Дембеля уходили на гражданку. Весеннее солнце весело поблёскивало в галунах, которыми они увешали свои пэша, сверкало начищенной латунью лычек и гуталином надраенных до лакированной глади сапог.

Фомин, Прохоров, Евсеев, Кондратенко, Звягин теперь снова стали гражданскими: только что в строевой им были поставлены штампы и выданы предписания об увольнении в запас.

А мимо по плацу проходила родная вторая рота. Ещё вчера они, как и положено, шли в конце этого строя, подбадривая «молодёжь», а теперь их места заняты «черпаками» — круговорот жизни, здесь уже ничего не сделаешь.

Строй роты ведёт рядовой Медведев. Ему, скорее всего, быть сержантом.

— Рота! Смирно! — командует он, когда строй проходит мимо дембелей.

— До свидания, товарищи солдаты! — басит Прохоров.

— До свидания, товарищи дембеля! — отвечает рота.

— Сейчас заплачу, мужики, эх, блин, два года в сапогах! — канючит Фомин.

— Да ладно тебе, Фома, — говорит рассудительный Кондратенко, — сейчас за ворота выйдем, и всё! Забудем всё это на хрен!

— Хрен забудете! — послышался из-за спины голос старшины роты — старшего прапорщика Шматко.

Он подошёл к дембелям и, хитро прищурившись, с видом матёрого служаки, вполголоса пояснил:

— Поверьте, мужики, армия вам ещё полгода сниться будет. И это как минимум! Так что рановато расслабляетесь…

Из штаба вышел ротный — капитан Зубов. Он раздал дембелям предписания, которые забирал из строевой. Настало время прощания.

Все по очереди обнялись, Зубов и Шматко по очереди попытались сказать напутственную речь, но скатывались в банальности: мол, не забывайте, мужики, пишите, если что, и так далее…

После того как они высказались, Фомин, слегка замявшись, протянул Зубову полиэтиленовый пакет. В нём явно была бутылка, о содержании которой догадаться очень несложно.

— Товарищ капитан, товарищ старший прапорщик, — сказал Фомин, — мы вот вам тут презент собрали, так сказать… Вы сегодня вечером по пять капель за нас, так сказать, за дембель, и всё такое.

Зубов заглянул в пакет и довольно хмыкнул:

— Хороший коньяк. Спасибо, ребята. Обещаю, может, не сегодня, но по пять капель за вас — обязательно! Ну, а теперь, счастливо вам!

Капитан и прапорщик проводили дембелей взглядом, а из штаба вышел полковник Бородин и остановился у них за спиной.

— Ну что, попрощались? — спросил полковник.

Зубов и Шматко развернулись, вскинув руки к фуражкам.

— Товарищ полковник, капитан Зубов и старший прапорщик… — начал ротный, но Бородин жестом остановил его.

— Да ладно, ладно, не надо этого… Я в окно всё видел. — Он посмотрел вслед дембелям, которые уже выходили из ворот КПП. — Хорошие солдаты…

— Так точно, хорошие, — вздохнул Шматко.

— А что в пакете? — спросил Бородин.

— Так это подарок от дембелей, — смутился Зубов. — Так сказать, по пять капель, товарищ полковник…

— Не понял, — нахмурился Бородин.

— Ну, чтобы мы с вами, за них, так сказать, — пояснил Шматко, — по пять капель, коньячок вот…

Прапорщик взял пакет из рук замешкавшегося Зубова и протянул его полковнику.

— По пять капель я, конечно, не против, — кивнул командир части, — тем более за таких солдат. Но это дело отложим на пока, вот привезёте пополнение, тогда и отметим…

— А когда ехать, товарищ полковник? — спросил Зубов.

— Сегодня после ужина и выезжайте, — сказал полковник, посмотрев на часы. — Автобус отремонтирован, так что всё в порядке. А купцы вы у нас знатные — товара гнилого не привезёте…

— Ну, это как повезёт, — пожал плечами Зубов, — как выпадет…

— Постарайтесь, — строго сказал Бородин. — На пункт вы должны прибыть рано утром, чтобы осмотреться, отобрать лучших. Ну а вернётесь, тогда не только по пять, но и по шесть капель можно будет…

А тем временем на кухне, среди кастрюль и котлов, повар Сухачёв сдавал дела новому повару рядовому Вакутагину.

— Короче, тут делов немного, — сказал Сухачёв, доставая с полки толстую поваренную книгу, — работа не пыльная, но жирная… раскладку смотришь по меню. — Сухачёв достал из книги листочек и показал его Вакутагину. — Тут, значит. Смотришь, какой день недели, а тут — что готовить. Элементарно. Сегодня у нас что? Среда… Смотрим. Так, ужин…

Жареная рыба с пюре! Всё…

— Ясно, — кивнул сообразительный Вакутагин.

— А вот это, — Сухачёв пощёлкал ногтем по обложке книги, — это твоя Библия, или Коран… Что там у вас?

— У нашего Бога книжки нет!

— Понятно, — кивнул Сухачёв, — теперь будет! Тут, короче, все рецепты. Сколько чего брать, сколько минут варить, и всё такое прочее…

— А чего тут везде по две цифры написано? — спросил Вакутагин, тыча пальцем в открытую страницу.

— А ты сечёшь, как я посмотрю, Вакутагин, — одобрительно заметил Сухачёв, — шаришь, боец. Короче, то, что печатными буквами, — это сколько ты на складе берёшь… А то, что карандашом вписано рядышком, — это сколько в котёл кладёшь.

— А то, что остаётся…

— Молодец! Рубишь фишку! — Круглое лицо Сухачёва засветилось сытой улыбкой. — Только много не бери, понял? Кулинария — это чувство меры! Все цифры в этой книге проверены поколениями.

Сваришь больше — солдат разбалуешь, а меньше — залетишь. Главное — баланс соблюдать…

— А что останется — на склад сдавать обратно? — спросил Вакутагин.

— Ты чего, охренел? — Сухачёва передёрнуло. — Не врубаешься, что ли, о чём я тебе здесь толкую?! Смотри, — повар водрузил на стол ведро картошки, — это — ведро картошки. По курсу равняется трём банкам тушёнки. Хочешь — картошку ешь, хочешь — у завсклада меняй на тушёнку. Кстати, у Данилыча на складе не только тушёнка имеется…

— Я столько тушёнки не съем, — сказал Вакутагин.

Сухачёв посмотрел на него как на дебила, а потом сорвал с себя поварской колпак и махнул рукой.

— Слушай, а это точно, что тебя сюда назначили? — спросил он.

— Точно.

— М-да… — только и сказал Сухачёв, но потом успокоился. В конце концов, это уже не его забота, через три часа его здесь уже не будет.

Дембель неизбежен…

Перед отъездом за молодым пополнением капитан Зубов построил свою поредевшую роту и назначил старшим в своё и прапорщика отсутствие рядового Гунько — одного из перспективных кандидатов на сержантские «сопли».

Потом Зубов и Шматко загрузились в автобус, который подогнал к казарме Медведев. Именно его капитан выбрал в качестве водилы: боец был исполнительным, умным, сообразительным и совершенно не тормозил, что большая редкость в последнее время.

Зубов и Шматко развалились на сиденьях и, приказав Медведеву везти их как самый ценный груз, стали хвастаться друг перед другом запасами, которыми снабдили их в дорогу заботливые боевые подруги.

— У меня котлеты! — заявил Зубов.

— Оливье! — парировал прапорщик.

— Серьёзная заявка, — ухмыльнулся капитан и снова полез в свою сумку. — Яйца! Вкрутую!

— А такой козырь? — Шматок достал банку консервов. — Шпроты…

— Предлагаю ничью, — примирительно сказал Зубов, и в этот момент автобус резко затормозил, с силой бросив пассажиров на спинки сидений.

— Твою так, Медведев, — зарычал прапор, — полегче, не дрова везёшь!

— Чё стали? — недовольно спросил Зубов.

— Развилка тут, товарищ капитан, — ответил Медведев. — Куда теперь ехать?

— В карту посмотри, лапоть, — продолжал рычать Шматко.

— Так я, это, забыл, — вздохнул Медведев.

— А башку ты не забыл? Разворачивайся, пока не далеко отъехали!

— Отставить разворачиваться! — скомандовал Зубов. — Я знаю эту дорогу как свои пять пальцев… Здесь налево сворачивай…

Двигатель автобуса снова затарахтел.

— Николай Николаевич, так ведь ночь ехать, — сказал прапор.

— Ничего, — ответил Зубов. — Я, как Штирлиц, могу пять минут спать — потом час бодрствовать… Дочка выдрессировала. Скоро сам узнаешь…

Автобус бодро пылил навстречу заходящему солнцу среди бескрайних полей.

Рядовой Соколов, понурив голову, сидел в курилке и жевал травинку. Было заметно, что настроение у бойца — хуже некуда. Это заметил Кабанов, который присел рядом с товарищем и, весело прищурившись, спросил:

— Чё, Сокол, траву куришь? — Он протянул товарищу пачку сигарет. — На, нормальные попробуй…

Но Соколов не курил и начинать курить не собирался.

— Чего смурной такой? — спросил Кабан. — Гунько настроение подпортил? Мне тоже… Командир хренов… Год вместе шуршали, а тут на тебе — раскомандовался он…

— Да при чём здесь Гунько? — наконец заговорил Соколов.

— А чего тогда? — удивился Кабанов. — По старикам грустишь?

— Да Варька, — тихо ответил Соколов, — две недели уже не пишет…

— Фигня какая, — усмехнулся Кабанов и потрепал товарища по плечу. — Большинство баб только две недели и пишет. Ничего.

Переживёшь…

Сокол так посмотрел на него, что Кабан сразу осёкся.

— А, извини, брателло, — извиняющимся тоном заговорил Кабанов, — про вашу любовь в части легенды ходят… Я, Сокол, так думаю: если не пишет, значит, не может, ну палец там поранила или руку сломала…

— Спасибо, утешил, — ответил Соколов, морщась от табачного дыма.

В этот момент в курилке появился Вакутагин, на узкоглазом круглом лице которого цвела хитрая улыбка.

— Ну чё, Сокол, танцевать будем? Или как? — спросил он, потрясая перед носом товарища почтовым конвертом.

— Давай сюда, — сказал Сокол и протянул руку. Ему сейчас было не до приколов, и Вакутагин понял это.

Рядовой Соколов погрузился в чтение письма, а Кабанов и Вакутагин отправились по своим делам: первого ждала тумбочка дневального, а второго — кухня.

Осатанев от дорожного безделья, старший прапорщик Шматко и капитан Зубов решили перекинуться в «дурака». Зубову явно не катила масть, и он уже несколько раз схлопотал от прапорщика карточные погоны поверх своих родных — капитанских.

— Да вы не расстраивайтесь, товарищ капитан, — издевался Шматко, в очередной раз водружая на ротного картонные погоны. — В войсках с погонами лучше, чем без погон.

Он загоготал, довольный своей шуткой, а Зубов краем глаза заметил в зеркальце, что Медведев тоже ухмыляется.

— А ты чего скалишься? — спросил его ротный.

— Да так, товарищ капитан, навеяло, — ответил Медведев. — Вспомнил, как год назад «духом» в часть ехал, только в обратную сторону и на заднем сиденье. По этой самой дороге…

— Вот за ней и следи! — Зубов рубанул воздух рукой, совсем как Бородин. — Навеяло ему… Смотри, как бы не продуло с воспоминаний…

Капитан сдал карты по новой и выложил на сиденье колоду с козырем. Вдруг двигатель затарахтел как-то неестественно, а потом и вовсе заглох. Автобус резко остановился. Колода не смогла удержаться, пол автобуса усыпали карты.

— Да что же это такое?! — возмутился Шматко. — Какого хрена, Медведев?

— Щас и посмотрим, товарищ старшина, — ответил боец, проворачивая ключ в замке зажигания. Но двигатель и не думал заводиться. Под эмоциональные комментарии пассажиров Медведев вылез из автобуса.

Солнце уже почти вплотную подобралось к горизонту, неподалёку по ходу движения маячили дома небольшой деревушки.

Указатель гласил: «Бухарёво — 300 метров».

Сокол ожесточённо начищал сапоги, пытаясь довести шершавую поверхность кирзы до зеркального блеска, когда в умывальнике появился Кабанов, только сменившийся с наряда.

— Сокол, пошли, щас фильм по первому будет с Брюсом Уиллисом, приколись…

— Ага. Дочищу, — односложно ответил Соколов, не глядя на товарища.

— Ты уже полчаса их дрочишь, кончай хернёй страдать. Пошли, уже начинается…

— Сказал же, — взвился Соколов, — дочищу — приду. Чё, непонятно?

— Слушай, братан, ты меня пугаешь, — примирительно заговорил Кабанов. — То страдаешь, что письма нет. Теперь письмо получил — ещё хуже. Что Варька твоя пишет?

— Ничего… Это от тётки моей письмо…

— А с Варькой что?

— Уехала в город, — голос Сокола звучал убито, — поступать…

— Ну так и напиши ей в город! — Кабанову, как всегда, все решения казались очень простыми.

— В настоящее время в России насчитывается более тысячи городов, — ответил на это Сокол. — И в какой город она отправилась, мне неизвестно. Сечёшь?

— Ага, — кивнул Кабан и попросил: — Дай щётку… Я тоже почищу малька.

Сокол рассеянно отдал Кабану щётку, а тот сразу схватил его за плечи и стал с силой толкать его из умывальника:

— Всё. Пошли. Давай, дорогой, вперёд… Посмотрим фильмец, развеемся… Сам товарищ рядовой Гунько добро дал…

Соколову ничего не осталось, как уступить грубой, но доброй силе приятеля.

Поломка оказалась серьёзной. Медведев молча возился под капотом, а прапорщик и Зубов прогуливались вокруг автобуса, вдыхая тёплый вечерний воздух и почитывая дорожный указатель про Бухарёво и триста метров.

— Ну как там? — спросил Шматко, подходя к водителю.

— С карбюратором что-то, — ответил Медведев. — Смотреть надо…

Наверное, жиклёры засорились.

— Долго ещё?

— Ну часа два, — ответил боец, вытирая руки ветошью, — или три…

Да вы не переживайте — нагоним…

— Это тебе, Медведев, переживать надо! — заорал прапорщик. — «Три»! Отставить три! Два часа тебе сроку, и чтобы всё было готово!

Шматко подошёл к Зубову.

— Ну что делать будем? — спросил капитан.

— Может, поужинаем? — предложил прапорщик. — А заодно и по пять капель для аппетита, да и за дембелей наших было бы неплохо.

Мы же им обещали…

— Ну это можно, — согласился Зубов. — А у тебя есть?

— Нет… Я думал, вы взяли…

— Ну ты красавец, старшина! Не сам ли бутылку коньяка Бородину вручил?

— Товарищ капитан, — прапор завёлся с полоборота, — да если бы я её не всучил, он бы…

— Ладно, знаю-знаю, — махнул рукой Зубов. — Давай без разборок.

Что делать-то будем?

— Тут деревня рядом, триста метров. — Шматко показал рукой в сторону близлежащих домов. — Там наверняка магазин есть. Могу сгонять.

— Давай, — согласился Зубов. — Деньги есть?

Повторять прапорщику дважды было не надо — уже на ходу он ответил: «Разберёмся!»

— Ты только одну бери! — вслед ему прокричал Зубов.

— Да всё понятно! — на ходу ответил прапорщик. — Чисто символически…

Зубов важно осмотрелся вокруг, прошёлся пару раз вокруг автобуса, прочитал указатель «Бухарёво — 300 метров», а потом залез в салон и стал сервировать «поляну».

Начальник продсклада прапорщик Данилыч зашёл в столовую после ужина.

— Солдат! — обратился он к копающемуся возле огромной электрокастрюли Вакутагину. — Сухачёва позови!

— Сухачёва нету, — ответил новоиспечённый повар. — На дембель ушёл…

— Серьёзно? А кого поставили?

— Меня, — гордо ответил парень с Чукотки.

— И как тебя звать? — спросил Данилыч, разглядывая нового повара.

— Рядовой Вакутагин!

— Понятно, — кивнул Данилыч и как бы невзначай перешёл к делу: — Слушай, Вакутагин, мне Сухачёв ведро картошки должен. Он не оставлял?

Повар достал ведро — то самое, которое сегодня утром служило учебным пособием по кулинарному искусству, — и поставил его на стол.

— Вот это?

— Ага, точно! — обрадовался прапор и уже было собрался забрать ведро, но Вакутагин отодвинул его в сторону.

— А вы Данилыч? — спросил Вакутагин.

— Ну, для кого Данилыч, а для кого и товарищ прапорщик Данилюк, — напрягся любитель картофеля. — Давай ведро!

— А три банки тушёнки? — Вакутагину даже не надо было хитро прищуриваться — природа сама сделала это за него.

— Ты чё, солдат, офонарел?! — возмутился прапор. — Это что ещё за наглое вымогательство?

Вакутагин, казалось, пропустил эти слова мимо ушей. Убрав картошку со стола, он сказал:

— Эта картошка завтра у меня на пюре пойдёт! Солдатам на добавку!

— А попы у твоих солдат не треснут? — вспузырился Данилыч. — Это тебе Сухачёв про тушёнку сказал?

— Он ещё сказал, что у вас на складе много всего есть…

— Ну, бляха, — возмущению Данилыча не было предела, — вот подстава!

Чертыхаясь про себя, прапорщик ушёл с кухни, так и не получив вожделенной картошки. Новый повар оказался тёртым калачом.

Посиделки в салоне автобуса были в самом разгаре. Зубов успел с сервировкой «поляны» как раз к возвращению прапорщика, и, хотя водка, которую принёс Шматко, сначала показалась Зубову подозрительной, прапорщик убедил его в том, что это вполне приятный напиток фабричного производства. Он даже потёр донышко бутылки о ладонь, чтобы доказать недоверчивому ротному, что на коже остаются чёрные следы, а это, как гласит древняя народная мудрость, значит одно — бутылка стояла на резиновой ленте транспортёра. А транспортёры бывают только на винзаводах…

Водочка под названием «Стрелок» оказалась так себе, но обильная закусь с лихвой скрашивала её не очень приятный вкус и химический запах. Тостов в запасе было много, и в конце концов Зубову даже показалось, что праздник удался на славу.

С этой мыслью он отвалился на спинку кресла и закрыл глаза.

Ватное оцепенение мгновенно охватило его бренное восьмизвёздочное тело. Прапорщик держался чуть дольше и, оставшись без поддержки командира, даже попытался спеть «Комбата», но эмоциональные выкрики про огонь, батарею и батальон лишили его последних сил.

Шматко заснул по науке, опустив голову на грудь. Как гласила народная мудрость номер два, в такой позе вероятность захлебнуться в собственных рвотных массах почти равна нулю.

Страдания Соколова по поводу пропавшей подруги не заглушил даже Брюс Уиллис, и после отбоя боец лежал на кровати, смотрел в потолок и гонял невесёлые думки. Там и застал его Кабанов, заступивший дневальным.

— Ну чё, страдалец, не спишь? — спросил он, присаживаясь на край соседней койки. — Сам себя накручиваешь? Какой, мол, я несчастный, Варя меня бросила… Уехала, не написала. Типа, поступать… А может быть, она не одна уехала? Может, её кто увёз?

— Кабан, — Соколов резко приподнялся на локте, — я вообще-то за мир во всём мире, но за такие слова могу и в морду… Легко…

— Давай! — закивал дневальный. — Давай в морду, брателло! Хоть какое-то движение будет, чем лежать вот так и сопли жевать!

— А что ты предлагаешь? Написать рапорт? Мол, отпустите в отпуск, девушка пропала…

— Во-первых, позвони, пробей ситуацию, — мудро заметил Кабан, — а там видно будет.

— Откуда?

— От верблюда, — ухмыльнулся Кабан. — Ходоков в штабе сейчас ошивается. Прислони его к стенке, и все дела. Звони сколько влезет.

Эта идея Соколову понравилась, он даже немного успокоился и вскоре заснул — усталость взяла своё.

Медведев гнал, пока перед ним не показалась очередная развилка. В салоне нависла тяжёлая тишина, сдобренная лёгкими ароматами застолья, которые выделяли из себя «срубившиеся» пассажиры.

Чтобы хоть как-то растолкать их, Медведев резко нажал на педаль тормоза. Он услышал, как в салоне покатилась по полу пустая бутылка и прапорщик буркнул во сне нечто неразборчивое.

— Товарищ капитан! — заорал водила. — Куда дальше ехать?

Товарищ капитан!

Ответом ему был раскатистый храп Шматко и Зубова, у которых даже сложился своеобразный дуэт: прапор выводил басы, а капитан больше тянул на тенора.

Медведев понял, что надо смириться с неизбежным: разбудить напившееся суррогата руководство нет никакой реальной возможности.

На всякий случай он предпринял повторную попытку, но, когда убедился в том, что это бесполезно, устроился на своём сиденье и через десять минут влился в состав заслуженного Краснознамённого хора имени водки «Стрелок», деревни Бухарёво и, разумеется, трёх сотен метров.

Утро капитана Зубова было тяжёлым — во рту стояла неприятная сухость, в висках пульсировали болезненные молотки, голова гудела, мышцы ныли так, словно весь вчерашний вечер капитан спарринговал с терминатором…

Первые минуты после пробуждения ротный не мог взять в толк, зачем, почему и где он находится, потом память стала возвращаться расплывчатыми образами и прерывистыми чёрно-белыми картинками.

Зубов осмотрелся вокруг и в лучах утреннего солнца увидел прямо перед собой спящего Шматко, а чуть дальше, на водительском месте, — Медведева, у которого даже хватало наглости сладко причмокивать во сне.

— Я не понял? — спросил пустоту Зубов, голос звучал сипло и тихо. Капитан прокашлялся и во всё горло заорал: — Я не понял! Почему стоим? Медведев, подъём!

Медведев продрал глаза и сонно посмотрел на капитана.

— Так я дороги не знаю, товарищ капитан, — начал оправдываться боец. — Вот и встал на развилке. Пытался вас разбудить — бесполезно.

— Как ты, твою мать, будил, если я не проснулся? — заорал Зубов и тут же схватился за голову. — Ёперный театр! Шматко! Подъём!

Прапорщик был непробиваем.

— Бесполезно, товарищ капитан, — робко сказал Медведев.

— Ты ещё не знаешь капитана Зубова, воин, — прошипел ротный и, зажав виски пальцами, заорал прямо на ухо прапорщику: — Шматко, где бушлаты?!

Похоже, что эта фраза была из разряда волшебных. Изумлённый Медведев увидел, как старшина резко подорвался на месте и, протирая глаза, заголосил в своей обычной манере:

— А? Что? А ну положи на место!

Шматко «расклеил» глаза и уставился на всклоченного Зубова, который всё ещё держал ладони у висков.

— Ты что за отраву вчера притащил? — заорал ротный на прапора. — Она что, на клофелине, что ли?

— Да нормальная водка… — начал прапорщик и тут же сам схватился за голову: — У, ёшь ты…

— Ещё и Медведев дороги не знает, — завёлся Зубов. — Уже стоим хрен знает сколько…

— Ехать надо, — прошептал прапорщик, посмотрев на часы.

— Какой ты умный, Шматко, как я посмотрю! — Зубов повернулся к Медведеву: — А ты чего расселся, давай заводи. Правый поворот, и прямо до конца!

Автобус бодро попылил по грунтовке навстречу новому дню.

Зубов и Шматко держались за головы почти до самых ворот сборного пункта. Здесь руки пришлось опустить, держать их возле висков не по уставу, а значит, не положено.

Во дворе сборного пункта было тихо, малолюдно, и это не предвещало ничего хорошего. «Покупатели» прибыли слишком поздно.

— Приехали, мать твою! — прошипел Зубов. — Спасибо тебе, Медведев!

— Товарищ капитан, а я-то при чём? — обиделся боец.

— А кто здесь «при чём»? — снова стал заводиться Зубов, и только очередной приступ головной боли успокоил его. — Шматко, у тебя от головы что-нибудь есть?

— Откуда, товарищ капитан? — прохрипел прапор.

— Действительно, откуда? У тебя и головы-то нету…

Пока путешественники препирались в салоне автобуса, на крыльце сборного пункта показался начальник — капитан Хворостюк. Его гладкое лицо лучилось непробиваемым спокойствием и чувством собственной важности. Капитан медленно, с удовольствием гурмана, поедал банан, поглощая нежно-жёлтую мякоть заморской травы небольшими, почти детскими кусочками.

Зубов и Шматко вылезли из автобуса и, покачиваясь из стороны в сторону с одинаковой амплитудой, словно под ними была не земная твердь, а палуба торпедного катера, легли на боевой курс и пошли прямо на хозяина сборного пункта. Красные искорки похмельного безумия мелькали в их глазах, настороженно глядящих на мир из колючих зарослей однодневной щетины.

— Ах, кого это занесло к нам в столь ранний час! — театрально продекламировал Хворостюк, помогая себе бананом и ритмично притоптывая начищенным до зеркального неприличия неуставным ботинком. — Ба! Знакомые всё лица! Зубов, ты, что ли?

Зубов, отпружинив ногами от покачнувшейся палубы, хмуро кивнул «бананоеду» — в прошлом году он поцапался с Хворостюком из-за Медведева, которого тот хотел забрать к себе. И похоже, что Хворостюк об этом не забыл.

Капитан с бананом подошёл к Медведеву, стоящему у автобуса:

— А ты Волков? Не-е-е… Бобров?

— Медведев.

— Точно! Медведев… Ну как служится, Медведев? Не жалеешь?

— Слушай, капитан, — наконец заговорил Зубов, — у нас тут поломочка в пути случилась. Тут, это, где-то наше пополнение должно было быть.

— Да тут они, родимые! — Хворостюк вёл себя подозрительно весело. — Куда же они денутся из курятника?

Эта весёлость и хихиканья Хворостюка совсем не понравились «покупателям» из второй роты. За этими деланными жестами дружеского расположения явно крылась какая-то коварная подстава.

Так называемое молодое пополнение ожидало своей участи в одной из многочисленных комнат сборного пункта. Зрелище было хуже некуда, у Зубова от расстройства даже вытянулось лицо, причём во всех направлениях: будущие бойцы второй роты были как на подбор — один хуже другого — худые, узколобые, кадыкастые, кривоватые, очкастые, или, ещё того хуже, с хулиганско-наркоманским прошлым и настоящим. В общем, «банана-папа» Хворостюк, наверное, проделал немалую работу, чтобы отобрать в команду Зубова весь «стройбатовско- нестроевой» мусор.

С таким залежалым «товаром» вернуться в часть Зубов не мог.

Сложилась ситуация типа «кердык» — хоть на ствол ложись всем своим капитанским ливером. Если бы не доча, жена и вторая рота, так бы и сделал. Но, как известно, орех удачи твёрд и мы не привыкли отступать… Нам расколоть его поможет?.

— Слышь, капитан, поговорить надо. — Зубов развернулся к Хворостюку, который уже принялся за очередной банан. — Пойми, у нас лучшая в округе часть, у меня образцовая рота… Куда я с этим суповым набором? У тебя получше ничего нету?

— Всё, что получше, — это к шести утра надо, — лениво ответил Хворостюк. — А вы припёрлись — солнце в зените. Ты что, Зубов, первый день в армии? Самое лучшее вэдэвэшники, морпехи да погранцы с вэвэшниками разметают… Так что, извини, сам виноват…

В этот момент дверь одного из кабинетов распахнулась и по коридору прошла группа розовощёких, подтянутых и накачанных новобранцев — один краше другого, хоть сейчас на съемки программы «Служу России!» в качестве статистов.

— А это что за бойцы? — спросил Зубов, проводя молодняк алчным, почти вожделеющим взглядом.

— Это бойцы того кого надо, бойцы, — ответил Хворостюк и, понизив голос, уважительно добавил: — Спецкоманда! Уходит завтра.

Зубов, как его ни ломало, по-братски приобнял Хворостюка за плечо:

— Слушай, капитан, а может, как-нибудь договоримся? Хотя бы с десяток человек нормальных…

— И как это мы, интересно, можем договориться? — приосанился Хворостюк, напустив на себя килограммов пять, а то и шесть полковничьей или, как минимум, подполковничьей важности. Зубову даже показалось, что эмалевый глаз двуглавого орла на высоченной «эсэсовской» тулье фуражки Хворостюка бликанул кроваво-рубиновой искрой.

— Ну, хочешь, мы тебе бананов купим. Ящик, — предположил Шматко. — Отставить ящик! Два! Представляешь, сколько витаминов?

— Смешные вы люди! — Хворостюк выбросил банановую кожуру в урну и стал вытирать свои холёные руки клетчатым носовым платком с вышитыми в уголке инициалами «Х. Х.». — Я когда-то за одного Медведева бутылку виски предлагал… А вы мне — бананы… Ещё бы шоколадку или калош предложили, приколисты…

— Так, может, вискаря? — с надеждой спросил Зубов.

— Нет, от виски у меня изжога, — сказал Х. (Харитон?) Хворостюк и плавной походкой двинулся к своему кабинету — за очередным бананом. — А вот «Картель» я люблю…

— Как он сказал? «Картель»? — нахмурился Зубов. — Это что ещё за херомантия?

— Кажется, коньяк, — вздохнул прапорщик.

— И сколько он стоит?

— Ну не знаю… Это же коньяк. Рублей триста… А если хороший, то пятьсот, максимум…

(Ага! Нам расколоть его поможет — ноль-пять конины, вашу так!)

Рядовой Медведев был лучше своих командиров информирован в вопросах стоимости элитного пойла: оказалось, что «Картель», так трепетно любимый Х. (Христофором?) Хворостюком, стоит сто баксов за бутылку. Зубов и Шматко рты открыли от изумления.

— Сколько? — переспросили они в один голос.

— Сто баксов, — повторил невозмутимый боец. — Ну можно и за триста найти, «Картель», он разный бывает…

— Ни х… себе! — выругался прапор. — Это из чего ж они его делают?!

Зубов предложил подбить финансы. У капитана было с собой семь сотен, у прапорщика — что-то около пяти.

— Вы мне ещё, товарищ капитан, тридцатку за «Стрелка» должны, — напомнил Шматко.

Одно только упоминание об этом гнусном напитке вывело капитана из себя.

— Чего? За этот хлороформ? — зашипел он. — Да пошёл ты…

— Но пили-то вместе, — пробурчал Шматко, — и не морщились…

У Медведева нашёлся замятый полтинник. В общем, ситуация складывалась безвыходная — на бутылку коньяка для жадного «бананоеда» денег явно недоставало.

Чтобы обсудить сложившуюся ситуацию и перекусить, Шматко, Зубов и Медведев зашли в небольшой бар, находящийся неподалёку от сборного пункта.

— Так что делать будем, товарищ капитан? — спросил Шматко, жадно прихлёбывая тёплую минералку из мятой пластиковой бутылки.

— «Что, что»! Значит, этих доходяг повезём, — раздражённо ответил Зубов. — Что же ещё?.

— А Бородину что скажем? Он нас за такие дела по головке, то есть по голове, головам… не погладит.

— А то и скажем! — Зубов со свистом рубанул воздух ладонью. — Автобус у нас сломался, ясно? Пусть и дрючит тех, кто к поездке его готовил… Медведев, жиклёры грязные были?

— Так точно, товарищ капитан.

— Вот! — Зубов поднял вверх указательный палец и поморщился от приступа головной боли. — Блин, ещё башка трещит от твоего ацетона, Шматко!

— Так, может, это, — прапорщик кивнул головой в сторону барной стойки, — по бутерброду возьмём?

— Можно, — кивнул Зубов.

Рекогносцировка оперативной обстановки была поручена рядовому Медведеву.

Боец подошёл к барной стойке и, оглядев выставленный товар, сразу заметил в батарее разномастных напитков бутылку «Картеля», на дне которой болталось граммов сто коньяка.

— А сколько у вас там «Картеля» осталось? — спросил он бармена.

— Граммов сто, не больше… — усмехнулся бармен.

— А пятьдесят сколько стоит?

— Слушай, солдат, хряпни лучше водочки, — доверительно наклонился вперёд бармен, — за счёт заведения…

— Водку я пить буду, если, не дай Бог, барменом стану, — ответил Медведев. — Так сколько стоит пятьдесят граммов?

— Триста семьдесят пять рублей, — отрезал бармен.

— А вот этот коньяк? — Боец ткнул пальцем в пузатую бутылку. — «Солнечная лагуна» почём?

— Это бренди. Сорок рублей сто граммов. Только это пойло даже бармены не пьют…

— Ничего, Хворостюк пьёт, — ухмыльнулся Медведев и подмигнул бармену. — Значит, так, три бутерброда с колбасой, сто граммов «Картеля»… с бутылкой… И пузырь «Лагуны»…

Бармен выставил заказанное на стойку и спросил:

— А кто такой Хворостюк?

Медведев молча поднёс палец к губам, всем своим видом показывая, что об этом бармену лучше даже не думать.

Зубов и Шматко совсем пригорюнились: их поездка полностью провалилась. О её последствиях теперь можно было только догадываться. Похмелье растормошило в закоулках сознания самые мрачные и безысходные картины будущего.

«Майора завернут, сто процентов, — грустил Зубов, — и буду я вечным капитаном. А доча вырастет и спросит: „Папочка, а почему у дядей звёздочки большие и их мало, а у тебя маленькие и много? Ты их главнее?“ Эх, непруха! Это всё он, „Стрелок“, так его! Батяня комбат…»

«На хрена я её взял, — сокрушался Шматко. — Поверил, блин, лишь бы шар загудронить… А этот гад бухарёвский мне говорит: „Отличная водка, товарищ капитан, сам пью!“ Без капитана этого хрен бы повёлся, а у этого барыги рожа как печень алкоголика — один в один… И Николаич мается, лица на нём нет. Эх, Олежка, не хватало тебе только с ротным отношения испортить…»

Подошедший Медведев прервал их тяжкие думы. Боец молча выставил на стол тарелку с бутербродами и бутылки. Капитан и прапор, выпучив глаза от удивления, напряжённо следили за его уверенными движениями.

— Это что? — выдавил из себя Зубов, сглатывая колючую слюну.

— Это вам с товарищем старшиной подлечиться, — указал Медведев на бутылку «Картеля», а потом переключился на пузатый пузырь «Лагуны», — а это — для дела… Ну, короче, с вас девятьсот девяносто пять рублей. Короче, штука без пятёрки…

Зубов и Шматко, как по команде, снова распахнули свои рты.

Иначе удивляться их не учили. Обычно военнослужащие открывают рот, когда стоят рядом со стреляющим артиллерийским орудием или находятся в зоне обстрела, — таким образом снижается давление на перепонки в момент выстрела или взрыва. А когда по тебе долбят из всех стволов, как тут не удивиться?

— Отставить, Медведев! — гаркнул прапорщик, первым выйдя из- под «обстрела». — Ты что, башкой ударился? Или ещё куда?

— Охренел совсем? — грозно добавил Зубов.

— Обижаете, товарищ капитан, — ответил Медведев и, усевшись на своё место, взял с тарелки увесистый бутерброд. — Не волнуйтесь, кушайте лучше. Всё будет в ажуре, гарантия!

«Картель» действительно оказался недурён, хотя ни Шматко, ни Зубов так и не поняли, почему он стоит таких бешеных денег.

— Ну и чем «Стрелок» мой хуже? — спросил Шматко, замахнув рюмку коньяку в два коротких наскока. — Один хрен, пойло… Ну горчит там чего-то и грудь греет… У, блин, спирту выпить, грелку на грудь положить — такая же фигня… Чудят французы, однако… Лучше нашей водки нет ни хрена!

В опустевшую бутылку из-под «Картеля» перекочевала «Лагуна».

Бутылка была тщательно запечатана, контроль качества упаковки проводил Зубов, на правах самого въедливого и придирчивого эксперта. Осмотрел бутылку со всех сторон, он довольно кивнул.

— Не докопаешься вроде, — сказал он. — Может, Хворостюку и прокатит…

— Хворостюку прокатит, товарищ капитан, — уверенно заявил Медведев, — кому угодно прокатит!

Так и получилось.

Х. (Хуан?) Хворостюк остался доволен «дорогим» подношением: перед запоздавшими «покупателями» сразу же открылись все заветные комнаты с «секретными спецкомандами». На радостях Х. (Хулио?)

Хворостюк даже посягнул на святое, сдав покупателям из второй роты бойца, распределённого в президентский полк.

— И чего они нашли в этом Нестерове? — удивлялся Шматко, листая дело бойца. — Вполне обычный гражданин. Ну в норме у него всё: грудь там, ноги, зубы, и всё такое… Но… Для президента могли бы и получше подобрать.

— Дай сюда. — Зубов отобрал у Шматко личное дело бойца и стал пролистывать его. На одной из страничек он остановился и удивлённо открыл рот. — Говоришь, вполне обычный гражданин? А это ты видел?

Читай!

Зубов ткнул пальцем в какую-то строчку.

— «…Результаты тестирования на УИ (IQ) — 125,3…» — прочитал прапорщик и недоумённо посмотрел на капитана. — И чё это за фигня?

УЗИ знаю, а УИ — первый раз слышу… Чё это, Николаич?

— А то! — Зубов забрал у Шматко папку и аккуратно положил её в пачку уже отобранных дел. — Ты какой год в армии? Пора бы знать, что сейчас призывников по новой методике тестируют, понял? Реформа, слышал, может быть…

— Ну, чё-то там слышал такое. И чё?

— Ну чё ты чёкаешь, японец, что ли? — раздражённо сказал Зубов. — Прямо по мозгу эти твои «чё» долбят… Возьми на тон пониже… О чём я?

А… так вот, новая система тестирования. УИ — это уровень интеллекта, понимаешь? Сообразиловка.

— А… И чё? Сколько там у него? Сотня с четвертью? Много, что ли?

Вместо ответа капитан выудил из стопки первую попавшуюся папку и открыл её на той же странице.

— Так. Рядовой Попа… блин, Папо… Па-па-зо-гло! — Лицо Зубова сморщилось как от доброй дозы чистого лимонного сока. — Сколько у нас тут… Так… УИ — двадцать три и два. Понял теперь?

— Да ни хрена я не понял, — раздражённо махнул рукой прапорщик. — На хрена нам сейчас все эти УИ-муи? Солдату думать некогда, за него всё командование уже решило. У нас чего, мотострелковая рота или Академия наук?

— Ага, — ухмыльнулся капитан. — Ты вот, как приедем, так прямо Соколову и скажи, мол, на хрена мне все твои алгоритмы-хероритмы, упал на очки, отсюда и до отбоя. А то ишь, умник нашёлся… Альберт Эпштейн, хм… Ну как?

— По больному бьёшь, ротный, — проворчал прапор. — Без жалости, ваще!

На этом борьба интеллектов закончилась с явным перевесом звёзд и просветов. Зубов взял реванш за вчерашние карточные погоны.

Через три часа довольные собой Шматко и Зубов уже усаживали в автобус команду отборных новобранцев — лучшего товара нельзя было бы и пожелать.

— Давай, гони на всех парах! — приказал преобразившийся ротный Медведеву, когда посадка в автобус была закончена.

— Погони не будет! — уверенно ответил находчивый боец, но газу всё-таки поддал.

Когда автобус проезжал мимо злополучного села Бухарёво, которое чуть не превратилось в личное Ватерлоо капитана Зубова, ротный велел притормозить прямо возле указателя. Подмигнув Медведеву, он подошёл к храпящему прапору и толкнул его в плечо:

— Николаич, твоя остановка, приехали…

— Ага, ага, — подорвался сонный прапорщик, молниеносно собрал свои вещи и выскочил на дорогу.

Автобус тут же попылил дальше. Только тут Шматко сообразил, что стоит посреди пустой дороги, рядом с указателем.

— Бухарёво — триста метров… Ух, ёб ты! — Прапорщика чуть не стошнило. Он повернулся туда, где скрылся автобус, и, потрясая увесистым кулаком, разразился бурей проклятий.

Как он и предполагал, это возымело своё действие — автобус вернулся и подобрал пассажира.

Прапорщик даже не стал ругаться — так, сказал пару ласковых Медведеву, беззлобно пожурил довольного собой Зубова. Чего греха таить — если не считать безвозвратной утраты командировочных, поездка получилась очень даже неплохой.

А с задних сидений, глазами, полными неуверенности в будущем, за жизнью странных существ в защитной форме следили новобранцы.

После отъезда щедрых покупателей Х. (Хаим?) Хворостюк закрылся в своём кабинете и, обложившись бананами, налил в простой гранёный стакан ароматный напиток, изготовленный путём купажа шестидесяти сортов выдержанного коньячного спирта.

Замахнув добрый глоток «дорогого» напитка, Х. (Хачатур?)

Хворостюк, как истинный дегустатор, зажмурился от удовольствия.

Маслянистая жидкость медленно стекала в желудок, где уже разгорался очаг уютного коньячного тепла.

— Умеют делать, падлы! — восхищённо произнёс капитан, читая текст на этикетке. — Эх, вечность бы так сидел… Ладно, не будем эгоистами, Хома Федотович, надо за Зубова выпить. Чтобы ему майора… не раньше чем мне…

Приятный вечер в обществе фирменного напитка и ящика бананов… О чём ещё может мечтать начальник сборного пункта молодого пополнения в самый разгар призыва?

Данилюк, держа в руках увесистый бумажный пакет, вошёл на кухню и, увидев Вакутагина, копающегося в котле, подошёл к нему и откашлялся.

— Здравия желаю, товарищ прапорщик! — бодро поприветствовал его повар.

— Значит, так, — сразу перешёл к делу Данилыч и стал выкладывать на стол консервы, — я тут тебе принёс немного… Вот смотри, три банки. Две тушёнки и одна сгущёнка!

— А сгущёнка дороже тушёнки?

— Ты мне цены не взвинчивай! — возмутился Данилыч. — А то я по европейским, понимаешь, могу тебе насчитать! У нас с тобой бартер, а тут свои законы!

— Сухачёву давали три тушёнки…

— Сухачёву я давал больше, — кивнул прапор, — потому что человек был хороший, свой! А ты? Я про тебя вообще ничего не знаю, Вакутагин.

Повар убрал консервы со стола и достал картошку. Перед тем как отдать ведро Данилычу, он выложил из него несколько крупных картофелин.

Прапор, мрачно сопя, наблюдал за неторопливыми действиями нового повара.

— Трудно нам будет, Вакутагин, — сказал он, перед тем как уйти восвояси. — Я понимаю, конечно, у вас там, в Средней Азии, принято торговаться! Так сказать, в крови это дело…

— Я — с Чукотки! — гордо заявил повар.

На это Данилыч только махнул рукой: от географии в этом деле толку было мало, можно сказать, вообще не было… Да и вообще, есть авторитетное мнение, что в век сверхзвуковых аэропланов и поездов с вагонами типа «СВ» география утратила своё значение. Хрен ли с неё толку, если чукча торгуется не хуже узбека?

Замаскировав ведро полиэтиленовым пакетом, понуро опустив плечи, Данилыч пошёл к себе. На выходе из столовой его окликнул Вакутагин:

— Товарищ прапорщик, вернитесь!

— Чего ещё тебе, чукотский повар? — с гамлетовским надрывом вопросил Данилыч.

— Вы, это, Данилыч, — улыбнулся Вакутагин. — Забирайте картошку… Я так, подумал и решил…

— Теперь вижу, — широко улыбнулся Данилыч, — вижу, хороший ты человек, Вакутагин. Сработаемся, товарищ солдат. Я думаю, это начало большой дружбы…

— Сработаемся, товарищ прапорщик.

Так, один из капиталистических поэтов колониального периода как-то сказал, типа: «Запад есть Запад, Восток есть Восток, и им не сойтись никогда»…

Крепкое дружеское рукопожатие русских солдат — белоруса Данилыча и чукчи Вакутагина — полностью развенчало этот злобный пасквиль. Такая вот у нас армия.

Звонок на родину не принёс Соколову облегчения — детективная история с пропавшей Варей стала ещё запутаннее. Родственники нагнали туману, не забыли навести и тень на плетень. Кроме домыслов своих родных и друзей, никакой вменяемой информации Сокол не получил. Похоже, что всеобщая убеждённость в том, что жители деревень знают друг о друге всё, — это большое заблуждение. Боец понуро вышел из штаба, где его уже ждали Кабанов и Гунько.

— Ну что, позвонил? — спросил Кабан.

— Лучше бы не звонил, — мрачно ответил Сокол. — Никто ничего не знает… Сказали только, что вместе с Варей ещё и Генка Хромой куда-то пропал…

— Ну ежели хромой, — попытался схохмить Кабанов, — то далеко не уйдёт…

— Что, Сокол, баба тебя бросила? — вступил в разговор Гунько в своей обычной беспардонной манере. — Ничего, она, кстати, дольше всех продержалась… Эх, знал бы прикуп, с первого же дня тотализатор замутил. Бабла бы подняли немерено… А ты, Кузя, у меня бы фаворитом был, ну, в смысле, тёмной лошадкой…

— Слушай, Кабан, — набычился Соколов, — подержи-ка его, я ему врежу, пока сержанта не дали…

До мордобоя дело не дошло: из-за угла появился знакомый автобус — Шматко, Зубов и Медведев вернулись из поездки за молодым пополнением.

— А вот и мясо прибыло, — цинично заметил Гунько и направился к автобусу, откуда уже вышел бледный Зубов. — Товарищ капитан, за время вашего отсутствия…

— Всё нормально? — устало спросил ротный.

— Так точно!

— Хорошо, — кивнул капитан и махнул рукой за спину, — тогда разбейте с Медведевым молодых на два отделения и ведите в казарму.

Пускай моются, бреются, и всё такое. Покажите всё им, пусть осваиваются.

— Есть, товарищ капитан!

Новобранцы уже выгрузились. Перекинувшись парой фраз, Медведев и Гунько построили молодых и повели к казарме.

Посмотрел на молодое пополнение вышел и полковник Бородин.

Зубов и Шматко подошли к командиру части, доложили обстановку.

— Что-то они не очень, по-моему… — критично заметил полковник, глядя вслед уходящим в казарму новобранцам.

— Это лучшее, что было, товарищ полковник, — твёрдо ответил на это Зубов. — Высший сорт!

— Что, правда, что ли? — вздохнул Бородин. — Да… Хилеет поколение. Мельчают люди… Ладно, пошли, что ли, по пять капель…

Так сказать, за высший сорт…

Шматко и Зубов обменялись короткими взглядами: после ночных и дневных приключений меньше всего они сейчас были расположены к застолью.

— Товарищ полковник, может, в другой раз? — предложил Зубов.

— Тем более дел много… — веско добавил Шматко. — Пополнение всё-таки…

— Молодцы! Вот это по-нашему! Коньяк от нас никуда не убежит, это правда. Хорошо, занимайтесь, потом отметим это дело.

Шматко и Зубов облегчённо вздохнули. Всё-таки странное существо — человек, а человек в военной форме — так вообще причуда природы…

Вечером новоиспечённые «черпаки» Соколов, Кабанов, Медведев и Гунько сидели в бытовке и пили чай со сгущёнкой, которую Вакутагин выменял у Данилыча на ведро картошки.

— Сказка… — плотоядно причмокивал Кабан.

