорошей форме — истерики не кончаются. Чего ей надо от жизни?

Он помнил, что сначала увлекся ей — страстной, горячей, волнующей, ненасытной. Только вот куда это все исчезло, растворилось, улетучилось, рассеялось как дым, как утренний туман? Он не может себе это объяснить, но все чаще и чаще обращается к прошлому, вспоминает о Машке, такой далекой и такой близкой. Наверное, Фрида чувствует его настроение, женщины — чувствительные создания.

— К вам Адольф Францевич, — пропела секретарь.

Папа Гранц — так называли его между собой братья — был взбешен. Его лицо побагровело, руки тряслись от ярости. Адольф Францевич с порога набросился на Льва:

— А ну говори, что вы братья-зятьки удумали?!

— Вы о чем? — Лев даже попятился. Он пытался обмануть себя, потому что сразу понял: Гранц знает, что Марк перечислил со счета деньги, и эта операция, судя по реакции, не была с ним согласована. Но «сдавать» брата, даже родному тестю, было не в его правилах. Марк поправится и все объяснит — и Леве, и, самое главное, председателю совета директоров «Грин-авиа» Адольфу Гранцу.

— Я о том, что со счетов исчезли деньги! Я предупреждал Марка и по-хорошему, и по-плохому!

— О чем предупреждали? Я не понимаю. — Здесь Лев не лукавил, он действительно не понимал и не знал о каких-то предупреждениях в адрес брата. — Вы можете успокоиться и объяснить, что произошло, о чем вы предупреждали Марка? Вы же знаете, что я особо не вникаю в финансовые дела, хотя все, что надо, Марк мне рассказывает.

Гранц взвыл, как раненый волк:

— Не прикидывайся идиотом! Хотели провести старого Гранца, забрать деньги и смыться?! А девочки мои как же?

Тут уж Лева не выдержал:

— Вы сами себя слышите?! Куда и кто собирался сбегать?! Я свою семью оставлять не собираюсь. — Лев заметил, что старик смотрит на него каким-то пустым и даже помутневшим взглядом и дрожит, будто подключен к электрическому току. — Может, вам врача вызвать?

— Себе вызови! — прохрипел Гранц. — Воды!..

Лев схватил со стола графин с водой и налил полный стакан. Папаша Гранц выпил его залпом, с такой жадностью, словно только что пешком перешел пустыню.

— Надо что-то делать, — вымолвил он.

— Марк не сегодня завтра придет в себя, и все прояснится. Не мог он так поступить, — уверенно произнес Лева, только его внутренний голос подсказывал обратное: мог, авантюрист Марк способен на все. Боковым зрением Лева заметил, что у двери топчется секретарша.

— Лев Александрович. — Она переводила взгляд с Бельстона на Гранца, понимая, что вошла не вовремя. — Из дома звонят, возьмите трубку, очень просят.

— Пусть перезвонят, — отрезал Гранц.

Лев лишь молча кивнул, но она настаивала:

— Там что-то случилось.

— Хорошо. — Лев поднял трубку и услышал голос гувернантки:

— Лев Александрович, беда! Фрида вскрыла вены! Я вызвала «Скорую», срочно приезжайте!

— О господи, ну за что?! — простонал Лева и, обращаясь к Адольфу Францевичу, сказал: — Мне надо домой.

— Что-то с Фридой?

— Да, она вскрыла себе вены.

— Дура, какая же она неуемная дура! Я ведь предупреждал ее не делать глупостей! А ты тоже хорош, если у жены депрессия, хандра или апатия, организуй, чтобы за ней присматривали!

— Да разве у нее есть проблемы?

— Я поеду с тобой, — вызвался Гранц.

В коридоре пахло лекарствами, бледная Фрида лежала на диване с перевязанными запястьями. Врач уже складывал инструменты в сумку.

— Раны не очень глубокие, но попытка самоубийства налицо. Она пока спит, ввел успокоительное, но нужно обращаться к психиатру, товарищи родственники.

Гувернантка проводила врача, а Лева присел на диван рядом с женой.

— Фрида, ну что тебе по жизни надо?! Что ты все время мечешься и другим жизни не даешь?!

— За женой надо присматривать, чтобы она глупостями не занималась! — Папаша Гранц был, как всегда, категоричен. — Я не знаю, как ты это сделаешь, но чтобы в ближайшие дни ты поставил на ноги своего братца, а то тебе будет нужен не психиатр, а патологоанатом!

У Левы даже не было сил отвечать, он только хотел, чтобы Гранц поскорее ушел. Мысль, которая пришла ему в голову, казалась единственно правильной: он попросит Соню, чтобы она нашла в телефонной книжке брата контакты Атросима Иванова. Если врачи бессильны, надо обращаться и к экстрасенсам, и к колдунам, лишь бы вывести Марка из состояния комы.

Адольф Гранц ушел, громко хлопнув дверью. Фрида спала, а Машке гувернантка читала сказку.

Ужасный сегодня день! Он ослабил на шее галстук, щелкнул пультом телевизора и уставился на экран. В местных новостях шел сюжет о девочке, которая ищет родных и близких. Он сначала отметил, что у ребенка знакомая фамилия — Семенова. Девочка бойко и с улыбкой рассказывала, что жила с мамой и бабушкой, которые умерли одна за другой.

— Бедный ребенок, — подумал Лев.

Фотография, которая потом появилась на экране, произвела на него эффект разорвавшейся бомбы. На ней были запечатлены его первая и единственная любовь, его Машка Семенова, он сам, совсем молоденький, и еще ее одногруппник, имя которого Лева уже не помнил. Он тогда сдал сессию раньше и прилетел домой. Была очень теплая весна, и они долго гуляли по знакомым городским улицам, а потом встретили ее знакомых ребят, которые и сделали это фото.

— Это моя мама, — уверенно продолжала девочка. — Это единственная фотография, которая у меня осталась.

Лева вдруг понял, что у нее знакомый взгляд, его взгляд, а носик она морщит так же, как Машка.

«Нет, этого не может быть… Мне точно нужен психиатр. Это наваждение какое-то, странный привет из прошлого, которое я так хочу забыть и которое не дает мне покоя». Эта девочка «из телевизора» могла быть его дочерью, его и Машиной. Значит, Маши уже нет в живых, но она не зря приходила к нему в снах, просила, чтобы он ей помог. А он только сейчас догадался, в чем дело.

Следователь нашел Софию Бельстон в больнице, у постели мужа. Она держала его за руку и что-то говорила. Женщина была сильно подавлена. Еще бы, ее великолепный муж и успешный бизнесмен Марк Бельстон продолжал находиться в коме. Врачи разводили руками:

— Надо ждать. Возможно, он придет в себя через день, возможно, через месяц. Необходимо присутствие рядом родных и близких.

— Мы можем поговорить? — обратился к ней Аванесов.

— Да, конечно. — Она тоскливо посмотрела на следователя, словно говоря: — Мне совсем не хочется оставлять его в таком состоянии, ему сейчас нужна моя поддержка.

— Я не отниму у вас много времени, — поспешил заверить Руслан.

Их беседа действительно продлилась недолго — формальность, не более. Похоже, супруга не вникала в производственные дела авиаконцерна, поскольку занималась дочерью, домом и, конечно, мужем. Аванесов знавал таких дамочек — их нельзя было назвать «клушами» или «наседками», но они все равно напоминали кого-то из отряда пернатых, потому что пытались накрыть своими крылами пространство семьи, считая, что именно так будет лучше для домашних и близких. Сами они никогда не высказывались «по поводу», если их об этом не спрашивали, а если спрашивали, то они точно знали, что хочет услышать муж. Соня Бельстон походила на прочих «пернатых», но он чувствовал, что она сдерживает, скрывает свой внутренний огонь, который прятался под внешним спокойствием и публично демонстрируемой гармонией, балансом с миром. У этой женщины были сила и энергия для того, чтобы поменять то, что ее не устраивает в жизни. Нет, рано он причислил ее к «отряду пернатых».

— А у вас был мотив наказать своего мужа? Ну, например, женщины, измены? От этого ведь никто не застрахован.

— Никто. — Она гордо согласилась с ним.

— Тогда мой вопрос закономерен: где вы были в тот момент, когда на вашего мужа было совершено покушение?

— Это легко проверить. Я водила дочь на занятия танцами. Я всегда делаю это сама. Меня видели и родители, и педагог.

— Мы обязательно проверим.

Соня помолчала, а потом произнесла, медленно подбирая слова:

— Я, чтоб вы знали, не идеализирую своего мужа, но я не стала бы организовывать что-то подобное. Я слишком его люблю, и если мое терпение когда-нибудь лопнет и я решу его убить, поверьте, я это сделаю сама.

Да, дамочка не из простых — сложная душевная организация плюс переживания по поводу мужа. Но она не убивала, он в этом уверен. Когда они закончили беседовать, Руслан Аванесов почувствовал, как она облегченно вздохнула. Вот так всегда: он приходит на встречу к человеку, чтобы получить дополнительную информацию по делу, а от него хотят побыстрей избавиться. Как-то несправедливо получается, потому что, если что-то происходит, все опять обращаются к нему. Просто замкнутый круг какой-то, который не разорвать, из которого не выйти.

Проводив следователя, Соня начала искать телефон, который срочно просил Лева. Ей показалось, что Левка был какой-то вздрюченный, нервный, он обещал перезвонить. Соня помнила этого странного мужчину, они с Марком приходили поздно вечером, Ева уже спала. Тогда Марк, то ли шутя, то ли всерьез, представил гостя:

— Колдун и маг! Прошу любить и жаловать.

Мужчина засмущался и тихо произнес:

— Меня зовут Атросим.

Соня не подала виду, что имя показалось ей странным, по крайней мере, она не слышала его раньше. Мужчины расположились на кухне, пили чай, и она слышала только отзвуки их голосов. Впрочем, София Адольфовна никогда не прислушивалась и не пыталась выяснить, о чем муж говорит с гостями. Она была уверена, что должна давать супругу ощущение свободы в его личном пространстве, так всегда делала ее мама. Ее главная задача — «держать» дом, семью и делать все, чтобы ее любимому Марку хотелось возвращаться сюда с работы, сохранять гармонию и покой в своем окружении. Как это у нее получалось, Соня оценить не могла, но никаких скандалов, выяснений отношений у них с Марком никогда не было. Она жила с осознанием того, что мой дом — моя крепость. Но вот именно сейчас Соня чувствовала, что над ее личностным пространством нависла угроза и вся благополучно выстроенная картинка разрушается, как карточный домик.

В телефоне Марка разобраться было сложно, но она взяла на заметку три номера, которые могли бы заинтересовать Леву. Только зачем ему этот странный, как будто из прошлого века, Атросим? Впрочем, проявлять любопытство она не стала — он сам расскажет ей, если сочтет нужным. Они с Левкой хорошо ладят и понимают друг друга, и ей очень не хочется, чтобы он узнал о последней истерике Фриды, ее любовных претензиях к Марку. Ей очень стыдно за сестру и неловко перед Левой — он может нехорошо подумать о Марке, своем брате. Но Соня слишком хорошо знает свою сестру Фриду, и у нее нет никаких иллюзий по этому поводу. Удержать Фриду может только папа или она, Соня, но тогда — война, война на всю оставшуюся жизнь и выжженная территория вокруг. Вот только это невозможно объяснить милому и добродушному Левке, которого Соня любит как брата.

Она отправила Леве СМС и уже было возвращалась в палату к Марку, как ее внимание привлекли две девушки в накинутых белых халатах, явно посетители, которые тихо переговаривались и оглядывались вокруг. Соню тряхнуло, как будто изо всех сил ударили по голове молотком.

Это к Марку!

Появление соперницы женщина чувствует практически сразу. Нет, Соня никогда не устраивала никаких скандалов и сцен ревности, не лазила по карманам и телефонам в поисках доказательств измен, не требовала объяснений, не ставила перед выбором. Она знала золотое правило, подсказанное мамой: чем меньше женщина тратит нервов, тем больше шансов устранить соперницу, в этих случаях надо отключать сердце и включать мозг. Софья Бельстон всегда сосредотачивалась на их отношениях с Марком и всегда знала, что угроза измены постоянна, слишком лакомой добычей был ее муж. Чего далеко ходить — на расстоянии вытянутой руки была Фрида, ненасытная и бессовестная, готовая залезть к сестре в постель, чего уж говорить о других охотницах за счастьем!

Она никогда не открывала супругу глаза, что догадывается о его похождениях, — он становился предупредительным и заботливым в этот период, покупал ей дорогие подарки. Соня, посвящающая много времени любимому, была, как никогда, нежной и внимательной, в ход шли романтические вечера, сексуальное белье, свечи и легкий ужин. Это было традицией, давало семье новые эмоции и стабильность. Марк любил свой дом, свой очаг, заботливо приготовленный ужин, достаток и то, что Соня всегда выглядела идеально. Она знала, что, если даже у Марка есть грешки на стороне, он не оставит ни дочь, ни жену. Сражение с какой-то новой пассией, которое ей предстояло, она, вне всякого сомнения, выиграет.

Женщины подошли к самой палате, и Соня решила перехватить инициативу.

— Вы к кому, девушки?

— Мы ищем врача, чтобы узнать о состоянии здоровья человека, — сказала та, что постарше и которая сразу поняла, кто такая Соня.

— Если вы хотите узнать о здоровье Марка Александровича Бельстона, я могу вам помочь. Я его жена. Вас он интересует?

— Нас интересует врач, — стояла на своем посетительница.

— Хорошо, значит, я ошиблась. Извините.

— А как состояние Марка Александровича? — вступила в разговор та, что помоложе. Значит, это и есть «она». Девушка выглядела подавленной.

— Состояние у моего мужа, — Соня намеренно подчеркнула последнее, — стабильное. К нему допускаются только родные и близкие, по разрешению врача.

Соня даже улыбнулась, демонстрируя непрошеным гостьям, что их семья держится и несчастье объединило их. Вам, девочки, тут места нет.

— Мы все-таки подождем врача. Нам сказали, что он сейчас подойдет, — не сдавалась старшая.

— Мне бы не хотелось, чтобы информация о моем супруге распространялась среди посторонних людей. — Соня снова улыбнулась так надменно, как умела только она. Девицы должны почувствовать себя не в своей тарелке. Их тут не ждали, они тут лишние.

— Да, конечно, мы сейчас уйдем.

— Мне бы хотелось побыть с мужем без посторонних, тем более что посещать его категорически запрещено, — холодно произнесла Соня. — Я все время нахожусь рядом с супругом, и если вы пришли по поручению коллектива, — она давала им шанс отыграть назад, — то передайте всем благодарность за внимание. Наша семья справится с этим.

— Мы не от коллектива, — не унималась старшая дама.

— Даже если это ваш частный визит, мне сказать больше нечего. Я вас не задерживаю. Моего мужа нельзя беспокоить, не то время. По всем производственным вопросам обращайтесь ко Льву Александровичу.

Младшая девушка повернулась и быстро направилась к выходу. Старшая не могла успокоиться, что им показали «свое место», от обиды она разозлилась и выпалила:

— Что вы тут из себя воображаете! Моя сестра, — она кивнула на убегающую девушку, — ждет ребенка от вашего, между прочим, мужа! Она беременна от Марка Бельстона, вы это понимаете?! И я не позволю, чтобы с ней так обращались! Он женится на ней и выкинет вас! Он мне сам об этом сказал! — Скандалистка гордо развернулась и ушла вслед за сестрой.

«Ну, этого мне только не хватало!» У Сони затряслись руки, и она начала набирать знакомый номер телефона.

— Папа, папочка!

Он всегда найдет выход из любой ситуации. Семья была под угрозой, и надо было ее спасать — цена не имела значения.

Каждый человек отличается от других чем-то особенным, только его характеризующим. Кто-то собирает марки, кто-то увлекается спортом, а кто-то любит болеть за футбол исключительно по телевизору.

