Этот блог, который стал книгой, мы писали вместе с мужем, Алексеем Козловым. Его имени нет в книге — мы писали практически в режиме прямого эфира и не были уверены, что его имя надо раскрывать. Да и мое тоже. Сначала это просто был «дневник мужа» и «дневник жены».

Муж сидел в тюрьме, дневник был начат летом 2008 года. В марте 2009 года прокурор попросил для моего мужа 12 лет лишения свободы. Приговор был — 8 лет. В сентябре 2011 года Алексей Козлов вышел на свободу. Как быстро выяснилось — очень ненадолго, на четыре месяца. Его снова посадили, было много испытаний и приключений, о которых мы и не думали, когда начинали публиковать дневник. В итоге он окончательно вышел на свободу в июне 2013 года, в общей сложности Алексей провел в тюрьме чуть меньше 5 лет.

Решение публиковать дневник принимал Алексей в самом начале своих судебно-тюремных злоключений. Это было очень ответственное и мужественное решение. Я приняла его, хотя сильно просила все взвесить: к тому времени мы оба понимали, чем это может обернуться — прежде всего для него, конечно. Все то, чего мы опасались (точнее, я — Алексей был уверен), все это случилось — то, что можно коротко описать известным выражением «оказывалось серьезное давление». Алексей решил, что это надо просто пережить, просто продержаться несколько месяцев, и оказался прав.

В книгу вошли только самые первые годы нашей тюремной жизни — со всеми нашими ошибками, которые совершают многие. Правда, мы ухитрились почти не наломать дров: сказалось наше финансовое образование, а также элементарные (тогда) юридические познания, но главное — несгибаемый и упрямый характер Алексея, не слишком удобный в семейной жизни, но оказавший решающее влияние на его тюремную стратегию поведения.

Тогда же, когда писалась эта книга, возникло сообщество, которое чуть позже выросло в общественное движение «Русь сидящая», а потом и в Благотворительный фонд помощи осужденным и их семьям. И движение, и фонд действуют и развиваются, теперь там есть небольшой штат сотрудников с богатым жизненным опытом и яркой биографией, и сотни волонтеров, прекрасных, добрых и активных людей. А начиналось все с того, что женщины, чьи мужья оказались в тюрьме, стали встречаться после своего необычного трудового дня, проведенного в тюремных очередях и в судах, и делиться друг с другом новыми знаниями. Мы помогали друг другу, вместе ходили на суды, потому что быстро поняли: сидеть в зале одной, лицом к лицу с российским правосудием, видеть в клетке своего родного человека — невыносимо. С каждым днем к нам присоединялись все новые и новые женщины — да, у тюрьмы женское лицо — и мы могли их научить тому, что узнали сами, и помочь.

С нами всегда был один мужчина, Игорь, он пытался спасти свою жену, которая работала бухгалтером и отказалась оговаривать обвиняемых в экономических преступлениях владельцев компании. Ей тогда дали 16 лет, ей было 47. Но все закончилось хорошо. Была — и осталась — Лора, которую мы зовем Немезидой, потому что она не только спасла своего мужа после трех лет тюрьмы, но и в течение многих лет добивалась и добилась разоблачения и суда над фабрикантами дела против ее мужа. К нам быстро присоединились адвокаты — лучшие из лучших, те, что работают не за деньги, а за совесть. Этот самый первый костяк и сейчас с нами, это, конечно, братство.

Мы не знаем, сколько историй и сколько семей прошло с тех пор через «Русь сидящую», мы не ведем подсчетов, потому что числа важны для статистики, но не для человеческой судьбы. Кому-то мы смогли существенно помочь, кому-то облегчили жизнь, в каких-то случаях мы разве что смогли утереть слезу. Случаев, от которых мы отказывались сразу, немного. Было одно дело, которое я не забуду никогда, оно связано с реальным насилием над детьми — мы тогда отправили жену насильника к хорошему священнику, он помог ей справиться с тем, с чем многие не смогли бы жить. И еще есть с десяток дел, за которые мы не брались, потому что обратившиеся родственники параллельно пытались «договориться по-хорошему», то есть давать взятки. Мы понимаем. Часто это кажется единственным выходом. Иногда — крайне редко — это работает. Но это другой путь. Не стоит по нему идти.

И по прошествии всех этих лет я вам твердо могу сказать одно: боритесь. Не сдавайтесь. Не сдавайтесь никогда. Это работает.

И вот еще что. Мы с Алексеем много говорили и говорим о том, что очень благодарны судьбе. Благодарны за то, что в нашей жизни была тюрьма. Конечно, русская тюрьма — это зло, там не исправляют, не дают шанса, там ломают людей. Но это позволило нам круто изменить собственную жизнь. Разобраться, кто тебе друг, а кто нет — ведь если б не было тюрьмы, мы знать не знали бы об этом, а может быть, и не задумывались. Теперь мы уверены, на кого можем положиться. А главное — мы можем положиться друг на друга. Тюрьма дала нам радость и гордость от общения с людьми, которых мы никогда бы не встретили и которые теперь с нами навсегда. Это люди из самых разных социальных слоев, разных национальностей и занятий, разных возрастов, которых объединяет одно: они не сломались. А те, что сейчас вынуждены проходить этот тяжелый путь, им, быть может, достаточно будет самой маленькой поддержки, чтобы они выстояли и вернулись к нам сильными, добрыми и здоровыми людьми, готовыми к счастью.

Тюрьма — это не конец. Быть может, тюрьма — это только начало. Если вы этого захотите.

На этом месте принято писать благодарности, и я сделаю это: спасибо всем, кто читал и будет читать эту книгу. Значит, вам это небезразлично. Одного этого бывает достаточно для первого шага: попытаться узнать об этом, помочь невинным, выслушать искалеченных судьбой или обществом. Ценить и беречь свободу.

Дневник был начат 25 августа 2008 года, почти через месяц после ареста. Тогда же, в конце августа, арестант написал обо всем, что с ним происходило с момента ареста до начала ведения дневника в режиме реального времени. Предприниматель А. теперь уже на свободе. Дневник публикуется с его согласия. В дневнике также содержатся наблюдения и размышления многих бизнесменов, а также чиновников, оказавшихся в той же ситуации. Орфография и стилистические особенности оригинала сохранены.

Первое, что поражает, так это отношение к заключенным — априори все, попавшие сюда, виновны. На реплики арестованных, что до суда они лишь обвиняемые, следует стандартный ответ — здесь случайных людей нет, раз попал в тюрьму — значит, виноват.

Антисанитарные условия содержания!!! Словами это описать сложно. Плесень на всех стенах, потолок шелушится. Цвет стен — угнетающе темно-коричневый; трещины, все стены в грязных разводах. В левом углу у окна самодельный православный уголок: иконы, житие святых, библия. Уголок сделан заключенными. Вообще все, что здесь есть внутри человечески приемлемого: еда, условия (телевизор, холодильник) и другое — это деньги и инициатива заключенных.

При солнечной погоде на улице солнце в камеру не попадает, при этом витамины передавать запрещено! Вода в кране только холодная. В душ водят 1 раз в неделю. Передачи приносят в лучшем случае на следующий день. Сосед по камере, приехав из суда в 14.00, попал в камеру к 22.30, все это время он сидел в одиночном боксе (стакане) без санузла и ждал, когда его проведут 100 метров до камеры. Конвоиры были заняты.

Как выяснилось позже, камера, в которой я сидел, во времена сталинских репрессий предназначалась для приговоренных к расстрелу. Тяжелая атмосфера ощущается здесь и по сей день.

25.08.08

«Что в нашей профессии самое сложное?» — спросил один из героев фильма «В бой идут одни старики». «Самое сложное — это ждать», отвечает он же. Что самое сложное в тюрьме? Пожалуй, ждать идет на первом месте. Ограничения передвижений и доступа к любой информации делает распорядок дня очень скудным: подъем, проверка, завтрак, прогулка. На прогулке я стараюсь больше двигаться, лежа на скамейке качать пресс. Далее обед, сон, ужин, телевизор, сон. Слава Богу, есть книги. Передали шахматы и домино.

Когда ложишься спать, остаешься наедине со своими мыслями. Очень тяжело думать о близких. Они так далеко, и ты впервые не можешь до них дотянуться.

Условия содержания в данном перечне лишь на третьем, последнем месте, так как ко всему, кроме первого и второго, человек, на мой взгляд, привыкает.

Не могу понять, как можно так долго ничего не делать.

Интересное наблюдение по поводу российских детективных сериалов (особенно НТВ), так как приходится смотреть их в последнее время много. В основе успеха любого телесериала — подстава, незаконные действия сотрудников правоохранительных органов, шантаж. При этом они — герои. Что пропагандируем, то и получаем. Пример — сериал «Хорошие парни» (ну и название! «Бригада» была бы честнее). Полковник милиции, беседуя со своим подчиненным о причинах, по которым потерпевший имел претензии к сотрудникам МВД, а потом забрал свое заявление, задает подчиненному вопрос: «Ну что, опять шантажировали?». Следует ответ: «В этот раз нет». И это нормально. Есть и другие эпизоды. Начальник на все закрывает глаза, а главный герой при этом хороший парень — офигеть!

Сегодня Мосгорсуд рассматривал кассационную жалобу моих адвокатов по избранию мне меры пресечения. У меня была надежда на объективное, подробное рассмотрение дела. Мой сокамерник сказал мне накануне — пустое дело, это не Мосгорсуд, а Мосгорштамп. Никто ни в чем не будет разбираться. Так и вышло. Суд длился минут 10, не больше.

Из тюремных событий: позавчера у смотрящего за корпусом был день рождения. С воли ему организовали такой салют, что было видно практически в каждой камере даже соседних корпусов.

27.08.08

А вот и шантаж! Сегодня приезжал опер из МВД, который меня задерживал. Разговор был конкретным. «Ну что, — сказал он, — мы показали тебе, что ты отсюда не сможешь выйти ни при каких обстоятельствах, пока не дашь интересующие нас показания. А не дашь вообще — сядешь надолго».

Вечером меня вызывает местный оперативный работник, приводит в кабинет, где сидит человек в погонах подполковника — сотрудник Бутырки. Подполковник сообщает, что очень хорошо знаком с опером, который ко мне приезжал из МВД. «Он — хороший парень, и если обещал, что выпустит, так и будет». Я начинаю говорить — ничего не вижу преступного в действиях людей, в отношении которых проявляет интерес опер из МВД. Мне советуют подумать хорошенько, в крайнем случае, придумать что-то. «Ведь они кавказцы (люди, на которых я должен дать показания, по мнению опера), — говорит подполковник, — вполне могут торговать оружием или наркотиками». Я отвечаю однозначно — нет. Тогда он предлагает подумать еще раз: «Ведь условия твоего содержания могут измениться», говорит подполковник. «Здесь тюрьма — всякое может произойти». На этом расстаемся.

Стоит немного больше рассказать о нашей камере. Площадь 15 квадратных метров, первый этаж — окна упираются в 15-метровую красного кирпича стену, поверх которой идет колючая проволока. На стене через каждые 10 метров висят огромные глушилки.

Шесть шконок (кроватей, стоящих одна над другой). Четыре шконки стоят по левой стене, две по правой. По правой стене также располагается умывальник и дальняк (туалет). Стол (или дубок) располагается у окна, посередине между ближайшими к окну шконками. Сесть за стол можно, только сев на шконку. Так что обитатели первых нижних шконок фактически не имеют самостоятельной постели, так как народ кушает и пьет чай практически круглосуточно. Окно находится в левом углу на уровне второй шконки, так что внизу царит полумрак даже в самый солнечный день. Моя шконка слева на втором ярусе, ближе к окну. Это единственное место, где можно читать, здесь относительно светло и ближе к воздуху. Единственный минус — находящаяся прямо над головой лампа дневного света, которую запрещается выключать и днем, и, что самое неприятное, ночью. Я стал накидывать на нее простыню, что хоть как-то делало сон сносным.

В окне нет рам, и, соответственно, стекол. Пока лето — вроде нормально. Решеток две: внешняя и внутренняя. Между решетками (или решками на местном жаргоне) живет кошка, вся в блохах. Блохи прыгают в камеру и кусают в основном ноги. Поэтому я даже в жаркую погоду не снимаю носков. На ноги сокамерников, пренебрегающих носками, больно смотреть.

У стены под окном стоит холодильник, на нем телевизор, так что видно всем. В камере нас 5 человек. На шестой шконке лежат продукты, не вошедшие в холодильник. Трое курят, так что дым стоит коромыслом. Двое заключенных убийцы. В законе есть прямой запрет на совместное содержание с убийцами. Но здесь, как я понял, это делается специально. Для создания конфликтной ситуации.

Убийцы молодые, 21 и 27 лет. Еще двое моих сокамерников за 50. Они по экономическим статьям. Начинается конфликт: не так сели, не так убрали… В результате на камере висит табличка «СК» (спецконтроль). Это значит, что в камере что-то не ладно. К такой камере будут опасаться подходить с коммерческими предложениями сотрудники администрации. Все это происходит с ведома оперчасти тюрьмы. Перед обходом начальника тюрьмы подходит местный опер и предупреждает убийц, чтобы на вопрос о своих статьях отвечали, что сидят за экономические преступления.

Мусор в камере хранится в специальной пластиковой бочке (20-литровой, на местном жаргоне мошка). Выносят его раз в неделю (хотя должны ежедневно). Прямое указание на это начальника тюрьмы своим замам на обходе ни к чему не приводит. Соответственно, много мошки.

Такие условия на местном жаргоне называются заморозка, то есть отсутствие какой-либо возможности для налаживания нормальных человеческих условий. Конфликтная ситуация внутри, особый контроль оперчасти. В качестве примера могу рассказать, что у меня была необходимость срочно заверить доверенность. Так вот, сотрудник, отвечающий за оформление таких документов, появился у камеры через три недели моих ежедневных заявлений. Когда я ему обрисовал проблему и пообещал отблагодарить за расторопность, то он вообще пропал.

07.09.08

Сегодня День города. Посмотрели репортаж по TV.

В принципе, атмосфера в тюрьме располагает к неорганизованности. Часы тянутся долго, особых дел нет (к тому же иметь часы здесь запрещено). Нет динамики. И значит, вокруг трясина. Поэтому приходится придумывать, планировать день по часам, чтобы появлялась в нем осмысленность и главное — ритм.

Тяжело от мыслей, что еще лет пять придется провести в таких условиях, а это 39, а там и 50 скоро. Но желание отстоять свою правду превалирует, заставляет быть собранным до конца.

Болит душа за тех и за то, что осталось на воле. Следствие цинично: либо признание в том, чего не совершал, и возврат к семье в обозримом будущем, либо получишь по полной и потеряешь все. Выбор, который очевиден и порядочен, собственно, единственно возможен в силу отсутствия какого-либо выбора, очень болезнен. Чувствуешь себя убийцей. Это очень гнетет.

В общем, гнетущих мыслей здесь гораздо больше, чем какого-либо позитива.

Надеюсь, что если жизнь рассматривать как зебру, а нынешнюю полосу как черную (а какую же еще?), то объема негатива, который я сейчас получаю, хватит лет до 60. Это, пожалуй, единственная позитивная мысль, которая приходит здесь в голову. Надеюсь, что правда и любовь победит беззаконие и негатив.

14.09.08

Закончилась неделя. Если судить по арестантским меркам — неделя удачная. В понедельник был последний солнечный день. Нас отвели в баню и на прогулку! В тюрьме есть правило — если водят в баню (то есть в горячий душ), то в этот день прогулки нет. Но в понедельник было и то, и другое. Впервые нас отвели в угловую камеру для прогулок, где небо было не просто в центральной части камеры, а простиралось вдоль длинной левой стены, что позволило принять солнечные ванны. Вместо обычных 30–40 минут гуляли полтора часа. Повезло, попался хороший офицер.

Во вторник мы неожиданно переехали в другую камеру. Свежую, после ремонта. Эта камера также без стекол. Наверняка при +25 это здорово. Но в условиях наступающей зимы это сомнительное удовольствие. Ну а погода — это испытание, через которое надо пройти.

Удачная ли была неделя? Не уверен, что это верный вопрос. Неделя была в бытовом плане неплохой. В плане жизни появилось понимание, что когда бы я ни вышел, начинать надо будет все с нуля. Готов ли я к этому? Это все равно, что сказать самому себе — слабо?

Буду концентрировать все силы для этого: буду стараться сохранить то, что возможно, а далее — все с удесятеренной силой. Главное сохранить отношения, силы и здоровье.

Окружение здесь, как в пионерском лагере — веселое, но месяца-двух достаточно, чтобы достало это. Общаться не с кем.

Каждый день накатывает грусть.

15.09.08.

Сегодня очередной раз общался с местным оперативником. Наши встречи проходят 2 раза в неделю. Я охотно обсуждаю все вопросы в нужном мне русле, ничего не пишу, стараюсь подвести его к обсуждению нейтральных тем.