— Ай да тундра, ай да сукин сын, — вторил ему Гунько.

— Я же говорил, — вступил Медведев. — Свой человек на кухне — это всё. Пошли дивиденды…

И только Соколов мрачно молчал.

— Кузя, ты чего такой мутный? — спросил Медведев. — Мужики, вы чего с Соколом сделали?

Но ответить ему не успели — в бытовку зашёл Вакутагин.

— Жрёте, значится… без меня. — Повар с важным видом остановился в дверях. — Забыли, кто вас кормит?

С этими словами он забрал у Соколова банку сгущёнки и жадно присосался к дырочке, пробитой в её жестяном боку.

— Ты что, на своей кухне ещё не отъелся? — спросил Кабан, ревниво наблюдая за банкой.

— Э, Вакутагин, ты мне оставь, — заканючил Сокол.

— Тебе уже хватит, — отрезал чукотский повар. — Дуй на КПП, тебя там девушка спрашивает…

Сокола как ветром сдуло. Вакутагин занял его место и налил себе чаю.

Пропавшая Варя нашлась. Всё объяснилось очень просто: для того чтобы быть поближе к своему возлюбленному, девушка решила переехать в город, рядом с которым была расположена воинская часть.

— Ну перестань дуться, я же всё объяснила, — сказала она Соколу, который довольно правдоподобно изображал на своём лице обиду. — А ещё мне от этого техникума общежитие дали. Так что сорок минут — и я у тебя или ты у меня! Знаешь, какие экзамены сложные были! Я думала, математику вообще завалю…

— Ну и кем ты теперь будешь? — стал оттаивать Сокол.

— Дизайнер одежды, — похвасталась Варя, — второй категории, между прочим…

— Ну и на фига нам в деревне дизайнер одежды?

— Да мне хоть бульдозерист-плотник, — улыбнулась Варя, — главное — к тебе поближе…

Это был серьёзный аргумент. Сокол окончательно оттаял и, широко улыбнувшись, обнял девушку, и влюблённые поцеловались.

Слава Богу, эта история закончилась хорошо.

Что касается Генки Хромого, если кому интересно, то этот коварный соблазнитель вовсе не имел отношения к пропаже Вари: он просто лежал в больнице по причине падения с лошади. Такие дела, товарищи читатели…

Знакомство с «молодняком» началось на вечерней поверке. День прошёл в суете, переодеваниях, расставлении меток на новеньких хэбэ и сапогах, подшиваниях первого подворотничка и нашивки с группой крови над левым нагрудным карманом. Потом был медосмотр, первый ужин в части, вечерняя прогулка. Молодые вели себя как неучёные телята. Медведев вдруг поймал себя на мысли, что его раздражает вся эта гражданская шелуха. А ведь буквально год назад он был таким же, как эти пацаны, впервые надевшие на себя военную форму. Сейчас больше всего они были похожи на клоунов: слежавшиеся на складе новенькие хэбэ топорщились на их телах, как нелепые балахоны.

— А говорят, армада крышу не срывает, — вслух подумал Медведев и словил на себе удивлённый взгляд Гунько.

— Чё говоришь?

— Так, мысли вслух, — ответил Медведев и раскрыл список вечерней поверки. Сегодня это мероприятие им впервые выпало проводить самостоятельно — Шматко и Зубов отправились домой. — Давай, начинаем.

— Рота-а-а! Сми-и-ирно! — Гунько просто упивался своим командным голосом, который вдруг прорезался у него буквально за считанные часы.

Медведев окинул взглядом строй: вновь прибывшие бойцы выделялись из общей массы тёмным несуразным пятном. Что такое команда «Смирно!», они ещё не прочухали.

— Была команда «Смирно!», — спокойно заговорил Медведев. — Для непонятливых и тормозов поясняю: при отдаче этой команды боец вытягивается в струну, распрямляет плечи, поднимает вверх подбородок, руки по швам, сжаты в кулаки. Пятки вместе, носки врозь под углом сорок градусов. Рядовой Соколов!

— Я!

— Выйти из строя на два шага!

— Есть!

Сокол всегда был воплощением строевой безупречности. В крови у него, что ли, это было? Он, как изваяние, замер перед строем — воплощение уставного порядка, отличный солдат. А ведь был комбайнёр комбайнёром.

— Вот как надо! — сказал Медведев. — Встань в строй, Сокол. А теперь — «Сми-и-ирна!».

Строй напряжённо колыхнулся и замер, но до идеала было, конечно, ещё далеко.

— Выкатывать глаза, надувать щёки и задерживать дыхание совсем необязательно, — заметил Медведев и решил наконец сжалиться над бедолагами: — Всё равно за один вечер вас бойцовской премудрости не выучишь.

Он в который раз раскрыл список вечерней поверки и начал перекличку:

— …Нестеров!

— Я!

— Осипов!

— Тут!

— Так ты в колхозе своём говорить будешь, военный, — скривился Медведев. — Надо отвечать «Я!» Осипов!

— Я!

— Папа… зогло… Папазогло!

— Есть!

— …хотим, — послышался ехидный комментарий. В строю послышались смешки.

— Как фамилия? — спросил Медведев нарушителя порядка.

— Ваша? Я не знаю, — с наглой улыбочкой ответил боец. — Вы же ещё не говорили!

— Так ты у нас клоун? Куклачёв…

— Лавров!

— А я сказал, Куклачёв!

С горем пополам, но поверку закончили как положено — за пятнадцать минут до отбоя. Всех, кроме молодняка, Медведев отпустил на вечернюю оправку. Кабан, Гунько и Сокол устроились на табуретках за спинами «духов». Ходоков тоже расположился рядом, меряя новобранцев гадливым взглядом.

— Упор лёжа принять! — скомандовал Медведев.

Бойцы медленно упали на центряк и упёрли руки в пол.

— Отставить! — И потом снова: — Упор лёжа принять!

Раз на пятый команда была выполнена более или менее сносно.

«Духи» раскраснелись от натуги.

— Р-р-раз! Отжим.

Оставив новобранцев «висеть» над полом на разогнутых руках, Медведев стал медленно прохаживаться вдоль распростёртых на полу пятнистых тел.

— Два! — молодые бухнулись на пол.

Наконец Медведеву надоело ломать эту комедию, тем более он устал с дороги. Он передал бразды правления Гунько, тот ещё немного позанимался с молодыми, а потом дал отбой.

Это была только репетиция.

— Не дай Бог, лычки повесят, — сказал Медведев Гунько. — Попаримся с этими тормозами…

— А всё к тому идёт, что повесят, — заметил Гунько. — Тебе-то точно. Я и не знал, что ты педагог… Макаренко просто…

— На себя посмотри, вон голосяру какую наорал. Небось у штаба было слышно… Ладно, утро вечера мудренее — пошли кемарить.

На том и порешили.

Утром, после развода, у КПП остановился «уазик», из которого, словно птенец из гнезда, «выпал» на свет Божий молодой лейтенант — высокий, худощавый, с немного длинноватой шеей и трогательным растерянным лицом. Вообще, такое лицо больше бы подошло певчему в церковном хоре, пианисту, брякающему всякие классические темы, или, скажем, молодому поэту-идеалисту, но никак не войсковому офицеру.

В руках летёха держал дипломат из пупырчатого «крокодилозама», на плече висела большая дорожная сумка, на кожаном лейбле которой красовалась игривая надпись на иностранном языке, нечто типа: «Уэлком ту накед бич!» Летёха с любопытством огляделся вокруг, глубоко вздохнул, как Жак Ив Кусто перед глубоким заныром, и потянул ручку двери к себе.

И вот он уже в штабе, говорит с дежурным, предъявляет ему какую-то бумагу, что-то объясняет, оставляет сумку в помещении ДЧ, поднимается наверх и, одёрнув новенький мундир с звездистым ромбиком академического значка на груди, осторожно стучится в дверь кабинета командира части.

Оттуда молчат, командира нет, но молодого офицера это не смущает, он поворачивается на сто восемьдесят градусов и подходит к другой двери, табличка на которой гласит: «Заместитель командира по воспитательной работе подполковник Колобков В. Р.».

Лейтенант настойчиво стучит и, на всякий случай, проворачивает ручку замка. Дверь открывается.

— Разрешите, товарищ подполковник?

Лучше бы было: «товарищ пустое место» — кабинет пуст.

Лейтенант осторожно проходит в кабинет и ставит свой дипломат у стола, а сам с любопытством оглядывается.

Президент сурово, но по-отечески смотрит с портрета, да так, что рука сама тянется к фуражке. Графики «восп. работы с ЛС» выполнены аккуратным писарским почерком, все проведённые мероприятия помечены ярко-красным, готовящиеся — синим, а несостоявшиеся — жёлтым, но таких совсем мало, да и те почти незаметны в связи с жидкостью тона.

А вот на столе какие-то бумажки. На них что-то про реформу в армии. Это интересно; любознательный лейтенант вчитывается в убористые строки, пробирающие до самого сердца, но тут за спиной скрипит дверь, и в кабинет врывается невысокий подполковник с холёным лицом кабинетного офицера и солидным животиком представительского класса.

— Здравия желаю, товарищ подполковник! — вытянулся в струнку молодой офицер. — Лейтенант Смальков. Вас не было, и я решил зайти подождать…

— Любопытствуете? — настороженно спросил Колобков, косясь на бумажки, которые Смальков всё ещё держал в руках.

— Да, интересно! — попытался улыбнуться Смальков. — Хорошая у вас часть!

— Да… Часть у нас хорошая… Скоро будет лучшая в округе!. Вы же из штаба округа?.

— Никак нет! Из училища, по распределению…

Колобков мгновенно изменился в лице — щёки главного воспитателя части раздулись и побагровели, глаза налились кровью.

Это было почти как в фильмах ужасов про вампиров или червей- мутантов, но лейтенант — не солдат: пять лет в военных структурах — отличная школа для знающего человека. У Смалькова были крепкие нервы.

— Так какого хрена ты у меня тут в кабинете роешься?! — раздражённо заорал Колобков. — А ну марш к командиру части, читатель, понимаешь! Пауло, блин, Хуэлья!

Смальков бросил листки на стол, взял дипломат и быстро отошёл на исходные, лепеча невнятные неуставные извинения. Неуставные, потому что существующими ныне уставами извинения не предусмотрены. Есть надежда, что эту ситуацию изменит армейская реформа.

В канцелярии второй роты выспавшиеся и отдохнувшие после многотрудной поездки Шматко и Зубов обсуждали кандидатов на представление к званию младшего сержанта.

Медведев и Гунько были совершенно правы — именно их кандидатуры стояли на первом месте.

— Ну Медведев, может быть, — задумчиво произнёс Шматко, — а вот насчёт Гунько… я бы ещё покумекал…

— А кто вместо него?

— Ну я вообще-то Соколова думал, ага… А что?

— Не, какой-то он не командный, — ответил Зубов. — Солдат отличный, но вот командирской жилки я в нём не заметил… Мягковат, рассеян бывает… Нет, Николаич, Гунько и Медведев — лучший вариант…

— Тогда Соколову ефрейтора, и ко мне в каптёры! — заявил прапорщик тоном, не терпящим возражений.

— То есть ты его вообще решил прихватизировать, чтобы воин денно и нощно у тебя на учебниках умирал? — ухмыльнулся Зубов. — А лычкой ты его подмаслить хочешь, а, Шматко? Дешёвый трюк…

— При чём здесь это? — обиженно заревел прапор. — Это здесь при чём? Я о роте прежде всего думаю, а из Соколова отличный каптёр получится, он боец аккуратный, бережливый. А сопля не помешает.

Гитлер вон тоже с ефрейторов начинал…

— Не лучший пример, товарищ старший прапорщик, — нахмурился Зубов.

— Согласен, — кивнул Шматко, — однако лычку Соколову повесить надо. Однозначно!

— Ладно, посмотрим, — махнул рукой ротный, и тут на его столе зазвонил телефон.

Ротного срочно вызывал к себе командир части.

На послеобеденном построении Бородин представил личному составу нового лейтенанта. Смальков спокойно стоял возле полковника, уверенно вглядываясь в незнакомые лица своих новых товарищей.

— Лейтенант Смальков будет проходить службу во второй роте!. — раскатисто басил Бородин. — Так что, как говорится, любить и жаловать!. И ещё…

Бородин кивнул Колобкову, и тот «выкатился» вперёд и, важно приосанившись, стал читать по бумажке, чётко вырубая слова из глыбы приказа:

— Приказом командира части За успехи в боевой и политической подготовке! Присвоить звание младшего сержанта следующим рядовым!. Первая рота — Авдеев, Никоненко!. Вторая рота — Медведев, Гунько!. Третья рота — Цвирко и Яраев!.

Кабанов не смог сдержать ехидства, его лицо расплылось в улыбке, и он слегка толкнул счастливых обладателей лычек в бока:

— Дождались-таки… С вас простава…

— Раз-з-зговорчики, — прошипел Шматко, бешено вращая глазами. — Слушайте приказ!

— …А также! За отличную службу! — продолжал тащиться сам от себя Колобок. — Присвоить звание ефрейтора рядовым: Кормильцеву, Егорову, Соколову, Харламову, Щепоткину, Юркову…

— Оп-па, — Кабанов снова не смог сдержать эмоций, — и Соколу сопля прилетела… Сокол, ты у нас что, отличник, что ли? Прорвало начальство, ОРЗ отдыхает…

— Тихо, я сказал, — прошипел прапорщик, но в этот раз голос его звучал несколько умиротворённо. Ему, как и всякому человеку, не могло не нравиться, когда желаемое становилось действительным.

После общего построения Зубов устроил локальный разбор полётов в роте. Прохаживаясь вдоль строя и окидывая проницательным взглядом своих серых глаз шеренгу бойцов, он методично и ясно доводил до их сведения информацию о кадровых перестановках в роте:

— …Тэк! Командиром взвода назначается лейтенант Смальков…

Валерий Геннадьевич… Командирами отделений назначаются младшие сержанты Медведев и Гунько!. И вам, товарищи младшие сержанты, я хочу особо сказать, что лычки — это не награда, не привилегия, это ответственность и дисциплина. Мы, блин, здесь воинов воспитываем, защитников Отечества, а вы, значит, — самые главные педагоги и воспитатели. За то и спрос с вас будет покруче, чем со всех! Вопросы ко мне?

— Товарищ капитан, а ефрейтор Соколов кем командовать будет? — весело спросил Кабан, косясь на хмурого Сокола.

— Ефрейтор Соколов никем командовать не будет… — ответил Зубов, остановившись напротив Кабанова и покачиваясь на каблуках. — Ефрейтор — это такой же солдат, как и все… просто отличный, самый лучший, можно сказать. Жалко, что для таких распи… расписных бойцов, как ты, отличий не придумали, а то бы я тебя, Кабанов, или залепил. Чего ржёшь в строю? Расслабился?

— Никак нет, товарищ капитан! — посерьёзнел Кабанов.

— Вот так намного лучше. Продолжай в том же духе. — Зубов повернулся к Смалькову: — Командуйте, лейтенант!

— Рота! Смирно! — ломаным фальцетом пропетушил Смальков.

Рота усмехнулась. Зубов и прапорщик набычились.

— Ну чё? Не ясно? — рявкнул старшина так, что в окнах задребезжали стёкла. — «Смирно» была команда!

Лейтенант поблагодарил прапорщика изящным кивком, словно тот был его аккомпаниатором, и, подражая тону старшего товарища, скомандовал:

— На плановые занятия разойдись!

В этот раз получилось не очень, но у Смалькова, судя по тому, как быстро он перенимал опыт, были большие перспективы. Правда, об этом ещё никто не подозревал.

— Ты, это, Николаич, — негромко обратился Зубов к старшине, — присмотри за летёхой, введи его в курс, а то наши охламоны затюкают пацана. Ты же их знаешь…

— Ничё, товарищ капитан, я им не дам! Они у меня, блин, как шёлковые будут.

Это прозвучало убедительно, и Зубов спокойно направился в канцелярию — составлять план проведения занятий по прохождению курса молодого бойца для новобранцев.

Лавров, буквально на второй день службы залетевший в наряд по причине своего острого языка, драил толчок. Драил без творческого огонька, подходя к делу формально, без души.

Это не могло остаться незамеченным пронырливым Ходоковым, который сам недавно «умирал» на «очках», не чувствуя к этому никакого призвания. Но это было раньше, можно теперь сказать, что и не было этого вовсе, а в данный момент налицо был вопиющий факт — «душара» забивал болт на службу.

— Эй, возле писсуара протри! — накачивая голос беспредельной жутью, пробасил Ходоков.

— Я там уже протирал, — лениво ответил Лавров.

— Я не спрашиваю, протирал ты или нет, — Ходоков просто упивался зловещими тональностями, — я говорю, протри…

— Зачем протирать два раза в одном месте? — продолжал упорствовать Лавров.

— Ты чё, не понял, «душара»? — Ходоков решил расставить все козырные акценты. — «Дедушка» скажет, будешь десять раз протирать…

— Меня бабушка воспитывала, — нагло стебанулся Лавров.

Лицо Ходокова побагровело от такой вопиющей непочтительности.

— Э! Родной, ты чё там ещё вякаешь? — стал распаляться он. — А ну, иди сюда… Сюда иди, туловище!

— Так я и так здесь, — остановился Лавров и, опершись на швабру, нагло посмотрел на Ходокова. — Бить будешь или как?

Ходоков чуть было не поперхнулся своим собственным языком, но тут в сортир зашёл дежурный по роте младший сержант Медведев.

На его погонах уже красовались аккуратные стрелки новеньких лычек.

— Проблемы? — спросил Медведев, с одного взгляда определив степень напряжённости представившейся ему картины.

— Это кто у тебя? — панибратски спросил Ходоков. — Что за козырь?

— Дневальный, а что?

— Буреет твой дневальный… Ещё от маминых пирогов не отошёл, а уже буровит чего-то…

— Иди, я сам разберусь, — сказал Медведев и посмотрел на дневального, который всё ещё стоял, оперевшись на швабру, словно средневековый рыцарь. — Ну, Куклачёв, чего замер? Продолжай.

Закончишь здесь, падаешь на центряк. Ферштейн, зольдатен?

— Яволь, херре унтер-официер! — чётко ответил Лавров, звонко щёлкнув каблуками сапог.

Медведев едва сдержал улыбку: этот Лавров очень напоминал ему себя в первые месяцы службы. Но сейчас уступать симпатиям нельзя — это подрывает авторитет командира.

— Что за шум, товарищи солдаты? — На пороге сортира возник лейтенант Смальков. Его явно обуревала жажда деятельности, интерес к происходящему вокруг был искренним, он многое открывал для себя здесь.

— Всё в порядке, товарищ лейтенант… Проводим уборку туалета. — Медведев повернулся к Лаврову: — Продолжай. Руками… И чтобы как зеркало, я проверю…

— Почему руками? — удивился Смальков. — Есть же швабра!

— Мы всегда руками, — нахмурился Медведев. — Так чище!

Лавров с ехидным огоньком в глазах ждал, чем закончится перепалка.

— Но это же негигиенично, — продолжал вещать Смальков. — Не зря же человечество придумало швабру! В этой простой вещи — опыт миллионов, история и борьба! А вы, товарищ младший сержант, говорите, что так чище. Это заблуждение, мракобесие, боязнь нового.

Средневековье какое-то… Ещё древние инки…

— Не получится так чисто шваброй. — Медведев вёл себя как непробиваемый ретроград-мракобес. — Когда швабру выдумывали, писсуаров-то, поди, ещё не было. И у «очков» конфигурация попроще была. А тут сами смотрите, аэродинамика, с палкой не подлезешь…

— Как это, не получится? — завёлся Смальков, не привыкший оставлять поля боя. — Где у вас швабра?.

— Вот она! — Лавров протянул лейтенанту швабру.

— Ну-ка, товарищ рядовой, наденьте тряпку, — решительно распорядился Смальков и, как только команда была выполнена, принялся скоро елозить шваброй по фаянсовым поверхностям сантехники, воодушевлённо цокая языком и приговаривая: — Вот так…

Видите?. Плавно… с небольшим нажимом… Движения широкие, размашистые…

Личный пример — лучший педагогический приём. Смалькову было приятно, что он может продемонстрировать это на практике.

Лейтенант так увлёкся процессом, что не рассчитал усилия, и швабра, соскользнув с покатой поверхности, влепила мощную оплеуху видавшему не один призыв старому надтреснутому писсуару. Ветеран санитарно-технических войск жалобно хрустнул и, с грохотом упав на пол, развалился на несколько бесформенных кусков.

— Он вообще-то треснутый был, — почесал затылок Медведев. — И как назло — в мой наряд…

На звук прибежал Шматко, который сначала истошно заголосил нечто бессвязно-ругательное на своём старшинском «эсперанто» и только потом стал внятно отцифровывать ситуацию:

— Ёпэрэсэтэ! — Прапор склонился над останками писсуара как над павшим другом и, подняв налитые кровью глаза на дежурного по роте, устрашающе прорычал: — Медведев?! Это у кого такая… струя?! Он же, блин, почти новый был, мужа не еб… сидела… почти, б… Кто?!

— Товарищ старший прапорщик, — затараторил виноватым фальцетом Смальков, — это целиком и полностью моя вина! Хотел продемонстрировать бойцам преимущества шваберной влажной уборки и, в общем, задел инструментом, так сказать…

— Да я уже понял, что ты его не пиписькой, — тяжко вздохнул Шматко и смерил Смалькова хмурым взглядом. — Ну пойдём тогда, поговорим о делах наших грешных…

Как только они оказались в каптёрке, Шматко стал метаться из угла в угол, словно голодный и злой тигр в тесном вольере провинциального зверинца.

— Лейтенант, тебе в коллектив вписываться надо, — наконец выдал он, доведя себя до нужной эмоциональной кондиции, — а ты в писсуар вписаться не можешь!. Ты мне так всю казарму разнесёшь…

— Сержант сказал, что он уже треснутый был, — смущённо заметил Смальков.

— «Сержант»! — передразнил Смалькова прапорщик. — Этот сержант ещё в третий класс ходил, когда этот писсуар уже здесь висел и функционировал в полном объёме заданных характеристик. Ему с такой выслугой уже давно подполковник ломился, не меньше. А ты взял его и уху…ал, разбил то есть. А разруха и распи… то есть…гильдяйство, ещё писатель-классик Шариков говорил, начинается с сортира. И ты, лейтенант, на данный текущий момент и есть орудие этой самой разрухи. Люди годами берегли, писали вполнапряга, а тут пришёл лейтенант Смальков и ну давай шваброй вокруг махать…

— Я могу возместить, — нерешительно прервал тираду Шматко лейтенант, которого пробрала до самого нутра искренняя речь старшины. Но Шматко как будто не слышал его, войдя в ораторский раж:

— …При товарище Сталине за такие дела тебя бы быстро оприходовали. Как вредителя. Это же, понимаешь, удар по боеготовности! Поведут бойцов на оправку по тревоге, к примеру, а так одного очко-места не хватает. В итоге бойцы теряют ценные минуты, стоя в очереди на оправку, а враг эти самые минуты получает себе… А в современном бою каждая минута, отданная врагу, — это, понимаешь, не хрен в стакане! У него-то, поди, все писсуары на месте…

— У кого?

— У врага, Смальков, у потенциального противника!

Смальков понуро достал из бумажника деньги и протянул их прапорщику.

— Убери, — жёстко сказал Шматко. — Если командир части ко мне в туалет зайдёт, я ему что?. Деньги твои покажу?

— Ну тогда я сам. Завтра же куплю. — Смальков спрятал деньги под пристальным взглядом прапорщика и собрался уходить, но Шматко остановил его.

— Подожди, — сказал он и протянул Смалькову ладонь: — Давай сюда… Я сам куплю… А то ты купишь!. Ты же не знаешь, какие по уставу положены!.

Смальков с облегчением передал ему деньги, которые старшина сразу же пересчитал и спрятал в карман.

— Ещё сотню надо, — строго посмотрел он на провинившегося лейтенанта, — на всякий случай… Вдруг подорожали…

На этом досадный инцидент был исчерпан. Смалькову вдруг подумалось, что когда-нибудь, лет через двадцать, сидя в шикарном кожаном кресле где-нибудь в Генштабе, генерал-майор, а может, даже и генерал-лейтенант Смальков будет с отеческой улыбкой вспоминать этот трагикомический случай из своей жизни. В мемуарах ему даже можно посвятить главу. Или нет, глава слишком жирно, хватит и пары абзацев. Такие вещи читатель любит — они оживляют сухой текст воспоминаний, делают его более доходчивым и поучительным.

«А всё-таки шваброй мыть можно! — между прочих мелькнула мысль в голове Смалькова. — Эти средневековые пережитки надо выжигать калёным железом, иначе нельзя!»

После обеда старший прапорщик Шматко собрал вторую роту на спортплощадке. Солидно покашливая, он медленно изучал бойцов своим тяжёлым взглядом. Потом настало время монолога:

— Мне доложили, что сегодня во время приёма пищи кое-кто из вас отказался от обеда рядового Российской армии!. Стыдно!. Вас кормит государство!. То есть народ!. А вы отказываетесь! Сегодня — от обеда, а завтра откажетесь и от народа, который призваны защищать!.

Прапорщик остановился напротив Лаврова, который и был причиной разбора, — именно он выразил недовольство предложенным выбором блюд и их вкусовыми качествами.

— Вот ты! — сказал Шматко Лаврову. — Не слышу?

— Что? — затупил боец.

— Представься, «чта»!

— Рядовой Лавров!

— Почему не ел, рядовой Лавров?! По маминым пирожкам скучаешь?

— Товарищ старший прапорщик, такой едой в деревне свиней кормят, — ответил Лавров. — Крупинка за крупинкой гонится с дубинкой, и хлеб сырой…

— Это ты на что намекаешь?! — грозно заговорил Шматко. — Это ты чего, типа стишки здесь мне сочиняешь? А это, ты знаешь, стишки свои для дембельского альбома прибереги, если вообще дотянешь до дембеля с таким отношением. И хлеб ты, Лавров, не трожь! Может, он и сырой, но наш, родной!

— Ага, свиней им кормят, — как попугай повторил неугомонный Лавров.

— Это ты на что намекаешь? — встрял в беседу Медведев, но Шматко осадил его.

— Подожди, Медведев. Свиней, говоришь? — Прапорщик прошёл вдоль строя и остановился рядом с Соколом. — А ну, ефрейтор, давай-ка на перекладину. Давай, давай… Покажи парочку… фирменных…

Соколов подошёл к перекладине и, шутя, стал наворачивать на ней гимнастические кульбиты. Закончив комплекс упражнений, он соскочил на землю и встал в строй. Его дыхалка работала так, будто он только что проснулся.

— Видали, гурманы, вашу так? — грозно спросил прапорщик. — Что, Лавров, свиньи в деревне так могут?

— Не могут!

— А в армии — могут! Ты понял меня, Лавров? — Глаза прапорщика сыпали искрами, как неисправные высоковольтные трансформаторы. — Потому что армейская пища — это грамотно сбалансированные белки, витамины… тушёнка, картофель и так далее… Теперь ты, Лавров! Ну-ка покажи, чем на гражданке кормят. Давай, не стесняйся, Гарган, б… тюа…

Лавров нехотя подошёл к перекладине, с пяток раз вяло подтянулся, еле-еле сделал переворот и попытался воспроизвести некое подобие выхода с силой, но на этом энергетические запасы «маминых пирожков» исчерпали себя. Тяжело дыша, боец вернулся в строй.

— Ну, поняли? Видать, на гражданке не очень жирно кормят… — начал Шматко. — Вот ефрейтор Соколов. Все видели демонстрацию — таким и должен быть российский солдат. И такой солдат в хлебе не сырость вынюхивает, он его кушает, когда дают. Другое дело — Лавров.

И прочие, которые жрать не любят… Эта причуда природы — уже не гражданский, ещё не солдат. Феномен, зольдатен-обезьянен. И не надо обид, это не я придумал, а учёный, как говорится, по фамилии Дарвин.

И чтобы обезьянен превратился в зольдатен, ну, как, б…, бабочка превращается в жука или там стрекозу, ему надо кушать не что хочется, а что дают, и делать то, что велят командиры! Так что, воины, мотайте себе на ус!

— А в армии усы носить нельзя, — громко сказал Папазогло, сверля прапорщика невинными глазами.

— Кто это сказал?.

— В военкомате сказали…

— Я спрашиваю, кто сейчас сказал?

— Сейчас не говорили, — продолжал искренне тупить Папазогло, — а когда я был в военкомате, офицер говорил, что усы в армии нельзя…

— Я спрашиваю, фамилия как твоя? — не сдержавшись, заорал Шматко.

— Рядовой Папазогло!

— Как?!

— Папазогло!

— А-а… Тогда понятно, — пробормотал прапор. — Понимаешь, Па-па-зо-гло… Намотать на ус — это такое выражение… метафора такая, типа, сравнение…

— Идиома! — выкрикнул из строя рядовой Нестеров, невысокий крепыш с высоким лбом и задумчивым умным взглядом.

— Что? — снова взвился Шматко. — Кого ты там назвал?

— Идиома, товарищ старший прапорщик, — чётко и громко заговорил Нестеров, — идиома — это фразеологическое сращение… некое лексически неделимое словосочетание, значение которого не определяется значением входящих в него слов. Толковый словарь русского языка Ожегова, Шведовой, страница двести тридцать шесть по изданию одна тысяча девятьсот восемьдесят девятого года. Дополнено и переработано…

— Отставить «переработано»! — скомандовал прапорщик, с интересом разглядывая образованного бойца. — Как фамилия?

— Рядовой Нестеров, товарищ старший прапорщик.

— Ты что, Нестеров, этот словарь наизусть знаешь? — спросил Шматко. — Или так, куражишься?

— Знаю, — уверенно ответил Нестеров, — и не только его…

— М-м-м, — призадумался Шматко. — Ну ладно, бойцы, раз такое дело, занимайтесь дальше. Медведев, командуй. Давай щас пару кругов вокруг спортгородка для проформы, а потом на плац, пусть на ногах ходить учатся. Бойцы, б…

«Духи» шли «умирать» на плац как приговорённые к смерти, противно шкрябая непривычно тяжёлыми сапогами по пыльному асфальту. После познавательной беседы с прапорщиком они наконец окончательно осознали своё место в этом странном, загадочном и парадоксальном сообществе под названием «Вооружённые силы Российской Федерации».

Коллектив второй роты, в который влились новые бойцы, вошёл, как говорят дипломированные психологи, в стадию конфликтов.

Противоречия между послужившими солдатами и новообращёнными рекрутами накалялись, подобно дуговой спирали в чреве пустого электрочайника.

Но, пожалуй, даже самый крутой психолог и самый хитрый особист не смогли бы объективно дать оценку сложившейся в роте ситуации. Байка классиков про нетерпеливые низы и бессильные верхи здесь тоже не подходила ни с какого боку, так как ни верхов, ни низов в армии нет — это чисто горизонтальная структура: есть командиры, есть подчинённые.

А где должен быть командир? Там, где ему определено уставом и положением. А где должен быть подчинённый? Там, где определил ему быть командир… Короче, не знаю, при чём здесь птица, которая в тёмной казарме ютится, которая в тесной каптёрке коптится, — в месте, где рулит прапор Шматко…

Прапорщик, получив свою дозу ощущений от общения с молодёжью, сидел на скамеечке у края плаца в тени раскидистых кустов. Кусты действительно были слишком раскидистыми: тень, отбрасываемая ими, едва доставала прапорщику до коленок. Но солнце прапорщика не беспокоила — после пяти лет службы в песках Туркестана со светилом средней полосы он был на «ты». Прапорщик думал. Думал не о бушлатах и подменках, как может подумать какой- нибудь читатель, склонный к скоропалительным выводам…

Шматко размышлял о писсуарах.

Минувшей ночью ему приснился странный сон, как будто он заходит в ротный сортир, а там… Там стоит Смальков в полной выкладке, в бронежилете, разгрузке, на голове — стальной шлем. У Смалькова — погоны генерал-полковника, новенькие, гладенькие, на каждом по три аккуратных пупырышка вышитых золотом звёзд. У Шматко вообще-то такие же, только звёзды поменьше размером. Раз в пять.

— Товарищ генерал-полковник… — начинает докладывать Шматко, но Смальков обрывает его на полуслове.

— Ты что же это, Шматко, так тебя растак, — громогласно орёт генерал, — все писсуары разбил? Говорил тебе, чтобы их швабрами не мыли, а то они разбиться могут! Под трибунал пойдёшь! Сталина на тебя нет, но я-то здесь!

— Так вы же сами, товарищ генерал-полковник, — стал оправдываться Шматко, — вы же сами приказ отдали. Вот и документ письменный имеется.

Он разворачивает сложенный вдвое листик приказа, а там крупными буквами написано: «ИДИОТИЗМ — 1. Обиходное название врождённого слабоумия. 2. Глупость, бессмыслица (разг.) II прил. идиотический, — ая, — ое».

На этом месте Шматко хотел потребовать к себе Нестерова вместе с Ожеговым и Шведовой, но неожиданно проснулся. Маша сидела рядом и тревожно смотрела на него.

— Ты чего, Олежек? — испуганно спросила она. — Сон страшный приснился?

— Да уж куда страшнее…

Прапорщик огляделся вокруг и увидел бодро вышагивающего по аллее вдоль плаца ефрейтора Соколова.

— Товарищ ефрейтор! Соколов!

Боец наконец-то понял, что зовут именно его, и подошёл.

— Зрав жав, тврщ стши прапщк! (Ну чем не лучший солдат?!)

— Здорово, коль не шутишь! Ты чего на ефрейтора не отзываешься?

— Не привык ещё…

— Что-то ты, Соколов, как стал ефрейтором, портиться начал, — широко зевнув, укоризненно заметил прапорщик, — благодетелю своему даже «спасибо» не сказал…

— Какому «благодетелю»? — удивился Сокол.

— А ты думал, ефрейтор тебе с неба прилетел? — с видом человека, причастного к движениям высокого порядка, усмехнулся прапорщик. — Есть люди, Соколов… которые, так сказать… поспособствовали…

— Масоны, что ли? — прикололся Сокол.

— Каво? Какие масоны, Соколов? — нахмурился прапор. — Ты чё мне здесь, под Кабанова косишь или под этого, притрушенного, как его?

А! Лаврова… Я, Шматко, для тебя старался, а ты меня — масоном! Эх, поспешили…

— Да ладно, товарищ старший прапорщик, — стал извиняться Сокол, — извините, если чем обидел… Только, это… Может, как-нибудь обратно меня в рядовые, а?

— На хрена? — набычился Шматко. — Тебе что, ефрейтор не нравится?

— Да так… Просто… Смеются все, — понуро ответил Сокол. — То ли сержант недоделанный, то ли солдат переделанный… Ни рыба ни мясо…

Гитлер опять же…

— Не лучший пример, товарищ ефрейтор, — нахмурился Шматко. — Забей ты на этого фюрера, один низкий гад высокого звания испохабить не может. Ты ж вроде умный мужик, Соколов, а слушаешь всякую… шушеру… Завидуют они тебе… Ефрейтор есть кто?. Отличный солдат… Ещё в древнем, это, мире, то есть этом… Риме, б…, были ефрейторы. Нашли лычки в раскопках, бронзовые, по полкило весом каждая, в «Вокруг света» показывали… А прапора, прикинь, сколько там на себе таскали, ва-апще вешалка… На боевых ишаках, наверное, звёздочки возили… Ага… Так вот, слушай сюда, Сокол: ты ефрейтор — лучший солдат. Я — старший прапорщик, а значит, лучший прапорщик.

Самый… А вместе мы — отличные мужики. Так, Соколов?

— Вроде логично, — понуро кивнул Сокол.

— Вот и отлично, — улыбнулся Шматко. — Ты это… в город хочешь?.

— Так точно!. А когда?.

— Например, сегодня… После обеда…

— А ротный отпустит?

— Был бы рядовым, не отпустил бы, — сказал прапорщик, — а ефрейтора отпустит… Я увольнительную сам у него возьму. Только так — ты лычки-то себе на погоны приделай, а то увал я буду на ефрейтора выписывать. Попадёшь патрулю — не отвертишься: нарушение формы одежды, и всё такое. Пару суток на «губе», а потом в нарядах сгниёшь.

А ты мне живой нужен, не сегодня-завтра каптёрку у меня будешь принимать. Пора тебе уже осваиваться…

— Разрешите идти подшивать лычки? — бодро спросил Сокол, предвкушая нежданную встречу с Варей, а потом добавил: — И спасибо за увольнительную, товарищ прапорщик.

— Э, Соколов, — усмехнулся старшина, — не знаешь ты, видеть, ещё прапорщика Шматко… А надо бы уже, почитай, целый год бок о бок, так сказать, в едином строю. А из «спасибы» твоей бушлата не сошьёшь, будет у меня к тебе небольшое задание, там надо купить кое-что, по мелочи.

— Есть, понял, всё будет в лучшем виде.

— Ну всё, свободен…

Соколов бежал в казарму чуть не вприпрыжку.

— Эх, был и я когда-то юным, триста лет тому назад… — вздохнул Шматко, вспоминая свою срочную службу.

Да, было время, любо-дорого вспоминать, город Приозёрск в Северном Казахстане, сержант Лаврович, вот уж кто действительно был автор-затейник. А чего только одни его словечки и выражения стоили:

«Конь педальный», «Можно Машку — за ляжку, и козу — на возу, а у нас — разрешите!», и самое незабываемое и поражающее точностью формулировки и лаконизмом образа, словно короткий японский стих-танкетка, есть у них такие: «Дурак-военный!»

Шматко вспомнил, как в сорокаградусную жару их учебная рота быстрым маршем следовала на полигон. Лаврович приказал надеть ОЗК и противогазы. И снова бегом. «Вешайтесь, „духи“!» — орал он в экстазе всесильной власти, а они, обёрнутые в непроницаемую для вражеских газов резиновую кожуру, бежали, бряцая оружием, надсаживаясь под тяжестью полных подсумков, задыхаясь, матерясь, таща на себе товарищей со стёртыми в кровь ногами. А сержант то отставал, то убегал далеко вперёд, то забегал сбоку и подкреплял свои приказы ударами кованых сапог.

Как они материли его тогда — смачно, с надрывом, вспоминая все грязные слова, изученные за свою недлинную жизнь. А потом, на полигоне, Лаврович, довольный собой, сидел на камешке, надвинув на лоб выцветшую панаму с огромной ромбовидной вмятиной на макушке.

Эта вмятина с неприличным названием «п…да» — признак дембеля.

Но своего дембельского альбома Лаврович так и не прочитал: за две недели до увольнения в запас он повёл молодняк на занятия по метанию боевых гранат. Один тормозной чудила вырвал кольцо и выронил эргэдэшку прямо себе под ноги, в окоп. Лаврович стоял рядом.

Он, кажется, вообще не думал — времени на это у его не было — оттолкнул «духа» в сторону и лёг на гранату.

— «Да, были люди в наше время», — ностальгически вздохнул Шматко. В его поле зрения попал спешивший к «чепку» «разрушитель писсуаров» лейтенант Смальков. Старшина смачно сплюнул на асфальт: — «Не то что нынешнее племя…»

А за два часа до этого Медведев устроил погребально-воспитательное шоу с назидательным смыслом с целью воспитания молодых бойцов.

Началось всё с того, что Лавров, выкурив сигарету, выбросил «бычок» не в урну, как полагается шарящему солдату, а на асфальт. Уж сколько раз твердили миру: «Не надо, б…, мусорить!» А всё не впрок.

Ладно с ним, с бычком, — что упало, то пропало, но это только так кажется, ибо свидетелем этой неприглядной сцены стал сержант Медведев, пребывавший с утра в нервическом настроении духа. В армии так бывает: ходит человек, смеётся, мечтает, тянет службу, и вдруг «бах» — депрессуха. Всё вокруг кажется серым, неуместным, дебильным и, что самое отвратительное, незыблемым и вечным, то есть таким, какое оно всё и есть на самом деле. А до дембеля ещё далеко… Жизнь идёт день за днём, но здесь она проходит мимо, ибо принадлежит не тебе, а командиру, Министерству обороны и Верховному главнокомандующему.

И бывает, что так накатит эта ботва, что выть хочется, как последнему шакалу. Вот и с Медведевым вышла такая история. А тут Лавров со своим «бычком». Кинул в сторону, как будто так и нужно, и двинул по своим «душарским» делам.

— Лавров, стоять! — неожиданно зло заорал Медведев.

Боец почувствовал, что сейчас лучше повременить со своими приколами, и замер на месте.

Медведев подошёл к нему и, наклонившись к самому лицу, злобно прошипел:

— Ты что, баклан, мусорки не видишь?! А ну поднял!

Лавров молча вернулся к выброшенному «бычку», поднял его и выбросил в пепельницу — жестяную банку из-под солдатского гуталина, наполовину врытую в землю посреди курилки. Мусор из неё обычно не выгребают, а просто сжигают. Воняет просто ужасно.

— Лавров, разве я сказал выкинуть? — Голос Медведева звучал всё злее и злее. — Я тебе сказал: поднять!

Видя, что боец мешкает, Медведев заорал во всю недюжинную глотку:

— Достань!

Лавров поспешно выудил свой «бычок» из зловонной груды окурков и растерянно встал по стойке «смирно», кокетливо сжимая окурок двумя пальцами правой руки.

— Ну достал, — мрачно сказал он, не глядя на сержанта.

— Хера ли «ну»? Хрен гну! Неси лопату, махом!

Услышав крики, из окна канцелярии выглянул капитан Зубов, но, бегло оценив расклад и не увидев в нём ничего предосудительного, скрылся из поля зрения.

Лавров вернулся с малой пехотной лопатой, держа её на плече штыком вверх. «Бычок» он всё так же продолжал держать двумя пальцами.

— Пошли за мной, — скомандовал Медведев и, не оборачиваясь, пошёл вперёд.

Лавров, как загипнотизированный, поплёлся за ним следом.

Медведев остановился возле забора части.

— Так: очерчиваешь лопатой квадрат метр на метр и копаешь на глубину полутора метров, чтобы только башка твоя оттуда торчала.

Понятно? Бычок сюда положи, на траву, как-никак это для него могила будет…

Лавров понял, что спорить бесполезно, и стал неумело отковыривать с земли дёрн.

— Ты чего делаешь? — спросил Медведев. — Я же сказал тебе: очерти квадрат. Метр на метр. Убери дёрн в сторону и копай. Чего не понятно?

— Так это, рулетки нет, как мерить? — затупил Лавров. — У меня глазомер плохой.

— Хорошо, тогда рассуждай логически, — успокоился Медведев, вновь превращаясь в мудрого наставника. — Подумай, б…, чем можно отмерить один метр. Минуту тебе, боец.

Лавров стал лихорадочно думать, перетрясая свои карманы.

Наконец он нашёл коробок спичек и сразу успокоился.

— Ну что? — спросил Медведев.

— Коробком можно замерить, — сказал Лавров, — у него длинная грань — пять сантиметров.

— Ну давай меряй, — кивнул Медведев и, расположившись на траве, достал сигарету и закурил.

Лавров ползал по земле с коробком, что-то тщательно вымеряя.

У него, похоже, ни хрена не получалось.

— Долго ты? — спросил Медведев.

— Ага, уже почти всё, — ответил Лавров. — Сейчас начну копать…

— Не прошло и года, — с этими словами Медведев откинулся на спину и стал смотреть в безоблачное синее небо. Бирюзовая бесконечность словно высасывала из него все печали, надуманную тоску, злость. Он вдруг почувствовал себя сильным и свободным, будто обстоятельства были больше не властны над ним.

Медведев резко сел и посмотрел в сторону Лаврова. Тот продвинулся совсем ненамного: кое-как снял с земли дёрн, а теперь вгрызался в чернозём, выбрасывая наверх пласты жирной, пахучей земли, в которой копошились красные, откормленные черви — мечта любого рыбака.

— Товарищ сержант, — послышался голос из ямки. — Может быть, уже хватит?

— Ты не парься, я тебе скажу, когда хватит! — ответил Медведев и разразился многослойной тирадой: — Вот ты, Лавров, только о себе думаешь!. А каково «бычку» будет здесь лежать?. Придут к нему родственники… пачками… да что там — блоками!. прольют никотиновые слёзы и скажут… Что за солдат такой Лавров?! Даже похоронить по-человечески не смог! Так что давай напрягись, уже немного осталось. А тебя ещё впереди уборка территории ждёт. Так что не парь булки, воин. И запомни, Куклачёв, заруби себе на носу! Не ты один в армии шутить умеешь…

Через час все «духи» второй роты были собраны у свежевырытой могилы на прощание с «бычком» Лаврова. Накосячивший боец, скорчив скорбное лицо, держал покойного на вытянутой руке, готовый по приказу сержанта опустить его в развёрстую бездну сырой могилы.

Медведев откашлялся и приказал всем построиться. Трое «духов» были назначены сержантом в салютную команду, они должны были изображать прощальный залп в момент опускания «бычка» в могилу.

— Этот окурок пал жертвой в борьбе за здоровье рядового Лаврова!. Сегодня мы провожаем его в последний путь и надеемся, что он станет последним, кого постигла эта печальная участь! — Медведев знаком показал Лаврову, что покойного пора опускать в место его последнего упокоения. — Покойся с миром, «бычок»!. И пусть земля тебе будет фильтром!

Сержант стянул с головы кепку и печально склонил голову.

«Духи» недоумённо смотрели на своего командира, пока тот не велел им скорбеть. Всё выглядело очень натурально, прощание с «бычком» прошло на высоком уровне.

Над могилой прозвучал троекратный «пуф» прощального салюта.

— Первыми прощаются родственники, — объявил Медведев и подтолкнул Лаврова к могиле. — Давай, родной.

Боец взял горсть земли и бросил её в яму. Его примеру последовали остальные «духи».

— Ещё, Лавров, тебе такая инструкция, — наставлял сержант непутёвого бойца. — Яму зароешь, дёрн положишь сверху, примнёшь.

Потом поставишь камень и, пока в молодой разряд не перейдёшь, будешь сюда цветы носить. А потом, может быть, если ты станешь грамотным бойцом, будешь сюда своих «духов» на экскурсии водить и объяснять, что мусорить нехорошо. Есть вопросы?

— Никак нет!

— Так. Сейчас все в казарму, — объявил Медведев. — Если что, мы с Гунько пошли в «чепок».

«Духи», завидуя сержантам, которые пошли хавать гражданские вкусности, скорбной и сутулой толпой потянулись к казарме. «Духам» не положено расслабляться и ходить по чайным — эту привилегию даёт только срок службы.

В казарме бойцы сразу попали под активный пресс лейтенанта Смалькова, которого, казалось, ничему не научила история с писсуаром.

Он ворвался в спальное помещение и, остановившись на центряке, откашлялся, привлекая к себе внимание. Он добился своего и сразу заговорил, стараясь придать своему голосу как можно больше внушительности и солидности:

— Солдаты! Ребята! А чего вы в казарме сидите?

Кабан оторвался от книжки и подозрительно посмотрел на улыбающегося летёху.

— А что?. Построение?. — спросил он.