Убитый Петр Кошкин пока казался Аванесову личностью неприметной, серой, ничем не выдающейся. Водитель, который позвонил в полицию, ссылался на бомжей, что подошли к машине и сказали про найденный труп. Руслан знал, что беседовать с жителями свалки — как воду решетом носить. Так оно и получилось. Три особи мужского пола, одетые в рванье, не проявляли речевого энтузиазма. Картина складывалась обычная: шли мимо и увидели, что лежит мужик.

— Может, вы что-то необычное заметили? Вы ведь люди внимательные.

— Он сразу мертвяк был. Кинули его здесь.

— Да, вчера его там не было, — подтвердил другой бродяга.

— Вы уверены? — уточнил Аванесов.

— Уверены, — почти хором ответили бездомные. — Мы каждый день по той дороге ходим. Не было там вчера трупа. Не было, точно, гражданин начальник.

Руслан и сам понимал, что Кошкина убили где-то в другом месте и вывезли труп на свалку.

— А может, слышали, что машина подъезжала, или видели машину?

Нет, никто ничего не видел, да и если попалась им на глаза машина, промолчат, связываться не станут, он эту публику знает. Аванесову надо знать, когда был убит мужчина, который, как оказалось, один в один похож на фоторобот преступника, засунувшего взрывное устройство в машину Анны Красновской. Пока эксперты «колдуют», он решил съездить к Кошкиным домой, надо еще оформить постановление на обыск квартиры. Еще сегодня днем, рассуждая с учительницей физики о законах механики, он никак не мог предполагать такого развития событий.

Татьяна Ивановна открыла дверь сразу, как будто ждала его.

— Что-нибудь случилось? Он жив?

Руслан всегда терялся, когда надо было сообщать родственникам о смерти. Тяжелое это дело. Но женщина, как ему показалось, была готова к самому худшему известию, и он опустил предисловие.

— Да. Ваш муж Петр Кошкин убит. Задушен. Его тело сегодня нашли на свалке. Это все, что я знаю, Татьяна Ивановна. Примите мои соболезнования. — Он сказал дежурную фразу, но как ее не сказать? Во-первых, он при исполнении, а во-вторых, что хорошего, если он приносит в дом такую страшную весть?

Женщина словно замерла, прислушиваясь, что происходит вокруг.

— Я знала, что этим кончится. Я чувствовала.

— Что же вы мне ничего не сказали при встрече, Татьяна Ивановна?

— Да нечего мне было говорить! Проходите. — Она махнула рукой в конец коридора. Он потоптался и подозрительно на нее посмотрел, ожидая, что женщина может заплакать и запричитать. Кошкина словно услышала его немой вопрос.

— Я все слезы уже выплакала. Не смотрите на меня жалостливо. Вы же пришли не за этим.

— Я пришел, чтобы прояснить обстоятельства гибели вашего мужа. — Руслан разозлился. Не нравится, что он смотрит жалостливо! Не поймешь этих женщин, радоваться ему, что ли?

— Расскажите, чем занимался ваш муж всю эту неделю.

— Ничем особенным не занимался. Он когда-то был хорошим сварщиком, но получил травму — ожог глаз. Руководство спустило производственную травму на тормозах, уговорило его бумаги подписать, премию выплатили. Он, дурачок, подумал, что они его и дальше держать на работе будут.

— А они и не подумали?

— Конечно, нет. Нынче ведь капитализм, и человек человеку совсем не брат, друг и товарищ. Тем более собственниками треста стали молодые мальчики, которым надо денег, сразу и много.

— Вашего мужа сократили?

— Именно так. Да, собственно, я ему сразу предлагала работу искать — сторожем в нашу школу, например. А он, ну патриот трестовский, говорит, не могу от ребят уйти, у меня там ученики. Я за них отвечаю. Ну а когда о сокращении узнал, почернел весь, целыми днями сначала молча лежал, к стенке отвернувшись, а потом пить начал.

— Сильно начал? — уточнил Аванесов.

— Сильно. Я вам соврала, когда сказала, что он пил последние два дня. Он и раньше любил к бутылке приложиться, а нынче удержу не стало. В школу ухожу — он еще пьяный, с уроков возвращаюсь — уже пьяный. Сколько я его просила, плакала — все без толку. Как подменили человека.

— А на что пил-то?

— На последние, что у него были. А когда деньги закончились, злой стал, грубый, денег у меня требовал, угрожал.

— А как угрожал? — Руслану нужны были детали, чтобы составить полный портрет Кошкина.

— Так и угрожал — шею обещал свернуть.

— И все-таки, Татьяна Ивановна, какие отношения связывали вашего мужа и вашего брата? Мне это очень важно.

— Ну, они всегда находили общий язык, пили вместе, о чем-то мужском говорили.

— Мог ваш брат без вашего ведома встретиться с Петром?

— Да кто же меня спрашивать будет! Если Васька ему позвонил, то он был бы рад-радехонек. От скуки дома изнывал.

— А сотовый телефон вашего супруга где?

— Да пропил он его, продал за копейки. А номер запишите, у меня сохранился. Вы знаете, — она оживилась, — недели две назад я пришла из школы, а он не так сильно пьян, слегка навеселе. Радостный такой был, в приподнятом настроении, говорит, скоро работа у меня будет. Денег много обещали отвалить. Я обрадовалась, начала расспрашивать, что да как, но он ответил, что это не мое дело. Устала я от его пьяных скандалов, честное слово, мне же не восемнадцать, хочу жить спокойно. Вот и поживу.

— То есть он нашел работу?

— Не знаю, он все последующие дни так пьяный на диване и пролежал, только однажды я видела, что кто-то был у нас дома, — стояли два стакана. Спрашивать не стала, чтобы не орал опять, да и какая мне разница, с кем он из дружков пил? А что, это Васька мог быть?

— Не знаю, — честно ответил Аванесов. — Василий Охрин в это время находился в городе, его следы замечены около места преступления. Найти мы его пока не можем. Может, вы подумаете все-таки, Татьяна Ивановна, где нам его отыскать?

— Не знаю, я не соврала вам, правда не знаю. Наверное, это Васька был. Он всегда хлебные корочки так надкусывает, разламывает и на столе оставляет — дурацкая привычка. Я надкусанный хлеб видела, но не подумала, что это он мог быть. Как мне это сразу в голову не пришло!

— В общем, однажды вы поняли, что у мужа был собутыльник. А когда он исчез?

— Да вот два дня как ушел.

— Вы не стали его искать?

— Где искать? У собутыльников? Позвонила его бывшему бригадиру — вдруг, думаю, по пьяни в трест поехал отношения выяснять? Но нет, говорит, не было, и слава богу, а то позора не оберешься. Я знала, что неладное случится. А тут вы в школу пришли. Я ведь про Ваську не подумала, но он, если что, мертвого уговорит.

— То есть он мог предложить вашему мужу поучаствовать в каком-то сомнительном дельце?

— Мой брат на все способен. А муж, он за последние месяцы в алкаша превратился. По пьянке и ради бутылки мог на все клюнуть. А что он сделал, скажите? Фотографию его показывали.

— Мы уточняем обстоятельства, ваш муж обвиняется в покушении на убийство. Он подложил взрывное устройство в машину одной женщине, Анне Красновской. Вам эта фамилия говорит о чем-нибудь.

— Нет, фамилия ничего не говорит, но про взрыв по телевизору видела. Да и в городе разговоров много. Как же так получается? — Она устало опустилась на стул.

— Ну, вот как-то так… А он разбирался во взрывных механизмах? Взрывное устройство было самодельным.

Татьяна Ивановна немного помолчала.

— Да, разбирался. Он в армии в инженерных войсках служил, знает работу минера — они там и минировали, и взрывали. Он мне после армии рассказывал. Я ведь его из армии два года ждала.

Квартира Кошкиных многое могла рассказать о своем хозяине. Он когда-то наклеил здесь новые яркие обои, теперь выцветшие и побледневшие. Створки шкафа висели криво и были перекошены. Не чувствовалось в доме мужской руки. Человек, когда-то любивший свое жилье, выглядел здесь уже чужеродно и неестественно. Он целенаправленно травил водкой свое тело и душу или то, что осталось от души.

— У меня на руках ордер на обыск, Татьяна Ивановна. Возможно, взрывное устройство изготавливалось у вас дома.

— Ищите что хотите, мне уже все равно.

Аванесов лишь подумал, что же надо сделать с любимой женщиной, чтобы услышать после смерти вот такой ответ…

Первый шок у Левы прошел.

«Так не бывает, — дал он себе установку. — Не бывает!»

Зря сам себе начал что-то придумывать. Столько времени прошло, не могло быть у него дочки с Машкой, не могла она скрыть от него такое известие, потому что любила. Он тоже любил, но в какой-то миг, когда мужчина принимает решение, он засомневался, заколебался, подверг сомнению их отношения. Марк все время зудел над ухом:

— Она мешает тебе в достижении нашей цели!!!

А какой цели? Какая у человека может быть главная цель в жизни? Конечно, найти свою любовь и быть счастливым, а потом уже — построить свой дом, посадить дерево, родить детей. Конечно, должно быть у мужчины любимое дело, которым нужно заниматься как можно дольше, и чтобы это дело приносило доход. Но все это теряет смысл, когда нет любви, когда дом постылый и даже работа, которая в удовольствие, не приносит радости. Он посмотрел на Фриду — жена спала. Ее черные разметавшиеся волосы походили на множество тонких змей. Она вдруг напомнила ему мексиканскую художницу Фриду Кало.

Ну конечно! Как он мог сразу этого сходства не заметить! Брови, овал лица и одно и то же имя.

Когда-то в юности он неплохо разбирался в живописи, пытался рисовать портреты. Его интересовало творчество многих художников, только вот картины Кало, насыщенные символами и фетишами, вызывали отторжение. Чего только стоит образ кровоточащей артерии, соединяющей сердца двух Фрид! Почему он об этом вспомнил именно сейчас? Какое отношение имеет женщина со сломанной судьбой, с восемнадцати лет прикованная к койке Фрида Кало, к его сегодняшней жизни? Только то, что его жену тоже так зовут — Фрида? А может, не зря он сегодня вспомнил об этом, а в юности просто не разглядел свой знак в ее сложных и загадочных картинах, потому что его артерии тоже соединяют два сердца — его и Машино, и ничего поделать с этим он не может.

— Ты здесь? — Его жена очнулась. — Что это было?

— Это ты мне скажи, что это было. Тебя нашли в ванне с перерезанными венами.

— Это тебя не касается. — Она была резкой и нервной.

— Тебе надо показаться психиатру. Так сказал врач, и отец настаивал. Я должен позвонить ему.

— Не надо никуда звонить. Это все ты! Ты! Я не могу тебя видеть! Я никогда тебя не любила! — выпалила она. — Никогда!

Ему вдруг стало легче дышать, словно раньше болевшие гланды вдруг успокоились, и кровь перестала идти горлом.

— Я тоже тебя не люблю, Фрида. Но я люблю нашу дочь, и это нас связывает на всю жизнь.

— Меня ничего с тобой не связывает! Ты тюфяк, обычный, простой тюфяк. Все, чего ты добился в жизни, — это удачно женился на мне. Вернее, это я тебя на себе женила. Чтобы всегда быть рядом с Марком, идиот!

— Фрида, успокойся!

— А я и не волнуюсь. Уходи, я не хочу тебя видеть!

Он набрал телефон Гранца.

— Адольф Францевич, Фрида пришла в себя, и у нее опять истерика. Если можно, приезжайте, мне нужно срочно уехать.

Конечно, он идиот, и Марк тут совсем ни при чем. Он не раз ему намекал, что его жена ведет себя иногда как продажная девка, но Лева не хотел этого видеть и знать. Берег так называемое семейное счастье. Вот только сейчас ему никак нельзя опоздать, и он набрал номер телефона, по которому просили позвонить в случае, если кто-то знает родственников девочки Тани.

— А вы кто? — поинтересовался задорный девичий голос.

— Мне кажется, я знал мать девочки, — уверенно сказал Лева.

— Тогда приезжайте в кафе «Мороженое». Мы с Таней здесь. — И девушка продиктовала адрес.

Кафе было рядом, только вот парковаться негде — машина на машине. Лев покружился немного и нашел место. А почему они с дочерью не ходят в кафе просто так, поесть сладкого и поболтать ни о чем? Фрида предпочитает отдыхать за рубежом, а ребенка сплавлять гувернантке.

— Здравствуйте, девушки. — Он узнал Таню, которую показывали по телевизору.

— Здравствуйте, меня зовут Юля, а это Танечка. — Юля растерялась, потому что мужчина очень походил на Марка Бельстона. — А вас, извините, уже выписали? Вы ведь Марк Александрович?

— Нет-нет, я его брат. Брат-близнец. И зовут меня Лев. Лев Александрович Бельстон.

— Ой, вы меня напугали, — облегченно рассмеялась Юля. — А то я просто глазам своим не поверила: генеральный директор «Грин-авиа» собственной персоной!

— Я тоже работаю в «Грин-авиа». Главным инженером.

— А мы знаем этого дяденьку? — поинтересовалась Таня.

— Сейчас узнаем. — Юлька развеселилась. Она не может отвязаться от проблем с Марком Бельстоном, а оказывается, Бельстонов двое! Нескучный выдался день!

— Лев Александрович. — Она перешла на официальный тон. — Вы сказали, что знаете родственников Тани. Вы видели сюжет по телевизору?

— Да, я телевизор смотрел.

— Вы знаете, были звонки после материала, я буду проверять их, но пока все на ниточке — на веревочке.

— Я не на веревочке. Я фотографию видел.

— Мамину фотографию? Это моя любимая мама! — Девочка вытащила снимок и положила на стол.

— Это Мария Семенова, а рядом стою я, Лева Бельстон. Маша окончила первый курс пединститута, и мы встретились на каникулах. Нас сфотографировал ее однокурсник.

— А вы знали Танину маму?

— Я не просто знал. — Лев помолчал. Мороженое в девичьей чашке таяло и становилось белой лужицей. Юля смотрела на него с интересом, а Таня вертела головой.

— Ешьте мороженое, девчонки. — Ему нужно было собраться с духом, хотя и так все понятно. Девчонка смотрела на него его же глазами, как две капли воды похожими, это придумать нельзя.

— Мы любили друг друга. Я любил Машу Семенову. Мы встречались, но потом как-то все не заладилось, мы начали ссориться, и Маша исчезла, просто растворилась, не звонила и не приходила. Мне казалось, что она не дает мне развернуться, расправить крылья. Ведь я себя считал птицей высокого полета. Мы больше не виделись. Я женился, у меня семья и дочка Маша, названная в честь моей первой любви.

— Печальная история, — тихо сказала Юлька. Этот Бельстон начинал ей нравиться.

— Нормальная история, таких тысячи. Я помнил о Маше всегда. Знаете, как она меня называла? Ежик.

— Каааак? — Юлька была готова подпрыгнуть на стуле.

— Ежик. У меня стрижка тогда такая модная была, вот и повелось — ежик да ежик.

В письмах, которые Юля нашла на столе у Марка Бельстона, девушка тоже писала про ежика.

— В общем, так. — Он выдохнул. — Я думаю, что Таня — моя дочь, моя и Машина.

За столом повисла тишина. Юлька на мгновение растерялась, потому что она ожидала кого угодно: внучатую бабушку, троюродную тетю, семиюродного дядю, но чтобы отца Бельстона — никогда!

— У меня нет папы, — уверенно возразила Таня. — Мама всегда говорила, что папы нет.

— Ну, это ведь доказать еще надо, Лев Александрович. Сделать тест ДНК, и всякое такое.

— Я думаю, что у нас для этого достаточно времени.

Но что-то царапало, задевало и коробило Юлину душу, создавало дисгармонию, которая не позволяла радоваться мужскому признанию. Головоломка в ее сознании щелкнула и разлетелась на множество цветных мозаик кубика-рубика, а потом внезапно соединилась в одну четкую цветную цепочку.

— Лев Александрович, вы меня не сочтите за сумасшедшую!

— Не волнуйтесь, я сам себя таковым сейчас ощущаю, значит, мы в одном пространстве находимся.

