Geoff Nicholson

The City Under the Skin

Старик шел к автомобилю – опрятный, степенный, солидный, в темно-синем блейзере, из нагрудного кармашка торчал кончик серебристого платка. Уложенные волосы – тоже серебристые – поблескивали в свете фонарей подземной стоянки. В походке – едва заметная неуверенность, и хотя он опирался на трость – полированную, красного дерева, с серебряным набалдашником в форме глобуса, – вероятно, прихватил ее всего лишь для эффекта.

В тени широкой бетонной опоры стоял еще один человек – по фамилии Вроблески. Массивных размеров, он в то же время выглядел подтянутым, внушительный рост и вес таили в себе намек не на полноту, а на средоточие плоти и энергии. Плоское лицо избороздили хмурые морщины, взгляд тяжелый, затаенный. Старик подошел к машине и достал ключи. Вроблески разгладил на себе пиджак. Некоторые любят пользоваться на работе особым снаряжением – черными, облегающими лицо очками, шарфами, черными же перчатками из козьей кожи. Вроблески этого не одобрял, предпочитая добротный костюм, но – ввиду характера предстоящей работы – не слишком дорогой.

Старик был похож на свой автомобиль. Оба – лощеные, элегантные, без видимых изъянов и чуть-чуть медлительные. Вроблески вышел из тени, расслабил руки, приблизился к старику.

– Неплохой аппарат, – кивнул он на машину.

Старик слегка удивился, не ожидая кого-либо увидеть. Тем не менее он сохранил невозмутимость и лишь кивнул. Да, мол, хороший.

– И долго такой служит?

– Понятия не имею, – учтиво ответил владелец, намекая, что подобные вещи его мало волнуют.

– Все верно. Вы – тот, кто мне нужен.

– Сомневаюсь, – возразил старик. – Мы знакомы?

– Моя фамилия Вроблески.

Старик постарался не подавать виду, но не очень преуспел. Его подвела поджатая нижняя губа.

– Неужели? Вроблески? Собственной персоной?

– Слышали, значит.

– Я думал, вы не более чем гадкая страшилка.

– Если бы.

– Пришли убить меня?

– Угадали. Хорошо, когда обе стороны понимают, что к чему.

– Отнюдь нет, – спокойно возразил старик. – Я полагаю, вы совершаете ошибку.

– Я никогда не ошибаюсь.

Взгляд старика скользнул по окрестностям – от глубоких теней к ярким пятнам искусственного света. Оба знали: там ничего нет – ни путей эвакуации, ни кнопок экстренного вызова, ни добрых самаритян. Камеры видеонаблюдения не работали.

– Но почему? – спросил старик.

– Потому что мне заплатили.

– Это не ответ.

Разговор надоел Вроблески. Он прикинул, не бросится ли старик наутек – пожилые мужчины порой гордятся своей физической формой. И нет ли у него пистолета – некоторые воображают, что успеют им воспользоваться. Наивные. Вроблески уже достал свой собственный пистолет и выстрелил старику в правую ногу. Брючная фланель и плоть взорвались фонтанчиком, жертва упала на колено.

– О боже, – тихо произнес старик, одной рукой обхватив раненую ногу и взявшись за грудь другой. «У него, часом, не сердечный приступ? – подумал Вроблески. – Вот была бы хохма».

У старика не осталось сил стоять на одном колене, он повалился на бок, хватая ртом воздух.

– Вы что, не могли меня сразу застрелить? – с издевкой спросил он.

– Какой в этом кайф? – ответил Вроблески.

И выстрелил в другую ногу. Удар пули заставил старика выпрямиться плашмя, разбросав ноги; теперь он держался за грудь обеими руками. Ключи от машины валялись поодаль. Вроблески поднял их и открыл центральный замок. Сунув руку в кабину, поднял крышку багажника, сгреб раненого и сложил его внутрь, как чревовещатель свою куклу. Еще и место осталось. Конструкторы обо всем подумали. Вроблески захлопнул крышку.

– Вы там как? – крикнул он.

Из багажника что-то ответили, но неразборчиво. Вроблески понял, что старик дышит и пока еще в сознании.

Он сел за руль, завел машину, немного по-держал двигатель на холостых оборотах, включил заднюю скорость и втопил педаль газа, отчего машина понеслась задом к стене на противоположной стороне стоянки. Багажник врезался в мертвенно-бледный, в резиновых прокладках бетон. Вроблески не сомневался, что хватило и одного раза, однако на всякий случай сделал повторный заход. Потом вышел, осмотрел разбитый корпус машины. У старика будет такой же вид.

Вроблески не подавал условных знаков и никому не звонил; ровно в назначенное время с верхнего этажа парковки по пандусу съехал и остановился прямо перед разбитым автомобилем тягач-эвакуатор. Из кабины вылез молодой мосластый чернокожий парень в комбинезоне цвета индиго и начал закреплять трос на машине старика.

– Благодарю тебя, Аким, – с подчеркнутой вежливостью сказал Вроблески. – Приятно иметь дело с человеком, уверенным, что всякий труд благороден.

Вроблески осмотрел место, где автомобиль врезался в стену. На бетонный пол пролились различные жидкости, лужицы и ручейки образовали затейливый узор неслучайного характера, который иному наблюдателю мог показаться картой неисследованных земель. Убедившись, что к ним не примешалась кровь, убийца поздравил себя с отлично выполненной работой.

– У вас довольно оригинальные жилищные условия, мистер Мур.

– Спасибо, – ответил Билли Мур, посылая улыбку, каковую большинство людей приняли бы за обаятельную. Он знал, что лицо не подведет – вызывающее доверие, бледное, волевое, с налетом жесткости, лицо крутого, но в целом порядочного мужчины. Билли был одет в непривычную для него новенькую белую рубашку, настолько свежую, что не успели разгладиться складки из-под упаковки. Надетый для комплекта алый галстук арканом сдавливал шею. «Интересно, обучена ли эта баба замечать подобные вещи? – подумал Билли. – Угадает ли она, что моя любимая одежда – красиво потертая кожаная куртка?»

– Я не имела в виду комплимент, – заметила соцработница.

– А я и не принял ваши слова за комплимент. Просто брякнул, не подумав.

Работница социальной службы, миссис Дженет Маркус («зовите меня просто Джен»), крупная женщина на излете среднего возраста, казалась добросердечной, полной сочувствия, даже по-матерински заботливой – и старательно поддерживала это впечатление.

– В вашем положении, мистер Мур, следовало бы думать, что говорить.

– Вы правы. Я что-то разнервничался.

– Для этого нет причины.

– Точно? Ведь вы пришли проверить, какой из меня родитель. Вашей власти достаточно, чтобы забрать у меня дочь. Как тут не нервничать?

– Ну хорошо, я вас понимаю. Обсудим тогда ваши необычные жилищные условия.

Они беседовали на стоянке машин у окраины деловой части города, на углу Хоуп-стрит и 10-й улицы. Перед ними стоял длинный, приземистый жилой прицеп, старый, почти коллекционный, не обтекаемый – горбатенький, с наружными панелями безрассудно синего и желтого цвета; окна-иллюминаторы прикрывал полосатый козырек.

– Мистер Мур, вы живете в прицепе на паркинге.

– Я его хозяин.

– Вот как?

– Конечно. Паркинги – мой нынешний промысел.

– Вы здесь работаете?

– Делаю карьеру. Это моя страсть, миссис Маркус. С прежней жизнью покончено. Теперь я приношу пользу тем, кому надо что-нибудь запарковать.

Билли бросил фразу небрежно, хотя не совсем лукавил. Соцработница несколько рассеянно, но без пренебрежения кивнула.

– А почему живете в прицепе?

– Это не простой трейлер. Это «Лофгрен Колонист».

– Что, хороший?

– Ну-у… не такой хороший, как «Эйрстрим», но пользуется известной популярностью. Заходите, посмотрите внутри.

Женщина послушно поднялась по ступенькам и вошла через низкий дверной проем в ярко расцвеченную, слабо освещенную капсулу.

– Мы – в жилом отсеке, оформленном в знаменитом стиле «Лофгрен люкс». Вот обеденная ниша, эргономичная кухня, фирменные окна «Термогрейс».

– Тесновато здесь.

– По мне, так просторнее некуда.

– Две спальни?

– Разумеется.

– Одна – ваша, вторая – дочери?

– О, нет. Она живет отдельно.

– Как это?

Билли Мур отдернул с фирменного окна занавеску с рисунком бамбука и указал на еще один трейлер в нескольких метрах, похожий на первый во всех отношениях, но как бы уменьшенный наполовину.

– У вашей дочери свой прицеп?

– «Лофгрен Скамп», модель поскромнее. Карла сейчас там.

– Давайте заглянем к ней.

– Обязательно.

Билли Мур открыл заднюю дверь и сделал несколько шагов от одного трейлера до другого. Он церемонно постучал в оконное стекло малого прицепа, из которого через минуту выглянула Карла Мур, двенадцатилетняя дочь Билли. На ней была школьная форма, длинные черные волосы забраны в хвостик на затылке, на кончике носа балансировали очки. Девочка держала увесистый том учебника математики, вставив в него большой палец вместо закладки.

– Заходите, – радушно пригласила Карла.

Билли пропустил чиновницу вперед. Та вошла и окинула взглядом складной столик с лэптопом, полку с неплохим набором книг, вазу с цветами, разбросанные подушки с рюшами, большую мохнатую коалу наверху мини-холодильника. Еще она заметила тарелку овсяного печенья и свежезаваренный мятный чай. На заднем плане едва слышно играла классическая музыка.

– Бах, – угадала соцработница.

– Точно, – подтвердила Карла. – Вам тоже нравится?

Миссис Маркус еще раз осмотрела помещение – на этот раз неторопливо.

– А что? – сказала она. – Здесь довольно мило.

– Правда? – просияла Карла.

Чиновница осторожно присела, взяла себе чаю и печенья, что на время заставило ее замолчать, и наконец повернулась, роняя из уголков рта крошки, к Билли:

– А как у Карлы дела с ее… заболеванием? Боюсь, я запамятовала название.

Карла сама справилась с ответом на вопрос:

– Дермографизм.

Она быстренько закатала правый рукав и провела по голой руке кончиком ключа, рисуя сердце и символ мира. На здоровой коже остался бы белый след, который поблек и пропал бы через несколько секунд. Однако на коже у Карлы обозначились красные штрихи, и через несколько секунд по контуру рисунка выступили вишневого цвета волдыри.

– Дермографизм, – повторила она. – Расшифровывается просто: «дерма» – кожа, «графо» – пишу, вместе – «кожное письмо». На старых медицинских фотках на спине пациента тупым концом карандаша кто-то другой вечно пишет это слово – «дермографизм».

Миссис Маркус посмотрела на руку девочки, стараясь казаться участливой и чуткой и в то же время ловя себя на том, что пялится, как в балагане.

– Клетки кожи приобретают повышенную восприимчивость к так называемым микротравмам вроде царапин, – продолжала Карла. – Если дотронуться до такой кожи, клетки вырабатывают химические вещества – гистамины. Именно они вызывают покраснение. Но на самом деле в этом нет ничего страшного.

– А не больно? – спросила соцработница.

– Нет. Чешется иногда, да, однако болеть не болит. К тому же доктора говорят, что с возрастом, скорее всего, пройдет само собой.

– Это, должно быть, доставляет вам неприятности в школе?

Карла пожала плечами:

– Не только это.

– Я слыхал, что в школе случаются неприятности похуже, – вставил Билли Мур, рискуя испортить своей фразой образ интеллигентного отца. – Неприятности, они везде бывают – и еще не такие.

Через полчаса удовлетворенную миссис Маркус удалось спровадить. Она призналась Билли, что увиденное произвело на нее впечатление. Если он будет продолжать в том же духе, без каких-либо «эксцессов», если «заболевание» Карлы не даст осложнений и при условии, что Билли будет соблюдать режим пробации, миссис Маркус не возражала против дальнейшего проживания дочери с отцом – по крайней мере, пока его бывшая жена не закончит лечение в наркодиспансере, после чего, возможно, придется сделать новое освидетельствование. В свою очередь, Билли Мур предложил: если миссис Маркус когда-либо понадобится хорошее, безопасное стояночное место недалеко от центра, он всегда готов поспособствовать.

Билли помахал чиновнице вслед и вернулся в «Лофгрен Скамп», где дочка успела стащить с себя школьную форму, сбросить ненужные очки с простыми стеклами и выключить музыку. Она с порога вручила папочке предупредительно открытую банку пива.

– С Бахом ты чуток переборщила, – сказал Билли.

– Думаешь, в жизни можно чего-то добиться тонкими намеками?

– Ладно. Убедила.

– Хорошо хоть, она другую руку не видела.

Карла задрала левый рукав, показывая торопливо вычерченные на коже расплывающиеся череп и скрещенные кости.

– Смекалистая у тебя дочь?

– В том числе.

– Кстати, рубашка с галстуком, по-моему, тебе к лицу.

Все, кончено. Непонятная процедура закончилась. Боль не прошла, даже не уменьшилась, но плоть хотя бы перестала получать новые уколы. Операция завершилась, ущерб причинен, однако ни его размер, ни истинную природу случившегося жертва оценить не могла.

Она шла домой – да, поздно, да, с вечеринки, нет, не совсем трезвая, на шпильках, прекрасно понимая, что в этом, как и в любом другом районе города, легко нарваться на неприятности. Может, захотела себя проверить, доказать собственную крутость, самодостаточность, способность спокойно пожать плечами перед лицом реальной опасности… Так или иначе, в критический момент ни крутость, ни самодостаточность не сработали.

У нее не было дурного предчувствия, будто что-то вот-вот случится. Жертва даже не успела обернуться. Кто-то тихо подкрался сзади, кто – она так и не увидела, зато почувствовала хватку насильника – сильного, знающего, что делает, не какого-нибудь случайного психа. Он повалил ее и прижал к земле. Жертва закричала – не от страха (хотя ей было страшно), а пытаясь отпугнуть нападавшего. Тот не испугался. Ей быстро что-то натянули на голову – мешок, кожаный капюшон фетишиста без отверстий для рта или глаз, но с маленьким резиновым клапаном, позволяющим дышать. Очевидно, она была нужна живой, по крайней мере пока. В ноздри ударил запах коровьей шкуры, чужого пота и слюны.

Жертва извивалась, пыталась откатиться в сторону, брыкалась. Насильник был готов к такому поведению. Он действовал умело, опытно, не давая двигаться, и быстро связал ее по рукам и ногам. Ничего не говорил, не угрожал, не приставлял к виску или горлу оружие – он и без него прекрасно справился.

Жертва приготовилась к тому, что обычно всегда следует в таких случаях, – унижениям, побоям, в конце концов, изнасилованию, однако связанные лодыжки и закрытое лицо подсказывали, что ее ждет нечто не столь ординарное. Сначала ее подняли и положили на пол микроавтобуса. Насильник обращался с ней не очень бережно, хотя и не швырял, не тратил энергию попусту. Дверцы захлопнулись, машина тронулась. Поездка оказалась длительной – с одной стороны, хотелось, чтобы она побыстрее закончилась, с другой – в конечном пункте могло подстерегать большее из зол.

Микроавтобус остановился. Насильник вытащил жертву наружу. Она на короткий миг ощутила, что находится на открытом воздухе, потом – внутри какого-то здания; ее наполовину отнесли, наполовину отволокли по лестнице в подвал. Там еще раз приподняли, ничком уложили то ли на металлическую скамью, то ли на прозекторский стол и прикрутили ремнями, а может быть, веревками, чтобы не дергалась.

Жертва не удивилась, когда ее оголили. Не содрали одежду, не стащили – аккуратно закатали и спустили. Раздели не совсем, обнажив только спину и ягодицы. Жертва напрягалась под железными пальцами насильника, гадая, к чему ее готовят. Прислушалась, как открывают и закрывают ящики и шкафы. Вынимали какое-то оборудование. Последует игра в больничку?

Потом началось. Раздалось жужжание, словно работала бормашина; жертва ощутила, как что-то пробороздило спину, оставляя четкую линию боли. Нож? Игла? Шприц? Хотят ввести наркотик или какой-нибудь препарат? Нет, не то. Это не укол. Уколы причиняют боль в одной точке. А тут как будто режут – раз за разом, скорее вширь, чем вглубь. В уме появился образ швейной машинки, пришивающей к спине заплаты. Жертва перебрала несколько объяснений, прежде чем подумала о тату-машинке, а подумав, сразу поняла, что попала в точку. Ее метили, клеймили.

Конечно, было больно, хотя конкретную боль от нанесения тату было трудно отделить от общей боли и унижения, когда тебя похитили, связали, накрыли колпаком, оголили и подвергают насилию. Сами по себе иглы, впивающиеся в плоть, еще можно было вытерпеть, вообразив, что тебя кусает множество гадких насекомых, однако истинную муку причиняло неведение – как долго будет продолжаться пытка и когда закончится.

Жертва ничего не смыслила в татуировках, но где-то слышала, что рано или поздно происходит выброс эндорфинов, превращающий боль в удовольствие. Этого нельзя допускать; нельзя разрешать себе чувство облегчения, не говоря уже об эйфории. Спину бросало в жар и холод – по очереди, потом одновременно. Кожа оставалась влажной – от пота, крови, возможно, туши или жидкости, которой ее то и дело смазывали. Жертва пыталась понять причину, представить себе, в какой узор сложатся сгустки и дорожки боли, какие сокровенные образы начертают – безумную мадонну, кошек с оранжевыми глазами, дьявольских женщин, галеоны с черными парусами в огне?

Как долго это продолжалось, неизвестно. Несколько часов или намного меньше? Как и с поездкой на микроавтобусе, невозможно предсказать, что ожидает в конце. Если насильник решит убить ее, ему никто не помешает. Жертва полностью в его власти. Никто не придет на выручку, и уж тем более не спастись самостоятельно.

По крайней мере, тату-машинка смолкла. Наступили тишина, покой, слаще которых жертва никогда не испытывала, передышка – пусть даже спина и ягодицы саднили, словно их перемололи на фарш. Теперь оборудование чистили и убирали, ящики закрывали, пускали из крана воду, что-то протирали. Веревки, которыми она была привязана к столу, сняли.

Не развязывая руки и ноги, не снимая колпак с головы, ей помогли встать. Жертва еле выпрямилась; резиновые, словно чужие, ноги не слушались. Ее повели вверх по лестнице, на улицу, посадили в микроавтобус. Ожидание, что вот-вот что-то случится или не случится, само по себе было пыткой. Дорога на этот раз вроде бы заняла меньше времени, хотя ехали они спокойнее. Наконец микроавтобус остановился, ее выпихнули на тротуар. Узлы на руках и ногах ослабили, но не развязали. Капюшон сняли, при этом ее толкнули лицом вниз, чтобы она не успела посмотреть на насильника. Холодная, шершавая поверхность мостовой ободряла, давала опору, в легкие снова потек воздух – не очень свежий, не очень чистый, зато совершенно не такой, как внутри колпака. Микроавтобус уехал, прежде чем жертва успела сесть. Когда она обернулась, машина уже скрылась из виду.

Немного повозившись, жертва сумела развязать узлы. Все уже позади или это только начало? Осмотревшись по сторонам, она поняла, что ее привезли обратно на то же самое место, откуда забрали. Такое поведение предполагало изощренность, предупредительность, от которой кровь стыла в жилах.

Женщина поднялась. Ее не разрезали на куски. Она не сошла с ума от ужаса. Ее не ограбили. Ключи, деньги, мобильник по-прежнему в карманах. Она дошла до дома, уверяя себя, что хуже уже не будет. Поднялась на громадном, ненадежном лифте в свои владения, села на кровать, от боли даже неспособная плакать. Понимая, что, несмотря на весь ужас, это придется сделать, прошла в ванную комнату и стащила с себя одежду, которую оставалось только сжечь. Выпрямилась, глубоко вздохнула и повернулась спиной к зеркалу, чтобы взглянуть на то, что с ней сделали.

В центре двора стоял массивный матово-черный внедорожник – смесь затаенной угрозы и роскоши. Двор – обшарпанный, залитый гудроном квадрат – с трех сторон окружали несколько этажей крепких унылых зданий, бывших мастерских, офисов, хранилищ, связанных между собой металлическими лестницами, площадками и мостиками. Дверей было множество, и все – закрыты, окна заклеены, некоторые забиты досками. Что за ними происходило в данный момент, сказать было невозможно; деловой активностью здесь явно не пахло. Несколько парней в комбинезонах, стоявших с таким видом, будто вышли на работу, на самом деле били баклуши.

Работал лишь один человек, отчего гудронное покрытие основательно намокло. Молодой чернокожий парень в потертых до блеска оранжевых шортах мыл внедорожник, всеми фибрами души источая отвращение. С площадки второго этажа громадного дома за работой внимательно наблюдал шеф чернокожего – Вроблески. Отсюда он руководил многими делами и здесь же жил. Если посмотреть вверх, сбоку можно было заметить дополнительный этаж – роскошную, спланированную архитектором пристройку с жесткими углами. Новая часть немного напоминала индустриальный стиль окружающих зданий железными фермами, стеклянными стенами и обнаженными трубами, но за внешней блеклостью скрывались роскошные апартаменты, целый пентхаус. Выкрашенные в красный цвет балки, симметрично закругленные стеклянные стены, начищенные до блеска трубы служили лишь антуражем. Неподалеку, над плоской крышей возвышался купол оранжереи.

Вроблески услышал шум работающего на холостом ходу мотора за мощными стальными воротами, отделявшими его вотчину от остального мира. Чарли – поджарый, жилистый, загорелый старик с безупречно сомнительной репутацией, нанятый Вроблески, чтобы открывать и закрывать ворота, – спокойно и торжественно выполнил свою обязанность и – не совсем серьезно, но и не игриво – отсалютовал въезжающей во двор машине. Появился «Кадиллак» цвета «голубой металлик», лет тридцати от роду, просевший, раздолбанный, с царапинами и вмятинами на каждой панели. Пока Чарли закрывал ворота, автомобиль остановился рядом с внедорожником. Из «Кадиллака» вылез Билли Мур и оправил на себе кожаную куртку – такую же помятую, как машина.

Он приехал сюда не по своей воле. Вся эта часть города для него была как территория противника за линией фронта. Он и найти дорогу сюда смог только по сигналам GPS – на покупке современной финтифлюшки настояла дочь. Билли был рад, что, петляя между бывшими скотобойнями, заброшенными фабричными корпусами и карьерами, не пришлось следить за маршрутом. На этих окраинах он был чужаком. Здесь, рядом с портом, город распадался на ошметки – электроподстанции, железнодорожные депо, свалки и предприятия по переработке вторсырья, прежде называвшиеся «мусорками». Кто бы стал жить в таком месте? Ан нет – в эти дни и в этом городе люди, воображая себя оригиналами, селились на всякого рода постиндустриальных пустошах.

Однако Вроблески следовало отдать должное – он устроился поближе к автострадам, мостам и туннелям, ведущим к аэропортам и морским вокзалам. Хорошее место, если надо куда-нибудь быстро доехать. В то же время не похоже, чтобы ему куда-то приходилось ездить, и уж тем более никто не мог бы заставить его спешить. Сегодня на Вроблески был костюм получше – угольно-серый, тонкой шерсти, в яркую синюю полоску, однобортный, с одним разрезом, на одной пуговице, все края – острые, как скальпель. Впрочем, нарядился он, конечно, не для встречи с Билли, а для собственного удовольствия. Вроблески взглянул на помятый «Кадиллак», и на его лице мелькнуло неодобрительное выражение, которое исчезло еще до того, как Билли пересек двор. Билли поднял глаза и увидел хозяина дома – тот поманил его на открытую площадку второго этажа.

Если точно, их встречу вряд ли можно было назвать первой – Билли много слышал о Вроблески до того, как увиделся с ним лицом к лицу. О Вроблески в том сомнительном мире, куда порой окунался Билли, ходили легенды, как о бешеной зверюге; он принадлежал иной весовой категории, в которую Билли не горел желанием попасть.

Их первая настоящая встреча произошла на аукционе недвижимости. Билли Мур приехал купить участок земли, пригодный для стоянки машин и размещения трейлеров. Он положил глаз на закрывшийся женский исправительный дом – ходили слухи, что его хотят переоборудовать в бутик-отель или офисы для надомных работников, – и подал заявку, но прямо перед началом торгов один из холуев аукционера отозвал его в сторону на «тет-а-тет».

Высоченный рост и худоба холуя наводили на мысль о биологическом дисбалансе. В желтом, как в госучреждении, коридоре, под низким потолком, за дверями аукционного зала, в толпе снующих туда-сюда людей аукционный клерк сказал:

– Как бы выразиться помягче… Один из наших постоянных клиентов нацелился на тот же участок, что и вы. Мы считаем, что вам не следует с ним тягаться.

– Чего?

– В свою очередь, мы не станем накручивать цену участка на углу Хоуп-стрит и 10-й улицы.

– Я буду делать ставки на что захочу.

– Разумеется, но если вы вступите в борьбу за исправительное заведение, вы только взвинтите цену – и все равно проиграете. А если потом попробуете купить участок на Хоуп-стрит, наш клиент, скорее всего, выступит против вас и сделает так, что вы и его не получите.

– Кто это чмо?

– Я предпочитаю не называть имен.

– А тебе-то что за дело? Разве вам не выгодно, чтобы цена была как можно выше?

– Иногда перевешивают иные соображения.

– Передайте этому вашему клиенту, чтобы шел в жопу.

Холуй заморгал и, увидев что-то за спиной Билли, потупился. Едва слышно он прошипел:

– А вот и тот самый участник торгов, наш постоянный клиент.

Голос позади Билли сказал:

– Это кто тут кого посылает в жопу?

Билли обернулся и увидел перед собой совершенно незнакомого человека – крупного, но подтянутого, угрюмого, грозного вида.

– Ты кто такой? – спросил Билли.

– Моя фамилия – Вроблески, – ответил гигант.

– Прекрасно, – спокойно ответил Билли. В уме щелкнуло, и все стало на свои места. – Только последний дурак может посылать в жопу знаменитого мистера Вроблески.

– Значит, ты не последний дурак, – констатировал Вроблески. Будь он из тех, кто улыбается, то расплылся бы в улыбке.

Торги закончились быстро. Вроблески получил то, что хотел; Билли по дешевке отхватил участок на углу Хоуп-стрит и 10-й улицы. Обижаться не было причины. Больше всего Билли удивило, что человек масштаба Вроблески озаботился такими мелочами, как личное участие в покупке земельного участка. По его представлениям, Вроблески обитал в другом мире – в мире быстроходных катеров, лимузинов и тайных встреч в зарубежных горячих точках. Еще больше он удивился, когда ему через некоторое время передали, что Вроблески желает его видеть. Приглашение тешило самолюбие Билли, и уж в любом случае он не мог отказаться, даже если бы захотел. Вроблески редко с кем встречался, причем для многих встреча с ним бывала первой и последней. Поэтому, поднимаясь по металлической лестнице, ведущей на площадку второго этажа, где его поджидал Вроблески, Билли сильно сомневался, что рандеву получится приятным и непринужденным.

Он протянул ладонь для рукопожатия, однако Вроблески не обратил на нее внимания. «Билли Мур», – промямлил Билли. Он не столько представился, сколько подтвердил, что да, есть в этом мире некий Билли Мур. Появись у него во дворе президент с супругой, Вроблески обратился бы к ним таким же простецким, грубоватым тоном:

– Хочешь, мой человек Аким помоет твою машину?

Билли заподозрил, что вопрос задан неспроста, – стоит ли отвечать Вроблески обычным «да» или «нет»? – но тут же решил, что зря себя накручивает.

– Он умеет, – добавил Вроблески.

– Ну, тогда пусть моет.

Вроблески выглянул во двор. Аким с кислым видом уже шел к «Кадиллаку» с ведром, шлангом и куском замши в руках. Не говоря больше ни слова, Вроблески повернулся и зашагал по площадке. Билли ничего не оставалось, как поспешить следом.

Планировка сбивала с толку, переходы и лестницы вели вверх, вниз, поперек, одни – открытые всем стихиям, другие – окруженные стенами, заканчивались загадочными коридорами и пролетами; повсюду маячили голые двери и окна. Вроблески открыл одну из дверей – наугад, как показалось Билли, но за ней обнаружилось неожиданно приветливое жилое пространство, совсем непохожее на промзону, – с коврами, продуманным освещением, островками кожаных кресел и диванов. Смахивало на зал ожидания, хотя Билли не мог себе представить, кто и чего мог здесь ожидать. Затем его отвлекло то, что он увидел на стенах, – множество вставленных в рамы географических карт. Билли, разумеется, приходилось видеть карты в рамах и раньше – в отелях или барах с претензией на оригинальность, но не такие.

Некоторые выглядели вполне обыкновенно, хотя явно были очень старые: контуры стран и континентов на них сильно отличались от тех, что рисуют на современных картах. Другие были поновее, но с какой-то чудинкой. Например, символическая карта железнодорожной линии, соединяющей города со странными названиями – Жертва, Озарение, Гордыня, Ложная Дружба. Там также была карта воображаемой страны в форме женской головки, еще одну – карту Гиндукуша – выткали на гобелене. От карт пустынных островов, схем пещер и катакомб рябило в глазах. Почти ни одна из них не изображала такую местность, куда могла бы реально ступить нога человека.

Вроблески обернулся посмотреть на объект, привлекший внимание Билли.

– Это тоже неплохой материал, – заметил хозяин дома. – Когда-нибудь я покажу тебе намного лучше. – И небрежно помахал рукой, давая понять, что за закрытыми дверями хранятся настоящие картографические сокровища.

Небольшой лифт в углу комнаты поднял хозяина и гостя на крышу здания. Двери лифта выходили на открытую террасу. Отсюда было хорошо видно пентхаус с его стеклянными стенками и стальными фермами; за окнами промелькнули полированные полы из выдержанного твердого дерева, ковры буйной расцветки и новые карты – множество карт. Однако Вроблески повел Билли в другую сторону. Он, очевидно, не собирался приглашать гостя на личную половину. Вместо этого они направились на дальний конец крыши, к оранжерее с куполом.

С другой стороны выступающего углом стеклянного тамбура в лицо пахнул пересушенный горячий воздух. Билли обратил внимание на то, что растений в оранжерее было не так уж много. На подставках и низких столах по углам помещения были расставлены кактусы и суккуленты, одни маленькие, другие очень крупные: бледный молочай, агавы, ферокактусы, опунции. Все вместе они создавали разреженную панораму из колючек, столбиков, сфер, лопаток, вскинутых рук. Антураж выглядел под стать хозяину. Вряд ли такой человек, как Вроблески, стал бы разводить петунии, подумал Билли.

Новый сюрприз поджидал в середине оранжереи – плоская застекленная витрина, занимавшая приличный кусок пространства. Сначала Билли показалось, что перед ним детский игрушечный городок, но присмотревшись, он понял: эта штука будет посерьезнее. Филигранными деталями и продуманностью конструкции она смахивала на музейный экспонат. Да и не город это вовсе, а целый остров, формой напоминающий баранью ногу, плавал в синем море из синтетической смолы.

Объяснение Вроблески – «рельефная карта Иводзимы2» – не вызвало в уме Билли никаких ассоциаций, и он решил промолчать. Его удивление только возросло, когда там же, в оранжерее, он увидел растянувшуюся на ротанговой кушетке женщину с толстенным, неподъемным каталогом мод. Она выглядела молодо, это впечатление не портили даже густой слой косметики и замысловатая прическа. Платье с рисунком «под тигра» и отброшенные в сторону туфли стриптизерши усиливали ощущение, что это был ее «рабочий» наряд. Рядом с девушкой на низком столике стоял ярко-розовый коктейль.

– Лорел, – представил свою гостью Вроблески. – Иные скажут, что она – грязная шлюха, охотница за кошельками. Но только не я.

Девушка, не отрывая глаз от журнала, тихо хихикнула. Билли Мур по-прежнему молчал, не находя, что тут можно сказать или сделать.

– Как обстоит дело с парковочным бизнесом? – спросил Вроблески.

– Нормально, – буркнул Билли.

– Первый миллион уже заработал?

– Нет.

– Ну хоть что-то заработал?

– Конечно, да только расходов очень уж много. С ум сойти, сколько приходится платить толковому коменданту стоянки, а еще…

– Подробности мне ни к чему. Я всего лишь прощупываю, не заинтересует ли тебя работенка на стороне, способная пополнить твои наличные поступления. Считай нашу встречу собеседованием с работодателем.

– Я стараюсь не нарываться на неприятности.

– А разве все мы не стараемся?

– Мне сдается, ваши неприятности не так банальны, как мои.

– Неужели? Ты, конечно, всякого наслышан обо мне, но поверь, только половина из этого – правда.

– Какая именно половина? – спросил Билли.

Вроблески по достоинству оценил вопрос.

– Я и сам не знаю. Главное, когда люди рассказывают о тебе ужасные вещи, это всегда идет на пользу бизнесу.

Билли кивнул. Он не собирался возражать.

– Разумеется, после нашей встречи на аукционе я навел о тебе справки, – продолжал Вроблески. – И получил исключительно хорошие отзывы.

– Вы им поверили?

– Ну. наполовину.

Вроблески посмотрел сквозь стеклянную стенку оранжереи наружу. Что-то там – невидимое, но осязаемое – явно его удручало.

– Люди говорят, у тебя есть мозги, – сказал он. – А мне сейчас лишние мозги не помешали бы.

Билли хмыкнул. Надо быть круглым идиотом, чтобы поверить, будто Вроблески привлекли его умственные способности.

– Говорят также, что ты – крутой парень.

– Я не корчу из себя крутого, – ответил Билли.

Оба про себя отметили: ответ удачный.

– Сколько тебе лет? – спросил Вроблески.

– Тридцать.

– Разведен, так?

– Так.

– И у тебя есть двенадцатилетняя дочь?

– Да.

Все было верно и не представляло собой тайну. Билли Мура не удивило, что Вроблески основательно подготовился к встрече, но все же он чувствовал себя неуютно оттого, что вынужден говорить о дочери в таком месте и с таким человеком.

– Она с тобой живет?

– Сейчас – да. Поэтому мне и нельзя нарываться.

– Дети… Это такая ответственность, правда?

– Да уж.

Билли подозревал, что Вроблески мало знал или беспокоился о детях, однако с ответственностью он попал в точку.

– Эй, Лорел, – позвал хозяин дома, моментально забыв про детей, – встань, разденься до пояса.

Девушка выполнила приказание, сбросила плечики платья, и оно опало, повиснув на талии. На мгновение Лорел встретилась глазами с Билли, но тут же отвернулась. Ее поведение могло показаться застенчивым, хотя на самом деле никакого отношения к застенчивости не имело. Девушка повернулась к Билли задом. Вся ее спина была грубо, неумело изрисована пересекающимися линиями красного, черного и синего цвета, какими-то неуклюжими штрихами, квадратами, кругами, символами, стрелками. Безобразный сумбур, нанесенный второпях, кое-как.

– Что это, как ты думаешь? – спросил Вроблески.

– Мне полагается это знать?

– А если бы я сказал, что это – карта?

– Раз так, поверю на слово.

Билли присмотрелся. Если значки действительно представляли собой карту, то она была еще чуднее всех остальных в этом доме.

– Не пойми что, верно?

Билли согласно кивнул.

– Я тоже озадачен, – признался Вроблески. – А мне очень не нравится состояние озадаченности.

Рядом с тахтой в черном эмалированном горшке рос толстый, размером с баскетбольный мяч золотистый ферокактус. Вроблески рассеянно надавил указательным пальцем на одну из загнутых колючек, словно решил сдать кровь на анализ.

– Знание – сила, верно? – спросил он. – На мой взгляд, сила бывает двух типов. Один тип – когда ты способен заставить других делать то, что нужно тебе. Так представляют себе силу большинство обывателей. Есть и другой тип – когда никто не может тебя заставить делать то, что ты не хочешь делать. По мне, такая сила лучше. Но в данный момент у меня нет никакой.

Билли Мура признание застало врасплох. Выходит, Вроблески вовсе не сгусток бесконтрольных побуждений и агрессивных инстинктов, каким его представляют другие? То, что он способен выказывать некоторую слабину, в глазах Билли делало характер знаменитого киллера только крепче, хотя его личное мнение о Вроблески, понятное дело, не стоило и выеденного яйца.

– У меня есть для тебя работа, Билли, – сказал хозяин дома. – Или для такого человека, как ты.

– Что за работа?

Описание рабочих обязанностей началось с глубокого вздоха.

– Похоже, Лорел не единственная женщина, кому сделали подобную татуировку. Я, конечно, знаю, что нынче татуировки заказывает себе каждая шлюха, но не такие.

Билли проглотил вопрос «а какие?». Он не разбирался в отличительных особенностях татуировок. Вместо этого он спросил:

– И много таких женщин?

– Ты задаешь меткие вопросы, Билли. Если бы я знал ответ… На данный момент работа эта не имеет конечного срока. Но если я поручу ее тебе, делать надо вот что. Тебе позвонит мой человек Аким, скажет, что есть татуированная женщина, которую надо привезти сюда. Объяснит, где она находится. Розыски – не твоя забота; Аким – мастер находить всякие вещи. Ты едешь за ней и везешь ее ко мне. Об остальном я позабочусь сам.

– Что-то очень уж просто.

– Так и есть.

– А женщины захотят со мной ехать?

– Необязательно. Видишь? Уже не так просто.

Вроблески опять устремил взгляд за окно оранжереи, на нежное, широкое, гаснущее небо цвета индиго и город под ним, на частично снесенное офисное здание и незаметно растущий рядом, словно складываемый из кубиков конструктора, небоскреб. Билли посмотрел в том же направлении, удерживая себя от поспешных выводов.

– С этими женщинами потом случится что-то нехорошее? – спросил он.

– Что-то нехорошее с ними уже случилось.

Билли терялся в догадках и в то же время понимал, что его хотят заинтриговать.

– Видишь ли, – сказал Вроблески, – если только человек не конченый маньяк, убийство оставляет в душе осадок.

Он говорил неуверенно, словно сам лишь недавно открыл для себя эту истину и не до конца в ней убедился. Вроблески вышел из оранжереи на террасу. Билли последовал его примеру. Ему не хотелось оставаться один на один с Лорел, кактусами и рельефной картой Иводзимы.

– По моим сведениям, ты не законченный маньяк, Билли. Я тоже, что бы обо мне ни говорили. Поверь. Хотя можешь не верить. Разницы все равно никакой.

Вроблески погрузился в молчание.

– Что теперь?

– Езжай домой, – ответил Вроблески. – Если я решу, что ты мне подходишь, тебе позвонят. Захочешь оставить работу за собой, скажешь: «Я готов поработать на мистера Вроблески». Если же решишь отказаться, то скажешь: «Благодарю, но я отклоняю предложение мистера Вроблески». Хотя полагаю, что ты мне не откажешь, Билли. Еще вопросы будут?

– Деньги?

– Деньги не проблема.

– Почему я?

– Может, прикид твой приглянулся, – небрежно бросил Вроблески. – А может, ты напоминаешь мне самого себя. Такую хрень обычно говорят на собеседованиях, не так ли?

– Угу. На собеседовании что угодно можно услышать.

Встреча выдохлась. Вроблески сказал все, что хотел, и отвел Билли Мура во двор, где стоял «Кадиллак» гостя. В отсутствие хозяина автомобилем, очевидно, занимались, он еще влажно блестел, а вокруг стояли лужи воды, и все-таки, когда Билли осмотрел машину, она не показалась ему чище, чем прежде. Грязь только размазали. Зачем? Нарочно, что ли? Зато стоящий рядом внедорожник сиял такой чистотой и чернотой, что, казалось, засасывал в себя свет.

– Неплохая тачка, я знаю, – сказал Вроблески. – У меня много красивых вещей. Когда я обещал как-нибудь показать тебе свою коллекцию карт, я не кривил душой.

– Хорошо, – ответил Билли, маскируя ответом полное отсутствие интереса. Карты? Кому до них какое дело? Он сел в машину, готовясь вернуться в привычный для него мир. Билли знал: Вроблески работу предложит, и он от нее не откажется, потому что нуждается в деньгах. Он также понимал, что, возможно, подписывается на гораздо большее. И что люди, обещавшие не нарываться на неприятности, не должны так себя вести.

Часы показывали шесть тридцать длинного, неугомонного летнего вечера – в это время Зак Уэбстер обычно закрывал магазин. Скорее всего, сегодня больше никто не заглянет – посетителей бывало мало даже в лучшие времена. По сути, Зак мог открывать и закрывать магазин, как заблагорассудится. Никто не дышал ему в затылок. Его босс, Рэй Маккинли, владелец этого и многих других заведений, гордился стилем управления а-ля «спустя рукава» и доверял Заку. Точнее, был хорошо осведомлен о патологическом чувстве ответственности своего работника. Если табличка на дверях возвещала, что магазин открыт с десяти до семи, то Зак будет открывать и закрывать его как полагается.

Магазин назывался «Утопиум», однако название это таило в себе неочевидный подтекст. Оно содержало окольный намек на цитату из Оскара Уайльда: «Если в мире отсутствует Утопия, на такую карту мира не стоит и смотреть, потому что не увидим той земли, куда все время стремится Человечество»3. Зак не уставал повторять всем, кто был готов слушать, что на самом деле карт Утопии существовало великое множество, начиная с версии 1516 года в книге Томаса Мора, а также более поздние гравюры, лубки, оттиски и тому подобное.

Это и служило источником доходов «Утопиума» – магазин продавал картографический антиквариат: карты географические и навигационные, атласы, изредка реквизит картографов, складные циркули, старинный разметочный инструмент. Товар был рассчитан на особого покупателя – чересчур особого, как иногда думал Зак.

Магазин занимал небольшое, темное, обшитое дубом помещение в две комнаты с подвалом-хранилищем в тихом захолустье, некогда районе красных фонарей, который миграция населения, строительная активность и ползучая джентрификация4 превратили в новую «зону искусств и ремесел». С магазином соседствовали галерея непризнанного искусства, лавка продавца валторн и салон уникальных свадебных платьев. Никто из соседей не процветал, что можно было сказать и об «Утопиуме».

Хозяина такое состояние дел вполне устраивало. Он неоднократно объяснял Заку, что среди множества бизнес-проектов магазин причинял забот меньше всего. Увлекавшийся картами и антиквариатом Рэй Маккинли купил магазин довольно случайно, сжалившись над беспросветным положением прежнего владельца и соблазнившись невероятно низкой ценой. В сделку входили помещения, наличный товар и единственный плохо оплачиваемый работник – Зак, хотя последнего никто не предупредил, как долго его собирались держать. Пока что магазин работал, но Рэй Маккинли любил повторять, что главную ценность представляла не сама торговая точка, а земельный участок. Со временем джентрификация наберет силу, землю продадут, и хозяин срубит кучу денег. Что это означало для Зака, не обсуждалось – он вполне мог стать безработным. А заодно и бездомным.

Зак жил в тесной квартирке над магазином, места в которой оставалось еще меньше из-за хранившегося в ней товара. Эти предметы не имели коллекционной ценности, по большей части их приобрели в нагрузку к действительно неординарным вещам. Квартиру загромождали коробки вышедших из употребления дорожных карт, целая охапка школьных атласов, несколько десятков дешевых, весело раскрашенных глобусов. Зак смирился с обитанием среди остатков непроданного товара.

Поиски новой работы или нового жилья были ему не в новинку, но и не в радость; если разобраться, лучшей работы, чем в магазине карт, у него не случалось и, возможно, уже не случится. Разумеется, Зак не мечтал о такой жизни и карьере; с другой стороны, он никогда не отличался амбициями и не строил конкретных планов на будущее. Образование его состояло из ряда мало связанных между собой курсов – по антропологии, истории девятнадцатого века, авангардному кино, музейному делу, управлению архивами и, конечно, картографии различного вида – традиционной, критической, планетной и радикальной.

Какую стезю подобный набор предметов мог ему уготовить, сказать было трудно. Несмотря на грамотность и эрудицию, Зак не годился в ученые – его интересы были слишком узки и экстравагантны: Леон Баттиста Альберти5, сборные карты восемнадцатого века, дебаты вокруг «неделимых элементов информации». Он не собирался получать докторскую степень, писать книги, тем более преподавать. И хотя подчас Зак воображал себя опекуном или хранителем какой-нибудь в высшей степени специализированной, возможно, тайной коллекции карт, он отдавал себе отчет, что просто-напросто фантазирует. Все остальное время он считал себя картоголиком. А где еще работать картоголику, как не в магазине карт? Такую работу можно считать везением.

Пока же Зак сидел за стойкой и смотрел в окно на улицу скучающим – а каким еще в таких обстоятельствах? – взглядом. Поэтому, когда на тротуаре появилась движущаяся груда тряпья, он не сразу сообразил, кто или что перед ним. Ясное дело, тряпье не могло двигаться само по себе, кто-то внутри него перебирал ногами. В районе еще встречались последние оборванные бродяги, однако здесь явно другой случай. Во-первых, тряпки эти когда-то были ценной тканью, возможно накидкой или бархатной шторой. Теперь ткань испачкалась и свалялась, но все еще сохраняла остатки былой роскоши.

