Роман «Злые компаньоны» впервые был опубликован в 1968 году издательством «Эссекс Хаус» в Калифорнии. Когда английская фирма «Вирджин Букс» хотела переиздать эту книгу в 1980 году, крупнейший распространитель в Великобритании отказался от нее. Когда второе крупнейшее английское издательство «Савой Букс» пыталось снова выпустить эту книгу, еще один распространитель не пожелал иметь с ней дело. С того времени как «Последний выход в Бруклин» Хюберта Селби Юниора был запрещен в Англии, это первый серьезный американский роман, который дважды изымается из печати и фактически до сегодняшнего дня остается под запретом в этой стране.

Лондонский журнал «Нью-Уорлд» в рецензии первого издания «Злых компаньонов» назвал эту книгу «произведением настоящего, даже дьявольского искусства». А выдающиеся американские писатели без колебаний поддержали его. Известный романист и критик Томас М. Диш недавно отмечал, что «по сравнению с ним «Американский Псих» Бретта Истона Эллиса представляет собой не что иное, как наставление по уходу за собой и путеводитель по ресторанам Манхэттена… Произведение Майкла Перкинса является ответом Америки маркизу де Саду». В весеннем издании «Амэрикен Бук Ревью» за 1992 год романист Сэмюель Р. Делани назвал «Злых компаньонов» «удивительно глубоким и захватывающим классическим произведением».

Сэмюель Р. Делани

С незапамятных времен он скромно полагал, что полон добродетели, к которой примешалось лишь ничтожное количество зла. Познавая его сердце и нить жизни, я беспощадно доказал ему, что все обстоит наоборот — он соткан из зла с самой ничтожной примесью добродетели, которую законодатели изо всех сил пытаются уберечь.

Лотреамон «Песни Мальдорора»

Кое-что из того, что случилось с нами и что мы сделали друг с другом, можно было предотвратить. Но мы уже сели на американские горки, и началась гонка не на жизнь, а на смерть по колее с односторонним движением. В море обстоятельств, этих капризов времени, наши испытания казались понятными, предсказанными всеми нашими звездами.

Большинство из спутников я не встречал многие годы, да и не хотел видеть, за исключением Энн. Я ждал, когда она вернется и закончит это повествование. Возможно, она не завершит его, потому что у Него нет конца или же никто из нас не хочет, чтобы оно закончилось.

Наша жизнь вместе и стала темой разговора по ночам, и мы всегда соблюдали требования, которые предъявляются к сюжету и действующим лицам. Энн с особым вниманием следила за диалогом и оборотами речи, решив, что нюансы устного слова и интонации часто говорят слушателю больше, чем действующее лицо обычно хочет сказать. Я придерживался такого же мнения о лицах. И все же ночью мы занимались не только тем, что забавлялись рассказами; в это время суток мы жили полной жизнью, словно… вампиры. «История творится ночью», — говаривал Фрэнк Борзаге.

Мы встречались во время репетиций пьесы, которую я ставил в литературном кафе на Ист-Сайде. Энн сидела за столиком в сторонке, потягивая кофе через соломинку, и у нее был такой вид, будто она вот-вот начнет орать. Она пришла с друзьями — это были люди, которых я едва знал и терпеть не мог. Бросалось в глаза, что Энн вместе с ними, но не принадлежит к ним. Все эти люди не замечали друг друга. Игра получалась невыразительной и дилетантской, и я весьма громко высказывал свое недовольство; я играл ведущую роль, но взялся за нее от отчаяния, готовый на все, что могло бы вывести меня из апатии. Актриса, игравшая вместе со мной, уже третий раз пропускала свою реплику, и я взорвался, проклиная ее, режиссера и сценарий, с которым меня ничто не связывало.

Что-то угодило мне прямо в поясницу — девушка, сидевшая за столиком, запустила в меня чашкой с кофе. Я застыл на месте, чувствуя, как горячая жидкость бежит по спине.

— Ты, чертов педераст и сукин сын! Ну и актер! Если бы ты не был полным тупицей, то справился бы со сценарием!

Все лишь смотрели на нее. Она успокоилась столь же быстро, как и вспыхнула, и опустилась на стул. Она так смутилась, что хотела сквозь землю провалиться.

Я промолчал и отправился в мужской туалет, где тщательно смыл с себя остатки кофе. Затем сел на унитаз и выкурил сигарету, а потом прямиком направился к ее столику. Она поднялась и, не сказав ни слова, встала рядом со мной.

— Давай прогуляемся, — предложил я.

На улице уже стемнело. Я и не заметил, что так долго проработал. У нее была необычная походка, как у моряка; мы шли с деланым равнодушием, пока не очутились на какой-то аллее.

— Я тебе сделала больно? — спросила она. — Дай посмотреть.

Она затолкала меня в дверной проем и обняла рукой, чтобы потрогать мою спину. Ее рука залезла под мой пиджак и скользнула по ягодицам с чисто мужской настойчивостью.

— Ты все еще мокрый. Пойдем ко мне, там сможешь обсохнуть.

В сущности, это был приказ. Она взяла мою руку, словно та уже стала частью ее самой, готовясь тащить меня, если я проявлю нерешительность.

Одна часть здания, в котором она проживала, отводилась под сдаваемые в аренду квартиры, а остальная часть отличалась дешевой и безвкусной отделкой. Я бежал за ней вверх по лестнице и заметил, что у нее на чулке спустились петли. Она носила чулки со швом сзади, такие же, цвета глины, какие раньше надевала моя мать.

В ее квартире чувствовался типичный аромат, сочетание запахов, которое я никак не могу забыть: отвратительный фимиам, именуемый «Дхуп», марихуана и возбуждающий привкус чистого, грубого секса, перемешавшийся с кошачьей вонью. У нее жили пять кошек; верховодил ими старый, лишенный одного глаза и благопристойности серый кот, которого она величала Уайно. Я узнал, что тот мог запросто выпустить когти, наброситься на гостей или сделать лужу посреди комнаты и гордо стоять в ней, словно говоря: «Только посмей ругать меня». Мне хотелось назвать его Жаном Женэ.

Она все еще не отпускала мою руку. Она втащила меня в спальню, но та оказалась занята молодым пуэрториканцем, который уставился в потолок, закатив глаза. Едва заметив нас, он слез с постели и, пошатываясь, ушел в другую комнату.

— Садись и снимай штаны.

Я сел на постель и смотрел, как она суетится по комнате. Похоже, она забыла о моем присутствии, когда начала сбрасывать с себя одежду. Когда на ней в свете красной лампы ничего не осталось, она села рядом со мной и, не говоря ни слова, расстегнула ремень и стащила мои брюки.

— Не напрягайся. Ты же актер, правда? Вот сцена, в которую ты можешь вложить всю душу.

— Ты себя имеешь в виду?

— Ну ладно, не будь бякой! Ты ведешь себя как тупица. Здесь жарко, сними же эту чертову одежду. Я не доверяю тем, кто в одежде.

Я сделал, как она велела. Моя мошонка напряглась и покрылась морщинками, мне вдруг захотелось вымыть ноги. Я заметил, что ее ноги черны. У нее были маленькие и острые груди с кроваво-красными сосками. Она заметила, что я разглядываю их.

— Потрогай. Давай. Возможно, тогда тебе станет лучше, — бесстрастно сказала она. Я стащил трусы и сел в стороне от нее. — В чем дело? Неужели заметна моя враждебность?

— Прекрати, — сказал я.

— Что прекрати?

— Эту свою дурацкую игру. Как тебя все-таки зовут?

— Иногда меня зовут Энн.

— Хорошо, Энн. В чем дело? Я подумал, что ты ненавидишь меня. Сценарий не получился.

— Если бы ты так думал, то не пришел бы ко мне. Ты оказался за бортом. Я это поняла, как только увидела тебя.

— Чушь, — сказал я, и мне стало жарко. Энн сидела скрестив ноги, словно маленькая и умная девочка. Ей тогда было восемнадцать.

— Тебе хочется меня потрогать, но ты стесняешься. Вот, посмотри.

Она засунула палец в рот, обслюнявила его, затем потерла им между ног и широко расставила их передо мной. Открылась темно-красная мишень любви, мясистая даже в этом положении. Она снова взяла мою руку и положила ее на себя. Мой палец поднимался вверх как крючок, всасывавшие его влажные губы издавали хлюпающий звук. Она шевельнулась и застонала.

— Вот так. Вот так. Не останавливайся.

Когда мой палец устал, я вытащил его — раздался слабый хлопок, и Энн схватила мою руку, стараясь вернуть ее на прежнее место.

— Теперь не останавливайся. Я перевернусь. Возможно, тебе так больше понравится. — Она перевернулась и предоставила моей руке свои мальчишеские ягодицы. — Давай же, парень, сделай это.

Я водил пальцами вдоль ее щели, пока не нащупал тесной, гладкой дырочки. На ощупь та показалась резиновой, и когда я засунул туда кончик пальца, возникло ощущение, будто его укусили.

— До конца, — выдавила Энн.

Я протолкнул палец глубже и попытался совершить им поступательные движения, словно это был член. Дырочка была столь тугой, что когда я вытащил палец, вместе с ним вышла часть ее плоти. Я двигал пальцем, пока она не кончила. Мой член был тверд, как железо. Энн потрогала головку моего члена горячими пальцами, воткнула ноготь в его отверстие, и я разразился оргазмом на простынях — боль смешалась с облегчением. Мое тело содрогнулось.

Энн провела пальцами по моему члену и сказала, что тот похож на сироп.

Мы лежали рядом, совершенно выбившись из сил. Я видел, что она улыбается, затем она протянула руку и подняла вверх уголки моего рта, изобразив улыбку на моем лице. Подняв шторы на окне, мы говорили об этой ночи. Если я смотрел вверх под прямым углом, то мог разглядеть полную луну.

— Нам хорошо, правда? — спросила она, имея в виду нас обоих. Я плюнул в вентиляционную шахту и вернулся на землю. Я хотел сделать ей больно, когда вспомнил кофе и ее скверную игру. Наши мысли никогда не находят полного выражения.

— Это была скверная игра, — всего лишь сказал я. У меня пошаливали нервы, по коже поползли мурашки, и я потерся спиной о простыню. Потом перевернулся на живот и позволил ей нежно почесать себе спину острыми ногтями.

Она замурлыкала мне на ухо нежную мелодию, от которой у меня волосы становились дыбом.

— Я разодену тебя, разукрашу лентами и позволю быть моим актером, когда у меня пропадет настроение делать что-нибудь. А ночью, когда мне захочется поиграться с тобой, я надую тебя и ты лопнешь.

Эти слова обещали сладострастие, и я простонал. Она достала марихуану, мы поделились одним косяком, приправленным гашишем, и выкурили его, словно убийцы. Я то слышал ее монолог, то отключался:

— Я хочу увидеть твое нутро. Думаю, мне когда-нибудь придется это сделать, просто чтобы убедиться, что у тебя внутри не железо и механизмы. Я хочу пить тебя как молоко, сосать твою кровь через соломинку.

Дело зашло слишком далеко, или же оно не зашло достаточно далеко; надо было сделать ей больно, иначе она начнет делать больно мне. Подобно Джесси в Мемфисе и Арабелле в Беркли, Энн была способна на это. Джесси и Арабелла. Я резко отстранился от нее и дал ей затрещину. Она закричала, и я пару раз пнул ее голой ногой в живот. Энн заткнулась и лежала, ловя ртом воздух, взирая на меня блестевшими глазами. Я как можно спокойнее рассказал ей о Джесси и Арабелле. Энн обещала, что вникнет в мой рассказ.

Мы проспали всю ночь, и я проснулся от того, что лучи солнца, отражаясь от других окон в вентиляционной шахте, падали на мой пупок и нагрели живот. Энн все еще спала, ее ноги по-прежнему воняли, и я пошел в туалет. Мой мочеиспускательный канал забила засохшая сперма, и я разрисовал весь толчок узорами, похожими на радугу. Оторвав кусок туалетной бумаги, я пытался его вытереть. Покончив с этим, я запустил пальцы в унитаз, чтобы смыть бумагу. У меня возникло желание запустить туда всю руку до локтя, но я передумал.

Когда я вернулся, она уже проснулась. Я снова захотел ударить Энн, но решил сперва дать ей возможность встать, поэтому поцеловал ее в шею и дул ей в ухо до тех пор, пока она не начала мурлыкать. Энн поинтересовалась, не голоден ли я, и заявила, что приготовит завтрак. Только теперь я почувствовал голод. На время придется отложить свои намерения, но мне все же удалось наступить ей на голую ногу своим ботинком, когда она выбиралась из постели. Она схватилась за ногу и прыгала по комнате, вопя во все горло. Энн подумала, что это произошло случайно, и даже улыбнулась, когда я изобразил, как мне неловко.

После завтрака мы бездельничали в гостиной, слушая Джимми Рида и Отиса Реддинга. Около одиннадцати начали барабанить в дверь, и та сотрясалась весь день часов до восьми. Я чувствовал себя человеком-невидимкой, наблюдая, как Энн раздает правоверным маленькие пакетики. Мне показалось, что она набрала долларов двести, когда закрыла лавочку. Я уже подумал, не воспользоваться ли мне некоторой частью заработка. Товара кругом лежало еще предостаточно. Я устроился в большом, крепко набитом кресле, которое Энн подобрала на улице, а она сидела за кухонным столом. Повсюду валялись старые журналы, в углу стоял телевизор, накрытый бамбуковой ширмой.

— У тебя много друзей, — заметил я, когда в дверь перестали барабанить. Энн только улыбнулась и вошла в спальню. Она надела синие джинсы и свитер с воротником «хомут».

— Мне понадобится немного из этого, — сказал я, сидя на кровати рядом с ней. Не сказав ни слова, она протянула мне всю пачку банкнот.

— Давай сходим куда-нибудь и пустим их на вечеринку, — предложила она.

Клиенты Энн тоже пришли на вечеринку. Она сообщила мне, что написала для них сценарий. «Они хорошо играют свои роли», — подумал я. Энн с самого начала держалась рядом со мной, подталкивая меня то к одному то к другому клиенту, и демонстрировала свой трофей. Лионель оказался тем парнем, который мне сразу не понравился. Мы сцепились, как только Энн познакомила нас. С некоторыми людьми так бывает. Он был похож на серого медведя с почти лысой головой, но разоделся в бархат и носил трость с вкладной шпагой.

Энн представила меня как своего любовника. Все зааплодировали и вернулись к своим ролям.

Думаю, моя внешность им понравилась, ибо время от времени кто-то из них подходил и испытывал меня. Со мной либо заводили разговор об Учелло, либо трогали мои бицепсы. Некоторым женщинам хотелось потанцевать, и Энн, как мне показалось, угрюмо смотрела на нас, пока мы танцевали. Во время третьего танца чернокожий мужчина в белом свитере с воротником «хомут» взял меня за руку. Я подумал, какого черта он это делает, и начал кружить его. Тело чернокожего было упругим, но легким, и он, а также одна женщина, следовал за мной, не наваливаясь на меня. Неожиданно обнаружилось, что мне приятно ощущать прикосновение его налитого члена, свою раскованность, и я представил себя женщиной. Тело откликалось на его реакцию — мое лицо начало расплываться в улыбке, все жесткие линии разгладились, и мне даже показалось, что я краснею. Я почувствовал, что мой член поднимается. Я заглянул ему в лицо, но оно ничего не говорило. Он хранил олимпийское спокойствие. Мне не хотелось скрывать то, что произошло, и я слегка прижался к нему. Ответной реакции не последовало.

В комнате уже стало темно. Парочки сидели в тени и трепались, пока остальные танцевали, как кто умел. Я искал Энн — не знаю, с какой целью. Хотел снискать одобрение? Но я не увидел ее.

— Не забывай обо мне, парень, — мой партнер наконец-то сделал ход.

Мы снова прижались друг к другу и разговорились.

— Как тебя зовут? — спросил я, начиная игру.

— Скотт, — ответил он.

— Так вот, Скотт, ты хорошенький мальчик.

— О нет. Я хорошенький черный мальчик, — пролепетал он.

Я почувствовал, как напрягаются мускулы его рук, пока он разговаривает со мной. Он собирается ударить меня коленом? Или потащить в ванную? Я невольно поймал себя на мысли, что думаю, как женщина: а что, если он сделает так или этак — как я поведу себя? (А что, если его черная рука пройдется по моим ягодицам, а что, если он начнет таранить меня своим инструментом?)

Я уже начал ловить себя на мысли, что жду от него каких-то действий, как услышал Энн, которая звала меня. Он схватил мою руку, но я бросил его в разгаре танца и ушел к ней. Энн хотела познакомить меня с кем-то, еще с одним актером, как она сказала. Его звали Даниелем, ростом он превышал шесть футов, а его длинное лицо напоминало характерного актера, который играет развратного иезуита. Копна длинных светлых волос закрывала воротник. Было видно, что он нравится Энн, ибо ее рука покоилась на большом армейском ремне актера и тянула того к себе. Он гнусаво хихикал.

— Энн рассказывала о тебе. Говорила, что ты кончил на простынях. Простыни теперь затвердели.

Вскоре после этого насмешливого пассажа оба вместе уединились в ванной. Спальня уже была занята. С другого конца комнаты Скотт сверлил меня умоляющим взглядом, но я глазами искал женщину. Все они напоминали манекенов в плотно прилегавших узорчатых штанах и коротких юбках, твердых, как полированные ногти рук.

Прежде чем я успел совершить хищный прыжок на самую миниатюрную из них, тощую блондинку, сидевшую в одиночестве и щелкавшую пальцами в такт музыке, меня позвала Энн из ванной комнаты. Она сидела на унитазе, юбка задралась до пояса, а трусики болтались на коленях. Даниель возбуждал ее пальцами, пока она писала. Я сел на край ванны, а она наморщила лицо, пытаясь кончить.

— Ты тоже не сиди сложа руки, — приказала она. Она протянула руку и расстегнула ширинку на моих брюках, вытащила член и терла его до тех пор, пока тот не дал о себе знать и рванулся вперед.

Я подумал, что мой член собирается укусить Энн в руку, поскольку стал прыгать на нее. Похоже, у члена было еще меньше самообладания, чем у меня, ибо он устремился прямо к ее лицу и стал биться о щеку. Она нетерпеливо направила его себе в рот. От ощущения мягкого, влажного рта чувствительная головка стала еще больше дрожать, но язык Энн быстро успокоил ее. Я стоял, наблюдая, как головка то входит, то выходит, становясь красной от ее губной помады, и набухает от каждого прикосновения ее толстого языка. Мне пришлось облокотиться на нее, чтобы удержать равновесие, поскольку наша связь становилась бурной. Схватив Энн за одну грудь, я начал с силой тискать ее. Даниель, полуприсев, шалил рукой у нее между ног, улыбаясь мне улыбкой сатира. Его глаза подбивали меня сказать что-нибудь, но я не мог говорить, ибо мое удовольствие было слишком велико. Наконец она начала тихо повизгивать и задвигала плечами то назад, то вперед; ее рука занялась основанием моего члена, массируя его, отодвигая крайнюю плоть до тех пор, пока я не взорвался у нее во рту, буквально взорвался. Я вопил, пока она высасывала все до последней капли.

После этого тройственного представления между нами установились родственные отношения. Мы сели на диван у окон, выходивших на улицу, и Даниель свернул косяк. Остальные держались в стороне от нас. Я заметил, что Скотт нашел подругу — маленькую чернокожую девочку, голова которой доходила ему до груди. Пока они танцевали, его руки уже проникли в ее трусики.

— Разве это не приятная вечеринка? — спросила Энн.

В моей голове какой-то голос завел речь. Оказалось, что я хочу предъявить свое право на Энн.

— Энн, — робко начал я, — это приятная вечеринка, но я хочу, чтобы ты принадлежала мне целиком. — Она взглянула на меня и улыбнулась, облизывая губы, как кошка. — Тебе ведь понравилось, да? Но мне также нравится Даниель. Я хочу, чтобы он остался с нами.

Даниель посмотрел на меня и глубоко затянулся косяком, который держал в руке. Он подмигнул. Мы оба ждали, пока Даниель откроет рот.

— Энн, можешь делать все, что хочешь. Можешь трахаться до потери сознания, моя малышка. У меня же есть косяк, и я согласен со всем, что вы захотите. Все сойдет.

Его голова откинулась назад, и он закрыл глаза. Энн взглянула на меня взглядом, говорившем, что эта тема исчерпана.

Уровень шума на вечеринке достиг потолка. Одни танцевали, другие уединились в спальне; рука блондинки очутилась между ног Скотта и возбуждала его член. Более мирной сцены трудно придумать. Впервые после встречи с Энн мне стало скучно. Нет, она мне не надоела, тоску вызывала вечеринка.

Я подумал, что сначала неплохо бы намекнуть об этом.

— Пожалуй, меня очень скоро потянет в сон, — заметил я, ткнув пальцем, чтобы привлечь внимание.

— Ну не будь таким занудой. Вечеринка только начинается. Пусть она идет своим ходом. — Она взяла мою руку, которая мне показалась безжизненным куском мяса, и возбудила ее, держа между своих колен, а сама сделала затяжку. Сейчас курили все — на кофейном столике, стоявшем посреди комнаты, лежал большой брикет марихуаны, которым пользовались гости. — Ты ведь еще не слышал об этой игре, правда? — поинтересовалась она.

Похоже, большинство было знакомо с «игрой», ибо Энн встала, захлопала в ладони и сказала:

— Хорошо, дармоеды, пора сыграть в нашу маленькую игру. Вы знаете, что делать. Вставайте в очередь.

Все встали в очередь, выстроившись, словно гирлянда из маргариток — мужчины большей частью пристроились за женщинами, хотя были и другие варианты. Такое построение называлось «Волшебным драконом». Свет выключили, и Энн заняла место, где должна быть голова дракона, а меня пристроила позади себя. Она оставила Даниеля дремать на диване. Энн шла впереди, я следом, положив руки ей на бедра, и вся очередь змеилась по маленькой квартире. Пока очередь двигалась, раздавалось хихиканье и приглушенные указания, но все перекрывал шорох сбрасываемой одежды и звуки интимных прикосновений. Энн выпятила назад ягодицы, зазывая меня принять участие. Я руками вцепился в крепкий зад Энн, стараясь покрепче ухватиться за него, начал возиться с ее трусиками и, почувствовав, что те сползли вниз, нащупал прохладную плоть. Позади нас люди мягко опускались на пол, а на потолке заиграли тени. Энн встала на колени и вильнула задницей в мою сторону. Ей захотелось трахнуться по-собачьему. Итак, я стал Рин Тин Тином. Я прорычал, вытащил дубину, подбодрил его несколькими рывками и забрался на нее. Дырочка Энн уже стала влажной, но ей захотелось по-другому. Она стала извиваться, и мой инструмент вывалился наружу. Затем Энн направила его к своему заднему отверстию и начала биться задницей о мою промежность, пока член не начал заползать внутрь. Отверстие было слишком тугим, поэтому ей пришлось убрать руку, поплевать на нее и увлажнить мой инструмент, прежде чем я смог затолкать его в отверстие. Казалось, будто член схватило когтями то же самое животное, что и в первую ночь, и я стал барабанить по ее спине. Волосы Энн развевались мне в лицо, щекотали нос.

Я почувствовал себя, словно всадник, скачущий на арене цирка без седла, как кто-то включил свет. Я тут же встал и бросил свою лошадь на полу, а та все еще то поднимала, то опускала таз. Я не боялся намокнуть. Разврат мне начинал надоедать — все, что я принимал слишком большими дозами, мне претит. Я ощутил потребность в беседе, которая не сопровождалась бы увлажнениями. Вокруг меня народ трахался, но я отнюдь не был любителем подсматривать и подавил зевоту. Единственным человеком в комнате, который не обнажил свои гениталии, был Даниель, поэтому я решил завести с ним разговор по душам. Для того чтобы из врагов сделать друзей, всегда требуется отдача всех сил. Я положил руку Даниелю на колено и стал шевелить им, чтобы заставить его открыть глаза. Он выругался и отбросил мою руку:

— Не трогай меня. Терпеть не могу, когда ко мне прикасаются, к тому же это негигиенично.

— Дай мне затянуться от твоего косяка, тогда мы сможем посидеть здесь и потешиться над этой шайкой. Только взгляни — они похожи на собак в розовых кустах или кошек за диваном.

— А ты чем здесь занимаешься? Тебе вряд ли надо говорить, где твое место.

— Мне чертовски скучно, и это правда.

— Но посмотри на Энн. Парень, на тебе лежит ответственность. Она тебя выбрала, ты ведь не можешь вот так оставить ее, не завершив дело. Ты должен накачать ее.

— Я не хочу.

— Тогда, пожалуй, мне придется этим заняться, а?

Он сполз с дивана и почти тут же утопил свой член в ней. Я заметил, что при этом он старался не касаться ее тела. Какая-то добрая душа снова выключила свет, и я остался сидеть в темноте сам с собой.

Вскоре мне стало тепло, словно эта комната была обита мехом. Моя голова, наполненная гелием, начала пухнуть, уши краснели, затем глаза побежали от меня на длинных стебельках. Помещение, заполнившееся звуками от спариваний, превратилось в вереницу комнат, в которых раздавались все те же рычащие и сосущие звуки. С большого расстояния в мою ногу вцепился рот, словно вступив в зыбучие пески, а зубы защелкали у моих лодыжек. Я поднял ноги вверх, но рот последовал за ними, и теперь длинный язык лизал мое колено. Моя кожа стала столь чувствительной, что ей стало почти больно. Меня охватило сильное возбуждение, которое мне хотелось продлить до визга. Но визжать — значит рассеять чары, которые тела в этих комнатах наслали на меня. Мне хотелось ударить этот рот, но как причинить столь же невыносимую боль, которую тот причинял мне? Проблема взаимности все время беспокоила меня. Я чувствовал этот язык на своих бедрах, он был шершавым, как у кошки, теплый и опытный. Мои похолодевшие, съежившиеся, измученные гениталии начали разрастаться перед наступлением жаркой влаги, которой я раньше не ощущал. Я почувствовал, как настойчиво продвигаю бедра ко рту, стараясь коснуться своей окоченевшей, испытывающей боль плотью поверхности языка, но при первом прикосновении тот отстранился, будто активность сама по себе разрушает чары.

