Из школьного двора напротив донеслись крики детей, из чего Эли сделал вывод, что уже без четверти десять. Иногда он с почти болезненным нетерпением ожидал этих внезапно разрывающих тишину голосов двухсот ребятишек, выбегающих из классов на перемену. Казалось, что каждое утро, за несколько мгновений до этого звонкого фейерверка, в квартале воцарялась еще более глубокая тишина, словно весь он застывал в ожидании.

За последние десять минут этого утра Эли мог вспомнить лишь скрип своего пера по бумаге. Он не слышал, как на углу улицы прошел трамвай. А он должен был пройти, поскольку они ходили каждые пять минут. Он ничего не слышал, даже привычных передвижений хозяйки меблированных комнат, и принялся напрягать слух.

У него не было часов. За всю жизнь у него были лишь одни часы — серебряные часы его отца, которые тот торжественно вручил Эли, когда он уезжал из Вильно. Он давно их продал, а в его комнате не было даже будильника.

Мадам Ланж совсем недавно поднялась на второй этаж со своим ведром и щетками, и это означало, что было около девяти часов утра. Она поднималась сразу после прихода торговца овощами.

Обычно она начинала уборку с розовой комнаты мадемуазель Лолы, оба окна которой выходили на улицу. Затем она направлялась в желтую комнату, занятую Станом Малевичем, где первым делом разжигала огонь в угольной печи. Чтобы он быстрее разгорелся, она добавляла туда керосина, запах которого доносился до Эли, смешиваясь с ароматом горящего дерева.

Что-то она запаздывала. Ей пора уже было постучаться к нему в дверь. Его комната, которую называли зеленой, находилась на полпути между первым и вторым этажом; в свое время ее надстроили над кухней, и оцинкованная крыша делала ее душной летом и ледяной — зимой.

Сейчас стоял ноябрь и было холодно; чтобы писать за столом возле окна, Эли надел пальто и через несколько минут снова встал, чтобы взять свою фуражку.

Она опять спросит его:

— Что вы здесь делаете, мсье Эли? Почему не спускаетесь на кухню?

И он ответит:

— Вы мне этого не предложили.

— Я должна повторять это каждое утро? Вы никогда не научитесь чувствовать себя здесь как дома?

Иногда, поднимаясь по лестнице, она останавливалась возле его двери и звала его.

— Мсье Эли! Вы у себя? Не могли бы вы посидеть внизу и приглядеть за моим супом?

А порой это выскакивало у нее из головы. Мысли целиком поглощали ее. Убираясь в комнате, она могла разговаривать сама с собой, нахмурив лоб. Два раза в неделю у Эли были лекции в университете. Они случались в разные дни, и она в этом не ориентировалась. Для нее университет был сродни школе, расположенной напротив, куда следовало отправляться каждое утро в одно и то же время.

Он был простужен. Каждую зиму насморк держался у него месяцами, то усиливаясь, то ослабевая. Кусочек неба, сияющий среди печных труб соседних домов, обманчиво радовал голубизной; воздух был холодным, особенно в его комнате, и он с облегчением вздохнул, когда в коридоре послышался звук открываемой двери и на лестнице раздались шаги мадам Ланж.

— Вы у себя, мсье Эли?

Вставая, он ответил с сильным польским акцентом:

— Да, мадам.

Как он и предполагал, она проворчала с сердитым видом:

— Лучше бы спустились вниз, чем дрожать от холода в своем пальто. Сколько раз вам нужно об этом говорить? Скорее идите! Устраивайтесь на кухне и подбросьте угля в печь.

Она была худой, с тусклыми светлыми волосами, светлой кожей, серыми глазами, с постоянной усталостью на лице.

— Вам необязательно брать с собой пальто.

Он знал, что она тотчас же откроет окно, потому что ей не нравился его запах. Она никогда ему об этом не говорила напрямую. Но порой он слышал ее рассуждения:

— Только подумать, каждый человек пахнет по-своему. И каждая комната, соответственно, тоже. Похоже, люди не придают этому особого значения, прежде чем жениться. Что касается меня, я так и не смогла привыкнуть к запаху своего мужа.

Последний умер десять лет назад, во время войны 1914 года, и с тех пор она сдавала комнаты студентам.

— Мужчины еще пахнут намного терпимее, чем женщины! От запаха мадемуазель Лолы меня просто воротит, и каждый раз, входя в ее комнату, я открываю окна нараспашку.

То же самое она делала, едва входила в комнату Эли.

Он взял свои книги, конспекты лекций, спустился на кухню, застекленная дверь которой запотела от пара. В большой коричневой эмалированной кастрюле потихоньку кипел суп, а в центре черной жестяной печи зияло раскаленное докрасна овальное отверстие для розжига.

Он закрыл за собой дверь, подбросил в огонь угля и наконец уселся за стол, накрытый клеенкой, с облегчением вздохнув. Его начало обволакивать тепло, кровь устремилась к лицу, вызвав приятное покалывание кожи, он с удовольствием вдыхал запах лука и слушал привычные тихие звуки: как гудит огонь, как иногда через решетку падает красный пепел, как дребезжит крышка на кастрюле.

Все это согревало его гораздо лучше, чем пальто, которое он приобрел еще в Вильно, и действовало так же успокаивающе, как если бы он улегся в кровать с грелкой в ногах.

Минут через двадцать или через полчаса мадам Ланж спустится на кухню, чтобы что-нибудь приготовить, затем вновь поднимется наверх для уборки мансард третьего этажа, где она жила вместе с дочерью.

В Вильно тоже повседневная жизнь имела свой размеренный ритм, под звуки пилы и рубанка в мастерской отца, но он всегда ненавидел этот ритм и все свое детство и отрочество мечтал от него убежать.

На лестнице раздался громкий голос:

— Там ничего не горит, мсье Эли?

Он приоткрыл застекленную дверь и ответил:

— Нет, мадам.

С тех пор как мсье Ленижевский, сдав последние экзамены, вернулся на родину, Эли стал самым давним постояльцем дома, куда он приехал три года назад, не зная ни слова по-французски. Вслед за ним въехал Стан Малевич, подрабатывавший уроками гимнастики, чтобы частично оплатить свою учебу, затем, год спустя, в 1925 году, в доме появилась Лола Резник, уроженка Кавказа, которую родители перевезли в Стамбул, когда началась революция. Они до сих пор там жили, и Лола ездила к ним на каникулы. Стан тоже возвращался в Польшу на время каникул. Эли не мог себе позволить такие поездки. Но если бы у него было достаточно денег, ему пришлось бы это делать.

Его старшая сестра Леа написала ему:

Весь день небо было по-утреннему холодным и серым, и сейчас, к трем часам, снежные хлопья кружились в воздухе, такие легкие, что исчезали, не оставляя следа. В классах школы напротив зажгли свет.

Как обычно по четвергам, мадам Ланж в парадном наряде отправилась за покупками в центр города и должна была вернуться не раньше пяти часов; возможно, в половине шестого она по дороге зайдет за Луизой на телефонный узел.

Вот уже целый час Эли находился дома один, устроившись со своими лекциями на разогретой кухне, с пылающим лицом и слезящимися от насморка глазами. Когда ему не нужно было никуда идти, он не повязывал галстук и частенько весь день носил под пиджаком свою пижаму. Он брился всего два-три раза в неделю, и сегодня его щеки были покрыты щетиной в полсантиметра.

В самом начале его пребывания в доме мадам Ланж как-то сказала ему:

— Не понимаю, как в вашем возрасте можно быть таким… не элегантным.

Она слегка запнулась на последнем слове. На самом деле она подумала: «таким неопрятным».

Затем добавила:

— Иногда мне кажется, что вы это делаете нарочно.

Она не стала развивать свою мысль дальше, но ее взгляд скользнул к его ногтям с черной каймой.

Румын, наверное, был в университете, куда он записался на горный факультет. А может, он сидел в каком-нибудь кафе в центре города в компании своих соотечественников, пару-тройку которых уже успел отыскать.

Он еще не совсем включился в жизнь дома, и, тем не менее, вот уже целую неделю, с тех пор как впервые переступил порог, он оставался здесь главным персонажем. Даже во время его отсутствия чаще всего говорили именно о нем.

Утром, например, хозяйка старалась не шуметь, потому что он просыпался поздно, и было слышно, как она просит мадемуазель Лолу или мсье Стана, выходящих на улицу:

— По коридору идите на цыпочках. Дверью не хлопайте.

Прежде чем отправиться убирать в комнатах, она поворачивалась к Эли:

— Ну вот! Я накрыла на стол. Скажите ему, что масло в холодильнике. Вы последите за огнем?

В отличие от Эли, новый постоялец тщательно следил за собой и уделял много времени своему туалету. Поскольку в доме не было ванной, он каждые два дня отправлялся в общественные бани квартала и даже спросил у Эли, нет ли в городе турецкой бани.

Его родители были такими же, как и он. Эти люди принадлежали к другому миру, который Эли видел лишь издалека. Однажды утром, когда Мишель ушел, мадам Ланж, убиравшая в его комнате, принесла две фотографии на кухню, где занимался Эли. Каждая из них была вставлена в массивную серебряную рамку.

— Взгляните на его мать. Она выглядит почти так же молодо, как он, а ведь фотография сделана совсем недавно, я вижу это по ее платью.

Она обладала той особой красотой, которая, как правило, свойственна только актрисам, или, если быть точнее, своей осанкой, некоторой надменностью она напоминала оперную певицу.

Отец тоже был по-своему красив, невысок и суховат, с тонкими волевыми чертами лица.

Уже во второй вечер Эли пришлось снова послужить переводчиком, излагая вопросы мадам Ланж.

— Спросите у него, не занимается ли его отец торговлей.

Он повторял фразы на польском, и Мишель охотно отвечал.

— Мой отец торгует табаком. Он много путешествует. На самом деле он почти все время проводит в поездках, поскольку филиалы расположены в Болгарии, Турции и Египте.

— Жена его сопровождает? — спрашивала хозяйка.

Мишель отвечал с легкой улыбкой:

— Редко. Она остается дома.

— У нее есть другие дети?

— Только дочь, ей пятнадцать лет.

Каждые два дня мадам Зограффи писала длинное письмо своему сыну, и тот по утрам, едва встав с постели, с растрепанными волосами, прямо в пижаме отправлялся к почтовому ящику.

— У них много прислуги?

Мишель смущенно отвечал:

— Всего трое слуг, не считая шофера.

Все это время Луиза шила в своем углу, не поднимая головы. Она никогда не задавала вопросов, казалось, даже не прислушивалась к разговору, и когда встречала румына, просто кивала ему в знак приветствия с легким движением губ. Она словно избегала смотреть ему в лицо.

Прошло несколько дней, но во время обеда ощущение неловкости все еще висело в воздухе. Эли и две женщины продолжали обедать на кухне, тогда как Мишель в одиночестве ел в столовой. Мадам Ланж без конца вставала и отправлялась его обслуживать. Каждый день для него готовилось специальное блюдо, и он имел право на десерт из сухофруктов или выпечки.

Вечером, как и до его появления, все ужинали в столовой. Старожилы приносили свои жестяные коробки и ели собственную пищу, в то время как только один новичок получал горячее блюдо.

Он не делал никаких замечаний. Он вообще избегал разговоров, если только его не спрашивали, и старался не разглядывать своих сотрапезников. Впрочем, вечером почти всегда говорила мадемуазель Лола, рассказывая истории на смеси французского, русского и турецкого, смеясь по любому поводу и покачивая своей пышной грудью.

Это была по-своему привлекательная девушка, тучная, но яркая, всегда пребывающая в хорошем настроении, и она ела конфеты с утра до вечера. Она выдавала себя за студентку; в действительности же она не посещала университет, куда не смогла сдать вступительные экзамены, а ходила на курсы в частное коммерческое училище, о котором предпочитала не рассказывать.

После ужина каждый возвращался в свою комнату, пока мадам Ланж мыла посуду, и Эли обычно первым незаметно покидал столовую, несмотря на то что у него единственного спальня не отапливалась.

Стан занимался допоздна, Эли знал об этом, потому что видел свет в его окне по другую сторону двора. Мадемуазель Лола, должно быть, читала или ничего не делала, может, просто лежала в своей кровати, устремив взгляд в потолок, мечтая и поглощая сладости.

Мишель Зограффи уже дважды уходил куда-то вечером, и в первый раз, когда он вернулся, мадам Ланж пришлось вставать, чтобы открыть ему дверь, потому что он забыл свой ключ.

Однажды, выходя из-за стола, он спросил у Эли:

— Не хотите пропустить со мной по стаканчику в городе?

Мишель заметно покраснел, когда поляк ему ответил:

— Я не пью.

Кстати, это было правдой.

— Но мы могли бы выпить чаю?

— Я не люблю ходить в кафе.

Честно говоря, он там ни разу не был, лишь бросал украдкой взгляд, проходя мимо, и в некоторых кафе была такая же спокойная и внушающая доверие обстановка, как на кухне мадам Ланж. Было видно, как студенты часами болтают за своими напитками, а другие в глубине зала играют в бильярд.

Он предпочитал ни у кого ничего не одалживать, будь то кружка пива или чашка чаю. Понял ли это Мишель? Обиделся ли на его отказ? Это было неизвестно.

В этот четверг с самого утра Эли думал о том, чем он займется, когда хозяйка уйдет, и уже битый час он сидел в сомнениях, пытаясь заставить себя заниматься, стыдясь искушения, перед которым, как ему уже стало ясно, он не сможет устоять.

Когда он встал, чтобы подбросить угля в печь, и увидел снежные хлопья, парящие в неподвижном воздухе двора, он решил больше не сопротивляться. Выйдя в коридор, он открыл входную дверь и бросил взгляд на пустую холодную улицу.

За эту неделю Мишель еще ни разу не вернулся домой раньше пяти часов вечера, а чаще всего было уже около шести, когда он вставлял ключ в замочную скважину.

Впервые за то время, как новый постоялец поселился в доме, Эли вошел в гранатовую комнату, где тепло было еще более мягким и обволакивающим, чем на кухне, совсем другого качества, из-за постоянно подтапливаемой печки, за слюдяной загородкой которой танцевали языки пламени.

На улице еще не стемнело, но из-за штор на окнах в комнате царил полумрак, и контуры предметов в углах начинали расплываться.

Поскольку раньше это была гостиная, окна в этой комнате выглядели более нарядно, чем в других: стекла полностью закрывали гипюровые занавески, а поверх них висели тяжелые бархатные шторы, собранные в складки, словно старинное платье; их задергивали на ночь. На подоконниках обоих окон стояли ящики для цветов с медной отделкой, в которых зеленели растения.

Обе фотографии в серебряных рамках — отца и матери Мишеля — красовались на камине, между ними лежала пачка турецких сигарет. Стол из темного дуба, стоявший раньше в столовой, был завален бумагами и книгами; среди них виднелся франко-румынский словарь, слова из которого новоиспеченный студент повторял по нескольку часов, расхаживая взад-вперед по комнате.

Эли на цыпочках подошел к комоду, стараясь двигаться бесшумно, хотя он находился в доме один; его движения были вороватыми, он то и дело оборачивался к окнам, за которыми улица казалась словно окутанной туманом.

Открыв ящик, он сразу увидел пеструю коробку с рахат-лукумом, которую Мишель получил по почте три дня назад. В ней не хватало пяти-шести конфет. Сначала Эли закрыл коробку, не прикоснувшись к конфетам, и схватил одно из писем, сложенных в стопку в этом же ящике.

Не из-за этих ли писем он пробрался сюда как вор, ощущая в груди тревогу, которая уже добралась до конечностей, вызывая неконтролируемую дрожь? Возможно, он и сам этого не знал. Он просто подчинялся непреодолимой силе. И эта же неведомая сила заставила его сделать нелепый детский жест: он снова открыл коробку, схватил оттуда рахат-лукум и целиком засунул в рот.

От Мишеля он знал, что мадам Зограффи родилась в Варшаве и что она писала сыну на польском языке.

Однажды утром, вместо того чтобы бросить в почтовый ящик письма, звук которых можно было услышать с кухни, почтальон позвонил в дверь, что случалось только тогда, когда приходили заказные письма и посылки.

На часах было четверть девятого. Луиза, начинавшая работать в половине девятого, ушла из дома несколько минут назад, облачившись в свое темное драповое пальто с отделкой из беличьего меха и в такую же меховую шапочку. Под предлогом того, что на улице дует ледяной ветер, мадемуазель Лола решила не ходить на занятия, что, впрочем, случалось нередко и, похоже, совсем ее не беспокоило. Она спустилась вниз в розовом пеньюаре, похожая на огромную куклу, и при каждом движении ее грудь, имевшая странную консистенцию, обнажалась все больше.

Мадам Ланж делала ей знаки, пока она ела, но уроженка Кавказа их не понимала или притворялась, что не понимает.

— Мадемуазель Лола! — в конце концов, не выдержав, тихо сказала хозяйка. — Будьте внимательнее. Нам все видно.

— Видно что?

— Вас.

Этого было достаточно, чтобы та громко расхохоталась.

— Это плохо?

— Но здесь мужчины.

Стан Малевич, похоже, не слышал разговора; он, как обычно, молча поглощал свой завтрак, устремив взгляд в открытую книгу, лежащую рядом с тарелкой.

— Это их смущает? — спросила толстуха.

— Будь я на вашем месте, это смущало бы меня.

— На пляжах Черного моря парни и девушки купаются обнаженными, и никто не делает им замечаний.

— Это отвратительно.

Мадемуазель Лола вдруг разозлилась, что случалось с ней время от времени. Она встала из-за стола и бросила, направляясь к двери:

— Это ваши мысли отвратительны!

Когда раздался звонок в дверь, она уже поднялась к себе. Мишель еще не вышел из своей комнаты, откуда не доносилось ни звука, из чего можно было сделать вывод, что он еще спит. Эли, стоя возле печки, готовил себе чай и следил за поджариваемым яйцом. Запах керосина, которым мадам Ланж пользовалась, чтобы разжечь огонь, все еще витал в воздухе.

— Я открою, — сказала она, когда Эли сделал движение в сторону двери.

Он был единственным постояльцем, который открывал дверь на звонок, подбрасывал в печь угля, знал, в каком углу буфета лежат монеты для нищих. Молочнику тоже открывал дверь почти всегда он, протягивая белый эмалированный бидон со словами:

— Два литра.

Через застекленную дверь он увидел, как мадам Ланж берет сверток из рук почтальона, расписывается в квитанции. Когда почтальон ушел, она какое-то время стояла на месте, с удивлением разглядывая адрес, затем вернулась на кухню, не постучав в комнату к румыну.

Стан вышел из-за стола и, остановившись на пороге, сдвинул каблуки и опустил голову в поклоне. По всей видимости, так он проявлял корректность, поскольку мадам Ланж собиралась открыть сверток, ведь его вежливость доходила до крайностей.

Он никогда не рассказывал ни о себе, ни о своих близких. Как-то раз он лишь дал понять, что его отец преподает в одном из лицеев Варшавы, и путем сопоставления фактов Эли понял, что в действительности тот работал смотрителем, возможно консьержем.

Стан был белокурым, всегда одевался преувеличенно опрятно, без единой складки на одежде, и каждый вечер клал свои брюки под матрас, чтобы они разгладились. Он двигался и вел себя как офицер. На стенах его комнаты висели рапиры и фехтовальная маска.

— Вы можете остаться, мсье Стан. Вы ведь знаете, что здесь нет никакого секрета.

— Я должен идти заниматься, мадам Ланж.

Первое время каждое утро, когда хозяйка чистила обувь, он склонялся к ней, чтобы поцеловать ей руку.

— Полноте, мсье Стан, вы выбрали не самое подходящее место для этого! Достаточно просто говорить мне «доброе утро», как остальные.

О деньгах он тоже никогда не упоминал. Никто не знал о его ежемесячном доходе, поскольку вся корреспонденция и денежные переводы отправлялись ему до востребования. В его комнате не было никаких фотографий, кроме единственной, на которой была изображена группа выпускников лицея в зеленых бархатных фуражках.

Когда мадам Ланж была заинтригована или взволнована, она начинала смеяться, словно стесняясь своих эмоций, и вскрывая сверток, она бормотала:

— Что же такое мне могли прислать из Румынии? Наверное, это коробка рахат-лукума, которую мсье Мишель получает каждую неделю!

Она удивленно вскрикнула.

— Вы только взгляните, мсье Эли! Бог мой! Какая красота!

И разворачивая блузку из тонкой ткани с разноцветной вышивкой, какие носят женщины на Балканах, она нервно рассмеялась.

— Вы можете себе представить, как я пойду в этом за покупками?

Она была обрадована и в то же время разочарована.

— Это слишком красиво для меня!

Эли молча взглянул на блузку, перенес свой чай и яйцо на стол и устроился за ним.

— Здесь есть письмо. Все это наверняка благодаря мсье Мишелю.

Она прочла его и протянула своему постояльцу.

— Прочтите! Оно на французском. Интересно, как он мог обо мне рассказать, чтобы она такое мне написала.

Почерк явно принадлежал образованной женщине.

В доме, как и в природе, были свои сезоны, которые Эли научился распознавать. Например, каждый год, в первый раз с приближением Рождества, когда из школы доносились праздничные песнопения, а затем во второй раз в начале поста мадам Ланж переживала периоды благочестия.

Вместо того чтобы, как обычно, ограничиться воскресной мессой без песнопения, она каждое утро отправлялась на шестичасовую мессу, а во второй половине дня вновь возвращалась в церковь для вечернего богослужения.

Эли, у которого был очень чуткий сон, часто слышал, как без двадцати шесть утра на третьем этаже раздается трезвон ее будильника. Почти в это же время колокола церкви, крыша которой виднелась за школой напротив, в первый раз звонили к мессе. Чуть позже хозяйка осторожно спускалась по лестнице, держа туфли в руках, с завидным постоянством наступая на одну и ту же скрипящую ступеньку.

Эли лежал с открытыми глазами в темноте, слушая, как бьется пульс дома, и после нескольких минут неподвижной тишины ему начинало казаться, что он различает дыхание людей, спящих в своих комнатах, и поскрипывание кровати, когда кто-то переворачивался на другой бок.

Перед мессой мадам Ланж не заходила на кухню, а сразу обувалась, сидя на последней ступеньке, и когда она закрывала за собой дверь, окунаясь в холод пустынной улицы, колокола звонили к мессе во второй раз.

Утренняя месса была короткой. Должно быть, их было не так много, старух и вдов, одетых в черное, как она, рассредоточившихся по огромному нефу и устремивших взгляды на свечи алтаря. В половине седьмого она уже входила в дом и первым делом, прежде чем снять пальто и шапку, разжигала огонь в печи.

Постепенно дом начинал свою привычную утреннюю жизнь: сначала его наполнял запах горящего дерева и керосина, затем раздавался шум в желтой комнате второго этажа, где Стан Малевич перед тем, как заняться своим туалетом, выполнял гимнастические упражнения для разминки.

Аромат кофе появлялся чуть позже, а еще через несколько минут на лестнице раздавались шаги Луизы.

На следующей неделе Луиза перестала спускаться рано. Как и во все предыдущие зимы, она заболела гриппом, который дал осложнение в виде бронхита и болей в горле. Поскольку мансарда не отапливалась, Луиза не лежала в постели, а проводила дни в кресле, стоявшем возле печки в столовой.

В обычное время там разжигали огонь только для обеда мсье Мишеля и совместных ужинов.

— Вы можете заниматься в столовой, мсье Эли. Здесь вам будет лучше, чем на кухне, а моя дочь не станет вам мешать.

Луиза не капризничала, она была спокойной больной. Мать принесла ей несколько книг из библиотеки квартала, и она читала почти целыми днями, прерываясь лишь для того, чтобы взглянуть на серое небо над белыми стенами двора.

С тех пор как Эли увидел целующуюся пару в темноте, Мишель ничего ему не говорил, не делал никаких намеков на происшествие, но Эли отчего-то был уверен, что тот его видел. Румын иногда смотрел на него с заговорщическим видом, глаза его светились ребяческой радостью, и он словно хотел сказать: «Жизнь прекрасна, не правда ли?»

Он играл с ней, он наслаждался ею, обнажая сверкающие белизной зубы в обезоруживающей улыбке.

Мишель немного знал русский язык и иногда за столом принимался подшучивать над мадемуазель Лолой, которая не могла на него сердиться и хохотала до изнеможения своим странным грудным смехом, пользуясь случаем, чтобы лишний раз коснуться рукой молодого человека.

— Ну вы и шутник! — смеялась она. — Мадам Ланж, он такой шутник! Глядя на него, мне хочется иметь брата, при условии, что он будет таким же.

И хозяйка отвечала:

— Вы уверены, что хотели бы именно брата?

Луиза по-прежнему сидела с отсутствующим видом, продолжая среди всеобщего оживления вести свою личную жизнь, походившую на бесконечные грезы, и Эли уже начал сомневаться, ее ли он видел тогда возле изгороди, прильнувшую к губам румына.

Он хотел бы возненавидеть нового постояльца. Он даже пытался это сделать. Ведь из-за него обстановка в доме стала совсем другой, Эли утратил душевный покой и теперь бродил по дому, как кот, потерявший свой привычный уголок.

Догадывался ли об этом Мишель? Он жил слишком насыщенной жизнью, чтобы обращать внимание на других, и поскольку он был счастлив, все вокруг тоже обязаны были быть счастливыми.

Теперь Эли почти целые дни проводил в столовой наедине с Луизой. Изредка он поднимался на антресоли, чтобы взять очередную книгу или тетрадь. Часто, когда он спускался обратно, она не слышала его шагов и вздрагивала, внезапно увидев его перед собой.

— Я вас напугал?

— Нет. Вы единственный в доме, кто передвигается бесшумно.

— Это потому что я хожу в домашних туфлях.

Его туфли имели войлочную подошву.

— В ботинках вы ходите так же бесшумно. Не понимаю, как вы это делаете.

Он делал это не специально. Это началось еще в детстве. А ведь в его доме в Вильно отнюдь не царила тишина! Он помнил, как не раз пугал так свою мать, которая однажды сказала ему:

— Рыба в аквариуме издает больше шума, чем ты.

Тогда его это расстроило, ибо ему показалось, что это были больше, чем слова. Уже переехав сюда, он как-то остановился на улице, чтобы посмотреть на ребятишек, играющих в шарики. Внезапно они обернулись и, увидев, что он стоит там, где они не ожидали никого увидеть, испугались и бросились наутек.

Если бы он не увидел Луизу в объятиях Мишеля, он бы, возможно, отложил свои ежедневные визиты в библиотеку, чтобы побыть с ней, пока грипп удерживает ее дома.

Теперь все это уже не имело смысла и не приносило ему радости. Мишеля тоже не было дома. Он продолжал каждый вечер встречаться с друзьями, а быть может, с девицами, которых он фотографировал голыми в их комнатах. Лишь изредка Эли казалось, что он видит, как румын и дочь мадам Ланж обмениваются короткими взглядами, но он не был до конца уверен и надеялся, что объятия под дождем были всего лишь случайностью.

Эли редко приходил домой в пять часов. При этом он знал, что хозяйка, растопив и отрегулировав печку, надевала пальто, шапку и отправлялась вдоль домов к церкви.

Вечерняя месса длилась дольше, чем утренняя, поскольку там читались бесконечные молитвы, отголоски которых были слышны на улице. Вероятно, она возвращалась где-то без четверти шесть, в это время постояльцы постепенно собирались дома, где возобновлялась совместная жизнь. Чаще всего Мишель приходил последним, и иногда в его дыхании ощущался легкий запах аперитива.

Однажды в понедельник, около половины пятого, когда Эли работал под одним из зеленых абажуров библиотеки, он вдруг почувствовал сильную головную боль, которая отбила у него всякое желание продолжать исследования в этот день. В связи с приближением праздников улицы были полны народа, и бесконечный поток людей тянулся вдоль освещенных витрин с выставленным на них товаром.

Проходя мимо ограды церкви, он услышал звучный голос священника, читающего молитвы, которые толпа тихо повторяла. В какое-то мгновение ему захотелось подняться по ступеням паперти, толкнуть одну из дверей с мягкой обивкой, которые он никогда раньше не открывал, но знал, как они скрипят. Однако из лени, а также из вежливости он этого не сделал. Мадам Ланж не раз просила его пойти с ней в церковь, говоря:

— Вы увидите, как это красиво! И услышите большие органы.

Он слышал их и с улицы, проходя мимо церкви по воскресеньям, особенно когда после обедни с певчими двери открывались нараспашку и толпа верующих с глухим шарканьем выливалась наружу.

По мере того как он приближался к дому, улицы становились все более темными и пустынными, и когда он завернул за последний угол, на тротуаре остался лишь он один.

За несколько шагов до двери он заметил, как между шторами гранатовой комнаты пробивается тонкая полоска света. Его удивило, что Мишель вернулся так рано. Он открыл дверь бесшумно, не отдавая себе в этом отчета, и привычным шагом направился вглубь коридора, ведущего в столовую.

Он сразу же заметил, что кресло Луизы пустует. Дочери мадам Ланж не было и на кухне. Дверь между столовой и комнатой Мишеля была закрыта.

Что его больше всего поразило, от чего сжалось его сердце, это то, что из комнаты не доносилось ни единого звука. Даже когда он подошел к двери и приложил к створке ухо, он не услышал никакого звука голосов, никакого шепота, и он стоял так довольно долго, напрягая слух, с выражением страдания на лице.

Нехотя он поддался искушению и наклонился, чтобы заглянуть в замочную скважину; для этого ему пришлось почти встать на колени, опершись рукой о косяк двери.

Увидев, он уже не мог пошевелиться, и ему показалось, что все это время он не дышал. Он лишь чувствовал, как пульсирует кровь в венах на запястьях и шее.

Свет в комнате был красноватым, как стены и шелковый абажур. Кровать находилась справа, она была довольно высокой, и на краю этой кровати лежала Луиза, раздвинув колени, в той же позе, что и заразившая Эли проститутка, в то время как Мишель стоя входил в нее сильными ритмичными толчками.

Он видел их лица только в профиль. Девушка, возможно, из-за освещения, казалась очень бледной, с губами того же цвета, что и кожа, с заостренным носом и закрытыми глазами. Ее лицо ничего не выражало и было таким неподвижным, что казалось мертвым.

Мишель не разговаривал, не улыбался, и с того места, где он находился, Эли мог слышать его дыхание, ритм которого соответствовал его движениям.

Лишь в конце Луиза два или три раза нервно вздрогнула, лицо ее сморщилось, непонятно, от боли или от удовольствия; румын на мгновение замер, отошел на шаг, тихо рассмеялся и протянул ей руку, чтобы помочь встать.

Эли тоже поднялся, вышел из столовой, остановился в коридоре, чтобы повесить пальто на вешалку, и услышал звук их голосов в комнате.

Он вошел к себе и, не зажигая света, бросился на кровать. Эли сжал кулаки и стиснул челюсти с такой силой, что его зубы заскрежетали. Голову заполнили бредовые мысли, беспорядочно вспыхивающие в его мозгу, и время от времени к нему возвращалось одно слово, смысл которого он осознавал не до конца, но которое выражало все, что он чувствовал в эту минуту:

— Я убью его!

Убить! С непоследовательностью ребенка, который только что пережил жестокое разочарование, он тихо повторял одну и ту же фразу, стиснув зубы:

— Я убью его!

Это не было планом, и еще меньше решением. Ему не хотелось этого делать, но, произнося это вслух, он чувствовал облегчение. Он не мог заплакать. За всю свою жизнь он ни разу не плакал. Мать, наказывая его, приходила в бешенство от того, что она называла его безразличием, и кричала:

— Ну плачь! Плачь же! Ты что, сделан из другого теста? Ты у нас слишком гордый, да?

Это было неправдой. Он делал это не нарочно. Он был не виноват, что его лицо краснело, глаза начинали блестеть, но оставались сухими, и ему так и не удавалось дать выход своим эмоциям.

Он забыл о своей головной боли. Теперь он испытывал боль везде, словно все его существо стало одной сплошной раной. Ему наконец удалось возненавидеть Мишеля. Он его ненавидел. До самой смерти Луиза отныне будет для него такой, какой он только что ее увидел, так близко, что не упустил ни одной гримасы на ее лице.

Интересно, это происходило с ними впервые? Они не обнимались. Не было никакой любви, нежности в их позах, движениях. Сразу же после того, как Эли оказался в коридоре, они принялись буднично разговаривать друг с другом.

Теперь Луиза, наверное, заняла свое место в кресле. До него доносился шум голосов, стук кочерги в кухонной печи, звук двери, открываемой для Стана Малевича. Не вернулась пока только мадемуазель Лола.

Он не знал, спускаться ему в столовую или нет. Ему хотелось сделать что-нибудь необычное, все равно что, лишь бы оно было таким же драматичным, как его открытие, но он не мог ничего придумать.

— Мсье Эли!

Хозяйка позвала его снизу лестницы и, к его удивлению, добавила:

— Мадемуазель Лола! Пора ужинать!

И действительно, мадемуазель Лола вышла из своей комнаты, где, оказывается, находилась еще до прихода Эли. Значит, она сегодня не покидала дом. Луизе было известно об этом. Парочке было на всех наплевать. Кто знает? Может быть, они также слышали, как вернулся Эли, и это им не помешало.

Кто-то поднимался по лестнице. Шаги приблизились к его двери. Он спрыгнул с кровати, когда мадам Ланж проворчала:

— Что вы здесь делаете в темноте?

— Отдыхаю. — И неловко добавил: — Голова очень болит.

— Скорее спускайтесь в столовую, вы простудитесь.

Он подчинился. Она всегда разговаривала с ним с ворчливым видом, но он был уверен, что она его любит. Это был единственный человек в мире, кто проявлял к нему интерес и, возможно, даже привязанность.

— Вы давно вернулись?

Они оба стояли на лестнице. Двери были открыты. Внизу их наверняка слышали. Чтобы смутить Мишеля и Луизу, ему захотелось ответить, что он здесь уже целый час, но у него не хватило смелости.

— Незадолго до вас.

Остальные, включая Луизу, сидели за столом. Дверь в гранатовую комнату, через которую вошел Мишель, осталась приоткрытой, и весь ужин Эли ощущал неловкость. Хотя ничего не было видно, поскольку свет в комнате не горел, он не мог отогнать от себя воспоминания о кровати.

Долгое время он не осмеливался смотреть на Луизу, и когда наконец бросил на нее стыдливый взгляд, то увидел, что она сидит со своим обычным лицом, уже не таким бледным, как недавно. Два или три раза она спокойным голосом ответила на вопросы матери.

— Начинает подмораживать, — произнесла мадам Ланж, — и я не удивлюсь, если завтра выпадет настоящий снег, который не растает, а останется лежать. — Затем, повернувшись к Эли, добавила: — Спросите у него, есть ли снег в его стране.

Он хотел отказаться. Все это казалось ему нелепым, почти отвратительным. В какой-то момент вся обстановка, лица вокруг стола, свет, стук ножей и вилок, сам дом и этот чужой город вокруг них утратили реальность.

Что он делал здесь, вдали от родных мест, среди людей, которых совсем не знал, которые разговаривали на чужом языке, с которыми его ничто не связывало?

— Вы не будете переводить?

— Буду. Простите.

Даже звук его собственного голоса показался ему странным. Для чего переводить вопрос, если он знал ответ?

Мишель только начал свой рассказ, как мадам Ланж спросила:

— Что он говорит?

— Что в некоторые зимы выпадает больше метра снега.

— Но ведь там теплее, чем у нас.

— Летом там очень жарко, а зимой очень холодно.

— Наверное, мне бы не понравился такой климат.

Луиза, казалось, как обычно, не прислушивалась к разговору. Мадемуазель Лола, как всякий раз, когда ей задавали тему, начала:

— У нас на Кавказе…

Почему он никогда не рассказывал о своей родине? Однажды мадам Ланж заметила:

— Такое ощущение, что вы ее стыдитесь.

Нет, он не испытывал чувства стыда. Но возвращаться ему тоже не хотелось, потому что его не влекло туда ни одно приятное воспоминание.

— Вы неохотно рассказываете о своих родителях, и когда ваша мать умерла, вы не плакали. Вы не любили вашу мать?

Он ответил просто:

— Нет.

Из-за этого ответа она была холодна с ним в течение нескольких недель. Любила ли Луиза свою мать? Любила ли она Мишеля? А он, питал ли он к ней какие-нибудь чувства? И вообще, можно ли найти в целом мире человека, действительно способного полюбить другого?

Эли ел машинально, поскольку был не голоден. Он чувствовал, как горит его лицо, и знал, что хозяйка в конце концов спросит, что с ним. Это никогда не ускользало от ее взгляда. Но вместе с тем она почему-то ни разу не спросила у своей дочери, о чем та думает, когда внезапно начинает витать в облаках.

Это произошло сразу после того, как Стан Малевич произнес помпезную фразу по поводу катков в Варшаве.

— Что-то не так, господин Эли? Надеюсь, вы не получили плохих новостей?

— Нет, мадам, — ответил он, в то время как Луиза повернула голову и внимательно посмотрела на него.

Его это взволновало, он поперхнулся чаем, закашлялся и поднес салфетку к лицу.

— Вы не такой, как обычно. Вот уже несколько дней мне кажется, что с вами что-то не так.

— Зимой я всегда себя неважно чувствую.

— Потому что не набираетесь сил! Нельзя сохранить здоровье, работая на износ и при этом почти ничего не есть.

Это ее беспокоило больше всего. Она знала, что у него недостаточно денег, чтобы покупать себе больше еды. Она не уставала повторять ему:

— На вашем месте я бы нашла способ подзаработать, пусть даже подметая улицы. А вы могли бы давать уроки менее способным студентам.

Восемь дней назад она предложила:

— Почему бы вам не давать уроки французского мсье Мишелю? Он как раз ищет кого-нибудь. Он заплатит, сколько захотите, ему ведь некуда девать деньги. Это займет у вас час, от силы два в день, и вы сможете нормально питаться.

— Нет, мадам.

— Вы слишком горды, в этом ваша беда. Смотрите, как бы ваша гордость не свела вас в могилу!

Он не смел взглянуть на Луизу, боясь, что она обо всем догадается. Может быть, она уже поняла? Девушка продолжала пристально смотреть на него, и он окончательно смутился, отчаянно желая, чтобы кто-нибудь заговорил и переключил внимание на себя.

Ему не хотелось также поднимать глаза на Мишеля, сладковатый аромат одеколона которого он ощущал через стол.

— Я заметила, что ближе к праздникам иностранцы как-то грустнеют. Это нормально. Они видят людей, готовящихся к торжествам в семейном кругу. Спросите у него, мсье Эли, что на его родине едят в рождественскую ночь. — Она тут же спохватилась: — Прошу прощения. Я забыла, что он тоже еврей.

После этого за столом воцарилась тишина.

Эли уснул в эту ночь не раньше трех или четырех часов утра, когда в доме и на улице уже давно затихли все звуки. Он слышал, как прошел последний трамвай, затем, намного позже, раздался вопль пьяницы, после этого церковные колокола звонили несколько раз. Он старался не ворочаться, потому что тепло сохранялось только там, где лежало его тело, и стоило ему вытянуть руку, как она моментально натыкалась на ледяную простыню.

Несколько раз он повторил себе, что у него жар и он наверняка заболеет. Но он знал, что это не так. Ему также казалось, что он лежит с открытыми глазами, его мысли путались, искажались, выходили за грань реальности, постепенно вытесняя ее.

Например, в некоторые моменты ему начинало казаться, что он как бы раздваивается. С одной стороны, он продолжал, съежившись, лежать в своей кровати, натянув одеяло до носа, с беспорядочными мыслями в своей крупной голове, увенчанной рыжей шевелюрой. И в то же время он видел свое тело со стороны, с отвращением разглядывал его, холодно изучая эти самые мысли, цепочкой следующие друг за другом. Они были ничем не лучше его отекшего лица с глазами рыбы или жабы. Возможно, мать не любила его именно потому, что считала одинаково уродливым внутри и снаружи, у него никогда не было друзей, и ни одна женщина не смотрела на него так, как обычно женщины смотрят на мужчин.

