Монастырь Пресвятой Богородицы, Лос-Анджелес.

Почти шестнадцать лет назад…

Стоя в очереди на концерт, я то и дело одергивала джинсовую юбку и изо всех сил старалась не теребить бретельки нового топа — мне было неловко с голыми руками и плечами. Наряд подарила мне к наступающему шестнадцатилетию старшая сестра Джея, а билеты купил сам Джей, которому хотелось посмотреть выступление нескольких местных групп, включая его последнее увлечение — «Греховодников». Название, которое выбрали себе музыканты, говорило против них, и все же я улыбалась — ради Джея.

Он был моим лучшим другом. И единственным.

В школе считали, что между нами что-то есть, но ошибались. В этом смысле он мне не нравился. Я ему тоже — мне были совершенно точно известны его чувства, я могла их буквально видеть, а если позволяла себе, то и испытывать. Как сейчас.

Джей был в своей стихии. Он барабанил себя пальцами по бедрам, весь лучился радостным волнением, и я купалась в желто-оранжевом сиянии, окружавшем его фигуру. Он провел рукой по своим густым коротко остриженным волосам, потом коснулся квадрата щетины под нижней губой. Для парня Джей был полноват и маловат ростом, но все равно намного выше меня.

Из кармана Джея громко зазвучала песня в сопровождении ударных. Он глупо улыбнулся мне и начал в такт ритму раскачивать взад-вперед головой. Ох, нет — только не этот безумный танец всем телом. Я умоляюще посмотрела на него:

— Перестань, пожалуйста.

Но Джей уже разошелся под телефонную музыку — плечи ходили ходуном, бедра двигались из стороны в сторону. Очередь вокруг нас раздалась, люди вначале смотрели на Джея с удивлением, потом стали смеяться и подзадоривать его. Я прижала пальцы к губам, пряча смущенную улыбку. На последнем такте мелодии Джей слегка поклонился, выпрямился и ответил на звонок.

— Привет! — сказал он. — Что у тебя слышно? Мы все еще в очереди, а ты где?

А, это, должно быть, Грегори.

— Ты захватил наши диски? Вот как? Отлично, увидимся внутри.

Он засунул телефон обратно в карман.

Я потерла голые плечи. Весенний день в Атланте выдался теплым, но как только солнце скрылось за высокими домами, температура воздуха упала. Мы жили не в самой Атланте, а в Картерсвилле — городке в часе езды к северу, — и мне было непривычно находиться в большом городе, особенно ночью. Над нами зажглись городские огни, толпа с наступлением сумерек стала шуметь громче.

— Не смотри туда прямо сейчас, — прошептал Джей, нагнувшись к моему уху, — но тип, который стоит на три, явно тобой интересуется.

Я тут же посмотрела, и Джей недовольно крякнул. Забавно: тот парень действительно на меня глядел — вот только глаза у него были налиты кровью. Он кивнул мне. Я, с трудом подавив глупый девчоночий смешок, развернулась спиной и принялась сосредоточенно играть прядью своих русых волос.

— Ты бы поговорила с ним, — сказал Джей.

— Ни за что.

— А почему?

— Он… под кайфом, — я перешла на шепот.

— Откуда ты знаешь?

Я знала. Когда тело человека находится под воздействием определенных веществ, цвета эмоций тускнеют и размываются. У этого типа они были, мягко говоря, неотчетливыми.

Дар видеть эмоции как цветную ауру — часть моей врожденной способности чувствовать настроение окружающих. Спектр цветов, как и спектр эмоций, устроен довольно сложно, у каждого оттенка собственное значение. Упрощенно, положительные эмоции всегда цветные, от ярких до пастельных, а отрицательные — по большей части оттенки черного, хотя есть несколько исключений. Зависть зеленая, спесь фиолетовая, похоть — она очень часто встречается — красная.

Меня завораживали эти цвета и их смена, то медленная, то стремительная. Я старалась не считывать постоянно эмоции людей и ни на кого не смотреть подолгу, чтобы ненароком не вторгнуться в чужой внутренний мир. Ни один человек — ни Джей, ни даже Патти, моя приемная мать, — не знал об этом моем даре.

Мы медленно продвигались к дверям клуба. Я в очередной раз одернула юбку и, взглянув вниз, убедилась, что ее длина находится в рамках приличий. Прекрасно, Анна. По крайней мере, твои ноги уже не выглядят как пара зубочисток, на них образовались кое-какие мышцы. Пока я росла, меня все время называли «худышкой» и «спичкой», но я никогда особенно не зацикливалась на собственной фигуре — или ее отсутствии. Бюстгальтеры с вкладками — отличное изобретение, а два небольших углубления по бокам вполне сходили за талию. Но пять недель назад я прочла, что тело — «храм моей души», и начала заниматься бегом.

Здоровый храм, так и запишем.

Еще через несколько шагов Джей потер ладони и сказал:

— Знаешь, когда попадем внутрь, я бы мог взять нам чего-нибудь выпить.

— Никакой выпивки, — тут же откликнулась я, и мое сердце забилось чаще.

— Отлично, понял. Никакого алкоголя, никаких наркотиков, никакого ничего. — Джей похлопал ресницами, передразнивая меня, и легонько ткнул меня локтем в бок, показывая, что пошутил. Он, разумеется, не мог предложить такого всерьез, но знал о моем отвращении к веществам. Даже сейчас его замечание насчет наркотиков и алкоголя вызвало у меня неприятное, почти физическое ощущение, как будто меня куда-то толкают и волокут, поспешно и жадно. Я сделала глубокий вдох, чтобы успокоиться.

Наконец, очередь дошла до нас. Молодой билетер надел мне на руку браслет для несовершеннолетних, смерил оценивающим взглядом мои волосы до пояса, приподнял бархатный заградительный канат, и сначала проскочила внутрь я, а за мной по пятам — Джей.

— Серьезно, Анна, — засмеялся он у меня за спиной, — не позволяй мне сегодня стоять на пути у всех этих ребят.

Джею приходилось говорить громче — мы вошли в зал, а там уже было полно народу, и гремела музыка. Мне конечно, следовало собрать волосы, — я отлично это знала, но Яна, сестра Джея, уговорила меня их распустить. Я перекинула волосы через плечо и принялась скручивать их пальцем в жгут, глядя на густую толпу и помаргивая от шума и ярких вспышек эмоций.

— Им только кажется, что я им нравлюсь, потому что они меня не знают, — ответила я Джею.

Он покачал головой:

— Терпеть не могу, когда ты говоришь такие вещи.

— Такие — это какие? Что я особенно особенная?

Я пыталась пошутить — мы, южане, пользуемся этим выражением, когда хотим беззлобно намекнуть, что кто-то «не прав». Но из груди Джея, к моему удивлению, вырвался серый всполох — гнев. Потом серый цвет рассеялся.

— Не говори так о себе. Ты просто… застенчивая.

На самом деле я была очень странной, и мы оба об этом знали. Но мне не хотелось расстраивать Джея, и потом, не смешно ли вести серьезный разговор, вопя во всю мощь своих легких?

Джей вытащил из кармана вибрирующий телефон, взглянул на экран и с улыбкой передал аппарат мне. Патти.

— Алло! — Я заткнула другое ухо пальцем, иначе ничего не было слышно.

— Просто проверяю, что с тобой все в порядке, милая. До чего же у вас там шумно!

— Да, очень! — прокричала я в трубку. — Все отлично! Буду дома к одиннадцати!

Я впервые попала на такое мероприятие. Впервые в жизни. Джей самолично уговаривал Патти отпустить меня, и каким-то чудом она разрешила мне пойти. Но ей было не по себе, весь день она нервничала, как кошка у ветеринара.

— Будь все время рядом с Джеем, а если кто-нибудь незнакомый с тобой заговорит…

— Знаю, Патти. Не волнуйся, хорошо? Никто со мной не заговаривает. — Нелегко было успокаивать ее, перекрикивая шум, когда меня еще и толкали со всех сторон.

Тут диджей объявил, что на сцену впятером выходят «Греховодники».

— Мне надо идти, — прокричала я в телефон. — Вот-вот начнется выступление. Со мной все будет в порядке, обещаю!

— Хорошо, милая. Может быть, позвонишь с дороги, как будете возвращаться? — Это было сказано тоном, не терпящим возражений.

— Конечно. Целую тебя, счастливо!

Я поспешила отключиться, пока она не завела разговор о приемах самозащиты или еще какой-нибудь чуши в этом роде. Сегодня вечером мне с трудом удалось выбраться из нашей квартирки — столько раз Патти останавливала меня с очередным предостережением. В какой-то момент мне даже показалось, что с нее станется отправиться вслед за нами в клуб.

— Вперед!

Я схватила Джея за руку и потащила его в гущу толпы. Кого там только не было — от панков и готов до мажоров! Мне удалось пробиться к переднему краю сцены, слегка побеспокоив несколько человек, — но я аккуратно перед всеми извинялась. В моем представлении, я задолжала Джею место в первом ряду, когда расстроила его.

Люди толпились на деревянной сцене точно так же, как и на всех прочих горизонтальных поверхностях в здании, небольшом и приземистом, но с высокими потолками. В царившую внутри атмосферу вносили свой вклад теснота и нарушение всех правил противопожарной безопасности, какие только есть в Джорджии.

Мы успели как раз к моменту, когда диджей призвал всех «уступить место» «Греховодникам». Зал приветствовал группу восторженным ревом, и первая песня оказалась мне знакомой — Джей иногда заводил ее нам по дороге в школу. Несмотря на мою всегдашнюю склонность к чересчур сдержанному поведению, музыка захватила меня, я подпрыгивала в такт и подпевала во все горло. И вместе со мной точно так же прыгал и пел Джей. Невероятно — это было весело. Скакала вся толпа, и мне передалось общее радостное возбуждение.

— Эгей, — крикнул в мою сторону Джей, когда кончилась первая песня. — Они! Дико! Клевые!

Началась вторая песня, более медленная. Я подуспокоилась и принялась разглядывать музыкантов. Певец-солист весь сочился самодовольством — густо-фиолетовая аура почти скрывала облегающую рубашку и джинсы. Он носил хитроумную прическу — волосы поставлены торчком и зачесаны набок, — а микрофон держал вплотную к губам, едва не целуя. В припеве темп ускорился, ударные сорвались в неистовое буйство, и разгоряченная публика снова принялась скакать. А я перевела взгляд на барабаны.

В барабанщике мне бросились в глаза несколько вещей, причем все одновременно. Он был полностью сконцентрирован на своей партии и идеально держал ритм. Вокруг его тела не клубилась прозрачная цветная аура. Только в центре груди сияла плотная ярко-красная звездочка, а в остальном — пусто. Как странно! Но я еще толком не успела удивиться, когда посмотрела на его лицо.

Вот это да!

Он был потрясающе классный. Классссный. Раньше я не понимала, зачем девочки пишут слово «класс» с лишней буквой «с», но этот парень точно стоил добавочной «с». И не одной.

Я стала изучать его пристальнее, решив найти какой-нибудь изъян.

Каштановые волосы. Интересная стрижка — короткая на висках и на затылке, а сверху длиннее, прядь свободно спадает на лоб и пересекает его наискосок. Глаза узкие, брови немного густоваты, а… Господи, кого я пытаюсь обмануть? Я могла бы разобрать его по частям, но даже хитрый прищур глаз лишь усиливал мою тягу к нему.

Играл барабанщик с силой, как будто высвобождая страсть, и все остальное, казалось, не имело значения. Он чувствовал музыку, целиком погружался в нее и был великолепен. На голых руках и лице блестели капельки пота, виски взмокли и потемнели.

Никогда до того мне не доводилось испытывать столь внезапное и мощное физическое влечение. Его сила сметала всё. Естественно, я и прежде замечала у парней симпатичные черты, но обычно меня отвлекали их эмоции.

А у барабанщика ауры не было, и ничто не мешало мне разглядывать, как ходят бицепсы и мышцы предплечий, когда он опускает барабанные палочки в вихре безошибочно точных движений. Ритм опьянял меня, ударял по каждому нервному окончанию, проникал внутрь. Барабанщик двигался плавно, на сильных долях все его тело взмывало вверх, а лицо оставалось сосредоточенным и уверенным.

Я снова посмотрела на пунцовую звездочку у него на груди. Ничего похожего я еще не встречала. Вряд ли, подумалось мне, он может испытывать нечистое вожделение при такой полной сосредоточенности на музыке. Немыслимо! Песня завершилась оглушительным ударом тарелок; затем барабанщик поднял палочки, раскрутил их между пальцами и засунул под мышку. Джей восторженно орал вместе со всем залом. А я стояла неподвижно, оцепенев от восторга.

— Тебе понравилось? — спросил Джей.

— Да, конечно, — проговорила я, все еще глядя на барабанщика. Тот откинул каштановую прядь, упавшую на глаза, перевел взгляд на двух девчонок, которые что-то кричали ему с другого конца сцены, и одарил их самой чарующей и беспечной полуулыбкой, какую я когда-либо видела в жизни. Мое сердце мгновенно вскипело и теперь плевалось раскаленными брызгами. А девчонки вопили и скакали так, что их немаленькие бюсты грозили выпрыгнуть из блузок с вырезами чуть не до пупа. Пунцовая звездочка у барабанщика немножко увеличилась, и я почувствовала себя так, как будто запуталась в силках и меня рвут на куски. Еще одно новое ощущение, очень неприятное. Мне отчаянно хотелось, чтобы он перестал на них смотреть.

Ревность? Ну и ну!

— Это несправедливо, — сказал Джей, проследив мой взгляд. — Почему некоторым везет сразу во всем?

— Что? — Я, наконец, вышла из ступора и посмотрела на Джея.

— Да этот парень, барабанщик. Имей в виду. Он сногсшибательный музыкант, девочек — тонны, папа — богатей, и плюс ко всему этому еще и обалденный британский акцент!

Такая смесь зависти и восхищения заставила меня улыбнуться.

— Как его зовут?

Эти слова я уже прокричала, потому что группа начала играть вступление следующей песни.

— Каидан Роув. Вот ведь подонок, и имя у него крутое!

— Как это пишется? — Фамилия прозвучала как «Кай-дан».

Джей продиктовал по буквам.

— После «а» идет «и», как в слове «Таиланд», — объяснил он.

Имя — как тайская еда, только еще аппетитнее. Ого! Что это за глупая девчонка без спросу поселилась в моем мозгу?

Сочетание «Каидан Роув» было мне знакомо. Я никогда не видела этого человека, но слышала о нем.

— Сколько им лет? — спросила я, кивком показав на группу.

— Семнадцать, — прокричал мне Джей прямо в ухо. Да, это впечатляло. Всего на год старше нас, и явно крупные таланты. По мнению Джея, «Греховодников» ждал триумф. Пока что они записали небольшой дебютный альбом и вели переговоры о его издании с несколькими фирмами в Лос-Анджелесе, а этим летом собирались в гастрольную поездку по южным штатам. Джей — такой фанат!

Сзади послышались недовольные возгласы: кто-то пробивался в нашем направлении, расталкивая толпу. Я оглянулась и увидела Грегори — его круглое лицо и копну курчавых каштановых волос над гавайской рубашкой, которая была ему велика. Грегори был музыкальным «сообщником» Джея — они написали вместе несколько песен и оба, что называется, подсели на музыку. Одна беда — ни один из двоих не умел петь. От слова совсем.

— Ты как раз вовремя, Грег!

Джей и Грегори, не обращая внимания на толчею, принялись за рукопожатия, толчки в грудь и прочие мужские приветствия. Потом обменялись кивками и мы с Грегори. Он мельком глянул на мои ноги, и я заметила в его ауре красные проблески, которые меня удивили и несколько покоробили. Впрочем, они исчезли, как только внимание Грегори переключилось на Джея.

— Хочешь верь, хочешь нет, — произнес Грегори, растягивая слова как истинный уроженец Джорджии, — но я только что говорил с Дугом — знаешь его, это один из билетеров, — и он может провести нас за кулисы!

Мое сердце само собой заплясало джигу, да так, что все внутренности затряслись.

— Шутишь? — ответил Джей. — Где диски?

Грегори показал два диска с их композициями и текстами песен — очень хороших песен, но мне претила мысль отдать их «Греховодникам». Ведь группа, наверное, постоянно получает такие вещи от своих фанатов. Что если труд Джея и Грегори будет отброшен в сторону, как будто они — ничего не стоящие позёры? Думать о такой возможности было неприятно, но вокруг друзей сияли такие счастливые желтые ауры, что мне оставалось лишь от души желать им удачи.

Еще одна песня закончилась, и я стала смотреть, как Каидан заглушает пальцами тарелки, засовывает под мышку барабанные палочки и отбрасывает прядь волос, снова свалившуюся на глаза. Когда он нагнулся взять бутылочку с водой, наши глаза встретились. Мое дыхание остановилось и намертво застряло в легких, а громкие голоса вокруг слились в стационарный белый шум. Одно восхитительное мгновение чувственная пунцовая звездочка на груди барабанщика пульсировала, потом его взгляд посуровел, и он нахмурился. Каидан обшарил меня глазами с ног до головы, снова перевел их на лицо, затем оборвал зрительный контакт, отхлебнул воды и вернул бутылочку на пол как раз перед началом следующей песни.

Этот короткий обмен взглядами вывел меня из равновесия.

— Схожу в туалет, — предупредила я Джея, повернулась и пошла, не дожидаясь ответа. Оказалось, когда идешь от сцены, пробираться сквозь толпу намного легче.

Спертый воздух женского туалета был насквозь пропитан запахами мочи и блевотины. Из трех унитазов два засорились, но пользовались, по-видимому, всеми тремя. Я решила потерпеть, подвела перед зеркалом губы и уже собиралась на выход, когда услышала разговор девчонок, вдвоем втиснувшихся в одну кабинку.

— Я хочу Каидана Роува.

— Знаю, ты уже говорила, верно? Тогда так — тебе надо кинуть ему свой номер. Ну, а я хочу Майкла. Позволю ему делать со мной то же, что он сейчас делает со своим микрофоном.

Девчонки, хихикая, выбрались из кабинки, и по роскошным бюстам я их опознала — это они прыгали перед сценой. Ауры у обеих изрядно поблекли.

Я поправила заколки. Яна, сестра Джея, разделила всю массу моих волос на тонкие пряди и расположила их в хорошо продуманном беспорядке, который я успешно поддерживала. Кроме того, она с моего согласия сделала мне легкий макияж, но в ответ на просьбу закрасить противную родинку на краешке верхней губы страшно возмутилась. Ты с ума сошла? Даже и не думай скрывать отметину красоты! И почему только родинку так называют? Моя родинка вовсе не была красивой. Маленькая и темная, она притягивала внимание — разговаривая со мной, все обязательно переводили на нее взгляд, а я этого терпеть не могла.

Я защелкнула последнюю заколку и отошла от раковины, освобождая место девчонкам. Они помыли руки под одним краном, жалуясь, что нет мыла, потом стали прихорашиваться. Я смотрела, как им легко вдвоем, и думала, как жила бы я, будь у меня подруга-ровесница. Еще чуть-чуть — и я бы вышла, но тут меня остановили слова одной из подружек.

— Бармен говорит, у Каидана папаша — большая шишка в нью-йоркском БЦП.

Меня стало подташнивать. Я знала, что такое БЦП — «Бесцензурные публикации», международный издательский дом, выпускающий, среди прочего, порнографические журналы, фильмы и можно только догадываться, что еще.

— Не может быть, — ответила вторая подружка.

— Еще как может! Слушай, нам надо попытаться проникнуть за сцену.

Девчонка так разволновалась, что, теряя равновесие, наступила мне на ногу и схватилась за мое плечо. Я протянула руку, помогая ей удержаться.

— Ой, прошу прощения, — с этими словами она упала на меня.

Когда она, по моему представлению, смогла восстановить равновесие, я ее отпустила.

И тут меня совершенно на ровном месте потянуло сделать гадость — раскрыть рот и сказать вещь, которая заведомо не будет ни правдивой, ни приятной.

— Я слыхала, что у этого парня, у Каидана, гонорея.

Что я несу? Сердце заколотилось как бешеное. Я знала, что почти все люди в той или иной мере врут, некоторые даже ежедневно, но сама по какой-то причине никогда ничего не выдумывала. Вплоть до того, что не говорила «спасибо, у меня все в порядке», если это было не так. Правда, люди не спрашивали меня, не выглядит ли их попа слишком большой в такой-то и такой-то одежде, так что настоящему испытанию моя честность, наверное, не подвергалась. И все же до этого момента я совершенно точно никого ни разу намеренно не обманула. Шок на лицах девчонок был отражением того шока, который случился у меня от собственных слов.

— Серьезно? — спросила девочка, которую интересовал Каидан.

— Кошмар! — отозвалась вторая.

Наступила неловкая пауза. Я не очень хорошо себе представляла, что такое гонорея, — только знала, что она передается половым путем. Как это меня угораздило? «Девочка Каидана» протянула руку и потрогала мои волосы. Я вздрогнула.

— Боже мой! Какие мягкие волосы! А цвет — как мед!

Ее аура была загрязнена алкоголем, и эмоции считывались плохо, но, похоже, она говорила вполне искренне. У меня в желудке стало кисло от чувства вины.

— Спасибо, — сказала я, чувствуя отвращение к себе самой. Невозможно было оставить эту безобразную ложь у нее в голове.

— На самом деле я ничего такого о Каидане не слышала.

Обе подружки посмотрели на меня круглыми глазами, я сглотнула и заставила себя продолжать:

— Нет у него гонореи. По крайней мере, мне ни о чем таком не известно.

— А зачем понадобилось это выдумывать? — Вторая, более трезвая подружка смерила меня заслуженным презрительным взглядом, а та, которая на меня свалилась, никак не могла оправиться от изумления. Я подумала, не выдать ли всё за шутку, но нет — ведь это была бы новая ложь. И потом, кто же шутит о венерических болезнях?

— Не знаю, — прошептала я. — Я просто… Простите меня.

Я попятилась и поскорее выскочила за дверь — очень вовремя, потому что «Греховодники» как раз заканчивали последнюю песню и публика уже тянулась к туалетам. Дальше должна была выйти другая группа. Ломая руки и кусая нижнюю губу, я пыталась найти в нахлынувшей толпе Джея. Мне хотелось домой.

— Анна! — Джей махал мне рукой от двери, которую караулил здоровенный мрачный тип со скрещенными на груди руками — классическая поза вышибалы. Пришлось пробиваться туда.

Я только что солгала! Все мои мысли были только об этом, а где-то в глубине живота копошились ужасные ощущения.

Грегори вытащил ламинированную карточку, вышибала взглянул на нее и открыл дверь. Я схватила Джея за плечо:

— Постой, может быть, мне лучше остаться снаружи?

Джей обернулся ко мне.

— Невозможно. Если я тебя брошу, Патти меня убьет. Все хорошо. Пошли. — И он потянул меня за собой.

Мы обошли группу рабочих сцены, которые поспешно увязывали какое-то оборудование, и направились в конец холла, к двери, из-за которой доносились звуки музыки и сиплые голоса.

— Мы правда это делаем? — спросила я. Собственный голос казался мне визгливым и дрожащим. Из меня так и рвался крик.

— Остынь, Анна. Все нормально, успокойся, — сказал Джей.

В комнате было тепло, густой запах сигаретного дыма мешался с парами алкоголя. Я положила руки на бедра и, стараясь проделать это незаметно, проверила, не проступил ли у меня на маечке пот. Да, небольшие пятнышки были, и я снова опустила руки по швам.

Джей сказал «успокойся». Как будто это было возможно!

Мне хватило нескольких секунд, чтобы отыскать глазами его. Вон он, в дальнем углу с тремя длинноногими красотками, явно сведущими в тенденциях моды. Вокруг всех трех и каждой в отдельности — лента красной ауры. Одна вытаскивает сигарету из пачки, а Каидан, как волшебник, выхватывает коробок спичек и открывает его одним большим пальцем. Как ему это удается?

Джей потянул меня за руку, но я не двинулась с места.

— Вы, ребята, ступайте, а я подожду тут.

Я не хотела уходить далеко от двери. Меня подташнивало.

— Ты уверена?

— Да, мне так нормально. Буду прямо на этом месте. Удачи вам, ни пуха ни пера, и прочее.

Джей и Грегори повернулись и начали прокладывать себе путь в толпе, а мои глаза предательски вернулись в тот самый угол. И встретили вроде бы ответный взгляд.

Я на целых три секунды уставилась в пол, а потом с сомнением подняла глаза. Барабанщик все еще смотрел на меня, позабыв трех красоток, которые изо всех сил пытались вновь завладеть его вниманием. Он поднял вверх палец и сказал им что-то вроде «Извините».

Боже мой! Неужели он?.. Ой, нет… Да, он шагал в мою сторону.

Мои нервы мигом пришли в полную боевую готовность. Я огляделась — нет, рядом никого не было, — а когда снова посмотрела в его сторону, он стоял уже прямо передо мной. Господи, какой же он был обольстительный — я мысленно использовала слово, которого до сих пор вообще не существовало в моем словаре. Такой обольстительный, как будто это его работа.

Он посмотрел мне прямо в глаза, и я забыла всякую осторожность, потому что никто и никогда так на меня не смотрел. Разве что Патти или Джей, но они не притягивали мой взгляд так, как он. Каидан не отводил взгляда, и я, как оказалось, тоже не могла оторваться от его темно-голубых глаз.

— Ты кто? — Он сказал это резко, почти враждебно.

Я моргнула — так странно меня еще никто не приветствовал.

— Я… Анна?

— Анна, красивое имя. Рад познакомиться. — Я безуспешно пыталась сосредоточиться на содержании его слов, а не на голосе и роскошном акценте, — с ними любая грубость звучала дивной музыкой. Он нагнулся ближе ко мне. — И все же кто ты?

Что бы это могло значить? Он спрашивает про какой-то титул или социальный статус?

— Мы только что зашли сюда с Джеем, он мой приятель? — Какой ужас — у меня появилась вопросительная интонация, признак сильного волнения. Я махнула рукой в ту сторону, куда ушли ребята, но Каидан не сводил с меня глаз. Пришлось продолжать:

— Они недавно написали несколько песен, Джей и Грегори. Хотят, чтобы вы послушали. Ваша группа, то есть. Песни очень… хорошие?

Его глаза обежали все мое тело, задержались на несчастной тощей груди — я скрестила руки, — а потом добрались и до дурацкой родинки над губой. Тут мне в нос ударил сногсшибательный аромат — апельсин, лайм и еще что-то вроде теплой лесной земли. Запах был приятным и очень мужским.

— Угу. — Его лицо приблизилось к моему, а глубокий низкий голос не стал тише. Он снова смотрел мне прямо в глаза.

— Красавица, где же твой ангел?

Мой кто? Может быть, ангел — это на британском сленге парень? Я не знала, что ответить, чтобы это не прозвучало жалким лепетом, а он выжидающе поднял брови.

— Если вы о Джее, то вон он там, разговаривает с человеком в костюме. Но он мне не парень, не ангел, или как это еще называется.

Я вспыхнула и плотнее прижала руки к груди. Ни от кого еще мне не приходилось слышать такой акцент, и я застыдилась того, как он на меня действует. Ведь барабанщик явно вел себя по-хамски, а мне все равно хотелось, чтобы он дальше со мной говорил. Зачем?

Он немного расслабился и отступил на шаг с несколько смущенным видом. Почему у него нет цветной ауры? Вроде не пьяный и не под наркотиком. А красная штучка у него на груди — что это? Усилием воли я заставила себя не глазеть на нее.

В конце концов он взглянул в сторону Джея, который оживленно беседовал с каким-то мужчиной, по виду менеджером, и самодовольно ухмыльнулся.

— А, так это он не твой парень? — Я отвернулась и промолчала.

— Ты уверена, что он в тебя не влюблен? — спросил Каидан. Я снова посмотрела на него — ухмылка сделалась прямо-таки гадкой, — и твердо ответила:

— Да. Совершенно уверена.

— А откуда ты знаешь?

Не могла же я объяснять ему, что только раз в жизни видела в ауре Джея мимолетное влечение ко мне. Я тогда снимала свитер, и майка задралась лишком высоко. Но даже это продолжалось всего несколько секунд, потом мы оба застеснялись.

— Просто знаю, и не будем об этом, ладно?

Он поднял руки вверх и рассмеялся — сдаюсь!

— Простите меня, пожалуйста, Анна, мне страшно жаль. Я совершенно позабыл о вежливости, потому что принял вас за… — Он осекся и протянул мне руку:

— Я Каидан Роув.

Я оторвала от груди тесно прижатую к ней собственную руку и взяла ладонь Каидана в свою. Все мое тело до последнего дюйма покрылось гусиной кожей, а лицо вспыхнуло. Как хорошо, подумалось мне, что освещение такое тусклое. У некоторых, когда они краснеют, только слегка розовеют щеки, а у меня все лицо до самых ушей делается пунцовым, и вдобавок шея идет пятнами. Очень некрасиво. От притока крови у меня закружилась голова — это тоже мое свойство. Пора было закончить рукопожатие, но Каидан продолжал держать мою руку в своей, и прикосновение его большой ладони и длинных пальцев было чудесно.

Он басисто хмыкнул и скользящим движением забрал свою руку. Дождавшись, пока мои руки опять скрестятся на груди, он поднял подбородок и понюхал воздух.

— Какой замечательный запах! Американские хот-доги — несравненная вещь! Я бы съел один — не сейчас, а чуть позже.

Ладно. Попробую наугад. Я принюхалась и сказала:

— Ничего не чувствую.

— В самом деле? А если чуть-чуть наклониться в сторону двери и вдохнуть немного… глубже?

Я сделала как он сказал. Ничего. И тогда я решилась на вещь, которую делаю довольно редко, — усилила обоняние.

Нигде в клубе сосисками не пахло — только алкогольным перегаром и раствором хлорки для мытья полов. Тогда я двинулась дальше. В ближайшем ресторане — ничего. Дальше. В носу у меня жгло, голова плыла. Еще дальше — ага, вот оно! Ближайшее место, где сейчас продаются булочки с сосисками, — это уличный киоск примерно в миле отсюда. Обоняние вернулось в норму, и я обнаружила на себе внимательный выжидающий взгляд Каидана. Что за игру он затеял? Ведь он не мог этого унюхать — так зачем было притворяться?

Я покачала головой и постаралась сохранить на лице нейтральное выражение.

— Гм, — улыбнулся он. — Ну, значит, я, наверное, ошибся.

Господи, до чего же яркие у него глаза! Окаймленные густыми ресницами, они цвета темного сапфира или тропических вод из свадебного путешествия.

Что? Какое свадебное путешествие? Возьми себя в руки!

Тут между нами резко вклинилось воздушное создание, окутанное облаком парфюма. Спина создания оказалась так близко к моему лицу, что я поневоле сделала шаг назад.

— Мы там уже соскучились. — Руки девушки скользнули по груди Каидана и легли ему на плечи. При первом же прикосновении из нее вырвался красный вихрь, а он протянул руку и сжал ее костлявое бедро. Я отвернулась, чтобы не слышать, что он ей шепчет, — слова, казалось, ее успокоили. Она смерила меня ледяным взглядом и пошла назад.

— Возможно, мы еще увидимся где-нибудь поблизости, Анна. И будьте уверены, я обязательно послушаю песни вашего Джея самым внимательным образом.

С этими словами он исчез.

— Он не мой… — только и успела я выплюнуть в его удаляющуюся спину.

Я просто не там искала, когда во время концерта пыталась найти у Каидана какой-нибудь недостаток. Не лицо, а личность. Уверенность — хорошо, самоуверенность — нет. Я осмотрелась, чувствуя себя глупой и одинокой.

По счастью, мне не пришлось долго стоять одной — через мгновение вернулся Джей. Он был счастлив до небес, и я дала его эмоциям пропитать меня насквозь.

— О чем ты разговаривала с Каиданом Роувом? — спросил меня Джей. — Знаешь, вид у вас двоих был такой, будто вы сейчас начнете срывать друг с друга одежду!

Я судорожно глотнула воздух и хлопнула его по руке, но он не попытался уклониться.

— Вовсе нет. — Я быстро стрельнула глазами в сторону Каидана. Он был слишком далеко, чтобы слышать нас с Джеем, но за ту долю секунды, что я на него смотрела, успел мне подмигнуть и еще раз вогнать меня в краску.

— Вот как? — не отставал Джей. — А мне расскажешь? Что он тебе говорил?

Но что я могла бы ему рассказать, чтобы не оставить его в таком же полном недоумении, в каком осталась сама? Я опять глянула на Каидана и успела застать последнюю секунду, когда он смотрел на меня. Еще через мгновение он повернулся к нам спиной. Я решила уйти от ответа.

— На самом деле ничего. Очень странный разговор, я позже расскажу. Сейчас мне надо позвонить Патти и сообщить ей, что мы уже на пути домой, а потом я хочу услышать про тебя. Кто тот человек, с которым ты разговаривал? Что он сказал? А что Грегори — он остается?

Тактика отвлекающих маневров сработала. После выхода из клуба я без труда снялась с крючка. Джей все время вел машину, а я, поговорив с Патти, принялась подробнейшим образом расспрашивать его о беседе с бизнес-менеджером «Греховодников». Мы разобрали по косточкам каждое слово и пришли к выводу, что талант и целеустремленность Джея и Грегори произвели на менеджера исключительно сильное положительное впечатление. И к концу этого года они оба непременно выйдут в рок-звезды. Обычно я любила мечтать вместе с Джеем о великих свершениях, но сегодня только машинально поддерживала разговор, а мои мысли были далеко.

Я воспользовалась умением усиливать чувствительность, чтобы найти тот дурацкий запах горячих сосисок, и теперь не могла успокоиться. Когда нам оставалась миля до места, мои глаза сами собой отыскали темный покинутый дом. Я смотрела на опаленные заколоченные окна, на наполовину провалившуюся крышу, над которой когда-то бушевало пламя, а если бы позволила себе вспоминать, то могла бы, наверное, ощутить и запах гари, и вкус золы.

Это случилось за неделю до того, как мне исполнилось девять, — я проснулась в два часа ночи от сильного запаха дыма, который жег мне ноздри. В доме пожар! Я пробралась в темноте в комнату Патти, стараясь, как меня учили, поменьше вдыхать, и стала ее будить:

— Просыпайся! Дым!

Патти в панике вскочила с кровати, помчалась в прихожую, постояла там — я в это время кашляла и задыхалась, — потом пробежала по всем комнатам и даже вышла на улицу проверить соседние здания.

— Ни в одной квартире не горит, милая. Должно быть, тебе приснился кошмар. Поспи остаток ночи у меня, я побуду с тобой, чтобы ты не боялась.

Это и правда был кошмар, только не страшный сон, а ужасная явь — для семьи, жившей в миле от нас. Это в их доме пылал пожар, который я ощутила так, как будто горела наша квартира. И мне тоже довелось провести долгую мучительную ночь из-за того, что мои чувства начали приобретать новую остроту.

— Что, замечталась о Каидане Роуве?

Я подняла глаза — машина стояла перед моим подъездом — и пробормотала:

— Нет, я думала не о нем.

Джей засмеялся, а я снова хлопнула его по руке тыльной стороной ладони.

И вздохнула, представив себе его реакцию на сообщение, что у меня суперсобачий нюх и глаза-бинокли. Он совершенно спокойно относился к тому, что я странная, но не знал, до какой степени.

— Спасибо за вечер, — сказала я. — Я замечательно провела время.

— Правда? Я знал, что тебе понравится! Я подвезу тебя в понедельник в школу?

— Спасибо! Тогда до понедельника!

Я вышла из машины и стала подниматься по ступенькам, чувствуя неприязнь к этому Каидану, — из-за него я выпустила на волю воспоминания, которые следовало бы держать запертыми наглухо.

Когда в понедельник я вошла после утренней пробежки в нашу квартирку, Патти жарила глазунью. Я стала за ней наблюдать, перегнувшись через барную стойку. Запястьем она откинула с лица золотистый локон, но тот упал снова. Тогда я протянула руку и заправила волосы ей за ухо. Вокруг груди Патти светилось прозрачное бледно-желтое облачко хорошего настроения, и на меня повеяло теплом.

Она перевернула яйцо и сокрушенно прицокнула языком, когда повредился и потек желток. Я наблюдала, как она орудует у плиты, и думала, что хорошо было бы мне быть ее настоящей дочерью и унаследовать от нее кое-какие гены. Например, иметь такие же густые кудрявые локоны и нежно-округлые формы.

Конечно, в субботу вечером она меня дождалась и потом выспросила обо всех подробностях, притворяясь, что рада за меня, — но я-то видела переполнявшую ее тревогу. Ей была выдана адаптированная версия, без упоминания о вранье и о странном разговоре с молодым человеком. Она слушала, закусив губу и внимательно наблюдая за моим лицом, но потом приняла мой рассказ и успокоилась.

Патти протянула мне тарелку и «шуганула» меня взмахом деревянной лопатки. Я уселась за наш круглый обеденный стол, на котором громоздились неоплаченные счета и снимки, подтверждающие ее работу в качестве независимого фотографа, отодвинула их и спросила:

— Что у тебя сегодня?

— «Вестник» нанял меня снимать пресс-конференцию губернатора — это с утра, так что буду дома около четырех.

Я запомнила время, закруглилась с завтраком и побежала собираться.

Спустя пятнадцать минут я поцеловала Патти и уже приготовилась распахнуть дверь, но она ласково положила ладонь мне на щеку и проговорила:

— Я люблю тебя, милая моя девочка. — Вокруг ее тела пульсировала бледно-розовая аура любви.

— Я тебя тоже, — сказала я. Она потрепала меня по щеке, и я вышла.

Когда мы ехали в школу с Джеем, он всегда заезжал за мной ровно в 7:10. Эта пунктуальность очень мне нравилась.

— Привет, что у тебя? — спросил он, когда я села в машину. Глаза у него были довольно заспанные.

— Доброе утро, чудесно, — ответила я, с силой дергая на себя скрипучую дверцу. Захлопнуть ее получилось только со второй попытки. Я скрутила жгутом влажные волосы и перебросила через плечо — за время пути они высохнут, распрямятся, и можно будет откинуть их обратно за спину.

Поскольку Джей — сова, дорога с ним в школу обычно проходила в полном молчании, но здесь был особый случай — ведь мы не общались с тех самых пор, как он привез меня домой вечером в субботу.

— Мне всегда было интересно, какой тип мужчин тебе нравится, но я и вообразить себе не мог, что это окажется крутой рокер!

Приехали. А я-то надеялась, что он будет слишком сонным для такого разговора!

— Он не моего типа. Парень моего типа был бы… хорошим. А не наглой самовлюбленной дрянью мужского рода.

Джей расхохотался:

— Ого, ты сказала «дрянь»? В жизни не слышал, чтобы ты так выражалась!

Я ответила сердитым взглядом — на самом деле мне было стыдно, — а он засмеялся еще громче.

— Ладно, хочешь загадку? Как называют человека, который тусуется с музыкантами?

Он вопросительно поднял брови, а я пожала плечами:

— Не знаю. Как?

— Ударник!

Я покачала головой, а он еще с минуту похохотал над собственной шуткой, после чего принялся снова расспрашивать меня о Каидане:

— Значит, вы поговорили о моих дисках, потом не совсем поняли друг друга из-за каких-то его британских словечек, потом обсудили хот-доги? Но это же не может быть всё. Ты выглядела страшно возбужденной.

— Это из-за того, что возбужден был он. Разговор был, по сути, ни о чем, но я разнервничалась.

— Ты ведь сразу подумала, что он классный, правда?

Я отвернулась и стала смотреть в окно на пробегающие мимо деревья и дома. Мы уже почти приехали.

— Ага, я угадал! — Он хлопнул ладонью по рулевому колесу, в полном восторге от моего смущения. — Невероятно! Анна Уитт потеряла голову.

— Ну да, признаюсь. Правда классный. Но это неважно, потому что в нем есть что-то, что мне очень не нравится. Не могу объяснить, что. Он… пугает.

— Конечно, он не похож на других, если ты об этом. Только смотри, не заболей синдромом хорошей девочки.

— Синдромом кого?

— Это когда хорошая девочка влюбляется в плохого мальчика и надеется, что мальчик тоже в нее влюбится и волшебным образом исправится. А в результате портится сама. Как Джейми Мур, помнишь?

Джейми Мур! Вот в связи с кем я слышала имя Каидана! Она была из нашей школы.

Мы припарковались на обычном месте у старшей школы «Кэсс».

— Увидимся на ланче, — сказал Джей, уже глядя в сторону девочки по имени Кейла, которая вылезала из машины через два места от нас.

— Увидимся.

Я пошла к школе, а он задержался поздороваться с Кейлой.

Целый день у меня не шла из головы Джейми Мур.

Во время ланча, сидя рядом с Джеем, я против желания все время поглядывала в сторону Джейми. Она сидела в той же компании, что и всегда, но как бы уже не принадлежала к ней. Остальные шутили и флиртовали, а Джейми, погруженная в себя, отодвинулась к дальнему краю стола.

Джейми Мур никогда не страдала излишней замкнутостью или неумением следить за модой. На год старше меня, красавица, полная неподдельной доброты, она всегда светилась счастьем, и в ее ауре преобладал солнечно-желтый цвет. В начале этого учебного года она была капитаном болельщиков и президентом театрального клуба, а ближе к концу осени я от кого-то услышала, что у нее появился парень, он из Атланты и играет в школьной музыкальной группе.

Каидан Роув.

Вскоре после этого ее аура начала менять цвет. С желтого на красный. С красного на серый. С серого на черный. Она была полна злости, потом отвращения к себе самой, а в последнее время впала в уныние. Ходили слухи о каких-то фотографиях Джейми в мобильнике ее парня, и о том, что они порвали отношения. Вскоре ее выгнали из команды болельщиков за плохие отметки. Потом заговорили, что она бывает на разных тусовках, переходит от одного парня к другому, но ни с одним не счастлива. В зимнем спектакле ей впервые за все время не дали главной роли.

Когда я снова посмотрела на нее, у меня сжалось сердце. Вот она сидит в торце длинного стола, все еще модно одетая, с красиво уложенными волосами, — может быть, поэтому ее и не гонят. Но улыбка пропала с ее лица, а сияющий желтый цвет уступил место тускло-серой дымке.

Прозвенел звонок, и я стала наблюдать, как она плетется к выходу из кафетерия. Нет, я не хочу больше видеть Каидана. Теперь я была в этом уверена.

Как хорошо — я шла по битком набитым коридорам и холлам, почти не реагируя на всплески эмоций вокруг. Поначалу, после маленькой частной школы, где я училась первые восемь лет, мне довольно тяжело давалось пребывание в такой огромной толпе, а теперь я привыкла.

Учебный год почти закончился — оставалось всего две недели занятий. Жаркий климат Джорджии уже вступил в свои права: все облачились в топы без рукавов и шлепанцы, а также шорты и ничего не скрывающие юбки. Я старалась поменьше демонстрировать оголенную кожу — отчасти из скромности, а отчасти потому, что жалела мальчиков. Я хорошо видела, как им трудно бывает сосредоточиться на чем-либо, кроме своих всепобеждающих гормонов, хотя другие девочки могли этого не замечать.

Когда я проходила мимо Джея, он, не прерывая разговора с другим учеником из его музыкального класса, взъерошил мне волосы. Я улыбнулась и снова их пригладила.

Проскользнув в кабинет испанского, я сразу же занялась заданием, которое было написано на доске, а после окончания подсмотрела, что делает сидящий рядом Скотт Макаллистер. Оказалось, дремлет над первой строчкой упражнения по спряжению глаголов.

Красавчик Скотт с огромными карими глазами и лицом младенца входил в команду штата по борьбе. Со мной он всегда был любезен, иногда пытался заигрывать, но я не принимала это близко к сердцу, видя, что точно так же он заигрывает и с другими девочками.

Учительница рано закончила урок и дала нам задание приступать к работе над заключительным проектом.

— Сеньора Мартинес? — я подняла руку, она кивнула, и я продолжила:

— Вы соберете у нас домашнее задание?

Весь класс хором зарычал на меня, а парень рядом со Скоттом пробормотал:

— Заткнись, идиотка!

Я вся сжалась от стыда за свой промах.

— Ah, sí! — сказала сеньора Мартинес. — Gracias, Anna.[1] — И пошла по классу собирать работы.

— Ну почему ты все время такая правильная? — прошептал Скотт. Я подняла глаза и по выражению его лица поняла, что он хотел сжульничать. Ему нечего было отдать учителю.

Когда сеньора Мартинес вернулась на свое место, лицо у меня все еще горело. Вероника, сидевшая впереди, обернулась и посмотрела на меня с симпатией. Она была одной из немногих, кто сделал задание.

После этого никто даже не попытался перейти к проекту. Ну, разве что я со своей маниакальной старательностью. Остальные принялись оживленно болтать, как на перемене, а сеньора Мартинес уставилась в свой компьютер и не обращала на нас внимания. Учителя тоже были готовы к скорому окончанию года.

Я открыла блокнот.

Вероника наклонилась что-то положить в сумку, увидела мои босоножки и сказала:

— Стильные туфельки! Где взяла?

Ох, как мне в тот момент хотелось уметь врать! Отвечая, я не поднимала глаз от тетради:

— Спасибо. По-моему, на дворовой распродаже или, может быть, на блошином рынке. На чем-то таком.

— О! — Вероника опять посмотрела на босоножки, на этот раз более критическим взглядом, и мы обменялись вежливыми улыбками. У нее были черные коротко остриженные волосы и почти греческий нос с легкой горбинкой. За мгновение до того, как опять повернуться к подругам, Вероника заметила, что я смотрю на ее нос, и меня ошеломила вырвавшаяся из нее темная волна самоуничижения. Ну конечно! Она люто ненавидела эту горбинку — черту, которая, на мой взгляд, придавала ее внешности естественную привлекательность. Я о таком даже не мечтала.

Скотт повернулся за партой в мою сторону.

— А что ты делаешь в следующую пятницу, коротышка?

— Nada, — ответила я.

— Чего надо? — Его озадаченный вид заставил меня улыбнуться.

— Ничего. По-испански — nada.

— А, ну да. Никак не отойдешь от урока, а я и думать о нем забыл. Я о другом — хочешь пойти на вечеринку? У родных Джина дом на озере.

У меня екнуло под ложечкой.

— Ух ты, круто. Но не знаю, получится или нет. — Я облокотилась на парту и сделала вид, что изучаю вырезанные на ней надписи.

— Джей тоже приглашен. Приходи, а то ведь мы никогда не тусовались вместе.

Скотт глядел на меня так мечтательно, что будь на его месте кто-нибудь другой, мне стало бы сильно не по себе. Я посмотрела на его эмоции — радость, надежда, чуть-чуть вожделения. Его внимание и явный интерес льстили мне, тут я ничего не могла с собой поделать.

— Попробую поговорить об этом с Джеем, — сказала я, не упоминая о Патти, хотя убеждать предстояло именно ее, и в этом заключалась вся сложность. — Только знаешь, я не тусуюсь — ну, в тусовочном смысле.

Выдавая этот неуклюжий оборот, я была не в силах даже посмотреть ему в глаза, но мне не хотелось, чтобы у него возникли ложные ожидания.

— Знаю, — ответил он. — А почему?

Как ему объяснить? То, что ровесники устраивают вечеринки с алкоголем, не казалось мне непременно заслуживающим осуждения. В моем представлении это был наивный бунт и попытка исследовать свое «я». Но алкоголь обещал опасные радости, к которым я чувствовала сильное влечение. Оно-то, по иронии, меня и отталкивало. Скотт не отставал:

— Ты боишься?

— Типа того, — призналась я. — Боюсь, что сделаю что-то, чего мне в норме совсем не хочется.

— На самом деле это очень здорово. Становишься открытым и свободным.

Да уж, открытым и свободным! Интересно, так ли себя чувствовал Денни Лоуренс, когда в прошлом году свалился во время пикника прямо посреди поляны, а другие напившиеся мальчишки решили, что будет очень весело встать в кружок и дружно на него помочиться. Или страшная история, случившаяся на рождественских каникулах, — о ней у нас в школе не говорят. Девочка из выпускного класса вела машину после вечеринки с наркотиками и не справилась с управлением. Она что, чувствовала себя отважной? Ее лучшая подруга, сидевшая рядом на пассажирском сиденье, разбилась насмерть. Каждый раз, когда я видела виновницу аварии где-нибудь посреди холла в черном облаке угрызений совести, мне хотелось заплакать.

— Наверное, мне это просто скучно, — пробормотала я, собираясь на этом закончить разговор, и взглянула на часы на стене. К счастью, вот-вот должен был зазвонить звонок.

— Поверь, Анна, — Скотт наклонился к самому моему уху. — Одна-единственная рюмка или доза экса, и тебе может быть как угодно, но только не скучно.

Я внутренне напряглась. Экс. Экстази. Слово запрыгало во мне как каучуковый мячик, неуправляемый и неуловимый. В глубине подсознания что-то всколыхнулось, дыхание стало чаще. Я не любила признаваться себе, что во мне есть это темное начало, — оно напоминало о себе при каждом упоминании наркотиков или спиртного. Честно говоря, именно поэтому меня так потянуло к Джею в прошлом году — я заметила в нем нечто подобное, хотя и не в точности то же самое.

Во все его эмоции вплеталась какая-то темная прядь. Она присутствовала в ауре постоянно, а иногда — особенно если заходила речь об алкоголе — угрожающе разрасталась. Я не знала, что это значит, но хотела быть рядом с ним. Почему-то казалось, что я сумею как-то ему помочь или даже его защитить, — смешно, он же мускулистый здоровяк.

До Вероники, видимо, донеслись какие-то слова из нашего со Скоттом разговора, потому что она повернулась ко мне и с заговорщицкой улыбкой спросила:

— Ты идешь на вечеринку, Анна?

— Еще не знаю, может быть.

— Тебе обязательно надо пойти! Это будет что-то сумасшедшее, все туда собираются.

Я опустила глаза и начала водить ластиком, закрепленным на конце карандаша, по вырезанным на парте надписям. Попробуем сменить тему.

— Знаешь, в среду мне исполняется шестнадцать, и я иду получать водительские права.

— Как я тебе завидую! — Вероника хлопнула ладонью по моей парте. — Мне уже три месяца как шестнадцать, а папаша до сих пор не съездил со мной за правами. Уверена, он меня ненавидит. А машину ты получишь?

— Ой, нет, даже и близко не предвидится.

Тут раздался звонок, все разом повскакивали с мест и похватали свои вещи. Только тогда напряжение, клещами сжимавшее мне горло, ослабило, наконец, свою зловещую хватку и отпустило меня.

Проснувшись утром в среду, я вовсе не ощутила, что стала старше. Патти сидела на балконе со своей чашечкой кофе и газетой. Увидев меня, она мгновенно переключилась, и ее лицо просияло.

Рядом с ней парило что-то туманное, вроде призрака. Я закрыла глаза руками, потом убрала ладони, но призрачная фигура не исчезла. Она была примерно того же размера, что и сама Патти, может быть, чуть выше — как размытая белая тень. Неужели у меня открылся еще один дар видеть то, чего не видят другие? Пожалуйста, только не это. Предыдущий опыт научил меня бояться новых способностей; при появлении каждая из них причиняла мне боль — как тогда, когда я в ужасе задыхалась в дыму, потому что за милю от нас полыхал пожар.

— С днем рождения! — Патти поднялась, крепко меня обняла, потом взяла руками за голову и заглянула мне в глаза:

— Ты хорошо себя чувствуешь?

— Ну…

Мой взгляд скользнул к тени, которая двигалась вокруг Патти, не меняя общих очертаний.

— Что с тобой? — Патти оглянулась через плечо, куда смотрела я, потом провела ладонью по руке от плеча до запястья, совсем рядом с тенью. — Только не говори, что у меня перхоть. — Она провела рукой по своим волнистым волосам и оттянула их вбок, чтобы посмотреть.

— Нет-нет, никакой перхоти. Все в порядке, извини. Я просто все еще усталая, поэтому рассеянная.

Она снова сжала меня в объятиях и поцеловала в макушку.

— Никак не могу поверить, что моей маленькой девочке уже шестнадцать! Нанá прислала тебе открытку — возьми на барной стойке, — а я пока сделаю тебе какао.

Патти направилась внутрь квартиры, а облачная фигура поплыла следом, как привязанная.

Пока Патти варила какао, я удобно устроилась в пластиковом кресле, но все равно чувствовала себя тревожно. Обычно на меня успокаивающе действовала привычка встречать утро на балконе с горячим напитком, но сегодня утренняя сырость и странное облако выбили меня из колеи.

Неужели я стала видеть что-то еще? Уже несколько лет со мной не происходило ничего странного, и мне уже начинало казаться, что сюрпризы закончились. Я закрыла глаза и положила голову на стол, упершись в него лбом. Закончатся ли они когда-нибудь?

Патти вернулась, и я выпрямилась. Она поставила передо мной какао, а сама уселась в кресло напротив со своим кофе. Улучив момент, когда она не смотрела, я еще раз украдкой взглянула на облачную тень.

— Ты уверена, что с тобой все в порядке? — сказала Патти.

Пора вести себя нормально. Я прочистила горло.

— Да, совершенно. Кстати, на следующей неделе будет вечеринка по поводу окончания учебного года. Как ты считаешь, мне можно будет туда пойти с Джеем?

Я думала про Скотта и надеялась, что Патти ответит согласием.

Патти понюхала воздух, наморщила нос и строгим голосом спросила:

— Вечеринка у кого-то дома? А родители этого человека там будут?

— Не знаю.

— Тогда так. Мне надо будет сначала поговорить с ними. Если собирается небольшая компания под родительским присмотром, то я не стану возражать.

Господи! Посмотрев на Патти, можно было подумать, что я склонна к плохому поведению или чему-то такому. Это я-то! Мисс Примерная девочка нашей школы. Почему она мне не доверяет? Наверное, я надула губы, потому что Патти отложила газету и погладила меня по руке, чтобы утешить.

— Ты все еще хочешь пойти после школы получать права, милая?

— Да, — ответила я. Потому что все нормальные люди в шестнадцать лет это делают, а я была готова убиться, лишь бы производить впечатление нормальности.

— Хорошо. А потом поужинаем в «Ла Тиа»?

— Да!

При этих словах мое настроение сразу поднялось. Мы обе обожали мексиканскую кухню и отправлялись в этот крохотный обшарпанный ресторанчик отмечать каждый день рождения, а также всякий раз как Патти неожиданно получала деньги, — что случалось нечасто. Газеты и рекламные агентства нанимали ее нерегулярно, и ее доход никогда не был стабильным. Особенно трудно нам пришлось в те восемь лет, когда я ходила в частную школу, хотя плату за нее нам частично компенсировали. После восьмого класса мне попалась на глаза пачка просроченных квитанций, заткнутая между двумя поваренными книгами, и я категорически заявила, что должна учиться в государственной школе.

— Вот и отлично. Тогда заеду за тобой после школы. Терпеть не могу убегать раньше тебя, но надо кое-что сделать с утра — ведь после обеда у нас обеих время расписано!

Она звонко чмокнула меня в щеку.

— Ты уверена, что хорошо себя чувствуешь?

— Да, — сказала я. — Уверена. Люблю тебя.

— А я тебя.

Я проводила Патти взглядом — за ней, не отставая, плыла облачная тень.

С ближнего дерева раздавался птичий щебет, в воздухе пахло мокрой травой. Я решила проверить свой слух на птичках. Сосредоточилась, протянула к дереву невидимую бечевку толщиной с карандаш, а на конце надула пузырь. Птички защебетали так громко, как будто сидели у меня на плече.

Усиление обоняния и вкуса произошло у меня одновременно, в ту самую ночь, когда пожар оставил во рту привкус смерти. По ощущениям меня тогда словно засунули в крохотную наглухо закрытую комнатушку, без вентиляции и с чадящим грилем. Я не сразу научилась управлять этой новой способностью. Поначалу мне казалось, что ее невозможно контролировать и что я умру или сойду с ума.

Дальше кошмар стал повторяться примерно раз в год — это расцветало очередное новое чувство. Когда появился сверхчуткий слух, голова раскалывалась на части от сотен голосов и всевозможных звуков в радиусе мили от меня — как если бы внутри моего черепа стоял включенный на полную громкость телевизор без регулятора. Он орал так, что я не слышала собственного крика.

Последним пришло нечеловечески острое зрение — оно приветствовало меня на пороге двенадцати лет. Тут я хотя бы могла закрыть глаза.

Освоение новых способностей всякий раз давалось ценой упорных тренировок, не говоря уже о преследовавших меня головных болях, приступах тошноты и кровотечениях из носа. Видеть, слышать, обонять на милю вокруг — это огромная сенсорная перегрузка, а идеальное здоровье, к сожалению, не означало невосприимчивости к боли.

У врача я бывала только на ежегодных осмотрах, потому что ничем, кроме мигреней, никогда не болела. Любые порезы, царапины, ушибы полностью проходили за несколько часов, иногда быстрее. Не как рана супергероя в телевизоре, которая прямо на глазах закрывается и заживает, а как цветок, когда он поворачивается и раскрывается навстречу утреннему солнцу. За этим тоже можно было бы понаблюдать, — только у кого есть время на такие вещи?

В те дни я много пропускала школу. Но до девятого класса у меня не было друзей, и это в первый — и единственный — раз оказалось преимуществом: не надо было никому объяснять, в чем дело. А Патти была все время рядом. Она воспитывала меня с раннего детства, с того момента, как штаты Калифорния и Джорджия согласовали удочерение. Я тогда как раз осваивала первые слова и тут же выучилась называть ее «Пать-пать».

Невозможно было скрыть от Патти физические побочные эффекты всего того, через что я проходила, но ей каким-то образом удавалось не задавать вопросов и все же всякий раз делать именно то, что мне требовалось. Как бережно она расчесывала мои длинные волосы, когда усилилось осязание! В то время стоило их чуть дернуть, и с меня как будто сдирали скальп. Из-за чувствительной кожи и мышц мне причиняло боль каждое движение рук.

Одно время мигрени так меня мучили, что я не могла ни есть, ни спать, и Патти ухитрилась где-то раздобыть сильное болеутоляющее, отпускаемое строго по рецепту. Считалось, что от одной его таблетки взрослый мужчина на несколько часов впадает в беспробудный сон. Ну, а я, приняв первую таблетку, почувствовала облегчение и погрузилась в блаженную дремоту минут на двадцать, после чего жгучая боль снова пробила себе дорогу. С обеда и до ужина я проглотила шесть штук. Патти, увидев это, пришла в ужас, потому что инструкция категорически требовала принимать не более двух в день, и забрала таблетки. Всю неделю я, как безумная, обшаривала нашу квартирку в поисках этих таблеток, но так их и не нашла.

С каждым из пяти физических чувств я постепенно справлялась все легче, учась фокусировать поток восприятия. Под конец приходила способность поддерживать нормальный уровень чувствительности, повышая его, когда нужно. Тут бы и радоваться, только мне не с кем было поделиться своими чувствами.

Оказалось, туманные облачка есть повсюду, и они следуют за людьми: у каждого человека — по облачку. Весь день я изумленно на них глазела и наверняка выглядела еще более странной, чем всегда.

Меняя книжки в своем шкафчике, я наблюдала за облачком, сопровождавшим Джея.

— Что случилось, именинница? — Джей стал озираться вокруг себя. — Ко мне прилип шарик из жеваной бумаги или что-то еще?

— Нет, ничего. Извини. — Я заставила себя смотреть на его лицо. — Я сегодня получаю водительские права.

— Чудно. У Патти ведь машина с напольным рычагом переключения передач, значит, ты и мою сможешь водить.

— Очень хорошо, — согласилась я. Машина Джея была такой раздолбанной, что старый седан Патти по сравнению с ней казался новехоньким.

Мы захлопнули шкафчики и влились в общий поток учеников, расходившихся по классам. Пока Джей не видел, я осторожно потрогала белое облачко перед собой. Рука прошла сквозь него. Я повернулась к Джею и спросила:

— Ты собираешься на вечеринку по поводу конца года в следующую пятницу?

Он стукнулся кулаками с шедшим навстречу нам президентом театрального клуба. Когда мы проходили мимо девочка из танцевального кружка, хлопнула дверцей своего шкафчика, бросив на Джея игривый взгляд. Он оглянулся через плечо и только потом вернулся к разговору со мной.

— Это которая у Джина? Ты действительно туда хочешь?

— Да, пожалуй, — сказала я. — Если Патти отпустит.

Мы уже дошли до дверей моего класса. Джей завел большие пальцы под лямки своего рюкзака:

— Послушай. — Он заколебался. — Просто… поосторожнее со Скоттом, хорошо?

Что-что?

— Постой, как это возможно — страшно радоваться по поводу такого человека, как Каидан Роув, но предупреждать меня относительно персонажа вроде Скотта Макаллистера?

Джей уставился в пол и стал со скрипом водить по нему носком своей теннисной туфли.

— Ты не слышала его в мужской раздевалке после физкультуры.

— О! — Я на мгновение задумалась. — Он что, говорит гадости обо мне?

— Нет, не о тебе. Неужели ты думаешь, что я бы ему позволил? — Джей отвел глаза. — Ладно, не обращай внимания. Забудь. Считай, что я тебе ничего не говорил.

Может быть, Джей ревнует к Скотту — не меня, а вообще? Вряд ли. Скотт, конечно, популярен, но ведь и Джей тоже, хотя и по-другому. Вдобавок я никогда не замечала у Джея ревности, да и сейчас ее не было — только тревога, серовато-коричневый цвет.

— Обязательно буду осторожной, — пообещала я. — И потом, ты ведь тоже туда идешь. И Кейла наверняка собирается…

— Хорошо-хорошо, — сказал Джей. — Я согласен.

Он резко оборвал разговор и рванул по коридору в свой класс, чтобы не опоздать. Его белое облачко мчалось следом.

Я вошла в кабинет как раз вовремя и часто заморгала — он был полон туманных теней, которые плавали рядом с моими одноклассниками. Теперь надо будет привыкать еще и к этому. Начался урок всемирной истории, нам выдали групповые задания. Пока все двигали столы и менялись местами, я решила воспользоваться моментом и переговорить с Джином.

— Джин! — прошептала я. Он оглянулся и кивнул.

Коренастый и мускулистый, Джин занимался борьбой, как и Скотт, но в более легком весе.

— Моя мама… она типа хочет поговорить с твоей мамой про вечеринку. Чтобы убедиться, что мы будем под присмотром, и все такое.

Я изо всех сил старалась, чтобы интонация не звучала слишком заискивающе. Брови Джина на секунду приподнялись:

— Понял вас, девушка.

Он оторвал уголок своего листка.

— Скажи ей, пусть позвонит по этому номеру в четверг накануне вечеринки. Объясни, что у моей мамы на работе безумный график, и это время самое для нее удобное. Годится?

Я поблагодарила его, чувствуя легкое головокружение, засунула бумажку в карман и пошла к своей группе.

Следующая пятница была последним днем занятий. Стояла липкая жара, и сумерки не принесли большого облегчения. Кондиционер в машине Джея, поставленный на максимальный холод, обдувал нас слабым тепловатым ветерком. Все время, пока мы ехали к дому Джина на озере, я, упершись ногами в пыльный щиток, обмахивала нас обоих подобранной с полу старой коробкой из-под жареного картофеля, сохранившей запах фритюра.

Я никогда не бывала в домах на озере, но к самому озеру ездила не раз — на пикники, которые устраивала церковная община, в свободные дни вдвоем с Патти, — и очень любила эту тихую извилистую дорогу среди густых деревьев.

Автомобиль затрясся — это мы свернули на аллею, посыпанную гравием. В противоположном ее конце виднелись огни других машин и красивый просторный дом, сложенный из огромных бревен. Когда мы припарковались и вышли, уже темнело. В теплом влажном воздухе отовсюду доносились серенады сверчков, лягушек и цикад.

Дом был ярко освещен, а тропинка к нему — нет, и я усилила зрение, чтобы не наступить на камень или упавшую ветку. Вместе со способностью видеть на большое расстояние я получила и умение повышать чувствительность к свету, которое про себя называла «ночным зрением». Тонкий серебряный молодой месяц светил еще слабо, и для нормального глаза его яркости не хватило бы, но мне этого было достаточно. Мы пошли по тропинке, и гравий похрустывал под нашими ногами.

— Какая махина, — восхищенно заметил Джей.

— Да, — согласилась я, — огромный домина.

Представьте себе хижину в три этажа, с трехэтажной галереей по всему периметру и изогнутой крышей.

Мы дошли до освещенной внешней галереи, и я снизила чувствительность зрения до нормальной. Изнутри доносились голоса, смех, громкая музыка, а когда Джин открыл дверь, весь этот шум резко ударил нам в уши.

— Не может быть! Народ, смотрите, кто пришел! Привет, Джей! — Парни пожали руки, потом Джин обернулся ко мне:

— Анна Уитт в этом доме! — Он привлек меня к себе, сильно дыхнув алкоголем, и мы обнялись. Стащил что-то потихоньку от родителей?

Мы пошли сквозь толпу гостей, ежесекундно задевая кого-нибудь плечом, и народу становилось все больше. Буквально каждый встреченный нами человек приветствовал Джея. В общей комнате было полутемно, гремела стереосистема, и несколько человек танцевали. Из столовой раздавались веселые крики — там во что-то играли. Мы с Джеем остановились при входе и заглянули внутрь.

Шло соревнование мальчиков с девочками. Команды стояли друг напротив друга у длинного стола, и каждый игрок пытался щелчком подбросить и перевернуть свой пластиковый стаканчик. Стаканчик Кристин Миллер в конце концов приземлился вверх дном, и она подняла руки в победном жесте. Остальные девочки запрыгали и радостно завопили, а мальчики застонали и замотали головами.

— Выглядит забавно, — сказала я Джею.

— Это игра, в которой надо пить, — объяснил Джей. — Называется «Опрокинь стаканчик». Перед тем, как щелкать по стаканчику, полагается выпить то, что там налито, а трезвым играть нечестно.

— Ой!

Мы прошли в громадную кухню с высоким изогнутым потолком, как бы парившим над терракотовой плиткой и кухонной техникой из нержавеющей стали. Кухонный островок — целый остров — из массива гранита был весь уставлен яркими разноцветными пластиковыми стаканчиками, пакетами сока, бутылками с газировкой, банками с пивом — и бутылками со спиртным. У меня все сжалось внутри. Неужели родители Джина разрешают несовершеннолетним вот так вот открыто употреблять алкоголь?

Перед большим окном с видом на озеро стоял в компании гостей Джин. Он отделился от группы и подошел к нам.

— Что вам налить? — Он ткнул большим пальцем в сторону островка с бутылками.

— Мне ничего, спасибо, — ответила я. Джей колебался — я это почувствовала и стала его мысленно уговаривать: будь сильным, тебе это не нужно. Он встретился со мной глазами, вздохнул и произнес:

— Нет, сейчас ничего, друг.

— Вы уверены? — Джин рассматривал нас с явным недоверием. — Моей сестре только что исполнился двадцать один год, так что мы все скинулись и сказали ей скупить все, что есть в магазине, а сдачу оставить себе.

— А где родители? — спросила я, озираясь вокруг себя.

— На Багамах.

— На Багамах? — Я не могла скрыть своего потрясения.

— Да. А номер, по которому звонила твоя мама, — он моей сестры. Сестра гениально изображает родительский голос. Никак не поверю, что вы не хотите выпить. Лучше налейте себе чего-нибудь, пока все не закончилось.

Тут раздался звонок в дверь, и Джин стрелой помчался через холл, уже полный гостей, скользя по полу ногами в носках.

— Патти думает, что его родители здесь, — ошеломленно пробормотала я. Джей запустил пальцы в свою густую коротко стриженную шевелюру.

— Да? И ты поэтому хочешь уехать? Я правильно тебя понял? — Он говорил с плохо скрываемой неприязнью.

Я не ответила. Мне не хотелось уезжать, но в то же время я чувствовала себя виноватой, что остаюсь. Тогда я предложила компромиссное решение:

— Давай отведем себе здесь один час. Годится?

— Договорились. Один час. — Руки Джея все еще были на голове. Потом он опустил их, потер ладони. Его желтую ауру насквозь прошила нервная серая полоса.

— Я мог бы, — сказал он с надеждой, — выпить одну рюмку. Всего одну. У тебя теперь есть права, и ты можешь отвезти нас обратно.

— Ты — душа этой вечеринки, — ответила я, шутливо тыкая его пальцем в грудь. — Другим надо выпить, чтобы стать такими, каков ты трезвый.

Он ущипнул себя за редкие волоски на подбородке.

— Не знаю, как ты, Уитт, а я, кажется, ни в чем не могу тебе отказать, как бы сильно мне ни хотелось. Вот ведь досада!

Я улыбнулась, так как видела по его бледно-желтой ауре, что он ни чуточки не сердится.

Позади Джея возникли прямые как стрелы светлые волосы Кейлы и ее шикарные очки в проволочной оправе. Кейла занималась танцами, и у нее была фигура типа «песочные часы».

— Засекла твою пассию, — шепнула я.

— Миииилая, — тоже шепотом ответил он.

— Подойди к ней, а я пока полюбуюсь окрестностями.

Я ободряюще сжала рукой его мощный бицепс и направилась к задней двери. Позади меня Джей, очевидно, поздоровался с Кейлой, потому что все ее подружки радостно закричали в ответ.

На галерее было пусто. Я подошла к деревянным перилам и положила на них ладони. Уже совсем стемнело. Сверчки и лягушки, казалось, состязались, кто кого перекричит, и повсюду мерцали огни светлячков. Слабо освещенная каменистая тропинка вела к причалу и лодочному сараю; в той стороне слышались голоса и двигались тени — значит, туда тоже забрались какие-то участники вечеринки. В лунном свете искрилась вода озера; воздух после дневного зноя оставался теплым и липким, но все равно было хорошо.

За моей спиной распахнулась и снова закрылась дверь, на миг выпустив какофонию музыки и голосов.

— А, вот ты где!

Я обернулась на голос.

— Привет, Скотт!

А заодно и вы, бабочки в животе. На самом деле я все время думала о нем с того самого момента, как он меня пригласил.

Скотт подошел ко мне и встал рядом. В руках у него был красный пластиковый стакан, от которого шел кислый хлебный запах.

— Пиво, — сказал он. — Хочешь глотнуть?

— Нет, спасибо. — Мне было неловко. Он откинул голову назад и в несколько глотков осушил стакан, потом отвернулся и рыгнул. Чудненько.

— Прошу прощения, — он поставил пустой стакан на перила. — Так вот. Что ты тут делаешь в одиночестве?

— Просто вбираю все это в себя. Тут такая красота!

— Ага, — отозвался Скотт. — А твоя прическа тоже ничего.

— Спасибо. — Волосы у меня на макушке были заколоты, а остальные свободно свешивались за спину.

Я поглядела на звездное небо, завороженная величием мироздания.

— Помнишь, что нам рассказывал в этом году мистер Банкер на уроках науки о земле, когда мы проходили астрономию?

— Ох, нет, — гоготнул Скотт.

— Ладно, тогда смотри. Вон там, — я показала, — Большой ковш. Этот четырехугольник — черпак, а этот ряд — ручка. Видишь?

Я стала водить пальцем, прочерчивая форму. Скотт придвинулся ближе:

— Где? А, вот они! Вижу! Круто.

Мы оба замолчали, и тут до меня дошло, что обстановка у нас самая что ни на есть романтическая. Только мне почему-то было беспокойно, и я не могла взглянуть в сторону Скотта.