Я лежал и потел, сердясь на себя, подтягивая колени к подбородку, чтобы не касаться дышащего пола.

Я представил мать в такой позе. Похоже, это почти единственная поза, в которой я могу безболезненно представить ее: колени подняты, тело покрывается потом. Я помнил, как она, одетая в одной из тех длинных и довольно узких юбок сороковых годов, наклонилась над плитой, когда чистила ее. Ее задница (я больше не боюсь произносить это слово — у матерей тоже есть задницы, которые кого-то привлекали) вырисовывалась через юбку — два тощих холмика, похожие на буханки дешевого хлеба, которые извивались, пока она работала. Почему у нее два холмика? Помню, как думал, что у меня всего лишь один холмик с дыркой, как у пончика. Поэтому само собой понятно, что я думал о трещине между этими холмиками. В своем воображении я сравнивал эту дырочку с водостоком ванны. Теперь я понимаю, что это была довольно изощренная идея, но я в детстве никогда не считал себя наивным в каком бы то ни было религиозном смысле. То были озорные дни, когда мы баловались задницами друг друга, платили маленьким девочкам, чтобы те показали свои «прелести» (мы всегда посмеивались над этим словом, считая себя невероятно плохими), наблюдали за тем, как это делали собаки, и т. д. То было безмятежное время.

Понаблюдав за ее задницей, которая меня всегда гипнотизировала, я обычно шел в ванную, садился на унитаз, засовывал палец в свое заднее отверстие и с большим восторгом шевелил им, пока не наступало огромное удовольствие от того, что нащупывал дерьмо, которое побудил двинуться вниз по собственной канализационной трубе. Как мы напоминаем систему канализации и все, что пахнет…

Мать исчезла. В комнате закуривали сигареты. Через минуту все оденутся и станут прежними — я больше не мог ни касаться их, ни доверять им.

Чья-то рука схватила меня за ногу, которую я опустил на пол, совершив путешествие в мир ощущений. Я обрел хладнокровие, трезвость и топнул ногой по руке, надеясь вернуться в мир ощущений. Кто-то захихикал — это был не хохот, а сдавленное хихиканье, и я узнал голос Даниеля. Я застыл, ожидая, что он отпустит замечание насчет моей реакции.

— Чем ты занимаешься? — спросил он. — Развлекаешься в одиночестве?

Я решил некоторое время не разговаривать с ним, так что проще всего было уйти.

— Ты, маленькая кошечка, я долго не стану гоняться за тобой. Лучше иди сюда и получи это сейчас.

Внимательно внемля ему, я слышал, как он поднялся и сдавленно простонал. Я чувствовал себя подобно школьнику, самые интимные мысли которого стали известны; мои щеки горели, уши пылали. «Вот сукин сын», — подумал я. Я ждал, когда он предпримет еще что-то, и думал, как на это реагировать. Мне пришло в голову играть по слуху (как я отчаянно решил поступать, потому что не верил в твердые правила, поскольку всякая ситуация временами таила в себе больше неприятностей, чем того заслуживала).

Он приближался. По его дыханию, запаху пота и секса я понял, что он приблизил свой передок к моему лицу. Я думал, не подбила ли его Энн на это.

— Давай же, хватай это, — сказал он.

Я пожалел, что у меня нет ножа, но мне пришлось обойтись руками. Мой кулак угодил в мягкий белый овощ его гениталий, и он издал противный звук, подобно тому, как спускает воздушный шар. Жаль, что я не видел испуга в его глазах — зрачки превращаются в точки, веки плотно закрываются. Он рухнул на пол, хватая воздух и постанывая от боли.

Когда это произошло, загорелся свет. Все стояли и смотрели, точнее, уставились на меня, словно я прервал сеанс. Даниель катался по полу, не издавая ни звука — столь сильна была боль. Вероятно, он наслаждался ею. Остальные страдали вместе с ним, за исключением Энн, которая подошла и села рядом со мной. Она начала поглаживать меня, словно это я пострадал. Она улыбалась; похоже, она гордилась мною.

— Хорошо, вечеринка окончена. Скотт, пожалуйста, отведи Даниеля домой.

Игра закончилась. Усталые актеры начали собирать свои аксессуары и костюмы, готовясь отбыть домой. Наступило полное изнеможение, которое охватывает труппу за кулисами после особо трудного спектакля. Некоторые подошли попрощаться с Энн. Даниель, которому помогли встать Скотт и его новая подружка, даже удостоил меня взгляда.

Когда все ушли, Энн сказала:

— Даниель как-то раз отхватил руку одному мужчине мясницким ножом.

Она сказала это почти бесстрастным голосом, но вцепилась в мою руку, словно я каким-то образом нанес удар по всем силам в мире, которые отравляли ей жизнь.

Когда все ушли и в квартире не осталось никого, кроме нас, она выключила большие лампы, и мы пошли в ее спальню. Там горел красный цвет, точнее янтарный, она включила лампу, стоявшую на полу. Когда мы лежали на постели, она начала похлопывать и поглаживать меня, словно плюшевого медвежонка. Позволив себе заниматься этим довольно долго, Энн пошла за детским маслом. Я разделся, вытянулся на животе, и она натерла мое тело холодным маслом. Расслабление волнами хлынуло на мое тело. Впервые после нашего знакомства я почувствовал себя в безопасности и тепле. Она совсем не разговаривала, и мне это также доставляло наслаждение. Ее руки гуляли по моему телу, как встречающиеся друг с другом насекомые. У меня появилось желание опорожнить мочевой пузырь и кишечник, я стал таким несдержанным.

— Чего тебе хочется? — выдавила она, когда наконец совсем усталая легла рядом со мной.

— Заползти в твое чрево, — ответил я.

— У тебя ничего не выйдет, дорога туда слишком извилиста. — Она начала возиться с моей задницей, собирая в складки плоть, делая в ней дырки. — Отдыхай. Расслабься.

Я последовал ее совету. Как только я так поступил, она засунула палец мне в заднее отверстие. Его тоже она успела смазать маслом. Энн начала возбуждать меня, зазывающе двигая своими бедрами.

В ту ночь я долгие часы не смыкал глаз, пока она тихо спала рядом со мной. На этот раз я не смог разглядеть луну. Легкий ветер шелестел занавесками, творя из них странные формы. Я оцепенел, по моим ребрам струился холодный пот. Когда мне было пять лет, я испытал тот же невыразимый ужас.

События прошедших двух дней и ночей омрачили мою унылую жизнь, окутали ее тонким слоем мглы. Я не сомневался, что, проснувшись, увижу мир еще более затуманенным взором.

Утром я проснулся в здравом уме. Энн была поражена. Само собой разумеется, был уже день, когда мы встали с постели и подняли шторы. Я пел под душем и озадачил Энн, когда по радио поймал концерт Моцарта и включил его на всю катушку. Она испытывала последствия прошлой ночи и хранила угрюмый вид. Молча пожарила для нас обоих яйца с беконом и швырнула ее на стол, как официантка на перевалочных пунктах грузовиков. Я сказал ей об этом, и от ее взгляда у меня заныло в животе.

— Что с тобой? — спросил я. — Такое прекрасное утро.

— Сейчас день, — нетерпеливо ответила она, поправляя меня.

Я начинаю капризничать, когда преследую единственную цель — раздражать людей, особенно если это кажется опасным делом.

— Как ты познакомилась с Даниелем? — спросил я.

— Не твое собачье дело.

— Почему он тебе нравится?

— Потому что у него есть яйца.

Она хлебала свой кофе, тепловатую смесь гущи с горячей водой из-под крана.

— Яйца? Что это означает?

Подобная женская вульгарность всегда бросает меня в дрожь. Она тут же воскрешает образы тореадоров, которым угрожают рога быков и какая-нибудь кровожадная страстная девица на трибуне, кончающая в трусики. Все же Энн мне не ответила.

День мы провели за чтением и телевизором. Показывали мультфильм, который она смотрела, жуя воздушную кукурузу в столь типичной позе, что мне захотелось сфотографировать ее. Она сидела на диване, скрестив ноги, с прямой спиной, в нижнем белье, потому что в квартире было очень тепло. Энн не позволяла разговаривать, пока шел мультфильм. Я читал один из жеманных романов Роналда Фэрбенка и временами посмеивался про себя. Когда мультфильм закончился и иссякла кукуруза, Энн подошла ко мне взглянуть, что я читаю.

— Что это такое?

— Книга Фэрбенка.

— Кто это такой? Дай посмотреть. — Она выхватила у меня книгу и начала читать. — Уф. Он какой-то чудаковатый, правда?

— Не знаю. Он просто не такой, как все. Разве этого недостаточно?

— Не такой. Я не такая, как ты, ты не такой, как я. Что мне делать с не такими? — Она бросила книгу, будто это и было решением вопроса. — Пойдем. Мне надо встретиться с Лайонелом.

Жилище Лайонела находилось на верхнем этаже здания напротив 2-й авеню, рядом с районом Бауэри. У Лайонела была огромная мансарда, где он отливал скульптуры из металла, орудуя паяльной лампой в защитных очках и фартуке из асбеста. Он обрадовался, увидев Энн, проигнорировав меня. Он ужинал с несколькими гостями перед огромным камином.

Лайонел напоминал мне гангстера. Я сообщил об этом Энн еще до того, как мы пошли к нему, и она усмехнулась:

— Дорогой, будь спокоен. Я ему не дам обидеть тебя.

Он отвел нас в сторону, чтобы сообщить Энн всю гнусную подноготную о своих гостях:

— Они — подонки. Я думаю, как избавиться от них. Они сидят здесь уже много часов. Мари приготовила немного тушеного мяса, а они пожирают его. Хочешь мяса?

Голос Лайонела был резок и скрипуч, а его предложение прозвучало как угроза.

Люди, сидевшие у камина и евшие из мисок тушеное мясо, казались достаточно безобидными, даже интересными — если вы из тех, кто бывает в Ист-Виллидже, дабы поглазеть на художников. Кинорежиссер, пара поэтов и танцовщица. Танцовщица была девушкой с мускулистыми ногами и пышными, жесткими черными волосами, которая давала сольные представления в обнаженном виде. Я вежливо кивнул им и сел. Те не соизволили заметить меня. Энн стояла вместе с Лайонелом и обозревала происходившее.

Я хотел было заговорить с танцовщицей:

— Разве вы не?..

Та шмыгнула носом и спрятала лицо в миске. Эти люди проголодались. Я решил обратить внимание на камин. Человек, с которым мне действительно хотелось завязать разговор, был режиссер, который выпускал цветные фильмы самого невероятного сладострастия. Однако тот, казалось, витал в своих облаках.

Вдруг режиссер заговорил:

— Если бы вы мне дали всего двести долларов, тогда я смог бы вытащить этот фильм на белый свет. Я бы сделал прекрасную картину.

Я тут же проникся доверием к его голосу. Он был высоким и усталым, но в нем чувствовалась неукротимая одержимость. Я не сразу сообразил, что он обращается ко мне. Говоря это, режиссер не смотрел на меня.

— Вы меня имеете в виду?

— Да, почему бы не вы?

— Конечно, почему бы не я? — Я ухмылялся, как Карнеги. Мне всегда хотелось почувствовать себя филантропом. — Возможно, вам понадобится больше денег? Сколько вам в самом деле нужно?

Я улыбнулся своей идиотской улыбкой. На этот раз, пока я говорил, он смотрел на меня. В его глазах проснулся интерес. Свои глаза я робко опустил, пока он рассматривал меня с ног до головы, задерживаясь на моем обношенном костюме, волосах и небритой челюсти.

— Эй, вы, случайно, не коп?

— Да нет, я не коп. Поклонник вашего творчества. В самом деле я актер.

Я вел себя учтиво, самоуверенно. Настоящий тупица…

— Вы не похожи на актеров. Этих сумасшедших педерастов.

Режиссер недовольно потряс головой и быстро подошел, чтобы сесть ко мне поближе.

— Наряжались в костюм противоположного пола?

— Нет.

— Мне кажется, вы неплохо будете смотреться в таком костюме. Вы могли бы сыграть главную роль в моем следующем фильме.

Как раз в тот момент, когда мы так мило разговорились, над нами послышался гулкий смех Лайонела.

Мне не хотелось, чтобы наш разговор так быстро закончился, но я знал, что Лайонел все выболтает. Мысль о том, чтобы стать кинозвездой, пришлась мне очень по душе. Я коснулся его руки и сказал:

— Послушайте, я сейчас совсем без денег, но это временное явление. Мне бы хотелось сыграть в кино.

Заранее можно было предугадать его реакцию. Он скривил лицо, будто не мог решить, пойти ему в туалет или заплакать. Как раз в этот момент подошла Энн и взяла меня за руку.

— У Лайонела есть друг, который скоро заявится сюда. Он очень богат и ищет сексуальных партнеров. Ради этого мы все и собрались здесь. Лайонел говорит, что если мы хотим заработать немного денег, то этот парень, по его мнению, берется и за роль мужчины, и женщины.

Она говорила об этом без эмоций; меня эта идея совсем не трогала, только секс мне надоедал еще больше. Я думал, что деньги мне пригодились бы, ибо не знал, как долго Энн будет содержать меня.

— Ну как? Знаешь, всегда можно пригласить одного из тех парней.

— Конечно. Я согласен.

Я взглянул на полную надежд группу людей и увидел их совсем в другом свете. Когда я узнал, чем гости занимаются здесь, те стали безобразными в моих глазах, показались желтыми с тонкой, как бумага, кожей. Я покинул этот маленький кружок голодных людей и начал рассматривать скульптуры Лайонела. Они были жестокие, эти птицы и чудовища из металла с острыми краями и неожиданными поворотами. Краем глаза я заметил, что Лайонел снова заговорил с Энн. Время от времени кто-то из присутствовавших посматривал на меня, словно я стал священной жертвой, от которой скрывают плохие новости. Я почувствовал тяжесть между ног, будто мой фаллос являл единственную ценность, которой я обладал.

Я стоял посреди леса из металлических объектов, некоторые из них возвышались на деревянных подставках, некоторые лежали на полу, словно деревья, прибитые к суше, или тела, выброшенные на пустынный берег. Каждый объект так или иначе напоминал тело человека. Я почувствовал родство и с этими пережившими крушение твердыми телами.

Вдруг в железную дверь мансарды тихо постучали. Лайонел тут же открыл ее. Наш клиент был себе на уме и весьма робким парнем, он смотрел прищурившись, пугливо, как овца, забредшая в волчье логово. Лайонел радостно затащил его в помещение и подвел прямо к Энн, которая стояла, преграждая обоим путь. Она не ответила на его приветствие, не сказала ему ни слова. Зато глазами она выделывала нечто, обжигая ими жертву, словно жаркими углями или плетьми. Если он был робким, когда явился сюда, то робел тем больше, чем дольше она смотрела на него. Лайонел подошел ко мне. Он взял меня за руку, потащил к нему и представил мистеру Пюрдому под именем «Рики». Мистер Пюрдом робко улыбнулся, снова чего-то опасаясь. Видно было, что он хочет Энн; она его поймала на крючок. Что же до моей особы, то ко мне можно было присмотреться.

— Похоже, вы приятный мальчик.

— Все так говорят. Мама любила меня.

Я вставил мать отчасти как объект моих постоянных придирок. Я надеялся стереть ее из своей памяти. Я думал, что мне удастся забыть образ матери, если упомянуть ее при обстоятельствах, которые она считала бы порочными.

Однако мистер Пюрдом, похоже, не остался равнодушным ко мне; он решительно взял наши с Энн руки, так что при выходе мы сопровождали его. Я оглянулся на остальных, все еще сидевших у камина; трубка с гашишем гуляла по кругу.

Пюрдом отвел нас в такси, которое его ждало, и отвез в шикарный отель в центре города. Хотя рядом с нашим клиентом мы оба напоминали оборвышей, никто на нас не оглядывался. Нас быстро провели в его анфиладу комнат, и обслуживание номеров тут же доставило напитки. Энн чопорно восседала в прямом кресле у двери, а я устроился на диване на некотором удалении от нее и наблюдал за ими обоими. Видно было, что Пюрдом довольно опытный развратник, старый нахал; он ходил вокруг Энн, словно тигр вокруг добычи. Он не чмокал губами, хотя явно относился к сладострастным типам.

— А ты ничего, правда? — произнес он, улыбнувшись Энн. «Так вот почему она вела себя столь необычно», — подумал я про себя. Она поняла, что ему нужно, как только увидела его. Конечно, вполне возможно, что ей просто не хотелось вести себя иначе. Она всегда поступала так, как ей нравилось, — такое царственное поведение часто приводит к успеху, когда имеешь дело с людьми, которые предпочитают не приказывать, а любят, чтобы ими командовали. Это ленивые типы.

Как бы то ни было, она обратила его в рабство, как выразились бы викторианцы. Пюрдом поднес стул и сел рядом с ней, пытаясь, как мне казалось, разговорить ее.

— Энн, сколько тебе лет?

Молчание. Мне даже стало жалко старого распутника, но он получал то, за что платил. Он взял руку Энн и начал лизать ее своим коротким поросячьим языком. Наверно, его инструмент тоже короткий и толстый, как лопата. Та позволяла ему лизать свою руку до плеча, затем убрала ее с отвращением на лице.

— За это ты еще не заплатил, — заявила она.

— Но…

Пюрдом тяжело поднялся, понимая, что спорить бесполезно. Он вытащил бумажник и протянул ей две бумажки по двадцать долларов, а она лишь взглянула на них. Пюрдом добавил еще одну бумажку, и те исчезли в ее руке. Она крикнула мне:

— Иди сюда и сними с него одежду. Приготовь его. Я не хочу прикасаться к этому неприятному типу.

Пюрдом довольно послушно встал, когда я подошел к нему со спины. Он поднял руки, словно ребенок, которого раздевает мать, я снял с него пиджак, расстегнул рубашку, развязал галстук — показалась его белая грудь. Груди у него были больше, чем у Энн. Во время раздевания он ни разу не открыл глаз и не пытался коснуться меня. Он лишь еще крепче зажмурил глаза. Сняв его ботинки, я отошел в сторону, ожидая, что Энн расстегнет ему ремень и довершит разоблачение.

Энн занялась этим, словно змея, обвиваясь вокруг Адама в саду Эдема. Когда он невольно дернулся, потому что Энн пощекотала его обнаженную плоть, та провела ногтями по его руке, оставив кровавый след. Он захихикал, но не стал возражать. Сняв с него трусы, она громко расхохоталась над его похожим на репу членом. Пюрдом широко раскрыл глаза, но не сказал ни слова. Как только он оказался нагим и явно во власти Энн, та начала шлепать его до тех пор, пока его ягодицы не стали огненно-красными. Он прервал это удовольствие лишь для того, чтобы пригласить нас очень спокойным голосом забраться в большую постель. Он лег в постель лицом вниз и стал подпрыгивать с яростью, на которую способны лишь дети. Это наложило отпечаток на дальнейшие события, ибо я почувствовал необходимость оберегать его.

В постели он был приятен. Он хотел резвиться и катался, как шестилетнее существо, которое щекочут. Энн чопорно сидела на краю постели с расстегнутой блузкой. Поскольку Энн никогда не носила лифчик, ее маленькие титьки выскочили прямо нам навстречу.

— Давайте сыграем в одну игру, — сказал он. Энн не обращала на него внимания, и он повернулся ко мне. — Давайте сыграем в одну игру.

— Приятель, хватит тебе чушь молоть, — наконец сказал я нечто подобное. Иногда мои слова диктуются конкретной ситуацией на сцене, и я не могу сам себе поверить. Как я все путаю.

— Нет, я хочу играть. Раз я заплатил, вы должны играть! — надулся он. Верно, это была его вечеринка.

— Во что ты хочешь играть — в ладушки?

Он на некоторое время задумался над этим вопросом. Дело в том, что он действительно думал, в какую игру хочет сыграть со своими двумя партнерами, взятыми напрокат. Я представил его как богатого ребенка, всегда угощающего других, чтобы те играли с ним.

Но ему захотелось сыграть в другую игру.

— Давайте сыграем в куличики, — радостно сказал он после изрядного раздумья.

— А как же мы это сделаем? — спросил я. Насколько я понимал, у него было все необходимое для того, чтобы где-то припрятать завод по изготовлению куличиков. Мне следовало угадать, что у него на уме.

— Ты ведь хочешь по-большому, верно? Мы воспользуемся им.

— Вот черт.

Должно быть, мое лицо вытянулось до пола.

— Давай же. У такого большого парня, как у тебя, это легко получится.

Мне стало противно, но его рвение меня заинтриговало. Я взглянул на Энн, она пожала плечами.

— Нет, парень. Мы так не договаривались, — сказал я так или что-то вроде этого. Он выглядел разочарованным. Мы все сидели некоторое время, пока он кипел от злости. И тут он сказал своим обычным поросячьим голосом:

— Тогда верните мои деньги.

— Что? — прорычала Энн.

— Вы слышали меня. Я хочу, чтобы твой дружок работал, иначе забудем обо всем.

— Ты ведешь себя как сопливый младенец, — сказала Энн. Он шмыгнул носом. Стало ясно, что он будет стоять на своем.

— Хорошо, черт с ним, я сделаю это. Думаю, у меня выйдет хорошее дерьмо. — Эта мысль уже захватила меня. — Что я, по-твоему, должен делать?

Он уже повеселел.

— Сними-ка штаны и делай свое дело.

— Прямо здесь, на постели?

— Мне все равно.

— Еще бы.

Вам придется признать, что ситуация не была лишена комизма. Даже Энн насторожилась и глазами подбивала меня совершить эту процедуру. Я спустил брюки и пинком отправил их в угол, затем присел на корточки посреди кровати. Он подполз ко мне и сложил руки чашечками подо мной.

— Как курица, несущая золотые яйца, а? — Я говорил чушь, чтобы скрыть свое смущение и интерес к происходившему. Я не смотрел на Энн, но знал, что она наблюдает за мной. Очень скоро я вывернул свои внутренности наизнанку и выдавил две коричневые фекалии.

— Как замечательно!

Пюрдом ликовал. Я воспользовался носовым платком, чтобы подтереться, чрезмерно радуясь своему достижению.

— Никогда не думала, что доживу до этого дня, — хихикала Энн.

Наш клиент выглядел столь же напряженным и рассеянным, как мальчик, испытавший первую эрекцию. Он начал руками придавать форму мягкой субстанции. Пюрдом положил ее на постель в форме одного большого куличика, приглаживая его осторожно по бокам, как пекарь, заботящийся о корке. Затем он глазами пригласил нас отведать кулич.

— Нет. На большее я не способен.

— Ну, давай же. Пожалуйста. Я принесу тебе ложку.

Пюрдом спрыгнул с постели и подошел к выдвижному ящику. И он принес ложки и вручил нам с Энн по одной. Пюрдом присел на корточки перед куличом, его живот повис, придавая ему вид сумасшедшего Будды в номере гостиницы.

Энн не хотелось подвергнуться этому испытанию; я видел, что она вряд ли воспримет это очень хорошо. Пюрдом собирался отведать первый кусок, когда Энн открытой ладонью ударила его по уху, отчего наш клиент подавился. Все началось забавно, и она поддерживала игру. Я был уверен, что она не причинила ему боли, но он начал вопить и вытянулся на постели. Энн колотила его до покраснения, он вопил. Я начал хихикать. Встретив Энн, я, словно влюбленный мальчишка, делал разные необъяснимые вещи.

— Сильнее! — заорал он, и Энн встала на постель и пинала его рыхлый зад, а большой палец нацелился на яйца. Он неожиданно выгнул спину и судорожно начал таранить бедрами постель, затем со вздохом рухнул на нее, разбросав руки, с напряженными ногами и согнутыми пальцами. Он перевернулся, его член и диафрагма были заляпаны фекалиями. На его лице играла блаженная улыбка.

— Ты извращенец, глотающий дерьмо! — зашипела Энн на него. Она подала мне знак одеться. Но это был еще не конец. Он встал и пошел, как ослепленный, ко мне, раскрыв руки, словно собираясь обнять меня. Я попятился назад, но он наступал.

— Держись подальше от меня! — потребовал я, но он не отступал. Одно обстоятельство напугало меня. Я стоял в углу, и когда он, потирая рукой живот, приблизился, а затем вытянул ее, чтобы перепачкать меня, я ударил его ногой в колено. Удар не был сильным, но Пюрдом упал. Я стоял над ним, а он смотрел томными от любви глазами, умоляя меня ударить его еще раз, ненасытный маленький ублюдок. У него были больные глаза, и они хотели заразить меня.

Пюрдом вопил и задыхался, когда я начал обрабатывать его ножом, вырезая участок кожи, покрытый дерьмом, но как раз в тот момент, когда инфекция была удалена, пациент умер.

Энн взглянула на меня с невиданным прежде уважением в глазах.

— Мне это понравилось, мне это действительно понравилось. Пошли домой. Мне жарко.

Энн подобралась ближе к моему уху, чтобы поведать эту историю. Я хотел услышать ее. Она воткнула в меня иглу с легким шлепком, ловкое движение руки послало шоковые волны по всему моему телу. У нее оказалась коварная рука.

— Ты его так хорошо изрезал. У тебя рука настоящего хирурга. Пожалуй, я бы позволила тебе оперировать меня. Я своим глазам не верила, когда ты вытащил нож. Ни за что не могла поверить, что ты такой злой.

Мы не спали всю ночь, обсуждая это. Каждая клетка моего тела выплясывала под отрывок мелодии, под отличное соло Монка. Музыка убийцы, но я представлял ее в романтическом свете. Я подумал, что мой незначительный поступок кое-что да значит, что он предвещает освобождение. Но Энн напомнила мне, кто я такой. Она решила стать не только моей любовницей, но и наставницей.