— Нет… Просто на улице такая погода хорошая! — рассыпался в восторгах Смальков. — Солнце!. Светило жизни! А вы в помещении…

Между прочим, яркое солнце — это витамин D, который мог бы сейчас у вас вырабатываться, если бы вы не кисли здесь, как овощи… Коже нужен ультрафиолет, телу нужны витамину! Я вполне серьёзно!. Чаще всего в армии чем болеют?. Авитаминозом!.

Восторги лейтенанта были встречены без особого энтузиазма.

«Духи», зашкерившись по углам, молчали, подозревая, что эта лекция про витамины и всё такое — только лишний повод загрузить их какой-нибудь работой на свежем воздухе.

И только Кабанов вяло отреагировал на слова лейтенанта. Он вообще был настроен скептически:

— Ну не знаю даже, — сказал он, — завсегда в казарме сидели, и ничего. Живы пока, слава Богу.

— Ну вы бы хоть к окну сели! — Смальков подсел на свободные уши, и это были уши Кабана. — И то полезнее! Кстати, у вас и кровати неправильно стоят!. Надо их переставить, ближе к окнам!.

— Это приказ? — нахмурился Кабанов.

— Ну да… приказ, — осенило Смалькова. — Так, ну-ка взяли!.

«Духи» поняли, что отмазаться не удастся и в этот раз, — точный и безжалостный армейский механизм вновь сработал безупречно. Солдат не должен сидеть без дела, тем более если он ещё и не совсем солдат, а так, призрак, дух солдата.

За дело взялись без особого энтузиазма. Смальков понял, что его организаторских способностей здесь явно недостаёт.

— Дежурный, а где сержанты? — закричал он через всю казарму.

— Ушли в «чепок», — ответил дежурный.

— Так, понятно, — строго сказал Смальков и повернулся к солдатам, которые пыхтели, перетаскивая койки: — Вы тут занимайтесь, а я пойду сержантов позову.

Гунько и Медведев только сели за стол, чтобы выпить чаю с пирожками, когда в «чепок», словно свежий ветер, ворвался лейтенант Смальков. Его вдохновенное лицо дышало решимостью, и, увидев буфетчицу Эвелину, симпатичную женщину лет тридцати, которая наградила его оценивающим взглядом, лейтенант приосанился и напустил на себя важности.

— Так вот вы где?! Сметану едите?! — с ходу наехал на сержантов Смальков. — А скажите мне, чем сейчас занимается ваш личный состав?

— По распорядку сейчас свободное время, — ответил Гунько, неторопливо размешивая сахар в чашке. — Подшиваются, наверное, письма пишут. А что ещё?

— Ваш личный состав сейчас двигает кровати. — Смальков говорил загробным голосом, так, словно бы движение кроватей было вопросом жизни и смерти. — А ну-ка быстро в казарму!

— Товарищ лейтенант!. Мы сейчас доедим, — попытался свести дело к ничьёй Медведев, — пять минут, и мы там…

— Потом доедите! — настырно долдонил Смальков. — Сержанты должны руководить личным составом!. Так что шагом марш в казарму!

— Так мы доедим и поруководим, — согласно кивнул Медведев. — Товарищ лейтенант, давайте найдём разумный компромисс…

— Товарищи сержанты… Вы слышали, что я сказал?! — Смальков начинал закипать. В таком состоянии его ещё никто не видел. — Встать, смирно!

— Товарищ лейтенант, в столовой команда «смирно» не подаётся! — сказал Гунько, но было уже понятно, что чай с пирожками пропал.

— Встать! Я что, должен… вас бегать-искать?! Ушли, никому не сказали! Без разрешения! Шагом марш в казарму!

Смальков раскраснелся, даже как-то увеличился в объёмах. Чем это могло закончиться, сержанты решили не проверять и, медленно поднявшись со своих мест, двинулись к выходу.

— Эй, а заплатить! — закричала им вслед Эвелина, краем глаза наблюдая за настойчивым лейтенантом.

— Да мы тут почти ничего и не съели! — ответил Медведев. — Вы же сами всё видели…

— Зато расковыряли! — возмутилась Эвелина наглости грубиянов. — Куда я это теперь всё дену?!

— Медведев, кто платить будет? — спросил Смальков.

— Кто будет есть, тот и будет платить! Давайте мы доедим, тогда и заплатим! Мы не против…

— Никаких «доедим»! — упёрся лейтенант, а потом, повернувшись к Эвелине, спросил: — Сколько они должны денег?.

— Двадцать два рубля, — сказала буфетчица.

— Вы ещё здесь? — Смальков обернулся к сержантам. — Я сказал, в казарму… бегом идти!

Эвелина взяла у Смалькова деньги, медленно отсчитала сдачу.

— Что-то я вас раньше здесь не видела, лейтенант… — томным голосом сказала она.

— Лейтенант Смальков, — выпалил взводный, — Валерий… Просто — Валера. Только что из училища прибыл. Так сказать, для прохождения, и всё такое…

— Для прохождения? — кокетливо улыбнулась Эвелина. — Ну тогда не проходите мимо, «лейтенант Смальков… Просто — Валера»…

— Извините, мне надо идти — служба, — смущаясь засуетился лейтенант. — А то сейчас эти деятели там наворотят. Не разгребёшь…

В дверях Смальков резко остановился и обернулся назад. Эвелина улыбнулась ему.

— И-и-извините, — сказал Смальков, — а как же зовут вас?

— Эвелина, — ответила буфетчица нежным голосом, — просто — Эвелина.

— А-а-а, — вконец смутился Смальков, — очень красивое имя. С греческого оно переводится как всемогущая. Такие имена в древности носили весталки храмов, невесты богов, жрицы, хранительницы тайных знаний и бесценных артефактов эллинской цивилизации…

Эвелина слушала Смалькова, затаив дыхание.

— Откуда вы всё это знаете, Валера? — спросила наконец она. — Это так интересно…

— Я всё-таки академию закончил, — приосанился Смальков, — а там нам давали многоплановое образование, сами понимаете, это не училище… Ну, Эвелина, извините, мне пора… До свидания.

Смальков скрылся за дверью, но тут же вернулся.

— Я просто хотел сказать, — твёрдым и чётким голосом заявил он, — что никогда не встречал женщины, которая при первой же встрече произвела на меня столь сильное впечатление. Если вы позволите, любезная Эвелина, я буду заходить к вам…

Ошарашенная таким романтическим напором девушка только и смогла вымолвить тихое: «Да». Смалькову этого было вполне достаточно.

Когда Смальков вышел, Эвелина не глядя достала из-под прилавка пакет кефира и залпом выпила его. Её взгляд блуждал где-то очень далеко…

Прапорщик ждал возвращения Соколова с нетерпением. Вопрос требовал решения: пустое место на месте старого писсуара было для Шматко словно открытая рана на его горячем старшинском сердце.

И вот Соколов прибыл. Такой немой сцене позавидовал бы не только Гоголь, но, возможно, даже и Моголь, будь он жив и здоров.

Открыв рот, прапорщик сидел за столом, неподвижно глядя на сооружение из белого фаянса, разукрашенное игривыми, с армейских позиций, картинками: бабочками, рыбками и даже русалками с обнажённой грудью.

— Э-э-это что за херня?! — мрачно выдавил из себя прапорщик, не спуская глаз с писсуара. — Что ты за порнографию в казарму притащил, Соколов?

— А чё? — удивился ефрейтор, который всю увольнительную бродил по городу под ручку с Варей с одной стороны и с писсуаром — с другой. Их даже не пустили в кино, сказав, что вид санчаши отобьёт у зрителей желание кушать попкорн. — Это ж финский — лучшая сантехника в мире…

— Какой мир, ефрейтор? — закричал Шматко. — Ты чё, человеческий не мог купить? Это что, б…, за рыбы, что это за бабы? Ты понимаешь, что у меня здесь рота солдат?! Что мне Колобков скажет за такую пропаганду? Бромом вас будем отпаивать?

— Да ну, — ухмыльнулся Соколов, — тут же и не видать ничего. Всё схематично…

— Кому надо — всё увидят, — выпучил глаза Шматко. — Это у тебя здесь подруга под боком… А эти…

Но дальше развивать тему Шматко не стал. В конце концов, вариантов у него больше не было: писсуар был нужен, и он вернётся на своё законное место, пусть даже и в таком неуставном виде.

— Ладно, ефрейтор, — шумно вздохнул Шматко, приняв окончательное решение, — давай сдачу…

Сокол замялся.

— Что? — рявкнул прапорщик, почуяв неладное.

— Это же финский, товарищ старшина. Фирма… Вы мне ещё семьдесят рублей должны…

Шматко чуть не потерял дар речи, но быстро взял себя в руки и негодующе прошипел:

— Вот знаешь, Соколов… солдат ты был отличный… а ефрейтор — хреновый!!

— Так и я о том же…

— Всё, уйди с глаз моих, пока я тебя не прибил этой хернёй. И дежурного по роте ко мне, пусть устанавливает немедленно эту ё… хрень, пока я её сам не установил!

Соколов вышел, а расстроенный Шматко упёрся ладонями в свой высокий лоб и остановил свой взгляд на фаянсовом боку финского писсуара. Маленькая финская рыбка показывала прапорщику красный язычок. Шматко хотел выругаться, но потом он вспомнил обещание, которое дал Маше, — употреблять резкие слова только в случае крайней служебной надобности. Перебранка с нарисованной рыбой в этот разряд, разумеется, не попадала.

Бородин делал плановый обход части и, конечно же, заглянул в казарму второй роты. На тумбочке неподвижно стоял рядовой Папазогло, который, увидев начальника со множеством огромных звёзд на погонах, сначала растерялся, а потом, собрав воедино все свои скудные запасы армейских знаний и навыков, громогласно крикнул:

— Рота, смирна! Дежурный по роте — на выход!

— Вольно! — скомандовал Бородин и заметил подошедшему Зубову: — Голос у бойца хороший. Из новеньких?

— Так точно!

— И как вообще пополнение?

— Ну нормально, товарищ полковник, работаем… Стараются ребята, понемногу втягиваются в ритм…

— Ну а лейтенант как?

— Молодой… Инициативный! — ответил Зубов. — Подвижный, как э…

— Как сперматозоид? — подсказал Бородин. — Похоже. Я его видел, носится туда-сюда. Деятель… Но ты ему много воли-то не давай, а то, сам знаешь, такие деятели бывают… хотя этот вроде бы ничего… И Колобков о нём неплохо отзывается…

Бородин затих и осмотрелся вокруг.

— А чего у вас с казармой?

— В смысле, товарищ полковник? — Зубов стал настороженно осматриваться вокруг, но ничего криминального не увидел. — Всё вроде в порядке, как всегда…

— Да? — спросил Бородин с сомнением и прошёлся по центряку. — Ну, такое ощущение у меня, что она больше как-то стала… Не замечаешь, Зубов?

— Ну да… есть такой момент, — согласился ротный и предложил свою версию: — Может, из-за того, что солнечно сегодня… Света много!.

А свет, он, так сказать, способствует…

— Ну-ну… Может быть, и так…

Оборачиваясь по сторонам, Бородин дошёл до туалета и зашёл внутрь. Зубов последовал следом за командиром.

— А я вот чего зашёл, капитан, — начал Бородин, но тут его взгляд упёрся в расписной писсуар, висящий на стене туалета в одном ряду со своими российскими собратьями военного образца. — Не понял… Это что?

— Шматко! — во весь голос закричал Зубов. — Живо сюда!

Прапорщик прибежал очень быстро. Увидел командира, он смутился:

— Здрав жав…

— Шматко, что это? — строго спросил командир, тыча пальцем в новый писсуар.

— Ну… Просто… Фуф-э-э… старый, он же разбился, — зачастил прапорщик. — Пришлось в городе, значится… а там только такие!

— Откуда эта «хохлома»? — нахмурился Бородин.

— Ф-ф-финский, — упавшим голосом ответил Шматко, — с-с-свои доплачивал…

— А ну-ка, старший прапорщик, выйди, — приказал полковник, и прапорщик исчез из поля зрения почти мгновенно.

— Товарищ полковник, — заговорил Зубов, — я вам сейчас всё объясню… Дело в том, что…

— Значит, так, капитан, — грозно оборвал лепечущего Зубова полковник, — чтоб сегодня же вечером это произведение искусства висело в штабе. Понятно?

— Так точно! А?

— А себе из штаба возьмёте!

Зубова вполне устраивал этот компромисс: в туалете, рядом с этим писсуаром, он чувствовал себя как-то неуютно. Может быть, из-за русалок, показывающих языки?

Теперь пусть штабные и парятся над этим вопросом — у них времени на философию больше…

После того как вопрос с писсуаром был решён, Зубов решил разобраться с другим вопросом — почему казарма стала казаться больше?

Он подошёл к сидящему возле тумбочки рядовому Нестерову, который подшивал воротничок. Нестеров вскочил, но Зубов жестом велел ему вернуться на место.

— Слушай, рядовой, — спросил Зубов, — вы сегодня здесь ничего не делали?

— Делали, товарищ капитан, — ответил Нестеров, — подшивались, и всё такое…

— Я не про вас, солдат, я про казарму…

— А… Ну убирали, проветривали. Кровати передвигали!

— Точно! — До Зубова наконец дошло. Кровати сдвинулись ближе к окнам, поэтому в казарме и стало просторнее. — Ну и зачем вы их двигали?

— Ну это… чтобы витамин D вырабатывался… Когда лежишь у окна, больше солнца на кожу попадает…

— И кто это придумал, чтоб солдат лежал у окна?

— Лейтенант Смальков, — ответил Нестеров.

— Дежурный! — заорал Зубов. — Значит, так, воины! Через двадцать минут я вернусь… Чтоб был полный порядок, и кровати — на родину!

Всем подъём, быстро!

Бойцы живо засуетились. Ротный быстро вышел из казармы и ушёл по направлению к штабу…

«Духи» сосредоточенно, но без особого энтузиазма двигали кровати на свои прежние места. Это напоминало игру в огромные шахматы, где вместо фигур были стальные остовы уставных солдатских коек.

Руководил работой Ходоков, который возглавил перемещение кроватей по собственной инициативе и по праву старослужащего.

Особенно Ходоков донимал Папазогло, который часто останавливался, чтобы передохнуть.

— Чё сел, туловище? — заорал на него Ходоков. — Работай давай!

— Сейчас… пять минут, — тяжело дыша, ответил Папазогло.

— Какие пять минут?! Работать! Солнце в зените!

Папазогло поднялся, но продолжал саботировать перестановку.

Он взялся за спинку кровати и стал отдыхать стоя.

— Слышь, ты, гоблин! — взбесился Ходоков. — Строить и тяжести таскать у тебя в крови должно быть! Вы ж от муравьёв произошли!! Тебе чё, мама с папой не объяснили?

Папазогло заметно напрягся, но промолчал. Ходоков, упиваясь своей вседозволенностью, продолжал оскорблять молодого бойца:

— Молчишь? Не объяснили, значит… А-а-а, понял теперь, как же они объяснят… у насекомых же языка нет!.

А вот этого Папазогло уже не стерпел. Он отпустил на кровать и двинулся на Ходокова, который попытался что-то ещё сказать ему, но получил мощнейший удар в челюсть, позорно заверещал и скрылся в умывальнике.

Стадия конфликта достигла своего пика, молодые бойцы с ужасом ожидали возможных последствий.

Соколов, Медведев и Гунько сидели в «бытовке» и играли в «дурака», когда в двери возник возбуждённый Кабан.

— Мужики, там такое, — забасил он без паузы, — молдаванин этот, как его… Папазогло… Ходокову только что в дыню дал!.

— За что? — спросил Медведев, поднимаясь из-за стола.

— Да тот на него наехал, как БелАЗ на «Запорожец»… что-то про родителей его… Конкретно он ему зарядил! С одного удара — навылет!

— Буреет молодеешь, — сказал Гунько с сожалением и убрал колоду.

— Ну что, пошли? — Медведев уже был у двери.

«Черпаки» подорвались и двинули устраивать большую разборку с обуревшей не по возрасту «душарой».

«Духи» сошли с центряка и из тёмных углов казармы наблюдали за тем, что будет дальше. Папазогло стоял у стены, сжимая в руках табуретку. Он не выглядел напуганным, но и решимости на его круглом, как блин, лице не читалось. Он, по ходу дела, и сам ещё не понял, что учудил.

Как только появились «черпаки», из умывальника возник Ходоков. Зажимая мокрым платком ном, он смотрел на «духа» ненавидящими глазами, однако ближе к нему подходить не стал, а сел на табурет неподалёку.

— Табуретку опусти! — приказал Медведев. Папаозгло посмотрел прямо на сержанта, но никак не среагировал. Пришлось повторить: — Поставь, я сказал! Это армейское имущество, и, если на ней хоть царапина будет, ты на «очках» до дембеля будешь париться. На пол!

Папазогло аккуратно поставил табуретку и встал, опустив руки по швам. Он как-то сразу «сдулся», вернулся в своё «душарское» состояние и с безысходностью ожидал назначенной участи.

— Всем построиться! Форма одежды номер четыре! — скомандовал Медведев.

Бойцы зашуршали по углам, как напуганные дворником крысы, и через минуту уже переминались на «центряке», ровняя шеренгу.

Медведев, Гунько, Кабан и Сокол стояли перед строем, а Ходоков присел на табуретку. Его нос покраснел и немного сплющился.

— Рядовой Папазогло, выйти из строя!

Папазогло сделал три шага вперёд и развернулся лицом к строю.

Он застыл по стойке «смирно», ожидая, наверное, ударов в спину. Но их не последовало.

— Рядовой Папазогло! Объясни, что здесь произошло. За что ты ударил старослужащего? Отвечай, когда тебя спрашивают!

— Он про моих родителей плохо сказал, — промямлил Папазогло, — сказал, что они насекомые… А мой отец инженером был… на заводе…

— Почему «был»? Он что… умер?

Папазогло молчал. Всё и так было понятно.

— Согласно уставу, — начал Медведев, — я обязан доложить о произошедшем командиру роты. Но на этот раз я делать этого не буду.

Теперь так: если у кого-то из вас сложилось впечатление, что старослужащего можно бить и за счёт этого подняться, то это глубокое заблуждение. Вы — винтики, и гарантийный срок вам — два года. А если не будете на своём месте стоять, мы будем вас обтачивать до нужных параметров. Этот хрен, — Медведев кивнул на Папазогло, — пусть будет вам наглядным примером. С завтрашнего дня он будет летать по нарядам, как электровеник. Но, если такое повторится, разговор с ним и со всеми вами будет вестись не по справедливости и даже не по уставу, а по жёстким понятиям. Есть вопросы?

Строй молчал.

— Папазогло, ты понял, что я сказал?

— Так точно, товарищ младший сержант!

С тумбочки заорал дневальный: «Смирно! Дежурный по роте на выход!» В казарму вернулся Зубов.

— Чего в строю? — спросил он Медведева.

— На ужин собираемся, товарищ капитан.

— Давайте, третья рота уже пошли, — сказал ротный, возясь с замком канцелярии, а потом громко заорал: — Дежурный! Как только лейтенант Смальков появится — сразу его ко мне!

У офицеров были свои разборки, своя дедовщина…

— Вызывали, товарищ капитан? — Смальков выглядел запаренным и взволнованным. То, что переставленные под его руководством кровати вернулись на свои старые места, было не очень благоприятным знаком.

Ротный оторвался от бумаг и пристально посмотрел на лейтенанта.

— М-м-м! Ну присаживайся… рассказывай… как тебе рота?. как бойцы?

— Ой, не знаю, товарищ капитан, — устало ответил Смальков, — многое менять надо, на мой взгляд, со многим бороться…

— С чем это ты бороться собрался? — нахмурился Зубов. — Давай говори…

— Со всем сразу… — Смалькова как прорвало, он весь разрумянился, раздухарился. — С дедовщиной! С безответственностью! С распущенностью!

— Какая дедовщина? — поморщился капитан, как от зубной боли.

— Вот, вы даже не знаете! — сокрушённо закачал головой лейтенант. — А Медведев сегодня заставлял Лаврова хоронить окурок!

Рыть огромную и бессмысленную яму…

— Ну, может, Медведев и погорячился, — согласился Зубов, — но-о… в то же время приучает Лаврова к чистоте и порядку, прививает бойцу навыки инженерной подготовки. А бессмысленных ям не бывает, Смальков. Если яму копают, значит, это кому-то нужно. Так что… шалишь, лейтенант… здесь никакой дедовщиной и не пахнет…

— Хм, — уже не так уверенно продолжил Смальков, — а то, что сегодня сержанты в «чепок» пошли, это как? Тоже в рамках устава?

— В свободное время имели полное право, — ответил Зубов. — Чайная для этого и существует, если ты не в курсе.

— Какое свободное время, когда в казарме порядок наводить надо?

— Порядок — это кровати туда-сюда двигать?! — напрягся Зубов. — Так я понимаю…

— Не «туда-сюда», а поближе к окнам, — ответил Смальков. — Свежий воздух…

— Поближе к уставу надо, товарищ лейтенант, а не к окнам! — голос Зубова стал набирать силу. — А в уставах понятия «свежий воздух» не предусмотрено, если вы не в курсе. Свежий воздух себе в квартире устраивай, а здесь тебе не санаторий, а расположение подразделения!

— Вы не понимаете, товарищ капитан! Я читал, что армия должна…

— Я не понимаю? — Зубов вскочил со стула и, вращая глазами, как безумный, заорал: — Это ты ни хрена не понимаешь, товарищ лейтенант!

Начитался, б…, учебников! «Армия, реформа»… Это у тебя в училище надо реформу проводить, а лучше в голове у тебя! Армия, она совсем не такая, как в твоих книжках написано!

Эта длинная тирада вымотала ротного, он снова опустился на стул и успокоился. Смальков сидел ни жив ни мёртв.

— Книжки — это… книжки, лейтенант! — вздохнул Зубов. — А здесь реальная воинская часть. Здесь служить надо, а не теориями заниматься.

Теориями и без нас есть кому заняться… Ты трёх дней ещё не прослужил, а у тебя в активе уже… — Зубов стал загибать пальцы. — Писсуар расхерачил, раз, кровати без приказа двигал, два… Такими темпами, лейтенант, ты нас в конце концов точно вгонишь в какую- нибудь жопу. Бросай эти фортеля, Смальков, проще будь, и люди к тебе потянутся. Вот так!

— Разрешите идти? — понуро спросил лейтенант.

— Давай, служи.

Не зря, ох не зря древняя армейская мудрость гласит:

«Инициатива трахает инициатора…» Не знаю, кто был тот философ, который сформулировал эту истину, но, как видно, человек был неглупый и по званию наверняка не ниже прапорщика, ежели было у него время этой философией заниматься.

За столом «черпаков» в столовой Ходоков начал канючить. Обида за разбитый нос не давала ему покоя, и он, конечно, считал, что наказание, которым отделался Папазогло, не искупает и соток доли вины наглого «духа».

— …Нам бы деды такое хрен простили! В упоре бы умирали до утра! А мы ему даже в фанеру не засветили! — ныл побитый «черпак», шмыгая носом, похожим на перезрелую сливу. — Добрые все стали!

Сегодня один, а завтра и другие начнут! Не знаю, как вы, а я ему ещё устрою! «Душара» вонючая!.

Гунько долго и пристально смотрел на Ходокова, а потом под столом носком своего сапога со всей силы заехал ему в коленку.

Бедолага согнулся от боли.

— Ты чё, блин? — заверещал он. — Чё за дела?

— Слышь, ты, ур-р-род! — прошипел Гунько так, чтобы «духи» сидящие за соседними столами, ничего не слышали. — Заткни свой рот поганый! А то я щас закончу то, что Папазогло начал! Ещё раз увижу тебя возле салаг — мы тебе сами кукушку отобьём! Понял?

— Значит, вот так, да? — корчась от боли, выдавил из себя Ходоков. — Против своих, да? Ну-ну…

Он медленно поднялся из-за стола и поковылял к выходу, бормоча на ходу какие-то угрозы.

— И где эта сука своих нашёл? — ухмыльнулся Гунько и спросил товарищей: — Может, он это о вас, пацаны?

— Пошёл ты… — хором ответили «черпаки».

На следующее утро Сокол принимал у старшего прапорщика Шматко каптёрку.

— Ну вот, Соколов, теперь это — твоя передовая, — старшина обвёл пристальным взглядом своё крепкое хозяйство, хлопнув ладонями по столу, — это — твой окоп… Ты давай подходи, не стесняйся. — Шматко стал выдвигать по очереди ящики стола, демонстрируя бойцу их содержимое. — Это — твои боеприпасы, и относиться к ним надо соответственно, жёстко контролировать расход и беречь как свою мужскую честь… Пуговицы-шмуговицы, шевроны-шмавроны… Здесь инструменты… Здесь всё для чая… Заварку и сахар будешь покупать два раза в месяц… Я бы на твоём месте у Вакутагина брал… Здесь ножницы, клей, бумага…

Прапорщик потряс тюбик силикатного клея, посмотрел его на просвет.

— А вот и непорядок, — нахмурился Шматко. — Клей-то почти закончился. Видишь, какой бардак без каптёра. Завтра пойдёшь в увольнение… Клея прикупишь… А вот здесь у нас лежит всякая хрень, смотри…

Прапор выдвинул самый нижний ящик и продемонстрировал Соколу его содержимое, к которому, действительно, нельзя было подобрать более точного определения: куски резины, разнокалиберные гайки, болты, мотки провода, бритвенные лезвия, катушки из-под ниток, леска, изолента — всё это, собранное в одном месте, и есть «всякая хрень».

— На самом деле, Соколов, это волшебная шкатулка, — сказал прапорщик. — На все случаи жизни, а в армии всякое случается. Для этого у каждого каптёра должен быть такой ящик, содержание которого он должен хранить и приумножать… Ну вот! — Шматко почесал затылок. — Где бушлаты, подменка, полотенца, ты знаешь. Теперь вручаю тебе твоё знамя. — Шматко отстегнул от брючного ремня увесистую связку ключей и протянул их Соколу. — Береги его как зеницу ока, ефрейтор. Ты теперь настоящий каптёр, а значит, второй человек в роте, после старшины, разумеется. Вопросы есть?

— Да всё понятно, товарищ прапорщик! — бодро ответил Соколов.

— Ну и лады. Хозяйничай!

Шматко ушёл, а Сокол, усевшись за стол, оглядел имущество роты, хранителем которого он стал теперь. Ответственная задача, но лучшему солдату она вполне по плечу.

А вечером новоиспечённый каптёр уже принимал гостей.

Медведев, Кабан и Гунько шумной гурьбой шарились по огромному шкафу с имуществом, ощущая себя уже почти хозяевами всего этого добра.

— Кузя, а ты неплохо устроился, — восхищался Гунько, алчно разглядывая новенькие сапоги. — Как у старшины за пазухой.

— Каптёр — это звучит гордо! — поддержал его Кабанов.

— У тебя я здесь вижу шинельки нулёвые? — вступил Медведев. — Сокол, я одну забил!

Соколу пришлось мягко, но решительно прекратить этот вандализм.

— Так, братва, погодите делить, — сказал он, оттесняя друзей от шкафа и прикрывая дверки. — Я сегодня только первый день, ещё ни в чём не разобрался, так что придётся подождать…

— Первый день, а уже жмётся! — возмутился Гунько. — Что дальше будет?

Глядя на Сокола, Медведев и Кабан сокрушённо покачали головами. Каптёр дружески улыбался, но от шкафа не отступал.

Всем стало понятно, что доступ к сокровищам Шматко им пока заказан. «Черпаки» заняли позиции вокруг стола.

— Короче, Сокол, ты должность получил? — строго спросил Медведев.

— Ну.

— Что «ну», товарищ ефрейтор? Где? Наливай!

— Кабан, там, во втором ящике снизу. — Сокол показал на тумбочку возле двери. — Доставай!

Кабан извлёк на свет Божий белый фаянсовый чайник с отколотым кончиком горлышка, сахарницу, четыре кружки и жестянку с заваркой.

Подполковник Колобков был раздражён не на шутку. И причиной его раздражительности была молодая супруга замкомандира — медсестра Ирочка. Она всеми путями избегала исполнения своего супружеского долга, и Колобок изнывал от этого и бесился. Причины такого отношения Ирочки к своему мужу были просты — она его не любила и в первую же ночь после свадьбы поняла, какую ошибку совершила. Но теперь было уже поздно метаться, и семейная жизнь Колобковых постепенно превращалась в ад.

Колобков шёл по направлению к штабу по тёмной дорожке, мимо аллеи молодых деревьев. Подполковник зло хлестал рукой по листве, вымещая на растительности своё дурное настроение. Но это совершенно не помогало.

У входа в штаб было темно. Подполковник промахнулся мимо ступеньки и оступился. Полетела фуражка, Колобков чуть не упал на землю, его спасли только вовремя выставленные вперёд руки. Тут его и прорвало.

Наградив матами темноту, ступеньку и, разумеется, абстрактный «бардак», который и есть совокупность всех отрицательных факторов армейской жизни, Колобков призвал к себе Ходокова, который дневалил по штабу.

— Я, товарищ полковник! — вытянулся в струнку боец.

— Головка от патефона! — заорал Колобков. — Почему возле штаба темно, как у негра в жо… желудке?

— Так всегда было, товарищ полковник…

— Значит, хреново было, боец! Короче, чтобы повесил здесь прожектор!

— Есть, товарищ полковник, — козырнул Ходоков, — завтра с утра и повесим…

Колобок чуть не лопнул от такой вопиющей тупости:

— Какой «завтра», на хрен?! На хрена он завтра будет нужен?!

Чтобы через пятнадцать мину здесь было светло как днём! Время пошло, Ходоков.

Дневальный ушуршал. Колобков стал раздражённо прохаживаться вдоль штаба, пытаясь успокоиться, но бешенство и общее недовольство окружающим миром были сильнее. Подполковника раздражало всё: тёплый звёздный вечер, лёгкий ветерок, месяц в барашках лёгких облаков, тупой Ходоков, ступенька, штаб и вообще вся эта часть и служба.

Подполковнику вдруг захотелось упасть на асфальт, кататься по нему и рычать во всю глотку. Ему с трудом удалось отговорить самого себя от этой безумной затеи. Наконец Ходоков вернулся с прожектором и полез на козырёк. Теперь можно отвлечься на руководство монтажом осветительного прибора.

А пока Ходоков занимался светоинсталляцией, в каптёрке второй роты в ожидании кипятка, который ни шатко ни валко пытался вскипятить слабенький допотопный электрочайник, «черпаки» обсуждали достижения своей армейской жизни.

— Вот сейчас у нас начинается правильная служба, — сказал Медведев, расслабленно отвалившись на спинку стула, — на кухне — свои люди… В каптёрке — свои люди… Есть что пожрать… И есть где пожрать…

— Ну скоро там закипит? — нетерпеливо спросил Кабан.

— Ещё минут пятнадцать, — ответил Сокол, потрогав ладонью алюминиевый бок чайника. — Прибор адский, похоже, что ему больше лет, чем всем нам вместе взятым…

— Эдак мы до утра просидим, — недовольно заметил Гуня.

— Б… — Сокол заковыристо выругался одним из пассажей Шматко. — Мне после сегодняшнего марш-броска помыться не мешало бы… Я хотел ведро вскипятить, а с этим паровозом я, в натуре, до утра провожусь…

— На хрена тебе? — удивился Медведев. — Завтра баня…

— Кому — баня, а кому — и увал, — ухмыльнулся каптёр. — Я завтра в город. Старшина за клеем посылает.

— За клеем? — хмыкнул Кабан. — А кого клеить будешь? Варьку?

— Да, нехило устроился, каптёр, — сказал Медведев. — Каждую неделю — в увал… Только, дорогой, придётся тебе, наверное, холодной водой мыться. Но ничего, это даже полезно. Закалка, и всё такое…

— Ни хрена! — ответил Сокол. — Я кое-чего помощнее забацаю, чем этот старичок.

Он открыл ящик с «ценными хренями», достал оттуда пачку лезвий, катушку ниток и моток двужильного изолированного провода.

— Спички есть? — спросил он товарищей. — Электробальбулятор сделаю! Им-то, наверное, ведро можно будет прокачать…

Сокол ловко скрутил лезвия нитками, проложив между ними две спички, потом плотно присоединил контакты провода к лезвиям.

Кипятильник был готов как раз к тому моменту, когда закипел чайник.

— И сколько ты им будешь ведро греть? — снисходительно спросил Гунько.

— Ну прикинь… Стакан за полминуты закипает… Литр — это пять стаканов… В ведре десять литров… Получается пятьдесят стаканов…

Итого… На ведро минут двадцать-двадцать пять… Плюс-минус… Сейчас чая попьём и испытаем…

А Ходоков, прикрутивший к козырьку штаба прожектор, тоже подошёл к испытательной фазе. Колобок суетливо катался внизу, кидая на бойца строгие взгляды и едко комментируя его действия:

— …Ходоков, ты вообще спать сегодня собираешься? С такими темпами, как у тебя, ты до завтрашнего вечера провозишься…

— Всё, товарищ полковник, — бодро отрапортовал с козырька Ходоков. — Можно включать…

— Слушай, Ходоков, ты что, в званиях не разбираешься?! Ты что, не знаешь, что я подполковник?

— Виноват, — залебезил Ходоков. — Просто где подполковник, там и полковник… Я так считаю…

Лесть, конечно, была очевидной, но менее приятной от этого не становилась. Колобков смягчился.

— Считает он… Ладно, — незлобиво проворчал подполковник, — слезай давай… Я проверю… Что ты там накрутил…

Ходоков спустился вниз, а полковник попытался залезть на стремянку и оценить качество работ. Лестница зашаталась под его грузным телом, и он передумал.

— Ладно… Всё равно ни хрена не видно… Иди врубай…

И Ходоков пошёл «врубать».

В этот же самый момент Сокол аккуратно опустил в ведро с водой своё изобретение, потом взялся за провод, из которого торчали оголённые медные жилы, и стал подносить их к розетке. «Вилка» вошла в дырочки, в розетке проскочило несколько искр, послышалось шипение заработавшего кипятильника.

— О, работает! — обрадовался Сокол. — Как родной…

В этот момент свет вырубился, и каптёрка погрузилась во тьму.

Прожектор над штабом, ярко вспыхнув, погас почти сразу. Вместе с ним свет исчез и в окнах штаба, погасли фонари, освещающие плац, — в общем, вся территория части погрузилась во тьму.

— Ходоков! Ходоков! Ты где? — истошно заорал Колобок. — Где ты, мать твою, электрик?

— Здесь, товарищ подполковник! — Ходоков выскочил из тёмного дверного проёма штаба.

— Это что, блин, за номер? Ты что там навключал, твою мать?

— В розетку… там трёхфазная, — дрожащим голосом ответил Ходоков, — потом рубильник включил…

— Рубильник… Херильник! Ты ж мне весь штаб обесточил… Какого хрена стоишь? Бегом за электриком…

— Электриком Кривошеин был… из пятой роты, товарищ полковник… Он на прошлой неделе уволился, а нового не назначили…

— Приехали, бляха! — Колобок почесал затылок…

Часть погрузилась в темноту.

— Приехали, бляха! — Медведев почесал нос.

— Что, Кулибин, доэкспериментировался? — ехидно заметил Гунько.

— Спокойно! — ответил на это Сокол. — Просто выбило пробки, и все дела. Пойду посмотрю.

Но пробки были ни при чём. Каптёр сообщил об этом товарищам, которые уже отыскали среди прочего хлама свечи и зажгли их.

— Бляха-муха, в чём же засада? — удивился Медведев. — Пробки по-любому должно было выбить…

— Засада в том, что во всей части свет вырубился, — сказал Сокол, — напрочь.

— Ни хрена себе ты помылся, — присвистнул Кабанов. — Это называется: «Ё-моё, что же я наделал!»

— Кабздец, завтра огребём по полной, — сокрушённо сказал Медведев.

— На хрена? — удивился Гунько — Мы здесь ни при чём. Главное, улики уничтожить, а без этого бальбулятора — с нас взятки гладки.

«Черпаки» бросились суетливо наводить порядок и заметать следы. Уничтожив все улики, они, довольные собой, разошлись по своим койкам. Все, кроме младшего сержанта Гунько, этот побежал к тумбочке, чтобы позвонить дежурному по части и выяснить сложившуюся ситуацию.

Теперь осталось только надеяться, что их никто не дешифрует.

Перед самым подъёмом Кабан пошёл в туалет.

Электроснабжение так и не было восстановлено. У зарешёченных дверей оружейной комнаты маячил чей-то массивный силуэт.

— Папазогло, ты, что ли? — спросил Кабан. — Ты чего здесь висишь?

— Дежурный по роте сказал здесь стоять. Вместо сигнализации.

— А что, она не работает?

— Так точно, свет пропал!

— Как «пропал»? — Кабанов изобразил крайнее изумление.

— Лампочка не работает, — ответил Папазогло.

— Лампочка? — продолжал Кабан глумиться над молодым. — Так, может, она перегорела. Надо просто её поменять?

— Во всей части света нет, — терпеливо объяснил Папазогло. — Не могут же все лампочки перегореть…

— А ты, Папазогло, не такой тупой, как можно подумать! Шарящий боец…

— Служу России! — громко выкрикнул дневальный.

— Ты чё орёшь? — послышался из полутьмы недовольный голос Гунько. — Я тебя сигнализацией там поставил, или где? Вот и не ори без надобности.

Папазогло застыл, как каменный истукан. Кабан поплёлся в туалет, спать ему уже не хотелось.

Рано утром прапорщик Шматко беззвучно открыл замок каптёрки, вошёл внутрь и, остановившись на пороге, осмотрелся вокруг и втянул ноздрями воздух. Всё вроде бы было в полном порядке, за исключением нескольких мелких деталей: тумбочка у двери была чуть сдвинута вбок, веник у мусорной урны стоял не так, как обычно, а на столе лежала чайная ложка.

Шматко заволновался.

Он быстро подошёл к столу и стал один за другим выдвигать ящики. Его взволнованное лицо постепенно смягчалось, но, когда он открыл ящик под индексом «Хрень», он побагровел и громогласно заорал на всю казарму:

— Соколов, ко мне!

Каптёр не замедлил явиться.

Он смотрел на прапорщика невинными глазами, но матёрого прапорщика провести такими взглядами было невозможно.

— Где лезвия, Соколов? — грозно спросил Шматко. — Где лезвия, я тебя спрашиваю?

— К-к-какие лезвия? — офигел каптёр, не ожидавший такого вопроса.

— Ты мне ещё скажи, что не заходил сюда, Соколов. Ну скажи…

— Ну п-п-почему, заходил, — понур кивнул боец.

— Тогда где лезвия? Отвечай! — Шматко смотрел на Сокола, как питон на свою жертву. — Здесь в столе лежала начатая пачка лезвий!

Прапорщик выдвинул ящик, и Сокол сразу увидел синюю коробочку с лезвиями, которая лежала сверху.

— Так вот же она, — сказал каптёр, — на месте лежит…

— «Вот же она»! — передразнил его прапорщик. — Ты что, Шматко за тупого держишь, а, Сокол? В этой пачке семь лезвий, а было девять!

Девять, понял, б…?

Соколов молча переминался с ноги на ногу, виновато опустив голову. Он явно не ожидал от прапорщика такой въедливости и наблюдательности. Вот что значит недооценивать начальство.

— Только не говори мне, что брился! — продолжал бить в цель Шматко. — Ты ещё пушок носишь! Лучше тебе, ефрейтор, во всём честно признаться: так, мол, и так, решили водички вскипятить… А?

— Какой воды, товарищ прапорщик, эти лезвия мы… — В голову, как назло, ничего не приходило, Шматко застал каптёра врасплох. — Эти лезвия мы…

— Ну что ты замыкал, Соколов? Ну…

— С чего вы взяли, что мы воду кипятили? — вздохнул Сокол: так и не найдя подходящего ответа, он решил использовать вопросы.

— Смешной ты, Соколов, — по-недоброму ухмыльнулся Шматко и стал загибать пальцы: — Лезвий нет! В мусорке ошмётки проволоки…

Электричества в части нет! И они не кипятили! Лучше МНЕ признаться, чем Бородину!

— Товарищ прапорщик, мы даже включить не успели, — сдался Сокол.

— Включить не успели, а света нет! Не с того ты карьеру каптёра, Соколов, начал!. Всего ночь прошла… а лезвия уже пропали… чайник сломан!.

— Почему сломан? — удивился Сокол.

— Потому что не работает, — заявил прапор и воткнул вилку электрочайника в розетку, — вот, полюбуйся! И это в первый же день, Соколов!

— Так там электричества нет…

— Кх-м… Самый умный, да? — привстал прапорщик. — Значит, так, умник, бери пассатижи, стремянку — и за мной!

Сокол поплёлся выполнять приказ своего проницательного руководства.

А в это время у ворот части остановился синий микроавтобус «Газель» с жёлтой надписью «Электросети» на глянцевом боку.

Из «Газели» вышли два коротко стриженных, коренастых мужчины в синих комбинезонах, один из них нёс в руках оранжевый чемоданчик с инструментами.

— Открывай, солдат! — развязно сказал он дневальному по КПП рядовому Лаврову.

— А в чём дело? — подозрительно спросил солдат, берясь за трубку телефона внутренней связи. — Представьтесь, пожалуйста.

Сотрудники «Электросетей» снисходительно улыбались, глядя на недоверчивого воина.

— Слушай, у вас в части электричество есть? — спросил тот, что с чемоданчиком.

— Нет!

— Во-о-от! А мы приехали, чтоб оно было! Давай открывай!

— Сейчас, — кивнул Лавров, поднял трубку телефона и набрал номер дежурного по части.

Электрики, ухмыляясь, наблюдали за въедливым солдатом.

Странные люди всё-таки, эти военные: им свет несёшь, а они сопротивляются, не могут без сложностей…

Уже полчаса Сокол, под присмотром Шматко, ковырялся во внутренностях трансформаторной будки, но понять причину аварии так и не мог. По виду всё было в полном порядке, а проверка тестером показала, что электричество на трансформатор просто не поступает, а значит, поломка, скорее всего, произошла где-нибудь за территорией части.

Сокол сказал об этом прапорщику, но тот уже уверил себя в том, что причиной отключения света был бальбулятор, сооружённый солдатами из его лезвий, поэтому был глух к доводам разума.

— Давай чини, Соколов! — рычал он. — Сумел нагадить, сумей и подчистить… Если починишь — считай, что ничего и не было… Только смотри, чтобы тебя там не шандарахнуло!

— Не шандарахнет, товарищ прапорщик, — ответил провинившийся каптёр. — Говорю же, сюда электричество не поступает… Обмотка целая, следов замыкания не видно… Может быть, это на линии что-нибудь…

— Соколов! — рявкнул Шматко. — Ты мне здесь горбатого не лепи, работай!

А из-за угла казармы в этот момент появились гражданские электрики, которых сопровождал подполковник Колобков.

— Ну как дела, прапорщик? — спросил Колобок, и Шматко дёрнулся от неожиданности, но среагировал почти мгновенно:

— Работаем, товарищ подполковник!

— А чё это за самодеятельность? — недовольно спросил электрик с чемоданчиком.

— Это солдат, он разбирается, — пояснил Колобков, — вроде того…

— Ну и что ты там нашёл? — спросил электрик Сокола.

— Обмотка вроде целая, — ответил ефрейтор, — напряжения до трансформатора нету! Похоже, это на линии где-нибудь обрыв…

— На линии? — усмехнулся электрик. — Нет, солдат, на линиях у нас полный порядок… А реле ты смотрел, а изоляцию?

— Какое реле? — не понял Сокол. — Откуда здесь реле?

— Так, Шматко, — повысил голос Колобков, — забирай своего специалиста и дуй в казарму.

Самостоятельные монтёры, собрав инструменты, убрались восвояси.

— Так, командир, давай договоримся, — нагловато заговорил электрик с Колобковым. — Или мы тут всё сами чиним, или… ну, в общем, мы же к тебе в танки не лезем…

— Конечно, конечно, — кивнул Колобок, — работайте как положено…

А танков у нас, кстати, нет…

Впрочем, этим электрикам танки были действительно не нужны.

«Профи» под контролем подполковника Колобкова копались в трансформаторе битый час, но устранить поломку так и не смогли.

— Короче, командир, ни черта не понятно, — такой вывод сделал электрик с чемоданчиком, — у вас тут вся проводка гнилая напрочь, сопли сплошные. Тут мы всё прозвонили, а теперь нужно там смотреть…

Электрик махнул рукой в сторону складов, которые низкими кирпичными лепёшками распластались на охраняемой территории.

— Туда нельзя, — категорически заявил Колобков. — Там склад боеприпасов!

— А нам что боеприпасы, что тушёнка со сгущёнкой, один хрен, — расслабленно ответил электрик. — Мы проводку чинить будем или как?

Заявка от вас поступила? Поступила! Мы прибыли — прибыли. Так в чём проблема, командир?

— Гражданским туда нельзя, — продолжал долдонить своё Колобков, — уставом и инструкциями это строжайше запрещено…

— Ну, командир… Тогда и свети себе своими инструкциями, — нагло заявил электрик и стал убирать инструменты в чемоданчик. — Мы сделали всё, что могли, а дальше — не наше дело… Пускай, блин, твои специалисты разбираются… Они тебе сделают свет!. — Электрик обернулся к своему молчаливому товарищу: — Погнали, Колян. Ещё на подстанцию надо успеть…

Электрики неторопливо двинулись к КПП.

— Стойте! — засеменил за ними Колобков. — Товарищи электрики, подождите…

Через пять минут делегация в составе — Колобков и электрики во главе с начкаром капитаном Зубовым подходила ко второму посту, где в этот момент часовым стоял рядовой Папазогло, который после случая с Ходоковым практически не вылезал из нарядов и караулов.

— Капитан, мы быстро, — уверил Зубова Колобков, — буквально десять минут! — Он посмотрел на электриков: — Десять минут хватит?

— Ну, командир, это смотреть надо, так сразу и не скажешь…

— Слушайте, не называйте меня командиром! — раздражаясь, попросил Колобок. — Обращайтесь ко мне либо Виктор Романыч, либо «товарищ подполковник».

— Как скажешь, командир, — усмехнулся электрик.

Наконец показался пост. Неподвижная фигура Папазогло возвышалась возле грибка. Часовой внимательно следил за приближающимися людьми.

— Стой, кто идёт? — послышался его окрик.

— Начальник караула капитан Зубов!

— Стой, кто идёт? — снимая с плеча автомат, продолжал рвать глотку Папазогло.

— Он что, глухой или слепой? — насторожился Колобков.

— Это я, капитан Зубов, начальник караула! — во всю глотку заорал начкар. — Опусти оружие, Папазогло.

— Стой, стрелять буду! — заорал боец и опустил предохранительную скобу.

Зубов и Колобков одновременно упали на землю, увлекая за собой ошарашенных электриков.

— Он у тебя чё, б…, больной? — зашипел на Зубова Колобок.

Вместо ответа капитан приподнялся над землёй и заорал:

— Папазогло, блин! Ты что, нас не узнал?

— Вас узнал, — спокойно ответил боец, не опуская ствола автомата. — А это кто?