— Пошли в дом, — предложил он. — Ты видела подвал?

Я отрицательно покачала головой.

— Это что-то невероятное. Давай я тебе чего-нибудь налью, и мы вместе туда сходим.

— Скотт…

Зачем он вынуждает меня это повторять? Честное слово, было бы легче выпить, чтобы только от меня отвязались.

— А если чего-нибудь безалкогольного? Газировки? Сока?

Мне и правда хотелось пить.

— Конечно, спасибо. Все годится.

Мы направились внутрь, при этом Скотт взял меня за руку. Ощущение было непривычное, но приятное. Народу еще прибавилось, и ауры у многих успели потускнеть или вовсе пропасть из-за выпитого спиртного. Но белые облачка оставались прежними — на них алкоголь не действовал. И они, хотя и просвечивали насквозь, усиливали ощущение тесноты.

В помещении, несмотря на высокие потолки, было жарко и душно. Мы шли, все еще держась за руки. По дороге нам попалось несколько знакомых школьных спортсменов. Они окликали Скотта — «Привет, Скотт!» и «Скотти!», — стукались с ним кулаками, глядели на меня, понимающе кивали и показывали большой палец или «дай пять». Я делала вид, что ничего не замечаю.

К ступенькам, ведущим в подвал, я подходила со смешанным чувством смущения, нервозности и, стыдно признаться, радостного волнения. Интересно, подумалось мне, не станет ли эта вечеринка нашим «свиданием»? Не здесь ли случится мой первый поцелуй? От этих мыслей у меня задрожали колени, и я крепче сжала руку Скотта.

У меня есть час. Столько я выделяю для этой вечеринки, а потом отдам должное Патти. Вообще-то, со времени нашего с Джеем договора минут пятнадцать уже прошло, но пусть они не считаются. Шестьдесят минут с этого момента.

— Ты спускайся, — закричал мне в ухо Скотт, — и поищи, где нам сесть, а я принесу напитки.

Всю дорогу вниз по лестнице у меня подгибались ноги. Внизу я остановилась при входе. Моим глазам открылся огромный неразгороженный зал — мечта любого мужчины. На стене красовался гигантский плоский телевизор, перед ним — циклопический угловой диван. Еще там имелись бильярд, настольный футбол, несколько игровых автоматов, а сбоку располагались внушительного размера ломберный стол и бар. Стены были украшены спортивными сувенирами из разных колледжей.

Посмотрев, кто здесь чем занят, я быстро уяснила себе две вещи. Во-первых, на всех диванах увлеченно целовались. Во-вторых, в другой половине комнаты незнакомые парни старше меня курили марихуану. Инстинкт подсказал мне, что это она, хотя резкий сладковатый запах ее дыма попал в мои ноздри впервые. Аромат влек меня с такой силой, что едва не сбил с ног. В панике я помчалась наверх, перескакивая через ступеньку.

Выбравшись из подвала, я направилась сквозь толпу гостей на кухню, по дороге стараясь успокоить дыхание. Скотт стоял там у островка и шептался с Кристин Миллер, своей приятельницей. Что-то в их разговоре заставило меня остановиться и усилить слух.

— А она не знает? — спросила Кристин.

— Пока нет, так что держи язык за зубами, — сказал Скотт. Кристин засмеялась — она была известной сплетницей.

— Как же она разозлится!

— А вот и нет. Может, еще и спасибо мне скажет.

Стоя на прежнем месте, я вернула слух в обычное состояние. Интересно, о чем это они? Может быть, здесь его бывшая подружка, которая разозлится, узнав, что он ухаживает за мной? Но с чего бы тогда Скотту считать, что она скажет ему спасибо?

В толпе мелькнула курчавая голова Джея — он подскочил ко мне, крепко обнял и на секунду приподнял. Я была рада его видеть.

— Ты ни за что не поверишь, — проговорил он, чуть не задыхаясь. — Я только что говорил с парнем, который сегодня был на концерте «Греховодников», и он говорит, группа едет сюда!

Что? Мое сердце с силой стукнулось о грудную клетку. Я ведь почти забыла о барабанщике со странной звездочкой. Или, может быть, заблокировала воспоминание о встрече с ним.

— Сюда? — переспросила я. — Сегодня? Почему?

— Потому что это лучшая вечеринка всех времен! На ней типа народ отовсюду, и все о ней знают!

— И все-таки не стоит тебе слишком на это надеяться.

Интересно, кому я это говорю — ему или себе самой?

Появился Скотт — он шел в сторону подвала, неся высоко над головой два стаканчика. Я стала кричать ему, прыгать и махать руками, он заметил и двинулся к нам. Его взгляд скользнул с меня на Джея, лоб наморщился. Подойдя, Скотт подал мне стаканчик.

— Спасибо, — сказала я.

Джей и Скотт кивнули друг другу.

— Что у тебя слышно? — Вопрос Джея прозвучал довольно прохладно.

— Да ничего особенного. А у тебя?

— У меня тоже.

Наступила тяжелая пауза. Надо же — я никогда раньше не замечала, что отношения между Джеем и Скоттом примерно такие же теплые и пушистые, как облезлая кошка. Но я ведь и не оказывалась с ними обоими в такой ситуации. Их ауры от злости сделались густо-серыми и злобно-колючими. Скотт сделал большой глоток из своего стаканчика, а я заглянула в свой. Там было что-то красновато-оранжевое.

— Что это вы пьете, ребята? — спросил Джей, пожирая глазами мой стаканчик.

— Я пиво. А для Анны смешал несколько соков. Никакого алкоголя. Так что, Анна, — Скотт обернулся ко мне, — ты готова спускаться?

У меня упало сердце.

— Понимаешь, — ответила я, — на самом деле я вернулась наверх, потому что сидячие места почти все заняты, а еще там курят какие-то сомнительные типы.

У Скотта вытянулась физиономия.

— Джей! — Мы все трое дружно обернулись на звонкий голос Кейлы, которая мчалась к нам. Она подлетела к Джею и прыгнула в его объятия. Джей рассмеялся:

— Ух ты! Что стряслось?

— По-моему, подъехала машина с той группой, про которую ты говорил.

— Ха! — Джей выпустил Кейлу, повернулся ко мне и скорчил смешную рожицу, высунув при этом язык. — Ну что, ненавистница, кто был прав?

Они взялись за руки и ушли, а мое сердце припустилось вскачь. С чего бы? У меня ведь нет желания снова увидеть Каидана Роува, так? Так. Кроме того, впервые в жизни мальчик проявляет ко мне интерес, и мне он тоже нравится.

У меня вдруг пересохло в горле, и я сделала большой глоток коктейля, который приготовил Скотт. Что за вкус! Кислый, терпкий, сладкий… и что-то еще — что? Я глотнула еще раз, принюхалась. Жгучего запаха спирта не было.

Третий долгий глоток — и тут я втянулась. При этом я осознавала, что в напиток что-то добавлено, но не могла — нет, не хотела — остановиться. Я ожидала, что запаникую, но вместо этого почувствовала, что успокаиваюсь. В конце концов, это очень даже неплохая вечеринка, а если на нее только что заявился самый пассивно-агрессивный, грубый и распутный парень во всей Джорджии, так я же не обязана с ним разговаривать.

— Что это за группа, о которой говорил Джей? — спросил Скотт.

— «Греховодники», его любимая.

— Гм. Никогда о такой не слышал.

К нам, перешептываясь и хихикая, подошли Кристин Миллер и Вероника из моей испанской группы. Они носили одинаковую стрижку — сзади короткую, а впереди пряди длиной до подбородка, — и у обеих были каштановые волосы, но у Вероники более темные, почти черные, с новыми короткими красными прядями. Вероника успела сильно опьянеть, ее цветная аура совсем затуманилась. Она обвила руками мою шею и испустила глупо-счастливый вопль. Язык у нее заплетался.

— Можно тебе просто сказать одну вещь, девочка? Ты самое чудесное маленькое существо всех времен! Я так рада, что ты здесь!

В нормальном состоянии я бы спросила себя, не издевается ли она, но в тот момент чувствовала себя так легко и жизнерадостно, что со спокойной душой приняла пьяные комплименты, и они мне даже понравились.

— Спасибо! — закричала я в ответ. — И кстати, у тебя чудесные красные пряди.

Глаза Вероники засияли.

— Боже мой! Тогда отныне ты моя лучшая подруга навек. Пошли танцевать!

Кристин вылупила на нас глаза.

— Погоди, — сказал Скотт. — Допей из своего стаканчика, чтобы не пролить содержимое на пол во время танца.

Отличная идея. Я выпила всё до последней капли и вручила пустой стаканчик Скотту.

— Пошли! Обожаю эту песню! — Вероника потянула меня за руку, и я позволила ей меня увести.

— Идем с нами, — уже на ходу крикнула я Скотту через плечо. Они с Кристин пошли следом, и мы все вчетвером добрались до комнаты, где был устроен танцпол. Там гремела музыка, и от мощных басовых нот дребезжали оконные стекла.

Ограничители, державшие меня, осыпались, словно детские кубики. Тут Вероника завопила — у-у-у-у, — и я, вскинув руки в воздух, подхватила клич. В голове все расплылось, я больше не различала цвета окружающих, и это казалось освобождением. Облачка были видны по-прежнему, но воспринимались моим мозгом как продолжения людей. В тот момент ничто не могло меня потревожить. Мне было безразлично, увижу ли я сейчас Каидана Роува, — даже он не смог бы испортить мне настроение.

Мы с Вероникой танцевали. Это было полнейшее и совершеннейшее счастье. Все вели себя любезно и совсем не обижались, когда я на них натыкалась. Восхитительно было ощущать рядом тепло человеческих тел. Я закрыла глаза и позволила бедрам двигаться в ритме музыки, наслаждаясь каждым соприкосновением.

Рядом с нами Кристин тихо разговаривала со Скоттом. До меня донеслись слова:

— Что, уже действует?

— Заткнись, черт побери! — прошипел Скотт.

Вероника поднесла к губам свой стаканчик, но тут на нее кто-то налетел и выбил его из ее рук.

— Тьфу! — сказала она, и мы обе, хохоча, повалились друг на друга. Смех у меня звучал как-то неправильно — легче и тише обычного, как будто я слишком спокойна, чтобы рассмеяться звонко и от души. Я заметила, какая мягкая у Вероники рубашка, и потерла ткань между пальцами.

— Ого, девочка, — сказала Вероника, — действует!

— Этот напиток? А что там было? — с любопытством спросила я.

— Немножко измельченного экса. Не злись слишком сильно на Скотта. Тебе так повезло! Я бы тоже сегодня не отказалась, но папаша не дает мне денег.

А я и не злилась, совсем наоборот. Скотт угадал — мне действительно хотелось сказать ему спасибо. Я откинула назад голову, погрузившись в ощущение. Я находилась под действием наркотика — вот что было важно! Как будто меня нашел и завернул в уютное одеяло давно потерянный друг. Хотелось, чтобы это длилось вечно.

Где-то на задворках моего сознания копошилось смутное недовольство, но я его игнорировала. И тут оказалось, что мне ни на чем не удается сосредоточиться, кроме ощущения, что мне в рот как будто затолкали носок. Я завопила:

— У меня пересохло во рту! И зубы стучат!

— Пошли, возьмем тебе воды и жвачки, это должно помочь. Мне тоже надо еще выпить.

Вероника снова потащила меня за руку сквозь толпу. Я ступала как по зыбкому облаку, вокруг все плыло. Мы протолкались на кухню, тут она повернулась ко мне и закричала:

— Что за крутой парень! Кто бы это мог быть? Ты его видела?

— Кого?

Я стала оглядываться.

— Там, в холле. Приветик! Мы же проходили мимо него, и он смотрел прямо на тебя!

Я посмотрела в направлении холла, но там было слишком много народу.

— Не знаю. — Я пожала плечами. — Не видела. Какое счастье, что мы с тобой подруги!

— Ой, ты такая милая. Даже поверить не могу, что мы никогда раньше не тусовались вместе. — Вероника положила мне в рот кусочек жвачки. Я принялась бешено работать челюстями, которые двигались помимо моей воли, а Вероника стала наливать себе и расплескала жидкость по всему столу.

Кто-то тронул меня за плечо. Я повернулась, — движения были замедленными, и мне понадобилось несколько секунд, чтобы узнать лицо.

— Джей! — Я положила руки ему на плечи, поглядела на него и уткнулась в него головой.

— С тобой все в порядке? — спросил он.

— Мне так хорошо. — Я пыталась говорить нормально, но совершенно не узнавала собственного голоса с откуда-то взявшимся придыханием. Я потерла ладонями узор на его футболке. — Ты лучшайший из друзей, Джей. Я тебя люблю.

— Ты пьяна?!

Ох-хо-хо. Он расстроился. Нет, не надо, ведь все чудесно. Все в лучшем виде. И Джею тоже должно быть хорошо.

— Она тащится, — сказала Вероника, наманикюренными пальцами отправляя в рот горсть арахиса.

Джей посмотрел на меня большими глазами, потом сбросил мои руки со своих плеч и отступил на шаг назад.

— Анна, какого дьявола?

— Джей, пожалуйста. Прошу тебя, не сердись. — Я потянулась обнять его, но он отвел мои руки и с каменным лицом произнес:

— Тебе не кажется, что это немножечко по-ханжески?

Я лишь смотрела на него, как олененок, попавший в лучи фар. До сих пор Джей ни разу не повышал на меня голоса.

— Значит, так: забудь, что ты это видела.

Он протянул руку между Вероникой и мной, схватил наполовину выпитую бутылку с чем-то прозрачным и исчез в окружавшей нас сутолоке, оставив меня с неприятным ощущением пустоты. Я внутренне поблагодарила Скотта, когда он подошел к нам и заполнил эту пустоту собой. Сегодня вечером мне не хотелось никаких пустот.

— Ты пропустил момент, — сказала ему Вероника. — Тут только что был Джей и поломал нам весь кайф. А ты знаешь, что мы с Анной теперь лучшие подруги?

Скотт посмотрел на меня нерешительно, но когда я ему улыбнулась, приобнял меня за талию и притянул к себе. Слова Джея уже прошли сквозь меня и испарились. В раю не место такой безобразной вещи, как гнев.

— Послушай, — голос Скотта таял у меня в ушах, как масло. — Вероника, извини, но я собираюсь похитить твою лучшую подругу.

— Вы оба, ведите себя хорошо. — Вероника подмигнула нам.

Я повернулась к ней, и мы обнялись так, как будто больше никогда не увидимся, а потом мы вдвоем со Скоттом, петляя, пробрались сквозь веселую толпу к деревянной лестнице, поднялись по ней, пересекли холл второго этажа и оказались в небольшой комнате.

Когда мы закрыли за собой дверь, внезапная тишина показалась оглушительной. Скотт подвел меня к предмету мебели, выглядевшему как кровать для гостей, и уселся на него. Поскольку сел он, я села тоже. Он откинулся на локтях, и я последовала его примеру. Он повернулся и привлек меня к себе. Я опустила локти, легла на спину и не двигалась. Скотт спросил:

— Ты сердишься на меня?

Я покачала головой.

— Все такое мягкое на ощупь. — Я ласково провела пальцами по своим джинсам. Даже грубая джинсовая ткань казалась мне шелковистой.

— А когда я под эксом, — отозвался Скотт, — мне хочется, чтобы все были голые. Прямо как Адам и Ева.

— Точно, — в тот момент идея представлялась мне осмысленной и интересной. — Совершенно естественные и счастливые.

Мы улыбнулись друг другу.

— Знаешь, когда ты мне понравилась? В прошлом году, после соревнований на первенство штата, мне еще ухо сломали — помнишь?

Я успела подзабыть, но тут вспомнила: Скотт получил травму в борцовском поединке, ходил с огромным раздувшимся ухом и очень стеснялся. А его тогдашняя девочка решила, что он теперь некрасивый, и дала ему отставку.

— Ты была такая хорошая, — Скотт положил руку мне на живот и начал поглаживать талию, — не пялилась на это ухо, как остальные. Знаешь, Анна, ты ведь очень легко можешь стать и более — как бы это сказать, — популярной, что ли? Я видел в спортзале, как ты играешь в волейбол и в софтбол, — здорово играешь. И если бы ты занялась спортом, по-другому оделась, и вообще… То есть ты симпатичная, а стала бы типа классная. Понимаешь?

Я помолчала секунду — какая-то часть моего мозга обдумывала, не следует ли обидеться, но толстое одеяло умиротворения, струившегося в моей крови, оказалось сильнее.

— Скотт, извини, конечно, но даже если бы у меня были деньги, такие вещи меня не волнуют. Я хочу, чтобы меня любили такой, какая я есть. И ты ведь хотел бы того же для себя, разве не так?

Я потянулась погладить его по лицу, но он удержал мою руку.

— Ты много целовалась с мальчиками?

— Ни разу, — призналась я.

— Даже с Джеем?

— И с ним тоже нет. Он для меня как брат.

Тут я подумала о Джее: что с ним случилось? Мне было грустно, но никак не удавалось сообразить, в чем тут дело.

— Сколько оно будет продолжаться? — спросила я. — Это состояние?

— Часа четыре. А потом пару часов приходишь в себя.

Приходить в себя? Какой ужас! Интересно, удастся ли уговорить Скотта дать мне еще?

— Анна!

— Что?

Я не без труда сфокусировала на нем взгляд.

— Давай я стану первым, кого ты поцелуешь!

— Давай, — прошептала я в ответ.

Но не успел он привлечь меня к себе, как дверь рывком распахнулась и в комнату ворвался оглушительный шум вечеринки. Мы оба сели, и я обнаружила, что смотрю прямо в темно-голубые глаза Каидана Роува.

— Что за… — начал было Скотт.

— А-а, вот ты где, дорогая! Пойдем-ка.

Каидан смотрел на меня и ждал, чтобы я подошла. А я сидела неподвижно, в полном ошеломлении.

— Ты в состоянии ходить, или тебя придется нести на руках? — спросил Каидан.

— Что ты делаешь, парень? — заорал Скотт.

— Мне надо переговорить с Анной. — Говоря это, Каидан глядел не на него, а по-прежнему на меня.

Он запомнил, как меня зовут! А как чудесно звучал его голос, произносящий мое имя! Мы со Скоттом повернулись друг к другу. Мне ни на секунду не пришло в голову, что можно отказаться идти с Каиданом, — он был самой волнующей частью всего этого сна наяву.

— Я вернусь, — сказала я, вставая.

— На самом деле я бы на это не рассчитывал, — заметил Каидан. Он сделал шаг ко мне, взял меня за руку и выволок из комнаты. Сколько же раз за сегодняшний вечер меня тащили куда-нибудь за руку? Я стала подсчитывать, в это время Каидан с грохотом захлопнул дверь позади нас — Скотт еще успел крикнуть нам вслед «Эй!».

Каидан крепко держал мою руку, и я наслаждалась чудесным ощущением соприкосновения наших тел. Не помню, как мы выходили из дома и спускались к пристани, но когда остановились, я поняла, что перед нами — вход в лодочный сарай. Каидан постучал кулаком по дверному косяку и властно произнес:

— А ну-ка все быстро отсюда.

— Мы первые пришли, — попытался возразить изнутри какой-то парень.

— С концами, — голос Каидана прозвучал угрожающе спокойно.

Шесть фигур проскользнули мимо нас, слабо пытаясь что-то возражать, и направились обратно в дом. Когда они исчезли, Каидан, против моего ожидания, не стал заходить в сарай, а прошел к концу пристани и уселся там. Я села рядом, свесив ноги — они чуть-чуть не доставали до воды, — и стала рассматривать его коричневую футболку с нарисованным на ней золотым драконом. Рисунок спускался с плеча и наискосок пересекал грудь. Сама футболка была как раз такого размера, чтобы подчеркивать хорошо развитую мускулатуру. А потом я перевела глаза на его лицо и поразилась тому, как пристально он глядит на меня. Мою кожу легко, как перышко, тронул прохладный ветерок.

У меня стучали зубы, но я не знала, от экса или от холода.

— Ты кто? — Каидан снова задал мне тот же вопрос, что и при первой встрече.

— Я не знаю, что отвечать.

Внезапно во мне что-то блеснуло, и туманно-дремотное состояние дало трещину. У меня перехватило дыхание.

— Что это было? — спросил он.

Вспышка повторилась, причем на этот раз она была более долгой. Через трещину в меня неумолимо просачивалась реальность, а с ней — неуверенность и беспокойство.

— По-моему… Такое чувство, что оно перестает действовать. Но он же говорил — четыре часа!

Я больше не могла сидеть и вскочила в панике. Меня трясло. Каидан тоже встал и приподнял мою голову за подбородок, так, чтобы я смотрела прямо на него.

— Ты когда-нибудь болела? — спросил он, глядя мне в глаза.

— Болела? — Я ничего не соображала.

— Гриппом? Ангиной? Чем угодно?

Новая судорога вытолкнула меня еще дальше в реальный мир, и я согнулась пополам, уперев руки в колени.

— Может быть, тебе поможет эта конфеточка?

Он показал мне маленькую белую таблетку. Да! Я попыталась выхватить ее, но Каидан был быстрее.

— Сначала ответь мне на все вопросы. Какие-либо заболевания в течение жизни?

— Нет.

— С какого возраста ты себя помнишь?

На этом вопросе я перестала дрожать. Мы пристально смотрели друг на друга. Он никак не мог об этом знать — это была моя самая большая тайна.

Он придвинулся ближе, как в тот вечер, когда мы встретились впервые, и понизил голос:

— Отвечай на вопрос.

Я перевела взгляд на его рот, на красиво очерченные губы и на секунду позабыла о таблетке. Прочистила горло и прошептала:

— Хорошо. С самого начала. Помню, как родилась, и даже до того. Удовлетворен?

Он серьезно кивнул. Невероятно, но мое признание ничуть его не удивило. Я посмотрела на его опущенную руку, сжатую в кулак. Там внутри лежало мое бегство от реальности.

— Теперь переходим к важному. Кто твой отец?

— Я… я не знаю. Меня усыновили.

— Чушь. Ты наверняка что-то помнишь. — Он поднял руку и протянул ее над водой.

— Да! Когда я родилась, там был один мужчина, Джонатан Лагре. Я всегда считала, что это и есть мой отец, но ни разу даже не разговаривала с ним. Пожалуйста! Я ничего о нем не знаю. Он в тюрьме.

Я не сводила глаз с руки Каидана, — она вновь опустилась в безопасное положение.

— Да, разумеется. — Теперь он смотрел на меня иначе. — Я должен был догадаться по тому, как ты сегодня себя вела.

Мои мысли путались, и мне было неважно, что он имеет в виду. Меня уже всю трясло от безумного желания заполучить таблетку. Во что бы то ни стало — побыть еще в том мире, не возвращаться из него.

— Таблеточку, — сказала я умоляющим голосом.

— Эту? — Каидан поднял таблетку, мои глаза расширились. — Извини, дорогая, всего лишь аспирин. — И он, к моему ужасу, беспечно швырнул таблетку в озеро. С легким плеском она скрылась под водой.

— Нет! — закричала я. Он утихомирил меня, крепко взяв за руки выше локтя.

— Как давно ты приняла наркотик?

— Что? Не знаю. Наверное, полчаса — нет, сорок минут назад?

— В таком случае он уже совсем скоро полностью выйдет из твоего организма, и ты вернешься в нормальное состояние. Просто посиди тут и успокойся.

Он выпустил мои руки, я села, уткнув лоб в колени, и принялась раскачиваться взад-вперед, чтобы унять дрожь. Как жестоко он обманул меня с этой таблеткой! Я никогда ничего не желала сильнее с того давнего случая с болеутоляющим.

Моя кожа снова ощутила дуновение ветерка, а до ушей донесся плеск крохотных волн, накатывающихся на скалистый берег. Еще через две минуты туман, наполнявший мою голову, приподнялся, и на меня обрушилась очевидная неприглядность произошедшего.

Мне не следовало ходить на эту дурацкую вечеринку. Узнав, что родители Джина уехали, я должна была уйти в ту же секунду. Неужели Скотт правда не видел ничего плохого в том, чтобы дать мне экстази? Я никак не могла в это поверить. Почему я влюбилась в экс, откуда эта тяга к нему — прямо-таки род сумасшествия? Ох, у меня ведь чуть не случился первый поцелуй под наркотиком!

Я подняла глаза, увидела, что Каидан опять сидит на краю причала, глядя на воду, и поняла, что означали его вопросы. Он что-то обо мне знает. Я пододвинулась к нему, и осторожно спросила, боясь все испортить чрезмерной настойчивостью:

— Почему эффект наступил и прошел так быстро?

— Наши тела отвергают всё чужеродное.

Наши?

— Микробы, раковые клетки, любые расстройства — ничто не удерживается. Наркотики и алкоголь сгорают так быстро, что игра не стоит свеч. Я как-то попробовал курить — несколько дней кашлял черной смолой.

— Заманчиво, — заметила я.

— Точно. Такой уж я заманчивый. — Он невесело рассмеялся.

— Так значит… — я отчаянно боялась его спугнуть, — ты такой же, как я?

— Кажется, да и нет.

И тут я кое-что заметила. Наверняка это бросилось бы мне в глаза раньше, не будь сознание затуманено эксом.

— Почему рядом с тобой нет такой облачной штучки?

Он повернулся и изумленно на меня поглядел.

— Облачной штучки? Ты это всерьез?

— Но ты ведь знаешь, о чем я говорю? Верно?

Вместо ответа он поднялся, посмотрел в сторону дома и, нахмурившись, спросил:

— Твои чувства уже пришли в норму?

Я знала, что Каидан имеет в виду особые чувства, и подивилась тому, как обыденно он об этом говорит.

— По-моему, да.

— В доме драка. Я думаю, тебе стоит прислушаться.

Я тоже встала и протянула свой слух к дому. Сделать это оказалось труднее, чем обычно, и времени ушло больше, но в конце концов я пробилась внутрь. Вопли. Суматоха. Звуки ударов и падения тел. Звон разбитого стекла, девчачий визг, кто-то пытается разнять драчунов и называет их по имени.

— Господи, Скотт и Джей! — не тратя лишних секунд на фокусирование ночного зрения, я сорвалась с места и понеслась с такой скоростью, с какой только могла переставлять ноги по шатким доскам причала. Каким-то образом мне удалось не споткнуться и не упасть.

Я распахнула заднюю дверь и, энергично работая локтями, добралась до комнаты, где был танцпол, — в тот момент трое здоровенных футболистов выволакивали из нее Джея. Джей отчаянно отбивался и ругался такими словами, каких я от него в жизни не слышала. Я остановилась в проходе и огляделась. Одно из окон разбито вдребезги, какие-то девочки плачут, музыка и танцы остановились, и все смотрят на Скотта, который держится за разбитый в кровь нос. На руке тоже кровь, рубашка порвана от ворота до пупа и, опять-таки, забрызгана кровью. Но, похоже, он несколько протрезвел, потому что шестое чувство показывает мне его ауру, неустойчивую и темную — страх.

Спотыкаясь, подошел Джин. Он был без рубашки и, судя по растрепанным волосам его девочки, они коротали время на одном из диванов в подвале.

— Эх, ты! Родители теперь меня убьют!

— Отвратительная вечеринка, — прошептал кто-то в толпе.

— Джин, — Скотт говорил плаксиво и в нос. — Джей свихнулся! Этот паразит ни с того ни с сего налетел на меня, стукнул со всего размаху, а потом швырнул на окно. По-моему, он сломал мне нос.

— Черт! — Джин положил обе руки себе на голову и принялся качать головой взад-вперед.

Снаружи послышались вопли и удары ног — это Джей сделал новую попытку вырваться. Три силача схватили его крепче и прикрикнули на него, чтобы успокоился и не трепыхался. Я пробежала в дверь, потом вниз по ступенькам галереи и бросилась к нему.

— Джей?

Джей поднял глаза — дикие и незнакомые. Его щеки пылали, рот скривился в оскале, и он тяжело дышал сквозь зубы. Два парня держали его за руки, третий обхватил сзади за грудь. Он смотрел на меня, не отрываясь, и постепенно яростный взгляд смягчился, а хриплое дыхание превратилось в жалобное всхлипывание.

— Анна, он тебя обмешал… запоил…

Я знала, что он пытается объяснить, и кивнула футболистам:

— Спасибо, ребята, порядок. Сейчас отвезу его домой.

Футболисты отпустили Джея, он проковылял три шага назад и свалился в куст. Утром покорябанные места будут болеть. Я кинулась к нему, а самый рослый из парней — по-моему, его звали Фредерик, и он был выпускником этого года, — сказал:

— Дайте-ка я помогу вам дойти до машины.

Два других футболиста отправились в дом, а мы с Фредериком с двух сторон подставили Джею плечи. Так как Фредерик — в команде он играл полузащитником — был выше и меня, и Джея, мой приятель просто повис на нем, а я вообще не ощущала тяжести. Мы побрели в темноте к машине, а позади нас снова заиграла музыка, и возобновилось веселье.

Я оглянулась на дом и усилила зрение, пытаясь увидеть где-нибудь Каидана Роува. Никаких признаков. А у меня было так много вопросов к нему. Самое главное — почему мы такие? Что мы такое? Мы. Господи, сама мысль о том, что на свете есть кто-то еще, такой же, как я, пронзала мое тело стрелой безумной энергии. Мне требовалось увидеть Каидана. Как можно скорее.

Когда мы добрались до машины, я выудила из кармана Джея ключи и сотовый телефон, откинула пассажирское сиденье в горизонтальное положение и отошла в сторону, после чего Фредерик уложил туда Джея. Я поблагодарила его за помощь, и он тоже ушел на вечеринку. Джей был в полной отключке. Я подумала, что могла бы вернуться поискать Каидана. Но нет — что, если Джей очнется? Кроме того, мне не стоило присутствовать при разворачивающемся скандале.

Поэтому я никуда не пошла, а вместо того протянула слух в направлении дома — от грохота у меня исказилось лицо — и произнесла в пространство:

— Я не договорила с тобой, Каидан Роув.

И откуда-то из кухни мне ответил голос с единственным на весь мир акцентом:

— Аналогично.

Ночь была теплая, но меня пробрал озноб.

Я залезла в машину, настроила под себя водительское сиденье и с телефона Джея позвонила Яне. Оказалось, она на своей вечеринке. Яна окончила школу год назад и училась в колледже, но продолжала жить дома, а на занятия ездить. Узнав, что младший брат сейчас не в состоянии самостоятельно войти в дом, она ругнулась и все же пообещала встретить. Ее помощь давала шанс справиться, не разбудив родителей.

Вот уж влипли так влипли!

Я сильно нервничала, ведя машину по извилистой дороге среди непроглядно темного леса, хотя и пользовалась ночным зрением. Свет фар то и дело отражался в глазах мелких зверьков; некоторые выскакивали на дорогу — тогда я ударяла по тормозам.

Наконец лес остался позади, и мы оказались на магистрали. Только тут я позволила себе думать обо всем, что случилось вечером, и чем больше думала о поступке Скотта, тем сильнее расстраивалась. Мне понравилось — из-за этого я сама себе была противна. А со Скоттом придется серьезно поговорить. Не люблю ни с кем ссориться, но такие вещи не должны сходить с рук. Хорошо хоть, что учебный год закончился и на ближайшую пару месяцев я избавлена от встреч с этой компанией.

Но всю мою злость на Скотта и смущение по поводу собственного поведения совершенно затмила беседа с Каиданом. При одной только мысли о нем сердце сразу начинало биться учащенно. Я никак не могла поверить — Каидан действительно такой же, как я! Но что именно мы собой представляем? Он наверняка знает. Как бы мне хотелось, чтобы мы проговорили дольше! Интересно, как с ним можно встретиться?

Допустим, я пойду на следующий концерт «Греховодников», напишу свой телефон на трусиках и кину их ему на сцену. От этой мысли я громко расхохоталась. Скорее всего, он взглянет разок на белую хлопчатобумажную полоску и отправит ее в мусор.

Джей зашевелился. Он пытался что-то сказать, но язык его не слушался.

— Что, Джей? — Я говорила с интонацией, которую использую, когда нужно кого-нибудь успокоить.

— Меня сейчас вырвет!

Ох! Я съехала на обочину и, перегнувшись через Джея, стала открывать дверцу, которую, как всегда, заело. К счастью, она все-таки успела открыться вовремя.

Потом нам пришлось еще раз остановиться. Бедняга Джей. Закрыв дверцу, он прислонился лбом к стеклу, и я растерла ему спину. Сверх этого я мало что могла сделать. Когда мы въехали в его квартал, он начал всхлипывать. Я сказала:

— Все хорошо.

— Нет, не хорошо, — всхлипывание превратилось в мучительный стон. — Я не хочу быть как дедушка Лен.

— Как кто? О ком ты?

Джей не ответил, и вообще больше ничего связного после этого не сказал. Вскоре я увидела Яну — она стояла на краю тротуара, скрестив руки, и ее вид не сулил ничего хорошего. Ох и не хотелось бы мне завтра утром оказаться на месте Джея, причем сразу по многим причинам. Яна, суровый гот, не принимала отговорок.

Вдвоем мы довели его до кровати и помогли улечься — родители, как мы и надеялись, не проснулись, — а потом Яна повезла меня домой.

— Что это на него нашло, что он так упился? — спросила она.

— Вечеринка получилось слишком уж веселой.

— Постой, так это та, которая на озере? Даже я сегодня о ней слышала. Похоже, там все с ума посходили.

— Так и было.

Несколько минут мы молчали, потом я спросила:

— Кто такой дедушка Лен?

— А? Джей его упомянул? Да, это папа нашей мамы, буйный алкоголик. Хотя, если послушать маму, в трезвом состоянии дедушка был добрейшим человеком. Она в нем души не чаяла, и все остальные тоже. Но потом он напивался, и его словно подменяли злым близнецом. Изувечил кучу народу. Бился со своими личными демонами и в конце концов проиграл.

На следующее утро в девять, когда я пила какао на нашем балконе, было уже влажно и жарко. Стояло полное безветрие, с ближнего пастбища несло коровьим навозом. Патти вышла на балкон со своим кофе, принюхалась и сморщила нос. Она развернула газету, я раскрыла книжку. Мне никак не удавалось сосредоточиться — слишком уж много всего произошло вчера на вечеринке.

Я не любила думать о дне, в который родилась. Причина состояла отчасти в том, что иметь такие ранние воспоминания неестественно, отчасти — в том, что смысл происходивших тогда событий не был мне понятен. Я не знала, какие чувства они должны у меня вызывать, и не хотела испытывать неправильные чувства, если такое вообще возможно. Но теперь, когда Каидан сковырнул болячку, из нее снова пошла кровь, и ее нужно лечить.

Время до рождения я про себя называла «темными днями». Не потому, что там было что-то плохое, а потому, что в материнской утробе темно. Как будто лежишь ночью в теплом гамаке. Сильнее всего запомнился голос матери. Ее пение было первым, что я услышала. А когда я пробовала двигаться и наталкивалась на мягко-упругое сопротивление, она со смехом толкала меня в ответ, и я подпрыгивала. Голос Джонатана Лагре в темные дни тоже звучал, он был грубым и сиплым.

Рождение меня дезориентировало — слишком светло, слишком холодно, — но хуже всего было чувство, что я потеряла какое-то важное знание, что-то, что в темные дни было для меня совершенно очевидным.

Мои затуманенные младенческие глаза видели еще довольно плохо, но память в тот день запечатлела устремленный на меня взгляд мужчины, а в нем — какое-то знание, которого мне сейчас не хватало.

Просто скажи «нет» наркотикам, детка. Справишься?

Я не знала, серьезно ли говорил этот мрачный человек или иронизировал. И с тех пор я его больше не видела.

Я могла вспомнить монахиню, морщинистую старуху, пахнущую лавандой, чистотой и спокойствием. И Патти, как она стояла надо мной в день, когда пришла меня забирать, и ее волосы, окаймляющие лицо. Она чуть не разорвалась от любви, принимая меня в протянутые руки, словно какую-то хрупкую драгоценность.

Вот этой частью ранних воспоминаний — мгновением встречи с Патти — я дорожила, потому что здесь мне все было понятно.

Сейчас я наблюдала, как Патти перелистывает газету и хмыкает про себя. Среди редких сосен на холме показался поезд. Я сказала:

— Я встретила мальчика, такого же, как я.

Поезд дал свисток. Газета вывалилась из рук Патти и с шелестом упала на пол, а я застыла, ошеломленная. Вокруг Патти вздымалась черная туча эмоции.

— Патти? — прошептала я.

— Кто это был? — В ее голосе слышалась паника, и это меня испугало. Она ухватилась за край пластикового столика, так, как если бы ей требовалось восстановить равновесие.

— Н-н-н-а самом деле я его толком не знаю, — я начала заикаться, — м-м-мы поговорили немного вчера вечером.

— Держись от него подальше!

Чтобы подчеркнуть важность своих слов, Патти показала на меня пальцем и посмотрела огромными глазами.

Пока мы так глядели друг на друга, внутри квартиры зазвонил телефон. Звонок повторился.

— Возьми трубку, — сказала Патти. — Мне нужно подумать.

Я вскочила, побежала внутрь и ответила после третьего звонка.

— Слушаю!

— Привет! — Голос в трубке звучал слабо и сипло.

— Джей? У тебя ужасный голос!

Я присела к кухонному столу и поглядела на Патти на балконе. Она сидела в застывшей позе, закрыв глаза и все еще сжимая край столика.

— Я и чувствую себя ужасно, — ответил Джей. — Скажи, ты меня сильно ненавидишь?

— Что за глупости, Джей. Я просто беспокоюсь о тебе. Тебе очень плохо?

— Так, как будто по мне проехался тяжелый грузовик. Я не все помню, но того, что я помню, хватает. Я осёл.

— Нам повезло, что Яна помогла.

— Я за это заплатил. Она подняла меня в семь и заставила приготовить ей завтрак перед уходом на работу. И обрати внимание, не какие-нибудь хлопья, а яичницу с беконом и все такое прочее! А я стоять толком не мог.

Я подавила смешок, представив себе эту картину, и спросила:

— Что ты помнишь?

— Я разозлился на тебя, потому что решил, что ты под наркотиком, и приложился к бутылке джина. Ох. Я даже думать об этом не могу — сразу нехорошо делается. Потом все стали подходить ко мне и спрашивать, слышал ли я, что это Скотт подсунул тебе наркотик, а дальше я помню урывками. В основном как метался по дому, чтобы его найти. Совершенно точно сбил с ног несколько человек. Ох! Даже не верится — неужели я правда до такой степени одурел?

— Это все, что ты помнишь?

— Да. А что? Я что-то еще натворил?

Я осмотрелась, увидела, что Патти встала и смотрит на деревья, скрестив руки на груди, и понизила голос:

— Там случился небольшой инцидент с тобой, Скоттом и одним из окон.

— Ох, нет. Ты серьезно? Все целы? А окно — разбилось?

— Да, разбилось, а люди все целы. Скотт получил несколько порезов, возможно, у него также сломан нос, но больнее всего ты задел его самолюбие. Разве у тебя не болят костяшки пальцев?

— У меня все болит. Ой-ой-ой. Прощайте, сбережения на лето. Надо позвонить Джину и договориться, чтобы окно починили, пока его семейство не вернулось. Но скажи, это правда — насчет наркотиков? Ты ведь явно была не в себе, когда я тебя увидел.

Я ответила не сразу. Мне снова хотелось соврать.

— В моем напитке был экстази, и когда ты меня увидел, он уже действовал. Но полный эффект почему-то не наступил.

Джей издал долгий свирепый рык, похожий на раскат грома.

— Послушай. Я прошу тебя это пока отложить. Пожалуйста. Спасибо тебе, что вступился за меня, но не преследуй его. Я сама разберусь с этим делом, когда придет время. Ладно?

— Ладно, — пробурчал Джей. Звучало это очень неубедительно — он просто хотел меня успокоить. Но я все равно сказала:

— Спасибо.

— Погоди еще минутку. А что у тебя было с Каиданом? Когда я услышал про наркотик, то первым делом бросился искать тебя, но мне сказали, что ты ушла с ним.

У меня затряслись поджилки, и я снова поглядела в сторону Патти. Она глубоко погрузилась в размышления. Я перешла на шепот:

— Ничего не было. Мы сидели на пристани и разговаривали. Оказалось, он меня запомнил.

— А о чем разговаривали? Тебя совсем не слышно. Что тут, Патти рядом или что-то еще?

— Да, извини. Даже и не знаю — о наркотиках, о родителях. Вообще поддерживать беседу с Каиданом — очень непростое дело.

— Вы двое диаметрально противоположны друг другу, но это, может быть, и хорошо. Тебе с ним наверняка интересно.

— Ну, пожалуйста, — на секунду я забыла, что надо говорить тихо. — Все совсем не так, я не могу объяснить.

— Он тебе понравился?

— Он… он меня заинтриговал, — созналась я.

— Замечательно, — Джей явно обрадовался. — Отличное начало.

Начало чего? Я не знала, но хотела выяснить.

Патти вела себя так странно, что я закрылась в своей комнате с книжкой. Прочитывала несколько предложений — и начинала думать о вчерашнем вечере, потом читала еще чуть-чуть — и спрашивала себя, что же такое случилось с Патти.

Обычно она не была беспокойной, а тут уже больше часа ходила взад-вперед мимо моей двери. В конце концов я не выдержала и окликнула ее:

— С тобой все в порядке?

Она робко вошла в комнату, окруженная нервной серой аурой, и присела на край моей кровати. Я скрестила ноги, чтобы освободить ей место, и приготовилась внимательно слушать.

— Анна, — Патти прочистила горло. Глаза у нее были влажные, веки покраснели. — В тот день, когда я забрала тебя из приюта… Нет, позволь, я начну совсем издалека. Потому что собираюсь говорить об очень странных вещах.

Она что-то обо мне знает! Я схватила ее за предплечье, стремясь не упустить ни единого слова.

— Патти, у меня вся жизнь — сплошные странности. Если ты что-то знаешь, пожалуйста, расскажи. Меня ничто не испугает и не…

Она выдохнула через нос и покачала головой:

— Тебя испугает всё. Милая моя девочка, я боюсь уже шестнадцать лет.

Я не ответила и отпустила ее руку. От вида ее лица и темно-серой ауры страха вокруг нее мое сердце забилось сильнее.

— Так вот, Анна, ты всегда была набожной, но я хочу спросить тебя, насколько ты на самом деле видишь — то есть веришь в сверхъестественное?

— В Бога? Верю…

— Знаю. А… в других духов?

— В призраков?

— Нет. Я об ангелах.

У меня побежали мурашки по шее и под волосами.

— Конечно, — медленно произнесла я. — В Писании говорится об ангелах на небесах, они поют, трубят и все такое.

— А еще об ангелах, которые приходят сюда, на землю. И о демонах тоже.

— Да, я знаю, что такие вещи случались в давние далекие времена, но разве это имеет отношение к нам?

— Как ты знаешь, — сказала Патти, — я была замужем.

Я озадаченно кивнула, не понимая, к чему она клонит. Патти поднялась и дальше говорила, расхаживая по комнате.

— Три года мы пытались зачать ребенка. Потом мой муж сходил к врачу и узнал, что проблема не в нем. Это стало для нас началом конца. Я молилась, чтобы Бог исправил мое тело и послал нам младенца, но проходил месяц за месяцем, а я не беременела. И однажды ночью мне приснился сон. То есть так я сказала мужу, а на самом деле знала, что это было в реальности.

Она остановилась и поглядела на меня. Я опять кивнула, прося ее продолжать, что бы там ни шло дальше.

— Анна, мне явился ангел и сказал, что в монастыре в Лос-Анджелесе меня ждет младенец.

Мурашки побежали у меня по позвоночнику. Патти подошла и села, положив руку мне на колено, как будто хотела меня удержать, чтобы я не убежала. И заговорила быстрее.

— На следующее утро я проснулась и рассказала все мужу, а он ответил, что я лишилась рассудка. В некотором смысле так оно и было. Я знала только одно — что должна во что бы то ни стало попасть к тебе. Я купила билет для себя одной — муж отказался со мной ехать, хотя я его очень просила. Когда я вернулась назад с тобой, то уже не застала его на месте. А спустя еще год он женился на другой. Но у меня была ты — только это и имело значение. Ты мне веришь?

— Конечно. — Но даже при этом мой мозг, как пулемет, выстреливал возражения против иррациональных идей. Я взяла руки Патти в свои, надеясь ее успокоить.

— Перед тем, как мне позволили тебя забрать, со мной побеседовала одна из монахинь, работавших в приюте. Ее звали сестра Рут, и ей на тот момент было не меньше ста лет. Никого старше нее я не встречала. По ее словам, она ждала меня и чувствовала, что я подхожу на роль твоей воспитательницы.

— Что это означало? — прошептала я.

Патти помедлила, глядя мне в лицо.

— Твое воспитание, Анна, требовало особой заботы, потому что ты больше, чем человек.

Я всегда знала, что отличаюсь от других, — почему же это звучало как совершеннейшее безумие?

— Так кто же я такая? — осторожно спросила я.

— Дитя ангелов.

Я нервно засмеялась, но оборвала себя, увидев, что Патти не улыбается.

— Твоя мать была ангелом света, а твой отец…

— Кто?

— Демон.

Усилием воли я заставила себя дышать и прошептала:

— Это невозможно. Ты же на самом деле в это не веришь, правда?

— Все, о чем предупредила меня сестра Рут, сбылось точь-в-точь. Когда тебе было три года, ты рассказала мне, что помнишь, как родилась. И все остальные события тоже произошли, одно за другим, и именно так, как она предсказывала.

— Ты знала?

Я была потрясена. Так вот почему Патти ни о чем меня не спрашивала! И не показывала меня врачам, когда я мучилась головными болями из-за пробуждения новых чувств, — это всегда казалось мне странным, при том, что она такая заботливая. Я думала — может быть, она не верит врачам, потому что у нее такая особенная девочка?

— Прости, что я не говорила тебе, — Патти запнулась. — У меня все время было ощущение, что еще не пора.

Я попыталась осмыслить все это. Должно же быть какое-то рациональное объяснение. Но разве не было у меня многолетних попыток рационально объяснить мои необычные способности? Я начала рассуждать вслух:

— Может быть, она сумасшедшая старуха, обладающая силой психического воздействия, или что-то в этом роде.

— Но как ты тогда объяснишь те сверхъестественные способности, которыми ты владеешь? Она говорила, что когда подрастешь, начнешь видеть и ангелов-хранителей.

Я задумалась — и вдруг меня осенило:

— Белые облачка!

— Ты их видишь?

Я выпрямилась и посмотрела на облачко Патти. Казалось, рука туманной фигуры лежит у Патти на плече. Черты были неразличимы — просто размытое пятно. Возможно ли, что это действительно ангел? Я протянула руку, и у меня на глазах облачная рука вспорхнула с плеча Патти и легла на мою ладонь. Ладонь ничего не ощутила, но пока рука лежала на ней, всю меня наполняло невероятное чувство умиротворения и понимания. Патти пристально следила за мной.

— Видишь, Анна? — проговорила она. — Все это правда. На земле нет никого, такого же, как ты. Есть похожие, но они лишь наполовину как ты. Это важно. Посмотри на меня.

Я по-прежнему смотрела на ангела-хранителя Патти, но тут заставила себя перевести глаза на нее.

— Все, кто похож на тебя, — это дети демонов, демонов и людей. И воспитаны они демонами. То есть мальчик, которого ты встретила, — он…

Где же твой ангел? Так вот что имел в виду Каидан!

— Он полудемон, — откликнулась я шепотом.

Все это сошлось вместе, резко ударило мне в грудь и полилось сквозь меня потоком ледяной воды.

— Надо было сказать тебе раньше, — из глаз Патти покатились слезы, но я была слишком потрясена, чтобы плакать вместе с ней. — Я эгоистка. Я знала, что если скажу, то пути назад не будет. Всё навсегда переменится. А на земле так мало этих полудемонов. Какая была вероятность, что тебе встретится один из них?

— Я на тебя не сержусь, — сказала я. Когда внутри бушует столько эмоций, невозможно сосредоточиться на какой-то одной. — Просто это трудно понять. Демоны и ангелы? Настоящие? То есть как? Это же…

Она подошла к моему туалетному столику и взяла с него Библию, а я подала ей бумажный платок из пачки, лежавшей на тумбочке. Патти промокнула глаза, вытерла нос, затем прокашлялась, уселась и раскрыла книгу у себя на коленях. Найдя нужное место, она передала Библию мне. Бытие, глава шестая, стих четвертый. Я прочла вслух:

— В то время были на земле исполины, особенно же с того времени, как сыны Божии стали входить к дочерям человеческим, и они стали рождать им: это сильные, издревле славные люди.

Я взглянула на Патти, надеясь, что она сможет что-то объяснить.

— За годы, — сказала она, — мне удалось кое-что выяснить. Сыны Божии — это ангелы, дочери человеческие — просто обычные женщины, а исполин — ребенок, рожденный от небесного ангела или от демона. Демоны ведь тоже ангелы, только падшие. Так что ты — исполинка.

Было очень странно слышать это слово применительно к себе.

— Но разве исполины — это не великаны? Как Голиаф?

— Да, в Библии это слово означает великана, но ты же знаешь, — Патти улыбнулась сквозь слезы, — как тяжело определить, что там надо понимать буквально, а что — лишь метафорически. Людям проще представить себе исполинов как расу очень рослых людей, которая была и исчезла, или как носителей некой генетической мутации. В Писании много говорится и об ангелах, и о бесах, но даже верующие склоняются к тому, чтобы считать их всех чистой фантазией. Нелегко принять в сознание такое множество невидимых вещей.

— Но я другого не понимаю — как у ангелов и демонов могут быть дети? Они же бесплотные духи, верно?

— Им для этого требуется завладеть чьим-нибудь телом.

Ой! Одержимость бесом? Да, плохо дело.

— Я расспрашивала сестру Рут, и она попробовала объяснить мне ангельскую иерархию. Есть ангелы-посланники — один из них явился ко мне, — и есть ангелы-хранители, которые избраны для служения душам и пестуют их. Они не могут вмешиваться в жизнь людей, если только им не послана особая божественная сила. Если человеку еще не пора умереть, ангел-хранитель может совершить чудо исцеления или предотвратить несчастье. В остальных случаях они лишь стараются смягчить нашу боль. Как это прекрасно, если подумать!

Патти отвела взгляд, в котором читалась легкая зависть, и я вдруг поняла, сколько времени за долгие годы она провела в таких размышлениях.

— У меня было еще множество вопросов к сестре Рут, но на них не хватило времени. — Патти дрожащими руками забрала у меня Библию и вернула на столик. — И сестра Рут сказала, что тебе надо будет отправиться к ней, как только ты станешь достаточно взрослой. Сейчас это произошло.

— Да, хорошо. Разумеется. — Мне обязательно надо было увидеть эту сестру Рут. — А она объяснила, почему?

— Она не стала мне говорить. Она обладает знанием, которым может поделиться только с тобой, и это что-то такое, что слишком опасно записывать. И еще она сказала, что ты должна повидать… — тут она закрыла глаза и с явным усилием продолжила: —…повидать своего отца.

Меня, вообще-то, нелегко разозлить, но в тот момент я рассвирепела от одной только мысли об «отце».

— Я не желаю его видеть.

— Знаю. И сестре Рут я сказала, что против. Мне самой мучительно даже думать о твоей встрече с демоном. Но я передаю тебе пожелание сестры Рут. Она считает, что твои родители любили друг друга. Все ангелы — даже падшие — способны к любви. И если твой отец был в состоянии полюбить твою мать, не сможет ли он полюбить и тебя тоже?

Я подумала о его лице в тот день, когда я родилась, вспомнила, как он глядел на умирающую мать и на ее отлетающий дух. Да, он ее любил. И в его глазах, смотревших тогда на меня, не было недоброжелательства. И все же. Ни единого слова за все эти годы…

— Но откуда монахиня все это узнала?

— Сестра Рут, как и ты, единственная в своем роде. Она отличается и от тебя, и от остальных, но не объяснила мне, в чем разница. И я чувствовала, что она особенная. В ее присутствии я испытывала умиротворение — как и в твоем. Прости, Анна, что не могу сообщить тебе больше. В тот день мне и так нужно было усвоить очень многое.

— Все хорошо, Патти.

Часть моего сознания — та, что была рациональной, — не желала верить ни единому слову из услышанного. Но другая, интуитивная и склонная к мистике, знала и нисколько не сомневалась, что всё сказанное — правда. Сердце у меня всегда шло впереди рассудка. Но при этом я понимала, что как только до меня по-настоящему дойдет смысл сказанного, мне станет страшно.

— Она сказала тебе еще что-нибудь о… ну, о моей природе?

— Твоя природа — не зло, если ты об этом. — Патти взяла мою руку в свои и забрала к себе на колени. — Способность видеть и чувствовать человеческие эмоции у тебя от матери. Она есть у всех ангелов-хранителей. От отца ты должна была получить склонность к какому-то одному греху, но сестра Рут не знала, к какому именно.

Зато мне это уже было хорошо известно. Привет, наркотики и алкоголь.

— Но не к злу, — уточнила я.

— Нет, милая, не к злу. Злые души отвергают доброту и любовь, которые присущи нам, поскольку мы созданы по образу и подобию Творца. А ты сможешь справляться с искушениями, хотя тебе это будет труднее, чем обыкновенным людям. В основе своей ты нормальная девушка, только всё чувствуешь острее — и добро, и зло.

Какое-то время Патти молча гладила меня по руке, потом спросила:

— Так ты прощаешь меня, Анна? За то, что я тебе до сих пор ничего не говорила? Мне всегда казалось, что если ты узнаешь, нам будет труднее, а теперь я не понимаю, правильно ли поступала.

— Прощаю. И не сержусь. — Я привлекла ее к себе, и мы обнялись. Тут мне вспомнилось все, что делала Патти, чтобы оградить меня, как она поддерживала мое неведение и скрывала меня от людей, как заботилась обо мне, ни о чем не спрашивая. Я прижалась к ней крепче, вдруг осознав, сколь многим она жертвовала, чтобы меня воспитывать. Патти вдруг отстранилась.

— Вот почему я учила тебя говорить мне «Патти», а не «мама». Пусть это звучит глупо, но я знала, что с небес на тебя смотрит настоящая мама, и не хотела занимать ее место. Во всем остальном, Анна, ты мне дочь, и я не могла бы любить тебя сильнее.

Я стерла навернувшуюся слезу и прошептала:

— Знаю.

— Так вот, — она провела рукой по моим разметавшимся волосам и заговорила деловым тоном: — Послушай. В данный момент у меня совсем нет денег — надо было помочь Нане расплатиться с врачами, — но если я начну копить прямо сейчас, то к концу лета у нас наберется нужная сумма, чтобы съездить в Калифорнию. Как тебе такой план?

— Замечательно. Но я тоже хочу участвовать, а для этого — пойти работать.

— Согласна. Значит, заключаем договор. — Мы обменялись рукопожатием, и я почувствовала прилив энтузиазма. — А теперь, когда я поделилась с тобой всем, что знаю, почему бы и тебе не рассказать мне о своих сверхспособностях? — Мы обе радостно улыбнулись — теперь у нас есть возможность об этом разговаривать.

— Ой, погоди, — лицо Патти посуровело. — Мне надо взять с тебя обещание. — В ее ауре появилась светло-серая дымка нервозности с примесью пастельно-зеленого — цвета надежды.

— Хорошо.

— Обещай мне, что не будешь больше общаться с этим мальчиком, которого ты встретила.

Я открыла было рот, но внезапно засомневалась. Ангел-хранитель Патти, несмотря на размытость черт, похоже, смотрел на меня и ждал ответа.

— Пожалуйста, Анна, — сказала Патти. — Это небезопасно. Есть вещи, от которых я не могу тебя защитить, ты должна проявлять благоразумие, чтобы быть вне опасности.

— Но…

— Нет. — Она не дала мне договорить. — Не знаю точно насчет твоего отца, но можешь быть уверена — остальные демоны злые. По-настоящему, стопроцентно злые. И этого мальчика воспитал один из них. Понимаешь? Мне необходимо твое обещание.

Я тяжело сглотнула.

— Обещаю.

Я не могла не думать о Каидане Роуве.

Он сын демона — только демона, без ангельского противовеса. Что конкретно из этого следует? На вечеринке он меня выручил и был очень добр ко мне на свой лад.

Знание того, кто я, лишь подогревало во мне горячее желание узнать больше. У меня было столько вопросов. До сих пор у меня не возникало проблем с такой добродетелью, как терпение, но тут они появились. Значит, требовалось держать себя постоянно занятой. Первым делом — найти работу.

Я отправилась в кафе-мороженое Паулы, расположенное совсем рядом с нами, и тут же была принята. У меня всего два правила: улыбаться и никого не угощать мороженым бесплатно. Да, мэм. И то, и другое было мне под силу.

Я работала и старалась постоянно занимать голову. Ежедневно, а иногда и дважды в день, бегала, прочла массу книжек, провела кучу времени в интернете, разыскивая там информацию об ангелах и демонах. Но я не имела ни малейшего понятия о том, есть ли среди этих сведений правдивые или все они — просто фольклор.

Прошел месяц, и я отложила пару сотен долларов. Мы приближались к заветной цели. И все же, чем бы я ни занималась, мои мысли были о нем. Он был совсем рядом и наверняка мог ответить хотя бы на некоторые вопросы. Но я дала обещание.

Патти, конечно, проявляла свойственную ей осторожность, но ведь если бы Каидан намеревался причинить мне вред, то и причинил бы, так? Она воображала его себе каким-то ужасным, но будь у нее возможность познакомиться с ним, Патти поняла бы, что это просто мальчик, только особенный — как я. Так я сидела и рассуждала сама с собой, постукивая пальцем по телефону, потом подняла трубку и набрала номер.

— Алло? — ответил мужской голос.

— Привет, Джей!

— Приветствую, принцесса помидорчиков, королева кудрявых кедров.

— Отличные аллитерации!

— Спасибо тебе огромное. Я стараюсь. Так что у тебя?

— На самом деле я хотела спросить…

— Дааааа?

Я прикусила губу изнутри, а потом выпалила:

— Не выступают ли в ближайшее время «Греховодники»?

Молчание.

— Джей? Ты здесь?

— Извини, вырубился на секунду.

— Очень смешно.

— Ты хочешь видеть Каидана, — поддразнил он меня.

Я выдохнула в трубку:

— Да! Хочу с ним поговорить. Это звучит странно, но, по-моему, наши отцы могут быть знакомы.

— Правда? Действительно странное предположение. А почему ты так решила?

— Кое-что он упомянул, когда я с ним говорила, кое-что я с тех пор узнала от других людей. Так будет у них концерт?

— В последнее время стали играть на разных площадках по всему штату, а то и в Алабаме. Давай я наведу справки и перезвоню тебе.

— Спасибо.

Я положила трубку и, чтобы как-то провести время, стала расхаживать по квартире, поправляя разные предметы. У меня не было фиксированных обязанностей по дому — и я, и Патти в каждый момент делали то, что нужно. Я взяла метелку для пыли и приступила к работе, едва замечая, к чему я ею прикасаюсь. Когда раздался звонок, я бросила метелку на одну из полок и рванула к телефону.

— Алло?

— Привет! В ближайшие две недели у них нет концертов, но я знаю расписание их репетиций. — Джей умел выслеживать группы, и здесь его талант был очень кстати. — Они репетируют у Каидана дома. Грег говорит, там в подвале есть всё, чтобы играть музыку. И еще — что дом всегда в полном распоряжении Каидана.

— А где его отец? — При мысли о папаше-демоне у меня упало сердце.

— Он работает в Нью-Йорке, летает туда-сюда на собственном частном самолете. С ума сойти, правда? Не знаю, легко ли попасть на репетицию, но могу пойти и взять тебя — проверим вместе.

Это казалось ужасно неудобным, но других вариантов не было.

— Хорошо, — сказала я.

Из парадных дверей непрерывным потоком выходили люди. Джей заехал во двор через частные ворота Роувов, сказав в домофон, что мы — друзья Каидана, и остановил автомобиль на обочине кольцевого проезда, вдоль которого выстроились машины. Судя по их количеству, на репетицию собралось так много зрителей, как если бы это был мини-концерт или вечеринка. В центре кольца, прямо перед громадным домом из серого камня, бил фонтан, а гигантский, под стать зданию, портал и все окна были увиты сотнями плетистых роз. Совсем как сказочный замок, только без прекрасного принца.

— Мне войти с тобой? — спросил Джей.

— Наверное, мне было бы лучше поговорить с ним наедине.

— Круто. Тогда так. Тут рядом есть магазин музыкальных инструментов, я все равно туда собирался. Позвони, когда будешь готова, и я тебя подхвачу.

— Отлично, спасибо.

Я выбралась из машины, прошла навстречу основному потоку к входу и только подняла руку, чтобы постучать, как дверь распахнулась. Передо мной в облегающих черных джинсах стоял солист «Греховодников» Майкл под руку с шикарной девицей.

— Репетиция окончена, — сообщил он, задевая меня плечом.

— Мне просто надо поговорить с Каиданом.

Майкл пожал плечами и двинулся дальше, бросив на ходу:

— Дело ваше. Он внизу, но сейчас, возможно, занят.

Просторный холл изумлял обилием полированного дерева и размерами лестницы. Чувствуя себя незваным гостем, я пошла на звук голосов через столовую, где красовались обеденные приборы из тонкого фарфора, к открытой двери, за которой обнаружила лестницу с покрытыми ковром ступенями, ведущими вниз. По ним навстречу мне поднимались две девушки в мини-юбках, одна из которых яростно топала ногами и ругалась. Вслед им из подвала неслись звуки перкуссии.

— Если вы к Каидану, — сказала та, которая была рассержена, — то зря стараетесь.

Она прошла мимо меня и возобновила прерванный гневный монолог:

— Никогда больше не стану ему звонить!

— Все равно позвонишь сегодня же вечером, — откликнулась вторая девушка.

Я остановилась, раздумывая, не стоит ли развернуться и убежать из этого дома, пока не поздно. Ритм, отбиваемый внизу, отзывался у меня в ушах оглушительными ударами моего собственного сердца. С трудом я заставила себя двигаться дальше — к двери и вниз по ступенькам, не пропуская ни одной. Спустившись по лестнице, я огляделась и замерла. Подвал в доме Джина этому и в подметки не годился, помещение было больше, чем вся моя квартира. Наконец, решившись, я шагнула внутрь и прикрыла за собой дверь.

В правой части подвала размещалось нечто вроде небольшого кинотеатра — гигантский экран и три ряда кожаных сидений на разной высоте. В центре, передо мной, был бар с высокими столиками и табуретами, выхваченными прямо из гавайского пейзажа. Подальше слева стояли два длинных дивана, за которыми находилась сцена с усилителями, микрофонами и ударной установкой. Она в данный момент использовалась. И, стоит добавить, использовалась очень хорошо.

Каидан был в наушниках. Правильные черты его лица выглядели сурово из-за предельной сосредоточенности, мышцы рук под ярко-красной футболкой ходили ходуном в такт ударам барабанных палочек. Он играл безупречно, и я восхитилась его умением предугадывать каждый следующий звук и опускать палочку идеально точно в нужный момент в нужное место, одновременно отжимая ногой педаль. Я стояла, завороженная красотой зрелища. Мне еще никогда в жизни так не хотелось… чего же? Окружить его собой, завернуть в себя. Сделать своим.

Чудовищное, постыдное желание.

Последний удар, и в воздухе повис одинокий звук тарелок. Каидан снял наушники, положил рядом, поднялся и взглянул на меня.

— Да никак это маленькая сиротка Энни!

Он прошел за стойку бара, вынул из большого холодильника бутылочку воды и залпом выпил половину, потом бросил ее на стойку и достал из кармана джинсов что-то серебристое. Я стояла неподвижно и смотрела во все глаза. Быстрое движение его руки — и в ней раскрылся складной нож. У меня упало сердце. Каидан стал крутить нож между пальцами, одновременно наблюдая, как я наблюдаю за ним. Кто из нас играл с опасными предметами?

Внезапно он несколькими легкими прыжками преодолел разделявшее нас расстояние и встал прямо передо мной, совсем близко, наклонив голову вбок. Казалось, я его чем-то развеселила. Неожиданно его лицо приобрело жестокое выражение, а свободная рука уперлась в стену над моим плечом. Между нашими глазами было несколько дюймов. Под взглядом Каидана я словно окаменела на месте, не в силах пошевелиться, но при этом отлично сознавая, что в другой его руке — нож. Да, приходить сюда было огромной ошибкой.

— Чего тебе надо? — прорычал Каидан.

— Только поговорить. — Я постаралась сдержать дрожь в голосе. — Тебе нет необходимости меня пугать.

Он не улыбнулся и произнес обольстительно низким голосом:

— Нелегко испугать того, кто так дьявольски хорошо подкован.

От такой наглости у меня перехватило дух. А он перевел глаза ниже, на мое тело, не убирая руки, и холодно произнес:

— Ага, кто-то тут сердится и немножко смущен.

Он считывал мое настроение по цветам ауры! А его цвета мне были совсем не видны. Чувствуя себя перед ним голой и беззащитной, я решила для начала объяснить причину своего визита.

— Теперь я знаю, кто мы такие. — Как бы я хотела, чтобы у меня не дрожал голос, когда я произносила эти слова!

— Мои поздравления. — Он постоял надо мной еще секунду, затем отошел и метнул нож в сторону мишени для дротиков. Нож вонзился в самый центр, а Каидан, не сбиваясь с ритма, прошествовал к белому дивану с немыслимого размера подушками и разлегся там, одной из них подперев свои огромные ноги в черных сапогах и раскинув руки во всю ширину диванной спинки. Потом посмотрел на меня так, как будто вызывал на разговор.

К этому моменту я уже не представляла себе, что говорить или делать, не понимала, зачем пришла. Как это мне взбрело в голову, что можно просто войти без стука, сказать: Ха! Теперь я знаю, кто мы такие! — и затребовать информацию?

Вдруг Каидан рывком запрокинул голову и уставился в пространство, как будто вслушивался в какие-то отдаленные звуки, потом вскочил с дивана и бросился ко мне. Я хотела отпрянуть, но он схватил меня за плечи и прошептал мне одними губами в самое ухо:

— Отец здесь!

Меня сковал страх.

Демон. Настоящий демон, в этом доме, прямо сейчас. Я не учла такой возможности. Думала, он будет в Нью-Йорке. Бежать? Но Каидан потянул меня к дивану и толкнул на подушки, потом рывком расстегнул блузку у меня на груди. Я набрала в легкие побольше воздуха, приготовившись закричать.

Каидан с силой прижал палец к моим губам — тихо! — вынул из подлокотника дивана одеяло и набросил на меня. Потом снял через голову свою футболку и жестами предложил мне сделать то же. Я не понимала, что происходит, но от страха подчинилась и, прикрыв грудь одеялом, освободилась от блузки.

Каидан наклонился ко мне. О Господи! Полуголый полудемон зарылся лицом в мою шею! Его горячее гладкое плечо прижалось к моему! Сквозь смущение и страх пробилась дрожь удовольствия. Ощутив у себя на плече его горячий рот, я впилась руками в диван, чтобы только не отпустить их туда, куда им хотелось, — куда-нибудь на Каидана.

Когда дверь подвала распахнулась, я невольно взвизгнула, а Каидан чуть отстранился, но остался передо мной, слегка повернув голову к двери.

— Отец. — Каидан произнес это почтительно и вполголоса.

Я выглянула из-под его руки — в дверном проеме стоял высокий мужчина в черном костюме со светло-голубым галстуком под цвет глаз. Волосы слегка вьющиеся, темнее, чем у Каидана, остриженные короче и зачесанные назад. Ярко-красная звездочка в три раза больше, чем у сына. При виде нашей парочки красавец-демон чуть улыбнулся и, как мне показалось, сделал шаг в сторону, чтобы лучше меня рассмотреть. Я подтянула вверх соскользнувшее одеяло, прикрывая белье.

— Мои извинения, сынок. Я не знал, что ты не один.

С этими словами демонический папаша двинулся к нам и, клянусь, в какое-то мгновение его глаза полыхнули красным. Потом заговорил таким ледяным голосом, что вся комната наполнилась холодом:

— Никогда бы не подумал, что тебе захочется поразвлечь исполиночку.

Каидан уже встал и отошел от меня.

— Обычно я этим не занимаюсь. Она застала меня одного, когда я скучал после репетиции.

Папаша принюхался, достал платок и прижал его к носу, как будто почувствовал неприятный запах.

— Поднимайся наверх пить чай. И ее прихвати.

На этих словах он повернулся и вышел. Каидан закрыл глаза и стоял, стиснув кулаки. Мое сердце стучало, как молот. Я стала надевать блузку, от спешки путаясь в рукавах, и к своему ужасу обнаружила, что две пуговицы в середине оторвались. Трясущимися пальцами я зажала это место. Каидан поднял с пола свою красную футболку и кинул ею в меня. Я повернулась к нему спиной и переоделась. Футболка оказалась мне велика, но лучше уж так, чем в расстегнутой блузке. И я изо всех сил старалась не обращать внимания на то, как от нее пахло. Не аромат, а мечта — лесной, цитрусовый и мужской.

Поднимаясь за Каиданом по лестнице, я уговаривала себя не бояться. Ну что тут такого — выпить чаю с демоном и его сыном, мастером метать ножи?

Отец Каидана ждал нас в обставленной по всем правилам гостиной, сидя в кресле. Он жестом пригласил меня сесть на двухместный диванчик ближе к нему. Каидан встал у стены, скрестив руки на голой груди. Отец посмотрел на него, приглушенно хохотнул и сказал, обращаясь ко мне:

— Нет, вы только посмотрите на этого пещерного человека! Сын, найди чем прикрыться и присоединяйся.

Каидан удалился, и одновременно с этим в комнату вошла женщина с подносом. Она разлила дымящийся чай по трем чашкам из тонкого фарфора и вопросительно посмотрела на мистера Роува. Тот одарил служанку двусмысленной улыбкой, отчего ее аура покраснела, и кивком ее отослал, напоследок легонько похлопав пониже спины. Затем его внимание вернулось ко мне. Ох!

— Как ваше имя?

У меня так пересохло в горле, что сразу ответить не получилось, поэтому я сглотнула и сделала вторую попытку.

— Анна.

— Анна, мое имя Фарзуф, но среди людей я известен как Ричард Роув. У вас очень необычный значок — пожалуй, я никогда еще такого не видел.

Он с несколько раздражающим интересом уставился на мою грудь, и я с трудом удержалась от того, чтобы скрестить на ней руки. Вошел Каидан в черной рубашке и сел на диванчик в некотором отдалении от меня.

— Цвет Белиала, я не ошибся? — спросил Фарзуф. Мне не понравилось, как он это сказал, — как будто отрабатывая на мне свои тягучие лениво-чувственные интонации.

— Я… Прошу прощения?

— Белиал — это имя темного ангела, твоего отца, — стал объяснять мне Каидан.

Фарзуф усмехнулся:

— Да неужели она сама не знает?

Но потом посмотрел на меня, и взгляд у него стал таким же озадаченным, как у Каидана в тот вечер, когда мы с ним встретились впервые.

Я прокашлялась, еще раз сглотнула и постаралась ровнее дышать в надежде успокоить таким образом свою ауру. Мне очень хотелось сделать глоток чая, чтобы промочить горло, но я опасалась пролить его.

