По ночам ты спишь всего четыре часа. Ложишься в одиннадцать, встаёшь в три, и всё ясно как божий день. Начинается твоё утро; ты пьёшь кофе, приблизительно с час читаешь какую-нибудь книгу, прислушиваясь к отдалённым, тихим, нереальным голосам и музыке предрассветных радиостанций, иногда выходишь прогуляться, не забывая взять с собой пропуск, полученный в полиции. Поскольку раньше тебя часто забирали в участок за появление на улице в позднее и необычное время, это наконец стало надоедать, и ты выправил себе специальный пропуск. Теперь можешь гулять, когда вздумается — руки в карманах, насвистывая, медленно и едва слышно постукивая каблуками по тротуару.

Это тянется с шестнадцати лет. Сейчас тебе двадцать пять, а четырёхчасового сна всё равно вполне достаточно.

У тебя дома почти нет стеклянной посуды. Бреешься ты электробритвой, потому что безопасная бритва иногда наносит порезы, а ты не можешь себе этого позволить.

Ты — гемофилик. Если начинает идти кровь, её нельзя остановить. То же самое было и у отца, хотя он знаком тебе лишь как страшный пример: однажды порезал палец, причём довольно глубоко, по пути в больницу истёк кровью и умер. Гемофилия была и у родственников с материнской стороны; от них болезнь передалась и тебе.

В правом внутреннем кармане ты всегда носишь пузырёк с таблетками коагулянта. Если порежешься, то немедленно их глотаешь. Лекарство попадает в кровеносную систему, снабжая её недостающими свёртывающими веществами, которые останавливают кровотечение.

Вот так и живёшь. Тебе нужно всего четыре часа сна, да ещё держаться подальше от острых предметов. Каждый день твоей жизни чуть ли не вдвое дольше, чем у обычных людей, однако, поскольку вряд ли удастся прожить долго, здесь кроется некий забавный баланс.

До утренней почты ещё очень долго. Поэтому ты садишься за пишущую машинку и выдаёшь четыре тысячи слов. Ровно в девять раздаётся звяканье почтового ящика перед дверью, и ты собираешь отпечатанные страницы, складываешь их вместе, просматриваешь копии и убираешь в папку. Потом, закурив сигарету, идёшь за почтой.

Достаёшь из ящика письма. Чек на триста долларов от крупного журнала, два отказа из маленьких издательств и небольшая картонная коробочка, перевязанная зелёной лентой.

Просмотрев письма, берёшься за бандероль, развязываешь, открываешь крышку, лезешь внутрь и вытаскиваешь оттуда эту штуку.

— Чёрт!

Роняешь коробку. Все пальцы в красных брызгах. Сверкнув и раскручиваясь, из коробки вылетает что-то блестящее. Слышится тихое жужжание стальной пружины.

Из пораненного пальца обильно потекла кровь. Несколько секунд ты переводишь взгляд с руки на острый предмет, валяющийся на полу, — маленькое зверское приспособление с бритвой, приделанной к закрученной пружине, которая, застигнув врасплох, распрямилась, когда ты её вытащил!

Ты дрожишь, суетливо лезешь в карман, пачкая одежду кровью, достаёшь пузырёк с таблетками и глотаешь сразу несколько штук.

Затем, пока ждёшь, чтобы лекарство подействовало, заматываешь руку носовым платком и, подобрав с пола устройство, со злорадством водружаешь его на стол.

Минут десять сидишь, неуклюже держа сигарету, и, уставившись на этот механизм, моргаешь. Взгляд туманится, проясняется, и снова предметы в комнате расплываются. Наконец ответ готов.

…Меня кто-то не любит… Кому-то я сильно не нравлюсь…

Звонит телефон. Ты берёшь трубку.

— Дуглас слушает.

— Привет, Роб. Это Джерри.

— А, Джерри.

— Как дела, Роб?

— Скверно и безотрадно.

— Что такое?

— Кто-то прислал мне в коробочке бритву.

— Перестань трепаться.

— Серьёзно. Но тебе это не интересно.

