«Сколько себя помню — два постоянных направления мыслей были в мои отроческие годы: мысли о Боге, которыми ни с кем не делился, и о гитаре, на которой очень хотелось научиться играть. После продолжительных просьб, мои материально бедные родители в день моего пятнадцатилетия подарили семиструнку ленинградского завода им. Луначарского.

Пару лет под четыре аккорда си-минорной тональности с друзьями из двора пели не очень хорошие песни. Но, оставаясь наедине с гитарой, смотрел на гриф, на семь струн (почему-то с детства любил и выделял именно эту цифру), чувствовал огромные возможности, заложенные в этих струнах, и ничего не мог поделать. Музыкальный слух был — на одной струне мог подобрать любую мелодию, но дальше этого не шло. Тогда я ещё не предполагал, что через несколько лет узнаю о человеке, в руках которого семь струн звучат так, как я себе и представить не мог, услышу такие сочетания звуков, основанных на русских мелодиях, без которых обеднела бы жизнь моя.

В семнадцать лет я записался в кружок гитаристов завода „Динамо“.

Кружок вёл А. Ширялин. Потолкавшись там несколько недель и не найдя ожидаемого, купил самоучитель В. Юрьева и попытался самостоятельно в нём разобраться. Когда было что-то непонятно, обращался за помощью к более опытным в этом деле. Так за зиму одолел прелюдию В. Юрьева и романс М. И. Глинки „Сомнение“ в прекрасном переложении для семиструнной гитары автора самоучителя. Что ещё примечательного было в эту зиму? Я впервые услышал о гитаристе с красивым именем Сергей Орехов.

Летом гитару у меня украли. В случайном разговоре узнал, что в ДК „Трудовые резервы“ есть кружок гитаристов и, что было особенно важно для меня, на время занятий выдавали сделанные на заказ добротные инструменты. Туда и направился. Ансамбль гитаристов вёл Н. М. Самусь.

Сыграл ему всё, что умел, и был зачислен в старшую группу. Два раза в неделю на занятия приходили пятнадцать-двадцать юношей и девушек. Н. М. Самусь, будучи хорошим преподавателем, занятия делил на две части. В первой проигрывались всевозможные упражнения и гаммы, после перерыва работали над репертуаром. Преподаватель на посторонние разговоры не отвлекался, и с трудом можно было уговорить его что-нибудь поиграть — ценил время. В эту зиму узнал, что именно здесь преподавал В. Юрьев, воспитавший много учеников, и сюда заходил С. Орехов.

Следующей осенью я был призван в армию. Отслужив и вернувшись домой, продолжил свои занятия гитарой. К этому времени С. Орехов овладел сознанием всех гитаристов. Постоянно кто-нибудь приносил рукописные ноты его произведений, и тут же они переписывались. Все заиграли Орехова или попытались это сделать.

Первый раз я увидел Орехова на концерте в Доме Народного Творчества (сам он тогда не выступал). Именно здесь на одном из концертов им была исполнена песня „Вдоль по улице метелица метёт“ в обработке В. Сазонова с таким блеском, что сидящий в зале автор обработки сыгранное не узнал. В перерыве подошёл к исполнителю и спросил: „Серёжа, чья это обработка?“ Сергей с лёгким недоумением ответил: „Так это же Ваша“.

Надо сказать, что Орехов с большим уважением относился к творчеству Сазонова. Воспитанный на произведениях М. Т. Высотского, сам уже поднимаясь во весь рост, Орехов внимательно изучал произведения и искусство аккомпанемента семиструнника Сазонова.

Первая моя встреча с Ореховым произошла на частной квартире. Его туда пригласил гитарист, поэт Г. Дмитриев. Помню, после исполнения нескольких пьес, Сергей Дмитриевич на одном дыхании исполнил романс „Жалобно стонет…“. (До этой встречи и после неё я переживал тяжёлый жизненный период: смертельно заболел мой младший брат). Когда слушал романс, к горлу подступил ком, а к глазам — слезы. Через несколько минут мне стало легче. Потом я достал ноты этого романса и за один день выучил его.