Мне задается вопрос: «Ну что, подумали?». Я отвечаю — «Да, готов рассказать Вам о компании Х и ее акционере С. (это заказчик моего дела) все, что знаю преступного, а также о том, с кем меня этот С. познакомил, в том числе и с теми людьми, о которых Вы мне задаете вопросы».

Опер смотрит в свои записи. «У меня, — говорит, — про этого С. ничего нет. Подожди, — говорит, — я должен это уточнить».

Следующая встреча начинается со слов, что ему этот С. не интересен, а надо говорить лишь об одном человеке, М. Я задаю вопрос — так все же, что Вас и для чего интересует. Опер злится, говорит, что об этом много раз уже говорил — нужны мои показания, что М. преступник. Как только эти показания оказываются у опера, этот М. сразу заезжает в тюрьму, а я выхожу.

«Позвольте, — говорю я, — но Ваша сделка нечестная, даже если Вы найдете в моих словах состав преступления, он, М., обладает иммунитетом и по любому сюда не заедет». Опер смотрит в свои бумажки, удивляется, но встреча опять заканчивается.

Очередная встреча начинается с нового предложения — я просто пишу, а меня просто выпускают под подписку о невыезде. Дальше, говорит опер, суд решит.

Хорошо, — говорю, — начну рассказ с того, что известно мне из прессы — в середине 90-х годов у М. работал некто Френкель, обвиняемый в организации убийства Андрея Козлова. Но М. его уволил, так как Френкель баловался обналичкой.

Тут опер переходит на другую тему — знаю ли я, сколько стоит обналичка сейчас. Я подробно рассказываю ему, что дешевле и проще платить 13 % подоходного налога и получать доход официально. И так далее. За обсуждением разных вариантов налоговых оптимизаций проходит еще час, наше время истекло. Встреча снова закончилась.

На сегодняшней встрече мне выдали официальный бланк чистосердечного признания. «Ну, — говорят, — пиши». «Постойте-ка, — говорю, — мы же говорили не о чистосердечном признании, а о некой интересующей Вас информации». «Да, — отвечает опер, — но других бланков у нас нет. Давайте, пишите здесь». «Нет, — говорю, мы так не договаривались». «Тогда пиши на чистых листах бумаги». Я предлагаю написать краткий перечень интернет-сайтов, где можно почитать об этом человеке в десятки раз больше, чем может быть известно мне. Опер понимает, что наш разговор возвращается к началу, злится, но время вышло. Меня пора вести в камеру.

Вечером из нашей камеры переводят последнего подследственного, сидящего по экономической статье. Вместе с ним уезжают холодильник и TV. Вместо него забрасывают 24-летнего паренька из Рязани, по статье 105 (убийство). Нас четыре человека. Три убийцы и я.

18.09.08.

Сегодня меня повезли в суд на продление меры пресечения. В отличие от первого суда, куда меня возил тюремный спецназ, сейчас заказчик сэкономил, и меня повезли на обычном автозаке вместе со всеми «судовыми». Это была ошибка заказчика, так как я смог по дороге познакомиться с давно сидящим по экономической статье бывшим сотрудником администрации президента. Этот, более опытный и старший человек (48 лет), был рад встретить нормального собеседника (равно как и я). У нас было много времени, чтобы поговорить. Дело в том, что всех «судовых» выводят из камер в 7–7.30 утра и закрывают на общую сборку. Часов в 10–10.30 автозаки начинают развозить по судам. В судах попадаешь опять на сборку, далее, по приезду в тюрьму (часам к 7–8 вечера), опять попадаешь на сборку часов до 23–24. Все это время мы общались. Алексей, так зовут моего нового знакомого, рассказал, как можно обустроить быт в тюрьме, и взялся мне помочь в этом. Естественно, не бесплатно. За те же деньги он решит и ряд своих проблем.

27.09.08

Сегодня я впервые попал в Бутырскую церковь. Архитектором храма являлся Михаил Казаков, однако от его архитектуры мало что осталось. В советское время церковь была перестроена под дополнительные камеры и больничку (которая функционирует до настоящего времени). Лишь в 1990-х годах началось ее восстановление.

Впервые в жизни я исповедался и причастился. Из 2100 заключенных, содержащихся в Бутырке, в храм выводят не более 25–30 человек. Нет возможности выводить больше народу, списки подписывает лично начальник тюрьмы.

Меня включили в список на постоянной основе. Службы будут проходить 2 раза в неделю по понедельникам и пятницам. Посещение храма, беседа со священником (не исповедь, а разговор по душам) очень ценны здесь.

15.10.08

У моего сокамерника Алексея подходит к концу суд. Он содержится под стражей больше двух лет. В камере есть практически все, что нужно для нормальной жизни. Очень важны щипчики для подстригания ногтей. До этого мне ногти приходилось обрезать лезвием от бритвы, что само по себе не очень удобно. Есть в камере аппарат для измерения глюкозы (глюкометр), якобы необходимый по решению врача. Но этот аппарат используется исключительно как часы, которые в нем тоже есть.

У Алексея есть справки о плохом самочувствии — поэтому нам приносят спецдиету — творог и вареные яйца. Из бутылок из-под воды, заполненных солью, Алексей сделал гантели, связав несколько таких бутылок между собой.

Я впервые нашел сокамерника, с которым могу играть в шахматы. Я играю с нашим третьим сокамерником, Александром. Он бывший сотрудник Альфа-банка, программист. Придумал, как снимать деньги с чужих кредитных карточек. Играем с ним по 2–3 партии в день.

Главное — есть, с кем общаться.

Алексей, собираясь в суд, не берет с собой продукты. Это показалось мне странным, ведь в суде предстоит провести минимум 6, а то и 8 часов, из которых само заседание длится не более полутора-двух часов. Он объясняет мне, что давно договорился о нормальных условиях содержания на судебной «сборке» (т. е. камере, где подследственный проводит время в ожидании суда и после суда в ожидании автозака). Вокруг Тверского суда много разных ресторанов и кафе. Он заранее заказывает сотрудникам милиции, осуществляющим его конвой внутри суда, из какого кафе или ресторана он хотел бы пообедать и чем. Они исполняют заказ, добавляя свою комиссию.

Внутри тюрьмы также удалось наладить поставку «вольных» продуктов, которые не принимаются через официальную передачу: морепродукты, рыба, макароны, супы в пакетиках.

28.10.08

За полтора месяца, что я нахожусь в нормальной камере, мною сделаны наблюдения о работе ряда сотрудников СИЗО, которые могут быть интересны с точки зрения понимания местной специфики и дальнейших событий.

Медицина здесь очень своеобразная. В принципе, каждую неделю приходит доктор и интересуется самочувствием. Это самое большее, на что может рассчитывать обычный арестант. Сокамерник как-то попросил таблетки от температуры — выдали анальгин, при этом аргумент, что больше ничего нет — неубиваем. Я попросил у доктора ваты, доктор теперь старается обходить меня стороной.

Интересно происходит запись на прием к стоматологу. Арестант пишет заявление на прием к врачу и передает его старшому. Старшой опускает заявление в специальный ящик стоматолога. Врач периодически просматривает заявления (раз в неделю) и сам решает, в какой очередности вызывать пациентов и вызывать ли вообще. Не существует какой-либо системы контроля. От врача можно услышать — «Этот уже два месяца записывается, достал», или «Приятное имя — надо вызвать». Исключение составляют случаи, когда есть деньги (в тюрьме официально запрещено иметь наличные). За 1000 рублей врач примет вас в любое удобное для вас время.

То же касается и так называемых диет. Как я уже писал, это дополнительный набор бесплатных продуктов, которые можно получать вдобавок к баланде и запрещенных к официальным передачам: как правило, это творог и вареные яйца. Можно предоставить кучу справок, что у Вас гастрит или СПИД, но чтобы гарантировано получать диету, надо платить 500 руб. в месяц в качестве абонентской платы за здоровье. При этом условии необходимость в справках отпадает сама собой.

Вообще, наличие коррупции в тюрьме — это единственный способ выжить и сохранить здоровье, так как в массе своей всем на тебя плевать.

Воспитатели — сотрудники тюрьмы, которые должны помогать арестантам обустроить быт: получать газеты, передавать TV, помогать оформлять доверенности, записывать желающих помолиться в храм. На практике им бессмысленно предлагать деньги, чтобы они ускорялись, так как это все равно не поможет.

Подписку приносят обычно сразу недели за три (чтобы не ходить часто). Очень удобно читать: получается сокращенный вариант «Войны и мира». Если не напоминать про наличие у вас на складе TV каждый день, то он может дойти до камеры недели через две-три.

Доверенность: если она нужна срочно — забудьте. Месяц-полтора — самый быстрый срок.

В храм некоторые арестанты попадают после записи в течение 6 месяцев. Единственный человек и аргумент, который придает ускорения воспитателям — прямое указание начальника тюрьмы.

Старшой — человек, непосредственно отвечающий за арестанта. Именно старшой открывает и закрывает камеру. Его задача — следить за тем, чтобы арестанта вовремя накормили, сводили в душ (здесь это называется баня), в камере был свет и вода, арестант был жив и здоров.

На практике, от взаимоотношения со старшим зависит ежедневный быт арестанта. «Буксующие» или «газующие» граждане, то есть крайне взрывные арестанты, живущие по блатным понятиям, которые ненавидят всех людей в форме, обычно общаются со старшими через «твою мать». В ответ они получают трехэтажные ответы. Но стоит перегореть лампе или потечь крану — мастер может идти неделю. А можно общаться по-доброму. Старшие — люди небогатые, многие питаются тюремной баландой, поэтому, подкармливая старшого шоколадом, угощая хорошими сигаретами, разговаривая на Вы, можно добиться ответного доброго отношения. По первому требованию будут приходить представители технических служб. Старшой сам начинает предлагать дополнительные услуги: спирт, продукты, которые нельзя получать через официальную передачу (пельмени, сардельки, рыбу); телефоны. Старшой закроет глаза на то, что, несмотря на отбой (это 22.00), у вас в камере будет работать TV. Если старшой увидит у вас телефон, приобретенный не у него — не проблема. Тысяча-две рублей — и говори дальше (тариф безлимитный). Нормальный старшой поднимает за смену 2–3 тысячи рублей (официальная зарплата — порядка 15 тысяч рублей). Дежурства у них сутки через трое. Так что отношениями он сам будет очень дорожить. Они станут почти партнерскими. Когда у старшого будет соответствующая информация, то он не только предупредит о возможном обыске камеры, но и унесет главный запрет — телефон.

07.11.08

Сегодня вечером меня перевели в другую камеру. Камера находится в том же, новом крыле тюрьмы, которое называется Большой Спец. У меня три сокамерника. Как они мне сказали, это личная камера начальника тюрьмы. Это означает, что все проверки приходят именно сюда, чтобы посмотреть на образцовый порядок.

Один мой сокамерник, по имени Макс, сидит уже три года. Он в прошлом крупный чиновник, член партии «Единая Россия». Имеет государственные награды. Он был арестован так же, как и я, в офисе. Обвинение — получение крупной взятки за полтора года до того. Он посмеялся, будучи уверенным в торжестве закона, представил в суд, который избирал для него меру пресечения, поручительства двух уважаемых российских политиков, и был арестован. Такая же ситуация, как со мной. Суд на это не обращает внимания, как и на государственные награды. Макс рассказал мне интересную историю про мой арест, невольным свидетелем которой он стал. Макса привезли в Тверской суд для продления его срока содержания под стражей 31 июля 2008 года (в этот день тот же суд санкционировал мой арест). Срок, естественно, продлили, и он поинтересовался у старшого, с которым, как и у Алексея, у него был налажен ресторанно-гастрономический контакт, скоро ли повезут назад в Бутырку. Ответ был таков: «Сейчас привезут некоего бизнесового типа (он назвал полностью мои ФИО), чтобы арестовать, так вот как только его арестуют и увезут, то сразу приедут за Вами». Фантастика — старшой в звании прапорщика, как оказывается, знает не только мою фамилию, но и результат суда, который еще не состоялся.

Так вот, когда Макса арестовали, он все равно не унывал, понимая абсурдность обвинений. От него хотели одного — чтобы он сдал своих начальников, видимо, их места кому-то приглянулись. Я спросил у Макса — как можно предъявить взятку через полтора года? На каком основании? Оказывается — элементарно. Основной свидетель обвинения — бабушка божий одуванчик из дома напротив офиса Макса. Оказывается, что она в свои 70 лет с 5-го этажа видела, как Макс в своем кабинете на 12 этаже здания напротив получает 2 млн евро. Поражают зрительные способности бабушки и ее память, а главное, возможность отличить евро от, например, швейцарских франков. В суде для Макса запросили 12 лет строгого режима. Строгий отличается от общего в плане быстрого освобождения тем, что если общий — УДО по половине срока, а строгий — через две трети. То есть он значительно дольше.

Максу предложили сделку: ладно, хрен с ними, с твоими начальниками, выдавай нам деньги 2 млн евро и выйдешь через 2 года. Макс совершил ошибку и деньги выдал.

Вначале все было как обещали: дали не 12 лет строгого режима, а 4 года общего. То есть теоретически через 2 года он действительно мог выйти. Однако господа следователи почувствовали запах денег. За некоторое время до УДО следователи возбудили против Макса еще одно уголовное дело по взятке и привезли в Москву для нового следствия, где мы и познакомились. На этот раз Макс проявил принципиальность. Ему даже удалось обвинить одного из следователей в вымогательстве, того даже арестовали. Но машина работает, а Макс сидит, и будет сидеть.

Как мне пояснил Макс, да и мои адвокаты тоже, до ареста заинтересован в результате, как правило, только заказчик. После же ареста — еще и следователь, и прокурор, так как в случае твоего оправдания им придется нести ответственность за некачественную работу, что может повлечь лишение хлебного места. Поэтому на стадии суда подключается вся сила бюрократической машины. А с бюрократической машиной воевать бесполезно. Надо менять оператора машины, а кто ж его поменяет, если он свой, да и денег заносит согласно графику.

Второй мой сокамерник тоже по экономической статье. Как и у многих здесь, у него свой бизнес. Его зовут Д. Его история очень проста. Он купил некий интересный актив и стал им управлять. Через какое-то время компания Х предъявила его компании У в арбитражном суде иск о возврате части купленного им актива. Как выяснилось позже, компания Х с продавцом актива тесно связана и обладает хорошей информацией о состоянии дел в компании У. И вот, незадолго до рассмотрения дела в арбитражном суде, генерального директора и владельца компании У арестовывают. Далее к нему приходит следователь и намекает, что перспектива его уголовного дела будет целиком зависеть от итогов заседания арбитражного суда.

Наш четвертый сокамерник бывший десантник, прошел Чечню. У него разбой, хотя в карточке арестанта записано «воровство». Как я уже писал, разбойников и убийц должны содержать отдельно от остальных арестованных. Но наш десантник человек хороший. Элита десантных войск — разведка, москвич и просто приятный парень. Мы не против его нахождения с нами. А потом, кто же должен держать «дорогу»?

«Дорога» — это система межкамерной связи, официально, естественно, запрещенная. «Дорога» представляет собой толстую веревку, которой соединяются через окна соседние камеры. Налаживается и работает дорога после отбоя и до подъема. У дороги три основные задачи — связь между подельниками и согласование позиций; управление тюрьмой со стороны воров и смотрящих посредством написания «прогонов» и «курсовых»; взаимопомощь (еда, медикаменты, кипятильники и др.). Дорога — это еще и средство обычного человеческого общения, когда друзья сидят в других камерах, а вокруг тебя — тишина.

11.11.2008

Сегодня прошел обыск, изъяли мобильный телефон, столовые приборы — ножи, вилки и металлические ложки, сырые яйца из холодильника (сырые яйца тоже считаются запретом здесь).

13.11.08

К нам в камеру с проверкой зашел начальник Федеральной службы исполнения наказаний генерал Калинин. Посмотрев на меня, задал один вопрос: «Такой приличный человек, а в тюрьме. Что Вы здесь делаете?». Я ответил, что и сам не знаю.

27.11.08

Сегодня ко мне приезжали следователи, чтобы предъявить мне обвинение. Это, конечно, цирк! Следствие по делу началось в июле 2007 года. Наконец к 10 ноября 2008 года следствие определилось, в чем точно меня обвинить. При этом следствие очень сильно рассчитывало, что я дам признательные показания при предъявлении мне обвинения. Как я понимаю, основных способов убеждения меня было два.