— Что с романом, Роб?

— Я никогда его не закончу, если мне не перестанут присылать острые предметы. В следующий раз, видимо, пришлют хрустальную шведскую вазу или шкатулку фокусника с разбивающимся зеркалом.

— У тебя голос какой-то странный, — говорит Джерри.

— Ещё бы. Что касается романа, Джералд, то он наделает много шума. Только что написал ещё четыре тысячи слов. В этой сцене я рассказываю о великой любви Энн Дж. Энтони к мистеру Майклу М. Хорну.

— Ты напрашиваешься на неприятности, Роб.

— Минуту назад я пришёл к такому же выводу.

Джерри что-то бормочет.

Ты отвечаешь:

— Джерри, Майк впрямую меня не тронет. Так же, как и Энн. В конце концов, мы с Энн когда-то были помолвлены. Ещё до того, как я узнал, чем они занимаются. О вечеринках, которые они закатывали, о шприцах с морфием, которыми они потчевали гостей.

— Но ведь они могут попытаться как-нибудь помешать изданию книги.

— Возможно, ты прав. Они уже пробуют. Вот, например, сегодняшняя бандероль, присланная по почте. Ну, может, они сами и не делали этого, но кто-то другой, из тех, кого я упоминаю в книге, тоже мог что-нибудь пронюхать.

— Ты в последнее время говорил с Энн? — спрашивает Джерри.

— Да, — отвечаешь ты.

— И она по-прежнему предпочитает вести такой образ жизни?

— Это очень возбуждает. Когда принимаешь какой-нибудь наркотик, начинаешь видеть множество восхитительных картинок.

— Никогда бы про неё такого не подумал; она производит впечатление совершенно другого человека.

— Это всё твой эдипов комплекс, Джерри. Ты никогда не воспринимаешь женщин как людей иного пола. Они представляются тебе вымытыми, надушёнными бесполыми статуями на пьедесталах в стиле рококо. Ты слишком самозабвенно любил свою матушку. К счастью, я не такой идеалист. Энн некоторое время удавалось дурачить меня. Но как-то ночью она так разошлась, что я подумал, будто Энн пьяна, и тут вдруг она целует меня, суёт в руку маленький шприц и говорит: «Ну давай же, Роб, пожалуйста. Тебе понравится». А шприц был полон морфия, как и сама Энн.

— Так вот оно что, — отозвался Джерри на другом конце провода.

— Вот именно, — говоришь ты. — Поэтому я обратился в полицию и Федеральное бюро по наркотикам, но они там ничего не умеют и боятся пошевелиться. А может, получают хорошие отступные. Подозреваю, что и то и другое. В каждой системе где-то сидит человек, закупоривающий трубу и мешающий работе. В полицейском управлении всегда отыщется какой-нибудь парень, который понемногу прирабатывает на стороне и пачкает доброе имя всего департамента. Это факт. И поделать с этим ничего нельзя. Людям свойственны человеческие слабости. Но если я не могу прочистить трубу одним способом, то сделаю это другим. Свой роман, как ты понимаешь, я для того и пишу.

— Роб, тебя самого вместе с этой книгой могут спустить в канализацию. Неужели ты всерьёз думаешь, что твой роман пристыдит наркобюрократов и они начнут действовать?

— Идея именно такая.

— А тебя к суду не привлекут?

— Я об этом позаботился. С издателями я подписываю бумагу, освобождающую их от всякой ответственности, где сказано, что все персонажи романа вымышлены. Таким образом, если я солгал своим издателям, то это не их вина. А если в суд потащат меня, то гонорара за книгу хватит для защиты. А у меня полно доказательств. Между прочим, роман получается чертовски хороший.

— Серьёзно, Роб. Тебе правда кто-то прислал бритву в бандероли?

— Да. В этом-то и заключается самая большая опасность. Довольно занятно. Они не решатся открыто убить меня. Но если я умру по собственной бытовой халатности от наследственной болезни крови, их ни в чём нельзя будет обвинить. Они не станут перерезать мне горло, это было бы слишком уж очевидно. Но бритва, гвоздь или руль в моей машине, к которому прикреплено лезвие… как это мелодраматично. Джерри, а твой роман продвигается?