— Я только что узнала, что я исполинка. Каидан мне кое-что объяснил.

Неожиданно для меня самой мой голос звучал довольно спокойно. Соблюдая осторожность, я упомянула только Каидана — мне вовсе не хотелось разговаривать здесь о сестре Рут или Патти.

— А как вы познакомились?

— Случайно, — ответил за меня Каидан. — Она была на одном из наших выступлений.

— Так значит, Белиал не рассказывал вам, кто такие испы?

— Нет. Мы ни разу не встречались, — извернулась я, все еще не веря, что сижу рядом с демоном, а у него такой нормальный вид.

— Надо полагать, он вообще не знает о вашем существовании? Иначе бы не пренебрегал вашим воспитанием. — Фарзуф казался спокойным, даже веселым, но тон был холодным и расчетливым.

Вместо ответа я предпочла слегка пожать плечами. Чувствовалось, что здесь лучше всего притворяться немой.

— Могу вас заверить, что немедленно дам ему знать. Но пока это не произошло, нельзя оставлять вас без присмотра. Каидан объяснит вам, что к чему. И прежде всего — от вас разит невинностью. Она бьет мне в нос — ваша девственность. — Последнее слово он произнес как грязное ругательство, и мое лицо запылало. — Как переспелый фрукт. Не говоря уже об эмоциях, которые висят вокруг вашего тела всем напоказ. Сколько вам лет?

— Шестнадцать.

Услышав это, он наклонился вперед, хлопнул себя по колену и изумленно расхохотался.

— Шестнадцатилетняя испа — и девственница! Как же вы будете дурно влиять на людей, если сами не ведете себя плохо? Но вещества-то хоть употребляете вместе со сверстниками?

— Да. — Это, конечно, было преувеличением, но простительным, учитывая, что я разговаривала с демоном.

Я попробовала обдумать сказанное. Дурно влиять на людей? О, Господи! А как он меня назвал — испа? А, это сокращение от «исполинки».

— Значит, недостаточно, иначе бы уже расстались со своей добродетелью. Каидан, сходи-ка за моей сумочкой!

За его сумочкой? Как в романе о преступном мире! Фарзуф взял свою чашку и стал не спеша пить, а Каидан вышел и вскоре вернулся с небольшой черной сумкой. Тогда Фарзуф отодвинул поднос и, открыв сумку, начал выкладывать оттуда флаконы с разными порошками и жидкостями, мешочки с засушенными растениями, серебряные трубки, шприцы и другие принадлежности для употребления наркотиков. По всему моему телу побежали мурашки от отвращения и желания одновременно. Пожалуйста, пожалуйста, не надо предлагать мне ничего из этого!

— Что привлекает вас больше всего? — спросил Фарзуф.

Спокойно. Выбрать было трудно. После некоторых колебаний я показала на флакон с белым порошком.

— Кокаин. Замечательно.

Фарзуф откинулся в кресле с чашкой в руках и продолжал пить чай, не сводя с меня глаз. Неожиданно у него в кармане зазвонил телефон, и тут я позволила себе вдохнуть и выдохнуть. Он глянул на экран, нажал какую-то кнопку; телефон затих.

— Анна, мне пора возвращаться к работе. Вы ведь не станете возражать, если я оставлю вас в обществе своего сына?

Я покачала головой.

— Конечно, не станете. Каидан прекрасно о вас позаботится. Он отличный наставник и в два счета научит вас работать в полную силу. Но не увлекайтесь процессом — усвойте самое необходимое и сразу же беритесь за дело. Сегодня вечером, — тут он обратился к Каидану, — ты мне понадобишься. У нас гости — придет Марисса с одной из своих племянниц.

— Да, отец. — Каидан быстро отвел от меня глаза.

Фарзуф поднялся и вышел, на ходу набирая номер. Каидан тут же запаковал «сумочку», закрыл ее и спросил:

— Ты когда-нибудь была на Смотровой площадке?

При этом он усиленно кивал, прося меня подыграть. Я старалась отвечать как можно более естественным голосом, хотя чувствовала себя как после серии микроинфарктов:

— Нет, ни разу.

— Значит, туда и съездим.

Мы вышли вдвоем и уселись в его сверкающий черный «Хаммер» — невероятно помпезный, салон которого был размером с мою спальню. И зачем мальчику такая машина на одного? Каидан занял водительское место и, как только мы тронулись, показал мне на одометр, после чего поднял вверх пять пальцев. Пять миль? Потом приложил палец к губам. Папаша слышит все, что происходит в радиусе пяти миль? Я повернулась и посмотрела на заднее сиденье — там лежала черная сумка, которую Каидан забросил внутрь, когда мы садились. Он перехватил мой взгляд.

— Уверен, тебе очень понравится вид со Смотровой.

— Замечательно.

Я снова села прямо и стала смотреть на расстилающуюся перед нами дорогу. Смотровая слыла местом, где теряют девственность, и когда поворот в ту сторону мы проехали мимо, я мысленно поблагодарила Каидана и задышала немного спокойнее.

— Теперь безопасно, — сказал Каидан. — Тебя привез твой друг Джей?

— Да. А как ты определил?

— Я, разумеется, слушал, когда ты появилась. Мне же надо было всех выгнать.

Его голос звучал грустно, и я вспомнила, какой расстроенной выглядела уходившая от него девушка.

— Ох! Прости меня. Могу я одолжить твой телефон, чтобы позвонить ему?

Каидан протянул мне безумно навороченный аппарат, который я повертела в разных направлениях, но так и не сумела включить, потом забрал его, и когда экран засветился, вернул мне. Я набрала номер Джея.

— Алло?

— Привет, Джей! Я только предупредить, что… в общем, меня отвезет Каидан.

— О-хо-хо! — Я не могла заставить себя смеяться вместе с Джеем, но краем глаза заметила, что Каидан улыбается. — Хорошо звучит, цыпа. Созвонимся позже.

Как отключиться, я тоже не знала, поэтому просто вернула телефон Каидану.

— Где ты живешь? — спросил он. — Здесь, в Атланте?

— Нет. В Картерсвилле. Тридцать с лишним миль отсюда. Это ничего?

— Ничего. Он ожидает, что мы на какое-то время исчезнем.

Меня все еще подташнивало после общения с Фарзуфом, не говоря уже о том, что я была в полном недоумении от поведения самого Каидана. Когда я пришла, он отнесся ко мне холодно и враждебно. А потом появился его отец, и он… что? Постарался меня защитить? Я не понимала, почему. А теперь он вез меня домой, а вовсе не в укромное местечко знакомиться с жуткой черной сумкой и всем прочим.

— Кто такая Марисса? — спросила я и тут же удивилась собственной настырности.

— Никто, — отрезал Каидан. Он крепко сжал челюсти, и его лицо сделалось жестким. Почему он так разозлился? Я пробормотала:

— Ты самая загадочная личность из всех, кого я встречала в жизни.

— Это я-то? Знаешь, испы не ходят без приглашения друг к другу на концерты и в гости, если нарочно не нарываются на неприятности.

Я представляю для него угрозу? Что за дикая мысль! Может быть, это ирония? Я на всякий случай засмеялась и сказала:

— Мне ведь не говорили, что я испа, я только после той вечеринки узнала.

— Теперь-то я понял.

— И вот еще что — ты тогда был прав. Я как ты, но и… не как ты тоже. — Я осеклась и замолчала.

— Я слушаю, — напомнил Каидан.

А я и так разболтала слишком много. Откуда вообще взялась эта безумная идея откровенничать с Каиданом? Что-то в нем заставляло меня отбросить всякую осторожность, но он не принадлежал себе. Им целиком и полностью распоряжался отец, а значит, я не должна была так рисковать.

— Не обращай внимания.

— Уже обратил. Говори смело, он не слышит.

— А ты не передашь ему всё, когда вернешься домой?

— Я ничего ему не рассказываю, если удается. Может быть, ты не заметила, но там, в подвале, я пытался тебя защитить. Надеялся отвлечь его, чтобы он решил, что я работаю, и ушел, не поняв, кто ты такая.

— Очень даже заметила. — Мой голос смягчился. — А зачем ты это делал?

— На самом деле не знаю. — Он быстро взглянул на меня, но тут же перевел глаза обратно на дорогу. — Наверное, хотел сначала разобраться сам. Не ожидал, что он приедет так рано. Обычно на неделе его нет дома, но видимо, ему позвонила Марисса. Ты застала меня врасплох, и я на какое-то время перестал слушать, — вообще это на меня не похоже.

Хотя вокруг него не было цветной ауры, я вполне ему верила. Но мне не нравилось, что в этом невозможно убедиться, и я все-таки спросила:

— Почему мне не видны твои эмоции?

Каидан издал короткий смешок, как будто ответ был очевиден:

— Потому что я не хочу, чтобы ты их видела.

Он умеет скрывать свои цвета?

— А меня ты мог бы научить их прятать?

— Думаю, да. Хотя на это потребуется какое-то время.

Провести больше времени с Каиданом — что ж, неплохо. Но тут мне пришло в голову, что именно этого хотел его отец.

— А что будет, если я не стану — ну, делать те вещи, про которые говорил твой отец? Потому что я не собираюсь его слушаться.

— Что, правда? — Каидан, казалось, развеселился. — А почему?

— Потому что наркотики — ты видел, что они со мной делают. А я не знаю меры. Просто не могу остановиться. Так что не хочу их даже пробовать, тем более не собираюсь подсовывать окружающим. А что касается… ну, ты знаешь…

— Что знаю?

В груди у меня сделалось горячо, и жар растекся по всему телу; лицо запылало.

— Ты стесняешься выговорить слово? Давай я скажу за тебя — секс. Секс-секс-секс.

— Пожалуйста, просто ответь на вопрос. Что будет, если я не послушаюсь?

— Нас обоих могут наказать. Если ты отказываешься от моего «наставничества», тебе надо залечь на дно — не появляться больше в моем доме и не делать ничего, что могло бы привлечь внимание отца. В нашем мире демоны мало интересуются делами испов, и скорее всего, через несколько дней отец забудет о тебе и перестанет тебя замечать. Но если он обнаружит, что ты все еще девственница, то пеняй на себя. Я скажу ему, что пытался, а ты отказалась. И знай: если он тогда станет тебя преследовать, а ты по-прежнему будешь демонстрировать неповиновение…

Я кивнула, отчаянно прося его продолжать:

— То что?

— Ну, как ты думаешь, что? То тебе не жить.

У меня упало сердце. Патти знала, что есть такая опасность, когда брала с меня обещание держаться подальше от Каидана. Разве можно было поступать так безрассудно? Я сама отправилась прямиком в логово демона! А что если Фарзуф узнает, где я живу, наведается туда и обнаружит, что я все еще трезвенница и девственница?

— И все-таки я не понимаю, почему то, что я девственница, — такая проблема, и почему именно ты должен…

— Ты предпочла бы кого-то другого? — Он говорил серьезно, но в его интонации чувствовались нотки веселья, и это меня раздражало.

— Нет. То есть, вопрос не в этом. Если мы что-то делаем вдвоем, как это связано с дурным влиянием на людей?

— Это часть подготовки, которая сделает тебя всесторонне сведущей в грешных делах, чтобы ты смогла совратить больше людей. По-моему, тебе нет смысла оставаться девственницей, — риск слишком велик. Я понимаю, что ты боишься стать наркоманкой, но какие у тебя причины отказываться от секса?

Господи, ну и поворот в беседе! Я чуть отодвинулась от Каидана, закинула ногу на ногу, потом снова села ровно и, наконец, созналась:

— Хочу подождать, пока не выйду замуж.

Он расхохотался. Громко. Я смерила его строгим взглядом.

— Извини. Просто сама мысль, что испы могут хранить чистоту, вступать в брак и вести нормальную человеческую жизнь, — она… — Каидан посмотрел на меня и оборвал смех. — Это невозможно.

Такое не могло, не должно было происходить. За какой-то час моя жизнь перевернулась, на все мое будущее легла тень, и оно пошло вкривь и вкось.

— Даже люди сейчас по большей части не ждут до свадьбы. — Каидан глянул на меня сквозь непослушную каштановую прядь, упавшую ему на глаза. — Пока беспокоиться не о чем. Может быть, все-таки расскажешь мне свою великую тайну?

Я нервно прикусила щеку. С Каиданом не вполне безопасно, и я это знаю. Почему же тогда не боюсь? Его отец — ужасающее и отвратительное создание, но сын — совершенно другое дело. Мне хочется ему довериться. И хочется, чтобы он доверился мне.

— Моя мать была ангелом, — выпалила я. — Ангелом-хранителем.

И взмолилась, чтобы мне не пришлось сожалеть об этих словах всю оставшуюся жизнь.

Каидан перевел взгляд с дороги на мое лицо.

— Но ангелам света не позволяется завладевать человеческими телами.

— Думаю, она нарушила запрет.

Он провел рукой по волосам, которые тут же опять свесились на лоб.

— Неслыханно. Об этом совершенно точно больше никому нельзя рассказывать. Поразительно, — Каидан вдруг захихикал.

— Что здесь смешного? — спросила я.

— Ты сама. Ходячее противоречие, рожки и нимб. Не могу поверить!

На это я с каменным лицом произнесла «ха-ха». Знакомство с папашей Каидана отбило у меня чувство юмора.

— А вообще таких, как мы, много? — задала я следующий вопрос. — Исполинов?

— Не очень. Сотня с чем-то. В свое время были тысячи, но об этом как-нибудь в другой раз.

Я замолчала, погрузившись в мысли о детях, которые, как и я, обнаруживали в себе необычные способности.

На въезде в Картерсвилл Каидан замедлил ход, я стала подсказывать, куда ехать, и разговор прервался. Вскоре мы проехали весь мой квартал и припарковались возле нужного подъезда. Но я не могла выйти из машины, не задав еще одного вопроса:

— Что значит быть исполином? Насколько мы похожи на наших отцов?

Каидан опустил на несколько дюймов свое сиденье и сцепил руки на затылке.

— Мы чувствуем тягу в направлении их греховной природы. Нас считают их собственностью, их подручными. Исполины трудятся ради торжества дела демонов, вовлекая в грех окружающих.

Он говорил сухо, как будто у него не было собственного мнения об этой жестокой действительности и он не испытывал по ее поводу никаких чувств.

— Ужасно.

Каидан продолжал, будто не слыша:

— У каждого демона своя специализация. Мой отец — повелитель похоти. Твой, Белиал — повелитель злоупотребления наркотическими веществами.

Эти слова больно меня ужалили. Даже при том, что я чувствовала природу своего греха, слышать о ней было больно. А он — сын Похоти? Значит, еще на несколько делений выше по шкале опасности.

— Не могу поверить. Это так неправильно.

Каидан снова пропустил мои слова мимо ушей, а его глаза снова устремились в никуда, как прежде, дома. Потом он спросил:

— Которая квартира твоя?

Я показала наши окна.

— Ты что, не слышишь? Или вообще никогда не слушаешь? Там женщина плачет.

— Патти! — вскрикнула я, отстегнула ремень, выскочила из машины и, не попрощавшись, помчалась к подъезду.

Я взлетела по бетонной лестнице в наше тесное жилье, в спешке позабыв закрыть за собой дверь. Демоны добрались до Патти? Она сидела на кушетке и повернулась ко мне, услышав, как я вошла. Глаза у нее были красные. Я подбежала к ней, присела на корточки возле ее ног и накрыла ее руку своей ладонью.

— Что случилось?

— У машины сегодня вышли из строя тормоза. Прости меня, милая! Все те деньги, которые я откладывала на нашу поездку, придется отдать за ремонт.

Патти всхлипнула и отерла глаза рукавом.

Всего-то? Слава Богу! Я испустила вздох облегчения и подняла голову.

Краем глаза я заметила какое-то движение в коридоре, вспомнила, что не захлопнула входную дверь, поднялась, чтобы закрыть ее, и обмерла. В дверном проеме, потирая затылок, стоял Каидан. О, черт! Черт, черт, черт! Совершенно не думала, что он за мной последует. Я дернулась было закрыть дверь, пока Патти не заметила, но было поздно — она уже уставилась на Каидана. А потом перевела взгляд на меня.

— Анна?

Некоторое время мы молча глядели друг на друга округлившимися глазами, а потом она продолжила:

— Это он и есть, да?

— Патти… Прости меня…

Патти посмотрела на Каидана, как будто ожидая, что тот сейчас сделает что-то угрожающее, но Каидан лишь робко переминался с ноги на ногу. Вид у него был такой, что казалось, он вот-вот развернется и удерет. Патти встала с кушетки, подошла к двери и решительно произнесла:

— Ну, тогда уж проходите внутрь.

Он перешагнул через порог, и Патти закрыла дверь, потом уперла руки в бока и стала его пристально разглядывать.

Каидан, пожалуй, нервничал перед Патти не меньше, чем я перед его отцом, и от этого казался моложе. Что он воображал — что она заставит его распевать вместе с нами псалмы? А у меня уголки рта помимо воли поползли вверх — так мои нервы отреагировали на сочетание нелепой ситуации с пониманием того, в какую беду я попала. Патти прищурилась, взглянув на меня, и я поджала губы. Наступила тишина, которую надо было чем-то заполнить:

— Патти, это Каидан. Каидан, это Патти.

Они с некоторым сомнением посмотрели друг на друга, а потом Патти, к моему изумлению, протянула Каидану руку, и Каидан ее пожал.

— Вы, должно быть, совершенно необычайный молодой человек, если уж Анна готова нарушить данное мне обещание ради встречи с вами.

Он взглянул на меня, и я потупилась.

Патти тоже на меня посмотрела, причем выражение лица у нее было какое-то странное. Тут я вспомнила, что на мне висит мешком красная футболка Каидана, и с мгновенно запылавшими ушами начала бормотать извинения:

— Ах, это… Тут ничего такого. Понимаешь, у меня случайно порвалась блузка, и Каидан одолжил мне одну из своих футболок. Я знаю, что это выглядит подозрительно, но я говорю чистую правду, клянусь тебе…

У меня упало сердце: я же нарушила обещание, теперь всем моим клятвам грош цена! Патти прокашлялась и скрестила руки на груди.

— Можно мне сказать тебе пару слов наедине? — попросила я.

Патти повернулась к Каидану и сказала сдавленным голосом:

— Можете садиться. Принести вам чего-нибудь попить?

Конечно, ее неистребимое южное гостеприимство проявилось даже в этот момент.

— Нет, спасибо, мэм. — Каидан уселся на кушетку. В нашей гостиной он смотрелся неуместно. Перед тем, как выйти вместе с Патти, я посмотрела на него, показала на свое ухо и помотала головой: тебе лучше не слушать! Да-да, именно так.

Мы вошли в комнату Патти, и дверь еще не успела закрыться, как из моих глаз потекла пара ручьев.

— Патти, пожалуйста, пожалуйста, прости меня. Мне ужасно стыдно. Никогда раньше я не была нечестной с тобой, и я так злюсь на себя сейчас. То есть, просто… Я знала, что он может ответить на мои вопросы, и что он не причинит мне зла. Но не знала, как сделать, чтобы ты в это поверила.

Чувствуя, как я виновата перед Патти, я избегала смотреть на ее ангела-хранителя. Мне хотелось рассказать ей, что она была совершенно права — мне не следовало искать встречи с Каиданом. От того, что я узнала, мне стало лишь хуже, и надо мной нависла серьезная опасность. Но я не могла обрушить все это на нее. Она бы сошла с ума.

Аура Патти все время меняла цвет, становясь то пастельно-розовой — любовь, — то светло-серой — беспокойство. Слезы у меня так и лились, и Патти прижала меня к себе. Я обняла ее, чтобы до капли впитать в себя всю исходившую от нее любовь и нежность.

— Анна, я понимаю, как это трудно, но ты не должна терять голову. Потому что самое важное — здесь. — Она чуть отстранилась и постучала пальцем по моей груди в области сердца.

Я промокнула глаза рукавом футболки Каидана.

— Я не хочу, чтобы ты беспокоилась из-за денег, хорошо? Ведь это правда, что у всякого события есть свой смысл. Просто почини машину, а поедем, когда получится.

Она кивнула и задумалась, потом сказала:

— Причина моего теперешнего расстройства отчасти вот в чем. Когда я вернулась на автобусе из автомастерской, то первым делом бросилась искать телефон монастыря. У меня было дурное предчувствие, и оно, как ни печально это говорить, подтвердилось. Сестра Рут пребывает между жизнью и смертью, она то приходит в сознание, то вновь впадает в беспамятство. Ради всего святого, ей же сейчас должно быть почти сто двадцать лет!

Мы с Патти впились друг в друга глазами.

— Нам обязательно надо найти способ, чтобы ты добралась туда как можно скорее. Я свяжусь со всеми газетами и журналами, какие знаю, и попрошу у них дополнительной работы. Если ты не успеешь съездить до конца каникул, то пропустишь начало занятий осенью.

— А я попробую взять больше рабочих часов в кафе. Мы непременно сколотим нужную сумму и вовремя доберемся до монастыря.

А если нет? Если я приеду и окажется, что сестра Рут унесла информацию обо мне с собой в могилу?

Меня осенило:

— Знаешь, мы могли бы связаться с моим отцом и попросить у него денег.

— Нет. — Лицо Патти на мгновение окаменело. — Мы найдем способ.

Она наклонилась к моему уху и перешла на шепот:

— Что ты думаешь об этом мальчике?

— Что он, вполне возможно, сейчас слушает наш разговор.

— Он наверняка способен быть джентльменом и не станет такого делать. — Патти сказала это с деланной кротостью, и было ясно, что она обращается к Каидану, а не ко мне. — Но чем бы он мог нам помочь?

— Я пока еще не очень хорошо его знаю, но сердце и интуиция подсказывают мне, что ему можно довериться.

— Это хорошо. Сердце и интуиция тебя еще ни разу не подводили. Правда, — добавила Патти с невозмутимым видом, — он ужасно красив, а это может сбивать с толку.

Я пожала плечами:

— Не спорю, красив. И знаю, что должна соблюдать осторожность.

Так как мой голос при этих словах не дрожал от восторга, Патти, похоже, осталась удовлетворена ответом.

— Ну, что, пойдем? Не вечно же ему сидеть в одиночестве!

Когда мы вернулись в гостиную, Каидан стоял, разглядывая фотографии на стене. Ни разу в жизни у меня не было причин стесняться своего уютного жилища, но после сверкающего роскошного дома Каидана всё здесь начало казаться мне обветшалым и ни с чем не сообразным. Мои детские черно-белые снимки — искусство Патти-фотохудожника — смотрелись просто унизительно. Каидан показал на фотографию, изображавшую меня в шестилетнем возрасте без передних зубов, и ухмыльнулся.

Я воздела глаза к небу и уселась на кушетку. Патти принесла из кухни стаканы.

— Вы уверены, что не хотите пить? У нас есть охлажденный сладкий чай и… — она пошарила в холодильнике, — и еще вода.

— Я с удовольствием выпил бы чаю, благодарю вас, — ответил Каидан.

Я была довольна, что он согласился. Патти делается сама не своя, когда кто-то отвергает ее гостеприимство.

Каидан осторожно сел рядом со мной на кушетку, старую и потертую. Я вспомнила, как он, не разуваясь, разлегся на шикарном диване у себя дома, — забавно, но к нашей обшарпанной мебели у него, похоже, было больше уважения.

Патти подала нам наполненные стаканы, и он, вежливо улыбаясь, отхлебнул большой глоток.

— Спасибо. До приезда в Америку я ни разу не пробовал холодный чай.

— В самом деле? — спросила Патти. — Да, я обратила внимание на ваш акцент. Вы из Англии?

— Да, в основном. — Он сделал еще глоток. — Не хочу совать нос не в свое дело, но я слышал, как вы упомянули, что из-за поломки машины у вас срывается запланированная поездка. Это верно?

— Мы откладываем деньги на поездку в Калифорнию, — сказала Патти. Она была настороже — Каидан, возможно, и не сумел бы это определить, но я знала наверняка. Когда Патти спокойна, она всегда кладет ногу на ногу и откидывается на стуле, а тут сидела прямо, да и говорила суше, чем обычно.

— Чтобы я могла повидаться с отцом, — добавила я.

Глаза Каидана расширились — он явно заинтересовался.

— Я люблю автомобильные путешествия. Хотите, поедем втроем?

Я не удивилась бы сильнее, если бы он дал мне пощечину. Мы с Патти изумленно посмотрели друг на друга.

— Выступая с группой, я уже заработал больше денег, чем мне может понадобиться, и — совершенно честно — не знаю, что с ними делать. Машина у меня есть. Или, если вы предпочитаете, можно полететь самолетом, а на месте взять машину напрокат. За мой счет.

— Это очень щедрое предложение, — Патти тщательно подбирала слова, — но почему вы решили его сделать?

Вокруг нее взвился голубовато-зеленовато-сероватый вихрь эмоций — тех же, что испытывала и я: благодарность, изумление, нервозность, скептицизм. Как же мне хотелось, чтобы Каидан не мог читать наши чувства!

— Я… я…

Видя затруднение Каидана, я прониклась к нему своего рода состраданием. Он хорошо умел вести разговор, но под пронзительным взглядом Патти растерялся бы кто угодно. На нее нельзя было произвести впечатление ни обаянием, ни остроумием — годилась только неподдельная честность. Я надеялась, что он в состоянии это почувствовать.

— Не знаю, — в конце концов выпалил Каидан, как будто сознаваясь в чем-то чудовищно постыдном. — Обычно я никому не предлагаю помощь.

— Если только в этом нет какой-то выгоды для вас самого?

В вопросе Патти не было ни сарказма, ни осуждения, но я уже приоткрыла рот, готовясь разрядить ситуацию. И закрыла, увидев, что между глазами Патти и Каидана идет напряженный безмолвный диалог.

— Да, — напрямик ответил Каидан. — Удивлены?

— Я не могу ехать прямо сейчас, — сказала Патти. — Должна сделать фоторепортажи с праздничных торжеств и ярмарки штата, иначе мне перестанут давать заказы.

Патти поднялась, повернулась лицом к балконной двери и стала глядеть на улицу, уперев руки в бока. Судя по тому, что палец ее ноги отбивал чечетку на вытертом ковре, она что-то обдумывала.

— Может быть, вам стоит выехать немедленно вдвоем.

Что? Она это серьезно! Каидан выглядел воплощенной невинностью, но мне-то было известно, как он способен себя вести. И я решила, что какими бы ни были его истинные мотивы, это не имеет значения: я верю себе.

— Я понимаю, что сделал странное предложение, — заговорил Каидан, обращаясь к Патти. — И должен сознаться: Анна меня заинтриговала. — От этого слова у меня сделалось тепло на душе — ведь именно им я описала свои чувства по отношению к Каидану, когда разговаривала с Джеем. — Я знаком с другими исполинами, но Анна… отличается.

— Действительно отличается, — согласилась Патти. — Для нее очень важно отправиться как можно скорее, иначе мне бы и в голову не пришло даже подумать о таком варианте. И ей необходимо оставаться в безопасности — я не хочу, чтобы она оказалась рядом с вашим отцом или кем-нибудь еще в том же роде.

— Я тоже не хочу, чтобы она оказалась рядом с моим отцом. — Каидан сказал это с полной искренностью. Он был поистине в ударе и вряд ли мог бы звучать откровеннее. Я поняла, что Патти верила ему.

— Сколько вам лет? — спросила она.

— Семнадцать.

— Но разве для того, чтобы снять номер в гостинице, не нужно достигнуть восемнадцатилетнего возраста?

Задав этот вопрос, Патти закрыла глаза, как будто мысль о нас двоих в гостиничном номере причиняла ей головную боль. Каидан перешел в наступление.

— Я законно признан совершеннолетним, поскольку мой отец много путешествует. У меня есть нужные документы. Но нам не обязательно селиться в одном номере.

Патти принялась взад-вперед шагать по комнате.

— Все-таки я чувствую в этом что-то неправильное. И заставлять вас платить за это…

— Клянусь, я не возражаю, — сказал Каидан. — И вы не будете у меня в долгу.

— Вы оба совсем еще дети. У вас нет способа себя защитить.

— Кое-что есть, и это не только наши сверхвозможности.

Патти остановилась и внимательно посмотрела на Каидана сверху вниз.

— Что вы имеете в виду? Надеюсь, не пистолет?

— Нет, но я неплохо владею ножом.

От воспоминания меня пробрал легкий холодок.

Патти скрестила руки на груди.

— Действительно? Не хотите ли продемонстрировать?

О Боже, что у нее в голове? Лично я в повторной демонстрации не нуждалась.

Каидан поднялся, отщипнул от грозди винограда, лежавшей на барной стойке, одну ягоду, подал Патти, вернулся к кушетке и сел в противоположной от меня стороне.

— Бросьте виноградину через комнату Анне, — сказал он, держа руку возле кармана.

Все случилось почти одновременно. Как только рука Патти начала движение, в руке Каидана оказался извлеченный из кармана и раскрытый нож. Я подставила руки, чтобы поймать летящую виноградину, но тут раздался свист, глухой удар, и мы с Патти подпрыгнули от удивления, а потом одновременно повернули головы к стене. Ягода оказалась пригвожденной к ней серебристым лезвием.

— Как вам это удается? — поразилась Патти.

— Когда я фокусируюсь, всё вокруг для меня как бы замедляется, а мои собственные рефлексы ускоряются.

Он встал и вытащил нож из стены, поймав рукой освобожденную разрезанную виноградину. Потом провел пальцем по отметине.

— Извините, испортил стену. Если надо…

— Нет-нет, я сама позабочусь. — Патти забрала у Каидана ягоду и выбросила в мусорное ведро.

— Не уходите никуда, ладно? Отпустите меня на минутку.

— Хорошо, — сказала я. Патти ушла в свою комнату и закрылась. Каидан пересел поближе ко мне. Я спросила:

— А на самом деле, зачем ты это делаешь?

— Ровно по тем причинам, которые назвал. — В его словах слышалось недоверие к моему вопросу.

Незаметно для себя я принялась грызть ногти. Каидан предлагал взять в поездку не одну меня, а нас обеих. Это казалось существенным. Смешанные чувства по отношению к нему мешали мне судить трезво. Но Патти хорошо разбиралась в людях, и на ее решение можно было положиться. Если она скажет «да», значит, я могу доверять Каидану, если «нет» — значит, в нем есть что-то, не заслуживающее доверия. Я облизнула краешек ногтя на мизинце — там пошла кровь.

— Ты нервничаешь, — сказал Каидан.

— М-м-м…

— Очень нервничаешь.

— Да. Тревожность. Всю жизнь.

— Вижу. Ты тревожишься, что она скажет «да», или что она скажет «нет»?

Я помолчала.

— И о том, и о другом.

Он серьезно кивнул, как будто этот ответ всё поставил на свои места.

— Что такое значок? — спросила я. — Твой отец сказал, что он у меня необычный.

Каидан показал на красную звездочку у себя на груди.

— У всех остальных значки одноцветные, а у тебя нет. Твой — янтарный, но с вкраплениями белого.

— Круто, — прошептала я и продолжила грызть ногти. Мне никак не верилось, что у меня тоже есть такая отметина. Но если есть, то, очевидно, должна быть странной. В зеркале ее не видно — значит, значки не отражаются, как и цветная аура.

Через десять минут вернулась Патти. Она уселась в кресло напротив нас.

— Может быть, вы предпочли бы снова поговорить наедине? — спросил Каидан.

— Да, вероятно, так будет лучше всего. — Патти махнула рукой в сторону балкона. — Не возражаете?

— Вовсе нет. — Каидан встал и вышел через стеклянную дверь на балкон. Я снова бросила ему предостерегающий взгляд, призывающий не подслушивать, он ответил неопределенной улыбкой и отвернулся.

Я сосредоточила все внимание на Патти.

— Не стану врать, милая, — начала она, — я смертельно боюсь тебя отпускать. В последнее время ты делаешь глупости. Из-за того, что я тебя укрывала и защищала, ты выросла наивной во многих отношениях — это касается не только демонов, но и людей. Некоторым из них ничего не стоит воспользоваться твоей мягкостью и добротой. Я верю в тебя, но тебе придется множество раз делать нелегкий выбор, и важно, чтобы ты принимала правильные решения. При этом я не думаю, что Каидан попробует тобой воспользоваться, — он не таков. И я хочу, Анна, чтобы ты спросила себя. Если тебе неспокойно, не езди. Мы сможем отправиться вдвоем через пару месяцев. На твое усмотрение.

Она сидела в кресле, знакомом мне с младенчества, и, прижав ладони к щекам, глядела на меня, излучая светло-серую ауру беспокойства.

На мое усмотрение. У меня закружилась голова. Провести несколько дней в одной машине с Каиданом, не разлучаться с ним и на ночь — этого я желала меньше всего и больше всего на свете. Невозможно было не верить, что внутри него прячется некто в высшей степени достойный, который ждет лишь подходящего момента, чтобы себя показать. Патти, должно быть, это тоже заметила.

Я была заинтригована. Мы могли бы по-настоящему узнать друг друга. И в любом случае это был для меня способ быстро, не откладывая, увидеться с отцом и сестрой Рут.

Вот так. Решение принято. Я встала, подошла к стеклянной двери, постучала в нее и жестом пригласила Каидана вернуться.

Мы опять уселись вдвоем на кушетку напротив Патти.

— Я предоставила решение Анне, — объяснила Патти.

Как будто Каидан не знает! Две пары глаз устремились на меня.

— Я поеду.

Патти повернулась к Каидану и заговорила как строгая мать:

— Я знаю, что я всего лишь человек, обычная женщина, но ей-богу, если с Анной что-то случится, пока вы будете вместе, то…

— Уверяю вас, она будет в хороших руках.

— Гм, именно они, — Патти показала на руки Каидана, — отчасти меня и беспокоят. Руками не трогать, мистер!

У Каидана округлились глаза, у меня тоже.

— Патти! — сказала я.

Она решительно скрестила руки на груди. Мы оба как-то сжались под ее серьезным и суровым взглядом.

— Привезите мне ее назад живой, здоровой и целомудренной.

Я закрыла глаза. Убейте меня кто-нибудь прямо сейчас.

— Да, мэм, — ответил Каидан.

Я не могла ни выговорить слово, ни пошевелиться, лишь лицо пылало от смущения.

— И благодарю вас за это, — добавила Патти.

Она прошла к кушетке, села рядом с Каиданом и обняла его. Он ей понравился! Каидан, поколебавшись секунду, тоже заключил ее в объятия. Это было одно из самых странных зрелищ, какие мне доводилось видеть, — обнимались люди, принадлежавшие, насколько я понимала, к совершенно разным вселенным. Когда Патти разжала руки, ее лицо было безмятежным.

— Выезжаем завтра утром, так? — Каидан посмотрел в мою сторону и лениво поднял бровь. Вся дрожа, в холодном поту, я кивнула в знак согласия.

Что я натворила?

Вот так и вышло, что на следующее утро в шесть часов я, сидя на пассажирском месте огромного внедорожника Каидана Роува, мчалась по магистрали I-20 на запад — в сторону Калифорнии. Двигаясь три дня без остановок, мы получали шанс оказаться на месте в субботу и успеть к часу свиданий в тюрьме.

Я не выспалась. Патти всю ночь не ложилась, и меня не покидало отчетливое ощущение, что ей хочется всё отменить. Но потом появился Каидан, Патти вновь убедилась, что у него нет рогов и хвоста, и немного успокоилась.

Я отодвинулась от бокового зеркала, чтобы не видеть мешков у себя под глазами. Прикинула, не попробовать ли поспать, но засомневалась, что смогу расслабиться, и принялась размышлять о Джее и нашем вечернем разговоре.

Узнав, что мы с Каиданом отправляемся в путешествие через всю страну, Джей и обрадовался, и встревожился. Он разрывался между восхищением Каиданом и дружеской преданностью мне. В какой-то момент Джей даже запел «Анна с Каиданом на дереве сидели, чмоки-чмоки», и мне пришлось его утихомиривать.

— Чему ты улыбаешься? — спросил Каидан.

— Просто вспомнила, как вчера вечером разговаривала с Джеем.

— Это твой парень?

Я покачала головой, не позволяя ему гладить меня против шерсти.

— Он загадал мне загадку-шутку, как раз для тебя. Как определить, что за дверью ударник? — Я не стала дожидаться ответа. — Он барабанит все быстрее и быстрее, а когда войти, не знает.

— Пффф. Забавно.

Раздался телефонный звонок.

— Это, наверное, твоя мама, — то есть Патти. — Каидан передал трубку мне.

— Алло? — сказала я. Мы едем меньше часа, а она уже звонит. Плохо.

— Анна! Слава Богу, что это ты. — Мое сердце гулко ударилось о ребра.

— Что случилось? Какое-то несчастье?

— Я думаю, тебе надо вернуться домой.

— Но почему? — Я задержала дыхание и прижала руку к груди.

— Просто это была плохая идея. Пожалуйста, поезжайте назад… — Она явно теряла логику мыслей, как всегда при сильном волнении. Я выдохнула.

— Патти, ты меня до смерти перепугала. Я уж думала, что-то случилось. Послушай, всё…

— Нет! Не говори мне, что всё хорошо!

Я оглянулась на Каидана — он закусил губу, — и приложила ладонь ко лбу. А Патти продолжала:

— Не могу поверить, что отпустила тебя. Я худшая мать всех времен. Вернись, умоляю! Я свяжусь с твоим отцом и попрошу денег…

В трубке послышались всхлипывания. Как ее успокоить? Я наклонилась к окну, подалась вперед и заговорила негромко и мягко:

— Прошу тебя, Патти, не проси меня вернуться. Ты поступила правильно. Мне нужно встретиться с сестрой Рут и с отцом. Пора. Если тебе так будет легче, готова отзваниваться каждый час.

Патти уже не рыдала, а выла в голос. Мое сердце сжималось от ее боли, а глаза жгло так, как будто это я сама плачу.

— Ты лучшая мать на свете, — уверяла я ее. — Кому как не мне это знать? Мы вместе приняли решение, и оно было верным.

Патти глубоко вздохнула.

— Если что-нибудь — что-нибудь, — с нажимом повторила она, — случится, сразу же звони мне. Я добуду денег — неважно, как, — и одна из нас тут же примчится к другой. Слышишь?

— Да, мэм.

Когда эта кошмарная беседа, наконец, завершилась, я не смогла поднять глаза на Каидана и вернула ему телефон, не глядя в его сторону. Потом скрестила руки на груди и стала смотреть на пейзаж, пробегающий за тонированным стеклом, с печальными мыслями о Патти, которая сидит там дома и терзается, зарабатывая себе язву.

Впереди показалась надпись «Добро пожаловать в Алабаму».

— Ух ты! — невольно вырвалось у меня.

— Что такое? — Каидан посмотрел на меня с таким удивлением, что моя радость мигом улетучилась.

— Граница штата. Я ни разу не была за пределами Джорджии.

— Как это — ни разу? Ты что, всю жизнь провела в одном и том же штате?

Я кивнула:

— Да — ну, кроме самых первых недель.

— Невероятно!

Алабама из окна машины мало чем отличалась от Джорджии, и я почувствовала разочарование.

Начиная с десяти утра телефон Каидана каждые пятнадцать минут, а то и чаще, звонил или сигналил о приходе текстовых сообщений. Сообщения Каидан сразу же прочитывал, положив руку с телефоном поверх руля, чему-то улыбался, смеялся, хмурился, но сам ни разу ничего не набрал. А при звонке проверял, кто звонит, но не отвечал. Когда это повторилось раз десять, мне страшно захотелось выбросить аппарат в окошко.

— Хочешь, я поведу, а ты спокойно пообщаешься? — Предложение прозвучало у меня довольно-таки бесцеремонно, чего я вовсе не хотела, но Каидан, поглощенный очередным сообщением, не обратил на это внимания.

— Нет-нет, всё нормально.

— Как бы нам из-за этого твоего секстинг за рулем в аварию не попасть, — заметила я.

Каидан расхохотался.

— Я постоянно слушаю дорогу. Дистанция до машины, которая идет перед нами, — две и три четверти длины корпуса, до машины позади нас — четверть мили. Ее сейчас обгоняет компактный автомобиль, судя по звуку мотора, иностранный — «Хонда», скорее всего. Через двенадцать секунд он поравняется с нами. У него гоночные шины и утолщенные покрышки. Секстинг за рулем…

Он снова засмеялся. Через двенадцать секунд мимо нас пронеслась на широких шинах приземистая «Хонда Цивик». Сплошной выпендреж.

Каидан показал мне знак границы штата на въезде в Миссисипи, а потом в Теннесси, где мы, к моему ужасу, перечитали все до единой надписи, касавшиеся Элвиса Пресли. Когда я пыталась смеяться над Каиданом, он широко улыбался. При этом его глаза сощуривались самым что ни на есть обворожительным образом, и у меня сжималось сердце.

В Арканзасе мы перестали болтать и какое-то время ехали молча. Бак джипа — пожирателя топлива — опустел, и Каидан свернул, как он выражался, за горючкой. На заправке он отдал мне телефон, я выпрыгнула на асфальт размять ноги и, прогуливаясь взад-вперед, позвонила Патти, чтобы кратко ей доложиться. К моему облегчению, на этот раз она не заплакала, и я завершила разговор одновременно с тем, как Каидан закончил заправляться.

— Четыре штата за один день, — сказал он, когда мы вернулись в машину. — Неплохо идем.

— Очень! — согласилась я. — Дай знать, если понадобится сменить тебя за рулем.

— Пока не надо. Но если достанешь еду, будет хорошо.

Патти дала мне с собой сумку-холодильник, битком набитую всевозможными припасами. Чего там только не было — и напитки, и сэндвичи четырех видов, и домашние оладьи и пирожные, и свежие фрукты в пластиковых контейнерах! Она трудилась всю ночь.

Мы ели, продолжая движение. Каидан безуспешно поискал в приемнике любимую радиостанцию и на полную мощность врубил плеер. Сиденье подо мной завибрировало от басов, но я ничего не имела против громкой музыки. Наоборот, она мне нравилась — ведь дома я всегда была вынуждена приглушать звук. Кроме того, под музыку не требовалось поддерживать разговор. Так проходили час за часом, и с ними улетучивались последние остатки неловкости.

Позже, все еще в Арканзасе, мы въехали в грозу — самую страшную, какую я когда-либо видела. Небо было черным от туч, а капли дождя так колотили по крыше машины, что казалось, с неба сыплются камешки. Время от времени сначала вспышки молний, словно чужое солнце из кошмарного сна, озаряли землю, затем без промедления ее сотрясал гром, и мы опять возвращались в темноту.

Будь на месте Каидана кто-нибудь другой, я, возможно, и перепугалась бы, но с ним, к своему удивлению, чувствовала себя спокойно. Ощущение безопасности было ложным — ведь уберечь нас от урагана Каидан не мог. Но он продолжал вести машину, используя усиленные зрение и слух, в то время как остальные водители съехали на обочину и остановились. Буря, казалось, бушевала несколько часов.

После Литл-Рока гроза перешла в обычный дождь, потом в легкую морось. Тишина, наступившая после бури, казалась мне какой-то подозрительной, я почти ждала, что сейчас на нашу машину налетит непонятно откуда взявшийся смерч и сметет ее с дороги. Но вместо этого моим глазам открылось зрелище, от которого у меня перехватило дыхание.

— Смотри! — Я показала вперед, на огромную сияющую радугу, перекинувшуюся через все небо. Дома мне не раз случалось видеть радугу, но не такую большую, и она всегда была частично скрыта деревьями, а здесь — полная дуга от горизонта до горизонта!

— Угу, — только и ответил Каидан, мельком взглянув на чудо.

Всё в этой поездке производило на меня гораздо более сильное впечатление, чем на него.

— Твой отец знает, что ты поехал со мной?

— Нет. Сегодня утром он уехал раньше меня, и перед этим мы пообщались всего минуту. Я только предупредил его, что собираюсь прокатиться вместе с одной очень упрямой девственницей, и все. Он похвалил меня за усердие, хотя, по его мнению, не стоило бы тратить столько времени на одну девушку. Отец надеется, что она будет вести себя хорошо и потеряет девственность к концу поездки.

Я пробормотала:

— Надеюсь, он будет вести себя хорошо, когда тебе придется его разочаровать, — и скрестила руки на груди.

Каидан в ответ самодовольно ухмыльнулся, и мне страшно захотелось сказать ему что-нибудь, что прогонит с его лица эту ухмылку.

— Как там племянница Мариссы вчера вечером? Тебе понравилось с ней?

Сработало — Каидан мгновенно помрачнел и отрывисто буркнул:

— Нет.

Я не стала расспрашивать его дальше, но про себя отметила, что надо будет узнать, что там за история.

К тому моменту, как дождь окончательно прекратился, снаружи уже совсем стемнело. Мы еще раз поели — сумка-холодильник почти опустела. Пожалуй, Патти повезло, что я девочка, — на прокорм мальчика ей бы в жизни не заработать.

— Наверное, нам пора уже останавливаться на ночь, — сказал Каидан. Я молча кивнула.

— Поселимся в разных номерах?

У меня засосало под ложечкой. Я не собиралась позволять себе никаких вольностей с Каиданом — зачем же заставлять его еще и платить за удовлетворение моей чрезмерной скромности и строгих требований Патти? Это было бы и несправедливо, и расточительно.

— Можно и в одном, если там будут две отдельные кровати, — предложила я. — А Патти ничего не скажем, если она прямо не спросит.

— Вполне честно.

Он свернул на въезде в Уэбберс-Фолс и нашел единственный в городе мотель. Он назывался «Сияющий доспех», но впечатление производил, мягко говоря, не блестящее. Меня это не волновало, а вот Каидан, судя по всему, забеспокоился.

— Как-то тут подозрительно.

— Не беда, — уверенно заявила я, хотя очень живо представляла себе ночь в обществе нескольких клопиных семеек.

Каидан пошел регистрироваться, а я осталась в машине и позвонила Патти рассказать, где мы и как у нас дела. Она жаждала знать все подробности, касающиеся Каидана, и рассказала, какой он хороший, а еще про радугу и про его аппетит — тут Патти развеселилась. Когда мы уже прощались, Каидан вернулся в машину с пластиковой карточкой-ключом.

— Хорошо, Патти, счастливо! Позвоню тебе завтра.

— Счастливо, милая! Спокойной ночи. Я тебя люблю.

— Я тоже тебя люблю. Пока.

К этому моменту я уже немного освоила этот аппарат, так что отключилась самостоятельно, после чего вернула телефон Каидану. Он помедлил и спросил:

— Вы всегда это говорите?

— Что говорим? — не поняла я.

— Что вы… любите друг друга?

— А, да. Всегда.

Каидан задумчиво кивнул и забрал наши сумки с заднего сиденья. Мы вдвоем вошли в гостиницу и двинулись по коридору, сосредоточенно разбирая цифры на дверях. «Наверное, — думала я с грустью, — он никогда никому не говорил этих слов и ни от кого их не слышал — ну, кроме девочек».

В крохотном номере мы, не разбирая сумки, скинули обувь и повалились каждый на свою кровать. Каидан выбрал место у окна, а я у перегородки, за которой находилась ванная. Беглый осмотр углов насекомых не выявил.

Вскоре мы оба развернулись на кроватях лицом друг к другу. Каидан начал играть одним из своих ножей, и я приподнялась на локте, чтобы лучше видеть. Меня передернуло от страха, когда он раскрутил нож на ладони, быстро провел его между пальцами и еще раз завертел на костяшке среднего пальца.

— Мне страшно, когда ты так делаешь, — сказала я.

— Вижу. Но ты не беспокойся — я с семи лет так играю и ни разу не порезался.

— С семи лет?

— Я тогда впервые подрался в школе — с братом девочки, которую поцеловал на детской площадке. И отец дал мне нож с пружинным лезвием, предупредив, чтобы я учился защищаться, потому что мне еще не раз придется драться.

— Он что, хотел, чтобы ты пользовался оружием в школьных драках? С другими детьми?

— Нет-нет. Только чтобы я мог себя защитить, когда стану старше, — как сейчас.

— Это он тебя научил?

— Нет, я выучился сам. Просто много практиковался. Отец не пользуется оружием — по крайней мере, физическим. Если он попадает в опасное положение, то выпутывается с помощью влияния. И его охраняют духи-демоны.

— А тебе приходилось пользоваться ножом?

— Несколько раз, не часто. — Его тон был легкомысленным, как будто речь шла о совершеннейших пустяках. — Только ранения в мягкие ткани. Мне не нужно никого убивать. Не мой грех.

Он подмигнул мне и закрыл нож. Пора сменить тему. Я спросила:

— Тебе было страшно, когда обострялись чувства и организм сходил с ума?

Каидан перевернулся на спину, сунул руки под голову и скрестил ноги.

— Именно страшно? Нет, не было. Но я знал, что происходит. А ты, как я понимаю, нет?

Я покачала головой — нет, не знала, — и он продолжил:

— Первые пять лет моей жизни отца в ней считай что не было, но перед тем, как мне исполнилось шесть, он приехал домой на неделю и стал объяснять: с тобой произойдут сверхъестественные изменения, ты будешь отличаться от обычных людей, — Каидан передразнил серьезную отцовскую интонацию. — Рассказал, как научиться контролировать новые чувства, какие преимущества они дают. И я быстро учился, потому что… потому что хотел его порадовать.

— А что отец — радовался твоим успехам?

Каидан скривился, глядя в потолок.

— Если и да, то я об этом ничего не знал. Но когда мне исполнилось тринадцать, он стал чаще бывать дома и постепенно вовлекать меня в свои дела. Я считал, что отец мной доволен. Чувствовал себя полезным.

— Ну, а кто тебя воспитывал в промежутках — у тебя была няня?

Я представила себе добрую Мэри Поппинс, которая поет маленькому Каидану «Чтобы выпить лекарство, ложку сахара добавь».

— Много нянь. Но у всех мысли полностью занимал отец — он умел этого добиваться. В среднем они держались у нас по полгода. Больше года не проработала ни одна. Как только очередная няня начинала слишком активно распоряжаться, отец находил ей замену. Ему легко надоесть.

Вот тебе и ложка сахара! Во мне поднялось знакомое возмущение в отношении отца Каидана — такое же чувство я испытывала, когда думала и о собственном отце. Каидан посмотрел в мою сторону.

— А тебе и правда стоило бы научиться управлять эмоциями.

Я еще не успела привыкнуть, что кто-то видит мои эмоции как цвет.

Телефон Каидана снова загудел. Я с отвращением вытаращилась на аппарат. Должно быть, выражение моего лица выглядело комично, потому что Каидан улыбнулся и спросил:

— Хочешь, чтобы я его выключил?

— Да, прошу тебя. А то ведь он всю ночь покоя не даст.

— Совершенно верно. — Каидан отключил телефон, который при этом издал сигнал, и положил на тумбочку. — Какое чувство твое любимое, малышка Энн?

Энн. Он назвал меня уменьшительным именем. Обычно я сердилась на такое обращение, но тут оно меня согрело.

Я задумалась над вопросом. Вообще я не считала свои особые чувства чем-то, от чего можно получать удовольствие, тем более мне никогда не приходило в голову их сравнивать и пытаться понять, что мне нравится больше. Слишком трудно было отделаться от воспоминаний о тех страданиях, которые они мне причинили своим появлением.

— Запахи, — стала я размышлять вслух, — бывают совершенно чудесные. Если, конечно, не попадется скунс или что-нибудь в этом роде. Или зрение — это полезно, можно издалека читать дорожные знаки и все такое прочее…

Каидан смерил меня скептическим взглядом.

— Ты ими вовсе не пользуешься, так ведь?

— Пользуюсь, но редко. Предпочитаю прикидываться нормальной.

— А почему?

Я пожала плечами. Как это он так уверенно обо мне рассуждает? Даже страшно. А Каидан продолжал:

— Ты даже не упомянула осязание.

— Да. А хочешь, угадаю? Это твое любимое чувство!

Он поднялся со своей кровати — я залюбовалась его движениями — подошел к моей и сел рядом. Я тоже начала приподниматься, но Каидан удержал меня рукой за плечо:

— Нет, лежи как лежала. Я собираюсь тебе кое-что показать.

Я с подозрением взглянула на него, а он только рассмеялся.

— Спокойно, милая.

— Но что ты задумал?

— Ничего такого, что могло бы подвергнуть опасности твою добродетель и заставить Патти меня преследовать. Теперь закрой глаза.

Я немного сердилась, но любопытство взяло верх. Может быть, он покажет мне что-то полезное. Отбросив сомнения, я перевернулась на спину и закрыла глаза, но при необходимости была готова незамедлительно вскочить.

— Теперь расслабься и сосредоточься на осязании. Я буду хорошо себя вести. Обещаю.

Упражнение для выстраивания доверия? Что за бред!

Я сделала глубокий вдох, успокоилась и выпустила чувство из глубины тела на поверхность. Кожа под волосами. Шея. Плечи. Живот. Спина. Бока. Бедра. Икры. Лодыжки. Пальцы ног. Всё наготове.

Я ощущала крохотные прорехи между нитями ткани своей хлопковой блузки и джинсовых шортов. Гостиничный плед шерстил тысячами синтетических колючек. Волосы, выбившиеся из-под резинки, кололи виски и шею. И тут — ой! Я судорожно втянула в себя воздух, но сумела не распахнуть глаза. Теплый палец прижался к моей ладони. Я сосредоточилась на нем и прошептала:

— Чувствую узор, как на отпечатке!

Он, ничего не ответив, убрал палец, а секундой позже в его руках оказалась моя трепещущая от чувствительности ступня. Сначала его пальцы прошлись по каждому пальчику ноги, — легко, но не настолько, чтобы мне стало щекотно, — потом перебрались на подушечку стопы, свод, пятку, и все крохотные мышцы при этих божественных прикосновениях пели от восторга. Он поднялся выше, и лодыжки возликовали под его дивными руками.

Внезапно меня охватила паника — я поняла, что Каидан вот-вот дойдет до икр. А они не побриты!

— Подожди, — я наполовину приподнялась. — Не надо выше. Мои ноги — они… — Смущение не давало мне договорить.

— Они чудесные. — Лицо Каидана было серьезным, но глаза улыбались.

— Пожалуйста! — Я подтянула колени к груди и пробормотала:

— Сегодня утром я не успела побрить ноги.

Тут он рассмеялся. Дивный, глубокий звук.

— Ладно, отлично. Без ног, их пропустим. Но это еще не все. Теперь ляг на живот и снова расслабься.

Я подчинилась, опустила руки вдоль тела и закрыла глаза. На животе казалось как-то безопаснее.

— Ммм, — произнес Каидан, еще не прикоснувшись ко мне.

— Что такое? — Мой голос приглушила мягкая подушка.

— Нет, ничего. Я просто восхитился, какая у тебя замечательная маленькая…

Я мигом перевернулась на бок и вонзила в Каидана свирепый взгляд. Он поднял руки вверх.

— Прости! Не смог удержать язык за зубами. Честно — с этого момента веду себя идеально.

Я снова легла на живот, отметив про себя, что на нем ничуть не безопаснее, и расслабилась, на что в этот раз потребовалось больше времени. Он заговорил мягким рокочущим голосом:

— Сейчас мне нужно, чтобы ты доверяла мне и оставалась спокойной. Я собираюсь приподнять твою блузку и прикоснуться к спине.

Я вздрогнула, когда он потянул блузку вверх и прохладный воздух коснулся моей голой кожи. Но это было ничто по сравнению с дрожью, которая охватила меня, когда каждый из его десяти пальцев отыскал себе точку на моей спине и стал медленно выписывать на ней кружочек. Потом Каидан приподнял пальцы, так что они едва касались меня. Каждый волосок на моем теле выпрямился, а все мысли о протесте улетучились. И ровно в тот момент, когда мне показалось, что я не выдержу больше и секунды этого дразнящего легкого прикосновения, обеими ладонями он опустился на мышцы спины, большими пальцами крепко и властно описав дугу от позвоночника до талии. Я подавила стон удовольствия.

Ну, ладно, может быть, он задался целью показать мне, что чувство осязания может быть любимым.

Следующим едва заметным движением его опытные руки проскользнули над врезавшейся в кожу неудобной застежкой бюстгальтера, и пальцы очертили контуры моих лопаток. От этого прикосновения мышцы напряглись, но как-то совсем нерешительно и ненадолго, после чего окончательно расслабились. Его руки оказались на плечах под блузкой, одна высвободилась через ворот, отбросила волосы, собранные в конский хвост, в сторону… И его губы прильнули к моему затылку. Это было лучшее из всех ощущений, какие я испытывала в жизни.

Он целует меня. В затылок. Мелькнула мысль, что надо его остановить, но губы были такие нежные, что… Кожей я ощущала красоту каждого их изгиба. В комнате было совсем тихо — ни единого звука, кроме биения наших сердец и дыхания. И почему от него так дивно пахнет? Неужели мне нельзя его поцеловать? Хоть разочек? Мысли путались.

Горячие губы приоткрылись, и язык проскользнул в ложбинку под ухом. Я чуть повернула голову, чтобы Каидану было удобнее, и постаралась восстановить контроль над дыханием. Ничего не вышло. Каждый бугорок его языка по-своему массировал чувствительную кожу. Губы переместились на скулу, я ощущала знакомый запах теплой земли, сладкий вкус его кожи. Тут — конечно, это был самообман, — я сумела убедить себя, что контролирую ситуацию и от одного короткого поцелуя ничего страшного не случится. Перевернувшись к нему лицом, я положила руки на плечи Каидана, потом сомкнула их у него на затылке, зарывшись пальцами в длинные волосы, и притянула его губы к своим.

Поцелуй оказался восхитительнее и чувственнее всего того, что я решалась себе воображать в самых смелых мечтах. Кожа на его щеках и подбородке была жесткой, но наши слившиеся губы — мягкими и нежными. Поцелуй был медленным и осторожным, затем его губы задвигались сильнее, жадно, и я почувствовала, что мне этого хочется. Его рука легла на мою талию, погладила бедро. Я могла бы целовать его так всю ночь. Это было самое восхитительное ощущение на свете. Я дразнилась, игриво трогая нежные бугорки его языка кончиком своего. Поцелуй наполнял меня, мне ничего больше не было нужно. Зато нужно было Каидану.

Его рука проворно пробежала вверх под блузкой по животу, по ребрам, легла на бюстгальтер, чуть сжала маленькую выпуклость — и чары рассыпались. Я с усилием оторвала от него губы и с трудом, как тяжелую сеть, полную рыбы, втянула обратно обостренное осязание.

Разняв руки, я уперлась ими в его грудь и села. В глазах Каидана бушевала страсть, словно шторм на океанском островке. Он потянулся, чтобы снова меня поцеловать, но мои руки его остановили. Прямо между ними пульсировал и вращался красный значок — теперь я знала, что это так называется, — таким огромным я его еще не видела.

— Ты, — проговорила я, задыхаясь, — обещал вести себя идеально.

— Анна, — прорычал он в ответ рокочущим басом, — это ты меня целовала.

— Да, но ты начал первым — поцеловал меня в затылок.

— Верно. Я не собирался этого делать.

Полный страсти голос, пылающие глаза — нужно было отодвинуться от него подальше. Я стремительно перебралась в дальний конец кровати, спрыгнула на пол и принялась расхаживать взад-вперед по комнате, изо всех сил стараясь не думать о вкусе его губ. На ходу я сняла ослабевшую резинку и заново собрала волосы в тугой конский хвост. Мой первый поцелуй случился, я никогда уже не буду прежней.

— Почему ты прервала поцелуй? — спросил Каидан.

— Потому что ты позволил себе большее.

Он почесал подбородок и щеку:

— Да, поторопился. Ошибка новичка.

Он задумался и стал похож на тренера, размышляющего о неожиданном и незаслуженном поражении, а я скрестила руки на груди и молча за ним наблюдала. Потом он снова поднял глаза на меня:

— Но ты меня все еще хочешь, я же вижу.

В ответ я смерила его самым возмущенным взглядом, на какой только была способна. Это далось мне с большим трудом. Какой же он все-таки классный! Непобедимый игрок. Сорвать поцелуй для него — пустяк.

— Ой, — насмешливо произнес он с притворной грустью, — вон оно что. Ты вроде как сердишься? Но даже изобразить настоящую злость, по-моему, не умеешь…

— Перестань!

— Извини, я что, сказал это вслух?

— Знаешь, я тоже могу читать эмоции — правда, не у тебя. Но я хотя бы соблюдаю приличия и держу это при себе. Чтобы дать окружающим некую неприкосновенность эмоциональной жизни!

— Очень благородно с твоей стороны. — Он так и лежал, развалившись, на моей кровати.

Я нагнулась, схватила с кровати подушку и швырнула в него. Он поднял бровь:

— Что, бой подушками?

— Слезай с моей кровати. Я спать хочу.

Он встал и широким жестом в сторону кровати пригласил меня лечь. Я забралась под немилосердно шерстивший плед и отвернулась лицом к стене. До меня дошло, что я так и не переоделась с дороги, но как тут было подняться, чувствуя на себе его взгляд?

— А я-то думал, мы будем голые, прямо как Адам и Ева, такие естественные…

Я судорожно глотнула воздух. Эта часть разговора со Скоттом совершенно улетучилась у меня из памяти. Полнейшее унижение. Я свернулась калачиком и вся сжалась.

— Давай-давай. Ты меня еще даже не поблагодарила.

— За что? — спросила я, не меняя позы.

— За то, что я помешал этой грязной скотине воспользоваться твоей беспомощностью. Тебе ведь на самом деле вовсе не хотелось с ним целоваться, верно?

У меня запылали щеки. Я порадовалась, что Каидан этого не видит, и ничего не ответила.

— Так вот, значит, как это бывает?

Я опять промолчала.

— Мне всегда было интересно, на что это похоже.

Тут мне стало любопытно. Я перевернулась на другой бок и спросила:

— Что на что похоже?

— Когда тебе отказывают, — произнес он так, как будто прямо сейчас постигал великую истину.

— Как? Ты хочешь сказать, что до сих пор ни одна девушка ни разу не сказала тебе «нет»?

— Ни одна.

Этим можно было многое объяснить.

— А ты сам? Ни разу не остановился, ни разу не сказал девушке «нет»?

Он рассмеялся, как будто я пошутила:

— С чего бы?

— Тут, — сказала я, — могла бы быть масса причин. Но ты об этом не думай, просто ложись спать. Завтра нам предстоит долгий день.

Я снова повернулась к стене, взбила тугую подушку и опустила на нее голову.

— Думаю, одной я все-таки отказал, но тот случай не в счет.

— Почему не в счет?

— Потому что там была испа.

Мне сделалось страшно неловко.

— Не пора ли мне принять холодный душ? — спросил Каидан.

— Отличная мысль.

Когда он закрылся в ванной и пустил воду, я вскочила с кровати, переоделась в пижаму и стремительно забралась обратно, напевая про себя: думать брось о поцелуе, думать брось о поцелуе. Куда там!

Шум льющейся воды прекратился. Я лежала неподвижно, с закрытыми глазами. Вошел Каидан, обдав меня запахом чистоты. Он несколько минут ходил по комнате, а потом я услышала звук открывающейся двери нашего номера. Я села на кровати и увидела, что Каидан собрался выходить.

— Куда ты?

Он приостановился:

— Работать надо.

Меня словно ударили. И еще я почувствовала непонятную обиду.

— Надо, — усомнилась я, — или хочется?

— А разве это важно, Анна? — сухо ответил Каидан. — Я пошел.

Он сделал движение, чтобы закрыть дверь.

— А куда?

— Схожу в гости к девчонке со стойки регистрации — она меня приглашала. Если ты, конечно, не передумала…

Он посмотрел на меня взглядом соблазнителя, я покачала головой: нет, не передумала. В этом номере ничего больше между нами не произойдет. Но мне хотелось, чтобы он остался. Я опустила глаза на шерстящий гостиничный плед.

— Как и следовало ожидать, — пробормотал Каидан, выключил свет и с силой захлопнул дверь.

Я осталась лежать. Как мне отделаться от мыслей об этой девушке-администраторе, о том, как губы Каидана сейчас сольются с ее губами? Я зарычала, злясь на собственную глупость, и перевернулась на другой бок.

Мне хотелось заснуть и оставить этот эпизод в прошлом, но не удавалось, несмотря на все старания, удобно устроиться на кровати. Мелькнула мысль включить телевизор, но я не стала этого делать — нельзя показывать Каидану, что мое неверное сердце его поджидает.

Прошло два мучительных часа, и Каидан вернулся. Я лежала, не двигаясь, и притворялась спящей. Он прошел прямо в ванную, а через несколько минут, ополоснувшись, улегся на свою постель и затих.

— Анна? — раздался тихий голос. Разумеется, Каидан знал, что я не сплю. — Скажи хотя бы — тебе понравился твой первый поцелуй?

В ответ я чуть не попросила его заткнуться, но вспышка гнева быстро прошла.

— Давай лучше спать.

Я прикусила губу — и почему только у меня не получается долго сердиться на него? Мысль о том, чем он только что занимался, наполняла меня самыми разными эмоциями, одна чудовищнее другой, но злости среди них не было. Я не имела права злиться. Ведь глупо было бы ожидать, что Каидан не станет работать во время нашей совместной поездки.

Я чувствовала облегчение от того, что он опять в номере. Он вздохнул, и через некоторое время стало ясно, что больше разговоров не предвидится. Напряжение рассеялось.

Весь остаток ночи я металась, ворочалась и не меньше тысячи раз воспроизвела в памяти свой божественный первый поцелуй.

Никто из нас не завел будильник, но вместо него отлично сработал яркий солнечный свет, пробившийся сквозь тоненькие занавески. Я потянулась, отбросила ногой измятые простыни и повернулась взглянуть, проснулся ли Каидан. Он уже моргал, открывая глаза. Потом зевнул — и я вслед за ним. Хорошо бы поспать еще несколько часов, но на сегодня придется довольствоваться тем, что есть.

Каидан, снова закрыв глаза, откинулся на изголовье кровати. Под загорелой кожей отчетливо вырисовывался каждый мускул. Я тоже неплохо загорела за лето, но далеко не так, как он. «Интересно, — подумалось мне, — что у него за наследственность? Можно предположить в роду кого угодно, от итальянцев до латиноамериканцев, и он, наверное, даже сам не знает».

Поскольку веки Каидана были прикрыты, я принялась беззастенчиво его разглядывать. Округлые плечи, крепкие предплечья. Точеный торс — и смуглая грудь, и накачанный пресс — был великолепен, но не настолько, чтобы заставить девушку стесняться своего несовершенства. От талии к бедрам вырисовывался рельефный треугольник, вершина которого была скрыта под гостиничным одеялом.

Каидан пошевелился. Я отвела от него взгляд и только краешком глаза заметила, что он отбрасывает одеяло, перебирается на край кровати, встает, повернувшись лицом к окну, и поднимает руки навстречу новому дню. А потом посмотрела снова.

Боже!

Каидан был обнажен. Я вскрикнула и спрятала лицо в подушку.

— Что случилось? — услышала я его голос. — Таракан?

— Почему ты голый? — Я не решалась поднять лицо, оно все покраснело.

— А, всего-то? Я всегда сплю нагишом. Не знаю, как тебе удается выдерживать всю эту одежду.

— Невероятно, — я поднялась и протопала в ванную.

При въезде в Нью-Мексико мы не разговаривали, каждый держал свои мысли при себе. Навстречу бежала уже не плоская техасская равнина, а пологие холмы и невысокие горы с пятнами кустарников. Смена ландшафта принесла мне облегчение. Юго-Запад был распахнут настежь, и я поражалась, как далеко здесь все видно.

Когда солнце опустилось совсем низко, Каидан притормозил и съехал на боковую дорогу. Мы припарковались возле какой-то забегаловки и вышли размять ноги. Сухой воздух казался мне разреженным — у себя дома я привыкла к влажной духоте.

Мы купили еды и молча принялись за нее. Стеклянная стена перед нами выходила на парковку. Закатные лучи набросили на окрестный пейзаж густо-розовое и оранжевое одеяние.

— Какая прекрасная у вас страна! Очень разнообразная.

— Великолепная, — согласилась я, пододвигая к Каидану вторую половину своего куриного сэндвича. Каидан доел ее, пока я подбирала остатки жареной картошки.

— Проедем еще немного и остановимся на ночь. А с заправкой подожду до завтра.

Я кивнула и убрала со стола, прежде чем возвращаться в машину. Мысль о следующей ночи вдвоем заставляла меня нервничать.

Мы поехали дальше по I-40, и красота Старого Запада подействовала на меня ободряюще. Я повернулась к Каидану, подвернув под себя босые ноги, и его взгляд скользнул по мне.

— В Лос-Анджелесе, кроме отца, мне надо будет встретиться еще с одним человеком.

Каидан кивком попросил меня продолжать, и я передала рассказ Патти о явившемся ей ангеле и о том, как она стала моей приемной матерью. А потом сказала, что монахиня, сестра Рут, просила меня приехать и поговорить с ней лично.

— Совершенно не могу себе представить, что такого ей надо сообщить мне, чем она не могла поделиться с Патти.

— Гм. А я не слышал и о том, чтобы в наше время людей посещали ангелы.

— Меня беспокоит, что она при смерти. Думаю, это единственная причина, по которой Патти отпустила меня с тобой.

— Мы успеем.

Я очень на это надеялась.

— Расскажи мне о демонах, что знаешь сам, — попросила я.

Он прокашлялся и начал, спокойно и по-деловому.

— Наверняка ты слышала о семи смертных грехах. Это гнев, леность, чревоугодие, зависть, алчность, похоть и гордыня. Считают, что гордыня — тот грех, из которого происходят все прочие. А вот как устроена их земная иерархия. Каждый из семи смертных грехов закреплен за демоном в человеческом обличье; исключение — леность и чревоугодие: они объединены, так как часто идут рука об руку. Дополнительно имеется еще шесть грехов: ложь, убийство, ненависть, кража, прелюбодеяние и злоупотребление наркотическими веществами. Так что суммарно есть двенадцать темных ангелов в человеческом обличье. Они именуются повелителями и управляют всем злом на земле.

— Наши с тобой отцы — повелители из числа этих двенадцати?

— Совершенно верно.

Речь Каидана производила странное впечатление. Когда он волновался или злился, его британский акцент звучал, как у парня из подворотни, а тут — как у отличника, отвечающего урок. Очевидно, он умел подстраиваться под слушателей, выступая в роли то отпетого хулигана, то образованного джентльмена. Но кто он на самом деле? Вдруг что-то начало колоть мне шею сзади, я протянула руку и потерла это место.

— В чем отличие повелителей от прочих демонов — таких, как тот, который был сегодня в ресторане?

— В форме духа ничем, но повелителям — и только им — позволено вселяться в человеческое тело. Под началом у каждого повелителя — легион обитающих на земле демонов-шептунов. Их называют легионерами, а иногда мы говорим просто «духи». В общей сложности, считая и повелителей, и легионеров, на земле шестьсот шестьдесят шесть демонов.

По мне пробежал колючий холодок недоверия. Я стала считать:

— Итак, двенадцать повелителей, шестьсот пятьдесят четыре шептуна, они же легионеры… а где здесь исполины?

— Мы просто побочный продукт. Нас не включают ни в число людей, ни в состав демонов-легионеров. Мы работаем на отцов и держим рот на замке. Вот так.

Я была в состоянии только кивнуть — мне уже делалось нехорошо от его рассказа.