— Это заместитель командира части по воспитательной работе, — истерично заорал Колобков, не поднимаясь с земли, — подполковник Колобков!

— Не, вас я тоже узнал, — кивнул Папазогло. — Эти вот кто?

— Это электрики! — заорал Колобков. — Э-лек-три-ки, понимаешь?

У нас в части света нет, нужно проверить проводку на складе. Понял?

— А… — Папазогло опустил вниз ствол автомата. — Тогда проходите…

— Слышь, сынок, — осторожно приподнял голову Колобков. — Ты оружие на предохранитель поставь, там хернюшку эту сбоку вверх, до упора…

Часовой подчинился. Как только клацнула предохранительная рама, Колобков вскочил на ноги и заорал на растерянного Зубова:

— Капитан, твою мать! Кто этого осла в караул назначил? Он же устава ни хрена не знает! Отвечай, Зубов!

— Потише, товарищ подполковник, — тихо сказал начкар, — тише говорите, а то он обидчивый…

— Что? — Лицо Колобка стало наливаться багровой краской. — Обидчивый? — Он едва сдерживался, чтобы не разразиться всеми известными ему матами, но при посторонних удержал себя в рамках. — Так, начкар, этого так называемого часового с поста снять! Сразу после караула ко мне в кабинет! Оба!

— Есть в кабинет! — спокойно ответил Зубов, отряхивая хэбэ. — Оба…

Зубов пошёл в караулку за разводящим и сменой для Папазогло, а Колобков подвёл электриков к массивным металлическим воротам склада и, прикрыв от посторонних замок, стал возиться с ключами.

— Слышь, командир, а у вас здесь все такие дикие или только этот? — усмехнувшись, спросил электрик с чемоданчиком.

— Ну, в семье, как говорится… всякое такое, — ответил Колобков. — А этот молодой ещё, научится. — Подполковник навалился на ворота, и они со скрипом отъехали в сторону, открывая проход в святая святых части, склад боепитания. В полутьме угадывались очертания множества штабелей, сложенных из мощных деревянных ящиков, опломбированных сургучом, — боеприпасы и оружие. — Заходите.

Ничего не трогать!

Колобков подвёл электриков к щитку, который размещался на дальней стене склада.

— Смотрите, — велел он и стал пристально наблюдать за действиями гражданских. — Только быстро!

— А когда мы выходить отсюда будем, в нас из кустов никто не шмальнёт? — продолжал задавать вопросы впечатлительный электрик. — А то, блин, нам за риск надбавок не делают…

— Не шмальнёт, успокойся, — ответил Колобков, — здесь один часовой, притом с ним сейчас начкар…

— Один — это хорошо, — рассеянно сказал электрик, копаясь в переплетении проводов. — Так-так…

— Чего там?

— Да так, сейчас посмотрим, — ответил электрик и как бы из праздного любопытства для поддержания беседы весело спросил: — Слышь, командир, а в ящиках этих что, бомбы-снаряды?

— А вот это не твоего ума дело! — строго ответил Колобков. — Что там с проводами?

— Похоже, всё-таки с трансформатором проблема, командир, — ответил электрик, закрывая крышку распределительного щитка. — Так что всё намного сложнее, чем мы думали…

— Хорошо, — кивнул Колобков. — А теперь давай пошли отсюда. Не положено вам здесь…

Электрики неторопливо собрались и под прицелом пристального взгляда бдительного подполковника покинули режимный объект.

Уже третий день лейтенант Смальков переживал беседу с ротным, с трудом удерживаясь от того, чтобы не провалиться в глубокую трясину депрессии. Он ходил с поникшей головой, его и без того маломощный командный голос стал давать предательского «козла», что, конечно же, вызывало смешки у солдат.

И Смальков замечал эти насмешки. Хотя он решил не придавать им значения, настроения они не улучшили.

«Ты — плохой командир! — пульсировало в мозгу. — Хуже некуда, бездарная размазня…»

Погружённый в свои невесёлые думы Смальков зашёл в «чепок» и, купив себе чай и пирожок, уселся за стол. От проницательного взгляда Эвелины не ускользнуло, что симпатичный лейтенант чем-то расстроен.

В «чепке» было пусто, и Эвелина вышла из-за стойки и присела к столику Смалькова.

— Валера, хотите мороженого? — спросила она.

— А? Что? — рассеянно спросил Смальков. — Нет… Спасибо…

Но Эвелина уже несла ему два брикета.

— За так, бесплатно! Ноу мани! — сказала Эвелина. — Всё равно портится…

— Почему портится? — не понял Смальков.

— Холодильники не работают, света-то нет, — ответила Эвелина. — А вы, я вижу, грустный сегодня какой-то. Съешьте мороженое, сразу веселее станет.

— Что ж, спасибо, — вздохнул Смальков и грустно улыбнулся буфетчице: — Спасибо вам, всемогущая Эвелина…

— Вижу, у вас что-то случилось? — тихо спросила Эвелина, нежно глядя на лейтенанта.

— Да-а-а, — поморщившись, отмахнулся Смальков, — так…

— Нарвались на Пал Терентича? — предположила Эвелина. — Так не переживайте!. Командир части у нас хоть и строгий, но отходчивый.

— Да ни на кого я не нарвался. — Смальков смущённо отвёл взгляд от лица Эвелины и чуть слышно выдохнул: — Просто я — плохой офицер.

— Ну-у-у… С чего вы это взяли?

— Я не умею командовать личным составом, — продолжал вздыхать Смальков. — Я им говорю: «Встать, смирно!» — а они смеются…

Эвелина широко улыбнулась.

— Вот видите, Эвелина, вам тоже смешно, — горько сказал Смальков, — и им…

— А вы мороженое скушайте, — бодро сказала Эвелина, — да побольше, от него связки охрипнут, и как рявкнете на своих охламонов — сразу успокоятся.

— Хорошо, — рассеянно усмехнулся лейтенант. — Что-то я совсем расклеился. Извините меня, Эвелина.

— Да ничего, всё будет нормально, не расстраивайтесь… А хотите, я вам сметаны принесу, всё равно пропадает.

— А зачем пропадает? — приободрившись, улыбнулся Смальков. — Вы это… примените демпинг!

— Чего? — насторожилась Эвелина.

— Демпинг — это искусственное занижение цены, — с видом знающего специалиста пояснил Смальков. — Применяется с целью резкого увеличения спроса при борьбе с конкурентами… В общем, цены надо резко снизить, и весь товар разлетится, не успеет испортиться.

Эвелина восхищённо посмотрела на лейтенанта — ей такая мысль никогда бы не пришла в голову.

— Так и сделаю, — сказала она. — А ещё говорите, что вы плохой офицер, Валера! Вы же умница!

Смальков окончательно оттаял и даже несмотря на съеденное мороженое стал «нагреваться», что было заметно по его раскрасневшимся щекам.

Жизнь лейтенанта Смалькова снова стала налаживаться.

С отключением электричества на командира части полковника Бородина навалилось множество проблем: отключилась сигнализация в оружейных комнатах, не работало оборудование в столовой и на складах и так далее и тому подобное.

Бородин стоял у окна и смотрел на плац, где как раз шёл развод нарядов.

Возле его стола сидел подполковник Колобков, явившийся для доклада командиру.

— А из-за чего электричество пропало, удалось выяснить? — спросил Бородин, отворачиваясь от окна.

— Нет, пока выяснить не удалось, — ответил Колобков, в душе последними словами костеря Ходокова. — Но вот приехали специалисты… разбираются. Говорят, с трансформатором что-то.

— А кто этих специалистов на склад боепитания запустил? — строго спросил Бородин, садясь в своё кресло.

— Ну я. Под свою личную ответственность, Павел Терентьевич.

Там распределительный щит, куда все коммуникации запитаны. Без этого никак.

— Эх, Романыч… Ты же опытный офицер. Посторонние на таком объекте, — Бородин покачал головой, — да-а-а…

— Они были там всего десять минут, — ответил Колобков, — я с них глаз не спускал ни на мгновение. Это же на общее благо, нельзя же нам без света сидеть, в конце концов.

— Странные они какие-то, — нахмурился Бородин, — электрики твои… Тебе не показалось? Частники, что ли?

— Никак нет! — ответил Колобков. — Я в госконтору звонил, «Горсеть». Они через сорок минут после вызова прибыли. Оперативно среагировали, и специалисты грамотные, это сразу видно.

— Из госконторы, говоришь? Госконтора — это хорошо. Это, понимаешь, Романыч, хоть какая-то гарантия…

«Ну, Ходоков, ну сука, подкинул проблем! — зло подумал Колобок. — Сгною в нарядах, гада!»

Обед бойцам выдали сухим пайком. Солдаты второй, равно как и других рот, давились консервированной перловкой, закатанной в банки тогда, когда родители нынешних бойцов ещё и не планировали их рождения. Такое своеобразное прикосновение к истории не вызывало энтузиазма: пресные консервы и ядрёные чёрные сухари, которые царапали нёбо, приходилось проталкивать внутрь с помощью холодного чая неестественно чёрного цвета, отдававшего содой и хлоркой.

Но одно дело «духи», которым всё равно что жрать, лишь бы желудок был набит, другое дело — «черпаки», привыкшие питаться более насыщенно и вкусно, благо повар был своим человеком.

Гунько поковырялся в своей банке, а потом отдал её Папазогло, который заглотил свою пайку со скоростью, достойной Книги рекордов Гиннесса.

— Чего это ты «духов» подкармливаешь? — спросил его Кабан. — Сам-то голодным будешь ходить?

— А может, у тебя диета? — прикололся Сокол.

— Очень смешно, — ухмыльнулся Гунько, — только я не на диете, я и в «чепке» нормально догонюсь.

— Так чё, у тебя бабла немерено? — хмыкнул Медведев.

— Бабло — пыль, — сказал Гунько, манерно промакивая губы носовым платком. — В «чепке» сегодня распродажа, скидки до семидесяти процентов!

— В натуре? — напрягся Кабан.

— Ага…

— Папазогло, ещё будешь кашу? — Кабанов обернулся к бойцу, который уже прикончил и вторую банку.

— Так точно!

— Держи, воин!

Сегодня судьба явно улыбалась Папазогло, если не считать разноса, который устроил ему Колобок. Замкомандира нагрузил бойца внеочередными нарядами, но после драки с Ходоковым он и так постоянно зависал в них, так что настроения «духа» это испортить не могло.

Колобков стоял возле вытащенного из будки трансформатора и чесал затылок. Электрики возились с перегоревшим прибором, упаковывая его для транспортировки.

— …В общем, так, командир, — неизменным весёлым тоном сказал электрик с чемоданчиком, — трансформатор мы забираем, а пока перематываем, придётся вам посидеть без света… Давно вам надо было отремонтировать своё электрохозяйство. Сделали бы это раньше — сейчас бы проблем не было…

— И долго вы будете его перематывать? — мрачно спросил Колобков.

— Ну ты же сам видишь, командир. — Электрик пнул трансформатор носком ботинка. — Это тебе не мотор от стиральной машины, работа большая, серьёзная… Я так думаю, дня три надо, не меньше. Так, Колян?

Молчаливый Колян согласно кивнул. Колобкова подмывало как следует обматерить этих халявщиков, но усилием воли он сдержал себя. В противном случае три дня могли растянуться в неделю…

— А побыстрее нельзя, мужики? — тихо спросил он, делая пальцами недвусмысленный жест, обозначающий магарыч в жидком и крепком эквиваленте.

— Ну два минимум, — подумав, ответил электрик и, расплывшись в своей мерзкой улыбочке, добавил: — И то ради тебя, командир!

На том и порешили…

В дверь кабинета полковника Бородина постучали.

— Войдите! — распорядился командир, не отрываясь от бумаг.

В кабинет вошёл Ходоков и, небрежно козырнув, громко спросил:

— Разрешите, товарищ полковник?

— Чего тебе?

— Куда свечи поставить?

— Какие ещё свечи?! — Полковник посмотрел на бойца и увидел, что тот держит в руке несколько стеариновых свечей. — Это что за геморрой?

— Вот, — Ходоков вытянул руку со свечами перед собой, — товарищ подполковник распорядился, электричества ещё два дня не будет.

— Сколько?

— Два дня!

— Так, свободен! — распорядился Бородин. — Это на стол положи…

Ходоков ушёл, а Бородин поднял трубку телефона и через коммутатор вызвал караульное помещение.

— Зубов? Слушай меня внимательно, — Бородин говорил жёстко, как будто забивал гвозди, — приказываю усилить посты. Немедленно!

Вернув трубку на рычаги, Бородин задумался — эта история с пропажей электричества ему совершенно не нравилась, было в ней что-то подозрительное.

Колобков, заложив руки за спину, прохаживался вдоль строя усиленного наряда, который начальник караула Зубов построил для инструктажа и проверки оружия.

Замкомандира любил разводы, ведь именно на них он мог продемонстрировать этим «разгильдяям», что значит грамотный и дисциплинированный офицер.

— Если часовой не знает устава, — размеренно и нудно говорил подполковник, — не знает устава караульной службы, он не имеет права брать в руки автомат. Так, Зубов?

— Так точно, товарищ подполковник, — зло ответил начкар, который благодаря «бдительности» Папазогло пошёл начкаром второй раз подряд.

— Я надеюсь, товарищ капитан, — в голосе Колобкова звучало неприкрытое ехидство, — все, кроме этого… Папазогло, знают устав?

— Так точно, я проверял.

— Да? — Колобков окинул неприязненным взглядом стоящих в строю бойцов, подошёл к Кабанову и остановился напротив: — Когда подходит офицер, солдат, нужно представляться!

— Караульный второго поста рядовой Кабанов!

— Помню… — кивнул Колобок. — Ну что, Кабанов, учил обязанности?

— Так точно, товарищ подполковник, не первый день в армии.

— Да? — ухмыльнулся Колобков. — Скажите, пожалуйста, не первый день… Хорошо. Какова высота караульного грибка?

— Так это… — замялся Кабанов. — Это…

— Что «это»? Что? — Колобков нахмурил брови. — На какой странице устава находятся обязанности часового?

— Странице? — затупил Кабан.

— Странице! — заорал Колобков и повернулся к Зубову: — Капитан, у тебя что, в роте все солдаты глухие?

— Обязанности я знаю, — пробурчал Кабан, — а страницу не помню.

Но Колобков уже перешёл к следующему.

Это был Медведев, боец, которого Колобков недолюбливал с того самого дня, как он появился в части. На то у подполковника были личные причины, но сейчас речь шла не об этом.

— Так, Медведев, ты у нас, стало быть, разводящий?

— Так точно, товарищ полковник!

— Ну скажи мне тогда, разводящий, — Колобок на мгновение задумался, выбирая вопросик позаковыристее, — а бывает ли такое в армии, что на посту нет часового?

— Никак нет! — ответил Медведев. — Пост трёхсменный, круглосуточный.

Колобков гадливо улыбнулся и обернулся к Зубову:

— А ты что скажешь, начкар?

— Не бывает такого, товарищ подполковник, — ответил капитан, — если только часовой не убит.

— А я вам докажу, что бывает, — торжествующе объявил Колобков. — Вот ты, Медведев, когда приходишь с караульным на пост, что делаешь в первую очередь?

— Выслушиваю доклад часового.

— Правильно! — кивнул Колобок. — А потом происходит какая процедура?

— Ну, часовой сдаёт пост…

— Без «ну», Медведев… Сдаёт пост. — Колобков поднял вверх указательный палец, призывая всех к вниманию. — И только часовой сказал, что он пост сдал, он уже не часовой, а караульный. А пока караульный не успел сказать, что он принял пост, он не является часовым. И вот в эту самую секунду часового на посту нет!!

Колобков обвёл бойцов уничтожающим взглядом и, развернувшись на каблуках, пошёл к выходу.

— Учите со своими бойцами устав, товарищ капитан! — сказал он напоследок.

— Товарищ подполковник, — заговорил Медведев, — а как учить устав, если света нет? А скоро стемнеет.

Колобков обернулся.

— Эх, Зубов, твои сержанты… младшие… даже не знают, что в караульном помещении есть отдельный генератор.

Он укоризненно покачал головой и наконец ушёл.

Без Колобкова, несмотря на тяжесть оружия, подсумков и бронежилета, бойцам сразу стало как-то легче.

Задачка, заданная Колобковым на разводе, не давала покоя Кабанову и на посту. Он доставал вопросами Сокола, вместе с которым им поручили охранять склад боеприпасов.

— Слышь, Сокол, — Кабан говорил тихо, чтобы не дай Бог никто не услышал — разговаривать на посту было запрещено, — а вот если сначала караульный скажет, что пост принял… в эту секунду всё будет нормально?

— Если караульный скажет, что пост принял, то в эту секунду на посту будет два часовых, потому что тот ещё не сдал.

— Ну два лучше, чем ни одного! — рассуждал Кабан. — Так ведь?

— А два не положено, — ответил Сокол, поправляя подсумок. — Только в особых случаях, типа как сейчас…

— Блин… всё-таки сложная фигня — этот устав! — Кабан смачно сплюнул на землю. — Сколько служу — хрен врубаюсь до конца.

— И хрен врубишься, — уверенно сказал Соколов, — для этого надо Колобком быть, не меньше.

Быть самим собой Кабану нравилось больше, превращаться в Колобка ему вовсе не хотелось…

Кабан задумался о чём-то своём, но тут в его мысли вмешался желудок, который сначала глухо буркнул, потом ёкнул, а через минуту стал подавать в мозг настойчивые сигналы о том, что бойцу не мешало бы облегчиться.

— Слышь, Сокол… Ты сметану сегодня в «чепке» ел?

— Не, я только сок пил с коржиком. А что?

— Да чё-то мне эта сметана, — Кабан поморщился и погладил рукой разбухший живот, — живот крутит.

— А чего в караулке не сходил? — ухмыльнулся Сокол.

— В караулке не хотел, — тяжело вздохнул Кабан.

— Ну так терпи теперь.

— Ну так терплю! — огрызнулся Кабан и снова погладил живот.

Желудок бойца отозвался зловещим бурлением. Ничего хорошего это не предвещало.

Уже было далеко за полночь, когда полковник Бородин, который сидел в своём кабинете при свечах, расставленных по разным углам, дозвонился наконец до диспетчера «Горсети».

— Диспетчерская. Слушаю, — услышал он в трубке заспанный женский голос.

Полковник представился и спросил, в какие сроки будут выполнены работы по восстановлению трансформатора.

— Какого трансформатора? — затупила диспетчер. — Ваша заявка принята, мастер будет завтра, во второй половине дня. Ждите.

— Девушка, ваши специалисты у нас уже были, — стал терпеливо объяснять полковник. — Они сняли трансформатор и увезли его на перемотку. Вот я и…

— Подождите, — ответила женщина, и в трубке послышались приглушённые звуки разговора.

Разговор продолжился через минуту.

— Вы говорите, что у вас были сегодня наши электрики и сняли трансформатор?

— Ну да! — начал раздражаться Бородин. — Вот я и хочу…

— Дело в том, уважаемый, что на демонтаж трансформатора нужно разрешение главного инженера, а он такого не давал. И у нас вообще сейчас на линии один мастер работает…

— Как один? — спросил полковник упавшим голосом.

— Вот так, — ответила диспетчер и зевнула, — и он будет завтра у вас. А трансформатор кто у вас снял, мы не знаем…

В трубке послышались долгие гудки. Бородин загнул такого мата, какого, наверное, в последний раз загибал в лейтенантские годы.

Выговорившись от души, он взял трубку внутреннего телефона и вызвал караульное помещение.

А в это самое время синий микроавтобус «Газель» остановился у забора части, недалеко от того места, через которое некоторые дерзкие военные ходили в самоволку.

«Электрики», сидящие в салоне, преобразились: вместо комбинезонов на них были камуфляжные костюмы. Тот, что ходил по части с чемоданчиком, сосредоточенно нацепил себе на пояс пару газовых гранат, проверил отмычки, сложенные в аккуратный кожаный футляр, нитяные перчатки и универсальный складной нож.

— Противогаз взял? — спросил он своего товарища Коляна.

Колян кивнул.

— Значит, так, — продолжил свою речь разговорчивый «электрик», — на всё про всё у нас час. Делаем всё быстро, но без суеты.

Сначала несём ящики к забору, потом я подгоню машину. Ну, с Богом!.

Они тихо вышли из машины, осторожно прикрыли дверцы и, действуя почти синхронно, подпрыгнули, зацепились руками за верхушку забора, подтянулись, перевалились на другую сторону и спрыгнули вниз. Высокая трава мягко приняла их. Кругом была полная темнота, только где-то сбоку моргали тусклые огоньки — лампочки возле караульных постов у складов.

По направлению к ним и направились подозрительные монтёры.

Кабану стало совсем невмоготу. Желудок, кишечник и вся остальная требуха бойца взволновались так, словно хотели выскочить наружу. Организм конкретно забил на своего обладателя, которому, согласно уставу, ни под каким видом нельзя было идти на поводу своих потребностей.

Острая нужда схватила часового за горло холодными клещами, Кабан только и мог, что мелко приплясывать на месте и тихонько посапывать от внутреннего напряжения.

— Сокол, всё, капец, — выдохнул он, — щас днище вырвет!

— А ты не думай об этом, — посоветовал ефрейтор, — через час нас сменят…

— Через час я сдохну! — прошипел Кабанов. — Сокол, может, я по-быстренькому?

— Нельзя на посту, — непреклонно ответил Соколов.

— А обделаться на посту можно?! — Кабан мелкими шагами засеменил в сторону кустов. — Сокол, ну пожалуйста!

— Чё ты ко мне пристал?

— Ну ты же ефрейтор! Старший по званию. — Кабан, казалось, говорит уже на последнем дыхании. — А рядовой всегда должен согласовывать свои действия со старшим по званию!

— Во как ты запел, дорогой! — усмехнулся Сокол. — А кто мне соплями этими по первости тыкал? А, Кабанчик… ладно, давай только махом…

Кабан исчез в одно мгновение, но через несколько секунд вернулся на полусогнутых:

— Сокол, бумага есть?

— Чё, майка короткая? — прикололся ефрейтор.

— Пошёл ты… О-ох.

Кабан исчез в кустах. Сокол остался один.

Он остановился у грибка, прислушиваясь к ночным шорохам, потом оглянулся по сторонам и решил пройтись вдоль ворот склада. Он вдруг услышал, как за его спиной шлёпнулся на землю какой-то предмет. Резко обернувшись, увидел, как прямо рядом с ним на земле валяется газовая граната, от которой поднимаются вверх, прямо на него, клубы белёсого газа. Боец почувствовал резкий запах, в глазах потемнело, но, прежде чем упасть на землю, он успел снять автомат и прохрипеть: «Кабанов, нападение на…»

Его вскрик утонул в шуршании листвы. К отрубившемуся Соколу из кустов неслышно скользнули две быстрые тени. Колян забрал у бойца автомат, а «разговорчивый», который в этот раз не сказал ни слова, стал возиться с замком и печатями. Когда с ними было покончено, «монтёр» из тюбика накапал масла в скрипучие петли и распахнул ворота склада.

Кабанов сделал свои дела, поправил штаны, вышел из кустов и направился к посту. Облегчённый организм чувствовал себя прекрасно, равно как и боец, которому он принадлежал.

— Ох, как заново родился, — пёрся Кабан сам от себя, — как будто каменюка с души свалилась…

Эти сравнения могли продолжаться ещё долго, если бы Кабанов не вышел на пост и не увидел бы на земле распростёртого Сокола.

Воздух вонял какой-то химией, от которой у Кабана сразу же защекотало нос. Он подбежал к товарищу и, наклонившись, стал тормошить Сокола за плечо.

Ефрейтор был жив, но находился в глубоком отрубе. Рядом с ним не было автомата, зато валялась оболочка химической гранаты — она-то и являлась источником едкой вони.

Кабан чихнул и вдруг услышал какой-то шум со стороны склада.

Стараясь не шуметь, Кабан снял с плеча автомат, осторожно передвинул предохранительную планку на одно деление вниз и клацнул затвором.

Оружие было готово к стрельбе.

Выставив вперёд ствол автомата, Кабан осторожно пошёл на шум, в любую минуту готовый нажать на спусковой крючок.

В караулке зазвонил телефон.

— Начкар капитан Зубов слушает!

— Полковник Бородин. Как дела?

— Всё в порядке, без происшествий, посты усилены. Всё тихо.

— Усильте бдительность. Есть информация, что электрики, которые сегодня ходили по нашим складам, вовсе не те, за кого себя выдавали. Доведи это до караульных.

— Есть, товарищ полковник.

— Всё. Удачи.

Зубов опустил трубку на рычаги и посмотрел на Медведева, который сидел за столом и листал караульный устав.

— Вообще-то, товарищ капитан, устав — книжка нудная, — сказал Медведев, с трудом сдерживая зевок.

— Конечно, это не детектив, — согласился Зубов, — но в отличие от детектива, Медведев, здесь каждая строчка кровью написана. Что называется, проверена практикой.

Снаружи, приглушённый стенами, до них донёсся короткий сухой треск автоматной очереди.

— Ты слышал? — вскочил с места Зубов.

— Так точно, — взволнованно ответил Медведев, — второй пост, кажется…

— Так хера ли ты сидишь? — Зубов отжал сигнальную кнопку и во всё горло заорал: — Караул, в ружьё!

Тревожно заголосила сирена, из спального помещения, один за другим, стали выбегать караульные с оружием. Через тридцать секунд боевая группа уже двигалась ко второму посту.

Кабанов шёл вдоль стены склада, пока не упёрся в тяжёлую створку распахнутой двери. Обойдя её, боец заглянул внутрь склада, где виднелся приглушённый свет ручных фонариков и слышался негромкий шум передвигаемых ящиков.

Свет стал приближаться, и Кабанов отошёл в тень и стал ждать. Со склада вышли два человека, которые тащили в руках длинный деревянный ящик. Оставаясь в тени, Кабан поднял автомат и направил его на злодеев.

— А ну-ка ящик на землю! — грозно скомандовал он. — Быстро!

Злоумышленники застыли как вкопанные, не выпуская ящика из рук.

— Что встали, вашу мать! — ещё громче заорал Кабан. — Ящик на землю, кому сказано!

«Электрики» резко выпустили ящик из рук, и тот с грохотом упал на землю. Кабан заметил, как рука одного из врагов потянулась к висящему у него за спиной автомату.

— А-а-а! — со всей дури заорал Кабан и, подняв ствол автомата повыше, дал короткую очередь над головами воров. — Оружие бросить!

Сами мордой в землю! Перехерачу вас всех, на хрен!

Автомат брякнулся на землю, «электрики» последовали следом за ним. Кабан остановился в нескольких метрах от них и, не опуская оружия, зло сказал:

— Только дёрнетесь, суки, мозги повышибаю!

Дёргаться воры и не собирались.

Послышались тяжёлые шаги множества сапог.

— Соколов, Кабанов, где вы? — послышался голос капитана.

— Сюда, товарищ капитан! — закричал Кабан. — Сокол — у грибка, ему помощь нужна.

«Калаш» приятной тяжестью лежал в руках, от него веяло теплом и запахом пороха. Кабан только сейчас осознал, что это такое — быть солдатом.

Сокол лежал в санчасти. Отравление было неопасным, но врач приказал полежать ему несколько дней.

Ефрейтор лежал в одиночестве и скучал, глазея в белый потолок.

Скрипнула дверь, и в палату вошёл Кабан, сжимая в руках пакет с гостинцами. Сокол заметил, что на погоны приятеля прицеплены новенькие ефрейторские лычки.

— Ну, привет, Сокол, как ты? — Кабан пристроил пакет на тумбочку и уселся на соседнюю койку.

— Нормально, — улыбнулся Сокол. — А чё это у тебя с погонами?

— А, Бородин постарался, — смутился Кабан, — за мужество и героизм… Так что теперь у нас в роте два ефрейтора.

— Слышь, — Сокол наклонился к Кабану и понизил голос, — а твоё мужество, случайно, в кустах не нашли?

Ефрейторы громогласно захохотали. В палату заглянула медсестрица Ирочка и погрозила им пальцем.

В классе казармы младший сержант Медведев преподавал рядовому Нестерову солдатскую премудрость. Медведев решил заняться этим после того, как один раз выяснилось, что Нестеров совершенный «ноль» в общении с себе подобными, то есть солдатами.

Этот пробел в знаниях высокоинтеллектуального солдата следовало заполнить.

Нестеров много знал, умел играть на скрипке, вместе с лейтенантом Смальковым они даже устроили концерт для фортепиано с оркестром в клубе части. Концерт прошёл с большим успехом, после него Нестеров стал «звездой» части, и над его имиджем надо было поработать.

Молодой боец сидел за столом с тетрадкой и тщательно записывал всё, что говорил ему младший сержант.

— …Дальше. Увал — увольнение в город. Пиши…

— Товарищ младший сержант… Но можно же обойтись обычным русским языком. Сказать «увольнение в город»… Зачем так усложнять?

— Усложнять? — усмехнулся Медведев. — Ты вообще математику знаешь, Паганини?

— В объёме школьной программы.

— Знатно. Вот и считай тогда: «увольнение в город», сколько слов?

— Три.

— А «увал» — одно. Так что пиши и не трынди. — Медведев подождал, пока боец запишет всё в свою тетрадь, и продолжил урок: — Итак, «плющить харю» — отрабатывать взаимодействие лица с подушкой.

— То есть спать? — догнал Нестеров.

— Ну вот видишь, варит у тебя котелок! Ещё немного, и станешь шарящим бойцом.

— Но вы сами себе противоречите, — сказал въедливый Нестеров. — «Плющить харю» — два слова, а «спать» — одно. Зачем тогда этот словарь жаргонизмов?

— Слышь, доцент, — нахмурился Медведев, — а как ты два года с людьми общаться собираешься? Ты пиши, а вопросы потом будешь задавать. Так, «чмо» уже было?

— Так точно. «Человек, Мешающий Обществу».

— Хорошо, — кивнул Медведев и на мгновение задумался. — Пиши.

«Туловище» — обращение старослужащего к любому молодому солдату.

— Товарищ младший сержант, — Нестеров поднял глаза от тетради, — но ведь «туловище» — это обидно.

— Кому обидно, Нестеров? Туловищу? Как ему может быть обидно, если оно — туловище? Пиши дальше… «Дух»…

— «Дух» я знаю.

— А как расшифровывается, знаешь? — Медведев ухмыльнулся и сам ответил на вопрос: — «Домой ужасно хочется». Тебе домой хочется?

— Так точно, — грустно вздохнул Нестеров.

— Ну вот. Значит, ты — самый натуральный «дух». Стопроцентный.

— Товарищ младший сержант, но из этой формулировки следует, что вам домой не хочется. А это маловероятно!

— Слушай, Паганини… Тебе мозги на череп не давят? — Медведев встал из-за стола и оправил ремень. — Давят?

Ответить Нестеров не успел: в класс вошёл лейтенант Смальков и, посмотрев на бойцов, спросил:

— Чем занимаетесь?

— Устав учим, товарищ лейтенант, — ответил Медведев, — Нестерова подтянуть надо.

— Хорошо, занимайтесь.

Смальков ушёл, а содержательный урок продолжился. Нестеров был способным учеником и схватывал всё на лету. Правда, у него был один недостаток — он пытался анализировать, чего в армии делать не рекомендуется, ибо служба, дисциплина и устав — это набор абсурдных несуразиц, сочетание которых, однако, и есть основа армейского порядка. Пытаться осмыслить это — значит подвергнуть свой разум большой опасности. Нестеров в силу «детского» срока своей службы этого пока не понимал.

В воскресенье капитан Зубов заявился в роту с пухлым пакетом в руках. Махнув рукой дежурному, который полез к нему с докладом, ротный подошёл к ближайшей тумбочке и поставил на неё пакет.

Бойцы с любопытством наблюдали за действиями командира. Зубов оглянулся; увидев Гунько и Соколова, подозвал их к себе.

— Соколов, у нас трёхлитровая банка есть? — спросил Зубов. — Пустая?

— Не знаю, — пожал плечами каптёр. — Я могу в каптёрке посмотреть.

— Я потому тебя и спрашиваю, что можешь.

Капитан зыркнул на несообразительного ефрейтора, и тот сразу же ушуршал в каптёрку.

— Гунько, а ты принеси из класса каких-нибудь газет, — продолжал отдавать распоряжения капитан. — Быстро!

— Есть принести газет!

К Зубову подошёл Смальков, стоявший в этот день ответственным по роте.

— Зачем всё это, товарищ капитан? — с любопытством спросил он.

— Увидишь, — ответил Зубов.

Гунько и Соколов вернулись. Ротный критически обнюхал банку, определив, что в ней раньше хранились огурцы, приказал Гунько порвать газету на мелкие куски и сложить обрывки в банку.

— А что это будет, товарищ капитан? — не отставал Смальков.

— Это будет… домик! — объявил Зубов. — Домик для нового бойца нашей роты.

Ротный торжественно развернул пакет и извлёк из него маленького пушистого хомячка, который смешно двигал розовым носом, обнюхивая всё вокруг.

Зубов осторожно опустил его в банку и постучал пальцами по стеклянной поверхности.

Со всех концов казармы посмотреть на зверька подтянулись солдаты.

— Товарищ капитан, это что, ваш? — спросил Соколов.

— Теперь уже ваш! — ответил Зубов. — Выгнали его из дома! Дочке подарили, а у неё аллергия пошла! Он — первый подозреваемый! Так что кормите, следите… Короче, поставьте на довольствие. Друг семьи всё-таки. Жалко выбрасывать!

Зубов свернул пакет и спрятал его в карман куртки.

Его впереди ждал ещё целый выходной день в кругу любимой семьи, и ротный торопился домой.

— Товарищ капитан, а как его зовут-то хоть? — Гунько догнал ротного на выходе из казармы.

— Не знаю! — остановился Зубов и задумался. — Хомяк и хомяк!

Дочка ж ещё говорить не умеет! Мы с женой Пупсиком называли!

Так во второй роте появился новый боец — рядовой Пупсик.

Старший прапорщик Шматко, одетый в гражданский костюм, с огромным букетом белых астр в руках, широко улыбаясь, вошёл в квартиру своей невесты Машеньки.

Улыбающаяся девушка встретила его на пороге.

— Машенька! Разреши мне в знаменательный день преподнести тебе этот скромный букет!

День был действительно знаменательным — ровно год назад прапорщик Шматко и Маша познакомились, со всех позиций это была очень серьёзная дата. Но, как видно, Маша этого не помнила.

— Какой день? — спросила она.

— Перестань притворяться… Я думаю, ты тоже этого ждала. — Прапорщик ткнул пальцем в настенный календарь и, хитро прищурившись, посмотрел на улыбающуюся невесту. — Какое у нас сегодня число? Во-о-от… Прошло ровно сколько?

— Да… но как ты узнал? — ошарашенно спросила Маша.

— Разведка доложила точно! — рассмеялся прапорщик.

— Какая разведка, Олежек? — насторожилась девушка.

— Да ладно, что я, дни считать не умею, что ли? — Прапорщик явно не понимал, что так смутило Машу. — Ты чего, Маш?!

— Но я же никому… — заговорила девушка, но осеклась на полуслове.

— Никаких «но», — заявил прапорщик, — такое событие мы просто обязаны отметить.

Шматко зашуршал пакетом, который принёс с собой, и выставил на стол бутылку шампанского.

— Полусладкое! Твоё любимое! — объявил он и отдал распоряжение: — Фужеры сюда!

— Но беременным же нельзя пить, — тихо сказала Маша, доставая посуду.

— Беременным нельзя, — рассмеялся Шматко, — а тебе можно!

— Нельзя, — вздохнула Маша.

— Почему? — продолжал улыбаться прапорщик.

— Так ты не знаешь? — догадалась девушка.

— О чём? — спросил прапорщик, и тут до него дошло. Шматко замер посреди кухни с открытым ртом и бутылкой шампанского в руках.

Новый боец роты стал объектом всеобщего внимания и заботы.

Бойцы окружали его домик и наблюдали за жизнью обитателя трёхлитровой банки, слегка пахнущей маринованными огурцами.

Объектом бурного обсуждения стало имя нового воина.

— Не, ну что это за «погоняло» — Пупсик?! — возмущался Медведев. — Рядовой Пупсик! Разве это имя для солдата?!

— А почему рядовой? Может, он — сержант! — предположил Гунько.

— Или ефрейтор! — Кабанов, после того как ему повесили «сопли», очень гордился своим званием. — Как мы с Соколом!

— Да вы на щёки его посмотрите, — прикололся Медведев. — Он же — прапорщик!

Щёки у хомяка действительно были знатные, таким могли бы позавидовать и Шматко, и Данилюк.

— Да ладно, Медведь! — махнул рукой Гунько. — Он первый день в армии! «Душара» он!

— Точно! — рассмеялся Сокол. — У него сейчас как раз учебка!

Эту шутку бойцы оценили дружным смехом. Медведев сразу начал отдавать «духу» команды.

— Так, туловище мохнатое, вспышка слева!

Хомяк продолжал надувать щёки и смотреть своими глазками- бусинками на странных пятнистых существ, окруживших его со всех сторон и издававших очень громкие звуки.

— Кстати, а рядовой Хомяков — классная кликуха, — заметил Гуня.

— А сколько хомякам служить положено? — задумался вслух Кабанов. — Сколько они вообще живут?

— Ну, года два с половиной — три, — с авторитетным видом знатока заявил Сокол, — значит, по-нашему, это… У него год за две недели проходит!.

— Ого! — Гунько быстро просчитал всё в уме. — Так он через три недели уже дембелем ходить будет!

— Ага! А ты ему свой масляк будешь отдавать!.

В общем, в этот день дружный солдатский ржач в казарме второй роты почти не замолкал. Обсуждались все вопросы, связанные с жизнью и службой нового рядового Хомякова.

Маша сидела за столом, а старший прапорщик Шматко как ошпаренный метался по кухне, пытаясь прийти в себя после услышанной новости.

— Олежек, скажи честно, — тихо заговорила Маша, — ты не рад?

— Я? Почему «не рад»? Очень даже рад… — Прапорщик остановился посреди кухни и растерянно посмотрел на девушку. — Просто это как-то… Ты… и беременна… А это уже точно?

— Точно, — кивнула Маша. — Я два теста прошла. Ошибки быть не может.

— Ага, так значит, — прапорщик задумчиво уставился в потолок, — не может… Ага… Э-э… И от кого? Ой, извини, Машуня, то есть и кто? Ну-у… Мальчик или там… девочка? Кто?

— Олежка… Ему же только две недели… Ещё ничего не понятно.

— Две недели? — задумчиво переспросил прапорщик, что-то прикидывая в уме.

— Завтра будет, — грустно сказала Маша и тихо добавила: — Если что, можно ещё вакуум сделать…

— Вакуум? Кому? — Прапорщик не понял, о чём идёт речь.

— Ну если ты не хочешь ребёнка, — опустив глаза, объяснила Маша, — у нас в поликлинике делают…

— Ты, Машенька, это, — Шматко погрозил девушке пальцем, — не надо пока… Торопиться не надо…

Прапорщик ещё побегал по кухне, а потом вдруг собрался уходить. Поцеловав Машу, он сказал:

— Мне… Э-э-э… Я вообще-то так забежал… на минуту… Мне вообще-то на службу… Надо всё обдумать… Ты извини… Я завтра лучше зайду… маме привет передавай.

Шматко убежал, а Маша осталась сидеть за кухонным столом, рассеянно глядя на так и не открытую бутылку шампанского. Ей хотелось плакать, но она сдерживала слёзы — беременным вредно нервничать.

Старший прапорщик шёл по улице, не видя ничего вокруг: новость настолько потрясла его, что в мозгу образовалась какая-то непонятная каша.

Шматко решил, что ему надо срочно с кем-то посоветоваться. Он решил сделать это на следующий день и первым объектом для беседы выбрать прапорщика Данилюка, у которого было целых двое детей.

Единственный вопрос, который интересовал прапорщика на данный момент, можно было сформулировать так: «Дети — это плохо или хорошо?»

Ответственным за воспитание и содержание рядового Хомякова Медведев назначил Нестерова как самого грамотного молодого бойца.

Нестеров отнёсся к заданию старшего товарища осознанно, хотя ни хрена не понимал в хомяках и прочей мохнатой живности.

Боец нарвал возле казармы травы и пытался накормить ею Хомякова, но тот упорно отказывался от приёма пищи, наверное, находя траву не очень вкусной и сочной.

— Ну давай, кушай травку, — приговаривал Нестеров, нависнув над банкой. — Она вкусная, калорийная, сбалансированная…

Но ни уговоры, ни угрозы не заставили хомяка сжевать хоть одну травинку.

— Лавров, ты, случайно, не знаешь, чем питаются мелкие грызуны? — спросил Нестеров погружённого в изучение устава товарища.

— Крупы ему надо, — веско заметил Лавров, — а трава — это хрень.

Он же не корова, чтобы траву жрать…

— Крупы? — переспросил Нестеров. — А где же её взять?

Лавров оторвался от книжки и, наклонившись к товарищу, что-то прошептал ему на ухо. Нестеров послушал, кивнул, а потом поднялся с койки и направился в сторону каптёрки. Лавров взялся за голову и снова погрузился в изучение обязанностей дневального по роте, которые давались ему с величайшим трудом.

Когда «воспитатель» Хомякова вернулся назад, Лаврова уже не было — он ушёл заступать в наряд, зато на кровати Нестерова сидел лейтенант Смальков. Лицо офицера было бледным и расстроенным. В руках он держал ту самую тетрадь, в которой Нестеров фиксировал уроки Медведева.

— Товарищ лейтенант, вам плохо? — спросил боец.

— Это что? — Смальков ткнул пальцем в клеёнчатую обложку. — Конспект занятий по уставам?

Нестеров кивнул.

— А вот это? — Смальков раскрыл тетрадку на заложенной какой-то бумажкой страничке и показал Нестерову. — «Хомут», «хобот», «хавчик»… Что это такое?

— «Хавчик» — это солдатский паёк, — спокойно пояснил Нестеров.

— И это по уставу? — нахмурился Смальков.

— Никак нет. Это согласно словарю армейских жаргонизмов.

— Как? — переспросил лейтенант. — Жаргонизмов? Кх-м… Это тебе Медведев преподавал?

Нестеров насупился и замолчал.

— Ты меня удивляешь, Нестеров, — вздохнул Смальков, — образованный человек… У тебя же мать — филолог.

— Любой индивидуум должен приспосабливаться к среде обитания, — сказал Нестеров. — Адаптация…

— Приспосабливаться — не значит опускаться. — Смальков заговорил назидательным тоном. — Интеллигентный индивидуум никогда не станет опускаться до среды обитания.

— Значит, вы считаете Российскую армию низкой средой обитания? — нашёлся Нестеров.

— Нестеров… — хотел ответить Смальков, но передумал и протянул бойцу тетрадь: — Иди… На…

— Куда идти?

— «На» в смысле бери, — пояснил Смальков, — а иди куда хочешь.

Но Нестеров остался на месте. Смальков удивлённо посмотрел на бойца:

— Я же сказал, можешь идти. Чего стоишь?

— После вас кровать поправить надо. А то меня потом это… зачмырят.

Смальков резко встал с кровати и направился в канцелярию.

Нестеров схватил табуретку, снял с ноги тапок и принялся восстанавливать на своём полосатом одеяле рубчик, идеальную прямизну которого нарушил Смальков.

«Койка бойца — это его второе лицо! Может, кое-кто из вас харей не вышел, но по койкам вы все должны у меня быть красавцами — ровными и гладкими, как кирпичи» — так говорил Шматко.

Кстати, как наглядный пример армейской философии, эта сентенция тоже была зафиксирована в конспектах Нестерова.

Нестеров положил тетрадь в тумбочку, а затем, оглянувшись по сторонам, подошёл к банке, в которой сидел голодный рядовой Хомяков, и насыпал в неё добрую горсть гречневой крупы.

Хомяков брезгливо принюхался к новому «хавчику», покрутил носом и, быстро двигая своими маленькими зубками, стал бодро поедать гречку.

Нестеров облегчённо вздохнул — проблема с питанием мохнатого питомца второй роты была решена.

На следующее утро, когда бойцы наводили порядок в казарме перед выходом на занятия, младший сержант Медведев подошёл к банке рядового Хомякова. Зверёк лежал поверх обрывков газет, подняв лапки кверху.

— Ишь, растащился, душара, — громко сказал Медведев и крикнул прямо в банку: — Рядовой Хомяков, команда «Подъём!» была для всех!

Ноль реакции — хомяк остался в прежней позе и даже не пошевелился.

— Рядовой Хомяков, пи-пи, — попробовал Медведев более понятный грызунам язык. Но, по-видимому, младший сержант выбрал не тот диалект, а других он не знал — хомяк остался неподвижен.

Медведев взял банку, встряхнул её и, побледнев, поставил на место.

— Твою мать! — выругался он на всю казарму.

— Что случилось? — подскочил к нему Гунько.

— Да он сдох вроде, — сказал Медведев, указывая на банку. — Бойцу пришёл большой кердык.

Гунько взял банку, потряс её и согласился с мнением товарища.

— Накрылась зверюга.

Медведев достал из банки остывшее меховое тельце и внимательно осмотрел его.

Бойцы собрались вокруг сержанта, выдвигая свои версии произошедшего.

— Смотри, даже кровь какая-то, — заметил Гунько. — Блевал он, похоже, перед смертью.

— Так, кто его вчера кормил? — Медведев обвёл взглядом «душар». — И чем, главное?

— По-моему, Нестеров, — подал голос Лавров.

— Точно, — вспомнил Сокол. — Он ко мне ещё вчера заходил крупы для него набрать.

— Где этот хренов скрипач? — заорал Гунько. — Куда, б…, он делся, убивец!

— Точно! — вдруг закричал Сокол и хлопнул себя по лбу. — Там, в каптёрке, значит, возле пакета с гречкой… мы специально две жменьки крупы насыпали… с крысиным ядом! Я утром прихожу… Думаю, ни хрена себе… Мыши сожрали и выжили!. Вот она, значит, где…

Сокол взял банку и продемонстрировал всем несколько гречишных зёрен, смешанных с небольшими красноватыми гранулами.

— Ну, Нестеров, ну тупой, — негодовал Сокол. — Надо же было догадаться ядом хомяка накачать.

Вчерашняя радость сменилась трауром — безвременно погиб рядовой Хомяков.

К чувству скорби по ушедшему товарищ примешивалось негодование туповатым Нестеровым, который жестоко отравил беззащитное животное. А если вспомнить, кто принёс зверя в роту и что он сказал при этом, то становилось вообще не по себе: расстраивать капитана Зубова было себе дороже, ротный был любителем жёстких, масштабных и продолжительных наказаний. У него обычно «умирала» вся рота, один к одному.

Нестеров был найден в кратчайшее время и препровождён в класс для допроса с пристрастием.

«Черпаки» уселись вдоль длинного стола, подозреваемый стоял прямо перед ним и смотрел на судей невинными голубыми глазами, в которых не было заметно и тени раскаяния.

— Так, значит, красные гранулы в гречке тебя не смутили? — строго спросил Гунько.

— Нет! — ответил Нестеров. — Я думал, это тоже зёрнышки!