Первый, официальный, исходил напрямую от следователя. Она даже приходила ко мне в СИЗО в середине октября — без адвокатов, только в присутствии майора (сейчас уже подполковника). На мое предложение — позвонить адвокатам по телефону, так как они только что были у меня и ушли, следователь ответила, что разговор короткий и не стоит. Мне стало любопытно, что следствие придумало на этот раз — и я согласился ее послушать. Следователь заявила, что я могу выйти под подписку о невыезде, если в РФ приедет и даст показания С.К., мой предполагаемый подельник. На этом месте у меня возник огромный вопрос в адекватности следователя. Во-первых, как я, лишенный средств связи (по крайней мере, по мнению следствия), смог бы связаться с С.К., оставаясь в тюрьме? Следователь предложила доверить этот разговор кому-либо из адвокатов. Тоже спорный момент. Кто бы стал доверять словам чужого человека, тем более в вопросах личной безопасности? Сам я навряд ли бы стал, да и любой на его месте. Во-вторых, каковы были для С.К. гарантии безопасности, под которыми я понимаю его свободу? Следователь отметила, что его гарантии — это ее слово офицера. Учитывая, что ее слова становились все менее адекватными, я счел это предложение издевкой.

Как следователь считает возможной гарантию, полученную из уст третьего человека, при том, что человек (то есть я), на кого ссылается посредник (он же адвокат), мило сидит себе в тюрьме?

Я отметил, что если следователь действительно хочет узнать истину, то лучшей гарантией свободы для С.К. и адекватности его реакции на мои слова будет моя свобода в любой форме — подписка о невыезде или иное. Следователь ожидала такой реакции, истина ей была, на мой взгляд, не интересна. Я только не понял, зачем она приходила. Она считала, что может вот так вот развести? Возможный смысл ее визита я уловил в последнем вопросе — «Как Вам Ваши условия содержания?» Я ответил, что очень плохие. Я попросил у нее помощи в возможном улучшении условий содержания и получил стандартный ответ — это не в наших силах. Мы из разных ведомств.

Как ни печально, одна из адвокатских команд, меня защищавших, работала, как оказалось, совместно с заказчиком. Они говорили мне: как только следствие будет закончено и Вам предъявят обвинения, есть шанс, очень большой шанс, что Вас выпустят под подписку, так как повлиять на свидетелей и помешать завершению следствия Вы не сможете. Я думаю, что это чистой воды разговоры в пользу бедных, скорее направленные на то, чтобы ускорить сроки следствия за счет спешки с окончательным предъявлением обвинения. Эта версия удобна адвокатам, чтобы гнать дело в суд, а не бороться за каждую запятую на стадии следствия путем подачи жалоб, ходатайств и иных действий, которые бы реально свидетельствовали о работе адвокатов. А брать на себя функции Кашпировского — вот будет так — не их (адвокатов) работа.

Второй способ убеждения был неофициальный. Как я уже рассказывал, началось это еще в конце августа — это шантаж и угроза. То, что я переехал в новую камеру (тогда еще к Алексею), избавило меня от недружественного общения со стороны представителей администрации тюрьмы. Но это вовсе не означало конца усилий оперов из МВД по моему прессингу. Через несколько дней после моего переезда меня вызвал человек, которому я был обязан переводом в новую камеру и определенной защитой. «Послушай, — сказал он, — твой опер из МВД не унимается. Я буду тебя защищать, мне не нужны неприятности в тюрьме. Но имей в виду: они просят, чтобы мы тебя прессанули. В разговорах с ними говори, что у тебя все плохо, и проси о помощи. Твою камеру курирую я, не беспокойся — все будет ОК. Но меня по выходным не бывает, если будут ЧП — пускай твой сокамерник найдет способ поставить меня в курс».

Я спросил, зачем играть, просить о помощи. Мне ответили — чтобы у оперов было убеждение, что идет работа в нужном русле. Так как какие у них связи на более высоком уровне и не захотят ли они перекинуть тебя на другой централ, мы не знаем.

Мой новый знакомый глядел как в воду — по поводу выходных и ЧП. Через некоторое время, в выходные, меня попытались перекинуть в камеру к представителям горских народов, которые стали проявлять излишнюю осведомленность в моем деле. Но к счастью, это было воскресенье, а в понедельник меня перевели обратно. Впоследствии меня несколько раз выводили из камеры и закрывали одного на «сборке» часа на 3–4. Мой новый знакомый сказал мне, что таким образом он скрывал меня от эмвэдэшних оперов, когда получал информацию, что они хотят приехать пообщаться. В общем, меня никто не трогал, но вокруг была разведена бурная деятельность.

После встречи с госпожой следователем я рассказал моему новому знакомому наш разговор с ней — в части ее возможной помощи в улучшении моих условий. Его очень удивил ее ответ, что они ничего не могут. Он задал риторический вопрос: «Зачем же они тогда приезжают и просят об обратном — сделать условия невыносимыми?».

Так вот, когда после всех этих действий, 11 ноября 2008 года, ко мне приходила помощник следователя, бабуля, прикомандированная из-под Нижнего Новгорода, и предъявила мне обвинение по статье 159 части 4, она очень рассчитывала от меня получить показания (признательные). Когда же я, сославшись на статью 51 Конституции РФ, дающую право не свидетельствовать против родственников и себя, заявил, что показания буду давать только в суде — это явилось неожиданностью для следствия. И следствие поступило импульсивно, как бы говоря — не хочешь по-хорошему, будет по-плохому. За две недели был найден новый состав преступления, ст. 174 через 30-ю, попытка легализации. И вот сегодня мне было предъявлено обвинение уже в новой редакции. Предъявлял его майор, который уже не ждал никаких показаний.

Удивляет одно — «оперативность» и «качественность» следственной бригады, которая за полтора года нашла в моих действиях состав преступления по одной статье УК, но двух недель хватило, чтобы найти еще одну статью. Я думаю, что если бы следствие не было ограничено временем (сроки уже поджимали), мне могли бы предъявить еще пару статей УК.

01.12.08

Зима началась с того, что нашу камеру раскидали. Дэна перевели в общую камеру, а Макса перевели на Малый Спец, где до этого сидел я. Нам дали возможность помочь Максу перенести вещи и посмотреть, в каких условиях он будет жить. Камера оказалась ужасной. Она была похожа на камеру, в которую меня поместили в начале моего пребывания здесь, только она была еще меньше. Здесь не делался ремонт вот уже лет 20 (очень давно), и здесь не было оконных рам!!! Одни решетки. Это зимой-то.

09.12.08

Сегодня получили маляву от Макса. Стали проясняться причины его резкого перевода. Официально ему вменили в вину «поддержку блатного движения» в тюрьме. В нашей камере находился общак. Но мы знали, что все так называемые «блатные» охотно идут на контакт с администрацией и их «движение» по этому поводу не трогают. Ведь тот же общак нужен, прежде всего, тем, кто уезжает на этап, но не имеет возможности получить передачу от родственников или близких. Или, наоборот, для тех, кто только заехал, но абсолютно гол. В общем, основная функция общака — социальная, то есть поддержка малоимущих.

Причина была в чем-то другом, общак — это предлог. Максу стало известно, что за несколько дней до его перекидки сотрудники СК ГП РФ арестовали по заявлению Макса действующего сотрудника правоохранительных органов, занимавшегося вымогательством у Макса денег. Видимо, основная причина перекидки — это месть коллег арестованного сотрудника.

Макс также отписал, что в соседнюю с ним камеру на Малый Спец заехал мой бывший сокамерник Алексей, но ситуация у него намного хуже. В четырехместной камере их пять человек, двое из которых больны СПИДом. Спят по очереди.

Причина очень проста. Алексей, договариваясь об условиях своего содержания здесь, сделал ставку на нормальные договоренности с сотрудниками Федеральной службы исполнения наказаний по г. Москве, без учета мнения и интересов местных руководителей. В результате, когда ему светил реальный шанс уехать в карцер за найденный у него при обыске мобильный телефон (третий за месяц), он попытался не договориться с местной администрацией, а прогнуть их через руководство. При этом допустил ошибку. Он обвинил представителей местной администрации в вымогательстве у него денег (на мой взгляд, вещи спорной). Он обвинил во всем второго человека в тюрьме, зам. начальника тюрьмы по оперативной работе. В результате он получил в его лице серьезного врага. Мне сложно это как-то комментировать.

Итог для Алексея плачевен: в карцер он не попал, а поехал на Малый Спец и был вычеркнут из списка арестантов, которых выводят в храм.

20.12.08

На протяжении последних дней я знакомился с материалами уголовного дела, возбужденного против меня. Следствие не успевало уложиться в сроки и очень сильно подгоняло как меня, так и адвокатов. В частности, нижегородская бабушка, прикомандированный следователь, перешла к прямым угрозам в адрес моего адвоката. В день, когда мой адвокат должна была приехать ко мне для закрытия дела, у нее был судебный процесс. Выйдя из суда и включив телефон, она обнаружила больше 15 звонков бабушки-следователя. А когда они созвонились, то следователь напрямую заявила о возможности уголовного преследования моего адвоката — в случае, если она не представит справок, что была занята.

Естественно, никто не стал мне изменять меру пресечения. Как говорит в таких случаях мой друг Макс, «нас не нагонят» (нагнать — то есть отпустить на местном жаргоне).

25.12.08

Макс после приема у начальника тюрьмы (хозяина по местному наречию) переехал обратно на Большой Спец, в соседнюю камеру! Его опала практически закончилась. К сожалению, нам не дали объединиться, но мы можем общаться посредством «дороги». К большому сожалению, у Алексея дела не сдвинулись с мертвой точки. Ему удалось, договорившись с сантехником, изобразить в камере потоп. Вечером вода заполнила весь пол камеры по щиколотку. Они всю ночь провели в воде. Утром на проверке Алексей попросил перевести его в другую камеру, так как эта залита водой. Ему предложили взять в руки тряпки и вычерпать всю воду. При этом добавили: по твоему, мол, поводу есть специальные указания; даже если у тебя в камере будет пожар, то ты вытрешь стены от копоти и все равно будешь оставаться в этой камере.

Это живая иллюстрация того, что какие бы высокие связи ни были у арестанта, а с местными начальниками не надо конфликтовать. Они всегда смогут обосновать, почему делают то и то, всегда смогут спрятать тебя на сборку или в другую камеру перед любой проверкой. В конце концов, просто закроют в прогулочном дворике, пока проверяющие не уедут.

Провожу все свободное время за чтением газет и книг. Вообще, я обратил внимание, что пресса здесь воспринимается совсем иначе, чем на воле. Наличие на воле интернета не так сужает информационное поле. Здесь же есть только TV, по которому вот уже который месяц крутят «кризисанет». В этом смысле газеты — это глоток свежего воздуха. Газеты заставляют шестеренки в голове крутиться быстрее. Читаются они здесь тоже совсем по-другому. В первую очередь внимание обращается на аналитические статьи, мнения экспертов, макроэкономические показатели, лишь потом — на текущие события. Текущие события интересны постольку-поскольку, так как мы все равно здесь. Гораздо интереснее получить возможность самостоятельно проанализировать ситуацию, спрогнозировать события. Времени здесь предостаточно.

Газеты здесь получают далеко не многие, их передают из камеры в камеру — как, наверное, в свое время самиздатовские издания. Газеты читают и пытаются осмысливать происходящие вокруг события не только арестованные по экономическим статьям, но и разбойники (ст. 162), воры (158) и другие. Я приведу полностью, с сохранением особенностей орфографии, маляву, полученную по «дороге» от одного разбойника-рецидивиста. «Александр, надеюсь ты в добром здравии и хорошем расположении духа. Всем, кто близок по духу, слова добрые в сердца от души. Братуха, у меня есть к тебе просьба в том плане, быть может у тебя есть возможность и ты имеешь в наличии какую-нибудь прессу, имея ввиду газеты, журналы или, быть может, кроссворды. Общения как такового не хватает, чувствую, что мозг атрофируется. Память становится плохая. Без информации мозг перестал уже нормально работать. Будь проклят кто век от века тюрьмою хочет исправить человека. Братуха, башню уже начинает подрывать, тут еще в Библии Книгу проповедника Екклесияста прочитал. Короче мозги скоро вскипят. Как не хочется стать дибилом, это и грузит. Ну да ладненько, дай Бог, чтобы и тебе тоже здоровым остаться и чем быстрее мы будем на воле, тем лучше».

А вот выдержки из сообщения (малявы), которую я получил от одного человека после прочтения посланных мною газет. «Прочитал первое честное мнение о нашем ТВ, в котором отмечалось, как все СМИ не заметили бунтов в Приморском крае и кризиса. Может быть, наконец, скоро девиз «Да здравствует Путин!» сменится на «Ребята, давайте работать» (Хотя многие сочтут это призывом работать в ФСБ). Кризис в кошельках, кризис в умах, что четко видно на примере Бутырки. Не только у униженных и оскорбленных зеков проблемы — болезнь стукачества (особенно в известных нам камерах), но и в головах людей, присматривающих за нашей сохранностью, дай Бог им здоровья».

Надо отметить, что все, кто читает в тюрьме прессу, настроены крайне оппозиционно к действующей власти. Здесь не чувствуется дыхание кризиса, но видна невооруженным глазом вся фальшь чиновников, которые убеждают, что все под контролем. От этого становится как-то жутко, неужели все настолько плохо!

31.12.2008

Скоро Новый год. Новогоднее настроение пока не ощущается. Мы в камере вдвоем. Незадолго до ужина моему сокамернику сказали собирать вещи, будут переводить в общую камеру. Пришли и за мной. Долго вели по темным коридорам, пока не очутились в небольшом помещении, где было тепло и очень светло. Налили стакан вина — стали провожать старый год, закусили, чем Бог послал. Получил новогодние подарки от жены, которые в силу погоды были особенно кстати — теперь у меня самое теплое одеяло на централе.

Перед Новым годом, часа за два, в камеру закинули двух новых ребят. Их перевели из общей камеры. Так что новый год будем встречать втроем.

Самое приятное в этом празднике здесь — это возможность позвонить. Праздник прошел тихо, по-трезвому.

02.01.09

Чувствую, что дыхание кризиса начало проникать и в эти стены. Сегодня старшой по дороге в баню стал интересоваться перспективой роста курса доллара и ценой барреля нефти в 2009 году. На мой вопрос — зачем — он ответил, что уже стало тяжело. Он хочет знать, когда уже будет лучше. Я отвечаю, что, по моему мнению, будет только хуже. Доллар подползет к 40 рублям, а баррель не будет подниматься выше. Для старшого это был шок. Куда же хуже, спросил он сам у себя. Меня поразила информированность старшого, не хватало только вопросов об индексе Доу-Джонса и ценах на тройскую унцию золота.

18.01.09

Сегодня по дороге на суд я познакомился с бизнесменом Л. Он сидит здесь столько же, сколько и я, и статья та же, 159 часть 4. Я спросил — что не поделили? Да вроде, говорит, все делили. С М. не договорились (это генерал МВД) по долларам. Я посчитал, что платить не нужно вообще, а мне сейчас пытаются объяснить обратное. В общем, я пожелал ему удачи, а он мне.

Сегодня у меня день рождения. Мой друг Макс сделал мне отличный подарок — возможность поговорить с женой по телефону. Вот окончание одного из местных поздравлений мне: «Тюремное братство, хоть это и странно звучит среди нормальных людей, делает отношения чистыми. Желаю тебе крепкого здоровья, это твое самое главное богатство».

Настроение подпортило сообщение жены, что заказчик моего дела обещал посадить и ее, если она будет стараться каким-то образом мне помочь.

28.01.2009

Каждый день, прожитый в тюрьме — это «День Сурка». С утра до ночи и с ночи до утра все повторяется изо дня в день: проверка, завтрак, прогулка, и т. д. и т. п. Ночью — «дорога»: переписка с друзьями и просто арестантами. Поэтому когда в течение дня происходят какие-либо события, будь то приход адвокатов, выход в церковь или что-нибудь еще, это всегда вызывает положительную реакцию, так как появляется хоть что-то новое. Даже периодически возникающие проверяющие «сверху» вызывают неподдельный интерес, а в большинстве случаев они стимулируют затухающее чувство юмора.

Вот и сегодня один из таких дней. Тормоза (дверь в камеру) открылись где-то в 8.30, часа за полтора до прихода проверки. На пороге майор службы режима. «Ну что, — говорит, — ребята, сегодня будет проверка, поэтому приведите в камере все в порядок. Прежде всего, снимите бельевую веревку». Далее, как обычно, следует просьба убрать книги куда подальше, а на видное место поставить продукты. Через некоторое время в камеру заходит уже подполковник, замначальника тюрьмы по режиму. Его взгляд останавливается на решетке: непорядок, говорит он. Надо снять с решетки пакеты с продуктами. Я пытаюсь объяснить, что в камере нет холодильника, и продукты могут испортиться. Он сдается — придет за пять минут до проверки, тогда точно нужно будет все убрать, а пока пусть висят. Следующим в камеру заходит и.о. начальника тюрьмы (начальник в отпуске, на моей памяти пятый раз за полгода), он же наш оперативник. «Какие ко мне вопросы?», — интересуется он с традиционной скукой. Я объясняю, что без холодильника сложно. Он начинает меня уговаривать: все, мол, будет хорошо, если не говорить о холодильнике проверяющему. Не понимаю я смысла в потемкинских деревнях. Ну да ладно, посмотрим.