Юля движением фокусника вытащила из сумки письма, найденные на столе Марка Бельстона.

— Я не знаю, почему судьба посмеялась надо мной, но еще несколько дней назад я не знала о существовании вас и вашего брата. Я журналист и приехала в ваш город на фестиваль прессы. Я вам потом расскажу, где их взяла. — Она протянула ему письма.

— Что это?

— Письма, которым уже много лет. Я ничего из них не поняла, может, поймете вы. Там есть кодовое слово «ежик», хотя все это может быть странным стечением обстоятельств.

Мужчина, ничего не понимая, пожал плечами, взял старые бумаги и начал читать. Таня не сводила с него глаз, только прошептала:

— Юля, он ведь не может быть моим папой?

— Где вы это взяли, девушка? — спросил Лев через минуту.

— Вы не поверите, на столе вашего брата, спустя пару минут после того, как на него напали.

— Вы знаете Марка?!

— В том-то и дело, что нет! Я приехала в ваш город от своей газеты на пресс-фестиваль. В первый же день работы фестиваля меня нашла член жюри Зинаида Ивановна и передала, что ваш брат, Марк Александрович Бельстон, председатель нашего жюри, просит меня зайти к нему в кабинет.

— И что?

— Да, в общем-то в ее просьбе ничего подозрительного не было. Я зашла к нему в кабинет, а он там сидит с проломленной головой. Вот и все.

— Этого не может быть, потому что этого не может быть никогда…

Он вдруг начал чувствовать свой возраст, хотя для этого было достаточно заглянуть в паспорт и обалдеть: почти семьдесят! Гранц не грустил в очередной свой день рождения и без сожаления смотрел на себя в зеркало: он еще активен, подвижен, энергичен и уже мудр. Мудрость — считал Адольф Гранц — главное приобретение возраста. Как бы молодежь ни выпендривалась, нет у нее опыта и знаний, которые содержатся в его голове, поэтому он еще даст им фору, поэтому с ним считаются и его уважают. В душе ему по-прежнему было тридцать, только опыт горьких потерь и обид напоминал о прожитых годах, и только последнее время у него саднило сердце, поднималось от переживаний давление.

Адольф Гранц всегда ощущал себя старше сверстников. По рассказам отца, их семью и сотни других немецких семей депортировали из Поволжья в Сибирь. Слово «депортация», услышанное от отца, мальчику казалось страшным и злым, схожим с «убийством», а по сути, оказалось, так оно и было для многих немцев. Местное население относилось к ссыльным по-разному: кто-то жалел и помогал, кто-то оскорблял и называл фашистами. У отца погибли все родственники, семья перебивалась с воды на хлеб, и только истинно немецкое упорство, работоспособность и настойчивость помогли им выжить в далекой сибирской деревне.

Адольф Гранц родился за год до начала войны. Уже в детском возрасте он хлебнул обид за свое «гитлеровское» имя.

— Зачем ты меня так назвал, папа? — как-то после очередной драки с обидчиками спросил он отца.

— Не говори глупости! Адольф переводится с древнегерманского языка как благородный волк. А это очень красиво.

Своего немногословного отца он безмерно уважал. Отец много работал, он был хорошим плотником, и заказов от деревенских было хоть отбавляй. Мама всегда занималась хозяйством и единственным сыном.

— Ты обязательно учи родной язык, немецкий, никому заинтересованности не показывай, но учи, — просил отец, с трудом уже изъяснявшийся по-немецки. Однажды мальчик увидел, как он с интересом читает школьный учебник по истории.

— Хочу знать, чем там все закончилось, — сказал отец, перехватив его взгляд. Адольф не очень понял: то ли отца интересовала сегодняшняя жизнь его далекой Германии, то ли сражения Великой Отечественной войны, но лишних вопросов он задавать был не приучен — раз отцу интересно, пусть читает его учебники.

Отец заболел внезапно — упал с крыши строящегося дома и занемог. Вечером он позвал сына и протянул ему свернутый конверт.

— Вот, сохрани. Может, когда найдешь его.

— Кого, папа?

— Это адрес моего младшего брата Мартина Гранца. Он живет в Кёльне. Я хранил этот адрес с риском для жизни. Родные корни терять нельзя.

Ночью отца не стало. Мать скончалась через три дня — ее, мертвую, нашли в коровнике. Адольф Гранц остался один на всем белом свете, и только старый замусоленный конверт хранил данные о какой-то другой, нереальной жизни.

Адольф Гранц был незаметным студентом — замкнутым, погруженным в учебу. В то время, как все общежитские парни гуляли с девчонками, он не проявлял никакой инициативы, а корпел над учебниками. Учеба давалась ему легко, и вечерами, засыпая на жесткой подушке в обшарпанной комнате общаги, он мечтал о другой жизни — яркой, как радуга после проливного дождя.

Заветный немецкий адрес он хранил в надежном месте и настойчиво учил язык.

Однажды в весеннюю сессию на экзамене по системному анализу он неудачно вытянул билет — тему он разобрал плохо. Преподаватель дисциплины, кандидат технических наук Илана Наумовна, еврейка в возрасте, только вздохнула:

— Гранц, вам придется пересдать предмет.

Так получилось, что пересдавать системный анализ он пришел к ней домой — такая редкая практика существовала среди студентов. Женщина чихала и все время куталась в шаль.

— Вы простите, у меня инфлюэнция.

Такого слова молодой Гранц еще не знал.

— Обычная простуда, — добавила она. — Давайте вашу зачетку.

Он сдал заветный экзамен, принял приглашение остаться на чай, и они разговорились, как старые знакомые. Ей было тридцать лет — не то чтобы далекий от него возраст, но она выглядела гораздо старше: темная полоска усиков над губой, пигментные пятна на лице. Адольф словно увидел себя со стороны: он, молодой, голодный, хорошо сложенный, никак не гармонировал с ней, некрасивой теткой с дурацкими усиками, над которыми посмеивались все студенты. Да, до модели ей не дотянуть. А впрочем, что могут дать эти молоденькие девчонки, кроме быстрого секса? Кому из них, надменных и любующихся собой, он будет нужен — без квартиры, машины, денег, положения? Здесь, в ее четырехкомнатной квартире, он ощутил достаток и еще то, что женщина хотела его — ее пальцы вдруг задержались на его руке немного дольше, когда она подавала кружку. Он вдруг почувствовал, что это и есть его шанс круто изменить свою жизнь, крепко прижал ее к груди и поцеловал.

Чай давно остыл, а он сквозь ресницы рассматривал ее располневшее тело, красные прожилки на ногах и ощущал удивительное спокойствие от произошедшего. Он слушал ее рассказ о жизни, об умершем муже-профессоре, о том, как много в ней нерастраченной доброты и ласки, и об остатке жизни, которую она готова посвятить ему. Адольф Гранц переехал к ней через неделю, и они тихо расписались.

— Не надо, чтобы в институте об этом знали, по крайней мере, пока, — попросил он.

Она заискивающе согласилась, потому что поверить не могла, что у нее появился молодой муж, которого она готова холить и лелеять.

У Иланы Наумовны было достаточно связей и денег, чтобы устроить его в престижную авиакомпанию и заняться его карьерой. Она любила мужа так нежно и так беззаветно, преданно, что его порой это раздражало. Вместе они практически нигде не появлялись, домой к себе никого не приглашали, и когда через три года Илана родила двойняшек-дочерей, знакомые только руками разводили:

— Вот что значит молодая кровь! Даже эту еврейку заставил родить.

Илана Гранц ушла с работы, забросила системный анализ и всецело посвятила себя любимому мужу и дочерям. Адольфу нравилось, когда женщина подчинялась правилу трех «К» — «Kinder, Küche, Kirche»: «Дети, Кухня, Церковь». Привыкший к постоянным лишениям и ограничениям, он чувствовал себя центром вселенной. Усики по настоянию мужа Илана давно удалила.

Гранц не отказывал себе в роскоши, купил дорогую машину, мог позволить дорогих женщин и изрядно опустошил денежные запасы умершего профессора. Но удивительно: приобретя статус женатого мужчины, он внешне начал быстро стареть, для Иланы же время словно остановилось. Казалось — она забрала его молодость и с удовольствием поделилась с ним своим опытом.

По карьерной лестнице он продвигался хорошо, благо всегда помогали связи жены и ее удивительное национальное чутье. Илана давала советы редко, но каждый из них был на вес золота. Про заветный конверт он никогда не забывал и однажды, прилетев в Германию, начал искать в Кёльне Мартина Гранца. Адрес, который он хранил, был недалеко от его гостиницы. В серый дом он звонил долго, и когда ему открыли, так же долго объяснялся на дурном немецком. Как потом Адольф понял, Мартин Гранц здесь действительно жил, но сейчас «Er ruht auf dem Friedhof» — покоится на кладбище. Родственников у него не осталось. Адольф Гранц не предполагал, что это известие будет иметь для него такой разрушающий эффект: он плакал, как мальчишка. У него исчезла мечта, другая реальность, и он был зол на весь мир. Спокойный и взвешенный прежде, он стал нервным и напряженным. Ему не помогали многочисленные встречи с женщинами, коньяк и другие увеселения, его душа хотела драйва, накала и простора. Откуда-то вылезла застарелая генетическая обида «на них», которые согнали представителей лучшей нации — немцев — на эту холодную территорию. У него был единственный шанс, тайно взращенный и глубоко спрятанный, изменить бесстрастную нынешнюю жизнь на настоящую. Теперь этого шанса не осталось.

То ли от охватившего его отчаяния, то ли от приступа ненависти ко всему, что его окружает, он ввязался в одну аферу, которая вначале казалась беспроигрышной, а потом затрещала по всем швам. Об этом этапе своей жизни Гранц не любил вспоминать, он вычеркнул те годы из своей биографии. Как всегда, его спасли Илана и девочки. Он давно уже — благочестивый и важный отец семейства, обожаемый муж, любящий отец и любимый дедушка.

Нет, он не восторгался выбором дочерей, сами близнецы и выбрали близнецов. Оно того стоило? Ради такого счастья они с женой недосыпали ночей и мечтали, как удачно выйдут их дочери замуж? А тут еще Фрида, чертова кукла, яростная и неукротимая, придумала любовь к Марку, мужу сестры. Он не позволит выносить «сор из избы», никто не должен знать ни о попытке самоубийства, ни о страданиях его дочери по чужому мужу! Если надо, он найдет хороших психиатров и поместит дочь в клинику. Лев недавно звонил, и они с Иланой сейчас поедут к Фриде, где предстоит серьезный разговор, и если он поймет, что девочка не сделала никаких выводов, — дорога одна: в психиатрическую лечебницу. Свое негодование по поводу зятька, находящегося в больнице, он еле сдерживал. Мальчик, вероятно, решил, что можно облапошить старого Гранца, и перевел его же деньги в офшоры. Гранц умеет ждать, Марк должен прийти в себя и все рассказать. А еще Соня, ее истерика по поводу беременной любовницы мужа… Илана об этом еще не знает. Он не позволит делать из своей семьи посмешище! Только вот времени у Адольфа Гранца совсем нет.

Анна застыла, как восковая фигура. Зря она послушалась Лизу, да и свое сердце тоже, — не надо было идти в больницу! Его жена права, это дело их семьи. Лиза вопросительно посмотрела на сестру.

— Она просто презирает меня. Зря мы сюда пришли, — печально сказала Аня.

— Ничего, ей тоже жизнь медом не покажется!

— Ты что-нибудь ей сказала?

— Ничего особенного!

— Лиза, ты что-нибудь ей про меня лишнее сказала?!

— Ничего особенного, пусть не выделывается! А то «раскудрявилась, распушилась», мы да мы… Надо было за своим мужем лучше смотреть!

— Лиза, я делаю глупость за глупостью. Наверное, мне надо, во-первых, уволиться из компании, а во-вторых, уехать из города. Зачем тут Санта-Барбару разводить?

— Ты уже развела, поздно! — раздраженно возразила сестра.

— Я ребенка завела для себя, понимаешь, для себя! Женский век — он так короток, а возрасток у меня уже…

— А куда ты собралась уезжать, Анечка?! Мама здесь, я здесь, кто ребенка будет помогать поднимать? Олигарх твой Стонбель? Или как его, Бельстон! Любимый Марк? Его вон как семья охраняет, как церберы, муха не пролетит! А ты, интересно, ребенка собралась на свою зарплату воспитывать или все-таки на алименты рассчитываешь? Пусть он раскошелится, тогда с его жены-мерзавки собьется спесь!

— Ты все-таки рассказала его жене?

— А чего мне бояться?! Пусть теперь эта Сонька боится, что ее дорогой муженек к другой уйдет, пусть повертится, как уж на сковородке!

— Лиза, я прошу тебя уйти. — Аня расплакалась. — Мне и так плохо, а ты, вместо того чтобы поддержать меня, болтаешь лишнее его жене!

— Ах, это я теперь во всем виновата! Это вместо спасибо, сестренка? Как машину взорвали, так ко мне! Тогда делай как знаешь! Только сестра-то у тебя одна, а эти, — Лиза погрозила кулачком куда-то наверх, — эти пусть знают!

Лиза демонстративно выразительно посмотрела на сестру.

— Все! На меня можешь больше не рассчитывать. — Она развернулась и направилась к выходу.

Анна так и осталась стоять около больничных дверей. Ей хотелось сейчас просто побыть одной. Может, действительно собраться и уехать куда глаза глядят? А то слишком много значат мужчины в ее жизни, а она как-то умудряется растворяться в них без остатка. Неправильно это. Нельзя увязать в отношениях, забывать про себя, но никак не получалось у нее оставаться загадкой и тайной для мужчины, она вон всегда на виду. Телефон с восстановленной симкой загудел в сумке. Анна подумала, что это Лиза. — Она обычно отходчива, но голос был другой.

— Аня, это Юля Сорнева, ваша вечерняя гостья. Звоню узнать, как вы.

— Плохо, Юля. — Сама не ожидая, Анна навзрыд заплакала. — Плохо, мне очень плохо!

— Аня, вы где находитесь? Я сейчас приеду.

Через пятнадцать минут около больницы остановилось такси, на котором приехала Юлька. Анна так и стояла у входа в больницу.

— Что случилось, Аня? — спросила Юля.

— Ничего особенного. Мне просто указали мое место.

Лицо у девушки было словно каменным, ни одна мышца не дрогнула, словно маска. Да и в самом обличье присутствовал только серо-белый цвет, как будто вся энергия выплеснулась и растворилась в окружающем пространстве.

«Спасать надо девушку», — сказала себе Юлька, правда, сегодня из нее спасатель никакой. Мало того, она пропустила на фестивале мастер-класс, да еще не могла прийти в себя от встречи со Львом Бельстоном, от его откровенного рассказа. Танечка пока пристроена на ночь опекой — не будет же она ссориться с городскими социальными службами, которые после выхода новостей развернули бурную деятельность! Да и девочка как-то спокойно отнеслась к тому, что пока поживет на нейтральной территории, главное — нашелся отец, который готов пройти все необходимые формальности и забрать дочь к себе.

Юлька не могла не приехать к Анне, потому что совсем недавно по-журналистски бесцеремонно вторглась в ее личную жизнь. Она теперь не может бросить девушку — по крайней мере, поддержать ее обязана. Юле не очень нравились женские истории о любовницах, женатых мужчинах. Лично у нее таких историй не было, но она представила, как неловко чувствовала бы себя на Анином месте. Впрочем, Юлька никому не судья и не прокурор, пусть каждый разбирается со своей жизнью сам. Сейчас ей нужно отвлечь Аню от тяжелых и неприятных мыслей.

— Давай пойдем в соседний супермаркет, там, в кафешке, всегда бывает горячий шоколад. Как ты смотришь на то, чтобы добавить себе калорий за счет поедания шоколада?

