Продолжение приключений Ивана Объедалова на Земле, в космосе и на других планетах.
Как сказал неизвестный, но, безусловно, очень одарённый поэт, если вы видели хотя бы один сумасшедший дом, считайте, что вы видели их все! Притон уныния и злобы, в котором по обе стороны решёток находятся одинаково неприятные и прямо опасные люди. Считается, что засовы и замки защищают окружающий мир от сумасшедших… Ха! Это ещё надо подумать, кто и что именно нуждается в защите.
Меня, как подозреваемого в похищении Натальи Александровны Тихомировой, поместили в весьма мрачное учреждение, устроенное по полной аналогии с тюрьмой. На этажах — внутренние посты охраны, коридоры разделены решётками, обстановка — в высшей степени убогая, а в камерах (почему-то именуемых палатами), мебель привинчена к полу.
Впрочем, я быстро освоился. Признаюсь, большое удовольствие доставили мне душеспасительные беседы с врачами, которых за дни своего заточения, перевидал я великое множество. Столь проницательному человеку, каковым всегда был ваш покорный слуга, не составило труда догадаться, что мой случай вызвал немалый интерес психиатров двадцать первого века. Насколько я мог судить, посмотреть на меня приезжали специалисты даже из иных профильных учреждений. Говорили мы всяко и о многом. Надеюсь, что некоторые из моих рассказов заставили компетентных специалистов задуматься о сущем, насущном, вечном и человечном.
Мои рассказы о будущем России — как ближайшем, так и более отдалённом — мой надзиратель, почему — то именовавшийся «лечащим врачом», просил повторить всякий раз, когда приглашал к себе. Те же самые просьбы следовали и во время общения со мною в компании с незнакомыми людьми. Раз от разу лица менялись. Я так понимаю, это был тот выход «на бис», который не оставлял всех, слышавших меня, равнодушными. Некоторые врачи увлекались рассказами о будущем России до такой степени, что просили уточнить какими окажутся «индекс РТС» и курс американского доллара в годы президенства Медведева, и мне тогда приходилось напоминать почтенным специалистам, что они всё же беседуют с человеком, которому поставлен диагноз «шизофрения, отягощённая неврозом навязчивых состояний», а вовсе не биржевым спекулянтом. И неизменно добавлял, что свои миллиарды я уже благополучно наворовал в далёком 2920 году на планете Голубой Пепедук. Так что врачам в предстоящих биржевых махинациях оставалось полагаться лишь на самих себя да собственную интуицию, у кого, разумеется, таковая была. А признаваясь по совести, добавлю, что моих знаний истории Родины просто не хватало на то, чтобы помнить цену американской валюты, скажем, в 2010 году.
Так что с врачами я веселился. И делал это от души.
Не стану отрицать, в палате, мне тоже иногда становилось весело. Соседями моими, как нетрудно догадаться даже трёхлетнему ребенку, оказались разного рода упыри и вурдалаки. Из восьми колоритнейших подонков, окружавших меня в те незабываемые дни, один проходил по уголовному делу с обвинением в вампиризме, другой — каннибализме, третий — страдавший расщеплением личности — обвинялся в подстрекательстве к террористическому акту. Эта троица являла собой ярчайший костяк дураков, наиболее ярко выраженных и безбашенных на всём третьем этаже. Про первый и второй этажи сказать ничего не могу: туда меня не пускали.
Третий из числа упомянутых героев — тот самый «расщепенец», что звал к закладке бомб под здание «тайной полиции ФСБ» — отождествлял себя с Владимирым Ульяновым-Лениным. Примерно раз в день, обычно после обеда, он объявлял себя «совестью нации» и, взобравшись на привинченную к полу тумбочку, принимался картаво обличать сокамерников, примерно в таких выражениях:
— Копр’офилам молчать и слушать! Собаки вы, бездельники и идиоты, лишённый чюйвства глажданского долга! Идиоты все! Палазиты и извласченцы…
— А ты-то сам кто, брат по разуму? — резонно спрашивал в ответ какой-нибудь скромный педофил-вуайерист, не наделённый редким даром расщепления личности.
— А я — мончегол'ский! — гордо парировал «вопрос на засыпку» непризнанный лидер несуществующего террористического подполья.
Оскорбления его оставляли сокамерников до поры равнодушными, но стоило реинкарнации Ленина перейти к анализу политической ситуации в России и потребовать «лекал'ства для страны от кловавого путинского лежима», как братья по разуму бросались на шизофреника и начинали бить. Чего кретины, интраверты и явные перверты не могли простить — так это попыток оголтелого подрыва рейтинга Владимира Владимировича Путина. В этом вопросе самоустранившихся от обсуждения не бывало! А потому «расщепенца» били все. Тот не сопротивлялся, а прикрыв голову руками, падал с тумбочки, почему-то всегда умудряясь угодить в цементный пол именно головою. Тут же пИсался в штаны и начинал педерастически хныкать. После особенно удачных ударов по почкам накал страстей возрастал, начинался рёв в полный голос и визг: «Вы все — ленегаты и деклассилованные элемэнты!» В конце-концов на шум, возню и писк являлся мрачный конвой, который, пощёлкивая электрошокерами, разгонял дураков по углам, и уводил беспокойного обладателя расщеплённого сознания восвояси. Возвращался тот обычно переодетый, притихший и всем довольный, не иначе, как получивший таблетку любимого цвета.
Так мы и жили в сумасшедшем доме на Арсенальной улице, дом девять. Конечно, на борту родного «Фунта изюма» мне было веселее и интереснее. Но я утешал себя тем, что по ночам рисовал в разгорячённой голове разного рода фантазии с участием Наташи Тихомировой (скажу честно, преимущественно лирико-сентиментальной направленности) и терпеливо ждал освобождения. Я не сомневался, что за мной придут.
Да и как могло быть иначе? Я просто не мог себе вообразить, чтобы меня здесь забыли. Во-первых, я слишком много знал. Одного этого уже было достаточно для того, чтобы те, кто забросил меня в двадцать первый век, озаботились бы выковыриванием моей драгоценной персоны обратно. Во-вторых, в башке моей находился ядерный боеприпас, который грозил рано или поздно сработать. В силу хотя бы того, что местные врачи в непременно допустили бы фатальную ошибку, ведь в двадцать первом веке медицинская наука ещё не обращала должного внимания на поддержание биоритмов мозга во время осуществления лечебных процедур. При всём том, я твёрдо помнил из уроков истории, что в двадцать первом столетии никаких атомных боеприпасов на территории Санкт-Петербурга не взрывалось, следовательно… имеющий разум, да задумается!
Ждал я долго, терпеливо, на часы старался не смотреть. Это оказалось тем более легко, что в местной системе исчисления времени (с двукратным оборотом стрелок по циферблату в одни сутки) я так и не сумел разобраться. Чучхэ не хватило!
И на пятый день, уже после отбоя, за дверью камеры я расслышал крики: «Объедалов! Объедалов! Разорвирубаха!» Здесь никто не знал меня под этими фамилиями. Я понял, что за мной пришли. Кто бы там ни был, устами этих людей ко мне обращалась сама судьба.
Разумеется, я сел на кровати и заорал изо всех сил: «Спасайте меня, я тута!» Не прошло и минуты, как тяжкие оковы оказались сброшены с двери (совсем как в бессмертном стихотворении А. С. Пушкина про конституцию), и в освещённом проёме возник массивный, намного крупнее меня, мужчина. Кряжистая, осанистая фигура, с длинными руками, казавшимися непропорционально длинными — именно так должны были бы выглядеть гоблины, если бы они в самом деле паслись на тучных пастбищах этой планеты в это время. За спиной колоритного спасителя маячила ещё одна гоблинообразная фигура. Оба добрых человека оказались одеты одинаково: в весьма популярные у местной молодёжи штаны с многочисленными протёртостями на разных местах и в тряпицы без рукавов с странными рисунками, стилизованно изображавшими кирпичную стену и расплющенного на её поверхности человека. Надпись вокруг рисунка гласила: «Убей сибя апстену!». Оба здоровенных мужика держали в руках какое-то необычное оружие, пристёгивавшееся к предплечью: такого в двадцать первом веке на существовало. И данное обстоятельство лучше всяких домыслов свидетельствовало о том, что передо мною люди из далёкого будущего.
— Кто тут орал, покажи фронтон! — скомандовал первый гоблин, позвякивая связкой ключей, явно позаимствованной у местных охранников.
Я встал со своего лежака и вышел к двери. Мужчины глядели на меня недолго, синхронно осклабились и тот, что открыл дверь, благосклонно кинул:
— Годится! Идём с нами…
Мы вышли в хорошо знакомый коридор, прошли мимо поста охраны, где уронив голову под стол, мирно посапывал мужчина в мышиного цвета униформе, и вышли на лестницу. Там стоял третий гоблинообразный мужчина с оружием в руках и тряпицей, украшенной надписью на груди: «Спаси мир! Выпей йаду с машинным маслом!»
— Кто вы, братанги? — поинтересовался я у своих освободителей.
— Спасатели Малибу. — ответил первый и жестом указал наверх. — Нам туда, на чердак!
Мы помчались, прыгая через пролёты. Не прошло и полминуты, как мы уже пролезли сквозь узкий лаз под самую крышу. Там горели две лампы накаливания, освещавшие чердак призрачным неестественным светом. Мы отошли от края люка и остановились, переглядываясь и явно чего-то или кого-то дожидаясь.
— Спасибо, ребята, что вытащили меня, — поблагодарил я своих спасителей. — Честное слово, очень приятно.
— Ещё бы, — усмехнулся первый из гоблинообразных. — Это лучшее, что могло приключиться с тобою в этом мире. За исключением эвтаназии, конечно!
— Кто вас послал?
— Ты их не знаешь… — лаконично ответил гоблинообразный.
Вообще, со мною разговаривал он один. Другие два молодцА стояли к нам вполоборота и смотрели в разные стороны, прикрывая наши спины. В том как ребятки перемещались по зданию, как вставали, как молчаливо игнорировали меня, ощущалась хорошая профессиональная подготовка и ответственное отношение к порученному делу.
— А вы вообще откуда такие красивые? — задал я новый вопрос.
— Ты там не был, — в своей лаконичной манере ответил мне старший.
Мы стояли на пыльном, заставленном каким-то хламом, чердаке и чего-то ждали. Мои спутники явно не испытывали потребности в общении, у меня же, напротив, имелось к ним множество вопросов.
— Послушайте, милые люди, вы из Партаглиона? — спросил я наобум, припомнив, что именно так называл Ксанф то место, откуда прибыл.
— Гы… — ответил мне с ласковой улыбкой расплющенных губ старший из гоблинов. Его могучий узкий лоб, на котором так гармонично смотрелся бы рог трицератопса, избороздила длинная канавообразная морщина — это мой собеседник улыбнулся.
— Что «гы»? Назовите человека, который вас послал!
— Тю на тебя!
— Иначе я никуда с вами не пойду и вернусь в камеру, — пригрозил я.
— Хотел бы я посмотреть как ты это сделаешь, — мой собеседник-весельчак снова улыбнулся. — У тебя ведь ни сачка, ни гранаты. Так что, шелудивый, не трепыхайся…
В словах гоблинообразного слышался явственный вызов. Гм-м-м, вызовы мы любим, это у нас в крови. Я подался назад и с подшагом ударил пяткой в лицо одного из его помощников, того, что стоял за моей спиной. «Ушира» хороший удар, полезный для мужского здоровья, а потому мой вам совет — практикуйте его в минуты досуга, приготовления пищи и в перерывах между уколами. И тогда в тёмных переулках, на чердаках и в постели с любимой женщиной вам не будет за себя стыдно!
Взметнув облако пыли, гоблинообразный ничком рухнул спиною в шлак. Объективности ради следует признать — получив пяткой ботинка в переносицу, он даже не пискнул. Хорошая, стало быть, жизненная школа имелась за плечами этого миляги. Я же подался было в сторону лаза, делая вид, будто хочу спрыгнуть с чердака, да только не тут-то было. Старший троицы гоблинов вскинул руку, с укреплённым на предплечье предметом, и из одного из двух стволов беззвучно вылетела какая-то маленькая штучка, которую я, разумеется, даже не успел толком рассмотреть. Она вонзилась мне в левую ногу и обожгла бедро огнём, точно кислоту впрыснула в вену.
Боль оказалась столь сильной, а судорога в мышце до такой степени нетерпимой, что я невольно упал на колени, но тут же заставил себя рывком вскочить. На левую ногу невозможно было опереться, казалось, что она облита горящим бензином. Опустив глаза, я увидел, что из бедра торчит небольшая капсула, впившаяся двумя иглами сквозь штанину в тело. Ясен пень — это был малоразмерный конденсатор, хотелось бы только знать, какой ёмкости и с каким выходным напряжением?
Не сдержав зубовного скрежета, я рванул из плоти этот предмет. Иглы у него оказались довольно длинные, под сантиметр. Потому и рана оказалась весьма кровавой: сквозь штанину сразу проступили и поползли вниз два красных пятнышка.
— Ну, что ты, милый? — ласково осведомился старший гоблин. — Думал, самый быстрый в нашей песочнице?
Я стоял на правой ноге, боясь опереться на левую. Вернее, не боялся, а просто не опирался, поскольку знал, что она подо мной подогнётся. Никто ко мне не приближался, мои стражи стояли в паре метров и флегматично рассматривали мою скособоченную фигуру. Впрочем, надо отдать им должное — ни злорадства, ни каких-то иных эмоций они не демонстрировали, просто смотрели, как обычно смотрят на муху с оборванными крылышками, куда, дескать, она теперь двинется?
— Чё стоим, чё ждём? — поинтересовался я.
— Сейчас за тобой придут и мы тебя упакуем.
Ждали мы примерно с минуту. За это время получивший ногой в нос перешёл в сидячее положение, выдул из носа громадную кровавую соплю и гундосо проговорил:
— Идиот, ты мне нос сломал!
— Ага, я злой, — подтвердил я.
На том дискуссия оказалась исчерпана. Я массировал подстреленную ногу, гоблины всё так же смотрели на меня безо всяких человеческих эмоций во взглядах.
И тут открылся чёрный зев. Как всегда безо всяких к тому предпосылок, беззвучно, без единого движения воздуха, просто как будто кто-то моментально нарисовал на невидимом стекле чёрный круг.
— Давай! — просто скомандовал мне старший гоблин.
— Ты уверен, что это именно для меня? — поинтересовался я.
— Уверен.
— А куда я попаду?
— Туда, куда велено.
— А ты можешь мне сказать?
— Нет, не могу. Давай, шевели мослами!
Преодолев острую боль в раненой ноге, я шагнул в черноту.
Я не зря испытывал опаску. Чем дальше, тем больше все эти путешествия во времени начинали вызывать во мне страх. Прежде всего потому, что никогда нельзя было быть уверенным в том, где именно ты окажешься в следующее мгновение. Спрашивается, что же это за транспорт такой, который неизвестно куда везёт?
Прямо надо мной оказалось огромное угольно-чёрное звёздное небо, усыпанное мириадами разноформатных светил и газопылевых облаков. Я моментально понял, что нахожусь в космосе, поскольку ни одна сколь-нибудь плотная планетарная атмосфера не пропустила бы столько звёздного света, а слабо подсвеченные газопылевые облака, как я знаю из личного опыта, не видны практически ни с одной крупной планеты. Через секунду я понял, что тело моё облачено в лёгкий, так называемый пилотажный скафандр, а сам я помещён в крохотную капсулу, узкую и длинную, через прозрачное остекление которой и наблюдаю вселенную.
Здорово! Вот только где система управления? Хотелось бы немного порулить…
Никаких управляющих или навигационных приборов в поле моего зрения не имелось. Я, впрочем, не особенно поначалу и расстроился. Подняв руки, принялся шевелить ими по-всякому, надеясь, что сейчас непременно обнаружится какая-нибудь всплывающая панель, в обычном состоянии убираемая в кресло или в стенку. Сейчас вот помашу руками, сработает скрытый датчик движения, фотоэлемент пошлёт управляющий сигнал и вот тут-то будет мне счастье. С кнопочками, с подсветкой, с индикацией. Выскочит откуда-нибудь из стенки и приветливо подскажет, как надлежит управлять этим утлым корабликом.
Ага, надежды юношей питают, особливо тех, кто много ел, мало пил и никогда не занимался онанизмом.
Никакие приборы ниоткуда так не появилось. А жаль, так хотелось порулить…
Может быть, тут голосовое управление?
«Эй, кто-нибудь… бортовой компьютер тут есть?!» — позвал я. Никто не поспешил отозваться.
Конечно, я пытался держаться бодрячком, но чем дальше, тем больше мне делалось не по себе. В космосе, в невесомости, вдали от тяготеющих масс, в капсуле, лишённой управления и связи… С таким же успехом можно было потребовать замуровать себя в стену или закопать живьём в могилу. Можно миллионы лет летать в космосе даже внутри обжитых звёздных систем и не встретить ни одного космического корабля. А если и встретишь, то как можно подать сигнал бедствия? Фонариком посветить? Или поджечь чепчик, а огонь добыть трением рук?
Чертовщина какая-то… Как же это я сюда попал? И где это я вообще нахожусь?
Я принялся крутиться, оглядываясь по сторонам, конечно, насколько это позволял сделать тесный ложемент, сжимавший тело с боков. Мне удалось быстро понять, что находился я практически в лежачем положении внутри устройства, имевшего диаметр около одного условно-земного метра. Прямо передо мной располагался остеклённый фонарь практически в мой рост; видимо, через этот колпак меня сюда и втиснули. Носовую и кормовую оконечности этого в высшей степени странного изделия я видеть не мог. Также я не видел и направления полёта.
Это, стало быть, и есть «торпиллёр»?
«Эй, ты, дур-рак, который засунул меня сюда!» — закричал я, искренне надеясь на то, что устроитель этого странного шоу имеет возможность слышать меня. — «Я хочу понять, чего ты этим добиваешься? Что б я сдох от нехватки воздуха или воды? Что б я помучился? Что бы я испугался? Может, хватить дурацких загадок? За каким хреном вытаскивать меня из сумасшедшего дома и бросать посреди пустынного космоса? Ты хочешь меня убить? Так убил бы! Ты желаешь видеть мои мучения? Идиот, я не буду мучиться более того, чем положено природой: когда начнёт заканчиваться воздух, я просто-напросто открою шлем!»
Если мой неведомый мучитель и слышал сказанное, то ничем этого не выдал. Я покрутился в узком ложе, стараясь приподняться и заглянуть через остекление вниз. Не получилось. Зато я понял, что именно мешает мне двигаться: тело под коленями и в поясе оказалось крепко притянуто ремнями к ложементу, который, как я теперь догадался, являлся не чем иным, как катапультируемым креслом. Здорово! Обо мне, стало быть, позаботились. Осталось только понять кто и с какой целью…
Не успел я как следует обмозговать сделанное открытие, как неожиданно в мою узкую кабину проник свет звезды. Не сказать, чтоб очень яркий, но вполне достаточный для того, чтобы окружавшие предметы отбросили тень. Стало быть… гм-м… стало быть, я находился вовсе не в межзвёздном пространстве, а внутри какой-то системы и коли раньше света звезды я не видел, значит… значит, что-то его от меня загораживало.
Я рванулся из своего кресла и ударился шлемом о стекло. Однако, у самого края стеклянного колпака я увидел то, что и рассчитывал увидеть: подо мной находилось довольно крупное небесное тело. Селенитного типа, без атмосферы, испещрённое словно оспинами множеством разнокалиберных кратеров, однако, явно с твёрдой корой. Планетка побольше обычного астероида, хотя всё же небольшая. Во всяком случае мне хорошо был виден близкий, загибавшийся дугой, горизонт. Да-да, именно так, это не астероид, не обломок скалы, бесцельно кувыркающийся в космосе по случайной орбите, а что-то такое, смахивающее на приличную планету. Во всяком случае, это тело вращения, эллипсоид. Это уже хорошо. А у него должна быть устойчивая орбита, более-менее тяжёлое ядро, со всеми вытекающими из этого для меня последствиями…
Итак, две новости: хорошая и плохая. Хорошая — я не погибну, затерявшись в межзвёздной пустоте. Плохая новость — я разобьюсь при жёсткой посадке на неизвестную планету!
Здорово! Я приподнялся в своём кресле, наблюдая за движением испещерённой кратерами поверхности подо мною. Следовало признаться честно: пейзаж оказался мрачноват. Чёрно-серые разломы, похожие на овраги, извивались по поверхности планетоида, а выходы скальных пород торчали из отвалов грунта подобно скрюченным артрозом пальцам старика. Хотя, скорее всего, это всё же были вовсе не обычные скальные породы, вроде песчаника или гранита, а что-то типа пемзы, уж больно низким мне показался альбедо этого материала. Место явно нежилое! Сила тяжести небольшая, значит, ценных минеральных ресурсов тут нет; а потому, для людей этот чёрно-серый шарик интереса представить не может…
Везёт мне, как спасённому утопающему, захлебнувшемуся собственной слюной.
Наблюдая за планетоидом, я сделал ещё кое-какие открытия. Странная капсула, в которой я находился, явно летела над поверхностью небесного тела и по идее, не должна была угодить в него в результате прямого столкновения. Это умозаключение, конечно, порадовало меня. Однако, я не сомневался в том, что и в космос улететь нам никак не удастся: планетоид уже захватил «торпиллёр» своим притяжением и мы непременно в него воткнёмся. Причём, скоро. Либо на этом витке, либо на следующем. Так что особенно радоваться не приходилось.
По мере приближения к поверхности, проступали детали, делавшие пейзаж всё более непривлекательным: в расселинах залегли чёрные непроглядные тени, такие же чернильные тени отбрасывали на окружавший ландшафт возвышенности. Настоящий мир смерти! Интересно, какова же скорость сближения с поверхностью? Явно, что не очень большая, но вполне достаточная для того, чтобы при пятидесятикратной перегрузке в момент удара у меня лопнула аорта.
Если поначалу поверхность небесного тела можно было видеть лишь в самом низу остекления кабины, да и то в том случае, если приподнимать голову, то очень скоро всё изменилось. Планетоид приблизился, теперь его пепельно-серые скалы оказались прекрасно видны при повороте головы как налево, так и направо. Звёздное небо, обнимавшее меня со всех сторон, теперь ушло вверх, и сделалось похожим на купол шатра.
Никакой паники я не испытывал. Даже сам удивился такой равнодушно-холодной реакции на по-настоящему опасную ситуацию. Возможно, сказывались последствия пребывания в сумасшедшем доме. Там ведь меня поили разной дрянью и потому некую заторможенность в моём восприятии окружающего мира нельзя было исключать. Во всяком случае в моём сознании чётко зафиксировался конец этого полёта: я ясно понимал, что лечу навстречу смерти, но оставался при этом очень спокоен. Уверен, в ту минуту мой пульс ничуть не вырос.
И вот, когда совсем уже рядом замелькали вершины чёрных пемзовых скал, стеклянный колпак надо мной вдруг отлетел куда-то вбок, и кресло, к которому я был притянут, рванулось ввысь. Не требовалось много ума, чтобы догадаться: мы катапультировались и, кажется, вполне удачно. Кресло, вылетев примерно на километр вверх, моментально приняло правильную ориентацию в пространстве, разместив меня ногами вниз, а головою — вверх, благодаря чему я не без удовольствия смог наблюдать завершение полёта моей капсулы. Буквально через десять секунд с того момента, как я её покинул, она воткнулась в основание высоченной скалы, взметнув фонтан грязно-серой пыли. Фонтан этот застыл над планетой громадным неподвижным грибом (сказывалась малая сила тяжести), словно запечатлённый объёмной фотографией. Думаю, в условиях слабого гравитационного поля планетоида ему — этому грибу — предстояло опускаться вниз не один год. Однако, зрелищная часть представления этим вовсе не исчерпывалась: громадный сколок скалы, размером с многоэтажный дом, беззвучно скользнул вниз, раскололся и выбросил вверх новый фонтан пыли. Этот осколок фактически похоронил под собою мою небесную ладью. Удар капсулы и последовавшее вслед за этим падение куска скалы вызвали, должно быть, настоящее планетотрясение.
Кресло со мной покачивалось километрах в двух в стороне от места этих занимательных событий, благодаря чему я получил прекрасную возможность лицезреть произошедшее во всех деталях. Под ногами у меня беззвучно пофыркивали двигатели ориентации по крену, а когда кресло совсем уж разгонялось, набирая вертикальную скорость, включался основной тормозной двигатель, сразу же останавливавший падение. Я степенно, даже грациозно — хотя и рывками — опускался на поверхность планетки. Ни дать, ни взять, фараон Аменхотеп на троне!
На высоте около двадцати метров тормозной двигатель заработал на полную мощь: я увидел под ногами энергичный выброс жесткого сине-оранжевого пламени. Факел, ударив в грунт, взметнул облако пыли, которое мгновенно окутало меня. Из-за этого сам момент посадки я не только не увидел, но даже и не почувствовал.
Прошла секунда-другая и я вдруг заметил, что лежу на боку, ноги мои освобождены, благодаря чему мне не составило труда подняться. Впрочем, подняться — сказано слишком осторожно; на самом деле, резко выпрямившись, я подлетел вверх на три своих роста.
С силой тяжести тут явно творились нелады. Она не превышала двух десятых земной, уж я-то знаю толк в этих вещах. Опыт свидетельствует, что человек комфортно себя чувствует в диапазонах величин ускорения свободного падения от трёх десятых до одной целой земной. Если величина притяжения выходит за эти рамки, человек испытывает разного рода неудобства, связанные с разрегулированием опорно-двигательной и вестибулярной систем. Притяжение планетоида, на котором я очутился, явно было слишком малым для того, чтобы человек мог чувствовать себя тут нормально.
В два шага, каждый из которых получился метров по пять, я вышел из облака, поднятого креслом в момент падения. В присущей мне осторожностью огляделся.
Вид снизу на пепельные холмы и чёрные скалы оказался даже мрачнее, чем сверху. Безрадостный пейзаж был способен породить отчаяние даже в душе врождённо-убогого оптимиста.
Признаюсь, рассматривая тусклые каменюки и отвалы пористой пемзы, я приуныл. Что-то как-то всё получалось очень скверно. Конечно, я вроде бы пока избегал одной неприятности, но лишь для того, чтобы попасть в другую. Глупость какая-то… Кто это всё устроил со мною? И зачем? Неужели просто не мог пристрелить или голову, скажем, отрубить?
Ор-р-ригинальный замысел у режиссёра этой постановки, ор-р-ригинальный!
И что же мне делать? Куда идти? Зачем? Длина экватора этой безымянной дуры, куда меня сослал неизвестный благодетель, составляла тысячи две условно-земных километров, вряд ли меньше… Две тысячи километров бесплодных кратеров, силикатных холмов, скал из пемзы. Зачем куда-то идти? С одинаковым успехом и удовольствием я мог сдохнуть вообще не сходя с места.
Я вернулся к своему креслу и внимательно его осмотрел. Предусмотрительные люди имеют обыкновение класть в катапультируемые сидения пакеты с разного рода неприкосновенными запасами: сменные картриджи для систем жизнеобеспечения скафандров, контейнеры с едой и питьём, проекторы для просмотра фильмов и звёздных опер. Кстати, и сами фильмы тоже нередко закладывают. Было бы неплохо посмотреть перед смертью какую-нибудь новую серию «Охотника на бронтозавриц» или ещё что-нибудь мужественное, из категории «Три-Икс, без права показа неполовозрелым зрителям всех полов».
Счас! не тут-то было. Та сволочь, что цинично отправила меня сюда, ничего интересного в кресле не спрятала. Я понял, что последние часы жизни мне придётся скоротать без эффектного аудиовизуального сопровождения.
Оставив кресло в покое, я вновь вышел из поднятого при посадке облака пыли и вскарабкавшись на какой-то вал — это оказался край довольно внушительного цирка метеоритного происхождения — присел на самом его гребне.
Сидел я высоко, глядел далеко, да только ничего интересного не видел. Где-то над головою висела незнакомая звезда, так сказать, местное светило. Мы посмотрели друг на друга. Я бы даже сказал — обменялись красноречивыми взглядами.
Это был громадный, тусклый и довольно холодный красный гигант. Хотелось бы, конечно, посмотреть на его спектр. Я прищурил глаза… м-да, ресницы, конечно, не дифракционная решётка, свет звезды они разложить в спектр не смогут. А вот если сделать ресницы потоньше… гораздо тоньше… то преломляемый свет будет попадать на дно глазного яблока уже разложенным в спектр.
Тут я всерьез задумался. Мысль показалась мне чрезвычайно актуальной. Итак, если у человека в результате генетической модификации появится второй набор ресниц… с особыми свойствами, скажем так… возможно, втягивающимися в веки… так вот, если такие ресницы появятся, человек сможет определять спектральный класс звезды не прибегая к использованию астрономических инструментов. Прищурился, посмотрел на звезду и сказал: «Сдаётся мне, дорогие товарищи астрономы, что это звезда класса Эф-Семь. Я вижу в её спектрограмме интенсивные линии ионизированного кальция и полосу «жэ», ни дать ни взять — это ионизированный титан. Скажите мне, что я неправ, и плюну вам в рожу!» О как!
Это ж какое ноу-хау я придумал! Настоящее открытие… пусть и прикладного характера. Изучение и овладение этим навыком непременно надлежит включить в курс обязательного изучения в рамках программы монастырской школы тюремного типа с углублённой подготовкой к подрывной деятельности. Да, именно так!
Я некоторое время рассматривал далёкую звезду. Температуру её фотосферы определить на глаз невозможно: там может быть как менее трёх тысяч градусов по Кельвину, так и более четырёх. Впрочем, и то, и другое — весьма небольшие температуры для звёзды, ясно, что светило это древнее, остывающее, возможно даже, это «углеродная звезда» или «циановая». Таковых во Вселенной сравнительно немного, примерно одна на целую тысячу других светил. Так что можно сказать, я везунчик, мне придётся умереть под светом редкой звезды!
Поднявшись в полный рост, я с чувством прочёл «Отче наш» и обратился к Господу Богу. Что-то такое поднялось в душе и я понял, что мне есть что сказать в эту торжественную и горькую минуту. И сказал я следующее: «Господи Боже наш, Иисусе Христе! Я — православный человек, раб Твой — собираюсь скоро умереть и, наверное, умру. Я жил плохо, много грешил, в особенности потому, что жил долго… Хотя, конечно, и не так долго, как хотелось бы. Ты знаешь, Господи, я был плохим сыном, а мужем и отцом так вовсе и не стал. Наверное, таков был Твой, Господи, Промысл на мой счёт. К причастию подходил последний раз год назад и даже более того. В том грешен и в том теперь искренне раскаиваюсь. Хотя в оправдание своё, могу сказать, что за этот год я побывал в тюрьме, сумасшедшем доме, в далёком прошлом и… много ещё где. Впрочем, Господи, Ты всё это обо мне знаешь. Молился я Тебе каждый день и всегда искренно, о чём Ты, Господи, ведаешь и без моих слов. Разного рода сволочи и гады — всякие там атеисты, рэпперы и масоны — пытались убедить меня в том, будто Тебя, Господи, не существует. Но ни на минуту в своей жизни я не усомнился в том, что Ты реален более, чем я, Ты обнимаешь собою весь мир и без попущения Твоего не происходит в сем мире ничего. Господи! если у Тебя всё ещё есть на мой счёт какой-то план… если я, Пафнутий Чемодуров, нужен Тебе хоть для чего-то… дай мне знак! Иначе я открою шлем своего скафандра и покончу на этом счёты с непомерно затянувшейся жизнью!»
А что, недурственная вышла эпитафия! Конечно, далеко не монолог Гамлета, так ведь и сам я далеко не Гамлет.
Я постоял секунду-две-три, дожидаясь ответа Господа Бога на мои слова. И когда над близким горизонтом вдруг появилась светлая полоска, я даже не очень-то и удивился. В конце-концов, я ведь попросил дать мне знак.
Признаюсь, в первую минуту я решил было, что это посадочные огни какого-то громадного звездолёта. Тут я, конечно, ошибся. Это оказался никакой не звездолёт. Свет принадлежал диску громадной, очень близкой песчано-жёлтой планеты, быстро поднимавшейся над горизонтом.
Восход занял всего восемь минут. Большие угловые размеры появившейся планеты и скорость движения по небосводу свидетельствовали о её близости к планетоиду. Последний оказался её естественным спутником.
Но не этот вывод явился для меня главным открытием. Сюрприз крылся в другом: я узнал планету, взошедшую над горизонтом. Это оказался хорошо знакомый мне Зухрияр; сквозь его прозрачную атмосферу я мог прекрасно видеть очертания большого экваториального континента Кааба, названного в честь знаменитой мусульманской святыни. Ошибиться было невозможно: уж больно узнаваем оказался его самый южный полуостров, имевший название Саладин и лишь чуть-чуть не достигавший южного полярного континента. На тёмной стороне Зухрияра я без труда мог различить огни Дамаска — громадного мегаполиса, являвшегося столицей планеты.
Я бывал на Зухрияре очень часто, поскольку местное планетарное правительство являлось последовательным противником Земной Цивилизационной Лиги и активно торговало с Донской Степью. Никогда Зухрияр не был нашим союзником — поскольку у «донских казаков» вообще не бывает союзников — но во все времена наши отношения с местной властью носили печать взаимной лояльности.
Важность сделанного мною открытия переоценить было невозможно. Зухрияр имел одиннадцать лун, делившиеся на два пояса: внешний и внутренний. Я не сомневался, что судьба — или щелчок перста Божьего, уж даже и не знаю! — забросила меня на один из внутренних спутников. Все они имели весьма сочные названия, рождавшие невольные исторические ассоциации: Хамас, аз-Заркави, Аль-Кайда и, кажется, Хезболла. Но помимо примечательных названий все эти небесные тела имели и кое-что поинтереснее. А именно: на своей поверхности они несли базы метеорной защиты. Система звезды Мекка, вокруг которой обращался Зухрияр, могла по праву считаться одной из самых опасных в метеорном отношении среди всех звёздных систем, заселённых человечеством. А служба метеорной защиты, созданная властями Зухрияра, с полным основанием могла претендовать на звание лучшей среди всех организаций подобного профиля.
Благодаря этому открытию я твёрдо знал, что именно мне теперь надлежит делать. Конечно, я вовсе не преисполнился самонадеянной уверенности в том, что непременно останусь жив, но по крайней мере, теперь у меня появился шанс!
В силу очевидных соображений, станции раннего оповещения о метеорной опасности должны были находиться на полюсах спутников Зухрияра, то есть быть максимально отодвинуты от плоскости их обращения вокруг планеты. Наблюдая за движением Зухрияра по небосводу, я без особых проблем реконструировал пространственное положение этой плоскости в системе координат, связанной с той самой луной, на которой находился. А мысленно представив себе эту плоскость, я понял, куда мне надлежит двинуться, чтобы выйти в район радиолокационной станции.
Сколько мне придётся идти, вернее бежать, я не знал. Это, конечно, было плохо. Зато я знал, что скорость моего движения будет много выше, чем на планете земного типа с мощной атмосферой: тут я без труда смогу развить километров пятьдесят в час, а то и поболее.
Судя по цвету контрольной ленты на рукаве скафандра, ресурс картриджа жизнеобеспечения я не выработал даже наполовину. Стало быть, часов двенадцать у меня в запасе всяко есть. Далеко ли я смогу убежать за это время? Гм-м-м-м, имея в запасе столько времени, да такой стимул я, пожалуй, половину этой луны пробегу!
И я помчался. Впрочем, говоря по совести и положа руку на сердце (допускаю, что у кого-то другого совесть расположена совсем в ином месте), следует признать, что мои скачки по поверхности пыльной луны меньше всего напоминали бег. Скорее они походили на движение рысистых кенгуру: мощный удар двумя ногами в грунт, вектор толчка направлен под сорок пять градусов к горизонту, пушечный взлёт на высоту восьми или даже десяти метров над грунтом и впечатляющий полёт на расстояние сорока-пятидесяти метров. При касании грунта низкий присед и — новый толчок под сорок пять градусов к горизонту.
Вот так я и поскакал. Получилось довольно резво. За свою богатую разнообразными событиями жизнь я немало побегал быстроногим оленем, поползал крокодилом, а теперь вот запрыгал кенгурёнком. По самой скромной оценке я покрывал один условно-земной километр в девяносто секунд. И особенное удовольствие от подобного способа перемещения заключалось в том, что ноги мои практически не уставали: сила тяжести в моём субъективном восприятии казалась столь мала, что работа мышц против неё не воспринималась как заметная нагрузка. Кроме того, за те три секунды, что я находился в состоянии полёта, ноги вполне успевали отдохнуть от усилия при прыжке.
Двигался я таким образом довольно долго, полагаю, часа два или больше. На рукаве скафандра почему-то отсутствовали часы: видать тот, кто меня сюда направил, побеспокоился на сей счёт. Как бы там ни было, километров под сто я по поверхности этого планетоида проскакал. Небольшие сопки я перемахивал одним прыжком, те, что оказывались повыше — в два приёма, группы скал обходил стороной. Несколько раз запрыгивал на вершины или высокорасположенные уступы скал и осматривал окрестности.
Наконец, во время одного из таких осмотров я увидел то, ради чего затеял всю эту суетливую беготню. У горизонта появилось внушительных размеров зеркало фазированного радара и несколько иглоподобных мачт с антеннами связи. Подкорректировав направление своего движения, я помчался туда.
Трудно передать то чувство глубокого удовлетворения, с которым я рассматривал комплекс построек, открывшийся мне в громадном цирке, образованном падением в незапамятные времена большого метеорита. Практически в самом его центре располагались купола станции противометеоритной защиты. Это всё были быстровозводимые сооружения, стены которых изготавливались из пенобетона, закачиваемого под давлением в заранее подготовленные формы. Я увидел атомный реактор с особым знаком радиоактивности на крыше, склад, модули управления и связи, поодаль — бетонированный стол для посадки кораблей. Ну и конечно, сами радары — один большой и шесть поменьше. Размещались они несколько в стороне от построек, обратив в разные стороны небосвода свои неподвижные зеркала. Я не сомневался в том, что станция работает в автоматическом режиме и людей тут нет, но я также не сомневался и в том, что они регулярно здесь появляются.
Прыгнув в цирк с окружавшего вала, я поспешил в сторону станции. Относительно того, что мне надлежит делать, сомнений я никаких не испытывал. Доскакав до первого радара, я без труда отыскал разъём силового кабеля и отсоединил его, тем самым обесточив установку. Этот нехитрый алгоритм я повторил и с остальными радиолокационными решётками. После этого, запрыгнув на крышу одного из модулей, приготовился ждать.
Сколько времени прошло — не знаю. У меня вообще осталось субъективное ощущение того, что с момента моего бегства из сумасшедшего дома минуло всего несколько часов. Я даже толком не успел проголодаться. Как поел кирзовой каши без масла в Петербурге на Арсенальной улице, дом девять, в девятнадцать часов, так с тех пор и росинки маковой во рту не побывало! Но точно помню, что когда над моей головой вспыхнули огни небольшого челнока с двумя перекрещенными ятаганами на днище — эмблемой правительства Зухрияра — я не ощущал ни голода, ни жажды.
Проследив взглядом за опускавшимся по крутой баллистической траектории кораблём, я спрыгнул с гостеприимной крыши и направился в сторону бетонной площадки, служившей местным космодромом. Остановившись на её краю, я наблюдал, как в борту тупорылого с короткими крыльями космического корабля открылась дверь, вывалился трап, но игнорируя его, вниз прыгнула человеческая фигурка с «чекумашей» в руке.
— Who you such? — услышал я в шлеме, обращённый ко мне вопрос.
— Можно говорить по-русски, — ответил я. — Меня зовут Ранчельхваб Кабальбесо. Это я отключил радары, чтобы привлечь ваше внимание и не погибнуть здесь.
— Как ты сюда попал? — с заметным акцентом, но вполне грамотно, спросил по-русски всё тот же голос.
— Я даже не знаю, где нахожусь. Как называется это место?
— Это небесное тело носит священное для всех последователей объединённого мудаизма имя «Аль-Кайда»! Это спутник планеты Зухрияр.
— Меня сбросили сюда пираты. Я находился в плену и за мою голову был назначен выкуп. Деньги уплатили в срок и потому пираты меня освободили, выбросив на Аль-Кайду в капсуле. Обещаю, что вы также получите в благодарность за помощь деньги, скажем, по полмиллиона УРОДов каждый. И ещё сто тысяч, если дадите мне возможность прямо сейчас подключиться к сети «univer-net» и послать всего одно сообщение.
Не прошло и двух минут, как я сидел в тесном салоне, предназначенном для размещения членов ремонтной бригады, и вдыхал аромат свежезаваренного чифиря. Улыбчивый молодой смуглолицый парнишка, пододвигая мне терминал с тактильным управлением, объяснял порядок подключения к общевселенской информационной сети через сервер корабля, а я обдумывал текст сообщения, которое намеревался послать Антону Радаеву, носившему оперативный позывной Шерстяной.
Ремонтники из службы метеоритной защиты Зухрияра быстро состыковали разъединённые мною кабель-разъёмы, восстановив тем самым штатную работу станции, и вылетели на свою базу, носившую гордое имя «Стальной верблюд». По договорённости с командиром челнока, мы решили официально не заявлять властям Зухрияра о факте обнаружения меня на поверхности Аль-Кайды. Это позволяло членам команды получить обещанные деньги без уплаты большого налога, установленного правительством Зухрияра на все виды дарений, а мне — избежать официального расследования, которое неминуемо задержало бы меня здесь.
Сняв скафандр, я обнаружил, что всё ещё одет в мятую убогую робу мышиного цвета, ту самую, в которой щеголял в больнице на Арсенальной улице. Это было логично и вполне объяснимо. Но меня озадачило другое открытие: левая нога, в которую я получил добрый заряд тока, оказалась в полном порядке. Я придирчиво осмотрел бедро, ожидая увидеть следы глубоких проколов, оставленных иглами конденсатора, однако, ничего подозрительного на коже так и не обнаружил. Кровь, попавшая на штанину и оставшаяся там бурым пятном, убеждала меня в истинности воспоминания, но глаза и субъективные ощущения заставляли сомневаться в том, что всё это на самом деле имело место. Я долго размышлял над сделанным открытием, пытаясь понять, что же может оно означать и в конце-концов пришёл к заключению: существует лишь одно логичное и приемлемое во всех смыслах объяснение обнаруженному противоречию — между событиями на чердаке сумасшедшего дома и моим появлением в окрестностях Аль-Кайды прошло куда больше времени, нежели казалось мне в силу субъективного восприятия. Я побывал в некоем месте, где меня подвергли медицинской реабилитации, облачили в скафандр, поместили в «торпиллёр» и выбросили поблизости от спутника Зухрияра.
Вот только никаких воспоминаний о пребывании в этом загадочном месте в моей светлой голове не запечатлелось.
На станции «Стальной верблюд» я провёл не очень много времени — чуть больше семи часов. Скоротать вынужденное безделье мне помог командир челнока, оказавшийся доброжелательным и разговорчивым человеком. Мы сидели с ним в большом остеклённом зале, куда выходили двери причальных терминалов. Через прозрачный купол не составляло труда рассмотреть корабли, стыковавшиеся с орбитальной станцией, благодаря чему я узнал «Наварин» ещё до того, как сквозь отъехавшую в сторону бронированную дверь к нам вышел Костяная Голова.
В руках Константин держал пенал, подобный тем, в каких обычно транспортируют разного рода хрупкие грузы, скажем, медикаменты или спиртные напитки. Только привёз в нём Костя вовсе не выпивку, а деньги. Признаюсь, это был как раз тот случай, когда я расстался с деньгами без малейшего сожаления, а скорее даже с радостью. Командир челнока со своей стороны тоже оказался несказанно рад, получив из моих рук миллион шестьсот тысяч УРОДов. От души поблагодарив доблестного защитника зухриярского неба от метеоритной угрозы, я попрощался с ним и не мешкая прошёл внутрь «Наварина».
— Шерстяной разработал метод нейтрализации нанороботов в моей крови? — именно с таким вопросом обратился я Константину, когда за нами закрылась дверь шлюза.
— Ничего он не разработал, — махнул рукой Костяная Голова. — Ты вообще-то зря на него полагаешься, атаман! Ничем он тебе помочь не сможет, верняк говорю! Я когда ещё был совсем маленький, с большой головой и подвижными ушами и то соображал в аналитической химии лучше него. Полетели-ка лучше в Донскую Степь, обратимся там к настоящим знатокам.
— А я верю Радаеву, он толковый казак. Волосы, правда, как проволока торчат, но зато за бабами не волочится.
Константин задумался над моими словами, видимо, что-то его в услышанном насторожило. Наконец, после внушительно паузы, ответил:
— Ну, раз уж ты вспомнил о Наталье… могу сказать, что она очень протестовала против того, чтобы мы оставили тебя возле Октагона. Требовала, чтобы мы бросились атаковать «цивилизаторов». Круглов рассказывал нам, что еле её унял! Во как! Жаль меня не было рядом, я бы сам с удовольствием её унял!
— Где она сейчас?
— Весь курень собрался на станции «Претория», что возле звезды Каома в галактике Капельмейстер.
— Знаю такое место.
— Наталья Тихомирова находится на борту «ДнепроГЭС» а… хотя, по-моему, это несправедливо! Надо будет забрать её у Круглова. Я тут сочинил новую балладу, хочу, чтобы она послушала. Называется «Гвозди из ревеня». Если хочешь, шеф, могу и тебе сыграть…
— Избави Бог! — отмахнулся я. — Наташа, похоже, тебе понравилась?
— Да, испытал я душевное расположение. Ради Наташи я даже готов пойти на крайние меры: почистить зубы и побрить подмышки. — Константин вздохнул и продолжил, — Кстати, к нам присоединился Павел Усольцев на своей новой небесной ладье.
— И как же она называется? — полюбопытствовал я; Павел Усольцев, известный более под псевдонимами Отыму и Солёный Ус, всегда отличался категоричной патриотичностью суждений и я не сомневался, что в качестве названия корабля он непременно выберет какой-нибудь символ из истории России. — Думаю, не ошибусь, если скажу, что корабль свой он назвал «Ярослав Мудрый», «Святополк», «Владимир Мономах» или что-то в этом роде…
— Шеф, ты как всегда угадал! — восхитился Константин. — Как тебе удаётся всегда всё угадывать? Корабль Усольцева называется «Таллин». С одной буквой «н».
— Гм-м, понимаю ход мысли Павла, более русское название подыскать действительно трудно.
— И кроме того, шеф…
— Да?
— С Павлом прилетела Ольга…
— Какая Ольга? — не понял я.
— Кхм-м… — Константин замялся. — Зубова, она же Усольцева. Супруга его. И по совместительству командир нашего прославленного расстрельно-конвойного дивизиона.
Мы синхронно вздохнули. И было отчего! Ольга Анатольевна Зубова являлась казачкой даже в большей степени, чем многие мужчины нашего роду-племени. Свою вполне заслуженную славу небесного воина она стяжала благодаря как незаурядным внешним данным, так и череде совершенно авантюрных и потому на редкость удачных боевых шуток. Шуток из той категории, что попадают в раздел классики саботажа и изучаются ныне как азбучные истины во всех учебных заведениях соответствующего профиля.
Скажу более того: не было в Донской степи атамана, гения и алкаша — одним словом обычного гетеросексуального мужчины — не мечтавшего в той или иной степени познакомиться поближе с живой легендой, персонифицированной в Ольге Анатольевне. В реестре оперативно-учётных псевдонимов за нею были закреплены чуть ли не с полдюжины разных кличек, но прижилась одна-единственная: Ола.
— А чего же это вдруг она прилетела? — удивился я. — Она же вроде сынишку родила Павлу?
— Дело-то такое… кх-м-м… необычное. Как узнала, что у нас приключеньице заварилось… с машиной времени и так далее… так сразу примчалась. Не отпустила Павла одного, говорит, защитю тебя, барана! Ну, Павел и сдался. А что ему оставалось делать? Хорошая она тётка, мне очень сильно нравится, — вздохнул неожиданно Константин. — Как и Наташа. Даже и не знаю, что делать… Может, мне и для неё балладу сочинить?
— Умоляю, Костя, не надо. Она же после родов, возможно, не оправилась. А у вас с нею разные представления о рифме.
Мы расположились в посту управления и Константин запустил алгоритм вылета: расцепленные кабель-тросы скользнули под выносной пирс, штанги носового и кормового фиксаторов отодвинулись от корабля, а створки громадных ворот-аппарелей разъехались в стороны. В потоке вырвавшегося в космос воздуха, в котором влага моментально конденсировалась в мириады хрусталиков льда, хороводом закружившихся вокруг корпуса «Наварина», мы подались прочь от пирса. Всё быстрее, быстрее — и вот уже «Железный верблюд» стал похож на маленькую аппликацию на фоне звёздного неба, затем стремительно съёжился до размеров булавочной головки и через мгновение растаял во тьме.
— Я так скажу, господа народ: хорошо всё то, что начавшись плохо, не заканчивается ещё хуже. — такими словами я обратился к своему куреню, собравшемуся в посту управления «Фунтом изюма». — Я благодарен вам за то, что вы в точности выполнили все мои указания, данные в момент нападения «Рональда Рейгана». Если б вы позволили эмоциям возобладать над разумом и вступили в бой с крейсером «цивилизаторов», боюсь, этот разговор не смог бы состояться ни при каких условиях.
Все корабли прославленного куреня имени Че Гевара-Самовара находились сейчас у причальных стенок крупной станции подскока «Претория», что двигалась по сильно вытянутой эллиптической траектории вокруг Каомы. Это была довольно холодная звезда класса К с неразвитой планетной системой, состоявшей всего из трёх планет-гигантов. Ничего особенно примечательного Каома из себя не представляла. Ценность «Претории» заключалась в том, что практически на целый миллион парсеков во все стороны это станция была единственной в своём роде. А потому место это было весьма посещаемое, приносившее стабильный доход своим владельцам, правительству планеты Дивклептос, во все времена поддерживавшему с казаками самые добрые отношения. Именно по этой причине «Претория» оказалась выбрана нами в качестве места рандеву кораблей куреня.
Я уже пообщался с некоторыми из казаков наедине, рассказал о перипетиях, выпавших на мою долю после задержания «Фунта изюма» крейсером «цивилизаторов». Теперь пришло время поговорить о планах на будущее в расширенном, так сказать, составе.
Братья-казаки сидели вдоль стен, уронив глаза в плошки с «укусом саламандры». Созерцательность их настроения объяснялась очень просто: сход наш только начался, а потому алкоголь не успел ещё растопить сердца. Наталья в сходе не участвовала; на самом почётном месте — в центре адаптивного дивана с массажёром для ступней — полулежала Ола, глядевшая на меня, как солдат на тупую бритву.
— Атаман, мы, конечно, понимаем, что не имеем права требовать от тебя отчёта… это только Совет Атаманов может требовать объяснений… — обронила она негромко, перебив меня, — но я не могу удержаться от вопроса.
— Валяй, подруга!
— Я уже познакомилась с Наташей, потолковала с ней, признаюсь, даже отчасти поверила в её рассказ. Так вот, я хочу понять: во всей этой истории с твоей стороны чего больше — желания разобраться в сути происходящего или банальной похоти?
— А какая тут может быть похоть?
— Ну как же-с! Длинноногая, зеленоглазая, вся такая из себя заманчивая девушка с необычной судьбой… и ты — весь из себя благородный, бескорыстный, опалённый дымом проигранных звёздных сражений, настоящий дервиш Вселенной на белом осле! С целым контейнером наличных УРОДов, что весьма немаловажно для нынешних молодых зеленоглазых девиц. Может, на твоё поведение влияет банальная потребность интимной близости, а-а? Может, главная проблема заключается вовсе не в поисках мифического «торпиллёра», а в брутальном желании наказного атамана реализовать потребности собственного либидо?
Что тут можно было ответить? Женщины умеют быть бескомпромиссны и жестоки, да и вещи называть своими именами тоже умеют, разумеется, тогда, когда это становится им выгодно. С присущим мне хладнокровием я улыбнулся и ответил:
— Кто ещё думает так?
Казаки молчали. Шмыгали носами, пыхтели над плошками, в глаза мне не смотрели.
— Судя по тяжести повисшего молчания, так думают многие! — подытожил я с присущей мне бескомпромиссностью. — Что ж, давайте проясним этот вопрос, коли он жжёт сердца миллионов! Имеет смысл внести ясность. Первое: путешествия сквозь время — реальны. Я лично уже путешествовал в две тысячи шестой год…
Тут мой курень ахнул, а Нильский Крокодил сразу же достал из заднего кармана свой топорик. Насторожился, видать.
— Да, да, вы не ослышались. Я побывал в две тысячи шестом году и встретился там с Наташей Тихомировой. Уверяю почтенное собрание, что «торпиллёр» — вовсе не миф, в этом устройстве я находился, когда вернулся в наше время. Второе: технологией броска сквозь время овладели «цивилизаторы». Именно они и забросили меня в июль две тысячи шестого года в город Санкт-Петербург. Цель они преследовали весьма нетривиальную: хотели, чтобы я помешал Наталье переместиться в будущее. Другими словами, я должен был вернуться сюда вместо неё.
— А ты? — не удержался от вопроса Павел Усольцев.
— Я, разумеется, поступил наоборот. Разве уместны на сей счёт какие-либо сомнения?.. И наконец, третье: для меня очевидно, что технологией перемещений сквозь время обладает и иная, пока неизвестная нам сила. Назовём её…
— «Медведом», — вдруг подал голос Антон Радаев, он же Шерстяной. Видимо, «укус саламандры» разбудил его воображение, хотя, признаюсь, я не понял того ассоциативного ряда, что возник в голове, покрытой торчавшими как проволока волосами.
— Почему это «медведом»? — уточнил я на всякий случай.
— Креативное имя…
— Что значит «креативное»?
— Никто не знает значения этого слова, — подал голос Нильский Крокодил, — поэтому употреблять его можно по собственному разумению.
— «Медвед» — идеальный символ для условно-шифрованного обозначения ввиду его абстрактности, креативности и отсутствия очевидной лигнво-смысловой связи со значением, в него заложенным. — оттарабанил Шерстяной. — Так нас учили в школе прикладного даунизма на уроках «Организация прикладной контрразведывательной деятельности в свободное от лечения время».
— Вот за что мы тебя уважаем, Шерстяной, так это за умение говорить очевидную бессмыслицу с самым умным видом, — кивнул Инквизитор, — Хорошее слово «Медвед», пусть остаётся!
— Ладно, уговорили. Итак, некто, условно именуемый «Медвед», также располагает технологией перемещения сквозь время. Причём, в этом вопросе он ушёл гораздо дальше «цивилизаторов». Я могу утверждать это с уверенностью, поскольку видел трижды, как этот самый «Медвед» создаёт тоннель для перехода…
— И как же он это делает? — не без скепсиса в голосе полюбопытствовала Ола.
— Рядом с тем объектом, который «Медвед» собирается переместить во времени появляется… гм-м, как бы это получше назвать… «тоннель перехода» как-то по детски, тем более, что это вовсе и не тоннель…
— Воронка… — подсказал Круглов, — Мне её Наташа нарисовала на досуге. Я хотел даже такую нэцке сделать из чёрного диорита.
— Да, Наталья Тихомирова называла её «воронкой», хотя, по-моему, это плоский чёрный круг, очень точно расположенный в пространстве. Буквально на расстоянии метра-полутора от нужного объекта. Мне совершенно непонятно, как этот «Медвед» узнаёт место, в которое надо направить такую «воронку». Я трижды наблюдал появление таких «транс-временнЫх переходов» — первый раз в Звёздном Акапулько, когда появился Ксанф; затем — в Санкт-Петербурге, когда совершилось перемещение Натальи; и в третий раз — на чердаке сумасшедшего дома, когда люди «Медведа» явились за мною. Для меня очевидно, что «цивилизаторы» не умеют создавать подобных переходов с такой точностью. При засылке меня в прошлое они ошиблись на сутки! Да и по пространственному положению перехода у них тоже вышла ошибочка. Я вывалился из него в воздухе на высоте метров семи-восьми, оказавшись выше кроны дерева! И упал прямо в ветки. Чуть было не убился нахрен. В смысле, напрочь. То есть насовсем.
— А если б они ошиблись в другую сторону? — задумчиво протянул Инквизитор. — И ты бы вышел из «транс-временнОго перехода» в восьми метрах под землёю?
— Гм… Там бы я и остался, надо думать! Так вот, заканчивая наш сумасшедший разговор, считаю нужным сказать: технология перемещений сквозь время, по моему разумению, должна быть передана Совету Атаманов. Во что бы то ни стало! Если мы допустим, чтобы «цивилизаторы» безнаказанно шарились в нашем прошлом, то нас всех скоро просто не станет.
— Надо будет составить генеалогические древа всех казаков, — задумчиво проговорил Инквизитор. — Поколений на двадцать назад, не меньше. И осуществлять постоянный мониторинг прошлого. Звучит, конечно, абсурдно, но… это новая реальность, к которой нам пора привыкать.
— Мы думаем об одном и том же, — кивнул я. — Только это — уже тема моего доклада Совету Атаманов. Сначала надо получить материал, с которым я выйду на Совет. Наталья уже с нами. Не могу пока объяснить почему именно, но с нею в этой истории многое связано. Поэтому ни при каких условиях Наталью нельзя выдать Земной Цивилизационной Лиге. Кроме того, надо заполучить «торпиллёр». А для этого надобно добраться до Циклописа Хренакиса. Поэтому, возвращаясь к вопросу дорогой Олы, я отвечу так: похоть здесь совершенно не при чём. Не стоит давать сложным явлениям простые объяснения, даже если это вдруг покажется очень удобным.
— Да не волнуйся ты так! — усмехнулась Ола. — По тому, как ты трёшь стакан, я могу догадаться, что у тебя давно уже не было женщины!
— Тьфу… — я отставил плошку в сторону, благо сила тяжести, созданная раскруткой «Претории» вполне позволяла это сделать.
— Я вот о чём подумал… — заговорил Антон Радаев по кличке Шерстяной и, увидев полные скепсиса взгляды, поспешил пояснить. — Как это ни покажется странным, я всё же иногда думаю… так вот, может, нам следует разделиться? Одна группа занимается Хренакисом. Другая — ищет место, в котором расположено устройство, с помощью которого «цивилизаторы» вторгаются в прошлое. Даже если одна из групп не сможет выполнить поставленной задачи, мы всё равно получим в своё распоряжение «машину времени».
Народ задумался. А что? приятно подумать об альтернативе, когда она существует. Но потоки сознания, открывшиеся в мужских умах, на корню пресекла Ольга Зубова:
— Нет, ребятки, куролесить пойдём все вместе! Я же вас знаю, вам только на дело выйти — там вы разбредётесь кто в лес, кто по девчонкам. За вами глаза да глаз нужен!
— Какой такой глаз? — не понял Юра Круглов.
— Мой! Значит женский!
Закончив с нашим хуралом, в смысле казачьим сходом, я не поленился потратить некоторое время на тщательный наружный осмотр «Фунта изюма». В моей памяти хорошо запечатлелись слова генерального комиссара политической безопасности второго ранга, самодовольно похвалившегося тем, что ему удалось проследить маршруты моих перемещений по Вселенной. В том, как он это сделал, большой загадки для меня не существовало. Я не сомневался, что на обшивке моего корабля установлен мощный источник кодированного сигнала, который немедля выдавал моё присутствие, стоило только «Фунту изюма» выйти из схлопа. Огромное количество зондов-шпионов развешено «цивилизаторами» по всем мало-мальски посещаемым мирам. Связанные сверхсветовой связью в единую сеть, эти спутники могли быстро и точно информировать спецслужбы Земной Цивилизационной Лиги об обстановке в огромных пространствах Вселенной, даже не входящих в зону управления Лиги.
Разумеется, противники «цивилизаторов» деятельно боролись с тотальным шпионажем своих могущественных соперников. Системы связи спецслужб последних подвергались систематическим хакерским атакам, призванным в максимальной степени расстроить их работу, корабли-шпионы и ретрансляторы выслеживались и уничтожались. Богатые планетарные правительства, не признававшие юрисдикцию Земной Цивилизационной Лиги, содержали целые флотилии кораблей, которые занимались лишь тем, что выискивали замаскированные под астероиды шпионские зонды «цивилизаторов». Ну, а последние, понятное дело, постоянно засылали на место уничтоженных автоматов новые.
Я почти не сомневался в том, что во время моего задержания на Нероне подчинённые генерального комиссара второго ранга подвесили снаружи моего корабля какой-то маяк, скорее всего нейтронный или даже нейтринный. Частицы эти на релятивистских скоростях обладают прекрасной проникающей способностью и высокой скрытностью; для их обнаружения требуется специальный детектор. Если бы мне навесили на обшивку радиомаяк, бортовой компьютер немедля оповестил бы меня о подозрительном источнике сигнала, появившемся неизвестно откуда; то же самое было бы и с источником оптически видимого сигнала. Но вот засечь работу нейтронного или нейтринного излучателя, тем более работающего по какому-либо сложному алгоритму, бортовой компьютер скорее всего не смог бы. В конце-концов, в технических подразделениях Службы Политической Безопасности далеко не дураки работают…
Я установил на пирсе длинную раздвижную лестницу, с помощью которой принялся деятельно осматривать снаружи весь корабль. Носовая оконечность и средняя его часть были упрятаны в огромный монокристалл, выращенный в условиях глубокого вакуума и при отсутствии гравитации. Внутри кристалла вырезали полость, в которую задвинули обитаемую зону корабля: две жилые, техническую и грузовую палубы. На самом деле грузовых палуб имелось две, но одна из них — зашифрованная под названием «Три-А» — являлась секретной и не обозначалась на схемах корабля. Туда можно было попасть лишь на лифте, да и то лишь в случае знания необходимого для этого пароля. Таким образом получалось, что две трети «Фунта изюма» закрывались монокристаллической бронёй подобно тому, как ручка-самописка закрывается колпачком. Что-то укрепить поверх брони значило бы сразу привлечь моё внимание, поскольку рубиново-чёрный монокристалл цианового силиката был не просто очень гладким, но прямо-таки отполирован до блеска. Кроме того, при разном освещении кристалл по-разному отражал свет, из-за чего казалось, будто его окраска меняется в широком диапазоне — от угольно-чёрного до порфирового. Замаскировать что-либо на такой поверхности казалось нереальным.
Тем не менее я добросовестнейшим образом осмотрел керамическую броню и ничего подозрительного на ней не обнаружил. После этого со своей лесенкой переместился в корму.
Кормовая часть «Фунта изюма» тоже имела бронирование, но несколько иной конструкции: она могла двигаться подобно рыбьей чешуе, ниспадая вниз подобно юбке. Кстати, «юбкой» её обычно и называли. В сложенном виде она открывала доступ к разнообразным узлам и механизмам, смонтированным в нижней трети корпуса корабля. Тут находились четыре телескопические штанги-опоры, совершенно незаменимые при посадке на неподготовленные площадки; технические люки для обслуживания четырёх реакторов, расположенных внутри корпуса; шлюзовая камера для выхода в открытый космос; выдвижной пандус с лифтом для подачи грузов на грузовую палубу; наконец, под сдвигавшейся чешуйчатой бронёй скрывались многочисленные складные мачты с выносными устройствами. О прямоточных двигателях для полётах в атмосфере, а также термоядерном и хронотипическом двигателях, предназначенных для разгона в космосе и осуществления сверхсветового прыжка, я не считаю нужным говорить особо, поскольку даже трёхлетний имбецил понимает то, что они должны находиться именно в корме.
Так что при взгляде со стороны нижняя треть корпуса «Фунта изюма» выглядела настоящим сплетением трубопроводов, сложенных мачт и гидравлических цилиндров. Даже мне потребовалось некоторое время на то, чтобы разобраться во всех этих элементах конструкции и понять что, где крепится и для чего предназначено. Впрочем, упорство моё в конечном итоге оказалось вознаграждено — после получасовых розысков я отыскал-таки сравнительно небольшой — чуть больше полутора метров в длину — контейнер, имитировавший гидроцилиндр, но таковым явно не являвшийся. Шток его ни к чему не крепился, а теплоизоляция оказалась укреплена совсем не так, как на других агрегатах.
Впрочем, с расстояния десяти метров — а именно на такой высоте должен был находиться этот странный цилиндр при вертикальной постановке корпуса «Фунта изюма» — эта штука внимания к себе не привлекала и терялась среди множества разнообразных устройств и механизмов.
Что ж тут скажешь? Оставалось только похвалить сотрудников Службы Политической Безопасности за находчивость и укорить самого себя за безответственность. С лёгким сердцем я срезал плазменным резаком обнаруженный цилиндр и бросил его на пирсе. Осмотр, впрочем, на этом не закончил, а добросовестно довёл его до конца, прекрасно понимая, что подчинённые генерального комиссара второго ранга вполне могли смонтировать на моём корабле два или даже три таких излучателя.
Впрочем, ничего подозрительного более я так и не нашёл.
Поднявшись на борт, я неожиданно для себя стал свидетелем довольно умилительной сцены: чета Усольцевых за полудюжиной бутылок шампанского — не иначе, как из моего синтезатора пищевых продуктов! — вела беседу с Наташей Тихомировой по широкому кругу вопросов, представлявших несомненный взаимный интерес. В момент моего появления молодые папа с мамой выясняли у Натс, как в двадцать первом веке воспитывали детей.
— У Ольги и Павла недавно родился сын, — пояснил я Наташе причину столь необычных интересов её собеседников. — Они назвали его Денисом. По нашим правилам молодые родители исключаются из мобилизационных списков на один год, но Ола и Солёный Ус по собственному почину отказались от этой льготы.
— У вас, что же, женщины воюют наравне с мужчинами? — полюбопытствовала Наталья.
— Как правило, нет. Если только в виде исключения. Ола, например, не включена в состав куреня Че Гевара-Самовара, она — сама по себе немаленький начальник: командир конвойно-расстрельного дивизиона.
— Вы кого-то расстреливаете? — удивилась Наталья, повернувшись к Ольге Анатольевне.
— Конечно, время от времени приходится это делать. Мы же казачки, а не импрессионисты какие-нибудь! — отозвалась та.
— Но это же как-то… страшно… это — ужасно… расстреливать людей.
— Наташа, вы — человек большой души! Я тоже считаю, что убивать людей бесчеловечно и даже негуманно! Враги должны сдыхать сами! — с твёрдой решимостью в голосе, словно речь шла о чём-то само собой очевидном, проговорила Ола.
Наташа не без скепсиса отнеслась к услышанному, явно склоняясь к мысли, что с нею шутят. Отчасти это подозрение было справедливо, но казаки — таков уж наш характер! — зачастую сами не знают где именно их чувство юмора превращается в житейскую мудрость, а гротеск становится жизненной правдой.
Наклонив голову так, чтобы Наташа смогла увидеть ссадину на темени, я показал ей свою рану:
— Вот, дорогая моя Натс, полюбуйся…
— Ой, какой ужас! — зеленоглазая всплеснула руками. — Как только ты не получил сотрясение мозга!
— Мозг у нашего атамана находится много ниже, — заметил Павел Усольцев. — Так что по голове его можно бить смело, не боясь при этом черепно-мозговой травмы. Скажу более того: удар по голове атамана обрезком трубы или палкой с гвоздём на конце даст даже лучший психоделический эффект, нежели выкуренный косяк «плачущей конопли» толщиною с большой палец ноги.
— С мамой твоей познакомился, — скромно пояснил я. — Меня ведь «цивилизаторы» перебросили в твоё время. Они рассчитывали, что я помешаю твоему перемещению в наше время. Наивные! У твоей мамы, кстати, чудесное имя — Вероника — и вообще… она человек строгих правил и к тому же… гм-м-м… бескомпромиссна во всех отношениях.
— Да, пожалуй, можно и так сказать.
— Я отправился рассказать ей про твоё перемещение в тридцатый век. Успокоить, объяснить происходящее. Она вышла со скалкой в руках.
— И что же? — Наташенька как будто бы встревожилась.
— Вот, как видишь, жив я остался. И даже голова не очень болела. В этом деле мне помогли, возможно, таблетки любимого цвета.
— Ты хочешь сказать, что это она приложила тебя скалкой по голове? — изумилась Наташа; видимо, она никак не ожидала от мамы такой прыти, а возможно, мой рассказ просто выходил за рамки её фантазии.
— «Приложила» — это эвфемизм, я бы сказал, что она меня шваркнула.
— Бедненький, наклонись, я поцелую тебя в маковку!
— Хоть в «маковку», хоть в «тыквочку» — это всегда очень приятно, — я склонил голову и Наташа забавно чмокнула меня в самое темя, — У-ух, сразу полегчало, прям отпустило! И голова перестала болеть.
Неожиданно оживился Павел Усольцев — человек, вообще-то, выдержанный, даже флегматичный — но тут странно приободрившийся и весело подмигнувший Натс:
— А у меня вот тоже есть рана…
Но его тут же остановила супруга:
— Дорогой, твою рану я сама поцелую, едва только мы вернёмся на наш «борт»! Только — чур! — никаких отказов!
— Да я, в общем-то, и не настаиваю категорически.
— Ладно-ладно, все казаки одним лыком шиты, — махнула рукой Ола и, повернувшись, к Наталье, осведомилась. — Ангел, прости за бестактность, но скажи пожалуйста, тебе довелось испытать узы супружества?
— Нет.
— Вот послушай, что тебе скажет жена-рецидивист: всякое супружество делится на два ярко выраженных периода: сначала ты только думаешь, что муж козёл, затем — говоришь это вслух. Данное наблюдение справедливо для всех типов браков, всех времён, народов и укладов жизни.
— Но-но, Ола, ты сейчас научишь ребёнка! — вмешался я. — Все эти женские премудрости оставь для внутреннего пользования. Нечего тут заниматься растлением юных душ, возможно, Наташа сохранила покуда иллюзии на романтические отношения между полами.
— Кстати, господин куренной атаман, возможно, ты не в курсе… — теперь Ола обратила свой взыскательный взор в мою сторону. — Пока ты ползал с лесенкой по обшивке своего ненаглядного корабля… мы посовещались и решили… Наташа едет с нами!
— Куда это она едет? — не понял я (а я в самом деле этого не понял!).
— За «торпиллёром»!
— Да вы персефонских сенчекуляров объелись, что ли?! Куда ты собралась тащить девчонку? На Даннемору? Это планета-тюрьма для мужиков. Ты знаешь, как её называют в просторечии? Монастырь дьявола! Вас там не просто разорвут в клочья, вас там съедят! Ваши чучела будут использоваться по прямому назначению на протяжении последующих двухсот лет!
— По какому такому «прямому назначению», а-а?
— Сексуальной эксплуатации!
— Атаман, спокойно, не переживай из-за сексуальной эксплуатации моего чучела, — Ола махнула рукой. — Посмотри-ка лучше на моего мужа — он спокоен!
Павел действительно с самым невозмутимым видом пил шампанское. Почувствовав, что внимание присутствовавших переключилось на него, он важно отставил бокал и, пожав плечами, пробормотал:
— Ну, а что такого? Если тамошние урки поймают мою любимую жёнушку, то… пусть сами и расхлёбывают. Ты, атаман, видел Олу наперевес с огнемётом? А я видел. И скажу так: лучше сразу попросить об эвтаназии!
Признаюсь, я опешил. В моих планах Наталье, конечно, отводилась определённая роль: ей надлежало оставаться на борту «Фунта изюма» и в случае моего отсутствия подкармливать старину Гнука, сидевшего в клетке на секретной палубе «Три-А». Подавать ему раз в сутки бутылку с водой. Выносить «утку»… Но уж никак не бегать наравне со мною с огнемётом наперевес.
— Речь, в общем-то, не о твоей жене, — заметил я. — Кто такая Ола, я знаю не понаслышке! Она брала заложников раз двадцать в своей жизни… а её методика конфликтных переговоров, сопровождаемых самокалечением, вообще не имеет аналогов и изучается во всех монастырских школах тюремного типа… так что заслуги твоей благоверной тут не обсуждаются. Но Наталью нельзя втягивать в такую жизнь. Она — не казачка!
— Она может стать казачкой в любой момент! Нам нужны женщины с зелёными глазами, — провозгласила Ола. — Я узнаю себя в ней. Сорок лет назад я была такая же: выше ростом, с длинными ногами, у меня даже глаза были зелёные! Как только Наташа официально попросит о том, чтобы сделаться казачкой, я моментально возьму её в свой конвойно-расстрельный дивизион.
— Ты посмотри на себя: какое у тебя образование, какая школа жизни, кем были твои родители! И посмотри на Наташу — это человек двадцатого века! Она росла на Земле, где «g» равно «единице»; ты — на Красной Площади, где сила тяжести на двадцать пять процентов больше! У тебя кровь и кости другого состава! Ты из другого материала, Ола!
— Ничего, Наташа будет получать грудное молоко и гематоген!
— Она не просто человек; она — ценнейший… — я запнулся, поскольку не смог сразу подыскать нужное слово. — ценнейший объект…
— Назови ещё её «артефактом», — ядовито проговорила Ола. — И тогда я точно вызову тебя на дуэль. На огнемётах!
— Она ценнейший объект научного исследования!
— Прежде всего, она — человек. Наташа изъявила желание принять участие в наших розысках. И я прекрасно понимаю её чувства, ведь в немалой степени эти розыски обусловлены тем, что произошло с нею. А то, что у неё нет за плечами специальной подготовки… так она её получит. Было бы желание!
Я посмотрел на Натс. Странное дело, в ту минуту мне показалось, что за всё время нашего знакомства я впервые увидел её счастливой.
Станция «Путь Карлито», подвешенная в миллиарде километров от оранжевой звезды Баумгартен в небольшой галактике Вогезы, являлась типичным представителем той категории космических поселений, на которые невозможно было смотреть без содрогания. Они строились без единого плана на протяжении порой нескольких десятилетий как правило какими-либо небольшими кланами или группами людей, испытывавшими потребность в сугубо функциональной конструкции. По мере роста потребностей создатели начинали крепить к некоему центральному модулю дополнительные компоненты, так что с течением времени околозвёздная станция превращалась в какое-то бессистемное нагромождение жилых и технологических отсеков, число которых нередко превышало тысячу. Отсеки эти собирались на поверхности ближайшей высокотехнологичной планеты и пригонялись к месту их монтажа уже в готовом виде. Такие модули имели вполне понятные ограничения по массе и габаритам. Внутреннее убранство станций, получавшихся в результате такого рода сборки, обычно отличалось бессистемностью расположения отделов и служб и отсутствием свободных пространств. Поскольку не может быть пустого пространства там, где ведётся яростная борьба за экономию места.
Надо сказать, что подобные станции возводили многие — и пиратские кланы, и торговые компании, и бригады колумбариев, да и донские казаки тоже грешили такого рода примитивным космическим инжинирингом. Если богатая Земная Цивилизационная Лига могла позволить себе отливать из пенобетона околозвёздные станции размером порою в десятки километров, так что у них получались настоящие искусственные планеты, то все прочие участники процесса вселенской колонизации оказывались вынуждены существенно экономить на возводимых астроинженерных сооружениях. Поэтому в то время как «цивилизаторы» строили поселения на миллионы жителей, смело реализуя самые масштабные и дорогостоящие проекты, их оппоненты обычно ограничивались тем, что лепили убогие модульные конструкции, проигрывавшие первым по всем статьям.
О «Пути Карлито» никто из моего куреня прежде ничего не слышал. Все шесть наших кораблей, собравшиеся на станции «Претория» в системе Каома, последовательно совершили серию прыжков к звезде Баумгартен. Вперёд мы послали «Наварин» с Костяной Головою — это был самый тяжело вооружённый корабль, имевшийся в нашем распоряжении. Константину предстояло сыграть роль нашего щита и дубины, дабы отогнать всякого рода злыдней, если бы таковые попробовали атаковать корабли на выходе из «схлопов». На «Наварине» размещались четыре тяжёлые субмезонные пушки и мощная пассивно-активная броня, что, конечно, не превращало корабль в полноценный крейсер, однако, делало его довольно сбалансированным в военном отношении.
Следом за кораблём Костяной Головы выдвигался «ДнепроГЭС», пилотируемый Ужасом. В отличие от «Наварина» его ударное вооружение было куда слабее: всего два протонно-лучевых орудия при отсутствии бронирования. Именно такого типа орудиями были вооружены истребители «цивилизаторов», жертвой которых не так давно я сделался. Фактически в распоряжении Круглова был отменный корабль-капер, вооружённый лишь для того, чтобы обстреливать слишком упорного преследователя. Несмотря на отсутствие сколь-нибудь серьёзного бронирования, своими тяговооружённостью и манёвренными качествами «ДнепроГЭС» намного превосходил подавляющее большинство классических военных звездолётов, благодаря чему Круглов мог просто-напросто убежать от того противника, с которым не имел шансов справиться.
Далее в нашем ордере двигались невооружённые корабли: «Туарег», «Старец Зосима» и «Фунт изюма». Замыкал колонну «Таллин» (с одной буковкой «н»), подобно «ДнепроГЭС» у имевший довольно мощное ударное вооружение — две субмезонных пушки и два протонно-лучевых орудия — а также умеренную локальную защиту реакторов и жилой зоны. Усольцев привёл довольно сбалансированный корабль, которому общим мнением было поручено исполнять роль охраны арьергарда — занятие куда более хлопотное и опасное, нежели принято думать. Известно, что многие пираты предпочитают нападать именно на замыкающие корабли ордера, когда идущие впереди хорошо вооружённые звездолёты уже покинули систему.