— Когда-то повелителей было больше — по одному на каждую из десяти заповедей и на каждый из семи смертных грехов, — но формы зла меняются, и состав повелителей тоже. Нарушений заповедей осталось всего три — убийство, прелюбодеяние и воровство. Чем конкретно займется повелитель, обитающий в человеческом теле, зависит от окружающего общества. Например, мой отец сейчас издает порнографию.

На коленях у меня лежала наготове бутылочка с водой, и я изо всех сил сдерживала тошноту.

— Твой отец, как я слышал, в прошлом веке очень успешно продавал алкоголь, а сейчас переключился на наркоторговлю. Демоны ощущают тягу в направлении того греха, в котором специализируются, и передают ее по наследству потомкам. Поскольку ты женщина, у тебя, вероятно, развито и дополнительное чутье. Ты, скорее всего, способна распознать у другого человека предрасположенность к пьянству или наркомании. Я прав?

Я кивнула, вспомнив Джея.

— Но как это связано с женским полом?

— Это не обязательно так, но испы-женщины часто чувствительнее мужчин. Женская интуиция или что-то в этом роде. У моего отца в прежнее время были дочери, которые, как и он сам, чувствовали девственность и фертильность, а я не чувствую.

— Интересно. Хорошо, что еще?

— Смотри. Думаю, тебе надо знать, что на место каждого повелителя есть множество претендентов среди демонов. Всем им хочется пожить в человеческом теле, они даже воюют за это друг с другом. Сам Люцифер предпочел бы жить на земле, но он обречен пребывать в аду, как и его правая и левая рука — Вельзевул и Асмодей.

— Они не могут оттуда выбраться? — Я позволила волне облегчения выплеснуться на свободу.

— Не могут. Люцифер действует на земле через своих наместников — повелителей и легионеров.

— А почему их так мало? Ведь при желании Люцифер мог бы отправить сюда всё свое воинство, разве нет?

— Думаю, что мог бы, но все эти дела творятся как бы втайне. Что выглядит парадоксально, потому что на небесах всякий должен знать намерения темных сил. Но Люцифер, видимо, согласен оставаться, так сказать, в зоне действия радара.

— Боится, — мелькнуло у меня в голове. Оказалось, я произнесла это вслух. Но Каидан пропустил мою реплику мимо ушей и продолжал:

— Дело в том, что легионеры не умеют заставлять. Не могут лишать людей свободной воли. Вкладывают им в головы идеи. Точка. Но люди по своей природе эгоисты. Половину всего времени демоны внушают им только то, что те сами хотят услышать, и подогревает их себялюбивые инстинкты.

Ужасно было слышать такое. А Каидан выдавал информацию легко, словно цитируя учебник для демонов.

— А как действуют повелители — они тоже умеют нашептывать?

— Нет, нашептывать, находясь в человеческом теле, они не могут, но у них есть способность убеждать, воздействуя словом. Они проникают в общество и занимают положение, позволяющее влиять на лидеров и центры власти.

— Они не пытаются сами прийти к власти? — спросила я.

— Никогда. Запомни, их цель — добиться от людей, чтобы они когтями и зубами пробивали себе путь на самый верх, разрывая в клочья собственную душу.

От того, что Каидан так говорит о людях, мне стало грустно. До чего же безжалостно ими манипулируют! От мысли, что и мой собственный отец приложил руку к этой зловещей игре, заболело сердце.

Каидан поглядел на меня, наморщил лоб и сказал:

— Ты дала течь.

Я потрогала щеки — они были совершенно мокры — и досадливо махнула рукой:

— Со мной всегда так при сильном волнении, а волнуюсь я постоянно. Пожалуйста, не обращай внимания и продолжай.

Он вздохнул, обошел длиннющий трейлер с прицепом, потом глотнул воды и, наконец, заговорил снова.

— Хорошо. Так вот, повелители заняли по всему миру стратегические позиции. Когда им нужно, они переезжают, а раз в год собираются вместе, чтобы определить, где именно каждый из демонов принесет больше всего вреда. Присутствуют все, кроме тех, кто в тюрьме, как твой отец. В Соединенных Штатах сейчас находятся три повелителя — мой отец, твой отец и Мельхом, повелитель зависти. Раз в три месяца каждого повелителя посещает личный вестник Люцифера — демон Азаил. Повелители отчитываются перед ним о том, что успели сделать, и о состоянии человечества, а он докладывает Люциферу. В наши дни, как я слышал, Люцифер доволен успехами.

— Но ведь в людях, — заспорила я, — есть и доброе начало. Многие из них наверняка противостоят злу.

— Вполне вероятно, но даже у самых благочестивых есть слабости. В каждой культуре демоны действуют по-своему, потому что где-то отношение к греху терпимое, а где-то очень строгое. Это вопрос смысла и формы его представления. Демоны искусно изобретают новые и новые способы, чтобы погружать людей в страдания и безразличие. Похоже на маркетинговые схемы. Ищи удовольствий. Ешь, пей, веселись. Carpe diem.

— Лови момент, — прошептала я.

Отель неподалеку от Альбукерке был приличнее вчерашнего. Каидан включил свой плеер и поставил его на тумбочку между нашими кроватями. Я уже воспринимала эту музыку как саундтрек к нашей поездке.

Я плюхнулась на кровать и решила позвонить Патти. К моему удивлению, мне пришлось включать телефон Каидана. Видимо, пока мы ехали, он в какой-то момент выключил аппарат — подумав об этом, я поняла, что сегодня, без постоянных сигналов, нам было намного спокойнее, чем вчера.

Патти ответила с явным облегчением, и я спросила себя, какие ужасы она весь день рисовала в своем воображении. Каидан выключил плеер и вышел на балкон, чтобы нам не мешать.

— Завтра, — сказала Патти, — я весь день буду снимать торжества, и в субботу тоже. Как ты думаешь, можно мне будет в эти два дня звонить тебе, как только я вернусь домой? Вероятно, около одиннадцати, то есть, если не ошибаюсь, в восемь по времени Западного побережья.

— Хорошо, я прослежу, чтобы телефон в это время был у меня.

— Анна?

— Да?

— Как там Каидан? Он хорошо себя ведет?

При мысли о Каидане у меня защекотало в животе, я свернулась на кровати калачиком. И ответила:

— Да. Пожалуйста, не беспокойся за нас. Он многому меня учит.

— Хорошо. Я рада, и все же — будь осторожна, не теряй бдительности.

Патти продиктовала мне телефон монастыря, и мы договорились, что как только я доберусь до Калифорнии, то позвоню туда и выясню, в каком состоянии сестра Рут и может ли она принять посетителя.

На прощанье мы громко чмокнули друг друга в трубку и рассмеялись, после чего разъединились. Я спустилась в холл к торговому автомату, купила две бутылки воды, вернулась в наш номер, снова включила плеер, подошла к раскрытой двери на балкон и стала рассматривать Каидана со спины. Вода холодила мои руки.

Я представила себе, как обнимаю его сзади и прижимаю щеку к его спине, но он не был моим, и я не могла этого сделать. Вчерашний поцелуй был случайностью и уже казался давним прошлым. Нельзя забываться до такой степени, особенно теперь, когда меня официально «предупредили».

Я сделала еще шаг и, оказавшись рядом с ним, прижала бутылочку с водой к его предплечью.

— Спасибо, — произнес Каидан, забирая ее из моих рук.

Какое-то время мы молча стояли у перил, глядя на спящие дома и вдыхая сухой теплый воздух. Наши плечи соприкасались, и до меня доносился знакомый аромат одеколона Каидана — сладкий и лесной. Я вдохнула его полной грудью и поняла, что надо немедленно уходить с балкона — проветрить голову, может быть, пробежаться.

Я вернулась в комнату, взяла спортивный костюм, пошла в ванную, переоделась и уже открывала дверь, собираясь выходить, когда заметила на раковине косметичку Каидана. Меня разобрало любопытство — что у него за одеколон или лосьон после бритья? Ни у кого раньше я такого не встречала. Чувствуя себя воришкой, я просунула в косметичку один палец и заглянула внутрь. Никаких бутылочек — только бритва, крем для бритья, зубная щетка, паста и дезодорант. Взяла дезодорант, сняла крышку, понюхала — нет, это не он.

Тут смешок Каидана у меня за спиной заставил меня вскрикнуть и выронить дезодорант, который звонко ударился о раковину. От испуга я хлопнула себя одной рукой по груди, другой ухватилась за край раковины, а Каидан расхохотался уже во весь голос.

— Ну да, — заговорила я, обращаясь к его отражению в зеркале, — конечно, это выглядело отвратительно. Но я, — тут я подобрала дезодорант, закрыла крышечкой и вернула его в косметичку, — просто хотела понять, каким одеколоном ты пользуешься.

Каидан вошел в крошечную ванную комнату и облокотился о столешницу, скрестив руки на груди. Я отодвинулась от раковины, лицо у меня пылало, а Каидана, кажется, забавляло мое смущение.

— У меня не было с собой одеколона.

Я прокашлялась.

— Поэтому я его не нашла и тогда подумала, что это, наверное, твой дезодорант, но нет — тоже не он. Может быть, стиральный порошок или что-то в таком роде — в общем, прошу тебя, давай забудем.

— А какой именно запах ты чувствуешь? — Голос Каидана звучал хрипло, а сам он, по моему ощущению, заполнил собой чуть ли не все пространство. Очень трудно было поднять на него взгляд. Происходило что-то странное. Я еще отступила, задев пяткой ванну, и попробовала подобрать слова для описания аромата:

— Не знаю. Он цитрусовый и лесной — похоже на листья, древесный сок… не могу объяснить.

Его глаза так и впились в мои. На губах играла фирменная улыбка обольстителя, а руки были по-прежнему скрещены.

— Цитрусовый? — переспросил он. — Лимонный?

— В основном апельсиновый, и чуть-чуть лайма.

Каидан кивнул и встряхнул головой, пытаясь убрать волосы, которые упрямо падали на глаза. Улыбка сошла с его лица, а значок начал пульсировать.

— Анна, это мои феромоны.

Из моего горла вырвался короткий смешок.

— Ну, что же… — Я сделала робкую попытку проскользнуть мимо него в дверь, но он чуть повернулся, и мне пришлось отступить назад.

— Обычно, — продолжал Каидан, — люди не чувствуют запаха феромонов. Видимо, ты используешь дополнительные возможности обоняния, не отдавая себе в этом отчета. Мне говорили, что у некоторых испов могут непроизвольно усиливаться чувства. Это бывает под влиянием определенных эмоций — страха, изумления… любовной страсти.

Я провела ладонями по рукам от локтей до плеч и обратно. Как бы перевести разговор в более безопасное русло?

— Да, — пробормотала я, — это правда, бывает, что мне сложно справиться с обонянием. Время от времени оно даже убегает от меня во сне. И тогда я просыпаюсь, думая, что Патти печет роллы с корицей, но оказывается, это запах, доносящийся от соседей, из другой квартиры, а мне никуда не деться от хлопьев с молоком. Так или иначе…

— А хочешь узнать, как пахнешь ты сама? — спросил Каидан.

Сердце у меня в груди расширилось и снова сжалось. Все эти чувственные ароматы — совсем не подходящая тема для обсуждения в таком тесном пространстве. Сейчас мое предательское тело, наверное, ежесекундно выдает порцию феромонов, а в ауре присутствует красный цвет.

— На самом деле нет, — проговорила я, глядя в сторону. — Мне бы выйти.

Но Каидан и не подумал меня пропустить.

— Ты пахнешь грушей, с оттенком фрезии.

— Поразительно! Ну, хорошо. — Я прокашлялась, по-прежнему избегая зрительного контакта. Как все-таки выбраться? — Я думаю, мне надо просто… — я показала пальцем на дверь и начала протискиваться мимо Каидана, изо всех сил стараясь к нему не прикоснуться. В конце концов он посторонился и поднял руки вверх, показывая, что не тронет меня. Выбравшись из тесного пространства ванной комнаты, я с облегчением глубоко вздохнула.

Теперь обувь. Я порылась в своих вещах на полу, нашла теннисные туфли, надела их, завязала шнурки. Как же пахнет фрезия? Каидан Роув, разумеется, это знает. Наверное, специально изучал цветы, когда осваивал науку обольщения.

— Собираешься куда-то?

Краем глаза я видела, что Каидан стоит в дверях ванной, но боялась встретиться с ним взглядом — вдруг там бушует страсть, как после нашего вчерашнего поцелуя?

Я поднялась и взглянула на часы. Девять.

— Да, на пробежку.

— Не возражаешь, если я к тебе присоединюсь?

Я выдохнула и, набравшись решительности, посмотрела прямо на него.

— Только если ты выполнишь мою просьбу.

Он вопросительно поднял брови.

— Научи меня скрывать ауру.

Молча бежать вдвоем было хорошо и спокойно. Мы быстро подстроились друг под друга, миновали торговый центр и направились к холмам. Вокруг не было ни души — разве что изредка проезжала машина.

Увидев скалистый склон, мы, не сговариваясь, полезли по камням, стараясь вскарабкаться как можно выше. На самом верху Каидан улегся на спину, а я села рядом, скрестив ноги, глядела в бескрайнее небо и рассеянно перебирала шнурки туфель.

Каидан лежал совершенно неподвижно. Я подумала, что он уснул, взглянула на него и обнаружила, что он смотрит на звезды. Одна его рука лежала на поясе, другая, ближняя ко мне, — вдоль тела. Мужские крепкие суставы, длинные пальцы, коротко остриженные ногти. Повинуясь какому-то первичному инстинкту, я вложила свою руку ему в ладонь и с ужасом ждала, что он отстранится. Но этого не произошло. Каидан продолжал смотреть в небо, только дыхание, казалось, стало медленнее. Я переплела наши пальцы. Сладкое ощущение близости было совсем не похоже на то, которое я испытывала, держась за руки с Патти или со Скоттом, когда он вел меня через толпу на вечеринке.

Вот тебе и здоровый страх.

Ниже по склону по земле быстро пробежало какое-то существо — может быть, ящерица. Ящериц я любила. А может быть, скорпион или змея? Я вздрогнула.

— Замерзла? — спросил Каидан.

— Нет, просто подумала о ядовитых пресмыкающихся.

Он хмыкнул. Наверное, нож у него на всякий случай при себе. Интересно, как наши организмы реагируют на яд? Пожалуй, пора.

— Ну что, будешь учить меня прятать эмоции?

Он поднял голову, и посмотрел на меня.

— Хорошо.

С большой неохотой я расплела наши пальцы и высвободила его руку, чтобы он мог сесть, а затем обратилась в слух.

— Ты говорила, — начал Каидан, — что тебе передаются чужие эмоции, но ты умеешь их блокировать. Как ты это делаешь?

— Я их как бы игнорирую, пропускаю мимо себя и приказываю себе о них не думать.

— Тут тебе придется делать что-то похожее. Представь себе, что каждая эмоция — это вещь, которая лежит у тебя в сознании, так что ты сама можешь выбрать, как с ней себя вести. А теперь вообрази, что эту вещь ты отпихиваешь от себя. Или накрываешь одеялом — как тебе удобнее. Или даже прямо как ты сказала — игнорируешь ее, делаешь вид, что ее у тебя нет. Стань хозяйкой собственного сознания. Давай начнем с какой-нибудь положительной эмоции. Подумай о Патти… Отлично, я вижу твою любовь к ней. Сосредоточься на этом чувстве.

Я представила себе любовь к Патти в виде мягкой пушистой подушки, потом сжала ее в легкий розовый мяч, каким малыши играют в вышибалы, и изо всех сил ударила по этому мячу воображаемой ногой. Каидан, который внимательно за мной наблюдал, одобрительно улыбнулся.

— Что, исчезло? — спросила я.

Он кивнул. Я была потрясена — значит, могу! Это было труднее, чем блокировать чужие эмоции, — требовалось более полное сосредоточение. Одно дело — отбросить что-то внешнее, и совсем другое — ухватить и взять под контроль то, что находится у тебя внутри.

— Ты быстро справилась. Отлично. Теперь менее приятное упражнение. Возьми что-нибудь, что тебя огорчает или злит.

Я подумала об отце и о словах, которые он произнес, когда я родилась. Теперь я осознала, что их можно понять только как чистой воды сарказм. Не мог же отец действительно желать, чтобы я держалась подальше от наркотиков, если собирался сделать их моей работой! С другой стороны, почему тогда за все эти годы он ни разу не попытался заставить меня работать?

— Не знаю, о чем ты думаешь, но ты не злишься. Попробуй вот что — подумай о том подлеце, который опоил тебя наркотиком и пытался тобой воспользоваться. И о тех девушках, с которыми ему это, возможно, удалось.

— Ты думаешь, он уже проделывал это до меня с другими девушками?

— Люди, которые получают удовольствие от таких вещей, как правило, одной жертвой не ограничиваются.

У меня внутри все сжалось. А что если бы тогда рядом не оказалось Каидана? Как далеко мог бы пойти Скотт? До самого конца? Я подумала о жертвах насилия, о том, как часто они испытывают чувство вины. Сама я, случись такое, тоже винила бы себя.

— Получается, — прошептал Каидан. — Давай!

Я превратила поднявшийся во мне гнев в бешено крутящийся бейсбольный мяч, размахнулась посильнее и отбила его далеко-далеко. Тут мне уже самой было ясно, что я справилась. И это было прекрасное чувство.

Гнев на Скотта все еще жил где-то внутри меня. Отброшенные эмоции не исчезали — я лишь прятала их от того отдела собственного мозга, который отвечал за их отображение.

Около часа я практиковалась под руководством Каидана, подсказывавшего мне одну за другой разные эмоции — счастье, грусть, страх, беспокойство.

— Такое впечатление, — сказал Каидан, придвинувшись чуть ближе, — что для тебя все это не составляет почти никакого труда. — Он провел тыльной стороной ладони по моей щеке; сердце в груди отозвалось на это серией частых ударов.

Проигнорировать. Отклонить. Черт, не так-то это легко, как с другими эмоциями.

— Знаешь, Анна, имей в виду: я не стану ценить тебя ниже, если ты переменишь свое мнение насчет того, что ждет от нас мой отец.

Я вся обмерла, а его рука тем временем прошлась вокруг моей лодыжки, поползла вверх по икре, теперь чисто выбритой, и я ощутила дразнящее прикосновение его пальцев у себя под коленкой. Глаза Каидана, пока он говорил, внимательно смотрели на меня, и мое дыхание под этим взглядом сделалось частым и неглубоким.

— Анна, здесь сейчас только ты и я. Когда мы вчера целовались, я чувствовал, как ты оживаешь, и знаю — ты этого боишься. Боишься выпустить на свободу ту, другую себя. Но ты напрасно беспокоишься — я умею с ней обращаться.

Меня пронзила дрожь. Мысли у меня в голове на миг пришли в такое страшное смятение, что я не смогла ухватить эмоцию.

Горячая рука Каидана поползла вверх по ноге, и тут мои пальцы сомкнулись на его запястье. Усилием воли я выровняла дыхание и мысленно обхватила руками свою страсть. Каидан наклонился ближе ко мне. Я чувствовала его обжигающее дыхание и знала, что точно так же и он чувствует мое.

Каидан смотрел на меня скорее выжидающе, чем призывно, и украдкой бросал взгляды на мою грудь, а руку по-прежнему держал на бедре, большим пальцем осторожно поглаживая чувствительную кожу.

Я покачала головой, ухватила нарастающие страсть и влечение, сжала в красно-черный футбольный мяч и послала его в сетку. Гол!

— Нет, — сказала я Каидану.

Он убрал руку и отодвинулся.

— Извини, пришлось сыграть нечестно. У некоторых получается лучше, если на них надавить. А теперь, если не возражаешь, я бы прошелся и стряхнул все это с себя.

Он спрыгнул с валуна, приземлился на обе ноги и стал ходить по земле между огромными камнями, проделывая некую последовательность растяжек для рук и шеи. Спустя пять минут он вернулся, протянул мне руку и тихо сказал:

— Пошли.

Спускаясь с его помощью, я отлично понимала, что да, он просто разыгрывал сцену, проверяя мой новый навык, но все же, если бы я ответила согласием, непременно поймал бы меня на слове. Всю дорогу до отеля я молчала.

После пробежки и урока я уселась, скрестив ноги, на кровать, и стала щелкать пультом телевизора, переключая местные телеканалы, а Каидан отправился в душ. Вышел он оттуда с темными от влаги волосами и обнаженным торсом. Мешковатые шорты сидели низко, так что была видна резинка трусов-боксеров. Неплохая возможность попрактиковаться в умении скрывать эмоции. Я отпихнула их и усилием воли перевела взгляд, тянувшийся к Каидану, на экран телевизора.

Он нагнулся и вынул из сумки рубашку-поло. Надел ее, провел рукой по волосам, прокашлялся.

— Так вот. Значит, я сейчас… гм, отлучусь.

Опять уходит? Цвета я спрятала, но судя по тому, как он отвернулся и тряхнул головой, выражение боли на моем лице было написано очень явно. Я выключила телевизор и посмотрела на Каидана.

— Не уходи, — проговорила я, и мне тут же захотелось поймать эти слова в воздухе и затолкать их обратно в рот.

— Я должен работать, Анна. Либо там, либо здесь.

Он с вызовом посмотрел на меня, и я опять попалась в ловушку его взгляда.

— Пропустишь одну ночь — не умрешь.

— Ой ли? — Теперь он повысил голос, а его руки сжались в кулаки. — Что там говорит куколка, которой и одного дня за всю жизнь не пришлось работать?

Надо было просто промолчать, но я, конечно, не удержалась:

— Не похоже, чтобы демоны постоянно следили за твоим поведением.

Он закрыл глаза и поднял указательный палец:

— Не толкай меня, Анна. Ты не знаешь, о чем говоришь.

В его голосе слышалась с трудом сдерживаемая ярость. Но я продолжала, хотя и чувствовала, что это чистое безрассудство.

— Ты ведь можешь одну ночь обойтись без секса! Неужели это…

Раздался звон разбитого стекла, я вскрикнула и рывком отпрянула в глубину кровати. Это Каидан схватил с тумбочки лампу и, размахнувшись, с силой швырнул ее в стену. Потом, с неистово горящими глазами, наставил на меня указательный палец.

— Ты. Не. Понимаешь.

Я затаила дыхание и не двигалась. Мне еще не приходилось видеть, чтобы кто-нибудь так злился, особенно на меня.

— Не дожидайся меня, — хрипло проговорил он и вышел мимо моей кровати из номера, с грохотом захлопнув за собой дверь.

Несколько минут я сидела в прежней позе, потрясенная тем, как задели его мои слова. Лампа, полностью погубленная, валялась на полу. Я слезла с кровати, собрала дрожащими руками осколки и выбросила их в мусорную корзину. Из-за своего буйного темперамента Каидан непоправимо испортил вещь. Я ждала, что сейчас в дверь постучит кто-нибудь из персонала гостиницы узнать, отчего шум, но этого не произошло. Прибравшись, я еще некоторое время не ложилась, а сидела на кровати и думала обо всем, что случилось за день.

Я вытянула усталое тело на мягких простынях и внезапно почувствовала, что вымотана до предела. Сделала глубокий вдох, потом выдохнула. Я не хотела думать о Каидане и о том, как он работает. Помолилась про себя, глядя в потолок.

С утра Каидану пришлось меня будить. Мы молча собрались, сложили сумки и спустились вниз на завтрак.

Мне было странно. Как это возможно — Каидан Роув закладывает в тостер две половинки бублика? Самые обычные действия в связи с ним казались значительными. Каидан, конечно, заметил, что я за ним наблюдаю.

Я отнесла свою тарелку на стол, размышляя, как было бы хорошо, если бы он не реагировал постоянно на все подряд. Возле стола с хлебом перешептывались, пихая друг друга, две девушки нашего возраста в маечках и сверхкоротких шортиках, надетых поверх купальников. Я взяла с тарелки ватрушку с творогом и чуть-чуть усилила слух, краем глаза фиксируя, как одна из девушек бросает взгляд на меня и резко толкает бедром другую, отчего та налетает на Каидана.

— Ох, извините, — говорит она, а ее подружка хихикает.

— Никаких проблем, — отвечает Каидан своим всегдашним обольстительным голосом, однако постельных глазок при этом не строит, а сосредоточенно смотрит на сливочный сыр.

— Это ваша девушка вон там?

«О-хо-хо», — думаю я и, чувствуя на себе взгляды, внимательнейшим образом начинаю изучать кусочек медовой дыни, наколотый на вилку.

— На самом деле просто подруга.

Ну, вот…

— Вы еще побудете здесь сегодня?

Что за нахалка!

— Нет, мы уезжаем прямо сейчас.

— А это моя двоюродная сестра, она считает, что вы классный…

— Слушай, заткнись! Так вы…

Тут я возвращаю остроту слуха к норме. Спасибо, наслушалась.

Через несколько минут Каидан уселся напротив меня, взглянул на мою грудь и неодобрительно поднял брови. Черт! Я же не скрыла цвета! Держать эмоции спрятанными было трудно, это требовало непрерывной работы.

— Ни секунды не скучаешь, — сказала я, восстановив контроль. При этом у меня засосало под ложечкой, и слова прозвучали как-то сварливо. Каидан чуть улыбнулся, отломал большой кусок от своего сильно подгоревшего бублика и произнес:

— Ты очаровательна, когда ревнуешь.

После чего положил кусок бублика в рот.

Мои глаза распахнулись, а потом сузились.

— Кроме того, — добавил он, — это просто две дурочки.

Я взглянула на девушек, которые теперь сидели за столом в окружении многочисленных родственников от мала до велика и сияли от удовольствия. Они только что бесстыдно приставали к совершенно незнакомому молодому человеку — впечатлений им хватит до конца дня.

— Анна, — поколебавшись, начал Каидан, и я подняла на него глаза. — Э-э, я не очень-то хорошо умею извиняться.

Он переложил кусочки горелого бублика на другую сторону тарелки.

— Не стоит, — сказала я. — Все в порядке. Так, досадная случайность.

— Нет, — он покачал головой. — Невозможно случайно выйти из себя и начать ломать вещи. Это было сознательное решение.

— Ну, хорошо. Для меня эта история в прошлом. Давай ее просто забудем.

Он бросил на меня быстрый взгляд. Казалось, его удивило то, с какой легкостью он получил прощение. А я слегка улыбнулась и приступила к соку. Каидан наблюдал за мной, откинувшись на спинку стула.

— Как тебе апельсиновый сок, Энн? У него есть легкий привкус лайма?

Я задержала стакан у губ, переваривая намек, и потратила еще секунду, чтобы удостовериться, что мое смущение остается надежно скрытым. Потом сделала медленный глоток, позволив соку протечь по всему языку, и ответила:

— На самом деле чуть кисловат.

Каидан засмеялся:

— Позор!

Взял со своей тарелки зеленую грушу и начал есть, слизывая стекающий на большой палец сок. Когда я поставила стакан, щеки у меня горели, и я сказала:

— Сейчас ты ведешь себя прямо-таки по-хамски.

Он улыбнулся ленивой довольной улыбкой.

— Совершенно не понимаю, о чем ты. Я просто наслаждаюсь завтраком.

Откусил еще кусочек, и я лишь покачала головой. Этот парень сильно на меня действовал, но шок уже начал постепенно сходить на нет, и я обнаружила, что его вульгарные манеры уже не задевают меня так, как раньше.

Мы покончили с едой, и Каидан открыл на телефоне карту.

— Сегодня мы будем в дороге десять часов. Федеральное исправительное учреждение находится совсем рядом с Лос-Анджелесом, Патти говорила, что время свиданий завтра, с десяти до часу.

Подступившая волна тошноты заставила меня наклониться вперед и коснуться лбом столика.

— Не беспокойся, милая.

От его слов мне стало лучше. Я подняла голову и спросила:

— Как ты считаешь, можно мне будет какое-то время повести машину сегодня? Это отвлекло бы меня от тяжелых мыслей.

Он достал из кармана ключи и протянул мне:

— Хорошо. Давай ты первая.

В Нью-Мексико наш путь пролегал через массу индейских резерваций. Над многими из них сияли неоновые огни казино. Въехав в одну неглубокую долину, мы увидели перед собой поселение круглой формы из тесно прижавшихся друг к другу домиков. Среди них приметно выделялся местный туристский объект — крохотный магазинчик с ярко раскрашенным типи перед входом.

— Не возражаешь, если мы остановимся? — спросила я.

Каидан поднял глаза от игры в своем телефоне:

— Совершенно не возражаю.

Я въехала на пыльную парковку и вышла из машины, держа руку козырьком, чтобы прикрыть глаза от палящего солнца. Жаркий воздух высушил мою кожу, она жаждала влаги, как растрескавшаяся земля у нас под ногами. Снаружи магазинчик представлял собой типичную постройку из местной розовато-коричневой глины, с плавными контурами и скругленными углами. У входа за ручным ткацким станком сидела женщина, окруженная нежно-желтой аурой.

Войдя внутрь, мы очутились в большой комнате, пропитанной сладкими запахами почвы и кедра. По стенам висели одеяла, покрывала и коврики ручной работы, покрытые диковинным рисунком, а на столах, стоявших по всей комнате, были разложены разноцветные украшения. В углу помещался допотопный кулер — такие делали лет пятьдесят назад.

За маленьким столиком сбоку сидели мужчина и женщина — видимо, супруги — с темной кожей цвета здешней земли и длинными когда-то черными, а теперь большей частью седыми собранными волосами. Они поприветствовали нас дружескими кивками и улыбками.

Я подошла к их столику и некоторое время наблюдала, как они работают. Женщина плела браслет с затейливым национальным узором, нанизывая крохотные бусинки, мужчина вырезал деревянную скульптуру — уже можно было различить задние ноги лошади. Поразительно, до чего простым выглядело искусство в их умелых руках.

Потом я направилась в магазин. Сотни деревянных животных всех размеров глядели на нас со стен. Преобладали, похоже, волки и койоты. Каидан заинтересовался орлом с распростертыми крыльями, некоторое время внимательно его рассматривал и, наконец, сказал:

— Невероятная точность!

Это очень меня обрадовало, потому что до сих пор он не выказывал при мне большого восхищения талантами людей.

Я прошлась вдоль стен, на ходу проведя пальцами по грубой материи одного из покрывал, и заметила стол с украшениями из бирюзы и янтаря. Подошла к нему вплотную, потрогала гладкие камни и обнаружила одну из красивейших вещей, какие мне доводилось видеть в своей жизни.

Это была изящная серебряная цепочка с бирюзовой подвеской — природным камешком в форме неправильного сердечка. Но взглянув на ценник, я с грустью ее отложила — за нее пришлось бы отдать все деньги, которые были у меня с собой, и я не сомневалась, что это справедливая цена.

— Увидела что-то, что тебе нравится? — спросил Каидан. Я не слышала, как он подошел.

— Да. Здесь всё очень красивое, правда?

— А могу я… что-нибудь тебе купить?

От изумления у меня запылали щеки. Не отрывая глаз от столика, я произнесла:

— Нет-нет, ничего не надо. Но спасибо, что предложил.

Он стоял так близко, что касался грудью моего плеча, и вполне мог слышать, как учащенно бьется сердце.

— Ну что, — сказала я, — поехали дальше?

— Да.

Я повернулась к супругам и поблагодарила их. Те молча кивнули. Каидан показал на кулер и предложил:

— Давай я возьму нам попить, чтобы потом не останавливаться лишний раз.

Он отдал мне ключи, и я вышла наружу. Солнце так слепило, что ничего не было видно, я щурилась и обеими руками прикрывала глаза. Мы не так уж долго пробыли в магазине, но машина успела раскалиться. Я запустила двигатель, врубила кондиционер и, сидя в машине, наблюдала за ткачихой. Интересно, сколько демонов-шептунов послал сатана, чтобы растоптать традиционные культуры коренных жителей Америки?

На уровне автомобильного стекла показались загорелые ноги и мешковатые шорты Каидана, и я очнулась от грез. Он залез внутрь и закрепил холодные напитки в держателях.

— Нью-Мексико — мой любимый штат, — объявила я, выруливая назад на I-40.

— А я подожду, пока мы проедем его весь, и тогда решу. Кстати, ты довольно лихо водишь, я зря боялся.

— А чего ты боялся?

— Увидеть за рулем робкого осторожного ангелочка. А ты как танк.

Вот уж похвалил так похвалил.

— Твоя машина идет так плавно, что я не чувствую скорости. Сейчас включу круиз-контроль.

— Не беспокойся. Я все время слушаю, засеку полицию — предупрежу.

— А Большой каньон у нас по дороге? Всегда мечтала его увидеть.

Каидан открыл на телефоне карту и посмотрел.

— Он останется в стороне, крюк больше часа. Но вот что: мы сможем заехать туда на обратном пути, когда уже не будем так спешить.

То ли от сухого воздуха пустыни, то ли от чего-то другого, неловкость ушла, я чувствовала себя свободно и непринужденно. У меня оставалась тысяча вопросов к Каидану, но я еще не была готова к новой серьезной беседе. Мне нравилось болтать с ним. Конечно, не так запросто, как с Джеем, — мы оба сохраняли дистанцию, — и все же я начала воображать себе, что после поездки Каидан останется в моей жизни как один из друзей. Время поможет нам забыть о поцелуе, мое обожание ослабнет и улетучится. Хорошо бы мне прекратить анализировать каждое прикосновение и каждый взгляд, — это, наверное, поможет. Тут я мысленно поклялась себе: больше никакой ревности. Никакого заигрывания. Никакого нечистого влечения к ускользающему Каидану Роуву.

Аризона не без успеха состязалась с Нью-Мексико за звание нашего любимого штата. От видов красных гор захватывало дух. В какой-то момент дорога была словно вырублена прямо в разломе между двумя огромными скалами. По обеим сторонам от нас вздымались почти отвесные склоны, на которых виднелись знаки, предупреждающие о камнепадах, — как будто в случае опасности было, куда спрятаться. Я вела машину сквозь эту красоту, глядя в окно со смешанным чувством восхищения и страха.

И была одна вещь, которую мне обязательно следовало сделать, пока мы находимся в юго-западных штатах.

— Ты любишь мексиканскую кухню? — спросила я Каидана.

— Я почти всякую люблю.

Могла, между прочим, и сама догадаться.

Сворачивая в середине дня с магистрали в небольшой городок неподалеку от Флагстаффа, я была совершенно уверена, что сумею найти здесь, где перекусить. Не останавливаясь у забитых посетителями сетевых ресторанов, я ехала и ехала, пока не обнаружила именно то, что искала: хитроумную дыру в стене, а за ней — местечко, похожее на то, которое мы с Патти облюбовали себе в нашем городке.

— Интересный выбор, — сказал Каидан.

— Положись на меня.

Мы вошли внутрь, и мой рот сразу же наполнился слюной от запахов перца чили и жареной кукурузы. На одной из стен расположилась фреска с танцующей латиноамериканкой в развевающейся пестрой юбке, а из динамиков где-то над нашими головами звенела музыка мариачи.

Хостесс провела нас в кабинку с кирпичной аркой в торце и сиденьями с высокими спинками. Мальчик принес горячие кукурузные чипсы и миску сальсы.

Я закрыла глаза, быстро произнесла про себя благословение, открыла их и увидела, что Каидан уже успел окунуть свой ломтик тортильи в миску с сальсой, но не ел, а наблюдал за мной.

— Ты так делаешь перед каждой едой?

— Да. — Я тоже взяла ломтик и окунула в сальсу. — И каждый вечер перед сном.

Мы одновременно откусили чипсы, а секунду спустя так же синхронно потянулись к воде со льдом. Глаза у обоих были навыкате.

— Жжет! — сказала я, залпом осушив чуть ли не весь свой стакан.

Каидан засмеялся и вытер лоб салфеткой. Кому-кому, а мне полагалось знать, что здесь не будет ничего скучного и пресного.

Подошел официант, мы сделали заказы.

— Но я, — сказал Каидан, когда официант ушел, — ни в одну из ночей не видел, чтобы ты молилась.

— Мне не надо ни вставать на колени, ни произносить что-то вслух. Я просто лежу и проговариваю молитву про себя.

Пока мы грызли чипсы, вид у него был задумчивый.

Наша еда прибыла с космической скоростью. Фахита, которую заказал Каидан, еще шипела, испуская пар и запахи тмина и сладкого лука. Мы не проронили ни слова, пока не истребили всё до последней крошки и капли, за одним исключением: Каидан произнес «Можно мне тоже?» и насадил на вилку половину моей энчилады из рубленой говядины. Когда мы закончили, он бросил на стол салфетку в знак того, что признает себя побежденным, потянулся, удовлетворенно похлопал себя по животу и сказал:

— Отныне и всегда обещаю полагаться на твой выбор.

Я вручила ему ключи от машины.

Проезжая Флагстафф, мы видели вдали грандиозный горный хребет с заснеженными вершинами. Теперь вокруг снова были деревья — высоченные сосны.

При виде щита, отмечающего границу Калифорнии, у меня засосало под ложечкой, и я стала считать мили, оставшиеся до Лос-Анджелеса. Каидан, наверное, заметил, как дрожат мои колени, потому что попробовал развлечь меня разговором.

— Ты уже сто лет не задавала мне вопросов.

— О чем бы спросить? Хорошо, пусть будут основы демонологии, раздел «Ужасы». Как демон попадает в человеческое тело?

— Две здоровых души не могут вместе владеть одним телом. И человеческую душу нельзя просто столкнуть с дороги. Наверняка ты смотрела фильмы об изгнании бесов.

— Слышала о них, но ни одного не видела.

— За такими историями стоят неудачные попытки вселения. Обычно их предпринимают неудовлетворенные демоны-шептуны, которые хотят натворить побольше бед. Душа демона и душа человека борются за тело, изматывая и истощая его. Битва может быть жестокой, и чаще всего дело кончается смертью.

Чудовищно.

— И демоны, и ангелы обладают свободной волей, но подчиняются правилам. Демонам запрещено причинять физический вред людям, в том числе завладевать их телами. Ты слушаешь?

Я кивнула, и он продолжил:

— Повелители в поисках нового тела проводят массу времени в больницах и пунктах неотложной помощи, пребывая в форме духа. Когда человек близок к смерти и теряет волю к жизни, душа слабее держится за тело, она — как шатающийся зуб. Повелитель может просто выпихнуть ее — она не окажет сопротивления, — войти в тело сам, пока оно еще жизнеспособно, и исцелить его с помощью своих возможностей. Повелители исцеляются намного быстрее, чем мы. На самом деле они могли бы пользоваться телом и совместно с человеческой душой, когда она так слаба, но в этом случае им не была бы доступна сила исцеления. Поэтому они предпочитают сразу становиться единственными жильцами.

— Как повелители решают, кого выбрать?

— Это довольно хитрая штука. Они стараются находить неприметных людей, молодых или среднего возраста, желательно не окруженных кучей любящих родственников, — если пропавшего человека начнут разыскивать, дело потребует слишком много сил. Некоторые повелители хотят, чтобы тело было красивым, некоторые, наоборот, предпочитают выглядеть непритязательно. На то, чтобы найти подходящее тело, может потребоваться время, но повелитель не спешит — охотится столько, сколько ему надо. К тому же, подкарауливая добычу в форме духа, он может еще и нашептывать людям. Больница — идеальное место для таких вещей, там по естественным причинам высок уровень отрицательных эмоций.

— Омерзительно, — пробормотала я.

— Нормальному человеческому телу, — продолжал Каидан, — отпущен срок в сто двадцать лет, но люди живут меньше из-за проблем со здоровьем. А у повелителей и испов таких проблем нет, их тела могут дожить до этого возраста. Но и мы подвержены старению — тело, каким бы здоровым оно ни было, изнашивается. Повелитель избавляется от стареющего тела, прежде чем оно станет полностью негодным, вселяется в новое и создает себе новую ложную идентичность.

— А что происходит с брошенным телом?

Я вообразила себе зомби.

— Если в нем не было другой души, это выглядит как смерть от остановки сердца.

— А, понятно. И еще один вопрос — о душах исполинов. Они у нас наполовину демонические?

Каидан улыбнулся.

— Твои вопросы напомнили мне детство. Ровно то же я спрашивал у отца, когда был маленьким.

Я представила себе юного почемучку Каидана, и то, как он пожирает глазами демона, отчаянно желая, чтобы тот обратил на него внимание. Вот бы подержать на руках того маленького мальчика! А он пояснил:

— Нет, наши души — не человеческие и не демонические. Они своего особого типа, но все отмечены пятном происхождения от темных ангелов.

Мне не понравилось, как это звучит.

— А в твоем случае, похоже, есть еще отбеленная ангельская заплатка.

Забавно.

— И еще одна вещь, — сказала я, — которой я не понимаю. Если бы я родила, роды бы меня убили?

— Да. А почему ты спрашиваешь — подумываешь о зачатии?

Я легонько ткнула его в бицепс, он улыбнулся, но тут же снова сделался серьезным и добавил:

— Не знаю точно, в чем здесь дело, но мать никогда не выживает.

Я задумалась о матери, о том, как она мне пела, о ее любви ко мне, тогда еще жившей внутри нее. Она должна была знать, что не переживет родов и не возьмет меня на руки, но излучала чистую, ничем не замутненную радость.

— А ты, — спросила я Каидана, — ощущал эмоции своей матери, когда она была беременна тобой?

— Да. Я думаю, причина в том, что источник жизни у нас был общий. Временами я ощущал ее расположение ко мне, даже проблески любви, но по большей части она пребывала в отчаянии. Очевидно, ее мучили неотступные мысли о моем отце, а отец видел в ней только инструмент для достижения своих целей. Выбрал ее за красоту и за то, что ее наследственность хорошо дополняла его собственную. Совсем маленьким я спросил отца, что с ней сталось. Он ответил: «Ты убил ее — стыдись. Она была очень хороша собой».

Каидан поднял руку и запустил пальцы в волосы, загородив от меня лицо. Можно было только догадываться, что на нем написано. А я живо представила себе, как со всей силы бью этого папашу ногой в хваленое причинное место. Каидан прокашлялся и снова заговорил:

— В каждой жизни у моего отца было по одному ребенку. Всех их обучили музыке, все они получили хорошее воспитание и образование.

Он констатировал это как факт, без всякого интереса.

— Кто-нибудь из них еще жив?

— Нет.

— Возможно, у тебя где-то есть родственники. И у меня!

— Невозможно. Потомков испов на свете нет.

— А почему?

— Неважно.

— Для меня — важно.

— Пожалуйста, Энн, не надо. Я расскажу тебе всё, но позже. Прямо сейчас у меня не то настроение, чтобы видеть твои слезы. День был такой чудесный.

Я не хотела сохранять спокойствие ценой неведения. Мне страшно не нравилось предположение Каидана, что я буду плакать, и еще сильнее не нравилось то, что он, скорее всего, прав.

Каидан показал в окно на знак границы штата: мы въезжали в Калифорнию. Я глубоко вздохнула. Завтра мне в тюрьму, на свидание с другим подручным Люцифера — моим собственным отцом.

Что самое худшее? Если я буду готова, то, наверное, легче это перенесу. Может быть, он откажется со мной встречаться, или согласится, но будет злым и грубым, скажет больше не приходить. «Такое, — сказала я себе, — я переживу, он мне не нужен. Информация от него, конечно, нужна, а сам он — нет. У меня есть Патти, которая меня любит».

— Можно твой телефон? — спросила я Каидана.

Он передал мне трубку, и я достала записку с номером монастыря. После трех гудков ответил женский голос.

— Монастырь Пресвятой Богородицы, сестра Эмилия слушает.

— Здравствуйте, сестра Эмилия, меня зовут Анна Уитт…

— О, да. Это вас ждала сестра Рут. И сколько я ни пыталась, мне не удалось уговорить ее передать вам сообщение — хоть на словах, хоть письменно. Она настоятельно убеждена, что ей необходимо увидеться с вами лично.

Во мне проснулась надежда.

— Именно поэтому я и звоню. Я в Калифорнии — можно мне сейчас приехать и встретиться с ней?

— К сожалению, в данный момент сестра Рут находится в коме. Это состояние длится уже больше двадцати четырех часов. Такое случается не впервые, и до сих пор сестре Рут удавалось выкарабкаться. Мы можем лишь надеяться, что так будет и на этот раз.

— Как вы считаете, не следует ли мне приехать и дежурить возле нее?

— Дорогая моя, при ней день и ночь кто-то находится. Лучше дайте мне номер, по которому с вами можно связаться, и как только она очнется, я сразу же дам вам знать. Если это вам подходит.

— Да, прошу вас. Пожалуйста, позвоните мне в ту самую секунду, как это произойдет. Неважно когда, хоть среди ночи.

Я отключилась и закрыла глаза. Господи, не дай ей умереть.

— Можно тебя спросить об одной вещи? — сказал Каидан.

— Да?

— Ты ощущаешь в полной мере искушение грехом или так хорошо владеешь собой, что этого не бывает? Потому что я вижу — даже когда ты испытываешь тяжелые чувства, они быстро проходят.

Я задумалась.

— Конечно, я чувствую искушение, но умом понимаю, что это оно, и в большинстве случаев могу как бы раздавить дурное побуждение еще до того, как оно успеет оформиться. Стараюсь во всем следовать правилам — они ведь предназначены для нашей защиты. Что-то кажется привлекательным, но последствия опасны. — Я помолчала. — Похоже, это объяснение хромает на обе ноги — тебе так не кажется?

— Нет. Просто… очень это все удивительно. И значит, ты ни разу сознательно не согрешила?

— Я не послушалась Патти, когда она мне сказала держаться от тебя подальше.

— Верно, помню. То есть, только раз?

— Был и еще один случай…

Вспомнив о двух девочках в туалете, я осеклась и побледнела.

— Да? Продолжай, — настаивал Каидан.

Он смотрел на дорогу, но в голосе сквозило волнение. Я вытерла о шорты вспотевшие ладони.

— Тем вечером, когда мы впервые встретились, я типа… нет, не типа, а прямо сказала неправду. Нарочно.

Думаю, он сдерживался, чтобы не улыбнуться.

— Мне?

— Нет. О тебе.

Тут его невероятная улыбка с прищуром в уголках глаз вырвалась на волю, а у меня запылали щеки.

— Продолжай же, прошу тебя.

— Там в туалете были две девочки, они разговаривали о тебе. И почему-то — сама не знаю почему, тут же очень огорчилась, что так сделала, — я им сказала… что у тебя гонорея.

Я закрыла лицо руками, а Каидан расхохотался, да так, что я испугалась, не съедет ли он, чего доброго, с дороги.

Конечно, это было в каком-то смысле смешно — ведь в реальности он не мог ничем заболеть, даже после контакта с зараженным человеком. Я тоже захихикала — в основном от облегчения, что он не обиделся.

— На самом-то деле, — произнес он сквозь хохот, — мне было интересно, расскажешь ты мне это когда-нибудь или нет.

Ой! Конечно же, он слушал тот разговор! Чувствуя громадное облегчение, я засмеялась сильнее, и дальше мы оба хохотали и хохотали, пока полностью не выдохлись. Это был хороший смех — очищающий душу, неудержимый, перегибающий пополам.

Через несколько минут мы прервались перевести дух, а потом веселье возобновилось с прежней силой. Когда оно, наконец, иссякло, я вытерла глаза и спросила:

— Так значит, ты меня прощаешь?

— Ну, да. Обо мне и худшие вещи говорили.

Мы проехали мимо щита с рекламой джина, я подумала о Джее и спросила:

— Помнишь, ты рассказывал, что повелители умеют убеждать? А у нас есть такая способность?

— Мы называем ее влиянием. Нет, у нас влияния нет, оно только у повелителей. А почему ты спросила?

— Было несколько случаев, когда я пробовала внушить Джею, чтобы он не пил, и у меня, кажется, получалось. Но я не уверена.

— Нет, мы так не умеем. Повелители — да, они способны давать людям команды вслух или даже про себя. Но человек не всегда слушается. Потому что повелитель, точно так же, как шептун, не может никого принуждать против воли. Влияние не действует на тех, кто достаточно силен и твердо настроен против. Лучше всего оно работает, когда человек и сам склонен определенным образом поступить, но колеблется на грани.

Каидан смотрел на дорогу, его рука лежала на руле, и я, просто для смеха, мысленно сказала ему: Постучи по рулю пальцем.

Тук, тук. Господи, он послушался! Я попробовала еще раз — снова успешно, — и прыснула. Он даже не заметил, что стучит.

— Что такое?

— Ты уверен, что у исполинов не бывает влияния?

— Никогда о таком не слышал. Только у повелителей. И поверь мне, я пытался. Не работает.

Следующие двадцать минут Каидан то и дело хмыкал себе под нос и качал головой. А я по-прежнему улыбалась.

До Лос-Анджелеса оставалось меньше двух часов.

— Извини, — сказала я, — мы скоро приедем, но мне срочно надо в туалет.

— Хорошо. Остановка по нужде. — Он свернул на ближайшем съезде с магистрали, и мы вместе зашли в придорожный магазинчик. Выйдя из туалета, я увидела спину Каидана — он шел впереди меня к дверям магазина. Внезапно мне захотелось снова проверить свое умение влиять.

Кру-гом! — мысленно скомандовала я его спине. Он, к моему совершеннейшему изумлению, сделал, не прерывая шага, полный оборот и взялся за дверную ручку. Помедлил мгновение, а потом повернулся и, все еще не веря, посмотрел на меня широко раскрытыми глазами. Я заскочила за стеллаж со сладостями и согнулась пополам от смеха.

— И вовсе даже не смешно, — услышала я его голос, и одновременно с ним — звоночек закрывшейся двери.

Как я ни старалась придать лицу серьезное выражение, ничего не вышло — пришлось идти к машине, хохоча и держась за бока. Когда я села, Каидан смерил меня притворно-свирепым взглядом и покачал головой.

— Как тебе это удалось? — спросил он.

— Не знаю. Просто сделала как ты сказал. Мысленно отдала тебе команду и пожелала, чтобы она была исполнена. Ты по-настоящему об этом не думал и, наверное, был не против.

Он продолжал качать головой.

— Не могу поверить. Может быть, дело в том, что у тебя оба родителя — ангельского происхождения. Так нечестно!

— Ха-ха-ха!

Выезжая обратно на магистраль, мы миновали длинный ряд магазинов, кафе, салонов и огромную студию татуировки.

— Я однажды сделал татуировку, — сказал Каидан. — В прошлом году, перед тем, как мы уехали из Англии.

— Как это — «однажды»? — удивилась я.

— На следующее утро эта дрянь исчезла, — в его голосе слышалось неподдельное возмущение, — а простыни почернели. Промучился несколько часов — и для чего? Чтобы мое тело просто вытолкнуло все назад!

И снова мы оба смеялись до упаду над лучшей в мире шуткой, понятной только нам двоим. Мы перегибались пополам, не в силах дышать, потом я случайно фыркнула, а Каидан показал на меня пальцем и захохотал еще сильнее, держась за живот.

— Какая была татуировка? — Говорить сквозь смех удавалось не без труда.

— Отличный вопрос. Пара зловещих черных крыльев — по одному на каждой лопатке.

И мы снова ржали, как безумные, а наши мускулы сводило от напряжения судорогой.

Нам неоткуда было знать, что уже скоро нам надолго станет не до смеха.

Шоссе петляло по сухим холмам и долинам Южной Калифорнии, мимо домиков, крытых округлой красной черепицей, и аккуратно подстриженных газонов. С наступлением темноты мы достигли окрестностей Лос-Анджелеса. Я постоянно проверяла телефон Каидана на предмет звонков из монастыря, но там ничего не было.

— Время еще раннее, — сказал Каидан. — Давай прокатимся по городу или съездим в Голливуд. Мы довольно близко от него.

— В Голливуд! — Я не была в курсе последних сплетен из жизни знаменитостей, но само слово звучало захватывающе, а в гостиницу пока не хотелось.

Мы так старательно глядели на дорожные знаки, что я едва не пропустила знаменитую надпись на невысоком холме.

— Боже мой! Кай, гляди! Знак Голливуда!

Я подпрыгнула на сиденье и показала на огромные белые заглавные буквы на склоне. Но Каидан повернул голову и посмотрел на меня.

— Ты назвала меня Каем.

— Извини.

— Нет, это нормально. Меня так называют друзья.

— У тебя есть друзья?

— Да. Насколько для меня вообще возможны дружеские отношения. Четверо испов. Двоих я знаю с детства, но не так чтобы кто-то один был мне ближе остальных. Скорее можно сказать, что мы все — одна компания.

— А я смогу с ними познакомиться?

— Не знаю. Я не собираюсь им о тебе рассказывать, потому что мое мнение — тебе сейчас надо залечь на дно. Но не исключено, что слухи до них все равно дойдут. Повелители и демоны — настоящая свора старых сплетниц, если не хуже.

Я представила себе свору, получилась довольно смешная картинка.

— А какие они — твои друзья?

— Есть Блейк, сын повелителя зависти. Живет здесь неподалеку, в доме на берегу океана. Родился на Филиппинах. Его работа лучше всех — знай себе приобретай последние модели авто да встречайся с первыми красавицами. Я даже спрашивал себя, есть ли у Блейка вообще тяга к греху, — такой он добродушный. Хотя однажды видел, как он ревнует, — очень некрасиво это выглядело.

— А в чем было дело?

— Девушка, которая ему нравилась, болтала с другим парнем. Но так или иначе, он ищет острых ощущений. Обожает всяческий экстремальный спорт. Особенно серфинг — разъезжает по всему миру, чтобы покататься по волнам. Чувство равновесия у него фантастическое. Потом, есть двойняшки, Марна и Джинджер. — Голос Каидана зазвучал немного кисло. — Дочери Астарота, повелителя прелюбодеяния. Они танцовщицы. В детстве я много с ними общался, у нас были общие преподаватели и масса всего другого. Они до сих пор живут в Лондоне. С Марной может быть хорошо, а Джинджер с некоторого момента сделалась не очень приятной особой.

— Предполагается, что они должны разрушать браки? — спросила я.

— Им только что исполнилось восемнадцать, так что теперь от них начнут это требовать, но раньше они разбивали только подростковые пары. Пока мы несовершеннолетние, нам нельзя грешить со взрослыми и вообще привлекать внимание, потому что это может испортить репутацию наших отцов среди людей.

Он замолчал, потому что нужно было перестроиться в другой ряд, потом откинул волосы со лба — лицо было грустное — и мрачно продолжал:

— Когда отец близнецов, Астарот, находился в предыдущем теле, его дочь, которой было тогда пятнадцать, застали с известным политиком. А Астарот тогда вращался в политических кругах, и поднялся большой скандал. Поскольку действия дочери подрывали его авторитет, он инсценировал ее самоубийство, а сам покинул тело и вселился в то, в котором находится сейчас. Все подумали, что у него сердце не выдержало от горя.

— Он убил свою дочь? — Впрочем, мне не стоило удивляться.

С сухим презрительным смешком Каидан ответил:

— Скорее всего, заказал убийство. Чтобы самому не напрягаться.

Я затрясла головой, представляя себе, в каком ужасе, должно быть, росли двойняшки.

— И у Марны, и у Джинджер есть, как у тебя, особый женский талант.

— Правда? А какой?

— Они могут чувствовать, есть ли между людьми взаимная привязанность — симпатия, романтическая любовь, верность. Их отец тоже это видит. Так они узнают, кого завлекать.

— О! Девичья сила, только разрушительная. Так, ты назвал троих друзей. А кто четвертый?

— Копано. — Каидан произнес это имя с легким недовольством и, пожалуй, раздраженно. — Его отец — Алоцер, повелитель гнева.

От слова «гнев» меня бросило в дрожь. Я собралась с силами и спросила:

— Он злой?

С таким же сухим смешком и странной интонацией Каидан ответил:

— Нет. Он целомудренный, практически монах.

— А где он живет? Копано. — Я повторила непривычное имя.

— Он родом из Африки, но сейчас учится в колледже здесь, в Штатах. Это секрет. Ни один из демонов не знает, что он жив, — только его отец. Несколько лет назад Коп — так мы его зовем — уверовал и объявил отцу, что скорее умрет, чем станет на него работать. Но Алоцер не стал его убивать.

— А почему?

— Любит. Или, по меньшей мере, уважает. Неслыханное у нас дело.

Я посмотрела на печальное лицо Каидана. В его голосе звучала тоска. Ревнует?

— Копано — тайна, — заключил он. — А вот и въезд.

Мы оказались на Голливудском бульваре. Поначалу меня привели в безумный восторг видневшиеся повсюду пальмы — одни толстые и приземистые, другие высокие, с тонкими стволами, тянущимися вверх, — но радостное волнение быстро улетучилось, потому что мне стал передаваться общий эмоциональный климат этого места. Какую-то часть толпы составляли беззаботные туристы, которые, как и мы, просто смотрели по сторонам, и все же концентрация греха была просто чудовищной. Я с такой силой ощущала скрытую склонность к алкоголю или наркотикам огромного количества людей, что судорожно сжала ручку дверцы и сглотнула, чтобы унять дрожь.

Мимо нас, опустив голову, прошла привлекательная женщина, и под определенным углом я заметила, что лицо у нее какое-то ненастоящее, неестественное. Кожа без единой морщинки, чересчур полные губы, выпирающие острые скулы. И темная аура отвращения к себе самой. Сколько же пластических операций ей сделали? А изначально, до всех изменений она явно была красавицей.

Чуть не у каждого уха — сотовый телефон. Масса бездомных и проституток. Я едва замечала достопримечательности — Китайский театр, звезды на тротуарах, — всё заслонили души и эмоции.

— Это слишком много для тебя? — спросил Каидан.

— Да, тяжело. Но не потому, что здесь Голливуд, со мной даже в Атланте иногда так бывает.

— Тогда поехали отсюда.

Мы остановились на светофоре. К моему окну подошел человек и протянул листовку тура по домам знаменитостей — я, слегка улыбнувшись, покачала головой. Когда он исчез, я встретилась глазами с бездомной женщиной. Она сидела на каких-то грязно-серых газетах, и точно такого же цвета была ее аура отчаяния. Я открыла свой кошелек и вытащила две купюры.

— Ты тратишь деньги впустую, — предупредил Каидан.

— Может быть. А может быть, и нет.

Женщина, волоча одну ногу, подошла к окну машины. Я свернула деньги и протянула ей.

— Благослови вас Бог, — сказала она, и в ее глазах отразилась возникшая вокруг нее бледно-зеленая аура благодарности. Она не была ни пьяной, ни предрасположенной к алкоголизму или наркомании. Что за ужасные обстоятельства заставили ее жить на улице?

— Постойте!

Я снова раскрыла кошелек, извлекла оттуда все содержимое и вложила в ее ладонь. Женщина прижала деньги к груди, ее губы дрогнули. Мы глядели друг другу в глаза, пока светофор не переключился на зеленый и машина не тронулась.

С опозданием я поняла, что на остаток поездки попадаю в финансовую зависимость от Каидана. Хотя он и до сих пор ни разу не позволил мне заплатить самой.

— Прости, — сказала я. — С моей стороны это была непростительная самонадеянность. Но она…

— За что ты извиняешься? — Он смотрел на меня мягко, без всякого осуждения. Я не была к этому готова и спрятала глаза, чувствуя себя очень неловко.

Мы то и дело останавливались на светофорах. Каидан следил за дорогой и не разговаривал, думая о чем-то своем. Вдруг он произнес:

— Легионер, нашептывает мужчине в синем костюме. — Я посмотрела туда, куда он показал. — Если двинется в нашу сторону, я попрошу тебя спрятаться. Приготовься.

Я кивнула и вжалась поглубже в кресло. Демон был для меня невидим, но я могла наблюдать за его жертвой. Мужчина шел по улице, на ходу разговаривая по сотовому телефону, а его ангел-хранитель встревоженно метался вокруг. Потом мужчина захлопнул телефон и остановился. Казалось, он колебался. Огляделся по сторонам, проверяя, не смотрит ли кто, а потом повернулся и решительно направился к стоявшей у фонарного столба женщине в черном кожаном платье и накидке из поддельного меха. Проститутка. Она бросила на тротуар недокуренную сигарету и раздавила ногой. Когда мужчина приблизился к ней, ее аура стала светло-серой, нервозной, а когда вложил ей в руку деньги, которые сжимал в кулаке, аура окрасилась в нежно-голубой цвет облегчения. Дальше они пошли вместе, и вокруг мужчины витало облачко, где грязноватые цвета вины и опасений смешивались с желто-оранжевым возбуждением.

— Отец, — презрительно заметил Каидан, — был бы доволен успехом одного из своих шептунов. Мне не следовало привозить тебя сюда.

Я отвела глаза от людей и принялась разглядывать руку Каидана, лежащую на руле, и его длинные ноги, на педалях. Так продолжалось, пока мы не выехали из города и не вернулись на магистраль — с нее можно было любоваться на городские огни. Каидан отдал мне свой телефон, потому что скоро должна была позвонить Патти.

Я поговорила с ней, пока Каидан регистрировал нас в гостинице.

— У тебя грустный голос, милая, — сказала Патти.

— Мы только что проехали по Голливудскому бульвару. Там много страданий. Но я не хочу об этом думать. День был хорошим.

Я рассказала Патти об индейской резервации и мексиканском ресторане. Ей понравилось всё до мельчайших деталей, а я была рада, что из ее голоса ушло напряжение.

— Завтра будь сильной, Анна. Всё будет хорошо. Я знаю.

— Мне тебя не хватает, — сказала я. — Как бы мне хотелось, чтобы ты могла прямо сейчас меня обнять.

— И мне тебя тоже очень не хватает. Обнимаю тебя по телефону. — Она издала звук «ммммм», как будто крепко что-то стискивает, и я засмеялась. — Поговорим завтра в это же время?

— Да. Люблю тебя.

— А я тебя, сладкая моя девочка.

Мы лежали каждый в своей кровати и думали, чем заняться. Мы не чувствовали себя усталыми, хотя оба переоделись в пижамы. Я удивилась, когда Каидан переоделся, но ничего не сказала.

— Может быть, сходим поплавать? — предложил Каидан.

— Не могу, — ответила я. — Не взяла купальника. — Нарочно.

Я села на кровати, подложив под спину подушки. Хотелось поговорить с ним — и задерживать его разговором как можно дольше, на случай, если он все же собирается в какой-то момент уйти.

— Каидан, а что случилось со всеми исполинами? Почему нас сейчас так мало?

Он пересек комнату, сел в ногах моей кровати, на почтительном расстоянии от меня, потер лицо, как будто от усталости, и заговорил:

— Ну, хорошо. — Он вздохнул. — Слушай. Сто с лишним лет назад на земле жили тысячи испов и их потомков. Потомки по нисходящей линии полностью наследовали все способности, в этом отношении они были в точности как мы с тобой. И повелителям становилось все сложнее следить за ними и держать их в узде. Участились случаи, когда испы благодаря своим способностям занимали видное положение в человеческом обществе, приходили к власти, затевали войны, истребляли целые народы — в общем, привлекали к себе слишком много внимания. А повелителям нужно, чтобы испы действовали так же, как они сами, — исподволь влияли на людей, сеяли раздоры, хаос, но держались в тени. Поэтому они постановили устроить Большую чистку. Всех испов — включая и тех, которые верно служили повелителям, — выследили и истребили. За несколько лет никого не осталось.

Каидан был бледен как мел, а мне понадобилось собрать все силы, чтобы убрать из ауры депрессию.

— Похоже, — сказала я, — испы в глазах повелителей значат даже меньше, чем люди.

— После чистки они приняли меры, чтобы подобное больше не повторилось. Повелитель гордыни, Рахав, требовал запретить повелителям производить потомство, но эту идею зарубили. Вместо этого сделали так, чтобы детей не было у испов.

— Ты имеешь в виду, — я прикрыла рот рукой, чувствуя, как тошнота подступает к горлу, — что их стерилизовали?

Он, кивнув, развел и соединил пальцы, как будто что-то отрезает ножницами. Я вопросительным жестом показала на него.

— Да, меня тоже, — тихо проговорил он. — Нас всех подвергли этой процедуре.

— Кроме меня, — сказала я и тут же почувствовала, как бледнею, вообразив себе, что отец захочет сделать то же самое и со мной.

— Самое неприятное, что болеутоляющие почти не действуют. Но так лучше. Ведь для меня сделать женщину беременной значит ее убить.

— Это-то я понимаю. Но меня бесит, что за нас приняли решение, отобрали у нас выбор!

— Как есть, так и есть.

Я не сомневалась, что испы уже не одно тысячелетие повторяют эти слова. Каидан сидел, опершись подбородком на руки, и мрачно смотрел вниз.

Он был прав, считая, что я стану плакать. Такая жестокость! Ни любви, ни уважения к человеческой жизни. Я встала, подошла к окну и стала смотреть на улицу, чтобы Каидан не увидел моих слез.

— Я знал, что тебя это только расстроит, — сказал он.

— Конечно, я расстроилась. А ты разве нет?

Теперь я повернулась к нему, и он поднял на меня серьезные глаза. Да, в синей глубине его взгляда ясно читалась горечь.

— Нет смысла тратить время на размышления о том, что ты не в силах изменить.

Но точно ли совсем ничего нельзя сделать? Возможно, мы могли бы каким-то образом сопротивляться? Впрочем, как ни хотелось мне верить, что способ есть, идея уничтожить повелителей казалась совершенно безнадежной.

Я вернулась к своей кровати, села на нее, прислонившись спиной к изголовью и подтянув коленки к груди. Озябшие ноги я засунула под покрывало.

Каидан поднялся, перебрался на край кровати и придвинулся ближе ко мне. Намного ближе. Я не смотрела на него — мне и без того едва удавалось скрыть волнение.

— Что, нервничаешь?

— Гм…

— Насчет завтрашнего, — уточнил Каидан.

— Ох, — ну, раз уж он об этом заговорил… — Еще бы!

— Все будет нормально. Я тебя подвезу, а потом заеду за тобой сразу же, как ты позвонишь.

Он осторожно взял мою руку. Сердце билось учащенно. Я знала, что если подниму глаза, то он меня поцелует, и хотела этого. Стоило лишь повернуться к нему лицом. Но мне казалось неправильным продолжать целоваться с кем-то, кто не был моим парнем. А как Каидан может быть чьим-то парнем? Это просто смешно! Может быть, в его представлении парень и муж — неприличные слова.

Довольно долго мы сидели так, потом он поднес мою руку к губам и осторожно поцеловал большой палец. Я прижалась щекой к колену и закрыла глаза. Этой нежности было невозможно противостоять. Я уже собиралась прекратить борьбу и взглянуть на Каидана, но тут он встал.

— Постарайся отдохнуть, — сказал он, отпуская мою руку.

Я зарылась в покрывала и попробовала успокоить дыхание. Каидан — я слышала — улегся в свою кровать и затих.

— Каидан?

— Да?

— Я не собираюсь тебе выговаривать, мне просто любопытно. Ты… — Я скрутила в руках одеяло. — Ты сегодня куда-нибудь идешь?

После долгой весомой паузы он ответил:

— Нет, вряд ли.

Да! Сдерживая радостные мысли и чувства по поводу того, что это могло бы значить, я ничего не могла поделать с птичкой-колибри, с невероятной скоростью кружившей внутри меня.

Каидан прошептал:

— Энн?

— Да?

— Ты нисколько мне не помешаешь, если станешь молиться так, как тебе надо, — неважно, как ты это делаешь.

— О! Хорошо, спасибо.

Он застал меня врасплох, но я была готова разделить с ним этот момент, когда человек остается наедине с собой и Богом.

Поначалу, пока я соединяла перед собой руки в замок и закрывала глаза, некоторое стеснение еще ощущалось, но как только я начала, на меня снизошел мир. Я подумала обо всем, что видела сегодня, и о том, что предстоит мне завтра. Попросила о душевных силах для встречи лицом к лицу с моим земным родителем. И о том, чтобы у исполинов были причины надеяться. И, наконец, о том, чтобы Каидан испытал в своей жизни любовь, которая есть и даяние, и принятие дара.

Закончив, я потянулась к выключателю, чтобы погасить лампу, и увидела, что Каидан наблюдает за мной со своей подушки. Тепло разлилось по всему моему телу.

— Спокойной ночи, — прошептала я и выключила свет.

Я проснулась при первом проблеске зари и лежала, слушая ровное дыхание спящего Каидана. Хорошо, что этот день, наконец, наступил. Вечером с ним так или иначе будет покончено.

Я тихонько прошла в ванную, приняла душ, потом надела лучшее, что было у меня с собой, — шорты цвета хаки и желтую блузку на пуговицах, под которую была поддета белая маечка. Вытерла волосы полотенцем, стараясь одновременно настроиться на позитивный и миролюбивый лад.

Когда я вернулась, Каидан лежал на спине, сомкнув руки на животе, и выглядел еще не вполне проснувшимся.

— Я заказал нам завтрак в номер, — пробормотал он сонным голосом, который звучал еще ниже обычного.

— Спасибо.

Я села и принялась расчесывать влажные волосы, распутывая мелкие узелки. Каидан наблюдал за мной, но я слишком нервничала по поводу предстоящего посещения тюрьмы, чтобы стесняться. Потом я заплетала косу, и пока я это делала, он тоже не спускал с меня глаз.

Принесли завтрак. Я пару раз откусила от вафли и заставила себя проглотить полстакана яблочного сока. От волнения аппетит совсем пропал.

Каидан смотрел в окно на грязную улицу. Я подошла и встала рядом. Провела рукой по шершавой скуле:

— Ты оброс.

Он взял мою руку, прижал к своей щеке и на мгновение закрыл глаза. Потом открыл — и я вздрогнула, увидев его взгляд, полный невыносимого отчаяния. В следующее мгновение Каидан отпустил меня, повернулся к окну и скрестил руки на груди. Я сглотнула, ничего не понимая, собралась тоже отвернуться, но тут он заговорил.

— У меня есть кое-что для тебя.

Он вынул руку из кармана, разжал кулак. На его ладони лежала та самая чудесная цепочка с бирюзовым камешком, которая так восхитила меня в Нью-Мексико. Я глядела и не верила своим глазам.

— Я, — сказал Каидан, — увидел, как ты ее рассматриваешь, и решил, что она тебе понравилась.

Нет, нет, только не слезы. Пожалуйста, без дурацких слез. Я сморгнула их, думая, как мне неохота смывать косметику.

— Я что, расстроил тебя?

— Нет! Ни в коем случае. Я просто удивилась. Никак не могу поверить… То есть, она мне очень нравится. Никто никогда ничего подобного мне не дарил. — Я насухо вытерла глаза и надела цепочку.

Он неслышно выругался, резко откинул волосы со лба и отвернулся.

— Это было ошибкой.

— Нет, — я схватила его за плечо. — Не было.

— Не вкладывай в это смысл, которого здесь нет. Было бы ошибкой меня романтизировать.

— А я и не романтизирую. Это был прекрасный жест. Вот и все.

Так я пыталась его успокоить, хотя вовсе не была уверена, что права. Разберусь с этой бурей эмоций позже. Сейчас мне предстоит свидание с демоном.

Мы сидели на парковке Федерального исправительного учреждения Южной Калифорнии. Другие посетители тоже сидели, как и мы, в своих машинах, а самые нетерпеливые стояли возле входа. За пять миль до тюрьмы мы перестали разговаривать на случай, если мой отец подслушивает.

Я хваталась за живот, который урчал от голода. Каидан мягко меня упрекнул:

— Ты должна была хоть что-то съесть.

— Не могла.

Я посмотрела на часы — пора.

Вокруг захлопали дверцы автомобилей — открылся вход для посетителей.

— Вставай, — сказал Каидан.