Анна кивнула и молча пошла за Юлей. Горячий шоколад для девичьей души — настоящее лекарство. Тут Юльку озарило, и она начала рассказывать о Таниной истории — без фамилий и привязки к местности. Пусть Аня отвлечется от своих грустных мыслей и порадуется за маленькую беглянку, что ее история закончилась хорошо. Вот только про то, что к этому имеет отношение Лев Бельстон, Анне знать не обязательно, слишком болезненна для нее сейчас эта фамилия. Она и так сама не своя.

— Хорошо, что отец нашелся, а так бы непонятно, что дальше с девочкой приключилось, — произнесла Аня. — Столько сегодня всего произошло! Мне надо все обдумать.

— Знаешь, в жизни у каждого бывают периоды, когда нужно остановиться и оглянуться.

— Значит, и у меня время пришло. Мне надо уже домой. — Аня засобиралась.

— Давай уж я тебя провожу.

Они дошли до подъезда молча, и каждая думала о своем: Аня — о том, как жить дальше, а Юлька — о девочке Тане и непредвиденном появлении в ее жизни отца Бельстона. Вот только стоит ли об этом писать?

«Стоит, — ответила она себе, — только вот имена изменю. Нельзя журналисту такими историями пробрасываться».

Юля проводила глазами Аню, которая зашла в подъезд, и тут увидела, что держит в руках чужую сумку.

— Ну, учудила! Аня, твоя сумка! — крикнула Юля в глубину подъезда.

Никто не отвечал. Юля подождала несколько минут и зашла внутрь. От увиденной картины она оторопела: мужчина вводил девушке, лежащей без сознания на лестничной клетке, лекарство. Шприц у него в руках блестел иглой, как жалом.

— Немедленно оставьте ее в покое! Что вы делаете?!

Юлька накинулась на мужчину и ударила его по спине. Он оттолкнул ее и выбежал из подъезда.

— Аня, Анечка! Да что же это такое! Что он ей вколол?! Люди, на помощь! — Юлька стучала в двери на площадке, но никто не открывал. Она достала свой телефон и вызвала «Скорую». Ее зубы выбивали дробь, а пальцы тряслись и плохо попадали на нужные кнопки телефона.

Машина скорой помощи приехала быстро, и только теперь двери на лестничной площадке начали открываться, и из них стали выглядывать любопытные соседи.

— Что случилось?

Юльке хотелось крикнуть: «Вы бездушные люди!» Но она только сжала кулачки и спросила доктора:

— Я могу поехать с вами?

— Вы ей кем приходитесь?

— Родственницей.

— Можно. Не переживайте, пульс прощупывается. Ее оглушили ударом по голове, а потом сделали укол. Сейчас разберемся, что там вашей подруге вкололи.

Он посмотрел на ампулу.

— Она беременная?

— Я не знаю, — честно сказала Юлька.

— Это окситоцин, препарат, вызывающий сокращение матки. Похоже, ей ввели «лошадиную дозу» препарата. В милицию наш диспетчер уже сообщил.

Юлька поняла, что ей нужно немедленно позвонить Аванесову и рассказать о происшествии. Как все усложняется с каждым днем!

Значит, Анна Красновская ждала ребенка от Марка Бельстона. Господи, какая запутанная история, хоть кино снимай! У одного Бельстона любовница беременная, другой решил через много лет признать дочь, о существовании которой не подозревал. Ей было сейчас до слез жалко Анну, просто как женщину, которая, наверное, очень хотела, но не смогла стать счастливой.

«Скорая» развернулась у больницы.

— Вы можете подождать. Надо надеяться, — сказал врач.

А ей ничего больше и не остается, только надеяться, ждать, звонить, — все остальное решается где-то наверху.

Лев успокоился. У него было такое чувство, словно он обрел то, что много лет назад потерял. Может, это было ощущение счастья, когда его ждали и любили, когда терпели любые его чудачества, когда ему не надо было притворяться. Значит, Маши больше нет, она умерла, и никто больше, шутя, не назовет его ежиком. Он держал в руках письма из юности, которые нашли его таким чудом, что не верилось. Сердце сжималось от боли. Лева вглядывался в знакомые до боли строчки — он хорошо помнил Машкин каллиграфический почерк. Только вот почему журналист Юля нашла эти письма у Марка на рабочем столе? Как они оказались у брата? Почему он ничего не сказал о них Леве? Если письма пришли на адрес родителей, то мама вполне могла отдать их Марку, чтобы он передал письма Леве. Брат всегда недолюбливал Машку Семенову, Льву это известно. Скорее всего Марк вскрыл его личную почту и распорядился его судьбой, как считал нужным, — письма не отдал.

— Болван, боже мой, какой я болван!

Но сейчас будет все по-другому. Он принял важные жизненные решения, и никто уже не уговорит его изменить намерения. После всех формальностей и проведения экспертизы ДНК, а он ее непременно сделает, чтобы доказать очевидное себе и всем родственникам, он заберет Таню к себе. Вернее, они будут жить с дочерью вдвоем, он купит квартиру и уйдет от Фриды, он больше не хочет быть с ней.

— Я не хочу с ней жить, — произнес он вслух, и ему стало легче на душе.

Конечно, Фрида закатит ему очередную истерику, будет шантажировать дочерью Машей, но он уже к этому готов, а если готов, значит, вытерпит. Он видел и старался не замечать, что дочка все время раздражает Фриду — она постоянно делала ребенку замечания, то и дело повышала голос.

— Твоя дочь сегодня не в настроении. — Это самая частая фраза, которую он слышит от Фриды.

Папаша Гранц должен найти ей хорошего врача. Лева, наверное, был ей не лучшим мужем, плохим любовником. Он видел, какие страстные взгляды кидала его жена на Марка, произнося глупую, как ему казалось, фразу: «Хорошие мужья на деревьях не растут».

Он бы согласился, что «хороший муж» — понятие абстрактное, и что хорошо для одной девушки, то совсем не подходит для другой.

Лев Бельстон совсем не подходит для Фриды Гранц. Только почему осознание этого пришло к нему слишком поздно, и причина тому — старые Машины письма? Жаль, что Марк сейчас ничего не может ему объяснить. О чем он хотел поговорить с Юлией Сорневой — журналисткой, которую раньше не знал? Похоже, интегральные тригонометрические функции, с помощью которых рассчитывается подъемная сила крыла самолета, меркнут по сравнению с переплетением человеческих отношений, которые могут раскрыться своим потенциалом на разных уровнях: уровне тела, ума, сердца и духа.

Лева все теперь переживет, потому что, словно из юности, беспечной и неповторимой, вдруг пришла энергия силы, и он сделал шаг ей навстречу. Он словно вернулся к какой-то начальной точке своего бытия и сфокусировал в себе всю мощь, как лазерный луч.

Сейчас ему нужно думать не о себе, а о Марке, надо любой ценой спасать брата. Медики разводят руками, но транспортировать его в столичную клинику просто опасно. Вдруг в его сознании мелькнул непрошеный образ то ли колдуна, то ли экстрасенса Атросима.

«А почему нет?» — спросил себя Лева. Марк когда-то ему говорил, что Атросим «вливает в него» позитивную энергию.

Чтобы вывести брата из комы, все средства хороши. Лев недолго думая набрал телефон Атросима.

— Это Лев Бельстон, здравствуйте. — Он кратко изложил последние события. — Вы могли бы прямо сегодня прилететь? Марк в коме. Я оплачу все ваши расходы.

Экстрасенс, казалось, не удивился звонку, такие люди чувствуют беду на расстоянии.

— Я предупреждал Марка об опасности, но он только отмахнулся. Я буду.

Лева совсем успокоился — чудной Атросим скоро прилетит и поможет, обязательно поможет Марку, а сейчас он сам поедет в больницу, потому что знает и чувствует: он нужен брату.

В палате он встретил заплаканную Соню.

— Марку стало хуже?

— Не хуже, не лучше. Ничего не изменилось. Он так и не приходил в себя. Мне страшно, Лева.

Между Софьей и Левой была какая-то особая связь. Соне иногда казалось, что она с ним более близка, чем со своей сестрой-близняшкой Фридой. Молодые люди всегда относились друг к другу с симпатией, никогда не ссорились и на многие семейные проблемы смотрели одинаково, словно между ними существовала особенная природная связь.

— Соня, я ведь брат, мы родились в один час. Я точно знаю, что Марк поправится. В тот день, когда на него напали, у меня дико разболелась голова, и я даже сразу не понял почему. Сейчас иногда тоже возникает боль, но быстро затихает.

Лев подошел к Марку и дотронулся до его руки.

— Давай, Марк, выкарабкивайся. Набирайся моей энергии. — Он тихонько погладил его руку. — Это я, Лева, здесь твоя жена Соня. Все переживают за тебя. Давай, братец, давай!

Ему даже на секунду показалось, что Марк слышит его, — губы больного шевельнулись, неуловимо задрожала рука. Лев подумал, что еще немного, и Марк приподнимется на локте, пристально взглянет на Леву и скажет:

— Ну что ты опять там, брат, замешкался?

Но в палате стояла тишина.

Соня смотрела на Левку с тревогой.

— Как там Фрида? Мне папа звонил, — осторожно проговорила она.

— Ты же знаешь, у Фриды взбалмошный характер.

— Это не повод резать вены, Лева. Она действительно хотела свести счеты с жизнью?

— Не думаю, скорее напугать всех нас. Она слишком себя любит. Ей нужен врач.

— Ты думаешь, она просто хочет испугать всех, кто ею дорожит? Знаешь, когда я была маленькая, мне иногда очень хотелось умереть, но не взаправду, а понарошку. Мне так хотелось посмотреть, как все будут жалеть меня и плакать! Такие глупые детские фантазии…

— Сонька, как тебе такое в голову могло прийти? Нет, я не хочу, чтобы моя дочь росла без матери, — сказал он, вспоминая Таньку. — Ребенок должен расти при матери и отце. Когда у нас с Марком умерли родители, мне помогло то, что у меня уже была семья, родилась Машка. Человеку нельзя без корней, без семьи. Ты знаешь, мне сложно с Фридой.

— Догадываюсь. Всем с ней сложно.

Соня подумала, что никогда не расскажет Леве о Фридиных претензиях к Марку. Она справится с этим сама, она умеет защищаться.

— Я все чаще думаю, что нам надо с ней расстаться.

— Ты с ума сошел, Левка! Тогда она точно что-нибудь еще выкинет! — Но подумала Соня совсем другое: если Лев оставит Фриду, то Марк для ее сестры станет лакомой мишенью. — Лева, умоляю тебя, не сейчас, только не сейчас! Пусть Марк поправится, я прошу тебя, пусть сначала поправится Марк! Обещай мне!

— Хорощо, Соня, успокойся. Ты так нервничаешь, словно произошло что-то еще.

— Произошло. К нему тут днем приходила женщина, вероятно, любовница.

Он перехватил тревожный Сонин взгляд.

— Ты не думай, Марк на такую подлость не способен. Женщины сами обращают на него внимание, считают, что он успешный, красивый, умный.

— И семьи у него нет.

— Семья у него есть, и он тебя никогда не оставит, — твердо сказал Лева. Он хотел было рассказать ей о Тане, но Соне об этом пока знать рано, впрочем, он расскажет ей первой, только вот поправится Марк.

— Все будет хорошо, Соня. Мой брат — крепкий парень.

— Лева, почему на Марка напали? Это связано с вашей работой? Его ведь пытались убить! Левка, ему сейчас очень плохо, он на грани жизни и смерти, а мы все делаем вид, что у него «легкое сотрясение» и он решил «немного полежать в коме»…

— Соня, на работе всегда проблем полно, но чтобы такого, за что убить, — нет. Марк, конечно, бывает авантюрным, но как без риска в бизнесе? Адольф Францевич всегда рядом. — Лев вспомнил утреннюю сцену и гнев папаши Гранца.

— Нет, Соня, нет у нас таких рабочих проблем.

— Лева, но у тебя ведь есть какая-то версия, ты же сам говоришь, что ты близнец, значит, и чутье у тебя особое. Что могло случиться с Марком? Может, это женщина? — Соня про себя произнесла запретное: «Фрида?»

Лев подумал, что у него и правда, получается, нет версий, одно предположение есть, но оно такое слабенькое, как далекий огонек в степи. Но вслух сказал совсем другое:

— Ну что ты заладила?! Какая женщина, Соня?! Марк работает по двадцать четыре часа в сутки, мы берем у банка деньги под большие проценты, деньги нужно возвращать. Пассажиры возмущаются, что авиатарифы запредельные, и хотят, чтобы мы перевозили их бесплатно. Стюардессы бастуют, потому что им задерживают зарплату, — такой народный гнев и протест. Тут же возбуждается прокуратура. Взлетно-посадочную полосу надо ремонтировать, а это опять деньги. Я уж молчу о самом больном — о техническом состоянии самолетов и ценах на топливо.

— Не обижайся, Лева. Я все выдержу, только бы Марк поправился. Врач сказал, что с ним надо разговаривать, я вот ему истории рассказываю — про дочку, про ее успехи на танцах, а он вроде как слышит.

— Соня, ты меня извини, что я без твоего согласия принял решение, но посчитал это важным для брата. Через полчаса садится наш самолет с Атросимом Ивановым на борту. Мне надо его встретить. Я пригласил его посмотреть Марка. Может, это как раз тот случай, когда медицина бессильна, а магия придет на помощь.

— Я видела этого странного человека, Лева, — лишь бы этот визит Марку не навредил.

— Я с врачом переговорил, он только удивился. Сказал, что нынче шарлатанов много расплодилось, а мудрость и знания целителей и костоправов практически утеряны. Медики не любят экстрасенсов. Я заплатил врачу денег, поэтому Атросима Иванова сюда пустят.

— Ты думаешь, он не шарлатан?

Лева вспомнил диагностику самолетов и рассказы Марка.

— Нет, этот — не шарлатан!

Соня осталась ждать мужчин у кровати мужа. Ей иногда казалось, что Марк все слышит, просто решил над всеми подшутить. Отец сегодня выслушал Сонины рыданья и резко оборвал:

— Я знаю, о ком идет речь. Не думал, что зятек так далеко зайдет. Тебе не о чем беспокоиться, девочка.

— Папа, ты разве не понял, она беременна, папа!

— Соня, я не глухой, и мне не надо повторять по десять раз! Я все понимаю с первого раза. Любовница твоего мужа беременна, утверждает, что от него. Не обращай внимания, это того не стоит, мало ли кто что придумать может.

— Но это правда, папа!

— Это неправда, Соня! Скажи себе, что это ложь, и успокойся.

После разговора с отцом ей стало легче. Она бы сама сейчас изо всех сил ударила Марка — за свои страдания и унижения, даже за то, что любовница посмела прийти к нему сюда. Конечно, ей он нужен здоровый, а вот такой, лежащий на больничной койке в коме, — только жене. Кто же пытался убить ее мужа? Ей показалось, что Лева что-то об этом знает, но он всегда так горячо защищает и поддерживает своего брата, что вряд ли чем-нибудь с ней поделится. А Соня всегда думала, что Левка ей самый близкий друг, но он прежде всего брат Марка, брат-близнец, его половина, его отражение.

Василий Охрин был объявлен в розыск. Руслан Аванесов по опыту знал, что если преступник объявлен в розыск, то его непременно найдут, — если не сейчас, то через какое-то время. Разыскиваемому сейчас можно жить по принципу «жил-дрожал» или лучше отбыть наказание. Следователь помнил случай, когда мошенница, находившаяся в розыске, купила липовое свидетельство о смерти, но потом все равно тайное стало явным. У каждого преступления свой срок давности, так что, может, Охрину и до конца жизни скакать придется.

Основная рабочая версия следствия состояла в том, что после возвращения из тюрьмы Василий Охрин стал исполнителем заказа на убийство Марка Бельстона. Очень вероятен тот факт, что Охрин встречался со своим свояком Петром Кошкиным. Он уговорил его принять участие в сомнительном мероприятии, установить взрывное устройство в машину Анны Красновской. Во-первых, у Кошкина были навыки минирования и опыт работы с взрывными устройствами, во-вторых, много пьющего человека, теряющего нормальный облик, всегда можно уговорить на легкий заработок. Личность Кошкина, который был на месте происшествия, установлена юной свидетельницей.