— Медленно. Может, сегодня пообедаем вместе?

— Идёт. В «Коричневом котелке»?

— Ты точно нарываешься на неприятности. Ведь, чёрт возьми, отлично знаешь, что Энн с Майком едят там каждый день!

— Джералд, старичок, это возбуждает у меня аппетит. До встречи.

Ты вешаешь трубку. С рукой уже всё в порядке. Перебинтовывая её в ванной, насвистываешь. Потом ещё раз тщательно осматриваешь маленькое бритвенное устройство. Примитивная штуковина. Шансы были едва ли пятьдесят на пятьдесят, что она вообще сработает.

Утренние события побуждают тебя сесть и настрочить ещё три тысячи слов.

Над ручкой дверцы твоего автомобиля ночью поработали напильником, заострив её, как бритву. Роняя капли крови, возвращаешься в дом за бинтами. Глотаешь таблетки. Кровотечение прекращается.

Положив две новые главы книги в абонентный ящик в банке, ты едешь в «Коричневый котелок», чтобы встретиться с Джерри Уолтерсом. Он, всё такой же маленький и возбуждённый, с небритым подбородком, таращится из-за толстых очков.

— Энн внутри, — ухмыляется Джерри. — А с нею Майк. Ну почему обязательно обедать здесь, позволь спросить? — Усмешка исчезает, и он во все глаза смотрит на твою руку. — Тебе надо выпить! Пойдём-ка. Вон там, за тем столом, Энн. Кивни ей.

Киваю.

Энн сидит за угловым столиком. На ней спортивного покроя платье с капюшоном, вышитое золотыми и серебряными нитями, на загорелой шее — ацтекское ожерелье из бронзовых пластинок. Её волосы такого же бронзового цвета. Рядом с Энн, за сигарой и облаком дыма, довольно высокая худощавая фигура Майкла Хорна, который выглядит так, как и должен выглядеть игрок, специалист по наркотикам, сластолюбец par excellence[1], ценитель женщин, образец для подражания среди мужчин, любитель бриллиантов и шёлковых подштанников. Не хотелось бы здороваться с ним за руку. Его маникюр кажется слишком острым.

Ты приступаешь к салату. Допив коктейли, Энн и Майк проходят мимо твоего стола.

— Привет, остряк, — говоришь ты Майклу Хорну, слегка подчёркивая последнее слово.

Позади Хорна идёт его телохранитель, двадцатидвухлетний парень из Чикаго по имени Бритз, с красной гвоздикой в петлице чёрного пиджака и с чёрными напомаженными волосами; уголки его глаз несколько опущены, поэтому вид у него печальный.

— Привет, Роб, дорогой, — говорит Энн. — Как книга?

— Отлично, отлично. Я только что написал шикарную главу о тебе, Энн.

— Спасибо, дорогой.

— Когда ты наконец бросишь этого большого тупоголового лепрекона[2]? — спрашиваешь её, глядя на Майка.

— Когда убью его, — отвечает Энн. Майк смеётся:

— Отлично сказано. Пойдём, детка. Меня утомляет этот сопляк.

Ты бросаешь нож и вилку. Тарелки летят на пол. Тебе почти удаётся врезать Майку. Но Энн, Бритз и Джерри набрасываются на тебя и усаживают на место. Кровь стучит у тебя в ушах, окружающие подбирают приборы и кладут на стол.

— Пока, — говорит Майк.

Энн проходит в дверь; она похожа на маятник, и ты смотришь на часы. За ней следуют Майк и Бритз.

Перед тобой недоеденный салат. Ты берёшь вилку, поддеваешь еду и отправляешь в рот.

Джерри выпучил глаза:

— Ради Бога, Роб, что случилось?

Ты ничего не отвечаешь. Только вынимаешь вилку изо рта.

— В чём дело, Роб? Выплюни!

Ты плюёшь.

Джерри шёпотом ругается.