С чего ему было ревновать? Он был таким же постояльцем, как и остальные, даже не совсем таким, потому что он был самым бедным, и мадам Ланж вряд ли имела с него навар. Он пользовался теплом кухни, столовой. Он пользовался присутствием всех обитателей дома, звуками их голосов. Он сам умышленно цеплялся за них, потому что в глубине его души жил страх, о котором он никогда никому не говорил, в котором боялся признаться даже себе, — страх одиночества.

Он обкрадывал их, и Луизу больше всех. Не осмеливаясь ухаживать за ней из страха получить отказ, он старался находиться рядом с ней, довольствуясь ее присутствием, ритмом ее дыхания, видом ее бесцветного лица.

Теперь, когда она занималась любовью с мужчиной, как это принято между самцом и самкой, он ревновал. Он ревновал уже до этого. И даже если бы ничего не случилось между ней и Мишелем, он бы все равно ревновал.

Потому что, в конечном итоге, он прочно обосновался в жизни других и не мог допустить, чтобы эта жизнь хоть как-то изменилась.

На что он надеялся, никогда себе в этом не признаваясь? Он не собирался по окончании учебы возвращаться в свою страну. Ему не хотелось также ехать куда-либо еще.

Как ребенок, уверенный, что всегда будет со своими родителями, он находил естественным оставаться здесь всю свою жизнь, вместе с мадам Ланж и ее повседневной рутиной, с Луизой, по-прежнему дарящей ему свое присутствие.

Это было нелепо. Мишель был прав. И чем больше Эли это осознавал, тем больше злился на его присутствие в доме, вплоть до его существования на земле.

Эли обвиняли в чрезмерной гордости. Все, начиная с его матери, глубоко заблуждались. Включая тех, кто, как его преподаватель, считали, что он был самодостаточной личностью, и смотрели на него с восхищением, смешанным с беспокойством.

Он не был ни гордым, ни самодостаточным. Просто он брал у других то, что ему было нужно, так, что они этого даже не замечали. По сути он был вором. И трусом.

Что касается Луизы, он присвоил ее себе точно так же, как и Мишель. Но другим способом. Он не уложил ее в кровать. У него не было на это желания. Он этого боялся.

И, тем не менее, он без ведома девушки вовлек ее в свою жизнь даже более глубоко, чем румын, до такой степени, что теперь у него возникло ощущение, будто ему внезапно обрезали корни.

Ему было просто необходимо возненавидеть Мишеля. Это принесло бы ему облегчение. Ведь тогда он сможет ненавидеть не только себя.

Ему снилось, что он не спит, что он изучает свою совесть холодным беспристрастным взглядом. Колокола звонили. У него даже не возникло мысли о том, что Мишель сделал что-то плохое. Он был невиновен, и когда Эли пытался его осудить, все голоса вокруг стола повторяли:

— Невиновен!

Зазвенел звонок, босые ноги прошлепали по холодному полу, и он провалился в глубокий сон, из которого его выдернул стук в дверь и голос мадам Ланж:

— Вы заболели, мсье Эли?

Он ответил «нет» хриплым голосом.

— Я зову вас уже минут десять. Сейчас восемь утра. Мсье Стан уже ушел.

Он ощущал пустоту в голове и слабость во всем теле. Внизу он заставил себя взглянуть Луизе в лицо, и она спросила его:

— Надеюсь, вы не подхватили мой грипп?

Когда он заканчивал завтракать, к столу вышел Мишель, источая аромат одеколона, со следами пудры возле мочки уха. Он коротко поздоровался с девушкой, почти не взглянув на нее, и полчаса спустя на тротуаре раздались его бодрые шаги.

Как и предвещала хозяйка, на улице шел снег, и крупные хлопья кружились в воздухе, начиная укрывать крыши белым слоем, но пока еще тая на серых камнях улиц.

Раз десять за утро, пока он занимался в двух метрах от девушки, в его голове проносилось: «Я его убью».

Но он в это не верил. Это чем-то напоминало бормотания мадам Ланж:

— Иисус, Мария, Иосиф!

В этот момент она вряд ли думала о Христе, Деве Марии или ее супруге.

Сверху раздался голос:

— Мсье Эли, возьмете два кило картофеля и пучок моркови?

Он следовал ритуалам, машинально, словно больше в них не верил.

— Вы на меня за что-то сердитесь?

Он посмотрел на Луизу, сбитый с толку, не зная, что ей ответить, не отдавая себе отчета, что за все утро не сказал ей ни слова.

— Нет.

— Значит, мне показалось.

Кровь снова бросилась ему в голову, уши горели. Истинной причиной его волнения было то, что как раз в этот момент, глядя на ее спокойное бледное лицо, он думал, повторится ли все вчерашнее сегодня.

Догадывалась ли она о его чувствах? Обладала ли она, как его мать, даром распознавать постыдные мысли, которые хочется скрыть даже от себя самого?

После обеда он отправился в библиотеку. Снег начал липнуть к подошвам, рельсы трамваев прочертили черные линии на белоснежных улицах.

В половине пятого он поднялся, отнес книги библиотекарю и направился к реке, которую пересек в то же время, что и вчера.

Проходя мимо церкви, он услышал те же голоса. На подходе к дому он начал двигаться более бесшумно, чем обычно, и осторожно вставил ключ в замочную скважину.

Он снова увидел красноватую полоску света между шторами. Подняв голову, он обратил внимание, что окна мадемуазель Лолы были не освещены. На секунду он остановился в коридоре, чтобы снять влажные фуражку и плащ, и несколько мгновений спустя вошел в столовую, испытав некоторое облегчение, не оттого, что Луиза была там, а как раз потому, что ее там не было.

Наверное, он действительно выглядел как вор. Он и был вором, потому что осознавал это. Тем не менее он приблизился к двери и, не прислушиваясь к происходящему за ней, сразу наклонился к замочной скважине.

Вероятно, оттого, что он пришел немного раньше, чем вчера, он увидел другие жесты, а образы были такими четкими, детали настолько подробными, словно он смотрел через лупу.

На следующий день и через день он снова оказывался на том же месте, в одно и то же время, и когда вечером все собирались за столом, он выглядел рассеянным, сознавая, что его голос звучит по-иному, что его взгляд испуганно скользит по лицам и что все вокруг это замечают.

Он больше не осмеливался поворачиваться к Мишелю, из-за его улыбки. В то время как Луиза вела себя и выглядела как обычно и не отводила взгляда, встречаясь с глазами Эли, на губах у румына играла легкая ироничная улыбка.

По прошествии трех дней у Эли появилась уверенность, что Мишель знает о его подглядываниях в замочную скважину, и ему стало казаться, что тот специально требует некоторых жестов от девушки, чтобы поглумиться над ним.

— Мне кажется, вы действительно больны, мсье Эли. На вашем месте я бы сходила к доктору.

— Нет, мадам.

— Вы просто себя не видите. Вечером, прежде чем подняться к себе, не забудьте померить температуру.

Это было ее манией. Градусник хранился в супнице из ее свадебного сервиза, которым она давно не пользовалась и куда складывали разные мелкие вещи, пуговицы, шурупы, счета за электричество.

Каждое утро, когда Луиза спускалась вниз, мадам Ланж первым делом ставила ей в рот градусник и краем глаза следила за ней, не позволяя разговаривать.

— Тридцать восемь и шесть.

Девушке не вызывали врача, поскольку с ней это случалось каждый год. Мать готовила ей легкую еду, в основном яйца с молоком, и весь день рядом с креслом стоял кувшин с лимонадом.

Два раза в день она смазывала горло Луизы настойкой йода.

— Я уверена, что у вас температура выше, чем у нее. Просто вы слишком горды, чтобы…

Опять это глупое слово, заставлявшее его сжимать кулаки!

— Если бы я была вашей матерью…

Она не была ею. Она была матерью Луизы и не замечала довольной улыбки Мишеля, не сходившей с его губ целыми днями. Эту улыбку Эли не мог расшифровать. Он не мог сравнить ее ни с чем, быть может, лишь с улыбкой иллюзиониста, которому только что удался потрясающий фокус и теперь публика взирает на него с восхищением.

И если он в большей степени адресовал ее Эли, чем другим, то только потому, что прекрасно знал: Эли был единственным, кто мог оценить ее по достоинству.

Он жонглировал, отправляя шары в воздух, и они снова послушно возвращались в его руки. Люди видели лишь их блеск. Это было забавно.

Жизнь казалась занятной штукой. Они сидели здесь, за столом, под лампой, освещавшей их головы, разговаривая о вещах, не имевших никакого значения; все, кроме Мишеля, ели то, что достали из своей коробки; мадам Ланж, дожившая до сорока пяти лет, овдовевшая, считавшая, что знает о жизни все, обращавшаяся с ними как с детьми, без конца раздавая им советы, даже не подозревала, что всего час назад за дверью, которая сейчас была приоткрыта, на кровати, которую можно было увидеть, наклонив голову, ее дочь принимала те же позы, делала те же движения, что и женщины, которых она так боялась!

После ужина Мишель в очередной раз ушел из дома. Он вернулся за полночь. Должно быть, он выпил, поскольку не сразу попал ключом в замочную скважину.

Утром он оставался в постели, наслаждаясь сладкой полудремой, пока хозяйка разжигала огонь в его комнате.

— Вам письмо от матери, мсье Мишель.

Он читал его, не вылезая из-под одеяла, и курил свою первую сигарету из светлого табака. Ему присылали их из дома. Ему присылали всякие сладости. Все вокруг старались сделать так, чтобы его жизнь была приятной игрой.

Он не искал Луизу глазами, входя в столовую, зная, что она здесь и принадлежит ему. Ему стоило лишь в нужное время приоткрыть дверь и подать ей знак. И она отправится к нему, послушная и довольная, готовая сделать все, что он попросит.

— Вы себя хорошо чувствуете? — спросил сегодня преподаватель, к которому Эли ходил заниматься.

И он туда же! С тем же вопросом! В его взгляде сквозило то же беспокойство, возможно, связанное вовсе не с его физическим состоянием, а с чем-то другим, что все они смутно ощущали в нем, но не могли объяснить.

— Я не болен.

— У вас нет жара?

В его мозгу снова пронеслось: «Я убью его».

И теперь он начинал задумываться, не произойдет ли это однажды на самом деле.

Без всяких видимых причин. Просто так. Потому что…

В половине пятого он покинул преподавателя.

После того, что произошло в воскресенье после обеда, мысль о наказании мелькнула в голове Эли, тут же укрепилась и вытеснила все остальные мысли, бурлившие там последние несколько дней. С этой мыслью все стало просто и ясно, оставалось лишь обдумать детали.

После обеда мадам Ланж поднялась в мансарду и целый час потратила на свой туалет, как бывало всякий раз, когда она отправлялась к своей сестре, державшей кондитерскую на другом конце города, на улице, ведущей к кладбищу. Когда она спустилась, на ней красовались ее лучшее платье, туфли, от которых у нее болели ноги, и от нее исходил легкий аромат духов.

— Вы никуда не идете, мсье Эли?

— Вы же знаете, что я выхожу из дома только по необходимости.

— Мсье Мишель в своей комнате?

— Я не слышал, чтобы он уходил.

— Вам не сложно будет поставить разогревать суп к половине шестого?

Луиза еще не выздоровела. Даже если бы она хорошо себя чувствовала, все равно бы нашла способ не сопровождать свою мать к тетке, где обе сестры только и делали, что жаловались на свои беды.

Погода стояла хмурая, город затих, малейшие звуки отдавались в воздухе отчетливее, чем на неделе, и шаги мадам Ланж были слышны до тех пор, пока она не повернула за угол улицы, где находилась трамвайная остановка.

Мадемуазель Лола отправилась в кино. Стан Малевич, должно быть, как обычно по воскресеньям, сидел в клубе польских студентов, располагавшемся в одном из центральных кафе, и играл в шашки.

Эли, устроившийся со своими книгами в столовой, знал, что Мишель не выходил из дома. Луиза неподвижно сидела в своем кресле, склонившись над книгой, страницы которой не переворачивала, и не выражала никакого нетерпения, в то время как медленно тянулись минуты и за дверью кухни слышался бой стенных часов.

Не шевелясь, она все же бросала задумчивые взгляды на поляка, словно пыталась понять, решить какую-то проблему, и эти взгляды, которые он чувствовал на себе, выводили его из равновесия.

Он решил не двигаться с места и продержался целых полчаса, так и не сумев сконцентрироваться на своей работе. Атмосфера была удушающей и такой спокойной, а люди и предметы такими неподвижными, что у него создавалось ощущение кошмара; по ту сторону двери Мишель тоже не подавал признаков жизни, и Эли почти с тревогой думал, чем он мог там заниматься.

Нигде не раздавалось ни звука, ни на улице, ни в доме, и если бы не трамвай, который по воскресеньям ходил очень редко, можно было бы решить, что мир вокруг умер.

Он пошевелился первым, и это походило на бегство. Быстро поднявшись, он какое-то время в нерешительности смотрел на свои бумаги, раздумывая, взять ли их с собой наверх, затем молча подошел к двери и ушел в свою комнату, где ему совершенно нечего было делать. Он остался стоять, глядя в окно на двор и заднюю часть дома.

Вот уже неделю он жил без точки опоры, не находя ничего устойчивого ни под ногами, ни вокруг себя. Даже слова больше не имели смысла, когда он повторял их целыми днями и особенно вечером в кровати:

— Я убью его!

Он прислушивался к тому, что происходит внизу. Не пробыв в комнате и пяти минут, он услышал скрип, затем слишком легкие звуки, которые не смог распознать.

Он изо всех сил сдерживался, чтобы не спуститься в столовую. Накануне он так же, почти испытывая боль, заставлял себя сидеть до половины шестого под лампой библиотеки, но ему это не удалось.

На этот раз он продержался несколько минут, может быть, десять, он не знал, потому что у него не было ни часов, ни будильника, и когда он наконец пошевелился, из его груди вырвался вздох, больше похожий на стон.

Нельзя было не услышать, как он спускается по лестнице, на которой скрипела по меньшей мере одна ступенька. Он не старался двигаться бесшумно, и, войдя в столовую, увидел, что в ней никого нет, кресло Луизы стояло пустым. Присутствие Эли в доме ничего не изменило.

Он хотел не поддаваться искушению, но, как и в другие дни, в итоге подошел к двери комнаты. Впервые он делал это при свете дня. Он нагнулся, встал на одно колено и через секунду уже видел в замочную скважину комнату, которая с открытыми шторами выглядела по-другому.

Он не сразу заметил Мишеля, находившегося вне поля зрения, но Луиза была как раз напротив него, стоя между двумя окнами, уже почти раздетая, сбросившая с себя белое нижнее белье, которое затем подняла с пола и положила на стул.

Он никогда еще не видел ее полностью обнаженной, с угловатыми плечами, выступающим позвоночником и худыми ляжками, как у маленькой девочки. Она стеснялась, особенно своей груди, которую некоторое время прикрывала руками, в то время как румын оставался невидимым.

Эли понял, что он делает, лишь услышав щелчок фотоаппарата.

Значит, все было обговорено заранее. Когда Луиза вошла в комнату, фотоаппарат уже стоял подготовленный на своей треноге. И теперь Мишель перемещал его, разместив девушку возле одного из окон так, чтобы на нее падал свет с улицы. Он был во фланелевых брюках, с голым торсом, черные курчавые волосы покрывали его грудь.

Прежде чем сделать новый снимок, он протянул зажженную сигарету Луизе, которую она неловко закурила, сказал ей что-то, чего Эли не расслышал и что вызвало у Девушки улыбку.

За полчаса он израсходовал два рулона фотопленки, а она послушно принимала позы, которые он ей показывал. Иногда он угощал ее рахат-лукумом. Когда он фотографировал ее на кровати, то дважды подходил к ней, чтобы подальше отодвинуть ее левую ногу, при этом игриво улыбаясь.

В последний раз, когда румын появился в поле зрения Эли, он тоже был голым и сразу же улегся на девушку.

Именно в этот момент он с насмешливым видом повернулся к двери и прошептал что-то на ухо Луизе.

Она тоже машинально посмотрела в ту сторону, тут же отвела взгляд и с этого момента старалась не поворачиваться лицом к двери.

Они оба знали, что Эли был там. Теперь он был уверен, что Мишель знал это с первого дня и нарочно, из бравады или ради развлечения, заставлял дочь мадам Ланж принимать определенные позы.

Сегодня, из-за окна, расположенного напротив двери, лицо Эли, должно быть, загораживало замочную скважину, которая без него просвечивала бы.

Это рассмешило румына. Он продолжал смеяться, двигаясь над телом Луизы, в то время как она лежала, отвернувшись от двери.

И тогда, глядя на них обоих, Эли подумал с ощущением, что сделал открытие: «Его нужно наказать».

Это стало вопросом справедливости. Он еще не был способен четко это осознать, но внутри уже зрел протест, который, вероятно, мучил его все последние дни, а он не мог его распознать.

Так бывает, например, в случае с фурункулом. Вначале в определенном месте кожа становится более чувствительной, пока на ней не появляется красная шишечка с твердой головкой.

— Его нужно наказать.

Он наконец нашел правильное слово. Нельзя было допустить, чтобы Мишель до бесконечности оставался безнаказанным. Было что-то неприличное, вызывающее в счастье, которым он щеголял и которое действительно наполняло его, пропитывая все фибры его существа.

Никогда еще Эли не доводилось видеть такого совершенно счастливого человека, счастливого во всем, всегда, в каждое мгновение дня, который с невинным видом пользовался всем, что его окружало, чтобы получить от жизни еще больше удовольствия.

Сегодня и в предыдущие дни Мишель пользовался не только Луизой, но и Эли. Об Эли он говорил и сейчас, вполголоса, стоя возле кровати, голый и распутный, небрежно теребя маленькие груди девушки.

Два или три раза он оборачивался к двери и словно хотел заговорить с Эли, быть может, даже его позвать. В какой-то момент он уже собрался пойти и открыть дверь. Мишель уже сделал шаг в ее сторону, продолжая улыбаться, но тут раздался умоляющий голос Луизы:

— Нет, Мишель! Только не это!

Что именно он сделал бы, если бы она его не остановила? Он не хотел сдаваться, произнеся одно из редких французских слов, которое успел выучить:

— Почему?

Она повторила, готовая расплакаться:

— Пожалуйста!

Ей захотелось поскорее одеться. Не поворачиваясь лицом к столовой, она соскользнула с кровати и направилась к стулу, на котором лежала ее одежда. Мишель удержал ее. Она делала слабые попытки освободиться, и дальнейшее произошло лишь из-за присутствия Эли. Несколько раз Луиза отрицательно трясла головой, испугавшись того, что ей предлагали, а ее любовник не обращал на это внимания, продолжая улыбаться и что-то тихо говорить ей на ухо.

Что он сказал бы Эли, если бы она не помешала ему открыть дверь?

Эли решил не дожидаться, пока он все-таки это сделает. У него возникло убеждение, что он достиг самого дна и теперь все было решено.

Его убежище разрушили. У него, лишенного всего, ухитрились отобрать последнее. Он не мог продолжать жить в этом доме. И возможно, из-за только что прозвучавшего смеха больше никогда не сумеет жить в ладу с самим собой.

Такое преступление не могло остаться безнаказанным. Накануне, когда Эли думал об убийстве, до конца не веря в него, он еще не понимал причины и полагал, что это было из-за Луизы.

Но причина заключалась в нем самом. Теперь он это знал. Ему не нужна была ненависть, достаточно только чувства справедливости. Если он не вмешается, Мишель продолжит быть счастливым, и тогда, с того самого момента, как это станет возможным, мир утратит всякий смысл, и такое существование, как у Эли, превратится в нечто чудовищное.

Но чудовищем был вовсе не он, а тот, другой, который обкрадывал их всех и, кроме всего прочего, воровал их симпатию.

Отныне Эли мог повторять совершенно спокойно:

— Я его убью!

Ибо он знал, что сделает это. Он принял это решение на полпути к антресолям, поднимаясь по лестнице, когда дверь в гранатовую комнату открылась за его спиной. Он не стал оглядываться. Он знал, что Мишель, по-прежнему обнаженный, вызывающе смотрит ему вслед.

— Я убью его.

И уже в своей комнате добавил:

— Завтра.

Может быть, после этого он вновь начнет хоть немного уважать себя, а если нет, то хотя бы почувствует себя отмщенным.

Единственный человек в мире будет знать, что это сделал он: Луиза. Поймет ли она его?

Впрочем, это не имело значения. Больше ничто не имело значения, поскольку все было решено. Уже сейчас он чувствовал себя не таким жалким.

Вместо того чтобы размышлять о добре и зле, о тех, кто ничего не имеет и у кого есть всё, ему предстояло обдумать конкретные детали, действия, которые он совершит, когда придет время, не сегодня вечером, поскольку это было воскресенье, а Мишель редко уходил из дома в воскресенье вечером, но в понедельник непременно.

Должно быть, они удивились в гранатовой комнате, услышав, как он снова спускается, останавливается возле бамбуковой вешалки и захлопывает за собой входную дверь. Он не оглянулся на окна, чтобы узнать, смотрят ли они из-за штор ему вслед.

Быть может, Луиза испугалась, что он расскажет все ее матери? Наверняка она не понимала, что речь идет не о ней, что события вышли далеко за пределы ее маленькой истории, и счеты, которые должен был свести Эли, не имели к ней никакого отношения.

Оставалось выяснить, кто кого одолеет в этой схватке.

И пока Эли бродил по улицам с редкими прохожими, где уже сгущались сумерки, Мишель постепенно становился безликим.

Главным, по сути, был Эли и все остальные, Эли и окружающий его мир, Эли и судьба. С одной стороны был он, со своими рыжими волосами и жабьей головой, со своими двумя яйцами в день, синим эмалированным чайником и пальто, на которое оборачивались мальчишки на улице; Эли, который долгие годы не знал, существует ли хоть где-нибудь на земле для него местечко, и когда ему показалось, что он наконец-то его нашел, его вышвырнули вон. С другой стороны были все остальные, и их воплощал Мишель.

Эли не испытывал к нему ненависти. Ему больше не нужно было его ненавидеть. Может быть, румын и не виноват. Скорее всего, его вины в этом не было, но ведь Эли тоже не был ни в чем виноват.

Ему необходимо спасти себя самого. Справедливость должна восторжествовать.

Когда он вернулся домой, уже давно стемнело, и он удивился, увидев мадам Ланж при полном параде, в шляпе на голове, судорожно разводящую огонь на кухне.

— Где вы были, мсье Эли?

Она произнесла это укоризненным тоном, словно он обязан был перед ней отчитываться.

— Гулял.

Было настолько неожиданно услышать это слово от него, от того, кто без необходимости не выходил на холодную улицу, что она некоторое время молча смотрела на него, не найдя, что ответить.

— Вы не следили за огнем, и он погас, — наконец пробормотала она, — и забыли о моем супе. А моей дочери даже не пришло в голову заглянуть на кухню. Когда она увлечена чтением какого-нибудь романа…

Тетради и книги Эли еще были разложены на столе, а Луиза, занявшая свое место в кресле, избегала его взгляда, не зная, что он сам старался не смотреть на нее.

Теперь она внушала ему жалость, и, думая о том, что Мишель сделал с ее чересчур белым телом, он чувствовал даже некоторое отвращение.

Возможно ли, что еще несколько дней назад ее присутствие в комнате давало ему ощущение спокойного комфорта и ему казалось естественным провести всю свою жизнь возле нее?

Тепло, свет столовой были уже не теми, что прежде, и во время ужина мадам Ланж показалась ему совершенно чужим человеком, который без видимых причин обращался с ним фамильярно.

— Расскажите, чем вы сегодня занимались, мсье Эли.

Все были в сборе, кроме Стана, который, должно быть, ужинал в своем клубе.

Мишель выглядел не таким оживленным, как после обеда, и, адресовав Эли несколько улыбок, оставшихся без ответа, смотрел на него с некоторым беспокойством. Это было даже не совсем беспокойство, поскольку он был не способен тревожиться. Досада. Недоумение. Потому что Эли не реагировал так, как ему хотелось. Вместо того чтобы продолжать игру, быть красным и неловким, как в последние дни, не зная, куда деть глаза, он внезапно стал казаться уверенным в себе, а взгляд его стал непреклонным и холодным.

— Я гулял, мадам, я вам уже говорил.

— В одиночестве?

— Да, мадам.

— Вы в этом уверены?

— Можете мне не верить.

— Уверена, что вы впервые в жизни отправились на улицу, когда в этом не было необходимости. Вы случайно не влюбились?

— Нет, мадам.

— Вы в это верите, мадемуазель Лола?

— Меня не касается то, что делают другие. Мне хватает своих забот.

В течение этих трех лет он каждый вечер участвовал в подобных разговорах, и они его не раздражали. Теперь все было кончено. Он больше не являлся частью дома. Как будто последний перестал существовать. Когда он уехал из дома в Вильно, тот тоже сразу утратил реальность, и ему с трудом верилось, что меблированный отель Бонна, где он провел год своей жизни, не растворился в пространстве после его отъезда.

Никто за столом об этом не догадывался. Время от времени по лицу Луизы пробегала судорога: вероятно, в этот момент она думала о возможной беременности, или же это просто болела ее истерзанная плоть.

Что касается Мишеля, то он считал себя живым, в то время как на самом деле был уже мертв. Все, о чем он думал, больше не имело значения. Колесо судьбы уже начало свое вращение. Было неважно, что произойдет с остальными и с самим Эли.

— Вы так не считаете, мсье Эли?

— Что, мадам?

— Вы не слышали, о чем я говорю? Мы беседуем о здоровье. Я как раз говорила, что мсье Мишель наверняка не знает, что такое простуды.

Эли с равнодушным видом повернулся к румыну.

— Держу пари, что у вас никогда не было бронхита и, возможно, даже насморка. Я права? — продолжила она. И сказала Эли: — Переведите.

Он перевел слово в слово, таким четким голосом, словно судья, зачитывающий приговор осужденному.

— Что он говорит?

— Что он никогда не болел.

— Я так и думала. Некоторым людям везет.

Вот именно! Именно здесь Эли и собирался навести порядок, и он уже знал, как именно: у него в голове был план, который он продолжал тщательно дорабатывать, сидя среди них, слушая, о чем они говорят, и отвечая, когда это было необходимо.

Оружие находилось в этой же комнате, в левом ящике буфета, где мадам Ланж хранила вещи, когда-то принадлежавшие ее мужу: перочинный нож, треснувшие курительные трубки, пару шпор, табельный револьвер и коробку с патронами. Как и вся мебель в доме, этот ящик не запирался на ключ, и пока ужин шел своим чередом, Эли время от времени бросал взгляды на буфет с приятным ощущением внутри.

Осталось совсем немного. Он удивлялся, как мог ждать так долго, как он мог быть таким слепым, чтобы не увидеть столь очевидной истины.

Главной ошибкой людей является то, что они допускают безнаказанность, потому что тогда все вокруг искажается и невинные начинают считать себя виноватыми, по сути, становятся ими из-за своей слабости.

В течение восьми дней он считал себя вором всякий раз, когда вставал на колени возле двери, чтобы смотреть на Мишеля, цинично получающего удовольствие и все это время глумящегося над ним.

— О чем вы думаете, мсье Эли?

— Я?

Все рассмеялись, настолько у него был отсутствующий вид.

— У вас такое свирепое лицо. Вы собрались с кем-то драться?

Это их тоже рассмешило.

— Не сердитесь. Я шучу. Я не хотела вас огорчать.

И тогда, с ощущением, что он произносит нечто окончательное и неотвратимое, он ответил:

— Никто не может меня огорчить.

Кто знает? Возможно, если бы он мог заплакать, то сейчас разразился бы рыданиями и все сложилось бы совсем иначе.

Но он не умел плакать. Вместо него внезапно разрыдалась Луиза и, закрыв лицо ладонями, выбежала из комнаты и скрылась на кухне.

Утром, в тусклом свете комнаты, все показалось ему не таким очевидным, как вчера, но, поскольку все уже было решено, его это не встревожило.

Он слышал, как мадам Ланж встала и отправилась на шестичасовую мессу. Несколько минут спустя он поднялся с кровати, как планировал, поскольку это был единственный момент за весь день, когда он был уверен, что никого не встретит в столовой.

Он обул свои домашние туфли, накинул на пижаму пальто. У него никогда не было домашнего платья. Ему не нужен был свет, и он на ощупь направился вниз, не сделав ни одного неверного движения, не издав ни единого звука, открыл ящик, взял револьвер и патроны и поднялся к себе.

Из-за холода он снова лег в постель, но глаза не закрывал. Оставалось еще обдумать кое-какие детали, идти на попятную он не собирался.

Сосредоточившись на деталях, он мог отвлечься от унылых мыслей о мире, который этим утром напоминал ему огромное пустое пространство, где он барахтался один, не понимая, зачем это делает.

Например, когда мадам Ланж вернулась с мессы и принялась разжигать огонь, а знакомый запах горящего дерева и керосина проник под его дверь, он подумал: «Зачем?»

Это могло бы поставить все под сомнение. Завтра, послезавтра или на следующий год пришлось бы начинать все сначала.

Поэтому он старался сосредоточиться на деталях своего плана. Сначала ему пришло в голову притвориться, что он уезжает сегодня утром. Он мог сделать свой отъезд вполне правдоподобным. Допустим, пока мадам Ланж будет убирать в комнатах, он откроет входную дверь и постоит немного на пороге. Это произойдет, когда она будет в комнате Стана, в задней части дома.

Затем он бегом поднимется по лестнице, чтобы сообщить ей:

— Мне нужно срочно уехать. Я только что получил телеграмму, мой отец при смерти.

У него не будет телеграммы в руке. Ему будет достаточно сделать вид, что он положил ее в карман. Когда речь идет об умирающем или покойном, люди не решаются задавать вопросы или выражать недоверие. Это давало ему все права.

Он соберет свой чемодан. Она ему в этом поможет. Ей незачем касаться его пальто, в кармане которого будет лежать револьвер.

Он доедет на трамвае до вокзала, где оставит свои вещи в камере хранения и дождется наступления вечера, неважно где, в каком-нибудь месте, где он не рискует встретить знакомых.

На самом деле он уедет ночным поездом, который отправлялся из Льежа в двадцать три часа сорок пять минут. Он возьмет билет до Берлина, сойдет в Кельне, где пересядет на поезд до Гамбурга. Он часто мечтал о Гамбурге, потому что там был большой порт, а он никогда не видел порта. Он даже моря никогда не видел.

Он позавтракал яйцом, как делал это каждое утро, забыл поздороваться с Луизой, не подумал о том, что Мишель, как обычно, еще спит в соседней комнате.

Его идея была не так хороша, он обнаружил это чуть позже, когда сел заниматься в столовой. Лучше, если история с телеграммой произойдет после, а не до события. Во-первых, потому что ночью это сделать будет проще. Во-вторых, потому что Мишель мог никуда не ходить сегодня вечером.

Он продумал множество других вещей. После обеда он отправился в библиотеку и сел за стол в пальто, поскольку в его кармане находился револьвер и он побоялся оставить его на вешалке.

Даже несмотря на сгущающиеся сумерки, приближение назначенного часа, обволакивающее его тепло, он не чувствовал себя возбужденным, и ему казалось, что никогда в жизни он еще не был так спокоен.

Бросив взгляд на стенные часы библиотеки в половине пятого, он ощутил лишь небольшой дискомфорт. Именно в это время он все предыдущие дни волей-неволей отправлялся подглядывать в замочную скважину и сейчас тоже испытал искушение сделать это в последний раз. Странно, но он страдал при мысли о том, что эти двое были в комнате, а он не мог их увидеть.

Это не было ревностью. Он не хотел ревновать. Со вчерашнего дня все стало ясно, и он не позволял себе ставить свои мысли под сомнение.

Нужно было просто переждать этот неприятный момент. Он следил за стрелками часов, представляя, как мадам Ланж загружает углем свою печку и регулирует вентиль прежде, чем уйти, как она семенит затем по улице вдоль домов и входит в большую церковь, бормоча молитвы.

Он видел, как Луиза поднимается с кресла, словно по сигналу, направляется к двери в гранатовую комнату, где с безучастным видом садится на край кровати.

В половине шестого его перестало мучить это тягостное ощущение, потому что мадам Ланж вернулась домой, и он, в свою очередь, мог выйти на улицу. Он прошел мимо изгороди пустыря — именно это место он выбрал для своих целей, не из-за воспоминаний о том, что здесь произошло, не из-за сентиментальности, которая все бы испортила, а просто потому, что это действительно было стратегически верное место.

Во-первых, здесь почти всегда было пустынно. Во-вторых, менее чем в двадцати метрах начиналось сплетение узких улочек, в которых он легко мог бы затеряться, не опасаясь преследования.

Его первой мыслью было дождаться Мишеля на середине моста, через который все постояльцы неизбежно проходили, отправляясь в город и возвращаясь обратно, и по которому после определенного часа почти никто не ходил. Но затем он подумал, что вода является хорошим проводником звука. Выстрел наделает больше шума, чем в любом другом месте, и его могут услышать с обеих сторон моста.

На город опустился туман. Ему это не нравилось. Он старался избежать малейшего романтизма. Ему не хотелось, чтобы это походило на любовную драму.

Во время ужина он объявил:

— Мне нужно сходить к своему преподавателю.

Поскольку мадам Ланж никак не реагировала, он решил, что она его не расслышала, и хотел уже повторить свою фразу. Но благоразумнее было этого не делать. Тем более что три или четыре минуты спустя она дала понять, что все слышала.

— Когда будет готова ваша диссертация?

— Не знаю. Возможно, через год.

Ему захотелось добавить: «А может, никогда».

— Вы прекрасно знаете, что у вас все получится. Вы так много работаете и заслуживаете этого. И потом, вам ведь это действительно нужно.

Тогда как Мишелю это было совсем не нужно!

Зачем прислушиваться к тому, о чем говорят за столом? Зачем вообще на них смотреть, словно его с ними еще что-то связывает?

Эли уже пора было уходить. Он начал собираться. Ему следовало выйти раньше Мишеля, если тот решит сегодня провести вечер вне дома. До сих пор ничто не говорило о том, что он собирается остаться.

Мадам Ланж позвала его, когда он был уже в конце коридора.

— Мсье Эли!

— Да, мадам.

— Вы не занесете письмо на почту? Вы ведь как раз пойдете мимо.

Разве это не было знаком? Сама того не подозревая, она давала ему правдоподобное объяснение для телеграммы, которая до сих пор оставалась самым слабым местом плана. Центральная почта располагалась сразу за мостом и была открыта всю ночь. Наверняка в одной из мусорных корзин он найдет чью-нибудь смятую телеграмму. Люди ежедневно получают их до востребования и не обязательно уносят с собой.

Он должен был поторопиться, чтобы вернуться вовремя к изгороди пустыря.

Ему не требовалось больше ничего обдумывать, достаточно было просто следовать плану.

Это было самым простым. Болезненный период вынашивания закончился, как и период принятия решений.

Он пересек мост, заглянул лишь в две мусорные корзины, делая вид, что выбросил туда что-то по ошибке, и быстро нашел телеграмму, в которой говорилось:

Телефонный звонок так резко разорвал тишину, что его услышали даже те, кто находился на улице; некоторые медленно повернули голову и прислонили лицо к стеклу, чтобы вглядеться в сумрак холла. Эли, занятый тем, что выписывал цифры в столбик, машинально бросил взгляд на коммутатор, переставил штепсель в другое гнездо, снял трубку.

— Карлсон-отель слушает, — произнес он с видом человека, повторявшего эти слова на протяжении нескольких лет.

— Это Крейг.

Последовала пауза, и Эли уже знал, что будет дальше.

— Она так и не приехала?

— Нет, господин Крейг.

— И сообщений не оставляла?

— Я бы вас предупредил.

Вот уже целых три дня, как Гарри Крейг, управляющий рудником, звонил каждые три-четыре часа, и он был не единственным в Карлсон-Сити, кто проявлял подобное нетерпение.

Гонсалес, совмещающий теперь функции портье, носильщика и лакея, поднялся со своей скамьи возле лифта, где он читал иллюстрированный журнал, и пересек пустой холл, в то время как его шаги гулко отдавались в тишине, словно в церкви. Чтобы увидеть Эли, ему пришлось вплотную подойти к высокой стойке, за которой тот сидел за своим столом, с телефонным коммутатором напротив него и стеллажом с ключами и почтовой корреспонденцией по правую руку.

Медленными движениями затекшего тела Гонсалес облокотился на стойку и заговорил таким ленивым голосом, что с трудом можно было различить слова:

— Что он сказал?

— Кто?

— Крейг.

— Ничего не сказал. Он ждет.

— И вы в это верите?

Эли снова погрузился в свои цифры и больше не слушал Гонсалеса, который некоторое время смотрел на него, затем вздохнул, почесал нос и вернулся на свою скамью, где с покорным видом снова взял в руки журнал.

Часы над стойкой показывали десять часов десять минут, а Мануэль Чавес, управляющий, еще не спустился из своих апартаментов. Он ограничился звонком по телефону в половине девятого, почти сразу после получения почты. Эли понял по его голосу, что он еще лежит в постели.

— Ничего нового?

— Ничего, господин Чавес.

Полчаса спустя его жена соединилась с кухней, чтобы заказать завтрак.

Молодожены из Вермонта, прибывшие накануне вечером, спустились в столовую, где сидели в одиночестве, чувствуя себя не в своей тарелке, угнетенные тишиной пустого отеля, затем расплатились по счету, заправили полный бак бензина и двинулись дальше в сторону Мексики.

Из сорока номеров отеля было занято всего пять, и все пять — людьми, работавшими на компанию. Они тоже ждали новостей. Двое из них сообщили, что уедут в конце недели, если ничего не изменится. Так говорили все, включая Чавеса, знавшего не больше других, и Гарри Крейга, который в офисе, расположенном чуть ниже по улице, уже не удерживал тех, кто хотел уволиться.

Еще три месяца назад половина номеров отеля была сдана, иногда они бывали заняты все, и число лакеев в холле достигало четырех-шести человек; с утра до вечера большинство кресел из черной кожи, стоявших возле колонн, были заняты, а в час аперитива было невозможно протолкнуться к бару.

Теперь же складывалось ощущение, что город вымер. Гудки больше не разрывали воздух, возвещая о смене бригад, вагонетки, в некоторых местах перемещавшиеся над улицами по натянутым тросам, неподвижно замерли возле пилонов, а четыре большие печные трубы, возвышающиеся на краю долины, больше не изрыгали зеленоватый дым.

Это случилось в тот день, когда машины, вот уже двадцать лет распахивающие красноватую землю, образовав в итоге гигантский кратер, наткнулись на подземное озеро, о существовании которого никто не подозревал. Гарри Крейг, являющийся одновременно главным инженером и управляющим рудником, немедленно позвонил владельцу Лестеру Карлсону, находившемуся в это время в Нью-Йорке. Тот, не выразив никакого волнения, ограничился скупым ответом, словно он думал о чем-то другом:

— Я решу этот вопрос. А пока делайте, что можете.

Крейг, захлебываясь словами, попытался объяснить своему собеседнику, сидевшему в своих апартаментах на Парк-авеню, что в нынешней ситуации невозможно продолжать разработку, что нужно принимать важные решения, что осушение озера представит собой проблему, которая…

— Мы все решим, Гарри. Я позвоню вам через несколько дней.

Крейг не понимал его безразличия и не знал, что говорить своим подчиненным. Бригадиры начали думать, что он знает больше, чем хочет показать, и скрывает от них правду.

— Закрываемся?

