Героя нашей книги зовут Сушкин. В начале этой истории было ему девять лет с хвостиком. Вернее, с ба-альшим хвостом, потому что Сушкин к тому времени закончил третий класс. И вот однажды утром он, уже в штанах и рубашке, но ещё не умытый, лежал на кровати в пустой спальне и пытался вспомнить, что ему снилось ночью. Кажется, ничего не снилось. Зато гудели и чесались ноги. Гудели от затяжной футбольной игры на пустыре за детдомовским гаражом, а чесались оттого, что их накусали голодные вечерние комары. Теперь на ногах темнели длинные подсохшие расчёсы…

Но это ничего! В таких ощущениях была даже приятность — напоминание, что наконец-то пришло лето… Зато не было никакой приятности в голосе Капки Бутыриной, которая сунулась в приоткрытую дверь.

— Сушкин! Ты почему валяешься на постели? Это же не разрешается!

— А что разрешается? — зевнул он.

— Завтракать… Ты почему не пришёл в столовую?

— А что там? Наверно, опять жареная рыба с вермишелью.

— С капустой…

— Тьфу…

— Ох, какой ты при… ви… рдели…

— …редливый, — подсказал он.

— Ага… А почему не пошёл со всеми в зоопарк?

— Чего я там не видел? Было одно доброе существо, страус Феня, да и того уморили. Остались два облезлых попугая и плешивый верблюд…

— Венера Мироновна говорит, что ты… этот…

— Кто я?

— Ин… диви… дву…

— …дуа…

— Ага… лист. Вот.

— Сама ты «лист»! Банный. Прилипла, как в парилке к ж…

— Хулиган!

— К железному тазу… Чего надо-то?

— Мне вовсе ничего. Марина Егоровна велела, чтобы ты пришёл в канцелярию.

— Зачем?

— А я знаю? Она сама скажет, зачем… — объяснила Капка с ехидной ноткой.

— Даже на каникулах нет покоя… — Сушкин спустил с кровати ноги, нащупал ими растоптанные кроссовки, потянулся, поддёрнул комбинезон с куцыми клетчатыми штанинами. Обошёл на пороге Бутырину…

В канцелярию звали обычно для нагоняя за какую-нибудь провинность. Но Сушкин провинностей за собой не знал. Он лениво прискакал на второй этаж и стукнул костяшками в приоткрытую дверь.

— Здрасте. Вот, я пришёл…

Молодая симпатичная Марина Егоровна скользнула по нему бархатистыми глазами.

— Вижу, что пришёл… Сушкин. Почему ты такой помятый?

Он пожал плечом, отчего лямка с блестящей пряжкой съехала с плеча, он поймал её локтем. Набросил опять. Тронул у левого уха колечко. Вопросительно глянул на воспитательницу.

Марина Егоровна работала здесь недавно. Пришла на эту должность, в третью группу, вместо Галины Евгеньевны, которая отправилась в декретный отпуск — она собиралась рожать ребёнка (дело, сами понимаете, непростое, требует подготовки). Галину Евгеньевну не то, чтобы очень любили, но была она своя, привычная. А Марина — непривычная. Непонятная даже. То улыбалась и заигрывала, то злилась и кричала непонятно из-за чего. «Видимо, у неё мало педагогического опыта», — решила третья группа.

Сейчас Марина сказала без сердитости, но и без улыбки:

— Судя по всему, ты валялся на кровати…

Сушкин переступил, почесал левой кроссовкой правую ногу и сообщил, что не валялся.

Марина Егоровна прищурила подведённые ресницы:

— Честное слово?

— Честное слово… не валялся, а просто отдыхал.

— Да-а?.. От каких это трудов?

— От учебного года.

— Хм… по-моему, ты не особенно надрывался. В дневнике тройка на тройке и тройкой погоняет…

— По чтению пятёрка, — возразил Сушкин. — И четвёрка по физкультуре… И по пению…

— Ну, разумеется! Ведущие предметы!

— Чтение — ведущий.

— Чтение для тебя не уроки, а удовольствие. Потому и пятёрка.

— Ну, естественно, — согласился Сушкин и опять почесал кроссовкой ногу.

Марина Егоровна за недолгую свою работу воспитателем ещё не привыкла к способности Сушкина спорить спокойно и без грубостей — так, что не придерёшься Поэтому не выдержала и придралась:

— Зачем ты носишь эту свою серёжку?

— Нравится, — сказал Сушкин.

— Чушь какая! Что здесь может нравиться?

— Вы же свои носите, — напомнил Сушкин.

— Но я… я женщина! А мальчики не должны!

— Почему? Помните в кино «Пираты змеиных лагун» юнгу с синими волосами? У него тоже было в ухе кольцо…

— Нашёл с кого брать пример!

Сушкин хотел ещё сказать про Феликса, но не стал. Все равно ничего не докажешь.

— А я ни с кого не беру. Я сам по себе…

— Ты всегда «сам по себе»… — Марина Егоровна замолчала, не зная, что ещё сказать (ну, мало же опыта…). Сушкин пришёл ей на помощь:

— Вы меня позвали просто так поругать или по делу?

— По делу! — обрадовалась она. — Да! Известно, что вчера ты проник на кухню, без спроса вытащил из холодильника молоко и пил прямо из бутылки!

— Я хотел со спросом, а тёти Клавы не было… Я разве виноват, что она куда-то провалилась? В рабочее время…

— Как ты рассуждаешь! Ты не имел права!

Сушкин убедительно объяснил:

— Такая жара была. Хотелось холодненького. Я всего два глотка. Жалко, что ли?

— Не жалко, а существует дисциплина… Если каждый начнёт лазать в холодильник… К тому же молоко ледяное! Схватишь ангину, а тёте Клаве придётся отвечать! Скажут: не доглядела!

Внутри у Сушкина щекотнулась смешинка:

— Но она же правда не доглядела. Несмотря на все камеры…

— Что за чушь! Какие камеры?

— Да ладно притворяться-то, — вздохнул Сушкин. — Даже первоклассники знают, что микрокамеры понатыканы во все щели. И что на воспитательских мобильниках виден каждый угол… Даже когда на унитазе сидишь, чувствуешь, как оттуда следят в четыре глаза…

Марина Егоровна постаралась возмутиться изо всех сил:

— Какой! Несусветный! Бред!.. Я сегодня же расскажу про него Венере Мироновне.

— Ладно, — вздохнул Сушкин. — А мне-то что делать? Молоко я все равно теперь обратно из себя не выдою…

Видно, здесь Марине Егоровне почудилась откровенная насмешка.

— Убирайся вон! — Она ухватила Сушкина за лямку, развернула на пороге и дала шлепка. А он развернулся к ней вновь, и… бедная воспитательница увидела перед собой совсем другого Сушкина. С этакой пружинистой обидой в глазах.

— Та-ак… — выговорил Сушкин.

— Что? — слегка растерялась воспитательница.

— Значит, руки распускаем, да? Вы не знаете разве, что детей нельзя трогать даже пальчиком? Весной приходила представительница Комитета «Законы детства». Рассказывала о правах школьников. Если какой-нибудь взрослый заденет ребёнка — это нарушение Всемирной Конвенции. Ребёнок должен подать в Комитет заявление. И этого взрослого… знаете что?

Марина Егоровна, кажется, знала. Но спросила с ехидным любопытством:

— Любопытно, что же?

Сушкин затолкал кулаки в карманы, покачался на расчёсанных ногах и прищурился.

— Если этот взрослый — воспитатель, у него отбирают воспитательский диплом. Можете работать дворником. И то не в детском учреждении…

— Ах, как страшно… — неуверенно сказала Марина Егоровна. И обрадованно спохватилась: — У тебя все равно нет свидетелей!

— Ха! — Сушкин, конечно, не собирался подавать заявление, но за шлепок надо было отыграться. — В каждой дырке камера. И все мотают записи…

Марина Егоровна, кажется, струхнула не на шутку.

— Подумаешь, чуточку хлопнули его… Если бы каждого взрослого наказывали за это, скоро все мамы работали бы дворниками. Потому что любая мама хоть раз в жизни даёт шлепка сыну или дочери…

Сушкин снова качнулся на тощих ногах и глянул на Марину Егоровну, как на неразумную дошкольницу.

— Сравнили! Это же м а м а! Она может, потому что она с любовью. Сперва шлёпнет, потом пожалеет…

— Ну… давай, я тебя тоже пожалею… — неуверенно предложила Марина Егоровна.

Сушкин сказал с грустной гордостью:

— Нет. Вы ведь это не от жалости, а с перепугу… Или… ой… — Сушкина осенила догадка.

— Что… «ой»? — пролепетала Марина Егоровна.

— Может быть, вы э т о меня не случайно?

— Совершенно случайно! — заверила его Марина Егоровна. — Я вовсе не хотела. Я нечаянно…

— Жалко… — опечалился Сушкин. — А то я подумал: вдруг вы решили стать моей приёмной мамой!

Марина Егоровна заморгала.

Сушкин склонил голову к плечу. Глянул, как прицелился.

— А что? По-моему, из вас получилась бы нормальная мама…

В самом деле! Молодая, симпатичная. Не злая. Иногда сердится, но не сильно и не надолго…

— Мы бы поладили, — сказал Сушкин. — А? И тогда… шлёпайте, хоть каждый день. Только не сильно…

Несчастная Марина Егоровна заегозила на стуле, будто хотела вскочить и убежать из-за стола.

— Согласны? — обрадовался Сушкин.

— Но… я не знаю… Это же серьёзный вопрос… Надо подумать… Хотя бы до завтра…

— До завтра можно, — согласился Сушкин. И тоже стал думать: вдруг и правда получится?

Думал весь день, а потом и ночью просыпался два раза. Утром, во время зарядки и завтрака, он все посматривал: не появилась ли Марина Егоровна.

Она не появлялась. А к обеду стало известно, что Марина Егоровна срочно уволилась и тут же уехала из Воробьёвска. Третья группа опять осталась без воспитателя. А Сушкин — без радужных планов на будущее. Словно вылили ему на голову из бутылки холодное молоко.

Как все детдомовские ребята, Сушкин, конечно, мечтал о маме. Своей мамы он не помнил, с младенческого возраста жил в Доме малютки, а потом в детских домах. Ну, жил и не считал себя несчастным, потому что не один такой. Однако, разумеется, завидовал тем, у кого н а с т о я щ и й дом и н а с т о я щ а я мама. И порой думал: «А вдруг…» Такое «вдруг», хотя и редко, но случалось. Появлялись улыбчивые тёти и дяди, выбирали среди здешних девчонок или пацанов себе ребёнка, увозили в свой дом… Так увезли Славика Семёнова, с которым Сушкин дружил во втором классе. Не хотелось им расставаться, Сушкин потом несколько вечеров подряд мочил слезинками подушку. А после решил, что больше не станет заводить слишком крепких друзей. Чтобы потом не горевать…

А на то, чтобы его кто-то взял к себе, как Славика, Сушкин и не надеялся. Кому он нужен такой? Славик был белокурый, кудрявый, улыбчивый, а он, Сушкин… Иногда говорили, что похож на тощего зайца. Два больших передних зуба со щёлкой выдавались из-под губы, бледно-голубые глаза порой косили (если он сердился или волновался). Уши, правда, не длинные, как у зайца, но большие и оттопыренные. Сушкин прикрывал их прямыми белобрысыми прядями. Из-под левой пряди торчал кончик уха с золотистым колечком.

У колечка — особая история. Она случилась из-за имени Сушкина. Вернее, из-за фамилии.

Сушкин — это фамилия. Он требовал, чтобы его звали только так. Потому что имя Сушкину ужасно не нравилось. Оно казалось громоздким и чересчур старинным: Фома.

Везёт же другим ребятам: Серёжам, Вовкам, Славикам, Валеркам! А тут… «Мальчик, как тебя зовут?» — «Ф… Фома…» — «О-о, какое редкое имя!..» Взрослым нравилось добавлять к этому имени слово «неверующий». Мол, в давнее время жил человек Фома, который ничему и никому не верил, со всеми спорил. Об этом сохранились легенды. И если Сушкин с кем-нибудь заводил спор, сразу: «Ну, оно понятно, почему он такой».

Ещё в первом классе Сушкин пытался доказать старшей воспитательнице Венере Мироновне, что в списке с его именем случилась ошибка. Конечно же, там было написано не «Фома», а «Рома», просто принтер случайно отпечатал у буквы лишнее колечко.

Венера Мироновна — сухая дама с поджатыми губами — разъяснила, что Сушкин не прав. Имена в документах пишутся полностью, и в списке значилось бы не «Рома», а «Роман»…

— Поверь мне, Фома, я права…

Если Венера Мироновна считала себя правой, переубедить её можно было только документом, подписанным у большого начальства. А где Сушкин мог взять такой документ? И он долго дулся на старшую воспитательницу, хотя она несколько раз пыталась погладить его по голове. Он сердито уклонялся…

А в конце первого класса случился скандал. На выпускном утреннике читали стихи, и всем известная Зиночка Перевёртова (она часто выступала на концертах) продекламировала:

Это были стихи про мальчишку, который не верил ничему на свете. Он оказался в Африке, и там его сожрал крокодил. Ребята говорили, что в реке Конго «аллигаторов тьма», а Фома: «Не пра… Я не ве…» Ну и вот: «Трусы и рубашка лежат на песке, никто не плывёт по опасной реке…» Хорошо, что это случилось во сне. Казалось бы, радоваться надо. Но

Зиночка ещё не кончила читать, а многие уже оглядывались на Сушкина и хихикали. Может, они это без большой насмешки, добродушно, однако у Фомы лопнуло терпение.

Вечером он принёс Венере Мироновне бумагу с крупными карандашными буквами:

Писал он тогда не очень грамотно, однако свою мысль изложил чётко.

Венера Мироновна отнеслась к документу с серьёзностью Но сначала, пыталась переубедить Сушкина. Говорила, что «Фома» очень достойное имя, приводила всякие примеры. Рассказала даже, что в давние времена был знаменитый богослов и учёный Фома Аквинский, которого до сих пор помнят и чтут во всем мире. Но Сушкин не хотел быть знаменитостью. Он хотел быть обыкновенным мальчишкой, которого не дразнят.

Венера Мироновна почесала сложенным «заивленнием» кончик носа. Мальчишка стоял перед ней, неумолимо растопырив локти, и сердито косил бледно-голубые глаза. Что было делать? Ведь и правда «уволится». Ищи-свищи по всему Воробьёвску, никакие телекамеры и мобильник с индексом не помогут.

— Ты это твёрдо решил?

Локти оттопырились ещё острее.

— Д-да…

— До чего упрямый Ф… ребёнок Ладно, я проведу работу с контингентом…

«Контингент» — это все люди в детдоме: ребята, воспитатели, повара, бухгалтер, два охранника и дворник дядя Максим. И каждый слушался Венеру Мироновну. Во-первых, потому что был у неё твёрдый характер. А кроме того, уважали за имя. Ну, почему «Мироновна», непонятно (видимо, папа был такой), а «Венера» — это же «дыхание космоса» (так говорил один из старших ребят, Костя Огурец). Дело в том, что в ту пору космонавты разных стран принялись строить на Венере большую научную станцию, о которой не смолкали разговоры… Правда, тот же Огурец, разозлившись за что-то на старшую воспитательницу, переделал её имя в Афродиту Нероновну. И объяснил ребятам, что «Афродита» по-древнегречески то же самое, что «Венера» по-древнеримски.

— Богиня была такая. Красивая, но вредная… А Нероновна потому, что командует, как императрица. Был такой император-злодей…

Венера Мироновна не была красивой. Скорее уж наоборот. Но командовала… да… Хотя никогда не кричала. И не допекала лишними запретами. Если хотят люди посидеть после отбоя лишние полчаса, послушать интересную книжку, так и быть. Если просятся на озеро с кем-нибудь из воспитателей — понырять, побултыхаться, то «ладно, сводите их; только смотрите, чтобы не до посинения…» Но домашние задания готовить — это уж будьте любезны без лишних разговоров. «А то в школе опять скажут, что у детдомовских заторможенное развитие… А разве оно у вас заторможенное?» — «Не-е, Афр… ой, Венера Мироновна!»

На «Афродиту» она не обижалась, только однажды сказала Константину: «Ох и фрукт же ты, Огурец…» — «А чё я…», — ухмыльнулся тот.

Видимо, с «контингентом», Афродита Нероновна в самом деле провела работу: никто больше не называл Сушкина Фомой. Сушкин — вот и все.

Фамилия как фамилия. Не героическая, но и не обидная. Скорее всего, произошла она от слова «сушка». Сушки, как известно, это калачики из пресного теста. Твёрдые и блестящие. Их принято жевать во время чаепитий. Когда очень твёрдые, обмакивают в чай и кусают… Перед вторым классом, когда Сушкину исполнилось восемь лет, ребята делали ему всякие самодельные подарки, а Капитолина Бутырина подарила ожерелье из мелких сушек. Повесила на шею. А ещё две сушки, на петлях из ниток, нацепила на уши.

— Вот. Теперь ты, как вождь папувасов…

— Папуасов, — сказал Сушкин, который недавно читал про Миклуху-Маклая. — Спасибо…

«Ожерельными» сушками он угостил, кому хватило, а с теми, что на ушах, гулял полдня. Ему думалось, что эти два калачика — будто дополнительные признаки его фамилии. А затем вспыхнула замечательная мысль (видимо в восемь лет человек сразу умнеет): почему бы не обзавестись таким признаком на все времена?

Сушкин подарил свои «серёжки» близнецам-первоклассникам Вадику и Наташке и пошёл на двор. Там, в сторожке, он отыскал большого лохматого парня Феликса (красивое имя!), племянника дяди Максима.

С Феликсом они были добрые знакомые. В прошлом году Феликс потерял зажигалку-пистолетик, а Сушкин разглядел в лебеде и отдал. Мог бы и не отдавать, потому что

Но Сушкин отдал, потому что Феликс очень горевал, всех расспрашивал. Получив пистолетик, Феликс расцвёл, как подсолнух: «Ну, Сушкин, я тебе на всю жизнь обязан! За мной не заржавеет!..» Потом он всегда дружески здоровался, а однажды подарил пластикового ёжика с колокольчиком внутри…

Феликс носил в ухе маленький латунный полумесяц, который смыкался кончиками в кольцо. И вот теперь Сушкин сказал:

— Феликс, привет. А ты можешь сделать мне такую серёжку? Не совсем такую, а колечко. Будто маленькая сушка…

Феликс помнил, что он «обязан на всю жизнь». И отнёсся серьёзно.

— Вроде как амулет?

Сушкин знал, что такое амулет.

— Ага…

— А не боишься?

— А что? Очень больно?

— Да не очень. Щёлк — вот и все. Но тебя ваша Африкана… то есть Афродита живьём сожрёт.

— Я костлявый… Надо только, чтоб колечко было неразрывное, не расстёгивалось.

— Спаяем…

— Ой… а это горячо?

— Терпимо. Берут точечный паяльник, суют к уху асбестовую полоску…

— Ох… ладно…

Назавтра Феликс привёл Сушкина в компанию знакомых ребят и девчонок. Рыжая девушка по имени Алиса взяла блестящие щипчики, чем-то протёрла их. («Ой-й-й…»)

— Иди сюда, отважный юноша… Да не бойся, считай до десяти…

— Я не… ой… один, два, три…

На счёте «четыре» ухо укусила сердитая пчела. Сушкин пискнул, но продолжал:

— …пять, шесть…

— Да все уже, все… Девочки, дайте нитку…

В прокол безболезненно протащили шёлковый волосок.

— Походи так до завтра. Смотри, чтобы никто не заметил, не выдернул…

И Сушкин ходил с ладошкой у щеки, словно в ухе что-то чешется или свербит (бывает ведь такое). Никто не обращал внимания, лишь Капка Бутырина все же углядела нитку.

— Ой, Сушкин, что это у тебя?

— Помалкивай, — сурово предупредил он.

Назавтра, в той же компании, дома у Алисы, нитку выдернули и вставили коротенькую жёлтую проволочку. Феликс объяснил, что позолоченная, чтобы не было заразы. Он раздобыл её у приятеля, который занимался ювелирным делом.

— Дорогая, небось, — с уважением сказал Сушкин. Все посмеялись. Объяснили, что «золота тут толщиной в один атом, остальное латунь…»

Феликс согнул проволоку в колечко шириной (диаметром то есть) поменьше сантиметра. Сунул в него, вплотную к мочке, белую полоску. Включили паяльник, его похожий на гвоздь кончик сразу покраснел. Сушкин обмер, но не двинулся. И… ничего страшного. Стало горячо, но лишь на секунду.

— Вот и все… — Глядите-ка, спайку почти и не видать, — сказал Феликс.

— Ювелир, — похвалила его Алиса. А Сушкину взлохматила волосы. — Летай, окольцованная птичка…

— Ага… только в зеркальце гляну… Ура! Спасибо!

Конечно, в детдоме был скандал. Сперва кричала Галина Евгеньевна:

— Это что за фокусы! Немедленно сними!

Ага, «сними»…

Повели его к Афродите.

— Венера Мироновна, полюбуйтесь!

Старшая воспитательница оказалась решительней других.

— Спаяно? Принесите щипцы…

Дело было в канцелярии. Сушкин бухнулся спиной на диван и выставил ноги.

— Не смейте! Буду отбиваться! Не имеете права!

— Почему это не имеем права?

— Это моя собственность! Её нельзя отбирать, нам объясняли!

— Никто и не отбирает. Только сними…

— Почему девчонкам можно, а мне нельзя?

— Но ты же мальчик!

— Откуда вы знаете? — нашёлся Сушкин.

Помолчали.

— Тогда надевай юбочку, — заявила наконец Галина Евгеньевна.

— Давайте, — храбро сказал Сушкин.

Помолчали опять.

— Тьфу, — наконец решила Венера Мироновна. — Пусть носит. Жалко, что ли?

— Но если все начнут… — завелась Галина Евгеньевна.

— Не начнут, — успокоила Венера Мироновна. — Не все ведь такие оригиналы, как Сушкин. Да и где они возьмут такие украшения? Это наверняка дело рук Феликса, а его на днях забирают в армию… Может, хоть там научат уму-разуму…

…Видимо, Феликса научили. Через год он вернулся повзрослевший, серьёзный, подтянутый. В чёрной с золотом форме морского пехотинца. Сказал, что на будущий год будет поступать в Транспортный институт, а пока устроился помощником машиниста на электровоз, начал ходить в далёкие рейсы. Перед первым рейсом он подарил Сушкину золотистый якорёк — не то с погона, не то с нашивки. И хвалил Сушкина за то, что он по-прежнему носит колечко…

В то утро, когда сбежала Марина Егоровна и Сушкин потерял надежду обзавестись мамой, ребят (кроме самых старших, у которых на носу экзамены) повели в кукольный театр. А Сушкина не повели. То есть не взяли.

Он сам постарался, чтобы не взяли. Спектакль был «Приключения Тома Сойера», по любимой книжке Сушкина. Сушкин один раз уже видел его, в зимние каникулы, и представление ужасно ему не понравилось. Куклы были какие-то рахитичные и говорили картавыми голосами, а индеец Джо напоминал бабу Ягу. Зачем смотреть второй раз такую муть! Но отмотаться от театра было не просто: «коллективные мероприятия» полагалось посещать всем. И Сушкин во время завтрака устроил скандал. Заявил, что не будет есть творожную запеканку.

— От неё крошки во рту, не расплюёшься!

Инна Викторовна (которая временно заменяла сбежавшую Марину Егоровну) заявила, что если Сушкин не прекратит капризы, ни в какой театр он не пойдёт, а будет один сидеть в доме.

— Ну и пожалуйста!

— Ну и сиди! А я напишу докладную Венере Мироновне!

Наверно, она думала, что Сушкин засядет в игровой комнате у компьютера. Конечно, компьютеры блокированы, однако пройдохи вроде Сушкина знают все пароли. Ну и пусть! Лишь бы не мозолил глаза…

Но Сушкин, когда в доме стало малолюдно, выскользнул во двор, пробрался в проход за мастерскими (там не было видеокамеры) и через щель в заборе проник на улицу. Школьный мобильник с индексатором он оставил под подушкой. Уходить из дома без разрешения, да ещё и без индексатора, категорически запрещалось. Это называлось «самоволка»! Но… семь бед — один ответ. Зато теперь Сушкин мог пару часов погулять на свободе.

Это же такая радость, когда ты один и можешь идти, куда хочешь!

И Сушкин пошёл по улице Жёлтой Кометы, к центру.

Город Воробьёвск грелся под солнышком, доцветали яблони. Над невысокими крышами трещали разноцветные вертушки — их, радуясь наступившему лету, прибили там здешние мальчишки (не детдомовские, а «семейные»). Некоторые и сейчас сидели там, рядом с вертушками и флюгерами. Иногда махали Сушкину руками. По казённым клетчатым штанам они узнавали в нем приютского жителя и радовались за него: вырвался пацан от строгих тётушек на волю…

Они были славные, воробьёвские ребята, почти никогда не дразнились и не дрались.

На бульваре Сушкин поглазел на бродячий оркестр в клоунских костюмах, помог девочке-дошкольнице забраться на деревянного верблюда (мама снисходительно улыбалась), прокатился на бесплатной карусели и пошёл на игровую площадку. Там весёлые студентки в разноцветных шляпах руководили всякими забавами — это называлось «педагогическая практика». Звали ребят колотить друг друга мешками на бревне, прыгать через кольца, играть в бильярд, где вместо шаров — деревянные кубики… В общем-то дурь сплошная. Но в одном месте люди занимались более серьёзным делом. У раскрашенного барьера стояла небольшая очередь. Тому, кто оказывался впереди, давали корзинку с пластмассовыми шарами. Шаров было пять, размером с яблоко. Надо было сшибать ими жёлтые кегли, похожие на большущих шахматных пешек. Они стояли в десяти шагах на широкой скамье. Тех, кто не промахнётся ни разу, ожидал приз.

Казалось бы, дело не хитрое. Мишени крупные, дистанция пустяковая. Но никому из мальчишек пока не везло — каждый мазал не меньше двух раз.

Сушкин постоял и тоже получил корзинку. Слегка прищурился. В детдомовском дворе кидание мячиков по коробкам и банкам было обычной забавой. И у Сушкина имелся немалый опыт. Он задержал дыхание, качнул в ладони увесистый шарик, бросил…

— Молодец, мальчик! — обрадовалась студентка в шляпе, похожей на зелёный абажур.

Сушкин бросил снова. Обрадовались уже несколько человек, захлопали.

После третьего раза аплодировали почти все — очень уж красиво закувыркалась сбитая кегля.

Сушкин бросил четвёртый шар, и ещё одна «пешка» опрокинулась в траву.

— Ура! Молодец, Штаны на лямках! Жми, Клетчатый! — Прозвища, хотя и намекали на его детдомовский наряд, но без насмешки. С пожеланием победы.

И Сушкин одержал победу.

Пятая кегля от крепкого удара улетела в кусты, народ радостно вопил, а девица в зелёном абажуре вручила приз — красный пластмассовый автомат с дырчатым стволом и серебристым диском. Нажмёшь на спуск — и вспышки летят из ствола во все стороны.

Сушкина хвалили, хлопали по плечам. Кое-кто просил:

— Дай стрельнуть, а? Один разок!

Сушкин дал. Не каждому, конечно, а самым маленьким и не приставучим. Повесил автомат на грудь и пошёл с площадки. Спокойный и гордый.

И думал: куда идти дальше?

Шагов через двадцать его окликнули:

— Эй ты, с колечком!

Это была компания из пяти человек. Почти все старше Сушкина. Обступили. В Сушкине натянулись жилки. Конечно, воробьёвские — люди не вредные, но у этих был слишком уж воинственный вид: маскировочная краска на щеках, повязки на лбах… Самый старший, в брюках с генеральскими лампасами и с длинным чубом, сплюнул и сказал:

— Слышь, стрелок, продай оружие…

Могли бы ведь отобрать и дать пинка, но нет, они по-честному… Была в компании девчонка, смуглая, с перевязанным локтем, она объяснила:

— У нас игра «Штурм баррикады», а оружия не хватает…

Сушкин подумал, что автомат ему ни к чему. Принесёшь в детдом — сразу пристанут: где взял? «А-а! Значит, гулял без спроса!» Да, по правде говоря, не очень-то он любил всякие стрелялки. Вот если бы робот с электронным управлением или планетоход…

— А за сколько? — спросил Сушкин. Так, для порядка.

— Двести рублей, — предложил командир с лампасами.

Сушкин понятия не имел, какая цена у такого автомата. Может, в десять раз больше. Но девочка честно объяснила:

— У нас больше нету…

— Ну, ладно… — сказал Сушкин. Не всем, а именно девочке. И снял с шеи ремень.

Командир вручил ему две сотенных бумажки, потом каждый радостно сказал спасибо, и войско отправилось штурмовать баррикаду. А Сушкин стал размышлять: на что потратить выручку?

На сто рублей можно было купить великолепное эскимо «Пингвин» — тяжёлый запотевший брус на плоской лучинке. Сушкин так и сделал. Потом свернул на боковую дорожку, отыскал там среди низкорослой акации скамейку, забрался — поставил ноги на сиденье, а сам сел на спинку. Стал наслаждаться жизнью. Шоколадно-снежная мякоть сладко таяла во рту. Можно сказать, что пропитывала восхитительной прохладой организм. Белые капли падали на коленки, словно старались прогнать остатки комариного зуда, который всё ещё иногда шевелился в засохших расчёсах.

Когда мороженое кончилось, он облизал щепочку, зажмурился, потрогал колечко и представил себя в своём домике.

Да, у Сушкина был домик. Придуманный, конечно, зато очень славный. Сушкин жил там не один. Там обитала добродушная, хотя и строгая с виду тётушка (вроде тёти Полли в книжке про Тома Сойера), почти взрослая сестрица (вроде Мери), негритёнок Билл (не слуга, а приятель) и добродушный кот Питер. Заглядывали иногда товарищи вроде Гека Финна и Джо Гарпера… Мамы и папы в домике не было. Сушкин не решался придумывать родителей — возникало опасение, что это будет каким-то нарушением законов природы. Но все равно в домике было хорошо.

Никаких особых приключений здесь не случалось. Так, всякая ерунда: посидеть, поболтать с пацанами про пароходы на Миссисипи, подурачиться с Питером, стянуть с противня у тёти Полли свежую ватрушку. Однако в этих пустяках была своя радость. Выражаясь по-взрослому, Сушкин отдыхал здесь душой. Закроешь глаза — и ты в комнатке с грудой кружевных подушек, с геранью на солнечных подоконниках… Не всегда это, правда, получалось, но сейчас получилось, он оказался в домике. И тут же услышал тётю Полли:

— Несносный мальчишка! Ты слопал полфунта мороженого! Хочешь заработать ангину?

— Тётя Полли, оно совсем не холодное…

— Вот подожди, я наконец возьмусь за тебя… — Она погрозила Сушкину пальцем, поправила чепчик и поспешила на двор, гонять с клумбы бестолковых кур. Сушкин хихикнул, устроился в тётушкином кресле-качалке. Лениво жужжал шмель. Все было очень спокойно, уютно. Только… Сушкину казалось, что для полного счастья чего-то все-таки не хватает.

И он понял, чего. Ещё одной порции «Пингвина». Оставшаяся сотенная бумажка словно шевелилась в клетчатом кармане.

Сушкин выбрался из тени акаций на солнцепёк и зашагал к продавщице мороженого. Однако на полпути, у края аллеи, он увидел широкую, сшитую из полос красно-синей ткани палатку. Странно! Похоже, что раньше её здесь не было. Над завешенным входом косо висела белая доска с фигурной надписью:

Что такое «лотерея», Сушкин, конечно, знал. Что такое, «Антиквариат», он когда-то помнил, но потом забыл. Ну и ладно! Больше вывески его заинтересовал тощий дядька, торчавший перед входом. Он был в балахоне с рисунками из разноцветных треугольников и в белой высоченной шляпе. Но приметнее всего был у дядьки нос — удивительно длинный, с загнутым вниз кончиком. Нос придавал дядькиному лицу печальное выражение. Взгляд был таким, словно хозяин палатки ни на что в жизни не надеется — несмотря на весёлый клоунский наряд.

Но… когда Сушкин поравнялся с палаточным входом, дядька дёрнулся, будто в нем сработало множество пружинок. Рот растянулся в улыбку и сразу превратился в большущую букву О:

— О-о! Молодой человек! Вас привела Судьба!

— Не, я сам, — осторожно сказал Сушкин. Он опасался знакомств с непонятными личностями. — Я за мороженым…

— Ха! Что такое мороженое?! — Круглые чёрные глазки, сидевшие как-то наперекосяк, хитро заблестели. — Это эфемерное явление!.

— А что такое «эфемерное»?

— Это как мёд у Винни-Пуха. «Он вроде бы есть — и его уже нет!» Одно воспоминание! А если вы купите билет нашей лотереи, то сможете стать владельцем самых удивительных вещей.

— А что за вещи-то? — не сдержал любопытства Сушкин и потрогал колечко (он всегда так делал, если начинал волноваться).

— Изумительно удивительные! Войдите и убедитесь! — Дядька отдёрнул занавесь и поклонился, уронив шляпу. — Добро пожаловать!

Солнце просвечивало тонкую палатку, и внутренность её заполняли клубы цветного тумана. В этих клубах что-то громоздилось и блестело. Сушкина потянуло в палатку как на верёвочке И все же он опасливо глянул назад.

— Вам нечего бояться! — весело закричал носатый дядька. — Я не похититель детей и не людоед! Я сотрудник фирмы «Мир антиквариата»! Знаете, что такое антиквариат?

— Ну… это…

— Совершенно верно! Это старинные редкости, загадочные предметы, артефакты и прочие вещи, о которых мечтают коллекционеры! Смотрите сами!..

И Сушкин вошёл!

Ух ты-ты! Чего только не было в палатке!

Половину помещения занимал автомобиль музейного вида. На пузатых колёсах с тонкими спицами, с керосиновыми лампами вместо фар, с медной сигнальной трубой, с красной лаковой кабиной, похожей на старинную коляску…

«Вот бы выиграть такой и пригнать в детдом!» — хихикнул про себя Сушкин. Понимал, что не выиграет…

Вокруг автомобиля и по углам палатки громоздились и висели на крючьях редкости помельче. Велосипеды с громадными передними колёсами, часы ростом с книжный шкаф, рыцарские латы, блестящие люстры, чучела заморских птиц, сумрачные портреты в облупленных рамах, похожие на баяны и сундуки фотоаппараты, подзорные трубы, мушкеты и пузатые вазы. Особенно интересным показался Сушкину ящик с бронзовыми накладками и широченным приставным рупором. Граммофон. Сушкин видел в кино. Повертишь ручку, насадишь на штырь пластинку, и рупор поёт голосом артиста, который жил полтораста лет назад… Дядька так и сделал — покрутил, насадил, опустил на диск блестящую головку.

Вот это бас! Кажется, певца звали Шаляпин, про него рассказывали по телеку…

Шаляпин замолчал, потому что дядька поднял головку.

«Вот бы притащить эту штуку в игровую комнату. Весь народ сбежался бы!..»

Однако Сушкин, как все детдомовские воспитанники, был здравомыслящим ребёнком.

— Мороженое, оно ведь будет обязательно, если отдашь сто рублей. А лотерея — что? Кто-нибудь выиграет, а остальные получат фигу.

Носатый дядька покивал:

— Ты прав, дитя моё… Но в жизни так всегда: кому-то удача, а кому-то фига… Однако!.. — Он опять взбодрился. — Ведь в самой игре есть радость! Ожидание победы, азарт! Порой это не менее приятно, чем эскимо!.. А кроме того, мне кажется, что вам, юноша, повезёт…

— Почему это?

— У вас такое колечко-талисман…

Сушкин потрогал колечко. Стало тихо. Только добродушно гудел над граммофоном шмель, увязавшийся за Сушкиным из комнаты тёти Полли.

Сушкин поддёрнул лямки.

— Ладно! Давайте билет…

— Великолепно! Изумительно правильное решение! Тяните!

В ладонях у хозяина лотереи словно сама собой появилась чёрная шкатулка с медными узорами, на ней со звоном отскочила горбатая крышка. Из шкатулки пахло какими-то пряностями — ванилью или корицей (Сушкин не разбирался). Внутри, прижимаясь друг к другу, стояли белые конверты.

— Ну-с… — нервно поторопил сотрудник фирмы «Мир антиквариата».

Снова стало тихо. И почему-то очень холодно. Шмель загудел сильнее. Сушкин потёр друг о дружку озябшие ноги.

— Вытаскивать, что ли?

— Разумеется! Разумеется, сударь!.. Только сначала пожалуйте сто рублей. Я материально ответственное лицо…

Сушкин «пожаловал» материально ответственному лицу сотенную бумажку. И вытянул из тугой пачки плоский конверт.

— Открывайте… — азартно прошептал сотрудник фирмы и нагнулся над Сушкиным. Никакого выигрыша Сушкин, конечно, не ждал. («Знаем мы эти фокусы!») Запретил себе надеяться, чтобы потом не огорчаться. Но все же мурашки пробежались под футболкой, когда он отгибал широкий клейкий клапан.

Отогнул. Вытащил лиловый узкий билет. На нем были сплошные крупные ноли и только с краешка — острая единица. А по углам билета — красные восклицательные знаки.

— Что? А!.. Ва-а-а!! — тонким голосом закричал дядька и опять уронил белую шляпу. — Не может быть! У вас главный, самый крупный приз!

Сушкин, конечно, ничего не понял. Что за приз? Почему самый крупный? Где? Может, дядька дурачит его?

— Вы скажите, что я выиграл-то? — насуплено потребовал он.

— Да! Сейчас! Только отдышусь от волненья… Вам выпал один шанс из десяти тысяч! Смотрите номер!

— Смотрю… Ну и что?

— А то, что выиграли вы ВОТ ЭТО! — сотрудник фирмы опять нахлобучил шляпу, схватил с ближней полки застеклённую фотографию в лаковой рамке и сунул в руки Сушкину.

Снимок был светло-коричневый, потрескавшийся от времени. На нем шлёпал гребными колёсами и дымил высоченной трубой с короной пароход старинного вида. Вроде тех, что плавали по рекам во времена Тома Сойера…

Сушкин поразглядывал, пожал плечами. Шутка, конечно, однако вещь не хуже, чем эскимо «Пингвин». Будет картинка к любимой книжке. Только…

— Спасибо… Но куда я это дену? В спальне же не повесишь, нам в детдоме не разрешают дырявить стены…

Сотрудник фирмы вздохнул, помолчал, помотал головой. Сел на узорчатый диванчик и усадил рядом Сушкина.

— Послушайте… Вы ничего не поняли. Вы повесите данную фотографию у себя в каюте. Это не просто снимок, а свидетельство того, что вы — с у д о в л а д е л е ц. Этот пароход — ваша полная собственность. Уяснили?

— Не-а…

— Объясняю подробно. Недавно ряд городских контор и предприятий решили избавиться от лишнего имущества и объявили распродажу старых вещей. Через нашу фирму. Ну и вот… Воробьёвское пароходство предложило разыграть этот пароход. И выиграли вы! Конечно, судно не новое, но в старине есть своя привлекательность, не так ли?

Сушкин опять посмотрел на снимок. Вновь стало тихо (только слышалось шмелиное жужжанье).

— А что мне с ним делать?

— Не знаю, — сухо сказал сотрудник фирмы. Видимо, получив деньги за билет, он считал, что выполнил свои обязанности. Дальше — не его дело. — Что хотите. Можете отправиться в плавание, только надо нанять капитана. У вас ведь нет судоводительского диплома, не так ли?

— Нету…

— А можете сдать кому-нибудь в наем вместо дачи. Есть немало любителей этакой романтики. Будут жить у берега, ловить рыбку… Масса вариантов. Даже, если вы продадите это плавсредство на металлолом, то и в этом случае получите немалую сумму. Здесь одного цветного металла не меньше сотни килограммов… Все подробности вы узнаете в пароходстве. Посмотрите на обороте, там инструкция и адрес…

Сушкин перевернул снимок. На сероватой бумаге было напечатано:

«Пароход «Трудовая слава». Год постройки 1882. Лот № 1 в розыгрыше лотерейной фирмы «Мир антиквариата». Лицо, ставшее владельцем данного лота, должно получить выигрыш в течение недели в Старом филиале Воробьёвского пароходства, контора которого расположена по адресу: ул. Капитанская, дом № 3. Тел. 7.99.01.92».

Возраст постройки ошарашил Сушкина. «Ну и старушка! — мысленно ахнул он. Было ясно, что эта «Слава» скоро бесславно рассыплется у берега… — Господи, что я буду делать с этим утилем?..» Думать про металлолом почему-то не хотелось. Пароход, несмотря на ветхость, был красив…

— Да, Сушкин! — окликнул его представитель фирмы. — Когда пойдёте в пароходство, позовите с собой кого-нибудь из взрослых. Несовершеннолетнему такой крупный приз не отдадут…

— Л… ладно… А откуда вы знаете, как меня зовут?

— Что?.. А… Да вот же, ваша фамилия вышита на лямке. Хе-хе…

Тьфу, в самом деле. Это был дурацкий детдомовский обычай, чтобы не перепутать штаны на пляже.

— Ступайте, Сушкин. Фирма ещё раз поздравляет вас. А мне пора закрывать заведение…

К дому он шагал весь в запутанных мыслях. С одной стороны, пароход — это здорово. Даже такой древний. С другой стороны — непонятно, как быть дальше. С третьей стороны (и это неизбежно) ему, Сушкину, крепко влетит от Венеры Мироновны.

А может быть, сунуть фотографию в мусорную урну, отряхнуть о штаны ладони и жить дальше, будто ничего не случилось? Нет, потом он всю жизнь будет жалеть… Да и все равно его найдут — фирма-то должна вручить выигрыш! И фамилия известна, и понятно, что детдомовский! Если захотят, отыщут с полицией!

Ох, ну что же делать-то?

От Венеры Мироновны Сушкину влетело раньше, чем он ждал. Потому что она встретилась на полпути к детдому.