— «Зёрнышки»! — передразнил бойца Медведев. — Сегодня ты накормил рядового Хомякова крысиным ядом! А завтра накормишь нас цианистым калием!

— Не накормлю, — замотал головой Нестеров.

— Накормишь, Нестеров, накормишь. — Медведев просто кромсал «косячника» своим испепеляющим взглядом. — Ты ж даже не знаешь, как он выглядит! Потому что ты, Нестеров, знаешь кто?

— Зюфель? — предположил боец.

«Черпаки» мрачно усмехнулись.

— Нет, ты не зюфель, — покачал головой Медведев, — ты — ёлупень!

Можешь, кстати, записать в свою тетрадку. Глядишь, и такое пригодится.

— А что такое ёлупень?

— Спроси у Папазогло или в зеркало посмотри, сразу всё поймёшь, — сказал Медведев, — а ты лучше расскажи нам, рядовой Нестеров, как ты будешь воскрешать рядового Хомякова! Любимца командира нашей роты!

— Как это… воскрешать?

— Вот и мы думаем, как это у тебя получится? Ты думаешь, это ты по шапке получишь, когда ротный узнает?

— Может, другого купить? Такого же…

— Какого «такого же»? Такого же рядового Хомякова?!

— Слушай, Медведь… Можно же сказать, что он убежал.

— Рядовой Хомяков? В самоволку? Нет, Гуня. Этот малый был не из таких! У тебя, Паганини, только один выход — воскресить!

Задача была предельно ясной, но, как её выполнить, не додумался даже мозг Нестерова. Ни магией, ни другими мистическими дисциплинами он не владел, а значит, оживить хомяка уже не мог.

Над второй ротой снова нависла угроза и напряжение. Зубову о происшествии решили пока не докладывать.

Шматко зашёл на склад к Данилюку, ловко забросил на вешалку свою фуражку, уселся за стол и, громко вздохнув, задал прямой и конкретный вопрос:

— Шнапс есть? Плесни…

— А не рановато? — удивился Данилыч. — Ещё и двенадцати нет.

— Наливай давай, — настойчиво потребовал Шматко, и Данилюк, укоризненно покачав головой, выудил из-под стола бутылку водки и два стакана.

Жидкость аппетитно забулькала, заполняя стаканы. Прапорщик взял один, поднёс его ко рту, но, передумав, отставил в сторону.

— Данилыч, у тебя дети есть? — спросил он.

— Двое, — удивился Данилюк. — Ты что, забыл?

— И как?

— Что «как»?

— Ну, в смысле, как оно, с детьми? — уточнил Шматко. — В общем смысле как?

— Да я уже и не помню, как это, когда без них, — развёл руками Данилыч. — А чего спрашиваешь-то?

— Да так… Ты налей лучше.

— Так я уже налил. Ты пей, Николаич.

— Ага, — кивнул Шматко и потянулся за стаканом, но его рука зависла на половине пути.

— А ты чё, Николаич, рожать собрался? — хитро прищурился Данилюк.

— Я? Да ну! — отмахнулся Шматко. — Скажешь тоже… Знакомый один собрался. А мне просто интересно.

— А ты у Зубова поинтересуйся, — предложил Данилыч. — Он же недавно рожал.

— Ага… Точно… Как это я сразу… — Шматко соскочил со своего места, надел фуражку и торопливо направился к выходу.

— Так, это, — закричал ему вслед Данилюк, — ты чё, пить не будешь?

— Я с утра не пью, — ответил Шматко и скрылся за дверью, оставив товарища в полном недоумении.

Нестеров сидел в классе, тупо уставившись на банку, в которой встретил свою трагическую смерть меховой воин — рядовой Хомяков.

Сидел он уже так давно, а хомяк и не думал воскресать: задача, поставленная «черпаками», была совершенно невыполнимой.

— Ну что, не воскрес ещё? — прикололся Медведев, заходя в класс.

Нестеров отрицательно покачал головой.

— Ой… не нравится мне это! — продолжал стебаться младший сержант. — Сколько уже времени прошло?

— Два часа! — вздохнул Нестеров и решился наконец сказать горькую правду: — Товарищ сержант… Здравый смысл подсказывает мне, что воскрешение хомяка маловероятно!

— Блин! А где он вчера был, твой здравый смысл?

— Дело в том, — начал оправдываться боец, — что крупа бывает разная и…

— Рот закрой, диафрагму застудишь! — оборвал сержант тираду «духа». — Так… Надо что-то делать с телом.

— Ну… не знаю… можно выбросить в ведро… или в туалет… У меня знакомые котят в унитазе…

— Военный, где ты видел в армии унитазы?! И потом, бойца нашей роты в унитаз?! Ты в своём уме?! Тело надо предать земле!

— Ну… я могу закопать его… за казармой… — нерешительно предложил Нестеров. — Вечером, чтобы никто не видел…

— Ещё лучше! Рядовой Хомяков погиб в результате диверсии! — Медведев назидательно поднял вверх указательный палец. — От гнусного предательства! И мы должны похоронить его, как героя!!

Так, что у нас на завтра?

Медведев заглянул в свою планшетку и стал сосредоточенно вчитываться в график занятий.

— Ага, запишем так, — сказал он через минуту, — отработка норматива «рытьё окопов»! Всё! Иди готовься, первая скрипка!

Нестеров спрятал банку с хомяком под стол и понуро побрёл в казарму.

Значит, завтра придётся рыться в земле, а этого боец-интеллектуал делать не умел и не любил. Но служба есть служба, и за свои косяки приходится платить, иначе не бывает…

А Шматко продолжал своё исследование, посвящённое изучению преимуществ и недостатков жизни с детьми, так как сам в этом вопросе был полным нулём. Дети представлялись прапорщику весьма абстрактными существами — писающими, какающими, орущими, лепечущими всякую чушь и требующими внимания, заботы и времени.

Ничего положительного в своём будущем отцовстве Шматко пока не видел.

Прапор зашёл в канцелярию и, бросив фуражку на стол, уселся напротив капитана Зубова, что-то сосредоточенно пишущего в толстой тетради.

— Николаич, твоей дочке сколько? — спросил Шматко.

Зубов оторвался от писанины и удивлённо посмотрел на прапорщика.

— Почти год, — ответил он, — одиннадцать с копейками.

— И как?

— Ничего, спасибо. Вот только зубки режутся.

— Да я не в этом смысле, Николаич, — замялся Шматко, — я в том смысле, что ты как, ну, как отец?

— А что я? — слегка удивился Зубов. — У меня зубки не режутся.

— Ну, как отец ты что вообще чувствуешь? — Прапорщик продолжал настырно бомбить ротного своими вопросами.

— Ну-у-у… Ответственность, — задумавшись, ответил капитан и спросил: — А что?

— Так, — неопределённо махнул рукой Шматко, — просто интересно…

— Темнишь, Николаич, — погрозил Зубов пальцем смущённому прапорщику. — Раньше тебя эти вопросы не интересовали. Неужто намечается кто?

— Почему это сразу «намечается»? — завертел «хвостом» Шматко. — Я так… Для кругозора.

Но Зубов уже всё понял, он слишком хорошо знал Шматко, который никогда не интересовался тем, что не касалось его лично.

Праздный интерес прапорщику был совершенно не свойственен, он был рафинированным материалистом-практиком, как, впрочем, наверное, и все прапорщики Российской армии.

— Для кругозора? — ухмыльнулся Зубов. — Ну-ну…

— Ну да, — кивнул прапор. — Просто я подумал… вот так живёшь один… Или там вдвоём… И тут… раз… третий появляется… И чего делать?

— Чего делать? Ноги в руки, и по магазинам… Одёжки, коляски, кроватки, памперсы…

— Значит, расходов много? — насторожился Шматко.

— Расходы — это полбеды, — вздохнул Зубов и стал перечислять, загибая пальцы: — А ночи бессонные? То газики, то зубики… А по поликлиникам? То прививки, то простуды…

— Выходит, одни проблемы? — сокрушённо спросил Шматко.

— Этого, Николаич, я не говорил! — ответил Зубов и широко улыбнулся. — Эта сторона, она есть, но она на общем фоне не напрягает.

— На каком это фоне? — не понял прапор.

— Ты себе не представляешь, Николаич, что это такое, — самозабвенно заговорил Зубов, улыбаясь, — когда эти глазки-вишенки смотрят на тебя… Когда этот ротик улыбается… А когда наша Иришка первое слово сказала?! Для нас такой праздник был!

— Так, значит, дети — это хорошо? — окончательно запутался Шматко.

— Это здорово, Николаич! — восторженно воскликнул Зубов. — Это просто не передать…

С этим всё было понятно, теперь Шматко решил выяснить практическую сторону вопроса.

— А эти… коляски… и всё такое… сколько стоят? — спросил он.

— Коляски? Это тоже для кругозора?

— Для кругозора.

— Короче, старшина, колись. — Зубов спросил в лоб, глядя Шматко прямо в глаза: — Залетели?

— Ну-у, — понуро кивнул прапорщик, припёртый к стенке.

— Поздравляю! — Капитан соскочил со своего места и, подлетев к Шматко, крепко пожал ему руку. — Значит, так… Ползунки, рубашечки у нас есть… Навалом… Коляску тоже у меня можешь взять… Мы уже почти не пользуемся. По-моему, даже подгузники остались…

— Подгузники? А если у меня сын будет?

— И что?

— У тебя же для девочек подгузники?

Хлопая по плечу смущённого прапорщика, Зубов залился громким смехом. Шматко предстояло ещё очень многое узнать и понять…

Занятия по рытью окопов Медведев решил устроить за территорией части. Бойцы второй роты с сапёрными лопатками на ремнях бодро вышагивали по кромке шоссе, поднимая своими сапогами облачка серой пыли. У неширокой тропы, ведущей в глубь леса, Медведев приказал подразделению свернуть.

Бойцы стали разбиваться на группы и выбирать места для окапывания. Здесь Медведев и подозвал к себе Нестерова.

— Взял? — тихо спросил он солдата.

— Так точно! — Нестеров полез в карман штанов и извлёк оттуда тело Хомякова, завёрнутое в клетчатый носовой платок.

— Это что за саван? Носовой платок, что ли?

— Я подумал, так лучше будет…

Медведев с подозрением посмотрел сначала на мятый платок, а потом и на его хозяина.

— Надеюсь, чистый был? А то элитного воина мордой в сопли.

— Чистый, — кивнул Нестеров. — Я что, не понимаю?

— Ладно. — Медведев осмотрелся вокруг. — Шагом марш за мной!

Нужно место поживописнее найти.

Раздвигая ветки кустарника, они стали углубляться в лес.

Остальные бойцы второй роты под командованием Гунько уже приступили к откапыванию окопов — самой важной науке пехотинца во все времена.

Медведев и Нестеров вышли на широкую живописную полянку, ярко освещённую солнцем, в центре которой высился небольшой холмик, заросший полевыми цветами. Медведев остановился на месте, удовлетворённо улыбнулся и, расстегнув ремень, присел на траву.

— Вот здесь и похороним, — сказал он, указывая Нестерову на вершину холмика. — Будет лежать, как хан, — на вершине кургана… Ну что смотришь, давай действуй! Ростовой окоп — норматив сорок минут.

Время пошло!

Медведев достал сигареты и расслабленно лёг на траву, уставившись в безоблачное ярко-синее небо. Нестеров вздохнул, отстегнул от ремня лопату и стал выбирать место для окопа.

Он с силой воткнул штык в землю на вершине холма, но тот отскочил назад с металлическим звоном.

— Чего там? — приподнялся на локте Медведев.

— Камень, кажется…

— Ну, значит, левее возьми! — вздохнул сержант. — Всё, что ли, тебе объяснять надо, сам должен башкой думать, не маленький.

Нестеров принялся сосредоточенно ковырять мягкую землю.

Больше камней ему не попадалось.

Прошло около часа. Медведев уже несколько раз смотрел на часы и наконец не выдержал и, приподнявшись на локте, крикнул бойцу, который сосредоточенно продолжал вгрызаться в русскую землю:

— Не укладываешься, Нестеров! Вроде здоровый лось, а копаешь медленно.

Нестеров вздохнул, воткнул лопатку в жиденький бруствер и с сожалением посмотрел на свои ладони, которые уже вздулись бледными водянистыми пузырями.

— Мозоли, товарищ сержант, — сокрушённо сказал он.

— Мозоли — знак пехоты, — с видом знатока сказал Медведев и продемонстрировал Нестерову свои стёртые ладони. — Лопатой — это тебе не смычком по струнам елозить. Ты пошире делай! В окопе должно быть комфортно. Он нужен, чтоб боевые действия вести, а не чтоб прятаться.

Нестеров вздохнул, вытер пот со лба и снова взялся за лопату.

Медведев смотрел, как над бруствером взлетают комья чернозёма, который глухо падает на землю.

Неожиданно в окопе послышался металлический лязг и почти сразу на поверхности показалась чумазая рожа Нестерова.

Он выглядел запаренным и напуганным.

— Товарищ сержант… — сглотнув слюну, тихо начал говорить он дрожащим голосом, но Медведев оборвал его.

— Ты что, тень отца Гамлета увидел? — стебанулся сержант, но на всякий случай обернулся назад — посмотреть, не стоит ли кто у него за спиной. — Ты чего?

— Уходите отсюда, — выдохнул Нестеров.

— Чего? — Сержант вскочил на ноги и грозно двинулся на зарвавшегося «духа». — Я смотрю, Нестеров, у тебя вообще борзометр на зашкале…

И тут его взгляду открылись внутренности окопа. Нестеров держал лопатку на вытянутых руках, остриём штыка уперев её в крутую стенку окопа, а на самом штыке сверху лежал коричневый от ржавчины и налипшей земле оперенный миномётный снаряд.

— Товарищ сержант, уходите, — повторил Нестеров.

— Тише, Нестеров, тише… не шевелись… — Медведев осторожно подошёл к краю окопа и присел на корточки, разглядывая мину со всех сторон. В таких боеприпасах сержант ни хрена не соображал, и определить, есть в снаряде взрыватель или она безопасна, он не мог.

Но, судя по состоянию мины, если в ней всё-таки был взрыватель, он мог сработать от малейшего толчка.

— Кажется, бомба, — несмело предположил Нестеров.

— Мина… Немецкая… от миномёта, — пояснил Медведев. — Бляха, как же ты так?

— Я думал, камень, — шмыгнул носом Нестеров, не спуская с мины испуганного взгляда.

— Камень, мать твою! — выругался сержант и спросил: — Не тяжело держать?

— Так, не очень…

— Ты, главное, не дёргайся! Стой как стоишь! Она шестьдесят лет в земле пролежала… щас от любого движения может рвануть… А может и не рвануть… проверять не хочется…

— Товарищ сержант… вы, может, уходите… А я её попробую наверх… выкинуть подальше… А сам — в окоп…

Такой вариант Медведева не устраивал.

— Не дури, Нестеров, — строго сказал он, — у неё разлёт осколков знаешь какой?! Траву стрижёт!

— Товарищ сержант, вы всё равно уходите, — продолжал долдонить боец.

— Короче, Нестер, — Медведеву в голову пришла умная мысль, — ты как, нормально держишь?

Боец осторожно кивнул.

— Ты держи… Спокойно стой, не дёргайся… А я мигом — в часть и обратно… Тут сапёров надо…

Нестеров, в глазах которого мелькнули тревожные искорки, снова кивнул.

— Только не отпускай, слышишь? И не шевелись, — как заклинание повторял Медведев, пятясь к краю опушки, — я быстро, Нестеров! Пулей!

Не разбирая дороги, Медведев со всей возможной скоростью понёсся к шоссе, откуда до части было рукой подать. Надо было торопиться — со старыми боеприпасами шутки плохи.

Впереди показался просвет, лес стал редеть, и наконец сержант оказался на шоссе. По дороге деловито сновали машины, но ни одна из них не остановилась на призывно поднятую руку. Медведев смачно выругался и быстро побежал в сторону части, морщась от пыли, поднимаемой проезжающими мимо автомобилями.

Сержант пробежал метров двести, когда его обогнал тёмно-зелёный «уазик», который, проехав немного, резко затормозил.

«Наконец-то хоть кто-то нормальный нашёлся», — подумал сержант и прибавил ходу. «Уазик» с жёлтой надписью «Комендатура» на борту поджидал беглеца у обочины. Прерывисто дыша, Медведев остановился у машины.

Хлопнула дверца, и из салона показался высокий старший лейтенант с каменным лицом, который смотрел на сержанта с подозрением.

От офицера исходил едва уловимый запах перегара: судя по красным глазам и отёкшему лицу, вчера старлей весело провёл время.

— Товарищ лейтенант, нужно в часть срочно! — выпалил Медведев, вскинув руку в приветствии.

— Старший лейтенант Валеев! — холодно ответил офицер, скорчив недовольное лицо. — А ты, я смотрю, сержант, не обученный…

— Младший сержант Медведев! — исправился боец. — Товарищ старший лейтенант, там в лесу…

— Документы! — потребовал Валеев, не слушая Медведева.

Сержант быстро достал из кармана военник и протянул его старлею. Тот пролистал документ, внимательно вчитываясь в каждую страницу.

— Товарищ лейтенант, там в лесу солдат! — взволнованно заговорил Медведев. — Нужно…

— Что делаете за территорией части, младший сержант? — поморщился Валеев. — Где увольнительная или иное предписание?

— У нас занятия… по плану… Вот, я щас покажу… — Медведев потянулся к планшетке, которая всегда висела у него на поясе, но не нашёл её — она осталась рядом с ямой, в которой рядовой Нестеров, напрягая мышцы и обливаясь холодным потом, держал в своих руках ржавую мину.

Медведев попытался всё это объяснить лейтенанту, который несколько раз скептически хмыкнул по ходу его рассказа, а когда он закончил, приказал ему садиться в машину.

«Уазик» развернулся на месте и поехал в обратную от части сторону. Медведев, который сидел на заднем сиденье, наклонился вперёд, к старлею.

— Э… Товарищ лейтенант, — горячо заговорил он, — часть в другую сторону…

— Ага… — равнодушно ответил похмельный офицер.

— Товарищ старший лейтенант… Я ж объяснил, — Медведев обеспокоился не на шутку, — там человек на мине стоит… Сапёров надо, срочно…

— Слыхал, какая фантазия буйная? — Старлей обернулся к водиле, не обращая внимания на эмоциональную речь Медведева. — Про мину нам ещё никто не задвигал! — Он глянул на взбешённого сержанта через плечо. — Вот щас приедем в комендатуру, там ты все свои байки научно-фантастические на бумаге изложишь… Достоевский… Тогда посмотрим, что с тобой делать…

Медведев понял, что попал. Причём попал по полной — в лесу его ждал боец, которому была нужна помощь, его, Медведева, помощь, а он как самый последний салага парится в этом долбаном «уазике» и ничего не может поделать. Даже выпрыгнуть из машины он не может: на задних дверцах нет внутренних ручек.

Мозг сержанта лихорадочно работал в поисках выхода из сложившейся ситуации, но выхода не было, кругом был сплошной тупик.

Нестеров продолжал держать мину. Время для него остановилось, а всё внимание бойца было сосредоточено на обтекаемом куске железа, лежащем на его лопате. Мышцы ныли от напряжения, пальцы онемели, голову напекало яркое солнце.

Кругом была полная идиллия — летали бабочки, порхали стрекозы, чирикали птички, и никому из них не было дела до странного существа, как истукан, замершего в яме.

Неподалёку послышалось лёгкое посвистывание, Нестерова покоробило: его идеальный музыкальный слух не выносил фальшивых нот, а в этом свисте, пытавшемся вывести «Оду радости» Бетховена, все ноты были фальшивыми. Так мог свистеть только Гунько.

— А это что ещё за суслик в норке? — послышался голос младшего сержанта, и Нестеров услышал приближающиеся шаги. — Что это ты, скрипач, в оркестровую яму потянуло? Хе-хе…

— Товарищ сержант, уходите отсюда, — прохрипел Нестеров, едва ворочая сухим языком.

— Ты как с «дедушкой» разговариваешь, «душара»? — Всё повторилось точно так же, как и в случае с Медведевым — Гунько вскочил на бруствер и тут увидел мину. — Что… это?

— Мина… немецкая, — каждое слово давалось Нестеру с величайшим трудом. — Младший сержант Медведев так сказал…

— А где сам… сержант Медведев? — еле выговорил шокированный Гунько.

— В часть побежал… за сапёрами… Товарищ сержант, вы лучше идите отсюда…

— Ты это… Нестеров… — Гунько стал осторожно пятиться к лесу, не спуская глаз с бойца. — Стой здесь… никуда не уходи… я щас…

Через пять минут вся вторая рота в полном составе залегла вокруг окопа Нестерова.

Как ни странно, но рядом с товарищами боец почувствовал себя увереннее и сильнее, у Нестерова, похоже, открылось второе дыхание.

А «уазик», в котором парился «самовольщик» Медведев, остановился у небольшого придорожного магазинчика. Старлей не выдержал и послал водителя за пивом, хотя, как гласит народная мудрость, с похмелья пивом бошку не обдуришь. Но лейтенанту, как видно, хотелось верить в лучшее.

— Товарищ старший лейтенант, — ещё раз попробовал уговорить несговорчивого офицера Медведев, — отпустите, пожалуйста… там человек жизнью рискует.

— Разберёмся… кто там и чем рискует, — недовольно ёрзая на сиденье, сказал лейтенант, — где надо разберёмся, сержант.

— Ну можно хотя бы позвонить? — попросил Медведев срывающимся голосом.

— Может, тебе ещё клизму перед сном поставить? — зарычал летёха. — Сиди, не дёргайся.

Медведев отвалился на спинку сиденья, нервно теребя в руках свою форменную кепку, — лейтенант упёрся рогом, и убедить его в чём-либо было невозможно, он был тупой и непробиваемый, как танк.

А в лесу бойцы ждали возвращения сержанта. Солдаты залегли вокруг окопа Нестерова и подбадривали товарища, как могли. Нестер держался из последних сил, но бросить мину не собирался — ему очень хотелось жить.

— Нестеров, ты там как, держишь? — заботливо пробасил Папазогло.

— Держу, — просипел боец.

— Тяжело?

— Руки затекли…

— Ты держи, Нестеров… ты ж вон какой здоровый! — Из-за бруствера показалась голова Кабанова. Новоиспечённый ефрейтор повернулся к Гунько: — Что-то Медведева долго нету. Может, ещё кого послать?

— Не надо… Пока до части, пока назад, — хмуро ответил сержант, — по идее, щас должны уже подойти.

— Я думаю, нам лучше всё-таки подальше отсюда, — Кабан понизил голос до шёпота, чтобы не слышал Нестеров, — а то мало ли что.

— А его что, одного оставим? — Гунько кивнул в сторону окопа. — Ну если хочешь — можешь идти.

Кабан понял, что спорол херню, и отвернулся. Минуты убегали, а Медведев всё не возвращался.

Не возвращался и водитель «уазика», который, похоже, завис в этом магазинчике. Летёха нервно ёрзал на своём кресле, не спуская глаз с дверей магазина. Утомившись от долгого ожидания, он повернулся к Медведеву:

— Сержант… Там под сиденьем пакет белый. Подай.

— Вам надо — вы и берите, — загрубил Медведев, — я в лакеи не нанимался.

— Дерзишь? — набычился старлей.

— Общаюсь в выбранной вами манере.

— Ну я тебе в комендатуре устрою. — Летёха перешёл к угрозам. — Пакет дай, говорю!

Медведев уставился в окно, не реагируя на слова офицера.

— Ну, сопляк… Ладно, — прошипел летёха и, выйдя из машины, открыл заднюю дверцу и стал копаться под сиденьем.

Сержант понял, что другого шанса выбраться отсюда ему больше может и не представиться, и рванул вперёд, прямо на полусогнутого старлея. Он боком выскользнул из машины и побежал по дороге.

Лейтенант было рванул за ним, но быстро понял, что бойца ему не догнать.

— Слышь, урод! — громко заорал он вслед беглецу. — Документы-то твои у меня!

— Пошёл ты! — набирая скорость, прошипел Медведев — на документы ему сейчас было совершенно наплевать.

Прошло уже три часа, а Медведев всё не возвращался.

Бойцы уже не знали, что и думать, а Нестеров впал в тяжёлый ступор, превратившись в неподвижного истукана, впившегося побелевшими пальцами в черенок лопаты.

Он уже не отвечал ни на какие вопросы, в глазах у него мелькали разноцветные круги, он был близок к тому, чтобы свалиться без сознания, но всякий раз снова и снова напряжением воли он заставлял себя держаться. Однако долго так продолжаться не могло.

Гунько подозвал к себе Лаврова.

— Пойдёшь в часть, — сказал он ему, — и доложишь обо всём дежурному. Приведёшь сюда сапёров.

— А сержант Медведев? — спросил Лавров.

— Видишь, нет ни хрена твоего Медведева, — зло ответил Гунько, — носит где-то нелёгкая… А может, что случилось с ним. Всё. Дуй.

Лавров быстро ушуршал в сторону части.

Хватая воздух широко раскрытым ртом, словно рыба, выброшенная на берег, Медведев вбежал в канцелярию и, не говоря ни слова оторопевшему от такой наглости Зубову, налил себе стакан воды из графина и выпил его одним глотком.

— Ты что, охренел, сержант?! — заорал Зубов. — Где рота? Почему наглеешь?

— Т-т-товарищ капитан, — тяжело дыша заговорил Медведев, — там в лесу… Мина!

Через пять минут Медведев уже вёл к лесу группу сапёров, которую возглавил лично капитан Зубов. Они уже подошли к кромке леса, когда из чащи им навстречу вывалился Лавров.

— Как там? — спросил Зубов. — Что Нестеров?

— Держит, — ответил солдат, — но уже на пределе…

Дальше они двинулись почти бегом…

— Где он? — спросил Зубов бойцов, лежащих на кромке поляны, но те не успели ответить — подбежавший Медведев пальцем указал ротному на пригорок, из которого торчала бритая голова Нестерова.

Прежде чем направиться к нему, Зубов велел бойцам отойти подальше от опасного места. Потом он бегло осенил себя крестом и пошёл к злополучному окопу. Нестеров был на грани обморока и держался только чудом. Капитан быстро соскочил в окоп, боком подобрался к мине и стал внимательно осматривать её со всех сторон.

— Товарищ капитан… — прошептал Нестеров.

— Стой спокойно, не шевелись, — сказал Зубов, — и молчи…

Капитан ловко перехватил черенок лопаты и плотно сжал его в руках.

— Отпускай, Нестеров, — приказал он.

— Не могу… — Пальцы бойца «присохли» к лопате и одеревенели.

— Пальцы ему разожмите! — приказал ротный, и один из сапёров наклонился над окопом и с заметным усилием отодрал пальцы солдата от черенка.

Нестеров вылез из окопа, отошёл на несколько метров и плашмя свалился на траву. К упавшему бойцу подбежали Медведев и Гунько, которые взвалили его на плечи и оттащили на безопасное расстояние.

— Работаем! — скомандовал Зубов, держа лопату.

Сапёры склонились над миной. Через минуту один из них поднял голову и облегчённо вздохнул:

— Отбой тревоги! Она не рванёт… Здесь детонатора нету…

Он осторожно снял мину с лопаты и аккуратно уложил на бруствер. Зубов вытер со лба пот и выпрыгнул из окопа. Капитан вдруг вспомнил глаза своей маленькой дочки и улыбнулся.

Хорошо то, что хорошо кончается.

Вечером Зубов был у Бородина. Полковник угощал ротного крепко заваренным чаем, беседа офицеров крутилась вокруг дневного происшествия.

— Парень, конечно, молодец! — Бородин говорил с одобрением. — Сколько он… три часа с миной простоял?!

— Так точно! — ответил Зубов. — Если б не этот козёл патрульный…

Обидно только, что зазря! Пустышка оказалась.

— Обидно?! — покачал головой полковник. — Обидно было бы, если б рвануло! Там же целый склад раскопали!

— В этом плане, конечно, да! — согласился ротный.

— Знаешь, Зубов… Ты извини, — полковник нахмурил свои густые брови и посмотрел капитану в глаза, — но я сначала думал, ты доходяг каких-то набрал в военкомате… А сейчас смотрю — неплохие ребята.

Один на скрипке играет, другой мину три часа держит.

— Так это ж один и тот же! — откашлялся Зубов. — Рядовой Нестеров!

— Да?! — искренне удивился Бородин. — Ты смотри, и жнец, и на танке ездец! Поощрить надо бы. Подумай об этом, капитан.

Зажужжал зуммер внутреннего телефона. Полковник поднял трубку:

— Слушаю! Кто? А-а-а, явился?! Ну-ка давай его сюда! — Бородин прикрыл микрофон рукой и сказал Зубову: — Этот субчик явился, который твоего сержанта задержать хотел. Документы привёз, жаждет крови… Сейчас будет ему кровь…

Полковник опустил трубку на рычаги и поднялся из-за стола.

Валеев стоял возле штаба, сжимая в руке военный билет Медведева. Настроен он был решительно, и, когда в дверях появился Бородин, старлей одёрнул мундир, небрежно козырнув, представился и протянул полковнику документы провинившегося бойца:

— Товарищ полковник, ваш сержант оказал физическое сопротивление патрулю, и я…

— «Я» — последняя буква в алфавите! — грубо оборвал его полковник и выхватил военный билет. — Понял? Тебе сержант про мину говорил?!

— Товарищ полковник, дело в том, что… — Старлей побледнел, всю важность с него сдуло в одно мгновение.

— Я спрашиваю, про мину тебе говорили или нет?!

— Дело в том, что мне показалось, — продолжал «лепить» старлей, — показалось, что…

— Ты что, глухой или как? — Полковник был готов взорваться, и Валеев понял это.

— Так точно… говорил… — понуро ответил старлей.

— Почему не проверил?

— У меня не было времени… и я…

— А пиво попить у тебя, стало быть, время было?! — Полковник привёл самый убийственный аргумент. — Там целый взвод чуть на воздух не взлетел!

— Я думал, — залепетал Валеев, — что это…

— Жопой ты думал! — резюмировал Бородин. — Понятно тебе, лейтенант? Жопой!!

— Старший… — шёпотом выдохнул Валеев.

— Что?!

— Старший лейтенант…

— А вот это уже — большой вопрос! — Бородин резко развернулся и пошёл обратно в штаб.

Старлей почесал затылок и побрёл к КПП. Похмельная волна накрыла его с новой силой.

Нестеров подошёл к койке Медведева, который лежал и читал какую-то потрёпанную книгу без обложки.

— Товарищ сержант, — откозырял боец и, понизив голос, спросил: — А что с хомяком делать?

— Подожди… — Медведев закрыл книгу и сел на кровати. — С каким хомяком?

— Ну… мы ж его так и не… — Нестеров достал из кармана завёрнутое в носовой платок тело рядового Хомякова. — Вот…

— Ты чё, его обратно принёс?! — изумлённо выпучил глаза сержант. — Нестеров… Твою мать… Ну ты… Ну ты… Ну ты ж вообще без мозгов! О-ой! Какого хрена ты его назад припёр?

— Я сначала думал его там оставить… — промямлил солдат, — но это же… боец нашей роты! Рядовой Хомяков! Вы же сами сказали, нужно похоронить…

— Мог бы проявить инициативу! — строго сказал Медведев. — С учётом обстоятельств.

Нестеров с серьёзным видом достал из-под брючного ремня свою «уставную» тетрадку и, открыв её на нужной странице, зачитал:

«Инициатива трахает инициатора!»

— Бляха, научили на свою голову! — смачно выругался Медведев.

Нестерову было приказано закопать Хомякова за казармой, без почестей, салюта и памятника — сегодняшней суеты с несостоявшимися похоронами умершего «солдата» было вполне достаточно.

Но сначала Медведев решил продемонстрировать мёртвое тело капитану Зубову, с ним бы всё равно пришлось объясняться.

До «опознания» Хомякова поместили обратно в его стеклянный дом, который был поставлен на телевизор и накрыт тряпкой, дабы вид мёртвого тела не портил бойцам настроения.

В этот раз дверь прапорщику открыла мама Маши Анжела Олеговна.

— Олег Николаевич?! — заулыбалась она. — Здравствуйте, здравствуйте… Какой вы сегодня нарядный! Опять с цветами!

— А где Мария? — важно спросил Шматко.

— Она скоро будет… Вы раздевайтесь, проходите… Машенька вас очень ждала… Всё беспокоилась, что вы куда-то пропали…

— Служба, Анжела Олеговна, служба…

Прапорщик разместился за кухонным столом и отдал цветы «тёще», чтобы та поставила их в вазу.

— Вот и я ей говорю, — Анжела Олеговна была болтливой женщиной, — на службе человек, а она всё одно… Нервничает… Дёрганая какая-то стала… Спрашиваю: «Что с тобой?» — а она молчит…

— А где она? — нетерпеливо спросил Шматко.

— Да в поликлинику пошла… В женскую…

— Зачем в женскую? — Шматко взволнованно вскочил из-за стола и стал нарезать круги по кухне. — Зачем?

— Не знаю, — развела руками Анжела Олеговна, — сказала, осмотр… плановый…

— Анжела Олеговна… — запричитал Шматко. — Э-эх… Анжела Олеговна… зачем вы её отпустили?

«Тёща» было открыла рот, чтобы ответить, но в этот момент хлопнула входная дверь, и прапорщик метнулся в прихожую.

— Ой, Олежка! Привет! — Маша выглядела радостной и счастливой.

— Что, уже всё? — подозрительно посмотрел на неё Шматко.

— Что «всё»? — не поняла Маша.

— Ну… Для чего ты в поликлинику ходила? — продолжал хмуриться прапорщик.

— На консультацию…

— Значит, это, — в голосе Шматко зазвучала надежда, — твоё положение… оно… это… в силе?

— Конечно, — улыбнулась Маша.

— Какое положение? — вмешалась в разговор Анжела Олеговна. — О чём речь?

— Положение невесты Шматко Олега Николаевича! — объявил прапорщик, поцеловал Машу и повернулся к «тёще»: — Анжела Олеговна, я пришёл, так сказать… официально… просить руки вашей дочери…

— Но вы же хотели подождать, пока вам лейтенанта присвоят.

— Ну… Лейтенант от меня не убежит… А вот Маша… девушка видная… того и гляди… уведут… Думаю, пора узаконить наши отношения.

Прапорщик громогласно захохотал, и женщины поддержали его веселье.

Анжела Олеговна, как полагается, пустила слезу.

— Ну, слава Богу, дети мои, — захлюпала она, обнимая Машу и прапорщика. — Я уж думала, не дождусь.

Вот так у прапорщика Шматко начался новый, возможно, самый важный этап жизни — он становился семейным человеком.

Соколу пришлось долго попариться, чтобы достать двойника рядового Хомякова. Из-за этого он даже опоздал к ужину и появился в казарме, когда там был только «вечный дневальный» Папазогло, который усердно подметал центряк.

Сокол извлёк из пакета литровую банку с новым хомяком и, подозвав Папазогло, продемонстрировал бойцу своё приобретение.

— Ну что, похож? — спросил Сокол.

— На кого? — затупил боец.

— На меня, блин! На рядового Хомякова!

— А это что, не он? — Папазогло, как всегда, был «на высоте».

— Рядовой Хомяков умер! — сказал Соколов.

— Когда? — искренне удивился Папазогло.

— Значит, похож! — сделал вывод Сокол и протянул банку дневальному. — Значит, так, боец, поместишь рядового Хомякова в его старый дом. Да, и не забудь там газеты поменять!

Сокол пошёл в каптёрку, а Папазогло стал выполнять приказание. Обнаружив в банке мёртвое тело, он вытряхнул его в мусорку. Место павшего бойца занял новый меховой воин.

Зубов встретил роту возле казармы, и, когда Медведев распустил бойцов, ротный подозвал сержантов к себе.

— Слушай, Медведев, — спросил капитан, — а какого рожна вы попёрлись в этот лес окопы рыть? Мы же обычно здесь… за частью роем.

— Товарищ капитан, дело в том, что хомяк… — заговорил Гунько, но Медведев незаметно ткнул его локтем в бок, и сержант заткнулся на полуслове.

— Дело в том, что… на обычном месте сегодня третья рота… и пятая… — пояснил Медведев.

— Так надо было на другой день… А что хомяк?

— А хомяк… он… заболел… — стал лепить Медведев, — с утра сегодня… Шерсть полезла… Глаза такие… Чихал!

— Надо к ветеринару, может? — забеспокоился Зубов.

— Он умер, товарищ капитан, — выдохнул Медведев.

— Как умер? — Зубов явно охренел от такой новости.

— Болезнь какая-то странная… Может, ящур… или грипп… куриный…

— М-да… Вовремя мы его из дома унесли. Вы-то сами как?

Смотрите не заболейте. Надо его выбросить, наверное. Или сжечь.

— Ну, мы не решились без вашего ведома… — сказал Медведев. — Он ещё в казарме.

— Ёлки-палки, могли бы инициативу проявить! — Зубов стремительно направился к казарме, сержанты пошли следом.

Банка Хомякова стояла на телевизоре, всё так же накрытая тряпкой. Зубов осторожно приближался к ней, словно шёл по минному полю.

— Блин! Ну и денёк… — ворчал он. — То мины… То бактериологическое оружие… Ладно… глянем…

Резким движением он сдёрнул тряпку с банки и от удивления отпрянул назад — хомяк спокойно сидел на дне банки, смотрел на капитана своими глазами-бусинками и смешно двигал розовым носом.

Бойцы были поражены не меньше командира. Они стояли и глядели на воскресшего хомяка, разинув рты.

— Так он же живой! — К Зубову вернулся дар речи.

— Воскрес! — суеверно прошептал Кабан.

А Зубов уже завёлся. Его лицо стало багровым. Ротный подлетел к растерянным сержантам и заорал:

— Куриный грипп?! Очень смешно! Разыграли, да? Шутники, мать вашу! Хотите, я вас тоже щас разыграю?

— Товарищ капитан, я сейчас всё объясню, — заговорил Медведев, но капитан не слышал его.

— Значит, так, клоуны! — громогласно заорал он. — Нестеров отдыхает! Остальные — получаем автоматы… ОЗК… и через пять минут на плацу!

Что поделаешь — такова служба, и угадать, куда она повернётся в ближайшую минуту, не дано никому. Сейчас ты тащишься на койке в прохладе казармы, а через минуту уже бежишь в полной выкладке по раскалённому плацу или копаешь безумную, никому не нужную яму.

Вот она, судьба солдата…

Старший прапорщик Шматко и его невеста Маша собирались в загс — подавать заявление. Предусмотрительный Шматко, который «упаковывался» по-военному быстро, уже минут пятнадцать терпеливо сидел на табуретке в прихожей и с нежной улыбкой наблюдал за суетливыми сборами невесты.

Маша волновалась, то и дело открывая свою сумочку, выкладывая из её бездонных недр различные женские мелочи и вкладывая их обратно.

— Олег! А где мой паспорт? — взволнованно спросила девушка.

— В надёжном месте! — Шматко извлёк паспорта из внутреннего кармана кителя и продемонстрировал их невесте.

— А мы не опаздываем? — нервничала Маша, но Шматко было просто воплощением железного спокойствия.

— Там до трёх! — ответил он, мельком взглянув на часы. — Чего ты так волнуешься?

— Не знаю, — пожала плечами Маша и назвала первое, что пришло ей в голову: — Две недели ж без паспорта ходить!

— Ну это ж лучше, чем потом всю жизнь без штампика! — довольно ухмыльнулся Шматко.

— Вот именно, штампик! — вздохнула Маша. — Штампик можно за минуту поставить!

— А фамилию менять?! — привёл Шматко очередной аргумент в защиту бюрократии. — Это ж целая процедура! Через паспортный стол!

Маша удивлённо вскинула брови и замерла на месте, теребя в руках многострадальную сумочку.

— Какую фамилию? Мою? — спросила она. — Ой, Олежек, я об этом даже не думала!

— Как это не думала? — В голосе прапорщика натянутой басовой струной загудели грозовые нотки. — Ты ж теперь будешь кто? Мария Шматко! Так?

— Шматко? — В её голосе не слышалось особого энтузиазма. — Мария Шматко?

— Ну это ж лучше, чем Мария Струк? — спросил её прапорщик. — По-моему…

Маша, похоже, была другого мнения.

— Чем это лучше? — с сомнением покачала она головой. — Я уже привыкла… Столько лет! Меня даже на учёбе все звали «Стручок»!

— За клички ты не волнуйся! — усмехнулся Шматко. — Такие вещи на всю жизнь! Никуда они не денутся. И между прочим… Шматко — это родовая фамилия, а не хухры-мухры! У меня в прадедах пять атаманов из донских казаков!

Но этот аргумент тоже не пробрал Машу.

— Олежка, — опустив глаза, тихо сказала она, — я как-то не готова… стать Шматко!

— Приплыли! — шумно вздохнул прапорщик и едва сдержался, чтобы не подпустить более крепкого словца.

Он наклонился и стал развязывать шнурки на ботинках.

— Олежка… Ладно, — Маша нежно обняла прапорщика за плечи и поцеловала, — я пошутила… Пошли!

Вот и пойми после этого женщин. Шматко вздохнул, широко улыбнулся и принялся завязывать шнурки. В такой день ему трудно было испортить настроение.

На следующий день Шматко, как всегда, обедал в офицерской столовой части в компании прапорщика Данилюка. Данилыч с брезгливым лицом ковырялся в своей тарелке, тщательно обнюхивая каждый кусочек пищи, прежде чем отправить его в рот.

— Скажи, Николаич, — заговорил прапорщик-гурман, прожевав очередной кусок котлеты, — вот мы уже лет десять живём при капитализме, так?

— Ну… — рассеянно согласился Шматко.

— А почему в нашей столовой котлеты до сих пор советские? — Данилыч проявил себя как мастер сатиры и заковыристых вопросов. — Вот это вот разве котлета? Это какое-то хлебобулочное изделие…

— А по-моему, вполне ничего, — пожал плечами прапорщик, приканчивая вторую порцию. — Привередничаешь, Данилыч…

Зажрался…

— Это на твой вкус ничего! Потому как ты человек холостой! К домашней пище не приучен! Привык всю жизнь по столовкам питаться!

— Считай, что информация устарела, — приосанился Шматко, — насчёт холостого…

— Как это понимать? — Данилыч завис с открытым ртом, на полпути остановив в воздухе стакан коричневого компота.

— Понимай это как приглашение на свадьбу, — официальным голосом заявил Шматко. — Вот так, брат прапор, охомутали меня, понимаешь… Кончился холостяк Шматко!

— Оба-на! — с лёгким злорадством ухмыльнулся Данилыч. — Значит, нашего полку прибыло… Интересно девки пляшут… Я её знаю?

— На концерте со мной была, — ответил прапорщик, — в клубе.

— Я так и думал, — кивнул Данилыч, возвращаясь к компоту. — В свадебное путешествие поедете?

— А как же? — ухмыльнулся Шматко. — Классический маршрут: загс — памятник — столовая.

— А где гулять будем? — от души просмеявшись, спросил Данилыч.

— Ещё не знаю, — развёл руками прапорщик, — пока не решили.

— Даю ценный совет, — Данилыч наклонился к товарищу с видом знатока, — для такого мероприятия лучше, чем наша столовая, ничего не найдёшь.

— Здесь, что ли? — Шматко с сомнением обвёл взглядом нехитрый интерьер офицерской столовой.

— А что? — Данилыч стал сыпать аргументами. — Места навалом…

Хоть в футбол играй… Аренда бесплатно… Повара свои… Даже охрана…

Вон, вся часть охранять будет!

— Ты же говорил, они котлеты делать не умеют, — Шматко погрозил Данилычу пальцем, — а мне надо, чтобы всё было по высшему, понимаешь, разряду.

— «Не умеют» и «не хотят» — разные вещи, — философски заметил прапорщик. — По сотке дашь, они тебе такие котлетки сварганят…

Короче… Здесь — лучший вариант. Дёшево и сердито.

— Ну не знаю, — почесал затылок Шматко, — свадьба всё-таки раз в жизни бывает.

— Серьёзно? — Голос Данилыча дышал сарказмом.

— Ну два максимум, — ухмыльнулся Шматко.

У хитрого, в хорошем смысле этого слова, старшего прапорщика уже были кое-какие идеи по поводу празднования свадьбы, но делиться ими с кем бы то ни было он не хотел, чтобы не сглазить.

Через час старшина уже был на боевом посту — в своей каптёрке.

На столе лежал длинный свёрток из красного бархата, плотно перетянутый парашютными стропами.

Шматко аккуратно развязал тугие узлы и развернул ткань. В его руках оказалась отделанная червлёным серебром кавалерийская шашка в ножнах, украшенных позолотой и камнями.

Прапорщик с трепетом взялся за эфес и вытянул из ножен длинное, слегка изогнутое лезвие, переливающееся на свету фиолетовыми разводами. Шматко, любуясь, рубанул шашкой по воздуху и, довольно крякнув, тихо затянул: Эх, любо, братцы, любо, любо, братцы, жить, С нашим атаманом не приходится тужить…

Пение Шматко прервал Соколов, который без стука вломился в каптёрку и, увидев в руках прапорщика старинное оружие, застыл в изумлении.

— Уау… Вот это вещь! — восхищённо сказал он. — Она старинная или сейчас сделали?

— Обижаешь… Это реликвия наша, семейная, — важно ответил Шматко, — личное оружие знаменитого казачьего атамана Шматко.

Клинок амосовской стали, тройная закалка. Платок можно на лету разрубить… У тебя есть платок, Сокол?

— Не-а, — мотнул головой Сокол, не отводя восхищённого взгляда от сверкающего клинка. — А этот… атаман Шматко — он родственник ваш?

— Прадед… — ответил прапорщик и со значением добавил: — Адъютант самого Нестора Ивановича Махно.

— Так вы у нас казак, Олег Николаевич? — дошло до каптёра. — А можно подержать?

— Тока это… аккуратно… сам понимаешь… вещь…

Шматко протянул шашку Соколу, и тот с трепетом принял её.

Обхватив ладонью прикладистую рукоятку, Сокол стал ловко вращать клинком и несколько раз со свистом рубанул воздух вокруг себя.

Шматко ревниво наблюдал за действиями бойца.

— Да-а… Вот это сабля… Настоящее произведение искусства, — глаза Сокола горели от восхищения, — и в руке лежит, как родная…

— Ну всё, всё, Соколов, казак, блин… Всё… Будет… Давай назад… — Шматко привстал из-за стола и осторожно принял шашку из рук каптёра, — Оружие всё-таки… Поранишься ещё…

Вложив семейную реликвию в ножны и аккуратно завернув шашку в бархат, Шматко посмотрел на ефрейтора, который внимательно наблюдал за его действиями, и спросил:

— Ты вообще… по делу зашёл? Или как?

— По делу, — кивнул Соколов, — но вам, наверное, сейчас не до меня. У вас же свадьба, говорят.

— Вот блин! — Прапорщик с негодованием хлопнул ладонями по столу. — Уже и говорят все… Как они только всё узнают?

— Товарищ старший прапорщик, а где свадьбу отмечать будете? — полюбопытствовал Сокол. — У нас, в части?