Тюк остановился, на минуту замер и стал расти – человек внутри него решил подняться. Появилась голова – женская. Лицо скорее моложавое, чем молодое, осунувшееся. Длинные волосы цвета мокрой газеты – женщина некогда была красива. Ее глаза остановились на вывеске «Утопиума», в них зажглась надежда. Она запахнулась в тряпье и направилась к магазину.

Первым побуждением Зака было преградить вход, не впускать бродяжку в магазин, потом он решил сперва чуть-чуть приоткрыть дверь и поговорить с ней, сказать – строго, если потребуется, – чтобы шла себе подобру-поздорову. Но когда он заглянул женщине в глаза, внутри зашевелилось слабое сочувствие.

Женщина ответила опасливым, полным подозрения взглядом и произнесла хрипловатым голосом:

– Вы мне не поможете?

Зак подумал, что она имеет в виду деньги, пошарил по карманам и обнаружил лишь унизительно малое количество мелочи.

– Что здесь? Не больница ли? – спросила женщина.

– Нет. Магазин.

Лицо женщины скривилось, словно она привыкла постоянно испытывать горькие разочарования. Кстати, неподалеку находился пункт неотложной помощи. Зак хотел было объяснить, как туда дойти, но не успел.

Тряпки, оказалось, не падали только потому, что бродяжка прижимала их к телу руками. Услышав, что «Утопиум» не медицинское учреждение, женщина ослабила хватку, и ее «одежда» упала на мостовую. Откуда ни возьмись, на пороге перед Заком оказалась обнаженная женщина. Тело – худое, бледное, неопрятное, ребра торчат, кожа обвисла. Прежде чем Зак успел как следует его рассмотреть, незнакомка быстро повернулась к нему спиной.

Спина ее казалась не такой голой, как остальные части тела, потому что была покрыта татуировками – резкими, бессмысленными линиями и символами, которые на первый взгляд напоминали кляксы или дикие каракули. И все же в них было что-то интригующее. Зак с сомнением подумал: не карта ли это, убогая и грубая? Однако рассмотреть ее не получилось – женщина вновь повернулась к Заку лицом и закуталась в тряпки. Перед ним на мгновение приоткрылся образ чего-то потаенного и прекрасного – на большее он рассчитывать не мог.

Не понимая, что увидел минуту назад, почему это было ему показано, и не на шутку смутившись, Зак пробормотал, что может запереть магазин и отвести ее в пункт неотложной помощи, если она пожелает. Женщина лишь грустно покачала головой.

Зак понятия не имел, что делать дальше. Он испугался, что они простоят здесь до утра, ничего не говоря, никогда уже не расцепятся, не в силах принять какое-либо решение, но тут заметил помятый «Кадиллак» цвета «синий металлик», остановившийся чуть ниже по улице. А может быть, он стоял там все это время? Автомобиль прокатился метров сто и замер прямо перед магазином.

Водитель в потрепанной кожаной куртке сначала открыл пассажирскую дверцу и только потом вышел. Он быстро и целеустремленно направился к женщине, крепко схватил ее за руку, другой обнял за талию и усадил в машину. Никакого насилия или даже грубости, тем не менее сопротивление казалось бесполезным. Женщина и не пыталась сопротивляться. Как только она оказалась в машине, водитель захлопнул дверцу, посмотрел вокруг и перехватил напряженный взгляд Зака. Продавец отвел глаза в сторону, чтобы не провоцировать незнакомца, неуклюже пытаясь сделать вид, что рассматривает витрину магазина. Он не отважился взглянуть на водителя второй раз и дождался, пока тот сел в «Кадиллак» и уехал.

Зак так и остался стоять на пороге наедине со множеством сомнений и тревог. Все произошло очень быстро. Что означала эта сцена? А татуировка на спине женщины – действительно ли это карта? Быть может, карту показали ему не случайно? Если так, то зачем? Мысленный образ уже начал таять – возможно, к лучшему. Кто этот тип с машиной? Опекун? Бойфренд? Похититель? Зак заинтригованно посмотрел в направлении, куда уехал автомобиль, понимая в то же время, что ничего не увидит, по крайней мере ничего такого, что помогло бы сделать какие-никакие выводы. Он не сразу заметил, что рядом с ним кто-то стоит.

Это была девушка примерно его возраста или моложе. Высокая, немного нескладная, в хорошей форме, на лице – стальная решимость и в то же время недоумение. Одежда – с чужого плеча, мужская куртка слишком большого размера, мешковатые брюки, берцы, крупные черные глаза выглядывают из-за очков в черепаховой оправе. В облике что-то противоречило ее имиджу, как будто бы она старалась выдавать себя за эрудированную хипстершу, кем на самом деле не являлась. Девушка сидела на велосипеде. Зак не мог определиться, чем его считать – старой рухлядью или стильным ретро. С ее плеча свисал солидного вида фотоаппарат.

– Ты тоже видел? – спросила девушка.

– Видел. Но не уверен, что именно, – честно признался Зак.

– Но женщину и ее спину ты заметил?

– Да, – ответил Зак. – Как такое не заметить.

Девушка с отстраненным любопытством взглянула на витрину магазина.

– Давно он здесь?

– Порядочно.

– Странно. Я раньше его не замечала.

Заку это вовсе не показалось странным. У людей, не интересующихся картографией, не было повода обращать внимание на «Утопиум».

– Заходи, если хочешь, – предложил он. – Посмотришь, что есть внутри.

Зак и сам не знал, зачем пригласил незнакомку. Ничто в облике девушки не выдавало потенциальную клиентку, ее реакция на предложение только закрепила этот вывод – сделав полушаг к входной двери, она заколебалась, сунула нос внутрь магазина и слегка передернула плечами.

– Нет уж, спасибо, – сказала она. – Меня от этого места оторопь берет.

Проводив взглядом фигуру на велосипеде, Зак так и не понял, что именно его задело в ответе незнакомки.

Наконец магазин можно было закрыть и пойти погулять по окрестностям. Зак часто так делал. В городе царил полный разброд: его одновременно строили и сносили; меняя облик, разрушали характер. Вероятно, подобное происходило во всех городах, но здесь были свои отличия – великие перемены затевались во имя возрождения и обновления, государственных и частных починов, культурного и коммерческого ренессанса. Увы, почти ничего не доводилось до конца. Проекты то и дело зависали, сметы проедались либо цеплялись за подводные камни планирования. Одни здания оставались недостроенными, другие – недоразрушенными; город, казалось, охватил болезненный страх перед завершенностью.

Куда бы ни пошел Зак, ему везде попадались объезды, перегороженные тротуары, прикрывающие дыры в мостовой стальные щиты, выполняющие запрещенные маневры грузовики чудовищных размеров. Все улицы были либо перекрыты, либо сужены до одной полосы. Сама ткань города была растерзана – и на поверхности, и под землей. Одним из блистательных престижных проектов считалось расширение подземки – прокладка новой, Платиновой линии, призванной соединить деловой центр с трущобами на северной окраине. Никто не находил в этом проекте пользы. Работы вызывали периодические подземные сотрясения – в твердых слоях почвы прорубали новые туннели. Толчки внушали Заку подспудную тревогу и ощущение недоброго предзнаменования.

Зак шел и размышлял об увиденном, пытаясь найти в нем какой-либо смысл. Сцена смущала, но на величайшую загадку мира все же не тянула. Странные женщины садятся в странные машины странных мужчин и ярким днем, и темной ночью. Люди делают себе всяческие непонятные татуировки. Многие влачат неопределенное, бессмысленное существование. Наверное, и не стоит искать во всем этом резона. Наверняка через день-два инцидент выветрится из памяти. С девушкой в черепаховых очках дело обстояло сложнее: ее, как Зак уже понял, быстро выбросить из головы не получится.

Первое задание оказалось элементарным. Любой дурак справился бы. Впрочем, возможно, так и было задумано: ему дали шанс доказать, что он не любой дурак. Билли понимал: настоящие испытания и сложности впереди.

Ему позвонили, и густой, низкий, немного манерный незнакомый голос произнес: «Я звоню от мистера Вроблески. Он решил предложить вам работу».

Как и ожидалось, Билли Мур не сказал: «Передайте мистеру Вроблески, что я нашел другую работу». Вместо этого он спросил:

– А мистер Вроблески сам не мог позвонить?

Голос ответил:

– Мог, но в этом нет нужды.

– Тогда с кем я разговариваю?

– Меня зовут Аким.

– Ага. Мойщик машин?

– Мыть машины – одна из моих второстепенных обязанностей.

Билли Мур решил не напоминать Акиму о том, что «Кадиллак» тот помыл хреново.

– Вот как? Есть и другие?

– Ясное дело. Поэтому я и звоню – передать время и место, где найти женщину, которую надо доставить мистеру Вроблески.

– Ладно, – сказал Билли. – Тогда приступим к делу.

Поначалу он сомневался, сможет ли опознать ту, что нужно, но это оказалось наименьшей заботой. Ему сообщили, что объект живет на улице, имеет татуировку, похожую на татуировку Лорел, и все-таки Билли не ожидал, что найти женщину будет так легко. Тем более он не мог себе представить, что та будет разгуливать по улицам голой. Разглядев, в каком она состоянии, Билли расхотел сажать ее в свою машину. «Кадиллак» – хоть и помятый снаружи – был его вотчиной. Тряпки на женщине грязные и наверняка воняют. Такая запросто может наблевать, нассать или запачкать обшивку кровью. Могла заартачиться, засучить ногами, закричать – придется, чего доброго, тащить волоком или надавать по ушам. Опять же опасения не сбылись: Билли попросту подвел женщину к машине, и та без разговоров в нее села. Да, чересчур все просто.

Оказавшись в салоне, незнакомка согнулась на сиденье – то ли устала, то ли набычилась. Билли не сразу разглядел, что она прикрыла глаза и выглядит вполне довольной. Еще бы – лучше сидеть в машине, чем торчать где-нибудь в подворотне. Женщина, похоже, засыпала, что Билли вполне устраивало. Некоторое время они ехали в молчании, хотя рассчитывать, что оно продлится до самого конца, не приходилось. Потом пассажирка зашевелилась, открыла глаза и если не встревожилась, то, по крайней мере, обратила внимание на происходящее вокруг. Осмотревшись в салоне, она одобрительно сказала:

– Элегантно. А куда мы едем?

Билли никто не инструктировал, что говорить. По наитию он решил ответить уклончиво:

– К одному другу.

– Вашему или моему?

– Скажем, общему.

Ответ на время удовлетворил женщину. Она смотрела в боковое окно; глаза ее закрывались, взгляд то обретал, то терял четкость. Тут ей пришла в голову новая мысль.

– А как я вернусь?

Билли не знал и попросту ляпнул первое, что пришло в голову:

– На автобусе.

– Увозят на «Кадиллаке», а обратно – на автобусе?

– Все верно.

– Ну что ж…

Женщине такой поворот событий не показался странным. Затем ее посетила еще одна мысль.

– А что со мной будет, когда мы приедем к вашему другу?

– Это секрет.

Ответ, очевидно, не попал в цель.

– Меня зовут Женевьева, – представилась женщина.

– На Женевьеву ты не похожа, – заметил Билли.

– Раньше была похожа.

– Может, еще будешь.

– Ты так думаешь?

Они подъехали к владениям Вроблески. Услужливый привратник Чарли открыл перед «Кадиллаком» ворота. Вроблески и Аким ждали во дворе у внедорожника, который, похоже, не сдвинулся с места со времени последнего визита Билли. Не глуша двигатель, Билли вылез и обошел вокруг автомобиля, чтобы выпустить пассажирку; ему претила роль наемного шофера, но все же он решил оказать женщине некоторое уважение. Женевьева выбралась из машины, прижимая к телу бархатное тряпье, и остановилась, слегка покачиваясь под звуки слышной ей одной музыки.

– Тебя, надеюсь, никто не видел? – спросил Вроблески.

Такой вопрос предполагал лишь один ответ.

– Никто, – соврал Билли.

– Когда тебя кто-нибудь замечает, ты обязан принимать меры.

– Понятно.

Женщиной занялся Аким. Он обнял ее за плечи, показывая всем видом, что это дело ему намного приятнее, чем мойка машин; в руке у него мелькнул предмет, похожий на шприц. Билли отодвинул от себя мысли о том, что будет с беднягой. Задавать лишние вопросы Вроблески – себе дороже.

На обратном пути пошел дождь. О ветровое стекло «Кадиллака» шлепались крупные, жирные сгустки воды. Билли тянул время, не включая «дворники». Мир за окном подернулся жилками, как мрамор. Билли немного приоткрыл боковое стекло, ловя брызги щекой, и наконец повернул тумблер стеклоочистителей. Размытая панорама за лобовым стеклом разгладилась и очистилась.

На пассажирском сиденье лежал конверт с деньгами – вознаграждение за выполненную работу. Билли остановился у обочины напротив исламского супермаркета с опущенными ставнями и вскрыл конверт. Денег было намного больше, чем он ожидал. Их, конечно, найдется на что потратить – стоянка требовала благоустройства, Карла клянчила новый мобильник, – однако такие деньжищи не платят обычным водилам за доставку бездомных бродяг. Вроблески не скупился; это в равной мере и тешило самолюбие, и настораживало. Билли старался не думать, что произойдет с Женевьевой в доме Вроблески, но не очень преуспел.

Карла не ложилась спать, дожидалась отца: сидела в своем трейлере, за столом. На экране лэптопа красовался лев.

– Хорошо провел вечер? – спросила она.

– Работал.

– Парковочный бизнес отнимает уйму времени, как я погляжу.

– Ну да. А ты чем тут занималась?

– Думала о львах.

Билли взглянул на экран и хмыкнул:

– Вижу.

– Ага. И о «Волшебнике страны Оз». По книжке Трусливый Лев такой один. Но ведь это же неправда! Все львы – трусишки. Нападая на стадо антилоп, всегда хватают самых слабых, отставших, разве не так? Схватки с самыми могучими и крутыми антилопами они не ищут, не пытаются доказать храбрость.

– Разве антилопы бывают могучими и крутыми?

– Ну-у… должны же быть такие, что крупнее и круче других.

– Пожалуй. И больше ты ничем не занималась? Все время думала только о львах?

– Ага.

– Как твоя кожа?

– Как обычно.

– Дай посмотрю.

– Нет.

– Ладно тебе, закатай рукав.

– Не хочу.

– Что ты там прячешь?

Карла не могла признать, что действительно что-то прячет, поэтому задрала рукав на правой руке. Билли сначала показалось, что он видит красную воспаленную сыпь.

– Опять игралась?

– Так время быстрее идет.

– Мало тебе черепа с костями?

Дочь пожала плечами.

– Захотелось чего-нибудь новенького.

Однако, присмотревшись, Билли заметил в беспорядочных пятнах некую систему. Царапая кожу, Карла вывела, словно татуировку, набухшее слово «папа».

– Зря ты это сделала. Мило и трогательно, но все равно зря.

Девочка без приглашения задрала другой рукав и показала левую руку со словом «мама».

– Еще трогательней, – сказал Билли, хотя картина его скорее задела, чем тронула.

– Не волнуйся. Скоро рассосется.

Купол оранжереи штриховали капли дождя, внутри горели несколько расставленных среди кактусов свечей. Их пламя отражалось на стекле в промежутках между иглами и лопатками растений, еще больше оттеняя мокрую тьму снаружи. По рельефу Иводзимы бегали тени. Лорел, бездельничая, валялась на кушетке; девушка не спала, но либо выпила лишнего, либо просто устала, – голова ее почти касалась черно-синего острия листа агавы, в то время как мысли блуждали далеко-далеко. Вроблески и женщина с неподходящим именем Женевьева сидели друг против друга в плетеных креслах. Хозяин наполнил два бокала вина. Женевьева держала свой обеими ладонями, словно тот мог упорхнуть.

– Как ты себя чувствуешь? – заботливо – или пытаясь выглядеть заботливо – спросил Вроблески.

Женщина несколько раз моргнула и, не глядя на собеседника, без выражения ответила:

– Нормально.

– Я рад, что ты согласилась приехать.

Если фраза и показалась ей странной – разве у нее был выбор? – то она не подала виду. Возможно, ее ничего больше не удивляло.

– Не жизнь, а сплошной кошмар, верно?

Женевьева повела плечами: какая, мол, разница?

– Я не напрашивалась на встречу.

– Что правда, то правда, – согласился Вроблески. – Кстати, во что это ты закутана?

– В занавес, – ответила она. Похоже, она посчитала это объяснение достаточным или попросту не захотела вдаваться в детали.

– И ты под ним голая?

– Под одеждой мы все голые.

– Очень глубокая мысль, – тихо произнес Вроблески. – Покажи.

Женщина помедлила ровно настолько, чтобы отпить еще глоток и поставить бокал на пол, и плавно, величественно поднялась, позволив бархатному занавесу – если это был действительно занавес – опуститься сзади на кресло. Полностью обнаженная, она потянулась, ища опоры, кончиками грязных пальцев к краю рельефной карты, но Вроблески подал воспрещающий знак. Тогда женщина отступила на шаг и искоса взглянула на собственное молочно-бледное отражение в стекле оранжереи, затем с невозмутимым спокойствием перевела взгляд на Вроблески.

– Я хочу, чтобы ты повернулась ко мне задом, – сказал он.

– Как угодно.

Женщина выполнила указание, словно позировала на уроке рисования. Вроблески поднялся и подошел к ней почти вплотную. От тела исходило тяжелое амбре – запах лука и застоявшегося пота, но хозяин дома не обратил на него внимания. Он пристально всмотрелся в татуировку на спине женщины.

– Когда ты ее сделала?

– Не я сделала, а мне.

– Кто?

– Не знаю. Я не видела его лица. Кто угодно мог быть. Даже ты.

Вроблески никак не отреагировал на колкость.

– Меня привязали, – продолжала Женевьева, – к металлическому столу. Где – не знаю. В каком-то подвале. А может, и нет. Где именно это случилось – неважно, так ведь?

– И с тех пор ты живешь на улице?

– Я всегда жила на улице.

– Тебе известен смысл этой татуировки?

– Смысл? Что ты имеешь в виду?

– Да ты, я погляжу, философ. Я имею в виду, что эта татуировка – карта, верно?

– Ты хорошо соображаешь. Я долго думала, прежде чем дошла своим умом.

– Тебя не интересует, карта чего именно?

– Раньше интересовало. Потом я перестала о ней думать. Что бы там ни было на карте, я туда не хочу.

– Как знать… Возможно, ты там уже побывала, – заметил Вроблески, продолжая внимательно рассматривать тату, щурясь от недостатка света, как путешественник, завороженный надписью на стене заморской пещеры. Он сделал еще шаг и протянул руку, как бы желая дотронуться до женщины, но кончики его пальцев замерли в нескольких сантиметрах от поверхности кожи, словно опасаясь ожога.

– Ты не собиралась ее свести?

– Такая операция мне не по карману.

– Или могла бы нанести поверх нее другую татуировку, что-нибудь посимпатичнее. В японском стиле, например.

– Могла бы? Я?

– Конечно, если ты не считаешь, что уже поздно.

Женевьева восприняла последние слова как угрозу.

– Что ты намерен со мной сделать?

Вроблески посмотрел на жертву с некоторой симпатией. Вопрос был задан по существу.

– Не знаю, – искренне произнес он. – Пока не решил.

– А какие есть варианты?

– Этого я тоже пока не решил.

– Хочу еще вина, – сказала Женевьева.

Вроблески наполнил ее бокал.

– Послушай, тебе придется пожить у меня некоторое время. Здесь тебя не обидят. Пока я не определюсь, какой вариант лучше.

– Лучше для кого?

– А ты сама как думаешь, Женевьева?

Та оглянулась на Лорел. Девушка на тахте ответила приветливой улыбкой.

– Решил завести гарем? – спросила Женевьева.

– Нет. Ничего подобного.

– Фрик-шоу?

– Мы все немножко фрики, разве не так?

Неожиданно в оранжерею вошел Аким, остановился рядом с Женевьевой, держа в руках черный шелковый халат – длинный, просторный, с вышитыми лиловыми и красными маками, – и ласково набросил его женщине на плечи, похлопав ее по боку с интересом, несколько выходящим за рамки формальных обязанностей.

– Теперь о тебе позаботится Аким, – сказал Вроблески. – Аким умеет заботиться.

В подвальном помещении – узком и мрачном, с высоким зарешеченным окном – в один ряд стоял десяток односпальных кроватей, в дальнем углу работал телевизор, а на стене висела вставленная в рамку карикатурная карта Манхэттена, выполненная в фальшивой трехмерной манере, с Кинг-Конгом, свисающим с Эмпайр-Стейт-Билдинг. Наступило утро. Женевьева, после того как Аким позаботился о ней, хорошо выспалась.

Она проснулась, потому что в комнате был кто-то еще – женщина, которую Женевьева мельком видела в оранжерее, Лорел. Она держала в руках поднос с завтраком – то ли прислуга, то ли тюремщица, то ли будущая подружка. Утренний наряд Лорел не отличался от вечернего – все те же шпильки и платье-футляр с открытой спиной. Лорел опустила поднос и повернулась задом, представив на обозрение Женевьевы свою собственную татуировку. Та осмотрела и поднос с завтраком, и Лорел с одинаковым недоверием.

– Что это значит?

– Обыкновенный завтрак, – ответила Лорел. – Яичница с беконом. Не отрава. Хочешь, я первая попробую?

Женевьева отрицательно покачала головой и принялась есть – медленно и основательно.

– Я хотела сказать, что это все значит? Кто он такой? Чем занимается? Что это за место? Зачем меня сюда привезли?

– Его зовут Вроблески. Бандит. Мы в его доме. Тебя, как и меня, привезли сюда из-за татуировок.

Женевьева получила ответы на вопросы – но не объяснения.

– Зачем? Он что, большой любитель тату?

– Нет, на самом деле он коллекционирует карты. Выколотые карты ему, похоже, нравятся меньше. Они его тревожат. Почему – не знаю.

– Нас всех что-нибудь тревожит.

– Вроблески не любит, когда его беспокоит что-то неопределенное.

Женевьева не торопясь прожевала.

– Мне положено испугаться?

– Мистер Вроблески умеет нагонять страх.

– А с тобой что случилось? – спросила Женевьева, хотя уже примерно догадывалась.

– Я – девочка по вызову, ясно? Высшего разряда. Приехала сама, без охраны. Я дорого стою. Ничего не боюсь. Поступил вызов. Села за руль, поехала одна. Район не подозрительный, но адрес оказался фальшивым. Улица есть, а дома с таким номером нет. Пока соображала, кто накосячил, меня вытащили из машины, глаза закрыли повязкой, связали и притащили в подвал. Там все и случилось.

– Знакомая история. Лица ты тоже не видела, я угадала?

– Да. Сначала я хотела свести татуировки или сделать новые – поверх старых, но странное дело – оказалось, что с дурацкими наколками на теле я стала зарабатывать больше, чем без них.

– Да-а? Почему?

– По-моему, большинство мужиков – больные на всю голову и, соответственно, предпочитают больных на всю голову баб. Вот почему. – Лорел поежилась.

– И ты оставила себе татуировки, чтобы с их помощью зарабатывать деньги?

– Может быть, наколки заставляют меня помнить, кто я на самом деле.

– Кому охота это помнить?

– Затем поступил еще один звонок. Пригласили обслужить мистера Вроблески. Аким все устроил и привез меня сюда. В это время Вроблески, очевидно, еще не знал о татуировках. Ну, мы начали делать то и это, я полностью разделась, он поставил меня раком и начал драть. Тут он, конечно, должен был заметить наколки – прямо у него под носом – но, похоже, отвлекся или сразу не рассмотрел как следует. А потом вдруг как что-то увидел! – не знаю, что именно, по сей день не знаю – и конкретно взвился. Крышу сорвало на хер. Я аж испугалась, что прибьет на месте. Не прибил. Но и обратно не отпустил.

– И давно ты здесь?

– Несколько месяцев. Здесь трудно следить за временем, знаешь ли. Я у него типа доверенное лицо. Теперь хоть не одна буду.

– Он меня убьет?

– Чего не знаю, того не знаю. Честно. По крайней мере, вроде не спешит.

– Убрать нас – стопроцентно один из вариантов. Надо бы предложить ему что-то еще.

Зак Уэбстер продолжал жить как прежде. А что еще прикажете делать? События прошлого вечера оставили странное ощущение, однако определить их место на общей шкале странностей он затруднялся. С одной стороны, происшедшее казалось случайной отрыжкой большого города; с другой, если подумать, случайного в нем было мало, скорее наоборот – нечто зловеще-определенное, так как затронуло его лично и «Утопиум».

Прошло несколько дней. Зак продал комплект карт Перу восемнадцатого века, поговорил по телефону с Рэем Маккинли, ни словом, впрочем, не обмолвившись о татуированной женщине. Он не знал, что говорить, да и стал бы Рэй слушать? Зак отбывал рабочее время, во вселенной случайных явлений понемногу устанавливался привычный порядок. Это всегда к лучшему, не так ли? А нового нарушения порядка вам не угодно?

Тянулся очередной бесконечный вечер, и опять почти подошло время закрытия, как вдруг Зак увидел через витрину припаркованный поблизости помятый «Кадиллак» цвета «синий металлик». Сердце ухнуло вниз. Зак почувствовал себя обманутым, пойманным в ловушку и – непонятно почему – возмущенным. Он смерил улицу взглядом в обоих направлениях, отчасти ожидая повторения истории, надеясь, что появится, покажет свою наготу какая-нибудь еще татуированная женщина. Ан нет, улица была совершенно пуста.

Из «Кадиллака» вылез водитель, небрежно прошелся вдоль тротуара, бросил беглый взгляд на «Утопиум» и ввалился внутрь. Зак робко поприветствовал его кивком, но поначалу посетитель не удостоил вниманием ни Зака, ни магазинный товар. Он неторопливо, целеустремленно обошел помещение, заглянул в запасник, словно проверял, есть ли черный выход, подвальный люк или вооруженная охрана. Зак предположил, что визитер ищет, где спрятаться. Сам того не ожидая, он глуповато промямлил: «Что вам угодно?»

Посетитель после долгой паузы спросил:

– Как торговля?

Билли Мур задал вопрос с неподдельным интересом, отчего Зак встревожился еще больше.

– Бывало и лучше, – искренне признался он.

– Ага. Всегда хочется, чтобы дела шли лучше.

Говорящий посмотрел на Зака с сочувствием, которое в равной степени можно было принять за презрение. Странный посетитель не был похож на человека, питающего уважение к торговой челяди.

– И кто только покупает такое дерьмо? – поинтересовался Билли.

– Люди, которым такое дерьмо нравится, – парировал Зак с легкой обидой в голосе.

Билли Мур медленно покивал, взвешивая сказанное, и, когда до него дошел смысл, вдруг спросил: «Ты здесь один?»

Заку захотелось крикнуть: «Нет, нет, в подвале сидит отряд самураев, у них чешутся руки устроить драку или разнять драчунов», однако на самом деле он сказал:

– На данный момент, да.

– Это хорошо. У меня для тебя есть намек.

– Кто вы такой?

– Без разницы. Да и с какой стати я бы стал тебе говорить? Намек вот какой: прошлой ночью ты видел женщину, татуировки, «Кадиллак», меня…

– Да-да?

– Короче – ты их не видел.

– Хорошо-хорошо, намек понял.

– Только есть одна загвоздка. Намек не устный. Я пришел тебя припугнуть. Ты как, уже испугался?

– Мне не по себе.

– Это не то же самое.

– Ну хорошо, предположим, испугался, – сказал Зак, но в его манере все еще сквозил оттенок дерзости, предполагающий, что запугать его все-таки не так легко.

– Этого мало. Я должен удостовериться.

– Каким образом?

– Я вынужден сделать тебе больно. Ничего личного.

– Не лучше ли причинить боль душевную?

– Пытаешься острить?

– Немножко. Стараюсь, знаете ли, сломать лед.

– Раз ты еще шутишь, значит, ни капли не испугался. Так?

Зак понял, что влип.

– И что вы конкретно намерены делать?

– Ну-у… сломать тебе что-нибудь.

– Да, это будет очень больно, – согласился Зак.

– На лице, например. Нос, зубы, челюсть – да что угодно.

Зак лихорадочно провел инвентаризацию собственной физиономии. Любая часть выглядела бесконечно хрупкой, тонкой, хлипкой, как античные карты.

– Нет, правда, я ничего не видел, – быстро проговорил он. – А если и видел, то не понял что. И уж точно никому не расскажу. Тут и рассказывать нечего. Мне теперь по-настоящему страшно.

– Уже лучше.

– Не лучше – дальше некуда. – Зак пытался говорить твердо, уверенно и убедительно, одновременно терзаясь мыслью: а не лучше ли было взять жалобный тон. – Вам вовсе необязательно делать мне больно. Я понял ваш намек. Идите себе на хер, идите.

Слетевшие с языка слова самого Зака застали врасплох, однако Билли Мур совершенно не удивился. Оба сразу почувствовали: разговор повернул не в ту сторону.

– Ты посылаешь меня на хер?

– Исключительно фигурально, – сказал Зак и тут же опять пожалел.

Билли Мур встал между ним и входной дверью в магазин. Зак не мог ни проскочить мимо, ни спрятаться в подсобке – Билли заранее убедился, что из нее нет выхода. Не видя других возможностей, Зак мысленно приготовился к драке. Ему приходилось участвовать в кулачных боях, и – будь на то его воля – он ни за что не стал бы ввязываться в еще один. Однако просить и умолять он тоже не собирался, поэтому решил, если получится, дать сдачи.

Увы, такого шанса ему не предоставили. Билли Мур задернул молнию на кожаной куртке, давая понять, что шутки закончились. Сделав полшага вперед, он без усилия нанес точный удар в центр туловища Зака, словно на нем была нарисована мишень. Хорошо хоть не по лицу, успел подумать Зак. Он зажмурился от боли и удивился ее силе – тело словно пробило стенобитным орудием. Идея дать сдачи сразу отодвинулась на задний план. Ноги подогнулись. Легкие от нехватки воздуха обмякли. Прежде чем Зак упал на пол, еще один удар угодил ему прямо в глаз.

На полу Зак обхватил себя руками и попытался вздохнуть, но словно забыл, как это делается. Билли Мур встал поудобнее, чтобы как следует отпинать его, и положил зачин, заехав носком по левой почке. Зак изогнулся, его руки и ноги задергались, координация движений выключилась напрочь.

Еще удар ногой. Судя по вступительному диалогу, громила не планировал убийство, однако подобные типы нередко совершают промашки, увлекаются, поддаваясь азарту. Откуда-то издалека, сквозь вату, раздался звук хлопнувшей входной двери. В магазин зашел кто-то еще; смутно знакомый женский голос приказал: «Прекратите. Немедленно прекратите. Оставьте его в покое», – и, к величайшему удивлению Зака, избиение прекратилось.

Женский голос не смолкал. Зак понял – говорила девушка в черепаховых очках. Она была не на шутку разгневана, возмущена или, по крайней мере, делала вид. В любом случае ее вмешательство возымело эффект. Зак плохо соображал, что происходило выше уровня пола, но почувствовал, что обидчик отходит в сторону.

– Проваливайте отсюда! Вон! – кричала девушка. – Как вам не стыдно!

Билли Мур совершенно не терял спокойствия и тем более не выказывал признаков стыда. Он одернул куртку и разгладил волосы, хотя нападение на Зака никак не отразилось на его внешнем виде. Громила собрался было внять предложению и покинуть магазин, но девчонка еще не все сказала.

– А где та бедняжка, что приходила сюда прошлым вечером? Та, кого вы запихали в свою машину? Где она сейчас? Что вы с ней сделали?

Зак был уверен – ответа она не получит. Даже задавать такие вопросы – большой риск.

– Не твое собачье дело, – равнодушно ответил Билли.

Девушка держала в руках рюкзак. Резко замахнувшись, она трахнула им Билли по голове. Тот заморгал скорее от удивления, чем от боли, и даже не разозлился. Билли с грустью посмотрел на незнакомку.

– Знаешь, есть парни, которые гордятся тем, что никогда не бьют женщин. Я к ним не отношусь.

Он нанес один-единственный удар – не сногсшибательный кросс, доставшийся Заку, но и не бабскую пощечину, а скорее тычок – специальную версию для дам, угодив точно в левый глаз. Голова девчонки мотнулась назад, очки слетели с носа, и она тоже грохнулась на пол – почти рядом с Заком. Билли Мур с легкой озабоченностью проводил ее взглядом и, убедившись, что та не проломила себе череп, с удовлетворением расстегнул молнию на куртке и вышел. «Кадиллак» уехал, прежде чем кому-либо из лежащих пришла в голову мысль подняться с пола.

– Зачем ты опять пришла? – спросил Зак, когда к нему вернулась способность дышать и говорить. – Я-то думал, это место вызывает у тебя оторопь.

– Вызывало. И вызывает. И почему-то это меня еще больше раззадоривает.

Они с грехом пополам встали, осмотрели свои собственные раны и раны друг друга. Ссадины на лицах обещали превратиться в классические «фонари». Между делом молодые люди успели представиться: «Я – Зак Уэбстер», «А я – Мэрилин Дрисколл».

– Говоришь, не понял, что видел прошлым вечером?

– До сих пор не возьму в толк.

– Сейчас помогу разобраться. – Мэрилин достала из рюкзака потертый, облепленный наклейками лэптоп. – Я тут сделала несколько снимков. Получилось не очень, но для начала хоть кое-что.

Зака подмывало спросить: «Для начала чего?» – но он прикусил язык. Зачем ей понадобилось фотографировать? Кто она такая? Туристка? Уличный фоторепортер? Студентка градостроительного факультета? Эти вопросы он тоже пока отложил. Свежий опыт подсказывал, что иногда лучше не ведать, что происходит у тебя на глазах, пусть даже эта мудрая мысль слегка припоздала.

Мэрилин Дрисколл вдохнула жизнь в лэптоп, и на экране появились нечеткие фотографии той «роковой» – по растущему и теряющему иронический окрас убеждению Зака – ночи. На одной из них Зак увидел себя самого, стоящего на входе «Утопиума» – неуклюжего, отчаянно нефотогеничного; свои снимки ему редко нравились. Появилось другое фото: помятый «Кадиллак» – тоже не очень удачное.

Потом Мэрилин вывела на экран фотографию водителя и увеличила его лицо. Здесь обидчика можно было хотя бы опознать. Впрочем, Зак опознал бы его без всяких фотографий. Облик грубияна не отличался ничем особенным; с фото смотрел типичный бычара, гопник – нередкая фигура в любом городе.

Мэрилин открыла следующий снимок – пожалуй, самый важный, показывающий татуировку на бледной спине женщины. Он был сделан под углом, автоматическая фокусировка камеры не смогла поймать центр, кадр завалился, но по крайней мере Заку сразу стало ясно: перед ним – карта.

– Довольно топорная работа, – заметила Мэрилин.

– Ты о фотографиях?

– О татуировке. А точнее – о карте.

– Да. Хотя, в целом, чем топорнее карта, тем яснее намерения татуировщика.

Ему показалось, что фраза получилась излишне напыщенной. Она была верна по сути, однако Зак вложил в нее неподходящую к случаю серьезность. Он строил из себя ученое светило, пускающее пыль в глаза барышне, пытался казаться бывалым, умудренным опытом мужчиной.

– Могу немного ее улучшить, – предложила Мэрилин.

Она поиграла с изображением женской спины, увеличила резкость, отрегулировала яркость и контраст, освещенность и тень, интервалы тональностей. Картинка сделалась четче, но не потеряла своей загадочности. Посредине спины, с обеих сторон от позвоночника тянулись две неровные, грубо выколотые линии. Одна – красная – напоминала обозначение шоссе. Вторая – черная, с насечками – походила на железнодорожную ветку. Еще две синие, лениво извивающиеся, горизонтальные линии поперек лопаток могли изображать берега реки или канала. По всей спине были разбросаны квадраты и прямо-угольники, которые можно принять за постройки, но с таким же успехом – за что-то иное. Пунктирные и зигзагообразные линии могли указывать – или не указывать – маршрут либо направление.

– Что тут вообще нарисовано? – спросила Мэрилин. – Думаешь, карта настоящая?

– Все карты настоящие, – изрек Зак, надеясь, что вышло не слишком занудно.

– Но что она отображает? Реальное место или чью-то фантазию? Она куда-нибудь ведет? Или это чистая декорация? Может, она вообще ни на что не годна.

– Любая карта для чего-нибудь годна. Главное – выяснить, для чего ее делали. Может статься, что найти того, для кого она предназначалась, окажется задачкой потруднее.

Девушка задумчиво кивнула. Слова Зака, по-видимому, произвели на нее впечатление. Он остался доволен.

– А это что за штуковина? – спросила Мэрилин, указав на небольшой кружок на бугорке рядом с копчиком. Изображение в этой части снимка было нечетким, но Заку помогли его познания.

– Роза ветров. Такие рисуют в уголке географической или навигационной карты, чтобы указать стороны света – север, юг, восток, запад, а иногда и промежуточные румбы⁶. В таком месте выкололи – больно, наверное…

– Откуда ты все это знаешь?

– Их называли розами, потому что часто богато украшали. Самую первую начертил португальский картограф шестнадцатого века Педру Рейнел. Розы ветров – потому что древние картографы не отделяли стороны света от направлений, откуда дул ветер.

– Разбираешься.

– Теперь ты рада, что снова сюда пришла?

– Сказать, что рада, было бы преувеличением, – заметила девушка, осторожно трогая припухший глаз.

– И разумеется, – понесло Зака, – первые розы не показывали разницу между магнитным и истинным севером. Ее называют отклонением. Я мог бы еще долго говорить.

– Охотно верю.

Новая приятельница выслушивала картографические излияния Зака вроде бы с интересом.

– У нас у обоих будет по «фонарю», – сказала она наконец. – Люди подумают, что мы тут боксом занимались.

– Ну-у… они подумают, что победила ты. Мой «фонарь» будет похлеще твоего.

– Надо бы где-то взять льда.

– Странное дело. В местах, где продается лед, всегда водится выпивка.

– Ты намекаешь на некую грязную забегаловку, куда ходят зализывать раны картографы?

– Я редко общаюсь с картографами, – признался Зак. – Но грязная забегаловка, куда я хожу зализывать раны, существует.

– Тоже сойдет.

Вроблески не любил сидеть без движения, пока его просвещают, развлекают или ублажают; он воспринимал пассивность как истинное мучение. Поэтому купил себе самый здоровенный телевизор, какой только смог найти, – панорамный, высокой четкости, со всеми при-, под- и надбамбасами, настенного типа – стену пришлось дополнительно укреплять. Если показывали что-либо достойное внимания, можно было смотреть из любой точки комнаты.

На экране в безобразно-стильных, однотонных, неудобных креслах сидели две женщины и один мужчина. За их спиной на электронном заднике сменяли друг друга изображения города «до» и «после». Одна из женщин вела передачу; молодая, чересчур серьезная, но дружелюбная, она явно не собиралась ставить собеседников в неловкое положение. Вторую женщину Вроблески знал, как знали ее все обитатели города. Это была мэр, Маргарет Гундерсон, или сокращенно Мег, грузная, грозного вида бабища со внешностью вышибалы, поднявшаяся наверх из транспортных профсоюзов и лишь немного умерившая свой норов за несколько лет, проведенных в городской политике. Ее долго натаскивали, как общаться с медиа, когда и как улыбаться, учили говорить медленно, излучать неподдельный шарм, однако видок у нее по-прежнему был как у портового грузчика.

Мужчина – на взгляд Вроблески, жалкий, возомнивший о себе клоун – вероятно, был чем-то временно полезен Мег Гундерсон. Ведущая представила его как Марко Брандта, члена специальной комиссии по реконструкции городского центра при мэре и «футуролога, специализирующегося по вопросам теоретического урбанизма». Вроблески перестал слушать, прежде чем успели объяснить, что это за хрень.

Внешность Брандта была одновременно и экзотичная, и ничем не выдающаяся. Когда он ответил ведущей, в его голосе прозвучала целая масса намеков на самые разные акценты. Он приближался к старости, но все еще молодился. Вся одежда – черная, зато сшитая асимметричными клиньями из кусков разной ткани с неодинаковым блеском. Отбеленные волосы торчали вверх острыми сосульками. Даже очки сидели на длинном худом лице как миниатюрные строительные леса – убрать их, и лицо станет пресным.

Три говорящие головы в телевизоре рассуждали о будущем города. Мэр Гундерсон старалась вовсю – изображала, насколько могла, добродушие и доходчивым языком вела речь о том, что городу хватит отсиживать зад и пора приступить к реализации проектов. У нее имелся и свой любимый конек. Старый отель «Телстар», великолепный – как согласились все присутствующие – образчик архитектуры шестидесятых, который Вроблески лично помнил как прогоревший кабак с вращающимся полом, теперь предлагалось включить в Национальный регистр памятников архитектуры. Гундерсон расстаралась не на шутку и личным весом поддержала кампанию за то, чтобы превратить «Телстар» в символ очередного этапа обновления. Она не уставала повторять, насколько глубоко эти планы ее заботят, что она готова поставить на карту собственную репутацию. Как бы Вроблески ни презирал политиков, считая их врунами, он почти поверил мэру.

В другом конце комнаты Аким тщательно, но без особого энтузиазма протирал стекло на занимающей всю стену витрине с картами.

На телеэкране спустили с поводка Брандта. Через некоторое время Вроблески не столько слушал, сколько подавлял в себе желание изрешетить экран пулями. Брандт вещал о смене парадигм в градостроительной политике, самодостаточном развитии, уличном ландшафте, оздоровлении среды, социальной включенности, эффекте синергии и гегемонии метрополии.

Ведущая позволила ему нести этот бред дольше, чем мог выдержать любой нормальный человек, пока наконец не решила, что пора закругляться. И с напускной пылкостью заговорила прямо в объектив камеры. Тем временем Мег Гундерсон (микрофон был выключен, но камера работала) посмотрела на Брандта и беззвучно произнесла: «Недоумок».

– Знаешь, что? – обратился Вроблески к Акиму. – Чем больше я наблюдаю за этой Гундерсон, тем меньше мне хочется ее убивать.

«Грязная забегаловка» носила имя «Сетка». Когда-то тут находился небольшой аванпост индустрии связи – дом, похожий на приземистый бункер, в котором помещался древний телефонный коммутатор. Теперь его «перепрофилировали» в чернильно-черный угловатый бар с высоким потолком, лужами плотного синего и пурпурного света и расставленными по затемненным нишам обломками античной электроники. Случайные неразборчивые выпивохи, заглянув в бар и поняв, что место это не для них, сразу же уходили. Над барной стойкой висели телеэкраны, но спортивные программы здесь никогда не показывали. Менеджмент предпочитал крутить классический нуар и шедевры европейского авангарда с выключенным звуком.

В углу, на крохотной сцене играл на синтезаторе мускулистый лысый тип. Его можно было принять за байкера, безработного литейщика или гомика-культуриста. Репертуар имел сильный крен в сторону Сати, Филипа Гласса и Шток-хаузена. Тип всем представлялся как Сэм, хотя никто не верил, что это его настоящее имя. В любом случае его редко кто просил сыграть на бис. Музыкант кивнул появившимся в баре Заку и Мэрилин – не конкретно, а вообще.

– Это Сэм, – сказал Зак. – Говорят, раньше был полицейским. Добрым или злым – не знаю. Кажется, составлял портреты личности.

В остальном клиентура заведения состояла из хипстеров, «ботаников» и полукриминальных элементов. За оцинкованной стойкой стояла барменша, смахивающая на отжившую свое Бетти Пейдж, что одновременно подчеркивала и опровергала татуировка Бетти Пейдж на ее предплечье. Зак и Мэрилин уселись за стойкой и заказали напитки из «особого» коктейльного меню. Им хотелось достойно отметить событие. Ничего так не сближает людей, как получение кренделей в одно время, одном месте, от одного и того же лица. Принесли напитки – в элегантных, конусообразных кобальтовых бокалах, хотя и с выщербленным низом.

– Так это сюда ты ходишь ловить кайф? – спросила Мэрилин.

– В том числе.

– А еще от чего ты кайфуешь?

– Ну-у… читаю, смотрю кино, гуляю. Но больше всего люблю сталкерство.

– Вот как?

На Мэрилин слова Зака, похоже, не произвели особого впечатления, как и познания в области картографии. Он попытался объяснить:

– Сталкерство – это исследование города, искусное вторжение в чужие владения, посещение мест, куда не допускают посторонних, – заброшенных зданий, заводов, закрывшихся больниц, бывших электростанций. Теперь ясно?

– Выходит, весь день ты продаешь картинки воображаемых ландшафтов, а после работы исследуешь настоящие?

– Ты находишь это странным?

– Я – нет. Как ты думаешь, чем я сама занималась прошлым вечером возле «Утопиума»? Бродила по городу, смотрела, делала снимки.

– Женщина одних со мной взглядов, – выпалил Зак и немедленно почувствовал себя остолопом. Хорошо хоть не ляпнул про «вторую половинку».

Не дожидаясь приглашения, барменша принесла два пакета со льдом для починки «фонарей». Жест напомнил Заку, за что он любил это место.

– Да, – продолжал он. – В свободные от работы дни я сажусь в машину и еду на какую-нибудь заброшенную мукомольню, чугунолитейный завод или еще куда-нибудь и обследую их.