— Парень, ты еще даже не начинал. Я научу тебя, как вытягивать из людей боль, словно зубы. Убийство — пустое дело, если ничего не знаешь о боли. То же самое можно сказать о сексе.

Самым приятным ощущением в моей жизни было очутиться в ее объятиях. Я никогда не испытывал такую силу и одновременно такое успокоение. Мне хотелось вскрыть ей вены и сосать кровь.

Рядом с постелью стоял белый телефон, которым она в тот поздний час воспользовалась, чтобы позвонить подруге.

— Привет, дорогая. Как приятно снова поговорить с тобой. Как у тебя дела?

Подруги говорили в таком духе примерно с полчаса, вполне обычный разговор. Я обратил внимание на потолок, к которому Энн приклеила маленькие звездочки на почти черной поверхности. Обнаружив свои собственные созвездия, я думал о том, с какой звезды спустился. Я все время считал, что звездный рисунок на небе каким-то образом представляет оригинал внутренностей наших тел, даже если звезды ненастоящие. В моем случае вполне может получиться, что мои внутренности тоже ненастоящие.

Когда Энн повесила трубку, она поставила меня в стойку смирно, объявив, что примерно через полчаса заявится Тина.

— Среди ночи? Ты с ума сошла?

— Я хочу видеть Тину. Я хочу, чтобы Тина увидела тебя, — слегка обидевшись, ответила она, как любая другая женщина.

— Кто она?

— Тина — моя давняя подруга. Она черная и нежная. Тебе она понравится.

Больше Энн мне ничего не сказала. Она любила сюрпризы, и я тоже. Она решила, что мы должны играть в ее игры, пока ждем прихода Тины. Я устал от игр. Я полагал, что заслуживаю хороший и долгий отдых.

— А ну-ка, подними свой толстый зад.

Я нехотя встал. Она достала из ящика маленький хлыст и стала щелкать им.

— У меня нет настроения заниматься этой ерундой, — сказал я.

— Раздевайся, — приказала она.

Я устало сбросил одежду, недовольный тем, что придется устраивать спектакль. Мы это уже раньше несколько раз проходили, она придумала такой способ возбуждения, если все другое не срабатывало. Она обычно несколько раз хлестала меня, затем мы оба падали на пол, охваченные приступом хохота.

Я знал, что такие репетиции заканчиваются, если после второго удара я начинал орать.

— Эй! У меня кровь течет!

После этого доза увеличилась. Энн продолжала задирать юбку, чтобы показать мне какую-нибудь новую часть этого мира. Космограф пришел бы в восторг от ее бедер, покрытых симпатичными волосиками, которые я завивал языком, прижимая к ее коже, и затем приникал к ним ухом. Каждая завитушка пела, снова приглашая меня пройтись по канату над пропастью к наслаждению. Энн не собиралась извиняться передо мной за сцену с Тиной, но я знал, что в душе она стыдится проявленной тогда жестокости. Тину я больше не видел.

Я не разговаривал с Энн много дней после той ночи, и она оставила меня в покое. Я слушал радио, вращая ручкой почти каждый час, чтобы поймать новый звук, и старался делать так, чтобы он звучал громко. Не то чтобы я сердился на Энн; я просто смаковал пережитое.

Спустя три или четыре дня, когда мне надоели женские запахи в этой квартире и неиссякающий поток наркоманов «на заработках», торговцев героином и гомосексуалистов, шествующих через дверь, кошки, настроение Энн, в лучшем случае хранившей угрюмость на физиономии, я отправился глотнуть свежего воздуха.

Воздух был столь едким, что в моих глазах запрыгали влажные звездочки.

Я потягивал джин с тоником в баре на авеню В, болтая с маляром по имени Тони, у которого раньше брал деньги в долг, когда вошла Полетт. Полетт зашла позвонить, и я наблюдал, как она ищет монету, набирает номер и пять минут орет на кого-то. Я заказал еще выпить и отошел от Тони, который собирался рассказать мне все о возникших у него неприятностях с подружкой. Я скользнул в соседнюю с телефоном кабинку.

— Эй, Полетт, — сказал я, когда та повесила трубку. Она оглянулась, словно не веря, что кто-то может вот так запросто заговорить с ней. Испугавшись, готовая бежать или плясать, она подошла и встала рядом с кабинкой, пытаясь рассмотреть меня через свои выписанные по рецепту солнцезащитные очки, вызывающе выставив одну ногу, что могло означать и приглашение и угрозу.

Полетт решила разыграть эту сцену до конца.

— Ты как раз тот, кого я хотела видеть. Я разговаривала…

— Прекрати, Полетт.

Это прозвучало как оплеуха, и пробежавшая по ее телу дрожь подтвердила это. Никто другой не заметил бы этого, но я уже раз терпел Полетт три месяца и знал каждую точку, мышцу и окончание нерва на ее теле с тонкой костью.

— Ты не изменилась. Ты похожа на ту же помешанную на сексе уродину, какой я тебя подобрал.

Я невольно ухмыльнулся. Мне в голову пришла мысль отвести ее к Энн в качестве трофея. Я схватил ее за руку, притянул к себе и толчком усадил напротив.

— Полетт, ты отличное угощение для члена, но если не будешь говорить потише, я оторву тебе титьку.

Мне показалось, что это достаточно театрально и может встряхнуть ее, но она встала, собираясь уходить. Захватив ногами ее лодыжки, я снова вынудил ее сесть.

— Отпусти меня. У мня встреча.

— С тем парнем, на которого ты орала по телефону?

— Не твое дело.

Я протянул руку под столом, ухватился за ее бедро и повернул его. Полетт сделала вид, будто собирается заорать, но для этого она была слишком фригидна.

— Ты будешь сидеть здесь со мной, пока я не допью свою рюмку. Потом мы куда-нибудь сходим вместе.

После трех рюмок мой голос достаточно охрип, чтобы справиться с этим, но она читала «Историю О», и моя угроза, как и боль, вынудила ее заткнуться. В ее глазах пробудилось любопытство.

— Терпение иссякло? — были ее последние слова, прежде чем я скрутил ее бедро, как это с ней никто не делал. Мои пальцы поползли по деревянному столу к ее платью и по дороге опрокинули рюмку. Я разорвал ей платье до пояса. Лицо Полетт стало белым, как ее лифчик. Спиртное капало ей на колени, а она сидела неподвижно, впитывая холодную жидкость, как статуя. Я превратился в голубя и улетел.

— Я пошел в сортир. Когда вернусь, ты у меня отсосешь.

Заперев дверь в сортире, я вытащил иголку, самую обычную швейную иголку, какую стащил у матери и носил с собой многие годы. Я потянул свой член рукой, писая то на пол, то в раковину. Покончив с этим, я оттянул до конца коричневую крайнюю плоть, окаймлявшую кончик, и проткнул ее иголкой подальше от отверстия. Кровь не появилась. Я надавил, но ничего не было. Когда я вернулся, Полетт скрепила платье двумя английскими булавками, к тому же она заказала себе выпить. Кровавую Мэри. Она хотела что-то сказать, но ее голос нельзя было расслышать.

— Накрась губы. Твой рот высох, как фаршированная рыба.

Получился шикарный разговор. Мне стало стыдно.

Полетт ничего не сказала, пока красила губы. Ее губы стали блестящими и довольно влажными. Затем она взглянула на меня. На мгновение, глядя в ее глаза, мне показалось, что Полетт отпустит какую-нибудь остроту, но я опередил ее.

— Здесь этого нельзя делать. Лезь под стол.

Полетт с тревогой огляделась, видно, изголодавшись по этому, но фригидность все же давала о себе знать. Однако она скользнула вниз и исчезла под столом. Над баром работал телевизор, играла команда «Джайентс».

Упершись локтями в колени, я допил ее напиток и ждал. Полетт расстегнула молнию так, будто подобной ерундой она занимается каждый вечер, и забралась в мои трусы. Я вообразил ее сидящей на корточках и вынудил свою проклятую штуку выпрыгнуть ей навстречу, наблюдая, как польские эмигранты у бара стреляют сквозь зубы друг в друга струйками пива.

Полетт задержалась у иголки, как я и ожидал, но ненадолго. Она не из тех. Она подула на иголку и затем подняла ее языком всю целиком. Полетт тут же стала грызть ее зубами. Чтобы не подпрыгнуть, я прикусил кубик льда. Словно пилой она отрезала мой член. Мои глаза подергивались, вопреки охлаждающему воздействию кубика льда. Возможно, именно поэтому ко мне подошел крупный поляк и сел рядом.

— Мне надо поговорить с тобой.

— А что такое?

— Разве ты не подмигивал мне?

Поляк действовал без обиняков. Я засунул пальцы в уши Полетт и стал управлять ее головой, ибо почувствовал что-то в своем позвоночнике.

— Ты не подмигивал?

Поляк не отвязывался, оскорбляя слух своим акцентом и обоняние своим вонючим дыханием. Мне захотелось блевать, и я еще глубже воткнул пальцы в уши Полетт.

— Нет! Ты толстопузый педераст! — крикнул я, кончая в этом липком рту с неровными краями, который застрял между моих ног. Под давлением иголка вылезла наружу, и боль стала невыносимой.

Поляк сильно ударил меня по лицу в тот момент, когда увидел, что у меня глаза вылезают на лоб. Удар рассек мне губу, но я был готов сказать ему спасибо за то, что он отвлек мои мысли от головки члена.

— Ты назвал меня педерастом? Я убью тебя, — пробормотал он, но я не обращал на него внимания, ожидая нового появления моей Венеры. Полетт ждала, пока поляк не убрался в свой рай, и выплыла из-под стола с растрепавшимися по лицу волосами. Она посмотрела на себя в зеркало пудреницы, новым взглядом оценивая потери. Полетт взяла мой не очень чистый носовой платок, стерла кровь и начала причесываться. Никто у бара не обращал на нас никакого внимания. Игра все еще продолжалась.

— Пей это дерьмо, — велел я ей. Она пила красную жидкость, не останавливаясь и облизывала губы, пока те не засверкали.

— Тебе ведь нравился вкус крови, — сказал я.

— Я бы не отказалась пройтись по тебе лезвием бритвы.

Это было сказано без всякого чувства, будто она знала, что я не обижусь. Мы просто обсуждали вопрос об удовольствии.

— Мне хотелось бы воткнуть язык тебе в задницу, а затем откусить у тебя одно яйцо.

— А мне бы хотелось до боли колотить твои титьки.

Мы продолжали в таком духе, пока не устали от этой игры. После чего дружно расхохотались. Я не думал, что мы оба станем вместе смеяться над чем-то — мои отношения с ней были серьезны, как на панихиде, и столь же непроницаемы, как склеп. Любые шутки отпускались в мой адрес.

Уходя из бара, мы держались за руки и улыбались всем, после того как вместе испытали нечто бурное, так, что казались близнецами.

В квартире я познакомил Полетт с Энн и пошел за пивом. Я наблюдал, как обе, словно суки, принюхиваются друг к дружке.

— Где этот сводник нашел тебя? — ласково спросила Энн, выпуская когти.

— О, мы ведь давние друзья, правда? — ответила Полетт, взглядом ища у меня поддержки, но я проигнорировал ее. Это не расстроило ее. Полетт редко теряет голову, особенно когда имеет дело с женщиной.

— Зачем он привел тебя?

— Он хотел показать мне свою шлюху.

— Что ты говоришь? Это правда?

Энн адресовала этот вопрос мне, но она лишь фехтовала, ожидая момента, когда сможет нанести укол. Я схватил кота Уайно и начал гладить его против шерсти. Кот зашипел, укусил меня и спрыгнул на пол. Я пошел в спальню прилечь и закрыл лицо подушкой. Подушка пахла Энн — вчера мы подложили эту подушку ей под бедра, чтобы мне легче было добраться до ее зада, — я засунул ее себе между ног, прижал к исстрадавшемуся члену и уснул.

Было уже темно, когда я проснулся. Я вспотел, как обычно, когда мне снится плохой сон. По моей шее полз таракан; я схватил его, сел в постели и поджег его, закурив первую за тот вечер сигарету. Мне не хотелось курить, ибо это убивало запах и во рту всегда появлялось ощущение пепельницы, но я не мог бросить это занятие. Если и у меня когда-то была сила воли, то она испарилась вместе с претензиями стать актером и с большей частью моего тщеславия. Я наслаждался пробуждением, ибо чувство пустоты и незначительности надо было заполнять ощущением, чтобы жить.

Когда я вышел из спальни, Энн и Полетт вместе мыли посуду на кухне. Они убрали всю квартиру. Уайно выгнали на пожарную лестницу, откуда кот царапался в окно.

Я попросил кофе, но обе не обратили на меня никакого внимания. Стало очевидно, что девицы вошли в союз, в котором для меня места не нашлось.

— Что стряслось с вами обеими? — спросил я.

— Стряслось, приятель? Ничего не стряслось. Совсем ничего, приятель, — наконец откликнулась Энн.

— Так я вам и поверил.

— Да. Твоя малышка сосет, как ангел, — сказала Полетт.

— Настоящая любовь?

Только двух лесбиянок мне еще не хватало. Покончив с посудой, обе, похожие на настоящих домохозяек, отправились в спальню и оставили меня сидеть в одиночестве. Я дал им достаточно времени на разминку и увлажнение и пошел следом за ними.

— Вам кажется, что это ваше частное дело? — спросил я.

Полетт устроилась на коленях между расставленных ног Энн и то сосала, то лизала.

— Не вмешивайся, — предостерегла Энн.

Но я выключил свет, который обе оставили гореть, и расстегнул ширинку. Я двинулся вперед в темной прохладе, мой член шевелился, словно дирижерская палочка, и вел меня в сторону всасывающих животных звуков, издаваемых обеими девушками. Я встал на колени перед ними, массируя член одной рукой и ощупывая их тела другой. На Энн ничего не было, кроме блузки, ее маленькие груди казались прохладными и твердыми. Я нежно ущипнул за соски и сильно потянул их. Энн кончила, обвив ногами мотавшуюся из стороны в сторону голову Полетт.

— Ну остановись… остановись… остановись!

Мы некоторое время сидели в темноте, пока не привыкли к ней. Девицы не убрали спальню, а в темноте та казалась большой камерой. Это некоторое время не давало мне покоя: я оказался в одной ловушке с этими тигрицами. Мне пришло в голову, что я мог бы укротить их, но у меня не было такого желания. Такие вопросы меня больше не занимали; господство служило лишь для достижения удовольствия, а мазохизм стал другой стороной монеты, которой я расплачивался каждый день. В сексе не так важно, кто окажется наверху.

— Знаешь, — сказала мне Энн, — нам эта девушка пригодится. Работать ты не хочешь, мне этого не надо, но она умеет трудиться. Мы пристроим ее.

— Пристроим ее? Ты спятила.

Полетт не участвовала в этом разговоре. Энн ногтями исцарапала бы ей лицо, если бы она посмела. Мы больше не говорили об этом, но вопрос был решен — у нас появилась новая возможность заработать себе на пропитание. Конечно, иногда ей придется дать хорошего пинка, но остроносыми туфлями, которые я мог бы купить за ее серьги, мне это сделать будет нетрудно.

— Пойдите обе почистить зубы, — сказал я.

Мы собирались играть в «Мама, можно?». По неизвестной причине мне захотелось, чтобы у обеих были чистые зубы.

В ванной обе наклонились над раковиной, словно девушки из общежития, и одновременно чистили зубы. Я был внимателен к ним, зная, что послушание этих девиц зависит от их хорошего настроения. Пока обе чистили зубы, я рылся в просторном шкафчике Энн с лекарствами. Я впервые заглянул туда, и это оказалось интересным делом. Там лежал целый ряд новых лекарств, только что прибывших из аптеки, — зубная паста, ржавые лезвия окрашивали стеклянные полки, ополаскиватель для рта. «Энн, у тебя неплохие запасы».

Мне пришло в голову заставить девиц отведать понемногу от всего этого запаса, но они согласились только с условием, что я сделаю то же. В конце концов я пошел им навстречу просто, чтобы увидеть, каких новых высот мы можем достичь.

— Сначала вазелин, — сказала Энн. Я разделся, и мы извели две банки вазелина, чтобы полностью намазать тела друг друга. Затем, вооружившись стаканами с водой, мы начали открывать бутылочки и без разбору проглатывали по одной пилюле из каждой. Зеленые, розовые, синие, особенно белые, все они без размышлений отправлялись в рот. Когда с этим было покончено и наши желудки надулись от воды, которой запивались пилюли, мы отправились в спальню полежать. Почему-то пол показался самым удобным местом. Мы легли и немного покатались, но вскоре нам стало столь неприятно, что хотелось лишь лежать на спине.

Я положил руку на бедро Полетт и вяло провел вверх и вниз по намазанной вазелином поверхности. Энн взяла в руку мои яички, но это скорее всего была машинальная реакция, нежели что-то другое. Вдруг она сдавила их, и я подпрыгнул. Энн выворачивала свои внутренности, порождая ужасные звуки. В желудке у меня горело, и тут моя голова начала биться о пол. Я не мог удержать ее, несмотря на боль. На нас всех набегали волны тошноты: я видел, как они надвигаются через мрак. Я так представлял себе приступ эпилепсии — вскоре мое тело неудержимо задергалось, как у человека, которого пытают электричеством. Полетт была единственной из нас, на ком все это, похоже, никак не сказалось.

Случился самый острый, до сих пор неиспытанный оргазм, бледно-розовое возбуждение охватывало все мое тело, но кульминация не наступала. Несмотря на дергавшееся тело, блуждающие мысли, мне отчаянно хотелось освободиться от спермы.

— Полетт… трахни меня…

Полетт впоследствии скажет, что внутри у нее тоже все горело, но она тут же оседлала меня и зависла на мне, пока я дергал бедрами с такой силой, что не сомневался — мой член пронзит ее до самых легких. Я кончил в считанные секунды, мое тело содрогалось с такой силой, что Полетт слетела с меня прямо в слизь, которую извергла Энн. В то же мгновение выстрелило мое заднее отверстие, мой сфинктер взбесился, и я перепачкал дерьмом весь пол.

Мы лежали так до рассвета, а проснулись окоченевшие и с ног до головы перепачканные в дерьме. Однако нам удалось улыбнуться.

Жизнь стала гораздо проще, будто живешь на кровати, которая плывет в оранжерее, где солнце светит целый день. Энн никогда не спрашивала: «Ты доволен?» Ответ все равно был бы утвердительным. Впервые в жизни я чувствовал, что живу и являюсь такой же частичкой Вселенной, что земляной червь или кусок грязи на подоконнике.

Я бросил попытки разобраться в себе, решив, что сиюминутные ощущения важнее понимания. Вот и все. Я больше не старался понимать. Иногда я задумывался об Энн, не понимая, что делает ее такой крутой, такой умной; разумеется, я не стану спрашивать ее, опасаясь, что она может сбежать. И Энн стала мне гидом, партнером и источником энергии.

Я перестал принимать ванну или бриться. Я чистил зубы, потому что мне нравилось ощущение, которое давала зубная паста, но все остальное было выброшено за борт, любой атрибут будней, цивилизации, протекавшей с девяти утра до пяти вечера.

А Полетт пошла работать, ища для нас клиентов. Энн и в самом деле руководила ею, а я оставался в квартире, ходил совсем голый и заботился о клиентах моей наставницы. Я был чем-то вроде работника пункта обслуживания, выполнявшим просьбы клиентов Энн, пока та ходила по улицам, представляя Полетт. Грязь запеклась на мне, но Энн даже не обращала внимания на запах. Я думаю, что ей он доставлял удовольствие вкупе с переменой во мне, причиной которой она стала. Нет ничего более возбуждающего, чем хотя бы на время обратить кого-то в свою веру.

Полетт совершенно изменилась, когда Энн разобралась с ней: дешевый, прилегающий свитер, широкие брюки яркого оранжевого цвета, прическа с начесом, яркое, словно обхваченное твердым лакированным панцирем тело сулило все услады разврата. Исчезли костюмы, дорогие блузки, скромные духи и украшения. Появилась совсем другая женщина, которая не мыслила жизни без секса и без особых знаний, которые ей передала Энн через траханье. Энн привила ей привычку — каждую ночь трахаться с новым мужчиной, — от которой та не могла избавиться. Она поддерживала нас и временами развлекала.

Как раз в то время, когда регулярно поступали деньги, я обнаружил, что у Энн есть маленькая вредная привычка, хотя та и не влияла на нее. Она хотела, чтобы я освоился с этой привычкой, я какое-то время шел ей навстречу, но затем отказался, ибо мог добиться того же гораздо проще. Все дело в отношении.

Я обнаружил, что надо всего лишь улечься среди наших грязных простыней или провести некоторое время в ванной, нюхая собственные экскременты, чтобы испытать то же чувство, какое она достигала с помощью наркотиков. Я делал все, что угодно: глазом не моргнув, чесал свою задницу, ковырялся в носу, громко выпускал газы из кишечника, рыгал — какие мелкие непристойности.

Поздно ночью я начал ходить в парк, надеясь встретить какое-нибудь новое ночное животное. Ни одно не объявилось, однако парк ночью приносил новые услады моему организму; сначала я сидел на скамейке и просто смотрел в небо, придумывая рассказы о звездах, которые я мог разглядеть, поскольку ничего не знал об астрономии. Через несколько ночей я изменил поведение и стал лежать на земле. Я мог не опасаться патрульных копов на маленьких мотороллерах и наблюдать за происходившим (это было фантастично), сам оставаясь невидимым. Но большую часть удовольствия мне доставляло не это; я получал его, всего лишь лежа на чистой, прохладной траве, катаясь на ней, пачкая лицо грязью. Запах железа, иногда едкий, иногда сладкий, возбуждал меня.

Достойные люди держались подальше от парка. Там происходило слишком много ограблений и изнасилований, а от этого парк становился еще более привлекательным. В этом месте обитал охотник (полиция) и дичь (я и сотни других хищников).

Однажды ночью я совершил ошибку. Несколько недель я успешно действовал на новой территории, хватая за ноги и катаясь по земле со всеми, начиная от школьников до колледжских профессоров, но у меня закружилась голова, и коп пнул меня ногой в лицо. Коп был в штатском, молодой, мускулистый нацист. Когда я свистнул из-за кустов, он резко обернулся, словно его ударили ногой. Он добрался до меня в рекордно короткое время, бросившись, как полузащитник, прямо к месту, где я скрывался. Я приписал это его энергичности.

— Не так быстро. Я отсюда никуда не уйду.

— Я доберусь до тебя.

— Ты уже добрался до меня. Вот я здесь.

Моя ширинка была расстегнута, а член я держал в руке. Я игриво потряс им, надеясь, что ему захочется обойтись без больших затрат энергии и лишь отсосать его.

— Что ты делаешь! Что ты делаешь!

Он почему-то весь возбудился. Он лепетал словно сумасшедший.

— Парень, у тебя возникли проблемы?

— Я арестую тебя за приставание и непристойное обнажение.

Коп вытащил оружие и тряс им, угрожая мне точно так же, как я тряс своим членом. Это не было равноценным ответом. Я застегнул молнию и поднял руки, чтобы он не выстрелил в меня. В подобных ситуациях я вспоминал лишь то, что видел в кино.

Я все еще лежал на земле, и от этого он чувствовал себя неловко.

— Вставай, грязный педераст!

Коп зашепелявил, произнося слово «педераст», но мне некогда было раздумывать над этим. Он пинал меня по ребрам так сильно, что мне показалось, будто у меня разорвется сердце. Я с трудом поднялся, держась за разрывающийся бок, и протянув одну руку, чтобы защититься от ударов. Курок оружия был взведен.

— У меня возникло желание прострелить тебе голову!

Коп все еще дергался и качался, держа в руке тяжелый «Смит и Вессон».

— Почему бы тебе в свое удовольствие не прострелить мне член? Мне не очень хочется идти в полицейский участок.

Это остановило его, но лишь на секунду; коп так возбудился (или испугался), что мне показалось, будто он начнет биться в эпилептическом припадке.

Мы уставились друг на друга — он трясся, а я держался за бок.

Вот почему так вышло. У него появилась возможность подумать. Мышление, если его удается пробудить, сорвет самую авторитарную маску, с какой приходится иметь дело.

— Я бы оторвал его голыми руками…

— И съел бы? — вкрадчиво добавил я.

Оружие опустилось, словно флаг с мачты. Мне захотелось спеть «Скажи, видишь ли ты», но чувство юмора всегда чревато для меня бедой.

Когда оружие опустилось, я ухватился за подвернувшийся случай и разразился монологом, который запомнили бы святые, если бы могли слышать и если бы находились здесь. Я произнес:

— Ты жалкий, лишенный матери сын суки, которая подняла ногу над цветами твоей бабушки, разве ты не понимаешь, что мой член сильнее твоего оружия и что, если бы у тебя был мой член, ты стал бы суперменом?

— Не понимаю, о чем ты говоришь. Но я устал.

Коп обхватил голову руками.

— Я говорю о тебе, держащем в руке жесткий металл оружия вместо члена. Ты жалкий идиот. Ты способен лишь убить меня этим оружием — сделать из меня кусок бесчувственного гамбургера; но с помощью своего члена ты можешь прикоснуться к вселенной. Сделай так, чтобы твой жалкий член приобрел бы хоть какую-то значимость. Как и твоя несчастная жизнь.

Я взглянул на него. Он уставился на землю под ногами, будто трава могла ему ответить так, как она разговаривала со мной. Оружие опустилось. Он больше не тряс им — он плакал. Горькие слезы текли по его чистому лицу.

Я приблизился к нему, прежде чем он успел собраться с мыслями. Моя правая рука схватила его за зад, а левая — за член. Я начал манипуляции, которые даже черепаху привели бы к оргазму.