Венера Мироновна — прямая и высокая, как полководец, — остановилась и скрестила руки. Сушкин тоже остановился и привычно вцепился в лямки — будто перед прыжком с парашютом. И стал смотреть в уличную даль.

— Тэкс-с, — произнесла Венера Мироновна.

— Да… — сказал Сушкин.

— Что «да»?

— Ну… то, что «тэк-с»… — Надо заметить, что даже в самые опасные минуты Сушкина не оставляла последняя капелька юмора.

— Где ты болтался?

— Гулял.

— Кто тебе позволил?

Сушкин свёл маленькие белобрысые брови, словно вспоминал: кто именно? Глянул в суровые очи старшей воспитательницы и признался:

— Кажется, никто…

— Вот и мне так же кажется… Бессовестная личность! Мобильник спрятал под подушку! Я обегала все окрестные улицы!.. — Она сделала глубокий вдох и, похоже, что собралась произнести длинную обличительную речь. Но заметила фотографию парохода. Сушкин держал её под мышкой. — Что это у тебя?

— «Трудовая слава»…

— Что ещё за слава? Где ты взял?

— Выиграл… Здесь написано. Вот… — Сразу стало легче жить. Сушкин как бы перекладывал все заботы на плечи старшей воспитательницы. Ей к заботам не привыкать…

Венера Мироновна вынула из сумочки сверкающие очки и ознакомилась с инструкцией на обороте снимка.

— Силы небесные!.. Этого нам ещё не хватало!

— А чё? Плохо, что ли? — сказал Сушкин. Понял, что крупного нагоняя уже не будет. В самом деле, что такое спрятанный мобильник по сравнению с привалившими заботами в виде громадного парохода! Сушкина осенило:

— Можно устроить для всех ребят плавучую дачу!

Венера Мироновна скорбно глянула из-под очков:

— Ты наивное дитя, Сушкин. Даже содержание расхлябанного автобуса обходится дирекции детдома в немыслимую сумму. А здесь целое морское судно!

— Речное…

— Помолчи!.. Хотя… — Она глянула на Сушкина уже не сурово, а деловито. — Можно попросить пароходство, чтобы оно выдало финансовый эквивалент…

— А это что?

— Вместо самого парохода — его денежную стоимость…

— Ура!

— Только не воображай, что ты получишь всю сумму на руки. Её положат на твой счёт в банке. До совершеннолетия. Это, кстати, очень полезно для начала самостоятельной жизни…

— А немножко денег можно будет взять сразу?

— На какие-нибудь глупости?

— Я гитару куплю. Я слегка умею играть, меня Феликс учил…

— Там будет видно. Сначала надо решить все вопросы…

— Вы сходите со мной в пароходство? А то ведь мне одному не дадут этот эк… вик… ленту…

— Схожу, если ты примешь приличный вид.

— Это, что ли, опять влезать в школьный костюм?

— Вот именно! Не идти же в этом рубище в официальное учреждение! Ты похож на Тома Сойера или, ещё страшнее, на Гека Финна…

Это сравнение было, как глоток эскимо, но оно лишь на миг, а в твёрдом пиджаке, в длинных кусачих штанах и рубашке с галстуком придётся жариться, небось, не один час.

— Я помру.

— Интересное дело! А куда я тогда дену пароход?

— Куда хотите…

— Ох, как жаль, что сейчас эти новые законы, где одни только права детей и никаких прав у воспитателей! А то вляпать бы тебе по известному месту пяток горячих…

— Ну, вляпайте, — уныло согласился Сушкин.

— Да! И ты сразу потребуешь, чтобы я записалась к тебе в приёмные мамы…

— Не потребую, — вздохнул Сушкин. — Насильно мил не будешь…

Венера Мироновна сняла очки и уже без них странно взглянула на Сушкина. Зачем-то очками тронула его колечко.

— Ладно. Обойдёмся без костюма. Дам тебе парусиновые штанишки и белую водолазку…

— Ура! — И Сушкин подумал, что прицепит на водолазку якорёк, давний подарок Феликса.

Капитанская улица была на краю Воробьёвска, тянулась по берегу реки Томзы. В том районе, где всякие склады, рельсовые пути и причалы. Доехали сюда на автобусе. На высоком берегу пахло речным простором, шпалами, железом и почему-то солёной рыбой. По синей воде с отражениями облаков бегали моторки, хлопал колёсами буксир с чёрной трубой, у дальнего берега блестел стёклами пассажирский красавец. Над причалами трепетали флаги.

— Не отставай, Сушкин… — Венера Мироновна взяла его за руку. Спустились по скрипучей лестнице. Напротив пристани стояло кирпичное здание. У высокого крыльца лежали два большущих якоря. Над крыльцом была прибита чёрная с золотом вывеска:

— Видимо, нам сюда. Не шаркай ногами… — Кажется, строгая Афродита слегка нервничала. Впрочем, Сушкин тоже. Поднялись, оказались в прохладном вестибюле с яркой лампой. Пахло чем-то странным (Сушкин подумал, что просмолёнными канатами). Увидели себя в трёхметровом зеркале, в полный рост. Ну, Венера Мироновна такая, как всегда, — с поджатыми губами, в платье, похожем на сутану кардинала Ришелье. А Сушкин — непривычный, весь белый (даже носочки белые), отглаженный, причёсанный И зубы не торчат по-заячьи, и глаза ни чуточки не косят. Конечно, такому славному мальчику приз должны выдать без промедления.

Венера Мироновна покивала:

— У тебя вполне цивилизованная внешность… Только вот царапины, да пиратская серьга на ухе…

— Ничуть не пиратская…

— Не спорь… Здравствуйте, молодой человек! Позвольте обратиться с вопросом… — Это она уже не насупленному Сушкину, а гладко выбритому дяде с блестящей причёской и в белоснежном кителе.

Дядя, сверкая флотскими нашивками, заулыбался:

— Рад служить, сударыня.

— К кому мне… и вот этому мальчику… обратиться по поводу выигрыша в лотерее. Понимаете, странная неожиданность…

— Понимаю! Замечательный мальчик, явно будущий капитан, даже с якорем… А обратиться лучше всего ко мне. С вашего позволения, штурман-администратор второго разряда Игорь Игоревич Разносол. Вы по поводу «Трудовой славы»? Нам уже сообщили. Прошу…

Он указал на ближнюю дверь. Пропустил в неё Венеру Мироновну и Сушкина. Усадил в прохладные кресла у полированного стола. На стенах висели штурвалы и карты с синими жилами Томзы и её притоков. На подоконнике белела модель фрегата (хотя, конечно, по здешним рекам парусные корабли не ходили). Окно было открыто. Слышалось шмелиное жужжание. Это был уже не один шмель, а два. Что они, специально гоняются за Сушкиным? Впрочем, вели себя насекомые добродушно, Сушкин их не опасался.

Штурман-администратор по фамилии Разносол взял у Венеры Мироновны снимок, повертел, покивал и поинтересовался, когда счастливые владельцы парохода намерены забрать выигрыш.

— А то, понимаете ли, он занимает место у причала…

— М-м… Простите, Игорь Игоревич, у мальчика и у меня вопрос. Нельзя ли вместо парохода получить его денежную стоимость? Иногда так делается при лотерейных розыгрышах…

Штурман-администратор второго разряда не перестал улыбаться, но как-то затвердел.

— К сожалению, сударыня, это исключено. Если пароходство станет выплачивать наличные, оно разорится в две недели. Мы для того и прибегли к услугам лотерейной фирмы, чтобы избавиться от устаревшего плавсредства. Законы экономики.

— Но тогда вы, может быть, что-то посоветуете? — жалобно сказала Венера Мироновна и недовольно глянула на Сушкина (а он-то разве виноват?).

— С удовольствием! — обрадовался штурман Разносол. — Есть два пути! Вы можете связаться с фирмами вторичного сырья, где судно пустят на чёрный и цветной металл. Я дам вам адрес и телефоны…

— А второй путь? — насуплено спросил Сушкин, и ему перестало нравиться в кабинете.

— Второй путь такой! Вы арендуете где-нибудь недорогой причал, наймёте нужного человека… хотя бы не капитана, а сторожа… Мы перегоним судно туда, а дальше вы уже будете думать не спеша… Дело в том, что у своей пристани мы можем держать пароход не больше недели.

— О, Господи, — простонала старшая воспитательница.

— В конце концов, у вас есть ещё семь дней, — улыбчиво разъяснил штурман Разносол. — А сейчас я выпишу сертификат. Пароход не может оставаться без хозяина, а мальчик — его собственник… Как зовут юного судовладельца?

Венера Мироновна слабым голосом продиктовала фамилию, ненавистное имя «Фома» и даже отчество «Петрович», неизвестно откуда у Сушкина взявшееся. Игорь Игоревич вручил Сушкину документ в синей с золотом обложке и пожал руку. А Венере Мироновне дал бумажку с телефонами Вторчермета и Вторцветмета. Было понятно, что «Трудовой славе» жить осталось недолго. Сушкин со слезинкой в голосе спросил:

— А пароход-то… он где? Можно на него хотя бы посмотреть?

Игорь Игоревич подобрел:

— Разумеется, молодой человек! Это недалеко. Я провожу…

Штурман-администратор шагал впереди и время от времени подавал Венере Мироновне руку. Они шли вдоль штабелей из бочек и ящиков, по ржавым рельсам и мимо перевёрнутых лодок. Все было так загадочно, будто в кино о приключениях в старом порту. Но Венера Мироновна (Афродита, ёлки-палки!) нервно морщила переносицу. Видимо, ей здесь не нравилось — женщинам не угодишь!

Наконец вышли к заболоченной бухточке, через которую тянулся пирс — сооружение, похожее на недостроенный мост из бревенчатых опор и толстых досок. Здесь-то и стояла «Трудовая слава».

Пароход был гораздо больше, чем думал Сушкин, когда смотрел на снимок. Чёрная широченная труба с похожей на корону верхушкой, антеннами и жестяными флажками оказалась такой высоты, что у Тома Сойера слетела бы с запрокинутой головы шляпа. У Сушкина шляпы не было, но заболели шейные позвонки.

Да, судно, выглядело обшарпанным, но все же не так сильно, как боялся Сушкин. Коричневая краска на обшивке рубок и кают местами облупилась, на низком чёрном корпусе виднелись ржавые проплешины. Зато громадные полукруглые кожухи, которые сверху прикрывали гребные колёса, были заново покрашены белилами. Видимо, совсем недавно — название парохода на них ещё не успели нанести. Оно проступало старыми, чуть заметными красками сквозь свежую эмаль. И латунные поручни были надраены — шарики на стыках трубок горели под солнцем… Рядом с колесом, где тянулся по борту над водой широкий брус, примостились несколько босых мальчишек, удили рыбу.

«Ишь, устроились как дома», — кольнула Сушкина ревнивая досада. Но тут же он мысленно дал себе по загривку: «Подумаешь, собственник-бизнесмен! Жалко тебе, что ли?»

По шатким сходням прошли внутрь корпуса. («Осторожнее, сударыня… Мальчик, не испачкай носочки, здесь пыль».) Сразу обступил особый, «пароходный» запах — сырое железо, мазут, старый лак. По крутой лесенке (по трапу!) поднялись на верхнюю палубу. Её нагретые солнцем доски пахли свежевымытым полом. Сушкина опять охватил речной простор. «Ну, прямо Миссисипи…» Конечно, здешняя река была меньше, чем в краю Тома Сойера, но чайки исправно кружились рядом с трубой и над палубой, и одна чуть не слопала шмеля, который вертелся неподалёку.

— А там что? Капитанский мостик, да?

— Надо говорить: «господин штурман», — вставила Афродита.

— Рулевая рубка, — разъяснил господин штурман-администратор. — А мостик — это пространство вокруг…

— Господин штурман, можно в рубку?

— Ох, Сушкин, — поморщилась Афродита. Но штурман сказал, что можно.

В рубке были широкие окна, блестели медными кольцами часы и непонятные приборы. А самым главным здесь оказался штурвал — деревянное колесо ростом с мальчишку, покрытое ореховым лаком и с медными колпачками на рукоятях.

— Господин штурман, можно его повертеть?

— Сушкин не вздумай! Ты сломаешь!

— Но, сударыня, подумайте! Как может мальчик что-то сломать на такой громадине? К тому же руль пока отключён… Верти на здоровье.

Сначала колесо повернулось с трудом. Потом полегче. И ещё легче. И наконец закрутились так, что латунные колпачки слились в солнечное кольцо…

«Если будут разбирать пароход, возьму штурвал себе, — решил Сушкин. — Спрячу в сторожке у дяди Максима на память…»

Ох, но как не хотелось, чтобы разбирали! Как здорово было бы стоять в этой рубке и смотреть на проплывающие берега, когда пароход с пыхтением и плеском движется посреди синей реки!

А может, удастся уговорить? Сушкин краем глаза глянул на Афродиту и вздохнул…

Игорь Игоревич проводил гостей (хотя Сушкин уже и не гость!) в помещение под верхней палубой. На окнах краснели плюшевые занавески с помпончиками. У стен лежали спасательные круги.

— Это главный салон, — объяснил штурман Разносол. — Мы убрали сюда сверху кое-какое имущество. Сами понимаете, на судно проникает разный народ. Мало ли что…

Посреди салона стоял круглый стол, на нем отражал солнце медный колокол. На его ободе виднелись выпуклые буквы. Сушкин подскочил:

— Ой! Это корабельный колокол «Трудовой славы»?

Однако буквы оказались другие, старинные, и название совсем не героическое:

— У-у… — сказал Сушкин.

Но штурман Разносол утешил его:

— Ты абсолютно прав. Колокол с этого парохода. Просто во флоте есть традиция: названия судна могут меняться, а колокол остаётся один и тот же, с первым именем…

— Значит, раньше это был «Дед Мазай?» — Сушкин умел разбираться в старом алфавите. — Почему?

— Это занимательная история… Пароходу-то чуть ли не полтора века, он повидал на своём веку всякое. Когда был молодой, приходилось и пассажиров возить, и плоты по рекам таскать… Вначале у него не было собственного имени, был только номер: ВРПК-21. Вэ Эр Пэ Ка — это Воробьёвское Речное Пароходство судовладельца Колокольцева. Тот все никак не мог придумать имя новому судну. И вот однажды, в половодье, когда наш ВРПК тащил вереницу плотов, пассажиры и люди на берегу разглядели на брёвнах два десятка зайцев — те спасались от наводнения. Как у поэта Некрасова. Знаешь такие стихи?

— Я, что ли, совсем тёмный, по-вашему? — угрюмо отозвался Сушкин, потому что сразу вспомнил Зиночку Перевёртову, которая читала стихи про Фому. Она же любила декламировать на разных утренниках историю про зайцев:

Эту историю Сушкин в какой-то степени относил к себе, поскольку (он помнил про это) был похож на зайца. И потому огрызнулся.

— Сушкин! — ахнула Венера Мироновна. — Как ты разговариваешь со старшими. Извинись немедленно!

Сушкин набычился. Он терпеть не мог просить прощенья.

— Ничего, ничего, — заулыбался пуще прежнего штурман Разносол. — Это прекрасно, что мальчик знает литературу. А то моя дочь, например, путает писателя Гайдара с режиссёром Гайдаем… — И он посмотрел на часы…

Обратно добрались на такси. Потому что Венера Мироновна искоса глянула на Сушкина и поняла, что он от усталости еле двигает ногами. Решила раскошелиться.

— Прежде, чем повалишься на кровать, переоденься и съешь полдник, несчастье моё…

Он переоделся, но на полдник уже не хватило сил. Сушкин заснул поверх одеяла, носом в подушку…

Детский дом «Фонарики», где жил Сушкин, был небольшим. В других детдомах и приютах народу бывает человек по двести, а здесь меньше, чем полсотни. Своей школы не было, ходили в обычную. «И это хорошо, пусть привыкают к нормальной жизни», — говорил седой и добродушный директор Андрей Софронович Матрёшкин. Он своё детство тоже провёл в детдоме и потому был хороший директор, понимающий. Досадно только, что его редко видели, он все время проводил в «руководящих инстанциях», то есть у начальства. Постоянно хлопотал о капитальном ремонте, об аренде летних дач, об оплате учебников, об отоплении. А педагогикой занималась Венера Мироновна и другие воспитательницы, которые ей подчинялись.

Нравы в «Фонариках» были добрые. Никто друг дружку сильно не дразнил, не обижал, драки случались редко. Воспитатели не донимали ребят придирками. Про другие приюты послушаешь, так в них жуть что делается, хоть беги в тайгу. А здесь житье было мирное, приятельское. Иногда, правда, скучновато, зато не всегда прогоняли от компьютеров и телевизоров. И спать не отправляли из минуты в минуту.

Ребячье население делилось на пять групп, в каждой народ разного возраста — от первого до одиннадцатого класса. И мальчики, и девочки. Считалось, что такой состав напоминает нормальную семью. Мол, старшие заботятся о младших, а младшие привыкают старших уважать и слушаться. Ну, в общем, оно так и было, хотя, конечно, случалось всякое…

В каждой группе у девочек и у мальчишек была своя комната. Вместе с Сушкиным жили два второклассника — Илюшка Туркин и Толик Патрушев, очкастый шахматист-семиклассник Антон Григорьев, а старшим был Костя Огурцов — тот самый, который обозвал Венеру Мироновну Афродитой Нероновной.

…В тот вечер, после поездки на пристань, Сушкин ужинать не пошёл. Отлягался от всех ногами в белых носочках и продолжал спать. В десять часов Огурец сдёрнул с него эти носочки, вытряхнул засоню из штанов и футболки, затолкал под одеяло. Вот тут, казалось бы, спи от души. Но Сушкина сонливость вдруг покинула начисто.

За окнами было светло — летнее солнце только-только спряталось за крыши. Илюшка и Толик посапывали, Антон вздыхал над электронным шахматным задачником, Огурец слинял на вечернюю прогулку (старшие — они все такие).

Сушкин думал про все, что случилось. Думал, думал, а потом пошлёпал босиком из спальни. На второй этаж.

Дверь в канцелярию оказалась приоткрыта. И Венера Мироновна была там. Сушкин знал, что нынче у неё ночное дежурство. Он просунул голову.

— Можно?

Зажглась настольная лампа.

— Здрасте! Вот явление! Когда надо ужинать, он спит. Когда надо спать, он гуляет, в раздетом виде. Что опять с тобой случилось?

— Афр… Венера Мироновна. Я хочу попросить…

— Знаю, о чем ты хочешь попросить. Но ничего не выйдет. Оставить себе пароход мы не сможем. Ты и сам это понимаешь, не маленький…

Сушкин щекой прислонился к дверному косяку. Потрогал колечко (оно стало очень тёплым).

— Я ведь не про то, чтобы взять его насовсем… А только на несколько дней. Неделя-то ещё есть…

— М-м… а зачем? Что это изменит, голубчик?

— Ну, как вы не понимаете?! — сказал он с тайной слезинкой. — Хоть неделю я буду хозяином настоящего парохода. Можно на него приходить… Можно даже ребят сводить на экскурсию…

Венера Мироновна не сказала, что это глупости. Она сказала:

— Гм… Я посоветуюсь с Андреем Софроновичем…

— Чего с ним советоваться, — сумрачно возразил Сушкин. — У него только штукатурка да отопление на уме…

— Ох и негодник ты… — вздохнула Венера Мироновна. Иди сюда…

Сушкин поправил перекошенные плавки, почесал голый живот и подошёл, усталый и грустный. Венера Мироновна взлохматила ему голову, посадила на колено. Сушкин притих — раньше она так не делала.

— Думаешь, я тебя не понимаю? — сказала старшая воспитательница и зачем-то дунула ему на макушку (лёгкие волосы разлетелись). — Прекрасно понимаю. Тебе хочется в дальние путешествия по морям и океанам. На своём корабле… Но если бы ты знал, скольким людям этого хочется. А жить приходится совсем по-другому…

Сушкину была приятна такая ласка, но все же он отнёсся к ней с недоверием. Какой от неё толк? Парохода-то все равно не будет. При этой мысли у Сушкина защекотало в горле и он сипловато спросил:

— А можно я… когда начнут разламывать пароход… возьму себе штурвал и колокол?

— Думаю, что можно…

— А ещё я хочу спросить…

— Спрашивай, раз уж не спится.

— Вам какое название больше нравится? «Трудовая слава» или «Дед Мазай»?

— По правде говоря, второе. «Трудовая слава» звучит героически, но… как-то по-газетному. А в дедушке Мазае этакая сказочность… А ты как думаешь?

— Так же… — выдохнул Сушкин.

— Вот и прекрасно. Об остальном поговорим завтра. Брысь в постель…

Оба не знали, что завтра придётся обсуждать совсем неожиданные дела.

Когда Сушкин вернулся в спальню, шахматист Антон рассеянно сообщил:

— Огурец обещал отвинтить тебе голову.

— За что?!

— За то, что где-то болтаешься… Он говорит, что тебя какой-то дядька спрашивает на дворе, а ты провалился…

— Что за дядька?!

Кто мог спрашивать Сушкина? Да ещё после отбоя! Не было у него никаких знакомых дядек….

— Огурец придёт и скажет…

И Огурец пришёл И сказал:

— Пойдём… Какой-то лысый, тощий. Говорит, надо мне до зарезу мальчика с кольцом. То ли Мушкина, то ли Пушкина… Ты не Пушкин?

— Конечно, Пушкин… Никуда я не пойду! Почему на дворе, а не в канцелярии?

Разговаривать с посторонними без взрослых не разрешалось.

— Как его охранник пропустил?

— Видать, договорились…

Охранник был новый, почти незнакомый. Небось, сообщники.

— Не пойду я. Умыкнут и пустят на запчасти по тайным клиникам. Кому печёнку, кому желудок и почки, а кому… Фиг соберёшь обратно…

В самом деле, ходило немало историй про таких злодеев.

— Да не-е, он вроде мирный по виду. Говорит, что вообще-то скрываться не станет, но сначала хочет решить одно дело с тобой один на один… Сказал — «деликатное».

«Бредятина какая-то», — подумал Сушкин. Однако стало уже интересно. Сегодня непонятный, необычный день. Может, ещё одно приключение, как с «Мазаем»? Огурец его успокоил:

— Ты не бойся, я буду рядом. Палец на мобильнике, на тревожной кнопке. Чуть что — сразу такой трезвон…

— Наверно, этот тип тебе деньжат отвалил, — догадался Сушкин. — Вот ты и стараешься.

— Вообще-то да… — признался Огурец. — Десять баксов. Я с тобой поделюсь… По правде-то я его встретил за забором, он стал расспрашивать про мальчика с колечком, ну я и проводил его… не через вахту, а в щель.

— Вот так шпионы и вербуют сообщников…

— Да ладно тебе! Какой он шпион? Пенсионер… Я ещё почему согласился? Подумал, вдруг это какой-нибудь твой родственник? Ищет тебя…

— Псих…

— Почему псих? Он с виду нормальный…

— Ты псих, — бесстрашно сказал похожий на кузнечика Сушкин большущему Огурцу. — Откуда у меня родственники? Ладно, пошли…

Пришлось опять влезать в клетчатые штаны с лямками, обуваться. Прихватил Сушкин и свой мобильник — на всякий случай: если злоумышленник обезвредит Огурца, останется ещё шанс…

Шахматист Антон ни о чем их на спрашивал, весь увяз в электронных задачках. Илюшка и Толик спали.

— На цыпочках, — шепнул Огурец.

Незнакомец ждал их в дальнем углу двора, на лавочке под клёнами Здесь был сумрак, Сушкин посветил огоньком телефона. Даже в «сидячем виде» гость выглядел длинным и нескладным. Тощие ноги в пёстрых носках далеко торчали из узких брючин. Клетчатый (вроде штанов Сушкина) пиджак топорщился на плечах. Острая голова была совершенно голая, только над ушами торчали жидкие кисточки волос. Нос — большой и мясистый, губы толстые. Круглые глаза прятались под кустистыми бровями. Гость опёрся о край скамейки похожими на клешни кистями рук. Неуклюже пошевелился. Проговорил хрипловато:

— Прошу прощенья… Значит, вы и есть Сушкин?

— Ну, да… — У Сушкина мелькнуло, что сегодня к нему разные люди то и дело обращаются на «вы». Впервые в жизни. И это не обрадовало. Вспомнилось, что именно так обращались к Тому Сойеру, когда собирались задать ему взбучку. Он сказал:

— А чё надо-то?

Вышло это совсем не как «у воспитанного мальчика», но гость не обиделся. Заторопился:

— Меня привело к вам необычайное дело. Садитесь рядом, Сушкин, я объясню, вам будет интересно… Не надо меня бояться. Если вы опасаетесь, ваш товарищ может посидеть с нами. Секретов нет, просто мне хотелось бы сначала получить ваше согласие, прежде чем обсуждать это дело со взрослыми…

Сушкин сел в полуметре от незнакомца. Потому что, если уж пришёл, глупо теперь трусить. Огурец сел с другой стороны от гостя (и это прибавило Сушкину уверенности). Незнакомец покашлял.

— Дело вот в чем…

«А может, правда какой-то родственник? — подумал Сушкин. — Или просто увидел на улице и решил усыновить? Не всем ведь нравятся только красивые, как на открытках…» Мысль была, конечно, идиотская, но… кто его знает…

В незнакомце сквозь некрасивую внешность проступала этакая симпатичность. Как в пожилом усталом клоуне из телесериала «Тайны цирковой арены». Он покашлял снова и повторил:

— Значит, вот в чем дело…

— В чем? — нервно сказал Сушкин.

— Мне стало известно, что вам нужен капитан…

У Сушкина загудело в ушах. Словно рядом ударил колокол — тот самый, с надписью «Дед Мазай». Он подскочил и сел снова. И не стал говорить лишних слов: «А как вы узнали? А кто вы такой? А зачем?.. А почему?..» События завертелись быстро, и он сказал сразу:

— Да, нужен. Я выиграл пароход.

— Знаю… Мне самому хотелось его выиграть, я прочитал о лотерее в газете, поспешил на бульвар, чтобы купить много-много билетов… Чем больше билетов, тем больше шансов, не так ли? Я торопился, но распорядитель сообщил, что я опоздал: пароход выиграл детдомовский мальчик Сушкин с колечком в ухе… Я стал узнавать, расспрашивать и наконец отыскал вас…

— А… зачем?

— Хочу поступить к вам на службу.

Сушкин поболтал головой и снова сказал:

— А зачем?

— Законный вопрос. Вы стали владельцем парохода и, конечно же, мечтаете о плаваниях, но у вас нет капитанского диплома. Я тоже мечтаю о плаваниях, потому что хочется вспомнить прежние годы. И у меня есть диплом. Но нет судна… А в пароходстве на службу не берут, предпочитают молодых… Вот я и подумал, что мы можем пригодиться друг другу…

«Вот это да! — подумал Сушкин. — ВОТ ЭТО ДА!!» Запах реки, шум ветра, шелест флагов как бы снова обхватили его.

— Да! Я согласен!

Однако сразу — как холодной ладонью по лбу — хлопнула его мысль:

— Но ведь капитану надо платить зарплату! А у меня ни копейки…

«Кроме несчастных пяти баксов, которые обещал Огурец…»

Капитан покивал:

— Понимаю… При других обстоятельствах это было бы серьёзным препятствием. Но не сейчас. Я за долгие годы плаваний скопил на банковском счёте кое-какую сумму. Хватит и на путешествия, и на оснастку судна… Пусть это будет вам премией за то, что доверили мне капитанскую должность… — И он добавил слегка торжественно: — А я снова вдохну ветер плаваний…

— Его Афродита не пустит. В плавание… — подал голос Огурец. До сих пор он сидел молча, и про него даже забыли. А теперь он заговорил (и кажется, с завистью).

— Кто эта особа? — осведомился старый капитан.

— Венера Мироновна, — опечалился Сушкин. — Старшая воспитательница. Она и правда не пустит…

— Что? Строгая дама? Ничего, я умею беседовать с начальством… Когда вы сможете нас познакомить?

Сушкин вскочил.

— Сейчас! Она как раз на ночном дежурстве!

— Прекрасное стечение обстоятельств!.. Только сначала, я должен представиться вам. — Незнакомец встал, словно развернули складной метр. Наклонил голову: — Капитан судов типа «Река-море», обладатель высшего диплома, кавалер знака «Серебряный компас»… э-э… моё имя и фамилия, возможно, покажутся непривычными и громоздкими, но я к ним привык… Поддувало Поликарп Поликарпович… Имейте в виду, с двумя «д»…

— Ага, я буду иметь…

— Благодарю… А «Поликарп» — имя греческое, означает «Плодоносный». Имеется в виду, что у человека с таким именем за душой немало славных дел…

Сушкина дёрнуло за язык:

— И у вас?

— Н-ну… есть кое-что. Потом расскажу… А вас как зовут? Нельзя же все время по фамилии.

— Можно… — набычился Сушкин. — Потому что имя дурацкое…

— Не могу поверить! Как же оно звучит, если все-таки не секрет?

— Фома… — выдавил Сушкин. И начал скрести на ногах засохшие расчёсы.

Поликарп Поликарпович Поддувало помолчал. Кажется, удивлённо И спросил:

— Ну, а что же здесь… простите, дурацкого? Известнейшее имя. Так звали многих знаменитых людей…

— Ага! «Фома Неверующий»…

— Кстати, не самый плохой был человек, хотя и с характером… И это лишь один случай. А имя широко известно во всем мире. Правда, в разных странах оно звучит с некоторыми различиями, но одинаково прекрасно! Великий учёный Томазо Кампанела. Знаменитый художник Томас Гейнсборо… Или даже Том Сойер! Читали про него книжку?

Сушкин даже подскочил:

— Конечно! Она у меня любимая!.. А разве Том и Фома это одно и то же?

— А вы не знали?!

— Нисколечко не знал!

— Я счастлив, что сумел порадовать вас. И, если позволите, я буду называть вас «Том». По-моему, это лучше, чем Сушкин. А?

— Ладно!.. Только не говорите мне «вы». У меня от этого, будто опилки под рубахой…

— Приму к сведению. А вы… а ты, когда мы познакомимся поближе, сможешь называть меня «дядя Поль» и тоже говорить «ты»… А в торжественных случаях называй меня «капитан Поль». Фамилия-то, сам понимаешь, несколько странная…

— Есть, капитан Поль!

— Прекрасно. А теперь веди к начальнице…

— Идёмте! Пока она не улеглась на диванчик!

Огурец понял, что он больше не нужен, и деликатно отстал…

Венера Мироновна изумлённо поднялась из-за стола.

— Э-э… в чем дело? Чем могу служить?

— Это капитан моего парохода, — в лоб ей сообщил Сушкин. Венера Мироновна села, как подрубленная. Но сразу поднялась снова.

— Сушкин, у тебя опять фокусы?

— Это не фокусы, уважаемая Венера Афроди… простите, Мироновна. Мальчик прав. Честь имею представиться, судоводитель с дипломом Поликарп Поликарпович Поддувало, капитан грузо-пассажирского речного судна «Трудовая слава» или, если угодно, «Дед Мазай». Господин Сушкин только что официально принял меня на службу.

Венера Мироновна быстро приходила в себя.

— Сейчас господин Сушкин пойдёт спать, а завтра мы подробно поговорим о его поведении. А вам, сударь, как не стыдно потакать мальчишкиным фантазиям!

— Это не фантазии! — взвился Сушкин.

— Да, сударыня, это не фантазии… Для начала должен сказать, что я рад знакомству с вами… — Капитан шагнул к Афродите, нагнулся и по-рыцарски поцеловал ей руку (пощекотав её кустистыми бровями). Та замигала и… кажется, затеплела внутри.

Капитан Поль оглянулся:

— Том! У нас с Аф… Венерой Мироновной будет длинная беседа. Не секретная, но не интересная для мальчишечьих ушей. Ступай-ка спать, утро вечера мудренее. Завтра обо всем договоримся…

— Ладно… — буркнул Сушкин и спиной вперёд выдвинулся из канцелярии. Пошёл в спальню и залез под простыню. Огурец собрался честно отдать ему пять баксов, но Сушкин укрылся с головой. Ему казалось, что он будет думать о случившемся всю ночь и вертеться. Ну в ту же секунду Сушкин заснул. Ему снились узкие бело-синие флаги, щёлкающие на ветру, и брызги, которые ветер швыряет на палубу…

Сушкин проснулся поздно. И не сам по себе, а от того, что в спальне появилась Венера Мироновна.

— Тебе не кажется, голубчик, что давно пора вставать?

— Ой! — Сушкин задёргал ногами, отпинывая простыню. Сел. Самокритично сказал:

— Я опять проспал завтрак, да?

— Ничего. Ты сейчас пойдёшь гулять с Поликарпом Поликарповичем, он обещал, что вы позавтракаете в кафе… Только не выпрашивай слишком много мороженого…

С Поликарпом! С Поликарповичем! С капитаном Полем! Значит, он не приснился!.. Корабельные флаги снова зашумели в ушах у Сушкина.

— Ура! — Он со спинки кровати сдёрнул штаны, похожие на хозяйственную сумку с длинными ручками.

— Оставь это рубище, — поморщилась Венера Мироновна. — Оденься, как вчера. Ты должен выглядеть приличным мальчиком. Надеюсь, и вести себя будешь так же…

— Я постараюсь, — честно пообещал Сушкин.

Капитан Поль ждал на крыльце. Он был в ослепительном белом кителе с блестящим значком. В руках держал такую же ослепительно белую фуражку. На ней сияли золотые листья, штурвал и якорь. Капитанская лысина тоже сияла. И это была ничуть не смешно, было даже красиво. Капитан, как вчера, поцеловал Венере кисть руки, и старшая воспитательница слегка порозовела. Сушкину капитан протянул крепкую ладонь.

— Приветствую вас, арматор Том… «Арматор» это значит «судовладелец»… Я испросил у Венеры Мироновны разрешения погулять с тобой и побеседовать о делах. Надо обсудить перед плаванием немало дел…

«Перед ПЛАВАНИЕМ! Ура!!» Сушкин чуть не подпрыгнул. Но спохватился, что при Венере не надо. Сдвинул пятки (в новых сандалетках!) и вскинул голову.

— Есть, капитан Поль! Я готов, капитан Поль!

Венера Мироновна покивала:

— Вот и славно. Ступайте. Желаю успеха…

И они пошли. Бок о бок. Сушкин снизу вверх поглядывал на капитана. Тот был, нескладен, костляв, нос напоминал большой фрукт киви (однажды давали на полдник), два растрёпанных клочка пенькового цвета высовывались из-под прикрывшей лысину фуражки. Но в то же время Поликарп Поликарпович был… да, можно сказать, красив. Этакой именно капитанской красотой. Фуражка сверкала, глаза из-под густых бровей смотрели уверенно, он шёл, слегка наклоняясь вперёд, словно стремился к горизонту.

Он глянул сверху на Сушкина, положил ему на плечо узкую твёрдую ладонь и сообщил:

— Нам надо поговорить о многих делах…

Сушкин закивал на ходу. Понимаю, мол.

— У меня, Том, нашлось немало энергичных знакомых. Тех, кто готовы помочь. За неделю они подремонтируют «Деда Мазая»… Именно так будет называться наш пироскаф, не правда ли?

— Да!.. А что такое «пироскаф»?

— Так в старину назывались пароходы. Очень давно. Но и наш пароход тоже древний… Кстати, имя «Трудовая слава» он вполне заслужил, потому что немало потрудился на своём веку, но сейчас он на пенсии, имя из некрасовских стихов ему подходит больше. Не так ли?

— Так! Я уже говорил Венере Мироновне… Ой!

— Что?

— А она… Она что, будет плавать вместе с нами?

— Ни в коем случае! Ты же слышал, наверно, что женщина на корабле — это дурная примета…

— Слышал… А она меня отпустит с вами?

— Мы вчера долго беседовали, и она в конце концов согласилась. Сначала опасалась, но наконец признала, что сейчас особый случай. Ты имеешь право на самостоятельность, потому что владелец плавающего средства…

— Пироскафа! — радостно вставил Сушкин. Ему понравилось это слово.

— Именно! Именно!.. И вот, я продолжаю. За неделю знающие люди подготовят «Деда Мазая» к выходу в рейс, оснастят электроникой, погрузят запасы…

— У вас много друзей, — с уважением сказал Сушкин.

— Немудрено. Я ведь немало прожил на свете… Впрочем, это не столько друзья, сколько деловые компаньоны… А друг, по правде говоря, один, и он отправится с нами. Если…

— Если что?

Капитан глянул с высоты неуверенно.

— Понимаешь, Том… Я опасаюсь, что он… друг то есть… может прийтись тебе не по нраву… И тогда я не знаю, как быть. Мы с ним привыкли друг к другу, и плавать без него я не смогу…

— Он придётся! По нраву! — горячо заверил Сушкин. Потому что пусть это будет хоть кто! Хотя крокодил из реки Конго (который слопал упрямого Фому!) Если он так нравится капитану, значит понравится и Сушкину!

— У него сложный характер, — объяснил капитан Поль. — И порой из-за этого… друга… у меня были неприятности с начальством. Приходилось даже увольняться… Дело в том, что он… как бы это сказать… не вписывается в рамки…

— Ну и пусть не вписывается! А он кто?

— Я вас познакомлю… Можно прямо сейчас, а можно сначала позавтракать…

— Дядя Поль, сейчас! — В самом деле, какие там завтраки, когда впереди тайна!

Капитан остановил такси…

Они приехали на окраину. Здесь располагались одноэтажные домики с садами. Зашли в тенистый двор. Зашагали к длинному сараю, на котором висели два красных спасательных круга. На одном было написан РБ-33, на другом «Appolina».

— Это с моих прежних судов, — объяснил капитан Поль. Сушкин нервно кивнул. Круги его не интересовали. Интересовал капитанский друг. Расспрашивать Сушкин не смел. И думал: «Может… инопланетянин?.. Или громадный удав с реки Амазонки?»

Капитан опять взял Сушкина за плечо.

— Не буду, Том, тебя мучить загадками. Мой друг — африканский страус… Кстати, вот он. — Капитан показал на крышу сарая.

Над крышей высоко торчала тонкая шея с покрытой взъерошенными перьями головкой. Издалека головку трудно было разглядеть, но все же Сушкин увидел крупные, окружённые пушистыми ресницами глаза. Такие же, как у страуса Фени, который одно время жил в Воробьёвском зоопарке. Феня был славный, задумчивый, иногда катал на себе малышей. Детдомовских — бесплатно. Один раз прокатился и Сушкин. Было весело и ничуть не страшно. Феня оглядывался и улыбался — клюв его был похож на широкий рот с розовыми губами. С той поры Сушкин думал о страусах так же ласково, как о рыжем коте Питере. Жаль только, что вскоре Феня исчез из Воробьёвска. Детям говорили, что его перевели в Ново-Каплинский зоосад.

— Ой… — обрадовался Сушкин. — Привет…

Страусиная голова махнула ресницами и сказала с высоты:

— Пр-л-ривет.

— Ой… Дядя Поль, он говорящий?!

Капитан хмыкнул:

— Иногда чересчур…

— Разве так бывает?

— А что здесь особенного? Страусы не глупее попугаев.

— И не гл-р-лупее людей, — сообщил страус. Подумал и добавил: — А ты Том Сушкин? Я пр-л-ро тебя слышал.

Сушкин таял от радости.

— Да, я Том! А тебя как зовут?

Вмешался капитан. Сказал мрачновато:

— Этого зовут Дон. А вон того — Бамбало… — Потому что в метре от первой страусиной головы стремительно выросла на длинной шее вторая.

— Ой! Дядя Поль, у вас их два!

— Один, — угрюмо отозвался капитан. — Только двухголовый. И отсюда масса проблем…

— Ты сам себе делаешь прл-ро-м-блемы, — сварливо произнесла голова по имени Дон.

— Помолчи, — вздохнул капитан. — Ермила Евсеевна вас кормила?

— Нас Ермила не кормила, — отозвалась чистым, как у девочки, голосом голова Бамбало, — и чуть-чуть не уморила…

Капитан сказал, что в первую очередь уморят здесь его, Поликарпа Поликарпыча. А Тому сообщил:

— Ермила Евсеевна это моя двоюродная сестра… Ты читал сказку про Айболита?

— Нам в прошлом году читали на классном часе…

— Помнишь, у Айболита была сестрица, которая терпеть не могла животных?

— Ага…

— Ну, вот. Ермила — её копия… Подожди меня здесь. — И капитан поднялся на крыльцо кирпичного дома, шагнул за дверь.

Сушкин забеспокоился. Но Бамбало спросил сверху ясным своим голосом:

— Том! Ты как относишься к страусам?

Радость опять забулькала в Сушкине, он вспомнил Феню и сразу нашёл нужные слова:

— Я отношусь к ним с ВОСХИЩЕНИЕМ!

— Мы поладим! — весело сообщил Бамбало. А Дон солидно разъяснил:

— В пр-лавании очень важна психол-р-логическая совместимость…

Появился капитан с эмалированным ведром. Из-под крышки выбивался парок. По запаху было понятно, что под крышкой варёная гречка.

— Пошли, Том… — капитан шагнул в сарай, Сушкин за ним.

В сарае, под крышей с квадратной дырой, топталось могучими ногами пернатое туловище с пушистым хвостом и еле заметными крылышками-бугорками. На каждой ноге было два пальца. Один из двух пальцев был могучий, как копыто.

Из дыры спустились в сарай две головки на гибких шеях. Один клюв снял с ведра крышку. Другой аппетитно втянул ноздрями воздух.

— Не жадничайте, — сказал капитан. — Каша ещё не остыла.

— В самый р-л-раз, клянусь Африкой, — возразил Дон. И вместе с Бамбало зачавкал клювом. Пышные перья хвоста ритмично колыхались на высоте двух метров.

Капитан отвёл Сушкина к лавочке у стены.

— Сядем. Я чувствую, что ты распухаешь от вопросов, и постараюсь объяснить по порядку… Только закурю трубочку… Я знаю, что курить вредно, не вздумай брать с меня пример. А со мной уже ничего не поделаешь. В детстве не воспитывали как надо, а теперь поздно…

— Дядя Поль! А Дон и Бамбало… они одна птица или две?