– У тебя есть машина? По тебе не скажешь.

– Машина хозяйская, большой коричневый универсал. Возить товар и такая сгодится.

– Ну, это ж открывает новые возможности!

Зак запнулся, не совсем представляя себе, что она имеет ввиду.

– Зак, у тебя самого есть татуировки?

– Нет.

– А хотел бы?

– Да нет. Мне было бы трудно сделать выбор. Слишком серьезное решение. Не то чтобы я боялся серьезных решений, но…

– А как насчет татуировки карты?

– Еще хуже. Карты чего? Атлантиды? Пангеи? Пещеры Бэтмена? И уж точно не на спине. Оба некоторое время задумчиво сосали коктейли.

– Нам досталось лишь потому, что мы оказались свидетелями, – сказала Мэрилин.

– Вряд ли этот тип заметил, что ты за ним наблюдала, – ты сама все разболтала. Уж тебя-то, скорее всего, ударили за то, что ты дала ему по голове рюкзаком.

– Так ему и надо. Выходит, в полицию лучше не обращаться?

Зак кивнул.

– Копам придется рассказать, что я увидел, а если выполнять наказ этого громилы – видеть я ничего не мог.

– Разве тебе не хочется, наоборот, растрезвонить всему свету?

– Нет, знаешь ли. Кроме того, я так и не понял, что это было.

– Не совсем так. Мы знаем, что видели. Не знаем только, что это означает.

– Теперь ты говоришь почти как я.

– Куда увезли беднягу, как ты думаешь?

Оба понимали, что на этот вопрос ответить невозможно, но и к риторическим его тоже нельзя было отнести. Зак почувствовал, что его проверяют, прощупывают силу его воображения.

– Наверняка она довольна жизнью и поселилась где-нибудь в деревне, – иронично сказал он.

– Или лежит мертвая в кювете. В любом случае неплохо было бы выяснить.

– Почему?

– Разве ты не считаешь себя за нее в ответе?

– Вообще-то нет, – честно признался Зак.

– Не чувствуешь элементарной человеческой заботы?

– Ну-у… немного, пожалуй, чувствую.

– А раз так, разве не следует что-нибудь предпринять?

– Что, например?

– Выследить хотя бы этого типа на «Кадиллаке», узнать, где он живет, кто такой. Установить, что он сделал с этой женщиной.

– Ты серьезно?

– А ты можешь предложить что-то получше?

У Зака вертелись на языке сразу несколько предложений, но ни одно не подразумевало поиски «Кадиллака» и драчливого водителя, чтобы выйти на татуированную бездомную бродягу, которая, возможно, вовсе не желала, чтобы ее искали. Он не представлял себе другого исхода, кроме как еще одна грандиозная трепка. В то же время ему не хотелось разрывать тонкую ниточку, связавшую его с Мэрилин, и уж тем более казаться в ее глазах тряпкой.

– Послушай, без твоей помощи я одна не справлюсь. Ты разбираешься в картах, бывал в таких частях города, о существовании которых я даже не подозреваю.

Быть полезным для Мэрилин, даже позволить себя использовать – эта мысль имела определенную притягательную силу.

– Хорошо, помогу.

Накачанный музыкант начал тренькать нехарактерную для него салонную мелодию, что-то из Синатры, напевая неожиданно мягким, легким баритоном. Песня внушала: любовь – это нежный капкан. Лирика находила отклик в душе Зака, но особое внимание привлекла строфа, предлагавшая «спешить в то место, что есть лишь точка на карте». Практически любое место – точка на какой-нибудь карте; некоторые были крупнее других, однако размер точки не всегда соответствовал важности места. В любом случае в большинство точек спешить не было никакой нужды. Зак прикинул, не посылает ли ему космос некий знак, а если посылает, то в чем его смысл. Ему самому казалось, что разумнее всего было бы пойти домой и не искать себе на шею приключений. Пропустив еще пару стаканчиков, он так и сделал. Один. Сюрприз не состоялся – Мэрилин посетовала, что ей рано вставать утром. У нее была намечена встреча с какой-то женщиной насчет татуировок.

Стоянка Билли Мура. Раннее утро. В воздухе висит сизая дымка. На стоянке только два трейлера. Машины разъехались, освободив место для самосвала, который теперь сгружал посредине стоянки кучу мелкого гравия. Группа поденных рабочих держала наготове лопаты и грабли. Билли Мур наблюдал с улицы, вместе с дочерью стоя у своего «Кадиллака». Он – в кожаной, девочка – в камуфляжной куртке с капюшоном и размалеванных граффити кроссовках. «Семейка как на подбор, – подумал Билли. – Землевладелец, предприниматель, патриарх в одном лице и его наследница».

– Как работа, Санджай? – крикнул Билли молодому парню в розовой рубашке с короткими рукавами, алой бабочке, черных брюках и туфлях, сверкающих, как натертый воском баклажан. Парень отдавал распоряжения, которые рабочие по большей части пропускали мимо ушей.

Санджай жизнеутверждающе показал Билли сразу два больших пальца.

– Кто такой? – спросила Карла.

– Мой работник, – объяснил Билли с довольным выражением. Он пока не успел привыкнуть к новой фразе в своем репертуаре. – Лучший в мире комендант стоянки. Приехал из страны настолько жалкой, что ей пришлось менять название, дома был студентом, теперь пытается наладить жизнь, заработать на колледж. Я выделил ему будку с креслом и бейсбольную биту на всякий пожарный. Будет собирать оплату, присматривать за машинами и почитывать свои учебники, или что там еще, когда все тихо.

– Твой план прост, как все великое.

– Мне не нравится цинизм у двенадцатилетних девочек, знаешь ли.

– А я и не пытаюсь понравиться.

Билли отчасти сожалел, что побил парня и девчонку в магазине карт. Разумеется, он действовал по необходимости, но такое поведение плохо вязалось с намерением «не нарываться», а тем более «завязать». Помимо прочего, Билли одолевала смутная тревога насчет того, что Вроблески сделает с Женевьевой, Лорел и другими женщинами, которых ему прикажут привезти. Проще занимать мозги чем-нибудь практичным и несложным – покрытием стоянки гравием, например.

– Ты реально надеешься заработать состояние на парковочном бизнесе? – спросила Карла.

– И да, и нет.

– Тогда зачем он тебе?

– Давай объясню, – предложил Билли, посчитав, что его не убудет, если он объяснит свои намерения родной дочери. – Видишь ли, я прекрасно понимаю, что этот участок не самый желанный в мире. Но в этом-то все дело.

– Ну?

– Например, у тебя есть хороший надел, с травой, деревьями, старым красивым домом, а ты хочешь построить что-то еще, скажем, большое новое здание, но тут народ начинает возмущаться, считая, что ты испоганишь среду, или еще по какой причине. Но если твой участок – стоянка, все скажут: бог с ней, среда и так уже испоганена. Какой спрос со стоянки? Что угодно на ней построй – всяко будет лучше.

– Как сказать, – промолвила Карла.

– Я так и сделаю. Пусть это место пока послужит стоянкой, придет время – продам участок застройщику, решившему сварганить очередной тошнотворный многоквартирный дом. Разрешение на стройку дадут без разговоров: «Ну да, дом, конечно, уродский, но все лучше, чем стоянка». Сниму прибыль, прикуплю новый лот…

– Лот?

– Угу. Так называют аукционные участки земли. Открою еще одну стоянку и начну все сначала.

– Нам придется переезжать? – с оттенком тревоги спросила Карла.

– В этом вся прелесть жилого прицепа, – ответил Билли, стараясь придать голосу как можно больше оптимизма. – А пока что я стараюсь оборудовать хорошую, безопасную стоянку. Еще одна команда приедет после обеда ставить забор. Мне светит контракт с городом. Подрядчику на строительстве Платиновой линии надо где-то оставлять грузовики на ночь.

Ну как?

– Зачет, – равнодушно ответила Карла.

Поперек стоянки ветер гнал пустую коробку из-под фастфуда. Карла наступила на нее и подняла с земли, как следящая за чистотой хозяйка.

Самосвал закончил работу. Санджай что-то неразборчиво крикнул водителю, парни с лопатами и граблями начали растаскивать гравий. Работа шла споро, с энтузиазмом, которого Билли сильно не доставало.

– И все это приведет в итоге к богатству, роскоши и мировому господству? – спросила Карла.

– В итоге я смогу жить вместе с дочерью. Вот что для меня главное.

Девочка посмотрела на отца с редкой для нее лаской во взгляде.

– Знаешь, папа, если ты хочешь стать бизнесменом, тебе лучше снять кожаную куртку.

– Правда?

– А то получается, что комендант твоей стоянки одет лучше, чем ты.

Довод убедил Билли.

– Я уже представляю тебя в хорошем костюме, – продолжила Карла.

– В синем, в тонкую полоску?

– Нет, синий в полоску – слишком манерно. Серый, цвета слоновьей кожи, с заметными швами, на двух пуговицах, с прямоугольными лацканами, карманы с клапанами, боковые разрезы, подкладка – цвета киновари.

– Ты действительно можешь представить меня в таком костюме?

– Да.

– Может, ты себе другого папу вообразила?

– Мой папа меня устраивает, просто я хочу, чтобы он хорошо выглядел.

– Старые татуировщики не умирают, они просто лишаются эскизов.

Избитой тату-истиной с Мэрилин Дрисколл поделилась пожилая женщина по имени Роза Скарлатти. Они сидели в крохотной темной квартирке Розы, утопая в клубах сладковатого дыма сигарет со слегка декадентским запахом гвоздичных листьев. Мэрилин нашла Розу в инете. Девушка искала бывалого человека, готового рассказать истории из своей жизни. Она начала поиск с ключевых слов «тату-мастер», «татуировщик», даже «татушник», добавив такие определения, как «опытный», «знающий», «эрудированный», «мозговитый». Недостатка в совпадениях не было; чтобы сузить объем поиска, Мэрилин добавила «женского пола» – выстрел вслепую, пусть даже инстинкт подсказывал, что подобные вещи легче обсуждать с женщиной. В пределах ста миль Роза Скарлатти оказалась единственным мастером тату женского пола. Мэрилин решила наметить встречу.

Она зашла на небольшой, неопрятный, давно не обновлявшийся веб-сайт, украшенный баннером «Роза Скарлатти – тату-мастерица, исследователь», и куцую галерею с образчиками работ и портретом самой хозяйки. Сообщая, что мастер ушла на покой, веб-сайт в то же время намекал, что та не прочь достать инструмент, если подвернутся интересное тело-носитель и достойная идея.

Мэрилин отправила письмо электронной почтой. Странное дело: если ты – молодая женщина, сообщаешь электронной почтой пожилой особе, что заинтересовалась ее творчеством и хотела бы поговорить с ней лично, та неизменно ответит: приезжай в любое время.

Роза Скарлатти жила в многоквартирном доме под названием «Вилла-Нова» – приземистом здании с видавшей виды штукатуркой оттенка «парижская синь». Уныние разрежали вывеска у входа, набранная рукописным шрифтом под «ретро», и балкончики, на которых жильцы тщетно пытались развести какую-нибудь зелень. Квартира Розы находилась на третьем этаже, посредине здания, прямо в промежутке между словами «Вилла» и «Нова». Когда Мэрилин подкатила к подъезду на велосипеде, Роза сидела на балконе с сигаретой, наблюдая за улицей. Она глянула вниз, увидела Мэрилин, помахала ей сигаретой и пошла открывать дверь подъезда через домофон.

Логово Розы одновременно служило и личным музеем, и курительным салоном. Мэрилин растерянно осматривала тату-реликвии – газетные статьи в рамках, фотографии татуированных мужчин и женщин, карнавальные плакаты, эскизы, вывески… Все это невозможно было охватить разом, хотя грозного вида арбалет, подвешенный над кухонной дверью, притягивал внимание мгновенно. Решив хоть на чем-то сосредоточиться, Мэрилин остановила взгляд на старой фотографии женщины, которая могла показаться суровой, респектабельной и даже почтенной, если бы не покрывающие все тело чернильные узоры.

– Нора Хильдебрандт, – пояснила Роза Скарлатти, – первая татуированная женщина, которую увидела Америка. Дочь Мартина Хильдебрандта, тату-мастера, эмигрировавшего из Германии. Его слава достигла расцвета в годы Гражданской войны. Он переезжал от лагеря к лагерю, делая татуировки солдатам обеих армий. В свободное время, очевидно, колол тату дочери. Судя по всему, опасался, что другие сочтут это странным или, наоборот, недостаточно удивятся, поэтому выступал со сцены с придуманной историей о пленении индейцами сиу. Мол, краснокожие заставили его покрыть татуировками все тело дочери, каждый день нанося новую, и так целый год, пока не набралось ровно 365 штук. А потом взяли и отпустили.

– Красивая легенда, – поддакнула Мэрилин.

– Красивая. Любому человеку нужна своя легенда. Необязательно правдивая. Может, присядешь, расскажешь, что привело тебя ко мне?

Мэрилин опустилась на шаткое кресло-кровать болотного цвета. Мысли лихорадочно бегали. Находясь в одном помещении с этой подтянутой благодушной седовласой дамой в вельветовых брюках и кашемировом свитере с длинными рукавами и вырезом под горло, девушка нервничала, представляя себе, что под одеждой хозяйки квартиры скрывается целый ковер из блестяще выполненных, навязчивых татуировок, в некотором смысле обыкновенных (змей, пылающих черепов, танцующих дев, хищных птиц, пиратов, но – насколько ей было известно – не карт) и в то же время особенных – текучих, нешаблонных, импульсивных.

Она видела их на снимках в интернете, с которых смотрела другая Роза – намного моложе, разной степени обнаженности, более фигуристая, нахальная, сумасбродная. В татуировках Розы сквозила также некая незавершенность, во многих местах кожа оставалась нетронутой. Мэрилин вдоволь насмотрелась фотографий человеческих тел, покрытых рисунками как костюмом для подводной охоты – от шеи до лодыжек, от кисти до кисти. Роза заметно от них отличалась. Ее тату группировались вокруг определенных зон – ног, груди, правой руки, в то время как спина, ягодицы и левая рука оставались девственно-чистыми. Асимметрия создавала эффект работы, остановленной на полпути, словно сообщая: мастер вовсе не потеряла интерес к делу, а лишь остановилась на время в ожидании новых идей, место для новых решений и вдохновения еще есть.

Мэрилин Дрисколл была довольна, что Роза не выставляет свои татуировки напоказ. Это говорило о сдержанности, отношению к картинкам на теле как к личной тайне. На людях Розу можно было принять за школьную учительницу на пенсии, но в замкнутом помещении и обнаженном виде она предстала бы в совершенно ином облике.

– Я готовлю учебный материал о татуировках и татуировщиках, – сказала Мэрилин, пытаясь выдать себя за наивную студентку.

– Материал, говоришь?

– Ага.

– Ты хотела бы сделать себе тату?

– Вообще-то нет.

– А чего так?

– Боюсь, потом пожалею.

– Ну, пожалеешь, и что? В этом весь смысл тату. Принимаешь решение, и если потом выясняется, что сделала промашку, примиряешься с последствиями, берешь на себя ответственность, никого не обвиняя. Такова жизнь. Или я не права?

– Так-то оно так, – согласилась Мэрилин. – Но только когда человек сам решает, делать ли себе татуировку.

– А вот это уже интересный разговор, – просияла Роза. – Татуировки по принуждению? Древняя, постыдная традиция.

– Правда?

– А как же. Греки и римляне заранее выкалывали на лбу рабов фразу: «Я – беглый раб». С такой наколкой далеко не убежишь. Вот хитрецы, а? Ну и нацисты, конечно. Байкеры на теле непокорных девчонок иногда выкалывают: «Я – собственность такого-то и такого-то». В Индии до времен Британской империи осужденным делали татуировку их преступления: пьянице – бутылку, прелюбодеям – хер с яйцами. Думаю, что когда существует угроза наколки, еще есть резон, а когда тату уже сделана, какая разница? Можно пить и прелюбодействовать сколько влезет. Репутация уже налицо, остается ее укреплять. Есть также преступники, которые сами себе делают наколки, чтобы увековечить свои дела. У них это вроде знаков различия. А уж что вытворяют чертовы русские, я вообще говорить не хочу.

Мэрилин почувствовала на себе взгляд профессионалки – пристальный, не раздевающий, но покрывающий ее тело воображаемой каллиграфией и картинками.

– Ты уверена, что не дашь себя уговорить на татуировочку?

– Нет-нет.

– Ладно, – отступилась Роза. – По крайней мере, ты не делаешь вид. Некоторые приходят и пытаются влезть в доверие, предлагая, чтобы я над ними поработала. Мне без разницы. Я люблю говорить о своем ремесле, особенно с молоденькими девушками, так что не подумай – я не в обиде. Вдобавок я отошла от дел.

Роза рассмеялась, как шутке, которую повторяла такое количество раз, что та перестала забавлять кого-либо, кроме нее самой.

– Почему?

Роза поднесла сигарету к губам, и только тут Мэрилин заметила набухшие узлы на суставах длинных тонких пальцев.

– Отчасти по состоянию здоровья. Артрит кистей, проблемы с запястным каналом, руки начали дрожать. Есть и другой грустный факт: многие молодые люди не желают заказывать татуировки старухе. Им подавай кого-нибудь их возраста и племени. Однако самая главная причина в том, что район, где находился мой салон, джентрифицировали.

Роза выплюнула последнее слово как синоним морального вырождения или умышленно нанесенного себе увечья.

– Арендную плату все поднимали и поднимали. Вокруг меня начал селиться всякий яппи-сброд. Для старых ремесел не нашлось места. Всех выкурили. Как крыс.

Мэрилин представила себе процессию точильщиков ножей, старьевщиков, чеканщиков, изгоняемых из одного района города в другой, а в арьергарде изгнанников – непреклонную Розу.

– Роза, вы многим женщинам делали татуировки?

– Разумеется.

– Это не то же самое, что делать тату мужчине?

– Ну, когда тебе нравятся женщины, с ними работать намного веселее. Однако я не могла позволить себе воротить нос – принимала всех.

– А как насчет карт? Вам когда-нибудь приходилось наносить карту города или страны?

– Конечно. Я работаю в сфере услуг. Если клиент просит карту, я делаю карту. Иногда людям хочется вспомнить, откуда они родом, где служили, где повстречали жену – да что угодно. Я лично не представляю, как такое можно забыть, но работа есть работа.

– А карту Утопии вам когда-нибудь приходилось выкалывать?

Роза набрала дыму в легкие и бросила на Мэрилин скептический взгляд.

– Не-а. Однажды заказали карту планеты Монго. Ну, та, что в фильме «Флэш Гордон». Ты, наверное, тогда еще под стол пешком ходила. Мир огромен, чего там. Почему бы и карту Утопии не сделать, как бы эта штуковина ни выглядела? Я уверена: где-нибудь кто-нибудь прямо сейчас у кого-то поперек груди татуирует самую дурацкую фигню, какая только может прийти в голову.

– Или поперек спины.

– Ну-у… спина – странное место, если хочешь знать мое мнение. Увидеть тату можно только в зеркало, и то шиворот-навыворот. Пацаны с выколотыми на спине названиями банд, американским флагом или распятиями – они ведь не видят их так, как видят окружающие. Разве что на фотографиях. Какой в этом смысл?

– Понятно. И у каждого тату-мастера свой стиль?

– Если он чего-то стоит, то да. Если нет, просто покупают чей-нибудь эскиз и передирают с него, копируют то есть. С таким же успехом можно купить книжку-раскраску.

– Если бы я вам показала изображение некой татуировки, вы бы смогли определить, кто ее сделал?

– Черт! Девочка, ты слишком много хочешь. Я считаю себя исследовательницей тату, а не ясновидящей. Очень немногие выделяются на общем фоне. Если учесть, сколько народу по всему миру занимается тату, настоящие мастера составляют крохотный процент. Работы тех, что похуже – а таких большинство, – выглядят практически неотличимо.

– Хотя бы попробуйте! Я покажу вам фотографию татуировки, а вы просто скажите – знакома она вам или нет.

– А что мне за это причитается?

– Моя глубочайшая благодарность.

По лицу Розы было видно, что такая награда ее не вдохновляет, однако она не стала возражать, когда Мэрилин достала лэптоп и показала ей фотоснимки, над которыми они с Заком ломали голову. Роза начала их разглядывать сосредоточенно, затем с недоумением и наконец с растущей неприязнью.

– Это что вообще такое?

– А вы как думаете?

– Во-первых, это – жуткая халтура, ты и сама, поди, догадалась. Тот, кто это нашкрябал, ни фига не татуировщик. Жалкий любитель. Я бы даже сказала – мясник. Долбанутый на всю голову психопат.

– Вы случаем не знаете, кто этот халтурщик-любитель-мясник-психопат?

– Который еще и наколки делает? Нет.

Роза присмотрелась к фотографии и вдруг подскочила, словно ужаленная ниже спины.

– Ну-ка погоди минутку. Это что такое? – Она ткнула сигаретой в точку на экране.

Мэрилин послушно увеличила изображение.

– Не может быть! – воскликнула Роза. – Этого просто ни хрена не может быть! Смотри сюда. Видишь?

Мэрилин внимательно посмотрела на голый женский зад на экране.

– Эту штуку называют розой ветров, – с гордостью за свои познания объявила Роза. – Это она и есть. Причем роза эта – моя. Роза ветров – чертов фирменный знак Розы Скарлатти.

Тату-мастер задрала правый рукав свитера и обнажила предплечье с небольшой круглой татуировкой розы. Рисунок был выполнен искусно, тонко и, на взгляд Мэрилин, мало напоминал копию на фотографии. Вероятно, именно поэтому она не заметила совпадения, когда рассматривала в инете фотографии сделанных Розой тату.

Тату-мастер похлопала себя по предплечью и сказала:

– Это – первая картинка, которую я сама себе нанесла.

– Ничего не понимаю. Выходит, тот, кто это сделал, копировал вас?

– Так или иначе, работу он выполнил из рук вон плохо.

– Кому это могло понадобиться?

– Понятия не имею. Но если я его поймаю, буду бить по морде, пока не признается.

Роза хотела сказать еще что-то, и даже много чего, но вдруг одернула себя, внезапно насторожилась, словно ни с того ни с сего подумала о чем-то важном и сокровенном, возможно, даже запретном. В конце концов, не заботясь о правдоподобности, она сказала:

– Ладно, проехали. Я, наверное, глупо себя веду. Погорячилась.

– Роза, что вы заметили? Вы что-то поняли?

– Нет, ничего.

– В чем дело? Роза, что происходит? Что-нибудь случилось?

– Ничего не случилось.

– Вы знаете, кто сделал эту татуировку, верно?

– Нет, я ничего не знаю.

– Почему мне не верится?

– Мне нет никакого дела, во что тебе верится. Не желаешь мне верить – не задерживаю.

Роза на минуту отвлеклась, чтобы прикурить очередную сигарету. Глубоко затянувшись, выпустила струю дыма с завихрениями. Она не стремилась направить дым в лицо Мэрилин, но эффект получился почти такой же.

– Прошу прощения, Роза. Я не хотела вас обидеть.

– Однако обидела.

– Мне очень жаль. Простите. У меня к вам еще много вопросов.

– Мне больше нечего сказать.

– Прошу вас.

– Может быть, в другой раз. А может быть, и нет.

– Роза, я искренне сожалею.

– Ты это уже говорила.

– Что я могу для вас сделать?

– Ничего. Разве что позволить сделать на себе какую-нибудь тату.

Мэрилин молча поднялась, собрала вещи и направилась к двери.

– Я хорошенько об этом подумаю, – сказала она с порога.

Зак Уэбстер бил баклуши за стойкой. Голова, глазница и спина болели, в уме крутились мысли о том, что можно было сказать или сделать, чтобы избежать побоев, а также подтолкнуть Мэрилин к заявлению: «У меня завтра встреча с тату-мастером, но какого черта! У нас еще вся ночь впереди». Воображению, прежде чем оно подсказало волшебные слова или действия, помешало появление перед магазином пижонского, цвета сливочного масла кабриолета Рэя Маккинли. Рэй прибыл с одним из нерегулярных, необъявленных визитов. Зак был не против отвлечься, но не таким образом.

Он терпеть не мог набеги Рэя. Хозяин вел себя шумно, развязно и любил дразнить Зака своим богатством. Все его разговоры неизменно вращались вокруг дорогого ресторана, в котором он побывал накануне, новой машины, которую он купил, или офигительно экзотической поездки на выходные, из которой он только что вернулся, потратив сумму, превышающую годовую зарплату Зака. И хотя Зак верил Рэю, когда тот говорил, что «Утопиум» – одно из его меньших предприятий, он не понимал, к чему было повторять это так часто.

Визитная карточка представляла Рэя как «застройщика», не раскрывая туманную суть его бизнеса. Чтобы империю недвижимости когда-либо создал милый, сострадательный простофиля – такого еще никто не слышал. Возможно, иногда Рэю и приходилось показывать зубки, однако, по мнению Зака, он зачастую просто набивал себе цену. Пресса нередко поднимала тему выселения жильцов и отъема имущества у должников. Когда местные журналисты называли Рэя «королем трущоб», тот буквально принимал эпитеты писак за комплимент.

Рэй также любил намекать на некую таинственную закулисную жизнь. Никогда не вдаваясь в детали, он небрежно ронял фразы об отмывании бабла, взятках, связях с некими крайне опасными людьми. Зак понятия не имел, когда тот говорил правду, а когда гнал пургу.

Прямо с порога Рэй завел монолог о японском ресторане, где ужинал вчера вечером, распространяясь о тунцовых брюшках, морских ежах и печени морского черта («дорогая, но она того стоит»), как вдруг заметил «фонарь» под глазом Зака.

– Что с тобой приключилось?

Вопрос был достаточно расплывчатый, что давало возможность выбрать ответ на свое усмотрение.

– Налетел на дверь, – буркнул Зак, не стремясь убедить хозяина.

– Дверь с кулаками? Бывает. Это меня как-то касается?

Зак прикинул, стоит ли посвящать в дело Рэя, но раз драма разыгралась перед магазином и внутри него, владельца, пожалуй, следовало проинформировать.

– Возможно. Ты не знаешь типа, что разъезжает на синем «Кадиллаке»? В потрепанной кожаной куртке? Женщин он тоже не стесняется бить.

– Мало ли таких.

– А ты не слышал о женщине с татуировкой на спине?

Рэй расхохотался, высоко подбросив брови:

– Почти наш ассортимент! Нет, не слышал.

– Тогда ты знаешь еще меньше меня. Так даже лучше.

Рэй взглянул на Зака с ироничным интересом.

– Я всегда надеялся, что у тебя есть хоть какая-то личная жизнь. Молодец. Нет, ты серьезно? Может, тебе привезти электрошокер или обрез?

– Не надо.

– Если ты хочешь, чтобы я разобрался, я разберусь. Мне не нравится, когда обижают моих подчиненных. У меня есть связи.

– Боюсь, станет только хуже.

Рэй пожал плечами, как бы давая понять: я уважаю твое мнение, но ты не прав.

– Надеешься, что, кроме ума и обаяния, ничего не понадобится?

– Пока что они мне служили верой и правдой, – ответил Зак, хотя дело обстояло не совсем так.

– Ладно. Проехали. Давай-ка я покажу последнее сокровище, которое тебе предстоит продать к моей выгоде.

Рэй вручил Заку цилиндрический футляр для карт, или, другими словами, тубус – обтянутую кожей трубу с ремешками и латунными застежками, диаметром десять сантиметров и длиной около шестидесяти.

– Интересно, угадаешь, что это?

Зак расстегнул застежки, извлек из обитого войлоком нутра свернутую трубкой карту и расстелил ее на прилавке. Карта была запутанная, нарисованная от руки разноцветными чернилами и карандашами, изображала незнакомый город, но без каких-либо ярлычков, названий улиц или заметных ориентиров. Над ней явно трудился любитель, а не профессиональный картограф. В карте сквозило что-то наивное и даже примитивное. Тем не менее детали были прорисованы с пугающей одержимостью, все поле покрывали различные знаки – квадратики, кружочки, звездочки, треугольники, ромбы разного цвета и размера.

– Как думаешь, что это? – спросил Рэй.

– Даже не знаю.

– Ты слышал о Джеке Торри?

– Нет.

– Не удивлен. Вашего брата только суперманьяки интересуют. А этот никого не убил, хотя иногда балансировал на грани. Он «всего лишь» насиловал женщин, зато серийно – перевалил за сотню. Хитрый был. Не выдавал себя шаблонными действиями, стандартными повторами. Помимо изнасилований оставался чист как стеклышко – не числился ни в одной картотеке. Возможно, копы его в конце концов сцапали бы, но Джек облегчил им задачу – явился с повинной. Во всем сознался сам. Наверное, совесть заела, вот и не выдержал. Это согласно оптимистичной версии. А может, просто хотел продемонстрировать, как он крут. Разумеется, имен большинства жертв он не знал, зато знал место и время каждого нападения, а потому нарисовал для полицейских карту… Она перед тобой, Зак.

– Что значат эти символы?

– В том-то все и дело – Джек не оставил ключа. Возраст, раса, цвет волос, количество раз? Другие знают не больше, чем ты. Посиди, поглазей на карту – может, первым разгадаешь код.

– Сомневаюсь.

– Ну как хочешь. И все-таки хороший экземпляр, а?

– Скорее пакостный.

– А для кого-то – пикантный. Вопрос вкуса.

– Где ты ее взял?

– Тебе все расскажи.

– Не стоит. Мне не хотелось бы кому-то ее предлагать.

– А придется, Зак. Ничего не поделаешь, такова твоя работа. Не ахти какая, я знаю, однако другой у тебя нет.

Зак прикинул, не избавиться ли от карты, уничтожив ее и придумав историю, что ее похитил некий необычайно ловкий вор, одержимый манией хищения карт, – таких немало шаталось вокруг, угрожая библиотекам, архивам и даже магазинам. Но нет, Заку не позволила бы это сделать совесть, и Рэй Маккинли прекрасно знал, что работник не подведет.

– Ну как? Найдешь покупателя? – спросил хозяин магазина.

– Попробую, – вяло согласился Зак. – На худой конец у нас есть Вроблески.

– Вряд ли эта карта в его вкусе.

Зак, наоборот, считал, что творение Джека Торри как раз придется Вроблески по вкусу, но не стал спорить.

– Я сейчас не очень доволен нашим мистером Вроблески, – неожиданно разоткровенничался Рэй. – Попробуй сначала предложить другим. Позвони, поезди по ушам, дай проглотить приманку, страви одного с другим, взвинти цену.

– Да, Рэй. Я сам знаю, как это делается.

– Конечно, знаешь. Кстати, не удивляйся, если в один из вечеров услышишь шум и гам в подвале, я намерен устроить очередной дебош.

Зак вполне себе представлял, что тот имел в виду. Через несколько недель после покупки Рэем «Утопиума» Зака посреди ночи разбудил громкий шум в магазине под квартирой – голоса, смех, звон битого стекла. Первым делом Зак подумал, что в магазин проникли воры, но какой вор станет устраивать такой бедлам?

Он вылез из постели, оделся. Из квартиры нельзя было попасть в магазин напрямую; пришлось выйти на улицу, обогнуть здание и заглянуть в магазин через витрину. Зак не знал, радоваться ему или огорчаться при виде Рэя, устроившего пьянку в магазине, – до этого они встречались всего пару раз. Рэя окружали другие мужики и стайка женщин, компашка, похоже, играла в карты на раздевание. Зак еще подумал тогда – неужели взрослые люди играют в такие игры? Рэй заметил лицо Зака за стеклом, встал с кресла и подскочил к витрине, жестом приглашая зайти. На Рэе не было рубашки, с сосков свисали несколько колец – Зака их вид не шокировал, однако он предпочел бы не знать таких подробностей о новом шефе. Жаловаться на ночные оргии было некому. Однако учитывая, сколько объектов недвижимости находилось в собственности Рэя Маккинли, трудно было поверить, что среди них не нашлось лучшего места, чем зачуханный магазинчик карт.

– Ладно, Зак. Мне пора. Маккинли не может себе позволить проводить так много времени на рядовом сторожевом посту своей империи.

Напоследок Рэй бросил одобрительный взгляд на подбитый глаз подчиненного и сказал:

– Говорят, есть приемы, позволяющие избить человека, не оставляя видимых следов. Такой навык может пригодиться. Но, разумеется, для многих важнее эффект. Лучше найди кого-нибудь, кто погасит твой «фонарь» поцелуями.

– Кажется, уже нашел, – ответил Зак, придав голосу уверенности, которой вовсе не чувствовал.

Билли Мур, как обычно по утрам, вез дочь в школу, как вдруг на второй телефон позвонил Аким. «Перезвони через пятнадцать минут», – сказал в трубку Билли и сбросил вызов.

– Кто звонил? – спросила Карла.

– Один из моих партнеров по стояночному бизнесу. Не хочу надоедать тебе скучной деловой болтовней.

– У тебя от меня есть секреты?

– Еще бы. Парковочное дело буквально нашпиговано секретной информацией. Эй, когда мы поедем покупать мне костюм?

– Ты меняешь тему.

– Ишь ты, заметила. Нет, правда, когда?

– На эти выходные. Если не испугаешься, как зайчишка.

– Ты называешь меня зайчишкой?

– Перестану, когда ты на самом деле купишь костюм.

– Знаешь, для двенадцатилетнего ребенка ты неплохо умеешь манипулировать взрослыми дядями.

– Ой, папочка, какие славные комплименты ты делаешь!

Билли остановился перед школой. Ему нравилось, что он и его «Кадиллак» совершенно выпадают из когорты чистеньких, надежных, отзывчивых родителей с их чистенькими, надежными, отзывчивыми машинами. Не то чтобы Билли не хватало отзывчивости. Он как раз считал себя намного заботливее надутых чинуш. Отъезжая и для устрашения слегка взвизгнув шинами, он услышал второй телефонный звонок.

– Я не люблю перезванивать, – сказал Аким.

– Надо же, значит, я угадал.

– Второе задание. Я уже назначил встречу.

– Какую еще встречу?

– Осмотр съемного жилья. В час пополудни. Башня «Бэнхем». Тебя будет ждать риелтор, чтобы показать лофт с видом на берег. Ее зовут Изабель Сибриан. Она – та, кто нам нужна, хотя по внешности не скажешь. Ей передали, что твоя фамилия – Смит.

– Фантазия у тебя что надо.

Аким пропустил реплику мимо ушей.

– Эта клиентка может оказаться посложней предыдущей. Но я уверен – ты справишься. Привезешь ее сюда.

– Таковы мои обязанности, верно?

– Ну.

– А если я скажу, что хотел бы отклонить любезное предложение мистера Вроблески?

– Раньше надо было думать, ясно?

Билли Мур не собирался дразнить Вроблески, но Аким – другое дело.

– Кое-что ясно, а кое-что совсем неясно.

Нетерпеливое мычание означало, что Аким не в настроении объяснять Билли очевидные вещи, однако тот не сдавался.

– Видишь ли, я вполне понимаю: бегать и ловить баб с наколками – ниже достоинства такого известного человека, как Вроблески.

– Ты очень догадлив.

– Одного не понимаю: почему он хочет, чтобы этим занимался я? Почему бы тебе самому не привозить их, раз ты и так уже знаешь, где они находятся?

По линии прокатилась волна оскорбленного молчания. Билли показалось, что Аким сейчас бросит трубку. Все же не бросил. Возможно, ему самому хотелось разобраться с этим вопросом.

– Затаскивать женщин в машину силком – не в моем вкусе, – наконец выговорил Аким. Похоже, на продолжение разговора не стоило рассчитывать.

– Будем надеяться, что твой вкус не выйдет из моды, Аким.

Узнав адрес башни «Бэнхем», Билли вспомнил, что она вроде была частью проекта реконструкции припортовой зоны – таможенных складов, превращенных в апартаменты класса «люкс», то есть таких, в которые люди с настоящими деньгами и привычкой к роскоши не поселили бы свою собаку.

Билли приехал на место чуть раньше часа. Здание не выглядело законченным и обитаемым; впрочем, ни строителей, ни вообще какой-либо активности он тоже не увидел. На стоянке торчала одна-единственная машина – очевидно, риелторши. Билли вошел в подъезд и поднялся на второй этаж, где согласно свежему объявлению была оборудована демонстрационная квартира.

Его поджидала высокая мясистая женщина с искусно сплетенным клубком густых черных волос. Она выглядела одновременно и по-деловому, и гламурно, словно нарядилась в расчете отправиться после встречи на званый ужин. Ее окружало облако сиреневого аромата, каблучки клацали по паркету из твердого дерева. Приглушенный свет падал на уцененную мебель и нескладные абстрактные эстампы на стенах. Да, квартира – дешевка, скверная имитация, но места в ней было куда больше, чем в трейлере.

– Мисс Сибриан?

– Мистер Смит?

– Разве лофту не полагается быть на верхнем этаже?

Риелтор неискренне улыбнулась. Возможно, слышала эту реплику не в первый раз. Женщина не пыталась изображать приветливость, и Билли понял, что она с порога раскусила его как несерьезного клиента. На всякий случай мисс Сибриан вручила Билли пухлую, ярко раскрашенную рельефную брошюрку, расхваливающую достоинства квартиры, которые она незамедлительно повторила вслух: пространство «перетекает» от кухни к гостиной и балкону, качественная звукоизоляция, хороший район – пока еще местами неблагополучный, но перемены идут очень быстро. Скоро построят торговый центр, открываются винные бары, есть фитнесс-центр, ну и, конечно, рядом прокладывают новую Платиновую линию.

– Я вижу, что квартира не произвела на вас впечатления, – сказала мисс Сибриан без особого разочарования. – Ничего страшного. Могу предложить вам что-нибудь другое. Что конкретно вы ищите?

Билли воспользовался шансом.

– Я ищу… нечто в индустриальном стиле.

– Вот как? За пару миль отсюда есть новый район застройки на месте бывшего сталелитейного завода. Индустриальнее не бывает. Если желаете, поедем туда.

– Хорошо, только на моей машине. Когда за рулем женщина, мне становится не по себе. Риелтор, не понимая, шутит он или нет, решила рассмеяться.

– Фобия у меня такая. Можете считать меня ненормальным, но я не люблю ездить пассажиром. Сделайте одолжение. Я вас привезу обратно.

Сделать одолжение мисс Сибриан, похоже, была не против. Может, купилась на улыбку Билли. В любом случае клиент есть клиент.

Пока она запирала лофт, Билли спросил:

– Вы всегда работаете в одиночку?

– Практически да. Риелторы обычно не ходят на охоту стаями.

– А если что-нибудь случится – вам не страшно?

Женщина бросила на него прямой вопрошающий взгляд.

– Что вы имеете ввиду?

Билли вновь включил свою улыбку.

– Да мало ли…

– Мистер Смит, вы со мной флиртуете?

– Ага. Угадали.

Они спустились в лифте до нижнего этажа и вышли на стоянку. Изабель Сибриан смерила взглядом «Кадиллак» и поджала губы. Она заколебалась, шагнула к своей собственной машине.

– В чем дело? – спросил Билли. – Моя вас не устраивает?

– Не в этом дело.

– Так мы едем или нет? Не бойтесь, я нормальный парень. У меня есть свой бизнес, дочь.

– Ну-у. я.

Изабель с неохотой все же села в «Кадиллак». Билли скользнул на водительское сиденье, запер дверцы, но оставил открытыми окна – сиреневый смрад уже порядком действовал ему на нервы. Автомобиль очнулся ото сна. Мисс Сибриан с излишними подробностями объяснила, как доехать до бывшего завода. Билли старался делать вид, что слушает.

– Вы правы. Эта квартира – дорогой кусок дерьма, – сказал он.

– Вы так думаете?

– Да. И подозреваю, что вы сами это знаете.

– Нам всем как-то приходится зарабатывать на жизнь.

– И не говорите.

Некоторое время они хранили молчание. Женщина глянула в боковое окно. Они проехали мимо кладбища, пострадавшего от пожара торгового центра, новых гигантских коробок с магазинами. Билли уже свернул с предложенного маршрута. Риелтор не могла понять, где они находятся, и сильно занервничала.

– Остановите, пожалуйста, – попросила она, стараясь унять дрожь в голосе. – Если вы не заинтересованы, выпустите меня прямо здесь.

– Я заинтересован. Однако приехал не из-за квартиры, а из-за татуировок.

Страх накрыл женщину, как волна прибоя.

– Каких еще татуировок? – спросила она с подчеркнутым спокойствием.

– Тех, что у вас на спине.

Интересно, станет ли она отрицать, подумал Билли. Он даже на мгновение испугался, что они с Акимом вышли не на ту женщину. Впрочем, пугался он зря.

– Откуда вам о них известно?

– А что? Разве это секрет?

– Для большинства людей – да. Что вы о них знаете? – поинтересовалась мисс Сибриан. Страх не до конца заглушил природное любопытство.

– Не больше вашего.

– Вам известно, кто со мной так обошелся?

– Нет. Я бы и сам не прочь узнать. А с другой стороны – зачем? В любом случае я сейчас привезу вас к человеку, который осведомлен куда лучше меня.

– Остановите машину! Остановите, прошу вас.

– Вежливость – хорошая черта, но она вам не поможет.

Билли заметил, что Изабель незаметно запустила руку в сумочку и достала мобильный телефон.

– Вам следовало сообразить, что это вам тоже не поможет.

Билли на секунду остановил машину, схватил женщину за руку и расцепил ее пальцы. Он выбросил телефон в открытое окно и тронулся с места.

– Давайте попробуем еще раз, – предложила Изабель. – Чего вы хотите? Денег? Секса? Можем договориться…

– Не оскорбляйте меня. Я вам не какой-нибудь… халявщик. Мне не нужны ни ваши деньги, ни секс, ясно? Мне надо лишь, чтобы вы сидели тихо. Будь я скотина какая, пришел бы, трахнул бы вас по башке и отволок в машину.

Риелтор наградила Билли четко отмеренным неприязненно-презрительным взглядом. Ее рука опять скользнула в сумочку, достала какой-то маленький черный цилиндрический предмет – перцовый аэрозоль.

– Вы начинаете действовать мне на нервы, – сказал Билли и резко затормозил.

Женщину бросило вперед, черные волосы капюшоном упали на лицо. Билли нанес всего один удар – плотный, жесткий, чтобы пассажирка уяснила положение, выхватил баллончик и брызнул спреем ей в глаза. Она откинулась назад, начала давиться, закашлялась. Для верности Билли брызнул еще раз. Сама напросилась.

– Там еще много осталось, если не будете вести себя как следует, – сказал он, сам себя презирая.

Негодующе всхлипнув, женщина затихла. Билли доставил ее к дому Вроблески и обменял на конверт с деньгами; на этот раз он даже не стал в него заглядывать. Денег опять будет непомерно много, возможно, даже больше, чем в прошлый раз.

Ладно, пора забирать Карлу из школы. Хоть бы дочь не заметила запах фальшивой сирени и едкую хмарь перечного спрея.

Вроде бы сошло с рук. Карла ничего не уловила – и вдруг вытащила из-под переднего пассажирского сиденья глянцевую брошюру агентства недвижимости. Билли совсем о ней забыл. Очевидно, риелторша оставила в машине. Это реальный промах, он конкретно опростоволосился. Карла в глубоком восхищении листала плотные страницы.

– Ух! Мы и в самом деле поднимаемся в этом мире на ступеньку повыше! – воскликнула она.

– На эту конкретную ступеньку мы точно не поднимаемся.

– Нет? А почему?

Билли мог бы привести кучу веских причин, но так и не решил, какая из них убедит Карлу.

– Мне не понравилась риелторша.

– Почему?

– Так, интуиция.

– Что, нагло себя вела? Не проявила должного уважения?

Билли пожалел, что затеял разговор.

– Да, в некотором роде.

– Вот видишь, папа? – торжествующе воскликнула Карла. – А будь на тебе костюм…

Ранним утром Мэрилин оседлала велосипед и отправилась в центр города, размышляя о «Кадиллаках» вообще и о конкретном представителе их вида в частности. Допустим, есть у тебя классический «Кадиллак» цвета «синий металлик» – где можно такой обслужить или отремонтировать? Ясно, что нужен сведущий механик. Учитывая степень раздолбанности машины, вряд ли ее возили в дорогой салон или к реставратору. Скорее всего, в какое-нибудь дешевое и сердитое заведение у черта на рогах. В таком месте наверняка хорошо знакомы не только с машиной, но и с ее владельцем и смогут назвать его имя, номер телефона и, если повезет, адрес. Осталось разыскать мастерскую, состроить глазки механику, чтобы тот выложил нужную информацию, и тогда. Насчет «тогда» у Мэрилин не было четких представлений. По ходу дела можно опять схлопотать в глаз, хотя на этот раз она твердо решила не колотить обидчика рюкзаком.

Мэрилин составила для себя подобие карты, скорее список-схему с названиями и адресами мастерских более-менее подходящего характера, расставленных по районам и воображаемой важности. Таковых на удивление набралось очень много; меньшее удивление вызывало их местонахождение – сплошь отдаленные районы города, куда она не заглядывала раньше и никогда не заглянет в будущем. Живучий старый мир промзон, временных дорог, съездов, химических заводов и мусорных свалок, поделенных на участки с кособокими лачугами из листовой жести. Не эти ли задворки нравится исследовать Заку? Мэрилин пожалела, что не расспросила его подробнее. Как ни странно, она отметила про себя, что была бы вовсе не против, если бы он ее сейчас сопровождал. И не только потому, что Зак при колесах. Впрочем, об этом и мечтать не стоит – у парня дневная работа и чувство ответственности в придачу. Последнее, возможно, получится расшатать, однако пока что приходилось рассчитывать лишь на собственные силы.