Я довольно долго проходила охрану — они не сразу разыскали факс от Патти, которым она разрешала мне как несовершеннолетней посещение тюрьмы. Ей пришлось приложить немало усилий, чтобы его оформить. Охранник, записывавший мое имя, очень заинтересовался, узнав, что я дочь Джонатана Лагре.

— Вы первый посетитель у Джонни Лагре за семнадцать лет.

«Маловероятно», — подумала я, представив себе непрерывный поток духов-демонов, которые посмеиваются над тюремной системой безопасности.

Охранник ознакомил меня с правилами. Обниматься и держаться за руки можно, но умеренно, и охрана будет следить, чтобы я ничего не передала отцу. Я подумала, что он зря беспокоится, — в моих планах не было ни объятий, ни рукопожатий.

Он объяснил, что моему отцу сообщат о посетителе, но заключенный имеет право отказаться от свидания.

Всех посетителей, включая меня, отвели в комнату размером с небольшой кафетерий и велели сидеть на своих местах и ждать. По всей комнате стояли разномастные столы, а вдоль стен выстроилась охрана. Я присела на стул, расшатанный, как мои нервы. Вокруг вполголоса разговаривали взрослые, иногда раздавались звонкие голоса детей. Общая атмосфера была тусклой, преобладали серые ауры.

Заскрежетали, открываясь, тяжелые металлические двери, послышался лязг цепей. Я обмерла, боясь, что мне сейчас станет дурно. Гуськом вошли, держа перед собой руки в наручниках и волоча ножные кандалы, заключенные в оранжевых трикотажных робах. Посетители стали вытягивать шеи, высматривая своих.

Я сразу же узнала отца с его гладко обритой головой, и сердце гулко застучало в ушах. Темно-русая бородка, которая в день моего рождения была совсем маленькой, отросла, и в ней появилась проседь. Значок на груди сиял насыщенным темно-желтым светом. А потом я увидела его глаза и поняла, что помню их — маленькие, светло-карие, с загнутыми вниз уголками, такие же, как мои собственные.

Наши взгляды встретились, и пока охранник вел его ко мне, мы смотрели друг на друга, не отрываясь. Я читала в глазах отца участие и надежду, а вовсе не злобу, которой так боялась, и к тому моменту, как он подошел, с меня осыпались последние остатки гнева.

Теперь он стоял прямо передо мной, по другую сторону стола. Я тоже поднялась, и у нас обоих синхронно навернулись слезы. Может быть, мои глаза на мокром месте — его наследственность.

Охранник освободил отца от наручников, а лодыжки оставил скованными, и мы протянули друг другу руки поверх стола. Ладони отца были теплыми и шершавыми, мои — холодными от волнения, но уже теплели.

— Присаживайся, Лагре, — сказал охранник, и мы оба сели, ни на мгновение не спуская друг с друга глаз. Охранник отошел.

— Не верится, что ты здесь, — сказал отец тем самым хриплым и резким голосом, который запечатлелся у меня в памяти. — Я написал тебе столько писем за эти годы, но ни одного не отправил. Слишком опасно. И потом… я хотел, чтобы у тебя был шанс на нормальную жизнь.

— Его, — сказала я как можно мягче, — не было с самого начала.

Отец кивнул и втянул носом воздух. Он выглядел жестким, опасным человеком.

— Вероятно, ты права. Я надеялся, что монашка расскажет тебе все, что надо, когда придет время.

— Ты о сестре Рут? Я с ней еще не виделась. Она поговорила с моей приемной матерью.

— С тобой хорошо обращались? Те, кто тебя воспитывал?

Я была потрясена таким очевидным проявлением открытости и чуткости по отношению ко мне.

— Да, только это всего один человек, женщина. Ее зовут Патти. И она настолько близка к ангелу, насколько это вообще возможно для человека. Ни на мгновение я не оставалась без любви.

Отец немного успокоился, опустил плечи, но в глазах все еще стояли слезы.

— Это хорошо. Как раз то, на что я надеялся. О чем рассказала ей сестра Рут?

— О том, что вы любили друг друга — ты и моя мать.

На его лице заиграла полуулыбка и на миг мелькнуло мечтательное выражение, как будто он был где-то очень далеко.

— Мне нужно многое тебе поведать, и хорошо будет начать именно отсюда. От того времени, когда я был ангелом в небесах. Если ты хочешь это услышать.

— Я всё хочу услышать.

Мы так и сидели, не разнимая рук. Его заскорузлые большие пальцы поглаживали мои округлые костяшки. Мы оба навалились грудью на стол, низко наклонились друг к другу и старались разговаривать как можно тише. Он приступил к рассказу, и я вся обратилась в слух.

— Еще не было земли, а в небесах уже были ангелы, многие миллиарды. Мы — большинство из нас — были довольны своим существованием. Ангелы не имеют пола, поэтому наши отношения не омрачались ничем физическим. Мы были сообществом друзей — для человека это, наверное, звучит не слишком-то завлекательно, но нам было хорошо. И мы чувствовали, что так правильно.

При воспоминании его лицо смягчилось и приобрело благоговейное выражение. Мне никак не верилось, что я вот так вот сижу и веду разговор с отцом. Я смотрела на него и поражалась.

— Нам, ангелам, была доступна полная гамма чувств, но в отрицательных эмоциях не было необходимости. Они возникали разве что на мгновение-другое и тут же проходили, а дальше всё опять шло своим чередом. У каждого из нас была своя роль, и все служили с полной отдачей. Мы сознавали свою значимость и чувствовали себя уверенно.

— Когда я впервые встретился с Мариантой, в нас обоих разом что-то щелкнуло. — Он помолчал, смутившись, что произнес имя ангела. Нежность, написанная на его лице, совершенно не вязалась с внешностью закоренелого преступника.

— Марианта, — твоя мать, Анна, — объяснил он.

Мое сердце припустилось вскачь. Я кивнула и закусила губу, пробуя на вкус каждый звук.

— Меня влекло к ней. Я говорю «к ней», но не забывай, что в небесах мы были бесполы. Наше взаимное притяжение было сугубо эмоциональным. Я находил всевозможные поводы, чтобы снова и снова ее увидеть. Наши души до такой степени подходили друг другу, что постепенно мы стали неразлучны. В то время в высшей иерархии был один ангел, обладавший невероятной харизмой; благодаря ей он быстро стал знаменит на небесах.

— Люцифер, — прошептала я.

— Да. Никто не сравнился бы с ним в умении привлекать сторонников. Я ловил каждое его слово. А вот Марианта твердила, что у нее дурные предчувствия, что негоже одному ангелу так выпячивать собственную фигуру. Это было единственное, в чем мы расходились.

Отец опустил глаза, полные глубокой печали, и посмотрел на наши соединенные руки. Такая же грусть звучала и в его голосе.

— Я начал посещать сборища, на которых выступал Люцифер. Он был — и по сей день остается — мастером обмана. Начнет восхвалять сделанное Богом и сонмом ангелов, а потом ввернет какое-нибудь двусмысленное замечание — и мы задумаемся. Постепенно зароненные им семена сомнения давали всходы, и все больше ангелов приходило его послушать. Люцифер использовал полуправду, а мы на нее поддавались. Однажды я с ужасом осознал, что мое отношение ко всему вокруг переменилось. Но, — тут он перешел на сокрушенный шепот, — ничего не сказал Марианте.

Я задрожала, понимая, что будет дальше.

— У Люцифера было много сторонников. Он успешно извратил наши мысли, знал это и приготовился выступить открыто. Уже уверенно он сообщил нам, что Бог втайне создает новую расу — людей — и целое новое царство для них. По словам Люцифера, Творец был так увлечен этой затеей, что все прочее перестало его интересовать. Нам, ангелам, должна была достаться жалкая роль прислуги при его драгоценных людях, а людям — разнообразные радости, свободы и ощущения, которых мы не знали и не узнаем. Нас-де используют, растопчут и позабудут. Я прямо-таки кипятком… Ой, извини за выражение, милая.

Я спрятала улыбку — до чего же он деликатный! Демон с внешностью громилы, а просит прощения за такой пустяк.

— Каким же я был тогда идиотом! — Он затряс головой, вспоминая. — Я поверил, что Бог может ошибаться. Считал, что он сошел с ума. И я был не один. За Люцифером стояла треть всего сонма. Разъяренная толпа ангелов. Такое невозможно было даже вообразить.

Он на мгновение отпустил мою руку и задумчиво пригладил бороду.

— Тут уж мне пришлось во всем сознаться Марианте. Она умоляла меня не бунтовать, но я был уверен, что когда все закончится, она увидит, где правда, поймет меня и простит. А потому ушел и присоединился к мятежникам. Ну, а что было после того, как мы потерпели поражение, ты наверняка знаешь.

— Вас, — я сглотнула, — низвергли в адские бездны.

Он хмуро кивнул.

— Лишь оказавшись там, в самом низу, я понял, как обманул нас Люцифер. Остальные тоже поняли, но по большей части продолжали его слепо поддерживать. Спорить с ним было опасно, так что я держал свои мысли при себе. За молчаливость меня стали уважать. Думали, что я вынашиваю планы мщения, а на самом деле я ненавидел себя за то, что сделал с Мариантой. Мысли о ней преследовали меня неотступно.

Он перестал говорить и устремил глаза к потолку.

— Как давно всё случилось, а сердце болит до сих пор.

Я потерла его руки, чтобы ободрить, и он продолжал.

— Шло время, к нам приходили новости о сотворении земли и человека. Люцифер посылал наверх лазутчиков, а потом осмелел и стал посылать мятежных ангелов, чтобы они настраивали людей против Творца.

Внезапно он вскинул голову и устремил взгляд на что-то за моим плечом. Из горла у него вырвался странный шепот с присвистом, а глаза вспыхнули ярко-красным. Я отдернула руки.

Когда отец снова посмотрел на меня, его глаза выглядели совершенно нормально.

— Извини, — проговорил он обеспокоенно. — У них, вообще-то, нет права работать на моей территории.

Я промолчала, потому что ни слова не могла из себя выдавить. Весь эпизод занял не более двух секунд, но страшнее его я еще ничего не встречала. Было ли это нечеловеческое шипение речью на языке демонов? Я огляделась — нет, кроме меня никто ничего не заметил.

— Я не хотел тебя пугать, но, знаешь ли, этот разговор — вовсе не для их ушей.

— Да. Просто я не сразу поняла, потому что не вижу их.

— В самом деле? — Он беспокойно наморщил лоб и сдвинул брови. — Это может оказаться проблемой.

Я дотронулась до цепочки, подаренной Каиданом. Дрожь никак не унималась.

— Могу, конечно, ошибаться, — сказала я, — но твой рассказ звучит для меня так, как будто ты в действительности почитаешь Бога. Хотя я не понимаю, как такое возможно, учитывая… твою специальность.

Я опустила глаза, надеясь, что это не прозвучало оскорблением.

— Считаешь, нелепо вышло? — Его рот искривился в язвительной усмешке. — Я заслужил ад. Меня слишком легко удалось сбить с истинного пути.

Его руки все еще лежали на столе раскрытыми ладонями вверх. Я вложила в них свои руки и ощутила крепкое пожатие.

— Так вот, я из кожи вон лез, чтобы попасть наверх, потому что у меня была своя тайная цель. Я услышал, что к каждому человеческому существу приставляют ангела-хранителя, и мной овладела мысль о возможности снова свидеться с Мариантой. Что-то в моем мрачном усердии, по-видимому, произвело впечатление на Люцифера, потому что в восемнадцатом веке я оказался на земле с заданием склонять людей к злоупотреблению определенными веществами и постепенно вырабатывать у них вредные привычки.

Упоминание о наркотиках заставило меня вспыхнуть от стыда. Цвета ауры я предусмотрительно держала спрятанными, но контролировать лицо было труднее. Отец перешел на шепот:

— Я очень преуспел — боюсь, слишком. Понимаешь, мало стать повелителем, надо еще удержаться в должности, и тут приходится стараться изо всех сил. Впервые попав на землю и увидев человеческие души, пойманные в ловушку физической формы, я ужаснулся. Создания, достойные восхищения, поистине сотворенные гением и любовью, они никак не могли сладить с собственными телами. Работать с ними было очень легко. Я стал путешествовать по всему миру, потому что так мог видеть больше ангелов-хранителей — сотни, тысячи. Только ради этого мне и стоило продлевать существование. Всё остальное я давно уже потерял.

И однажды, семнадцать лет назад, я отправился в городок неподалеку отсюда, под названием Хемет, навестить одного из своих дилеров. Вошел к нему в дом… Я никогда не забуду это мгновение. Дьявол, до чего же она была хороша собой! Я увидел ее, когда она склонилась над лежащей на матрасе в углу без сознания женщиной. Та свернулась калачиком и казалась очень маленькой — сперва я даже подумал, что это ребенок. Ты такая же пигалица.

Он крепче сжал мои ладони и перевел глаза на область солнечного сплетения — туда, откуда появляется аура, — и спросил:

— У тебя ведь есть сильная тяга к наркотикам, да?

Я кивнула, и он печально покачал головой.

— Вижу. Это двойное проклятие: ты унаследовала его и от меня, и через материнские гены. Тебе, должно быть, туго приходится.

— Я привыкла. Тело может испытывать влечение, но разум лучше знает, как поступить.

— Хорошо. Рад это слышать.

— Спасибо, — я стиснула его пальцы. — Прошу тебя, рассказывай дальше.

— Здесь начинается лучшая часть этой истории. Марианта что-то шептала этой женщине, словно мать ребенку, у которого жар. Я взял беднягу на руки и вынес из дома — никто там даже внимания на это не обратил. Никто, — он хмыкнул, — кроме ее ангела-хранителя, кроме моей Марианты. Она видела, что я такое, но не сразу поняла, кто я. И совершенно охре… то есть стала драться, как бешеная, — отбивала свою подопечную. А потом узнала меня.

Последние слова он произнес с таким обожанием в голосе, что у нас обоих одновременно навернулись слезы. Мы поглядели друг на друга, рассмеялись, вытерли глаза и снова соединили руки.

— Мы с Мариантой отвезли женщину в местную гостиницу, привели ее там в порядок. Она целые сутки не приходила в себя, а когда вернулась в сознание, стало понятно, что дело зашло слишком далеко: тело погублено непоправимо, душа в нем едва держится. И мы оба знали, что если женщина умрет, Марианта должна будет проводить ее душу в загробный мир, а после этого уже не сможет снова попасть на землю. Значит, мы никогда больше не увидимся. И Марианта, готовая на всё, лишь бы этого не случилось, сделала вещь, которую ни один ангел света не делал с ветхозаветных времен. Она вошла в это тело.

Я стиснула его руки, ловя каждое слово.

— Человеческая душа ушла без борьбы, даже не попытавшись сопротивляться. Почти три дня мы потратили на то, чтобы вывести из организма все яды и излечить тело. Марианта далеко не сразу научилась обращаться с телом — ведь она впервые обрела физическую форму. Тяжело было смотреть на ее мучения. Мне приходилось заставлять ее есть и пить, она отбивалась, но в конце концов освоила все, что необходимо. А когда ее сознание стало ясным и мы вновь оказались вместе, это было так же, как всегда, только по-другому. К взаимному тяготению душ добавилось физическое влечение между мужчиной и женщиной, и… ну, вот так и вышло, что ты появилась на свет.

Я вспыхнула, а он смущенно потупился.

— Нельзя было этого допускать. Не так чтобы я не был рад, что ты есть, что ты пришла ко мне, — рад, конечно. Но все предыдущие годы, ходя в человеческом обличье, я соблюдал осторожность и не заводил собственных детей. Мне казалось, что это неправильно.

Я мысленно его поблагодарила.

— Она с самого первого момента знала, что ты с ней. И мы были счастливы, и дорожили каждым мгновением вместе, понимая, как мало времени нам отпущено. Я только однажды оставил ее ненадолго, чтобы представить отчет Азаилу, адскому вестнику. В Преисподней не должны были узнать о вас двоих. От других ангелов-хранителей Марианта слышала о последнем исполине ангельского происхождения. И мы, не зная, к кому еще обратиться…

— Постой, что ты имеешь в виду? Какой исполин ангельского происхождения?

— Эта самая монашка. Она потомок ангела света, может быть, ангела-хранителя. Я в точности не знаю.

Мне захотелось выяснить, как ей удалось ускользнуть от внимания повелителей и легионеров, но спросив отца, я неизбежно раскрыла бы свой источник информации о демонах. А сообщение о знакомстве с Каиданом, как я догадывалась, не привело бы его в восторг.

— Мы прибыли в монастырь как раз вовремя, — продолжал отец. — Ты родилась раньше срока. Помнишь тот день?

— Да. — Я сжала губы, виня себя за подозрения на его счет, которыми терзалась все эти годы. Он стиснул мои руки и притянул к себе. Я подняла на него глаза и увидела открытое, полное любви лицо.

— Хочу, чтобы ты это знала, малышка. После ухода Марианты я ни единой души не ввел во грех.

Его взгляд, устремленный прямо в мои глаза, умолял ему поверить.

— Ни единой? — прошептала я. — За все время, что ты сидишь в тюрьме?

— Уже шестнадцать лет я отправляю Люциферу ложные отчеты. Знаю, это не скомпенсирует вред, который я успел принести, но мне надо было продержаться на земле достаточно долго, чтобы увидеть тебя и рассказать тебе твою собственную историю. Забавно — теперь, когда мы встретились, у меня появилось желание остаться здесь еще на какое-то время.

На мою улыбку отец ответил таким же взглядом, как Патти, когда она сообщила мне о моем происхождении. Он был благодарен, что я не сержусь, и мое сердце раскрылось ему навстречу. Я стиснула его большие ладони.

— Папа!

Мы оба подскочили — настолько необычно прозвучало это слово в нашем диалоге.

— Ты не знаешь, что должна сказать мне сестра Рут?

— Что ты имеешь в виду?

— Сестра Рут говорила Патти, что есть вещи, которые она должна мне сообщить, но может это сделать только лично.

Он покачал головой:

— Ни малейшего представления. — Его руки крепче сжали мои. — Анна, необходимо, чтобы ты меня выслушала. Это важно. Что бы ни сказала тебе монашка, тебе не следует это рассказывать никому. Вообще никому. Если это что-то существенное, а Люцифер об этом узнает, то тебе не жить. Дьявол! Да он убьет тебя, если даже это какой-нибудь пустяк. Кто еще знает об этом, кроме нас с тобой?

— Только Патти…

— Хорошо. Значит, с этим все в порядке. Точно, что только она?

— И Каидан, — добавила я. Теперь я смотрела куда угодно, только бы избежать встречи с его взглядом. Сейчас он мне всыплет.

— Кто-кто? — в его голосе уже слышались резкие нотки, а глаза настойчиво искали встречи с моими. Я не хотела ничего рассказывать ему о Каидане, прекрасно понимая, как это будет звучать. Я забрала у отца свои руки, перекинула через плечо косу и принялась ее теребить.

— Это мой друг. Именно он привез меня сюда, на свидание с тобой.

— Ты рассказывала человеку?

Я кашлянула, чтобы выиграть время.

— Он тоже исп.

Джонатан Лагре окаменел, румянец сошел с его щек. Я съежилась под буравящим взглядом.

— Кто отец? — спросил он сквозь зубы.

— Ричард Роув. Наверное, тебе он известен как Фарзуф.

О, Господи! От бледности не осталось и следа.

— Ты ехала через всю страну…

— Тссс, — предупредила я. На нас уже начинали поглядывать. Он перешел на шепот, но шепот получился очень громким.

— …с сыном повелителя похоти? Сыном…

Он грохнул по столу кулаком, и один из охранников сделал шаг в нашу сторону. Я помахала ему рукой и кивнула, показывая, что все в порядке, а отец, не разжимая кулаки, спрятал их под стол. Чуть помедлив, охранник вернулся на свое место у стены и перестал за нами наблюдать.

— Не волнуйся, — прошептала я. — Я же тебе говорила: мы просто друзья.

Он закрыл глаза и потер пальцами лоб, чтобы успокоиться.

— Скажи ему, что его отец ни в коем случае не должен узнать ни о твоем существовании, ни о том, что сообщит тебе сестра Рут. Ясно?

— Он и сам ничего не скажет отцу. Но… — Я сглотнула. — К сожалению, Фарзуф уже знает обо мне.

Глаза отца снова вспыхнули красным, и у меня чуть не остановилось сердце. Я подалась назад и так вжалась в спинку сиденья, что она задрожала.

— А ты не боишься, что люди увидят твои глаза, когда ты вот так делаешь? — спросила я, уверенная, что мои собственные глаза сейчас распахнуты от ужаса.

— Люди, — прорычал отец, — этого не видят. А ты не пытайся перевести разговор на другую тему. Я знаю Фарзуфа — подонок из подонков. Гаже, чем он, не найти ни на земле, ни в преисподней. Пойдет на что угодно, лишь бы выслужиться.

— Каидан думает, что его отец позабудет обо мне, если я скроюсь и не буду о себе напоминать.

— Может позабыть на какое-то время, пока занят другими делами или погружен в работу, но рано или поздно вспомнит.

Он поерзал на сиденье.

— Пора отсюда выбираться.

— Из тюрьмы? А как?

— Скоро будет рассматриваться дело о моем условно-досрочном освобождении. Я воспользуюсь силой влияния и обеспечу решение в свою пользу. Так что свобода — вопрос нескольких недель, и как только это станет безопасно, я с тобой свяжусь. А без меня ничего не предпринимай. Я хочу, чтобы после визита в монастырь ты отправилась прямо домой. Возвращайся туда как можно скорее и оставайся там. Обещаешь?

— Обещаю.

— И держись подальше от дома Роувов.

— Разумеется.

— Хорошо. Хорошая девочка. Вместе мы придумаем, как быть. Ты веришь мне?

— Да, сэр.

Мы снова взялись за руки. Рядом с ним, казалось, не было ничего невозможного, и я чувствовала себя счастливой.

— У тебя такая милая улыбка, — сказал он. — Ты красавица от природы.

Никто еще не называл меня красавицей, разве что Патти. Конечно, когда речь идет о комплиментах, родители не в счет, но от слов отца мне стало хорошо.

Я посмотрела на часы — как быстро бежит время!

— У нас с тобой час, дочка. О чем еще тебе рассказать?

Я по-прежнему не была готова спросить, какая судьба ждет души исполинов, и отложила это на самый конец. Подумав секунду, я задала другой вопрос:

— Как ты думаешь, Марианту наказали?

— Она не в аду, если ты об этом. Окажись она там, я бы услышал.

При слове «ад» у меня засосало под ложечкой. Поколебавшись, я решилась спросить:

— А каково там? Внизу?

— Есть вещи, которые трудно объяснить, и это одна из них. — Отец высвободил одну руку и погладил бороду. — Представь себе широкий темный проход между двумя небоскребами, который бесконечно тянется вперед, а стены по бокам уходят в высоту, покуда хватает взгляда. Немыслимо тяжело сохранить надежду. Души сгорают просто от безысходности.

— Ты здорово объясняешь труднообъяснимые вещи, — сказала я, передергивая плечами. От нарисованной отцом картины меня пробрал холод.

— У меня было много времени на размышления.

— А почему Бог не помешал Люциферу планировать мятеж?

— Потому что любил его. Видел его огромную силу и позволял ему этой силой распоряжаться. Все могло повернуться иначе. Люцифер был способен сделать правильный выбор. И я думаю, Бог на это надеялся. Может быть, тебе кажется жестоким испытывать ангелов и человеческие души, но это не так. Чтобы понять свои истинные возможности, мы должны противостоять трудностям. И очень важное испытание — то, как мы ведем себя при поражении.

— Да, — откликнулась я, — верно. Ты ведь мог после падения желать мести.

— Безусловно. А людям еще труднее — их испытывают верой, не позволив ничего увидеть собственными глазами. Именно поэтому им дано чувствовать Святой дух.

— Как это устроено?

Он откинулся на спинку стула и провел обеими руками по своему гладкому черепу.

— Святой дух — он как миллиарды мобильных сигналов напрямую от Бога к каждой душе. Бог посылает людям сообщения, а люди интерпретируют их как свои чувства, иногда даже слышат внутри себя собственный голос. Всем этим легко пренебречь.

Я благоговейно кивнула, пожирая его глазами. У него на всё был ответ. Многое, конечно, еще требовалось осмыслить, но времени оставалось мало, а вопросов много.

— Правда ли, что судьба каждого высечена в камне?

— Нет, нет, ни в коем случае. «Судьбы» в этом смысле не существует, изначально никто не обречен. У каждой отдельной души в любой момент есть выбор, и всякий раз, как она делает выбор, создается новый путь. Насколько я понимаю, человеческим душам перед тем, как отправить их на землю, сообщают, что жизнь будет трудной. Они знают, с какими тяготами им предстоит встретиться, знают, что это испытание, и желают его, стремятся выдержать. И ты тоже до своего появления на свет знала, при каких обстоятельствах родишься.

Мгновенная вспышка озарила мое сознание, и у меня перехватило дыхание. Я выпрямилась на стуле. Вот оно — потерянное знание из темных дней!

— Но там было и что-то еще, я уверена. Что-то, чего я не могу вспомнить.

Папа в ответ только хмыкнул.

— Не истязай себя, малышка. Всё вернется, раз уж ты оказалась в этом теле. Ни одна душа, обретя физическую форму, не способна измерить будущие трудности, и ни одна ничего не помнит.

Я улыбалась, радуясь, что получила новую информацию. Но тут на поверхность сознания выплыл новый вопрос, и улыбка сошла с лица.

— Почему матери исполинов всегда умирают?

Отец кивнул, как будто ждал, что я спрошу именно об этом. Он снова положил руки на стол и взял мои ладони в свои.

— Мы много разговаривали об этом с Мариантой, пока она была беременной. Женскому телу назначено быть сосудом, в котором новая человеческая душа путешествует через миры. Люди постоянно говорят о чуде рождения — так оно и есть. Всякий раз, как душа совершает этот переход, случается чудо. Но душа испа отличается от человеческой, это нечто большее. Человеческое тело физически не способно вытолкнуть такую сложную душу в земной мир и уцелеть. Оно погибает.

Ого! Вот оно что. Колоссально!

— А демоны знают о силе исполинов?

— Конечно. Только они стараются об этом помалкивать, чтобы не навести своих детей на какие-нибудь идеи.

Значит, исполинов и здесь обманули и втоптали в грязь. Как же мне не терпелось рассказать Каидану правду! И еще множество других вопросов теснилось в моей голове, и я обязательно хотела докопаться до сути.

Я рассказала отцу о Голливуде, о том, как чувствую страдания окружающих, как они разрывают мне сердце.

— Это у тебя от матери, Анна: ангелы света исключительно чутки к чужим эмоциям. Хорошо, что у тебя есть такой дар, но нельзя, чтобы сиюминутные ощущения заслоняли от тебя общую картину. Тебе случалось в детстве упасть и ободрать коленку?

— Конечно.

— А сейчас это место болит?

— Нет. Кажется, я догадываюсь, к чему ты клонишь.

— Понимаю, что это прозвучит банально, и никогда бы не стал говорить таких вещей кому-то, кто прямо сейчас находится в трагических обстоятельствах. Но все-таки никакая земная боль, даже самая страшная, не продолжается на небесах. И она всегда служит некоторой высшей цели.

— А страдания испов? — возмутилась я. — То, как повелители обращаются со своими детьми…

— Знаю. Я всегда считал, что самые сильные души на земле именно у исполинов. По-моему, даже повелители чувствуют здесь угрозу. Если кто и способен повергнуть демонов, так это их собственные дети.

Но дети боятся, — хотелось мне сказать. — Нам говорят, что мы непременно попадем в ад.

Следовало спросить прямо, и все же я промолчала, потому что не была готова услышать ответ.

Я снова посмотрела на часы. Как же быстро бежит время!

— Расскажи мне что-нибудь еще. В чем смысл жизни?

Он раскатисто захохотал.

— Думаешь, срезала? А вот и нет. На самом деле это очень просто. Смысл жизни в том, чтобы найти дорогу назад к духовному пути мышления и жизни, чтобы стать выше материального. Это по большому счету и есть всё испытание. И каждой душе даны и таланты, и силы, чтобы его пройти.

— Всего-то?!

Отец посмотрел на мои выпученные глаза и подавил смешок.

— Это только на словах легко, на деле намного труднее. Еще десять минут, малышка, — добавил он, взглянув на часы. — Что еще ты мне приготовила?

Сердце бешено застучало. Откладывать больше нельзя. Я перевела глаза на его большие обветренные руки на столе, на свои руки, лежавшие в его ладонях, и решилась.

— Правда ли, что на моей душе лежит несмываемое пятно и я отправлюсь в ад независимо ни от чего? Ведь нет?

Он задышал часто и неглубоко, как запыхавшаяся собака, посмотрел на меня, потом отвел глаза. Подбородок у него трясся. Нет, пожалуйста, только не это. Я замотала головой, вырвала у него руки и закрыла ими лицо. Глаза жгло, сердце болело.

— Анна, прости меня, пожалуйста. — Его голос был совсем тихим. — Именно поэтому я и не хотел детей. Взгляни на меня.

Я убрала руки от глаз, полных слез, и прижала пальцы к губам.

— С тобой может быть иначе. Добрая сила твоей матери, возможно, перевесит мое зло. Мы не знаем наперед. Но если это правда, то там я буду с тобой. Мы вместе пойдем сквозь мрак.

— Почему, — я почти кричала, — Бог так с нами поступил? Со всеми детьми-исполинами? Это же не наша вина!

Отец перегнулся через стол, схватил мои руки, оторвал их от лица и, глядя мне прямо в глаза, сказал:

— От гнева никогда не бывает ничего хорошего, поверь мне. Он отнимет у тебя ясность мысли, а я знаю, что ты этого не хочешь. Не теряй надежды. Помни, ад — это только место временного пребывания. На Страшном суде ты получишь свой шанс. Нам не дано понять во всей полноте конечный план Творца. Примерно так же, как младенцу не дано освоить квантовую физику.

Я провела руками по лицу, силясь кивнуть и проглотить рыдания, рвущиеся из груди. Я не желала отправляться в ад. Ничто не могло быть чудовищнее, чем мысль о месте, начисто лишенном любви.

Охранник у дверей заорал:

— Две минуты! Заканчивайте и прощайтесь!

Мы оба поднялись. Я обошла вокруг стола, и он заключил меня в крепкие объятия. От него пахло мылом. Было что-то нереальное в том, что отец меня обнимает, но вместе с тем и очень правильное. Он поцеловал меня в макушку.

— Папа, я тебя люблю.

— Ты не представляешь себе, какой музыкой звучат для меня эти слова. Я любил тебя каждый день твоей жизни. Спасибо тебе, что пришла. Горжусь тобой.

Он разжал руки, чуть отступил и поднял за подбородок мое лицо так, чтобы я смотрела прямо на него.

— Накрепко запомни все, что я тебе говорил, поняла?

Я кивнула.

— А этому мальчишке Роуву скажи, чтобы убрал лапы от моей девочки. А если не уберет, то я скоро выйду и тогда уж с ним разберусь.

— Ну, пааап!

Куда деваться от смущения?

Раздался свисток, и мы отошли друг от друга. За другими столами тоже вставали, обнимались, и посетители шли к дверям. У меня засосало под ложечкой.

— Пожалуйста, будь осторожна, — напутствовал меня отец.

— Мы скоро увидимся?

— Можешь быть уверена.

Он поцеловал меня в лоб, и я нехотя присоединилась к толпе, бредущей на выход. У двери я оглянулась. Он стоял в той же позе, высокий и суровый, и смотрел мне вслед. Всю предыдущую жизнь я обманывала себя, утверждая, что мне не нужна его любовь. Неправда — отцовская любовь нужна каждому.

Свежевыбритый Каидан ждал меня под ярким калифорнийским солнцем, прислонясь к своему блестящему черному внедорожнику. Его руки были скрещены на груди. Увидев меня, он выпрямился и снял темные очки. А я, не в силах поднять на него глаза, быстро прошла к дверце, открыла ее и забралась в машину.

Не проронив ни звука, Каидан сел за руль и все время, пока мы ехали, не отрываясь смотрел на дорогу. На расстоянии пяти миль от тюрьмы я закрыла лицо руками и дала волю накопившимся слезам.

Через дорогу от гостиницы была крохотная прачечная-самообслуживание с пятью стиральными и пятью сушильными машинами, в которые надо было опускать монетку. Я провела вторую половину дня за стиркой, а Каидан пошел в гостиничный спортзал. Чтобы я не пропустила звонок из монастыря, он отдал свой телефон мне. Я сидела в одиночестве на стульчике, глядела на крутящуюся сушилку и размышляла.

Когда мы вернулись в гостиницу, я спросила Каидана, подслушивал ли он мой разговор с отцом, пока ждал у тюрьмы. Он ответил, что как только приехал, немного послушал, чтобы убедиться, что со мной все в порядке, — и я вполне ему верила.

Я подробно передала ему всё, что сказал отец. Каидан слушал, не перебивая, и лишь изредка подавал односложные реплики. Не сказал даже «А что я тебе говорил?» по поводу последней части.

Сушилка, наконец, закончила работу, я подошла к ней и стала по одной вынимать и складывать вещи. Внезапно чьи-то руки обняли меня сзади за талию. Я подскочила и громко взвизгнула от неожиданности.

— Это всего лишь я, дорогая, — пробасил Каидан у меня над ухом. — Ты прямо сама домовитость. А готовить тоже умеешь?

Я оперлась обеими руками о край сушилки, чтобы удержать равновесие. Машина была еще горячая.

— Ой, Кай, нельзя же так! — Я чувствовала, как его нос и губы касаются моих волос. Зачем он все это со мной делает? Просит не романтизировать его, а потом как подойдет да как начнет тыкаться сзади носом!

У меня подкашивались колени, и я была в полном замешательстве. Чего мне на самом деле хотелось, так это зажмуриться и упасть назад в его объятия, на мгновение представив себе, что мы вместе. Но где-то внутри меня жила сила, более мощная, чем влечение тела, и я удержалась. Нет, я не буду одной из его одномоментных девочек.

— Если ты не собираешься стать моим парнем, то не должен меня так хватать.

Я думала, он обидится, что я его гоню, и отстранится, но Каидан не сделал ничего подобного, а пробубнил мне прямо в волосы:

— Испам не положено вступать в отношения, особенно друг с другом.

— А мы никому не скажем, — произнесла я в пустоту перед собой и закрыла глаза. — Только мы с тобой и будем знать.

— Это невозможно. — Его отказ прозвучал тихо и деликатно, но твердо.

Тогда я, вооружившись той же самой силой, сняла его руки со своей талии и отпустила их. Секундой позже он ушел. То огонь, то лед, снова и снова.

Это невозможно. Я прислонилась к сушилке, тяжело дыша и чувствуя ее жар. В кои-то веки мои глаза оставались сухими.

В глубине сердца я знала, что шанса нет. Конечно, нет. Он не говорил, что не хочет быть со мной, — только, что это не разрешается. Я попробовала за это ухватиться — нет, не надо. В чем бы ни заключалась причина, никакого «мы» не будет, даже втайне от всех. Да и не получится сохранить от всех такую тайну. Чем скорее я приму это как данность, тем лучше.

Я схватила стопку сложенной одежды и пошла в номер.

Каидан сидел на своей кровати и смотрел телевизор. На меня он не оглянулся. Его вещи я положила на комод, а свои стала складывать в сумку. На дне ее, оказывается, лежала та самая красная футболка, которую он мне одолжил, когда я пришла к нему домой. Я достала футболку и присоединила к его вещам.

Чем бы теперь заняться? Я задумалась. На полу стояла моя школьная сумка, набитая книжками из списка на лето продвинутой программы по английской литературе. Патти уговорила меня взять их с собой. Я подняла сумку с пола и водрузила на кровать.

— Что это у тебя? — спросил Каидан.

Значит, он решил вести себя так, как будто ничего не случилось? Хорошо, подыграю ему.

— Английский. — Я положила перед собой на кровать сборник американской поэзии и тетрадку. Каидан выключил телевизор, подошел ко мне, растянулся во весь свой немалый рост поперек кровати, взял книжку и раскрыл.

Вот нахал.

И тут во мне забрезжила болезненная догадка. Может быть, он не притворяется, что это для него ничего не значит. Может, правда, не значит. А почему вдруг должно значить? Наверняка многие девушки, намного более обольстительные, чем я, уговаривали его обменяться с ними клятвой верности, и всем он отказал. С чего это я решила, что мой случай особый? Из-за того, что мы владеем общей тайной, касающейся наших родителей, и умеем усиливать восприятие?

Говорят, нельзя потерять то, чего у тебя никогда не было. Но я потеряла. И разочарование причиняло мне боль.

Я нашла возле изголовья незанятый уголок, забралась туда и села, скрестив ноги. Меня совершенно измучила коса. Я перекинула ее через плечо, освободила от резинки, расплела, помассировала кончиками пальцев уставшую кожу под волосами. Потом запустила пальцы в сами волосы, волнистые после косы, и медленно повела вниз, аккуратно разделяя попадающиеся узелки. Каидан издал странный горловой звук, потом кашлянул. Я взглянула в его сторону — он старательно изучал книжку. Его глаза скользнули по мне и вернулись на страницу. Что это с ним?

Я почувствовала обиду и порадовалась, что теперь умею прятать цвета. Нарочно громко раскрыла тетрадь, вытащила верхний листок с заданиями. И на первом же вопросе тихо зарычала.

— Что случилось? — подал голос Каидан.

— Такие вопросы невыносимы! «Опишите мнение автора о смерти, высказанное в строчках с восемнадцатой по двадцать первую». Это же стихи, плач в голос! Красота поэзии в том, что для разных людей в разное время она может значить разное. А от нас — ну, ты знаешь, — ждут одного конкретного так называемого правильного ответа, собственные мысли не засчитываются. Недопустимо так препарировать поэзию!

Я возмущенно отбросила листок и вдруг почувствовала на своей щеке руку Каидана. Оказывается, я так разгорячилась во время своей гневной тирады, что даже не заметила, как он сел. Сердце колотилось как бешеное. Я повернулась к Каидану — глаза его пылали, а знакомый аромат апельсиновой рощи звучал ярче обычного.

— Серьезно, — прошептала я, не в силах отвести взгляд. — Ты снова строишь мне постельные глазки.

Мы одновременно потянулись друг к другу и встретились на полпути. Его губы, такие же горячие, как глаза, пронзили меня током желания. Он нежно раскрыл мои губы своими, и я ощутила, как нас обоих красным шелком охватывает со всех сторон страсть, все крепче притягивая друг к другу. Внутренняя борьба во мне велась довольно нерешительно, и я придвинулась ближе к Каидану, а тетрадка и листки полетели на пол.

Он оставил мои губы и стал жадно целовать, спускаясь все ниже по шее. Ощутив на коже его горячее дыхание, я застонала, и это послужило ему сигналом. Он тут же оказался на мне, и меня охватила незнакомая жажда. Я заглушила тревожный шепот сердца и через голову стянула с Каидана футболку. Теперь его гладкая смуглая кожа была повсюду и источала жар. Он расстегнул мою блузку, я выпуталась из нее и сбросила ее на пол, к тетрадке, а маечку, снятую через голову, он тем временем запустил в другой конец комнаты. Наши губы вновь соединились, кожа касалась кожи, но мы стремились стать еще ближе. Он отвел губы, ровно настолько, чтобы можно было говорить.

— Во сколько позвонит Патти?

Я, извернувшись, взглянула на часы, а Каидан уже целовал мою ключицу.

— Через час с небольшим, — ответила я шепотом.

— Нам может просто-напросто не хватить времени.

Одним плавным движением он развернул нас обоих так, что я оказалась сидящей у него на коленях, обнимая ногами его тело. Моя кожа вспыхивала от прикосновений крепких рук Каидана и — на контрасте — мягкой нежности моих распущенных волос. Я не успела опомниться, как его губы — само совершенство — пробежались по плечам, стянули вниз бретельки лифчика и чутко прикоснулись к груди — не слишком слабо и не слишком сильно, а ровно так, как мне хотелось. Я откинула голову в его подставленную ладонь, прижалась бедрами к мускулистому торсу и была вознаграждена глубоким рычанием.

Он так же плавно перевернул нас снова. Теперь его губы находились чуть ниже ключиц. Я вплела руки в его густые волосы, а он, спускась все ниже, покрывал поцелуями мою кожу. Постепенно его губы прожгли себе дорожку к поясу моих шорт, и к этому моменту я уже хватала воздух ртом. Он расстегнул кнопку, коснулся языком моей чувствительной кожи и издал могучий мужской рык, от которого я задохнулась, и прошептал:

— Дорогая, пора меня остановить. Скоро я тебя совсем раздену, и тогда — можешь мне поверить, — будет поздно.

Мое тело одолевало разум, и силы были неравны. Я не могла думать — только чувствовать его запах, вкус, видеть его, слышать и осязать.

Надоедливый шепот из глубины сознания повторился, но теперь к нему добавилось и кое-что еще, что до сих пор мне удавалось удерживать на самом дне сознания. Демоническое сомнение.

Мы обречены с рождения. Зачем же мне тогда соблюдать правила, которые все равно ко мне не относятся? Почему бы не взять от жизни все, что можно, за отпущенное мне время? Фарзуф с его требованиями здесь совершенно ни при чем, а что действительно важно — так это то, чем мы с Каиданом стали друг для друга.

— Нет, Кай, — ответила я, выгибая спину навстречу его горячим пальцам. — Не останавливайся.

Его лицо снова приблизилось к моему, наши губы соединились и двигались согласно и неистово. Я отпустила его волосы и провела ладонями по его твердой груди, потом к рельефному прессу, обвила руками талию, пробежалась вверх по спине и крепко притянула его к себе. Невозможно было поверить, что это происходит. В крови бурлили волнение и страх.

И тут… все кончилось.

Он пробормотал что-то, что я не расслышала, и покачал головой. Я снова привлекла его к себе, но он поймал у себя за спиной мои руки за запястья, перенес вперед и стал удерживать их между нами. Тогда я попробовала прижаться к нему бедрами — и натолкнулась на сопротивление. Что происходит?

— Мы не можем, — еле слышно прошептал он.

— Кай? — Он оттаскивал себя от меня, и это была почти непереносимая мука.

В последней отчаянной попытке стать снова ближе я дотронулась до него рукой, но он словно окаменел.

— Дьявол! Энн, пожалуйста! Не. Шевелись.

Я лежала неподвижно, тяжело дыша и глядя в темно-голубые глаза Каидана, пока он не оторвал взгляд и не перекатился к краю кровати.

Потом он поднялся, отошел — чудовищно далеко, — застонал, запустил обе руки в свою шевелюру, сжал в кулаки и стал ходить по комнате, дергая себя за волосы то в одну, то в другую сторону. Кроваво-красный значок у него на груди бился так же тяжело, как мое сердце.

Я села в кровати, вдруг осознав, что кожа у меня разгоряченная, а воздух в номере прохладный. Схватила подушку, крепко обняла ее и прижала к груди. Каждый квадратный дюйм моей кожи, которого коснулись его губы, пылал как огонь.

Меня словно вымели, и жар превратился в лед. Говорить, что он не станет моим парнем, — это еще куда ни шло. Но такое?

— Ты меня не хочешь.

Не стоило мне говорить таких жалких слов. Он опять застонал, на этот раз громче, присел на корточки на полу и уперся закрытыми веками в крепко сжатые кулаки. Ему явно было очень больно. Хотелось дотронуться до него, но я знала, что делать этого нельзя.

— Не смей. — Его голос звучал хрипло. — За всю жизнь мне ничто не давалось труднее.

Он снова поднялся во весь рост и показался мне невероятно огромным.

Я прошептала:

— Не понимаю.

— Ты не сделала ничего плохого, поняла? — В его голосе звучали нотки отчаяния. — И пусть тебе даже на миг не приходит в голову, что я тебя не хочу.

Тут у него из горла вместо слов вырвался рык, и он прижал кулаки костяшками ко лбу. Потом заговорил снова:

— Это не должно быть так.

— Как — так?

— Без обещания. В гостиничном номере.

— Так пообещай.

Его лицо напряглось, он сокрушенно развел руками и заорал:

— Не могу! И не отберу у тебя девственность. Отобрал бы — ты бы жалела.

Он отвернулся и прислонился лбом к стене. Затем, все еще задыхаясь, сполз вниз, повернулся, сел на пол, уперев локти в колени, и закрыл лицо ладонями.

До меня стал постепенно доходить смысл случившегося. Мы так сблизились, а Каидан отказал себе. Ради меня. Он совершил первое в своей жизни самопожертвование. Ради меня. Он отверг своего отца — демона. Ради меня.

Куски целого с грохотом встали на места, и сквозь меня потоком хлынула бурлящая энергия. Господи! Я люблю его, и ничто ни на земле, ни в небесах, ни в преисподней меня не остановит!

В тот самый момент, когда я сделала это потрясающее открытие, Каидан поднял лицо и взглянул на меня. А моя эмоциональная защита была снята. Заметив, что Каидан смотрит, я быстро спрятала ауру, но опоздала — он увидел. Я затаила дыхание в ожидании его реакции. А он молча закрыл глаза и опустил голову на грудь. Вовсе не об этом я мечтала.

Я занялась своим чувством к Каидану, таким огромным, что мне трудно было его не то что спрятать, а даже просто вместить в себя. Теперь, осмыслив эмоцию, я поняла, какая она всеохватывающая. Закрыла глаза и спрятала ее, тщательно собрав все ошметки силы воли, какие во мне нашлись.

Я поднялась и, не отпуская подушку, быстро сходила за маечкой, которая валялась на телевизоре. Потом, отбросив подушку, натянула через голову маечку и застегнула шорты. Мне надо было уйти из номера — прогуляться, прочистить голову и позволить Каидану побыть наедине с собой.

Но тут зазвонил телефон. Вот так так!

Каидан не шевелился, поэтому я подошла к ночному столику, где лежала трубка, посмотрела на номер, с которого пришел звонок, и мое сердце пустилось вскачь. Непослушными от волнения пальцами я взяла трубку со столика и нажала зеленую кнопку.

— Алло?

— Мисс Уитт? Это сестра Эмили.

— Она проснулась?

— Мне очень жаль, дочь моя. Сестра Рут отошла к Господу.

Что? Мне стало дурно, и я тяжело осела на кровать. Глубокое чувство потери до краев заполнило мою душу.

— Нет, — прошептала я.

— Боюсь, что да. Несколько лет назад она составила завещание, по которому все ее имущество должно отойти вам. Я просмотрела ее вещи и, кроме одежды и Библии, нашла только одну маленькую коробочку. Вы можете приехать за ней в монастырь?

— Да. Выезжаю.

Странный маленький монастырь, угнездившийся внутри большого города, был скрыт от посторонних глаз стеной вечнозеленых растений и соседним большим зданием, в котором помещался сиротский приют. Он вряд ли привлек бы внимание туристов. Местные жители тоже вполне могли годами ходить мимо него и не замечать.

Каидан заехал в раскрытые ворота. За деревьями оказалась небольшая лужайка, а за ней — простое двухэтажное кирпичное здание, обветшавшее от времени и увитое по бокам виноградными лозами. Мы припарковались на пятачке, посыпанном гравием, и посмотрели на монастырь. Оказывается, я его помнила, — только с меньшим количеством лоз.

Всю дорогу мы молчали. Мне очень хотелось как-то ослабить возникшее между нами напряжение, но следовало предоставить это естественному ходу вещей. Сегодня вечером в наших отношениях произошел сдвиг. Серьезный сдвиг.

— Я подожду здесь, — сказал Каидан. Я вышла из машины и по растрескавшейся бетонной дорожке направилась к дверям. Вечер только вступал в свои права, и воздух еще не остыл, но легкий запах жимолости помогал легче переносить жару.

Около дверей висела небольшая табличка. Я прочла надпись: МОНАСТЫРЬ ПРЕСВЯТОЙ БОГОРОДИЦЫ. Три раза потянула, а потом отпустила тяжелый медный дверной молоток. На стук вышла молодая монахиня в цветастом платье ниже колен с длинными рукавами, белых колготках и сандалиях. Ее волосы были собраны в пучок, а на груди висело распятие.

Сестра приложила руку к сердцу. Сквозь ее лавандовую ауру умиротворения пробивался тоненький ярко-синий ручеек печали.

— Вы, должно быть, Анна. Благодарим вас, что приехали.

Монахиня пригласила меня пройти в холл и тепло обняла. Именно в таком искреннем объятии, пусть даже от незнакомого человека, я сейчас очень нуждалась. Пока она ходила за коробочкой, я разглядывала уютные кремово-белые стены. Я помнила, как шестнадцать лет назад лежала здесь на руках у Патти, а она прощалась с сестрой Рут. В стене все еще был фонтан, и из него, вызывая ностальгические чувства, текла тоненькая струйка воды.

В холл по деревянным ступеням спустилась монахиня, неся коробочку длиной в фут с чем-то, обмотанную несколькими слоями ленты.

— Спасибо вам за все, — сказала я, принимая у нее коробочку.

— Мы помогли, чем сумели, — она сложила руки перед собой. — Мне так жаль, что вам не удалось увидеться с сестрой Рут. Это была самая драгоценная душа, какую я знала.

— Я тоже об этом сожалею.

Она промокнула глаза носовым платком, мы еще раз обнялись на прощание, и тут меня поглотило чувство огромной невосполнимой потери.

Сестра Рут ушла и унесла с собой знание, которое хранила.

Каидан даже не взглянул на меня, когда я села в машину, положив коробочку на колени. Он стремительно развернулся, так что гравий брызнул из-под колес во все стороны, и выехал с парковки. Его настроение явно не улучшилось.

Мне очень хотелось, чтобы он сказал хоть что-нибудь. Я провела пальцами по заклеенным лентой ребрам коробочки, и перебрала в уме список бессмысленных тем, которые могли бы заполнить пустоту между нами. Смерть сестры Рут только усугубила чувство опустошенности.

Вернувшись в отель, мы вместе вошли в номер. Я забралась на кровать, положила коробочку на колени и посмотрела на Каидана, который полусидел напротив меня, опершись на стол. Его руки были скрещены на груди, а взгляд витал где-то далеко.

— Можно воспользоваться одним из твоих ножей? — спросила я.

— Давай я сам.

Он сел напротив меня, вытащил нож и провел им по ребрам коробочки. Я сняла картонную крышку. Внутри оказалась деревянная шкатулка, такая старая и так гладко отполированная, что дерево выглядело окаменелым. Я извлекла ее, а картонную упаковку бросила на пол. На крышке шкатулки была маленькая золотая защелка. Я расстегнула ее и откинула крышку.

Внутри лежал непонятный предмет. Серебряный? Или, может быть, золотой? Нет, не то… Он отливал металлом и, как живой, менял цвет в диапазоне от бронзы до платины. Но что это вообще такое?

— Это что, рукоятка меча? — спросила я вслух. Смотреть на предмет было страшно. — Из чего она сделана?

Каидан наклонился над ней и стал восхищенно рассматривать, похоже, не веря собственным глазам.

— Можно? — спросил он, показывая на рукоятку.

— Давай.

Он бережно поднял предмет, взвесил на руке, перевернул на другую сторону. Ничего подобного этому металлическому блеску я никогда не видела.

— Не могу поверить, — прошептал Каидан.

— Что? Что это?

Каидан, судя по выражению лица, что-то понял. Он бережно вернул предмет на место, потер руки друг о друга и теперь с благоговейным ужасом пожирал шкатулку глазами.

Я протянула руку, чтобы тоже потрогать рукоятку, но как только мой палец коснулся металла, меня будто ударило током. Вскрикнув, я отдернула палец. Каидан выпрямился и поглядел на меня сквозь прядь волос. Его глаза округлились.

— Что это за вещь? — спросила я.

— Совершенно точно, что она изготовлена не на земле. Я думаю… — Каидан запнулся. — Нет, это невозможно. Меч Справедливости?

— А что это?

— Такими мечами были вооружены ангелы в небесной войне.

Теперь уже и я со страхом и почтением вытаращила глаза на предмет, лежащий в шкатулке.

— Но почему, — мое сердце забилось учащенно, — сестра Рут передала его мне?

— Только ангелы света могут сражаться такими мечами. Предание говорит, что лезвие появляется, только когда нужно и только в руках того, кто чист сердцем. Анна… это единственное известное оружие, которое может поразить духа-демона.

Мы посмотрели друг на друга. Теперь у нас была общая тайна, способная нас погубить.

— А почему, — повторила я свой вопрос, — сестра Рут передала его мне? — Сердце колотилось так, что быстрее уже невозможно.

Не знаю, сколько времени мы молча смотрели друг на друга, пытаясь понять смысл. Потом Каидан встал, нащупал в кармане телефон, обулся и пошел к двери.

— Мне надо проветрить голову. Пока ты была в монастыре, звонила Патти, я сказал ей о сестре Рут. Позвони ей со здешнего телефона, а я оплачу звонок, когда мы будем выезжать.

С этими словами он закрыл за собой дверь. Я осталась наедине со своим потрясением.

Сестра Рут дала мне оружие. А я совсем не умею обращаться с мечом. Мне что, надо будет убивать демонов? Если бы только я приехала в Лос-Анджелес раньше и поговорила с ней!

Я позвонила Патти с намерением подробно рассказать ей о свидании с отцом и наследстве сестры Рут, но тут вспомнила, как осторожно сама сестра обращалась с информацией. Она ведь настаивала на разговоре с глазу на глаз. Поэтому я сказала Патти, что все хорошо, а подробности будут по возвращении. Телефон казался мне небезопасным.

— У тебя измученный голос, милая, — сказала Патти, когда я закончила. — Хорошо бы тебе отдохнуть. А завтра поговорим еще. Договорились?

Повесив трубку, я в полном изнеможении повалилась на кровать. Что там делает Каидан, кому звонит? Не мое дело, конечно, но мне было как-то неспокойно. Послушать? Впрочем, если он хотел уединения, то наверняка ушел на милю отсюда.

Когда Каидан вернулся, я почти спала.

Всю ночь я металась и ворочалась, один раз проснулась от собственного крика, но что мне снилось — не помнила. Каидан всю ночь пролежал неподвижно в своей кровати, хотя его ровного дыхания, как при глубоком сне, я так и не услышала.

Видимо, под утро я всё-таки задремала, потому что очнулась от противного дребезжания на высокой ноте. Села в кровати. Каидан хлопнул ладонью по будильнику, который показывал полпятого утра, и сказал:

— Нам надо выехать рано.

Голос у него был ни капли не сонный и совершенно такой же убитый, как вчера вечером.

— О! Хорошо, встаю.

Было еще темно, когда мы выехали на магистраль. Меня, хоть я и успела принять горячий душ, все еще клонило в сон. В городе этим ранним воскресным утром стояла тишина, мы почти не встречали другие машины. Я заметила указатель на аэропорт и забеспокоилась — по дороге туда мы мимо аэропорта не проезжали. Я спросила Каидана:

— Куда мы едем?

Он прочистил горло и без тени сочувствия в голосе сказал:

— Ты сегодня возвращаешься домой.

У меня отвисла челюсть.

— Я всё организовал. Патти тебя встретит, когда твой самолет приземлится в Атланте.

Вот он — новый удар под дых.

— Почему? — выдавила я из себя.

Он ответил тихо, но твердо:

— Всё слишком усложнилось.

— Что ты имеешь в виду? Из-за меча или из-за меня?

— Из-за тебя.

А что я такого сделала, кроме того, что проявила к нему интерес? Это нечестно!

— Неужели, — спросила я, — для тебя невыносимо находиться рядом с кем-то, кого ты интересуешь?

— Я бы сказал, что твое чувство ко мне — не «интерес», а нечто большее. — В его голосе появились резкие нотки, руки вцепились в руль. — Сегодня ночью я видел вокруг тебя розовое облачко, как пузырь от жвачки.

— Ну и что?! — Я уже полностью проснулась и говорила в полный голос. — Я же не пыталась это тебе сказать. Да, показала, но не нарочно, просто потеряла на секунду контроль, — извини, пожалуйста!

Он свернул к аэропорту и со спокойствием, граничащим с холодностью и способным свести с ума, произнес:

— Не надо драм.

— А по-твоему, это не драма? Когда ты до рассвета бросаешь меня в аэропорту?

— Я передам тебя с рук на руки надежному сопровождающему и только потом уеду.

Его спокойствие выводило меня из себя.

— Можешь не беспокоиться!

Эти слова я прямо-таки выплюнула ему в лицо. Теперь мне было понятно, как получается, что люди в ярости ранят любимых жестокими речами. В голове у меня проносились всевозможные резкости, которые можно было бы ему сказать.

Он свернул к терминалу вылетов и завел машину на парковку.

Стремительно налетевший на меня гнев столь же стремительно сменился печалью.

— Я еще ни разу не летала на самолете, — сказала я, цепляясь за соломинку.

— Всё будет отлично.

— Я хочу остаться с тобой. — Это было отчаяние.

— Тебе нельзя, — ответил он, словно зомби. — Твой отец был прав. Ты должна как можно скорее оказаться дома. Я себе больше не доверяю.

— Себе? Не мне?

Каидан молча смотрел в ветровое стекло прямо перед собой. Я схватила его за плечо и дернула край футболки:

— Отвечай!

Он повернулся ко мне, и когда наши глаза встретились, маска спокойствия слетела с его лица, обнажив ярость и страх.

— Никому из нас не доверяю! Нам никогда и ни в каком качестве нельзя быть вместе. Это почти чудо, что ты до сих пор девственница. И если этот меч предназначен тебе, то ты должна держаться от меня подальше, потому что, клянусь, я не смогу сопротивляться, если ты сейчас попросишь поставить машину в гараж. — Он наклонился ближе. — Ты смогла бы не проглотить наркотик, если бы я раз, другой и третий клал его тебе на кончик языка? Смогла бы, Энн? Мы играем с огнем!

Он посмотрел мимо меня на аэропорт и тяжело вздохнул.

— Что ты теперь собираешься делать? — спросила я. — Вернешься и будешь работать на отца, как если бы никогда меня не знал?

Он снова вздохнул:

— А чего бы ты хотела?

И правда, чего бы я хотела? Чтобы он бессмысленно соблазнял одну девушку за другой или отказался служить отцу и был убит? Обе мысли вошли в меня, как ледяные стрелы, и насквозь пронзили сердце.

— Тебе придется работать, — задыхаясь, я выдавила из себя эту ненавистную мне истину.

Он ответил мне взглядом, полным горечи.

— Знаешь, что сказал мне отец после того, как я вернулся домой в тот день, когда он тебя увидел? Он сказал, Бог — дурак, раз сделал так, чтобы ты оказалась на моем пути. И был прав.

— Нет, — я скрипнула зубами. — Твой отец был неправ! И откуда ты знаешь, что Бог именно меня привел на твой путь, а не тебя — на мой? У тебя тоже есть предназначение.

Каидан покачал головой и крепко сжал челюсти. Потом, не сводя с меня глаз, он сказал:

— Хочешь знать, почему мой отец выбрал в качестве места жительства Атланту, хотя работа у него в Нью-Йорке? Потому что увлекся этой женщиной, Мариссой. Она владелица сети подпольных борделей в Атланте и связана с международной работорговлей. Ей продают девочек из голодающих семей. И догадайся с одного раза, кому достается вводить этих девочек в курс их новых обязанностей?

Я окаменела и перестала дышать. Внутри меня все сжалось. Для такой боли не существовало слов утешения.

— Марисса называет этих девочек своими племянницами. Та, которую мне привели перед нашей с тобой поездкой, была самой юной из всех, наверняка моложе двенадцати.

Господи.

— Впервые в жизни я отказался. Сказал отцу, что не могу. А знаешь, почему?

Я покачала головой, завороженная его взглядом, а он говорил, быстро и с напором.

— Потому что я не мог думать ни о чем и ни о ком, кроме тебя, и какая ты хорошая, и что ты подумаешь. Это ты повлияла на появление в моей голове мыслей, которых не должно быть у испа! — Он помолчал, поглядел в окно. — Отец не наказал меня, но был в ярости. Теперь он станет за мной следить и меня проверять. Я не могу позволить себе общение с тобой.

Мы долго молчали. Я не хотела его отпускать. Не с этими словами. Но я не понимала, что сказать.

— Кай… Я знаю, что тебе страшно, и что нервы на пределе. У меня тоже так. Но может быть, этот меч — знак, что что-то должно произойти. Что-то хорошее для испов.

Он слушал меня с низко опущенной головой, синие глаза безучастно смотрели на разделяющий нас подлокотник.

— Ты ведь ощутила энергию, когда потрогала рукоятку? — спросил он, взглянув на меня исподлобья сквозь пряди волос. Я кивнула. — Ну, а я — нет. Я недостоин. Какими бы ни были их планы насчет тебя, для меня там нет места. Так что возвращайся к своей сладкой невинной жизни и держись от меня подальше.

— Пожалуйста, — взмолилась я, — не надо меня отталкивать. Мы можем остаться друзьями, и…

Каидан твердой рукой приподнял мой подбородок и посмотрел мне в глаза.

— Мы никогда не сможем быть только друзьями, Анна. Прими это поскорее в свою головку. Не может быть ничего.

Сказав это, он отпустил меня и вылез из машины, а я осталась сидеть, проклиная жжение в глазах и в горле. В боковое зеркало я могла видеть Каидана у наружной стойки регистрации, а ненадолго усилив слух, расслышала, как он говорит сотруднику авиакомпании, что купил билет по телефону вчера вечером и что я лечу впервые в жизни как несовершеннолетняя без сопровождения взрослых. Тот заверил его, что за мной присмотрят.

Каидан поблагодарил сотрудника, вернулся к машине и открыл мою дверь. Я вышла далеко не сразу. Подумала, не устроить ли сцену, но поняла, что не сумею. Он показал мне тоненькую пачку денег и, прежде чем я успела раскрыть рот и возразить, засунул ее в карман моих шорт.

— Ты же раздала всё, что у тебя было, — объяснил он, после чего пошел обратно к стойке регистрации.

Как в туманном сне, помню, что предъявила свои водительские права и получила посадочный талон. После этого мы оба вернулись к машине, чтобы не мешать другим пассажирам, которые уже начали появляться. Мы стояли друг к другу лицом. Неужели так надо? Я рискнула прижаться лбом к его груди. Каидан не оттолкнул меня, как я опасалась, но продолжал держать руки опущенными.

— Тебе пора, — сказал он.

— Погоди! — Я взглянула на него. — Скажи мне вот что. — Я старалась оттянуть время, а мне всю дорогу, и особенно после последнего вечера, не давала покоя одна мысль. — Помнишь, в начале поездки ты мне говорил, что стоит тебе познакомиться с девушкой, и ты почти сразу знаешь, как заманить ее в постель? И… и меня тоже?

Каидан засунул руки поглубже в карманы — я видела, как они согнулись в локте, — и кивнул. Его глаза приобрели при этом опасный дымчато-голубой оттенок.

— Ну, и как? Меня?

— Давай не будем об этом. — Его голос звучал совсем тихо.

— Скажи мне. Пожалуйста.

Он стал вглядываться в мое лицо, особенно пристально рассматривая родинку. Облизал губы, стиснул челюсти. И, наконец, заговорил:

— Хорошо. Мне достаточно было сделать так, чтобы ты поверила, что я тебя люблю.

Я закрыла глаза. Мне было больно — ведь в глубине души я понимала, что уже успела поверить в его любовь. Синдром хорошей девочки в крайне злокачественной форме.

Получается, все, что происходило между нами в этой поездке, для него было просто игрой? А я — всего-навсего очередная дуреха, имевшая неосторожность в него втюриться? Я помотала головой — не могу поверить! Он взглянул на меня еще раз, я поняла это как приглашение задать следующий вопрос, и, решившись, прошептала:

— Как бы мне хотелось хоть раз увидеть твою цветную ауру!

— Ну, а я рад, что ты этого не можешь. И хотел бы никогда не видеть твоей.

Не зря он говорил, что правда может ранить намного хуже, чем любая ложь.

Глубоко вздохнув, я повернулась, подхватила сумку и, не оглядываясь, зашагала к аэропорту.

Если бы я не знала наверняка, что это не так, то могла бы поклясться, что Патти видит эмоции и читает мысли. Может быть, это приходит с материнством. На полпути из аэропорта домой она уверенно сказала:

— Ты в него влюбилась.

Я могла только кивнуть.

— Тебе больно. Мне не следовало тебя отпускать.

— Нет, я рада, что поехала, и не хотела бы сейчас отыграть назад. Так было нужно. И потом, — я попыталась улыбнуться, — всякому подростку положено пережить безответную любовь.

— Безответную? — Патти удивленно подняла брови. — Этот мальчик — когда я говорила с ним, мне не показалось, что ты ему безразлична. Вероятно, ты не одна сейчас мучаешься.

Остаток дороги мы не разговаривали, и я обдумывала с разных сторон то, что она сказала.

Я чертила в уме карту нашей несостоявшейся обратной поездки, постоянно пыталась представить себе, где бы мог сейчас находиться Каидан, и ни о чем другом не могла думать. Джей не знал, что я вернулась домой раньше, чем планировалось, а сама я еще не была готова с ним разговаривать.

Мои надежды вспыхивали каждый раз, как звонил телефон, но это всегда был кто-то другой. Я выстраивала всевозможные сценарии того, как он приходит ко мне, или звонит мне, признается в своих чувствах, и мы убегаем куда-нибудь далеко, где его отец никогда нас не разыщет.

Проще говоря, занималась самообманом.

Так вот что случалось с девушками, которых бросал Каидан Роув? Теперь мне было понятно, что стояло за бесчисленными сообщениями, которые на него сыпались. Интересно, все ли девушки испытывали при его прикосновениях те же невероятные ощущения, что и я? И не вообразил ли он, что мне не должно быть так больно, как им, коль скоро он покинул меня ради нашего общего блага? Потому что мне было очень больно.

Я сразу же вышла на работу по возвращении и попросила дать мне как можно больше часов.

Патти в первый день старалась меня не трогать, а на второй попробовала развеселить.

— Не проехаться ли нам с тобой по каким-нибудь дворовым распродажам?

Я покачала головой.

— А на озеро?

Я затрясла головой изо всех сил. Невозможно.

— Ну, ладно. Конечно, у нас нет никакого формального повода, но как насчет мексиканской кухни?

Она вопросительно подняла брови и сверкнула глазами. А я разрыдалась.

На третий день я решительно сказала себе, что пора выбираться из этой нездоровой хандры, хотя бы ради Патти. Жалость к себе в такой ситуации — все равно что теплая шерстяная кофта при изнуряющей жаре, надо от нее избавиться. Так что с утра я первым делом отправилась на короткую пробежку. Это немного помогло.

Когда я вернулась, Патти сидела на балконе. Увидев меня, она поднялась и вошла в квартиру, а я заметила в ее ауре намек на желтый цвет.

— Какао, как обычно?

Я на минуту задумалась.

— Пожалуй, лучше кофе.

Она удивленно взглянула на меня, потом кивнула.

Мы уселись рядышком на диване, и она передала мне чашку горячего кофе с сахаром и сливками. Я сделала глоток. Напиток чуть горчил, но это мне подходило.

Патти погладила меня по руке.

— Знаю, — сказала она, — что в твоей жизни наступила темная полоса. И прошу тебя — будь сильной. Именно тогда, когда тебе больно и страшно, нужно копать глубже всего.

Я кивнула, хотя вовсе не казалась себе сильной. Чувствовала себя не избранницей, которой можно доверить небесное оружие, а маленькой девочкой, прикидывающейся, что ей по вкусу кофе.

Видимо, ощутив мою неуверенность, Патти протянула ко мне обе руки и с такой силой стиснула меня в объятиях, что чуть не отдавила мне голову и едва не опрокинула обе наших чашки.

После обеда я еще раз бегала, потом читала — по крайней мере, пыталась читать, — потом съела громадную порцию шоколадного мороженого с орехами, а управившись с ней, переслушала все свои любимые песни. Но оказалось, что они не вызывают у меня прежних чувств. Мне не хватало любимых песен Каидана.

Постоянное общество Патти помогло мне расколоть скорлупу беспросветной тоски, и теперь сквозь нее пробивался тоненький лучик света. Но требовалось нечто большее. Пора было с головой окунуться в неисчерпаемый резервуар жизнерадостности, которого я до сих пор избегала.

Я позвонила Джею.

— Ты дома! Что у тебя слышно? Как съездила?

Услышав его голос, я счастливо раскинулась на диване.

— Пожалуй… хорошо. Я рада, что съездила.

— Хорошо? Хорошо?! Ладно — вижу, телефоном тут не обойтись. Еду к тебе, дюймовочка, не уходи никуда.

Через рекордно короткое время Джей уже был в нашей гостиной, полный до краев кипучей желто-оранжевой энергии. Он заключил меня в медвежьи объятия, я взвизгнула. За ту неделю, что мы не виделись, волосы у него на голове отросли и превратились в пышную шевелюру, а поросль на подбородке стала заметно длиннее. Он раскинулся на диване, а я уселась, скрестив ноги, в кресло-качалку.

— Прежде всего, — заговорил Джей, — за сколько дней он тебя покорил?

Это было сказано самым что ни на есть легким тоном, но я побледнела, как мел.

— Давай попробую угадать. За два дня!

— За четыре, — тихо сказала я.

— Ух ты, силища какая! — Джей хлопнул себя по колену. — Результат намного выше среднего.

И он улыбнулся, показывая, что горд за меня.

— Но погоди, ты же, типа, на самом деле не влюбилась, да?

— Я люблю его.

— Черт, но ты говоришь об этом не очень-то весело.

— Подумай, о ком речь.

Джей кивнул.

— Он сделал тебе больно?

— Не физически.

— А у вас было? Не то чтобы это меня касалось, но всё-таки — было?

— Нет. — Спасибо Каидану.

Я сосредоточенно распутывала ниточки на обивке подлокотника своего кресла.

— Ты в порядке? — спросил Джей.

— Пока нет.

— Дьявол. — Он откинулся на диване и стал смотреть на кухонную дверь. — Ну, не мучайся слишком сильно. Всё равно он тебя не стоит.

Я тяжело сглотнула.

— А как прошла встреча с отцом?

Это было проще, хотя почти весь разговор пришлось подвергнуть жестокой цензуре.

— Замечательно. Он здоровенный и бритый наголо, от этого у него устрашающий вид, и он похож на байкера. — При мысли об отце у меня потеплело на душе. — Я рада, что мы увиделись. Думаю, теперь он займет важное место в моей жизни, как бы дико это ни звучало.

— Потрясающе, Анна!

— Да. — Я рассказала Джею, что отец в тюрьме встал на путь исправления и, возможно, скоро выйдет на свободу. Так что я надеюсь через непродолжительное время снова его увидеть.

Вернулась Патти. При виде Джея вокруг нее расцвела нежно-голубая аура облегчения, а Джей вскочил с дивана ее обнять.

— Рад видеть вас, мисс Уитт.

— А я рада видеть тебя, Джей. — Она потрепала его по голове. — И пожалуйста, называй меня просто Патти.

Они вдвоем вернули мне ощущение нормальности. Несколько драгоценных минут я была просто счастлива и больше ни о чем не задумывалась. Но потом Джей поднял подбородок и посмотрел на мою шею.

— Ой, у тебя симпатичная цепочка. По-моему, я раньше не видел, чтобы ты носила украшения. Это у тебя из поездки?

Я подняла руку и потрогала камешек.

— Да, Кай купил ее для меня.