На этот раз задвигались не его руки, а бедра.

— Прекрати! Ты должен прекратить!

Теперь он заикался. Я заработал яростнее, вытащил его член из штанов и попытался мастурбировать его. Но коп отступил.

— В чем теперь дело?

— Меня могут уволить. Меня самого могут посадить за решетку.

— Ну и что? Что такое тюрьма? Всего лишь возможность встретиться самим с собой, вот и все.

Я сказал так, будто верил этому, но мне не хотелось садиться в тюрьму. Я продолжал мастурбировать член копа, возбуждая его до тех пор, пока он не изверг сперму мне в руку. Это захватило его врасплох. Коп опустился на землю и начал ползать в грязи.

— Возьми оружие и пристрели меня. Меня не стоит оставлять в живых, — скулил он.

Я поднял его на ноги и швырнул оружие в кусты на тот случай, если он передумает. Мне стало жалко этого большого ублюдка. Когда я выводил его из кустов, патрульная машина остановилась и осветила нас прожекторами. Полицейские забрали меня. Всю дорогу к центру города мой коп продолжал визжать как резаный поросенок. Я не раскрывал рта, испытывая к этим сумасшедшим гориллам ненависть, которая граничила с безумием.

В полицейском участке его повели наверх для беседы с капитаном. Меня же засунули в маленькую клетку на первом этаже, в клетку для уличных обезьян. Я ждал, что копы в любую минуту начнут тыкать меня палками, но те не уделяли мне никакого внимания.

Они не обращали на меня внимания целых шесть часов. Мой мочевой пузырь был готов лопнуть, и я проголодался. Мне хотелось заорать, но я держал себя в руках, не желая дать им повода для удовольствия.

Как выяснилось, последнее от меня мало зависело. Я понял, что они готовы заняться моей особой в ту минуту, когда два копа в штатском подошли и зло уставились на меня.

— Мы еще не предъявили тебе никакого обвинения, — сказал один из них — толстый, который, я инстинктивно понял это, играл роль сочувствующего. Тощий ковырялся в носу и поправлял кобуру на портупее.

— Мы неделю не спускаем с тебя глаз. Мы знаем, чем ты занимаешься.

— Вы говорите о парке? — я старался притвориться наивным мальчиком, потерявшимся в джунглях.

— Где же еще, если не в парке?

— Но офицер, мне было негде спать.

— Ты не спал, маленький педераст.

Я обиделся.

— В следующий раз я поймаю вас на месте преступления, — ответил я ему.

— Он шутит, — сказал тощий своему напарнику, который глядел на меня его глазами.

— Перестань, малыш. От тебя у меня задница болит. Я старый человек, а ты у всех отнимаешь время. Расскажи нам все о том, каково быть половым извращенцем, и мы всю ночь будем спать спокойно. Я женат, и моя жена беспокоится за меня.

Тощий ушел и вернулся вместе с тремя копами, раньше сидевшими за столом. Они посмотрели на меня, словно на животное в клетке зоопарка.

— Парень, покажи нам, как это делается. Покажи нам эту свою большую штуку… на которой остались следы зубов.

Я зарычал на них, обнажив зубы и пуская слюну изо рта. Я начал чесать себя под мышками. Копы засмеялись и тыкали меня через решетку своими дубинками для ночного патрулирования. Один из них бросил в клетку банан. Я поднял его и съел, дразня их в привычной мне обезьяньей манере. Я корчил рожи, широко раскрывал рот и щелкал на них зубами. Они смеялись, и я приложил еще больше усилий, чтобы пощеголять вновь обретенной принадлежностью к животному миру. Сняв ботинки, я стал выделывать по камере сумасшедшие па. Видя, что они хохочут недостаточно громко, я спустил брюки и повихлял им задом. Но только когда я повернулся к копам с предательски приподнявшейся дубиной, те пришли в бешенство и стали громко орать.

Двери отперли, и множество красных волосатых рук схватили меня и потянули к себе. Меня сбили с ног, и большая ирландская нога наступила мне на грудь.

— Не здесь. Капитан может спуститься вниз, — сказал один из них. Копы шепотом совещались о том, где лучше всего избавиться от моего бренного тела.

— Везем его назад в парк! — Эта великолепная идея пришла им в голову как раз в то мгновение, когда я опасался, что они додумаются до этого. — Отвезем его туда и устроим небольшую охоту.

Меня повели в полицейскую машину, бросили на заднее сиденье, и кто-то уселся на мое тело. Я хотел было укусить его за зад, но не смог. Его кобура била меня по носу всякий раз, когда машина давала крен.

В парке копы снова положили меня на землю и стали обсуждать правила охоты. Эти правила не отличались сложностью: мне босиком надо было пуститься наутек, пока копы сосчитают до сотни, а затем они попытаются достать меня любым способом.

Копы пнули меня, давая старт, и я побежал, как американский заяц, в сторону густых зарослей. Позади я слышал шум заводимых мотороллеров, машин и даже ржание лошади, которую пришпорили. Они начали погоню, а я мчался сквозь заросли. Передо мной с деревьев и кустов отражался свет, копы включили сирены и, видимо, стреляли наугад.

Мне удалось бы убежать. Уйти от этих машин легко, если ты привык к деревьям и кустам, если чувствуешь себя подобно животному, а сердце выскакивает у тебя из груди; однако лошадь почуяла мой запах и настигла меня. Я сжался перед полицейским, пытаясь защититься. Но тот ничего не предпринимал. Он просто дал свисток, призывая к себе остальных.

Копы подъехали так близко, как смогли, и вышли из машин. Я чуть не расхохотался: все эти серьезные полицейские сосредоточили внимание на мне. Мой смех перешел в громкий жалобный вой.

Когда полицейские перестали топтать мое тело, от меня осталось лишь мокрое место на траве, издающее свойственные младенцам звуки — я гукал, гулил, и мне даже не хватало сил уползти в тень. Копы накрыли меня одеялом, считая, что я испустил дух, но забыли об обитавших в парке тварях. Я пришел в себя только на рассвете, почувствовав на лице теплый язык.

Это была собака, большая собака с длинным языком и боевыми шрамами, покрывавшими все ее тело. Я принял ее за мастифа, но не был уверен, что животное принадлежит к этой породе. Я только смотрел на собаку, ожидая, когда она закусит мною на завтрак. Но собака лишь работала языком, слизывая кровь и запекшуюся грязь — видно, у нее развился вкус к подобной еде. Она терпеливо вылизывала меня больше часа, а затем исчезла. Спустя полчаса ко мне подкрался кот, и его глаза внимательно следили за мной. Когда кот ушел, я в нескольких дюймах от своего лица заметил кусок сырого мяса, на нем еще осталась кровь. Я смотрел, как его и мое голое тело облепляют мухи, это взбесило меня, и я сдул их. Я зубами оторвал кусок теплого кровавого мяса и начал жевать. О сыром мясе часто рассказывают всякое, и я ожидал, когда наступит обычная реакция, но она не наступала. Мясо мне понравилось, и я умудрился в два счета разделаться с ним.

С кровавым ртом я многие часы лежал на солнце, наблюдая, как наседают черные мухи, совершая маленький ритуальный танец перед своим новым большим куском мяса. Животные больше не приходили, и воздух потеплел.

Наступила ночь, моя ночь, ночь в мрачном парке, и я решил ползти назад к Энн. Я не знал, какой прием меня там ожидает — ей, вероятно, захочется припасть ко мне и сосать мою кровь, чтобы испытать новые ощущения.

Ушло много часов, пока я с трудом выбрался из кустов и оказался на дороге, проходившей через парк. Мне удалось встать на ноги и помахать встречным машинам окровавленной рукой. Заскрипели шины, водители были готовы разбиться, лишь бы объехать меня. Я решил пойти на решающий шаг, когда увидел подъезжавшее одинокое такси, в котором не было пассажира. Я бросился на землю перед колесами такси, приглашая водителя проехаться по моей обнаженной плоти.

Таксист рассердился, но также испугался.

— Ты, чокнутый кусок мяса, убирайся с моей дороги!

Я вцепился в капот и жалобно рассказывал о случившемся, пока ему не пришлось перестать валять дурака и усадить меня в машину. На заднее сидение, на целлофан.

Я даже уговорил его отнести меня наверх, он все время проклинал меня за перепачканную одежду. Энн возбудила таксиста руками и в два счета выпроводила из квартиры, когда тот достиг оргазма. Меня она положила на пол кухни. Линолеум. Уайно пришел обнюхать меня, и я впервые почувствовал родственную душу в этом маленьком ублюдке. Но мне не хотелось, чтобы он прошелся по мне своим шершавым языком, поэтому я дунул ему в морду, и тот пустился со всех ног.

— Во что ты опять вляпался? Ты похож на кусок гамбургера, который кот изверг из желудка.

Я почти не слышал ее слов; я вслушивался в тон ее голоса, в котором перемешались сочувствие и интерес, плотский интерес.

— Я резвился в лесу.

— Ты хочешь сказать, что развратничал в парке? Я слышала рассказы об одном вампире.

Но она улыбнулась злой улыбкой шлюхи-людоеда, и я расслабился. Я устроился на полу, и хорошо сделал, потому что в конце концов пролежал на нем всю ночь. Оказалось, что она имела виды на меня.

Сначала она обработала раны антисептическими средствами, перевязала несколькими бинтами и искупала меня. Я перестал волноваться и наслаждался ее вниманием. Энн показала себя весьма опытной медсестрой и, похоже, не получала удовольствия от незначительной боли, которую причиняла мне.

— Тебе это нравится, правда?

— Мне это весьма приятно.

Я не хотел связывать себя словом. Мне хотелось посмотреть, что произойдет дальше.

— Как получилось, что ты вот просто так отправился в этот парк?

— Ты беспокоилась обо мне?

Энн ущипнула меня за бедро.

— Не разыгрывай скромного. Мне просто хочется знать.

— Да, мне нравятся трава и деревья.

После этого она умолкла. Да мне и самому не понравились эти слова, поэтому я вычеркнул сказанное из памяти и снова заявил то же самое:

— Меня привлек запах травы и земли.

— Ты рехнулся.

— Я никогда этого не отрицал. Отнюдь нет.

У меня возникла потребность взорвать свой сжатый рот и начать бормотать подобно обезьяне.

— Значит, мы оба рехнулись.

Я взглянул на нее, надеясь уловить какое-нибудь изменение, на которое можно было бы отреагировать, но ее лицо оставалось бесстрастным.

— Разве не чудесно, если мы так считаем? — спросил я.

Как раз в это время вошла Полетт вместе с клиентом".

— Почему у него такой вид? — спросила она Энн.

— Его схватили в парке со спущенными штанами.

— Он плохой мальчик, — заключила Полетт.

— Да.

Обе уставились на меня. От этого у меня встал член. Клиент оказался еще ребенком, немного полноватым, вернее, весьма тучным. Он прислонился к двери (на самом деле он держался за дверную ручку) и глазел на меня, вытаращив глаза. Полетт взяла его за руку и притянула к себе.

— Из него бы получился хороший сандвич, правда? — спросила она у этого пижона. Тот смутился еще больше.

— Я не понимаю, о чем ты говоришь.

— Вот черт. Ну-ка, толстяк. Пошли в спальню.

Было видно, что у того сложилось иное мнение об этой сумасшедшей шлюхе, однако ему также, скорее всего, стало понятно, что та не отпустит его. Клиент последовал за ней, как баран, которому суждено расстаться с яйцами. Баран догадывается, что ему грозит опасность, но не совсем понимает, в чем она заключается. Клиент закатил глаза.

— Ты бы не против зайти туда, верно? — поинтересовалась Энн.

— Полетт не умеет трахаться.

— Ты врешь.

Я закрыл глаза.

— Хорошо, я вру. Радуйся этому.

С Энн что-то было не так, будто она вот-вот ударится в ревность. Такая неопределенность тревожила меня. Она сидела за кухонным столом и нервно, урывками попыхивала сигаретой. Энн пускала кольца дыма и пронзала их струей дыма. Она вскинула голову. Энн высморкалась, и я заметил, что она плачет.

— Что с тобой? — спросил я. Я старался говорить грубым голосом, чтобы не смущать ее.

— Ты все равно не поймешь.

Энн не выкрикнула эти слова; нет, ее голос прозвучал мягче, чем я когда-либо слышал. И тут я не на шутку забеспокоился.

— Тогда объясни мне.

— Все, что ты знаешь о любви, состоит из матерных слов.

— Любовь! Тебе нужен друг сердца, ты глупая курица!

Это и в самом деле взбесило меня, будто меня прервали в момент совокупления. Услышав громкие голоса, из спальни вышла Полетт вместе со своим клиентом. На клиенте все еще была рубашка, а его поникший член перепачкался дерьмом. Я снова закрыл глаза.

— Что бы я ни делала, никак не могу заставить этого тупицу кончить, — жаловалась Полетт.

— Дай я займусь им, — вызвалась Энн.

Она подошла к окну, шлепая голыми ногами по полу. На окне у нее стояли одни растения, в одном-двух горшках находилась марихуана. Я настороженно прислушивался, пока Энн медленно приближалась ко мне, неся что-то. Тишина. И тут на мое тело упали капли, словно кто-то мочился. Я открыл один глаз. Энн неторопливо сливала на мое тело грязь с растений и окапывала меня.

— Ты хочешь сделать из меня саженец? — спросил я.

Было приятно видеть, что Энн снова оказалась в затруднительном положении. Под тяжестью горшков она стиснула зубы, а ее уши покраснели от смущения. Теперь она любила меня, как в сказках; но мне это было безразлично. «Любовь не выражается добротой или капризом, бессмысленными жестами и словами», — говорил я, обращаясь к ее ушам. Ее острым, маленьким ушам, которые я любил кусать. Вот в чем все дело — в любви. Я любил покусывать ее уши. Я серьезно задумался о том, что меня сажают, пытаясь внедрить свои мысли в сознание Энн и вытащить ее из болота, в котором она завязла.

Клиент все еще глазел, разинув рот. Полетт вытащила у него носовой платок и заставила его стереть дерьмо с члена.

— Что вы с ним делаете? — робко поинтересовался он.

— Я получаю удовольствие, — ответил я за нее. — Позаботься о своем.

Полетт усмехнулась, затем пошла в спальню за бумажником клиента, который, как я заметил, она прятала под матрас. Когда она вернулась, я заметил — ей действительно противно, что клиент такой тупой. Они оба наблюдали, как Энн опорожняет на меня все до последнего горшки с землей.

— Ложись, развратный любитель дерьма! — через некоторое время сказала Полетт и сбросила клиента на пол. Его белые, как у цыпленка, ноги ударили меня в грудь.

— Его тоже! — закричала Полетт, и обе, словно пираньи, содрали одежду с парня. Смотреть на это было одно удовольствие. Его также обсыпали землей. Мне не хотелось делиться с ним, ибо я знал, что он не способен по достоинству оценить происходящее, но нельзя было выходить из игры.

Когда мы оба стали похожи на растения, я воткнул пальцы ног в землю и подтянул клиента поближе к себе. Заиграла музыка.

Подлинные мелодии возвращаются. Эта мелодия поразила меня не меньше, чем многие годы назад концерт Моцарта. Я схватил клиента за ногу, притянул ее к своим губам, и, пародируя себя, жадно чмокал ими. Я начал с кончиков ногтей на пальцах ног клиента, жевал их и поплевывал на хрупкую роговую оболочку, потихоньку прокладывая языком дорожку к подъему ноги, где тот накапливал грязь, словно неряшливая домохозяйка.

Все было не так уж плохо, особенно если принять во внимание то обстоятельство, что земля покрыла нас до ноздрей.

Однако земля девиц не устроила, а меня вполне устраивала: Энн встала на мои лодыжки, затем прошлась по моим ногам и завершила свой танец, хорошо попрыгав на моей промежности. Это придало мне бодрости, несмотря на неприятный холод, который рывками взбирался по моей спине. Полетт проделывала ту же операцию со своим клиентом, отбивая его, чтобы он потом стал вкуснее. Я укусил его за большой палец ноги, и он начал вопить, но не очень громко. Затем клиент начал хихикать, поэтому я укусил его еще раз, и он захихикал чуть громче. Ситуация стала нелепой… мне показалось, что даже Полетт рассмеялась.

Поскольку мои мышцы и дыхание терпели надругательства, я при каждом прыжке Энн произносил «ой» и переходил на слабый хохот. Энн и Полетт тоже истерично хохотали, видя, как мы лежим на полу в своих могилах; обе уселись за кухонный стол и начали стучать по нему кулаками. Я повернулся к клиенту, который все еще то хихикал, то скулил, и спросил, как его зовут.

— Меня зовут Виктор, ухажер, — ответил он.

— Откуда у тебя взялся этот «ухажер»?

— Я знаю, что модно.

Похоже, он этим гордился. Мне захотелось ударить его.

— В таком случае ты странно демонстрируешь свой хороший вкус, — сказал я и положил руку ему на бедро. Оно было гладкое и жирное. Решив упаковать его землей и выпроводить при первом удобном случае, я начал подгребать землю большим пальцем руки ему между ягодиц. Он стал извиваться.

— Перестань меня щекотать, — умолял он. Натолкав туда достаточно земли, чтобы получился хороший сендвич, я начал запихивать ее ему в заднее отверстие. Клиент стал брыкаться, но я держал его за ноги.

Энн и Полетт подошли поглазеть. Когда клиент стал слишком громко шуметь, Энн села ему на грудь, а Полетт пнула его несколько раз. Должно быть, я засунул несколько унций верхнего слоя ему в маленькое заднее отверстие. Он перестал сопротивляться. Я знаю, что Энн хотела сделать с ним что-то оригинальное, но она продолжала сидеть, прижимая его к полу.

— Пусть этот урод оближет твою прелесть, — посоветовал я Энн. Она повернулась и зло посмотрела, рассчитывая испепелить и уничтожить меня. Энн все еще обижалась и не скрывала это. Она поднялась с клиента, а Полетт заняла ее место.

Открыв глаза в очередной раз, я увидел, что Энн устроилась над моим лицом с широко раздвинутыми ногами, а маленькая прелесть опускается мне в рот. «Пусть будет так, — подумал я, — чем мой рот хуже?» Я приподнялся, чтобы проткнуть ее прелесть языком. Я столкнулся носом с растительностью на холме Венеры, ухватился за щеки ее маленького крепкого зада и стал вертеть им. Я слышал, как рядом с нами одновременно с Энн тяжело дышит Полетт. Я догадался, что у Виктора тоже началась разминка.

Перед глазами скептика открылась бы следующая картина: вампиры из двух свежих могил тянутся вверх, чтобы вернуться в чрева своих распутных матерей.

Наконец Энн кончила, я довел ее своим языком муравьеда до такого неистовства, что мне показалось, будто она утопит меня в потоке мочи. Но она этого не сделала. Она рухнула на меня и, полежав некоторое время на покрывавшей меня земле, начала скрести ее, как собака у могилы хозяина. Когда Энн нащупала мой член, тот уже затвердел; она набросилась на него и вцепилась в кончик. Мой член заглотили, поэтому я лежал и мирно закрыл глаза, землю с моей могилы слизывал тощий вампир.

Я не мешал ей трудиться глоткой, соблазняя мою сперму расстаться с членом, но вместо приносящего расслабление кунилингуса получилась новая разновидность пытки. Через несколько минут я приподнялся и дал ей в ухо.

Энн ослабила хватку и обхаживала член одним языком, подбрасывая мой стержень на его толстой поверхности, но я никак не мог этим вдоволь насладиться.

Клиент задыхался. Я взглянул туда и увидел, что Полетт запихивает землю клиенту в ноздри и рукой зажимает ему рот. Он брыкался, подтягивал колени, напрягал живот и вдруг затих. Полетт прекратила запихивать ему землю в нос и переключилась на его уши.

Энн высасывала мою сперму, она подошла к выходу, полилась через край и исчезала у нее во рту. Она закашлялась, выплюнула часть семени на меня и встала. Энн стащила Полетт с клиента, но это не помогло.

Однако все разрешилось довольно счастливым образом. Я видел, что они обе обеспокоены, но не теряют хладнокровия. У нас будет чем поиграть, и к тому же надвигается лето. Клиент начнет вонять, и тогда кошки начнут его грызть. Его можно было использовать для чего угодно. Клиент стал бы прекрасным источником для забав.

Гадюки с большой дороги вошли в нашу жизнь и даже в комнату с посаженным человеком благодаря Полетт, которая проводила много времени в дальнем Уэст-Виллидж, где улицы широки, как большая дорога, а питейные заведения и другие здания напоминают съемочную площадку для ковбойского фильма в прибрежной части города.

Однако я опережаю события. Мертвой Головы и его развратных компаньонов еще не было здесь на следующий день, когда я, спотыкаясь, вошел в ванную и пытался соскрести с себя часть грязи с прошлой ночи. Ту ночь я провел на линолеуме вместе с фаршированным клиентом, и у меня болела спина.

Моя борода росла. Я больше не узнавал себя в зеркале — у меня отовсюду торчали непослушные волосы. Я напоминал сад. Теперь я поливал себя водой и наслаждался горячими иголками, которые впивались в мою кожу и, проникая внутрь, оживляли ее. Когда я вышел из ванной, кожу покалывало и просыпалась активность.

Энн приготовила мне кофе с гренками, и, обслуживая меня, ей приходилось переступать через тело клиента, она даже пошутила на сей счет:

— Надо повесить табличку, чтобы люди не наступили на него.

Я смеялся вместе с ней, главным образом потому, что она так редко смеялась. Мне снова хотелось услышать ее смех. Я подумал, что до встречи с ней мог бы испытать к мертвому чувство жалости, однако сейчас все дело шло к тому, что тот переходил в состояние очередного запаха. Клиент заменил растения, которые раньше находились на подоконнике, являя собой основную растительность нашего порочного сада.

— Ты сегодня в радостном настроении. Что случилось? — спросил я.

На этот раз у нее возникло желание разговаривать.

— Не знаю — видишь, мне кажется, все дело в прошлой ночи. Я думала, что вот-вот расплачусь, но проделка с землей развеселила меня.

— Это можно повторить, если тебе захочется, — пообещал я, рассматривая ногти на ногах, которые выросли до гротескной длины. Я стал китайским мандарином, который больше не верит в искусство или мудрость.

— Знаешь, очень жаль, что ты не настоящий бык.

— Что ты имеешь в виду?

— Я говорю о силе, ухажер. Ты какой-то слабенький. Иногда я удивляюсь, как могла связаться с таким женоподобным парнем.

Эти слова прозвучали словно гром среди ясного неба, и я не нашелся, что ответить. Однако я понимал, что это лишь прелюдия к чему-то. Я ждал, что последует дальше, но когда ничего не произошло, пошел в спальню, где Полетт спала без задних ног.

Я снял с нее грязную простыню, положил голову на едва заметно пульсирующий живот и провел пальцами по шерсти между ее ног. Я раздвинул срамные губы и открыл занавес к влагалищу. Такое ощущение, будто проник в рот — зубные врачи должны возбудиться, целый день имея дело с розовой, покрытой слизью плотью рта. Ее влагалище переходило от розового к коричневому оттенку и оказалось немного влажным. Влажности хватало, чтобы можно было погладить эту прелесть и потянуть за клитор, не разбудив ее. Мои ногти были длинные и грязные, но это вряд ли беспокоило Полетт. Скорее всего ей казалось, что она видит эротический сон.

Я прижался щекой к ее бедру и начал фантазировать. Поскольку мой член не вставал, его надо было возбудить фантазиями. Сперва я представил ее влагалище в виде пещеры, мой палец забрался в нее и стал разглядывать сталактиты и сталагмиты, а также подземные ручьи, которые бежали далеко внизу. В них водилась слепая рыба, она пугала меня, поэтому я очень быстро выбрался оттуда. Через некоторое время, видя, что она не просыпается, я сложил вместе два пальца, словно моля о чем-то, и снова вернулся через дверь — на этот раз через дверь собора. Это подействовало гораздо лучше. Мне понравились благовония и свечи. Я чувствовал себя кающимся грешником и отправился к часовне исповедника в маленьком уголке утробы Полетт. После этого мне стало настолько хорошо, что я немного погулял там, потревожив кого-то из набожных людей, которые забрались туда раньше меня. Я весь отдался молитве, заламывая руки и закатывая глаза.

Полетт открыла глаза.

— Что? Что ты делаешь? — Это была недовольная реакция спросонья. Она села в кровати и оглянулась, ища мою хозяйку. — Энн? Энн? — позвала она.

— Не возбуждайся. Я только молился.

— Ты спятил.

Полетт хотела отодвинуться от меня подальше, но я схватил ее за коленки и раскрыл их, словно это были страницы книги.

— Ты делаешь мне больно, — пожаловалась она.

Я раздвинул колени еще шире и услышал какой-то щелчок. Наклонившись к ней, я плюнул в этот второй рот и, все еще держа ее раздвинутые ноги, привел в действие свою ногу.

— Как твое самочувствие сегодня утром? — спросил я, завязывая разговор.

— Я же не акробат, — прошипела она сквозь стиснутые зубы.

По непонятной причине она не хотела, чтобы я знал, какую сильную боль я ей причиняю. В другой комнате послышались голоса. Я предположил, что это один из клиентов Энн, но тут услышал, что она зовет Полетт. Мне пришлось отпустить девушку, не разбив ни одного из ее витражных стекол. Я ждал некоторое время, надеясь, что она вернется, и смотрел, как маленький коричневый таракан ползет по дальней стене к желе, которым Энн однажды вечером запустила в меня.

Дверь спальни открылась.

— Эй. Там лежит какой-то урод с открытым ртом.