Где-то в середине семидесятых годов у Г. Дмитриева родилась идея сделать памятную медаль и вручить её Сергею Дмитриевичу. Изготовил медаль мастер этих дел Валентин Кочетков. В день вручения мы сначала собрались у Е. Л. Кропивницкого — художника и поэта, рождённого в конце XIX века, доброго и мудрого человека. Насладились разговором с ним и уж от него поехали к Орехову. Кроме вручения медали и музыки, этот день для меня памятен ещё и тем, что там я познакомился с Надеждой Тишининовой — певицей и женой Орехова. Меня поразила в ней яркая красота и, как в народе говорят, живая душа. Таких людей на свете немного. С каким подъёмом и какой подачей она пела — и певиц таких немного.

Было несколько встреч с Ореховым в здании Колонного зала Дома Союзов, где я одно время работал. Он тогда выступал с певицей Филимоновой. В одном из разговоров на мой вопрос о новых обработках Орехов ответил, что в последнее время творчество что-то не идёт. Я, как наивный ребёнок, стал просить его сочинять как можно больше.

Спустя некоторое время я встретил его в фойе Октябрьского зала Дома союзов. Меня поразил его болезненный вид, худоба, бледность… Спросил, что с ним происходит. Сергей Дмитриевич пожал плечами и ответил, что сам не понимает. Последний раз я видел Орехова в Доме Учёных. Выходя на сцену, он на мгновение остановился, но потом, как бы пересилив себя, подошёл к микрофону. Дуэтом исполнил несколько вещей и затем аккомпанировал Н. Тишининовой. После концерта мы, человек десять, прошли за кулисы. Тут и узнали, что у него плохо с сердцем. При выходе на сцену сердце схватило так, что нужно было быть Ореховым, чтобы отыграть этот концерт. Это было за три месяца до его смерти.

Умер он за инструментом, в августе на Преображение Господне, или, как в народе говорят, на Яблочный Спас. После игры для узкого круга лиц он встал и, сказав: „Всю душу отдал“, упал замертво. И, как говорили древнеиндийские мудрецы, выполнил три условия, характеризующие великого человека: умер молодым (для музыканта он прожил мало), бездетным — это судьба, и нищим (а уж, это вороватые либералы конца XX века обобрали до нитки).

Узнав о печальном событии, поехал в Матвеевское. Собралось человек пятнадцать. Вынесли из квартиры гроб с телом и поставили у подъезда.

Обычно вглядываясь в лицо покойного, пытаюсь по застывшему выражению хоть что-то узнать от свидетеля двух миров. Но здесь я пристально смотрел и на его руки. Кисть правой руки отдыхала на левой. И меня поразила красота этих рук. Почему-то при жизни этого не замечал. В общении с людьми Орехов был немногословен, говорил две-три фразы, но ёмко и по делу. За что за что, а за словоблудие ему отвечать не придётся. Иногда, в разговоре, когда Орехов чувствовал отход от истины, он смотрел на человека с лёгким недоверием и юмором. При этом чаще всего не считал нужным вступать с ним в спор. Мне показалось, что именно таким и было последнее выражение на лице покойного. Отпели и похоронили его на Ваганьковском кладбище.

В моей жизни было пять-семь мистических случаев настолько значительных, что по их поводу можно было бы задать вопросы, как учёным, так и священнослужителям. То, что произошло на сороковой день по уходу Орехова из жизни, по силе нельзя отнести к тем случаям, но всё же. В этот день я пришёл домой усталый и разбитый… Взял гитару и стал наигрывать цыганскую плясовую песню. В лучшие годы, находясь в лучшей форме, я её никогда не мог сыграть так, чтобы она хоть чуть походила на ореховское исполнение. А тут, не прилагая усилий, я услышал, что и по динамике, и по интонации вариации этой песни зазвучали так, как я этого добивался многие годы. Потом это ни разу больше не повторилось.