Кровь.

Вы с Джерри выходите на улицу, и ты теперь разговариваешь на языке жестов. У тебя во рту кусок пропитанной лекарствами ваты. От тебя пахнет антисептиками.

— Но я не понимаю как, — говорит Джерри. Ты жестикулируешь. — Ну да, ясно: ссора в «Котелке». Вилка упала на пол. — Ты снова показываешь руками. Джерри даёт перевод. — Майк или Бритз поднимают, возвращают тебе, но подсовывают другую, заострённую вилку.

Ты энергично киваешь, всё ещё кровоточа.

— А может, это сделала Энн, — добавляет Джерри.

Нет, отрицательно трясёшь ты головой. И с помощью пантомимы пытаешься объяснить, что, если б Энн об этом узнала, она тут же бросила бы Майка. Джерри не понимает и таращится сквозь свои толстые линзы. Ты теряешь терпение.

Язык опасно ранить. Ты был знаком с одним парнем, который порезал язык, и рана так никогда и не зажила, хотя кровотечение остановилось. А если такое случается с гемофиликом!

Уже забираясь в машину, ты делаешь руками знаки и вымученно улыбаешься. Джерри щурится, думает, наконец понимает:

— А, — смеётся он, — хочешь сказать, что теперь осталось только всадить тебе нож в спину?

Киваешь, жмёшь ему руку, уезжаешь.

Вдруг жизнь перестаёт казаться забавной. Она реальна. Жизнь — это то вещество, которое выливается из твоих вен при самой ничтожной случайности. Рука бессознательно снова и снова ощупывает внутренний карман пиджака, где спрятан пузырёк. Старое доброе лекарство.

В это время замечаешь, что тебя преследуют.

На следующем углу поворачиваешь налево и начинаешь соображать, очень быстро. Авария. Ты без сознания, весь в крови. В таком состоянии нипочём не сможешь принять дозу тех драгоценных крохотных таблеток, которые носишь в кармане.

Давишь на педаль газа. Машина делает рывок, ты оглядываешься и видишь, что другой автомобиль по-прежнему едет сзади, всё приближаясь. Удар головой, малейший порез, и с тобой всё кончено.

На Уилкокс сворачиваешь вправо, резкий поворот налево, когда доезжаешь до Мелроуз, но они всё ещё у тебя на хвосте. Остаётся только одно.

Останавливаешь машину у тротуара, вытаскиваешь ключи, спокойно вылезаешь, идёшь и усаживаешься на газоне перед чьим-то домом.

Когда преследователи проезжают мимо, ты улыбаешься и машешь им рукой.

Кажется, будто слышишь, как они ругаются, скрываясь из виду.

До дома добираешься пешком. По дороге звонишь в гараж и просишь пригнать твою машину.

Никогда раньше ты так остро не ощущал, что жив. Ты будешь жить вечно. Ты умнее, чем они все, вместе взятые. Ты начеку. Они не в состоянии сделать ничего, что ты не увидел бы и так или иначе не обошёл. Ты полон веры в собственные силы. Ты не можешь умереть. Умиряют другие, но только не ты. Ты совершенно убеждён в своей способности выжить. Не найдётся такого умника, который убил бы тебя.

Ты способен поедать пламя, ловить пушечные ядра, целовать женщин, у которых не губы, а факелы, трепать бандитов по подбородку. То, что ты такой, вот с этой кровью в теле, превратило тебя… в игрока? Любителя риска? Наверно, есть какое-то объяснение твоему болезненному стремлению к опасности, к краю пропасти. Каждый раз, выходя из очередной переделки, ты ощущаешь неимоверный взлёт собственного «я». Надо признать, что ты — тщеславный, самовлюблённый человек с патологическим стремлением к самоуничтожению. Естественно, подсознательным стремлением. Никто открыто не признается, что хочет умереть, но где-то внутри таится это желание. Инстинкт самосохранения и тяга к смерти дёргают его то туда, то сюда. Побуждение умереть втягивает в рискованные ситуации, самосохранение снова и снова вырывает оттуда. А ты смеёшься и ненавидишь этих людей, дрожащих и корчащихся от злости, потому что ты цел и невредим. Ты ощущаешь своё превосходство, чувствуешь себя богоподобным, бессмертным. Они — неполноценны, трусливы, заурядны. И тебя слегка раздражает то, что Энн предпочитает тебе свои наркотики. Игла возбуждает её сильнее. Пошла она к чёрту! И тем не менее… она тебя влечёт… и кажется опасной. Но ты готов с ней рискнуть, в любое время, да, как раньше…