Я спрятал свое лицо под подушкой и одним глазом выглянул, пытаясь рассмотреть хозяина этого голоса. На меня уставился чернокожий молодой человек с козлиной бородой, дородный и сложенный, как наполненная вином бочка. Один глаз у него был молочно-белого цвета, словно настоящий глаз заменили детским стеклянным шариком. Этот глаз был затуманен, но другой блестел. На нем была черная футболка, спереди которой красовалось слово «Гадюки», а поверх нее он надел разорванный пиджак фирмы «Левайс». На ногах ботинки мотоциклиста. Он игрался со змеей, которая обвилась вокруг его руки.

— Парень, ты похож на букашку. Пока я здесь, можешь спать под кроватью, иначе я начну топтать тебя. Проклятый любитель тараканов.

Он с отвращением покачал головой и чмокнул змею.

Это были друзья Полетт. Я вышел из спальни позднее, те втроем сидели за столом, допивая хранившееся в доме пиво. Энн сидела на коленях парня странной внешности, сложенного, как обезьяна, и с лицом мертвого Валентино. Его лицо казалось белым как мел, а губы неестественно красные. Волосы были прилизаны и плотно прилегали к черепу, будто намазанные вазелином. Черномазый по-прежнему игрался со своей змеей и пытался угостить ее пивом. Там находилась одна девушка в прилегающей футболке и джинсах «Левайс». Ее сальные, бутылочного цвета волосы были в мелких завитках, прилепленных ко лбу. Говорила Полетт.

— Эта цыпочка (она указала на Энн) помогла совратить меня.

— Ладно, малышка. Не бери в голову, — откликнулся черномазый. — Что за дура.

— Я сейчас могу делать все, что захочу. Но мне много не надо — раза два в день по горячему члену.

Похоже, она верила своим словам.

— Ты здесь выступаешь в качестве свидетеля? — спросил я, имея в виду эксгибиционистскую практику фундаменталистских церквей из времен моего детства.

Мертвый Валентино (это его звали Мертвой Головой) посмотрел на меня и указал острым пальцем.

— Ты заткнись.

Я заткнулся. Полетт подошла к нему, легко укусила в ухо и провела рукой по его бицепсам, выпиравшим из-под футболки.

Мне было интересно, не подерутся ли обе из-за него. Конечно же, я воображал их в виде двух ворон, которые выклевывают у трупа глаза, отрывают член и прячут этот инструмент в грязный лифчик. Я сидел на окне и наблюдал за ними, незамечаемый никем, если не считать редкие взгляды Энн.

Я первым делом узнал, что эта компания липовая; это были мальчики из Бруклина, которые носились вокруг Уэст-Виллиджа не на настоящей железной кавалерии из Калифорнии, а на маленьких «Хондах». Однако подделки, если углубиться в мир фантазий, могут превзойти оригиналы по важным параметрам.

Девушка, которую звали Лейди Джейн, говорила в нос с бронкской интонацией:

— Ребята, я под наркотиком. Давайте делать ноги.

— Заткнись, дура, — сказал черномазый.

Кто-то обозвал его Заклинателем змей, и эта кличка пристала. Он сказал это как-то невнятно, и она решила продолжить:

— Мне здесь не нравится. К тому же здесь шляются эти две лишние телки.

Я удивился, что Энн не набросилась на нее, но она все равно взяла верх и вихляла задом на коленях Мертвой Головы. Полетт уселась на полу и уставилась на Заклинателя с его маленькой змейкой. Тот поглаживал рептилию по животу, позволял той взбираться по своей руке, а затем брал ее голову в рот. От этого мне тут же захотелось блевать, но Полетт сей спектакль зачаровал.

— Как ты это делаешь? — спросила она, словно десятилетний ребенок, попав в цирк. Я знал, что коварные маленькие отверстия Полетт уже предвкушают, как другая змея Заклинателя скоро очутится у нее во рту.

Однако к тому времени большинство присутствующих, особенно Полетт, стали столь предсказуемы, что мне не надо было иметь семь пядей во лбу, чтобы угадать ход событий в каждом конкретном случае. Например, в случае с Энн я удивлялся, как это Мертвая Голова еще не кончил в штаны.

Лейди Джейн в конце концов умолкла, сообразив, что никто ее не слушает, и подошла к радио. Она повернула ручку на полную громкость и нашла станцию, передававшую рок. Гремели «Роллинг стоунз», и Полетт улыбнулась.

— На вид ты смышленая девочка, — сказал я, положив руку ей на зад. Этот шаг впервые за долгое время был задуман как минимум за три минуты. Я увидел достаточно много и сообразил, что она стала обузой для обоих дружков, и делал им одолжение. Это было не труднее, чем выбрать корову из ближайшего стада. Мой член все еще торчал после совместного с Полетт посещения церкви.

— Это не твое, — сказала она, отстраняясь.

— Чье же это? — поинтересовался я.

— Гадюк с большой дороги — чье же еще? — ответила она. Этот назидательный ответ, как и другие, она произнесла в нос.

— Ну, ты им сегодня не нужна. А мне нравится твоя маленькая задница.

— Парень, ты откуда взялся? — не веря услышанному, спросила она. Однако я очень легко загнал ее в угол — словно овцу, отбившуюся от стада.

— Я старый охотник на овец, мой ягненочек, — сказал я, стараясь говорить шутливым тоном.

— Ты урод. Убирайся, пока я не дала тебе по яйцам.

Чтобы превратить именно такую возможность, я взял ее за руки и приблизился, чтобы у ее ног не было свободы действий. Я засунул язык ей в ухо и шептал, увлажняя ее локоны:

— Послушай, моя лапочка, здесь остались только мы вдвоем.

Она взглянула в направлении стола, и, конечно же, Полетт удобно стояла на коленях между ног Заклинателя и занималась оральным сексом, а змейка обвила ее шею. Мертвая Голова и Энн уединились в спальне.

Я снова шепнул:

— Я хочу, чтобы ты приготовилась овцой, я весь горю от прикосновения к твоему лобку.

Ее глаза тревожно забегали, а из уст вырвался крик, поэтому я двинул ей коленом между ног достаточно сильно, чтобы она заткнулась. Видно, я задел в ней какую-то кнопку, на которую нажимали раньше, ибо она перестала валять дурака, застыла, прислонившись к стене, выставила таз и настороженно, словно животное, ждала, что я буду делать дальше.

На ней был остроконечный подростковый лифчик с подкладкой, который высоко и четко разделил ее футболку пополам. Я протянул руку и через ткань футболки добрался до лифчика, потянул его — застежка сзади сломалась и футболка порвалась. Она не издала ни звука, но ее лицо покраснело, как у двенадцатилетней девчонки. Какую фантазию я прервал или породил в ее глупой детской голове? Джинсы «Левайс» были словно вторая кожа, но я сдирал их с большим удовольствием и несколько раз поцарапал ей бедра своими длинными ногтями.

Когда она осталась без ничего (ее тело было столь грязным, что кожа по цвету напоминала перезревший банан), я нырнул носом ей под мышку, чтобы вдохнуть аромат молодости — едкий, потный, с легким оттенком спермы — затем поднял ее вместе с грязью и понес к кухонному столу. Эмаль была холодной, и у нее появилась гусиная кожа, но она улеглась, словно под ней находился стол для осмотра. Яркий свет прямо над головой выхватил все ее тело. Поры, угри, шишки, волосики вокруг коричневых сосков величиной с пенни, которые гневно указывали на меня. Эта сцена получилась слишком торжественной: несмотря на доносившееся из спальни кряканье, чавканье, издаваемые Полетт и Заклинателем (который лизал свою змею, а Полетт глотала его член), кругом было тихо и мрачно.

Лейди Джейн извивалась на холодном столе, и у меня появилось желание, какое никогда не возникало с тех пор, как я был в ее возрасте: я начал щекотать ее ребра. Она очень быстро расхихикалась, а мои пальцы оказались у нее под мышками. Теперь уже звучал четкий пронзительный смех, который нарастал, будто сопрано брал высокую ноту. Когда я дошел до мягких желобков на том месте, где ее ноги соединялись с телом, и вонзил пальцы в хрящ под кожей, она ударилась в истерику, то вопя, то крича, то смеясь.

— Перестань! Ну перестань, перестань, перестань! Пожалуйста! Ха-ха-ха!

С каменным лицом я продолжал делать свое. Лейди Джейн билась о стол, словно выброшенная на сушу рыба, раскачивала и пинала его ногами так истерично, что у нее внутри что-то лопнуло и наружу вырвался поток Мочи, заливая весь стол. Я отскочил в сторону, стоял неподалеку и наблюдал.

Лейди Джейн вся покраснела и все еще закатывалась то усталым смехом, то истеричным хохотом, когда я схватил ее за ноги и натянул на свой давно созревший рог. Ее влагалище было тугим, но я вошел туда прямо на волне мочи и густых соков. Я начал загонять свой жезл глубже, затем передумал.

— Тебе полагается быть овцой, — сказал я и слегка шлепнул ее по тощему животу. Лейди Джейн не возражала против изменения курса или канала, и я, встав и задрав ее ноги себе на плечи, снова вогнал в пенис и потрясал девушку до тех пор, пока та полностью не вошла в раж:

— Баа… баа… баа…

Троица захватила нашу маленькую квартиру и превратила ее в гараж. В ней стало вонять маслом и спермой. На второй день Мертвая Голова втащил в квартиру свою «Ямаху» и прислонил ее к кофейному столику в гостиной. У Полетт и Энн появились свои партнеры среди Гадюк, а те нашли место, где можно остановиться и пить пиво. Несмотря на угрозу Заклинателя, меня неохотно терпели, ибо я был таким странным, как выразился один из них:

— Знаешь, он такой странный, что мне страшно.

Я слонялся по углам и играл с Лейди Джейн. Я мог делать с ней все, что хотел, и каждый день менял ее характер. Так же спокойно, как смотрел телевизор. Пожалуй, другая причина, почему меня терпели, состояла в том, что я занимался Лейди Джейн, то есть избавил их от нее. По какой-то причине им не хотелось просто бросить ее. Я узнал эту причину, только когда Джейн мне однажды поздно вечером, пока остальные храпели, а в их желудках булькало пиво, сообщила, что Мертвая Голова приходится ей братом.

— Он залез ко мне в трусики, когда мне было тринадцать лет.

— А сейчас как?

— Сейчас он меня терпеть не может.

После этого я взглянул на Мертвую Голову с зарождающимся уважением.

— Дай мне руку, — сказал я.

Лейди Джейн подала мне руку ладонью вверх. Я вонзил зубы в мягкую плоть между большим и указательным пальцами и слизал алую каплю крови, которая просочилась из раны.

— Мне больно! Почему ты это сделал? — заскулила она.

— Я хотел попробовать твоей крови. Только и всего.

Я говорил как Дракула, а чувствовал себя как Алейстер Кроули, но у меня сложилось убеждение, что только кровь и соки гениталий могут поведать о человеке все. Ее кровь не была горькой, соленой, а всего лишь пресной, такой же пресной, как она сама. Я выплюнул ее.

Мы сидели на диване. Телевизор работал, но мы не смотрели. Вошел Мертвая Голова и пододвинул стул так плотно, что наши коленки соприкоснулись. Лейди Джейн отодвинулась подальше от него, держа свою руку.

— Мне надо поговорить с тобой, чудак. Не дергайся. Тебе все время не сидится. Успокойся.

Он так сильно дергал головой, что мне хотелось помочь ему удержать ее.

— Да? Я держался подальше от тебя.

— Вот именно. Я хочу, чтобы ты кое-что понял.

— Что?

— Держись подальше от Энн.

Его колени так плотно прижались к моим, что муравей с посланием мог бы в два счета благополучно перебраться с его ноги на мою. На его щеках появились маленькие красные точки — первые признаки цвета, которые я заметил на его лице. Я ощутил прилив дерзости, возможно, потому, что терял разум, а скорее всего потому, что верил в черную магию Энн.

Я заорал. Я заорал так громко, что Мертвая Голова подпрыгнул и упал со стула на спину.

— Не капай мне на мозги, идиот!

Затем я быстро подполз к Лейди Джейн и опустил голову между ее ног. Я закрыл глаза и ждал, когда мне нанесут удар приемом карате по затылку или о мою голову сломают стул. Ждал две или три минуты, и когда никакого наказания не последовало, я сел и взглянул на большого брата. Он все еще лежал на полу, глазея на меня с отвисшей челюстью.

— Ты чокнутый. Чокнутый. Оставь меня в покое. Пусть Джейн делает все, что хочет.

Мертвая Голова ушел в спальню и оставил нас одних. Джейн рассмеялась.

— Впервые его поставили на место, — сказала она.

Я почувствовал себя сэром Галаадом и некоторое время не разлучался с этим чувством. Я очнулся, как только Полетт вошла вместе с Заклинателем.

— Мы ходили на Таймс-сквер откапывать уродов. Энн смылась.

— Где мой напарник? — спросил Заклинатель.

— Он улизнул в ванную.

— Черт. Он все время там сидит. Он дал этой суке Энн околдовать себя.

У меня не было настроения болтать, и я начал выковыривать грязь из пупка. Мы сидели кругом, смотрели друг на друга, пока Полетт не достала гашиш. Полчаса мы курили молча и докурились до обычного сильного оцепенения. Гашиш почти не вызывает враждебности, а я слышал противоположное — будто его курят убийцы. Этот наркотик успокоил нас всех. Я даже взглянул на Заклинателя с нежностью или — если это покажется немного неожиданным — интересом. Он был так черен, а его черты были так резки, что казалось, будто рассматриваешь африканскую резьбу.

Совершенно неожиданно для себя я спросил его:

— Ты знаком с колдовством?

Он умно закивал головой, будто я нашел ключ к нему.

— Да, парень. Видишь эту змею? Я привез ее из Африки. В мире нет лучшего места для ритуалов.

Я ничего об этом не знал, но мне эта тема неожиданно показалась увлекательной. Я запустил мартовского бумажного змея и качался на его тряпичном хвосте.

— Ты когда-нибудь прибегал к волшебству?

Девушки придвинулись поближе, увлеченные этой темой не меньше меня. Самолюбие Заклинателя попалось на крючок. Он сел на своего конька:

— Парень! Ты обижаешь меня. Я занимаюсь этим, насколько мне известно, многие годы! Я непревзойденный мастер.

Его дикция становилась гораздо четче, когда он увлекался.

— Ты можешь воскресить мертвых? — спросил я. Мой взгляд упал на останки клиента. Мы усадили его в кресло возле двери, чтобы было где бросить одежду.

— Ну, я никогда не пробовал, — сказал он как-то робко. На его лбу выступили капли пота, образуя головную повязку из прозрачных бусинок.

— Так ты можешь или нет? — наступал я.

Заклинатель погрузился в раздумье, на его лице мелькнуло беспокойство, но ему не хотелось допустить, чтобы чокнутый белый взял верх. Белый, не принадлежавший к Гадюкам.

— Да, да. Пожалуй, я мог бы это сделать. Но ведь у вас еще никто не умер.

Последние слова он сказал с нескрываемым облегчением, которое я был рад разрушить.

— Мы постоянно держим тело поблизости. Как ты думаешь, что в том углу?

Заклинатель очень долго, долго смотрел и не верил тому, что увидел. Затем он, шатаясь, подошел к телу клиента и ущипнул того за нос. Оттуда посыпалась земля, и он отскочил назад.

— Это ведь горшок для цветов!

Полетт и я при этом расхохотались, а Заклинателю лишь оставалось беспомощно смотреть, как мы покатываемся со смеху.

— Ух! — произнес я. — Сделай так, чтобы этот горшок расцвел.

Бедный парень перебирал пальцами змею, словно цепочку от часов, и пытался найти разгадку возникшей тайны. Я не собирался помогать ему. Я не мешал ему стоять и раздумывать какое-то время, а потом снова взялся за свое.

— Ну? Так что? — спросил я и еще раз хихикнул. Заклинатель вздохнул и пытался собраться с духом.

— Ладно. Пожалуй, можно попробовать. Но я скажу одно — у вас тут очень странное место.

Я помог Заклинателю уложить окоченевшее тело на пол. Это было нелегко; нам пришлось наступить ему на колени и слушать, как трещат кости, затем проделать то же самое с его руками, ибо их надо было выпрямить и сложить крест-накрест. Затем он решил, что тело придется раздеть и обмыть — это дело поручили женщинам. Сие занятие оказалось не из приятных и потребовало дополнительного света, который мы обеспечили свечами. Заклинатель приготовился: разделся до грязного нижнего белья, намазал тело маргарином, надел ожерелья и браслеты и, в общем, превратился в западноафриканского колдуна образца Гадюк двадцатого века. Закончив приготовления, он приказал нам раздеться, после чего мы встали на колени вокруг тела. У каждой его конечности поместили свечу. Воск со свеч капал на окоченевшие руки и ноги.

Заклинатель начал бить в импровизированный барабан, воспользовавшись старой банкой из-под кофе. Он был полностью поглощен тем, что делал: нараспев читал какую-то магическую формулу, которую я не мог разобрать, и сильно колотил свой барабан — он так увлекся, что его неживой стеклянный глаз, похоже, начал вращаться в глазной впадине. Заклинатель потел, несмотря на жир, который насытил его поры. Пока он читал, мы все опять приложились к трубке с гашишем и дошли до состояния, когда не страшно лицезреть призраков и демонов, танцующих джигу смерти.

— Скажи что-нибудь по-английски, — попросил я, желая услышать, о чем он причитает.

— Английский все погубит, — ответил Заклинатель и продолжал на своем диалекте. Похоже, он доводил себя до состояния возбуждения, граничащего с истерикой. Спектакль захватывал, но стоять на коленях было трудно, если принять во внимание то, насколько Заклинатель его затянул. Вдруг он вскочил на ноги и начал танцевать — прыгать вокруг окоченевшего и нас сперва на одной ноге, потом на другой. В одной руке у Заклинателя сверкнул нож, старый армейский нож командос, утяжеленный медью и уравновешенный до того, чтобы убить наверняка. Когда танец достиг кульминации, он запрыгнул на окоченевшего, вонзил нож ему в сердце и повернул его. Заклинатель снова и снова вонзал его сквозь сухую, серую кожу, пока грудную клетку не усеяли множество сухих дырок, через которые показались сгнившие внутренности. После этого представления он упал навзничь в полном изнеможении.

— Итак, ты снова убил клиента. А я просил воскресить его.

— Подожди немного, — ответил Заклинатель, тяжело дыша.

Мы снова сели и стали ждать, но ничего не случилось. Видно было, что Заклинатель приходит в отчаяние, к тому же свечи почти догорели.

— Что-то должно произойти, прежде чем погаснут свечи, — сообщил он. — Я знаю. Полетт, сядь на него на корточках так, чтобы твоя щель оказалась над его лицом. Это кого угодно вернет к жизни.

Полетт широко расставила ноги над ним и опустилась промежностью прямо к кончику его носа. Мы ждали, и вдруг Лейди Джейн закричала:

— Его член! Посмотрите на него!

Так оно и было — посох одеревеневшего возвращался к жизни и торчал словно наполненный водой пожарный шланг.

Заклинатель рассмеялся как победитель:

— Получилось — что я вам говорил? Получилось. Сукин сын.

Сначала Полетт испугалась, затем села прямо на член как на кол.

— Твердый, как скала, — проворчала она и задвигалась. Я все еще смотрел с широко раскрытыми глазами и был готов поверить чему угодно. Заклинатель схватил Лейди Джейн и потащил ее к голове окоченевшего.

— Пусть он пройдется по тебе языком. У него получится.

Так оно и вышло — когда Джейн заняла позу, язык окоченевшего выстрелил и угодил точно в ее отверстие. Она вскрикнула от страха, но Заклинатель не дал ей убежать.

У меня самого встал член при виде всего этого совокупления с трупом. Я видел, что Заклинатель испытывает то же самое, ибо он подергивал чреслами в такт движениям Полетт. До уст Полетт было не добраться, поэтому я встал между ногами окоченевшего и просунул свой член через ее стиснутые зубы. Окоченевший трахал ее так душевно, что мне было нелегко, но игра стоила свеч. Заклинатель хотел последовать моему примеру с Лейди Джейн, но его смутили ее слезы, и он стоял расстроенный, не зная, как вклиниться и приступить к делу. Ход, который он придумал, оказался бы кстати в другое время, но я не был готов, чтобы меня как раз в тот момент трахнули в зад. Я начал брыкаться, когда почувствовал, что его инструмент таранит мои ягодицы, и он стал ругаться.

— Парень, черт с ним. У меня возникла мысль.

Я увидел, как рядом с окоченевшим сверкнул нож, и Заклинатель проделал там дыру. Он побежал в ванную за вазелином, затем вернулся, воткнув свой член в банку с этой мазью. Когда Заклинатель вытащил член, тот покрылся вазелином и походил на сверкающий черный стержень, который он нацелил и воткнул в дыру, проделанную в боку трупа. Теперь все подключились к церемонии, которая должна была кого угодно поднять из мертвых.

Впоследствии мы лежали без дела, солнце просачивалось сквозь шторы, словно капли из золота, и болтали о том, как замечательно было использовать окоченевшего в качестве сексуального игольника. Труп все еще лежал на полу, его окоченевший член торчал, как поднятое знамя. Лейди Джейн убежала в ванную, чтобы срыгнуть подношения, извергнутые трупом. Гашиш не улетучился, а перешел в другой уровень воздействия.

Полетт раскраснелась.

— Я хочу, чтобы окоченевший находился поблизости. Никогда не имела дела с таким прекрасным куском задницы. Он — мой деревянный солдатик.

— Эта сука невыносима, — хохотал Заклинатель.

— Как называется то, что мы только что делали? — спросила Полетт.

— Некрофилия, — ответил я, все еще возбужденный от гашиша. Я поддержал ее: — Да, я думаю, его надо держать под рукой. Меня он взбадривает.

Вот как все вышло. Гадюки приняли меня в свой круг, но только потому, что я перепугал их. Я использовал их — по крайней мере обоих парней — и получал от этого огромное удовольствие. Я боялся покидать дом и, словно оборотень, выходил только ночью. Приближался час, когда я начну…

Однажды утром я проснулся от того, что все время трезвонил телефон и действовал мне на нервы. Шатаясь, я вышел в переднюю и поднес трубку к уху. Я никогда не любил телефоны, считая, что их волшебное воздействие превосходит любые мои способности. Звонили из телефонной компании — телефон отключали, потому что Энн уже три месяца как не оплачивала счет. Женщина пыталась сообщить мне о звонках Энн на Виргинские острова и Европу, но я повесил трубку. Одной головной болью меньше.

В квартире было необычно тихо. Мотоцикл исчез из гостиной. На внутренней стороне выходной двери губной помадой было написано для меня:

— Сказать «Я люблю тебя» — все равно что зацепится ртом за чью-либо молнию, — говаривал я Энн после того, как это случилось много раз. Занимаясь другими делами, я задумывался о том, что сказать ей, и не мог понять, та ли это любовь, о которой она говорила. Энн была единственным человеком, которому я произносил нечто большее, чем непристойности и сексуальные команды. Черт, все было так сложно, и к тому же никто не понимал меня.

Случилось так, что, проведя две ночи оборотнем, пока Энн еще не вернулась (по мне, пусть эта сука Полетт совокупляется), я, пританцовывал, шел по Боуэри. Стоял прохладный вечер, в воздухе пахло дождем. Я закутался в накидку, а в бумажном пакете нес бутылку ржаного виски. Из наушников на ультракороткой волне лился рок, а мои ноги пританцовывали. «Я просто зашел посмотреть, в какой форме мой страдалец» — пел голос, когда я переходил 6-ю Западную улицу и переступал лужу, в которой валялись остатки еды. Я хотел посмотреть, к чему может привести кварта виски — сколько энергии затаилось в этой маленькой бутылке янтарного цвета, поскольку верил, что каждый объект действует в определенном радиусе, что мне захотелось проверить. Муравьи захватывают в рабство, бутылки побуждают мужчин бросаться вниз с высоты.

— Эй, чемпион, ты принес нам подарок?

Два старожила, державшиеся друг за друга, подковыляли ко мне и уставились на пакет. Я мигом обошел их и побежал через улицу, уклоняясь от едущих в южном направлении грузовиков. На другой стороне народу оказалось меньше — там было больше гостиниц и меньше забегаловок, — но не успел я пройти и квартала, как раздался знакомый голос:

— Эй, приятель, что у тебя там?

За этими словами прозвучал сдавленный смешок. Это был Даниель, который стоял, прислонившись к фасаду бара «Эйс». Сбоку одной брючины ползла коричневая полоса, в том месте, где он описался, а высохшая блевотина и кровь заляпали перед тонкого пиджака из «Орлона». На его голове среди рыжих волос зияла глубокая рана. Он широко улыбнулся мне.

— Это я, ты не ошибся. Видишь, ты не убил меня, а всего лишь выстрелил в промежность. Меня не раз били в это место.

— Что ты здесь делаешь?

— И ты меня спрашиваешь? Ты только посмотри на себя. Тебя надо держать на поводке, ты чертовски зарос. — Он смеялся над моей растительностью, и у него из раны потекла кровь. — Можно глотнуть немного?

Я передал ему бутылку, и он высосал ее на четверть, прежде чем мне удалось отнять ее. Он расхихикался, будто играл в «не подходи ко мне».

— Ты хороший парень, — сказал он. Конечно, к этому времени на запах виски из бара «Эйс» высыпало с десятка завсегдатаев.

— Не отнимай у него бутылку, — крикнул один из них мне. — Он мой хороший приятель.

Он потянулся к бутылке, а другой протянул руку, чтобы не дать ему такой возможности. Бутылку выбили из моей руки, та разбилась со звоном, и жидкость разлилась по тротуару. Все смотрели с ужасом, Даниель хотел было облизнуть сухие губы языком и сумел выдавить несколько слов:

— Черт, приятель, тебе не следовало этого делать.

Всему виной его южный акцент. Остальные зеваки исчезли в баре, немного протрезвевшие и опечаленные. Мое состояние ухудшилось. Я сказал об этом Даниелю.

— Как там дела с твоей сукой? — спросил он.

— Она совсем недавно ушла с Гадюками.