Проверяющий офицер оказался не единственным посетителем нашей камеры на сегодня. Он осмотрел камеру, остался доволен: чистенько, говорит. «Ну что, к вам сейчас придет ТВ и представители Общественной палаты. Они будут задавать вам вопросы: у вас все должно быть хорошо. Если на что есть жалобы — говорите лучше мне и сейчас все решим». По выражению его заплывшего жиром лица — да и по опыту — понятно, что решать он ничего не будет. Главное — не ударить в грязь лицом перед ТВ и Общественной палаткой.

Перед уходом взгляд офицера останавливается на нашем шкафчике для продуктов. Дело в том, что, так как мы вынуждены были убрать книги в сумку для хозтоваров, то мы были вынуждены эти хозтовары — в основном туалетную бумагу, рулонов 20 — выставить наверх шкафа. Это не дело, говорит — туалетную бумагу надо тоже убрать. Мы говорим, что можем убрать ее только в шкаф для продуктов, так как других свободных мест в камере нет. Про себя думаю: здорово, если «общественная» проверка поинтересуется качеством нашего питания и откроет шкафчик для продуктов.

Телевидение (Первый канал) зашло после обеда. Впереди представитель Общественной палаты — женщина, похожая на учительницу начальных классов. И вопросы, как в начальных классах. Складывается впечатление, что ответы на них она знает заранее, а задает вопросы исключительно для камеры, в смысле телевизионной камеры. Как дела, хорошо ли кормят? Я отвечаю за всех. Говорю чистую правду. Кормят очень хорошо, так как родственники делают передачи. Поэтому с качеством пищи местной столовой ознакомиться пока не было возможности. На прогулки выводят, в храм тоже (мне вообще грех на это жаловаться, так как выводят чаще остальных). То, что в камере очень холодно, не производит ни на кого никакого впечатления. Не возникает и вопросов, где мы храним эти самые продукты, которые нам передают родственники. Никто не спрашивает, как мы сушим вещи, а также как умудряемся открывать окно, на котором нет ни одной ручки. Зато «госпожу педагога» очень интересует, есть ли у нас настольные игры и какие книги мы читаем. Я показываю роман Дмитрия Быкова «ЖД». Мне говорят — очень хорошо, видимо, даже не понимая, что за книгу я держу перед телекамерой.

В соседней камере проверку и сопровождающих ждет шок. Член Общественной палаты, привыкшая, видимо, что ее водят по образцовым камерам, не замечает в этой камере плазменного телевизора, дорогой косметики, продуктов из «Глобуса Гурмэ». В конце концов, душа — что в четырехместных камерах на Бутырке встречается крайне редко (мне известно не более о чем 10 таких камер). «Госпожа педагог» явно не понимает, куда попала — иначе я не могу объяснить вопрос, который ею был задан заключенным: «Как вы относитесь к программе социальной реабилитации заключенных? Какие, на ваш взгляд, курсы и предметы туда стоит включить?». Один из заключенных, М., откровенно ответил, что он после освобождения не собирается участвовать в конкурсе на замещение вакантной должности дворника, а побыстрее уедет из страны и рассмотрит предложения по финансированию оппозиционной прессы, о чем до своего ареста он не думал.

31.01.2009

Сегодня довольно холодно. Перед тем как выходить на прогулку, старшой всегда ходит по камерам со стандартным вопросом: Гулять идем? Это делается для того, чтобы рассчитать, какое количество смен должно быть на прогулке, так как прогулочных двориков на всех не хватает — обычно выводят гулять в 3–4 смены. Сегодня обращение старшого звучит необычно. «Там очень холодно, замерзнете. Гулять не рекомендуется. Что решили?». После таких слов все желающие погулять уложились в одну смену. Текст старшого про погоду никак не свидетельствует о его заботе о нас — скорее, о себе, так как старшие сопровождают прогулку и гуляют вместе с нами, но только с другой стороны.

Тем не менее, хорошо, что сегодня на прогулку вышли самые стойкие. Есть с кем пообщаться. Сами дворики небольшие, предназначенные для каждой камеры, но крыша у всех двориков общая, что дает возможность перекрикиваться. Узнаю интересную новость: один из заключенных, по имени Д., арестованный по ст. 159, ч. 4 (мошенничество в особо крупном), действительно оказался настоящим мошенником — что здесь редкость. Он собрал с других заключенных деньги за доставку в камеры мобильных телефонов (средний тариф в тюрьме — 10 000 руб. Это сам аппарат, зарядка и «ноги», то есть с «доставкой на дом»). И пропал. То есть его перевели в другой корпус, в другую камеру, куда — неизвестно. Причем и я, и мой друг М., предупреждали остальных наших знакомых, чтобы не имели дела с Д., так как у нас была 100-процентная информация: он стукач (нам его просто сдали). Народ не послушал, и в результате лишился не только денег, но и засветил перед оперчастью свои каналы заноса наличных и свой интерес к приобретению труб. А главное, жаловаться никто не пойдет. Так что опера неплохо заработали и по дороге выяснили, кто чем интересуется.

03.02.2009

Сегодня первый день открытых судебных слушаний по моему уголовному делу. Я думаю, что лучшим отчетом о суде станет его стенограмма, а я остановлюсь на нескольких бытовых моментах. Всех «судовых» выводят из камер, как правило, часов в 7 утра — вне зависимости от того, в котором часу состоится заседание суда. Затем через сборку (куда набивают человек по 60) все проходят обыск. Наличие больших папок с документами и общение с офицерами на «Вы», а не через «твою мать», помогает максимально комфортно проходить эту процедуру. Максимум, что требуют от меня — это снять куртку и выложить все из карманов. В это же время некоторых граждан заставляют раздеться целиком, включая трусы и носки. И так два раза в день: по пути из тюрьмы и обратно. При таком «льготном» обыске я могу занести в тюрьму практически любой запрет. Но делать этого не стоит по нескольким причинам: во-первых, если что найдут, то дальше все время будут обыскивать с пристрастием; во-вторых, для проноса запретов есть свои каналы; в-третьих, надо суметь не только занести, но и сохранить. В моей камере в январе, например, было четыре обыска. Искали телефон. Нашли, правда, только один раз. Поэтому второй и третий пункты взаимосвязаны, и проще решать эти вопросы комплексно.

…После обыска снова закрывают на сборке, в ожидании автозака, который уже и развозит по судам.

Условия содержания в судах по уровню своего свинства и скотства скорее напоминают концлагерь, чем храмы правосудия в центре Москвы. Создается такое впечатление, что нечеловеческие условия содержания на сборках в судах устраиваются специально, чтобы у обвиняемого было одно желание: поскорее во всем признаться и больше никогда сюда не приезжать. Причем, как ни странно, самые плохие условия в таких известных судах, как Тверской, куда я ездил неоднократно, и Мещанский, куда ездят мои сокамерники.

Сборка на суде представляет собой небольшое помещение без окон и батарей (что особенно комфортно зимой), по периметру которого стоят лавки. Как правило, в такой сборке находятся 3–4 человека. Свет на сборке поступает от тускло горящей над входом «лампочки Ильича» (в камерах такие лампочки используют в качестве ночника, а на сборках при выезде из тюрьмы стоят обычные лампы дневного света). То есть света на судебной сборке нет! Читать и готовиться к делу невозможно, даже если поставить цель испортить зрение. Все равно ничего не видно. Я уже не говорю о возможности почитать книгу.

При выезде из тюрьмы выдается сухой паек — это каши, супы и чай. Многие берут еду с собой из камер. Это важный момент, так как на судебной сборке обвиняемые, как правило, проводят по 6–8 часов. Редкие дела — может, одно из десяти — слушаются долго. Так вот: ни в Тверском, ни в Мещанском суде обвиняемым не предлагают кипяток. Как и чем разводить официально выданный паек, не понятно. Кипяченой воды тоже не выдают. В Пресненском суде кипяток выдают — но под расписку в квитанции. А в туалет выводят строго два раза: сразу после приезда и перед отъездом (хоть обоссысь). Проще стразу застрелить.

В этой связи необходимо выстраивать персональные отношения с конвоем. Тогда, во-первых, тебя сразу помещают на сборку одного. Это особенно важно для некурящих — я уже упомянул, что в этих помещениях отсутствуют окна. Во-вторых, сразу появляется мобильный телефон — при необходимости, конечно. В-третьих, появляется возможность неформальных встреч и любых передач: будь то продукты и еда из ресторана, будь то телефон, да хоть наркота. Такие неформальные встречи стоят, как правило, 1000 руб. минута. В Тверском суде самые высокие расценки по Москве — 2000 руб. за минуту. В-четвертых, нет проблем с кипятком и выходом в туалет. Хотя свет на сборке ярче не становится, такой же тусклый.

Правда, надо сказать, что о проблемах с кипятком я знаю только по опыту Тверского и Мещанского судов. В остальных, говорят, кипяток дают. Но тоже не везде и не всегда. В остальном — условия везде одинаковые. Вот такое правовое государство. Есть человеческие условия, даже в нарушение всех законов и инструкций — но только за деньги. Повторюсь — без этих офицеров-взяточников было бы совсем плохо.

После окончания судебного заседания все обвиняемые ждут автозак. Сегодня мне повезло: суд слушал мое дело допоздна, поэтому за нами — мной и другими обвиняемыми — приехал последний автозак и повез нас прямо в Бутырку. А вот в предыдущий раз (после предварительных слушаний), мы освободились около 18.00. Логичнее всего везти обвиняемых из суда напрямую в Бутырку. Но не тут-то было. Вначале мы почему-то заехали в Останкино, там пересели в другой автозак. Затем нас привезли в «Матросскую тишину», где мы высадили двух человек. Там мы вновь пересели и уже оттуда все 10 человек, бывших в нашем суде и катающихся по Москве три часа, поехали в Бутырку. При том идиотизме, с которым все это делается, я не уверен, что кто-то может на этом зарабатывать (к примеру, за счет списания бензина; а с учетом того, что машины большие, бензина расходуется много). Но зато какой потенциал для экономии в условиях кризиса! А ведь мы — то есть правительство — идем по пути сокращения расходов. Могу себе представить, как на деле «сокращают расходы» на воле.

04.02.09

Сегодня снова поездка в суд. Все как обычно. За исключением возвращения в камеру. На сборке внизу, в тюрьме, как правило, приходится проводить и час, и два. Поднимают в камеры в районе 22.30–23.00, иногда могут поднять и в полночь. На Большом Спецу, где я сейчас сижу, с 22.00 до 06.00 по указанию руководства выключают все розетки — за исключением камер, в которых есть холодильник. Я, поднимаясь после 22.00, всегда убеждал старшого включать нам розетки, так как я приезжал из суда, и мне нужно было поесть горячего и выпить чаю — согреться. Сегодня старшой лет 25 — видимо, правнук гулаговских вохровцев. Когда он подвел меня к камере, то заявил, что розетку не включит — при этом недобро улыбнулся, понимая, что это садизм. Я спокойно сказал, что мне завтра снова в суд, поэтому в любом случае мне нужно нормально поесть, так как утром надо быть готовым. Это не возымело никакого действия, более того — старшой еще больше озлобился. В таких случаях, когда все методы убеждения исчерпаны, надо ставить человека на место. Дашь слабину один раз — все, дальше с тобой никто считаться не будет. Я спокойно сказал, что не буду заходить в камеру, пока старшой не включит свет или не пригласит дежурного помощника начальника следственного изолятора (ДПНСИ). Однако на это нехороший человек ответил, что ему все равно — я могу переночевать и в коридоре. Надо сказать, что свидетелями этого диалога стали другие заключенные нашего корпуса, которых еще не успели развести по камерам. Заключенный Сулим, который так же часто, как и я, ездит на суд, первым полностью поддержал меня и сказал, что в камеру не войдет, пока всем не включат розетки. К нам присоединились и остальные. В нашем корпусе на каждом углу висят камеры, на чем я и строил свой расчет. Минуты через две-три охране стало понятно, что происходит что-то не то. ДПНСИ пришел сам минут через пять и решил вопрос в нашу пользу. При этом — по крайней мере, устно — признал справедливость наших требований.

Вывод: нельзя давать садиться себе на шею. И еще — очень помогает взаимовыручка, так как одному мне было бы гораздо тяжелее потом доказывать, что я не угрожал, к примеру, этому старшому или что-нибудь в этом роде.

06.02.09

Сегодня я вновь ездил в суд. На обратной дороге, в автозаке, у меня состоялся интересный разговор с ребятами, которых судил мой судья. Радостного было мало. Ребята сидят по ст. 162, часть 2 (разбой). Они не москвичи, адвокат у них так называемый «ментовской» (то есть бесплатный). С их слов, судья очень внимательно слушал и их, и свидетелей, и по всем показаниям выходило, что обвинительное заключение подтверждается процентов на 20, не больше. Тем не менее, судья дал им по 7 лет строго режима, просто переписав текст обвинительного заключения — без учета того, что говорилось в зале во время судебных слушаний. Это было в июле 2008 г. Далее ребята сами, без адвокатов, написали кассационную жалобу в Мосгорсуд на полную отмену приговора, который ее и удовлетворил в ноябре и отправил дело на новое рассмотрение к другому судье. Сегодня другой судья вынес им новый приговор: 5 лет общего режима, что существенно мягче — это как раз то, на что ребята и рассчитывали.

Вот такая арифметика получается: с учетом УДО им удалось сократить срок наказания вдвое! Это, конечно, приятно — но меня радует очень мало. Судя по всему, судья у меня очень нехороший человек.

На сборке в СИЗО я присоединился к одной любопытной беседе: это был рассказ одного выходца из Азербайджана о том, какие все менты сволочи и как они все всем подбрасывают. Возможно, они делают это очень часто — но, очевидно, не в случае с этим клоуном. С его слов, ему подбросили 15 килограмм (!) гашиша. На мой вопрос — сколько это в денежном эквиваленте — я узнал, что это минимум на 200 000 долларов. Другой клоун рассказал похожую историю про героин. Он, оказывается, встречал на вокзале сумку с запчастями для «Жигулей» аж из самого Таджикистана (видимо, они там дешевле). Так вот, под запчастями оказалось пять килограмм героина — видимо, тоже менты подкинули. Таких клоунов здесь много.

Еще встретил знакомого бизнесмена А., который за время, прошедшее с нашей последней встречи (где-то месяца за полтора), успел стать инвалидом 2-й группы — естественно, только по бумагам. Он, оказывается, специально перевелся в Бутырку из другого СИЗО, так как здесь эта процедура дешевле. Долго стояли и обсуждали с ним дела и ситуацию на воле. Одновременно пришли к одному и тому же выводу. Общая ошибка: на воле слишком много времени тратилось на полную фигню. Попадая в тюрьму, время и усилия начинаешь ценить гораздо больше.

10.02.09

Вчера произошли ожидаемые мною события (см. заметку от 31.01.09). Ребят из соседней камеры, в том числе и бизнесмена А., перекинули на Малый Спец — за телефон. Только что я получит от них маляву, через «ноги»: на Малом Спецу по-прежнему все так же плохо: комары, плесень, ремонт от 1938 года. Ну и, конечно, самые маленькие камеры в тюрьме. Вид из окон у них во внутренний двор тюрьмы, что полностью исключает возможность телефонных звонков (из-за заглушек) даже при наличии телефона.

С их отъездом у меня возникла существенная проблема. Дело в том, что моя камера была соединена с остальными камерами на Централе по «дороге» именно через камеру бизнесмена А. «Конь» — то есть основа «дороги» — также остался у ребят. Проблемой это стало по двум причинам: во-первых, прерывается общение с друзьями, которого здесь и так не хватает, а главное — общение это очень полезное. Многие бытовые нюансы обсуждаются в малявах. Каждый старается поделиться своим опытом коррумпирования местных старших и другими не менее актуальными вопросами. Малява — единственный оперативный способ общения в тюрьме, так как пересечься на сборках можно только случайно, а в храме особо не поговоришь, да и выводят далеко не каждый день.