Мэрилин взялась за дело бодро, заводя разговоры с работягами, вымазанными в масле, смазке и всякой дорожной дряни. Все они, на первый взгляд нормальные парни, при первых же вопросах замыкались и поджимали губы. Некоторые спрашивали о причине ее интереса. Мэрилин придумала несколько лажовых отмазок: мужик на фото – старый друг, с кем она хотела бы восстановить связь (этот вариант пришлось отбросить, как только выяснилось, что она не знает имени друга); владелец «Кадиллака» обещал уступить машину по сходной цене; она нечаянно поцарапала «Кадиллак» и теперь хотела компенсировать расходы на ремонт. Механики относились к ее трепу с угрюмым недоверием. Все как один отвечали, что ничего не знают, и хотя у них не было никаких причин говорить правду, у Мэрилин сложилось впечатление, что они не лукавят. «Фонарь» под глазом тоже не добавлял убедительности.

Она попыталась замазать синяк тональным кремом, но выяснилось, что косметика плохо совмещается с ездой на велосипеде по нежилым зонам различной степени аварийности.

День подползал к бесславному концу. Мэрилин по-прежнему давила на педали с энергичным, увлеченным видом, хотя в душе все больше сомневалась, зачем и для кого его поддерживает. Замысел провалился: в списке оставалось еще много мастерских – не обещающих успеха, находящихся за много миль, к тому же они, должно быть, уже закрывались на ночь. Ноги и зад болели, требуя закончить объезд.

Когда Мэрилин покатила в сторону города, на глаза ей попалась еще одна мастерская – пурпурного цвета куб, сложенный из шлакобетонных блоков, на фасадной части – пара стальных ворот, первые – наглухо запертые, вторые – открытые настежь. Вывеска отсутствовала, зато на боковой стене имелся неуклюжий, аляповатый рисунок: между дюн к высокому горизонту уходит черная дорога, а на ней один за другим выстроились мультяшные классические «Кадиллаки».

Мэрилин нажала на тормоз, скользя юзом, остановилась, подошла ближе. Внутри гаража работали двое мужчин, один постарше, другой помоложе. Первый копался в двигателе пикапа, по локоть засунув в него руки; второй с преувеличенным усердием подметал пол. В мастерской громко играло радио – какая-то религиозная станция, диктор трубил о милости божьей и покаянии.

Мэрилин рассмотрела настенную живопись и обнаружила подпись: «Карлос». Тут молодой – как выяснилось, совсем еще юный – парень вышел из гаража посмотреть, кто там пожаловал, и во весь рот придурковато улыбнулся.

– Моя работа, – объявил парень, указывая на картину.

– Ты и есть Карлос?

Мальчишка одновременно удивился и преисполнился гордости.

– Да. Отца тоже Карлосом кличут. Но рисовал картину один я. А как ты узнала?

– О тебе идет слава, – сказала Мэрилин, надеясь, что пацан не примет ее слова за издевку.

Тот наклонил голову.

– Ну да, ну да, моя слава растет, а как же.

Из гаража вышел второй мужчина.

– Эй, Карлос, уже подмел?

– Почти, – ответил мальчишка и послушно вернулся к работе.

Старший Карлос оказался мирного вида мексиканцем, низкорослым, с жесткой щетиной глянцевых волос на голове, тонкими усиками и татуировкой Девы Марии на измазанном моторным маслом предплечье. Он смерил взглядом Мэрилин, ее велосипед и спросил:

– Ну?

– Просто мне понравилась картина вашего сына.

– Лишь бы парня меньше тянуло на приключения.

– Вы специалист по «Кадиллакам»?

– «Кадиллаки» нравятся сыну. Я специалист по любой рухляди, что ни подгонят.

Не отрывая глаз от настенной живописи, Мэрилин с непринужденным видом бросила:

– У меня раньше был бойфренд со старым «Кадиллаком».

– Какой марки?

– Ой, насчет годов выпуска и моделей я путаюсь. Зато есть фотография.

Она порылась в рюкзаке и достала снимок синей машины и ее владельца. Старший Карлос посмотрел на фото, но тут же подозрительно быстро отвел взгляд.

– «Севиль» выпуска 1981 года. Не самая удачная модель. Лучше поищи «Эльдорадо».

– Вы, конечно, правы.

– Ты всегда таскаешь с собой фотографии бывших бойфрендов?

– Он только недавно стал бывшим. Вообще-то, я его ищу. Раз вы спец по «Кадиллакам», может, он пригонял сюда свою машину? Вилами по воде писано, я понимаю…

– То-то и оно.

Ответ хозяина мастерской не внушал надежды, однако Мэрилин решила дожать шанс до конца. Видно, что человек заботится о сыне, к тому же верит в Бога.

Девушка похлопала себя по животу.

– Скоро станет заметно.

Эта новость пробудила внимание, а возможно, и сочувствие механика. Мэрилин повернулась боком, чтобы тот заметил фингал под глазом.

– Он что, тебя бросил?

– Попросту испарился. Не знаю даже, где искать.

Юный Карлос нашел повод подметать чуть ли не под ногами говорящих и вытянул шею, чтобы взглянуть на фото в руках Мэрилин.

– Эй, это ж Билли Мур! – воскликнул он.

Отец скривился, в его глазах мелькнула вспышка гнева, которая быстро сменилась привычной покорностью судьбе.

– Заходи, что ли, – предложил Карлос-старший.

Внутри гаража было жарко, воняло жареными чипсами и бензином. Испарительный охладитель промышленного типа едва шевелил воздух. По радио передавали церковные хоралы. У стены стоял ряд колесных колпаков, некоторые – с дырками от пуль, рядом красовался календарь с красоткой, распластавшейся на капоте навороченного автомобиля, чуть дальше висел портрет папы римского.

– Рассказывай, что там у тебя, – сказал Карлос-старший.

– Билли пропал, – Мэрилин ловко вставила подсказанное имя. – Не отвечает на звонки. Он и раньше часто переезжал. Куда он делся – ума не приложу. Может быть, вы знаете?

– Ты случаем не врешь, что забеременела?

– Нет, – обиженным тоном ответила Мэрилин. – Как можно врать о таких вещах?

– Ты права, о таких нельзя.

Хоть бы на Библии не заставил клясться…

– Видишь ли, я мало чего знаю об этом парне. Пригоняет сюда свою тачку – не более того. Мне жаль, что ты попала в переплет, но, по-моему, тебе же лучше будет, если ты не станешь искать Билли Мура.

– Может, знаете его адрес? Или где он работает?

– Нет у меня ничего. Свою работу я делал за налик – никаких инвойсов и налогов с продаж. Адреса его у меня тоже нет.

Карлос-младший, не желая оставаться в стороне, бочком проник в гараж. Он был рад поддержать разговор и поделиться важной информацией.

– Где живет Билли, я тоже не знаю. Зато знаю, где паркует машину.

– Ты уверен, Карлос? – с нажимом спросил отец.

– Уверен.

– Ты абсолютно уверен?

– Вот те крест!

– Ну и где он паркуется? – спросила Мэрилин.

– На новенькой стоянке на углу Хоуп-стрит и 10-й улицы.

Карлос-старший бросил на Мэрилин прощальный взгляд и вяло помахал пятерней. Жест можно было принять за благословление, а может быть, давал понять, что с хозяина гаража взятки гладки.

– Опять ты меня завел на верхотуру, – посетовал Вроблески.

– А что такого? – поинтересовался Рэй Маккинли.

Они находились в малопосещаемом ночном гольф-клубе на крыше здания высотой в двадцать один этаж на окраине китайского квартала. С трех сторон к парапету крыши крепились зеленые сети, они провисали и колыхались, как дырявые паруса. Места игроков с большой высоты освещали прожекторы, вырезая из мглистой темноты островки слепящей бархатной белизны.

– Терпеть не могу долбаный гольф, – сказал Вроблески. – А также тех, кто в него играет. Гольф – сплошная мерзость.

Он взглянул на соседних игроков, молодую пару азиатской внешности. Те стояли слишком далеко, чтобы его услышать. А жаль, подумал Вроблески.

– Ничего, со временем привыкнешь.

– Если у меня появится такая привычка – выжгу ее каленым железом.

Маккинли сделал вид, что шутка его позабавила. Вроблески, однако, вовсе не шутил.

– Бей сам. Я погляжу, – предложил он.

Метки работали автоматически: мячи выскакивали из-под земли прямо под ноги игрока. Перед Маккинли появился новый мяч. Рэй сосредоточился, примерился по мячу, с неуместной игривостью повилял бедрами, чуть отодвинул клюшку назад, замахнулся и ударил. Удар получился непринужденный, ровный, чистый, траектория – чуть менее пологой, чем требовалось. Маккинли остался вполне доволен собой.

– Говорят, ты прикупил кое-какую недвигу? – спросил он.

– Я и не скрываю. Смотрю, как ты покупаешь и продаешь участки, и думаю: если у него получается, неужели я глупее?

Маккинли наживку не проглотил.

– Не лучше ли продать твою домину? Поделить ее на стильные квартирки экстра-класса?

– Нет.

– Дорога как память? – ухмыльнулся Рэй. – Слушай, у тебя все в порядке? В чем дело? Деньги кончились? Бабы не дают? Что бы то ни было, мне можно рассказать.

– Нет, нельзя. Да и не хочу я.

– Ну тогда наслаждайся видом. Мне здесь нравится. А тебе нет?

– Без сетей, прожекторов и чмырей, играющих в гольф, было бы лучше.

– Чего ты зацикливаешься на всякой фигне? Делай, как я, – смотри шире, и перед тобой откроются богатые возможности!

– Да, Рэй, куда ни глянь, везде твое царство.

– Не надо меня подначивать.

– Хорошо, не буду, – продолжал подначивать Вроблески. – Отсюда видно башню отеля «Телстар», не так ли? И ты по-прежнему его совладелец?

– Сам знаешь. Иначе мы не вели бы сегодняшний разговор.

– Я слышал, что планам мэра дали зеленую улицу.

– Планы на то и называют планами, чтобы их менять.

Оба посмотрели на тусклую безмятежность пустующей башни. В сети из темных окон горели один-два огонька – скваттеры. Рэй послал очередной мяч – жестче, прямее, но он улетел еще выше.

– Ты меня пригласил просто поболтать? – спросил Вроблески.

– А что плохого?

– У нас ведь был разговор на эту тему. Опять будешь ныть, чтобы я взял заказ, от которого уже отказался.

– Каждый человек имеет право на перемену взглядов.

– Заказы бывают разные. Тот, что ты предлагаешь, – чистой воды самоубийство.

– Неужто ты испугался? Прежний Вроблески был не робкого десятка.

– А если и испугался? Только кретины ничего не боятся. Нельзя же стирать мэра только за то, что она тормозит твой план застройки.

– А я как раз думаю, что можно. Не будет мэра – ее жалкая идея реставрации сразу лопнет. «Телстар» снесут. Я получу убийственный навар.

– А собственно убийство ты поручаешь мне.

– Ну да. Разве это не по твоей части?

Вроблески не ответил, но и не стал отрицать.

– Послушай, – снова начал Маккинли, – я понимаю, заказ не фонтан. Но я исчерпал все варианты. Пытался ее урезонить, подкупить. Старикашку ты уже убрал по моей просьбе. Я думал – сделает выводы, пересмотрит свое отношение. Где там!.. Так что прикажешь делать?

Над головами игроков раздалось стрекотание черно-белого, похожего на стрекозу вертолета канала новостей. С пассажирского сиденья выглядывал человек с видеокамерой, направленной на крышу дома. Маккинли выставил большой и указательный палец, прицелился и «выстрелил» по вертолету.

– С мэром всегда люди, – сказал Вроблески. – Она нигде не бывает одна. У нее вооруженная охрана. Двадцать четыре часа в сутки запись на камеры.

– В чем дело? Решил завязать?

– Нет.

– Или щепетилен насчет баб?

Вроблески промолчал.

– Что, неужели угадал? Ишь ты, киллер-джентльмен!

Вроблески наконец взял одну из клюшек, а Маккинли тем временем примерился по выскочившему из-под земли новому мячу. Размах – и мяч стрелой полетел по прямой линии, на этот раз низко.

– Мало у тебя своих бандюков, способных убрать мэра?

– Ты единственный бандюк, кому я доверяю, – ответил Рэй. – Я хочу, чтобы все было шито-крыто, не выносить сор из дома.

– Мог бы и сам на худой конец.

– За кого ты меня принимаешь?

– Ни за кого – я точно знаю, что ты из себя представляешь.

– Уверен?

Вроблески наконец вышел на площадку с меткой. Мяч уже ждал. Киллер сделал гигантский замах, словно собирался пробить сетку насквозь и отправить мяч далеко-далеко в город, на окраины, и еще дальше – в темные бурые окрестные земли. Мяч отчаянно срезался, улетел в правую сторону и на расстоянии трех меток точно и жестко поразил азиата в правую голень. Игрок рухнул, как подстреленный. Вроблески подошел, наклонился и принес искренние извинения.

– При ударе надо наклонять голову и не оттопыривать локти, – запоздало посоветовал Маккинли.

Мэрилин Дрисколл влетела в «Утопиум» упругим, даже пружинящим шагом. Зак прикинул, добрый ли это знак; по крайней мере, магазин, похоже, больше не действовал ей на нервы.

– Твой синяк почти прошел, – вместо приветствия произнес он.

– Ты так считаешь? Под пудрой он не столько черный, сколько лиловый в середине и желтый по краям. Хоть какой-то прогресс.

– Ну и что там татуировщик?

– Татуировщиком оказалась вздорная старуха – явно что-то знает, но не желает колоться. Особенно когда речь зашла о розах.

– Я и сам могу о них рассказать.

– Извини, Зак, меня интересует информация другого сорта.

Парень в который раз почувствовал укол не вполне понятной обиды.

– Тебя не смущает, что бумажные географические карты – вымирающий вид? – спросила Мэрилин.

– Я знаю, что карт печатают все меньше. Мне по барабану.

– А что ты на это скажешь?

Мэрилин откинула крышку лэптопа, и на экране появилась компьютерная карта города с крохотной неподвижной красной точкой, мерцающей в самом центре.

– Что это? – спросил Зак.

– Машина Билли Мура.

– Какого еще Билли Мура?

– Нашего друга на «Кадиллаке».

– Ты узнала, как его зовут?

– Ага. А также место, где он оставляет машину, – на новой стоянке, открывшейся на углу Хоуп-стрит и 10-й улицы.

– Для нас это важно?

– Да. Его адрес у меня тоже есть, он живет в трейлере вместе с дочерью. Я сама видела. И проследила, куда он ездит. Далеко он пока что не отъезжал, но я только-только начала слежение.

– Какое еще слежение?

– С помощью «маячка». Это он сверкает на карте. Ставится под днище, как на грузовик службы доставки или машину торгового агента, чтобы засечь, когда водители лодырничают, превышают скорость или шляются где не положено. Если жена загуляла, тоже можно отследить.

– Пахнет высокими технологиями.

– Семьдесят пять долларов на «Амазоне». Размер – с пачку сигарет. Батареек хватает на тридцать дней. На упаковке написано: «Идеально подходит для бездорожья».

Хотя Зак не питал иллюзий насчет вымирания бумажных карт, его неприятно поразило, что технический прогресс зашел так далеко.

– Каждый день, – продолжала Мэрилин, – он ездит от стоянки до школы и обратно. Очевидно, в этой школе учится его дочь. Еще был у портного.

– Ты сама за ним следила?

– Нет, по карте. Беда только, что таким образом невозможно узнать подробности.

– Ага, все-таки без бумажной карты не обойтись?

– Нет, я хочу, чтобы мы покатались за ним в реале.

– Мы?

– Да, мы. Не хотелось бы использовать мой слабый пол как аргумент, Зак, но с тобой надежнее. Один в поле не воин.

– Двое тоже.

– В одиночку с ним не стоит иметь дело.

– Я не собираюсь иметь с ним никаких дел.

– Да ладно, Зак, где еще ты найдешь такую классную возможность для сталкерства?

– Это замануха такая?

– Мне нужен партнер. Партнер с большим коричневым, не мозолящим глаза универсалом.

– И куда мы будем ездить?

– Куда Билли Мур, туда и мы. Может, найдем, где он прячет женщину. Боюсь, магазин придется закрыть пораньше.

– Только ради тебя, – сказал Зак, надеясь, что Мэрилин по достоинству оценит жертву.

Телефон зазвонил в третий раз.

– Женщину зовут Шантрель, – лениво процедил Аким. – То ли танцовщица, то ли стриптизерша. Работает в позднюю смену в «Клубе истинных джентльменов». Слыхал о таком?

– Найду, – отрезал Билли.

– После окончания смены поедет в еще один клуб – «Оракул», на другом конце города. Представишься шофером из «Оракула».

– И она сразу поверит?

– А ты убеди. Потом все как обычно.

– Настоящий водитель не нарисуется?

– Можешь положиться, он не появится.

– Знаешь, Аким, я хотел тебя еще кое о чем спросить.

– Да что ты говоришь?

– Угу. Видишь ли, я понимаю, что Вроблески не хочет сам возить женщин. Ты меня убедил, что это не в твоем вкусе тоже, но как ты узнаёшь, кто эти женщины и где их подбирать?

– Знать – моя главная обязанность.

– Странная у тебя работа, не находишь?

Билли не рассчитывал на ответ, однако Акима распирало от тщеславия.

– Я за ними следил.

– С каких пор?

– Достаточно долго.

– Ты начал следить до или после того, как их татуировали?

– Без татуировок они не представляли интереса.

– Значит, теперь представляют?

– Я уже сказал.

– Знание – сила?

– Именно так говорит мистер Вроблески. Другие же говорят «блажен, кто не ведает».

– Я не ищу блаженства. Еще один вопрос: на фига тебе было следить за ними?

– Я был уверен, что они могут однажды пригодиться. И оказался прав.

– Пригодиться? Кому?

– Мистеру Вроблески, конечно. Кому же еще?

Билли Мур не мог припомнить, когда в последний раз встречал истинного джентльмена. Впрочем, в ночном клубе, который он собирался посетить, таковые точно не водились. Клуб помещался в низком бетонном здании, застрявшем между складом пиломатериалов и насосной станцией.

Билли надел свой новый костюм, сшитый по инструкциям и вкусу Карлы: слоново-серый с кроваво-алой подкладкой. Он знал, что хорошо выглядит – чересчур хорошо для такого места. Заплатив за вход, Билли прошел в клуб мимо двух вышибал, похожих на Труляля и Траляля, и уселся за барной стойкой. Помещение напоминало темную пещеру с бегающими разноцветными огоньками, заполненную клиентами едва ли на четверть – смесью синих и белых воротничков, по большей части состоящей из сдержанных одиноких мужчин. Один или два, как ни удивительно, притащились с подругами.

Билли просмотрел номера шести танцовщиц – ни одну из них не звали Шантрель. Все были недурны собой, некоторые даже умели танцевать. Одна – с пышными формами – вела себя так, словно ей было стыдно, другая – худая, с прямыми волосами и крупной челюстью – развлекала публику с непринужденной самоуверенностью. Рыжая, годящаяся любому посетителю заведения в матери, заставляла их – наигранно или всерьез – просить у нее прощения.

Почти каждая танцовщица имела какую-нибудь татуировку – фею, пикового туза, целый «рукав» из карпов и веток сакуры, а у одной сзади на ногах были выколоты чулки со швами. Но Билли – или Вроблески – эти тату не интересовали. Наконец ведущий – толстячок, похожий на кантри-музыканта, с коком и бакенбардами, одетый во все черное, – объявил следующую выступающую: Шантрель.

Он так ее нахваливал, словно перед зрителями должна была появиться Цыганка Роуз Ли собственной персоной. Вышла надменная женщина в футуристическом ковбойском наряде: золотые сапоги до бедер, лучевые пистолеты в кобуре и великоватая, широко распахнутая жилетка с бахромой и нашивками космической службы, открывающая спелые смуглые натуральные груди. Танцовщица двигалась по сцене с холодной уверенностью, смазанная маслом кожа блестела под огнями. А вот лицо подкачало. Оно сошло бы за привлекательное, не будь таким натянутым, застывшим в маске угрюмого презрения, словно говорило: «А ну-ка посмотри мне в глаза, если не трус». Редкий посетитель отваживался это сделать. Билли тоже не стал – он решил пока не привлекать к себе внимание. Жилетка крутилась и болталась на туловище стриптизерши, что позволило Билли мельком увидеть только часть спины, однако и этого хватило. Если бы Шантрель хотела скрыть татуировки, выбрала бы другой наряд.

Билли Мур быстро огляделся – не смотрит ли кто. Он всерьез воспринял совет Вроблески не попадаться на глаза, но разве можно умыкнуть женщину из стриптиз-клуба незаметно? Что теперь – совать в морду каждому, кто на тебя посмотрит?

Шантрель станцевала три номера. Поймав момент, она прижала подошву сапога к лицу мужчины в переднем ряду – тому, похоже, понравилось. Она ласкала и лизала дула пистолетов, а под последнюю песню – «Небесные всадники» – выстрелила в себя, облив грудь сливками, йогуртом или еще какой-то фигней. В ответ похлопали – скорее вежливо, чем восторженно.

Шантрель то ли поклонилась, то ли вздрогнула от отвращения, собрала деньги и спустилась со сцены. В гримерку ей пришлось идти между зрителями. В почти пустом зале к танцовщице никто не приставал. Билли ничего не стоило увязаться за ней следом. Шантрель обернулась с явным намерением послать назойливого посетителя куда подальше, но Билли упредил ее и с улыбкой представился:

– Привет, Шантрель! Я из «Оракула». Приехал за тобой.

Танцовщица смерила его взглядом. Билли понятия не имел, как должен выглядеть водила, развозивший стриптизерш по точкам, но костюм, видимо, произвел хорошее впечатление.

– Обычно за мной присылали другого, – сказала она.

– Толковые долго не задерживаются.

Женщина с сомнением посмотрела на него и пожала плечами. Водитель, он и есть водитель, какая разница. Билли проводил ее до гримерной и подождал за дверью. Женщина не стала переодеваться в уличную одежду, просто обтерлась, схватила сумочку и набросила поверх костюма длинную шубу из фальшивого меха. Они вышли на стоянку, Шантрель равнодушно мазнула глазами по «Кадиллаку». Она хотела сесть на заднее сиденье, но Билли остановил ее.

– Почему бы тебе не сесть рядом? По-дружески?

– Мы не друзья.

– Ну не враги же?

Женщина села рядом, по-прежнему не выказывая ничего похожего на дружелюбие. Некоторое время ехали в ледяном безмолвии, затем Билли произнес:

– У тебя на спине есть татуировки.

– Наблюдательный.

– Интересно, почему ты их не показываешь?

– Потому что они отвратные.

– Тогда почему не скрываешь?

– Ну, извини. Я – клубок противоречий.

Билли не собирался отпускать ее с крючка.

– Похоже на изображение какой-то карты.

– Разве?

– А разве нет?

– Для шофера ты задаешь слишком много вопросов. Эй, минуточку, в гребаный «Оракул» надо ехать иначе!

– Ничего, я выбрал живописную дорогу.

– Если заблудился, так и скажи.

– Думаешь, мне нужна карта?

– Останови долбаную машину!

– И не подумаю.

Пассажирка изо всей силы ударила его по правой щеке, но места в машине для замаха оказалось маловато. Билли нажал на тормоз, резко остановив автомобиль, и правой рукой схватил стриптизершу за горло. Затем приподнялся и стукнул ее затылком о боковое стекло.

– К твоему сведению, баб я тоже бью. Еще раз так сделаешь, пробью твоей башкой окно.

Пассажирку его слова, похоже, убедили. Некоторое время она сидела, погрузившись в еще более стылое молчание, чем прежде, но вскоре не выдержала:

– Куда ты меня везешь, хрен моржовый?

– Я доставлю тебя к человеку по имени Вроблески.

– Я такого не знаю. Что ему надо? Приватное шоу?

– Может быть.

– А ты кто? Сутенером при нем?

– Я просто делаю то, за что мне платят.

– Так это ты из нас двоих шлюха?

– Твой грязный умишко не способен придумать что-нибудь пооригинальнее? Ты-то своим делом занимаешься не из-за денег, что ли?

– Не зли меня. Ты понятия не имеешь, чем я занимаюсь и почему.

– Ну и ладно.

Билли и сам в прошлом делал много такого, чего не мог оправдать или объяснить, да и какая ему разница? В жизни всякое случается. Он ехал быстро, не соблюдая правил, желая побыстрее покончить с заданием. И не заметил у себя на хвосте коричневый универсал.

– Мы за ними гонимся? – поинтересовался Зак. – Невероятно. Настоящая погоня.

– Нет, – ответила Мэрилин. – Не столько погоня, сколько преследование.

По правде говоря, ни один из них не знал, во что они ввязались. Зак налег на руль грудью и щурился, словно смотрел сквозь прорезь почтового ящика, а не в широкое ветровое стекло. Мэрилин съежилась на сиденье, стараясь сохранять серьезный настрой, но была не в силах сдержать довольную улыбочку. Реальность превосходила самые смелые ожидания. Она надеялась, что Билли Мур хотя бы выведет их на похищенную бездомную женщину с татуировкой. А тут такая удача! Сначала привез их к стриптиз-клубу (жаль нельзя было пойти за ним – он бы их сразу вычислил), потом забрал оттуда еще одну женщину, а теперь они направлялись к месту, где – Мэрилин не сомневалась – все выйдет на чистую воду или по крайней мере станет понятнее.

Они ехали в северном направлении, миновали старый заброшенный стадион и ветхий корпус лакокрасочного завода, в который Зак решил попозже нанести визит со взломом, однако большей частью колесили по terra incognita. Езда у кого-то на хвосте имела странную прелесть – не надо самому принимать решения. Постепенно Зак пришел к выводу, что преследование другой машины вовсе не требовало каких-либо особых навыков.

Наконец показались железнодорожные депо и свалки мусора. Поток транспорта иссяк, «Кадиллак» и универсал были практически единственными машинами на дороге. Впереди Зак заметил группу связанных друг с другом зданий – одни чуть выше, другие чуть ниже, мрачные, с понтовыми архитектурными надстройками на крыше. «Кадиллак» замедлил ход – похоже, прибыли на место. Ждущий у ворот худой старикашка открыл их перед «Кадиллаком», Билли Мур зарулил во двор, а Зак плавно покатил дальше – достаточно быстро, чтобы не привлекать к себе внимание, и в то же время достаточно медленно, чтобы успеть бросить взгляд за ворота. Во дворе стояли несколько мужчин разного роста и комплекции.

Зак обогнул группу зданий, отметил про себя высоту стен, решетки на окнах, неприступный вид и табличку «Вход воспрещен – вооруженная охрана». Внутри шевельнулся страх. Отъехав на безопасное расстояние, он развернулся капотом к зданию и остановил машину на покрытой гравием обочине. Выбранное для остановки место находилось в глубокой тени арочной эстакады, между покореженными самосвалами, откуда он и Мэрилин не могли наблюдать за домом, – зато и их оттуда не могли заметить. Зак выключил фары и двигатель; преследователи просто сидели и ждали, не отдавая себе отчета, чего именно.

– Думаешь, Билли Мур приехал не к себе домой? – спросил Зак, чтобы хоть как-то нарушить тишину.

– Вряд ли. Обычно у хмырей, обитающих в жилых прицепах, не бывает запасных апартаментов.

– Хорошенькая такая Крепость Одиночества, кому бы она ни принадлежала. Это, кстати, из комиксов про Супермена.

– Спасибо, что объяснил глупышке.

– И чем они занимаются за этими стенами?

– Кто знает? Сексом, наркотиками, картографией?

Время шло. Зак прикинул, не включить ли радио, и отверг эту идею как не подходящую к случаю.

– Знаешь, я уверен, что смогу забраться на стену и проникнуть во двор.

– Да ну? – недоверчиво спросила Мэрилин.

– Это же мое увлечение. Ну… отчасти. Я, конечно, не тайный агент или мастер паркура, но когда идешь на сталкерскую операцию, почти всегда приходится перелезать через какие-нибудь стены или заборы.

– Тут высоко лезть.

– Не веришь, что смогу?

– Почему? Верю, – ответила Мэрилин безо всякого намека на уверенность.

– Хочешь докажу?

– Давай подождем немного.

Они немного подождали – по-прежнему ничего не происходило. Заку надоело сидеть без дела. Его постепенно охватывал азарт. Он взял Мэрилин за руку. Та взглянула поверх черепаховых очков в молчаливом недоумении.

– Ты чего придумал? – строго спросила она.

– Проявляю нежность.

– Тебе не кажется, что сидеть в машине и держаться за ручки – это как бы. по-детски?

Она высвободила руку.

– Ну, можно заняться чем-нибудь посерьезнее.

– Что? Обжиматься? Лапать друг друга?

– Да нет. я просто занервничал.

– В таких делах, к твоему сведению, очень важно выбрать подходящий момент.

Зак с минуту сидел молча, переваривая отказ и унижение.

– Ладно, – наконец сказал он. – Теперь точно полезу.

В другом месте и в другое время Мэрилин могла бы принять его слова за декларацию сексуальных намерений, но в сложившейся ситуации угадала, что Зак собирался перелезать через забор.

– Ты уверен, что это не глупая затея? – спросила она.

– А что такого они со мной могут сделать?

– Отстрелить тебе голову?

– Не. Если у людей есть вооруженная охрана, они не станут о ней предупреждать, правильно?

Мэрилин решила не вступать в дебаты о нелогичности такой посылки.

– А что, если просто бросят тебя в подвал и оставят на месяц наедине с крысами?

– Или не бросят. Ты хочешь узнать, что там происходит, или нет?

– Хочу. Ты же знаешь, что хочу.

Зак опорожнил карманы, отдал Мэрилин ключи и бумажник, чтобы не опознали, если поймают, вылез из машины и легкой рысцой убежал в темноту, направляясь к зданию. Мэрилин быстро потеряла его из виду. Она осталась в машине одна, жалея, что не научилась курить. Между тем Зак с грациозностью обезьянки – Мэрилин не поверила бы своим глазам, наблюдай она эту сцену, – полез вверх по внешней стене.

Зак поднимался, опираясь на узкие выступы, подоконники и водосточные трубы. Препятствия его не останавливали, он ловко и уверенно карабкался все выше. Если бы только его видела Мэрилин!.. На вершине стены Зак задержался – ровно настолько, чтобы осмотреться на предмет видеокамер, датчиков движения, колючей проволоки, капканов и особенно собак. Он не заметил ничего подозрительного и перекинул тело через парапет на крышу.

Прямо перед ним над крышей возвышались стеклянные стены жилого помещения. Ярко освещенное, оно в то же время пустовало. Внимание Зака привлекли изящная мебель и необычные, занятные карты в рамках. Кого-нибудь другого их вид удивил бы, но Зак не считал себя единственным ценителем карт. В любом случае глазеть на них не было времени. Он перебрался на другую сторону крыши – кроссовки на тонкой подошве ступали совершенно беззвучно – и заглянул вниз, во двор, где стояли «Кадиллак» и черный мощный внедорожник.

Из окон нижнего этажа, выходящих во двор, свет падал на группу расслабленных парней в комбинезонах. Зак перебежал еще дальше, под прикрытие грозди вентиляционных патрубков и воздушных кондиционеров поблизости от купола оранжереи, в которой, как оказалось, и происходили главные действия. За стеклом виднелись человеческие фигуры среди резких теней, отбрасываемых горящими свечами.

Юноша придвинулся поближе, на расстояние, позволявшее вести наблюдение, не привлекая внимания. Необычность оранжереи сразу бросалась в глаза: растений кот наплакал, в центре – модель какого-то острова. За стеклом двое мужчин и четверо женщин разыгрывали некую абсурдную пантомиму. Одним из мужичин был Билли Мур, второй – статный, седоволосый, излучающий грозную властность. Мужчины были одеты в костюмы и сидели на краешках плетеных кресел. Четверка женщин – совершенно голых – выстроилась перед ними в линию.

Женщины выглядели как участницы доморощенного конкурса красоты нудистов. Но даже самый непритязательный конкурс красоты требует от участниц улыбок и макияжа, уверенности, готовности показать себя с лучшей стороны, чего этим женщинам явно не хватало. В одной из них Зак узнал бездомную бродягу, которую Билли Мур поймал напротив «Утопиума». Судя по ее виду, она не особо пострадала и выглядела во многом лучше и уж точно чище, чем прежде. Рядом с ней – только что доставленная стриптизерша. Еще двух он не узнал – молодая, крепкого вида коротышка и мясистая дама с зарослями густых черных волос.

Зак передернул плечами – острый как бритва ветер реял над городом – и съежился еще больше, опасаясь чем-нибудь себя выдать. Седой поднялся с кресла и повернулся к нему лицом. Зак был уверен, что видел этого человека раньше. Именно о нем шла речь в разговоре с Рэем Маккинли.

Вроблески, или мистер Вроблески, был добрым старым клиентом «Утопиума», хотя сам заглядывал в магазин редко. Если он и появлялся, то, как правило, совершал сделки напрямую с Рэем Маккинли, обращая на Зака не больше внимания, чем на лакея. Зато Рэй вел себя так, словно был кровным братом Вроблески, но и это мало что значило – Рэй точно так же относился ко многим другим, когда надеялся извлечь из них какую-нибудь выгоду. Обороненные Рэем слова о недовольстве мистером Вроблески вдруг приобрели глубокий, хотя пока еще неясный смысл.

В оранжерее женщины пришли в движение, напоминая любительский хор на первой репетиции. Все развернулись на 180 градусов, встав перед двумя мужчинами спиной.

Зак почувствовал, что вот-вот ему откроется разгадка некой тайны – достаточно соединить разрозненные точки, и возникнет полная картина. Он одновременно чувствовал и возбуждение, и парализующую тревогу. Зак лез сюда как раз для того, чтобы увидеть такую сцену, но часть его разума начала жалеть о содеянном. На спине каждой женщины была вытатуирована аляповатая карта. Карты различались почти во всем, общим было лишь уродское исполнение. Видимо, делал их один и тот же татуировщик – в неуклюжести линий и форм прослеживалось некое постоянство. Заку закралась догадка, что за этим стояла не столько нехватка навыков, сколько осознанное желание испохабить чистые женские спины гадкими каракулями. По мере приближения к ягодицам рисунки становились грубее и причудливее, рассыпаясь в самом низу на отдельные, не связанные друг с другом элементы – кружки, скобки, завитки. Хотя выше талии карты сильно отличались друг от друга, ниже пояса все они приобретали один и тот же вид, включая присутствие розы ветров у основания спины – чуть выше начала впадины между ягодицами, прямо на копчике.

Вроблески поднялся, сделал несколько шагов вперед и протянул к женщинам руки. Его пальцы подрагивали от нетерпения и сомнения. С бесконечной нежностью он прикоснулся к спине женщины из стриптиз-клуба, принялся обводить линии татуировки, выпуклые утолщения и переплетения, совершенно не напоминающие кожу, на которой они возникли. Женщина резко обернулась, откинула голову назад и смачно плюнула – комок слюны шлепнулся о широкую скулу Вроблески.

Тот слегка покачнулся, поднял руку, словно замахиваясь для удара, но что-то его остановило – может быть, что-то сказанное Билли Муром либо какое-то подспудное внутреннее сомнение. Так или иначе, Вроблески руку опустил. Женщина отвернулась, заняв прежнее положение.

Зак перебрался поближе, прижался к самой стене оранжереи. Из-за плохого освещения по стеклу скользили отражения и блики, наблюдать мешал большой золотистый ферокактус, однако картограф в душе Зака подзуживал его узнать побольше. Он попытался как следует разглядеть татуировки. Что зашифровано в этих значках? Как профессионал, Зак понимал, что любая карта – это код разной степени сложности; те, что он видел перед собой, явно предназначались для очень узкого круга лиц, и Зак не входил в число посвященных.

В напряженном предвкушении – ощущая азарт и одновременно смутный страх – он ждал продолжения событий, развязки ритуальной сцены, но Вроблески, похоже, игра вдруг наскучила. Он отступил назад от стоящих в ряд женщин. Остановился с гордым видом, задрал подбородок, развел руки в стороны на уровне плеч. Что он хотел выразить этим жестом – непонятно. Выказать расположение, как если бы желал заключить в объятия всех женщин сразу? Взмахнуть руками, словно крыльями? Дать сигнал, что готов быть распятым на кресте?

Затем он опустил руки, повернулся и пошел, удаляясь от женщин и приближаясь к Билли Муру, который наблюдал за сценой с тревожным недоумением. Вроблески что-то ему сказал. Билли, если от него и требовался ответ, промолчал. Хозяин дома отвернулся, словно хотел взглянуть на собственное отражение на стене оранжереи, тут-то Зак и смог как следует рассмотреть его лицо. По щекам текли обильные потоки слез, в ноздрях пузырились сопли, губы корчились, словно не в силах сдержать рыдания. Вроблески не нашел в себе сил смотреть на отражение своего лица. Он плотно зажмурился, голова и плечи его вздрагивали.

Спектакль закончился. Зак почувствовал облегчение – скорее за женщин, чем за себя. В оранжерею вошел молодой чернокожий парень, аккуратно помог женщинам одеться и учтиво, скорее даже подобострастно, увел их в другую часть жилого комплекса. Они не сопротивлялись – шли словно во сне или увлекаемые течением. В помещении остались только Билли Мур и Вроблески – стояли молча и недвижно.

Зак прикинул, ждать ли, пока еще что-нибудь произойдет, и сколько времени могло занять такое ожидание. Увиденное допускало несколько толкований, хотя делать окончательные выводы было рано, однако темная крыша жилого комплекса не совсем подходила для такого рода анализа. Молодой человек решил подождать еще немного, убедиться, что поляна чиста, а уж потом спуститься к Мэрилин. Зак чувствовал себя гордым охотником-собирателем, возвращающимся с охапкой ценной информации.

И тут он услышал мужской голос – низкий, сдержанный шепот:

– А ты что за хрен такой?

В шею тут же уперся холодный ствол. Зак сразу сообразил, что это пистолет, хотя раньше ни разу не бывал в ситуациях, когда ему приставляли к шее оружие. Выходит, табличка «Вооруженная охрана» висела не для понтов.

– Я?.. Стив, – ответил Зак. Заминка выглядела в такой ситуации вполне уместной. Он назвал первое имя, что пришло в голову.

– И какого хрена ты тут делаешь, Стив?

– Нарушаю.

– Вижу. А почему?

Краем глаза Зак различил, что его обнаружил тот самый парень, что помогал прикрыться женщинам. Похоже, он у них мастер на все руки.

– Я – городской сталкер, – нерешительно сказал Зак.

– Кто?

– В данном случае скорее даже крышелаз. Руфер. Примерно так.

– Я так ни хрена и не понял, кто ты на хрен такой и что за хрень ты несешь.

– Таких, как я, много, – сказал Зак и поспешно добавил: – Хотя сегодня я один. Мы лазаем на здания, любим экстрим. Я увидел этот комплекс и сразу подумал – ух ты! – надо залезть.

Нет, правда. Ничего такого. Я уже все замутил и собирался уходить. Вам не будет от меня никакого вреда.

– Это я тебе гарантирую.

Аким быстро обыскал Зака, проверил карманы и ничего не нашел. Все еще прижимая пистолет к шее незадачливого сталкера, Аким отвел его в оранжерею. Зак не удержался и глянул на рельефную карту. Он сразу узнал Иводзиму и отметил про себя высокое качество исполнения. Немало коллекционеров в списках «Утопиума» без разговоров отвалили бы целое состояние за такую карту. Однако сейчас его внимания требовали более насущные вопросы. К нему повернулся Вроблески, совершенно непохожий на человека, который только что плакал.

– Мы знакомы? – спросил он.

– Нет, не знакомы, – ответил Зак. Вроблески вроде бы в этом не усомнился, по крайней мере – пока. Зак был уверен: если дать ему время, Вроблески рано или поздно вспомнит, что видел «холопа» в магазине карт. Зак скорчил – как полагал – нехарактерную для себя мину.

– Ты знаешь, кто это чмо? – спросил Вроблески Билли Мура.

Билли задержал взгляд на Заке не дольше секунды и, не снимая маски полнейшего безразличия, сказал: «Никто и звать никак. Понятия не имею».

Зак попытался восстановить нормальное дыхание. Почему Билли Мур не признался, что они раньше встречались? Впрочем, это по крайней мере обещало некоторое послабление.

– Говорит, что он руфер, – вставил Аким.

– Кто-кто? – переспросил Вроблески.

Зак, понурив голову и стараясь не поворачивать лицо к Вроблески, вновь попытался объяснить прелести сталкерства и крышелазания.

– И вы ему верите? – спросил Аким.

– Я вообще-то слышал об этой фигне, – сказал Вроблески и, повернувшись к Заку, спросил: – Что ты собирался сделать? Написать спреем свое имя на моем доме?

– Нет, что вы. Я уважаю места залаза. И, как видите, у меня нет с собой баллончиков с краской.

Аргумент попал в цель.

– Ты случаем не мелкий воришка, таскающий белье и веревки? – спросил Вроблески.

– Нет.

– Ты представляешь, что я могу сделать с ворюгой?

– Нет, не представляю.

– Возможно, и к лучшему, – согласился Вроблески, оценивающим взглядом проведя по лицу Зака. Парню стало страшно при мысли, что тот мог на нем прочитать. – У тебя синяк под глазом?

– Да-да, синяк, – признал Зак и на миллиметр скосил глаза в сторону Билли Мура. Билли сохранял невозмутимое спокойствие.

Вроблески продолжал рассматривать непрошеного гостя. Что верно, то верно – парень не похож на грабителя, и у него нет с собой воровского инструмента, а также снаряжения для скалолазания или баллончиков с краской.

– Как думаешь, Билли, стоит пачкать об него руки?

– Решать вам, мистер Вроблески.

– Да, ты прав. – Вроблески повернулся к Заку: – Ты, паря, часом не шпионишь за мной?

– Кому придет в голову нанимать в шпионы такого, как я?

Ответ получился удачным, он убедил даже Вроблески. Тем не менее хозяин дома сказал:

– Я не могу позволить, чтобы люди гуляли по моему дому, как вздумается. Это плохо отражается на бизнесе.

– Я не пытаюсь помешать вашему бизнесу, – ответил Зак, хотя понятия не имел о роде деятельности Вроблески.

– Я тебе верю. Но ты ведь понимаешь? Я не могу отпустить тебя просто так.

– Нет, ни капельки не понимаю.

– Знаешь, почему я не убью тебя?

Зак смиренно покачал головой.

– Потому что за это никто не заплатит.

Зак принял слова за шутку, однако никто не засмеялся, и ему тоже было не до смеха.

– А если попросить прощенья? – спросил Зак.

– Увы, это тебе совершенно не поможет, – ответил Вроблески. – Билли, окажи честь…

Билли Мур пересек оранжерею, обошел вокруг рельефной карты, с поразительной мягкостью положил руку Заку на затылок и наклонил его голову вперед. На мгновение Заку померещилось, что Билли его сейчас обнимет, но тот сжал пальцы на загривке Зака и резко макнул его лицом в самую середину круглого золотистого ферокактуса. Билли немного надавил, повозив голову Зака туда-сюда, затем сменил руку, одной схватив Зака за волосы, а другой – за рубашку на спине, и швырнул его через всю оранжерею.

Зак застыл на полу без движения – ему не первый раз приходилось принимать эту позу по вине Билли Мура, и сейчас его хотя бы не били ногами. Лицо горело, словно после неравной схватки с промышленным степлером, как будто его полностью переформатировали, разрезали на части и составили из них новый, отнюдь не лучший коллаж. Когда юноша попытался потрогать лицо рукой, пальцы наткнулись на множество колючек, торчащих из губ, щек, носа и даже век. Вроблески одобрительно хмыкнул.

Окончательно придя в себя, Зак заметил, что Вроблески и Билли Мура уже нет в оранжерее. Аким поставил его на ноги и вытолкал за дверь на край плоской крыши. Зак едва мог разлепить веки и с трудом соображал, куда его ведут. Они спустились на лифте, прошли через другую комнату со множеством вставленных в рамы карт на стенах. Аким с отвратительной фамильярностью прижал губы к уху Зака и прошептал:

– Стареет хозяин. В прежние годы засунул бы этот кактус тебе в задницу и сбросил тебя с крыши.

Они вышли во двор, к воротам. Старикашка чуть приоткрыл их. Аким настороженно выглянул.

– Ты и в самом деле один?

– Разве я стал бы врать?

– Что-то я тебе не верю.

Аким дал Заку пинка в зад и выставил за ворота – в реальный мир.