— Я видел ее вчера вечером. — Он посмотрел на меня, и я собрался с силами, чтобы выслушать остальное. — Я тоже добрался до ее кусачей щели. Знаешь, та великолепна. К тому же она меня отсосала.

Это был удар в промежность. Я пытался улыбнуться.

— Откуда у тебя эта зарубка на голове? — спросил я, указывая на рану посреди волос.

— Это дело рук этого возбужденного, который живет с ней.

— Мертвая Голова.

— Да. Похоже, его так зовут.

— Где они?

— Я тебя отведу. Уходим отсюда.

Я взял Даниеля под руку, он свернул за угол и вел меня два квартала мимо Вашингтон-сквер. Показалось высокое здание, какие бывают в «Астор-плейс», а перед ним тротуар и обочину заполонило два десятка мотоциклов, в основном маленьких.

— Проклятые Гадюки, — сказал я Даниелю.

— Да, это мерзкие типы, — согласился он.

Пока мы поднимались, наверху лестницы моргал красный свет. Казалось, что взбираешься на пирамиду, на вершине которой непременно совершится жертвоприношение. Сверху доносилось много шума — музыка, крики и знакомые звуки со всех сторон: шла мастурбация по кругу. Затем наверху показались глаза и быстро устремились к нам — прожектора катящегося вниз мотоцикла без наездника.

— Берегись! — крикнул я и прижался к Стене. Мотоцикл отскочил от стены прямо над нами и покатился в нашу сторону со скоростью гигантской биты, грохоча бензиновым двигателем, и обдал мое колено своим горячим дыханием, пока продолжал свой путь, прыгая вниз по ступеням.

— Черт, здесь они выращивают эти штуки большими, верно? — сострил Даниель, пока мы взбирались по лестнице.

Наверху собралась самая большая компания шарлатанов, чокнутых и педерастов, какую я вряд ли встречал: от одной кожи казалось, что ты попал в заповедник гестапо, но цепи, защитные шлемы, подрезанные «Левайсы», футболки и бороды создавали всему и страшный, и комичный эффект. Я почувствовал свою причастность ко всему этому. Здесь шел бал, устроенный исключительно ради меня, в опухших посреди ночи мозгах танцевали развратный менуэт.

— Парень, эта сцена мне по душе, — сказал я, засунув большие пальцы за пояс и раскрывая свою накидку, чтобы произвести впечатление. Даниель прижался к стене, особенно после того, как все уставились на нас, но я выстоял. Какой-то парень в одной черной футболке, лишенный другой одежды, подошел и воткнул своим почерневшим от масла пальцем мне в грудь. Он напоминал викинга древних времен и вонял тем, что источает туалетная бумага.

— Ищешь приключений? — спросил он, сощурив глаза.

— Ищу Мертвую Голову, — ответил я.

— Зачем?

Я наивно развел руками и улыбнулся:

— Он мой старый приятель.

— Он не околачивается вместе с битниками. Я правильно говорю, Джин?

Любовница пряталась за его спиной. Он вытолкнул ее вперед, вцепившись в трусики. На ней больше ничего не было, если не считать губную помаду на животе и чулок, повязанный вокруг шеи. Джин не захотела разговаривать. Она лишь стояла, дрожа, как молодая самка из Теннесси, ее маленькие сиськи величиной с пенни были покусаны и кровоточили. Когда Джина не ответила, викинг сделал пол-оборота и тыльной стороной руки двинул ей по зубам. У бедняжки не хватало сил даже заплакать — так она была напугана. Однако это обстоятельство, похоже, уладило наш конфликт; он утащил Джину прочь, и мы оказались преданы самим себе — нам бросили вызов и обнаружили, что от нас не исходит опасность.

По огромной мансарде разбрелось, похоже, человек тридцать или сорок, большинство из них разбились на маленькие группы. А каждая группа представляла собой живописную картину. Я оставил Даниеля, который прижимался к стене у двери, и прошелся по помещению. Напротив, у стены со стороны улицы, между двумя огромными окнами, шло распятие на кресте. Я приблизился и остановился напротив окна, чтобы понаблюдать за этой церемонией. Двое Гадюк осторожно подняли безжизненное тело молодого бородатого хиппи; три девушки наперебой омывали его руку вином и разрисовывали ее губной помадой; они аккуратно забивали гвозди в его руки и ноги.

Я поинтересовался у девушки, сидевшей на полу рядом со мной, больно ли это.

— А, он все равно пребывает в состоянии эйфории. Он в своей стихии. Он попросил их сделать это.

Мы стали ждать, когда забьют последний гвоздь в его правую лодыжку. Оказавшись наверху, он открыл глаза и закатил их так, что показались белки, и тихо простонал, на его лице мелькнула глупая улыбка. Одна из девушек стянула с него трусы и прильнула к его яичкам, в то же время потягивая его безжизненный пенис, словно собираясь оторвать этот кусок плоти.

— Боль такая надоедливая штука, — сказала мне девушка, сидевшая на полу.

Я согласно кивнул и пошел дальше. В нескольких ярдах от этого места около пяти Гадюк встали кругом, держа руками свои члены. Они писали, и их целью стала Полетт — я услышал ее голос на несколько октав выше обычного — она лежала на полу в луже мочи. Полетт была пьяна, у нее текло из обоих концов. Она громко просила еще и дразнила их. Как дети, те каждый раз немного отступали и соревновались, чья струя выстрелит дальше.

— Я ныряю глубоко в море! — кричала Полетт, удостоившись очередной волны янтарной жидкости. Она устроила большую игру. Рядом с ней стоял Заклинатель, которым занималась черномазая цыпочка, пока он сам поглаживал свою змею. Пока я наблюдал, стараясь не встречать его взгляда, он оттолкнул цыпочку от себя, подошел и изо всей силы ударил Полетт в лицо.

— Тоскливо смотреть на это дерьмовое зрелище, — сказал я одному из парней, стоявших в кругу. Он бросил на меня убийственный взгляд и сердито пригрозил своим членом, поэтому я удалился.

Все были заняты тем, что совокуплялись, пили или избивали кого-то, так что я оставался почти незамеченным. Мои глаза привыкли к тусклому свету, и я начал различать тех, которые разбрелись по углам. В одном из них, вдали от всех остальных, в полном одиночестве сидела Энн, в ее руке торчала игла. Глаза Энн были мертвы, она находились на дне моря; комок подступил у меня к горлу, я приблизился и инстинктивно обошел ее кругом, как зверь, приближающийся к мертвому сородичу. Энн похудела, она грубо укоротила волосы и еще больше походила на мальчика. На ее щеке появился новый шрам, очень маленький, вырезанный, скорее всего, бритвой: неровная свастика. Дело рук Мертвой Головы. На ней были старые джинсы «Левайс», одна кеда и грязная мужская вельветовая рубашка.

Я влепил ей оплеуху, и ее рот раскрылся, обнажая окровавленные зубы. Через некоторое время она поперхнулась, пришла в себя, бормоча:

— Да. Это ты. Мухи. Тараканы. Ужасные инстинкты — насекомые. Жучки. Сейчас ты обладаешь мною. Можно я сейчас схожу в туалет? У меня болит живот.

Я вытащил иглу из ее руки, поднял ее и положил на чей-то лежавший на полу пиджак. Затем я пошел за водой и полотенцами. Когда я вернулся, Мертвая Голова трогал ее носком.

— Парень, она, похоже, приняла сверхдозу наркотика, — сказал он холодно и деловито. Я прошел мимо него и стал энергично растирать ее.

— Ее надо заставить пройтись. Вот что надо сделать, — сказал он, возвышаясь надо мной и разглядывая нас.

— Что ты с ней сделал?

— Использовал. Для чего же еще созданы девицы? Использовал ее как суповую миску.

— Ты купил наркотик?

— За наркотик она выложила свою щель. Я с такими делами не связываюсь. Но я тебе говорю, чудак, что ее надо заставить пройтись.

— Хорошо. Помоги поднять ее.

К моему удивлению, он помог мне поднять ее, и мы начали ходить с ней туда и сюда, заставляя ее кровь изгонять наркотических демонов. Поддерживая ее, мы весьма дружелюбно разговорились о ее теле, знакомом нам обоим.

— Она прекрасная девица. Но извращенная, испорченная, я хочу сказать, когда берет в рот! — заметил он.

— Да. Но с ней весело.

— Ты трахал ее в зад? Он очень узкий.

— Он неплох, — согласился я. Ведя столь бессмысленный непринужденный разговор, я раздумывал о сумасшедших побуждениях, ощущениях, которые раздирали меня изнутри. Раньше я и не думал снизойти до того, чтобы хоть одним пальцем помочь ей. А тут я напрягал целую руку и проявлял полное участие. Что-то подсказывало, что мне надо держаться с ней вместе, что она мне еще кое-что покажет, если я не буду отставать от нее.

Мы прогуливали Энн минут пятнадцать, и она начала приходить в себя. Это проявилось в том, что она рванула в сторону от нас. Я снова схватил ее.

— Сейчас с тобой все в порядке, — успокаивал я.

— Со мной ничего не произошло, любопытный. Как ты здесь оказался?

— Даниель.

— Тебе лучше уйти.

— Да перестань. Мне все равно. — Я уже сделал пять шагов к выходу, когда она позвала меня голосом, холодным как лед:

— Не смей уходить, пока я тебе не разрешу! — Я повернулся и захромал назад. — Я хочу, чтобы ты кое-что увидел, затем мы пойдем домой, — сказала она.

Энн вернулась к Мертвой Голове, наблюдавшим за нами обоими с веселым огоньком в глазах.

— Ударь меня, — приказала она ему.

Тот взглянул на нее, и его рыбье лицо расплылось в широкой улыбке, напоминая треснувшую тарелку. Открытой ладонью он сбил ее с ног. Пока Энн лежала на полу, Мертвая Голова ждал, когда она подползет к нему. Собралась толпа — почему бы и нет? Происходившее напоминало балет. Энн подползла к его ботинкам, и он отступал, дразня ее. Наконец она ухватилась за ноги Мертвой Головы и держала его, пока языком чистила ему ботинки. У него вырвался вздох. Закончив, Энн поднялась, держась за его ноги, и расстегнула ему молнию. Брюки Мертвой Головы упали на пол, и язык Энн засверкал на его промежности. Однажды она остановилась, чтобы посмотреть на меня, словно выделяя важный момент в лекции. Он опустился на колени, и она начала вылизывать ущелье между его ягодиц. По состоянию его члена было видно, что тот готов к бою. Энн снова подошла к Мертвой Голове спереди и встала, на мгновение скрыв его из вида. Вдруг раздался звук, похожий то ли на вопль, то ли на лай, и показалось, будто под колесами поезда умирала собака. Тут Энни вскочила. Она вонзила ему в горло иголку, которая раньше торчала у нее из руки. Я стоял, держась за пустой карман рубашки. Вопли следовали за нами все время, пока мы спускались по лестнице.

Энн сказала мне, что начала слышать голоса, пока была вместе с Мертвой Головой. Такое всегда притягивало ее, но она пленилась голосами, только когда в самом деле услышала их.

Я спросил Энн, хорошо ли она провела время с Гадюками.

— О, они надоедливы. Но время прошло не без приятных моментов.

Энн хотела сказать, что голоса звучали тихо, иногда и вовсе пропадали и настигали ее, даже когда она не находилась под воздействием наркотиков. Произносились странные слова, которые ей приходилось объяснять самой себе.

Поэтому Энн покупала книги по науке о магических числах и изучала их, сидя в постели. Она изучила таро и через некоторое время даже хотела вычертить свой знак, который оказался скорпионом. Квартира, которую я всегда считал мрачной, преобразилась в логово колдуньи. Меня оставили на посту — отвечать на стук в дверь, ночью отправляться на встречу на каком-нибудь углу улицы, — она же в это время все глубже уходила в изучение волшебного озера. Я стал мальчиком на побегушках, принося из одного или другого магазина то, что Энн заносила в длинные списки, пока однажды она вполне серьезно не заявила, что ей понадобится урод, и велела мне отправиться в путь и не возвращаться, пока не удастся найти ей такого.

— Энн, почему бы тебе не бросить это? Урод, вот черт!

Но она посмотрела на меня холодными глазами, словно подводя итог всем нашим отношениям, и мне пришлось уступить.

— Я чувствую себя как Квазимодо. Зачем тебе урод? И какой именно урод?

— Урод мне нужен для церемонии, которую я хочу совершить. Я также хочу задать ему несколько вопросов. Мне нужен урод с руками и ногами, которые являются лишь декорацией. — Энн говорила голосом, в котором звучала безупречная логика, одно четкое предложение следовало за другим, словно она уже стала оракулом. Энн закончила, сказав: — Ты мой Квазимодо.

Однажды вечером она выгнала меня из дома, а мне этого хотелось избежать. Для моего выхода было еще слишком светло, и люди с правильными лицами угнетали меня. Мне хотелось зарычать на них и вцепиться им в глотки. Мне хотелось схватить каждого из них за слишком туго завязанный галстук и повесить на стропиле; схватить скрывавшиеся за ширинками члены и оторвать их; побить этих людей их же собственными ремнями. Увидев меня, им, вероятно, хотелось сделать то же самое, но только чокнутые открыто признаются в этом. Им хватило духа лишь на агрессивное «Почему бы тебе не постричься?», «Его надо отправить в зоопарк» и «Эй, заросшая рожа».

Я купил газету и быстро просмотрел блевотину, расползшуюся по нескольким первым страницам, стараясь подавить тошноту, затем разорвал ее пополам и бросил на дно корзинки для мусора. Я шел по улице, пока не оказался у магазина, где можно было купить наркотическое дерьмо, и зашел поговорить с Максом, своим другом, которого не видел с тех пор, как встретил Энн. Мы уселись на диван напротив магазина, пока его женщина обслуживала клиентов.

— Ты изменился, — сказал Макс с серьезным лицом.

— Ну…

— Ты больше не встревожен. Я хочу сказать, ты не болтаешься кругом, собираясь исчезнуть, — у тебя появились морщины.

— Ты знаешь Энн?

— Вряд ли.

— Сейчас я живу с ней.

— Много ребят живут с множеством девиц.

— Не знаешь, где мне достать урода?

— С уродами туго. Но я мог бы найти тебе карлика.

— Нет, это должен быть парень, у которого почти нет ни рук, ни ног.

— Звучит жутковато.

Я не мог найти подходящего ответа, поэтому встал и подошел к доске объявлений, которая висела на его стороне. Там висело множество объявлений чокнутых. Сиделки, астрология, сбежавшие дети (с фотографиями, разрывавшими сердце), сдавались квартиры, и вот, в нижнем левом углу висела открытка с неровными краями, казавшаяся разорванной пополам. Это была дешево сработанная открытка, на которой от руки было написано «АО Искривленные тела». Далее значился адрес, всего в нескольких кварталах отсюда.

— Как раз то, что надо, — сказал Макс, заглядывая через мое плечо. — Приходил карлик с четками и повесил эту открытку.

Я отдал ему честь и отправился в контору карлика. Вход был с фронтона магазина на авеню А, только что выкрашенный в черный цвет. Единственным указателем была еще одна открытка с неровными краями внутри дверного окошка.

Дверь открылась, стоило мне только слегка постучать по стеклу.

— Да?

Должно быть, это тот самый карлик, которого видел Макс. Он казался довольно симпатичным, хотя его волосы редели. Карлик был хорошо одет, если не сказать эксцентрично. Я смотрел вниз на его яркий череп, сиявший сквозь уцелевшие волосы, и без обиняков сказал:

— Я ищу урода.

— Какого? — Он отреагировал так, будто я покупал буханку хлеба. Я назвал ему характеристики Энн, и он пригласил меня войти. Внутри было полно досок и краски.

— Я открылся всего несколько дней назад, а помощников трудно найти. Как вы сказали, для чего вам нужен этот, как вы выразились, «урод»? Для цирка? Представлений для детей?

— Видите, мне нужен повар. Что-то вроде слуги, — соврал я.

— Для себя? — Он оторвал голову от кучи открыток, которые перетасовывал.

— Нет, нет, не для себя. Для одной леди — моей подруги. Она редко выходит из дома.

— Понимаю. У меня кое-кто есть. Старый эстрадный артист Баском Малком.

— Надеюсь, вы не хотите сказать, что он стар.

— Нет. Он просто опытный человек в шоу-бизнесе — он начал с пяти лет, насколько мне известно. Ему сейчас перевалило за тридцать. Похоже, на последнем месте он продавал протезы.

Он проводил меня до двери, и я, выходя на улицу, погладил его по голове.

— Спасибо, — крикнул он мне вслед. — Большинству таких, как я, это не нравится, но от этого я смотрю на людей добрее!

У меня был адрес Баскома Малкома — меблированные комнаты в верхнем Бродвее — и информация, что он только что влюбился в одну женщину, которая живет с ним. Я пробовал дозвониться до Энн и вспомнил, что телефон отключили. Она все равно не ответила бы.

Его жилище находилось на Бродвее, на 90-й улице на первом этаже гостиницы, из которой не дано выбраться в случае пожара. Я представил, как Баском Малком каждый день скачет вверх по лестнице к своему жилищу, словно пасхальный кролик, перекинув авоську через руку. А может быть, новая любовь тащила его вверх под одной рукой?

Женщина, открывшая дверь, очень беспокоилась о его уединении. Она затворила за собой дверь и встала передо мной, одетая в банный халат, под которым у нее ничего не было. Она знала, как говорить грудями, и я жадно слушал.

«Послушай, — говорил ее левый сосок, просовывая свой язык через ткань, — я хочу, чтобы ты ущипнул меня». А ее правый сосок сказал: «Любовник, позаботься о нас обоих». К сожалению, женщина тоже умела говорить еще громче сквозь испорченные зубы.

— Баском не станет разговаривать ни с кем из департамента полиции или газет, — сообщила она мне. Это была толстая, краснощекая баба, но в свое время она явно добивалась успеха.

— Видите, я не отношусь ни к тем, ни к другим.

— Я так и знала. Вам не надо было мне это объяснять, — сказала она, понизив голос. — Я сказала так ради Баскома, чтобы он не посчитал меня плохой работницей. Вы похожи на писателя… или вроде этого.

— Я не писатель. У меня есть работа для мистера Малкома. Мне можно поговорить с ним?

— Что за работа? О, надеюсь, нечто такое, что приносит много денег. Нам очень нужны деньги. Бедный Баском подумывает о самоубийстве, хотя мне неприятно говорить так. Это мне укор, понимаете?

Женщина перешла на шепот. Я решил, что лучше поговорю с ее сосками. Халат приоткрылся у ее бедер, и я уставился туда, думая об удовольствии. У нее было печальное лицо, но я предпочел замечать не это, а обращать внимание на приятные части ее тела. Такого рода перепады настроения стали частью образа жизни, который я бросил ради нового века.

— Ему не покажется странным, что вы все время находитесь здесь? — спросил я.

— Да, да он удивится, — призналась она, кивнув головой несколько раз как птица, но не сдвинулась с места.

— Я тебя трахну прямо здесь, — заявил я. У нее широко раскрылись глаза от ужаса, а также от удовольствия. Такое прямолинейное заявление обязательно должно было вызвать какую-то реакцию — обычно немедленный и драматический отказ, но иногда оно вело прямиком к повиновению. Похоже, это был как раз тот случай. Она содрогнулась, и ее колени, похоже, чуть подогнулись. Я взял ее соски пальцами и ущипнул их изо всех сил. Она ахнула и обняла меня за талию. Я запустил руку ей между ног и безо всяких вступлений засунул два пальца прямо в щель. Это было все равно что окунуться в горячий клей. Женщина опустила руки мне на зад и притянула мой таз к себе. Я приблизил свое лицо к женщине, словно собираясь поцеловать, но вместо этого схватил ее нос зубами и потянул его вниз. У женщины изо рта шумно вырвался выдох, и она начала скулить от слияния боли с удовольствием, источником чего стал я. Я оглядел коридор, опасаясь, как бы нам не помешали, повернул вялое тело женщины и наклонил ее вперед. Она уперлась руками в стену.

Женщина заплакала.

— Я не собака. То есть не сука. Я видела, что собаки так делают. Пожалуйста, не засовывайте свою штуку в мой зад.

Я крепко ущипнул ее за мягкий зад и сказал:

— Заткнись, черт подери! Уродец может услышать. Если начнешь шуметь, я воткну свой нож тебе в задницу.

Однако ее стареющий зад не привлек меня. Я нацелился на вековое причинное место и вошел словно в горячее масло.

— Ой! — слишком громко воскликнула она. — Ой, ой, ой!

— В чем дело? Разве Баском Малком не удовлетворяет тебя?

— Нет. Ой. Я хочу сказать… эта штуковина похожа на его руки и ноги.

Ее слова возбудили меня. Я начал смеяться, и она среагировала так, что все шлюзы отворились. Начался потоп, а я вонзил в нее свой молот и оставил дневную порцию спермы там, откуда появляются дети. Мне пришлось зажать ей рот рукой, чтобы заглушить крик, который, как мне показалось, был готов вырваться наружу. Женщина опустилась на пол, а я упал на нее.

Когда я привел женщину в надлежащее состояние, чтобы она могла должным образом представить меня уроду, мы вошли в комнату. Это была неприятная комната, обставленная в стиле конца тридцатых годов, и казалось, что с тех пор в ней не произошло никаких изменений. Над чертежным столом у окна на высоком стуле сидел урод. Он печатал с помощью небольшого стержня из металла, прикрепленного ремнем к его сморщенной руке.

— Ш-ш-ш, — произнесла женщина, коснувшись пальцем своих губ. — Он работает над стихотворением.

Мы приблизились на цыпочках.

— Бу, — тихо произнесла она ему на ухо.

Он рывком обернулся и дал ей по уху своей металлической мешалкой напитков.

— Я же просил тебя не делать этого! Как мне сосредоточиться?

Тут он увидел меня и чуть не задохнулся от гнева. Урод быстро забормотал, смотря на нее глазами, которые были способны выжечь дыры на теле супермена.

— Кто это, Лидия? Моя дорогая Лидия, я лично, без чьей-либо помощи, сожгу твое тело и проглочу твой пепел… — глубоким баритоном прозвучал его голос, несший на себе отпечаток многих лет курения и бурбона. Лидия бесстыдно заплакала.

— Но Баском, он собирается нанять тебя. Дорогой, нам нужны деньги.

Это немного сбавило его гнев.

— Работа? Приятель, какую работу ты хочешь предложить мне?

— Видишь, это не я, а моя подруга. Она верит, что ты можешь обладать волшебными способностями.

Эти слова его явно озадачили, и он взглянул на себя, словно ища признаки, которые раньше не обнаружила его преисполненная величия собственная персона.

— …Волшебные способности? Не понимаю, о чем ты говоришь.

— Ну, в некотором смысле это может смутить. Она имела в виду твои руки и ноги.

Из его ноздрей вырывались языки пламени.

— Мои руки и ноги!

— Да, ей нужен урод, — сказал я, чтобы раздразнить его. Еще раз проявился мой черный юмор.

— Значит, леди, на которую ты работаешь, — леди, которой ты поставляешь клиентов, если можно так выразиться, — понадобился урод?

— Дорогой, нам нужны деньги, — вкрадчиво сказала Лидия.

— Заткнись, мерзкая неудачница, — приказал он.

Баском обдумывал предложение, несмотря на гнев — это было заметно. Пока оба уставились друг на друга, я взглянул на бумаги, которые лежали на его столе.

— Хорошо. Думаю, подвернулся неплохой способ проверить эту старую банальную истину. Я стану мучеником ради науки. Может быть, такой калека, как я, действительно обладает волшебными свойствами. Никогда не верил в такую чушь, но если тут есть хоть капля истины, почему бы и в самом деле не применить волшебство?

— Замечательно, — сказал я, — пойдем.

— Минутку. Сколько мне будут платить, если я стану шевелить своими маленькими щупальцами в какой-нибудь церемонии, связанной с черной магией?

Я назвал какую-то абсурдную сумму. К моему удивлению, он поверил и спрыгнул со стула.

— Лидия, принеси мне шляпу.

Женщина подала ему черный котелок, он прижал к себе «дипломат», взял ее руку, как это делает ребенок, и приготовился идти. Он остановился на верхней площадке и сказал мне, что потребуется некоторое время, чтобы спуститься, и спросил, не подожду ли я внизу вместе с Лидией.

— Какая ерунда, — ответил я, подхватил его рукой и сбежал вниз по лестнице, а его маленькие ручонки, которые болтались, словно возражая, щекотали меня всю дорогу.

Со своей человеческой ношей под рукой, готовый расхохотаться, я постучал в дверь, словно рабочий из прачечной. Малком возражал, но я сказал, что это просто шутка, и он решил, что это один из тех случаев, с какими уроду приходится мириться.

Энн открыла дверь, и Уайно выбежал в поисках кошки.

— Где ты был? — спросила она.

— Ты хотела урода — вот он.

Я представил ей Малкома после того, как усадил его на кресло рядом с телевизором. Он снял котелок и заверил ее в том, что «очарован» встречей. Энн прошипела, словно ее жгли.

— Он странный, это точно. Боже мой! — Лидия суетилась вокруг своего хозяина, стараясь устроить его поудобнее. Это раздражало Энн.

— Кто этот мерзкий комок из чувств и нервов?

Лидия окаменела, услышав такую характеристику, и подошла к тому месту, где стояла Энн. Энн казалась маленькой и хрупкой рядом с ней, кошка против коровы.

— Я всегда следую за Малколмом, — ответила она, готовая к драке.

Мне хотелось увидеть драку, когда в ход идут руки и зубы, но Малкома больше интересовало, можно ли достать выпить.

— У вас не найдется виски для гостя? — спросил он. — В самом деле, Лидия, мы пришли сюда не для того, чтобы ты демонстрировала свой нрав. Я ведь свой оставил дома, разве не так? Подойди ко мне и садись, — хотя он говорил приказным тоном, его голос звучал нежно. Лидия послушно вернулась к нему, уселась у его ног и свирепо глядела на Энн.