Капитан выпустил синий клуб и покивал:

— Закономерный вопрос. И не простой… Мне кажется, что все-таки это одно существо. Обе головы обычно думают одинаково и говорят одно и то же… Бывает правда, что спорят, перебивают друг друга, но это чаще всего, когда играют в шахматы или обсуждают политические события в Африке. Родина, все-таки.

— Дядя Поль, а откуда они… он у вас? Чудо такое!

— Значит, это пернатое создание не вызывает у тебя отвращения?

— Наоборот!

— Слава Богу. А то я боялся… У него есть общее имя — Донбамбало. Или проще — Донби… А появился он у меня два десятка лет назад… Быстро время летит… Я водил по реке Замбези пароход «Апполина» компании Афро-Тумба…

Сушкин хихикнул.

— Ты что? — подозрительно спросил капитан.

— Ой, я нечаянно. Я стихи вспомнил, про Фому. «С небес африканское солнце печёт, река под названием Конго течёт…»

— Приблизительно так. Правда, Замбези, а не Конго, но похоже… Жара была несусветная. Пароход нагревался, как электроплитка. Дрянная посудина, однако приходилось работать, возить продукты, потому что во многих племенах народ пухнул от голода.

…Ну вот, причалили мы в одном из рукавов Замбези к какому-то посёлку с хижинами из тростника, выгрузили ящики, собрались отходить, и вдруг на трап взбегает мальчонка, размером с тебя, чёрный и голый.

— Мистер каптайн, мистер каптайн… — И ещё бормочет что-то. А на руках у него страусёнок, птенец ростом в полметра. Видать, хочет продать. Я заотмахивался: и так хлопот полно, не хватало ещё зоопарка. К тому же, страусёнок показался мне полудохлым. Но тут подошёл матрос, из местных. Перевёл мальчишкино лопотанье. Мол речь идёт не о продаже, а чтобы спасти птенца. Потому что взрослые жители считают, будто в нем злой дух. Собираются свернуть обе шеи…

— Как это «обе»?

— Смотрите сами, капитан…

Я пригляделся: в самом деле две шеи, две маленьких головы. И обе смотрят жалобно так, даже безнадёжно… Что делать? Удивляться некогда, пора отчаливать. Велел отнести это создание к себе в каюту. Подумал, что все равно птенец скоро помрёт от истощения, но пусть хоть не на глазах у мальчика. Погладил негритёнка по голове, даже дал ему никелевый доллар. Парнишка обалдел от счастья, выскочил на берег и бежать, чтобы никто не отобрал деньги…

А страусёнок не стал помирать. Оклемался. Через пару дней начал ходить по каюте, потом по палубе. Стучал по доскам когтями…

Знаешь, Том, никто сильно не удивлялся, что двухголовый. Команда была в основном туземная, а там в Африке население привычно ко всяким чудесам. Стали удивляться и даже роптать, когда это существо заговорило. Вполне человеческим, ребёночьим таким голосом — Дон с картавинкой, а Бамбало, как воспитанная девочка. Причём сразу на трёх языках: на местном наречии, по-английски (было на «Апполине» три англичанина) и по-русски (наслушалось меня). Вот тогда началось у матросов недовольство. Мол, злобный дух Негуаро живёт в двухголовом любимце капитана. А тут ещё случилась беда: померли от жёлтой лихорадки два матроса… А Донби-то при чем? Он сам чуть не отбросил ноги от птичьей чумы. Да и я заодно с ним. Но людям из тех племён разве что-то докажешь? Необразованный народ… В общем, ошвартовал я «Апполину» в городе, где портовый офис, прихватил с неё на память спасательный круг, взял в пароходном управлении расчёт и уехал в Европу…

— С Донби?

— Разумеется! Он подрос, умным сделался. Недаром говорят: голова — хорошо, а две — лучше… Поднабрался всяких сведений о жизни, глядючи в телевизор, начал даже о международных делах рассуждать… Я одно время водил теплоходы и паромы с туристами по рекам и каналам Бенилюкса. Донби — всегда со мной… Пассажирам он нравился, такая экзотика! Я его научил танцевать под губную гармошку. И все было хорошо, но вот один случай… Плыла на теплоходе «Мюллерхафен» молодая беременная дама, с мужем-миллионером. Увидела на палубе Донби и грохнулась в обморок: ах, мол, какое чудовище! И от избытка чувств прямо здесь, на судне, родила раньше срока. Скандал, конечно. Мне — во-первых, крупный штраф, а во-вторых, требование: убирайте вашего монстра!

Я говорю:

— Куда?

А чиновники:

— Хоть куда! Продайте в королевский зоопарк!

Это моего Донби в зоопарк! Мы с ним в ту пору были уже не разлей вода. Он такой привязчивый сделался. Подойдёт сзади, положит головы на плечи, клювами осторожненько треплет за уши. Ласковый, будто кошка… Ну, я сказал чиновникам, чтобы шли в зоопарк сами — по-голландски и по-русски. А Донби добавил по-африкански, двумя голосами….

Потом я говорю:

— Поехали в Архангельск, у меня там знакомые…

Он засомневался:

— Холодно там…

— Зато родные края…

— Это у тебя родные. А я африканец…

— Зато в Архангельске нет птичьей чумы…

В общем, уговорил. И несколько лет жили мы там славно, ходили по Двине, по Сухоне, да потом пароходство стало сокращаться, капитанов сделалось больше, чем судов. И уехали мы с Донби в Сибирь. На Иртыш, на Обь. Стал я водить сухогрузы и лесовозы. Тоже сперва было хорошо. К Донби все быстро привыкали, не удивлялись ни двум головам, ни способности к разговорам. Да только разговорчивость эта вышла нам боком. На теплоходе «Росомаха». Ехал там в гостевой каюте важный чин, представитель окружной администрации. Ну, строил из себя демократа, любил поболтать на палубе со свободным от вахты народом. И с Донби иногда обменивался фразами. А Донби однажды возьми и расскажи анекдот про известного политика, время как раз было предвыборное. Гость наш надулся… Нет никаких мер сразу не принял, но вскоре пригласили меня в пароходство и говорят: «У вас, Поликарп Поликарпыч, воспитательная работа в экипаже не на том уровне. Даже страуса своего не можете научить языки держать на привязи, чего уж говорить о матросах… И вообще, возраст у вас пенсионный, не пора ли… так сказать, на отдых…»

А мне какой отдых? Я же на берегу ничего делать не умею!.. Но упрашивать не стал, хмыкнул, хлопнул по столу бумагой с заявлением. А потом, в коридоре уже, сказал этому двухголовому болтуну:

— Из-за тебя…

Он заругался в ответ по-английски и по-африкански. На чиновников и на меня. Ну, потом помирились…

А что делать дальше?

Кое-какие сбережения у меня были, голод не грозил, но не бездельничать же! И тогда (не поверишь, Том!) стали мы свободными артистами. Выступали на перекрёстках в разных городах, бродили от посёлка к посёлку, давали концерты в деревенских клубах. Донби научился танцевать прямо как Виолетта Добужинская (не слышал о такой? Ну и ладно). А вдвоём мы (вернее, втроём) пели под гитару. Конечно, голоса у нас не очень, однако сам по себе факт — двухголовый страус в роли солиста — это ведь не везде увидишь. Платили маловато, время кризисное, поэтому больше не деньгами, а молоком да картошкой, но и это неплохо. Донби сырую картошку лопал двумя ртами за милую душу…

Но жилось нам вольготно, пока стояло тепло. Зимой не погуляешь. И тут повезло — пригласили в цирк. Донби — он занимателен сам по себе, а у меня нашли способности клоуна. Был даже специальный номер: «Капитан Поль и африканское чудо». Я, как умел, жонглировал расписными тыквами и ронял их на голову, играл с Донби в футбол, а он прыгал через верёвку, разговаривал с ребятишками и катал их вокруг арены. Страусы, они — хорошие кони…

— Я знаю! В нашем зоопарке был страус Феня, он тоже катал ребят! И меня… один раз…

— Теперь тебе такой аттракцион обеспечен надолго… Ладно, заканчиваю свои мемуары… Из цирка мы уволились, потому что директор не захотел выдавать артистам зарплату и Донби клюнул его в… ниже поясницы… Это всё ещё было в Сибири. А после скандала с директором я решил, что и правда пора на пенсию. Приехали мы два года назад в мой родной Воробьёвск. Старый дом здесь, родительский ещё, совместное владение с двоюродной Ермилой. Места под крышей, вроде бы хватает, но характер у сестрицы… Сразу невзлюбила моего Донбамбалу… И у него характер стал портиться…

— Тебе детей надо было заводить, а не этого урода, — раздался скрипучий голос. Оказывается, Ермила Евсеевна (пожилая тётка, похожая на одетую в рыжий халат швабру) стояла в дверях.

Страусиный зад с пышными перьями сердито оттопырился.

— Гуляй по своим делам, дир систер, — не оглядываясь, посоветовал Поликарп Поликарпович. — Потерпи нас ещё неделю, а потом живи опять в сладком одиночестве…

Сестрица исчезла, негодующе махнув подолом. Капитан печально отёр острый подбородок.

— Вообще-то Ермила Евсеевна права. Надо было подумать о детях. Но все в дорогах, в плаваньях, вместо дома — каюты. Женат был несколько раз, а потомства не завёл… В цирке на представлениях, когда возился со зрителями-малышами, аж сердце щемило… Да теперь уж поздно… — Он спиной прислонился к дощатой стене. Сушкину стало жаль его.

Донби выдернул из ведра обе головы. Глянул с высоты на капитана.

Дон сказал:

— Не кр-л-ручинься, Поликарп…

А Бамбало звонко предложил:

— Давай споём.

Капитан встряхнулся:

— Давай! Том, вон в углу за бочкой гитара, сделай одолжение, принеси… Спасибо…

Сушкин опять уселся на скамейку. Капитан побаюкал гитару, взял аккорд.

— У де-евушки с острова Па-асхи… Том, слышал когда-нибудь такую песню?

— Ой! Слышал! Мне её Феликс пел, тот, который сделал колечко!

— Тогда все вместе! Начали!

У девушки с о-о-острова Пасхи Украли любо-о-овника тигры! Украли! Любовника! В форме! Чиновника! И съели в саду под бананом…

Пели четырьмя очень разными голосами, и Сушкин старался изо всех сил — чтобы отвлечь капитана Поля от грустных мыслей. А чиновника не было жаль, потому что все это не по правде. На самом деле на острове Пасхи нет никаких тигров, а есть лишь каменные идолы и всякие мелкие суслики. Феликс говорил…

Сусанна Самойловна бежала вдоль воды за пароходом. Перепрыгивала через брошенные на плоский песок старые шины, дырявые ящики, рваные спасательные круги и прочий береговой хлам. Бежать и прыгать было затруднительно. Невзирая на скорость, приходилось сохранять строго вертикальное положение, чтобы не сместились позвонки. К тому же Сусанна Самойловна отличалась крупным телосложением и полнотой. Да и одежда её не была приспособлена к спортивным занятием. Даму облегало чёрное потрескивающее платье, усыпанное стеклянным бисером. Бисер сыпался с платья и оставался на песке, словно застывшая роса…

Такие же бусинки украшали чёрную шляпку Сусанны Самойловны. Впрочем, шляпка бегу не мешала. А вот блестящий от бусинок ридикюль (сумка, похожая на круглый чемодан) и две мелкие сумочки — мешали. Сусанна Самойловна поочерёдно роняла их и поэтому снижала скорость. Она протягивала вслед пироскафу руки и вскрикивала:

— Господин капитан! Подождите! Вы забыли меня!.. Поликарп Поликарпович! Возьмите меня на пароход!.. Господин Поддувало! Вы не имеете права оставлять меня!

Капитан Поль стоял на высоте у поручней и отвечал в электронный рупор:

— Но мадам! Почему вы при отходе судна оказались на берегу?! Это нарушение правил! Что я теперь могу сделать?!

— Меня срочно вызвали на пристань! По делам!

— Какие дела?! После второго гудка запрещено сходить на берег!

— Мне нужно было решить срочный вопрос. По делам ИИ.

Сушкин, стоявший рядом с капитаном, сумрачно хмыкнул.

— Господин капитан, вы обязаны бросить якорь и взять меня на пароход!

— Сударыня! Якорь не бросают, это не сумочка! Якорь отдают. И если я сейчас отдам его, судно развернёт поперёк фарватера. Возникнет затор, грозящий авариями!

— Но я настаиваю! Вы обязаны! Наш ИИ — международное ведомство! Он подчиняется Организации Объединённых Наций!

— Но сударыня! Я не подчинён Объединённым Нациям! Я подчиняюсь диспетчерской службе данного отрезка речной дистанции и владельцу парохода «Дед Мазай», у которого состою на службе! Господину Сушкину!

— Господин Сушкин! Прикажите капитану Поддувало остановиться и посадить меня на пароход! — вопила Сусанна Самойловна, вертикально прыгая через разбитую бочку.

Сушкин взял у капитана рупор.

— Госпожа инспектор, извините! Я не могу приказывать капитану! Во время плавания он полный командир на судне. У него диплом, а у меня нет!

— Но я же… Ай! — Инспектор Контробубова хотела перескочить через перевёрнутую лодку, но замерла в воздухе и опустилась на песок. Потому что на горбатом лодочном днище умывалась крупная портовая крыса Изольда. Она была здешней старожительницей, прекрасно ладила с людьми и удивилась украшенной бисером даме. Села на задние лапы и сделала движение, словно хотела пожать плечами (если такое можно сказать про крысу). Затем на всякий случай прыгнула вниз и ушла под лодку.

Пахло влажным песком и бочками из-под селёдок «Пых-пых», — дышал, удаляясь, «Дед Мазай». Сусанна Самойловна видела над килевым брусом лодки его дымящую трубу и мачту.

— Что же мне делать? — жалобно спросила она вслед пироскафу. Вопрос через мобильник долетел до капитана.

— Самое лучшее, — вежливо посоветовал капитан Поль, — это добраться вам, сударыня, до автобусной станции, взять билет до села Мокроусова и там дождаться нас на местной пристани. Мы придём в Мокроусово рано утром и будем рады встретить вас на борту… — После этого он потянул шнур пароходного гудка, и «Дед Мазай» трубным сигналом приветствовал встречный лесовоз под названием «Откуда дровишки».

Сусанна Самойловна явилась на «Деда Мазая» совершенно неожиданно, перед самым началом рейса. Вернее, даже во время рейса.

…Плавание началось строго в назначенный день и час, через неделю после знакомства капитана Поля и Сушкина.

До этого компаньоны капитана готовили судно в путь. Сушкин в ту пору несколько раз бывал с капитаном на «Деде Мазае», но, по правде говоря, почти не разбирался, что делается. Грузили продукты, тянули по стенам разноцветные провода, устанавливали, большущий компьютер, который назывался БЭН (Большой Электронный Навигатор). Капитан сказал Сушкину:

— По правде говоря, лучше бы его назвать КГГ.

— Это что значит?

— Значит «Куда глаза глядят»…

Сушкин развеселился. И спохватился наконец:

— Дядя Поль, а куда мы поплывём?

— По разным рекам. В педагогической конторе, где я уговаривал отпустить тебя, этот рейс называется «Экскурсия по водным путям региона с целью ознакомления учащихся с географией родного края». Нужно же было что-то написать в документах… Пытались навьючить нам целую группу экскурсантов-школьников, но я объяснил, что рейс пробный, экс-пе-ри-мен- тальный…

— Это как? — У Сушкина недавно появилась привычка выяснять, что значат непонятные слова.

— Опытный то есть. И по флотской инструкции, мол, в нем разрешается участвовать лишь капитану, владельцу судна и одному члену экипажа…

— Донби, да?!

— Именно…

— А правда, есть такая инструкция?

— Я её выдумал. Но тётушки в конторе не разбираются… А может быть, ты хотел плыть в ребячьей компании?

— Нет, — вздохнул Сушкин. Компаний хватило ему в детдомовской жизни. — Я хочу с вами… с тобой и Донби… — Он уже представлял уютный безлюдный пароход, тишину, плывущие мимо бортов берега и белые облака в очень высоком небе…

— Только я немного боюсь…

— Чего ты боишься, дорогой мой Том?

— Как мы тут управимся втроём, без экипажа? Кто-то ведь должен уборку делать, еду готовить, на вахте стоять…

— О, не волнуйся! Донби справится с хозяйством, он мастер на все руки. То есть на оба клюва. А наш Ка Гэ Гэ сам будет следить за навигационной обстановкой и прокладывать курс! Мы живём в век новейшей электроники. Наша задача — лишь изредка поглядывать с мостика, и махать капитанам встречных судов. Да ещё поднимать и опускать флаг утром и при заходе солнца…

Сушкин уже знал, что «Дед Мазай» будет нести на корме флаг Воробьёвского пароходства — разделённый по диагонали на белую и синюю части и с жёлтым якорем посередине. А на мачту поднимут зелёный вымпел с жёлтой фигуркой зайчонка. Эту эмблему придумал Сушкин. «Потому что дед Мазай возил зайцев, ну и наш пироскаф… у него имя в честь деда…»

— Здравое суждение, — согласился капитан Поль. И заказал вымпел в мастерской пароходства. Потом объяснил:

— Этого «зайчика» мы спускать на ночь не станем. Вымпел остаётся поднятым на все время плавания. Такова традиция…

Кажется, он ждал вопроса: что такое традиция? Но Сушкин это слово знал. И сказал о другом:

— А вот такой традиции, наверно, нигде на свете нет: новейшая электроника на старейшем пироскафе…

Капитан покивал:

— Да, в этом видится некоторая парадоксальность.

— Некоторая… что?

— Необычность и противоречивость….

— Но она ведь не вредная, да?

— Ни в малейшей степени! Наоборот, украшает жизнь… Без неё было бы ужасно скучно… Такова уж человеческая натура. Казалось бы, человек должен стремиться к безмятежному существованию и необременительным развлечениям… а нас тянет к дальним плаваниям и неизвестности… Ну, тебя — это понятно: в юности хочется остроты ощущений. А меня-то чего на старости лет понесло в дальний путь?..

Донби, который был рядом, непонятно хмыкнул двумя ртами.

Бамбало пропел девчоночьим голосом:

А Дон картаво сказал:

— Дяде Полю опять захотелось пр-л-риключений.

— А они будут? — азартно спросил Сушкин.

— Ха-ха… — Сказал Донби обоими гортанями.

Капитан Поль ответил умудрённо:

— В плавании как без них?.. Остаётся надеяться, что без большого риска и в разумных пределах… — А потом крякнул так, что можно было принять его слова за шутку. Но Сушкин принял всерьёз И потёр локти, на которых высыпали мурашки…

Провожать «Деда Мазая» и его владельца отправилось множество народа. Ну не все население «Фонариков», однако человек тридцать. Сушкин по совету капитана всех пригласил на палубу. Было решено, что провожающие прокатятся до пригородной пристани Малые Воробьи, а с неё вернутся автобусом в детдом.

«Дед Мазай» трубно погудел, выпустил чёрные кольца дыма, захлопал громадными колёсами и вышел на середину Томзы. Ребята толпились у поручней верхней палубы. Венера Мироновна смотрела, чтобы никто не сыграл в воду. К Сушкину подошла Капка Бутырина. Сказала, не пряча зависти:

— Счастливый…

Он не стал отпираться:

— Ага…

Рядом оказался Огурец. Протянул зелёную бумажку.

— На. Я же обещал…

— Да ну! Не надо…

— Бери, Сушкин. Долг есть долг…

Сушкин не первый раз уже подумал, что Огурца стоило, пожалуй, взять в плавание. Но тот окончил девятый класс, должен был поступать в механический колледж, какие уж тут путешествия…

До Малых Воробьёв шли недолго. Ошвартовались у дебаркадера. Все по очереди стали подходить к Сушкину, пожимать руки, хлопать по спине и говорить «Ну, давай» и «Ни пуха, ни пера…»

За тысячу километров, с дальнего тепловоза позвонил по мобильнику помощник машиниста Феликс, посоветовал:

— Ни пера тебе, ни пуха, не теряй кольца из уха!

— Ага! Я не потеряю! — и Сушкин потрогал затеплевшее колечко.

Соседи по спальне Илюшка и Толик с полминутки повисели у Сушкина на плечах (у того даже малость защекотало в горле).

— Дети, пора! — торопила Венера Мироновна. Все сошли на пристань, а она почему-то вздохнула и погладила Сушкина по белобрысым прядкам. — Обещай, что будешь умницей.

— Ага, я буду, — искренне пообещал Сушкин. — Счастье сидело в нем рядышком с лёгкой печалью расставания.

Ребята теперь махали уже с пристани. Донби кивал им обеими головами с высоты трёхметрового роста и кажется, что-то неразборчиво пел. Из провожавших осталась у трапа только Венера Мироновна. Она торопилась что-то сказать капитану и нервно оглядывалась…

Вот тут-то и возникла госпожа из важного ведомства.

Крупная дама в усыпанном бисером чёрном платье решительно раздвинула детей и пошла по сходням. На полпути сходни прогнулись, дама ойкнула, но не сбавила скорости. Ступив на палубу, она вскинула голову.

— Господин капитан! Господин капита-ан!

Тот поправил сверкающую фуражку и шагнул навстречу.

— Слушаю, сударыня. Что вам угодно и с кем имею честь?

— Вы имеете честь с Контробубовой Сусанной Самойловной, уполномоченным инспектором ИИ, независимого педагогического ведомства ООН, которое командировало меня на ваш пароход.

— А позвольте узнать… с какой целью? — Похоже, он хотел сказать «а на кой черт», но помешало воспитание.

— С целью наблюдения, — отрезала госпожа Контробубова. И почему-то подозрительно глянула на Донби маленькими блестящими очками.

У Сушкина стало холодно и скользко в желудке.

— Простите, наблюдения за чем? И за кем? — оч-чень сдержанно спросил капитан.

— За всем! И прежде всего за тем, как станет вести себя мальчик и как здесь к нему будут относиться.

— Прекрасно будут относиться! — не выдержал Сушкин.

— Мальчик, не перебивай старших!.. Кстати, почему ты босой?!

Сушкин лишь полминуты назад стряхнул сандалетки, чтобы ощутить подошвами тёплые доски палубы. И вообще почувствовать себя настоящим Томом Сушкиным, хозяином славного пироскафа. И он не выдержал. Понял, что пришло время войны. Он дерзко сообщил:

— Потому что я хозяин судна!

Эти слова как бы отскочили от дамы с бисером, как горох от танка.

— Ты, может быть, и хозяин судна, но ведомство ИИ — хозяин всех детей на планете. И тебе придётся выполнять его требования, иначе будешь изъят и перемещён!

— Че-во-о? — Сушкин испугался, но ещё больше разозлился. И глянул на капитана. А капитан — на Венеру Мироновну. А та — на госпожу Контробубову.

— Но Сусанна Самойловна… Ведь все было согласовано. Есть решение гороно и разрешение облоно…

— Они не действительны! Вчера президиум ИИ рассмотрел вопрос и постановил, что ребёнка нельзя отпускать в такую поездку без нашего представителя. Мальчик в сопровождении постороннего мужчины — это потенциальная опасность…

— Съем я его, что ли?! — не выдержал капитан Поль.

— Всякое бывало, — невозмутимо отозвалась инспекторша непонятного ИИ. — Капитан, где будет моя каюта?.. Кстати, вот мои документы… — Она достала из блестящего саквояжа пачку бумаг. Капитан посмотрел на них так, что сразу стало ясно: куда госпожа Контробубова должна их засунуть.

А потом снова посмотрел на Венеру Мироновну.

Та пожала плечами: от меня, мол, ничего не зависит.

— Позвольте вас на два слова, — попросил её Капитан Поль.

Они отошли и заговорили о чем-то — сбивчиво и очень тихо. Однако Сушкин левым настороженным ухом (которое с кольцом) различал некоторые фразы:

«Но Поликарп Поликарпович… как я могу?» — «Это же пустяк. Всего минута…» — «Это против правил…» — «Какие здесь правила? Вы будете ни при чем…» — «Но я…» — «Благодарю вас, дорогая Венера Мироновна. Вы мне сразу показались замечательной женщиной…» — «Однако же…» — «Ну и что… При новой встрече я расскажу вам о герцогине Ваффенбургской, которую вёз однажды на свадьбу дочери по Дунаю. Она…» — «Но Поликарп Поликарпович…» — «Вот и чудесно…»

Венера Мироновна вернулась к госпоже Контробубовой.

— Сусанна Самойловна, обнаружилось некоторое обстоятельство. Могут возникнуть служебные трения между облоно и президиумом ИИ. Надо уточнить… Сойдём на пристань, это всего минута.

— А почему не здесь?

Венера Мироновна выразительно глянула в сторону капитана: лучше, мол, когда его нет поблизости. Сусанна Самойловна поджала губы, но пошла (очень прямая) по трапу. Вместе с бумагами, сумочками и ридикюлем. Венера Мироновна — за ней.

Капитан посмотрел на Донби, который рядом постукивал по доскам костяными пальцами.

— У нас минута…

— Да, капитан, — с непривычной строгостью отозвался Донби голосом Дона. А Бамбало прямо с нижней палубы протянул голову в окошко рулевой рубки. Кажется, за что-то уцепился там клювом. Капитан пошёл на мостик. Сушкин за ним. И шёпотом спросил:

— Ой, а что сейчас будет?

— То, что полагается, — невозмутимо отозвался капитан Поль. И громко скомандовал:

— Донби, время!

«Дед Мазай» коротко гукнул. Колёса осторожно шлёпнули по воде, два могучих пристанских матроса молча налегли на шесты, которыми упирались в борт пироскафа. Между круглым кожухом колеса и пристанью открылся просвет чистой воды. Он спешно расширялся. Колёса зашлёпали энергичнее. Дебаркадер заскользил назад.

— Господин капитан! — долетело с берега. — Господин капитан, остановитесь!..

Ну, у а что было дальше — известно.

Пили чай…

На верхней палубе, впереди рулевой рубки, поставили круглый стол с похожим на медный глобус самоваром. Капитан и Сушкин устроились за столом, а Донби прилёг на падубе, сложив суставчатые ноги под пернатое туловище. Перед ним стояло ведёрко с чаем и плошка с кубиками рафинада.

На самоваре пыхтел и попискивал фарфоровый чайник. Пироскаф «Дед Мазай» тоже пыхтел, но не попискивал — это было бы для него не солидно.

Кстати, «Деда Мазая» теперь называли только пироскафом, слово «пароход» было почти забыто. Капитан Поль объяснил Сушкину и Донби, что в старину «пироскаф» был обычным термином. У поэта Баратынского, который жил в одно время с Пушкиным, есть даже стихи с таким названием…

— Слышали про стихотворца Баратынского? — спросил дядя Поль.

Сушкин честно сказал «не-а…». А Донби, который (по капитанским словам) «нахватался верхушек», сообщил, что про Баратынского слышал, но стихов о пироскафе не помнит.

Дядя Поль, отвалившись к спинке скрипучего стула и помахивая плюшкой, процитировал:

Ну, каково?.. Чего молчите?

Донби картавым голосом Дона заметил, что стихи малость «стар-л-ромодные». И неточные.

— Где здесь ср-л-редиземные волны?..

— И паруса нету, — осторожно добавил Сушкин. Ему не хотелось обижать капитана, однако отступать от правды тоже не хотелось. — Разве на пироскафах ставили паруса?

— Конечно, ставили! Сколько угодно! И мы поставим, если появится необходимость! У нас есть подходящий брезент для накрывания палубного груза!..

— Ну, все равно… — не сдался Донби (теперь уже голосом Бамбало). — Ты, Поликарп, для точности картины встань над кормой и возьми свисток. Баратынскому понравилось бы.

Но капитан Поль сказал, что важна не точность картины, а красота и сила поэтических образов, в которых его собеседники ничего не понимают («Я, судари мои, был о вас лучшего мнения»).

А торчать над кормой и дуть в свисток ему было неохота. Электронный судоводитель БЭН (или КГГ) и без него великолепно управлял пироскафом. Вёл его не «Куда Глаза Глядят», а строго по курсу, заложенному в компьютерной памяти. Отмечал в ней все бакены и береговые вехи с треугольными и квадратными знаками. Поэтому капитан вольготно устроился на стуле, вытянув тощие, как у Донби, ноги. Он возложил на край стола ступни в дырявых парусиновых туфлях. Объяснил, что это не признак невоспитанности, а поза, которую позволяют себе на Миссисипи и Миссури многие заслуженные капитаны. Он был сейчас в полосатых красно-белых шортах, будто сшитых из американского флага, и в просторном рваном свитере.

— Любимый, — сказал он про свитер Сушкину. — Я много лет в нем стоял ночные вахты, если поблизости не было посторонних глаз. Привык… У Пушкина сказано:

Похоже, что оказавшись в привычной обстановке, на речном просторе, капитан Поль отдыхал душой и радовался жизни. Он и раньше был словоохотлив, а нынче говорил особенно много. Прозой и стихами.

— Это тоже Пушкин сочинил? — спросил Сушкин, отдуваясь (он выпил уже четыре стакана час с брусничным вареньем).

— Это сочинил я, — скромно признался капитан.

— Не хуже, чем у Пушкина! — честно похвалил Сушкин. Однако Донби (который Бамбало) сказал, что хуже.

— Нельзя внимать красоте. Внимать можно тишине или звукам…

— Придира, — огрызнулся капитан. — Жалкий педант.

— А что такое «педант»? — оживился Сушкин. Капитан с удовольствием разъяснил:

— Мелочная личность, которая стремится выполнять все, даже самые пустяковые, правила и этим портить жизнь себе и другим. В общем, в точности наш Донби… Впрочем, я привык…

Зацепившись за последнее слово, Сушкин стал думать о привычках. Они в самом деле могут заменять счастье? Вот, например, он привык трогать у левого уха колечко. Это добавляет в жизни счастья?.. Потрогал. Мочка уха затеплела. И Сушкин подумал, что самую капельку (чуть-чуть, но все-таки!) добавляет… И вдруг сразу сочинилось:

Ура, получилось! Конечно не как у Пушкина (и даже не как у этого… у Баратынского), но все равно складно.

Сперва он хотел похвастаться своим сочинением, но застеснялся. Вдруг педант Донби скажет, что здесь неточная картина. Мол, не «нам» она обтекает, а пироскафу и не бока, а борта… Но все равно было хорошо на душе, и Сушкин подумал: а что надо для ещё большей радости жизни? И спросил:

— Дядя Поль, а можно мне тоже положить пятки на стол?

— Конечно, можно! Ты же на своём судне!

— Но я ведь ещё не заслуженный капитан… И пятки не в туфлях, а голые…

— Не будем педантами, — сказал дядя Поль. — Верно, Донби?

Донби пошевелил пернатым телом и высказался голосом Бамбало:

— Можно… если пятки не совсем немытые.

— Я их днем ополаскивал под шлангом…

— Тогда разр-л-решается, — изрёк своё мнение Дон.

Сушкин отодвинулся на стуле и водрузил пятки на край столешницы. Встречный ветерок восхитительно защекотал ступни.

«Видела бы меня сейчас Венера Мироновна», — мелькнуло у Сушкина. Это была забавная мысль, он хихикнул. Но… следом пришла другая мысль, уже не забавная: «Видела бы Сусанна Самойловна Контробубова…» Сразу испортилось настроение. Так, что это сразу отметил капитан Поль:

— Том, что с тобой? Ты как-то сразу обмяк, будто проткнутый шарик…

— Да. Потому что вспомнил. Эта… Контробубиха… она ведь завтра догонит нас в Мокроусове.

Наступило молчание. Потом Дон сказал:

— Пр-л-роклятье…

— Ме-ерзкая ситуация, — поддержал его Бамбало с интонацией капризной козы.

Лишь капитан Поль остался невозмутимым.

— Это будет лишь завтра утром. А, как известно, утро вечера мудренее…

Такие слова всех успокоили. Если не совсем, то больше, чем на половину. Не хотелось портить хороший вечер… Но все же через несколько минут Дон вернулся к этой теме:

— Отвр-л-ратительная особа. И ведомство её отвр-л-ратительное…

— Да. И название к него противное, — согласился капитан, выпуская из трубки густой дым. — Кха… Кстати, знает ли кто-нибудь, что означает эта поросячья аббревиатура ИИ?

Сушкин от любопытства сдёрнул ноги со стола.

— А что такое эта… аб… ап… брикатура?

— Аббревиатура, — повторил капитан. — Это название, которое складывается из начальных букв разных слов. Например, ВРП — Воробьёвское Речное Пароходство. ГПС — грузо-пассажирское судно… ООН — Организация Объединённых наций… А что такое это ИИ?

— Я знаю, — сообщил Дон, который часто смотрел телевизор и был в курсе многих событий. — Это Изымательная Инспекция. Про неё теперь все время говорят в разных передачах. Эти тётушки ищут причины, чтобы изымать из семей и отправлять в приюты ребятишек…

Бамбало его поддержал:

— Да! Вы же слышали, как она сказала: «Будешь изъят и перемещён».

«Ну, меня-то некуда перемещать, — подумал Сушкин. — я и так в приюте». — Но тут же сообразил, что и его смогут изъять. С «Деда Мазая», который стал уже родным… А ещё он вспомнил Владика Горохова…

— Да, у нас было такое! Эти тётки, они называются «иишницы», ходили по школам и говорили ребятам, чтобы те звонили в эту контору, если к ним плохо относятся дома. «Мы придём и защитим вас от несправедливости»… Ну вот, один третьеклассник, Владик Горохов, дома поспорил с мамой. Не захотел мыть посуду после завтрака, а она сказала, что поставит его в угол. Он разозлился и звякнул с мобильника иишницам, что его угнетают. Те примчались с полицией, с сиренами и даже с телекамерами. Ухватили Владика под мышки — и к нам в детдом. Он через полчаса опомнился, давай реветь: «Хочу к маме». А тётки ему: «Не-ет, будешь теперь жить здесь, потому что мама тебя воспитывает несправедливо!» А тут ему ещё ребята напинали. Не сильно, а чтобы не ябедничал на маму… Он ревел, ревел, а потом с разбега выбил собой окно и бегом домой. Тётушки за ним…

Сушкин передохнул.

— А дальше? — спросил Донби двумя клювами.

— Ну, добежал, успел… А на дворе у них было хозяйство: гуси, куры и петух Маршал. Говорят, боевой мексиканской породы… Иишницы подбежали, а Владик сказал Маршалу: «Фас!»… Теперь они туда близко не подходят…

Капитан посмеялся. Но Донби (голосом Дона) заметил насуплено:

— Не всегда бывают такие бр-лаго-получные финалы…

Капитан завозился и тоже убрал ноги со стола.

— Что-то я не пойму. Зачем забирать детей из родного дома?

— Этого никто не понимает, — печально отозвался Бамбало. — Но так теперь делается в разных странах. Один профессор выступал в передаче «Парадоксы нашего времени» и…

— А что такое парадоксы?

— Ох, Том… — сказал терпеливый Бамбало. Это значит несуразности… Профессор говорил, что скорее всего ИИ — это диверсия злобных инопланетян. Они хотят захватить нашу планету, а для этого надо безболезненно искоренить землян. И проще всего это сделать, если оставить детей без родителей. И те, и другие в конце концов вымрут от тоски. Дети не могут жить, если им некого любить. Если у них нет семьи…

Сушкин не сдержался, вздохнул.

— Том, — быстро сказал капитан Поль. — Семья это не обязательно мама и папа. У тебя есть дружный экипаж «Деда Мазая». И в случае чего храбрый Донби сумеет показать себя не хуже мексиканского петуха Маршала… Да и я ещё не совсем стар… Иди сюда, садись поближе.

Сушкин подошёл со своим стулом и сел вплотную к капитану. Щекой прижался к его плечу. От ветхого свитера пахло табаком и ещё чем-то таким… капитанским.

— Мы тебя не отдадим никаким иишницам, — пообещал капитан Поль. — А название у них действительно свинское… мне даже вспомнились подходящие стихи. Том, ты слышал про поэта Маршака?

— Ага! «Дама сдавала багаж…»

— Да… Но я про другие стихи. Они о том, как опытный хряк учит жизни маленького поросёнка Тот огорчается, что не умеет хрюкать, а боров утешает:

Сушкин развеселился. Ему представился жизнерадостный Нуф-Нуф, которому щекочут голый тугой живот. И удивило Сушкина, что капитан слегка загрустил.

— Дядя Поль, ты чего? Это же смешные стихи. И даже совсем не про то «ИИ».

— Ты прав, мой друг. Но… все-таки немного и про то… Меня скребёт, что по отношению к мадам Контробубовой мы тоже допустили некоторое свинство… То есть, я допустил…

— Какое?! — Сушкин от возмущения взлягнул голыми пятками.

— Ведь это же из-за меня она застряла на берегу…

— Она сама виновата!

— Как сказать… Должен признаться, что это я уговорил милейшую Венеру Мироновну отвлечь её разговором… по вымышленной причине. Она сперва не хотела, но потом сказала, что делает это ради тебя… Видишь, ты недолюбливаешь Венеру Мироновну и даже называешь её Афродитой Нероновной, а она…

— Её все так называют! Это не со зла!

— …А она ради тебя «пошла на сделку с совестью». Так она выразилась…

— И ты пошёл, — напомнил Бамбало с ласковым ехидством.

— И я…

— Ну и не шли бы… — набычился Сушкин и отодвинулся. Не нравился ему этот разговор.

— Тогда было бы ещё хуже… — Капитан взялся снова разжигать трубку. — Если бы мадам ИИ осталась с нами, получилось бы ещё больше свинства. Не на два, а на двадцать «И».

— Вот видишь. У тебя, дядя Поль, не было выхода… — Сушкин придвинулся опять и покашлял от дыма. — И нечего грустить…

— Я грущу из-за несовершенства мира…

— Из-за чего?

— Плохо все устроено. Хочешь совершить доброе дело, и обязательно возникает свинская альтернатива…

— Что возникает? — Сушкин азартно растопырил локти. — Какая аль… трен…

— Аль-тер-на-тива… То есть необходимость выбора. Причём такого, когда и так скверно, и этак ещё хуже…

— От несовершенства мира Поликарп страдает всю жизнь, — ясным голосом сообщил Бамбало. — Он такой…

— Да, я такой! — взвинтился капитан Поль. — Если бы я был другой, то двадцать лет назад пинком вышвырнул бы с «Апполины» чёрного мальчишку со страусёнком, у которого на тощих шеях болтались две полудохлые головы. И теперь это двухголовое чудище не ехидничало бы по адресу старого Поликарпа…

— Да ладно тебе, Поль, — быстро сказал Дон. — Чего ты… Мы же шутя… Том подумает, что ты и пр-л-равда такой обидчивый…

— А я и есть такой, — сообщил капитан сквозь дым. — И, между прочим, не терплю, когда хихикают над моим отношением к женщинам. Я всегда к ним относился по-джентльменски. Ко всем… Даже к моей второй жене Паулине-Эквивалетте, которая была родом с реки Укаяли и отличалась нравом анаконды… Даже к герцогине Ваффенбургской (я о ней уже упоминал)… Даже к моей двоюродной сестрице Ермиле Евсеевне. Кстати, Том, она шлёт тебе привет, говорит, что ты ей понравился…

— Спасибо, — буркнул Сушкин.

— Да… — продолжал капитан. — И мне горько вспоминать, как пожилая дама Сусанна Самойловна, роняя сумочки и прыгая через ящики и коряги, пыталась угнаться за моим судном. Том, ты помнишь это?..

— Помню, — насуплено отозвался Сушкин. — Но ведь никто её не заставлял… А ещё я помню про другое.

— Про что же? — суховато спросил капитан.

— Про Владика Горохова. Как он бежал от детдома, весь в порезах от разбитых стёкол…

После этого все молчали. И может быть, вечер оказался бы испорчен размолвкой, но на поясе капитана, под свитером, запищал мобильник. Дядя Поль прижал его к уху. Заулыбался и сообщил:

— Это звонит Венера Мироновна. Она желает нам спокойной ночи и сообщает, что Сушкину пора спать.

— Даже здесь нет покоя, — проворчал Сушкин. И сразу почувствовал, что его в самом деле отчаянно клонит в сон.

Солнце ушло за береговую кромку с чёрным гребешком леса. От воды запахло камышами. В береговых заводях мелодично кричали лягушки.

— Мы послушно укладываемся, Венера Мироновна, — сообщил капитан в микрофон. — Только совершим ещё один ритуал. Спустим флаг… Донби, размотай флагофал. А мы с Томом поднимемся. При спуске флага полагается стоять…

Утром Сушкина не будили. До десяти часов. Он проспал бы и дольше, но в его персональную каюту сунул голову Дон.

— Том, иди к тер-левизору! Сейчас будут вчер-лашние новости! Пр-ло нас!

Сушкин выскочил на палубу, под тёплое солнышко. У рулевой рубки, под парусиновым навесом, был привинчен к стенке плоский телевизор. Бодрый улыбчивый дядя с лысинкой рассказывал:

— …пароход, который, как уже сообщалось, выиграл в лотерее фирмы «Мир антиквариата» воспитанник детского дома «Фонарики» Фома Сушкин… — (Сушкин поморщился). — Вчера это уникальное судно «Дед Мазай» вместе со своим юным владельцем, под командой опытного капитана Поликарпа Поликарповича Поддувало и в сопровождении их удивительного спутника Донби отправилось в летнее плавание по… — Голос поперхнулся и смолк.

— Паршивый аппарат, — сказал капитан. — Идём в салон, там экран лучше…

Но Сушкин замотал головой. То, что скажет ведущий, он и так знал. Главное, это увидеть пироскаф на воде — полностью, во всей красе…

Дело в том, что Сушкин никогда ещё (как это ни странно!) не видел «Деда Мазая» со стороны. У причала пироскаф казался слишком большим. Его можно было разглядывать лишь по частям: корму, кожухи и лопасти колёс, корму с задними каютами, носовую оконечность с якорной лебёдкой, ограждения палуб, рубку, трубу, мачту… Вместе все это одним глазом было не охватить. Издалека стоявший у Воробьёвской пристани «Дед Мазай» целиком тоже был неразличим. Его загораживали всякие будки, цистерны, вышки… Была фотография, где «Трудовая слава» отпечатана во всю длину и высоту — от кормы до носа и от ватерлинии до клотика. Но на ней пароход казался каким-то ненастоящим, как модель. К тому же, перед отплытием пароходство попросило снимок назад. Это, мол, его, пароходства, имущество…

А сейчас можно будет наконец-то увидеть «Деда Мазая» во всей красе, на широкой воде, в движении!..