Для того, чтобы достигнуть окрестностей звезды Баумгартен нам всем пришлось совершить два сверхсветовых прыжка; сложностей это никаких не представило и в конце-концов вся флотилия благополучно прибыла в назначенное место.
Согласно данным лоции, нужная нам звезда относилась к категории так называемых «тяжёлых» или «железных» звёзд, то есть таких светил, в чьих недрах в больших количествах синтезировались изотопы тяжёлых элементов, прежде всего, железа-шестьдесят. Этот факт прекрасно объяснял то, почему «Путь Карлито» появился именно здесь — в незаселённой людьми системе, расположенной к тому же вдали от основных внутригалактических трасс. Вокруг «тяжёлых» звёзд обычно обращается большое количество астероидов, богатых металлами; кроме того, планеты в таких системах имеют высокую плотность, что также является следствием минерального богатства их недр. Можно сказать, что «тяжёлые» звёзды и газопылевые туманности вокруг них являются кладовыми Вселенной.
Именно поэтому тридцать лет назад богатая артель «космических мусорщиков» и взялась за постройку околозвёздной станции «Путь Карлито». Прозвище «мусорщики» не несло в себе ничего обидного — этих людей называли так в силу специфики их ремесла. Они работали с космическим мусором, извлекая ценное минеральное сырьё из астероидов и комет, другими словами, из той всевозможной мелочёвки естественного происхождения, которой так богат космос. Тех, кто высаживался на поверхности крупных планет и вёл добычу руд шахтным способом, именовали «крысами». Хотя «мусорщики» и «крысы» использовали в своей работе несходные технику и технологию, разница между ними была куда меньше, чем мог бы подумать непросвещённый человек. Иногда «крысы» при помощи определённых приёмов — например, путём раскрутки ядра — раскалывали особенно богатую сырьём планету на крупные фрагменты, которые дробили затем термоядерными ракетами и складировали в бездонных трюмах своих огромных кораблей-рудовозов подобно тому, как это проделывали «мусорщики» с астероидами. Крупные межзвёздные транспорты за одну ходку перевозили десятки миллионов тонн разнообразных руд и в недрах одного такого рудовоза могли без затруднений разместиться все корабли моего куреня одновременно.
«Путь Карлито» казался со стороны бесформенным комом, слепленным то ли из коробок, то ли из ящиков. Смотреть на это чудовище было не то чтобы тяжело, а просто неприятно, как неприятно рассматривать руины. Не вызывало сомнений, что никто и никогда даже не задумывался о том, чтобы облагородить внешний вид станции, а при слове «дизайн» руки её хозяев явно тянулись к ятаганам и пистолетам.
Наши невооружённые корабли пристыковались к разным причалам станции, между тем как «ДнепроГЭС», «Наварин» и «Таллин» (с одной буквой «н») не стали этого делать. Согласно заранее выработанному плану, им надлежало прикрывать наш отход в том случае, если мои переговоры с Волосатым Мышонком пойдут как-то не так, как предполагалось. В конце-концов, мы не знали каков социальный статус этой бандерши и какие неприятные сюрпризы могли бы поджидать меня на борту «Пути Карлито». Если бы ей удалось захватить меня и «Фунт изюма», то Костяная Голова, Ужас и Ола с Усом должны были потребовать моего немедленного освобождения безо всяких предварительных условий под угрозой расстрела станции своими орудиями.
По-моему, это было честно.
Перед тем как покинуть «Фунт изюма» я одел на себя практически всё защитное снаряжение, которое сумел отыскать в загашниках своей оружейной комнаты. Помимо традиционного селенитогового сари нацепил демпфирующий доспех с элементами активной брони на груди и спине, а также налокотники, наколенники и подголовники. Свои гениталии я спрятал раковину скрытого ношения с комбинированной активно-пассивной металло-керамической бронёй. Э-эх, не позавидовал бы я Волосатой Мыши, если б она вздумала ударить меня в пах или выстрелить в самое защищённое моё место из какого-нибудь кинетического оружия! Защитное оснащение логично дополнило различное стреляющее, пыхкающее и разящее оружие, подвешенное в подмышках, в рукавах, на предплечьях и коленях под подолом сари. Не знаю, смог бы я с таким оружием завалить, скажем, древнеримский легион, но пару центурий я бы разметал в прах даже не особенно напрягаясь. О газовых гранатах и режуще-кромсающих кастетах особо упоминать даже не считаю нужным, поскольку эти милые моему сердцу безделицы являются столь же неизменными атрибутами моего мужского имиджа, что и интерактивная самонаводящаяся зубочистка.
Предполагалось, что моя встреча с Нairy Мouse состоится в местной чекушечной, известной под названием «Весёлый гробовщик». Я отправился туда в одиночестве, хотя знал о том, что мой подход и отход должны будут прикрывать Батюшка, Нильский Крокодил и Шерстяной. Как такового таможенного или какого иного контроля при выходе с причального пирса тут не существовало, лишь диспетчер причального узла напомнил мне по громкой трансляции о том, что ношение кинетического оружия во внутренних отсеках «Пути Карлито» категорически запрещается. Я лишь рукой махнул: порядки на такого рода станциях мне были давным-давно хорошо известны.
Сей околозвёздный дом имел довольно внушительные размеры, но почему-то вращался таким образом, что одна его часть располагалась близко к оси вращения, а другая, соответственно, была от этой оси удалена. Уж и не знаю, что послужило причиной столь странной дезориентации сего забавного сооружения (скорее всего, ошибки монтажников и эксплуатационщиков), но данное обстоятельство неизбежно должно было вызывать довольно своеобразный феномен, а именно, заметное изменение силы тяжести при перемещении из одного модуля в другой. «Фунт изюма» пристыковался к узлу, расположенному в зоне с минимальной тяжестью, составлявшей буквально треть земной, когда же я добрался до «Весёлого гробовщика» ускорение свободного падения уже сравнялось с земным. Ничего особенно плохого в этом не было, поскольку, как давно заметили находчивые производители французских коньячных спиртов, чем выше оказывается сила притяжения, тем лучше спиртное наливается в стакан.
Бар, он же чекушечная, оказался весьма милым заведением явно переделанным из внушительных размеров отсека-склада. В нишах, прежде предназначенных для размещения разного рода сортового груза, теперь оказались установлены столики с подсветкой, а вместо робота-тельфера по потолочному рельсу катался робот-бармен. Помимо него тут находился и другой бармен, человек. Им оказался колоритный татуированный мужчина, возвышавшийся над стойкой с напитками, что мне показалось в ту минуту особенно примечательным, поскольку видеть людей на этом месте много приятнее, нежели железку, переливающуюся огоньками точно новогодняя ёлка. Мои казаки уже сидели по местам в разных концах зала и усиленно маскировались: Шерстяной пил безалкогольное пиво и играл в какую-то игрушку в своих часах, Инквизитор был занят тем, что благословлял стоявшие перед ним полдюжины чекушек с «дыроколом для мозга», а Нильский Крокодил уже смело лапал свою кабаноголовую соседку, смахивавшую скорее на жертву неудачной операции по перемене пола, нежели на привлекательную женщину.
Я прошёл к стойке в конце зала и подмигнул бармену.
— Я слышал, светлое будущее отменяется, — поприветствовал я его.
— Это точно. Гадкое настоящее растянется навечно, — согласился он, — Что ищете? Я имею в виду не потерянный смысл жизни…
— За свои деньги я желал бы получить полный катарсис.
— Могу предложить высокооктановый «метил-глобулиновый гематоген» из крови неполовозрелых кожоперов. Переживёте без постороннего вмешательства катарсис, нирвану и оргазм сразу, одновременно и пожизненно.
— Не надо мне крови кожоперов. Мне простого русского «шила»!
— Яволь, мон женераль, как скажете! В гранёный стакан или в ботинок? — заметив мой недоумённый взгляд, бармен поспешил пояснить. — У нас есть керамические ботинки для спиртных напитков. Там их можно поджигать или пускать кораблики…
— Нет уж, давайте в стакан!
— Как угодно. А что из закуси?
— Тарелку чмыхадорских анчоусов и гарпун.
Расплатившись с барменом и дав тому щедрые чаевые, я как бы между делом спросил:
— А Хайри Маус тута?
— Наш мышонок? — бармен окинул взглядом помещение. — Не-е-ет, не видно её.
— Если появится, шепните ей промежду глаз, что я пришёл от Гнука.
— Не проблема, — заверил бармен, — У меня масса лишних слов, могу и шепнуть!
Я сел за один из дальних столиков и с горячностью измученного жаждой верблюда припал к стакану. Бодрящая свежесть родного напитка как это обычно бывало прежде, наполнила меня несокрушимым оптимизмом и твёрдой верой в то, что в конечном итоге все океаны окажутся по колено. Просидел я так не очень долго, во всяком случае все переливы собственного внутреннего мира так и не успел изучить досконально и окончательно. Стул подле отодвинулся и на него опустился маленький, юркий мужичонка в длиннополой полосатой засупонке.
— Так где же старина Гнук? — спросил он непринуждённо.
Я оторвал взгляд от дна стакана. Мужичонка не понравился мне ни своим бегающим взглядом, ни засаленными рукавами одежды, а главное — теми невидимыми, но явственно уловимыми флюидами шакальей трусости, что распространял вокруг. Кроме того, он слишком по-панибратски подсел ко мне, а это в любой ситуации не есть вери гуд.
— Старина Гнук сидит в клетке на грузовой палубе моего корабля, — спокойно ответил я. В конце-концов, любой прямо поставленный вопрос всегда заслуживает прямо уложенного ответа.
— Вот как? — мужичонка в полосатом как будто бы растерялся. — А тогда ты чего сюда притащился?
— Хотел повидаться с Хайри Маус.
— Она не будет с тобой разговаривать без Гнука!
— Правда? А мне всё равно! Я посижу здесь ещё пять минут, допью свой стакан, потом спокойно уйду… а ещё через десять минут Гнук выйдет в открытый космос без скафандра. А Циклопис Хренакис останется сидеть на Даннеморе. Какие проблемы, это ж не я там сижу, правда?
Сморчок в полосатой засупонке какое-то время внимательно рассматривал меня, а потом механически повторил:
— Какие проблемы, да?
И словно бы искусственно возбуждая свою ярость, зашипел:
— А вот у меня есть план получше: сейчас мы с тобою пройдём на борт твоего корабля и ты выпустишь Лориварди! А не то…
Он сделал эффектную паузу и, шевельнув рукою, показал мне ствол спрятанного в рукаве термодинамического пистолета. Ха, умник!
— Я вижу, придурок, у тебя горячая голова… — негромко ответил я.
— Ага, ещё какая!
— Много в космосе было горячих голов, теперь все они сложены в моём холодильнике.
— Весёлая шутка, расскажешь вчера мамочке, если, конечно, жив будешь!
— Это не шутка, придурок! Если ты опустишь взгляд под стол, то увидишь двуствольный «канделябр», нацеленный прямо тебе в мошонку. Только резко не наклоняйся, а то я неверно тебя пойму и пришпилю без лишних слов.
Тщедушный медленно отстранился от меня и посмотрел вниз. Двуствовльный пистолет-пулемёт, стрелявший высокоскоростными оперёнными иглами, крепился на моём правом бедре в специальном ложементе; после того, как я согнул колено, стволы выдвинулись и лишь чуть-чуть не уперлись в причинно-следственное место моего vis-a-vis.
Увидев страшное оружие, нацеленное ему в жизненно важные органоны, мужичонка в полосатой засупонке как будто бы утратил дар речи. Я некоторое время понаблюдал за его потерянным лицом, затем, догадавшись, что никаких позитивных решений этот придурок выработать не в силах, просто сказал:
— Вот что, миляга, запомни добрый совет специалиста по гендерно-репродуктивной трансплантологии: не клади все яйца в одну мошонку.
Обладатель грязной засупонки оказался не в состоянии по достоинству оценить переливы моего юмора. Поэтому, мне пришлось продолжить свой монолог:
— Зови сюда свою волосатую мышь, а то ведь я сейчас уйду!
Мужичонка нервно шевельнул задом на стуле, немного привстал и, обернувшись в сторону Нильского Крокодила, щёлкнул пальцами. О-ба-на! — именно так говорят мастера подводной резки металла, когда на большой глубине по ошибке разрезают собственный гидрокостюм. Оказалась, что страшная лошадь, которую столь беззастенчиво тискал Серёжа Нилов и есть та самая Хайри Маус, встречи с которой я тут дожидался. А бармен сделал вид, будто не признал её… Экая конспирация у них тут процветает!
Когда она поднялась из-за стола и подошла к нам, я понял, что рост её только-только не дотягивает до двух метров. Господь Бог, проектируя этого человека в своём конструкторском бюро, явно желал создать нечто иное, но только никак не женщину; может, Творец замыслил соорудить снегоуборочный комбайн, или ковш для перевозки жидкого металла, а может и бетономешалку… Не могу я о том судить, поскольку Божественный промысл неведом мне. В одном я уверился тогда (и твёрдо знаю это поныне) — Хайри Маус появилась среди людей явно по ошибке. И недосмотру гинекологов. Плодорассекающая операция в подпольном абортарии явилась бы актом гуманизма и милосердия в отношении всех её современников и спасла бы нас от кошмара лицезрения этакой рожи.
Худое, грубо выточенное лицо, свидетельствовало как о неудачных пластических операциях, так и непростом жизненном пути его обладательницы. Видно было, что довелось ей попробовать в жизни всякого — и ботинка космического десантника, и донышка графина, хорошо, если пустого! Сухие жилистые руки, сплошь в шрамах и татуировках, без слов намекали на немалый жизненный опыт Хайри Маус: о её крепкое тело, наверняка, не только тушили сигареты, но и правили ножи, а будущие мастера из косметических салонов, не сомневаюсь, оттачивали свои навыки нетрадиционного пирсинга. Увидав дюймовую золотую гайку, заправленную в огромную дыру в языке этой шалавы и футовую цепь, приваренную к этой гайке, я просто побоялся фантазировать о том, что ещё и в какие именно части её тела заправлено самодеятельными мастерами пирсинга. Одето это чудо природы оказалось в штаны из прото-кевлара с опущенной талией и укороченный бронежилет из нано-плазмида, который распирала искусственная грудь размера, эдак, 34 DD, думаю, никак не меньше. Штаны едва не спадали на пол с по-мужски худой задницы; надо ли особо подчёркивать, что из-под низко сдвинутого ремня выглядывала лохматая копна рыжих кучерявых лобковых волос?
— Привет, что ли! — хрипло обронила эта краса Вселенной.
— Ну, привет-привет от старых штиблет! — отозвался я. — Это ты, что ли любовница везунчика Циклописа?
— Не-е-ет, это он — моя любовница! — басовито хихикнула дамочка и недвусмысленно коснулась рукой туго натянутой мотни между ног. Несомненно, там находились плотно упакованные мужские гендерные органы, наличие коих заставляло коренным образом переосмыслить характер традиционных отношений между полами. Н-да-с, что и говорить, жизнь полна обмана! Понимал ли Серёжа Нилов, чем именно рисковал, целуя эту образину?
Она села подле меня на стульчик, жестом подозвала робота-бармена и осведомилась:
— Что пить будем, мальчики?
Сошлись на цистерне с высокооктановым взрывным бурбоном и бидоне с уксусной эссенцией, игравшем роль пламегасителя. Без эссенции бурбон пить слишком опасно — на выдохе можно опалить губы и кончик носа, да и брови соседа обжечь, что в компании воспитанных людей не есть вери гуд.
— Спроси у него, почему на встречу не явился Гнук? — заёрзал мелкоформатный мужичонка в полосатой засупонке, обращаясь к Хайри Маус.
— Ну, и почему? — спросила она, без особого, впрочем, интереса в голосе.
— Он сидит в клетке, — просто ответил я. — За попытку убить меня.
— Ну и правильно! — согласилась шалава. — Гнук такая сволочь! Да и подмышки у него вонючие… Не могу представить, как такого гада целует женщина.
Разлив взрывной бурбон по стаканам, она взяла в руку свою тару, давая понять, что желает сказать тост.
— Как говорят колумбарии: чтоб взлёт и посадка вышли не гадко! — провозгласила она.
— У донских казаков говорят иначе, — отозвался я. — Кто произносит длинные тосты, тот допускает большие ошибки. Правильный тост укладывается в три слова.
— Да? — бровь Хайри Маус поползла вверх, прямо на лысое темя. — Ну, скажи правильный тост!
— За Юру Гагарина!
Моему фонтану красноречия никто ничего возразить не смог. Выпили, прислушались к причудам внутреннего мира, перед выдохом опрокинули ещё по рюмашке уксусной эссенции. Стало заметно веселее, появилось даже желание улыбнуться.
— Кто этот клоун? — я указал на обладателя полосатой засупонки.
— Его настоящие имя и фамилия — Ху-Яобан. Его предки были китайцами, хотя сам он на китайца не очень похож. Разве что своим поганым нравом…
— Хуя-обан… так что ли? Это что, фамилия такая?! Казаки никогда не ругаются матом!
— Мы зовём его Сергей Лазо, — просто ответила Хайри Маус.
— Могу догадаться почему. Он наверняка осуждён к сожжению в конвертере! — предположил я.
— Именно так! Сообразительный ты, однако, — восхитилась дамочка, наливая бурбон в опустевшую тару.
— Поди, обворовал товарищей…
— Именно. Скрысятничал. И гореть бы ему в топке, да только я его помиловала.
— За какие такие заслуги?
— Он согласился стать моей любовницей.
Я заподозрил, что вся бригада «кумоду» ходила в любовницах этого гермафродита, но особо в эту тему углубляться не стал.
— От Лориварди Гнука я знаю, что для спасения Хренакиса нужен корабль с мощной бронёй. — я заговорил о деле, поскольку особенности половой иерархии у местных колумбариев интересовали меня весьма мало. — Такой корабль у меня есть: монокристалл толщиной в лобовой части восемь метров и по бортам — три метра. Что требуется ещё?
— Гм-м, хороший кораблик. На самом деле потребуется ещё много чего, например, боевой корабль — вернее, даже два — для атаки орбитальной станции, подвешенной над Даннеморой. Один такой корабль у меня есть…
— Здорово. А у меня ещё есть три вооружённых судна.
— Ничего себе! У тебя, что же, целый флот на привязи?
— Не флот. Один курень. Казаки мы…
— Казаки — это хорошо. Казаки — злые, — уважительно кивнул Ху-Яобан, он же Сергей Лазо.
Я проигнорировал его сентенцию. Какие мы я и сам знал.
— Что ж, очень даже здОрово. Того, что у нас есть, вполне хватит. — удовлетворённо кивнула Хайри Маус.
— Сколько людей будет в десантной партии?
— С моей стороны только я и Сергей Лазо.
— Как же так, мне Лориварди говорил, что «кумоду» — это целая бригада! Сколько вас всего?
— Всего нас было восемь человек. Но сейчас это не имеет значения, поскольку «кумоду» разбежались. После ареста Циклописа народ подался кто куда. Со мной остались только Сергей Лазо, Лориварди Гнук и ещё один человек. Он будет пилотировать мой корабль во время атаки орбитальной станции…
— Подожди-подожди! А ведь у тебя должен быть человечишко, знакомый с Даннеморой, сиделец оттуда.
— Есть такой. Вот он, перед тобою, — гермафродит небрежно кивнул на Сергея Лазо.
— Так-так-так, диспозиция ясна. Негусто у вас с силами, скажем прямо — один кораблик и два человека в десанте.
— Ну да, негусто, — согласилась Хайри Маус. — А сколько ты готов дать в десант?
— Скажем, четыре человека. Как и я, все они — донские казаки, а значит, прекрасно экипированы, обучены и имеют опыт практической подрывной работы.
— Ну да, ну да, — закивала удовлетворённо Хайри Маус. — Ваша корпорация славится молодцами! Никто из твоих героев не хочет попробовать что-нибудь особенное?
— В каком это смысле? — не понял я.
— В смысле любви женщины с мужским пенисом?
— Мы за такое убиваем! — честно предупредил я. — Третий пол у нас не в чести! Не вздумай предлагать эту хрень моим героям, а то умрёшь несчастливо и до срока.
— Намёк поняла, спасибо, что предупредил, — Хайри Маус нисколько не обиделась на меня, видать, время от времени ей приходилось выслушивать подобное.
— Прежде чем перейдём к деталям, следует оговорить оплату, — заметил я.
— У меня есть пятьсот тысяч УРОДов, — сразу же ответил гермафродит, — По-моему, совсем неплохо за четыре или пять дней работы!
— Пятьсот тысяч есть и у меня, — бодро парировал я. — Это фуфло, а не деньги.
— Намёк поняла, небось, не дура. А если я удвою сумму?
— Деньги мне неинтересны.
— Может быть, ты хочешь новой любви?
— Я же тебя предупредил: не смей предлагать такое!
— Прости, но ты сказал, не предлагать такое твоим друзьям.
— Мне такое тоже не предлагай. Я — гомофоб!
— Всё поняла, прости, погорячилась, готова искупить кровью. У меня есть набор плетей, так что можешь меня постегать, если возникнет желание… Просто для меня это болезненная тема.
— Я уже догадался! Постарайся контролировать нездоровые проявления своего либидо, иначе из освобождения Хренакиса ничего не выйдет! Моё участие в деле освобождения твоего любовника возможно только при одном условии…
— Валяй!
— Я должен получить «торпиллёр».
— Не вопрос! — тут же согласилась Хайри Маус. — Я бы его отдала тебе прямо сейчас, да только не знаю, где Хренакис его спрятал. У Хренакиса, между прочим, есть немало штучек поинтереснее. Он в этом отношении большой коллекционер.
— Другие штучки меня не интересуют. Мне нужен «торпиллёр».
— О'кей, заберёшь его себе.
— Твой дружок после освобождения не пойдёт в отказ, не станет говорить, будто не признаёт условий договорённости?
— Не станет! Уж с ним-то я как-нибудь разногласия улажу, не сомневайся, атаман! Ну, что, можно сказать, договорились?
Я внимательнее вгляделся в лицо гермафродита. Оно оставалось совершенно спокойным и его безмятежность лучше всяких слов убедила меня в том, что Хайри Маус в самом деле не имела понятия о предмете нашего договора. Что ж, так даже лучше для всех!
— Договорились! — кивнул я. — Но запомни, отказа от слов «донцы» не принимают. Мы за такое убиваем…
Хайри Маус внимательно поглядела на меня.
— Я тоже, — усмехнулась она и неожиданно влепила Сергею Лазо звучный подзатыльник; мужичонка едва со стула не слетел и испуганно воззрился на обидчицу, та же лишь засмеялась. — Мой паршивец любит больших женщин, которые его больно бьют! Правда?
— М-м-м, — закивал бывший узник Даннеморы.
— Ну-с, выпьем, что ли, по второй? — Хайри Маус подняла стакашек в порцией высокооктанового горючего бурбона. — Тост скажешь?
— За Германа Титова! — провозгласил я и мы втроём опрокинули пойло в глотки.
Несколько секунд ушли на восприятие алкоголя и поглощение уксуса, после чего разговор вернулся в прежнее русло.
— Есть несколько нюансов, связанных с пребыванием на Даннеморе, о которых следует знать, — заговорила Хайри Маус. — Сергей Лазо расскажет…
— Минутку, — остановил я её. — Сейчас я позову тех, кто вместе со мною пойдёт в десант.
Я подал условный знак казакам и к нашему столику приблизились Нильский Крокодил, Батюшка и Шерстяной.
— Присаживайтесь, рОбяты, и познакомьтесь с нашими подельниками. — предложил я им. — Вот этот маленький герой в полосатой засупонке, похожей на концлагерную робу, носит почётное погоняло Серёжа Лазо. Это он пасся на тучных пастбищах Даннеморы, о чём сейчас нам красочно и расскажет. Надеюсь даже, сопроводит рассказ красочной жестикуляцией, уместной, но не чрезмерной. А вот этот сногсшибательный мужчина с грудью тридцатьчетвёртого размера… или женщина, не знаю даже, как правильно — это та самая Хайри Маус.
Казаки присели к столу, внимательно оглядывая колоритную пару; колоритная пара, в свою очередь, оглядывала казаков. Нильский Крокодил, ещё четверть часа тому назад пытавшийся тискать Хайри Маус, хмыкнул и добродушно буркнул: «Ну, шта-а-а, вот и познакомились!» Братья по куреню расселись вокруг стола, попросили робота-бармена подать стаканчики и тут же налили себе нашего реактивного бурбона.
— Ребятки хороши… — задумчиво проговорила Хайри Маус. — Представишь или как?
— Вот этот милый застенчивый юноша с торчащими волосами носит оперативно-боевой псевдоним Шерстяной, — я кивнул в сторону Антона Радаева и перевёл взгляд на Ильицинского. — Вот этот худощавый мужчина строгого вида со взыскательным взглядом и иконой под бронежилетом — Инквизитор, он же Батюшка…
— Типа, верующий, что ли? — перебил меня Лазо, подпустив в интонацию неуместный сарказм.
— Тебе, типа, лучше не шутить на эту тему… — посоветовал ему я. — Тогда умрёшь в постели, окружённый внуками, счастливый и нескоро. Наконец этот импозантный, местами стриженый казак с топориком в заднем кармане, врождённым тремором и несмыканием голосовых связок носит псевдоним Нильский Крокодил.
— Почему Крокодил? — тут же заинтересовалась Хайри Маус.
— Он рыбу жрёт сырой, вместе с кишками. Головой о борт лодки — хрясь! — и давай жрать вместе с жабрами и чешуёй! Если кто заранее не предупреждён о таком фокусе — начинает блевать. Ну, и потом, есть у него другое достоинство — он топором руки-ноги запросто рубит во время интенсивно-ускоренного допроса. Отличный глазомер, четвертует на три половины лучше любого забойщика скота… одним словом, Крокодил — он Крокодил во всём!
— Ясно, — удовлетворённо кивнула Хайри Маус, — Такие мужчины мне нравятся… чтобы башкой о борт лодки и топором по коленке… у-ух, уважуха Крокодилу! Так за что выпьем?
— За Андрияна Николаева! — провозгласил я третий тост.
На несколько секунд за столом воцарилась тишина. Когда с возлиянием было покончено, Шерстяной поинтересовался:
— Так что там с тучными пастбищами Даннеморы?
— Даннемора — вторая по счёту от звезды Витта Прайонис планетка с массивным ядром, благодаря которому при длине экватора в девять тысяч условно-земных километров имеет силу тяжести немногим более земной. Ускорение свободного падения на поверхности — одна и двенадцать сотых «g», — начал Сергей Лазо; то, о чём говорил имело большое значение, поскольку величина силы притяжения существенно влияла на боеспособность десанта и возможность адаптации к условиям на планете. — Благодаря тяжёлому ядру, Даннемора богата металлами, многие из которых легко доступны даже при кустарном способе их извлечения. Изначально планета имела низкотемпературную атмосферу, но лет восемьдесят тому назад «цивилизаторы» поставили на полюсах двухсотгигаваттные термоядерные реакторы и за полгода подтопили лёд; планета подверглась кардинальному терраформированию, благодаря чему атмосфера стала пригодной для дыхания. Раскруткой ядра были резко активизированы сейсмические процессы, которые повысили температуру атмосферы. Короче, вулканы — дымили, океаны — заливали низины и через пару лет на Даннеморе появились три континента. Столько же их там и ныне.
— Здорово! — восхитился Шерстяной. — Только, может, лекцию по планетологии дослушаем после победы?
— Я про эти нюансы упоминаю вовсе не потому, что мне говорить не о чем, — огрызнулся Лазо, — а потому, что мне за это заплачено. Не хотите слушать — так и скажите Хайри Маус, это она заплатила мне. Я могу ничего вам и не говорить, мне же ещё и лучше, на языке мозолей не будет.
— Вся эта хрень про континенты важна для успеха нашего десанта? — полюбопытствовал Батюшка у обладателя бюста 34 DD.
— Конечно! — кивнула Хайри Маус. — Потому что никто не знает, где именно находится Циклопис. Стало быть, возможно придётся осматривать все три континента!
— Ладно, продолжай, перебивать не будем, — заверил я, — Что там с континентами?
— Все три континента вытянуты с севера на юг и заселены в районе экватора. Под понятием «заселены» я подразумеваю вовсе не обжитость их людьми, а полноту заполнения биологических ниш. Даннемора в своей экваториальной части кажется раем: «цивилизаторы» дали ей богатую и разнообразную флору, выведенную специально для этой планеты. Сосланным нет нужды заниматься возделыванием полей и вообще беспокоиться о пропитании, поскольку умереть от голода там… м-м… весьма проблематично. Практически все растения — а там великое множество видов — съедобны круглый год. Причём, жрать можно всё: и кору, и хвою, и палки, и метёлки. Можно варить, можно жарить, а можно грызть… ну, то есть жрать сырыми.
— А как насчёт покурить и запить? — поинтересовался Нилов.
— Спиртные и одурманивающие напитки на Даннемору, разумеется, не поставляются. «Цивилизаторы» сделали всё, чтобы пребывание там заключённых было как можно менее комфортным. Но народ изощряется; среди преступников ведь довольно много людей образованных и по-своему талантливых. Так что народ научился использовать разного рода гнилостные бактерии и трупный яд. Так что с модификантами сознания там в порядке. Есть чем отключиться и есть чем включиться.
— Ясно, — кивнул Нильский Крокодил. — Попробуем!
— Даннемору называют «Монастырём дьявола», — продолжал Сергей Лазо. — Название меткое, как говорится: не в бровь, не в глаз, а между ягодиц. Народ там своеобразный, не то чтобы злой, а просто скотский. На планете находится посадочная площадка для кораблей тюремщиков: называется это место «Чек-Пойнт». Рядом с громадным посадочным столом для звездолётов заключенные отстроили единственное подобие организованного населённого пункта, Там есть хотели, бордели и медицинские пункты. Там-то и тусуется самая скотская публика…
— А что, разве на Даннеморе есть женщины? — удивился Шерстяной.
— Нет, конечно! Женщины содержатся только на Содоме. Но на Содоме нет мужчин.
— Но ты же сказал, что в «Чек-Пойнт» есть бордели.
— Так это бордели с мужчинами, — пояснил Сергей Лазо. — Кроме того, «цивилизаторы» поставили несколько комплектов медицинской техники для рудиментарной и косметической трансплантологии, так что приделать себе женские органы там можно запросто. Мужчины-проститутки, трансформировавшиеся в женщин, образуют слой самых богатых людей тамошнего сообщества. Они всем нужны и их все любят.
— Тьфу… — сплюнул с досады Шерстяной. — Так и выжег бы заживо! Ладно, валяй дальше!
— «Цивилизаторы» сделали всё для того, чтобы заключённые, предоставленные сами себе, не смогли организоваться в единое сообщество. — продолжил Сергей Лазо. — Для разрушения общественных структур и разобщения людей они применили особый управленческий приём, который можно назвать «Лотерея». Как и всё гениальное, он прост и на редкость эффективен. Смысл состоит в следующем: на поверхность Даннеморы постоянно сбрасываются зонды с грузом, призванным облегчить выживание заключённых в удалённых местностях, как-то: медикаментами, простейшими персональными компьютерами, средствами связи, разного рода бытовой утварью — посудой, там, обувью, одеждой. Ясно, да? Но помимо всей этой лабуды в каждом зонде находится так называемый «ключ спасения»: жетон с голографической эмблемой и номером. Каждый год на «Чек-Пойнт» прилетает комиссия «цивилизаторов», которая проводит лотерею среди номеров «ключей к спасению». Выигрышные номера дают обладателю «ключа» возможность покинуть Даннемору и попасть под амнистию. Каждый год таким образом амнистируется десять человек, если точнее, десять номеров, поскольку далеко не все номера попадают в руки заключённых. Именно благодаря такой лотерее освободился я.
— По-моему, это полнейшая глупость! — фыркнул Шерстяной. — Засадить опасного преступника в Даннемору, а через год освободить его по амнистии только потому, что он нашёл где-то там в лесу «ключ спасения» с нужным номером…
— Э-э-э нет, идея не так глупа, как кажется, — задумчиво проговорил Инквизитор. — Заключённые будут бороться за обладание этими «ключами». Более сильный отнимет «ключ» у слабого. Более того, чтобы повысить вероятность выигрыша самые умные постараются собрать как можно больше «ключей». А подобные попытки вызовут антагонизм других умников. Тот, у кого на руках есть пяток «ключей к спасению» умрёт скорее того, у кого их нет. Его грохнут собственные друзья!
— Всё правильно, Батюшка, — кивнул Сергей Лазо. — Быстро соображаешь! Ты совершенно точно схватил суть этой задумки тюремщиков. Но главная изюминка лотереи состоит даже не в этом. Вы подумайте вот над чем: лотерея селекционирует заключённых по их лидерским качествам. И чем выше способность человека сплачивать людей, собирать их вокруг себя и подчинять своей воле, тем скорее такой лидер соберёт большое количество «ключей» и выиграет амнистию. Умные и энергичные вожди не сидят на Даннеморе более двух-трёх лет. Они создают крепкую банду, собирают «ключи к спасению», выигрывают лотерею и преспокойно улетают прочь! Умные и деятельные люди вымываются как золотой песок!
— Да наплевать на ваших лидеров-пидеров, — отмахнулся Нильский Крокодил. — И на социальные эксперименты «цивилизаторов» тоже наплевать! Нам-то какое дело до этого?
— Ты плохо соображаешь, Крокодил, — мрачно отозвался Лазо. — Может, ты хорошо рубишь ноги, но вот соображаешь туго. Если бы на Даннеморе существовал один-единственный властитель… или пусть не один, но два-три главных властителя… мы бы спокойно пришли к нему и попросили бы выдать нам Циклописа. Дали бы что-то взамен и Циклописа нам бы притащили на аркане. Но там просто нет такого центра власти, соображаешь? Нам просто не к кому будет обратиться! А это значит, что нам придётся самим ползать по лесам и болотам, разговаривать с бессчётным числом местных «крутых», «паханов» и «отцов в законе».
Все, сидевшие за столом, призадумались.
— Надо выпить, — решил Нильский Крокодил. — Атаман, скажи тост!
— Тост! — провозгласил я.
— Нет, ты скажи тост, какой полагается, — попросил Крокодил.
— За Андрияна Николаева! — я поднял стакан.
— За него уже пили, — буркнул Сергей Лазо.
— Тогда за Валентину Терешкову!
— Что, так и будем пить за всех русских космонавтов?! — удивилась Хайри Маус.
— За всех не получится, — веско заметил Инквизитор. — Ты умрёшь раньше…
Огненное пойло весело покатилось по пищеводу, открывая и закрывая на ходу чакры, энергетические центры и снимая торможение в коре головного мозга. Жизнь приобретала смысл, цвет и целеполагание, в глазах образовывалась резкость, взгляд делался осмысленным, законы природы и мира вдруг приоткрывали неожиданные причинно-следственные связи и скрытые прежде аспекты. Одним словом, процесс распития спиртных напитков шёл своим чередом, обогащая внутренний мир всех его участников.
— Давай дальше свою сагу про тюрягу… в смысле про Даннемору! — предложил Шерстяной. — Сказитель ты наш, Баян, блин, межзвёздный!
— В общем, в этом отношении жизнь на планетке продумана очень хорошо. — продолжил Сергей Лазо. — В других отношениях, впрочем, тоже. Разделив общество посредством введения лотереи, «цивилизаторы», дабы окончательно испортить житуху заключённым, сделали кое-что ещё: они заселили все три континента тремя видами гадов. Их названия вам следует запомнить на всю оставшуюся жизнь: кахебени, гамарджопы и геноцвалы…
Мои казаки аж даже поперхнулись. Я, признаюсь, тоже немного растерялся, такую гадкую ругань мне нечасто доводилось слышать.
— Ну-ка, ну-ка, с этого места поподробнее и большими печатными буквами! — попросил я.
— Каждый из этих ублюдков живёт на своём континенте, они не смешиваются и не конфликтуют друг с другом. Все эти виды выведены путём генетического модифицирования и биологической реконструкции. Гамарджопы — это огромные человекообразные обезьяны, одна из рук которых является клешнёй. Их высота — до четырёх метров. Все гамарджопы — левши. Левые руки, имеющие пятипалые ладони подобные нашим, предназначены для тонких и точных манипуляций, правые — с огромными мощными клешнями — для разного рода силовых действий. Своей клешнёй эта тварь способна сдавить живот человека с такой силой, что кишечник выдавливается из задницы. Весело, да?
— Ага, — кивнул я. — Хотя и верится с трудом.
— Ничего, ничего, ещё увидишь! Геноцвалы — твари поинтереснее. Там намешано всякого! Хотя генетическая основа, конечно, обезьянья. При росте два с половиной — три метра они имеют мощные толчковые ноги, подобные тем, что можно видеть у зайцев и кроликов. Быстрые, подвижные, очень ловкие и очень опасные гады. Действуют всегда группой или, как говорят русские, стадом… да, правильно? Ну и, наконец, кахебени. Это летающие паразиты, типа больших орлов. Их оружие, помимо, конечно, клюва и когтей — оперённые стрелы, которые они выпускают подобно дротикам…
— Да ты гонишь, образина! — Радаев в запальчивости даже хлопнул рукой по столу. — Мифов древней Греции начитался, что ли! Это только там были гарпии, кидавшие стрелы.
— Мой тебе совет, Шерстяной, — ответил ему Сергей Лазо. — Ты как на Даннемору сядешь, так шлем с головы не снимай или капюшон из прото-кевлара с турбонаддувом. А то тебе гарпии из древней Греции дырок-то в башке понаделают! Блин, мозги из черепа попрут во все стороны… И наконец, самое главное, что касается всех этих тварей: они разумны, создатели из лабораторий Земной Цивилизационной Лиги дали им вполне человеческий интеллект…
— Но это невозможно! — тут уже не сдержался я. — Это запрещено всеми конвенциями! Нельзя переносить фрагменты человеческого генома, ответственного за интеллект, в гены иных видов!
— Ну да, может, это и запрещено конвенциями, да только «цивилизаторы» пренебрегли ими. За последние столетия созданы тысячи новых видов самых необычных животных, начиная от реконструированных динозавров и до разнообразных гибридов, вроде рогатых слонов и мамонтов, но никогда этих тварей не делали разумными. Но на Даннеморе мы будем иметь дело именно с разумными животными. Гамарджопы, кахебени и геноцвалы имеют прекрасную память, накапливают и передают опыт, у них весьма развита коммуникативная сфера. В отличие от обычных животных они не боятся огня, у них есть навык поддерживать огонь в своих колониях. И самое главное… они ненавидят людей. Так собаки ненавидят кошек. Уж даже и не знаю, как этого сумели добиться генетики, наверное, отыскали фрагмент генома, отвечающий за мизантропию, ненависть к человечеству.
— Каков же, по вашему мнению, смысл появления всех этих животных на Даннеморе? — спросил Инквизитор.
— Они не дают обществу колонистов развиться. Лотереи разрушают общество заключенных изнутри, как бы «вымывая» из среды узников возможные центры кристаллизации власти. Гадкие животные, оккупировавшие континенты, разрушают его снаружи, не давая колонистам возможность организовать сколь-нибудь серьёзное промышленное производство. Планета очень богата ресурсами: свинец, феррум, сера, кремний… надо лишь нагнуться и поднять таблицу Менделеева с поверхности. Шахты не нужны, поскольку практически все ресурсы можно извлекать открытым способом. Но! При том положении дел, которое существует на Даннеморе, ничего нельзя организовать.
— Кроме борделей с педерастами… — едко добавил Инквизитор.
— Именно так! — кивнул Сергей Лазо. — Люди расселились небольшими изолированными посёлками, обнесёнными крепким частоколом, совершая вылазки за периметр только для того, чтобы раз в неделю собрать съедобные плоды и раз в год посетить «Чек-Пойнт», дабы своими глазами понаблюдать за лотереей. В каждом посёлке свой «капо», у него в подчинении бригада «брателл» для поддержания авторитета, несколько мастеровых; последних на Даннеморе называют «санчесами». Несколько особняком стоят так называемые «осси» и «весси» — это охотники и рыболовы. Ну и, конечно, в каждом поселении есть жертвы общественной похоти; их всех именуют общим именем «Педро». «Педро» при посещении других населённых пунктов не может скрывать род своих занятий, но может отказаться обслуживать «чужаков». «Своим» же он отказать не может, его за это убьют.
— Мы, типа, должны заплакать от тоски по горестным судьбам тамошних «педров» и «санчесов»? — поинтересовался Инквизитор.
— Вовсе нет. Я просто объясняю вам общие принципы тамошней иерархии. Именно в силу всего вышесказанного это место и называется «Монастырём дьявола».
— Да плевать на ваших «педров», — махнул рукой Нильский Крокодил. — Пожалуй, пришло время обсудить план действий!
Перефразируя известные слова Александра Васильевича Суворова, произнесённые им после штурма крепости Измаил, я с полным основанием мог бы сказать: «Наглость города берёт!» Я не могу судить о том, какие проблемы носила Хайри Маус в своих штанах, но с уверенностью возьмусь утверждать, что в голове у неё проблем точно не существовало.
Надёжность тюрьмы на планете Даннемора определялась прежде всего хорошо продуманной системой её охраны. И до нас хитрые пираты пытались спасать своих «паханов» путём посадки на планету; они планировали и осуществляли порой очень сложные операции, однако, весь принцип построения их сводился к следующей схеме: прорыв к поверхности планеты, принятие на борт нужного человека, старт и попытка поскорее уйти в дальний космос. Сразу надо сказать: ни одного пирата спасти таким образом не удалось.
Время реакции орбитальной станции, подвешенной в точке либрации, и нёсшей в своих недрах два плутонга лёгких истребителей, составляло всего двадцать минут. Лёгкие перехватчики успевали атаковать корабль пиратов даже до того, как он садился на планету. Находчивые пираты быстро смекнули, что для безопасной посадки им необходимо вывести из строя станцию. Но даже после этого успеха достичь не удавалось: всего лишь через три часа с момента начала вторжения в системе Витта Прайонис появлялись звездолёты из соседней плотно заселённой системы Карагон. Они уничтожали беглецов ещё до того момента, как те успевали достичь релятивистских скоростей и нырнуть «схлоп».
План Хайри Маус учитывал неудачный опыт организации прежних побегов. Именно поэтому предложение двухметрового гермафродита радикально отличалось от всего того, что делали наши предшественники. Сев на Даннемору мы вовсе не должны были спешить поскорее её покинуть, напротив — нам надлежало там остаться. И все последующие действия на этой планете диктовались логикой нашего пребывания там. Разрушение системы слежения за поверхностью из космоса, сокрытие корабля, розыск Циклописа, возвращение на корабль и последующий старт — каждый из этапов логично вытекал из всего, проделанного прежде. Хороший план предложила нам Хайри Маус, надёжный, с разумной подстраховкой. Светлая голова, даром, что язык с пирсингом!
Более двух условно-земных суток мы метались по галактике Вогезы, подыскивая всё то, что сочли необходимым для предстоявшей операции. Закупили легководолазное оснащение, малый геликоптер, боеприпасы, надувную высокобортную лодку, консервированную пищу, разного рода мелочи, которые могли понадобиться в предстоявшей нам «автономке». По случаю купили и десяток «цурюп», благоразумно рассудив, что без персональных реактивных двигателей нам на Даннеморе никак не обойтись.
Попутно мы в разных местах галактики оставили на длительное хранение корабли, которые в ходе предстоящей операции не могли нам понадобиться. «Старца Зосиму» Ильицинский спрятал в поясе астероидов в одной из незаселённых систем. Радаев своего «Туарега» поставил в терминале длительного хранения на крупной околозвездной базе. Шерстяной не должен был идти с нами в десант — для него нашлось дело поважнее: ему предстояло разработать средство, или устройство, или алгоритм (это уж как получится), призванное нейтрализовать тех самых нанороботов с ядом, что я всё это время носил в своём теле. До их активации уже оставалось недели две, за это время Шерстяной должен был придумать как меня спасти. В противном случае моему куреню грозили досрочные перевыборы атамана, а для любого куреня — это позор похлеще утраты знамени.
Хотя насчёт знамени, если говорить предельно честно, я сбрендил: знамени-то у нас вовсе не было. Казаки — большие рационалисты; рассудив, что невозможно потерять то, чего не имеешь, они давным-давно отказались от знамён. Но это так, ремарка для умных!
Что же касается Натальи… эх-ма!
Наталия умудрилась за двое условно-земных суток изучить более, чем иные умники в школе прикладного даунизма за семестр. Разумеется, не у меня, ибо я всегда был хорошим советником, но плохим учителем. Все нюансы обращения с нашей амуницией и оружием она постигала под мудрым и чутким руководством Олы. Признаюсь, я внутренне трепетал, переживая, с одной стороны по поводу того, как отразится «курс молодого бойца» на впечатлительной девушке с зелёными глазами, а с другой — из-за того, как отразится на всех нас, донских казаках, появление в наших нестройных рядах такого необычного воина.
Однако, любая учёба имеет свойство заканчиваться (подобно бодрящему алкоголю и веселящей шутке). Закончилась и учёба Наташи.
И тогда мы рванули на Даннемору!
Диспозиция была разработана детально и уточнена стократ. Возглавлял наш ордер «Наварин», только в посту управления этого корабля находился вовсе не Костяная Голова, а Шерстяной. Константин нужен был мне на планете, в составе десанта, поэтому в числе прочих казаков сидел на второй палубе «Фунта изюма». Шерстяной же выводил «Наварин» в первую в своей жизни атаку. За ним с временным интервалом буквально в пять минут двигался «ДнепроГЭС». Этот корабль, ведомый Юрием Кругловым, персонажем, достойным упоминания в одном ряду с богами Валгаллы и Олимпа, должен был выйти в атаку вместе с «Наварином». Наконец, вторым эшелоном, призванным окончательно испортить настроение даннеморским тюремщикам, выдвигались ещё два вооружённых звездолёта — «Таллин» (с одной буквой «н») и «Джосер», принадлежавший Хайри Маус. И уже после них с большим лагом во времени — примерно в полчаса — в системе Витта Прайонис вышел из схлопа мой «Фунт изюма». На его борту находилась сама Хайри, её странный дружок Сырожа Лазо, легендарная Ола и все остальные казаки, не занятые пилотированием боевых кораблей. Бедолага Лориварди Гнук, пытавшийся так подло и бездарно отравить меня, перекочевал с борта «Фунта изюма» в трюм «Таллина» (с одной буквой «н»), разумеется вместе со своей клеткой, пластиковой коробкой для экскрементов и неизменной нормой потребления воды — двухлитровой бутылкой на день.
Итак, начало оказалось красивым. Продолжение, впрочем, тоже не подкачало.
Даннемора имеет два естественных спутника — Левенворт и Валла-Валла. Оба названы в честь известных в древности американских тюрем, что, согласитесь, со всех точек зрения представлялось вполне логичным. Орбитальная станция, сторожившая планету-тюрьму, носила в высшей степени легендарное, но неудачное название PQ-17. Она контролировала космос в окрестностях планеты и была «подвешена» в точке либрации, то есть таком месте, где сила притяжения планеты Даннемора уравновешивалась силой притяжения Левенворта, самого массивного спутника. Непосредственный мониторинг поверхности планеты осуществляли автоматические зонды в количестве двадцати четырёх штук.
«Наварин» изображал из себя невооружённую яхту, преследуемую злым пиратом. Нетрудно догадаться, что роль последнего исполнял «ДнепроГЭС». Забивая весь эфир матерной бранью, Ужас требовал от Шерстяного остановить корабль и пустить на борт абордажную партию. Последний, разумеется, устремился к орбитальной станции PQ-17, хныча на ходу и требуя защиты. «ДнерпоГЭС» пыхкал в сторону беглеца своими протонно-лучевыми орудиями и, разумеется, не попадал. В эфире мало что можно было понять, поскольку оба корабля ставили мощные широкочастотные помехи; мы — казаки — во все времена уделяли большое внимание радиотехническому оснащению своих кораблей.
Когда «Фунт изюма» вышел из «схлопа» в том секторе, где находились оба корабля немногое можно было разобрать, до такой степени планшетные мониторы оказались «засвечены» помехами, поставленными участниками бойни. Схватка пирата и богатого путешественника выглядела в высшей степени натурально. Как бы там ни было, парни на PQ-17 купились с потрохами на разыгранную перед ними мизансцену и выпустили в атаку на пирата плутонг истребителей. А что им оставалось делать? У «цивилизаторов» в Кодификаторе Воинских Преступлений есть статья, предусматривающая ответственность за оставление гражданского судна в опасности.
И вот тут-то началось всякое. «Цивилизаторские» перехватчики выпустили дюжину ядерных ракет большого радиуса действия — оптимальное оружие для сражения на значительном удалении, поскольку пучковым оружием довольно трудно поражать цели с ничтожными угловыми размерами. Надо ли говорить, что наши корабли сбросили облака надувных ложных целей и поставили перед собою плазменные завесы, ослеплявшие автоматику наведения противника. Прежде чем перехватчики разобрались в происходившем, один из них был уничтожен «Наварином», тем самым кораблём, который просил у него защиты. Дальше стало только интереснее. Когда бой перешёл в манёвренную фазу на малом удалении, «ДнепроГЭС» показал свою прекрасную тяговооружённость, а Ужас — мастерство пилота. Как известно, мастерство не пропьёшь и на дороге не потеряешь.
Обстрел протонно-лучевыми пушками вызывает сверхкритический разгон реакторов двигательных установок, поэтому корабль с любым типом энергетики оказывается вынужден резко снижать их мощность. Хотя это оружие считается довольно слабым, прежде всего из-за незначительности причиняемого прямого ущерба, его всё же следует признать весьма коварным. Перехватчики «цивилизаторов» за отсутствие таких орудий заплатили дорогую цену. «ДнепроГЭС» одного за другим заставил оставшиеся корабли сбросить скорость, после чего Радаев спокойно и методично расстрелял слабобронированные цели, лишившиеся возможности манёвра. Должно быть, дежурная смена на PQ-17 зубами скрежетала, глядя на это избиение имбецилов, и дабы помочь первому плутонгу выпустила второй. Но тут подтянулась вторая пара наших вооружённых кораблей. Мой бортовой компьютер насчитал более двух десятков разрывов ракет с термоядерными боевыми частями, однако, ни один из четырёх наших кораблей не заявил о повреждении. Между тем Радаев за четверть часа методично обратил в ядерную пыль четыре обездвиженных перед тем перехватчика; шестой, правда, всё же сумел удрать, но недалеко. Он присоединился ко второму плутонгу и вернулся на место боя.
К этому моменту противник уже лишился всех тех преимуществ, что обуславливались его численным превосходством. Семеро истребителей, расстреляв свои ракеты, мало что могли противопоставить четырём нашим кораблям межзвёздного класса. Каждый из них нёс на борту пучковое оружие, между тем, истребители могли лишь атаковать их разрывными снарядами из кинетических пушек, имевших маленький радиус поражения и ограничение по скорости маневрирования цели. Таким оружием, может быть, и можно было причинить ущерб медленному грузовому кораблю или пассажирскому лайнеру, но против наших приёмистых «лошадок» они оказались бессильны. Не будет преувеличением сказать, что кинетические пушки вообще не могли представить для наших кораблей сколь-нибудь серьёзную угрозу.
За десять минут манёвренного боя на близкой дистанции «ДнепроГЭС», «Наварин» и «Таллин» (с одной буквой «н») раскрошили ещё пять «цивилизаторских» истребителей. Шестого удачно добил «Джосер», оказавшийся, кстати, самым слабым кораблём нашей группировки. Тем не менее, он вполне справился со своей ролью, отвлекая на себя внимание противника, и деятельно изображая «шаги за сценой».
Один истребитель «цивилизаторов» — единственный спасшийся из двух плутонгов — вернулся на базу. Не нашёл более безопасного места, дур-р-рачина!
А зря не подсуетился. Я бы на его месте метнулся куда-нибудь на Левенворт или Валла-Валла, упал бы в какой-нибудь цирк или кратер, закопался бы под бархан и именно там дожидался бы подхода подкреплений.
Короче, когда «Наварин», «ДнепроГЭС», «Джосер» и «Таллин» (с одной буквой «н») подступили к PQ-17, орбитальная станция немногое смогла им противопоставить. Конечно, доблестные тюремщики послали в соседний Карагон сигнал помощи, закрылись в отсеке-убежище и даже принялись бойко отстреливаться противометеоритными пушками, но не могло быть никаких сомнений в том, что это всего лишь агония. Я даже удивился, как это полицейские не догадались выйти в космос в скафандрах и открыть ураганный огонь из рогаток, поскольку с точки зрения оценки боевой эффективности нет никакой разницы между стрельбой по боевому кораблю из противометеоритной пушки и рогатки. На дальности тысяча километров огонь противометеоритной пушки абсолютно ничем не может грозить быстро перемещающемуся кораблю, тем более, если этот корабль несёт все виды активно-пассивного бронирования.
Пока «Наварин», «Джосер» и «Таллин» (с одной буквой «н») методично сжигали PQ-17, Ужас на «ДнероГЭС»-е помчался к Даннеморе. Выйдя на эллиптическую орбиту с сильным эксцентриситетом, он «зарылся» в плотные слои атмосферы, опустившись в нижней точке до высоты чуть более ста километров. Конечно, он потерял на этом скорость, но получил прекрасную возможность пройти через ряды автоматических спутников, занятых мониторингом поверхности. Благодаря этому всего за один такой проход Ужас сжёг четыре зонда.
Тем самым он расчистил коридор, в который мог нырнуть «Фунт изюма», не боясь того, что место посадки засекут автоматы-разведчики. Когда с задержкой в полчаса мы появились у входа в посадочный коридор, станция PQ-17 не контролировала обстановку в околопланетном пространстве, ввиду полученных ею фатальных повреждений, а обломки расплавленных зондов уже успели остыть. Они не представляли для нас ни малейшей угрозы.
Опускались мы на Даннемору круто, можно сказать, падали по баллистической кривой. Плазменное облако в атмосфере безжалостно подкоптило полированный керамический нос «Фунта изюма». На последнем этапе, на высоте тридцати километров, я начал активно подтормаживать. Быстро и легко погасив набранную скорость, я перевернул «Фунт изюма» дюзами вниз и на высоте в пять условно-земных километров повёл его вдоль береговой черты, работая прямоточными двигателями.
Мы вовсе не собирались садиться на сушу. Ха-ха, в этом-то заключалась милая и остроумная задумка Хайри Маус, убедившая меня в том, что с головой у этого гермафродита всё в порядке. При посадке на заросший тропическим лесом континент, нас легко бы заметил первый же автоматический зонд, посланный на замену сбитым. Место нашей посадки выдаст выжженная проплешина, да и сам семидесятиметровый корабль всяко окажется несколько больше самой большой иголки.
Поэтому мы опустились в океан почти в километре от берега, там, где глубина шельфа достигла ста метров. Выпущенные опоры надёжно оберегали дюзы посадочных двигателей от соударения о дно, а весёлая океанская волна накрыла нас своим пенным барашком. Под тридцатиметровой толщей воды, укрывшей керамический нос «Фунта изюма», мы могли не бояться бдительного ока «цивилизаторов», нацеленного на планету.
Красиво получилось, технично, надёжно и нестандартно. В хорошем значении этого слова.
Примерно час ушёл на то, чтобы дождаться пока осядет на дно взмутнённый ил. После этого мы получили возможность оглядеться и адаптироваться к силе тяжести. Увеличенное притяжение казалось почти незаметным, даже Натс сказала, что не чувствует его. Однако, я прекрасно знал, что за такими поспешными оценками скрывается лишь субъективность человеческого восприятия: на самом деле люди устроены так, что в условиях увеличенного притяжения они очень быстро устают носить даже самих себя. Если человек в детстве не жил на планете с повышенной силой тяжести, в зрелом возрасте у него мало шансов полностью адаптироваться к увеличенному весу собственных внутренних органов. Физиология, однако!
Так что обольщаться на сей счёт не стоило. У меня был за плечами немалый опыт работы на планетах с увеличенной по сравнению с земной силой тяжести и я никаких иллюзий на сей счёт не испытывал.
Согласно заранее выработанному плану, мы выпустили небольшой буй, которому надлежало сыграть роль нашего часового: на его борту находилась система контроля за водной поверхностью, а также мощная радиостанция, которая должна была послужить резервным каналом для связи с товарищами, оставшимися в космосе. Кстати, после расстрела PQ-17 вооружённые корабли нашего куреня должны были сбросить на Валла-Валла станцию-ретранслятор, для обеспечения сверхсветовой связи с нами, а «Таллин» (с одной буквой «н») — сесть на Левенворт и, используя голографический проектор, замаскироваться. В случае каких-то фатальных неприятностей, обуславливавших невозможность взлёта «Фунта изюма» с Даннеморы, Павлу Усольцеву надлежало осуществить нашу экстренную эвакуацию.
Впрочем, что там делали товарищи в космосе, нас сейчас беспокоило мало. В этой операции каждый имел свою задачу и исполнял свой манёвр. Нам же надлежало высадиться на сушу. Высадку мы осуществили методом всплытия в легководолазном снаряжении. Первым, как нетрудно догадаться, пошёл Костяная Голова, человек, который всегда выступал щитом и мечом нашего куреня. Он управлял мини-торпедой, игравшей роль тягача нашего подводного каравана. К торпеде крепились три вместительных контейнера с уложенным в них снаряжением для действий на суше. А уж к самим контейнерам прицепились все мы, то есть десант.
Пандус, с которого мы сходили, располагался на отметке «семьдесят пять метров», таким было расстояние до поверхности океана. Принимая во внимание увеличенную силу притяжения, создававшую дополнительное давление воды, следовало признать, что всплытие с такой глубины явилось непростым испытанием для каждого из нас. Дышать оказалось практически невозможно — грудь словно сдавило прессом. Хорошо, что наши акваланги имели элементы искусственного интеллекта и могли осуществлять принудительную вентиляцию лёгких; без этого, честное слово Даннемора увидела бы только всплывшие трупы. Когда началось движение, выталкивающая сила развернула всех вверх ногами, так что бОльшую часть пути мы проделали с чувством крайнего неудобства, когда казалось, что от прилившей к голове крови лопнут глаза. Если бы наши руки не были предусмотрительно пристёгнуты к контейнерам, честное слово, всех бы нас разнесло в разные стороны и я сильно сомневаюсь в том, что после всплытия мы смогли бы отыскать друг друга.
«Фунт изюма» нырнул под воду на расстоянии чуть более восьмисот метров от береговой линии — эту дистанцию мы покрыли благодаря буксиру достаточно быстро. Хотя, конечно, из-за разного рода неприятных мыслей путь до берега показался много длиннее, нежели был на самом деле. Океан оказался совершенно чёрен и его чернильную темноту фонари на шлемах оказались не в силах разогнать. Пока мы тащились в его глубинах, фантазия старательно работала над образами разнообразных гадов, наполнявших бездну. Ежели «цивилизаторы» населили континенты генетически модифицированными приматами, то что им может помешать населить морские глубины модификантами акул или доисторических рептилий?
По счастью нас никто не разодрал, не скушал и даже не утопил. Да и само предположение о существовании подводных чудовищ так и осталось смелой догадкой. Наш подводный караван вполне благополучно достиг рифового пояса, отстоявшего от берега в сотне метров; там мы всплыли, преодолели полосу ревущего прибоя и очутились в сравнительно тихой прибрежной зоне. Подгоняемые вперёд небольшими волнами, буквально через пару минут, все мы выползли на низкий галечный берег, выволокли контейнеры и обессиленно повалились у самой кромки воды.
У меня и Костяной Головы ещё хватило сил на то, чтобы отстегнуться от контейнеров самим и отстегнуть спутников.
— Когда всплыли перед рифами, меня так тряхнуло, что я испугалась, будто руку оторвёт, — проговорила Хайри Маус, освободившись от маски.
Это были первые слова, сказанные после высадки. Почему-то они запечатлелись в моей голове. Наверное потому, что я ощущал странное раздражение от всего окружавшего нас. Во-первых, пляж, на который мы высадились, оказался далеко не пляжем; под ногами находились выбитые зубы дракона, не иначе. Острые, ребристые камни через тонкую резину ласт больно впивались в ступни при каждом шаге. Во-вторых, после всплытия с глубины семьдесят пять метров я чувствовал себя много хуже, чем предполагал. И, наконец, в-третьих, мир Даннеморы при взгляде на него собственными глазами, показался мне куда менее гостеприимным, чем я ожидал.
Прямо скажем, мир этот был весьма мрачен.
Лучи тусклого, далёкого светила едва пробивались сквозь густую низкую серую облачность. Тёмный цвет облаков меня сразу насторожил: такие обычно можно видеть на планетах с сильно развитой индустрией, либо активной вулканической деятельностью. Очевидно, что в случае с Даннеморой на первое рассчитывать не приходилось. А второе у всякого вменяемого человека всегда вызывает тревогу. Океан в свете блёклой звезды казался свинцовым, а насыщенный необычными запахами воздух душил, точно тампон из ваты, засунутый в ноздри. Холода не ощущалось, скорее было парко и в целом как-то очень не комфортно.
— Здесь — что? — всегда так мрачно? — осведомилась Ольга Анатольевна, ни к кому конкретно не обращаясь.
— Это всего лишь вопрос привычки… — негромко буркнул Ху-Яобан. Лицо его сделалось землистого цвета, видать, прогулка под водой не пошла на пользу тонусу.
Ещё четверть часа назад десант наш казался бодр и весел, сейчас же народ несколько приуныл. Наверное, каждый прикидывал каким же испытанием окажется возвращение обратно под воду. Словно бы прочитав мои мысли, Натс обронила:
— На обратном пути тоже придётся нырять…
— Утешиться можно тем, что не всем суждено вернуться, — язвительно отозвалась Хайри Маус.
— Тьфу на тебя, дура! — взвился Нилов, он же Нильский Крокодил. — Не шути так, не гневай Бога!
За десять минут мы вскрыли наши контейнеры, облачились в походные костюмы и броню, собрали лёгкий геликоптер, которому отводилась в наших планах весьма важная роль. Ажурная машина с двумя небольшими соосными винтами не являлась вертолётом в классическом понимании, скорее это был летательный аппарат комбинированного типа с мощным днищевым вентилятором. В условиях Даннеморы геликоптер мог поднять четырёх человек, но ввиду того, что в него мы сложили значительную часть наших припасов и большую надувшую лодку, больше двух человек разместиться на его борту уже не могли. Вообще же основная задача летательного аппарата в наших планах сводилась к разведке, а вовсе не транспортному обеспечению. Пилотировать геликоптер предстояло Нильскому Крокодилу.
Всем же прочим предстояло двигаться своим ходом: либо пешком, либо посредством использования «цурюп» — индивидуальных реактивных двигателей, носимых за плечами. Все легководолазные костюмы, кроме двух, спрятанных на всякий случай в геликоптере, мы закопали на пляже, заминировав схрон и отметив его местоположение изотопным маркером. Распределив оружие и «цурюпы», я определил порядок движения:
— Считается, что мы находимся на побережье самого восточного из трёх континентов Даннеморы, известного под названием Ист-Блот или, если говорить по-русски, Восточная Клякса. Я говорю об этом предположительно, поскольку карт Даннеморы мы так и не сумели отыскать, а значит картографированием будем заниматься по мере продвижения по планете. Нильский Крокодил на геликоптере осуществляет разведку по курсу с отрывом до пяти условно-земных километров. Мы скачем при помощи «цурюп» с шагом в триста-пятьсот метров. Двигаемся группой, не разделяемся, не отделяемся, один подле другого. Вся группа следит за местом посадки авангарда и опускается подле. В авангард идут — Инквизитор и Костяная Голова. Хайри Маус, Сергей Лазо, Ола, Натс и ваш покорный слуга двигаются в составе основной группы. Связь поддерживаем на частоте «Эль-двадцать». Проверили переговорные устройства… Попрыгали… Ничего не звякает, очень хорошо… Ну а теперь, орлы, пошли что ли прочь отсюда?
И мы тронулись вглубь самого восточного из трёх континентов.
По предварительным расчётам мне удалось посадить «Фунт изюма» в четырёх градусах к северу от экватора Даннеморы. Именно в этих местах, если верить рассказу Ху-Яобана, ему пришлось тянуть свою тюремную лямку. Покинул Серёжа Лазо сию негостеприимную обитель не так давно — всего-то четыре условно-земных года назад. Это обстоятельство вселяло надежду на то, что за прошедшее время климат, природа и тюремное сообщество не изменились до неузнаваемости.
Меня несколько тревожило то, как наша группа сумеет воспользоваться заплечными двигателями. Если у всех казаков имелся практический опыт по управлению «цурюпами», то у Хайри Маус, Наташи Тихомировой и Серёжи Лазо такого опыта не было. Конечно, пилотажный блок с элементами искусственного интеллекта в значительной степени повышал безопасность полётов, но тем не менее, занятие это оставалось довольно рисковым. Каким бы сообразительным не был компьютер, даже неправильная постановка ступни при посадке могла привести к серьёзной травме пилота. Конечно, все новички должным образом изучили теорию такого рода пилотажа, но возможности попрактиковаться никто из них не имел. Я сам прекрасно помнил весьма своеобразное ощущение от первого полёта с заплечным двигателем, когда мгновенный бросок на высоту тридцати метров буквально лишил меня дара речи.
Геликоптер, застрекотав винтами, ушёл в небо, за ним последовали и мы. В наушниках раздались визги и шутки; люди всегда склонны эмоционально комментировать такого рода необычные впечатления. Я зашипел на своих дорогих друзей, потребовав тишины. Не прошло и минуты, как мы опустились на вершине отлогого выступа скальной породы метрах в трёхстах от береговой черты. Первый прыжок прошёл удачно — никто не упал, ничего не подвернул и даже не попросился по малой нужде, что было бы вполне логично в свете испытанной эмоциональной нагрузки.
Опустив на лицо маску фотоумножителя, я принялся рассматривать расстилавшийся вокруг пейзаж, увеличивая где надо изображение. Гряда скал, на которой сейчас находилась наша группа, тянулась вдоль океана, постепенно повышаясь к северу. Должно быть где-то за горизонтом она превращалась в горную цепь. Прибрежная полоса, только что успешно преодолённая нами, казалась безжизненной, между тем как открывшаяся взору равнина, уходившая на три стороны света сколь хватало глаз, выглядела сущим уголком рая.
По характеру растительности я бы назвал этот район лесостепью. Высокие деревья, в которых угадывались магнолии и секвойи, располагались небольшими островками на равнине, поросшей густой травой. Впрочем, травой эту растительность следовало называть весьма условно — это были сородичи тростников и папоротников высотою в человеческий рост. Их покров оказался столь густым, что с того места, где мы находились невозможно даже было понять, растут ли они из болота или твёрдой почвы.
— О-бал-деть! — только и проговорил Костяная Голова, как и я рассматривавший пейзаж сквозь фотоумножитель. — Идеальное место для партизанской войны! Казаки-разбойники, герилья и реконкиста в одном флаконе!
— Ну что, Серёжа Лазо, узнаёшь ты родные пенаты? — осведомился я у нашего поводыря.
— Ни хрена не узнаю, — буркнул тот. — Надо искать вулкан с раздвоенной вершиной. От него в километрах трёх наше ранчо.
Н-да, хороший совет, что и говорить! Особенно принимая во внимание то обстоятельство, что никаких гор, а тем более вулканов окрест не наблюдалось.
— Крокодил, ты видишь вулкан? — спросил я на всякий случай Нилова, который по сравнению с нами имел лучший обзор.
— Сдаётся мне, что на самом горизонте, на северо-западе, есть что-то похожее, — раздался в наушниках голос Нильского Крокодила. — Во всяком случае оттуда нагоняет облачность с сильным запахом серы. А вообще, воздух здесь зело вонюч! Я подвинусь, пожалуй, километров на десяток к северу, может, оттуда и смогу что-то увидеть…
Мы некоторое время обсуждали, не двинуться ли нам вглубь континента, но все рассуждения на сей счёт оборвал Нильский Крокодил, сообщивший, что видит перед собою на расстоянии километра дельтапланериста.
— Он обязательно приведёт нас к жилищу, — разумно заключил Сергей Нилов, и нам осталось только с ним согласиться. — Давайте, подтягивайтесь ко мне вдоль побережья на север.
Мы резво запрыгали по живописным вершинам скал. Океан всё время оставался справа, а равнина с буйной растительностью — слева от нас. Мой топопривязчик с фотонным гироскопом, которым я пользовался для внесения данных о наших перемещениях в переносной компьютер, показал, что за пять минут мы преодолели чуть более девяти километров. Никакой живности, за исключением пары птиц, шарахнувшихся от нас в сторону прибоя, мы не увидели. Нилов на геликоптере болтался где-то впереди и выше нас; взлетая вверх, мы имели возможность видеть его, но опускаясь вниз, теряли из вида.
Тут Нильский Крокодил сообщил, что дельтапланерист сел и он хорошо рассмотрел куда именно.
— Довольно любопытное место, — пояснил Сергей, — Высокая скала с плоской вершиной, господствует над местностью. Сдаётся мне, что в ней понаверчено дырок, её верхушка, как сыр. От вас она в семи километрах, подтягивайтесь сюда, сами посмотрите.
Через несколько минут мы приблизились к упомянутой скале на расстояние прямой видимости. Больше всего это необычное геологическое явление напоминало собою перевёрнутый вверх дном стакан; сходство усиливалось почти идеальной ровностью боковых стенок. Не вызывал сомнений факт высокой популярности этого места у аборигенов — скала оказалась местом плотнонаселённым. Из многочисленных дыр, пробитых в средней и верхней её частях, выглядывали люди, явно привлечённые шумом винтов геликоптера. Благодаря увеличению фотоумножителя можно было рассмотреть ступени, пробитые ко входам, а также верёвочные лестницы, брошенные в тех местах, где ступени, очевидно, пробить не удалось.
— Прям какой-то скальный монастырь, — проговорил Ильицинский, разглядывая необычное поселение, — Ни дать не взять — египетские столпники!
— Колония тут обосновалась довольно большая, на одной только видимой стороне двадцать две норы! — добавил Константин Головач. — Наверняка, внутри скалы ходы пересекаются и там настоящие катакомбы устроены. Тут можно и пятьдесят человек спрятать, и сто. Что это за место, Лазо?
— Не знаю, — пожал плечами тщедушный китаец. — В мою бытность здесь, никто на скалах ранчо не строил. Строили в лесу, на равнине. Лес вывалить проще, чем скалу рубить.
— Ну, судя по цвету, это не гранит, а песчаник, рубить его достаточно просто, — резонно заметила Хайри Маус, — Но народ на такую верхотуру забился явно не от хорошей жизни! Видать, геноцвалы народ-то допекли. Кто, кстати, тут у вас жил: геноцвалы или какие-то другие гады? Я никак не могу запомнить…
— Геноцвалы, геноцвалы, запомнишь ещё, — ответил Серёжа Лазо и с ухмылкой добавил. — Как в первый раз навалишь от страха в штаны, так сразу и запомнишь… на всю оставшуюся жизнь!
Нильский Крокодил, облетев вершину скалы, заверил нас, что там пусто и потому высадка не представит затруднений. Теоретически, по крайней мере. Судя по показаниям фотоумножителя, скала была довольно высокой — шестьдесят семь метров. Для полёта на «цурюпе» такая высота представлялась довольно опасной, поскольку заплечный ранцевый двигатель обладал весьма низкой устойчивостью и склонностью к опрокидыванию. Вообще, ими пользовались для перемещений над самым грунтом, и обязательно при условии отсутствия порывистого ветра.
— Обращаю внимание новичков на опасность бриза, дующего в сторону океана, — проговорил я. — Рывок ветра способен без труда опрокинуть человека с заплечным двигателем. Поэтому подъём надлежит осуществлять как можно быстрее, с максимальным ускорением. Смотрите, как это проделают Костяная Голова и Инквизитор.
Наша авангардная пара резко рванула вверх и, описав впечатляющую дугу, опустилась на вершину скалы, похожей на перевернутый стакан. После того, как там высадились первые казаки, к ним присоединился и геликоптер. Шум его винтов стих на вершине.
— Страшновато как-то, — вздохнула Наташа. — Это ж высота двадцатиэтажного дома! Или даже выше…
— Не бойся, тебе понравится. — с улыбкой проговорила Ола, явно намереваясь придать девушке больше уверенности. — Немного похоже на оргазм…
— На оргазм?! — поразилась Наталья. — Лететь по воздуху без опоры на такой высоте похоже на оргазм?
— Ну… неудачно выразилась. Это примерно как прыгать без парашюта. Прыгала, когда-нибудь?
— Без парашюта?! — теперь, судя по интонации, Наталья ужаснулась.
— Гм-м-м, понятно, стало быть, не прыгала… — Ола покрутила головой и, не мудрствуя лукаво, заверила Наталью. — Короче, ты попробуй один раз — тебе понравится. Потом за уши не оттащишь, гонять будешь, как завзятый гонщик на «цурюпах»!
И с этими словами она включила двигатель, зависнув над грунтом. Наташа глянула на меня, я выдавил из себя ободряющую улыбку. Затея с привлечением её в наш десант мне не нравилась с самого начала. Вот врежется сейчас наш зеленоглазый ангел в скалу, чем мы её отшкрябывать станем?
Однако, Наташа не врезалась. Она неожиданно ловко взлетела вверх, благополучно обогнала Ольгу Анатольевну, и не прошло десятка секунд, как её подхватил на вершине Константин. Хайри Маус благополучно упала в руки Инквизитора, а Серёжа Лазо удачно опустился подле безо всякой подстраховки. Я прибыл замыкающим, убедившись, что все достигли вершины без происшествий.
При ближайшем рассмотрении оказалось, что вершину скалы разровняли искусственно. Диаметр получившегося почти круглого пятачка составил, должно быть, метров двадцать; в одной его части находился водоём, явно предназначенный для сбора дождевой воды, а в другой — небольшая выгородка, сложенная из грубо вытесанных камней. Заглянув за этот символический заборчик, едва достигавший середины моего бедра, я увидел три аккуратно сложенных дельтаплана. Дабы порывы ветра не сдвинули их с места, все они оказались прижаты массивными камнями.
— У ребят явные проблемы с поставкой материалов, — задумчиво проговорил Евгений Ильицинский, как и я, рассматривавший необычное средство передвижения. — Вместо трубок для каркаса они использовали бамбук, или что-то на него похожее. Но сам ход мысли, конечно, заслуживает уважения. На таком утлом летательном судне перемещаться в атмосфере планеты с силой притяжения одна и двенадцать сотых земной… кх-м-м!.. молодцы, ребятки.
Уже первый осмотр показал, что никакого хода, ведущего на вершину изнутри скалы, не существовало. Сюда можно было попасть только взобравшись по ступеням, прорубленным в наружной стене. Не прошло и минуты, как над краем появилась голова пожилого бородатого мужчины, опасливо посмотревшего в нашу сторону.
— Поднимайтесь сюда, мы не причиним вам хлопот, — пообещал я.
Через секунду сухой, очень жилистый дедок в комбинезоне не по росту легко запрыгнул на вершину и бесстрашно застыл на самом краю семидесятиметрового утёса.
— Меня послали узнать кто вы такие и чего хотите, — обратился он к нам на довольно приличном русском языке.
Именно при таких довольно прозаичных обстоятельствах мы и познакомились с жителями Даннеморы.
Кто в детстве попадал ногой в горшок, тот по газонам ходит смело. Имея за плечами богатый жизненный опыт, мы не особенно опасались горячих голов даннеморских парней, однако, осторожностью, безусловно, не пренебрегали. Поэтому внутрь скалы пройти отказались, мало ли какие сюрпризы могли свалиться нам на головы в тамошних катакомбах в самом что ни на есть буквальном смысле.
Минут через десять после появления первого гонца, наверх поднялся местный вожак.
— Меня зовут Свен Борцль, — представился он. — Местная публика почитает меня своим лидером, хотя сам я никогда на этом не настаивал.
Человек этот вызывал расположение к себе одним только видом: широкое обветренное лицо, светлые волосы, роскошная русая борода, заплетённая в две косицы с какими-то шариками на концах, одним словом, настоящий викинг. Облачён этот человек оказался в смешные синие штаны с кожаными наколенниками, замызганную рубаху и короткий вонючий жилет из плохо выделанной шкуры с длинными замасленными прядями шерсти. Выглядел этот человек безоружным; за исключением короткого широкого охотничьего ножа в чехле на поясе, никакого защитного облачения поверх рабочего комбинезона и мохнатого жилета не имел. В Свене чувствовалась немалая физическая сила, но никакой агрессии. В принципе, это ничего не означало, поскольку самые опасные люди как раз-таки вовсе не агрессивны.
Я шагнул вперёд, давая понять, что именно мне придётся вести с ним переговоры и представился:
— Я — Гуго Капероне — обер-запсердакук-майор Космического Флота правительства планеты Лайлах. — в этой фразе не было не единого слова правды, но не мог же я себя расшифровывать перед каким-то уркой? — Мы прибыли сюда с целью разыскать некоторых людей. Если вы ответите на мои вопросы, то я отблагодарю вас…
— Отблагодарите? — переспросил Свен. — Позвольте спросить, каким это образом?
— Я вручу вам ценный подарок. Ну, скажем… топопривязчик на фотонном гироскопе с цезиевой батареей в качестве элемента питания. Вам нужен прибор для составления точных карт?
— Гм, да. Точная карта для нас — это весьма актуально.