Такое уже случалось и здесь, в Аризоне, и в Нью-Мехико, а также в Мексике, по другую сторону горной цепи, загораживающей линию горизонта. Почти везде можно было увидеть заброшенные рудники, серебряные или медные, как этот; и улицы вновь зарастали травой, дома стояли пустые и никому не нужные, а по краям дороги еще возвышались указательные столбы, ведущие в никуда.

Чаще всего причиной тому было низкое содержание металлов в руде, что не позволяло оплачивать расходы по разработке. В других случаях жила оказывалась выработанной.

Мексиканские рабочие, которые каждую субботу уезжали к себе на родину, были первыми, кто не вернулся, поскольку в них больше не нуждались, и они бродили по долинам в поисках работы на ранчо. Американцы, большинство из которых имели специальность, решили попытать счастья в других местах.

Те, кто владел домами в жилом квартале по другую сторону канала, — в основном женатые люди, содержавшие семьи, — проводили большую часть времени возле офиса, где они образовывали безмолвные группы.

— Что он решил?

— Неизвестно. Никто даже не знает, где он. Его нет в Нью-Йорке.

Лестеру Карлсону было около пятидесяти пяти лет. Он получил этот рудник в наследство от отца, так же, как и еще несколько рудников в Соединенных Штатах и Канаде. Он также владел ранчо площадью пятнадцать тысяч гектаров, расположенное в двадцати километрах от Карлсон-Сити, и до женитьбы он часто приезжал туда на один-два месяца, привозя с собой тридцать или сорок гостей, для которых снаряжал специальный самолет.

В окрестностях отеля оставалось около пяти тысяч человек, зависевших от владельца рудника и каждый день приходивших за новостями.

Попытавшись снова дозвониться до него и потерпев неудачу, Крейг отправлял ему телеграмму за телеграммой. Через неделю он предпринял поездку в Нью-Йорк, но апартаменты на Парк-авеню оказались запертыми.

Лишь после своего возвращения он случайно наткнулся на объяснение происходящего, просматривая светские новости в газете.

Когда шофер спустился в холл, Гонсалес указал ему на ресторан, но тот не пошел туда сразу, а сначала завернул в бар. Присутствующие потеснились, чтобы освободить ему место вдоль медного поручня барной стойки.

— Водки! — заказал он, с любопытством оглядываясь вокруг.

Затем, обращаясь к светловолосому бармену, который наполнял его стакан, добавил:

— Меня зовут Дик.

— Меня — Мак.

Складывалось ощущение, что они обмениваются паролями, словно признав друг в друге братьев.

— Нью-Йорк?

— Квинс[2].

— Бруклин[3].

Шофер слегка переигрывал, поскольку он был совсем не похож на типов из Бруклина с их тягучим акцентом и всегда невозмутимым видом. Он с любопытством разглядывал окружавших его здоровых парней, рост большинства из которых превышал метр восемьдесят пять, задерживая взгляд на их синих полотняных брюках, обтягивающих ляжки, шляпах с широкими полями и сапогах из разноцветной кожи.

— Прямо как в кино! — заметил он с легкой улыбкой.

— Никогда не бывали на Западе?

— Никогда не ездил дальше Сент-Луиса.

— Здесь надолго?

— С ним никогда не знаешь заранее. Может, всего на день, а может, на целый год.

Сознавая, что часть авторитета нового патрона, которого все видели только мельком, распространяется и на него, он заметно важничал.

— Выпей вместе со мной, Мак. За счет хозяина.

Когда он занял место в ресторане, поджидавший его Чавес устремился к его столику, возле которого остался стоять в надежде узнать больше о новом владельце отеля, а после обеда лично проводил шофера на улицу и показал ему дорожку, по которой следовало отогнать лимузин во двор за отелем, где располагались гаражи и бензоколонка.

Жена управляющего редко спускалась вниз до наступления вечера, проводя время в неглиже в своих апартаментах. Чавес очень ее любил и ревновал, частенько поднимаясь ее проведать.

Сегодня же он почти не покидал холл, съев на завтрак один сэндвич. Мужчины из шестьдесят шестого номера попросили метрдотеля принести меню. По телефону снова разговаривал Йенсен.

— Что они заказали?

— Бифштексы и бутылку красного бордо.

В расположенном чуть ниже по улице здании компании Крейг тоже не решался покинуть свой офис, ожидая вызова с минуты на минуту. По крайней мере, дважды в час он звонил Чавесу, которого Эли не приходилось долго искать.

— Что они делают?

— Заканчивают обедать. Шофер моет машину.

— Меня не спрашивали?

— Пока нет.

На второй раз появились новости, но они вряд ли могли развеять опасения главного инженера.

— Только что прибыл Билл Хоган.

— Профессор?

— Да.

Хоган, преподававший геологию в университете Таксона, был высоким худым парнем с лицом подростка, которого летом часто можно было увидеть путешествующим по местности верхом или на джипе; порой он добирался до Мексики, не боясь заночевать под открытым небом. На вид ему было не больше тридцати двух лет, и еще в пору студенчества он выиграл множество призов в состязаниях по родео.

— Ему было назначено? — спросил Крейг.

— Он попросил доложить о его приходе. Наверху велели его пропустить. В руке он держал кожаную папку.

Гонсалес опустил венецианские шторы, и теперь не было видно, что происходит на улице. Время от времени Чавес вытирал пот с лица. У Эли, по-прежнему сидевшего за своим столом, на рубашке под мышками проступили круги от пота.

Температура в тени, похоже, достигала 46 градусов. Не было ни малейшего ветерка, ни облачка на небе, которое вот уже несколько недель оставалось неизменно голубым. Сезон дождей начнется лишь через два-три месяца, возможно, позже, такое уже случалось; бывало также, что дождь шел всего три дня в году, и до тех пор каждый день будет ярко светить солнце, а небольшая полоска тени будет медленно перемещаться от лавки Хьюго к широким окнам отеля.

— Ну что, жарковато для вас?

Эта шутка стала привычной, потому что Эли никогда не жаловался на жару, и чем жарче становилось на улице, тем он выглядел довольнее. Казалось, он потеет с удовольствием, и запах его пота был таким крепким, что порой Чавес, входя в его комнатушку, особенно в районе четырех-пяти часов дня, невольно морщился.

Эли это осознавал. Ему было все равно. Он с удовольствием вдыхал собственный запах. С каждым годом он становился все толще, и его тело приобретало нездоровую полноту. Он мало двигался, ограничиваясь тем, что неторопливым шагом проходил два раза в день полкилометра, отделявшие его дом от работы. Он слишком много ел, особенно вечерами, всегда был голоден и в одном из ящиков своего стола хранил сухие пирожные и шоколадки.

Возможно, сказывались последствия его голодной юности, когда в доме мадам Ланж ему приходилось довольствоваться двумя яйцами и несколькими кусочками хлеба в день?

В течение трех лет, проведенных в Гамбурге, в его жизни было больше холода, чем голода, и когда он об этом думал, то с трудом мог припомнить хотя бы одно лето. Там они были короткими и дождливыми. В его воспоминаниях солнце фигурировало лишь изредка, зато перед глазами до сих пор стояли четкие образы туманного утра на Эльбе, а в ушах раздавались гудки черных, мокрых от дождя кораблей, пытавшихся найти в тумане дорогу; но самыми тягостными были дни, когда таял снег, проникая в ботинки и сквозь одежду.

Первое время он был уверен, что его ищут, и не решался устроиться на работу, а также на каждую ночь снимал новую меблированную комнату в портовом квартале. Днем он слонялся по улицам и, чтобы никто не мог его узнать, обзавелся бородой, которая росла неравномерно, оставляя проплешины между пучками рыжих волос.

Толпа готовилась к Рождеству, которое он провел, стуча зубами под тонким покрывалом, и, когда несколько дней спустя деньги Мишеля закончились, он присоединился к группе мужчин, разгуливающих по улицам с рекламными щитами на спине.

Ощущение холода было порой настолько острым и обжигающим, что ему приходилось сдерживаться, чтобы не закричать.

Он ничего не знал о том, что произошло в Льеже после его отъезда, кроме того, что Мишель не умер. Глаза, полные молчаливой мольбы, неотступно преследовали его. Даже если он прожил всего несколько минут, наверняка успел назвать имя Эли жителям ближайших домов, которые рано или поздно нашли его. Или его обнаружил какой-нибудь прохожий, или полицейский, совершающий обход. Эли отказывался думать, что Мишелю пришлось лежать всю ночь на тротуаре, стонать и молить взглядом о том, чтобы его добили.

Теперь Эли расплачивался. Он сознавал это и потому не жаловался, впрочем, ему и некому было жаловаться, поскольку он ни с кем не общался и однажды сам решил пересечь Эльбу, чтобы попасть на строительные площадки Алтоны[4].

Там он провел целых три года, в мире балок и подъемных кранов, мастерских и пакгаузов, где вокруг были лишь металл и камень, черно-белый мир, окаймленный еще более суровым стальным цветом реки, за которой вечерами мерцали огни Гамбурга.

Вначале его наняли на одну из строек, где они на пару с другим рабочим с утра до вечера переносили листовое железо. Он был не самого крепкого телосложения, чтобы выдерживать такие нагрузки. Напрасно он сжимал зубы и проявлял такую энергию, что у него болели все жилы; бригадир заметил его и вычеркнул из своего списка.

После этого он в течение нескольких недель был на посылках у рабочих и за пару пфеннигов приносил им табак и горячий кофе из столовой, где затем некоторое время мыл столы и пол, до тех пор, пока его не взяли сторожем на место старика, которого однажды утром обнаружили мертвым.

Он начал работать по ночам, делая регулярные обходы территории с фонарем в руках, вынужденный проходить по тонкой доске, проложенной над канавой, испытывая головокружение. В качестве компенсации он пользовался сторожкой и маленькой чугунной печкой, которую нагревал до такой степени, что металл становился красным, а его кожа начинала гореть. Он надеялся, что таким образом сможет прогреться впрок, чтобы не дрожать от холода во время своих обходов, но получался обратный эффект, он отдавал себе в этом отчет, однако на следующую ночь начинал все сначала.

Не зная его адреса, который он специально никому не оставлял, сестра больше не присылала писем, и он ничего не знал о своей семье, кто жив, а кто умер. Его целью стало собрать достаточную сумму денег, чтобы оплатить поездку на одном из кораблей, которые на его глазах почти ежедневно уплывали в Америку.

Ему казалось, что, как только он там окажется, все закончится. Он не спрашивал себя, почему и как это произойдет. Это была линия, которую он прочертил в свое неизвестное будущее, граница, за которой жизнь будет совсем другой.

Этот день настал через три года, и шесть месяцев из них он провел в госпитале с плевритом, от которого никак не мог избавиться.

Когда он высадился в Нью-Йорке, он выглядел совершенно изможденным и опасался, что Служба иммиграции забракует его по состоянию здоровья. Он назвал свое настоящее имя: Эли Басков, поскольку у него не было другого способа получить паспорт; власти не задали ему никаких вопросов о том, что произошло в Льеже; судя по всему, его никто не разыскивал.

В первый вечер, не зная, куда идти, он переночевал в YMCA[5], расположенной на 14-й или 15-й улице в нижней части города, кишевшей евреями и иностранцами, подобными ему, и он вздрагивал всякий раз, когда слышал разговоры на идиш. Он не чувствовал себя на чужбине, так же, как и в Гамбурге. У него не возникало желания отправиться посмотреть город, он сразу нашел работу — посудомойщиком в ресторане, и в течение нескольких месяцев он ни разу не выбирался за пределы квартала.

В Льеже, когда он жил у мадам Ланж, он тоже старался как можно реже покидать семейный круг. Ему казалось, что вдали от дома его поджидает опасность, даже сам дом был слишком большим для него. Он забивался на кухню, прилипнув к печке, и в этой жаркой духоте проводил большую часть своего времени.

То же самое было здесь. Он не ходил ни к кому в гости и даже не строил никаких планов. Он просто знал, что однажды, если ему повезет, он переедет в страну, где не бывает зим и где он целый год сможет наслаждаться солнечным теплом.

Но до этого было еще далеко. Сначала ему предстояло выучить язык, поскольку далеко не вся Америка состояла из людей, говорящих на идише и польском языке. Он приобрел лексический и грамматический словари. Во время мытья посуды, погрузив руки в жирную, но теплую воду, он прислушивался к разговорам вокруг себя, и в его памяти оседало все больше незнакомых слов.

Как-то из любопытства он принялся листать ежегодный телефонный справочник и сделал открытие, которое его взволновало. В Вильно он не был знаком с другими семьями с фамилией Басков, знал лишь, что у его отца были кузены в Литве. Так вот, здесь эта фамилия несколько раз встречалась в справочнике, и так было с большинством фамилий, знакомых ему с детства.

Он снимал комнату в дешевом отеле, где, как и во всех отелях города, имелась справочная стойка. Холл был темным, и свет там горел целыми днями. Однажды вечером управляющий, немец с фамилией Гольдберг, стоял у входа, словно поджидая его.

— Не хотите поработать здесь ночным администратором?

Так он впервые вошел в каморку того же типа, что и в Карлсон-Сити, только более грязную и тесную, с телефонным коммутатором, стеллажом с ключами и ячейками для почты постояльцев.

В Нью-Йорке зимы тоже были холодными, почти такими же суровыми, как в Гамбурге. Отопление работало неравномерно, и никто не мог с ним ничего поделать, в помещении было то душно, то промозгло.

Эли был терпелив, сносил еду плохого качества (хотя теперь он питался гораздо обильнее, чем до сих пор) и мечтал однажды устроиться на такую же работу, но в каком-нибудь отеле Майами. Оказавшись во Флориде, он наконец сможет забыть, что такое холод, и ему не придется больше никуда ехать.

Быть в тепле и наедаться досыта, до тех пор, пока не наполнится желудок и не посоловеет взгляд! Он видел, как лица людей, выпивающих спиртное, постепенно розовеют, глаза начинают блестеть, а тело цепенеет. Такое же блаженное состояние давала ему еда, то же ощущение полноты и безопасности, особенно если он в это время находился в тепле.

Ни разу с тех пор, как он покинул Льеж, ему не захотелось открыть книгу по математике, и он уже не понимал, как в течение стольких лет мог тратить свое время и силы на ее изучение.

— Вы ведь образованный человек?

Когда управляющий задал ему этот вопрос, он не знал, что ответить.

— Если вы хоть немного знакомы с бухучетом и сможете вести ночную бухгалтерию, я прибавлю вам десять долларов.

Чтобы заработать больше денег и, как следствие, чуть-чуть приблизиться к Флориде, он купил подержанный учебник по бухучету. Ему хватило недели, чтобы в этом разобраться, и ему доверили вести бухгалтерию отеля. Год спустя отель был продан под снос, поскольку на его месте планировали возвести высотное здание. Управляющий нашел место в Чикаго, Эли последовал за ним и уже через несколько дней работал в новом отеле.

В здешнем телефонном справочнике тоже значились Васковы, Малевичи и Резники, как мадемуазель Лола. Испытывая тревогу, он начал листать справочник в поисках буквы З и нашел Зограффи, но ни у кого из них не было имени Мишель или Михаил.

Он чуть не пропустил очередной телефонный звонок, и из оцепенения его вывел Чавес, устремившийся к стойке.

— Портье слушает!

Звонили из шестьдесят шестого номера, в трубке снова раздался голос Йенсена.

— Попросите, пожалуйста, управляющего подняться к нам.

Эли повернулся к Чавесу, замершему в ожидании.

— Вас просят подняться в шестьдесят шестой.

Проходя мимо зеркала, Мануэль поправил галстук, провел расческой по волосам, затем вошел в лифт, дверь которого закрыл Гонсалес. В ту же секунду зазвенел телефон и женский голос произнес:

— Соедините меня с господином Зограффи, пожалуйста.

— Кто его спрашивает?

— Госпожа Карлсон.

— Одну секунду. Я уточню, у себя ли он.

Он вставил штепсель.

— Госпожа Карлсон хочет поговорить с господином Зограффи.

Эли почувствовал облегчение, услышав в трубке голос Йенсена:

— Соедините.

Он боялся, что ему ответит Мишель. Больше всего, начиная с этого полудня, его пугала возможность услышать голос, который ему описали, этот свистящий голос, напоминающий шипение закипающей воды.

Мишель едва на него взглянул, не обмолвился с ним и словом. Но он не мог его не узнать, несмотря на то что Эли сильно растолстел. Впрочем, в его глазах словно что-то вспыхнуло. Эли мог бы поклясться, что это было даже не удивление, поскольку Мишель тоже знал, что однажды они обязательно где-нибудь встретятся. Видимо, он просто не ожидал увидеть Эли таким толстым и розовым, с двойным подбородком, с круглыми блестящими щеками, стоящим за стойкой отеля в Аризоне.

О чем подумал Мишель? У него наверняка была какая-то реакция. Эли в тот момент был слишком взволнован, чтобы судить об этом, не в силах отвести взгляд от нижней части лица, на месте которой тем далеким вечером, двадцать шесть лет назад, зияла лишь кровавая дыра.

Ему показалось, что он не увидел в глазах Зограффи ненависти. Из них двоих Мишель изменился больше, особенно его взгляд, который когда-то был взглядом жизнерадостного ребенка, а теперь останавливался на людях и предметах с пугающей тяжестью.

Мадам Ланж не раз повторяла:

— Ну зачем Господь наградил мужчину такими красивыми глазами!

Что Зограффи почувствовал, узнав Эли? Он не отвернулся, ничего не сказал и почти сразу поднялся в свои апартаменты, где с тех пор, похоже, занимается только своими делами. Интересно, он сейчас сам разговаривает с госпожой Карлсон?

Эли мог бы это узнать, подслушав их беседу. Но он решил этого не делать, и спустя несколько минут лампочка над штепселем потухла, показывая, что соединение завершено.

Когда Чавес спустился в холл, сначала закончив разговор с Гонсалесом, начатый в лифте, Эли показалось, что он смотрит на него как-то по-особенному.

Облокотившись на стойку, он сказал:

— Им потребовался длинный стол, чтобы разложить чертежи. Гонсалес пошел в подвал за одним из разборных столов, которые служат для банкетов.

Апартаменты номера 66 состояли из двух спален со своими ванными комнатами, большой гостиной и еще одной гостиной поменьше, которую можно было использовать как кабинет.

— Что они делают? — спросил Эли.

— Когда я вошел, он разговаривал по телефону.

— Который из двух?

— Йенсен. Если я правильно понял, они приглашены сегодня вечером на ужин на ранчо.

Чавес по-прежнему выглядел озабоченным, и это касалось Эли, он был в этом уверен.

— Вы с ним знакомы? — в конце концов спросил он.

— С кем?

— С Зограффи.

— Почему вы меня об этом спрашиваете?

— Потому что в то время, как второй разговаривал по телефону, Зограффи задал мне два вопроса по поводу вас.

— Он назвал мое имя?

— По-моему, нет. Точно нет. Он говорил о портье.

— Что он хотел узнать?

— Прежде всего, сколько вы зарабатываете. Я сказал ему. Я не мог поступить иначе, так как, судя по всему, отель отныне принадлежит ему. Затем он захотел знать, сколько времени вы здесь работаете, и, когда я ответил, что семнадцать лет, это как будто вызвало у него улыбку. Сложно сказать наверняка из-за неподвижности его лица. Когда он говорит, становится понятно, что у него была раздроблена челюсть. Во рту у него полно металла и не хватает половины языка.

Эли не шевелился, уставившись на гроссбух, лежащий на его столе.

— Так вы с ним знакомы? — снова спросил Чавес у Эли, не зная, как теперь с ним себя вести.

— Похоже на то.

— Почему вы не сказали об этом раньше?

— Я не был уверен.

— А теперь вы уверены?

— Наверное. Да.

— Вы давно с ним виделись в последний раз?

— Очень давно.

— В Соединенных Штатах?

— В Европе.

Если он солжет, управляющий это поймет. К тому же Мишель мог что-то ему рассказать. Или сделает это вечером, завтра, все равно когда. Теперь все было возможно, и даже побег не спасет Эли.

Такая мысль только что проскользнула в его голове, и он испытал непреодолимое желание прыгнуть в свою старую машину и помчаться в сторону Мексики, ничего не сказав Карлотте. Но теперь, когда Мишель узнал его, это было бесполезно: ему стоило лишь снять телефонную трубку и дать описание примет Эли, чтобы его нашли и арестовали, будь он по ту или другую сторону границы.

За двадцать шесть лет ему ни разу не захотелось заглянуть в уголовный кодекс, поскольку Эли знал, что в день, когда Мишель его найдет, он сам будет решать его судьбу. Даже если бы не существовало законов, полиции, бежать все равно было бесполезно.

Впрочем, что бы ни произошло, Эли не будет протестовать. Он давно смирился. И теперь он просто ждал.

— Вы вместе учились в школе?

— В университете.

Чавес не выразил удивления по поводу того, что его дежурный администратор учился в университете. Его интересовал лишь Зограффи.

— Что он изучал?

— Горное дело.

— Теперь я, кажется, начинаю понимать.

Зазвонил телефон, Эли снял трубку.

— Это вас. Крейг.

Управляющий произнес в трубку, не дожидаясь вопросов своего собеседника:

— Они работают наверху с чертежами и копиями, разложенными на ковре по всей комнате. Только что они попросили меня принести им большой стол.

— Хоган все еще вместе с ними?

— Да.

— Они ничего не говорили обо мне?

— Пока нет. Мне показалось, что госпожа Карлсон пригласила их сегодня вечером на ужин на ранчо.

Крейг повесил трубку, озадаченный, разъяренный, не зная, что сказать своим коллегам, которые с момента приезда нового патрона не покидали своих кабинетов в ожидании новостей.

Да, все вокруг застыли в ожидании. Эли тоже не был исключением, и машинально, поскольку чувствовал смутное недомогание, засовывал себе в рот шоколадные конфеты, на что Чавес взирал с отвращением.

Эли не курил, никогда не пил. В то время как другие испытывали потребность в алкоголе или сигарете, он набивал желудок. Когда-то мадемуазель Лола тоже ела целыми днями, не обращая внимания на слова мадам Ланж:

— Вот увидите, в тридцать лет вы будете такой толстой, что не сможете больше ходить.

Забавно, но Карлотта оказалась точно такой же. Когда он познакомился с ней, она была не толще большинства мексиканок ее возраста и питалась довольно умеренно.

Их было три сестры: Карлотта, Долорес и Евгения, две последние работали прислугой у Крейга. Их отец, обладавший выраженной индейской внешностью и занимавшийся гончарным ремеслом, своими руками построил дом на окраине города, где они жили все вместе и где, приехав сюда, Эли снял комнату.

Он не ел вместе с ними, имея право на бесплатное питание в отеле. Эли приходил домой только для того, чтобы поспать: днем после ночной смены и ночью — после дневной. По двору всегда бродили куры и с кудахтаньем клевали красноватую землю. Из мастерской в глубине двора круглые сутки доносился гул гончарного круга, напоминавшего жужжание гигантского насекомого. Гудки отсчитывали время, а все остальные звуки заглушала болтовня Карлотты и ее матери, которые на веранде стирали и гладили белье для соседей и каждые пять минут громко хохотали.

Карлотта смеялась почти так же, как мадемуазель Лола, низким и чувственным грудным смехом.

Ее мать была огромной, с распухшими ногами, и, скорее всего, однажды Карлотта станет на нее похожа.

Он женился на ней вовсе не из-за ее прелестей. Когда он решил обзавестись собственным домом, возник вопрос о том, кто будет вести его хозяйство.

Родители предложили Карлотту. Долгое время она уходила к себе каждый вечер, и, возвращаясь после работы в пустой темный дом, он испытывал дискомфорт.

В Нью-Йорке он никогда не чувствовал себя в одиночестве, слыша, как за всеми перегородками его комнаты шевелятся и дышат люди, и даже ощущая их запах. Он женился на Карлотте, чтобы не быть одному. После этого с ней произошли удивительные перемены. Еще накануне свадьбы это была подвижная девушка, которая целый день сновала взад-вперед и хохотала по любому поводу, обнажая белоснежные зубы.

Спустя месяц она уже редко вставала со своего кресла или кровати, где любила проводить время, поедая сладости и слушая радио. Иногда, возвращаясь с работы, он заставал в доме пять-шесть говорливых женщин, а вечером они устраивались на темной веранде.

Мать и сестры часто навещали Карлотту. Из Мексики приезжали кузины и жили неделю или месяц в доме, где всегда стояла еда на столе.

Он привык к этому. Вокруг дома теперь тоже бродили куры и по меньшей мере с полдюжины рыжих кошек, на лапы которых он приноровился не наступать.

Они оба толстели, Карлотта даже быстрее, чем он. Уже к сорока годам она была почти такой же грузной, как ее мать, и ходила, широко расставляя ноги.

Снова раздался телефонный звонок. Это был Йенсен.

— Соедините меня с двести сорок вторым.

— В Карлсон-Сити?

— Да.

Он знал этот номер, он принадлежал торговцу недвижимостью, ирландцу по имени Мерфи, у которого Эли купил свой дом.

— Мерфи?

— Слушаю.

— Не отсоединяйтесь. С вами будут говорить.

Они едва обменялись десятком фраз, как разговор был закончен. Мерфи жил через шесть домов от отеля. Несколько минут спустя он вбежал в холл, вид у него был возбужденный.

— Мне нужен господин Зограффи, — важно заявил он.

— Шестьдесят шестой номер. Вам назначено?

— Он меня ждет.

Эли доложил о визите.

— Пусть поднимается.

Чавес, не отходивший от стойки администратора, где он курил сигарету за сигаретой, пытался понять, что происходит.

— Интересно, откуда ему известно об этом старом проходимце Мерфи? Он знал его номер телефона, словно они уже общались раньше.

Телефон снова зазвонил.

— Принесите, пожалуйста, бутылку скотча и бокалы. Не забудьте про лед.

— Содовой?

— Нет.

Время тянулось медленно. Весь день напротив отеля толпилась небольшая группа людей, сосредоточившись возле старика Хьюго, который наблюдал за отелем своими маленькими хитрыми глазками.

Самым обескураженным, самым несчастным из всех был Крейг, который приложил столько усилий, чтобы удержать своих лучших сотрудников в Карлсон-Сити, и которому до сих пор ничего не объяснили.

К половине пятого в холле отеля появился другой посетитель, скотовод, владеющий ранчо, расположенным в десятке миль от города.

— Я к господину Зограффи.

— Он вас ждет?

— Полагаю, что да. Он прислал мне телеграмму с просьбой приехать к нему сегодня после обеда.

Это было правдой. Йенсен велел его пропустить. Полчаса спустя он попросил соединить его по другому номеру телефона, принадлежащему адвокату Делао, который был другом Крейга. Делао, проходя мимо, лишь пожал руку Чавесу, не сказав ему ни слова, не сделав никакого намека на цель своего визита в шестьдесят шестой номер.

Четверть часа спустя сам Делао позвонил в свой офис и попросил прийти секретаршу с портативной печатной машинкой.

— Они купили ранчо, — пробормотал Чавес, пытающийся собрать происходящие события в единое целое. — Видимо, Делао пригласил секретаршу, чтобы напечатать соответствующий документ.

Он набрал номер Крейга, повторил в трубку:

— Я думаю, что они сейчас оформляют покупку ранчо Теда Брайана.

— Тед у них?

— Да. И Делао тоже, он пригласил свою секретаршу. Старый негодяй Мерфи тоже с ними, его они вызвали первым, и, судя по всему, он был в курсе.

— Я сейчас приду.

У Крейга не было больше сил оставаться в своем офисе, где он не мог усидеть на месте. Это был высокий широкоплечий мужчина с грубыми манерами, который сразу же потащил Чавеса в бар.

— Мне необходимо выпить.

Судя по его раскрасневшемуся лицу, он делал это сегодня уже не в первый раз. Наверняка кто-то принес в офис бутылку, чтобы убить время.

Он облокотился на стойку бара, в то время как управляющий, стоя рядом с ним, не стал ничего заказывать, а продолжал наблюдать за холлом, устремляясь к Эли всякий раз, когда звонил телефон.

Крейг выпил две двойных водки, взгляд его становился все мрачнее, и в итоге он с силой ударил кулаком по стойке.

— Сейчас увидим, что он задумал! — воскликнул он своим зычным голосом, направляясь к Эли.

Он велел ему:

— Соедини меня с шестьдесят шестым. — И, взяв трубку в руку: — Йенсен? Мне необходимо поговорить с патроном…

Со своего места Эли слышал в трубке спокойный голос Йенсена.

— У меня сложилось впечатление, что все забыли о том, что до нового распоряжения я еще являюсь директором компании… Как? Что?..

Лицо его побагровело. Казалось, он вот-вот взорвется, но неожиданно он начал постепенно успокаиваться, голос его становился тише, и он закивал головой, тихо повторяя:

— Да… Да… Понял… Да…

И наконец:

— Решено. Завтра в десять утра. Я буду здесь.

Он повторил, словно окружающие этого не слышали:

— Я встречаюсь с ними завтра в десять.

Крейг делал вид, что владеет информацией, но всем было ясно, что он знает не больше Эли или Чавеса.

— Вот хитрец!

Он вернулся в бар. На этот раз управляющий не пошел с ним. Первым в холл спустился Тед Брайан, владелец ранчо, в компании Делао и его секретарши.

— Пропустим по стаканчику? — предложил он.

Делао ответил:

— Не здесь.

— Я ведь все правильно сделал?

— Поговорим об этом позже.

Несколько минут спустя из лифта со счастливым и загадочным видом вышел Мерфи и долго жал руку Чавесу.

— Вот это тип! — восхищенно произнес он.

В шесть часов вечера уже пьяный Крейг позвонил жене и сообщил, что не придет ужинать. Она была обеспокоена его состоянием, а он лишь повторял в трубку:

— Не волнуйся! Я знаю, что делаю! Увидишь, что последнее слово будет за мной!

Нетвердой походкой он вернулся в бар и с вызовом посмотрел на шофера, который в это время пил водку. Он ничего ему не сказал, лишь оглядел с ног до головы, в то время как бармен Мак жестом попросил его успокоиться.

В четверть седьмого лимузин стоял у входа в отель. Несколько минут спустя лифт поехал на шестой этаж, и Гонсалес устремился к его дверям.

Зограффи вышел первым, поджарый, безукоризненный в своих черных брюках и смокинге сливочного цвета. Пока Йенсен, тоже облаченный в смокинг, относил ключ на стойку администратора, он остался стоять посреди холла, ни на кого не глядя, с сигаретой во рту, аромат которой показался Эли до боли знакомым.

Гонсалес толкнул вертящуюся дверь. Шофер Дик, стоявший на тротуаре, открыл и захлопнул дверцу.

В холле зажгли свет. Небо на горизонте еще было красно-фиолетовым, а горы — цвета лаванды.

Автомобиль беззвучно поехал вниз по улице, в то время как все провожали его взглядом.

Лишь Эли не встал со своего стула, чтобы посмотреть ему вслед. Он был весь красный. Капельки пота блестели у него на лбу.

Мишель даже не взглянул в его сторону.

В семь часов Селия, жена Чавеса, вышла из лифта и на мгновение замерла, оглядывая почти пустой холл, хлопая ресницами, словно стояла на пороге салона, где все взгляды были устремлены на нее.

Это была самая красивая женщина Карлсон-Сити, так считали все, и она отдавала себе в этом отчет. Она также знала, что особую прелесть ей придавало детское выражение лица, и, как только с ней начинали разговаривать, она округляла глаза с преувеличенной наивностью.

Ее муж тут же устремился к ней и под руку повел к ресторанному залу, где за ними был закреплен столик справа от двери.

Каждый день она часами занималась своим туалетом, благоговейно и неустанно ухаживала за своим лицом, волосами, руками, каждой частичкой своего тела, которое она в итоге начала боготворить так же, как ее муж, а остаток времени проводила на диване за чтением романов. Поскольку его супруга постоянно находилась в апартаментах в полураздетом виде, Чавес требовал, чтобы она закрывала дверь на ключ, и часто бесшумно подкрадывался к номеру, чтобы в этом убедиться.

Иногда, запахнув пеньюар на груди, Селия вставала у окна, наблюдая за ленивым движением на улице.

Когда ее муж, отправляясь к Хьюго за газетой или сигаретами, замечал ее в окне, то знаками приказывал ей немедленно вернуться в комнату и закрыть жалюзи, поскольку он ревновал ее даже к возможным взглядам мужчин.

Где-то около года назад, когда в горах снимался фильм и актер, исполнявший главную роль, жил в отеле в течение двух недель, Чавес запретил Селии спускаться вниз, и даже ужинали они вдвоем в номере, а горничные утверждали, что все это время он носил ключ в своем кармане.

Эли принесли ужин на подносе, прямо за стойку. Поев, он позвонил Эмилио, жившему на другом конце города, который должен был сменить его в восемь вечера для ночного дежурства, и тихо сказал в трубку:

— Эмилио, меня не нужно сегодня сменять. Я останусь на ночь.

— Но вы не можете работать двадцать четыре часа подряд.

— И, тем не менее, я не собираюсь сегодня спать.

— Это правда, что прибыл новый патрон?

— Да.

— Ну и как он?

— Я не знаю.

— Хорошо. Завтра я выйду в дневную смену. Спасибо.

— Возможно, это тоже не понадобится.

Эли не хотелось удаляться от отеля. Ему казалось, что Мишель обязательно скажет ему что-нибудь, неважно что, передаст какое-нибудь послание. Эли понимал, что до сих пор все его время занимали срочные дела, связанные с бизнесом, но даже тогда он нашел способ навести о нем справки. Он задал всего два вопроса, и именно первый взволновал Эли больше всего. Зачем Зограффи, который уже почти точно был новым владельцем отеля и рудника, спросил, сколько он зарабатывает? Даже Чавес, не знавший ничего об их прошлом, был заинтригован. И почему Мишель так и не сказал ему ни слова и едва взглянул на него?

Быть может, этой ночью, когда он вернется с ранчо, все будет по-другому, особенно если Эли останется в холле один, что было вполне возможно?

Мишель должен задать ему, по крайней мере, один вопрос:

— За что?

Потому что он не понимал, Эли был в этом уверен, вспоминая удивление, читавшееся в его глазах в момент выстрела.

Эли ему все объяснит. Он знал ответ. У него было двадцать шесть лет, чтобы обдумать, что он скажет в тот день, когда встретится с Мишелем лицом к лицу, и вот этот день настал. Теперь ему не терпелось скорее с этим покончить. Зограффи, должно быть, не осознавал, насколько это было жестоко — пройти мимо стойки, не сказав ни слова. У него наверняка сложилось неверное представление. Как только он даст Эли возможность объясниться, он сразу же все поймет.

Неважно, что он новый владелец Карлсон-Сити. Он мог быть кем угодно, хоть нищим на улице, ситуация нисколько не изменилась бы.

Он чуть не забыл позвонить Карлотте.

— Алло, это ты? — произнес он так же тихо, как только что разговаривал с Эмилио.

На том конце провода раздавалась музыка. Она слушала радио или крутила свои диски.

— Что случилось? Ты не придешь?

— Нет. Я останусь на ночь в отеле.

— Понимаю. Новый владелец приехал.

Весь город знал об этом. Его жена тоже спросила:

— Какой он? — И добавила: — Это правда, что он купил ранчо Брайана?

— Похоже на то.

— Тебе удастся хоть немного поспать?

— Конечно.

По ночам у дежурных администраторов не было работы, и они закрывали дверь на цепочку и дремали в одном из кожаных кресел. Эмилио всегда снимал ботинки.

Выйдя из ресторана, Чавес с удивлением обнаружил, что Эли не собирается уходить домой.

— Эмилио заболел?

— Я ему позвонил и попросил не приходить. Я предпочитаю провести ночь здесь.

Селия стояла за спиной мужа, который с беспокойством смотрел на Эли.

— Вы хорошо ладили тогда, в университете?

— А что?

— Ничего. Так просто.

Эти прежние отношения между новым патроном и администратором не давали ему покоя. Он смутно ощущал, что от него что-то скрывают. В итоге он просто пожал плечами.

— Как хотите. Я иду с женой в кино. Не думаю, что они вернутся с ранчо раньше одиннадцати вечера.

Выходя, он заметил Крейга, сидевшего в одиночестве в баре, взял его под руку, усадил в свою машину, чтобы по дороге подбросить домой, в то время как Селия следовала за ними, не задавая вопросов. Поскольку клиентов больше не было, Мак закрыл бар и ушел. Двое постояльцев вернулись в свои номера. Еще двое были в городе, а в холле остались только Гонсалес и Эли, сидевшие на расстоянии более десяти метров друг от друга.

Эли заполнил все журналы. Больше никакой работы не было, кроме как оставаться на месте в течение всей ночи. Откинувшись на своем стуле, прикрыв глаза, он принялся повторять фразы, которые скажет, когда ему наконец позволят говорить.

Он не знал, как сложилась судьба Луизы, и подсчитал, что ей сейчас сорок пять или сорок шесть лет, поскольку она была старше Карлотты. Теперь Луиза стала зрелой женщиной. Возможно, она вышла замуж и родила детей. Или же у нее случился рецидив болезни и ее отправили в туберкулезный санаторий. Несмотря на яростное отрицание мадам Ланж, он был убежден, что Луиза страдала костным туберкулезом.

Мадам Ланж состарилась. Он бы нисколько не удивился, узнав, что дом остался таким же, с очередными постояльцами в розовой, желтой, зеленой комнатах, и, возможно, с более богатым пансионером в бывшей гостиной, переделанной в гранатовую комнату, где на подоконниках стояли зеленые растения в медных горшках.

Это была почти единственная часть его прошлого, которая хоть как-то жила в его памяти, и порой, глядя на Карлотту, ему казалось, что она похожа одновременно на Луизу и мадемуазель Лолу.

Внезапно он с тревогой подумал, что Мишель, когда-то положивший конец его жизни в Льеже, мог сейчас поступить так же с его жизнью в Карлсон-Сити и снова вынудить его уехать. При этой мысли его охватил страх, который причинял ему еще более жестокие физические страдания, чем холод в Гамбурге и Алтоне, в кромешной тьме стройки. Перспектива снова куда-то уехать вызывала в нем панику, и он протестовал, отбивался, сидя в одиночестве в своем углу, и лоб его покрылся липким потом.

Никто не имел права требовать от него этого. Он заплатил за свое место самую высокую цену, какую только можно себе представить.

Мишель его поймет. Просто необходимо, чтобы он понял. Эли расскажет ему все, обнажит свои мысли, чувства, эмоции, и эта нагота будет еще более патетической, чем обнаженное тело Луизы в то воскресенье, когда были сделаны фотографии.

Зограффи должен был знать, что Эли добрался до самого конца, дальше ему было некуда ехать. Дальше не было ничего. Пустота.

Пусть с ним делают, что хотят. Пусть его наказывают как угодно. Но только не заставляют уезжать. Он не сможет этого сделать. Лучше он сядет на край тротуара и умрет от жары.

Он устал. Разве для других людей, для такого мужчины, как Зограффи, это слово не имело такого же страшного значения, как для него?

Раздался звонок, кто-то звонил из Нью-Йорка, в трубке послышался женский голос:

— Карлсон-отель? Я хочу поговорить с господином Зограффи.

— К сожалению, это невозможно.

— Он не приехал?

— Приехал. Но сейчас его нет в отеле.

— Он не сказал, когда вернется?

— Мы ждем его ближе к ночи. Ему что-нибудь передать?

— Не стоит. Я перезвоню.

Голос был молодым, без иностранного акцента. Интересно, Мишель женат? Вслед за этим вопросом появились другие. Странно, что иногда он про себя называл его Мишелем, а иногда — господином Зограффи, чаще все-таки Зограффи, возможно, из-за взгляда, который так изменился.

— Десять часов, — объявил Гонсалес, материализовавшись возле стойки.