Снова четыре часа утра. Пальцы порхают по клавишам пишущей машинки, и вдруг раздаётся звонок в дверь. Ты поднимаешься и в полной предрассветной тишине идёшь узнать, кто там.

Где-то далеко-далеко, на другом конце мироздания, звучит её голос:

— Привет, Роб. Энн. Только что встал?

— Точно. Давненько же ты ко мне не заходила, Энн.

Открываешь дверь, и она проходит в комнату, мимоходом обдав тебя приятным запахом.

— Устала от Майка. Меня от него тошнит. Мне необходима хорошая доза Роберта Дугласа. Я правда устала, Роб.

— Похоже на то. Мои соболезнования.

— Роб… — Молчание.

— Да? Молчание.

— Роб… давай завтра уедем? Я хочу сказать, сегодня… днём. Куда-нибудь на побережье. Полежим на солнышке, пусть оно нас просто погреет. Мне это нужно, Роб, очень.

— Вообще-то, думаю, можно. Конечно. Да. Разумеется, чёрт возьми!

— Я люблю тебя, Роб. Мне бы только не хотелось, чтобы ты писал этот проклятый роман.

— Если ты распрощалась с этой шайкой, я могу перестать, — говоришь ты. — Но мне не нравится, что они с тобой сделали. А Майк рассказывал тебе, что он вытворяет со мной?

— Разве он что-нибудь вытворяет, дорогой?

— Пытается обескровить меня. Я имею в виду, по-настоящему обескровить. Ты ведь хорошо знаешь, что такое Майк, разве нет, Энн? Подлый и трусливый. Бритз… Бритз, между прочим, тоже, если уж на то пошло. Я и раньше встречал таких. Хотят казаться крутыми, чтобы скрыть собственную трусость. Майк не желает убивать меня. Убийства он боится. Думает, будто ему удастся меня запугать. Но я не собираюсь поддаваться, потому что уверен, у него не хватит духа довести всё это до конца. Он скорее согласится, чтобы ему повесили обвинение за наркотики, чем решится на убийство. Знаю я Майка.

— А меня ты знаешь, милый?

— Думаю, да.

— Очень хорошо?

— Достаточно хорошо.

— А вдруг я тебя убью?

— Не сумеешь. Ты любишь меня.

— Себя, — промурлыкала она, — я тоже люблю.

— Ты всегда была со странностями. Никогда не понимал и сейчас не понимаю, что и зачем ты делаешь.

— Самосохранение.

Ты предлагаешь ей сигарету. Она стоит совсем рядом. Ты с удивлением качаешь головой:

— Видел однажды, как ты отрываешь мухе крылышки.

— Это было интересно.

— А ты в школе не анатомировала слепых котят?

— С увлечением.

— Ты хоть представляешь, что наркота с тобой делает?

— Мне это доставляет огромное удовольствие.

— А это?

Вы стоите совсем рядом, поэтому довольно одного движения, чтобы лица сблизились. Её губы всё так же хороши. Тёплые, живые, мягкие.

Она чуть-чуть отстраняется:

— Это мне тоже очень нравится.

Ты прижимаешь её, ваши губы снова встречаются, и ты закрываешь глаза…

— Чёрт! — Ты отскакиваешь.

Её ноготь впился тебе в шею.

— Прости, милый. Я тебе сделала больно? — спрашивает Энн.

— Все хотят принять участие в представлении, — говоришь ты, достаёшь любимый пузырёк и вытряхиваешь на ладонь несколько пилюль. — Бог мой, леди, ну и хватка у вас. Впредь обращайтесь со мною получше. Я очень нежный.