И Сушкин увидел! Как пироскаф отвалил от дебаркадера, вышел на середину реки, бодро захлопал красными лопастями, засверкал белым лаком колёсного кожуха, на котором красовались крупные зелёные буквы:

Снятый с отдаления, пироскаф казался не очень большим, но удивительно красивым. Той старинной красотой, которой отличаются автомобили столетней давности, первые самолёты и паровозы с похожими на бочки топками, высоченными трубами и медными рычагами. Казалось бы, совершенно устаревшие машины, а смотреть на них радостно… И был «Дед Мазай» удивительно уютным, своим.

«Мой…» — вздохнул про себя Сушкин. И понял, что не променял бы пироскаф ни на какие великанские яхты с бассейнами и вертолётными площадками, которые строят себе нынешние олигархи.

Сушкину захотелось пройтись колесом по тёплой, пахнущей старым деревом палубе. И он прошёлся. И получилось так, что остановился перед капитаном вверх ногами. Дядя Поль взял его за щиколотку, перевернул, поставил вверх макушкой.

— Доброе утро, Том…

— Ага. Доброе… Ой! У меня идея!

— Излагай, — велел капитан.

— Дядя Поль, мы ведь будем останавливаться у каких-нибудь городов?

— Безусловно. Для заправки и знакомства с окрестностями…

— А там есть мастерские, где шьют всякие фуражки и шляпы?

— Гм… полагаю, что да…

— А можно будет мне заказать бескозырку с ленточкой и надписью? У меня есть пять долларов…

— Гм… — опять сказал капитан. А стоявший рядом Донби непонятно крякнул двумя клювами.

— Дон, давай, — велел капитан.

Дон изогнул двухметровую шею, сунул голову в открытое окно рубки и достал из него…

Бескозырку!

Не какую-то детскую, как из магазина «Кот Леопольд», а настоящую, флотскую. Белую, с чёрной лентой, которая опоясывала околыш и спускалась от него двумя вымпелами. По околышу шла золотая надпись: «Дѣдъ Мазай». Кончики лент были украшены блестящими якорями — той же формы, что на белой водолазке Сушкина.

Сушкин тихонько взвизгнул. Нахлобучил бескозырку, потом надел набекрень. Глянул, как в зеркало, в экран телевизора, который только что выключился сам собой.

— Ух ты-ы…

— Годится? — спросил капитан.

Сушкин ткнулся носом в его «табачный» свитер (бескозырка чуть не упала).

— Дядя Поль! Ты… это… самый лучший на свете дядя Поль…

— Я всегда это знал, — с достоинством сообщил капитан.

— Дон, Бамбало! Вы тоже самые лучшие! — спохватился Сушкин.

Те, кажется, застеснялись. А Сушкин увидел (уже не первый раз), какие они симпатичные. С улыбчивыми розовыми ртами, с удивительно пушистыми ресницами вокруг большущих коричневых глаз. С почти человеческими «лицами». Лицо Дона было более серьёзным, чем у «лирического» Бамбало, однако оба — очень похожие, как близнецы. Впрочем, близнецы и есть…

Капитан притворился строгим:

— …Теперь вот что. Раз вы, господин судовладелец, бессовестно проспали подъём флага, то хотя бы приготовьтесь к завтраку. Надевать штаны и рубашку не обязательно, а умыться необходимо. Это должны делать все, даже всякие там «владельцы заводов, газет, пароходов». То есть пироскафов. Донби, протяните-ка сюда шланг…

И в тощего Сушкина ударила упругая струя. Весьма даже прохладная.

— Ай! Спасите!

Донби загородил путь к бегству вытянутой, как шлагбаум, ногой.

— Не на-адо! — вопил Сушкин, танцуя среди радужных брызг. — Бескозырка размокнет!

— Не беда, — рассудил дядя Поль. — Это же флотский головной убор, а не дамская шляпка…

И при этих словах Сушкина резанул страх. Он был гораздо холоднее струи. Мигом вспомнилась чёрная шляпка с бисером.

— Ой, подождите! А эта… Сусанна! Она где? Она догнала нас в Мокроусове?

Капитан потёр свежевыбритый подбородок.

— Видишь ли… В Мокроусове оказался занят причал. Там неожиданно ошвартовалась угольная баржа, и никак было не подойти… Я объяснил госпоже Контробубовой, что теперь у неё единственный выход: сесть на поезд и догнать нас на станции Старые Барабанщики через двое суток.

— Ругалась? — радостно хихикнул Сушкин.

— Она стенала, как донна Роза-Мануэлла в сериале «Заложники Рио-Эскамбреро», — печально объяснил Бамбало.

— А капитан Поль снова стр-л-радал от угрызений джентльменской совести, — вставил Дон. — «Ах, у несчастной пожилой госпожи ИИ опять из-за меня возникли тр-л-рудности»…

— Но ведь никто не виноват, что там оказалась баржа! — воскликнул Сушкин.

— Конечно, никто, — ласково подтвердил Бамбало. — И никто на свете не узнает, о чем наш добрый капитан беседовал по радио со шкипером этой баржи, которая сперва шла у нас в кильватере, а потом вдруг оказалась впереди… Хи-хи…

— Клевета! Ни о чем я с ним не беседовал!.. И вообще, хватит издеваться над старым Поликарпом! Вечные шуточки… Ещё немного, и я уйду в отставку!..

— Дядя Поль, не надо! — почти всерьёз испугался Сушкин.

— Тогда иди чистить зубы…

— Ты совсем как наша Афродита… — проворчал Сушкин.

— Это не самое плохое сравнение, — хмыкнул капитан. — Кстати, она уже звонила и желала «семь футов под килем». А какие там «семь», когда нет и двух. Того и гляди, сядем на мель…

На мель не сели. Наоборот, глубина стала больше, и «Дед Мазай» бодро шлёпал вдоль правого берега. Приветствовал гудками встречные теплоходы и баржи. Капитан отключил на полчаса электронную систему КГГ и разрешил Сушкину самостоятельно поуправлять пироскафом. Это было не-о-бык-но-вен-ное ощущение! Душа замирала от восторга, когда «Дед Мазай», послушный поворотам большущего рулевого колеса, направлял плоский тяжёлый нос то вправо, то влево. На носу, подвешенный к специальной опоре, сверкал колокол с названием пироскафа (кстати, такой же, только поменьше, висел и на рулевой рубке)… Конечно, капитан позволял Сушкину стоять на руле, когда поблизости не было встречных судов, опасного берега или отмелей. И сам на всякий случай был поблизости от штурвала.

А на носу, рядом с колоколом, нёс наружную вахту Донби. Между его расставленных ног стояло ведро с песком. Донби втыкал в него то одну, то другую голову.

— Дядя Поль, а почему он так? Боится чего-то?

— Вовсе нет! Это глупые выдумки, что страусы прячут голову в песок, если чего-то пугаются! На самом деле они просто ищут уединения, когда устают от окружающей суеты…

— А Донби-то от чего устаёт?

Кругом была тишина, солнечный простор, безлюдье…

— Бамбало и Дон просто отдыхают по очереди. Если они станут наблюдать за рекой и берегами вдвоём, у вахты станет раздваиваться внимание.

Капитан снова включил КГГ и устроился в парусиновом кресле. Сушкин — напротив, верхом на стуле. За окнами рубки тянулись низкие, поросшие ивняком берега. Кстати, довольно однообразные. Сонно гудел неподалёку шмель. Шмели все эти дни то и дело крутились рядом с Сушкиным. Но они были добродушные, и Сушкин сносил их терпеливо…

В окна влетал прохладный ветерок и качал старинные занавески с бомбошками.

— Том, дитя моё, — тоном тёти Полли спросил дядюшка Поль, — тебе ещё не надоело наше плавание? Путь не кажется однообразным?

Сушкин от возмущения дрыгнул босыми, успевшими изрядно загореть ногами.

— Мне?! Однообразным?! Да я готов так плыть сто дней подряд! Целый год подряд!

В самом деле, он впитывал в себя речной простор и синеву. Растворялся в теплом солнце. И… да, он чувствовал себя частичкой пироскафа, который сам был частью удивительного летнего мира…

Капитан покивал (кустики волос на его висках покачались, как пушистые хвостики).

— Целый год подряд?.. В необозримо далёкие времена, когда я учился в начальной школе, октябрятская вожатая Соня разучивала с нами песню… Дай-ка, голубчик, мне музыкальный инструмент…

Сушкин вместе со стулом поскакал в угол и вернулся с обшарпанной гитарой, про которую капитан Поль говорил, что она испанская, из города Сомбро Негро. Капитан взял, тронул струны. Донби выдернул голову Бамбало из ведра, и обе головы повернулись к рубке.

— Значит, так… — сказал стародавний октябрёнок Поль и хрипловато запел:

Ну и так далее… — Дядя Поль прихлопнул струны. — Глуповатая, конечно, песенка, а вот помнится до сих пор…

— Не такая уж глуповатая, — рассудил Сушкин. — Весёлая… Только там не везде правильно. «Роща из кокос», «Наедимся тех орех»… Или это такой поэтический образ, да?

— Да. Точнее, поэтический приём… Ты умница, Том, чувствуешь поэзию… А какие песни ты знаешь? Кроме «Девушки с острова Пасхи»?

— Ну, всякие… Например, «Жил отважный капитан»… «Потому что мы пилоты»… «Прощайте, Скалистые горы…».

— Давай про пилотов, вместе. Не стесняйся!

Сушкин и не стеснялся. Спели про пилотов, про Скалистые горы, про отважного капитана. А потом ещё «Весёлый ветер», «Ты ждёшь, Лизавета…» и «Отзвенели песни нашего полка…» — этому печальному маршу научил Сушкина Феликс.

У Сушкина получалось неплохо (недаром все-таки четвёрка по пению). Капитан пел хрипловато, но, как говорится, «душевно» (особенно про Лизавету). Донби пристроился снаружи рубки и подпевал двумя голосами: Дон сдержанно, с мужественными нотками, Бамбало же — лирично.

— А кто будет следить за фарватером? — сказал капитан Поль.

— Да чего там следить? Впереди — никого… — беспечно отозвался Бамбало. — Давайте «Как провожают пароходы»…

Но оказалось, что впереди «кого». Из-за поворота вылезла низко сидящая наливная баржа и стала делать белым флагом отмашку: возьмите, мол, вправо. Электронный КГГ послушно взял. Разошлись левыми бортами. На борту баржи канителились со швабрами два толстых парня в драных тельняшках. Дурные какие-то, не как на других судах. Загоготали, заорали:

— Эй, на «Мазае»! Вы кто такие? Плавучий музей? Вы на выставку речных редкостей или на пароходное кладбище?

Сушкин от досады взялся за колечко, стал думать: как ответить? Капитан Поль ответил раньше, через мегафон:

— Ай, испугал! — захохотал один парень и стал отбирать у другого банку с пивом.

Надо сказать, что капитан оказался прав. Через полчаса из диспетчерской радиосводки стало известно, что баржа Т-62 с грузом керосина с ходу въехала на мель у деревни Кастрюлино…

— К вопросу о кастрюлях, — встряхнулся дядя Поль. — Донби, не пора ли подумать про обед?

— Тогда пускай Том будет вперёдсмотрящим, — решил Дон.

— Ура! — подскочил Сушкин и надел бескозырку.

А Донби пошёл на камбуз готовить борщ из свежих овощей и гречневую кашу из концентрата…

Так прошла неделя. Даже больше недели. Мимо пироскафа тянулись берега — то высокие, то низкие, то лесистые, то луговые. По-прежнему встречались пассажирские и грузовые теплоходы. Все радостно приветствовали «Деда Мазая». Такие вредные посудины, как Т-62, больше не попадались.

Иногда швартовались к пристаням небольших городков — если было известно, что там их не ждёт опасность в лице Сусанны Самойловны Контробубовой. Неудачливая инспекторша ИИ по-прежнему гналась за «Дедом Мазаем» — от станции до станции железной дороги, которая тянулась неподалёку от реки. Всякий раз «иишнице» не везло. Диспетчеры говорили ей, что «пароход ждал, ждал вас и вынужден был уйти» или «к сожалению, он не будет здесь останавливаться, потому что не позволяет навигационная обстановка»… Сусанна Самойловна многократно звонила капитану и плаксивым голосом обещала обратиться во множество управлений и контор. А капитан с неизменной вежливостью отвечал:

— Что я могу поделать, сударыня? Обстановка неблагоприятная, графики швартовок напряжённые, времени в обрез. Вы знаете, на флоте есть такое выражение «форс-мажор»? Это когда обстоятельства сильнее судоводителя…

— Я пожалуюсь в Международный комитет ИИ в Нью-Йорке!

Неизвестно, дозвонилась ли туда госпожа Контробубова, но капитана пока из Нью-Йорка не беспокоили. К тому же у дяди Поля был готов прежний ответ: «Я подчиняюсь не международным комитетам, а судовладельцу Сушкину». Судовладелец же раз и навсегда заявил, что не будет отвечать ни на какие звонки.

— Только я боюсь, что однажды она догонит нас, — вздыхал иногда Сушкин.

— Выше нос, Том! — утешал его капитан Поль. — Скоро придём на пристань Столбы. И за ними нас никто не догонит…

— Почему?

— За Столбами иные края. Там разветвлённая дельта, в которой трудно отыскать ушедшее в неё судно.

— Скорее бы!

— И плавание там будет гораздо интереснее…

Но Сушкину и сейчас было интересно. Казалось бы, каждый день одно и то же. Одна и та же река, одно и то же небо, похожие берега… Но ведь города и деревни на берегах были разные! Белые и разноцветные, маленькие и крупные, то со всякими заводами, то со старинными, как сказочные крепости, монастырями (вот бы однажды побывать в таком и полазать по колокольням!)…

Иногда вместе садились в рубке или на палубе и пели песни — всякие, какие вспоминались. А иногда сочиняли свои. Например:

Однажды Сушкин осмелел так, что по мобильнику спел это Венере Мироновне.

— Сушкин! — ахнула она. — Кто этому тебя научил? Неужели Поликарп Поликарпович?

— Это я придумал сам, один, — с удовольствием соврал он.

— Ох, доберусь я до тебя!

Ха, поди доберись…

Но порой на экипаж пироскафа снисходило этакое задумчиво-грустное настроение. Может быть, от монотонного хлюпанья воды. Донби, если был не на вахте, спал, сунув обе головы в ведро с песком. Потом объяснял, что он «уходит сознанием в свои африканские миры».

— Просто ему пива хочется, — язвительно говорил дядя Поль. — а до ближайшей пристани с киоском далеко.

Пиво Донби и в самом деле очень любил. Мог за один присест выцедить двумя клювами содержимое пятилитровой банки. Капитан к пиву тоже был неравнодушен. Иногда они с Донби устраивались на баке, у якорной лебёдки, и глотали шипучий напиток часа два подряд. Сушкину дядя Поль говорил:

— Том, наливай себе «Воробьёвский» квас. Ты же понимаешь: пиво тебе рановато…

— Я и не хочу, — огрызался Сушкин. И ядовито добавлял: — Кто-то же должен быть трезвым на судне, когда оно в рейсе…

— Умница! — восклицали две страусиные головы. А капитан разъяснял, что вечно трезвым и бдительным на пироскафе является электронный навигатор по имени Куда Глаза Глядят. Они, эти навигаторы, такие безотказные, что им разрешается даже водить суда, на которых нет людей.

— А когда мы впилим во встречную баржу, кто будет отвечать? КГГ или человеческий капитан? — с подковыркой спрашивал Сушкин. Дядя Поль уверенно заявлял:

— Отвечать будет шкипер встречной баржи. Потому что капитан Поддувало ни разу в жизни не был виноват в нарушении «Правил расхождения речных судов».

Иногда Дядя Поль объявлял, что у него «меланхолический синдром», и насвистывал старинные романсы. Или устраивался у палубного ограждения с толстенной книгой. Это была «Война и мир». «Бессмертное творение», — говорил капитан.

У Сушкина тоже были кое-какие книги. Прежде всего, конечно, «Том Сойер», а ещё «Сказки» Пушкина, «Волшебник Изумрудного города», «Водители фрегатов», «Приключения Карика и Вали», «Страна багровых туч», ну и так далее. Но все это уже читано-перечитано. А ведь всегда хочется того, чего ты ещё не знаешь. Сушкин спросил:

— Дядя Поль, можно я почитаю твою книгу?

— М-м… вообще-то можно, но надо ли?

— А почему не надо?

— Все хорошо в своё время. Сейчас она покажется тебе длинной и занудной, а когда придёт нужный возраст, читать её тебе не захочется…

— А почему — занудной?

— Потому что в ней рассуждается о сложных проблемах бытия…

— Это как?

— Это — по всякому. Например: зачем живёт человек?

— Чего тут сложного?

— А ты знаешь — зачем?

— Конечно! Чтобы ему было хорошо…

— М-м… Но это слишком упрощённая трактовка проблемы…

— Упрощённая — что?

— Трактовка. То есть объяснение…

— Жалко книжку-то, да? — в упор спросил Сушкин.

— Да ради Бога! Читай, сколько влезет. Она всегда лежит здесь, в рубке…

В давние времена, когда пароход закладывали на Воробьёвской верфи, было задумано, что он станет возить и грузы, и пассажиров. Поэтому в нем устроили шесть двухместных кают — с широкими кроватями, шкафами, бархатными занавесками и медными лампами на столиках. Кстати, были в каютах красивые вешалки — с бронзовыми крючками в виде морских коньков. В реках морские коньки не водятся, но все равно Сушкину казалось, что такие крючки здесь очень уместны.

Капитан выбрал себе каюту на верхней палубе, рядом с рубкой. Донби поселился в салоне — здесь ему было удобно спать на полу с вытянутыми вдоль половиц шеями. Впрочем, чаще Донби проводил ночи на носу пироскафа: одна голова спала в песке, другая несла вахту… Сушкину капитан предложил поселиться с ним вместе. Кажется, он думал, что мальчишка будет побаиваться ночевать один в просторных пароходных апартаментах. Но Сушкин сказал, что он не младенец из дошкольной группы. Никогда в жизни у Сушкина не было ни своей комнаты, ни каюты, ни даже маленького закутка, и теперь он отводил душу. Причём, он спал не в одной какой-то каюте, а в разных, по очереди. И ничуть не боялся. Он как бы сросся с пироскафом. Ему казалось, что «Дед Мазай» — частичка его самого, Тома Сушкина, а разве можно бояться себя самого? Глупо даже…

Пироскаф казался живым. По ночам он поскрипывал, кряхтел тихонько, хлопал гребными плицами, как великанскими ладонями. Позванивал двумя колоколами, если качало на волне от встречных теплоходов. Полоскал шторками, когда в открытые окна залетал ветер. По стенам и потолкам пробегали отблески от береговых огней. Иногда казалось, что по каюте и коридору ходит «кто-то непонятный» (может быть призраки давних пассажиров и матросов?) Но и это было не страшно, только чуть-чуть «замирательно».

Страшно сделалось лишь однажды. В каюте раздался шум, который не чудился, а был по правде. На полу возился кто-то живой. Под столом упало плетёное ведёрко для мусора. Самое время было взвыть «Дядя По-оль!» и вылететь в коридор. Сушкин так и сделал. То есть ему показалось, что он это сделал, в первую секунду. А на самом дел он лишь натянул до глаз одеяло. А потом оттянул обратно до груди. Сердце прыгало, как бельчонок в клетке, но… в конце концов, это его судно, и кто посмел явиться сюда без спроса?!

Сушкин заглотал страх поглубже и несгибаемым тоном Венеры Мироновны сказал:

— Ты кто? А ну, иди сюда! — (А колёса за окнами — плюх-плюх…)

Опять раздалась возня. Выползла на свет крупная серая крыса. С длинным хвостом, усами и чёрными глазками. Грузно прыгнула на старинный, обтянутый бархатом табурет. Села на задние лапки, а передние, похожие на ручки, прижала к груди. И похоже, что смотрела с виноватинкой. Сушкин задышал с новым страхом, но и с облегчением. Надо сказать, он не очень боялся крыс (если они не ближе, чем за два метра). А эта была, к тому же, слегка знакомая. Сушкин для пущей храбрости сосчитал до трёх и встал с кровати. Мужественно поддёрнул красные с белыми горошками трусики и спросил:

— Ты Изольда?

Кажется, крыса утвердительно шевельнула усами.

— А! — осмелел Сушкин. — Ты в Малых Воробьях, когда был скандал с иишницей, незаметно сиганула с пристани на борт. Да?

Похоже, что Изольда кивнула остромордой головкой.

— Ну, понятно, — рассудил Сушкин. — Быть корабельной крысой интереснее, чем портовой, да?

Изольда кивнула снова. Она по-прежнему сидела на задних лапках и, видимо, ждала: что ещё скажет хозяин судна?

А что он мог сказать? Изольда не казалась ему симпатичной, но и противной она тоже не была. Все-таки живое существо, не выбрасывать же за борт.

— Ты как тут жила-то? — спросил Сушкин. — Небось, объедки подбирала?

Она по-человечьи развела передними лапками: мол, всякое бывало.

— Ладно, живи, — разрешил Сушкин. — Только ночью не прыгай ко мне на постель. Ты все же не кошка…

Изольда движениями тела показала, что никогда не осмелится на такой бесцеремонный поступок. Потом она скакнула с табурета и, постукивая коготками, пошла к приоткрытой двери. Оглянулась на полпути и ускользнула из каюты.

Сушкин снова сказал ей вслед: «Да, ты не кошка…». Лёг и стал думать о рыжем томсойеровском Питере. Будто он пришёл и улёгся в ногах…

Сушкину давно хотелось подружиться с кошкой или котом. Но в детдоме об этом нечего было и мечтать — там всякие санитарные комиссии. А теперь появилась такая возможность, и Сушкин, когда бывал на берегу, приглядывался ко всяким усатым-полосатым. Встречались довольно симпатичные. Но такого «зверя», который полностью пришёлся бы по сердцу, не попадалось. Хотелось, чтобы он был именно, как Питер из города Сент-Питерсборо…

Утром Сушкин сказал дяде Полю:

— Между прочим, у нас тут есть заяц. Только не с ушами, а с длинным хвостом. Портовая Изольда.

— А я знаю, — отозвался капитан. И Дон с Бамбало сообщили, что знают.

— Мы ей оставляем кормёжку в уголке за пожарным ящиком, — ласковым голосом объяснил Бамбало.

— И мне ничего не говорили! — возмутился Сушкин.

— Мы боялись, что ты испугаешься, — объяснил дядя Поль. — Хотели сначала подготовить…

— И готовили десять дней! Я с вами не играю… — заявил Сушкин почти всерьёз.

Но полностью ссориться не хотелось, потому что дядюшка Поль сообщил:

— Братцы, у меня есть восхитительный план! Том, слышишь?

— Ну… чего? Какой план?

— Мы должны приносить пользу людям! Не так ли?

— Как это? — буркнул Сушкин.

— Когда бываем на причалах, мы можем давать для пассажиров и местного населения концерты! А? Людям удовольствие, а нам кой-какой заработок: на свежий хлеб и молоко. У нас с Донби есть опыт. Я могу не только петь всякие стансы-романсы, но и декламировать стихи. И Донби тоже не только вокалист, он умеет танцевать и бить в два бубна. Они, кстати, есть у нас багаже… А Том — он вообще солист из детского хора Всероссийского радио! Как вспомнишь его: «У девушки с о-о-острова Пасхи…» — Капитан явно подлизывался.

— Лучше я буду бить в бубны, — угрюмо известил Сушкин. — А петь — это фигушки.

— Почему?! — изумились капитан и Донби в три голоса. А капитан даже прижал к драной фуфайке ладони: — У нас же получалось прекрасное трио! То есть квартет!

Сушкин даже закашлялся от досады:

— Ну так это же у нас! А при посторонних у меня не получается! Что-то застревает внутри. Из-за этого и четвёрка по пению! Музыкантша говорит: слух и голос на пятёрку, а исполнительского мастерства никакого…

— Ну и не пой, раз не получается, — рассудил Дон (который иногда был слегка насмешлив). — Бей в бубны. Делать надо то, что можешь. «И если сказать не умеешь «хрю-хрю», визжи без сомненья «и-и»».

Сушкин тогда изрядно обиделся на Дона и решил, что петь не будет ни за что на свете.

Но вскоре позабылись все мелкие обиды и споры. Потому что случилось настоящее приключение — опасное и страшное.

Потом капитан Поддувало умудрено говорил:

«Какое же плавание без риска и разных экстремальностей?»

«Что такое экстремальности?» — конечно же спросил Сушкин.

«Неприятные неожиданности и форс-мажор».

Что такое форс-мажор, Сушкин уже знал. Но пока что на словах. А теперь пришлось испытать, как говорится, «в натуре».

Навалилась глухая духота, придавила воду и берега. Небо стало тусклым.

— Господа! Барометр обещает нам крепкую трёпку, — сообщил капитан Поль. Он говорил бодро, но в голосе была явная тревога. — Закрепляйте все подвижные предметы.

Поставили в гнезда посуду, привязали покрепче ведра, заперли на задвижки двери (обычно они хлопали, как хотели). Проверили на палубе якорные скобы.

Перестали кричать чайки.

В коридоре скользнула серой тенью и скрылась в какой-то норе Изольда.

Стало темно. Сушкин не сразу понял, что это все пространство заслонили в один миг выросшие тучи. Сверкнуло, зарокотало. Крепко дунуло.

— Дядя Поль, может, нам уйти вон за тот мыс? — предложил Сушкин. Он старался говорить деловито, но от страха несколько раз икнулось.

— Там нас раздолбает об отмели и камни, — сквозь зубы сказал капитан Поль. — Машина не выгребет. Надо уходить на глубину, подальше от земли… Бэн, держи правее!

— Я держу, — отозвался электронный навигатор Куда Глаза Глядят. — Только топлива осталось на пять минут…

— Что-то похожее у нас было в низовьях Рио-Каталупо, — азартно сообщил Дон, а Бамбало добавил:

— Тоже не хватало горючки. Чуть не грохнулись…

И в этот момент сверкнуло и грянуло так, будто рядом рванула авиабомба. Сушкин раньше видел такое в кино, а сейчас — как по правде. Ударило воздушной волной. Сушкин брякнулся спиной о переборку и завопил:

— Дядя Поль!!

А что мог сделать капитан Поль? Он еле удерживал ручной штурвал, включенный в помощь Бэну. Сушкин увидел, как Донби сел на палубу и одной шеей ухватился за вертикальную стойку. Другой шеей он обнял Сушкина и прижал его к тумбе с магнитным компасом (называется «нактоуз»).

В этот миг опять грохнуло, ослепило вспышкой, взорвался ливень. Палуба рубки встала дыбом, капитан еле удержался на ногах, цепляясь за рулевое колесо…

Сушкин решил, что ничего уже не может быть страшнее. Но оказалось, что может. Навигатор КГГ сказал в прикреплённом у потолка аварийном динамике:

— Ребята, энергии больше нет, я отключаюсь. Простите, но… — крякнул и умолк.

Вздыбились и накатили с левого борта волны. Сквозь бурю часто звонил носовой колокол, у которого забыли закрепить язык.

Донби плотнее обхватил Сушкина и сообщил голосом Дона:

— Поль, клянусь Афр-л-рикой, теперь вся надежда на пар-л-рус…

— Сам знаю! — рявкнул капитан. — Привяжите Тома к нактоузу и пошли ставить брифок!

Сушкин не дал привязать себя к нактоузу, хотя, вроде бы, оставалось зажмуриться и вот так, ничего не видя, ждать конца света. Он не стал его ждать. Потому что это был его пироскаф и были друзья, которых не бросают даже при самой-самой погибели. Он вместе с ними толкнул себя под ветер и тугую воду. Он рядом с железными пятернями капитана и крепкими клювами Дона и Бамбало вцепил в скрученную парусину свои пальцы…

Намотанный на толстенную жердь брезент лежал у поручней верхней палубы — на всякий случай. И вот, пригодился…

Потом Сушкин, когда вспоминал эту бурю, не мог понять, как они втроём (или вчетвером) справились с парусиной. Ведь она была похожа на взбесившееся листовое железо. Она несколько раз сбивала с ног ругавшегося по-африкански Донби, швырнуло на поручни и оглушило капитана, замотало в свою сырую твёрдость Сушкина.

Как он вырвался?..

И как они сумели поднять на продёрнутых в мачтовые блоки тросах большущий брезентовый квадрат, как закрепили на стойках поручней шкоты?..

Но они это сделали. Капитан кинулся в рубку, к штурвалу.

— Донби, держи Тома, чтобы не сдуло! — и налёг на рукояти.

«Дед Мазай» нехотя повернулся спиной к шторму. Тонкая мачта перед рубкой изгибалась, но держала парус. Ветер по-прежнему ревел, струи дождя, как и раньше, были похожи на резиновые жгуты, но гром взрывался уже в некотором отдалении. А в движении судна появилась осмысленность. Оно шло по прямой, послушное рулю, хотя волны ещё захлёстывали корму.

К счастью, все это случилось на широком разводье, вдали от берегов. И впереди тоже открывался простор. Над ним сквозь ослабевший дождь осторожно проглянула солнечная щель. Сушкин понял, что на этот раз стихия пощадила его. «Дед Мазай» выдержал штормовой напор.

«Хороший ты мой», — сказал Сушкин пироскафу (впрочем, сейчас это был не пироскаф, а парусник).

Дядя Поль окликнул из рубки:

— Том помоги старому Поддувале на руле…

Том подскочил, вцепился в рукояти.

— Что-то спина застонала после встряски, — пожаловался капитан.

— А я перепугался, как зайчонок, — честно сказал Сушкин. — Даже заорал с перепугу… Дядя Поль, ты слышал?

— Что можно было слышать в такой свистодуй? Да и заорал ты, скорее всего, не с перепугу, а для разрядки нервов. Такое бывает даже с опытными матросами…

— Может быть, — охотно согласился Сушкин. — А ещё, наверно, оттого, что брякнулся плечом о нактоуз. Вон какой синячище…

— Изрядный… Ну, ничего, заживёт Поздравляю тебя, Том, с морским крещением. Правда, здесь не море, но переделка была, почти как в Бискайском заливе. Хорошо, что стихает…

— Наш Поликарп любит драматические сравнения, — ласково сообщил Бамбало. Две страусиные головы торчали в распахнувшемся окне рубки. Дон спросил: — Поль, пивка не осталось?

— Сгиньте, изверги, — велел капитан. — Том, смотри, там за мысом, кажется, скрытая от ветра бухта. Давай, свернём туда. Станем на якорь и будем зализывать раны…

— Лево руля, — скомандовал себе Сушкин. И налёг на рукоять плечом (не тем, где синяк, а другим).

Повернули у самого мыса, сбросили парус, по инерции прошли вплотную к берегу. Отдали якорь, потравили канат и закачались на мелкой ряби — метрах в двадцати от песчаной полосы.

— Уф, — сказал капитан Поль. Похоже, что остальные сказали так же.

Здесь совсем не дуло. Пахло сырым песком и береговой травой.

Капитан осторожно проговорил:

— Я, конечно, не смею настаивать, но если бы у нашего самоотверженного Донби нашлись силы приготовить хотя бы маленький обед.

— Что вы делали бы без Дона и Бамбало, — с горделивой ноткой сказал Дон. — Том, ты сможешь помыть морковку для супа?..

— Смогу! Ура!..

Гроза ушла, будто её и не было.

После обеда потянуло в сон, однако капитан Поль заявил:

— Тихий час отменяется. Нам пора позаботиться о топливе…

— А куда оно девалось? — наконец спохватился Сушкин. — Ведь в Воробьёвске погрузили уголь…

— Том! Ты хозяин судна, а рассуждаешь, как пассажир! Ты видел сколько погрузили? Полтора мешка! Это для печки, для бани и для аварийного запаса. Ты думаешь, двух лопат угля, которые ты ради интереса раз в день кидаешь в топку, достаточно для котлов? Им нужен кашеварий!

Сушкин обиделся на пассажира, и у него даже улетучилась сонливость. Он сердито спросил:

— Что за кашеварий? Почему не котлетожарий?

— Потому что кашеварий. Разве я не объяснял? Такой элемент. Похожий на алюминий, только содержащий в себе большущую энергию. Вроде урана. Однако без всяких вредных излучений. Знающие люди используют его для хозяйственных целей. Его полным полно в красной глине на здешних берегах.

Сушкин не то чтобы не поверил, но он всё ещё обижался на «пассажира» и сварливо сказал:

— Фигня это. Если бы он был на свете, его бы использовали на электростанциях вместо урана.

— Его не используют, потому что учёные ничего про него не знают. Они в детстве мало играли глиной, не лепили из неё солдатиков и динозавров. А я и мои приятели, когда были мальчишками, лепили. И строили из кашевария зимние вигвамы, в которых было жарко в лютый мороз. И кипятили на нем чай…

— Мы в «Фонариках» никогда про такое не слыхали…

— Потому что нынешние дети ленивы и нелюбопытны… А мы не были избалованы электроникой и телевизорами…

— И дождики были мокрее, — насуплено сказал Сушкин. — И эскимо в сто раз… эскимоснее …

— Том, не дуйся на старого Поля. Мы же у самого берега, и вы с Донби наведайтесь на сушу. Маленькая прогулочка. Возьмите с собой два ведёрка, наберите в них на откосах красной глины. Я пошёл бы с вами, да (й-ёлки палки мохнатые!) опять разболелась поясница…

— Как тебя отпустила в плавание медкомиссия… — проворчал Сушкин. Он уже не сердился.

— У меня там свои люди…

— Давай потопчусь, — предложил Сушкин.

Такое случалось уже не раз. Когда Поликарпа Поликарпыча одолевала хворь под противным названием «остеохондроз», капитан, охая, ложился на лавку, а Сушкин твёрдыми пятками ходил по его спине и пояснице. Становилось легче.

— Том, в твоих пятках целебная сила, — постанывая говорил дядюшка Поль.

Но сейчас он сказал:

— Сначала — дело. Медицина — после…

Нос «Деда Мазая» касался отмели, за ней желтела плоская сухая полоса, а дальше курчавилась зелень откосов. Донби и Сушкин сбросили с бака (так называется носовая палуба) в воду конец гибкого трапа. Звякая маленькими вёдрами, вброд сошли на песок. Стали подниматься по откосу среди полыни и бурьяна. Одуряющее пахло летом. Гудели шмели. Сушкин с ведёрками шёл впереди, Донби подталкивал его сзади двумя клювами… ну, понятно, в какое место. Наконец поднялись на высокую кромку. «Дед Мазай» на синей воде казался с высоты маленьким, как модель в музее. Капитан Поль — тоже маленький — махал с бака фуражкой. На его лысине сиял блик. Сушкин пожалел, что не взял бескозырку, было бы так здорово помахать ей с откоса — дядюшке Полю, пироскафу и умытому грозой простору. Он помахал ведёрком.

И пошли добывать кашеварий.

Пекло солнце, горели вокруг жёлтые цветы осота и львиного зева, носились бабочки. Всюду громоздились круглые бугры. У подножья одного бугра Донби остановился.

— Вот здесь подходящее место, — сказал Дон.

— Откуда ты знаешь? — не поверил Сушкин. Всюду была густая трава.

— Чутье, — объяснил Бамбало. Донби крепкими когтями начал раздирать и разбрасывать травяные плети. Скоро открылась красноватая проплешина.

— Вот, — сказал Дон голосом удачливого кладоискателя.

— Ой! А лопату никакую не взяли! — спохватился Сушкин.

— Обойдёмся, — решил Дон.

Донби заработал могучими лапами, как экскаватором. Скоро перед Сушкиным выросла глинистая груда. Правда, была она не красного, а коричнево-бурого цвета («Кажется, называется «терракота»», — вспомнил Сушкин)…

— Вот. Поль будет доволен, — бархатным голосом сообщил Бамбало. — Том, загружай ведра…

— А где кашеварий-то?

— В глине, конечно. Он будет выделяться в пр-л-роцессе р-л-расхода топлива, — учёным тоном объяснил Дон. — Теперь хватит на все лето.

«Чудеса», — подумал Сушкин. И горстями навалил глину в оба ведёрка. Вытер ладони о живот — почти такой же терракотовый от загара, как глина.

— А что, друзья мои, неплохо бы поразмяться на твёрдой земле, — мечтательно предложил Бамбало. — Устроить прогулочку. А?

Сушкин понял, что это было бы замечательно. А ещё лучше, если…

— Донби, прокатишь?

Донби и раньше не раз катал на себе Сушкина. И по земле, и по палубам пироскафа. Это было просто восхитительно — ехать на громадном птичьем туловище, зарывшись ногами в пушистое оперенье, покачиваться, и поглядывать вокруг с двухметровой высоты. Или рассекать грудью воздух, когда Донби набирает скорость. Сушкин раскидывал руки, и казалось, что он летит вместе с Донби, который сам по себе летать не умел…

— Садись уж, кавар-лерист, — ворчливо сказал Дон. Страусиные ноги подогнулись, похожее на скирду птичье тело опустилось в траву. Сушкин мигом вскарабкался к Донби на спину. Хихикнул от щекотки перьями (надо полминуты, чтобы притерпеться). Обнял себя за плечи. Донби легко вскочил, взметнул на себе лёгонького седока. Что ему был какой-то Сушкин весом с рисовый веник! Известно, что страусы легко возят на себе взрослых мужчин!

Двинулись шагом, потом рысью (трюх-трюх!). И наконец галопом. Сушкин — руки в стороны! Их тут же обхватил встречный ветер. Стал подталкивать вверх растопыренные ладошки.

— Ура! Летим! — завопил Сушкин.

Они «летали» минут десять. Донби прыгал через кусты, выписывал на травянистых пустошах восьмёрки, а иногда мчался по прямой дистанции, словно хотел поставить рекорд скорости. И Сушкин ощущал себя выстреленным из рогатки. Хотя это не точно, потому что он вообще-то сидел внутри рогатки. Великанской рогаткой были две шеи Донби, которые торчали над его туловищем, как громадная буква Y. Серые пёрышки трепетали на этой букве от встречного ветра и взъерошивались на страусиных головках. А пониже головок, на двух горлах, ярко белели пушистые колечки-ожерелья (у обычных страусов их не бывает)…

Донби выскочил на лужайку с приземистой травой. Из неё торчали высокие камни, похожие на идолов острова Пасхи (того, где съели чиновника). Донби притормозил.

— Уф… — выдохнул Бамбало. — Пора передохнуть.

— Да, — выговорил Дон с бульканьем водопроводного шланга: — Пор-л-ра. В нас ведь нет кашевар-л-рия…

Сушкин качнулся вперёд, потёрся левой щекой о шею Дона, правой о шею Бамбало.

— Спасибо… Накатался, как на самолёте…

И в этот момент он увидел удивительного мальчика.

Мальчик небрежной походкой вышел из-за камня. Он был ростом как Сушкин, худенький, гибкий такой, с тёмными локонами до плеч. Но в этом (даже в локонах) ничего удивительного не было. Странным казался наряд: большой лимонный берет с изогнутым чёрным пером, белые колготки…

Мальчишки в наше время редко ходят в колготках. Разве что натягивают под брюки, для тепла, а вот так, открыто, — почти никогда. Считают, что похожи в этой одежде на девчонок. Если порой и обряжаются так, то для каких-нибудь театральных выступлений… Впрочем, наряд мальчика, похоже, и был театральным: как у придворного пажа или принца. Тем более, что на ногах красовались апельсиновые мушкетёрские полусапожки с отворотами и пряжками. Только верхняя часть костюма не выглядела придворной — балахонистая тельняшка с дырами на разных местах и рваным подолом-бахромой.

Мальчик, слегка изогнувшись, опёрся плечом о каменного идола и глянул на путешественников. У него были блестящие, как чёрные бусины, глаза, вздёрнутый поцарапанный нос, круглые щеки и толстые, будто у негритёнка губы. Он растянул их в улыбке и сказал без всякой дворцовой важности, по-хорошему:

— Я про вас знаю. Вы Том и Донби с парохода «Дед Мазай»… — голос был тонкий, как у свирели, и весёлый.

Видимо, негритянские губы мальчишки понравились Донби, напомнили родину. Он светски шаркнул правой ногой (полетели пучки травы). А Сушкин почему-то застеснялся, помигал и сбивчиво выговорил:

— Ага… А ты кто?

— Я наследник Юга…

— Какого Юга? — Сушкину стало неловко от своей непонятливости. Наследник переливчато засмеялся:

— Имя такое — Юга. Сокращённое от «Юхан». У нас в династии западная кровь, Юханом звали прадедушку, герцога Бочкотарского. А меня — в его честь.

До Сушкина в конце концов дошло:

— А! Здесь кино снимается, да?

— Что? — весело удивился юный герцог. — Может быть, и снимается, не знаю. А я не из кино, я настоящий наследник!

Ясно, что Юге нравилась его роль. И Сушкин охотно подыграл:

— Значит тебе… вам надо говорить «ваше сиятельство»?

Наследник Юга засмеялся опять:

— «Высочество»… Но не надо, я не люблю. Просто «Юга»… — Он вдруг прислушался. — Ну, опять за мной гоняются. Мне пора. Мы ещё увидимся!..

Юга вздёрнул на боку тельняшку. Под ней оказались пышные коротенькие штаны из оранжевых и серебристых полосок. С карманом. Из кармана Юга выхватил блестящий свисток, дунул. Сигнал был как у футбольного судьи. И тут же примчался… трёхколёсный велосипед. С медным изогнутым рулём и похожим на кофеварку моторчиком под рамой.

— Прадедушкин, — объяснил наследник Юга. — Только двигатель новый, на кашеварии. — Похлопал по бархатному седлу, прыгнул на него, лягнул воздух полусапожками. Велосипедик встал на задние колёса, как резвая лошадка на дыбы. Брякнул звонком. Юга вскинул руку в полосатом обшлаге.