— Вы можете идти.

С тех пор как разработки на руднике были прекращены, лакеев в холле на ночь не оставляли, и если клиент возвращался поздно, лифтом управлял дежурный администратор.

— Вы не считаете, что я должен остаться?

— Зачем?

— Из-за нового патрона.

— Это необязательно.

— Господин Чавес так сказал?

— Под мою ответственность.

Гонсалес отправился переодеваться в гардероб. Когда он шел обратно по холлу, на нем уже были помятые брюки, а на голове красовалась бесформенная соломенная шляпа, придававшая ему жалкий вид.

— Доброй ночи.

— Доброй ночи.

Теперь Эли был почти уверен, что сможет проводить Зограффи и его спутника на шестой этаж, и, по крайней мере, несколько мгновений они проведут лицом к лицу в лифте.

Он с досадой увидел входящего в холл Чавеса с женой. Когда они поднимались к себе в номер, он все еще надеялся, что управляющий ляжет спать. Проходя мимо, тот бросил взгляд на стенные часы и спросил:

— Ничего нового?

— Ничего. Все остальные вернулись.

Прошло полчаса, и Чавес вновь спустился в холл, со следами помады на лице. Он заметил это, проходя мимо зеркала, в которое всегда смотрелся, вытерся носовым платком и подошел к стойке администратора с видом человека, собирающегося остаться здесь надолго. Они немного помолчали.

— Не знаете, он женат? — наконец спросил управляющий.

— Не был, когда я с ним познакомился. — И, вспомнив о звонке из Нью-Йорка, добавил: — Ему звонила какая-то женщина час назад.

— Она не представилась?

— Нет, сказала, что перезвонит.

— Наверху у него на камине стоит фотография темноволосой женщины, очень красивой, по виду иностранки. Фото, похоже, старое, это не может быть его жена.

— В серебряной рамке?

— Да.

— А мужской фотографии там не было?

Чавес бросил на него удивленно-подозрительный взгляд.

— Была. Мужчина обладает поразительным сходством с ним. Полагаю, речь идет о его родителях?

— Да.

— Они были богаты?

— Отец торговал табаком и имел филиалы почти по всем Балканам и в Египте.

— Интересно, что с ними стало теперь.

Почему Эли был убежден, что Мишель не женат? Быть может, тогда на камине стояла бы третья фотография, возможно, в окружении детских портретов?

Женщина из Нью-Йорка разговаривала не как супруга. Мысль о том, что Зограффи был холостяком, ужасала Эли, поскольку возвращала его к мысли об искусственной челюсти, о языке, от которого осталась лишь половина, о голосе, который превратился в шипение, и внезапно он, не понаслышке знакомый с одиночеством, открыл для себя его новую грань.

— Почему вы решили его дождаться?

— Просто так.

Теперь он действительно боялся этой встречи с глазу на глаз, которой с такой тревогой ждал с самого утра. Чавес по-прежнему не спешил подниматься к своей жене. Было очевидно, что он решил присутствовать здесь, когда Зограффи и его спутник вернутся с ранчо.

Он принялся расхаживать по холлу, дымя сигаретами, окурки от которых втыкал в песок пепельниц, и всякий раз, проходя мимо стойки, бросал на Эли любопытные взгляды.

— Вы закончили университет?

— Нет.

— Почему?

— По личным обстоятельствам.

— Вы были бедны?

Если бы Чавеса здесь не было, Эли приготовил бы себе чай, поскольку тело его начало цепенеть, в глазах появился зуд. В холле горела лишь половина ламп, и часть его оставалась в полумраке.

— Вот они!

Из-за поворота улицы послышался шум автомобиля, который действительно остановился напротив отеля. Хлопнула одна дверца, затем другая. Эли встал со стула, чтобы его было хорошо видно, в то время как управляющий устремился к двери.

Зограффи вошел первым, и издали он и в самом деле был невероятно похож на фотографию своего отца. На полпути к лифту он остановился, и Йенсен направился к стойке, чтобы взять ключ. Ощущая комок в горле, Эли решил хотя бы поздороваться. Ценой невероятных усилий он сделал это, повернувшись сразу к обоим мужчинам.

Мишель удивленно взглянул на него, нахмурил брови, словно пытаясь понять, и наконец, едва заметно пожав плечами, сделал рукой жест, который, должно быть, предназначался всем его служащим. Со своего места Эли показалось, что он услышал:

— Добрый вечер.

Но он не был в этом уверен. Это был какой-то неотчетливый звук, похожий на бульканье, и трое мужчин исчезли в лифте, металлическую дверь которого закрыл за собой Чавес.

Десять минут спустя управляющий позвонил из своего номера:

— Им ничего не нужно, и они не хотят, чтобы их беспокоили. Если будут звонить из Нью-Йорка, попросите перезвонить завтра после десяти утра.

Интересно, вставал ли Мишель по утрам так же поздно, как раньше, и сохранил ли привычку бродить по комнате в халате и домашних туфлях? Думая об этом, Эли вспоминал особый запах, царивший в гранатовой комнате, смесь ароматов светлого табака и одеколона.

В нем еще жила надежда, что его позовут. Возможно, Зограффи не захотел ничего говорить Чавесу и через несколько минут сам позвонит Эли, чтобы попросить его подняться? Или же, чтобы Йенсен не присутствовал при разговоре, он спустится в холл?

Эли вышел из своей клетушки и принялся нервно расхаживать из угла в угол.

Все постояльцы вернулись в свои номера. Ничто не мешало ему закрыть дверь на цепочку и улечься на одном из кожаных диванчиков.

Десять минут спустя он вышел на улицу, пересек ее, и на противоположном тротуаре поднял голову вверх, где светились только два окна. Небо было усыпано звездами. Издалека, со стороны гор, доносился стрекот саранчи. С другой стороны канала, в жилом квартале, редкие окна горели желтым светом, всего два или три, и его дом стоял темный. Карлотта спала, как обычно, в окружении двух или трех кошек.

Если бы зазвонил телефон, он услышал бы это с улицы, поэтому продолжал стоять, не сводя глаз с окон шестого этажа, которые внезапно стали такими же темными, как все остальные.

И тогда его щеки покраснели, глаза обожгло, что было его способом плакать. Он толкнул дверь, повесил цепочку и замер в нерешительности, не зная, в какую сторону пойти через холл, который казался ему просторнее, чем обычно.

В конце концов он вошел в гардероб и спустился по железной лестнице на кухню, где повернул электрический выключатель. Он часто так делал, когда дежурил ночью, почти всегда, и всякий раз чувствовал себя виноватым. Он открывал холодильники один за другим и ел все, что попадалось ему под руку: куриную ножку, сыр, сардины, большие банки которых всегда стояли открытыми, и, прежде чем подняться к своей комнатушке, набивал карманы фруктами.

Эли мог бы, как Эмилио, приготовить себе холодные закуски на ночь. Он имел на это право, но не думал об этом, и, слыша утром ворчание шеф-повара по поводу исчезнувших продуктов, никогда не признавался, что это сделал он.

Он не стал садиться за стол, так же, как и в другие ночи, оставаясь настороже из страха быть застигнутым врасплох.

Эли еще ел, поднимаясь по лестнице, и проглотил последний кусок, не жуя, когда ему вдруг пришла в голову мысль, что он может сейчас оказаться лицом к лицу с Мишелем.

Но в холле никого не было, и он недоверчиво обошел его, словно ожидал увидеть кого-нибудь, притаившегося за одним из кресел.

Ему просто обязаны были рано или поздно дать возможность объясниться. Он слишком устал, чтобы стоять на ногах, но не чувствовал себя в безопасности за пределами своей комнатушки, предпочитая провести остаток ночи на неудобном стуле, чем в кресле по другую сторону стойки.

Вот один из пунктов, которые ему предстояло объяснить, поскольку он не знал, были ли другие людьми такими же, как он: ему был нужен свой угол.

Ведь возможно, каким бы нелепым это ни казалось, именно это стало причиной трагедии. Но он начнет с другого. Его первой фразой, поскольку он считал это самым главным, станет:

— Что бы ты ни думал, Мишель, я никогда не испытывал к тебе ненависти.

Раньше он обращался к нему на «ты»? Он забыл. Эта деталь ускользала от него, что очень его беспокоило. Странным было также то, что он принялся продумывать свою речь на польском языке.

— А ведь я пытался. Я перепробовал все, чтобы вас возненавидеть, потому что тогда все стало бы намного проще. Но я не смог. Так что дело вовсе не в ненависти. И не в личных обидах. Я знал, что вы сделали это не специально, но все-таки вы забрали у меня все.

«Вы» было как-то не к месту. Он снова увидел себя сидящим за столом перед своими книгами и тетрадями, услышал гул печки, заметил полупрофиль Луизы, устроившейся в своем кресле, но хотя именно этот образ мучил его когда-то так сильно, что ему хотелось кричать в одиночестве в своей комнате, он больше не мог представить ее на кровати, с обнаженным бледным телом.

Потому что это было совсем не важно, как он понял впоследствии. Луиза не имела никакого значения. Важным было лишь…

Мишель стал крупным бизнесменом, дорожащим своим временем.

Было бы глупо злоупотреблять его терпением. Эли должен был найти точные фразы, иначе он снова посмотрит на него так, как смотрел только что, словно задаваясь вопросом, что этот служащий делает на его пути.

Возможно, причина заключалась именно в этом. Он настолько презирал Эли, что не собирался предоставлять ему возможность объясниться.

Ведь он не выдал его тогда, иначе полиция нашла бы способ его арестовать. У них есть списки, которые они хранят годами и отправляют в другие страны. Чтобы добраться до Америки, Эли пришлось посетить консульства Польши и Соединенных Штатов, получить справку в полиции Алтоны, и никто нигде даже не моргнул глазом, увидев его и услышав его имя.

Значит, Мишель промолчал. Может быть, потому что он все понял и сжалился над ним?

Но почему же теперь он не хотел этого сделать и дать ему возможность выговориться? Пусть он был занят всю вторую половину дня. Но сегодня вечером, вернувшись в отель, он был уже свободен и, тем не менее, поднялся к себе, не задав Эли ни единого вопроса.

Почему поначалу в его взгляде промелькнуло удивление? Потому что Эли стал толстым, а его рыжая шевелюра поредела, или же потому, что он проводил свою жизнь в каморке администратора маленького отеля?

Ведь именно из-за Эли нижняя часть лица Мишеля была обезображена, неподвижна, и он мог изъясняться лишь странными звуками, и каждый, кто смотрел на него, чувствовал себя неловко. Разве можно было ожидать, что он не затаил на него обиду?

— Но ведь я тоже пострадал, — защищался Эли, — вся моя жизнь изменилась из-за вас. И я тоже был обижен, я пытался вас возненавидеть, я решил наказать вас.

Так пусть и Мишель накажет его, если это принесет ему облегчение. Он имел на это право. Пусть он выберет любое наказание, Эли был заранее готов его принять.

— Только, умоляю, не заставляйте меня уезжать!

У него не было больше сил.

Пусть хотя бы на этот раз его оставят жить в своем уголке. Или пусть тогда лучше убьют. Смерть пугала его. Мысль о том, что он будет лежать на земле, неподвижный, с открытыми глазами, а люди будут ходить вокруг и в конце концов унесут его, пока он не разложился, была еще ужаснее, чем мысль о холоде. И, тем не менее, пускай его лучше убьют, если понадобится. Но только быстро.

Мишель не мог быть так жесток, чтобы нарочно заставлять его ждать. Просто он был очень занят, решая множество разных вопросов.

— Я знаю, что вы занятой человек и вам приходится принимать важные решения, встречаться со многими людьми, но мой вопрос займет у вас всего несколько минут.

Это было просто. Лишь бы ему позволили объясниться.

Он нашел слово, чтобы дать точное определение улыбке прежнего Мишеля, его легкости и радости, которые не позволяли людям обижаться на него. Он играл и не отдавал себе в этом отчета. Он давил людей своим каблуком, как давят насекомых, проходя мимо, и не знал, что такое угрызения совести, поскольку не знал, что такое зло.

— Вы понимаете, что я хочу сказать? Вы были невинны и не знали, что такое страдания, холод, голод, страх, что значит считать себя уродливым и грязным и постоянно стыдиться этого. Вам нужно было все, потому что вы желали всего, а у меня был лишь уголок на кухне мадам Ланж, где я хотел провести свою жизнь, а вы…

Нет, он не это хотел сказать. Он не мог найти той простой и четкой мысли, которую открыл для себя холодными ночами в Алтоне. Неужели он мог забыть такую важную вещь? Тогда вдруг все показалось ему таким ясным, что, если бы Мишель оказался перед ним, он сумел бы его убедить.

Понятие невинности там присутствовало, но оно было выражено по-другому. Ему необходимо было срочно найти ту мысль, чтобы объяснение было простым, поскольку он не хотел обманывать Мишеля и собирался взывать вовсе не к его жалости…

А к его здравому смыслу. Он хотел поговорить с ним как мужчина с мужчиной, так же искренне, даже более искренне, чем разговаривают с самим собой.

— Мы оба мужчины, всего лишь мужчины, и я вдруг стал несчастным, увидев, что рушатся все мои представления о жизни…

Как ему объяснить, что это было связано с тем, что он увидел в замочную скважину, все эти движения, которые Мишель совершал с нездоровой девушкой?

Он уже давно не думал о Луизе. Мишель наверняка вспомнит о ней и спросит:

— Почему?

На этот вопрос не было ответа. Правда была намного проще. Он просто скажет без комментариев:

— Я пытался вас убить. Но лишь ранил, и мне не хватило смелости прикончить вас. Вы имеете право на месть.

Слово «месть» шокирует Мишеля. Эли тоже имел в виду не совсем это.

— Накажите меня.

Так же, как он когда-то его наказал. Это было сформулировано четко. Ясно. Если Мишель потребует других объяснений, он попытается их ему предоставить. Если ему это не удастся, тут уж ничего не поделаешь.

Мишель спал у себя наверху. Быть может, когда он дышал ртом, то издавал такое же шипение, как при разговоре?

Чета Чавес тоже спала. Все вокруг спали. И Карлотта в их доме, в окружении кошек.

Эли ничего ни у кого не просил, лишь бы ему позволили жить в его уголке. Он точно так же не просил ничего ни у Луизы, ни у мадам Ланж, довольствуясь теплом, которое они создавали в доме. Карлотта вначале никак не могла понять, почему он не сердится, возвращаясь после работы в неубранный дом, где толклись ее сестры и соседки.

Потом она привыкла, что он сам подметает, наводит порядок, часто готовит еду, и, возможно, она не считала его нормальным мужчиной, не понимая, для чего он решил жить вместе с ней.

Зачем пытаться что-то объяснять? Он не хотел быть один, вот и все.

— Вынесите мне приговор. Только скорее!

Чтобы это уже закончилось! Чтобы он наконец успокоился!

Он поел, из протеста, толком не зная против чего. И когда в его карманах больше не осталось фруктов, он снова спустился на кухню.

Ощущение полного желудка давало ему успокоение. Это служило доказательством тому, что он еще жив.

Постепенно он забылся сном, не уснул, а отключился от реальности настолько, что вздрогнул, когда начало светать и на улице раздались первые звуки просыпающегося города.

Ему казалось, что он пережил самую тяжелую ночь в своей жизни, и теперь чувствовал себя разбитым физически и морально. Он отвернулся, увидев в зеркале свой мрачный взгляд, сходил освежить лицо и руки.

В половине седьмого две женщины, бедные и худые мексиканки, взялись за уборку холла, затем чистильщик обуви открыл железные ставни лавки Хьюго, куда чуть позже велосипедист бросил стопку газет, только что прибывших на вокзал.

Услышав шум на кухне, Эли подошел ближе и крикнул в приоткрытую дверь, чтобы ему принесли крепкого кофе.

При свете дня он отдавал себе отчет, что, возможно, его ожидание продлится долго, постепенно теряя надежду, что Зограффи сразу же займется его вопросом. Теперь это был деловой человек, что его совсем не удивляло.

Позвонил Эмилио.

— Вы не хотите, чтобы я пришел вас сменить?

Эли колебался. Он пообещал себе не покидать отель, пока не объяснится с Мишелем. Теперь он не был уверен, что у него хватит на это сил.

Скоро наверх подадут завтрак и начнутся звонки, вызовут Крейга, наверняка кого-нибудь еще, в то время как Чавес, по-прежнему обеспокоенный, проведет утро, облокотившись на стойку администратора.

Какова вероятность того, что дело дойдет до него?

— Хорошо, приезжайте.

Он не отступил. Он просто поддался унылому настроению раннего утра. Солнце уже ярко сияло, воздух быстро прогревался. Ему хотелось лечь, закрыть глаза и уснуть. Уснуть по-настоящему, ни о чем не думая, не видя снов. Уснуть у себя дома, на своей кровати, еще влажной от тела Карлотты, в золотистом свете, проникающем через венецианские шторы на распахнутых окнах, в окружении знакомых звуков, доносящихся снаружи: квохтанья кур, лая собаки, сигналов клаксона и пронзительных голосов женщин, окликающих друг друга по-испански и разговаривающих так быстро, что, казалось, они вот-вот задохнутся.

Это был его уголок. Там он будет потеть, вдыхать запах своей жирной кожи, чувствуя себя толстым, грязным и трусливым.

Он погрузится в этот сон так, словно ему не суждено больше проснуться, и когда он откроет глаза, ощутит к самому себе такое же презрение, как если бы он пил всю ночь напролет. Но ему не нужен был алкоголь, чтобы испытывать тяжелое похмелье. Этим утром его глаза были похожи на глаза пьяницы, и две женщины, убирающие в холле, бросали на него косые взгляды.

Это закончится. Он всегда знал, что все это когда-нибудь закончится. Но пока он держался, не имея мужества смириться.

Разве Мишель в своих апартаментах номер 66 не догадывался об этом? Неужели он не сжалится над ним? Хотя бы кто-нибудь, все равно кто, когда-нибудь сжалится над ним?

Эмилио приехал на велосипеде и отнес в гардероб свою соломенную шляпу. Он был худым, с маленькими черными усиками на кривом лице, придававшими ему вид злодея из кино.

Эли освободил ему место в комнатушке. Эмилио склонился над столом, просмотрел карточки.

— Они наверху?

— Да.

— Никаких указаний?

— Не беспокоить их раньше десяти часов, даже если будут звонить из Нью-Йорка.

Он все никак не решался уйти, ругая себя за то, что поддался унынию раннего утра. Ему больше не хотелось спать, покидать отель. Ему казалось, что, теряя с ним контакт, он подвергает себя опасности.

— Вы плохо выглядите. Вы случайно не заболели?

— Нет.

— Я слышал, что он скупает ранчо в долине, решив напитать их водой из озера. Вы понимаете? Он выкачивает воду, чтобы снова разрабатывать рудник. Это займет примерно год. Вода вытечет в долину, и земли, почти ничего не стоившие раньше, дадут несколько урожаев эспарто[6], арахиса и даже хлопка. Говорят, Тед Брайан повелся на это, другие тоже продали свои земли.

Эли смотрел на него с таким отсутствующим видом, что Эмилио замолчал.

— Вам не интересно?

Какое это имело значение для Эли? Мишель Зограффи, может, и приехал в Карлсон-Сити, чтобы заняться своими делами. Но эти дела уже отошли на второй план.

По-другому и быть не могло, как для Мишеля, так и для него.

— До вечера. Хорошо вам отдохнуть.

Эли увидел старика Хьюго, который уже занял место в своем кресле и знаками приглашал подойти к нему, чтобы поговорить. Он сделал вид, что не заметил этого, и направился вниз по улице, пересек канал, который был пересохшим большую часть года, медленно поднялся по склону с другой стороны.

Дверь была открыта, как и все окна. Ощущалось слабое подобие ветерка. Карлотта спала, и он успел раздеться, когда она обнаружила его присутствие. Чаще всего они разговаривали друг с другом по-испански. Или он говорил с ней по-английски, а она отвечала на своем родном языке.

— Это ты?

Она подвинулась, чтобы освободить ему место. Постель была теплой и влажной. Карлотта столкнула одну из кошек, которая с мяуканьем свалилась на половик.

— Не очень устал?

Он смотрел на нее с тем же равнодушием, с каким смотрел на свое собственное тело.

— Ты выспишься лучше, если я встану.

Он не стал возражать, и она села на край кровати, почесала под грудью; наконец встала, взяла свой халат и направилась в сторону кухни.

Он скажет Мишелю:

— Видишь ли…

Как же он все-таки к нему обращался: на «ты» или на «вы»? Последним, что отразилось в его сознании, было то, как Карлотта бросала зерно курам, которые, квохча, устремились к ней.

Когда Эли проснулся, он услышал на веранде голос Карлотты и одной из ее сестер, Евгении, которая вышла замуж за мексиканского бригадира рудника и родила шестерых детей. Лишь двое старших посещали школу, остальные ходили с ней, цепляясь за юбку, что, казалось, совсем ее не беспокоило. Они с Карлоттой могли болтать без умолку целыми днями, никогда не уставая, разговаривая о чем угодно, всегда находя повод для смеха и внезапно останавливаясь, только когда появлялся Эли.

Он часто задавался вопросом, не боятся ли его Карлотта и ее близкие. Во всяком случае, женщины в его присутствии теряли всю свою естественность и веселость, не только потому, что он был иностранцем; он был для них также существом другого вида, которое до сих пор оставалось для них непонятным. У второй сестры, Долорес, было четверо детей; их могло быть и пятеро, если бы один не умер, и даже больше, если бы каждый год у нее не случался выкидыш.

Он знал, что мужья за его спиной посмеиваются над ним, употребляя слова, смысл которых сводился к тому, что он не мужчина, раз у Карлотты нет детей.

Двое мальчишек и маленькая дочка Евгении, сидя на корточках, играли возле окна, совершая таинственные действия с блестящими камушками.

Когда он, надев брюки и домашние туфли на босу ногу, возник на террасе, обе женщины, как он и ожидал, замолчали, даже не закончив начатую фразу, словно их застали за чем-то нехорошим. Откинувшись в кресле-качалке, Евгения расстегнула красную блузку, и ее младший ребенок сосал грудь, глядя на Эли своими большими черными глазами, как некоторые детеныши животных в зоопарке смотрят на посетителей, остановившихся возле их клетки.

— Есть будешь?

Карлотта, тоже сидевшая в кресле-качалке, была занята тем, что просто раскачивалась, созерцая залитый солнцем город по другую сторону канала.

Он предпочитал обслуживать себя сам, открывать крышки кастрюль, залезать в холодильник. Обнаружив рис с красным стручковым перцем и козлятиной, он разогрел себе большую порцию и примостился на краю стола, где до него уже обедали и не убрали за собой посуду.

Увидев, что уже два часа дня, он ощутил смутное беспокойство, возможно, оттого, что ему показалось, будто он спал от силы час. Карлотта подошла к нему, уперев руки в бока.

— Ты опять ляжешь?

Такое с ним случалось; возвращаясь с ночной смены, он мог проспать целый день, поднимаясь лишь для того, чтобы поесть.

Он отрицательно покачал головой.

— Вернешься в отель?

Он подтвердил. Ему не нужно было оттуда уходить, зря он поддался минутной слабости, усталости.

— Не так давно, — продолжила она, — мне показалось, что за тобой приезжали.

Она говорила об этом так, словно это не имело никакого значения, точно так же, как если бы она хотела просто завязать с ним разговор.

— Было около одиннадцати утра. Евгения еще не пришла. Я сидела на веранде, когда большой черный лимузин медленно проехал по улице, притормаживая возле каждого дома, в номера которых шофер вглядывался, словно искал кого-то. Возле нашего дома он совсем остановился, и я увидела, что он читал фамилию на почтовом ящике. Я направилась к тротуару, чтобы узнать, что ему нужно, и тут он заметил меня. Когда я была от него в двух метрах, он надавил на газ и скрылся за поворотом.

— Кто-нибудь еще сидел в автомобиле?

— Нет. Только шофер в ливрее, черной, как кузов его автомобиля.

Это мог быть только Дик, шофер Зограффи.

— Он не останавливался ни перед каким другим домом?

— Нет. Я подумала, что ты понадобился в отеле и за тобой прислали машину.

Он продолжал есть, но теперь ему еще больше не терпелось уйти.

— Почему ты решила, что он приехал посмотреть наш дом?

— Не знаю.

Ему казалось, что он понимает, в чем дело. Разве вчера Зограффи не спрашивал у управляющего, какой у Эли оклад и сколько времени он живет в Карлсон-Сити? Он продолжал наводить справки. Вероятно, ему захотелось узнать, как Эли живет, и он направил к нему своего шофера.

Но зачем, ведь было бы проще спросить его самого?

— Ты вернешься вечером?

— Не думаю.

— Снова останешься там на ночь?

Они проводили его взглядом, и только когда он отошел достаточно далеко, снова возобновили свою женскую болтовню.

Улицы были более оживленными, чем обычно, и группы мужчин в белых рубашках толпились возле офиса компании в ожидании новостей. Автомобиля Зограффи не было видно у входа в отель. Трое специалистов, которые работали на Крейга, сидели, развалившись, в креслах холла, сдвинув шляпы на затылок, с сигарами в зубах, а в баре маячило несколько клиентов.

Эли не встретил управляющего и направился к стойке, за которой Эмилио сидел на своем посту.

— Новостей нет?

— Беготня с самого утра.

— Они в отеле?

— Уехали час назад с Крейгом и двумя инженерами. Похоже, они отправились на рудник.

— Никто меня не спрашивал?

— Никто.

— Где Чавес?

— Только что поднялся к жене.

— Вы можете идти. Я заступаю на службу.

— Но не до завтра же?

— До завтра. Вам не нужно возвращаться на ночь. Только мне хотелось бы, чтобы управляющий не знал, что это по моей просьбе. Лучше скажите ему, что ваша жена неважно себя чувствует.

Она часто болела. Эмилио не решился возражать. Он был рад свободному времени, но его все же беспокоило поведение Эли. За все время их работы такое случилось впервые, и он пытался понять причину, догадываясь, что это как-то связано с приездом нового патрона. Но как?

— Прибыли двое клиентов из Нью-Йорка, — сказал он, показывая на карточки.

— Женщины среди них нет?

— Нет.

— Из Нью-Йорка звонила какая-нибудь женщина?

— Звонила. В четверть двенадцатого в шестьдесят шестой. Они разговаривали больше десяти минут. Двое вновь прибывших похожи на бизнесменов или адвокатов, их заселили в двадцать второй и двадцать четвертый. Они провели в шестьдесят шестом около часа и спустились на обед. Теперь, наверное, они отдыхают в своих номерах, потому что прилетели ночным самолетом. Это все. Отъездов не было, бронирований тоже.

Взглядом он дал понять, что по лестнице спускается Чавес.

— Мне обязательно ему это говорить?..

— Да.

— Господин Чавес, мне очень жаль, но моя жена только что мне позвонила и сообщила, что у нее снова случился приступ…

Врал он убедительно. Тем не менее управляющий бросил на Эли мрачный взгляд. И спросил он именно его:

— Вы опять собираетесь дежурить ночью?

Он понимал что-либо в происходящем не больше Эмилио. С другой стороны, его сильно впечатлило то, что Эли был знаком с Зограффи раньше. Не зная наверняка, ни какими были их отношения, ни какими они будут впоследствии, он предпочитал проявлять осторожность.

— Как пожелаете.

Эмилио ушел, предварительно зайдя в гардероб. Эли просмотрел карточки, вписал фамилии и цифры в один из журналов, в то время как Чавес стоял, облокотившись на стойку, в привычной для него позе.

— Вы случайно не спрашивали меня вчера, когда он перебрался в Соединенные Штаты?

— Не припоминаю.

Эли не лукавил. Со вчерашнего дня в его голове пронеслось столько мыслей, что он уже не различал, о чем просто думал, а что произносил вслух.

— Он прибыл в 1939 году, за два месяца до того, как Гитлер оккупировал Польшу, а Англия с Францией объявили войну. Он как будто предвидел события.

Эли не решался задавать вопросы, внимательно глядя на собеседника, в надежде, что он продолжит.

— Он уже тогда был богат и наряду с остальным владел процентами акций медных рудников в Бельгийском Конго. Они с матерью поселились в «Сен-Режи», и он оставил себе эти апартаменты даже после того, как приобрел недвижимость на Лонг-Айленде.

Эли не удержался и спросил:

— Это он вам рассказал?

— Я узнал это от Хьюго. Один из его клиентов, владеющий рудниками в Мексике, в сорока милях отсюда, имел дела с Зограффи. Он утверждает, что это больше игрок, чем деловой человек. Не успев приехать в Америку, он первым делом выкупил большой пакет акций одного канадского рудника, которые никто не брал даже по десять центов за штуку. Восемь месяцев спустя там обнаружили месторождение уранита, и акции на сегодняшний день котируются по восемнадцать долларов. И так со всем, за что бы он ни взялся.

— Его мать еще жива?

— Похоже, что да. Вероятно, она живет на Лонг-Айленде.

Эли поколебался, но все же задал вопрос.

— Он женат?

— Нет. Но это не потому, что он не любит женщин, поскольку в Нью-Йорке, Майами и Лас-Вегасе он всегда окружен шикарными женщинами. Одна из них звонила ему сегодня утром.

— Я знаю.

Он проговорился; таким образом он давал понять, что уже расспросил Эмилио.

— Он планирует модернизировать отель к следующей зиме, и завтра ожидается приезд подрядчиков из Таксона. Госпожа Карлсон, скорее всего, продаст ему свое ранчо, если это уже не сделано. Крейг остается директором рудника, а Йенсен будет контролировать работы в течение первых месяцев.

Все это приводило Чавеса в невероятное возбуждение, и единственным его опасением было то, что новый владелец мог назначить кого-нибудь на его место. Он продолжал смотреть на Эли.

— Вы ведь хотите с ним поговорить?

Эли покраснел. Это было сильнее его. Он всегда краснел, когда ему казалось, что его в чем-то уличили, даже если он не совершал ничего плохого, и управляющий становился все подозрительнее, до такой степени, что даже решил пойти ва-банк.

— Я не считаю, что вы пытаетесь воспользоваться вашими прежними отношениями, чтобы…

Это было чересчур прямолинейно. Если до сих пор такая мысль и не приходила в голову Эли, все же было неосмотрительно подсказывать ему это.

— Вы хотели бы сменить должность?

— Ни в коем случае.

— Вы в этом уверены?

— Абсолютно.

На этот раз Эли говорил с жаром и добавил:

— Даже если бы мне предложили место в десять раз лучше, я попросил бы, чтобы меня оставили в этой должности.

Чавес не решился спросить почему. Он никак не мог разобраться в происходящем. С момента этого разговора он бродил вокруг Эли, пытаясь составить мнение о нем. Эли это чувствовал и всякий раз, когда ловил на себе его взгляд, заливался краской с виноватым видом.

Зограффи вернулся в пять часов, и помимо Йенсена и Крейга с ним было двое мужчин. Он, как обычно, остановился посреди холла. Те, кто сидели в ожидании в креслах, встали. Крейг выступил вперед и по очереди представил их Зограффи. Издалека Эли не было слышно, о чем они говорят. Судя по их виду, они просто обменивались учтивыми фразами.

Зограффи повернул голову в тот момент, когда Йенсен отправился за ключом; его взгляд встретился с взглядом Эли, и он снова, как вчера, нахмурил брови, внезапно заторопился и направился к лифту быстрым шагом.

Эли показалось, что он только что сделал для себя открытие, но он настолько опешил, что отказывался в это верить.

Неужели Зограффи действительно его боялся?

Он снова видел в малейших деталях, словно в замедленной съемке, все движения Зограффи, пока он проходил от середины холла к лифту в сопровождении Гонсалеса, его осанку, выражение его лица. Это было выражение лица человека, который внезапно увидел злую собаку и пытается как можно скорее отойти от нее подальше; человека, которого, допустим, эта собака уже кусала.

Это было невероятно. Разве Мишель не знал, что Эли безобиден? Ведь он видел его лицо сразу после выстрела, знал, что Эли был не способен нажать на курок второй раз, даже если бы его об этом умоляли.

Мишель ошибался. Эли был обыкновенным толстяком, мечтавшим лишь об одном — спокойно жить в своей норке. Чавес тоже заблуждался, полагая, что он хочет занять его место.

Он не стремился занять ничье место, даже место Зограффи, с которым он просто не знал бы, что делать.

Эли был обязан ему это объяснить, чтобы раз и навсегда покончить с неправильным представлением, которое о нем сложилось.

Наверняка появится такой момент, когда Зограффи, несмотря на свою занятость, сможет уделить ему пять минут своего времени. Или хотя бы всего три минуты!

— Прости, Мишель. Я сожалею. Я страдал так же, как ты, даже сильнее. Я больше так не сделаю.

Звучит нелепо? Возможно. Но Мишель поймет. Если бы он не был способен понять, то не смотрел бы на него таким взглядом тем вечером, когда лежал возле ограды пустыря, а позднее непременно заявил бы о нем в полицию.

Мишелю не нужно было его бояться. В сердце Эли не было ни злобы, ни зависти, даже после того, как Чавес рассказал ему о везении его старого знакомого. Такое везение казалось ожидаемым. Мишель продолжал играть, с той лишь разницей, что сегодня он проделывал это с рудниками и судьбами тысяч людей.

Когда-то все его любили, теперь — доверяли. Они спешили отовсюду, чтобы прицепиться к его буксиру, и вскоре Карлсон-Сити вновь возродится к жизни; кто-то уже прибыл из Нью-Йорка, другие были на подходе, и настанет их очередь добиваться его благосклонности.

Это было неслыханно — Мишель его боялся! Боялся чего? Что он убьет его во второй раз?

Неужели он отправил своего шофера рыскать вокруг дома для того, чтобы следить за ним?

Нет, Эли наверняка заблуждался. Это был не страх. И он исполнял роль не злой собаки, а назойливой мухи.

Мишеля раздражало, когда он, всякий раз проходя по холлу, натыкался взглядом на его красное лицо и выпуклые глаза. Издалека Эли, наверное, был похож на попрошайку. Чего он в действительности ждал? Что Мишель подойдет и пожмет ему руку, заверив, что не сердится на него, что давно его простил, что будет рад видеть его среди своих служащих?

Истиной было то, что Мишель испытывал к нему презрение, он всегда презирал его, и именно поэтому не стал тратить свое время на то, чтобы Эли осудили. Также из презрения он, находясь вместе с Луизой в гранатовой комнате, время от времени бросал взгляды на замочную скважину, возле которой стоял на коленях убогий евреишка из Вильно.

И теперь, снова встретив его на своем пути, он с досадой хмурил брови. Это было правильное слово. Присутствие Эли ему досаждало. У него было полно других забот. Он в одиночку, опираясь лишь на собственную энергию и веру в себя, пытался вернуть к жизни целый город, который без него просто умер бы, который уже два дня назад был мертв.

В его власти было уволить Эли. Ему достаточно взять в руки телефонную трубку и сказать Чавесу:

— Выставьте дежурного администратора за дверь.

И тогда Эли придется уехать, покинуть город, где никто ему больше не предложит работу и, возможно, даже не подаст руки. Карлотта не поедет с ним, поскольку она больше нуждалась в своих сестрах и их детях, чем в нем.

Зазвонил телефон. Это был шестьдесят шестой номер. В трубке раздался голос Йенсена:

— Попросите подняться господина Кана.

Это был один из двух мужчин, прибывших из Нью-Йорка.

— Алло! Мсье Кан? Это администратор. Господин Зограффи ждет вас у себя.

Трое мужчин, только что представленных Мишелю, праздновали в баре свое внезапно прояснившееся будущее, лишь потому, что они приблизились к нему и он пожал им руки.

Всю вторую половину дня суета продолжалась. Хьюго, развалившийся напротив в своем кресле, выглядел как справочное бюро. Сотни людей приходили к нему за новостями, ожидая своей очереди, включая врача компании, который был последним, кого известили о происходящем, и теперь он бросал взгляды на окна шестого этажа, где находился его новый патрон.

Зограффи и Йенсен не спустились ужинать в ресторан, заказав еду в апартаменты, в которых наверняка витал аромат светлого табака. В восемь часов Зограффи спустился на лифте один, пересек холл, даже не глядя в сторону стойки администратора. Его машины у входа не было. Он решил воспользоваться относительной вечерней прохладой, чтобы прогуляться, и люди следили за ним взглядом, но никто не осмеливался с ним заговорить.

Когда он вернулся в отель полчаса спустя, Эли поглощал свой ужин и, тем не менее, вскочил с набитым ртом, обогнул стойку так поспешно, что ударился бедром, и сделал еще два-три шага вперед. Для него было неважно, что он, возможно, выглядит нелепо, со щеками, раздутыми от еды.

Мишель увидел его. Он просто не мог его не увидеть, но так же, как днем, он ускорил шаг и вскочил в лифт, дверь которого закрыл Гонсалес.

Тогда, даже не закончив свой ужин, Эли схватил листок бумаги и написал на польском языке, не тратя времени на поиск слов:

— …благодати полная! Господь с тобою… благодати полная! Господь с тобою…

Слова больше не имели никакого смысла. Они даже перестали быть словами. Шевелила ли Женевьева губами? Присоединялся ли ее голос к глухому ропоту, раздававшемуся в самых темных уголках церкви?

Казалось, некоторые слова повторялись чаще других, слова, наполненные потаенным смыслом.

— благодати полная… благодати полная…

И грустный конец молитвы:

— …молись о нас, грешных, ныне и в час смерти нашей. Аминь.

Когда она в детстве слышала, как при ней вслух читали, перебирая четки, молитву, эти постоянно звучавшие слова очень быстро проникали ей в самую душу и она захлебывалась в рыданиях.

— …ныне и в час… и в час…

И тогда она, вся в слезах, воскликнула, обращаясь к Деве Марии:

— Сделай так, чтобы я умерла первой!.. Или чтобы мы умерли все вместе, мать, отец и Жак…

Где-то неподалеку в полумраке, рядом со статуей святого Антония, звучал, словно большой колокол, низкий голос. Темнота скрывала лица. Можно было различить лишь силуэты, поскольку во всей церкви ризничий зажег только четыре светильника. Резкие очертания этих силуэтов образовывали между колонн большие светящиеся ореолы, похожие на нимбы святых.

— …благодати полная… Господь…

На протяжении всей вечери мимо Женевьевы тихо сновали взад и вперед люди, но она ничего не замечала. Вначале в одном с ней ряду на коленях стояли четыре женщины. Потом первая из них вошла в исповедальню. Она говорила тихо, свистящим голосом астматика. Выйдя оттуда, она с достоинством прошла мимо остальных и села в большом нефе.

Ее место заняла вторая кающаяся грешница. Она слишком явно понижала голос и ежеминутно оборачивалась, дабы убедиться, что ее никто не подслушивает. Тем временем соседка Женевьевы, от черного пальто которой пахло промокшим драпом, продолжала разговор со своей совестью, закрыв лицо руками.

— …радуйся, Мария, благодати полная…

Можно было бы сосчитать свечи. Вероятно, на самом деле их всего около двадцати? Едва ли больше. Тем не менее все эти язычки пламени, которые плясали, вытягивались, сгибались, чтобы затем с необычайной гибкостью выпрямиться, все эти огоньки, стоявшие полукругом и жившие собственной жизнью, создавали в воображении Женевьевы фантасмагорическую картину.

Вот почему она ничего не видела вокруг себя. Ни крестьянок в черных одеждах, которые по очереди заходили в исповедальню, ни старика с низким голосом, направлявшегося к двери, волоча левую ногу.

Огоньки плясали у нее перед глазами, но она смотрела выше, гораздо выше парчового платья, усеянного драгоценными камнями, и миниатюрной головы младенца Иисуса. С тех пор как она находилась там, а она находилась там, если можно так выразиться, целую вечность, Женевьева смотрела на лицо Девы Марии, постепенно оживавшее в тусклом свете. Дева Мария приоткрывала рот, наклоняла голову к Женевьеве.