Заку хватило ума сначала побежать в другую сторону. Он остановился, только когда услышал, как сзади закрываются ворота. Убедившись, что Аким и привратник не видят его со своего места, Зак развернулся и украдкой, не выходя из тени, двинулся назад. Перед глазами все расплывалось, лицо терзала боль. Наконец он увидел два раскуроченных самосвала и коричневый универсал между ними. Оставалось надеяться, что Мэрилин из тех девушек, кто умеет оказывать первую медицинскую помощь.

Поздний вечер, хмурая тьма, центр города провонял ацетоном и хот-догами, но даже в этот неурочный час Санджай, единственный работник Билли Мура, продолжал исполнять свои обязанности – охранял стоянку. Он мерил периметр ограждения медленными тяжелыми шагами, хрустя мелким белым гравием. На стоянке не было ни одной легковой машины, в том числе «Кадиллака» шефа – одни грузовики субподрядчика Платиновой линии, да и те не нуждались в охране.

Оставалась еще Карла Мур. В окнах трейлера ее отца свет не горел, хозяина явно не было дома, но Карла находилась в своем маленьком жилом прицепе с зажженной лампой, ее фигура виднелась в боковом окне без занавесок. Девочка сидела за столиком, читала, делала пометки. Санджай даже умилился – какая прилежная ученица. Девочка набросила на плечи отцовскую кожаную куртку.

Санджай испытывал сложные чувства по отношению к Билли Муру. Он нанимался работать комендантом стоянки, а не нянькой, и уж точно не ночным сторожем. Оставшись наедине с девочкой на пустой стоянке, он ощущал непривычный груз ответственности. В то же время ему льстило, что Билли Мур доверял своего отпрыска его заботам. Такое противоречие не тревожило Санджая, противоречия – источник развития.

Маршрут обхода проходил прямо под окнами малого трейлера. Хотя сторож старался ступать осторожно и без лишнего шума, звук шагов заставил Карлу поднять голову и прижать лицо к стеклу. Санджай улыбнулся, стараясь выглядеть добрым дядюшкой, помахал, как приятель или брат; девочка помахала в ответ и жестом показала на дверь.

Он принял приглашение, однако решил не переступать через порог и не вторгаться в личное пространство ребенка. Будучи иммигрантом, чужаком и вдобавок образованным человеком, он прекрасно понимал, чем это могло для него обернуться. Поэтому Санджай почтительно замер на ступеньках трейлера.

– Когда в последний раз здесь появлялся твой отец? – издалека начал он.

Карле его слова показались похожими на цитату из какого-то романа или поэмы, но она попросту ответила:

– Несколько часов назад.

– Ты хотя бы знаешь, где он сейчас?

– Занимается бизнесом, наверное.

– Разве его бизнес не парковка?

– Что тут скажешь, Санджай. Он человек разнообразных интересов.

– Это уж точно. А чем занимаешься ты, Карла?

– Делаю уроки. Читаю о коже.

– А-а, кожа… самый крупный орган, – блеснул познаниями Санджай и немедленно почувствовал, что фраза получилась двусмысленной.

– Читаю о потоотделении. Не все понятно.

– Что именно тебе непонятно? – Санджай любил отвечать на вопросы. Он гордился своими педагогическими наклонностями.

– Видишь ли, тут написано, что мы потеем, чтобы охладиться.

– Правильно.

– Тогда почему люди всегда жалуются, что им жарко, когда они потные? Никто никогда не говорит «я потею, мне холодно». Выходит, от потения нет никакого толку?

– Бывает, что людей прошибает холодный пот.

– Это другое. Так бывает не от того, что им стало жарко, они вспотели и остудились, или пот сразу пошел холодный, и им стало хорошо. В холодный пот человека бросает, когда ему страшно или он нервничает.

– Ты наблюдательная девочка, Карла, и я, конечно, понимаю, почему тебя так интересует все, связанное с кожей. Я имею в виду твою болезнь.

– У меня не болезнь. У меня синдром.

– Тебе виднее. Человеческий организм – не по моей части.

– А что по твоей?

– Дома я изучал бизнес и геологию, – с затаенной гордостью сказал Санджай. – Собирался поступить на работу в горнодобывающую компанию.

– Может, еще получится.

– Сейчас об этом остается только мечтать.

Карла не стала спорить.

– Знаешь что? – начал Санджай, желая высказать нечто наболевшее на душе, пусть даже дочери шефа. – По-моему, держать грузовики субподрядчиков на стоянке – себе дороже.

Хотя Карла не сказала «а мне какое дело?», эта мысль недвусмысленно отразилась у нее на лице. Санджай не смутился.

– Водители ездят небрежно. То заграждение поцарапают, то другой грузовик, а им все хиханьки да хаханьки. Кроме того, на многих машинах написано «Опасные грузы», на одной даже «Осторожно, взрывчатка». А водителям эти предупреждения как будто нипочем, они вообще не следят за безопасностью.

– Ты с ними говорил?

– Говорил. Намекал, что в городе есть определенные элементы, которые не прочь завладеть опасными веществами или взрывчаткой.

– И?

– Боюсь, Карла, они не отнеслись к моему предостережению с должным вниманием.

– А папе моему говорил?

– О, нет, Карла. Ему нельзя. Моя работа – не создавать проблемы, а предлагать их решения.

В бизнес-колледже этому учат на первой же лекции.

– И ты можешь что-то предложить?

Санджай всерьез задумался.

– Нет. Зато твой отец по доброте своей дал мне бейсбольную биту.

Мэрилин пересела на водительское место на случай, если придется быстро уносить ноги, однако Зак к машине не прибежал, а приплелся. Он открыл дверцу и опустил свое тело на сиденье медленно и плавно, словно ценную вазу, уже надтреснутую, но еще не рассыпавшуюся на кусочки. Мэрилин взглянула на его лицо с внезапной болезненной тревогой.

– Что случилось?

– Кактус, – промямлил Зак непослушными опухшими губами, прекрасно понимая, что ничего не объяснил.

– Надо что-то делать, – сказала Мэрилин.

– Я… тоже так думаю, – пробормотал Зак, превозмогая боль.

Мэрилин тронула с места – с решительным видом, но медленно. Зак обмяк, кожа свербела под сетью мелких, резких, проникающих уколов. Еще ниже разрасталась другая боль, а под ней – тошнота как побочный продукт прокисшего адреналина. Пока они ехали, Зак попытался объяснить, экономя на каждом слове, что видел и сделал и что сделали с ним. Единственное, чего он не мог объяснить, – что все это значило. Мэрилин, против ожидания, выказала мало сочувствия. Заку хотелось, чтобы подруга проявила отзывчивость, жалость, озаботилась его самочувствием. Увы, ее мысли были заняты исключительно делом.

– Значит, теперь мы знаем, как зовут этого типа – Вроблески. Клиент «Утопиума», говоришь?

– Да. Коллекционер.

– И поэтому собирает у себя татуированных женщин? Неужели этим все объясняется?

Зак хрюкнул.

– Вот-вот, не все. И тебя не узнал. Почему? Потому что ты для него просто клоп?

– Так и есть.

– Стоит ему еще раз появиться в магазине, как он тебя мгновенно опознает. И что тогда? Билли Мур, конечно, тебя узнал, но по какой-то причине не выдал. Похоже, он нуль без палочки, обычный водила, привозящий женщин.

– Иногда нулем быть выгоднее.

– Хорошо хоть с женщинами все в порядке. Хотя, если учесть, что им сделали наколки на спине, посадили под замок с плаксивым уродом и заставляют голыми дефилировать по оранжерее…

– Да уж. все относительно.

Зак посмотрел за окно из-под припухшего века и не смог понять, куда они едут.

– Куда мы едем?

– Назад, ко мне.

– В другой обстановке я был бы счастлив.

– Я еще тебя осчастливлю, Зак. Дай только закончить увертюру с пинцетом и спиртовыми тампонами.

– А где ты живешь?

– В сквоте.

– Да ну?

– В отеле «Телстар». Слыхал о таком?

– Кто ж не знает отель «Телстар»!

Подобно Вроблески и многим другим, Зак привычно думал о «Телстаре» как о месте, где когда-то работал вращающийся ресторан. А точнее, «Салон Канаверал», бар с космической тематикой на двадцать третьем этаже, из которого открывался полный – на 360 градусов – обзор города. Бар делал один оборот каждые шестьдесят минут. Впрочем, никто уже не помнил, когда он вращался последний раз.

Отель «Телстар» задумывался как поэма из цветного бетона, стали и тонированного прессованного стекла, олицетворение идеалов и дизайнерских бзиков 60-х годов. Фундамент занимал целый квартал. Внизу помещался четырехэтажный блок, стены которого были украшены косыми и волнистыми линиями, с угла крыши тянулась кверху цилиндрическая башня – слишком короткая, чтобы выглядеть фаллическим символом. Если смотреть строго сверху, с высоты птичьего полета, сооружение напоминало амебу со смещенным ядром или глазунью из одного яйца. Вестибюль смахивал на психоделический планетарий; номер для молодоженов – на штаб-квартиру НАСА; в подвале помещалась дискотека в стиле оп-арт с аквариумами до потолка.

Критики, коих находилось немало, утверждали, что архитектурная крутизна со временем тускнеет, и, разумеется, были совершенно правы. Когда деловая активность пошла на убыль, номера начали простаивать, конференции и ярмарки переехали в другие места, и отель вмиг состарился. Остановка вращения ресторана стала первой, чрезвычайно символичной мерой экономии. Этого оказалось мало. «Телстар» закрыли, рольставни опустили – в таком состоянии отель пребывал почти десять лет. Но отнюдь не пустовал.

Амбициозные, хотя и расплывчатые планы оживления отеля, превращения его в жилой многоквартирный дом, колледж, музей либо комбинацию и того, и другого, и третьего существовали еще до избрания Мег Гундерсон мэром. Разумеется, всегда находились люди, предлагающие снести уродину к чертовой матери. Отель несколько лет простоял пустым, дебаты зашли в тупик, а тем временем его заняла группа политизированных, никем не управляемых сквоттеров. Самоназванные «домоседами», они вели себя как помесь Вуди Гатри с Безумным Максом – радикально, анархически, зато умели находить общий язык с масс-медиа. Группа заселилась вместе с детьми и собаками и принялась созывать пресс-конференции. В выступлениях поднимались темы общественного контроля, бездомности, обездоленности, корпоративного беспредела…

Тут подключилась Мег Гундерсон, уже успевшая стать мэром, и организовала временный компромисс. К отелю снова подвели центральные коммуникации (но не в таком объеме, чтобы «Салон Канаверал» снова завертелся), сквоттерам разрешили остаться при условии, что они будут сидеть тихо до того, пока не примут окончательное решение, что делать с «Телстаром». Воз и поныне был там.

Зак часто задумывался, не нанести ли сталкерский визит в старый отель. Его останавливали некоторые соображения. Во-первых, говорили, что развалина – убийственная ловушка: стены, полы, лестницы могли обрушиться под весом незадачливого исследователя, хотя Зак в этом сомневался. Вряд ли мэр позволила бы сквоттерам занимать аварийное здание. Скорее всего, реальную угрозу представляли собой сами жильцы. Среди них, по слухам, происходили драки и дикие загулы. Правда, Мэрилин вовсе не производила впечатление оторвы, но это еще ничего не значило – он, возможно, попросту идеализировал новую подругу. Последний раз, когда Зак примерялся к окружающему отель забору, его встретил охранник с чем-то сильно огорченной, недружелюбной собакой. Зак так и не понял, кого они там охраняли – общественность от сквоттеров или наоборот. Он счел за лучшее не выяснять. Как показал последний визит во владения Вроблески, сталкерские фантазии порой разбиваются о суровую действительность.

Мэрилин остановила универсал за полквартала до ворот, ведущих в заросший травой двор отеля, где стоял на часах еще один охранник с собакой. Девушка подошла к нему и спросила: «Эй, Боб, как дела?», сунула охраннику в ладонь пару бумажек и потрепала собаку по холке. Боб смерил взглядом Зака, его искаженное болью лицо с пятнышками крови и торчащими колючками кактуса и решил, что это его не касается.

– Не жалуюсь, – ответил он, открывая ворота и впуская парочку.

Девушка взяла Зака за руку (ему понравилось) и повела по двору, как по полосе препятствий, – между бетонных опор, колючей проволоки, огромного куста сирени, сгоревшего школьного автобуса. В отель они проникли через служебный вход, открыв погнутые металлические двери, и попали в длинный коридор, местами освещаемый голыми лампочками, свисающими с потолка гирляндой гнилых китайских фонариков. Коридор вел мимо зева разгромленной кухни – печи с футеровкой напоминали внутренности выброшенного на берег парохода – и гигантской прачечной, в которой, как дома в трущобах, громоздились стопки посеревшего постельного белья. Весь коридор был испещрен граффити – смеющимися роботами, карликами с огромными членами, политическими лозунгами «Это революция, детка!». В дальнем конце коридора был виден круг яркого света, у ржавых дверей грузового лифта стоял аварийный генератор. Им так никто и не попался навстречу, хотя Заку показалось, что он слышит звуки репетирующей где-то наверху рок-группы.

– Хочешь рискнуть на лифте? – спросила Мэрилин. – Иначе топать о-го-го сколько.

Зак больше не хотел рисковать, однако тащиться пешком его устраивало еще меньше. Он вступил в заплатанную, отжившую свой век кабину лифта, Мэрилин нажала несколько кнопок на стенной панели, и они с грохотом поползли вверх мимо множества этажей. Наконец кабина, вздрогнув, остановилась. Двери лифта раздвинулись на добрых полметра ниже уровня пола. Зак взобрался на него и подслеповато огляделся в странном полутемном фрагменте пространства со стеклянными стенами. Они находились на последнем этаже отеля, в «Салоне Канаверал», во вращающемся ресторане, который больше не вращался.

– О боже, – простонал Зак. – Я попал в параллельную вселенную?

«Салон Канаверал» действительно дышал пафосом шестидесятых – дыханием уже захиревшим и почти остановившимся. Повсюду торчали всякие капсулы, сферы, белые яйцевидные кресла, пластмасса которых покрылась мелкой сеткой трещин и желтоватой патиной. Сквозь слой крошеной штукатурки на ковре угадывались скопления звезд и планет. На стенах висели неподдельные реликвии: истрепанные флаги и вымпелы, портреты устрашающе молодо выглядящих астронавтов, закопченные куски ракетных стабилизаторов, полые корпуса спутников. Еще там была карта, в которой Зак, несмотря на свое состояние и облепившую треснувшее стекло плесень, узнал точку прилунения в Море Спокойствия.

– Ты в самом деле здесь живешь?

– Ну да. Квартира с хорошим видом.

– Но почему?

– Кому какое дело?

– Это похоже на жизнь в фильме Кубрика.

– В каком? «Сиянии» или «Космической одиссее 2001 года»? Или ты имел в виду «Спартак»?

– Трудно сказать.

– Присядь где-нибудь за столик. Я принесу аптечку.

Мэрилин скрылась в темной пещере, где когда-то находился бар. Она вернулась с пузырьком спирта, пинцетом, баллончиком «заморозки» и начала медленно, осторожно и скрупулезно извлекать колючки кактуса из физиономии Зака. Начав от линии волос, она медленно продвигалась все ниже.

– Ч-черт! – вырвалось у Зака, когда Мэрилин вытащила первый шип.

– Лучше отвлекись на что-нибудь, – посоветовала Мэрилин.

– На что?

– Ну хоть говори о чем-нибудь.

– Мне больно говорить.

– Ладно. Тогда начнем с губ.

Зак скрипел зубами, пока Мэрилин обрабатывала область вокруг рта. Молчать тоже было больно, но по мере того, как она, словно сапер-косметолог, производящий контролируемые взрывы, освобождала лицо Зака от мин, он связывал все больше слов и мыслей. Наконец Мэрилин снова переключила внимание на лоб.

– Я тут подумал, – сказал Зак, – эти карты на женщинах… они, возможно, часть чего-то большего. Секционные карты не редкость. Скажем, группу диверсантов засылают за линию фронта с секретным заданием – необязательно, чтобы каждый член группы знал, куда она идет, поэтому всем выдают лишь по кусочку карты. О, черт, больно же! Все зависят друг от друга, и ни один не может выдать секрет. Если кого-то поймают, задание не будет провалено.

– А тут какое задание? Кто противник и где проходит линия фронта?

Мэрилин произнесла фразу, которой Зак мог бы сам гордиться. Девушка дошла до век.

– Кто знает. Я уверен, что Вроблески способен соединить отдельные части в общую картину.

– Пожалуй. Интересно, сколько таких карт? Или женщин?

Мэрилин смазала спиртом открытые ранки на вспухшей щеке Зака. Прежде чем ответить, он, стиснув зубы, переждал новую вспышку боли.

– Вряд ли их очень много. Никто не станет делать карту из, скажем, ста секций. Собрать сто человек и выстроить их в одном месте и в одно время неимоверно трудно. Ч-черт! Ты случайно не была садистом в прошлой жизни?

– Нет. В этой научилась. Вопрос – если сложить все секции вместе, что получится? Карта чего? Похоже на город, но какой?

– Карты плохие, невозможно что-то разглядеть. К тому же наверняка зашифрованы.

Мэрилин размеренно, методично продвигалась по лицевой топографии Зака, следуя за случайными ориентирами колючек, прочерчивая новые болевые меридианы. Заку казалось, что лицо плавится, превращается в горячую глину. Ему хотелось почесаться, впиться в него ногтями до самой кости. Он был готов разреветься, как ребенок.

– Почему Вроблески плакал?

– Может быть, от отчаяния. Из-за того, что разобрался в картах не больше нашего.

– Или наоборот – потому что все понял.

Пинцет впился в окончание челюсти – ничейную зону между щекой и ухом. Зак жадно, с шумом втянул в себя воздух.

– А не составляет ли он карту места, где спрятан клад?

– Почему ты так решил?

– На спинах у женщин выколоты всякие стрелки и линии, они могут указывать направление к цели, символы – типа крестика в нужном месте.

– Спешить в то место, что есть лишь точка на карте, – процитировала Мэрилин слова из песни.

– А если нужное место отмечено розой?

– В самом низу спины? Чуть выше задницы? Что ж, бывают места и похуже. Но что это за клад? Кто его закопал и почему?

– Сдаюсь, – вздохнул Зак.

Мэрилин вдруг отступила на шаг и с победным видом взглянула на лицо приятеля, любуясь результатом своих усилий.

– Все, что могла, вытащила. Остальное со временем само выйдет.

– Ой, не надо со временем…

Мэрилин взяла лицо Зака в ладони и притянула к себе. Поискав неповрежденное место, она нашла его под глазом с синяком – не самая эрогенная зона – и мягко прикоснулась к нему губами. Почти безболезненно.

– Никуда не уходи, – сказала она. – Я сейчас вернусь.

Зак и не собирался уходить. Теперь хотя бы можно было разлепить веки и взглянуть из окна ресторана на город внизу – паутину огней, мерцание светофоров, уходящие к горизонту жемчужные нитки уличных фонарей. С его наблюдательного поста хорошо различались логические построения кварталов и улиц, однако выглядело это не более чем схемой, чертежом, не дающим понимания реальных событий. На уровне первого этажа правил хаос коварного человеческого муравейника; еще ниже, под уличным покрытием, и того хуже – залегали туннели, канализация, дренажные каналы, тайные пустоты, не отмеченные ни на одной карте и совершенно неведомые Заку. О подруге он тоже ни черта не знал. Кем нужно быть, чтобы согласиться жить в одиночку здесь, в бесхозном остановившемся ресторане, в заброшенном отеле?

Вернувшаяся Мэрилин даже отдаленно не походила ни на себя прежнюю, ни на кого-либо из знакомых Зака. Знакомства с такого рода людьми он даже представить себе не мог. Очки, педантизм, хипстерский вид, мешковатая одежда исчезли. Мэрилин явилась завернутой в нечто длинное, до пола, и черное с отливом. Зак не мог подобрать название. Балахон? Мантия? Пелерина? А кожа? Натуральная или фальшивая? Или какой-то сопутствующий продукт космической программы? Полоски леопардовой шкуры на кайме и манжетах тоже выглядели вполне настоящими.

– Зак, – быстро заговорила Мэрилин, – прежде чем мы приступим к делу, я хотела бы рассказать кое-что о себе.

– Я желаю знать все-все, – ответил Зак. Он не лукавил, хотя в действительности предпочел бы глазеть молча.

– Я не собираюсь болтать о сокровенных надеждах и мечтах. Я о сексе. Пока мы не начали, я хочу определиться с нормами поведения. Это поможет не тратить время зря.

– Хорошо, – согласился Зак, хотя экономия времени не являлась его приоритетом.

– Ну-у… я глотаю, когда мне нравится вкус, выплевываю, когда нет. Не принимай это на свой счет.

– Не буду.

– Я не против, чтобы меня прижимали, но не люблю, когда привязывают. И терпеть не могу кляпы и наручники.

– Хорошо.

– Секс-игрушки годятся, но без перегибов. То есть вибраторы и вставки в анус допустимы по желанию, сбруя для пони – нет.

– Согласен.

– И еще. Я очень люблю разные наряды – сапоги, белье, фетишные тряпки в разумных пределах. С другой стороны, я абсолютно, совершенно точно против того, чтобы наряжался ты.

– Я даже рад.

– Интимные фотки делать можно, но только чтобы не гуляли по интернету. По крайней мере, не с моим лицом и тем более не под настоящим именем.

– Понимаю.

– Шлепать тоже можно, однако я больше люблю раздавать, чем получать шлепки. Золотой дождь? Ну-у. не знаю, если очень захочешь. Непонятно, правда, при чем тут дождь, мне это скорее напоминает о животных, метящих свою территорию.

– Карта не есть территория, – брякнул Зак невпопад и тут же устыдился.

– И лучше с презиком, – продолжала Мэрилин. – Ты не похож на парня, который трахается с другими парнями без резинки, но кто тебя знает? Да, если хочешь, чтобы я нацепила страпон, нацеплю, но на то, что я смогу удержать ржач, не надейся.

– Обойдусь.

Зак понимал, что подобный разговор имеет свои преимущества. Можно заранее узнать, чего женщина хочет, рассказать ей о собственных потребностях. Вкусы-то у всех разные. Но при всем при том он предпочел бы дойти до взаимного понимания по ходу дела, без предварительных условий. Мэрилин как бы вручала ему карту своего сексуального ландшафта, а подчас куда интереснее обойтись вообще без карты, выбрать дорогу наугад и немного поплутать. Зак поймал себя на мысли, что работа в «Утопиуме» настолько засела у него в печенках, что он уже обо всем мыслил картографическими категориями.

– В остальном, – закончила Мэрилин, – можешь делать, что тебе нравится.

Она поднялась и сбросила балахон-мантию-пелерину на землю. Зак глубоко, отчаянно вздохнул. Мэрилин была одета в необычный, роскошный, вычурный корсет на бретелях. В стиле «стимпанк», мелькнуло в голове у Зака. Корсет был по большей части кожаный со вставками из замши и шелка, кружевами, металлическими пряжками, защелками и заклепками. Солидный предмет гардероба огромной разрушительной силы охватывал шею и плечи девушки, поддерживал снизу грудь и окаймлял лобок, оставляя их в то же время совершенно, подчеркнуто открытыми.

– Охренеть! – вырвалось у Зака.

– Так и было задумано, – подтвердила Мэрилин.

Зак Уэбстер всегда скептически относился к историям, в которых главный герой просыпается в чужой постели рядом с незнакомой женщиной и силится вспомнить, где он и как там оказался. Просыпаясь, Зак без труда вспоминал, где находится, – не бог весть какая заслуга, ведь просыпался он всегда в своей кровати, в квартирке над магазином, по обыкновению сожалея, что не в другом месте. Даже в это утро, как ни странно было приходить в себя в прекратившем вращение ресторане на верхнем этаже отеля «Телстар» – причем не столько в постели, сколько на полу, на надувном матраце, среди перекрученных простыней, – он твердо помнил, где находится.

Выплывая на поверхность сна и оживая, он вдруг понял, что Мэрилин рядом нет. Зак поискал ее взглядом и обнаружил одетой в привычный полухипстерский прикид, сидящей за одним из множества столиков, рассеянных по «Салону Канаверал», и допивающей кофе из кружки с логотипом «Телстар» – атомом и спутником связи. Как будто вчерашний эротический маскарад ему только приснился.

– Ты на работу ехать собираешься? – спросила Мэрилин.

Взгляд на часы подтвердил: да, он немного опаздывает. Иной мужчина после столь бурной ночи мог бы решить вообще не выходить на работу, но Зак не был иным мужчиной, и Мэрилин, похоже, об этом тоже догадывалась.

– Пытаешься выставить меня за дверь? – спросил он.

Мэрилин не сказала «нет», но резонно заметила:

– Без меня ты сам отсюда не выберешься.

Зак вспомнил сторожа, собаку, ненадежный лифт, свирепых сквоттеров и мысленно согласился. Пора вставать.

– Как лицо? – спросила Мэрилин.

– Как чужое.

– Ну, пока еще похоже на твое. Более или менее.

Она подошла к Заку и быстро потрепала его по щеке, словно выпроваживала нелюбимого племянника. Десять минут спустя, прополоскав рот, Зак уже шел от отеля к воротам под бдительными взглядами охранника Боба и его собаки.

Зак решил не суетиться, не звонить Мэрилин в течение дня, чтобы не показаться назойливым, очумевшим от любви или жалким. Зато, не надеясь на положительный результат, позвонил парочке коллекционеров: сообщил, что поступила уникальная вещь, необычная и, можно сказать, зловещая, не на каждый вкус, исключительно на любителя – карта изнасилований пресловутого Джека Торри. «Говорите, не слышали о таком? Тогда, возможно, это не для вас. Правда? Хорошо, могу описать на словах…» Этичным такое поведение не назовешь, но работа есть работа. Зак изучал список клиентов, размышляя, кому позвонить, когда в «Утопиум» ввалился Билли Мур.

Юноша вдруг пожалел, что не обзавелся электрошокером или обрезом, хотя интуиция подсказывала, что размахивать перед носом Билли Мура оружием себе дороже. Как и Мэрилин вчера вечером, Билли внимательно осмотрел лицо Зака.

– Хреново тебе, – отметил он.

– Тебе ли не знать. Если ты опять пришел меня бить – валяй, не тяни время.

– Я не буду тебя бить. Во всяком случае, сейчас не буду. Но я хотел бы понять, какого черта ты вчера притащился?

Зак решил, что лучше рассказать правду.

– Хотел произвести впечатление на девушку.

Билли мысленно взвесил его слова. Ему приходилось слышать и более неправдоподобные объяснения.

– Получилось?

– Кажется, да. В определенном смысле.

Заявление слегка удивило Билли. Самого Зака тоже.

– Имей в виду, если бы я захотел, твоя морда теперь выглядела бы намного хуже.

– Мне что теперь – спасибо сказать?

– Нет. Я к тому, что извиняться не собираюсь.

– Такое мне даже в голову не приходило.

– Ты умнее, чем выглядишь.

Билли Мур молча сделал круг по магазину и остановился перед обрамленной репродукцией карты Константинополя работы Буондельмонти – единственного, кто пережил турецкую осаду.

– Не понимаю я, – признался Билли. – Всю эту канитель с картами – не понимаю.

– А что тут понимать?

– Никак не могу взять в толк, во что я вляпался. Как и ты, я думаю.

Заку претила мысль, что его и Билли могло связывать что-либо общее. Но если Билли не лукавил, то да, они испытывали одинаковое желание разобраться в положении и выйти из него без последствий. Заку к тому же не терпелось продемонстрировать свою осведомленность. Возможно, в ответ Билли поделится информацией, которую Зак принес бы в клюве Мэрилин.

– В принципе, – начал разжевывать он, – карты сообщают, где мы находимся и куда направляемся. И не только в буквальном смысле – в политическом, метафорическом и философском смысле тоже. Ни одна карта не способна вместить в себя все подробности, поэтому каждая по сути – отбор, в нее включают только самое важное, а неважное отбрасывают. Любая карта отражает интересы и предубеждения составителя.

Билли Мур настороженно кивнул.

– Карты содержат в себе определенную ностальгию. Они всегда обращены в прошлое, к тому, чего больше нет, потому что, какой бы современной ни была карта, какая бы технология ни использовалась – печать на бумаге или спутники и компьютеры, – она устаревает уже в момент выпуска. Карты сообщают лишь частичную, временную версию правды. Но это не страшно. Чтобы приносить пользу, карте не требуется быть «правдивой».

Трудно было сказать, смотрел ли Билли на Зака с завистливым уважением или непониманием и презрением.

– Позволь кое-что тебе показать, – предложил Зак.

Он достал из ящика под прилавком кожаный тубус, вынул карту Джека Торри и развернул ее, открыв только небольшую часть.

– Взять хотя бы эту карту. Попасть по ней никуда нельзя, зато с ее помощью можно узнать об определенных событиях.

– Каких?

– На карте показаны места изнасилований. Она фиксирует не места действий, а сами действия.

– На кой ляд такая нужна?

– Некоторым нужна.

– Свихнутым?

– Не обязательно. Хорошо, приведу более нейтральный пример.

Убрав схему Торри, Зак указал на карту Гренландии восемнадцатого века в раме с подписью Carte de Groenland, выполненной неровным наклонным шрифтом вдоль нижнего края. Она представляла собой гравюру на меди с изящным титулом и яркой раскраской. Экземпляр был невелик и стоил дешевле, чем выглядел.

– Позволь рассказать тебе о Гренландии и Альфреде Вегенере.

Билли бросил на рассказчика подозрительный взгляд.

– Не волнуйся, все проще пареной репы. Это не о картографии даже.

На гостя уверения не подействовали.

– Альфред Вегенер был метеорологом и часто смотрел на карты. Однажды он додумался совместить выступы и выемки побережья обеих Америк, Африки и Европы и таким образом выдвинул теорию материкового дрейфа. Все считали его сумасшедшим; он и сам, наверное, в себе сомневался. А потом поехал с экспедицией в Гренландию и, пока был там, изучал старые и делал новые карты. Затем сравнил их, замерил долготу и широту побережья и рассчитал, что за последние сто лет, которые прошли после создания старых карт, берег сместился аж на целую милю – колоссальное расстояние для земной массы. Вегенер был очень доволен. Ему удалось найти точное доказательство, что его теория материкового дрейфа верна.

– Ну и?

– Теория дрейфа материков в целом действительно верна. Вот только насчет Гренландии Вегенер ошибался. Она вообще никуда не двигалась. Стояла себе на месте, как во все времена. Просто Вегенер умел составлять карты лучше своего предшественника, вот и все. Старая карта была не точна, на ней берег Гренландии съехал в сторону на целую милю.

– Кажется, понимаю. А может, и нет. Что ты конкретно пытаешься сказать?

– Что неточность не играет роли. Старая карта «врала», тем не менее она вывела Вегенера на путь к истине.

– И это имеет к нам отношение?

– Возможно. Карты, выколотые на спинах женщин… мы не знаем, в чем их смысл. Может быть, это карты реальной местности, а может, и нет. Но что-то они все-таки говорят? Для кого-то карта всегда имеет смысл, и смысл этот важнее для одного человека, чем для другого.

Билли уставился на карту Гренландии, размышляя о словах Зака и многом другом.

– Значит, ты ни черта не знаешь о картах на женских спинах?

– Нет.

– Кто их сделал, для чего? Не знаешь, что они значат для Вроблески и зачем он собирает у себя этих баб? И что сделает с ними потом?

– Боюсь, что так. Я думал, ты знаешь.

– Если я правильно понял, при всей твоей образованности насчет карт, их назначения и материкового дрейфа, ты знаешь еще меньше меня?

– Ну-у…

Зазвонил мобильник Билли. Звонил Аким – урок картографии закончился.

– Выходит, я ошибся, Зак. Ты не умнее, чем выглядишь.

Зак остался наедине с телефоном и списком клиентов. Он размышлял, когда лучше связаться с Мэрилин, да и стоит ли вообще звонить. Не дождаться ли, пока она сама выйдет на связь? Тем временем можно немного ознакомиться с историей отеля «Телстар».

Вечером Мэрилин вернулась в «Сетку» одна. Хотя Зак говорил, что ходит в этот бар зализывать раны, а ран для зализывания у него сейчас было хоть отбавляй, его там не оказалось. Мэрилин почувствовала облегчение. Секс всегда все усложняет. Не стоило тащить парня в «Телстар». Интересно, долго ли он продержится, чтобы не позвонить? Наверняка недолго.

Сейчас бар выглядел менее гостеприимным и слишком переполненным – ни одного свободного места. Мэрилин купила себе коктейль и стоя пристроилась за пианино, где могла слушать игру Сэма – тот бренчал что-то меланхоличное. Музыка ее приободрила. Она опустила в банку для чаевых пару бумажек, а когда Сэм взял перерыв, предложила купить ему выпивку. Удивительное дело: если девушка предлагает парню заплатить за выпивку и проявляет интерес к его талантам, парень готов раскрыть тебе душу нараспашку. Сэм отодвинулся от пианино, Мэрилин присела рядом с ним на высокую скамейку.

– Мне один друг говорил, что ты раньше был полицейским, – начала она.

– Что за друг?

– Зак Уэбстер. Продавец карт. Заходит сюда иногда.

– У меня плохая память на имена. И на лица.

– Это не мешало работать в полиции?

– Намного меньше, чем другие недостатки.

– Правда, что ты составлял психологические профили?

– В Нэнси Дрю решила поиграть?

– Что, уже и спросить нельзя?

– Ты кто – авторша, журналистка? Документальное кино делаешь?

– Нет-нет, – поспешно заверила Мэрилин. Она припасла на этот случай одну-две легенды. – Я актриса.

Сэм окинул ее скептическим взглядом. В актрису он еще был готов поверить, но в то, что ее ждет успешная карьера – с трудом.

– Работаю над ролью, – добавила она.

– Леди Макбет?

В иных обстоятельствах она бы обиделась и включила мощную ответку. Но тут лишь сказала:

– Пьеса совсем новая, первый раз ставят. Мы актерскую мастерскую проводим, импровизируем. Нужен какой-нибудь исходный материальчик.

– Следователя играешь?

– Нет. Убийцу.

Сэм снисходительно улыбнулся.

– На убийцу ты не похожа.

– В том-то и дело.

– Чего ты тогда хочешь? Помочь тебе с мотивацией?

Сэм насмешливо фыркнул.

– А что? Разве копы не разрабатывают мотивы?

Сэм фыркнул еще раз, однако возражать не стал.

– Почему люди убивают – это мне как раз понятно. Хотелось бы знать, что они делают потом.

– А драматург ваш что говорит?

– То-то и оно. Он то и дело переписывает пьесу, вот я и пытаюсь дать ему какую-нибудь идею.

– Когда тебе дают, кто ж откажется. – Сэм взял пару разрозненных аккордов. – С иных убийц – как с гуся вода, продолжают жить как ни в чем ни бывало, – сказал он. – Ни тебе чувства вины, ни раскаяния. Ровным счетом ничего. Их в полиции называют социопатами. Или психопатами. Не помню уже, кто есть кто. Таких очень трудно поймать.

– Пожалуй, сыграть на сцене тоже.

Сэм преувеличенно пожал плечами, давая понять, что не ему судить.

– Другие убийцы, – продолжал он, – сразу же являются в полицию сами и во всем признаются. Никакого азарта.

– Для пьесы они тоже не годятся, – согласилась Мэрилин. – А если не являются, но испытывают нужду в признании?

– Кому? Священнику? Члену семьи? Только последний дурак способен довериться попу.

Или семье.

Мэрилин сладко улыбнулась, словно давая понять, что раскусила его напускной цинизм.

– А если записать признание? Как в дневнике? Такое может быть?

– Бывало. Сбрасывают груз с души, а совсем конченые таким образом даже заново смакуют подробности убийства.

– Ага, – сказала Мэрилин, стараясь придать тону увлеченность.

– Однако это глупая затея. Дневники нередко попадают в руки других людей, и те имеют привычку их читать.

– Даже если зашифровано?

– Слишком сложно. И маловероятно.

– А если дневник написать, а потом сжечь? Как акт жертвоприношения – очищение от грехов посредством огня.

– Нет, сгорит-то всего лишь дневник. Грехи никуда не денутся.

Пальцы Сэма вновь прошлись туда-сюда по клавишам, рассыпая церковные лады. Изможденный алкаш у стойки перекрестился.

– Может, нарисовать схему убийства? – предложила Мэрилин. – Вроде карты? Чтобы не говорить прямо: «Это я сделал». Смотря как ее составить – кто-то другой посмотрит и даже не поймет, что речь идет о преступлении. Не обязательно рисовать ножи, части тела, лужи крови. Убийцы так когда-нибудь поступают?

– Не сомневаюсь, что кто-то когда-то поступал.

– Ну так как? Героиня совершает убийство…

– Которую играешь ты?

– Да.

– Зачем согласилась?

– Из-за денег.

– Женщина-киллер? Знаешь, мне все труднее это себе представить, ну да ладно, продолжай.

– А потом она сходит с ума, волнуется, накручивает себя. Носится по улицам. Чтобы выбросить из головы мысли об убийстве, похищает с улицы первую попавшуюся женщину. Это ты можешь представить?

– Даже пытаться не хочу.

– Не выключайся, Сэм. Героиня затаскивает женщину в микроавтобус, привозит в подвал, привязывает ремнями, раздевает, достает татуировочную машинку и выкалывает на спине женщины карту со всеми подробностями убийства.

– Мне уже хочется сходить на вашу премьеру. А зачем ей это делать?

– Чтобы избавиться от навязчивых мыслей. Чтобы признаться. Убийца чувствует облегчение. А татуированная женщина возвращается на улицу. Состояние взвинченности проходит. Потом, через некоторое время – не знаю, какое, – женщины с татуировками снова обнаруживаются. Ну как?

– Этот ваш драматург… у кого он черпает вдохновение? У Дэвида Мэмета?

Мэрилин вскинула руки, как бы говоря: «Даже не спрашивай». А вслух сказала:

– Не знаю. Поиски пока не закончились.

– Я вижу.

Сэм посмотрел на клавиши, но не снял руки с колен.

– Тебя саму-то убеждает хрень, которой ты меня здесь потчуешь?

– Не пойму.

– Мне сейчас полагается выдать какую-нибудь мудрую, глубокомысленую фразу, да? Иди по следу денег? Шерше ля фам?

– Ты не воспринимаешь меня всерьез.

– Воспринимаю. Насколько получается. По правде говоря, роль тебе не подходит. Тебе жертву надо играть, а не убийцу.

Сэм взял несколько низких, торжествующих басовых аккордов.

– Если понадобится музыкант для звукового сопровождения – звони. Беру недорого.

– Тренер по личностному росту – это кто такой? – спросил Билли Мур свою дочь.

– Почем я знаю.

– В интернете посмотри.

Сидевшая за складным столиком в «Лофгрен Скамп» перед раскрытым лэптопом Карла ввела вопрос в поисковую строку.

– Ага, нашла! – воскликнула она и прочитала с экрана: – Тренинг личностного роста – практика, нацеленная на психологический либо личностный рост, помогающая человеку достигать целей с помощью различных техник из области психологии, социологии, терапевтических собеседований, наставничества и мотивационных методик. Не путать с психотерапией, ибо последняя использует как метод диагностики анализ прошлого.

– Ага, ясно. Путать я и сам не люблю. Введи-ка доктора Кэрол Фермор.

Через несколько секунд на экране появилась страница «Кэрол Фермор: перемены и душевный подъем». На заднем фоне – огромное небо с тающими облаками, а посредине – фото лощеной, серьезной, уверенной в себе женщины. Темная помада, светло-серые глаза, стильно зачёсанные седые волосы.

– Ух ты! Тебе понравится, – проговорила Карла. – Смело шагай к своей мечте! Живи такой жизнью, какую сам себе придумал. Чем больше ты упростишь свою жизнь, тем проще представятся тебе всемирные законы.

– Это она так завернула?

– Нет, какой-то мужик по имени Торо. Она просто разместила цитату на своем вебсайте. Дальше доктор говорит: «Ваше собственное “я” раздвоилось? Какое из “я” в худшем, а какое в лучшем состоянии – то, что вы показываете окружающему миру, или то, что скрываете от него? Не хотели бы вы исцелить раздвоенность, которую ощущаете, даже протягивая руку помощи другим? Я владею искусством холистического раскрепощения. Хотите раскрепоститься?»

– Вреда от этого никакого, верно? – настороженно спросил Билли.

– Дама из соцслужбы была бы довольна.

– Вот до чего мы дошли.

Билли вдруг помрачнел. Карла решила развеселить отца.

– Я тут думала о тату…

– Ты спятила? – воскликнул Билли и тут же понял, что отреагировал слишком резко. Он вовсе не хотел пугать дочь. – Я хотел сказать, тебе не рано делать татуировки?

– Я думала вовсе не о том, чтобы делать ее себе.

Билли ощутил безмерное облегчение.

– Просто интересно – как люди вообще начинают этим заниматься? Кто решится заказать тату у новичка, который занимается этим впервые?

Билли равнодушно хмыкнул, надеясь таким образом погасить ненужный разговор.

– Большинство, видимо, начинают с себя, – продолжала Карла, не обращая внимания на уловку отца. – Говорят, некоторые практикуются на свиньях, но где взять настолько терпеливую свинью?

– А если мертвую?

– Вот на чем я могла бы подзаработать. Пусть на мне практикуются. Не настоящей иглой, а тупой палочкой вроде швейной спицы. Не протыкая кожу. Пусть рисуют узоры хоть по всему телу. Сразу будет видно, что получилось, а что нет. Не нравится – достаточно подождать, пока покраснение пройдет, и можно начинать сначала, повторяя раз за разом, пока не научатся. И только потом переход на настоящие чернила. Хороший был бы приработок после школы.

– Надеюсь, ты не всерьез это говоришь?

Попытка развеселить отца закончилась полным провалом.

– А ты всерьез решил нанять консультанта по личностному росту?

– Не-а, – покачал головой Билли. – Мне бы не протянуть ноги – уже хорошо.

Аким наметил встречу на ранний вечер. Билли успел захватить Карлу из школы и отвезти домой, хотя Аким, планируя задание, разумеется не учитывал его нужды. Офис доктора находился на первом этаже импозантного трехэтажного здания из красного кирпича в одном из тенистых, неимоверно дорогих районов города. В приемную вел боковой вход. Билли догадался, что доктор проживала на верхних этажах и, судя по размерам дома, – с семьей. Однако на подъездной дорожке стояла всего одна машина, что упрощало задачу. Он остановил «Кадиллак» прямо за автомобилем доктора, отрезав ему выезд на улицу.

Билли постучал в дверь офиса и потрогал ручку. Дверь открылась, и он вступил в крохотную приемную, в которой Кэрол Фермор – не такая лощеная и уверенная в себе, как на фото в интернете, – барабанила по клавишам, хмуро поглядывая на экран компьютера.

– Я ищу доктора Фермор. – Билли Мур притворился, что не узнал хозяйку офиса. – Доктора Кэрол Фермор.

– Это я.

– А-а, хорошо. Я подумал, что вы секретарша.

– У меня нет секретарши, – сказала, словно пожаловалась, женщина. – Этот компьютер меня доконает.

– У меня назначено на пять тридцать.

– Да-да, конечно. Здравствуйте, мистер Смит. Уильям Смит, не так ли?

Аким сделал заказ на фальшивую фамилию, но имя назвал настоящее. Видимо, хотел точно рассчитать пропорцию унижения и реального риска.

– Похоже на фальшивую фамилию, правда? – спросил Билли.

Доктор попросту предложила:

– Проходите в кабинет и присаживайтесь. Я сейчас.

Билли пересек приемную и через дверь из матового стекла вошел в большую, ярко освещенную комнату, окна которой смотрели в ухоженный пышный сад. Основываясь на собственных ограниченных представлениях о консультантах по личностному росту, Билли ожидал увидеть нечто среднее между больничной палатой и спортзалом отеля. Здешняя же обстановка напоминала домашнюю – потертые ковры, разношерстная мебель, огромный пухлый диван. А еще лампы в виде танцующих балерин и полка с фигурками Минни-Маус. На стене рядом с дипломами висели детские рисунки и фотография молодой Кэрол Фермор, стоящей почти по пояс в раскопе на фоне египетских руин. Когда вошла хозяйка кабинета, Билли сделал вид, что изучает дипломы на стене, проверяет ее профпригодность.

– А вы взаправдашний доктор? – спросил он.

– Нет, я не медик. Вообще-то у меня докторская степень по археологии и антропологии. Потом я долго работала в кадрах. Последние лет десять – консультантом по личностному росту. А вы?

– Я тоже не медик.

Женщина натянуто улыбнулась.

– Чего вы стоите? Присаживайтесь.

Билли выбрал обычный прямой стул, повернутый спинкой к окну. Кэрол Фермор села на точно такой же, стоящий под углом в сорок пять градусов к стулу клиента. Она примостила на колене желтый линованный блокнот и достала тонкий золотистый механический карандаш. «Старый стиль», – подумал Билли, хотя понятия не имел, что есть стиль новый.

– Как вы себя чувствуете, мистер Смит? Вы заметно волновались, когда говорили по телефону.

– Да, – согласился он. Признаваться, что звонил не он, не было смысла.

– Итак, мистер Смит. Уильям. Что я могу для вас сделать?

– Сразу быка за рога?

На этот раз консультант даже не улыбнулась. Билли тоже промолчал.