Во-вторых, мы с моим другом М. стали использовать «дорогу» в последнее время как средство доставки в наши камеры мобильных телефонов. С начала ноября по начало января у нас отобрали пять или шесть трубок. Мы опытным путем установили, что в камере просто нет такого места, куда можно спрятать телефон. К тому же нас взяли под усиленный контроль, предупредив, что если при обыске у нас найдут еще хотя бы один телефон, то наши бытовые условия резко ухудшатся. Это могло произойти — хотя бы потому, что в Бутырке за найденную sim-карту людей отправляют на карцер суток на 10–15, а у нас в общей сложности нашли шесть аппаратов. И пока никто не пострадал. Мы приняли решение хранить трубу в третьей (нейтральной) камере, которой бы мы доверяли, и которая была бы на хорошем счету у оперов, а ночью («дорога» работает с 21.00 до 06.00) по «дороге» затягивать ее в наши камеры и спокойно звонить. Таких нейтральных камер мы подобрали несколько, что, конечно, стало неудобно — ведь каждый за услугу просил позвонить. Это, с одной стороны, сократило время общения по телефону, но с другой — сделало его безопасным. С начала января в моей камере и камере М. прошло суммарно около 10 обысков — и они ничего не дали. Более того: чтобы закамуфлировать сам аппарат — а нам известно, что на «дороге» между нашими камерами сидят стукачи — мы стали убирать трубу то в пачку из-под чая, то в пачку из-под сигарет, делая вид, что мы получаем чай и сигареты от братвы. Это тоже уменьшило время общения по телефону, так как ежедневная помощь братвы (и наоборот) выглядела бы очень подозрительно. Но явилось бы дополнительной гарантией безопасности для камер, где труба хранится.

Так вот, с переселением бизнесмена А. «дороги» не стало, а стало быть, пропала связь. «Застрелиться» или соединиться с другой камерой было, конечно, возможно, но существовала одна большая проблема: отсутствие «коня». «Коня» обычно плетут из шерсти, распуская свитера, и добавляют какую-то прочную основу (обычно распуская баулы, с которыми ездят «челноки»). Баул для таких целей мы затянули в камеру за две пачки сигарет Kent N1 еще давно, а вот распускать свитер было жалко — все-таки на улице зима. Решение пришло сегодня само собой. Слева от нас находится тупиковая камера, с которой у нас тоже есть «дорога», и которая постоянно получает по ней из общака чай и сигареты (видимо, им заходит совсем мало). Сегодня они как раз пытались отправить через нас маляву с просьбой о сигаретах. Я сделал им предложение: мы вам тусуем баул, вы находите шерсть и плетете нам «дорогу», а мы соединяемся с остальными камерами и даем вам возможность получать чай и сигареты. Ребята согласились. Опять сработала тюремная взаимовыручка: каждый внес свою лепту и получил то, что хотел (как там у коммунистов — от каждого по способностям, каждому по потребностям). Так и вышло. Кому-то чай и сигареты, а кому-то телефон под видом чая и сигарет.

18.02.09

Сегодня утром удалось, наконец, сходить в храм. В последние три недели сделать это все никак не получалось из-за постоянных судебных заседаний, которые приходились на дни службы.

Храм в Бутырке целиком еще не восстановлен. Но староста храма Б. старается организовать и службы, и процесс восстановления в разгар финансового кризиса. В храме восстановлен иконостас, выложена мозаика при входе, но купола пока нет. Зато справа от входа пристроена деревянная колоколенка — именно оттуда каждый раз возвещают о начале службы. Каждую службу сопровождает хор певчих. Во время каждой службы есть возможность исповедаться и причаститься. Атмосфера в храме особенная, о мирских делах почти забываешь, переступая через его порог. По площади сам храм небольшой, поэтому из 2500 заключенных постоянно есть возможность его посещать человек у 15–20. Эти люди оказывают посильную помощь храму. В основном это бизнесмены, хотя есть и бывшие чиновники. Некоторое время назад произошла курьезная история: бывший чиновник Минимущества К. встретил в храме бизнесмена А. Оказывается, в последний раз они встречались на торгах по продаже государственного пакета акций одного любопытного предприятия — на торгах как раз победил бизнесмен А. Тесный мир.

Перед службой каждый близкий храму человек имеет возможность обсудить свои насущные вопросы со старостой храма Б. Начальник тюрьмы уважает этого человека и прислушивается к его мнению, а он, в свою очередь, старается помогать постоянным прихожанам выстраивать нормальные (не гулаговские), человеческие отношения с руководством тюрьмы, что крайне важно. Вообще здесь, в тюрьме, самое важное — это создание приемлемых (слово «комфортных» даже не приходит в голову) бытовых условий. Нормальные человеческие отношения помогают решать бытовые вопросы оперативнее, а главное, эффективнее, нежели жалобы в прокуратуру или уполномоченному по правам человека. Но руководство тюрьмы не всесильно. Сегодня я встретил бизнесмена С., с которым удалось пообщаться после службы, на сборке, куда нас привели. Он сидит по той же статье, что и я (самая бизнесменская), 159 часть 4, сидит уже 22 месяца. Из них суд идет 6 месяцев. Проходит по одному заседанию в месяц, и сколько еще продлится, неизвестно. При этом он очень больной человек, у него серьезные — и реальные — проблемы с почками. Ему все, как могут, стараются помочь — но что толку, если ни в Бутырке, ни даже на Матросске (где больничка считается гораздо лучше) нет даже УЗИ, не говоря уже о возможности сделать диализ и другие процедуры. С. убежден, что следствие, а теперь и суд, «морозят» его специально, чтобы он был сговорчивее. Как и у меня, у бизнесмена С. — спорный актив арестован, и социальной опасности, окажись он в вольной больнице, не представляет. Однако его неоднократные ходатайства были отклонены. Все.

19.02.09

Сегодня очень спокойный день. Завтра суд, поэтому моя задача — как можно лучше подготовиться к нему: не только документально, но и физически. Не исключено, что суд будет продолжаться и в четверг, и в пятницу, а стало быть, не будет возможности сходить на прогулку или в баню.

Баня — это особое место в тюрьме. Туда я хожу постоянно, несмотря на наличие душа и горячей воды в моей нынешней камере. Баня — это большая душевая, для 4-х человек, скорее похожая на очень влажный хамам. В камере, поскольку она небольших размеров, горячей водой особенно не отогреешься: долго держать воду включенной нельзя из-за влажности. А вот в бане можно.

После завтрака идем на прогулку. Я выдаю старшому пачку сигарет Kent, и он приводит нас в самый большой дворик, в котором гуляют общие камеры. Здесь гораздо чище, чем в других двориках, да и воздуха больше. Несмотря на плохую погоду, настроение становится просто отличным, так как мы гуляем часа полтора вместо обычных 40 минут. Это хорошее настроение не смог испортить даже обыск нашей камеры, который неожиданно начался сразу после прогулки. Более того, этот обыск даже еще больше поднял настроение: потому что, как и традиционный милицейский план «Перехват», результатов не дал. Просто дети.

По утвержденному графику баня у нас должна быть в пятницу. Я пятницу пропустил, так как был в суде. Я попросил старшого после обыска отвести меня в баню — сегодня. Старшой соглашается при условии, что пойдут и остальные, а в грядущую пятницу он наше время отдаст другим. Я выдаю ему еще одну пачку сигарет, на этот раз уже «Парламент». Он ведет в баню, объясняя по дороге, что готов придти за нами и в четверг (после суда), и в пятницу, если мы этого захотим, а мыться мы можем полчаса вместо положенных 15 минут. Я благодарю его и отвечаю, что не знаю, когда смогу сходить в баню еще раз — из-за своего суда. Ничего, отвечает он, как сможете — позовите.

В бане нас ждет банщик. Это осужденный, который решил остаться работать в хозотряде. Зеки называют таких работников козлами. Я же называю банщика по имени — Андрей; более того, даю ему пачку сигарет, Kent. Дело в том, что одна из функций банщика — обмен постельного белья, грязного на постиранное. Белье здесь — так себе, а стирка этого белья окончательно превращает его в грязные лохмотья. Я же за одну пачку Kent получаю каждый раз абсолютно новый комплект, еще с бирочками. Что тоже приятно. В общем, день заканчивается на позитивной ноте. Пью официально запрещенный к передаче и не найденный шмон-командой чай Earl Grey из пакетиков и готовлюсь читать последний из поступивших номер газеты «Коммерсантъ». И «Ведомости» тоже принесли.

20.02.09

При выезде на суд встречаю на сборке бизнесмена А. Начинаем общаться. Он оказывается совладельцем и генеральным директором (бывшим, конечно) брокерской компании. Он долго рассказывал, как принимал участие в создании закона о рынке ценных бумаг, участвовал в экономических форумах и т. д. Ну а далее — он связался с людьми в погонах, которые привели ему ряд федеральных клиентов — госкомпаний. Как я понял, А. советовал им, как инвестировать деньги, даже, возможно, управлял их деньгами. Но это все происходило в рамках обычного договора на брокерское обслуживание, а не в рамках договора на доверительное управление. Суть в том, что эти компании деньги потеряли — или люди в погонах своей доли не получили. В общем, по мнению неких силовиков, их кинули. А далее все по стандартной схеме. Человека арестовывают в конце октября, держат три неделе на централе в Медведково без решения суда. Только 18 ноября судья Тверского районного суда Подопригора выносит постановление о заключении под стражу — причем с конца октября! Само следствие развивается по такой же «правовой» схеме. Бизнесмена обвиняют в том, что он лично нецелевым образом использовал средства госкомпаний и лично же обогатился. У него возникают сразу два вопроса: во-первых, по всем договорам ответственность перед клиентом несет юридическое, а не физическое лицо, а исков к юридическому лицу никто не предъявлял; во-вторых, бизнесмен удивляется, как следователи смогли определить нецелевое использование средств — ведь на расчетном счете брокерской компании находятся средства всех клиентов и выделить или персонифицировать их невозможно. Я сразу вспомнил появившееся несколько дней назад в газете «Ведомости» статью про финансовые претензии, которые возникли у Елены Батуриной к компании, которая управляла средствами ее ПИФов. Я не могу оценить реальность или нереальность претензий Батуриной, но очевидно одно: Батурина старается выяснить вопрос в рамках правового, а не беспредельного поля.

Несмотря на всю профессиональную комичность ситуации, следствие завершается. Утверждают обвинительное заключение и в прокуратуре г. Москвы у зампрокурора Козлова, и направляют дело в суд. Мы едем в суд вместе с бизнесменом А. У бизнесмена А. сегодня очень важный день — предварительные слушания, на которых он рассчитывает заявить ходатайство о возврате дела на доследование, поскольку само дело абсурдно.

Обратно мы тоже едем вместе — и я искренне удивлен: судья (та самая, которая уполовинила срок моим прошлым попутчикам) приняла решение в пользу обвиняемого. Дело возвращается на доследование. Видимо, там совсем все сыро.

21.02.09

Вчера я достаточно долго спал — как обычно после возвращения из суда. Утром выясняется, что сотрудники администрации порвали длинным крюком нашу «дорогу», а после ужина всем дали 2 часа на сбор вещей — нам предстоит переезжать в другую камеру. Причем, судя по информации от старшого, нам предстоит переехать в разные камеры. Ребята помогли мне вытащить мои вещи и книги, на что ушло минут 15. Я поинтересовался у старшого, что происходит, и получил лаконичный ответ: администрацию не устраивает, что вы поддерживаете межкамерную связь. Для любого человека, кто хоть немного посидел в тюрьме, это смешно: межкамерную связь поддерживает 90 процентов камер.

С учетом того, что мне предстоял переезд в противоположную часть тюрьмы, мне явно был нужен помощник. Я быстро нашел носильщика. Им стал работник хозотряда. Цена вопроса — одна пачка сигарет «Парламент».

Меня перевели в общий корпус № 6. Это последний этаж одного из двух самых старых и длинных зданий Бутырки.

Камера оказалась общая, то есть самая большая в тюрьме. Площадь камеры метров 40–50. При входе с левой стороны — отгороженная комнатенка. В ней душ и туалет. Горячей воды в душе нет. С правой стороны при входе находится так называемый «вокзал» — или галерка, на студенческом языке говоря. Здесь курят и тусуются «простые» арестанты — и спит на матрасе, лежащем на полу, молодой человек, сидящий по «плохой статье»: он изнасиловал девочку. Далее с правой стороны стоят 14 шконок, с левой 8. Камера заканчивается двумя большими окнами, практически от пола до потолка. С учетом того, что высота потолка в камере где-то метров 5 — окна действительно большие. Между окнами стоит большой двухкамерный холодильник Liebherr, на котором стоит большой плазменный телевизор. В метре от холодильника начинается дубок (стол с приделанными по бокам скамейками), который на 4 метра уходит в сторону входа. Дубок, как и сама камера, разделены на две части. Камера разделена массивной аркой. Нижние шконки, стоящие между окном и аркой, занимает братежня (то есть братва — но сами себя они называют братежней) и просто уважаемые арестанты. Стол (дубок) разделен пополам скатертью, которая расстелена на ближайшей к окну части стола. За застеленной частью стола может сидеть только братежня и уважаемые арестанты. В том числе я.

После переноса всех вещей в камеру ко мне подошел самый старший. Им оказался положенец централа И., который предложил выпить с ним чаю. После чашки чая он предложил мне занять вторую от окна шконку, внизу, с левой стороны. Сам И. занимает вторую шконку от окна справа. В процессе разговора И. рассказал мне, что это особая камера, так как вместе с И. здесь сидят два его «заместителя». Один, мусульманин по вероисповеданию, из Дагестана, другой грузин. Сам И. русский, но бабушка его была еврейкой, так что в нем течет и еврейская кровь. Есть в камере и смотрящий, но он занимает лишь четвертую строчку в арестантской иерархии и руководит теми, кто спит по другую сторону арки (то есть ближе к тормозам — к двери).

И. говорит мне, что все понимает, более того — знает обо мне. Поэтому я не должен поддерживать образ жизни братежни. Главное в тюрьме — жить по-людски. «Ты не наш, не блатной, — говорит он, — так что живи, как тебе удобно». Мне выделили отдельную полку под продукты и показали, куда я могу положить те из них, которыми могут пользоваться все. В камере есть связь, что очень здорово.

Жизнь в камере имеет круглосуточный режим. Круглосуточно работает и телевизор, так что надо привыкнуть спать при круглосуточном шуме. Это, оказывается, не так сложно.

За уборкой в камере закреплены определенные арестанты, которые подметают и моют полы каждое утро; это на местном жаргоне «шныри». За нашей частью стола закреплен молодой человек, который режет хлеб и моет посуду. До тюрьмы он работал в ресторане «Хлестаков» поваром. Мне повезло, что в камере оказался паренек, который в родной Киргизии выигрывал шахматные турниры своей Ошской области, так что у меня появился партнер по шахматам. В камере оказался и парикмахер, который сразу же меня подстриг. В общем, есть в общей камере как свои минусы, так и существенные плюсы. Важно, куда попадешь. Для меня самое важное здесь — наличие постоянной связи. Конечно, сокамерники тоже играют немаловажную роль. Но я стараюсь не замечать некоторых из них, общаясь в основном с тремя-четырьмя.

Специфика этой камеры состоит в том, что из-за того, что здесь сидит И., из нее можно «дотянуться» практически до любой московской тюрьмы и очень многих российских зон.

26.02.09

Сегодня у меня было свидание, а потом приходили адвокаты. Я, соответственно, побывал на двух сборках, где встретил старых знакомых, с которыми смог подробно обсудить специфику их уголовных дел, а также экономическую ситуацию в стране. Первым был бизнесмен В., который до дня ареста активно занимался девелопментом в Москве. Проблемы у него начались, когда он сумел оформить участок под жилую застройку на Пречистенке. Участок он получил «сладкий», с возможностью построить несколько десятков тысяч квадратных метров. Проблемы у него начались с одним банком из СНГ, который выдал ему деньги на строительство и который решил сам заработать на стройке, а не только на банковских процентах. Банк заручился очень серьезной поддержкой: договорился о сотрудничестве с Еленой Б. В результате усилия В., который пытался привлечь в проект новых финансовых партнеров, провалились. А имена тех, к кому он обращался, впечатляют: это и Александр Халдей, и Сергей Чемезов, и т. д. Все эти влиятельные люди, наводя справки о проблеме, отказывались входить в проект. Далее бизнесмен В. получает предложение: нужно отдать проект бесплатно и на несколько лет выйти из девелоперского бизнеса. Он, естественно, отказался и довольно быстро оказался в Бутырке, где сидит уже полтора года. Суд идет три месяца, за это время прошло всего два заседания. Его пытаются «морозить», мотают нервы, сажали, как и меня, в камеру с убийцами. В общем, стандартный джентльменский набор.

Второй мой собеседник сидит по делу ЮКОСа. В ходе разговора с ним приходим к выводу, что если во втором квартале экономика США не покажет позитивной динамики, а будет так же падать, то уже к августу цена на нефть может упасть до 25–30 долларов за баррель. Далее перешли к делу ЮКОСа. Мой собеседник поведал мне неизвестные до сей поры факты.