— Прекрасно. Тогда присядем, поговорим, — я кивнул на два больших камня, расположенных один подле другого, наподобие кресел. — Выпьем чего-нибудь? Скажем, «слезу новобранца»… или «укус саламандры». Пить будем из одной бутылки, которую откроют на ваших глазах, так что вас тут не отравят, не беспокойтесь.
Заверения мои, разумеется, являлись лживыми, поскольку все бутылки, подготовленные к распитию во время переговоров, содержали в себе гамма-факторный альбудоперидол, «сыворотку правды», если выражаться без затей. Дабы этот наркотик не подействовал на меня самого, я предусмотрительно принял антидот, призванный расщепить препарат до того, как он успеет попасть в кровь. Старый как мир приём, который изучался в монастырской школе тюремного типа с углублённой подготовкой к подрывной деятельности в рамках курса «Проведение конфликтных переговоров».
— С удовольствием выпью, — согласился Свен. — Сказать честно, очень скучаю по качественному пойлу. Нам-то «цивилизаторы» его не сбрасывают, а то, что мы самим тут бодяжим — такая беда для головы!
На том и строился наш расчёт: ни один заключённый не откажется от выпивки, которую не видел много месяцев или даже лет.
Хайри Маус подала нам походные стаканы — плоские пластиковые кружочки под воздействием тепла ладони сложились в прозрачные чашечки. Затем гермафродит принёс из геликоптера бутылку с «укусом саламандры» и перед лицом Свена Борцля откупорил её. Поставив бутыль на камень, Хайри Маус отошла и стала поодаль, рассматривая прекрасный вид на океан.
Свен внимательно наблюдал за нею и, убедившись, что та не слышит его, негромко поинтересовался у меня:
— Кто это воздушное создание с лицом крокодила и душою ангела?
— Она — двуполая, так что насчёт груди не обольщайся, — ответил я, разливая спиртное. — На грудь посмотреть я и сам горазд, но вот дальше уже не пробую. И тебе тоже не советую. Впрочем, у вас самих, говорят, такие встречаются.
— М-м… понятно, — Свен вздохнул и отвёл взгляд от гермафродита. — Так что бы вы желали узнать?
Я поднял свою плошку, давая понять, что сейчас последует тост.
— Что б мы жили не последнюю неделю! — провозгласил я и опрокинул выпивку в рот; мой собеседник проделал то же самое. — Кто вы и что здесь делаете?
— Мы «весси», так на Даннеморе называют рыболовов. До океана четыреста земных метров, мы там рыбачим. В остальном мы делаем то же, что и остальные жители этой гнусной планетки — сидим в тюрьме.
— Давно вы тут обосновались?
— Третий год. По нашим меркам тут шикарное место. Океан рядом — он нас кормит и даёт продукт на обмен. Геноцвалы угрозы нам не представляют, по крайней мере до тех пор, пока мы отсиживаемся на скале. В жаркие дни в скале прохладно, в холодные ночи — тепло. Так что живём мы тут комфортно. Не хватает только выпивки и… женщин, конечно.
— Кстати о выпивке, — я опять наполнил наши стакашки. — Между первой и двадцать второй, как всем давно известно, перерывчик крохотный.
Мы резво выпили ещё. Веселящая жидкость придавала телу бодрость, а мыслям — оригинальность. Чакры в нисходящем кундалини стали открываться и закрываться точно форточки в дождливую погоду. Кроме того, на Свена уже должен был подействовать гамма-факторный альбудоперидол, ведь именно для этого я и поил моего нового друга. Его вдруг понесло, безо всякой внешней причины:
— Пока был на свободе, не мог даже вообразить, что мужчина может так тосковать по женщине. Чёрт, мне снятся женские голоса! Честное слово, никакого секса, ничего такого…. похотливого. Просто мне снится, что я разговариваю с женщинами, обычные какие-то разговоры. От этого можно сойти с ума. Мужик не должен жить без женщины, понимаешь меня, обер-запсердакук-майор?
— Гм-м-м… Да, — я не знал, как сменить тему разговора. — А чья это за шкура пошла на твой жилет? — поинтересовался я. — Что-то никак не могу опознать мех…
— Этот, что ли? — Свен взъерошил на животе грязную меховушку, а затем разгладил её. — Из горлопана сделана — это уродцы такие, чуть больше собаки, помесь лемуров и ленивцев. Висят тут на деревьях, днём жрут, ночью — спариваются. Ну и орут, конечно. За вопли в ночное время получили свои прозвища. А что, жилетка понравилась?
— Не очень, — признался я, испугавшись, что любезный собеседник начнёт предлагать обмен одеждами, — ты мне лучше вот что скажи: тут где-то возле вулкана с раздвоенной вершиной должен находиться посёлок… или ранчо, как у вас говорят. Знаешь это место?
— Конечно, знаю. Это в пятнадцати километрах к северо-западу отсюда. Только ранчо там уже нет — одно пепелище.
— А кто его сжёг?
— Кто? А кто творит все добрые дела на этом континенте? Конечно, геноцвалы. Вообще, ими уничтожены все поселения в лесной зоне. Потому ранчо теперь построены в горах или на скалах.
— А как называется ваше поселение? — поинтересовался я.
— Hole on to rock…
— Гм-м-м, «Нора на скале»… Говорящее название, ничего не скажешь. — согласился я. — А скажи-ка, Свен, часом карты местности у тебя нет?
— Я могу вам дать карту с расположением известных нам поселений на Ист-Блот. Только имейте в виду, все расстояния там весьма условны — у нас нет точных инструментов для их измерения, «цивилизаторы» на сей счёт весьма предусмотрительны. Из более-менее точных приборов у нас есть только часы. Ну, ещё простейшие радиоприёмники, настроенные на фиксированную частоту — это чтобы наши тюремщики имели возможность промывать нам мозги.
— Да, такую карту я бы желал получить. Дам тебе за неё полдюжины бутылок «плача новобранца».
— Спасибо, — мой собеседник растроганно приложил руку к груди.
В глазах его блеснули слёзы, и я понял, что «эликсир правды» уже начал действовать. Пора было переходить к содержательной части беседы.
— Послушай, Свен, меня интересует Огюст Фронтежебер. Знаешь такого?
— Первый раз слышу, — ответил потомок викингов и я сразу ему поверил, потому что имя и фамилию я выдумал буквально за секунду до того, как задать вопрос.
— А Жожокрес Стракис?
— Тоже никогда о таком не слыхивал.
— Может быть, Циклопис Хренакис знаком?
— Нет, нет. Даже не слышал такого имени и фамилии.
— Ясно. Ну, а Тамбурин Гвердцители?
— Сожалею, — Свен развёл руки, — но при всём желании помочь не могу. Никого из названных людей не знаю и никогда о них не слыхал.
Я не сомневался в правдивости его слов. Также я не сомневался и в том, что протрезвев, Свен даже не вспомнит о ком же именно я его расспрашивал.
— Что ж, давай ещё выпьем, — я опять налил из заветной бутылки, — а то от первой до тридцать третьей жажда замучит.
Так и поступили. В теле ощущалось приятная расслабленность, и даже умиротворение. Тёплый ветер обдувал нас, лишь усиливая ощущение комфорта и удовольствия; со скалы открывался весьма живописный вид на лес у подножия, скалы внизу и близкое зеркало океана. Хорошо!
— Оружия вы мне не продадите? — поинтересовался Свен. — Хотя бы пару огнестрельных стволов!
— Нет, не продадим и не обменяем. Даже не проси! Извини, это принцип. Я думаю, ты бы и сам не захотел, чтобы у твоих соседей вдруг откуда-то появилось огнестрельное оружие, верно? Мы придём и уйдём, а оружие останется здесь, а вместе с ним и новые проблемы. А мы никому не хотим создавать новых проблем. — объяснил я.
— Я понимаю. Всё логично, — кивнул Свен. — Считай, проехали.
— Как ты попал на Ист-Блот? — поинтересовался я.
— На карте, которую ты у меня получишь, ты найдёшь ранчо Коррехидор, на западном побережье нашего континента. Расстояние от нас по прямой — если на дельтаплане лететь — примерно триста — триста пятьдесят километров. Коррехидор наш главный порт, ворота континента. Он ближе всего расположен к Сентрал-Блот, центральному континенту. Собственно, их разделяет только Гудзонов пролив, его ширина примерно семьдесят километров. В Коррехидор ходят кораблики с Сентрал-Блот.
— А что, на Даннеморе есть флот? — уточнил я.
— Ну да. «Цивилизаторы» оставили нам с десяток корыт с атомными двигателями, чтоб мы не на плотах плавали.
— А для чего ты сюда вообще притащился? Оставался бы, скажем, в Чек-Пойнт.
— А жить-то чем? — в свою очередь спросил Свен. — Милостыню у нас не подают. А торговать своим задом нормальный мужик не станет ни за какие деньги. Разумных промыслов в Чек-Пойнт нет: обувь ремонтировать или, скажем, одежду шить тут нужды нет, поскольку такое добро «цивилизаторы» бесплатно разбрасывают по всей территории планеты в капсулах. В Чек-Пойнт есть только бордели, казино, да хотели, где можно переночевать за весьма неумеренную плату. Конечно, есть тотализатор, как без него мужикам обойтись, верно? Устраиваются бои без правил, принимаются ставки. Ну и ещё, разумеется, там есть банды. Место очень опасное и там не следует задерживаться.
— Что ж, исчерпывающе, — кивнул я, но Свен, видимо, сказал не всё, что хотел, а потому продолжил:
— Могу дать тебе добрый совет, господин обер-запсердакук-майор…
— Да, конечно.
— На Даннеморе народа совсем немного, что-то около пятнадцати тысяч рыл. Если ты имеешь понятие о социальной алгебре, то должен понимать, что в таком небольшом социуме все должны знать друг друга через два человека. Другими словами, А знает Б, в свою очередь Б знает В, а вот тот точно знаком с теми, кого ты ищешь. Статистика, однако. Поскольку пути всех жителей Даннеморы начинаются в Чек-Пойнт, тебе как раз туда дорога. Кто бы не были те парни, которых ты ищешь, их следы непременно должны там остаться. Надо просто-напросто методично опрашивать народ и ты непременно найдёшь того, кто тебе нужен. Сечёшь?
— Секу. Спасибо за совет. Тащи сюда свою карту!
Пока Свен Борцль отсутствовал, я вытащил из нашей поклажи топопривязчик и приготовил шесть бутылок «плача новобранца». Рассказал товарищам о результате переговоров. Быстро посовещавшись, мы решили двинуться к Коррехидору и навести справки там, поскольку именно через этот порт все заключённые могли попасть на континент.
Когда Свен вернулся, я вручил ему топопривязчик и объяснил как надлежит пользоваться прибором. Борцль слушал внимательно и выглядел весьма благодарным. А получив от меня бутылки со спиртным, нордический потомок славного скандинавского племени аж даже слезу пустил; полагаю, он до последней минуты не верил в то, что я сдержу слово. После этого он показал мне принесённую карту — ею оказался довольно большой лист писчей бумаги, весь испещрённый пометками и условными значками.
Континент Ист-Блот, если верить этому эскизу, походил на эллипсообразную кляксу с неровными краями, вытянутую с севера на юг почти на тысячу четыреста километров. Девять населённых пунктов, именуемых местной публикой «ранчо», располагались в прибрежной зоне на обоих берегах континента в его экваториальной части. Внутренние районы суши и её северная и южная оконечности, если опять-таки верить карте, оставались практически незаселёнными. Через центральную часть Ист-Блот тянулась горная цепь с говорящим названием Bald Mountains (Лысые горы), параллельно ей располагались горы и на восточном побережье. Собственно в их предгорьях мы сейчас и находились. Эскиз содержал большое количество условных значков, среди которых я увидел вулканы и уничтоженные ранчо. Вулкан с раздвоенной вершиной, подле которого некогда жил Сергей Лазо, носил вполне оправданное название Camel (Верблюд), а сожжённое ранчо у его подножия именовалось Датч-Сити. Несмотря на то, что рисунок этот не мог считаться надёжной картой в силу условности масштаба, всё же он являлся весьма информативным и стоил того, чтобы заняться его изучением на досуге.
— Если вам интересно, могу кое-что пояснить, — проговорил Свен Борцль, увидев, сколь внимательно я рассматриваю карту. — Континент мы стараемся пересекать на дельтапланах. Рискованно, но всё же надёжнее, чем ногами по суше. Ночью никаких передвижений и перелётов. Ночь — время геноцвалов. Я вижу, у вас имеется куча всякого оружия, может, вы и отобьетесь, но это вовсе не факт. Бэлд Маунтайнс геноцвалами не заселены, поэтому мы обычно используем эти горы как своеобразный аэродром подскока. Там можно сесть, передохнуть, выждать благоприятной погоды. И напоследок…
— Слушаю, говори…
— Даннемора такое место, где всегда надо помнить старую истину: если вокруг всё спокойно — значит ты чего-то не заметил.
Сутки на планете-тюрьме имели продолжительность тридцать пять условно-земных часов, что обуславливало растянутость утренних и вечерних сумерек. Мы высадились на Даннеморе под вечер, этим, кстати, как я выяснил позже, отчасти и объяснялась мрачность увиденного мною пейзажа. Местное светило, давно пройдя свой зенит, стояло низко над горизонтом, что вкупе с невысокой прозрачностью атмосферы, и приводило к общей низкой освещённости. Тем не менее, вечер тут являлся понятием весьма относительным — это было отнюдь не время ужина и подготовки ко сну, поскольку невозможно посвящать таким, весьма нудным и прозаичным занятиям, пять или даже шесть часов кряду. Несмотря на вечернюю пору, мы решили не терять времени и преодолеть Ист-Блок, дабы попасть в Коррехидор. На худой конец, согласно выработанному запасному варианту, мы могли переночевать в горах Бэлд Маунтайнз, или, выражаясь на бессмертном языке тульского Левши и Хозяйки Медной горы, в Лысых Горах.
Туда мы и двинулись. Сергей Нилов, он же Нильский Крокодил, рулил над нашими головами на геликоптере, посмеиваясь и поплёвывая сверху, мы же двигались над даннеморской лесостепью уже отработанным манером, совершая с помощью «цурюп» прыжки по полкилометра. Просто лететь с их помощью было не только неудобно, но и опасно: реактивная струя заплечного двигателя сильно разогревала теплоизоляционный фартук, прикрывавший спины, и дабы не случилось его прогара с фатальным исходом, постоянно приходилось опускаться и дожидаться охлаждения фартука.
Впереди нас, с небольшим временнЫм логом, по-прежнему двигалась авангардная пара. Инквизитору и Костяной Голове надлежало подыскать место посадки основной группы и обеспечить нашу безопасность в момент окончания перелёта. Посадка — самый опасный момент движения с использованием «цурюп» и человек, опускающийся на грунт, практически беззащитен перед любой внезапной атакой.
Мы двигались строго на запад, выбирая для посадок места максимально удалённые от рощ и даже одиноких деревьев. Впрочем, абсолютно голого грунта отыскать практически не удавалось: растительность, которую условно можно назвать травянистой, разрослась буйно и, я бы даже сказал безудержно, везде, сколь хватало глаз. Опускаясь на грунт, мы мгновенно оказывались в настоящей чаще древовидных стволов двух-трёх-четырёхметровой высоты. Растения эти представлялись мне совершенно незнакомыми, хотя Евгений Ильицинский, он же Батюшка, он же Инквизитор, человек, прекрасно подкованный во многих естественнонаучных вопросах, довольно уверенно опознал шесть или семь различных видов папоротников и можжевельника.
Движение наше оказалось на удивление спокойным и размеренным. Никакой опасной живности мы не видели вообще. Несколько раз показывались какие-то птички, один раз в высокой траве мелькнула некая волосатая тварь размером с кролика, которая жадно пила грязную воду из какой-то канавы. Завидевши нас, она даже не затявкала от страха. Стадо каких-то мелкоформатных поросят переплывало встретившуюся нам речку; на звук работавших «цурюп» они даже не потрудились повернуть свои рыла, репы и кочаны. Словом, никаких таких особенно ужасных животных нам ни разу увидеть так и не довелось.
Во время одной из наших посадок, Хайри Маус даже позволила себе заметить по этому поводу: «Мне обещали кошмар. Я всё жду, но похоже, слухи о предстоящем ужасе сильно преувеличены».
За полтора часа мы преодолели немногим менее двухсот километров. Холмистая местность сменилась поросшими густым лесом предгорьями, а впереди уже явственно проступали очертания величественных гор. По остро изломанной линии вершин без труда можно было догадаться, что горы эти сравнительно молоды, некоторые вершины оказались покрыты белыми шапками. Стало совсем уже сумеречно. Хотя небосвод оставался светел и далёкие горы были хорошо различимы на фоне серых облаков, внизу царил мрачный полумрак и в густой высоченной траве сделалось по-настоящему темно.
Опустившись на грунт невдалеке от группы небольших озёр — скорее даже банальных луж — мы в который уже раз выключили «цурюпы». Охрану основной группы несли Батюшка и Костяная Голова; при посадке каждый из них всегда втыкал подле своих ног виброакустический детектор, призванный обнаружить движение крупных животных и людей в радиусе сто и более метров. Хорошая штука для раннего предупреждения о приближении противника. Оба казака вставали на расстоянии пяти-семи метров спинами друг к другу, мы же — основная группа — располагались между ними. Таким образом Ильицинский и Головач прикрывали нас собою в буквальном смысле этого слова.
Наверное, благополучное движение по поверхности Даннеморы в какой-то момент времени лишило нас страха. А возможно, осторожность снизилась в силу банальной усталости. Как бы там ни было, когда через минуту после нашей посадки вдруг синхронно запиликали оба виброакустических датчика, никто особенно не встревожился.
— Движение в ста пятидесяти метрах к югу, три объекта до двухсот килограммов, — услышал я в наушниках доклад Костяной Головы и тут же последовал аналогичный рапорт Инквизитора:
— Атаман, четыре массивных объекта в ста двадцати метрах на северо-восток… вектор движения мимо нас, на водоём… уже пять объектов… шесть, короче стадо бредёт!
Поскольку в это время Сергей Лазо рассказывал что-то весёлое Натс, я предостерегающе поднял руку, призывая к тишине. Но Ху-Яобан то ли не увидел в темноте мой жест, то ли просто его проигнорировал — уж и не знаю! — во всяком случае он не прервал свой рассказ. Рассказ, кстати, был так себе — обыкновенная байка тюремного сидельца о том, как в новогоднюю ночь в тюрьме на Дивклептосе сокамерники назначили его «ёлкой» и к чему вся эта развлекуха привела.
Сырожа Лазо как раз успел закончить своё повествование фразой: «Всю ночь я вынимал из головы пластилиновые шарики и с тех пор испытываю непримиримую ненависть к Новому Году», как Костяная Голова вдруг гаркнул «Ахтунг!» и, включив «цурюпу» в режиме форсажа, рванул со своего места вверх. Через долю секунды загремел его термокинетический пулемёт. Что-то крикнул и Ильицинский — у меня не отложилось в памяти что именно — и тоже принялся стрелять.
Не раздумывая, я включил заплечный ранец и, моментально взлетев над грунтом, стал свидетелем одного из самых необыкновенных зрелищ, которые когда-либо в своей жизни мне доводилось видеть. Громадные лохматые существа, чьи части тела невозможно было толком рассмотреть из-за их косматой рыже-бурой шерсти, стремительными прыжками приближались к нам. Из-за их могучих покатых плеч и специфического окраса они казались похожими на холмы или, скорее, громадные валуны, прыгающие точно мячик по полю для гольфа. Прыжки их представлялись чем-то совершенно невероятным — лёгкие, быстрые, безо всякого видимого усилия, они напоминали скачки кенгуру, с той только разницей, что длина каждого такого перескока намного превышала двадцать условно-земных метров. Эта необыкновенная прыгучесть обеспечивалась аляповытыми, несоразмерно большими толчковыми ногами, значительно превосходившими длину торса животных.
Существа эти в другой ситуации могли бы показаться нелепыми, гротескными и даже смешными, если б только не то ощущение свирепой и безудержной мощи, которое производили их стремительные, почти беззвучные скачки. Я понял, что передо мною геноцвалы и намерения этих тварей не оставляли никаких иллюзий.
Выстрелы из моей «чекумаши» оборвали прыжки двух тварей, оказавшихся ближе всего. Однако, при стрельбе с двух рук, мне пришлось отпустить ручку управления «цурюпой»; через секунду я потерял ориентацию, меня сильно качнуло и автопилот, почуяв, что аппарат неуправляем, тут же снизил тягу. Поэтому я просто-напросто брякнулся о грунт. Со своего места мне хорошо было видно, как взлетела вверх Ола и струя из её огнемёта ярким оранжево-белым всполохом осветила окрест. Высокооктановый фосфор, однако! В минуты досуга при таком свете можно даже читать, только не следует забывать одевать тёмные очки. Внезапный рёв и писк возвестили о том, что толстокожий противник оказался недостаточно толстокож для того, чтобы проигнорировать появление Олы с огнемётом наперевес.
Стреляли все! Признаюсь безо всякого самодовольства: получалось громко…
Когда я поднялся на ноги, над моей головой пролетела Хайри Маус, едва не угодив ботинками мне в лицо. Она палила в кого-то, кого я не мог видеть. Древовидные растения вокруг выкашивались очередями точно триммером. Я крутил головой, пытаясь понять, откуда исходит угроза, но ничего подозрительного не мог заметить.
«Тихо! Ша! Всем остановиться!» — скомандовал я. Всё стихло. Ну, то есть, почти.
Секунду-другую ещё доносились отдельные выстрелы, затем наступила полная тишина. Народ наш разбежался кто куда. Краем глаза я видел Константина Головача с «канделябром» наперевес, стоявшим на одном колене спиной ко мне. Ху-Яобан лежал на спине, воздев вверх руки с пистолетами. Прямо напротив него, оборотившись лицом в мою сторону, стояла Наташа с полуметровым «ариведерчи, мачо».
Наши взгляды встретились. Через секунду Наташа вскинула оружие… прямо перед моим носом блеснул массивный платинированный ствол и… выстрел в упор разорвал субъективно воспринимаемую мною цепь событий.
Время исчезло. А вместе с ним и всё остальное. Должно быть, тут-то я и умер.
Вернулся я к жизни очень скоро, едва ли минул десяток секунд. Меня прижимало к грунту нечто грузное, смердящее, облепившее руки чем-то похожим то ли на перо, то ли на пух, то ли на волосы. Несколько мгновений ушли на то, что бы догадаться — я придавлен массивным, покрытым шерстью телом одной из тех прыгающих тварей, что видел незадолго перед тем, как потерять сознание.
Поджав ноги, я покрепче уперся ими в грунт и толкнул себя вверх, подобно тому, как домкрат толкает вверх груз. Туша подалась, причём её хозяин никаких телодвижений не сделал, из чего я заключил, что обезьян с заячьими ногами глубоко и бесповоротно мёртв. Через секунду я распрямился и, сбросив с себя волосатый груз, облегчённо вздохнул.
Вокруг стояла тишина. Или, может, я контужен?
— Ух, ты жив! — воскликнул Костяная Голова. — А я решил было, что Наташа тебя завалила! Всё, думаю, отбрехался наш придурок… ну, в смысле, атаман. Но если бы она не выстрелила, ты бы сейчас давал письменный отчёт о прожитой жизни в другом месте. Эт-то точно!
— Да ладно, подумаешь! — раздался в наушниках насмешливый голос Олы. — Чем старательнее мужчина изображает перед женщиной страдания, тем несерьёзнее его планы! Наташа, запиши на память! И никогда не верь страдающим мужчинам! Если он страдает — дай ему пинка в зубы, пусть страдает сильнее — это я тебе советую как жена со стажем.
Мозги мои, оглушённые выстрелом в упор и последовавшим падением, медленно возвращались в назначенное им природой место. В ушах немного гудело, покачивало из стороны в сторону — видать среднее ухо восприняло падение как разновидность нокаута! — но я находился в сознании, мог слышать, видеть и даже понимать юмор:
— Я, как хозяин своего слова и дела…
— Чёрт побери, атаман, звучит угрожающе!
— Так вот, я как хозяин своего слова и дела, хочу пообещать, что поцелую Наташу в маковку. — выдавил я из себя. — В благодарность за спасение.
— А может не надо такого самоотречения? — встревожился Головач. — Атаман, побереги себя. Может, не надо поцелуи направо-налево опрометчиво раздавать, а-а, как думаешь? Ведь тогда тебе надо будет и Хайри Маус поцеловать, и Сырожу Лазо! Они тоже тебя спасали…
Рядом со мной опускались разлетевшиеся в разные стороны члены группы, а где-то в сером небе застрекотали винты геликоптера.
— Шеф, вы тут без меня четырнадцать рыл завалили! Как с куста сняли, любо-дорого глядеть! — загундосил в наушниках голос Нильского Крокодила. — Расстреляли как на показных учениях! Всё стадо, вместе с детёнышами! Я не успел даже назад возвратиться, вы всё без меня сделали!
Я устало опустился на тушу поверженного Наташей геноцвала. Рыло мерзкой твари оказалось обезображено выстрелом в упор, чёрная кровь сильными толчками всё ещё вытекала из раны размером с мой кулак, стало быть, сердце хищника продолжало биться даже в теле, лишённом мозга. Прям лягушка какая-то, а не высшее млекопитающее!
Я услышал за спиной голос Ильицинского:
— Они преодолели за семь секунд более ста метров. Это феномен какой-то! Ведь тяжесть заметно больше земной, а они скачут, как резиновые мячики. Какие же у них кости и суставы!
— Теперь понятно, почему местные жители забились на скалы, — вторила ему Ола. — Эти же красавцы перепрыгнут через любой забор. Они очень подвижные, я даже не могла представить, чтобы столь крупное животное могло так шустро скакать.
В воздухе висел смердящий букет палёной шерсти и плоти. Ещё бы! Ольга Анатольевна встречала атакующих огнемётом! Впрочем, как говорят казаки, лучше вони копчёного врага может быть лишь смердение сожжённого живьём.
Наташа приблизилась ко мне, осторожно наклонилась, заглянув в лицо.
— Ты как себя чувствуешь? — осведомилась участливо.
— Собираюсь с силами, попробую жить дальше.
— Стало быть, всё в порядке! — бодро прокомментировала мой ответ Хайри Маус. — Как членики? Ручки? Ножки? Огуречик? Ничего не сломалось?
— Нет. Немного оглушён, но через минуту буду готов поскакать дальше, — заверил я. — До Бэлд Маунтайнз осталось всего ничего.
В скором времени мы продолжили движение. Нильский Крокодил держался всё время рядом, высматривая через мощный инфракрасный прицел возможного противника. Но за те четверть часа, что мы потратили на преодоление последних двух десятков километров, геноцвалы нам более не попались.
Когда мы достигли первых торчавших из почвы скал, тусклая Витта Прайонис окончательно закатилась за горизонт. Что ж, хорошо, что ночь не застала нас в пути! Теперь нам оставалось только отыскать место для привала и как следует отдохнуть.
Нильский Крокодил на геликоптере облетел округу, освещая прожектором окрестные скалы. Ему надлежало выбрать оптимальное место для нашей стоянки — достаточно большое для того, чтобы мы могли разместиться там вместе с геликоптером и достаточное возвышенное, чтобы нас не могли достать прыгучие красавцы с равнины. Мы с Наташей следили за тем, как метался по скалам яркий электрический луч прожектора и когда он выхватил из темноты православный осьмиконечный крест, установленный на одном из утёсов, синхронно воскликнули:
— Смотри!
Нильский Крокодил, превратно истолковав возглас как обращение к нему, буркнул в динамик:
— Да вижу я… Но только жилья там нет.
Он облетел скалу, на которой помещался христианский символ, внимательно осмотрелся окрест и наконец скомандовал:
— Давайте все сюда, тут никого нет.
В последний раз включив заплечные двигатели, мы поднялись наверх. Место оказалось довольно необычным. Скала словно бы состояла из двух довольно больших ступенек или платформ: та, что пониже возвышалась над равниной на тридцать с лишним метров и явно была недоступна для геноцвалов. На ней росли несколько деревьев, но при этом оставался довольно значительный кусок свободной площади, куда без всяких затруднений можно было посадить геликоптер. Верхняя платформа располагалась гораздо выше нижней и имела куда меньшую площадь. Растительности там не оказалось вовсе. На небольшом пятачке, втиснутый глубоко в расселину, стоял крепко сколоченный крест с двумя прямыми и одной косой поперечными перекладинами — в высшей странное изделие в странном месте.
Все мы примерно четверть часа осматривали скалу, пытаясь понять кто, когда и зачем поставил на этом месте православный символ, но ответов на свои вопросы так и не нашли. Дёрн вокруг деревьев на нижней платформе оказался выложен камнями наподобие газонов, что свидетельствовало о попытке неизвестного человека облагородить это место. Впрочем, ничего более обнаружить не удалось. Никаких следов постоянного пребывания здесь людей и их хозяйственной деятельности мы не нашли, как не нашли жилья загадочных жителей и тропы, по которой они могли бы попадать сюда.
Наконец, Сергей Нилов посадил геликоптер и мы расставили по краям нижней из площадок детекторы перемещений, призванные предупредить нас о любой попытке чужаков подняться на скалу. Сбросив с плеч «цурюпы», вся группа впервые за несколько последних часов получила возможность вытянуть ноги. Через несколько минут под кронами деревьев уже теплился мангал с ионной батареей и фыркал предохранительным клапаном пятилитровый термос с двухконтурным криогенным теплообменником. Появились пневматические лежаки. Вокруг небольшой рощицы на скале казаки поставили самовозводимые индивидуальные палатки. Сделанные из ткани с керамическим напылением, имевшей большую теплоёмкость, палатки эти выполняли роль своеобразных щитов, призванных скрыть нашу стоянку от тепловизионных приборов ночного видения. Мы не могли полностью исключать того, что по нашим следам уже идёт спецназ «цивилизаторов», а потому бдительность не следовало терять. В центре круга мы поставили неяркую голубую лампу, призванную заменить костёр; как известно, излучение настоящего открытого огня может наблюдаться из космоса даже через густой облачный покров, а потому в целях маскировки нам не следовало ни в коем случае разжигать костры.
Только теперь, на биваке, каждый почувствовал усталость, вызванную перипетиями последних часов.
— Плечи гудят, ноги — гудят, — вздохнула Хайри Маус, — а ведь ногами почти и не ходила.
— Вот тебе, дорогуша, один и двенадцать сотых «g», — отозвался Инквизитор, — Поначалу нагрузка не ощущается, но затем с ног валит чище пинты «укуса саламандры».
— Дело не просто в мышечной усталости. Главная причина утомления — накапливание и застой крови в нижних конечностях, — мудро заметила Ола, — ухудшается качество крови, понижается снабжение кислородом мозга. Подождите, на вторые сутки начнутся головные боли, всем придётся надеть электростимуляторы.
— Во время заключения мы обходились без них, — заметил Лазо.
— Будь проще, скажи, что их у вас просто не было, — заметила Хайри Маус и в присущей ей манере неожиданно отвесила китайцу затрещину. Чтоб не расслаблялся, значит.
Она откинулась спиною на лежак и подняла вверх ноги, очевидно, для того, чтобы вызвать отток крови.
— Что это ты делаешь, милая? — тут же заинтересовался Костяная Голова, рассматривая её бёдра и ягодицы с самого интересного ракурса.
— Дрессирую орган приседания. — вяло ответила она, не поддержав заигрывания. Видимо, действительно устала.
Извлечённые из багажа, по рукам пошли разноформатные банки и бутылки с зажигательными смесями. Кто-то выбрал мягкий «плач новобранца», кто-то — наоборот, остановил своё внимание на совершенно ядерном «дыроколе для мозга». Со всех сторон весело зазвякало и задорно забулькало, послышались первые вздохи, покашливания и всхлипы после особенно жадных глотков. Со стороны ионного мангала потянуло запахом разогреваемых вырезок кожоперов и банок с салатом-чесумойкой, благодаря чему настроение присутствующих делалось с каждой минутой всё более трапезным и благодушным. Ведь как известно, ничто не сближает столь органично и логично представителей всех полов и возрастов, как совместное поглощение пищевых и алкогольных продуктов в темное время суток на свежем воздухе.
— Мне перед десантированием сон приснился, — принялась рассказывать Хайри Маус, — будто иду я по заснеженной планете в шубе из хрящепёрого горностая, одетой почему-то на голое тело. Не знаю почему так: то ли одеться не успела, то ли, наоборот, раздеться… но это даже и не важно. Почему-то вокруг масса мужиков, но всё каких-то мелкотравчатых, типа Серёжи Лазо…
— Я не «мелкотравчатый», — обиделся Лазо, — просто у меня вся сила в корень ушла.
— Да ладно тебе про корень-то фантазировать, я ведь не о том, — отмахнулась Хайри Маус, продолжая потряхивать в воздухе поднятыми ногами. — И вот иду я по снегу, подхожу по очереди к каждому мужику и распахиваю шубу…
— Покажи, как ты это делала, — тут же оживился Нильский Крокодил, переставлявший банки на решётке мангала; он тут же оставил своё скучное занятие и оборотился к рассказчице.
— Дурак, у меня же нет шубы! А с бронежилетом не тот эффект. И в общем, все мужики, перед которыми я распахивала шубу, почему-то падали в обморок. Вот если есть среди вас специалисты по психологии сна, объясните мне: что подобное сновидение означает?
Казаки погрузили свои очи на дно стаканов и промолчали. Один лишь Ильицинский, известный всем строгостью нрава и взыскательностью этических требований, назидательно изрёк:
— Жаль, что ты свою шубу сегодня перед геноцвалами не распахнула. Вот тут бы мы и посмеялись!
— Картинка получилась бы достойной кисти «поляроида», — поддержала его зеленоглазая Наташа.
Я с удовольствием отметил про себя, что с каждым днём она всё более естественно входила в наш полусумасшедший коллектив; понимала нарочито-казарменные шутки моих друзей, адекватно на них отвечала и всё более походила на человека тридцатого столетия. Уж и не знаю почему, но при этой мысли мне почему-то стало спокойнее. Мне потребовалось две с половиной или даже три секунды, чтобы понять причину своей эмоциональной реакции, но когда я её понял, мне сделалось не по себе. Я постоянно готовился к смерти, я считал часы до того момента, когда сработает яд, введенный в моё тело, и подспудно думал о том, с кем Наташа останется после меня. Ведь она обязательно должна быть готова к тому моменту остаться без меня…
Когда по рукам пошли банки со снедью и рты присутствующих оказались заняты мясом и салатами, беседы сами собою пресеклись. Но после того, как с едой было покончено и приятная сытость вызвала не менее приятную истому, вновь потекли разговоры и разговорчики.
— Не слишком ли мы много пьём, господа казаки? — осведомился Сергей Лазо, затрагивая, того не подозревая, тему, всегда считавшуюся в казачьей среде наиболее провокационной.
— Ты можешь бросить прямо сейчас! — тут же отозвался стройноголосый хор моего куреня.
— Мы тебя в этом поддержим, — заверил я потомка китайцев. — С радостью станем пить твою долю.
— Не дождётесь! — поспешил успокоить нас Лазо. — Я совсем не в том смысле. Просто мне кажется, что похмелье и служба в армии — худшее, что может случиться в жизни мужчины. Правда армия дольше тянется…
— А как же тюрьма? — осведомился Инквизитор.
— Ну-у, тюрьма! — Сергей Лазо восхищённо улыбнулся. — Тюрьма может быть приравнена к университету. По крайней мере заочному и с углублённым изучением прикладных дисциплин.
Пока казаки предавались многоаспектному изучению поднятой проблемы, я оставил нашу группу и, надев на плечи «цурюпу», поднялся на верхнюю часть скалы, туда, где находился православный крест.
К этому моменту в атмосфере Даннеморы произошли некоторые изменения, вызванные, очевидно, понижением температуры после захода светила. Восходящие слои воздуха, разогретые тёплой поверхностью планеты, в результате конвекции разогнали облачный покров и я впервые увидел ясное небо. На чёрном небосводе настоящими виноградными кистями висели крупные звёздные скопления, на фоне которых этакими ноздреватыми головками сыра висели близкие естественные спутники — Левенворт и Валла-Валла. Они давали довольно много отражённого света, так что ночь с полным основанием можно было назвать светлой. Где-то там в вышине, в двухстах пятидесяти тысячах километрах над моей головой, на обращённой к Даннеморе стороне Левенворта, находился Павел Усольцев со своим кораблём, замаскированным голографическими бликами под скалу.
Благодаря хорошей освещённости, с того места, где я стоял, открывался замечательный вид на равнину, успешно преодолённую нами сегодня. Ветер доносил шум листвы в рощах, яркие незнакомые ароматы, загадочные ночные шорохи. Где-то вдалеке на равнине мерцали огоньки костров, не иначе, как разведённых стадами геноцвалов; Ху-Яобан говорил, вроде бы, что эти твари не боятся огня и умеют подолгу его поддерживать.
Я услышал хорошо знакомое негромкое фырканье «цурюпы» — это на вершину подле меня опустилась Наталья Тихомирова. Что тут сказать? этот довольно смелый с её стороны поступок можно было счесть приятным сюрпризом.
— Надеюсь, не помешала? — спросила она. — Принесла тебе недопитую ёмкость.
Она подала бутылку, оставленную мною внизу.
— Спасибо, — благодарность моя была вполне искренней. — Я патологический интроверт и от людей устаю, поэтому иногда ухожу из шумных компаний.
— И что ты делаешь, когда уходишь?
— Ну… смотрю на звёздное небо…
— А потом? — полюбопытствовала Наташа.
— Смазываю любимый пистолет. — сознался я.
— А затем?
— Затем второй…
— Хм, дальше спрашивать не буду, потому что пистолетов у тебя много. Мне разрешено здесь остаться? — на всякий случай уточнила девушка. — Я не помешаю смазывать пистолеты?
— Вообще-то ты непохожа на шумную компанию.
— Но на твой любимый пистолет я тоже не очень-то похожа. — резонно заметила Натс.
Мы помолчали. Стало как-то очень хорошо, по-домашнему спокойно. Я даже напрочь позабыл о том медленном яде, что сидел в моём теле, и который должен был убить меня через двенадцать условно-земных суток. Всё время я подспудно помнил о неуклонно приближавшемся часе смерти, а тут — позабыл.
— Здесь странное место, ты не находишь? — негромко спросила меня Наташа.
— Да, согласен. Крест сделан из брёвен, обтёсанных лазерным резаком. Все перекладины соединены без единого гвоздя, посажены «на шип». С умом сделано, с толком. Не могу понять кем и с какой целью. Возможно, это поклонный крест; такие иногда у нас ставят у дорог. Но какая дорога может быть здесь, на планете-тюрьме, в нехоженой части едва населённого континента?
— Ты не думаешь, что это могила?
— Где именно? В скале? — в свою очередь спросил я. — Тут нет места для могилы.
Мы примолкли на минуту. Я пил «плач новобранца», Наташа стояла подле, придерживаясь рукой за крест. Запрокинув голову, она рассматривала звёздное небо.
— Мне иногда кажется, что я схожу с ума. Такого просто не может быть! Я говорю о том, что происходит со мною. — пояснила Натс. — Где я нахожусь… Боже мой! что я вижу? За миллиарды световых лет от Земли я стою на планете и даже не знаю, в какой стороне мой дом.
— Гм-м, я тоже не знаю в какой стороне твой дом, — простодушно брякнул я.
М-да, неудачная, конечно, вышла фраза, совсем даже не лиричная. Хотя настроение моё было вполне лирическое (и отчасти даже озорное) никаких таких возвышенных мыслей, соответствующих минуте, в голове не рождалось. Вообще-то хотелось обнять Наташу и запустить руку куда поглубже (такое иногда хочется даже в семьдесят два года), но некое чувство подсказывало мне, что подобная поспешность может оказаться опрометчивой. Наверное, это чувство называется «жизненным опытом»… А может, малодушием?
— Ты на меня не разозлился из-за сегодняшнего выстрела в упор? — спросила Наташа после некоторой паузы. — Я очень испугалась того, что случайно могла убить тебя.
— Нет, ну что ты! — с присущим мне мужеством ответил я. — Напротив, мне хочется сказать тебе «спасибо»: ты моя спасительница! Я тебе очень благодарен.
— Гм-м, благодарность принимается, — Наташа смотрела на меня ободряюще и ласково.
Тут я понял, что мне надлежит сделать что-то энергичное: подвинуть планетарную ось, поднять из океанских глубин Атлантиду или даже две, вспомнить таблицу умножения, ну, а в случае невозможности всего этого хотя бы поцеловать девушку. Да, именно так! А затем запустить руку куда поглубже.
Я подался вперёд. Наташа не отстранилась. Я подался ещё. Что ж, я великодушно предоставил ей шанс остановить меня, но коли она им пренебрегла… Наклон головы и девичьи волосы, легко коснувшись лица, защекотали мою кожу. Губы пустились в самостоятельное путешествие, и уже через пару секунд я поймал ртом полураскрытые навстречу мягкие, нежные, тёплые губы девушки. Положив ладони в глубокие выемки аппетитной талии, я притянул Натс к себе и, впившись жадным поцелуем, заставил её громко застонать: «А-га-а»- выдохнула она. Ай да я! Экий! Могу!
— Она говорит «нога»! Вы стоите на её ноге! — раздался за моей спиной сухой резкий баритон. — С каких это пор казаки стали такими идиотами?
Я рывком крутанулся на месте, загородив спиною Натс, и выбросил перед собою руки. Из ложементов на предплечьях в ладони прыгнули пистолеты: в правую — «чекумаша», а в левую — вторая.
Передо мною на краю скалы стоял высокий худой седобородый старик с длинной палкой в руках. В голубом свете двух лун Даннеморы я хорошо мог видеть неприязненный взор, каким незнакомец оглядывал меня с головы до ног. Результатом осмотра он остался, видимо, недоволен, потому что со вздохом проговорил:
— Ты то ли сексуальный маньяк, то ли просто клоун! Выбрать можешь сам. Надо либо по ногам топтаться, но тогда не лезть с поцелуями, либо целовать, но тогда культи свои не раскорячивать. Такая славная девчонка не заслуживает подобного придурка!
— Заткнись, мать твою! — рявкнул я. — Ведь дырок-то в тебе счас понаделаю, как в любимой невесте! Ты кто такой?
— Моё имя знает вся Донская Степь! Я — дед Мазай-Банзай!
Деда Мазая-Банзая в Донской Степи действительно знали все. Имя этого сечевого атамана, руководившего целой группой куреней, гремело по всей обжитой Вселенной несколько десятилетий. За время своей многотрудной работы на ответственном посту Мазай-Банзай навтыкал множество фитилей всем врагам донского казачества — от спецслужб «цивилизаторов» до «диких» и «не диких» пиратов. Сечь его, известная под позывным «Кыш мышь!», в разное время собирала от четырёх до девяти куреней и в свои лучшие дни насчитывала до пятидесяти звездолётов. С такой силой Мазай-Банзай позволял себе многое — обкладывал данью планеты с многомиллионным населением, громил целые межзвёздные инкассаторские караваны и брал в заложники президентов вместе с их столицами.
Согласно официальной казачьей историографии, дед Мазай-Банзай погиб четырнадцать лет назад на планете Дисномия. Обстоятельства случившегося были в высшей степени драматичны. Сечь Мазая-Банзая тогда состояла из почти сорока вооружённых кораблей межзвёздного класса; с нею он высадился на планетке, чьё правительство систематически предпринимало враждебные действия против казаков. Предполагалось, что после проведения акции устрашения и казни диктаторов, захвативших власть на Дисномии, сечь вернётся в Донскую Степь без обложения данью местного населения. Аборигены и так страдали от своих правителей-идиотов, а потому их дополнительное наказание было Совет Атаманов счёл нецелесообразным. По этой же причине казаки отказались и от планетарной бомбардировки, рассудив, что не следует убивать невиновных. Что и говорить, гуманность во все времена являлась отличительной чертой казацкого менталитета!
Однако, на Дисномии сече Мазая-Банзая была подготовлена ловушка. Тамошние диктаторы, то того настроенные резко враждебно в отношении Земной Цивилизационной Лиги, вступили в сговор с «цивилизаторами», и пригласили для защиты планеты целую эскадру так называемой Первой Линии Военного Межзвёздного Флота. Поэтому едва только казаки выбросили десант на Дисномию, в системе появились тяжёлые крейсера «цивилизаторов» с группой поддержки чуть ли не в сотню мелких кораблей. Мазаю-Банзаю пришлось вступить в переговоры с противником и остаться на Дисномии в качестве заложника — только так он смог выторговать право своим казакам покинуть звёздные систему без боя, который грозил закончиться для них большим разгромом.
Никто и никогда не слыхал более о Мазае-Банзае… И вот теперь этот живой реликт стоял передо мной в таком месте, где я менее всего ожидал его видеть.
— Здравствуйте, дедушка, — только и сказал я. Пистолеты, разумеется, опустил, негоже всё-таки наказному атаману тыкать стволами в лицо атаману сечевому!
— Ты кто такой, болезный? — спросил меня седовласый старец.
— Наказаной атаман куреня Че Гевара-Самовара. — представился я. — Оперативно-учётный псевдоним: Иван Разорвирубаха.
— Перекрестись! — тут же велел недоверчивый дед; увидев, что я перекрестился по-православному, как будто озадачился и тут же потребовал. — А ну прочти наш «Символ Веры»!
— Верую в единого Бога Отца, Вседержителя, Творца небу и земли, видимым же всем и невидимым. И во единого Господа Иисуса Христа, Сына Божия, Единородного, иже от Отца рождённого прежде всех век… — начал было я, но собеседник взмахом руки остановил мой порыв, дескать, ладно, верю!
— А сколь годков твоему куреню? — полюбопытствовал дед Мазай-Банзай.
— Да уж четвёртый год летаем.
— Молодой исчо, — вздохнул дед. — И названия-то дурацкие… «Че Гевара-Самовара» — это в честь Сашки, что ли?
— Так точно. В память Александра Огюстовича Че Гевара-Самовара.
Дед строго смотрел на меня.
— Сашка дур-р-рак был редкостный! — сказал он после некоторой паузы. — За что и поплатился! Плохое вы название для куреня выбрали. А сюда для чего притащились? Меня, что ли, спасать?
— Никак нет, господин сечевой атаман. — признался я и добавил от души. — На вас уже давным-давно все наплевали и забыли, дескать, сдох Мазай, ну и сдох!
Ответ мой старику не понравился. Ну да ничего, я ведь не девочка, что б ему нравиться, правда?
— По-о-нятно… — только и сказал он в ответ.
— Мы ищем дятла одного, — продолжил я, — возможно, вы слышали о нём. Некто Циклопис Хренакис, бригадир «колумбариев». Должен был появиться на Даннеморе с месяц назад.
— Впервые слышу эти имя и фамилию, — задумчиво пробормотал дед. — Я вообще-то людей уже давненько не видывал. Думаю с год, если по здешнему календарю мерить.
Тут в воздухе раздалось фырканье «цурюп» и рядом с нами стали опускаться члены моего куреня. Очевидно, их привлекли звуки нашего разговора. Казаки озадаченно смотрели на седовласого незнакомца, видимо, не зная что и подумать.
— Познакомьтесь, братцы, — провозгласил я. — Перед вами живая легенда рок-, фолк- и кантри-мьюзик, солист легендарной группы «дед Мазай и зайцы», а ныне сечевой атаман Войска Донского Мазай-Банзай. Собственной, блин, персоной. Кто-нибудь прихватил флакон «дырокола для мозга»? Надо дедушку угостить!
Казаки обнажили головы, а Нильский Крокодил почтительно подал атаману ёмкость с тонизирующим алкогольным напитком.
— Помнит, стало быть, молодёжь ветеранов! — удовлетворённо проговорил дед Мазай-Банзай. — А кто скажет, как там братец мой старшОй поживает?
— Это которому титул присвоили «граф Крыжопольский и Саламандрский»? — уточнил Батюшка, он же Евгений Ильицинский. — Ваш брательник очень настаивал, чтобы ему титул такой дали. Ну, Совет Атаманов и постановил, в конце-концов, присвоить ему перед строем такой титул. Ему и присвоили.
— И что же?
— А он потом принялся на заседаниях Совета Атаманов целлулоид грызть. Достаёт расчёску и грызёт. У него отнимают расчёску — он начинает полиэтилен жрать, пакеты всякие там, презервативы… У него всё отнимают, а он всё равно найдёт где-нибудь в ведре мусорном пластмасску и давай зубы точить. Народ ломал голову, ломал: что такое с графом сделалось? Но главная беда приключилась с ним на предвыборном сходе три года назад, когда голосовали за кандидатов на вакантные места в Совете Лоцманов. Мазай-старший во время своей предвыборной речи взял руку кусок мыла и не с того ни с сего брякнул в зал: «Господа народ, коли не оправдаю ваших надежд, то сожру этот кусок у вас на глазах!» Как он это сказал, народ моментально затих, понял, что сделано серьёзное предвыборное обещание. Дед Мазай сам, похоже, испугался сказанного, примолк на время, а потом вдруг давай этот кусок грызть. Наверное, впрок решил съесть, почувствовал, что надежд оправдать не сможет… Народ в зале с кресел попадал, уж извините за натурализм, кто смеялся, а кто — блевал. Потом этот инцидент стали разбирать на Совете Атаманов и сообразили: у Мазая-старшего ведь пулевое ранение во всю башку, девяносто процентов мозга ампутировано! Ну, его из Совета Атаманов и исключили… Направили в Совет Ветеранов, они все там зубные имплантанты на расчёсках тренируют и мыло на ланч едят!
— Поня-я-ятно, — протянул старик, — так оно обычно и бывает: попадёшь на нары, а брательник пойдёт тут же в разнос… Я, конечно не жалуюсь, а всё равно противно. А что с племянником моим?
— Я с ним учился, — отозвался Константин Головач, — в школе прикладного даунизма.
— А ты кто такой?
— Оперативно-учётный псевдоним «Костяная Голова», мобилизационным предписанием прикомандирован к куреню Че Гевара-Самовара. А вообще я поэт, бард. Работаю в жанре острой информационно-аналитической и гипоаллергенной песни. Мною написаны три баллады, из них публично исполнены две. С полным провалом, правда. А с вашим племянником — Эрнестом Мазаем-младшим я учился в одном классе. На одном из уроков астрофизики его вызвали отвечать домашнее задание. Как сейчас помню тему: особенности спектров циановых звёзд. Эрнест заданного материала не знал. И учитель пристрелил его на месте, башку снёс прямо возле доски. Завалил дурака нахрен. В смысле насмерть.
— Да что ты говоришь?! — поразился дед Мазай-Банзай.
— Правда-правда, всё так и было. Последующая аутопсия подтвердила официальный вывод служебного расследования: смерть в результате школьной неуспеваемости. С тех пор астрофизика стала моим любимым уроком. А спектральные особенности циановых звёзд я вспоминаю всякий раз перед тем, как сделать непристойное предложение женщине.
— Ладно-ладно, юноша, не комплексуйте! — ободряюще улыбнулся дед Мазай-Банзай. — И делая женщине непристойное предложение всегда помните о том, что она может согласиться! Как показывает житейский опыт, очень часто сие оказывается худшим из всех возможных зол…
Повисла пауза. Я спохватился, ведь мы находились в гостях у сечевого атамана и даже не пригласили его к нашему очагу.
— Господин Мазай-Банзай, прошу вас к нашему голубому огоньку… в смысле не то, чтобы к огоньку, а в смысле к голубому… но в смысле не к голубому как «голубому», а голубому потому что голубого цвета… — я немного запутался, но был уверен, что окружающие тоже пьяны, а потому поймут меня правильно, — Откушаем чмыхадорских анчоусов, вырезку кожоперов, нальём наливку, разольём разливку, выпьем выпивку…
Уже через минуту мы сидели перед нашей весёлой синей лампой и благообразный старец выуживал гарпуном из поданной ему банки добрые куски кожоперского филе. Пережёвывание пищи мешало ему разговаривать, но он всё же сумел рассказать нам историю своего заточения на Даннемору и то, когда, почему и для чего оказался на этой скале. Как нетрудно догадаться, крест на её вершине установил именно дед Мазай, использовав для обработки дерева резак, найденный в одной из сброшенных «цивилизаторами» на планету капсул. Скала служила его жилищем; атаман сумел вытесать в её недрах несколько помещений, входом в которые служили узкие и длинные щели, которые он специально не расширял, дабы посторонние не смогли догадаться, об их назначении. Что ж, ловкость старика себя оправдала, мы действительно не смогли обнаружить его ловко замаскированное жилище.
— Хотите, господин сечевой атаман, мы заберём вас отсюда? — спросил его я. — У нас в геликоптере есть свободное место, так что вы полетите с комфортом.
К моему удивлению дед Мазай-Банзай отказался:
— Зачем мне куда-то на старость лет трогаться? Здесь далеко не худшее место во вселенной. Главное, ведь — отыскать жизненную гармонию. Люди думают, что гармония зависит от количества денег на счёте и типа звёздолёта, на котором они летают. И не понимают той простой истины, что всё великое проявляется в мелочах. И гармония на самом деле не вовне нас, а в внутри.
— Вы нашли здесь свою гармонию? Среди пасущихся геноцвалов, под низкими серыми тучами неприветливого мира?
— Трудно поверить, правда? — спросил в свою очередь дед. — Здесь комфортный климат, по крайней мере в экваториальной зоне планеты. Еды — завались: спустись на равнину и ешь всё подряд. Нет паразитов — пауков всяких, змей, вшей, блох. Да, пасутся эти ублюдки геноцвалы, да только я считаю, что коли Бог не попустит, волос с моей головы не упадёт! А потому геноцвалов я не боялся и бояться не собираюсь.
— Ну, а как же друзья, единомышленники… Вы не хотите повидаться с теми самыми казаками, которых спасли на Дисномии?
Дед задумался.
— Повидаться было бы, конечно, интересно. Распить пару флаконов «укуса болиголова», в зубы навернуть кой-кому… По старой памяти, так сказать, не со зла даже. Были там у меня умники, которым бы я счас ох и отоварил бы по репе! А с другой стороны я уже нелюдимым сычом сделался, подобрел как-то душой, размяк, что ли. Людей не вижу и слова даже забываю, а знаете как это хорошо! Вот только молитвы постоянно повторяю. Сие очень душеспасительно. Мне ведь уже, почитай, сто девять годков, а возраст всё же не пионерский.
— Да какие ваши годы, господин сечевой атаман! — воскликнул Инквизитор. — Вы ещё отцом будете! У нас в Донской степи такие гендерно-реконструктивные хирурги работают, ух! У вас ещё лет тридцать активной жизни впереди, не меньше!
— А давайте сделаем так, — предложил я, — вы с категорическим отказом не спешите. Мы как закончим тут свои дела-делишки, вернёмся к вам и вы присоединитесь к нашей компании, ежели пожелаете.
Такое решение оказалось воистину соломоновым и устроило всех. Дед Мазай от выпивки повеселел, усевшись подле Наташеньки, принялся толкать её локтями в бока и рассказывать о донжуанских похождениях времён своей молодости. По самым скромным оценкам, речь шла о событиях восьмидесятилетней давности, когда меня ещё даже в проекте не существовало.
— У нас ведь как было, — рассказывал Мазай-Банзай. — Ежели мужчина делает избраннице предложение без смокинга с бабочкой, то всей родне невесты становится ясно, что высокие педагогические цели не достигнуты и над телом жениха ещё предстоит большая работа. Когда я пришёл своей Глафире делать предложение, то разговор её отца со мною оказался очень коротким. Эх-ма! Били намного дольше…
— Вы, дедушка Мазай, стало быть без смокинга и бабочки явились предложение делать? — искренне заинтересовалась Наташа.
— Почему же это? И в смокинге, и с бабочкой. Только Глафира от меня беременная ходила. На восьмом месяце. Я её «зарядил» и улетел… ну, на войну там, или на спецоперацию куда… не помню уже. Короче, смылся. А вернулся, пошёл делать предложение. Ну, вот там-то меня и отрихтовали. Пришлось идти к врачу. Речь не о проктологе, попрошу без инсинуаций!
В общем, дед Мазай-Банзай нас веселил. Народ постепенно отключался, засыпая. Первыми отчалили в страну похмельных грёз Хайри Маус и Сергей Лазо, за ними последовала Наташа, измученная переживаниями сегодняшнего дня. Казаки держались дольше, но и их со временем стала косить усталость.
Я засиделся перед синей лампой дольше всех. Собственно, мне и по статусу было положено составлять компанию сечевому атаману. Когда же, наконец, измученный нашим гостеприимством дед отправился в свою нору спать, я неожиданно для самого себя спросил его:
— Скажите, господин атаман, а место под названием Партаглионе вам часом не знакомо? Может, слышали вы о нём когда-то или встречали кого-то, кто там бывал… А то я смотрел в звёздной лоции: нет такого названия!
— Партаглионе, говоришь? — хитро покосившись на меня, переспросил Мазай-Банзай. — Нет, что такое «Партаглионе» я не знаю.
И выдержав эффектную паузу, добавил:
— Зато я знаю, что такое Бартаглион. И сдаётся мне, что именно о нём-то ты меня и спрашиваешь…
Всю ночь — вернее, всё то время, что мы отвели себе для сна — мне снился Бартаглион. Вовсе не потому, что дед Мазай-Банзай очень хорошо мне его описал, поскольку даже при наличии богатой фантазии довольно трудно описать то место, в котором никто никогда не бывал. Просто рассказ старика о Бартаглионе повернул все мои размышления о загадочном Ксанфе и создателях «машины времени» совершенно в иное русло.
Само это слово, согласно рассказу старика, появилось давным давно — ещё в двадцать третьем веке. Оно оказалось аббревиатурой от фамилий трёх русских физиков-теоретиков — Барташевича, Гликарина и Онегина — предложивших совершенно еретическую для своего времени концепцию строения мира. Согласно их теории, наша Вселенная представляла собою сферу, на поверхности которой располагались все материальные объекты — звёзды, планеты, галактики. Ввиду огромных размеров этой сферы и малой кривизны поверхности, в субъективном человеческом восприятии мир казался плоским и полностью оправдывавшим постулаты евклидовой геометрии. В трансгалактических же масштабах уже работали законы римановской геометрии; Вселенная наша в любой момент была одновременно и бесконечна в том смысле, что не имела начала и конца, но конечна в том отношении, что площадь и объём её были безусловно ограничены. Впрочем, все эти вещи стали очевидны много раньше, ещё до того, как Барташевич, Гликарин и Онегин вообще появились на белом свете. Этих же учёных заинтересовала природа того мира, который мог бы находиться вовне той самой сферы, которую мы традиционно воспринимаем как материальный мир.
Так родилась теория Бартаглиона — мира с особыми физическими свойствами, воротами в который являлись чёрные дыры, другими словами, сверхмассивные объекты, сконцентрированные в небольшом объёме. Согласно постулатам трёх физиков-теоретиков, вещество Бартаглиона могло бы напоминать вещество нашего мира времён так называемой «Планковской эры» эволюции Вселенной. Этот континуум должен обладать одним фундаментальным свойством, которого лишилась наша Вселенная в момент зарождения, а именно — отсутствием гравитационного, а также сильного, слабого и электрослабого видов взаимодействий. Строго говоря, Бартаглион должен напоминать вещество нашей Вселенной до момента «Большого взрыва» и в первые десятимиллиардные доли секунды с начала этого процесса, другими словами — до того, как появилось время. Ведь, как известно, появление понятия «время» и разделение вещества и антивещества произошло вовсе не одномоментно и отнюдь не сначала Большого взрыва, породившего нашу Вселенную.
Сколь я мог понять из весьма путаного рассказа деда Мазая-Банзая, Бартаглион должен был обладать свойствами совершенно необычными с точки зрения живущего в нашей Вселенной человека. Там не существовало атомов, а время было обратимо, другими словами, оно не имело однонаправленной заданности течения, характерной для нашего мира. В любой момент времени в мире Бартаглион можно было оказаться в любой его точке: пространственные перемещения не имели там протяжённости подобно тому, как в нашем мире не имела протяжённости во времени передача давления в идеальном газе.
Все рассуждения трёх физиков-теоретиков имели характер хотя и небезынтересный, но всё же весьма абстрактный, поскольку ни при каких условиях материальный объект нашего мира не мог попасть в Бартаглион: при попытке опуститься под гравитационный радиус чёрной дыры он неизбежно оказался бы разорван приливными силами. Сверхсветовой прыжок, осуществляемый при помощи хронотипического двигателя, являлся своеобразными «проколом» Бартаглиона. Тогда космический корабль из нашей Вселенной попадал в другую часть нашей же Вселенной как бы срезая кривизну пространственной сферы подобно тому, как хорда срезает дугу окружности; при этом остаться в Бартаглионе материальный объект нашего мира никак не мог.
В целом, теория субатомного мира, лежащего рядом с нами и при этом вне нашего времени и вне нашего восприятия, казалась интересной, но абсолютно абстрактной и лишённой практического смысла. С течением столетий изыскания трёх физиков-теоретиков оказались позабыты, подобно теории Лесажа о гравитационных частицах или предположению Хойла о существовании «поля отрицательного давления», а также же множеству других оригинальных идей. Во всяком случае ни я, ни прочие казаки, заканчивавшие учебные заведения на пороге тридцатого столетия, ничего о Бартаглионе уже не знали.
Как бы там ни было, всю ночь в своём сне я метался по Баротаглиону, оказавшемуся, почему-то, туманом зелёного цвета и старательно отстреливал злобных альбиносов. Отчего-то я решил, что они враждебны мне и казачеству в целом; так надо ли говорить, что месть моя во сне оказалась ужасна?
Короче, проснулся я морально и телесно истерзанным. Конечно, на общем моём состоянии сказались не только зверские сновидения, но и события предшествовавшего дня.
Ночь в экваториальной части Даннеморы длилась тринадцать часов, понятно, что мы не могли бездействовать так долго. Поэтому за четыре часа до восхода, я, демонстрируя нарочитую бодрость, принялся будить своих десантников. Для каждого у меня нашлось доброе слово, пинок и стимулировавшее мозговое кровообращение щекотание ножом горла. После завтрака на траве, во всём напомнившего недавний ужин, мы попробовали отыскать гостеприимного хозяина скалы дабы попрощаться. Но не тут-то было. Мазай-Банзай так и не вылез из той щели, в которую забился давеча; полагаю, что сломленный алкоголическим угаром, он просто-напросто проспал час нашего отлёта.
Если считать, что карта Свена Борцля верно передавала пропорции континента Ист-Блот, то до ранчо Коррехидор нам оставалось куда меньше того расстояния, что мы покрыли накануне. Нам надлежало перевалить через южную часть Бэлд Маунтайнз, немного пролететь над лесостепью, достигнуть побережья и двинуться вдоль береговой линии на юг. Где-то там и должен был находиться искомый Коррехидор. Всего нам надлежало преодолеть менее двухсот километров, разумеется, в том случае, если расстояния по карте Свена Борцля коррелировались с действительностью.
Геликоптер с Нильским Крокодилом ушёл в разведку, мы же потянулись следом. Поскольку тёмное время суток ещё не кончилось, нам пришлось надвинуть маски фотоумножителей. Я опасался, что полёт при помощи заплечных реактивных двигателей в горах да притом ещё в тёмное время суток, может привести к травмированию кого-либо из членов команды, однако, этого не случилось. Мы очень спокойно, без лишней суеты, менее чем за час преодолели предгорья Бэлд Маунтайнз и вновь спустились на тёмную равнину.
Двигаться через неё ночью не очень-то хотелось. Ещё слишком свежи оставались впечатления от скоротечной схватки с геноцвалами. Вторичное искушение судьбу представлялось неразумным, все прекрасно понимали, что исход новой схватки мог оказаться совершенно иным.
После пятиминутного обсуждения мы выработали план, который позволял с одной стороны, избежать ненужного риска, а с другой — не потерять времени в ожидании рассвета.
Мы разделились.
Нильский Крокодил перебросил меня к океану на геликоптере. Перелёт занял всего двенадцать минут, что означало ширину лесостепной зоны примерно сорок пять километров. На побережье мы извлекли из контейнера надувную лодку и я принялся готовить её к спуску на воду. Нильский же Крокодил отправился назад, чтобы забрать Сергея Лазо: нам предстояло изобразить людей, приплывших в Коррехидор с соседнего континента Сентрал-Блот. Обнаружив ранчо, мы бы поставили рядышком с ним радиомаяк, ориентируясь по которому, остальная группа должна была прибыть прямиком в окрестности Коррехидора.
План предусматривал несколько вариантов наших действий в зависимости от того, как станут развиваться события. Ведь мы решительно не знали какой приём мог ожидать нас в Коррехидоре.
К тому моменту, когда геликоптер доставил на побережье Сергея Лазо, я надул портативным компрессором лодку, привесил на корму мотор с ионной батареей и проверил всё, что могло нам понадобиться в ближайшие часы. Вдвоём с китайцем мы столкнули посудину в чёрную воду и и взяли курс прочь от берега.
Если верить карте Свена Борцля, мы находились у северного входа в Гудзонов пролив, разделявший континенты Ист-Блот и Сентрал-Блот. Ширина пролива в этом месте превышала сто километров. К югу он сужался до семидесяти километров, а затем опять расширялся. Где-то там, в самой узкой его части и должен был находиться Коррехидор.
Океан оказался спокоен. Бриз гнал в сторону берега довольно высокие, но редкие волны и, преодолев прибрежную полосу, мы попали в зону ленивой зыби, которая нашей лодке, имевшей борт метровой высоты, ничем не грозила. Не упуская берег из вида, мы пошли к югу, надеясь на то, что нам удастся увидеть нужный посёлок, когда тот появится.
Едва только молочный рассвет забрезжил над горизонтом, по небу поползли облака, которые скоро затянули небосвод от края до края. Переход от ночи к утру долгое время оставался совершенно незаметен — такой плотности оказался спустившийся облачный покров. Наконец, когда рассвет всё же начал пересиливать ночь, Сергей Лазо ткнул пальцем куда-то в сторону береговой полосы: «Кажись, вот он!»
Я ничего не увидел ничего, даже отдалённо напоминавшего человеческое жилище. Гряда меловых утёсов стеной обрывалась в океан, а там, где эта гряда заканчивалась, открывался низкий отлогий берег, поросший густым лесом. Никаких построек, освещённых окон — ничего такого, что выдавало бы присутствие здесь человека.
— Ты уверен? — уточнил я на всякий случай.
— Уверен, потому как помню этот вид. Там, где ты видишь пологий берег колонисты углубили дно: туда причаливают корабли. А само ранчо отстроено наверху утёсов, так безопаснее.
Я направил лодку к берегу, немедленно связавшись по закрытому радиоканалу с остальной группой. Если с нами что-то случится, казаки будут примерно представлять, откуда начинать поиски.
Не прошло и десяти минут, как наше утлое судно, пройдя вдоль грубо сколоченного наплавного пирса, ткнулось носом в берег. Я включил радиомаяк, спрятал его в рундук под непромокаемую ткань, брошенную в носовой части лодки, и шагнул через борт. Вокруг ни души. В расселине скалы можно было видеть грубо вытесанные ступени, идущие наверх. Пока я стоял на берегу, оглядываясь, Сергей Лазо сноровисто привязал лодку к пирсу и, выпрыгнув из неё, стал подле.
Смотрелись мы, должно быть, комично: я практически на две головы был выше потомка китайцев и в своём широченном селенитовом сари со спрятанной под ним абляционной подложкой, выглядел, должно быть, раза в три шире. Лазо отправился на дело в массивном керамо-металлическом панцире, придававшем ему весьма воинственный вид, но рядом с моим пропорциями, он всё выглядел жидковато.
— Who you such? — донеслось сверху.
Задрав головы, мы увидели человеческую фигурку на краю утёса. Вопрошавший товарищ интересовался кто мы такие. Что ж, у нас был ответ на этот вопрос.
— We — «gynecologists» from Peking! — сложив ладони рупором, гаркнул Лазо. Получилось это у него неожиданно зычно.
Согласно выработанной легенде мы решили представляться членами банды «гинекологов» из ранчо Пекин на континенте Вест-Блот. Такой ответ, во-первых, очень трудно было оперативно проверить, а во-вторых, он автоматически снимал массу лишних вопросов, неизбежных в том случае, если бы мы принялись рассказывать о своём прилёте на звездолёте.
Человек на краю обрыва, удовлетворившись, видимо, услышанным, исчез.
— Побежал докладывать местному «капо», — прокомментировал негромко Лазо. — Пошли, что ли, познакомимся с публикой.
По грубо вырубленным ступеням мы поднялись на верх скалы и я увидел то, что называлось ранчо Коррехидор. Прямо скажем, местечко оказалось самобытным. Сравнить увиденное можно было со степью, сплошь изрытой змеиными норами — если кто видел, тот поймёт, о чём это я. Довольно просторная площадка на верхушке скалы вся была изрезана зиявшими провалами и уходившими вниз ступенями. Для того, чтобы дождевая вода не заливала эти ходы, над ними помещались разнокалиберные навесы, подчас очень ветхие и сколоченные сикось-накось. Чуть поодаль виднелась площадка с установленными на ней скамьями и столами — очевидно, местный аналог пивного заведения. Там за рядом бочек, игравших роль барной стойки, внаклонку трудился мужчина, перекладывавший дрова. Подле бочек лениво курился мангал, а через прозрачную дверь холодильника, установленного рядышком, виднелись ряды пластиковой посуды и канистр с пойлом. Из недр скалы доносился приглушённый визг перфоратора, не иначе, кто-то уже принялся в этот утренний час расширять территорию посёлка.
Нас поджидали: колоритная компания из четырёх человек в примитивных самодельных доспехах и с разнообразным холодным оружием в руках стояла прямо напротив лестницы, по которой мы поднялись. То ли почётный караул, то ли ночной дозор, то ли просто конвой — предполагать можно было всякое. Я ломать голову не стал и сразу взял быка за рога.
— Здравствуйте, люди добрые! — поприветствовал я публику. — Мы — из бригады «гинекологов», что живёт в Пекине, на Вест-Блот. Ищем тут кой-кого. Из вас, баранов, по-русски кто-нибудь понимает или вы, как чурки безмозглые, только глазами хлопать умеете?
— Все понимают, — отозвался самый представительный из четвёрки с бумерангом в руке и зловещего вида кистенём на поясе, — хотя у нас говорят по-английски, но вы наши гости и можете говорить как угодно.
— Кто у вас главный «капо»?
— Нашего почтенного «капо» — да будет благословенно его имя во всех полусферах, периодах и циклах — зовут Марцинкус Падль. Именно его попечением мы живы и замечательный Коррехидор богатеет день ото дня! — неожиданно выспренно изрёк обладатель кистеня и бумеранга.
— А мы можем с ним поговорить?
— Я доложу о вашем прибытии. Если господин уже встал ото сна, то он выйдет к вам. Можете подождать его в нашем баре.
Последовал приглашающий жест в сторону площадки со скамьями, мангалом и рядом бочек.
Мы прошли в указанном направлении, сели за крайним столом и попросили бармена принести местного пойла, которое, как оказалось, носило красноречивое и многообещающее название: «мочегонное светлое». Заплатив за этот мутный, пахнувший помойкой, напиток шесть УРОДов, мы попробовали было поговорить с барменом, но из затеи нашей ничего не вышло: выразительная жестикуляция и открытый рот продавца выпивки со всей очевидностью убедили нас в отсутствии у последнего языка. Похоже местный босс Марцинкус Падль не без умысла поставил безъязыкого человека на столь ответственный пост — теперь «капо» мог быть уверен в том, что бармен не скажет о нём ни единого лишнего слова даже за самые щедрые чаевые.
Разместившись за столом с краю, мы отставили каменные кружки в сторону, даже не притронувшись к ним. Никто не знает как здесь принято встречать незнакомцев и что подмешивать в их питьё. Хотя на Даннеморе вроде бы не было сильных наркотиков, но ведь можно свалить человека и банальным ядом; с точки зрения местных жителей у нас было что взять, хотя бы ту же лодку с ионной батареей, так что бдительности терять не следовало.
С площадки открывался прекрасный вид во все стороны. Высота её над уровнем океана составляла метров тридцать, вряд ли меньше. Так что, глядя в одну сторону, можно было видеть бескрайнюю водную гладь, а если поглядеть в другую, то взору открывался громадный зелёный массив, уходивший к горизонту. Скала была высока, так что кроны деревьев шумели где-то ниже наших ног. Что ж, несмотря на общее убожество обстановки следовало признать, что место для поселения оказалось выбрано аборигенами на редкость живописное.
— Ты этого Падля знаешь? — спросил я Серёжу Лазо, пока мы сидели перед полными кружками.
— Нет, в мою бытность тут был за главного другой гнус… Сракидоном звали, — вздохнул потомок китайцев. — У «капо» здесь жизнь переменчивая: сегодня он народ прессует, а завтра, глядишь, уже его собственную прямую кишку энергично рихтует какой-нибудь новобранец. «Цивилизаторы» каждый месяц энергичных ребят сюда засылают, так что «капо» меняются тут быстро и часто. Ротация называется. Как в шахматах. Ты играешь в шахматы, атаман?
— В шахматах это называется «рокировка». А ротация — это в роторных машинах, — авторитетно поправил я собеседника. — Что же касается шахмат, то я это баловство не уважаю. Исключение делаю только для силовых шахмат.
— Никогда о таких не слышал. — признался Лазо.
— Есть такая модификация шахмат на планете Крынинг. При постановке шаха можно снять с доски любую фигуру и, действуя ею, как кастетом, провести атаку противника. Фигурки непростые, из иридия: пешка — два кило весит, ферзь — шесть с половиной. Нормальный такой кастет, в принципе, можно и убить, сие, кстати, правилами не возбраняется, а напротив даже, поощряется и приветствуется. После атаки фигура на доску уже не возвращается. Ты бы видел их чемпионаты: редкая партия длится больше десяти минут! Разрешены все удары, а также добивание противника. Технический нокаут — это редкость, в основном валят «вчистую». Вот это шахматы, я понимаю! Сочетание интеллекта и мужества. Никто, правда, в шахматы толком играть не умеет, обычно учат первые десять ходов, типа, «е-два» — «е-четыре» — «урокен» в челюсть — обратный «маваси» в затылок. Зато народ дерётся шикарно, за что всяческая ему уважуха! Кровавые сопли и выбитые зубы по всему татами, в смысле — по всей шахматной доске! После чемпионата печень можно сразу выбрасывать на помойку ввиду её полной неработоспособности. И имплантировать новую. Кстати, пересадка печени, челюстей и гендерных органов включается в обязательный перечень минимальной оплаченной страховки спортсмена.
Я не успел закончить красочное описание: на площадке появился крупный мужчина неопределённого возраста — ему можно было дать от тридцати до семидесяти лет. С крепкими руками слесаря, маленьким плешивым теменем и непропорционально большой и тяжёлой нижней челюстью, он забавно переваливался на кривых ногах. В ночи такой тать мог сойти за поедателя детей, на свету же он производил впечатление истинного забулдыги. Его мешковатый синий рабочий комбинезон — как я успел заметить, это была одежда всего местного контингента — украшала широкая колба из небьющегося хризолита, подвешенная к пуговице платиновой цепью. Использование инструмента из химической лаборатории в качестве элемента одежды имело определённую смысловую нагрузку: в колбе, залитые каким-то консервантом, лежали четыре человеческих глазных яблока. Думаю, настоящих.
На плечи этого дивного образчика кабаньей породы была наброшена какая-то кожаная накидушка, то ли плащ, то ли банальное одеяло — уж даже и не знаю! Когда кривоногий обладатель тяжёлой челюсти подошёл поближе, я разглядел на этой накидке бледно-голубые рисунки, не иначе, как татуировки. У меня появилось стойкое подозрение, что сия странная деталь туалета сделана из дублёной человеческой кожи.
Что ж тут сказать! Если человека назвали Марцинкусом Падлем, именно так он и должен выглядеть. Как и положено большой сволочи, местный «капо» вышагивал во главе представительной банды рыл, эдак, с дюжину. Разноформатные хлопцы, по преимуществу кряжистые и мускулистые, в визитках, судя по всему, никогда в своей жизни не нуждались: их лица, лишённые даже малейших потуг на отражение мыслительных процессов, характеризовали малопочтенных ребят лучше и красочнее любой визитной карточки. Если Марцинкус выступал без оружия, то его рыловороты не таясь тащили разнокалиберные мачете и короткие копья, не иначе, как разновидность дротиков. Воинство таращилось на нас откровенно недружелюбно, Марцинкус, напротив, улыбался широко и насквозь фальшиво.
Я поднялся из-за стола навстречу забавной процессии и, встретившись глазами с «капо», поприветствовал его кивком головы. Краем глаза я видел, что Сергей Лазо тоже встал. Мне как гостю, надлежало представиться.
— Мы прибыли из Пекина, расположенного на Уэст-Блот. — начал я. — Нас послала бригада «гинекологов», так мы именуем сами себя. Зовут меня просто: Тренкеджукес Стратозвонис, а напарника моего ещё проще: Айдзувакамацу Танегасима-Мияки. А ещё меня называют «Раз», а его «Два».
Улыбка «капо» сделалась ещё шире:
— Далеко же вас занесло! А я — Марцинкус Падль — живу тут потихоньку, никого не трогаю, ребятам — вон! — помогаю…
Последовал кивок в сторону вооружённого мачете конвоя.
— У нас к вам дело, господин Марцинкус, — я заговорщически понизил голос. — Мы вас отблагодарим, если вы нам поможете.