– Ну, хорошо, – сказала она, – я объясню обычный порядок работы. От первой встречи, как сегодня, не стоит многого ждать. Просто побеседуем. Я расспрошу вас, вы – меня. Я объясню, чем занимаюсь, вы – что надеетесь получить. Если мы договоримся, для начала проведем несколько личностных тестов и заполним опросник.

– Я не против, – сказал Билли.

– И вы, и я должны проявлять гибкость, но главное скажу сразу: вы должны быть готовы к переменам. Вы готовы?

– Еще как, черт побери. Ой, извините. Да-да, я готов к переменам.

– Отлично.

Консультант взяла паузу, не нарушая неудобной тишины, пока Билли не решил заговорить первым:

– По правде говоря, я сам себе кажусь обманщиком.

– Это бывает. Нередко такое чувство – проявление проблемы.

Они просидели в молчании еще дольше. На этот раз первой не выдержала консультант.

– Ну, – сказала она, – Фрейд – хотя фрейдисты нынче редко встречаются – говорил, что единственная надежная терапия – это любовь и работа.

– Не дурак, видать.

– Да, у него были озарения. Что у вас за работа, Уильям?

– Трудная. Даже очень.

– А конкретнее?

Билли захотелось пожаловаться на стресс, доставляемый парковочным бизнесом. Но вместо этого сказал:

– Главная беда – с моим шефом.

– Начальники нередко создают неприятности. Чем вы конкретно занимаетесь?

– Это тоже часть проблемы. Я не понимаю, чем занимаюсь.

– Вы не знаете, в чем заключается ваша работа?

– Меня нанял один чувак. Выполняю его указания. Он из тех, кому не задают вопросы о роде деятельности и прочих вещах.

– Это, наверное, страшно усложняет вашу работу.

– Вы так думаете?

– И какие чувства у вас это вызывает?

– Все более скверные.

– Поэтому вы и готовы к переменам.

– Точно.

Билли сознавал, что затянул выполнение поручения, но ему понравилось, как женщина ведет дело. Доктор вызывала у него необъяснимую симпатию. С одной стороны, ему хотелось продолжать разговор, с другой – как можно быстрее покончить с неприятной обязанностью. Трудно было представить, что спина этой женщины тоже покрыта татуировками.

– Что вам мешает попросту уволиться? – продолжала Кэрол.

– Боюсь, мне не позволят.

Консультант отвела взгляд в сторону, ожидая продолжения.

– Мой шеф – преступник, понятно?

– Понятно, – ответила она, хотя тон выдавал неудовлетворение тем, какое направление приобрел разговор.

– Серьезный преступник. Я не имею в виду неуплату налогов или сбыт товаров, вывалившихся по дороге из грузовика. Этот чувак… настоящий зверюга.

– И вы его сообщник?

– Ну. отчасти. Совсем чуть-чуть. Рассказать, что конкретно я для него делаю?

– А вам хотелось бы?

Билли открыл и закрыл рот, так и не издав ни звука.

– Если на то дело пошло, – продолжала доктор, – мне действительно лучше не знать. Могут возникнуть профессиональные затруднения.

– А не хотите встретиться с моим шефом? Попробовать его проконсультировать? Я мог бы вас прямо сейчас подвезти.

– Боюсь, вы неправильно представляете себе порядок действий.

Солнце уже клонилось к закату и теперь светило в спину Билли, превращая его фигуру в зловещий темный силуэт. Кэрол Фермор поднялась и опустила жалюзи на полметра, после чего вернулась на стул.

– Мистер Смит, честно говоря, это не совсем моя сфера. Я вижу, что вы попали в сложное положение, и ваша жажда перемен неподдельна, но я не умею находить выходы из положений наподобие того, в котором вы оказались. Извините.

– Вы просите извинения? У меня?

Женщина мягко ответила:

– Да, прошу. Я дам вам координаты одного человека, который сумеет вам помочь. На него можно положиться.

– Кто-то другой меня не устраивает.

– Вы не правы, Уильям. – Женщина отвернулась от окна и сделала несколько шагов к двери. – Я сейчас возьму адрес и телефон в приемной.

– Нет. Я приехал за вами. Мне нужны вы.

– Боюсь, наш разговор пора заканчивать.

Билли вскочил со стула и быстро встал между доктором и дверью кабинета. Женщина смерила Билли бесподобным взглядом – строгим и одновременно сочувственным, властным, серьезным, бдительным. Не испуганным. Так смотрят на чужую собаку, забежавшую во двор: что за тварь – домашний любимец или бродячий беспредельщик?

– Вам рассказать о моих проблемах с женщинами? – спросил Билли.

– Нет, не надо. Вам пора уходить.

– Уходить я не хочу. Заткнись и слушай.

– Это ни в какие рамки не лезет, мистер Смит. Пропустите меня.

– Ты не такая, как все остальные – бездомные, стриптизерши, проститутки. Да, одна из них – риелторша, но ты – совсем из другой породы. Как ты это восприняла? Просто махнула рукой? А может, татуировки тебя мотивируют, или как ты эту хрень там называешь?

Сказанное обеспечило безраздельное внимание доктора.

– Боюсь, вы ошибаетесь, Уильям. Вы меня с кем-то путаете.

– Я был бы только рад ошибиться. Правда, разницы все равно никакой. Я честно признаю: для меня вся эта история – сплошная долбаная загадка. И для моего шефа, сдается мне, тоже. Ну, да ты сама увидишь.

– Вы очень красноречиво убедили меня, что с вашим шефом мне лучше не встречаться. Доктор схватила золотистый карандаш, словно собиралась пустить его в ход как оружие.

– Такой вариант исключается, док. Ни у меня, ни у тебя нет выбора.

– Выбор есть у каждого, Уильям.

– Знаешь, меня просто корежит, когда люди называют меня Уильям.

Дальнейшее заняло всего пару секунд. Он нанес удар – не особо сильный. Когда женщина ударила его в ответ, Билли пришлось стукнуть ее еще раз, пожестче. Это выбило из нее боевой дух и обеспечило Билли несколько минут, за которые он дотащил Кэрол до «Кадиллака».

– Извини, что так вышло, – сказал он, чувствуя себя совершенно глупо.

Он также сообразил, что Кэрол быстро придет в себя и снова попытается сопротивляться задолго до прибытия к Вроблески. Ему не хотелось бить и усмирять ее еще раз. Ему вообще никого не хотелось больше бить. Поэтому Билли сгреб женщину в охапку и затолкал в багажник. Возможно, из положения имелся выход поэлегантнее, но он не пришел Билли в голову. К тому же элегантность на тот момент не входила в его приоритеты.

Сидя за рулем, Билли прислушивался к приглушенным ударам и выкрикам в багажнике «Кадиллака». Кулаки, ноги, возможно, локти и колени, даже голова бесцельно и бессмысленно бились о внутреннюю обшивку. Хорошо еще, машина – хлам. Будь модель получше, стоило бы забеспокоиться. Билли повертел ручку радио и включил скучную рок-музыку, лишь бы не слышать шум. Вот оно как – даже от музыки бывает польза.

Машина остановилась во дворе, где ждали Вроблески с Акимом – давно спевшаяся разношерстная пара клоунов. Билли открыл замок багажника, из которого медленно вылезла доктор Кэрол Фермор. Лишенная объекта для вымещения негодования, она стояла спокойно, стараясь всем своим видом излучать достоинство. Доктор обвела взглядом троих мужчин, заглянув каждому в глаза. Возможно, привыкла так делать на работе – испытывать и ставить диагноз вприглядку – или старалась запомнить внешность обидчиков на будущее, когда можно будет поквитаться. Билли Мур опустил глаза.

– Кто вы такие? – спросила Кэрол Фермор. – Что вам надо? Чем, вы полагаете, закончится ваша выходка?

– Слишком много вопросов, – заметил Вроблески.

– Я уважаемый специалист. У меня есть муж и дети. Начнутся поиски. Такие, как я, не исчезают просто так.

Вроблески рассеянно погладил себя по голове.

– Еще как исчезают. И даже люди получше вас.

Он подал незаметный знак Акиму, показывая, что разговор ему наскучил и женщину пора уводить. Пленница пошла за Акимом с недовольным видом, но не сопротивлялась. Возможно, это было как-то связано со шприцем, который тот прятал в ладони. Вроблески вынул из кармана конверт с деньгами и протянул Билли, однако водитель отвернулся, глубоко засунув руки в карманы, нарушая стильность нового костюма.

– Они мне ни к чему.

– Как это? Решил работать задаром?

– Нет, мистер Вроблески. Отнесите последнюю доставку на мой счет. С меня, пожалуй, хватит.

– Нашел другую работу?

– Ну… да. Пытаюсь раскрутить свою стоянку. В любом случае я не тот, кто вам нужен.

– Тебе не кажется, что мне лучше об этом судить?

Билли промолчал. Только последний дурак станет открыто сомневаться в суждениях такого человека, как Вроблески.

– Ничего страшного, – сказал тот. – Я понимаю твое состояние. Ты сбит с толку. Силишься понять, что происходит. Причиню ли я этим женщинам вред? Как долго я буду держать их у себя? Ты хочешь знать, что за херня на этих картах.

Билли действительно хотел все это знать, но вовремя спохватился – понимание того, что затевал Вроблески, могло оказаться куда опаснее блуждания в потемках.

– Что ж, я мог бы рассказать, Билли. Но тогда придется тебя убить.

Вроблески не улыбнулся и не усмехнулся. Билли успокоил себя мыслью, что хорошую остроту всегда произносят с невозмутимым видом, пусть даже эта конкретная шутка ничуть не разрядила обстановку.

– Билли, таких работодателей, как я, еще поискать. Но и я не могу позволить тебе крутить носом и выбирать – работать или не работать. Я никому этого не позволяю. Ты работаешь на меня, а не на себя.

Как и прежде, Билли подмывало спросить, почему он выбрал именно его, однако время таких вопросов давно прошло. Возможно, за выбором стояли основательные причины, а возможно, простой каприз, но однажды сделав его, Вроблески гнул свою линию.

– И все-таки я не сволочь. Сделай еще один заход, и на этом все. Так тебя устроит? Привезешь последнюю женщину с татуировкой и сам себе господин. Справедливо?

Вопрос не требовал ответа, да и возрази Билли что-нибудь, это ровным счетом ничего не изменило бы.

– Хорошо, – ответил он, – еще одну, и всё.

Он поверил своим собственным словам не больше, чем словам Вроблески.

Солнце поднималось над декорированным квадратами щебенки районом, прежде не имевшим названия, а ныне именуемым Колумбия-Парк, над карточными домиками вдоль канала, над кое-как сляпанными новостройками – в большей степени офисными, в меньшей – жилыми, наследием частно-государственного партнерства. Их возвели подрядчики, которые в обмен на свободу строительства привели территорию вокруг канала в приличный вид. Рэй Маккинли успел к кормушке одним из первых. Теперь в этом районе имелись велосипедные и пешеходные дорожки, вычурные фонарные столбы и скамьи, а также смехотворно крошечная «зеленая зона» с не менее дурацкой «тропой туриста». В обеденный перерыв он кишел конторскими клерками, но сейчас, на рассвете, ландшафт выглядел необитаемым, застывшим. Вроблески ждал на пассажирском сиденье внедорожника, Аким сидел за рулем.

Киллер никогда не строил иллюзий насчет собственной свободы и не воображал себя независимым. Он всего лишь выполнял грязную работу за других, действуя четко, без личных пристрастий и мотивов, озлобления, привязанностей. Это означало, что иногда ему, как Билли Муру, приходилось сидеть и ждать звонка. Рэй Маккинли не лучший и не самый осмотрительный заказчик, но сотрудничать они начали давно и плодотворно. Киллер хорошо изучил Маккинли или по крайней мере так считал и потому видел в нем приемлемое зло.

Отвечая на звонок, Рэй сказал:

– Ладно, с главбабой ты связываться не хочешь. А как насчет ее советника?

– Кто он?

– Брандт. Мег обозвала его «недоумком» в прямом эфире, помнишь?

– Помню.

– Похоже, наш мэр хорошо разбирается в людях. У меня с мистером Брандтом состоялась встреча. Я обещал не остаться в долгу, если тот сочтет планы мэра неосуществимыми и решит, что «Телстар» следует снести, все начать с чистого листа.

– Получилось?

– Наш чел оказался с принципами. Сначала пригрозил вызвать полицию. Затем пригрозил спустить на меня собаку.

– Собака большая?

– Далматинец.

Вроблески еще раз посмотрел в боковое зеркальце и наконец увидел на дорожке, идущей вдоль берега канала, человека с собакой. Брандт выглядел старше, чем в телевизоре, выше и стройнее. На носу пара затейливых очков-окуляров, одет в черное с красным, в обтяжку, нечто среднее между трико акробата и скафандром космонавта. Пес даже среди экземпляров своей породы отличался крайней нервозностью и темпераментностью.

Вдоль дорожки висели камеры видеонаблюдения, но вчера сюда нанес визит и учинил тщательный погром Аким. Вроблески подождал, пока человек с собакой пройдет мимо машины, вышел и пристроился сзади. Брандт двигался в приличном темпе – быстрее, чем при спортивной ходьбе, однако медленнее, чем на пробежке. Чтобы не отстать, пришлось прибавить ходу. Они прошли метров пятьдесят, прежде чем Брандт, не останавливаясь, повернул голову и взглянул на преследователя.

– Я чем-то могу вам помочь?

Опять этот акцент – из другой страны, с другого континента, другой планеты?

– Нет, – ответил Вроблески.

– Есть проблема?

Вроблески откинул полу пиджака, показывая кожаные ремни кобуры. Вынул пистолет. Это выражение он видел уже не раз – сплав растерянности, недоумения и зреющей догадки.

– Есть. Я не могу решить, кого прикончить первым – тебя или твоего пса.

Пока Брандт пытался уяснить услышанное, все еще надеясь, что с ним крайне бестактно пошутили, проблема разрешилась сама собой. Пес помчался на обидчика, ведомый скорее неврастенической горячностью, чем злобным намерением. Вроблески обычно собакам не нравился, они ему – тоже. Чертова зверюга цапнула зубами за левую кисть между большим и указательным пальцем. Это определило исход – киллер сделал всего два выстрела, и на этом главные действия закончились. Оставалось, как обычно, навести после себя порядок.

Парк оставался безлюдным и неподвижным, вода в канале застыла, как стекло. Вроблески прикинул, пойдет ли собачий труп ко дну или всплывет, и столкнул мертвого далматинца в воду. Тушка медленно опустилась на дно. Аким на внедорожнике подъехал и остановился рядом. Водитель вышел из машины, открыл заднюю дверь и пристально посмотрел на босса.

– Понимаю, – сказал Вроблески. – Твои таланты используются не по назначению. Учту на будущее.

От Акима не скрылось, что его обиду не просто заметили, но и высмеяли. Напустив на себя невозмутимый вид, он взялся за ноги Брандта, предоставив шефу поднимать труп за плечи. Вместе они закинули тело в машину. Укус на левой руке Вроблески начал адски болеть.

Чарли раскрыл ворота, и Вроблески задом въехал в тесный, захламленный, обделенный вниманием конец двора. Вдвоем с Акимом он открыл заднюю дверцу внедорожника. В твердое покрытие двора был врезан плоский металлический люк из рифленой стали, специально установленный здесь по заказу Вроблески. Аким поднял его, открыв доступ к ведущей вниз узкой бетонной лестнице с высокими ступенями. На стене висели фонарики и защитные шлемы. Надев их, Вроблески и Аким стали похожими на шахтеров. Довольно глупый вид, зато шлемы имели встроенные лампы, что высвобождало обе руки для переноски трупа, который не без помощи недовольного Акима киллер взвалил себе на плечи.

Вроблески ни на минуту не забывал, как он выглядит – зловеще и в то же время комично. Призрак оперы, Квазимодо, дитя подземелья, Морлок в компании надутого, строптивого помощника. По мере спуска становилось холоднее, пахнуло аммиаком и протухшим мясом.

С каждым шагом нарастал плотный рокочущий шум, будто они проникали в глубь гигантской раковины. Неожиданно землю всколыхнул глухой удар – мощный, но далекий. Последнее время такие звуки раздавались периодически. Это строители Платиновой линии взрывали породу. Вроблески даже бровью не повел.

Они спускались все ниже по серым бетонным секциям, отсекам, ржавым камерам, способным служить берлогами для механических медведей, навстречу путаному клубку туннелей, ведущих еще дальше – в отступающую тьму. Вроблески хорошо изучил маршрут, входы и выходы, нужные места, но так и не мог понять, для чего нужны все эти массивы и пустоты, в чем их назначение и как они соотносятся с миром на поверхности. Это незнание не возбуждало в нем любопытства.

Хотя под землей стоял холод, киллер потел от натуги и возбуждения. Туннель круто изменил направление, стал уже, а сводчатый потолок – ниже. Лампа шлема выхватила из темноты широкую низкую арку-полукружье, обозначающую некий вход – незатейливое сооружение с замковым камнем, едва оставляющим под собой место для человека среднего роста.

Они прошли под аркой в прямоугольное помещение, выложенное белым кафелем, с низким потолком, равномерно расставленными опорами, несколькими поломанными скамьями, облезлыми рекламными плакатами и обрывками карты на стене. Платформа давным-давно заброшенной станции подземки. Повсюду валялись мотки проволоки, куски труб, крысиный помет и какие-то бумаги, которые когда-то, наверное, считались очень важными. Когда Вроблески впервые спустился сюда много лет назад, это место показалось ему безбрежным, неохватным. Теперь же он видел в нем лишь точку, где привык заканчивать работу.

Отчасти его удивляло, что городские власти строили новую линию подземки, в то время как старая станция простаивала без дела. В то же время причину, почему от нее отказались, нетрудно было угадать. Рельсы, пропадающие в пасти туннеля, были изогнуты и покорежены, словно здесь вволю позабавились расшалившиеся великаны. В полу туннеля под рельсами зияла огромная воронка, провал, возникший из-за проседания грунта, – черный, широкий, с зазубренными краями. Его размеры вполне подходили для нужд Вроблески. Сюда вместилась бы целая армия мертвецов; Вроблески же сбросил разве что малый взвод. Глубина ямы была такой, что даже трупный смрад редко доходил до поверхности. Аким поежился и замер в ожидании.

Вроблески сбросил с плеча тело Брандта, как куль угля или картошки – чего-то такого, что прежде уже было зарыто в земле. Аким опять взялся за ноги, Вроблески – за плечи, они вдвоем раскачали труп и зашвырнули с платформы в безмолвную пустоту под рельсами.

Вроблески едва заметно вздохнул – мало ли чем можно надышаться в таком месте, помимо гнилостных частиц. Затем кивнул Акиму – не из благодарности, а в знак подтверждения, что его способности все так же востребованы. Теперь работа действительно закончена. Оставалось подняться наверх и побыть в компании карт – бумажных, а не тех, что выколоты на плоти.

– Спасибо, что согласился прийти, – сказала Мэрилин.

– Спасибо, что позвонила, – ответил Зак, досадуя, что не нашел ответ поэффектнее. – Я бы и сам позвонил, да только не хотел показаться… Ладно, проехали.

– Ты правильно сделал. После такой встречи мне захотелось побыть одной.

– А теперь я опять понадобился?

– Мне нужна моральная поддержка.

– Сдается мне, ты и без нее прекрасно обойдешься. Я реально не понимаю, чего ты добиваешься.

– Нет, Зак, все ты понимаешь. Я хочу заставить Розу Скарлатти рассказать, что она знает о вытатуированных розах ветров и отчего так разволновалась.

Мэрилин, разумеется, была совершенно права – он все понимал.

Разговор шел перед подъездом жилого дома «Вилла-Нова». Они успели нажать кнопку домофона, но Роза Скарлатти не торопилась отвечать – явились они действительно рановато.

– Ты всерьез думаешь, что согласие сделать татуировку тебе поможет?

– Такое условие она поставила во время последней встречи. Если уж старой кольщице нельзя верить, то кому тогда можно?

Электрический замок загудел, и дверь наконец открылась. Когда парочка поднялась на этаж Розы, дверь в квартиру была уже распахнута – вход в нее одновременно пугал и притягивал. Роза даже не поздоровалась и с ходу приступила к делу – старомодная, прозаичная машина для татуировки, напоминающая механическую руку сборочного автомата, уже стояла рядом с узкой жесткой кушеткой, передвинутой в центр гостиной. Резиновые перчатки заранее натянуты на руки; тушь, иглы разложены на мраморном столике. Из уголка рта старой кольщицы торчала свежеприкуренная сигарета с гвоздикой.

– Это Зак, – представила своего спутника Мэрилин. – Пришел оказать моральную поддержку.

– Превосходно! – Роза посмотрела на Зака, как смотрят на пятно неизвестного происхождения на полу туалетной комнаты, затем перевела взгляд на Мэрилин: – Не передумала?

– Нет.

– И тебе не нужно ничего, кроме розы ветров?

– Точно.

– Что-нибудь более навороченное, туземное? Мандалу? Пылающий лотос? Сцену из жизни Элвиса Пресли?

– Нет. Как договаривались. Розу ветров, и все.

Мэрилин напряглась и нервничала – Зак не ожидал ее такой увидеть. Пока его подруга беспокойно ерзала, устраиваясь на кушетке, он осмотрелся в квартире и против воли проникся восхищением при виде собранных в ней сувениров и экспонатов. Если бизнес с картами не заладится, может быть, на жизнь получится заработать продажей антиквариата, связанного с татуировками?.. Получиться-то оно получится, да только не у него. Клиентура не воспримет продавца всерьез, если сам он не будет с головы до ног разрисован тушью.

– А твой приятель? – спросила Роза, – Не хочет себе заказать тату?

Зак решил не ждать, пока за него ответит подруга.

– Нет, спасибо. У меня дедушка служил во флоте, у него на тыльной стороне ладони был выколот корабль. Говорил, что ни о чем не жалел в жизни больше, чем об этом поступке.

– Совсем затюканный, видать, был, – заметила Роза и, обращаясь к Мэрилин, продолжила: – Ты точно уверена, что поверхность ступни – подходящее место?

– Точно.

– Север где делать? Чтобы указывал на ногу или на пальцы?

– На пальцы. Буду тыкать ими в сторону Северного полюса.

Мэрилин успела снять ботинок, стащить носок и выставить продолговатую, бледную, худую правую ступню. Зак усомнился, что тату хоть как-то улучшит вид ее конечности, но о личных предпочтениях его никто не спрашивал.

– По крайней мере, татуировка на ступне – храбрый поступок. Больно будет адски, знаешь ли. Верх ступни – кожа да кости, никаких мышц и мягких тканей.

– Знаю. Вы предупреждали.

– И смотри у меня – не дергаться, не подскакивать, никаких бесконтрольных движений.

– Дергаться не буду. Но если движения бесконтрольные, как я могу им помешать?

– Ничего страшного с тобой не случится, – сказала Роза и наконец позволила себе улыбнуться.

Пробудилась к жизни, зажужжала татуировочная машинка. Роза крепко взяла ступню Мэрилин в горсть. Вопреки жалобам на артрит и нетвердую руку, сосредоточившись на задаче, она действовала с точностью и уверенностью хирурга или, на худой конец, педикюрши. Хватка ее была плотной, но не грубой – так держат мелкого, встревоженного зверька, чтобы его успокоить. Роза не пользовалась ни эскизами, ни трафаретами и сразу начала работать набело – без каких-либо предварительных рисунков.

При виде первой выколотой иглами линии и капелек крови лицо Розы просветлело от целеустремленности и удовольствия. Заку стало немного не по себе, но он постарался подавить тошноту – мужчине не подобает метать харч в тату-салоне да еще на дому у мастера. Мэрилин казалось, что ее ногу жалит необычайно шустрая и настырная медуза или кактус с расположенными в один ряд иголками. Крохотные язычки пламени вспыхивали на ступне и пробегали по ноге до самого туловища. И все же девушка старалась быть послушной, лежать тихо, держать себя в руках. Она даже умудрялась вести беседу.

– Роза, – сказала Мэрилин, – вам приходилось когда-либо выкалывать карту мета, где спрятаны сокровища?

– Чего-чего?

– Ну, место, помеченное крестиком, – клад, песо, дублоны, золото?

– Как у Долговязого Джона Сильвера?

– Вроде того.

– Не припомню. Но если бы кто-то попросил, я бы сделала. Правда, какой смысл поручать делать татуировку карты сокровищ кому-то другому? Выходит, о месте, где зарыт клад, узнает лишний человек. Кто ему помешает пойти и откопать?

– А если карта зашифрована?

Заку стоило больших усилий не брякнуть: «Все карты зашифрованы!»

– Карта? Зашифрованная? Это еще что за фигня такая? Ты по-прежнему занята своим проектом? Как успехи?

– Успехи появятся, если вы расскажете то, что обещали.

– Ух ты, хорошо торгуешься.

Роза Скарлатти надолго замолчала, и Мэрилин успела подумать, что старушенция решила соскочить. Начинать переговоры заново было поздно – на ступне уже оставлен неизгладимый след.

– Ну ладно, – наконец нарушила молчание Роза. – Расскажу, пожалуй. Для меня это много значит, а вот поможет ли тебе – большой вопрос. Много лет назад знала я одного мальца. Очень он странный был…

Он во всем винил мать. А что? Другие тоже бы ее винили. Да и винят. Именно она хотела сделать из него мужчину. Конечно, руку приложил и отец – он чем-то доставал мать, отчего та потом доставала сына, но отец бывал дома редко, а со временем и вовсе перестал появляться. Мать решила, что сын должен вырасти непохожим на отца. Она не связывала с ребенком каких-либо устремлений, типичных эгоистических надежд на успех, богатство, удачную женитьбу. Мать всего лишь хотела, чтобы сын не вырос слабаком, бесполезным ничтожеством. В этом она видела свою особую миссию – привить мальчику жесткий характер, а дальше пусть живет, как сможет. Если любишь, не балуй? Его не баловали, это уж точно.

Дело спорилось. Мальчишка был послушен материнской воле. Научился подавлять в себе слабость. Привык, попадая в передряги, полагаться только на свои силы. Полюбил секцию карате, драки на школьном дворе. Он не отличался ни особыми размерами, ни чрезмерной вспыльчивостью. Просто был самым жестоким, когда того требовала обстановка. Маленький мальчик внутри его постепенно исчезал.

Постепенно мать начала вносить в программу воспитания сына новые элементы. Впоследствии он уже не смог вспомнить, в каком был возрасте на момент первого испытания. Ему казалось, что так было всегда и продолжалось целую вечность. Сколько же лет ему тогда было? Восемь? Шесть? Неужели правда?

Мать и сын ехали в машине, очень быстро, непристегнутые, погруженные в молчание. Пацан сообразил, что мать выпила. Они выполняли заказ на другом конце города, что-то покупали, продавали, доставляли и теперь проезжали через отдаленный район, где ему пусть редко, но приходилось бывать раньше – людные улицы, сомнительные типы в подворотнях, – как вдруг мать резко остановила машину у бордюра и скомандовала: «Все. На выход!»

Пацан не понял, чем провинился. Мать почти всегда была чем-нибудь недовольна. Ее бесило буквально все на свете: чьи-то слова, что-то увиденное по телевизору, но чаще всего недовольство вызывал он сам. Однако на этот раз пацан был совершенно уверен, что не сделал ничего дурного, да и говорила мать без злобы, что испугало его еще больше.

– Мы сделаем из тебя мужчину, – пообещала мать. – Выходи из машины. Посмотрим, найдешь ли ты дорогу домой.

Она произнесла эти слова совершенно спокойно, как будто все матери поступали с сыновьями таким образом.

– Хорошо, – сказал пацан – иной ответ был просто невозможен – и вышел из машины. Он еще надеялся или, скорее, питал иллюзию, в которую сам не верил, что мать вот-вот улыбнется, скажет «ладно, проехали», что все окажется шуткой, проверкой, не распустит ли он нюни. Он не был плаксой. Однако мальчишка остался стоять на улице, а мать, рывком захлопнув дверцу, уехала. Даже не помахала на прощанье.

Пацан стоял на тротуаре один, без слез в глазах, вдали от дома, понимая, что в определенном смысле так будет всегда. Он найдет дорогу домой. Конечно, найдет. Адрес он знал, в кармане лежали кое-какие деньги, язык не отнялся, можно расспросить прохожих, дойти пешком или доехать на автобусе. С ним ничего не случится. Хоть он и пал духом, ему ничто не угрожало. Он достаточно быстро добрался до дома, не испытывая страха, полагая, что мать осталась довольна, хотя та ничем этого не выказала. Неделю спустя она повторила заезд, через неделю – еще раз, и пошло-поехало. Каждую неделю мать высаживала его все дальше, в подозрительных, незнакомых районах города.

Он подумал, не купить ли тайком карту – ее легко было спрятать в доме; решил не покупать – какое-никакое, а все-таки жульничество. Разумеется, он иногда плутал, но ни разу не заблудился окончательно и в конце концов выучил город наизусть. Где бы он ни оказался, нигде не чувствовал себя чужаком. Даже когда он не знал названия улицы или района, достаточно было взглянуть на определенные ориентиры, обратить внимание на рельеф, ощутить контуры города, приметить, откуда падает свет, оценить видимый горизонт, и тут же приходило ощущение – он дома.

По дороге пацан внимательно наблюдал, обращая внимание на изменения в облике города, характерные черты районов и общин, образ жизни людей и причины того, почему они так живут – вместе или раздельно, в домах или лачугах, в квартирах или богадельнях, богато или беспросветно, с достоинством или как побитые собаки. Он видел сгустки жизни, отдельных судеб, непрерывное движение, агрессивность, различные формы симбиоза и паразитирования, непрерывный поток и взаимный обмен деловой жизни. Пусть он был всего лишь мальцом, неспособным охватить полный смысл увиденного своим разумом и тем более выразить его словами, уже тогда ему хотелось стать частью гигантского организма, возглавить его. Пацан не сомневался, что так и случится.

Он все меньше торопился возвращаться к матери. Стал попадать в неприятности и устраивать неприятности другим. Это окончательно его закалило. Очевидно, на это и рассчитывала мать. От него не требовалось соревноваться в чистоплюйстве. От него требовалось находить дорогу домой из далеких мест, проваливаться в ямы, выбираться из ям, принимать нужные решения, выживать, преуспевать.

Неприятности принимали различные формы. На иные – мелкие хищения, воровство всякой всячины из магазинов, редкие карманные кражи – толкала необходимость. Пацан многое усвоил – например, соотношение причин и следствий и особенно непредсказуемость последних. Иногда он заходил в магазин, снимал с полки десяток компакт-дисков или в книжную лавку – запихивал за пазуху столько комиксов, сколько помещалось, и выходил на улицу как ни в чем не бывало, несмотря на видеокамеры, сигнализацию и охранников. В других случаях достаточно было схватить с рыночного прилавка одно-единственное яблоко, и малахольный хозяин лотка устраивал погоню через весь район. Такой опыт шел на пользу.

Ему самому проблемы по большей части создавали не взрослые, а другие пацаны. Вид одинокого мальчишки из чужого района, даже крепкого на вид, был нестерпимо оскорбителен и вызывающ. Чужака следовало проучить, чтобы не шлялся где вздумается. Такого полагалось обзывать, дразнить, спихивать с тротуара, ставить ему ножку и отбирать у него деньги. Пацан раз за разом заставлял обидчиков пожалеть о содеянном. В стычках не всегда удавалось взять верх, но у него имелся редкий талант – он любого умел заставить почувствовать свое превосходство. Если обстановка требовала делать ноги, он убегал. Он не видел в бегстве ничего постыдного и бегал хорошо в меру своих физических возможностей.

Возможности эти как-то раз подверглись особенно серьезному испытанию. Ему было уже тринадцать. Стоял тусклый зимний день, съежившийся под затянутым серой мутью небом, в воздухе пахло снегопадом. На углу отирались пятеро мальчишек, с виду – легкая добыча.

Все – иностранцы, и не просто нездешние, а с темно-лиловой кожей, в чудной одежде. Они выглядели нелепо для этого района, как и любого другого в городе. Парни были невероятно высокого роста; казалось, что в руках и ногах у них имелись лишние суставы. Они стояли, прислонившись к расписанной граффити автобусной остановке, ссутулившись, понурив головы, но все равно смотрели на него сверху вниз. Пацана это не остановило – не мог же он пройти мимо просто так, ничего не сказав и не сделав.

Впоследствии он заподозрил, что судьба столкнула его с получившими беженский статус марафонцами, но в тот момент ничто не предвещало неприятностей. Парни курили самокрутки. Проходя мимо, пацан не удержался и бросил: «Эй, мальцы, будете курить, не вырастете большими». Ничего обидного, не так ли? А эти отреагировали, будто их обложили по матушке.

Все пятеро резко, синхронно распрямились. Они не обменялись ни словом ни с ним, ни между собой, однако что-то мгновенно переменилось в их облике, отчего он стал величественным и грозным. В воздухе повисло ощущение опасности. В руке одного из пятерых мелькнуло лезвие ножа. Пора драпать. Пацан припустил так, как никогда не бегал. Что его напугало? Черная кожа незнакомцев? Возможно. Скорее всего – их совершенно чужеземный облик. Трудно сказать, по каким правилам пойдет разборка, если – или когда – его поймают.

Чужаки бежали очень красиво. Даже в спешке пацан нашел время, чтобы обернуться и посмотреть. Его собственные руки и ноги судорожно мельтешили, легкие не попадали в ритм, а эти парни бежали легко, непринужденно, их ноги-веретена едва касались земли. Они попросту над ним забавлялись, не прикладывая заметных усилий. Чуть прибавив, чернокожие парни могли бы легко настигнуть беглеца, но растягивали удовольствие, ждали, пока он выдохнется. Пацан бежал, пока хватало сил. Сначала рванул, потом начал выдыхаться. Погоня приближалась к закономерному концу.

Надо бы свернуть с улицы, заскочить в какое-нибудь укрытие: магазин, кафе, да хотя бы и банк – что угодно, куда чужаки не осмелятся сунуться, а если осмелятся, побоятся тронуть. От изнеможения и холода глаза застилали слезы, улица впереди выглядела размазанной и грязной. Пацан увидел ряд небольших лавок, торгующих спиртным, сигаретами и допотопными канцелярскими товарами. Магазины ему не понравились, он промчался мимо. Остался последний магазин, последняя открытая дверь. Пришлось нырять в него вслепую.

Пацан метнулся к стеклянной двери и, не заглядывая внутрь, приоткрыл ее ровно настолько, чтобы шмыгнуть в помещение. Он тут же захлопнул дверь за собой и задыхаясь привалился к ней всем телом. В голове звенела пустота, он понятия не имел, где оказался. Вокруг было очень светло и тихо; ему сначала померещилось, что он в приемной зубного врача. Из глубины послышался звук как от бормашины. Кто-то лежал в кресле. Какая-то чувиха. Похоже, ей было больно.

Вот только человек с бормашиной ничем не напоминал дантиста. Перед ним стояла женщина с длинными черными волосами, в узких джинсах, с обнаженными руками, одна из которых была сплошь покрыта татуировками. Она остановилась, бросила на пацана небрежный взгляд и спросила: «В чем дело, парень? Твой след взяли ищейки?» Опять же – какой дантист такое скажет? Тут он заметил картинки, развешанные по стенам, – яркие краски, четкие линии: черепа, тропические красотки, навороченные мотоциклы, дьяволы. Его угораздило забежать в тату-студию.

– Нет, – натужно выдавил он, – не ищейки.

Пацан выглянул в окно и увидел, что пятеро тощих долговязых парней заняли позицию на другой стороне улицы и с ледяным терпением ждали, расхаживая туда-сюда.

– Эти, что ли, пристали? – спросила хозяйка салона.

Жаловаться не требовалось, ситуация говорила сама за себя. Мастер тату попросила женщину в кресле обождать, порылась в железном шкафу и вытащила – пацан не поверил своим глазам – арбалет. Оружие выглядело очень современно – рама из шлифованного металла, телескопический прицел, винтовочный приклад. Арбалет нагонял ужас одним своим видом и очень ему понравился.

Татуировщица подошла к двери, открыла ее, взвела тетиву, вставила короткую стрелу и выстрелила. Она практически не целилась, и все же снаряд, со свистом рассекая воздух, пролетел по настильной траектории между двумя парнями, чуть не задев их, и угодил прямехонько в телефонный столб, исторгнув из него гул лопнувшей басовой струны. Обеспокоенные парни возмутились, что-то выкрикнули на неизвестно каком языке и отступили, на ходу обретая былую собранность и достоинство.

Хозяйка салона крикнула вслед: «Вон отсюда, расовая мелочь!»

Салон произвел на пацана огромное впечатление, но он не знал, как относиться к его хозяйке. Она вовремя пришла на помощь в минуту отчаянной нужды. Очень непривычно. И почему стало так приятно на душе?

– Иди сюда, парень, посмотришь, как работает настоящий мастер.

Роза снова занялась клиенткой. Женщина лежала лицом вниз, вытянув над головой обнаженные руки. Желтый шелковый шарф прикрывал грудь; впрочем, похоже, клиентка не стеснялась наготы. Широко открытые глаза не смотрели ни на что конкретно. Она тихо постанывала, непонятно только – от боли или чего-то еще.

– С ней все в порядке?

– С ней? Все нормально. Купается в эндорфинах.

– В чем?

– Химическое вещество такое. Когда больно, организм вырабатывает особое вещество – эндорфины. Через некоторое время боль превращается в приятное покалывание. Усек?

– Кажись, да, – ответил он не совсем уверенно.

– Эта молодка сейчас плывет на волне эндорфинов. Все потому, что татуировку я ей делаю в подмышках. Это охренительно больно. Правда, милая?

– О, да, – простонала женщина на столе. – О, да.

Пацан заглянул под левую, потом под правую руку клиентки. С левой стороны тату была сделана полностью, с правой – наполовину. В законченном виде обе представляли собой два одинаковых водоворота из синей и лиловой пены – нечто индейское и готичное одновременно. Тело женщины покрывали и другие тату – ласточки, маки, бабочки, обвивающие руки лианы, сердце с крылышками, готовое упорхнуть из-под желтого шарфа, но больше всего пацана зачаровали татуировки под мышками, их совершенная непрактичность. Зачем подвергать себя таким мучениям, если тату все равно никто не увидит?

– Ну, а с тобой что?

Пока мастер работала, пацан рассказал, как оказался здесь, о навязанной матерью «игре». Роза слушала, изредка задавая вопросы. Сначала она подумала, что парень сочиняет, но в конце концов поверила его рассказу.

– И зачем это понадобилось твоей матери?

– Чтобы сделать из меня мужчину.

– Ох, бедный чертенок…

Роза работала еще долго. Процесс требовал аккуратности и тщательности, и пацану вскоре наскучило наблюдать за ее руками. Другое дело – следить за лицом клиентки. Оно было необычное: в рамке из густых спутанных волос, черты жили своей жизнью, метались между болью и зыбким блаженством – закушенные губы, слезы в глазах, почти готовый рассмеяться подвижный рот.

Наконец операция закончилась. Женщина села и поднесла к подмышкам зеркало. Пацан не мог судить о качестве татуировки, но его удивило выражение радости на лице женщины и удовлетворения результатом своего труда на лице Розы. Очевидно, обе считали процесс серьезным делом.

– А мне можно? – спросил он.

– Татуировку?

– Да.

– Нет, нельзя.

– Почему?

– Я не собираюсь садиться в тюрьму. Делать тату детям в нашем городе пока еще запрещено законом.

– Да чего там, – сказала клиентка со свежей тату.

– Пытаешься втянуть меня в неблаговидное дело?

– Всегда хотела. Маленькую сделай – никто не заметит.

– Типа под мышкой, – подсказал пацан.

– Не пойдет.

– Да будет тебе, Роза, – повторила женщина.

Похоже, мастер давно ее знала и не привыкла отказывать.

– Ладно. Только не под мышкой. Дай свою руку, парень.

Тот с готовностью протянул сжатый правый кулак. Он живо представил себе викинга, комету или крылатого змея, вытатуированного на костяшках, но Роза развернула ладонь и наскоро выколола на ней группу черно-синих отметин – кружок, несколько скрещенных линий, одна из которых имела стрелку и символ “N” – север.

– Что это? – спросил он.

– Роза ветров. Если кто-нибудь спросит, скажи, что сам себе наколол.

– Договорились.

Однако вопросов никто не задавал. Вернувшись домой, к матери, пацан не стал рассказывать о Розе и татуировке. Никто, в том числе его мать, не поинтересовался: «Что это у тебя такое на ладони?» Другие мальчишки жили иной жизнью, их могли заставить предъявить ладони, например, для проверки на чистоту, но пацана никто не трогал. Сам он ладонь тоже никому не показывал. Достаточно быстро, всего через несколько недель, он начал замечать, что рисунок бледнеет.

Сначала он огорчился, затем почувствовал себя обманутым. Роза, скорее всего, была в курсе, что татуировка исчезнет. И только позже он узнал, что так случается со всеми татуировками на ладонях, они всегда постепенно сходят. Его обвели вокруг пальца, как ребенка. Открытие пацана просто взбесило. Впрочем, со временем он перестал злиться, признал, что Роза поступила разумно: сделала то, о чем ее просили и он, и клиентка, оставив возможность возврата к исходному положению – вдруг малец передумает. Ну и собственный зад, конечно, прикрыла.

Пацан загорелся идеей поговорить с мастером еще раз и пустился в дальний путь через весь город, надеясь вспомнить случайный маршрут, который однажды вывел к ее салону. Конечно, в тот день запоминать дорогу было недосуг, однако теперь район почему-то выглядел совершенно незнакомо, сориентироваться не удавалось. Вот вроде бы нашел автобусную остановку, у которой встретил своих преследователей, и пошел от нее в ту сторону, куда бежал в тот день… Но нет: здания иных очертаний, улицы не такие узкие, откуда-то взялись церковь и мини-маркет. То и дело оглядываясь, не торчат ли поблизости скорые на ногу и жадные до мести пятеро чернокожих парней, он провел полдня, пересекая район так и эдак, проверяя квартал за кварталом в поисках подсказок, даже купил карту на заправке. И так и не нашел салон. Сам не понимая почему, пацан ощутил тоску с примесью злости.

Прилив эндорфинов от боли в ступне не дотягивал до нужного уровня, а стремление Мэрилин расспросить Розу, выяснить, что стояло за этой историей, в равной мере погасило и боль, и удовольствие. Стараясь сохранять спокойствие, Мэрилин приподнялась на кушетке.

– Как его звали, Роза? Как звали этого парня?

– Не знаю.

– Что значит – не знаю?

– А что странного? Это было очень давно. С тех пор в моем мозгу отмерло множество клеток.

– Что-то все же осталось? Может быть, я смогу помочь вашей памяти? Его фамилия не Вроблески?

– Фамилию он мне точно не называл.

– Выходит, имя вы все-таки знали?

– Да, знала. Но забыла. Я старая. Что вчера было, и то уже не помню. От меня больше нет никакого проку.

Внезапно две тонкие струйки слез вытекли из глаз пожилой женщины и пробежали по глубоким морщинам на щеках и вокруг рта, как сбегают ручьи к безучастной глубине озера.

– Как нога? – спросил Зак, поддерживая Мэрилин под руку и спускаясь по лестнице «Вилла-Нова».

– Болит. Если верить Розе Скарлатти, будет болеть еще две-три недели.

– Думаешь, не врет?

– Насчет ноги – определенно нет.

– А насчет остального?

– Мне трудно определить, что оно, остальное. Когда-то давным-давно безымянный затравленный пацан случайно заскочил в салон Розы. Она сделала ему татуировку, зная, что та рассосется. А он из-за этого стал мстить, делая татуировки другим? Теперь бродит по улицам, хватает женщин и выкалыват им на спине зашифрованные карты вместе с символом Розы Скарлатти? И все почему? А просто так ему нравится. Или у него секс-фетиш такой. Или свихнулся на хрен.

– Полагаешь, Вроблески и есть тот пацан?

– Даже если так, остается много моментов. Может, пойти и спросить у него?

– Ну ты даешь!

– Думаешь, я шучу?

– Я не знаю, что думать, Мэрилин. Мне непонятно, почему это тебя так интригует.

Они спустились на нижний этаж. Мэрилин посмотрела на приятеля одновременно с сочувствием и сожалением.

– Я объясню. Только не здесь.

– А где?

– У тебя. После того как потрахаемся.

Зак позаимствовал из запасов Рэя штук двадцать глобусов с подсветкой и выгодно расставил их по спальне на разной высоте, чтобы скрыть жалкие размеры, форму и унылость помещения. Глобусы скорее тлели, чем светились – бледной равномерной голубизной сквозь глубины океанов, приглушенными бежевыми, зелеными и желтыми тонами через материки. Полюса – стерильно белые. Это создавало ощущение пребывания в космосе посреди солнечной системы, состоящей из одинаковых, неподвижных планет.

– Настоящее холостяцкое лежбище, – заметила Мэрилин.

– Стараюсь, как могу.

– Ничего, вдвоем у нас лучше получится.