Во-первых, уже в первый год после «покупки» «Юганскнефтегаза» себестоимость продукции увеличилась в 1,7 раза. Во-вторых, у «Юганскнефтегаза» как была задолженность по налогам, так она, в общем, и осталась непогашенной до сих пор. В-третьих, поскольку «Роснефть» купила «Юганскнефтегаз» на заемные средства, то денег в бюджете РФ от этого больше не стало, так как долги надо будет возвращать. Соответственно, не понятен и экономический смысл данной операции. В-четвертых, он упомянул, что в его время, при ценах на нефть $40–45 за баррель, у дочек ЮКОСа оставались значительные денежные остатки на расчетных счетах, а у госкомпаний — таких, как Роснефть — при ценах в 100 долларов за баррель велика кредитная задолженность, чего лично он никак объяснить не может. С его слов, за такой менеджмент Ходорковский уволил бы его сразу. В-пятых, он не понимает, почему в список стратегических компаний, попадая в который компания получает индульгенцию от банкротства, попали «Газпром» и «Роснефть», но, к примеру, не попал «Лукойл». Данный факт, по-моему, подтверждает старую поговорку, что у государства вся карта крапленая. Самое обидное, что сидим при этом мы, а не реальные воры и жулики.

04.03.09

Несколько дней назад мне вынесли обвинительный приговор. Как проходил сам процесс и выносился приговор — это отдельная история. Интересно другое: прокурор запросил для меня 11 лет общего режима, а судья вынес приговор 8. В этом нет ничего удивительного: заказчик моего дела за несколько месяцев до приговора рассказал всей Москве, сколько мне дадут. Хотя мой случай оказался, видимо, рядовым по сравнению с уголовным делом бизнесмена Александра, которого я встретил в день вынесения приговора на нашей бутырской сборке. Его судили по делу ЮКОСа. Прокурор запросил для него 11 лет строгого режима. Приговор поставил Александра в тупик: судья в преамбуле упомянула, что с учетом запрошенного прокурором и с учетом того, что Александр был не судим раннее, что у него имеется на иждивении малолетний ребенок и т. д., срок ему назначается 11 с половиной лет строгого режима — то есть на полгода больше, чем запрашивал прокурор. В общем, хоть плачь, хоть смейся.

Потом я встретил на сборке любопытного молодого человека В. Он нацбол, арестованный за проникновение в МИД РФ и оказание сопротивления сотрудникам МВД. Любопытно то, что его уже 50 суток держат в Бутырке в карцере и выводят только на суд. Дело в том, что по закону максимальный срок пребывания в карцере не может превышать 15 суток. Но это особый случай. Таких, как В., в Бутырке несколько человек. В. попал в карцер за то, что отказался выполнять чересчур жесткие требования местного режимника. Всякое бывает — парню не исполнилось еще и 20 лет. Далее — в карцер пришел замначальника тюрьмы по оперативной работе Горчаков, который в жесткой форме объяснил В., что раз он задержан за сопротивление сотрудникам милиции, то есть его коллегам, то с него и спрос особый. И пока В. не будет ходить перед Горчаковым по струнке, то будет сидеть в карцере. Причем В. рассказал, что в отличие от него, другим таким же страдальцам, в основном грузинам, везет больше. Их после 15 суток поднимают на 2–3 часа в камеру, где они могут нормально поесть — в карцер не разрешены передачи. А также они могут нормально покурить, так как в карцере курить запрещено. В. же просто выводят на сборку на 2–3 часа и все — обратно в карцер, в той же одежде. Предельно цинично и беззаконно. Арестанты стараются помогать попавшим в карцер с куревом. Дело в том, что ребят из карцера выводят утром гулять в те же дворики, что и нас. И многие курящие оставляют для карцера сигареты и спички во двориках. Но местные режимники «а-ля ГУЛАГ» решили, что курить они будут сами. Перед приходом карцера дворики обыскиваются, и сигареты со спичками изымаются в личный фонд старших. Арестанты пытаются прятать сигареты, но это редко удается, так как старшие уже набили руку. Возникает вопрос: кто кого должен охранять, и кто должен сидеть?

Я делаю вывод, что помимо Малого спеца и воровского продола, можно вполне быть замороженным в карцере, что хуже всего. Чем дольше я сижу в Бутырке, тем больше и больше ценю то отношение и те условия, которые у меня здесь есть. В карцер можно попасть просто за отказ расписываться в журнале дежурств, а у меня неоднократно находили один из главных запретов здесь — телефон. Все это результат человеческого контакта. Мне просто повезло пока. Но как мне с каждым днем все менее приятны окружающие меня «гулаговеды». Чем больше узнаешь об их беспределе, тем сложнее общаться с ними цивилизованно. Но никуда не денешься: главное здесь — сохранить здоровье, а вежливо улыбаясь им, можно сжимать в кармане фигу. В общем, все как на воле.

16.03.09

Прошла еще одна неделя в Бутырке. Практически всю неделю я безвылазно просидел в камере, событий было немного. Вчера была по-настоящему весенняя погода, солнышко уже не просто светило, но и немного грело. Мне повезло, нас вывели гулять в самый солнечный дворик в тюрьме, где я был в последний раз еще в прошлом году в конце осени. Голубое небо и яркое солнце резко диссонируют с окружающей серой действительностью. В такую погоду прибавляются силы и стремление преодолеть побыстрее весь этот ужас вокруг и оказаться там, где солнце и голубое небо не ограничены рамками тюремного дворика и временем прогулки.

На этой неделе исполнилось 130 лет Федеральной службе исполнения наказаний. По этому поводу по телеканалу РТР показали специальный выпуск, посвященный славному юбилею. Как я понял, основной целью этой программы было доложить о достижениях ФСИН и о выходе наших стандартов содержания под стражей чуть ли не на международный уровень. Смотреть этот выпуск было так же интересно, как и смешно, как «Ну, погоди!» Несколько сюжетов, объединенных наличием одних и тех же главных героев — заключенных и охраны, реалистичный фон происходящих событий и нарастающий к концу каждого сюжета смех. Первый сюжет рассказывал об эксперименте, проходящем в Воронежской области. Суть эксперимента — использование электронных браслетов для слежения за заключенными, которым разрешают проживать вне границ зоны или колонии-поселения. Таких браслетов изготовлено целых 200 штук. Осталось непонятным: если в арсенале наших правоохранительных органов уже имеется такая техника, то почему ее испытывают на уже осужденных, а не на подозреваемых. И почему эксперимент нужно проводить в Воронеже, а не в Москве? Почему не попробовать браслеты на лицах, обвиняемых в преступлениях, не составляющих опасности для личности, в том числе экономических преступлениях? Почему в этой связи не применять такой вид наказания, как домашний арест? Чувствуется, что была поставлена задача: обеспечить такими браслетами арсенал ФСИН ради традиционной показухи. Так проще всего отчитаться о проделанной работе на примере одного какого-нибудь спокойного региона, чем реально заниматься внедрением новых технологий там, где они нужны прежде всего. Удивительно, почему в качестве экспериментальной была выбрана Воронежская область, а не Чукотка или Воркута, откуда выбраться совсем сложно.

Очень интересно было послушать интервью с директором ФСИН Калининым. Во-первых, я с большим удивлением узнал, что уровень содержания в наших СИЗО уже вплотную приблизился к европейскому, и к нам по обмену опытом приезжают даже европейцы, в частности, немцы… В дополнение к уже описанным примерам близости к европейской цивилизации, приведу еще один. Несколько дней назад на проверке к нам подошел врач с вопросом: какие у вас жалобы? Один молодой человек пожаловался на сильную зубную боль и спросил, когда его может принять стоматолог — с учетом того, что он написал соответствующее заявление больше 2-х недель назад. Доктор ответила, что понятия не имеет — ведь заключенных свыше 2-х тысяч, а врач один, и порекомендовала почаще писать заявления на прием — может быть, и примут (см. комментарии по оказанию медпомощи в Бутырке в более ранних записках). Молодой человек стал возмущаться, на что доктор выдала очень интересную информацию: Вы должны быть рады, что стоматолог в СИЗО вообще есть, вот к примеру в СИЗО № 1 (Матросская тишина) его вообще нет. Вот это я понимаю — настоящий европейский уровень!

Когда Калинин сказал о немцах, я сразу вспомнил кино «Семнадцать мгновений весны». Дело в том, что застенки гестапо, которые показывали в «Мгновениях», снимали на Большом Спецу Бутырской тюрьмы. Большой Спец — это самое современное и комфортное помещение здесь. Так что я думаю, что под видом сотрудников пенитенциарной системы Германии вполне могли приезжать члены какого-нибудь исторического клуба, изучающие вопрос «как это было». Ведь в Германии все тюрьмы того периода либо разрушены (как здание Гестапо), либо переоборудованы.

Во-вторых, Калинин рассказал, что количество заключенных в тюрьмах сокращается, так как за мелкие правонарушения уже не арестовывают, а избирают другие меры наказания. Видимо, у руководства нашей страны действительно есть такие мысли, но на деле более 70 процентов всех заключенных сидят, образно говоря, за попытку вынести бутылку из супермаркета. Мало того, что ущерба они не нанесли, я вообще не понимаю, что тогда является более мелким правонарушением? Попытка войти в супермаркет без денег?

Последний сюжет юбилейной передачи касался приезда в Бутырку Микки Рурка. Комментируя увиденное в Бутырке, Микки Рурк объяснил, что слышал о российских тюрьмах много страшного, что здесь грязно, шумно, сидит много народа и т. д. А на самом деле здесь очень тихо, чисто и хорошо — чуть ли не уютно. Все было бы ничего, если бы Рурка не отвели в одну образцовую камеру на Большом Спецу. Он и не мог увидеть общих камер, где содержится по 20 и больше человек, где отсутствует горячая вода и часто отопление, где на окнах нет рам, не говоря уже о стеклах, где грязь и полная антисанитария на каждом квадратном сантиметре. Не мог он вжиться в атмосферу камер, где порой могут «спросить» — то есть избить в образовательных целях. Я был свидетелем нескольких подобных уроков, которые преподавались тем, кто не соблюдает негласные правила и порядки.

21.03.09

Вчера ко мне не смог попасть адвокат, ему вместо меня через несколько часов ожидания привели однофамильца, но с другим именем. Когда это обстоятельство вскрылось, то старшие решили не напрягаться лишний раз и меня не искать. Хотя между моей камерой и адвокатским корпусом всего метров 20. Но главное, выяснилось, что еще 14 марта, оказывается, мне вручили приговор! Так как мне его не вручали, это большое нарушение — ведь на подачу кассационной жалобы у меня вместо 10 дней, положенных по закону, осталось всего 4. И это еще хорошо, что вовремя пришел адвокат — и что он у меня вообще есть. Узнал я все это только благодаря телефонному разговору вчера вечером с женой. Так что огромный плюс наличия телефонной связи налицо — и понятно, почему: телефон — главный враг тюремщика. Утром я написал подробную жалобу на имя начальника тюрьмы. Жена смогла попасть на прием к одному из заместителей начальника тюрьмы, который помог решить проблему с получением приговора, причем, с ее слов, он потратил на поиск документа достаточно много времени. Вот истинный пример «ручного управления», в режиме которого живет вся страна. Жалко одно, что достаточно неглупый и приличный офицер вместо исполнения своих непосредственных обязанностей вынужден исправлять ошибки своих руководителей, которые просто не заботятся о системном подходе в контроле выполнения служебных обязанностей и норм закона сотрудниками ФСИН. Дело в том, что замначальника тюрьмы, который нам помог, отвечает здесь за воспитательную работу, а не за вручение документов. Вот ему и приходится воспитывать сотрудников СИЗО, а не заниматься перевоспитанием заключенных.

Сегодня мне также удалось попасть в храм, где я смог переговорить с представителем администрации, а также с моим бывшим сокамерником, который уже получил 7 лет по ст. 159, часть 4 и ждет кассационного рассмотрения своего дела. Предмет разговора был один — организация этапа в какое-то конкретное место. Здесь, в тюрьме, ко мне обратился мой сокамерник, положенец централа И., с предложением помочь организовать этап в нужном направлении. Он дал мне понять, что готов договориться об этом с начальником тюрьмы, если я помогу тюрьме установить ТВ-антенну и закупить ТВ-кабель, который можно было бы развести по всей тюрьме (около 5000 метров кабеля). Предложение, по сути, нормальное, так как это не взятка, а польза всем. Но, во-первых, я не понял, зачем между мной и начальником тюрьмы нужен именно такой посредник, ведь у меня нормальные — вполне коммерческие — отношения со многими представителями администрации. Во-вторых, сделав мне это предложение, положенец стал обсуждать со своими партнерами (то есть с братежней), что бы взамен этого (оказание услуги по установке антенны) попросить у администрации. Получается, что при установке антенны в плюсе окажутся не только я и все арестанты централа, которые получат возможность смотреть ТВ в центре Москвы, — но в большом плюсе окажется и «блатное движение», что лично мне не интересно. Вообще предложение положенца стало возможно только потому, что в Бутырке до сих пор нет ТВ-антенны (2009 год!), а стены достаточно толстые и комнатные антенны работают очень плохо.

В любом случае, я собирался получить у знакомого мне представителя администрации ответы на вопросы, которые у меня в связи с этим встали. Он оказался в курсе ситуации с антенной, сказал, что этапов в нужную мне сторону из Бутырки нет, поэтому начальник тюрьмы никаких гарантий дать не может. В общем, как я и предполагал, тема с антенной — это, скорее, попытка местных криминальных лидеров получить какие-то бонусы из ее установки, чем попытка помочь мне. Более того: представитель администрации уточнил, что, по его информации, решить мой вопрос может только Управление ФСИН по Москве, но если обращаться к посредникам, то есть к руководству Бутырки, то это может стоить порядка 25–30 тыс. долларов.

Я поговорил со своим бывшим сокамерником, который рассказал мне о нашем третьем товарище по несчастью, Андрее. Именно Андрей в свое время помог мне переехать с Малого на Большой Спец к нему в камеру. Он уехал из Бутырки спецэтапом в Рязань, куда официально этапов тоже нет. Он решал вопрос напрямую с УФСИН по г. Москве, и ему это обошлось всего в 2,5 тыс. долларов, то есть в 10 раз дешевле.

После обсуждения вопроса с моим этапом представитель администрации спросил меня, не хочу ли я вернуться на Большой Спец, и сказал, что если я решу, это будет стоить 50 000 руб. в месяц. Я был искренне удивлен ценой, ведь на БС невозможно хранить телефон, как я это уже установил опытным путем. И за что тогда платить?!

После службы я получил пакет с продуктами, запрещенными к передаче и употреблению по непонятным причинам, переданные моей женой: сыр «Филадельфия», яйца, хороший чай, шоколад и многое другое. Спасибо за помощь представителям РПЦ.

22.03.09

Сегодня после свидания с женой меня привели в оперчасть тюрьмы. Здесь меня ждали два человека в штатском. Один из них оказался заместителем начальника УФСИН по г. Москве по оперативной работе. Их ко мне направил мой бывший сокамерник Никита, который общался с ними накануне, а еще раньше им подавал жалобы мой бывший сокамерник Андрей. Я написал официальную бумагу о том, что меня в Бутырке пытались склонить к даче признательных — и заведомо ложных — показаний по моему уголовному делу, а также склонить к даче ложных показаний на третьих лиц с использованием незаконных методов давления: угрозы, помещение в «плохие камеры» и т. д. Меня также спросили, не пытается ли кто в моей новой камере получить с меня деньги в воровской общак — что, по заверениям беседовавших со мной людей, является общепринятой практикой. Они также сообщили мне, что я в любое время могу обратиться к их представителю в СИЗО — оказалось, что я хорошо его знаю, так как именно этот человек помог мне в свое время защититься от мвдэшных оперов. В конце разговора я подошел к окну и впервые увидел Бутырку со стороны — так как здание, в котором мы разговаривали, стоит отдельно. Больше всего меня поразили огромные кучи мусора во внутреннем дворе тюрьмы. Такое впечатление, что мусор оттуда не вывозили года два. Я впервые увидел знаменитую Пугачевскую башню. Действительно, красивая.

Замначальника УФСИн поделился со мной своими наблюдениями — он попал в УФСИН недавно, перейдя на работу из МВД и побывав по обмену опытом во Владимире, где ожидал увидеть жесткий по условиям, воспетый в песнях Владимирский централ. По его словам — по условиям содержания — Владимирский централ просто санаторий по сравнению со многими московскими тюрьмами, в частности, с Бутыркой.

29.03.09

За неделю произошло очень много событий. Перед тем как начать официальную беседу с представителем УФСИН по Москве, я смог переговорить со своим адвокатом, который, по счастью, пришел ко мне в тот же день. Он мне сказал ключевую вещь — о нашем разговоре с операми из Управления станет сразу известно в тюрьме. На этом я и строил свой расчет, так как за предшествующие сутки выяснил, что интересую в тюрьме как администрацию, так и блатных — и тех, и других на предмет получения с меня денег.