— Ресторан «Графский замок», — важно пробасил Шматко, — знаешь такое заведение?

— Вот это да! Круто! — присвистнул Сокол. — Только там же цены космические.

— Так и это вещь не дешёвая… — Прапорщик кивнул на свёрток с шашкой. — Сам понимаешь…

— В смысле? — не сообразил Сокол.

— Ну… я узнавал, сколько она стоит, — негромко пояснил Шматко, — тут на две свадьбы хватит.

— Так вы что? Саблю продавать будете?

— А где я, по-твоему, деньги на ресторан найду? — вздохнул Шматко, поглаживая ладонью свёрток с дорогой реликвией. — На зарплату там только пива бокальчик выпить можно…

— Но вы ж сами сказали: прадед… род Шматко…

— Род продолжать надо… — заявил прапорщик. — Потому и женимся. Понимать надо, Соколов, — это на благо будущих поколений, так сказать…

Когда Сокол ушёл, прапорщик сообразил, что забыл спросить, какое дело привело бойца к нему. Он подошёл к двери и выглянул в казарму, но Соколова поблизости уже не было.

Полковник Бородин занимался изучением бумаг, когда в дверь его кабинета тихо постучали.

— Войдите! — приказал полковник.

На пороге появился лейтенант Смальков:

— Разрешите войти, товарищ полковник?

— Уже вошёл, — ответил Бородин, отодвигая бумаги в сторону. — Ну? Чего у тебя? Только быстро.

— Товарищ полковник, тут мой солдат… — едва слышно промямлил Смальков. — Он позвонить хотел…

— Чего? — переспросил Бородин. — Говори громче… Ты ж командир.

Лейтенант смущённо откашлялся.

— Товарищ полковник! Лейтенант Смальков… Э-э… Прибыл просить вашего разрешения совершить междугородный звонок моему подчинённому, ефрейтору Соколову!

— А где это твой Соколов, что ты ему собираешься по межгороду звонить? — нахмурился Бородин.

— Не я ему собираюсь, — смущённо стал объяснять Смальков, — а он хотел домой позвонить…

— Вам здесь что… переговорный пункт? — взвился Бородин.

— Он письмо с родины получил… — совсем скис лейтенант. — У него с матерью что-то… «Скорая» забрала…

— С матерью? — Лицо Бородина стало серьёзно- сосредоточенным. — Так, а где он сам?

— В коридоре… Ждёт…

— Ну зови, — кивнул Бородин. — Раз с матерью…

Смальков выглянул за дверь и позвал Соколова.

Полковник Бородин посадил взволнованного плохими новостями ефрейтора в своём кабинете, а сам вместе с лейтенантом вышел из штаба на свежий воздух. Достав пачку сигарет, полковник протянул её Смалькову:

— Кури, лейтенант, не стесняйся…

— Спасибо, товарищ полковник, но я не курю, — в очередной раз смутился лейтенант, — не приучен…

— Не куришь? Это хорошо… — одобрительно закивал Бородин, — С одной стороны… А с другой… Когда куришь, голос грубеет… Солиднее становится… Тебе бы не помешало…

Смальков хотел что-то ответить, но тут Бородин заметил Шматко, который стоял возле стенда с периодикой и делал вид, что внимательно вчитывается в пожелтевшие строки «Красной Звезды», которая бессменно висела там уже почти месяц.

— Шматко! — окликнул прапорщика Бородин.

— Я, товарищ полковник! — Прапорщик обернулся и козырнул командиру.

— Ты чего там пялишься? — спросил Бородин. — Стенд уже месяц не меняли… Там ничего нового.

— Я так… Просто хотел к вам… По делу… — Шматко подошёл поближе.

— Ну говори, раз по делу, — строго сказал Бородин и сделал глубокую затяжку. — Или у тебя от лейтенанта секреты какие?

— Почему? Нет… Я просто, это… — заменжевался прапор. — Ну…

Хотел вас пригласить на свадьбу…

— На свадьбу? Поздравляю! — Бородин крепко пожал прапорщику руку. — Свадьба — это хорошо… А то тут у некоторых сплошной развод… — Бородин похлопал по плечу Смалькова. — Как, лейтенант? Погуляем на свадьбе у старшины?

— Ну, я… — заделикатничал Смальков. — Вообще-то…

— Ты ж лейтенанта уже пригласил? — спросил Бородин прапорщика.

— Так точно… — пробурчал Шматко без особого энтузиазма. — Это… приглашаю…

Смальков сник, а прапорщик внутренне выругал себя за неосмотрительность — дёрнул же его чёрт пойти в штаб именно сейчас.

Шматко двинул обратно в роту, но, заметив на другой стороне плаца Колобкова, отчитывающего какого-то нерадивого бойца, свернул в сторону. Однако замкомандира части заметил прапорщика и, закончив дрючить недисциплинированного солдата, пошёл наперерез «жениху».

— Шматко! — позвал он, и прапорщик понял, что скрыться от всевидящего ока «замполита» у него не получится.

— Я, товарищ подполковник, — без особой радости козырнул прапор.

— А что это тебя на рабочем месте нет? — въедливо спросил Колобок.

— А разве нет? — удивился Шматко.

— Ну, я зашёл во вторую роту… проверить, — заехидничал Колобков. — Каптёрка закрыта… Старшины нет… Дежурный говорит — где-то ходит…

— Так я, это… по делам хожу, — с напускной серьёзностью ответил Шматко. — По делам роты…

— Ходишь, всех на свадьбу приглашаешь? — хитро, по-ленински, прищурился подполковник. — По делам роты?

— Ну… я… — Руками прапорщик нарисовал в воздухе круг. — Эта…

— Старшина лучшей роты части женится, а заместитель командира части по воспитательной работе ни сном ни духом? — укоризненно сказал Колобков. — Нехорошо, Шматко…

— Ну, я… — Теперь у прапорщика получился овал. — Эта…

— Нехорошо… — покачал головой Колобков. — Я ж не прошу, чтобы ты меня приглашал на свадьбу… Просто… зашёл бы… поделился радостью…

— Так я как раз к вам и иду! — нашёлся прапорщик.

— Поделиться радостью? — ухмыльнулся Колобок.

— Никак нет… Пригласить… на свадьбу… — Эти слова стоили прапорщику больших усилий.

— Да ты что?! — всплеснул руками Колобок и радостно заулыбался. — Вот это сюрприз! Ну спасибо, не ожидал! Свадьба — это дело хорошее. Ты же у нас на свадьбе был?

— Так точно.

— Ну вот… Сейчас мы… с ответным визитом… то есть я… — поправился подполковник и, сделав серьёзную мину, спросил: — А сколько сейчас дарят на свадьбу?

— Ну… Не знаю… — развёл руками Шматко.

— Ну мне ты сколько подарил? — продолжал докапываться в своей обычной манере Колобков.

— Э-э… не помню…

— Ладно, у меня где-то записано…

Колобков покатился к штабу, а прапорщик побрёл в роту, стараясь держаться малолюдных мест. Чтобы не дай Бог не схватить на свою голову ещё каких-нибудь «хвостопадов» — любителей халявного пойла и жратвы.

В родной каптёрке прапорщик вздохнул с облегчением — здесь он чувствовал себя как в надёжной и неприступной крепости. Странно, но Соколова на месте не было. В этот день каптёра Шматко больше не увидел.

Вечером в каптёрку к Соколу зашёл Медведев. Сержант застал товарища сосредоточенно копающемся в шкафу — Сокол перекладывал с места на место солдатский скарб, наводил в каптёрке уставной порядок.

Медведев присел на стул и закинул ногу на ногу.

— Слыхал, что в автороте случилось?

— Что? — рассеянно спросил Сокол.

— Двое старых в самоход дёрнули — на речку купаться. А их патруль накрыл, форму экспроприировал. Так они на построение в одних трусах явились! Говорят, ротный их так слюной брызгал, что пацанам в баню на этой неделе не надо! Вот такой прикол.

Сокол никак не отреагировал на рассказ товарища, он, казалось, и не слышал его.

— Ладно, я чё зашёл-то… — Медведев внимательно посмотрел на запаренного товарища. — Дай ткани подшивочной… метра два… чтоб не бегать.

— Ага… — Каптёр открыл нижний ящик шкафа, достал из него вафельное полотенце и протянул Медведеву: — Держи…

— Ты б ещё наждачку дал… — прикололся сержант. — У тебя что, случилось чё? С Варькой опять?

— Да нет… — махнул рукой Сокол и опять полез в шкаф. — Так…

— Так «да» или «нет»? — продолжал допытываться Медведев. — Не понял, чё за секреты между земляками?

Сокол, всё так же сжимая в руках полотенце, сел на стул и, уставившись в пол, тяжело вздохнул.

— В деревне у меня, дома… С мамой проблемы… Инфаркт был…

«Скорая» забирала…

— Ничего себе новости, — сочувственно произнёс Медведев и попытался успокоить расстроенного товарища: — Ну ты это… не грузись так… Обойдётся. У меня вон дед — три инфаркта перенёс, потом ещё пятнадцать лет по снегу бегал!

— Сказали, операцию делать надо… — продолжал вздыхать Сокол. — Лекарство какое-то нужно… А в районе у нас такого нету…

— Что за проблема?! — Медведев встал со стула и стал мерить каптёрку шагами. — В районе нету, значит, тут есть! Сокол, щас за деньги всё, что хочешь, достать можно! Пойдёшь в город, по аптекам прошуршишь… С почтой отправишь, экспрессом!.

— В принципе, Варя могла бы завезти. — В голосе Сокола послышалась надежда, это уже было хорошо.

— Или так, — согласился Медведев. — Ты, главное, не горюй… Всё будет нормально… — Сержант посмотрел на полотенце в руках каптёра и добавил: — И это… дай мне чё-нить более подходящее.

Сокол широко улыбнулся и полез в шкаф за подшивой. Для товарища, а тем более земляка каптёру ничего было не жалко.

Понурый Смальков, которого уже окончательно достали наезды вышестоящих командиров по поводу его голоса и насмешки подчинённых, зашёл в «чепок», — единственное место в части, где он чувствовал себя в своей тарелке.

Эвелина разбирала товар, за дальним столиком гоняли чаи «черпаки» второй роты — Гунько, Кабанов и Медведев.

— Крем-соду и пирожное, пожалуйста, — упавшим голосом сказал лейтенант, выложив на прилавок деньги.

Эвелина, услышав знакомый голос, вздрогнула, обернулась и увидела перед собой кислую физиономию Смалькова.

— Валера, что-то случилось? — озабоченно спросила она, доставая газировку и пирожное.

— Да так… Потом как-нибудь… — Смальков махнул рукой и, взяв со стойки свой заказ, пошёл к ближайшему столику.

Эвелина постояла несколько секунд, наблюдая за расстроенным лейтенантом, а потом громко обратилась к отдыхающим «черпакам»:

— Так, бойцы, всё, заканчиваем! Я закрываюсь!

— До восьми же, Эвелина Георгиевна, — попытался возмутиться Гунько, но буфетчица наградила его таким взглядом, что сержант сразу заткнулся.

— Переучёт! — подгоняла бойцов Эвелина. — Давайте, давайте!.

Солдаты ретировались. В «чепке» остались только сама хозяйка заведения и лейтенант Смальков, который рассеянно жевал пирожное…

Эвелина повесила на дверь «чепка» табличку «ПЕРЕУЧЁТ», закрыла дверь на щеколду и подсела к столику лейтенанта:

— Валера, рассказывайте, что случилось…

— Я, наверное, уволюсь, — едва слышно сказал Смальков.

— Это ещё что за новости?! — удивилась Эвелина. — Опять старая песня…

— Я не создан для офицерской службы… — сокрушённо сказал Смальков. — Физиологически…

— Кто вам это сказал? — нахмурилась Эвелина.

— Что я, дурачок? — Смальков был на грани срыва. — Сам вижу… — Он сделал большой глоток газировки и вдруг истошно заорал, безбожно «петуша» своим неустойчивым голосом: — Рота, равняйсь! Смирно! Разве это командный голос? Цыплячий писк.

— Ну, вы ещё молодой, Валера, — голос переломается, не расстраивайтесь, — стала успокаивать лейтенанта буфетчица. — Это дело времени…

— Ломается в пятнадцать лет, а не в двадцать три, — вздохнул Смальков.

— Ну… может, вам попить чего? Гормоны там или… О! — Эвелину, кажется, осенило — она вскочила со стула и бросилась к холодильнику. — Я знаю верный способ!

Смальков с надеждой в глазах следил за ней. Буфетчица достала из холодильника три бутылки запотевшего пива и выставила их на стол перед ошарашенным лейтенантом.

— Зачем это? — настороженно спросил он.

— Пиво!. Холодное! — объявила Эвелина, орудуя открывалкой. — Говорят, Высоцкий так… Пиво пил, и потому… Ну, может, это и не правда, но я точно знаю: связки садятся, голос становится ниже!

Пенный напиток наполнил стакан до краёв. Смальков смотрел на пиво с опаской.

— Вы же знаете, я пиво не пью, — сказал он. — Оно горькое.

— А лекарства и не бывают сладкими. — Эвелина решительно подвинула стакан к лейтенанту: — Надо, надо, Валера.

Смальков медленно поднёс стакан ко рту, сделал маленький глоток и поморщился. Но ради командного голоса можно выдержать и не такое.

Прапорщик вернулся домой. Его встречали Маша и Анжела Олеговна.

Шматко пребывал в хорошем расположении духа.

— Половину офицеров пригласил! — громко объявил он женщинам. — И командир части будет… И Зубов! И Колобков!

— А лейтенант ваш?! — спросила Маша. — Ну этот… который на пианино играет…

— А-а… Смалькова тоже пригласил! — кивнул прапорщик, засовывая ноги в домашние тапочки. — Я вот думаю, может, музыку не заказывать?

Пусть Смальков на пианино сыграет.

— Да ну… — покачала головой Маша. — Что он сыграет? Брамс или Бах!

— А мы попросим, он выучит и Дрымс и Туц! — схохмил прапорщик и сам рассмеялся своей шутке.

— Какой туц? — не въехала Анжела Олеговна.

— Ну, туц, туц, туц! — Прапор вполне реалистично изобразил бой электронных барабанов.

— Подожди, Олег! — нахмурилась Маша. — А где он сыграет? У нас же пианино нету!

— В том ресторане, который я присмотрел, — всё есть! — сказал прапорщик. — И пианино, и светомузыка, и бильярд!

— В ресторане?! — насторожилась Анжела Олеговна. — Я думала, мы как-нибудь дома… скромно…

— Анжела Олеговна! Дома мы будем семечки грызть! — Шматко навис над будущей тёщей стотонной громадой. — А свадьба в ресторане должна быть! «Графский замок»!

— Уау! — восторженно прокричала Маша и бросилась на шею прапора. — Олежка… Супер!

— Ой! — Анжела Олеговна с сомнением покачала головой. — Где ж мы денег возьмём на «Графский замок»?

— Кхм! Ну… Мне тут это… В общем… премию обещали дать… — замялся прапорщик. — В трёхкратном размере! Так что… гуляем, Машуня!

А? Завтра поедем платье выбирать!.

Обнявшись, жених и невеста прошли в комнату. Анжела Олеговна засеменила на кухню — зятя надо было кормить ужином.

Прапорщик водрузил своё усталое тело на диван, а Маша подошла к шкафу, достала из него книгу и протянула жениху:

— Олежка, смотри…

— Что это? — Прапорщик взял книгу и прочитал название — «Премудрый пескарь»… — И что?

— Ты не здесь читай, — сказала Маша. — Автор кто?

— Салтыков-Щедрин! — прочитал прапор, но так ничего и не понял. — Так я и так знаю! К чему ты?

— А есть же ещё Новиков-Прибой! Мамин-Сибиряк! Григорьев-Аполлонов!

— И что?

— Может, и мне двойную фамилию взять? — робко предложила Маша. — Буду Струк-Шматко… Ну или… Шматко-Струк!

— Опять начинается! — тяжело вздохнул прапорщик и помрачнел.

— Олежка! — Маша присела рядом и нежно обняла Шматко за шею. — Я это так… Не всерьёз!. Просто!. Ну не дуйся…

Прапор широко улыбнулся и поцеловал невесту в лоб.

Третья бутылка «лекарства» уже подходила к концу. Смальков через силу заглатывал стакан за стаканом, на его шее пульсировал тонкий кадык.

— Ну-ну-ну, — подбадривала его Эвелина, — давайте, Валерочка.

— Всё, больше не могу, — шумно выдохнул Смальков. — Не лезет больше…

— Это допьём, и всё, — как воспитательница в детских яслях, увещевала лейтенанта Эвелина, потрясая перед его глазами бутылкой с остатками пива. — Ещё один стаканчик, и всё…

— Я не хочу…

— Надо! — решительно оборвала Эвелина капризы Смалькова. — Вы, главное, во рту не держите… Сразу глотайте — чтоб не нагревалось… Вот так… Молодец!

Смальков залпом проглотил последний стакан и расслабленно отвалился на спинку стула. Его глаза заволокла мутноватая пелена.

Эвелина, как бы невзначай, положила свою руку поверх ладони лейтенанта. Смальков против руки не возражал.

— Всё! — решительно сказал он. — Достаточно алкоголя… У меня ещё свадьба на этой неделе…

— Какая ещё свадьба? — побледнела Эвелина.

— Шматко, старший прапорщик, пригласил… В воскресенье…

— Ой, а у меня платья подходящего нет! — сокрушённо всплеснула руками буфетчица, сразу успокоившись.

— А вы тоже идёте? — спросил Смальков.

— Ну, я думала — мы вместе, — с искренним недоумением посмотрела на него Эвелина. — А что?

— Дело в том, что он меня одного, — смутился Смальков, — и… я даже не знаю… это может, неудобно…

— Вы меня стесняетесь, да? — отдёрнула руку Эвелина. — Ну конечно, я для вас старая…

— Нет… вы… то есть ты… совсем даже наоборот… — Смальков был в полном замешательстве. — Мне всегда нравились женщины… ну… зрелые, так сказать… И вы… ты — очень даже!.

— Правда? — улыбнулась Эвелина.

Смальков смущённо кивнул, а потом посмотрел на часы.

— Ой, — сказал он. — Мне в роту надо — занятия провести. Зубов приказал.

— Ну, раз надо, значит, надо, — разочарованно вздохнула Эвелина.

— Но я ещё зайду, — сказал Смальков, — попозже…

Это был другой разговор. Эвелина снова улыбнулась, и смущённый лейтенант ответил ей тем же. По дороге в роту Смальков почувствовал в горле странное першение и жжение, словно бы он проглотил столовую ложку чёрного перца.

Похоже, что лекарство Эвелины начало действовать…

Взвод Смалькова был выстроен перед казармой в две шеренги.

Увидев приближающегося офицера, Гунько отдал команду «Смирно!» и пошёл навстречу командиру.

— Товарищ лейтенант, взвод на занятия построен! — бодро отрапортовал младший сержант. — Заместитель командира взвода младший сержант Гунько!

Смальков приложил ладонь к фуражке и попытался отдать приказ о начале занятий, но вместо этого из его горла вырвалось невнятное сипение.

— Что? — спросил Гунько. — Не понял, товарищ лейтенант…

За этой картиной со стороны наблюдал Зубов, сидящий в курилке. Он выбросил сигарету и подошёл к строю.

Смальков пытался сипеть, но Гунько его не понимал.

— Не будет занятий, — сказал ротный. — Не видишь, заболел человек… Ларингит…

Смальков отрицательно закачал головой.

— А что? — Зубов стал перечислять все известные ему болезни горла. — Фарингит? Трахеит?

На последнем слове Гунько невольно хихикнул.

— Что тут смешного? — набычился ротный.

— Слово смешное… Трахеит…

— Смеяться на территории будете, — сказал Зубов, — веники в руки, и вперёд…

Строй двинулся выполнять приказ командования без особого энтузиазма, всё-таки занятия Смалькова были предпочтительнее уборки — на них, по крайней мере, можно было «надавить массу».

Шматко, который уже окончательно определился со списком приглашённых на торжество гостей, теперь был запарен другой проблемой — сколько алкоголя необходимо для того, чтобы гости не чувствовали себя обделёнными.

В качестве эталона для вычисления литража он взял себя, так как выпить прапорщик мог много, а потом выпить ещё больше. Шматко сидел за столом в каптёрке, наклонившись над листком с вычислениями, и, что называется, «чесал репу», а проще говоря, размышлял. Так как в каптёрке был и Соколов, Шматко размышлял вслух, надеясь, что выдающиеся математические таланты бойца могут сослужить ему неплохую службу и в этот раз.

— Соколов, ты как считаешь… двух ящиков водки по ноль-пять на тринадцать человек хватит? — воззрился прапорщик на рассеянного каптёра. — Или на свадьбу больше надо?

— Ну, смотря сколько дней гулять, один или два, — неохотно ответил Сокол, голова которого сейчас была забита другими проблемами. — У нас в деревне всегда два гуляют.

— Так то деревня! Не, ты меня не сбивай! — Шматко погрозил каптёру карандашом. — Нам и одного дня хватит выше крыши. Тем более, как говорится, водки на два дня не бывает!

Шматко громогласно расхохотался, но, как ни странно, Сокол, всегда отличавшийся весёлым нравом, шутки не поддержал.

— Соколов, ты чё такой? — осёкся прапорщик. — Случилось что?.

— Да так…

— Что «да так»? Рассказывай давай… Что стряслось?

— Мать у меня заболела, — тяжело вздохнул Сокол.

— Что-то серьёзное? — нахмурился Шматко.

Соколов молча кивнул в ответ.

— Ну, может, обойдётся, а, Соколов…

— Инфаркт был. Операцию на сердце делать надо, а лекарств нужных в деревне нет.

— М-да… ситуация. — Шматко скомкал свой список и убрал его со стола.

— Товарищ старшина… я хотел попросить вас… может, в городе нужно что? Я бы заодно по аптекам прошёлся… вдруг здесь продают…

— Какие разговоры, Соколов?! — развёл руками Шматко. — Завтра же ноги в руки — и бегом!

— Спасибо, товарищ старшина…

— За это, Соколов, спасибо не говорят, — вздохнул прапор. — Вот так.

— Всё равно спасибо…

Когда Сокол ушёл, Шматко снова достал список и попытался сосредоточиться на вычислении литража. Ничего не вышло — проблема Соколова не выходила у него из головы.

Смальков, оставшись без работы, поплёлся туда, откуда пришёл, — в «чепок». В чайной было пусто — Эвелина уныло сидела за прилавком, мечтательно размышляя о чём-то, не имеющем отношения к работе.

Лейтенант зашёл в «чепок», остановился у прилавка и попытался что-то сказать буфетчице, но вместо слов из его горла раздались всё те же невнятные хрипы, которые так озадачили младшего сержанта Гунько.

— Валера, что с вами? — заволновалась Эвелина и с живостью, совсем не свойственной дамам таких габаритов, стала увиваться вокруг онемевшего офицера. — Это из-за пива, да? Это я виновата… Ой, дура!

Нужно было одну бутылочку, и всё!

Смальков прохрипел что-то невнятное.

— Вам нужно чай, горячий, с водкой! — решительно заявила Эвелина и тут же включила электрочайник.

Смальков выпучил глаза и замотал головой — водки ему не хотелось, даже с чаем.

— Ничего не хочу слушать! — настаивала Эвелина, доставая из-под прилавка бутылку водки.

Смальков импульсивно достал из кармана кителя ручку и что-то быстро написал на обложке бухгалтерской книги, лежащей на прилавке.

Надпись гласила: «Не надо водки!»

— Как это — «Не надо водки»?! Это же лекарство! Согревает связки! — сначала возмутилась Эвелина, но потом, увидев, как нахмурился Смальков, пошла на уступки. — Ну тогда — с бальзамом! И всё — больше ни слова…

Через пять минут лейтенант, под уговоры буфетчицы, через силу, морщась и потея, вливал в себя чёрный чай, смешанный с изрядной порцией душистого бальзама.

Он не рассчитал своих сил и сделал слишком большой глоток и закашлялся. Эвелина стала бить его по спине, а когда кашель успокоился, Смальков вдруг осознал, что находится почти в объятиях прекрасной буфетчицы. Её лицо было буквально в нескольких сантиметрах от его лица.

— Валера, я вам нравлюсь? — томно спросила Эвелина.

Смальков энергично закивал в отчет, чуть не попав своим высоким лбом по носу женщины.

— Вы мне тоже… очень… — продолжила свой односторонний диалог Эвелина.

После этих слов она стала наклоняться всё ниже и ниже, подминая под себя растерянного лейтенанта. Их губы были готовы слиться в поцелуе, когда Смальков стал извиваться и попытался что-то сказать. Эвелина поняла его.

— Дверь?. Я щас закрою… — Возбуждённо дыша, она щёлкнула замком и вернулась обратно.

На этот раз инициативу в свои руки взял сам Смальков. Он крепко обнял Эвелину, которая в его руках стала податливой, как пластилин.

Лейтенант осыпал её поцелуями, руки буфетчицы уже потянулись к застёжкам халата, когда неожиданный скрип за спиной заставил их вздрогнуть от неожиданности и прервать процесс страсти.

В дверях подсобки, разинув рот, стоял младший сержант Гунько.

— Извините, — промямлил он. — У вас закрыто было, я через подсобку зашёл…

Смальков, покраснев как варёный рак, зашипел что-то бешеное.

Эвелина тут же перевела:

— Пошёл вон отсюда!

— Есть, товарищ лейтенант!

После этого дверь подсобки тоже была закрыта…

Перед тем как отправиться домой, Шматко решил зайти в казарму — проконтролировать ситуацию.

В курилке он заметил Соколова, который понуро сидел на скамейке и сосредоточенно курил.

— Слышь, Соколов… я, короче, так решил, — бодро сказал прапорщик. — Возьму тридцать бутылок. Просто сам посуди: женщинам шампанское ещё нужно купить… Ну и коньяка сколько-нибудь…

Всё-таки ж не хухры-мухры… сам командир части присутствовать будет!

Соколов молча кивнул в ответ.

— Ты лекарства в городе купил? — озабоченно спросил Шматко.

— Нет… И не куплю, — еле слышно ответил Сокол.

— А что так? — удивился прапорщик. — Слушай, если денег не хватает, ты скажи. Мы ротой скинемся… это ж такое дело…

— Спасибо, товарищ старшина… Деньги ни при чём…

— А что тогда?

— Эти таблетки только на Западе делают, — сокрушённо объяснил каптёр. — А у нас пока не лицензированы… И ещё не скоро появятся… Ну, по крайней мере, не так скоро, как надо…

Шматко, не зная, чем крыть эти аргументы, хмыкнул и сосредоточенно почесал затылок. Проблема действительно была непростой.

— Соколов… ты ж это… раньше не курил вроде… — заметил прапорщик.

— Ага, — согласился боец, глубоко затягиваясь и выпуская клуб вонючего дыма.

— Ладно… слушай, дай мне сигарету.

Шматко присел рядом и выудил из пачки, протянутой Соколовым, сигарету. Понюхав её, прапорщик нахмурился.

— Слушай, ты если травишься, — назидательно сказал он, — то хоть нормальные кури, чем эту гадость без фильтра.

Шматко достал свои сигареты и протянул их бойцу. Соколов отказался. Он погасил свой окурок, поднялся со скамейки и выбросил «бычок» в урну.

Соколу было совсем плохо, и Шматко понимал его. Он подошёл к бойцу и положил ему на плечо свою тяжёлую руку. В свете фонаря Шматко увидел, что в глазах солдата поблёскивают слёзы.

— Знаете… — дрожащим голосом заговорил Соколов, — в детстве думал, вырасту — никому своих родителей в обиду не дам… Буду защищать… помогать им… А тут… тут вообще ничего сделать нельзя…

— Ты это, Соколов… ты не вешай нос… — сурово сказал прапорщик, сжимая плечо бойца. — Безвыходных ситуаций не бывает… Попробуем что-нибудь сделать… Как там твоё лекарство называется?.

— «Правалекс»… Праваприла тиазид… — чётко проговорил Соколов вызубренные наизусть слова.

— Ишь ты, хрен выговоришь, — сказал прапорщик. — Пошли-ка лучше в каптёрку — ты мне на бумажку запишешь.

Так они и сделали.

На следующий день Шматко, отпросившись у Зубова, нагрянул с визитом в женскую консультацию, где главным врачом работал его одноклассник и давнишний приятель Шурка Павлович.

Теперь, конечно, Шуркой этого худощавого мужчину с высоким лбом и умными глазами никто не называл, но, тем не менее, старая дружба между врачом и прапорщиком была крепкой, как и в прежние времена.

Шматко пришёл к другу не с пустыми руками — захватил с собой бутылочку коньяку. Павлович не возражал. Он закрыл свой кабинет изнутри, и старые приятели принялись уничтожать крепкий алкогольный напиток.

— …У Косолапова, кстати, месяц назад сын родился! — сказал Павлович после третьей рюмашки. — Так что из нашего класса я только у тебя роды не принимал!

— Ничего… — успокоил его прапорщик. — Скоро примешь!

— Серьёзно?! — искренне обрадовался Шурка. — Уау! За это надо!

Врач взял бутылку и начислил по рюмкам очередную дозу.

— Кто она? — спросил он Шматко.

— А ты, Санёк, на свадьбу приходи, посмотришь, — сказал Шматко.

— Так ты, значит, пришёл невесту на учёт поставить? — предположил Павлович. — Какой месяц?

— Не, это не сейчас… Я вообще по другому вопросу… — хмыкнул прапорщик и взялся за рюмку. — Мне… лекарство одно достать надо…

Вот, прочитай.

Павлович прочитал записку, написанную Соколовым, и озадаченно нахмурился.

— Хм… Где ж это ты такое выкопал?

— Понимаешь, у одного друга близкого… — горячо стал объяснять врачу Шматко, — с матерью совсем плохо… И вот…

— Да я понимаю, — сухо кивнул Павлович.

— В городе его нет… так я вот к тебе…

— Да что в городе! — со значением сказал врач. — Его, пожалуй, и в стране нет! Вот так…

— Санёк… ты скажи… сколько надо денег? Это не проблема!

— Да деньги тут не самое главное, — развёл руками Павлович. — Тут такие связи ворошить надо… Серьёзных людей поднимать…

— Саня… Очень надо! — Шматко с силой ударил себя в грудь кулаком. — Позарез!

Павлович призадумался, потом зачем-то полез в свой стол и достал оттуда старинный кремниевый пистолет, отделанный красивой серебряной вязью.

— Смотри, что вчера принесли! — хвастливо сказал он, демонстрируя оружие прапорщику. — Вещь! Из такого, говорят, Пушкин стрелялся! А?

— Не знаю, — равнодушно посмотрел на пистолет Шматко. — Мне «стечкин» больше нравится! А ты всё ещё собираешь это старьё?

— Не собираю, а коллекционирую! — поправил Павлович приятеля. — Это ж красотища! Ты там, кстати, саблю свою ещё не продал?

— Хм!. Вот ты к чему, значит? — сообразил Шматко, нахмурив брови. — Пока не продал.

— Ты ж знаешь, как я на неё всегда смотрел. — В глазах врача засветились алчные огоньки. — Она бы в этом деле… очень помогла…

— Нет, Шурик, — отрезал Шматко, — про саблю даже не заикайся…

Прапорщик встал из-за стола и начал собираться.

— Что, обиделся? — спросил его Павлович. — А зря… зря, Олег!

Сейчас время такое…

— Да всё я понимаю! — сказал прапорщик, берясь за ручку двери. — Надеюсь, роды ты… не за мушкеты принимаешь!!

Да, время сейчас действительно стало какое-то не такое. И некоторых людей оно изменило до неузнаваемости. Изуродовало, можно сказать…

Младший сержант Гунько решил зайти в «чепок» — выпить минералки.

День был жарким, занятия по строевой интенсивными, и сержанта замучила жажда. А ещё он хотел проверить на практике действенную силу компромата — ведь он был единственным, кто знал об истинных отношениях Смалькова и Эвелины.

И пока их связь не стала достоянием широкой общественности, это надо было использовать на полную катушку.

— Мне бутылку минералки, пожалуйста, — сказал Гунько, вытряхивая на прилавок мелочь.

Эвелина, что-то высчитывающая на калькуляторе, делала вид, что не замечает бойца. Гунько повторил свою просьбу.

— Не глухая… — огрызнулась она. — Обожди… Не видишь? Занята…

— А вчера у вас занятие повеселее было, — ухмыльнулся Гунько.

Это сразу подействовало — буфетчица выставила на прилавок бутылку минералки и сгребла мелочь в кассу.

— На свою минералку, — недобро прошипела она, но Гунько не взял бутылку, а продолжал спокойно стоять на месте.

— Ну?. Чего стоишь? — напряглась Эвелина.

— Открыть и стакан… — тут же забыковал боец. — Пожалуйста…

Эвелина, с трудом сдерживая накатывающие эмоции, открыла бутылку и вместе со стаканом подвинула её Гунько. Сержант взял бутылку, но, скривившись, поставил её на место и отодвинул обратно.

— Чего ещё? — вскинулась Эвелина.

— Слишком холодная, — заявил Гунько. — Простудиться боюсь. Вы мне чуть потеплее откройте.

— Щас… — Эвелина приняла боевую стойку, уперев руки в крутые бока. — А эту я куда дену? Давай забирай и иди.

— А если заболею? — с невинным видом спросил Гунько. — Трахеит — такая штука…

— Слушай, трахеит… — Эвелина решила применить угрозы. — Я щас командира позову…

— А он разве не здесь? — улыбнулся Гунько и заглянул за прилавок.

Эвелина сдалась. Убрав холодную воду, она заменила её бутылкой, более приемлемой для организма шантажиста температуры.

— Большое спасибо, — поблагодарил её Гунько.

— Большое пожалуйста, — ответила Эвелина, мысленно осыпая голову наглеца всеми возможными проклятиями.

Гунько понял, что наткнулся на золотую жилу, которую надо разрабатывать как можно быстрее, пока она не истощилась.

Шматко, матерясь очень тихим шёпотом, пытался починить светильник, в котором перегорела лампа. Проклятая лампочка просто впилась в патрон, и вывернуть её оттуда не было никакой возможности.

Появление Соколова прапорщика обрадовало — сообразительный боец мог помочь ему.

— Соколов, помоги… Подержи вот здесь… — попросил он, и ефрейтор плотно зажал светильник в руках.

Шматко продолжал пыхтеть, но лампочка не поддавалась.

— Ё, так её, — намертво засела! — выругался Шматко и спросил бойца: — Как дома дела?

— Плохо… — вздохнул Сокол. — Мать в больницу опять забрали…

Говорят, если в течение месяца не сделать операцию, то…

Боец обречённо махнул рукой…

— Не идёт, и всё! — продолжал мучить светильник прапорщик. — К свету поверни…

Лампа отказывалась подчиняться. Шматко попытался подцепить цоколь пассатижами — это тоже не помогло.

— Ладно, сука, — я тебя достану, — решительно сказал прапорщик и подвинул к себе мусорное ведро. — Как говорил мой дед, царствие ему, нельзя съесть яичницу, не разбив яйца.

Шматко со всей дури ударил пассатижами по лампочке, и та, жалобно лязгнув, рассыпалась на мелкие кусочки. Вывернуть голый цоколь не составило особого труда. Прапорщик, довольный проделанной работой, отвалился на спинку стула и посмотрел на приунывшего каптёра.

— Товарищ старшина, а я ведь могу отпуск получить? — спросил Сокол.

— Телеграмма нужна, заверенная врачом, — ответил Шматко. — В таком случае тебе должны отпуск дать. Десять суток… без учёта дороги.

— А больше можно?.

— Зачем тебе больше? — удивился прапорщик.

— Ну, вдруг не успею это лекарство найти.

Шматко принялся копаться в столе и выудил из его бездонных недр две лампочки в картонных упаковках.

— Сороковку поставим, — решил он. — И где же ты его искать собрался?

— Не знаю… В Москву поеду… Наверняка там должны быть люди, которые могут достать…

— А ты их знаешь, этих людей? — спросил прапорщик, ввинчивая лампочку в патрон.

Сокол молчал. Никого он, разумеется, не знал — это было написано у него на лице.

— Ты вот что… — сказал Шматко. — Иди пока отдыхай. А то на тебе совсем лица нет… С Зубовым насчёт отпуска я поговорю.

— Спасибо…

Когда за поникшей от горя спиной каптёра закрылась дверь, старший прапорщик Шматко принял решение, и решение это было единственно верным.

Утром следующего дня Шматко без стука завалился в кабинет доктора Павловича, который явно не ожидал этого визита. Шматко сжимал в руках бархатный свёрток, туго стянутый парашютными стропами. Он молча положил его на стол перед врачом и распаковал.

Павлович на несколько минут потерял дар речи, и было от чего — такая шашка могла бы стать украшением любой коллекции.

— Бери! — отрезал Шматко. — Название лекарства помнишь?!

— Конечно, помню! — закивал Павлович.

— Теперь ты сможешь поднять свои связи?! — спросил Шматко, сверля врача пронзительным взглядом.

— Надо позвонить, — кивнул Павлович. — Пока привезут… Я думаю, дня через три всё будет.

— Через два! — отрубил прапорщик.

— Олег! — начал лепить Павлович. — Это ж не так просто!. Тут надо…

Шматко молча стал заворачивать шашку обратно. Павлович остановил его:

— Хорошо… Олег… Я постараюсь!.

— Вот и отлично, — сказал Шматко и пошёл к двери.

— Завтра я тебе позвоню, — вслед ему сказал Павлович.

— Я сам зайду! — На выходе из кабинета он остановился и повернулся к врачу: — Знаешь, Шурик… Хотел тебе сказать… Изменился ты за эти годы…

— Ну… Ты тоже не помолодел! — ухмыльнулся врач.

— Я-то не помолодел… А ты вот… был мужиком, а стал сукой!

Да, терять друзей нелегко, но иногда и такое случается.

Гунько, затарив полный пакет «хавчика», стоял у кассы, наблюдая, как Эвелина пересчитывает деньги. Следом за младшим сержантом, дожидаясь своей очереди, стоял прапорщик Данилюк, в глубине души удивляясь, откуда у сержантского состава деньги на все эти яства, которые даже он, начальник продсклада, может позволить себе далеко не каждый день.

— Ещё пятьдесят рублей, — сказала Эвелина, закончив подсчёт.

— Извините, больше нет. — Гунько взял с прилавка свой пухлый пакет. — Буду должен…

— Э-э… Подожди, что значит «буду должен»? — растерялась от такой наглости буфетчица.

— Ну вы же мне тоже должны, — заявил Гунько.

— Чего это я тебе должна? — закипела Эвелина, но Гунько знал, чем охладить её пыл.

Он повернулся к Данилюку, который недоумённо наблюдал за этой сценой, и спросил его:

— Товарищ прапорщик, вы знаете, что такое трахеит?

— Ах да, вспомнила, — память вернулась к Эвелине, — всё… Можешь идти…

— Чего это ты ему должна? — спросил Данилюк.

— Сдачу… — проворчала Эвелина. — У меня позавчера сдачи не было.

— А трахеит здесь при чём? — продолжал «копать» любопытный Данилыч.

— Так, ты чё пристал? — вдруг как с цепи сорвалась Эвелина. — Я тебе чё, доктор?!

Данилыч так ни хрена и не понял.

Новость об отмене гулянки в ресторане не особенно расстроила членов новой семьи прапорщика Шматко.

Сам Шматко, похоже, расстроился больше всех. Маша и Анжела Олеговна вились вокруг него, убеждая, что значение свадьбы вовсе не в том, чтобы напоить как можно больше народу.

— Олежка… Ну не переживай ты так! — убеждала его Маша. — Мы с тобой потом вдвоём в этот ресторан сходим… После свадьбы! Может, тебе эту премию потом дадут!.

— Как же… — мрачно ухмыльнулся Шматко. — Догонят и ещё раз дадут!

— Оно и проще, если дома гулять! — С кухни выглянула Анжела Олеговна. — Я ж сразу так и предлагала! Деньги лучше на семью потратить, чем проесть!

— Мама правильно говорит! — поддержала её Маша.

— Наверное, — согласился прапорщик.

— Олежка… Ну… — Маша нежно обняла Шматко за шею. — На тебя страшно смотреть — у тебя через три дня свадьба!.

— Да какая свадьба! — махнул рукой прапорщик. — Так… расписались и поели!.

— Представляешь, — прошептала Маша на ухо жениху, — а я сегодня на учёбе сказала всем, что буду теперь Марией Шматко… Всем так понравилось… Я подумала: а что, звучит! Мария Шматко! А?

Это была хорошая новость, возможно, самая лучшая за сегодняшний день. Прапорщик широко улыбнулся и поцеловал невесту.

— Вызывали, товарищ старший прапорщик?

Шматко отвернулся от окна и подошёл к столу.

— Да, проходи, Соколов. — Прапорщик переложил на столе какие-то бумаги и сказал: — Короче… Насчёт отпуска твоего вопрос решён. С Зубовым я поговорил, телеграмма уже в штабе — всё оформляют… Так что завтра можешь ехать — зайди только в строевую бумаги подпиши.

— Спасибо, товарищ старшина! — обрадовался Сокол. — Разрешите идти?

— Погоди… Тут ещё кое-что… — Шматко выдвинул ящик стола и достал оттуда две оранжевые коробочки, которые аккуратно положил на стол и подвинул к бойцу: — Вот, возьми, матери отвезёшь.

Соколов взял коробочки в руки и с изумлением прочитал надпись на них: «Правалекс». Боец на минуту завис с открытым ртом, не в силах сказать и слова. Прапорщик смущённо опустил глаза.

— Откуда это? — наконец заговорил ефрейтор.

— Так… Есть места… — Шматко пальцем начертил в воздухе таинственную геометрическую фигуру.

Боец бросился к прапорщику и обнял его. Шматко не знал, куда деваться от смущения, — к таким изъявлениям солдатской нежности он явно не привык.

— Олег Николаич, родненький, спасибо! — рассыпался в благодарностях радостный Соколов. — Я… я даже не знаю!. Я для вас теперь всё! Вы только скажите!

— Соколов, ты что, с ума сошёл? — Шматко мягко отстранил бойца от себя и улыбнулся. — Сочтёмся как-нибудь.

— Деньги… Сколько оно стоит?. Я щас принесу… У меня семьсот рублей есть…

— Ничего не надо, — замотал головой прапорщик. — Тебе ещё на дорогу, туда-назад… Вырастешь, разбогатеешь — отдашь… Всё, иди…

Сокол, прижимая к груди оранжевые коробочки, пошёл к выходу.

В двери он остановился, его глаза радостно блестели:

— Спасибо… Олег Николаич… вы ТАКОЙ человек!

Всё правильно — именно таким человеком был, есть и будет старший прапорщик Олег Николаевич Шматко.

Хотя прапорщик и отменил застолье в ресторане, друзья решили поздравить его на дому, не отходя от кассы, как говорится.

Маша, Анжела Олеговна и Шматко сидели за накрытым столом втроём. Гостей они не ждали — бюджет прапорщика не позволял ему сейчас устраивать серьёзные кутежи.

И тут в дверь позвонили. Шматко пошёл открывать и, распахнув день, увидел на пороге Бородина, Зубова, Данилыча, Смалькова и Эвелину. Сюрприз был приятным — гостям, а тем более таким, Шматко был всегда рад.

— Ну, поздравляем! — наперебой заголосили гости. — Красавец! А где молодая? Ишь, заперлись они! Горько!

Полковник Бородин поднял руку, призывая всех к молчанию.

Когда гомон умолк, командир части спросил новоиспечённого мужа:

— Что, Николаич… Думал спрятать от нас нашего нового бойца?

Где супруга — знакомь!

Маша и Анжела Олеговна вышли в прихожую поприветствовать гостей. Появление невесты в белом платье было встречено восторженными комментариями.

— Здравствуйте, гости дорогие! — улыбаясь, сказала Маша.

— Ты смотри, Зубов! Какую царевну нашёл! — одобрил выбор подчинённого полковник Бородин.

— Шматко! — вырвался вперёд Данилюк. — Первый танец — мой!

— А они мне говорят, что гости не придут! — сказала Анжела Олеговна. — Что ж вы в прихожей-то… Проходите!

Гости шумной гурьбой прошли в комнату где уже был накрыт обильный стол. В углу, за телевизором, стоял ящик водки — стратегический запас прапорщика Шматко.

— Стол у нас, конечно, небогатый, — вздохнул прапорщик. — Но выпить найдём!.

— А мы уже нашли! — вышел вперёд капитан Зубов. — И выпить… И закусить! Смальков!

Лейтенант вышел из-за спин товарищей, держа в руках огромный пакет.

— Поздравляю! — сипло сказал он и протянул свою ношу прапорщику. Пакет был до отказа набит едой и напитками.

— Ого!. Так тут еды до утра! — оценил прапорщик.

— Какое «до утра»? — рассмеялась Эвелина, доставая еду. — Ещё в «ночник» побежишь!

В дверь снова позвонили. Шматко пошёл открывать.

На пороге с огромным букетом цветов стоял доктор Павлович.

— Чего пришёл? — сразу помрачнел прапорщик.

— Ну… У тебя ж свадьба!. Поздравляю! — Шурик достал из-за спины бархатный свёрток, перетянутый парашютными стропами, и протянул его Шматко. — А цветы — передай супруге. Поздравляю!

— Спасибо, друг, — расчувствовался Шматко, — только ты сам ей передай — проходи, гость дорогой!

Вот так бывает в жизни — человек и не предполагает, где найдёт, а где потеряет. Шматко всегда действовал так, как ему подсказывало сердце, и оно никогда его не подводило…

Этот день начался обычно, как пишут в толстых и скучных романах, ничто не предвещало совершенно ничего. Сначала встало солнце, потом дневальный, надрывая глотку, проорал своё традиционное «Рота, подъём!», после зарядки был утренний смотр и завтрак.

Как раз перед завтраком Гунько и Медведев расположились в курилке. Первая затяжка приятно долбанула по ещё не проснувшемуся мозгу, располагая к беседе.

— Слыхал, говорят, Колобок с медсестрой развёлся, — многозначительно произнёс Гунько, начав с новости, уже пару дней будоражащей умы рядового, старшинского и офицерского состава части.

— И что? — равнодушно спросил Медведев.

— Так, ничего… Думал, тебе интересно.

— Мне фиолетово, — выпуская мудрёное кольцо дыма, изрёк Медведев, — по барабану.

Между товарищами по оружию и соседями по койкам повисла пауза, густо сдобренная терпким табачным дымом. Казалось, что говорить больше не о чем, но Гунько, как и положено русскому солдату, сдаваться не собирался.

— Как там Сокол в отпуске? Давно вестей нету… — вздохнул он, покосившись на Медведева.

— Вчера старшине звонил, — оживился Медведев. — Матери операцию сделали… Прошла успешно…

— Ну и слава Богу, — улыбнулся Гунько. — Он когда должен вернуться?

— Через пару дней…

— Скорее бы, — мечтательно произнёс Гунько и, сглотнув набежавшую слюну, мечтательно добавил: — Колбаски хочется…

Деревенской…

— Не трави слюну, Гуня, — помрачнел Медведев. — Не завтракали ведь ещё… Колбаска, ишь ты… А тарелку перловки не хочешь?