Девушка прикоснулась к нему – мягко, но решительно и уверенно. Ее пальцы с быстротой молнии пробежали по одежде Зака, расстегивая пуговицы, ремень, молнию, раздвигая ткань, не снимая одежду целиком, а лишь обнажая нужные места. Затем она легла на свалявшийся, несвежий синий ковер, и он повторил те же действия, открывая и расстегивая то, что нужно, не тревожа остальное. Ему нравилось, что о кодексе поведения Мэрилин можно было на время забыть.

Когда они закончили, Зак, вспотев и тяжело дыша, довольный собой, перевалился на спину. Он прекрасно справился и без карт-инструкций. Зак обнял Мэрилин одной рукой, и они молча смотрели в темный далекий потолок над светящимися шарами. Мир отступил на блаженное расстояние. Хотя скоро вернется назад – это Зак тоже понимал.

– Расскажи мне о своем деде, – предложил он.

Тело Мэрилин напряглось и отодвинулось.

– Что?

– Я навел справки. Карл Дрисколл – твой дед, не так ли? Тот самый архитектор, который спроектировал «Телстар». Ты поэтому там живешь?

– Ты шпионил за мной?

– Даже из-за стола не выходил. Читал, что его отстранили от проекта еще до завершения. И что он больше ничего никогда не построил. А потом куда-то пропал.

– Ты знаешь уже слишком много.

Мэрилин зашевелилась, начала застегиваться, собираясь уходить. Зак накрыл ее ладонью, надеясь, что она не воспримет жест как грубость. Стараясь не показаться ни слишком настойчивым, ни слишком заискивающим, он произнес:

– Ты обещала объяснить. Так объясни.

Мэрилин отползла в сторону, прислонилась спиной к стене, прикрылась одеждой и руками.

– Мой дед был хорошим человеком. Он воспитывал меня, когда мои родители погибли в автомобильной катастрофе. По пьяни. Ничего героического. Он старался, как мог. Главное, ходил с мной по городу, показывал здания, архитектурные стили, элементы. В восьмилетнем возрасте я была в школе единственная, кто знал, что такое «пилястра». Он всегда имел при себе трость с набалдашником в форме глобуса. Так сказать, держал в ладони весь мир. Я знала, что раньше он был архитектором, но экскурсии эти не были связаны с его профессией. Я тогда плохо себе представляла, чем занимаются архитекторы. Судя по его рассказам, этот период в его жизни закончился очень давно. И он сильно расстраивался. Однажды ему позвонили из мэрии. Мег Гундерсон оказалась его поклонницей. Там решили включить «Телстар» в план реконструкции города и пригласить в комиссию автора проекта. Дед был в восторге. Сбылись его мечты – он вновь стал нужен. Провел кое-какие переговоры, выступил на каких-то заседаниях, дал пару интервью и… пропал.

– То есть как?

Говорившая скороговоркой Мэрилин запнулась и глубоко вздохнула:

– Не знаю. Исчез, и все. Никому ничего не сказав. Я вызвала полицию, они, как положено, объявили деда в розыск, но даже не попытались его искать. И, возможно, они правы. Зачем зря тратить время? Все и так решили, что он погиб. Я сама чувствую, что его нет в живых. В тот вечер, когда мы первый раз встретились, я бродила по городу, словно надеялась увидеть его призрак. Я так часто делала. Возможно, слишком часто.

– Это ужасно. Просто ужасно. – Зак не кривил душой.

– Да. Но смотри дальше.

Девушка поднялась, встала посреди комнаты и отчего-то вдруг полностью расслабилась. Опустила руки, распрямила туловище; одежда, не встречая больше сопротивления, упала на пол. Мэрилин не красовалась, не устраивала стриптиз, но эффект все равно был потрясающий. Она стояла перед Заком совершенно обнаженная, ее тело – гладкое и нежное в слабом отсвете глобусов – выражало уверенность и беззащитность одновременно. Мэрилин повернулась на месте. И взору предстала картина испытанной в прошлом боли.

Зак почти не удивился. Как только он увидел татуировку на спине подруги, ему показалось, что он с самого начала подозревал о ее существовании как о некой разгадке, такой, что содержит в себе новые, еще более трудные ребусы.

– Хорошенько смотри, ведь ты спец по картографии.

Зак начал осмотр сверху. Путаница начиналась высоко на тощих лопатках – покрывающая контуры тела, неуклюже намалеванная паутина прямых и кривых линий. Некоторые проведены безжалостно, другие – неуверенно и, как на других телах, могли означать дорогу, реку или железнодорожную ветку и вообще что угодно – кабель, гидромагистраль, линию электропередач. Карта никак не была привязана к рельефу плоти, на которой была выколота. К тому же повсюду были рассыпаны квадратики и кружки, возможно здания, а между ними – черточки, которые можно было принять за мосты и подземные переходы. Некоторые из отметин выглядели не более чем загогулинами, помарками, насечками, словно кому-то захотелось просто поиздеваться над мягкой плотью. Там также имелись аляповатые крестики, полукружья и стрелки, которые могли что-то обозначать, но ничем не выдавали своего смысла. Всему этому хаосу вряд ли стоило придавать большое значение.

У Зака мелькнула мысль, что в карте, возможно, нет никакой тайны, никакого поддающегося расшифровке кода, связи с внешним миром, что она лишь попытка надругаться над женским телом, покрыть его сумбурными, обидными значками. Читать такую карту – все равно что пытаться различить желаемое в хаосе – бесплодное занятие, вроде наложения пятен Роршаха на план города.

Как и у других жертв, внизу спины тату теряла четкость. Ниже узкой талии каракули становились и вовсе небрежными, абстрактными, круги, завитки, росчерки наползали друг на друга, словно татуировщику надоело, и он торопился закончить. Опять все та же характерная непоследовательность, и опять – на самом копчике, на пространстве повыше ягодиц – аляповатая, но совершенно узнаваемая роза. Теперь у Мэрилин имелись целых две чертовы розы ветров!

На тугих мышцах низа спины Зак разглядел нечто еще, то, что было сокрыто под путаницей линий, словно татуировщик нанес определенный рисунок, а потом решил закрыть его другими наколками. Под линиями маскировки либо забивки угадывалась округлая фигура с кружочком внутри у самого края – то ли амеба с ядром, то ли яичница-глазунья. Во всеобщем иллюстративном беспорядке было трудно определить, что это такое. Отогнав от себя мысли об излишней впечатлительности и навязчивой идее, Зак решил, что видит очертания отеля «Телстар».

Мэрилин начала рассказ с самого начала. Она выглядела ранимой, но стойкой, скорее покорившейся судьбе, чем опечаленной. Постепенно, запинаясь, она рассказала то, что вместила память, – как шла ночью, как на нее напали, о запахе кожаного колпака, поездке на микроавтобусе, пытке в подвале, различных видах боли, которые она испытала, слабой радости избавления и порче, которую невозможно целиком исправить. Она говорила, пока не достигла точки, в которой все слова иссякли, оставив после себя лишь пустоту.

Потом Мэрилин натянула на себя мешковатые брюки, футболку, рабочую рубаху и толстую шерстяную кофту, вновь покрыв себя защитным слоем одежды.

– Мне пора идти.

– Нет, не пора, – возразил Зак. – В целом мире не найдется причины, по которой ты должна уйти. Я хочу, чтобы ты осталась на ночь. Хочу, и все!

– Я не могу.

И не осталась. Когда Мэрилин все-таки ушла, Зак с удивлением обнаружил, что испытал подленькое облегчение. На него свалилось слишком много. Он сомневался, что способен подобрать идеальные фразы или волшебные действия, которые враз бы все исправили. Если таковые и существовали, то на их поиски, пожалуй, ушел бы весь остаток жизни.

Улицы словно вымерли. Мэрилин Дрисколл уходила все дальше от квартиры Зака, через квартал искусств и ремесел, сквозь хитросплетения и наслоения города. Хотя она чувствовала себя незащищенной, на душе стало легче. Зак рано или поздно все равно узнал бы, так почему сразу не рассказать?

На полпути к отелю сзади послышался шум автомобильного мотора. Мэрилин ни капельки не удивилась, когда, чуть повернув голову, заметила помятый «Кадиллак» цвета «синий металлик». Как же, как же. Лимузин медленно проехал мимо и остановился впереди. Мэрилин продолжала идти, пока не поравнялась с машиной, и только тогда остановилась и заглянула в окно. За рулем с несчастным, виноватым видом сидел Билли Мур. Прежде чем он успел что-либо сказать, девушка открыла дверцу и села рядом – как сделал бы благодарный попутчик.

– Я тебя ждала, Билли. Где ты пропадал так долго?

Водила не нашелся, что ответить, и по дороге к дому Вроблески они больше не обменялись ни словом. Билли даже радио не стал включать. Когда машина въехала за железные ворота, Билли Мур повернулся к Мэрилин и сказал:

– Извини. Я совсем запутался.

Вроблески ожидал их прибытия во дворе. Мэрилин бесконечное количество раз проигрывала сцену их встречи в уме, перебирая все вероятные оговорки и альтернативные концовки. Вроблески в этих сценариях неизменно выступал чудовищем и злодеем. Теперь, увидев его воочию, она даже пожалела, что он оказался не очень похож на дьявола. Да, быковат и, несомненно, в состоянии причинить какое угодно зло, но все-таки обычный человек. Мэрилин охватило жестокое разочарование.

Вроблески взглянул на пленницу без особого интереса, потом повернулся и пошел прочь, на ходу подав Акиму условный знак. Нет, этого она не допустит.

– Вроблески! – крикнула Мэрилин. – Не уходите. Вы обязаны объясниться.

Он бросил на девушку отсутствующий взгляд.

– Ты так считаешь?

– Да, считаю.

– Мне реально пофиг, что ты там считаешь.

– Нет. Этого мало.

Вроблески посмотрел на нее, как на результат неудачного лабораторного опыта – неожиданный, но в то же время не представляющий особого интереса.

– Довольствуйся тем, что есть. Захотелось разыграть драму? Устроить сцену? Я в этой пьесе не играю.

Мэрилин бросилась к нему. Хозяин дома даже не пошевелился. Разве что пальцами щелкнул? В любом случае, прежде чем Мэрилин успела к нему подскочить, между ними встал готовый навести порядок Аким. Мэрилин ощутила удар по голове и сразу же – укол шприца. Руки Акима пробежали по ее телу, проникая в места, куда их не звали. Ей то ли показалось, то ли он действительно сказал:

– Не волнуйся, скоро все закончится.

И начался знакомый кошмар. Некоторое время девушка еще могла извиваться и кричать, потом туловище опутали веревки, рот заклеили толстой изолентой, и она перестала что-либо видеть. Ее уволокли по двору в глубь огороженной территории, потом вниз по ступеням в подвал, размеры которого она не могла определить навскидку. Там было жарко и воняло физической усталостью. Мэрилин почудилось, что она слышит голоса, – возможно, работал телевизор. Остаток короткой ночи она провела на спине, связанная, незрячая, неподвижная, вялая, бесчувственная. Полностью готовая к тому, что последует.

Билли Мур стоял рядом с Вроблески, охваченный легкой дрожью. По совершенно непонятной причине ему хотелось вмешаться и жестоко отмудохать крысенка Акима. Что его останавливало? Страх перед Вроблески? Да, это весомая причина, но страх – скорее симптом болезни, а не сама болезнь. Билли чувствовал, как где-то внутри его, в самой сердцевине растекается лужа сковывающего малодушия.

Вроблески опустил ладонь на плечо Билли. Видимо, такой жест считался у него за проявление дружеского расположения.

– Для тебя, старик, война закончилась, – сказал он. – Свободен, как птица. Ты больше не работаешь на Вроблески.

Билли все еще боялся позволить себе расслабиться.

– А жаль, – продолжал киллер. – Я прочил тебе большое будущее.

– Извините, я не о таком будущем мечтал.

Вроблески посмотрел с хитрецой.

– Учти, я предлагаю человеку работу, только если она ему по душе.

Билли знал, что босс лукавит, но для надежности сказал «спасибо».

– Неужели ничего нельзя сделать, чтобы ты передумал?

– Думаю, что нет.

– Да не переживай ты так. Я докажу, что не держу на тебя обиду. Помнишь, в самом начале я обещал тебе показать мои лучшие экспонаты?

– Карты? – спросил Билли. Ему совершенно не хотелось осматривать коллекцию шефа, но он понимал: выбора у него нет, да и вряд ли дело обойдется простым показом.

– Конечно, карты. Что же еще?

Они двинулись уже знакомым Билли маршрутом – мимо запертых металлических дверей, как если бы направлялись к странной, пышно обставленной комнате ожидания рядом с лифтом, ведущим на крышу. Однако Вроблески остановился перед одной из дверей в коридоре, с напускной торжественностью извлек связку ключей с брелоком в форме глобуса и методично отпер замок.

– На показ всей коллекции нет времени, иначе мы здесь навечно застрянем. Достаточно, если ты оценишь разнообразие моих интересов.

Вроблески провел Билли через несколько залов – больших, холодных помещений, где при первой жизни здания, очевидно, размещались какие-то конторы. Стены были плотно облеплены картами, висящими впритык – обрез к обрезу, даже на полу лежали стопки карт. Лампы дневного света под потолком заливали пространство жестким светом. Коллекция не столько привлекала взгляд, сколько резала глаза.

Роль гида мало подходила Вроблески. Он предоставлял картам говорить самим за себя. Чего здесь только не было: одни гигантские, другие миниатюрные, часть – старые, осыпающиеся в рамах, другая – сверхсовременные, изготовленные по последней технологии и отпечатанные на люците или алюминиевом листе. Некоторые были начерчены от руки, ревностно, одержимо, со множеством подробностей, словно их рисовал псих или неуравновешенный ребенок. Здесь были карты выдуманных, мифических стран необычных очертаний, не от сего – или какого другого – мира, в форме жирафа, фаллоса, человеческого мозга. На стенах висели планы воображаемых городов с улицами, проложенными в виде геометрических фигур – крестов, пентаграмм, окружностей, фракталов. Имелись также карты городов, разрушенных и приведенных в запустение бомбардировками или природными катаклизмами, карты звезд и планет, океанов и земных недр. Большинство невозможно было понять – раскраска назойливо лезла в глаза, ничего не проясняя, декоративные свитки с надписями были сплошь навороченные, по незанятым участкам бродили всякие боги и мифические существа, русалки и ангелы.

Несмотря на краткий урок картографии у Зака, Билли все равно не понимал, что люди находят в картах, хотя подумал (эта мысль ни за что не пришла бы ему в голову, не побывай он в «Утопиуме»), что коллекция Вроблески сама служит картой его души, его мира, враждебной, опасной, непроходимой территории, где господствовали резкие, зловещие тона, острые края, вполне реальные демоны. Билли временами издавал одобрительные звуки, имитирующие должный уровень заинтересованности и восхищения, но это давалось ему не без труда, и если только Вроблески не был полным кретином, в чем Билли ни на секунду не сомневался, он должен был понять, что показ оставил гостя равнодушным.

– Мне в голову пришла прекрасная мысль, – сказал Вроблески. – Тебе следовало бы привести сюда дочь. Уж ей бы моя коллекция доставила бы кайф, верно?

– Вряд ли это ее заинтересует. – Билли вяло попытался защитить Карлу от внимания Вроблески, про себя соглашаясь, что с такими причудами, как у нее, девчонка, пожалуй, нашла бы эту адскую коллекцию занятной.

– Могу поспорить, что сумею пробудить у нее интерес, – ответил Вроблески. И тут ему в голову пришла новая – или он сделал вид, что новая, – идея. – Знаешь что? У меня тут есть одна вещица, которую я хотел бы тебе показать. Или не стоит? Вдруг тебе не понравится? А-а, ладно, все равно покажу.

Сомнения босса показались Билли совершенно наигранными. Похоже, Вроблески давным-давно решил показать то, о чем говорил, и весь осмотр был затеян исключительно с этой целью.

– Вам виднее, мистер Вроблески, – отозвался Билли.

– Да, мне виднее.

Билли подозревал, что за предложением шефа кроется какой-то подвох или даже угроза. Но что он мог поделать? Они вошли в еще одну дверь, немного непохожую на остальные. Вроблески отпер ее ключом и распахнул. Квадрат света из коридора разрезал глубокое неосвещенное пространство без окон. Вроблески закрыл дверь за собой, отчего на несколько длинных, жутких мгновений наступила кромешная темнота. Потом хозяин дома нащупал выключатель с реостатом, и под потолком медленно ожили лампы направленного света, выхватывая куски почти пустого помещения. Здесь ничего не висело на стенах, на полу не громоздились стопки карт; лампы светили на единственный предмет в дальнем углу – стеклянный шкаф-витрину, чуть ниже среднего человеческого роста, в котором, как показалось Билли с первого взгляда, содержался то ли платок с рисунком, то ли саван.

– Что это, как ты думаешь? – спросил Вроблески.

– Отсюда трудно разглядеть.

– Ну так подойди ближе. Рассмотри. И тогда скажи, что это, по-твоему.

Билли приблизился к шкафу. Экспонат за стеклом был похож на шкуру или кожу, неудачный результат таксидермического опыта. Потом Билли кольнуло запоздалое прозрение: перед ним была не кожаная одежда, а содранная с человеческого тела и натянутая на металлическую арматуру кожа.

Причем не со всего тела – только со спины и ягодиц, отчего экспонат напоминал натянутый на рамку холст с картиной. Пожелтевшую от времени, потертую поверхность покрывали искусные вычурные татуировки в восточном стиле. Они составляли какую-то карту, однако она ни капли не походила на те, что Билли видел на спинах у женщин. Татуировка, представленная в шкафу, изображала стилизованную, прекрасно выписанную картину города с домами, улицами, мостами, рекой, храмом, пагодой и – в самой середине – вулканом.

– Каким надо быть идиотом, чтобы построить город у подножия вулкана? – спросил Вроблески, словно обращался к глуповатому ребенку.

Билли ощутил внезапный прилив безотчетного отвращения. Он попытался убедить себя: кожа не настоящая, это какой-нибудь реквизит из фильма ужасов или часть костюма с богатой вечеринки на Хэллоуин, в то же время понимая, что принимает желаемое за действительное. В шкафу имелась и фотография владелицы кожи, пока еще живой, маленькой, благочинной, тихой японки, сидящей с обнаженной спиной и с потерянным выражением оглядывающейся через плечо на объектив фотоаппарата. Кожа на живом теле выглядела лучше, чем в снятом виде.

– Теперь тебе понятно, почему меня это задевает, Билли?

Билли коротко хмыкнул в знак согласия.

– Я, конечно, не ученый, – продолжал Вроблески, – но слышал, что в прежние времена люди с татуировками нередко продавали свою кожу. Сделка заключалась еще при жизни. Продавец получал деньги, тратил их, а когда умирал, покупатель являлся за купленным товаром. Могу поспорить, что подчас продавца нелегко было отыскать. А иногда у покупателя не хватало терпения дождаться смерти от естественной причины.

– Еще бы.

– Могу представить себе, что ты сейчас думаешь. Ты думаешь: какое красивое решение проблемы. Собрать всех этих женщин, содрать с них кожу – и дело в шляпе.

– Я вовсе так не думаю. Мне вообще невдомек, в чем ваша проблема.

– Полагаю, ты не врешь. Ну, тогда ты, наверное, думаешь: что задумал этот урод Вроблески? Не он ли сам сделал эти наколки? А если не он, тогда кто? И что ему от меня надо? Что ему вообще нужно?.. Ты так примерно думаешь, я угадал?

– Примерно так.

– Понимаешь, Билли, я устал возиться с этими бабами. Сначала я думал, что чем бродить по улицам, пусть лучше посидят у меня. Я ошибался. Держать в подвале ораву похищенных, одурманенных баб с татуировками – то еще удовольствие.

Билли ему искренне поверил.

– Я не маньяк какой-нибудь, я не стану сдирать с них кожу живьем, топить их в серной кислоте или забрасывать щелочью. Просто мне нужен человек, который оказал бы мне услугу, избавив от них. И тут я вспомнил о тебе, Билли. На мой взгляд, у тебя есть необходимые способности. Мертвая хватка. Хочу предложить тебе повышение – больше денег, перспективы на будущее. Тебе бы такой шаг ничего не стоил.

– Нет, стоил бы. Это слишком большой для меня шаг.

– О, ты и не подозреваешь, на что способен.

Билли хотел возразить, дать понять Вроблески, что тот неправильно его оценил, что он не желает проверять свои способности на практике. Однако такой спор ничего хорошего не предвещал.

– А почему бы вам не убить их самому?

Лицо Вроблески собралось в хмурую гармошку, словно его поймали на хорошо знакомой мысли.

– Моральный кодекс профессионала, – ответил он, скорее тоном предположения, теоретического допущения, чем уверенности. – Я убиваю, только когда мне за это платят. Такой ответ тебя устраивает?

– Пожалуй.

– А еще я не убиваю женщин. Вообще.

– Вы думаете, я убиваю?

– Разумеется. Твой класс ниже моего.

Очередная коронная шутка, подумал Билли.

– Я не пудрил тебе мозги, когда говорил, что мне нравится твой прикид. Ты напомнил мне меня самого. Прошлого, из другой жизни. Но главное, мне показалось, что я заметил в тебе гнильцу. И захотел ее расковырять. Чтобы сделать тебя еще хуже, чем я. Я плохо поступил?

– Выходит, так.

– Ну да ладно. Я ошибся. Мне не удалось тебя испортить. Молодец.

Лицо Вроблески скривилось в очень отдаленном подобии улыбки.

– Все это теперь чистая формальность. Ты вернешься к своему парковочному бизнесу. На меня ты больше не работаешь. С тобой приятно было иметь дело. Если передумаешь насчет предложенной работы – дай знать. Может, еще заинтересуешься. А может, я сам придумаю, как тебя переубедить.

Управление машиной – функция, не требующая особого труда, задача, которую можно выполнять в то время, как мысли находятся далеко-далеко, погружены в белый шум невысказанных слов и непроизведенных действий. Внимание Билли Мура рассеивалось, как соль, которой посыпают дорогу от гололеда.

Он не считал себя простачком, но в то же время отчасти гордился тем, что не полагал себя умником. Его соображения хватало, чтобы честно признать: он не представляет, чего ожидать от Вроблески. Разве такой оставит в покое? Разве к такому можно повернуться задом, сказать: «Благодарю вас за возможность превратиться в киллера без нервов, но я – пас, вы не возражаете?» Держи карман шире. Билли хотелось побыстрее вернуться на свою территорию – к Карле. Отказ от работы душегубом сам по себе не превращал его в идеального отца, но для начала и это сгодится.

Он ехал не очень быстро и не так уж невнимательно, однако вскоре передок машины начал вилять и охать. Очнувшись, Билли резко остановил «Кадиллак» у обочины пустынной улицы и вышел осмотреть повреждения. Ничего страшного, всего лишь колесо спустило. Сначала нахлынула злость, потом – безотчетная меланхолия. Обмякшая резина вдруг показалась ему бесконечно жалкой. С другой стороны, проколотое колесо в чем-то обнадеживало, словно предсказывало: вечер закончится не трагедией, а мелкой неприятностью. Такой исход можно только приветствовать. Если бы боги дорог действительно всерьез ополчились против него, машина могла бы взорваться, и он бы сгинул в облаке пламени.

Его занесло в какую-то глухомань, к скелетам старых элеваторов и заброшенному треку для собачьих бегов. Колесо пришлось менять самостоятельно, что лишь подтверждало низкий социальный статус владельца машины; Вроблески не опустился бы до столь прозаического занятия. Билли открыл багажник достать запаску и домкрат. В нише для колеса застряла женская туфля – очевидно, принадлежавшая Кэрол Фермор. Прежде чем извлечь запаску, он выбросил туфлю в канаву.

Работа продвигалась тяжело и медленно: домкрат не хотел вставать на место, еще труднее было ослабить колесные гайки. Осматривая проколотую шину, Билли обнаружил сбоку небольшую, подозрительно аккуратную дырочку, словно кто-то специально сделал так, чтобы шина постепенно теряла воздух и заставила водителя остановиться далеко от дома.

Логичный вывод? Или паранойя разыгралась? Да и какая теперь разница? Колесо-то в любом случае надо менять. Закончив работу, Билли запоздало обнаружил, что новый костюм весь покрылся масляными пятнами, следами от резины и дорожной грязью. Ну и черт с ним. Кожаная куртка ближе к телу. И чем грубее с ней обходишься, тем она лучше выглядит.

Оставшуюся часть пути до дома Билли внимательно следил за дорогой. Хватит болтаться где попало. Санджай на месте, сторожит стоянку, присматривает за Карлой. Бедняге, похоже, просто некуда больше податься. Однако, подъехав к стоянке, Билли нигде не увидел коменданта. У ворот набоку валялся складной стульчик, в метре от него на земле лежала книга. Это не предвещало ничего хорошего. Все остальное вроде бы в порядке: охранное освещение горит; ворота, грузовики субподрядчиков, трейлеры на месте.

– Санджай? – негромко позвал Билли, боясь разбудить Карлу.

Послышался стон – слабый, но неподалеку. Билли пошел на звук и обнаружил Санджая, лежащего на земле возле грузовиков. Обычно идеально чистый розово-черный наряд работника был запачкан чем-то коричневым и красным. Туловище коменданта было вывернуто причудливым образом; такую позу обыкновенное тело само по себе не способно принимать: ноги запутались, голова прислонена к грузовику с надписью «Осторожно. Взрывоопасные материалы». Санджая избили в мякину, в кашу его собственной бейсбольной битой. Он почти потерял сознание – и все же сумел посмотреть на Билли, сложить губы в горькую улыбку, приподнять руку и сказать: «Карла».

Билли Мур оглянулся на трейлер Карлы. Дверь была распахнута – не просто открыта, а сорвана – и повисла на вывернутых петлях. Билли кинулся через стоянку, разрываемый двумя ужасами, один другого страшнее. Первый: Карла внутри и в таком же состоянии, как Санджай. Второй: Карла пропала. Он вступил в жилой прицеп – в тишину, неподвижность, вакуум. Реальным оказался второй ужас. На полу – битое стекло, стул перевернут, коврик съехал в сторону. Дочка не сдалась без сопротивления. Ну, это, по крайней мере, в ее духе. Билли принялся искать какие-нибудь улики, но тут заметил Санджая, подползшего к самому порогу трейлера.

Охранник едва мог говорить или дышать, но все-таки прошептал:

– Они, скорее всего, не убили меня, сэр, чтобы я передал.

– Кто они?

– Несколько человек. Один – африканец, говорил только он.

– Это Аким.

– Мы не представились друг другу, сэр.

– Говори покороче, Санджай, – предложил Билли.

Краткость не относилась к талантам его работника.

– Этот человек просил передать, что ваша дочь временно находится в надежных руках. О ней позаботится женщина по имени Лорел.

– О моей дочери поручили заботиться татуированной шлюхе?

– Не могу знать, сэр. Он также просил передать, что мистер Вроблески желал бы встретиться с вами еще раз, когда вы передумаете насчет работы. Вы видите в этом какую-то логику, сэр?

Голос Санджая сел от боли и изнурения.

– Логика вряд ли то слово, что подходит к этому случаю.

– А теперь, сэр, не могли бы вы вызвать для меня «Скорую помощь»?

– Я тебя сам отвезу. По пути доскажешь.

Санджай собрался с духом для продолжения разговора.

Зак Уэбстер не забивал себе голову такими вещами, как динамит, но если бы забивал, то предположил бы, что инженеры по подземно-взрывным работам, прокладывающие туннели Платиновой линии и оставляющие грузовики на ночной стоянке Билли Мура, возят в них что-нибудь помощнее и посовременнее. Билли Мур доказал, что он ошибался, поделившись открытием, сделанным по дороге в больницу с помощью Санджая.

Билли вернулся из неотложки на стоянку, а оттуда приехал на квартиру Зака. Несмотря на поздний час, Зак не спал, был натянут, как струна, и мучился сомнениями – звякнуть либо послать эсэмэску Мэрилин или же самолично отправиться в «Телстар», куда, как он полагал, отправилась его подруга. Билли прояснил и это заблуждение. Он ответил на все расспросы Зака. Да, он был не прав и почти кругом виноват, а потому готов ответить за свои поступки. Да, ему стыдно, однако сейчас не до этого – и Мэрилин, и Карла находятся в плену у Вроблески. Да, это ужасно, но у Билли имеется план их освобождения.

– Видишь ли, Зак, динамит вполне обыкновенная штука, – сказал он. – Меня самого просветил Санджай – мой работник. Геологов, очевидно, этому учат. Ты не поверишь, динамит – всего-навсего запакованная в трубку смесь опилок и нитроглицерина с запалом и бикфордовым шнуром.

– Зачем ты мне это рассказываешь? – спросил Зак.

Билли Мур вытащил из кармана помилованной кожаной куртки динамитную шашку и бережно вложил ее в неохотно протянутые руки продавца карт. Зак посмотрел на предмет с подозрением, возбужденный абсурдностью ситуации и ощущением риска, хотя Билли объяснил, что без капсюля и шнура динамит не опасен. Зак держал шашку с выражением Хитрого Койота из мультфильма. По виду и не скажешь, что это взрывчатка. Динамит выглядел совершенно тривиально, буднично, был завернут в желтовато-коричневую бумагу, как какая-нибудь домашняя хлопушка, и только напечатанное на боку предостережение выдавало его истинную природу.

– Устанавливаешь шашку, – сказал Билли, – отходишь в сторону, подрываешь – и дело с концом. Уж на это нас хватит, как ты думаешь, Зак?

– Отойти я не против, могу даже бегом отбежать.

– Спешить необязательно. Поджигать шнур, бросать шашку и надеяться на лучшее – это не про нас. Вот, смотри.

Билли вручил Заку коробочку, напоминающую нечто среднее между сотовым телефоном и допотопным пультом для переключения ка-налов.

– Дистанционное электронное пусковое устройство, – объяснил Билли. – Название говорит само за себя, верно?

– Пожалуй.

– Далеко отходить тоже не потребуется. По словам Санджая, единственной шашки, установленной в подходящем месте, достаточно, чтобы убрать целый кубометр скальной породы весом около тонны. На строительстве туннелей Платиновой линии в стене сверлят дырки и закладывают шашки внутрь – это дает максимальный разрушительный эффект.

Из-за сжатия там или чего еще.

– Разумно, – согласился Зак. И тут же подумал, что тронулся умом больше, чем подозревал, – в словах Билли не было ничего даже отдаленно разумного. Гость еще не успел рассказать все подробности своего плана, а Зак уже начал сомневаться, что обнаружит в его предложении что-либо вразумительное, логичное или хотя бы похожее на логику.

– Но там не туннель, – продолжал Билли. – На открытой местности эффект, говорят, совершенно другой. Санджай что-то подсчитывал, в эту часть я не врубился. Так или иначе, если местность не совершенно открытая, одна шашка – не так страшно. Ее точно не хватит, чтобы полностью взорвать, скажем, целый дом, тем более такой, как у Вроблески, а вот машину она уделает на все сто, даже большой черный внедорожник.

– Ты собираешься взорвать машину Вроблески?

– Это лишь часть моего плана. Твоя роль – в другом.

Мэрилин Дрисколл ни за что не поверила бы, что сможет заснуть в этом месте, в этой кромешной темноте, в этом состоянии, – и вдруг обнаружила, что уже проснулась и медленно поднимается из мрачной клоаки кошмарного сна. Кто-то рядом осторожно трогал ее, развязывал путы.

– Меня зовут Лорел, – раздался отдаленный голос. Ага, Лорел, татуированная шлюха, как ее называл Билли Мур. – Не бойся, я с тобой заодно, можно сказать. Ну и ночка выдалась. Меня еще и за дитем смотреть заставили.

Мэрилин не поняла, о чем та говорила. Лорел старательно развязала веревки и отлепила полосы изоленты с туловища и лица девушки. Перед ее освободившимися глазами предстало длинное подвальное помещение с низким потолком, не сказать, что карцер, однако гнетуще замкнутое, без вентиляции, полное теней, с единственным узким зарешеченным окном и десятком односпальных кроватей в одну линию. В комнате висел тяжелый дух женских испарений, в дальнем углу работал телевизор, на стене обнаружилась рельефная потешная карта Голливуда с прыгающим через надпись мультяшным динозавром.

Только тут Мэрилин заметила других обитателей комнаты – еще четырех помимо Лорел женщин. Двух она уже видела раньше, хотя и не знала, как их зовут: захваченную рядом с «Утопиумом» бездомную бродягу и стриптизершу из ночного клуба. Еще там сидели растрепанная мамзель с пышными формами, одетая как на парад, только босая, и похожая на преподавателя университета женщина с короткой, некогда стильной прической. Хороша компашка. На первый взгляд разномастная, но Мэрилин прекрасно знала, что их объединяло: тайные карты на теле. Кроме того, все женщины пребывали в пришибленной отрешенности, вызванной действием опиатов. Они безучастно смотрели в направлении Мэрилин, не реагируя на ее присутствие.

– Видела я твой театральный номер вчера вечером, – сказала Лорел.

– Я не притворялась, – возразила Мэрилин.

– Без разницы. Ты думала, что тут с тобой сделают? Приведут на аудиенцию с Вроблески, и он скажет: «Вы, должно быть, ужасно обеспокоены, сударыня. Позвольте я вам все объясню»? Ты это так себе представляла?

– Нет, не так, – ответила Мэрилин, хотя отчасти как раз надеялась на похожее развитие событий.

– Ничего страшного. Любой имеет право на личные фантазии, – проговорила Лорел, снимая последние веревки и куски изоленты и помогая Мэрилин выпрямиться. Та встала и потянулась, словно собиралась делать утреннюю зарядку.

– Выглядишь нормально, – прокомментировала Лорел. – Если проголодалась, есть еда. Неплохая, кстати. С наркотой в виде тайной приправы.

Мэрилин покачала головой. Она поднялась и сделала несколько шагов, разминая ноги. Тело под одеждой ощущалось как чужое. Она почувствовала непривычную тяжесть в одном из карманов. В нем что-то лежало – какой-то набор мелких предметов из металла, которого там не должно быть. Через секунду она сообразила: связка ключей. Мэрилин вытащила ее – десяток или больше ключей на проволочном кольце. С подозрением осмотрев их, Мэрилин показала связку Лорел:

– Понятия не имею, как они ко мне попали.

Лорел рассматривала ключи одновременно с удивлением и явным удовольствием.

– Кажись, догадываюсь. Наверное, подбросил Аким.

– Какой еще Аким?

– Тот тип, что тебя связал.

– С чего бы он стал подбрасывать ключи? Странный поступок.

– Поживешь здесь, увидишь еще не такие странности.

Лорел забрала связку у Мэрилин, немного пожонглировала ею, перебрасывая из руки в руку, прислушиваясь к расходящемуся по подвалу тихому звону. Наконец несколько женщин подняли головы, проявляя слабые признаки внимания, медленно подтянулись поближе, как испуганные животные к водопою.

– Это что? – спросила Шантрель.

– Подарочек от Акима. Некоторые из ключей мистера Вроблески, – объявила Лорел. – Его связка покрупнее будет. Видать, Аким изготовил дубликаты.

– А что ими открывают?

– Есть только один способ узнать.

– Любопытно, что затевает Аким? – спросила Кэрол Фермор.

– Кто его знает, – ответила Лорел. – Может, работа надоела. Или решил, что похищение детей не входит в его обязанности. В любом случае я считаю, что шансом пренебрегать не стоит.

– Каким еще шансом?

– Открыть двери.

– А если спросят, почему открыли? – поинтересовалась Женевьева.

– Ну, что-нибудь успеем придумать.

Вроблески, Аким и Карла Мур довольно долго просидели в оранжерее, ничем не нарушая молчания. Занималось ясное бледное утро. Карла не раскисала. Другой ребенок на ее месте расплакался бы, надулся или начал молить о пощаде, но Карла сохраняла вид нарочитого безразличия, что немало впечатлило Вроблески. Зато Аким выглядел как человек, приговоренный к пытке, однако и в этом состоянии временами бросал в сторону шефа колючие желчные взгляды.

– Ладно, Аким, хватит делать страшные глаза. Почему бы тебе не пойти и не приготовиться к встрече гостей?

Аким встал и, сутулясь, вышел из оранжереи, глядя прямо перед собой.

– Ну вот, – обратился хозяин дома к девочке, – наконец-то мы одни. Терпеть не могу болтунов. А ты?

Карла промолчала.

– Ты, возможно, напугана? Я понимаю.

Карла глянула так, словно готова была броситься на Вроблески.

– Я не напугана, – возразила она. – Я бешусь от злости.

– Ну еще бы, – ласково проговорил Вроблески. – Ты ведь еще ребенок. Надеешься, что папа защитит. Так не всегда получается.

Карла и сама подозревала худшее, но услышать подтверждение от жуткого незнакомца, к которому ее доставили посреди ночи, вытащив из трейлера, было суровым испытанием. Она из последних сил сдерживала слезы.

– Лорел к тебе хорошо относится, не так ли?

Карла пожала плечами.

– У меня нет навыков обращения с детьми, – признался Вроблески. – Особенно с девочками. Да еще такими маленькими и миленькими.

Похоже на комплимент, подумала Карла.

– Меня похитили из-за выкупа? – спросила она.

– Что ты! – с наигранной обидой воскликнул Вроблески. – Если бы тебя похитили с этой целью, мы бы послали записку, потребовали денег. Я бы отрезал тебе пальчики по одному и отправлял их по почте. Но я же этого не делаю?

– Нет, – признала Карла. – Пока не делаете.

– Не пока – вообще. Просто я хочу, чтобы твой папаня разделил мою точку зрения.

Карла не поняла смысла сказанного.

– Как долго меня тут продержат?

– До его приезда.

– А когда он приедет?

– Это, голубушка, от него зависит. Может, у него есть дела поважнее, чем ты.

– Нет у него дел важнее, – возразила Карла, надеясь в душе, чтобы так и было.

Вроблески посмотрел на свою ладонь. Даже в первоначальной суматохе Карла заметила, что кожу между пальцами Вроблески покрывали следы укусов, подсохшие ранки, желтые разводы.

– Что у вас с рукой?

– Собака укусила.

– К детям у вас нет подхода. К животным тоже?

Девочка попала в точку, но Вроблески не хотел признавать, что она права. Он перехватил взгляд Карлы, брошенный на рельефную карту Иводзимы.

– Это не макет, а настоящая трехмерная карта. Масштаб вертикальной проекции и высота немного преувеличены, чтобы выделить ландшафт.

Карла фыркнула.

– Иди сюда, – позвал Вроблески. – Посмотри. Я же вижу, тебе интересно. Хотя твой папаша уверял, что тебя это не заинтересует…

С затаенной обидой Карла поднялась, вышла на середину оранжереи и, остановившись от экспоната на почтительном расстоянии, заглянула за стекло.

– Это Иводзима. Во время Второй мировой войны остров принадлежал японцам. Американцы его отбили, высадили десант здесь, здесь и здесь, – Вроблески ткнул правой рукой в разные точки острова – левая слишком болела. – Тут находился аэродром. А это – спящий вулкан. Горный амфитеатр. На нем американцы водрузили флаг, но это еще не означало победы. Хотя флаг поставили на пятый день, битва продолжалась еще тридцать суток.

Дело было вот в чем: японцы понимали, что остров подвергнется атаке, поэтому везде понастроили бункеров и туннелей. Битву они проиграли, однако не сдались. Многие покончили с собой, потому что так было положено – кодекс чести и прочая херня. Но не все. Некоторые решили сохранить жизнь. Прятались в туннелях под землей до самого конца войны. Вот, на этом макете даже обозначен вход в некоторые из них.

Карла внимательно осмотрела остров.

– Вы же говорили, что это карта, а не макет.

– Молодец, Карла. Меткое наблюдение.

Девочка вздохнула. Не хватало еще, чтобы ее хвалили чужие.

– В школах еще изучают географию? – спросил Вроблески. – Или в наши дни остались только «наука о земле» и «экология»?

– Географию тоже преподают.

– Значит, если я спрошу, как называется самая высокая гора Африки, ты сможешь ответить?

– Да, – ответила Карла, не снисходя до полного ответа.

– Или самая длинная река Европы? Столица Монголии?

– Такие вещи нынче можно посмотреть в инете. Нам дают задания на креативность.

– Креативность, говоришь? А карты ты рисуешь?

– Иногда, – сказала Карла, чувствуя, что делает вынужденное признание.

– Нарисуй мне карту.

– Зачем?

– Для моей коллекции. Покажи, где живешь, куда ходишь в школу, где проводишь выходные. чтобы я все узнал о тебе.

– Я не хочу, чтобы вы все обо мне знали.

– Ага! У девочки похожие наклонности! Ясно. Но мы ведь теперь друзья?

– Нет.

– А я думаю, что да. Скажи-ка, Карла, что у тебя с рукой?

– Ничего.

– Что-то с ней явно не так. Ты постоянно ее царапаешь.

– Хотите посмотреть?

Карла закатала рукав и обнажила руку. Во время разговора она скребла кожу ногтями. Теперь на предплечье жирными, мерзкими, выпуклыми буквами красовалась надпись «Иди. Девочка с гордостью показала ее Вроблески. Тот не оскорбился, а скорее пришел в восхищение.

– Отлично! – воскликнул он. – Дермография. Очень интересно. Никогда не приходилось видеть.

– Но слышали?

– Не удивляйся. Я много чего знаю. Не дурак. И твое «иди.» через некоторое время рассосется, я верно говорю?

– Могу повторить в любое время.

– Умница. Жаль, что не все в твоей семье такие.

Зазвонил телефон Вроблески. Аким сообщал, что Билли Мур на «Кадиллаке» приближается к воротам и Чарли готов его пропустить.

– Сейчас спущусь, – бросил в трубку хозяин дома и, повернувшись к Карле, добавил: – Видишь, все-таки твоему отцу есть до тебя дело.

И вдруг заколебался. Он так и не решил, что делать с девчонкой. Запереть ее одну в оранжерее? Приставить к ней Акима или Лорел? Нет, не подходит. Лучше взять ее с собой, показать, что она цела и невредима. Вроблески отвернулся от ребенка, досадуя на себя, что не обдумал план раньше. Вдруг что-то трахнуло его по затылку – жесткое, сыпучее, сухое – чертов горшок с кактусом, достаточно маленький, чтобы его удержал в руке ребенок, но пущенный с удивительной меткостью. Вроблески был взбешен. Если нельзя верить даже двенадцатилетней девочке, то кому тогда можно?.. Когда он обернулся, чтобы бросить на нее гневный взгляд, второй горшок угодил ему в левый глаз. Вроблески сморщился, заморгал, протер глаза от пыли, только загнав пару колючек еще глубже в щеку. Когда он снова обрел способность видеть, Карла стояла в центре оранжереи, упершись руками в бок застекленного ящика с картой Иводзимы.

Девочка нажала изо всей силы, деревянные ножки скользнули по полу оранжереи, и ящик опрокинулся. Вроблески бросился было вперед, чтобы спасти свое сокровище, однако от неожиданности и боли в руке чуть промедлил, и ящик, описав в воздухе идеальную дугу, хлопнулся застекленной стороной об пол. Стекло разлетелось вдребезги, искусно вылепленный рельеф треснул, обнажив внутренности – грубую проволочную сетку и кое-как склеенные распорки из пробковой древесины. В порыве жалости Вроблески протянул руки к упавшей рельефной карте, не обращая внимания на град стеклянных осколков. Лишь один из них задел его, полоснув по левой руке в мучительной близости от места зудящего собачьего укуса.

– Я, случалось, убивал людей за меньшие прегрешения, – сказал он.

– Да ну? Могу поспорить, что среди них не попадались маленькие миленькие девочки.

Во дворе раздался гудок «Кадиллака» – его водителю не хватало терпения. Что ж, на то имелась серьезная причина. Вроблески жестко схватил Карлу за середину туловища, отчего у нее перехватило дыхание, и оторвал от пола, как тюк с бельем, чтобы удобнее было нести.

– Всему виной твои чертовы родители, – пробурчал он на выходе из оранжереи.

Билли Мур и Зак Уэбстер сидели в «Кадиллаке» и ждали, когда во двор спустится хозяин дома. В лобовое стекло была видна фигура Акима, однако тот не приближался, стоял молчаливо с угрюмым видом подростка-панка, которого обстоятельства вынудили сидеть за семейным рождественским столом.

– Не слишком ненавязчиво? – спросил Билли Зака. – Или слишком?

– Не слишком.

– Отлично. В этом вся прелесть, не так ли?

– Так.

Зак впервые ехал в «Кадиллаке». Первый раз легко мог оказаться последним. По металлической лестнице с верхнего этажа тяжело топал Вроблески с пистолетом в одной руке и Карлой Мур под мышкой.

Билли и Зак вышли из машины и осторожно двинулись навстречу. Билли Мур поймал себя на мысли, что старается вести себя «нормально», хотя что есть нормальное поведение перед лицом убийцы, который тащит твою дочь, как тряпичную куклу, трудно сказать.

– Ты в порядке, Карла? – крикнул Билли.

– А ты как думаешь? – огрызнулась девочка.

– Конечно, в порядке, – сказал Вроблески. – Она нанесла мне больше ущерба, чем я ей.

Билли заметил ссадину на лице босса. «Что тут скажешь? Молодчина!»

Вроблески быстро посмотрел по сторонам, оценивая обстановку, и удивился, обнаружив двор непривычно пустым. Куда подевались все наемные бандюки, да еще в самый нужный момент? По крайней мере, хотя бы Аким – пусть недовольный – оставался на месте.