Обыск квартиры Кошкиных пока результатов не дал: стаканы, из которых выпивали гость и хозяин, были чисто вымыты, а отпечатки на дверных и кухонных ручках тщательно стерты. Рассказ Татьяны Ивановны про какие-то обкусанные хлебные корочки, которые так похоже обгрызал ее брат, были уликами косвенными. А косвенные улики, как известно, устанавливают промежуточные доказательные факты, тогда как главной задачей следствия является установление объективной истины.

Почему Охрин избавился от Кошкина? Петр стал болтать лишнее? Шантажировал родственника? Или Кошкина задушил случайный собутыльник? Почему? Кто вывез труп Кошкина на свалку?

На эти вопросы у Аванесова пока не было ответов, и он знал: чтобы найти их, ему понадобится изрядная выдержка.

Василия Охрина искали — его фотографию показывали по телевидению, она была у каждого участкового, как говорили его молодые коллеги, — «торчала из каждого утюга». Но так иногда бывает в ходе следствия, что появляются бдительные граждане преклонного возраста и сообщают информацию, крайне важную для следствия. Пенсионерка Павлова как раз и была такой активной бабушкой, которая не поленилась прийти в полицию. Подобных старушек Аванесов любил: им до всего было дело — кто из соседей куда идет, что несет, о чем говорит.

Алевтина Ефремовна Павлова просто попадала под классическое описание таких бабулек — она давно была на пенсии, но не потеряла живости ума и интерес к окружающей жизни.

— Видела я этого, что с фотографии, около нашего дома стоял, у соседнего подъезда. Было это вечером третьего дня. Тогда еще его фотографию по телевизору не показывали.

— А вы что вечером на улице делали? — поинтересовался оперативник.

— Я с Кузей гуляю каждый вечер.

— С внуком?

— Кузя — это моя собачка, дворовой породы. Мы с ней вместе век доживаем.

— А как вы в темноте лицо его разглядели?

— У нас не так темно во дворе, а он под фонарем стоял.

— Просто стоял?

— Нет, не просто. По телефону разговаривал.

— Может, вам удалось услышать хотя бы обрывок разговора, — о чем шла речь?

— Да у него с речью не очень, мат один. Я хотела ему замечание сделать, но он так угрюмо посмотрел на меня, что я передумала, и мы с Кузей пошли дальше.

— То есть вы не слышали, что он по телефону говорил?

— Какой вы непонятливый! — возмутилась Алефтина Ефимовна. — Я слышала, как он ругался матом. Когда мы с Кузей возвращались назад, его уже не было.

— То есть можно предположить, что он поднялся в какую-то квартиру в вашем доме?

— Ну, не знаю, я его больше около дома не видела, но дом большой, может, к кому и поднялся.

— Адрес у вашего дома есть? — спросил Аванесов.

— Улица Мира, дом семь.

— Это высотка у базара?

— Она самая.

Бабушку долго благодарили за неоценимую помощь полиции, терпеливо выслушали истории о ее ушедшей молодости.

Потом Аванесову позвонили из технического отдела.

— Пробили телефонный номер вашего Кошкина.

— Он теперь наш общий, — огрызнулся Аванесов.

— Несколько звонков жены и последние три звонка за день до его исчезновения с какой-то неизвестной симки. Скорее всего купили по дешевке на базаре, позвонили и выкинули.

— То есть установить личность звонившего проблематично?

— Практически невозможно.

Ну что ж, еще одна возможная подсказка исчезла. Но появился дом на Мира, высотка у базара. Татьяна Кошкина при первой встрече говорила, что когда-то ее брат жил в этом районе с женщиной. Предстоит обход всех квартир высотки, а это огромная работа, и одним днем не управиться. А вдруг это окажется бесполезным? Конечно, лучше надеяться на удачу: в этом доме Охрин снимает квартиру, с женщиной или один. А может, его вообще в этом доме нет, и он случайно остановился у подъезда поговорить по телефону и кого-то от души выматерить?

«Да, работа наваливается на тебя, как девятый вал на хрупкую шлюпку», — сказал себе Аванесов. Одни неприятности, а нервное напряжение может легко поспорить с напряжением в сети. Как говорил его любимый Хемингуэй, от всех неприятностей, от всех бед можно найти одно исцеление — в работе. Что ж, он еще раз, пожалуй, поговорит с Татьяной Кошкиной и попросит вспомнить какие-нибудь детали того периода, когда ее брат «жил то ли с Олей, то ли с Полей».

Его сотовый телефон зазвенел так пронзительно, что он ответил без промедления.

— Руслан, это Юля, Юля Сорнева, журналистка приезжая, ну, та, которая Бельстона обнаружила.

— Юля, зачем вы так долго представляетесь? Что-нибудь случилось? — Он понял, что произошло что-то из ряда вон выходящее. Что она опять там себе придумала? Куда угодила в этот раз?

— Это Юля Сорнева, — повторила она снова.

— Что случилось, не тяни! — громко крикнул он в телефонную трубку. — Беда с этими журналистами!

— Я в больнице с Аней Красновской, на нее напали, лекарство ввели. Врачи «Скорой» должны были в полицию позвонить, а я вот решила вам.

— У тебя удивительная способность наскребать проблемы! Просто ходишь и собираешь их в кулек, журналист Юля Сорнева!

— Мой главный редактор мне так всегда и говорит, — согласилась Юля.

— Адрес больницы! Давай адрес!

Юля продиктовала адрес. Аванесов вызвал служебную машину, к Татьяне Кошкиной он поедет чуть позже, а если ребята что-то накопают, то ее помощь может и не понадобиться.

Кому помешала девчонка? Она опасна только в одном качестве — как любовница Марка Бельстона, которая много знает, которая обнаружила или украла какие-то компрометирующие семью документы и, например, пытается их всех шантажировать. Например, что Марк Бельстон — совсем не Марк, а немецкий шпион, продающий самолеты американцам. Версии были слабоватые, если не сказать анекдотичные, но смеяться Руслану совсем не хотелось.

Неблагодарное это дело. Возможно, она хотела получать определенные денежные суммы? У нее в руках оказались бумаги, опасные для Бельстонов? Иногда любовницы бывают коварные, а олигархи теряют всякую связь с реальностью.

Считается, что любовницы, конечно, особы аморальные, но у мужчин на этот счет существует какая-то своя правда. Руслан знавал своих друзей, которые бросали жен из-за любовниц, и все в один голос твердили о новой любви, яркости отношений и сильной энергетике. Мужья всегда должны женам, и список обязанностей постоянно растет. От этих навязанных долгов однажды начинает болеть голова, и самое главное — опустошаться душа. В это время и может появиться разлучница, которая вернет мужчине ощущение его собственной ценности, наполнит душу мечтами и желаниями, повысит самооценку. Она будет завоевывать, очаровывать, добиваться, а он вновь почувствует себя желанным и любимым.

Нет, не тянула Сорнева на роль любовницы Бельстона. Аванесов начал нервничать, когда подъезжал к больнице. Он увидел ее издалека.

Юля Сорнева сидела в длинном больничном коридоре, в белом халате с нелепыми завязками, которые торчали во все стороны. Руслан сел рядом.

— Что случилось? Спокойно и по порядку.

— Я уже рассказала свою историю полицейскому, который меня опрашивал.

— Тебе, Сорнева, почему дома не сиделось? Материала для газеты мало? Решила у нас тут оторваться?

— Злой вы, я не специально.

— Рассказывай, не стесняйся.

Юля рассказала все последовательно: про звонок Анне, про то, что девушка чувствовала себя несчастной, про прогулку, и подъезд, и про все остальное.

— Как выглядел нападавший? Ты можешь его опознать?

— Я постараюсь.

— Уж постарайтесь, журналист Сорнева, сделайте нам одолжение! — иронизировал Аванесов. — А то какое в городе происшествие — вы тут же в свидетелях. Пора вас домой отправлять.

— Вы сами сказали мне не уезжать, подождать, пока Бельстон очнется!

— Я смотрю, ты вовсю стараешься. Сидеть здесь, я к врачу.

— Я Лизе дозваниваюсь, сестре Аниной.

— Сидеть здесь!

Она выглядела утомленной и расстроенной.

Аванесов вернулся минут через двадцать.

— Ну, что вам сказать, журналист Сорнева? Плохи дела у Красновской. Ввели ей большую дозу препарата, который вызывает сокращение матки. У нее было сильное кровотечение. Ребенка она потеряла. Хорошо, что ее спасли, хорошо, что ты в подъезд зашла. А то хоронили бы твою Красновскую. Вот так. А ты знала, что она беременна?

— Нет, что вы! Откуда?

— Оттуда! Оттого, что ты выпадаешь в самых неожиданных местах, как чертик из табакерки.

— Но вы же знаете, что я не специально!

— Ничего я уже не знаю с тобой, Сорнева. — И примирительно произнес: — Хочешь чаю?

— Хочу.

— Чай налью в отделении.

— А почему в отделении?

— Нам с тобой все равно в отделение ехать, фоторобот составлять. Как Таня? Нашлись родственники?

— Ищем. — Юля подумала, что для одного вечера Аванесову информации хватит.

— Поехали, девушка Юля. Сначала, конечно, чай, ну уж потом фоторобот. В следующий раз, прежде чем в чужой подъезд заходить, подумаешь.

Атросим Иванов уверенно прошел в палату к Марку. Ничего из того, что по дороге рассказал ему Лев Бельстон, его не удивило.

— Я предупреждал Марка о том, что его энергетическое поле пробито, нужна защита.

Лев и Соня недоверчиво посмотрели друг на друга.

— Если вы сомневаетесь, друзья, то это не значит, что энергетических полей не существует. Во вселенной постоянно происходит энергетический обмен, такая циркуляция энергии. Это, кстати, наукой доказано — закон сохранения энергии. Слышали? Человек энергию вырабатывает и отдает вовне, значит, должен где-то ею подпитываться, а подпитка идет при общении. Отсюда потребность общаться. Потоки энергии могут быть любого цвета, любой формы. Вот раньше у Марка они были синие, квадратные, а сейчас — алого цвета круги. Круги разорваны.

— И вы их видите? — скептически спросил Лева.

— Конечно, вижу. У вас, например, каналы ярко-голубые, пульсирующие и округлые. У вас, — он кивнул Соне, — красные квадраты, напряженные, вы напуганы, у вас потрясение.

— Вы сможете помочь брату? Что нужно для этого? Каналы в другой цвет обратить?

— Для начала соединить цепочку, убрать разрывы. Будет лучше, если вы подождете меня в коридоре.

— Нет уж, извините! — Лев не собирался уходить. — Я не могу оставить вас здесь одного. Вы же знаете, что я не просто брат, а брат-близнец, и мы с Марком — как сообщающиеся сосуды. Мне надо сейчас быть здесь, я в этом уверен.

— Я могу выйти, — самоотверженно сказала Соня. Она была готова на все что угодно, лишь бы Марк очнулся. А пока он лежал в бессознательном состоянии, не реагировал ни на голос, ни на какие другие звуки и вообще ни на что, что происходит вокруг. Его состояние не имело ничего общего со сном: организм жил, функционировал, но мозг находился на самой последней ступени бдительности, и это приводило ее в ужас. Марка невозможно было разбудить. Врачи в прогнозах осторожничали и намекали, что в их практике есть случаи, когда больной выходил из комы, а мозг восстанавливал лишь основные функции, и называется это вегетативным состоянием, которое может длиться годами. Соня читала о случае, когда человек пролежал в коме тридцать семь лет. О таком исходе думать совсем не хотелось. Поэтому, если этот странный мужчина хоть на чуть поможет Марку, она будет благодарна. Папа прав, сейчас надо забыть обо всем негативном — о каких-то вздорных женщинах, о своих подозрениях — и желать мужу выздоровления.

Лев, не отрываясь, наблюдал за манипуляциями экстрасенса.

— У него сейчас подпороговое восприятие. — Атросим вытянул руки, закрыл глаза и молча стоял над кроватью Марка. Лева внезапно ощутил тонкое покалывание головы в затылке, казалось, что тепло, как инфракрасное излучение, расходится по всем клеточкам головного мозга. Атросим словно очнулся.

— Идет сильная перегрузка на фоне возмущения регуляции. С человеком сложнее, чем с самолетами. — Он подмигнул Левке, и тот вдруг поверил, что этот мужчина, которого он считал чуть ли не мракобесом, сможет поднять, вывести брата из комы.

— Он сейчас нас будет слышать, — прошептал Иванов. — Можете говорить.

— Марк, братишка! Возвращайся к нам. — Слезы наворачивались Леве на глаза, и он чувствовал непонятное напряжение и тревогу.

Крупные капельки пота побежали по лбу экстрасенса, он, казалось, выдыхается, и силы покидают его. Лева слышал, как он шептал что-то непонятное.

— Саргэ, помогай мне, Саргэ.

Тепловая волна накрыла Льва, голова у него закружилась, а волна опускалась дальше — в ноги, щекотала живот, и сердце у него начало бешено колотиться.

— Все! Саргэ осталась бы мной довольна. Ваш брат придет в себя через полчаса, пока моя энергия достигла его каналов, они у него выровнялись и поменяли цвет. Кстати, я за день до происшествия разговаривал с ним и просил обязательно найти журналистку Юлию Сорневу.

— А вы откуда ее знаете? — Лев буквально вытаращил глаза.

— Она брала у меня интервью для своей газеты. Я им показался любопытным экземпляром — семнадцатый сын в семье охотника-эвенка.

— Какой? — Лев думал, что ослышался.

— Семнадцатый, но дело не в этом. Я почувствовал, что эта девушка окажется рядом с вашей семьей и она будет знать что-то очень важное. Словно у нее в руках окажется нить из вашего семейного узора, — какая, я не смог прочитать. Но просил Марка Александровича найти у нее какой-то ключ к вашей семье. Она что-то должна для вас сделать, и Марк об этом знал, я предупредил его.

— Да, он пытался с ней встретиться, но встреча не состоялась.

— По моим ощущениям, встреча должна быть важной.

Лев подбирал слова:

— Когда она пришла к нему в кабинет, он лежал без сознания. Но я, кажется, понял, какие семейные истории она всколыхнула. Вы были правы. Журналистка нашла то, что я потерял много лет назад.

— Значит, я все-таки прав, и вы не считаете меня шарлатаном.

— Шарлатаном — уж точно нет. Вы извините меня, но я прежде просто не сталкивался в своей жизни с такими людьми, как вы.

— Я в гостиницу, отдыхать, завтра приду сюда еще и посмотрю больного, и пару часов могу поработать на летном поле. — Он хитро посмотрел на Леву. — Как вы, главный инженер, не возражаете?

Едва Атросим ушел, Соня оказалась уже в палате.

— Что он сказал?

— Сказал, что он через полчаса должен очнуться. Нам с тобой остается ждать.

Соня расплакалась.

— Да я готова хоть сколько ждать! Ты иди домой, Лева. Я останусь сегодня здесь ночевать, мне разрешили прилечь на диванчике. Там, наверное, Фрида беспокоится.

Лев хотел ответить Соне, что Фрида давно не беспокоится о нем, но у него так потемнело в глазах и заложило уши, что он застонал.

— Что с тобой? — Но тут Соня увидела, что Марк открыл глаза.

Они с Левой просто остолбенели. Марк медленно повернул голову в их сторону и уставился на них, словно спрашивая, где он и что с ним.

— Врача, Соня, позови врача! — тихо прошептал Левка. — Марк! Это я, твой брат! — Боль в глазах исчезла, и он увидел ясный взгляд брата.

Врач, которого привела Соня, взял Марка за руку.

— Если вы меня слышите, пожалуйста, пошевелите пальцами на руке.

Левка увидел, как Марк зашевелил правой рукой, и у него самого тотчас пальцы на руке до боли свело судорогой, на которую он уже не обращал внимания.

— Соня, ты видишь, он чувствует, он очнулся, у меня тоже пальцы сводит! Марк боец, он поправится! Сонька! Он поправится!