— Что ж, давайте поговорим, ребятки, — «капо» жестом указал на стол и скамьи, стоявшие рядом с теми, на которых мы сидели прежде. Я отметил то, что Марцинкус не стал садиться на наши места и понял, что забулдыга не лишён определённой предусмотрительности. В самом деле, а вдруг мы ему под зад накидали кнопок?
Церемонно опустившись на занозистые скамейки, мы выдержали многозначительную паузу, после которой я сделал комплимент главному ублюдку:
— У вас шикарный плащ, господин Падль, не иначе как из шкур горлодёров сделан…
Боевая психология требует начинать конфликтные переговоры с комплимента противной стороне, мне ли не знать всех этих премудростей! Вот так, с присущей мне находчивостью я ловко обезоружил главного местного хама.
— Да ты чё гонишь! — с обидой в голосе неожиданно воскликнул Марцинкус. — Это настоящие горлохвосты! Что бы я надел шкуру горлодёра?! Да я скорее выпью яду с гуталином и ацетиленом, а потом убью себя об утёс, чем надену мех горлодёра! Пусть эти идиоты «осси» и «весси» их носят! А мне в падлу! Ха! надо ж такое брякнуть!
— Понятно, понятно, господин Падль…
— А это настоящий, блин, горлохвост. Тут и татуировки есть. Вот тут, счас покажу… — Марцинкус выдернул из-под зада подол накидки и воздел его над головою. — Вот читай: «не забуду мать родную, а забуду — неродную» и вот ещё «не шушера, а подонок!»
— Всё ясно, господин Падль… — я не знал как успокоить неожиданно возбудившегося «капо». — С этим всё понятно, хорошо…
— У нас тут в загоне целый выводок горлохвостов сидит. Мы машинку специальную купили, чтобы татуировать их, — никак не мог угомониться начальник бандитов. — Мы ничего для них не жалели, мы же не какие-то там позорные «осси» или «весси», чтобы на почётной шкуре экономить, мы реальные пацаны, мы же понимаем: встречают по шкурке, провожают по татушке!
— Всё понятно, господин Марцинкус, теперь всё с этим ясно, конечно же, горлохвост всегда был и будет почётнее горлопана, или — как его там? — горлодёра, никто с этим не может поспорить, — продолжал я увещевать своего собеседника, понимая, что не с той буквы начал конфликтные переговоры и будучи не рад, что вообще затронул столь болезненную для бандитского самолюбия тему.
Постепенно Падль успокоился, выпустив пар, и разговор перешёл в более спокойное русло.
— Мы ищем людей, которые, возможно, высаживались на Ист-Блот не более полутора месяцев назад. — проговорил я. — Хотелось бы знать, показывались они здесь или нет…
— Секундочку, — «капо» щёлкнул толстыми жирными пальцами, не иначе, как испачканными о собственные волосы; по этому щелчку к нашему столу подскочил один из охранников с мачете, — Некросперм, а ну-ка позови сюда нашего Трицератопса. — как только обладатель незаурядной клички Некропсперм отошёл, «капо» важно пояснил, — На Ист-Блот невозможно попасть минуя нас. Мы ближе всего расположены к Сентрал-Блот, поэтому все лодки рулят к нам! А у нас здесь социализм. А «социализм» знаете что такое? Социализм — это учёт!
— Прямо по Ленину, — восхитился я, — Осталось заняться электрификацией.
— У нас тотальные списки на всё, — важно продолжал «капо», проигнорировав моё замечание, — Чего доставлено, когда, кому передано, кто куда направился — всё отражено. Я ж говорю: учёт! Сейчас попросим нашего Трицератопса свериться с журналом…
Я увидел, как из какой-то норы появился тщедушный головастик с крючковатым носом и согбенной спиною. Почему-то он не имел штанов, длинная балахонка, наподобие тех, какие носят жители анархичного Эрципода, свисала у него чуть ли не до пят. Странный мужичонка держал в руках большую тетрадь, подобную тем, что использовались нашими предками для письма много столетий назад. Впрочем, подобной архаике удивляться не приходилось: «цивилизаторы» очень старались, дабы заключённые на Даннеморе не имели современной электроники и оружия. Понятно, что поставки всех средств накопления и обработки информации, а также персональной связи, максимально ограничивались.
Тщедушный человек с журналом наперевес приблизился к «капо» и почтительно склонился перед ним, едва не стукнув лбом собственные колени. Оказывается, главная местная сволочь не была лишена определённых представлений об этикете.
— Hay you, swine, give to people pencil and piece of paper! — распорядился местный начальник. Приказал, значит, чтоб Трицератопс дал нам лист бумаги и карандаш.
Получив указанные предметы от сутулого носителя балахонки, я покрутил в руках карандашик, не зная, что с ним делать.
— Напишите имена и фамилии, а также клички тех, кто вам нужен, — елейным голоском проговорил «капо», обратившись ко мне. — А Трицератопс сверится по журналу.
Верный древнему правилу ведения допросов, согласно которому никогда не следует начинать разговор с интересующей персоны, я печатными буквами написал наобум три вымышленные фамилии и лишь четвёртым в списке указал Циклописа Хренакиса. Вернув письменные принадлежности Марцинкусу Падлю, приготовился ждать.
— To read you are able? — спросил «капо» своего сутулого счетовода, ткнув пальцем-сосиской в лист бумаги.- Look in to the book these people. The answer tell to me on ear.
Не знаю, для чего он обращался к Трицератопсу по-английски, может, думал, что мы не знаем этого языка? Однако, я без затруднений понял, что Падль приказал подчинённому свериться с записями в журнале и результат доложить ему шёпотом на ухо. Трицератопс принялся листать свой журнал, шурша страницами, и водить по строкам скрюченным артрозом указательным пальцем с криво обгрызаным ногтем. Интересно, есть ли у них тут глисты и как они с ними борются?
Через минуту Трицератопс, склонившись к самому уху «капо», что-то зашептал. Главная сволочь покивал многозначительно, затем весело поглядел на меня:
— У нас кое-что для вас есть.
— В самом деле? — удивился я.
— Хотелось бы узнать, что вы можете предложить мне взамен.
— А что бы вы хотели? У нас есть унифицированные атомные батареи для электробытовых приборов, есть широкополосный радиоприёмник…
— Оружие есть огнестрельное? — перебил меня Марцинкус.
— Нет, оружия нету! Есть немного золота в мелких слитках.
— На хрена мне тут золото! — отмахнулся Падль. — Оружие нужно.
— Есть топопривязчик на фотонном гироскопе. Очень точная штука. Полезная вещь для ориентирования на местности и составления карт.
— А мы тут карты не составляем. Хотя… хотя для обмена штука полезная. «Осси» или «весси» согласятся взять. Прибор-то исправен? — с сомнением в голосе поинтересовался Марцинкус Падль.
— Конечно, исправен.
— Тогда договорились. Давайте топопривязчик.
— Сей момент! — кивнул я. — Только хотелось бы знать, что там с нашими фамилиями?
— А-а, с фамилиями… — «капо», похоже, просто забыл что служило объектом торга; впрочем, следует признать, что к этому моменту я уже практически не сомневался в том, что торг — всего лишь фикция и Марцинкус Падль пожелает забрать наши вещи силой. Мне лишь представлялось интересным, в какой момент наши переговоры перейдут в силовую фазу.
— Господин Падль, хочу добавить… — негромко проговорил я и пощёлкал пальцами, привлекая внимание толстяка. — Не надо пытаться обмануть нас, хорошо? Знаете, почему меня называют «Раз», а моего друга «Два»?
— Почему? — озадачился Марицинкус.
— Я убиваю на «раз», а он — на «два».
«Капо» призадумался, покрутил, видимо, в мозгу услышанное и так, и эдак, но ни до чего путного не додумавшись, наконец изрёк:
— Это дело мы тоже любим…
— Ну и хорошо. Так что там у нас с моим списком?
— Та-а-ак. Значит, номер первый, Наполеон Буонапарте, высадился у нас тут три недели назад. Номер второй — Марчелло Мастрояни — с ним вместе. Они отправились в Новую Каледонию — это такое ранчо к югу от нас. А двое других — Лучано Паваротти и Циклопис Хренакис — приехали чуть позже, через неделю и далее двинулись на ранчо под названием Париж. Это вглубь континента.
— Угу, — кивнул я, — Всё понятно. Просил я тебя, как человека, не врать, но видно ты не человек, а свинья, хряк, боров — не знаю даже кто, выбери сам себе эпитет по собственному разумению. Как же ты мог записать Марчелло Мастрояни и Наполеона Буонапарте в свой журнал, коли я этих чуваков выдумал минуту назад?
Глазки «капо» заметались из стороны в сторону, через пару мгновений он гневливо сощурился и с гаденькой ухмылкой воскликнул:
— Ах ты! Хитрожопый, стало быть!
Ловким движением фокусника он выдернул из-за спины телескопическую дубинку, явно подвешенную за плечом на какой-нибудь скрытой «подтяжке». Знаем мы эти фокусы с извлекаемыми из скрытых мест тяжёлыми предметами, сами умеем такое!
Поэтому едва только над головой «капо» блеснул металл дубинки, я оттолкнулся от стола и опрокинулся назад, вместе со скамейкой и сидевшим подле Сергеем Лазо. В падении я, разумеется, ударил стол снизу вверх ногами, так что тот полетел прямо в рожу Марцинкусу. Старый как мир приём, ещё в монастырской школе тюремного типа мы подобным образом метали друг в друга столы, так что их, в конце-концов, администрация приказала привинтить к полу. Что б было совсем как в настоящей тюрьме! Упав спиною на грунт, я легко совершил переворот через голову и непринуждённо поднялся во весь рост.
Улыбнулся.
Марцинкус Падль, отшвырнув в сторону стол, который, кстати, весьма удачно впечатался ему в сопатку и разбил нос в кровь, поднялся со своего места, злобно щерясь и недобро поигрывая дубинкой.
— Умный, да? — спросил он у меня.
— Ага, — согласился я, — да ты и сам сейчас убедишься.
Ребятки его живо рассыпались в стороны, как бы охватывая нас с боков и тем самым заставляя отступить к обрыву. Серёжа Лазо, также вскочивший на ноги, встревожено поглядел на меня; впрочем, оружия он не обнажал, дожидаясь моей команды. Молодец, китаец, знает свой манёвр!
— Мы тут умных не любим! — заявил Марцинкус Падль. — Зато мы любим тотализатор. Для слишком быстрых у нас есть весёлое предложение: маленькая драка без правил с нашим мастером.
«Капо» махнул рукой и из группы его охранников выступил здоровенный, ширококостный чернокожий мужчина, весьма смахивавший на молодого гамадрила. И широчайшими мышцами спины, и строением челюстей, да и общим выражением лица, по-моему. Поигрывая рельефными мышцами, чернокожий гамадрил сдёрнул с себя рубаху, демонстративно высморкался посредством двух грязных пальцев с обгрызанными ногтями и, ткнув пальцем в мою сторону, гаркнул:
— You, russian, be going ass! Моя пэрэц бесчестить твой папа, мама, лубимый собак и тэлёнок!
Товарищ гамадрил, похоже, не дружил с великим и могучим языком Муму и Герасима. А жаль, поскольку он из-за этого он, видимо, так и не смог понять значения моих слов, сказанных в ответ:
— На моей планете зоофилы умирают первыми!
Урки принялись хлопать в ладоши, перебрасываясь фразами о величине ставок на предстоявший бой, а Марцинкус Падль отступил от меня подальше, освобождая место для драки. Чернокожий обезьян вразвалочку, лениво пританцовывая, типичной дембельской походочкой вышел в центр образовавшегося круга; примерно так, вихляя задом, ходят пассивные педерасты на дискотеках. На меня он поглядывал снисходительно, покрутился и так, и сяк, показал себя и свои гипертрофированные мышцы со всех сторон, наверное, для того, чтобы я испугался; по всему чувствовалось, что он весьма уверен в собственных силах. Задорно скалясь, он смешно поклацал зубами, я же не сдержал ответной улыбки и дал чернокожей обезьяне добрый совет:
— Щёлкни в прыжке челюстями — может, получится откусить моё ухо?
— Если ты так хочэш! Обэшаю откусыть тэбэ ухо! — прорычал негр.
— Ага, счас… Хотел карась щуку сожрать — никогда больше голодным не был, — ответил я.
— Шеф, гони эту обезьяну с ринга на мороз, чёго тянешь? — мрачно посоветовал Ху-Яобан, предусмотрительно отступивший за мою спину.
Сполна насладившись всеобщим ажиотажем, я разжал левую ладонь и мысленно приказал пистолету приготовиться к стрельбе. Усилитель нейротоков расшифровал немую команду и выдал исполнительный сигнал доводчику; доводчик расклинил ложемент и бросил «чекумашу» из рукава сари в ладонь; теплом ладони активировался логический блок, который, сверив папиллярный рисунок моей кожи и кислотность выделяемого ею пота, снял все три ступени предохранения и замкнул стрельбовую цепь. Последовательность всех этих операций заняла пятнадцать сотых секунды. Через пятнадцать сотых секунды с момента мысленной отдачи приказа, в моей левой руке находилась готовая к стрельбе «чекумаша» — оружие звёздной пехоты, предназначенное для ведения боя против врага, скрытого бронёй крейсеров и индивидуальных доспехов. Десять пуль из иридия на скорости девять километров в секунду могли без труда разрушить любой дом, спилить любое дерево и убить любой живой объект в нашей Вселенной.
Я направил пистолет в лобок чёрного гамадрила и без лишних слов выстрелил. Девятнадцатое правило ведения конфликтных переговоров предписывает вести таковые лишь до момента принятия решения о применении оружия; другими словами, как только решение принято — стрелять надо без разговоров. Потому я и выстрелил.
Чернокожий боец свалился снопом, даже не успев вскрикнуть. Пуля «чекумаши», пройдя навылет, попала в ногу одному из бандитов, стоявших позади него; он-то и заорал, упав подле негра. Получилось шумно и презанятно, я в некотором роде даже перевыполнил план: хотел пристрелить одного урода, а по факту завалил двух! Что тут скажешь: хорошее начало дня!
В скрытый микрофон я услышал взволнованный голос Нильского Крокодила: «Шеф, мы всё слышим, твой радиомаяк уверенно пеленгуется, спешим к тебе. Я буду через пять минут, от силы! Держись!»
В общем-то ничего другого мне и не оставалось.
Я навёл ствол на Марцинкуса Падля. Всеобщий ажиотаж вокруг сменился вдруг упадком настроения: смолкли задорные хлопки в ладоши, отчего-то сам собою прекратился процесс принятия ставок на исход боя, народ вмиг поскучнел и смущённо потупился. Местным жителям стало неловко за собственное недостойное поведение… или это мне только показалось?
— Не надо было пытаться меня обманывать, — ласково сказал едва живому от ужаса «капо». — Я ведь тебя предупреждал. А ты меня не послушал.
— Не надо… прошу… я всё исправлю… — путано заблеял Марцинкус и в глазах его неожиданно навернулись слёзы. — Я не знал, что у тебя… у вас… есть «чекумаша», — простодушно признался он, — Я отвечу на все вопросы.
— Уже не надо. У казаков есть пословица: даже самый глупый ишак в последний день жизни поймёт, что означает слово «живодёрня». Эта пословица как раз про тебя, — я выстрелил в «капо», тот взвизгнул и завалился на спину, схватившись обеими руками за живот.
Бандиты ахнули и на всякий случай побросали мачете и дротики. Что ж, весьма похвальная предусмотрительность, способная реально помочь дожить до глубокой старости.
— Может, добить его? — участливо спросил у меня добряк Ху-Яобан, кивнув в сторону «капо».
— Зачем это? — не понял я. — Он и так сейчас кровью истечёт!
Внимательно оглядев оставшихся бандитов — а всего их оказалось девять единиц — я приказал:
— Всем на колени! Трицератопс — ко мне!
Бывшие охранники Марцинкуса Падля услужливо ударились маслами оземь, а тщедушный счетовод со своим журналом — также опустившись на колени — поспешил в мою сторону. Поскольку в балахонке перемещаться таким способом было очень неудобно, он стал на четвереньки.
— Не придуривайся, ты можешь идти в полный рост. — разрешил я Трицератопсу и, обращаясь к остальным бандитам, произнёс. — Господа подонки! Третье правило обращения с заложниками гласит: всегда надлежит поощрять исполняющих требования и наказывать противящихся. Ваш бывший «капо» противился мне, за что и поплатился.
Марцинкус Падль скрежетал зубами и рефлекторно подёргивал ногами. По-моему, у него уже началась агония. Я искоса наблюдал за ним, но едва передо мной стал Трицератопс, переключил внимание на тщедушного карлика.
— Что скажешь насчёт фамилий из моего списка? — спросил я у него.
— Этих людей нет в моём журнале, — признался он. — А значит, они не бывали в Коррехидоре. Я клянусь вам, что это истинная правда! Не убивайте меня!
— Молодец, хвалю за честность! Если бы Марцинкус мне так ответил, остался бы жив…
Я не закончил мысль, поскольку где-то высоко в небе раздался хорошо знакомый шум соосных винтов геликоптера. Нильский Крокодил заходил на посадку, спускаясь практически по баллистической кривой. Ай, молодец, вот же мастер экстремального пилотажа!
От меня не укрылось то изумление, с каким господа местные бандиты воззрились на летающий аппарат. Из нор на вершине скалы вылезли ещё какие-то аборигены, привлечённые в высшей степени необычным стрекотанием. Что примечательно, крики раненых не вызвали перед тем их любопытства, из чего я заключил, что здесь привыкли к расправам Марцинкуса Падля над приезжими. Местные жители твёрдо знали, что на Даннеморе нет людей с огнестрельным оружием и тем более нет современных летательных аппаратов. Теперь же, буквально в течение десяти минут, им пришлось убедиться прямо в обратном. Было отчего впасть в ступор.
— Вот что, Трицератопс, скажи мне, — заговорил я снова, убедившись, что Нильский Крокодил успешно посадил геликоптер, — вы человечину едите?
— Человечину? — сутулый счетовод с опаской воззрился на меня, подозревая, видимо, очередной подвох. — Н-н-нет, не едим.
— Ну, тогда прикажи своим друзьям сбросить со скалы в океан этих ублюдков, — я указал на тела подстреленных, — Хотел я было угостить вас филеем из Марцинкуса Падля, но раз вы брезгуете своим бывшим «капо», то тогда и не надо. На «нет», как известно, и жрать будет нечего!
— Ну, отчего же… — Трицератопс замялся и в нерешительности оглянулся на сотоварищей, всё также стоявших на коленях. — Дело такое… Уж больно соблазнительно покусать «капо»… Да и примета хорошая… Ребята, я думаю, не отказались бы отъесть отбивную из его задницы.
— Ну тогда тащите его скорее на кухню, пока я добрый! — милостиво разрешил я и подал знак бандитам, разрешая подняться с колен.
— А с раненым что делать? — взволнованно поинтересовался у меня Трицератопс. — С тем, которому пуля коленку пробила…
Алчный блеск в глазах тщедушного бухгалтера красноречиво свидетельствовал о его плохо скрытых намерениях.
— Его вы тоже можете съесть.
— Слава нашим великодушным гостям! — заорал Трицератопс, обернувшись к бандитам. — Благодаря их великодушию мы можем добить Вонючку! Теперь у нас будет много мяса! Кто-нибудь, перегрызите ему глотку!
Местные подонки восторженно заревели. Похоже, Коррехидору сегодня было назначено пережить настоящий праздник. Я бы даже сказал каннибалический катарсис.
Ко мне приблизился Нильский Крокодил, до того наблюдавший за разговором с Трицератопсом со стороны.
— Я вижу, атаман, ты тут занимаешь социальной политикой. — заговорил он вместо приветствия. — Покровительствуешь, так сказать, коллаборационистам. Если не ошибаюсь, правило «четырнадцать-бэ» из «Примерного положения по социальной адаптации и формированию благоприятной социальной среды».
— Ну да, — кивнул я, — все мы учились в монастырской школе тюремного типа по углублённому изучению подрывной деятельности. Как ваши результаты?
— С рассветом основная группа двинулась через лесостепь. Я прикрывал движение сверху. Всё нормально, никаких происшествий. Основная группа прибудет в Коррехидор через четверть часа. — доложил Нильский Крокодил и в свою очередь поинтересовался. — А как ваши результаты?
— Циклописа Хренакиса тут не видели. Полагаю, на Ист-Блот он вообще не появлялся. — подвёл я итог. — Надо двигаться дальше, на центральный континент и наводить справки в Чек-Пойнт. Там-то точно должны остаться его следы.
— У меня есть новость, — негромко проговорил Сергей Нилов, выслушав меня. — Только для тебя, другим казакам я пока не говорил…
— Что за новость? — встревожился я; уж больно заговорщически Нильский Крокодил понизил свой сипатый голос.
— Как ты знаешь, я периодически разбрасываю по курсу нашего движения виброакустические датчики и сканеры радиочастот для того, чтобы своевременно обнаружить погоню, ежели таковая пойдёт по нашему следу…
— И что же?
— Полчаса назад пришёл зашифрованный сигнал пары таких датчиков. Виброакустический — зафиксировал перемещения по меньшей мере восьми объектов весом триста пятьдесят условно-земных килограммов…
— Может, это геноцвалы?
— … а сканер — перехватил их переговоры на частоте две тыщи пятьсот мегагерц. Расшифровать, разумеется, не смог; там эвристический ключ неопределённой длины. Сечёшь, атаман? Это тюремный спецназ «цивилизаторов» идёт по следу.
— Не иначе, как в роботизированных доспехах, если вес у каждого такой. А где сработали датчики?
— Если верить карте, составленной топопривязчиком, то вот здесь, — Нильский Крокодил указал пальцем на мерцавшую на экране лап-топа точку. — В пятидесяти километрах от того места, где вы расстреляли стадо геноцвалов.
— Это ж какой у нас запас времени? — я вздохнул. — Хорошо если четыре часа есть…
— Боюсь, Ваня, что этот «запас» ты посчитал с большим запасом. — вздохнул, копируя меня Сергей Нилов.
А ведь я боялся того же самого.
В женском счастье главное — чтобы несчастья не было. Похоже, именно таким критерием суждено было нам руководствоваться при дальнейшем продвижении по поверхности Даннеморы. Тюремное начальство, встревоженное посадкой неизвестного корабля на планету, разумеется, пожелало узнать кто и с какой целью решился на этакую авантюру. Точного места посадки «Фунта изюма» они знать не могли, ведь именно для этого Круглов на «ДнероГЭСе» предусмотрительно уничтожил четыре зонда слежения за поверхностью. «Цивилизаторы» могли только предположительно определить координаты точки посадки, причём с немалой погрешностью, думаю, эдак километров в пятьсот, не меньше. Хотел бы я видеть их рожи, когда они выяснили, что им не удаётся обнаружить местоположение моего корабля в лесостепной части континента Ист-Блот! Наверняка, они поломали голову над тем, как же я умудрился его замаскировать. В конце-концов, заинтригованные тюремщики решили выбросить на поверхность планеты группу своего спецназа, дабы та разобралась с происходившим на месте и отыскала-таки мой корабль.
Ну-ну!
Волны безрадостно бились о борт самоходной лодки. Наш утлый челн, принявший всю группу и заметно осевший под телами в броне, упорно резал тупым носом набегавшую зыбь. Брызги летели нам в лица, заставляя всех отплёвываться и нервически утираться. Первые усмешки давно прошли, осталось только ощущение нетвёрдой, качающейся опоры под ногами и горький привкус желудочного сока во рту. Морская болезнь, однако! На втором часу плаванья по океану в резиновой лодке ей сдались даже самые крепкие казаки.
Нильский Крокодил стрекотал в своём геликоптере где-то над нашими головами. Не сказать, чтоб очень высоко. Иногда он бормотал что-то обнадёживающее, типа, «ребята, не грустите, дальше будет только хуже!» Издевался над нами, одним словом.
Шутки-прибаутки закончились через четверть часа после того, как мы погрузились всей командой в лодку и покинули гостеприимный причал Коррехидора. Из присутствовавших на борту, дар речи дольше всех сохраняла Хайри Маус. С зелёным посуровевшим лицом она обращалась то к одному, то к другому, предлагая: «Если хочешь сблевнуть, но не можешь, разрешаю поцеловать меня в губы». Но в конце-концов сломалась даже она.
К окончанию второго часа путешествия через Гудзонов залив наша десантная группа представляла собою охавшую и невнятно матерившуюся массу людей, ничком лежавших на дне лодки и вперивших свои бессмысленные взгляды в низкие серые небеса. Я управлял мотором и потому был вынужден сидеть. Как же я завидовал тем, кто мог позволить себе в это время распластаться на дне лодки и положить ноги на лучшего друга!
На Наташеньку было тяжело смотреть. Впрочем, ей на меня, полагаю, тоже.
Так мы и тащились через проливчик. Карты в нашем распоряжении не было, оказалось, что жители Коррехидора не имели ни малейшего понятия о расположении географических объектов на Сентрал-Блот. Удалось лишь выяснить, что чуть севернее Гудзонова пролива на берегу большой удобной лагуны расположен Балтимор-сити, городок с населением человек в пятьсот. Именно оттуда ходили кораблики в Коррехидор. От Балтимора имелась дорога до Чек-Пойнт, длиною около тридцати километров. Этим, собственно, исчерпывались наши представления о географии центрального континента Даннеморы.
В силу понятных причин мы не могли плыть в Балтимор-сити на своей лодчонке, а потому я рулил чуть к югу. По всем прикидкам получалось, что мы достигнем Сентрал-Блот километрах в десяти южнее населённого пункта.
К концу второго часа на горизонте появилась серая полоска, которая постепенно стала расти, раздаваться вширь и вверх и очень скоро превратилась в приличных размеров горную цепь, круто обрывавшуюся в океан. Высоты тех гор, что мы могли наблюдать с водной поверхности, достигали двух с лишком километров; Нильский же Крокодил, слетавший на разведку, сообщил о горах в три раза выше, увиденных в глубине суши.
Пейзаж показался нам весьма мрачен. На склонах гор, точно вырванные волосы на расчёске, шевелились плотные сизые облака; за пару километров от берега мы вошли в полосу густого дождя. Холоднее не стало, температура оставалась по-прежнему вполне комфортной, но ощущение липнувшей к телу мокрой одежды оптимизма не прибавило.
Нильский Крокодил, слетавший на разведку, сообщил, что увидел на склоне одной из гор, неподалёку от воды, дым костра. Он обратился к людям, которых смог разглядеть сквозь кроны деревьев, с предложением о сотрудничестве, благо его геликоптер располагал мощной акустической системой, но почтенная публика разбежалась при первых же звуках неласкового серёжиного голоса. Думать на сей счёт можно было что угодно — то ли народ обретался тут пугливый, то ли предложения о сотрудничестве означали для местных жителей что-то совсем уж скверное, во всяком случае, нечто совсем не то, что в нашем понимании.
Встреча с твёрдой почвой под ногами вызвала глубокий отклик в недрах душ и желудков моих пассажиров, причём вовсе не метафорический. И даже противный дождь не смог испортить того позитива, что объял всех, сумевших вытолкнуть себя на галечный берег. Минут пять у всех нас ушло на восстановление элементарного самообладания и пережёвывание правильных таблеток, когда же дно желудка перестало дёргаться вслед за покачиванием картинки перед глазами, каждый из нас испытал немалое облегчение.
Нильский Крокодил, посадивший геликоптер буквально в десятке метров от лодки, наблюдал за нами, свесив ноги через подлокотник кресла и иронично комментируя увиденное:
— Ай-ай-ай, тридцатый век на дворе! А господа донцы укачались в лодке, да так, что не помогли даже нужные таблетки! Никакой десантной подготовки! Как низко пала звёздная пехота Войска Донского — прямо рылом на галечный пляж Богом забытой Даннеморы. Как неприятно видеть ваши зелёные… обезображенные страданиями лица!
— В следующий раз я полечу в геликоптере, а ты сядешь в плоскодонку, — мрачно отрезал Инквизитор, он же Евгений Ильицинский.
— Не забуду свою первую любовь. — подала голос Хайри Маус. — Благодаря ей я выучила словосочетание «возвратный трихомонопиролиз». Благодаря второй я узнала что такое оральный герпес. Ничего, кстати, интересного. А вот благодаря своей последней любви мне довелось познать морскую болезнь. Признаюсь честно — это самый травмирующий опыт. Встречу Хренакиса — дам доброго пинка!
— Господа народ, хочу сделать маленькое, но интересное заявление! — заговорил я, повысив голос и привлекая к себе внимание. — Есть основания считать, что по нашим следам идёт группа тюремного спецназа «цивилизаторов». После нападения на станцию PQ-17, не сомневаюсь, тюремные смотрители пожелали выяснить, кто и с какой целью проник на Даннемору.
— Как же они могут нас отыскать? — удивилась Наташа. — Неужели наш вертолёт видно из космоса?
— Не вертолёт, а геликоптер. — многозначительно поправил её Нильский Крокодил, — Не надо оскорблять мой благородный воздушный чёлн с соосными винтами и всеракурсным днищевым вентилятором! Что же касается наших перемещений, то «цивилизаторы» могут их отследить разными способами. Например, «цурюпа» за спиной, благодаря которой ты летаешь, имеет атомный теплообменник и оставляет за собой изотопный след. Слабенький, но вполне определяемый. Есть детекторы, способные его «видеть» даже спустя неделю после включения «цурюпы». Кроме того, вполне может быть, что у «цивилизаторов» тут есть свои «стукачи». Тот же Свен Борцль или кто другой. Наконец, на поверхности планеты могут находиться своего рода «посты наблюдения», этакие автоматические наблюдательные вышки, замаскированные под предметы окружающей обстановки — холмы, деревья, скалы. Так что слежка — это всего лишь дело техники!
— В этой ситуации есть два момента: хороший и плохой. — продолжил я выступление, когда Серёжа Нилов закончил свой краткий теоретический экскурс. — Хороший состоит в том, что «цивилизаторы» пока не могут знать кого же именно мы ищем. Свен Борцль не запомнил о каких именно людях я его расспрашивал. Я уверен в этом, поскольку Свен выпил «эликсир правды». Марцинкус Падль при всём своём желании о разговоре со мной уже никому ничего не расскажет. А свидетелей этой беседе нет. Дед Мазай, я уверен, ничего «цивилизаторам» не скажет. Да они его и не найдут. Так что всё это, в принципе, весьма хорошо. Но плохо то, что охотники за нашими головами, полагаю, уже догадались, что мы пытаемся найти на Даннеморе какого-то конкретного человека, и с этой целью нам неизбежно придётся появиться в Чек-Пойнт.
— Они попробуют нас перехватить либо на подходе к Чек-Пойнт, либо в самом посёлке, — закончил мою мысль Инквизитор. — Не мучь телёнка, атаман, говори короче, как я на проповеди. А то слушать тебя — сплошная пытка.
— Надо разделиться, — подвела итог Ола, соображавшая, как всегда, быстрее и логичнее многих.
— Для чего это? — не поняла Хайри Маус.
— Эти ребята — «цивилизаторы» то бишь — знают кого им следует искать. От Свена Борцля и от людей в Коррехидоре они могли получить внятные описания нашей группы. Так что всем составом соваться в Чек-Пойнт нельзя. — объяснила ей Ола.
Тут неожиданно взвизгнул Сергей Лазо:
— Я всегда говорил, что геноцид лучший способ решения всех проблем!
— А топор — лучшее лекарство от перхоти и кариеса! — поддакнул Нильский Крокодил.
— Надо было кончать всех, кто нас видел, — пояснил свою и без того весьма прозрачную мысль потомок китайцев. — Прям на месте. Из термокинетического пистолета — хрясь! — сразу в лобешник и теперь бы таких проблем не возникало!
— Или атомный микровзрывчик, — развил мысль Серёжа Нилов, радостно улыбнувшись, — всего-то на полкилотонны. И рыболовов с их посёлком нахрен подорвать, и Коррехидор со всеми жителями. Люблю наблюдать атомные взрывы с безопасного расстояния. Фантазия, знаете ли, оживает, думаешь невольно, как там, пацаны в эпицентре? Скукожились, небось! Очень, кстати, полезно для развития абстрактного воображения. Помнишь, атаман, как ты на Лайке-Майорке…
Я махнул рукой, останавливая словоизвержение Нильского Крокодила. Покосившись на Наташу, я заметил, что она с большим вниманием прислушивалась к его словам. Бедная девочка, нашла же кого слушать!
— Хорош болтать! — скомандовал я, пресекая на корню неумеренный полёт фантазии и поток воспоминаний Нильского Крокодила. — Мне стыдно за тебя перед Наташей. Она подумает: вот какие живодёры казаки!
— Почему же только живодёры? — с обидой в голосе тут же отреагировал Евгений Ильицинский. — Мы ещё и гомофобы. Признаюсь, я хотел бы прочесть проповедь в рядах местных педерастов в притоне их порока, дабы призвать сторонников противоестественных связей к духовному возрождению и искоренению греха в душе.
— Здорово! — воскликнул Константин Головач, до того молчавший. — А я бы мог постоять сзади с огнемётом наперевес. Люблю я, Батюшка, твои проповеди. Есть в них сермяжная правда жизни и секса! Смотришь в глаза иному пидару и прямо кулак зудит, думаешь, ну, сволочь, только улыбнись, только оскалься и челюсть твоя покатится в дальний угол.
— Стоп! — я предостерегающе поднял руку, останавливая дальнейшие словоизвержения моих товарищей. — Наговорили уже достаточно для судебного протокола. Раз вы такие горячие парни, то оба, — я глазами указал на Батюшку и Костяную Голову, — пойдёте в Чек-Пойнт и станете там наводить справки о Циклописе. С вами направится Серёжа Лазо, поскольку он знает Циклописа в лицо и при случае сможет опознать.
— Здорово, — моментально согласился Константин Головач, — мы работы не боимся. Огнемёт дашь?
Последний вопрос уже адресовался Ольге Анатольевне Зубовой. Та вздохнула, похлопала тусклый ниобиевый бок фосфорного бака и грустно проговорила:
— Он мне как родной. Но для такого дела — я имею в виду пидаров живьём пожарить — огнемёта не жаль. Бери, что ли!
Мне показалось, что она смахнула с глаз навернувшуюся слезу. Я так и не понял, что вызвало столь эмоциональную реакцию: то ли она сторонников однополой любви пожалела, то ли попрощалась с любимым оружием… Женская душа — потёмки!
— Диспозиция такая, — продолжал тем временем я, — Вы трое — Батюшка, Лазо и Костяная Голова — на «цурюпах» выдвигаетесь в район Чек-Пойнта. Насколько я могу судить, подлётное расстояние тут что-то около сорока километров, вы его быстро преодолеете. После вас этой же дорогой пролетит Нильский Крокодил. Его задача — разведать путь до Чек-Пойнта, сесть в окрестностях городка и оставаться на связи с вами, дабы иметь возможность в случае чего быстро вас эвакуировать.
— Как он нас эвакуирует? — не понял Лазо. — У него же только одно место свободно!
— В перегруз возьмёт, если понадобится, — отрезал я. — Отлетит на пять километров и высадит. Вам ведь главное — от погони уйти. А он в этом поможет. Итак, вы действуете в Чек-Пойнт. Мы — остаёмся здесь, попытаемся отыскать местных аборигенов. Нам нужна карта поселений на Сентрал-Блот и информация из ближайших поселений, может, Циклопис находится именно там. Кроме того, заканчиваются первые сутки нашего пребывания здесь, мне надо будет связаться с Павлом и узнать, как там обстоят дела в космосе.
На том и порешили. Позабыв о морской болезни, ещё недавно терзавшей наши внутренности, принялись за работу: женщины стали разбирать ненужную теперь лодку и оборудовать на склоне временную стоянку, а Сергей Лазо, Костяная Голова и Инквизитор, проверив снаряжение, двинулись вверх по склону в северо-западном направлении. Буквально уже через пару минут они растворились в серой завесе дождя, и монотонный перестук лившейся с небес воды скрыл звуки их заплечных реактивных двигателей.
Я же, усевшись с Нильским Крокодилом в геликоптер, вылетел в сторону Гудзонова пролива для проведения сеанса связи с Павлом Усольцевым. Каждые двадцать четыре условно-земных часа мы должны были вступать в контакт для обмена последними новостями. Вариантов связи со звездолётом «Таллин» (с одной буквой «н»), замаскированным голографическим «скином» на поверхности Левенворта (самого большого естественного спутника Данеморы) существовало несколько. Но основной и наиболее предпочтительный заключался в создании закрытого сверхбыстрого радиоканала через удалённый длинноволновой одноразовый транслятор.
Транслятор этот представлял собою поплавок размером с термос. Его надлежало выбросить на водную поверхность — океан, реку, озеро — неважно! где он раскрывался, приводил сам себя в рабочее состояние и проверял готовность систем. После этого он принимал сигнал на сверхкоротких волнах с борта геликоптера, конвертировал его в длинноволновой и передавал в космос. Даже если транслятор и оказался бы запеленгован спутниками мониторинга поверхности (а мы не сомневались, что так оно и произойдёт) попытка разбомбить «поплавок» или захватить нас возле него смысла не имела бы. Сбросив транслятор, мы более к нему не приближались и на борт обратно его не поднимали. После окончания сеанса связи устройство подрывалось малоразмерным самоликвидатором и благополучно тонуло.
Таким трансляторов мы взяли с собою семь штук — по идее, нам этого количества должно было хватить. Другими словами, мы не предполагали задерживаться на Даннеморе более этого срока.
Отдалившись от берега километров на двадцать и очутившись в полном одиночестве над водной поверхностью, геликоптер завис на месте. Я бросил в воду оранжевую тубу; с высоты тридцати метров нам с Нильским Крокодилом было хорошо видно, как моментально раздулся резиновый «воротник» вокруг верхней части контейнера, отлетела в сторону его лёгкая жестяная крышка и вверх выскочил резиновый шарик. Раздуваясь от наполнявшего его гелия, он устремился вертикально вверх, потащив за собою двухсотметровую антенну.
Геликоптер медленно двинулся прочь. Через бортовой передатчик мы установили связь с «поплавком», а через полминуты уже отозвался и Павел Усольцев.
— Атаман, — его голос зазвучал в наушниках столь явственно, словно он сейчас находился рядом с нами на борту геликоптера, — тут наблюдается большая активность тюремщиков. Они восстановили низкоорбитальную группировку спутников зондирования поверхности, которую мы столь удачно постреляли. Так что аккуратнее там с радиопереговорами и открытым огнём!
— Понятно. — ответил я. — Со своей стороны могу сказать, что по итогам первых двадцати четырёх часов пребывания здесь, все члены команды живы, здоровы, бодры и полны оптимизма. Мы пришли к выводу, что на Ист-Блот нет искомого объекта. Поэтому продолжаем работу, согласно ранее выработанному плану. Хочу узнать, если информация от Шерстяного, я имею в виду разработку противоядия.
— Буквально и часа не прошло, как я получил сообщение от него. Шерстяной благополучно вернулся на свой корабль и сейчас полностью сосредоточился на работе в этом направлении. Но конкретного результата пока нет.
— Понятно. Ещё какие-то новости имеются?
— Есть основания считать, что «цивилизаторы» сбросили на поверхность группу преследования.
— Что за основания? — тут же уточнил я.
— Вместо расстрелянной станции PQ-17 они притащили к Даннеморе другую, намного бОльших размеров. Она классифицируется по каталогу как станция класса «Бэта» и несёт на борту помимо истребителей ещё и атмосферные «челноки». Номер станции пока мною не установлен. Шесть часов назад один из «челноков» покинул станцию и совершил «нырок» с орбиты до высоты двадцать километров над континентом Ист-Блот, разумеется, без посадки, поскольку садиться там негде, посадочной полосы нет. Цель столь глубокого «нырка» в атмосферу, полагаю, очевидна — выброс десанта.
— Логично, мы тоже заподозрили, что по нашему следу пошла поисковая группа, — ответил я.
— Но это ещё не всё, дорогой камрад!
— Не тяни, канал связи уже три минуты открыт, нас наверняка засекли.
— Второй «челнок» сел на поверхность Даннеморы возле Чек-Пойнт. Посадка неурочная, поскольку согласно графику, следующая доставка заключённых должна была состояться только через двенадцать дней. Наверняка, на втором «челноке» привезена вторая группа спецназа. Что это означает, догадайся сам!
— Всё ясно: одни — загоняют, другие — сидят в засаде. — я закончил очевидную мысль. — Ещё что-то есть сказать?
— Нет! Adios, канальес! — попрощался Усольцев.
— Сам вали!
Я отключился и тут же с лап-топа послал сигнал самоликвидации транслятора. У горизонта громыхнуло и небольшой, едва заметный, всплеск воды обозначил место взрыва.
— Ты всё понял, да? — обратился я к Нильскому Крокодилу, который имел возможность прослушать мой разговор с Павлом Усольцевым от начала до конца.
— Понял, атаман, понял. У нас есть небольшая проблема…
— Я считаю, что у нас есть большая проблема. Мы не можем посылать людей в Чек-Пойнт, если там сидит засада.
— Я о другом, атаман, — флегматично пробормотал Сергей Нилов.
Его демонстративное спокойствие не обмануло меня — я слишком хорошо знал этого человека. Все свои самые важные слова, дела и решения Серёжа произносил, совершал и принимал именно так — нарочито-спокойно, невозмутимо и даже буднично. Локти и колени своим врагам, он рубил, кстати, с точно таким же выражением лица.
— Ну, валяй, коли начал говорить, — разрешил я.
— Мы все очень хорошо относимся к Шерстяному, тепло, по-товарищески…
— Не томи, Склифосовский!
— Только есть опасение на тот счёт, что он не сможет открыть антидот к тому яду, что введён тебе Службой Политической Безопасности.
— Я ему верю. Если он не сможет найти противоядия — тогда я умру.
— Плохой ответ, командир. Не разговаривай со мной, как дурачок, я ведь не Наташа.
— Короче, Крокодил, рули скорее к берегу, надо успеть перехватить Инквизитора, Костяную Голову и Сырожу Лазо, пока они далеко не ускакали. — приказал я.
Геликоптер заложил крутой вираж и направился к серевшей у горизонта полосе дождя.
— Тебе не уйти от этого разговора. — всё также невозмутимо продолжал канючить Нильский Крокодил.
— Хорошо, скажи внятно, что ты хочешь…
— Мы найдём эту падлу Циклописа Хренакиса и он укажет местонахождения «торпиллёра». Но если мы не успеем получить в свои руки «машину времени» до момента истечения срока активизации яда, то тогда надлежит выдать Наташу Тихомирову и Циклописа Хренакиса «цивилизаторам». В обмен на противоядие.
— Это абсолютно исключено. Я не отдам Наташу. Да и никто из вас на моём месте не выдал бы её «цивилизаторам».
— Тем не менее, на это придётся пойти. Курень не позволит тебе умереть.
— То есть ты говоришь уже от лица куреня? — уточнил я.
— Разумеется. Мою точку зрения разделяют и Инквизитор, и Костяная Голова, и все остальные. По этому поводу у нас уже состоялся обмен мнениями.
Услышанное, конечно, явилось для меня сюрпризом. Получалось, что за моей спиной члены куреня выработали решение не согласованное с атаманом. Ай-яй-яй, сие здорово попахивало неподчинением!
Несколько секунд ушли на осмысление нашего краткого разговора. В конце-концов я пришёл к решению, видимо, единственно возможному в ту минуту:
— Вот что, время ещё есть, так что подождём заключению Шерстяного. Эту тему я запрещаю обсуждать с кем бы то ни было, кроме членов куреня. Натс ничего знать не должна, впрочем, как и все остальные.
— Ну, разумеется, атаман, как скажешь, — задумчиво протянул в ответ Нилов и это меланхоличное согласие встревожило меня даже больше, чем открытое возражение.
Но полемику продолжать уже было не резон. Мы заходили на посадку на заросший древовидным кустарником склон рядом с небольшим навесом, под которым наши женщины поставили ионный мангал со снедью, выложенной сверху на решётку.
Опустившись прямо на склон, благо конструкция геликоптера допускала взлёт и посадку с наклонных поверхностей, мы с Нильским Крокодилом живо набросили на нашу летающую машину маскировочную сеть. Я тут же включил передатчик, рассчитывая вернуть отправленных в Чек-Пойнт людей, но на нужной частоте царила полная тишина. Впрочем, этого следовало ожидать: между нами уже находилась гора, а высокочастотный сигнал имел высокий коэффициент поглощения. Как далеко успели отдалиться посланные? на пять километров? на семь?
— Перекусим немного, ребята, — предложила Ольга Зубова, спустившись к нам по склону, — а потом двинемся вдоль побережья. Мы раскрыли пару банок с мамадыками.
— Мамадыки подождут, — отрезал я, — надо вернуть ребят! Я сейчас метнусь за ними за бугор, догоню и верну, а вы тут без меня можете начинать трапезничать.
— Что случилось? — Ола встревожилась. — Плохие новости с орбиты?
— Ничего особенно плохого нет, — я постарался говорить уверенно, — Нильский Крокодил тебе всё объяснит, спроси у него. А я не стану терять времени.
— А может, пусть лучше Крокодил метнётся за ребятами? — встревоженно проговорила Ола. — Ты командир, тебе надо быть с группой! Пошли его! Или, давай, я «прыгну» за бугор.
— Нет, я ни о чём не буду просить Крокодила. Я послал людей в Чек-Пойнт, я их и верну.
— Вы — что же это? — поругались с ним? — вдруг спросила меня Ола и цепко ухватила за локоть. — Подожди минуту, ответь!
Вот же женская натура, умеет чувствовать скрытое за формальными словами! Я как можно спокойнее высвободил локоть и сказал:
— Мы теряем время! Они с каждой минутой удаляются на километр, если не больше, — и спустившись чуть по склону, сугубо для того, чтобы не обдать Ольгу струёй двигателя, я бросил через плечо, — Вернусь через четверть часа!
Самонадеянно я это сказал, признаю… А самонадеянность, как известно, родная сестра глупости.
В жизни, как известно, всегда есть место подвигу. Умный казак должен видеть такие места и обегать их за версту. Дело тут не в малодушии, это скорее вопрос выживаемости казачества как биологического вида.
«Цурюпа» легко занесла меня в самую гущу низких облаков, в эдакий мрачно-серый влажный кисель. Но преодолев его, я оказался на ломаной лысой хребтине, отделявшей горную страну от океанского побережья. Вид с вершины открылся весьма необычный: за спиной, ниже моих ног, плотным непрозрачным одеялом клубились облака, а впереди лежало свободное пространство. Тянувшиеся вдоль береговой линии горы играли роль своеобразного барьера, задерживавшего низкие, напитанные влагой облака, поэтому неудивительно, что со стороны океана постоянно шёл дождь, в то время как над сушей стояла прекрасная и на удивление ясная погода.
Прямо передо мной лежала живописная заросшая густым лесом долина. Ширина её составляла, должно быть, километра три с половиной или даже четыре. На другом её конце высилась гряда невысоких гор, во всём напоминавшая ту, на которой я стоял. Со своего места я бы непременно увидел летящих при помощи «цурюп» казаков, если бы они сейчас находились здесь. Но долина они явно уже успели преодолеть, поскольку имели фору около десяти минут.
Мне не оставалось ничего другого, как включив заплечный двигатель, лететь дальше. Перескочив в два прыжка долину, я благополучно очутился на следующем гребне. Высота его составляла, думаю, около километра над уровнем океана, а вид вглубь континента, открывшийся мне, без преувеличения можно было назвать впечатляющим.
В отличие от пейзажа Ист-Блот, равнинная часть центрального континента оказалась занята плотным лесным покровом, настоящим тропическим лесом. Километрах в пяти-шести можно было видеть довольно широкую реку, вытекавшую из горной цепи, на которой я сейчас стоял. Ровный гул и плотное облако водной пыли, дававшее прекрасную радугу, указывали на то, что где-то на выходе потока из гор на равнину есть водопад. Правда, с моей позиции его невозможно было видеть.
Троицу, отправившуюся в Чек-Пойнт, я также видеть не мог. Впрочем, имело смысл воспользоваться радиосвязью. Чтобы увеличить зону прямой видимости, я включил «цурюпу» и, подскочив метров на четыреста вверх, обратился к казакам: «Инквизитор, ответь Объедалову! Костяная Голова — ответь!» Для радиосвязи использовался сложный алгоритм шифрования, так что я мог без опаски обращаться к собеседникам. Впрочем, мне никто не ответил.
Я совершил большой прыжок — благо находился на весьма приличной высоте — и опустился на грунт уже на равнине, в самых дебрях леса. Из-за разновысотных деревьев и густого подлеска, опускаться пришлось очень аккуратно. Но я справился успешно. Дожидаясь, пока остынет «фартук» заплечного двигателя, насторожённо прислушивался, не захрустит ли где ветка под ногой крадущегося гамарджопы. Ведь именно здесь, если верить Серёже Лазо, эти твари и должны обитать.
Но нигде ничего так и не захрустело. Подождав полминуты, я вполне благополучно включил «цурюпу» и, совершив новый длинный прыжок, думаю, более, чем в километр, снова опустился гуще буйно росшего леса.
Природа тут, конечно, оказалась прекрасна. Другой эпитет и подобрать трудно. Диковинные растения с громадными цветами, крапчатыми листьями, замысловато закрученными стволами поражали воображение. Удивительные, ни с чем не сравнимые ароматы кружили голову точно крепкий алкоголь. Отдельные деревья-великаны вырастали до пятидесяти метров, хотя основная масса растений была всё же куда скромнее в размерах, высотою примерно раза в два поменьше. Всё-таки на Даннеморе сила тяжести заметно превосходила земную, а это не могло не повлиять на высотность лесов. Тем не менее, опускаясь в недра этой чащи, я точно попадал в дендрарий; хорошо поработали ботаники «цивилиазторов» — этого нельзя было не признать!
Во время очередного прыжка, я опять включил радиостанцию, но едва только стал говорить, как плотная помеха забила частоту. Стало быть, тюремщики контролировали эфир и засекли мою работу. Молодцы, хвалю! На их месте я бы поступил точно также. Но помимо этого неприятного открытия я сделал ещё одно, куда более скверное. С востока, со стороны океана, откуда я и сам двигался, на бреющем полёте ко мне приближались два узких акульих силуэта. Слишком хорошо знакомые для того, чтобы испытать сомнения насчёт их принадлежности. Это были винтокрылые экранопланы «цивилизаторов». С небольшими крылышками по бокам, столь похожими на акульи плавники, и мощными скошеными килями, они имели вид стремительный и угрожающий. В их десантных отделениях, наверняка, сидела усиленная группа спецназа, а в скрытых отсеках фюзеляжа таились всевозможные инструменты огневой поддержки. Поворотные вентиляторные двигатели позволяли летать таким экранопланам подобно самолётам и вертолётам, зависать на месте и даже двигаться хвостом вперёд. Одним словом, они представляли собой идеальное оружие для борьбы в джунглях, вернее над джунглями. И сейчас это оружие грозило самым энергичным вмешательством в мою судьбу.
Обидно, знаете ли. Хотелось всё же встретить старость в кроватке на личной планете Компрадор, а не где-нибудь на нарах в Матросской Тишине, в обществе ублюдков и гопников, неспособных не только правильно написать по-русски словосочетание «аддитивно-колемантированная корпускулярность», но даже и не знающих что это такое.
Я, так и не завершив свой прыжок, резко сбросил тягу «цурюпы» и нырнул вниз, под спасительные ветви тропического леса. Там уже было не до манёвров; мне пришлось круто спикировать прямо в крону поваленного дерева.
Но к моему немалому удивлению, я вовсе не стал ногами на грунт, а с треском пролетев сквозь ветви, провалился на дно громадной ямы. Нет, то есть совсем не ямы, а длинного мрачного рва с неровными стенами.
Признаюсь, я поразился увиденному. Никогда прежде ничего подобного встречать мне не доводилось. Ров глубиною метров шесть — никак не меньше! — имел ширину в нижней своей части метра три, а наверху — семь или восемь. Стенки его, грубо выровненные, вовсе не выглядели вертикальными, но вместе с тем они оказались достаточно круты для того, чтобы человек не смог вылезти по ним без лестницы. Самое странное в этом непонятном сооружении заключалось в том, что поверх рва кто-то старательно уложил массивные деревья, отлично замаскировав тем самым результат своих грунтокопательных работ. Больше всего замаскированный ров напоминал ловушку для танков, поскольку ни один десантный танк не смог бы его преодолеть, но вся загвоздка заключалась в том, что на Даннеморе не существовало людей или организаций, которым подобная ловушка могла бы понадобиться. Да и танков здесь не было; «цивилизаторы» вполне могли поддерживать порядок в своей тюрьме без тяжёлой военной техники.
На дне рва было темно. Даже наверху, под кронами деревьев, освещённость всегда оставалась невысокой, но здесь, ввиду того, что я теперь находился под густым пологом поваленных деревьев, царила настоящая темнота. Секунду-две-три я дожидался, пока глаза привыкнут к сумраку, но почувствовав в темноте некое движение, выбросил вперёд руку с «чекумашей», под стволом которой крепился мощный галогеновый фонарь.
В круге яркого бело-голубого света я увидел нечто огромное, бесформенное и волосатое, двигавшееся в мою сторону. Оказавшись на свету это существо издало звук, похожий на нервную фистулу падающего тромбониста; оно нервно дёрнулось и, словно закрываясь от света, воздело перед собою лапу. Лапу венчала громадная клешня, должно быть в половину моего роста.
Я сразу понял, кто передо мною и, не мешкая ни секунды, выпустил в гамарджопу две пули. Чудовище страшно зарычало, но не найдя в себе силы, чтобы сделать шаг, повалилось навзничь.
Вот так мы будем с вами разговаривать! И не чикаться!
Но луч фонаря выхватил из темноты ещё одного обладателя клешни, оказавшегося за спиной поверженного собрата. Я и в его голову послал пулю «чекумаши». Башка брызнула в разные стороны кусками мозга и черепа точно разбитая бутылка осколками стекла. Второй гамарджоп ничком рухнул поверх первого.
Однако, рык, доносившийся из темноты позади трупов, вселял в меня уверенность, что оттуда могут появиться новые представители славного племени клешнеруких. Я развернулся и припустил в противоположную сторону, разумно предположив, что не могут гамарджопы находиться везде и сразу.
Пробежал я приличное расстояние. Посвечивал под ноги фонариком, семенил ножками, Ров всё не кончался. Меня даже оторопь взяла — это ж какое надо иметь желание, чтобы в свободное от безделья время заниматься такими ирригационными работами!
Наконец, отбежав на весьма приличное расстояние от того места, где лежали подстреленные мною клешнерукие обезьяны, я остановился и прислушался. Никто за мною вроде бы не гнался, не рычал и не дышал в спину. Аккуратно включив «цурюпу» и задав двигателю небольшую тягу, я оторвался от грунта и двинулся вверх; прикрыв голову руками, я благополучно избежал травмирующих ударов о ветки и вполне благополучно поднялся на ствол дерева, переброшенного через ров. Выше подниматься не следовало, ведь над лесом могли висеть экранопланы преследователей.
Став ногами на ствол дерева, я огляделся по сторонам. И опешил — справа и слева от меня, по обеим сторонам рва высились могучие обезьяны с громадными клешнями. Они тоже опешили, увидав меня. Видимо, не каждый день люди вылетали из этих канав. Секунду или две мы немо таращились друг на друга, затем я прыгнул обратно вниз, в темноту рва, а животные яростно заревели мне в спину.
Я помчался по рву дальше, с душевным трепетом прислушиваясь к тому, как захрустели позади ветки — это гамарджопы попрыгали следом за мной. Тут мне стало ясно, что долго эта беготня продлиться не может: здоровые и злые твари явно бегают быстрее, поскольку даже анатомически они приспособлены к этому лучше — их шаг раза в два, если не больше, длиннее моего. Если я хотел остаться в живых, мне следовало как можно скорее драпать из этого бесконечного рва.
Рискуя разбить голову о наваленные деревья, я включил «цурюпу» и пробкой полетел в зенит. Очень хорошо получилось: череп я не пробил, ключицу — не сломал, даже глаза не выколол. Не прошло и пары секунд, как я выскочил выше кроны лесных деревьев и тут же увидел один из экранопланов: тот висел буквально в трёхстах метрах. Здоровая штуковина, цвета «старого мултана» несла на борту надпись «Santar — son angers» («Сантар — сын гнева»), её вентиляторы на концах коротких крыльев были развёрнуты вертикально, что свидетельствовало о зависании летательного аппарата. Боковая дверь грузового отсека, сдвинутая в сторону, позволила заглянуть во внутренность экраноплана и то, что я там увидел, меня нисколько не вдохновило. Три человека в тяжёлых роботизированных доспехах как раз собирались покинуть борт, но увидев меня, вскинули оружие.
Здорово! Ну, если не здорово, то по крайней мере нескучно.
Тяжёлый стандартный роботизированный доспех «цивилизаторов», известный под оптимистичным названием «Нагасаки-19-45», имеет две пары манипуляторов с узлами подвески стандартного пехотного оружия; ноги-«мотиваторы» можно не считать, поскольку туда ещё никому не приходило в голову подвешивать оружие. Так что умножив скорострельность обычного лейнированного пулемёта на четыре можно без труда сосчитать как много металла такая дура способна выпустить в минуту. Я, например, до сих пор этого не знаю, поскольку до таких больших чисел считать просто-напросто не научился.
Оператор тяжёлого роботизированного доспеха защищён со всех сторон прекрасной комбинированной бронёй. Он совершенно независим от окружающей среды и фактически находится в скафандре. За его плечами мощный реактивный двигатель с гораздо лучшими динамическими характеристиками, нежели у «цурюпы». Благодаря этим милым мелочам солдат в тяжёлом роботизированном доспехе может совершать перелёты длиною в несколько километров и десантироваться в места, где отсутствует воздух для дыхания. Поскольку человек не в состоянии таскать на себе два с лишним центнера оружия, брони и боеприпасов, прекрасные гидравлические усилители взяли на себя все ненужные нагрузки, превратив управление доспехом в истинное удовольствие. И всё это технологическое великолепие приводится в действие атомным микрореактором с жидкометаллическим теплоносителем.
Красота, да и только! Я б сам так жил, да денег надо…
Поэтому, увидав нацеленные в мою сторону многочисленные стволы, я моментально заложил самый крутой вираж, на какой только оказался способен мой заплечный двигатель, и, пролетев с немыслимым ускорением несколько сот метров, снова нырнул под крону деревьев. Едва не расплющив харю о ствол, некстати попавшийся на моём пути, я жестко опустился на грунт в зарослях какого-то засохшего кустарника. Проламываясь сквозь ветви, я шумел, должно быть, на весь лес, но меня это занимало совсем мало. Гораздо больше меня беспокоили звуки реактивных двигателей над головой: парни в тяжёлых доспехах роились над местом моей посадки точно помойные мухи.
Выбравшись из сухостоя, я с присущей мне резвостью припустил по лесу, не забывая время от времени закладывать «противоприцельные манёвры». Траектория моего движения напоминала ломаную линию, этакий набор хаотично состыкованных отрезков произвольной длины. Если бы кому-то пришло в голову восстановить мои тогдашние метания по лесу, он бы несказанно удивился получившемуся маршруту.
От рычавших над головою десантников «цивилизаторов» я вроде бы ушёл, во всяком случае, звуки двигателей довольно быстро затихли за моей спиной. Но вместо одной напасти появилась другая — близкий рёв гамарджопов и треск ломаемых веток возвестили о том, что обладатели приметных клешней почуяли моё присутствие и бросились в погоню.
Признаюсь честно, бегать по лесу мне уже надоело. Хуже бега по лесу может быть только бег по лесу на лыжах. Это, конечно, утешало, но весьма слабо. Не мальчик я, чтобы метаться по гнилым корягам ошпаренной блохой, в надетой селенитовой сари с абляционной подложкой и «цурюпой» за плечами. О температуре воздуха — что-то около двадцати восьми градусов — и увеличенной силе тяжести и говорить особенно не хочется, поскольку даже и без этих нюансов беготня являлась удовольствием ниже среднего.
Короче, подходил момент, когда вопрос следовало поставить ребром и ребром же его решить. Я не стал затягивать решение: увидав громадное дерево, росшее на пологом склоне и словно приподнятое над грунтом мощными корнями, я понял, что лучшего укрытия мне не отыскать. Под мощными кривыми корнями имелось довольно пустого пространства, чтобы там мог разместиться человек моего сложения и потому я моментально притормозил. Сбросив «цурюпу» с плеч, я отважно бросился под дерево, вспугнул какое-то страусоподобное существо, облюбовавшее это место до меня, и успешно протиснулся между корнями. Расчёт мой вполне оправдался, я очутился в своеобразном шатре, окружённый с трёх сторон мощными разветвлёнными корнями, а с четвёртой — склоном. Пождав ноги, дабы представлять из себя цель наименьших размеров, я прикрылся ранцевым двигателем точно щитом. И сразу почувствовал себя намного увереннее: пусть попробуют гамарджопы меня отсюда выковырять. Вот тут-то я и преподнесу им образцово-показательный выездной урок по огневой подготовке со стрельбой по живым мишеням в упор!
Взяв обе «чекумаши» в руки, приготовился к появлению обезьянок. Те не заставили себя долго ждать. Гукая и похрустывая ветками, они подбежали с той стороны, откуда двигался я сам — не иначе как шли по следу, точно собаки. Промчавшись мимо, они внезапно остановились, растерянно покрутили головами, припали носами к грунту, явно потеряв след. Секунду-другую они принюхивались, опустив рыла к почве, затем развернулись в мою сторону (но всё ещё не видя меня) и тут-то я сделал «пых! — пых!» с обеих рук. Две волосатые твари, самые здоровые, которые, собственно, и вынюхивали меня, завалились ничком, даже не разогнув спин. Полагаю, они отправились в небесный обезьянник, даже не осознав того, кто, как и за что именно их убил.
Твари поменьше в количестве четырёх штук бросились в разные стороны. Их яростный рёв возвестил о том, что они прекрасно осознали ужас произошедшего. Впрочем, скоро одна из тварей приблизилась к поверженным гигантам и осторожно толкнула каждый из трупов, словно побуждая подняться. Поскольку никаких движений подстреленных гамарджопов за этим не последовало, любопытная особь сделала попытку заглянуть в лица повалившихся ничком жертв моей прицельной стрельбы. От голов обеих клешнеруких обезьян осталось совсем немного, принимая во внимание, что их поразили иридиевые пули «чекумаши» на скорости девять километров в секунду. Увидев мозги и кровь молодой обезьян дико и горестно взвыл, из чего я заключил, что подобное зрелище ему хорошо знакомо. Задрав голову вверх, любопытный гамарджоп представил из себя прекрасную мишень и я не смог проигнорировать столь удобный повод снова применить оружие. Выпустив пулю ему в шею, я не только оборвал гнусный вой на самой высокой ноте, но и довёл общее число уничтоженных тварей до пяти штук, если считать, тех двух, что я столь удачно завалил во рве.
Падение третьего гамардожа убедило, наконец, его собратьев в том, что именно мои выстрелы вызывают падёж обезьяньего племени. По стволу дерева, под корнями которого я столь комфортно расположился, последовали мощные удары уж не и знаю даже чего — то ли палки, то ли лап. В любом случае попытка завалить древесного великана оказалась безуспешна, так что я лишь посмеялся предприимчивости гамарджопов.
Твари, сообразив, что свалить дерево не получится, прибегли к другой тактике. Самый находчивый обезьян предпринял попытку ударить меня клешнёй через щель между корнями. Сноровисто засунув свой отросток под дерево, он щёлкнул клешнёй перед самым моим носом, благодаря чему я получил возможность вблизи рассмотреть это необычное творение природы (если точнее — генетиков «цивилизаторов», придумавших гамарджопов). Мощная конструкция, своей фактурой похожая на хитиновый панцирь жука-коробочника, имела с внутренних сторон обеих половинок мелкие и видимо очень острые зубцы, благодаря которым сильно смахивала на хорошо заточенную пилу. Я успешно уклонился от клешни, столь хамски вторгшейся в моё жизненное пространство, и не отказал себе в удовольствии выстрелить в неё из «чекумаши». Пуля расколола одну из половинок у основания, сделав клешню функционально непригодной.
Тварь, засунувшая свой отросток под дерево, заверещала на своём поганом языке и кувыркнулась мимо меня по склону. Разумеется, я тут же дважды выстрелил в подраненного гамарждопа и оба раза не промахнулся.
Где-то совсем рядом загремели мощные очереди лёгких лазерных пулемётов. Их узнаваемый рокот, а также специфическая вонь поджареной лазером плоти убедили меня в том, что мизансцена обогатилась выходом новых персонажей — героического тюремного спецназа «цивилизаторов». Пацаны в тяжёлых роботизированных доспехах подтянулись к месту славной битвы с гамарджопами не иначе, как с целью познакомиться со мною поближе.
Вот ведь незадача!
Я сидел под корнями дерева, не решаясь покинуть это достаточно удобное место. Противник находился выше по склону и видеть меня не мог. Более того, меня не могли засечь и его многочисленные датчики селекции цели: акустический, инфракрасный, вибрационный. Мне следовало только спокойно оставаться там, где я находился, и надеяться на то, что мне удастся не привлечь к себе внимание.
Визг, писк и рёв гамарджопов резко оборвался, из чего я заключил, что люди в роботизированных доспехах успешно покрошили в чесумойку всю обезьянью свору. Раздался хорошо знакомый звук сервоприводов и лёгкое сотрясение почвы предупредило меня о приближении человека в тяжёлых доспехах. Через пару секунд в поле моего зрения возникла высокая кряжистая фигура в чернёной броне; две пары манипуляторов, широко разведённые в стороны наподобие лап тарантула, рыскали стволами направо-налево. Человек, сидевший внутри доспехов, не видел меня, хотя, видимо, догадывался о моём присутствии. Сделав пару больших шагов вниз по склону, он замер на какое-то время, затем вновь подвинулся вниз, и наконец, остановился, рассматривая убитых мною гамарджопов.
Не имело смысла выжидать далее. Через несколько секунд спецназовец непременно обнаружил бы моё присутствие под корнями дерева. Поэтому я поднял руки и нордично выпустил две пары пуль туда, где у моего преследователя должны были находиться поясница и голова.
У «чекумаши» большая сила отдачи, для её компенсации используется принцип двойного выката откатных частей свободно плавающего криогенного затвора, поэтому в принципе этот пистолет предназначен для ведения огня одиночными выстрелами. Хотя, конечно, стрельбу можно вести и парами выстрелов, прицельность попадания второй пули в таком случае много ниже, чем первой. Тем не менее, все четыре моих выстрела не пропали зря; бронированное чудовище с шумом уронило вдоль торса манипуляторы и резко качнулось, хотя, впрочем, не упало. Роботизированный доспех имел автономную систему стабилизации, а потому мог поддерживать себя в вертикальном и равновесном состоянии даже без управления оператором.
Я аккуратно высунулся из своего убежища и огляделся. Вроде бы никакой активности вокруг не наблюдалось. Схватив «цурюпу» под мышку, перебежал вниз по склону.
Неужели благополучно оторвался?
Слева донеслись звуки стрельбы — не иначе как ещё один добрый молодец в тяжёлых доспехах прокладывал себе путь через чащу. С присущей мне смекалкой я метнулся направо: ну их на фиг, героев космоса, в броне и с автоматическим оружием, нехай себе живут!
Пробежал я совсем немного; поскользнувшись на влажном от конденсата ковре опавших листьев, съехал в неглубокий овражек. Полез было наверх, но выбраться так и не смог, поскольку руки и ноги предательски разъезжались в стороны. Видимо, уже начала сказываться усталость от всей этой беготни в условиях один и двенадцать сотых «g». Сообразив, что у меня есть «цурюпа», я принялся одевать ранец на плечи; с его помощью выскочить из овражка труда не составило бы.
Но надеть толком не успел. Грунт затрясся под мощными ударами тяжёлых лап, и из-за поворота овражка прямо на меня выскочило буро-чёрное косматое четырёхметровое чудище. Красные, налитые кровью глаза, бессмысленно вытаращились на меня, а громадная блестящая клешня взметнулась вверх. Я принялся стрелять из обеих «чекумаш»; убил и этого гамарджопа, и следующего за ним, но тут кончились патроны. В общем-то, их всего десять в обойме.
Поэтому когда через тела двух поверженных приматов на меня полез третий, стрелять мне уже оказалось нечем.
Развернув реактивный заплечный двигатель соплами от себя, я дёрнул обе управляющие ручки. Температура газовой смеси на срезе сопла «цурюпы» тысяча четыреста градусов по Кельвину; даже на расстоянии трёх-четырёх метров поток отработанных газов запросто вскипятит кофейник, сварит вкрутую яйца и подожжёт клок шерсти. Клок шерсти передо мною имел рост более трёх метров и весил, полагаю, не менее двух тонн; загорелся он моментально, весело затрещал, едко завонял, громко заревел и в ужасе рванул прочь из оврага.
Здорово! Гамарджопов здесь больше не было. Вот только «цурюпа» очень сильно ударила меня в грудь в момент включения. Я минуту, а может, больше, пролежал на дне оврага, приходя в себя и боясь пошевелиться.
Лежал бы я так, возможно, и дольше, но на краю оврага вдруг появилась фигура в роботизированном доспехе, навела на меня пару пугающих стволов и пролаяла из скрытого динамика:
— Do you speak english?
Похоже, эта скотская харя демонстрировала элементы галантности и интересовалась, говорю ли я по-английски. Нашёл о чём спрашивать в такое-то время и в таком месте!
— So-so… — честно признался я и попытался пошутить.- I'm glad to see you, mine iron brother! You can to shoot down me?
Я спросил, может ли спецназовец пристрелить меня, ибо именно этого я сейчас и желал. Но человек в роботизированном доспехе ничего не ответил, и тогда я навёл на него обе «чекумаши», делая вид, будто намереваюсь выстрелить. Однако, мой противник оказался парнем не промах; голос в динамике хихикнул и на скверном русском языке проговорил:
— У тебя кончились патроны, идиот! Встать! Иди ко мне!
Что мне было делать? Не подчиниться? Тогда бы он выстрелил мне в коленку или даже в обе и всё равно бы взял меня в плен.
Отбросив «цурюпу», я с трудом встал на ноги. Грудь очень болела, я всерьёз забеспокоился, уж не хрустнули ли часом где-нибудь рёбра?
Но ни одного шага сделать не успел. Передо мной беззвучно возник непроглядно-чёрный круг и из него шагнул хорошо знакомый худощавый альбинос Ксанф.
Створ открывшегося темпорального демодулятора чернел какой-то невероятной чернотой… Исчезли все звуки, остановились все движения… Мир вокруг точно оцепенел. Раньше я этого как-то не замечал, а теперь вот заметил.
Лицо альбиноса казалось безмятежным, хотя, возможно, такое впечатление являлось лишь следствием общей невыразительности черт, присущей блондинам. Секунду или две он немо таращился на меня, точно не узнавая, затем быстро оглянулся, задержал взгляд на спецназовце в роботизированных доспехах, на телах застреленных мною гамарджопов. Кривая недобрая улыбка поползла по его губам.
— В прошлый раз ты потерял патроны под лестницей, — не без сарказма в голосе проговорил Ксанф. — Теперь они у тебя просто закончились. Ты понимаешь, что жизнь твоя — тупая и никчёмная — закончится сейчас очень быстро и напрасно, если я не вытащу тебя отсюда. Ты думаешь, что я, типа, санитар Вселенной или вроде Айболит какой-то, раз скачу по миллионам парсек и тысячелетиям, спасая твою задницу? Именно задницу, поскольку душу твою не спасёт уже никто и ничто…
— А я тебя об этом одолжении не просил. Чего ты сюда притащился, коли жизнь моя такая тупая и никчёмная? — огрызнулся я. В другой бы ситуации я, быть может, и не обратил внимания на личный выпад, но в тот момент у меня слишком сильно болела грудь и потому я был зол не на шутку.
— Ты чем, вообще, занят, придурок? — закричал Ксанф. — Почему ты находишься здесь, на Даннеморе? Какой леший принёс тебя сюда, а-а?! Ты отдаёшь себе отчёт в том, что ты занят совершенно бесцельным и бесполезным делом?!
— Почему это «бесцельным»?
— Ты меня об этом спрашиваешь? Это ты ставишь перед собою самые безумные задачи и ретиво начинаешь их исполнять. Кто тебе сказал, что ты должен был притащиться на Даннемору?
— Я никого не спрашивал. Я сам себе голова!
— Оно и видно. И скоро твоя безумная голова окажется с дырой размером в кулак! Раньше я думал — у тебя контузия в полбашки, теперь — вижу — не-е-ет, по самые колени.
Не знаю, что ещё собирался сказать мне Ксанф и вообще каковую цель преследовал он своим появлением здесь: выяснить это мне не удалось. Потому что я совершенно спонтанно сделал то, чего делать, вроде бы, вовсе и не думал — с подшагом ударил альбиноса левым кулаком по печени, подсёк ногой и бросил на траву. А затем шагнул в чёрный зев темпорального демодулятора.
Хорошо падать лицом в подушку. В сугроб тоже неплохо, может, и прохладно, зато весело. Гораздо хуже со всего размаху приложиться собственным таблом к столу или камню. В последнем случае возможны совсем нелирические последствия.
Примерно так успел подумать я, приходя в себя от энергичного удара лицом о решётку. Решётка располагалась горизонтально, из чего можно было заключить, что и сам я лежал. Хотя чувства падения не испытывал.
Вцепившись пальцами в решётку, я дёрнул её пару раз, не знаю даже и для чего. Упершись руками в пол, попытался приподняться. Получилось. Сев, я с некоторым удивлением обнаружил, что нахожусь в просторном круглом зале, отгороженный от окружающей обстановки стеклянной стеной. А через стекло на меня немо взирали лица пяти человек: двух мужчин и трёх женщин.
Люди не выглядели агрессивно, что само по себе уже было очень хорошо. Никаких там тяжёлых доспехов, длинноствольных «ариведерчи, мачо» и прочих аксессуаров высокотехнологичной цивилизации. Все в длинных белых одеждах, чем-то неуловимо похожие на Ксанфа — такие же субтильные и тонкокостные — в другой ситуации они могли бы показаться милыми людьми, но только не мне и не сейчас.
— Что ли, здравствуйте! — я помахал рукой.
Ответа не последовало. Впрочем, альбиносы принялись оживлённо что-то обсуждать, только я не мог слышать их голоса из-за стеклянной стены.
Первое правило проведения конфликтных переговоров гласит: оружие всегда должно быть заряженным; если у вас кончились патроны, зарядите оружие при первом же удобном случае. Пользуясь появившейся возможностью, я извлёк запасные обоймы, перезарядил пистолеты и без лишних затей выстрелил в стекло напротив. Разумеется, повыше голов, поскольку убивать я никого не хотел. Хватит на сегодня убийств…
Стекло рассыпалось прозрачным весёлым дождём, перепуганные люди в белом повалились на пол. Не совсем, стало быть, дураки, уважают казаков с оружием. Это мне понравилось.
Я прошёл в ту часть помещения, где находились люди в белом. Такому проницательному атаману, как я, не составило большого труда догадаться, куда же это он попал. Помещение явно являлось постом управления, хотя и довольно нетрадиционной архитектуры. Затрудняюсь сказать, чем этот пост мог управлять. Рабочие места персонала находились в больших подвижных креслах без опор, явно на магнитных подушках; во всяком случае они висели в воздухе, не касаясь пола. В подлокотниках кресел находились голографические проекторы, дававшие трёхмерные изображения на экраны, расположенные прямо перед креслами, причём, экраны эти оказались довольно необычными: я провёл рукою по одному из них и он расступился перед нею, а затем сомкнулся, пропустив плоть. Непонятно было, благодаря какому физическому принципу удалось реализовать такой необычный эффект. Во всяком случае, никаких плёнок или поверхностей, на которые можно было бы проецировать изображение, рука не ощущала. Выглядело это довольно забавно, и при взгляде на необычный экран сразу приходила на ум ртуть — если кому-то приходилось опускать палец в стакан с ртутью, тот поймёт мою аналогию.
Впрочем, к тому моменту, когда я приблизился к креслам, экраны перед ними погасли, сделавшись тёмно-серыми. Понятно почему это случилось — хозяева кресел находились на полу, а для авторизации необходимо было, что бы пользователи находились в креслах.
Я поднял за шкирятник одного из белокожих мужчин и, удерживая на весу, приблизил к его лицу ствол «чекумаши».
— По-русски понимаешь? — на всякий случай вежливо поинтересовался я.
— Понимаю, — слабым голосом ответил мужчина.
— Что это такое знаешь? — я покачал пистолетом.
— Знаю, — севшим голосом пробормотал человек и откашлялся.
— Садись в своё кресло, включай экран. — приказал я.
— Я не стану этого делать! Можете меня убить, — просто проговорил мой вынужденный собеседник.
— Ты изучал теорию интенсивного допроса?
— Нет.
— Я вижу, что нет, иначе бы так не ответил. Зато изучал я…
Бросив болтуна на пол, я схватил его за запястье левой руки, мгновенным рывком подогнул кисть и с силой воткнул его локоть в пол. Под воздействием веса моего тела сила удара получилось вполне достаточной для того, чтобы сломать пястные кости несговорчивого собеседника у самого основания. Быстро, просто и эффективно.
Альбинос взвыл, а его сотоварищи испуганно воззрились на нас — они явно не поняли смысл происшедшего. Стало быть, они вообще ничего не понимали в допросах. Что ж, тем хуже для них!