– Кто эта тварь, что ты с собой приволок? – требовательно спросил Вроблески. – Телохранитель? Дружок для утех?

– Это мой приятель Зак. Он кое-что соображает в картах.

– Что ж, поздравляю. А что у него в руках?

Зак решил объяснить сам:

– Тубус, кожаный, начало двадцатого века…

– Я без тебя знаю, что такое чертов тубус.

– Внутри лежит карта. – нервничая, продолжал Зак.

И тут наконец сконтачило.

– Ну-ка погоди, – процедил Вроблески. – Мы уже где-то встречались. Аким, ты его знаешь? Слуга проигнорировал вопрос.

– Нет, вы меня не знаете, – стараясь говорить убедительно, ответил Зак.

– Как же, как же, ты тот самый чмошник, что залез в мой дом. Вернулся? У тебя совсем мозгов нет. А еще один безмозглый тебя подвез. Чего ради ты сюда приперся?

– Я – продавец карт и городской сталкер, – сказал Зак.

Вроблески посмотрел на него с выражением легкого отвращения.

– Ну и что?.. Ты-то тут с какого боку, Билли? Какое на хрен отношение он имеет к нам с тобой?

– Я работаю на Рэя, – сказал Зак.

– Рэя, твою мать, Маккинли? – переспросил Вроблески, начиная понимать, что ниточка куда-то все же ведет, хотя, возможно, не туда, куда ему хотелось бы.

– Рэй – хозяин магазина «Утопиум».

– Эта сраная лавчонка тоже его собственность?

– Эй, не оскорбляйте дело моей жизни.

– Зак прихватил с собой одну штуковину. Мы подумали, она может вас заинтересовать, – пояснил Билли.

– Откуда взялось это «мы»? Что за комедию вы тут ломаете?

Рядом с глазом Вроблески начала пульсировать жилка. Билли почувствовал, что пронял шефа. Прекрасно!

– Зак, – предложил Билли, – покажи мистеру Вэ свой товар.

Парень протянул тубус Вроблески.

– Ты охренел? Не видишь – у меня в одной руке пистолет, в другой – пацанка! Передай Акиму.

Зак развернул тубус вертикально, вытащил свернутую карту, застегнул футляр и аккуратно положил его на землю у своих ног. Аким принял из его рук узкую карту, поднял на уровень плеч и позволил ей развернуться, как свитку обоев. Она едва прикрывала его туловище.

– Это карта изнасилований Джека Торри.

– Ладно, – с невольным уважением отозвался Вроблески. – Я о ней наслышан. Неплохо. В другое время и другом месте мы могли бы договориться. Но в текущих обстоятельствах… Какого лысого хрена?

– Мы посчитали, что вы будете не прочь добавить ее к своей коллекции. Кладем ее на стол как залог для переговоров.

– Каких еще переговоров? Билли, ты просто спустись в подвал, выполни работу, о которой тебя попросили, и все, дочь к тебе вернется.

– Обо всем можно договориться, – ответил Билли. – А потом договориться по-новому.

Аким держал карту с таким видом, будто вот-вот сомнет ее в гигантский ком. Билли Мур сделал полшага вперед, встав между Вроблески и Заком так, чтобы шеф не заметил, что Зак легким пинком закатил тубус под хозяйский внедорожник. Если Аким и увидел, то не подал вида.

– Папа, – попросила Карла, – не вступай в переговоры с этим ублюдком.

– Малышка права, – заметил Вроблески. – Ты всерьез думаешь, что я возьму карту, отдам тебе дочь и скажу, что мы квиты?

– Нет, – ответил Билли. – Не думаю.

– Тогда что ты думаешь?

– Вот что: если я совершу убийства, о которых ты просишь, и ты даже отдашь мне Карлу, где гарантия, что все на этом закончится? Что помешает тебе сдать меня копам?

– Понятия не имею, о чем ты.

– Я думаю, ты ищешь козла отпущения. Чтобы избавил тебя от женщин с картами, а потом ты сам от него избавишься. Теперь ясно, почему твое предложение не вызвало у меня восторга?

Краем глаза на верхнем этаже дома Вроблески уловил какое-то движение, там что-то сверкнуло. Ему только новой помехи не хватало.

– Ну и что теперь? – спросил Вроблески. – Карта у Акима. Я пока еще с пистолетом, и девочка тоже у меня.

Билли хватило ума не совать руку в карман так, будто лезет за оружием. Вместо этого он прижал правую ладонь к груди, словно собирался взмолиться о пощаде и снисхождении или что-то сказать от всего сердца. Он с усилием надавил на спрятанное под кожаной курткой электронное пусковое устройство.

Мир вокруг них одновременно взорвался и схлопнулся. По ушам ударила твердая, как булыжник, звуковая волна. Мощное пепельно-серое в оранжевых прожилках облако играючи подбросило внедорожник, рассыпая стекло, стальные ошметки и автомобильную начинку. Билли и Зак бросились на землю. Переднюю часть машины своротило набок и шмякнуло о стену дома, пробив в ней дыру размером с гараж. Воздух наполнился клубами сине-черного дыма и радужными парами бензина.

Аким повалился на бок, карта облепила его, словно обожженное полотенце. Вроблески отпрянул, присел на корточки, закашлялся, однако устоял на ногах. Человек послабее выпустил бы девчонку, но он лишь усилил хватку. Киллер выстрелил в воздух не целясь. Пока Зак и Билли лежали на земле, он проскочил сквозь дым, заметив на ходу, что от взрыва в нескольких точках двора занялся огонь. Ну, для таких дел у него имелись специально нанятые люди.

Аким на карачках прополз через двор, с трудом встал и схватил огнетушитель. Не дать пожару уничтожить твое рабочее место, казалось бы, одна из элементарных обязанностей работника, но другие наемные бандюки куда-то подевались. Аким пустил струю из огнетушителя. Вроблески быстро понял, что слуга вовсе не пытался потушить пожар – он попросту расчищал себе проход к воротам. Между Акимом и привратником Чарли возникла короткая, яростная перепалка. Чарли не вытянул роль героя – он не только выпустил Акима за ворота, но и выскочил сам, позволив воротам автоматически закрыться. И если Вроблески не обманывало воображение, не вой ли сирен послышался вдали?

Его отвлекла новая напасть. Тяжелые, сверкающие предметы, словно угловатые хищные птицы, начали пикировать сверху, с противоположного края двора. Поначалу Вроблески принял их за сброшенные ветром с крыши куски досок, обрезки металла и стекла. Но вскоре с тошнотворной ясностью он различил в них рамы, и не просто рамы, а с картами. Это летала по воздуху и грозила ему погибелью его собственная коллекция! Подняв голову, он увидел женщин с охапками карт, без разбору сбрасываемых вниз. Как, черт возьми, они пробрались в хранилище? Рамы бомбами летели во двор, разлетаясь на кусочки при ударе. Щепки и осколки стекла мелькали под ногами Вроблески.

Никто специально в него – и ни в кого другого – не целился. Тем не менее случайный бросок и непредумышленно точная траектория полета привели к тому, что, прежде чем Вроблески успел отскочить или увернуться, аккуратный уголок из нержавеющей стали ударил его в мякоть поверх скулы. Голову отбросило назад, кожа лопнула, кровь залила лицо. Вроблески покачнулся, пытаясь оправиться от удара, но быстро прийти в себя не получилось. Карла изо всех сил вырывалась, трепыхаясь, как маленькая акула. Пришлось прижать ее покрепче.

В дыму появились очертания фигуры. Билли Мур вскочил на ноги и попытался перехватить руку с пистолетом. Вроблески норовил его сбросить, оттеснить плечом, нанести убойный удар ногой. Карла в то же время кусала его за руку. Акула оказалась с зубами: она одна стоила в схватке доброй половины семьи. Вроблески хотел направить дуло в лицо Билли, но встретил отчаянное, неотступное сопротивление. На мгновение Вроблески даже подумал, не отпустить ли ребенка, чтобы полностью сосредоточиться на ее отце, но уж нет – он не из тех, кто добровольно расстается с тем, что ему принадлежит. Это дело принципа.

Тут ему улыбнулась удача. На них со свистом спикировала еще одна карта. Вроблески сделал шаг назад, увлекая за собой Билли под удар вертящейся, падающей с нарастающей скоростью рамы. Она жестко резанула Билли прямо по виску, и отец Карлы упал на колени. Вроблески отбросил его ногой, чтобы отойти еще дальше к дому.

У дверей на верхнем этаже танцевало пламя. Женщины жгли карты, а с ними – все здание. Вроблески двинулся к ведущей наверх лестнице. Только добраться бы туда, а уж с десятком загашенных, невменяемых баб он справится – и спасет свою коллекцию. Он тут же одернул себя. Есть другие приоритеты. Вой сирен ему не померещился, он нарастал и приближался.

На другой стороне двора дрожащий, напуганный, оглушенный взрывом Зак, с трудом сохраняя равновесие, взглянул на верхние этажи дома. «Мэрилин!» – позвал он. Голос, казалось, застрял в горле. Наверху двигались фигуры, однако в хаосе дыма и пламени Мэрилин он не заметил. Зак не пытался разобраться в чувствах похищенных женщин. Возможно, если выколоть татуировку против твоей воли, похитить, привезти сюда, то ты начнешь относиться к картам иначе. И все равно Зак не мог отделаться от чувства, что уничтожать карты из ненависти к их владельцу не только неправильно – кощунственно.

Мир вокруг Вроблески опасно шатался, киллер все дальше отступал в глубь здания. Он испытывал неведомое прежде чувство – чувство ужаса. Так вот, значит, что всегда ощущают другие. Погано. К убийствам он всегда подходил бесстрастно, как к четко организованной операции. Это он всегда внушал другим ужас. Вроблески почувствовал себя обманутым. Вцепившись в Карлу как в гарантию своей безопасности, он оттащил девочку еще дальше, в темный, грязный, хорошо знакомый угол, где поднял плоскую рифленую крышку люка. Маршрут не годился для побега и не обещал спасения. Вроблески мало чего о нем знал, кроме того, что тот ведет на заброшенную станцию подземки. Но вряд ли о ней ведал кто-либо еще. Есть пистолет, есть девчонка, которую можно использовать как щит, – выход найдется. Карла Мур, быть может, еще принесет ему спасение.

Вроблески с Карлой быстро шли сквозь сырую давящую тьму. Вроблески напялил на голову девочки не по размеру большую шахтерскую каску, вторую надел сам. Вид Карлы почти вызывал умиление. Ноги промокли, впитав влагу из темноты. Где-то поблизости шумела вода.

Вроблески мысленно напомнил себе, что бывал в местах и похуже. Да, они спустились в канализацию. Да, его донимала боль в разных частях тела, но боль, в конце концов, – пустяк, либо сама пройдет, либо придется потерпеть. Да, разумеется, за ними будет погоня – неизвестно только, кто преследователи и сколько их, зато совершенно точно, что ни один из них не достоин его уважения.

Пока что он был готов видеть в ребенке полезный ресурс, хотя обстановка могла быстро перемениться. С какой стороны ни подойти, Карла скорее представляла собой обузу и жуткий геморрой. По крайней мере в туннеле она прекратила кусаться и брыкаться. Видимо, поняла, что, как ни крути, одна отсюда не выберется. Но Карла могла найти и другие способы для проявления вредности.

– Вы хоть знаете, куда идете? – спросила она с невинным видом.

– Очевидно.

– А мне вот не очевидно.

– Это потому, что ты маленькая. Ни хрена еще не соображаешь.

Карла взяла паузу, словно ответ заставил ее заткнуться.

– Мы в прятки играем?

– Я даже удивлен, что ты знаешь такую игру. Говорят, сегодняшние дети, кроме компьютеров и видеоигр, ничем не интересуются.

– Ну-у, я старомодная. И долго мы будем прятаться?

– Сколько потребуется.

– Мы можем застрять здесь навечно.

– Ты – точно, если, твою мать, не заткнешься.

– Господи, какой вы ворчливый сегодня.

– Не только сегодня.

Билли, Зак и Мэрилин стояли в углу двора под железными мостками, укрываясь от дыма, огня и полиции. Хорошие парни всегда долго раскачиваются. Им положено действовать по правилам и сначала убедиться, что жертвы в безопасности, а тут еще непонятно, кто жертвы, а кто нет. Хорошим парням положено говорить что-нибудь душевное и участливое, а может, наоборот, – невозмутимое и насмешливое. «Ты в самом деле приехал меня спасти, Зак?» – «Да, Мэрилин, в самом деле. Ты зря удивляешься». После чего приходится объясняться с копами или сознательными гражданами, а в данном случае – еще и с пожарными. Что означало: хорошим парням иногда приходится доказывать, что они хорошие. Установление «невиновности», несмотря на подрыв автомобиля ворованным динамитом, – в случае Зака и Билли, проникновение в запертые помещения, порчу собственности и поджог – в случае Мэрилин, способно занять уйму времени. Вроблески с Карлой успеет скрыться. Поэтому подтверждение статуса хороших парней лучше отложить на потом.

Билли Мур открыл железный подвальный люк, ведущий в городское нутро, обнаружил на крючке у начала лестницы связку тяжелых фонарей в резиновой оправе и крикнул наверх Заку и Мэрилин:

– Вы идете со мной или как?

– Конечно! – воскликнул Зак. – Ведь я городской сталкер.

– А я на дне как дома, – подхватила Мэрилин.

– Проблема с прятками в том, – сказала Карла, семеня рядом с Вроблески, – что в конце пропадает всякий интерес. Прячешься-прячешься, а ничего не происходит. Наступает скука, и через некоторое время уже хочется, чтобы тебя поскорее нашли. Вы тоже так хотите, мистер Вроблески?

– Даже если меня найдут, это еще не значит, что я пойман. Вот тогда станет по-настоящему интересно.

– А вы упрямый, мистер Вроблески. Упрямый и ворчливый. От друзей, должно быть, нет отбоя.

– Замолчи, девчонка.

Откуда ни возьмись, раздался низкий гулкий звук взрыва, басовитый рокот, словно зарычала сама земля. Инстинктивно Карла, ища защиты, схватила своего похитителя за руку, но тут же, устыдившись, отпустила. Вроблески тоже опешил. Несмотря ни на что, он почему-то чувствовал ответственность за малолетнюю грубиянку. Прикосновение детской руки ему понравилось.

– Все в порядке, – ласково сказал он. – Ничего страшного. Здесь так часто бывает – строят новую линию подземки.

Звук затих, дрожь прекратилась, но чувство стыда все еще досаждало Карле.

Не так далеко от них Билли Мур тоже услышал басовитый гул.

– Похоже, Платиновую линию успешно доделают без пропавшего динамита, – пошутил Зак.

– Тихо ты! – цыкнул Билли. – Дай прислушаться. По-моему, я слышал голос дочери.

Зак Уэбстер, Билли Мур и Мэрилин Дрисколл двигались по «дну», олицетворяя ум, силу и красоту – необязательно именно в таком порядке и в равной либо дискретной пропорции. Они брели вдоль водосточной канавы, посылая фонариками в темноту желто-серые снопы света. Преследователи не то чтобы заблудились – просто не знали, куда идут. Иногда им казалось, будто они слышат шаги и голоса, однако стены туннеля, возможно, отражали их собственные. Некоторые закутки и сооружения выглядели многообещающе, но кому и что они обещали? Тьма одновременно манила и отталкивала, воздух был разреженный и холодный – не то что на поверхности, по туннелю гуляли странные запахи, нередко гнилостные, а иногда – неожиданно и необъяснимо сладкие.

– Наверное, и для этого места существует карта, – предположила Мэрилин.

– Еще бы, – отозвался Зак. – Я знаю коллекционеров, которых интересуют исключительно схемы канализаций, катакомб и сабвея.

– Занятные у тебя друзья, Зак, – вставил Билли.

Вместо ответа тот спросил:

– Билли, тебе приходилось убивать?

– Нет, – признался Билли. – Однако некоторые считают, что приходилось. В этом есть свои преимущества.

– А Вроблески? Он тоже так считает?

– К настоящему моменту Вроблески наверняка понял, что ни черта обо мне не знает. Как и о тебе, Зак. И это хорошо. Пусть недооценивает. Жаль, что еще динамита не захватили. А заодно слезоточивого газа и свето-шумовых гранат. Вооружиться бы до зубов.

– Но ведь не вооружились?

– Увы. Однако он этого знать не может.

– Боюсь, что догадывается, – пожал плечами Зак.

Вроблески вел Карлу к единственному хорошо ему известному месту под землей – заброшенной станции подземки. Хотя убежища оно не обещало, здесь ему удавались лучшие дела, здесь он работал с холодной сноровкой, отлично изучив залы и закоулки станции. В этом месте можно затаиться, дождаться того, что приготовила судьба.

Они подошли к низкой каменной арке, ведущей к длинной станционной платформе. Вроблески вытолкнул на нее Карлу, наклонив и повернув голову, чтобы фонарь на каске светил в нужное место. Луч уткнулся в кафельные стены, скамьи и тьму в глубине.

– Что это? – спросила Карла. – Вы здесь в паровозики играете?

Она подошла к самому краю платформы.

– Осторожнее, слишком близко не подходи! – крикнул Вроблески.

Девочка рассмеялась:

– Боитесь, что со мной может что-то случиться?

– Соображаешь. Покалеченная ты мне не нужна.

Он остановился рядом и заглянул вниз, направив луч фонаря между покореженными рельсами в глубокую, необъятную яму под ними.

– Что там? – поинтересовалась Карла.

– Карстовая воронка.

– Чего-чего?

– Чудо природы. А может быть, просто канализация провалилась. Подходящее место, чтобы прятать всякую всячину… Вот только обратно не достать.

Карла медленно отступила от края, но ее любопытство все еще требовало удовлетворения.

– И что мы здесь будем делать? Прятаться, пока им не надоест искать?

– Тоже вариант, если получится.

– Да только надежды мало, верно? Что еще? Большая перестрелка? Или вы скажете: «Дайте мне уйти, иначе девчонка погибнет!»?

– Это не самая глупая мысль.

– И что тогда? Вам дадут вертолет и чемодан денег?

– Чемодан денег всегда пригодится.

– А можно просто сдаться. Извиниться. Признаться во всем. Станет легче на душе.

– Я бездуховный. Как и ты.

Мэрилин, Билли и Зак продвигались вперед с растущей неуверенностью. Заку почудилось копошение крыс. Или чего пострашнее? Диаметр туннеля был невелик, стенки покрывал мягкий глинистый налет, под ногами хлюпала какая-то жижа, со стен свисали гирлянды какой-то гадости, похожей на полупереваренные водоросли. Зак представил, что он находится во чреве города. Интересно, где и когда оно испражняется?

Группа свернула за угол и уткнулась в тупик; обветшавший туннель был намертво перегорожен наносами мусора. Верх обвалился – похоже, недавно. Очевидно, из-за прокладки новой линии. Куски бетона, комья земли, обломки старых труб, камни и валуны заполнили весь туннель снизу доверху. Пробиться через завал могла бы только тяжелая техника. Пришлось поворачивать обратно, искать другой маршрут, начинать сначала.

– Ничего, – с деланым оптимизмом воскликнул Зак. – По крайней мере, теперь мы знаем, что они не могли уйти этой дорогой. Число вариантов сокращается.

– А вот и нет, – возразил Билли. – Число вариантов практически бесконечно. Чертова безнадега! Мы не знаем, ни где находимся, ни куда идем!

– Ну, поиски верного пути – еще один метод составления карт.

– Составь карту моей жопы, понял? – огрызнулся Билли.

Карла Мур и Вроблески сидели бок о бок на скамье пустой платформы, прислонив спины к рельефной кафельной кладке, – пассажиры в ожидании поезда-призрака, которому не суждено прибыть. Девочку утомили борьба и страх; в другой обстановке она пустила бы слезу, но здесь не хотела проявлять слабость. Вроблески поглядывал на арку, через которую предстояло пройти преследователям, кто бы они ни были. Он мысленно приготовился встретить любой сюрприз, однако не мог отрицать, как бы ни хотелось, что чувствует себя измотанным и очень старым.

– Как ваша рука? – спросила Карла.

– Болит.

– А рана на лице?

– Как ты думаешь?

– А от кактуса?

– Успокойся уже.

Что-то зашевелилось и проползло в темноте за краем платформы, какая-то многоногая тварь цвета пыли и омертвелой кожи. Вроблески с трудом удержался, чтобы не выстрелить.

– Аптечки у вас здесь нет? – продолжала Карла.

– Она мне прежде ни разу не требовалась.

– Может, есть какая-нибудь еда? Или питье?

– Я сюда не на пикник приходил.

Карла посмотрела на похитителя с некоторым сочувствием – Вроблески отказывался поверить своим глазам – и сказала обыденным, не насмешливым тоном:

– Мне жаль, что я сломала вашу карту. Иводзиму, или как ее там…

– Жаль, говоришь? Думаешь, тебя простят и все снова будет хорошо?

– Я что, одна ломала карты? Отчего эти женщины так разозлились? Почему бросились крушить все подряд?

– Наверное, ненавидят карты.

– Ерунда какая, никто так к картам не относится! Многим они до лампочки, но чтобы ненавидеть?

Опять компостирует мозги? Или это детская непосредственность? Вроблески промолчал.

– Почему же? – не отставала Карла. – Расскажите. Не считайте меня ребенком.

– Ладно. Этим женщинам противны карты, потому что им на спине сделали наколки – тоже карты.

– Кошмар! Сделали вы?

– Нет, не я.

– Тогда кто?

– Не знаю. Но у меня есть догадки.

– Поделиться не желаете?

Вроблески замолчал. Карла не раз замечала такое поведение у взрослых. Как будто, если не отвечать, вопрос забудется сам собой.

– Что это за карты? – напомнила она.

– Тебе незачем знать.

– Нет, есть зачем.

Какая теперь разница? Может, припугнуть ее? Глядишь, если не станет послушней, хотя бы замолчит.

– Это карты убийств. Они указывают места, где убивали людей и где спрятаны трупы. Трупы и сейчас там.

– А кто убийца?

– Тебе ни к чему.

– Убийца – вы, мистер Вроблески, верно?

Молчание лишь окончательно ее убедило.

– Ух ты, вы настоящий злодей!

Вроблески, сам не понимая зачем, посчитал нужным оправдаться:

– Есть люди много хуже меня. Много-много хуже.

– Вот оно! – воскликнул Зак. – Я понял! Это прорыв, Билли. Ты настоящий картограф!

– Спятил? Я пытаюсь спасти дочь, а ты мелешь про чертовы карты.

– Нет. Ты только что в одной фразе упомянул карты и жопу. В этом все дело. Вроблески всегда использует один и тот же маршрут.

– Из чего ты сделал такой вывод?

– Потому что я уже видел этот маршрут. Ты видел тоже.

– Взрыв, вероятно, вышиб тебе мозги.

– Более того, у нас с собой имеется разновидность этой карты. Она выколота у тебя на спине, Мэрилин. Этот маршрут одинаков на всех татуировках. Таково свойство карт – выше пояса они разные, показывают различные части города, более того, каждая показывает, где Вроблески совершил убийство, каким маршрутом передвигался по городу и куда вез трупы. Но конечная точка – его дом. После чего он спускал их вниз. Части карт ниже пояса объясняют, что он делал с трупами, поэтому все тату заканчиваются в одном месте. Он неизменно оттаскивал тела в одно и то же место под землей, где-то рядом. Мы почти угадали, что роза обозначает важное место – не где зарыт клад, а где зарыты трупы. Именно туда он и направился.

– И прихватил с собой мою дочь, – тихо добавил Билли Мур.

– Это нам чем-то поможет? – спросила Мэрилин.

– О, нет, – ответил Зак. – Нам от этого никакого проку. Я бы не прочь взглянуть на твой зад еще раз и определить маршрут… но карта паршивая и сделана паршивым картографом.

– Думаешь, карту сделал Вроблески?

– Не уверен. Я не знаю, что думать.

– Похоже, ваша песенка спета, мистер Вроблески, – предположила Карла. – Вы потеете. Хотя мне трудно судить, горячий это пот или холодный.

– Замолчи!

– Вы – трусливый лев.

– Замолчи!

Карла не желала молчать.

– Коллекцию вашу испортили. В вашем доме пожар. Кругом полиция. А вы сами прячетесь в какой-то яме с назойливым ребенком. И не можете меня убить, потому что некем будет прикрываться.

– Уймись, ты чересчур самоуверенна. Встань. Повернись ко мне спиной.

– Вы намерены выстрелить мне в спину?

– Если захочу. Вытащи наружу блузку.

– Зачем?

– Делай, как я сказал.

– Вы хотите, чтобы я ее сняла?

– Ну уж на хер! Ты за кого меня принимаешь? За извращенца?! Только вытащи и приподними.

– Хорошо. – Испуганная Карла робко повернулась спиной, немного вздернула плечи, медленно выпростала заднюю часть блузки и подняла, насколько могла. Ее кожа покрылась мурашками. Над платформой повеяло запахом гнилых овощей. Вроблески начал выполнять какие-то манипуляции. Карла чувствовала, как что-то упирается в спину, но не могла определить, что именно.

– Что вы там делаете? – спросила она и почти в тот же момент догадалась сама.

Вроблески не ответил. Он был поглощен своим занятием, глубоко дышал, издавал какие-то неопределенные звуки. Край блузки то и дело падал вниз, мешая. Киллер задирал его снова и продолжал начатое. Наконец Вроблески остановился, оставив блузку в покое. Все закончилось довольно быстро. Карла не стала оборачиваться – она не хотела встречаться взглядом со своим похитителем.

Вроблески отступил назад. Наступила тишина, небытие, океан мертвого времени, потом раздался взрыв, удар, выстрел. Карла поняла, что это был именно выстрел лишь потому, что прежде слышала, как Вроблески стрелял во дворе дома – не просто хлопок или щелчок, а очень громкий короткий звук, словно резко выключили игравшее на всю громкость радио. Под землей выстрел прозвучал еще громче, и в то же время звук получился вкрадчивым, загадочным, сдавленным сводами туннеля.

Карла почувствовала, как что-то теплое быстро потекло по внутренней стороне бедер. Она сначала не поняла, из какой части тела взялась эта жидкость. Боли она не ощущала. Девочка, конечно, не могла вообразить, что чувствует человек, в которого попадает пуля, но уж точно не это. Она по-прежнему оставалась на ногах. Все части тела на месте. И только тут Карла поняла, что со страху обмочилась. Ничего, это не самое страшное. Если бы Вроблески выстрелил в нее, она бы уже не почувствовала, что описалась. Так ведь? Значит, он стрелял в кого-то еще.

Кому нужна карта во плоти, если можно прекрасно ориентироваться на звук выстрела? Звуковая картография набирала популярность среди самых непоседливых любителей, но Зак прекрасно понимал, что распространяться о новинке сейчас не время. Выстрел породил множественное эхо, то набегающее, то удаляющееся, однако ошибиться в направлении было невозможно. Билли, Мэрилин и Зак пробирались с максимальной быстротой, которую позволяла осторожность, страшась того, что могли увидеть в конечной точке. Билли крикнул: «Карла!» Никто не ответил, лишь его собственный зов вернулся бумерангом. Тогда он крикнул: «Вроблески!» Отсутствие какой-либо реакции показалось еще более зловещим. Троица прибавила шагу, устремляясь в сырую темноту, и в конце концов вышла к странной низкой арке, как ни удивительно, ведущей на станцию подземки.

– Это еще что за чертовщина? – спросил Билли.

– О боже, – воскликнул Зак. – Старая линия подземки, заветная мечта городских сталкеров!

– Погоди, – остановил его Билли и еще раз крикнул: «Вроблески!» Опять не получив ответа, Билли первым сделал решительный и в то же время пугливый полушаг под арку. Он каждую секунду ожидал выстрела или чего хуже, но тут услышал голос дочери:

– Все хорошо, папа. Все уже закончилось. Забери меня отсюда.

Билли с отчаянной смелостью выскочил на платформу и увидел Карлу, стоящую всего в нескольких метрах от арки посреди лужицы. На склоненной голове девочки по-прежнему сидела огромная шахтерская каска, однако фонарь почти потух. Карла стояла как неживая.

Ее лицо побледнело и застыло, совершенно ничего не выражая.

– Теперь все будет хорошо, – сказал Билли для ее и собственного утешения, переживая момент естественного облегчения и в то же время неловкости. – Я с тобой.

– Да, – ответила Карла безжизненным тоном и против собственного ожидания отстранилась от отца.

– Где он? – спросил Билли. – Где Вроблески?

– Не знаю, – ответила Карла. – Я стояла к нему спиной.

Билли осветил фонариком всю платформу. Никого. Тишина и пустота. Вроблески исчез без следа. Он не из тех, кто прячется по углам. Билли заметил еще один вход в туннель на другом конце платформы. Возможно, Вроблески решил, что без Карлы идти будет легче, попросту бросил ее и скрылся в одной из темных штолен? Если так, Билли не собирался за ним гнаться. Пусть его поглотит тьма.

Билли также заметил гигантский провал под рельсами. Может, Вроблески решил до конца оставаться хозяином своей судьбы и спрыгнул в пропасть? А стрелял тогда зачем? Пулю в голову напоследок, как обезболивающее? Или поступил по-джентльменски – стрелял не для предупреждения, а прежде чем уйти, подавал сигнал, задавал координаты, в которых звук выстрела словно крестик в нужном месте?

– Что этот гад с тобой сделал? – спросил Билли.

Тонкой ручкой Карла молча указала через плечо на собственную спину.

Билли взял ее за плечи, бережно развернул и приподнял блузку. Кожа на спине набухла и воспалилась. С первого взгляда трудно было понять, чего добивался Вроблески, – знаки на коже были неровные и корявые, – однако на карту было не похоже. На спине Карлы читалось одно-единственное слово, окруженное сыпью и волдырями – следами колебаний и неудачных попыток. Зак, Мэрилин и Билли принялись разглядывать знаки; лишь через некоторое время они сообразили, что перед ними – имя. Аким.

Земля опять задрожала. Еще один подземный взрыв, на этот раз довольно близко. Медленное крещендо, казалось, нарастало со всех сторон. Обшивка станции завибрировала, затряслась, с кафельного потолка на головы посыпалась перетертая в порошок грязь. Все застыли на месте, притихнув, не нарушая молчания, когда в темноте раздался треск. Звук был естественным и скорее напоминал выдираемое с корнями огромное дерево, чем ломающуюся каменную кладку. Люди на платформе повернули головы в направлении треска и увидели длинную узкую трещину в потолке станции – карикатурного вида зазубренную молнию. Из нее потекла коричневая жижа.

– Мы сможем отсюда выбраться? – сказал Билли.

– Сможем. – Мэрилин первая начала движение. – Мой зад – ориентир, все за мной.

Есть такое психическое отклонение – картомания, при котором люди воспринимают весь окружающий мир не иначе, как комбинацию из различных карт. В облаках, горных массивах, узорах на обоях, пятнах на матрацах в мотелях они видят образчики картографии. Лужа крови напоминает очертаниями Африку, любой сапог с каблуком – Италию, треугольник женского лона превращается в дельту Меконга, иногда с лесом, иногда без.

Некоторые утверждают, что картомания всего лишь разновидность парейдолии – зрительной иллюзии, при которой произвольные реальные объекты внезапно приобретают безосновательную значимость в уме наблюдателя. Парейдолию, в свою очередь, можно считать формой апофении – склонности видеть структуру или взаимосвязи в массе случайных данных. Другие говорят, что картомания не что иное, как понтовое словечко, выдуманное людьми, без меры увлеченными картографией. Кто знает, возможно, человек необязательно страдает патологией, если ощущает потребность в ориентации, ищет, как определить свое место в полной неопределенности вселенной. Мы читаем карты, сигналы мира, оцениваем окружение, выражения лиц, язык тела. Думаем, что знаем, где находимся. Уверены, что сообщения, смыслы нам понятны и ведут в нужном направлении. Разве этот подход неразумен? Можно также привести и такой довод: раз весь мир – набор карт, в нем намного труднее заблудиться по-настоящему.

Зак перекладывал предметы на прилавке «Утопиума». Компьютерная мышь вдруг напомнила ему несимметричный остров, старинная металлическая линейка – рукотворный перешеек, завитки фальшивой текстуры «под дерево» на поверхности стола – контуры, или по-научному – контурные горизонтали. Время близилось к половине седьмого, но Зак не собирался закрывать магазин – ждал появления Рэя Маккинли. Он дал Рэю мелкий выдуманный повод – якобы нашелся клиент, готовый потратить серьезные деньги на создание коллекции, но того еще предстояло уломать, поласкать его самолюбие присутствием хозяина. Такое случалось и раньше, поэтому Рэй Маккинли, азартный игрок, проглотил наживку.

Рэй прибыл без опоздания, одетый в пастельного цвета льняную одежду не в тон, мокасины с кисточками на босу ногу, с видом человека, находящегося в бессрочном отпуске. На его месте при необходимости произвести впечатление на клиента Зак облачился бы в нечто более формальное, твид например, но как знать – может быть, именно поэтому он был лишь продавцом, а Рэй – владельцем?

– Сейчас-то у тебя что с лицом? – поинтересовался Рэй. – Сыпь?

– Да, похоже, у меня аллергия на кактусы и динамит.

Рэй соизволил принять его слова за шутку, а в шутки подчиненных начальству вникать не обязательно.

– Видок у тебя в любом случае хреновый. К тому же твой клиент опаздывает.

– Пока еще нет. – Зак посмотрел на часы. – Ничего, придет. На него можно положиться.

В запаснике магазина уже топтался один посетитель. Женщина с большими черными глазами, в мешковатых брюках, берцах, с внушительным фотоаппаратом на плече рассматривала поверх очков в черепаховой оправе раннюю карту Америки, на которой Калифорния все еще была островом, чья северная часть именовалась Новый Альбион.

На полу на подставке лицевой стороной к прилавку стоял новый экспонат в раме.

– Это еще что? – спросил Рэй.

– Нашел одну вещицу. Подумал, тебе понравится. Это не карта даже, скорее чертеж.

Зак развернул предмет, чтобы Маккинли мог оценить дизайн, приглушенные тона, простоту схематичных линий, напоминающих то ли амебу с ядром, то ли яичницу-глазунью. Рэй издал влажный звук горлом, выражая брезгливость, злость, презрение – целую гамму недовольства.

– Зачем это мне? От «Телстара» одни неприятности. Пока он остается в моей собственности, я каждый день попадаю на бабки.

– Ты так старался, Рэй. Избавился от архитектора, который его создал, избавился от правой руки мэра… Ты сделал все, что мог, верно?

Беспечность вдруг покинула лицо Маккинли. Жестко, но достаточно тихо – чтобы не услышала посетительница в соседнем помещении – Рэй проговорил:

– Я сделаю вид, что не понял, о чем ты толкуешь. Как, кстати, фамилия твоего клиента?

– Мур, – ответил Зак. Время прятаться за фальшивыми именами закончилось. – Не могу сказать, что хорошо его знаю. Но к делу он относится крайне серьезно.

– Может, всучим ему карту Джека Торри?

– Сомневаюсь.

– Достань-ка ее в любом случае. Положи тубус на прилавок – это подстегнет его любопытство. Потом с помпой ее развернешь. Действуй.

Юноша помедлил, прежде чем ответить:

– Этой карты здесь нет.

– Куда дел?

Зак решил, что врать не имеет смысла.

– Отнес Вроблески.

– Я ведь тебе запретил.

– Да.

– И что? – На лице Рэя обозначились озлобление и недоумение. – Ты отдал ему карту?

– Нет. Вроблески больше не покупает карты.

– Почему?

– Он свалился в яму – в прямом или переносном смысле.

– О чем ты?

– Вроблески исчез. Пропал без вести. Дом его сгорел, коллекция тоже.

Рэй Маккинли взвесил новость в уме. Она была не самой худшей за день.

– А что случилось с чертовой картой?

– Ну, у него во дворе много чего происходило. Женщины с татуировками… Тебе ли не знать.

– Нет, я ничего не знаю о женщинах с татуировками. Что за ахинею ты несешь?

– Знаешь, Рэй, все ты прекрасно знаешь.

– Что с тобой, Зак? Таблетки забыл принять?

Юноша пропустил выпад мимо ушей.

– Сначала я предполагал, что тату делал Вроблески. Вроблески же думал, что их делал Аким. Вполне разумная версия: Аким был с ним, когда он совершал убийства, помогал ему избавляться от трупов, поэтому имел всю необходимую информацию для составления карт. Аким действительно мог быть их автором, однако Вроблески ошибался. Аким всего лишь играл роль вестника, правильно?

Рэй бросил быстрый взгляд на посетительницу в запаснике магазина. Слышит ли она их разговор?

– Здесь не место для такого разговора.

– Ну, особого выбора у тебя нет. Аким, зная подробности убийств, всегда мог накапать на Вроблески. И первым делом, видимо, накапал тебе. Сообщил все грязные подробности, чтобы ты мог ими воспользоваться, так было дело? Ты давно видел Акима в последний раз? Боюсь, он тоже не скоро объявится.

Маккинли вызывающе сложил руки на груди. Теперь он был похож на человека, которому бесповоротно испортили отпуск.

– Знаешь, для состояния твоего здоровья будет намного лучше, если ты заткнешься на хер прямо сейчас.

Как по команде, Мэрилин, блестяще разыгрывая непринужденность, вышла из запасника «Утопиума». Рэй Маккинли метнул в ее сторону профессиональную улыбку.

– Извините, – сказал он. – Мы сейчас закрываемся. У моего работника нервный срыв.

– Поздно извиняться, Рэй, – произнесла Мэрилин.

Тот молча окинул ее сдержанным взглядом.

– Мы знакомы?

– Ты натянул мне на голову кожаный колпак – неудивительно, что не узнал меня в лицо. И привез сюда, так ведь? Привез в «Утопиум», затащил в подвал, где сделал мне наколку.

Когда я сюда вернулась, меня взяла оторопь. Должно быть, шестое чувство сработало.

– Мне невдомек, что вы оба тут разыгрываете, но вы играете в опасную игру.

Мэрилин, не обратив на его слова никакого внимания, продолжала:

– Ты заплатил Вроблески, чтобы он убил архитектора «Телстара», а сам его внучке выколол на спине карту убийства. Довольно пошло с твоей стороны, Рэй.

– Ага, – воскликнул он. – Кажется, я прозреваю.

Прошло еще несколько мгновений, прежде чем вся тяжесть последствий проникла в его сознание.

– Да, я настоящий маньяк, не так ли? – произнес Рэй без малейшего намека на извинение.

Перед магазином остановилась машина – дешевая, неприметная, взятая в прокат. Билли Мур побыстрее вышел из нее, не желая, чтобы его видели рядом с жалкой колымагой. Его «Кадиллак», немного пострадав от пожара, временно выбыл из строя и нуждался в ремонте. Билли вошел в магазин, прежде чем Рэй успел определить дальнейший план действий.

– Рэй, – сказал Зак, – позволь познакомить тебя с мистером Муром.

Еще один посетитель, еще одна незадача. Рэй никак не мог сообразить, хорошо это или плохо. Впрочем, ответ поступил незамедлительно. Правый кулак Билли сухо и торжественно хрястнул Рэя по подбородку. Туловище Рэя устремилось вслед за отброшенной ударом головой и распласталось на прилавке. Хозяина магазина жестко сгребли в охапку, оттащили в запасник и швырнули в угол, где он безвольно осел под картой Гренландии. Билли и Зак вдвоем связали Рэя по рукам и ногам, оставив свободным рот – послушать, что тот скажет и как будет пытаться выйти из положения.

– Мы восстановили почти всю историю, – сказал Зак. – Давай, Рэй, допиши остальное.

– Что ж, я могу, – ответил хозяин магазина. Он начал объяснять словоохотливо, даже с некоторой гордостью. – Татуировки всегда меня привлекали. Я много лет занимался этим любительски, для развлечения, дешевого кайфа, когда удавалось найти покладистую девку. Нельзя сказать, что у меня хорошо получалось. И мне всегда было трудно выбрать сюжет, но это меня не останавливало. Я не мечтал о славе.

Разумеется, я был знаком с Вроблески – с давних времен – и знал, чем он занимается. Иногда он занимался этим по моей просьбе. Когда ты работаешь с недвижимостью, периодически возникает нужда кого-нибудь шлепнуть. Поначалу я не вникал в подробности, а тут этот Аким со своими обидами на Вроблески предлагает поделиться, расписать в стихах и прозе проделки своего шефа.

Мне в голову приходит блестящая идея: я люблю татуировки, люблю карты, особенно шифрованные – чего еще надо? Пусть Аким дает описание событий, а я их проиллюстрирую, выкалывая убогие карты на спинах женщин, случайно пойманных на улице. Хорошо, в твоем случае, Мэрилин, дорогуша, – не совсем случайно. Аким порой помогал. Он любит смотреть.

Ничего особенного, обычное увлечение – как у компашки парней, которые идут тяпнуть пивка, а потом играют в бильярд.

Но тут возникли проблемы с Вроблески. Я предложил ему простой заказ. А он не согласился. Я не люблю, когда мне отказывают. Дело в принципе. Можно было, конечно, его припугнуть, дав анонимную наводку копам, но зачем идти на крайности? Достаточно было довести до Вроблески сам факт существования татуировок. По прихоти судьбы мой порочный друг Аким не упускал этих женщин из виду. Он точно знал, где их можно снова найти.

Рэй даже не удивился, когда Билли несколько раз стукнул его по почкам.

– Как об этом узнал Вроблески? – спросил Зак.

– Мистер Вроблески питал слабость к проституткам. Их доставлял Аким. Мы с Акимом устроили так, чтобы к нему явилась шлюшка с картой убийства на спине. Кажется, ее звали Лорел. Он увидел карту. Карта, ясное дело, была хреновая, к тому же зашифрована. Но кто на всем свете, если не Вроблески, способен разгадать код? Он разобрался в знаках, потому что уже знал их смысл. И тут же понял, что кому-то стало известно о его тайных делах, но кому, насколько и как – не имел понятия. Его это не на шутку встревожило. Я был доволен.

– И чем все это должно было закончиться? – спросил Зак.

– Вроблески должен был замочить чертову бабу – мэра. Согласись он с самого начала, мы бы не вели сейчас этот разговор.

Билли Мур ударил Рэя в живот – исключительно для поддержки собственного боевого духа. Рэй отхаркнул сгусток крови.

– Теперь вы все знаете, – глухо проговорил он. – И что дальше? Вызовите копов? Нет. Зачем это вам? Вроблески пропал. Аким тоже. Старика Дрисколла не вернешь. Судебный процесс без обвиняемого и трупов жертв вам ни к чему. Реальный вопрос: что вам конкретно надо?

Никто не ожидал такого поворота. Они приготовились услышать отмазки, угрозы, возможно, мольбы о пощаде…

– Со мной можно договориться. Ты же знаешь, Зак. Хочешь собственный магазинчик «Зак Уэбстер – карты на изысканный вкус»? Назови свою цену. Скажи мне, чего хотят эти двое клоунов. – Он повернулся к Билли: – Земельный участок, новую тачку, наркоты? – Потом к Мэрилин: – Хочешь свести тату?

– Мы хотим, чтобы ты прогулялся, – ответила Мэрилин. – Недалеко. До подвала. У нас там несколько женщин, которым до смерти охота встретиться с тобой лицом к лицу.

Рэй Маккинли начал говорить, но Билли Мур схватил его за шиворот, рывком поставил на ноги и поволок на противоположную сторону комнаты. Бледно-зеленая ткань пиджака Рэя треснула от рывка. Зак открыл дверь в подвал, ведущую в подземный мир другого рода. Рэй взглянул на уходящие вниз ступени, однако не увидел в глубине ничего, кроме темноты. Оттуда послышались голоса женщин, сливающиеся в неразличимый гомон. Слух выхватил металлический звук, прерывистое жужжание – звук включаемой татуировочной машинки.

– Когда наколки делают любители, может что угодно произойти, – прокомментировала Мэрилин. – Они могут увлечься, изрисовать ругательствами все твое тело, лицо и хер. Многие новички также не шибко заботятся о гигиене. Опасностей масса: заражение крови, столбняк, гепатит, септический шок. Представил? Хотя представлять уже необязательно.

Билли Мур сгреб Рэя в последний раз, одной рукой на ворот, второй – за пояс, равномерно распределив вес, и швырнул его в проем головой вперед, жестко, с ускорением. Рэй взмахнул руками, дрыгнул ногами, хрюкнул что-то невразумительное и через мгновение грохнулся на пол подвала, как мешок с брюквой. Зажегся неяркий белесый свет, круг из нескольких женских фигур сомкнулся над распростертым телом.

Зак притворил дверь подвала. Потом закрыл магазин и запер его на ключ. Мэрилин и Билли вышли вместе с ним. Он не чувствовал угрызений совести. Лавочку давно пора было прикрыть.

Пер. А. Кравцовой.

Японский остров (также Ио, Иото).

Оскар Уайльд. «Душа человека при социализме». Пер. О. Кириченко.

Облагораживание прежде непривлекательных жилых районов.

Леон Баттиста Альберти (1404–1472) – итальянский ученый эпохи Возрождения.

Здесь: деления.