— Я поскакал! Пока! — И прадедушкин конь мигом унёс его за кусты и камни.

Сушкину был и весело, и немного печально: так быстро расстались. Конечно, Сушкин обещал себе не заводить близких друзей, но… «Но он ведь пообещал, что ещё увидимся», — вспомнил Сушкин.

Получив порцию кашевария, «Дед Мазай» вновь обрёл бодрость. Кормой вперёд выбрался из бухты и направил нос к дальним горизонтам. Зелёный вымпел с жёлтым зайчонком жизнерадостно полоскал на мачте. А на корме вздымался под ветром сине-белый флаг Воробьёвского пароходства. Трепетали в потоках встречного воздуха ленты Сушкинской бескозырки.

Внизу, в машинном отделении, бодро ходили туда-сюда шатуны с полированными штоками поршней Сушкину нравилось глядеть на них. Он поглядел и снова выбрался наверх.

— Жизнь прекрасна, — заявил капитан Поддувало, потягиваясь в дверях рубки. Сушкин был с ним согласен. Однако подумал, что она будет ещё лучше, если в ней больше не случится таких, как вчера, бурь.

Донби, кажется, угадал его мысли.

— Конечно, бури ещё будут не раз… — мягким голосом сообщил Бамбало. А Донби мужественно добавил: — Однако мы их пр-лер-одолеем… Не так ли, наш храбрый Том?

— Козе понятно, — ответил Сушкин привычной детдомовской поговоркой (и проглотил холодный комок).

Откуда-то появилась Изольда. Села у трапа на задние лапы, стала умываться, будто кошка.

— Судя по всему, наша пассажирка великолепно перенесла непогоду, — заметил капитан.

— Она уже не пассажирка, а член команды, — заметил Сушкин. — Заслуженная корабельная крыса. — И не удержался, небрежно спросил: — А что показывает барометр? Какая будет погода в ближайшие дни?

— И в ближайшие, и в дальнейшие она будет прекрасная, — сообщил капитан Поль. — На просторах Дельты дни всегда отличаются ровным атмосферным давлением и спокойными ветрами. Так что, если нашему Тому хочется новых шквалов и гроз, придётся подождать до осени.

— Жаль, — нахально сказал Том и потрогал колечко (чтобы судьба не дала ему новую взбучку за вранье). — А скоро будет Дельта?

Капитан с удовольствием объяснил:

— За Столбами. А Столбы вот они, впереди.

Река Томза делалась уже, берега выше. На них возник одноэтажный городок. Тому подумалось, что он похож на Сент-Питерсборо из книжки Марка Твена. За городком поднимались две высоченные скалы. Видимо, это и были Столбы. Но им больше подошло бы название Клыки. Они походили на два острых зуба в пасти великанского зверя (Том поёжился). Между водой и домиками с двух сторон тянулись дощатые причалы. По ним бежали мальчишки с разноцветными шарами и вертушками, махали руками. Но они быстро отставали, потому что течение нарастало и резво увлекало «Деда Мазая» в проход между скалами. И вдруг Том увидел, что каменные столбы соединяются чёрным кружевным мостом. Таким низким, что он обязательно должен был зацепить мачту и трубу, а возможно, и крышу рубки. И остальные это увидели. Электронный навигатор Куда Глаза Глядят завопил не своим голосом:

— Полундра! Впереди препятствие! Даю задний ход! — И он дал его со всей энергией, которую получил после недавней порции кашевария. То есть попытался дать. Пироскаф содрогнулся — это гребные колёса завертелись в обратную сторону. Однако, «Дед Мазай», хотя и тихо, но продолжал двигаться к скалам. Течение было сильнее старинной машины пироскафа.

— Клянусь Африкой, дело пахнет форс-мажором, — озабоченно сказал Бамбало. А капитан Поль высунулся из окна рубки по пояс и тонким голосом завопил в мегафон:

— Эй, в диспетчерской! Вы что, дрыхнете там?! Разводите мост! (Он прокричал и другие слова, но автор не считает возможным их здесь приводить.)

У подножья скалы стоял двухэтажный домик с балконом. На балкон выскочил грузный дядька в капитанской фуражке. Радостно замахал руками:

— О-о! Да это Поль Поддувало?! Привет, старина!

— Привет, Кузьма! Разводи мост, бездельник, пока не наделали дров! — Мост приближался.

— Развожу, развожу!.. — Решетчатые половинки моста поехали вверх. И вовремя! Мачта и крыша рубки лихо проскользили между ними. Сушкин даже пригнулся. На миг скалистые зубцы нависли над пироскафом и быстро ушли назад.

— Уф… — незнакомым голосом сказал навигатор КГГ.

Пузатый диспетчер выскочил на балкон с другой стороны скалы.

— Эй, Поль! А как вы вернётесь с Дельты? Ведь мост разводится только один раз в навигацию! Вы израсходовали лимит!

— Приделаем крылышки! — сердито пообещал капитан. — Ладно, будь здоров!..

Колёса всё ещё работали на задний ход, и скорость была невелика.

— Подожди! — голосил вслед диспетчер! — Поль, я забыл сказать! Тут вас ждёт пассажирка! Дама!.. — Рядом с ним выскочила на балкон обширная тётенька в чёрном, словно обрызганном дождиком платье. Замахала сумочкой.

— Господин капитан! Поликарп Поликарпович! Господин Поддувало! Возьмите меня! У меня срывается командировка!

— Но сударыня! — заголосил в рупор капитан. — Мы не можем подойти к пирсу, нас разобьёт о сваи! Вы же видите, какое течение!.. Мы будем ждать вас на очередной пристани!

Течение было здесь уже не очень сильное, а обратный ход колёс теперь вообще гасил скорость. Можно было бы прижаться к причалу. Но капитан деловито скомандовал:

— Бэн, давай вперёд!

— Но господин капита-ан!.. — растаяло вдали.

Капитан Поддувало выключил мегафон и теперь беседовал с диспетчером по мобильнику.

— Что? Почему заранее не сообщил, чтобы развели мост? Да ты проболтался бы этой особе, и она уговорила бы тебя доставить её на «Мазай»…

— Что? Где взяли такой замечательный пароход? Это подарок судьбы!

— Что? Куда идём дальше? «Куда глаза глядят», как говорит наш неутомимый Бэн… Ха-ха! Просторы Дельты необозримы!..

Что такое Дельта, Сушкин, конечно, знал. Дельтами называю разветвления больших рек перед их впадениями в моря, большие озера или заливы. Русло реки разбивается на протоки, каналы, рукава. Некоторые сами по себе бывают шириной в реку. Они то сливаются, то разъединяются, образуют заводи, проточные озера и болотистые низины…

Интересно, что Дельта реки Томзы изучена довольно мало. В речных лоциях сведения неточные, на картах водных путей тоже много путаницы. И даже на снимках, сделанных со спутников, нет ясности, потому что снимки эти бликуют от множества разбитых на осколки водных поверхностей.

Теплоходы и катера не раз подолгу плутали здесь, прежде чем выбраться к нужной пристани. Понятно, что у инспекторши ИИ Контробубовой не было никакой надежды отыскать ушедший в заросшие протоки пироскаф.

— Все-таки я боюсь, — признался однажды Сушкин. — Она такая настырная тётка…

Капитан покивал:

— Она мне даже чем-то симпатична. Своей целеустремлённостью…

— Ага. Вот выловит нас однажды и это… изымет и переместит, — сумрачно пообещал Сушкин.

— Том, не надо о страшном, — попросил Бамбало. А Дон пообещал:

— Пр-л-реодолеем…

— Кстати, по-испански это звучит «venceremos!» — уточнил капитан Поль. — Клич революционеров… Я в школьное время даже сочинил песенку. Когда ещё только поступил в училище плавсостава…

— Спой! — потребовали три голоса: мальчишкин и два страусиных.

Капитан спел:

Однокурсникам песня нравилась, а начальству пришлась не по вкусу. Как и сам я… При первой возможности меня выперли из училища, за излишнюю задиристость… Теперь-то понимаю, что и правда я был не сахар, а тогда разобиделся ужасно. Хотел ехать с жалобой в столицу. Но тут объявился на горизонте мой дальний родственник, дядюшка Паоло Крус, он жил в Аргентине, в городке Кастилья Бланка де Карамаза. Пригласил в гости. Я и отправился. А там тоже было речное училище. Меня туда с ходу приняли без экзаменов. Потому что я перевёл свою песню на испанский язык… Ну, почти на испанский.

Ну, los figos это скорее по-португальски, а не по-испански, но друзьям нравилось… Кстати, свою первую практику я провёл как раз там, в Латинской Америке. Теперь никто не помнит приключений в руслах тех дальних рек. Хихикают, когда слышат мои рассказы про них. Даже нахально упоминают капитана Врунгеля. Но Врунгель — это книжный персонаж, а я вот он, живой. По крайней мере, пока… — И капитан слегка загрустил…

Чтобы прогнать его печаль, Сушкин потребовал:

— Дядя Поль, спой ещё раз! А потом вместе!

Так и сделали. По-русски и по-испански.

— Очень чувствительно, — подвёл итог Бамбало. — Этой песней мы можем начинать наши выступления на берегу.

— И пусть Том тоже поёт, а не валяет дур-л-рака, — предложил Дон. — У него получатся, как у Р-л-роберол-тино Лор-л-терл… тьфу… тёти.

— Лоретти, — уточнил Сушкин. — Я же сказал, что буду играть на бубнах. А петь — лос фигос…

Никто не стал спорить. Не хотелось. Тёплый июньский воздух дрожал над рекой и притоками. Всюду виднелись островки с одиноко торчащими на них ясенями, тополями и осокорями. Летали цапли. Пахло болотистой водой и камышами. Облака были похожи на ватные острова. Разумеется, жужжали шмели…

Первый концерт дали в городке Калачи.

Сушкину понравилось название: напоминало о колечке в ухе (Сушкин потрогал его). Ну, а вообще-то городок как городок. Баржи и теплоходы с туристами, широкий пляж на берегу излучины, белые церкви со сверкающими маковками, шумный рынок, городской сад с гипсовыми девицами и летней эстрадой.

На эту эстраду и «положил глаз» дядюшка Поль. Договорился с городским начальством о концерте. Начальство обрадовалось:

«Мы всегда стремимся повышать культурный уровень наших жителей…»

Мэр Калачей даже выделил для концертной бригады художника — чтобы тот написал афишу. И художник цветными масляными красками вывел на фанерном щите:

Художника звали Платоша Римский. По правде говоря, это был скорее не художник, а местный бомж. В разбитых сандалетах, обтрёпанных штанах и рваной тельняшке (Сушкин вспомнил наследника Югу). С растрёпанными пепельными волосами и щетиной на худом лице. Однако были ещё толстенные очки, которые придавали Платоше некоторую интеллигентность.

Зашла речь о том, что на время концерта пироскафу понадобится сторож. Не оставлять же у причала судно без присмотра! Разговор шёл в кабинете калачёвского мэра, когда Платоша ушёл рисовать плакат. Мэр (человек оживлённый и жизнерадостный) воскликнул, глядя художнику вслед:

— Да вот же замечательный сторож для вас! Наш Платоша готов браться за любую работу!

Сушкин за время плавания приучился к откровенности суждений. Очки Платоши не внушили ему доверия.

— Ещё сопрёт чего, — мрачновато заметил он.

Мэр прижал кулаки к пиджаку с гербом Калачей (два кренделя и восходящее солнышко).

— Что вы, господа! Живописец Римский порядочный человек! Он никогда ничего не берет без спроса. Только то, что дают!.. Вот если вы поделитесь с ним какой-то долей вашего гонорара, он будет признателен. Потому что мы заплатить ему за афишу не можем, в бюджете нет лишнего гроша.

— Да какая там доля? — удивился капитан. У нас выступление бесплатное, на общественных началах, «искусство для искусства».

— А вы оставьте ваши фуражки у краешка сцены. Глядишь, зрители что-нибудь накидают…

Сушкин потрогал бескозырку. А когда вышли, пообещал:

— Ага, накидают они. Только не в фуражки, а ниже спины…

— Том, почему ты так сумр-л-рачен? — спросил Дон.

— Потому что вспомнил книжку про Гека Финна. Там жуликов — Короля и Герцога — после концерта вымазали дёгтем и вываляли в перьях. И верхом на шестах отнесли за город…

— То-ом! Разве мы жулики? — певуче удивился Бамбало. А дядя Поль уточнил:

— К тому же, там случилось это после третьего концерта, а у нас в планах только один…

Сушкин пообещал:

— Догонят и после первого…

Дядя Поль подёргал себя за пучки на висках.

— М-да… какой-то риск, наверно, есть. Не исключён вариант как с Остапом Бендером в городе Васюки после шахматного матча…

— С кем? — надув губы, спросил Сушкин.

— Да ты что? — удивился дядя Поль. — Читаешь «Войну и мир», а про бессмертных Ильфа и Петрова не слыхал?

— А лос фигос с ними, — буркнул Сушкин.

— Может, пер-л-реходный возраст? — предположил Дон.

— Сам ты «переходный»! Мне десяти лет нету…

Они беседовали, шагая по Пристанской улице. На них оглядывались — в основном, конечно, на Донби. Даже потянулась следом пёстрая цепочка пацанят старше-дошкольного возраста. Но Сушкин ни на кого не обращал внимания, смотрел на свои сандалетки (уже переставшие выглядеть новыми).

Капитан опасливо подёргал пучки снова:

— Том, дитя моё… В чем причина твоей меланхолии?

А Сушкин и сам не знал. Просто в последние дни иногда приходила сердитая печаль. Почему-то вспоминался детский дом «Фонарики». То есть не сам дом, а ребята. Казалось бы, не такие уж друзья, а вот надо же. Вспоминались Илюшка Туркин, Толик Патрушев, шахматист Антон и весёлые футболисты из второй группы. И Огурец. И даже Капка Бутырина…

Наверно, Сушкин просто соскучился по ребячьей жизни Капитан — он самый добрый на свете дядюшка Поль. Донби, он… они — самые замечательные Дон и Бамбало. Жизнь на пироскафе — самая прекрасная жизнь на планете. Но… все чаще, когда проходили вдоль оживлённых берегов, Сушкин подолгу смотрел на мальчишек-велосипедистов, на прыгавших через верёвки девочек и даже на малышей, кидавших друг другу мячики. Наверно, потому, что сам он по природе своей был из этого же племени…

А ещё он вспоминал наследника Югу. Его быстрые весёлые глаза, в которых, кажется, пряталась капелька грусти…

И теперь, когда капитан и Донби начали допытываться о причине Сушкинской насупленности, у него намокли ресницы. Он ушёл вперёд и на ходу сунул кулаки в боковые кармашки. Так, что парусиновые шортики (подарок Афродиты) чуть не съехали за опасную черту…

Боялись напрасно. Концерт прошёл великолепно.

Все места перед эстрадой оказались забиты, а кое-кто сидел даже на ограждении площадки и в развилках клёнов.

Артисты вышли. Капитан в ослепительном кителе сдержанно поклонился. Дон и Бамбало тоже покивали — казалось, что на длинных стеблях качаются головки незнакомых пушистых растений. Сушкин с двумя бубнами малодушно устроился позади страусиных ног, съёжился на табурете. Но все же ему пришлось встать и поклониться (жуть какая!), когда капитан рассказал историю пироскафа «Дед Мазай» — про выигрыш и про все остальное. Хлопали так, будто Сушкин — Алла Пугачёва в расцвете своей известности…

Потом капитан прочитал стихи поэта Баратынского. Про пироскаф («в развитие темы и в доказательство пользы классической поэзии», как он выразился).

Сушкину эти строчки напоминали недавнюю грозу и парус из брезента. К тому же он побаивался, что зрители не станут слушать стихотворение, написанное слишком торжественно и «по-старинному». Но слушали с замиранием. Длинноволосые «тинейджеры» забыли про банки с тоником и приоткрыли рты…

Хлопали так, что один тинейджер даже упал с акации (но не пострадал).

И уж совсем полный восторг вызвала песня «Венсеремос». Капитан с гитарой и Донби спели её с воодушевлением. Взглядами и кивками они приглашали петь и Сушкина, однако тот лишь аккомпанировал, ударяя друг о дружку два бубна. Впрочем, бил от души…

Потом была «Девушка с острова Пасхи». Вот где не хватало Сушкина. Но он только сжимал зубы и мотал головой — в горле у него по-прежнему сидел стыдливый комок. Впрочем, и без мальчишки песня прозвучала неплохо. Под конец её пели уже все зрители. А потом были и другие хоровые номера — это вышло само собой. Капитан и Донби что-то начинали, а собравшийся народ подхватывал. Спели и «Потому что мы пилоты», и «Как провожают пароходы», и «Да здравствует сюрприз», и «В Кейптаунском порту», и «На осеннем карнавале» и ещё много всего… В перерывах между песнями Донби танцевал «Аргентинский пасадобль», «Ламбаду» и какие-то африканские выкрутасы, при которых страусиные ноги и шеи так переплетались, что капитану и Сушкину приходилось распутывать их, отложив гитару и тамбурины…

После концерта Донби катал местных ребятишек — тех, кто желал, даже тинейджеров. Желали все, но, к счастью, не всех отпускали мамы. Несмотря на это Донби вымотался так, что по дороге к пристани еле тащил ноги. Провожавшие артистов зрители подбадривали героя…

На палубе Донби уселся на хвост, вытянул когтистые лапы и простонал двумя голосами:

— Пи-ить…

Сторож Платоша побежал на пристань, к ближнему киоску, и вернулся с двумя пятилитровыми банками. Дон и Бамбало с маху окунули головы в посудину.

— О, благодать, — выдохнул дядюшка Поль, прижимая банку к сердцу.

Сушкин отошёл и пробубнил в сторонке:

— Пьяницы…

Капитан виновато поставил банку на палубу.

Платоша шагнул к Сушкину.

— Мальчик, оно же совершенно безалкогольное и безвредное. Я же понимаю… Клянусь своим предком Римским, который к тому же ещё и Корсаков.

Капитан недоверчиво пригубил банку.

— Надо же… А по вкусу вполне…

— Все равно гадость, — непримиримо заявил Сушкин.

— А мальчику я принёс лимонную шипучку, — заявил живописец Римский-Корсаков и достал из-под тельняшки жёлтую бутылочку. Это слегка поправило Сушкину настроение…

Платошу оставили ночевать на пироскафе.

Строгого распорядка дня на «Деде Мазае» не было — ведь не военный же крейсер! Поэтому наутро после концерта все спали допоздна. Только сторож Платоша «слинял» с пироскафа пораньше (при этом ничего не спёр, зря Сушкин опасался). К десяти утра Платоша вновь появился на судне, разбудил капитана:

— Поликарп Поликарпыч, такое дело, там делегация. Даже две…

Оказалась, что одна делегация — спортивная. Местная молодёжь пришла звать Донби принять участие в футбольном матче:

— У вас, Донбамбало, вон какие ноги! Как вляпаете, никакой вратарь не устоит! И никто вас не обведёт на поле… А то в команде «Футтенбобль» из Нижней Хвостовки играет в нападающих жираф Гога. Они им хвастаются, говорят, что непобедимы…

— Донби, рискни, — подзудил его капитан. — Помнишь, как пятнадцать лет назад на берегу Янцзы ты напинал команде «Жёлтые трепанги»?

— Гм… — вспомнил Донби и азартно потоптался на палубе. — Только подзаправиться бы… («Гм», — это Дон, а насчёт подзаправки — Бамбало).

В судовом холодильнике нашли четыре банана. Дон и Бамбало склевали по паре (хотя мог и кто-то один — желудок-то общий).

Потом Донби отправился на стадион в окружении болельщиков.

— Только извините, — предупредил один, — хвостовские требуют, чтобы вы у нас заменили сразу двух игроков. Потому что, говорят, у вас две головы. Мы им: «Ног-то ведь тоже две, а не четыре», а они: «Голова в футболе важнее, чем ноги…»

— Спор-л-рный вопр-л-рос, — заметил Дон.

— Ничего, венсеромос, — пообещал Бамбало. Тинейджер с побритой головой весело подскочил:

— А противник получит лос фигос!..

Вторая делегация пришла с приглашением. Звали гостей в детский клуб «Орешки», на выступление ребячьих коллективов. В благодарность за вчерашний концерт.

— Неприлично отказываться, — шепнул капитан Сушкину. Тот вздохнул.

Ну, концерт был как концерт, Сушкин не раз видел такие в своей детдомовской жизни. Всякие старательные танцы и давно известные песни о радостной детской жизни («Вместе весело шагать…» и так далее). Иногда интересно, иногда скучновато, но все же смотреть и слушать можно. Сушкин, когда надо, аплодировал, а порой позёвывал, пряча лицо за снятой бескозыркой…

Так было до объявления про кино «Кораблик».

Энергичная девушка в алой блузке — та, что вела концерт, — объяснила:

— Это любительский фильм. Его три года назад сняли ребята из школьной студии «Левый глаз» в недалёком от нас городе Бобровске. Сказочная история, как несколько мальчиков и девочек в летнем лагере очень подружились, а потом разъехались в разные города, но не могли забыть друг друга. Очень хотели встретиться. Один мальчик построил волшебный кораблик, чтобы облететь и собрать всех… Мы хотели сегодня показать вам это кино, однако испортился проектор. Тогда мы попросили нашу гостью Катю Елькину спеть песню из фильма. Это девочка из Бобровска, она здесь проездом… Пригласим Катю на сцену!

Все, конечно, захлопали. И Сушкин захлопал, машинально. А в памяти толкнулось: «Кораблик»… Коротенький фильм с таким названием года два назад показывали в «Фонариках», на смотре детского искусства. Фильм был какой-то суетливый, ребята в нем что-то доказывали друг другу, куда-то спешили, мастерили картонную лодку, рисовали большую карту… Почти ничего не запомнилось. Однако песня Сушкину понравилась. Несколько дней он мурлыкал её под нос. Но постепенно она стёрлась из головы. Иногда он хотел вспомнить мотив и не мог… Интересно, неужели та самая?

Вышла на сцену Катя Елькина…

Ну, Катя как Катя. Щуплая, с кудряшками песочного цвета, чуть курносая. Наверно, лет девяти «с хвостом», как Сушкин. Лицо такое, что глянешь и забудешь через полминуты. Разве что ресницы — слишком длинные и пушистые, как у Дона и Бамбало. А в них — что-то вроде крохотных жёлтых бабочек. Бабочки вздрогнули, Катя потёрла острые локотки, поправила серое, совсем не концертное платьице, посмотрела на девушку в алой кофточке. Девушка кивнула. И тут же из динамика разнеслась мелодия вступления.

Сушкин вспомнил этот мотив! И лишь теперь он понял, какая это музыка! Потому что раньше, на давнем киносеансе он был просто зритель и слушатель, а теперь — человек, знающий радость и тревогу путешествий…

Девочка куснула нижнюю губу, глянула выше голов и запела. Негромко так, будто прислушиваясь к себе:

Но почти сразу тонкий голосок окреп, как у мальчишки, зазвенел:

Капитан Поль встревоженно положил Сушкину руку на колено: что с тобой, Том? А он подался вперёд. Потому что песня стремительно пропитала его непонятной тоской. И радостью. Каждую клетку, каждый нерв!..

Далёкий трубач играл. А пяти минут, чтобы сменить галс — чтобы поменять вяжущую робость на отчаянную храбрость — не было. Были, может быть, пять секунд…

— Том, ты что?

А он — что? Он рывком нахлобучил бескозырку. Ему отчаянно было надо оказаться рядом с этой девочкой! Чтобы вместе с ней допеть песню, у которой он теперь помнил все слова.

Катя пела:

Надо было вцепиться ладонью в ладонь! Пока не поздно. Потому что именно о ней, об этой девочке, была его печаль недавних дней… Сушкин думал это уже в прыжке. Он сидел на втором ряду, с краю, совсем недалеко от сцены, и рванулся на неё, как пущенный из рогатки.

Катя Елькина не удивилась Да, кажется, она ничуть не удивилась, когда мальчик в бескозырке оказался с ней рядом и схватил её за ладонь. Она коротко сжала его пальцы и тут же обняла за плечо. Будто ждала!

И песня не прервалась ни на миг. Мальчишкин и девочкин голоса сплелись и полетели вместе.

И было Тому Сушкину ничуть не страшно, только тревожно. И радостно, что Катина рука — вот она, крылышко пальцев на плече.

Сушкин не удержался и пропел ещё раз:

И задохнулся оттого, что отчаянно колотилось сердце.

В зале захлопали. Сильнее, сильнее. Все, конечно же, думали, что это был специально подготовленный номер. Только девушка-распорядитель смотрела с удивлением, но и она, кажется, была довольна.

Сушкин запоздало обмирал. Катя сняла пальцы с его плеча и легонько надавила ими на его затылок: поклонись мол. Сушкин деревянно нагнул голову. Скорее бы со сцены! Он… и она…

Песня всё ещё звучала в нем…

Однако бывают же случаи, которые все комкают и ставят вверх тормашками!

В аплодисменты ворвался другой шум — уличный гвалт! В распахнутых окнах видно было, как мимо клуба пронеслась пёстрая ватага. И впереди всех мчался на своих великанских ногах двухголовый страус. За ним явно гнались…

Первым среагировал капитан Поль. Он совершенно по-мальчишечьи сиганул через низкий подоконник и пустился за бегущими.

Сушкину — что делать? Друзей не бросают в беде. Никогда. Если даже рядом девочка Катя… Он быстро сказал ей «я сейчас» и кинулся за капитаном.

Догнать бегущего страуса — дело непростое. И никто не догнал бы, но Донби мешало одно обстоятельство. Сразу в двух клювах он держал сетку-авоську, в ней лежало что-то светло-коричневое и круглое. Тяжёлое. Донби по Торговому переулку выскочил к реке, там тянулся пляж с деревянными грибками и киосками. За Донби мчались мальчишки, девчонки и взрослые. Многие кричали и улюлюкали. Позади всех скачками двигался толстый полицейский и дул в свисток.

Дядюшка Поль и Сушкин разглядели эту картину издалека. Натренированный во всяких приключениях капитан сообразил, что бежать надо наперерез.

— Том, за мной.

Скоро они оказались на пути у Донби и тех, кто за ним гнался.

Увидев друзей, Донби обежал их со спины и встал позади капитана. Авоська с круглым грузом закачалась над головой Поликарпа Поликарповича.

Полицейский чин дунул в свисток ещё раз и остановился, колышась круглым животом с форменным поясом. Толпа обступила капитана, Сушкина, Донби и представителя правопорядка. Все тяжело дышали и молчали. Капитан Поль поморщился и спросил:

— В чем дело… э-э… — он пригляделся, — господин младший лейтенант?

Тот сунул свисток в нагрудный карман, взял под козырёк и с выдохом сообщил:

— Налицо рыночная кража. Совершена этим вот… существом… — он подбородком указал на несчастного страуса.

Капитан поморщился опять:

— Бред какой-то… Что украло существо?

— Похитило с прилавка страусиное яйцо…

— Господи, откуда на здешнем рынке страусиные яйца? — изумился капитан. — Так не бывает!

— Бывает, гражданин, — возразил младший лейтенант казённым голосом. — Здешний бизнесмен господин Подколодный завёл в этом регионе страусиную ферму и успешно реализует продукцию.

Стоящие вокруг зрители зашумели, что так оно и есть.

— Вот видите! — обрадовался полицейский. — Граждане подтверждают… Яйца лежат на прилавке в сетках, очень удобно для транспортировки, а этот… похититель ухватил авоську клювом… клювами… и кинулся бежать… вместо того, чтобы расплатиться…

Голова Бамбало освободила клюв от авоськи и сообщила скандально-обиженным тоном:

— Он врёт! Я хотел расплатиться! Я… мы… предлагали перо из моего хвоста. Экзотический дорогой предмет, украшение для шляпы. А никто не стал слушать. Сразу свистеть и хватать…

В дальнейшем выяснилось, почему у жителей Калачей так охладело отношение к Донби. Команда при его участии бездарно продула матч с командой «Футтенбобль». Жираф Гога ходил гоголем. А калачёвские болельщики освистали Донби и перестали его уважать. Какой-то невоспитанный мальчишка даже сочинил песенку:

Эти глупые строчки повторяли бездельники, которые увязались за Донби, когда тот в расстроенных чувствах пошёл бродить про Калачам. Он гордо держал обе головы и делал вид, что на дураков не обращает внимания. Скоро он забрёл на городской рынок. Ну, а что было дальше, мы знаем.

— В некоторых странах Африки перья страусов ценят, как валюту, — поддержал Бамбало капитан.

— Бизнесмену Подколодному нужны наличные, а не перья, — возразил младший лейтенант.

— Да! Куда он их вставит? — спросил ехидный голос. Судя по всему, Подколодного здесь не очень любили.

— Именно туда, — возразил другой, тоже ехидный.

— Граждане, расходитесь, — велел младший лейтенант. — Ничего интересного. А вы… э-э… господин птица, следуйте за мной. Для составления протокола.

Донби поднял согнутую ногу, но явно не для того, чтобы следовать, а для оборонного удара.

— Да подождите же… — с досадой сказал капитан Поль. — Давайте разберёмся Донби, зачем тебе это яйцо!

— В нем же зародыш! — заверещала голова Бамбало голосом жутко обиженного мальчишки. — А мы давно хотели детёныша! Наследника! Не понимаете, да? Мы хотели высидеть!..

— Но это не ваше яйцо, — возразил полицейский.

— Как это не наше?! Оно страусиное! Может быть, внутри наш родственник! Живое существо! А вы его на яичницу!

— Живое оно тогда, когда вылупилось, — возразил полицейский (он был сообразительнее, чем казался). — А пока и на самом деле яичница…

— Сам ты!.. — возмутилась голова Бамбало.

— Граждане, вы слышали?! Оскорбление стража порядка при исполнении служебных обязанностей!.. Вы задержаны!

— Фиг тебе! Я гражданин Зимбабве!

— Да хоть кто! Никому не позволено!.. А птица не может быть гражданином…

— Это простая птица не может, а говорящая — вполне! — разъяснил капитан.

Лицо младшего лейтенанта скривилось.

— Это, значит, любой говорящий попугай имеет права гражданства?

— Примеров сколько угодно. Возьмите губернскую думу, — подала из толпы голос девица в ковбойской шляпе.

— Гражданка, поостерегитесь, — предупредил полицейский.

— Не всякий попугай, а только двухголовый, — вмешался Сушкин. Капитан погрозил пальцем. И предложил:

— Господа, решим всё мирным путём, а? Мы заплатим за яйцо, принесём господину лейтенанту свои извинения, а он передаст деньги яичному торговцу… тоже с нашими извинениями… Сколько стоит яйцо, лейтенант?

— Ну… в переводе на валюту, кажется, три бакса… — Видимо, ему не хотелось возиться с протоколом.

— Одну минуту… — капитан полез во внутренний карман кителя. — Ох, досада! Оставил бумажник на пароходе…

Младший лейтенант посуровел:

— Тогда придётся пройти …

— Подождите! У меня есть! — подпрыгнул Сушкин. В карманчике у пояса лежала пятидолларовая бумажка, которую отдал Сушкину Огурец. — Вот…

— М-м… У меня нет сдачи, — насупился полицейский.

— И не надо! — решил капитан. — Мы разменяем бумажку Тома вон там, у торговцев на пляже, и на оставшиеся два доллара выпьем с офицером по банке здешнего замечательного пива. А, господин лейтенант?

— Ну… вообще-то я на службе…

— Безалкогольное же… — капитан покосился на Сушкина. — Разве баночка холодного напитка помеха службе в жаркий день?

Так они и поступили. Разменяли бумажку, купили две банки «Кольцовского б/а». Донби сунул было свободный от авоськи клюв к банке капитана, однако тот показал ему фигу…

Но всего этого Сушкин уже не видел и не слышал. Едва стало ясно, что Донби не посадят в тюрьму, Сушкин бросился назад, в клуб «Орешек». Там народу было немного. Сушкин обежал весь клуб, но Катю не нашёл Расспрашивал, но никто ничего про неё не знал. Наконец увидел он девушку в алой кофточке. Уж она-то должна была знать! И девушка (её звали Инесса) объяснила, что Катя Елькина совсем недавно уехала со своей мамой на машине в посёлок Подсолнухи, она ведь была здесь проездом, у знакомых.

— Одна знакомая работает в нашем клубе и уговорила Катю выступить, чтобы скрасить наш репертуар.

Ну вот и все. Стало ясно, что бесполезно расспрашивать дальше. Ну, если даже узнает он адрес или телефон — что делать потом? Да и зачем Кате Елькиной незнакомый мальчишка, с которым они случайно спели одну песенку?

«А она тебе зачем?» — словно спросил Сушкина кто-то посторонний. Сушкин мысленно дал этому постороннему пинка. Похлопал по коленкам бескозыркой, поднял на Инессу глаза.

— А она… ничего не сказала?

Понятно, что он хотел спросить: «Она ничего не сказала для меня?» Но не посмел.

— Да, она сказала! «Мы хорошо спели, правда?» А потом добавила: «Я знаю, это был Том Сушкин с парохода «Дед Мазай»»…

И Сушкин пошёл на пароход.

То, что Катя знает, кто он и откуда, слегка радовало. Но большой надежды, что она захочет найти Сушкина, не было. И с каждым шагом становилось все меньше. И у сходней, ведущих с пристани на пироскаф, не осталось совсем.

Сушкина встретил капитан.

— Все уже на месте, а ты гуляешь. Я звоню, звоню, а ответа нет…

— Разрядился… — буркнул Сушкин.

Дядя Поль глянул внимательно:

— Телефон или ты?

— Я…

— Том, что случилось-то?

Сушкин знал, что, когда паршиво на душе, бесполезно огрызаться на вопросы: «Ничего не случилось… Да отвяжитесь вы…» Когда сразу скажешь правду, делается легче. Если, конечно, тот, кто спрашивает, не чужой человек.

И Сушкин сказал, моргая от слепящей глаза воды за бортом:

— Я опоздал. Катя уехала. Та, с которой мы пели в клубе…

Капитан взялся за пучки на висках.

— Вот незадача! И неизвестно, куда?

— Известно. Да толку-то…

— Сочувствую, — покивал капитан. — Такая вот она жизнь. У кого-то радость, а у кого-то наоборот…

— А у кого радость? — невесело поинтересовался Сушкин.

— Ну, Донби-то завладел яйцом. Теперь будут ждать ребёнка.

Сушкин опять поморгал.

— А получится?

— Что?

— Ребёнок Ведь высиживать надо…

— Они говорят, что будут… А вообще-то страусиные яйца неприхотливы. Могут подолгу лежать просто так. Надо лишь изредка садиться на них или поглаживать. Пусть малыш в яйце чувствует, что про него помнят…

— Надо положить его на самовар. Туда, где обычно чайник. Там всегда тепло…

— Это идея, — сказал капитан.

Ушли из Калачей в тот же час. Капитан виновато объяснил:

— Раз Кати нет, делать здесь нечего, не так ли? А известность в этом городе мы обрели излишне шумную, лучше побыстрее смазывать лопасти. Не так ли?

Сушкин пожал плечами, ему было все равно. Донби тоже было все равно. Его интересовало только яйцо. Оно лежало на самоваре, на круглом столе посреди салона. Гладкое, светло-бежевого цвета, величиной с крупную дыню. Донби сидел перед самоваром, вытянув под стол суставчатые ноги. С двух сторон прижимался к яйцу головами. Пушистые ресницы были опущены. Видимо, Дон и Бамбало прислушивались: не просыпается ли под толстой скорлупой жизнь?

Платоша остался на пироскафе. Напросился в матросы «за без всяких денег, только чтобы давали поесть». Его взяли охотно: парень дружелюбный, мастер на все руки и добросовестный сторож во время стоянок. К тому же выяснилось, что он великолепно готовит жареную картошку с рыбными фрикадельками…

Капитан посоветовался с навигатором Куда Глаза Глядят, и тот сообщил, что его фотоэлементы глядят в сторону острова Зелёная Лошадь, который обмывают две полноводные протоки: Большая и Малая Томзы.

— Это наиболее адекватно разработанным планам, — сообщил безотказный Бэн.

Что такое «адекватно», Сушкин знал, а какие там планы и кем разработаны, его не интересовало. Он по-прежнему грустил.

Иногда в грусти ощущался сладковатый привкус. Но не часто и не сильный. Горечи было больше. Сушкин рассеянно смотрел на скользившие за корму болотистые берега. Платоша установил на баке треногу с мольбертом и занялся живописью. Заявил, что «наконец-то моя натура свободного художника ощутила простор творчества».

— Том, хочешь, я напишу твой портрет на фоне зелёной воды и цветущего разнотравья?

Сушкин не хотел и сел к живописцу спиной. Платоша не обиделся. Стал писать разнотравье без Сушкина — с облаками и торчащими на островках деревьями…

Печаль коснулась каждого, хотя, казалось бы, и не было общей причины. Песен теперь не пели. По вечерам убирали с самовара яйцо, ставили заварку, садились пить чай. Капитан, чтобы развеять меланхолию, рассказывал иногда про свои приключения. Сушкин слушал рассеянно, он уже был сыт историями о крокодилах на отмелях, зимовках в полярных устьях, карнавалах в портовых городах и коварных боевиках разных мятежных армий… Но одна история все же показалась ему интересной. Как бы легла поверх всего, что он слышал раньше. Показалось, что в ней обошлось без привычных капитанских фантазий…

Капитан ровным голосом излагал, как он с приятелями (а точнее выражаясь — сообщниками) искал сокровища какого-то индейского племени в джунглях у притоков реки Укаяли. Был он тогда не капитаном, а старшим помощником на пароходе «Боливар» («Боливар», — говорил капитан Поль).

— Об этих сокровищах там ходило много слухов. И немало лихих компаний пыталось их отыскать. Говорили, что жрецы племени Гуайя Рохо укрыли священные сосуды из червонного золота под гигантским жилищем жёлтых муравьёв Только, где этот муравейник — пойди, отыщи… Ну, я и три моих товарища пошли другим путём: сначала стали искать не муравейник, а знающего человека — проводника. И нашли. Это был житель тех мест, Хуан Педро Сагреш. Чем-то похожий на индейца Джо из книжки про Тома Сойера, — дядя Поль мельком взглянул на Сушкина, — только более порядочный по натуре — злой, отчаянный, но честный… Он утверждал, что знает, где расположен муравейник, от своей бабки, немой колдуньи. Она ему однажды начертила на песке дорогу к нужному месту… Хуан взялся проводить нас к муравейнику, если обещаем ему, что поделимся добычей и поможем добраться до Европы. Что этому парню надо в Европе, мы не знали — может, заметал следы после каких-то нехороших приключений в родных краях. Да и какое нам было дело? У других ребят тоже не все было чисто за кормой… Мы поклялись Хуану, что выполним его условия, и он повёл через джунгли. Пароход встал в городке Сан-Розарио де Кастаньетто, на берегу одной из проток, ему нужен был ремонт. Командиром остался второй помощник, а мы, пятеро, двинулись через тропический лес перешейка к другой протоке…

Ну, сколько всего было в пути, это отдельная история. Все уцелели, и за это хвала Деве Марии… Шли четыре дня, а наутро пятого Хуан Педро Сагреш вывел нас к Паласио де Оро — так он называл таинственное жилище муравьёв…

Оро — по-испански золото. И муравейник в самом деле сиял, как золотая гора.

Он стоял среди зарослей, в окружении вековых деревьев, названия которых мы не знали. В двух сотнях шагов от протоки Аква Негра. Почему его раньше никто не увидел? Ну, во-первых, место было дикое. А во-вторых, муравейник так отражал солнце, что большее время суток оставался незаметным. Какой-то закон оптики. Но в тот час, когда мы вышли на поляну, муравейник сиял, как золотая вселенная…

Почему вселенная? Сейчас объясню. Это была гора высотой метров двадцать… Но «гора» — слово не точное. Во всякой горе есть неровности, а это был конус удивительно точной формы. Словно его возводили лучшие инженеры. Может быть, даже инопланетяне какие-то… Казалось бы, «вселенная» — слово слишком великанское даже для большого конуса, но дело не в его высоте, а в совершенстве. Ну да, есть такое понятие — «совершенство». Или ещё говорят «гармония». Это когда в строении нет никаких нарушений и оно просто берет за душу точностью формы и красотой. Неземное что-то…

Вот некоторые люди, кто видели египетские пирамиды, тоже сравнивают их со вселенной. Почему? Конечно, пирамиды, они — великаны, да только по сравнению с галактиками все равно пылинки. Однако душа замирает. Не от величины, а от того, что в их простоте и точности есть неразгаданная идея. Мне самому довелось видеть это…Непонятно говорю, да?

— Очень даже понятно, капитан, — сказал Платоша.

И Сушкин подумал, что понятно. Только ничего не сказал.

— Но пирамиды, — продолжал капитан, — они ведь мертвы тысячи лет. А муравейник был живой. Он как бы состоял из миллиардов маленьких существ янтарного цвета. Они были ростом в сантиметр, каждое отливало золотом… И все они занимались делом — не суетой, не мельтешеньем, а какой-то очень важной для них работой…

Муравейник жил по тем же законом, по каким живёт в космосе какая-нибудь громадная галактика. Мне показалось даже, что его от подножья до острой вершины опоясывает чуть заметная выпуклая спираль…

В общем, это был целый мир, космос живущий по программам своей природы…

А золотые сосуды исчезнувшего племени пришлось бы искать в глубине этой громады. Сверкающей и живой. Чтобы добраться до клада, надо было муравейник изрыть лопатами или сжечь…

Мы стояли, опираясь на лопаты и карабины…

Мы все были тёртые парни, без всякой поэтичности и нежности в душах. Особенно Хуан Педро Сагреш. Однако именно он первый сказал:

— Но, чикос… То есть «не надо, парни…» И мы все поняли, что «но». И ушли, не очень даже сожалея об оставленном кладе… Понимаете, было ощущение, что мы сохранили какой-то очень важный для вселенной мир. Конечно, мы не говорили ни о чем таком, только виновато поглядывали друг на друга…

Помолчали. Потом Сушкин спросил:

— А этого… Хуана Педро… взяли в Европу?