— Хватит орать! — строго сказал я, опять приподнимая мужчину за шиворот. — Как тебя зовут?
— Карлтобрильян.
— Ужас, что за имя. Но надо запомнить, где-нибудь процитирую. Я стану называть тебя просто «Карл», — резюмировал я. — Итак, Карл, я знаю, почему ты не боишься смерти. Ты считаешь, что Хозяин Времени — кто бы он ни был — непременно оживит тебя. Восстановит события за минуту до убийства и каким-то образом изменит их последующее течение. Да? Почему молчишь? Если будешь молчать, я пальцем разорву тебе левую щеку до уха. А затем правую!
— Да, — с готовностью кивнул Карлтобриьян. — именно поэтому я не боюсь того, что вы меня убьёте.
— Прекрасно, я рад, что ты всё ещё адекватен. Однако этот самый Хозяин Времени не может отменить страданий, переживаемых тобою сейчас. Правильно?
— Правильно!
— А что это означает? Что он не всемогущ, верно?
— Это означает совсем другое: сейчас реализуется тот вариант настоящего, в котором ты меня не убиваешь. А если бы ты меня убил, то тогда я остался бы жить в том варианте, в котором… — мой собеседник запнулся. — В котором проведена редакция прошлого из будущего.
— Ага-а-а… — только и сказал я.
Признаюсь, лишь много позже я понял всю ценность услышанного. В ту же минуту я просто растерялся, поскольку «Карл» сказал совсем не то, что я рассчитывал от него услышать. Однако, кому как не мне, отличнику боевой, подрывной и специальной подготовки не знать, как надлежит допрашивать пленных! Прежде всего — это контроль ситуации. И не позволять отвлекать себя сопутствующими разговорами.
— Быстро в кресло! — повторил я приказ, отданный прежде. — Активировать экран!
На этот раз Карлтобрильян спорить не стал. Живо поднявшись, он сел в одно из кресел, положил правую руку на подлокотник. Через секунду серая плёнка перед ним осветилась нежным голубым светом и появилась картинка.
Очень интересная, я бы даже сказал, занимательная. Вот только совсем мне непонятная. Изображала она алую сферу, которая равномерно и неспешно поворачивалась вокруг вертикальной оси. Картинка была трёхмерной, в ней чувствовалась перспектива, протяжённость вглубь объекта, подобная той, которая возникает когда смотришь сверху в ведро или кастрюлю. Всю поверхность поворачивавшейся сферы хаотично покрывали разноцветные точки — белые, синие, чёрные — и никакой системы в их расположении не существовало.
Несколько секунд я рассматривал странное зрелище.
— Что это за хрень? — голос мой, должно быть, прозвучал зло, потому что «Карл» вздрогнул и поспешил объяснить:
— Контекстная сфера с совокупностью реализаций.
И угодливо посмотрел мне в глаза. Если бы он улыбнулся, я бы шваркнул ему кулаком в пятак, но собеседник, видимо, и не думал шутить; стало быть, после перелома руки всё про меня понял правильно.
Я коснулся пальцем экрана и алая сфера моментально застыла. Под пальцем моим показалась чёрная точка, рядом с которой тут же появилось всплывающее меню. Очень хорошо! Хотя, по-прежнему совершенно непонятно. В окошке оказался набор греческих символов и арабских цифр. Никаких ассоциаций увиденное не вызывало, потому я с присущим мне лаконизмом спросил:
— Что это?
— Это произвольная реализация с набором характеристик, описывающих её…
— Н-да? А что обозначает, скажем, величина «тау»?
— Это градиент темпорной напряжённости…
— Гм… — я чувствовал, что непонимание только усиливается. — А «тэта»?
— Скалярная разность потенциалов.
— Угу, — я задумался, но ненадолго, поскольку долго думать никогда не умел. — А вообще это что такое? Из какого раздела науки?
«Карл» вжался в кресло. По-моему, он ждал, что сейчас я начну рвать его в клочья.
— Это не раздел науки. Это программа расчёта темпорных координат для… для транспликации…
— Говори по-русски!
— Я пытаюсь. Я и говорю: с этого места мы… то есть я… осуществляю расчёт координат критичных точек…то есть точек, грозящих «проколом» контекстной сферы и её последующим «схлопыванием». Если происходит «прокол» и «схлопывание» то версия событий становится принципиально нереализуемой и подобный сценарий развития надо выявлять заранее посредством проверки набором критериев истинности. Данная программа производит постоянное сравнение текущих параметров с критериями истинности и предупреждает о том, в какой точке пространства и в какой момент времени может произойти реализация события, грозящая «проколом».
— Ни хрена себе… — только и нашёл что сказать я.
Ни одной мысли в голове услышанное не рождало. Даже ни одного умного вопроса не появилось. Я хаотично провёл пальцем по экрану. Тут же под ним вспыхнули десятки разноцветных точек, а вместе с ними и десятки окошек. Гм-м, видимо, сфера целиком состояла из бесчисленного числа таких вот точек.
Мысли мои ворочались медленно, словно нехотя, но после некоторых раздумий мне всё же показалось, что я ухватил в услышанном некое содержательное зерно. Правда, сформулировать его толком я бы не смог, а уж тем более повторить. Надо было услышанное как-то утрясти в голове, уложить, а ещё лучше — законспектировать и перечитать перед сном.
— А это красное и круглое… что такое? — поинтересовался я, ткнув пальцем в круг. — Типа, планета?
Карлтобрильян посмотрел на меня не то чтобы с непониманием, а прямо-таки с непередаваемым ужасом. Примерно так люди далёкого прошлого могли бы посмотреть на ожившего голема или Кинг-Конга.
— Это не планета… — простонал мой собеседник. — Это наш мир, Вселенная, вернее, её образное представление в виде контекстной сферы.
— Хорошо, спрошу иначе: а что такое вообще «контекстная сфера»?
— Набор соответствий каждой точке пространства пространственных и временных состояний, допустимых в ней.
Я поглядел на людей, лежавших передо мной на полу. Они вызывали жалость. Наверное, им всем делалось нехорошо в моём присутствии. Может, я пах как-то не так? Или пистолет их пугал? Впрочем, негативные эмоции я бы не побоялся назвать обоюдными.
Я не успел задать новый вопрос. Неожиданно из динамиков, скрытых, должно быть за стенами, донёсся зычный голос:
— Пафнутий, ты что тут творишь?!
— Провожу с вашим работником ускоренный тренинг по воспитанию трудолюбивого травоядного человека. — бодро ответил я.
— Отойди от него, иначе я тебя уничтожу. На корню. И следующую тысячу лет ты проведёшь, подвешенный в пустоте, без возможности двигаться, общаться, видеть и слышать. Ты способен прожить тысячу лет, замурованным в пустоте?!
Признаюсь, после этих слов я засмеялся.
Но вот «Карл» сжавшись в своём кресле негромко пробормотал:
— Зря вы смеётесь, Пафнутий! Асклепий будет пострашнее вашего ада. И тысячу лет в этом месте растерзают вашу душу, уж не сомневайтесь.
Что-то меня смущало в происходившем. Наверное то, что я не всё понимал.
— Эй, кто бы ни был, Голос-За-Кадром, я хотел бы знать, где я нахожусь?
— Я могу тебе показать!
Сводчатый потолок вдруг подвинулся. Подняв голову, я увидел, как лепестки разъехались и спрятались в стене. Что бы там не было, за толстым выпуклым стеклом, накрывавшим зал, словно линза — оно было чёрным. Если я скажу, что мы все помещались под чёрным тазом, то это сравнение, несмотря на всю свою непоэтичность, окажется весьма точным. Несколько секунд все присутствовавшие смотрели в эту черноту. Ничего не происходило.
Но затем у края прозрачной крыши появился острый нос, принадлежавший, без сомнения огромному астроинженерному сооружению. Нос этот этот плавно и беззвучно двигался, постепенно заполняя собою всё чёрное пространство над головой, пока наконец мне не стало ясно, что это фрагмент громадного звездолёта, имевшего настолько большие размеры, что он не вмещался целиком в проём светового люка, самого по себе весьма немаленького.
Величественно и в полной тишине он проплывал над моею головой. Расстояние до этого межзвёздного корабля едва ли превышало двести метров. Я мог хорошо видеть инженерные отметки на его корпусе, обведенные красной краской створки дверей и громадных аппарелей, всполохи оранжевых габаритных огней на длинных и лёгких выносных мачтах. Космический корабль — это всегда величественное зрелище, но большой космический корабль просто подавляет своими габаритами.
Я восхищённо следил за изящным красавцем, потрясённо размышляя над двумя особенностями представшей картины: во-первых, мне совершенно был незнаком тип проплывавшего перед глазами космического корабля, что само по себе казалось довольно странным, а во-вторых, на звёздном небе не горело ни одной звезды!
Такого вообще не могло быть! Где же мы находимся? В пещере? Под водой? А может, мне показывают картинку, отредактированную компьютером, с которой предусмотрительно убраны все астрономические ориентиры, способные помочь мне в определении места своего положения?
— Ну что, Пафнутий Чемодуров, ты многое понял из того, что увидел? — в голосе невидимого собеседника послышалась ирония. — Сейчас я отправлю тебя в отсек депортации и вышлю вон. И если ещё хоть раз ты позволишь себе поднять руку на моего человека, я уничтожу тебя, я… — голос запнулся. — я заставлю тебя раскаяться в содеянном.
Внезапно всё вокруг исчезло — и кресла с объёмными экранами, и люди-альбиносы, и само помещение с прозрачным куполом. Я вдруг очутился совсем в другом месте — большом и совершенно пустом помещении, эдаком кубе со сторонами пять-шесть метров.
Я растеряно оглянулся. Никогда ещё с подобным способом перемещения мне сталкиваться не доводилось.
— Интересные у вас тут лифты, — только и нашёлся я что сказать.
А голос неожиданно засмеялся. Признаюсь, меня порадовала эта естественная человеческая реакция, по крайней мере теперь я мог быть уверен, что поддерживаю разговор не с машиной.
— Ну ты, Пафнутий, даёшь! Ты никак решил, что и вправду куда-то переместился? Ха-ха-ха! А мой голос, по-твоему, доносится через динамик? Ха-ха! — невидимый собеседник внезапно оборвал смех и помолчал, дожидаясь моей реакции, но поскольку я тоже молчал, наконец, добавил, — Мой голос звучит в твоей голове!
— А вот этому я уже не поверю! — возмутился я. — Когда ты грозил мне Асклепием, твой голос слышал Карлтобрильян! Он точно его слышал, потому что вмешался в наш разговор и подтвердил сказанное тобою!
— Конечно, он всё слышал! И все остальные, тоже слышали. Потому что мой голос звучит и у них в головах тоже! Чтобы убедиться в этом, можешь попробовать ответить мне мысленно.
Я мысленно и ответил: «Будь так добр и сказочно любезен: вали отседа!» На что мой невидимый тут же отозвался: «Не хами! Не то ты сам свалишь туда, куда совсем не рассчитываешь попасть!»
— Ладно-ладно, мне уже страшно, — огрызнулся я; признаюсь, фокус с чтением мыслей несколько сбил меня с толку. — Ты, кто вообще такой, друг сердешный?
— Я — Бог этого места.
— А-а-а, понятно. Я тут недавно побывал в дурдоме по случаю. Правда, случилось это в двадцатом веке, ну да ты, Местный Бог, наверное, это знаешь. Так вот в тамошней «дурке» я видел сразу нескольких богов. Один называл себя оживающим Озирисом, симпатичный такой дядька, кстати, египтолог по образованию. В туалете мочился на пол и струёй, пардон, мочи, рисовал знаки демотического письма. Это не шутка, чистая правда! А другой бог…
— Заткнись, придурок! В моей власти — управление законами этого места. Впрочем, принимая во внимание скудость твоего воображения, ты, наверняка, пожелаешь это проверить.
— Да, было бы неплохо отменить навскидку пару законов.
Едва я произнёс эту фразу, как ощутил лёгкий, но явственный толчок крови в голове — верный признак невесомости. Я поднял руку перед собой и не почувствовал веса «чекумаши», пристёгнутой к предплечью. Здорово! Ещё секунду назад притяжение существовало, теперь — исчезло. Трюк интересный, хотя, в принципе, объяснимый.
— Отлично, фокус допускается к демонстрации в местах массового скопления людей, — прокомментировал я случившееся.
— Вот что, умник, выстрели-ка из своей «чекумаши» в мишень, что находится позади тебя! — приказал мне голос.
Я был готов поклясться, что позади меня не было никакой мишени, но повернувшись, обнаружил обычную ростовую мишень человека. Отдал мысленный приказ, доводчик бросил мне в правую ладонь пистолет, я вскинул руку и нажал на курок. Выстрела не последовало. Я отдал мысленный приказ левому пистолету, он упал мне в ладонь, я вскинул левую руку и нажал на курок. Опять ничего!
Чертовщина! Я ведь стрелял из «чекумаши» в стеклянную стену! И всё прекрасно работало… И потом… не могут же два пистолета выйти из строя одновременно. Признаюсь, тут мне действительно сделалось не по себе.
— Похоже, в инверторах обоих пистолетов не возбуждаются электромагнитные обмотки, — с едким сарказмом проговорил голос, — Некоторые проблемы с релевантностью закона Фарадея в этом месте и времени, не находишь, умник? Но ты не волнуйся, на Даннеморе всё у тебя получится нормально.
— Ага… на Даннеморе, говоришь? Стало быть, ты меня туда вернёшь?
— Верну, верну, тебе от этого не отвертеться. Только никогда больше не смей прыгать в транс-темпорный переход, без особого на то разрешения. Понял?
— Понял-понял. Я может, и похож на идиота, но на самом деле я просто кретин. Так что сказанное понимаю с двадцать третьего раза запросто.
— Молодец, значит, ты не совсем потерян для будущего счастья. Тогда выскажу более сложную мысль: скажи мне, Пафнутий, в чём проблема твоих отношений с Натальей?
— С Натальей? Тихомировой, что ли?
— Что ли, да.
— Никаких проблем нет.
— А в чём же дело?
— Ты про что?
— А ты не понимаешь? Ты всё-таки туповат для своего вполне зрелого… если не сказать, преклонного, возраста.
Я промолчал. Ну, туповат, так что ж! что есть, то есть, хотя, конечно, это с какой кочки на вершину моего интеллекта смотреть.
— Ты знаешь, что такое «стимул»? — неожиданно поинтересовался невидимый обладатель басовитого голоса.
— Мотив, пробуждающий волевой импульс… — предположил я осторожно.
— Это в вашей школе для врождённо-убогих казаков учат таким определениям, — назидательно проговорил мой собеседник. — На самом деле «стимул» — это палка, которую возница втыкает в зад запряженному мулу дабы заставить оного двигаться. Иначе не получается — это ленивое толстокожее животное равнодушно к пинкам, крикам и ударам хлыста. А палка, засунутая в задницу, весьма действенно формирует у мула «мотив, пробуждающий волевой импульс».
— Не знал.
— Теперь знай. Я хочу спросить: чтобы ты повёл себя в отношении Натальи как мужчина, тебе нужен стимул? Если проблема только в этом, то я сумею найти для твоего зада бо-о-о-ольшую палку.
— Не надо мне никакого стимула.
— Ну так давай!
— Извините, любезный Голос-За-Кадром, но я не уверен, что мы понимаем друг друга…
— Да ты совсем туп, как я погляжу! Мозги, видать, окончательно пропил, канализировал, так сказать, из черепа в кишечник по позвоночнику. Я говорю о том, чтобы ты залез на неё и осеменил.
— Ага… — я задумался на секунду. — Немножко ветеринарный термин, но общая мысль понятна.
— Молодчина! Я думал, ты меня сейчас спросишь, что такое «осеменил».
— Ну, нет! Нам в школе рассказывали: аисты, младенцы в капусте, всё такое.
— Немного не так, но по смыслу верно.
— А вам-то, любезный, что за интерес в том, чтобы я её того…
— Это не мой интерес, а твой. Запомни. Без этого у тебя не будет будущего! Вообще никакого.
— Не понял.
— А тебе и не надо понимать. Умом ты не вышел, Пафнутий Чемодуров, до понимания таких категорий. Бегай лучше по прериям, стреляй по всему живому, бери заложников, можешь, кстати, их не освобождать, но вот понимать законы жизни не пытайся. Не твоё это! Каждому — свой удел.
— Ещё умный вопрос можно?
— Нет, вали на Даннемору! — прорычал мой собеседник.
Внезапно помещение, в котором я находился, трансформировалось. Заняло это буквально одну секунду — фокус, достойный сценических эффектов нынешних «звёздных опер». Вокруг меня сделалось темно, хоть глаз коли. Я не удержался и крикнул во тьму «эй!» и мне отозвалось долгое, звучное эхо.
Я поднял «чекумашу» с галогеным фонариком под стволом и посветил вокруг. Оказалось, что теперь я находился во внушительных размеров трубе — диаметром, может, десять метров, а может, и того больше. Труба эта тянулась как вперёд, так и назад неопределённо далеко, во всяком случае, свет фонарика терялся в ватной темноте. Сам я стоял на узком металлическом помосте, видимо, в центре трубы.
— Не дёргайся! — приказал мне голос. — Это ускоритель. Сейчас мы вбросим с двух сторон докритические массы позитрония и они создадут в этом месте сверхкритическую чёрную дыру. Это операция займёт десять в минус тридцатой степени секунды, ты ничего не увидишь, не услышишь и не почувствуешь.
— Как же так, ты же — Бог-Этого-Места, не так ли? Нельзя ли по простому твоему хотению отправить меня на Даннемору и обойтись без всех этих научных ужимок — синхрофазотронов, позитрония… Или кишка слаба, господин Бог-Этого-Места? — я не удержался от язвительного замечания.
— Запомни, дурачок, я — бог этого места, но не бог — того.
И через мгновение я очутился на дне неглубокого овражка на планете Даннемора, того самого, в котором я так ловко скакнул в зев темпорального демодулятора. Наверное между тем, когда я прыгнул в него и вернулся обратно, в местной системе отсчёта минуло секунд десять или пятнадцать. Во всяком случае теперь бледнолицый Ксанф карабкался по стенке оврага наверх, а солдат в тяжёлом роботизированном доспехе кричал ему: «Давай живее, обезьяна!»
Они меня явно не видели. Ксанф находился спиною ко мне, а «цивилизатор» в доспехе был всецело поглощён процессом пленения.
Не теряя времени, я вскинул обе руки и выстрелил в закованного в доспехи спецназовца. Мощный литой шлем от удара пули «чекумаши» звучно раскололся, сработала пластина активной брони и её взрыв лишь усилил общий шум. Все четыре манипулятора, поднятые и разведённые в стороны, с грохотом опустились. А из дырки в паху, куда угодила вторая пуля, со свистом стал травить пар.
Ксанф в ужасе застыл у самых ног металлического чудовища и, задрав голову, воззрился на него снизу вверх.
— Спускайся вниз! — приказал я. — Если мой выстрел пробил второй контур теплообменника, ты можешь получить дозу радиоактивного облучения. Немного, думаю, бэр двадцать, но кто вас, альбиносов, знает, вдруг лично для тебя такое облучение окажется фатальным!
Ксанф вздрогнул при моих первых словах, оглянулся и мигом скатился на дно оврага.
— Я вижу ты здорово струхнул, братишка, — подначил его я.
— Да, есть немножко, — тут же согласился альбинос.
Его простодушное признание меня необыкновенно позабавило. И ещё — мне показалось, что он несказанно рад моему появлению. Ксанф, наверное, даже удар по печени мне простил — до такой степени его напугал парень в роботизированном доспехе. Имитация пленения — замечательный педагогический приём, надо бы взять его на вооружение!
— А чего ты так заволновался? — спросил я небрежно. — Твои товарищи, у которых я побывал, смерти не боялись.
— Им-то можно не бояться, — усмехнулся альбинос. — У них там смерти не будет. А я-то здесь!
Вот те раз! Какою любопытную информацию выдал мне альбинос! Стало быть, «у них, там» и «у нас, здесь» — совсем не одно и то же. Очень интересно. Впрочем, удивляться особенно нечему, ведь там у меня и «чекумаши» не стреляли, а тут — раз! — и я запросто завалил мужика в тяжёлых доспехах.
— Послушай, Ксанф, как называется место, где я побывал? — спросил я альбиноса.
— Я не могу тебе ответить на этот вопрос. Но ты можешь попробовать догадаться сам.
— Бартаглион?
— Ну вот, ты сам и ответил.
— Но ведь Бартаглион — это субатомный мир. Там нет атомов и молекул, там не могут существовать люди, там вообще ничего существовать не может.
— Правда? Куда же тогда исчезает материя, проваливаясь в чёрную дыру?
— Извиняюсь, я, конечно же, сказал неправильно: материя в Бартаглионе существует, но не в том виде, как здесь…
— Да, это так. Так в чём твой вопрос?
— Как люди существуют в том мире?
— Не знаю. Честное слово, не знаю. А ты знаешь, как ты существуешь в этом мире?
— Гм. Возможно, я неправильно формулирую вопросы.
— Я тоже так думаю…
— Но я там встретил людей, говорящих на русском языке. Как такое может быть? Там, что же, тоже есть Россия и русский народ? И русский язык? Орфография…? грамматика…? русская литература…?
— Бредить-то не надо. С тобой никто там не говорил по-русски. Вернее, скажу так: если бы ты заговорил на английском, то разговор протекал бы именно на английском, а если бы ты спрашивал на благородном языке суахили, то и отвечали бы тебе тоже на суахили.
— Но как такое может быть?
— Я думаю, это очень просто понять, если осознать, как самоидентифицируется человеческая личность и как актуализируется материальный объект. Другими словами, если понять, что является критерием истинности существования всего сущего: наше представление о существовании или… нечто иное? Найди правильный ответ и ты познаешь все тайны мира сразу.
— Вот так, да?
— Именно так. Всё очень просто. Над этим ломали головы философы со времён Сиддхардхи Гаутамы — всего-то три с половиной тысячи лет. Это сущий миг для Вселенной. А для мира, где нет времени, этот срок — просто абстракция! И сделав одно-единственное открытие, ты всё сразу же поймёшь про таинство жизни, что на планете Даннемора, что в мире Бартаглион — везде.
У меня возникло ощущение, что Ксанф просто-напросто издевается. Я раскрыл было рот, чтобы задать ему новый вопрос, но тут над самыми деревьями, прямо над тем местом, где мы находились, неспешно пролетел экраноплан «цивилиазторов». Шум его моторов заглушил бы мой голос, и потому мне пришлось переждать, пока летательный аппарат не удалится.
Едва это случилось, рядом с нами раскрылся чёрный круг. Ксанф на прощание махнул рукой и, не говоря ни слова, шагнул туда. Чернота мгновенно съёжилась то размеров точки, повиснув на уровне моих глаз, и через мгновение исчезла.
Я подобрал свою «цурюпу», брошенную в овраге ещё до своего путешествия в Бартаглион, и принялся крепить её за плечами. И только тут почувствовал боль в груди; признаюсь, за всеми этими сумасшедшими событиями я успел напрочь позабыть о недавней травме. Чертыхаясь и раздражённо поплёвывая по сторонам, я нацепил-таки реактивный двигатель и, включив его на минимальной тяге, поднялся над оврагом. Перелетев через голову подстреленного мною спецназовца, всё ещё стоявшего вертикально, я опустился на грунт и заковылял прочь.
Чувствовал я себя предельно измученным: не просто физически разбитым, но эмоционально опустошённым. Перебрал, стало быть, отмеренную на сегодня порцию впечатлений.
Однако, с фокусами, открытиями и удивительными встречами вовсе не было покончено. Медленно двигаясь вверх по склону, в направление того места, где находилось дерево, под корнями которого я так удачно спрятался, я получил в кровь новую порцию адреналина. Я повстречал людей с чёрными повязками на глазах.
Вообще-то, на Даннеморе мне всё более нравилось. Где ещё можно было встретить такой зоопарк? Гамарджопы, геноцвалы, столетний сечевой атаман, придурок с человеческими глазами в пробирке… Теперь вот — странные ребятки с завязанными глазами!
Их оказалось двое. Я двигался из чащи леса, укрываясь за стволами деревьев, и потому они меня не заметили. Кроме того, они были всецело поглощены своим делом — пытались снять с манипуляторов убитого мною спецназовца оружие — и потому особенно не крутили головами по сторонам. Благодаря этому я получил возможность хорошенько рассмотреть новых действующих лиц, столь неожиданно вышедших на арену.
Прямо скажу, парочка попалась довольно любопытная. Словно бы нарочно подобранная по принципу наибольшего контраста. Один — маленький, юркий брюнет в цветастом шейном платке, неумеренно суетился и что-то постоянно негромко говорил другому, точно пенял или осуждал. Второй же — крупный, флегматичный, похожий на ирландца, невнятно и односложно отвечал. Оба оказались одеты в синие рабочие комбинезоны и куртки с коротким светлым мехом наружу, явно местного производства. Должно быть, для того, чтобы не преть в тёплую погоду, куртки они надели на голое тело, а потому трудно было не заметить топорщившуюся во все стороны богатую растительность на их грудях. Крестов эти люди не носили — в том состоял известный минус; впрочем, пробирок с человеческими глазами тоже — а это уже был большой плюс для обоих.
На поясах мужчин висели ножны с ножами, а за спиной каждого — по паре коротких копий. Самое необычное в облике людей заключалось в чёрных повязках на глазах. Не вызывало сомнений, что они всё прекрасно видят — на это указывали их точные и осмысленные движения — и тем непонятнее представлялось назначение этого атрибута.
С минуту я наблюдал за действиями энергичной, но бестолковой пары, затем вышел из-за ствола, служившего мне укрытием, и подал добрый совет:
— Господа, вам надо открыть доспех, вынуть труп и отключить электропитание. После этого повернуть рукоятку с надписью «mechanical dump» — «механический сброс».
Пара оторвалась от своего занятия и повернула головы в мою сторону. Я неспешно двинулся в сторону незнакомцев, всем своим видом демонстрируя отсутствие агрессивности: пистолеты находились в ложементах на предплечьях под широкими рукавами сари и об их присутствии невозможно было догадаться. Мне удалось подойти довольно близко, шагов на десять, когда маленький человек, наконец, проговорил:
— А ты кто такой?
— Зовут меня Харрисон Форд. Я тут, знаете ли, обхожу огуречные огороды.
— Понятно, — кинул маленький, — а я — Марсинель Кавилья, меня ещё зовут «Марц». А это — Сержио Пурталес, подпольное погоняло — Слон Пу. Мы тут… того… обходим окрестности Онежского озера.
— Заодно и ружьишками решили разжиться. — брякнул Сержио.
— Хорошее дело, ребята! — одобрил я. — Надо поспешить, пока «цивилизаторы» не выбросили новый десант и собрали свои трупы. Знаете, есть поверье: время разбрасывать трупы, а есть время их собирать. Вон там, кстати, откуда я пришёл, у оврага, ещё один пацан в роботизированных доспехах стоит. С простреленными мудями и головой. И тоже увешанный оружием, как новогодняя ёлка цацками.
— Покажешь нам? — тут же поинтересовался «Марц».
— Конечно, покажу. Вы мне только скажите, а отчего это вы с тёмными повязками на глазах? Под землёй, что ли, живёте?
— Мы в самом деле живём под землёй, — кивнул разговорчивый «Марц», — да только повязки вовсе не из-за этого. Просто давно уже подмечено, что гамарджопы на нападают на людей с тёмными повязками на глазах. Правда, правда — это не шутка! Считай это охотничьим приёмом. Уж не и знаю, что там в головах обезьян замыкает, когда они видят людей с повязками, да только факт остаётся фактом. Если хочешь ходить по лесам на Сентрал-Блот — надевай повязку из чёрного флёра.
— Гм, интересное «know how». То есть вы используете, так сказать, причуды обезьяньей психологии, так что ли?
— Ну да…
— А кто выкопал огромные рвы поперёк леса и навалил сверху деревья?
— Это не мы! — поспешил заверить меня Слон Пу и умолк, так ничего толком и не объяснив.
— Это норы гамарджопов. Они их роют, словно землеройные машины. В горы не суются, боятся видно высоты, гы-гы, — «Марц» сдержанно хохотнул над собственной невесёлой шуткой, — по деревьям лазать не умеют, так что живут на земле, в выкопанных траншеях.
Мне стала понятна агрессивность гамарджопов, погнавшихся за мною во рве. Ещё бы! обидно, наверное, когда через крышу в твой дом падает человек с неба! Я бы и сам за таким погнался…
— А что за герой завалил людей в доспехах? — спросил меня Сержио Пурталес по кличке Слон Пу; в его интонации ощущалось плохо скрытое подозрение. Вообще, он казался куда недоверчивее своего вертлявого друга, да и по-русски разговаривал гораздо хуже.
— Мир не без добрых людей. Даже на Даннеморе, — я пожал плечами. — А вы, вообще-то, кто такие? И как тут очутились?
— Мы — «осси», охотники, значит, — кратко проговорил Слон Пу, между тем, как его мелкотравчатый товарищ принялся объяснять:
— Мы из бригады Жакоба. Недавно тут силки расставляли, так теперь пришли посмотреть кто попался. А здесь такая веселуха: стрельба, гамарджопы ошалевшие скачут, экранопланы на бреющем тарахтят, ну и покойник в роботизированных доспехах стоит. Ну, думаем, чего добру пропадать, надо бы волыны снять. Как ты говоришь надо поступить: сначала тело из доспехов вынуть?
Под моим чутким руководством ребятки сноровисто разобрали снаряжение спецназовца. Пока они возились с доспехами, я обыскал труп солдата, который «осси» вытащили из бронированных недр. И отыскал удостоверение погибшего военнослужащего. Верный старой доброй традиции донских казаков коллекционировать подлинные документы всех силовых ведомств Земной Цивилизационной Лиги, я оставил найденное удостоверение у себя. Пока что без всякой задней мысли, так, на всякий случай. Ведь в хорошем хозяйстве любая ксива раз год что лыко в строку.
Охотники, чрезвычайно возбуждённые выпавшей на их долю удачей, решили не мешкая отыскать второго спецназовца, подстреленного мною, дабы забрать себе и его оружие тоже.
— Ты не представляешь, какое это счастье! — ликовал «Марц» Кавилья, брызгая во все стороны слюной. — Эх-ма, привалило разжиться на Даннеморе огнестрельным оружием! Я уж и не думал, что когда-либо доведётся подержать в руке настоящую волыну! А то мы тут, словно неандертальцы, скачем по лесам с ножиками и дротиками, тьфу, смехота, нам бы ещё рогатки и палки-копалки!
Из последующего разговора с парой «осси» я скоро выяснил, за что именно добрые молодцы попали на планету-тюрьму. Оказалось Кавилья, по крайней мере, если верить его словам, являлся некогда хирургом на одной из планет Земной Цивилизационной Лиги и попался на криминальных пластических операциях. Их криминальность заключалась в том, что Кавилья оперировал без должного страхования жизни и не декларировал получаемый доход. С точки зрения лицемерных законников нет большего преступления, чем уклонения от уплаты налогов и обмана страховых компаний, так что стражи вселенской справедливости впаяли Кавилье «по самое не балуй» и сослали на Даннемору. Слон Пу, напротив, никогда не бывал на планетах Земной Цивилизационной Лиги и потому имел весьма смутное представление об укладе тамошней жизни, зато он прекрасно знал кое-что другое, а именно — космическую технику и звёздную навигацию. Пурталес, родившийся на полудикой планете, название которой я никогда прежде не слышал, ещё в ранней юности оказался в космосе, много путешествовал и в конце-концов прибился к одной из бригад «колумбариев». Этим понятием объединяли довольно разношёрстную категорию людей, занимавшихся розыском в космосе старой космической техники — погибшей в результате несчастных случаев, боевых повреждений или просто брошенной — ну и, понятное дело, торговавших своими находками. Этакая космическая археология, не имевшая, разумеется, ничего общего с наукой. Промысел этот следовало признать весьма своеобразным, подразумевавшим большое количество узких специализаций: кто-то из «колумбариев» искал разбившиеся корабли на планетах, кто-то — в открытом космосе, одни специализировались на поисках техники, погибшей во время войн, другие же — разграбленной пиратами. Бригада, в рядах которой работал Пурталес, натворила нечто такое, что вызвало негодование «цивилизаторов» — что именно, Слон Пу уточнять не стал, а я и не спросил. В общем, незадачливых «колумбариев» спецслужбы Земной Цивилизационной Лиги взяли в оперативную разработку, ну, и разработали как следует. Теперь Слон Пу бродил по лесам Даннеморы с идиотской повязкой из чёрного флёра на глазах.
Нам, казакам, довольно часто приходилось вступать в контакты с «колумбариями». К тому имелся целый ряд объективных причин и прежде всего та, что они являлись такими же париями цивилизованного общества, что и мы сами. Поэтому я с лёгкостью поддержал разговор с Сержио Пурталесом и принялся расспрашивать его о наших общих знакомых «колумбариях», либо тех, кто мог таковым оказаться. Разумеется, делал я это не просто так, а с единственной целью навести разговор на Циклописа Хренакиса. Но собеседник мой оказался парень не промах и опередил меня.
— Не так давно я встретил в Чек-Пойнт довольно известного человека, — сказал Слон Пу. — Татуированную свинью весом сто семьдесят кило по имени Циклопис. Слышал про такого?
— Слышал, конечно, — кивнул я, ещё не веря своим ушам. — У него была собственная бригада. Назывались они, если не ошибаюсь, «кумоду».
— Именно так… Безумная у них команда была, с напрочь снесённой башней, ну, да ладно, Бог Триединый им судья! Циклопис заметно похудел, но всё равно остался тем же живчиком. Полон идиотских затей и фантазий. Звал меня с собою. Ха! Нашёл дурака!
— Он, что же, собирал свою команду? — уточнил я.
— Какая там команда, одни фантазии! — вмешался «Марц» Кавилья, заметно уставший от долгого молчания и обиженный тем, что разговор протекал без его участия. — Чтобы собирать людей на Даннеморе им надо предложить некую идею. Какую идею может предложить Циклопис? Да никакую! Обстановки здесь он не знает, как охотиться и рыбачить — не представляет, а в криминальный бизнес ему наши бандиты включиться не дадут. Тут и без него таких умников хватает.
— Ну, а где он сейчас? — полюбопытствовал я.
— Я его встретил недели две назад в хотеле Билли Бонса. — ответил Слон Пу.
— Что это за хотель?
— Ты не знаешь «Gold flank»? — с сомнением в голосе ответил мне охотник. — Как можно побывать в Чек-Пойнте и не заметить «Gold flank»?
— Ах, это ты о «Золотой бочке» говоришь, я и не понял. — я жизнерадостно усмехнулся, но почувствовал, что к «осси» вернулась их прежняя настороженность.
Тем не менее, расстались мы вполне дружелюбно. Я помог охотникам разоружить труп второго спецназовца. Разумеется, его удостоверение личности я тоже прихватил с собою. На прощание Кавилья пожал мне руку и сказал:
— Если захочешь присоединиться к нам — ведь мало ли что в жизни бывает! — то ранчо Жакоба можешь отыскать у водопада выше по реке. Поселение наше хорошо замаскировано, ни на одной карте его нет, уж поверь, и так просто ты его не отыщешь. Но возле водопада всегда находится часовой. Если потрёшься немного в том месте, часовой непременно к тебе обратится. Скажешь к кому идёшь, сошлёшься на меня или Слона Пу и тебя проведут на территорию ранчо. Усёк, что ли?
Я поблагодарил его от чистого сердца и направился на восток, в сторону океана, где меня ждал мой отряд, завтрак и великие дела. Даннеморский день только начинался.
Признаюсь, я едва отыскал лагерь. Хотя экранопланы тюремного спецназа пролетели в стороне от того места, где Нильский Крокодил посадил геликоптер, наши красавицы поспешили покинуть поросший кустарником склон и перенесли стоянку на полкилометра южнее, в глубокую тёмную расселину, чьи стенки грозили обвалиться на им головы. Поедая кожопера, снятого с ионного мангала, и запивая угощение доброй пинтой «укуса саламандры», я пожурил свою команду за безрассудство и кратко рассказал о перипетиях своих приключений в даннеморском лесу. О появлении Ксанфа и скачке в Бартаглион (вернее туда, что я посчитал этим местом) ни единым словом я не обмолвился. Хайри Маус ничего не знала ни о «машине времени», ни о моих путешествиях в прошлое и обратно. Существовала и другая причина, по которой я смолчал: мне требовалось хорошенько обдумать увиденное и услышанное, поскольку пищи для размышлений я получил немало.
Совещание с Нильским Крокодилом, Олой, Натс и Хайри Маус не затянулось надолго — в принципе, всем было ясно, какими должны быть наши последующие шаги. Следовало направиться в Чек-Пойнт и навести справки в «Золотой бочке». Казалось бы, что проще?
С присущим нам простодушием, группа приготовилась выдвигаться к Чек-Пойнт. Нильский Крокодил завёл геликоптер и отправился за перевал вперёд, мы потянулись следом. Странное ощущение испытал я, снова увидев знакомые долину, отлогие горы и открывавшуюся за ними величественную панораму безбрежного леса. Едва ли два условно-земных часа минуло с той минуты, когда я впервые спустился под его крону, однако, сколько событий и впечатлений вместил в себя этот отрезок времени!
У меня не шёл из головы Бартаглион, точнее говоря, то место, в котором я очутился, шагнув в темпоральный демодулятор. Наверное, всё же, это действительно было именно то самое загадочное пространство Барташёва-Таглиева-Онегина, в котором сверхгравитация вдавливала протоны друг в друга и разрушала всю иерархию привычного нам мира. Но как же я мог там находиться? Как я мог там разговаривать и с кем вообще я мог там разговаривать? Может, это просто мистификация? Кто знает, а вдруг этот милый шалун на самом деле сидит на какой-нибудь частной планете, напротив названия которой в звёздной лоции стоит пометка «посадка без разрешения хозяина недопустима», и потешается надо мной! А все эти необычные эффекты — отказ обоих пистолетов, чтение моих мыслей, перемещения из одного помещения другое — есть всего лишь иллюзия, навязанная мне воздействием наркотика?
И каким испуганным, даже жалким, выглядел Ксанф, когда понял, что попал в плен спецназовцу! Стало быть, ему есть чего бояться! Вот тебе и «Бог этого места»! Стало быть, силы этого «Бога» не хватает на то, чтобы защитить своего слугу на поверхности Даннеморы?
Хотя, с другой стороны, невидимый обладатель голоса в моей голове сказал мне на прощание, что он — «бог этого места, но не бог — того.» Интересно, интересно! Стало быть, его авторитет не распространяется далее определённых границ. Уж не знаю, каких.
А какое странное у них там звёздное небо! Полная чернота. С другой стороны, понятно, что если там не могут существовать атомы, то и все высшие ступени материальной иерархии существовать не могут также. Однако же, я видел громадный звездолёт через стеклянный купол! Должны же они куда-то на нём летать!
Мысли мои нанизывались одна на другую, подобно тому, как нанизываются кусочки вырезки рарчепахи на шампур. Наша группа при помощи «цурюп» прыгала по казавшемуся бесконечным тропическому лесу Даннеморы, а я в своих размышлениях пребывал где-то очень далеко. Даже не в стране грёз, сновидений или фантазий, поскольку эта страна всегда помещается в твоей собственной голове и нигде больше, а где-то много-много дальше, в том невероятном мире, которого быть, по идее, не может, как не может быть путешествий сквозь время. Но который, однако, как показал мой личный опыт, всё же существует.
А что могло означать странное пожелание моего невидимого собеседника в отношении Натальи? То есть, что оно означало в буквальном смысле понять труда не составляло, но какое ему могло быть дело до моих интимных отношений с кем бы то ни было? Чем вызвана такая трогательная обеспокоенность моей сексуальной жизнью? Или не моей, а Натальи… Очевидно, я слишком многого не знал, а потому все эти подсмотренные фрагменты чужой жизни и услышанные из чужих уст фразы никак не складывались в цельную картину.
Однако, я сделал один весьма важный вывод: кто ни был человек, скрывшийся за псевдонимом «Бог этого места», он определённо имел заинтересованность в судьбе Натс. Ну, и моей собственной, конечно, хотя интерес ко мне был, наверное, вторичен. Этот человек посылал Ксанфа, дабы тот помогал мне в самые отчаянные минуты и, наверное, в каком-то смысле его можно назвать моим «ангелом-хранителем». Я даже почти не сомневался в том, что именно этот загадочный «Бог» устроил переброску Натс из двадцать первого века на тысячу лет вперёд. Я пока не мог даже предположить какую организацию или государство представлял таинственный «Бог», не пожелавший даже появиться передо мной. Для чего он делал то, что делал я покуда не знал, но разумеется, хотел бы выяснить. У этого человека, наверное, существовали свои собственные планы на развитие событий в нашем времени. И главный вопрос, видимо, крылся в том, какая же роль отводилась в этих планах мне?
Кабы знать, где падать, подстелил бы соломки…
На нашу удачу, спустившись с гор, мы не обнаружили экранопланов тюремщиков. То ли летательная техника отправилась за подкреплением, то ли нечто иное побудило «цивилизаторов» убраться отсюда, но всё обозримое воздушное пространство оказалось совершенно пустым. Мы достаточно спокойно двинулись в направлении северо-востока и не прошло четверти часа, как Нильский Крокодил сообщил по закрытому радиоканалу, что им установлено местоположение посадочного стола для космических кораблей и посёлка Чек-Пойнт подле него. Точные координаты он немедля передал на наши лэптопы, благодаря чему группа смогла подкорректировать направление движения.
Вскоре мы и сами увидели массивную бетонную конструкцию, предназначенную для посадки на планету кораблей тюремщиков. Это был стол так называемого «полуаэродромного типа», то есть он мог принимать летательную технику, выполненную как по классической ракетной схеме, так и летающую по-самолётному. Внешне это архитектурное творение больше всего напоминало недостроенную автомобильную эстакаду, только увеличенную с искажением пропорций. Многочисленные громадные ноги-опоры поднимали широченное бетонное поле высоко в небо, так что кроны самых больших деревьев оставались далеко внизу. Один конец бетонного поля упирался в скалу, другой же нависал над тропическим лесом подобно балкону.
По мере нашего приближения масштабы этого внушительного сооружения становились нагляднее. При ширине триста или даже четыреста метров длина бетонной полосы составляла километров пять. На ней белел пузатый корпус аэрокосмического самолёта, того самого «челнока» с орбитальной станции, посадку которого заметил Павел Усольцев.
Нильский Крокодил, дабы не привлекать к себе излишнего внимания, круто взял к западу, чтобы найти там место для посадки геликоптера. Мы же продолжили движение в первоначальном направлении, всё более приближаясь к тому месту, где по нашим расчётам должен был находиться Чек-Пойнт. Чтобы уменьшить риск обнаружения, нам пришлось двигаться небольшими скачками, не поднимаясь высоко над кронами деревьев. А примерно за километр до бетонной платформы мы решили вообще отказаться от использования «цурюп» и пройти оставшееся расстояние пешком. С точки зрения физической нагрузки такое движение, конечно, было намного изнурительнее, но гораздо скрытнее и потому во всех отношениях безопаснее.
Хайри Маус несколько раз шутливо высказывалась в том духе, что нам следует немного поохотиться на гамарджопов. Мой рассказ о встрече с ними произвёл на неё некоторое впечатление и обладательница груди размером 34 DD испытывала охотничий зуд. Впрочем, Ола сурово осадила Мохнатого Мышонка, присоветовав ей «не гневать Бога».
По счастью, гамарджопы нам так и не встретились. Наверное, окрестности Чек-Пойнт являлись в их понимании местом неспокойным и потому приматы предпочитали там не селиться. Допускаю, что этому способствовали выжигания леса, видимо, практиковавшиеся местным населением. Во всяком случае мы пересекли два довольно протяжённых пепелища, едва-едва заросших молодым подлеском. При отсутствии огнестрельного оружия, лесной пожар, надо думать, являлся самым эффективным средством борьбы с огромными обезьянами.
Преодолев лесную полосу, мы вышли к гряде скал и примыкавшему к ним протяжённому плато. В одном месте отвесный склон плато осыпался, образовав своеобразный откос, по которому змеилась наверх пешеходная дорога. Тропа, скорее даже, а не дорога. Откос выглядел довольно крутым — никак не менее сорока градусов — и представлялось очевидным, что он никогда не видел дорожной техники. В верхней части дороги местные жители выкопали широченный ров с валом, поверх которого установили внушительный частокол. Это примитивное фортификационное сооружение перегораживало и дорогу, и откос таким образом, что не позволяло подняться наверх плато минуя узкий подъёмный мост. Назначение сего венца местной архитектурной мысли не вызывало сомнений: ему надлежало остановить гамарджопов, если только те попытались бы подняться с равнины наверх. Для пущего устрашения приматов на верху частокола белели с полдюжины громадных обезьяньих черепов, насаженных на колья. Что ж, дизайн следовало признать устрашающим и доходчивым. На своей планете Компрадор я тоже устрою какой-нибудь частокол с чужими черепами.
Помимо того подъёмного моста, что предназначался для преодоления рва на откосе, существовал и второй, отделявший посадочный стол от плато. Расстояние между краем бетонного поля и ближайшей скалой казалось небольшим, буквально метров пятнадцать-двадцать, но было очевидно, без подготовки преодолеть его невозможно. К моменту нашего появления этот подъёмный мост был опущен, подле него, за длинным бетонным парапетом, дежурила пара солдат в тяжёлых роботизированных доспехах. Очевидно, они преграждали доступ посторонних на стартовый стол. Подле аэрокосмического «челнока», стоявшего поодаль за их спинами, разгуливал ещё один военнослужащий в аналогичном облачении.
Верхушка плато зеленела кустами и деревьями. Среди них можно было видеть разноцветные легкосборные домики в один и два этажа. Раскраска домов издалека казалась весёленькой — оранжевая, жёлтая, бирюзовая. На отдельных домах виднелись вывески, но прочесть их представлялось затруднительным даже через фотоумножитель. Не могло быть сомнений в том, что мы, наконец-таки, увидели Чек-Пойнт.
Орлы рождаются в степях, в горах рождаются бараны… Я, как настоящий степной орёл, взлетел на самый верх плато и со всего маху опустился в местную помойку. Получилось хотя и смачно, но совсем даже не эстетично. К тому моменту, когда я вылез из огромной помойной ямы, костюм мой источал гадкий запах, в ботинках хлюпало и весь я сделался противен самому себе.
Случившееся, подобно поддельной монете, имело две стороны — плохую и хорошую. Плохая заключалась в том, что скверный запах мог плохо сказаться на моём имидже во время проведения конфиденциальных переговоров с жителями Чек-Пойнт. Хорошая же состояла в том, что я сразу отыскал прекрасное место для того, чтобы спрятать «цурюпу», ибо где лучше можно проделать это, как не на помойке?
От реактивного двигателя мне необходимо было избавиться как можно скорее, поскольку его присутствие за плечами немедленно выдавало во мне чужака. А того, что «цивилизаторы» разместят в Чек-Пойнт группу захвата, исключать не следовало. На их месте я бы именно так и поступил.
Местная помойка оказалась местом малопосещаемым — в этом, кстати, оказался ещё один плюс моей высадки. Я спокойно, без лишней суеты, обошёл котлован, предназначенный для сброса пищевых отходов, в укромном и самом вонючем местечке осыпал грунт, сделал аккуратную площадочку, уложил на неё «цурюпу» и абляционный фартук, после чего благополучно засыпал тайник. Сверху привалил его смердящей бочкой из-под консервов с рылолобами.
Только после этого выдвинулся в ту сторону плато, где находились постройки.
Женщины остались внизу. Все прекрасно понимали, что в местную столицу с ними соваться никак нельзя. Даже Хайри Маус — наша псевдо-женщина, существо третьего пола — в предстоявшем весёлом путешествии не могла составить мне компанию. Ибо достоверной информацией о местной уголовной иерархии мы не располагали, а не зная нюансов таковой, тащить с собою в мужской коллектив обладательницу шикарного имплантированного бюста размером 34 DD представлялось по меньшей мере неразумным. Она за одну минуту могла создать мне больше проблем, нежели решить за всю свою непростую жизнь.
Местные свалка и помойка отделялись от жилой части посёлка довольно широкой лесной полосой. Я пересёк её и, с комфортом расположившись за раскидистым кустом геномодифицированного катуаба, бразильского можжевельника, принялся изучать будничную жизнь столицы Даннеморы. Позиция моя оказалась во всех смыслах удобной, поскольку выбирал её такой тактически подкованный отличник подрывной, боевой и террористической подготовки, каковым я всегда считался со времён окончания монастырской школы тюремного типа. Катуаба некоторые любители заваривали как чай; казаки же, будучи потомственными воинами, имели стародавнюю традицию жевать чай всухомятку. Соответственно, листья катуаба также можно было не без пользы пожевать. Совмещая приятное с полезным, я опустил на лицо маску фотоумножителя и отправил в рот веточку с молодыми листочками. Посему моя слежка за жителями Чек-Пойнт оказалась не просто познавательной, но и тонизирующей.
Чек-Пойнт, как того и следовало ожидать, оказался местом застроенным согласно некоему плану. В поле моего зрения находилось то, что с известной долей условности можно было назвать двумя параллельными улицами, образованными тесно построенными небольшими зданиями из полимеров. Скорее всего, основную массу местных построек возвели «цивилизаторские» тюремщики ещё до того, когда планета приняла первых узников. Стандартные жилые модули с наклонёнными внутрь стенами и покатыми крышами более всего напоминали древнеегипетские мастабы; их раскраска, казавшаяся издалека весёлой и яркой, вблизи выглядела вовсе не такой жизнерадостной. Внимательный осмотр убедительно доказал, что постройки находятся тут уже несколько десятилетий.
Одноэтажные сооружения явно находились в индивидуальном пользовании. Всё украшательство придомовой территории сводилось к паре вкопанных перед фасадом кактусов, фикусов или пальм; не вызывало сомнений, что дизайн газона перед домом не был в чести у местных обитателей. Зато они, должно быть, чрезвычайно гордились табличками с указанием собственных кличек, прибитыми к высоким столбам перед каждым домом. Некоторые таблички оказались выполнены весьма художественно, с эмблемами, подобными рыцарским гербам, и краткими аннотациями. Увеличив изображение фотоумножителя, я не без любопытства почитал некоторые надписи, находившиеся в поле моего зрения: «Пых (далее следовало стилизованное изображение гранаты). Планетарному Прокурору Акрилана засунул в рот шумодымовую гранату и взорвал её. Прокурор узнал, что такое Большой Взрыв, а Пых — что такое пожизненная Даннемора». Следующий щит возвещал: «Шизофреник-На-Службе (подле клички красовалась эмблема в виде попарно скрещенных карандашей и гвоздей). Старший палач клана «Ювентус», тот самый, что догадался гвоздями прибивать к карандашам губы должников. Заходите на огонёк, можно без карандашей, здесь всегда найдутся свои». В общем, такие вот образчики самодеятельного тюремного юмора.
В дальних от меня концах обеих улиц виднелись двухэтажные постройки. По смыслу это были общественные здания, конечно, в той степени, в какой можно называть «общественными» бордели и казино. Друг напротив друга в однотипных домах синего и красного цветов располагались бордели с электрическими вывесками, выполненными в одном стиле. Одна из них высвечивала синим огнём «Brothel аt daddy» («бордель у папы»), а другая — красным «Brothel аt mummy» («бордель у мамочки»). На другой улочке я увидел электрическую вывеску казино, однако, нигде ничего похожего на «Gold flank» так и не заметил.
То обстоятельство, что в Чек-Пойнт имелись вывески, сработанные явно не на коленках местных умельцев, убедительно свидетельствовало о поддержке данных промыслов тюремщиками. Не подлежало сомнению, что «цивилизаторы» принимали заказы местных «капо» на изготовление и доставку подобных чудес техники. На обеих улицах я увидел довольно оживлённое движение, разумеется, сугубо пешеходное. На моих глазах появился приличных размеров караван — или конвой, не знаю, как правильно. Он представлял собою цепочку носильщиков с вязанками поленьев за плечами. Конвой сопровождала пара явный дегенератов с татуированными лицами, вооружённых внушительного размера палками. Носильщики принялись разгружаться возле одного из домов, позади которого под грубо сработанным перегонным кубом дымил костерок. Не иначе, как там функционировал местный скотопоильный цех по производству сивухи.
Возле подавляющего большинства одноэтажных домов присутствовали молодцы с самыми зверскими рожами и самым ужасными видами холодного оружия, какие только можно вообразить. Насколько я мог судить, это были часовые, охранявшие жильё главарей местных банд от посягательств чужаков. Между домами курсировал всякий-разный народец, преимущественно со скотскими харями. Что меня порадовало в местной публике, так это то, что вся она оказалась одета в высшей степени разномастно, словно бы соревнуясь друг с другом в дебильности платья. Местные урки реализовывали на практике стародавнюю примету, согласно которой, всяк дурак непременно станет сходить с ума по-своему.
В конце-концов я пришёл к выводу, что смотреть мне здесь более нечего и решил покинуть своё убежище. Предусмотрительно сняв и спрятав под сари маску-фотоумножитель, я вышел из-за кустов и небрежной походкой направился в сторону населённого пункта.
Появление моё не осталось совсем уж незамеченным. Боковым зрением мне было хорошо видно, как охранники крайних домов с большим любопытством рассматривают меня, явно теряясь в догадках, кто же это перед ними. В небольшом населённом пункте, где все знали друг друга хотя бы визуально, появление нового лица должно было обратить на себя внимание. Но особого выбора у меня не существовало — мне следовало попасть в Чек-Пойнт, чтобы отыскать посланных вперёд казаков и направить поиски в нужное русло. Я прошёл мимо часовых с таким видом, будто всегда ходил этой дорогой и меня, по счастью, никто не окликнул.
По улице я двигался без задержек, лишь чуть притормозил возле того домика, где курился перегонный куб. Впрочем, тут же последовал окрик часового, адресованный мне: «Where you look?» Татуированный гиббон с клыками-имплантантами, размером с большой палец моей ноги каждый, хотел знать, куда это я уставился. Разумеется, мне не следовало вдаваться в полемику с ним, потому я лишь пожал плечами, да и пошёл по улочке дальше.
Достигнув разноцветных борделей, стоявших друг напротив друга, я убедился, что посёлок в этом месте вовсе не оканчивался. Узкая лесополоса перерезала его надвое; за кронами деревьев и густым кустарником виднелись цветные домики, во всём похожие на те, что я оставил позади.
Я, разумеется, продолжил движение. Стоило только мне ступить под тень деревьев, как на тропку энергично выскочила группа предприимчивых молодых и не очень людей, вооружённых ятаганами, мачете и самодельными ножиками, отдалённо похожими на японские сёрокены. Впереди меня стояли пятеро, но боковым зрением я заметил движение за спиной, там явно находился ещё один ответственный исполнитель, тот самый, которому отводилась в этой постановке главная роль.
— It that for… (Это что за…) — начал было говорить один из них, тот, что оказался ближе всех ко мне, маленький, прыщавый японовидный гадёныш с громадным мачете в руке. Впрочем, окончить свою мысль он не успел, поскольку я сразу же ударил его косящим ударом правой ноги под колено и снёс вчистую, так что он звучно грохнулся спиною на тропу.
Тут же, не опуская ступню на грунт, я ударил правой ногой назад, прямо в грудь, чуть пониже шеи того умника, что вознамерился подойти ко мне сзади. Товарищ как раз двигался ко мне и явно не предполагал получить пинок на противоходе. Принимая во внимание мой рост, массу ноги, силу поставленного удара и увеличенную силу тяжести, я не сомневаюсь в высоком психоделическом эффекте, достигнутом при исполнении этого приёма. Неразумный, попавший под ногу, упал навзничь, хватая ртом воздух, а я, с присущей мне предусмотрительностью, сдал на пару шагов назад, подпрыгнул и опустился двумя ногами ему на грудь. Надеюсь, что мне удалось сломать четыре, а может и больше, пар рёбер, а сломанные рёбра проткнули лёгкие; в этом случае он получил возможность быстро потерять сознание и не знать, что с ним будет проделано в дальнейшем.
— А ну расступились, нах! — строго сказал я придуркам с режущими предметами. И пошевелил бровями. Мои брови в состоянии эрекции напоминают брежневские, кто видел, соврать не даст — очень страшно! Женщины, увидев как они шевелятся, отказываются рожать от меня детей.
Незадачливые грабители моментально расступились. Меня порадовало то, что все они поняли сказанное по-русски без дополнительного перевода. Сие означало, что великий и могучий язык Ивана Поддубного и Владимира Илларионова пользуется среди местных урок вполне заслуженным авторитетом.
Я схватил левую ногу того гнуса, что пытался подойти ко мне сзади, взял лодыжку в крепкий братский замок, придавил поясницу своей ногой, дабы урка не крутился подо мной как юла, и методично дважды повернул ступню на триста шестьдесят градусов. Хруст раздираемой суставной сумки и крик задохнувшейся от боли жертвы слились в один сплошной гимн. Я бросил безнадёжно изувеченную левую ногу бандита и взялся за правую. Рывок вверх, лодыжку берём в замок, нога на пояснице, чтоб не крутился под клиентом, два оборота на триста шестьдесят градусов. Трибуны аплодируют, женщины вытирают слёзы, пострадавший не воспринимает течение времени — у него болевой шок, сравнимый по глубине с тем, что получится от внутривенного введения полграмма несимметричного диметил-этил-ацилоперидопирина.
— Ты… — я бросил вторую изувеченную ногу бандита и ткнул пальцем в одного из бандитов. — Ты — гнида, а мама твоя — вошь, ты ещё хочешь казачьего тела?
Ответчик как-то поскучнел, потупился и почему-то принялся стегать своим мачете траву вокруг ног.
— Я того… я тут, вообще-то, кочерыжки собираю, — неуверенно и как-то очень уныло промямлил он.
— Хорошо, разрешаю жить дальше, — простил его я, — Ну-ка, выкапывай быстро кочерыжку и начинай жрать на моих глазах!
— Да запросто, я и сам как раз хотел… — обладатель грозного мачете присел на колени и принялся выкапывать какую-то колючку — это растение первым попалось ему под руку.
Не мешкая, я схватил руку поверженного врага — того самого, которому перед тем уже успел сломать обе ноги — и последовательным закручиванием запястья и ударами локтя о грунт сломал суставы и кости в плече, локте и запястье. Затем ту же операцию повторил с другой рукой. Товарищи бандита тупо наблюдали за тем, как я методично увечу из бывшего друга.
— Кто-то из вас, уродов, желает проститься с телом друга? — осведомился я у заробевших урок. — Может, кто-то хочет прочесть отходную молитву? Или помолиться своим богам в минуту прощания с телом? Чёрт побери, да вы похоже атеисты!
Никто не выказал ни малейшего желания подойти к терпиле. Что ж, тем хуже для него.
Между тем, тот герой, что искал кочерыжку, сноровисто выкопал какую-то волосатую гадость и, преданно глядя мне в глаза, засунул её в рот. Сожрав этот странный объект, он даже не подавился, видимо, какой-то навык в этой области у него уже имелся. Признаюсь, от одного только взгляда на сей пир гурмана, меня чуть не вытошнило.
— А теперь, козлы, могу дать добрый совет… — проговорил я и внимательно осмотрел грабителей.
— Да, сэр, пожалуйста, — проговорил один из них не без угодливости в голосе. Видно он очень не хотел жрать кочерыжки следом за своим другом.
— В будущем зарабатывайте торговлей какой-нибудь редкой реликвией, скажем, черепом Ленина. Ты, — я ткнул пальцем в одного из грабителей, — продаёшь детский череп вождя мирового пролетариата, ты, — я указал на его соседа, — череп Ленина в юности, а ты, пень, череп Ленина в старости. Ясен вам мой совет?
— Так точно, сэр, — хором ответили урки.
— Очень хорошо! А теперь, сдристнули отсюда, козлопасы! — строго приказал я.
Тоже мне, добры молодцы, нашли кого остановить — куренного атамана Войска Донского! Ур-р-роды!
Я рванул изувеченного пленника за пояс штанов, без труда оторвал его от грунта и понёс в левой руке, словно чемодан. Без всяких эксцессов я пересёк лесополосу и вышел в новый район Чек-Пойнта. По смыслу, это место являлось деловым центром поселения, даун-тауном, как говорят англоязычные жители «цивилизационных» сообществ.
Тут мне сразу показалось интересно. Пара дюжин разноцветных двухэтажных зданий — почти все с электрическими рекламными щитами на фасадах — располагались вперемежку с вполне облагороженными газонами. Наличие газонов явственно свидетельствовало о более высоком уровне организации социума, базировавшегося тут. Реклама сделалась явственно живее и веселее, чем в том месте, откуда я пришёл.
Глаза быстро пробежали по местным вывескам: «Золотые яйца. Хочешь дольше и чаще? Тебе — к нам. Пришьём вторую мошонку с самым ценным для мужчин содержимым. Захлебнёшься тестостероном»; «Оби-ван-сентер. Хочешь стать третьего пола?»; «Абрам-Моцик Штангенциркуль. Место для тех, кто ест настоящее мясо». Гм-м, последняя вывеска меня особенно заинтересовала. «Настоящим мясом» на планетах «цивилизаторов» называли человечину. Более половины из двенадцати с лишним тысяч миров Земной Цивилизационной Лиги допускали каннибализм, разумеется, с некоторыми ограничениями, типа, запретом есть сограждан и лиц, не достигших двенадцати лет.
Туда-то я и направил свои стопы. Обойдя объедаловку с фланга, дабы не идти со своим «грузом двести» в зал, где публика вкушала кулинарные изыски местного шеф-повара, я зашёл с чёрного ходя прямиком в кухню, благо отыскать её по запаху не составило труда. Негр в белом фартуке, судя по чертам лица, весьма близкий родственник местных гамарджопов, оторвался от крошительной машины, в которой готовил салат-чесумойку, и заинтересованно поглядел на меня:
— That to you?
Спросил, типа, чего мне надо.
— Твою мать, обезьяна, говори по-русски, пора уже учить русский язык! — от всей души посоветовал я. — Не видишь, что ли, настоящее мясо принёс!
С этими словами я бросил увечного бандита на пол, головой под стул.
Негр не стал скрывать искреннего любопытства и заглянул через столешницу вниз.
— Мясо не я покупать… — изрёк на очень скверном русском потомок многострадального рабского племени, внимательно изучив вывернутые под немыслимыми углами руки и ноги терпилы. — Мясо покупать босс… Всегда! А я не могу!
— Да знаю я, что ты только хлопок собирать в Алабаме можешь…Зови босса, уголёк! — по-доброму посоветовал я.
Негр подумал над моими словами, видимо, не всё понял, но вопросов задавать не стал. Он приоткрыл дверь в соседнее помещение и что-то изрёк в дверной проём. Сказанного я не расслышал, но очень скоро из-за двери выскочил импозантный тучный мужчина в белом фартуке и с косицей «a-la Костя Цзю» на затылке; впрочем, на боксёра он походи мало, на Костю Цзю — ещё меньше, зато на повара здорово смахивал как брюхом, так и пальцами-сосисками. Именно такими повара и должны быть, вернее, именно такими они и становятся к моменту успешного окончания своей карьеры.
— Привет! — жизнерадостно воскликнул гном в белом фартуке. — Ты кто такой?
— Меня зовут просто: Очоа Акуамуртасара Очеуаквара, — с присущей мне находчивостью представился я, — Попрошу, блин, слова не путать и буквы не переставлять. Неправильное произнесение имени, отчества и фамилии сочту, блин, за демонстрацию неуважения и вызов, блин, на дружеский черепоразделывательный поединок, разумеется, без правил, до первой крови и последующей смерти любого из участников. А если короче, то меня зовут Акела.
Повар, видимо, поразился услышанному резюме; пару секунд он тупо смотрел мне в лицо, после чего очень вежливо поинтересовался:
— Ты откуда взялся такой красивый?
— Да я тут обхожу обозначенные особым образом объекты, определяю обоснованность обозначения. Да я уже рассказывал об этом вот ему, — я резво пнул лежавшее у моих ног тело.
Повар внимательнее посмотрел на бандита.
— Я, кажется, этого парня знаю, — проговорил он задумчиво. — Тёрся тут уже больше недели, работу искал, в банду просился. Потом, вроде, вбился в компанию с такими же отстойными пацанами, стали они слоняться группой. Нарвался, стало быть…
— Короче, господин повар, брать мясо будете? — поинтересовался я.
— Буду, конечно, мясо хорошее, видно, что свежак.
— Целиком или вырезку только откромсаете?
— Конечно, целиком. Как говорят в народе, настоящий каннибал сожрёт офтальмолога целиком и никогда не поделится с любимой морской свинкой! — повар задумчиво тронул лежавшее перед ним тело носком ботинка и мой пленник, замычав, пошевелился. — Бляха, да он живой!
— Как скажете, — ответил я и, присев, рывком головы назад и вверх завернул лицо бандита на спину. Мелодично захрустели четвёртый и пятый позвонки, а изо рта обильно заструилась кровь, не иначе, как лопнула сонная артерия.
— Фу-у, не люблю я на это смотреть, — повар брезгливо отвернулся и приказал негру, — Шахтёр, принеси тряпку, подотри тут!
Мы живо столковались о цене, собственно, я был согласен на любую, даже самую символическую плату. Вручив мне триста УРОДов за труп бандита, повар сказал напоследок:
— У тебя, как я погляжу, хорошо получается рыла сворачивать. Если нужна работа, могу посодействовать, наша крыша всегда нуждается в смекалистых бойцах с крепкими нервами и тяжёлыми кулаками.
— А что у вас за крыша?
— Бригада называется «помоечные тигры». Главный босс — Сэмюэль Пиролиз по кличке «Сэмми-Гидролиз».
— Судя по названию — крутая команда. А скажи-ка, господин повар, тебе не доводилось ли часом встречаться с человеком по кличке Слон Пу? — расспросы я, разумеется, всегда начинал не с того предмета, который меня действительно интересовал, даром, что ли, я обучался в монастырской школе тюремного типа с углублённым изучением подрывной деятельности…
— Слон Пу? — повар призадумался. — Есть такой среди местных «осси». Он в Чек-Пойнт редко появляется, всё больше в лесах сидит. Но вообще я его знаю, видал. Мы всех, кто на Сентрал-Блот смог закрепиться, знаем.
— А может, знаешь такого Циклописа Хренакиса? Недавно он тут у вас объявился.
— Циклописов я видел нескольких…
— Татуированный такой, здоровый, сто семьдесят кило веса, на правом виске красная татуировка семиконечной звезды, — приметы нужного мне человека я знал назубок.
— Да, видел такого, он заглядывал к нам в кабак. Но он «колумбарий», кажется…
— Именно так. — я откровенно обрадовался услышанному; теперь мне стало ясно, что здесь действительно видели Циклописа.
— А мы-то с «колумбариями» не очень дружим. «Помоечные тигры» больше интересуются варкой и продажей алкоголя — это самый быстрорастущий рынок на Даннеморе. А «колумбарии» подаются обычно либо к «осси», либо — к «весси», одним словом, валят из Чек-Пойнт. Не комфортно им тут.
— А где можно разузнать о нём, как думаешь?
— Ну, думаю, начать следует с «Gold flank» — это наш самый большой хотель. А потом обойти остальные, их всего четыре.
— А где находится «Gold flank»? — решил на всякий случай уточнить я.
— Да ты что, с Валла-Валла свалился? Как ты вообще тут оказался? Этот хотель расположен ближе всего к космодрому.
— Гм-м, я просто не особо вывески рассматривал. Кроме того, читаю плохо — у меня линзы от чтения сразу запотевают.
— Ну-ну, — покивал повар. — Кстати, Акела, коли зайдёшь в «Gold flank», не поленись, загляни на второй этаж: там в жёлтом коридоре находится офис «помоечных тигров». Если тебе нужна работа, можешь поговорить с Сэмюэлем Пиролизом и сослаться на меня. Скажи ему, что повар Йоханн рекомендовал к нему обратиться. У Пиролиза всегда есть работа на предмет свернуть кому-нибудь шею. Я вижу, ты по этому делу профи.
— Хорошо, Йоханн, может, так и сделаю… — заверил я, направляясь к выходу.
Но повар, видимо, сказал не всё, что хотел и крикнул мне в спину:
— Если ещё кому глаз на жопу натянешь, то сразу тащи трупак ко мне, я всегда покупаю настоящее мясо!
Я быстро прошёл сквозь деловую часть Чек-Пойнт и, благополучно миновав ещё одну лесополосу, оказался в той части плато, что располагалась ближе всего к бетонному полю космодрома «цивилизаторов». Домов в этом районе посёлка оказалось меньше, чем в центре, но все они были крупнее размером. Хотя этажность застройки оставалось прежней — видимо, более двух этажей здесь не возводили из-за высокой сейсмической активности — но сами дома сделались более изощрённой планировки: какие-то изогнутые, с пристройками, ограждениями на крышах, внутренними двориками. Отыскать «Золотую бочку» мне труда не составило, здание это и в самом деле оказалось весьма примечательным. Длинная S-образная кишка, собранная из разноцветных модулей выглядела довольно безвкусно, но общее негативное впечатление от внешнего облика дома скрашивал миленький газон перед фасадом с полудюжиной пальм. Огромное световое табло, подвешенное над входом в гостиницу, мигало разноязыкой рекламой; когда зажёгся текст на русском, я прочитал следующий стих:
Сей плод умственного напряжения местного лирика приглашал в бар, расположенный в одной из секций первого этажа. Окна там оказались открыты и я, двигаясь вдоль фасада, получил возможность посмотреть на внутренне убранство помещения. Ничего особенно интересного я там не увидел: длинная стойка из некрашеных досок, высокие стулья, татами в центре — в общем, обычная пивнуха.
Став на пороге хотеля, я оглянулся, проверяясь на всякий случай, нет ли за мной слежки. Напротив, через дорогу располагалось ещё одно питейное заведение, вывеска на фасаде которого возвещала: «Последний притон. Дальше притонов нет. Не путать с последним пристанищем.» Звучало, конечно, интригующе, и я поймал себя на мысли, что мне надо бы туда заглянуть, но как известно, мы, казаки, люди обязательные, а потому сначала делаем дело и лишь только потом гуляем смело и очумело.
Войдя в гостиницу, я подошёл к стойке портье и постучал по доске ребром пластиковой карты номиналом в сотню УРОДов. Через секунду из-за приоткрытой двери позади стойки высунулась красная старческая ряха, своими мимическими морщинами сильно смахивавшая на лицо первого президента России Бориса Ельцина. Узкие свинячьи глазки моментально сфокусировались на деньгах в моей руке, и человек с лицом разгневанного кабана тут же выскочил мне навстречу, не забыв, впрочем, плотно затворить за собою дверь и навесить на алкоголическое лицо самую радушную улыбку, какую отыскал в своих загашниках.
— Than I can to serve (Чем могу служить)? — любезно осведомился он у меня.
— По-русски понимаешь? — в свою очередь спросил я у него.
— А то!
— Ответишь на мои вопросы, получишь бабло. Понял меня?
— Не дурак, всё понял! Что за вопросы? — старик с готовностью вытер ладони о нагрудник своего комбинезона. Не иначе, как готовился брать деньги чистыми руками.
— Чела такого знаешь: Циклопис Хренакис?
— Знаю. Гы! Я тут, почитай, всех знаю, кого судьба на Даннемору занесла. Идут с космодрома и первым делом к нам заходят.
— Может, ты и меня знаешь? — с сомнением поинтересовался я.
— Нет, добрый молодец, тебя я что-то не припоминаю. Может, ты внешность менял? Напомни-ка своё погоняло.
— Ладно, проехали. Речь не обо мне. Скажи, как выглядел Циклопис?
— Свин такой… вроде меня. — старик похлопал себя по объёмному животу. — Ростом на ладонь пониже тебя, но брюхо такое… приличное. Татуировки на открытых частях тела: левом предплечье — голый человек третьего пола и имя «Глория», на правом — бутылка джина «Джелли» с двумя горлышками, на роже, справа, кажется… да, именно на правом виске — красная звезда.
— Прекрасное описание! — похвалил я портье; сомнений быть не могло, этот человек действительно видел Циклописа Хренакиса. — Ну, а где же этот красавчик сейчас?
— А кто ж его знает? Тут его нет однозначно и уже давно. Он свалил, если не ошибаюсь два тетрацикла назад. — портье облизнулся и покосился на карточку в моих руках, затем опустил глаза и полистал свой журнал. — Да, именно так: четвёртого числа семнадцатого тетрацикла, если по галактическому календарю считать.
— Ну, ладно, получай бабло, считай честно заработал, — я отдал ему деньги и тут же извлёк новую сотню УРОДов. — А теперь подумай, дедушка, куда мог свалить Циклопис? Может, он сказал или ты случайно услышал, а-а?
Я покрутил карточкой перед носом портье и, дав разгуляться его бурному слюнотечению, убрал деньги с глаз.
— Что сказать… я так понимаю, что он подался к Гидролизу.
— К Гидролизу? — на всякий случай переспросил я. — Это к Сэмюэлю Пиролизу, что ли?
— Ну да. У него ведь офис у нас, этажом выше, от лестницы направо. Там коридор жёлтой краской выкрашен. Ну, и Циклопис туда вроде бы подался. А Гидролиз такой человек… всегда вербует людей, готовых на настоящее дело.
Несколько секунд я раздумывал над услышанным. В голове моей забрезжила забавная комбинация, способная быстро вывести нас к бригадиру «кумоду». Следовало только всё как следует обдумать.
— А куда же Гидролиз отправил Циклописа? — спросил я портье.
— Не знаю я того. Но ты можешь подняться и спросить об этом сам. У нас за вопрос денег не берут, — усмехнулся он. — Деньги берут только за ответ.
Признаюсь, я раздумывал недолго. В конце-концов, о «помоечных тиграх» мне уже успел кое-что рассказать повар Йоханн, и я всегда мог на него сослаться. Думаю, был в этом какой-то перст судьбы, не иначе.
Поэтому я направился прямиком к крутой лестнице на второй этаж и поднялся наверх. Там оказалось пусто; прямо напротив лестницы я увидел большое окно, за которым едва шевелили листьями-опахалами пальмы на газоне. Направо и налево от лестницы начинались два коридора, стены одного оказались окрашены в жёлтый цвет, другого — в оранжевый. Мне, очевидно, надлежало направить свои стопы в первый.
Я завернул за нужный угол и оказался перед глухой пластиковой дверью. Потянул её на себя и, признаюсь, сделал это безо всякой робости или почтения. Всё-таки в бандитское логово направлялся.
И наткнулся на двух кряжистого вида мужиков с мачете и дубинами, сидевших на стульях в небольшом тамбуре с голыми стенами. За их спинами находилась другая дверь, которую они, очевидно, сторожили. Невысокие покатые лбы обоих мужчин украшали одинаковые татуировки в виде перекрестия коллиматорного прицела, а на темени была аккуратно выстрижена литера «Р». Очевидно, эти атрибуты должны были свидетельствовать о принадлежности обоих красавцев к банде Сэмми Гидролиза.
— Заходи, заходи, — ласково проговорил один.
— Кто такой и чё те надо? — пролаял второй.
— Зовут меня Очоа Акуамуртасара Очеуаквара. Умные сразу запомнят, а для тупых повторю: Очоа Акуамуртасара Очеуаквара. И буквы, блин, попрошу не путать, и местами, блин, не менять. А погоняло моё — Акела. Пришёл я Сэмюэлу Пидролизу, поскольку имею дело к этому почтенному бизнесмену.
— Не Пидролизу, а Пиролизу, — многозначительно поправил меня тот из часовых, что говорил ласковым голосом. — А я чегой-то не помню, чтоб тебе было назначено. Может ты помнишь, Грыжа? — он поворотился к напарнику.
— Нет, Анус, никакого Акелы в графике босса точно нет, — мрачно отозвался тот.
Я не успел открыть рот, как вдруг на стене замигала красная лампа. Произошло это явно не просто так — я был готов поспорить на что угодно, что подобная сигнализация, безусловно, неслучайно оказалась смонтирована в этом месте и её мигание что-то да означало. Свет лампы странным образом повлиял на поведение охранников. Они несколько секунд изумлённо таращились на лампочку, пока, наконец, тот, что казался любезнее и носил многозначительную кличку Анус, не проговорил вполголоса:
— Ну, коли так… пойду, что ли, доложу боссу.
Произошедшее обнадёжило меня не меньше, чем насторожило. Не верю я вежливым бандитам. С точки зрения криминальной психологии это явление даже более опасное, чем вежливый донской казак.
Часовой вышел, но очень скоро вернулся, кивнув мне:
— По коридору прямо, в последнюю дверь.
Я прошёл мимо него и оказался в небольшом коридоре. Одна его стена была застеклена и сквозь неё хорошо просматривался небольшой внутренний дворик гостиницы, невидимый с улицы. На противоположной стене имелись две полуоткрытые двери, каждая из которых вела в комнаты, полные вооружённых мужиков. Те пили какое-то пойло и курили какие-то самокрутки; в воздухе висело плотное облако вонючего сизого дыма. Неспешно пройдя по коридору, я насчитал боковым зрением в обеих комнатах не менее восьми человек, принимая во внимание, что ещё два богатыря несли службу в тамбуре, получалось, что «под ружьём» Гидролиза сейчас находились не менее десяти недобрых молодцев. Ну-ну…
Подойдя к последней двери, плотно прикрытой, в отличие от двух других, я энергично толкнул её без стука. И занёс ногу для того, чтобы войти.