— Еще возможно спутанное сознание, бред, судороги. Лучше, если вы будете разговаривать с ним, он вас слышит, и это очень важно. Это как второе рождение человека.

— Соня, я остаюсь вместе с тобой. Сейчас позвоню домой, скажу, что я останусь в больнице.

— А Фрида?

— А за Фридой присмотрят отец и мать, они ей самые родные люди. Мое терпение кончилось, Соня.

Софья придвинула стул поближе к постели мужа, взяла его за руку и говорила, говорила что-то совсем незначительное, неважное, о погоде и самолетах, о дочери и танцах, о добром Левке и странном мужчине по имени Атросим Иванов. Левка сидел по другую сторону кровати и думал, что очень рад за брата, потому что Марку очень повезло с женой, — милой, кроткой, неравнодушной, готовой все прощать, и любить, и обожать только потому, что Марк есть Марк. Вот такой простой секрет.

Руки Марка, как показалось брату, начали жить будто отдельно от тела — они перебирали простыню на кровати, производили странные манипуляции, складывались в замок, гладили металлическую сетку кровати. Левины руки словно повторяли движения Марка, и в этом сплетении мужских рук была такая жажда жизни, что у Сони потекли из глаз слезы.

— Нет, Марк, ты все-таки авантюрист! — заявил он на всю палату. — Решил без меня, один отдохнуть в этой роскошной палате! Тебе нравится, что Соня постоянно с тобой, и меня ты в покое не оставляешь. Торчим тут с ней, развлекаем тебя, а ты разлеживаешься. У меня, между прочим, стюардессы бастуют, зарплату из меня трясут. А ты эту кашу заварил и решил в кусты свалить? Я знаю, что ты спец по подставам. Помнишь, как ты решил проверить мужество, поволок меня на кладбище и хотел выкапывать кресты? Так вот теперь точно так же ты подставил меня под стюардесс! Ну хотя бы предупредил, гад, что у нас такие проблемы с зарплатой! Так что, если ты думаешь, что тебе удастся по-тихому свинтить, — не надейся!

Левка видел, как в глазах Марка появляются озорные смешинки и лукавые огоньки. Марк даже хотел что-то сказать, но изо рта вырвалось только мычанье.

— Вот-вот, хватит маяться дурью, братец! Все, Соня, на поправку он пошел, я это точно знаю! Теперь могу со спокойной совестью вас оставить. Я тут третий лишний. А завтра приду, — он погрозил брату пальцем, — не отвертишься от меня!

Боль и чувство дискомфорта совсем отпустили его, он был уверен, что Марк пошел на поправку, кому, как не брату-близнецу, знать об этом!

Юлька долго перебирала фотографии, которые ей предъявили в полиции, а потом уверенно заявила:

— Нет здесь этого мужика!

— Юлия, ты могла быть в состоянии аффекта, в подъезде недостаточно светло, тем более он уклонялся от твоего удара сумкой. Он мог закрыть лицо. Ты уверена, что разглядела преступника?

— Руслан, у вас к прессе одно недоверие! У меня глаз-алмаз, память фотографическая. Я если кого увижу, сразу запоминаю на всю оставшуюся жизнь. Нет здесь на фотографиях этого мужика. Нету-у!

— То есть это был не Охрин, — резюмировал оперативник Сергей.

— Не Охрин, — повторил Руслан.

Это был тот, кому очень важно, чтобы у Анны Красновской не родился ребенок от Марка Бельстона. Соня Бельстон только с виду тихая и взвешенная, она могла нанять человека конкретно для такого поручения. Хотя на момент их разговора Руслан почувствовал, что жена Бельстона опустошена, как царевна из сказки: «что воля, что неволя — все равно». Для того чтобы достигнуть результата, ей совсем не надо убивать Красновскую, а вот ее неродившегося ребенка — да. Если бы Анна родила, то это могло бы поменять ситуацию в семье Бельстонов в пользу любовницы, а это никакой жене не нужно. Например, даже если Марк публично не признал бы ребенка, то по суду женщина могла заставить платить алименты. Но дело тут совсем не в алиментах, от которых в семье олигарха не произошло бы финансового краха, а в репутации. В таких семьях этот процесс не пускается на самотек, даже если мужская часть семейства любит острые ощущения.

Про Анну следователь многое понял: она не рассчитывает на понимание окружающих, она не признает двусмысленности ситуации, но это женщина с ранимой душой. Наверное, быть любовницей очень непросто, и что-то пожирает ее изнутри, только ведь женщины — существа выносливые и могут улыбаться через боль, а на самом деле быть несчастней обманутых жен. Кто-то должен был поставить точку в этих отношениях. Только вот кто?

Идея, которая посетила его голову, была сумасшедшей, абсурдной и безумной, но иногда именно такой нестандартный ход и умение мыслить в иной плоскости и помогают раскрывать преступления. Он набрал текст на компьютере и, когда техника представила ему варианты ответа, спросил:

— А если теперь посмотреть?

Юля недоверчиво покосилась на экран монитора.

— Ой, вот теперь — точно он!

— Сорнева, я прессу искренне люблю, но у вашего брата слишком эмоций много, а это мешает опознанию. Подумай хорошенько и только потом ойкай.

— Опять обижаете, Руслан! Это он! А он кто? — Она прочитала подпись под фотографией. — Да ну! Не может быть!

— В нашем деле все бывает, — философски заметил Аванесов.

С фотографии на них гордо взирал председатель совета директоров компании «Грин-авиа» Адольф Гранц.

Юлька подписала протокол, посмотрела, как уехала оперативная группа на дом к Гранцу, но не уходила. Аванесов видел, что она мается.

— У тебя что-то еще, Сорнева? Не тяни. Уж добивай меня до конца. Ты у нас гостья с сюрпризами, как шоколадное яйцо, что я внуку покупаю, — не знаешь, какой сувенир внутри.

— Я про Таню хотела вам сказать. Во-первых, спасибо, что помогли, сейчас девочка под присмотром социальных служб. Все оказалось не так страшно, а наоборот. И Танюшка успокоилась.

— Я же тебе говорил, что все наладится, а то таскала ребенка с собой, нехорошо. Что во-вторых, говори, не томи!

— Сюжет про нее на телевидении вышел, вы это тоже знаете. К нам на встречу приехал мужчина, который уверен, что он ее отец.

— Ну, бывает так, жизнь — она не прямолинейная, какой-нибудь темный закуток обязательно да объявится.

— Только отцом оказался… Вы только не ругайтесь!

— Да кто оказался?! Я, что ли? Это исключено.

— Лев Бельстон, брат-близнец Марка Александровича. Приятный, между прочим, мужчина.

— Ну, Сорнева, это уже перебор! Славная семейка тебе покоя не дает — то с одной стороны зайдет, то с другой. А ты уверена, что это не блажь?

— Такими вещами разве шутят? Оказывается, он когда-то Танюшкину маму любил, а потом они расстались, он женился. Лев Александрович говорил, что о дальнейшей судьбе Таниной мамы он ничего не знал, и о том, что дочка у него родилась, тоже. Он даже готов экспертизу ДНК сделать. В общем, там еще была одна деталь…

— Юлечка, сюрпризы еще не кончились? — ехидно поинтересовался Аванесов.

— В общем, мне надо было сразу признаться. Когда я там, на фестивале прессы, в кабинет Марка Бельстона заходила, ну, когда он уже лежал с пробитой головой, я письма, разбросанные по столу, автоматически себе в сумку сунула. От волнения, ну, или как вы говорили, — в состоянии аффекта. Забыла про них, честное слово, а потом прочитала. Так вот, там писала любящая женщина, что у нее родилась дочка. Оказалось, что это письма Таниной мамы Марии к отцу ее ребенка — Льву Бельстону.

— Каверин отдыхает! А случайно мертвого почтальона и сумки с письмами там не было, ну, чтобы уж от сюжета «Двух капитанов» не отрываться?!

— Вы сами говорили, что жизнь позаковыристей романов. Я знала, что родственники Тани найдутся, но чтобы это был Лев Бельстон, даже в мыслях не допускала.

— Пой, ласточка, пой… Только теперь ты мне как на духу скажи: ты зачем к Марку в кабинет ходила? Не могла ты его не знать раньше. Черт с тобой, я готов поверить в рождественскую историю о найденном папе-олигархе, но где-то здесь цепочка обрывается, и соединить ее должна ты.

— Я вам правду сказала. Я не знала до приезда в ваш город ни Бельстонов, ни Таню, ни вас, между прочим, тоже.

— Письма где?

— Отдала адресату. Это же личное.

— Красть со стола — это, конечно, общественное, а вернуть вещдоки — это сразу личное.

Опергруппа, которая выезжала за папашей Гранцем, вернулась ни с чем.

— Дом закрыт, никого нет. Выехали хозяева куда-то в срочном порядке, так прислуга сказала.

— Срочно пробейте авиакассы, — распорядился Аванесов.

— Вот, есть. Авиабилеты куплены на имя Илоны и Адольфа Гранц.

— Куда? — нервничал Аванесов.

— В Торонто, есть такой город в Канаде. Гостевая виза оформлена три месяца назад. Далековато от нас, в общем.

— Упорол папаша. Выручил дочку и теперь отъехал вместе с женой. Что же вы так некрасиво поступаете, Адольф Францевич? — спросил фотографию Руслан. — Как же теперь правосудию быть?

— Ой, это Лев Александрович звонит мне! — пискнула Юлька.

— Включи телефон на громкую связь и отвечай, — скомандовал Аванесов.

Юлька нажала на кнопки, и разговор услышали все, кто находился в комнате.

— Юля, это Лев Бельстон. Я обещал вам позвонить, когда будут какие-то новости от Марка. Новости хорошие. Марк пришел в себя. Он открыл глаза.

— Я вас поздравляю, от всей души! — не вытерпела Юлька.

— Он еще, конечно, слаб, и речь не восстановилась, но это дело времени. Еще раз вам спасибо, Юля, за то, что вы оказались в нужное время в нужном месте и нашли Таню, а Таня нашла меня.

Аванесов делал ей какие-то знаки, и она догадалась.

— Лев Александрович, я тут случаем в полиции показания даю. Скажите, вы можете приехать?

— Вы в полиции, Юля?

— Да, те письма, что я вам передала, ну, Машины, которые у вашего брата в кабинете валялись, я взяла незаконно. Это ваши личные письма, я понимаю, но у меня могут быть неприятности. И потом, — она сделала «страшные глаза» Аванесову, — мне никто тут не верит, что я не знала Марка раньше.

— У вас проблемы? Мне нужно приехать в полицию?

— Если вас это не затруднит.

— Полиция затруднит любого, у меня уже была встреча со следователем, печальный опыт. Я сейчас приеду, Юля, говорите адрес.

— Это называется ловля на живца? — поинтересовалась Сорнева, когда разговор закончился.

— Это называется, что добропорядочные граждане помогают полиции изобличать преступников.

— Лев Александрович, надеюсь, к ним не относится. И Марк в себя пришел, тоже многое прояснится.

— Прояснится… — забурчал Аванесов. — С этими Бельстонами только все запутывается!

Василиса сама теперь не рада, что ввязалась в эту историю. Несколько лет назад она познакомилась с Василием Охриным на сайте знакомств для заключенных. Василиса давно овдовела, детей у нее не было, и все интересы начинались и заканчивались на работе. Женщина работала вахтером в спорткомплексе «Труд» и внимательно наблюдала, все ли дети пришли со сменной обувью, не проходят ли они в зал без тренера, куплен ли у посетителей абонемент в бассейн. Работа была посменная, неинтересная, разве что в перерывах она пила чай с уборщицей тетей Глашей, у которой сын сидел в тюрьме за угон машины. Тетя Глаша все время рассказывала, каким хорошим в детстве был ее сын и как несправедливо его осудили. Василиса вздыхала, поддакивала и шумно хлебала чай из большой кружки.

Дома Василиса просто скучала, то и дело смотрела телевизор или изучала Интернет. Всемирная паутина была ее спасением, она с упоением читала истории на женских форумах, пока не наткнулась на сайт знакомств заключенных. Там она, вздыхая, написала несколько сообщений о несправедливости мира, навеянные чаепитиями с тетей Глашей.

Свою переписку с Василием она сначала восприняла как шутку, развлечение. Он жил когда-то в ее городе, имена у них перекликались — Василий, Василиса. Чем не тема для беседы? Женщина и не заметила, как «подсела» на письма зэка, как наркоман на новый наркотик.

Василиса и предполагать не могла, что письма от мужчины, а прежде она никогда не получала мужских писем, могут быть такими нежными и ласковыми, со стихами и комплиментами. Своим секретом она поделилась с тетей Глашей и получила поддержку.

— Может, тоже, как мой сынок, невинно осужденный. Поддержи мужчину, Василиса, добрым словом, тебе это зачтется. Ты теперь «заочница», — пояснила тетя Глаша, немного понимающая в тюремных законах. — Так называется женщина, которая переписывается с зэком.

— Заочница так заочница, — согласилась Василиса. — Главное, что мы нашли друг друга.

Василиса подумала, что реальных мужчин вокруг нее все равно нет и не предвидится, уж не говоря про ласку и комплименты. В их переписке присутствовала романтика, что-то необычное, запретное, а в мужчине она нашла наконец настоящую силу и непоколебимость. Да и потом, в нашей стране, убеждала себя Василиса, «от тюрьмы и от сумы не зарекаются». Их переписка длилась год, правда, последствия встали ей в копеечку — она оплачивала Василию Интернет. Тетя Глаша, которая наконец дождалась сына из тюрьмы и была постоянной слушательницей Васькиных рассказов, однажды сказала:

— Это ведь мой сын подсказал твоему зэку про тебя. Он мне по пьяни проговорился — я ему рассказывала про работу, про тебя, одинокую. Только вот что я тебе скажу, Василиса: те, кто в тюрьме сидел, редко нормальными выходят. Уж как я своего сыночка ждала, как я по нему убивалась! Сейчас напивается на мою пенсию и норовит меня кулаком в лицо ударить. Что я так по нему плакала? Сидел бы в тюрьме, проклятый, а я бы жила спокойно. Ты уж будь осторожна, Вася, ведь кто тебе на самом деле пишет, неизвестно.

Вася слушала и не слышала тетю Глашу, потому что было поздно. «Заочница» влюбилась в автора писем, регулярно переводила ему деньги и ждала домой. То, что после испытаний, которые выпали на его долю, они будут жить вместе и будут счастливы, у нее сомнений не вызывало.

Они увиделись через полтора года. Василиса встречала его в аэропорту, считая минуты. Василий Охрин оказался худеньким, невысокого роста мужчиной с затравленным взглядом. Василиса вдруг вспомнила фильм, недавно виденный по телевизору, — «Калина красная», и ей захотелось сбежать из аэропорта — сказка не складывалась, но было поздно, и они поехали к ней домой, в высотку у базара.

Она удивленно наблюдала, как он передвигался по ее маленькой двушке, — так тихо, что шагов не было слышно. Василиса смотрела, как он жадно ест и пьет, и для «храбрости» выпила сама, а потом решила, что утро вечера мудренее — не выгонять же его на улицу. Одно женщина поняла точно, что письма ей про любовь и нежность писал не он.

Когда ужин закончился, мужчина как-то оттаял, и вроде разговор у них начал получаться — о трудностях жизни, о судьбе и ее превратностях. Василиса постелила ему в комнате, а в своей спальне закрыла дверь на замок, на всякий случай, от греха подальше. Как он открыл замок, она не слышала, но проснулась от сопения рядом и не успела ничего сказать, поскольку мужчина закрыл ей рот рукой.

— Не кричи уж, не пугай себя. Ты баба видная, встретила меня хорошо, я не обижу.

Какого-то особого разговора и выяснения отношений между изголодавшимся по женщине мужчиной и женщиной, так давно мечтавшей о ласке, не требовалось, и утро они встретили в одной постели. Если бы Василису спросили об их отношениях, она бы затруднилась что-то ответить. Охрин жил у нее, питался, спал с ней, но отгораживался от нее молчанием, а она словно стучалась в закрытую дверь и не знала, что там, с другой стороны. Но интересующейся тете Глаше она, конечно, говорила другое.