— Разумеется! Слово есть слово… Мы потом даже плавали с ним на одном пароходе по Темзе, правда недолго… А то, что эта история — сущая истина, может подтвердить Донби. В Африке я оказался вскоре после возвращения из Амазонских краёв и как раз тогда нашёл этого пернатого друга. Он в ту пору только-только обретал рост и зачатки мышления. И вот однажды у меня в каюте мы увидели тремя парами глаз янтарно-золотого муравья. Он шёл по краю моего гамака. Явно житель того муравейника. В каких карманах он у меня сохранился и как сумел выжить, уму непостижимо! Возможно, такие муравьи умеют впадать в спячку… Прожорливый Дон тут же нацелился клювом на добычу, но я оттащил его за шею, а муравья посадил в носовой платок и отнёс на берег, в заросли африканской мимозы. Подумал: может быть, эти красавцы разведутся и в тех краях?

— Не развелись? — спросил Платоша.

— Не знаю, чикос. В тех краях я больше не бывал.

— Я помню эту истор-л-рию, хотя был птенцом, — сказал Дон. — Ты чуть не сломал мне шею. А я ведь хотел склюнуть муравья не со зла, а по детскому недомыслию… Кажется, с той поры я и стал картавить….

— Ты стал картавить из-за любви к холодному пиву, — возразил капитан.

— Спокойной ночи, — сказал Сушкин. — Пойду спать.

Он ушёл в тесную каютку на носу, где не было лампы и постели, и улёгся под пахнувшей плесенью парусиной.

Приснились жёлтые муравьи. Сушкин и Катя шли по твёрдому песку, а муравьи выбирались из круглых норок и прыгали им на ноги. Катя ойкала.

— Не бойся, — успокаивал Сушкин, — они не кусаются.

— Но щекочутся… Ай! — Она подпрыгнула и пустилась наутёк Сушкин бросился следом. Катя убегала очень быстро и вдруг растаяла в жарком струящемся воздухе. Сушкин даже не успел окликнуть её, проснулся в тот же миг. И сразу резанула песенная строчка:

Сушкин укрылся с головой и заплакал.

И уснул.

Проснулся утром, потому что кто-то вошёл Сушкин по шагам и дыханию догадался, что дядя Поль.

— Том… — он через парусину тронул его за плечо.

Сушкин не стал прятаться. Откинул жёсткую материю, бесстрашно глянул мокрыми глазами.

Капитан был в парадном кителе и фуражке. Он спросил:

— Том, ты — из-за девочки?

— Да, — дерзко сказал Сушкин.

Капитан Поль встал очень прямо.

— Том… Я, может быть, порой чересчур фантазирую, но сейчас говорю совершеннейшую правду. Том, я даю капитанское слово… — он поднёс пальцы к козырьку. — Вы с Катей обязательно увидитесь…

Слезы высохли в один миг.

— Да?! А скоро?!

— Не могу сказать, скоро ли. Но этим летом — точно…

Была ещё тысяча вопросов. И Сушкин собрался залпом выпалить их в дядю Поля. Но другой залп, снаружи, потряс пироскаф «Дед Мазай». Капитан и Сушкин рванулись на палубу.

Всё, что угодно ожидали увидеть они, только не такое.

Зажимая пироскаф с двух бортов, его догоняли два парусника. Вид у парусников был старинный, неуклюжий и такой, про который говорят «расхристанный». Грязные паруса — не только белые, но и рыжие и даже чёрные — пестрели заплатами. И раздувались пузырями. На реях и на вантах махали руками и болтали ногами свирепые дядьки во всяком рванье. По сравнению с ними щетинистый и ободранный Платоша выглядел джентльменом. Кстати, он был на палубе и сообщил, что «эти придурки только что вывернули из-за вон того мыса и сразу шарахнули из пушки».

— Р-л-романтика, — хладнокровно высказался Дон. Бамбало выразился точнее:

— Хулиганство. — Страусиные головы торчали из рубки.

— Дядя Поль, неужели пираты?! — Сушкин не знал, пугаться или радоваться.

— Да ну, чушь какая, — поморщился капитан. — Дешёвый трюк. Аттракцион для туристов… Хотя откуда здесь туристы?

— А откуда пир-л-раты? — сказал Дон.

Капитан помрачнел:

— Пираты бывают откуда угодно…

То, что это не трюк и не аттракцион, подтвердилось в ту же минуту. На парусной посудине, которая шла слева и сзади, снова грохнула пушка. Ядро пробило верх широкой чёрно-зелёной трубы выше нарисованного зайчонка. Железная кружевная корона покривилась. Пироскаф густо задымил — видно, от неожиданности. Сушкин присел и, кажется, даже прижал к ушам ладони (колечко было горячим). Ободранные мужики на парусниках радостно завопили и засвистели, махая тесаками музейного вида.

— Ребята, рупор! — приказал капитан. Страусиный клюв протянул из окна рубки мегафон.

— Эй, на корытах! Вы что, спятили?! — заорал капитан. И добавил несколько слов — наверно, от сильного раздражения (мы их не приводим).

К этому времени правый парусник слегка обогнал «Деда Мазая», и его высокая корма с балкончиками находилась сбоку от рубки пироскафа. Как говорят, «на траверзе». У кривой балюстрады появился тип в лиловом камзоле и треуголке с галунами. Он был длинный и тощий, но с большущим животом, и походил на удава, проглотившего украденный со школьного подоконника глобус. Явно предводитель. Над ним колыхался поднятый у кромки заднего паруса флаг. Размером с театральный занавес. Разумеется, чёрный и с костлявой рожей. Под рожей были намалёваны скрещённые сабля и сигнальная труба.

У предводителя над широким ртом торчали рыжие тараканьи усы. Он скрестил руки над животом-глобусом и закричал неожиданно тонким голосом:

— Я адмирал каперской эскадры Кувшинного залива Уно Бальтазавр Дудка. Предлагаю спустить флаг и сдаться!

Капитан Поль тоже скрестил руки. Расстояние сократилось до десятка метров и можно было обойтись без мегафона.

— Я капитан коммерческого грузо-пассажирского судна «Дед Мазай» Поликарп Поддувало! У нас мирные цели, но если ты, Бальтазавр, не прекратишь пиратство, я поддую в твою дудку такую музыку, что она будет играть до заката!

Адмирал Уно Бальтазавр Дудка отвечал с ноткой учтивости:

— Капитан Поддувало, я слышал про вас и знаю, что вы храбрый человек! И готов оказать уважение! Сдавайтесь по-хорошему, тогда мы сохраним вам жизнь и карманные деньги, чтобы вы могли добраться домой с ближайшей станции!

Второй корабль двигался слева и сзади, на расстоянии примерно пяти пароходных корпусов. На нем снова бабахнула пушка. Ядро свистнуло над рубкой, у локатора. Сушкин сдержался, не присел.

— Спускайте флаг и сдавайтесь! — опять завопил адмирал Дудка. — Не вздумайте оказывать сопротивление!

— Что делать капитан? Сдадимся или окажем? — громко спросил Платоша.

— Сперва окажем, — решил капитан Поддувало. — Сдаться никогда не поздно. Дон, возьми с полки ракетницу и дай мне… — Он покачал в ладони ракетницу, похожую на тяжёлый пистолет, и заметил: — Хорошо, что я в парадной форме…

«Ой, а я!..» — ахнул Сушкин. Кинулся в каютку, где ночевал, натянул недавно поглаженные шорты и водолазку с якорем. Насадил на голову бескозырку и поскорее выскочил на палубу — чтобы не подумали, будто он дезертировал. Теперь можно было воевать в достойном виде или, по крайней мере, так же достойно погибнуть (впрочем, о таком варианте Сушкин подумал лишь мельком).

Кипел бой. Капитан несколько раз выпалил из ракетницы, и на плывущем за кормой корабле теперь пылал передний парус. Там громко ругались. Платоша метал снаряды. Он успел сбегать на камбуз, притащил корзину с картошкой, выдернул из джинсов ремень и, как пращой, пускал картофелины во врагов. Надо сказать, что праща — серьёзное оружие. В древности пущенным из неё камнем угробил злодея-великана Голиафа мальчишка-пастух Давид. Известная история. Правда, там была не картошка, а камень, но и клубни — подходящие ядра. Одна картофелина угодила точно в пасть Бальтазавра. Застряла. Он мычал, мотал головой и не мог отдавать команды. Его пираты действовали на свой страх и риск — пытались забросить на пироскаф привязанные к верёвкам крючья. Донби умело отшвыривал их когтистыми лапами.

Сушкин, чтобы не оказаться без дела, начал хватать картофелины и метать вручную. У него ведь был опыт швыряния мячиков по мишеням. Первый же бросок оказался удачным. Клубень вляпался под глаз лысому бородатому дядьке. Тот завопил и уронил соседу на босую лапу абордажный крюк…

Капитан ругался с электронным Куда Глаза Глядят:

— Почему ты прозевал появление этих бандитов?!

КГГ огрызался через динамик на мачте:

— Я навигатор, а не военспец! Откуда я знал, что они пираты?

— А теперь что? Я тебе велел: полный ход!

— Я и даю полный! Кто виноват, что кашеварий третьего сорта?

— Бездельник!

— Уволюсь!..

Дон и Бамбало дружно пели:

Паруса не было, зато хватало боевого азарта. А горчичного пару нахальные флибустьеры получили полную дозу. Хотя, может быть, и не горчичного, но достаточно вонючего и горячего.

Пироскаф наконец прибавил ходу. Парусник с горящим кливером лёг в дрейф, адмиральский парусник начал понемногу отставать. Пираты уже не решались на абордаж. Зато, когда их корма оказалась рядом с кормой пироскафа, с неё на брезентовый навес пароходного трюма метнулся кто-то лёгонький и гибкий. С тонкими белыми ногами, с летящими по ветру локонами. Он подлетел на упругой парусине, вскочил, прыгнул на палубу.

— То-ом!!

— Юга!

Они радостно вцепились друг в дружку. Сушкин не стал кричать: «Откуда ты здесь?» Это потом. Главное, что Юга — вот он!

Юга издалека крикнул капитану:

— Не бойтесь, у них нет больше пороха! А сами они сейчас получат!

И получили! У средней мачты парусного флагмана взметнулся зелёный дым. От него ядовито воняло. Даже на пироскафе пришлось зажать носы, а экипаж парусника ничком полёг на палубный настил.

— Я подложил им бомбу «драконья пукалка»! Будут кашлять до вечера! — отмахиваясь от запаха, радостно сообщил наследник Юга. — Капитан! Поворачивайте вон за тот мыс!

— И что за тем мысом? — поинтересовался не потерявший хладнокровия капитан Поддувало.

— Там Большая Кувшинная бухта! Они туда не сунутся!

— Почему же, юноша?

— Там для них запретная акватория! Это же остров Зелёная Лошадь!

Парусник со сгоревшим кливером больше не пытался преследовать «Деда Мазая». Но адмиральский корабль, несмотря на взрыв «драконьей пукалки», всё ещё надеялся на победу. Скорость его упала, экипаж кашлял и задыхался от дыма, но адмирал Дудка посылал вслед пироскафу грозные ругательства. Сушкин и Юга, обняв друг друга за плечи, стояли на корме, смотрели на Дудку и смеялись. Вдвоём было им ни капельки не страшно.

Дудка вдруг заорал:

— А вы, господин Юга, совершенно… кха… бессовестное высочество! Ты нарушил обычаи пиратской солидарности! Записался во флотилию, а теперь переметнулся к врагу! За это вешают на рее!.. Кха!.. За левую пятку!

— Во-первых, я не сам записался! Меня записали! — чистым своим голосом кричал в ответ Юга! — А во-вторых, я предупреждал: не трогайте «Деда Мазая», там мои друзья!

— Мало ли где чьи друзья! — по-бабьи голосил адмирал. — У нас пиратская флотилия, а не бла… кха… твори… кха, тьфу!.. тельное общество! Если мы не будем трогать ничьих друзей, останемся без добычи! Куда ни сунься, везде друзья!

— А вы как думали, адмирал! — радовался Юга.

— В следующий раз, когда вы попадёте к нам, я… кха!.. прикажу тебя выдрать линьками, как юнгу-новобранца!

— Ага, один уже пробовал! До сих пор в гипсе!

— Я, кха… фу… пожалуюсь вашему папе!

— Давай! Он опять сделает вам детский мат в полтора хода!

— Вы… тьфу, ой… невоспитанный мальчишка!

— А вы дырявая дудка!.. Ой, капитан! Держите левее, посреди бухты мель!

Дело в том, что пироскаф уже обогнул плоский мыс и бодро шлёпал через бухту с гладкой зелёной водой. Парусник повернул за ним и двигался с боковым ветром. Этот ветер унёс от него зелёный дым.

— Лево руля! — снова закричал Юга. Уже с отчаянной ноткой.

Но было поздно. «Дед Мазай» своим плоским днищем с ходу въехал на песчаную мель. Ещё немного, и он проскользил бы по ней до другого края, но не хватило инерции. Украшенный завитушечным узором нос замер в нескольких метрах от глубокой воды. В ней туда-сюда сновали длинные рыбёшки.

Донби перепрыгнул через поручни и с невозмутимым видом начал ходить вокруг пироскафа. Наверно, смотрел, как можно освободить днище.

Наконец Дон сообщил:

— Кр-л-репко пр-липечатались…

— Эй ты, который Куда Глаза Глядят! — закричал капитан Поль, обращаясь к динамику на мачте. — Куда глядели твои глаза?!

— Глядели вперёд, — хладнокровно сообщил электронный навигатор. — Этой мели нет на схеме. Засуньте голову в рубку и посмотрите на экран…

Капитан засунул и чертыхнулся.

— Здесь-то они нас и накроют. Платон, готовь свой картошкомёт.

— Не-а, не накроют, — сказал Юга. — Смотрите сами…

Корабль адмирала Дудки развернулся носом к ветру и убирал паруса. На нем загремела цепь — в воду ушёл тяжёлый якорь. Адмирал грозил кулаком и кричал что-то вроде «мы… кха!.. ещё встретимся!»

Наследник Юга совсем не по-придворному показал Уно Бальтазавру Дудке язык.

— Похоже, что временная передышка, — заметил Платоша и стал продёргивать в джинсы ремень. — Это вовремя, а то я чуть не потерял штаны… Изя, ты ещё не собираешься драпать? Известно, кто судовые крысы перед гибелью судна бегут с корабля…

Крыса Изольда бежать не собиралась. Она сидела на брашпиле и спокойно наблюдала за происходящим.

— Поведение животного вселяет надежду… — заметил капитан. — Э, а что там за кавалькада?

Вдали, на заросшем ивами берегу, рысью двигался десяток всадников с перьями над головами. Четвёрка лошадей влекла за собой экипаж непонятной конструкции (над ним тоже трепетали перья).

— Ой, папа… — Юга присел с такой быстротой, что тугие колготки чуть не лопнули на коленках. Так, на корточках, он убежал за высокий трюмный люк.

— Том, не выдавайте меня! Папочка не знает, что я драпанул из флотилии, и подымет крик…

Сушкин мало что понимал, но выдавать Югу, конечно, не собирался. Наоборот, готов был заслонить его самим собой.

Всадники, между тем, подъехали к воде. Сооружение оказалось каретой, как во времена всяких там Людовиков. На дверце красовался пышный полосатый герб. Дверца отлетела в сторону, показались ноги в сапогах с раструбами, а за ними грузный краснощёкий мужчина в большой шляпе. Перья на ней были в точности, как в хвосте Донби. Хозяин шляпы встал во весь рост, вытянул к воде руки в кружевных манжетах. Трубно закричал:

— Привет! Великий герцог Генрих Виктуар Евро-Азиатский Одиннадцатый рад видеть у своих берегов доблестный корабль, который рискнул войти в эти полные рифов и мелей воды! Нужна ли вам помощь, господа?

Капитан Поликарп Поддувало — весь белый и блестящий — светски отвечал в мегафон:

— Мы будем благодарны вашему высочеству, если ваши люди и лошади стянут наше судно с мели. Нам не повезло…

— Люди и лошади! За работу! — голосом радиодинамика приказал великий герцог. В тот же миг разноцветные кавалеры прыгнули из седел и бросились к воде, разматывая всякие арканы, тросы и постромки…

От пироскафа до берега было метров пятьдесят. Герцог сбросил шляпу и козырьком прислонил ко лбу ладонь.

— Э! Да это «Дед Мазай»! Капитан Поддувало! Привет, Полли! Вот не ждал!..

— М-м… да. Привет, ваше высочество. Но…

— Ты что, старик, не узнаешь? Мы учились вместе до седьмого класса, пока я не остался на второй год! И занимались в судомодельном…

— Витька-а!! — И капитан замахал фуражкой так, словно хотел разогнать метавшихся над бухтой чаек.

Пироскаф зацепили, потянули, и он съехал с мели.

Бывшие одноклассники продолжали громогласную беседу:

— Я знал, что здесь есть герцогство, но и подумать не мог, что оно твоё! С ума сойти! Как ты стал монархом, Витёк?!

— Тут была ничейная, нигде не отмеченная земля. Картографы ошиблись, когда составляли описи. Я отспорил эту территорию у местных чиновников через международный суд!

— С ума сойти!

— Да! Когда-то тут стояло имение моего пра-прадедушки, Юхана Колосовского-Забодайко… Поль, сделаться герцогом не так уж трудно, если захочешь… Надо только побольше мишуры для камзолов!

— А почему ты Евро-Азиатский?

— Для важности! Говорят, где-то здесь проходит граница между частями света!

— Вить, вроде бы не здесь…

— Да фиг с ней! Никто не придирается, и ладно! Видишь, у меня даже герб полосатый, как пограничный столб!.. Эй, кучера! Правее берите, у вас на пути рифы! То есть старые шины самосвалов! Эти паразиты из сельхозартели «Новая заря» побросали их тут не глядя…

Пироскаф неспешно приближался к береговому ивняку. А Донби шёл к берегу вброд. Сначала по брюхо в воде, потом по колено. Он опередил пироскаф. Сушкин ехал у Донби на спине. С важным видом. Его появление на территории Колосовско-Забодайского герцогства напоминало вступление Колумба на берег только что открытой Америки. (Правда, едва ли Колумб съезжал с каравеллы на двухголовом страусе, но не будем придираться к мелочам.) Стоявшие на берегу кавалеры взметнули шляпы. Сушкин приложил два пальца к околышу бескозырки. Он чувствовал себя славно. Только тревожила судьба Юги, оставшегося на пироскафе.

В этот момент «Дед Мазай» осторожно воткнул в ивняки чёрный с золотым узором нос. Застрял в них висящим под бушпритом якорем. Упали на берег сходни. Капитан Поддувало спустился по ним быстрым шагом. Герцог заключил его в объятья. Они хлопали друг друга по спинам. Потом отодвинулись и оглядели друг друга с ног до головы.

— Витёк! Ваше высочество! Ну кто бы мог подумать!..

— Я балдею от счастья…

— Ваше высочество, позвольте представить моих спутников. Том Сушкин, владелец нашего пироскафа… Том, сойди с птицы, неприлично говорить с герцогом верхом…

Сушкин скатился с Донби, сдёрнул бескозырку.

— Извините, ваше высочество…

— Ничего, ничего. Весьма рад. — Генрих Виктурар толстыми пальцами подержал Сушкинскую ладошку. — Читал про вашу историю в газетах…

— А это Донби, родом из Африки. Мой давний друг. Несмотря на экзотическую внешность, крайне мудрое существо и незаменимый помощник.

Донби и герцог раскланялись.

Не забыл капитан и Платошу.

— Платон Римский-Корсаков. Потомок моряков и музыкантов. Свободный живописец. Оказался неоценим во время нашего рейса. Проявил немалый героизм при недавних боевых событиях.

Платоша одёрнул драный полосатый подол и шаркнул босыми ступнями, будто бальными туфлями.

— Дюк, примите мои извинения за неприглядный вид. Я не ждал, что окажусь при дворе вашего высочества…

— Пустяки, маэстро! Звание художника позволяет всегда сохранять оригинальную внешность… Кстати, деловой вопрос. У меня в резиденции есть комната с нерасписанным потолком. Он так и просится под кисть! Не могли бы вы там проявить свой талант? Сюжет и стиль — на ваш вкус. О цене договоримся…

— Дюк, я весь к вашим услугам! Если капитан выделит мне время…

— Выделит, выделит, — пообещал капитан Поль. — Боюсь, нам придётся задержаться для ремонта трубы.

— И не только для ремонта! — возгласил герцог. — Вам придётся задержаться в гостях у моего высочества! Если попробуете удрать раньше срока, велю вон тем флибустьерам атаковать вас!

Все посмотрели на парусник у границы бухты.

— Они и без того атаковали, — помрачнел капитан. — Виктуар, я не понимаю. Это твои люди? Аттракцион такой? Или они настоящие пираты? Чуть не пустили нас ко дну…

— Сложный вопрос, Полли! Вообще-то настоящие. Но иногда приходится заключать с ними разные соглашения. Понимаешь, надо всячески исхитряться, чтобы не портить отношения с соседями. И с губернским начальством, и с местными сельхозфирмами, и с этими вот бандитами… Кстати, ты не узнал адмирала Дудку? Это Валька Ермолайкин, он учился на два класса старше нас. Шпана и второгодник…

— Святые угодники! — ахнул капитан Поддувало.

— Да. А теперь вот адмирал, хотя и с криминальной репутацией… Юхан! Марш на берег, хватит прятаться на пароходе! Я давно тебя заметил, шалопай!

Юга пошёл по сходням. Локоны его были виновато распущены по плечам. Полусапожки хлюпали на ногах, будто кожаные ведёрки Он вытащил из-под тельняшки и надел жёлтый берет. Видимо, для того, чтобы снять его перед герцогом. Снял и сделал движение — что-то среднее между придворным полупоклоном и возмущённым дёрганьем плечами.

— Адмирал на той неделе жаловался на тебя по телефону, — сообщил герцог. — Ты вывихнул руку боцману Бомжирару.

— Он первый полез…

— Марш домой, бездельник! — велел папа-герцог. (Юга и не подумал «марш».) — Кавалер де Сопелло! Отправляйтесь во дворец и велите накрыть праздничный стол! Лейтенант Юкс! Поставьте часовых у парохода! А мы с гостями отдохнём в парке. У меня великолепное пиво. «Евро-Азиатское светлое…»

— Кхы… — угрюмо сказал наследник Юга. Сушкин тоже сказал «кхы» и посмотрел на капитана.

— Безалкогольное, — торопливо уточнил герцог, — иного не держим. — Он мельком глянул на одноклассника Полли и одними губами добавил:

— Почти.

И все пошли в парк у дворца. Кроме Изольды, которая куда-то исчезла.

Стало известно, что праздничный обед будет готов лишь через два часа. «Ваше высочество, мы же не знали, что вы ждёте гостей…».

Отправились в парковую аллею.

— Посидим, вспомним юные годы…

Юга сказал, что им с Томом заниматься такими воспоминаниями рано.

— Мы погуляем. Я покажу Тому наши владения.

— Только без фокусов, — предупредил герцог.

— Без ни-ка-ких! — уверил его Юга. И прошёлся на руках, мелькая серебряными клёпками сапожек.

Сушкин тоже мог пройтись колесом, но постеснялся.

— Чудесный у тебя наследник, — похвалил капитан, глядя вслед мальчишкам.

— Дык… это самое… когда как… — осторожно отозвался Герцог Евро-Азиатский.

— А что? Пр-л-роблемы? — поинтересовался Донби голосом Дона. Он не пошёл гулять с ребятами, хотя они его звали. У обеих его голов был исключительный нюх, и Донби чуял, что пиво в парке будет не только безалкогольное. Герцог вежливо кивнул страусу:

— Да, мой друг, проблемы. — И разъяснил уже капитану: — Сорванец. Причём не простой, а с примесью аристократизма. Из тех негодников, которые, подкладывая придворной даме под задницу колючку, говорят: «Миль пардон, мадам…»

— Какой ужас… — посмеялся капитан.

— Это не смешно, Полли, — затуманился герцог. — Матери нет, а из меня какой воспитатель…

— А… — начал нерешительную фразу капитан.

— Вопрос понял. Сюжет, как в романах Дюма… Десять лет назад объявилась в герцогстве заезжая певичка. С гастролями. Прямо скажем, недурная собой. Ну, конечно, концерт в резиденции, балы… Двухнедельный роман. «Моё сердце остаётся с вами, ваше высочество! Я буду писать и звонить каждый день!..» Ну и как отрезало, никаких следов… А через девять месяцев — чёрный автомобиль у въезда в погранзону. Мужик с густой (явно искусственной) бородой суёт в руки лейтенанту шёлковый свёрточек:

— Посылка для герцога, срочно! — И тут же в машину и давай газу!

Свёрток начинает голосить. Лейтенант — молодой, неопытный — хватает его под мышку левой рукой, а правой начинает лупить из кольта по автомобилю. Вместо того, чтобы сразу объявить перехват, бестолочь… Пострелял, потом вызвал дежурную фрейлину: «Передайте его высочеству…» А та — дама тёртая, все учуяла в один миг. «Ах, государь, какой миленький, в точности ваш портрет…» А какой портрет! Юный франт и задира. По нему в лицее все третьеклассницы сохнут, а он чихает на них, одни приключения на уме… Недавно сиганул на самодельном дельтаплане со сторожевой башни через протоку на соседний остров…

— Наверно, стрельба из кольта породила в содержимом свёртка боевой дух… — догадался капитан.

— Не знаю, что породила… Я-то был совсем не такой. Рыхловат, ленив и, по правде говоря, трусоват даже. Боялся с двухметрового трамплина в бассейн прыгнуть, не то что с башни на драндулете с крыльями… Ну, ты, наверно, помнишь…

Капитан деликатно не стал вспоминать боязливость будущего герцога.

— Слушай, а как этот герой оказался у пиратов?

— После истории с полётом!.. Дудка был у меня в гостях… Ну, по правде говоря, мы иногда объявляем перемирие. Их база недалеко отсюда, на островке Тюленье Брюхо. Между нами и Брюхом тайный ход под руслом. Дудка иногда заглядывает ко мне сыграть в шахматишки, поболтать. Рассказывает, что хочет устроить у себя корабельную школу и перестать пиратничать. Говорит, что с детства мечтал стать педагогом, как наш учитель физкультуры, Бантик была его фамилия. Помнишь?

— Ещё бы! Такие пинки раздавал…

— Ну, вот… Меня и дёрнуло за язык: «Уно, — говорю, — возьми на воспитание моего оболтуса! У вас там флотская дисциплина, суровые порядки. В случае чего можешь и линьками вздрючить…» Дудка руки потёр: договорились, мол. А наследничек поначалу тоже обрадовался: морская романтика, абордажное искусство, паруса… Первый день все шло хорошо: учил морские узлы и сигналы, даже палубу драил. А потом заскучал, и — началось! Цирковая макака в стаде гиппопотамов, которые боятся щекотки. Двое дезертировали на вторые сутки… Дудка вспомнил мои слова о линьках и велел боцману принять меры… Потом звонит. Пришлось тайно посылать придворного врача, господина Отто Брештука. Оказалось, мальчик показал боцману приёмчик под названием «Ножницы красотки Джолли».

— С ума сойти! Где он его освоил? — изумился капитан. Приёмчик был ему известен.

— Леший его знает! Наверно, среди караульных гвардейцев, он у них любимчик… Перелома у боцмана не случилось, но вывих крепкий, пришлось загипсовать…

— Слушай, Вить, может, мальчонке нужен женский глаз и ласка? Ты больше не пробовал искать подругу жизни?

— Нет, Полли. Я не из тех, кто делает одну глупость дважды…

— А я делал её пять раз. И всегда с грустным результатом. Хорошо, что дети не завелись, а то куда бы я с ними? Только и есть у меня двухголовая птица…

— Я читал в репортажах, что этот мальчик, Том, — приютское дитя. Счастливый билет и все такое…

— Вроде того… Теперь уже будто одна команда. Наверно, запечалимся мы с Донби, когда придётся возвращать в детдом.

— Так не возвращай!

— А куда девать? Я сам-то бесприютный. Найти зимний курятник для Донби и то проблема… Да и не отдадут мальчишку чиновники.

У герцога было добродушное, похожее на мятую диванную подушку с голубыми пуговицами лицо. Но сейчас оно стало серьёзным.

— Поликарп Поддувало, — сказал Генрих Виктуар. — В твоём распоряжении независимое герцогство Колосовско-Забодайское (и Евро-Азиатское). В нем соблюдаются все права экстерриториальности и закон о политическом убежище.

— И даже есть пограничная стража с кольтами, — усмехнулся капитан.

Генрих Виктуар сказал, как в школьные годы:

— Типа того…

Столица герцогства была красива, но совсем не велика. Юга и Сушкин прошлись по старинным улочкам, похожим на декорации к сказке о трёх толстяках. Покрутились на водной карусели с тугими фонтанными струями.

Сушкин так радовался встрече с Югой, что его печаль о Кате поугасла. Нет, не забылась, но стала просто воспоминанием. Он рассказал о девочке и песне Юге — честно так, будто давнему другу, — но получился обычный рассказ — хороший, однако без горечи и тревоги.

Похоже, однако, что Юга кой-какую тревогу уловил. Потому что сказал:

— Ничего, венсеремос…

— Юга, ты откуда знаешь это слово? Оно ведь из песни!

— Да её везде поют! Даже у Дудкиных пиратов! Все разносится в один миг. Потому что сжатые расстояния…

— Как это?

— Кажется, что пути длинные, потому что по извилистым рекам и протокам. А если по прямой — все близко.

— Теперь я понял! А раньше удивлялся: как это мы первый раз повстречались за сто километров отсюда, и ты вдруг здесь!

— Если глянуть с высоты, можно всю округу увидать, как на ладони. И города, и Дельту, и Западный залив! Хочешь посмотреть с башни?

Слазили на старую сторожевую башню (ту самую!) Юга сказал, что в ней водятся привидения, но сейчас они на каникулах. А когда спустились, увидели, что на ближней лужайке готовится футбольная игра. Собрались две команды — одна с Придворцовой улицы, другая из Рыночного переулка. Придворцовые сразу закричали:

— Юга, давай с нами!

— А это Том, — сказал Юга. Не забывайте, мол, о вежливости.

— А мы знаем! Том, привет. Классно вы вломили сегодня Дудке!

Ну и пошла игра!

Только сейчас понял Сушкин, как он соскучился по футболу. Было почти так же, как на детдомовском пустыре за гаражом. Те же крики и топот, те же ошмётки травы над головами, те же ссадины на ногах, те же ломкие сорняки под подошвами… И тот же азарт — будто на стадионе в Рио-де-Жанейро или в Калачах, где Донби столь горестно продул свой матч. И головки репейника в волосах. И всякие досадные случаи. За них судья назначал штрафные удары.

Судьёй был длинный парнишка лет четырнадцати по прозвищу Цирюльник — сын местного парикмахера. Строгий такой. Когда самый маленький игрок, семилетний Маркушка, своим большим не по росту башмаком саданул Юге по ноге, Цирюльник безжалостно назначил виноватой команде одиннадцатиметровый (вернее, одиннадцатишаговый) удар. Счёт сделался пятнадцать — четырнадцать в пользу придворцовых, и тут кончилось время.

Маркушка, виноватый в проигрыше Рыночной команды, тихонько плакал в сторонке. Его утешала растрёпанная девчонка, которая тоже была среди игроков. Юга, прихрамывая, подошёл На его ноге, выше отогнутого голенища, проступали сквозь белую материю капельки крови.

— Не горюй, — сказал Юга. — Подумаешь, проиграли. Это Цирюльник виноват, такой придира…

Девочка концом косынки вытерла Маркушке глаза.

— Юга, он не потому, что проиграли. Ему кажется, что ты на него рассердился. Я говорю, что Юга никогда не сердится на маленьких, а он все равно боится…

Юга оглянулся на Сушкина, шагнул к Маркушке, нагнулся, стал что-то говорить ему на ухо. Тот недоверчиво улыбнулся…

Потом пошли во дворец: там, наверно, их ждали к обеду.

— Ох и ободранные мы, — боязливо сказал Сушкин. — А у вас, наверно, это… дворцовый этикет…

— Да! Заскочим ко мне!

Дворец был небольшой, похожий на старинное здание детской библиотеки города Воробьёвска. С кирпичными узорчатыми карнизами и башенками. Покои юного герцога располагались в невысокой пристройке. Окна были открыты, наследник и гость проникли через них в комнату. Посреди неё стоял большущий глобус, опоясанный латунными обручами. По углам были разбросаны части рыцарских доспехов, на столе блестел широченным экраном компьютер. Сушкин завертел головой.

— Том, потом осмотришься, пошли умываться…

В ванной с белыми рыбами на синем кафеле смыли пыль и глиняные крошки, залепили пластырем Югину ссадину. Юга принёс чистую одежду — почти такую же, какая была раньше, только без якорька на футболке.

— А бескозырки нет, почисти эту…

Сушкин похлопал бескозыркой о каменный пол с узорами.

Юга оделся опять по-придворному, только вместо сапожек — туфли с пряжками, а вместо драной тельняшки — лиловая бархатная курточка с пышными накладками на плечах. Сушкин не удержался, спросил:

— Ты всегда ходишь в дворцовых нарядах?

— Не всегда, но часто… А что? Мне нравится быть наследником. Папочка сомневается, что я его сын, однако другого-то у него все равно нет… — Заметная грустинка проскользнула в голосе Юги. Но он тут же встряхнулся. — Можно ещё и это надеть! Ради нынешнего приёма… — Он сдёрнул со стены маленькую, сверкнувшую позолотой ножен шпагу. Перекинул через плечо расшитую перевязь.

— Ух ты! — сказал Сушкин. — Можно посмотреть?

— Пожалуйста! — Юга выдернул шпагу из ножен и гвардейским жестом, рукоятью вперёд, протянул Сушкину. Тот взял. Покачал в руке. Полюбовался зеркальным клинком, осторожно помахал им. Мизинцем потрогал хрустальный шарик на головке рукояти. Снова помахал клинком…

— Нравится? — сказал Юга.

— Ещё бы!

— Хочешь, подарю?

— Я… ой… конечно…

— Только не эту, а похожую. Эту нельзя, фамильная. Прадедушкина…

— Как твой велосипед?

— Ну да!

— Юга, а можно будет на нем прокатиться? Я никогда на таких не ездил. Хотел ещё в тот раз попросить, да ты умчался…

— Конечно, можно!.. Ой, только не сегодня. Сейчас его наверно уже увели. Я обещал дать его покататься Маркушке, чтобы не очень горевал…

— Ладно, потом! — Сушкин подумал, что Юга настоящий рыцарь. Такой, какими были даже самые маленькие принцы во все времена. И тут же пришло к нему печальное понимание:

— Ох, Юга… шпагу мне, наверно, не надо…

— Том, почему?!

— Я… ну, понимаешь, её ведь надо заслужить. Чем-то героическим. Или званием каким-то… Ты наследник, а я кто?

Очень серьёзно и тихо наследник Юга сказал:

— Ты — Мальчик с Колечком…

— Ну и что?

— Ну и… — Юга лихо тряхнул локонами, повеселел. — Хорошо, мы ещё обсудим это!.. Пошли!

Обед был длинный и поначалу интересный. Пока не объелись разными блюдами: мясными, рыбными, фруктовыми и шоколадно-мармеладными. Потом Сушкин осоловел, да и наследник тоже. Они выбрались из-за стола и устроились на диванчике в дальнем конце обеденного зала. Поговорили про корабельное сражение, про футбол и задремали, приткнувшись друг к другу. Югины локоны щекотали Сушкину нос, и тот иногда чихал во сне.

Сколько прошло времени — непонятно. Солнце за окнами было оранжевым, вечерним. Подошёл капитан.

— Том… Герцог просит нас дать небольшой концерт. Гостям интересно: что за ансамбль «Дед Мазай»?

— Ну, дядя По-оль…

— Надо, Том. Этикет велит…

— Бубнов-то нет, оставили на пироскафе…

— Зачем они? Ты ведь можешь теперь петь, доказал тогда в Калачах…

Да, он доказал. Мелодия опять проснулась в нем:

Том тряхнул головой. Юга смотрел на него сбоку блестящими глазами. Видимо, ему было интересно.

Сушкину дали маленькую гитару. Гитарист он был так, еле-еле, но подыгрывать мог. И можно было отбивать ладонью ритм на корпусе гитары, как на бубне.

А ещё гитары были у капитана и Платоши…

Исполнили все песни, которые пели на прежних концертах и на пироскафе. Только песню из фильма «Кораблик» Сушкин петь не стал. Ведь никто её больше не знал, а одному — как? Вот была бы рядом Катя…

Он опять слегка загрустил. Но все же добросовестно отбарабанил на гитаре танцевальные ритмы, когда выступал Донби. Ресницы склеивались. И сквозь них Сушкину увиделось, будто среди гостей маячит адмирал Дудка, только в кожаных чехлах на тараканьих усах и с наклеенной испанской бородкой. Все делали вид, что не узнают его. Пробрался на концерт украдкой?

И выступавшие, и гости дружно пели:

…Сушкина и Югу бережно отнесли в спальню вежливые герцогские гвардейцы. Уложили на широченную кровать. А утром дородная тётушка в кружевном чепце и фартуке с герцогским гербом принесла им какао и бисквиты.

— Умаялись вчера, голубчики. Доброе утро… А на дворе вас какой-то мальчишечка ждёт, с велосипедиком…

— Зовите сюда! — вскинулся Юга. — И какао ему тоже!

Маркушка сперва стеснялся, но потом связно изложил, что послан сюда двумя командами. Потому что «рыночные» хотят отыграться за вчерашнее.

— Только я играть не хочу, хочу кататься на твоём велике. Можно?

— Сколько угодно, — разрешил Юга. — Катайся, пока не кончится кашеварий…

Решили не умываться. «Потому что через час будем такие же, как вчера».

И они, действительно, скоро стали «такие же». Игра закончилась, когда счёт сделался семнадцать — восемнадцать. Все остались довольны. «Рыночные» — тем, что нынче их победа. «Придворцовские» — тем, что проигрыш всего в одно очко.

Донби присутствовал на матче. Он уже забыл свою неудачу в Калачах и теперь снова чувствовал себя знатоком футбола, выкрикивал советы. Болел за обе команды: Дон — за «придворцовских», Бамбало — за «рыночных»…

Потом Донби повёз Югу и Сушкина во дворец. На них оглядывались, но не очень назойливо: народ в герцогстве деликатный. Лишь одна дама — грузная, в чёрном блестящем платье и такой же шляпке вдруг воздела руки и заголосила:

— Сушкин! Наконец-то! Остановись! Я должна тебя изъять и переместить! Дети, подождите!..

— Донби, ноги! — скомандовал Сушкин.

И Донби «сделал ноги». Подальше от госпожи Контробубовой.

Известно, что Сусанна Самойловна бегать умела (вспомним её кросс по берегу при отплытии пироскафа от Малых Воробьёв). Но где ей было угнаться за страусом!

— Стой, — скомандовал Сушкин, когда промчались три квартала и укрылись за вековыми ясенями. А у Юги спросил:

— Что делать-то?

— Обсудим диспозицию…

— Что обсудим?

— Боевую обстановку…

Юга из рассказов Сушкина уже знал про Сусанну. И теперь начал рассуждать:

— Видимо, она каким-то образом все же настигла тут вас…

— Это козе понятно…

— Разглядела у пристани пироскаф, пошла к нему. Но вас на нем не увидела, а часовые с ней беседовать не стали, им запрещено говорить с посторонними. Она пошла по городу на разведку…

— И мы вляпались!

— Ничуть! Вы окружным путём двигайтесь ко дворцу, а я её задержу!

Донби привёз Сушкина во дворец. Там Сушкин получил выговор от дяди Поля: мол, почему он где-то болтается, не умывшись и не позавтракав, и к тому же не отвечает на вызовы.

— Мой мобильник разрядился!.. Дядя Поль, дай твой телефон! Мне надо Юге позвонить, он куда-то пропал!

Дядя Поль поворчал, но дал. Сушкин дозвонился до Юги.

— Что с тобой? Где ты?

— Да все в порядке, Том! Задержался по своим делам!.. И, наверно, ещё задержусь, ты не теряй меня!..

— А что с Сусанной? Ты её повстречал?

— Да все в порядке, Том!..

Странно как-то. Что в порядке? Но расспросить не удалось. Вдруг за окнами грянул ливень и связь оборвалась. Наверно, из-за грозовых разрядов…

— Капитан, Сусанна в городе, — сообщил Сушкин тоном секретного агента из фильма «Неуловимая четвёрка». Дядя Поль отнёсся к известию беззаботно:

— Ну и холера с ней…

— Она меня это… изымеет… то есть изымет и переместит…

— Фиг. Здесь суверенное государство…

А ещё дядя Поль сказал, что вчера вечером говорил с ним адмирал Дудка, извинялся за нападение и объяснял, что это, мол, досадная случайность. Подъезжал с «дипломатическим» вопросом: не согласится ли музыкальный коллектив пироскафа «Дед Мазай» выступить на острове Тюленье брюхо, на корабельной базе, где он, Уно Бальтазавр Дудка, главный командир и наставник своих подчинённых? Приобщение к музыке поможет перевоспитанию лиц с флибустьерскими наклонностями и укреплению толерантности в отношениях с герцогством.

— Укреплению — чего?

— Ну, стремлению к добрососедству и взаимопониманию… Обещал залатать трубу и даже позолотить верхушку.

Юга все не появлялся (говорил же, что задержится). Сушкину стало скучновато. Не то, чтобы сильно испортилось настроение, но он не знал, чем заняться. Дождь не кончался, даже не погуляешь. И Сушкин с зевком сказал, что можно выступить у Дудкиных пиратов. Ради этой… тол-лер-рантности (слово для Дона). Небось не съедят.

Адмирал прислал за артистами большущий вельбот под парусиновым тентом. Матросы оказались весьма пиратского вида, но очень вежливые. Угостили Тома и Донби мармеладом, а капитана ароматным табаком. Капитан виновато глянул на Тома. Сушкин давно старался отучить дядюшку Поля от курения, и тот делал вид, что отучается, но сейчас, мол, никуда не денешься — вежливость…

Платоша на выступление не поехал. Сказал, что займётся живописью в комнате с пустым потолком.