— …ныне и в час смерти нашей. Аминь.

Шаги по большим серым плитам, дуновение свежего воздуха, легкое поскрипывание обитой двери… Шаги вокруг алтаря, где ризничий гасил свечи…

Женевьева ничего не слышала, ничего не видела и даже не чувствовала резкого запаха нагревшегося воска.

Священник, находившийся в исповедальне, отодвинул зеленую занавеску, высунул голову наружу и немного подождал.

Девушка застыла неподвижно. Он осторожно кашлянул, но потом понял, что она не собиралась исповедоваться, снял епитрахиль и бесшумно удалился, пройдя мимо нее. Однако он не смог удержаться и обернулся.

Кто-то вышел на улицу. Ризничий прошел через церковь. Его шаги гулко звучали. Это означало, что время службы и молитв закончилось.

Женевьева вздрогнула, со страхом посмотрела вокруг и вновь обратила свой взор на Деву Марию. И тогда, собрав на мгновение всю свою волю в кулак, словно это был вопрос воли, она прошептала:

— Любезная Матерь Божия… Сделайте так, чтобы в доме все изменилось… Пусть тетя Польдина и мама перестанут ненавидеть папу и друг друга… Пусть мой брат Жак и папа начнут ладить… Любезная, добрая Матерь Божия, пусть в нашем доме все перестанут ненавидеть друг друга…

Ризничий, сгорая от нетерпения, нарочито чем-то гремел в глубине церкви. Женевьева, чувствовавшая на глазах слезы и жар в груди, встала, взяла перчатки, осенила себя крестным знамением и обернулась, чтобы бросить последний взгляд на Деву Марию, жившую в окружении свеч.

Подходя к двери, она все сильнее чувствовала дыхание холода. Когда она вышла на паперть, шел сильный дождь. Капли с шумом падали на мостовую, на ступеньки. Несмотря на сырость, она остановилась возле высокой каменной статуи святого с обломанными пальцами на ногах. За углом она видела газовый рожок на стене дома священника. Окно напротив было освещено, однако нельзя было догадаться о происходящем внутри, поскольку лампа горела довольно тускло.

— Любезная Матерь Божия, пусть…

Она вопреки собственной воле продолжала молиться, однако это не мешало ей думать, что она уже опаздывала домой и что сегодня дождь, несомненно, не кончится.

На Женевьеве было синее ратиновое пальто с хлястиком, как у воспитанниц пансиона. Ее тело было таким худым, особенно внизу, что пальто буквально скрывало девушку. Едва она побежала вдоль домов, как тут же начала задыхаться. Впрочем, ей запрещали бегать из-за щиколоток, которые легко подворачивались.

Она каждый день ходила этой дорогой и поэтому ничего не замечала вокруг. Женевьева даже едва почувствовала запах, вырывавшийся на улицу из окна кондитерской, едва расслышала гул, доносившийся из кафе «Глобус».

— Женевьева!..

Она буквально подскочила на месте, в изумлении прижав руку к груди, не понимая, что ничего страшного не произошло, что ее просто окликнул брат.

— Жак… — пробормотала она, стараясь успокоиться.

Однако успокоиться ей никак не удавалось. Это было выше ее сил. Она испугалась и продолжала чего-то бояться, с тревогой глядя на брата.

— Подойди сюда, — сказал Жак. — Мне надо с тобой поговорить.

— Но…

Женевьева не решалась войти в темную улочку, куда звал ее брат. Она предчувствовала что-то недоброе. По телу девушки пробежали судороги, словно оно хотело сжаться, съежиться до предела, чтобы оказаться в наименьшей опасности.

— Поторопись, — настаивал Жак.

Он, высокий и сильный, в тот вечер выглядел мрачно. Разговаривая с сестрой, он держал руки в карманах своего габардинового пальто.

Однако им пришлось пройти дальше, поскольку угол был занят: в темноте притаилась парочка влюбленных.

— Жак, что случилось?

— Если ты начнешь заранее дрожать, я лучше ничего тебе не скажу…

— Я не дрожу.

Минутой раньше — да, возможно. Но во время разговора она действительно дрожала. Это было обычным делом. Женевьева была слишком нервной и не могла управлять своими эмоциями. Теперь, например, ее нервозность стала настолько сильной, что причиняла ей физическую боль. Однако Женевьева не могла бы сказать, по какой именно причине это происходило. Ей доставляли страдания вещи, которых не существовало. Возможно, она начинала страдать заранее от того, что еще не случилось? Или, возможно, как она иногда думала, она по ошибке страдала вместо кого-то другого?

— Тебе холодно? — спросил Жак, не любивший, когда сестра пребывала в таком состоянии.

— Нет же! Что ты хотел мне сказать? Нас ждут…

— Вот именно…

Теперь он жалел, что поджидал сестру и заговорил с ней. Она уже плакала, цепляясь за него своими хрупкими дрожавшими руками.

— Ведь ты этого не сделаешь… Скажи, Жак?

— Я и так слишком долго колебался…

Женевьеве действительно было холодно. Крупная капля дождя упала ей прямо на затылок.

— Без меня тебе будет спокойнее… Исчезнут поводы для многих споров…

— Когда ты хочешь?..

— Сегодня ночью… Вот почему я решил тебя предупредить… Если ты услышишь шум, не волнуйся…

— Жак!

— Идем… Пора возвращаться… Вернее, возвращайся первой…

— А она?

Жак, ничего не ответив, отвернулся. Женевьева продолжала настаивать, тряся его за руку.

— А Бланш?

— Она со мной… Теперь иди… Нет! Только не начинай причитать…

Жак старался не смотреть на сестру, поскольку боялся, что дрогнет.

— Быстрее, иди… Иначе вспыхнет еще один скандал…

Женевьеве предстояло пройти по широкой освещенной улице, пересечь площадь, где на скамье всегда сидела старая нищенка, а затем свернуть на спокойную улочку, в самом конце которой она и жила. Она продолжала дрожать, и это вызывало у нее страх, поскольку предвещало, что вскоре обязательно произойдет какое-нибудь ужасное событие. Она шла быстро, почти бежала. Но ей пришлось остановиться: уж слишком часто билось сердце.

Тетка Польдина еще не спустилась вниз, поскольку на втором этаже горел свет, в комнате, которую она называла своим кабинетом. И под крышей тоже горел свет, в застекленной мастерской, где работал отец Женевьевы.

Женевьева нашла ключ в промокшей сумочке, потом в коридоре встретила служанку, которая собиралась ставить приборы.

— Скорее раздевайся… Еще простудишься…

Женевьева дрожала. Она дрожала всякий раз, когда ее что-нибудь поражало, пусть это даже был, как сейчас, голос матери.

Да, Женевьева не видела мать. Матильда всегда начинала говорить прежде, чем ее могли увидеть, настолько бесшумно она скользила по дому.

— Ты кого-то встретила?

Женевьева покраснела. Не было ни малейшей причины задавать ей подобный вопрос. Все знали, что Женевьева ни с кем не разговаривала, что она никогда не останавливалась на улице, пусть даже для того, чтобы поглазеть на витрину. Тогда почему именно сегодня?..

Она подобрала выпавший у нее из рук молитвенник в черном фетровом футляре. Затем поднялась по лестнице с натертыми ступеньками и в какую-то секунду спросила себя, не кружится ли у нее голова.

Еще несколько минут в доме царила тишина, и можно было подумать, что его обитатели живут дружно. Отец Женевьевы занимался в своей мастерской, которую всегда запирал на ключ, неизвестно зачем. Возможно, он работал? Но не мог же он реставрировать картины все то время, которое проводил в этой комнате!

Скорее всего, у него там были книги. Впрочем, никто не видел, чтобы он туда их приносил. Если в мастерской и были книги, то старые, давно хранившиеся там. Однажды, когда дверь была приоткрыта, Женевьева заметила множество темных предметов, ковров, странных безделушек, тусклые маски на стенах, старинное оружие…

Никто не мог точно сказать, что находилось в мастерской. Однако все, по крайней мере, знали, что именно туда вносили и что выносили оттуда, поскольку тетка Польдина неизменно открывала дверь, когда отец поднимался или спускался по лестнице.

Вероятно, в мастерской стояла большая печка, ведь каждое утро Эммануэль Верн приносил туда ведро, полное угля.

Что касается тетки Польдины, то было нетрудно догадаться, чем она занималась: она проверяла счета! Она сидела перед стопкой черных записных книжек в клеенчатых обложках, на страницах которых карандашом были написаны цифры. Посредине кабинета она поставила часы и ровно в семь часов вставала, приоткрывала дверь и прислушивалась, ожидая звонка, созывавшего на ужин. Правда, иногда звонок раздавался на несколько секунд позже.

Тогда она спускалась, прямая и величественная, словно башня. Она спускалась и…

Женевьеве пришлось сесть на краешек кровати. Это казалось ей странным. Она, которая переболела всевозможными болезнями, внезапно почувствовала совершенно новое недомогание, испугавшее ее. Она сидела неподвижно, чтобы лучше определить боль, возникшую внутри. Можно было бы сказать, что она прислушивалась к себе.

Но нет! Она просто слишком быстро шла. А потом ее испугал Жак. Она не привыкла, чтобы ее окликали на улице, и, как это ни странно, она не сразу узнала голос брата.

— …святая Мария, Матерь Божия, молись за нас, грешных…

Женевьева расслабилась, полагая, что все прошло, грустно улыбнулась, как человек, который боится собственной тени. Но едва она захотела встать, как все повторилось сначала.

Это, собственно говоря, не было болью. Скорее это походило на тревогу. Женевьеве казалось, что вскоре придет беда, произойдет несчастный случай, серьезное событие, которое надо предотвратить, куда-то бежать, не теряя времени. Однако ее ноги прилипли к полу и налились неимоверной тяжестью… Нет, тяжелым стало ее тело, поскольку колени дрожали, готовые вот-вот подкоситься…

Женевьева чуть не позвала: «Отец!»

Она услышала, как ключ поворачивается в замочной скважине входной двери, затем шаги Жака. Он повесил пальто на вешалку и вошел в столовую, за дверью которой притаилась мать.

Весь дом пропах запахом супа из лука-порея. На лестничной площадке открылась дверь. Тетка Польдина наверняка стояла там с часами в руках, ожидая звонка, звавшего к ужину.

Но непредвиденное уже произошло. Женевьева не полностью закрыла дверь, чтобы из коридора в ее комнату мог проникать свет. Она, сама не зная почему, не зажгла в комнате лампу и сидела в темноте на краешке кровати.

Тетка Польдина машинально толкнула дверь и сказала нерешительным голосом:

— Ты здесь?

В эту же самую минуту она различила в темноте лицо девушки, настолько бледное, что вздрогнула.

— Что ты делала? — спросила она, немного поколебавшись.

— Ничего, тетя…

На это не стоит обращать внимание. Почему тетка Польдина обязательно должна была испугаться? Разве не естественно распахнуть приоткрытую дверь?

В коридоре первого этажа зазвенел звонок. Тетка Польдина стала спускаться, сказав:

— Ты идешь?

И тогда произошло второе событие, которое не было событием в прямом смысле слова. Обычно в этот самый момент, то есть тогда, когда тетка Польдина спускалась по лестнице, все должны были услышать, как открывается дверь на самом верху, а затем — как поворачивается ключ в замочной скважине, поскольку Эммануэль Верн всегда запирал дверь мастерской на ключ.

Это был столь устоявшийся ритуал, что Женевьева, едва передвигавшаяся на ватных ногах, задержалась на лестничной площадке и прислонилась спиной к стене, ожидая отца, чтобы спуститься вместе с ним.

— Ну, Женевьева?

Слова раздались снизу. Это был голос матери. Женевьева спустилась, вошла в столовую и застыла как вкопанная, увидев отца, сидящего за столом на своем месте.

— Да что с тобой?

— Со мной?.. Ничего… Простите…

У Женевьевы кружилась голова. Она не понимала, как отец мог оказаться здесь, ведь он не выходил из мастерской.

В то же время Женевьева избегала смотреть на Жака, поскольку тот ошибался, полагая, что она была взволнована из-за того, что он ей сказал. Он с беспокойством буквально сверлил ее взглядом, словно приказывая: «Только не выдай себя…»

Тетка Польдина, седые волосы которой почти касались люстры, стояла, как обычно, со строгим видом и серебряным половником разливала из супницы по тарелкам, которые все протягивали ей по очереди, дымящуюся жидкость.

— Да что с тобой? Ты и в самом деле простудилась?

Матильда смотрела на дочь, нахмурив брови. Затем она перевела взгляд на Жака и недоверчиво спросила его:

— А ты? Почему ты так смотришь на свою сестру?

— Уверяю тебя, мать…

Тетка Польдина вздохнула и некоторое время выжидала, что означало: «Когда вы закончите, я смогу спокойно поесть».

На самом деле, если не считать поведения Жака, тот вечер ничем особенным не отличался от других вечеров. Но почему Женевьева смотрела вокруг, словно животное, почуявшее опасность? Она держала в руке ложку, но не решалась есть. Девушка осознавала, что за ней наблюдают, и делала тщетные попытки вести себя нормально.

Женевьева еще ни разу не взглянула на отца. Она, насколько это возможно, избегала смотреть в его сторону, поскольку в противном случае тетка Польдина всегда строила гримасу, красноречиво сообщавшую: «Эти двое всегда договорятся».

И в конце концов все оборачивалось против отца!

— Если ты действительно больна, — вкрадчивым голосом сказала мать, — тебе, возможно, лучше лечь в постель…

А Женевьева, посмотрев наконец отцу прямо в лицо, испытала новый шок. Он никогда не был таким бледным, с такими синяками под глазами. Но главное, у него никогда не было столь спокойного и одновременно трагического выражения лица.

— Я… — начала Женевьева.

Все ждали, застыв с ложками в руках.

— Ну?

— Я… Я не знаю…

И вдруг раздался крик, крик, который она раньше никогда не издавала и который испугал ее саму. В это же время у нее внутри что-то разорвалось, вспыхнул ослепительный свет, но исходивший не от люстры, свет, оставлявший в темноте лица сидящих вокруг стола, лица отца, матери, тетки Польдины, Жака…

А также розовое лицо служанки Элизы, которая то ли уже находилась в столовой, то ли вошла туда именно в этот момент.

Женевьева не знала, стояла ли она или сидела, однако она цеплялась за стол и видела перед собой вовсе не привычную обстановку, лица родных, повседневное зрелище… Она видела картину, где навеки запечатлелась каждая деталь, в том числе тревога, которую она читала в карих глазах отца.

Женевьева не сознавала, что говорила, но, тем не менее, она шептала:

— Мне страшно!

Все на нее смотрели так, как смотрят на человека, который еще минуту назад безмятежно спал, но затем неожиданно вскочил, разбуженный приснившимся кошмаром. Женевьева не только сама боялась, но и внушала страх другим. Все спрашивали себя, что увидели эти глаза, буквально вылезшие из орбит.

— Женевьева!.. Умоляю тебя…

Жак оттолкнул свой стул и попытался вывести сестру из столовой, поскольку боялся, что у нее могут вырваться неосторожные слова.

— Пойдем!.. Тебе надо лечь…

Почему отец резко встал, подошел к окну и, отодвинув занавеску, прислонился лбом к запотевшему стеклу? Его видели со спины, внешне равнодушного ко всему, что происходило.

Женевьева старалась восстановить дыхание. Она хотела подняться, покинуть столовую, добраться до своей комнаты, но в тот момент, когда она оторвала руки от стола, она снова закричала:

— Отец!

Женевьева покачнулась. Она схватилась за спинку стула, но стул опрокинулся. Девушка упала и осталась лежать на полу с испуганным выражением лица человека, не отдающего себе отчета в том, что на него обрушилась катастрофа.

— Что… Что со мной?

Тетка Польдина таинственно изрекла:

— Вот к чему все это приводит!

Мать, сгоравшая от стыда, отвернулась. Жак помогал сестре, приговаривая:

— Вставай… Не надо лежать на полу…

Женевьева откликнулась слабым голосом:

— Жак, я не могу! Ты же видишь, что я не могу…

Отец молча смотрел. Жак поднял сестру, поставил ее на ноги. Но ноги Женевьевы подкосились, словно ноги тряпичной куклы.

— Я не могу… Говорю же тебе… Это пройдет…

— Да посади же ее! — нетерпеливо сказала Польдина. — А вы, дуреха, принесите уксус…

Служанка вышла, ничего не понимая. Вероятно, она спрашивала себя, почему Эммануэль Верн вышел вслед за ней, остановился в коридоре, прижался к стене и, обхватив голову руками, громко зарыдал.

— Надо бы позвать врача, — сказала мать.

— Сначала надо уложить ее в кровать. Она уже не первый раз падает в обморок.

Женевьева была там, и вместе с тем ее там не было. Она смотрела на своих родных, и в ее сознании их словно заволакивала легкая дымка, словно они постепенно превращались в привидения.

Но все же, когда брат взял ее на руки и вместе с Женевьевой поднялся по лестнице, она услышала, как он ей шепнул:

— Главное, ничего не говори!

Вместо ответа она невпопад пробормотала:

— Я боюсь…

— Чего?

— Не знаю… Жак, мне так страшно!

Женевьева позволила матери раздеть себя. Она слышала голос Жака, который звонил доктору Жюлю из кабинета тетки Польдины.

— Да, моя сестра… Я не знаю…

Было жарко. Дом всегда был жарко натоплен, что не мешало тетке Польдине и ее сестре надевать на себя по нескольку шерстяных вещей. Однако в доме было все же скорее влажно, чем жарко. И все до такой степени боялись потерять хотя бы частичку этой влажности, что лишь на мгновение приоткрывали двери.

— Он придет?

Раздался голос тетки Польдины, спрашивавшей у Жака, обещал ли доктор прийти.

— Он ужинал, но скоро придет.

Тетка немного постояла на пороге, глядя на Женевьеву, которую раздевала мать. В глазах Польдины не было жалости. Скорее в них сквозило определенное удовлетворение. Казалось, она говорила: «Прекрасно сыграно!»

Что касается матери, то и ее лицо выражало не жалость, а боязнь всевозможных осложнений, но также нетерпение ничего не понимавшего человека.

— Да что с тобой вдруг случилось? Куда ты ходила сегодня? С кем ты встречалась?

— Клянусь тебе, мать…

Они никогда не называли родителей ни мамой, ни папой. В их доме эти слова могли бы показаться смешными.

— Ты действительно не в состоянии стоять?

— Я попытаюсь… Вот видишь… Я падаю…

Женевьева робко улыбалась, словно извиняясь.

— Где отец?

Этот вопрос волновал и тетку Польдину. Спустившись по лестнице, она увидела, что ее зять с красными глазами и взлохмаченными усами сидел на первой ступеньке лестницы. Взгляд его блуждал.

Нахмурившись, Польдина спокойно вошла, высоко подняв голову, в столовую, мимоходом подняв стул, опрокинутый племянницей. Что-то ей не нравилось, возможно, казалось ненормальным, поскольку она по-прежнему хмурилась, когда села на свое место и проглотила ложку супа.

Машинально она протянула руку к люстре, на которой висела лакированная груша электрического звонка. Прошло несколько долгих минут прежде, чем появилась Элиза, вытиравшая мокрые руки о передник.

— Закройте дверь.

Коренастая толстая Элиза, которой было всего шестнадцать лет, показала на открытую дверь, выходившую в коридор:

— Эту?

Разумеется, поскольку только эта дверь и была открыта! Но Элизе казалось странным закрывать дверь, когда Эммануэль Верн сидел в полном одиночестве в коридоре.

— Что я сказала? Так, теперь подойдите ко мне. Где находился мой зять, когда мы садились за стол?

— Не знаю, мадам.

— Вы видели его или слышали, как он спускался?

— Нет, мадам.

— И вы не видели, как он возвращался?

— Возвращался с улицы? Нет, мадам. Я видела его, когда он выходил из кухни, чтобы попросить у меня булавку.

— Он входил на кухню?

— Да, мадам.

— Когда?

— Незадолго перед ужином.

— Что он с вами сделал?

— Ничего, мадам.

— Вы уверены, что он с вами ничего не сделал?

— Конечно, мадам!

— И даже не пытался?

— Нет, мадам.

— Можете идти.

Девушка вышла в тот момент, когда Эммануэль, успокоившийся, скорее угрюмый, чем подавленный, входил в столовую. Он направился к своему месту, сел, положил руки на стол, отрешенно глядя перед собой.

— Что ты делал на кухне? — неожиданно спросила его свояченица.

Он вздрогнул.

— Я?.. Когда?..

— Не валяй дурака… Ты же знаешь, что со мной этот номер не пройдет… Что ты делал на кухне?.. Если ты не дотрагивался до Элизы, значит, ты замыслил что-то другое…

Было слышно, как наверху кто-то ходит. Воздух в комнате утратил былую плотность и даже, если можно так сказать, свой запах.

— Почему ты не отвечаешь?

— Я?

Взгляд Эммануэля упал на пустые стулья. Он остался один на один с Польдиной, буквально испепелявшей его взглядом.

— Дай мне булавку…

— Какую булавку?

— Ту, что ты выпросил у служанки…

Он поискал булавку на отвороте пиджака, но не нашел ее.

— Почему ты дрожишь?

— Я не дрожу.

— Почему ты не осмеливаешься смотреть мне в глаза?.. Ты ведь знаешь, что значит этот твой вид, не так ли?

Эммануэль хотел встать и выйти. Он отчаянно ждал, что вот-вот раздастся звонок в дверь, но доктор задерживался.

— Что ты еще сделал?

В какое-то мгновение можно было подумать, что он ей ответит. Он зло поглядел на нее. Его ноздри раздувались от гнева. Но буквально сразу же он отвернулся, опустив плечи.

— Эй! Что ты еще сделал, мой маленький Эммануэль?

На этот раз тетка Польдина заговорила сладким голосом, голосом, наполненным предательской нежностью, с обманчивыми ласковыми интонациями.

— Я все равно узнаю!.. Ты прекрасно понимаешь, что я узнаю…

Наконец раздался звонок! Зять пошел открывать, а Польдина осталась одна в столовой, задумчиво опустив ложку в суп. Она не думала ни о чем конкретном, однако у нее в голове родилась идея. Возможно, ее удивил вкус остывшего супа?

Польдина фыркнула, попробовала еще глоток, затем наклонилась над супницей.

— Он не осмелился бы… — прошептала она.

Тем не менее она встала, направилась к буфету и вынула маленький пустой графин.

Наверху раздавался добродушный густой голос доктора, который считал себя обязанным смеяться вместе с больными и рассказывать им всякие смешные истории.

Когда Жак спускался, он встретился с теткой, которая поднималась, пряча под шалью какой-то предмет.

Элиза поставила разогревать козлобородник, спрашивая себя, сядут ли они снова за стол. Сквозняк, ворвавшийся неизвестно откуда, вовсю разгуливал в доме, создавая то тут, то там впечатление пустоты.

Как кипящее молоко неожиданно опускается при соприкосновении с любым предметом, так и внутреннее возбуждение обитателей дома спадало, едва к ним приходил посторонний человек. Леопольдина Лакруа, которую дети звали теткой Польдиной, стоя возле двери столовой и поглядывая на лестничную клетку, сказала Элизе:

— Уберите со стола.

Польдина хладнокровно обвела комнату взглядом и поправила стул, который выбивался из ряда.

Она не считала себя обязанной подчиняться этим таинственным правилам, преображавшим дом при появлении незнакомца. Эммануэль Верн бесшумно проскользнул в столовую, придя неизвестно откуда, и занял свое место, словно в ожидании представления. Ему вовсе не было нужды смотреть на свою свояченицу: они заключили перемирие. Они оба прислушивались к шагам на лестнице и одновременно поворачивали головы. Польдина придала губам выражение, заменявшее ей улыбку.

— Проходите, доктор… Садитесь…

Доктор Мальгрен, которого все звали доктором Жюлем, посещал дом еще во времена нотариуса Лакруа, когда обе сестры, барышни Лакруа, как их называли, заплетали белокурые волосы в косы, спадавшие им на спину. Доктор был низеньким, лысым, круглым и лоснящимся от пота. На его губах играла наивная улыбка, никоим образом не гармонировавшая с проницательным взглядом глаз.

Он сел на указанное место, вытянул короткие ноги и принялся играть с брелоком, висевшим на цепочке от часов. Матильда бесшумно вошла в комнату, сделала жест, словно извиняясь, и встала возле камина.

— Вы, конечно, выпьете стаканчик? Матильда, передай сигары…

Так издавна было заведено в доме. Дочери нотариуса Лакруа видели, как посетителей, которых усаживали в кресло со спинкой, всегда угощали стаканчиком коньяка и сигарами. И разговор о серьезных вещах всегда начинался только после того, как посетитель делал первый глоток и выпускал несколько колец дыма в сторону люстры.

— Что вы об этом думаете? — наконец спросила Польдина.

Матерью была Матильда, но все считали естественным, что вопрос доктору задала старшая сестра.

— Знаете ли, — ответил доктор, — очень трудно поставить диагноз сразу же… Что-то назревает, это очевидно… Но что?

Он грел стаканчик в короткой руке с морщинистой, словно шелковая бумага, кожей.

— Полагаю, это не заразно? — продолжала настаивать Польдина. — Завтра приезжает моя дочь, а если…

— Нет, я так не думаю!.. Честное слово… Нет никаких причин…

По привычке доктор отвечал на все вопросы, но чувствовалось, что он сам не придавал случившемуся ни малейшего значения. В разговор вмешалась Матильда. Едва она заговорила, как стало ясно, что она не могла скрыть недоверие.

— Как вы объясните, что Женевьева больше не в состоянии стоять?

— А что вы хотите, чтобы я вам ответил? Я не могу объяснить… Необходимо, чтобы болезнь проявилась… В данный момент…

— Эти симптомы, какие болезни они предвещают?

— Самые разные… Сейчас слишком рано об этом говорить…

Этот разговор не смог испортить ему удовольствие от сигары и коньяка. Несмотря на внешнее замешательство, он думал о многих других вещах и подмечал мельчайшие детали. После смерти его жены, двадцать пять лет назад, в доме доктора ничего или почти ничего не изменилось, и он в свои семьдесят два года жил в обстановке, которая всегда, если можно так выразиться, была ему знакома.

Но, несмотря на это, его дом отнюдь не производил впечатление незыблемости дома сестер Лакруа. Пока Польдина говорила, доктора внезапно поразила одна мысль: обе сестры были замужем. Леопольдина — за туберкулезником, жившим в Швейцарии, а Матильда — за Эммануэлем Верном. Значит, официально старшая сестра носила фамилию Деборньо, а младшая — Верн. Дочь Леопольдины, о приезде которой сообщила ее мать, звали Софи Деборньо. Женевьева и Жак были Вернами.

Тем не менее это не мешало людям по-прежнему говорить о доме Лакруа и считать всех его обитателей тоже Лакруа.

Даже доктор Жюль сказал своей экономке, быстро выходя из-за стола: «Я иду к сестрам Лакруа!»

Леопольдина, которую ничто не могло заставить отказаться от своей идеи, спокойно спросила:

— Говоря между нами, считаете ли вы, что когда-нибудь она станет немного другой?

— Но…

— Вы можете говорить честно. Когда она родилась, мой зять неважно себя чувствовал, однако это сочли необходимым скрыть от нас. Вы, как и мы, знаете, что Женевьева плохо развивалась. И я иногда спрашиваю себя, правильно ли мы поступили, сделав для ее блага то, что сделали. Ведь, в конце концов, если ей теперь суждено остаться калекой и многие годы жить…

На лице Матильды не дрогнул ни один мускул. Прикрыв глаза, сложив руки на животе, она смотрела на ковер.

— Душа моя, мы, медики, видели столько чудес, что…

Эммануэлю не предложили ни спиртного, ни сигару. Он, разумеется, был там. Но никто не обращал на него внимания. Доктор дважды бросил украдкой взгляд на черные круги под его глазами, на тонкие и глубокие ямочки возле ноздрей. Но наибольшее беспокойство вызывала у доктора одутловатость щек, которые, казалось, были сделаны из рыхлой безжизненной материи.

— Еще стаканчик, доктор?.. Ну что вы!.. Вы же промокли… Кажется… — Она прислушалась. — Я думаю, что дождь наконец прекратился… Возвращаясь к Женевьеве…

Она не закончила фразу, подошла к открытой двери и спросила ровным голосом, глядя в темный коридор:

— Почему ты не входишь?

Это был Жак. Он вошел, менее ловко, чем другие, придав лицу соответствующее выражение, и сел в углу, за спиной доктора.

— Предполагая, что это произойдет… — продолжила Польдина.

— Прошу прощения. Что произойдет? — перебил ее доктор, напустив на себя простодушный вид.

— …что она станет калекой. Я всегда полагала, что она станет ею когда-нибудь… Что вы нам посоветовали бы?

— Мне трудно заранее вам сказать…

Создавалось впечатление, что Польдина рассматривала возможность избавиться от больной, как от непокорного животного.

— Какой тип дома ей подойдет? — уточнила она. — Берк занимается только болезнями костей, не так ли?

Раз в четверть часа, не чаще, кто-нибудь проходил по улице, на которой стояли только большие дома с герметичными ставнями, где текла скрытая от посторонних глаз жизнь, такие, как дом Лакруа. Дождь перестал. С карнизов время от времени падали крупные капли.

Наконец дверь открылась. Маленькая, еще очень подвижная фигура спустилась по ступенькам. Леопольдина сказала безмятежным голосом:

— Спасибо, доктор!.. До завтра… Приходите не слишком поздно…

Затем дверь закрылась. Польдина повернулась, и ее лицо приобрело иное выражение. Несколько секунд она стояла на пороге, обводя всех по очереди взглядом.

— Чего вы ждете? — выговорила она.

Молчание. Наконец она сказала:

— Вы разве не поняли, что он просто старый дурак?

Молодой человек поцеловал отца в обе щеки, а Эммануэль Верн ритуальным жестом перекрестил большим пальцем лоб Жака.

— Спокойной ночи, сын.

— Спокойной ночи, мать.

— Спокойной ночи, Жак.

Матильда вышла из комнаты дочери и сказала:

— Вьева отдыхает… Она никого не хочет видеть…

Польдина была в своей спальне, смежной с большой комнатой, которую называли кабинетом. Дом был просторным, настолько просторным, что после смерти нотариуса сестры не сочли необходимым использовать его контору, занимавшую целое крыло на первом этаже.

Один Жак спал на третьем этаже. Он медленно поднимался по лестнице, а его родители вошли в спальню и закрыли дверь.

Несмотря на привычку, эти минуты вот уже семнадцать лет были самыми трудными. Матильда машинально заперла дверь и положила ключ на ночной столик. Затем она, время от времени вздыхая, сняла платье, надела на комбинацию вылинявший пеньюар и села за туалетный столик из красного дерева, на котором стояло зеркало.

Если ее муж имел несчастье ходить взад и вперед, пока она причесывалась, она не говорила ни слова, но оборачивалась и следила за ним трагическим взором.

Ему было предписано ложиться немедленно. Он имел право почитать книгу, но не имел права курить. В противном случае его жена распахивала окна настежь.

Кровати разделял круглый столик, на котором стоял только один ночник. Примерно через полчаса Матильда легла со вздохом облегчения и жестом, который никогда не менялся, щелкнула выключателем. Комната погрузилась в темноту.

Вот и все! День прошел! Остальное продолжалось более или менее долго, в зависимости от обстоятельств. Иногда Матильда целый час ворочалась, каждый раз вздыхая. А иногда она засыпала довольно быстро. Но порой после нескольких минут тишины было слышно, как она шмыгала носом, искала носовой платок под подушкой, сморкалась. Это означало, что она плакала.

Верн ждал с открытыми глазами. Наконец, наступал момент, когда день заканчивался и для него.

Что касается самого события, то оно произошло семнадцать лет назад. И все эти семнадцать лет никто в доме о нем не говорил.

Это случилось наверху, в мастерской, которую Эммануэль Верн обустроил себе на чердаке вскоре после свадьбы. Именно там он работал, тщательно реставрировал картины, которые ему доверяли антиквары Парижа и окрестностей.

Дело было весной, и одна из застекленных створок была открыта, впуская внутрь свежий воздух, пахнувший морем. Женевьева родилась ровно пять дней назад, и ее мать еще спала рядом с колыбелью.

Было десять часов утра. На большой рыночной площади шла оживленная торговля. Время от времени все прочие шумы перекрывало мычание какой-нибудь коровы.

В то время усы Верна были каштановыми, шелковистыми, без единого седого волоска.

Однако у него уже был матовый цвет лица и слишком красные губы. Прежде чем приступить к работе, он надевал черный бархатный пиджак и завязывал галстук большим бантом.

К нему поднялась Леопольдина. Вид у нее был более трагичный, чем в прежние дни. Она говорила, расхаживая взад и вперед по мастерской:

— Разве в этом ты мне клялся? Это так ты выполняешь свои обещания?

В левой руке он держал палитру, а в правой — кисти.

— Я не могу больше входить в комнату своей сестры, не отвернувшись, поскольку иначе она прочтет в моих глазах ярость и стыд…

В то время в доме еще не привыкли к драмам, и Верн довольствовался тем, что в замешательстве пробормотал:

— Польдина!.. Послушай, это не моя вина!.. Ты это прекрасно знаешь!..

Но старшая Лакруа ухмыльнулась.

— А чья вина?.. Может, ты хочешь заставить меня поверить, что она не твоя дочь?.. И это после того, как ты мне поклялся, что отныне никогда…

Мастерская считалась тем более неприкосновенным убежищем, что последний пролет лестницы не был устлан ковром, а несколько ступенек скрипели.

Польдина плакала или делала вид, что плакала, осыпая Верна упреками:

— Если бы я знала, что ты меня никогда не любил, что ты играл со мной…

Похоже, все должно было уладиться. Эммануэль был достаточно ловок, и нежность озарила его лицо. Он обнял за плечи Леопольдину, которая была намного шире его, и прошептал нечто похожее на: «Клянусь тебе, дорогая, что я это сделал не нарочно, что ты единственная, кого…»

Они ничего не слышали. Тем не менее Польдина и Эммануэль одновременно повернулись к оставшейся приоткрытой двери. Они довольно долго стояли, боясь пошевелиться. Потом руки Эммануэля скользнули вниз.

— Входи! — сказал он.

Это была Матильда, которая встала и бесшумно поднялась наверх. Она внимательно посмотрела на них. Этот взгляд означал, вероятно, приказ, поскольку Польдина вышла. Затем Матильда заявила мужу:

— С этого дня я запрещаю тебе разговаривать со мной… Кроме как на людях, разумеется.

Вот и все…

Это было все, но не все, поскольку еще стоял вопрос о Софи, вопрос, который, правда, никогда формально не обсуждался.

Через год после свадьбы Матильда родила своего первого ребенка, Жака, которому сейчас было двадцать два года. Польдина не была замужем. Со спокойным упрямством она повторяла, что никогда не выйдет замуж.

Папаша Лакруа недавно умер. Что касается матери, она умерла давно, когда Польдине было двенадцать лет.

Менее чем через год после рождения Жака Польдина дважды ездила на какое-то время в Париж. Во второй раз она вернулась вместе с рыжим, огненно-рыжим молодым человеком, работавшим певчим. Она представила его как своего жениха.

Они сразу же поженились, на скорую руку, без всяких торжественных церемоний. Нового обитателя дома практически никто не видел. Фамилия молодого человека была Деборньо. Никто даже не успел привыкнуть называть его Роланом, поскольку он вскоре заболел. Было принято решение отправить его в Швейцарию на лечение.

Вполне возможно, что в течение прошедших с тех пор семнадцати лет каждый из обитателей дома по крайней мере один раз в день вспоминал об этих событиях. И все же воспоминания оставались смутными, разрозненными. Каждый знал только свою часть и не имел ни малейшего представления о том, что знали другие. Все следили друг за другом, опасаясь выдать себя. А повседневная жизнь шла своим чередом. Мать уделяла все свое внимание подраставшему Жаку. Эммануэль, словно случайно, оказался заваленным работой, а Польдина улаживала дела с арендаторами домов для рабочих и поставщиками.

Едва странный муж Польдины уехал в Швейцарию, как все заметили, что она беременна. Вскоре у нее родилась дочь, но Ролану ничего не сообщили.

Матильда сразу же высчитала, что новорожденная была зачата за два месяца до свадьбы.

Девочку назвали Софи. Время от времени в доме получали письма от Ролана. Каждый месяц Леопольдина посылала ему денежный перевод.

Запутанная повседневная жизнь текла своим чередом, без всяких стычек, до рождения Женевьевы, до сцены в мастерской.

— С этого дня я запрещаю тебе разговаривать со мной…

Внешне дом оставался прочным. Верн спал в той же комнате, что и его жена, недалеко от комнаты, где в одиночку спала Польдина.

— Это ты? — выдохнула Женевьева.

— Тише!..

— Не зажигай свет…

Жак на ощупь подошел к кровати, присел на краешек и дотронулся до лица сестры. Он почувствовал, как она вытащила из-под одеяла руку, теплую и влажную руку, и схватила его за запястье.

— Ты ведь не уедешь, правда? — умоляюще просила она. — Жак, ты ведь не оставишь меня одну?

Женевьева знала, что приход Жака вовсе не означал, что партия выиграна. Жак молчал. Несмотря на темноту, он отвернулся. Женевьева настойчиво продолжала:

— В котором часу ты должен встретиться с ней?

— В полночь…

— Где?

— Я должен бросить камень в ставень ее спальни… Она спустится… Чемодан уже собран…

— А потом?

— Один приятель одолжил мне машину… Мне просто надо взять ее из гаража…

— А потом, Жак? Что вы будете делать потом? Куда вы поедете?

Жак сразу не ответил, и Женевьева поняла, что он не знает. Она продолжала:

— Ты любишь ее?

Он тем более не ответил.

— Жак, ты считаешь, что достаточно сильно любишь ее, чтобы прожить с ней всю жизнь?

Внезапно он почувствовал себя растерянным. В этом была виновата Женевьева, ее голос, ее рука, сжимавшая его запястье.

— Жак, ты понимаешь, что связываешь себя навсегда? И что оставляешь меня здесь, совсем одну…

Девушка, которую Жак собирался похитить, была дочерью нотариуса Криспена, у которого молодой человек работал вторым клерком. Ей исполнилось всего семнадцать лет. Она была невзрачной блондинкой. Женевьева знала ее, поскольку они вместе ходили на первое причастие.

— Жак, подвинься поближе, чтобы мне не приходилось говорить слишком громко…

Он, стесняясь, спросил:

— Ты плохо себя чувствуешь?

— Не знаю… Я не знаю, что сказал доктор… Когда потом мама поднялась, она как-то странно посмотрела на меня… Послушай, Жак…

— Я слушаю…

— Положи голову на подушку… Да не будь ты таким скованным, словно торопишься уйти… Я боюсь, что тетка Польдина услышит…

— Эта! — проворчал Жак, внезапно занервничавший.

— Замолчи…

— Не собираешься ли ты заставить меня любить ее? А ведь это она отравляет нам жизнь…

— Послушай меня, Жак!.. Будь умником…

— Это легко сказать, но я мужчина… И с меня довольно!.. Я сыт по горло!.. Иногда, сидя за столом, мне хочется выть… Неужели не понимаешь?.. Ты считаешь, что это жизнь? Мы следим друг за другом, обмениваемся двусмысленными фразами, бросаем коварные взгляды… Если к нам неожиданно войдет посторонний, он подумает, что оказался в сумасшедшем доме!.. Вначале я думал, что папа другой…

— Жак!

— Я знаю, что ты встанешь на его защиту, но послушай, не стоит! Недавно, когда он плакал, я спрашивал себя…

— Тише!..