Диспозиция мне сразу не понравилась. Под большой, нарисованной от руки картой Даннеморы, подле симпатичного стеклянного столика, сидел седой худощавый мужчина. В руках он держал термокинетический пистолет, которым метил мне в голову. Признаюсь, это по-настоящему выглядело удивительным, ведь к хорошему человек привыкает быстро и потому я уже никак не рассчитывал увидеть людей, вооружённых чем-то ещё, кроме холодного оружия. А тут — оба-на! — картина маслом, называется «Не ждали…».
У противоположных стен стояли два здоровых молодых мужика, откормленных и раскаченных выше всяких разумных пределов. Килограммов по сто пятьдесят отборных, любовно наращенных мышц. Разумеется, у каждого на лбу красовалась татуировка в виде коллиматорного прицела. Литера, выстриженная на темени, оставалась незаметной, но я не сомневался, что она там присутствует. А прямо посреди комнаты ничком на полу лежал невысокий босоногий мужчина в грязной балахонке. Руки его, заведённые за спину, стягивала небрежно закрученная верёвка; из разбитой головы текла кровь. На полу натекла уже целая лужа.
— Я прошу прощения, но охранник сказал, что я могу пройти, — невозмутимо проговорил я, остановившись у порога и так и не опустив занесённую для шага ногу.
— Ну, заходи, — спокойно отозвался мужчина, сидевший с пистолетом в руке.
— Позвольте представиться… — начал было я, но тут мужчина, лежавший ничком на полу, повернул в мою сторону лицо и слова, готовые сорваться с моих уст, застряли в самых недрах глотки.
Потому что я без труда опознал в связанном человеке Ху-Яобана.
Серёжа Лазо меня, разумеется, тоже узнал. С момента нашего расставания на побережье Сентрал-Блот едва минули четыре условно-земных часа, так что не узнать меня было довольно сложно.
Но в этой ситуации молчать я никак не мог, а потому с видом жизнерадостного дебила оттарабанил начатую фразу:
— Меня зовут Очоа Акуамуртасара Очеуаквара, погоняло — Акела. Меня направил к вам повар заведения под названием «Абрам-Моцик Штангенциркуль. Место для тех, кто ест настоящее мясо». Повара зовут Йоханн. Он сказал: «Акела, блин, загляни к господину Сэмюэлю Пиролизу, у него для таких как ты отчаянных парней всегда есть квалифицированная работа». И вот я здесь…
— Н-да? — мужик с пистолетом как будто бы озадачился. Моё упоминание повара Йоханна, видимо, сбило его с толку. Получалось, что я явился к нему не с бухты-барахты, а вроде как по рекомендации. Не знаю, сколь коротко повар знался с главой банды, но мой рассказ, похоже, несколько успокоил Гидролиза.
Он пару секунд раздумывал над услышанным, затем коротко приказал, обратившись к одному из двух крепкотелых охранников:
— Дроссель, ну-ка метнись к портье вниз и спроси, какого хрена он на сигнализацию нажимал.
Мужчина, мягко ступая в мягких поликарбонатных тапочках (а вовсе не ботинках, как остальные жители Даннеморы), шмыгнул за дверь. Получилось это у него на удивление беззвучно и шустро, особенно если принимать во внимание его комплекцию! Гидролиз, проводив охранника взглядом, обратился ко мне:
— А с чего Йоханн вдруг проникся к тебе расположением? Сфинктер у тебя шибко тугой, что ли, или рот хорошо тренирован?
— Сфинктер и рот у меня нормальные, как и положено по мужской конституции. Много было горячих голов, желавших проверить это, да только теперь все они сложены в моём холодильнике. А Йоханн проникся ко мне добрым чувством после того, как я принёс ему на покупку настоящее мясо со сломанными руками и ногами. Повар тело у меня купил, заплатил триста УРОДов, между прочим. Ну, и к вам направил.
— А ты, типа, мастер руки-ноги ломать? — уточнил Гидролиз.
— По преимуществу чужие, сэр.
— Угу… — Гидролиз опять задумался; у меня вообще сложилось впечатление, что разговор со мною отвлекал его от каких-то важных раздумий. — А почему я тебя раньше не видел?
— А я в Чек-Пойнт не задерживался. Я вообще-то из Норы-на-Скале, есть такое поселение на Ист-Блот. За главного там чувак такой, может слышали, Свен Борцль. Могу вам на карте показать, где это находится, — я ткнул указательным пальцем в карту, висевшую за спиной Гидролиза. Тот механически повернул голову, словно пытаясь проследить взглядом в указанном направлении и эта автоматическая реакция лучше всяких слов убедила меня в то, что Сэмуюэль не испытывает ко мне прежнего недоверия. Если бы он продолжал сомневаться в моих словах, то не отвёл бы от меня взгляда.
Что ж, очень хорошо.
— Борцль, да? — механически повторил главный бандит. — А почему ты по-русски разговариваешь?
— А я националист, сэр.
— Что ж, очень хорошо. Мы все тут националисты. Обыщи-ка этого парня, Свинорыл! — приказал Гидролиз второму крепкому охраннику.
Тот вразвалочку двинулся ко мне. Едва он подошёл, как открылась дверь — это вернулся Дроссель, посланный к портье за разъяснениями. Очень удачно он появился, просто как будто моей последней карте шестёрку в масть подбросил. Он сразу же переключил на себя внимание Сэмюэля Пиролиза, а мне только это и нужно было. Жёстко ударив стоявшего передо мной Свинорыла ногой в пах, я подхватил его за талию, точно любимую женщину, не давая упасть бандиту назад. Бедный Свинорыл по своему недомыслию сделался щитом, полностью закрывшим своим мощным торсом меня от пистолета Гидролиза. Телохранитель крикнул от боли — а это действительно больно, когда ногой попадают в мошонку (хотя, и не больнее, чем рельсом по копчику) — да тут же стих, потому что Гидролиз выстрелил из своего термокинетического пистолета. Тело в моих руках дёрнулось и безвольно обмякло: раскалённая пуля, попавшая в позвоночник, способствует, знаете ли, резкому снижению двигательной активности.
Я не дал упасть Свинорылу. В правую ладонь скакнула «чекумаша», выброшенная из рукава сари досылателем, и высокоскоростная пуля проделала зияющую дыру сначала в голове Сэмюэля Пиролиза, а затем и в пластиковой стене позади неё. Полагаю, что на этом она своё движение не прекратила и пробила ещё пяток-другой стенок на своём пути.
Дроссель успел правильно оценить происходившее. Он подался назад, выхватив из петли на поясе широкое мачете, но я бросил на него безвольное тело Свинорыла и потому телохранитель не успел воспользоваться своим колюще-режущим инструментарием. Я не целясь выстрелил в него: с расстояния меньше трёх метров промахнуться было невозможно. Звуки падения двух массивных тел — Свинорыла и Дросселя — слились в единый грохот.
Теперь поле боя радовало глаз отсутствием потенциальных противников. Гидролиз остался сидеть с развороченной башкой на стуле, его телохранители мирно лежали «валетом» подле двери. От тела Свинорыла исходила специфическая вонь тлевшего мяса — это раскалённая пуля термокинетического пистолета продолжала выжигать плоть.
— Я как тебя увидел, сразу понял: абзац Гидролизу! — проговорил негромко Сергей Лазо. — Но ты имей в виду, у них там в коридоре ещё народец имеется.
— Знаю, — отозвался я. — Восемь рыл. Это совсем небольшая проблема!
Подняв валявшееся на полу мачете, я разрезал верёвку, которой были связаны руки китайца. Затем, не мешкая, запустил руку под сари и извлёк из потайного кармана носогубный фильтр. Подумав секунду или даже полторы, я отстегнул от пояса-патронташа две парализующие гранаты зелёного цвета. В отличие от аналогичных гранат жёлтого цвета, вызывавших тяжёлое деморализующее оглушение, зеленобокие боеприпасы надолго повергали человека в каталептический шок. После выхода из него жертва испытывала жесточайшую депрессию, отягощаемую неоднократными суицидальными попытками, проявлявшимися в форме навязчивого стремления забиться в малодоступные места, например, трубо- и мусоропроводы, глубокие расщелины и подводные пещеры. Практика свидетельствовала, что извлечь человека живьём из таких малодоступных мест оказывалось практически невозможно.
С присущей мне предприимчивостью, я вышел в коридор и кинул в приоткрытые двери по гранате. Стоны жертв и звучные хлопки человеческих тел об пол убедили меня в благополучном исходе моего предприятия. Подождав с полминуты, дабы бандиты успели как следует провентилировать лёгкие паралитическим газом, я открыл окна для проветривания и вернулся назад в ту комнату, где находился Лазо.
Потомок китайского племени успел уже подняться с пола и, столкнув со стула труп Гидролиза, уселся на его место. Из раны на его голове сочилась кровь и дабы её остановить мне пришлось вскрыть свой Полевой Лекарственный Военный Комплект (сокращённо ПЛЕВОК). Приложив к затылку Ху-Яобана ватный тампон с кристалликами углекислого газа внутри волокон, я щедрой рукой полил его голову раствором антисептика. Китаец страдальчески тряс головой, вздыхал, но терпеливо сносил мои манипуляции.
— Что тут случилось, Лазо? — спросил я у него. — Как тебя взяли?
— Мы без особых проблем достигли Чек-Пойнт, увидели на бетонной полосе космодрома «челнок» тюремщиков и поняли, что в посёлке можно наткнуться на спецназовцев «цивилизаторов», замаскированных под аборигенов. Действовали очень аккуратно: обогнули плато и поднялись наверх при помощи «цурюп». Нас никто не видел, я в этом уверен. Сначала двигались втроём, но скоро заметили, что группа из трёх человек вызывает насторожённость местных жителей и потому решили изменить тактику. Разошлись, решили действовать поодиночке. Договорились о рандеву через два условно-земных часа в кабаке под названием «Последний притон» — это тут неподалёку…
— Напротив «Голден флэнк», знаю уже, — поспешил кивнуть я, дабы раненый воздержался от лишних объяснений. — Что дальше?
— Я причалил сюда, стал разговаривать с портье. Вроде бы всё шло как надо: портье вспомнил Хренакиса, всё такое… А потом сверху спустился один из этих мордоворотов, дал мне по кумполу дубиной и приволок сюда. Пока я лежал тут, изображая, будто нахожусь без сознания, уловил следующее: этот «капо» — Гидролиз, которого ты завалил — явно поддерживает контакт с «цивилизаторами», выполняет разные поручения тюремщиков, одним словом, проводит политику, которую ему скажут. Тюремщики сообщили ему, что в Чек-Пойнт могут появиться подозрительные люди, которые начнут наводить справки, правда, тюремщики не знали о ком именно. Портье, как ты понимаешь — это человек Гидролиза, который собирает сведения для него. Когда я пришёл в хотель, эта гнида портье вспомнил, что четыре года назад я покинул Даннемору, выиграв «ключ счастья». Понятное дело, это показалось ему подозрительно. Он подал условный сигнал в кабинет Гидролиза, у них проведена какая-то сигнализация. Ну, «капо» и послал человека меня схватить. Дав мне по голове, он притащил меня сюда, здесь меня обыскали и нашли огнестрельное оружие. Тут-то Гидролиз и понял, что я как раз из тех людей, кого ищут «цивилизаторы». Если бы ты не подошёл, они бы меня в узел завязали, с-суки такие!
Рассказ Сергея Лазо всё расставил по своим местам. Портье насторожило появление человека, который уже несколько лет назад должен был покинуть планету-тюрьму. Этот человек расспрашивал о Циклописе Хренакисе и портье, разумеется, запомнил эти имя и фамилию. Он сдал подозрительного человека своему боссу и получил за это благодарность, ведь Сергей Лазо действительно оказался тем человеком, кого искали тюремщики. Но прошло совсем немного времени и на пороге хотеля появился я с расспросами о всё том же самом Циклописе. Понятное дело, портье поспешил проделать старый фокус и со мною: отправил меня наверх, в жёлтый коридор второго этажа, а сам нажал на кнопку сигнализации. Ай молодец, вот же светлый ум! Этот замечательный человек явно заслужил того, чтобы я потратил на него пару минут своего личного времени и должным образом оценил его потуги разнообразить мой досуг.
— Ты можешь идти? — спросил я Сергея Лазо.
— Наверное, — он приподнялся и его заметно качнуло. Ху-Яобан поморщился и стало хорошо видно, что на глаза ему навернулись слёзы.
— Ну-ну, что это за плач сиротки Хаси? — я ободрительно похлопал его по плечу, но состояние нашего подранка меня откровенно встревожило.
Сергей Лазо медленной, неуверенной походкой двинулся к двери, придерживаясь рукою за стену. Прежде чем покинуть кабинет благополучно застреленного мною «капо» Гидролиза, я снял со стены большую карту Даннеморы, нарисованную хотя и от руки, но с большим старанием. Имело смысл изучить сие эпистолярное наследие «помоечных тигров» в минуту досуга, так сказать, между боями, на бивуаке. Многократно свернув карту, я спрятал её в потайной карман под сари. Разумеется, не забыл прихватить и термокинетический пистолет, которым убитый главарь бандитской шайки так и не сумел застрелить меня.
Мы неспешно прошли сквозь притихший жёлтый коридор второго этажа, вышли к лестнице и спустились вниз. Портье, ковырявший в зубах после трапезы, посмотрел на нас осоловелыми глазками первого президента России; видно, он никак не ожидал того, что нам удастся остаться в живых.
Я приветственно помахал ему рукой и подойдя к стойке, вздёрнул старика за ухо на высоту своего роста. Конечно, от такого обращения ухо могло и оторваться, но меня это никак остановить не могло: я ведь прекрасно был осведомлён о том, что у портье существует второе ухо.
— Сэмюэль Пиролиз очень расстроился из-за твоего безответственного отношения к порученному делу, — сказал я портье и пояснил свою мысль. — Дело в том, что теперь ваш «капо» лежит сильно мёртвый, и случилась с ним эта неприятность сугубо по твоей вине.
— Да что ты говоришь? — губы портье задрожали от страха.
— Ага… Хочешь узнать, что он пожелал тебе перед смертью?
— Что?
— Он попросил передать тебе своё пожелание: чтоб жил ты, сволочь, на одном хемосинтезе…
Портье испуганно захлопал глазами, явно не поняв моей шутки.
— Сверни ему шею, — проговорил негромко Серёжа Лазо за моей спиной.
— Спасибо за добрый и очень интимный совет. — поблагодарил я потомка китайского племени. — Да только зачем сворачивать этому негодяю голову? Ведь он же вовсе не бил тебя, правда? А то, что донёс, так это просто из желания остаться в живых. На это даже нельзя обижаться.
— Тоже мне, Конфуций из кибуца! — хмыкнул Ху-Яобан, выслушав мои рассуждения. — Тогда просто врежь ему по печени…
Я так и поступил. Несильно навернув гнусному стукачу по желчному пузырю — сугубо в целях преодоления старческого застоя желчи и профилактики желчнокаменной болезни — я оставил портье осмысливать услышанное. Вместе с постанывавшим Сергеем Лазо мы вышли из хотеля.
Через дорогу — если так, конечно, можно назвать широкую вытоптанную тропу — стояло приземистое строение из жёлтого пластика с наклонёнными внутрь стенами и скруглённой крышей. Там находилась пивнуха под задорным названием «Последний притон». Мы лишь переглянулись и, не сказав ни единого слова, направили стопы в это милое заведение.
Кстати, не только для того, чтобы выпить. В конце-концов, подходил час рандеву.
Назвав «Последний притон» пивнухой, я здОрово польстил этой рыгаловке. Пивом здесь не торговали ни в каком виде, поэтому с полным правом сию клоаку следовало отнести к разряду сивушечных и бражных, где принято торговать только продуктом самого низкого качества для публики самого низкого пошиба. Впрочем, не будет большим преувеличением сказать, что к последней категории относилось процентов девяносто жителей Чек-Пойнт.
Как и большинство классических заведений такого рода, сей притон порока представлял собою почти квадратное помещение вдоль одной из стен которого тянулся грубо сколоченный прилавок, имитировавший стойку бара, а вдоль трёх других стен находились разнокалиберные столы, рассчитанные на разное количество посадочных мест. За самый маленький можно было сесть вдвоём, а за самым большим, полагаю, без затруднений могла бы разместиться компания из восьми человек. Центр питейного заведения был отведён под площадку для рукопашного боя, поскольку в такого рода местах традиционно действовал тотализатор на бои без правил. Перед прилавком высился здоровый, грубо обтёсанный четырёхгранный столб эбенового дерева (в хорошем значении слова «эбеновый»); на нём бармен выписывал мелом меню дня, а также отмечались ставки, принятые на исход боя.
Когда мы появились здесь с Сергеем Лазо, заведение оказалось заполнено на три четверти. Впрочем, допускаю, что оно было заполнено публикой в любой час дня и ночи. Что делать здоровым мужикам, предоставленным самим себе, как не пить спиртное и не обсуждать спортивные новости? Конечно, кто-то пишет книги, а кто-то даже умеет их читать, но таковые мужчины во все времена являлись меньшинством (не сексуальным, но количественным).
Хотя на Даннеморе только-только разгулялся день, в «Последнем притоне» ощущался явный дефицит освещённости. Пара неярких ламп горела только за стойкой бара да перед столбом с расценками; окна оказались завешены маскировочной сетью, а потому посетителей заведения мы толком рассмотрели лишь тогда, когда наши глаза привыкли к сумраку. Вместе с Лазо мы сели на стулья у стойки — это позволило нам поговорить с барменом и узнать, что же представляют из себя напитки, предлагаемые к продаже.
Сложные коктейли, замаскированные витиеватыми названиями, типа, «Свинья в апельсинах» и «Амбразура тёщи», мы сразу же отвергли. Но выбор простейших сивух, то есть продуктов прямой перегонки разного рода исходного растительного белка, оказался довольно ограничен. Выбирая между «желудёвым джином» и «водкой из кепубанской икры» мы после некоторых сомнений остановились на первом. Что такое «кепубанская икра» я не знал, а название, признаюсь, меня пугало. Я не трус, но даннеморские угощения стоили того, чтобы их бояться.
Поставив перед нами пару чекушек с «желудёвым джином», бармен интригующе произнёс:
— Могу дать добрый совет. Совершенно бесплатно.
— Что ж, мы готовы его бесплатно выслушать, — согласился Сергей Лазо.
— Если затошнит и вы сблеванёте на себя, то одежду не стирайте!
— Почему это? — искренне подивился я, ведь ни на одной из обитаемых планет разумные люди не стали бы добровольно ходить в одежде, изгаженной подобным образом.
— Этот запах отгоняет всех животных! — заверил нас бармен. — Самцы-гамарджопы в ужасе убегают, ломая на ходу деревья и вырывая клоками шерсть на груди. А самки потом отказываются от спаривания с ними целую неделю.
— Узнать не могут, что ли?
— Нет, почему же, своих самцов они могут узнать даже без шерсти на груди. Просто стресс у них так выражается, овуляция не происходит, цикл сбивается и всё такое.
Признаюсь, меня заинтриговало пойло, способное вызвать стресс у самки гамарджопа и я очень осторожно принюхался к аромату, который травили чекушки. Не стану кривить душой — впечатление оказалось сильным. На фоне выраженной сероводородной доминанты ощущалась заметная гнилостная компонента, похожая на ту, которую можно обнаружить в запахе давно протухшего сыра или куриного бульона. Не мог я не отметить также и самобытные нотки разложения растительной биомассы — кому приходилось ковырять вилами компостную кучу, тот поймёт о чём это я толкую. Учуяв сей богатый и оригинальный аромат, я от волнения даже пальцами забарабанил, чего обычно никогда не делаю.
Пришлось мне попросить у бармена соли и перца, повергнув того в шок.
— Вы хотите посолить и поперчить «желудёвый джин»? — искренне изумился он.
— Да, знаете ли, есть такой старый приём питья неочищенного алкоголя…
Бармен посмотрел на меня с нескрываемым восхищением.
— Вы знаете, геномодифицированного перца у нас нет. На Даннеморе вообще напряг со специями. Зато имеется протёртый хрен…
— Ну что ж, хрен, так хрен. Как говорится, хрен перца не слаще, хотя, допускаю, что некоторые педерасты со мною не согласятся.
Не сводя с меня глаз, бармен проследил за тем, как я посолил чекушку со спиртным и бросил туда жменю сухого хрена.
— А ногти на ногах стричь будете? — участливо осведомился он.
— Зачем это?
— У нас тут сиживал один «эстет безобразного», фееричный такой пацан… потом его разделали нафиг, поскольку провинился… так вот, он ногти на ногах остригал, бросал в «желудёвый джин» и поджигал. А потом выпивал.
— Есть такая фишка, — согласился я. — Но видишь ли в чём дело, красавчик, у меня пальцев на ногах нет. В бою потерял; попал под высокое напряжение — пальцы и осыпались. Но за совет спасибо!
Опрокинул я в рот чекушечку и моментально почувствовал, как оттопырились все мои чакры. В зале сразу сделалось заметно светлее, а рыла окружавших бандитов показались милее. Я весело захрустел рыгаликом — это была сухая веточка какого-то местного растения; бармен нам подал целое блюдо таких веток. По вкусу ветка оказалась ничего так, чем-то напомнив солёный ржаной сухарь.
— Может, ещё чего пожевать хотите? — на всякий случай поинтересовался бармен. — Пожрёте наши объедки и будет вам счастье на ближайшем горшке.
Я поблагодарил бармена за любезность, но от расширенного списка угощений отказался. Пошевелил локтём молчавшего Ху-Яобана:
— А ты что скажешь, братанга?
— Думаю, не ошибусь, если снова промолчу. — отозвался Сергей Лазо. — Спроси у бармена про Хренакиса, тот вполне мог здесь бывать.
Мысль показалась мне дельной.
— Эй, добрый поилец, — подозвал я бармена, — Повтори чекушечку! Хрен и соль не убирай! На, возьми себе за труды, сдачи не надо…
Я протянул ему карту с бледно-голубой голограммой. Сотня УРОДов в три раза превышала стоимость нашего заказа. Думаю, никто и никогда здесь не давал ему таких чаевых. Бармен крякнул и заметно оживился. Он протёр стойку подле нас, принёс новую чекушку и остался стоять подле, готовый сразу же исполнить новое моё пожелание.
— Скажи, братанга, — обратился я к нему. — Я вижу, ты хороший человек и всех тут знаешь. Так вот, скажи, человека такого — Циклописа Хренакиса — встречать тебе не доводилось?
— Это который с красной многоконечной звездой на виске? — тут же уточнил бармен. — Видал, видал и не один раз. Приходил, ставки делал на тотализаторе, кстати, хорошо выигрывал.
— А где он сейчас может быть, не знаешь?
— Как же на знаю, очень даже знаю! Он мне сам и сказал, что уходит из Чек-Пойнт на запад. На Вест-Блот есть ранчо Даниэля Ортеги — это босс большой группы «осси». Если не ошибаюсь, ранчо называется Сендеро-Луминосо в честь известного террористического движения…
— А что же это получается, Даниэль Ортега теперь на Даннеморе заседает? — вклинился в разговор Лазо.
— Ну да! Уж года полтора тут парится. Вам он знаком, что ли?
— В прежние времена Ортега возглавлял большую артель «колумбариев», — ответил потомок китайцев. — Дюжину кораблей водил. С Циклописом он точно был коротко знаком.
— В общем Циклопис узнал о Сендеро-Луминосо и решил податься туда. — продолжил свой рассказ бармен. — Было заметно, что ему не по себе среди местной почтенной публики. И то верно, среди бывших «колумбариев» ему спокойнее будет.
Я вытащил из-под сари карту, прихваченную в кабинете Сэмюэля Пиролиза. Разложив её на стойке, мы довольно быстро отыскали почти в самом центре Вест-Блот красную точку, подписанную по-английски «Sendero».
— Далеко это отсюда? — поинтересовался я у бармена.
— Не знаю, никогда не бывал на Вест-Блот. Говорят, что пролив между центральным и западным континентами гораздо шире, чем между центральным и восточным. На Вест-Блот можно попасть из Каира — это довольно большое ранчо на западном побережье Сентрал-Блот, — бармен ткнул пальцем в красную точку на карте с надписью «Cairo». — От нас примерно четыреста километров. Расстояние, разумеется, условное, кто ж их мерил, эти километры?
— А давно ты последний раз видел Циклописа?
— Довольно давно. Дней пятнадцать тому назад. Я имею в виду наших дней. А если мерить галактическим временем, то — с пару тетрациклов. Да, где-то так, пожалуй.
— Спасибо, братанга, — поблагодарил я бармена и свернул карту.
Ситуация, конечно, требовала осмысления. Если считать, что карта Гидролиза составлена хотя бы с примерным соблюдением пропорций, то Коралловое море между Сентрал- и Вест-Блот имело ширину порядка трёхсот километров. Плюс к этому — около четырёхсот километров до западного побережья Сентрал-Блот. Ну, и наконец, ещё около трёхсот — от побережья западного континента до ранчо Сендеро-Луминосо. Нам требовалось преодолеть почти тысячу километров — и это по весьма приблизительным подсчётам!
Для меня было очевидно, что тащиться на такое расстояние при помощи «цурюп» и безо всякой гарантии успеха — верх неосмотрительности, чреватый напрасной тратой времени. Да и море пересекать на надувной лодчонке, пусть даже с ионным двигателем — тоже не есть вери гуд. Лететь следовало на геликоптере. Да, именном так. Но геликоптер мог поднять только пилота и пассажира. Впрочем, аппарат можно было разгрузить и взять ещё одного человека, оставив свободное место в запасе в расчёте на то, что назад придётся возвращаться с самим Циклописом Хренакисом.
Да, видимо, именно так и надлежит действовать: оборудовать где-то неподалёку лагерь, оставить там груз, снятый с геликоптера, а также оставить лишних людей и группой из трёх человек рвануть к Сендеро-Луминосо. Три условно-земных часа — ходка в одну сторону, столько же времени — ходка обратно, час или два — работа на месте. Всего-то делов!
Я всё ещё обдумывал различные нюансы предстоявшей операции, когда почувствовал за своей спиной странное оживление. Обернувшись к залу, увидел, что в «Последнем притоне» назревало весёленькое действо — кулачный бой за денежную премию, другими словами — тотализатор. К противоположным сторонам татами вышли два человека с весьма колоритными лицами, явно изуродованными ещё в далёком детстве то ли падением с большой высоты, то неудачными попытками остановить головой большегрузный тягач без тормозов. А ещё два их лысых собрата пошли вдоль столиков, собирая ставки зрителей.
Когда один из них приблизился к нам, я получил возможность вблизи увидеть лицо этого промоутера. Скажем прямо, назвать этого человека «жертвой карательной психиатрии» значило бы сильно поднять его престиж в собственных глазах; на самом деле это был обычный баклажан — как цветом лица, так и наполнением. Одним словом, харя этого красавчика столь недвусмысленно свидетельствовала о немалом жизненном опыте своего хозяина, что увидев такую во сне, можно было проснуться и не уснуть более. Считай, что не спал вовсе! Хотя я уже выпил пару чекушек «желудёвого джина», но всё же без труда уловил мощный выхлоп несимметричного диметилгидразина из пасти промоутера, стоило тому только обратиться к нам с вопросом:
— На кого ставим: Пиранью или Убей-Дядю-Пастора?
— А чем виноват дядя пастора? — встрепенулся Сергей Лазо, не уловивший интонационного богатства гундосого голоса промоутера и потому неправильно понявший сказанное.
В свою очередь красавчик не понял потомка китайцев. Похлопав глазами, он лишь изрёк:
— Обещаю фееричный бой!
Я протянул ему карточку в сотню УРОДов — только лишь бы отвязался — и бросил небрежно:
— Возьми-ка, фееричный ты наш, десять к одному — на Убей-Дядю-Пастора.
— Назови своё имя, чтобы я записал.
— Очоа.
Едва только промоутер отошёл, бармен зашипел осуждающе:
— Что ты делаешь, братанга! Только деньги выбросил! Фаворитом считается Пиранья!
— Плевать! — отмахнулся я. В самом деле, не мог же я признаться ему в том, что отправляясь в Чек-Пойнт, прихватил с собою десять тысяч УРОДов.
На столбе эбенового дерева (в хорошем значении слова «эбенового») появился рядок цифр, показывавший принятые на бой ставки. Цифры были незначительны, да и соотношения тоже. Моя сотня УРОДов в общем списке ставок бросалась в глаза, как автомобиль с атомным двигателем в ряду телег. Один из промоутеров зачитал ставки и поинтересовался у публики не желает ли кто сделать новую ставку, отозвать или изменить старую? От меня не укрылось, что при упоминании сотни УРОДов по залу прокатилось шуршание — это присутствующие принялись переспрашивать друг у друга, не ослышались ли они часом?
Человек с лицом раздавленного апельсина — сразу видать, что местный спортивный обозреватель и ведущий поединка — вышел на середину татами и с видом жизнерадостного дебила затараторил:
— Дорогие мои суканахи, подонки и моральные уроды! (по залу прокатились жидкие аплодисменты, раздался возбуждённый свист) Я тоже рад вас видеть! Всем вам, гнидам недоношенным, хорошо известны наши правила, но порядок таков, что перед боем надлежит всё повторить вслух. Ну, типа, для тупых, слепо-немо-глухих, жертв подпольных абортариев и прочих убогих дальтоников. Так вот, я повторяю вам, ослоёбы и бараны, что наши герои — если, конечно, этих охломонов можно назвать героями — будут биться без ограничения времени до победы одного из них. («Бу-га-га-га!» — заорали из противоположного угла кабака) По приёмам у нас сегодня два существенных ограничения: не втыкать в глаза пальцы и не кусать, блин, пенисы. Мы же не беспредельщики, блин, какие-то, правда? Хотя, если говорить по-правде-матке, какие-такие пенисы возможны с этими, блин, героями? У обоих давно уже нет ни зубов, ни — с позволения сказать — пенисов! Пиранья — мать твою! — покажи рот… вот видите — ни одного зуба. Убей-Дядю-Пастора, ну-ка, спусти колготки… видите, ни одного пениса!
Народ уже неистовствовал. Ведущий расшевелил полусонное пьяное болото, в чём, собственно, его функция и заключалась.
— Это что за помоечный приколист? — обратился я с вопросом к бармену.
— Погоняло у него — Фома. Это сокращение от слов «Фоменко Ахтунг!», вроде бы, жил некогда юморной такой ведущий, Николай Фоменко… Ну, придание такое есть реликтовое. Вот наш конферанс и выбрал себе такое погоняло. А вообще он специалист по страховым мошенничествам. Был. В первой своей жизни, до Даннеморы.
— Теперь что касается использования посторонних предметов: стульев, столов, кухонной посуды, страпонов и прочих анальных расширителей. — продолжил между тем Фома. — Этого дела у нас сегодня не будет!(По кабаку пронёсся выдох разочарования и возмущённый топот ног) Зато после боя всех вас ждёт маленький бонус (зал обрадовано засвистел)… да-да, гнусные паразиты, вы правильно всё угадали. Победитель на ваших глазах оттрахает побеждённого! Подвергнет, так сказать, публичному содомированию. В хорошем смысле, так сказать. Хотя, с другой стороны, у публичного содомирования вообще нет плохого смысла. (Зал свистел, рычал, со всех сторон доносились какие-то выражения на местном сленге, о значении которых я мог только догадываться). Так что главная интрига боя заключается вовсе не в том, кто кому навалит по сусалам, а кто кому засадит по самые помидоры. Хе-хе, я знаю, что всем вам это дело очень интересно, потому-то вы, гниды вислобрюхие, сюда и ходите…
Он не договорил. Мощный косящий удар по лодыжкам подрубил его точно гнилую осину. Ведущий брякнулся всей спиной на татами и взглядам изумлённой публики предстал… да-да, именно Инквизитор. С иконой Святого Николая Чудотворца в высоко поднятой руке, в короткой селенитовой броне, скрывавшей лёгкий армированный титаном доспех, он выглядел живым воплощением разбуженной совести. Глаза его горели яростной нетерпимостью, а плотно сжатые губы выдавали решимость и даже непреклонность намерения, обуревавшего его. С него самого в эту минуту можно было бы писать икону.
— Очнитесь, люди! Вы похожи на планктон, несомый течением! Может быть, именно в эту минуту следует остановиться и спросить самого себя: кто я? и для чего живу?
— Что за херня?! Это что за клоун? Кто это такой?! — раздались нестройные выкрики с разных концов помещения, но Евгений Ильицинский повысив голос, легко их перекрыл:
— Можно жить, как свинья, уткнув лицо в корыто с помоями… можно ходить по грязи и упиваться этим… но подняв глаза, человек может видеть небо. У каждого из вас есть возможность увидеть небо. И каждому из вас Господь Бог в Своей неизречимой милости…
— Фома, это что? — твои потуги разнообразить репертуар? — закричал бармен, но я тут же на него цыкнул:
— Тихо, придурок, иначе умрёшь первым! Не видишь — проповедь!
И бармен, крайне озадаченный, притих. Впрочем, я допускаю, что он попросту не знал значения слова «проповедь».
— Пош-ш-шёл во-о-он! — заревел вдруг Пиранья, до того тупо глядевший на Инквизитора.
Он вдруг рванулся к Ильицинскому с явным намерением снести его с татами, да только не учёл того обстоятельства, что казачий проповедник отнюдь не в первый раз взялся за непростое дело сеять в мрачных закоулках бандитского сознания ростки вечного, разумного и человечного. Сказать, что Евгений имел в этом деле немалый опыт значило бы сказать мало; на самом деле опыт Инквизитора был богат, оригинален и прямо-таки огромен. Педерастическое племя в разных частях Вселенной потеряло на проповедях Инквизитора не одну тысячу своих адептов. Перефразируя слова замечательного классика русской литературы, можно сказать, что быть убийцей педераста — это звучит гордо! А убийцей тысяч педерастов? То-то…!
Впрочем, драчун без правил, имевший мозг размером с голубиное яйцо, ни о чём таком не мог и помыслить. Бросившись на Инквизитора, он допустил очень серьёзную ошибку. Возможно самую серьёзную в своей жизни, полной и без того всевозможных ошибок. Я давно уже заметил, что человек с немалым жизненным опытом и отсутствием всякой брезгливости в рукопашном бою страшен. И с тем, и с другим у Инквизитора всё было в порядке, так что не стоило местному дурачку столь неосторожно задевать его. Ох, не стоило! Окованный титаном ботинок Ильицинского воткнулся ему прямо в губы, удачно поймав противника на противоходе. Поставленный удар ногой — это как езда на велосипеде. Научившись правильно бить один раз, человек сохраняет этот навык на всю жизнь. Голова Пираньи дёрнулась назад — и было отчего! — он ничком плюхнулся на покрытие татами, а Ильицинский, аккуратно опустив ногу, торжественно провозгласил:
— Люди, будьте же добрее, не надо бросаться на меня. Всё равно, коли Бог не попустит — ни один волос с головы моей не упадёт!
Алканавты и бандиты притихли. То, как дурачок Пиранья сел зубами на ботинок проповедника, произвело впечатление на многих. Фома, пришедший в себя после падения, потихоньку убрался с борцовского ковра, постаравшись проделать это как можно быстрее и незаметнее. Пиранья же, оглушённый ударом, но не потерявший сознания, откатился от Инквизитора, прикрыв лицо руками. Сквозь его пальцы обильно текла кровь.
Ильицинский обвёл взглядом притон. Кто-то из присутствующих поёжился, кто-то напротив, с немым вызовом встал со своего места. Меня и Лазо наш казачий проповедник, безусловно, заметил, но не подал вида, будто узнал.
— Господь Бог смотрит на каждого из вас. Он видит ваши помыслы и дела. И ни один грех человеческий не останется незамеченным или неосуждённым.
— Мы в Бога верим! — крикнул какой-то одноглазый мужик, совершенно пиратской внешности. — На наших УРОДах написано: «We trust in God».
— Вы не верите в Бога, иначе бы не писали эту чушь на своих деньгах. И не сидели бы здесь целыми днями, дожидаясь того, как победитель станет содомировать побеждённого!
— Да что ты вообще знаешь о Боге?! — завопил одноглазый. Он выхватил из-под стола здоровую дубину и с угрожающим видом двинулся к Инквизитору.
Ему на помощь пришли оба промоутера, перед тем принимавшие ставки на исход поединка. С длинными ножами в руках они подвинулись было в сторону Ильицинского, но сделать ничего не успели. Загремели выстрелы термокинетического пистолета и одноглазый с визгом повалился на пол. Даже не разобравшись, кто стрелял, оба промоутера тут же бросили своё оружие на пол. Подобная находчивость меня чрезвычайно развеселила — у ребят, похоже, за плечами имелся немалый опыт успешных капитуляций.
Из сумрака выплыла массивная фигура Константина Головача. Ну да, конечно, береговая артиллерия на подходе. В руках Кости лёгким дымком курились два пистолета, а глаза грозного казака метали молнии.
— Вы все здесь уроды! — сказал он, гневно оглядев перепуганных бандитов. — К вам явился проповедник, чтобы сказать слово правды! Возможно, это самое значительное событие в ваших никчёмных ублюдочных жизнях! Вы же, вместо того, чтобы выслушать, бросаетесь на него с оружием. Не хотите слушать по-хорошему, будете слушать по-плохому! Взво-о-од, слушай мою команду: рога в пол, стоять молча! Онанизм, улыбки и пускание слюней во время проповеди караются смертной казнью на месте и навсегда! Приговор выносится и исполняется мною безотлагательно. Право на помилование отменяется! Делай р-раз! Я сказал: рога в пол!
Все присутствовавшие повалились на пол, став на четвереньки, а потом и опустив головы, как это делают мусульмане во время намаза. Получилось красиво.
— Тебя тоже касается! — строго сказал я бармену. — Качан — в пол, зад — вверх!
Тот спорить не стал, сделал как приказали.
Теперь, когда все бандиты обратились задницами в потолок, Евгений мог продолжить свою проповедь без помех.
— Твари божие! — провозгласил он. — Бог, хоть и загадочен и непостижим, но Он всегда недалеко от каждого из вас. Войдите внутрь своего сердца, оглянитесь там (тут урки, педерасты и просто бандиты начали оглядываться), Он ждёт вас! Се, говорит Господь, стою у двери и стучу. И если кто откроет мне, войду и буду вечерять с ним и он со Мною!!
В питейном заведении стояла пугающая тишина, точно и в живых тут никого уже и не осталось. Полагаю, потрясённая публика пребывала в полуобморочном состоянии.
— Меня спросили, что я знаю о Боге? — продолжил Ильицинский после небольшой паузы. — Я отвечу вам словами Дионисия Ареопагита: Бог — это причина всего, будучи выше всего, но при этом несущностна, и нежизненна, не бессловесна, не лишена ума, но не есть тело. Бог не имеет ни образа, ни вида, ни качества, или количества, или величины; на каком-то месте не пребывает. Он невидим, чувственного осязания не имеет; не воспринимает мир чувствами и воспринимаемым не является. Богу не свойственны беспорядок, смута и беспокойство, возбуждаемые страстями материи. Его сущность не подвержена чувственным болезням, не имеет недостатка в свете; ни изменения, ни тления, ни разделения, ни лишения, ни излияния не претерпевает; и ничего другого из чувственного Она не представляет Собой. Всем ли понятно сказанное?
Костяная Голова, прохаживавшийся между склонёнными к полу заключёнными, остановился перед одним из них и, слегка толкнув его ботинком, осведомился:
— Эй ты, обезьяна, ответь, тебе всё понятно?
— Да, всё, — встрепенулся урка. — Ни тления, ни излияния Господь Бог не претерпевает!
— Хорошо, тогда живи, — разрешил Костяная Голова и тут же толкнул его соседа. — А тебе, сволочь, всё ли ясно в словах проповедника?
— Всё очень доходчиво, — поспешил заверить тот. — Я очень благодарен Дионисию Ареопагиту! Готов вымыть ему ноги и выпить мыльную воду! Мне в детстве диагностировали имбецильность, но тем не менее я всё понял из сказанного: Бог не имеет ни вида, ни образа, ни качества. Как услышал эти слова — всё сразу понял! Спасибо господину проповеднику за то, что он тратит время на нас, сирых и убогих!
— Ну ла-а-адно… — протянул задумчиво Константин, с сомнением поглядев на болтуна. — Э-эх, шваркнул бы я всех вас без разбора… да только нельзя на проповеди! Ну, да ладно, в другой раз!
— А что же делаете вы, узники Даннеморы, предоставленные сами себе? — провозгласил Ильицинский, ещё выше воздев над головою икону. — Вы погрязли в самых отвратительных богомерзких пороках, распутстве телесном и нравственном, блуде физическом, словесном и умственном. Вы, сотворённые по ангельскому образу и подобию, оскверняете свою мужскую природу, совершая противоестественные, богомерзкие и богопротивные соития друг с другом, не только не стыдясь греха, но прямо наслаждаясь им. Вы выпячиваете напоказ…
Инквизитор неожиданно умолк и до моего слуха донёсся звук вентиляторных двигателей экраноплана. Звук всё нарастал и через несколько секунд всем нам стало ясно, что летающий аппарат тюремной охраны завис над зданием, в котором мы находились.
В другой бы раз я сказал: мне пофиг — я сделан из брони и мяса! Но не в этот раз… Всё-таки даже самая устойчивая психика имеет определённый предел отпускаемых на день переживаний и страхов. За последние несколько часов я уже успел побегать во рву с гамарджопами, пострелять из-под корней дерева, подраться врукопашную с бандитами в лесополосе и замочить местного «капо» с его двумя телохранителями. И вот опять над головой тревожно зарокотали двигатели «цивилизаторских» экранопланов. Так и хотелось воскликнуть: «доколе?»
Впрочем, вопрос этот следовало признать риторическим, а потому ответу не подлежащим.
Каждый из нас знал свой манёвр: Костяная Голова подался к двери, чтобы оценить обстановку на улице, я — у одному из окон, Батюшка — к другому.
— Со стороны космодрома движется группа тюремщиков в тяжёлых доспехах, — негромко доложил Константин. — А у гостиницы напротив их уже шестеро. Там что-то произошло?
— Да, кое-что, — кивнул я. — У ребят неплохо поставлено внутреннее осведомление. По-моему, одна половина жителей Чек-Пойнта занимается только тем, что «стучит» тюремщикам на вторую половину.
— Выходим в окно, без вопросов! — решил Ильицинский.
Я аккуратным ударом ноги выставил окно, противоположное входу и все мы, с присущей нам отвагой, ломанулись на задний двор. Первым выбросили в окошко Серёжу Лазо; я же уходил последним. Перед уходом не отказал себе в маленьком удовольствии, подошёл к промоутеру и напомнил тому о себе:
— Помнишь мою ставку? Пиранья проиграл!
Тот без слов отсчитал мне тысячу УРОДов. Напоследок я нацепил маску и грохнул шумодымовой гранатой синего цвета.
Получилось задорно. Конечно, шум, визг и яркий свет горящей гранаты привлекли внимание «цивилизаторов» на улице, но этой беды нам, по-всякому, избежать бы никак не удалось. Я не сомневался, что стоит только нам покинуть «Последний притон», как среди лежавших на полу бандитов отыщется немало желающих позвать тюремщиков, дабы указать им путь нашего бегства. Так сказать, ткнуть пальцем в спину и плюнуть на пиджак. Но этого я не боялся, ведь как говорится, двум смертям не бывать, а трём и подавно!
В общем, вышел я в окошко последним, оставив за спиной ревущую под двести децибел гранату, горевшую весёлым магниевым огоньком с светимостью полторы тыщи кандел. Пусть урки считают, что сходили на новогодний фейерверк. Мы им столько удовольствий за бесплатно устроили: и проповедь прочитали, и фейерверк залудили! Будет что вспомнить на старости лет, хлопая пустыми выжженными глазницами…
На рысях, гуськом мы рванули прочь от кабака. Особый оптимизм нашему бегу придавали удары металлических подошв о грунт — это «цивилизаторский» спецназ ломанулся в «Последний притон», привлёчённый взрывом гранаты.
— Где ваши «цурюпы», братанги? — спросил я на бегу, ни к кому конкретно не обращаясь.
— Спрятаны на краю плато, в лесополосе, — ответил быстро Константин Головач. — А твой?
— Мой двигатель закопан дальше, на помойке, — ответил я. — Поэтому надо разделиться!
— Разделяться не надо! — парировал Ильицинский. — Я подхвачу тебя за руки, спустимся вдвоём.
— Я не девочка, чтоб меня подхватывали за руки. И потом — у меня слишком большой вес, разобьёмся оба!
Сергей Лазо упал. У него заплетались ноги и он еле мог бежать. Казаки подхватили его под мышки и буквально поволокли на себе. Я бежал сзади, постоянно оглядываясь. Но предусмотрительность моя помогла нам в этот раз мало. Скрыться за углом мы не успели — солдаты в тяжёлых роботизированных доспехах обежали здание кабака быстрее и, разумеется, увидели нашу милую и тёплую компашку.
Поэтому едва первый из них оборотился в нашу сторону, я в падении выстрелил с двух рук, целя ему в шлем. По крайней мере одна из пуль «чекумаши» попала в голову солдату и тот, не удержав равновесия, упал спиною вверх. Второй же воин в доспехах открыл огонь в мою сторону, но я уже успел уйти с линии огня перекатами и оказался в чаще каких-то растений с огромными цветами. Местный садовник высадил их для украшения газона, не ведая того, что его ботанические излишества спасут мне жизнь. Большие, похожие на лопухи листья, сомкнулись над моей головой и я легко потерялся среди растений полутораметровой высоты. Пули посекли некоторые из них, но все прошли гораздо выше меня, не причинив ни малейшего ущерба.
Стрельба смолкла так же неожиданно, как и началась, и с неба вновь послышался рокот экраноплана. Это логично, с верхотуры, как ни крути, всё видно намного лучше. И если на борту летающего судна сидит толковый снайпер — а он наверняка там сидит! — то нас можно будет перещёлкать как кур на насесте!
Я на четвереньках пересёк газон и, убедившись, что никто меня не видит, забежал за угол какого-то дома. Через несколько секунд я уже находился на улице, параллельной той, где стоял «Последний притон». Экраноплан стрекотал где-то рядом, но оставался вне моей видимости, поэтому я припустил на рысях в сторону помойки. Для того, чтобы спуститься с плато мне нужна была моя «цурюпа»!
Эх, как я бежал! Принимая во внимание хорошую, тёплую погоду, да абляционную подложку под селенитовым сари… Я бежал и потел как любящий супруг в свадебную ночь.
Где-то за спиной загрохотали длинные очереди, судя по характерному свистящему звуку, это были электродинамические пушки. Принимая во внимание, что у нашей группы такого оружия не имелось, стреляли не иначе как «цивилизаторы». И не иначе, как в нас…
Я бежал по совершенно пустынной улице. Местных обитателей при первых же звуках пальбы словно кот языком слизал. Попытка воспользоваться радиосвязью успехом не увенчалась: на всех диапазонах стоял грохот помех. Я, в общем-то, не особенно и расстроился, так как был уверен, что уж рядом-то со своим посадочным столом «цивилизаторы» никому не позволят пользоваться несанкционированной радиосвязью. Наплевать!
Благополучно достигнув свалки, я без особых затруднений отыскал то место, где буквально час назад спрятал свой заплечный реактивный двигатель. Но извлечь его не успел: из-за деревьев выплыл серо-стальной акулий нос экраноплана и я увидел, как рыскнули в мою сторону поворотные турели под кабиной пилотов. Я едва успел скакнуть за деревья — и тут же долгая очередь ударила по тому месту, где мне пришлось стоять секунду назад. Полетели посечённые ветки деревьев, кустарник упал на грунт, точно скошенный невидимой косой, пули застучали по стволу, под которым я лежал согнувшись. Стук был такой, точно мешок желудей высыпали на мраморный пол. О-бал-деть, какая веселуха!
Меня спасало то, что место, выбранное для свалки, никто никогда не пытался облагородить. Кучно росшие деревья стояли с густыми кронами, неровный грунт оказался усыпан довольно крупными валунами — всё это, конечно, увеличивало мои шансы остаться незамеченным. Кроме того, на мне была одета абляционная подложка с высокой теплоёмкостью, а это означало, что у преследователей практически нет шансов обнаружить меня сквозь листву по тепловой контрастности моего тела.
Я пополз прочь от мусорной ямы, надеясь затеряться в рощице и дождаться, пока спецназовцы не уберутся отсюда. Полз и молился: «Господи! Обещаю сделать богатое пожертвование монастырю на планете Новый Валаам! Обещаю всегда спать на одном боку и не храпеть! Обещаю не раздевать мысленно Наташу всякий раз, когда она смотрит в другую сторону! Обещаю не пить спиртного и не сквернословить! Господи… чтобы ещё такое хорошее пообещать?!»
Но неожиданно шум моторов экраноплана стал стихать — летательный аппарат явно удалялся. Я осторожно пополз обратно, опасаясь увидеть десантников, высаженных для моих поисков. Но ничего такого я не заметил. Разумеется, я тут же перестал молиться и не без удивления подумал: «Как много глупостей приходит в голову даже самым смелым людям всего за пять секунд страха!»
А через пару секунд вместо десантников я увидел Олу и Натс, стоявших на краю мусорной ямы.
В своих руках дамочки держали оружие, поднятое в ту минуту к небу. Располагались они спина к спине, прикрывая друг друга.
— Атаман, ты можешь выходить! — прокричала Ола. — Мы всех злыдней прогнали, так что такому герою, как ты, можно больше не бояться…
Я вскочил на ноги, выпятил грудь колесом и непринуждённой походкой вышел к моим спасительницам.
— Я тут на минутку задержался в кустиках, — мне пришлось сделать необходимое пояснение, дабы сохранить командирский имидж, в хорошем, так сказать, смысле. — Отбежал под деревце, по малой, так сказать, нужде.
— Мы всё поняли про кустики, деревца и малые командирские нужды, — равнодушно ответила Ола. — Бери свою «цурюпу» и пошли отсюда!
— Ты ранен! — закричала Наташа и подалась было ко мне, но командир конвойно-расстрельного дивизиона, её тут же остановила:
— Не покидай своего места, контролируй порученный тебе сектор обстрела! Наш любезный атаман не ранен, просто каменная крошка посекла его лицо…
Я провёл ладонью по лицу и понял, что вызвало столь эмоциональную реакцию Наташи. Брови и лоб оказались в крови. Мелкие осколки камней, разлетавшиеся в разные стороны при попадании пуль, причинили мне несколько порезов. Хорошо, что в глаза не попали.
Не мешкая, я взялся выкапывать спрятанный реактивный двигатель. Много времени это не заняло, однако, я успел выслушать лаконичный рапорт Олы.
— Услыхав стрельбу наверху плато и увидев два экраноплана «цивилизаторов», мы втроём — Натс, Хайри Маус и я — приняли волевое решение метнуться наверх и помочь нашим доблестным… м-м… как бы вас назвать, чтоб не обидеть?… ладно, условно назовём вас «тиграми». Когда мы поднялись наверх, оказалось, что два пьяных тигра — Костяная Голова и Инквизитор — собираются уже драпать с плато. Они бросили труп застреленного Серёжи Лазо, объяснив свой малодушный поступок тем, что Лазо — не казак, а потому его тело можно было не уносить с поля боя. Я их пристыдила… назовём это так… и под дулом наших пистолетов они сбегали за трупом китайца. От них мы узнали, в какую сторону побежал ты. Явившись на место, мы повредили двигатель преследовавшего тебя экраноплана и тем самым… м-м… снискали твою вечную благодарность!
— Да, в самом деле, я вам очень благодарен! — мои слова были искренни как никогда.
Нацепив ранец с двигателем на плечи, я двинулся к краю плато. Не прошло и минуты, как все мы опустились под сумрачный покров тропического леса.
Энтузиаст — это вдохновенный придурок. Я впервые задумался над тем, не являюсь ли энтузиастом розысков «торпиллёра»? Может, того же самого результата можно было добиться совсем иным путём? Скажем, взять в заложники офицера СС Гибельхакера, того самого умника из полиции Нерона, что устроил мою первую встречу с генеральным комиссаром безопасности второго ранга, и получить через него выход на резидента Службы Политической Безопасности на планете Нерон. А уж потом взяться за самого резидента. Выяснить, например, личность загадочного генерального комиссара, установить место расположения установки по переброске сквозь время… Может, вовсе и не надо было тащиться на Даннемору? Ведь тот же Ксанф, помнится, спросил меня, почему я нахожусь здесь? И потом добавил, что занят я тут делом совершенно бесцельным и бесполезным.
Краткое подведение итогов нашего визита в Чек-Пойнт выявило картину удручающую. Китаец Ху-Яобан, получив в спину четыре пули из электродинамического пулемёта, героически погиб во имя неведомых идеалов любви Хайри Маус к Циклопису Хренакису. Сама обладательница шикарной женской груди и мужского пениса получила сквозное ранение икры, что вкупе с большой кровопотерей превратило её в бледную и охающую копию самой себя. Константин Головач каким-то образом (сам не мог объяснить каким) умудрился сломать пястные кости левой руки; то ли упал он неудачно, то ли Батюшка наступил наступил своим титановым каблуком ему на руку — установить уже не представлялось возможным.
Мы не имели под рукой робота-реаниматора; он находился в багаже, сложенном в геликоптере, а геликоптер, в свою очередь, находился в пятнадцати километрах западнее Чек-Пойнт. Так что помощь Хайри Маус пришлось оказывать кустарными методами. Имея под рукой стандартную десантную аптечку, соорудили простейшее устройство для прямого переливания крови из вены в вену и я не пожалел для нашей Глории стакана эритроцитов. После меня подставил руку и Инквизитор, так что нам удалось немного улучшить состояние нашего подранка. После первичной обработки раны, мы дали ей таблетку метил-ацетилен-перидопирина и батончик гематогена из крови неполовозрелых кожоперов; сразу после этого Хайри Маус принялась блаженно улыбаться, пускать пузыри и в конце-концов выпала в осадок. Всем стало ясно, что дело непременно пойдёт на поправку и клиент будет жить.
Только после этого у нас появилась возможность обсудить сложившееся положение.
Я вкратце рассказал Костяной Голове и Инквизитору о тех событиях, свидетелями которых они быть не могли: о сеансе связи с замаскированным на поверхности Левенворта Павлом Усольцевым и той информации, которую он мне сообщил. Разумеется, я упомянул и о том, что последовало вслед за этим — о полёте вслед за ними, дабы вернуть назад, о сражении в лесу и, наконец, о появлении Ксанфа. О последнем событии я прежде не упоминал, поскольку не желал, чтобы о перемещениях во времени знали Ху-Яобан и Хайри Маус. Теперь же говорить об этом можно было открыто — китаец лежал неподалёку многократно простреленный, а гермафродит пускал пузыри в наркотическом беспамятстве.
— Скорее всего, я бы погиб в этом лесу, поскольку в моих обеих «чекумашах» кончились патроны, а перезаряжать оружие времени у меня не было. Ксанф уже вторично вытаскивает меня из передряги, спасая от верной гибели или пленения. Спасибо ему за это, хотя я и не знаю, чем объясняется такая забота о моей персоне, — сказав это, я подробно описал свой прыжок в темпоральный демодулятор и всё то, что последовало со мною после этого. — Натс, дорогая, скажи пожалуйста, тебе в моём рассказе ничего не кажется знакомым? — спросил я напоследок.
— В каком это смысле? — не поняла Наташа. — Ты хочешь знать, не была ли я ранее в том месте, о котором ты говоришь?
— Именно. Может, ты видела небо без звёзд…?
— Нет.
— …помещение с круглыми стенами, разделённое стеклянной стеной…?
— Нет.
— …может, ты сталкивалась с таким способом перемещений, когда тебя одномоментно переносило из одного места в другое, но ты даже дуновения ветерка не ощущала…?
— Нет, ничего такого я никогда не испытывала.
— У тебя не возникало чувства, будто твои мысли читают?
— Нет, атаман, — Наташа назвала меня так же, как и остальные казаки, хотя прежде никогда этого не делала. — Я не понимаю, о чём ты меня спрашиваешь. Я ничего такого не видала и не ощущала. На «Энтерпрайзсе», где со мной работали учёные, всё происходило достаточно прозаично, я бы даже сказала, приземлённо. Ты же сейчас явно говоришь о чём-то мистическом.
— Атаман, ты явно курил не те шишки, — буркнул Инквизитор, весьма неодобрительно прислушивавшийся к моему разговору с Наташей.
Его моментально поддержал Костяная Голова:
— Ты и таблетки не те пил. Что ты тут за ахинею несёшь про мгновенные перемещения из одного помещения в другое? Телепортация, типа? Звёздных опер насмотрелся, что ли? Или бортовой компьютер слишком много тебе альтернативной фантастики зачитывал в последнее время? Бредить-то не надо!
Я посмотрел на Олу. Казачка сурово сдвинула брови, видно, ей многое хотелось сказать по поводу услышанного, но ограничилась она лишь лаконичным замечанием:
— Непонятно всё как-то получается…
И молчок. Пощадила моё самолюбие.
Все члены нашего маленького совета помолчали, обдумывая услышанное и сказанное. После небольшой паузы подал голос Ильицинский:
— У нас повестка всякого совещания сводится к двум пунктам: кто виноват? и что делать? С первым мы уже разобрались. Что со вторым?
— У меня есть план. — ответил я.
Но тут не сдержалась Ола, видно её женский темперамент требовал немного съязвить:
— Да уж, атаман, первый труп у нас уже есть… хотелось бы, чтобы теперь появился хоть какой-то план.
— А план у меня такой… — я включил свой топопривязчик и вытащил из-под сари ту самую карту, что взял в комнате убитого Сэмюэля Пиролиза. — Если всё пойдёт так, как я задумал, то уже к сегодняшнему вечеру Циклопис Хренакис окажется в наших руках!
Мы летели над самой водой. Если б я сказал, что мы летели над гребнями волн, то взыскательный слушатель упрекнул бы меня в демагогии, поскольку на самом деле волн не было вовсе. Стоял полный штиль. Коралловое море отражало свет невысоко стоявшей над горизонтом Витта Прайонис точно зеркало и я, высовываясь из своего кресла и заглядывая вниз, мог видеть отражённое в воде брюхо геликоптера. Впрочем, я не столько смотрел в отражение, сколько мирно подрёмывал на переднем сидении подле Нильского Крокодила.
Проваливаясь в дрёму, я видел в своих кратких и бессвязанных сновидениях Наташу. Как раз в тот момент, когда я отважно пытался поцеловать её, возникал какой-то противный голос за кадром, который гнусно вторгался в интимную обстановку вечерины и изрекал что-то мудрёное об инвариантности пространства. Я просыпался, раздражённый этой помехой, засыпал снова, в который раз отважно пытаясь поцеловать свою зеленоглазую подругу, но в самый интересный момент опять возникал некто гнусоголосый и всё летело коту под хвост. Обидно, знаете ли, выработается определённый стереотип; так и до импотенции недолго!
После получаса моих мучений Нильский Крокодил довольно бесцеремонно толкнул меня в бок и сказал: «Атаман, прекрати целоваться во сне! На тебя со стороны тяжело и противно смотреть!»
После этого я уже не уснул.
Сзади, во втором ряду кресел, сидел Батюшка. Уж и не знаю о чём он там думал, но только я всё время чувствовал, как он норовит положить свои ноги, обутые в титановые ботинки, на подголовник моего сиденья. Другое кресло позади оставалось свободно — предполагалось, что на нём мы повезём обратно Циклописа Хренакиса.
Наша основная группа осталась далеко позади — в нехоженых дебрях Сентрал-Блот, в точке с заранее оговоренными координатами, куда нам надлежало вернуться после успешного выполнения задания. Мы сняли с геликоптера весь груз, в максимальной степени облегчив его, и теперь мчались к Вест-Блот, дабы отыскать ранчо Сендеро-Луминосо. Опасаясь перехвата экранопланом «цивилизаторов», летели в режиме радиомолчания на минимальной высоте.
Полёт над морем являлся наиболее опасным участком маршрута, поскольку здесь у нас практически не было шансов спастись от экраноплана «цивилизаторов», если б только таковой повстречался нам. Имевший на борту мощное стрелковое и энергетическое вооружение, используя превосходство в скорости, экраноплан разнёс бы наш лёгкий невооружённый геликоптер в щепы. Однако, видно карта легла так, что море мы преодолели как нож масло, без малейших напряжений.
Первоочередной задачей, стоявшей перед нами, являлось уточнение местоположения Сендеро-Луминосо. Понятно, что отыскать крохотный населённый пункт в центре материка, не зная его точных географических координат, представлялось задачей весьма сложной. Для этого мы решили опуститься в первом же ранчо на морском побережье и навести необходимые справки у местных жителей.
Как и всякий прекрасный план это благое намерение разбилось о суровые гримасы будней. В ранчо Трокадеро, маленьком портовом посёлке с двумя грубо сколоченными пирсами, население разбежалось при первых же звуках винтов геликоптера. Напрасно я обращался к мужественным «весси» через громкоговорители, убеждая жителей посёлка помочь нам и обещая им щедрую оплату — народ разбегался от нас как ошпаренный. После посадки я обошёл все домики на побережье и не увидел ни одной живой души.
Признаюсь, такому приёму все мы поразились. Неужели слава о наших подвигах бежала настолько быстро и настолько далеко впереди нас?
Располагая картой Гидролиза, мы решили не задерживаться в Трокадеро, а двинуться далее вглубь континента, благо на нашем пути лежал ещё один населённый пункт — ранчо со звучным, но неудобоваримым названием Равалпинди. Подозреваю, что так назвать населённый пункт мог либо юморист, либо отъявленный извращенец. Признаюсь, в последнее верилось больше.
Внутренние районы Вест-Блот чем-то напоминали ту местность, что мы видели в начале своего путешествия на востоке. Густые тропические леса, дававшие приют громадным обезьянам на соседнем континенте, исчезли, и нашим взорам предстала лесостепь, с отдельно стоявшими группами деревьев и довольно чахлой травой. Флора здесь выглядела самой бедной из всего того, что мы встречали ранее. На фоне тех папоротников, что закрывали нас с головой на восточном континенте, здешняя сухая травка высотой едва ли один условно-земной метр, выглядела довольно жалко.
Посреди этой саванны высились громадные, растянувшиеся на километры, плато. На их плоских столешницах росли такие же деревья, что и внизу, на равнине. Присутствие этих плато придавало пейзажу какую-то нереальность и искусственность. Вряд ли такой пейзаж можно было назвать красивым, но необычным — да! — с полным основанием.
Едва только мы отдалились от побережья Кораллового моря как на нас откуда-то с небес спикировала стая крупных птиц довольно гнусной наружности. Более всего они напоминали не до конца ощипанных бройлеров; гладкие, лишённые перьев грудь и шея, выглядели необычно и довольно отталкивающе. Они могли бы действительно походить на куриц, если б не габариты, свойственные скорее орлам, нежели домашней живности. Размах их крыльев явно составлял несколько метров, но сколько именно, сказать было затруднительно. Эти птицы являлись теми самыми кахабенями, о которых нас предупреждал погибший Сергей Лазо. Они отважно бросились на геликоптер и сбросили нам на головы наверное с дюжину — если не больше — оперённых стрел, которые не причинив ни малейшего вреда, спланировали где-то далеко позади летательного аппарата.
— Поправку на скорость неправильную сделали, — удовлетворённо прокомментировал полёт стрел Ильицинский, внимательно проследив за тем, как они воткнулись в грунт. — Видимо, никогда прежде не встречались со столь скоростным аппаратом. Какая у нас скорость?
— Горизонтальная — триста сорок, — ответил Нильский Крокодил, не отрывая глаз от приборов. — В любом случае они ничего бы нам этими стрелами не сделали. У нас над головами два винта со скоростью вращения три оборота в секунду каждый. Такая защита лучше любого щита!
Я увиденное комментировать не стал. Свой словарный запас, отпущенный на этот день я уже израсходовал, а потому мне хотелось помолчать.
Равалпинди мы могли бы вовсе не обнаружить и пролететь мимо, но населённый пункт выдал дым пепелища. Ранчо находилось на довольно высоком плато, возвышавшемся метров на восемьдесят над уровнем саванны. Впрочем, о населённом пункте следовало говорить в прошедшем времени, поскольку все постройки оказались выжжены огнемётами. О том, что именно струи огнемётов послужили причиной пожара, явственно свидетельствовали характерные следы копоти на каменных фундаментах, разумеется, там, где эти фундаменты существовали. Примерно с дюжину человек копошились на пепелище; при приближении геликоптера они подняли к небу глаза, но попыток бежать не предприняли. Это, конечно, следовало признать похвальным.
Нильский Крокодил лихо посадил свою летающую скорлупку возле остатков поселения и я покинул своё кресло для того, чтобы поговорить с аборигенами. Инквизитор вылез из геликоптера следом за мною и всё время держался рядом, прикрывая мою спину.
Местные жители при нашем приближении оставили свою возню в углях и нелюбезно уставились на нас.
— Здорово, народ! — поприветствовал я погорельцев. — Видать, вы со спичками неудачно поиграли?
Ответом мне послужило молчание. Моя попытка начать общение на оптимистичной ноте явно осталась неоценённой по достоинству.
— Эй ты, абрикос, я ведь с тобой разговариваю! — я ткнул пальцем в сторону ближайшего ко мне сутулого молодого человека, явному арабу, заросшему бородой чуть ли не от глаз. — Тебе разве аксакал не говорил, что лучше заниматься онанизмом, чем играть со спичками?
— Он немой, — ответил вместо араба другой мужчина, седой, сухощавый, опиравшийся на длинную палку, которой он перед тем ворошил угли. — Ему пираты-конкуренты язык отрезали. С тех пор наш Муди избавлен от необходимости учить иностранные языки.
— Согласен, удобно, — я повернулся к седому мужчине. — Меня зовут просто: Франтишек-Гжегош Ньякотомомбасу. А вот погоняло у меня хитрое: Псевдо.
— А моё погоняло «Коллиматор». Не путать со словом «Аллигатор»! — представился мой собеседник.
— «Коллиматор» — это что-то гинекологическое? — предположил Инквизитор, но старик вежливо ему разъяснил:
— Никак нет. «Коллиматор» — это от словосочетания «коллиматорный прицел».
— А «капо» вашего можно видеть? Или кого-то из старших? — поинтересовался я.
— Нашего «капо» и его скамейку пару часов назад упразднили ребята в роботизированных доспехах, так что при всём своём желании вы не найдёте здесь старших.
— А чего это вдруг ребята в роботизированных доспехах притащились сюда?
— Они хотели знать, бывал ли здесь человек, которого они ищут.
— Может, ты припомнишь, о ком именно они спрашивали? А я уж скажу тебе «спасибо».
— Они расспрашивали о Циклописе Хренакисе.
О-ба-на! Какая неприятная новость. Мы с Батюшкой только переглянулись.
— Спасибо! — поблагодарил я Коллиматора и поманил его пальцем в сторону геликоптера.
Когда мы подошли к летательному аппарату, я вытащил из-под сиденья упаковку с пакетами, в которых лежали сушёные жуки-черепцы. Взгляд старика сразу потеплел.
— Сэр, не найдётся ли у вас какого-нибудь зажигательного прибора? Мы остались без средств разведения огня, — попросил меня Коллиматор.
Я отдал ему бета-ионную батарею:
— Закоротите контакты и высекайте искры. Как Прометей учил, помните? Заряда батареи, думаю, лет на четыреста хватит.
Мой собеседник обеими руками схватил подарки. Выглядел он в эту минуту чрезвычайно довольным.
— Что бы вы хотели узнать? — поинтересовался он у меня, понимая, что должен чем-то отплатить за мою любезность.
— Хотелось бы понять, что тут произошло… — проговорил я.
— «Цивилизаторы» летели на экраноплане. Здесь ему сесть, как сами ведите, места маловато, поэтому он сбросил плутонг десантников нам на головы. Начало, конечно, ничего хорошего не предвещало, а потому, кто смог — попрятался или убежал, кто не смог — попал под раздачу. Десантники сочли, что наш «капо» недостаточно откровенен, ну и пустили его на растопку. А заодно и тех, кто попался им в руки. А наш славный Равалпинди… сами видите… во что превратили.
— Откуда и куда двигались «цивилизаторы»?
— Они летели со стороны Кораллового моря в сторону Сендеро Луминосо. Они знали, что туда прошла довольно большая колонна, прибывшая с Сентрал-Блот.
— А чего хотели «цивилизаторы» от вашего «капо»? — продолжал я допытываться от дружелюбного собеседника.
— Они хотели знать, не остался ли Циклопис Хренакис в Равалпинди. Они, видимо, сомневались в том, что тот потащится в Сендеро-Луминосо.
— А он не остался?
— Нет. Мы вообще о нём не слышали. Даже если он и был в этой колонне, что побывала на нашем ранчо, то это ничего не значит. Мы же не лезем к людям в души, документы не спрашиваем. Каждый именует себя так как хочет. Свобода!
— Свобода — это когда ты можешь плюнуть по собственному желанию в чашку с чаем или в тарелку с кашей, — поправил я собеседника. — А полная свобода — это когда ты можешь плюнуть в чашку соседа.
— Но вот если ты плюнешь в кастрюлю с борщом, то это уже будет беспредел! — добавил Ильицинский.
Я развернул карту, которую забрал в кабинете Гидролиза, и показал её Коллиматору.
— Какое расстояние от Равалпинди до Сендеро-Луминосо? — спросил я, показал на карте эти объекты.
— Полагаю, километров сто десять… может, чуть больше, — не очень уверенно ответил местный житель. — Здесь всё это очень условно.
— Как давно прошла колонна в сторону Сендеро?
— Не очень давно… часов, восемь назад. Я говорю о земных часах. Время у нас здесь тоже весьма условно, часы имеют далеко не все.
— То есть колонна не смогла ещё достичь пункта назначения…
— Конечно, не смогла, — согласился Коллиматор и после небольшой паузы добавил. — Вам надо перехватить Циклописа Хренакиса?
— Да.
— Я могу вам помочь. Колонне придётся пересекать опасную реку и проводник поведёт её к броду. Им придётся сильно отклониться от прямого пути к Сендеро-Луминосо, но благодаря этому «цивилизаторы» не смогут их перехватить. А вы сможете. Я вам помогу.
Я раздумывал недолго. Если быть совсем точным, я вообще не раздумывал. Спросил только:
— Чего хочешь взамен, Коллиматор?
— Хочу, чтобы вы меня отсюда забрали, ну и… — он запнулся. — Бабла бы подкинули. Хотя бы тысчонку УРОДов.
— Стало быть, договорились. Полезай в геликоптер, — распорядился я. — Летим!
Мы довольно быстро достигли нужной нам речки, которая на поверку оказалась скромных размеров потоком, пробивавшим себе путь по каменистой равнине и пропилившим, подобно лобзику по фанере, каньон, глубиной в пару десятков метров. Надо ли говорить, что местные жители присвоили этому гидрологическому явлению звучное название «Ривер-Гранде»? Впрочем, принимая во внимание отсутствие у обитателей Даннеморы всякого воображения и их инфантильную неспособность к абстрактному мышлению, удивляться подобной топонимике ни я, ни мои спутники не стали. Через пару тысяч лет Ривер-Гранде, может быть, и превратился бы в реку, способную оправдать своё звучное название, но пока же вид сего водоёма меня разочаровал.
Впрочем, для местных жителей, не имевших доступа к достижениям строительных технологий, даже такие каньон и река, видимо, представляли серьёзную преграду. Будь на Даннеморе хоть какое-то подобие централизованной власти, обитатели планеты непременно возвели бы через эту реку пару мостов или паромных переправ. Однако, в мире, где власть самых крутых боссов распространялась лишь на пару десятков человек ближайшего окружения, возведение даже одного моста превращалось в технически недостижимую фантазию.
— Река почти везде очень глубока, — пояснил Коллиматор, заметив, что я задумчиво рассматриваю поток под днищем геликоптера. — Пара удобных бродов находится примерно сорока километрами южнее. Летите над рекой и там, где она выходит из каньона будут находиться эти броды.
— Вы бы перекинули мосты через каньон и ходили бы в Сендеро-Луминосо прямиком, — заметил Инквизитор; он, видимо, думал о том же, что и я. — Это ж какого дурака вы нарезаете! Сорок вёрст в одну сторону, сорок — в другую!
— Кто ж будет этим заниматься? — удивился Коллиматор. — Тюремщикам дела нет до наших мостов. Им, наоборот, чем больше у нас проблем, тем лучше!
— При чём тут тюремщики? — в свою очередь удивился Инквизитор. — Я о вас говорю, о тех, кто сослан сюда! Собрались на общий сход и договорились сделать мост. Выражение «общественная самоорганизация» слышал?
Коллиматор помолчал, обдумывая совет. Не придумав ничего лучшего, брякнул:
— Так за это же денег не заплатят? Кто же станет за бесплатно ломаться?!
Удивление его выглядело настолько искренним, что Ильицинский только плюнул и замолчал, явно решив, что объяснять что-либо этому человеку бесполезно.
— Вот тебе яркий пример общества с низкой синергетикой! — с усмешкой вмешался в разговор Нильский Крокодил. — Казалось бы, что проще: людям выгодно объединить усилия, сплотиться и созидательным трудом облегчить свою жизнь. Но нравственная мотивировка в этом обществе не работает: среди негодяев, подонков и извращенцев взывать к неким этическим ценностям бесполезно. Их можно заставить работать лишь грубым принуждением, унижением и угрозой смерти. Но на Даннеморе нет политического центра, нет силы, способной к действию даже таким образом. Если «цивилизаторы» завтра исчезнут и перестанут поддерживать заключённых своими подачками, сбрасываемыми на планету в капсулах, то местные урки просто-напросто провалятся в каменный век. Но даже в этом случае они палец о палец не ударят во имя общих интересов и общего спасения. Не хочу обижать тебя, Коллиматор, но убогие вы все здесь какие-то, честное слово…
Буквально за десять минут мы достигли того места, о котором рассказывал проводник. Район бессистемно разбросанных плато остался позади, впереди расстилалась лесостепь, общий уровень поверхности в этом месте, видимо, значительно понижался и Ривер-Гранде выходила из каньона. Река заметно разливалась и преодолевала в этом месте ряд перекатов, понятное дело, скорость её течения значительно уменьшалась, впрочем, как и глубина. С высоты нашего полёта, пусть и небольшой, можно было прекрасно видеть дно реки, с лениво скользившими над ним рыбами. Если оценивать на глаз, уровень воды в районе перекатов едва ли поднимался выше колена. Равнина имела вид довольно унылый — невысокие, на удивление кривые деревья и густой колючий кустарник хаотично росли в порыжелой низкорослой траве. Пейзажик так себе, тоскливый…
Нильский Крокодил сбросил обороты и плавно посадил летательный аппарат несколько в стороне от брода между деревьями в довольно густом кустарнике. Геликоптер наш был невысок — если не считать винтов, то высота кабины едва превышала полтора условно-земных метра, так что с маскировкой его проблем у нас не возникло. Мы живо набросили на него маскировочную сеть со множеством нашитых на неё пластин-«хамелеонов», которые через полминуты окрасились в ту же цветовую гамму, что и окружавшая нас растительность. Благодаря этому наш летательный аппарат сделался похож на обычный холмик, ничем не привлекавший к себе внимания ни с поверхности, ни с воздуха.
— Надо бы немного подождать, — резюмировал Коллиматор, когда мы покончили с маскировкой. — Думаю, через полчаса-час колонна выйдет к броду.
— А если она уже его миновала? — с недоверием в голосе уточнил Инквизитор.
— Я сильно в этом сомневаюсь. — усмехнулся наш проводник. — Знаете, скорость такой колонны определяется скоростью самого медленного пешехода. Не забывайте, что многие сосланные на Даннемору, попадают сюда из мест с очень небольшой силой тяжести. Такие заключённые вообще не могут долго держать темп даже обычной ходьбы. Адаптация занимает несколько месяцев. Так что… нет, они ещё не добрались сюда!
Коллиматор был убедителен. Он вообще производил впечатление человека разумного и рассудочного, чем вызывал определённую симпатию. Потому я махнул рукой, соглашаясь с его рассуждениями, и приказал:
— Будем ждать! Крокодил, доставай консервы, сделаем маленький перекус.
Инквизитор обошёл вокруг нашего временного пристанища, втыкая акустико-вибрационные датчики. Пяти датчиков вполне хватило для того, чтобы прикрыть подходы к стоянке с любого направления.
Я же вместе с Нильским Крокодилом взялся готовить еду. Время потекло незаметно. Не знаю сколько прошло минут, может, пять, может, семь, как возле нас появился Инквизитор и негромко проговорил:
— Вы сильно удивитесь, господа народ, но наш «низкосинергичный» проводник минуту назад вышел за охраняемый датчиками периметр.
Я аж даже вспотел при этих словах.
— Может, товарищ отлить направился? — предположил я самый безобидный мотив его действий.
— А может, ему незнакомо казачье правило: в неизвестном месте отливать лучше вместе? — предположил Нильский Крокодил.
Евгений Ильицинский посмотрел на нас как на идиотов, даром только, что слово это не употребил.
— Может быть, конечно, всё что угодно, особенно на Даннеморе, — вежливо согласился он с нами. — Да только зело борзо побежал он, пригибаясь, во-о-он в ту сторону, — последовал жест в направлении нескольких далёких деревьев, сгруппировавшихся вокруг старого полусухого ствола, похожего то ли на баобаб, то ли на дуб… Никогда я не разбирался в этих карагачах и клёнах!