— Дюк подкинул интересную идею…

Дождь все стучал по брезенту. Поплыли по протоке Большая Томза, мимо плоских берегов Зелёной Лошади. Никто не грёб, потому что деловито урчал мотор — видимо на кашеварии. Дон и Бамбало высовывали головы из-под тента, встречный ветер загибал их длинные ресницы. Капитан тоже высовывал — чтобы ветер относил от вельбота дым.

— Поль, пейзаж похож на прибрежные воды Голландии, — размягчённо вспомнил Бамбало.

— Угу… — сказал капитан.

Плавание было монотонным, Сушкин задремал. Очнулся, когда подошли к деревянному пирсу. В его конце виднелось кирпичное строение, похожее на старинную водокачку. Кто-то из матросов объяснил пассажирам, что это «с вашего позволения, господа, форт Старый Дудулло»…

В форте было что-то вроде ресторанчика. Гостей стали кормить и поить. Дали жареную рыбу, салат из морских водорослей (откуда они здесь?) и весьма аппетитные булочки. А питье — разное. Сушкину принесли большущую кружку с квасом (защипало в носу), капитану бутылку с пузатым парусником на этикетке, а Донби — фаянсовую канистру с двумя горловинами, в которые Дон и Бамбало сразу сунули головы. Капитан виновато посмотрел на Сушкина — так же, когда получил табак.

Сушкин сказал:

— Тьфу на вас… — и спрятался за кружкой…

Потом гостей повели в музей пиратской истории. Оказалось интересно. Модели каравелл и галеонов, настоящие бронзовые пушки, коллекции монет, добытых в давних схватках, ветхие морские карты и портреты давно сгинувших корсарских капитанов. Были даже несколько полотен знаменитого мариниста-баталиста Хосе Федерико ла Кабанья дель Моро. На них клубился дым, горели паруса и бликовали крутые волны.

— С ума сойти. Неужели подлинники? — вполголоса сказал капитан Поддувало.

— А как же, сеньор капитан! — подтвердил костлявый горбоносый гид в кожаной безрукавке и бархатных штанах. — Взяты при штурме города Сьюдад де Кастаньетто Рохо. Раньше висели там в резиденции губернатора…

Капитан обратился к Донби и Сушкину.

— Однако в здешних молодцах проскальзывает некоторая интеллектуальность.

— Что проскальзывает?

— Образованность и знание искусства.

— Ага… Они ещё больше проскальзывали при нападении на пироскаф… — пробубнил Сушкин.

— Том, не будь злопамятным. У этих пиратов ощущается тенденция к исправлению…

— Что ощущается?

— Склонность.

— Ага, жди… — Но это он так, из упрямства…

Скоро капитан и Донби решили заглянуть в музейный буфет («Ну безалкогольное же!»), а Сушкина отпустили ещё погулять по комнатам с парусами и оружием.

Там было пусто, однако вскоре Сушкин заметил троих посетителей. Не пиратской, но в то же время необычной внешности. Ходили они почему-то шеренгой и, кажется, даже в ногу. В центре двигалась рослая девица в новеньком камуфляжном комбинезоне, с чёрными прямыми волосами и воздвигнутыми на лоб тёмными очками. Под очками блестели похожие на сливы глаза. С одного фланга шагал унылый худой тип с отвисшей губой и похожим на жёлтый огурец носом. Его мрачность не ослабляла даже удивительно яркая рубаха с пальмами и обезьянами. С другого бока маршировал круглый парень с похожим на блин лицом, к которому навсегда приклеилась жизнерадостная улыбка. Было похоже, что ему хочется пританцовывать, но он стесняется.

Это компания Сушкину не понравилась моментально и навсегда. Как ходят, как смотрят, как разговаривают.

Девица постоянно обращалась то к одному, то к другому спутнику.

— Вовочка, а что если вписать в эпизод с поисками клада некий персонаж с таким вот мушкетом? Будет очень колоритно…

— Дульсинея Порфирьевна, все эпизоды завизированы и прошли обкатку, — осторожно возражал круглый Вовочка.

— Вовочка, вы крючкотвор. Кто визировал? Я! Вот и развизирую обратно… Ефросиний! Если этот фрегат разместить на фоне настоящего залива, может возникнуть непревзойдённый эффект.

Унылый тип с носом-огурцом (видимо, Ефросиний — идиотское имя!) тоскливым голосом отвечал:

— Дульсинея, во-первых, это не фрегат, а галеон. Во-вторых, зачем он нам нужен? В-третьих, любого эффекта гораздо легче достигнуть путём компьютерной графики…

— Вы скучный тип, Ефросиний, никакой романтики…

В этот момент круглый Вовочка заметил Сушкина.

— О-о… — И он глазами указал на мальчишку в бескозырке со старинной надписью. Вообще-то в музеях (даже в пиратских) снимают головные уборы, но Сушкин забыл. И, видимо, теперь эта Дульсинея Порфирьевна (ну, не хуже, чем Афродита Нероновна!) приняла его за живой экспонат. Ещё полезет с расспросами! Сушкин тут же «сделал ноги» и нетерпеливо встал на пороге буфета: пора, мол, думать о концерте…

Обитатели пиратской базы оказались благодарными зрителями и слушателями. В громадном сарае для ремонта шлюпок они расселись на перевёрнутых баркасах, орудийных станках, бухтах якорных канатов и самодельных скамейках — человек сто, не меньше. Каждую песню завершали хлопками задубелых матросских ладоней. На одной ладони белел грязный гипс, и Сушкин вспомнил Югу. Но боцман Бомжирар сейчас не казался зловещим…

Донби танцевал, как солист Африканского балетного ансамбля. Пираты выли от восторга и украсили две его шеи ожерельями из морских раковин.

Сушкин ощутил творческий прилив и пел, пожалуй, лучше, чем всегда. После «Девушки с острова Пасхи» его вскинули на руки и несколько раз подбросили под потолок. Потом вручили серебряную боцманскую дудку.

Капитану подарили трубку, которая, по их словам, когда-то принадлежала знаменитому пирату де Оллонэ. Капитан Поддувало даже прослезился.

— Ребята, я счастлив…

— Вот и отучай тебя от куренья, — шепнул ему Сушкин.

— Том, это же просто сувенир!

— Ага, знаю я…

Закончилось все, конечно, коллективным исполнением «Венсеремос, амигос!».

Потом флибустьерские экипажи долго махали с пирса вслед уходящему баркасу.

Сушкин время от времени свистел в дудку и был доволен жизнью. Скреблось правда сожаление, что не было здесь Кати Елькиной. Они могли бы так замечательно спеть песню о друзьях. Но ведь полного счастья не бывает.

И ещё слегка тревожило: почему не откликается Юга?

Юга откликнулся поздно вечером — Сушкин дозвонился до него со своего подзаряженного мобильника.

— Привет! Куда ты пропал?

— Том… такие дела. Я потом объясню, когда вернусь…

— Откуда вернёшься? Ты разве не во дворце?

— Нет. А ты?

— Я на «Мазае». Пошёл вместе с Донби. Он решил там ночевать, чтобы надолго не оставлять яйцо. А я с ним, чтобы не скучал… Тебя-то все равно нет…

— Том, так получилось. Потом расскажу…

Ну, потом так потом. Мало ли какие дела могут быть у наследника герцогского трона. Он ведь не обязан все говорить какому-то гостю из города Воробьёвска. И нечего обижаться…

Капитан остался во дворце. У них с герцогом было о чем поговорить. А Сушкин и Донби сидели в салоне пироскафа. На столе стоял тёплый самовар, на нем лежало яйцо, к нему прижимали головы Дон и Бамбало. А Сушкин лениво листал книжку про Тома Сойера. Он почти не читал, а представлял себя в домике тёти Полли, в городе Сент-Питерсборо. Сид и Мери ушли к своим друзьям, тётушка с вязаньем приткнулась у подоконника, за окном слышны голоса мальчишек, играющих в пиратов. И Том Сойер, наверно, с ними. А Тому не хочется. Хорошо сидеть и думать ни о чем, просто так.

— Питер, иди сюда…

Кот прыгает ему на колени… По правде это не кот, а корабельная крыса Изольда. Наверно, она полегче настоящего кота, но тоже тёплая, покрытая шёрсткой, только хвост не пушистый, а похож на кожаный жгут. Сушкин давно уже избавился от остатков боязни перед крысой. Ничего в ней противного, ласковая такая. Иногда царапает коготками ноги, но не страшно. Конечно, мурлыкать не умеет, но все же погладить можно — живое существо…

Так они с Донби и с Изольдой провели несколько вечеров. Почти не разговаривали, но не скучали. Светил в окна салона жёлтый закат, отражался в самоваре. Изольда тоже отражалась — когда забиралась на стол и садилась перед самоваром на задние лапки. Настораживала острую мордочку, шевелила усами.

— Пр-л-рислушивается, — не отрывая щеку от яйца говорил Дон и ласково прикрывал пушистые ресницы. Бамбало тоже прикрывал и осторожно спрашивал:

— Том, как ты думаешь, проснётся зародыш?

У Тома не было уверенности, что проснётся Но он, конечно, отвечал:

— Думаю, да…

— Том, подержись за колечко. Если ты его трогаешь, от него идёт… что-то такое…

Том послушно брал колечко двумя пальцами. Не замечал он, чтобы от него шло «что-то такое». Но кто знает? Говорят, птицы и звери лучше людей чуют всякую энергию. Пусть Дон и Бамбало надеются…

Иногда ведь надеешься и на совсем несбыточные вещи. Например, вдруг запиликает в парусиновом кармашке мобильник, выдернешь его, а в нем — голос Кати Елькиной…

Хотя какая Катя, если даже Юга куда-то канул. Похоже, что и отец о нем ничего не знает. Впрочем, не тревожится. Пропасть из дворца на несколько дней было для наследника обычным делом…

Лишь бы капитан не вздумал заговорить о продолжении плавания. Сушкину не хотелось покидать герцогство (хотя где-то неподалёку вела разведку иишница Сусанна). Впрочем, и капитану, кажется, не хотелось. Он будто чего-то ждал…

Юга объявился в конце недели. Позвонил утром:

— Том, ты где?

— Это ты где? А я у себе на пироскафе.

— Беги во дворец! Столько расскажу!

Сушкин не стал больше дуться и ломаться. Оседлал Донби, и они помчались.

Юга ждал их у дворцовых ворот. Донби отправился гулять в парк (там было слегка похоже на Африку, даже рос один банан). А Сушкина Юга потащил во дворец.

— Пойдём, посмотришь…

— Ты хотел что-то рассказать!

— Рассказ будет долгий. А сперва покажу, это быстро…

Он привёл его в комнату, где белел готовый для росписи потолок. А вдоль стен стояли картонные листы. С рисунками. Одни рисунки — углем, другие — цветными мелками.

— Это называется «эскизы». Платоша нарисовал.

— Ух ты! Когда он успел?! — восхитился Сушкин.

— Он талант…

Платоша и правда был талант. На картонах оказалось столько всего! Фантастические звери и птицы, рыцари, старинные самолёты, корабли. Видимо, сцены из истории Евро-Азиатского герцогства (конечно, придуманной, но все равно занятной). Однако в историю была вписана и современность. Среди птиц занял место двухголовый страус, между кораблей дымил чёрной трубой знакомый пироскаф.

— Том, а главное вот что! — Юга развернул Сушкина к самому большому картону, высотой с Донби. На картоне были два мальчишки. И не стоило труда угадать — кто это. Не только по костюмам. Лица тоже были похожи. Особенно Сушкин — с его заячьим прикусом зубов, чуть заметной косоватостью взгляда и отросшими белобрысыми прядями. Но и Юга похож! Своей небрежной полуулыбкой, локонами до плеч…

— Юга-а… Это зачем?

— Платон хочет разместить нас в середине росписи. Папочкина идея. Говорит: пусть будет вокруг история, а в центре — нынешнее детство. Надежда на будущее.

— Но я-то причём? Ты — понятно, ты — наследник. А я кто?

Юга сказал чуть удивлённо:

— Как это кто? Ты мой друг.

У Сушкина затеплели щеки и, кажется, нагрелось колечко. А пока он думал, что ответить, Юга добавил:

— Какое будущее без друга?

— Но я же… Я ведь не здешний. Через несколько дней уеду и… тогда что…

Юга сказал с прежней ноткой:

— Том, а зачем тебе уезжать?

Это было что-то совсем неожиданное. Сушкин заморгал. И пока переваривал Югины слова, за дверью раздались громкие голоса.

— П-папочка… — выдохнул Юга. — Прячемся…

Спрятаться можно было за листами чистого картона, прислонёнными к стене. Юга туда и утянул Сушкина. Тот прошептал:

— А зачем? Мы же ничего такого…

— Отец не велел сюда ходить, пока не готова роспись…

По голосам стало ясно, что вошли Герцог и Платоша. Живописец Римский-Корсаков убеждал его высочество:

— Дюк! Это всего две минуты! Я сделаю набросок. Чтобы ваш образ всегда был передо мной.

— Маэстро, да зачем вам мой образ? Договорились же, что на росписи меня не будет!

— Вас не будет! Но его высочество Юхан! Я должен сделать так, чтобы в его образе отчётливее проступили отцовские черты. Они проступают и так, но следует подчеркнуть преемственность натуры…

— Маэстро! Да я то вам зачем?

— Я буду писать его, обращаясь к вашему портрету. Ведь мальчик — ваша копия!

— Сударь, вы рехнулись! Жаль, но это так! Капризный, похожий на тощего жеребёнка мальчишка — копия обрюзгшего дяди с толстыми щеками, морщинами и необъятным животом?!

Платоша помолчал, повздыхал и сказал снисходительно:

— Ваше высочество, вы мудрый и дальновидный монарх…

— Да, да! Я слышу это каждый день. И что дальше?

— А дальше то, что несмотря на мудрость, вы, дюк, рассуждая о живописи, повторяете расхожие обывательские мнения… Разве подлинное сходство образов идентично примитивной фотографической похожести?! О, великий Леонардо!.. Сходство прежде всего — в единстве духа! В голосе крови! В едва заметных приметах, говорящих о корнях династии…

— Да, но…

— Государь, вспомните, как наследник бросает взгляд из-под волос, когда кто-то неожиданно окликает его! Как поводит плечом, если с чем-то не согласен. Как заливисто хохочет, услыхав удачный анекдот…

— Ага, особенно эротический…

— О, не надо, ваше высочество! Это совершенно неиспорченный мальчик…

— Юга, что такое «эротический» — шепнул Сушкин.

— Наверно, «аэро-тический». Что-то про воздухоплавание. Один француз выпал из корзины воздушного шара, а штаны его зацепились за корзину, и… Том, давай про это потом. Послушаем…

Спор живописца и герцога продолжался.

— …А его интонации! Разве не в точности ваши? «Лейтенант Покс, предупредите старшего привратника у главного входа, чтобы не смел цыкать на мальчика, который приезжает на трёхколёсном велосипеде. Иначе из привратника он превратится в младшего чистильщика коровьего хлева…» Вы наверняка были таким же в десять лет…

— Да не был я таким! Пухлым был и боязливым! Драться с мальчишками боялся, только мечтал дать кому-нибудь из обидчиков пинка и не смел!..

— Но ведь мечтали же! Это главное! Жажда храбрых поступков говорит о врождённом рыцарстве и благородстве характера. Просто это проявилось у вас чуть позже! А у наследника чуть раньше. Он такой, каким были бы вы, если бы росли ребёнком в наши дни…

— Право, не знаю, что и сказать…

— Ничего не говорите, дюк. Сядьте вот сюда, лицом к свету. Через минуту в сделанном наброске вы увидите сходство между собой и сыном, как в зеркале. Несмотря на разницу в годах!

— Э… значит, вы уверены, что это мой сын?

— Святой Бартоломео, хранитель кистей и красок!..

— Маэстро… Платоша!.. Вы… ты столовыми ложками льёшь бальзам на моё исцарапанное сердце!.. А то я уж думал: не сделать ли генетическую экспертизу?

— Дюк, я повторю: вы мудрый и дальновидный монарх, но порой простодушны из-за широты вашего сердца. Какая экспертиза! Достаточно увидеть, как юный герцог стоит на крыльце! Как он со ступеней осматривает герцогство, скрестив руки в изодранном кружеве обшлагов и небрежно отставив ногу в дырявом чулке…

— Да, он всегда обормот. Как и я в его возрасте…

— Вот видите! Важно не внешнее подобие, а конгруэнтность душевных свойств и главных качеств характера!

Сушкин подышал Юге в щеку:

— Что такое кон-гр-груэнтность?

— Кто её знает… Ну, это, наверно, когда мастер-винодел чувствует, что вино из одной бочки, даже если оно в разных кружках… Папочка один раз брал меня в подвалы с бочками. Их потом выносили друг за другом…

— Бочки?

— Папочку и гостей… Том…

— Что?

— Как ты думаешь, Платон про меня правду говорит? Или вешает папочке лапшу на уши?

— Юга, конечно, правду! У него же глаз художника, точнейший!.. И ты правда похож на его высочество, когда стоишь на крыльце, как на капитанском мостике…

— Я попрошу папу присвоить Платоше звание магистра наук… — Юга впервые сказал не ироническое «папочку», а нормальное «папу».

— Правильно!.. Только лучше попроси добавить ему жалованье. Бродячие живописцы всегда без гроша…

— Я попрошу и то, и другое…

— Молодец… Юга! Ну а где ты все-таки пропадал? Обещал ведь рассказать…

Когда Сушкин верхом на Донби усвистал к пристани, Юга пошёл навстречу Сусанне. Было интересно и слегка страшновато (хотя чего бояться в своём отечестве?). И они сошлись на брусчатом тротуаре на улице Поздних Незабудок.

— Мальчик!.. Ой, или девочка? Я не пойму. Такая причёска…

— Думаю, что мальчик, — учтиво разъяснил Юга. — До сих пор никто не сомневался. Вы очевидно, иностранка, если не знаете меня?..

— Я… да. Я ищу другого мальчика, верхом на двухголовом страусе… Мне даже показалось, что ты был вместе с ним. Это не так?

— Что вы, сударыня!.. А зачем он вам?

— Я должна его изъять и переместить!

— С ума сойти! А куда?

— Это отдельный вопрос. В какой-нибудь приют…

— А зачем?

— Чтобы обеспечить его права. У меня такая работа.

— Ду… ой простите, странная работа… А если мальчик не захочет, чтобы вы обеспечивали его права?

— Это не имеет значения. Мне, как представителю международного ведомства ИИ, лучше знать, какие права должны быть у детей.

— Судя по всему, вы правы, — согласился Юга. Надо было протянуть время, чтобы Донби и Сушкин замели следы.

— Сотрудники ИИ всегда правы, — заявила дама в блестящем платье. — Те, кто сомневаются в этом, рискуют получить обвинение в Икс-тремизме.

— Икс… в чем? — спросил Юга, почти как Сушкин.

— В Икс-тремизме. Такое вредное течение мыслей. Не вздумай им увлечься.

— Ни в коем случае! — заверил Юга.

— Умница… Так ты не видел мальчика на страусе?

— Трудно сказать, госпожа ИИ. В герцогстве много мальчиков. И страусы попадаются. В том числе и двухголовые. Есть какие-нибудь особые приметы?

— Что?.. Да, есть! У него в ухе золотистое колечко.

— А-а! Ну так бы и сказали. Он из ансамбля «Дед Мазай». Они здесь выступают с концертами… Но вам не удастся его переместить. На пароход вас не пустят, а на улице… знаете, как этот страус лягается! Сударыня, лучше откажитесь от ваших планов.

Сотрудница ИИ обмякла и запечалилась.

— Боюсь, что так и придётся сделать. Но не могу же я вернуться в Управление, не выполнив служебного задания!

— Сожалею, мадам, — светски сказал наследник Юга.

Сусанна Самойловна вдруг снова обрела решительность. Прошлась по мальчику строгим взглядом.

— Подожди-ка, голубчик… А почему у тебя такой растерзанный вид? Репьи в волосах, царапины, порванная кофта, дыры на чулках. Кто за тобой следит?

— Ну… чаще всего, никто, мадам.

— Совсем никто?

— Да… Можно сказать, я на самообслуживании…

— Какой ужас! У тебя нет мамы?

— Увы, сударыня… — Юге расхотелось дурачиться, но он продолжал.

— И… папы? — осторожно спросила инспекторша.

— Что вы! Папа есть. Но у него столько общегосударственных дел…

— Это недопустимо! Я должна тебя немедленно изъять и переместить!

— Ой!.. А это не больно?

— Ничуть!

— Ага! Это, наверно, как в медицинском кабинете. Сперва «ничуть, ничуть», а потом как всадят иглу…

— Ничего похожего! Совершенно безболезненная процедура… И ты получишь все права ребёнка.

— А на фи… ой, а зачем они мне? Я и так наследник престола…

— Не говори глупостей!

— Да правда же, мадам!

— Фантазёр… Но даже если это правда, она не имеет значения. Устав ИИ шире государственных законов, у него международный масштаб. Поэтому ты обязан слушаться. Идём.

— А куда?

— Сначала в отель, где я сняла номер. Необходимо оформить документы. А потом я позвоню в ведомство, чтобы там определили твоё новое место проживания.

— Ой-я…

— Следуй за мной. — И она зашагала, не оглядываясь. Видимо, была уверена, что мальчик не станет упрямиться.

И он… не стал.

Снова сделалось интересно. Было как в малышовом сне, где Юга попадал в плен к фрау Буббенбряк (ведьме из иностранных сказок), и она собиралась его съесть, но обходилась вежливо, предлагала помыться, постричься и перед процессом «съедения» посмотреть телевизор. И появлялось этакое «обмирательное» любопытство: может, и не съест, а приключение — вот оно…

А сейчас уж точно не съест! И в то же время ощущалась в этой «фрау» жутковато-забавная притягательность. Мало того! Юге было капельку жаль её: ведь намучилась тётенька, гоняясь за пироскафом!..

Дойти до отеля не успели. Грянул неожиданный ливень! Мадам ИИ по-девчоночьи взвизгнула и прыгнула к большущей афишной тумбе с круглым навесом. Спохватилась и втянула туда же Югу. Навес, однако, был неширокий, а струи косые, и они крепко доставали инспекторшу и наследника. Сусанна вытянула из ридикюля широченную прозрачную накидку. Закутала в неё себя и мальчишку. Он оказался прижатым к тугому платью с крупинками бисера. Они ощутимо кололи Югу через шёлк придворной кофточки, но все равно было уютно. Округлый бок Сусанны грел Югу, как истопленная с утра печка. И Юге даже захотелось, чтобы дождь не кончался подольше.

И он не кончался.

Раскатился гром. Сусанна вздрогнула. Спросила:

— Ты не боишься?

Юга не боялся нисколечко, но соврал:

— Немножко…

Сусанна прижала его покрепче — видимо, боялась сама. «Ага, это тебе не беззащитных детей перемещать», — хмыкнул про себя Юга. Но злорадства в такой мысли не было. Юга чувствовал себя, как под боком у бабушки из сказки «Снежная королева»…

Все-таки дождь утих. Сусанна затвердела опять.

— Идём, голубчик…

Отель был маленький, похожий на поставленные вплотную друг к дружке охотничьи домики. Внутри пахло мёдом Швейцар оказался незнакомым, и это была удача, а то во дворце вмиг узнали бы, где гуляет наследник…

В номере, обшитом еловым тёсом, были две просторные комнаты с фигурной мебелью и китайскими вазами. Сусанна Самойловна имела право на изрядные командировочные суммы, их ей и перечислили сюда, на гостиничный банкомат. Она заказала обед и пустила в ванной воду. Несмотря на защитный полиэтилен, ливень изрядно отхлестал Сусанну и Югу, особенно по ногам.

— Ступай под горячий душ, а одежду брось мне из дверей. Я отправлю её в стирально-сушильный автомат. И заодно в штопальный…

Пусть греется, а то ещё схватит простуду! Куда она с ним, кашляющим и мокроносым? «Госпожа Контробубова, вы же знаете, что на приёмный пункт следует доставлять лишь идеально здоровых детей!».

Юга не спорил. Полчаса танцевал под струями, потом предстал перед инспекторшей ИИ закутанным в простыню с эмблемой отеля «Добрый герцог».

— Теперь — я. Надо прогнать озноб. А ты пока посмотри телевизор… Дай, я отожму твои волосы…

Юга дал. А потом утонул в кресле и стал смотреть запись репортажа о высадке второй экспедиции на Венеру и заселении нового космического лагеря. Было интересно. Жаль, что в герцогстве нет космолётов. Ну, ладно, когда-нибудь появятся…

Возникла Сусанна — с тюрбаном из полотенца на мокрых волосах и в китайском халате. Потом принесли тёплую от утюга одежду и обед. Сусанна терпеливо ждала, когда Юга в соседней комнате примет прежний вид.

— Ну, вот, совсем другое дело… Хотя несколько экзотический наряд. Здесь такие обычаи?

— Ага… — И Юга подналёг на окрошку с ананасами. Ведь настоящего завтрака-то у них с Сушкиным не было, а футбол потребовал немало сил…

После обеда Югу потянуло в сон. Он опять устроился в кресле, задремал. Но полностью уснуть опасался: вдруг Сусанна примется перемещать его, а он не успеет дать деру? Но она раскладывала на столе какие-то шелестящие документы. Сняла маленькие продолговатые очки и надела большие, круглые.

Села у компьютера, на котором стоял горшочек с гортензиями. Юга оглянулся на неё из-за спинки кресла.

— Простите, пожалуйста, можно вас спросить?

— Да, голубчик, разумеется…

— Как мне к вам обращаться? «Мадам» как-то старомодно. Наверно, госпожа инспектор?

— М-м… это слишком официально. Можно Сусанна Самойловна…

— М-м… — в свою очередь поморщился Юга. — У нас так не принято…

— Ну, тогда… может быть, тётя Сузи?

— Хм… — сказал Юга. — Тётями обычно зовут родных тётей… тёть… а вы ведь…

— У тебя есть другие варианты?

Юга мог бы придумать кучу вариантов (и позабавиться при этом), но ему было лень…

— Тогда остановимся на этом, — решила Сусанна Самойловна.

— Ладно… Тётя Сузи, а вы, значит, меня уже изъяли?

— Безусловно!

— А когда будете перемещать?

— Это не так просто. Я сначала должна заполнить ряд отчётов и формуляров, составить твою анкету, провести психологические тесты…

— А это не больно?

Она не почуяла иронии.

— Почему ты все время это спрашиваешь? Тебя часто наказывают?

— Меня?! — взвинтился наследник престола. — Кто бы посмел!

— Тогда ответь мне на несколько вопросов. Или ты окончательно спишь?

— Ещё не окончательно, — Юга зевнул. — Давайте вопрос.

— Как тебя зовут? Имя и фамилия?

Юга забросил ноги на подлокотник кресла.

— Полностью?

— Разумеется!.. Кстати, ты ведёшь себя невоспитанно.

— Простите… Меня зовут Юхан Константин Анатолиус Колосовско-Забодайский, наследник-герцог Евро-Азиатский… Можно просто Юга…

— Мальчик, я серьёзно разговариваю!

— Я тоже. Титулами не шутят… — Юга снова зевнул.

— Отложим разговор. По-моему, ты ребячишься.

— Не-а… А может, ребячлюсь… ребячусь. У меня такой ребячливый возраст.

— Но у меня-то взрослый!..

— Да… И поэтому вы такая печальная?

— Печальная? Что за вздор!

— Вы сами не замечаете…

— Ну… может быть. Много проблем. Я огорчена несовершенством мира…

— Дети не хотят перемещаться, да?

— Они не понимают своей пользы… Ведь жить и расти в интернатах, в больших детских коллективах гораздо веселее и полезнее, чем у родителей. Те ничего не понимают в педагогике, а иногда бывает, что ведут антисоциальный образ жизни…

— Это как?

— Пьют, дерутся, скандалят, не обращают на детей внимания… Твой папа не дерётся?

— Редко… Только недавно дал пинка барону Густовербусу за то, что он не убрал со шляпы страусовые перья. Папа велел всем придворным снять их и заменить гирляндами из мелких воздушных шариков…

— Для чего же?

— Чтобы не обижать нашего гостя, у которого из таких перьев целый хвост. А барон…

— Голубчик! Да ты совершенно спишь и бормочешь во сне всякую небывальщину!.. Ну-ка… — Она была женщина сильная и решительная. Подхватила мальчишку и понесла в другую комнату (при этом сохраняла строгую вертикальность). Он обмяк и болтал ногами, роняя с них атласные туфли, изрядно побитые о футбольный мяч… Тётя Сузи опустила его на диванчик, поправила на подушке длинные, распушившиеся после мытья волосы. Хмыкнула, постояла, прислушиваясь к себе…

Перемещая множество детей в приюты, инспектор Контробубова имела дело в основном с бумагами и редко видела близко живых мальчиков. И уж тем более никогда не носила их на руках — удивительно лёгких, тёплых, беззащитно чмокающих губами. Странное было ощущение. Непонятно, досадливое или приятное. Разобраться она не успела. Это ощущение сменилось другим: знакомым и очень болезненным. Видимо, укладывая мальчика, тётя Сузи неловко повернулась и сместила один из нижних позвонков. Такое случалось и раньше. О-о-о!.. Теперь придётся маяться два-три дня, прежде чем боль отступит и даст возможность работать нормально…

Однако работать надо было и сейчас, хотя бы в меру сил. Это необходимо всегда, если ты на службе в международном ведомстве. Постанывая, Сусанна Самойловна уместилась на стуле перед компьютером.

Негодный мальчишка! Так и не дал возможности заполнить анкету! Ведь не будешь писать в ней ахинею, которую он продиктовал! Начальство решит, что госпожа Контробубова свихнулась от излишнего усердия на работе…

Но пока можно хотя бы составить отчёт о командировке. Сообщить, что Воробьёвский четвероклассник Фома Сушкин, которого она преследовала (нет, лучше «за которым следовала») в изъятии и перемещении не нуждается, поскольку условия его жизни на пароходе «Дед Мазай» удовлетворительны, а воспитатели соответствуют требуемым нормам. Зато в пути она, Контробубова С. С., обнаружила новый объект воздействия, обработкой которого и занята в данный момент. К сожалению, возникли непредвиденные трудности (о-о-о!), после преодоления которых объект и документы на него будут доставлены в приёмный пункт…

Затем она вызвала горничную.

— Голубушка, необходим концентрированный бальзам номер три от остеохондроза…

— Слушаю, сударыня. А во сколько прикажете подать ужин?

— В семь часов…

К семи она разбудила Югу. Он поднялся, поматывая головой. От тёти Сузи пахло азиатскими мазями.

— Фу… Это у вас такая косметика?

— Это лекарство (о-о-о…). От смещения позвонков…

— Хреновое дело, — понимающе отозвался Юга.

— Мальчик! Что ты говоришь!

— У нашего садовника дяди Рюкса такая же болезнь. Он лечится смесью тёртого хрена и турецкого табака… Если до завтра не станет легче, я сбегаю, принесу…

— Ты сбежишь совсем!

Юга укоризненно сказал:

— Тётя Сузи! Ну, подумайте. Я и так могу сбежать в любой момент. Если захочу…

— А ты… не хочешь?

— Пока нет.

— А почему?

— Не знаю…

— Потому что ты честный мальчик и считаешь долгом помогать международной службе ИИ…

— Возможно, — оч-чень серьёзно согласился Юга.

После ужина опять захотелось спать.

— Я лягу…

— Только умойся, почисти зубы, разденься и укладывайся, как нормальный ребёнок…

Юга послушно улёгся, как нормальный ребёнок Поспал часа три, проснулся, позвонил Сушкину (мол, все в порядке, не теряй меня). Теперь спать совсем не хотелось. А тётя Сузи, кажется, спала. Юга слышал, как она тихонько стонет и похрапывает. Он забрался с ногами на подоконник, обнял колени. Отель «Добрый герцог» обступали сосны, в их чёрных ветвях запутался полумесяц.

«Тоже одинокий…» — вдруг подумал Юга.

Улёгся в постель он лишь под утро.

И пришёл сон, который Юга видел не первый раз. Будто всюду прохладные сумерки и туман. Жёлтый месяц светит через него еле-еле. Чуть видна под ногами травянистая дорога, по обочинам светятся ромашки. Юга идёт по дороге, спокойный такой и чуть печальный. Знает, что скоро увидит ту, которую все равно не догонит. Это женщина. Вернее, размытая тень женщины. Юга никогда не видел её лица. Хотел бы увидеть, но как? Он чувствует, что иногда она оглядывается, словно зовёт за собой. Но он не может одолеть густой вязкий туман…

Юга не знал, что похожий сон видел этой ночью и Сушкин. Первый раз…

У женщин вроде госпожи Контробубовой сильная воля и крепкий характер. Поэтому утром Сусанна Самойловна преодолела отчаянные боли в спине и поднялась. Надо было выполнять служебный долг. Она утешила себя мыслью: «Хорошо, что хворь поймала меня здесь, а не в пути. Как бы я прыгала по берегам через бревна и шины с такой болью…» Однако слово «хорошо» было сейчас неуместно — казалось, что в позвонки вгрызаются беспощадные крысы, вроде той, что Сусанна видела в начале путешествия (она ведь не знала, что Изольда — безобидное существо).

Держась одной рукой за поясницу, другой она растолкала Югу.

— Ну чё-о… — хныкнул он.

— Не «чё», а пора вставать…

Юга сел в постели, помотал головой и глянул из-под волос.

— Тётя Сузи, как вы себя чувствуете?

— Честно говоря, хуже некуда… О-о-о… Но это не имеет значения. Дело прежде всего. Сейчас позавтракаешь и займёмся документами.

— Прежде всего займёмся вашим здоровьем, — решил Юга, натягивая свой придворный костюм. — Пойду к дяде Рюксу…

— Не выдумывай! Никуда я тебя не отпущу! (О-ой…)

— Почему?!

— А… вдруг ты не вернёшься?

— Сударыня, — сказал ей наследник Юга. — Герцоги Колосовско-Забодайские не бросают без помощи больных женщин…

И Юга умчался.

На пути ко дворцу и в парке он никого не встретил. А дядюшка Рюкс пристроился на топчане и постанывал. Явно не от хорошего самочувствия. Услыхав Югину просьбу, он застонал сильнее и поколотил себя костяшками по затылку.

— Мальчик мой, хрена не осталось ни хр… ни крошки. Вчера доели весь как есть, когда закусывали вишнёвую бражку. Приходил в гости сапожный мастер Макар Панчик, принёс жбанчик… Теперь, пока найду свежий хрен, пока сготовлю снадобье, пройдёт неделя, не меньше…

Юга мрачно пообещал:

— Когда стану герцогом, сразу введу сухой закон.

— Правильно! Правильно, голубчик!.. А ты вот что. Раз там у тебя сложный медицинский случай, обратись к доктору Брештуку. Он человек безотказный…

Правильно!

Юга обратился немедленно. И доктор откликнулся немедленно, узнал наследника по голосу:

— Юга! Что случилось, дитя моё? Нырнул на мелком месте? Занозил пятку?.. Или папа страдает от тяжести в желудке после обильного ужина?

— Доктор, не я и не папа!.. — Юга толково и коротко рассказал про Сусанну.

— Вы же видите, она не здешняя, помочь некому…

— Как это некому?! Разве старый доктор Отто Евгеньевич Брештук уже ушёл в отставку? Друг мой, ты знаешь меня десять лет, и я тебя столько же! Скажи, был ли случай, когда я отказывал в срочном лечении страждущим и немощным?.. Но ты не боишься, друг мой, что она тебя и вправду куда-нибудь переместит?

— Гы-ы… — сказал Юга. — Дядя Отто, она в «Герцоге», в пятом номере на втором этаже. Вы, если можете, идите прямо туда. А я на минутку забегу во дворец…

Во дворце Юга не застал ни Сушкина, ни капитана с Донби — они отправились на выступление. Был только Платоша. Он тут же договорился, что сделает с наследника несколько набросков для росписи комнаты. Один сейчас, остальные после.

— Давай, только скорее… И никому не говори, что видел меня, я нынче занят одним тайным делом. Прямо приключение…

«Минутка» таким образом растянулась почти на час. Когда Юга примчался в отель, старый доктор уже закончил курс лечения. Давал последние советы.

— Сударыня, я вправил ваши позвонки в строго нужные пазы и гнезда. Больше они у вас не защемят ни одного нерва. Опасайтесь только нервных стрессов. Лучше бы вы сменили профессию… Впрочем, не смею советовать… Не забудьте, сегодня у вас домашний режим…

Сусанна полулежала с просветлённым лицом:

— О, доктор, вы спасли мне жизнь… Сколько я вам должна?

— Мадам, в Колосовско-Забодайском герцогстве бесплатная медицина. Поблагодарите наследника, он очень вовремя пригласил меня… Юга, будь осторожен, когда гоняешь футбол за рынком, там битые кирпичи. А папе скажи, чтобы воздерживался от жирной пищи…

— Скажу, только это бесполезно…

Когда доктор ушёл, Сусанна Самойловна Контробубова глянула на мальчика иными глазами.

— Э… Юхан. То есть ваше высочество… Право же, я не думала, что вы на самом деле… Мне казалось, что это детские фантазии…

— Замнём, тётя Сузи, — великодушно сказал Юга. — Как вы себя чувствуете?

— Будто родилась заново. Небольшая боль ещё осталась, но доктор обещал, что к вечеру она пройдёт.

— Ну и хорошо. Я подежурю у вас. На всякий случай…

— Спасибо. Ты удивительный мальчик.

— Образцовый. Да?

— Не знаю. Я ведь никогда не видела образцовых мальчиков. Но мне почему-то не хочется, чтобы ты уходил так быстро…

«Мне тоже почему-то, — мелькнуло у Юги. — Странно даже…»

— А вы больше не захотите меня перемещать? — хихикнул он.

— Нет. Но… все же мне следует заполнить ряд документов. Я в командировке, и если какой-то ребёнок (хоть какой!) попал в сферу моего внимания, я для отчёта должна совершить профилактические действия.

— Какие? — спросил он опять, как Сушкин.

— Предупредительные…

— А это не больно?

Оба посмеялись.

— Хочу написать в отчёте, что провела с тобой воспитательные беседы…

— Ладно. Только можно я закажу мороженое?

— Разумеется…

Юга кинул ноги на подлокотник, достал мобильник.

— Вам какое?

— Какое хочешь… — По правде говоря, мороженое она не любила. — А пока скажи… Мне показалось, что несмотря на своё высокое положение, ты ведёшь… несколько бездомный образ жизни…

— Ну да! Все герцогство — мой дом. Где хочу, там живу, не прогонит никто… Все говорят, что рады…

— А как же папа?

— У папы куча государственных дел. Ему не до меня…

— Но разве так можно?

Юга пожал плечами. И тут принесли мороженое…

Дальше беседа приняла беспорядочный характер. Не воспитательный. Юга рассказывал про герцогство, про пиратов, про лицей, где учится осенью и зимой («Там весело, но… как-то скучно»).

— А вы где учились?

— На факультете мировых педагогических тенденций…

— Это про воспитание?

— В общем да…

— А говорите, что не видели образцовых мальчиков, — поддел Юга.

— Ни мальчиков ни девочек. Никаких. Педагоги высшего класса изучают проблемы воспитания по книгам…

— Вот занудство, наверно…

— Юга, что за глупости ты говоришь!.. Ох, простите, ваше высочество…

— Да пустяки! Только все равно занудство… Это если бы садовник выращивал груши и ни разу не попробовал на вкус…

После обеда Юга опять сбегал к Платоше, а больше снова никого не встретил. Телефон Сушкина не отвечал (наверно, опять разрядился). Ну и ладно…

— А завтра придёшь? — спросил живописец Римский-Корсаков.

— Только на полчасика. И никому не говори, что я тут появляюсь…

— Где ты обитаешь? Все нянчишься с Сусанной? — Платоша был в курсе Югиных дел.

— Ага…

— Не боишься, что она тебя по правде переместит?

— Уже… — посмеялся Юга.

— А куда?

— Ну… к себе в собеседники…

— Это не скучно?

— Даже наоборот… Интересно, когда поправляют подушку и подтыкают одеяло.

Платоша кивнул. Он был понятливый…

А одеяло тётя Сузи подтыкала под Югу, когда он примчался в отель дождливым вечером, под грозой. Решил было погулять вечером в одиночку и промок.

— Несносный ребёнок! Выпей горячий бульон и в постель!

— Ладно… — Слушаться было почему-то интересно. Тётя Сузи вытерла ему голову, заправила под него атласные стёганые кромки…

— Совершенно неуправляемое создание…

— Не, я управляемое… только со сбоями в рулевой системе.

— Ваше высочество, вы болтун… — она села на край постели. — Спи сейчас же…

— Ладно…

Однако спать он не стал. Через полчаса возник на пороге её комнаты, в свете лампы. За окнами опять собралась гроза, сильно гремело. Юга стоял съёженный, щуплый, взлохмаченный. В перекошенных зелёных трусах с герцогским гербом на боку, с белыми от нехватки загара ногами, с распущенными волосами. И с непонятным лицом.

— Можно, я побуду у вас?

— Ну… побудь… — Она поплотнее натянула покрывало. — А! Ты, наверно, боишься спать один во время грозы?

— Нет… То есть немножко, — соврал Юга, который не боялся спать один никогда и нигде. Даже в подвалах старых винных складов, когда охотился там за привидениями и устал… — Можно, я прилягу у вас тут с краешку?

Он подошёл, и за ним, как мантия, тянулась шёлковая простыня. Юга закутался в неё. Коснулся коленями обширной кровати. Лёг на кромку.

— Но… это, наверно, не принято… Мальчик в одной постели с незнакомой дамой.

— Ну, не с такой уж незнакомой… А кровать — как стадион. Можно положить между нами ещё герцога и адмирала Дудку… Я только спросить хочу…

— Что именно… ваше высочество?

— Тётя Сузи, у вас есть свои дети?