— Ты не сможешь мне помешать высказать все, что у меня на душе… Я спрашивал себя, не оплакивал ли он свою трусость, поскольку он нас принес в жертву, тебя и меня… Он принес нас в жертву тетке Польдине, матери…

— Умоляю тебя…

— Когда я ухожу из дома, у меня создается впечатление, что я не такой, как те люди, которых встречаю… Я почти испытываю страх перед людьми… Я ловлю себя на мысли, что смотрю на них сверху вниз, как мама, которая словно всегда думает, будто ее пытаются обмануть…

— Послушай, Жак… Надо, чтобы ты меня выслушал!.. Я больна, правда?.. Значит, я имею право…

— Прости меня…

— Возможно, я больше никогда не встану с кровати…

— Вьева! — сказал он так, как говорил в детстве.

— Не волнуйся… Я думаю, что даже не буду грустить… Мне уже давно кажется, что было бы счастьем оставаться целый день одной с…

— С чем?

— Ни с чем… Со своими мыслями… С вещами, которые я чувствую и вижу… Подойди к двери и прислушайся…

Жак пошел на цыпочках, вернулся и снова сел на кровать.

— Ты ничего не услышал?

— Нет…

— Подвинься ближе… Я хочу объяснить тебе одну вещь, именно тебе, поскольку не могу говорить об этом с остальными… Я даже едва осмеливаюсь думать об этом!.. Обещай, что не будешь смеяться… Но главное, обещай, что никому не скажешь, никогда…

— Клянусь…

— Нет, хватит обещания… Я спрашиваю себя, если я расскажу, как я собираюсь сделать, не будет ли это святотатством… Ты помнишь Софи, в тот день, на лестнице?

Для детей, ничего не знавших о сцене в мастерской, самой памятной датой была драма, разыгравшаяся на лестнице. С тех пор прошло девять лет. Тогда Женевьеве было восемь лет, ее брату — тринадцать, а Софи — чуть больше одиннадцати.

Они играли в мощеном дворе дома, возле старых конюшен, к окну чердака которых была приставлена лестница. Вне всякого сомнения, недавно на чердак убирали яблоки.

Это был такой же день, как и многие другие. Ничто не предвещало, что вскоре произойдет чрезвычайное событие, вплоть до того момента, когда Софи поставила ногу на первую ступеньку лестницы.

— Ты помнишь, Жак? Я сказала ей, чтобы она не поднималась. Не знаю почему, но я была уверена, что случится беда. Она обернулась, попыталась ударить меня ногой, а затем стала подниматься…

— Говори тише…

— Хорошо… А потом она утверждала, что упала, потому что я закричала и испугала ее…

— Я сказал, что ты закричала, увидев, как она падает…

— Так вот, Жак, я думаю, что это неправда… Она стояла наверху лестницы и собиралась залезть на чердак, когда я без всякой на то причины посмотрела на землю… Между плитами застряли соломинки… И вдруг я увидела, да, я увидела Софи, лежавшую ничком на плитах…

— Она упала…

— Нет, Жак! Дай мне закончить… Уверяю тебя, у меня нет лихорадки, но я уже давно горю желанием рассказать об этом… Я подняла голову и увидела Софи на лестнице, Софи, у которой именно в этот момент подкосилась нога… И тогда я закричала…

— У тебя было предчувствие… Это не так уж редко случается…

— Ты не понимаешь…

— Что я не понимаю?

— Я хочу сказать, что ты объясняешь происшедшее на свой манер. Послушай! Сегодня вечером после вечери мне вдруг захотелось расплакаться… Я с трудом смогла сдержаться… И я до сих пор не знаю почему… Но выходя из церкви, я непроизвольно обернулась к алтарю Пречистой Девы и сказала…

— Что ты сказала?

— Я сказала: «Прощай, моя любезная Пречистая Дева…»

— Почему «прощай»?

— Не знаю… Но, как ты сам видишь, я заболела!.. Это еще не все, Жак… Я не хочу, чтобы ты уезжал, из-за возможных последствий… Сегодня вечером за ужином…

Рука Женевьевы задрожала. Все ее тело начало дрожать.

— Вьева, умоляю тебя, успокойся!

— Послушай, Жак, надо, чтобы ты мне поверил, чтобы ты остался, чтобы ты узнал: произошло нечто, не знаю что, но мы подверглись большой опасности… Я знаю, Жак, что совсем недавно смерть стояла за нашей дверью. Но я не знаю, за кем она приходила, за одним из нас…

— Успокойся, моя маленькая Вьева…

— Ты мне не веришь!

— Да нет же…

— Жак, ты понимаешь? Я молюсь, чтобы… Нет, я не могу это сказать… Это будет грех гордыни…

— Ты молишься, чтобы?.. Что ты хотела добавить?

— Ничего!.. Когда я говорю, мне надо верить, потому что это говорю не я… Тише!.. Больше не надо слов… Подержи мои руки в своих ладонях… У тебя такие нежные руки!..

Жак, сам не зная почему, молча плакал в темноте. В комнате еще ощущался запах эфира. Было темно, но все же можно было различить контуры предметов.

— Жак…

— Тише!..

— Обещай мне…

— Тише!..

— Месяц… Две недели… Обещай мне две недели…

— Обещаю…

— Ты будешь вежлив с отцом…

— Я сделаю все возможное…

— И с матерью… И с теткой Польдиной…

Жак не сумел удержаться от иронии:

— Может, еще и с Софи? Она возвращается завтра…

— И с Софи тоже… Она несчастна…

— Потому что ненавидит людей! Но, главное, потому что ненавидит тебя!

— Она права. Я закричала до. Но это не моя вина… Я видела…

После этого несчастного случая Софи год пролежала в гипсе и поэтому отстала от учебы. Кроме того, она отныне стала хромой и еще сильнее возненавидела школу, где чувствовала себя не такой, как все.

— В котором часу она приезжает?

— Не знаю.

— Возможно, будет лучше, если ты пойдешь спать… Теперь я больше не боюсь: ты дал обещание…

Тем не менее, немного помолчав, Женевьева продолжила:

— Что она будет делать, не услышав стука камня о ставень?

— Не знаю…

— Тебе надо будет ей сказать, что это из-за меня… Что у меня было предчувствие…

Жак согласился, едва шевельнув губами:

— Да…

В то же мгновение на лестничной площадке раздался щелчок и под дверью появилась полоска желтоватого света. Вновь тишина. Однако на полоску света упали две тени, тени ног того, кто подслушивал.

Не прошло и полминуты, как дверь бесшумно приоткрылась и раздался голос тетки Польдины:

— Ты не одна?

Польдина включила свет. Несколько секунд брат и сестра ничего не видели вокруг, настолько были ослеплены светом.

— Ты еще не лег?

Обращаясь к Женевьеве, она добавила:

— Ты его позвала?

Это было вполне в духе дома: суровые голоса, безжалостные взгляды и всегда недомолвки.

— Мне интересно, почему вы не зажгли…

— Тетя… — начал Жак.

Он замолчал, потому что за спиной тетки увидел другой силуэт, силуэт матери, говорившей:

— Что случилось, Польдина?

Словно никто не знал, что все следили друг за другом, что все питали смутные подозрения.

— Я услышала шепот и нашла детей, сидящих в темноте.

Эммануэль не мог не слышать всю эту суматоху, однако он был единственным, кто не имел права прийти.

— Чего ты ждешь? Почему ты не ложишься? — сказала Матильда ледяным голосом. — Что ты еще рассказываешь своей сестре?

— Мать… — начала Женевьева.

— А ты будь любезна отныне мне не врать. Когда я пришла, ты заявила, что спишь. Если ты считаешь, что рядом с тобой, когда ты болеешь, должна находиться не мать, а молодой человек…

— Спокойной ночи, — пробормотал Жак, направляясь к лестнице. Было слышно, как он ворчал что-то нечленораздельное.

Обе сестры стояли в ночных рубашках возле двери. Можно было подумать, что ни одна из них не желала уходить первой. В конце концов Польдина пробормотала:

— Надеюсь, что на этот раз мне удастся заснуть…

Матильда осталась, закрыла дверь, посмотрела на дочь и, стоя неподвижно, выговорила:

— Тебе нечего сказать матери?

— Нет.

— Прекрасно!

Она выключила свет и ушла, закрыв за собой дверь. Верн лежал в своей кровати с открытыми глазами и следил за женой, пока она поправляла подушку.

Возможно, ему тоже хотелось знать?

Однако он ничего не сказал.

И она ничего не сказала.

Свет погас, и Матильда протяжно вздохнула.

Теперь все двери были закрыты, все лампы погашены. Одеяла плотно обхватывали человеческие существа, которые, мысленно сосредоточившись, пытались уснуть.

А в это время другие люди, мужчина и женщина, обнимавшие друг друга за талию, слишком много выпившие, люди, покинувшие еще работающее кафе и направлявшиеся в конец улицы на остановку автобуса, шли по улице и смеялись, потому что мужчина то и дело задевал стены домов и говорил:

— Ты меня толкаешь!..

— Просто ты пьяный и тащишь меня… — отвечала женщина в том же духе.

— А я тебе говорю, что ты меня толкаешь…

Они точно так же прошли мимо дома Лакруа. Мужчина задел подоконник, отчего ставень заскрипел, и поспешил отойти прочь, говоря:

— Вот видишь, Мели, это все из-за тебя!..

Они даже не подозревали, что скрип ставня эхом отозвался по всему дому, где в кроватях лежали его обитатели и, вытаращив глаза, смотрели в потолок.

Женевьева немного порозовела, когда мать взбивала одеяло на ее бледных ногах, еще более тонких, чем ноги двенадцатилетней девочки.

— У меня нет лихорадки, правда, доктор? — спросила она.

Доктор Жюль, которого беспокоило отсутствие высокой температуры, ответил с наигранным весельем:

— Конечно, дитя мое! Я уверен, что это не опасно и через несколько дней вы встанете…

Женевьева улыбалась, ибо прекрасно знала, что он говорил неправду. Она улыбалась доктору, когда он щупал ее лоб, чтобы дать себе передышку. Улыбка исчезла с ее губ только тогда, когда мать и доктор вышли за дверь и стали шушукаться.

Комната Женевьевы была самой маленькой в доме, но в ней, в отличие от большинства других комнат, были светлые стены, обклеенные обоями, имитировавшими ткань Жуи. Над камином из черного мрамора в золотисто-черной овальной рамке висела старинная картина, портрет женщины с зачесанными назад волосами, в жестком корсете, с манишкой, плотно обхватывавшей шею.

Этой женщине на вид было не более двадцати пяти лет. У нее были тонкие черты лица, намного тоньше, чем у матери Женевьевы и даже самой Женевьевы. В альбоме хранился другой портрет этой женщины, запечатлевший ее в костюме амазонки.

Это была прабабка Женевьевы. Некогда она занимала эту же комнату и здесь же умерла, совсем молодой, дав жизнь своему первенцу.

— …Так лучше для вашего, да и для моего спокойствия, — подвел итог доктор Жюль, предложивший позвать специалиста для консультации.

Доктор взял чемоданчик и надел котелок. Он спускался по лестнице вслед за Матильдой, останавливаясь через каждые две-три ступеньки, чтобы продолжить разговор.

Было слышно, как перед дверью затормозила машина, а затем раздался пронзительный гудок клаксона. Элиза пошла открывать, впустив в коридор человека, похожего на великана, в охотничьем костюме и бесформенной кепке.

— До свидания, доктор… Спасибо, что пришли.

Было десять часов утра. Мимоходом Матильда бросила украдкой взгляд на Нику, одного из самых крупных арендаторов семьи.

— Моя сестра сейчас вас примет…

— Знаю!

Но она напрасно пристально смотрела на кепку мужчины. Тот не испытывал ни малейшего стеснения и не собирался снимать головной убор. Элиза вновь спустилась и объявила:

— Мадам вас примет через несколько минут…

Мужчину не пригласили сесть. Его не ввели в комнату, а просто оставили в одиночестве стоять в холодном мрачном коридоре.

Когда мать снова вошла в комнату Женевьевы, та спросила:

— Жак пошел в контору?

— Да, как обычно!

— Папа наверху?

— Да.

— Кто звонил?

— Арендатор, приехавший к твоей тетке.

Как и все больные, Женевьева жадно интересовалась всем, что происходило за дверью ее комнаты.

— Когда придет доктор?

Матильда наводила в комнате Женевьевы порядок. В это время в своей спальне Польдина тщательно одевалась. Она надела, словно собиралась идти в гости, шелковое платье, к которому приколола камею в золотой оправе. Затем она неспешно вошла в кабинет, где возле стены стоял высокий черный пюпитр, перенесенный сюда из бывшей конторы нотариуса. На пюпитре лежала большая регистрационная книга. Только Польдина имела право делать в этой книге записи, расставлять по колонкам цифры.

Прежде чем позвонить, она внимательно осмотрела комнату, отодвинула кресло, обитое ковровой тканью, поправила искусственные цветы, стоявшие в вазе, и наконец велела Элизе:

— Пусть Нику поднимается.

Едва Нику вошел, как в соседней комнате Женевьева прошептала:

— Мать, ты уже уходишь?

— Тише!.. Я вернусь…

Матильда осталась стоять на лестничной площадке, прижавшись щекой к двери кабинета. Она слышала, как ее сестра беззаботно сказала:

— Присаживайтесь, прошу вас. Если кепка вам мешает, вы можете отдать ее служанке…

В доме знали, что он нарочно не снимал кепку и всегда приходил в забрызганных грязью сапогах, хотя в праздничные дни был одет опрятно. Это был не случайный визит, а, вероятно, пятидесятый эпизод ожесточенной борьбы, которая длилась уже много лет.

Хитрый, насмешливый, он сидел, не говоря ни слова, раскачиваясь на стуле, словно медведь, и смотрел на старшую Лакруа глазами, горевшими отвагой, свойственной простолюдинам.

— Я попросила вас приехать… — начала Польдина.

— О! Не стоит переживать. На машине я быстро добрался…

— Вы видели, что судебный пристав составил протокол…

— Он констатировал, что я отказываюсь платить. Это правда! Но я пригласил другого судебного пристава, зафиксировавшего ущерб…

Лежа в кровати, Женевьева едва различала тихие голоса. Матильда же ловила каждую фразу и могла предугадать каждую реплику.

Все имущество Лакруа состояло из домов и земель. Среди всего прочего они владели в пригороде целой улицей строений для рабочих, похожих друг на друга как две капли воды, что наводило на мысль о казарме. Они владели также фермами. Нику арендовал ферму Шартрен, самую большую, лучшую ферму. Срок аренды истекал только через одиннадцать или двенадцать лет.

— Если живешь в деревне, это не значит, что ты глупее других, понимаете? — говорил Нику. — Возможно, вы могли бы «поладить» со стариками, но со мной…

Существовало даже целое досье Шартрена, досье, в котором лежали документы со штампами и марками. Польдине, которая сама составляла договор аренды со сладострастной скрупулезностью, удалось включить в договор с Нику пункт, гласивший, что ремонт кровли должен производиться за счет арендатора.

Это произошло тогда, когда Нику, простой работник на ферме Шартрена, из гордости стремился все делать на свои деньги. Но через год он потребовал провести ремонтные работы, поскольку крыша гумна провалилась.

Все дни напролет Польдина изучала этот вопрос. И теперь, поскольку переговоры зашли в тупик, на срочный ремонт требовалось истратить не менее шестидесяти тысяч франков.

— Вы знакомы с мэтром Бошаром? — спросил ликовавший крестьянин. — Так вот, вам придется иметь дело с ним, поскольку я его нанял как адвоката…

— В таком случае ему надо просто обратиться к мэтру Криспену, моему нотариусу…

Стоя на лестничной площадке, Матильда сохраняла спокойствие и хладнокровие, словно человек, выполнявший свои повседневные обязанности. Она знала, что Нику хотел купить Шартрен, а Польдина не собиралась продавать ферму. Она знала также, что они были на ножах.

— Вы заставили меня подписать, это правда. Но мой адвокат утверждает, что моя подпись недействительна, поскольку закон…

Леопольдина вздрогнула. Матильда вздрогнула. Женевьева, лежавшая в кровати, прислушалась. На улице раздался привычный сигнал маленького автомобиля Софи.

Девушка удивилась, увидев перед дверью большую серую машину, остановилась позади нее, постучала условным сигналом в дверь и спросила Элизу:

— Кто это?

— Арендатор… Мсье Нику…

Софи была такой же высокой, как мать, но более крепкой. У нее были широкие кости, толстая кожа, ярко выраженные черты лица. Элиза принесла в дом яблоки, и молодая девушка, проходя мимо, взяла одно, поднялась по лестнице и увидела тетку, подслушивавшую на лестнице.

— Мама там?

— Тише!.. Пойди сначала поздоровайся с Женевьевой… Она болеет.

Софи, хрустя яблоком, откусывая огромные куски, не заботясь о том, что из-за этого ей приходилось делать некрасивые гримасы, вошла в комнату двоюродной сестры. Она так стремительно шагала взад и вперед, что воздух вокруг нее буквально колыхался.

— Что с тобой?

— Никто не знает.

— Где у тебя болит?

— У меня ничего не болит. Это ноги.

— И что с ними, с твоими ногами?

Несмотря на хромоту, Софи с агрессивным упоением наслаждалась крепким здоровьем. Она по-прежнему ходила взад и вперед, переставляла предметы на столе. Потом она сняла со стула одежду, чтобы сесть.

— Ты преуспела? — мягко спросила Женевьева.

— Ну ты скажешь! Твой отец сколько угодно может хвастаться, что понимает в живописи! Подправить картины, не спорю… Но что касается всего остального…

Это было последним капризом Софи. Каждый год или через каждые два года у нее появлялось новое увлечение. Сначала она страстно набросилась на музыку, играла на фортепьяно по восемь-десять часов в день, по очереди измучив всех преподавателей города. Затем в один прекрасный день она начала петь, а в конце концов решила заняться живописью. Она почти насильно обосновалась наверху, в мастерской своего дядьки, где на протяжении нескольких месяцев смешивала краски с присущей ей необузданностью.

Теперь она вернулась из Парижа, где показывала образцы своих произведений художественным галереям и торговцам. Она была в ярости.

— Они мне сказали, что так писали сорок лет назад, да к тому же в провинциальных академиях!

Софи встала, открыла дверь и спросила тетку:

— Он еще не ушел?

— Тише!..

Атмосфера действительно накалялась. Нику кричал, гордясь тем, что может повышать голос в этом доме.

— …Если нет денег, чтобы оплатить ремонт, надо продавать свое имущество, вот что я вам скажу!.. Не надо думать, что ваш вид производит на меня впечатление… Когда я утверждаю, что Шартрен будет моим…

Софи пожала плечами, вошла, задев мимоходом Нику, подставила щеку матери для поцелуя и сказала:

— Он орет на весь дом… Почему ты его не выставишь за дверь?

На ночном столике стояла только чашка с молоком, поскольку доктор на всякий случай посадил Женевьеву на диету. Окна комнаты выходили в сад, и сквозь бледные муслиновые занавески просматривались черные голые ветви дерева.

Женевьева не шевелилась. Но она слышала все, распознавала различные звуки, отгадывала смысл хождений по дому. Она долго ждала, когда раздастся звонок Жака, который, казалось, всегда куда-то спешил, его шаги по коридору, скрежет вешалки, на которую он издали бросал свое пальто, и фразу, которую он неизменно произносил, обращаясь к Элизе:

— Что сегодня едят?

Почти четверть часа Софи при помощи служанки вытаскивала из машины полотна и рамки. Они сложили их в старой конторе нотариуса, превратившейся в склад.

Когда раздался звонок к обеду, Верн спустился. Он шел своей характерной походкой, нерешительной, крадущейся, причем до такой степени, что его шаги порой переставали звучать, и тогда все спрашивали себя, не остановился ли он.

На лестничной площадке он задержался. Женевьева замерла и обрадовалась, когда дверь отворилась и отец в бархатном пиджаке, галстуке, завязанном бантом, вошел в комнату. Волосы его поредели, кончики усов стали совсем тонкими.

— Как ты себя чувствуешь, Вьева?

Создавалось впечатление, что его всегда видели в профиль, так он привык отворачиваться. Он и слова произносил невнятно, не выделяя слогов.

— Что он сказал?

— Доктор? Он сказал, что это не опасно…

— Софи приехала, не так ли?

— Она не слишком-то преуспела.

— А!

Отец не осмеливался ни сесть, ни остановиться. Он лишь зашел мимоходом и боялся, что его задержат. С другой стороны, ему было немного стыдно, если он вот так уйдет…

— Кажется, идет твой брат…

Это была отговорка. Он направился к двери, но пообещал:

— До скорого…

Он посторонился, уступая место Жаку, и исчез на лестнице. Молодой человек присел на краешек кровати.

— Ты видел ее? — спросила Женевьева брата. — Что она сказала?

— Мы даже не смогли поговорить! Я жестами дал ей понять, что все отложено… Да, значит, кобыла вернулась!

— Жак!

— А ты хочешь, чтобы я ее пощадил? А разве она нас щадит, она-то? Она постаралась, чтобы сделать мне больно, оставить машину перед дверью на целый день… Что он сказал?

— Кто?

— Отец…

— Ты же видел… Он ничего не сказал… Он кажется более мрачным, чем обычно…

— Тем хуже для него!

— Жак!

— С меня хватит! Что ты хочешь? Если бы он был мужчиной, он вел бы себя иначе и, главное, не стал бы приносить нас в жертву. Ты, ты не выходишь, если можно так сказать. В конце концов, тебе начало казаться естественным жить так, как живут в этом доме. Но когда я всякий раз возвращаюсь из города и сворачиваю за угол, я чувствую, как у меня сжимается сердце…

— Жак, все уже сели за стол.

— Да мне плевать!

— Ведь хуже будет отцу!

— Мне все равно. Я остался из-за тебя, но предупреждаю, что долго не выдержу. Однажды мне снилось, что я обеими руками бил по лицу тетку Польдину, что я царапал ее, кусал, разрывал на части…

— Ради бога, замолчи!

— Так вот, я спрашиваю себя, если когда-нибудь…

Он машинально отпил немного молока. Как и Софи, он всегда был голоден, всегда испытывал жажду, всегда хотел чего-нибудь. В тот день Женевьеву поразило, что у ее брата и двоюродной сестры были одинаковые мясистые губы, одинаковые носы картошкой, одинаковые глаза навыкате.

— Спускайся, Жак! А то будет скандал…

Жак пожал плечами, вышел, но сразу же вернулся, чтобы спросить:

— Хочешь, я принесу тебе поесть?

— Нет, я не голодна.

Женевьева слышала, как Жак вошел в столовую, отодвинул стул, задел блюдо или тарелку. Затем ей показалось, что ее наконец окружила тишина, что комната стала более светлой, воздух — более прозрачным, более свежим. Она поводила плечами, чтобы глубже погрузиться в теплоту подушек. Губы ее задрожали.

— Радуйся, Мария, благодати полная…

Взгляд Женевьевы, быстро скользнув по маленьким цветочкам на ковре, машинально остановился на портрете в золотисто-черной раме.

— …благословенна ты между женами, и благословенен плод чрева твоего Иисус…

Она чувствовала себя счастливой, потому что была здесь, одна в своей комнате, а не за столом вместе с другими.

— …ныне и в час смерти нашей. Аминь…

Женщина на портрете умерла в этой комнате, в этой кровати. Несомненно, и Женевьева умрет здесь. Возможно, это произойдет скоро.

— …ныне и в час смерти нашей…

Возможно, позже ее место займет другая девушка, которая тоже станет молиться, глядя на портрет.

— …благодати полная… молись о нас, грешных…

Она повторила:

— …грешных…

И тут свершилось чудо. Ее тело стало легким, как и ее дух. Образы перед глазами расплылись, а молодая женщина на портрете стала похожей на Пресвятую Деву из церкви. Черты ее лица ожили.

— …благодати полная…

Теперь требовалось совсем немного, пустяк, еще одно усилие, чтобы достичь… Она не знала чего… Окончательного, сверхчеловеческого успеха.

— … ныне и в час смерти нашей…

В глазах щипало. Лежавшие на одеяле руки со скрещенными пальцами были такими же белыми, как у покойника.

Внезапно Женевьева вся напряглась, быстро взглянула на дверь и уже открыла было рот. Ничего не произошло. Она ничего не услышала. Однако она испытала какой-то внутренний шок, как накануне в столовой, когда закричала, как тогда, когда она закричала, прежде чем ее двоюродная сестра упала с лестницы.

Дверь оставалась закрытой, но Женевьеве никак не удавалось расслабиться. Она ждала, задыхаясь. Наконец она увидела, как поворачивается фаянсовая ручка. Она заметила лицо, усы, испуганные глаза и, немного успокоившись, прошептала:

— Это ты!

Женевьева опустила веки. Снова подняв их, она увидела отца, сидевшего на кровати в ее ногах, отца, жадно смотревшего на нее. Однако, едва встретившись с ней взглядом, он отвернулся.

— Отец… — пробормотала она.

Ее рука скользила по простыне, ища руку Верна. Женевьева чувствовала себя смущенной, поскольку ее тревога рассеялась далеко не полностью. Она вновь посмотрела на дверь, остававшуюся закрытой. Наконец, добравшись до его сжатых пальцев, она спросила:

— Что с тобой?

И ее отец, упав на кровать, зарывшись головой в подушку, заплакал точно так же, как плакал вчера в коридоре. Он плохо плакал, и это было тягостное зрелище. Чувствовалось, что у него разрывается грудь, что рыдания никак не могут вырваться наружу.

— Отец…

— Замолчи! — выдохнул он, испуганно озираясь.

— Уверяю тебя, я не так уж серьезно больна…

— Замолчи!

— Клянусь тебе, отец, я не хочу умирать, я не умру…

Это было выше его сил. Он умолял ее наконец замолчать, больше не мучить его.

— Вот увидишь, отец, все уладится…

И тут в комнату вошел Жак. Их отец стремительно встал, сгорая от стыда, испуганный, напрасно пытаясь взять себя в руки.

— Что тебе надо? — спросил он, глядя в сторону.

— Ничего. Я пришел, чтобы поцеловать сестру…

В глазах молодого человека застыло недоверие, полное отсутствие уважения к отцу. Он дождался, пока отец уйдет, и спросил Вьеву:

— Что с ним? Что на него нашло?

— Думаю, он очень переживает из-за меня. Он думает, что я скоро умру…

Жак с сомнением в голосе что-то проворчал.

— А ты что думаешь? — спросил он сестру.

— Все то же самое! Его и нашу тетку связывает какая-то тайна. Возможно, и нашу мать тоже. В любом случае, это ужасная тайна, возможно, даже преступление.

На лестничной площадке Софи разговаривала со своей матерью голосом, который даже издали можно было легко отличить от всех других голосов.

— Хочешь, я отвезу тебя на машине?

— Нет.

— Можно я поеду с тобой?

— Нет.

— А что в этом пакете?

Брат и сестра переглянулись, потом Жак пожал плечами, словно говоря: «Ну что ты хочешь?»

Он вышел из комнаты, прошагал мимо тетки, не поздоровавшись с ней, остановился возле Элизы, которая чистила медный шар на перилах внизу лестницы, и, глядя на ее широкое лицо, до того розовое, что оно казалось искусственным, проворчал:

— Да, моя старушка…

Едва ее мать уехала, как Софи распоясалась. В течение получаса она била то одной, то другой рукой по клавишам фортепьяно, которое специально для нее поставили в гостиной. Она играла не арии, а ритурнели, приходившие ей в голову. Громкие аккорды так и отлетали от всех стен дома.

В это время Матильда, вероятно, шила в комнате, которую все всегда называли рукодельной, возможно, со времен ее прабабки. В доме у каждого обитателя была своя комната, своя ниша. И только Софи не подчинялась общей дисциплине и могла ходить везде по собственному усмотрению. Она почти всегда была злобной, шумной, еще более неприятной, когда пребывала в хорошем настроении, поскольку тогда окончательно слетала с катушек.

— Элиза!.. Элиза!.. — эхом раздавался ее голос.

В ответ голос Элизы донесся из подвала, где служанке велели привести в порядок старые ящики. Элизе пришлось подняться, вымыть руки, переодеть передник, чтобы помочь Софи передвинуть мебель в ее комнате, смежной с комнатой Женевьевы.

— Осторожней, идиотка, ты прищемишь мне пальцы!.. Не так сильно, говорю же тебе… Вправо… Сюда!.. А теперь принеси мне лестницу…

— Она в саду…

— Прекрасно, отправляйся за ней…

Женевьева не шевелилась. Ее мать, склонившись над рукоделием, считала стежки, молча шевеля губами, и вздрагивала при каждом новом грохоте.

Наверху, в безопасности за закрытой дверью, Эммануэль Верн продолжал безо всякого увлечения работать над картиной, которую уже давно начал. На ней, как и на всех других написанных им за много лет картинах, были изображены городские крыши.

Это была простиравшаяся перед глазами Верна панорама: серые черепичные крыши, узкие или приземистые каминные трубы, колокольня церкви справа и квадратный двор вдалеке. Менялись только освещение, отблески, небо, облака.

На другом мольберте стояла небольшая картина школы Тенье. Однако около двадцати лет назад Верн раз и навсегда принял решение посвящать реставрации старых картин только утро, а вторую половину дня отводить собственному искусству.

Он писал сидя, причем только маленькие полотна тонкими куньими кистями. Время от времени он раскуривал сигарету, которая тут же гасла, и поэтому пол вокруг него был усеян спичками. Но он сам убирал в мастерской.

Кровь легко приливала к его лицу, и он всегда боялся, как бы у него не открылся туберкулез.

Оглушительный грохот, который устраивала Софи, не доносился до него, вернее, до него доносился непонятный гул, и поэтому он мог целыми часами обдумывать одни и те же мысли.

В глубине мастерской прямо на полу стояла прислоненная картина. Вот уже восемнадцать лет она не меняла своего места, и никто не осмеливался дотрагиваться до нее. Это был незаконченный портрет Леопольдины, тридцатилетней Леопольдины. Она стояла, опершись рукой на круглый столик из черного дерева, инкрустированного перламутром.

Эммануэль не умел выписывать лица, и он работал над этим портретом в той же манере, что и ученики, которые пишут картины по гипсовым слепкам. Леопольдина, более высокая и широкая, чем на самом деле, застыла, словно античная статуя. Она была белой как мел, и мертвенную белизну ее лица еще сильнее подчеркивал нежно-розовый цвет ее платья.

По-настоящему живым был только один фрагмент картины — рука, лежавшая на столике, непропорциональная, чудовищная рука с таким широким большим пальцем, что он казался нереальным.

Грохот приближался. Пришла Софи в сопровождении Элизы, которая и открыла перед ней дверь.

— Я возвращаю твои рамы… Мне они больше не нужны…

Софи встала перед картиной дядьки, пожала плечами и велела служанке:

— Положи это куда-нибудь!

Когда Софи стала спускаться, Матильда закрыла дверь, которую приоткрыла, чтобы подслушивать. Затем она вновь распахнула ее, поскольку Элиза находилась еще наверху. Дверь окончательно затворилась только тогда, когда Эммануэль Верн остался в мастерской один.

— Тебе не скучно? — спросила Софи у своей двоюродной сестры.

— Нет. А тебе?

— Интересно, зачем моя мать уехала в Гавр. Она не захотела, чтобы я отвезла ее на машине. Что еще произошло за это время?

— Не знаю.

— Не напускай туману! Я прекрасно понимаю, что сейчас стало гораздо хуже, чем обычно. У твоей матери нехорошая улыбка. Да и смотрит она косо. А это уже знак. Что касается твоего отца… Ты не будешь эту грушу?

Софи откусила кусок, прожевала, состроила гримасу, посмотрела в окно и вышла из комнаты, тяжело вздохнув:

— Что за дом!

Наступала ночь. Женевьева не могла достать до выключателя, но никто и не подумал прийти к ней и зажечь свет. Прошло по крайней мере полчаса, прежде чем Эммануэль включил свет в мастерской. Матильда же шила на машинке. Было слышно, как скрипел паркетный пол.

Польдина погрузилась в неизвестную ей жизнь. Она села на поезд. В ее купе говорили и курили люди. Крестьянин с насмешливыми глазами несколько раз взглянул на нее украдкой и толкнул локтем своего соседа. Но это никак не повлияло на неприступную глыбу, в которую превратилась Польдина, забившись в угол.

Она шагала по улицам, окутанным легкой дымкой, пришедшей с моря, вошла в безлюдную аптеку. С улицы было видно, как она с таинственным видом наклонилась к аптекарю.

Теперь она ждала, сидя в кондитерской. Она заказала чай. Служанка поставила перед Польдиной пирожные, но та даже не взглянула на них. Зажглись электрические лампы. Все стены помещения были увешаны зеркалами. Мать вытирала рот маленькой девочке. За стеклом проходили люди. Звенел трамвай.

Ничто не трогало Леопольдину. Она могла часами сидеть вот так, не шевелясь, замкнувшись в себе.

Аптекарь сказал:

— Приходите через часок, не раньше.

Время от времени Польдина смотрела на наручные часы. Ровно через час она вытащила из сумочки несколько монеток, чтобы расплатиться за чай, вышла, не обернувшись, двинулась размеренным шагом вдоль домов и наконец повернула ручку аптеки.

Там она увидела не аптекаря, а служанку в белом халате. Вероятно, служанку предупредили, поскольку она сказала:

— Будьте любезны, следуйте за мной.

Польдину ввели в крошечную лабораторию, где можно было сесть только на высокий табурет. Аптекарь закрыл дверь.

— Полагаю, раз вы принесли мне на анализ этот суп, значит, у вас возникли определенные подозрения?

Мужчина был неопрятный, с сальной бородой. Польдина спокойно поставила его на место.

— Вы сделали анализ?

— В том смысле, что я обнаружил следы мышьяка… Не поймите меня превратно и не приписывайте мне того, что я не говорил… Речь идет о следах… Понимаете: о следах!..

— Достаточных, чтобы кого-нибудь отравить? — не смущаясь, спросила Польдина.

— Ни за что! Количество столь ничтожно! Я даже думаю, что человек, съевший этот суп, ничего бы не почувствовал. Возможно, только легкое недомогание… Но и в этом я не уверен!.. Однако, разумеется, с течением времени…

— Вы хотите сказать, что если есть отравленный суп…

— Нечто подобное случилось лет десять назад в Фалезе, где женщина потратила более полугода на то, чтобы убить мужа…

— Сколько я вам должна?

— Могу ли я вас спросить, не считаете ли вы…

— Сколько я вам должна? — повторила она, открывая сумочку.

— Двадцать франков. Ситуация весьма деликатная и…

— Вот, мсье. Спасибо.

Полчаса Польдина провела в зале ожидания второго класса. Она не стала покупать газету, села на поезд и во время всего пути неподвижно смотрела прямо перед собой.

Было без пяти семь, когда она приехала домой. Ей потребовалось не более пяти минут, чтобы переодеться. Затем, едва прозвенел звонок, она спустилась в столовую, села и убедилась, что все в сборе.

Верн, казалось, страдал. Жак уставился в свою тарелку. Софи уже ела хлеб.

Привычным жестом Польдина опустила серебряный половник в супницу, налила всем, кроме себя, и четко произнесла, глядя на зятя:

— Врач рекомендовал мне больше не есть этого супа.

Эммануэль быстро вскинул голову. Столь же быстро Матильда посмотрела сначала на мужа, потом на сестру.

Софи с полным ртом спросила:

— Ты боишься растолстеть?

Что касается Жака, он резко встал, бросил салфетку на стул и сказал, направляясь к двери:

— Черт возьми! Опять начинается…

Разгневанный, обескураженный, он поднялся к сестре.

Прошло четыре дня с тех пор, как Женевьева слегла. Можно было заметить, что вот уже двое суток одна Матильда чувствует себя не в своей тарелке.

Около одиннадцати часов утра Матильда вышла из комнаты дочери с таким видом, словно покидала ее на минуту. Она вошла в свою спальню и увидела, что Элиза убирает кровать. Было трудно найти более ограниченное существо, чем Элиза, но Матильда все же почувствовала, что девушка смотрит на нее не без задних мыслей. Солнечный луч, не появлявшийся вот уже несколько дней, пересекал комнату по диагонали и освещал миллионы пылинок, поднимавшихся вверх от взбиваемых матрасов.

— Ну, чего вы ждете?

Вопрос прозвучал, поскольку Элиза на мгновение застыла неподвижно.

— Ничего, мадам.

Матильда еще немного поколебалась. Она подошла к открытому окну, посмотрела на высокий каштан, с которого уже облетела листва, на мощеный двор с черной землей посредине, где росло дерево, затем на наклонную крышу конюшни, на рыжую кирпичную стену со шкивом над дверью чердака.

После этого она приняла решение, покинула комнату, миновала коридор и вошла в кабинет сестры.

В кабинете никого не было. А поскольку в кабинете никого не было…

Вначале был поступок Жака, который позавчера за ужином стремительно встал, словно начал задыхаться, и вышел из столовой, проворчав:

— Черт!.. Опять начинается…

Наверху его сестра не смогла добиться от Жака ничего путного. Заупрямившийся, он, пристально глядя куда-то вдаль, раздраженно кривя рот, упорно повторял:

— Я же тебе сказал: с меня достаточно! Разве тебе не ясно?

— Жак, что произошло?

— А я знаю? Разве кто-нибудь знает? Разве кто-нибудь в доме разбирается в этих тайнах, этих намеках, этих хождениях взад и вперед, в этих двусмысленных словах? С меня довольно!

— Жак!

Он не знал, что внизу был слышен его голос. Разумеется, было непонятно, о чем он говорил, однако можно было прекрасно уловить ритм слогов, тональность фраз, произносимых с нескрываемой ненавистью.

— Естественно, ты выбрала подходящий момент, чтобы заболеть. И теперь я не могу уехать, не прослыв жестоким… Если с тобой что-нибудь случится, готов спорить, что все начнут говорить, что это произошло по моей вине…

Только Польдина осмеливалась смотреть на потолок, дрожавший под шагами Жака.

За столом долго царило молчание. Наконец Польдина прервала его, сказав нейтральным, почти нежным голосом:

— И ты это ему позволяешь? — спросила старшая сестра у Матильды.

Матильда опустила голову. Элиза успела подать картошку в мундире, и все, обжигая пальцы, чистили ее кончиком ножа.

— Надеюсь, ничего подобного больше не повторится, — вновь раздался голос Польдины в тот момент, когда этого меньше всего ждали. — Я даже хочу думать, что ты заставишь его принести нам извинения…

Матильда встрепенулась, посмотрела сестре прямо в глаза и, еще сильнее побледнев, сказала:

— Это касается только меня.

По мере того как наверху Жак постепенно успокаивался, в столовой разгорался спор. Голоса звучали до того резко, что Вьева прошептала:

— Тише!.. Послушай…

В ссору вмешалась Софи. Вероятно, она встала и ходила по комнате, поскольку ее голос раздавался с разных сторон.

Наверное, нервы у всех уже давно были напряжены, потому как неожиданно произошел взрыв, вспыхнула неприятная перебранка.

— Я не утверждаю, что Жак хорошо воспитан, но он, вне всякого сомнения, воспитан так же, как Софи…

Эммануэль ни на секунду не оторвался от еды. Жак с саркастической ухмылкой стоял наверху лестницы, где ему было все хорошо слышно. Элиза ужинала, сидя за краешком кухонного стола, вздрагивая при каждой новой вспышке ссоры в столовой, словно над ней нависла реальная опасность.

— Ты уже давно всех нас терроризируешь…

— Я тебя здесь не держу!

Никогда прежде они не опускались так низко. Они углубились в далекое прошлое, выискивая гадкие воспоминания. Мелочные, горькие, как отрыжка, упреки лились рекой.

Эммануэль первым пошел спать. Бледная, еще дрожащая Матильда приоткрыла дверь комнаты дочери.