Для принятия решения мне хватило секунды.
— Вы оба охраняйте геликоптер, а я живо метнусь по запаху! — приказал я и помчался, пригибаясь, в указанную Инквизитором сторону.
Пробежал я совсем чуть-чуть и тут же наткнулся на наш вибро-акустический датчик. Прибор я легко заметил потому, что игла его оказалась вынута из грунта, а сам он — аккуратно уложен на камень и прикрыт накидкой Коллиматора. Причём накидка, многократно сложенная наподобие подушки, закрывала отверстие микрофона. Не составляло труда догадаться для чего всё это было проделано: Коллиматор предполагал незамеченным вернуться к нам, хорошо, если один.
Переполненный мрачными предчувствиями, я помчался далее. Бег, согнувшись в три погибели, являлся удовольствием ниже среднего и наш проводник, вне всяким сомнений, имел весьма серьёзную причину, чтобы перемещаться столь неудобным и утомительным образом. Увеличенная сила тяжести тоже не добавляла удовольствия. Однако, моё здоровье оказалось куда лучше, чем у Коллиматора, поэтому я довольно быстро сумел его нагнать. Минуты через полторы, с того момента, как я покинул стоянку, мне удалось разглядеть впереди спину нашего проводника. Он как раз подходил к тому стволу громадного дерева, которое можно было видеть из нашего лагеря. Его там явно кто-то дожидался: мне удалось рассмотреть, как Коллиматор поднял в приветствии руку.
Вытащив из кармана маску фотоумножителя, я надел прибор на лицо и опустился на корточки, боясь приближаться ближе из-за угрозы быть обнаруженным. Прибор пришёлся весьма кстати: при шестикратном увеличении я мог хорошо видеть, как Коллиматор обнялся с неизвестным мне человеком и они оба зашли за массивный ствол дерева. И из-за него уже не вышли. Зато из-за ствола живо выскочил другой человек, которого я не видел прежде. С минуту постояв, привалившись спиной к дереву, он затем опустился вниз и пропал из поля моего зрения.
Затем я увидел за деревьями, росшими подле баобаба, группу людей, если точнее, четырёх человек. Занимались они каким-то совершенно невинным делом, насколько я мог судить, перекладывали дрова. Опасаясь приближаться ближе, я повернул назад и сначала на корточках, а затем согнувшись, припустил бегом обратно к лагерю.
Радиосвязью пользоваться я не стал в силу очевидного соображения: если здесь на равнине шарились «цивилизаторы», они вполне могли засечь наши переговоры.
Вернувшись к геликоптеру, где мои товарищи сидели спина к спине, я сделал краткий доклад:
— У нас получается интересный рисунок акварелью. В пастельных тонах, я бы сказал. Пацан с погонялом Коллиматор на рысях добежал до того самого баобаба, что виден чуть ли не у горизонта. И встретился там с человеком, который, скорее всего, стоял там часовым. Они вместе зашли за ствол дерева, но из-за ствола не вышли…
— Значит, схрон под корнями, — флегматично предположил Нильский Крокодил, жевавший какую-то травинку.
— А может, они за деревом предались содомитской любви? — в свою очередь предположил Инквизитор. — У-ух, я этим содомитам устрою лоботомирование с последующей перфорацией мозга заживо!
— Что б предаться содомитской похоти им не было нужды заходить за дерево, — здраво рассудил Крокодил. — Не-а, не спорь со мной… схрон у них под корнями.
— На место человека, ушедшего вместе с Коллиматором, тут же явился другой… — продолжил было я, но Нильский Крокодил снова перебил меня:
— Ясен пень: у них там схрон, блат-хата для разврата, а под деревом сидит часовой!
— Покидая расположение нашей стоянки, Коллиматор вытащил из грунта вибро-акустический датчик и прикрыл его своим плащом. Догадайтесь для чего…
— Да уж понятно, для чего, — хмыкнул Ильицинский. — Я пойду, поставлю другой. Пусть Коллиматор думает, что обманул нашу бдительность!
— Вопрос в том, кого он приведёт с собою: местных идиотов или спецназ «цивилизаторов»? — всё так же задумчиво протянул Сергей Нилов.
Ильицинский покинул нас буквально на полминуты, беззвучно скрывшись в кустарнике. Вернувшись, Батюшка опустился на прежнее место, прижавшись спиной к спине Нильского Крокодила.
— «Цивилизаторов» он приведёт вряд ли. — отмахнулся я. — Мне удалось рассмотреть народ, который суетился за тамошними деревцами — они дрова на руках носили. Согласитесь, «цивилизаторы» такой хренью заниматься на станут. Что у них, изотопных печек нет или саморазогревающейся упаковки?
— Может, нам улететь? — полувопросительно, полуутвердительно проговорил Нильский Крокодил.
— Не думаю, — тут же отозвался Ильицинский. — Броды на самом деле существуют именно в этом месте. И если колонисты действительно двигаются к Сендеро-Луминосо, то им придётся переходить речку здесь. Ты сам видел каньон, по которому протекает река выше по течению: как, по-твоему, колонисты его преодолеют?
— Логично. Я придерживаюсь того же мнения, — мне нетрудно было согласиться с Батюшкой, поскольку в его рассуждениях имелась неоспоримая логика. — Кроме того, давайте дождёмся возвращения нашего хитроумного провожатого. В конце-концов, его всегда можно подвергнуть интенсивному допросу с использованием «сыворотки правды» и отчленением лишних членов.
Ждать пришлось совсем недолго. Уже через восемь минут в ушах запиликал слабый, но вполне отчётливый сигнал датчика-сторожа. По количеству и характеру тональных сигналов можно было определить сколько именно и какого веса живых существ приближается к нам, а поворотом головы в сторону усиления сигнала легко можно было понять, откуда именно они двигаются. Микрофоны скрытого ношения, фактически имплантанты, вмонтированные в височные кости черепа, выдавали не акустическую волну, а слабую вибрацию, воспринимаемую средним ухом как звук. Все казаки, активно занимавшиеся оперативно-подрывной деятельностью, имели подобные имплантанты и поэтому в эту минуту все мы слышали сигналы сработавшего вибро-акустического датчика.
— Не меньше восьми человек, по-моему, — проговорил Ильицинский.
— Девять. Их девять человек, — поправил его Нильский Крокодил.
Я набросил на голову селенитовый капюшон. В момент удара по моей голове мощный аккумулятор давления раздует его наподобие подушки; поскольку селенит невозможно разрубить или проколоть любым видом холодного оружия, защитные свойства капюшона много выше любой каски.
Казаки последовали моему примеру. Мы раскрыли пару банок с вырезкой кожопера и взяли в руки гарпуны, всем своим видом давая понять, будто вовсю трапезничали.
Из-за кустов вышел Коллиматор. Разумеется, улыбающийся и выглядевший чрезвычайно довольным. Думаю, он бы не улыбался столь самонадеянно и глупо, если бы знал, что игра его раскрыта.
— Ты куда пропал, братанга? — дружелюбно осведомился у него Нильский Крокодил. — Мы тут уже вовсю кушаем!
— Что-то мне живот скрутило, — ответил проводник, похлопав для убедительности себя по брюху. — Надеюсь, мне что-нибудь осталось?
— Присоединяйся! — Ильицинский протянул ему открытую банку.
Я встал и несколько отодвинулся в сторону, как бы освобождая проводнику место. Повернувшись спиной к кустам, из-за которых он вышел, я в своём длинном сари превратился в своеобразный щит, за который могли укрыться сидевшие рядом казаки. Я был уверен, что местные жители, не имевшие в своём распоряжении оружия с высокими кинетическими характеристиками, при нападении со спины серьёзного ущерба мне причинить не смогут. Кроме того, этим манёвром я добился того, что Коллиматор оказался между мною и остальными казаками. И спрятаться ему от нашей расплаты теперь было решительно некуда.
За спиной у меня было тихо. Спутники Коллиматора ничем не выдавали своего присутствия. Очевидно, сигналом для их выхода на сцену должно послужить нападение проводника на кого-то из нас.
Медленно потянулись минуты. Все мы думали примерно об одном и том же: когда и что именно предпримет проводник? Коллиматор же как ни в чём ни бывало грыз мясо, чавкал и чмокал, мы — в тон ему — что-то одобрительно бурчали — одним словом, все изображали буйное утоление разгулявшегося голода, хотя я не сомневался в том, что нервы у всех натянулись до предела. Не знаю, как долго могло всё это пиршество плоти продолжаться, но в какой-то момент Коллиматор вдруг неожиданно обернулся ко мне… в руке его блеснула короткая металлическая штука — то ли игла, то ли заточенный штырь — я даже не рассмотрел как следует… и эту металлическую штуку он попытался ткнуть мне под челюсть. Явно, падла, метил в шею. Или гортань. Ранение и того, и другого было бы для меня одинаково фатально.
Сука такая!
Да только я ждал такого закидона.
И отклонившись торсом назад, резким пинком в печень я посадил этого дурачка себе на пятку. При весе в сто пять условно-земных килограммов я своим пинком собью с копыт любого быка. Это так, сугубо для справки. Коллиматора я не сбил с ног — я его отбросил на хрен на пять метров назад, прямо на борт геликоптера, прикрытого маскировочной сеткой. Он даже не успел закричать — Нильский Крокодил и Инквизитор синхронно выстрелили в него с двух сторон. Нильский Крокодил отстрелил ему нижнюю челюсть (она отлетела вправо), а Инквизитор — крышку черепной коробки (она отлетела влево). Думаю, Коллиматор умер, даже не успев понять, что же такого плохого с ним случилось. Ведь когда нет мозга — нечем осознавать тяжесть причинённого ранения.
Кстати, не самая плохая смерть получилась.
И тут же несколько стрел полетели в Нильского Крокодила и Инквизитора. Пущенные из каких-то метательных приспособлений, стрелы с четырёхлопастным оперением издавали в полёте гудение и выглядели достаточно тяжёлыми. Если бы не доспехи, скрытые длинными накидками, оба казака получили бы тяжёлые ранения. Однако, доспехи выполнили свою задачу и стрелы отскочили, не причинив ни малейшего вреда.
Прикрыв лицо (единственную открытую часть своего тела) предплечьем, я развернулся в сторону кустарника. Предусмотрительность моя оказалась нелишней — меня тут же ударила в руку ещё одна стрела. Но поскольку предплечье моё под рукавом селенитового сари защищал керамический доспех, то удара стрелы я даже не ощутил. Впрочем, возможно, произошло это потому, что я пребывал в сильном гневе. Из кустов на нас, с хищным хрустом ломая ветви и отчаянно ругаясь на транслите, выскочили четыре бородатых энтузиаста с колюще-режущем оружием наперевес. С их стороны такая выходка оказалась не просто опрометчивой, а прямо-таки самоубийственной. В самом, что ни на есть прямом смысле.
Всё было кончено в считанные секунды. Наши пули завалили бандитов, едва те успели сделать пару-тройку шагов. Поскольку в кустарнике должны были находиться ещё четверо негодяев, я ломанулся туда. Следом за мной запыхтел Инквизитор. Те, кто прятался в кустах, всё про нас поняли и битва на этом, можно сказать, закончилась. Ухари побросали свои стрелопускателные приспособления, похожие на арбалеты, и припустили в разные стороны. Бежали они шустро — всё-таки не них не было доспехов, да и стимул к быстрому бегу они имели немалый.
Через несколько секунд вибро-акустические датчики оповестили нас о том, что все четверо покинули охраняемый периметр и, быстро удаляясь, разбежались в разных направлениях. Это было самое умное, что эти бедолаги могли предпринять в сложившейся ситуации.
Я вернулся на поляну к геликоптеру, возле которого с пистолетами в руках стоял Нильский Крокодил. Как и положено пилоту, он ни на шаг не отходил от летательного аппарата. Перед ним уже лежали два подранка; оба стонали и плакали, но Нильский Крокодил помощь им не оказывал, а лишь недобро скалился. Я бросил у его ног прихваченный в кустах арбалет:
— Погляди-ка на чудо местной конструкторской мысли.
— А ты погляди на это чудо, — он протянул мне стрелу, одну из тех, которыми нас обстреляли бандиты.
При первом взгляде казалось, что это предмет фабричного изготовления, однако, приглядевшись и сравнив его с другой стрелой, я понял, что это не так. Стрелы немного различались размерами и окраской.
— Неужели это птичье перо? — я не смог скрыть удивления.
— Вот-вот… Помнишь, что Серёжа Лазо рассказывал про летающих кахебеней? — напомнил Нильский Крокодил.
Вернулся Инквизитор, на ходу сдувавший с кончика носа капельки пота.
— Одного орла пристрелил, — отрапортовал он. — С большого расстояния — бах! — как в тире! А что с этими: под нож? — он кивнул на раненых. — В смысле — на интенсивно-ускоренный допрос?
— А то! — я повернулся к раненым и, быстро обыскав обоих, откинул подальше найденные ножи. Вскрыл свой ПЛЕВОК (Полевой Лекарственный Военный Комплект) и с помощью специальных струн перетянул раненые конечности, остановив тем самым кровотечение. Поскольку раненые орали и пребывали в полуобморочном состоянии, сделал обоим противошоковые инъекции. Не прошло и двух минут, как оба пленника притихли и пришли в себя, разумеется, в той степени, в какой вообще может прийти в себя человек, получивший пулю в колено и потерявший литр крови.
— Who you such, features take? (Кто вы такие, чёрт побери?) — промямлил негромко один из них.
— Я не баба, не плейбой, я — шершавый ангел! — ответил словами известной казачьей песни Нильский Крокодил.
С недоброй ухмылкой он вытащил из-под маскировочной сети, накрывавшей геликоптер, синфазный фотонный ятаган, включил его и настроил ширину лезвия. Глядя на то, как цвет лазера, бегущего по кромке оружия, изменялся от жёлтого до синего, пленник явно испытал тревогу. Он попытался приподняться на руках, но сил ему не хватило и он обессиленно откинулся на спину.
— Вы нас убъёте? — спросил он вмиг севшим голосом.
— Конечно, — кивнул Ильицинский. — Вы же хотели убить нас.
— Тебя должен волновать другой вопрос: как именно ты сдохнешь? — добавил Нильский Крокодил. — Мы парни простые: ноги рубим от колена, руки рубим от локтя. Поэтому тебе следует определиться, как именно ты хочешь умереть: либо быстро и безболезненно, либо — вот так!
И он ударил фотонным ятаганом по лодыжке другого пленника, покуда молчавшего. Тот взвыл, ибо это всегда больно, я имею в виду, когда отрубают лодыжку без анестезии. А Нильский Крокодил тут же ударил его ещё трижды, каждый раз поднимая по голени линию отсечения всё выше и выше. Каким-то невероятным усилием, упершись локтями в грунт, пленник смог податься в сторону, буквально на полметра. А на том месте, где он лежал остались четыре отсечённых куска ноги.
— Прям салями в нарезке! — удовлетворённо хмыкнул Нильский Крокодил и, поигрывая ятаганом, обернулся к другому пленнику, с ужасом в глазах наблюдавшим за расчленением его товарища по несчастью.
Очевидно было, что цели первого этапа допроса — психологического подавление жертвы — были успешно достигнуты. Теперь можно было переходить к содержательной части беседы.
— Ты знаешь, почему в средневековой Руси не было рецидивной преступности? — спросил я вполне миролюбиво, усаживаясь пленнику на грудь. — Потому что бандитов, пойманных на месте преступления в первый раз, банально увечили: отрубали лодыжку правой ноги и кисть левой руки. Согласись, таким инвалидом немного набандитствуешь! Если же человека ловили на месте преступления второй раз, то его просто-напросто убивали. Но это было очень давно — в пятнадцатом столетии. Ныне у нас, донских казаков, правила другие: мы бандитов убиваем сразу. Поэтому у нас нет не только рецидивной преступности, но и преступности вообще. Итак, вопрос первый: почему вы на нас напали?
— Коллиматор прибежал к нам и говорит: лохи на геликоптере сели у перекатов, три человека всего, давайте живо их грохнем и заберём технику себе. Ну, мы и взвились, мигом собрались и все, кто был в наличии помчались сюда.
— А что находится в том месте? — я ткнул пальцем в сторону баобаба на горизонте.
— Там наша база.
— Что за база, баран?!
— У нас выкопаны под корнями деревьев три схрона. Мы контролируем местные тропы, собираем дань с пешеходов…
— А «мы» — это кто?
— Нас называют «глазенапы».
— Сколько вас?
— Шестнадцать человек. Старшего зовут Витаутас Ландсбергис.
— Меня интересует колонна, идущая от Равалпинди к Сендеро-Луминосо. Где проходит кратчайший путь и когда проходила такая колонна в последний раз?
— Такая колонна должна будет пересечь Ривер-Гранде у перекатов, тут, значит. А последняя проходила… я даже не помню… дня четыре назад… давно уже.
— А сегодня колонны не было?
— Нет. Точно. Клянусь. Убейте меня! Умоляю! Господи Боже…! Я не смогу жить здесь с простреленным коленом!
Мы — то есть Нильский Крокодил, Инквизитор и я — переглянулись. Вроде бы всё казалось ясным. Бандит казался честен, разумеется, в той степени, в какой может быть честен человек, готовящийся встретить смерть. Сергей Нилов понял меня правильно: подступив к допрашиваемому, он махнул фотонным ятаганом и рассёк ему шею. Лишь узкая багровая полоска в миллиметр толщиной обозначила место отделения головы. Через секунду из рассечения брызнула кровь, но после единственного толчка сердца кровяное давление спало и алый поток заструился по шее ленивой лентой.
Несколько секунд мы внимательно наблюдали за погибшим.
— Кажись, отъехал, — резюмировал Инквизитор. — Второго ослоёба добъём?
— А зачем? — с сократовской думкой на челе отмахнулся Нильский Крокодил. — Он за пять минут сам кровью истечёт!
— Истечёт, говоришь? — переспросил Ильицинский. — А ты знаешь, что мужчина при отрезании мошонки отнюдь не умирает от кровопотери, а остаётся в живых безо всякой медицинской помощи?
— Знаю, конечно. Да только я ведь ему не мошонку отсёк, а три четверти левой ноги. Так что ему придётся-таки умереть от кровопотери. Я ведь старый палач и добросовестно изучал спецкурс «Индуцированный и интенсивно-ускоренный допрос» в монастырской школе тюремного типа! — усмехнулся Нильский Крокодил, а я, не сдержавшись, добавил:
— Открою маленький секрет, Инквизитор. В личном деле Нильского Крокодила записано: «Имеет клиническую склонность к оперативно-оперативно-розыскнойи диверсионно-подрывной деятельности. Демонстрирует устойчивую патологически-негативную реакцию на людей, обвиняемых по статьям: «неуважение к Православию», «украинский националист», «интеллигент» и «враг народа».
Мы на минуту примолкли. Нильский Крокодил, задумчиво поглядев на светившуюся фиолетовым режущую кромку ятагана, поцокал языком и уважительно пробормотал:
— Хорошая штука, однако! У меня есть керамический топор с односторонней заточкой — он весьма хорош для отрубания рук и ног, но… фотонный ятаган тоже способен весьма порадовать палача-энтузиаста!
Мы внимательно обыскали трупы напавших на нас бандитов, но так и не обнаружили ничего достойного внимания.
В тягучем, изнурительном ожидании потянулось время. И наконец, по прошествии одного условно-земного часа, из-за деревьев на противоположном берегу Ривер-Гранде показались люди. В длинных пропылённых плащах классической тюремной раскраски, с посохами в руках, ранцами за плечами, неспешной, изнурённой походкой они выходили на берег реки и рассаживались у воды. Притомились, видно.
Все мы немедленно опустили на глаза маски фотоумножителей. При двенадцатикратном увеличении не составляло труда рассмотреть лица людей, отделённых от нас едва ли тремястами условно-земных метров. Ильицинский принялся считать появлявшихся из кустов людей: «двадцать… двадцать три… двадцать пять… тридцать рыл!», но в какой-то момент его перебил Сергей Нилов: «Вот он вышел, красавчик, татуированная морда!» Я тоже узнал Циклописа Хренакиса, хотя от его былой грузности не осталось и следа, видно пешие прогулки в условиях увеличенной силы тяготения оказались весьма эффективной диетой.
Может, когда-то он и весил сто семьдесят килограммов, но теперь, полагаю, вес его ненамного отличался от моих ста пяти. Подойдя к воде, Циклопис сбросил накидку, обнажив хотя и крупный, но бесформенный торс; кожа на его животе и груди висела складками и никакого атлетизма в облике бывшего бригадира «кумоду» не ощущалось. Он принялся обливаться водой, энергично размахивая длинными, худыми, совершенно безмускульными руками.
— Н-да-а, — протянул Ильицинский, рассматривавший, как и я, Циклописа через фотоумножитель. — Жидковат, конечно, наш «колумбарий»!
— Да уж, не боец, — согласился Нильский Крокодил. — Ну, что, подождём, пока реку перейдут и будем брать?
— Именно так и сделаем! Я ставлю ультиматум, а Инквизитор — страхует меня на случай непонимания со стороны участников пешего похода. Ну, а ты, Крокодил, потихоньку заводишь наш примус, в смысле геликоптер. — распорядился я. — Сажаем пацана на заднее сиденье и… валим отседа. Честно скажу, мне уже надоело на Даннеморе, скучное, блин, место!
Примерно минута ушла на то, чтобы растянувшаяся колонна собралась у воды. Наконец, после каких-то переговоров, сопровождавшихся энергичной жестикуляцией всех заинтересованных участников, люди пошли в реку. Впереди, быстро и уверенно вышагивал проводник, периодически оглядывавшийся и что-то говорившим тем, кто двигался следом. Слов разобрать мы не могли.
Осторожно, дабы раньше времени не выдать своего присутствия, я и Инквизитор проползли в том направлении, где должна была выйти из воды колонна.
Но тут произошло нечто, чего мы поначалу не поняли: первые, вышедшие из воды, люди вдруг принялись галдеть. Они вспугнули несколько каких-то крупных птиц и начали живо обсуждать нечто, что находилось в траве в том месте, откуда вылетели птицы.
— Что они разорались? — удивился Евгений Ильицинский. — Может, птичье гнездо нашли?
Я же, убедившись, что Циклопис Хренакис уже пересёк реку, поднялся во весь рост и предложил:
— Вот что, Батюшка, вставай-ка, не будем терять времени, пойдём, возьмём нашего краснозвёздного друга! Никуда он от нас уже не убежит.
Мы неспешно стали приближаться к колонистам, некоторое время не замечавшим нас. Все они были сосредоточены на рассматривании того, что находилось у них под ногами. Пока мы преодолели расстояние, разделявшее нас, Инквизитор успел догадаться, что же именно они увидели в траве.
— Я понял, что они нашли, — с усмешкой проговорил он. — Труп того бандита, которого я застрелил во время погони!
Догадка его оказалась верной на все сто два процента, как говорят люди, знакомые с алгеброй в пределах начального курса оперативно-подрывной подготовки. На нас колонисты обратили внимание только тогда, когда мы приблизились почти вплотную. В руках я и Батюшка открыто держали пистолеты — ибо следовало на корню предотвратить возможные эксцессы — и потому путешественникам пришлось со всей серьёзностью отнестись к команде, которую я отдал, зычно гаркнув:
— Взво-о-од! Смирна-а-а! В колонну по одному — стройсь!
И поскольку ни одна сволочь не шевельнулась, я с присущей мне убедительностью пальнул под ноги ближайшему ко мне человеку:
— Несогласные с приказом пойдут в переплавку! Это не угроза, кочерыжки, это — обещание! Я сказал — стройсь!
Самые находчивые урки, те, что ещё не успели пересечь реку, живо припустили в обратную сторону. Но мне они не были нужны. Меня интересовал только один человек — и он как раз-таки подчинился моей команде беспрекословно.
Я прошёл вдоль кривого строя и остановился напротив Циклописа. Взгляды наши встретились — он оказался чуть выше меня, хотя в остальном явно мне проигрывал: мышцами намного был пожиже, да и в глазах его вовсе не было того весёлого, зажигательного блеска жертвы карательной психиатрии, что всегда выделял меня из толпы сверстников.
— Покажи руки! — приказал я и осмотрел татуировки. — Поверни голову!
Что ж! все нужные для опознания татуировки, вроде бы, оказались на своих местах.
— Циклопис Хренакис, шаг вперёд! — отдал я новый приказ. — Данной мне властью куренного атамана куреня имени Александра Огюстовича Че Гевара-Самовара… ну, нах! вот же имя-то!.. так вот этой самой властью освобождаю тебя от дальнейшего отбытия тюремного заключения на планете Даннемора. Время на сборы не даю, но разрешу зачерпнуть жменю местного грунта… на память и всё такое. Вопросы по тексту имеются?
Циклопис тупо вытаращился на меня.
— Ты с кем всё это время разговариваешь? — озадаченно пробормотал он.
— С Циклописом Хренакисом. Это ты? — уточнил я на всякий случай.
— Да, я…
Повисла пауза. Тишину нарушила негромкая реплика Ильицинского:
— А братишка-то у нас дурачок оказался!
— Короче, бараны, устал я от вас… — я набрал в лёгкие побольше воздуха. — Теперь скажу, как будет! Циклопис, бегом в геликоптер…
Я не договорил. Словно бы железный дождь обрушился с неба. Длинные оперённые иглы посыпались на вытянувшихся в шеренгу людей. А громогласный истеричный писк подтвердил, что мы оказались атакованы стаей кахебеней. Целое облако перьев-стрел одномоментно рухнуло на нас; основная их масса, правда, повтыкались в грунт возле ног, но двое человек упали с криками, потонувшими в галдеже хищных пташек. Строй моментально рассыпался, люди шарахнулись в разные стороны, сбивая друг друга с ног и бестолково сталкиваясь на бегу.
Одна из стрел по касательной ударила меня в спину, но я этого почти не заметил, ведь на мне была одета прекрасная броня. А вот Циклопису досталось больше: ему в правое плечо одна подле другой воткнулись две длинные чёрно-красные стрелы. Бедный бригадир «колумбариев» заревел в полную глотку; я думаю, что получить в живое тело две таких дуры и в самом деле значило обогатить свою жизнь весьма травмирующим опытом. Увидев, сколь живописно Циклопис упал на спину и сообразив, что прямо сейчас всё моё пребывание на Даннеморе грозит лишиться всякого смысла ввиду банальной гибели нужного мне человека, я решился на единственно верный в сложившейся ситуации поступок. Я повалился на Циклописа Хренакиса сверху, закрыв его своим телом. Ну, то есть, не телом как телом, а защитной бронёй, надетой на мне. Я слышал как вокруг метались люди, ругаясь на самых немыслимых наречиях, как стрелял в злобных птичек Инквизитор и даже как смачно втыкались в грунт оперённые стрелы, пока, наконец, всё хаотичное безумие не прекратилось.
Тогда над моим ухом раздался очень спокойный, я бы даже сказал, невозмутимый, голос Ильицинского, произнёсший:
— Поднимайся, атаман! Я убил двух птичек, а остальные улетели!
Я встал, шевельнул ногой громко стонавшего бригадира «кумоду» и предостерёг его на всякий случай:
— Я прикрыл тебя своим телом, но это вовсе не означает строгой мужской любви. Так что, давай без иллюзий на этот счёт! И хватит стонать — не люблю я этого!
Евгений Ильицинский помог подняться Циклопису и посоветовал ему:
— Стрелы не трогай, сейчас мы тебя погрузим в геликоптер и там я обработаю тебе раны.
Вокруг стонали с полдюжины бритоголовых татуированных мужчин, раненых перьями кахабеней в самые разные части тел. Но всём врождённом гуманизме, присущем казакам, их спасение не входило в рамки нашей культурно-просветительской миссии на бескрайних просторах Даннеморы.
К Инквизитору подскочил мужчина, являвшийся проводником колонистов и поблагодарил его:
— Спасибо, что помогли нам отбиться! Если бы не вы, жертв оказалось бы намного больше.
— Почему они напали на нас? — спросил его Ильицинский.
— Кахабени — падальщики. Они клевали труп, который лежал возле брода, а мы их вспугнули. Вот они и вернулись с целой стаей. Мы сейчас уйдём, а у них жор начнётся, поскольку к старым объедкам добавится новое мясо, — он оглянулся на стонущих раненых.
Было очевидно, что не все они смогут продолжить движение своим ходом. А на спине тут никто никого тащить и не подумал бы — не те нравы на Даннеморе. Тут ведь монастырь дьявола, всё же! Здесь человек человеку — гад, собака и урка, причём, либо на выбор, либо во всех трёх ипостасях одновременно.
Циклопис, кряхтя и причитая, двинулся вслед за нами в сторону геликоптера, уже расчехлённого Нильским Крокодилом.
— Кто вы? — простонал он, обращаясь ко мне.
— Мы — твои спасители! — заверил я. — Без нас бы ты за свою поганую жизнь не выручил бы даже ломаного яйца. Но теперь ты будешь жить — уж я обещаю! Ты просто обречён на то, чтобы остаться в живых. Тебе не отвертеться от расплаты со мною.
— Что вам от меня надо?
— Сначала мы доставим тебя Глории. Помнишь такую? Хайри Маус — Волосатый Мышонок…
— Глория? Это шутка?
— Я, может, и похож на шутника, но только в тёмное время суток, в тёмной комнате, лицом к тёмной стене и то в том только случае, когда это не я.
— Хайри Маус вас купила, чтобы вы меня спасли?
— Нас довольно трудно купить…
— Почему это?
— Видишь ли, Циклопис, богатого, честного и глупого человека купить нельзя по определению.
— Гм-м-м… — мой собеседник задумался; мозги его поворачивались с заметным трудом, но обижаться на него не следовало — в этой ситуации ему было совсем непросто соображать. — Так вы говорите, я буду жить?
— До самой смерти!
И уже через минуту геликоптер неудержимо нёс нас в сторону Сентрал-Блот.
Циклопис Хренакис в последующих событиях показал себя настоящим джентльменом, если под таковым понимать лицо, способное систематически нажираться до скотского состояния и при этом чувствовать себя благородным человеком. Уже при полёте в геликоптере он продемонстрировал незаурядные пропульсивные свойства собственного пищевода, блюя с высоты птичьего полёта в местную саванну. Инквизитору пришлось страховать двумя руками нового члена нашего маленького коллектива от того, чтобы тот не вывалился из кресла.
Встреча бывшего бригадира «кумоду» со своей старой любовью — я говорю, разумеется, о Хайри Маус — получилась трогательной и нелепой одновременно. Уж и не знаю, кто там являлся чьей любовницей на самом деле, да только Циклопис жалобно расплакался, а Хайри Маус, усадив его на здоровую коленку, принялась «памперсом для плачущих мужчин» заботливо вытирать его нордические слёзы. Два встретившихся одиночества выглядели комично и отчасти дополняли друг друга: один дурачок расхаживал с раненым плечом, другая — скакала вприпрыжку на здоровой ноге следом.
После этого началась череда пьянок, в ходе которых Циклопис умудрялся повсеместно падать, втыкаясь головой в древесные стволы, отдельно лежащие камни, а также всевозможные лужи. Кроме этого, он с завидной регулярностью натыкался на разнообразные острые предметы, в поисках которых продемонстрировал незаурядную находчивость и смекалку. Однако, считаю нужным отметить, что бригадир «колумбариев», словно бы доказывая на собственном примере старую истину, гласившую, что невозможно получить сотрясение мозга, не имея мозгов, ничего себе не сломал, не разбил и даже не забыл таблицу умножения на два.
Пьянки в честь освобождения Циклописа Хренакиса окончились также неожиданно как и начались. Стоило только нашему доблестному Циклопису схватить мою дорогую зеленоглазую Наташу за талию и спросить: «верит ли она в любовь с первого взгляда после первой стопки водки?», как я сразу догадался, что с выпивкой в этом коллективе пора завязывать. Жёстко взяв кисть руки Хренакиса в захват, именуемый «русский тисок», я без лишних слов сломал ему сначала два пальца, а затем пообещал сломать все остальные (включая пальцы на ногах. а также переносицу и подъязычную кость). После этого несколько слов о любви Циклопису сказала и Хайри Маус; у неё это получилось очень выразительно, эмоционально и я бы даже сказал, с огоньком в глазах и голосе. В итоге, бригадир «кумоду» с двумя сломанными пальцами, перебитыми рёбрами, расплющенным флягой носом и раздавленной каблуком мошонкой, был вынужден согласиться с тем, что ему пора прекратить уже пить и вообще… пришло время валить с Даннеморы.
Можно было бы долго и тягомотно вспоминать, чем мы занимались на Даннеморе после этого. Да только не люблю я все эти казачьи воспоминания про то, как «батька вставлял ногу в стремя», а затем про то, «как батька вынимал ногу из стремени». Ничего такого особенно эпохального на планете-тюрьме с нами более не случилось. Загвоздка возникла лишь одна: наши раненые не могли нырять к «Фунту изюма», находившемуся на достаточно большой глубине. Но эта проблема не поставила меня в тупик, поскольку меня после флакона «плача новобранца» поставить в тупик вообще довольно проблематично.
Мы решили закопать свои «цурюпы», поскольку ни раненая в ногу Хайри Маус, ни Циклопис Хренакис с проколами на своём плече, не могли толком ими воспользоваться. Дальнейшие перемещения нашей группы осуществлялись с помощью геликоптера. Максимально разгрузив летательный аппарат, спрятав в лесу неподалёку от Чек-Пойнт лодку и запас продуктов, оказавшийся излишним и даже — страшно сказать! — часть воинской амуниции, мы смогли достаточно быстро эвакуироваться на восточный континент. Нильскому Крокодилу пришлось совершить несколько «ходок» туда и обратно, поскольку слабосильный геликоптер мог принять на борт лишь трёх пассажиров, и эта часть операции оказалась едва ли не самой рисковой. Но мы вполне осознанно пошли на риск. Вообще же, это общее правило всякой подрывной деятельности: отход от объекта и последующая эвакуация почти всегда оказываются опаснее подхода.
Бог, однако, нас миловал. «Цивилизаторы» так и не обнаружили наших перемещений с континента на континент. На той самой скале, где мы провели первую ночь и повстречали сечевого атамана Мазая-Банзая, был устроен последний лагерь нашей группы. Легендарный дед очень обрадовался нашему появлению и даже признался, что скучал во время нашего отсутствия. Впрочем, тут он, скорее всего, просто-напросто захотел польстить нашему самолюбию: казачьи атаманы народ лукавый и знающий толк в политесе. Уж мне ли испытывать на сей счёт какие-то сомнения? Я ведь и сам такой…
Все, кроме меня и Нильского Крокодила, остались в лагере, коротать последние часы на Даннеморе за последними оставшимися в нашем распоряжении фляжками, штофами и графинами. Я же на борту геликоптера был доставлен к тому самому месту, где всего каких-то сорок пять часов назад наша группа вышла на берег восточного континента. Признаюсь, я испытал некоторый трепет при погружении в чёрные воды неласкового и совсем незнакомого океана. При всей присущей мне отваге (смекалке, самоотверженности, героизму и пр.) водолазное дело никогда не являлось моим «коньком» и ещё со времён обучения в монастырской школе тюремного типа с углублённым изучением подрывной деятельности я сохранил устойчивое предубеждение к разного рода загубникам, дыхательным смесям и ластам.
Но выбора у меня не было и, используя всё ту же мини-торпеду, что помогала нам высаживаться на берег Ист-Блот, я отправился на глубину семьдесят пять метров, туда, где находился пандус «Фунта изюма». Поиск в чёрной даннеморской воде космического корабля явился бы процессом долгим и утомительным, но мне очень помог охранный буй, выпущенный после спуска на океанское дно. Он точно навёл меня в нужное место, благодаря чему я вернулся в чрево родного «Фунта изюма» быстро и без особых хлопот.
Дальнейшее оказалось делом техники. Через четверть часа я рванул из-под воды в зенит с ускорением в десяток «g», описал трёхсоткилометровую дугу и опустился точно в назначенное место в предгорьях Bald Mountains. Там меня уже ждали с искренним нетерпением. Команда весело, но без лишних проволочек, погрузилась на гостевую палубу, Нильский Крокодил торжественно подорвал свой геликоптер, столь часто выручавший нас в даннеморской одиссее, и я стартовал снова. На этот раз в космос.
Первый этап полёта — разгон до субстветовой скорости — представлял для нас определённую угрозу. Орбитальная станция слежения за планетой, разумеется, выпустила бы истребители для нашего перехвата и вовсе не факт, что «Фунту изюма» удалось бы в одиночку от них оторваться. Но поскольку все этапы операции оказались продуманы и исполнены безукоризненно, то и отступление мы провели в лучших традициях казачьего рода-племени. Поднявшийся с поверхности Левенворта, самого большого естественного спутника Даннеморы, «Таллин» (с одной буквой «н») прекрасно справился с прикрытием нашего отступления. Павел Усольцев самозабвенно бился с высланной нам на перехват шестёркой истребителей, удачно переключив внимание пилотов на себя, благодаря чему «Фунт изюма» покинул систему звезды Витта Прайонис без единого повреждения.
Да чтоб всегда я так летал!
Дальнейшие события также разворачивались по выработанному прежде плану. Циклопис Хренакис, может, и не желал расставаться с «торпиллёром», да только выбора у него не было. Потому как я ему этого самого выбора просто не оставил. После серии прыжков различной протяжённости он привёл «Фунт изюма» к красному гиганту Парамаунт — издыхающей тусклой звезде, бесполезно сжёгшей за долгую эволюцию в своей термоядерной топке весь водород, да так и не ставшей центром полноценной планетной системы. Вокруг Парамаунта обращалось несколько десятков астероидных колец различной плотности и протяжённости; в одном-то из них, на безымянном аммиачно-силикатном куске в пятьсот километров в поперечнике, Циклопис и спрятал «торпиллёр». Он выучил наизусть величину эксцентриситета орбиты этого астероида, его альбедо и оставил на поверхности хорошо распознаваемый изотопный маркер — зная всё это, бригадир «кумоду» без труда сумел отыскать нужное небесное тело. А поднять «торпиллёр» на борт было уже делом пилотажного мастерства и погрузочной техники.
Признаюсь, странное чувство испытал я спустившись на секретную палубу «Три-А» и впервые прикоснувшись к чёрному поликарбоновому корпусу этого самого, пожалуй, таинственного объекта во Вселенной. Разумеется, я узнал это устройство: именно в таком «торпиллёре» я оказался (неведомо, правда, как) в космосе возле Аль-Кайды, спутника Зухрияра. Тот же проём под стекло в корпусе, катапультируемое кресло…
Мы, то есть курень имени Александра Огюстовича Че Гевара-Самовара, сдержали свою часть договора, а Хайри Маус — свою. Я, будучи хозяином своего слова, отпустил на свободу паршивца Лориварди Гнука, хотя, признаюсь, зудели мои руки высечь его как следует синфазной нагайкой. Но… как говорится, уговор дороже злобы, коли обещал я Гнуку свободу — пусть гуляет.
С бывшими «колумбариями» я расстался почти дружески. Думаю, они меня простили, ну а коли что-то было не так, как им хотелось — так что ж! — сами виноваты.
До момента, когда я должен буду умереть от действия медленного яда, введенного мне на Нероне, оставалось чуть больше четырёх условно-земных суток.
Признаюсь, я ждал этого мгновения. Нет, вовсе не смерти, я говорю совсем о другом, куда более приятном. Я ждал минуту, когда у меня появится возможность остаться с Наташенькой наедине.
Любви все возрасты покорны и чем мужчина старше — тем покорней. Первопричиной моих интимных ожиданий являлась, конечно же, похоть, да только кто из нас, честных донских казаков, захочет в этом сознаться? Как раз-таки для сокрытия мыслей человеку и дан язык.
Мы сидели с нею на адаптивном диванчике в посту управления моим кораблём, пили ледяное шампанское и заедали его всевозможными фруктами из пищевого синтезатора — от банальной клубники, до картофельного гранд-ананаса и венчурной сикарайи. Я рассказывал Наташе об устройстве Вселенной и типах галактик, бортовой компьютер, повинуясь моим командам, на огромных экранах трёх планшетных мониторов прокручивал всяческие видовые картинки и устраивал анимированные представления, призванные проиллюстрировать то, о чём я толковал. Наташа сидела подле меня с самым заинтересованным видом и изображала, будто ей интересен мой рассказ, не знаю даже и почему: то ли потому, что это на самом деле было так, то ли просто в силу отлично усвоенных правил хорошего тона. Изредка я наклонялся к ней — то ли для того, чтобы лучше пояснить картинку на мониторе, то ли как бы случайно; иногда наши руки касались — когда я подавал ей очередной фужер или блюдо с фруктами. В такие мгновения я чувствовал её тонкие холодные пальцы, а мой многократно переломанный нос улавливал тонкие ароматы удивительной женской парфюмерии.
Интересно, где и как это она умудрилась отыскать женский парфюм на борту холостяцкого корабля? Неужели сумела заказать изготовление пищевому синтезатору? А ведь бортовой компьютер ничего мне об этом не доложил, шельмец…
Рассказывая Наташеньке об элипсообразных, неправильных, активных и сталкивающихся галактиках, я думал на самом деле о вещах и явлениях куда более прозаических и с мужской точки зрения интересных. Я бы даже сказал плотских. Сознание моё как бы располовинилось: одна часть мозга деятельно соображала, что бы сказать в следующую секунду, а другая блаженно вспоминала о том, как я стоял на утёсе в Лысых горах Даннеморы и целовал Наташу. Воспоминание было приятным, пробуждало определённое романтическое настроение и тревожило мужскую фантазию.
Процесс обольщения хорош и обоюдоинтересен тем, что не подразумевает спешки. Как и всякая психологическая игра он предполагает понимание участниками известных правил поведения и безоговорочное их принятие. Попытка форсировать события или пренебречь законами флирта грозит испортить всё удовольствие от общения: мужчина тогда покажет себя брутальным жлобом, а женщина произведёт впечатление редкостной дуры. В отличие от многих других человеческих игр, в эту можно сыграть всего один раз: иногда партию можно отложить и вернуться к доигрыванию через несколько лет, но никогда нельзя действительно обольстить одного и того же человека дважды. Закон жизни, однако.
Мы сидели рядышком, тёрлись плечами, лёгкий игривый хмель развязывал языки (чем дальше — тем больше) и я, должен признаться, просто наслаждался этими минутами. Бывают в жизни такие ситуации… жаль, не так часто, как хотелось бы.
В какой-то момент, хлопнув очередной фужер бодрящей алкоголе-содержащей жидкости, я осмелел настолько, что запустив руку под наташину засупонку (для начала не очень глубоко). И пробормотал: «Мне кажется, мы с тобой сейчас думаем совсем о другом». Фраза эта в разных ситуациях хороша уже тем, что позволяет всякому понимать её на свой лад, а потому она одинаково уместна и на официальном мероприятии, и на интимной вечерине; после неё можно ударить в челюсть, а можно — поцеловать. Я, разумеется, сделал второе. Наташа позволила поцеловать себя в губы, без особого, впрочем, встречного поощрения и, улыбнувшись, прошептала:
— Ты действительно считаешь, что тебе следует это делать сейчас?
— Я не знаю, что скрывается за эвфемизмом «это», но если речь идёт о том самом, о чём я сейчас думаю, то я бы определённо «этого» желал бы именно сейчас, — с присущей мне находчивостью отозвался я.
— Но как же быть с табу, самим тобой наложенным? — всё также хитро улыбаясь, поинтересовалась Наташа.
— А я накладывал какие-то табу?
— В общем-то, да.
— Угу… — тут я задумался, поскольку ничего такого в своей богатой разного рода событиями жизни не припоминал. — А о каком таком табу идёт речь?
— Судя по тому, что ты уже добрался одной рукой до моего пупка, мы сейчас говорим о сексе. Или я превратно истолковываю твои действия и мы продолжаем обсуждать эволюцию Вселенной и классификацию галактик?
— Гм-м… — признаюсь, руку из-под засупонки убирать не хотелось. — По-моему, с галактиками уже всё ясно. Так что там у нас с интимным соитиям? Я хотел сказать, сближением…
— В некотором смысле… в прямом смысле, я хочу сказать, — копируя мою интонацию, поправилась Натс, — ты запрещал мне иметь эти самые… м-м… интимные соития.
Ого, слог-то какой! Судя по всему, Наташа подразумевала тот строжайший запрет на секс, который я наложил на Хайри Маус перед началом нашей экспедиции на Даннемору. В принципе, у казаков есть обычай не предаваться плотским утехам во время оперативно-подрывной деятельности, поскольку сублимация полового влечения даёт значительной усиление внутренней агрессии мужчины, улучшает переносимость им боли и голода и потенциально делает его более опасным противником; кроме того, Хайри Маус являлась существом третьего пола, а у нас по традиции выбор такого партнёра считается недопустимым для нормального мужчины. В общем, то, что я сказал Хайри Маус было оправданно, но к Наташе, а тем более в данной ситуации, этот запрет никак не относился.
Я засмеялся и ободряюще подмигнул зеленоглазой красе:
— Если дело только в моём табу, будем считать, что я его отменяю!
И подтянув Наташу, я легко усадил её себе на колени, так что мы оказались лицом к лицу. Она сразу же улыбнулась мне в ответ примерно так, как улыбаются матери расшалившимся детям:
— Нет-нет, так не пойдёт! Я уколю тебя, у меня в этом месте очень острые кости…
Она хлопнула себя по ягодицам, показывая в каком именно месте у неё острые кости. И легко соскочила с моих коленок, давая понять, что мой невинный флирт не по ней. Я не успел сконструировать ни одной внятной фразы, как она вышла из поста управления, оставив меня в гордом, но безрадостном одиночестве раздумывать над тем, что же именно я сделал не так, как следовало сделать.
Признаюсь, я немного опешил. Никогда я не считал себя Дон-Жуаном, да и до Казановы немного не дотягивал, но как всякий скромный мужчина, возящий в трюме пару миллиардов УРОДов наличными, воспринимал сам себя человеком не лишённым известной толики обаяния. Да что там толики…! Немалой порции, скажем прямо! Особенно в вечернее время, после пары-тройки дюжин бокалов веселящего напитка, да притом в состоянии перманентной эрекции. А тут… даже не облом, а просто… элемент непонимания какой-то… культурологическая разность восприятия, быть может?
Знаете, что я скажу? Не люблю жрать тухлые яйца целиком. Да притом ещё и в одиночку! Поэтому посидев немного в гордом одиночестве, почесав во лбе, в виске и в затылке, я решил отправиться вниз, на гостевую палубу. В гости к Натс, поставить, так сказать, вопрос ребром, а заодно и заострить его. Прихватил с собою недопитую ёмкость с небесной амброзией («veuve Clicquot la grand» вкус 1840 года, синтез потребовал ста сорока грамм позитрония по цене каждого грамма в пять раз выше цены палладия!) — это такой напиток, с которым гетеросексуальному мужчине не стыдно предстать перед самыми взыскательными очами.
Бортовой компьютер, точно уловивший мои намерения, остановил меня вопросом:
— Далеко ли собрался, шеф?
Вопрос был задан некстати, а потому голос мифического певца Витаса прозвучал на редкость раздражающе.
— Палубой ниже прогуляюсь, — ответил я нелюбезно. — Лютики-цветочки понюхаю. Балладу, опять же, зачту Наташеньке.
— Балладу? — настройки интерфейса бортового компьютера позволяли ему передавать голосом порой весьма сложные эмоции — сарказм, удивление и даже издёвку. Иногда Витас вёл себя как настоящий актёр. Сейчас электронный болван явно куражился надо мной, типа, делал из меня дурака. Надо бы всё же добраться до него, не пожалеть четверти часа, и изменить как настройки интерфейса, так и противный писклявый голос.
— Да, балладу, — отрезал я, — «Чтоб новогоднюю ночь вы бокалы держали, а не в стылой могиле без бокала лежали!»- процитировал я пару фраз, сочинённых некогда Константином Головачём.
— Не дело задумал, шеф, — заметил бортовой компьютер своим тонким электронным голосом. — А кто займётся составлением для Совета Атаманов обзорной справки агентурного освещения оперативной обстановки на Даннеморе?
— Кто-кто? Дед Мазай-Банзай, конечно! Не всё же ему мои орехи и шоколад на даровщинку жрать! И потом: у него фольга от шоколада в зубах застревает…
— Шеф, я так скажу… — вкрадчиво залепетал бортовой компьютер, но я пресёк его рассуждения на корню:
— Можешь не говорить, я не спрашиваю.
— А я, всё-таки, скажу! — невидимый обладатель голоса Витаса продемонстрировал присущее ему упрямство. — Внешность бывает приятственная и препятственная. Посмотри на Наташу — это же аленький цветочек. А потом погляди в зеркало на своё ры… лицо.
— Я не давал тебе санкцию хамить мне.
— Шеф, она сейчас в душе, отмывается от твоих липкий, потных, слюнявых объятий. Твоя попытка вмешаться в этот интимный процесс грозит разломом коры твоего головного мозга.
— Но-но..! Повыступай ещё! — осадил я железного болвана. — Нет в тебе мужской солидарности ни на грош!
— Это точно, — согласился компьютер. — Со мной даже выпить нельзя. Но к Наташеньке ты не ходи — это не есть правильно.
— Я ей пожелаю спокойной ночи и приятных сновидений. Давай сюда лифт! — распорядился я, но бортовой компьютер не поспешил исполнить мой приказ.
— Шеф, не надо бы…
Но я прервал рассуждения биополимерного криогенного уродца:
— Давай, блин, лифт, иначе отконфигурирую тебя в джойстик, надоел, дурак, в натуре!
Лифт тут же был подан и я спустился палубой ниже. Разумеется, в каюту к Наташе я вошёл беспрепятственно, поскольку в моём собственном корабле для меня дверей не существует. Наташа действительно принимала душ — это занятие можно было счесть отчасти провокационным, отчасти безответственным или наивным, но в любом случае — оно выглядело чрезвычайно интригующим.
С присущим мне простодушием я откатил непрозрачную стеклянную стенку. Душевые кабины во всех отсеках моего корабля хороши — с парой дюжин всеракурсных распылителей — так что вода жизнерадостно бьёт со всех сторон. И потому я совсем не удивился потоку воды, ударившему мне в лицо. Чему я действительно удивился — так это реакции Натс: она не то чтобы испугалась или как-то особенно занервничала, но вдруг твёрдо остановила меня, упершись ладошкой в мою грудь: «Нет, нет, нет, не надо этого делать! Иван, остановись… ты не должен сюда заходить».
Я не танк, но голая женщина в душе не имеет шансов остановить меня ладошкой. Даже двумя. Она и не остановила. Я легко подхватил Наташу одной рукой и вынес из душевой кабины. И тут же получил шлепок по лицу — подозреваю, что это была пощёчина, но разбираться в такого рода нюансах я не имел ни желания, ни настроения, ни времени. Притиснув голую девушку к адаптивному дивану, тут же угодливо изогнувшемуся под нашими телами, я попытался поймать губами её рот, а она лишь бессвязанно забормотала: «Ты сам говорил мне, что не должен… и я не должна тебе позволять… не идти на поводу…»
В ту секунду я не знал, как долго Наташа могла шептать столь сумбурные обрывки фраз и сколь искренне она желала остановить меня. Ведь очень часто женское «нет» вовсе не означает отказа. Ха! мне ли этого не знать. Нам на кафедре прикладного даунизма много об этом рассказывали.
И вот, в тот самый момент, когда я уже был весьма и весьма близок к достижению цели своего авантюрного предприятия, произошло то, чего я менее всего мог ожидать в этом месте и в это время. Я увидел боковым зрением большой, блестящий титановыми накладками ботинок, стремительно летевший мне в голову. Увернуться я никак не успевал — да что там увернуться! — я даже толком и не понял увиденного, ибо через десятую долю секунды ботинок влетел мне в ухо, ладно припечатав скулу и часть брови. Я мигом скувыркнулся не только с голой Наташи, но и с диванчика, ибо не в силах человека усидеть на месте, когда его бьёт по голове сам Иван Объедалов (он же Пётр Разорвирубаха, он же Пепеданг Чивалдоси, он же Кентаврус Пепеджаклус, он же Сэмми Йоппи-Допи и т. д. и т. п.).
Да, именно так! Ботинок оказался одет на моей собственной ноге, а сам я оказался стоящим перед диваном и самим собой, лежавшим на полу. Явление второе меня самого самому себе, вот так!
— Ты что, Ваня, сдурел? Или скотомогильной травы обкурился?! — строго спросил Я-Второй у себя же самого, лежавшего на полу подле дивана. — Тебе нельзя ни под каким видом… (тут я запнулся, хотя мысль моя, в общем-то, была понятна) нельзя трогать Наташу.
Позади меня чернел зев темпорального перехода. Я-Второй оказался одет точно также, как одеваюсь всегда, когда иду на дело: селенитовое сари, абляционная подложка под ним, платиновый чемоданчик — опять же-шь! — с разноцветными гранатами и всякой прочей воинской амуницией.
Признаюсь, эрекция у меня тут же спала и похотливые мысли исчезли моментально, точно кот их языком слизал. Я заставил переместиться себя в сидячее положение, хотя в голове неприятно шумело. Хотелось подумать о вечном и задать пару-тройку умных вопросов, но как назло ничего такого в голову не лезло.
— Как там у нас… в смысле, у меня в будущем, всё ли хорошо? — спросил я у самого же себя просто для того, чтобы глупо не молчать.
— У всех по-разному… — дипломатично ответил мой гостевой вариант.
— Объяснить можешь? Ну, так, хотя бы пару слов без протокола…
— Ну, если только пару. Существует несколько вариантов будущего: их отнюдь не бесконечное множество, ввиду того, что отнюдь не все комбинации событий принципиально реализуемы исходя из предшествующего. Но! Они — эти варианты — могут радикально различаться. В одном из них, тебе удаётся получить в свои руки «машину времени» — я как раз из этого варианта твоего будущего. В другом — нет. Существует будущее, в котором ты соглашаешься выдать «цивилизаторам» Наталью и «торпиллёр». Но не существует будущего, в котором бы ты благополучно пережил интимную близость с Наташей, возникни она здесь и сейчас.
— То есть ты хочешь сказать, что если бы я с Наташей сейчас… того… подружился бы, — я покосился на свою зеленоглазую подругу, внимательно слушавшую Меня-Второго. — То будущего у меня не стало бы? Сие означает, что я… м-м… умер бы, что ли?
— Ну, от «этого» ты бы уж точно не умер, — усмехнулся мой собеседник. — Полагаю, тебя бы… ну и меня бы, разумеется, убили бы.
— Кто?
— Не знаю. Экстраполирующий расчёт — то есть продление событий в будущее — насколько я мог понять, является процессом весьма сложным и трудоёмким, требующим немалых затрат аппаратных ресурсов. Сейчас возможны экстраполяции буквально на несколько дней вперёд. Так вот, в том случае, если ты сейчас совершишь, так сказать, соитие с Натс, то твоя контекстная сфера, состоящая из совокупности реализаций событий, очень быстро схлопнется и перестанет существовать. Почему это случится, я сказать не могу, но за точность сказанного ручаюсь.
— Про «контекстную сферу» я уже где-то слышал…
— Я даже знаю, где именно: в том месте, куда ты попал, шагнув в демодулятор на Даннеморе.
— Именно так. Кстати, а что это было за место?
— Понятия не имею.
— Хорошо, моя контекстная сфера исчезнет, а Наташина?
— Представь себе, нет. Она кому-то ещё очень нужна в этой жизни.
— А я, стало быть, нет.
— Да, в этом сюжете я… в смысле, и ты тоже, оказываемся лишними. — кивнул Я-Второй.
Он (или всё же я, даже и не знаю, как правильно сказать) шагнул в сторону чёрного круга за спиной, не сводя, впрочем, взгляда с меня и Натальи. Больше, конечно, с Натальи, чем с меня — она-то всё же была раздетой! Неопределённо изобразив рукой нечто вроде «adios, garson!», Я-Второй проговорил:
— Каждая секунда статического удержания створа темпорального демодулятора требует сжигания в демодуляционном хронотипическом демодуляторе большого количества энергии. Что-то около двух миллиардов тераджоулей.
— Сейчас отправишься назад, мы с Наташей тебя не держим. Только подскажи, что же мне надлежит делать дальше? — спросил я.
— Я наверное плохо объясняю… Совсем непонятно, да? У будущего несколько вариантов, понимаешь? И в зависимости от того, как ты предпочтёшь действовать, ты попадёшь в разное будущее. Это понятно, или «их бин» совсем тупой?
— Но ты-то что посоветуешь?
— Чтобы дать верный совет, я должен знать конечный результат. Но я его не знаю. Как и ты, я нахожусь в пути к нему, только немного на другом участке. С этим разобрались?
— Ладно, чего уж… Вали! — махнул я ему. В смысле, себе.
Наш импозантный гость шагнул в чёрный круг, который мгновенно съёжился, повис в воздухе чёрной точкой и через мгновение растаял. Наташа несколько секунд зачарованно глядела туда, где он исчез, затем, поднялась с дивана и, как была, голышом, прошла к стенной панели, за которой скрывался шкаф. Теперь вид её тела не вызвал во мне никакого эротизма — меня слишком поглотил только что произошедший разговор. Помимо этого, я с удивлением отметил, что заметно протрезвел: трудно сказать отчего — то ли от удара ногой по голове, то ли от плодотворных раздумий — однако, я почувствовал явственное прояснение с голове и восстановление проявлений высшей нервной деятельности в полном объёме.
Наташа, запахнувшись в широкое кимоно, вернулась на диван и проговорила не без иронии:
— Господин куренной атаман, а ты оказывается скрытый эротоман!
— Ну, почему же скрытый? — не понял я.
— Но я могу подарить тебе мечту!
— Утешительный приз, да? Давай! — согласился я.
— После того, как всё это закончится, я имею в виду эту историю, мы проживём долгую и счастливую жизнь….
— Вместе?
— Надеюсь, да. Не перебивай! Так вот мы проживём долгую и счастливую жизнь. И каждый вечер будем играть в «чапаева»….
— Я, кстати, чемпион каземата по «чапаеву»!
— Не перебивай, чемпион каземата! Мы будем играть в «чапаева» на раздевание.
— А дальше?
— А дальше как получится. Но ты можешь пофантазировать!
— Что ж, считай, что фонтан запущен. Но подчёркиваю: не я начал этот провокационный разговор. — тут меня осенила мысль, которая до того не приходила в голову. — Послушай, Наташенька, а ведь не так давно — помнишь, перед полётом на Даннемору? — ты сказала мне, чтобы я не пытался залезть к тебе в душ…
— Помню, конечно.
— Почему ты мне это сказала? Или, спрошу иначе: откуда ты знала, что я попытаюсь это проделать?
— Ты же меня сам на сей счёт предупреждал.
— Я тебя?! — ужаснулся я. — Когда это я так нажраться?
— По телефону, в Петербурге. Летом две тысячи шестого года.
Я прекрасно помнил свой телефонный разговор с Наташей по телефону в июле две тысячи шестого года. И твёрдо знал, что ничего подобного ей не говорил. Гм-м, оказывается, я плохо знаю собственное прошлое! Даже тогда, когда ясно его помню. Кроме того, в размышлениях над этой пикантной ситуацией я вдруг поймал себя на мысли, которая даже смутила меня своей еретичностью: не может ли оказаться так, что мы с Наташей имеем сейчас за плечами совершенно разные версии прошлого?
Что делать гусару, если жить ему осталось мало, а ещё не всё шампанское разлито по хрустальным бокалам? Можно поставить этот же вопрос в расширенной, так сказать, трактовке: что делать красному комиссару, если жить ему осталось мало, а ещё не весь спирт разлит по ляминевым кружкам? Наконец, этот самый вопрос можно сформулировать предельно общо: как надлежит поступать донскому казаку, если жить ему остаётся мало, а выпито ещё далеко не всё?
Ответ — как это не удивительно — во всех трёх случаях окажется одинаков: спешить!
О-о-о, как я спешил!
Время, отпущенное на мою жизнь стремительно утекало, сжигая остатки прежнего оптимизма подобно тому, как серная кислота выжигает волосы на ногах вместе с кожей и ногтями. Пока Антон Радаев где-то в глубинах космоса морщил могучий лоб в бесплодных попытках отыскать противоядие от введенной мне отравы, я готовил реализацию своего финального выхода на историческую авансцену. Я уже не раз раздумывал над тем, чтобы сделать «ход конём» и нанести неожиданный визит штандартенфюреру СС Отто Гибельхакеру: расспросить у него о взаимоотношениях полиции Нерона со Службой Политической Безопасности «цивилизаторов», и поинтересоваться адресом замечательного мужчины в чёрном, того самого генерального комиссара второго ранга, что не пожелал открыть мне чарующую тайну своего имени. Разумеется, дело было даже не в самой личности обладателя наглухо застёгнутого чёрного плаща — в конце-концов, мало ли законспирированных придурков шатается по всем закоулкам нашей необъятной Вселенной (я и сам такой!). Генеральный комиссар второго ранга нужен мне был для дела прозаически-героического: я бы очень желал подвергнуть его интенсивному допросу с выниманием зубов без анестезии и мелкофрагментарному отчленению конечностей. И всё для того, чтобы узнать у этого гада место расположения той самой «машины времени» посредством которой я был отправлен в прошлое, на встречу с Натальей Тихомировой. Здорово получилось бы, если б я угнал эту машину у «цивилизаторов» и доставил её Совету Атаманов Донской Степи!
Разумеется, так просто сесть на Нерон и броситься задавать нескромные вопросы было бы с моей стороны верхом неблагоразумия. И даже политической наивности, не побоюсь этого высокопарного словосочетания. Прежде всего, я не сомневался в том, что никто и никогда не сообщит мне место и время встречи с господином Гибельхакером. Как и все бойцы невидимого и неслышимого фронта эта каналья, наверняка, хорошо законспирирована и так просто поймать себя не позволит. Если бы я взялся искать гнусного штандартенфюрера с открытым, так сказать, забралом, то наша встреча, уверен, состоялась бы совсем не в той чарующей интимной обстановке, на которую я очень рассчитывал.
Но именно поэтому я и не предполагал действовать в лоб и по инструкции. Ведь как известно, любой шуруп можно закрутить, вращая по часовой стрелке, да только опытный плотник непременно заколотит его молотком! Получается и крепче, и быстрее…
Вот потому-то я и спешил с подготовкой очередной спецоперации (как всегда неожиданной для противника, молниеносной и успешной). Замысел её был, разумеется, нетривиален, хотя и незамысловат, ибо выпускники монастырских школ тюремного типа с углублённым изучением подрывной деятельности как никакие другие мастера заплечных дел знают древнюю истину, гласящую, что сложное — всегда враг хорошего. Путём мозгового штурма членов доблестного куреня имени Че Гевара-Самовара мы составили оперативный план-график, выполнение коего должно было дать нам выход на штандартенфюрера СС.
Решено было действовать путём изучения списка заёмщиков, покупавших на Нероне жильё и дорогостоящие товары в кредит. Отто Гибельхакер, будучи высокопоставленным сотрудником правоохранительных органов, принадлежал к категории лиц, пользующихся наивысшим доверием компаний, оказывающих услуги на рынке потребительского кредитования. Другими словами, работники полиции, судов, прокуратуры, сотрудники спецслужб, а также органов государственного управления, всегда получают наибольшие кредиты по наименьшим процентным ставкам. Это закон государственного капитализма, процветающего на бОльшей части заселённых планет Вселенной, в том числе и на Нероне. Как показывает практика подрывной деятельности донских казаков, разного рода придурки охотно пользуются правом брать деньги взаймы, причём, чем глупее оказывается человечишко, тем более кредитов он нахватает. Списки работников органов государственного управления и силовых структур, традиционно принадлежащие к категории самой обделённой интеллектом части человеческого сообщества, почти полностью переписаны в бюро кредитных историй. Да-да, если вам нужен список служащих самой секретной организации на нужной вам планете, просто повнимательнее изучите список заёмщиков — там все они есть.
Потому, чтобы отыскать выход на штандартенфюрера СС, нам следовало получить в своё распоряжение организация по проверке кредитных историй. И должным образом проштудировать списки заёмщиков высшей категории доверия, а также их поручителей. Всего-навсего! Просто, когда знаешь что делать.
На вопрос «как это сделать?» существовало несколько в высшей степени корректных ответов. Разумеется, можно было грубо взломать необходимые сервера и похитить нужную нам информацию. Этот способ не следовало отвергать, хотя по результатам мозгового штурма члены моего куреня сочли его непродуктивным. И прежде всего потому, что похищение указанных материалов не могло не привлечь интереса спецслужб; как показывает опыт, такого рода организации весьма болезненно реагируют на угрозу расшифровки своего списочного состава.
А потому, намного мудрее и прагматичнее было бы получить необходимые нам списки официально, на законных основаниях. Каким образом? Да очень просто — купить на корню бюро кредитных историй, либо банк, активно работающий на рынке кредитования физических лиц. Запрос из этого банка на проверку нужной нам фамилии не привлечёт ничьего внимания. Если на свой запрос мы не получим необходимого ответа, мы могли бы просто изменить формулировку и повторить его. И отыскать в конце-концов информацию на нужное нам лицо.
Изучив через вселенскую сверхсветовую сеть «univer-net» статистику банковского сектора Нерона, а также местное законодательство о потребительском кредитовании, мы сделали несколько важных открытий. Во-первых, стало ясно, что купить готовое бюро кредитных историй быстро не получится: планетарное законодательство требовало двухнедельного лага от момента оплаты до момента вступления в права владения. Срок этот отводился, как нетрудно догадаться всякому, способному к мысленной деятельности существу, на проверку сделки местными властями. Администрация Нерона, всегда стоявшая в открытой оппозиции к Земной Цивилизационной Лиге опасалась недружественных поглощений со стороны «цивилизаторов», а потому тщательно охраняла банковский сектор от непрошеных гостей.
Во-вторых, нам удалось установить тот весьма отрадный факт, что все средние и мелкие банки Нерона подчинялись законодательству, весьма схожему с тем, что было принято у «цивилизаторов». А это означало свободу движения денег и переуступку прав собственности без согласования с местной властью и притом в кратчайшие сроки. Правда, надо отметить, что крупные банки Нерона находились под особым патронажем политического руководства, да только нам и не нужен был крупный банк! Нам сгодилась бы любая мелочь, имевшая более-менее длительную и благополучную историю, не замаранную нарушениями местного законодательства. Продажа такого небольшого банка не привлекла бы к себе внимание фискальных и политических властей.
Итак, мы нашли нужный нам банк и Ольга Анатольевна Зубова вступила в переговоры с советом его директоров, быстро добившись принципиального согласия на сделку.
Остальные члены куреня готовились к предстоявшей операции по другим направлениям. Я не мог отправиться на Нерон на «Фунте изюма», поскольку несмотря на исправления в корабельной идентификационной матрице там его могли опознать. Для высадки на планету на совещании куреня было решено воспользоваться «Старцем Зосимой», принадлежавшим Евгению Ильицинскому. Корабль этот по своему классу являлся невооружённой трансгалактической яхтой и вполне подходил для путешествующего бизнесмена, каковым я, согласно разработанному плану, должен был предстать на Нероне. Чтобы избежать идентификации моей личности по голосу в момент пересечения таможенного контроля мне надлежало молчать как рыба об лёд. Или яйцо об стену. Дабы молчание моё выглядело обоснованным и достоверным, в моих миграционных документах была проставлена отметка о наличии у меня «прогрессивного аморфного кретинизма». В качестве сопровождающих меня лиц должны были фигурировать Ольга Зубова и Наталья Тихомирова. Сумасшедший богач, путешествующий по Вселенной в сопровождении двух красивых женщин — блондинки и брюнетки — что может быть естественнее?
Для оказания силовой поддержки, которая могла нам понадобиться во время действий на Нероне, нашу группу должны были сопровождать Евгений Ильицинский и Костяная Голова. Само собой, под благовидным предлогом. Формально они выступали в качестве вооружённых инкассаторов, сопровождавших контейнер с миллиардом наличных УРОДов. Контейнер мы, разумеется, перегрузили с «Фунта изюма», располовинив мой капитал, спрятанный на секретной палубе «Три-А».
«Таллин» (с одной буквой «н») — самый мощный и наиболее вооружённый из всех кораблей куреня Че Гевара-Самовара — должен был сопровождать «Старцу Зосиму» до самого Нерона, дабы в случае каких-то незапланированных оперативным планом-графиком изменений обстановки, оказать нам любую поддержку, вплоть до огневой, ежели таковая потребуется. «Таллин» (с одной буквой «н», подчёркиваю!) пилотировал его хозяин Павел Усольцев.
Юрий Круглов, обессмертивший своё доброе имя выпиливанием незабываемых нецке, во время предстоявшей операции должен был заниматься в высшей степени ответственным, хотя и незаметным делом: ему надлежало доставить на своём корабле «ДнепроГЭС» в шаровое скопление Донская Степь подготовленную мною совершенно секретную докладную записку, посвящённую проблемам темпоральных переходов. Ну и, конечно, вручить её представителю Совета Атаманов. В этом важном вопросе я не мог полагаться на электронную связь. Кстати, для тупых и особо одарённых поясняю, что темпоральный переход — это суть скачок сквозь время. Надо ли особо говорить, что на борту «ДнепроГЭСа» находился неувядающий дед Мазай-Банзай, заметно повеселевший после спасения с Даннеморы? Ещё находясь на борту «Фунта изюма», сечевой атаман прошёл полный курс повторного изучения латино-цифровых математических идентификаторов чисел. В пределах первой десятки он выучил их, по его собственным словам, «безукословно» (именно так он и выражался) и даже уверенно складывал и вычитал в этих пределах. Сечевой атаман в последнее время стал говорить много и интересно, хотя как и прежде малоосмысленно. Особенно часто он испытывал потребность выступать по тем вопросам, в которых ничего не смыслил, а это обстоятельство всякий раз превращало его речь в настоящее феерическое шоу. Последняя его лекция по общеполитическим вопросам оказалась посвящена реформе вооружённых сил Донской Степи и созданию «пистолетных войск особого назначения». Эти самые войска должны были иметь на вооружении пистолеты с нескончаемыми патронами, а также особое химическое оружие оскорбительно-позорящего действия. Согласно замыслу выдающегося военного аналитика, каковым, безусловно, можно было признать старика Банзая, этот новый класс оружия призван был публично лишать мужчин мужской гордости, а женщин — женской чести. Надо ли особо подчёркивать, что столь необычное оружие ещё только предстояло разработать. Для этих войск надлежало также создать особый неубиваемый личный состав. Судя по яркости и детализации того бреда, что нёс перед нами дед Мазай-Банзай, он мог увлечь за собою немалую часть ветеранов сцены и горячего цеха. Признаюсь, я вообще-то усматривал большие перспективы его политической карьеры, поскольку дед Мазай-Банзай имел все качества настоящего харизматического лидера: юношеское либидо, несокрушимую уверенность в собственной справедливости, всякое отсутствие понятий о такте и этикете поведения, а также покоряющую своим обаянием глупость. Согласитесь, букет подобных ярких дарований всегда притягивает простых людей!
Оставались ещё Нильский Крокодил и Шерстяной. Чем занимался последний, полагаю, расшифровывать не надо: он искал антидот для яда, который должен был убить меня через двое условно-земных суток. Ну, а первый отогнал мой «Фунт изюма» в точку рандеву, где нашему куреню надлежало воссоединиться после проведения операции на Нероне. В качестве места рандеву после коллективных размышлений было решено выбрать пустынную звёздную систему Хальмахера. Наши действия на Нероне должны были уложиться в тридцать шесть условно-земных часов с учётом времени подлёта и отлёта.
Времени у нас оставалось мало, а сделать предстояло очень много. И мы рванули на Нерон!
Над Нероном тучи ходят хмуро… Чеканная фраза, однако. Пожалуй, она бы легко легла на музыку прославленного немецкого шлягера «Ла-фюнф ин дер люфт!».
Именно под звуки этого выдающегося марша Ильицинский выводил на посадку «Старца Зосиму». На Нероне несколько прекрасных космодромов, но мы согласно выработанному плану попросили дать нам разрешение сесть в космопорте «Юнкерс» — он ближе прочих располагался к местной столице. А именно в столице, носившей звучное название Блюхер, находилась головная контора «Ауфидерзее-Гибхельгероде-Айхенау-банке», сокращённо «АГА-б»- того самого банка, который мы предполагали купить.
В посадочной декларации мы заявили «Старца Зосиму» яхтой трансгалактического класса под названием «Ахедув». Согласно разработанной легенде, принадлежала она Кацику-Боцику Рейсфедеру, миллиардеру из весьма далёкой от Нерона (почти тысяча мегапарсек) системы звезды Жмуадель с двумя заселёнными планетами. Чтобы сразу взять правильную ноту в общении с таможней, мы также заявили, что на борту «Ахедува» находится вализа — так называют особо ценный груз, либо дипломатическую почту. Наличие вализы, которую необходимо было доставить в город Блюхер, объяснило наличие вооружённого сопровождения, а также позволило нам официально заказать бронированный «канцлер», машину-танк класса «гробомобиль», на которой мы рассчитывали перемещаться по Нерону. Средство передвижения такого класса могло очень пригодиться нам в ходе предстоявшей операции.
Я, разумеется, изменил свою внешность до неузнаваемости. Длинные, засаленные пейсы с перхотью, контактные линзы, изменившие цвет радужной оболочки глаз, гелевые подушки за щёки — меня бы даже робот-поводырь не узнал в таком обличье! От любимого сари пришлось отказаться, поскольку в таком виде я не так давно уже вышагивал по космопорту «Юнкерс» — незачем было будить в головах местных полицейских и таможенников ненужные ассоциации. Я облачился в бронированный сюртук из прото-кевлара, усиленный ниобиево-керамическими вставками. По своим защитным качествам он, разумеется, уступал селенитовому сари, но мне пришлось пойти на эту жертву осознанно, дабы как можно меньше походить на себя прежнего.
Гелевые подушки за щеками не только были призваны изменить очертание лица: они выполняли и другую функцию. Внутри каждой из них находилось несколько капсул вещества, вызывавшего усиленное слюноотделение и сопутствующее ему пенообразование. Благодаря этому я мог по собственному желанию пускать пузыри, слюни, пену и непрестанно плеваться — одним словом вести себя так, как это принято в среде настоящих космических магнатов и олигархов. Дабы сделаться ещё более неузнаваемым, я уселся в инвалидную коляску, со скрытым под сидением отсеком для оружия и инструментария для проведения конфликтных переговоров. Коляску должны были сопровождать милые дамы, выполнявшие роль своеобразного эскорта. Важнейшая задача Натс и Олы состояла в том, чтобы максимально оттягивать на себя внимание окружающих, для чего они оделись и постриглись не просто вызывающе, а, я бы сказал, контрастно-вызывающе.
Светловолосая Наташа облачилась в длинный кабильдон из белой кожи, а Ольга Анатольевна — жгучая брюнетка — надела чёрный плащ с разрезами чуть ли не от талии. Одежда обеих была усыпана настоящими бриллиантами и пластинами из чернёной платины. На левых висках моего эскорта красовались стрелы, выстриженные роботом-парикмахером. О милых звёздочках-татуировках по скулам даже и говорить особо не надо — имидж обеих красавиц оказался разработан со столь тонким знанием мужской психологии, что оказался способен повергнуть в трепет и восхищение даже самых убеждённых женоненавистников.
Замыкали нашу фалангу оба богатыря — Евгений Ильицинский и Константин Головач. С ними всё было просто — они исполняли роль охранников вализы, внушительных размеров свинцово-титанового контейнера с миллиардом УРОДов. Контейнер не надо было нести на руках: благодаря автономной двигательной установке и ультразвуковой системе ориентации в пространстве тот самостоятельно парил над полом, двигался в заданном направлении и совершал простейшие манёвры, например, влетал по наклонным пандусам и огибал углы.
Вот такой диковинной компанией мы и вывалили на посадочный стол. Погрузившись в поданный электрокар, помчались в зону пограничного и таможенного контроля. Именно тут я и придал себе то выражение лица, с которым мне надлежало прожить несколько последующих часов: широко открытый рот, капающая с губ слюна, сошедшиеся у переносицы зрачки косых глаз. Получилось не просто похоже на настоящего дурака, а подкупающе-достоверно, не зря ведь курс «маскировки и социальной мимикрии» считался одним из важнейших в рамках углублённого изучения подрывной деятельности в монастырской школе тюремного типа.
Зарегистрировавшись у робота-контролёра на входе в главный комплекс космопорта, мы прошли к длинной стойке, за которой высился мужчина в тёмно-серой форме. Ола сунула ему под нос корабельную ключ-карту, в которую была записана вся необходимая информация.
— Мы с «Ахедува», — кратко произнесла она. — Господин Кацик-Боцик Рейсфедер, сопровождающие лица, а также вализа и её охрана в составе двух человек.
Мужчина в сером сунул ключ-карту в считыватель и тупо уставился куда-то под прилавок — там, видимо, находился экран монитора.
— Господин Рейсфедер посещал прежде Нерон? — выдавил он из себя по истечении некоторого времени и уставился на меня.
— А-а-а! — закричал я, закрывая лицо руками и показывая тем самым, что испугался взгляда таможенника. — У-у…
— Господин Рейсфедер не бывал прежде на Нероне, — важно ответила Ола и добавила, припав грудью к стойке, так чтобы таможенник мог получше сфокусировать свой взгляд на её груди, хорошо видимой при таком ракурсе обзора, — Замечу, что господин Рейсфедер человек очень хороший, но только повсеместно больной по самые гланды и брызжейку. Если внимательно посмотрите на информацию в ключ-карте, то увидите запись о том, что он страдает «прогрессивным аморфным кретинизмом». Впрочем, это обстоятельство не мешает ему быть очень успешным в финансовых делах. Он и поныне является самым богатым человеком в экономической зоне Жмуаделя. Посмотрите, какой у него кошелёк!