— Хороший он мужик. Работает где-то целыми днями, звонит, уходит, приходит. Новый диван купили. — В этом была частичная правда: диван она купила на свои деньги, а дома он бывал редко.

— Ну и слава богу! Но ты бы, Василиса, начальнику колонии лучше написала, навела бы справки, за что он сидел.

— Зачем же я, тетя Глаша, буду человеку не доверять? Он мне сказал, что за наезд, а пострадавший сынком начальника оказался, вот и впаяли ему по полной.

— Ну, как знаешь, Вася. Зэки — они такие: соврут и недорого возьмут, по себе знаю, — сокрушалась теперь тетя Глаша.

Через несколько месяцев Василий Охрин исчез. Женщина проплакала три дня и пошла заявлять в милицию. То, что она там узнала, повергло ее в шок, потому что ее сожителя, а по-другому его в полиции не могли назвать, взяли на разбое. А раньше он сидел тоже за разбои и кражу, и еще ей объяснили, что Василий Охрин — рецидивист, то есть преступник, наказанный в прошлом за какое-то преступление и совершивший его повторно.

Теперь она ездила с передачами в тюрьму, получала свидания, как «гражданская жена», но все время ловила себя на мысли, что хотела бы избавиться от этого наваждения по имени Василий Охрин. Женщина уже не смотрела на свою жизненную ситуацию сквозь розовые очки и понимала, что все участники переписки утверждают, что они невиновны, а их пребывание в тюрьме — результат трагической ошибки. Она знала, что тюрьма — это то место, где сидят реальные мошенники, воры, убийцы, и ее избранник — один из них.

Охрин больше не писал красивых писем, но умело тянул из нее деньги. Василиса устала от поездок, звонков, отсутствия денег, — приходилось даже занимать у тети Глаши, которая жалела ее.

— Бросай ты, Василиса, этого тюремного! Никакого толку от них нет. Одни переживания. Вон мой сын женился, жену бьет, — слава богу, живут не со мной. Я хоть умру спокойно.

На одном из свиданий Охрин звериным чутьем понял ее настроение и без обиняков сказал:

— Ты, что ли, меня бросать собралась, голуба моя?! Не дай бог что выкинешь, — убью.

Василиса поняла, что он действительно может убить, поэтому выхода у нее не было. Сама, по собственной глупости со щенячьим восторгом писала письма, придумала себе героя из мест заключения и решила влюбиться в него. Сейчас она устала от него, побаивалась, и самое главное — ей очень хотелось от него освободиться, но она знала, что пока это нереально. Однако Василиса умела ждать.

Когда Охрин вновь вернулся из мест заключения, она не задавала вопросов — пришел, ушел, не пришел ночевать. Чем меньше будет его в Василисиной жизни, тем лучше. Обсуждать свою нескладную жизнь с Охриным и советоваться теперь было не с кем — тетя Глаша умерла. Сына ее на похоронах не было, он опять отбывал наказание в местах не столь отдаленных.

— Это процесс нескончаемый, — сказала себе Василиса, надеясь, что ее сожителя тоже скоро посадят.

У него что-то произошло — то, что заставляло его днем сидеть дома, а ночами исчезать. Он обычно приходил под утро и пьяный.

— Что надо?! Что вылупилась?! — нагло спрашивал он у нее и заваливался спать в ботинках на новый диван. Один раз он пришел с приятелем, и они сутки пили на кухне. Василиса подменилась с дежурством и ушла на работу.

«Но все же время ты бегать не будешь?! — спрашивала она у себя и пока не знала, что ответить.

Женщина решилась было поговорить с участковым, но побоялась, что Охрину станет об этом известно. Она дважды подходила к зданию полиции, но разворачивалась и бежала домой, потому что ей казалось — Василий где-то рядом. Именно на стенде около полицейского участка она и увидела фотографию Охрина.

«Если вам известно о местонахождении данного гражданина, просьба сообщить по телефону…» — и был написан номер. Решение она приняла мгновенно.

Когда неизвестный доброжелатель с приятным женским голосом позвонил в полицию и сообщил местонахождение Охрина, по указанному адресу выехала группа захвата. Она вернулась домой поздно и обнаружила, что дверь ее квартиры опечатана, а хозяйку дожидался участковый. Василиса поняла, что ее кошмар закончился, — она расскажет все честно, ей нечего скрывать, а потом продаст квартиру и уедет к тетке. Все, что связано с Охриным, надо вырывать с корнем и посыпать золой, чтобы уже ничего и никогда не могло вырасти на этой почве.

Льву Бельстону редко приходилось кого-то спасать. Обычно все вопросы замыкал на себя Марк. Леве совсем не хотелось встречаться с полицией, но раз Юля попросила, то он это сделает, ведь журналистка совершила чудо — нашла его дочь. Оказывается, о Юле знал даже Атросим, знал и предупредил Марка, который хотел с ней встретиться. Брат очнулся, пришел в себя, и Лева точно знает: теперь он поправится. Последние два дня он все время возвращался мыслями в юность и просил прощения у Маши — за то, что не сумел, не сохранил любовь, а увлекся чем-то призрачным и несущественным. Он не оставит, не бросит Таню. Гранц сказал, что поместил Фриду в больницу, и Лева понял, что речь шла о психиатрическом отделении.

— А дальше разберетесь без меня! — как-то странно подытожил папаша.

Как это — без него, когда он готов примчаться по первому требованию дочерей, контролирует финансовые потоки авиакомпании, вникает во все по поводу и без повода? Они бы и рады оторваться от его пуповины, да на деле не получается. Наверное, Марк не зря перевел деньги в офшоры, что-то там у них с Гранцом не сложилось.

— Здравствуйте. — Лев увидел, что Юля сидит в кабинете у следователя, с которым он уже общался. Он даже вспомнил его фамилию — Аванесов — и подумал, что такие встречи-встряски похожи на взлет самолета, когда гул двигателей нарастает, машина начинает ускоряться, дребезжать и трястись, и появляется новое ощущение: земли под ногами нет, и нужно поверить, что скоро посадка, и довериться этому необычному процессу. Юля словно прочитала его мысли.

— Вы думаете: что может получиться от встречи со следователем и журналистом? Наверное, вы не слишком любите людей этих профессий?

— Юлия, вы сказали, что вам нужно помочь, и я приехал, а любите не любите — это вопрос эмоциональный.

— Точно, я вот на вашу любовь не претендую, — произнес Аванесов. — Мне нужно под протокол подтвердить передачу вам гражданкой Юлией Сорневой писем, которые она обнаружила на месте преступления и которые в результате сильного душевного потрясения случайно положила к себе в сумку, а потом об этом забыла. Я правильно излагаю, Юлия Евгеньевна?

— Правильно, — буркнула Юлька. — Только вот уж совсем из меня идиотку не делайте.

— Считай, что я этого не слышал, — сказал Аванесов. — А письма мне нужно изъять.

— Это личные письма, и они не помогут следствию, — уверенно возразил Бельстон.

— Вот это давайте я буду определять, что лучше для следствия, а что хуже, — недовольно пробурчал Аванесов. — Дайте мне ознакомиться с ними, я верну вам все в целости и сохранности.

Льву совсем не хотелось отдавать эти письма постороннему человеку, если бы не журналистка, которая их нашла. Ей нужна была его помощь, а без передачи писем все бы вышло только говорильней, а Лев — человек слова. Он вытащил письма из внутреннего кармана пиджака и протянул следователю.

— Как здоровье вашего брата? Врачи говорят, что побеседовать с ним можно будет не раньше чем через неделю.

— Марк — сильный человек, он будет бороться за жизнь. С ним постоянно его жена, они справятся. И потом, я не просто брат, а брат-близнец, и у нас с Марком особая чувствительность. Я знаю, что он поправится.

— Раз вы не просто брат, может, вы знаете, зачем он приглашал на встречу журналиста Сорневу? Она утверждает, что никогда прежде не была знакома с Марком Бельстоном.

— Что значит — утверждает? Я не знала его раньше, сколько можно повторять, — обиделась Юлька.

— Вы не поверите, но я знаю ответ!

Лев начал рассказывать про Атросима Иванова, и чем дальше он говорил, тем сильнее округлялись у Юльки глаза от удивления.

— Это тот самый семнадцатый сын в семье охотника-эвенка, про которого я писала?

— Он самый, мой брат познакомился с ним, когда в самолете произошла авария с двигателем, а Атросим предупреждал Марка об этом. Марк сначала не поверил, но случилось так, как предсказал экстрасенс. Иванов потом у нас диагностику самолетов провел. Оказывается, он Марка предупреждал о неприятностях, но тот только отмахнулся. Про Юлю тоже Атросим ему сказал.

— А что же он мне ничего не сказал? Про обычаи рассказывал, про жизнь в юрте, а про то, что меня в такую историю занесет, — молчок.

— Я не могу отвечать за экстрасенсов, они народ непредсказуемый, — улыбнулся Лева.

— Послушайте, вы взрослый человек, руководитель, брат потерпевшего. Разве вы не понимаете, что следствие таких версий принять не может?! Мы паранормальными явлениями не занимаемся. В судах не принимают как доказательства мнения экстрасенсов. Я не могу суду рассказывать про «третий глаз», про «битву экстрасенсов» — меня засмеют.

— Но у меня нет объяснений про Марка Александровича, а то, что Атросим не совсем обычный человек, я во время интервью поняла.

— Наверное, вам придется довольствоваться моим объяснением, тем более что Юля не имеет отношения к нападению на моего брата. Атросим сказал, что она держала в руках нити нашей семьи — это он, наверное, о письмах. Про Таню. Кто бы знал, что Юля встретит мою дочь, о которой я ничего не знал! Марк скоро заговорит и подтвердит мой рассказ.

— Ну, в этом следствие разберется, и ваш брат, когда медики разрешат, надеюсь, даст показания, — пообещал Аванесов. — А можно еще вопрос? Что вы знаете о месте пребывания вашего тестя Адольфа Францевича Гранца? Где он, по-вашему, сейчас?

— Ну, вот этого я не могу сказать. Два дня назад я видел его в своем доме, когда приболела моя жена. Сейчас его телефон недоступен, я несколько раз звонил.

— А что вы скажете на то, что он вылетел с женой в Канаду? — прямо спросил Бельстона Руслан.

— Ничего не скажу, — удивленно пожал плечами Лев. — Он легкий на подъем. А почему в Канаду?

— Я думал, что вы мне ответите на этот вопрос.

— С ним что-нибудь случилось?

— Он пытался убить Анну Красновскую! — не выдержала Юлька.

— Вечный свидетель Сорнева, помолчите, вам слова не давали, — одернул ее Аванесов.

— Какую Анну? Что вы говорите?! — закричал Лева.

— Это ваша семейка нам сюрпризы подкидывает! Ваш тесть напал в подъезде на сотрудницу вашего предприятия и любовницу вашего брата Анну Красновскую, ввел ей лекарство, от которого она потеряла ребенка.

— Какого ребенка?! — не понял Лев.

— Ребенка, которого она ждала от вашего брата-близнеца, которого, по вашему утверждению, вы чувствуете на расстоянии.

— Я ничего не знал об этом. Про какую-то Анну первый раз слышу, а про ребенка тем более. А это точно Гранц? Ошибки быть не может?

— Точнее некуда, я его в подъезде со шприцом видела, только не знала, что он ваш Гранц.

— Вы его видели?

— Да, так получилось, что я познакомилась с Анной, материал для статьи в газету собирала. А в этот день проводила ее до подъезда.

— Ой, Сорнева, мне мое чутье подсказывает, что зря ты мешаешься у этой семейки под ногами. Там только одни проблемы. Теперь еще и экстрасенсы, — мрачно заметил Аванесов.

— Руслан, ну что вы в самом деле на экстрасенса взъелись! Я, когда материал про него делала, о его способностях не знала. А зовут его как поэтично — Атросим Иванов!

— Иванов? Поэтично, — быстро согласился Аванесов. — Вот Сидоров — уже нет, а Иванов — конечно…

— Многие люди способностями обладают, лишь бы это помогало в жизни. Вот Атросим на самолетах катастрофы предотвращает, разве это плохо?

— Телевизор насмотрелась, — куда-то в сторону произнес Аванесов.

А Лев Бельстон думал лишь о том, как Адольф Францевич Гранц мог совершить что-то подобное. Это было возможно только в одном случае — если надо было спасать свою семью, свою дочь. Значит, Соня обо всем знает — и о любовнице, и о ребенке, а ему даже не подала виду. Лев всегда понимал, что Соня — девушка необыкновенная, стойкая, и за свою семью она будет бороться любыми способами. Ребенка, стало быть, дамочка потеряла — это, вероятно, то, чего хотела добиться Соня Бельстон. Неужели тихая и выдержанная Соня способна на такое?!

— Лев Александрович, еще раз повторяю вопрос: что вы знаете о причастности Адольфа Гранца к совершенному преступлению? Может, это как-то обсуждалось с родственниками?

Лев честно ответил:

— Нет, я ничего не знал.

Прощаясь с журналисткой и олигархом, Аванесов не выдержал и спросил Леву:

— А правда, что найденная девочка Таня — это ваша дочь?

И Лева снова ответил честно:

— Правда!

Эта встреча-встряска на сегодня закончилась, он распахнул дверь на улицу, и ощущение твердой земли под ногами дало ему спокойствие и уверенность в своих силах.

Когда в дверь постучали, он почувствовал неладное. Василиса была на работе, и у нее были свои ключи. Из квартиры он выходил либо рано утром, либо когда на улице темнело, чтобы никто его не видел. Но шила в мешке не утаишь, и он ловил любопытные взгляды соседок и слышал, как Василиса объяснялась с одной из них:

— Родственник ко мне из деревни приехал. Ненадолго.

Василий Охрин и сам знал, что ненадолго. Не получалось у него как-то продолжительно существовать на свободе. По малолетке были кражи и грабежи, потом снова грабежи, кражи, мошенничество. Хоть бы что крупное украл, так нет, все по мелочи. Потом Охрин немного «поумнел», начал покупать в кредит вещи по поддельному паспорту и сбывать их перекупщикам краденого. Для него тюрьма воистину «дом родной», но не по понятиям, а в силу необходимости. Василий уже не видел особой разницы между жизнью по ту и по эту сторону колючей проволоки, потому что на свободе его ждали голод, пьянка и неопределенность, а на зоне — чуть ли не санаторий. На свободу он не торопился даже тогда, когда точно знал, что его встретит «заочница» Василиса — женщина одинокая и без претензий, письма которой они писали всем отрядом. Охрину было это удобно, решалось сразу несколько проблем — от проживания до питания, не идти же на постой к сестре, которая за два года только одну посылочку и отправила. Не хотят родственнички с ним знаться — не надо, он навязываться не будет. Тем более что в последнее освобождение у него почему-то началась легкая паника, и он не мог избавиться от ощущения, что за ним следят, опасность мерещилась за каждым углом. Это ведь только по документам Василий освободился, а душа, как мумия, связана по рукам и ногам. «Васька» тоже нервничала, он видел, старалась из дома почаще уходить. Он без претензий: получит свои деньги за одно дельце, купит квартиру у моря и сам покинет родной город — без оркестра, провожатых и женских слез. Только бы ему сейчас не помешали. Охрин выглянул в окно и подумал, что ломать шею не хочется. Через минуту его скрутили вооруженные люди.

Руслан Аванесов, изрядно уставший от поединка с Бельстоном, узнал о задержании Охрина первым.

— Давайте его ко мне, пока тепленький!