— Извини, забылась, — говорит Энн.

— Лестно слышать. Но если будешь забываться каждый раз, когда мы целуемся, то от меня скоро останется лишь кровавая лужа. Подожди.

Ещё бинт — на шею. Опять целуешь её.

— Тише едешь — дальше будешь, детка. Мы смотаемся на пляж, и там я прочитаю тебе лекцию о том, сколько зла таит в себе общение с Майклом Хорном.

— Роб, что бы я ни говорила, ты всё равно будешь продолжать роман?

— Решение принято. На чём мы остановились? Ах да.

Снова губы.

Чуть позже полудня ты останавливаешь машину у края облитого солнцем обрыва. Энн бежит впереди, к деревянной лестнице, уходящей на двести футов вниз по склону. Ветер треплет её бронзовые волосы; в синем купальнике она выглядит очень нарядно. Ты, задумавшись, идёшь следом. Ты исчез. Городов нет, шоссе пусто. Под ногами море охватывает широкий пустынный берег с гранитными выступами, выщербленными и вымытыми бурунами. Пронзительно кричат болотные птицы. Энн идёт впереди. «Ну что за дурочка», — думаешь ты о ней.

Вы гуляете, взявшись за руки, и стоите, впитывая солнечные лучи. Тебе кажется, что всё очистилось, всё хорошо. Пока. Жизнь чиста и свежа, даже жизнь Энн. Тебе хочется разговаривать, но среди этого солёного безмолвия голос звучит как-то нелепо, да и всё равно язык ещё болит от той острой вилки.

Вы подходите к самой воде, и Энн что-то поднимает.

— Ракушка, — говорит она. — А помнишь, как ты нырял в своей резиновой маске и с трезубцем. Сорвиголова? В старое доброе время.

— Старое доброе время. — Ты думаешь о прошлом, об Энн и о себе, о том, что вам обоим нравилось. Ездить на побережье. Рыбачить. Нырять. Но уже тогда она была каким-то странным существом. Совершенно спокойно убивала омаров. С удовольствием чистила их.

— Ты всегда был таким безрассудным, Роб. Да, в сущности, таким и остался. Не боялся нырять за устрицами, а ведь этими раковинами мог сильно порезаться. Острые, как бритвы.

— Знаю, — говоришь ты.

Энн кидает ракушку, которая падает около твоих сброшенных ботинок. Возвращаясь, ты обходишь её, чтобы случайно не наступить.

— Мы могли бы быть счастливы, — говорит Энн.

— Приятно об этом мечтать, правда?

— Мне бы хотелось, чтобы ты передумал.

— Слишком поздно, — отвечаешь ты.

Она вздыхает.

На берег накатывает волна.

Тебе не страшно быть здесь вместе с Энн. Она ничего тебе не сделает. Ты её контролируешь. Нет, это будет лёгкий, праздный день, без всяких событий. Ты настороже, готов к любым неожиданностям.

Ты лежишь на солнце, и оно пронизывает до самых костей, расслабляет, расплавляет на песке. Энн рядом, солнечные лучи золотят её вздёрнутый носик и сверкают в крохотных капельках пота на лбу. Вы болтаете о весёлых пустяках, ты ею очарован; как она, такая красивая, может быть такой подколодной змеюкой, лежащей у тебя поперёк дороги, и в то же время смущённой и маленькой где-то в глубине души, куда ты не можешь заглянуть?

Ты перевернулся на живот. Песок горячий. Солнце тёплое.

— Да ты сейчас сгоришь, — наконец, смеясь, говорит Энн.

— Не исключено, — отвечаешь ты, чувствуя себя очень умным, совершенно бессмертным.

— Погоди, дай-ка я намажу тебе спину маслом, — говорит Энн, расстёгивая блестящую, натуральной кожи китайскую головоломку своей сумочки. Вынимает бутылочку прозрачного жёлтого масла. — Это защитит тебя от солнца. Идёт?