Ола кивнула в сторону контейнера, стоявшего поодаль от стойки. Таможенник посмотрел туда же, но зрелище его не очень заинтересовало и он поспешил вернуть взгляд на грудь Олы.
— Не соблаговолит ли господин Рейсфедер подписать декларацию об отсутствии противоправных намерений в зоне юрисдикции правительства Нерона? — родил новый вопрос таможенник.
— Ы-ы-ы! — завопил я и раскусил первую пенообразующую капсулу; через секунду жёлтая вонючая слюна запузырилась у меня на губах и стала капать на одежду. Для усиления впечатления, я извлёк из-под сидения молоток и помахал им воздухе, давая понять, что запросто могу его метнуть в любую сторону.
— Но-но-но, господин Кацик-Боцик, отдайте мне молоток! — Наташа сразу же склонилась надо мной и принялась вытирать рот (а жёлтая слюна всё пузырилалсь и капала). — Не надо так переживать, давайте спрячем молоток, он нам ещё пригодится, чтобы вечером расколотить пару сервизов в ресторане.
Она ласково перехватила мою руку и, забрав молоток, вернула его на место под сиденьем кресла-каталки. Ола между тем доверительно посоветовала таможеннику:
— Вы к господину Рейсфедеру не обращайтесь, он очень боится незнакомых людей. Вы лучше со мною разговаривайте. У меня есть право подписи и первой брачной ночи, так что я всё подпишу от его имени.
— А вы кто такая? — заинтересовался таможенник.
— Я — секретарь для работы над столом.
— А что, есть секретарь для работы под столом?
— Конечно. Кроме того, есть секретари для работы в сауне, в джакузи и зимнем лесу. У господина Рейсфедера довольно большой секретариат — девушки всех рас, возрастов и даже с элементами оригинальной гендерной трансформации. Да вы почитайте в ключ-карте, там всё написано.
Человек в сером потупился:
— Да не могу я прочесть!
— Читать не умеете?
— По слогам умею. И даже быстро. Да только вставлять ключ-карту в считыватель не научился, — признался таможенник.
— Я как опытная женщина смогу вам помочь, — заверила Ола. — Что у вас есть? И куда это надо вставить?
Сказанное прозвучало в высшей степени двусмысленно, но видимо, Ола как раз и добивалась подобного эффекта. Таможенник заулыбался, а она лишь только ещё больше подалась вперёд и запустила руку за стойку. Взгляд таможенника, разумеется, скользнул ещё глубже за вырез. Я понял, что теперь нам удастся преодолеть контроль без особых проблем. Женщина с авангардной стрижкой и большой красивой грудью — что надо ещё для успеха самой безрассудной авантюры? На крайний случай — вторая женщина с авангардной стрижкой и большой красивой грудью.
Так и вышло. Уже через десяток минут мы резво промчались к грузовому лифту, доставившему нас на десятый уровень вниз от поверхности планеты. Космопорт «Юнкерс», как и вообще многие постройки на Нероне, практически полностью был заглублён в толщу скальных пород. Подобный архитектурный приём весьма повышал выживаемость местной инфраструктуры во время войны. Нерон успешно пережил несколько тяжёлых войн с «цивилизаторами» не в последнюю очередь потому, что важнейшие объекты местной промышленности и энергетики по приказам местных фюреров благоразумно строились на больших глубинах.
На «минус десятом» уровне помещался гараж, где нас уже дожидался оснащённый автоматическим управлением бронированный «канцлер». Машины потомки немцев умели строить как никто другой. Общими очертаниями «гробомобиль» напоминал акулу; сходство это ещё более усиливал хищно наклонённый скрепер в носовой части экипажа. Имея в носу части такой совок можно было бесстрашно таранить бетонные баррикады и лесные завалы. Об антикрыле на крыше и днищевом вентиляторе для экстренного вертикального манёвра даже и говорить особо не следует — всё это присутствовало как и у прочих приличных автомобилей. Настоящим эксклюзивом, присущим именно инкассаторским машинам, сделанным на Нероне, являлись две пары всеракурсных реактивных ускорителей в корме. С их помощью можно было перелететь через небоскрёб, реку, гору или мгновенно увеличить мощность днищевого вентилятора для манёвра по вертикали. Блеск!
Загрузившись во чрево этого автомобиля-мастодонта, мы наконец-то получили возможность перевести дух. Внутри было довольно тесно в основном из-за того, что значительную часть объёма занимала массивная броня. Окон, амбразур и обзорных щелей не имелось, жилой отсек был спроектирован по принципу «саркофаг один на всех». Впрочем, отсутствие окон компенсировалось планшетами на бортах, транслировавшими окружающую обстановку в режиме реального времени.
— Нам нужен город Блюхер, пересечение Гестапо-штрассе и Абвер-аллее, бизнес-центр «Красная капелла».- проговорила Ольга Анатольевна, обратившись к автопилоту.
— Что-то такое знакомое! — встрепенулся Костяная Голова, услыхав адрес. — Я бы даже сказал, рождающее ассоциации.
— Ты как всегда прав, — согласился Инквизитор. — Сразу видно большого поэта! Гестапо и Абвер — это известные братья-балалаечники.
— Да что вы такое несёте, господа народ? — неожиданно возмутилась Наташенька. — Мне за вас стыдно! Гестапо и Абвер — это немецко-фашистские спецслужбы.
— Правда? — не без удивления переспросил Костяная Голова. — То-то слова из песни мне на ум пришли: «Абвернебенштелле-Ревал» поднимает чёрный стяг! Наташенька, ангел души моей… — Константин запнулся и неожиданно его лицо сделалось пунцовым. — Я хочу сказать, что она… то есть, вы… то есть, ты… такая умная и такая красивая… с зелёными глазами, такой фигурой, попой, ой, не то я хотел сказать!.. но лучше сказать это сейчас, чем никогда… ибо неизвестно, чем всё это закончится, а потому лучше сказать, чем промолчать…
— Что ты такое лопочешь?! — строгим вопросом остановила его Ола.
Наш автомобиль уже мчался по тоннелю к поверхности Нерона. Я следил по обзорным планшетам за обстановкой за бортом и рассеянно прислушивался к разговорам своих товарищей по оружию.
— Я хочу сказать, что Натс — очень умная и красивая женщина, а я — чрезвычайно одарённая творческая личность. — продолжал развивать свою мысль Костяная Голова. — Можно сказать, всячески одарённая. А потому, я думаю, что мы были бы прекрасной парой. Я хочу попросить Наташу стать…
— Не слова больше! — остановила его Ола. — Обещаю, Костяная Голова, что если ты ещё раз заведёшь волыну с подобными глупостями, то твои будущие дети останутся без отца! Обещаю тебе это как командир конвойно-расстрельного дивизиона!
— А что такого? — Константин не то чтобы обиделся (он парень вообще-то необидчивый), но как будто обескуражился услышанным.
— Ты лишишь Наташу последних иллюзий на отношения между полами. А она заслуживает лучшей участи!
— Вот как, стало быть?
— Именно так! Она заслуживает неба в алмазах.
— Я подарю ей телескоп. С пю-мионным умножителем в фекальной плоскости главной линзы.
— Не в «фекальной», а фокальной. — поправила его Ола. — Спасибо, конечно, за телескоп, это всё же лучше электронного сапога, но Наташу ты не получишь никогда и ни при каких условиях.
— А почему это ты решаешь за неё? Может, я — мужчина её мечты!
— На сей счёт можешь быть пожизненно спокоен, — заверила его Ола. — Это не так. С мужчиной своей мечты она как-нибудь разберётся самостоятельно.
И Ола посмотрела на меня. Наташа тоже посмотрела на меня. Наконец, Костяная Голова тоже для чего-то покосился в мою сторону. Ильицинский не понял произошедшего и поинтересовался:
— А чего это вы все на атамана смотрите? Гы-гы! Хотя рожа у него с этими пейсами, конечно, смешная получилась. И так-то интеллектом не был обезображен, а теперь — дык! — вообще…
Мы без особых проблем домчались до Блюхера. В столице скорость движения несколько снизилась, но в целом особых задержек в нашем движении не возникло. Потомки немцев прекрасно организовали уличное движение, спрятав часть транзитных путей в тоннели под городом; кроме того, Блюхер характеризовался неплотной застройкой и поэтому, несмотря на большое число жителей, заторов здесь практически не бывало. Наш «гробомобиль» в нужном месте нырнул в нужный тоннель и очень скоро мы оказались в подземном паркинге бизнес-центра «Красная капелла».
Я выгрузился из автомобиля со своей инвалидной коляской и в сопровождении обеих дам проехал к лифту. Подъём не занял много времени, из чего я заключил, что нужный нам банк расположен либо в невысоком здании, либо на невысоком этаже. Справедливой оказалась первая догадка: мы поднялись на верхний этаж с громадным панорамным остеклением стен, сквозь которые можно было видеть высившиеся справа и слева небоскрёбы, уходившие в низкие сизые облака.
— А-а-а-а! — заорал я в дверях лифта, выхватив из-под сидения большой механический будильник и компас.
Взоры присутствовавших в холле людей немедленно сфокусировались на мне.
— Это холл, господин Рейсфедер. Мы уже приехали в банк, — поспешила ласковым голосом разъяснить мне Ола, широким жестом указав на окружавшую нас обстановку. — Нам тут рады и нас встречают друзья.
И уже другим голосом — сухим и официальным — она пояснила изумлённому персоналу:
— У господина Рейсфедера трудности в ориентации в пространственно-временном континууме. Поэтому он всегда носит с собою компас, будильник и отвес. А в любом новом месте ему требуется некоторое время на привыкание.
Наташа, склонившись над креслом, в котором я сидел, попробовала забрать из моих рук будильник и компас, но я их не отдал. Может, ещё раз наклонится?
Впереди, сопровождая к нас к местному шефу, засеменила невысокая пожилая дама, всем своим видом дававшая понять, что она здесь большой начальник, не иначе, как главный подавальщик кофе. Процессия наша успешно преодолела пять дверей, за каждой из которых я встречал присутствующих очередным гуканьем, рыком и пуканьем. Одним словом, развлекался сообразно своему пониманию этого дела. К тому моменту, когда кресло моё вкатилось в кабинет главного местного начальника, я успел засунуть в рот свисток и порадовал себя отчаянной соловьиной трелью. Сопровождавшая нас дама вздрогнула, видать, она понятия не имела о тех домашних заготовках, что разработаны бывалыми казаками на случай проведения конфликтных переговоров.
Местный шеф, судя по всему, тоже немало удивился моему озорному свисту. Сначала он подался было из-за стола нам навстречу, но в через долю секунду решил не подходить ко мне близко. Он резко сдал назад, уронил свой зад обратно в кресло и на вполне приличном русском языке обратился к нам:
— Здравствуйте! мы вас ждали. Прошу вас располагаться по своему усмотрению.
Дяденька был плешеват — да что там плешеват! — он был откровенно лыс и отражал полированным теменем свет маленьких лампочек, укреплённых над его рабочим местом. Сопровождавшая нас дама прошла к месту руководителя и села подле его стола, очевидно, ей надлежало присутствовать на переговорах в силу своего служебного положения.
— Мадам Кристина Бульдозер-Циннес, — представил её банкир.
— Господин Кацик-Боцик Рейсфедер! — Ола в ответ представила меня и последовала примеру мадам Кристины, сев напротив неё; женщин разделял стол, на который они положили руки и вперились друг в друга внимательными взглядами. Наташа же не отходила от меня ни на шаг, исправно выполняя отведённую ей роль патронажной сестры.
Ола, видимо, произвела на хозяина банка определённое впечатление: мужчина почти не сводил с неё глаз. На меня же он, напротив, почти не смотрел. Я лихо прокатился по огромному, выложенному полированным порфировым мрамором, кабинету, подудел ещё в свисток, затем выплюнул его и провозгласил:
— Коньяку! И тёлок!
— Сейчас коньяк подадут, — отозвался хозяин кабинета, — Может, кто-то желает кофе, обычного чая или чая из листьев «крапчатой коки»?
— У нас свой коньяк, — с улыбкой ответила Ола. — Господин Рейсфедер любит коньяк внутривенно. Что касается «тёлок», господин Рейсфедер, то заказанные женщины ждут в отеле «Ритц».
Тут хозяин банка впервые посмотрел на меня с интересом. Интерес его только усилился, когда он увидел, как Наташа вынула из санитарного пакета иглу, соединила её прозрачной трубкой с бутылкой пентофталевого «наполеона» и, воткнув иглу мне в шею, подняла бутылку над головою, наподобие капельницы. Браво, Наташенька, хорошая работа, сразу видно, что с Ольгой Анатольевной Зубовой вы не зря отрабатывали все эти мелочи до автоматизма. Поведенческие элементы очень важны для придания должного правдоподобия нашей маленькой комедии.
— А-а-а… — простонал я с чувством глубокого и искреннего внутреннего удовлетворения и добавил от себя. — Поцелуй меня в знак благодарности!
— Интересно, где этот знак находится у господина Рейсфедера на этот раз? — философски поинтересовалась Наталья, ни к кому конкретно не обращаясь.
— Ёпт-с… — я выдул изо рта пару пузырей и блаженно икнул.
— Ясно, — кивнула Ола, — значит секса сегодня уже не будет. Тогда приступим к покупке банка.
— Ну-у, вопрос так ставить мне представляется покуда неуместным, — заметил хозяин порфирового кабинета. — Все наши договорённости по сети «univer-net» носили, как я понимаю, предварительный характер.
— Вы неправильно это понимаете, господин Несессер, — строго осадила его Ола. — Господин Рейсфедер прибыл сюда именно для заключения сделки и она состоится неизбежно и при любой погоде!
— Существует определённая процедура… — затянул было хозяин банка, но Ола его тут же остановила:
— Разумеется, процедура существует. Господин Рейсфедер прибыл сюда как раз для того, чтобы исполнить эту процедуру в течение ближайшего часа. В ваших интересах успеть всё оформить за этот час.
— Э-э… — Несессер запнулся, выпучив глаза, — а что за спешка?
— С каждым последующим часом цена покупки будет падать. Поэтому в ваших, господин Несессер, интересах продать банк сразу же и не тянуть кота за хвост. Господин Рейсфедер очень этого не любит.
— Кота за хвост… — задумчиво пробормотал хозяин банка.
— Это русская идиома.
— Понятно.
— Господин Несессер, мы прибыли сюда в рамках предварительной договоренности, достигнутой прежде. — строго заговорила Ола. — Господин Рейсфедер, от имени которого я сейчас говорю, подтверждает готовность внести на указанный вами счёт триста миллионов УРОДов, гарантировать занятость вашего персонала, сохранение социального пакета всем работающим и даже выплату им премии в размере оклада. Приступим к оформлению документов?
— Существуют два миноритарных акционера… — заблеял плешивый банкир. — Формально их мнение можно игнорировать, но эти люди дороги лично мне.
— Что, собственно, вы хотите сказать? — уточнила Ола.
— Всё очень быстро решилось. Буквально за один день, понимаете? Эти люди имеют право быть поставлены в известность о предстоящей продаже.
— Ну так поставьте! У вас есть мультиплексорный телефон? Вы умеете нажимать на сенсоры?
— Умею, конечно!
— Ну, так и позвоните им!
Я мысленно зааплодировал. Ола умела разговаривать с мужиками так, что они сдувались, уменьшались в размерах и начинали чувствовать себя полными кретинами.
— Дело не в том, чтобы просто позвонить и сказать. Возможно, со стороны этих людей последуют аргументированные возражения…
— Что-о-о?! — лицо у Олы вытянулось. Гм, не хотел бы я сейчас сидеть напротив неё. Она в высшей степени милая, добрая и красивая женщина и я всегда по-своему искренне её любил, но когда у неё делалось такое лицо даже я предпочитал не стоять с нею рядом. От греха, знаете ли, подальше, да и целее буду.
Господин Несессер заелозил задом в кресле. Стало быть, выражение лица Олы его тоже встревожило. Что ж, это даже неплохо, значит, человек не лишён инстинкта самосохранения.
— Посмотрите в глаза этому агнцу, — Ола, повернувшись всем телом, указала на меня перстом; я, разумеется, тут же раздавил зубами очередную капсулу и со стоном дверной петли пустил жёлтую смердящую пену. — Вы видите господина Рейсфедера? Это величайший финансовый гений современности! Это ведь именно ему пришла в голову идея устроить патронажные бордели по всей галактике Момбаса… Вы не смотрите, что он немного не в себе — он всегда такой! Он в общем-то незлой человек, просто больной по самую брыжзейку! У него, знаете ли, мозговой геморрой и «аморфный кретинизм». Поэтому осторожнее!
Пена пузырилась у меня по губам, Наташа заботливо её вытирала, кусая губы, чтобы не засмеяться, а владелец банка испуганно таращился на меня. Пена валила из моего рта, как из исправного огнетушителя. Впрочем, если кому-то доводилось видеть загнанного жокеем бегового скакуна, тот без труда сможет представить цвет, запах и объём тех ужасных выделений, что повалили из моего рта в кабинете господина Несессера. Чтобы дать ему ещё больше пищи для размышлений, я вытащил из-под сидения фотонный ятаган, включил его и принялся настраивать лазерную кромку рассекателя. В зависимости от мощности, а также конструктивных особенностей луч, пущенный по краю ятагана, мог менять цвет от ярко-жёлтого до глубоко-фиолетового — в любом случае, выглядел он необычно и красиво. Как раз такому идиоту, как я, полюбоваться!
— Саррочка, — обратилась Ола к Натс условным именем, — забери у господина Рейсфедера пилку для ногтей. В прошлый раз дело кончилось отсечением кисти руки несчастного господина Свидригайлова, так что хватит полировать ногти во время переговоров.
Наташа забрала из моих рук ятаган и выключила его. От меня не укрылось, что господин Несессер с облегчением вздохнул. Клиент, похоже, всё более и более проникался той мыслью, что он здорово влип с такими покупателями.
— Послушайте, господин Чемодан… в смысле Несессер, — продолжила меж тем Ола. — Мы внимательно изучили сводную отчётность «Ауфидерзее-Гибхельгероде-Айхенау-банке» и прекрасно осведомлены о том, что в прошлом году чистая ваша прибыль не вышла за пределы двенадцати миллионов УРОДов. Те триста миллионов, что господин Кацик-Боцик Рейсфедер великодушно соглашается заплатить вам — это прямо-таки подарок неба! Вам бы четверть века понадобилась на то, чтобы заработать такие деньги и ещё не факт, что это бы вас удалось.
Тут в разговор вмешалась та самая женщина, что сопровождала нас в кабинет. До того она молчала, но теперь что-то побудило её встать на защиту своего бестолкового шефа.
— На решение вопроса о купле-купле-продажеи назначении цены могут влиять не только соображения доходности бизнеса, но и иные предпосылки: престижность, значимость брэнда, личные предпочтения, наконец. Если бизнес приносит доход в двенадцать миллионов — это вовсе не означает, что он не может стоить намного больше, скажем, четыреста, и даже пятьсот миллионов…
— Чего-чего? — Ола, по-моему, начала гневаться.
— А-а-а! — заорал я и, включив скорость, таранил инвалидной коляской ближайшую ко мне стену (что вы хотите, это начал действовать пентофталевый коньяк!). Окружающие, по-моему, вздрогнули, во всяком случае, хозяин банка и его говорливая подруга точно. Коляска, ударившись о стену, отскочила немного назад и я тут же плюнул на порфировый мрамор. Я всегда знал, что искусственной слюной можно здорово плеваться! И разумеется, поспешил воспользоваться этим замечательным свойством.
Поплевывая по сторонам, рыча от удовольствия, я принялся кататься по громадному кабинету, ударяясь креслом во всё, что попадалось на моём пути и развлекая таким образом себя сообразно богатству воображения. Наташа мчалась за мною, но настичь не успевала. Ола, понаблюдав немного за моими манёврами, философски изрекла:
— Господин Кацик-Боцик, видимо, опять нагадил в штаны. Ну, чисто собака! Надо бы переменить ему памперс, слышишь, Саррочка?
Я же, объехав вокруг громадного стола из полиморфного антрацита, за которым восседал хозяин банка, остановил кресло подле него и негромко сказал, внимательно заглянув ему в глаза:
— Слышь ты, гроссбух, надо бы подписать договорчик…
То, что я неожиданно заговорил нормальным человеческим языком потрясло банкира даже больше, чем все мои предшествующие выходки. Он немо вытаращился на меня, явно не зная, что ответить, а я тем временем извлёк из-под своего сиденья молоток и добрый гвоздь-пятидюймовку. Господин Несессер инстинктивно отклонился от меня в своём кресле, явно ожидая, что сейчас этот гвоздь будет заколочен в его голову. Но наш план на самом деле был не настолько топорен. В конце-концов, настоящий казак не столько бандит, сколько актёр.
Приставив остриё гвоздя к левой ладони и охватив сам гвоздь пальцами, я ещё раз сказал банкиру строго:
— Либо соглашайся, либо одно из двух!
— Что «одно из двух»? — не понял Несессер.
И тут я ударил молотком. Нет, не его лысую голову, а шляпку гвоздя, приставленного к ладони. Затем ударил ещё. Кровь брызнула из пробитой насквозь плоти прямо на лацканы заспиранки, в которую был облачён банкир. Секунду или две он смотрел на стальной кончик гвоздя, выдавленный из моей руки сквозь кожу, затем глаза его сделались безумно-отсутствующими, как у засыпающей селёдки. Господин Несессер застонал и стал падать из кресла; он непременно свалился бы на пол, но его поддержала Ола, очень своевременно подскочившая с другого бока. Однако, через секунду на пол звучно брякнулась мадам Кристина, видимо, её утончённая нервная система не вынесла тяжкого испытания пробиванием человеческой плоти гвоздём.
Жаль, что она так отреагировала. Не самое страшное, кстати, испытание!
— Господин Несессер, — тихо прошептала Ола, склонясь к самому уху банкира. — Вы видите, как взволнован господин Рейсфедер? Подумайте вот о чём: если он пробил собственную руку гвоздём, то что он сделает через минуту с вашей головой?
— Я… мне… у меня… мне надо в туалетную комнату, — выдавил, наконец, из себя ответственный переговорщик, но Ола остановила его, вцепившись стальными пальцами в плечо:
— Не беспокойтесь из-за таких пустяков! У нас есть памперс для конфликтных переговоров, можете им воспользоваться. Сарра, подай памперс господину банкиру! Он согласен даже взять использованный, можешь вытащить из штанов господина Рейсфедера….
Не прошло и минуты, как трепетавший и непрерывно потевший господин Несессер подписал все бумаги, что ему подсунула Ола. Я даже не стал останавливать кровь и перевязывать рану, боясь спугнуть удачу. Ни о каких сколь-нибудь внятных возражениях со стороны представителей банка не могло быть и речи: возражать просто-напросто было некому.
После того, как с формальностями мы успешно покончили, Ола, наконец, обеспокоилась судьбой мадам Кристины. Она пошевелила бесчувственное тело острым лакированным носком своего углеводородного ботинка и заверила нас:
— Жить будет. И даже половой жизнью.
— Вы — психи, — вяло промямлил банкир банкир. — Вы — сумасшедшие! У вас просто нет головы.
— Это точно. — согласился я. — Но не вы первый это заметили. Мы, кстати, даже не отбрасываем тень.
Позвонив ребятам, сторожившим контейнер с деньгами во чреве «гробомобиля» в подземном паркинге, я подал условный сигнал: «Сарынь на кичу!» Через минуту, грохоча огнеупорными ботинками по полу, под мелодичный рык двигателя контейнера с деньгами, они вошли в кабинет, радуя глаз разнокалиберными стволами и защитным снаряжением. Всё-таки хороши наши казаки, что б там не говорили разные негодяи из Земной Цивилизационной Лиги!
Надо сказать, что господин Несессер после того, как ему отслюнявили триста миллионов УРОДов, как будто бы даже повеселел. Уже через десять минут он попросил начальников всех служб и отделов собраться у него в кабинете, дабы представить им новое руководство банка. И им пришлось это сделать, куда б они делись с последнего этажа?
К тому моменту, когда дюжина человек в официальных костюмах и чёрных засперанках выстроилась вдоль порфировой стены, Наташенька ласково заклеила мою ладонь кусочком искусственной кожи и, чтобы составить мне компанию, даже выпила со мною рюмку пентофталевого коньяка. Я покинул своё кресло-каталку и устроился на месте главного командира; Натс села рядом, заглядывая мне в глаза и трепетно поглаживая травмированную руку. Каждую минуту она интересовалась, не болит ли рана в ладони и, похоже, совсем не верила моим заверениям, что со мною всё в порядке. Со мной на самом деле всё обстояло как нельзя лучше и я даже стал раздумывать над тем, не понаделать ли мне ещё где-нибудь дырок, дабы затем предложить Наташеньке их погладить?
Госпожу Кристину Бульдозер-Циннес удалось привести в чувство быстро и без особых хлопот, хотя из-за перенесённого ею стресса, мы разрешили женщине во время знакомства с коллективом не вставать с кресла. Потрясённая зрелищем того, как я пробил гвоздём руку, она ещё долгое время оставалась несколько неадекватной, так что я даже не на шутку удивился, неужели в самом деле на её глазах никто и никогда не прибивал людей гвоздями к предметам окружающей обстановки?
Представление нас руководящим работникам банка прошло успешно. Впрочем, мероприятие это изначально было обречено на успех, поскольку я посулил персоналу всяческие блага и ничего не потребовал взамен. Что может согреть чёрствое немецкое сердце лучше и быстрее знаменитой русской халявы?
Закончив на этой высокой ноте знакомиться с руководящим составом, я отправил всех банковских служащих вон, попросив только задержаться начальника департамента потребительского кредитования. От этой женщины мы узнали, что «Ауфидерзее-Гибхельгероде-Айхенау-банке» активно работает в этом секторе банковских услуг и в полном объёме имеет допуск к общепланетарной базе данных о заёмщиках. Эта-та база данных нас и интересовала.
Прямо из кабинета, выложенного порфирным мрамором, мы по электронной линии подключились к одному из бюро кредитных историй и проверили списочный состав заёмщиков. Как нетрудно было догадаться, Отто Гибельхакера в их числе обнаружить не удалось. Впрочем, на успех с первой попытки никто из нас и не рассчитывал. Ясно, что фамилия «Гибельхакер» могла служить лишь для оперативного прикрытия глубоко законспирированного полицейского и подобных фамилий он мог иметь множество. Всего на Нероне оказалось человек сорок «Гибельхакеров» и мы тщательнейшим образом изучили их анкетные данные. Наше внимание привлекла Нина Гибельхакер, сорокалетняя женщина, мать двоих детей — пятнадцатилетней Марии и одиннадцатилетнего Отто.
— Сынок назван в честь папашки, точно говорю! — заявил Костяная Голова, как и все мы деятельно изучавший список. — Надо эту семейку «пробивать» — это «наши» люди!
С ним никто спорить не стал, поскольку имелась в словах прославленного казака сермяжная правда. Внимательнее изучив список кредитов, которые в разное время и в разных банках брала Нина Гибельхакер, мы обнаружили, что поручителем по многим из них явился некий сорокадвухлетний Отто Гибельхакер, чей рейтинг надёжности обозначался литерами «АА».
— Это её муж, — подытожил Ильицинский. — Сам-то он кредиты не берёт, поскольку служба персонала не приветствует рост долгов среди штатных полицейских, но вот поручителем для жены выступает. Надо нанести визит Ниночке и пригласить муженька «под раздачу».
Дальнейшее представлялось делом техники, если сказать точнее, оперативной техники. Ола внимательно изучила список последних покупок Нины Гибельхакер и, обсудив со всеми нами последние детали, позвонила ей прямо из порфирового кабинета. Когда абонент на другом конце включился и мы увидели на одном из планшетов лицо стриженой наголо дамочки, Ола официально осведомилась:
— Госпожа Нина Гибельхакер?
— Да, это я.
— Ваш супруг Отто Гибельхакер, а дети — Мария и Отто… я не ошибаюсь?
— Нет.
— Два тетрацикла тому назад вы брали кредит в «Раммштайн-банке» на покупку мебели из полиморфного песчаника?
— Да, брала.
— Поздравляю вас, госпожа Гибельхакер, номер вашего кредитного договора выиграл суперприз, эквивалентный ста тысячам УРОДов! — завопила Ола и захлопала в ладоши. Мы все, сидевшие рядом, блаженно заулыбались и захлопали в ладоши тоже: ни дать, ни взять — палата тихих сумасшедших на занятии по групповой терапии!
— Что вы говорите? — опешила женщина.
Признаюсь, я бы на её месте тоже не очень-то поверил.
— Именно так! — заверила Ола, не моргнув глазом. — Вы видите перед собою ответственное жюри, наблюдавшее за тем, как наш компьютер определял победителя лотереи методом псевдо-упредительной триангуляции несводимых рядов. Сообщаю вам, что данная лотерея осуществляется в рамках партнёрской программы по продвижению финансовых услуг на территории Нерона компанией, которую возглавляет господин Кацик-Боцик Штангенциркуль, вот он перед вами, — Ола кивком указала на меня.
Она назвала меня «Штангенциркулем», хотя согласно легенде я выступал под фамилией «Рейсфедер», но сейчас эта мелочь не имела особого значения. С самым важным видом, на который только был способен, я провозгласил:
— Госпожа Нина, как председатель совета директоров сообщаю вам, что помимо денежного приза вы получаете возможность пожизненного сверхльготного кредитования в нашей компании на любые цели…
Договорить я не успел — монитор пискнул и лысый женский череп куда-то исчез. Впрочем, через секунду Нина Гибельхакер вернулась в экран:
— Простите, я от волнения упала с пуфика! Это всё так необычно… у меня кругом идёт голова. Вы говорите сверхльготный кредит? Я смогу… я смогу… фонтан перед домом, да, именно так, смогу оплатить фонтан перед домом! Вы дадите мне кредит на фонтан перед домом?
— Мы дадим вам кредит даже на фонтан позади дома, — заверил дамочку я.
— Невероятно! Папа! Мама! Держите меня семеро! Фонтан перед домом и в нём жёлтые резиновые уточки!
Да, блин, много дур на просторах Вселенной. Всех не пересчитать.
— Госпожа Нина, — Ола вновь взяла нить разговора в свои руки. — Нам надо снять рекламный ролик, рассказывающий о проводимой акции и выигрыше вами суперприза. Ролик этот будет показан по всем телекоммуникационным каналам Нерона.
— М-да-а… — задумчиво протянула лысая женщина. — Я бы не хотела участвовать в ролике.
— То есть как?! — Ола изобразила удивление и негодование; надо сказать, что нежелание Нины показаться в новостных программах действительно выглядело несколько странно, ведь всякая женщина в цивилизованной Вселенной могла лишь мечтать о том, чтобы сделаться эпицентром всеобщего внимания.
— Ну… — последовала продолжительная пауза и, признаюсь, тут я сразу понял, что перед нами именно тот человек, которого мы искали. — Можно ли этого избежать?
— Разумеется, нет, — отрезала Ола. — Мы выплачиваем такие деньги… такие деньги! — повторила она с необходимым ударением, чтобы смысл сказанного дошёл до собеседницы. — И мы, разумеется, желали бы, чтобы информация о нашей акции дошла до жителей Нерона. Иначе какой смысл вообще затевать лотерею, правда? Просто так мы могли бы раздать деньги и на улице.
— В самом деле, как вы правы, я просто не подумала, — лысая женщина вздохнула и неожиданно осведомилась. — А почему вы разговариваете на русском языке?
Если у меня и оставались какие-то сомнения в справедливости нашего выбора, то после этого вопроса они рассеялись окончательно: только жена офицера полиции, узнав о выигрыше ста тысяч УРОДов, могла поинтересоваться о том, почему мы разговариваем именно на русском языке, а не каком-то другом.
— Русский язык принят на планете, с которой прибыл господин Кацик-Боцик Рейсфедер, финансирующий нашу акцию, — теперь Ольга Анатольевна назвала меня правильно, но её собеседница не заметила того, что прежде я фигурировал под фамилией «Штангенциркуль». — Я специально говорю на русском языке, дабы он мог понимать нас. Нам бы хотелось приехать к вам вместе с телекоммуникационной бригадой и снять ролик с участием вас и ваших детишек. Кстати, было бы неплохо, чтобы вы показали нам тот самый мебельный гарнитур из полиморфного песчаника, на покупку которого брали кредит, ведь именно благодаря этому кредиту вы сделались героиней нашей истории.
— Да-да, конечно, приезжайте, — согласилась Нина Гибельхакер. — Я живу в резиденции «Оранжевый плюмбум» на территории посёлка «Визель-Дизель» — это примерно сорок условно-земных километров от Блюхера.
— Как обстоит дело с охраной?
— Посёлок охраняется, но я предупрежу контрольный пост и вас пропустят. Какие у вас будут транспортные средства?
— Мы подъем на машинах с эмблемами «Ауфидерзее-Гибхельгероде-Айхенау-банке», будем у вас через полчаса. — заверила собеседницу Ола.
И мы помчались. Из паркинга банка взяли две одинаковых автомашины с эмблемами купленного мною банка — ведь теперь уже эти машины фактически являлись моей собственностью — и вместе с инкассаторским «канцлером», замыкавшим колонну, двинулись в указанное место.
Столица Нерона город Блюхер как и многие города на быстро растущих планетах, проектировался и строился с учётом новейших достижений архитектуры. Широкие проспекты и улицы разбивали мегаполис на огромные кварталы, застроенные зданиями не очень высокими и при этом не очень кучно. Это позволяло в случае разного рода природных катастроф, а также разрушения построек во время военных действий, минимизировать ущерб. Кроме того, невысокие здания облегчали пилотирование транспортных средств над городом. Тому, кто видел старые города на планетах Земной Цивилизационной Лиги смотреть здесь было не на что: много пустого пространства, строго функциональная застройка, никаких архитектурных изысков. Зато кататься по такому городу было одно удовольствие.
Наш кортеж из трёх автомашин промчался через Блюхер буквально за десять минут при этом ни разу не только не остановившись, но даже не сбросив скорости. Мы летели по городу как по скоростной трассе. Я всегда говорил, что потомки немцев умели строить не только автомобили, но и отличные дороги.
«Визель-Дизель» оказалось местом, которое по местным меркам являлось районом элитной застройки. В посёлок вела дорога, отходившая от магистральной трассы и перегороженная автоматически поднимаемыми щитами. Местность выглядела пустынной; на склонах невысоких холмов подобно обломанным зубам торчали громадные валуны, валявшиеся здесь, должно быть, многие миллионы лет. Чахлый, прибитый ветром кустарник покрывал поверхность планеты неровным рваным ковром. Вправо и влево от дороги никакого забора не было и в помине, однако небольшие светящиеся столбики датчиков сигнализации недвусмысленно свидетельствовали о полном контроле периметра посёлка. Охрана оказалась представлена внушительного вида роботом с множеством манипуляторов, вышедшим к нашим автомобилям из-за бруствера, хорошо замаскированного в склоне холма у дороги.
Коротко поинтересовавшись кто мы, откуда и куда держим путь, он опустил щиты и два автомобиля проехали дальше. Инкассаторский же» гробомобиль» мы решили с собою не брать, поскольку столь массивный транспорт не мог не привлечь к себе лишнего внимания. «Канцлер» мы закатили на большую асфальтированную площадку в стороне от пропускного пункта; внутри машины остался Инквизитор. Ему отводилась роль нашего резерва и прикрытия в одном лице: в случае незапланированных осложнений ему предстояло вмешаться в происходящее и помочь нам эвакуироваться.
Миновав контрольный пост мы некоторое время ехали по пустынной дороге. Местность вокруг заметно переменилась, видимо, сказались заботы местного ландшафтного дизайнера. Появились кусты и деревья, открылась прекрасная панорама на приличных размеров озеро, по берегам которого высились двух- и трёхэтажные постройки самого невообразимого вида. В отличие от скучного столичного пейзажа, тут было на что посмотреть.
Через пару минут, обогнув озеро, наши машины въехали, наконец, на территорию посёлка. Тут мы резко уменьшили скорость и, проезжая вдоль глухих заборов, принялись читать надписи над воротами, отыскивая нужную нам резиденцию. Розыски не потребовали много времени. Уже через пять минут мы оказались перед облицованной полированным песчаником стеной, по которой вился живой плющ. Ольга Анатольевна высунулась со своего места и проговорила, обратившись к автоматическому привратнику на воротах:
— Госпожа Гибельхакер, мы приехали!
Стародавняя казачья мудрость гласит: верь в любовь, но презерватив храни под сердцем. Перефразируя это замечательное правило на потребу сегодняшнего дня, я мог бы сказать, что рассчитывая договориться с Ниной Гибельхакер полюбовно, я однако, держал оружие под рукой. И когда наши автомобили въезжали во двор резиденции «Оранжевый плюмбум», я инстинктивно ощупал собственные предплечья, проверяя на месте ли пистолеты, спрятанные в рукавах? Это была неконтролируемая невротическая реакция, ведь ясно же было, что никуда мои «чекумаша» и «ариведерчи, мачо!» подеваться не могли.
Нельзя было недооценивать угрозу того, что на территории резиденции нас ждала засада. Вдруг жёнушка штандартенфюрера СС позвонила своему благоверному, а тот успел проверить и разоблачить нашу легенду? Обидно было бы въехать во двор и оказаться под прицелом пары дюжин смертельно опасных стволов…
Но Бог нас миловал. Наверное, у Него всё-таки имелся некий план на мой счёт, иначе для чего бы Он позволял нам так куролесить?
Никакой засады на вилле «Оранжевый плюмбум» мы не обнаружили. Лысая мадам Гибельхакер метнулась к нашим автомобилям в какой-то полупрозрачной накидке, надетой на голое тело; честное слово, я в силу своей крестьянской темноты решил поначалу, что это обычный флюоресцентный пеньюар. Оказалось нет — это полноценное вечернее платье, должно быть стоившее её мужу кучу бабла.
С обниманиями и поздравлениями — довольно сумбурными и малоосмысленными, надо сказать — мы прошли в дом весьма сложной формы. Это была постройка со множеством стеклянных граней в два этажа. Внутри обнаружился милый зимний садик и приличных размеров бассейн с искусственным прибоем, наполнявшим помещение успокаивающим рокотом. Нина представила нам своих детишек, оказавшихся весьма милыми и вполне благовоспитанными, впрочем, в семье штандартенфюрера СС иного и быть не могло!
Я перестал уже изображать из себя жертву карательной психиатрии, пены изо рта не пускал, более не хрюкал и глаза к переносице не сводил; сопровождаемый Наташей, я чинно катался в своей инвалидной коляске по зимнему саду, причём растения не кусал и грунт из кадок не разбрасывал. Костяная Голова изображая оператора, которому надлежало снимать рекламный материал, расхаживал по просторному холлу, делая вид, будто выбирает место съёмки. А Ола, поинтересовавшись у хозяйки расположением дамской комнаты, мигом исчезла. На самом деле она отправилась вовсе не поправлять макияж, а преследовала цель куда более прозаическую: ей следовало незаметно осмотреть дом.
Вернувшись, она подала мне условный сигнал, означавший, что дом пуст и можно переходить к следующему этапу операции. Подростков она увела с собой, усевшись с ними на диване в противоположном от нас углу холла, а я обратился к Нине Гибельхакер:
— Убедительно прошу вас позвонить своем супругу и сказать ему, что у вас в гостях его старый друг, Кентаврус Пепеджаклус.
— Вы знакомы с мужем? — удивилась Нина.
— Ещё как! Пришлось иметь дело с ним в «Голубом мотыльке».
— В «Голубом мотыльке»?
— Да. Это такой притон для пидаров, — я не мог удержаться от того, чтобы немного не поглумиться.
— Для пидаров?!
— Не подумайте ничего такого — это было ещё до свадьбы. Отто хотел почувствовать себя Нероном…
— В каком это смысле? — жена пребывала на грани паники.
— Ну как же… У Нерона был девиз: муж всех жён, жена всех мужей.
Нина шокировано таращилась на меня. Надеюсь, мне удалось бесповоротно скомпрометировать штандартенфюрера СС в её глазах.
— Так что позвоните ему, а уж я с ним поговорю, — повторил я свою просьбу. — Обещаю, он очень обрадуется моему появлению в собственном доме и тут же примчится!
В самом деле? — недоверчиво спросила Нина.
Конечно, она не очень поняла подтекст, но к просьбе прислушалась. После приказа домашнему компьютеру отыскать мужа, планшетный монитор, подвешенный на увитой диким виноградом колонне, перед которой мы как раз находились, осветился. С экрана внимательно глянули серо-стальные глаза — я сразу же узнал их пронизывающий и отстранённый взгляд. Что ж, пришло время поздравить самих себя — мы успешно нашли законспирированного штандартенфюрера и проделали это быстро и даже изящно. Хорошая работа!
Жена довольно бестолково взялась объяснять мужу предысторию нашего появления и, по-моему, только запутала его. Дабы не терять времени на выслушивание женского лепета, я остановил Нину прикосновением руки и сам обратился к Отто Гибельхакеру:
— Господин штандартенфюрер СС, я тот самый человек, с которым вы встречались не так давно… Зовут меня Кентаврус Пепеджаклус. Ну же, напрягите память или что там у вас вместо неё?
Человек буравил меня с экрана недобрым взглядом и молчал. Похоже, какое-то воспоминание я в нём всё же разбудил, иначе бы он не молчал так напряжённо. Я стянул с головы парик с приделанными к нему пейсами (Нина Гибельхакер ахнула, увидев этот милый фокус) и продолжил:
— Мы встречались всего двадцать девять условно-земных суток назад. И я рад, что вы меня не забыли. Сейчас я нахожусь у вас дома, для того, чтобы вручить вашей супруге выигрыш в лотерею — сто тысяч УРОДов. Деньги со мною и обещаю — она их получит. В отличие от «цивилизаторов», сотрудников полиции и бандитов я всегда держу своё слово. Вы что-то хотите сказать?
— Нет. — от холода, который слышался в голосе Отто Гибельхакера, думаю, туман мог бы выпасть на траву инеем. — Что вы хотите?
— Собственно, мне нужны вы. Ничего личного, обещаю, никакой мести, никакой обиды; просто я испытываю потребность в живом чуде человеческого общения. Приезжайте как можно скорее, разумеется, один, поскольку полицейский спецназ сделает нашу заинтересованную и доверительную беседу невозможной. Рядом со мной находятся ваша супруга и дети. Считаю нужным предупредить, что я здесь не один, да вы, видимо, и сами это заметили, так что будьте благоразумны, ведите себя по-мужски достойно и тогда никто не пострадает. Вопросы по тексту?
— Вопросов нет. И так всё ясно.
— Когда вас ждать?
— Я буду через двадцать минут.
Штандартенфюрер СС отключился не прощаясь. А зачем ему прощаться, мы ведь скоро должны были увидеться!
— Я не поняла половины слов, которые вы произнесли, — пробормотала лысая Нина. — Вы так быстро говорили, а я на слух плохо понимаю русский.
— Это ничего, — заверил женщину я. — Главное в том, что меня хорошо понял ваш муж!
Ольга Анатольевна вместе с Наташей разговаривали с детьми Гибельхакера, те даже не догадались, что же за люди пожаловали к ним в дом. Нина, их мать, своей тревоги ничем не выдавала, допускаю, что её сбила с толку общая тональность моего спокойного разговора с её мужем. Она уселась подле детей, изредка бросая в мою сторону косые взгляды, но впрочем, безо всякой паники. Женщина явно пребывала в уверенности, что как только подъедет её супруг все непонятки урегулируются моментально.
Я же в сопровождении Костяной Головы обошёл периметр дома и на каждом его углу поставил вибро-акустический датчик. Сигнализация должна была предупредить нас о появлении во дворе посторонних лиц; под таковыми я подразумеваю, разумеется, полицейский спецназ, который мог пожаловать сюда для спасения заложников. После того, как мы вернулись в дом, Костяная Голова поднялся на второй этаж, заняв удобную для обстрела холла и двора позицию наверху лестницы. Через пару минут к нему присоединилась Ола, я же занял её место в компании с детьми и некоторое время развлекался разговором об их школьных успехах.
Но всякое ожидание хорошо тем, что заканчивается. Закончилось и наше. Два датчика, выходившие к воротам, оповестили меня о движении автомашины и через пару мгновений я увидел разворачивавшийся во дворе чёрный «скорпион» с алым верхом. Машина имела весьма агрессивный вид и как нельзя более соответствовала предпочтениям кадрового полицейского офицера; признаюсь, я даже не удивился, узнав, что Отто Гибельхакер разъезжает именно в таком экипаже.
Так толком и не развернувшись перед домом — ему помешали наши автомобили — Гибельхакер бросил «скорпион» во дворе и стремглав помчался в к дверям. Его увидела Нина, благо стены были прозрачными, и пошла навстречу. Они столкнулись в дверях, Отто трепетно обнял супругу и громко спросил её, почти выкрикнул:
— Они тебя обижали? Что они сделали?
Нина лишь отрицательно покачала головой и что-то негромко ответила, что именно я не расслышал. Впрочем, мне не составило труда догадаться каким же был её ответ.
— Господин штандартенфюрер СС, мы не воюем с женщинами! — громко проговорил я, поднимаясь ему навстречу. — И тем более мы не воюем с детьми. Мы не захватываем родильные дома и школы. В отличие от большинства ныне живущего быдла в погонах и без погон, у нас есть понятия об этике, воинском долге и солдатской чести.
— «Мы» — это кто? — спросил меня Гибельхакер.
— Мы — это казаки из Донской Степи, потомки русских переселенцев, отказавшиеся принять псевдо-либеральные ценности Земной Цивилизационной Лиги.
— Ах, ну да, мы же нашли у вас в голове взрывной ядерный имплантант! Мне следовало бы подумать об этом раньше.
— В самом деле следовало бы. Давайте спокойно поговорим с глазу на глаз, а ваша семья, покамест, выпьет чай «жожоба» вместе с моими друзьями на втором этаже, — я кивнул в сторону лестницы.
Отто Гибельхакер проследил взглядом в указанном направлении и только теперь заметил Олу и Костяную Голову.
— А-а, я вижу, тут у вас целая бригада! — протянул он раздосадовано.
— Вы очень наблюдательны, господин штандартенфюрер.
Мы прошли вглубь холла и, поставив стулья под лестницей, сели в её тени. Теперь нас практически невозможно было разглядеть со двора.
— Боитесь снайперов? — спросил не без ехидства Отто Гибельхакер.
— На самом деле, боюсь за вашу жизнь. Первый же выстрел снайпера означает вашу смерть. — спокойно парировал я. А чего мне-то волноваться?
— Чего вы хотите?
— Скажите, господин штандартенфюрер, а как могло случиться, что на Нероне, планете немало пострадавшей от «цивилизаторов», открыто действуют спецслужбы Земной Цивилизационной Лиги? вы сделались союзниками? С каких это пор?
— М-м… — Гибельхакер поморщился. — Если вы об этом мужчине в чёрном плаще, который вас допрашивал…
— Да, именно о нём.
— На Нероне официально находится представитель Службы Политической Безопасности земной Цивилизационной Лиги, действующий в ранге резидента. Его задача — осуществление оперативной связи с нашими правоохранительными органами при решении вопросов, представляющих обоюдный интерес. Ну, и также сбор информации, разумеется, легальный. Это нормальная практика. Такие же офицеры связи, командированные властями Нерона, находятся и на некоторых планетах «цивилизаторов».
— Понятно.
— Этот самый офицер связи обратился к моему начальнику с просьбой организовать небольшую комбинацию с вашим участием и участием этого самого мужчины в чёрном плаще. Я не знаю, кто он такой и какова его должность в иерархии «цивилизаторов». Могу только с уверенностью предположить, что просьба эта носила такой характер, что отказать ей… м-м… представлялось нецелесообразным.
— У этого мужчины в чёрном, за которого просил резидент «цивилизаторов», кстати, очень высокое звание, — я усмехнулся. — Он генеральный комиссар второго ранга. Ну да ладно, это сейчас не очень даже важно. То есть офицер связи попросил вашего начальника, начальник попросил вас, ну, а вы не смогли ему отказать?
— Разумеется, не смог.
— Угу, — я покивал. — Вы знаете, господин Гибельхакер, я вам даже отчасти верю. Примерно такого рассказа я и ждал. Вставайте!
Я поднялся со стула, всем своим видом давая понять. что пора трогаться.
— Простите, я не совсем понимаю… — начал было Отто, но я его перебил на полуслове:
— Сначала делайте, что вам говорят, а поймёте потом. Вставайте, вы нас отвезёте к этому самому офицеру связи.
— Нет-нет, это абсолютно исключено…
— Какая сволочь здесь сказала «абсолютно исключено»? Вы, любезный, не в том положении, чтобы внятно возражать. Мне вкололи в шею медленный яд, который должен убить меня уже через сутки. Не вы это сделали, но тем не менее, случилось это в том числе и по вашей вине. Так что я сильно зол, можно сказать, дышу злобой! На мне носки сушить можно, такой я разгорячённый. Так что аккуратнее с возражениями. Я заверил вас, что казаки не воюют с детьми и женщинами, но это обещание не касается половозрелых негодяев.
— Я хочу сказать, что не знаю адреса этого человека.
— А я хочу сказать, что не верю вам, господин штандартенфюрер СС! Я не верю тому, будто вы занимаетесь обыкновенным уголовным сыском. Скорее всего, вы офицер спецслужбы, приставленный для курирования того самого офицера связи, что нам нужен. Иначе бы вы даже не знали ни о его существовании, ни о его обращении с просьбой моего задержания. Да и домик ваш, — я повёл взглядом вокруг, — слишком богат для простого офицера следственной службы полиции. Скорее всего, документы штандартенфюрера — всего лишь прикрытие для старшего офицера местной спецслужбы. Скажете я не прав?
— Этот дом — наследство жены.
— Ну да, кто б сомневался! Потяните ещё резину и я фотонным ятаганом расчетвертую вас от пупа до копчика на три равные половины. Убийства бывают разные: по пьяни, в порядке самообороны и даже чисто английское убийство. Так вот ваша, господин Гибельхакер, смерть попадёт в разряд убийств, совершённых с особым изуверством и особым удовольствием убийцы.
И хотя я улыбался, штандартенфюрер СС понял, что палку лучше не перегибать и твёрдость характера следует демонстрировать не здесь, не сейчас и не передо мной. Потому он поднялся и негромко проговорил:
— Меня выгонят с работы без пенсии и выходного пособия, когда узнают, что я вам помогал.
— Не беспокойтесь на сей счёт, мы всё обставим таким образом, что вам на составит труда отмазаться!
Что, собственно, оставалось делать Отто Гибельхакеру? Уж коли он попал на роль терпилы, то — только терпеть. Обо всём, что должно было последовать дальше он мог растрезвонить на всех углах, а мог попытаться сохранить в тайне даже от самого себя — это уже решительно не имело ни малейшего значения. Мой план был прост и изящен, возможно, именно эта простота и убедила штандартенфюрера в том, что всё у нас может получиться как надо. А возможно, необходимый тонизирующий эффект на воображение офицера произвело вручение мною денег его супруге: перед нашим отъездом она получила из моих рук, как я и обещал, сто тысяч УРОДов к немалой собственной радости и ликованию детей.
Когда мы выехали за пределы посёлка «Визель-Дизель» и к нашим автомобилям с банковскими эмблемами присоединился бронированный «гробомобиль», Отто Гибельхакер только головой покачал: «Чёрт побери, да сколько же вас здесь?» Вопрос этот ответа не получил, поскольку всеми участниками дорожного движения был сочтён за риторический, а потому безответный. Впрочем, и сам Отто на ответе не настаивал; всю дорогу он столь энергично таращился на Наталью, сидевшую подле него, что мне даже пришлось ему напомнить о детях и супруге.
По широкой кольцевой трассе мы обогнули город Блюхер, если точнее, проехали на север часть дуги и отвернули в сторону ещё одного элитного посёлка. Место это называлось «Карамба» и несмотря на рождённые в голове образы и ассоциации, населённый пункт этот оказался на редкость милым и благоустроенным. Уж на что «Визель-Дизель», раскинувшийся у озера, казался хорош, но даже он не шёл ни в какое сравнение с тем местом, где проживал представитель Службы Политической Безопасности. Впрочем, жить с комфортом — это прерогатива разведчиков всех времён и народов. Честное слово, я не знаю ни одного разведчика, который хоть раз бы пожаловался на нехватку денег. Более того, я даже не слышал, чтобы такие разведчики когда-либо существовали.
Посёлок «Карамба» вытянулся вдоль реки Акехендо на её высоком берегу. Нерон имеет довольно высокую угловую скорость вращения, что при значительной массе планеты приводит к появлению большой кориолисовой силы и связанных с нею явлений. Реки, вытянувшиеся в меридиональном направлении имеют сильно выраженный разброс в высоте берегов. Если один берег заболоченный и низкий, то другой — непременно высокий, обрывистый или даже скалистый. «Карамба» располагался на в высшей степени живописных терракотовых скалах; все здания, выходившие к воде имели панорамное остекление и большие террасы, позволявшие любоваться с высоты величественным видом речной поймы. Дома утопали в зелени, что немаловажно, поскольку на Нероне грунт для растений представляет большую ценность. В своё время терраформинг был осуществлён тут с большими ошибками. Да и «цивилизаторы» атомными бомбардировками планеты в ходе двух продолжительных войн весьма сильно разбалансировали местную биосферу. Озеленённая часть Нерона составляла всего несколько процентов суши, всё же остальное представляло собой безжизненную пустыню, поэтому наличие перед домом сада во все времена лучше всего характеризовало платёжеспособность хозяина.
Над посёлком высилась громадная — метров двести высотою — колонна «пю-мюонного трасфакторного источника», системы сверхсветовой связи во многом аналогичной «цивилизаторской» «univer-net», но менее разветвлённой и куда более дорогостоящей.
— О-ого-о! — протянула Ола, кивком указав на неё. — Неужели этот «трансфактор» обслуживает местных жителей?
— Да, — подтвердил Отто Гибельхакер. — У них собственный выход в эфир. Тут живут крупные фигуры нашего бизнес-сообщества и они установили «трансфактор» для своих нужд.
— Олигархи, стало быть местные, да? — подал голос Инквизитор, находившийся в соседней машине, но имевший возможность слышать наши переговоры по радиоканалу. — Ничего-ничего, галогеновый сифилис в очередной раз мутирует и всё расставит на свои места. Ещё никому не удавалось избежать гнева Божия.
— А вы, стало быть, не боитесь галогенового сифилиса? — не без раздражения в голосе отозвался Гибельхакер. — Вы этой болезнью только другим грозите…
— А чего мне его бояться? — не понял Инквизитор. — Я же верующий человек!
— Ну и что?
— А то, что коли Бог не попустит, так и волос с головы моей не упадёт. А вы мне про сифилис тут что-то толкуете.
— Ну да, ну да, удобно так жить! — не без ехидства отреагировал штандартенфюрер СС, но Ильицинский тоже не без ехидства тут же отозвался:
— Конечно удобно! Я же говорю, я — верующий человек Православного Закона.
На том вспыхнувший было спор моментально затух.
Примерно за пару километров до «Карамбы» мы остановились перед пропускным пунктом. Как и во всякий приличный посёлок сюда так просто въехать было невозможно — требовалось разрешение кого-либо из местных жителей. Конечно, можно было попробовать включить днищевые вентиляторы и перескочить через щиты на дороге простым вертикальным манёвром, но как известно хорошая мысль — это обычно та, которая последней приходит на ум перед смертью. Скакнув «по вертикали» без должной санкции, можно было запросто получить в днище плазменный шнур местной охранной системы. Ибо таковые системы на богатых планетах контролируют не только подъездные пути и периметр, но и воздушное пространство над населённым пунктом. Поэтому от слишком умных мыслей следовало по возможности воздерживаться и действовать по правилам. А если точнее, по заранее разработанному сценарию.
Несколько секунд мы переглядывались, думаю, каждый из сидевших в машинах в последний раз анализировал нашу «домашнюю разработку», отыскивая возможные изъяны. Таковых вроде бы не было, во всяком случае, я их не видел, а потому подал Оле трубку мультиплексорного телефона и защёлкнул на руках Натс наручники:
— Звони!
Ола задала аппарату нужный номер, а я тем временем извлёк вторые наручники и обратился к Отто Гибельхакеру:
— Господин штандартенфюрер, в последний раз предупреждаю вас: попытка отклониться от выработанного сценария будет расценена мною как последняя и самая неудачная в вашей жизни шутка! Я лично отрежу вам все выступающие части тела!
Я защёлкнул наручники на собственных запястьях.
Ольге Анатольевне ответили быстро, буквально через пару гудков.
— Мне господина Оториадзакомацу-Суйхо Атагиавадзима, — с достоинством проговорила она на транслите и негромко выругалась. — Людей с такими именами убивать надо в детстве об стену, о колено или об угол стола, причём без яда и анестезии.
— Простите, кто его спрашивает? — отозвался робот-секретарь.
— Его спрашивает Егобацу По, — тут Ола скривилась. — Я — лейтенант с планеты Лунекарт. Господин Атагиавадзима не предупреждён о моём визите, но в его же интересах как можно скорее поговорить со мною.
Секретарь поставил линию на «паузу» для доклада своему хозяину, но примерно через полминуты включился снова.
— Господин Атагиавадзима говорит, что незнаком с вами и вас нет в списке его гостей. — важно объявил электронный болван. — Он сейчас не может принять вас ввиду того, что находится вне дома.
— Сообщи господину Атагиавадзиме, что ему лучше принять как меня, так и людей, которые меня сопровождают! Этот номер и его адрес мне сообщили в качестве резервного канала связи. Сейчас у меня возникла необходимость этим каналом воспользоваться.
— Кто сообщил вам этот номер? — тут же уточнил робот-секретарь.
— Я не думаю, что об этом следует говорить в режиме конференции. Я из ведомства, родственного тому, в котором работает господин Атагиавадзима, — произнесла Ола ключевую фразу. — Сейчас мне нужна его помощь!
Секретарь снова поставил линию на «паузу». Господину резиденту явно требовалось время на осмысление услышанного. Наконец, телефон включился опять и теперь на его экране вместо стандартной заставки красовалось худое узконосое лицо азиатского типа. Надо сказать, довольно не располагающая рожа, я бы такому прикурить не дал бы принципиально.
— Я не слышал пароля! — отрывисто пролаял обладатель худого лица.
— А его не произносила! — точно также пролаяла в ответ Ола; умела она говорить с мужиками, не отнять у неё этого редкого дара. — Мне его просто-напросто не сообщили. Повторяю: я — с Лунекарта. У нас тут «инициативная группа» выполняла маленькое задание, возникла необходимость обратиться к вам.
Лунекарт являлся одной из планет Земной Цивилизационной Лиги, имевшей увеличенную силу тяжести, благодаря чему традиционно поставлял лучших бойцов всевозможных специальных подразделений. Особенно высоко ценились особые женские команды, зачастую демонстрировавшие воинские навыки на голову превосходившие подготовку выходцев с других планет. «Цивилизаторские» спецслужбы нередко прибегали к услугам солдат Лунекарта для выполнения особо сложных заданий. Что же касается словосочетания «инициативная группа», то этот эвфемизм часто использовался «цивилизаторами» для обозначения подразделений, нелегально решающих разного рода деликатные поручения.
— Какое такое задание? — продолжал глупить офицер Службы Политической Безопасности, хотя я не сомневался в том, что он прекрасно понял подтекст, скрытый в словах Ольги Анатольевны.
— Вы должно быть слышали о событиях, совсем недавно имевших место в «Монастыре Дьявола»…
— В каком таком «Монастыре Дьявола»?
— Я говорю о Даннеморе. Вы слышали о том, что не так давно туда высаживалась группа вооружённых лиц с неясной пока целью? — в свою очередь спросила она. — В ходе действий этих лиц погибло несколько сотрудников тюремного спецназа. Возможно, высадившаяся группа готовила чей-то побег, возможно, мятеж заключённых — говорить об этом можно пока только в предположительной форме. Так вот, Служба Исполнения Вердиктов установила виновных и обратилась к нашему руководству на Лунекарте с просьбой направить людей на Нерон для их задержания. Я являюсь штатным сотрудником Службы Исполнения Вердиктов, вот моё удостоверение, — Ола подставила под окуляр сканера один из документов, взятых мною у убитого на Даннеморе спецназовца.
— Секундочку, я переведу разговор на закрытую линию! — настоящая голограмма и считанный сканером код подлинности на документе, сломили, наконец, недоверие Атагиавадзимы и он клюнул на нашу легенду. Через несколько мгновений, после необходимых переключений, разговор сделался куда более заинтересованным. — Удалось выяснить, кто виноват в случившемся на Даннеморе?
— Мы этих людей задержали. По крайней мере, двоих из них. Они надеялись укрыться на Нероне, но мы их достали и здесь. Сейчас задержанные находятся в моём автомобиле. От инициатора задания мы получили ваш номер для контакта в экстренных случаях. Нам было сказано, что вы являетесь официальным представителем Службы Политической Безопасности на Нероне и, узнав о цели нашего пребывания здесь, всегда окажете помощь.
— Гм-м-м… А что произошло?
— Сейчас рядом со мною находится некий представитель местной спецслужбы, называющий себя штандартенфюрером СС Отто Гибельхакером. Он требует от нас возвращения задержанных, что фактически означает срыв задания. Вместе с тем, он готов не вмешиваться в происходящее, если вы впустите нас к себе, поскольку ваш дом — экстерриториален.
— А кто задержанные? Это граждане Нерона?
— Нет, что вы, это гнусные казаки из Донской Степи, пачкуны Вселенной. Спрятались на Нероне, зная, что официально с этой планеты нет выдачи подозреваемых и обвиняемых. Я могу показать их рожи… — Ола повернула телефон таким образом, чтобы в поле зрения его камеры попали я и Наташа.
— Подождите минутку, — попросил Атагиавадзима, — мне нужно посоветоваться.
Это был интересный поворот. Со своим руководством он никак не мог бы посоветоваться: на это не хватило бы ни минутки, ни даже десяти минут. Возможно, господину офицеру связи требовалось пораскинуть мозгами, а возможно, он желал сейчас свериться со списком опустившихся на Нерон космических кораблей. Он вполне мог иметь в своём распоряжении такой список. Только что бы могло ему это дать?
— Штандартенфюрер далеко от вас находится? — вновь прорезался голос Атагиавадзимы. — Передайте ему трубку.
— Слушаю тебя, Отори, — Гибельхакер взял из рук Олы мультиплексорный телефон; от меня не укрылось то обстоятельство, что он назвал Атагиавадзиму уменьшительным производным от имени, что указывало на их довольно дружеские отношения.
— Отто, дорогой, что там случилось? — мы могли всё прекрасно слышать, поскольку трубка работала в режиме громкой связи.
— Госпожа Егобацу По, а также сопровождающие её господа Педжеракль Асимбава и Харампси Тхе захватили двух человек, которых удерживают в своих автомашинах…
— А сколько всего у них машин? — перебил его Атагиавадзима.
— Они на трёх автомобилях.
— Ясно, дальше!
— Госпожа Егобацу По ссылается на то, что действует, якобы, в интересах Земной Цивилизационной Лиги и апеллирует к пункту семнадцатому договора «О взаимном уважении суверенитетов и приоритетов сторон». Он, как ты знаешь, гласит, что в зоне юрисдикции любой из сторон правоохранительные органы…
— Да-да, я знаю!..Не препятствуют действиям правоохранительных органов другой стороны если только таковые действия не затрагивают интересов органов власти первой, а также юридических и физических лиц, связанных с нею отношениями регистрации и гражданства. Эти казаки — что? — являются гражданами Нерона?
— Нет.
— Так в чём коллизия?
— Я согласен отпустить госпожу Егобацу По и весь её кортеж, но при этом хотел бы быть уверен, что это не банда пиратов, промышляющих похищениями людей, а сотрудники официальной организации, действующие в интересах Земной Цивилизационной Лиги. Если ты их пропустишь к себе — пусть едут, я дам команду не задерживать машины, но если ты отказываешься иметь с ними дело — то я прикажу всех задержать: и казаков, и людей с Лунекарта.
— Не сомневайся, Отто, я конечно же, их приму! — заверил Гибельхакера офицер связи. — Пусть ваши полицейские не вмешиваются, мы тут сами во всём разберёмся!
Признаюсь, я тут чуть было не зааплодировал. Сыграно было как по нотам. Атагиавадзима купился на нашу «разводку».
Штандартенфюрер СС выключил мультиплексторный телефон и вернул его Ольге Анатольевне.
— Я чувствую себя шлюхой!
— Не рефлексуйте, штандартенфюрер, лучше почувствуйте себя журналистом или проктологом. — по-доброму посоветовал я.
— Вы, кстати, обещали, что офицер связи останется жив, — напомнил мне Гибельхакер. — Не забыли часом?
— Что касается моего обещания, то я его повторю — Атагиавадзима останется жив. Знаете, такого рода оперативные комбинации напоминают мне секс в неприспособленном месте с незнакомой женщиной, когда наивные оптимисты спрашивают у женщины, здорова ли она, а опытные пессимисты даже и не интересуются этим.
Присутствующие на секунду задумались над моими словами.
— Я что-то не всё поняла в открывшемся мне потоке твоего сознания, — проговорила Наташа. — Как-то не связала причинно-следственные отношения и соподчинённость логических извивов. Ты говорил интересно, но мысль ускользнула. Что, собственно, ты пытался сказать этой странной аллегорией?
— Только то, что мы обязательно победим.
Сидевшие в автомашине опять задумались над услышанным.
— Имеется в виду, что вы готовы к любому развитию событий? — осторожно уточнил штандартенфюрер СС.
— Вы сейчас сами увидите, — ответил я.
Тут к нашей автомашине приблизился сторожевой робот. Уточнив, к кому мы направляемся, он подсказал как лучше проехать к нужной нам резиденции и ультразвуковым свистком дал команду щитам на дороге опуститься. Тем самым освободился путь и наша колонна из трёх машин двинулась вперёд.
— Что требуется от меня на данном этапе вашей операции? — поинтересовался Гибельхакер.
— Ничего особенного. Просто будьте смелыми. Впрочем, если вы не окажетесь таковым, этого всё равно никто не заметит. — посоветовал я.
— Я слушаю вас и мне начинает казаться, что вы шизофреник.
— Заметьте, с синдромом навязчивых состояний, — дополнил я мысль собеседника, вспомнив диагноз, которого удостоился в сумасшедшем доме на Арсенальной набережной.
Дом, занятый офицером связи Службы Политической Безопасности, оказался внушительных размером особняком, спрятавшимся за забором хотя и высоким, но всё же несколько мельче Великой китайской стены. Обложенный терракотовыми плитами, с высокой ломаной черепичной крышей, он своей архитектурой в псевдо-тюдоровском стиле, походил как раз на то место, каковым и являлся на самом деле, а именно — гнездо межпланетного шпионажа. За стеною, куда мы проехали в отворившиеся ворота, царила тихая, почти интимная обстановка: шумел прекрасный фонтан с диковинными бронзовыми зверями, по газонам бродили две пары мутагенных павлинов с шикарными хвостами цвета ультрамарин, а над всем этим средневековым великолепием высились замысловатые антенны разночастотной связи. Похоже, в резиденции господина Атагиавадзима располагался мощный узел глобальной связи.
Объехав фонтан, наши автомашины встали впритирку к высокому крыльцу. В дверях появился крупный — гораздо выше двух метров — мужчина в селенитовой броне и четырёхствольным «махаоном» в руках. Охрана, стало быть, бодрствовала. Он внимательно поглядел на то, как мы все выгружались из автомашин, затем повернулся и исчез в доме.
— Вы ничего не говорили о том, что у резидента в доме есть телохранители, — заметил я штандартенфюреру.
Тот выглядел озадаченным:
— Клянусь, я не знаю кто этот человек. От властей Нерона Атагиавадзима не получал разрешения на содержание людей-охранников, ему позволено иметь только электронные системы.
Мы прошли в дом — впереди Ола, затем я и Наташа, изображавшие пленников с наручниками на запястьях, позади нас Гибельхакер и Костяная Голова, замыкавший шествие. Ильицинский остался в инкассаторском «гробомобиле» в качестве «джокера» в рукаве, так, на всякий случай.
В просторном вестибюле, украшенном роскошной мебелью из камня и богато декорированном панно из разнообразных полудрагоценных камней, нас дожидался желтолиций офицер связи и здоровый молодчик, выходивший на крыльцо. Последний казался мрачен и рассматривал нас откровенно-откровенно-неприязненноЭлектромагнитный автомат был направлен в нашу сторону — сие, конечно, следовало признать верхом неприличия.
— Отто, подождите здесь! — распорядился Атагиавадзима и поманил к себе Ольгу Анатольевну. — Мне надо сказать несколько слов наедине этой дамочке.
Они отошли в сторонку, оставив меня и Наташу «под охраной» Костяной Головы. О чём зашёл разговор между ними сказать я не мог, поскольку не слышал ни единого слова. Впрочем, едва только их разговор начался, как из глубины дома в сопровождении ещё одного здорового охранника вышел… я даже не поверил в первую секунду! тот самый генеральный комиссар второго ранга, что допрашивал меня на Нероне двадцать девять дней назад.
Не без удовлетворения он оглядел меня и кивнул:
— Да, это именно он! Как удачно он попал в наши руки!
Я всё ещё соображал, что же может означать появление этого человека в этом месте, как он, обернувшись к Ольге Зубовой, спросил с лучезарной улыбкой:
— Так вы говорите, что этот самый казачок высаживался на Даннемору?
— Да, именно так. Вернее, так считает Служба Исполнения Вердиктов, — кивнула та, видимо, не совсем понимая происходившее.
А генеральный комиссар второго ранга, подойдя ко мне ближе, с нескрываемым удовольствием заглянул в мои глаза. С издёвкой он прошипел:
— Как всё интересно получилось, да? Я вижу с тобой Наталья Тихомирова! Ты не хотел её доставить нам, но всё же… ха-ха!.. вы оба здесь, в моих руках.
Комедию пора было заканчивать.
— Вынужден вас огорчить, — признался я. — Вы всё неправильно понимаете. Это вы в моих руках.
Лёгкое движение руками — и половинки наручников вышли из зацепления, освободив руки. В ладони мои упали пистолеты и я, шагнув вперёд, подхватил генерального комиссара под мышки, загородившись им точно щитом. Я не успел даже и раза выстрелить, как за спиной завизжали термокинетические пистолеты Костяной Головы. Константин всегда отличался прекрасной реакцией (потому-то я и люблю попадать с ним в разного рода интересные ситуации)! Увидев, что я расцепил руки, он всё правильно понял и открыл огонь на поражение.
Секунда — и оба охранника в селенитовой броне уже лежали на яшмовом полу с размозженными черепами. Немного отстранившись от генерального комиссара второго ранга, я поддал ему коленом по печени. Не со зла даже, а так, сугубо в целях профилактики полного лёгочного дыхания. Когда я посмотрел на офицера связи, тот лежал на полу под ботинком Олы с разбитым носом и удивлённым выражением лица. Ему она, кстати, тоже навернула пяткой по печени и, полагаю, также с целью профилактики правильного дыхания.
На штандартенфюрера СС тяжело было смотреть. Он немо таращился на происходящее, явно не находя нужных слов для того, чтобы как-то охарактеризовать увиденное.
— Лучше молчите, Отто, — посоветовал ему я. — Вы же видите, что господин Атагиавадзима жив и относительно здоров! Сломанный нос не в счёт, если потребуется, мы пришьём два новых.
Рванув генерального комиссара за шкирятник, я поставил его на ноги и ещё раз наддал ногой, на этот раз по голени. Удар не фатальный, но очень болезненный и позволяющий быстро перевести переговоры в фазу конструктивного диалога.
— Фамилия… — негромко потребовал я.
— Гж… Гж… — он ловил ртом воздух, пытаясь восстановить дыхание после удара по печени. — Гжмышек. Войцех.
— Генеральный комиссар второго ранга — это твоё настоящее звание?
— Да.
— Здорово! — я отволок его в сторону, так чтобы за ходом нашего экспресс-допроса не мог следить штандартенфюрер СС.
— Если у тебя имеется яд, лучше выпей его сейчас, — посоветовал я. — Мешать не стану, обещаю!
— У меня с собой… с собой… нет яда.
— Ну, как знаешь. Моё дело предложить — твоё отказаться. Если ты считаешь, что тебе лучше будет без яда, то это твои собственные заблуждения. Теперь переходим к содержательной части нашей небезынтересной беседы. Веришь, что я смогу заставить тебя говорить правду или желаешь убедиться в этом на собственной шкуре?
— Верю.
— Молодец. Что мне нравится в настоящих профессионалах — так это краткость суждений и всякое отсутствие патетики. Где находится то место, из которого вы меня перебрасывали сквозь время? Только не говори, будто не знаешь, иначе в ближайшую минуту я раздавлю тебе мошонку, она раздуется от крови и сделается размером в два моих кулака. — я поднёс кулак к лицу генерального комиссара второго ранга.
— Машина времени располагается на околозвёздной базе «Цирконий»- семнадцать.
— Очень хорошо, доставишь нас туда!
— Это безумие. «Цирконий»-семнадцать охраняется крейсерской эскадрой. Сколько бы вас на было — крейсера всех сотрут в порошок. Хоть сто кораблей!
— Мы все немного безбашенные, — согласился я, — хотя кто-то из нас и не немного.
Оглянувшись, я увидел, что в холле появился Инквизитор, оставивший своё место в автомобиле. Казаки, сковав наручниками Гибельхакера и Атагиавадзиму, о чём-то совещались; Ола, перехватив мой взгляд, крикнула: «Сейчас мы быстро обыщем дом и — на выход!»
— Господин Гжмышек, должен вас категорически расстроить, — я вернулся к своему пленнику.
— Что такое?
— Согласно вашим прогнозам, я примерно через одни условно-земные сутки должен буду скончаться от медленного яда, который, напомню, вы же мне и вкололи. Моя смерть автоматически повлечёт вашу, поскольку безнаказанно убить куренного атамана невозможно.
— Вам не о чем беспокоиться. Яд, введенный вам в шею по моему приказу, на самом деле не представляет угрозы вашему здоровью.
— Вот как?
— Да. Расчёт строился на том психологическом давлении, которое окажет инъекция.
— Однако, нанороботы с циановым водородом действительно были введены мне в кровь. Я сделал анализ.
— Разумеется, для пущей достоверности мы ввели нанороботов. Но они не будут активированы сами-собой по истечении тридцати дней. Как раз-таки их активация должна была последовать после того, как вы получили бы от нас акустический код.
— Ага, понимаю. Я привожу вам Наталью Тихомирову и «торпиллёр», получаю от вас взамен код, который, как я думаю, отключит нанороботов, использую его и…
— …и этот код как раз взывает активацию нанороботов и массированный впрыск цианового водорода. После чего вы бесславно подыхаете.
— Гм. Не без юмора. С бодрящей толикой цинизма, я бы сказал.
— Что ж, сочту это комплиментом.
— Я отмечаю позитивные перемены в твоём поведении: появились элементы добросердечия, доверие, даже обращение на «вы». Пошли! — я рванул генерального комиссара за собою.
— Куда? Куда это «пошли»? — встрепенулся он.
Я молча поволок его за собой. Проходя мимо японца, подхватил за ухо и его. Затащив обоих пленников в «гробомобиль», бросил их на пол.
— Сидеть тихо! — приказал я. — Через полчаса улетаем с Нерона.
— Хватит бредить, — огрызнулся Атагиавадзима. — Вам не дадут улететь с Нерона! Вы что же думаете? нахватали заложников и теперь запросто смоетесь с планеты, находящейся под властью полицейской диктатуры?
— Ага, именно так и думаю, — кивнул я, извлекая из своего платинового чемоданчика иглы с наркотиком.
— Мы старшие офицеры спецслужбы Земной Цивилизационной Лиги! Наше похищение грозит Нерону войной и потому местные власти никому не позволят безнаказанно…
— Заткнись! — остановил его я и тут же ткнул иглами во лбы обоих пленников.
Через пару секунд оба блаженно спали, закатив глаза под брови. Прошло около десяти минут и ко мне присоединились казаки, закончившие осмотр дома.
— Господа народ, хотел бы сделать небольшое объявление, — обратился я к ним. — У всех нас существует несколько вариантов будущего. Но в любом из них нам предстоит обессмертить свои имена. Да-да, именно так, отказы не принимаются! От этого жребия никому из нас не отвертеться! Нас ждёт масса дел, половина из них — великих, другая половина — грандиозных.
— Звучит как тост. Наверное, сейчас будем пить «плач новобранца»? — предположил Костяная Голова.
— Ты почти угадал. Сейчас мы отправляемся в космопорт «Юнкерс». По пути погрузим наших спящих пленников в контейнер с деньгами, благо вализы не досматриваются, и доставим их на борт нашего корабля. Со словами благодарности отпустим Отто Гибельхакера на все четыре стороны. Разлука будет без печали, так что обойдёмся без лобзаний.
— И что потом? — полюбопытствовала Наталья.
— Поднимаемся в космос. И там продолжим сеять вечно разумное и человечное на просторах нашего грешного мира.