Ответить Гунько не удалось, в курилке появился Кабанов, глаза которого возбуждённо блестели.

— Э-э… военные! Где вы ходите? — с лёту наехал он на товарищей и огорошил их новостью: — Лаврову посылка пришла! Айда!

— Не жизнь, а кино, — Гунько стал «бычковать» сигарету, — захотелось колбаски — нате вам! — Снисходительно посмотрев на Медведева, он добавил: — А ты говоришь — перловка… Отставить перловку, товарищ солдат!

Но радость голодных «черпаков» была преждевременной.

Счастливый получатель посылки Лавров, Гунько и Медведев окружили стол, на котором Кабанов с трепетной аккуратностью вскрывал картонную коробку.

— Ты, Лавров, про таможенную пошлину, конечно, слышал? — спросил молодого Гунько.

— Так точно, — не отрывая глаз от ловких рук Кабанова, ответил боец.

— Двадцать пять процентов. — Медведев, как всегда, придерживался предельно кратких и чётких формулировок.

— И это ещё по-божески, — добавил Кабанов, — в других частях — пятьдесят…

«Черпаки» покачали головами, изображая этим то ли порицание чересчур жадных коллег из других частей, то ли сожаление о своей чрезмерной доброте и либеральности.

Последняя полоска скотча были взрезана, и Гунько, картинно заправив за воротник носовой платок и вооружившись штык-ножом и вилкой, подался к открывающейся коробке:

— Ну, Лавров, чем ты нас сегодня порадуешь?

— Тэ-эк-с…

Кабанов выложил на стол стопку компакт-дисков, пачку журналов с кроссвордами, электронный «Тетрис», фотоплёнку в упаковке, десяток презервативов.

— Ну и на хрена тебе вся эта бодяга, воин? — спросил Гунько Лаврова.

Тот только пожал плечами, он был разочарован не меньше своих старших товарищей.

— От кого посылка? — спросил Медведев, подозрительно прищурившись.

— От друзей… — вздохнул Лавров.

— Они чё, думают, ты в санатории отдыхаешь? Ты чё им про службу пишешь, военный?

— Правду… Это они, наверное, прикололись…

— Да, классные у тебя корефаны, — сказал Медведев. — Добрые и умные… Приколисты, так их…

— Так чё, я не понял, из жратвы вообще ничего нет? — взвился Гунько, размахивая штык-ножом.

— Кажись, есть что-то. — Кабанов выудил со дна коробки пакет с сушёной рыбой. — Приколемся по рыбке?

— Рыба без пива — издевательство над организмом, — разочарованно сказал Гунько.

— Ага, только воду целый день потом хлестать, — поддержал его Медведев.

Кабанов отдал посылку Лаврову.

— На… Забирай своё барахло, — сказал он. — В следующий раз пятьдесят процентов будешь должен.

Гунько и Медведев согласно кивнули — это было справедливо — по понятиям.

А тем временем на другом конце казармы — в каптёрке — прапорщик Шматко боролся с сомнениями. Возле его стола стояло два ящика пива, из которых он доставал то одну, то другую бутылку и разглядывал этикетки.

— Так… Это у нас тёмное… Это… Светлое… Употребить до… От, козлы, а! И здесь надули, бляха-муха! На каждом шагу…

Как ни странно, но Шматко выглядел совершенно безрадостным, что очень необычно для любящего выпить прапорщика, рядом с которым стоят два ящика пива.

И тут в каптёрку вошёл капитан Зубов. Выглядел он радостным и довольным.

— Николаич! Здорово! — поприветствовал он Шматко, на что тот ответил угрюмым неуставным кивком и убрал бутылки под стол. Зубов продолжал лучиться радостью: — Угадай, что вчера моя доча выкинула?

— Игрушку какую-нибудь… — нехотя попытался угадать Шматко.

— Узко мыслишь, Николаич, — рассмеялся Зубов и, подняв вверх указательный палец, торжественно объявил: — Вчера моя Алёнка пошла!

— Куда?

— Восвояси, куда! Просто пошла… Ножками… Топ-топ. — Капитан пальцами выбил дробь на поверхности стола. — Сидела, гугукала, а потом встала и пошла.

— Поздравляю, — без особого энтузиазма сказал прапор.

Зубов продолжал упиваться своей радостью:

— Между прочим, большинство в год ходить начинают, а моей ещё года нет. Представляешь?!

— Это наследственное, — кивнул Шматко. — Моя тоже рано пойдёт…

Э-э… то есть мой пойдёт…

— Чувства такие — словами не передать! — радовался Зубов.

Шматко наклонился и выставил перед капитаном бутылку пива:

— На вот… Можешь это событие отметить…

— Ого! Ты что, фокусник? Чего там у тебя? — Заглянув под стол прапорщика и увидев два ящика пива, капитан присвистнул от удивления: — Ни фига себе… Ты что… пивной магнат?

— Это я выиграл, — ответил прапорщик. — Приз, понимаешь. Акция у них была, под каждой десятой крышечкой — приз.

Скрипнув ящиком стола, прапор достал открывалку и отковырнул пробку. Под этой приза не было.

— Пустая, — вздохнул прапорщик. — Я хотел путешествие выиграть… Свадебное — у нас же не было. На двоих — в Польшу. Да вот — не повезло…

— Не повезло? — удивился Зубов. — За одну бутылку два ящика!

— Как же — за одну! — невесело ухмыльнулся Шматко. — Чтобы эти два выиграть, мне один выдуть пришлось! Мучиться, понимаешь!

— Да уж, мучение, всем бы такое мучение, — покачал головой Зубов и приложился к бутылке. Эффект был, как видно, совсем не таким, как он ожидал, — лицо капитана скривилось. — Чё-то как-то…

— Во-во. Оно такое, — кивнул прапор. — На любителя, прямо скажем… А ты говоришь — повезло…

Налицо было неразрешимое противоречие — имеется халявное пиво, но пить его невозможно — после первого ящика уже нет сил употреблять этот напиток непередаваемо отвратительного вкуса. Что может быть страшнее для прапорщика — иметь халяву, но не иметь возможности её использовать.

От таких противоречий можно и рассудком подвинуться, но Шматко неожиданно осенило. Прихватив с собой пару бутылок, он отправился к Данилычу, которого решил завербовать в бизнес-партнёры.

Посылка Лаврова оказалась с секретом, о содержании которого он сам догадался только тогда, когда прочитал письмо, вложенное в коробку среди прочего ненужного хлама, присланного с гражданки друзьями.

В этом послании, содержащем последние новости с гражданки и несколько бородатых анекдотов, имелась ещё и таинственная строчка, которая гласила: «Загляни в негативы, приколешься ещё больше…»

Лавров последовал инструкции, но, открыв пластиковую коробочку из-под фотоплёнки, нашёл в ней совсем не негативы, а небольшой пластиковый пакетик с белым порошком. Дегустация порошка на вкус и запах, немедленно проведённая Лавровым в кабинке туалета, не оставила сомнений — друзья подогнали ему «кислоту», и «кислоту» очень не слабого качества.

Ладони Лаврова вспотели от одного только предчувствия предстоящего кайфа, а мозг лихорадочно заработал, выплёвывая сакраментальные вопросы: «Где? Когда? С кем?»

За окном сортира противно шуршал по асфальту веник — Нестеров наводил уставной порядок.

«Неплохая кандидатура…» — прикинул в уме Лавров и не стал откладывать дело в долгий ящик.

— Нестер, оттопыриться хочешь? — спросил он.

— Чего? — с ходу затупил боец.

— Тихо ты! — Лавров напустил на лицо таинственной жути и оглянулся по сторонам. — Ну оттянуться, понимайт? Ферштейн, Нестеров? Кайфануть, андестенд?

— Как это?

— Это волшебная амброзия, — Лавров достал баночку из кармана, — крутняк, улёт…

— Чего? — Тупость Нестерова в некоторых вопросах, несмотря на его рекордно высокий УИ, была непробиваема.

— Кислота есть! — напрямую попёр Лавров.

— Соляная?

— Уксусная… — Лавров понял, что с этим товарищем кайфа не замутишь. — Ладно, трудись, Папа Карло…

Нестер, оставшись в полных непонятках, вернулся к наведению уставного порядка. Лавров решил продолжить поиски торч-партнёров в казарме.

Данилюк настороженно отнёсся к предложению Шматко.

— Слушай, а чего его продавать? — спросил он, крутя в руках демонстрационную бутылку. — Сам бы выпил, и все дела.

— Да я уже смотреть на него не могу. — Шматко полоснул себя по горлу ребром ладони. — Оно у меня уже вот где. Мне бы деньги отбить, Данилыч…

— Пиво «Пенное», — прочитал этикетку начальник склада. — Новое, что ли?

— Ага, в акцию выиграл.

— Пейте пиво «Пенное», будет попа вот такенная, — ухмыльнулся Данилыч, разведя руки в стороны.

— Шутки в сторону, товарищ прапорщик, — нахмурился Шматко. — Я тебе дело говорю. Так что, толканёшь?

— Можно попробовать. — Данилыч превратился в воплощение снисходительности. — Только так… Деньги после реализации.

— Лады!

— Моя доля — пять бутылок!

— По рукам!

Шматко не торговался, и уже одно это было подозрительно.

— Погоди, — сказал Данилюк, вырывая свою ладонь из клешни Шматко. — Сначала попробовать надо.

— Да на хрена?. — начал Шматко, но было уже поздно — что-что, а вскрывать пивные бутылки Данилыч умел почти мгновенно. — Эх…

— Чего это? — Прапор остановил бутылку у самого рта.

— Ты это… С утра пить собираешься?

— Ну ты, блин, даёшь, Николаич! Почему пить? Это же пиво.

— Пиво-то, оно тоже разное бывает, — потухшим голосом сказал Шматко. — Это знаешь как по башке даёт? Не хуже водяры.

— Сейчас и попробуем. — Данилыч напустил на лицо серьёзности и сделал большой глоток. После этого он на мгновение стал как близнец похож на капитана Зубова после дегустации этого же напитка. — Ну и дрянь…

— Зато стоит дёшево. — У Шматко были припасены аргументы на любой случай. — Только ты постарайся побыстрее это дело провернуть, а то у него срок годности послезавтра заканчивается.

— Как? А когда я успею?

— Ну, сегодня, завтра… У тебя же целых два дня! Короче, я тебе полностью доверяю, Данилыч… ты мужик надёжный, если дал слово — всё! Железо!

— Э… Николаич, погоди… — начал было Данилыч, но Шматко уже скрылся.

Данилыч задумчиво сделал ещё один глоток из бутылки, и теперь пиво уже не казалось ему таким уж противным. Организм прапорщиков быстро приспосабливается к изменениям окружающей среды, а в некоторых случаях почти мгновенно.

В поле зрения Лаврова попал рядовой Папазогло. Торчок в погонах, наученный неудачей с Нестеровым, теперь решил строить свой разговор по иной психологической схеме, начав с простейших вопросов.

— Слушай, Папазогло! А ты, кроме сигарет, что-нибудь куришь? — Лавров стал подъезжать издалека. — Ну, или курил?

— В смысле? Папиросы, что ли?

Похоже, начала повторяться та же канитель, что и с Нестером, но Лавров был терпелив.

— В смысле траву! — резанул он напрямки.

— М-м… Нет! У нас в деревне траву не курят. — Папазогло отвечал обстоятельно. — У нас в лесу грибы такие растут… Их, если в самогоне вымочить, а потом высушить, можно в чай добавлять!

Это уже было интересно.

— Ну и как приход?

— Ай, не знаю! Я как-то пробовал. Прикольно, ходишь по полу, а как будто летаешь…

— А говоришь — «не знаю»! — передразнил Лавров товарища. — Это и есть приход, дружище… Ну, ясно с тобой — ты калач тёртый. А повыше хочешь полетать?

— Как это?

— Есть тема! — Лавров снова вытащил на свет Божий свою баночку и потряс ею перед носом Папазогло. — Покруче любых грибов! Ты в караул идёшь?

— Нет…

— И я нет. В роте почти никого не будет. Вот и полетаем…

— Ну я не знаю… Как-то это…

— Не очкуй — я тему секу. Буду твоим инструктором.

— Ну давай, — сдался Папазогло. — Только ты это…

— Всё нормалёк, брателло. — Лавров похлопал Папазогло по плечу и увлёк его за собой. — Тогда пошли, боец…

Дурное дело нехитрое и обстряпывается обычно очень быстро.

Через час Папазогло заходил в бытовку, держа в руках две кружки киселя, выпрошенного у Вакутагина в обмен на обещание отработать необходимый напиток в грядущем наряде по кухне.

— Кисель? — скривился Лавров, заглянув в кружку.

— Компота не было… Зато малиновый…

— Ладно, покатит…

Он достал из кармана баночку с порошком и, пристально посмотрев на побледневшего товарища, спросил:

— Ну что, всё сыпать?

— А п-плохо не будет?

— Будет хорошо! — Лавров принял решение и стал рассыпать порошок по кружкам. — Ладненько, пока выступим по половине, а там посмотрим…

Он приготовил раствор, ложкой размешав порошок в киселе, спрятал баночку в карман хэбэ и подвинул одну кружку к Папазогло:

— Давай…

— Ты первый, — замотал головой Папазогло.

Лавров поднёс кружку ко рту, и в этот самый момент, как в плохом кино, в двери бытовки появился Ходоков, залетевший в караул и от этого факта пребывавший в самом отвратительном расположении духа.

— О-па! Чё тут за дела? — с порога взвился он. — Бухаем, воины?

Совсем охренели, «душары»?

— Это кисель, — побледнев, ответил Лавров. — Малиновый…

— Ну и борзота! Значит, на нарубываемся, пайку тихарим?

Он вырвал кружку у Папазогло и понюхал её содержимое.

— Так это…

— Рот закрой! Рано вам ещё киселями баловаться, службы ещё не хавали, а уже на сладенькое потянуло?

Одним большим глотком Ходоков осушил полкружки, не заметив, как округляются от этого зрелища глаза молодых.

— Лучше не пейте, — тихо сказал Папазогло, чем ещё больше распалил Ходокова.

— А то чё? — Держа кружку перед собой, он подался вперёд. — Опять на вилы лезешь, Папа зогло? А? Или ты, Лавруша, борзой? А?

Он демонстративно допил кружку и вытер губы рукавом хэбэ.

— Ну и что ты мне сделаешь? А, Попа загло? — Молодые понуро молчали — он сделал их на «раз, два, три». — Короче, взяли веники — и бегом на территорию. Тут люди в караул залетают, а молодняк кисели припивает — борзота вообще… На очках надо умирать в таком возрасте, а они — кисель… Охренеть…

Он отобрал кружку у Лаврова и залпом проглотил её содержимое.

Несостоявшиеся торчки вооружились вениками и приступили к исполнению своего воинского долга, Ходоков пошёл готовиться к наряду, а их место в бытовке заняла тёплая компания — Медведев, Гунько и Кабанов.

Гунько с заговорщицким видом уселся на стул возле тумбочки и подозвал к себе товарищей. Весь его вид говорил об исключительной важности происходящего. Кабанов и Медведев пока не врубались, в чём дело.

— Значицца, так, — начал Гунько. — Смальков у нас сегодня в карауле? В карауле… Ротный не дежурит? Не дежурит… Старшина? Уже свалил… Это значит, что звёзды как нельзя лучше выстроились для нас, друзья мои!

— Ты Митю не трелюй, Гуня, — сказал Медведев. — Чё за звёзды?

Какие дела?

Гунько сделал руками таинственные пассы и с возгласом «Але, ап!» распахнул дверцу тумбочки.

Оттуда на изумлённых бойцов смотрела добрая батарея пивных бутылок с жёлто-красными этикетками «Пенное».

— Не кисло, — присвистнул Кабан. — Знатная тема…

— Откуда? — спросил Медведев, доставая одну бутылку и вчитываясь в надписи на этикетке.

— Короче, это масть, помноженная на удачу, — хвастливо заявил Гунько. — После того как Зубов нас замурыжил на плацу, я зашёл в «чепок» минералки выпить, а Эвелина как раз чего-то там резала, просила подождать. А меня сушняк так заломал, что я сам в холодильник к ней залез. А там — пиво! Я ей: откуда? Она мне: не твоё дело, и две бутылки в откуп даёт. Тут я и подумал, что неплохо бы нам всё это заполучить оптом и устроить небольшой бурагоз. Ну и купил, как говорится, всю партию.

— Ну, Гуня, ты красавец, — оценил Медведев подвиг товарища. — Сейчас бы ещё воблочки к этой теме…

— Воблочки, — нахмурил Кабанов свой высокий лоб. — Кажется, я знаю, кто нам в этом поможет…

— Лавров! — прокричали они в один голос и, заперев тумбочку с заветным напитком, направились к двери.

Лейтенант Смальков в этот день впервые заступал в качестве начкара. Личный состав караула был выстроен на плацу. Как полагается, дотошный Смальков «гонял» бойцов на знание караульного устава.

Ходоков заученно бубнил скороговорку вызубренных уставных фраз, которые при многочисленном повторении начинают терять всякий смысл, а после прохождения службы забываются уже на следующий день. Но этот день был ещё далеко…

— …Часовому на посту запрещается: есть, пить, курить, спать, прислоняться к чему-либо, принимать…

— «Сидеть, лежать» пропустил, — полушёпотом заметил Нестеров, стоящий рядом в строю.

— Правильно, Нестеров, — сказал Смальков. — Сидеть, лежать, оправлять естественные надобности…

Ходокову неожиданно стало смешно, губы сами расползлись в улыбку, а в голове стало щекотно, словно через ноздрю кто-то щекотал мозг невидимым птичьим пером.

— Что смешного, Ходоков? — строго спросил Смальков.

— Слово смешное — «надобности», — с трудом сдерживая гогот, ответил Ходоков.

— Отставить! — оборвал его лейтенант. — Ничего смешного я здесь не нахожу!

— Извините, товарищ лейтенант!

Ходокову стоило больших усилий вернуть лицу серьёзное выражение, но внутренний бес словно тянул уголки его губ в стороны, а щекотка в голове становилась всё интенсивнее.

Окружающие звуки стали множится, возвращаясь многоголосным эхом.

— Продолжай, — велел Смальков.

— Без необходимости засылать патрон в патронник, — выдавил из себя Ходоков, стараясь не думать над тем, что говорил: уж больно смешной была фраза и каждое составляющее её слово в отдельности.

— Ладно, достаточно, — смилостивился Смальков, которому и самому не терпелось покончить с этой канителью. — Значит, помните, что оружие у вас боевое и патроны тоже… Караул… Равняйсь! Смир-р-на!

Нале-во!

Пятнистая спина Нестерова оказалась прямо перед глазами Ходокова, и вдруг он с удивлением заметил, что пятна на хэбэ движутся, плавно перетекая из одного цвета в другой. Ствол автомата Нестерова покрылся бурой ржавчиной, а из пластиковой накладки газоотводной трубки вдруг выросла ветка с маленьким красным цветком.

— Нестеров, что это у тебя с автоматом? — спросил Ходоков.

— А что? — удивился тот, пытаясь через плечо посмотреть на своё оружие.

Ходоков на мгновение зажмурил глаза, а когда открыл их, автомат снова вернулся в своё обычное состояние — ни ржавчины, ни цветка на нём не было. Только пятна на ткани хэбэ продолжали двигаться.

— Шагом… — Ходоков машинально наклонился вперёд. — Марш!

Строй двинулся к караулке, стоящей у въезда на территорию охраняемых складов. Ходоков почувствовал, что во рту стало страшно сухо, а язык приклеился к нёбу.

В голове зажужжал озорной моторчик, словно над головой бойца нарезала круга крупная механическая муха. Ходокову даже показалось, что он увидел её, когда насекомое на мгновение присело на фуражку Смалькова. Начкар даже ничего не заметил.

Ходокову даже в голову не пришло, что с ним что-то не так.

Просто мир вокруг странно преобразился, но мозг воспринимал это вполне нормально.

Боец стоял на посту возле склада боепитания, на его лице блуждала блаженная улыбка, в мозгу приятно жужжал моторчик, хотелось делать как раз то, чего не положено, — петь и смеяться.

— Чунга-чанга, лето круглый год, — шёпотом запел он. — Чунга-чанга, синий небосвод…

Неожиданно за спиной мелькнула какая-то тень. Ходоков обернулся, но ничего не увидел. Потом это повторилось ещё раз. Боец прекратил петь и взял автомат на изготовку. Неожиданно эйфория сменилась страхом, казалось, со всех сторон пост окружает нечто зловещее и страшное.

Ему даже показалось, что из дупла большого дерева, стоящего неподалёку от поста, на него немигающе смотрит огромный жёлтый глаз.

И тут он услышал шаги, лёгкие и быстрые, как будто шёл ребёнок, потом потяжелее. Невидимые существа шли прямо на него.

— Стой! Кто идёт? — закричал Ходоков, поднимая ствол автомата. — Стрелять буду!

— Правильно действуешь, товарищ боец, — послышался из-за спины голос Колобкова. — Первый выстрел вверх, потом на поражение.

Поощрим в приказе!

Ходоков обернулся и увидел заместителя начальника части по воспитательной работе, точнее, он увидел только его голову, которая покоилась на теле собаки.

— Т-товарищ подполковник, в-вы соб-бака? — спросил Ходоков.

— Ты что себе позволяешь! — заорал Колобков, сдабривая свои слова рычанием. — Да я тебя на губу упеку до конца службы!

Колобков снова трансформировался: тело его стало нормальным — в мундире с погонами, а вот с головой были проблемы — вместо неё торчала волосатая морда ризеншнауцера.

— Так, забирайте его! — скомандовал кому-то Колобков. — Такие бойцы нам не нужны.

И тут Ходоков увидел, что с трёх сторон на него наступают странные существа — зелёные карлики с тонкими антеннами на голове.

Из их открытых ртов раздаётся утробное мычание, они явно настроены недружелюбно.

Ходоков вскинул автомат, отдёрнул вниз предохранительную скобу и нажал на спусковой крючок, стараясь целиться в ноги зловещим гуманоидам.

От попавших пуль лица существ поморщились, но они медленно продолжали надвигаться.

— А, суки! Не нравится? — орал боец. — Будете знать, падлы, как на мой пост лезть! Куда, зелёные?

Гуманоиды отступили за дерево, но Ходоков точно знал — они ещё повторят свою атаку. Так и случилось.

Услышав выстрелы, Смальков поднял караул в ружьё, доложил о происшествии дежурному по части и вместе с бойцами направился к третьему посту, откуда доносились выстрелы.

Они уже подходили к посту, когда у них над головами засвистели пули. Лейтенант приказал бойцам спрятаться возле стены склада, а сам, выглядывая из-за угла, пялился в темноту, пытаясь рассмотреть, что происходит.

С караульного поста доносились невнятные выкрики Ходокова, которые перемежались его же одиночными выстрелами.

— Ходоков! Это мы, что случилось? — сдавленным от волнения голосом прокричал Смальков, но вместо ответа в кирпичную кладку прямо у него над головой впилась пуля, обдав лейтенанта веером кирпичных осколков.

— Не подходите, гады! Всех перестреляю, получите, твари! — заорал Ходоков.

К Смалькову подполз Нестеров.

— Нападение на пост, товарищ лейтенант? — спросил он.

— А где нападающие? — резонно заметил Смальков.

К взбунтовавшемуся посту уже подходило подкрепление. Вёл солдат капитан Зубов, которого дежурный вытащил из тёплой постели, — всё-таки и начкар, и бойцы в карауле были из его роты.

— Что случилось? — спросил Зубов обсыпанного кирпичной пылью Смалькова.

— По неизвестным причинам Ходоков открыл огонь на посту. Ни меня, ни разводящего не пускает — палит во все тяжкие…

— По ком?

— Не знаю…

Глаза Зубова зло сверкнули в полутьме. Он сложил ладони рупором и заорал:

— Ходоков! Это Зубов! Что случилось?

— Они хотят меня забрать, товарищ капитан! — истерически заверещал Ходоков.

— Кто они?

— Гуманоиды!

— Что он сказал? — Зубов повернулся к охреневшему Смалькову.

— Г-гуманоиды… К-кажется…

— Писец! Крыша поехала, — резюмировал Зубов и злобно зыркнул на лейтенанта: — Ты что, не видел, кого на пост ставил?

— Да ведь он нормальный был, — неуверенно ответил Смальков. — Ну вроде…

— Вот тебе, блин, и вроде…

Воздух снова заполнился сухим треском автоматных очередей.

— Ходоков, кончай этот цирк! — заорал Зубов. — Здесь все свои!

Но взбесившийся боец ответил выстрелами.

— Твою мать! — привалившись к стене склада, выругался Зубов. — И давно он так стреляет?

— Первый магазин, — ответил Смальков.

— От бляха-муха! Что делать будем, лейтенант?

Смальков как будто ждал этого вопроса.

— Дай подсумок, — решительно потребовал он у Нестерова, и, когда сумка с запасными обоймами оказалась у него в руках, вскочил на ноги и, пригнувшись к земле, бросился к посту.

— Куда? А ну назад! — заорал Зубов, но остановить лейтенанта было уже невозможно.

Смальков спрятался за стволом дерева, растущего возле поста, и, выглянув из-за него, закричал:

— Ходоков, не стреляй! Это я — лейтенант Смальков!

— Товарищ лейтенант! — заверещал Ходоков. — Здесь их много! Они не убиваются…

— Знаю, Ходоков! Я тебе гранаты несу. — Смальков вытянул вперёд подсумок и осторожно вышел из-за дерева прямо на Ходокова, стоящего буквально в пяти метрах от него с поднятым автоматом. — Их только гранатами можно.

Ходоков вертел головой по сторонам, высматривая затаившихся при появлении лейтенанта врагов.

— Слушай мою команду, Ходоков. Прекратить огонь, беречь патроны. Сейчас мы их вместе…

Он бросил Ходокову подсумок, и тот, машинально выпустив автомат из рук, схватил сумку и тут же получил увесистую оплеуху, которая свалила его на землю. Сверху навалился Смальков, оказавшийся предателем, — гуманоиды, наверное, давно завербовали его, или, что ещё хуже, он сам был гуманоидом.

Ходоков сопротивлялся из последних сил, даже укусил коварного начкара за руку, но к Смалькову подошла помощь, и взбесившийся боец был обезврежен. Под конвоем Ходоков был отправлен в санчасть.

Бородин, поднятый по тревоге, прибыл в часть, когда всё уже было кончено. Полковник, уяснив суть дела, приказал Зубову принять караул, а Смалькова вызвал к себе.

Лейтенант всё ещё не отошёл от стресса, который ему довелось пережить: всё-таки бывать под пулями ему ещё не приходилось.

Бородин приказал ему сесть.

— Товарищ полковник, — сбивчиво заговорил Смальков. — Я же это…

В карауле…

— Зубов принял караул! Какой из тебя сейчас начальник? Садись, говорю!

Смальков сел.

— Н-да… — сказал Бородин, окидывая Смалькова долгим изучающим взглядом. — А ты, оказывается, неплохой психолог, лейтенант. Как самочувствие?

— Нормально всё вроде бы… Рука только, самую малость…

— Что? От души он тебя цапнул? — усмехнулся Бородин. — Может, прививку от бешенства сделать?

Смальков закачал головой и на всякий случай убрал погрызённую Ходоковым руку со стола.

— Ладно, есть одно средство, — сказал Бородин и вытащил из сейфа бутылку коньяка и два стакана.

— Павел Терентьевич… Я… — забубнил Смальков, но полковник жестом остановил его.

— Ничего, щас можно! Даже нужно! — сказал он, наливая в стакан солидные дозы напитка.

— Дело в том, что я, в принципе… — заканючил Смальков, но полковник не дал ему договорить.

— Я приказываю! Глянь, как у тебя руки дрожат.

Полковник решительно подвинул наполненный до краёв стакан Смалькову. Лейтенант покосился на него с опаской.

— Слушай, лейтенант, этот солдат…

— Ходоков.

— Да, — кивнул полковник. — Он на разводе нормальный был?

Ничего странного за ним не заметил?

— Нет, товарищ полковник, — развёл руками Смальков, не спуская глаз со стакана. — Как все.

— Ничего себе — как все! — тяжело хмыкнул полковник. — Страшно-то было? Ну, под пули лезть…

— Да я и не помню, — искренне ответил Смальков. — За остальных страшно было.

— Понимаю… Ты давай, лейтенант, не грей тару!

Они чокнулись, но полковник не стал пить до тех пор, пока не убедился, что лейтенант опустошил свой стакан.

Выпив, Смальков захватил ртом изрядную дозу воздуха, а потом вдруг блаженно улыбнулся.

— Во, теперь совсем другое дело, — одобрительно заметил Бородин и взялся за свой стакан.

Через полчаса обстановка в кабинете командира части изменилась до неузнаваемости. Лейтенант Смальков, чётко отбивая строевой шаг, маршировал вокруг стола полковника и пел: Пускай судьба забросит нас далёко! Пускай!

Ты к сердцу только никого не подпускай!

Следить буду строго, мне сверху видно всё!

Ты так и знай!

Бородин изумлённо наблюдал за своим подчинённым. Когда Смальков замолчал и замер напротив его стола по стойке «смирно», полковник заметил:

— А ты, когда поёшь, лейтенант, так у тебя голос даже так…

Ничего…

— Я же в училище запевалой роты был, товарищ полковник, — выпалил раскрасневшийся Смальков. — Наша рота даже на конкурс ездила… в Смоленск!

— Вот как? — улыбнулся Бородин. — Да, лейтенант… Тебе, по-моему, лучше вообще не наливать.

— А я пердпр… — Язык пьяного лейтенанта стал заплетаться, и Смальков с трудом справился с ним. — Предупреждал! Я всегда пердпр… предупреждаю!

Бородин только ухмыльнулся в ответ, но соответствующие выводы как командир части сделал — за кадрами, особенно молодыми, надо следить внимательнее, по-отечески…

С утра, сдав караул, Зубов пришёл в роту и устроил большую разборку. Личный состав был выстроен на центряке, а ротный, потирая костяшки увесистых кулаков, ходил вдоль строя, зыркая на бойцов недобрым взглядом.

Лавров понимал, что виновник происшествия именно он, но, разумеется, признаваться в этом не стоило. Остатки порошка были высыпаны в толчок, и взятки с него теперь были гладки, а что там произошло с Ходоковым — пусть медицина разбирается, может быть, у него крыша съехала от чувства собственной важности.

А Папазогло в душе даже был рад, что не ему пришлось употребить «космическую амброзию», мало ли что могло с ним случиться, если бы Ходоков не принял огонь, а точнее кисель, на себя, то есть в себя…

— Так, значит, никто ничего подозрительного не заметил? — в десятый раз спросил капитан роту.

— Никак нет, — ответила ему нестройная многоголосица.

Эта игра в вопросы-ответы уже достала Зубова. И тут ему в голову пришла МЫСЛЬ.

— Так! Где тумбочка Ходокова?

— Здесь, товарищ капитан, — ответил младший сержант Медведев.

— Ну что же, посмотрим…

Зубов подлетел к тумбочке, распахнул её, выдвинул ящик и стал осматривать вещи. Всё было по уставу — никаких посторонних вещей.

Абсолютно идеальный порядок. Неудача разозлила Зубова.

— Рота! Тумбочки к осмотру! — заорал он так, что даже Шматко выглянул из каптёрки.

Солдаты встали у своих тумбочек и открыли дверцы. Вдруг в дальнем углу казармы послышался звон бьющегося стекла.

— Бляха! — пробасил Кабанов, и Зубов со скоростью сверхзвукового истребителя бросился к источнику подозрительных звуков.

— Ни черта себе, Кабанов! Это что, блин, такое?

Тумбочка была битком забита пустыми пивными бутылками.

Пивное застолье трёх стариков минувшей ночью было прервано тревогой, и Кабанов не нашёл ничего лучшего, как спрятать пустую тару в свою тумбочку. Спрятать и забыть…

— Так что это такое, ефрейтор Кабанов? Что? — орал Зубов, краснея и увеличиваясь в объёмах.

— Бутылки, товарищ капитан.

— Ты что, блин, золдатен, командира за дебила держишь? Я, блин, вижу, что это бутылки! Что они делают у тебя в тумбочке? Я не слышу?

Пиво пьёшь? Отвечай!

— Никак нет, товарищ капитан. Не пью…

Шматко, привлечённый шумом, всё-таки вышел из своей каптёрки и подошёл к тепло беседующей компании.

— Что такое? Что за шум? — спросил он.

— Ты смотри, Шматко, что у твоего солдата в тумбочке творится. — Зубов переключился на старшину, который смотрел на него с абсолютно отсутствующим видом. — Он, понимаешь, пиво глушит. — Зубов взял бутылку и прочитал этикетку: — «Пенное», понимаешь…

Подожди-ка… Так…

Прапор был шокирован не меньше Зубова — такой подставы от Данилыча он не ожидал.

— Твою мать! Так, товарищ старший прапорщик, — заорал Зубов, — быстро ко мне в канцелярию! И ты, Кабанов, тоже!

В свете нового ЧП про Ходокова пока забыли.

Шматко решил взять с места в карьер, чтобы не дать открыть рта ни Зубову, ни Кабанову.

— Николаич, да что за дела? — Прапор сделал обиженное лицо. — Ты что, думаешь, я бойцов спаиваю? Да ни хрена! Я же тебе говорил про акцию, ну, помнишь, вчера утром. Так вот, я со всех бутылок крышки снял, ну, думаю, а пиво куда девать? Перелил в банки, а бутылки потом на мусорку отнёс. А Кабанов, наверное, их оттуда и притащил. Так, Кабанов? Говори!

Прапор был мастером импровизаций, но ефрейтор Кабанов был не пальцем делан.

— Так точно! — сказал он. — Так и было.

— А на хрена они тебе? — хитро прищурился Зубов.

— Так это… — замялся Кабанов. — Там это — ещё одна акция… Собери десять этикеток, и можно выиграть поездку на Сейшелы…

— Куда?! На какие ещё, блин, Сейшелы?

— Ну, острова такие… Там ещё черепахи и всякое такое…

— Шматко оценил находчивость Кабанова — буря прошла стороной, хотя обстоятельства требовали уточнения.

— Черепахи, блин! А как ты из армии хотел на острова эти попасть, а, воин? — заорал Зубов.

— Не знаю, — пожал плечами Кабанов, — может, потом как-нибудь…

— Бардак! — продолжал кипеть ротный. — Один в карауле палит куда попало, другой на острова собрался! Три наряда, Кабанов! Не слышу?

— Есть три наряда! — громко вздохнул боец. — Разрешите идти?

— Иди! И запомни: ещё раз такое повторится — в дисбат поедешь, там тебе и острова будут, и полуострова, и атоллы с материками в полном объёме. Всё!

Шматко вышел следом за ефрейтором и нагнал его в коридоре:

— Слушай, Кабанов. Это что, правда?

— Что? — затупил находчивый ефрейтор.

— Ну… насчёт этикеток…

— Да, — серьёзно ответил Кабанов, так что всё сразу стало понятно.

— Понял, — кивнул Шматко, своим сверхчувствительным обонянием он почуял от солдата лёгкое дуновение перегара. Хорошо, что у капитана с нюхалкой не очень.

— Где пиво взял?

— Какое пиво, товарищ старший прапорщик? — нагло спросил Кабанов. — Говорю же — на мусорке бутылки подобрал!

— Ладно — свободен, — велел прапорщик. У него был достаточно большой и сообразительный мозг для того, чтобы понять, откуда растут ноги этой бутылочной истории.

«Ну, Данилыч, вешайся!» — подумал он, наливаясь священным гневом. Спаивание личного состава роты не должно остаться безнаказанным.

Солнце в этот день пригревало не особенно, дул прохладный ветерок — такая погода полковнику Бородину нравилась; особенно приятно было в такое время постоять возле штаба, на краю плаца и понаблюдать за строевыми занятиями личного состава.

Здесь его и нашла медсестра Ирочка, которая искала командира, чтобы доложить о состоянии рядового Ходокова.

— Ну, что скажет медицина? — спросил Бородин.

— Он вообще ничего не помнит, — нахмурилась медсестра. — Полный провал памяти примерно со времени вчерашнего обеда. А сейчас, в целом, состояние у него нормальное. Всё в норме — температура, давление, рефлексы…

— Всё равно! — Бородин рубанул рукой. — Будем отправлять на областную комиссию. Готовь документы на него.

— Думаете, комиссуют?

— Даже если не комиссуют, в этой части он уже служить не будет…

Скорее всего… Ага, а вот и наш герой!

К ним подошёл Смальков. В целом выглядел лейтенант бодро, что особо заметил про себя Бородин, но был немного смущён.

— Товарищ полковник, — козырнул он, — я хотел извиниться за вчерашнее. У меня просто всегда так бывает. В общем, вы понимаете.

— Забудь, лейтенант, — улыбнулся Бородин. — А шагал ты нормально и пел неплохо — претензий к тебе нет. И бойцы у тебя хорошо шагают.

Такую похвалу от Бородина можно было услышать очень редко.

Смальков это знал.

Данилыч отмазался вчистую — о продаже пива он договорился с Эвелиной, а значит, на ней и лежала вся ответственность за происшествие. Шматко взял Данилыча в качестве понятого, и они отправились в «чепок».

В «чепке» было пусто, а Эвелина считала дневную выручку.

— Считаешь, сколько на солдатах заработала? — с порога загрубил Шматко.

— Почему это на солдатах? — спокойно ответила Эвелина. — Офицеры к нам тоже заходят. И прапорщики, кстати, тоже…

— Ну а пиво зачем солдатам продала?

Эвелина посмотрела на Данилыча, который маячил за спиной Шматко и делал вид, что разглядывает рекламный плакат.

— Каким солдатам? — спросила она, не теряя спокойствия.

— Эвелина! Я тебе не Смальков, — грозно сказал прапорщик. — Ты мне здесь ресницами не хлопай!

Буфетчица молча достала из-под прилавка несколько купюр и протянула их Шматко.

— Это деньги, — сказала она. — Без моих процентов.

Это был железный аргумент. Лицо Шматко смягчилось.

Прапорщик молча пересчитал деньги, отстегнул долю Данилыча.

— Ну, Николаич… — сказал тот. — Я думаю, инцидент исчерпан?

Это было и так понятно — так устроена жизнь: кому-то считать купюры, кому-то идти в наряд.

За окном казармы второй роты, впрочем, как и за окнами всех казарм в части, светило яркое солнце. Стрелки на часах, висящих над тумбочкой с сонным дневальным, приближались к полудню, а рота была в кроватях.

Медведев посмотрел на часы и, словив кивок капитана Зубова, закричал во всю силу своих молодых сержантских лёгких:

— Рота, подъём!! Тревога!!

Бойцы как ошпаренные повыскакивали из коек и стали натягивать на себя пятнистые хэбэ. У каждого здесь своя система — общего алгоритма быстрого одевания не существует — каждый сам находит его в процессе службы. «Черпаки», конечно же, оделись первыми — этот норматив отлетал у них, как отлузганные семечки, — сказывались месяцы длительной практики.

— Бегом! Чего копаетесь? — подгонял бойцов дежурный по роте. — Лавров, по дороге заправишься!

За сборами солдат, стоя на центряке казармы, придирчиво наблюдали Зубов и Смальков. Перед ними уже образовалась шеренга из одевшихся солдат, и только в самом углу казармы ещё продолжалось какое-то копошение.

— Папазогло! — закричал Медведев. — Опять тебя ждём?

Наконец и разгильдяй Папазогло встал в сторой.

— Равняйсь! Смирно! «Смирно!» была команда!

— Вольно! — командует Зубов.

— Вольно! — повторяет за ним Медведев.

Ротный смотрит на часы и начинает прохаживаться вдоль строя, осматривая бойцов.

— Сорок секунд… — резюмирует командир. — Без Папазогло… С Папазогло — минута тридцать! Значит, так, товарищи солдаты и сержанты! Довожу до вашего сведения, что завтра… внезапно… в четыре часа утра… часть будет поднята по тревоге. Как действовать по тревоге, вы знаете. Получаем автоматы, средства индивидуальной защиты, строимся на плацу и так далее. Будут проверяющие из штаба округа… естественно, командир части. Надеюсь, вы меня не подведёте.

Медведев! Отдельно потренируешь Папазогло!

— Есть! — чётко отвечает Медведев.

— Остальные, разойдись! — командует Зубов, и строй мгновенно распадается на индивидуумов в солдатской форме.

Казарма пустеет в одно мгновение.

— Товарищ капитан, я считаю, что так нечестно, — тихо говорит Зубову Смальков.

— Как нечестно? — не понял Зубов.

— Нечестно заранее предупреждать о тревоге…

— Об учебной, — уточняет ротный.

— Всё равно нечестно, — продолжает долдонить своё честный лейтенант. — В боевой обстановке противник о нападении не предупреждает.

— В боевой обстановке, говоришь? — ухмыляется Зубов. — Хорошо…

А если в боевой обстановке у тебя есть информация о возможном нападении? Ты ею воспользуешься?

— Конечно…

— Ну вот, Смальков… Считай, что наша разведка раздобыла такую информацию.

Тут Смалькову крыть было нечем — со всех сторон капитан оказался прав.

На крыльце Медведев и Соколов начищали до глянцевого блеска свои сапоги. Сокол сосредоточенно елозил щёткой по грубой кирзе, пытаясь добиться от неё глянцевого блеска. Сделать это было совсем непросто.

— Блин, я уже забыл, как нормальные туфли на ноге сидят, — сказал ефрейтор.

— А они у тебя были, нормальные туфли-то? — усмехнулся Медведев.

— Очень смешно… — ухмыльнулся Сокол. — Вот вернусь… лакированные надену!

— Какие?! — переспросил Медведев, но Сокол проигнорировал его вопрос.

— А что? На свадьбу… — размечтался Сокол. — И костюмчик чёрненький!

— Слушай, Сокол… вот куда ты ломишься всё время с горы?!

— В смысле?

— Какая свадьба? Тебе сколько лет? — прорвало Медведева. — Ты поживи, погуляй как нормальный парень. По мне, так до тридцатника даже рыпаться не надо… а потом… и то, только по брачному контракту.

— Что, один раз обжёгся — теперь все плохие? — Вопрос Сокола долбанул Медведева прямо в лобешник.

Сержант нахмурился:

— При чём здесь это? Все они из одного теста.

— Ты так говоришь, потому что до сих пор Ирину любишь, — предположил Сокол и снова попал в десятку.

— Слышь, ты, психолог… — завёлся Медведев. — Ты-то свою сколько знаешь?

— Варьку? Да мы с ней… со второго класса.

— Вот именно! Ля-ля-ля, тю-тю-тю… Детский сад! Что у вас было-то? А ты её деньгами проверил? Бытовухой? Бабы, они, знаешь…

— Варя, она не такая, — вступился Сокол за свою невесту.

— Слушай, ты достал уже своей Варей! — сорвался Медведев. — «Варя, Варя…» — уже в ушах звенит! Носишься с ней как с писаной торбой! Я тебе так скажу: замес у них такой, природный… Всё любовь да клятвы, а выбирают там, где поудобнее. Генетика!.

Сокол, ничего не объясняя, откинул в сторону обувную щётку и пошёл в казарму.

— Сокол, ты чё, обиделся? — закричал ему вслед Медведев. — Так зря! На правду не обижаются! Кузьма… Сокол! Ну и вали! На обиженных воду возят!

Младший сержант продолжил чистку сапог.

После вечерней поверки началась подготовка к отбою. Бойцы сновали от спальни к умывальнику и туалету, а дежурный по роте Гунько, зажав под мышкой журнал учёта личного состава, беседовал с корефанами — Медведевым и Кабаном.

— Слышь, Гуня, — смачно зевая, сказал Медведев, — я бы с твоим везением из казино не вылезал. Как тревога, так ты в наряде. Один хрен не спать. А мне, блин… только сменился… В четыре утра подъём…

— Зато мне ружпарк вскрывать… — стал оправдываться Гунько. — Геморрой с автоматами… Что там с Папазогло? Тормозит?

— Да задолбал… — выругался Медведев. — Никак из минуты вылезти не может.

— Пусть сразу одетым ложится, — предложил Кабанов.

— Не парьтесь… — успокоил товарищей Гунько. — Я без десяти четыре всех разбужу.

— Давай сверим тогда, — сказал Медведев и посмотрел на часы: — На моих ровно половина.

— Аналогично, — кивнул Кабан.

— О-о… Мои на три минуты отстали… — покачал головой Гунько и стал подводить стрелки. — Пора баиньки. Рота, отбой! Через минуту все спят! Кто не успел, тот ночует на толчке!

Хороший боец отрубается, как только его голова касается подушки, плохой — чуть позже…

Судя по тому, как спали бойцы, во второй роте плохих солдат не было — над спальней стояло дружное сопение, негромко похрапывал Кабан. Его храп был особого разряда, он не раздражал, а наоборот, гипнотизировал, вызывая сонное настроение.

Гунько, услышав храп Кабанова, сразу начинал зевать и потягиваться. Но спать сержанту было нельзя — сегодня будет тревога.

Часы на стене показывали 2.55, когда над ружпарком загорелся красный фонарь боевой тревоги. На тумбочке сразу же затрезвонил телефон.

— Рота, подъём! — заорал дневальный. — Тревога!! Боевая тревога!

Гунько забегал между койками, подгоняя бойцов то резким словечком, то ощутимыми пинками под задницу:

— Побыстрей! Двигаем поршнями!

Тут и нашли Гунько заспанные Медведев и Кабан.

— Гуня… Ты чего? — с укором спросил Медведев. — Дрыхнул?

Договорились же… За десять минут…

— Да у него вообще с головой проблемы… — выдвинул свою версию Кабанов. — Ты на часы глянь! Ещё трёх нету…

— Мужики… Кажись, в самом деле тревога… — ответил на эти наезды младший сержант Гунько. — По-честному…

Тёмные коробки полностью экипированных рот быстро заполняли собой ночной плац, освещённый холодным светом фонарей.

Бородин смотрел, как бликует свет на оливковых касках, как играет он на воронении автоматов и бляхах ремней. Такое обилие оружия, стали и камуфляжа само по себе создаёт тревожную атмосферу, в воздухе сразу начинает пахнуть порохом.

Бородин, прошедший войну, предпочитал, чтобы порохом пахло только на стрельбищах и чтобы эти пацаны, стоящие в строю, не видели в своей жизни ничего страшнее нарядов вне очереди и обычных марш-бросков. Но сегодня обстоятельства распорядились иначе.

— Чего случилось-то, интересно? — Кабан с любопытством оглядывался вокруг. — Может, сбежал кто?

— Не похоже… — сказал Медведев. — Офицеры бы знали.

Зубов, Смальков и Шматко, стоящие на небольшом отдалении от построения роты, тоже обсуждали этот вопрос.

— Николаич, что происходит? — ворчал прапорщик. — Подняли на час раньше.

— Без понятия… — пожал плечами Зубов. — Никто не в курсе.

— Товарищ капитан, а может, в штабе решили настоящую проверку устроить? — предположил Смальков. — Специально время перенесли.