Когда я вернулся в камеру, началась одна из самых тяжелых моих недель в Бутырке. После того как я объявил И., что не готов договариваться по антенне, поскольку, по моей информации, этапов в нужную мне сторону в Бутырке нет, а значит, не может быть 100-процентной гарантии исполнения договоренностей, наши отношения резко накалились. И. заявил о возможности остановки в Бутырке «воровского хода», если антенна не будет установлена — со всеми вытекающими для меня последствиями. И. в итоге признал, что никаких гарантий мне дать не может — и перешел к другой тактике «диалога». Он стал пытаться делать мне замечания и внушения по мелким бытовым вопросам, причем нарочито громко и оскорбительно. Я отвечал ему максимально корректно и сдержанно, что заводило его еще больше. В результате он не придумал ничего лучшего, как прибегнуть к последнему аргументу: схватил алюминиевую тарелку и попытался ударить меня по голове. С учетом того, что И. ростом мне по плечо, это выглядело не бог весть как угрожающе, а главное, мой ответный удар мог его покалечить — или, во всяком случае, повредить его очки. В результате намерения нас обоих так и остались намерениями: нас окружили со всех сторон и разняли. Братежня И. в этой стычке не поддержала. Хотя мы разошлись по разным углам, как боксеры на ринге, обстановка продолжала оставаться накаленной и настигла высшей степени накала в понедельник утром, после визита И. к одному из руководителей тюрьмы. Он рассказал И., что в субботу в Бутырку приезжал начальник управления по Москве, и что ему известно о ряде нарушений в тюрьме, в том числе о желании установить антенну за мой счет в обмен на интересующую меня зону. По возвращении И. был вне себя от ярости. Ярость его могла вылиться в очередную стычку, но офицер, который в свое время помог мне отбиться от мвдэшных оперов, лично зашел за И. и увел его для беседы, по возвращении с которой И. переключил свою агрессию на своего же, на сокамерника из братежни, который чуть было не умер предыдущей ночью от передоза — если б помер, мог бы поставить крест на отработанных И. каналах поставки в тюрьму наркотиков.

В четверг вечером меня перевели обратно на Большой Спец в четырехместную камеру, где меня уже встречал мой единственный сокамерник С.С. Его тоже перевели в эту камеру в один день со мной. Последние 15 суток С.С. провел в карцере. Раньше я виделся с С.С. и был с ним знаком, встречал его несколько раз в храме. Благодаря тому, что С.С. заехал в камеру на несколько часов раньше меня, он уже сумел наладить максимально комфортные для тюрьмы условия: нам включили горячую воду, поставили душ и современный двойной светильник с очень хорошими лампами. Света получилось гораздо больше, чем в предыдущей камере. В общем, по сравнению с общей камерой, здесь санаторий. Единственный минус — ни у меня, ни у него не осталось телефона, и нам по этому поводу светит особое, пристальное внимание: теперь для нас обоих наличие телефона — это прямая дорога в карцер. К тому же понятно, что если у нас найдут аппарат, мы окажемся не потерпевшими от милицейского произвола, а вроде уже и сами правонарушители.

31.03.09

Мой новый сокамерник сидит уже 23 месяца, суд идет последние полгода. Его обвиняют в попытке совершения мошенничества, то есть по ст. 159 часть 4 через ст. 30. Он москвич, есть малолетний ребенок, до ареста занимал высокий пост. Все это суд не интересовало при вынесении ему постановления об избрании меры пресечения. Не обратил суд внимания и на боевые заслуги моего сокамерника, на его высокое офицерское звание и ордена, полученные за реально пролитую им кровь.

Суть его дела такова: нужно было уволить руководителя одной из федеральных структур, чтобы назначить на его место кому-то нужного питерского человека, который работал замом руководителя. А для того, чтобы снять руководителя федеральной структуры, нужны веские основания. Вот и решили посадить кого-то из команды этого руководителя, и не просто одного, а создать группу — вроде как пятая колонна. Это уже отличный повод задать руководителю вопросы: что же это ты, батенька, мышей не ловишь? У тебя под носом вон чего — организованная преступная группа орудует, а ты чего? Пора бы тебе отдохнуть, здоровье свое поправить — а то ведь можем сами доктора прислать. К сожалению, эта аргументация стала в последнее время слишком хорошо известна. Человека в итоге сняли, а люди остались сидеть. Трагизм — или комизм — этой ситуации в том, что со своими предполагаемыми подельниками мой сокамерник познакомился лишь в зале суда, да и у потерпевшего к ним нет никаких ни финансовых, ни каких бы то ни было еще претензий. Соответственно, отсутствует и ущерб. Но при этом все равно люди продолжают сидеть — впрочем, как и я.

В Бутырку С.С. попал в конце прошлого года, его перевели из другого изолятора. К нему сразу же стали подходить сотрудники оперативной части и требовать с него денег на ежемесячной основе — как и с меня. С.С. отказался. К нему в камеру стали подселять зеков (в моей трактовке здесь зек — это арестант по классической уголовной, а не по экономической статье). Один из них, вернувшись в камеру прихрамывая, признался С.С., что его вызывал опер и принуждал подписать на С.С. показания, придуманные и написанные самим опером. Когда зек отказался — а среди зеков много порядочных людей — опер стал его избивать, для убедительности. В итоге, когда у С.С. был день рождения, и ему удалось затянуть в камеру бутылку французского коньяка, зеки, которые так громко умеют говорить о понятиях и чести, все-таки сдали его. Вечером в камере прошел обыск, коньяк изъяли. С.С. дали максимально возможный срок содержания в карцере, 15 суток, несмотря на то, что у него очень серьезная болезнь почек, и давать свое согласие на помещение его в карцер местный главврач, по прозвищу Доктор Смерть, просто не имел права.

02.04.09

Сегодня мне впервые удалось попасть на прием к начальнику тюрьмы. Я решал с ним текущие вопросы, после чего он спросил: зачем я рассказал о некоторых событиях, происходивших здесь со мной, людям из Управления, то есть вынес сор из избы. У меня был простой ответ: мною было написано более 10 заявлений с просьбой о личном приеме у начальника, которые остались без ответа. На что он просто ошарашил меня вопросом: «А разве положенец централа, с которым ты сидел в одной камере, не объяснил тебе, что не по понятиям так поступать?» Ну и что мне было после этого с ним обсуждать? То, что начальник обязан заботиться о заключенных, а не заниматься прямым вымогательством денег? Ведь положенец, хотя и назначен формально ворами, выбран начальником по принципу наибольшей покладистости — мне ведь известно, как все это происходило.

Вообще, находясь в одной камере с положенцем централа, я пытался понять и увидеть внутренний смысл так называемого воровского хода здесь, на Бутырке. Понятие «вор» давно пора сделать достоянием истории, ибо только карательными мерами, как нам показывает опыт, ничего сделать нельзя.

Прочитал сегодня субботний номер газеты «Коммерсантъ». В удивительное время мы все-таки живем! Кризис гигантских размеров — вот, казалось бы, колоссальная возможность для оппозиционных партий поднять свой авторитет и популярность за счет справедливой и обоснованной критики партии власти… Казалось бы — критикуй, изобличай, предлагай… Ан нет. Очень порадовал отчет в «Коммерсанте» о проведенной в Ингушетии спецоперации по устранению двух боевиков, в которой принимало участие около 100 человек из ФСБ, МЧС, МВД и Минобороны, включая экипаж боевого вертолета, который прикрывал участников штурма. В результате длившейся более суток спецоперации эти двое боевиков были убиты, и у них нашли один автомат и один пистолет! На мой наивный вопрос, адресованный сокамернику С.С., который долгое время служил в одном из элитных подразделений Минобороны, — а почему бы просто не забросать их гранатами с газом и взять живыми? — он ответил: это слишком просто, да и мало ли, что они расскажут, в общем, сплошные минусы. А тут — спецоперация: это и получение боевых, списание большого количества потраченных боеприпасов, которые можно пустить «налево», и плюс, возможно, даже получение орденов и продвижение по службе для руководства.

15.04.09

Время в тюрьме идет не спеша и размеренно. Дни протекают монотонно за чтением книг, газет и журналов, изредка смотрим ТВ. Новости в газетах интереснее, хоть и с опозданием. А смотреть одни и те же фильмы про бравых ментов уже сил нет. Настоящих, хороших передач мало — и все идут в основном по Пятому каналу. Да вот еще ТВ-спорт иногда показывает отличный футбол-хоккей.

Несколько дней назад меня перевели с другую камеру, здесь же, на Большом Спецу. Камера — самая большая из четырехместных на Бутырке. Мы с моим новым сокамерником в ней вдвоем. Мы за день все обустроили по стандартной схеме свет+вода. Так что условия вполне приемлемые. Событий вокруг почти не происходит: выхожу из камеры на сборки редко, потому что суд закончился. Но все же иногда пересекаюсь со своими старыми знакомыми. Встретил недавно бизнесмена П., сына моего знакомого сидельца, бизнесмена В., которого арестовали вместе с отцом за нежелание расстаться с проектом по жилой застройке одного из районов Пречистенки. К сожалению, здоровье В. сильно ухудшилось, его перевели на больничку в Матросскую Тишину, где он две недели (!) стоял в очереди на УЗИ. Теперь он будет минимум месяц ждать специалиста, который сможет осмотреть его и поставить предварительный диагноз. Без такого предварительного осмотра и диагноза руководство СИЗО не сможет выдать В. соответствующую справку для суда о необходимости его помещения в городскую больницу для прохождения дальнейшего курса лечения в связи с отсутствием в СИЗО соответствующей возможности. В. уже с трудом ходит — а в остальном, конечно, чувствует себя нормально, по мнению руководства СИЗО. Будем надеяться, что за этот как минимум месяц В. еще сможет самостоятельно вставать с кровати и не потеряет шансов на выздоровление. А ведь он, В., сейчас всего лишь обвиняемый, такой же обычный человек, как и люди по другую сторону решетки, не насильник, не убийца. Вся его вина на данный момент состоит лишь в том, что он родился и вырос в этой стране, дал детям высшее образование, создал компанию, и, соответственно, рабочие места, а потом отказал чиновнику-хапуге и бизнесмену, взявшему этого чиновника в долю, в лакомом куске. Он сидит потому, что чиновник так захотел. Никакая государственная программа помощи молодым семьям, или поддержки малого и среднего бизнеса, или инноваций не сможет компенсировать стране тех людских, интеллектуальных и финансовых потерь, которые создаются при прямом участии чиновников или при их преступном попустительстве. Вот в Госдуме сейчас очень подробно, скрупулезно обсуждают закон об инсайдерской информации — закон, бесспорно, важный для развития экономики, как важен хороший автомобиль для хороших дорог. Но пока у нас деревенские ухабы, давайте обсуждать строительство самих дорог, а не хороших авто, ибо, как говорят англичане, First things come fi rst.

Пока мы в экономике перешли от убийств неугодных в 90-х к посадкам неугодных же в двухтысячных. Тенденция, бесспорно, положительная. Но в девяностые мы откровенно признавали и обсуждали проблемы, пытались их решать и бороться, а сейчас мы стремимся сделать вид, что ничего такого особенного не происходит, что в кризисе виноваты кто угодно, только не мы. Мы стремимся диктовать кому-то какие-то условия, сделать из Москвы или Петербурга финансовые Нью-Васюки, а сами подавляем на корню все, что не вписывается в установленные рамки, не живет по «понятиям» и не платит, когда скажут, а не когда в законе или в договоре написано. Мне кажется, что всему деловому сообществу стоит задуматься, а власть имущим предпринять конкретные шаги по созданию более комфортной оболочки, внутри которой бизнес мог бы жить и развиваться.

Я не встретил в тюрьме ни одного бизнесмена, который изъявил бы желание продолжать заниматься бизнесом в России, выйдя из тюрьмы. Мысли у всех одни: продать все, что осталось, и начать с нуля где-нибудь в более благоприятном для ведения дел месте — хоть на Украине, хоть в Грузии, но только не в России.

19.04.09

Мне порою кажется, что наше современное общество — с гордым названием Россия — напоминает большую общую камеру, только с более жесткими понятиями и условиями содержания. Не пора ли подумать об амнистии — в глобальном смысле? Кажется, что наш талантливый народ заслужил другой участи.

А в тюрьме, как и на воле — или наоборот — все по-прежнему коррупционно-понятийно. Причем «понятия» в общении между заключенными — это дань традиции, некий исторический уклад; а вот в общении по цепочке «начальник СИЗО — арестант» это звучит дико. Особенно для страны, входящей в G8, ну и для начала XXI века, соответственно. Между прочим, это общение «по понятиям», а не по закону, между руководством СИЗО и заключенными происходит не где-нибудь за тысячи километров в арктических льдах, и не в Магадане даже, а в четырех с половиной километрах от российской твердыни и центра борьбы с коррупцией — московского Кремля. Я побывал вчера на приеме у начальника СИЗО и еще раз в этом убедился.

В разговоре я затронул интересующие меня вопросы, которые вполне могут быть решены в рамках формальных процедур, но тормозятся сотрудниками СИЗО. Я просил начальника ускорить эти процедуры. Он внимательно выслушал, все аккуратно записал в свой ежедневник и вернулся к старому разговору: «Ну как же так, вот мы тебе помогаем, а ты нас подставляешь перед нашим начальством. Не по понятиям получается. Вот тут мне проверяющие сообщили, что вы с Максимом им рассказали про какие-то 300 000 рублей, которые с вас требовал один наш общий знакомый (по совместительству староста храма Б.) — на ежемесячной основе для руководства СИЗО. Получается, что кто-то из нас не был в курсе — а мы не были в курсе. Теперь у бедного Б. из-за вас проблемы — а ведь он вам помогал: опять же не по понятиям, нехорошо получается».

Я подробно объясняю начальнику, что действительно, Б. нам помогал: не бесплатно, но за деньги — честно. Мы ему за это благодарны, но он перешел границу «помощь-вымогательство». Он предложил скидываться не по 300 000, а по 500 000 рублей в месяц: 200 000 — ему, 300 000 — руководству СИЗО, чтобы сидеть тихо-спокойно. — Так мы и так сидели спокойно, — говорим. Все ок. «Ну, тогда будут проблемы», сказал он. И они начались.

В общем, после этого разговор с начальником Бутырки у нас быстро закончился. Он, видимо, решил не задавать мне больше вопросов, дабы не услышать еще что-нибудь интересное о своих подчиненных и партнерах.

Так и староста, и начальник СИЗО лишились денег. А я лишился нормальных условий. Жаль — ведь староста храма действительно помогал. Правда, если бы у нас в стране были бы человеческие, а не звериные, законы, то я смог бы получать домашние котлеты не с черного хода, а через официальную передачу. И все остальные тоже.

23.04.09

…Вчера я встретил на сборке нашего общего — в прошлом — с Максимом сокамерника, Диму. Он меня огорчил: оказывается, сразу после завершения проверки в нашем СИЗО со стороны вышестоящих структур Максима перевели сначала в общую камеру, а затем — буквально через день — на воровской продол, о котором я писал раннее. При этом у него изъяли на склад большую часть личных вещей: одеяло, одежду и т. д. И самое главное: в его личную карточку наклеили красную полосу, то есть он теперь особо опасен. Вот и борись теперь с коррупцией в милицейских рядах.

18.05.09

С тех пор писем (переданных нелегально, за деньги) от заключенного Александра не было. Его свидания с женой также оказались невозможными — в связи с резким служебным ростом судьи, который давал разрешения на свидания, и занятостью других судей, которые могли бы его дать. Поэтому дальше будет писать жена: сколько и кто у нее вымогал взяток на стадии следствия и суда, сколько взяток она раздала в тюрьме, как подкупала конвой в суде, и как судья Пресненского суда Москвы в ответ на реплику адвоката «Это не доказано следствием» отвечал: «А следствие догадалось…»

Заключенный Александр «заморожен»: помещен в камеру со стукачами, свидания с ним негласно запрещены. Возможно, он получает передачи. По крайней мере, их берут: доставляют ли — неизвестно. На жену была формально записана половина бизнеса Александра. То есть в момент кризиса ей достались выплаты по кредитам (миллионы долларов), не говоря уже об обязательствах перед работниками. На сегодняшний день у жены пять гражданских исков от банков в судах Москвы. Имущество не продается — кризис. Заказчик дела против ее мужа тоже перестал платить исполнителям: дело-то сделано. Спорный актив, за который сидит Александр, приносит отрицательную доходность. В Арбитражном суде Москвы за «решение вопроса» попросили предоплату почти в полмиллиона евро.