— А ты, — сказала она, обращаясь к Жаку, — отправляйся к себе… Нет! Ни слова больше… Спокойной ночи, Женевьева…

Софи не пришла, чтобы поцеловать двоюродную сестру, но до одиннадцати часов вечера она громко шумела.

На следующий день все обитатели дома чувствовали себя словно с похмелья. За столом они молчали. Только Польдина и ее дочь обменялись несколькими словами.

Все было серым, мрачным. Все было уродливым, печально-уродливым, и даже визит специалиста, которого доктор Жюль пригласил из Парижа, не поправил дела.

Специалист был мужчиной лет пятидесяти. Он не стал тратить время на формулы вежливости и не удосуживался отвечать на бесполезные вопросы.

Уже в коридоре первого этажа он недовольно пробурчал:

— Конечно, дом никогда не проветривают! Здесь все провоняло спертым воздухом…

И добавил, взглянув на Польдину и ее сестру без всякой приветливости:

— Где молодая особа?

Он вошел в комнату, хмуро огляделся вокруг. Все поняли, что он искал, только после того, как он проворчал:

— Где можно вымыть руки?

Матильда поспешно открыла дверь стенного шкафа, где стоял столик с фаянсовым кувшином в цветочек и тазом.

— Я вам дам чистое полотенце…

— Да уж, пожалуйста! Но было бы лучше, если бы мне предложили проточную воду…

Он был высоким и плотным, отчего туалетная комнатка стала еще теснее.

— Вы действительно полагаете, что здесь можно умыться?

Он был неприятным до кончиков ногтей. Старый доктор Жюль, стоя за его спиной, знаками показывал, что на манеры специалиста, его зятя, не следует обращать внимание.

— Разденьте ее.

— Но, доктор…

— Я сказал, чтобы вы ее раздели. А затем вы выйдете.

— Но…

Матильде и Польдине пришлось выйти из комнаты и ждать на лестничной площадке. Консультация длилась около двух часов. Из-за двери не доносилось никакого шума. Только время от времени слышался голос:

— Здесь болит?

Или же:

— Покашляйте… Сильнее… Хорошо. Теперь дышите… Встаньте… Не бойтесь… Говорю же вам, встаньте…

Женщинам пришлось спуститься, чтобы заставить смолкнуть фортепьяно, на котором Софи играла бранль.

Наконец доктор открыл дверь и спросил:

— Где можно писать?

— Сюда, мсье профессор, — засуетилась Польдина, открывая дверь кабинета.

Специалист по-прежнему смотрел как оценщик, укоризненно, брезгливо.

— Вы, конечно, согласитесь выпить стаканчик?

— Нет!

Он исписал три страницы убористым почерком, оставил их на высоком пюпитре из черного дерева и повернулся к двери, давая понять, что он закончил.

— Доктор, сколько я вам должна?

— Две тысячи франков.

Все вздохнули с облегчением только после его ухода. Специалист ничего не сказал. Он не выглядел ни спокойным, ни обеспокоенным, и довольствовался тем, что прописал строгий режим и сложные процедуры, которые следовало делать практически через каждый час.

Леопольдина и ее сестра по-прежнему не разговаривали друг с другом. Визит доктора не только не развеял воспоминания о вчерашнем инциденте, а лишь напротив, усилил взаимную злобу.

— Что он сказал? — спросила Матильда у дочери.

— Ничего, мать… Только то, что он оставляет меня под наблюдением и что я должна тщательно записывать все, что чувствую…

В тот вечер Верн слышал, как его жена всхлипывала гораздо дольше, чем обычно. Он не знал, что чуть раньше она вошла в комнату Жака, встретившего ее взглядом, в котором не было ни малейшего намека на любовь.

— Ты догадываешься, зачем я к тебе пришла, не правда ли? — прошептала она, склонив голову, на что он сразу же обратил внимание.

— Нет, мать.

— Вчера ты вышел из-за стола недопустимым образом. Твоя тетка требует извинений. Я пришла попросить тебя…

— Я не стану извиняться.

— Жак! Я тебя умоляю…

— Ни ты, ни кто-либо другой. Я не стану извиняться. И точка! — Он, предчувствуя, что она заплачет, поспешил добавить: — Даже если ты встанешь на колени!

Жак подошел к окну и открыл его.

Вот что произошло. Но утром это не помешало Матильде заняться туалетом Женевьевы, для чего она превратилась в терпеливую, нежную медсестру.

— У тебя по-прежнему ничего не болит?

— Нет, мать…

— Ты уверена, что не можешь ходить? Ты пробовала?

— Даже не стоит пробовать, мать! Я больше никогда не смогу ходить, я это чувствую. Я поняла, что профессор думает так же, как и я…

Мать переодела ее в чистое белье и открыла на несколько минут окно, чтобы проветрить комнату.

— Ты не хочешь что-нибудь почитать? Тебе не скучно?

— Нет, мать…

Итак, все началось с поступка Жака, с его вызывающего ухода из столовой. Другие незначительные происшествия стали лишь звеньями одной цепи.

Никто не мог догадаться, о чем думала Матильда, глядя во двор из окна своей спальни, когда Элиза взбивала матрасы, приобретавшие формы сказочных чудовищ.

На губах Матильды застыла тонкая скорбная улыбка. Она наклонила голову влево и скрестила руки на животе.

Открыв дверь кабинета, она сразу же увидела, что там никого не было. Ей показалось, что огонь погас, поскольку его не поддерживали, а это случалось крайне редко.

Она могла бы спросить, как обычно: «Ты здесь, Польдина?»

Но если Матильда этого не сделала, то вовсе не случайно. Разумеется, она решилась на примирение. Она думала об этом уже накануне, лежа в кровати. Матильда заранее нашла слова, которые скажет, но без малейшего смирения и сожаления: «Я говорила с Жаком…»

Ее сестра не вымолвит ни слова, чтобы помочь ей. Она будет хладнокровно ждать.

— Ты же знаешь, какая сейчас пошла молодежь… Жак сожалеет о содеянном, но не хочет это признавать при тебе… Прошу тебя, не надо больше об этом думать…

Вот и все. Для посторонних это, вероятно, не имело ни малейшего смысла. Но Польдина должна была понять. Впрочем, Польдина ждала этого и точно так же пребывала в тревожном настроении, как и ее сестра.

Дома Матильда никогда не носила обувь с кожаными подметками. Именно поэтому и произошла много лет назад сцена в мастерской. Ведь никто не слышал, как она добралась до последней ступеньки, несмотря на то что дверь была приоткрыта, а лестницу не застилал ковер.

На этот раз она преодолела четыре метра, отделявшие ее от спальни сестры, но, уже взявшись за фарфоровую ручку, она заколебалась.

Наконец она толкнула дверь и сразу же увидела, что Польдина стоит у камина спиной к ней. Польдина мгновенно обернулась. Приход сестры был настолько неожиданным для нее, что она уронила какой-то стеклянный предмет, разбившийся об пол.

— Что тебе нужно? — воскликнула она.

— Прости… Я хотела сказать…

Но Матильда была удивлена не меньше сестры и больше не смогла вымолвить ни слова. Польдина нагнулась. Матильда тоже хотела нагнуться, чтобы помочь ей собрать осколки.

— Оставь меня!

— Я не знала, клянусь тебе…

Она и сама не понимала, что говорит. Когда сестра обернулась, Матильда успела разглядеть предмет, который та держала в руке. Это была пробирка, похожая на те, которые она видела в школе на уроках химии.

Пробирка не пустовала. Матильда была уверена, что содержавшаяся в ней жидкость была прозрачной, слегка окрашенной в желтый цвет.

На камине в стиле Людовика XVI, который в этой комнате был из белого мрамора, стояло несколько пузырьков, а рядом пылала переносная железная печка, от которой исходил пресный запах спирта.

— Что ты делала?

Польдина, не в силах больше сдерживать гнев, взорвалась:

— А ты, что тебе здесь надо? Все шпионишь?

— Разве ты не знала?

Матильда отступила. Она не была готова к подобному повороту в разговоре. Едва она вышла за порог, как Польдина с силой захлопнула дверь и заперла ее на ключ.

Таковым было новое событие, происшедшее солнечным утром, в час, когда обитатели дома, совершая туалет, давали передышку своей злобе.

В спальне Польдины Матильда увидела пробирку и пузырьки! А сама Польдина так разволновалась, что уронила то, что держала в руке!

Вернувшись к себе, Матильда выставила Элизу за дверь.

— Хватит… Я закончу сама…

Окно было по-прежнему открыто. Опавшие листья покрывали рыжими крапинками пустой двор.

У Матильды были светло-голубые глаза, но когда она задумывалась, они становились серыми.

За завтраком ее глаза были как никогда темно-серыми, а Польдина изо всех сил старалась вести спокойный разговор со своей дочерью. Эммануэль же настолько нервничал, что никто не мог понять, чем он собирался заняться, поскольку в таком состоянии он был просто не способен писать.

Что касается Жака, то молодой человек занял откровенно враждебную позицию. Разумеется, он спустился на завтрак, но буквально плюхнулся на стул, с шумом переставив его, ел, опершись локтями о стол, равнодушно взирая на все происходившее вокруг него.

Может, он уже не считал себя частью дома? Он остался на какое-то время, поскольку его сестра заболела и слезно просила об этом, но возможно, он остался также и потому, что ему никак не удавалось принять окончательное решение.

Дважды двоюродная сестра Жака настойчиво пыталась заговорить с ним на повышенных тонах, но он не отвечал, довольствовавшись тем, что смотрел на нее, словно говоря: «Как хочешь… Но это меня нисколько не смущает… Продолжай, и битва вновь начнется…»

Во второй половине дня Польдина отправилась в город за покупками. И на этот раз она не захотела, чтобы дочь отвезла ее на машине.

«Нет никаких сомнений, — подумала Матильда, — что она собирается заменить разбившуюся пробирку…»

Благодаря отсутствию Польдины жизнь в доме текла спокойно. Уход за Женевьевой отнимал у Матильды большую часть времени. В виде исключения не шумела и Софи. Она провела за фортепьяно не более пятнадцати минут. Затем она поднялась в кабинет матери, чтобы написать письмо подруге в Берри, и, наконец, решила навестить двоюродную сестру.

— Тебе особо не на что жаловаться!.. Да, ты лежишь, но твои ноги не в гипсе, как это было у меня… Не хочешь почитать?

— Нет…

— Я вспомнила, что еще не вырезала новый роман с продолжением…

В доме получали лишь одну газету, местную, поскольку Польдину интересовали только ярмарки и базары, цены на сельскохозяйственную продукцию, места найма, продажа земель и недвижимости.

Почтальон опускал газету в почтовый ящик каждое утро около восьми часов. Из столовой было слышно, как она падала в ящик, а затем раздавался звук закрывающейся крышки.

Было принято — впрочем, безо всякой на то причины, только потому, что так было всегда, — чтобы после завтрака Верн первым разворачивал газету. Однако он не поднимался к себе. Стоя в коридоре, он просматривал первую страницу, читал заголовки, мельком пробегал глазами новости.

Потом он клал газету на буфет, рядом с вазой для фруктов из граненого хрусталя. Теперь она находилась в общем распоряжении, но, по правде говоря, никто ею не интересовался.

Примерно через полтора часа после завтрака газету брала Польдина и уносила ее в свой кабинет.

Во второй половине дня, обычно в часы, когда уже зажигали лампы, она изучала интересовавшие ее новости и даже тщательно подсчитывала, в соответствии с опубликованным курсом, доходы, которые приносили арендаторам фермы Лакруа. Столько-то масла по… Столько-то яиц… Столько-то того и столько-то сего… Столько-то кормов для скота… У нее даже был специальный блокнот, куда она заносила всю эту статистику!

Но на этом перипетии местного листка не заканчивались. Конечно, газета занимала место на круглом столике, стоявшем между двумя окнами с бархатными малиновыми занавесками.

На столике могли скапливаться, лежа стопкой, десять, пятнадцать номеров, в зависимости от прихоти Софи. Когда у Софи возникало желание, она брала всю эту стопку и вырезала страницы, где печатался роман с продолжением, а затем сшивала их.

И только тогда газета с недостающими страницами отправлялась на кухню, где ждала, лежа слева от печи, когда с ее помощью разожгут утром огонь.

В тот день, когда дом жил размеренной жизнью, Софи вошла в кабинет, держа в руке ножницы, взятые ею в рукодельной.

В рукодельной она видела тетку, которая шила, поджав губы, как в самые плохие дни.

— Я верну тебе ножницы через минуту! — бросила она тетке.

Софи включила свет. Она вырезала страницы, жуя карамельные конфеты. Закончив вырезать, она принялась проверять номера, напечатанные слева от названия.

— …Шестьдесят шесть… Шестьдесят семь… Шестьдесят девять… Так! Не хватает шестьдесят восьмого…

Она подобрала газеты, валявшиеся возле ее ног, сложила их и убедилась, что действительно не хватает одного номера, вышедшего шесть дней назад.

— Элиза!.. Элиза!.. — громко позвала Софи, стоя наверху лестницы.

Элиза поднялась, ошеломленная и испуганная, как бывало всегда, когда Софи звала ее подобным образом.

— Ты брала газеты?

— Нет, мадемуазель.

— Тем не менее одной не хватает… Посмотри в столовой, не затерялась ли она там… Посмотри на кухне…

Элиза отсутствовала четверть часа, и Софи пришлось пойти на кухню. Там она увидела Элизу, проверявшую выпуски за два последних месяца. На огне стоял суп, а на столе, завернутая в бумагу, лежала зеленая фасоль.

— Хотела бы я знать, кто стащил этот номер…

Софи решила поговорить об этом с двоюродной сестрой.

— Ты уверена, что не видела эту газету?

Она заговорила об этом и с теткой, возвращая ножницы.

— Это номер от седьмого числа… Если я его не найду, придется написать в редакцию…

Пропажа газеты занимала ее целый час, потом Софи принялась думать о другом. Вскоре вернулась ее мать, нагруженная маленькими пакетами, и заперлась в кабинете. Когда Софи стала стучать в дверь, Польдина крикнула:

— Что тебе надо?

— Ничего! Разве мне нельзя войти?

— Сейчас…

— Что ты делаешь?

— Ничего… Это тебя не касается…

Обернувшись, Софи заметила, что за ее спиной стоит тетка, которая все слышала.

В муниципальной библиотеке, где был читальный зал с лампами под зелеными абажурами, Польдина выписала из книги:

Все прошло бесшумно, без единого слова, словно заранее отрепетированная пантомима. На самом деле в этом не было ничего удивительного. Верн поворачивал ключ в замочной скважине мастерской, когда почувствовал, что за ним кто-то стоит. Но он не обернулся, чтобы убедиться в этом.

Он без особой надежды решил использовать свой шанс. И он потерпел неудачу. Оставался еще один шанс, ничтожный, в который он совершенно не верил.

Он распахнул дверь и отступил в сторону, чтобы пропустить вперед жену. Матильда зажгла свет и нахмурила брови, заметив, что ее муж сохранял спокойствие.

Затем, пожав плечами, она решительно направилась к столу, заваленному бумагами, словно хотела сказать: «Это наверняка здесь!»

В это время стоявший неподвижно Верн думал, куда он мог засунуть газету. Это и был его ничтожный шанс. Да, он принес эту пресловутую газету к себе в мастерскую. Два или три дня назад он видел, что она валялась на диване, и он взял ее, чтобы убрать. До этого момента он все прекрасно помнил. Он даже помнил пятно от типографской краски на испанской шали, покрывавшей диван.

Но потом? Его жена перекладывала тетради, различные бумаги. Она выдвинула ящик, ничего не нашла, и повернулась к шкафу, в котором стояли разрозненные книги.

Эммануэлю было вовсе не весело. Его лица озарила грустная улыбка, которую жена мгновенно заметила и приняла за вызов. И тогда, разгневанная, преисполнившись упрямства, она решила перевернуть мастерскую вверх дном, лишь бы только найти газету.

«Может, газету машинально унесла Элиза?» — думал Верн.

Но нет! Последний шанс так же пропал втуне, как и все остальные. Матильда сразу же успокоилась. Она нашла газету между двумя толстыми книгами. Затем она направилась к двери, пройдя мимо мужа с гордо поднятой головой.

На минуту он подумал, что не станет спускаться, поскольку это было бы слишком легко. Когда его жена окажется на лестничной площадке, он просто закроется на ключ. И тогда, честное слово…

Но вместо этого он последовал за женой, спустился и вошел в спальню.

Дом был погружен в сон. Польдина ничего не слышала. Довольная Матильда легла. Для нее газета была сродни лакомству, которым можно вдоволь насладиться.

Эммануэль хотел заговорить, открыл даже рот, но сразу же закрыл его. Он замерз и быстро юркнул под одеяло. Он ждал. Его жена прочла заголовки на первой странице, но не нашла ничего интересного. Матильде даже пришла в голову мысль, что над нею посмеялись. Она как-то странно посмотрела на мужа, не понимая, почему тот был таким спокойным.

Да, Верн был ужасно спокойным. Он ждал. Матильде понадобится некоторое время, чтобы найти нужную статью, но она обязательно найдет ее. Когда она ее прочтет, то все поймет. А когда она поймет…

Эти размышления не помешали Эммануэлю впервые заметить, что абажур не был похож на современные абажуры для электрических ламп. Это был старинный абажур времен рожков Ауэра, с бахромой, усеянной жемчужинами. Это бросалось в глаза. Лампа стояла в двух метрах от него, посредине спальни, а он никогда ее не замечал.

Матильда перевернула страницу. Статья была напечатана внизу колонки, справа, под ничем не примечательным названием. Редактор местной газеты был противником броской рекламы, сопровождавшей различные события. Заголовок был простым: «Пострадавшая семья».

Матильда еще не добралась до статьи. Она просматривала колонку за колонкой. Эммануэль же подложил подушку под спину.

Наконец-то! Матильда задышала чаще.

Польдина все сделала, все заказала, за всем проследила. Редко случалось так, чтобы подобная работа в этом доме проделывалась всего за один час.

Матильда дулась в прямом смысле слова. Она не была сломлена горем, не испытывала угрызений совести. Скорее, она была физически подавлена, но, тем не менее, принимала участие в хлопотах, бросая на остальных недоверчивые взгляды.

Польдина освободила ее от необходимости ухаживать за дочерью. Никто ничего не мог поделать с Женевьевой, которая, лежа в кровати, кричала во весь голос, кусала простыни, зловеще выла, как собака на луну.

— Доктор, нельзя ли ее как-нибудь успокоить?

Женевьеве дали бром. Мать приподняла ее, и она выпила лекарство. В стакан катились слезы, а тело Женевьевы продолжало содрогаться.

Ну что же! Надо было все делать быстро. Польдина взялась за работу с мужской энергией, поскольку если бы она не сделала то, что полагалось, произошла бы новая драма.

Эммануэль, лежавший наверху на диване, покрытом испанской шалью, с низко опущенной головой, с перекошенным лицом, с рукой, касавшейся пола, превратился в непонятное существо, на которое Польдина не могла смотреть не перекрестившись.

— Не забудьте позвонить в полицию! — напомнил молодой доктор.

Доктор еще не догадывался, что его продержат до конца и что он целый час будет находиться во власти старшей Лакруа.

Ему самому пришлось позвонить в комиссариат, а за это время в мастерской Польдина успела прочитать записку, лежавшую под стаканом на столе так, что ее невозможно было не заметить.

Ей не было страшно. Спрятав пол-лица в подушку, опустив на другую половину взлохмаченные волосы, она даже пыталась изобразить подобие улыбки.

Только никто не мог знать, почему она улыбалась. Она должна была чувствовать себя измученной, поскольку в очередной раз ее больше часа осматривали врачи. На этот раз их было трое, а не двое, трое мужчин, с серьезным видом склонившихся над бедной девушкой.

Сейчас в комнате остался только один Леферос, врач из Парижа, который уже дважды приезжал. У него по-прежнему был такой вид, будто он хочет съесть кого-нибудь живьем. В то время когда два других врача выходили на лестничную площадку, он сказал:

— Я хочу задать ей вопрос наедине.

Леферос закрыл дверь и сел. Недовольный, угрюмый, он, казалось, жевал, то и дело проводя языком по зубам. Может быть, у него был тик? Но нет! Это не был тик, поскольку он в конце концов вынул из кармана зубочистку!

— Почему вы упорно отказываетесь ходить?

Он выпалил эти слова на одном дыхании, глядя на Женевьеву глазами людоеда. Женевьева улыбнулась. Она ничего не могла с этим поделать, поскольку наступил час солнечного луча. К тому же все утро по ветвям дерева, которые можно было видеть из окна, весело скакал дрозд.

— Отвечайте!

— Я не отказываюсь…

— Хорошо! Я сформулирую свой вопрос иначе: когда вы решили, что больше не будете ходить?

— Я не решала…

— Хорошо, — повторил доктор. — Как вам угодно. Когда вы поняли, что отныне не сможете ходить?

— Я поняла это сразу, как только упала и не смогла подняться. Но еще до этого я знала, что должно что-то произойти, хотя я не знала, что именно. Это было так же, как и тогда, когда у меня начались судороги.

— У вас были видения?

Он спрашивал злым тоном, вертя в руках зубочистку.

— Нет, мсье.

— И голосов вы тоже не слышите?

— Нет, мсье.

— Если в доме начнется пожар, вы тоже не встанете?

— Не знаю… Я думаю, пожара не случится до 25 мая.

— При чем тут 25 мая?

Никогда раньше Женевьева не говорила с посторонними о подобных вещах. Но поскольку она разговаривала именно с Леферосом, это ее забавляло. Возле нее сидел не какой-нибудь конкретный мужчина. Он олицетворял собой всех мужчин, всех, кто считал себя сильными и хитрыми и относился к таким, как Женевьева, словно к маленьким девочкам.

— Потому что 25 мая я уйду…

— Куда?

— Навсегда! — призналась она, глядя на потолок.

И он, высокий, толстый, сильный, почувствовал себя не в своей тарелке и не знал, куда девать ноги.

— Да что вы мне рассказываете?!

— Я неубедительна, не правда ли? Не стоит говорить об этом брату и матери…

— Кто вам это предсказал?

— Никто… Вот уже несколько лет я думаю, что умру, когда мне исполнится восемнадцать лет…

— Почему восемнадцать? Почему не девятнадцать или шестьдесят?

— Потому что Одиллия умерла в восемнадцать лет…

Женевьева нахмурила брови, поскольку она устала и, кроме того, чувствовала себя неспособной пускаться в дальнейшие объяснения. Это было давно. Она тогда готовилась к первому причастию и дружила с рыжеволосой малышкой по имени Марта.

У Марты была сестра Одиллия. У Одиллии волосы были не рыжими, а белокурыми, такими, которые можно увидеть только у очень маленьких детей. Одиллия была уже юной девушкой и каждый день поджидала свою сестру у дверей дома священника. Марта брала Одиллию за одну руку, а Женевьева — за другую.

Но однажды утром, за несколько дней до причастия, Марта не пришла. На следующий день стало известно, что Одиллия серьезно заболела. У нее оказался брюшной тиф. Через день Одиллия умерла.

— Ровно за день до своего восемнадцатилетия! — говорили в присутствии Женевьевы.

Похороны были пышными. В траурной церемонии участвовали более ста девушек, одетых во все белое. В церкви пели псалмы. На улице люди, увидев похоронную процессию, начинали плакать.

«Я тоже умру в тот день, когда мне исполнится восемнадцать лет!» — подумала тогда Женевьева.

Вот и все. Леферос не мог этого понять. Он по-прежнему жевал, пережевывая то ли пустоту, то ли свое плохое настроение. Потом он встал, вздохнул и присоединился к двум другим врачам, доктору Жюлю и доктору из Гавра, в кабинете Польдины, который был предоставлен в их распоряжение для консультации.

На этот раз врачи могли все обсудить со знанием дела, поскольку период исследований, наблюдений и анализов прошел.

По этому случаю Жак не пошел в контору. Он сидел в тускло освещенной гостиной с матерью и теткой. Все трое, они были в глубоком трауре, держались чопорно, как на семейном портрете.

Едва закрылась дверь, как Женевьева, упоенно потершись головой о подушку, начала молиться:

— Иисус, Мария, Иосиф…

Она могла бы сказать об этом Леферосу, но он не понял бы. Даже сама Женевьева раньше никогда не думала об этом. Это случилось лишь несколько дней назад.

Лежа с закрытыми глазами, она все быстрее повторяла:

— Иисус, Мария, Иосиф…

Она могла сделать это быстро, однако надо было действовать осознанно. Через несколько минут она сосчитала:

— Десять раз по триста дней отпущения грехов, это составляет три тысячи дней…

Женевьева приоткрыла глаза, но не слишком широко, так, чтобы можно было видеть между ресниц. Несмотря на свет, на стену с обоями в мелкий цветочек и портрет в золотисто-черной раме, она по-прежнему перечисляла грехи, которые следовало отпустить:

— Иисус, Мария, Иосиф… Триста дней…

Грехи не были пустым звуком. Разумеется, Женевьева не видела их, как видят человека или стул. Но они были здесь, они окружали ее, становились все более осязаемыми.

— Иисус, Мария, Иосиф…

Они все были здесь, но главное — Иисус и Мария, поскольку в сознании Женевьевы образ святого Иосифа оставался расплывчатым. Поэтому-то она и произносила его имя скороговоркой. Но она извинилась:

— Святой Иосиф, простите меня. Я знаю, что вы великий святой и отец, вырастивший Иисуса, но когда вы стоите рядом с ним и Пречистой Девой, я вижу только их одних…

Женевьева не потеряла счета, досчитала до пятнадцати тысяч, двадцати двух тысяч дней искупления.

Она могла бы также сказать: «Святое сердце Иисуса…»

Это тоже были бы дни. Но она не знала сколько, возможно, гораздо больше? Однако из всех обращений она предпочитала «Иисус, Мария, Иосиф…»

Иногда Женевьева слышала голоса врачей, споривших в кабинете. Голоса доносились издалека, более нереальные, чем искупления, которые накапливались, постепенно заполняли комнату, менее реальные, чем усы и скулы ее отца.

Поскольку, как только она начинала молиться, он появлялся в комнате, всегда на одном и том же месте, чуть ниже потолка. Это было чистилище, но Женевьева даже не пыталась понять почему. Она тем более не пыталась понять, почему теперь он склонил голову влево, хотя раньше это была Матильда.

Черты лица расплылись. Вьева прилагала множество усилий, чтобы восстановить лицо, но так и не смогла. Четкими, живыми были только усы, более тщательно ухоженные, чем прежде, немного спадавшие вниз, и сверху — ярко-красные скулы, глаза, вернее, меланхолический взгляд, поскольку она не видела глаз в прямом смысле слова.

— Иисус, Мария, Иосиф…

Свистел дрозд. Солнце добралось до угла зеркала. До 25 мая было еще далеко, и у Женевьевы было время нанизывать искупление за искуплением, насчитывать сотни, тысячи лет чистилища, в то время как внизу Леферос говорил:

— Ничего нельзя поделать. Она не хочет выздоравливать.

Утверждая это, доктор разглядывал окружавшую его обстановку. Потом он перевел глаза на трех человек в трауре и чуть не добавил: «Возможно, она не так уж неправа!»

Так или иначе, но он с удовольствием произнес, сурово глядя на Польдину:

— Это стоит две тысячи франков!

Между Жаком с одной стороны и его матерью, Польдиной и Софи с другой почти установился мир, а ведь они чуть не объявили друг другу войну, когда дом еще не вполне оправился после кончины Эммануэля Верна.

Жак запер дверь мастерской и взял за правило держать ключ у себя в кармане. Нотариус Криспен, которому удалось обменяться несколькими словами с Польдиной в день похорон, решил, что молодой человек продолжит работать у него в конторе до принятия окончательного решения, что должно было вскоре произойти.

Однажды вечером, когда Жак вошел в былое убежище отца, он увидел на полу маленький клочок бумаги, там, где накануне — а он нисколько в этом не сомневался — ничего не было.

Жак ни слова не сказал. Но заперев дверь, он вставил булавку в дверную раму, так, чтобы ее никто не мог заметить.

На следующий день булавка валялась на полу. Жак без малейших колебаний спустился в кабинет, где Польдина разговаривала с сестрой.

В черном костюме он выглядел жестоким, его лицо казалось раскрасневшимся.

— У кого из вас есть ключ? — напрямую спросил Жак.

Сестры переглянулись. Они поняли, что изворачиваться бесполезно. Польдина встала и, вздохнув, направилась к секретеру.

— Вот…

В то же время Матильда поспешила объяснить:

— Его оставил слесарь в тот день, когда ему пришлось открывать дверь… Мы поднялись на минуту, чтобы проветрить…

В этот момент достаточно было пустяка, чтобы оба лагеря ополчились друг на друга. Возможно, если бы Жак заколебался? Но нет! Он не колебался. Он не стал упрекать, не стал искать ссоры.

— Я хочу, чтобы вы обе поднялись со мной… Софи тоже, если хочет…

Он зажег свет, закрыл дверь и сел за стол своего отца.

— Мы составим перечень всего, что находится в этой комнате. Таким образом, отныне все могут входить сюда, не вызывая подозрений…

Обе сестры даже не вздрогнули. Жак взял перо и листок бумаги.

— Начнем с картин… Софи будет приклеивать к каждой раме бирку с номером…

В тот день они работали до часу ночи и сделали настоящие открытия. Они с изумлением обнаружили, что в мастерской хранились 143 небольшие картины, изображающие крыши!

Женщины ходили по мастерской, складывая у правой стены переписанные предметы.

— А что, если мы продолжим завтра? — предложила Матильда, у которой разболелись ноги.

Жак спокойно возразил:

— Нет!

— Еще одна! — объявила Софи, мужественно обследовавшая каждый уголок.

Жак передал ей бирку и убедился, что картина заняла место у стены.

— Теперь займемся книгами…

К счастью, книг было мало. Их вновь поставили на место, предварительно наклеив номер. Но прежде Жак убедился, что между страниц книг ничего не было спрятано.

— Тетради…

Да, они отыскали целую стопку тетрадей, простых ученических тетрадей, совершенно одинаковых, исписанных убористым почерком Верна и заполненных странными набросками.

— Вот, дело сделано! — наконец заявил Жак. — Теперь ключ может оставаться в двери.

Жак по очереди посмотрел на каждую из женщин. На лестничной площадке, прежде чем расстаться, Польдина и ее сестра переглянулись. Польдина даже приоткрыла рот, собираясь что-то сказать. Однако она поняла, что в этот самый момент Матильде в голову пришла та же мысль, и просто произнесла:

— Спокойной ночи!

Когда Жак принес Женевьеве одну из картин, она вздохнула:

— Бедный отец…

Она почти сразу отвернулась от этой маленькой серой вещицы, от этих грустных плоских крыш.

— Я принес тебе также первую тетрадь. Теперь все это принадлежит тебе. Не стоит об этом забывать.

Жак открыл тетрадь на первой странице, где четкими буквами был написан заголовок: «Исследования, посвященные числу золота».

Это было забавно. Можно было подумать, что Женевьева никак не могла решиться прочесть эти слова. Вернее, с тетрадью дело обстояло так же, как и с картиной. Женевьеву не интересовали реликвии ее отца. Она смотрела на Жака, словно спрашивая себя, чего он от нее хотел.

— Я почитаю тебе вслух?

Женевьева не решилась ответить отказом. Слушала она рассеянно.

— Нет никаких сомнений, что во всех цивилизациях незначительная кучка людей, которых мы называем избранниками, посвящала свою жизнь установлению числа золота. От египтян до эллинов, от хеттских архитекторов до Леонардо да Винчи маги искали, а некоторые даже нашли, как об этом свидетельствуют некоторые таинственные послания, обнаруженные в их произведениях…

— Жак!

— Что?

— Что такое число золота?

— Не знаю…

— Послушай! Ты мне об этом расскажешь, когда все прочтешь…

Больше Женевьева не возвращалась к этой теме. Брат спросил, не хочет ли она повесить у себя в спальне несколько картин отца, но она прошептала:

— Нет! Это слишком грустно…

Немного рассерженный Жак ушел, ничего не поняв.

Именно тогда произошел молчаливый раздел Эммануэля.

Никто не мог бы объяснить постороннему человеку, в чем это заключалось, в чем состоял раздел. Но обитатели дома это знали и отныне соблюдали секретную договоренность, о которой никогда не говорили вслух.

Жак исполнил свой долг, предложив сестре принести ей картины и тетради. Тем хуже для нее, что она его не послушала, витая в облаках, погрузившись в молитвы!

Матильда тоже сочла своим долгом сказать дочери:

— Твой отец оставил тебе все, что находится в мастерской. Мы составили перечень. Копию я положу на шкаф. Теперь мы попытаемся выяснить, представляет ли это какую-нибудь ценность…

Женевьева даже бровью не повела. Возможно, она не дослушала мать до конца?

Теперь не существовало праздного времени. Утренние часы проходили, как обычно, наполненные мелкими хлопотами, но едва в доме воцарялся порядок, как Матильда и Польдина поднимались в мастерскую, куда еще раньше приходила Софи.

Впрочем, каждый день мать просила ее:

— Главное, не поднимайся без нас!

Словно они ревновали! Ревновали потому, что в течение нескольких часов сообща владели мастерской Эммануэля!

— Элиза!.. Элиза!.. — слышалось с лестничной площадки. — Принесите угля…

Прежде Верн сам приносил уголь, разжигал огонь, поддерживал его, выгребал из печки золу и уносил ее вниз.

Когда комната нагревалась, атмосфера сгущалась, становилась интимной, но по-особенному интимной, поскольку главный персонаж оставался невидимым.

— Читай!..

Софи, у которой зрение было лучше, прочитала:

— Число золота есть основа любой красоты и, несомненно, любой жизни, поэтому можно было бы написать, что оно есть основа всего богатства. Великие цивилизации знали его тайну, а когда забыли ее, то исчезли. В пирамидах есть указания…

Голос Софи монотонно жужжал. Порой под дождем сверкали крыши, как добрая половина крыш на картинах, прислоненных к стенам.

— …В основе всех вещей лежит число. Это таинственное число образует…

Софи прервалась, чтобы заметить:

— Этот отрывок написан, по крайней мере, десять лет назад. На полях есть пометка: «Вьева была первой по сочинению».

И так во всех тетрадях, которые Верн вел изо дня в день, записывая свои размышления по поводу разных проблем, вычитанные им или свои собственные сентенции, но всегда возвращаясь к великим поискам числа золота.

— Да что это на самом деле? — нетерпеливо спросила Польдина.

— Возможно, мы об этом узнаем в конце.

Приближалось Рождество. Внизу каменщики, словно глухие, били по одной из стен, в которой они должны были установить дверь. Матильда, в сердце которой болезненным эхом отзывался каждый удар, заканчивала наводить порядок в комнате дочери.

— Мать, ты не хочешь доставить мне большое удовольствие? — неожиданно прошептала Женевьева, уже несколько минут следившая за матерью взглядом.

— Я слушаю.

— Мне бы хотелось, чтобы ты купила мне ясли… Не обязательно большие или сложные… Но, главное, чтобы вокруг было много маленьких розовых и голубых свечек…

Матильда пообещала:

— Во второй половине дня пойду посмотрю…

У Матильды пропал всякий задор, и она напоминала человека, который вот-вот разболеется. Она равнодушно закончила работу, убедилась, что ничего не забыла. И тут Женевьева сказала:

— Мне интересно, мать, что вы будете делать, тетка Польдина и ты, когда я уйду…

Матильда вздрогнула и с удивлением увидела спокойные, излучавшие нежность, словно наполненные жалостью глаза девушки. Да, смысл этой фразы заключался в том, что Вьева жалела мать и тетку!

— Ты хочешь нас покинуть? — неловко пошутила Матильда.

— Ты прекрасно знаешь, что я хочу сказать. Разве нет? Тогда вы останетесь совсем одни…

— Вьева, не говори глупостей!

Но это не было глупостями, что они обе прекрасно понимали. Вот уже много дней подряд, когда Матильда входила в комнату Женевьевы, она не могла отделаться от чувства тревоги, смятения, которое, впрочем, делало ее поведение фальшивым и наигранным.

С нормальным человеком находишь общий язык. С ним можно разговаривать, притворяться, защищаться, наблюдать и лгать. Но что можно сказать о больной девушке, которая ничего и никого не ждет, которая равнодушно смотрит, как открывается дверь, и которая не сводит глаз с тех, кто ходит вокруг нее?

Но, по крайней мере, в последнее время у Матильды появилась тема для разговоров.

— Софи вновь поехала в Париж, но на этот раз одна. Все улажено. Мы сняли прелестный зал в пригороде Сент-Оноре. Выставка откроется 15 января.

Матильда удивлялась, почему Женевьева не реагировала, когда с ней говорили о творчестве ее отца.

— Мсье Жони написал предисловие к каталогу. Правда, он потребовал себе десять процентов от проданных картин. Если учесть еще те десять процентов, которые потребовала галерея, это составит двадцать процентов…

Женевьева грезила, улыбалась ангелам, возможно, отпущениям грехов, которые она сладострастно собирала, как щенок, прячущий кусочки хлеба в соломенной подстилке своей конуры.

— Иисус, Мария, Иосиф…

— Кажется, ты не захотела, чтобы в спальне висели его картины. Так мне сказал твой брат…

— Если ты настаиваешь, мать, я возьму какую-нибудь картину…

Она казалась такой отрешенной от всего, но тогда почему она вдруг стала угрожать: «Тогда вы останетесь совсем одни…»

Во второй половине дня заморосил дождь. Мостовые стали грязными. Плотная толпа собралась перед магазинами, которые в преддверии Рождества выложили на полки специфический товар. Матильда надела траурную вуаль, которая стесняла ее. Она не могла запретить себе постоянно думать о словах дочери.

Наверняка время что-то значило. И эта гулкая пустота дома, в котором работали каменщики, и эта предпраздничная атмосфера, и эти толстые тетки, приехавшие из деревни за покупками, эти изнемогавшие от усталости продавщицы, которые не знали, за что хвататься, эти товары, продукты…

— …когда я уйду…

Шагая по улице, мать Женевьевы то и дело прикладывала к глазам носовой платок. Правда, слез на ее глазах не было. Но они вот-вот могли появиться, а Матильда действительно была очень взволнована. И доказательством тому служило ее обещание: «Я куплю ей красивые ясли…»

На какое-то мгновение эта мысль избавила ее от душевной тяжести. Она принесет дочери большие, великолепные, сверкающие ясли, которые доставят ей незабываемую радость…

Откинув назад вуаль, склонив голову, чтобы лучше видеть, Матильда спросила у продавца магазина, пропахшего лакированным деревом и линолеумом:

— Сколько стоят ясли, стоящие на витрине?

— Восемьсот пятьдесят франков, мадам…

— Это слишком дорого.

— Могу предложить вам эти, за четыреста франков…

Матильда сделала это не нарочно. Ее возбуждение спало. Угрюмо глядя на ясли, она заметила, что они сделаны из грубого дерева и картона. Ясли были аляповато разрисованы, а рождественские персонажи — вылеплены из гипса.

— У вас есть что-нибудь еще?

— Разумеется, мы продаем все аксессуары по отдельности… Вот пустые ясли за тридцать франков. На соседней полке вы найдете все необходимое…

Матильда выбрала именно эти ясли. Возвращаясь, она стала еще более угрюмой, чем прежде. Она сразу же прошла в столовую, поскольку домочадцы уже сидели за столом. Кладя пакеты на стул, она сказала:

— Я купила ясли для Женевьевы… Ей так одиноко…

Слова Матильды не нашли отклика, и ей оставалось приняться за еду, последовав примеру остальных. На первом этаже столовая была последним прибежищем, единственной комнатой, наравне с кухней, где еще не начались ремонтные работы.