При упоминании неудобного имени мы разом замолчали. Патти и Джей переглянулись, а я прокашлялась и засунула руки в карманы.

— Ну, пока, — сказал Джей, складывая руки в замок и поворачиваясь на каблуках. — Я на бейсбол.

На пятый день, когда по моим расчетам Каидан уже наверняка должен был вернуться, я, затаив дыхание, набрала его номер. Выслушала сообщение автоответчика, которое он наговорил своим пленительным голосом, и повесила трубку. А вечером, сидя на кровати, позвонила снова, и на этот раз оставила свое сообщение.

— Привет, Кай, то есть Каидан. Это я, Анна. Просто хочу убедиться, что ты благополучно добрался домой. Уверена, что это так. Мне только проверить. Можешь звонить когда угодно. На твое усмотрение. Пока.

Я повесила трубку и зарылась в подушку красным от стыда лицом. Что это я делаю — оставляю ему сообщения после того, как он ясно дал понять, что больше не хочет иметь со мной дела? Скоро, наверное, дойду до того, что буду ходить на концерты «Греховодников» и гипнотизировать Каидана взглядом из-за спин публики, как бы невзначай проезжать мимо поздно вечером, чтобы увидеть, что за девочка с ним сегодня. При мысли, что он будет с другой, меня передернуло, и я свернулась в позу эмбриона.

На шестой день мы с Патти в первый раз отправились за покупками к новому учебному году. До начала занятий оставался еще месяц, но в штате были объявлены однодневные налоговые каникулы, и в магазинах шла большая распродажа. Я рассматривала молодежные юбки и блузки на манекенах и пыталась представить себе, как Каидан отреагирует, если я приду в чем-то таком к нему на концерт под ручку с парнем, причем это будет не Джей. Ползучая гадость, а не мысли, и именно они заполнили всю голову.

Прошло две недели, а я при каждом звонке все так же бросалась к телефону, не разбирая дороги. Вот и сейчас зацепила стул.

Это был Джей.

— Привееет! Ни за что не поверишь! — Он так орал, что я отодвинула трубку подальше от уха. — Мне только что звонил менеджер «Греховодников», они покупают права на две наших песни!

Как только он произнес название группы, у меня внутри всё перевернулось.

— Вот это да, Джей! Поздравляю! Потрясающе!

Оставалось только надеяться, что мой голос, несмотря на бурю противоречивых чувств, звучит достаточно радостно.

— В четверг у них концерт, и одна из этих двух песен в программе! Анна, ты непременно должна со мной пойти.

Еще раз все внутри вверх тормашками. У меня есть отличный повод увидеть Каидана. Но встреча с ним не принесет мне ничего хорошего — совсем наоборот. Как бы дать это понять Джею, не задев его чувства? Я села на стул, подперла голову ладонью и заговорила:

— Джей, пойми меня. Я бы очень хотела тебя поддержать. И послушать твою песню в их исполнении тоже. Правда. Но мне не стоит ходить. Каидан прямо сказал мне держаться от него подальше.

— Ну и что? Ты же пойдешь ради меня, не ради него. Как моя лучшая подруга.

Я разрывалась на части. Мысль о том, что меня не будет рядом с Джеем, была невыносима, но ведь Каидан вполне ясно выразился. И все же друзья себя так не ведут.

— Послушай, Джей. Стыдно в этом признаваться, но скажу начистоту: еще чуть-чуть — и я начну его преследовать. — Голос у меня задрожал. — Я только о нем и думаю. Если бы не определитель номера, я бы целыми днями только и делала, что названивала ему и слушала его голос на автоответчике. Мне сейчас очень трудно — никак не удается побороть себя. И если я снова его увижу…

— Прости, подруга. Боюсь, что не подумал о таком раскладе. Круто. Всё понял.

Все-таки он был обижен — это чувствовалось по голосу, — и у меня слезы подступили к глазам.

— Прости меня, Джей, мне так жаль. Прошу тебя, пожалуйста, позвони мне в ту самую секунду, как выйдешь с концерта, и расскажи всё-всё-всё. Даже если будет очень поздно — мне неважно. Обещаешь?

— Ладно. Разумеется.

Разочарованный тон, которым он это произнес, разрывал меня на части. Мы попрощались, я повесила трубку, и мне тут же до зуда в пальцах захотелось снова позвонить Каидану — якобы поговорить о песнях Джея. Тогда я отбросила телефон, как ядовитую змею. Он перелетел через всю комнату и приземлился на кресло у противоположной стены.

В одиннадцать тридцать вечера в четверг я сидела у себя на кровати с телефоном на коленях. Патти знала, что Джей должен позвонить поздно вечером. Как только раздался звонок, я схватила трубку и прошептала в нее:

— Алло?

— Подруга, ты пропустила лучший концерт всех времен!

Я улыбнулась. По крайней мере, он, судя по голосу, больше из-за меня не расстраивается.

— Как твоя песня? Ее хорошо приняли?

— Слушай, я не шучу — в миллион раз лучше, чем я мог себе вообразить.

От переполнявшей его радости у меня закружилась голова.

— Правда? Настолько хорошо?

— Точно. Мне не терпится тебе рассказать. Все раскачивались под нашу песню, весь зал. Я чуть не плакал, как большой… нет, как ты! Но всё-таки не плакал. — Он удовлетворенно вздохнул.

— Я так счастлива за тебя, Джей! Ты это заслужил.

До чего же я жалела в этот момент, что не пошла, — спряталась бы в уголке зала или придумала бы что-нибудь еще.

— Они собираются в будущем году в Лос-Анджелес, записывать диск.

Я не ответила. Лос-Анджелес? Он переедет туда? Я перевернулась на бок и, по-прежнему держа трубку возле уха, сжала в объятиях свою большую подушку.

— Ты здесь еще? — спросил Джей.

— Да, здесь. Извини. Это… грандиозная новость.

— Ага. И еще одна вещь. Правда, не знаю. Может быть, я не должен тебе говорить.

Вот оно!

— Ну, раз уж начал, то придется.

— Ладно, скажу. После концерта, за кулисами, вокруг Каидана, как всегда, толпились девчонки.

Господи, таков уж Джей — не может не паясничать.

— Но как только он увидел меня, так разом всех их оставил и подошел ко мне. Сказал, что ему понравились наши песни, — круто. А потом спросил, где ты, я ответил, что дома. И тут он весь такой: как она? А я типа: спасибо, чел, получше. И дальше, не понимаю, бред какой-то. Он, как это услышал, сразу рванул на выход — даже на вечеринку не остался. — Джей помолчал. — Так что между вами на самом деле произошло, ребята?

Донельзя смутившись, я прошептала:

— Не знаю.

Он спрашивал обо мне. Он не остался на вечеринку.

Джей принялся рассуждать:

— Может быть, он из тех игроков, которые предпочитают соблюдать дистанцию.

— Да, вполне вероятно, — поддержала я. — Или, к примеру, у него серьезные проблемы с папашей.

Джей расхохотался.

Как же мне хотелось, чтобы это и правда было шуткой!

В последний день распродаж перед началом учебного года мы с Патти отправились в торговый центр. В небе сгущались тучи, и на забитой машинами крытой парковке было так темно, что мне пришлось усилить зрение. Пока Патти доставала из кошелька ключи, я держала обе наши сумки с покупками, и если бы не пользовалась усиленным зрением, то вполне могла бы и не увидеть компанию в противоположном конце парковки.

Там стояли и наблюдали за мной четверо испов — двое парней и две девушки, все с маленькими светящимися значками. Я чуть не выронила сумки — правда, успела вовремя подхватить. Потом как бы случайно огляделась по сторонам, делая вид, что ничего не заметила. На ум мне пришли слова Каидана: испы не ходят друг к другу без приглашения, если не нарываются нарочно на неприятности.

Несмотря на охватившую меня панику, я старалась не подавать виду и сохранять нейтральное выражение лица. Хорошо бы Патти не было рядом.

Патти отперла обе дверцы, и мы забрались в машину. Украдкой взглянув на четверых, я обнаружила, что они уже садятся в сверкающую черную машину в соседнем ряду. Значит, поедут за нами. Надо подумать, как быть.

Я достала из отделения для перчаток ручку, взяла в одной из сумок чек и дрожащей рукой стала строчить на обороте записку:

Держа записку между нами, я показала ее Патти. Она быстро опустила глаза, потом снова перевела взгляд на дорогу. Костяшки ее пальцев побелели, и она коротко и яростно мотнула головой в знак отрицания. Вот это да! Как бы ее убедить?

Побегу к спорткомплексу!

В эти выходные там проходили соревнования — все виды спорта, масса зрителей, можно попробовать смешаться с толпой и оторваться от преследователей. Но что, если они вместо меня погонятся за Патти? И так плохо, и так. Я спрятала записку в карман. Лицо Патти было бледным и блестело от пота. Она чуть кивнула в знак согласия. Теперь надо вести себя, как ни в чем не бывало. Хоть бы Патти подыграла!

— Спасибо, что взяла меня сегодня с собой, — сказала я. — Думаю, теперь я, наконец-то полностью готова к школе.

— Рада была помочь, милая. Но ты уверена, что тебе не нужно больше лифчиков?

Я скривилась, она посмотрела с извиняющимся видом.

— Ничего, все в порядке.

Я взглянула в боковое зеркальце. Позади нас шли четыре машины. Я распространила слух на все четыре, но у испов было тихо.

Мы приближались к начальной школе, где дорога круто поворачивала, и наша машина, проезжая это место, должна была пропасть из вида примерно на десять секунд. К школе примыкал лесок, который другим своим концом упирался в игровые поля — футбольное, бейсбольное и общего назначения. Стоило мне туда добраться, как у меня появлялся шанс.

Показался поворот, и сердце у меня застучало, как кузнечный молот. Патти слегка сжала мне руку выше локтя, я открыла дверцу, выскочила, осторожно захлопнула ее, стараясь производить как можно меньше шума, и рванула прочь. Мне еще ни разу в жизни не приходилось бегать так быстро.

Глупо было рассчитывать, что преследователи не услышат захлопывающейся дверцы машины или звука моих шагов. Но я надеялась выиграть время и быстрее, чем они, оказаться там, где можно спрятаться.

Впереди показался лесок. Я промчалась вдоль стены школьного здания, не сбавляя шага, и влетела под деревья. Ветви хлестали меня по лицу, но я не обращала внимания. Рев болельщиков делался все слышнее. Еще чуть-чуть поднажать. Я неслась, как на крыльях.

Внезапно за моей спиной послышался шум — очень громкий, громче, чем крики со стороны спорткомплекса. По лесу, ломая ветки, бежал кто-то тяжелый. Причем быстро.

— Стой!

Кричал мужчина, во всю силу своих легких. Я постаралась увеличить темп, мышцы горели от напряжения, но было уже ясно, что оторваться мне не удастся. Я — бегун на длинные дистанции, а гнался за мной спринтер. В следующий момент преследователь одним ловким ударом сбил меня с ног и едва не вышиб из меня дух — в футбол он, наверное, играл в защите.

Я упала лицом в грязь и прошлогодние листья, тут же перекатилась и начала отбиваться, пытаясь высвободиться. Неизвестный одной своей огромной рукой, как крюком, удерживал меня за бедра, а второй тянулся к моей свободной руке. Я отбросила эту руку и с такой силой врезала ему кулаком по носу, что сама вскрикнула от боли. Он крякнул, резко тряхнул головой — кровь из носа тут же впиталась в грязь, — после чего, воспользовавшись своим преимуществом в весе, сел на меня верхом, а руки прижал к земле за запястья по обе стороны головы. Я тяжело дышала, хватая ртом воздух.

— Тихо, никто тебя не тронет. — У него был легкий акцент — я не могла понять, какой именно.

Я посмотрела на него. Нос уже не кровоточил. Кожа цвета кофе, волосы черные, волнистые, коротко остриженные. Глаза карие, причем такого светлого оттенка, какого я еще не видела. Тут со стороны спорткомплекса до меня донесся запах какого-то вкусного варева — из киоска, наверное. Он был горячий, масляный и одновременно карамельный… Стоп. Это что, его феромон? Я сглотнула и, что было силы, вжалась в грязь, одновременно стараясь успокоить дыхание, чтобы моя грудь не прижималась к его торсу при каждом вдохе.

Снова послышались шаги — к нам бежал кто-то еще.

— Коп! — заорал новый мужской голос. — Куда ты удрал!? У тебя что, кровь гепардов в жилах течет?

Услышав знакомый голос, парень, которого назвали Копом, приподнялся, перенеся с меня часть своего веса, и тихо произнес у меня над ухом:

— Сейчас я тебя отпущу. Не убегай.

Второй парень пытался отдышаться, уперев руки в колени. Свои насквозь мокрые волосы — черные, с обесцвеченными кончиками, — он отвел с такого же мокрого лба и рукой пригладил назад. Миндалевидные глаза и высокие, резко очерченные скулы выдавали азиатское — или отчасти азиатское — происхождение. Я облегченно выдохнула и закрыла глаза. До меня, наконец, дошло, кто это. Блейк и Копано. И тут же мне стало страшно неловко, что я заставила их гнаться за собой.

— Серьезно, — не отставал Блейк, — как это ты так быстро бегаешь?

— Я африканец. — При этих словах Копано, по-прежнему глядя мне в глаза, выпустил меня, и я села.

— Ха-ха-ха, — сказал Блейк. — Очень смешно.

Копано сел на корточки рядом со мной и потрогал свой нос.

— Вы — друзья Каидана, — констатировала я, чувствуя себя полнейшей дурой.

— Вроде того, — ответил Блейк. — Правда, сам он — не вполне Мистер Дружелюбие.

Он вытащил из кармана сотовый телефон, набрал номер и приложил аппарат к уху.

— Привет! Возвращайтесь к школе. Коп был прав — она выскочила и побежала. Да все в порядке… Да, она с нами… Ладно, я передам.

Он закончил разговор и спрятал телефон назад в карман.

— Марна просит сказать, что ей жаль, что мы тебя перепугали до чертиков.

Мы с Копано встали на ноги и начали отряхиваться. Я вытащила из волос несколько сосновых иголок. В сторону пустующей школы мы направились втроем: первым между деревьями шел Блейк, за ним я, а сзади Копано. Меня все еще трясло.

— Извини, — сказала я, оглянувшись на Копано, — за твой нос. — Лицо у меня было красное от стыда.

Он опустил глаза и кивнул, как если бы это был какой-то пустяк. Я на мгновение задержала взгляд на плавных линиях его лица и полных губах, а потом снова повернулась вперед, так и не решив для себя, что думать о его взгляде, когда он прижимал меня к земле, и о его запахе.

Мы шли, кажется, целую вечность, пока не оказались на школьной парковке, где не было ничего и никого, кроме уже знакомой мне черной машины и двух ослепительно красивых девушек. Они стояли перед машиной и беседовали. До меня донесся их разговор.

— Неужели ей правда шестнадцать?

— Я бы ей больше двенадцати не дала.

— Послушай, веди себя прилично!

Я сразу поняла, что это сестры-двойняшки, дочери Астарота — лондонского приятеля Фарзуфа. Глядя на их летние юбки и босоножки на шпильках, я застеснялась своих обрезанных шорт и наспех подобранного высоко наверх конского хвоста.

Каидан сказал мне, что двойняшки — танцовщицы, и я представляла себе высоких длинноногих балерин. Ничего подобного: их фигуры взывали к танго и сальсе — тонкая талия между пышной округлой грудью и такими же бедрами. И танцевали они наверняка не столько ногами, сколько попой. Рост немногим больше моего, блестящие темно-русые волосы, стрижка каскад, комплект безукоризненно модных аксессуаров. Как и Каидан, они источали соблазн. Оба парня тоже были очень неплохи.

Очевидно, не один Фарзуф выбрал себе привлекательное тело для обитания и красавицу-партнершу для рождения ребенка. Весьма разумно — тому, кто обаятелен и хорош собой, многое легко сходит с рук.

Теперь мы были все вместе и, встав в кружок, рассматривали друг друга.

— Перепугали тебя, да? — спросил Блейк, поднимая бровь. Тут я заметила, что она у него проколота. Шею Блейка плотно охватывал плетеный пеньковый шнурок с морской раковиной посередине, а значок был ядовито-зеленым — цвета зависти.

— А что вы, ребята, здесь делаете? — ответила я вопросом на вопрос, твердо и спокойно.

— До нас дошла весть, что в здешних краях живет наша сестра-исполинка, — сказал Копано. Его светлые глаза удивительно контрастировали с темной кожей.

— Весть от кого?

— Слухами земля полнится, — пожал плечами Блейк.

— Но как же вы меня нашли?

— Марна показала одному из духов-демонов свои буфера, и он тотчас взялся нас проводить…

— Блейк, заткнись! — перебила его одна из двойняшек и сильно толкнула локтем. — Это неправда. Мы узнали твое имя от Кая, а потом провели некоторое самостоятельное расследование, потому что больше ничего он о тебе сообщить не пожелал.

— Почти как если бы старался что-то скрыть, — добавила вторая. Она стояла, скрестив руки на груди, и беззастенчиво меня рассматривала. Убийственный взгляд, которым я наградила ее в ответ, не произвел на нее ни малейшего впечатления. Я знала со слов Каидана, что двойняшек зовут Джинджер и Марна, и одна милая, а другая противная, но не помнила, кто из них кто. Это определенно была сестра-вредина.

Тут мы все посмотрели в сторону школьных ворот, потому что там показалась машина. Может быть, на ней приехал кто-то из учителей, или же сторож, но околачиваться здесь дольше не стоило. Требовалось что-то срочно предпринять, и я решила без дальнейших расспросов довериться новым знакомым, очень надеясь, что это не окажется очередной моей глупостью.

— Если хотите, — предложила я, — мы можем побеседовать у меня дома.

Они переглянулись и кивнули. Я вместе с двойняшками устроилась на заднем сиденье, а Блейк сел вперед. Копано вел, поэтому я решила, что машина принадлежит ему. Время от времени я поясняла, куда сворачивать, а больше никто не произносил ни слова.

Ключ от квартиры все еще лежал у меня в кармане — удивительным образом он не выпал во время борцовского поединка с Копано. От этого воспоминания я вспыхнула, и лицо оставалось красным, пока мы парковались и выходили из машины.

Оказавшись в моем тесном жилище, Копано, судя по всему, успокоился, но остальные трое явно чувствовали себя не в своей тарелке. Девушки, то и дело встряхивая волосами, рассматривали потертую мебель. Я скрестила руки на груди и, стараясь держаться как можно взрослее, — ведь меня тут сравнили с двенадцатилетней, — сообщила:

— Мне надо позвонить.

— Кому? — поинтересовалась та из двойняшек, которую я определила как Злую Сестру.

— Патти. Это с ней я ехала.

У меня не было ни малейшего желания пускаться в объяснения. Не обращая внимания на взгляды двойняшек, я подошла к телефону на стойке и набрала номер мобильного Патти. Она ответила после первого же гудка.

— Это я. — Стремясь поскорее избавить ее от мук беспокойства, я тараторила, как бешеная. — Все в порядке. Это просто друзья Каидана. Мы все сейчас в нашей квартире.

Она облегченно выдохнула.

— Ты, — сказала я, — можешь приехать в любой момент.

— Хорошо. Буду минут через пятнадцать. Ты уверена, что с тобой все в порядке?

— Уверена. Скоро увидимся.

Я повесила трубку.

— У твоего отца совсем нет денег? — удивилась Злая Сестра, заметив, какой крохотный у нас телевизор.

— Это не его квартира. Я живу здесь с приемной матерью.

— А он все еще в тюрьме? — спросила вторая из двойняшек. Методом исключения это была Добрая Сестра.

— Да.

— Мы так и предполагали. Вообще мы не любим появляться там, где может оказаться повелитель, — последнее слово она произнесла с содроганием. Наступила неловкая пауза, во время которой все мы стояли полукругом.

— А что у тебя со значком? — спросил Блейк тоном наивного провинциала.

— Не уверена, что мне стоит это рассказывать, — отрезала я и посмотрела на сестер. Пора понять, кто из них кто.

— Так вы Джинджер и Марна?

— Откуда ты знаешь наши имена? — хором спросили обе.

— Оттуда же, откуда вы мое.

Злая Сестра опять посмотрела на меня, странно сощурив глаза. Что бы это могло означать?

— Слух, который до нас дошел, — сказал, подмигнув мне, Блейк, — состоит в том, что вы с Каиданом вместе работаете.

Я почувствовала, как краска заливает мне лицо, и неопределенно пожала плечами. Но вряд ли можно было рассчитывать, что такой ответ удовлетворит моих гостей, поэтому я сказала:

— Мы уже несколько недель не виделись и не разговаривали друг с другом.

Злая Сестра достала свой мобильник, прокрутила список контактов, нашла нужный.

— Блин, автоответчик… Привет, задница! Мы дома у твоей малышки Анны. Перезвони мне немедленно.

Она закрыла телефон и поглядела на меня волком.

— Даже удивительно, что у него до сих пор прежний номер. Этот персонаж меняет их чаще, чем все, кого я знаю.

Мне было чудовищно неловко. Я все еще не понимала, чего им от меня надо. Все четверо скрывали цветную ауру, а держались при этом очень напряженно.

— Почему бы вам всем не сесть, а я принесу нам что-нибудь из напитков? — Всё-таки меня воспитывала Патти Уитт.

Копано уселся на один край дивана, Блейк, пожав плечами, — на другой.

— Я постою, — сказала Злая Сестра и со скучающим видом махнула рукой.

Располагайся, — подумала я про себя и пошла в кухню. Вторая сестра, к моему удивлению, присоединилась ко мне и с большим интересом следила, как я наполняю стаканы льдом и достаю из холодильника кувшин.

— Что это?

— Сладкий чай.

Ее серые глаза расширились, и на лице правильной овальной формы появилась улыбка. Просто прелесть.

— Ой, Джинджер, чай со льдом! Я столько об этом слышала!

— Звучит кошмарно, — откликнулась из комнаты Джинджер.

— Кто не хочет холодного чаю, тому могу налить чашку горячего. — Я действовала, как того требовали правила вежливости, но не собиралась расточать улыбки вредине Джинджер.

— Отлично, — отозвалась Джинджер обиженным голосом, плюхнулась на диван между парнями и закачалась на пружинах.

Кипятя воду, я поглядывала на Марну и спрашивала себя, насколько неправильно я все делаю, но она, похоже, не была настроена критиковать. Я вручила ей стакан чая со льдом, она отпила глоточек.

— Ммм… Совсем не похоже на чай. Но совсем неплохо. Совсем неплохо, Джинджер!

— Рада за тебя. Выпей до капли. Устрой себе праздник.

Оказалось, не так-то это и сложно — научиться различать двойняшек.

— Вы в первый раз в Америке? — спросила я Марну.

— Да. Нам только что исполнилось восемнадцать, мы окончили школу и сейчас путешествуем по миру.

— Нет, Марна. — Это уже была Джинджер. — Перестань рассказывать то, чего нет. У нас поездка только в Соединенные Штаты, а потом — назад в Лондон.

— Ну, у меня такое ощущение, — крикнула ей Марна и с улыбкой повернулась ко мне. — Мы встретились в Бостоне с Блейком и Копано, а потом все вместе поехали сюда. У вас здесь огромные расстояния.

— А почему в Бостоне? — Я думала, что никто из повелителей там не живет.

— Коп учится в Гарварде, он только что окончил первый курс.

Мы посмотрели на него, он застенчиво кивнул и уставился в пол.

Подумать только — Гарвард! Я еще не встречала никого, кто бы учился в таком знаменитом университете.

— Что ей туда положить? — спросила я Марну, наливая в чашку чай для Джинджер.

— Совочек сахару. Ей это необходимо, с ее вечной кислой миной.

Воздух наполнился звуками музыки, Джинджер вытащила свой телефон и распахнула его. Я обмерла.

— Что, Фарзи дома? — спросила она вместо приветствия. Каидан. — Тьфу! Тогда мы пока побудем здесь… Не волнуйся. Мы не пытали бедняжку. Это она нас сейчас пытает американским чаем со льдом… Не думай, что сумеешь от нас ускользнуть… Когда, сегодня вечером? Не отключайся.

Джинджер отняла трубку от уха и обратилась ко мне:

— Тут где-то есть клуб под названием «Двойные двери». Ты знаешь, как туда добраться?

— Пожалуй, да. То есть я могу узнать у друга и написать для вас инструкцию.

— Не надо ничего писать, — нараспев проговорила Марна. — Поедешь с нами.

Мое сердце забилось учащенно. Когда меня звал Джей, мне удалось уклониться, а здесь? Четыре пары глаз смотрели на меня, а я могла думать только о Каидане — как он там, на другом конце провода?

— Не получится, — я отрицательно покачала головой.

— Это еще почему? — набросилась на меня Джинджер.

— Я буду занята. Ничем.

— Пойдем, — сказал в тишине Копано, и комната, казалось, ответила гулким эхом. Он смотрел мне прямо в глаза, но я отвела взгляд. У меня было такое чувство, что он там слишком многое сможет увидеть.

— Пожалуйста, — подала рядом со мной голос Марна и вопросительно сплела в замок пальцы.

Я подумала, как обрадуется Джей, если я приду послушать его песню, посмотрела в умоляющие глаза Марны и на серьезное лицо Копано, скрывавшее какую-то тайну. И прошептала:

— Хорошо.

— Будем в семь, — объявила Джинджер в трубку и захлопнула элегантный мобильник.

Господи! Я увижу Каидана! Все мое тело переполнялось восторгом и ужасом.

Я взяла свой стакан и уселась, скрестив ноги, на пол напротив остальных. Рука у меня чуть-чуть дрожала, но я надеялась, что никто из гостей этого не заметит.

Первой заговорила Джинджер.

— Для начала имей в виду, что мы видим всё насквозь, навешать нам лапши на уши не получится. Так что говори начистоту. Поняла?

Поскольку лапша — в любом случае не моя стихия, я кивнула. С запозданием до меня дошло, что зря я села на пол, — теперь придется смотреть на Джинджер снизу вверх. А ее тон мне определенно не нравился.

— Итак, что у тебя с Каиданом?

Первым порывом был ответить, что это, мол, не ее собачье дело. Каидан им, очевидно, ничего не рассказывал, иначе бы Джинджер не пыталась дознаться у меня. Но я не видела большого смысла в том, чтобы грубить, и не хотела показаться уклончивой. Я надеялась завоевать их доверие.

— Мы впервые встретились два месяца назад, после одного из его концертов. Я тогда еще не знала, что существуют другие, такие же, как я. И даже не знала, кто я. Мой отец всю мою жизнь сидел в тюрьме, меня воспитывала обычная женщина, человек. Каидан объяснил мне те вещи, которые я, по его мнению, должна знать, и кое-чему научил. Он свозил меня на машине в Калифорнию, я встретилась там с отцом и поговорила с ним. В основном всё.

— Твой отец — Белиал, верно? — уточнил Блейк.

— Да.

— А почему Каидан решил тебя отвезти? — с интересом спросила Марна, склонив голову к плечу, как будто ей казалась странной сама мысль о Каидане, совершающем добрый поступок.

— Не знаю. Может быть, из любопытства. В какой-то момент он мне говорил, что ему хотелось разобраться, — как я поняла, убедиться, что я не представляю для него угрозы. Плюс Фарзуф предложил ему показать мне, что к чему.

— Да уж! — рассмеялся Блейк. Но никто его не поддержал, и Джинджер продолжила свое дознание.

— А почему вы в последнее время не общаетесь?

Я сглотнула и попробовала отвечать без эмоций, как если бы речь шла не обо мне. Как если бы в этом месте не зияла открытая рана.

— Потому что мы не друзья, нас ничто не связывает. Мы оба узнали то, что нам было нужно.

— Больше похоже на поматросил и бросил, — заметил Блейк. — Не думал, что Роув тратит время на сестер-исполинок.

— Нет, совсем не так. — Это прозвучало не очень удачно, как будто я оправдывалась.

— Совсем-совсем? — Джинджер недобро улыбнулась. — Устроили себе каникулы, катались вдвоем, а в койку, значит, не ложились?

И тут я вспомнила брошенное вскользь замечание Каидана, что единственная девушка, которой он отказал, была исполинкой. Прокурорский тон Джинджер и вся ее манера держаться заставили меня призадуматься. Возможно ли, чтобы Каидан говорил о ней?! Нет, никак.

— Нет. — Я чуть было не сказала «Мы ничего такого не делали», но вовремя спохватилась, что это была бы ложь, и оставила краткий ответ без уточнения.

— Верно, — фыркнула Джинджер.

Марна решила переменить тему.

— Так ты, значит, работаешь на Белиала, даже при том, что его здесь нет?

Я открыла рот и некоторое время так и сидела, не решаясь ответить, но затем все-таки сказала:

— Нет.

Все четверо уставились на меня с явным недоверием.

— Ну, как же, — стал подсказывать Блейк. — Залезть в папины конфетки? Угостить ими других деток?

— Я знаю, о чем речь, — ответила я, — но нет, я не занимаюсь наркотиками. Я от них становлюсь… вроде как безумная.

— Так и должно быть. — Блейк улыбнулся.

— Заткнул бы ты свою дырку для пирожных! — Джинджер хлопнула Блейка по груди тыльной стороной ладони. Блейк рассмеялся:

— Не волнуйся, Джин, ты у меня единственная.

Джинджер со свирепым выражением лица закатила глаза, скрестила руки на груди и демонстративно закинула ногу на ногу.

— Ты не употребляешь наркотиков? — спросил Копано, подаваясь вперед. Он говорил с выраженным акцентом, но отчетливо, не растягивая слова.

— Нет.

На лице Копано, сохранявшем настороженное выражение, мелькнуло подобие улыбки. Он снова откинулся назад, и теперь его глаза смотрели на меня иначе. Такие люди мало говорят, но все замечают.

— И как тебе это удалось? — спросила Марна.

— Видимо, причина в том, что меня воспитывал не повелитель.

— Да, но никак не верится, что он не поручил тебя кому-нибудь, кто бы ввел тебя в курс дела, пока его нет. — Тон Марны был почти благоговейным.

Я вдруг забеспокоилась. Не о себе — об отце. Если слухи обо мне дошли до этой компании, то они наверняка дошли и до кого-то еще, а конкретно — до повелителей. Не осуждают ли они Белиала, считая, что тот пренебрег своими обязанностями?

— Этот разговор должен остаться в тайне от всех. — Мой голос задрожал.

Блейк насмешливо фыркнул.

— Будь спок, мы не стучим родителям.

Я поверила.

— Белиал всю твою жизнь был в тюрьме, и вы только что встретились? — спросил Копано.

— Да.

— Может быть, — сказал он остальным, — отец Анны просто не знал о ее существовании.

Мне надо было его поправить, но я сидела тихо, переваривая мысль о дерзком бунте, который учинил отец.

— Может быть, это и есть причина, по которой у тебя в значке примесь белого, — предположила Марна. — То, что тебе не приходилось работать.

— Но в наших значках не было белого еще до того, как мы стали работать, — заметила Джинджер.

— Может быть, — сказала я, — белый цвет как-то связан с тем, что я не вижу легионеров.

А может быть, дело в том, что моя мать была ангелом света…

— Ты их не видишь? — переспросила Марна. — Везет тебе. Некоторые из них прямо-таки невыразимо мерзогадостные. Я тоже их не видела, пока…

Она не договорила, и в наступившей тишине четверо моих гостей переглянулись, одновременно вспомнив что-то очень неприятное. Марна подвинулась и угрюмо уставилась в пол. Джинджер быстро и ласково похлопала ее по плечу. Что же там произошло? Я не осмелилась спросить.

— Все равно не понимаю, — сказала Джинджер. — Допустим, ты раньше не знала, но теперь-то знаешь. И с отцом повидалась. Так почему не работаешь?

Здесь мы вступали на опасную почву. Я не знала, можно ли им полностью доверять, неважно, друзья они Каидану или нет.

— Слушай, — это уже была Марна, — давай оставим ее в покое.

Я отвела глаза, все промолчали.

— Тебя же убьют, если это дойдет до повелителей, сама знаешь. — Джинджер произнесла это, на мой взгляд, с несколько преувеличенным энтузиазмом.

— Не надо к ней приставать, — сказал Копано. — Она ведь нас не знает. Будет готова — скажет.

Джинджер откинулась на спинку дивана. Я посмотрела на Копано взглядом, в котором, как я надеялась, отражалась моя благодарность.

— Где вы, ребята, сегодня ночуете? — спросила я.

— Мы собирались остановиться у Каидана, если Фарзуфа не будет, а так — просто поедем в отель, — сказал Блейк.

— Конечно, здесь не куча места, но…

— О-о! — перебила меня Марна. — Слушай, Джин, можно устроить с Анной пижамную вечеринку.

— Да-да, дорогая, — с серьезным видом ответила Джинджер. — Вы двое будете откровенничать, а я — давиться и блевать.

Я посмотрела на Марну.

— Может быть, останешься только ты, если…

— Нет, — отрезала Джинджер. — Мы с Марной ночуем вместе.

В утешение Марна одарила меня улыбкой. Она мне нравилась. А характер Джинджер, конечно, оставлял желать много лучшего, но я не могла не восхищаться ее преданностью сестре. Это была единственная положительная черта, которую я в ней заметила.

— Сколько ехать отсюда до клуба? — спросил Блейк.

— Минут сорок пять — может быть, час.

— Хорошо. Мы заедем за тобой в шесть. Будь готова к этому времени.

— Гм… — Я сильно нервничала по поводу вечера: как я там встречусь с Каиданом, как буду чувствовать себя в компании этих непредсказуемых испов, как познакомлю с ними Джея, и к каким неловким ситуациям может привести столкновение двух миров. — Я поеду вместе со своим лучшим другом, Джеем, а вы пристраивайтесь за нами.

— А кто такой Джей? — Джинджер подозрительно сощурила глаза.

— Просто мальчик, человек. Ничего о нас не знает. Он написал несколько песен, одну из них группа Каидана исполняет сегодня вечером.

— Лучший друг — человек, — констатировал Блейк.

— Все интереснее и интереснее, — пробормотала Джинджер, вставая и протягивая мне чашку, из которой не отпила ни глотка. Я тоже встала и забрала у нее чашку.

Копано на прощание вежливо кивнул, а Марна помахала рукой, и я закрыла за всеми дверь.

Через четыре часа мне предстоит снова увидеть Каидана.

Рука, в которой я держала нетронутую Джинджер чашку, задрожала, и чай расплескался.

Джей знал, что на концерте будут четверо друзей Каидана — я предупредила его по телефону, — но при виде двойняшек все равно онемел и глазел на них, разинув рот. Пришлось даже ущипнуть его за руку, потому что язык у него практически вывалился наружу. В этом он не был одинок — все парни, пришедшие в тот вечер в «Двойные двери», с восхищением рассматривали двойняшек в их крохотных платьицах и босоножках с высокими каблуками. На Джее в тот вечер была бейсболка с надписью «Брейвз»[3].

Клуб находился в двухэтажном здании, из бара на втором этаже можно было смотреть на сцену и публику внизу. Копано, Джей и я взяли на входе браслеты для несовершеннолетних — хотя, конечно, если бы кто-нибудь взял нам спиртного, бармены сделали бы вид, что не замечают. Остальные трое предъявили поддельные документы и уже держали в руках наполненные стаканы. Мы предпочли остаться наверху и смотреть на концерт, стоя у перил, а не протискиваться к сцене через беснующуюся толпу. Джей стоял по одну сторону от меня, а четверо испов — по другую.

Когда объявили «Греховодников», я нарочно отвела взгляд от ударной установки — боялась, что другим не терпится увидеть, какими глазами я смотрю на Каидана, и с еще бóльшим страхом думала о том, как может отреагировать сам Каидан. Выступление начиналось с песни Джея. Я взяла его руку в свою и крепко сжала при первых тактах музыки.

Мелодия была знакомая — Джей много раз играл ее при мне на своем синтезаторе, по-разному варьируя и доводя до совершенства. Но в исполнении талантливого вокалиста и полного инструментального ансамбля она представала во всем великолепии, и становилось ясно, что это — произведение, вполне достойное не только сцены, но и альбома. Пока шла песня, я ни разу не посмотрела прямо на Каидана: то просто вслушивалась в звуки, то разглядывала Майкла, скачущую публику, восторженное лицо Джея и так далее.

В финале мы все разразились дикими воплями, я протянула обе руки к Джею, чтобы обняться, и закричала:

— Как я рада, что пришла! Потрясающе! Ты жжешь!

Сбоку к нам придвинулась Марна и поглядела на Джея:

— Это ты написал? Поразительная вещь.

Джей выпустил меня из объятий и обернулся к Марне.

— Спасибо.

Она кокетливо поправила волосы. Я забеспокоилась: Марна мне нравилась, а вот заигрывания с Джеем — нет.

— Смотри, не влюби в себя Джея. — Я говорила шутливым тоном, но при этом поймала взгляд Марны и не отпускала его, пока не закончила. — Не хочу, чтобы он остался здесь с разбитым сердцем, когда вы уедете обратно в Лондон.

Джей засмеялся, а Марна приняла мои слова к сведению и незаметно кивнула.

Я вернулась к перилам и, сама того не желая, посмотрела вниз прямо на Каидана.

На нем была красная футболка — та самая, которую он мне когда-то одолжил, — и я представила себе, как он выбирает, что надеть, и думает обо мне. Глупо, конечно. Моя блузка, кстати, тоже была красная, но принципиально другого стиля, беби-долл с рукавами реглан. Я совершенно случайно купила ее сегодня в торговом центре и почему-то решила надеть.

Я смотрела и кляла себя за это, одновременно страстно желая, чтобы он меня заметил, и боясь встретиться с ним взглядом. Он поднял голову, я затаила дыхание. Ни один из нас не пошевелился и не отреагировал на другого.

Чья-то тонкая рука обняла меня сзади и потянула прочь от перил. Я оторвала взгляд от Каидана.

— Твой человечек — такая вкусняшка, — прошептала Марна.

— А у него есть девочка? — Это к нам подошла Джинджер.

— Нет, — ответила я.

— Тогда не трогай его, — сказала Джинджер, — а найди кого-нибудь, подходящего для работы.

— С Джеем никто не работает, — заявила я.

— Я не собиралась, честно, — заверила меня Марна и повернулась к сестре. — Неужели нельзя хоть один вечер пропустить? У нас каникулы, в конце концов!

Марна сморщила нижнюю губу, и железная решимость Джинджер, похоже, дрогнула.

— Ладно, Марна, так и быть. Как же ты не понимаешь, что в один прекрасный день…

Джинджер повернулась спиной к перилам, облокотилась на них и стала через плечо рассматривать музыкантов. Каидан узнал ее и коротко кивнул, она в ответ сделала рукой малоприличный жест, и у него весело приподнялся уголок рта. Между ними что-то определенно было — такая задушевность не вырастает на ровном месте.

— Ох-ох, — шепнула мне Марна. — Сегодня у вкусняшки, похоже, будет испорченное настроение…

Мы с Джинджер повернулись к Джею, и я увидела, как вокруг него выписывает фигуры высшего пилотажа ангел-хранитель. Нет! Джей снял бейсболку, перевернул козырьком вперед и надвинул низко на лоб. Я сделала шаг в ту сторону, но Джинджер удержала меня за плечо и прошипела:

— Вмешиваться нельзя!

Я освободилась от ее руки и дождалась, пока ангел успокоится. Потом прошептала двойняшкам:

— Улетел?

— Да, сейчас он внизу, в толпе, — сказала Марна.

Тогда я направилась к Джею, надеясь, что шептун не вернется и не возьмет меня на заметку. Джинджер ругнулась мне вслед.

Джей мрачно смотрел на сцену из-под надвинутой на глаза бейсболки. Я положила руку на его предплечье — он не реагировал. Его аура сделалась ядовито-зеленой. Я взглянула на Блейка и увидела, что он с интересом за мной наблюдает, как и остальные трое. Я поняла это как знак, что шептуна можно не опасаться, и целиком переключилась на Джея.

— О чем ты думаешь?

Он покачал головой. Ангел-хранитель в это время обнял его туманными крыльями. Может быть, мы с ангелом сможем совместными усилиями вытащить Джея из его состояния?

— Просто обидно вот так вот отдавать свою песню в чужие руки. — Горечь сквозила в каждом его слове. — Я хочу уметь исполнить ее сам. Но никогда не буду выступать. Навсегда останусь толстым коротышкой за сценой.

— Джей! — У меня перехватило дыхание. — Во-первых, ты не толстый. Ты здоров, хорошо сложен и силен. Во-вторых, любой из этих ребят на сцене отдал бы что угодно за твое умение создавать музыку из ничего. Песня была невероятно хороша, и она твоя. Но ты не можешь делать все сразу. С красивым голосом, но без творческого воображения ты был бы не Джеем, а солистом Майклом, в котором совсем нет глубины. Нельзя всем нам выйти на сцену — если бы никто не оставался за кулисами, музыкальная индустрия не могла бы существовать. Вот уж обиднее этого ничего не придумать.

— Всё так, — ответил он, и ярко-зеленый цвет начал понемногу отслаиваться тонкими полосками. — Но мне бы хоть разок побывать тем парнем, который приковал к себе все взгляды.

— Ты что, — я понизила голос, — думаешь, что девочки только о нем и мечтают? Это не так. Помни, Джей, — победа в конце концов достается хорошим парням. Когда-нибудь все эти девчонки передерутся за то, чтобы выйти за тебя замуж.

— Конечно, но сперва будут годами бегать за этими подонками, которые их в грош не ставят. А нам придется подбирать объедки. Это несправедливо.

— Да, несправедливо. Ты прав. — Я обвила руками его могучую грудь и крепко обняла.

— Спасибо, Анна. Прости, что я такой зануда. — Он поправил бейсболку, так что она теперь сидела несколько выше. — А сама ты как? Ничего, что здесь… — он сделал движение в сторону Каидана, и я поспешно покачала головой, не желая, чтобы кто-то понял значение жеста.

— Я рада, что пришла. Все отлично.

— Мы можем уйти в любой момент — только скажи. Они споют еще две песни, а за сцену я сегодня не иду.

Я заметила, что он поглядывает в сторону Марны, и спросила:

— А что сейчас слышно у Кейлы?

— А ничего. С глаз долой — из сердца вон. С ней приятно общаться, но это никуда не ведет.

— Тогда поговори с Марной, — я кивнула головой в сторону двойняшек. — А я побуду сама по себе, и со мной все будет в порядке, обещаю.

Он сжал губы, как будто в нерешительности, но я пожала ему руку и отошла. Мне казалось, что Марна не сделает Джею больно. В противном случае у нее возникли бы серьезные проблемы со мной.

Я попробовала смотреть в разные стороны, а не только на ударника, но это удавалось с трудом. Сам он то и дело взглядывал наверх, и я задалась вопросом, не раздражаю ли я его и не ждет ли он, чтобы я, наконец, перестала смотреть и ушла? Мысль о том, что он может чувствовать что-то в таком роде, была для меня мучительна.

Кто-то подошел ко мне и встал рядом, так что наши голые руки соприкасались. Я оглянулась — Копано.

— О, привет!

— Тебе нравится эта музыка? — спросил он.

— Да. А тебе?

— Еще не решил.

Я хихикнула. Потом шепотом сказала:

— Спасибо за сегодняшнее.

Он посмотрел на собственные руки, лежащие на металлических перилах, слегка кивнул, перевел взгляд на меня и проговорил:

— Когда ты будешь готова, я бы очень хотел услышать твою историю.

Меня удивила такая смелость и в словах, и во взгляде, который снова показался мне слишком пристальным. Я вдруг заметила, что стою так близко к нему, что ощущаю тепло его кожи. Вслед за ним опустила взгляд на свои руки на перилах, а потом вниз на Каидана, у которого в тот момент был перерыв между песнями. И тут у меня глаза полезли на лоб.

Каидан пристально и злобно смотрел прямо на меня. Именно такой реакции я и опасалась. С оглушительно бьющимся сердцем я разорвала зрительный контакт и изо всех сил вцепилась в перила.

Копано перевел взгляд с меня на сцену.

В этот момент рядом с нами возник Джей. В руке у него был флаер.

— Это на вечеринку после концерта. Ребята, вы идете?

— Я нет, — ответила я. — Мне скоро уходить.

— Почему? — удивился Джей.

— Завтра с утра на работу.

— Так ведь до одиннадцати все равно не откроют!

Подошла Марна и тонкими пальцами вытащила у Джея флаер.

— Мы будем там, — сказала она. — Все.

Умная половина меня, в которой обитает инстинкт самосохранения, хотела отказаться, но другая, глупая половина ничего не желала слушать, кроме ритма начавшейся песни. Она знала, что человек, создающий этот ритм, будет на вечеринке, а может быть, мы даже поговорим.

— Бронирую место в машине Джея, — сказала Марна.

Джей посмотрел на нее, не веря, потом произнес:

— Чудесно, — и перевернул бейсболку козырьком назад.

Джинджер, держа обещание не разлучаться с Марной, настояла на том, чтобы тоже ехать с Джеем. Одна мысль о вредной сестренке, расположившейся на заднем сиденье с рваной обивкой, среди старых пакетов из-под чипсов и гамбургеров, казалась мне дико смешной.

— Я тогда, наверное, поеду с тобой, — сказала я Копано. Он кивнул.

Джей со своей компанией уже отправился восвояси, а Копано не спешил. У него был собственный флаер со схемой проезда, и я решила, что он ждет, пока первая машина уедет на милю вперед, чтобы мы могли поговорить. Что-то в его манере держаться приводило меня в смущение. Я прятала глаза и впервые спрашивала себя, какие бы чувства могла испытать, оказавшись наедине с Копано, если бы на заднем плане не присутствовал Каидан. Он был практически полной противоположностью Каидану, но тоже меня привлекал. Может быть, «мой тип» мужчины определяется вовсе не внешностью, а интенсивностью.

Через несколько минут мы тронулись. Копано молчал, пока мы не отъехали на милю от клуба, а потом заговорил:

— Ты мне нравишься.

Вот уж этого я никак не ожидала. И промолчала, не понимая, как реагировать.

— Я хочу сказать, — объяснил Копано, — что ты нравишься мне как личность. Я никогда еще не видел испов, которые были бы так дружны с людьми. Даже сам себе ни разу не позволил как следует сблизиться с человеком.

Мы снова помолчали. Я обнаружила, что закусила губу, заставила себя расслабиться и заговорила:

— Каидан рассказывал мне твою историю. О том, что тебе повезло остаться в живых.

— Это правда. Если бы кто-то еще из нашей компании отказался повиноваться своему отцу, то был бы убит. Повелители в норме не испытывают родительских чувств по отношению к собственным детям. Мой отец — исключение.

— И мой, — прошептала я с бьющимся от волнения сердцем. Копано взглянул в мою сторону.

— Я спрашивал себя, так ли это. Он всегда знал, что ты жива, я прав? И позволил тебе существовать на этом свете?

— Да. Но пожалуйста, не говори ничего.

— Я сохраню твои секреты. Я не боюсь смерти.

— Не боишься… ада?

— Не боюсь. — Он говорил спокойно и уверенно. — Это не навечно. Даже испам будет дан Судный день.

Его уверенность потрясала. Он был готов встретиться со всем, что принесет ему жизнь — и смерть.

— Ты говорил что-то из этого остальным? — спросила я.

— Когда-то. Но они в другом положении.

— Как ты думаешь, кто-нибудь из них верит в свое дело?

— Я бы не мог находиться с ними рядом, если бы это было так. Блейк и Марна делают, как им говорят, но по минимуму и без всякого воодушевления. Каидан и Джинджер вовлечены в работу по-настоящему, но я довольно долго наблюдал за ними и сделал для себя вывод. У них сильная воля к жизни, они стараются ради того, чтобы оставаться в живых. И они не счастливы. Жизнь под контролем и без любви — это противоестественно.

— Да, так и есть. А что думают об этом другие исполины?

— Далеко не все презирают свой образ жизни. Многих, по видимости, вполне устраивает работа, и они преданы делу. Я думаю, нельзя узнать, что у кого на сердце, пока не придет испытание.

Остаток дороги мы ехали молча, и в уютной тишине я обдумывала эти слова.

Я сидела на диване между Копано и Джеем в каком-то старом чужом доме и поминутно дергалась. По другую сторону от Джея сидела Марна и увлеченно беседовала с моим другом. Джинджер и Блейк рассматривали фотографии на стене, многие снимки были с автографами музыкантов.

В гостиной кучка восторженных девушек-фанаток ждала, когда приедет группа. И как можно было не понимать, что это их вечеринка? Я поклялась себе, что как только увижу руки Каидана на какой-нибудь другой девушке, так сразу же и уйду домой, хоть пешком. Конечно, ему надо работать, но я не обязана при этом присутствовать.

Парни все поголовно пили пиво и оживленно обсуждали звук, инструменты и протянутую по дому акустическую систему. Во всех комнатах из колонок ревела музыка — какие-то местные исполнители.

Я закинула ногу на ногу, потом опустила, потом закинула другую ногу. Копано смотрел на мои беспокойные движения, но никак их не комментировал.

— Ура! Они здесь! — истошно заорал женский голос в соседней комнате, и я невольно напряглась.

На мгновение у меня возникло желание выхватить у Марны недопитый стакан с пивом и опрокинуть в себя то, что в нем еще оставалось. Но тут открылась дверь, и все радостно завопили. Я вытерла вспотевшие ладони о джинсовую юбку — подарок сестры Джея ко дню рождения.

Джей повернулся ко мне:

— С тобой все в порядке?

Я кивнула и заставила себя улыбнуться — конечно, не пытаясь его обмануть. Но он ответил той особой полуулыбкой, которая означала, что стоит мне попросить, и он в ту же секунду отвезет меня домой, даже если придется на полуслове оборвать разговор с Марной.

Как только музыканты вошли в комнату, вокруг них образовалась толпа. Каждому хотелось привлечь их внимание, поговорить с ними. Я старалась не смотреть на девушек, которые наперебой протягивали Каидану перманентные маркеры и просили расписаться у них в ложбинке между грудей или на бедре.

— Пойдем, — сказал Копано и встал. Я последовала за ним, не задавая вопросов. Мы прошли на кухню, поискали свободный уголок, я изучила напитки и взяла кока-колу.

— Тебе налить? — спросила я Копано.

— Я не употребляю кофеина.

— Ого, я на твоем фоне выгляжу испорченной девочкой, а этого довольно сложно добиться.

Он впервые за время нашего знакомства широко улыбнулся, и на его правой щеке появилась ямочка. А у меня в животе затрепетало бабочкино крыло. Я чуть замешкалась, беря стаканчики, а потом вернулась к напиткам и улыбнулась в ответ:

— Не позволяй мне на тебя давить. Это была шутка, нам вовсе не надо всех вас взбадривать кофеином. Как насчет имбирного эля?

— Я думал, его пьют только как лекарство от расстройства желудка.

— Вовсе нет, он вкусный — попробуй!

Я плеснула чуть-чуть в стаканчик и протянула Копано. Он выпил и сказал:

— Похоже на шампанское.

— А ты пил шампанское?

— Да, когда был моложе и еще не переменил свою жизнь.

Я забрала у Копано стаканчик, наполнила имбирным элем на две трети и снова подала ему.

— А что заставило тебя принять такое решение?

Он заговорил, держа стаканчик в руке, и передо мной ясно возникла картина из его памяти.

— Когда мне было пятнадцать, мы с двумя братьями отправились в городок неподалеку от нас, где миссионеры из Уэльса устроили религиозный лагерь. В наших планах было учинить там какое-нибудь безобразие и вызвать гнев. Но мы появились в тот момент, когда все молились. А я до того ни разу не видел, как люди молятся, и испытал… странное чувство. Как будто мне есть на что надеяться. Я вернулся к отцу и сказал, что не буду больше работать. Думал, что он как минимум от меня отречется, но он ответил молчанием. Сделал вид, что не слышал. Все следующие годы он со мной почти не говорил, но ни разу не попытался заставить работать. А когда мне исполнилось восемнадцать, я поступил в колледж и уехал из дома.

Я прониклась к Копано огромным уважением. Если он чего-то и боялся, то не показывал вида. Почему не он унаследовал таинственный Меч Справедливости?

Вечеринка шла своим чередом, народу в кухне прибывало, и мы поневоле были вынуждены встать ближе друг к другу. Вдруг в противоположном конце помещения я заметила Каидана. Он, прислонившись к барной стойке, болтал с платиновой блондинкой, которая то и дело взмахивала головой, задевая его волосами. У меня засосало под ложечкой. Когда это он успел войти? Блондинка налила в рюмку что-то золотистое и подала Каидану. Он выпил залпом, поставил рюмку и одновременно без улыбки посмотрел в мою сторону. Я повернулась к нему спиной и сделала глоток из своего стаканчика.

Поначалу в ауре вечеринки преобладали яркие веселые цвета, хотя попадались и туманно-серые пятнышки. По мере того, как исчезали напитки, цвета бледнели и тускнели, а голоса звучали все громче.

К нам с Копано протиснулись сквозь толпу Марна с Джеем. Почти сразу же вслед за ними подошли Джинджер и Блейк. А две минуты спустя возник Каидан с бутылкой, рюмками и ломтиками лайма. Каким-то образом ему удалось отделаться от девушки.

— Будете текилу? — Он обращался ко всей компании, но глаза смотрели на меня.

— Еще бы! Кай, разливай, — сказал Блейк.

Я попыталась отступить, но далеко не ушла.

Каидан наполнил рюмки и подал по очереди каждой из двойняшек и Блейку.

— Джей?

— Нет, никак. Я за рулем.

— Коп? Анна?

Мы оба смотрели на него, не говоря ни слова.

— Ах да, как же это я забыл? — со спокойным равнодушием произнес Каидан. — Принц и принцесса никогда не опустятся так низко. Ну и ладно. А мы, простые крестьяне, опрокинем по рюмочке друг за друга.

Что это он? Все беспокойно переглянулись. Джей смотрел на Каидана, явно собираясь сказать ему что-то крайне неодобрительное, а Каидан избегал его взгляда.

Четверо, у которых было налито, подняли рюмки, выпили и взяли по ломтику лайма. Я почувствовала сильный запах жгучей, соленой текилы и схватилась рукой за столешницу.

— Как ваша газировка, принцесса? — Каидан говорил ровным голосом, но я чувствовала скрытую угрозу, и мне было больно ее слышать.

— Тебе незачем злиться, — шепнула я.

— Если бы спросили меня, — с ухмылкой сообщила Джинджер, потягивая пиво, — то я бы сказала, что принцесса предпочитает темного рыцаря.

— Она только так думает, — ответил ей Каидан.

Мои руки, опущенные вниз, разжались, а потом сжались в кулаки. После всего, что с нами было, как он может вот так вот здесь стоять, совать мне в лицо приманку и меня оскорблять? Хотелось сказать что-то колкое, чтобы его заткнуть, но от волнения уместные слова как назло не приходили в голову.

— Анна, — спросил Джей, — ты готова выходить?

Сам Джей никоим образом не был к этому готов.

— Не надо, — стала просить Марна, — не уезжайте, побудьте еще. — Она дернула Каидана спереди за футболку. — Вечно ты всех распугиваешь, Кай! Если уж не умеешь себя вести, то хотя бы не задирайся так!

Блейк повернулся ко мне и театральным шепотом произнес:

— Марна имеет в виду «не надирайся». Британский сленг, — он картинно повращал глазами.

Его попытка разрядить ситуацию шуткой не слишком улучшила общее настроение.

— Мои извинения, — сказал Каидан Марне и тыльной стороной ладони отбросил бутылку. Марна в ответ разгладила помятое место на футболке. Я посмотрела на Каидана, но он избегал встречаться со мной взглядом.

— Пойдемте на свежий воздух, — предложил Джей. — Здесь слишком людно.

Мы всемером пробрались к задней двери, спустились по ступенькам веранды на лужайку, нашли садовые стулья и расселись на них под огромным дубом. Каидан откинулся вместе со стулом и стал качаться взад-вперед на двух задних ножках.

— Поиграем в «Правда или вызов»? — обратилась ко всей компании Марна.

У меня сразу появилось нехорошее предчувствие. И как будто опасаясь, что я вот-вот предложу что-то другое, Каидан заговорил. Мое сердце замерло.

— Чур я первый. Вызываю Копа поцеловать Анну.

Во мне поднялась буря негодования и смущения. А Каидан сидел со скрещенными на груди руками, откинувшись далеко назад, и нагло на всех поглядывал. Недолго думая, я встала и поддела ногой передние ножки его стула. Стул опрокинулся, Каидан обалдело посмотрел на меня снизу вверх, потом расплылся в улыбке.

С двойняшками и Блейком сделалась настоящая истерика. Блейк от хохота свалился набок со своего стула, тут рассмеялся уже и Джей. А мне стало совсем тоскливо. Вечер был полностью испорчен. Я повернулась и пошла по двору в сторону дома, слыша за спиной, как Джинджер бормочет сквозь смех:

— Может, она не так уж и плоха, в конце-то концов!

Не зная, где выход, я побрела между домами по направлению к улице, и тут позади меня раздались шаги — кто-то бежал по траве.

— Постой! — Это был Джей. — Ты в порядке? — Я остановилась, чтобы он мог меня нагнать.

— Не надо мне было сюда ходить, я так и знала.

— Да, но ведь все случилось из-за тебя. Он увидел, как ты флиртуешь с тем парнем, и подумал…

— Шшшш, — произнесла я, выпучив глаза, и через плечо Джея вгляделась в темноту. Остальной компании видно не было.

— Ты чего? — удивленно спросил Джей. — Им же нас не слышно.

— Мы не флиртовали! — Это было произнесено свистящим шепотом.

— Ну, вы стояли очень близко друг к другу и так серьезно разговаривали…

— Хорошо, может быть, это выглядело как-то не так, но мы реально просто разговаривали. Тесно было.

— Эгей! — Из-за угла появилась Марна. — Не надо обращать внимания на Кая — он такой противный, когда напьется. Возвращайтесь!

— Мне, наверное, не стоит, — ответила я. Мне бы хотелось стряхнуть это все с себя и успокоиться, но Каидан сделал мне очень больно.

— Может, позвать его сюда, и пусть извинится?

— Нет!

— Каидан! — закричала Марна. — Давай сюда!

Я скрестила руки на груди и уставилась на свои ноги. Пульс бешено частил.

Раздвигая длинные стебли травы, приблизился Каидан. Марна и Джей, видимо, отошли, потому что, когда я подняла глаза, мы были вдвоем. Он смотрел вниз и пинал ногой старый пень.

— Прости, — сказал он, вкладывая все силы в очередной удар по ни в чем не повинному пню.

Надо же — извинение. Я почувствовала, что смягчаюсь.

— Ты тоже меня прости за эту штуку с опрокинутым стулом.

— Нет, я это заслужил.

Мы посмотрели друг на друга, и разделявшее нас расстояние в несколько футов вдруг сделалось невыносимо огромным. У меня сжалось сердце, мне не хватало воздуха. А Каидан уже трезвел, но я знала, что ощутила бы на его губах вкус текилы. Чтобы вдохнуть, пришлось опустить глаза.

— Вернешься, если я пообещаю больше ничего не говорить? — спросил он.

Я кивнула. Он вынул из кармана фляжку, сделал долгий глоток, потом водворил назад в карман. Почему он так много пьет?

Я прошла за ним назад под дуб, и мы оба уселись на прежних местах.

— Чур я следующая, — сказала Марна. По всей видимости, она решила игнорировать повисшее в воздухе напряжение и все равно играть в эту глупую игру. А у меня не было настроения участвовать. — Джинджер, правда или вызов?

— Вызов.

— Прости за заимствование у Кая, но я вызываю тебя приласкать Блейка. — Настойчивый взгляд сестры заставил ее подкорректировать требование. — Вперед! Просто школьный чмок в губки!

Я думала, что Джинджер будет и дальше упираться, но этого не произошло. Она повернулась к Блейку, наставила на него палец и предупредила:

— Попробуешь лапнуть — я тебе такое устрою, что Анна с перевернутым стулом ангелом покажется.

Блейк улыбнулся, Джинджер наклонилась к нему, оба закрыли глаза, она прижала свои губы к его на одну — две — три — секунды. Это выглядело вполне невинно, но когда они оторвались друг от друга и сели обычным образом, вид у обоих был смущенный.

— Готово, — сказала Джинджер и прокашлялась. — Моя очередь. Джей, правда или вызов?

— Правда.

— Тебе симпатична Марна?

— Не уверен, что правильно понял вопрос, но если речь о том, нравится ли она мне, и считаю ли я, что никого еще не встречал красивее, и хочу ли, чтобы она переехала сюда, то да.

Мы с Марной немного похихикали над его бесхитростным прямолинейным ответом, но тут нас отвлек Каидан, который внезапно бросил быстрый взгляд через плечо, поднялся, зашел за дуб и прислонился к огромному стволу. Как только это произошло, задняя дверь дома распахнулась, и на веранде возникла платиновая блондинка. Она огляделась по сторонам, заметила нашу компанию и спросила:

— Ребята, Каидан Роув случайно не здесь?

— Не-а, — соврал Блейк.

Девушка с недовольным видом ушла назад в дом. Каидан отделился от дуба и сел назад на свой стул.

— Вот это да! Как ты догадался, что она выйдет? — изумленно спросил Джей.

— Сверхчеловеческий слух, — ответила вместо Каидана Марна.

Джей засмеялся и поправил бейсболку.

— Что, теперь моя очередь?

Джинджер это не устроило:

— Погоди, я еще с тобой не закончила. Ты когда-нибудь изменял своей девочке?

Джей сощурился.

— Нет, ни разу.

— Нет, изменял. Все изменяют.

— Это неправда, — вмешался Каидан. Мы хором вытаращились на него, а он только пожал плечами. — Неправда.

— Что ты вообще об этом знаешь? — спросила Джинджер.

— Полагаю, что ничего. Я другое знаю — мне опять надо выпить.

Он встал и пошел в дом, мы проводили его недоуменными взглядами.

— А с ним-то что не так? — спросила Марна у сестры.

— Спроси лучше, что с ним так. Его, считай, целый час никто не ронял. Вот и дергается.

Джей задумчиво теребил волоски на подбородке. Вдруг вся компания разом замолкла, и в тишине хлопнула дверь. На веранду вышел Каидан и остановился как вкопанный, глядя прямо на меня. Я обвела глазами остальных — все испы тоже смотрели в мою сторону — или на что-то надо мной, рядом со мной. И тут я услышала шепот: Не пугайся.

Кто говорил? Откуда-то мне было известно, что никто ничего не произносил вслух, а слова возникли прямо у меня в голове. Как это произошло?

— Джей, — осторожно сказала Марна, — будь лапочкой, принеси мне что-нибудь из напитков. Смешай там чего-нибудь.

— Конечно, я мигом.

По дороге он разминулся с Каиданом, который спускался вниз. Все встали, я последовала примеру остальных.

— Это чей? — спросила Джинджер.

— Не могу сказать наверняка, — сказал Каидан.

— Очень похож на Азаила, — заметила Марна. — Я могла бы поклясться, что это он и есть. Но чего ему здесь надо?

— Азаил? — Джинджер сплюнула. — Какое ему может быть дело до Анны?

— Азаил — это демон? — спросила я с дрожью в голосе, вглядываясь в темноту позади себя. Имя звучало знакомо. — Но ведь вы, ребята, их все время видите. Что вас так взбудоражило?

— Не какой-нибудь демон, — шепотом ответил Блейк, — а вестник самого Сатаны. Кроме того, демоны испов вообще знать не желают и никогда не обращают на нас внимания. А этот кружил над тобой.

— Шшайссе, — прошипела Джинджер непонятное ругательство. — Что ты от нас скрываешь?

Я внутренне сжалась и посмотрела на Каидана. Он, не отводя от меня глаз, замер, к чему-то прислушиваясь. Потом медленно повернул голову, и все мы, проследив за его взглядом, увидели, как от темного угла дома отделился мужской силуэт. Джинсы, ботинки с металлическим носком, черная кожаная куртка, и прямо в ее центре — огромный сияющий янтарный значок. Голова гладко выбрита, борода уже не длинная, а снова, как когда-то, подстрижена эспаньолкой. От неожиданности я икнула, и меня захлестнула волна радости, а остальную компанию — я была в этом совершенно уверена — волна ужаса.

Мужчина, как призрак, двинулся вдоль веранды в нашу сторону, и все, кроме меня, отступили на шаг назад.

— А тебя непросто найти, — прорычал он грозным басом. — Что, нет мобильника?

— Нет, сэр. — Я на самом деле вовсе не боялась и даже с трудом удерживалась, чтобы не улыбнуться. Но на других испов он хотел произвести — и произвел — устрашающее впечатление. Его глаза смотрели только на меня, как бы больше никого не признавая.

— Человек, который с тобой, — он кто?

Не понимая, сколько следует ему сообщать в присутствии остальных, я ответила осторожно:

— Парень из моей школы.

Новый рык, и тут же, как будто по сигналу, на веранде показался Джей со стаканом в руке. Он спустился по ступенькам к нам, остановился, и на его лице и в ауре сменилось несколько эмоций, последней из которых был страх.

— Джей, это мой отец. — Лучше побыстрее задушить это в зародыше. Страх отчасти приутих, к нему добавилось удивление, и Джей сумел улыбнуться.

— Ой, да… здравствуйте, сэр.

— Рад тебя видеть, Джей, — тихим голосом сказал отец. — Езжай-ка домой. Спокойной тебе ночи.

У Джея остекленели глаза. Отец влиял на него! Я почувствовала обиду за Джея, хотя его не принуждали ни к чему дурному.

— Ага, то есть да, сэр. Сейчас же еду. Рад был познакомиться. Марна, твой напиток. — Он подал Марне стакан, и они застенчиво посмотрели друг на друга. — Ну, спокойной ночи всем!

Джей махнул рукой и исчез. Все глаза снова устремились на отца, и я решила, что должна представить ему остальных.

— Отец, это Марна, а это ее сестра Джинджер, они дочери Астарота. — Отец кивнул, и девушки потупились. Лица у них словно окаменели. — Копано, сын… Алоцера? — Копано кивнул — правильно. — Это Блейк, сын… прошу прощения, не могу вспомнить имя.

— Сын Мельхома, сэр, — с легким поклоном сказал Блейк, не поднимая глаз.

— А это Каидан…

— Сын Фарзуфа, — закончил за меня отец и со зловещей улыбкой смерил Каидана взглядом. Надо отдать должное Каидану — он выдержал этот обвиняющий взгляд, не обделавшись на месте от страха, а лишь почтительно кивнул и опустил глаза, как и все остальные.

Я хотела положить руку отцу на предплечье, чтобы он немного смягчился, но этого не потребовалось — отец перевел суровый взгляд с Каидана на меня.

— Пойдешь со мной, дочка. Пора тебя учить.

Мяч был на отцовской стороне поля, и я с нетерпением ждала, когда же он заговорит. Видеть его за рулем обычной взятой напрокат машины было как-то странно — слишком нормально, что ли? До смерти хотелось рассказать ему о наследстве сестры Рут. После десяти минут молчания я забеспокоилась. Когда у меня начало подрагивать колено, отец накрыл мою руку своей и сказал:

— Знай, что я люблю тебя, Анна.

— Я знаю.

Но в его голосе слышалось что-то зловещее.

— Просто не забудь.

Он снова положил руку на руль, и мне стало страшно.

— Я хотел позвонить тебе сразу после освобождения, но это не всегда безопасно. — Он говорил с серьезным выражением лица, не отрывая глаз от дороги. — Лучше было разузнать обстановку на месте и поговорить лично. Расскажи мне, как у тебя прошло с той монахиней в монастыре.

При мысли о том, чего мы никогда не узнаем, у меня упало сердце.

— Мы не успели. Она умерла вечером того дня, когда мы с тобой встречались. Но она оставила мне одну вещь… рукоятку меча без лезвия.

Машина слегка вильнула. Я продолжала говорить.

— Каидан думает, это Меч Справедливости.

Отец резко вывернул руль, так что машина съехала на обочину, и ударил по тормозам. Я схватилась за ручку дверцы, ремень безопасности натянулся. Когда мы остановились, я огляделась вокруг, но никаких машин за нами не было. Отец повернулся на сиденье, посмотрел на меня бешеными глазами и потребовал:

— Опиши его.

Я рассказала ему, как выглядит меч и что произошло, когда сначала Каидан, а потом я к нему прикоснулись. Несколько долгих мгновений он пожирал меня все тем же безумным взглядом, а потом громко хлопнул в ладоши и вскрикнул:

— Да!

Я подскочила от изумления. Наверное, я что-то упустила, потому что мне самой при мысли о рукоятке почему-то не хотелось прыгать и вопить от радости. Но тут очевидный восторг отца передался и мне.

— Что-то назревает. Что-то большое. Я не знаю, что именно, но ангелы собираются тебя использовать. Моя маленькая дева-воительница.

Дева-воительница? Я? Но это смехотворно!

— Как ты думаешь, что я должна буду делать?

— Пока ничего, малышка. Сначала тебе многому надо научиться. Я хочу, чтобы ты могла себя защитить, когда меня нет рядом. Возможно, в какие-то моменты ради собственной безопасности тебе придется делать вещи, которых ты не любишь. В том числе как минимум казаться работающей. — Он окинул меня критическим взглядом. — Для начала, вид у тебя все еще естественно-простодушный и нежно-невинный. Как ни неприятно мне это говорить, тебе, вероятно, надо стать злее. И знать свою дозу спиртного. Я не хочу, чтобы ты оказалась в ситуации, где нужно пить, и не умела вовремя остановиться.

— Как я этому научусь?

— Будешь пить. Под моим наблюдением. Мы определим, с какой дозой ты можешь справиться за некоторый период времени, и ты попрактикуешься в самоконтроле, чтобы сохранять ясность сознания и не пьянеть.

Мое сердце бешено заколотилось о ребра.

— Сегодня же ночью и начнем? — спросила я.

Повисла жуткая тишина. Потом отец прочистил горло и сказал:

— Нет. Завтра.

Он вывел машину на дорогу и нажал на газ. Только тут я заметила, что мы, оказывается, едем в Картерсвилл. Отец вез меня домой! Мне с невероятной силой захотелось его обнять. Я усилила зрение и осмотрела деревья вдоль дороги. Никого не было видно, поэтому я обвила руками его могучую шею и крепко к нему прижалась, положив голову ему на плечо. Он сипло засмеялся — я чувствовала, как сотрясается его тело, — и, держа руль одной рукой, другой похлопал меня по плечу.

— Только не забывай, — повторил отец, — что я тебя люблю.

Интересно, подумала я, почему он так настойчиво об этом просит? Разве может он сделать что-то такое, что заставило бы меня усомниться в его любви?

Той ночью, выглянув из окна спальни, я и не увидела ни луны, ни звезд. Тяжелые, серые, будто зимние облака заволокли все небо. Было так зябко и жутко, что я заперла дверь изнутри.

Я приготовилась ко сну, стараясь не потревожить Патти, у которой выдался трудный день. Она вообще тяжело переносила некоторое ослабление своего авторитета, начавшееся после моей встречи с отцом. Ее слово больше не было законом во всех случаях, потому что существовала грозная опасность, от которой даже она не могла меня защитить. И Патти оставалось только надеяться, что она правильно меня воспитала.

Удобно усевшись на кровати, я скрестила ноги, сложила руки на груди и закрыла глаза.

Я не знаю, какое дело Ты мне назначишь и какой путь определишь, но я верю Тебе. Прошу Тебя, дай мне знак, когда придет пора действовать. Помоги мне распознать этот знак. Говори в моем сердце, и пусть я услышу.