Самый большой кошмар в жизни жены арестованного — это друзья. И твои, и его, и общие. Самые честные из них те, кто в первую же секунду отказался от тебя и от него. Сначала ты негодуешь, а потом, спустя месяцы и, наверное, годы, понимаешь — эти были лучше. Лучше, чем те, кто звонил и предлагал помощь в первый месяц. А потом тихо уходил. Уже зная досконально твои реальные проблемы. Вот этим — уходящим — ты отдашь все. И среди этих встретишь мародеров. Тех, кто без тебя залезет в твой дом и вынесет оттуда все, включая батареи отопления. «Тебе ведь это уже не нужно».

Когда это случилось, когда мародеры — лучшие друзья — вынесли из нашего дома все, включая батареи, мне позвонил «смотрящий по Москве»: «Отбирать последнее у зека нехорошо», — сказал он мне. Я знаю. Я не дам их адрес. У них новорожденные двойняшки.

Зато — за то, видимо — бывает и другое. Бывает, когда люди, которых ты считал приятелями, оказываются друзьями. Это главное ощущение в жизни. Вообще — главное.

Ужасно видеть жен. В смысле жен арестованных. Я два раза в месяц (если повезет, больше не положено) хожу на свидания. Везло раза два. Первые четыре месяца вообще свиданий не давали. Дали — не дали, не важно, таскаюсь в Бутырку сильно чаще, чем на работу. И всегда — ВСЕГДА, МАЛЬЧИКИ, у меня грамотная подборка респондентов — 90 процентов жен приходят в первый и в последний раз. На ком вы женитесь?

Впрочем, есть три вида жен арестованных. С первым видом понятно, тут красок не хватит. Второй вид — Мурки. Ну, не знаю, как еще живописать. Это — соратницы. Но это к блатным. Они хорошие, правильные, по возможности верные. А если и не очень верные, то как-то по-честному, в очереди на свидание первой встречной все расскажут, и ему тоже, и порыдают, и покаются, и колбасу принесут… Третий вид — железные курицы. Безмозглые дуры, которые скрывают от детей, что случилось с их отцом. Потому что им «стыдно». Это в основном жены крупных чиновников. Чиновники женились на «правильных девочках». А теперь «девочкам» стыдно. А замуж выходить не стыдно было? Тьфу на них. Я Мурок люблю.

Фиг бы с ними, с женами. Матери — из железных куриц — тоже иногда отказываются от своих сыновей, попавших в беду. Редко, но бывает.

Я — нелегально, конечно — дружу с сокамерниками мужа. Это когда его куда-то запирают, они мне звонят, предупреждают, и мы начинаем общаться. Первым делом они дают телефоны своих жен, чтобы у меня была связь «на всякий случай»: им-то они первым позвонят, а со мной может и не получится. Сколько я уже пережила таких жен — не сосчитать. Потом они перестают брать трубку, потом сокамерники (скорее всего, уже бывшие сокамерники мужа — их часто перетасовывают) начинают звонить только мне, предают приветы мужу (понимая, что он тоже сейчас позвонит), и говорят страшные слова: «Нас никто не ждет». Да знаю я, давно знаю. Да вы и сами понимаете. Какая жена крупного, или даже среднего, бизнесмена будет вас ждать восемь лет? Так и деньги кончатся. Восемь — это как минимум, если не по «делу ЮКОСа». Если по ЮКОСу — больше. И неважно, что ваша фамилия не Ходорковский. Если по ЮКОСУ, начинайте с одиннадцати. Кинг сайз, как говорили на свободе.

Ей-богу, судьи знают это лучше меня. Во всяком случае, судя по приговорам.

Суд и следствие — это отдельная песня. Перефразируя поэта, скажу: «Суд и следствие: кто более матери-истории ценен?». Однако ценники одинаковые, что там, что там. Они продают надежду. Они хотят взять денег, дать взамен надежду, а потом отключить мобильники. Не верьте им, девочки.

В день ареста моего бизнесового мужа посредник — не хрен собачий, а цельный генерал-лейтенант — объявил мне таксу: полтора миллиона долларов сразу, и муж выйдет. Потом еще полтора — за закрытие уголовного дела. Я пошла с шапкой по всем знакомым и незнакомым, занимая ненадолго — как я думала. Вот муж выйдет, и все отдаст, и все получится. Дура.

Потом — сильно потом — я поняла, что «честное вымогательство» заканчивается в точке «арест». Люди в погонах — у меня где-то завалялись их визитки — относительно честно вымогают деньги за то, чтобы не арестовали. Арестовывают за отказ платить. Мой муж, как оказалось, готов был им платить, его партнеры — нет. Где-то за месяц до ареста муж сунул мне в тумбочку конверт, пусть, мол, у тебя полежит, а то потеряю. И в момент ареста успел позвонить и сказать: «Конверт». В конверте была записка для меня: номер его уголовного дела, фамилия следователя и телефон генерала-посредника. Конспираторы хреновы вы, а не мужики. Дело передали другому следователю, а предыдущего отстранили по итогам какой-то там проверки. Так всегда делают, когда вымогательство переходит в другую стадию. Новая следователь, толстая истеричная бабища в звании полковника, подняла таксу в два раза. За себя и за того парня. Я дала. Полтора миллиона долларов США. Аванс. Через посредника, генерал-лейтенанта, того, из конверта. Когда мужа не выпустили, а бабища сказала, чтобы я ей больше никогда не звонила, я собралась в прокуратуру. «Не ходи, — сказали мне адвокаты, — Там был посредник, и посадят, конечно, тебя, за ложный донос. Ничего не докажешь». Зашла на сайт генеральной прокуратуры, почитала УК — и не пошла. Не хочу сидеть. Its only money.

Ах, эти московские суды… А ну-ка, потягайте меня за ложный донос. Я не буду писать в какие-то там мифические квалификационные коллегии. Я знаю вам цену, до копейки. Я здесь напишу, с фамилиями.

Тверской суд был первым в моей жизни и жизни моего мужа. Суд должен был санкционировать его арест. Это было почти год назад. Вот в этом суде я впервые окунулась в судебную атмосферу: знатоки меня поймут. О… Ооооо. За прошедшие со дня ареста моего мужа 10 месяцев я побывала во всех судах Москвы, кроме Зюзинского и Кузьминского, и не горю желанием пополнить коллекцию, хотя, похоже, придется.

Когда нормальный человек приходит в суд, первое, что его сшибает, это запах. То есть вонь. Чемпионы по этому делу (по моему опыту, первенство присуждать не буду) — это Пресненский и Тверской храмы правосудия, самую малость отстает Мещанский. Вонь — это от туалетов. Сотни людей приходят сюда каждый день, на один толчок, мужчины и женщины. Многие, я извиняюсь, ссут просто на лестнице, так гигиеничнее. Судьи имеют отдельный толчок с ключом. Не ссать же им с простыми налогоплательщиками, право слово.

Так вот, Тверской суд, первый мой опыт (наивная была, странно вспомнить). Ну, вонь — к которой я еще не привыкла, не то, что сейчас. Сижу с адвокатами, волнуюсь еще, ожидая победы здравого смысла. Тут же представитель прокуратуры — усатый мужик сверкает крупным камнем в печатке. Приходит помощник следователя, рыжая бабка в подледниках, с мокрыми подмышками, и на наших глазах, сидя за компьютером судьи, начинает печатать постановление суда. Который еще и не состоялся. До которого еще два часа. Я дергаю адвокатов. Они смотрят на меня сочувственно, но, видя мой напор, начинают снимать процесс на камеру телефона. Бабка говорит: пошли, мол, вон отсюда, суд не дал разрешения снимать. Тут же и суд подоспел. Дело было вечером: первым делом судья сообщила, что ее ждут дома и ей некогда. Потом послушала протесты адвокатов. И — не выходя из зала — зачитала свое решение. То есть решение суда. Выданное ей бабкой. Арестовать. Протесты адвокатов в протокол не вошли. А как же они могли войти, если протокол был напечатан загодя? Ну, уж потом-то я не удивлялась.

Тут же впервые мне предложили купить свидание с мужем. Предложила следователь МВД, бабища-полковник. Деньги брали конвойные. Две тысячи рублей минута. Я была еще неопытная, у меня с собой — кроме денег, здесь иллюзий не было — случилась только вода. Девочки, берите с собой еду — не себе. Кормить надо и мужа, и конвой. Плюс деньги. Впрочем, такса Тверского суда — самая высокая (они прикреплены к Следственному комитету МВД, то есть дважды менты, поэтому дорого). В других центральных судах — вдвое ниже. В окраинных — вчетверо.

Пресненский суд почти такой же. Такса незаконного свидания — тысяча рублей минута. Вход с крыльца, который слева, если стоять лицом. Без звонка не соваться. Конвойные менты сами позвонят на мобильник и сами предложат придти. Деньги давать сразу при входе.

Заказчик дела против моего мужа — член Совета Федерации, с неприкосновенностью — открыто сказал мне, что он «простимулировал» судью и что «за ним присматривают» представляющие его адвокаты. Сказал, через кого занесли и сколько — не стесняясь. И сколько мужу в связи с этим дадут. Заказчик обещал, что дадут 8 лет. Через несколько месяцев дали ровно восемь. Пресненский судья ушел на повышение, в Мосгорсуд, как и обещал член Совета Федерации. Минута в минуту. Как дело закрыл. Думается мне, совпадение. Так и напишу, на всякий случай.

Береженого бог бережет, а не береженого конвой стережет (русская народная пословица и поговорка).

Пока продолжает писать жена. При первой же возможности Александр пришлет очередной дневник — следующую синюю коленкоровую тетрадку, купленную в тюремном магазине. Мне вчера звонил его бывший сокамерник, тоже из бизнеса — Александр его упоминал, это тот человек, бизнес которого понравился генералу из МВД. Его, генерала этого, многие арестанты — из деловой среды — поминают. Оборотистый, видать, мужик, и жадный. Сокамерник передал, что видел Александра в тюремном храме, у него все без изменений, даже относительно хорошо, насколько это вообще может быть в тюрьме. Сокамернику, кстати, дали 5,5 лет, а актив отняли — это была земля в Сочи. В тюрьме никто не знает, что дневник опубликован. Судя по всему, об этом не знают и в Пресненском суде.

Сегодня я провела там полдня. И чуть не угодила в обезьянник. Для меня даже судебного пристава с двумя конвойными вызвали, дабы те препроводили меня из храма правосудия в соответствующее место. Но пристав попался сообразительный — и вообще, похоже, хороший человек. Он помог получить мне разрешение на свидание с мужем — это вместо того, чтобы препроводить — а я не спросила, как его зовут. Ты уж извини, парень, я даже не поблагодарила. Это от неожиданности. Я уж было в обезьянник собралась.

Вообще получение разрешения на свидание — процедура изуверская. Мужа арестовали в июле, а первое разрешение на свидание я получила только в феврале, когда начался суд. Когда дело находится в стадии следствия, разрешение дает следователь, в моем случае бабища-полковник. Не дала ни разу. Хотя в первый месяц, когда я через посредника генерал-лейтенанта занесла деньги, она провожала меня из своего кабинета до выхода на улицу лично, и жарко шептала в ухо: да, заходил тут генерал, какой ужас, какая роковая ошибка получилась с Вашим прекрасным мужем, сейчас разберемся и выпустим быстренько, я ж не зверь. Потом уже, из разговоров с женами, выяснила, что это классика жанра. Не давайте им ничего, девочки. Вы будете надеяться до последнего, и после этого последнего все равно будете. А когда все сроки выйдут, следователь начнет орать, кидать телефонную трубку и не давать никаких разрешений ни на что. Моя бабища после передачи мною денег посреднику хотя бы обыски прекратила. В ту же секунду. Я видела потом в деле бумагу, что запланированные обыски в квартире и на даче не состоятся, потому что «нецелесообразно», хотя ордера — вот они, приложены. И дата стоит на бумаге: ровно тот день, когда посредник получил деньги. Вот я и поверила тогда, что за деньги все обойдется. Да, а посредник сменил мобильник примерно через месяц.

Когда следствие закончено, дело поступает в суд. И разрешения на свидания выдает уже судья. Ему тяжело мотивировать отказ в разрешении. Не то, что следователю: бабища всегда могла сказать, что, мол, в интересах дела и следствия нельзя. А тут все, дело закрыто. Поэтому мне дали разрешение на первом же судебном заседании. Суд длился месяц. После приговора, если есть кассация и надзорная жалоба (а в нашем случае есть), заключенный получает статус: осужден, но приговор в силу не вступил. Это до решения Мосгорсуда. И разрешения на свидание выдает осудивший арестованного суд. Тот судья, который его осудил. Одно разрешение — одно свидание. Положено два раза в месяц.

Но наш-то судья на следующий день после приговора отъехал на месяц в отпуск, после чего, загорелый и неожиданно белозубый, сразу перешел в Мосгорсуд. В таком случае разрешение на свидания должен давать любой другой судья по уголовным делам соответствующего суда. Ага, сейчас. Сейчас он все бросит и даст. Нас много, а он один.

До сегодняшнего дня у меня работала следующая тактика: я приходила к помощнику и.о. председателя суда, заходила в кабинет и плотно садилась на лавку (стулья в суде не положены). На меня орали, меня гнали — я сидела, как гвоздь: мол, никуда не пойду, пока не получу положенного мне законом разрешения. Вызубрила все законы о судьях и сыпала цитатами. В итоге помощник и.о. председателя суда плевалась в мою сторону и лично отводила меня за руку к какой-нибудь сердобольной судьице. И та, не глядя, подмахивала бумажку с разрешением. Однажды мне выдали разрешение на черной бумаге. Что-то там у них с принтером случилось. В тюрьме, получив черную бумагу, не удивились.

Сегодня я допустила ошибку: меня отправили к судье, но не за руку. То есть сначала за руку, но как-то все судьи и судьицы куда-то подевались в разгар рабочего дня. С полчаса искали хоть кого-нибудь. И в итоге меня отправили к судье через три этажа. Ладно, думаю, справлюсь. Вот тут-то и началось.

Первым делом помощница федерального судьи сказала, чтобы я вышла и не мешала ей работать. Потому как у нее здесь сверхсекретные документы повсюду раскиданы. Душенька, говорю, я ж выйду немедленно и навсегда, только паспорт у меня возьмите и бумажку, положенную мне законом, дайте. И — цитату ей, цитату про свидания, из постановления Пленума Верховного суда. Это я зря ей сказала. В общем, помощник федерального судьи мне сообщила, что без справки из психдиспансера о состоянии посетителя в суд никого пускать нельзя. А мне такую справку точно не дадут. И вызвала приставов (они внизу при входе суд охраняют) для препровождения. Прибывший с конвоем пристав послушал ее и попросил бумажку мне таки выдать. Тут как раз на шум-гам и судья подоспел. И тут — вы не поверите — они хором выдали мне чужие документы. Дескать, надо заявление написать, вот отсюда перепишите (до сих пор только один раз такое заявление писала, больше не требовали). Я говорю, это же чужое дело. Тут пристав меня плечом аккуратно пихнул и пошли мы с ним в коридор с чужими документами. Так я их сфотографировать могу, говорю я всем присутствующим, включая судейских. А пофиг. Так я и сфотографировала, на телефон, в разных ракурсах, не прячась. А пристав мне помогал: и подсветить пытался, и книжку держал, чтобы удобнее было заявление писать, и диктовал, и всячески деликатно ухаживал.

Так мне дали разрешение на свидание (не факт, что оно состоится — там еще тюрьма должна одобрить). А в телефоне у меня остались интимные подробности чужой жизни: некий гражданин грузинской национальности, сидит по такой-то статье, в Бутырке же, вот номер паспорта, вот прописка и проживание, вот ходатайства от родственников и их данные — все, дата обновления — 15 мая сего года. Это выдали мне сегодня федеральный судья Пресненского суда и его помощник. Поэтому с удовольствием назову фамилии: судья Шипиков А. И. и его помощник девушка Семитко О.А.

А про грузинского сидельца ничего не скажу. Я ж не судья. Документы из телефона отсканировала.

Повторный судебный процесс над Алексеем Козловым. С адвокатом Юрием Костановым и защитником Ольгой Романовой

Акция «Говорите громче!», Лондон, сентябрь 2012

Борис Немцов и Алексей Козлов в Ивановском суде по УДО Алексея, февраль 2013

Бутырка. Наблюдение за голосованием на президентских выборах, март 2012

Бутырка. Начальник тюрьмы Сергей Телятников

Бутырка

Бутырка 6

После приговора Алексею Козлову, оцепление автозака

Зона

Зона строгого режима, ИК-5, Кохма

Тамбовская ИК-3

Тамбовская ИК-3

Март 2012, на суд с вещами

На свидании в КП-13, Кохма, 2013

Освобожение из колонии в Пермском крае, сентябрь 2011

Повторный арест Алексея Козлова, март 2012

Станция Половинка, Пермский лагерный край

Сажаем яблони в доме престарелых (Тульская обл.), на каждой яблоне — табличка с именем невинно осужденного

Общественное движение «Русь сидящая»