Ситуация с Бельстоном была ему предельно понятна, даже появление такой загадочной фигуры, как экстрасенс. Олигархам скучно жить просто так, им нужно тратить свои деньги с развлечениями, с загадками. Они таким образом раскрашивают свою обесцвеченную жизнь, признающую только блеск доллара. А деньги обладают одним свойством: покрывают чувства инеем равнодушия и тоски. Аванесов уверен, что Лев Бельстон может не знать об амурных похождениях брата и дальнейших семейных разборках, но то, что папаша Гранц «свинтил» из страны, он знал, но промолчал. Вранье, сплошное вранье у всей семейки, и пробудившийся от комы Марк ничего ему не расскажет, разве только он мог видеть нападавшего. Впрочем, честных олигархов не бывает, это вымирающий вид, обитающий на отдаленных участках суши. Семья олигарха, в том числе для следователя, — неприступная крепость, охраняемая зорко и по всему периметру. Только каким боком сюда затесался рецидивист Охрин?

— Дайте закурить, гражданин начальник! — Охрин смотрел хитровато, мол, попробуй, возьми меня «на слабо».

Аванесов понимал, что, начиная с первого вопроса, он раскрывает свои карты, и спросил то, чего от себя даже не ожидал.

— А вы знаете, что Адольф Францевич Гранц улетел в Канаду? Вероятно, возвращаться он назад не собирается.

— Как, в Канаду? — Охрин даже растерялся. — Как в Канаду?! Не мог он из страны уехать!

— Это ты ничего не сможешь — ни уехать, ни из тюрьмы выйти, а он преспокойно проведет остаток жизни в Канаде. Там, между прочим, Ниагарский водопад есть.

— Какой водопад?! Он мне деньги должен! — Охрин осознал, что его оставили в дураках, ловко провели, кинули, как последнего лоха. Ярость, как вино, плеснула в голову, и задержанный завыл во весь голос.

Василий Охрин познакомился с Адольфом Гранцем в тюрьме, где тот отбывал срок за мошенничество — он умудрялся добывать поддельные векселя и предъявлять их к оплате. Суд так и не установил, каким путем Гранц приобрел для дальнейшей реализации два поддельных векселя на кругленькую сумму, для чего была составлена подложная доверенность на право продажи фиктивной фирмы. Махинатора разоблачили и отправили в тюрьму на короткий срок. Надменный и высокомерный Гранц, которому то и дело приходили передачи, не нравился тюремному окружению, и однажды Охрину пришлось спасать его от «противогаза». В противогаз зэку дают прикурить — дерьмовые сигареты вставляют в шланг, открученный от противогазной коробки, зажимают рукой, чтобы ограничить доступ воздуха, и — наслаждайся, бродяга! Человек при этом почти сходит с ума, бьется в конвульсиях. Охрин тогда пожалел земляка Гранца, который чуть ли не выплевывал собственные легкие. Он знал, что Адольф не будет распускать сопли и демонстрировать свою слабость. Через год Гранц каким-то чудом освободился по УДО и, прощаясь, произнес:

— Если что, появляйся, на первых порах помогу.

«Сколько же денег заплатили тюремному начальству за освобождение Гранца?» — мелькнула тогда у Василия мысль.

Потом сокамерники рассказали, что вскоре после выхода Гранца начальник тюрьмы купил в Болгарии дом. Слаб человек, не выдерживает он испытание властью и возможностями, а жена Гранца оказалась дамочкой с деньгами и связями.

Охрин на какое-то время забыл о Гранце, но в последний выход на свободу во время проживания у Василисы увидел его по телевизору. Адольф был сытый, и подпись под его выступлением Васька успел прочитать: председатель совета директоров «Грин-авиа». Тогда Охрин понял, где он возьмет деньги на квартирку у моря. Он ждал Гранца у его дома почти неделю, и когда наконец они встретились, Адольф был явно недоволен.

— Появись через два дня, я что-нибудь придумаю.

Придумал Гранц иезуитскую вещь: он предложил Охрину два сомнительных дельца, за которые обещал хорошо заплатить.

— Просто так денег не получишь. Сделаешь дело — заплачу, аванс тоже дам. Все остальное — после.

Охрину это показалось особо обидным: тюремные долги так не отдают, но что взять с чистоплюя, который и попался на мошенничестве с деньгами, и признавал только власть и силу денег?

Утром в магазине Васька встретил своего пьяного родственника Петьку Кошкина, мужа сестры. Петька даже искренне обрадовался, позвал в гости, пока Татьяна была на работе. Мысль о том, что именно Кошкина, опустившегося, спившегося, но знающего навыки минирования, надо приобщить к своему делу, возникла сразу же. Охрин рассказал запутанную историю про не возвращаемый ему долг и дал Петру аванс, от которого у того загорелись глаза. Взрывное устройство Охрин купил сам, благо адреса имелись еще с тюрьмы. Петька взялся установить механизм в машине. Но только на следующий день, когда Охрин позвонил ему, Кошкин заявил, что дал себя уговорить по пьянке и теперь пойдет сознаваться в полицию.

— Зачем я тебя, зэка, послушал?! Я честный человек!

Охрин слышал, как он стучал себя кулаком в грудь.

— Тюрьма по тебе плачет, родственник!

Выманить Петра из дома, налить ему паленой водки было делом нехитрым. Он сначала отказывался от спиртного, но Васька чуть не насильно влил ему стакан, и свояк не устоял. Когда Кошкин уснул, Охрин задушил родственника и вывез тело на свалку.

Васька не задавал вопросов, зачем нужно размозжить в кабинете голову мужику по имени Марк Бельстон. Он приготовился заранее, походил по коридору, осмотрел кабинет под видом сантехника. Бельстон даже испугаться не успел, только удивился:

— Разве у меня батареи в кабинете текут? — как получил удар кочергой по голове. Кровь брызнула во все стороны и попала Ваське на халат. Он успел выйти из кабинета и спуститься по запасной лестнице.

Все, что происходило дальше, приводило Охрина в состояние бешенства. Гранц перестал отвечать на звонки и приезжал домой только с охраной. Однажды он все-таки ответил Охрину, нервно и раздраженно:

— Я позвоню тебе сам. Жди.

Сколько ждать, пока Гранц рассчитается, он не сказал. Ждать Охрин не любил. И вот — новость от ментов, от которой потемнело в глазах и закружилась голова. А тут следак масла в огонь подливает:

— Значит, не рассчитался с вами Гранц за услуги?

Охрин злобно молчал.

— Да мне твои признания не нужны, пальчики там остались, значит, с доказательством проблем не будет. Но вопросы к тебе есть: где ты познакомился с Гранцем и что же ты, Вася, родственника своего не пожалел?

Василий перехватил взгляд следователя и понял, что скоро вернется в привычную среду обитания, в тюрьму, но и оттуда можно достать того, кто должен по счетам. Поди, про то, что Гранц сидел, никто и не догадывается, выкупили и его, и материалы его уголовного дела. Но Васька тоже не так прост, как показалось чистоплюю Гранцу. У него свои правильные понятия среди тюремного мира и знакомые паханы, которые не только в Канаде достанут, но и на дне морском.

— Случайно мы с ним познакомились. Бывает так.

— В жизни, конечно, все бывает, — согласился следователь. Только ты мне покажи место, где олигархи гуляют под ручку с рецидивистами. Я таких мест не знаю. Хорошо, готовься к длительной отсидке, а Гранц будет любоваться Ниагарским водопадом — каждому свое.

В редакции газеты журналиста Юльку Сорневу встречали как победителя Олимпийских игр. В приемной главреда стоял огромный торт и толпились журналисты, ответсек Мила Сергеевна сияла, как жемчужина в раковине. Апофеозом встречи стало вручение Юльке главредом Егором Петровичем Заурским шикарного букета роз.

— Поздравляем от всей души! Молодец! Умничка!

Все вокруг старались потрогать Юльку. Егор Петрович произнес краткую речь в своем кабинете, куда плавно перетекла из приемной журналистская братия.

— Не зря коллектив доверил тебе представлять интересы газеты! Гордимся тобой!

Недоумевающая Сорнева тихо прошептала ответсеку Миле Сергеевне:

— Мила Сергеевна, шепните мне наконец, что произошло и почему все так радуются?

— Ну, Сорнева, ты в своем репертуаре, все выделываешься! Гран-при на фестивале выиграла, а придуриваешься! Мы ведь от души радуемся. Если уж ты талантливая, так пусть все об этом знают! Говорят, видеокамеру выиграла.

Юлька радостно перевела дух. Она приехала на работу прямо из аэропорта, успев только закинуть домой сумку. Вчера в другом городе у нее не хватило сил пойти на подведение итогов фестиваля прессы «Сибирская панорама», поэтому о своей победе она ничего не знала и никакой видеокамеры не получала. Юлька подумала, что Мила Сергеевна с этим призом разберется. Еще надо обязательно позвонить Зинаиде Ивановне и поблагодарить жюри, они, наверное, поняли, что она вкладывает душу в каждую газетную статью, и ей приятно, что это отметили.

Вчера Юля ездила в больницу к Анне Красновской. Она застала девушку очень грустной.

— Я из города хочу уехать. Как ты думаешь?

— Я думаю, что это правильно. Уходить трудно, но необходимо.

— Как там Марк?

— Аванесов сказал, что он пришел в себя. Речь понемногу восстанавливается. Там семья все время рядом.

— Меня тоже мама поддерживает и Лиза, но я попробую жить без них, большая уже девочка.

«Большие девочки тоже делают глупости», — подумала Юлька, когда выходила из больничной палаты. Вон, Руслан уверен, что именно Соня Бельстон организовала покушение на Анну, но свои представления о деле к реальным событиям не пришьешь. Так сказал ей Аванесов, который установил преступника, напавшего на Марка Бельстона, какого-то рецидивиста со странной «цветной» фамилией — Охрин.

Заказчика преступник не выдал, взял вину на себя, как и убийство подельника, установившего в машину Анны взрывное устройство. Все нити, как узорчатая паутина, ведут к семье Бельстонов. Если вдруг одна нить потянется, то могут разорваться другие. Что или кто будет слабым звеном, пока непонятно, и это не дает Аванесову покоя. Члены семьи не хотят или не могут говорить, они словно дали обет молчания, потому что любая информация, любые разговоры могут причинить вред остальным членам семьи. Вокруг их семейной тайны и так витает смерть и разрушается реальность, и никакой экстрасенс Иванов не сможет их уберечь.

Странно, почему он выбрал Юльку для того, чтобы она «вытянула семейный фант» Бельстонов — еще одну тайну по имени девочка Таня? Как Юля поняла, Руслан так ничего существенного и не смог вытянуть из Атросима, не напишешь же в протоколе: «Я почувствовал на энергетическом уровне…» От такой записи все отделение полиции будет валяться со смеху. Но Юльке не смешно — она сама видела папашу Гранца со шприцем в руках.

Если можно так сказать, то самым счастливым человеком в этой истории стала Таня, обретшая отца. Юлька видела, что Лев искренне рад найденной дочери. Богатые тоже плачут? Но Лев был какой-то другой, живой, что ли, естественный, впрочем, Юлька так мало знакома с олигархами, а то, что знает, хочется побыстрей забыть. Как там в песне поется? «Забыть нельзя, вернуться невозможно…» Вот и у нее, похоже, так получается. Про девочку по имени Таня она думает постоянно, но вряд ли еще сможет увидеться с ней — общаться с Бельстонами ей совершенно не хочется. Настроение у Юльки сегодня совсем не праздничное, поэтому простите, дорогие коллеги и любимый главред, что сегодня у меня даже сил нет по случаю победы.

— Ну, рассказывай, — произнесла Мила Сергеевна. — Какие идеи для газеты привезла? Делись!

— Милочка Сергеевна, не сегодня.

— Конечно, дайте девушке отдохнуть, — сказал всепонимающий главред. — Устала Сорнева от перелета, от впечатлений, от поздравлений. Домой, Юлечка, домой, а на работу завтра. Утро вечера мудренее.

Юлька еще поболталась по редакции, пила чай с девчонками и занималась ничегонеделанием. Завтра ей надо подумать, как все эти истории уложить в новый материал, который от нее ждут коллеги. А сегодня она обязательно наберет номер Льва Александровича, чтобы спросить о Тане. Вдруг что-то поменялось в настроении олигарха? И тогда она возьмет девочку к себе — эта мысль пришла ей в голову на обратном пути.

Лев Бельстон взял трубку телефона тотчас.

— Лев Александрович, здравствуйте, это Юля Сорнева. Как дела у Тани?

— Так она сейчас вам сама расскажет.

Голос у девочки был восторженно-счастливый, и Юлька мгновенно успокоилась.

— А мы в зоопарк собираемся! Там крокодил есть, мне папа сказал. А еще у меня есть сестра Маша, она еще маленькая, но такая умница! Мне папа сказал, что купит телефон, и я тогда тебе сама буду звонить, Юля. Отдаю трубку папе.

— Лев Александрович, я очень рада, что Тане не до меня. Значит, у вас все хорошо?

— Конечно, все хорошо, Юля. Марк поправляется. Звоните, не забывайте.

«Все было не зря, — сказала себе Юлька. — Ради того, чтобы ребенок обрел отца, можно было пережить эту страшную историю. Только тем, что девочка счастлива, можно успокоиться».

Кстати, а награда — это приятно, не зря она свой хлеб жует. Главред и народная мудрость правы: утро всегда кажется лучше, только вот надо ночь пережить. Все переживания станут основой для ее газетных статей, у нее это всегда бывает. Но и каждый из тех людей, с кем она повстречалась, — уже частичка ее жизни.

Когда Лев закончил разговор, он подумал, что, несмотря на то, что журналист Юля сделала ему царский подарок — нашла дочь, — он не собирается посвящать ее в истинное положение дел. Фрида лежит в психиатрической больнице и, наверное, проведет там немало времени, по словам врачей, ее диагноз — «маниакально-депрессивный психоз» — плохо поддается лечению.

У Марка дела идут на поправку, и он уже разговаривает, но для следователей он почти немой, поэтому Лев пока не допустит следователей к брату и сделает все, чтобы семью не беспокоили. Шумиха и отрицательные эмоции не будут способствовать выздоровлению Марка. Благо, врачи идут семье Бельстонов навстречу.

Печальны дела в их авиаимперии, по сути, уже никакой империи нет. Папаша Гранц обвел братьев Бельстонов вокруг пальца и выстроил специальную схему присвоения бюджетных средств, да и деньги в офшорах оказались на его счетах.

Все транши, которые они получали из федерального бюджета в течение двух лет на ремонт взлетно-посадочной полосы, проходили через его структуры, и на его счетах оседала половина средств. Сюда можно приплюсовать схемы лизинга авиационной техники, при которых лизинговые платежи в два раза превышали реальную стоимость самолетов. Деньги в офшоры тоже перевел Гранц, искусно подделав подпись Марка, а Леве устроил «показательное выступление» с обвинением в этом брата лишь для того, чтобы Лева не начал разбираться. Он не прогадал, Лев всегда защищал Марка.

— Значит, он давно с Иланой хотел свалить в Канаду, — уверенно сказал Марк. — Может, Соня и знает что-то, но папашу не сдаст.

Теперь братья обсуждали в больничной палате, нужно ли начинать процедуру банкротства или пробовать опять «подняться с нуля», оптимизировав бизнес.

Левка знал одно: пока они с Марком вместе, им не страшно ничего. Марк — большая умница, и его авантюрность здесь просто необходима, а Лева всегда поддержит решения брата-близнеца, который не перестает утверждать, что он старший.

Может, ну их, самолеты? Поездом ехать надежней и привычней. Но самолеты — это его, Левкина, любовь, ведь некрасивых самолетов, как и людей, не бывает. Да и как можно отказаться от полета? Когда взмываешь выше облаков, вдруг из иллюминатора появляется лучик солнца, который рассыпается, как фонтан с разноцветной подсветкой, зачаровывает и уносит далеко-далеко, в другую реальность. В этом открытии столько радости и энергии, что хочется дерзать, мечтать и быть уверенным, что нет предела, которого ты не способен достигнуть.

Подробнее читайте об этом в романе Людмилы Феррис «Ценник красивой жизни».

Подробнее читайте об этом в романе Людмилы Феррис «Ценник красивой жизни».