В том, что я Иванов, виноват мой родной отец Иван Орехов — неутолимый поклонник Бахуса. Мать с ним рассталась и записала меня на себя. Но, если б я носил эту, может быть, самую красивую русскую фамилию, сколько б сил, здоровья и времени ушло бы на овладение этим чудовищно трудным инструментом, чтобы оправдать фамилию „Орехов“.

Сейчас, понимая, какой это труд и каторга, я благодарен матери за то, что я Иванов…

В октябре 2001 года Геннадий Дмитриев организовал вечер гитары в ДК „Факел“ на Войковской. На нем помимо выступления гитаристов, должна была петь Н. Тишининова. Перед концертом мы с ней полчаса поговорили.

Она многое рассказала, в том числе, о колдовских приворотах певицы Филимоновой. А на мою фразу о том, как я по двадцать — тридцать раз в день заводил малый диск, где ей аккомпанировал Орехов, с неподражаемой интонацией Надежда спросила: „Только из-за Серёжи?“. После концерта был банкет. За одним столом сидели с Тишининовой, Дмитриевым и гитаристом Б. Кимом. И как сама Вечность, была роскошь человеческого общения, и, как само Время — неумолимо убывающий коньяк. Незабываемый вечер.

Недавно мне приснился странный сон. Один из тех, которые запоминаются на всю жизнь и которые реальнее самой реальности. Посреди безлюдной церкви стоит гроб с телом Орехова. В двери храма входит живой Орехов и медленно подходит к гробу, останавливается в двух шагах от него и пристально смотрит на себя же мёртвого. К нему приближается священник и тихо, но настойчиво предлагает выйти из храма. Орехов поворачивается и молча выходит.

Удивительная судьба у этого человека. С концертами объездил всю Россию вдоль и поперёк, был и за границей, и везде своей бесподобной игрой подымал дух и настроение людей, способных понимать прекрасное.

Взяв эту личность в совокупности как исполнителя и как композитора, мы увидим, что это гитарист всех времён и народов. И если в других странах чтят таких как Сеговиа, Анидо, Пако де Люсия, (они там являются национальной гордостью), то у нас полный штиль. И, чтобы хоть небольшой рябью пройти по этому на государственном уровне мёртвому штилю, хочу рассказать об одном случае из творческой жизни Орехова. По объявлению я приехал прицениться к гитаре. Потом два часа проговорил с её хозяйкой.

Старинный инструмент ей достался от мужа, который был дружен с Ореховым. Однажды он приехал к ним в гости, ну и, конечно, заиграл. Был тёплый вечер, балкон открыт, и, хоть жили они на седьмом этаже, внизу собралась огромная толпа, аплодисментами и выкриками не позволявшая делать даже непродолжительные паузы. Так и играли, чуть ли не до утра.

Наверное, время было другое, да и люди немного другие.

В жизни своей больше гитары я любил только несчастную Россию. И что же? Лучшие годы своей жизни я жил в одно время с гением гитары.

Мало того, жил с ним в одном городе, мог видеть и слышать его вживую. За сорок лет моего общения с гитарой музыка трёх служителей Гармонии не надоела и не приелась, как не приедается хлеб. Живи и играй хоть ещё сто лет. Это И. С. Бах, который очень хорошо перекладывается на семиструнку.

Это М. Т. Высотский — гений-самородок первой половины XIX века с его изумительными вариациями на темы русских песен. Это С. Д. Орехов с его восхитительными обработками народных песен и романсов.

Иногда я посещаю Ваганьковское кладбище. Сначала постою над могилой друга детства, а затем иду к Сергею Орехову. Смотрю на небольшой памятник. Орехов на нём в профиль с взглядом, устремлённым в небо. Гений русской гитары из плеяды приносящих плоды свои на алтарь Мирового Духа».