К тому времени уже дело близилось к полночи. Приказав нам снять одежду, Энн удалилась в спальню. При этом Малком немного забеспокоился, но Лидия уговорила его. Они оба очень хорошо уравновешивали друг друга. Я не сомневался, что ей снова захотелось.

Вошла Энн, неся свечи. Она зажгла девять свечей и поставила их на пол в форме пентаграммы, которая, насколько я узнал из одной книги, являлась символом мощи. Я не сомневался, что Энн в этом деле такой же дилетант, как я, но она все же была настоящей ведьмой, а это придавало ее глупостям ту достоверность, которая в противном случае отсутствовала бы. Когда свечи были расставлены, она достала обычную опасную бритву, затем сбросила с себя одежду. В последней части церемонии появился сосуд, наполненный какими-то пуговицами.

— Мескалин, — пояснила она мне. — Для этого понадобится мескалин, такой урод, как он, и лезвие.

Энн вела себя с невиданным раньше достоинством, пока расставляла нас по местам внутри пентаграммы. Она почти не открывала глаза. Я посмотрел на Малколма и заметил, что на него все это тоже произвело впечатление. Лидия, по крайней мере, вела себя тихо. Энн подала нам маленькие пуговицы и заставила проглотить их без воды. Мы лежали на ковре неровным кругом, упираясь ногами в чью-то промежность или в ноги, и некоторое время ждали. Посчитав, что колебания достигли необходимого уровня, Энн взяла бритву…

Тут все и началось, наступил час оборотня, час зубов и когтей, и бритва опускалась. Сквозь затуманенные глаза и волну тошноты я увидел, что Энн ползет к уроду, а ее остроконечные сиськи, словно ногти, скользят по полу. Бритва в ее руке изображала вопросительный знак, разрезавший ей путь в теплом воздухе. Урод заметил бритву в ее руке и хотел было улизнуть. Но его остановила линия пентаграммы. Едва слышно, где-то далеко в длинном коридоре сквозь зубы Малкома вырвался крик, и тут Энн набросилась на него, оседлала его туловище и заулыбалась. Сознание того, что произойдет дальше, парализовало урода, и он начал отчаянно грести своими руками, словно уплывая от ее зубов, которые настигали его горло. Энн расстегнула молнию на его брюках и стала искать несуществующий член. Она зарычала, не найдя там ничего, и прильнула к лицу урода, обдав его слюной. Энн занесла бритву и стала точить ее о плечо урода, придерживая его руку за локоть. Вдруг эта рука отвалилась, и мы все зааплодировали. Это был великолепный номер, но тут мы заметили, что урод плачет — или, может быть, вопит, и нам стало не по себе. Энн отпиливала ему другую руку, и из наших уст вырвалось слово «не надо», однако она продолжала пилить и дергать руку, пока та тоже не отвалилась, и тут нам действительно стало плохо. Я почувствовал боль в своих плечах и вцепился в них, раскачивая тело в судорожном порыве вины и облегчения. Лидия пронзительно кричала, но я оставался прикованным к месту, а она притянула колени к груди и засунула руки себе между ног. Энн с видом победительницы подняла над своей головой две руки, сложенные крест-накрест, а у ее ног билось туловище урода. Закончив свою демонстрацию, Энн бросила мне одну и Лидии вторую руку. Вблизи та напоминала руку куклы. На ней не было крови. Тут Энн развернулась и присела над ним по-собачьи головой к его ногам. Она начала отжиматься на теле Малкома, втыкая в него свои сиськи, и закончила тем, что ткнула свою задницу ему в лицо. Губами Энн снова потянулась к его крохотному члену и на этот раз нашла что-то; она зарычала, как собака, которой бросили кость без мяса, и рванула головой — в ее зубах остался пенис, похожий на маленькую сосиску. Энн торжествующе зарычала и подползла к Лидии, держа свой трофей в зубах. И тут, соблюдая какой-то этикет животных, она прильнула к устам Лидии и в долгом поцелуе доставила этот кусочек плоти ей в рот.

Мы могли бы поспать, но сомневаюсь, что из этого что-нибудь получилось бы. Мы просто совершили мысленное путешествие по континенту и, вернувшись, услышали, как урод Баском Малколм с красным от свеч лицом говорит:

— Что ж, все в порядке. Это всего лишь мясо, а сейчас я свободен. Освободился еще от некоторого количества мяса, освободился от еще одного обмана. Я не понимаю, как вы, нормальные люди, способны удержаться от того, чтобы не разрезать себя и посмотреть, что находится под этим непривлекательным пространством кожи. Там настоящее Matto Grosso![2] Там внутри обитают пигмеи! Вы можете вообразить все это красное, влажное мясо, эти вены, артерии и капилляры, похожие на змей из джунглей, деревья в ваших желудках? Там неизведанная страна, та единственная, которую еще предстоит открыть.

Энн серьезным и размеренным голосом ответила:

— Именно так вещали голоса: «Обман — это ночь», что означало именно то, чего мне не хватало. Это был ключ, которым мне надлежало воспользоваться. Но я живу ночью, что олицетворяет роскошь, безделье… Мне не надо днем охотиться за пропитанием, оно приходит ко мне ночью. Мое пропитание — это все остальные, те, кому приходится охотиться днем. Трубят в рога, приближаются шаги, а этот сигнал ночью всегда равнозначен мольбе отнять что-либо обманом. Остальные приносят свое мясо, и мне остается лишь разрезать его; они показывают внешнюю оболочку и хотят, чтобы я разобралась, что там за ней внутри. И я занимаюсь с ними оральным сексом, или трахаю их, или довожу до многократных оргазмов, отчего у них кровь вскипает. Все доводят себя до неистовства.

Урод подкатился к ней, отталкиваясь ногами. Мне показалось странным, что у него не течет кровь. Он пристроился поближе к тому месту, где расположилась Энн с расставленными ногами, засунул свою ногу ей в щель и сидел, довольно шевеля там пальцами ноги, и в то же время говорил:

— Мы должны стать раскованнее, я знаю это. Стать такими свободными, чтобы можно было раствориться в воздухе или смешаться с животными в зоопарке. Нам надо вывернуться наизнанку.

Вот и все, что они сказали, если такое вообще говорилось. Если только я сам не придумал это через свою систему громкоговорителей. Мы разлеглись гирляндой из маргариток и стали бесчувственными к потере крови…

На следующий день мы проснулись, затрясли головами и заварили кофе. Я посмотрел на урода — тот прикуривал сигарету. Энн умыла лицо и готовила нам поздний завтрак.

Через окно влез Уайно, он удовлетворил свою похоть. Мне захотелось поговорить с ним, но было бы не очень прилично в присутствии всех остальных.

— Надеюсь, я оправдал ваши ожидания, — устало сказал Малколм. — Я имею в виду свои волшебные свойства.

— Малыш, ты испытал эйфорию. Но знаешь, что я хотела бы с тобой сделать? Я хотела бы засунуть тебя в большой красный шар, залезть на крышу и отпустить его.

Малколм поежился.

— Лидия, нам, пожалуй, пора идти.

Лидия послушно отправилась следом за Малкомом, когда тот проковылял через дверь и начал спускаться вниз по лестнице.

— Я рад, что они ушли, — сказал я.

— А я думала, что он тебе друг — вот такая поэтическая чушь. Дружок… все это враки, выдумки.

— Хорошо, хорошо. Как насчет того… — Меня прервал громкий, резкий стук в дверь, не скромный, а требовательный стук — так ведет себя полиция. — Неужели они снова вернулись? — спросил я, имея в виду Малкома и Лидию, но понимал, что обманываю сам себя. Энн вскочила на ноги.

— Заткнись! Задержи их у двери, пока я не избавлюсь от этого!

Она бросилась в спальню, схватила наркотики и метнулась в туалет, чтобы спустить их в унитаз. Но Энн могла бы сберечь свою энергию. Едва я успел подняться, как они ввалились в комнату — я вспомнил, что не запер дверь.

— Стоять на месте! — приказал мужчина в сером. Он разоделся, словно какой-то чертов почтальон, но в руке держал револьвер со взведенным курком. Я снова сел, наполовину подняв руки. Из туалета донесся шум воды, и вышла Энн с искрящимися глазами.

— Кто вы? — строго спросила она. — Вы не полицейские.

— Правильно, но у меня есть оружие, — сказал он и улыбнулся. Он прицелился в левую сиську Энн, и она заткнулась. Он напоминал героя с непристойной французской почтовой открытки — с черными волосами и черными усами. Немного напоминал испанца.

— Разве ты не собираешься предложить мне стул? — спросил он.

— Разве мое слово здесь что-нибудь значит?

— Ладно, давайте сядем и обговорим все. Те, кто знакомы со мной, считают меня очень дружелюбным парнем, а вам, похоже, предстоит такое знакомство.

Энн села за стол лицом ко мне, а он устроился посередине.

— О чем же мы станем говорить, если ты не коп? — спросил я.

— Ну, я рад, что ты спросил об этом. Мы знаем вас обоих уже порядочное время. Мы могли бы взять вас после того, что вы сотворили в гостинице с тем парнем, но мне хотелось повременить и посмотреть, на что вы еще способны. Я рад, что поступил так. Это было здорово, по-настоящему здорово. Целую твою ручку, мадам, — сказал он Энн.

Энн покраснела. Он опустил револьвер и положил его рядом на стол.

— Что ты имеешь в виду, говоря, что вы следите за нами? Пожалуйста, не надо говорить загадками.

— Хорошо. Позвольте заверить вас, что я в некоторой мере представляю группу мужчин, которые занимаются телами.

— Телами?

— Пока я не могу больше сказать. Телами в любой форме и любыми их частями. Это небольшая группа могущественных людей.

— Какое отношение это имеет к нам? — спросила Энн.

— Мы заметили, что вы очень хорошо справляетесь с телами. Вы оба. Кстати… — он взглянул в мою сторону, — нам известно о твоих проделках в парке. Очень интересно. Вот и все, больше я не скажу.

— И какова наша роль во всем этом?

— Я всего лишь прошу, чтобы вы поехали со мной. Пожалуй, вы будете довольны тем, что мы придумали.

— А что если мы решим, что нам это неинтересно? — спросила Энн. Однако было видно, что ее это заинтересовало. Его рука легла на револьвер.

— У вас такого выбора нет. Люди, на которых я работаю, уже решили, что вы им нужны, вот и все.

— Ни фига себе! Это странно, — возмутилась Энн. — Мы должны встать и идти за тобой, не зная ничего о том, во что мы впутываемся? Ты рехнулся! Скажи, что ты шутишь, и я позволю тебе уйти.

Он рассмеялся над ее словами и поднял револьвер.

— Пошли. У меня мало времени.

На улице нас ждал скромный «Седан». Энн забралась в него первой, а он сел после нее. Я последовал за ним и устроился у окна. Водитель, мужчина, одетый в тускло-коричневую форму, плавно отъехал от бордюра в ту же минуту, как мы оказались внутри, и направил машину к шоссе Уэст-Сайда.

— Отдыхайте. У нас впереди долгий путь.

Нашим конечным пунктом оказался двухэтажный дом колониальной постройки вдоль скал Нью-Джерси. Его окружала роща разных деревьев. Мы въехали прямо в гараж, в котором уже стояли две машины иностранного производства. Нас ввели в полуподвальный этаж.

— Присаживайтесь, присаживайтесь. Вам, наверно, хочется пить. Я принесу вам попить.

— Мне кока-колу, — сказал я.

Комната, в которой мы находились, была обита той дешевой сучковатой сосной, какой пользуются жители пригородов, когда превращают полуподвальные этажи в помещения для развлечений. В это помещение вела лишь одна дверь, а с внутренней стороны у нее отсутствовала ручка. Высоко расположились два маленьких, зарешеченных окна. Ни малейшей возможности убежать, но к этому времени все произошедшее заинтриговало меня, хотя Энн все еще дулась.

— Никогда со мной не происходило более невероятной истории!

Она расхаживала по комнате, тяжело стуча каблуками по деревянному полу.

— Это может быть интересно, — высказал я предположение.

— Да, для педераста вроде тебя вполне возможно, но я не выношу, когда не знаю, куда плыву. К тому же у нас нет весел.

Дверь отворилась, и вошли двое пожилых мужчин в темных очках и шелковых костюмах. «Явно итальянцы», — подумал я.

— Эти двое? — спросил один из них другого. — Да она ведь кости да кожа, но выглядит неплохо. А что до него, смотреть противно. Битник. Мы много выложили за них?

— Не знаю. Она костлявая, но как раз это и может привлечь. Знаешь, его можно искупать и побрить, — задумчиво ответил второй. — Посмотрим. Послушай, девушка, сними эти штаны, которые ты напялила.

— Тебе нужна моя задница, ты и снимай.

При этих словах первый мужчина оживился.

— Она к тому же огрызается. Плохо. Нас надули. — Второй воспринял это спокойнее. Он снял ремень с видом хорошего отца, замахнулся им и угодил Энн в щеку. Она заорала, и следующий удар пришелся ей по плечу. В самом деле он ударил ее не очень сильно, но она тут же отреагировала: встала и сбросила свои «Левайсы». На ней не было трусов — она сказала мне, что не носит их с четырнадцати лет. Энн нравилось ощущать на своей женской прелести жесткий край ткани «Левайсов».

— Хорошо, вот мое влагалище, — дерзко сказал она, подбоченясь и выпячивая свой таз. На этот раз удар ремня пришелся по ее заднице.

— Заткнись, — предостерег первый. — Наклонись. Я хочу посмотреть, часто ли пользовались твоей дырой.

Энн нагнулась, держась за стул.

— Не так, возьмись за лодыжки, глупая сучка.

Энн пришлось взяться за лодыжки, вставая в классическую солдатскую позу, когда тело напоминает клин. Он подошел, ловко засунул указательный палец ей в заднее отверстие и ввинчивал его туда как штопор.

— Хорошо. Хорошо. Тесно, как у девственницы.

— А теперь ее щель, — сказал другой.

Оба обследовали влагалище Энн и нашли его состояние удовлетворительным.

— А с ним что делать? — спросил первый. — Он так отвратителен, и может обнаружиться, что у него совсем нет половых органов.

— Да успокойся же. Мы сейчас проверим, вот и все. Парень, вытащи свою штуковину.

Мне не хотелось отведать вкус ремня, поэтому я без препирательств предъявил свой член для осмотра.

— С ним все в порядке. Похоже, на члене много спермы, но размер почти что надо.

Мы сели и ждали, пока оба перешептывались. Когда они снова обратили внимание на нас, мы оба, пожалуй, были готовы ко всему. Мужчины вели себя столь торжественно и отстраненно, что я начал понимать, каково лошадям, выставленным на продажу, или боксерам на осмотре перед боем. Видно, мы их совсем не интересовали.

Первый вытащил свою дубину, когда оба перестали разговаривать, и подошел к Энн.

— Займись этой штукой, — сказал он, держа свой инструмент перед ее лицом.

Энн отдернула голову.

— Я не стану заниматься оральным сексом!

— Будешь делать все, что тебе прикажут — ты к этому скоро привыкнешь. Возьми-ка его в руки. Страдалец весь день не дает мне покоя.

Мы смотрели, как Энн, повинуясь, манипулирует его членом с ловкостью, которая приобреталась в сотнях подворотен. Ловкие пальчики скользили по его члену, обхаживая набухшую головку пальцем, захватывая его яички, извлекая подношения, которые мужчина, издав легкий стон, изверг ей на ладонь.

— А теперь слижи это со своей руки, — приказал он.

С угрюмым лицом Энн наклонилась к его подношениям.

Прежде чем уйти, мужчины объявили, что нас скоро накормят, после чего добавили, что «обо всем остальном также позаботятся».

Когда оба ушли, Энн сказала самую страшную вещь, какую я от нее слышал. Я почувствовал, что все мои устои рушатся.

— Знаешь что? Мне страшно.

Однако она облизала губы.

Я обнял Энн, и она не возражала.

— Почему тебе не страшно? — спросила она.

Другой рукой я нежно поглаживал свой торчавший член. Я онемел, но еле теплившееся предвкушение зашевелилось где-то глубоко в моем сознании.

— Ну, мне думается, у них может оказаться то, что я ищу. Знаешь, они могут кратчайшим путем привести к этому. К тому же мне нечего терять, правда?

— Я никак не могу понять тебя. Пару раз мне казалось, что я раскусила тебя, но ты все время ускользаешь.

— Меня не так уж трудно понять.

Конечно, я хотел продолжить этот разговор, как это всегда бывало при общении с ней, но мне не удалось найти нужных слов. В конце концов, у меня винтика в Голове не хватает, и, окажись я не здесь и не с ней, мне уж точно нашлось бы место где-нибудь в больнице, где пичкали бы торазином, и пришлось бы валяться в собственном дерьме. «В итоге этим все может закончиться, — сказал я про себя, — но уже по моей собственной вине. Если я закончу таким образом, то лишь об одном пожалею — убивал я слишком мало».

Пока мы некоторое время сидели наедине со своими мыслями, дверь снова открылась, и вошел маленький японец.

— Пойдем со мной, — тихо пригласил он.

Мы поднялись за ним по короткому лестничному пролету к главной части дома, где нас отвели в комнату из сплошных зеркал. Мы ходили по зеркалам, стены и потолок тоже были в зеркалах.

— Я ваш слуга. Я приготовлю ваши тела к осмотру врачами.

— Врачами?

— Пожалуйста, не задавайте мне вопросов. Мне запрещено что-либо говорить вам. Разденьтесь, пожалуйста.

Мы сняли одежду, он исчез вместе с ней и вернулся с большим тазом, наполненным водой, мылом и полотенцами.

— Первым я вымою тело леди.

Энн послушно стояла, но ее тощие бока подрагивали от мягкого прикосновения его рук. Стоя, он вымыл все ее тело, начиная со лба и опускаясь вниз медленно и с наслаждением. Все тело Энн покрылось гусиной кожей. Я хотел было сесть на пол, но зеркальная поверхность оказалась слишком холодной, поэтому мне пришлось ходить туда-сюда, пока японец закончил свою неспешную работу. Когда внешний вид Энн наконец удовлетворил его, он вытащил маникюрные ножницы и по возможности короче остриг ей ногти на руках и ногах.

Затем настала моя очередь. Со мной он разделался быстрее, скорее всего, потому, что от меня шел плохой запах. Закончив, он заставил меня ждать, пока доставал ножницы и бритву.

— Наклоните голову, — приказал он и отрезал мне бороду. Еще несколько минут, и моя голова лишилась растительности. Он подмел волосы, ушел и вернулся с большой бутылкой спирта и губкой. Нас обоих почистили второй раз, и терли так сильно, что казалось, будто сдирают кожу. Когда мы от спирта стали совсем красными и сухими — от паров мне захотелось блевать, такие они были крепкие, — он объявил, что мы готовы.

— Для чего? — спросила Энн.

— Для осмотра. Ждите здесь.

Ожидая, мы посмотрели на себя в зеркалах и даже сумели посмеяться над своими невероятно странными белыми, тощими телами, такими чистыми и ароматными.

— Как ты думаешь, для чего понадобился спирт? — спросила Энн.

— Он сказал, что будут врачи.

— Как же мы влипли в это?

— Потому что мы живы. Просто потому, что мы живы.

— Что ж, им бы лучше поторопиться с этим. Спирт воняет. И мне холодно.

Через несколько минут те же джентльмены в шелковых костюмах и темных очках открыли дверь.

— Готово, — сказали они и жестом пригласили нас выйти. Мы шли за ними по короткому коридору, который казался безупречно чистым, и очутились в большой комнате, посреди которой стоял операционный стол. Вокруг стояли ряды стульев, занятые примерно двадцатью или тридцатью мужчинами в белых халатах хирургов. Нас подвели к столу и велели сесть на него, и тут сопровождавшие нас лица ушли. Свет ослеплял. Быстро взглянув на Энн, я увидел, что она страшно напугана. Я закрыл глаза и ждал.

Старческий пронзительный голос сказал:

— Это самые недокормленные субъекты, какие попадали сюда. Кого же они сейчас нам присылают?

Другой голос ответил:

— Ничего страшного. Будет интересно поработать с такой тощей плотью. Давайте займемся делом. У меня назначена встреча. Эти двое ведь совершенно новое явление, вам так не кажется?

— Вы знакомились с их историями? Увлекательное чтиво.

Похоже, говоривший приближался. Я открыл глаза и увидел, что к нам идет безупречной внешности мужчина лет пятидесяти с небольшим. Добравшись до нас, мужчина повернулся к присутствующим и как тореадор заявил о том, что он собирается делать:

— Я попрошу их обоих поухаживать за мной.

Мужчина велел нам спрыгнуть со стола, сам забрался на него и вытянулся во весь рост. Одним движением руки он раскрыл халат, демонстрируя, что под ним другой одежды нет.

— Мальчик, дай мне свой член. Я отсосу тебе яйца. А девушка пусть заберется на меня.

Это был приказ не из тех, каким можно пренебречь. Мужчина говорил тоном человека, которому не возражают с того самого дня, как он появился на свет. Я поднялся и подал свой член, который он схватил чистыми, пухлыми пальцами и воткнул себе в рот. Я смотрел, как Энн забралась на мачту мужчины, пока сам стоял и кормил его. Энн неторопливо усаживалась на его член и немного завихляла, чтобы устроиться получше. Она крепко зажмурила глаза. Мужчина выплюнул мой член и прокомментировал:

— У него хороший вкус. Здесь я один из немногих, кому нравятся мальчики, так что покажи, на что ты способен. Воткни его.

Я вонзил член до упора в вишнево-красную глотку, но снаружи остался кусок, и он заглотил все, сильно чмокая губами. Энн все еще двигалась то вверх, то вниз на его члене, словно ребенок на карусели, но это, видимо, не дало желаемого удовлетворения. Наконец мужчина крикнул:

— Хорошо, хорошо. Слезай.

Затем подошел следующий. Мне предстояло дать ему лизать свои ноги, пока он трахал Энн обычным способом. Видно было, что все присутствовавшие будут заниматься нами по очереди. Мне пришлось смириться с этим, поступая так, как приказывали, совершая для проформы движения, пока мое тело протыкали то снизу, то спереди, пока меня облизывали и лапали до тех пор, пока я не почувствовал себя горячим гамбургером. Когда все насытились, нас снова отвели в полуподвальный этаж и оставили там. Мы оба никак не могли отдышаться.

Через некоторое время, когда мы пришли в себя, Энн спросила:

— Что они собираются с нами делать? Они чокнутые — ты знаешь это?

Нам позволили спать допоздна, японец принес немного воды попить.

— А как насчет того, чтобы перекусить? — спросил я.

— Нет, до операции еды не будет.

Нам пришлось пройти ту же процедуру, что и предыдущим днем, — нас помыли, затем растерли спиртом. Конечно же, мы ослабели.

На этот раз мы пришли в операционную комнату упавшие духом, с заплетающимися ногами и ослабевшим зрением. Снова мы сели на стол и взглянули на присутствующих — наших неизвестных мучителей — сквозь невероятно яркий свет операционной комнаты. На этот раз вокруг стола были разложены инструменты, а в углу я заметил группу медбратов.

— Добрый день. Надеюсь, вы хорошо выспались и ничего не ели. Мы хотим, чтобы девушка легла на стол. Вы можете сесть вон на тот стул.

Я подошел к прямому деревянному стулу близ рядов сидений, на которых они устроились. И тут все началось. Группа санитаров двинулась к Энн. Ей дали обезболивающее средство — эфир, пожалуй, я с детства помню этот запах — и привязали к столу. Когда ее приготовили, какой-то голос объявил:

— Эту операцию проведет доктор Озон. Пожалуйста, следите внимательно за тем, как он сделает девушке первый надрез. Выбор пал на него, потому что он успешно провел сексуальную трансплантацию.

Все оживились, эти слова подействовали. Из-за санитаров я почти не видел Энн, но тут полный старик лет шестидесяти с хвостиком вразвалку начал спускаться по лестнице к привязанному к операционному столу телу и улыбался, словно собираясь получить награду. Все отступили от стола. Теперь я четко видел происходящее. Я смотрел, как доктор Озон взял скальпель у одного из медбратов и обошел вокруг стола, изучая лежащее перед ним тело со всех углов. Тогда он поднял руку и опустил острую как лезвие сталь на точку под ее грудями и провел от нее до нижней части живота. Один из санитаров вышел вперед и губкой стер кровь, но доктор Озон оттолкнул его и повернулся к присутствующим. Его встретили взрывом аплодисментов. Он вернулся к работе и начал черкать что-то на ее теле, оставляя красный след после каждого прикосновения. Пока доктор Озон резвился, голос — на этот раз громкий, почти супермужской — начал говорить:

— Наш любезный коллега возьмет нас собой в короткое путешествие сквозь ее тело. Он начнет скользить по крови, а мы будем сопровождать его, когда он откроет перед нами мир, к исследованию которого нас так долго готовили. А наши исследования только что начались. Вскоре он закончит подготовительные мероприятия и приступит к тому, для осуществления чего не всем из нас хватило духа. Когда доктор Озон к этому приступит, я попрошу, чтобы в этом зале не было слышно ни звука.

Пока он говорил, доктор Озон повернулся к присутствующим и резко кивнул.

— Доктор готов — введите субъекта.