— Вряд ли… — логично рассудил Зубов. — Проверяющие уже бы на месте были… А их, как видишь, нету.

Все подразделения собрались на плацу.

— Часть! Равняйсь! Смир-р-рна! — скомандовал Бородин, и, окинув застывших в строю бойцов внимательным взглядом, заговорил: — Товарищи солдаты, сержанты, офицеры и прапорщики! В пятидесяти километрах от нашей части находится исправительно-трудовая колония усиленного режима. Час назад поступила информация… Двое заключённых, убив часового, завладели оружием и совершили побег. В связи с этим до поимки преступников в части объявляется повышенная боевая готовность! Усиливается караульная и внутренняя служба! И ещё…

Понятно, что преступников разыскивают. Милиция и внутренние войска подняты на ноги. Но сил у них недостаточно. Охватить весь район они не могут. Поэтому просили помочь нас. В общем, так, сынки! Приказать я вам не могу… Каждый решает сам… Кто согласен участвовать в операции по прочёсыванию местности, выйти из строя!

От общего строя отделилось несколько бойцов — не больше полутора десятков.

— Прошу учесть, — продолжил Бородин, — что в районе поиска расположено несколько детских летних лагерей!

Эта информация задела многих — из строя, один за другим, стали выходить бойцы, их становилось всё больше и больше.

Строй второй роты первыми покинули Зубов и Смальков. Следом за ними потянулись Медведев, Соколов, Кабан, Нестеров, Папазогло.

Лавров остался в строю, провожая выходящих ехидной улыбкой.

Шматко, тщательно взвесив все «за» и «против», вышел последним.

— Спасибо, сынки! — с надрывом произнёс Бородин. — Выступаем на рассвете! В четыре тридцать! Офицеры и прапорщики — в штаб на совещание! Солдаты и сержанты — получать паёк и дополнительные боеприпасы!

Рота вернулась в казарму. Добровольцы, которых набралось девятнадцать человек, стали споро собираться в дорогу. Нестеров и Папазогло сидели в углу казармы и наматывали портянки, когда к ним подошёл ехидно улыбающийся Лавров.

— Бойцы перед атакой? Грустим? Небось уже жалеете, что вызвались? — стал стебаться он над товарищами. — Сначала в герои подались, а теперь призадумались… Очко жим-жим… А? Нестеров… жим-жим?

— Лавров, тебе чего надо? — спокойно спросил Нестер. — Пасись, военный…

— Да так… Хотел пожелать ни пуха… — продолжал прикалываться Лавров. — Да ты ж у нас интеллигент. Послать нормально не сможешь.

— Зато я смогу, — сказал Папазогло. — Легко…

— О… Папазогло заговорило… — продолжал глумиться Лавров. — Тебя-то чего на подвиги потянуло? Ах, да… У тебя же отсутствует часть мозга, отвечающая за страх…

— Слышь, ты, солист… — послышался голос Медведева. — Не по таланту тексту набрал…

Лавров мгновенно скис.

— А я это… Подбодрить хотел… — стал отмазываться он. — Шутить пытаюсь.

— Ты чё, не видишь? Тут взрослые мужики… — без тени улыбки сказал сержант. — И шуток твоих детских не понимают. Давай сдавай автоматик и в люлю… И в туалет сходи… А то навалишь от страха.

Со всех сторон раздался дружный хохот.

— Вы чё, думаете, я испугался? — захорохорился Лавров. — Меня, между прочим, дома мама ждёт.

— Между прочим, у детей в детских лагерях тоже мамы есть… — заметил Медведев. — Свободен, клоун.

Лавров, понурив голову, срулил. А к Папазогло подошёл Кабан:

— Папазогло, ты в лесу ориентироваться умеешь?

— Что? — затупил воин.

— Ну, где север, знаешь?

— Знаю… — кивнул Папазогло. — Север там, где мох.

— Ни хрена, Папазогло… Север там, где холодно.

А Медведев беседовал с Нестеровым.

— Нестеров, а ты живого зэка видел когда-нибудь?

— Видел… — кивнул боец, — по телевизору.

— Смотри… — покачал головой сержант, — если что, стрелять придётся не по телевизору.

— Медведев! — послышался голос Гунько. — К старшине! Паёк получать!

У каптёрки Медведева поджидал Лавров:

— Товарищ младший сержант, разрешите обратиться?

— Не понял… — сверху вниз посмотрел на «клоуна» сержант. — Ты почему ещё не в кроватке?

— Я это… — замялся боец. — Разрешите и мне… со всеми…

Порою людям свойственно совершать странные поступки, хотя люди в военной форме совершают их реже остальных.

Добровольцы, экипированные по полной форме, выстроились на центряке в две шеренги. Командиры встали перед строем.

— Равняйсь! Смирно! — скомандовал Зубов, и строй застыл как взведённая пружина. — По порядку номеров рассчитайсь!

Команда была выполнена безукоризненно — в строю насчитывалось двадцать бойцов.

— Почему двадцать, Медведев? — не понял Зубов. — На плацу было девятнадцать. Медведев, ты что, заснул? Я тебя спрашиваю — кто в строю лишний?

— Никто, товарищ капитан… — бодро ответил Медведев. — Должно быть двадцать… Это я посчитал неправильно.

Ротного вполне удовлетворил ответ, в конце концов — двадцать лучше, чем девятнадцать, а если и не лучше, то, по крайней мере, больше…

Начало светать. Сметая с веток зябкую утреннюю росу, группа добровольцев второй роты двигалась на исходные позиции, определённые штабом поиска беглецов для начала прочёсывания местности.

Параллельно с группой Зубова по лесу шли солдаты других рот — с флангов были ясно слышны треск ломаемых веток и приглушённые звуки голосов.

— Товарищ капитан… Надо как-то цепь организовать… — выступил с очередной инициативой Смальков и сразу же получил по шапке.

— Не торопись, лейтенант… — ответил ему Зубов. — Это не наш квадрат. Придём на место — пойдём цепью.

Группа гурьбой двигалась дальше.

— Товарищ капитан, а какие-нибудь отличительные приметы сообщили? — обратился к ротному Кабанов.

— Нет! — отрезал Зубов.

— Да и так всё понятно! — сказал Медведев. — Заключённые — значит, в робах. С оружием, значит… Товарищ капитан, а не сказали, с каким оружием?

— Нет!. Я знаю столько же, сколько и вы! Ясно?

— Ясно… — в один голос ответили Медведев и Кабан.

Шматко, идущий в арьергарде колонны, снял с пояса мобильник, недавно подаренный ему тёщей, и посмотрел на табло.

— Ого! — удивился старшина. — Здесь в лесу берёт лучше, чем на территории части! Четыре палки!

— Ну вот и отлично… — стебанулся Зубов. — Теперь вместо туалета в лес будешь бегать звонить!.

Общественный туалет возле территории части был единственным местом, где трубка Шматко работала безупречно. Когда у него появился мобильник, Шматко оттуда почти не вылезал. Зная эту его слабость, бойцы дружно рассмеялись шутке Зубова.

— Очень смешно, — парировал прапорщик, — животики надорвёшь…

И в этот самый момент его телефон зазвонил, что вызвало ещё один приступ смеха. Прапорщик отстал от группы и нажал на кнопку ответа:

— Алло!. Да, котёнок… Нет… ничего серьёзного… Мгм… учебная, как и обещали!. Ну… Да вот… по лесу ходим… ищем воображаемого противника… Мгм… И я тебя… Пока!

Группа продолжила движение вперёд. Над лесом показались первые лучи восходящего солнца. День обещал быть сухим и жарким.

Наконец они вышли на исходные. Зубов достал планшетку с картой, покрутил на ней компас и, определив, что место найдено правильно, собрал бойцов вокруг себя и начал постановку боевых задач.

— Наш участок начинается здесь… — капитан ткнул пальцем в точку на карте, — и заканчивается деревней Рогачёво. Слева по границе квадрата — дорога, справа — река. Дорогу патрулирует милиция… На той стороне реки — первая рота. Значит, так… Основная группа пойдёт цепью на расстоянии видимости!! Всем ясно?

— Так точно! — хором ответили бойцы.

— Вдоль дороги цепь замыкают… Кабанов и Гунько. Вдоль реки…

Медведев и Соколов. Вопросы есть?

— Товарищ капитан, а можно мне в основную группу? — спросил Соколов, неприязненно косясь на Медведева.

— А замыкать я что, Лаврова поставлю? — набычился Зубов. — Идёшь с Медведевым по берегу! Ясно?

— Ясно… — ответил Сокол. — Просто у меня рация…

— Значит, далеко не убегай. Чтобы всегда был на расстоянии крика.

— Товарищ капитан… Может, я буду замыкать? — предложил Смальков.

— Ты со Шматко в основной группе! У тебя — левый фланг, у Шматко — правый! — Зубов обвёл бойцов строгим взглядом. — И помните, ребята… У вас у каждого — боевые патроны! А это значит, предельная осторожность и внимательность! Если что… сами ничего не предпринимайте… Помните, рядом с вами всегда есть офицер или прапорщик…

— А если я с ними нос к носу столкнусь? — спросил Нестер.

— Ну… тогда обними их покрепче, — улыбнулся Зубов. — И целуйся, пока остальные не подоспеют! А если серьёзно, то дело такое: если не дай Бог кто-нибудь случайно на них напорется — стрелять только в случае непосредственной угрозы. Повторяю для Папазогло, Лаврова и прочих деятелей: стрелять только в крайнем случае! И внимательнее — в лесу в это время года много грибников. Их стрелять у нас задачи нет…

До всех дошло?

— Так точно! — слаженно ответил строй.

Смальков, Нестеров и Папазогло оказались в одной группе. Они двигались на небольшой дистанции друг от друга, внимательно осматриваясь вокруг.

— Товарищ лейтенант… — спросил Нестеров. — А сколько километров до этой деревни?

— Точно не помню! — ответил Смальков. — Километров двадцать где-то… Короче, часов за пять дойдём.

— А я, товарищ лейтенант, не верю, — сказал Нестеров после недолгого молчания.

— Во что? — не понял Смальков.

— Ну, что мы на этих… уголовников выйдем… Ну сами посудите…

Тут две воинские части в округе… деревни… Столько людей… Чего им сюда переться?

— Хм… А вдруг, Нестеров… преступники думают, что мы все думаем, как ты сейчас думаешь? — Лейтенант и сам с трудом мог разобраться в том, что сказал. — Бдительность ещё никого не подводила.

— Товарищ лейтенант… — пожал голос рядовой Папазогло.

— Что такое? — насторожился Смальков.

— Идите сюда! Я кое-что нашёл!.

Лейтенант, на всякий случай сняв с плеча автомат, подошёл к Папазогло, который стоял, держа в руках какую-то бесформенную корягу.

— Смотрите! На барсука похоже! — восторженно сказал боец, протягивая корягу лейтенанту.

— Папазогло, — прошипел Смальков, — при чём здесь барсук?

— Ну… вы же собираете.

— Нашёл время.

Лейтенант вырвал корягу из рук Папазогло и бросил её на землю.

— Все по местам! — скомандовал он и, подойдя к выброшенной коряге, поддел её носком сапога. — Хм… Где он тут барсука увидел? Это больше похоже на поросёнка-мутанта с шестью ногами.

Гунько и Кабанов прикрывали левый фланг, который упирался в шоссейную дорогу.

— Кабанов… А ты в лесу хорошо ориентируешься?! — спросил Гуня.

— А чего тут ориентироваться?! — удивился Кабан. — Мы же дорогу слышим.

— А может, выйти на эту дорогу… словить машину, — предложил Гунько, — да подъехать до той деревни… Там наших и подождём… А?

— Ага… — усмехнулся Кабан, — особенно повезёт, если на патрульную нарвёмся.

— Эх, Кабанов… Нет в тебе духа авантюризма… О!. Смотри… Это что там… опята?

В траве виднелись небольшие пупырышки грибных шляпок.

— Не знаю я… Может, и опята… — сказал Кабанов. — Я в этих грибах не разбираюсь… Вдруг ядовитые…

— Вот я и говорю… Нет в тебе духа авантюризма!

Гунько сделал несколько шагов в сторону дороги и тут же пластом свалился на землю и стал махать рукой, чтобы Кабанов сделал то же самое.

— Туда смотри… Что это там? — сказал Гунько, показывая в сторону небольшой рощицы, которая возникла у них на пути. — Вон там, справа…

Кабанов разглядел небольшой, примитивно сделанный шалаш, сверху покрытый еловыми ветвями.

— На шалаш похоже, — сказал Кабанов.

— Ага! — кивнул Гунько. — А вдруг они там?

— С виду так и нет никого…

— Они же не дураки… Небось слышали, как мы тут с тобой лясы точим!. Притихли…

Бойцы затихли у кромки леса, всматриваясь в загадочное сооружение, пока Гунько не решил действовать.

— Значит, так, — командирским голосом сказал он Кабанову, — дуй за остальными! Обойдёте эту хибару сзади… ясно? Я здесь буду… в засаде… Чтобы не сбежали… Давай, быстро!

Оставшись один, Гунько снял с плеча автомат и, пристроив его рядом с небольшим плоским камнем, взял шалаш на прицел.

Медведев и Соколов прочёсывали свой квадрат, определённым им для патрулирования капитаном Зубовым. Сокол, обиженный на Медведева, продолжал игру в молчанку, никак не реагируя на слова товарища, который хотел мира.

Сокол — упрямый парень, обидеть его непросто, но если это происходит, добиться прощения у него тоже непросто. Медведев это прекрасно знал, однако попыток к примирению не оставлял.

— Я думаю, если они человека завалили… — рассуждал младший сержант, — то нашу часть давно стороной обошли. Там явно волки матёрые… не с малолетки ж бежали… наверняка всё чётко просчитали…

Как думаешь?

Сокол мрачно молчал.

— Слышь, Сокол… если ты не будешь командиру отвечать, мы так никого не поймаем, — стебанулся Медведев. — Как мы взаимодействие в бою отрабатывать будем? А? Ты в курсе, что немых в армаду не берут…

Или ты глухой?

— Если «командир» будет так орать на весь лес, мы точно никого не поймаем! — угрюмо ответил Сокол и пошёл дальше.

— О, Герасим заговорил, надо же, — удивился Медведев, который уже отвык от голоса приятеля. — Наверное, дождь пойдёт, раз такое дело…

Кабан вёл основную группу к шалашу, возле которого остался в засаде младший сержант Гунько.

— Надо правее! — штурманил Кабан. — Чтобы в тыл выйти!

— …так почему ты оставил его одного? — Смальков уже в третий раз пытался добиться от Кабанова ответа на этот вопрос.

— Товарищ лейтенант, — тяжело дыша, затараторил Кабан, — кто-то же должен был пойти за остальными. Не кричать же вам.

— Ты вообще ориентируешься, где это? — нервничал Смальков.

— Да… Уже пришли… Вон, смотрите! — Кабан, прячась за стволом дерева, показал Смалькову на шалаш, притаившийся в зарослях кустарника. — Гунько — с той стороны… вон за тем пригорком.

— Хорошо… Так… все осторожно за мной… — скомандовал Смальков и первым двинулся вперёд.

Бойцы потянулись за ним, растянувшись в жиденькую цепочку.

Когда они подобрались поближе, стало заметно, что в шалаше кто-то есть, — там было заметно какое-то движение. Смальков стал делать руками какие-то мудрёные жесты, похожие на те, что показывают друг другу спецназовцы, но бойцы в этой пальцевой азбуке ни хрена не смыслили и поэтому смотрели на лейтенанта, как на полного идиота. И он в конце концов это понял и перешёл на нормальный человеческий шёпот:

— Я говорю, двое обходят с той стороны, один здесь…

Смальков снял автомат с предохранителя, и вся группа последовала его примеру.

Бойцы обложили шалаш со всех сторон и стали медленно приближаться к нему. Внезапно раздался шум и из шалаша появился…

Гунько.

— Расслабьтесь, тут нет никого! — громко объявил он, но увидев направленные прямо на него стволы автоматов Кабана и Смалькова, замандражировал. — Э-э… мужики… вы чё?

— Идиот! — выругался Смальков и до упора поднял предохранительную планку.

— Сейчас бы как пристрелили тебя, Гуня! — добавил Кабан.

— Ты же сказал, он в засаде! — Теперь от Смалькова перепало Кабану.

— Да я запарился тут вас ждать! — стал оправдываться Гунько. — Тем более что в шалаше и не было никого!.

Пока они спорили, Папазогло стал осматривать окрестности вокруг шалаша. Он потрогал ладонью кострище и определил, что его погасили не позже полутора часов назад.

За это Гунько тут же назвал его Шерлоком Холмсом, на что, Папазогло, впрочем, не обиделся.

— По крайней мере — не уголовники, — объявил Гунько. — Смотрите, чё нашёл…

И он продемонстрировал бойцам обломок пилочки для ногтей и расчёску, в зубцах которой застряло несколько длинных локонов.

— Вряд ли зэки с такими патлами ходят, — пояснил он свою догадку. — Да и пилочкой для ногтей решётку не перережешь!

— Это где… в шалаше было? — спросил Смальков.

— Ага… Так что… если тут кто-то и ночевал… То им тут было очень весело…

— Ясно! — сделал вывод Смальков и хрипло скомандовал: — Все на исходную!

Взвалив на плечи тяжёлые автоматы, бойцы двинулись в указанном командиром направлении.

Но буквально через час испытание повторилось — Зубов наткнулся в лесу на двух подозрительных мужчин в телогрейках, которые тащили с собой четыре огромные корзины, накрытые тряпицами. По виду они были похожи на грибников, но это ещё предстояло проверить.

Расставив бойцов вокруг поляны, на которой перекуривали «грибники», капитан Зубов, переложив пистолет из кобуры в карман брюк, вышел на полянку и направился прямиком к неизвестным.

— Здорово, мужики! — улыбаясь, сказал он.

— Здорово! — угрюмо ответили субъекты, коротко переглянувшись.

— Чё, грибы, ягоды? — кивнул на корзины капитан.

— Грибы…

— М-м-м… А чё за грибы? — Зубов стал подходить поближе к корзинам.

— Да так… опята…

— Опята?! — восхитился капитан. — Что, серьёзно?.

— Да-а… Их тут полный лес! — подтвердил один из мужиков, отодвигая корзины подальше от Зубова. — За три часа, считай, два мешка нарезали… А у вас что, учения?

— Ну, типа того… Чего-то я в этих опятах не разбираюсь… Где нормальные, где ложные? Как они хоть выглядят?

Зубов попытался заглянуть в корзинку, но мужики резко повскакивали с мест и оттолкнули его. Капитан едва удержался на ногах. Падая, он зацепил ногой одну из корзин. Она перевернулась, и на землю высыпались большие жёлтые корнеплоды, похожие на огромную репу.

Мужики бросились бежать, но отход им перекрыл прапорщик Шматко, который вышел из кустов с автоматом наперевес и заорал нечеловеческим голосом:

— Стоять! Суки!. Все на землю!. Перестреляю к ядрёной фене!.

Мужики сразу поникли и сдались на милость победителей.

— Товарищ старший прапорщик… Вы когда закричали, я сам чуть на землю не грохнулся… — рассказывал Лавров, живописуя картину задержания расхитителей корнеплодов. — Вы ж так их и перестрелять могли.

— Не мог… — самодовольно ответил прапор, — это так, для понту…

Сразу ж был видно, что никакие это не зэки…

— А что это у них в корзинах было? — продолжал сыпать вопросами Лавров.

— Ай… Не знаю я! Гигантская редиска какая-то…

— Это турнепс был… — с видом знатока и любителя корнеплодов заявил Папазогло. — У моей бабки в деревне целое поле засеяно… В основном скотину кормят… Но мне и самому нравится…

— Точно! — Вся картина сразу стала ясна Шматко. — Тут же за дорогой — колхозное поле… Они, значит, надёргали, надёргали… И в деревню шли… А тут мы!

— Ага!. Перекрыла налаженный маршрут по поставке турнепса в Рогачёво! — стебанулся Лавров.

— Контрабандного турнепса! — поддержал его прапорщик.

— Ага! — громко заржал Лавров. — В натуре…

— Тут, кстати, — заметил прапорщик, — до этого Рогачёва пара километров осталась!

— А нас оттуда заберут, или мы обратно тоже пешком пойдём? — спросил прапорщика Папазогло.

— Вообще-то обещали «Урал» прислать, — сказал Шматко. — Только, кажись, сядут не все! Первая рота тоже ж в деревню идёт… По тому берегу… Кто раньше придёт, тот и поедет!

— Так, может, поднажмём? — предложил Лавров. — Лучше в деревне лишний час потусоваться, чем потом весь день булки по лесу мять…

— Правильно мыслишь, Шарапов! — сказал прапорщик и потрепал Лаврова по плечу.

Они ускорили темп движения.

А Медведев упорно продолжал «лечить» Сокола, который всё никак не мог простить приятеля.

— …Ты пойми, я ж не конкретно твою Варю имел в виду… я — априори… — горячо доказывал он. — Варька твоя как раз, может, и исключение из правил… Но любое исключение правило только подчёркивает!

— Тихо! — Соколов замер на месте и прислушался.

— Что такое? — не понял Медведев и тоже остановился.

— Слышишь? Говорят…

Действительно, из-за кустов по ходу движения бойцов доносился негромкий разговор. Медведев снял с плеча автомат и аккуратно сдвинул предохранительную планку вниз. Сокол сделал то же самое.

Приготовив оружие, они двинулись вперёд, осторожно раздвигая перед собой густой колючий кустарник.

Когда зелёнка закончилась, они оказались на небольшой поляне и увидели возле воды двух совершенно обнажённых молодых женщин, которые, по-видимому, только вылезли из воды. Их мокрые стройные тела глянцево сверкали на солнце. Медведев невольно сглотнул слюну и опустил оружие. Сокол же, наоборот, оружие не опустил, зато упёр в землю глаза.

— Бесплатное кино! — комментировал зрелище Медведев. — Ты смотри, смотри… Деревенские, наверное.

— Ладно, хорош… — сказал приятелю Сокол. — Пошли отсюда.

— Да ладно, ты чё… — заулыбался Медведев, не спуская глаз с купальщиц, которые пока не заметили солдат. — Варьки рядом нету, можешь расслабиться… Моржихи, наверное, — купаться в такое время…

— Некрасиво подсматривать… — стоял на своём Сокол.

— Правильно, Сокол, — согласился с ним Медведев, — подсматривать — некрасиво.

Он вдруг раздвинул кусты и направился прямо к женщинам.

— Э, ты куда?! Оставь их в покое! — закричал ему вслед Сокол.

— Пойдём, Сокол… — продолжал насмешничать Медведев. — С девушками поболтаем… Пошли…

Младший сержант вышел на берег, расправил плечи и с фривольной улыбкой на устах двинулся к девушкам. Следом за ним стыдливо семенил Соколов.

Купальщицы заметили солдат и теперь, замерев за редкими кустиками, настороженно наблюдали за их приближением. Теперь бойцам удалось рассмотреть их получше. Они различались по возрасту: старшей было лет около тридцати, а второй — лет двадцать. Не сказать, что они были дурнушками, на непредвзятый солдатский вкус — «тётки» были очень даже ничего.

— Привет, девчонки! Что, закрытие пляжного сезона? Я дико извиняюсь, — сказал Медведев, приблизившись к ним метров на пять. — Вы тут никого подозрительного не видели?

Купальщицы молчали так, словно воды в рот набрали. Медведев обернулся к Соколу и, понизив голос до минимума, сказал:

— Сто пудов — деревенские… Глянь, какие зашуганные… Девчонки, вы чё, глухонемые?

— Сам глухонемой! — огрызнулась старшая.

— О!. А барышни-то с юмором! — ухмыльнулся Медведев. — Да вы не бойтесь… Мы чисто пообщаться… орально…

— Миха! — попытался урезонить пошлого товарища Сокол.

— Спокойно, Сокол… — Медведь продолжил натиск.

— Может, отвернётесь?! — хриплым голосом спросила младшая.

— А чё мы там не видели? — захамил Медведев. — Выходите, не стесняйтесь!. А хотите, мы к вам…

— А ты, часом, в обморок не упадёшь, солдатик? — недобро посмотрела на них старшая купальщица.

— Да я уж напрягусь как-нибудь, — успокоил её Медведев. — Я оловянный и очень стойкий!

— Ну смотри, — сказала старшая и вышла из-за кустов, двинувшись на солдат всей мощью своего упругого тела.

Сокол тут же отвернулся, но Медведев внагляк разглядывал женщину, ничуть не смущаясь.

— Миха, имей совесть, — прошипел Сокол.

— Спокойно, Кузя, — улыбаясь, прошептал Медведев. — Это как лобовая атака… кто первым отвернёт…

Старшая подошла к одежде, сваленной на траве рядом с солдатами, и остановилась.

— Ну, может, хоть щас отвернёшься? Нам с сестрой одеться надо…

Медведев замешкался, но Сокол с силой дёрнул его за рукав, и ему пришлось отвернуться. За спиной у них послышался лёгкий шум одевания, щебетание женского разговора, а затем произошло нечто необычное — бойцы услышали, как у них за спиной резко клацнул автоматный затвор. Его звук они не могли перепутать ни с чем.

Приятели обернулись одновременно и увидели ствол «калаша», который смотрел прямо на них своим немигающим зрачком.

— Тихо, не дёргаемся, — грозно сказала старшая и позвала подругу: — Зява, подгребай сюда!.

Такой херни наши бойцы не ожидали вообще — для них появление уголовниц с автоматом было полным сюрпризом.

А в это же самое время полковник Бородин, сидя в своём кабинете, выслушивал доклад начальника группы по поиску и задержанию сбежавших заключённых. Было заметно, что Бородин едва сдерживает бешенство.

— …И это вы называете «маленькой неувязочкой»?! — кричал полковник. — Да вы… вы вообще понимаете, что происходит?! У меня сто солдат… с оружием… ловят по лесу МУЖИКОВ!! А вы мне только сейчас сообщаете, что эти заключённые — женщины!. Что значит, не вы виноваты?! А кто? А меня это не волнует! Фамилия ваша? Так вот, майор Лященко! Если хоть один волос упадёт с моего солдата!. Алло, я вам это говорю!. Алло!. Алло!.

Бородин в сердцах бросил трубку на рычаги, потом полез в стол и достал из него бутылку коньяка.

— Чёрт знает что! — сказал он в сердцах. И замахнул добрую рюмку напитка…

— Автоматы на землю! — приказала старшая, держа бойцов под прицелом своего оружия. Обращалась со своим «калашом» она уверенно, было заметно, что пользоваться этим оружием она умеет не хуже, чем Сокол или Медведев.

— Ты это… спокойно, — попытался заговорить с ней Медведев. — Ты где это взяла?

— Я сказала, автоматы на землю!! — истерично закричала женщина, поводя стволом оружия.

— Ты поосторожней, — сказал ей Медведев. — Эта штука вообще-то и шмальнуть может.

— И шмальнёт, если вы щас автоматы не положите, — зло усмехнулась преступница, а потом прокричала вбок: — Зява, что ты там возишься?

Появилась вторая беглянка. Не в пример первой она выглядела испуганной и растерянной.

— Девчонки… — начал Сокол, — я не знаю, кто вы, но давайте как-то…

В этот момент за спиной Сокола предательски загомонила рация, выплёвывая из себя помехи, смешанные с какими-то неразборчивыми словами. Сокол автоматически потянулся рукой к переговорной тангетке, но старшая преступница недвусмысленным движением ствола автомата остановила его.

— Куда? — грозно спросила она, и Сокол замер, как морская фигура в одноимённой детской игре. — А ну выключай рацию!

Сокол потянулся за спину и отжал тумблер питания. «Северок» заткнулся.

— А теперь — в воду её, — приказала бандитка.

— Да вы что… это же рация… — не на шутку испугался Сокол. — Нас потом… да вы знаете, что нам будет…

— В воду, я сказала! — заорала преступница, и Соколу пришлось подчиниться грубой силе.

Он пошёл к берегу и, размахнувшись, бросил рацию в воду. А тем временем Медведев, косивший глазом на автоматы, которые лежали в траве неподалёку от них, вдруг резко сорвался с места и бросился к оружию.

Ему не хватило буквально нескольких секунд для того, чтобы завладеть автоматом. Бандитка оказалась проворнее — выпустив под ноги Медведева короткую очередь, она заставила его вернуться на место.

— А ну стоять! Пристрелю, сопляк! — прошипела она. — Ещё раз дёрнешься — завалю обоих!

И бойцам показалось, что эта точно сдержит своё слово: в её глазах уже не было ничего человеческого — она была загнанным зверем, которому нет пути назад. С такой дамой лучше не шутить…

Группы Зубова и Смалькова, раскинувшись в редкую цепь, двигались по лесу, когда до них донёсся звук недалёких выстрелов.

Все замерли на месте.

— Товарищ капитан… По-моему, стреляли, — взволнованно сказал Смальков.

— Да, — согласился Зубов — Из акаэма… Там…

Он махнул рукой в сторону реки, и все синхронно обернулись туда.

— Это Медведев! — побледнел Смальков и громко, чётко, ясно скомандовал: — Отделение, за мной!

Бойцы, приминая редкие кусты, бросились за своими командирами.

Бандитки отвели бойцов подальше в глубь леса и поставили их у дерева, заставив держать руки поднятыми вверх. Бойцы не теряли надежды «залечить» преступниц, подписать их на то, чтобы они сдались властям.

Единодушия среди бандиток не было, это стало понятно сразу — молодая адски боялась и уже, наверное, жалела, что побежала в компании со своей старшей товаркой, погоняло которой было Слива.

Слива же, наоборот, была настроена решительно — после того, как она завалила часового, терять ей было нечего. Скорее всего, вэвэшники даже не будут с ней возиться, а просто грохнут при задержании, чтобы отомстить за своего товарища.

Слива была намерена идти до конца, не останавливаясь ни перед чем, даже перед убийством.

— …Вы поймите… здесь полный лес солдат… — Сокол пытался воззвать к голосу разума, но его, похоже, не водилось у этих странных девиц. — Вас же всё равно поймают…

— Заткнись! — резко оборвала его Слива. — А то мамка не наплачется! Три шага назад!

Сокол и Медведь выполнили команду, и Зява подобрала с травы их автоматы.

— Слива, чё делать будем? — испуганно спросила она. — Слыхала, солдаты кругом…

— Фигня… Прорвёмся…

— Как?!

— А вот они нам и помогут… Ну-ка свяжи их…

— Слива, может, не надо?.

— Делай, что тебе сказано, дура!! — Слива едва не сорвалась на истерический крик. — Верёвка в мешке…

— Слышь… Слива… может, действительно не надо, — вмешался в их разговор Медведев. — Наломаете дров… только хуже будет…

— Для тебя, сопляк, я не Слива, а Сливакова Наталья Павловна.

Усёк?!

— Так точно, усёк, — испуганно ответил Медведев. Сдохнуть от руки сбрендившей зэчки ему вовсе не хотелось.

— Давай быстрее, что ты вошкаешься?! — прикрикнула Слива на молодую преступницу, и та, подойдя сзади к солдатам, плотно связала им руки нейлоновой верёвкой.

Положение сложилось — хуже некуда…

Полковник Бородин, как дикий зверь, носился по своему кабинету. За столом сидел Колобок, который разглядывал размытые факсовые распечатки с портретов беглых преступниц.

— Вот, полюбуйся! — рвал и метал Бородин. — Только прислали!

Барышни, мать их!. И мы узнаём об этом чёрт знает когда!!

— Ничего себе, — изумлённо покачал головой подполковник, вглядываясь в лица зэчек. — И это они убили охранника?

— Часового! — поправил Колобкова полковник.

— …Сливакова… ну с этой всё понятно, тут целый букет… — продолжал Колобок изучать портреты и письменные комментарии к ним. — А эта чё побежала? Молодая ж совсем…

— Да мне плевать, какая она там! — кипел Бородин. — Наши солдаты, Виктор Романыч, уже чуть двух колхозников не подстрелили…

Они мужиков ловят… понимаете? Му-жи-ков!. А мимо этих… могли пройти и…

Полковник в сердцах махнул рукой и пробурчал нечто очень заковыристо-нецензурное. Колобков с интересом посмотрел на командира, фиксируя в голове очередной оригинальный оборот, большим любителем которых он был.

В дверь кабинета постучали, и на пороге возник солдат-связист.

— Что у тебя? — резко спросил Бородин.

— Все подразделения оповещены… Связи нет только со второй ротой!

— Ну вот, допрыгались! — сокрушённо сказал Бородин.

— Ты хорошо вызывал, солдат? — спросил бойца Колобков.

— Полчаса… «молоко» в эфире…

— Что будем делать, Романыч? — устало спросил Бородин.

— Так это… у Шматко же есть сотовый… — вспомнил Колобков.

— Точно… Ты номер помнишь?

— Нет.

— Ч-чёрт! Раскудрить твоё направо!

— Но у меня где-то записан…

— Кажется, в конце тоннеля появились проблески света…

Бойцы групп Смалькова и Зубова, задыхаясь от долгой пробежки по пересечённой местности, выбежали на берег реки. По всем прикидкам это было то самое место, откуда доносились автоматные выстрелы.

Зубов приказал солдатам рассыпаться и осмотреть местность.

Результаты появились почти сразу — сначала Смальков нашёл гильзу от автомата калибром семь-шесть. Она пахла порохом, а это могло значить только одно — стреляли недавно, и причём не из автомата, который по штату стоял на вооружении роты, — калибр ротных «калашей» был пять-четыре.

Затем солдаты нашли следы сапог, чётко отпечатавшиеся на сырой земле, — они уходили по направлению к лесу и терялись в высокой траве. Последней находкой была кепка Медведева, которую Нестеров обнаружил в кустах.

Зубов побледнел: всё говорило о том, что с бойцами, посланными на правый фланг, произошло нечто очень неприятное.

— Твою мать! — выругался Зубов и приказал подразделению растянуться в цепь и начать тщательное прочёсывание местности. По всем прикидкам зэки с взятыми в плен солдатами не могли уйти далеко.

«Только бы не трупы, только бы не трупы, — пульсировала мысль в голове капитана. — Только бы живы были пацаны…»

А зэчки уводили парней в глубь леса. Сокол и Медведев со связанными за спиной руками медленно ковыляли вперёд, понукаемые тычками автоматного ствола Сливы в спины. Автоматы бойцов тащила молодая зэчка — Зява.

Зяве было тяжело — она не привыкла к таким марш-броскам, и поэтому она ныла.

— Тяжело, — жалобно стонала она. — Может, бросить один?.

— Я тебе брошу! — грозно осаживала её Слива, не забывая поддать стволом в спину Медведева или Сокола. — Шевелитесь, мать вашу!

Они шли через какие-то кусты, которые больно хлестали их по лицу, потом лезли через вязкое болото, по колено утопая в чавкающей грязи. Слива гнала их вперёд, не разбирая маршрута, — похоже, у неё вообще не было никакого плана. У Медведева зрело подозрение, что у зэчки вообще слетела крыша, и она не понимает, что творит.

А Сокол не оставлял попыток воззвать к разуму безумной преступницы, но все его попытки натыкались на глухую стену непонимания. Слива просто тыкала ему в ноздрю пахнущий порохом автоматный ствол и говорила:

— Заткнись — дыхалку береги, мальчик. Лечить своих мокрощёлок будешь… если доживёшь до них…

Впереди послышался шум автомобильных моторов — они вышли прямо на центральную трассу.

Слива приказала им остановиться, лечь на землю и, поправив автомат, подозвала к себе Зяву.

— Пасёшь обоих… — приказала она. — Если что — стреляй!.

— А ты куда? — От испуга у Зявы мелко дрожали руки.

— Я быстро… оглядеться нужно… — сказала Слива, бешено вращая безумными глазами. — С этих — глаз не сводить! Зевнёшь — урою!.

Она ещё раз посмотрела на пленных бойцов и быстро скрылась в лесу. Зява, положив на колени автомат, присела у дерева и полными ужаса глазами уставилась на связанных солдат.

Группы Зубова и Смалькова шли через лес, построившись в цепь.

Неожиданно впереди по ходу движения раздался страшный шум, как будто через лес ломился медведь. Бойцы напряглись, приводя оружие в боевую готовность, но оно не понадобилось — это были свои. На поляну вывалились прапорщик Шматко, Кабан и Гунько.

— Здесь стреляли? — спросил Гунько.

Ему никто не ответил. Вперёд вышел прапорщик, который направился прямиком к Зубову.

— Что у тебя? — спросил капитан.

— Николаич, сейчас звонили из части мне на мобильник… Говорят, что мы не тех ищем.

— Как это? — не врубился Зубов. — Что, блин, значит «не тех»?

— Это уголовницы… женщины, так их… — пояснил Шматко. — А мы ищем мужиков…

— Женщины убили часового? — спросил подошедший Смальков.

— Получается, так, — кивнул прапорщик. — А это, почему рация не отвечает? Где Соколов, Медведев? А, командир? И кто стрелял-то?

Зубов не ответил на этот вопрос. Он отдал приказ продолжать прочёсывание. Ответ дал Смальков — он протянул Шматко кепку Медведева, в которой лежал пахнущий порохом автоматный патрон калибра семь-шесть…

Зява, ни жива ни мертва, сидела у дерева, уперев ствол автомата в связанных бойцов. Где-то в лесу, совсем близко вдруг закуковала кукушка. Зява вздрогнула от неожиданности, и это не ускользнуло от взгляда Медведева.

— Кукушка-кукушка, сколько мне жить? — весело спросил он.

— Заткнись! — рявкнула на него Зява, но получилось у неё совсем не страшно, даже смешно.

— Ты поспокойней… — посоветовал ей Медведев. — А то ещё нажмёшь на курок… У «калаша» спуск мягкий, и не заметишь… Завалишь нас — будешь пожизненный срок мотать — сто процентов. Ведь мы — собственность государства, а оно не любит, когда кто-то эту собственность портит…

— Заткнись, я сказала! — Судя по голосу, Зява в любую секунду могла сорваться в истерику, а это не сулило ничего хорошего.

Медведев решил быть с ней помягче.

— Тебя как зовут-то? — тихо спросил он.

— Не твоё дело, — срывающимся, дрожащим голосом ответила девчонка.

— Зря вы это затеяли… — вздохнул Медведев. — Убьют вас…

— Замолчи! — завизжала Зява и направила на бойца ствол автомата. — Застрелю!

— Не застрелишь. Ты не такая, я же вижу… — тихо сказал Медведев, глядя ей прямо в глаза. — Часового Слива завалила?.

— Не твоё дело!.

— Она… — кивнул Медведев. — Точно… И бежать она придумала, так?

А у тебя выхода другого не было, верно? В России, между прочим, мораторий на смертную казнь.

— Это ты к чему? — упавшим голосом спросила Зява.

— Мне кажется, лучше сдаться… в живых хотя бы останешься. А так пристрелят молодую-красивую… Зачем умирать в восемнадцать лет?

— Мне двадцать один…

— Тем более. Мне тоже двадцать один… И жизнь ведь только началась… а здесь кругом войска, а на дороге вообще ОМОН! Те даже разговаривать не будут… Подруге-то твоей, понятно, одна дорога… А ты ещё можешь выкрутиться…

— Она мне не подруга! — всхлипнула Зява.

Молодая преступница явно поплыла. Медведев почти «сделал» её…

— Так может, скажешь, как тебя зовут на самом деле? — спросил Медведев.

— Ну Вика…

— Решай, Вика… — Медведев говорил спокойно, рассудительно и очень проникновенно. — Шанс есть… понятно же, что ты действовала под давлением…

— Кому понятно? — всхлипнула Зява.

— Ну, мы с Кузьмой подтвердим… — Медведев кивнул на товарища.

— Подтвердим, — сказал Сокол. — Точняк…

— Давай… Решайся, Вика, — сказал Медведев, пристально вглядываясь в набухшие слезами глаза девушки. — Или сейчас, или никогда…

— Вставай!. Повернись!. — решительно сказала Зява и, отложив в сторону автомат, подошла к Медведеву.

Младший сержант повернулся спиной, подставляя ей связанные руки. Зява стала возиться с узлом.

— Ты правильно решила… — продолжал «лечить» её Медведев. — Меня, кстати, Михаилом зовут… У меня одноклассница была… тоже Вика…

— Заткнись! — оборвала его Зява.

— Вот именно! — послышался зловещий голос Сливы.

Старшая беглянка вышла из-за дерева, держа автомат наперевес.

Выражение её лица не сулило ничего хорошего ни Зяве, ни бойцам.

Медведев едва успел спрятать свободные руки за спину, но Слива, кажется, всё-таки заметила, что её напарница освободила солдата.

— Что это ты делаешь? — ледяным голосом спросила она Зяву.

Та замерла, не зная, что ответить.

— Это… ничего… узлы проверяла… — выдавила она из себя с огромным усилием.

— А ну-ка повернись… — Слива направила ствол автомата на Медведева и передёрнула затвор.

— Зачем? — побледнел сержант.

— Повернись, я сказала!

Медведеву пришлось подчиниться. Слива увидела его свободные руки и зло ухмыльнулась.

— А ну-ка связала обратно! — прошипела она Зяве. — Быстро!.

Младшая, помедлив, снова связала Медведеву руки.

— Сел! — приказала Слива Медведеву, а потом перевела ствол автомата на обмершую от страха девушку: — А ты в сторону!

Зява отошла к дереву и покорно присела на корточки. Слива держала её под прицелом.

— Ну что, лярва! — зарычала она. — Соскочить удумала?.

— Сама лярва!! — зарыдала юная преступница. — Я не хотела!. Это всё ты!. Тут кругом солдаты, ОМОН!. Нас убьют, понимаешь?! А я не хочу умирать!. Хочешь, сама подыхай, ясно?! Ясно?!

— Ах ты, затычка! — взбесилась Слива. — Ты у меня прямо щас сдохнешь!

Она вскинула автомат, но в этот момент Сокол, оттолкнувшись от дерева, с силой ударил её в бок. Слива завалилась на землю, очередь, предназначенная Зяве, ушла в небо.

Слива тут же вскочила на ноги и, найдя глазами Сокола, в бешенстве направила автомат на него.

— Не надо! — завизжала Зява.

Медведев действовал, не думая ни мгновения. Увидев автомат, направленный на Сокола, он бросился вперёд и прикрыл собой товарища. В грудь ударило что-то тупое и тяжёлое. Медведев завалился на бок, удивляясь тому, как быстро наступает ночь и день меркнет в считанные секунды.

Слива, подстрелив солдата, трусливо убежала в лес. Зява каталась в истерике, Сокол со связанными руками извивался, как питон, пытаясь освободиться от верёвок. Он орал, матерился и плакал, видя, как его кореш, закатив глаза, истекает кровью. На губах Медведева выступила кровавая пена.

— Ми-ха-а-а! — во весь голос заорал Соколов. — Не умирай!

Из кустов вывалились бойцы во главе со Смальковым. Но Сокол не замечал их, думая сейчас только о друге, который защитил его от пули своим телом. Бойцы пошли в погоню за беглянкой, а Сокол вместе с Папазогло и Шматко потащил раненого товарища к шоссе — Медведев был ещё жив, и его надо было срочно доставить в госпиталь…

Сокол так и не смог до конца осознать всего, что произошло. Он почувствовал это только тогда, когда главный хирург госпиталя, вытирая высокий лоб клетчатым носовым платком, сказал: «Крепкий парень — этот ваш Медведев! Будет жить ещё триста лет!»

Дембель неизбежен, как крах мирового империализма, — так говорили при Советах. Теперь, когда о Советах все и думать забыли, а империализм цветёт и пахнет, дембель, тем не менее, остаётся всё таким же неизбежным явлением, которое наступает в жизни каждого человека, который волею судеб и согласно предначертанию Конституции попал на службу в Российскую армию.

Мечтали о дембеле и бойцы второй роты — и те, кто уже перевалил за годовалый срок службы, и те, кто только начал тянуть армейскую лямку — «вешаться» на тумбочке, «падать» на очки, умирать на центряке.

В связи с этим будущие дембеля второй роты — Кабан, Гунько, Медведев, Соколов и Вакутагин — решили в один прекрасный день устроить репетицию праздничного ужина в честь своего будущего дембеля.

В каптёрке, благодаря стараниям Вакутагина, была накрыта солидная по армейским меркам «поляна», молодые бойцы — Нестеров, Лавров и Папазогло — приготовили культурную программу.

Первым номером выступал Нестеров, который исполнил перед будущими дембелями бессмертное произведение великого русского композитора Римского-Корсакова «Полёт шмеля». Шмель весело жужжал над головами парней, навевая мысли о близкой свободе.

Когда Нестер закончил, сержант Гунько, почесав затылок, изумлённо спросил:

— Это чё было?

— Деревня… Это Римский-Корсаков… «Полёт шмеля»… — снисходительно пояснил Медведев.

— Понятно, что не мухи, — согласился Гунько. — Только при чём тут дембель?

— Полёт шмеля, свободно перемещающегося с цветка на цветок, символизирует уход на дембель… — бодро объяснил Лавров.

— Не… — покачал головой Кабан. — Шмель, он летает хаотически… бестолково… А мы уходим уверенно… решительно… и неотвратимо…

— Во сказал! — восхитился Сокол.

— Ну дык… Давай дальше… — распорядился Гунько, глядя на Лаврова.

— Следующим номером нашего дембельского концерта… — торжественно объявил Лавров.

— Не вашего, а нашего, — поправил его мудрый Вакутагин.

— …Вашего дембельского концерта, — поправился Лавров, — пантомима… Уход на дембель солдата американской армии… Исполняет рядовой Нестеров.

Нестеров, поклонившись публике, сделал стойку на руках, а Папазогло удерживал его за ноги.

— Идея интересная, — одобрил Гунько номер, — но чё-то я не врубаюсь… При чём здесь американские солдаты?

— Америка находится на противоположной стороне земного шара… — пояснил Лавров, — поэтому относительно нас американские солдаты расположены вверх ногами… Так и уходят на дембель.

Объяснение было встречено одобрительным хохотом.

— А сейчас Нестеров исполнит…

— Чё-то всё Нестеров да Нестеров… — возмутился Медведев. — Сольный концерт, что ли? Сам чего-нибудь сбацай… На дембель грядущий, как говорится.

— Это у кого здесь дембель? — послышался строгий голос лейтенанта Шматко, и массивная фигура его обладателя возникла в дверном проёме каптёрки.

Все вскочили со своих мест.

— Извините, товарищ лейтенант… — сказал Соколов. — Это мы… так… репетиция дембеля…

— Мы щас всё уберём, — вступил Медведев и шикнул «духам»: — Давай, Папазогло… всё со стола… Лавров, уноси гитару…

— Отставить! — скомандовал Шматко. — Ничего не трогайте… И гитару не уноси… Пригодится…

Шматко достал из пакета бутылку шампанского и выставил её на центр стола.

— Нашего полку прибыло! — радостно объявил он.

— Дочка родилась? — спросил Соколов.

— Сын! — гордо ответил Шматко, счастливо улыбаясь. — Всё-таки сын!

Жизнь продолжалась своим чередом — рождались и росли дети, «духи» шуршали, а дембеля уезжали домой.