Я незаметно для себя уснула и открыла глаза в три часа ночи. По стеклу барабанил дождь. Отмахнувшись от странного предчувствия, я закрыла глаза и попробовала расслабиться, но едва начала погружаться в дремоту, меня пробрал холод. За мной совершенно точно наблюдали. Мне хотелось, как ребенку, накрыться с головой одеялом, но страшно было пошевелиться или открыть глаза. Я затаила дыхание. Кто-то был в комнате?

В моем сознании всплыла картина: молодой человек стоит посреди ярмарки, вокруг — множество детей, женщины всех возрастов рассматривают товары и делают покупки. Я ощущала беспокойство и злобу, которые испытывал он, озиравший толпу широко распахнутыми глазами. Потом молодой человек перевел взгляд на маленький детонатор в своей руке, и я в ужасе поняла, что на нем пояс смертника. Он что-то тихо пробормотал. Нет, не надо! Это кричала я, но он меня не слышал. Истошно завопив, он нажал кнопку, и всё поглотила ослепительная вспышка.

Я хотела сесть, но грудь как будто придавило чем-то тяжелым. А в сознании уже разыгрывалась новая сцена.

Это было другое место. Мужчина сидел за столом в офисе с телефонной трубкой в руке — изображение переключилось на другой конец линии, где беременная женщина с большим животом, его жена, накрывала на стол к обеду. Лицо женщины вытянулось, когда она услышала, что муж задержится на совещании, а пока муж врал, любовница расстегивала ему брюки. Ярко-красный цвет похоти перекрыл в его ауре легкий туман вины, и мое сознание рухнуло в темноту.

Что это за дьявольщина тут происходит? Судорожно хватая ртом воздух, я натянула одеяло до подбородка.

Еще одна картина выплыла из тумана — собаки, которых запугали, разозлили ударами палок и стравили между собой, рвут друг друга на куски. Вокруг — толпа зрителей, они свистят, хлопают в ладоши, тычут пальцами и хохочут. Стойте! Это не смешно! Мне стало дурно от ужаса в глазах животных и жажды насилия у людей. И я снова не могла вздохнуть и хватала воздух ртом.

Мальчик, не старше меня, в каком-то подвале или погребе, встав на табуретку, привязывает веревку к балке, а на другом конце делает петлю и накидывает себе на шею. Я замотала головой, пытаясь рассеять его гнетущее одиночество и неверие в собственные силы, а они тянулись ко мне своими темными пальцами и старались задушить. Я протягивала мальчику руку, просила — позволь мне помочь тебе, ты не один. Но его глаза оставались пустыми, и он спрыгнул вниз.

Я закричала — Нет! — но он задергался, повис и исчез в дымке, которая заволокла мое сознание.

Девочка полоснула бритвой по нежной коже руки, режет глубже. Ненавидя свою жизнь, она хочет скрыть эту боль в тени другой, которую причиняет себе по собственной воле.

Хрупкая старушка, ограбленная и изнасилованная, лежит в луже крови на полу своего дома. Дети выросли, они по горло в делах, и нет надежды, что хоть кто-нибудь из них позвонит или приедет и застанет мать в живых.

Ужасающие картины сменяли одна другую, эмоции с такой силой давили на меня, что мне казалось, я задохнусь от отчаяния. Я мотала головой туда-сюда, умоляя ее отключиться от жутких картин. Помогите им кто-нибудь! Теперь видения приходили скорее, и они сделались еще ярче.

Маленькая девочка притворяется, что спит, а над ее постелью нависает тень мужчины.

Подросток лежит лицом в луже собственной блевотины.

Безоружные люди — целое племя, семьи с маленькими детьми — молят о пощаде, а их рубят тупыми мачете.

Мать остекленевшими глазами смотрит на плачущего младенца с красным личиком, погружает его в ванночку, держит под водой, пока он не перестает биться, и не сводит с него помертвевших глаз.

— Нет! Нет! — Я вцепилась себе в волосы — они были мокрыми от слез.

Пятеро мужчин, полных беспричинной ненависти и слепого страха, били ногами шестого, лежащего на земле. Их жертва все время менялась — то это был чернокожий, то белый, то мусульманин, то еврей, то гей. А пятеро все били и били, и каждую жертву ненавидели, и каждой боялись, но сами не понимали, почему, и каждый раз все заканчивалось сокрушительным ударом сапога в лицо.

Всю свою жизнь я избегала думать о жестоких сторонах жизни, но они существовали независимо от того, признавала я их или нет. И уже не было возможности просто лежать, пропуская все это через себя и принимая. Мне нужно было хотя бы пошевелиться.

В мою комнату громко постучали и я услышала, как повернулась дверная ручка.

— Анна? — раздался голос Патти. — Что здесь происходит? Открой!

Я открыла глаза и в мерцающем свете молний увидела их.

Демонов.

Они по очереди приближались ко мне и шептали. Призрачные фигуры ростом со взрослого мужчину, с чудовищными кривляющимися физиономиями, медленно взмахивали черными крыльями, переплетающимися друг с другом и задевающими стены. У некоторых я разглядела рога, клыки, когти.

Иди к нам, мы отведем тебя в ад, где тебе место…

Я вскрикнула, стала отползать, ударилась об изголовье кровати.

— Анна! — Патти стучала уже изо всех сил, но я едва ее слышала. — Открой дверь!

Инцест. Похищение. Нападение в темном переулке. Серийный убийца насилует жертву перед тем, как ее прикончить.

Демоны окружили меня, их было не меньше десятка, и принялись хохотать.

В чем дело, деточка? Призраков испугалась?

— Оставьте меня! — закричала я. — Вон из моей головы!

А они наслаждались моим страхом, грелись и нежились в нем.

Я слезла с кровати, споткнулась, падая, дотянулась рукой до сумки с книгами, извернулась, прижалась к стене, расстегнула молнию и вытащила коробочку.

Скоро ты окажешься в своем настоящем доме, там-то мы с тобой по-настоящему позабавимся.

Я встала, стала нащупывать защелку, но рука внезапно ослабла, и коробочка с громким стуком упала на пол. Я опустилась на колени и попыталась нашарить ее на полу, но безуспешно. Демоны затуманили мое ночное зрение. Я приподнялась, села на корточки и крепко зажмурилась.

Пожалуйста, прогони их!

Нечеловеческие вопли наполнили комнату, и мои глаза сами собой широко распахнулись. Демоны вылетали в окно, как будто их засасывала туда труба гигантского пылесоса. Наконец все исчезли. Стало совсем тихо, слышался только шум ливня.

Рядом со мной послышался звук поворачивающейся дверной ручки, затем дверь открылась, и Патти включила свет. У меня перехватило дыхание при виде ее ангела-хранителя. Силуэт, прежде размытый, стал ясным, я отчетливо различала черты лица и крылья. Это был стойкий, могучий, величественный воин. Ангел оглядел комнату и показал в сторону кровати, из-под которой выглядывала коробочка. Наверное, он знал, что в ней. Я подползла к коробочке, схватила ее и прижала к груди.

— Что случилось, Анна? — едва не плача, спросила Патти.

В руках она держала отвертку, с помощью которой открыла замок.

— Я теперь вижу демонов, и они… мучили меня кошмарами.

— Больше чем кошмарами. — Она опустилась на корточки рядом со мной и отвела волосы с моего мокрого лица. — Ты кричала так, как будто тебя режут.

— Всего лишь жуткие видения, — сказала я, и хотя это была правда, произошедшее действительно ощущалось как нечто гораздо большее. Меня трясло всю, до последней клеточки. Я приложила палец к губам, показывая, что не могу говорить. Не исключено, что нас подслушивают.

Мы обе подскочили от сильного частого стука во входную дверь.

На подкашивающихся ногах я побежала в прихожую и заставила себя посмотреть в глазок. Копано.

Я распахнула дверь, и он вошел, впустив с собой холодный ветер. Хмуро и серьезно огляделся по сторонам, потом положил руку мне на плечо. Я схватилась за его запястье и стояла так, стараясь успокоить дыхание.

— Анна? — Вошедшая Патти увидела Копано.

— Это Коп, мой друг. Наверное, слушал снаружи.

Копано сделал шаг в ее сторону, и они обменялись рукопожатием. Патти скрестила руки поверх своей тоненькой ночной рубашки.

— Пойду надену халат. — С этими словами она ушла в спальню, и мы получили возможность поговорить.

— Здесь были шептуны, — сказала я Копано. — Я их видела. Они показывали мне все эти ужасы. Я теряла рассудок. Боже мой, Коп, наверное, именно так будет в аду.

Он протянул руку погладить меня, чтобы утешить, но тут входная дверь распахнулась. Я вскрикнула и отскочила. В проеме стоял Каидан, волосы растрепаны, лоб тревожно нахмурен.

Открылась дверь квартиры напротив, оттуда высунулся сгорбленный старичок с кислородным баллоном и сипло произнес:

— Во имя всего святого, что у вас стряслось?

— Ничего, мистер Мейер. Мне так жаль, что мы вас потревожили.

Я втащила Каидана внутрь, закрыла дверь и спросила:

— Что ты здесь делаешь?!

Его глаза скользнули в холл, где теперь стояла Патти, придерживая рукой полы халата и пытаясь осмыслить происходящее. Я в нарастающей панике повернулась к Каидану.

— В любой момент они могут вернуться, увидеть нас вместе и все передать твоему отцу! Уходи!

Он стоял с вызывающим видом, но потом перевел глаза на Копано, и на его лице появилось отчаянное выражение, разрывавшее мне сердце.

— Хорошо, я уйду. Здесь уже есть кому о тебе позаботиться.

Каидан повернулся. Я потянулась было удержать его за плечо, но он ловко уклонился и вышел.

Я опустилась на диван и закрыла руками лицо. Как мне теперь быть? Я просила Каидана уйти не потому, что предпочла Копано, а потому, что испугалась за него. Он должен это узнать.

Но как они двое вообще здесь оказались? Они что, были где-то здесь неподалеку и всю ночь меня слушали?

— Пойду к нему, — Копано тоже вышел, прикрыв за собой дверь. Я усилила слух, поискала их и наконец обнаружила у подножия лестницы. Рядом с ними грохотал, как водопад, дождевой поток, стеной низвергающийся с крыши. Я постаралась не обращать внимания на ужас, который по-прежнему окутывал меня, и сосредоточилась на их разговоре.

В гостиную тихонько заглянула Патти, я помахала ей, показывая, что слушаю. Она включила торшер, присела рядом со мной и стала растирать мне замерзшие руки и ноги, пытаясь согреть.

— Пойдем куда-нибудь и поговорим, — сказал Копано Каидану.

— Можно и прямо здесь. Она никогда не пользуется особыми чувствами.

Ой! Я действительно подслушивала, но не чувствовала себя виноватой — так отчаянно мне требовалось понять, что на душе у Каидана. Парни разговаривали тихо, вдобавок их голоса заглушал шум дождя.

— Не расстраивайся, Кай. Я ведь только беспокоюсь о ней.

— Готов спорить, что так и есть.

Слова Каидана звучали грубо и резко, в противоположность спокойному тону Копано.

— Брат, ты ведь рискуешь ради нее головой.

— Это потому, что я действительно ее знаю. А у тебя какие причины? Наверное, ты бы тоже хотел познакомиться с ней поближе?

— Ты вполне ясно дал понять, что в этом смысле она недоступна. Будь благоразумным. Ставки слишком высоки. А я только хотел помочь.

— Ты ничего не можешь здесь сделать, Коп!

Они притихли, и было слышно, как Каидан прерывисто дышит через нос.

— Брат, прошу тебя, верь мне, — сказал Копано. — У Фарзуфа нет оружия более сильного, чем ваша с Анной взаимная привязанность. Если он узнает, что ты являлся сюда ее утешать, тебе нечего будет этому противопоставить. И не лги себе — тогда он точно тебя уничтожит.

— Да, некоторым из нас нужно беспокоиться о таких вещах. Спасибо за напоминание.

От звуков, которые за этим последовали, у меня застыла кровь — это были тяжелые шаги по лужам и металлический звон выскакивающего лезвия. Я встала, прижимая руку к сердцу. Затем послышался хриплый низкий смешок. Отец.

— Отложи это, мальчик. Извините, что прерываю гормональное пиршество.

Я соскочила с дивана, выбежала из квартиры, стремглав слетела по бетонной лестнице и чуть не врезалась во всю троицу, стоявшую внизу. Отец был мокрым до нитки, на бритой голове висели, как бусины, дождевые капли. Он сверлил глазами Каидана.

— Папа! — и я тут же прихлопнула рот ладонью, пораженная внезапной догадкой. Меня осенило в тот самый момент, когда отец переводил взгляд с Каидана на меня.

— Это ты, — сказала я с бьющимся сердцем. — Ты их послал.

Он не отпирался.

Я присела на корточки. Тот, кто послал демонов, не хотел мне навредить. Это был мой отец, и он действовал так, как того требовала его серьезная и суровая любовь ко мне.

На лестнице послышались легкие шаркающие шаги. Со ступенек на нас смотрела Патти в халате и тапочках.

— Все хорошо, — заверила я ее. — Сейчас иду наверх.

Она кивнула, смерила тяжелым взглядом моего отца и стала подниматься назад. Отец вернулся к Копано и Каидану, которые продолжали старательно изучать носки его ботинок.

— Эта штучка, — он нарисовал в воздухе треугольник между Копано, Каиданом и мной, — никуда не улетит. Не беспокойтесь больше об Анне. Слышите? — Оба кивнули. — Сейчас двигайте отсюда. И оставайтесь в игре.

Какое-то время был слышен только шум дождя, потом отъехали два автомобиля. Слишком быстро — их шины разбрызгивали воду с особенно громким шумом. Прежде чем отец успел бы извиниться или еще раз печально на меня взглянуть, я обвила его руками. Он глубоко вздохнул.

— Зайдешь? — спросила я, прижимаясь головой к его груди.

— Лучше нет, после того, как Патти на меня смотрела. — Отец провел рукой по моим волосам. — Она знает, что тут два мальчика из-за тебя подрались?

— Не из-за меня они подрались. И Патти беспокоится о Каидане.

— Гм. Хорошо, буду здесь в три часа дня. Предупреди Патти, потому что мне надо будет сначала побеседовать с вами обеими. А теперь ступай, поспи сколько-нибудь. Тебе это пригодится. И не тревожься, этой ночью никаких призраков больше не будет.

Огромная вспышка молнии озарила ночное небо. Отец поцеловал меня в макушку и растворился в дожде, пока раскаты грома сотрясали фундамент у меня под ногами.

Отец должен был появиться с минуты на минуту, и Патти вся изнервничалась. Непослушные золотистые локоны выбились из-под заколки и теперь обрамляли ее усталое после бессонной ночи лицо. Всю первую половину дня она занималась генеральной уборкой в квартире, с негодованием отвергая любые мои попытки помочь.

Ночью после отъезда отца мне не сразу удалось заснуть. Патти сидела со мной в нашей гостиной, и я поняла, что с тех пор, как мне стало известно, кто я, именно у меня находится информация для ее защиты. Я сломалась и рассказала ей все, что до сих пор держала при себе. Она уже знала, что к испам относятся как к имуществу, но о том, что их принуждают работать и что у каждого есть «специализация», услышала впервые. Поняв, что отправила меня в дальнюю поездку с сыном похоти, Патти возвела глаза к небу и замотала головой.

Но что совершенно ее убило, так это отец, наславший на меня демонов. Как ни старалась я объяснить Патти, что способность видеть духов мне необходима, она продолжала злиться. К трем часам ее настроение не улучшилось, и я начала тревожиться.

Когда приехал отец, Патти стояла у барной стойки, скрестив руки на груди. Он выглядел, как всегда, огромным и страшным. С таким никто не захочет связываться.

Патти подошла к нему и наотмашь ударила по лицу.

Я подскочила. Он моргнул. А она встала прямо перед ним, уткнув палец одной руки ему в грудь, а другую уперев в бедро.

— Как ты можешь делать с ней такие вещи? Мне не важно, какие у тебя были на то причины. Ты слышал, как она кричала? Она была в ужасе! Не смей больше науськивать на нее этих чудищ! Никогда!

Отец смотрел на Патти, не меняясь в лице и позволяя ей выплеснуть всё, что у нее наболело. Договорив, она уперла в бедра обе руки и продолжила стоять в этой позе, в упор глядя на него и тяжело дыша. Ее аура была серо-стальной, гневной.

— Клянусь вам, — сказал отец, осторожно подбирая слова, — в дальнейшем я буду делать все возможное, чтобы держать этих духов подальше от нее.

— А тогда зачем ей сегодня с тобой учиться? Откуда такая необходимость, если ты собираешься ее защищать? Почему ты не можешь оградить ее от опасности?

Голос Патти дрогнул, прервался, и она, подняв руку, зажала себе рот, а в ауре вместо гнева заклубился страх. Отец внимательно наблюдал за ней, а когда заговорил, его слова сразили нас обеих наповал.

— Вы так напоминаете мне Марианту — не внешностью, а душой, как я ее чувствую, такой же любящей и полной точно такого же праведного упрямства. Да, Марианта бы вас одобрила, и я одобряю. Вы прекрасно сделали свое дело, более чем прекрасно. И я хочу поблагодарить вас за это.

Патти всхлипнула сквозь ладошку. Отец сумел нащупать ее слабое место. Он не только похвалил Патти как мать, но и сравнил с ангелом.

— Но я ее упустила, — сказала Патти, и по ее веснушчатому лицу заструились слезы. — Не смогла доставить вовремя к сестре Рут.

— Не корите себя понапрасну; всё это часть плана.

— Но что если я испортила план?

Отец ответил со знающей улыбкой:

— План постоянно меняется и перестраивается. Вы не можете его испортить.

Патти отерла слезы, и темный цвет страха стал постепенно бледнеть. Я все еще не двигалась с места и пыталась осмыслить тот факт, что вот Патти хотела убить отца, а теперь он ее утешает.

— Хотите сладкого чаю? — спросила она.

Леди и джентльмены, позвольте представить вам Патти Уитт.

— Да, мэм, с огромным удовольствием.

И моего отца, джентльмена, наводящего страх.

Когда Патти вышла в кухню, отец крепко похлопал меня по плечу. Я удивленно помотала головой. Мы оба перешли за маленький столик.

— Так где ты хочешь заняться этим делом, детка?

Патти возилась со стаканами, но услышала — это было понятно по хаотической смене цветов в ее ауре. Я пожала плечами. Мне вообще не хотелось «заниматься этим делом» у нее на глазах. Она принесла стаканы с чаем, поставила их на стол и обратилась к нам:

— Знаете, я действительно устала, а еще вчера взяла в библиотеке новую книжку, поэтому хочу сейчас просто посидеть в своей комнате. Почему бы вам обоим не остаться здесь? Если я понадоблюсь, то буду поблизости. Когда вы решите сделать перерыв, я могу выйти и приготовить поесть.

Я кивнула в знак согласия. Пока она здесь, я чувствовала себя в силах. Патти нагнулась, поцеловала меня в щеку и ушла к себе.

— Продукты в машине, — отец качнул большим пальцем в сторону двери.

Я отправилась помочь ему, хотя он и говорил, что справится один. Когда я увидела, что лежит на заднем сиденье, у меня глаза чуть не выскочили из орбит. Там были разнообразные снеки и множество сумок с бутылками — пиво, вино, крепкие напитки, соки, газировка, специи, такие как вишни, лимоны и оливки. Всё это мы подняли наверх.

Не могу поверить, что сейчас буду выпивать со своим отцом. Это было неправильно в очень многих отношениях.

Напитки и ингредиенты, которые требовалось охладить, мы поставили в холодильник, а остальное расставили по имеющимся горизонтальным поверхностям. Я нервно потерла руки, чувствуя беспокойство. По крайней мере, это не были наркотики — от их вида я бы вовсе обезумела.

— Одна рюмка, Анна, не причиняет вреда. — Он выставил на стол две стопки и наполнил их какой-то прозрачной жидкостью. Я села напротив и посмотрела на этикетку бутылки. Ром. — Никто не говорит нам не пить вовсе. Нас лишь предупреждают, что не следует перепивать и напиваться пьяными. У каждого — свой предел потребления алкоголя, и сейчас мы попробуем найти его для твоего организма. По ходу дела ты будешь пить много воды и есть, это должно немного помочь.

Он подтолкнул ко мне мою стопку, наполненную не до краев, в отличие от его собственной.

— Мне потребуется видеть твои цвета, чтобы понимать, насколько ты опьянела.

Я ждала, что почувствую облегчение, сняв внутренний заслон, но неожиданно ощутила себя обнаженной. И мне очень не понравилось выражение отцовских глаз, когда он увидел мою ауру. Попробовала не думать о Каидане и в результате стала думать о нем еще больше. Отец ущипнул себя за переносицу. Наверное, он считал, что темно-розовому цвету страстной любви не место в эмоциональном гардеробе его дочурки. Но он ничего не сказал — лишь шумно вздохнул и начал объяснять.

— Замечай время. Когда пьешь, надо пристально следить за временем. У тебя есть часы? — Я покачала головой, он снял свои и протянул мне. — Вот тебе на сегодняшний вечер, но немедленно обзаведись собственными. Сейчас три двадцать пять. Поехали. — Мы оба подняли стопки. — Пей залпом. Не пытайся пригубливать или пить маленькими глоточками. И не смей выплевывать.

Ясно. Никаких проблем. Что тут сложного? Жидкость по виду не отличалась от воды. Чувствуя легкое головокружение, я поднесла стопку к губам и, запрокинув голову, разом проглотила содержимое.

Ой!

Лицо, рот и горло мгновенно загорелись огнем. Я поперхнулась, закашлялась, даже стукнувшись об стол, а отец усмехнулся и похлопал меня по спине. Я шумно выдохнула и осталась сидеть с гримасой отвращения.

— Молодец, не выплюнула, — сказал он.

— Какая мерзость! Как это вообще можно добровольно пить?

И тут возникло тепло. Сперва в груди, потом оно спустилось к животу, а после разлилось по всему телу.

О!

— Хорошо, правда? — спросил отец. Он больше не улыбался, а внимательно следил за моими глазами, как они пробегают по бутылке рома, а потом по стойке, где расставлены в ряд другие бутылки. И ждал, что я выберу.

— К концу сегодняшнего обучения ты перестанешь отказываться от алкоголя, а в какой-то момент разозлишься, когда я скажу тебе, что хватит. Но мне нужно, чтобы ты сама научилась распознавать ту точку, в которой еще рюмка — и ты пьяна. Только ты сама можешь себя контролировать, малышка. На сегодняшний вечер сделаем так. Увидев, что тебе надо сбавить темп и натянуть поводья, я буду свистеть. Ясно?

— Ясно. Но я вот что хочу спросить. А обучение с наркотиками будет?

— Ты не притронешься к наркотикам, Анна. Никогда. — В его голосе была непоколебимая убежденность. — В твоем случае для наркотика отсутствует момент, когда жужжит в голове, с ним ты не будешь знать, где остановиться, и прямым ходом обрушишься в аналог опьянения. Только хуже. Я не планирую приобщать тебя к работе, хочу только, чтобы у тебя были некоторые базовые знания на случай непредвиденных обстоятельств. Итак, ты готова пить?

Я кивнула, и отец нахмурился. Наверное, увидел в моем кивке слишком много энтузиазма.

Девять часов, две пиццы, одна ссора, три раза вырвало, миллион раз свист, тонны снеков, немыслимое количество выпитого. В итоге мы установили, что моя доза — одна рюмка раз в восемнадцать минут, или три рюмки за час. Категорически не больше. Несмотря на способность моего организма сжигать спирт, я оказалась, по выражению отца, «борцом-легковесом» и «дешевой подружкой». Переносимость алкоголя повысилась бы, если бы я стала регулярно пить, но на данный момент следовало зафиксировать полученные данные и остановиться на них.

Я выучила рецепты самых распространенных коктейлей и узнала, что терпеть не могу несмешанные крепкие напитки. За исключением текилы — к ней у меня определенно была слабость. От вина мне делалось кисло в животе, и в качестве безопасного варианта следовало делать ставку на пиво.

Патти и Джон Грей еще раз повздорили — правда, несильно, — когда она вышла в кухню и хотела заняться приготовлением еды. Мы с отцом настаивали на том, что лучше заказать пиццу. Готовить было бы сложно — в кухне царил полнейший разгром, — но Патти все равно очень расстроилась. Пиццу она считала непозволительной роскошью. Отец обвинил Патти в высокомерии, на что она, скрестив руки на груди и оттопырив нижнюю губу, сказала — давай, заказывай свою «вонючую пиццу».

В тот момент у меня сильно жужжало в голове, но когда я начала хихикать над этой глупой перебранкой, Патти прищурилась и смерила меня таким взглядом, что я мгновенно протрезвела.

Все время, пока мы сидели на кухне, отец расспрашивал меня о разных сторонах моей жизни, о Джее, о четверых испах, с которыми я познакомилась. Особенно заинтересовала его история Копано.

— Никогда бы не догадался, что у Алоцера могут быть слабости. Поразительно…

— Даже отчасти забавно, да? — заметила я как бы вскользь. — Люди по большей части стараются скрыть свои дурные дела, а повелители скрывают добрые.

Когда я последний раз за вечер отлучилась в туалет, отец сходил к машине и принес большую фиолетово-черную сумку для книг. От нее еще не были оторваны ярлыки.

— Вам, дамы, — он положил сумку на диван между Патти и мной. — Пожалуйста, примите без возражений. И выслушайте меня. Анна, тебе нужны часы, и нужно переменить внешний вид. Я рассчитываю, что ты займешься этим прямо с завтрашнего дня.

Я кивнула, глаза у меня слипались.

— И последнее. Думаю, вам, девочки, не стоит больше ходить в церковь.

Я ни разу об этом не задумывалась. Сколько же, оказывается, в моей обычной повседневной жизни вещей, от которых так и разит недемоничностью!

— Просто будем устраивать маленькие службы вдвоем, — заверила меня Патти и погладила по спине. Этот вечер на многое открыл нам глаза. Требовалось изменить образ жизни, чтобы не бросаться в глаза демонам.

— Откройте. — Он скрестил руки на груди и, стоя в позе вышибалы, кивнул на сумку.

Я расстегнула молнию, мы с Патти одновременно заглянули внутрь и стукнулись лбами. А потом уставились друг на друга с расстояния в несколько дюймов. Сумка была набита пачками купюр. Мысли Патти легко прочитывались по серому цвету ее ауры. Деньги, заработанные на наркотиках. Грязные деньги. Кровавые деньги. Отец тоже понимал, о чем мы думаем.

— Откуда бы ни пришли деньги, теперь они ваши; все, что вы можете, — это хорошо ими распорядиться. Для начала я бы рекомендовал купить несгораемый сейф. Анна, в боковом кармашке лежит мобильный телефон. Там записан мой номер. Если я понадоблюсь, позвони по нему. Не могу гарантировать, что отвечу, но если нет, а дело срочное, то отправь сообщение «А-девять-один-один», Анна — скорая помощь. Не оставляй мне голосовых сообщений и не посылай никаких других текстов.

Я встала, обняла его могучее тело и прижалась щекой к мягкой коже куртки. Он провел рукой по моим волосам, как прошлым вечером.

— Когда я снова тебя увижу? — спросила я.

— Не знаю. Я буду в разъездах. Можешь сделать для меня еще одну вещь?

Я чуть отодвинулась и посмотрела на него.

— Будь добра, проверь второй боковой кармашек.

Я засунула руку в крохотное отделение и извлекла оттуда ключ, прикрепленный к большой черной цепочке с кнопками для открывания и закрывания дверей. Вскинула голову, посмотрела на отца — его глаза были серьезными. Патти молчала, прикрывая рот рукой.

— Чтоб никаких больше поездок с мальчиками на их машинах, слышишь? — хрипло произнес он. — Теперь ты сама себя можешь возить. А мальчик, который тебя отвлекает и еще больше запутывает всю ситуацию, — последнее, что тебе нужно. Обещай мне держаться подальше от этого сына Фарзуфа.

Я открыла рот, но слова застряли у меня в горле. На лбу выступили капли горячего пота.

— Я уже один раз попробовала, Джон, — предупредила его Патти. — Не подействовало.

— Но вы видели, как он на нее смотрит? — Отец, глядя на Патти, сделал жест в мою сторону.

— Да. И как она на него смотрит — тоже. По правде говоря, я думаю, что они нужны друг другу.

— Да уж — примерно как пуля и мишень. Уж поверьте мне. У меня на глазах юные испы гибли из-за того, что влюблялись и позволяли любви мешать их работе.

— Тут тебе не о чем беспокоиться, — вмешалась я, — потому что любви между нами нет. В этом смысле я ему не нравлюсь.

Отец шумно выдохнул.

— Что-то такое он наверняка чувствует — явно же не хочет, чтобы рядом с тобой был тот другой мальчик.

— Тебе нравится кто-то еще? — спросила Патти.

Я свернула ауру, затолкала все цвета внутрь и восстановила заслон. Проделав все это, представила себе на секунду нежную ямочку на щеке Копано, тут же отбросила картинку и ответила:

— Я еще не готова об этом думать.

Отец запрокинул голову к потолку, закрыл лицо огромными руками и, не отнимая их, произнес:

— Я слишком стар для таких вещей.

Неделю спустя начались занятия в школе. Джей предупреждал меня о массе сплетен и домыслов касательно нас со Скоттом на вечеринке, так что я приготовилась к худшему — но, как оказалось, не вполне.

Я ждала шепота за спиной. Как бы не так! Мне буквально шагу не давали ступить. Не помогло даже то, что я пожертвовала четырнадцать дюймов волос в «Локоны любви»[4], сделала платиновые пряди и подвела брови.

Перед уроками ко мне возле шкафчиков подошел Бобби Доналдсон, питчер университетской бейсбольной команды и выдающийся игрок, который со мной за всю жизнь слова не сказал, с ужасно красной аурой.

— Привет! Как жизнь?

— Спасибо, хорошо?

— Я Бобби. Ты откуда?

Я рассерженно захлопнула шкафчик, повесила на плечо фиолетово-черную сумку и попыталась заложить за уши длинные пряди.

— Я не новенькая. Ты меня знаешь. Анна Уитт.

Он пристально всмотрелся в мое лицо.

— Жаркий день сегодня… Что, правда ты?

Усилием воли не закатив демонстративно глаза, я прошла мимо него. Он бросился догонять.

— Так ты сошлась со Скоттом? — прокричал он сквозь радостный, как бывает в первый день, гул голосов.

— Нет, этого не было.

Я пошла быстрее, лавируя между другими учениками, но Бобби не отставал.

— А было бы круто. Слушай, давай куда-нибудь с тобой сходим?

Я остановилась так внезапно, что он врезался в проходившую мимо нас девочку.

— Бобби, это просто я. Та самая странная и робкая девочка, с которой ты последние три года ходил в молодежную группу и на естествознание, но ни разу не заговорил. Все, что я сделала, — это однажды побывала на вечеринке и постриглась.

— Я слышал, ты теперь уже не такая робкая.

И прежде чем я успела выдать неуклюжее возражение насчет того, как сильно он ошибается, он слегка ткнул меня в щеку согнутым пальцем и убежал в свой класс. Я проглотила желчь, которая стояла в горле, и сморгнула влагу, выступившую на глазах. Плакать из-за Бобби я не собиралась, какая разница, что он обо мне думает? И я отправилась на первый урок.

К ланчу стало ясно, что я недостаточно серьезно отнеслась к предупреждению Джея. Слухи вышли из-под контроля. Игнорировать взгляды и шепот еще можно, а прямо заданный вопрос — нет. Что у тебя произошло со Скоттом? Он говорит, ты все выдумываешь насчет наркотиков. Это правда, что у тебя роман с парнем из рок-группы? У меня в эти выходные вечеринка — придешь?

Я всем отвечала, что не хочу это обсуждать.

В этот день у меня был общий урок со Скоттом — опять испанский. Он сидел в другом конце класса и не глядел в мою сторону. И Вероника меня избегала — возможно, стеснялась истории с нашей «дружбой навек». Только эти двое во всей школе и не рвались со мной поговорить.

Я и раньше была не слишком общительной, но в первые недели этого года превратилась в абсолютную отшельницу. Сразу после школы я, опустив глаза, отправлялась домой. Никакого футбола. Никаких посиделок дома у Джея. И разумеется, никаких вечеринок и клубов.

И все же, как я ни старалась сделаться невидимой, все глаза были на мне. Неизвестно, сколько бы это продолжалось, если бы не Лина, — только ей удалось меня встряхнуть и побудить к действию.

Лина, застенчивая и очень прилежная, нравилась мне тем, что никогда не старалась произвести впечатление на окружающих. Ее лицо обычно было скрыто копной сверкающих черных кудрей, и держалась она довольно замкнуто.

Однажды утром на перемене Лина зашла вслед за мной в туалет — позже я поняла, что намеренно. Она встала рядом со мной у зеркала и, проверяя, все ли в порядке с ее кремовой кожей, поймала мой взгляд. Потом, когда мы обе поправляли прическу, она быстро нагнулась, убедилась, что в кабинках не видно ног, и заговорила:

— Я… — она прикусила нижнюю губу, как будто собираясь с духом, — слышала о том, что с тобой сделал Скотт Макаллистер.

— О? — Я тут же стала думать, как бы половчее сменить тему, попутно спрашивая себя, зачем Лина опускается до таких сплетен, и надеясь, что она сама сейчас перейдет на что-нибудь другое. И чуть не пропустила следующие слова.

— Со мной он тоже это сделал.

Я вздрогнула и посмотрела на нее.

— Ту же вещь?

— Да, в этом роде. — Она переменила позу и стала рассматривать плитку на стене. — В прошлом году, на вечеринке во время рождественских каникул.

Выходит, Каидан был прав. Мой случай — не единичный. Пока я мешкала с ответом, легкая нервозность Лины переросла в тревогу, ее светло-серая аура потемнела.

— Я верю тебе, Лина.

Подтверждение ее успокоило, аура из серой стала небесно-голубой.

— А он тебя… — Лина не договорила, но я поняла, о чем она хочет спросить, и ответила:

— Нет. Нас прервали.

Она принялась поправлять ремень сумки на плече, по-прежнему избегая моего взгляда.

— Это хорошо. А нас, к несчастью, нет. И он не подмешивал мне наркотик потихоньку, а уговорил попробовать. Ну, а потом сказал, что это я сама к нему приставала, а вообще-то я совсем не в его вкусе. Что он только старался мне угодить.

— О Господи, Лина. Это… — Я не знала, что сказать. Теперь она смотрела прямо на меня.

— Ты единственный человек в мире, которому я рассказала. Просто хочу, чтобы ты знала, что ты не одна.

— Спасибо тебе.

Она кивнула и пулей вылетела за дверь. А я простояла в задумчивости еще две минуты и впервые в жизни получила замечание за опоздание.

На ланче рядом со мной сел Джей, его трясло. Ребята из театральной и музыкальной студий сидели на другом конце стола.

— А где твоя еда? — спросила я.

— Я не ем. — Колени у него нервно подрагивали, а глаза свирепо обшаривали кафетерий.

— Что случилось? — Я отодвинула свой поднос.

— Ничего.

Я придвинулась ближе, внутри меня все переворачивалось.

— Нет, скажи мне.

— Такое чувство, что меня скоро отстранят от занятий.

— За что? Что ты сделал?

— Пока ничего.

— Это Скотт?

Джей кивнул, а его губы сжались, когда я произнесла имя.

— Слышала бы ты, что он говорит.

— Не хочу. Джей, он не стоит того, чтобы ввязываться из-за него в неприятности.

— Не уверен. Возможно, все-таки стоит ввязаться — и заткнуть эту грязную пасть.

Я проследила ненавидящий взгляд Джея и увидела Скотта рядом со столом, вокруг которого сидела борцовская команда. Он показывал, как кто-то спотыкается и падает, а остальные парни от души смеялись. Интересно, сколькими девочками он воспользовался?

Нет, я не имела права так это оставить, хотя мне была противна сама мысль о столкновении.

— Ты бы рассказала про Скотта своему бандюгану-папаше, — пробормотал Джей.

— Он его убьет, — сказала я.

— Точняк.

Я положила руку ему на плечо.

— Послушай меня, ладно? Я собираюсь сказать кое-что Скотту, но для этого ты должен мне пообещать, что не будешь вмешиваться. Просто оставайся здесь или выйди куда-нибудь.

Джей не отвечал, а только потирал руки.

— Джей!

— Хорошо. Я останусь здесь, но буду наблюдать.

Я встала, убрала посуду с подноса и положила его на тележку. Скотт перешел к соседнему столу и сел напротив Вероники и Кристин Миллер. Я сделала глубокий вдох и на негнущихся ногах подошла к нему.

— Можно с тобой поговорить? — тихо спросила я, стараясь не привлекать всеобщее внимание. Кровь стучала у меня в висках и в горле. Он через плечо смерил меня взглядом с ног до головы, так, как будто я была вся в грязи.

— Поговорить со мной о чем? — Он встал и повернулся ко мне лицом, — пришлось сделать шаг назад. — О том, как тебе жаль, что ты всем обо мне наврала, хотя я просто-напросто старался тебе угодить?

Я еще раз глубоко вздохнула.

— Пожалуйста, Скотт, давай выйдем в холл и поговорим с глазу на глаз.

— Мне нечего скрывать! — Он раскинул руки в стороны.

Я хотела объясниться с ним без свидетелей, но если он предпочитает устроить публичное представление, то так тому и быть. Я сжала кулаки.

— Я не жалею, потому что не лгала, и ты об этом знаешь. Вовсе не я распускаю слухи.

— Как будто мне надо было подмешивать тебе наркотик. — Уже весь стол смотрел на нас и слушал наш разговор. — Ты же вроде сама мне на шею вешалась.

Я постаралась не впускать в себя эту гадость. Мне надо было сохранить остроту мысли. Я развернулась вполоборота к зрителям, но когда заговорила, вокруг нас все притихли.

— Да, я думала, что ты очень любезно поступил, когда пригласил меня на вечеринку, и в самом деле удивлялась, с чего бы это такому парню, как ты, обращать внимание на такую девочку, как я. Но теперь понимаю. Ты рассчитал, что если правда о том, что ты собирался со мной сделать, выйдет наружу, то поверят твоим, а не моим словам. Мы оба знаем, что ты сделал. Вероника и Кристин тоже знают.

Кристин коротко хохотнула, как будто я сошла с ума. Аура у нее была грязновато-оранжевая, цвета злорадства. Глаза Вероники расширились, и она отвернулась, укрытая со всех сторон темным одеялом стыда. Что касается Скотта, то вокруг него крутился фиолетово-серый вихрь — опасная смесь самоуверенности и страха. Мелькнула мысль использовать силу влияния и заставить всех троих сказать правду. Нет — так я получила бы удовлетворение, но вопреки их свободной воле, это мне не годилось.

Я понизила голос до шепота.

— И еще я знаю, что я не первая, с кем ты так обошелся.

Его взгляд стал жестким.

— Ты что, правда думаешь, что кто-нибудь этому поверит? Да ты ненормальная.

— Ты всегда спрашиваешь ненормальных, можно ли тебе их поцеловать?

За столом тихо заржали.

— Да, верно, — ответил Скотт. — А вы всегда хотите.

— Она не лжет. — Все головы повернулись к Веронике. Она произнесла эти слова смело и уверенно, но лишь мне было видно, что теперь ее окружает темная аура страха.

— Заткнись, тупая пьянь, — сказал ей Скотт. — Могла бы и не совать свой длинный нос в этот разговор.

— Ты лжец! — Она вскочила и выбежала из кафетерия.

Скотт с издевательской ухмылкой повернулся ко мне:

— А ты-то теперь спишь с целым оркестром, все это знают.

У меня зачесалась ладонь — страшно захотелось его ударить.

— Тебе должно быть стыдно, Скотт.

— Уууу! — Он потряс руками в воздухе. — С возвращением.

— Ты фальшивый насквозь, — прошептала я, — и это очень печально. Ты живешь, чтобы произвести впечатление на кучку людей, которые считают тебя не таким, какой ты есть на самом деле. Может быть, потому, что даже ты не знаешь, какой ты на самом деле.

Из тела Скотта вырвался отвратительный пузырь черноты и завертелся, беснуясь, вокруг него. Его ноздри раздулись, и я рискнула подойти на шаг ближе и говорить так, чтобы слышал он один.

— Тебе надо разобраться с этой ненавистью к себе самому и прекратить вымещать ее на ни в чем не повинных людях. Тебе еще не поздно стать тем, кем ты действительно хочешь быть. — В темной грязи ауры стали проступать цвета удивления, вины и какой-то порыжелой надежды. — Удачи тебе, Скотт.

Я прошла мимо него, слегка задев, и заторопилась к выходу в холл, но не успела выбраться вовремя. Веронику я нашла в туалете, она стояла перед зеркалом и так яростно расчесывалась, словно наказывала себя. При виде меня она прекратила свое занятие и сказала:

— Я должна была вмешаться раньше.

— Все в порядке.

— На самом деле нет. Я все лето слушала, как он лжет о тебе, и весь первый месяц в школе. Надеялась, что это постепенно забудется. — Она засунула свою щетку в косметичку и шмыгнула носом.

— Спасибо, что вступилась за меня. — Я понимала, что нелегко идти против толпы.

— Конечно, вечеринка у Джина пошла наперекосяк, но мне тем вечером было хорошо с тобой, — сказала Вероника.

— А мне с тобой.

От ее отрицательных эмоций теперь оставалась только легкая дымка.

— Я слышала о тебе и ударнике из той группы. Он типа высокий шатен?

Я кивнула, и она схватила меня за плечо — что-то вдруг снова ее взволновало.

— Господи, я абсолютно уверена, что это он искал тебя тогда на вечеринке!

— Да, а я и забыла, что ты его заметила.

— Может, зайдешь ко мне как-нибудь? — спросила Вероника. Я раскрылась навстречу пастельным тонам ее надежды и радости, дав им смешаться с моими собственными чувствами.

— Обязательно. А поможешь мне с этими бестолковыми волосами?

Я оттянула длинные пряди, и она стала слой за слоем прямо пальцами поднимать вверх мои волосы, придавая прическе объем. До чего же, подумалось мне, удивительна человеческая природа: из мерзейшей ситуации способна вырасти такая прекрасная вещь, как дружба.

Подруга — это замечательно. Пальцы на ногах у меня выглядели лучше, чем когда-либо раньше. Вероника считала, что мне обязательно надо красить ногти, если я собираюсь носить шлепанцы, и один из наших лучших разговоров произошел тогда, когда я сидела на полу ее спальни, а она колдовала над моими ногами, вооружившись бутылочкой лака.

— Скотт с того дня ни разу со мной не заговорил, — сказала Вероника, покрывая очередной ноготь синим лаком с блестками. — Ну и ладно.

Был конец октября, со сцены в школьном кафетерии прошло больше месяца. Я боялась, что ситуация будет ухудшаться и дальше, но последовала только одна вспышка сплетен, Скотт не проявил к ней интереса, и разговоры затихли. Прошел слух, что Скотт стал встречаться с девочкой из другой школы.

Я, наконец, снова стала встречаться с друзьями — к Джею теперь добавилась Вероника — вне школы, но предпочитала ходить к ним в гости или принимать их у себя, а не отправляться куда-то еще. В местах вроде торгового центра я постоянно высматривала шептунов, опасаясь, что они нападут на моих друзей или заподозрят меня в слишком хороших отношениях с людьми.

Вероника приступила ко второму слою лака.

— Расскажи мне, как у тебя было с Каиданом, — попросила она.

Я сначала обрадовалась вопросу, а потом мне стало грустно. Когда-то меня так тянуло к Каидану, что я думала о нем часами подряд. Я рассказала Веронике о его поцелуях и о том, как он меня поддразнивал, но было слишком много вещей, которые я не могла ей объяснить.

— Ты ведь все еще любишь его, правда? — Вероника не стала ждать ответа. — А сколько времени ты его уже не видела?

— Около двух месяцев.

— Надо кого-нибудь тебе найти.

— Нет, мне нормально. Мне никто не нужен.

— Тебе по-прежнему нужен он. В этом вся проблема.

Так оно, конечно, и было.

— А что у тебя? — Я использовала тот же отвлекающий маневр, что и с Джеем, хотя мне вовсе не хотелось обсуждать того скользкого типа, с которым встречалась Вероника.

— Похоже, у него терпение заканчивается. — Она посмотрела вниз и начала наносить новый слой лака на свои безукоризненно покрашенные ногти.

— Вы же всего несколько недель вместе, — удивилась я.

— Да, но кажется, что дольше, потому что мы видимся каждый день и созваниваемся каждый вечер. А вчера вечером он мне и говорит: не понимаю, почему ты так серьезно к этому относишься, ведь ты вроде уже не девушка. — Она передразнила кислый голос парня.

Я подумала о романе Вероники и Майка Рамси, который тянулся весь наш девятый класс, и мне захотелось ее защитить.

— Он не имеет права так говорить. Это все равно серьезно, неважно, девственница ты или нет. Не позволяй ему играть на твоем чувстве вины.

— Я и не позволяю. То есть, он не пытается на этом играть. Он говорит… что любит меня.

У меня с самого начала были нехорошие подозрения насчет этого мальчика — когда я впервые увидела его вдвоем с Вероникой, я сразу же попробовала ее предупредить, но она, казалось, ничего не желала замечать. И вот он признается Веронике в любви, хотя я ни разу не видела в его ауре даже намека на розовый цвет. Стараясь не выдать голосом своего огорчения, я осторожно сказала:

— Это только слова, Рони. Если он тебя правда любит, то докажет свою любовь тем, что будет ждать.

— Ну, разумеется. А вот скажи — сколько ты заставляла ждать Каидана?

Я потерла пятнышко лака, случайно капнувшего на кожу между пальцами.

— У нас вообще не было. Мы только целовались и прочее.

— Серьезно? — Она растерянно заморгала, а я забрала у нее лак и, чтобы он не пролился на ковер цвета слоновой кости, завинтила крышечку. — То есть выходит, ты все еще девственница?

— Да. Хотя все думают, что нет.

Она подняла глаза и взглянула на полку, где стояла ее детская коллекция статуэток единорогов.

— Иногда мне хочется, чтобы и я все еще была девственницей. Но этого назад не вернешь.

Вероника заправила за ухо свои густые волосы. На вечеринке они были короткие, а сейчас отросли уже до плеч. Моя подруга красилась в черный цвет, оставляя впереди фиолетовую прядь. Вероника прокашлялась, вытянула ноги и спросила:

— Ты ведь типа верующая?

— Да.

И тут из нее полезли во все стороны темно-серые языки разнообразных отрицательных эмоций. Я сделала вид, что по-прежнему рассматриваю свои ногти на ногах, чтобы дать ей возможность собраться с мыслями.

— Значит, ты плохо обо мне думаешь? Ну, о том, что было в прошлом году?

Я недоуменно посмотрела на нее.

— А что там было?

— Ты знаешь. — Она потянула за ворсинку ковра. — Аборт.

У меня заколотилось сердце. Я вспомнила, что в начале десятого класса до меня доходили неясные слухи о том, что кто-то сделал аборт, но без подробностей.

— Я не думаю о тебе плохо, Рони.

И мгновенно наступило облегчение.

— Меня отец заставил, — проговорила Вероника и сглотнула слезы. Она не была плаксой, как я, но тут едва сдерживалась.

— Ей было бы сейчас пять месяцев.

— Ей? — прошептала я.

Она пожала плечами.

— В моих снах это всегда была девочка. Не то чтобы я хотела ребенка, но… Не знаю. Папаша вошел в штопор. Он отправился к родителям Майка, и они все объединились, чтобы не позволить нам больше встречаться. Майк, конечно, в два счета, — Вероника щелкнула пальцами, — обзавелся новой девочкой. Но неважно. Хуже всего был тот день, когда мы отправились в клинику. Там снаружи стояли эти…

Ее аура снова потемнела.

— Протестующие? — спросила я.

— Да. У них были плакаты с картинками. Я пыталась не обращать внимания, но одна тетка — когда я проходила мимо, она в меня плюнула. И сказала — я слово в слово запомнила: «Ты убийца — ты будешь за это гореть в аду».

Я стала отталкивать от себя черно-серые вихри вины, злости и страха, которые крутились вокруг Вероники, потому что утихомиривала собственные эмоции и не выдержала бы двойной нагрузки. В груди что-то сжалось, и мой собственный голос звучал приглушенно.

— Она не должна была такого тебе говорить. Это неправильно. Люди должны любить и поддерживать друг друга, а не осуждать. Она не знает твоего сердца.

Вероника позволила мне взять ее за руку, и мы долго сидели друг напротив друга, сцепив пальцы. Она по-прежнему не сводила взгляда со своих ног, но тьма вокруг нее понемногу рассеивалась.

Никогда бы не поверила, что такое возможно, но в Хэллоуин Джей и Вероника, объединившись, сумели-таки вытащить меня на концерт. Это был мой первый выход в свет после того дня, когда я познакомилась с другими испами. В афише значились четыре музыкальных группы, «Греховодников» среди них не было, но я знала, что Каидан появится, — именно он дал Джею пригласительный билет. При одной мысли об этом мое тело превращалось в натянутую струну.

Джей, Вероника и я пробрались сквозь море машин на огромную поляну, заполненную веселой толпой. Это был концерт под открытым небом, с временной сценой для музыкантов. Мы расположились с краю, вблизи границы леса.

В воздухе витал дух радостного карнавального безумия. У меня на глазах пещерный человек перекинул через плечо амазонку — та завизжала от восторга. С одной стороны от нас чокались пивом робот и инопланетянин, с другой какие-то покемоны соревновались, кто больше выпьет из бочонка, стоя на руках. Перед сценой собралось достаточно много публики, все прыгали и толкались.

«Интересно, — подумала я, — какой наряд выбрал обольститель Каидан? Может быть, он Адам в набедренной повязке? А кто при нем в качестве Евы? Тьфу. Кошмарная мысль».

Я разгладила на себе рукой черное облегающее платье из лайкры. По крайней мере, оно с длинными рукавами и доходит мне до щиколоток. Вероника, наверное, надевала его на карнавал классе в шестом. Она уверяла, что платье нигде мне не тесно, и не врала — по крайней мере, в ее ауре не было признаков угрызений совести.

Лицо, шею и руки я выкрасила в зеленый цвет, на нос прилепила фальшивую бородавку, сделанную из жвачки, — Веронике не понравилось, — а на голову надела клочковатый черный парик и черную же остроконечную шляпу.

Вероника была Минни-Маус в соблазнительном красном платьице в белый горошек, Джей — пиратом с повязкой через глаз и фальшивым попугаем безумной расцветки, который сидел, скрючившись, у него на плече.

Я стояла, скрестив руки на груди, и рассматривала толпу. Мой взгляд задержался на очень рослом орангутанге, который смотрел в нашу сторону. На его мохнатой груди сиял красный значок. Не представляю себе, сколько времени мы пялились друг на друга, не шевелясь, но в какой-то момент я подняла руку и помахала.

— Кому это ты машешь? — спросила Вероника.

— Вон той большой обезьяне. Похоже, она смотрит на… нас.

Тут орангутанг поднял руку и почесал подмышку. Я страшно развеселилась, но к нему не подошла, а повернулась к своим друзьям и принялась грызть ноготь большого пальца. Пожалуйста, подойди. Когда я взглянула снова, он шел в нашу сторону. Ура! Мой пульс совсем обезумел.

Когда орангутанг подошел, Вероника захихикала, но стоило ему снять обезьянью голову и встряхнуть намокшими от пота волосами, как она резко замолкла. Краем глаза я увидела, что белый горошек на ее платье заливает ярко-красный цвет. Не стану врать, это вызвало у меня раздражение, хотя вряд ли здесь можно было винить Веронику. Спасибо Каидану — он повернулся к Джею.

— Йо-хо-хо, приятель!

— Как жизнь? — Джей протянул руку, они ударили ладонь о ладонь, потом на секунду сжали руки.

— Хочешь загадку? — сказал Каидан. — В чем разница между барабанщиком и сберегательной облигацией?

— Не знаю. В чем? — Джей лучился ярко-желтым.

— Облигация со временем начинает делать деньги.

Оба гулко захохотали мальчишеским баском и еще раз ударили ладонь о ладонь. Пока это происходило, Вероника показала мне глазами в сторону Каидана и вопросительно подняла бровь. Я отрицательно покачала головой, она ответила недоверчивым взглядом. Каидан снова посмотрел на нас.

— Это моя подруга Вероника, — сказала я ему. — А это Каидан.

— Столько о вас слышала, — Вероника широко улыбнулась.

Он поднял бровь, но не клюнул на наживку, а вместо этого как-то странно взглянул на меня.

— Дивная бородавочка! — Каидан чуть подался вперед и, не дотрагиваясь до меня, ловким щелчком сшиб бородавку с кончика моего носа.

Вероника громко хохотнула — все-таки в этот костюм надо было одеться ей, а не мне, — и не без злорадства сообщила:

— Говорила же я тебе, что она глупо выглядит.

Пришлось указательным пальцем размазать по носу грим, чтобы убрать белое пятнышко. Когда я закончила, Каидан все еще смотрел на меня.

— У тебя здорово отросли волосы, — заметила я.

— А у тебя попа.

У меня округлились глаза, кровь прилила к лицу. Вероника радостно заржала и согнулась пополам. И даже Джей, предатель, громко хмыкнул.

Хорошо бы Каидан не был таким наблюдательным, но что правда, то правда. Округлые женские формы, которые прежде обходили меня стороной, начали, наконец, завоевывать мое тело. Дурацкое облегающее платье!

— Ну, тебя ничем не проймешь! — сказал пират орангутангу. Тот сохранял непроницаемое выражение лица.

— Я хотел сделать комплимент.

— А получилось ужасно, — Вероника схватила Джея за руку. — Пойдем, найдем мне чего-нибудь попить.

Она подмигнула мне, и оба удалились. Я не сразу собралась с духом и прежде, чем заговорить, какое-то время изучала высохшую помятую траву и разбросанные по ней пустые банки.

— Отец дал мне сотовый телефон. И машину. И тонну денег.

Каидан поставил на землю обезьянью голову, извлек откуда-то из-под шерсти свой телефон, сдул с него ниточку, занес мохнатые большие пальцы над кнопками и кивнул мне. Я стала диктовать номер, но тут он огорченно наморщил лоб — оказалось, руками в костюме невозможно нажимать на кнопки.

— Дай сюда, — сказала я, взяла у него телефон и, волнуясь, записала номер.

Он спрятал телефон и с любопытством посмотрел на меня.

— Как у тебя прошло с отцом и обучением?

— По-моему, неплохо. — Я скрестила руки на груди. — Я теперь знаю свою дозу спиртного и все такое прочее.

Он кивнул, продолжая пристально глядеть на меня. Я думала, что костюм поможет мне стать неприметной, спрятаться и чувствовать себя в безопасности, а мне вместо того хотелось, чтобы я не была зеленой. Мои глаза автоматически следили за толпой — не мелькнут ли где черные тени шептунов? — и я заторопилась с откровенным разговором, который был мне необходим.

— И понимаю, что ты имел в виду, когда говорил, что нам опасно… быть вместе. — Я шагнула ближе. — Тогда до меня не доходило, Кай, но теперь дошло.

Заиграла музыка, и он машинально встал вполоборота к сцене. Голова его двигалась в ритме, задаваемом ударными. «Интересно, — подумала я, — он сам это замечает или нет?»

— Я знаю, что видеться — большой риск, — продолжала я настойчиво, — но мы могли бы созваниваться, когда поблизости нет твоего отца. Если бы ты захотел.

Я напряженно ждала ответа. И надеялась.

— Плохая идея, — произнес Каидан, глядя на сцену.

Во мне поднялась паника — что, если я слишком энергично его подталкиваю, слишком прямолинейно все излагаю? В любую секунду он мог закрыться, и разговор был бы на этом окончен. А мне еще столько хотелось ему сказать.

Неподалеку от нас послышались крики — какой-то тип в костюме Йоды, вытащив затычку из бочонка, поливал окружающих пивом. Каидан стал за ними наблюдать, а я тем временем сделала шаг в его сторону. Теперь нас разделяли всего несколько дюймов.

— Я постоянно думаю о нашей поездке. — Я говорила шепотом. Каидан продолжал смотреть на Йоду, которого к тому моменту объединенными усилиями повалили на землю. — А ты о ней когда-нибудь думаешь?

Блуждая глазами по толпе, он ответил:

— Бывает.

Он меня отталкивал. Моя тревога усилилась. Я вцепилась обеими руками в шерсть на обезьяньей груди, но Каидан не повернул головы.

Я проглотила эмоции, не давая им выйти наружу.

— А зачем ты пригласил сюда Джея?

— Не знаю.

Я крепче зажала шерсть и потянула за нее.

— Я не могу так дальше жить, Кай. Мне надо знать, что ты чувствуешь. Знать, да или нет, чтобы было какое-то завершение.

— Я думал, ты успела с этим покончить. — Наконец он посмотрел на меня — так сурово, что мне захотелось стучать в его грудь кулаками.

— Это так не работает, — сказала я.

Он молчал, не отпуская моего взгляда. Вот, значит, как. Отлично. Я отпустила его костюм и отступила на шаг. Уже стемнело. Зажглись два костра, и языки пламени заплясали, насмехаясь надо мной. Поплыл густой, удушливый дым.

— Не надо больше приглашать Джея, Каидан. Если где-то будет хоть малейший шанс, что ты там появишься, я туда не пойду. Мне слишком тяжело тебя видеть.

— А сюда тогда зачем пришла? — спросил он без особого интереса.

И правда, зачем? Парик и шляпа внезапно показались мне невыносимо тяжелыми, я сняла их и сбросила на землю. Мои перепутанные волосы в беспорядке рассыпались по плечам. Ничего не приходило в голову.

Его рот приоткрылся было при виде моих подстриженных волос, которые стали легче, но он тут же закрылся.

— Значит, тебе надо уйти, — сказал он тихо.

Я ошеломленно кивнула в знак согласия. Все кончено. Он не откроется мне, ни сегодня, ни в другой раз. Больно было видеть на его лице выражение упрямого, холодного безразличия. Не сумев выдавить из себя прощальных слов, я повернулась и пошла куда глаза глядят. Не оборачивайся, — сказала я себе.

У меня не было ни малейшего представления о том, где могут быть Джей с Вероникой.

— Погоди! — послышался сзади голос Каидана. Я на секунду зажмурилась, но не замедлила шага. Потом мохнатая рука охватила мое запястье, он развернул меня на сто восемьдесят градусов и притянул к своей груди. Его лицо было совсем близко. Он взял меня одной рукой за щеку, а большим пальцем другой стал тереть верхний угол губы. Я отшатнулась.

— Что ты делаешь?

— Я… — похоже, он сам не понимал. — Я хотел увидеть твою родинку.

На его лице мелькнуло выражение трогательной нежности, видеть которое было еще мучительнее, чем предыдущую холодность. Мне понадобилось напрячь все силы, чтобы удержаться от просьбы об одном-единственном последнем поцелуе. Но уже в следующее мгновение лицо Каидана вновь обратилось в камень.

— Чего ты хочешь от меня, Кай?

— Для начала? — Голос Каидана стал ниже, в нем зазвучали опасные нотки. — Хочу лично представиться каждой родинке на твоем теле.

Меня насквозь пронзила могучая дрожь.

— То есть, — уточнила я, — только что-то физическое? И это все, что тебе от меня надо?

— Скажи, что ненавидишь меня, — потребовал он, и воздух от произнесения этих слов коснулся моего лица.

— Но я тебя не ненавижу. Не могу.

— Можешь, — заверил он меня, плотнее прижимая к себе. — И должна.

— Я отпускаю тебя, — мой голос дрожал, — но вынужденно. Только потому, что должна как-то жить дальше. И я никогда тебя не возненавижу.

— Тот, кто вышел из игры, — пробормотал Каидан.

— Никто не вышел, — поправила я. — Если уж сравнивать нас с игроками, то мы не окончили партию и просрочили время. Так что помоги мне.

Он выпустил меня, я на негнущихся ногах сделала шаг назад. Уйти, пока я не начала снова цепляться за него и умолять признаться в своих чувствах, какими бы они ни были. Отодрать этот пластырь, причем быстро. И я, точно так же, как когда-то в аэропорту, пошла прочь, волоча сердце позади себя. Я не оглядывалась. Игра окончена.

Я видела людей в депрессии. Они сражали меня безнадежностью, которая повисала в воздухе вокруг них серыми тучами, тяжелыми, как мешки с песком.

После Хэллоуина я обзавелась собственной тучей. Всё было намного хуже, чем когда я вернулась из Калифорнии. Каждый день я пыталась справиться с депрессией, напоминая себе, что надежда есть всегда. Надежда для земли, надежда для человечества. Только никакой надежды для Каидана и для меня.

Я усмиряла боль, замыкаясь в себе. Чем больше спать, тем лучше. Несколько раз я пропустила школу и просто лежала в постели. Провалила серьезнейший тест, потеряла в весе. Но всё же знала, что время исцелит рану, что всё будет хорошо. Я смогу двигаться вперед. Вернусь к жизни. Когда-нибудь. Но еще не сейчас.

На День благодарения Патти приготовила мои любимые блюда — сладкий картофель с маршмеллоу, кукурузный пудинг, лаймовый пирог. Я понимала, что весь этот роскошный стол затеян исключительно ради того, чтобы выманить меня из норы. Нас было только двое. В прошлые годы мы проводили утро Дня благодарения, работая в «Пищевом банке»[5], а потом шли на общий праздничный обед с подругами Патти из церковной общины, но теперь это стало невозможно — слишком велик был риск, что демоны увидят и донесут.

Патти, болтая о пустяках, поставила передо мной полную тарелку. Она пыталась изобразить радость, но я знала, что и ей в эти дни грустно, и наблюдала, как она медленно отрезает себе ломтик индейки, а затем откусывает.

— Анна, поешь, пожалуйста.

— Я не очень голодна.

— Это потому, что у тебя желудок ужался до нуля.

Я отхлебнула воды.

— Всё, хватит. — Патти отшвырнула салфетку. — Я звоню Каидану. Уверена, это как-то связано с ним.

Ее слова вернули меня к жизни.

— Нет!

— Тогда мне нужно, чтобы ты сама себя как-то вытащила из этого состояния. Оно тянется уже достаточно долго. Ради всего святого, Анна! Если бы я думала, что тебе поможет лечение, то давно сводила бы тебя к врачу. Тебе нельзя сдаваться. Нельзя ничего забрасывать, особенно школу.

— Школа — она… — оказалось, мне трудно даже построить связное предложение.

— Школа важна по-прежнему, — настаивала Патти. — И ты сама важна. Ты не имеешь права плыть по течению и должна все время быть наготове. У тебя есть предназначение в этой жизни. И призовут ли тебя исполнить его сейчас или когда тебе будет сто лет, все время между теперь и тогда тебе надо быть продуктивным членом общества. Думаешь, я позволю тебе валяться в кровати следующие не знаю сколько лет?

Я покачала головой. Патти права. Месяц траура был мне необходим, но пришла пора возвращаться к жизни.

Я внимательно оглядела полную тарелку и взяла чуть-чуть — на пробу — десерта из сладкого картофеля. Его вкус и аромат пробудил во мне яркие воспоминания, и меня переполнила тоска по любви и уюту, которыми я была окружена в детстве. Когда я подняла глаза на Патти, слезы уже вовсю катились по щекам, оставляя на них теплые дорожки.

— Патти, прости меня.

— Милая моя девочка, — ее голос дрогнул. Она подошла ко мне, мы обнялись и заплакали вместе. Я позволила себе рыдать о том, о чем избегала думать, — о невозможности узнать чувства Каидана, о жестокой несправедливости судьбы по отношению к испам.

Пока я росла, мы с Патти каждый День благодарения по очереди говорили друг другу слова благодарности. Каждый раз у нас получалось длинное соревнование, потому что ни одна не хотела стать последней и проиграть. Доходило до глупейших вещей, так что под конец мы обе хохотали до упаду. Сейчас, обливаясь слезами, я тоже не могла не благодарить Патти.

Когда мы выехали из квартала, я спросила Каидана:

— Почему он послал тебя, а не попросил меня приехать самостоятельно?

— Он сказал остальным повелителям, что тебе не на чем ехать.

Видимо, отец хотел, чтобы Каидан по дороге дал мне какой-то инструктаж.

— Все-таки, — призналась я, — мне странно, что он выбрал именно тебя.

— По-моему, у него на уме был кто-то еще, но мой отец вызвался отправить меня.

— Кто еще там будет?

— Отец устраивает вечеринку, так что в доме полно народу. Официальная часть уже закончилась. Когда я выезжал, Белиал с Мельхомом играли в карты, а мой отец был в бассейне. Надеюсь, когда мы приедем, он все еще будет там. Постарайся не оказаться с ним в одной комнате, тогда он тебя не унюхает. Направляйся прямо к своему отцу, а потом мы сможем уйти. Четверо испов, которых ты знаешь, тоже там, и повелители считают, что мы все работаем на вечеринке. Блейк сопровождает отца, а остальные сами по себе. Двойняшки пользуются любой возможностью вырваться из Англии. Джинджер сегодня — прямо как луч солнца. — Он обиженно сверкнул глазами.

Ну, вот опять: что-то загадочное между Каем и Джинджер. Она вызывает у него сильные эмоции, хотя бы и отрицательные.

— Ясно. — Мне требовалось освежить информацию. — Напомни, пожалуйста. Мельхом — это отец Блейка?

— Да.

Неужели нет какого-нибудь способа спрятать мой значок, который может привлечь внимание? Я опасалась, что повелители заметят белые вкрапления, и спрашивала себя, почему так отличаюсь от остальных. Каидан посмотрел на мою прикушенную губу и покачал головой, потом снова перевел глаза на дорогу и, сняв одну руку с руля, потер свой затылок.

— Что такое? — спросила я.

— Вот мы здесь, в этой машине, возможно, нам грозит опасность, а я могу думать только…

— О чем? — От предчувствия я вся покрылась гусиной кожей.

— О том, — неохотно закончил он, — как хорошо ты выглядишь. — Он сдернул шерстяную шапочку и поскреб себя по голове, словно у него зудела кожа под стрижеными волосами.

Я сжала губы, изо всех сил стараясь казаться равнодушной и запрещая себе почувствовать удовольствие от комплимента. Столько сил было вложено в попытки вытолкнуть Каидана из моего сердца — и вот он снова полосует меня на куски, как ни в чем не бывало. Я решила сменить тему.

— Как тебе сегодня показался мой папа?

— Я бы побоялся подойти к нему с неправильной стороны.

— Наводит страх, да?

— Есть малость.

Я попробовала представить себе дом Каидана, в котором собрались вместе повелители, исполины и люди. Хотелось надеяться, что там будет достаточно развлечений, чтобы мы смогли быстро войти и выйти. Меня радовала предстоящая встреча с другими испами. Ну, по большей части. Мысль о Копано заставляла меня нервно вздрагивать, и мне не давал покоя вопрос о том, что же все-таки произошло между Джинджер и Каиданом.

— Каидан, можно тебя кое о чем спросить? Я понимаю, что ты не хочешь об этом говорить. — Он ответил вопросительным взглядом, и я заспешила: — Что произошло между тобой и Джинджер?

Он издал неприятный звук вроде «ох!» и задумчиво потер затылок.

— Не знаю. В детстве мы много времени проводили вместе и до того, как мне исполнилось тринадцать, были очень близки.

— Близки? — У меня вдруг пересохло во рту. — А я всегда представляла себе тебя одного.

Он покачал головой, не меняясь в лице.

— Нас всегда было двое — Джинджер и я.

— О!

Это многое меняло. В моем сознании сформировалось новое представление. Я знала, что это эгоистично, но мне не нравилась мысль о тесной детской дружбе Каидана и Джинджер.

Каидан начал говорить с некоторым сомнением, так, как если бы слова текли из него помимо его воли.

— Об этом даже и думать более чем странно. Совершенно другая жизнь. — Тут он замолчал так надолго, что я даже подумала, что он решил на этом завершить разговор, и прошептала:

— Мне ты можешь сказать.

Он пробурчал что-то недовольное по поводу моих интонаций психолога, а затем ворота шлюза раскрылись, и в них хлынул поток.

— Как ни неприятно мне это признать, мы с ней во многом похожи. И она, и я очень рано, задолго до остальных поняли, чего от нас ждут, и нам стало любопытно. Мы занялись чем-то вроде экспериментов друг с другом — ничего серьезного, детские шалости. Однажды, когда мне было восемь, а Джинджер девять, ее няня застала нас вдвоем. Она рассказала нашим отцам. Те, естественно, решили, что это страшно забавно. Позже — мне было двенадцать — отец поехал со мной на год в Италию. А двойняшкам тогда же исполнилось тринадцать — в тот год они начали работать. И вернувшись в Англию, я не узнал Джинджер. Она стала совершенно другим человеком — жестким, требовательным и злобно защищающим Марну. Это был знак будущих перемен и во мне тоже. С тех пор мы ни разу не вернулись к прежнему. Оказалось, что мне проще с ней не разговаривать. И вообще ни с кем не разговаривать.

Он оборвал связь с ней. Он это умел. Но такой опыт в детстве должен был быть еще более болезненным.

— Может быть, она считала себя твоей девочкой.

— Мне все равно было не до того. У меня тогда все менялось, я больше не думал о Джинджер как о ребенке. Пути назад не было. Еще год спустя к нашей компании присоединился Блейк, и он сразу же увлекся Джинджер. А ей льстило его внимание. Однажды, когда мы все работали на вечеринке неподалеку от Лондона, Блейк стал ухаживать за одной девочкой и прямо там обнял и поцеловал. И тут Джинджер ни с того ни с сего начала подкатывать ко мне.

— Хотела, чтобы Блейк ее приревновал?

— Так мне кажется. Мне в тот момент было шестнадцать, и я старался ухаживать за девочками, которых видел впервые, а потом избегать повторных встреч. Но избегать Джинджер весь остаток жизни мне бы не удалось. А наше прошлое и без того все очень запутало. Наверное, она думала, что раз я все время за кем-то ухаживаю, то легко ей подыграю. В итоге произошла безобразная сцена — я сказал Джинджер, что если уж ей так неймется, пусть поищет себе другого чувака. С тех пор у нас отвратительные отношения. Ну, и Блейк тогда слетел с катушек.

Я заинтересованно наклонилась к Каидану через подлокотник.

— Это и был тот единственный раз, когда ты видел, как он ревнует?

Каидан кивнул.

— Он присутствовал при нашем разговоре. Оставил девочку, с которой обнимался, и устроил чудовищную сцену. Вопил, бил посуду, ломал мебель.

Мне никак не удавалось представить себе Блейка в приступе бешенства. Сколько же еще эмоций скрывалось под поверхностью этих историй!

— По-моему, у нее все еще есть чувства к тебе, — сказала я.

— Думаю, нет: она злится на собственную жизнь, и ей не хватает близости с кем-нибудь, кого она считает равным себе. К Марне она относится скорее как медведица к своему медвежонку.

Меня закружило в вихре эмоций, и я старательно спрятала их.

— Ты расстроена, что я тебе этого не рассказывал, верно? — спросил Каидан.

— Пожалуй. — Отпираться не имело смысла.

— Это было сто лет назад.