Все головы повернулись, когда другие медбраты вкатили на носилках тело мужчины. Я раньше его никогда не видел и задавался вопросом, как тот попал в эту липкую сеть. Так же, как и мы? Однако с ним занялись безо всяких вступлений. Когда санитары привели Энн в порядок и зашили разрезы, которые все же казались неглубокими, доктор Озон обратил свое внимание на молодого человека. Никаких обезболивающих не применяли. Он застыл над гениталиями, и тут нож опустился. Двумя молниеносными движениями гениталии были отделены от тела. Крик молодого человека прозвучал резко, словно разбитое стекло, и я понял, что все до одного прислушиваются; затем крик перешел в булькающий вздох, когда оперируемый отключился. Озон поднял гениталии высоко над головой, словно трофей, и заслужил новый взрыв восторженных аплодисментов. Он бросил кровавое мясо в кастрюлю, подставленную медбратом, и вернулся к Энн. В комнате не раздалось ни звука, когда доктор Озон быстро нанес несколько разрезов в области таза Энн и попросил кастрюлю с гениталиями. Вскоре он, словно искусная швея, вшивал их ей между ног. Завершив первую стадию операции, он поднял руки над головой в знаке победы. Снова раздались аплодисменты. Тот же голос сказал:

— Доктор Озон закончил первую стадию операции: фактическое прикрепление мужских гениталий. Конечно, предстоит еще многое сделать. Доктор Озон проведет остаток дня, завершая эту филигранную работу, а это необходимо, если учесть тот факт, что мы на сей раз решили провести не демонстрационную, а настоящую операцию.

«Сколько демонстрационных операций здесь проводилось? — раздумывал я. — Сколько криков возносилось отсюда до луны, когда исследованию подвергался мир крови?»

Энн увезли из операционной; Озону нужен был отдых, прежде чем перейти к более тонким, но менее пленительным деталям операции. Как только Энн увезли, ее место заняло искалеченное тело молодого человека.

Раздался шум передвигаемых стульев, нахлынули хирурги и достали из карманов скальпели, даже бритвы и набросились на мясо, которое им оставили.

Пребывая в раздетом состоянии, я вернулся в полуподвальный этаж. Отопление было не очень хорошим, и я начал шмыгать носом. Я лег на голый пол и стал кататься по нему, надеясь засадить занозы в свое тело, стараясь избавиться от стерильности, которую моему телу придали мылом и спиртом.

Мы держались, но теперь Энн оказалась в их сетях, лишилась собственного пола, была уничтожена перед моими глазами.

Ночь прошла без сна. Я встал рано утром и с удивлением обнаружил, что ухватился за свой член, как отчаявшийся человек, нашедший спасение.

Им пришлось пристегнуть меня к столу, чтобы отвезти в операционную. Я огляделся, ища Энн, но ее здесь не было. «Вот мы снова ходим вокруг тутового дерева», — подумал я, когда заговорил еще один голос. В нем слышались легкий акцент, теплота, солнце — он явно принадлежал человеку с Средиземноморья.

— Вот другой субъект. На нем можно было бы провести дополнительные испытания, однако мы считаем, что в данный момент это вряд ли привело к чему-то существенному. Эта операция столь нова, что почти невозможно предсказать вероятные последствия. Это операция на мозге, на небольшой, но важной части мозга, которая управляет некоторыми сторонами сексуальной жизни.

Маска с наркозом опустилась мне на лицо, словно большая черная птица. Вот и снова мы ходим вокруг тутового дерева, тутового дерева…

Я не просыпался целых три дня. Сначала я не мог вспомнить, что случилось, и тут моя рука коснулась головы, покрытой белым пластырем. Тук, тук — новая голова. Я огляделся: это была обычная больничная палата, но окна с решетками приглушали яркий солнечный свет. Кто я? Где я нахожусь? Что? Это?..

Моя голова, этот твердый, белый кочан капусты, осмелился заговорить со мной:

«Урод оказался прав. Энн оказалась права. Обман — это ночь. Пойми это».

«Кое-что, — ответил я. — Я кое-что понял».

«Что ты понял? Что ты понял, кроме ночи?»

«Прекрати молоть эту чушь. Вот и все. Потрогай мою кровь. Она может прорваться через мои уши».

«Ты врешь костям? Ты врешь крови? Почкам, животу, сердцу и печени? Но что же они сделали? Где Энн? Чей кроссворд ты решаешь?»

«Значит, положение опасное. Мой член длинный. Мои нервы бьют в литавры. Мои капилляры трясутся. Внутри меня находится словарь. Переверни страницы, и они станут красными. Еще краснее».

«Ты все еще говоришь по памяти. Разве они тебя ничему не научили? Тебе все еще нужен нож»?

«Нож. Я возьму нож. Нож длиной в сто футов, чтобы вырезать тысячу тропинок».

«Тук. Тук. Вот что осталось. Возьми то, что осталось и включи».

«Спрыгни с меня. Я положу тебя в корзину и буду носить повсюду, чтобы пугать простаков».

«Простаков?»

«Жизнь — это постоянная эрекция… начиная с кончиков моих пальцев. В коленях, почках, сердце, легких, а также в печени».

Через некоторое время все эти пчелы перестали жужжать. Наверху наступила тишина. Все перевязано тесьмой. Осторожно. Я потянулся вверх и убрал эту белую луковицу. Та снялась очень просто и удачно поместилась на постели рядом со мной. Немного великовата, но там ей было хорошо. Мои руки опустились на член и начали вертеть им.

«Пора сматываться отсюда», — обратился я к своим ногам. Я поднялся, держась за свой серединный корень и направился к двери, но тут появились санитары. Они смеялись. Над тем, что у меня нет головы? Или над тем, что я пренебрегаю правилами этого нового мира? Как бы то ни было, вскоре я сидел в машине, мчавшейся к югу, жучки бились о ветровое стекло, и раздался еще более хриплый смех, источником которого на сей раз был тот же почтальон, который занимался отбором и поставкой.

Вечером мы проскользнули в город. Машина остановилась, и дверь открылась.

— Брат, можешь идти, — сказал один из них, и меня вытолкали на улицу. Мое левое колено сделало первое движение, и я начал продвигаться вперед, ведомый своим членом, словно волшебной палочкой. Полагаю, большинству людей я казался совершенно нормальным, пока тащился вперед, хотя находился в пятом измерении — на ходулях. Но как же я узнал, кто они, раз теперь исчезли правила? Чем темнее становилось, тем лучше я себя чувствовал, поэтому я погулял некоторое время, а когда мой живот стал требовать свое, пошел в ресторан на Второй авеню. Я прошелся по ресторану — одни наркоманы клевали носами, другие наркоманы танцевали степ. Наконец я сел за свободный столик и заказал себе поесть. Играла космическая музыка, от звуковых волн Бака Роджерса у меня навострились уши, а волосы на затылке встали и завивались в кудряшки. Я недолго успел проковыряться в своем проклятом гамбургере, когда ко мне подсели.

— Почему ты ковыряешься в еде? Никогда не встречала тебя в таком скверном виде.

Это была Полетт.

— Ты вернулась из туалета? — спросил я с раздражением.

— Где Энн?

— Откуда мне знать?

Мне не хотелось говорить об Энн.

— Ладно, не будем об этом. Это не имеет значения. У меня появились новые друзья — познакомься с Гиги.

Это было приглашение высокой девчонке-хиппи, стоявшей в проходе, сесть с нами и показать мне свои огромные груди. Гиги вряд ли было больше семнадцати, она впервые очутилась в городе и была так напугана, что не понимала, где находится. Но рядом с Полетт, которая выглядела очумевшей от наркотиков и постаревшей за десять лет дурных связей, она напоминала рожок фисташкового мороженого.

Я почувствовал слабый щелчок в голове, и мой желудок произнес «уф»… неприятные бесстыдные звуки, которые призывали проткнуть Гиги.

— Полетт, я не хочу разговаривать с ней.

— Кто сказал, что ты должен разговаривать с ней? Тебе надо лишь возбудить ее, и она начнет сосать и трахаться, как заводная игрушка.

— Возбудить, — сказал я и полез рукой под стол к ее бедру. Оно было тощее, и я провел пальцами вдоль кости, ущипнул белое мясо, но Гиги на это никак не отреагировала. Она оказалась без трусиков, а там было сухо. Я взял со стола бутылку с кетчупом и впрыснул немного этой жидкости в нее. Выражение ее лица — каменное, глаза полузакрыты — не изменилось. Я пальцами запихал кетчуп так глубоко, как мог, затем взял ее руку и опустил на свою ширинку. Подобно роботу, она пальцами скользнула внутрь и довела мой член до состояния дирижерской палочки. Я оглянулся и заметил, что некоторые посетители устремили на нас свои взгляды.

— Здесь должен быть туалет. Давайте пойдем туда.

Мне пришлось поднять ее и с помощью Полетт отвести в маленький грязный туалет в глубине ресторана. Гиги тут же села на унитаз и начала писать. Между ее ног я увидел взбитый кетчуп, который стекал в раковину.

— Полетт, подержи дверь, — сказал я, выталкивая ее. В темноте я почувствовал еще один щелчок. Девушка крепко зажмурила глаза. Я вытащил свой член, двинулся вперед и ткнул им ей в глаз. Должно быть, ей стало больно, ибо она начала бормотать.

— Ну ты, Тупица. Не надо. Ты меня перепачкаешь. Мне надо покакать.

Голос был слабым детским, он доносился из другой галактики.

— Втыкай! Втыкай! — крикнул я ей на ухо. Она заплакала, и большой палец машинально исчез у нее во рту. Меня что-то ударило в голову. Летучие мыши, с нами в помещении были сотни летучих мышей. А на полу — пауки. Те пытались забраться вверх по моей ноге. Мне надо было торопиться, если я не хотел, чтобы они добрались до меня. Гиги сопротивлялась, превратившись в резину. Я вытащил перочинный ножик и, лишь на мгновение заколебавшись, воткнул острый кончик ей в глазную впадину, затем толкнул нож дальше и вырезал ей глаз, словно сердцевину яблока. Когда нож вышел, я положил ее глаз в рот, чтобы он оставался влажным и теплым, воткнул свой член в пустую глазницу и проник им глубокой в ее мозг. Гиги немного заскулила, голос звучал издалека, будто в действительности я не причинил ей сильной боли. Глазная впадина вмещала лишь около трети моего набухшего члена, однако кончик совершил набег на мягкое зернистое вещество, которое явно питало его. Гиги протянула руку, сдавила мои яички, после чего я начал двигаться как поршень и окунался в эту нежную мякоть под воздействием электризующего шока. На лице подростка-хиппи появилась улыбка, словно я впервые одарил ее возможностью видеть, но мне было некогда стоять и наблюдать за этой метаморфозой. Когда я открыл дверь, Гиги начала чуть мерцать, в ее волосах появилось что-то вроде ярко-голубого света. Полетт просунула голову и взглянула на Гиги в тот момент, когда я протискивался мимо нее.

— Черт! Что ты с ней сделал?

Я не мог ответить, потому что у меня во рту остался глаз Гиги; я зашипел на нее и пошел дальше. Люди в ресторане окостенели. Когда я проходил через дверь, к моей лодыжке прицепился паук; я снял его с ноги — это был скорпион — и, не замедляя шаг, швырнул им в туристку.

Та завопила — невыразительное лицо с морковно-красными волосами, — я засмеялся и исчез из виду. Мой член продолжал торчать, возбудившись, как никогда, и жаждавший проникнуть в другие отверстия. Мои брюки слишком сильно стесняли его, поэтому я расстегнул молнию, дал ему поторчать на ветерке и шел ведомый им по 2-й авеню.

Я смылся, думая, что полицейские Кистоуна идут по моим следам, но оказалось, что никто за мной не гонится. Я выглядел слишком нормальным. Забежав в узкий переулок, я стоял там, тяжело дыша, прислонившись к мусорному ящику, а мой член раздулся хуже некуда. Похоже, помочь ему могла только моя рука, судорожно дергавшая его…

Пока я стоял там, быстро гладя монстра рукой вверх и вниз, появилась добыча: старый пьяница с красным носом и большим кадыком. Он поплелся ко мне, напоминая крысу, которая отбилась от стаи.

— Убирайся, парень, ты прислонился к моей бутылке.

Затем он увидел, чем заняты мои руки, и его налитые кровью глаза округлились от пленительного зрелища.

— Эй, они арестуют тебя за мастурбацию, — закудахтал он.

Я ударил его со всего маху, словно экспресс, бросился на него среди стекла и остатков еды и уже направил торчавшую дубину к его ноге.

— Эй, ты можешь сделать мне больно. Я старый человек.

Мне пришлось улыбнуться, хотя он этого не видел, и отключить его навсегда. Несколькими проворными движениями я спустил ему штаны и обнажил дряхлое отверстие. Толчок — и я оказался внутри, а через минуту наступила разрядка. Глаз все еще был у меня во рту, я хранил его за щекой, как белка хранит орех. Глаз начал таять, будто это была конфета.

Итак, я оказался внутри. Кровь хлынула из моего сердца к ушам и члену — все пульсировало и прыгало, а моя дубина опять стала каменной. Размашистым шагом я прошел несколько кварталов до метро и спустился в шумное подземелье. Никто из занятого серого люда, поднимавшегося мне навстречу, не заметил мой торчащий член. Я перескочил через турникет и влез в переполненный поезд, вонзаясь прямо в плоскую задницу леди средних лет. Та радостно крякнула, думая, скорее всего, что ее приятно щекочут зонтиком; я отстал от нее и продрался к секретарше брачного возраста. Прицелившись по возможности ниже, я заставил ее дернуться так, словно к ней прикоснулись раскаленным железом для нанесения клейма. Она пыталась увернуться своим миниатюрным задом, но я летел следом, как почтовый голубь, и терся о ее нежную плоть через шерстяную юбку. Я перешел на бег, протиснулся в следующий вагон и случайно наскочил на девочку-хиппи, одетую в узкие брюки клеш. Ее надо было брать спереди; девочка была столь крохотной, что мой член застрял у нее между грудей, и, пока она смотрела, не веря своим глазам, я удовлетворил себя тем, что терся о чашечки ее бюстгальтера. Рот девочки вытянулся в идеальный красный овал невинности, как у Ширли Темпл. Я надеялся, что липкое вещество, которое я оставил на ее пуловере, откроет новые возможности.

Мне удалось протиснуться только через три вагона, как все начали орать и тянуть свои руки ко мне; поэтому на следующей остановке я выскочил, избежав когтей возмущенных и оскопленных мужских особей, и взбежал вверх по лестнице к парку.

Где же мне захоронить эту бомбу, торчавшую у меня между ног? Если бы мне на улице повстречалась Дева Мария, я бы спрятал свою дубину где-нибудь в ее теле, а если такого места не нашлось бы, я откопал бы его…

Случилось так, что подвернулась отличная возможность: по тропинке парка шествовала щебечущая стайка монашек, напоминавших черных гусей. У них было приподнятое настроение, как перед воскресной прогулкой. Солнце как раз всходило. Я устремился прямо к ним, наклонился и, взяв свой стержень в руку, обежал вокруг них, залаял, приближаясь и тесня их. Монашки стояли парализованные, когда я совершал круг, а одна из них — вероятно, игуменья, — начала возиться со своими четками. Я выбрал самую старшую, выгнал ее из стада и теснил в сторону ближайших кустов.

— Помоги, о Господи, помоги мне! — молила она и начала бормотать по-латыни, посылая свои зрелые, отчаянные слова в небо, словно дымовые сигналы. Одной рукой я сорвал с нее одеяние, а другой дал затрещину, стараясь заставить ее умолкнуть. Все это время я сосал приторные остатки глаза. Вдруг монашка стала умолять совсем другим голосом:

— Пожалуйста, не рвите мою одежду. Я не стану сопротивляться.

Под черным одеянием у нее было черное кружевное нижнее белье и черные чулки в сетку. Пальцы монашки проворно задвигались, и через минуту она обнажила свои худые чресла. Сюрприз: у нее было тело модели; стало очевидно, что Христу в Саду Услад нечего жаловаться на недостаток женской компании.

Монашка сказала мне лишь одно:

— Вы животное, правда?

— Будь овечкой, — ответил я. Она тут же поняла, что я имею в виду, и встала на четвереньки, предлагая мне свою костлявую задницу. Протаранив ее, я обозревал окружавшие нас деревья, насекомых, ползавших по траве, и позавидовал им. Монашка встретила мою первую атаку, не издав ни звука, несмотря на то, что я обошелся с ней грубо. Когда мы отдыхали, я рассказал монашке о глазе и простым поцелуем переместил его ей в рот. Я снял с себя остатки одежды и, после того как мы отдохнули, катался с ней по траве.

Я рассказал ей об Энн и той операции, и, похоже, она не удивилась, будто знала кое-что из произошедшего. Остальную часть дня мы лежали на солнце, лаская друг друга и заботясь о моем страдальце-члене, когда у того возникала новая потребность. Мне не надо было делать ей больно, ибо она все понимала, и в ее понимании заключалась разгадка. Мы были животными-партнерами. Монашка была готова обращаться с моим членом как с частью собственного тела — услаждать его было все равно, что услаждать себя.

К вечеру, когда солнце садилось, у нее выросли волосы… Ее зубы стали длинными, а ногти — жесткими и острыми. Когда ее живот зарос лесом жестких волос, я потрогал его, и она зарычала: секс ей надоел. Настало время охоты.

Я посмотрел на себя и увидел, что со мной происходит то же самое. Мой член отдыхал в норе из волос, обмякший от пресыщенности. Я был в своем уме, и когда взошла кроваво-красная луна, луна охотника, мы углубились в парк и резвились вместе. А высокие пирамиды, окружавшие нас, ничего не подозревали.

Остается лишь поговорить об Энн, моей, подвергшейся пытке, демонической Энн. Лишь то обстоятельство, что я снова увидел ее спустя столь долгое время, побудило меня записать все произошедшее.

Энн сидела в поезде, направлявшемся в Лонг-Айленд. Я помню, как, пошатываясь, шел по проходу движущегося поезда, ища место рядом с кем-нибудь, кто не станет докучать мне попытками завести разговор, и увидел ее, прижатую к окну толстой леди, которая ела ланч из бумажного пакета. Энн апатично смотрела в окно и была вполне пристойно облачена в одежду замужней женщины. Сначала я подумал, что это какая-то новая игра, что она переоделась; я сел на первое свободное место и наблюдал за ней, прикрывшись развернутой газетой.

Конечно, она изменилась; прошли годы с тех нор, как я видел ее в доме хирургов. Она пополнела, лицо округлилось, его покрывал неплохой макияж. Ошибки быть не могло — это Энн. Я уже так давно бросил надежду увидеться с ней, что само ее присутствие воскресило в моей памяти все старые приключения нашего недолгого пребывания вместе.

Однако позвольте мне объяснить, как я оказался на том поезде: я ехал на вечеринку на Огненный остров, которая сулила некоторое расслабление, нечто потрясающее, возможность отвлечься от нагрузок и однообразия рутинной работы. Я нашел прямую дорожку, пройдя сквозь ряд непомеченных дверей и безлунных ночей. Я регулярно брился и дважды в день принимал душ. Я уже три месяца не совокуплялся и не ощущал в этом никакой потребности. Мой член лежал на коленях как уснувший младенец, время от времени поглядывая на меня, но редко вспоминая запросы минувших дней. Я чувствовал себя очень воспитанным, а свой единственный костюм на трех пуговицах регулярно, раз в неделю, отдавал в химчистку. Как мы цепляемся за нормальную жизнь!

Тишину в вагоне и стук колес нарушили две новости, которые прозвучали из портативного радио на коленях толстой леди:

«Раму, мальчик-волк из Индии, умер сегодня в возрасте двадцати четырех лет. Со дня рождения его выращивали волки, и у него появилась уникальная способность чувствовать запах свежего мяса на большом расстоянии».

«Сегодня арестован восемнадцатилетний дворник по обвинению в убийстве четырех детей в парке Шарлотт, штат Вирджиния. Его застали с посудой для обеда, заполненной частями человеческого тела…»

Их уже никак не остановишь. Торчащий член не знает сострадания — он опасен как примитивный нож пещерного человека.

Я взглянул на гражданина рядом со мной. На коленях лежал плащ, он массировал себя рукой и машинально рисовал на запотевшем стекле окна. Я не сомневался, что он делал это по рассеянности, пока думал о предстоящей сделке или о том, как повалить жену на постель. Я не знал, слышал ли он последние известия. Слышал ли кто-либо в этой стране о том, что происходит. Что же, если они не слышали, то их смоет наводнение спермы и крови…

Я строил догадки относительно Энн: она вышла замуж за биржевого маклера и вошла в зеркальный зал; она стала более искушенной проституткой и едет «по вызову»; она едет навестить могилу на неизвестном кладбище Лонг-Айленда, где упокоилось полным-полно родственников.

Когда поезд достиг Суффолка, я начал действовать. Толстая леди вышла, и я сел на ее место. Энн не оглянулась. Мне не хотелось, чтобы наш первый контакт стал вербальным, но я позабыл все сигналы. Словно новичок, я протянул руку и опустил ей на бедро. Энн оглянулась, но не увидела меня; она состроила гримасу и убрала мою руку. Поезд тронулся, и мы снова смотрели, как мимо запотевших окон проплывают очертания маленьких домиков.

Моя рука снова пришла в движение, на этот раз она оказалась более смелой: рука поползла вверх по бедру и забралась за юбку, вспоминая, какой на ощупь была ее плоть. Энн отреагировала тут же, влепив мне оплеуху, и я почувствовал себя, как в том баре, где мы впервые встретились.

— Не смейте! — тихо произнесла Энн, чтобы не привлечь внимания других пассажиров. Затем она впервые взглянула на меня. Ее глаза широко раскрылись, а ноздри раздувались.

— Ты явился с того света!

— А ты явилась с того света?

— Почти. Ты же видишь мой дорожный костюм.

— Должно быть, у тебя ограниченное пространство для путешествий.

— Там всегда мало пространства. Наверно, ты это понял, несмотря на свою тупость.

— Как жизнь?

— Он адвокат. Один ребенок, но я снова забеременела.

— Хороший дом?

Энн отвернулась, будто я смеюсь над ней.

— Самый лучший, приятель.

— А как насчет того, что ты мне раньше говорила?

— Это предназначалось для твоих ушей. Я говорила не о себе. Меня там не было.

— Как ты себя чувствуешь?

Глядя на меня, Энн из сумочки достала книжечку спичек и зажгла одну. Она держала горевшую спичку под ладонью, поджаривая ее.

— Вот как я себя чувствую, — ответила она и задула спичку.

— Прошло так много времени.

— Я никогда не оглядываюсь на прошлое.

— Что ж… конечно.

Что я мог сказать? Я снова протянул к ней руку, и на этот раз она не остановила меня. Я обнял ее и нашел под жакетом одну грудь. Сосок тут же затвердел.

— Что произошло… я имею в виду ту операцию? — спросил я.

— Все осталось при мне, если ты имеешь в виду мужские достоинства.

Я ничего не мог придумать в ответ, кроме как неубедительное:

— Мне не хочется слышать об этом.

При этих словах Энн обрадовалась.

— В чем дело? Боишься взглянуть на женскую прелесть двадцатого века? Посмотри.

Сказав это, она подняла юбку и задвинула мою сопротивлявшуюся руку себе между ног. Я отдернул руку и отодвинулся от нее на одно сиденье.

— Энн, прекрати. Сними эту маску.

— Ты рехнулся. Ты всегда таким был. Если ты не знаешь, что случилось, я не могу тебе сказать… по крайней мере, не сейчас.

Больше она ничего не добавила.

Во время написания «Злых компаньонов» мне было двадцать пять лет, я жил в нижнем Ист-Сайде Манхэттена и считал, что многое повидал. Я видел, как умирают от холода и огня, от иголки и ножа. Сексуальная революция воздвигала баррикады. Мрачная, непристойная Вьетнамская война вошла в каждый дом, а происходившие ежемесячно убийства меняли направление американской политики.

Взявшись за «Злых компаньонов», я хотел создать произведение литературного воображения, в котором бы кипел через край гнев молодого писателя, не нашедшего место в американском обществе середины 1960-х годов. Я хотел схватить читателей за шиворот и встряхнуть их так, чтобы они по-новому взглянули на происходящее. Я хотел до смерти напугать их.

Думаю, мне это удалось. (Возможно, это превзошло все ожидания, ибо роман издается уже двадцать четыре года.) В первом издании 1968 года «Злые компаньоны» привлекли внимание проницательных писателей и читателей, которые поняли, почему и с какой подрывной целью в книге с таким вызовом используются непристойности. Я написал крутой oevre noire[3], в котором нарушены табу. Как писал Александр Трокчи, «непристойность иногда является формой непорочности… В некоторых ситуациях нечестным становится тот современный писатель, который избегает непристойного».

Поскольку я решил написать «Злых компаньонов» от первого лица, многие наивно посчитали эту книгу автобиографической. Это так лишь в том смысле, что любая выстраданная сердцем книга представляет собой страстную запись развития души. Книга, подобная этой, также является наслоением литературных влияний, многие из которых незнакомы американцам: Сад, Лотреамон, Рембо, Малапарт, Селин, Джим Томпсон и комиксы ужасов 1950-х годов.

Я был преисполнен честолюбия, когда сел за пишущую машинку, но не собирался писать роман, который начнут изучать в университетах или внесут в списки бестселлеров. Прежде всего я хотел создать роман, равнозначный моему гневу, и ничего не скрывать. Я хотел поведать искренним голосом о том, что словами не говорят.

В «Злых компаньонах» я имел в виду то, что писал. С тех пор мое мнение не изменилось.

Внимание!

Текст предназначен только для предварительного ознакомительного чтения.

После ознакомления с содержанием данной книги Вам следует незамедлительно ее удалить. Сохраняя данный текст Вы несете ответственность в соответствии с законодательством. Любое коммерческое и иное использование кроме предварительного ознакомления запрещено. Публикация данных материалов не преследует за собой никакой коммерческой выгоды. Эта книга способствует профессиональному росту читателей и является рекламой бумажных изданий.

Все права на исходные материалы принадлежат соответствующим организациям и частным лицам.

Cojones — яички (испанское слово). — Прим. пер.

Matto Grosso! — Матто Гроссо, крупный штат в Бразилии. Малком представляет мир под кожей человека неизведанной целиной. — Прим. пер.

Oevre noire — роман ужасов, мрачная проза. — Прим. пер.