— Идёт, — отзываешься ты, чувствуя себя очень хорошо, прямо-таки превосходно.

Она поливает тебя маслом, словно поросёнка на вертеле. Бутылочка опрокинута и содержимое стекает тонкими струйками, блестящими, жёлтыми и прохладными, во все углубления на спине. Энн растирает масло рукой. Ты лежишь с закрытыми глазами, что-то мурлыча под нос, наблюдая за маленькими голубыми и жёлтыми пузырьками, танцующими под зажмуренными веками, а она всё льёт и льёт масло, смеётся, массирует спину.

— Мне уже прохладнее, — говоришь ты.

Она растирает тебя ещё минуту-другую, потом тихо садится рядом. Проходит много времени, а ты дежишь не двигаясь, поджариваясь на песчаной жаровне, не желая пошевелиться. Солнце уже не такое горячее.

— Ты боишься щекотки? — доносится сзади голос Энн.

— Нет, — отвечаешь ты и улыбаешься уголками рта.

— У тебя такая милая спинка, — говорит Энн. — Хочу пощекотать её.

— Валяй щекочи.

— Здесь щекотно? — спрашивает она.

Ты чувствуешь далёкое, какое-то сонное прикосновение к спине.

— Нет.

— А тут?

Ты ничего не ощущаешь.

— Ты ведь даже не дотрагиваешься до меня.

— Я читала в какой-то книге, — говорит Энн, — что зоны чувствительности на спине развиты очень плохо, поэтому большинство людей не может точно определить, до какого места у них дотрагиваются.

— Чушь, — отвечаешь ты. — Вот дотронься. Давай. Я точно скажу.

Чувствуешь три долгих прикосновения к спине.

— Ну? — спрашивает Энн.

— Ты провела пальцем вниз под одной лопаткой дюймов на пять. Так же под другой лопаткой. А потом прямо вниз по спине. Так-то вот.

— Умница. Сдаюсь. Тебя не проведёшь. Хочу сигарету. Ах, чёрт! Всё кончились. Не против, если я сбегаю возьму в машине?

— Я схожу, — предлагаешь ты.

— Ничего, лежи.

Она бежит по песчаной косе. Ты провожаешь её взглядом, лениво, сквозь дрёму. Довольно странно, что она взяла с собой сумочку и бутылку с маслом. Эти женщины. А бежит она красиво. Энн взбирается по деревянным ступенькам, поворачивается, машет и улыбается. Ты улыбаешься в ответ и слегка шевелишь рукой.

— Жарко? — кричит она.

— Промок насквозь! — нехотя выкрикиваешь в ответ.

У тебя на теле выступает пот. Жар теперь внутри тебя, и ты погружаешься в него, словно в ванну. Пот льётся по спине ручьями, но как-то вяло и слабо, будто по тебе ползают муравьи. С потом всё выйдет, думаешь ты. С потом всё уйдёт. Пот сочится по рёбрам и щекотно стекает по животу. Ты смеёшься. Господи, сколько пота. Никогда в жизни ты так не потел. В тёплом воздухе разносится сладкое благоухание масла, которым тебя натёрла Энн, и усыпляет, усыпляет.

Взбадриваешься. Наверху слышится какой-то шум.

На вершине обрыва завели машину, включили передачу, и вот ты видишь, как Энн машет рукой, автомобиль, сверкнув на солнце, разворачивается и уносится в сторону шоссе.

Вот и всё.

— Что? Куда, сучка?! — злобно орёшь ты. Хочешь встать. И не можешь. От солнца совсем обессилел. В голове всё плывёт. Чёрт побери! Ты потел.

Потел.

В знойном воздухе появился какой-то новый запах. Что-то знакомое и вечное, как солёное дыхание моря. Горячее, приторное, тошнотворное благоухание. Аромат, чудовищнее которого для тебя и тебе подобных не существует. Ты с воплем вскакиваешь на ноги.