— Но именно то, что происходит в детстве, формирует нас. Ей все еще больно. А ты, неужели тебе ее не недостает? По крайней мере, как друга?

— Я сейчас подумал о ней впервые за очень долгое время, и то только потому, что ты спросила. А помнишь, что я тебе говорил о двойняшках и их отце Астароте? Что они умеют чувствовать романтические узы между людьми?

— Да.

— Именно поэтому я так прикладывался к бутылке тогда летом. Когда мы все вчетвером оказались на вечеринке. Чтобы они не заметили чего-нибудь между нами. Не хотел ни объяснять им ничего, ни выслушивать от них всякий вздор.

Мой пульс участился. Каидан признался, что между нами что-то есть. Что-то взаимное.

— А сегодня? — спросила я, теребя молнию толстовки. Он вместо ответа вытащил из-под сиденья фляжку, и сердце у меня в груди помчалось галопом.

— Не волнуйся. В данный момент я трезвый. Начну пить, когда приедем.

— Мне тоже понадобится пить?

— Нет. Этот фокус достаточно проделать только одному из двоих.

Я уставилась в панель перед собой и принялась рассеянно накручивать на палец прядь волос. Потом, стараясь не запнуться, спросила:

— А если бы ты не пил — что бы они увидели?

Он долго не отвечал, а лишь смотрел на дорогу, изо всех сил сжимая руль. Очень долго.

— Не знаю. Может быть, взаимную приязнь. Может быть, ничего. Ведь прошло много времени. Всё, мы подъехали на пять миль.

Что это означало — может быть, ничего? С чьей стороны могло бы пропасть чувство — с его или с моей? Мне не следовало обнадеживаться. Конечно, Каидан не хотел, чтобы двойняшки узнали о его влечении ко мне, но это еще не означало, что он чувствует нечто большее.

Я сжалась на сиденье. Новая встреча с ним грозила отбросить меня в прошлое, но мне нельзя было возвращаться туда, в темноту. Закрыв глаза, я погрузилась в размышления. В голове всплыл образ Копано — вот он ни за что не стал бы меня вот так вот преследовать и смущать. Если бы он стал для меня таким желанным, как Кай! Сердце было в полном смятении.

Подъехав к дому, Каидан набрал код на домофоне на воротах и въехал во двор, забитый машинами. Я усилила слух и, пошарив им по дому, обнаружила в одной из комнат хриплый голос, сыпавший покерной терминологией. Другие голоса были незнакомые, то есть Фарзуф находился где-то еще. Каидан открыл свою фляжку и отхлебнул из нее. Я со своего места ощутила сладковато-терпкий запах бурбона, а если бы попробовала на язык, то сумела бы, наверное, определить и марку. Каидан засунул фляжку в боковой карман штанов, и мы вышли.

Сначала мы спустились в подвал, где было полно народу. Блейк показывал какому-то типу какую-то высокотехнологичную штуку, тот светился ярко-зеленой аурой. Джинджер и Марна стояли в баре, потягивая напитки, и строили глазки мужчине у противоположной стены. Тот пытался поддерживать беседу с какой-то женщиной, но вожделение ему мешало, он непрерывно отвлекался на шикарных двойняшек.

Там же был и Копано — он сидел на высоком табурете рядом с Марной, которая скручивала ему жгутиками концы волос, чтобы они торчали во все стороны, как спицы. Копано поднял голову, его взгляд резко наткнулся на мой, и мы оба замерли. Потом он кивнул, и я кивнула в ответ.

Двойняшки оценили сначала Копано и меня, потом Каидана и меня, после чего посмотрели друг на друга и понимающе улыбнулись. Я бы отдала немалую сумму из папиных денег, чтобы понять, заметили ли они что-нибудь, и если да, то что именно.

— Скоро отправляемся, как договаривались, — сказал им Каидан, одновременно направляя на меня свирепый взгляд, прямо-таки кричащий: Я видел, как вы с Копано смотрели друг на друга!

Я вопросительно подняла брови: А тебе-то что?

Он проворчал что-то неразборчивое, и я пошла за ним вверх по лестнице.

Всю дорогу, пока мы шли через полный людей дом на отапливаемую веранду, у меня сосало под ложечкой. На веранде стоял круглый стол, за которым сидели мужчины. Они пили виски дорогих марок прямо из бутылок и разговаривали друг с другом. Отец был среди них, и мне пришлось подавить эмоции, готовые вырваться наружу. Я стояла, потупившись.

Отец посмотрел на меня недобрым взглядом и с незнакомой угрозой в голосе произнес:

— Поди-ка сюда, детка. — Я мелкими шажками приблизилась к нему. — У тебя уже есть планы на Новый год?

— Да, сэр. — Я прокашлялась. — Большая вечеринка в отеле в Атланте. — Это было правдой.

— Тогда держи мешки с новогодними конфетами. — Он вручил мне два пакетика — один с зеленой субстанцией, другой с белым порошком. Марихуана и кокаин.

Спокойствие, девочка, — сказала я себе, прижимая пакетики к груди, а вслух, все так же не поднимая глаз, прошептала:

— Спасибо.

Рядом с отцом послышался голос:

— А я вот думаю: не послать ли на ту новогоднюю вечеринку всех наших испов? Чтобы отработали командой.

Я подняла глаза и увидела импозантного японца — очевидно, это был Мельхом, повелитель зависти. Он отнял от губ тонкую сигару и открыл свои карты. От увиденного над столом пронесся общий стон, и игроки пустились в обсуждение того, кто сколько проиграл. А Мельхом улыбнулся, засунул сигару обратно, собрал деньги и, не выпуская сигару из губ, одной стороной рта проговорил:

— Это только предложение. В таком составе они бы могли причинить там огромный ущерб. На Блейка у меня специальных планов нет, Астарот и Алоцер тоже вряд ли будут против.

— Идет, — сказал мой отец, а затем повернулся ко мне и буркнул: — На Новый год работаете все вместе.

После чего, к моему облегчению, махнул рукой, показывая, что я могу идти. И я уже начала разворачиваться, когда заметила какое-то движение со стороны прохода в закрытый бассейн. Оттуда по направлению к нам шагал Фарзуф в купальном халате. Отец вскинулся на меня:

— Ты все еще здесь?

Я поспешно крутанулась на каблуках и заторопилась к двери, где меня поджидал Каидан. Уже убегая, я краем глаза видела, как Фарзуф входит на веранду через раздвижные двери.

— Пошли, — громко сказал в пространство Каидан. И к тому моменту, как мы добрались до входной двери, остальные четверо испов уже поднялись из подвала и надевали куртки, чтобы присоединиться к нам. Каидан бросил Блейку свои ключи. Все смотрели отсутствующим взглядом — прислушивались. Я тоже обратилась в слух, сосредоточившись на веранде.

— После этой твоей девочки осталась вонища добродетели, — с отвращением произнес голос Фарзуфа. Он обращался к моему отцу и говорил тихо, не желая, чтобы его услышали находившиеся в комнате люди-мужчины.

Вот это облом! Оказывается, я все-таки не успела благополучно выбраться из комнаты!

Мы максимально быстро прошли к машине Каидана и втиснулись в нее. Блейк сел за руль, Кай рядом с ним.

— Ну, это ненадолго, — сказал на веранде отец таким уверенным тоном, что мне стало до боли обидно. — Она только осваивает специальность, скоро придет и остальное. Сейчас ей под силу перепить любого из тех, кто тут валяется под столом, — вот это я могу гарантировать.

Дальше разговоры были только о покере, но я продолжала слушать, пока мы не оказались за пределами слышимости.

Я грызла ноготь большого пальца, пока Марна не пресекла это, взяв меня за руку. А Блейк, сообщив, что мы уже отъехали на пять миль, так что повелители нас не услышат, тут же обернулся и посмотрел в мою сторону:

— Ты девственница? — Я кивнула. В его глазах засветилось любопытство, словно он разглядывал какую-то странную аномалию, — так, наверное, и было. Затем Блейк рассмеялся и хлопнул ладонью по рулю: — Ух ты, с твоим появлением всё стало гораздо интереснее!

Ну, а мне хотелось заползти под сиденье и спрятать лицо. Каидан снова отхлебнул из своей фляжки.

— Так мы идем все вместе на новогоднюю вечеринку? — спросила Марна.

— Как будто у нас теперь есть выбор, — откликнулась Джинджер.

Повелители приказали нам отправиться, но как они узнают, что мы не отлыниваем от работы? Вдруг кто-то из них решит нас проверить? И тут меня как ударило: они ждут, что и Копано будет работать. Я повернулась к нему и, чувствуя себя совершенно ужасно, предложила:

— Может быть, ты сумеешь под каким-нибудь предлогом не пойти?

Он покачал головой.

— Нельзя, чтобы из-за меня попал под подозрение отец или кто-то из вас. Я буду работать.

В машине воцарилась гробовая тишина. Никто из нас еще ни разу не видел, как работает Копано. Я закрыла глаза. Это было так чудовищно неправильно. Наверное, все ощущали что-то подобное, но каждый держал свои мысли при себе. Марна сжала мою руку и спросила:

— А как идут дела у вкусняшки Джея? — Я с благодарностью приняла ее попытку отвлечь меня от тяжелых мыслей.

— Чудесно. На самом деле у него, наверное, скоро появится девушка. Она моя подруга.

— О? — В ее широко раскрывшихся глазах вспыхнул задорный огонек, и я поняла свою ошибку. Марна, спохватившись, перевела взгляд на наши соединенные руки и прошептала:

— Рада за него.

В другой руке у меня были зажаты два пластиковых пакетика, которые приводили меня в сильное возбуждение. Мои мысли непрерывно блуждали между тем фактом, что Фарзуф знает о моей девственности, и жаждой испытать блаженное чувство освобождения, приняв дозу порошка. Он был прямо здесь, и к нему меня тянуло куда сильнее, чем к алкоголю. Стоило только просунуть ноготь — и… Нет!

Следовало от него избавиться. Я попросила Копано поменяться со мной местами, привстала и перелезла через его колени, а он сдвинулся, стараясь ко мне не прикасаться. Опустила на несколько дюймов окно — машин позади нас видно не было. Первым открыла пакетик с марихуаной — руки у меня при этом тряслись — и стала высыпать содержимое в окошко.

— Что ты делаешь? — спросил Блейк.

— Избавляюсь от нее, — сказала я, чувствуя себя необычайно взвинченной.

Блейк запротестовал:

— Отличный же план!

— Извини, — и я вытряхнула последние остатки.

— Места в первом ряду на самоубийственном шоу, — сказала Джинджер. — Как мило.

Я взглянула вниз на свою руку и пакетик с белым порошком в ней. Снова приоткрыла окно, отщипнула уголок пакетика и задержала дыхание, когда порошок полетел по ветру, завиваясь вихрем и оставляя позади нас белое облако. Вид этого облака вызвал у меня приступ острой тоски. А под самый конец я услышала странный хлопок, увидела какой-то предмет, несущийся по ветру вместе с остатками порошка, и закричала Блейку:

— Останови машину! В пакетике было что-то еще!

Блейк затормозил, мы выскочили и побежали по обочине, используя для поиска усиленное зрение.

— Что это было? — спросила Марна.

— По-моему, бумажка.

— Да, я ее тоже видел, — подтвердил Копано.

— Вот она! — Джинджер подбежала к дереву, подобрала под ним полоску бумаги и отдала мне. Записка. Я развернула ее и прочла про себя. Нет, нет, нет. У меня подкосились колени, но тут я увидела, что Каидан бежит к машине, и заставила себя выпрямиться.

Позади нас, пока еще на почтительном расстоянии, двигались два автомобиля. Все мы заметили их одновременно и тотчас же заторопились к своей машине. Пока Блейк отъезжал, я подала записку вперед Каидану. Текст ее был таким:

Каидан прочел и изо всех сил ударил рукой по приборной панели.

— Может быть, просветите нас? — нетерпеливо спросила Джинджер.

Каидан повернулся и посмотрел на меня полным тревоги взглядом. Пришла пора обо всем им рассказать.

Мне понадобилось больше двух часов уговаривать Патти, прежде чем она согласилась принять мои уверения в том, что у меня все будет в порядке, и не отменять поездку в Нью-Йорк. Она знала, что испам, включая меня, на Новый год предстоит работать, но о демонах-шептунах, которые собираются за мной шпионить, я умолчала. Духи были слишком болезненной темой.

Новогодняя вечеринка проходила в модном отеле в центре Атланты. Мы обсуждали возможность пойти в другое место, где бы нас никто не знал, но именно на этой вечеринке ожидалось максимальное количество народа. А чем многолюднее сборище, тем больше шансов, что духов что-нибудь отвлечет. Как объяснили мне испы, демоны-шептуны легко отвлекаются, и я очень надеялась, что это так. Ужасно было думать, что я натравливаю духов на гостей вечеринки, среди которых и двое лучших моих друзей.

Джей незадолго до каникул устроился на работу помощника диск-жокея, и этот диск-жокей обеспечивал музыку на вечеринке. Потому мы и получили билеты на самую большую тусовку во всей округе. Собиралась быть и местная радиостанция. Джей отправился заранее, чтобы помогать монтировать оборудование, я везла Веронику, а с пятью испами встречалась на месте.

Когда мы въехали в Атланту, Вероника заметила, что я не в себе. Меня прямо за рулем согнула пополам боль в животе — так сильно давили на меня эмоции всех цветов радуги и оттенков серого, которые бушевали на запруженных людьми улицах. Рука Вероники с губной помадой замерла в воздухе.

— Послушай, с тобой все в порядке?

— Видимо, просто нервничаю перед вечеринкой.

Интерьер отеля и праздничное убранство были продуманы до мельчайших деталей. В атриуме журчал фонтан-водопад, на каждом столе красовалась великолепная композиция из цветов, а пол покрывали узорчатые ковры яркой расцветки. Большинство гостей подходили в лобби к стойке регистрации и получали ключи от номеров, но мы не оставались на ночь, потому что Веронике полагалось уехать в час тридцать. Если бы мне пришлось задержаться дольше, ее мог отвезти Джей. А шпионы, похоже, ждали, что я буду на вечеринке всю ночь.

Отель гудел от радостного возбуждения. Вероника сжала мое плечо. Она смотрела по сторонам, а вокруг нее светилась ярко-оранжевая аура радостного предвкушения. Я тоже огляделась, только ни малейшего восторга по поводу предстоящей встречи с темными духами во мне не было. Ни чуточки.

Во время своего летнего экспресс-курса продолжительностью в один вечер отец не говорил со мной о демонах-шептунах — надо думать, не предполагал, что мне придется так скоро с ними столкнуться, и не хотел касаться этой болезненной темы сразу после их посещения. К счастью, я получила основные сведения от друзей-испов.

Как оказалось, поскольку духи бесплотны, возможности связи у них ограниченные. Видят они хорошо, а слышат неважно — только если приблизятся вплотную, туда, где вибрация голоса сильнее всего и уже есть возможность проникнуть в сознание человека. Громкая музыка мешает им слушать, и это для нас полезно — подслушать наш разговор издалека им не удастся. Когда они рядом, мы их тоже можем слышать, а также открывать им свое сознание и общаться с ними телепатически — как бы перешептываться.

Мой отец был уверен, что никто из повелителей слушать нас не будет, а отец Каидана уехал на Новый год в Нью-Йорк. Это меня тревожило, поскольку туда же отправилась и Патти, хотя она — я это знала — собиралась вернуться в свой отель сразу после того, как шар достигнет нижней точки. Но мне была ненавистна сама мысль, что ей придется дышать с ним одним воздухом.

Мы направились в бальный зал, при этом Вероника чуть сильнее сжала мое плечо и спросила:

— Ты точно в порядке?

— Если честно, то я не очень хорошо себя чувствую.

Она остановилась и заставила меня посмотреть ей в глаза.

— Может быть, тебе лучше отправиться домой и принять какое-нибудь лекарство?

— Нет, обойдусь, — и я потащила Веронику вперед.

Мы отстояли очередь из таких же, как мы, нарядных мальчиков и девочек, преимущественно старшеклассников. Тем, кому уже исполнился двадцать один год, выдавали ярко-оранжевые браслеты, а тем, кому было меньше, несмываемым маркером рисовали на обеих руках большую букву X. Входя в зал, Вероника с досадой посмотрела на свои изящные руки, обезображенные этими уродливыми отметинами.

Планы относительно выпивки, таким образом, рушились. Но я была уверена, что способы обойти запрет существуют, хотя и не знала, какие именно. Публики было еще немного — примерно половина ожидаемого количества.

— Смотри-ка, там Джей! — Вероника рванулась напрямик к пульту диджея и привстала на цыпочки:

— Простите, сэр, можно заказать песню?

Джей поднялся, посмотрел поверх высокой перегородки, снял наушники.

— Привет! Веселиться будем, девушки, или как?

Я улыбнулась, не размыкая губ, Вероника выдала негромкое «Йе!».

— Вас понял, — Джей приложил к уху один наушник. — Для тебя, Рони.

Когда зазвучала мелодия, Вероника с радостным воплем потащила меня за собой на танцпол, слишком пустой и слишком ярко освещенный для того, чтобы мне там было хорошо. Но умница Джей выбрал популярную песню, поэтому танцующих сразу стало больше, и отель убавил свет. Я почувствовала себя намного спокойнее.

Когда песня закончилась, я, обмахиваясь руками, посмотрела вокруг себя и заметила у дальней стены группу, от вида которой мои руки упали по швам. Испы были здесь, и они смотрели сквозь толпу прямо на меня.

Я позволила себе ненадолго задержать взгляд на Каидане. На нем были черные брюки, ярко-синяя рубашка, даже на расстоянии подчеркивавшая цвет его глаз, и галстук с абстрактным сине-черно-серебряным узором. Руки он держал в карманах, с одного из которых свисала цепочка для кошелька — единственное, что на нем не было предметом одежды. Пока я его рассматривала, Каидан и не подумал отвести глаза, и в результате меня бросило в жар. Интересно, он видел, как я танцую?

— Это он? — Вероника проследила мой взгляд. Я кивнула. Она не слишком обрадовалась, потому что хорошо помнила, что со мной сделала встреча с ним на Хэллоуине.

— Я возьму себе попить и пойду поговорю с Джеем, — сказала Вероника. — Тебе чего-нибудь принести?

— Если можно, то, пожалуйста, воды. А я пока выйду в туалет.

В огромном роскошном туалете я пошла к самой дальней раковине и, повернувшись в угол, так, чтобы не было видно, чем я занята, некоторое время безуспешно пыталась оттереть с рук буквы X. Внезапно меня коснулось сзади что-то теплое, и в зеркале отразились лица двойняшек. Джинджер выудила из своей узенькой косметички какой-то тюбик, положила его на раковину и сказала:

— Пользуйся.

Я выдавила оттуда вещество с непонятными твердыми частицами и несколько минут скребла кожу коротко остриженными ногтями. Она страшно зудела. Наконец, я ополоснула руки, и оказалось, что буквы почти стерлись. Это меня устраивало, потому что руки были все исцарапаны и уже начинали заживать. Обсушивая их полотенцем, я заметила на обеих двойняшках оранжевые браслеты и сначала удивилась, так как знала, что им только восемнадцать, а потом вспомнила про их поддельные документы. Марна, по-видимому, догадавшись, о чем я думаю, залезла к себе в декольте, вытащила оттуда еще один браслет и протянула мне. Я взяла его кончиками пальцев — какой теплый!

— Э-э-з… спасибо!

Она засмеялась и забрала браслет назад, решив, что лучше наденет мне его сама.

— Как вы думаете, когда они явятся? — спросила я шепотом. Другие девушки входили и выходили, но на нас никто не обращал внимания.

— Не думай об этом, — посоветовала Джинджер. — Просто работай так, как будто они следят за тобой постоянно.

— Анна, — тихо сказала Марна, — знаешь, в тринадцать лет, когда я начала работать, я еще не могла их видеть.

— Не болтай лишнего, — заметила Джинджер. Марна посмотрела на нее.

— Все нормально. Я хочу, чтобы она знала. — Марна наклонилась к самому моему уху. — Когда мне исполнилось тринадцать, я их все еще не видела, хотя меня перед тем целый год обучали. И тогда отец послал за сыновьями Фамуза, чтобы те избавили меня от остатков невинности.

— Это повелитель убийства, — прошептала Джинджер таким тоном, как будто сама замышляла кого-то убить.

— Он прислал исполинов? — спросила я.

— Да, но не таких, как мы. Безжалостных. Я уже не была девственницей, и все же… ни один мужчина ни до, ни после не причинял мне столько страданий. Они били меня всякий раз, как я начинала кричать или плакать. Я думала, они меня убьют. А потом явились призраки и нашептывали мне, пока сыновья Фамуза сменяли друг друга. Хуже всего, наверное, было то, что я не могла держать свои мысли при себе. Не могла не думать о том, что происходит.

Я оторвалась от сестер, забежала в большую кабинку для инвалидов и повисла на поручне. От рассказа Марны меня чуть не стошнило. Я оторвала немного туалетной бумаги и промокнула глаза. Нет, сегодня никто не увидит меня в слезах. Это слишком опасно.

Двойняшки прошли за мной в кабинку. Джинджер закрыла дверь и заперла ее на защелку, Марна погладила меня по волосам и по щеке, я еще разок содрогнулась и, наконец, взяла себя в руки.

— Я рассказала все это только для того, чтобы ты была подготовлена, — сказала Марна. — Они будут говорить тебе гадости, но ты не должна обращать внимания. Нельзя дать им добраться до тебя. Сохраняй хладнокровие и старайся сделать вид, что эти голоса — всего лишь надоедливая телепередача, идущая на повышенной громкости. Они не сумеют тебе повредить, если ты сама им этого не позволишь. Я позволила, и не хочу, чтобы ты повторила мою ошибку.

У меня пересохло во рту. Я затолкала образ нежной тринадцатилетней Марны в дальний чулан сознания. Прямо сейчас мне нельзя было думать о вещах, от которых хочется выть. Марна обняла меня и погладила через шелковистую ткань платья по спине.

— Вот еще что… Девочка, с которой ты вместе танцевала? — Марна не стала продолжать, а лишь переступила с ноги на ногу.

— Это Вероника. — Я в последний раз промокнула глаза. — Ты видишь узы между ней и Джеем?

— Нет, но они при мне не стояли достаточно близко друг от друга. Пошли, надо возвращаться.

Когда мы выходили из туалета, мои руки все еще зудели, напоминая о том, что нам всем предстоит. Джинджер сразу отделилась от нас, сообщив, что начинает работать, а Марна осталась со мной. Демоны пока не показывались.

Мне было очень интересно понять с помощью Марны, что происходит у моих друзей. Мы засекли их у пульта диджея. Джей повесил наушники на шею, оперся локтями о пульт и, перегнувшись через перегородку, смотрел на Веронику. Она, как обычно, кокетничала и сопровождала свои слова энергичной жестикуляцией.

Марна скрестила руки на груди и нахмурилась.

— Ой, что-то не так?

При звуке моих слов она вышла из оцепенения, опустила руки и пожала плечами.

— Нет, ничего, просто вокруг сейчас очень много народу. Узы могут… потерять отчетливость.

— То есть ты ничего не видишь?

— Они… нравятся друг другу.

И это все? Что нравятся — это и невооруженным глазом видно, зачем тут сверхчеловеческое чутье? Я надеялась на большее.

— Попозже выпьем вместе, — сказала Марна и заторопилась к сестре. А я пошла к пульту и некоторое время стояла там, просто глядя на Джея и Веронику. Мне не хотелось их прерывать, а сами они были так поглощены разговором, что меня не заметили. Джей пожирал Веронику глазами, а она, казалось, расцветала под его взглядами. Только нравятся? Правда?

Вероника обернулась, внезапно заметила меня и залилась смехом.

— Господи, я, кажется, слишком с тобой заболталась. — Она протянула руку хлопнуть его по плечу, но Джей поймал эту руку, они посмотрели друг на друга, и — дзынь! Розовый. Они медленно разъединяли руки, а между их аурами плыла дымка цвета темной фуксии. Ангелы-хранители Джея и Вероники переглянулись и кивнули друг другу, явно довольные.

Мне хотелось закричать «ура!», но я вместо этого взяла с края пульта свой стакан воды и воспользовалась нехитрым движением, чтобы смотреть в другую сторону. За одним из столиков я заметила Марну, наблюдающую за нами. Она улыбнулась мне, но более скованно, чем обычно, а потом улыбка исчезла, и она напряглась.

Я их не видела, но знала, что они здесь. Прямо позади меня. Шептуны прибыли, а вместе с ними — ощущение, что у меня вверх по спине ползут пауки. Собравшись с духом, я зашагала прочь от друзей, оставив их вдвоем переживать этот чудесный момент. Никогда я не чувствовала себя более далекой от них.

Я знала, что делать, и направилась прямо в бар.

Проходя сквозь толпу, я с трудом заставляла себя идти спокойно, а не бежать, вопя от ужаса, как будто меня преследует убийца с топором. Очень хотелось оглянуться и оценить опасность, но страх перед тем, что я могу при этом увидеть, был сильнее.

Я подошла к бару, когда от него отходила пара со своими напитками. Бармен отбросил со лба густые белокурые волосы и смерил меня взглядом. Мое сердце все еще колотилось с нездоровой силой.

— Что вам налить? — спросил он, опираясь на стойку передо мной.

Я посмотрела на выставленные в ряд бутылки и указала на легкое пиво. Его глаза переместились на мой браслет.

— А по виду не скажешь, что вам есть двадцать один, — заметил он, — впрочем, вполне дружелюбно, — открывая крышку.

— Знаю, — согласилась я. Взяла холодную бутылку, выудила из своей черной сумочки, болтающейся на уровне бедра, купюру. Интересно, шептуны смотрят?

— Спасибо. Сдачи не надо.

Он взял бумажку, но не отошел. Побеседовать с ним чуть-чуть? Он тоже, казалось, подыскивал слова, чтобы завязать разговор.

— Он думает о том, чтобы пригласить тебя к себе в номер, — заскрипел мерзкий голосок у меня в голове, и по всему позвоночнику пополз мертвящий холод. Повинуясь инстинкту, я подняла к губам бутылочку и сделала долгий глоток. Эх! Вкус пива мне не слишком нравился, но оно хотя бы не жгло, как огонь. Демон рассмеялся мне в ухо, и мой череп, казалось, откликнулся эхом.

— Он залюбовался видом твоих губ, прикасающихся к бутылочному горлышку. Попей еще.

Тьфу! Хотелось крикнуть ему, чтобы убирался вон из моей головы, но я послушно подняла бутылочку и стала пить, не отрываясь. Бармен глядел на меня во все глаза, и вокруг него бушевал красный вихрь вожделения. Когда я выпила все до дна, он забрал у меня пустую бутылочку и, хмыкнув, бросил в корзинку, а взамен достал из холодильника новую.

— До чего же красиво! — сказал он. — Возьмите. Эта за мой счет. Меня, кстати, зовут Тревор.

Я приняла угощение и не отшатнулась, несмотря на отвратительную болтовню демона, который посоветовал мне продолжать в том же духе, а потом метнулся от меня к бармену и закружил около него.

Если двое людей без пары флиртуют друг с другом, в этом нет ничего дурного, но демону хотелось, чтобы я заставила Тревора оступиться, сосредоточиться на физическом влечении и в итоге пострадать. Чтобы бедняга сгорал от страсти, чтобы загубил свою работу. Шептун старался создать от вполне невинного флирта ощущение чего-то неправильного и постыдного. Я понимала, что пора заговорить с Тревором, но у меня вдруг защипало в глазах. Не давай воли эмоциям!

— Какие у вас чудесные глаза! — сказал Тревор. — Они так сияют!

— Этому Ромео, — фыркнул демон, — надо бы подучить слова. А то скукотища.

— Спасибо. Я Анна. — Ничего не поделаешь, придется кокетничать. Я приподняла уголки губ и движением руки поправила волосы. — Вы здесь всю ночь работаете?

— Только до часу. А дальше пока не знаю. В городе наверняка много чем можно будет заняться.

— Совершенно в этом убеждена.

Теперь что? Подмигнуть ему, или как? Я мало что понимала во флирте с незнакомыми людьми, но пить мне нравилось, а ему нравилось, как я пью. Я снова поднесла к губам бутылочку, сделала глоток холодной жидкости и расслабилась под действием первой порции выпитого. Черт, а за временем кто следить будет? Я повернула запястье так, чтобы видеть циферблат часов. Девять двадцать.

К бару подошли еще какие-то люди. Бармен принял у них заказы, но продолжал поглядывать на меня. Я сделала пальцами жеманный жест, который видела у девочек в школе, — они так махали Джею. Слова никак не шли, но Тревор улыбнулся и откинул со лба волосы. Красный цвет в его ауре сделался на редкость стабильным.

Я вышла из бара, думая, чем бы теперь заняться, и влетела прямиком в двух огромных демонов-шептунов, которых прошла насквозь. Они были неосязаемы, но меня пробрала дрожь отвращения.

Вечеринка становилась все оживленнее, диджей постоянно делал объявления в микрофон, разогревая публику. Я остановилась посреди общего движения, отчетливо ощущая, что меня преследуют. Наверху у пульта вертелся Джей, организуя процесс для босса. Вероники нигде не было видно.

Я было начала искать глазами других испов, но тут же передумала — вот уж чего мне точно не стоило бы видеть, так это как работает Каидан. Нельзя было позволять себе отвлекаться. При одной лишь мысли о Каидане я залпом осушила половину своей бутылочки. Стоп! Так она закончится слишком скоро. Недопустимое легкомыслие.

— Анна! Вот ты где! Черт, что за… — Вероника уперла одну руку в бедро, а пальцем другой указала на мое пиво. — И как тебе удалось добыть браслет?

— Связи, — ответила я. Шептуны кружили рядом, наблюдали за нами и пытались подслушать. У меня заколотилось сердце. — Мне было необходимо расслабиться.

Она моргнула, явно не веря своим глазам. Конечно же, следовало предупредить ее, что я «изменила» свое отношение к алкоголю. Я наклонилась и прошептала ей в самое ухо:

— Давай будем соблюдать осторожность и веселиться, хорошо?

— Ладно, идет, — выпалила она, все еще не вполне придя в себя от моей внезапной трансформации. — Если с тобой, то я готова.

Шептун наклонился к уху Вероники, а ее ангел-хранитель бросился между нею и демоном. Я притворилась, что ничего не вижу, схватила Веронику за локоть, потащила к пульту диджея — и застыла на месте. Джей перегнулся через перегородку и, улыбаясь, разговаривал с Марной. Вероника сощурила глаза. Это грозило очень неприятными последствиями. Я резко переменила направление, нацелившись теперь на бар.

— Нет, постой, — сказала Вероника и отодвинулась. Она продолжала смотреть на Джея и Марну.

Появившаяся вокруг Вероники темная аура разочарования с зелеными вихрями ревности привлекла внимание двух отвратительных духов. Они разом налетели на Веронику, начали нашептывать ей что-то с двух сторон, и, несмотря на все старания ангела-хранителя, аура сделалась еще темнее, а зеленый цвет в ней — ярче. Я стояла, едва дыша, и собрала все силы, чтобы сдержаться и не вмешиваться. Мало что в жизни давалось мне тяжелее.

В этот момент Марна тянула Джея за руку, как будто пытаясь вытащить из-за пульта, а он смеялся и мотал головой — не могу, я на работе. Потом она встала на цыпочки и что-то крикнула старшему диджею, тот улыбнулся, пожал плечами и похлопал Джея по спине. Марна радостно захлопала в ладоши, схватила Джея за руку и потащила на танцпол. О чем они думали?

Вероника, как завороженная, не сводила с них глаз. Духи перестали шептать ей в уши, но не ушли, а завели вокруг нее хоровод, не давая приблизиться ангелу-хранителю, пока внутри Вероники шла борьба.

Я шепнула ей:

— Это просто подруга Кая, из Англии. Джей познакомился с ней летом.

— А, та самая англичанка? Джей рассказывал мне о ней когда-то, когда мы были просто…

— …друзьями, — закончила я.

Они танцевали и танцевали, все больше приближаясь друг к другу. Полная грудь Марны прижалась к груди Джея, их бедра двигались синхронно. У меня закружилась голова, тошнота подступила к горлу. Я допила остатки пива и засекла время. Два пива за четырнадцать минут. Плохо.

Я снова наклонилась к Веронике, собираясь сказать ей, что не надо беспокоиться — двойняшки завтра улетают, — но в голове заскрежетал голос демона:

— Не смей больше шептать девчонке!

Я подняла лицо — чудище парило прямо над нами. Встретив злобный взгляд глубоко запавших мутных глаз, я машинально отступила на шаг назад. Даже в форме духа тварь выглядела истощенной: щеки впалые, рот — грязная дыра, изрыгающая проклятия. Я отвела глаза.

— Пошли, Вероника, — я снова взяла ее за локоть. — Возьмем чего-нибудь выпить.

Она не сдвинулась с места и все так же смотрела на Джея.

— Я иду туда. — Ее голос прозвучал решительно, и она успела сделать несколько шагов, но потом остановилась. Я посмотрела туда же, куда и она. Марна обхватила голову Джея руками, и они целовались на глазах у всех. Вокруг него кружил красный вихрь похоти. Очень. Плохо.

Вероника отпихнула меня и побежала к выходу рядом с туалетами. Мои мышцы зудели от желания бежать за ней, а гордые своей победой демоны прыгали в воздухе и делали друг с другом «дай пять». Я не знала, как быть. Утешать Веронику нельзя, сказать что-нибудь Марне или Джею тоже.

Понимая, что надо работать, я огляделась вокруг в поисках вдохновения и забеспокоилась, что демонам стало со мной скучно. Они качались вверх-вниз, намечали кого-нибудь в толпе, пикировали на человека и начинали шептать. Меня внезапно охватил страх.

— Не пугайся, они всегда такие — малость гиперактивные. — Я обернулась на тихий голос и увидела рядом с собой Джинджер. Потягивая через соломинку коктейль, она наблюдала, как Джей, закончив танец, спешит обратно за пульт. Марна задержалась на краю танцпола, но увидев меня, отвернулась и смешалась с толпой.

— Но надолго они тебя не оставят, — добавила Джинджер. — Так что возвращайся к работе.

— Угу, — сказала я. — Спасибо.

Джинджер зашагала прочь, покачивая бедрами, а я, пока духи отвлеклись, направилась к туалетам. Вероника как раз выходила, глаза у нее были красные и опухшие. Увидев меня, она остановилась, и ее нижняя челюсть задрожала. Мне казалось, что в такой ситуации Вероника устроит скандал — подойдет к Джею и Марне и выскажет обоим все, что о них думает. При мысли о том, что она плакала, у меня разрывалось сердце. Я подошла к ней, бросив осторожный взгляд через плечо — призраков в поле зрения не обнаружилось, — и с трудом поборола желание ее обнять.

— Я туда не вернусь, — сказала Вероника. — Я хочу домой.

— Но… — В нормальных обстоятельствах я бы тут же ее забрала, и мы бы уехали вдвоем.

Позади нее взмыло вверх и резко спикировало на нас существо с огромными крыльями, я судорожно глотнула воздух. Омерзительная морда демона легла ко мне на плечо, и я приложила все усилия, чтобы не сжаться от ужаса. Если бы у них были тела и они бы дышали, то и от тел, и от дыхания, несомненно, разило бы мертвечиной. Я посмотрела на Веронику через прозрачного духа и как можно равнодушнее предложила:

— Возьми мою машину. — Она растерянно шмыгнула носом. — Мне надо остаться и разобраться здесь кое с чем, но ты можешь ехать. А меня кто-нибудь еще отвезет.

Дух придвинулся еще, хотя казалось, что ближе уже некуда, и я все-таки отшатнулась.

— Зачем ты проявляешь сочувствие к этой девчонке?

Быстро просчитав в уме варианты, я послала в ответ телепатическое сообщение:

— Вред ей уже причинен, а мне надо, чтобы она считала меня подругой, — я же потом буду работать с ней в школе.

Ответ, кажется, удовлетворил демона, но мое сердце билось слишком сильно. Следовало быть осторожнее.

— Позвоню завтра, — сказала я Веронике. Она снова шмыгнула носом и взяла у меня ключи от машины. Я была рада, что она уезжает из этого места, и надеялась только на то, что ее сердце из-за этого эпизода не будет разбито.

Теперь следовало сказать Джею, что меня, возможно, потребуется отвезти домой. Бальный зал уже заполнился до предела, и чтобы вернуться обратно к пульту диджея, мне потребовалось куда больше времени, чем когда я догоняла Веронику. Я посмотрела, нет ли кого сзади, и не зря, — один демон там действительно был, — после чего подошла к пульту и не удержалась от вздоха. Джей работал, но мысли его, судя по затуманенным мечтой глазам, витали далеко.

— Эй! — закричала я, подняв голову. Он увидел меня и обмер, потом стал оглядываться по сторонам и, наконец, спросил:

— А где Рони?

— Взяла мою машину и поехала домой. Тебе надо будет отвезти меня. — Джей переменился в лице, а его эмоции заплясали беспорядочный танец. Дух рядом со мной приподнялся, чтобы лучше разглядеть Джея. Я повернулась и пошла прочь.

— Анна, постой!

— Поговорим позже, — крикнула я через плечо, стремясь поскорее увеличить расстояние между нами.

Я всего-навсего пыталась увести от Джея шептуна, чтобы тот не погубил его окончательно, но Джей решил, что я на него сержусь, и бросился за мной следом. Он нагнал меня на полпути к бару, окликнул по имени, схватил за локоть.

Я так боялась за Джея, что чуть было не послала его ко всем чертям, но увидев, какая мука написана на его лице, все же остановилась и скрестила руки на груди.

— Почему она уехала? — спросил Джей. По выражению его глаз было понятно, что он знает ответ.

— Она видела, Джей.

Он с убитым видом закрыл глаза.

— Я ведь не собирался. Понимаешь, Марна, она, типа, совсем не из моей лиги. Я не ожидал… Не думал… — Он потер лоб.

Джинджер была права — все изменяют. Даже предсказала, что и Джей когда-нибудь изменит. А Джей, видимо, прочел мои мысли и сказал:

— Мы ведь пока даже не вместе — официально я все еще без пары!

— Поговорим позже, — повторила я и кивнула в сторону пульта, показывая, что ему пора возвращаться к работе, а сама направилась в сторону бара. Джей не сдвинулся с места. Более холодно я с ним еще не разговаривала.

Если таким получилось начало, что же будет в конце? Я не хотела этого видеть.

Демон, зная, куда я иду, скакал впереди, но сразу же вернулся, стоило мне остановиться. А меня стреножила внезапная мысль. Если предполагается, что мне не известно о его задании, то может быть, на этом удастся сыграть и добыть кое-какую информацию? Как говорят другие испы, шептуны могут быть и хитрыми, и безжалостными, но работают они в конечном счете на себя, поэтому приказания повелителей исполняют спустя рукава, а до намерений испов им и вовсе нет дела. Это скользкие паразиты, которым ни в чем нельзя верить.

Я послала духу мысленное сообщение:

— Зачем ты меня преследуешь? Я пытаюсь работать, а ты меня все время отвлекаешь. Кто тебя послал — мой отец?

В ответ у меня в голове затарахтело:

— А вот и не скажу! — Это было так по-детски, что мой страх перед тварью чуть-чуть уменьшился. Тут до меня дошло, что второй демон-шпион исчез, и я решила нажать.

— Вижу, напарник твой смылся. Наверное, веселится где-то. Без тебя. Что мне сделать, чтобы ты от меня отстал и дал мне спокойно работать?

Его морда растянулась в улыбке — такой отвратительной, что казалось, из чудовищной щели на месте рта вот-вот полезут могильные черви.

— Устрой мне представление.

Мое сердце гулко бухнуло.

— Считай, что ты уже на нем.

Я стала пробираться сквозь толпу, вытягивая шею, чтобы лучше видеть. Справа от меня раздались хриплые возгласы — там собралась группа людей, чье внимание было к чему-то приковано. Интересно, может быть, это Блейк демонстрирует какую-то новую штуку? Я пошла туда, остановилась позади и просунула голову между какими-то двумя мужчинами.

За столом сидел Копано — и с ним еще несколько человек. Они играли в карты. Перед Копано лежала внушительная кучка денег. Пиджак шоколадного цвета он снял, галстук с золотой искрой ослабил, рукава белой рубашки закатал до локтей. Так что, Коп, оказывается, игрок?

— Ух ты, — прошептала я, не умея сдержаться.

— Этот парень просто невероятен, — сказал мужчина справа от меня.

— А что за игра?

— Блэкджек. И он еще ни разу не проиграл. Должно быть, он карточный гений, или что-то в этом роде. Но типчик рядом с ним что-то сердится.

Копано с серьезным выражением на лице показал свои карты, и вся толпа вокруг стола взорвалась радостными криками, как будто это было какое-то волшебство. Дух покружил около стола — похоже, ему там понравилось. Деньги переходили из рук в руки, один из мужчин за столом вскочил и начал кричать что-то насчет жульничества, остальные заспорили, кто играет следующим. Высокая девушка в коротком платье потрепала Копано за плечо, но, подняв глаза, он сразу поймал мой взгляд и уже не отпускал его. С бешено бьющимся сердцем я прочистила горло и стала выбираться из толпы.

Но не успела я сделать и нескольких шагов, как позади меня раздались крики и звуки потасовки. Поднялась суета, меня толкнули. За карточным столом началась драка. Копано! Я встала на цыпочки, пытаясь его увидеть, и обнаружила с другой стороны разгоряченной толпы. Он выбрался из хаоса совершенно невредимым, коричневый пиджак был накинут на одно плечо, голова низко опущена.

Тут набежали охранники, и я тоже ушла.

Мое сердце все еще учащенно билось. Я оглядывала огромный бальный зал, до краев наполненный жизнью и весельем, и при виде каждого мальчика с короткой стрижкой ощущала неприятное покалывание в животе. По счастью, ни один из них не был Каиданом. Я помотала головой, отгоняя от себя мысли о том, где он может быть.

Вокруг танцпола публика сгрудилась так, что из-за спин ничего нельзя было разглядеть. Мне стало любопытно, и я, схватив первый подвернувшийся под руку стул, залезла на него. Дурные предчувствия оказались напрасными — это был всего лишь Блейк, который исполнял брейк-данс на середине площадки. Танцевать он более чем умел — таких фигур я не видела даже по телевизору в лучших танцевальных шоу. Его таланту позавидовал бы любой, а парни, несомненно, завидовали еще и количеству девушек, которые окружат Блейка после его номера. Но тут ко мне подплыл шептун, и у меня перехватило дыхание.

Пора было устроить ему обещанное представление.

Ага, вот тебя-то мне и надо! Я подошла к смеющейся парочке, демон последовал за мной. Марна поправляла своему кавалеру галстук, но при виде меня в сопровождении ужасной тени остановилась.

— Прошу прощения, — сказала я парню, беря Марну за руку. — Пошли, пропустим по рюмочке.

— Противная! — Она ответно сжала мою руку, а на свою брошенную добычу даже не оглянулась.

Я провела ее прямо к Тревору. У стойки скопились посетители, ожидающие, пока их обслужат, но мы их настойчиво потеснили и встали бок о бок, облокотившись о стойку. Демона, который тут же просунул между нами свою носатую туманную башку, мы игнорировали.

Увидев меня, Тревор заулыбался и пошел мимо очереди прямо к нам.

— Ну, наконец-то, — сказал он. — Что, блондинка, снова пива?

Я покачала головой.

— Две текилы с лаймом.

Он восхищенно поднял бровь и взял с полки бутылку.

— Эй, мы раньше подошли, — закричал какой-то мужчина.

— Сейчас вернусь к вам, — отозвался Тревор.

Я взглянула на часы. С предыдущей выпивки прошло больше часа, значит, я имела право на три порции алкоголя. Тревор поставил перед нами две стопки с золотистой жидкостью и соль в шейкере. А где же лайм? Я посмотрела, что происходит за стойкой, — Тревор позвал другого бармена и бросил ему ломтик лайма. Что они затеяли?

— Если хотите лайма, девочки, то вам придется его достать. — Тревор и второй бармен встали прямо перед нами, зажав в зубах по ломтику.

Марна засмеялась, лизнула запястье, высыпала на влажную кожу немного соли. Никаких проблем, я тоже посолила себе запястье, мы подняли стопки и посмотрели друг другу в глаза. Это был момент понимания. Извинения. Прощения. Признания родства душ.

Мы чокнулись, слизнули соль, залпом проглотили напиток и наклонились над стойкой. Бармены наклонились нам навстречу, люди вокруг завопили, но я едва слышала крики за гулкими ударами собственного сердца. Извернувшись, я завладела лаймом, даже не дотронувшись до лица Тревора, но как только ломтик оказался у меня в зубах, бармен высунул язык и лизнул мою нижнюю губу. От этого прикосновения в сочетании с ароматом текилы и вкусом лайма у меня закружилась голова, а мысли унеслись к Каидану.

— И это всё? — Я так и подскочила от кислого голоса демона. — Давай, показывай дальше.

— Новый заказ, — сказала я Тревору.

— Повторить текилу?

Я помедлила в нерешительности — требовалось поднять ставки. Сколько народу сейчас на меня смотрит? У стойки человек десять, а у нас за спинами намного больше. Денег в кошельке полно. Я наклонилась к девушке, стоявшей рядом с Марной, с опустошенным бокалом из-под вина, и жизнерадостно спросила:

— Хотите с нами выпить?

— Я? Нет, я крепкие напитки не пью, только вино.

— Да ну! — Я лучезарно улыбнулась. — Это же Новый год! И я угощаю.

Легкая дымка нежелания на глазах сменилась ярко-оранжевым нетерпением.

— Хорошо, но всего одну рюмку.

— Ты что, решила попробовать крепкое? — спросила девушку подруга, стоявшая с другой стороны.

— Заказываю выпивку для всех, кто сейчас в этом баре, — сообщила я Тревору. Его брови изумленно взлетели вверх.

— Для всех? Но вы понимаете, сколько это будет стоить?

— Не беспокойтесь. Я оплачу. — И я ему подмигнула. Впервые в жизни я подмигивала мужчине и кожей ощущала, как в крови пульсирует адреналин.

Мы с Марной и девушками, которые стояли рядом с нами, организовали экспресс-голосование относительно того, что будем пить. Победил напиток, предложенный девушками, — я не была с ним знакома. Тревор занялся его приготовлением, выставив в ряд не меньше двух десятков стаканчиков-тумблеров.

Смешивая ингредиенты, Тревор с блеском демонстрировал свое мастерство — подбрасывал открытую бутылку так, что она переворачивалась в воздухе, и ловил за горлышко, не пролив ни капли мимо стакана. Пожонглировав несколькими бутылками и кувшинами, он стал методично встряхивать тумблеры, и постепенно в каждом образовалась порция чего-то розового. Я раздавала коктейли — чаще всего меня радостно благодарили, но нескольких человек пришлось уговаривать. Роль искусительницы меня совсем не радовала, но выхода не было — демон дышал мне в затылок. «Вина на мне, — сказала я себе. — Разберусь с ней позже».

Два десятка стаканов одновременно поднялись вверх, все закричали. Мы с Марной чокнулись и выпили. Вкус у коктейля был кондитерский, но градус ощущался. Тепло от двух порций спиртного, выпитых подряд, пульсировало внутри меня, доходя до кончиков пальцев на ногах. Весь организм властно требовал еще. Тревор провел рукой по волосам и выжидательно на меня посмотрел. Под действием алкоголя мне уже с трудом удавалось различать цвета — и его, и других людей — вокруг нас.

— Еще заказ, для нас четверых, — объявила я, указывая на двух других девушек, для которых мы с Марной стали коварными подругами, склоняющими к дурному поведению. — Удивите нас.

Тревор без колебаний принялся за дело. Я зафиксировала время на часах — эта рюмка последняя, дальше мне нельзя будет пить почти до полуночи. Я надеялась, что этой порции хватит.

— Ну и ну! — пробормотала Марна, когда Тревор выставил перед нами стаканчик-тумблер с буроватой жидкостью. Я не поняла, что это: в тумблерах подают коктейль, а здесь явно было что-то неразбавленное.

— Что тут? — спросила я.

— Четыре всадника Апокалипсиса[6], — объяснил Тревор. — Джек, Джим, Джонни и Хосе.

Характеристика «ну и ну» была, пожалуй, чуть слабовата.

— Господи, только не это, — сказала девушка рядом с Марной.

— Что вы делаете? — обратилась к Тревору ее подруга. — Убить нас хотите?

— Он, — вмешался в разговор второй бармен, — хочет, чтобы вы сплясали на стойке.

— Может, и сработает, — сказала я, беря стакан и поднимая его. — Давайте, девушки! За Новый год и новых друзей!

Девушка, стоявшая рядом с Марной, прежде чем взять свой коктейль, посмотрела на него с сильным содроганием, а сама Марна, поднимая стакан, сморщила нос. Мы чокнулись вчетвером и выпили залпом. Я чуть не задохнулась. Это была нешуточная вещь. Отец мог бы мной гордиться: мне удалось проглотить ее, не закашлявшись и даже не поморщившись, и все посетители бара — совершенно незнакомые люди — потянулись сделать со мной «дай пять». Напоследок мы ударили ладонь о ладонь с Тревором, который весь сиял и тихонько сунул мне маленькую квадратную салфетку с дважды подчеркнутой надписью «№ 109». Я сложила ее и засунула в кошелек, одновременно доставая оттуда пятисотдолларовые купюры. Денег у меня хватало.

Чувствуя себя очень крутой, я вручила деньги Тревору.

— Сдачи не надо.

Когда «Четыре всадника» поскакали в моей крови, я спросила себя, уж не превышена ли у меня допустимая доза. Если подумать, то ведь Тревор определенно наливал стаканы полнее, чем мой отец. Меня шатнуло, и я налетела на парня, стоявшего рядом со мной.

— Держитесь, девушка, — сказал он, помогая мне выпрямиться. Я захихикала.

— Вот это уже на что-то похоже, — промурлыкал демон.

— Погоди, — ответила я, — представление еще не окончено. — Я хотела, чтобы он наверняка отправил положительный доклад о моей работе.

— Пора станцевать, — сказала я Марне и похлопала рукой по стойке. Марна кивнула, одобряя идею, и, наклонившись, сняла туфли на высоких каблуках. Я сделала то же, после чего мы обе не без помощи чужих рук залезли на высокие табуреты, а оттуда перебрались на стойку. В баре все посходили с ума, а Тревор вместе со вторым барменом спешно бросились протирать стойку и убирать пустые рюмки и бутылки.

— Забирайтесь к нам, — сказала я двум нашим спутницам. Мы с Марной подали им руки и помогли подняться наверх, смеясь над собственной неустойчивостью, потом стали приглашать других девушек слева и справа, и вскоре нас было уже восемь человек. Мы подняли руки в воздух и двигали бедрами в такт музыке. При таком количестве алкоголя в крови можно считать чудом, что я не потеряла равновесие.

Я взглянула вниз на Тревора, который стоял прямо за мной и, чуть улыбаясь, с явным удовольствием за нами наблюдал. Он и не знал, насколько помог мне сегодня. Переполненная теплыми чувствами, я в порыве благодарности присела на корточки, положила руки ему на лицо и легонько чмокнула его в губы. Но только я начала отодвигаться, как он притянул меня к себе и поцеловал уже по-настоящему, с чувством. Когда поцелуй завершился, он с улыбкой взял меня за руки и помог подняться, чтобы танцевать дальше. Ноги не вполне меня слушались, и это, видимо, было заметно, потому что Марна одной рукой приобняла меня за бедра.

Под конец композиции в бар зашел служащий отеля, жестом предложил нам слезть и отчитал барменов, которые безропотно подняли руки — мол, что поделаешь с этими сумасшедшими девчонками, которые захватили стойку. Когда мы спускались, щуплый молодой человек протянул мне обе руки, чтобы помочь. Я уперлась руками в его плечи, он обхватил руками мои бедра, и я с громким визгом упала ему в объятия. Он был сильнее, чем могло показаться по его виду. Бар вдруг закружился, но это быстро прошло.

— Потанцуешь со мной? — сказал парень мне в ухо. Я кивнула, что далось мне не без труда.

Идти тоже оказалось непросто — мой мозг, похоже, разучился посылать ногам сигналы о том, как они должны двигаться. К счастью, мой спутник был рад меня поддержать. Он был гладко выбрит и носил короткую стрижку, как принято у военных.

Когда мы вышли на танцпол, парень взял мои руки и положил их к себе на плечи. Одной рукой он поддерживал меня за талию, а в другой держал коктейль. Звучала медленная песня, так что я безвольно уронила голову ему на плечо.

— Как тебя звать? — спросил он.

— Анна, — пробормотала я.

— Я Нед. Пить хочешь? «Капитан и кокс»[7]?

Я подняла отяжелевшую голову, поглядела на стакан, наклонилась и долго пила через соломинку. Когда я снова подняла на него глаза, всё вокруг плыло, как в тумане, и у меня вновь появилось теплое чувство. Я подумала о храбром солдате, готовом отдать жизнь в бою, притянула к себе голову Неда и запечатлела на его губах слюнявый поцелуй. Он, по-видимому, был не слишком против — хохотнул и обнял меня за талию. А потом сказал:

— Ты, девушка, даже пьянее, чем я думал. Не стоит тебе так усердствовать.

— Н-ничего, я в п-п-порядке. — Я потянулась к стакану, но Нед поднял его высоко над головой. Тогда я стала прыгать, сильно при этом пошатываясь, и не упала только потому, что другая рука Неда по-прежнему поддерживала меня за талию. Нед смеялся — не зло, шутливо, — а вот мое желание допить остатки коктейля было нешуточным. Он никак не отдавал мне стакан, меня это выводило из себя, а ему, похоже, казалось верхом остроумия.

Пока мы так спорили из-за коктейля, я вдруг услышала знакомый звук. Свист — с точно такой же мелодией, как у отца во время моего обучения, но в другой тональности. Я стала оглядывать зал, а он, по ощущению, медленно кружится.

Свист повторился!

Наконец мой расфокусированный взгляд остановился на Копе, который стоял у стены. Рукава его рубашки все еще были закатаны до локтей. Поняв, что я его заметила, он поднял стакан воды.

Нед раскачивался взад-вперед, пытаясь танцевать.

— Мне надо в туалет, — сказала я. То есть я хотела это сказать, но вышло что-то неразборчивое, и оставалось лишь надеяться, что Нед воспринял общий смысл. Высвободившись из его объятий, я нетвердой походкой двинулась в сторону Копа, то и дело натыкаясь на людей. В конце концов я добралась до него; он протянул мне стакан с водой и кивнул в сторону стула. Я взяла воду, но осталась стоять. Копано заговорил в своей всегдашней спокойной, деликатной манере.

— Отдохни. Легионер ушел.

Слава Богу! Теперь мне нужно только одно — снова выпить. Но почему Коп пытается меня протрезвить? Наверное, я вела себя некрасиво. Попробую подумать…

— Ты свистел, — сказала я, показывая на него пальцем. Он кивнул, но не поглядел на меня. Неужели ему за меня стыдно? От этой мысли я схватилась за живот со словами: — Мне очень надо в туалет.

Меня шатнуло, и Коп взял меня за плечо, помогая восстановить равновесие. Потом, не говоря ни слова, поднял мой подбородок. Я смотрела в его светло-карие глаза, а он водил по подбородку большим пальцем, как бы говоря, что не стал думать обо мне хуже. Его взгляд придал мне сил. Я поняла, что все же не стану добывать себе новую выпивку, и кивнула.

Когда он отпустил мой подбородок, я побрела прочь, чувствуя головокружение и держась за стену, чтобы не упасть. Так я дошла до ближайшего выхода и свернула куда-то, полагая, что попаду в холл с туалетами, но тут же остановилась как вкопанная. Почему так темно? Я ошиблась и попала в какую-то подсобку, где уединились двое.

От шока узнавания тело отказалось мне повиноваться. Разумнее всего было бы отвернуться и тихо уйти, но при виде стройной спины и сильных плеч Каидана мои ноги волшебным образом приросли к полу. По коротко остриженным волосам гуляли наманикюренные ногти, а губы у двоих слились в жарком поцелуе. Оба были полностью одеты, но по тому, как двигались его бедра, точно так же могли бы быть и обнажены. Девушка приподняла колено и задрала платье — мелькнули красные трусики; вытащила из-под ремня синюю рубашку Каидана и запустила под нее руки, лаская его спину. Я точно знала, какая там шелковистая кожа.

В конце концов рассудок взял свое. Я двинулась прочь, но, обогнув угол, немедленно столкнулась нос к носу с Джинджер. Она мертвой хваткой вцепилась мне в предплечье, заглянула за угол, чтобы убедиться, что я все видела, и поволокла меня вдоль стены прочь от этого места.

— Какого черта? — прошептала она сквозь стиснутые зубы. — Оставь его в покое, он же работает!

— Я искала туалет, — я попыталась выдернуть руку, но Джинджер держала крепко.

— Очень правдоподобно! — выплюнула она мне в лицо.

— Не надо со мной так разговаривать! И отпусти меня, наконец!

Она бросила мою руку и опять приблизила свое лицо к моему. Я очень надеялась, что Фарзуф не расположился где-нибудь поблизости и не слышит нашего разговора, так как Джинджер явно не беспокоилась о том, что сейчас подставляет меня под удар.

— Анна, я понаблюдала за тобой сегодня. Ты ведь себе нравилась, правда? Тебе было приятно внимание того бармена, и глаза мужчин, когда ты для них танцевала. Согласись. Тебе было хорошо.

Я не могла этого отрицать. Всю свою жизнь я была невидимкой. Слишком хорошей, чтобы меня замечали. А сегодня оказалась в центре внимания и, несмотря на ужасного духа, преследовавшего меня по пятам, сумела получить от этого удовольствие.

— Почему все эти мужчины, — продолжала она, — так на тебя смотрели? Потому что хотели с тобой переспать. Бармен, между прочим, помолвлен — я навела о нем справки еще до того, как ты сюда приехала. А ты заметила дикую зависть девчонок, когда танцевала на барной стойке? Ничего удивительного — их мальчики все как один пытались заглянуть тебе под платье. И пока это происходило, ты была на редкость довольна собой.

— Стой, так нечестно.

— Честно-честно, — она фыркнула, насмехаясь над самим словом. — Ты ничем не лучше остальных.

— А я и не думала, что лучше.

Пока я глядела в глаза Джинджер, зал снова начал вращаться. Кто-то подошел к нам сзади и заговорил. Я попыталась сосредоточиться. Это был Блейк. Он выставил кулак костяшками вперед, я не без труда сумела с ним стукнуться.

— Потерянные туфельки, — засмеялся он, — верный знак, что время потеряно не зря. — Мы посмотрели вниз. Мои ноги были босы, на ногтях сверкал ярко-красный лак с блестками. — Кто же знал, что после нескольких рюмок ты станешь целоваться, как бандитка?

Четыре всадника у меня в животе пустили коней галопом, а потом устроили родео. Я прикрыла рот ладонью, оттолкнула Блейка и Джинджер, уронила стакан воды, заботливо предложенный Копано. Вода пролилась на Джинджер, та громко взвизгнула. Я добежала до туалета, распахнула дверь и успела вовремя заскочить в последнюю кабинку.

Рюмка за рюмкой из меня вышло все выпитое. Затем я спустила воду, медленно сползла вниз по стенке на удивительно чистый плиточный пол и села, подтянув колени к груди. В другом конце туалета рвало кого-то еще. Наклонившись, я заглянула под перегородки и увидела, что это те две девчонки из бара, составившие нам компанию. Та, которую я уговорила выпить, давилась и плакала, ее подруга стояла сзади. Я снова села и крепко зажмурилась. Через несколько минут они вышли, и я осталась в туалете одна.

Помещение вокруг меня продолжало вращаться, откуда-то выплыла картинка из темной подсобки, меня снова затошнило, и я закрыла глаза, чтобы справиться с позывом.

У дверей туалета началась какая-то возня, потом послышались голоса двух людей, которые спорили друг с другом, и дверь открылась.

— Анна? — Ой, нет, только не это. — Энн? — При звуке его голоса мое сердце сжалось.

— Я в порядке, Кай, — слова не шли у меня из горла.

Послышались шаги. Они гулко отдавались от высокого потолка и остановились у моей кабинки, а под дверью показались блестящие черные ботинки.

— Тебе плохо. Впусти меня.

— Не надо, всё уже в норме.

— Может быть, прислать Марну?

— Нет, мне просто надо побыть одной. Уходи — вдруг вернутся духи?

Наступила долгая пауза, и я лишь молилась, чтобы он поскорее ушел. Все эмоции, которые мне до того удавалось сдерживать, рвались наружу, я вот-вот должна была разрыдаться самым омерзительным образом. Пожалуйста, пусть это случится без свидетелей. Пожалуйста, не говори больше ни слова…

— Ты сегодня… отлично справилась. — Неохота, с которой Каидан произнес эту похвалу, ударила меня, как молотом, и меня прорвало.

— Уйди, — проговорила я заплетающимся языком. — Мне надо побыть одной. Прошу, просто уйди!

Снаружи послышалось громкое скандирование, смысл которого не сразу до меня дошел. Я стала вслушиваться — на нормальном уровне, усилить восприятие еще не получалось, — и поняла, что это обратный отсчет. Потом раздались радостные крики и звуки рожков.

— С Новым годом! — Ноги повернулись и двинулись к выходу. Как только закрылась дверь туалета, я уронила голову на руки и залилась слезами.

На следующее утро в шесть тридцать в дверь моей квартиры постучали. В шесть тридцать! Шатаясь, я проковыляла в прихожую и прильнула к глазку. В животе было кисло, голова раскалывалась. За дверью стоял отец. Я впустила его, и он тут же прошел мимо меня на кухню.

— Возьми себе там, чего найдешь, — сказала я.

— И тебе доброе утро, сердитая ты моя. — Он налил себе стакан чаю и соорудил бутерброд. Я смотрела на все это, как сквозь туман.

— Тебя вчера стошнило.

Как он определил? Неужели остался запах? Отец откусил бутерброд, смерил меня хмурым взглядом, и я забормотала:

— Наверное, из-за того, что я забыла про воду.

— А может быть, из-за «Четырех всадников», — предположил отец.

— Но как же ты… — начала я и тут же сообразила. — Ты все время был поблизости! — Он кивнул. — Ну, а что еще оставалось делать, когда этот легионер дышал мне в затылок? Он говорил, что оставит меня в покое, если я устрою ему представление. И мне уже точно нельзя было отказаться от коктейля.

— Никогда не предоставляй инициативу бармену. Заказывай только то, что в состоянии осилить.

Я вздохнула и упала на диван, сжимая виски. Такая рань!

— Поговорим в самолете. Вставай и собирайся. Мы летим в Нью-Йорк.

Лететь первым классом — это, конечно, было хорошо. Жаль только, что я не могла получить от этого никакой радости. Все внутренности вышли из строя, голова раскалывалась. Я только отхлебнула воды и попыталась съесть круассан.

Повелители созывали чрезвычайный форум, на котором были обязаны присутствовать все исполины. Испы с других континентов отправились прошлой ночью, а мои друзья летели на личном самолете Фарзуфа.

По дороге в аэропорт я спросила отца, почему испы должны явиться. Он ответил, что испов приглашают на форум, только когда с кем-то из них серьезная проблема. В этот момент я перестала чувствовать собственное тело. Отец послал нескольких своих доверенных шептунов поискать информацию, но они узнали лишь, что речь пойдет о некой исполинке, которая плохо работала и будет наказана в назидание остальным. Остаток дороги до аэропорта мы молчали, но мой мозг лихорадочно работал.

Мне казалось слишком сильным совпадением то, что повелители собирают чрезвычайный форум всего через несколько часов после того, как подвергли проверке именно меня. Не сходившее с отцовского лица напряженное выражение говорило мне больше, чем он был готов сказать вслух.

— Прошлой ночью кто-то тебе свистел, — сказал отец во время полета. Гул моторов создавал фоновый белый шум, рядом с нами не было других пассажиров.

— Копано.

— Ты ему об этом рассказывала?

Я прикусила губу и отрицательно покачала головой.

— Значит, подслушивал во время твоего обучения. — Он втянул воздух сквозь зубы. — Лихой малый.

— Ты не сердишься?

Он пожал плечами, как будто это не имело никакого значения. А потом снова заговорил о форуме, и у меня внутри всё сжалось.

— Вечером сиди как можно дальше от повелителей. Испы на форумах не говорят. Не выступай, что бы ни происходило. Если возникнет проблема, я позабочусь. И не вытаскивай свой треклятый меч, если только я тебе не скомандую. Он — категорически последнее средство. Если этого кота выпустить из мешка, пути назад не будет.

Рукоятка в импровизированной кобуре из кожаного кошелька, который нашел отец, была прикреплена к моей лодыжке. Я надела черные брюки, достаточно расклешенные внизу, чтобы скрыть кобуру от посторонних глаз, а детекторы металла на небесный материал не реагировали, так что контроль безопасности я прошла без замечаний.

Самым страшным в форуме был то, что я не знала, чего ждать. Следовало приготовиться к худшему.

Осмеяние. Пытка. Боль. Смерть. Ад.

При мысли о вечном проклятии меня охватила дрожь. В тот же самый момент самолет провалился в воздушную яму, и салон тоже тряхнуло. Я вцепилась в подлокотник. Это не навечно, — сказала я себе. Это лишь на время. Я справлюсь. Я закрыла глаза, задумалась. На поверхность сознания выплыла новая ужасная мысль. Что, если во время расправы со мной Каидан или Копано, или оба, попытаются остановить повелителей? Их за это тоже могут подвергнуть наказанию. Мысль о том, что кто-то вмешается и пострадает, переполнила чашу боли. По щеке покатилась слезинка.

Отец потянулся ко мне и смахнул ее, а потом взял меня за руку. Моя голова была откинута назад, глаза закрыты.

— Может быть, — попробовал он меня успокоить, — это не из-за тебя. — Но точно так же могло быть и из-за меня.

В маленьком круглом иллюминаторе возникло пятнышко — другой самолет. Мы должны были разминуться в воздухе с Патти, которая этим же утром возвращалась из Нью-Йорка домой. Я закрыла глаза и представила себе ее лицо, как она ободряет меня и говорит, что мне надо быть сильной. Думать о том, как она справится с сегодняшними новостями, не было сил. Отец сказал, что звонить слишком опасно, и я оставила ей письмо. Слишком мало для прощания.

Наверху раздался звоночек, мы переглянулись. Самолет начал снижение над Нью-Йорком. А у нас ни информации, ни плана действий.

— Когда прилетим, зарегистрирую тебя в гостинице. Оставайся в номере, пока не будет пора отправляться. Я за тобой пришлю.

Возвращение в школу после этих выходных было чем-то сюрреалистическим. Я попробовала сосредоточиться на Джее и Рони, которые страдали оба. Они не разговаривали, несмотря на попытки Джея извиниться. Но то, что они так глубоко переживают случившееся, давало мне больше надежд на их будущее. Было очевидно, как много они значат друг для друга.

Я не переставала думать о словах ангела — что я стану испытанием для многих душ. Может быть, он блефовал перед Рахавом? Ангелы вообще блефуют? Так или иначе, работать на отца я не стану. Лучше умру.

На следующий день после форума ко мне пришла Марна с грустной вестью — Каидан переезжает в Лос-Анджелес. Он уже уехал. Группа вскоре тоже переедет. Мне он просит передать, чтобы не звонила. Вот так — уехал, не попрощавшись. Знание того, что он живет совсем рядом, служило мне утешением. Теперь у меня отняли и это.

Марна поделилась со мной еще одной новостью. Каидан спрятал нож в подошве ботинка — это объясняло, каким образом нож оказался у него в руке, когда он вскочил, чтобы заступиться за меня. По счастью, этого никто не заметил — все глядели на свет.

«Так лучше, — твердила я себе. — Безопаснее».

Я повторяла это, как мантру.

Алоцер — Повелитель гнева (пренебрежение любовью; жажда разрушения; вспыльчивость; мстительность).

Дети: Копано.

Хочу поблагодарить моего агента Нейла Залкинда, редактора Элисон Дэй и весь коллектив издательства «HarperCollins» за то, что они рискнули заняться этим старым опусом с сайта Inkpopper.

Я глубоко признательна своему первому читателю и прекрасному другу Кортни Фетчко. Спасибо тебе за то, что влюбилась в Каидана еще на стадии этих кошмарных первых набросков. Ты и не подозреваешь, сколько сил мне придавал твой энтузиазм. Спасибо и вам, три моих болельщицы и земных ангела, Энн Кулаковски, Дженелл Харрис и Джоанн Хезлетт, которые постоянно напоминали мне, кто здесь за все отвечает. Да, и отдельное спасибо Джимми, мужу Дженелл, за шутки о барабанщиках.

Также должна поблагодарить еще несколько человек, которые читали книгу по ходу дела: Мередит Кроули и трех моих «девочек из землянки»: Холли Андреевски, Хилари Махальчик и особенно остроглазую Кэрол Мур. Цветы в студию!

Мое сердце преисполнено благодарностью к пяти с лишним сотням посетителей сайта Inkpop.com, которые обеспечивали мне обратную связь и поддерживали мою работу над этим повествованием, когда оно еще называлось «Ангельское пророчество». В особенности это относится к тем немногим, кто критиковал текст в целом. Я бы хотела назвать всех, но скажу спасибо Келли Витолло, Кэроли Ноури, Бобби Дойлу, Лиа Санни, Эвелин Бердетт (Эви, твоя улыбка — в передаче Candid Camera), Моргану Шейми, Лей Фоллон — моей старшей сестре в издательском деле, — и ее настоящей младшей сестре Джен Конрой за помощь с диалектами. Это поразительно, какие крепкие дружеские связи могут создаваться через интернет.

Не знаю, возможно ли написать книгу и пройти через издательский процесс без семьи, которая тебя поддерживает. Моим драгоценным Отэм и Кейдену, муа-муа, мама целует вас много-много раз. Моим чудесным родителям, моим братьям Фрэнку, Дэну и Джеффу и сестре Люси, и моим свойственникам — ура, ребята! Спасибо вам.

Наконец, судьба благословила меня мужем, с которым я не чувствую себя сумасшедшей со всеми своими сюжетными поворотами, сгоревшими обедами и безумной нетерпеливостью в период работы над книгой. Натан, спасибо тебе, что верил в осуществление моей мечты даже тогда, когда я сама в это не верила.

Ах, да. Спасибо, Анна (исп.).

«I’m bringing sexy back…» — строка из песни американского поп-исполнителя Джастина Тимберлейка.

«The Atlanta Braves» — бейсбольная команда Атланты.

«Locks of Love» — американская благотворительная организация, принимающая пожертвования волосами и деньгами на изготовление париков для детей, которые потеряли волосы.

Благотворительная организация, которая занимается сбором пищевых продуктов для нуждающихся.

Коктейль из четырех крепких спиртных напитков, смешанных в равных долях. У Тревора это виски Jack Daniels, Jim Beam и Johnnie Walker, а также текила Jose Cuervo (имена «всадников» соответствуют маркам алкоголя).

Captain and Coke, Captain and Cola — коктейль из рома «Капитан Морган» и кока-колы.

Перевод М.А. Зенкевича.

Прозвище Нью-Йорка, существующее с 1920-х годов.

Псалом 23:4.

Герлинда, ступай на эту сцену, пошевеливайся! (нем.)

Нет, нет, нет (нем.).

Дорогая (фр.).