Они сохранили привычку есть в молчании. Польдина по-прежнему разливала суп по тарелкам, протягивала руку к электрическому звонку, чтобы позвать Элизу.

В тот вечер Матильда вовсе не нарочно смотрела на Софи с большим вниманием, чем в другие дни. Она заметила, что племянница изменилась: она накрасила губы и изменила прическу. Все это она подметила, но ничего не сказала. Матильда вздрогнула, как и другие, когда в коридоре прозвенел звонок, в то время как они заканчивали десерт.

Все переглянулись. Софи обвела взглядом родственников, словно говоря: «Да что с вами?»

Потом Софи вспомнила, что они ничего не знали, и сказала, словно это событие не имело особого значения.

— За мной пришел мсье Жони…

— За тобой? — машинально повторила ее мать.

— Мы собираемся в кино…

И она пошла навстречу мсье Жони, которого впустила в дом Элиза и который за этот месяц стал еще больше важничать.

Жак ничего не заметил. Он взял за правило почти каждый вечер навещать свою невесту.

Но чтобы Софи…

— Держите! Вот графин. Налейте себе стаканчик, а я тем временем надену шляпу и пальто…

Софи нанесла точный удар. Польдина и ее сестра лишились дара речи. Тем не менее они попытались улыбнуться хранителю. Польдина даже робко пробормотала:

— Возвращайся не слишком поздно!

Дверь с шумом захлопнулась. Парочка прошла мимо окон, сквозь которые доносился смех Софи.

Польдина встала из-за стола. Матильда последовала ее примеру. Они хотели поговорить, но сдерживали себя до тех пор, пока не вошли в кабинет. И только тогда, когда они собрались сесть, Польдина предложила:

— Может, поднимемся выше?

Все это заняло некоторое время. Польдина взяла с собой рукоделие и надела пенсне. Сестра наблюдала за ней.

— Что ты хотела мне сказать? Когда мы выходили из-за стола, ты открыла рот…

— Ты полагаешь? Я и забыла…

Это было неправдой, но, поразмыслив, Матильда решила, что лучше промолчать.

В моменты, которые они сейчас переживали, было трудно всегда знать, что следовало делать. Слишком сильными были потрясения. Наступала новая жизнь, и внешне незначительные детали могли впоследствии оказаться весьма важными.

Например, свидание, которое спокойно назначила Софи мсье Жони, чтобы пойти с ним в кино!

В молчании прошло несколько минут. Потом Матильда пробормотала, предварительно бросив взгляд на сестру, чтобы убедиться, что та не собиралась лгать:

— Она тебя предупредила?

— Нет… Полагаю, она забыла…

Сразу же был дан отпор. Один камень полетел в один огород, другой — в другой:

— Жак говорил тебе о своих планах?

— Каких планах?

— Он собирается провести целый месяц в Италии с женой… Я узнала об этом от подрядчика…

Для столь короткого промежутка времени это было слишком. Польдина вязала, считая петли своим низким голосом. Матильда просматривала, не читая, роман двадцатипятилетней давности, который она нашла в библиотеке своего мужа.

А в это время на экране кинотеатра действующие лица уже успели устроить и перестроить свою жизнь. Здесь же они прошли лишь малую часть пути, ровно столько, чтобы добраться до фразы, брошенной в воздух, фразы, которая, тем не менее, была вехой.

— Он еще не принес предисловие, не так ли?

Речь шла о мсье Жони, на которого была в определенном смысле возложена обязанность посмертно прославить Эммануэля Верна.

— Еще нет…

— И он не задавал тебе никаких вопросов?

Матильда возразила:

— А тебе?

— Вопросы, не имеющие особого значения… Он меня спрашивал, каким был Эммануэль в личной жизни, был ли он рассеянным, много ли он говорил о своем творчестве, часто ли выглядел вдохновленным… Кажется, все эти подробности нужны для того, чтобы создать живой портрет…

— Что ты ему сказала?

Они по привычке обменялись взглядами.

— Я сказала, что Эммануэль чувствовал себя чужаком в материальном мире… Что по-настоящему он жил только в этих четырех стенах…

Один этап был преодолен. Теперь надо было выжидать. Матильда прекрасно знала, что сейчас за этим последует продолжение, и поэтому напряглась, преисполненная недоверия.

Наконец это произошло. Польдина с неожиданной грубостью спросила:

— Что он тебе сказал в последнюю ночь?

Польдина уже не в первый раз возвращалась к этой теме, но прежде она никогда не спрашивала столь откровенно. Не успела Матильда проглотить слюну, как ее сестра продолжила:

— Признайся, что он злился на тебя, что все его упреки были адресованы именно тебе…

— Хотелось бы мне знать, что тебя заставляет так думать?

— Все… И в первую очередь то, что, если бы он хотел меня в чем-то упрекнуть, он мне так бы и сказал…

— Не понимаю почему… Ты не была его женой…

— А ты?

— Мне кажется…

— Послушай, Матильда, нам нет никакой необходимости спорить. Существует факт, который мы с тобой должны признать. Ты никогда его не любила. Ты вышла за него замуж, потому что хотела выйти замуж. И случаю было угодно, чтобы он стал…

— В то время как ты…?

— Я ничего не ждала от него…

— Кроме мести! Ты сходила с ума при одной только мысли об одиночестве! Я вышла замуж, а ты нет! У меня был мужчина, а у тебя не было! Я должна была предвидеть день, когда тебе станет невмоготу! Да! Это так! Ты начала понимать, что все это слишком! Я ускользала от твоего влияния, и ты нарочно совала свой нос в мастерскую!.. Только посмей отрицать, что это не ты попросила его написать твой портрет…

— Ты говоришь глупости!

— Я говорю глупости, потому что все понимаю, ясно тебе? Я уже давно тебя знаю! И доказательством тому, что так уж ты устроена, служит то, что ты все начинаешь сначала. Мсье Жони берется написать предисловие, и ты выступаешь вперед. Ты делаешь так, что об Эммануэле он спрашивает тебя, словно меня нет…

— Когда он был жив, ты доставляла ему много страданий!

— А из-за кого? Разве я доставляла бы ему страдания, если бы не застала вас обнимающимися, когда я еще не оправилась от родов, и если бы сразу же не поняла, что Софи была его дочерью? Отвечай! Отвечай…

Они не повышали голоса. Они говорили тихо, но каждый слог был выкристаллизован, словно оправа, а взгляды только усиливали намерения.

— Осмелишься ли ты мне сказать, когда ты стала его любовницей?

— Да!

— Говори!

— До тебя!

— Что?

— Это тебя удивляет, не сомневаюсь! И, тем не менее, это правда! Разумеется, Эммануэль вошел в этот дом ради тебя. Это тебе хотелось во что бы то ни стало иметь мужа. Это тебе наша тетка прислала кандидата. Но когда мы немного узнали друг друга, он полюбил меня. Он не осмелился тебе это сказать. Он был твоим женихом. Все было готово для свадьбы. Было бы весьма трудно поменять супругу…

— Ты лжешь!

— Нет, моя милая Матильда, я не лгу. И ты понимаешь, что я не лгу. И ты это еще лучше поймешь ночью, лежа в кровати, когда будешь вспоминать о малейших подробностях своей жизни. Эммануэлю не хватало смелости высказываться прямо. Он боялся причинить тебе боль. Он всегда пускал события на самотек…

— Прекрасный выход из положения! И, разумеется, именно он, узнав, что ты ждешь ребенка, посоветовал тебе найти скромного, покладистого мужа, если возможно, страдающего туберкулезом, чтобы ты смогла его отправить в Швейцарию до конца его дней!

— Нет, это я!

— И ты рассчитывала, что все пойдет своим чередом, что вы и впредь будете настоящими любовниками, а я…

И тогда Польдина, неприязненно взглянув на сестру, сказала:

— На моем месте ты поступила бы точно так же!

Почему в этот момент Матильде показалось, что она услышала голос своей дочери, доносившийся из кровати и придававший фразам таинственное звучание:

— …Интересно, что ты будешь делать, когда я уйду…

А главное, последние слова…

— Вы останетесь совсем одни, Польдина и ты!

Матильда посмотрела на сестру и почувствовала, что их окружала необъятная пустота. Софи была в кино. Жак жил своей жизнью, с другой семьей, которую он привык считать своей. Внизу долбили стены и убирали мебель, чтобы затем перенести ее в старые конюшни.

— Польдина…

— Что? Разве я не права? Разве это не ты заставляла его страдать?

— Замолчи!

— Разве я…

— Замолчи! — настойчиво повторила Матильда, вставая.

Матильда принялась ходить по мастерской. В углу, прислоненный к стене, стоял неоконченный портрет ее сестры. Но, даже не видя его, Матильда могла мысленно представить все детали.

Повернувшись к Польдине, она смотрела на живую сестру, состарившуюся на девятнадцать лет, в пенсне, черном платье, с вязанием на коленях.

Что-то, похожее на жалость, наполнило сердце Матильды. Но это не было жалостью к Польдине или к какому-либо конкретному предмету.

Глядя на лицо сестры, она явственно почувствовала старость, свою старость и старость Польдины, их общую старость.

Испугавшись, она плотнее закуталась в шаль.

— Мне интересно, о чем все-таки мы спорим, — вздохнула она.

Уже во второй раз за день ей захотелось заплакать. Польдина же ответила фразой, которой они часто обменивались в детстве.

— А кто начал?

— Ты!

— Вот еще! Это ты сказала…

— Польдина!

Матильда тихо плакала, изредка всхлипывая, закрыв лицо руками. Ее удивленная сестра почти не сомневалась, что Матильда намазала глаза слюной, как это она часто делала в детстве, чтобы разжалобить родителей.

— Не будем больше говорить об этом, — согласилась она. — Лучше…

Но Матильда, повернувшись к стене, спросила:

— Что он говорил тебе обо мне? Да, что он мог тебе сказать? О чем разговаривали вы оба, здесь, в то время как я… как я…

Польдина тоже встала, но вовсе не для того, чтобы мерить мастерскую шагами. Она взяла рукоделие, подобрала моток серой шерсти, упавший на пол, направилась к двери, вышла и с достоинством спустилась по лестнице.

Когда Матильда обернулась, с уже высохшими глазами, было слишком поздно. Мастерская опустела. В ней даже не было ни небольших картин с крышами, которые отправили в Париж на выставку, ни тетрадей, которые мсье Жони наконец сумел унести домой, чтобы на досуге изучить их и написать предисловие.

Если Польдина никогда не плакала, то Матильда никогда не плакала долго. Она два-три раза всхлипнула, обнаружила, что у нее нет с собой носового платка, и вытерла лицо руками.

Ей больше не хотелось читать. Она вообще ничего не хотела делать, а между тем до сна оставалось добрых два часа.

Прошло несколько минут. Матильда хотела было сесть, но подошла к портрету сестры и перевернула его. Но не из-за ненависти и не для того, чтобы еще сильнее разжечь свою обиду.

Матильда ощущала потребность перенестись в другое время. Она вспомнила, например, прическу, которую тогда носила Польдина, розовое платье, которое, по сути, не было настоящим платьем, а старым халатом. Эммануэлю хотелось, чтобы одежда была розового цвета. Но такой в доме не оказалось, за исключением этого изношенного халата…

Завтра утром вновь придется войти в комнату Женевьевы, на лицо которой было страшно смотреть, настолько смущал ее взгляд. И хотя Женевьева жила в собственном мире и слышала лишь приглушенные отголоски всего, что происходило в доме, она, казалось, знала все, догадывалась обо всем, читала в душах.

Но об этом Женевьева ничего не говорила. Пока вокруг нее хлопотали, наводили в комнате порядок, она снисходительно улыбалась, словно из вежливости, чтобы не быть в тягость, чтобы не огорчать семью.

Ее улыбка говорила: «Вот видите, я не испытываю мучений, мне очень хорошо, я счастлива и вам не надо печалиться о моей судьбе…»

Но эта же улыбка подразумевала: «Это вас надо жалеть… Вы напрасно суетитесь… Вы не поняли… Вы из-за пустяков причиняете себе зло, поскольку не умеете жить… Когда меня здесь не будет…»

Внезапно Матильда почувствовала непреодолимое желание увидеть дочь. Ей даже в голову не пришло, что Женевьева, вероятно, спит. Она погасила свет в мастерской, предварительно убедившись по привычке, что ничего не валяется на полу и нет опасности возникновения пожара. Она спустилась, несколько минут постояла возле двери, прислушиваясь, и наконец вошла.

Матильда еще не зажгла свет, как нежный голос спросил:

— Это ты, Жак?

Матильда со злостью щелкнула выключателем и сказала:

— Нет, это не Жак! Это твоя мать! Что, теперь я даже не имею права приходить, чтобы пожелать тебе спокойной ночи?

Женевьева не могла скрыть своего разочарования. Тем не менее она постаралась сделать это и вежливо прошептала:

— Спокойной ночи, мать… Я думала, что это Жак вернулся… Я спала?

— Не знаю… Я купила тебе ясли…

— Они красивые? Почему ты их не принесла?

— Потому что надо разобрать все пакеты… Я принесу их тебе завтра утром…

Взгляд Матильды был суровым. Мать Женевьевы спрашивала себя: «Откуда она знает?»

…одна с Польдиной…

А если гораздо хуже? Если просто одна? Одна! Одна!

— Мать, у тебя болит голова?

— Нет… Немного…

— Софи ушла?

— Она отправилась в кино. Как ты себя чувствуешь сегодня вечером?

— Как всегда…

— Разумеется!

Что еще сказать? Но тогда пришлось бы затронуть животрепещущую тему, не боясь возможных открытий. Надо было иметь смелость задать главные вопросы: «Признайся, что ты меня не любишь и не можешь назвать мамой… Признайся, что для тебя я всегда была злой женщиной… Признайся, что ты жалеешь отца и что ты, едва начав понимать кое-что в жизни, посчитала его жертвой… Признайся, что твои слова “когда я уйду” были угрозой… Признайся…»

— Что с тобой, мать?

— Ничего.

— Почему ты пришла?

— Не знаю…

— Ты слышала?

— Что?

— Дверь… Да… Это вернулся Жак… Я узнаю его шаги…

Женевьева узнавала все шаги и могла разделить их на плохие и хорошие. Она хотела, чтобы мать ушла. Тогда Жак сможет войти и побудет с ней немного…

Жак поднимался по лестнице. Он удивился, увидев пробивающийся из-под двери свет, и приоткрыл ее.

— Спокойной ночи, Вьева…

Увидев мать, он произнес:

— Ты здесь?

Он не стал входить, добавив:

— …ночи… мать…

— Ты такая бледная! — заметила Женевьева.

— Ничего… Спокойной ночи… Спи! Уже пора…

Матильда нагнулась, прикоснувшись губами ко лбу Женевьевы. Короткое прикосновение, словно удар клювом.

— …ночи, мать!

В кабинете свет не горел. Польдина легла, но, разумеется, не спала. Она ждала возвращения своей дочери, хотела услышать скрип двери, шаги на лестнице.

Но Софи не придет, чтобы ее поцеловать! Софи даже не удосужится подняться на цыпочках! Она ворвется в свою комнату, как вихрь, и будет шуметь добрых полчаса, совершая вечерний туалет, прежде чем заскрипит сетка ее кровати.

В своей спальне Матильда села на краешек кровати. Теперь, когда осталась только одна кровать, комната казалась большой и пустой. Раздался бой часов на церкви.

— Когда я…

Матильда чуть не вернулась в комнату дочери, без всякой на то причины, просто, чтобы убедиться, что Женевьева не умерла, чтобы запретить ей умирать.

Ведь профессор из Парижа сказал это, а теперь его слова приобрели зловещий смысл: Женевьева умирала нарочно!

Чтобы отомстить за себя, чтобы отомстить за своего отца, чтобы наказать Матильду, чтобы…

— …вы останетесь совсем одни, тетка Польдина и ты!

Теперь Матильде не хотелось плакать! Или расчувствоваться! Или давать объяснения сестре!

Она легла. Лицо ее было напряженным, взгляд — пристальным, как у женщины, которой никто не нужен! И какое ей дело, что Софи и мсье Жони шептались на пороге!

На протяжении четырех месяцев по утрам разыгрывалось одно и то же сражение, впрочем, оно не было единственным, и один из противников прекрасно понимал это.

Никто лучше Матильды не мог бесшумно подойти к двери, положить пальцы на ручку и осторожно повернуть ее, настолько осторожно, что человек, находившийся в комнате, должен был все время смотреть на ручку, чтобы заметить, что она поворачивается. Когда язычок замка втягивался, Матильда так же осторожно приоткрывала дверь, оставляя сначала щелку, достаточную, чтобы взглянуть внутрь.

Но всякий раз в этот момент взгляд Женевьевы был направлен на дверь! Она ждала! А на губах уже застыло традиционное приветствие:

— Добрый день, мать!

Матильде не оставалось ничего другого, как напустить на себя скорбный вид, выдавить тонкую улыбку смиренной христианки, наклонить голову, как те, кого никогда не щадила жизнь.

— Добрый день, Вьева…

Слишком поздно! Она опять пришла слишком поздно! Ее дочь предупредил звук, неуловимый для других ушей, или же ее инстинкт больного человека был настолько хорошо развит, что она догадывалась о приходе матери.

Она успевала выработать линию поведения, принять равнодушный вид, сквозь который все же пробивалась тайная радость.

— Мне кажется, что сегодня ты бледнее, чем вчера.

Матильда говорила это, чтобы выяснить, чтобы увидеть в глазах дочери искорку, которая могла бы послужить доказательством! Ведь чем больше слабела Женевьева, чем заметнее становилась ее физическая немощь, тем, казалось, сильнее она преисполнялась внутреннего ликования.

— Какое сегодня число, мать?

Матильде хотелось бы заставить дочь признаться, что та умирала нарочно! Да, нарочно, чтобы наказать мать! И хотя Женевьева этого не признавала, она выражала свои намерения неприкрытой радостью, первой указала на это своими словами: «Когда я уйду…»

Молчаливая, по-прежнему с печальной улыбкой на губах, Матильда семенила по комнате. Бесшумно, поскольку на ногах у нее были туфли с войлочными подошвами. Ясли, уже покрывшиеся пылью, стояли на камине.

— Рождество прошло, и теперь их можно убрать…

Но Вьева цинично заметила:

— На столь короткое время не стоит…

Женевьева знала обо всем! Интересно, кто из обитателей дома мог в подробностях рассказывать ей о происходящем? Вернее, было бы интересно узнать, не могла ли она, лежа в кровати, слышать все, видеть все?

Женевьева никогда об этом не говорила. Только иногда с ее губ слетало слово, доказывавшее, что она была в курсе многих событий.

— Софи хорошо повеселилась? — например, спрашивала она, хотя ей не говорили, что ее двоюродная сестра ушла в кино.

При каждом визите доктора Жюля разыгрывалась одна и та же комедия. Матильда поджидала доктора на лестничной площадке, смотрела ему прямо в глаза.

— Ну что? Ей стало хуже, не так ли?

— Нельзя сказать, что ей стало хуже, но и лучше ей не стало…

— Я прекрасно вижу, что она слабеет с каждым днем…

— Да, верно. Она ослабевает незаметно. Однако ни один из органов не затронут. И у нее нет припадков, которые случались с ней в детстве…

— Вы действительно не можете ничего сделать?

— Если учесть, что она не хочет жить…

Ах! Если бы Матильда была врачом! Она тогда бы сумела заставить дочь жить! Любыми средствами! И Женевьева жила бы там, в своей комнате, во власти матери… Она тогда не смогла бы мстить, как это делала сейчас, медленно угасая, похожая на жертву, которая прощает своего палача и заступается за него перед небесами!

Остальное, все остальное, то, что происходило в доме и за его пределами, не имело особого значения.

Отныне это касалось только Польдины. Польдина, которая была способна заниматься множеством дел одновременно с равной энергией: арендной платой, которую она хотела поднять в нарушение закона, Жаком и его женой, которые должны были вскоре вернуться из Италии, мсье Жони, на которого она собиралась подать в суд…

Поскольку в Париже состоялась выставка, обошедшаяся им очень дорого. Одно только издание каталога, целиком состоявшего из длинного предисловия на четырех страницах и отпечатанного на голландской бумаге, стоило несколько тысяч франков. К тому же фамилия Жони была напечатана крупнее, чем фамилия Верна.

Сестры не смогли поехать в Париж, поскольку выставка совпала с женитьбой Жака и у них были другие заботы. В Париж отправилась Софи. Софи, которая все сильнее менялась, ни у кого не спрашивала совета и даже сделала себе перманент!

— Я не удивлюсь, если она влюбилась в этого мсье Жони, — предположила Матильда.

— Софи не та женщина, которая может влюбиться в кого попало!

Тем не менее никто не знал, что она делала в Париже все эти десять дней в обществе хранителя с выступавшим животом.

Картины так и не были проданы. Мало того, несмотря на все обещания Жони опубликовать множество статей в различных газетах, появилось всего несколько строк в маленьком еженедельнике и заурядный критический обзор в художественном журнале, который выставил счет.

Но после возвращения Софи сестры не досчитались десятка картин.

— Мне пришлось их отдать влиятельным людям, которые помогут художнику прославиться…

Польдина находила Жони вульгарным. Ей не нравилось его лоснившееся лицо, и она спрашивала себя, почему сразу же не распознала, что он был всего лишь похотливым ловеласом. Одна его манера смотреть на Софи смущала мать, считавшую, что это неприлично. Правда, Софи смотрела на него примерно так же, с толикой признательности.

Это не ускользнуло от Матильды, но ей вполне хватало собственной войны. Она всегда ощущала необходимость в навязчивой идее, в мании. Как другие заменяют любовь новой любовью, она заменяла ненависть ненавистью.

Когда Матильда была маленькой девочкой, ей говорили:

— Остерегайся мужчин!.. И главное, не позволяй, чтобы к тебе приставали на улице…

Эти слова говорили всем маленьким девочкам, но, тем не менее, они воспринимали их несколько иначе.

На протяжении многих лет Матильда жила в ненависти, вернее, в недоверии к мужчинам, поскольку ее сердце нуждалось в недоверии сильнее, чем в ненависти.

Иногда ей случалось останавливаться на углу какой-нибудь улицы перед импозантным мужчиной, мужчиной с густыми усами, и исподтишка смотреть на него, думая: «Он не осмелится…»

Если прохожий не замечал ее, Матильда бежала вперед, чтобы вновь остановиться перед ним. У нее уже тогда была манера наклонять голову, смотреть в сторону. Она, вся дрожа, повторяла: «Он не осмелится…»

Потом, внезапно охваченная паникой, она убегала со всех ног и рассказывала матери или сестре, что с ней заговорил мужчина, предлагал ей конфеты и просил пойти с ним!

Что произошло бы, если бы Матильда не застала своего мужа и Польдину в мастерской? Какая следующая навязчивая идея сменила бы предыдущую?

Вполне вероятно, что Матильда создала бы себе какую-нибудь манию, но у нее не было в этом необходимости. Случай предоставил Матильде ту манию, в которой она нуждалась, ненависть, недоверие, длившееся восемнадцать лет и более, ненависть, которую можно было разжигать всеми способами.

Едва умер Верн, как его место заняла дочь, с этим взглядом, говорившим, что она не собиралась уступать, с этим стремлением умереть, против которого Матильда восстала со всей яростью!

Отныне женитьба Жака и обустройство молодой четы на первом этаже потеряли для нее всякий смысл.

Это касалось только Польдины, которая страдала за двоих, боролась за двоих, выслеживала противника, перегнувшись через перила лестницы, и вечером сообщала о своих трофеях.

— Они опять уехали на машине… Готова спорить, что они вернутся не раньше двух часов ночи, как на прошлой неделе…

Сестры уединялись в мастерской вовсе не из-за прихоти. Это стало почти необходимостью. Второй этаж претерпел значительные изменения. Сюда внесли мебель с первого этажа, и кабинет превратился также и в столовую.

Элиза тоже съехала с первого этажа. Она готовила в бывшей спальне и в заставленной квартире занимала больше места, чем прежде, из-за чего домочадцы постоянно сталкивались с ней.

Нетронутой осталась лишь мастерская, в которой у сестер появились новые привычки. Польдина всегда начинала разговор с вопроса:

— Как она?

А ее сестра, расценивавшая эти слова как злую выходку, отвечала недоброй улыбкой.

— Что касается тех, внизу…

О них было почти невозможно говорить. Справиться с этой задачей могла только Польдина, бросавшая несколько слов, короткие фразы, не прекращая шить или вязать.

— На этой неделе они выезжали дважды и три раза принимали у себя гостей…

Это доставляло беспокойство не только дому, но и всей улице, которая по ночам слышала, как с оглушительным грохотом подъезжал автомобиль Жака, маневрировал, уезжал, если только это не были автомобили четырех или пяти гостей. До двух часов ночи звучал фонограф. Бланш включала радио на целый день, и оно играло даже тогда, когда она находилась в другой комнате и не могла его слышать.

Невозможно было даже представить, что так поведет себя невзрачная девчонка, у которой, как утверждала Польдина, было слабое здоровье.

Иногда она поднималась, чтобы поздороваться с Женевьевой, и всякий раз приносила сладости или цветы, словно гостья. Это было вполне в ее духе. Когда одна из сестер спускалась, она церемонно принимала ее, будто та была в доме посторонней.

— Садитесь, прошу вас… Как мило, что вы нас навестили…

Однажды Польдина отчетливо услышала, как она говорила Жаку:

— Эти старые перечницы опять приходили…

И Жак ответил без стыда и совести:

— Выстави их за дверь раз и навсегда. Если хочешь, я им скажу…

Но самое худшее заключалось в том, что Софи переменила лагерь и стала участвовать в оргиях на первом этаже, где без всякого повода распивали шампанское. Софи брала свой автомобиль и ездила в Кан или Гавр вместе с ватагой друзей. Когда она возвращалась, все хорошо слышали, что ее поступь была не совсем твердой.

— Могла ли ты себе представить, что произойдут подобные изменения?

— Какие изменения?

— Все эти… С тех пор как Эммануэль умер…

Черт возьми! Он, умерев, отомстил! И его дочь, которой было в кого пойти, отомстит таким же способом…

Можно было подумать, что весна, вызвавшая к жизни дерево, растущее во дворе, усилила ее желание умереть! Женевьева сладострастно слабела. Ее лицо стало полупрозрачным, как лица гипсовых святых из квартала Сен-Сюльпис. Даже ее голос наполнился ангельской нежностью!

Женевьева задавала жестокие вопросы. Например, она спрашивала, не переставая улыбаться:

— Что станет с моей комнатой, когда я уйду?

— Замолчи!

— Почему? Ты же знаешь, я долго не задержусь… На следующей неделе надо будет позвать священника…

— Замолчи! Ты говоришь глупости…

— Нет! Вскоре я встречусь с отцом…

Вот так! Она встретится с отцом! Таким образом, две жертвы Матильды получат избавление!

— Это правда!

— Ты эгоистка! Ты думаешь только о себе! Если ты это называешь христианским милосердием…

Но ни разу Матильде не удавалось застать девушку врасплох, заметить нечто другое, нежели ее вечный взгляд блаженного ангела.

— Поклянись, что ты известишь священника…

Это пришлось сделать в середине мая. Разумеется, как только священника пригласили в дом, он стал приходить каждый вечер, не уставая говорить Матильде:

— Ваша дочь — святая…

— Да, правда, — вздыхая, отвечала Матильда.

А про себя думала: «Святая, которая ненавидит мать и мстит…»

Двадцать четвертого мая в гостиной первого этажа танцевали. Это была новая прихоть Бланш. Врач считал ее слишком слабой, чтобы родить ребенка, а она несколько часов подряд тряслась в такт музыке не только с мужем, но и с приглашенными.

Софи, которая всегда жаждала жизни, тоже присутствовала на вечеринке. А на следующее утро было совершенно бесполезно ее спрашивать, что там происходило.

— Мы веселились! — таков был ее короткий ответ.

А если ее расспрашивали о гостях, она отмахивалась:

— Приятели!..

Именно в тот вечер Польдина сказала сестре:

— В ее шкафу я нашла шелковое белье…

И после долгого молчания добавила:

— Я нашла кое-что похуже… Она купила несколько предметов гигиены и спрятала их в глубине ящика…

Матильда дважды спускалась и прислушивалась, стоя возле двери комнаты Женевьевы. Перед тем как лечь спать, она бесшумно приоткрыла дверь, но не заметила ничего необычного.

Тем не менее следующим утром все было кончено. Сначала Матильда не хотела этому верить. Она осторожно повернула ручку, оставила узкую щель и впервые не встретилась взглядом с дочерью.

— Доброе утро, Вьева, — первой сказала Матильда немного взволнованным голосом.

И тут она поняла, что Женевьева не спала. Матильда настолько хорошо это поняла, что не осмелилась дотронуться до дочери, чтобы убедиться. Она побежала к Польдине.

— Идем, быстрее… — бормотала Матильда. — Я думаю…

Матильда осталась стоять вдалеке, а Польдина подошла к кровати. Матильда не хотела смотреть на дочь. Она не плакала, но ее лицо стало мертвенно-белым и суровым, как камень.

— Все кончено… — просто сказала Польдина. — Вероятно, она умерла во сне… В любом случае, она не мучилась…

Но взглянув на сестру, Польдина испытала гораздо более сильное потрясение. По мере того как совершались ритуалы этого скорбного дня, ее тревога росла, настолько была подавлена Матильда.

Польдина достаточно хорошо знала свою сестру, чтобы понять, ломала ли та комедию или нет. Матильда в буквальном смысле никого не видела, не слышала то, что ей говорили, пребывала в неустойчивом мире. Она на все смотрела растерянными глазами и так плотно сжимала губы, что они не могли дрожать.

Два или три раза Матильда принималась говорить, но только для того, чтобы произнести с ужасающим спокойствием страшные слова:

— Ее надо похоронить в могиле отца…

Когда представители похоронной конторы начали расставлять свечи, Матильда вмешалась:

— Нет, не белые… Только розовые и голубые…

Они посмотрели на Польдину, чтобы понять, что должны делать.

— Делайте то, что говорит моя сестра, — покорно сказала Польдина.

Траурная церемония состоялась при большом скоплении народа. Матильда держалась стойко.

Вечером, когда женщины остались одни и сняли траурную одежду, Матильда пристально посмотрела на сестру, словно желая что-то выяснить.

— Что с тобой?

— Ничего…

— Почему ты на меня так смотришь?

— Я не смотрю на тебя…

— Если хочешь, пойдем наверх…

— Нет…

— Что ты собираешься делать?

— Ничего…

Матильда походила на бездушную статую. Она ушла к себе в спальню. В ту ночь Польдина просыпалась раз шесть и каждый раз вставала, подходила к комнате Матильды и, припав к двери, прислушивалась.

На следующее утро Польдина увидела, что Матильда открывает дверь комнаты Женевьевы.

— Не ходи туда… — посоветовала она.

— Почему?

Действительно, Матильда не собиралась входить в комнату, чтобы плакать или поклониться памяти дочери. Она хотела навести порядок и взять несколько предметов, чтобы переложить их на другое место.

Прошли два дня, три дня, а Матильда, по-прежнему слишком спокойная, казалась полностью опустошенной. Теперь второй этаж стал слишком велик для сестер, которые больше не знали, где преклонить голову.

Утром Элиза с красными глазами заявила, что через неделю увольняется, поскольку родители потребовали, чтобы она вернулась в деревню. Это было неправдой. Сестры понимали, что она просто боялась.

Матильда решила, что будет готовить сама, пока они не найдут новую служанку. Сначала Польдина запротестовала, но в конце концов согласилась, решив, что это поможет Матильде прийти в себя. Однако Матильда, орудуя кастрюлями, оставалась по-прежнему словно омертвевшей, точно такой же, какой была, когда издали смотрела на кровать своей дочери.

Софи, которая не любила грустить, в тот день не появлялась в доме до самого вечера. Один из новых друзей Жака, один из тех, кто танцевал внизу, был врачом. Возможно, поэтому Софи решила сдать экзамен на медсестру и регулярно посещала курсы.

На седьмой или восьмой день Польдина решила провести в мастерской генеральную уборку. Вопреки ее ожиданиям сестра не стала возражать.

— Ты можешь даже сжечь картины и тетради… — сказала Матильда.

Картины и тетради, с помощью которых Эммануэль сумел после своей смерти заинтересовать их на какое-то время, заставил их поверить, что обладал талантом!

Польдина поднялась наверх с двумя ведрами, щеткой и тряпками. Все утро было слышно, как она шумно возилась, передвигала мебель и переставляла предметы.

— В принципе, — сказала она за обедом, — отныне мы больше всего времени проводим наверху…

Матильда выслушала, но не проявила ни малейшего интереса к словам сестры.

К вечеру, когда настала пора зажигать лампы, Польдина почти закончила уборку. И тут она машинально открыла картонную коробку, в которой должны были лежать рисовальные перья. Коробка лежала на полу, среди груды вещей, которые надо было выбросить. Польдина открыла коробку без всяких задних мыслей, однако когда она увидела маленький белый пакет и убедилась, что в нем лежит блестящий порошок, она сразу все поняла.

Она отыскала запас мышьяка, которым Верн когда-то собирался их медленно травить.

Рассмотрев свою находку под настольной лампой, Польдина положила ее за корсет, спустилась к себе и принялась искать укромное место.

Ее сестра вошла, когда поиски еще не закончились. И хотя у Польдины в руках не было пакета, тем не менее ей показалось, что взгляд Матильды внезапно утратил неподвижность и начал выражать нечто другое — любопытство.

— Что ты делаешь? — спросила Матильда нейтральным тоном. — Ужин скоро будет готов…

— Я сейчас приду… Я хотела вымыть руки…

Одним словом, ничего особенного не произошло. Во время ужина Матильда внешне была такой же, как и в предыдущие дни, такой же холодной, такой же далекой. И все же ее сестра могла поклясться, что взгляд Матильды изменился, стал прежним.

— Ты сожгла картины?

— Нет! Я убрала их на чердак…

После ужина они вымыли посуду и поднялись наверх. Как это часто бывало, Матильда села за письменный стол и обхватила голову обеими руками, поскольку то и дело страдала от головной боли.

— Завтра я закончу вязание, — сказала Польдина, чтобы нарушить молчание.

Шло время. Польдина не отрывала глаз от своего вязания, беззвучно отсчитывала, едва шевеля губами, три лицевые и две изнаночные петли.

Наклонив голову вперед, обхватив ее руками, Матильда смотрела на зеленое сукно, покрывавшее обыкновенный стол, служивший письменным. Невозможно было понять, размышляла ли она или нет.

Тем не менее иногда перед ее глазами сверкали маленькие белые искорки. Постепенно она сосредоточилась, и белые искорки превратились в дорожку, словно на стол кто-то клал раскрытый пакетик с каким-то порошком.

— Я все спрашиваю себя, будут ли они по-прежнему принимать гостей, несмотря на траур… — сказала Польдина, не прекращая вязать.

Не получив ответа, она не забеспокоилась. Они обе привыкли к разговорам, в которых случались продолжительные перерывы между репликами.

— Правда, Жак уже носил траур по отцу…

Опять молчание. И только тогда Польдина оторвалась от вязания. Матильда больше не обхватывала голову руками. За несколько минут она утратила суровость, стала более человечной.

Она стала такой, какой была всегда, с чуть склоненной головой, с глазами, бросавшими быстрые проницательные взгляды, с губами, пытавшимися обмануть противника едва заметной улыбкой.

— Что с тобой?

— Со мной? А что со мной должно быть?

Голос Матильды тоже утратил суровость и приобрел прежние нежные, слащавые интонации.

— Не знаю… Ты такая странная…

— Ты так считаешь?

Польдина искала в словах сестры причину этой перемены, поскольку мысль о белом порошке, о едва заметных следах на зеленом сукне даже не могла прийти ей в голову.

— Можно подумать, что ты на меня злишься…

— За что мне на тебя злиться? Разве ты мне сделала что-нибудь плохое?

— Нет! Но ты могла подумать…

— Что я могла подумать, например?

— Насколько я тебя знаю…

— Ты плохо меня знаешь, моя бедная Польдина… Ты ошибаешься, как и другие…

Это была прежняя Матильда, такая, какой она была до смерти Женевьевы и даже до смерти Эммануэля.

— Ты говоришь о своем муже?

— Обо всех…

Матильда вновь нашла угрозу, врага. Она вновь нашла человека, которого можно преследовать, ненавидеть.

Матильда испытывала тем большее удовольствие, что таким человеком оказалась родная сестра, та, которая знала ее лучше всех, которая досконально изучила ее методы!

Убирая в мастерской, Польдина нашла мышьяк, о котором они говорили на протяжении последних месяцев. Они спрашивали себя, куда Эммануэль мог спрятать яд, и в конце концов решили, что перед смертью он его выбросил.

Но нет! Следы на сукне свидетельствовали об обратном! И беспокойство Польдины, в руках которой работа уже не так быстро спорилась!

Польдина ничего не сказала. Но не было ли это знаком, что у нее появились задние мысли?

— Интересно, о чем ты думаешь… — спросила Польдина с наигранным равнодушием.

— Я? Ни о чем…

Тем не менее, выждав некоторое время, Матильда добавила:

— Я спрашиваю себя, действительно ли нам нужна служанка. Достаточно, если к нам на два-три часа в день будет приходить женщина и выполнять грязную работу…

— А кухня?

Польдина произнесла это с таким неподдельным удивлением, что слегка покраснела. Матильда это заметила.

— Я сама буду готовить! — отрезала Матильда. — Да. Я уже давно мечтаю готовить, чтобы чем-то заняться…

Это было неправдой! Польдина знала, что ее сестра никогда не выносила кухонных запахов. Она подумала: «Ты в чем-то меня подозреваешь».

А вслух она сказала:

— Мы можем готовить по очереди…

Польдина знала, что делала. Она ждала подтверждения своим мыслям.

— Нет! Либо я занимаюсь чем-нибудь, либо я не занимаюсь…

Они произносили эти фразы любезным тоном, всем своим видом показывая, что хотят доставить друг другу удовольствие.

Женевьева совсем недавно покинула дом. Женевьева, которая сказала:

— Мне интересно, что вы будете делать, тетка Польдина и ты, когда я уйду…

Одной недели оказалось достаточно, недели пустоты, сбивавшей с толку. Даже воспоминания о ней внушали ужас, как воспоминания о пропасти, в которую чудом удалось не провалиться.

Наконец возрождалась жизнь. Изгнанная с первого этажа, где она охватывала всю семью в те времена, когда за столом сидели шесть человек, изгнанная со второго этажа, который покинула Женевьева, она нашла прибежище в мастерской, в которой встречались наедине только две женщины, две сестры Лакруа.

Постепенно с годами агрессивный захватчик, вероятно, доберется до дверей их убежища.

Да и какое будет иметь значение, что овдовевший старик Криспен, вторая дочь которого сбежала с зубным врачом, поселится на втором этаже?

И что однажды утром они узнают, что Софи тоже сбежала с заезжим актером, на тридцать лет старше ее, обещавшим помочь ей получить роль в комедии, несмотря на хромоту?

И что весь город будет говорить, что Жак — слепец и его жена издевается над ним со всеми своими друзьями?

И что благодаря своему терпению Нику выиграет судебный процесс, как он и поклялся, и станет владельцем Шартрена?

Их было двое, двое Лакруа, которые могли жить, поскольку могли подозревать и ненавидеть друг друга, улыбаться сквозь зубы, выслеживать, ходить на цыпочках и бесшумно открывать двери, появляясь в тот момент, когда противник меньше всего этого ожидал.

— Что ты делала?

— Ничего… А ты… Почему ты не стала есть?

— Я поела! — возразила Матильда.

— Стоя? На кухне?

— А если мне так нравится?

И оттого, что пространство суживалось, ненависть постепенно становилась более густой, более плотной, более тяжелой и более совершенной.