На тебя наброшен плащ, пурпурное одеяние. Он прилип к бёдрам, и ты видишь, как начинает обволакивать поясницу, ноги, голени. Плащ красный. Наикраснейший красный во всей цветовой гамме. Чистейший, нежнейший, ужаснейший красный, какой ты только видел, пульсируя, растекается и покрывает всё тело.

Трогаешь спину. Бормочешь бессмысленные слова. Рука нащупывает три открытые раны, взрезавшие плоть ниже лопаток!

Пот! Думал, что потеешь, а это была кровь! Лежал, полагая, что из тебя выходит пот, посмеивался, наслаждался!

Ты ничего не чувствуешь. Пальцы неуклюже и бессильно царапают спину. Спина ничего не ощущает. Омертвела.

«Погоди, дай-ка я намажу тебе спину маслом, — говорит Энн где-то вдалеке, в зыбком кошмаре моей памяти. — А то сейчас сгоришь».

Волна ударилась о берег. В мыслях всплывает длинная тонкая струйка жидкости, льющейся тебе на спину из бутылочки, зажатой в восхитительных пальцах Энн. Вспоминаешь, как она растирает спину.

Раствор наркотика. Жёлтый раствор новокаина, кокаина или чего-нибудь ещё, который, прикоснувшись к спине, сделал нечувствительным каждый нерв. Энн ведь отлично разбирается в наркотиках.

Сладкая, сладкая, милая Энн.

В голове опять звучит её голос: «Ты боишься щекотки?»

Тебя рвёт. В кроваво-красном тумане мозга эхом отзывается твой ответ: «Нет. Валяй щекочи. Валяй щекочи. Валяй щекочи… Валяй щекочи, Энн Дж. Энтони, очаровательная леди. Валяй щекочи».

Прекрасной острой ракушкой.

Нырял за устрицами неподалёку от берега, задел спиной за скалу и сильно расцарапал её об острые, как бритвы, раковины моллюсков. Да, именно так. Нырял. Несчастный случай. Как всё здорово подстроено.

Сладкая, милая Энн.

А может, ты оселком заточила свои ногти, моя дорогая?

Солнце повисло прямо у тебя в мозгу. Песок начинает плавиться под ногами. Ты пытаешься отыскать пуговицы, чтобы расстегнуть, сорвать багряное одеяние. Ничего не чувствуя, вслепую, на ощупь ты ищешь застёжки. Их нет. Плащ не снять. Как это глупо, приходит нелепая мысль. Как глупо, что тебя найдут в этом длинном, красном шерстяном исподнем. Как же это глупо.

Тут где-то должна быть молния. Эти три длинных глубоких пореза можно крепко застегнуть на молнию, и тогда липкая красная жидкость перестанет течь из тебя. Из тебя, бессмертного человека.

Порезы не слишком глубокие. Надо добраться до врача. Надо принять таблетки.

Таблетки!

Ты бросаешься к пиджаку, обшариваешь один карман, другой, потом ещё один, выворачиваешь его наизнанку, отрываешь подкладку, кричишь и плачешь, и с грохотом, подобно проносящимся поездам, четыре волны обрушиваются на берег позади тебя. И ты снова принимаешься за карманы в надежде, что чего-то не заметил. Но там пусто, только завалялись кусочек ваты, коробок спичек и два корешка от театральных билетов. Бросаешь пиджак.

— Энн, вернись! — кричишь ты. — Вернись! До города, до врача тридцать миль. Я их не пройду. У меня не осталось времени.

У подножия обрыва ты поднимаешь глаза вверх. Сто четырнадцать ступеней. Отвесный обрыв сияет в солнечных лучах.

Ничего не остаётся, как только карабкаться по ступеням.

До города тридцать миль. Подумаешь, что такое тридцать миль?

Превосходный денёк для прогулки! — Космические вибрации подсказывают мне, что сегодня вечером здесь произойдут большие неприятности, — доверительно объяснила она. — Овен противостоит Тельцу и взаимодействует с Близнецами. Это будет иметь фатальные последствия. Лучше всего пораньше лечь спать.

В высшей степени, преимущественно (фр.).

Лепрекон — маленький злой дух в ирландском фольклоре; эльф.