— Что за чушь! Я занята проблемами педагогики в межгосударственных масштабах. Мне совсем некогда возиться с отдельными девчонками и мальчишками…

— Но ведь возитесь… со мной…

— Это случайность. Нетривиальная ситуация…

— Какая?

— Нестандартная…

— Тогда знаете что? Расскажите мне сказку.

— Что-о? — сказала она тем же тоном, как и «что за чушь».

— Я читал в разных книжках, что иногда женщины рассказывают детям сказки, перед сном. Ну, тётушки, бабушки, няни… А мне никогда…

— Но, Юга… Этот обычай устарел. Сейчас в интернатах и приютах введён специальный сказочный телечас для всех.

— А тем, кто живёт дома?

— Это одна из причин, по которой детей изымают и перемещают…

— Дурь какая!

— Не груби, — нерешительно сказала тётя Сузи… — Послушай, а разве у тебя никогда не было няни? Я слышала, что наследникам они полагаются обязательно…

— Да были! Целая куча! Только все тупые какие-то, ни одной сказки не знали. Я их уволил, давно ещё… Дядя Рюкс иногда сказки рассказывает, но вы же понимаете, у него… свой репертуар…

— Какой ужас!

— Да никакого ужаса. Просто хочется иногда чего-нибудь такого… «как в сказке»…

— М-м… боюсь, что я не готова. Едва ли вспомню что-то подходящее…

— Жалко… А тогда знаете что?! Давайте я вам расскажу сказку! Или лучше анекдот. Иротический…

— Что-что?

— То есть аэро-тический… Полетели один француз и его дама на воздушном шаре, над Парижем. У дамы сдуло шляпку. Француз хотел поймать её, перегнулся через край корзины и полетел вниз. Но зацепился панталонами. Панталоны были тесные, и…

— Юга, мальчик мой! Не надо таких анекдотов! Я… ужасно боюсь высоты!

— Жалко. А я ничуть не боюсь. У меня был самодельный дельтаплан и… ну ладно, не буду… А вы как станете добираться домой? Разве не рейсовым вертолётом?

— Что ты! Меня в них укачивает…

И тогда Юга осторожно спросил:

— А вы когда собираетесь уезжать?

— Думаю, что очень скоро.

— Жалко…

— Что жалко? Я… не понимаю..

Юга отвернулся и стал смотреть в окно, как там беснуется непогода. А гроза вдруг притихла. Юга сказал:

— Я и сам не понимаю. Говорят, что иногда, если люди разъезжаются, они скучают… Я не знаю, я никогда не скучал…

— Признаться, я тоже… Не знаю, как это…

— Наверно, это, если жаль того, кто уехал…

— А… почему его жаль?

— В том-то и дело, что ни почему… Просто хочется подойти и погладить по плечу…

— Да? Странно…

Полежали на разных краях. Помолчали.

Потом:

— Юга…

Он обернулся. Тётя Сузи, укрытая до подбородка, лежала на спине и смотрела в потолок.

— Что…

— А ты… если не трудно… не мог бы погладить меня по плечу?

Он завозился, пополз вместе с простыней, дотянулся до её плеча. Провёл пальцами по узорчатому покрывалу.

— Спасибо, мальчик… А теперь иди к себе, спи…

Но он не пошёл, потому что вдруг намокли глаза. А через минуту заснул, уткнувшись носом в простыню…

Утром тётя Сузи сказала, что ей необходимо увидеться с герцогом.

— Иначе возникает нелепая ситуация. Я занималась воспитанием наследника и не встретилась с его отцом. Меня… могут просто арестовать. За нарушение полномочий.

— Я не дам…

— И все-таки… Ты можешь проводить меня к папе?

— Раз чихнуть, — изящно ответил наследник престола. — Если только дозвонюсь. Это не всегда удаётся.

К счастью, на этот раз удалось.

— Папа, привет!

— Где тебя носит нечистый дух?! Неделю нет во дворце!

— Папа, у нас гостья! Инспектор международного ИИ госпожа Контробубова…

— С какой стати?! Я не велел пускать иишных деятелей через границу!

— Папа, но это особый случай! Она хочет поговорить про меня!

— Ещё не легче! Что ты опять натворил? Не хватало скандала с ООН!

— Папа, ничего не натворил! Ей для научного отчёта!

— Не было печали…

Но все же согласился. Принял в своём кабинете госпожу инспекторшу сухо, но учтиво.

— Чем могу быть полезен, мадам?.. Пожалуйста, присядьте…

Она села и тут же обезоружила папу-герцога:

— Ваше высочество, у вас изумительный мальчик!

— Кто? Юхан? По-моему, разгильдяй и лоботряс!

— Это внешнее впечатление. А на самом деле умница и добрейшая душа… Он помог мне избавиться от болезни. А после мы несколько дней провели в беседах…

— А, так вот где он болтался!

— Но ваше высочество! Он крайне помог мне в работе…

— Значит, вы педагог?

— О да. Международного уровня…

— И этот… молодой человек вёл себя с вами по-рыцарски?

— Исключительно…

— И… всегда слушался?

— Конечно же, ваше высочество!

— Я сейчас упаду со стула… Юхан, ступай отсюда, иди к Платону. А у нас будет взрослый разговор…

Юга минут двадцать позировал Платоше, который делал набросок за наброском для росписи потолка. Потом снова скользнул к отцовскому кабинету. Подслушивать — не рыцарское дело, но… если речь идёт о тебе и если очень хочется узнать, о чем там речь…

Он услышал конец разговора:

— Сударыня, посудите, на кой шут вам эта зависимость от ООН (кстати, весьма несерьёзной организации). И тем более, от этого сомнительного ведомства ИИ. Что за работа — изымать детишек от семей и толкать в казармы? У меня в государстве нет никаких приютов, а если, не дай Бог, объявится бездомный ребёнок, его нарасхват тащат в разные семьи… Единственный беспризорник — это наследник престола, но он заявляет, что все герцогство — его родной дом…

— Увы, ваше высочество, не везде столь отрадная обстановка…

— Сударыня, подумайте о моем предложении. Должность придворной воспитательницы не менее престижна, чем звание дамы-клерка в вашей конторе. И ставка будет, уверяю вас, гораздо выше…

— Ваше высочество очень добры… Но время идёт быстро. Наследник через несколько лет станет юношей, которому не нужны гувернантки. И что тогда делать мне?

— О! Я назначу вас заведовать департаментом семейного воспитания! У вас природный талант!

— Здесь есть такой департамент?

— Я его создам… Юхан, не сопи под дверью!.. Вот вам «изумительный мальчик», сударыня…

В герцогстве жилось хорошо. Бестолково, но весело. Однако Сушкин понимал: когда-то это кончится. И будет ли лучше, чем сейчас? Он опасался, что не будет. И однажды спросил дядю Поля: «А что дальше-то?»

— Ну а что дальше… Конкретный маршрут был проложен до Зелёной Лошади. Дальше наш Бэн обещал определиться на месте. Или сам, или с нашей помощью. Мол, поплывём от острова к острову, там немало занимательных мест. Можно будет даже сунуться в залив, если не станет штормить…

— А когда?

— Когда вздумаешь… Но вообще-то мне хотелось бы дождаться здесь одних знакомых… Они собирались заглянуть на Лошадь…

— К герцогу?

— Да не нужен им герцог! Им нужен я…

— Зачем? Секрет?

— Не секрет, но… скучные деловые отношения…

— Какие?

— Том, лето ведь не бесконечное, придёт осень. И надо будет решать житейские вопросы. Тебе-то что? Засядешь в своих «Фонариках», а мне придётся думать о зарплате, об аренде причала, о ремонте «Мазая». Похоже, что он рассыпается на ходу…

— Он совсем крепкий!

— Это на первый взгляд…

— А эти люди, они что? Дадут денег?

— Даром не дадут. Но обещают выгодный контракт…

«Какой контракт?» — собрался спросить Сушкин. Однако дядя Поль спросил раньше:

— Тебе разве здесь плохо? Вон и дружок появился…

— Не дружок, а друг… Дядя Поль! Давай возьмём Югу в плавание!

— Как скажешь… А Сусанна отпустит его?

— Отпустит! Он ей командует, как хочет!.. А можно взять и Сусанну, места много…

— Вот подарочек!

— Но ты ведь сам её когда-то жалел!.. А она теперь стала совсем не такая! С неё облетела «иишная шелуха»…

Сусанна Самойловна и правда изменилась. Будто сделалась моложе. Ходила в широкой оранжевой юбке, в цыганской кофте и широкой, как у тропических путешественников, панаме. Разговаривала совсем не «по-воспитательному»:

— Юга! Опять как трубочист! Марш умываться и завтракать, или я устрою тебе головомойку, чудовище!

Юга хохотал.

Он тоже теперь выглядел иначе. Закинул подальше свой придворный наряд и одевался вроде как Сушкин, только водолазка была не белая, а салатного цвета. И вместо якорька — вышитый золотой муравей ростом с мизинец.

Он и волосы подстриг. Стали не до плеч, а чуть пониже ушей. Такой Юга нравился Сушкину ещё больше.

— Это Сусанна тебя так… пре-об-ра-зо-вала?

— Вовсе нет, я сам! Отец больше не сомневается, что я настоящий сын, потому зачем все время напоминать своим видом, что наследник! Так легче дышится…

Он потанцевал на парковой дорожке новыми полукедами фирмы «Australia». Его не привыкшие к солнцу ноги теперь порозовели от свежего загара и слегка шелушились.

— А вот этого зверя я особенно люблю, — признался Юга и погладил пальцем золотого муравья на водолазке.

— Пойдём, я тебе что-то расскажу…

Они пошли через щекочущую траву, сели под единственным в парке бананом (оба хихикнули, вспомнив песню). Сушкин рассказал историю про золотой муравейник.

— Понимаешь, дядя Поль иногда любит присочинить, но здесь, по-моему, не врёт…

— По-моему, не случайное совпадение… — умудрённо сказал Юга.

— Их много таких, не случайных… — сказал Сушкин.

— А какие ещё?

— Ну, например… в конце мая, перед тем, как выиграть пироскаф, увидел во сне, будто я и длинноволосый мальчик… вроде тебя, Юга… едем вдвоём на одном велосипеде. И его волосы мне щекочут лицо. А кругом туман, и месяц еле светит сквозь него… Я тогда этот сон сразу же забыл, а недавно вдруг вспомнил… Непонятно, почему… то есть понятно…

— Том, а какое здесь совпадение?

— Про туман. Иногда снится, что идёшь, а впереди тебя женщина. Вернее, тень её. И хочет позвать…

— А ты не можешь догнать, да?

— Значит, и у тебя так бывает?

— И месяц, еле видный над лесом… Я иногда думаю…

— Юга, что?

— Есть одна книжка, «Легенды Дикой пустоши». Не читал?

— Нет…

— Про старину. Там люди воевали, а потом заключили мир. И построили храм. Называется «Церковь Матери Всех Живущих»… Говорят, если кто-то не помнит свою… маму… он может побывать там и увидит её.

Помолчали.

— Сказка, да? — сказал Сушкин.

— Не знаю… Наверно, это выдуманная страна…

— Бывает, что сперва кажется, будто выдуманная, а потом — раз… Вот как ваше герцогство…

Юга посмеялся:

— Да у нас-то какая сказка! Отец опять судится с местным горпромхозом…

— А все-таки… Юга, вдруг та, которая во сне — это о н а?

Юга промолчал. Если что-то скажешь, может разрушиться надежда…

Сушкин спросил:

— А твой велик, с моторчиком, он всё ещё у Маркушки?

— Всё ещё… Ты хотел покататься?

— Просто вспомнил Маркушку. Как он горевал, когда проиграли…

— Теперь уж не горюет… — Юга поцарапал новым башмаком траву и вдруг сказал, как тогда, в комнате с рисунками:

— Том, а зачем тебе уезжать?

Мысли сразу завертелись, как шестерёнки в часах с лопнувшей пружиной. Что сказать, как объяснить?.. А правда — зачем?

И совсем не вовремя застрекотал в кармашке у пояса телефон.

— Сушкин, это ты?!

— Это… я. А ты кто?

Голос был ребячий, незнакомый. Может, кто-то из детдомовских ребят вспомнил о нем?

— Я Катя Елькина! Помнишь, мы с тобой вместе пели в Калачах?

Зелёный мир закувыркался и засверкал.

— Ка-тя-а! Ты где?!

Юга смотрел чуть ревниво, но понимающе. Он мигом все сообразил.

— Я здесь, в Герцограде, у бабушки. Я буду здесь жить всегда…

— Катя, беги во дворец!.. Юга, можно?.. Катя, беги!

— Том, я стесняюсь! Там же дворец!

— Ну и что!

— Лучше ты приходи ко мне! Улица Новых Сапожников, два. Дом с кирпичным крылечком…

Звук был громкий, Юга слышал весь разговор. Он сказал:

— Том, беги…

Вечером они дали концерт на открытой эстраде в парке Герцограда…

Все было, как в Калачах, только лучше — звонче, веселее, многолюднее. Юга и Сусанна сидели и аплодировали в первом ряду. Разбухший месяц чуть не свалился сквозь ветки, стараясь разглядеть певцов на эстраде…

Песня «Кораблик» была в программе последней. Сушкин замер, а потом, как первый раз, рванулся на сцену, к девочке. И песня опять рванулась из него…

Да, трубач играл. Далеко, за краем пространства. А голос Дороги звучал внутри, вместе с песней. Казалось бы, что теперь? Друзья рядом, девочка вот она, однако, в песне было по-другому, и потому не исчезало беспокойство. Ну и пусть! Даже в беспокойстве была радость. Потому что, если пути не окончены, это ведь хорошо!..

Зрители топали и просили спеть ещё раз. Но Катя и Сушкин отказались Это не такая песня, которую исполняют на бис. Не «Девушка с острова Пасхи» и не «Венсеремос». Зрителей утешил Донби — своими африканскими танцами. А Сушкин и Катя сбежали гулять по Герцограду. Они и днем немало гуляли, но теперь захотели ещё. Юга немного проводил их, а потом сказал:

— Мне пора домой. У меня же теперь стр-рогая гувернантка. И р-режим.

Они сделали вид, что поверили деликатному Юге. И взялись за руки — как на сцене.

Синели сумерки, горели фонарики, выводили трели ночные кузнечики. Гладила ноги мягкая трава «махалка» с пахучей пыльцой. Перекликались в кустах ребята — играли в «рыжики-ёжики». Здесь не было ни злодеев, ни жуликов, ни всяких вредных типов. Гуляй без боязни хоть всю ночь. Разве что дома поворчат: «Вот бродяги…»

Сушкин говорил про плавание, пересказывал истории капитана. Катя смеялась и охала. А иногда говорила про себя. Про то, что теперь всегда будет у бабушки, потому что мама все время ездит, работа у неё такая, а папа… ну, ты же знаешь, Том, какие нынче папы. Том знал — из рассказов детдомовских пацанов… — Том, я… можно, я потрогаю твоё колечко? Днем я стеснялась, а теперь не боюсь…

— Потрогай, конечно… А что в нем такого?

— Не знаю. Просто оно твоё…

В ответ он легонько подёргал её кудряшки. От них пахло «махалкой». Сушкин понял, что теперь окончательно не хочет уезжать. В памяти у него всплыло тёплое слово: «Сестрёнка». Никогда в жизни Сушкин ни про кого так не думал (да и про кого бы он мог?). А сейчас это слово как бы отпечаталось внутри грудной клетки…

Это был целый час полного счастья. Потом счастье кончилось. Почти сразу.

Катя сказала:

— Наша песня сегодня получилась лучше чем в тот раз, да?

— Не знаю… Наверно… Может, потому, что нынче я все уже знал и не боялся…

— А в первый раз боялся?! — удивилась она.

— Нет, но это было… словно пружина сорвалась. Меня будто рвануло. Я до той минуты и песню не помнил и не знал, что прыгну к тебе…

— Том! Разве это было не по сценарию?

— По какому сценарию?

— Ну… по этому… про старое дерево…

— Какое дерево?

Можно было удивиться, но пугаться-то отчего? Но Сушкин испугался. Почуял что-то. Даже колечко по-зимнему захолодело в ухе. Он сказал снова:

— Какое дерево?

— Том, ты… разве не знаешь?

— Про что… Кать?

— Что тебя снимают в кино? — Сказала и, кажется, спохватилась. — Ой…

В траве торчала каменная скамейка. Сушкин сел, как подрубленный. Пористый камень был очень тёплый. Сушкин взял Катю за руку.

— Ну-ка, сядь. Расскажи…

Вот что он узнал.

С самого начала рейс «Деда Мазая» был запланирован какой-то киностудией. Она должна была снимать фильм-сказку, а для главной роли подобрали мальчика. Его, Сушкина. И скрытыми камерами снимали его и других актёров каждый день, каждый час. Чтобы потом выбрать самые удачные куски и склеить из них связное кино. Катя сказала «в соответствии с сюжетом».

Сушкин спросил:

— А как это «скрытыми камерами»? Из засады, что ли?

— Маленькими, автоматическими. Ты ведь, наверно, замечал, что рядом все время жужжат шмели. Все думают, что настоящие, а это — аппаратура. Управляется издалека… Том, я не знала, что ты не знал. Мне казалось, что все про это говорят…

— Никогда не слыхал…

— Том, а может… ну и пусть? Не переживай. Чем тебе плохо-то? Или… обидно, да?

Он посидел, потрепал себе заросший затылок. Мотнул головой.

— Ладно, «венсеремос». Не привыкать. У нас в детдоме этих камер натыкано в каждую щель… Видимо, везде такая жизнь…

— Том… ты на меня не злишься?

— Да на тебя-то за что?

— Я ведь тоже в этом фильме. Только в крошечной роли…

— Ты же не обманывала меня…

— Я не знала…

Сушкин взял её ладони, сложил. Коснулся щекой. Они были горячие.

— Кать, ты ни при чем. Наоборот… хорошо, что ты нашлась…

Подошла косматая, как овчинная шапка, собачонка. Мокрым носом ткнулась в ногу Кате, потом Сушкину.

— Ой, это Мочалка. Бабушкина собака. Бабушка, наверно, прислала её за мной…

— Давай, я тебя провожу…

Донби перебрался жить во дворец. Сказал, что там более подходящий климат для зародыша в яйце. Ему выделили длинную комнату позади дворцовой кухни. Донби поставил там на круглый стол широкий кувшин, положил на его горловину яйцо и согревал его двумя головами. Бывало, что и засыпал так, раскинув на полу ноги.

Сушкин иногда ночевал у Донби — чтобы поболтать с Доном и Бамбало перед сном. Те знали немало анекдотов и небылиц. Пришёл он сюда и сейчас. Но не для пустой болтовни. Хотел выяснить побольше, прежде чем объясняться с вероломным капитаном Поддувало.

Он сказал с порога:

— Донби, ты знал, что снимается кино?

— А? — страус поднял от яйца об головы. Растопырил ресницы. Они были длинные, пушистые и… наивные такие.

— Я говорю: вы, Дон и Бамбало, знали что идёт съёмка фильма?

— Р-л-разумеется, знали…

— А ты разве не знал? — удивился Бамбало.

Да, они все-таки жили в каком-то своём мире. В мечтах о далёкой Африке и о наследнике-страусёнке.

Надо было дождаться утра. И тогда уж…

Сушкин лёг в углу на мешковину с застрявшими в ней пёрышками. Сунул под голову мешок с крупой. Набросил на себя чей-то старый пиджак… Была и нормальная постель, но Сушкин решил спать вот так. Раз он такой всеми обманутый, брошенный и несчастный… В нем сидела едкая и щиплющая жалость. К себе, к пироскафу, к приключениям, которые оказались ненастоящими. Больше всего — к себе. Которому врали каждый день. Играли с ним, как с бездомным котёнком…

Он готовил для капитана беспощадную речь про измену. Даже вспомнил такое книжное слово — «вероломство»… А Юге он не станет говорить обидных слов: не повернётся язык. Но все же придётся сказать: «Эх, ты. А говорил, что друг…».

Здесь намокли глаза, но в этот момент послышались шаги (знакомые такие шаги!), и ресницы вмиг высохли. Сушкин замер под пиджаком.

Капитан Поль остановился над Сушкиным.

— То-ом! Ты почему такой… беспризорный?

Тогда он пружинисто встал. Расставил ноги, прижал локти, глянул в лицо Поликарпу Поддувало, чтобы сказать в с ё! Вобрал воздух… сел на корточки, привалился плечом к стене и заплакал навзрыд.

Капитан согнулся, взял Сушкина большими ладонями. Тот перестал громко плакать, но не стал сговорчивым, не обмяк, а, наоборот, затвердел. Стал, будто вырезанный из одной кости. Дядя Поль его таким и унёс в комнату, где Том жил во дворце. Положил скрюченного на атласную постель, к стене лицом. Включил свет. Сушкин замер.

Капитан постоял над ним и сказал:

— Я понял. Ты догадался о киносъёмках.

Сушкин рывком сел. Слезы слетели с ресниц, как дробины. Каплями украсили старый капитанский свитер, от которого пахло табаком.

— Плевать мне на кино! Я узнал о предательстве!

— Я понимаю, — кивнул дядя Поль. — Ты думаешь, будто тебя заманили, обманули, продали…

— А разве не так?!

— Наверно, ты имеешь право это думать…

— Ещё бы!

— Том! Но все хотели, как лучше…

Том беспощадно сказал:

— Когда врут, обязательно говорят: «Хотели, как лучше»…

— Думали всё объяснить позже. Чтобы сделать тебе сюрприз…

— Врать-то — не якорем в носу ковырять.

— Том, вот в чем дело. Когда студия зацепилась идеей за тебя и за пароход, режиссёры сказали: пусть мальчик ничего не знает. Он будет вести себя раскованно, как в настоящей жизни. А потом уж объясним ему и доснимем оставшиеся сцены…

— Ага! Разбежался я сниматься в их оставшихся сценах!

— Ну… это дело твоё. Я их предупреждал, что ты можешь отказаться и тогда я не буду виноват. Они берут риск на себя. Это указано в контракте…

— В каком ещё контракте?!

— В договоре, который я подписал со студией…

— Вместо меня, да?!

— Ты же несовершеннолетний, а я вроде как ответственное за тебя лицо… Надеялся: вот выйдет фильм, станет Том Сушкин кинозвездой, всем от этого будет радость…

— Да какая радость?! Сплошное вранье! Вы ведь не меня обманули, а всё… всё, что было. Я думал — настоящее путешествие, настоящие приключения, настоящий пироскаф. Он и сам так думал, потому что живой! А вы из него тоже сделали киношный мультик! Мне теперь и бескозырку надеть будет стыдно!..

— Том, да почему? Ты послушай…

— Не буду я слушать!.. — Он всхлипнул опять.

Протиснулся в дверь Донби, повертел головами.

— Поликар-л-п, а в чем пр-л-ро-м-блема? Р-л-разве Тому не сказали пр-ло кино?

— Сами не видите, что ли?! — взревел дядя Поль.

— Поликарп, ты идиот, — мягко сообщил Бамбало.

— Я?! Идиот?! Да! Всегда во всем виноват Поликарп! Хочешь сделать лучше, а говорят — идиот! А где были вы? Со своими двумя умными головами?!

— Нам в них и не пр-л-иходило…

— Ну да! Ваши головы или в кадке с песком, или в грёзах о саванне! Или в мечтах о птенце из краденого яйца! Такой же будет балбес!

— Поль, ты не трогай птенца, — незнакомым голосом попросил Бамбало.

Капитан встряхнулся:

— Ребята… я это… давайте спать. Ничего мы сейчас не решим. Надо на свежую голову… Том, ты ужинал?

— О, Господи… — сказал Сушкин.

Конечно, Сушкин уснул не сразу. Долго ещё всхлипывал и ворочался. Потом положил ухо с колечком на ладонь, успел подумать ещё, как одиноко сейчас «Деду Мазаю», и провалился в серое ничто…

Проснулся рано. За окном орал дворцовый петух Фемистокл. Светило солнце. Ну, будто ничего не случилось!

Сушкин потёр ладонями лицо и вышел на дворцовую галерею. Там стояли чугунные пушки старинного вида (просто так, для красоты). На крайней пушке сидел Юга. Он сразу встал.

Шагнул навстречу.

Неспокойное было у наследника Юги лицо. С припухшими глазами — будто он не спал.

— Том… что-то плохое случилось, да?

— С чего ты взял? — набычился Сушкин.

— Я чувствую… Я всю ночь это чувствовал.

Сушкин молчал. Надо было огрызнуться и в то же время тянуло к Юге, будто по-прежнему друзья…

Юга осторожно сказал:

— Том, ты плакал?

— Ещё бы!

— Почему?

— А ты не знаешь?

— Нет!

— Не знаешь про кино, в которое меня засунули, как… в мышеловку?

— Том… какое кино?

Правда не понимает или притворяется?

— Будто совсем-совсем не знаешь ничего? Ни про сценарий, ни про тайные камеры!

Юга встал очень прямо. Пригладил на груди водолазку с золотым муравьём. Левую ладонь прижал к бедру, два пальца правой наискосок приложил ко лбу. Сушкин знал: это рыцарский жест — когда человек даёт самое честное слово. Он даже сам невольно встал прямее.

— Том, я клянусь… Я не знаю совершенно ничего.

Как же стало хорошо!..

До этой минуты в жизни было только плохое. (Нет, не только, была ещё Катя, сестрёнка, но в ней Сушкин ощущал лишь хрупкость и беззащитность. Чем она поможет?) А сейчас Юга — вот он… Как могла появиться мысль, будто он хитрит?!

Сушкин всегда стыдился просить прощенья. Но сейчас, не отводя глаз, он сказал:

— Юга, ты меня извини… Я такой дурак…

Юга взял его за плечи, надавил. Они рядом сели на пушку. Холодок остывшего металла прошёл по телу и будто пригладил горечь.

— Рассказывай, — велел Юга.

И Сушкин все рассказал. Половина сил ушла на то, чтобы не разреветься снова, но Сушкин сдержался.

Юга слушал, молчал и дёргал пряди волос. Потом он не стал успокаивать Сушкина. Сказал:

— Да, паршиво…

И от этого стало ещё легче.

— Юга, как ты думаешь, герцог про кино знает?

— Нет, конечно! Он терпеть не может киношников! Слушать не стал бы!.. И адмирал Дудка их не выносит.

— Значит, пираты напали по правде?

— Ну… может, не совсем по правде, а больше для испуга. Но вы-то на «Деде Мазае» воевали по-настоящему… Том, а ещё буря была настоящая! Когда вы ставили парус! Тут уж кино точно ни при чем… И пироскаф настоящий.

— Это я думал, что он настоящий. Думал, что он мой. А на самом деле — киношное имущество… И сам я оказался такой же…

— А если по шее? — сурово спросил Юга.

— Ну, давай. А толку-то? Все равно все было зря…

Юга поболтал ногой в башмаке «Australia», чуть посмеялся.

— Том, все-таки не совсем зря. Если бы вы не поплыли, не было бы здесь тёти Сузи…

— Это да… — вздохнул Сушкин. — Юга, а как она? Не очень угнетает?

— Нисколечко. Ей не до того. Похоже, что у них с папочкой такое… тонкие душевные отношения.

— Ещё не легче!

— Наоборот, легче. Им хорошо и мне тоже — меньше достают… Том, а ты не грузи себе голову лишними заморочками…

— Ничего себе «лишними»!

— Вот увидишь, через несколько дней все утрясётся.

— Ага! Такой обман разве можно утрясти?

Юга вдруг спросил:

— Том, а какой фильм-то? О чем?

— Откуда я знаю?!

— Интересно же знать, какого киногероя из тебя лепили…

— Ни капельки не интересно! Все равно жулики…

— А ты ни разу их не видел? Режиссёров там всяких и этих… продюсеры называются…

— Ни разу. Они-то меня видели, конечно, тайком. А я не догадывался…

— Теперь, наверно, придётся. Если хочешь рвать с ними договор…

— Его капитан подписывал. Пусть он и рвёт…

— Тебя уговаривать станут…

— Ага… лизала кошка ёжика…

— Том… давай позавтракаем. Ты, наверно, ничего не ел ни вечером, ни сегодня…

Да, есть хотелось! Дурацкий у человек организм! Какие бы пакости ни свалились на него, а в животе все равно сосёт…

Юга выдернул мобильник:

— Тётя Клара! Принесите, пожалуйста, молока и хлеба ко мне в «конуру». На двоих. Нет, больше ничего, спасибо… — Юга понимал, что сейчас не до разносолов. — Том, ты умойся в фонтане…

Сушкин умылся. Когда пришли к Юге, две большущие кружки и свежий каравай были уже на столе. Сушкин вцепился зубами в горбушку…

Сжевали по куску, выпили по кружке, и Юга решил:

— Теперь погуляем… — Он, кажется, считал, что неспешные прогулки успокаивают нервы.

— Ладно…

— Искупаемся за старой пристанью. Там всегда тёплая вода. И дно песчаное.

— Ладно, — опять сказал Сушкин. — Только давай сперва зайдём к Кате. Она, может, волнуется из-за меня. Рассказала вчера, а что дальше, не знает…

— Давай! Только надо сделать беззаботные лица.

Они сделали (как могли). И пошли…

На улице Новых Сапожников, на крылечке дома номер два, махала веником круглолицая девушка с такими же, как у Кати кудряшками. Сушкин знал — Катина двоюродная сестра. Она обрадовалась:

— Катрин! К тебе кавалеры пришли! — А мальчишкам объяснила: — Вчера и сегодня изводилась из-за Тома: где он, что с ним… Я говорю: «Позвони», а она: «Боюсь…».

Появилась Катя — в платьице, похожем на лоскуток с рисунком из кленовых листьев. Босая. Заулыбалась. Вся такая своя… «Сестрёнка…» Нет, и правда не все на свете плохо…Глянула нерешительно:

— Том… у тебя там как? Ну, насчёт съёмок…

— У него все в полном порядке, — заявил Юга. — Идём купаться!

— Только надену босоножки!

За пристанью, на крохотном пляжике, было пусто, лишь дежурил на всякий случай дядька из герцогской спасательной службы — в форменном полосатом купальнике и под таким же полосатым зонтом. Пусть дежурит, не мешает… Катя стряхнула сандалетки, на бегу сбросила через голову «кленовые листики» и стала совсем, как мальчишка. Промчалась по дощатым мосткам, ласточкой сиганула в воду. Мальчишки — за ней.

Ныряли, играли в догонялки, устраивали «катапульту» — с рук швыряли Катю на глубину. Накупались «до зубовной стучалки». Свалились на согревшийся песок. Подошёл охранник.

— Хотите арбуза? Первый в этом сезоне…

Конечно, они хотели! Арбуз оказался пузатый и полосатый, как охранник, только без усов. Слегка недозрелый, но сладкий. Одолели весь. Потом повалялись под солнышком и пошли купаться снова.

И снова упали на песок.

Теперь оказалось, что заботы не оставили их окончательно.

— Все-таки я не знаю… что теперь делать, — признался Сушкин.

Юга знал:

— Прежде всего разжевать все с твоим капитаном.

— Я не знаю, как…

— Если считаешь, что он тебя предал, так и скажи.

— Я уже сказал…

— Скажи ещё раз, твёрдо. И пусть все расхлёбывает с киношниками сам…

— А мне-то что делать?! — вырвалось у Сушкина. — Кто я теперь? Был хозяин пироскафа, а нынче… вроде как беглый детдомовец…

— Том, ну какой же ты беглый! — возмутилась Катя.

— Все равно. Отвезут в Воробьёвск, засадят в «Фонарики». И будто ничего не было. Ни «Деда Мазая», ни Дельты, ни приключений… — «И вас», — чуть не добавил он.

Катя возмутилась опять:

— Как это не было!

— А если и было, только дразнилки останутся: «Матрос с погорелого корыта…»

— С «разбитого», — сухо уточнил Юга.

— Ага, это лучше…

Юга повозился на песке, лёг на локоть.

— Том… я ведь уже говорил. Зачем тебе уезжать?

— Отвезут, не спросят…

— Силой, что ли?

— Изымут и переместят. Пикнуть не успею…

— Том! Здесь независимая территория, — слегка заносчиво сообщил Юга. — Будут штурмовать границу?

— А что? Ты не знаешь, какие у нас Бэ Сэ О?

— Что за Бэ Сэ О?

— Батальоны для специальных операций…

— Думаешь, начнут войну? Из-за одного пацана?

— Им все равно, из-за чего. Телевизор не смотришь? Могут из-за спутников Марса, могут из-за соседской курицы. Прикажут, и пошёл…

— Тогда… ты не знаешь, какие в герцогстве есть природные достопримечательности. Думаешь, только минерал кашеварий? Есть ещё растение кошмарий…

— Это что? — поёжилась на солнышке Катя.

— Оно с горошинами в стручках. Одну горошину пустишь из рогатки — и двух Бэ Сэ О как ни бывало…

Сушкин сказал:

— Юга, ты головкой стукнулся? Это же все-таки люди…

Юга объяснил:

— Это шутка… Но тебя мы не отдадим, это уже не шутка.

И Сушкин понял: да, не шутка.

Юга посоветовал (умный же человек, наследник престола):

— Все же поговори с капитаном ещё раз. На свежую голову…

Сушкин понимал: никуда не денешься, придётся говорить. Чтобы все решить до конца. Когда вернулись во дворец, он сказал, что идёт к капитану. Юга спросил:

— Может, нам вместе?

— Нет, я сам…

Капитан, кажется, ждал его. Отложил дымящуюся трубку, сел в кресле прямо. Сушкин теперь увидел, какой он некрасивый, Поликарп Поликарпович Поддувало. Каким острым огурцом торчит лысая голова, какой шероховатый коричневый нос, как близко друг к дружке сидят слезящиеся от табака глазки. Какие красные жилки на дряблых щеках… Капитан сел в кресле прямо и вытянул шею. «Как Донби», — хмыкнул про себя Сушкин. (А самого Донби не было.)

— Ну? Ты, кажется, успокоился? — сказал капитан, стараясь выглядеть невозмутимым.

— Нет, — сказал Сушкин.

— Всё ещё злишься?

Сушкин подумал.

— Я даже не злюсь. Дело не в этом…

— Не можешь простить?

— Просто очень жалко…

— Чего тебе жалко, Том? — тихо спросил дядя Поль. — Ты разве что-то потерял?

— Всё, что было… — он прикусил губу и стал смотреть в сторону.

— Но давай обсудим… Ведь можно все сделать, как раньше.

Неужели, он правда не понимал? Даже, если сделать, чтобы всё пошло как раньше, оно пойдёт не по правде, а «как будто». Капитан не станет прежним дядей Полем, которому можно верить всей душой, обман никуда не уйдёт. И пироскаф не будет больше родным домом, как ни притворяйся, что он все тот же.

«Разве что Изольда останется такой, как раньше, — усмехнулся Сушкин. — она никого не обманула.»

«А Донби?» — сказал он себе.

«А что Донби? Он хороший, но он же не сам по себе, а будто часть капитана. Они уйдут вместе…»

Все исчезнет, что связано с пироскафом…

Капитан, кажется, догадался, о чем думает Сушкин. Покашлял, согнулся в кресле. Достал из внутреннего кармана какую-то маленькую штучку. Положил на ладонь.

— Вот…

— Что? — Сушкин пригляделся. Это был крючок от вешалки при салоне пироскафа. Бронзовый морской конёк ростом со спичку. — Можно, я возьму себе это на память? — спросил капитан.

— Мне-то что?

— Я не хочу брать без спроса ни крошки судового имущества. Эта плохая примета…

Может, капитан спятил? Он смотрел в угол, царапал коньком ладонь, и глазки у него слезились…

— Я-то здесь при чем? — съёженно сказал Сушкин.

— Как при чем? Ты же наверняка теперь уволишь меня. И будешь по-своему прав… То есть не по-своему, а по-всякому. Ну, а мне хотелось бы оставить себе маленькую память о нашем пироскафе…

Что-то застряло в горле.

— Вы издеваетесь, да? — сипло спросил Сушкин.

— Том, голубчик? С чего ты взял?

— Но пироскаф же киношный, а не мой!

— Что?.. Подожди, подожди… — капитан стал неуклюже выбираться из кресла с герцогским гербом. — Ты путаешь… ты что-то не понял…

— Чего я не понял?!

— Ты выиграл в лотерее старый пароход. Киностудия давно ждала, кто его выиграет. Крутили там своих шмелей, снимали заранее. Ты им понравился. Они попросили меня наняться на пироскаф, чтобы помочь съёмке, потому что знали меня давно… Я согласился, это да. Нужны же были деньги на ремонт, на оборудование. Вообще на плавание… Но «Дед Мазай» в любом случае твой!

— Правда?!

— Ты можешь послать режиссёров и сценаристов по всем румбам розы ветров и продолжать плавание куда угодно. С каким угодно капитаном!..

«Я не хочу с каким угодно!» — рванулось в нем. И к нему рванулось — к дяде Полю.

«А с ним хочешь?» — словно кто-то остановил его толчком. Да, после того, как тот с киношниками столько дней морочил его! И улыбался при этом, и шутил…

— Так что же нам делать, Том Сушкин? — глуховато спросил капитан и со стуком положил трубку.

Сушкин прекрасно понял вопрос. Но сказал с хмурой ухмылкой:

— Вы о крючке, что ли? Да берите, пожалуйста…

— Я о том, что напишу заявление. Об уходе. А ты напишешь в углу: «Согласен. Судовладелец Сушкин». Согласен?

«Это — всё?» подумал Сушкин. И уцепился за спасительную мысль:

— А кто поведёт пироскаф?

— Герцог поможет найти капитана…

Загудело в ушах. Сушкин прижал к щекам руки. Под ладонь попало колечко. Оно тихонько звенело, словно хотело что-то подсказать, но Сушкин не мог понять — что?

— Ну, подождите же! — отчаянно сказал Сушкин. — Сколько вы всего… на меня… Я же не знаю! Ну, дайте подумать! Хоть до вечера. Как мне быть…

Сзади раздалась возня. Две гибкие шеи охватили Сушкина за бока.

— Поль, ты умор-л-рил р-л-ребёнка…

— Он же ещё птенец, а ты… Подожди пару дней…

Сушкин уже не помнил, как оказался ничком на постели…

Сушкина разбудил Юга. Подёргал за пятку.

— Том, ну ты как?

Он помотал головой. Признался:

— Я какой-то пустой…

— Это бывает…

— Не потому, что есть хочу, а…

— Я понимаю…

Хорошо, когда кто-то тебя понимает. Они посидели рядом. Лампа не горела, за окном был какой-то ртутный полумрак. Похоже, что белая луна растворялась в тумане. В том тумане?

— Пойдём погуляем… — сказал Юга.

— Пойдём… Я хочу сходить к «Деду Мазаю». Юга, он ведь все-таки мой! Поликарп сказал…

— Я знаю…

— Вот. А я столько времени на нем не был! Наверно, он обижается, думает, что забыл…

— Идём… Возьми вот, надень… — Юга схватил со стула белеющую в сумерках бескозырку, нахлобучил на Сушкина. Тот не спорил.

Они прошли по коридорам, дворец казался пустым. Только у выхода посапывал гвардеец в полосатом мундире, он запоздало козырнул.

Столичный городок Герцоград тоже казался пустым. Где-то сердито орал кот, в отдалении играла губная гармошка, но не попался навстречу ни один человек.

Потом в лунном вязком тумане угасли вообще все звуки, только подошвы по брусчатке — хлоп, хлоп.

«Дед Мазай» стоял у конца каменного пирса, в районе Главной пристани, где швартовались герцогские катера и всякий мелкий флот. Дорога была не близкая… Или наоборот, совсем близкая? Пространство то сжималось, то растягивалось в рассеянном свете. Иногда казалось даже, что впереди вот-вот появится зыбкая тень…

Наконец засветились редкие огоньки пирса. Сушкин и Юга вышли на дощатый настил. Туман оседал, рвался на куски и пушисто обмахивал ноги. «Дед Мазай» горбато темнел и нависал над причалом круглым кожухом. У сходен тоже горела жёлтая лампочка. Она отражалась в позолоченном гребешке гвардейской каски.

Гвардеец увидел подходивших ребят и встал прямо — узнал.

— Добрый вечер, — сказал Юга (а Сушкин подумал, что теперь, скорее, уже ночь; только непонятная, туманно светлая).

— Здравия желаю, ваше высочество. Здравия желаю, господин… Том.

— Ваше имя и звание? — спросил Юга.

— Старший ефрейтор караульной службы Рапс, ваше высочество!

— На судне кто-нибудь есть?

— Никак нет. Только… четвероногое… — Рапс чуть хихикнул. — Известная вам пароходная крыса Изаура…

— Изольда, — сказал Сушкин.

— Виноват, господин Том! Она недавно пришла с прогулки…

— А художник Платон? Заходил? — спросил Сушкин.

— Так точно. Только два часа назад их просвещённость магистр Римский-Корсаков отправились во дворец. Изволили сообщить, что собираются работать ночью…

Юга встал прямо и сказал:

— Старший ефрейтор Рапс. Я освобождаю вас от дежурства. Идите отдыхать….

— Но, ваше высочество…

— Я беру ответственность на себя. Ступайте…

— Слушаюсь, ваше высочество…

Через несколько шагов он, однако, оглянулся.

— Ступайте, старший ефрейтор, — повторил наследник. — Спокойной ночи.

— С… спокойной ночи, ваше высочество…

Юга и Сушкин прошли по сходням. Сразу поднялись на верхнюю палубу, к рубке. Сушкин вдохнул знакомый запах пироскафа.

— Юга, а кто будет на часах, когда мы уйдём? — спохватился Сушкин.

— Я думаю, мы не уйдём…

— Будем ночевать здесь?

— Ну… посмотрим…

Сушкина не встревожила эта непонятность. Он готов был слушаться Югу во всем.

Ткнулось в ступню тугое, покрытое шерстью тельце.

— Изольда!

Она зацарапала коготками ногу Сушкина, просилась на руки. Сушкин взял, погладил. Изольда замурлыкала почти по-кошачьи. Юга поёжился, он, видимо, недолюбливал крыс.

— Да не бойся, — посмеялся Сушкин, — погладь её.

Юга вежливо провёл по спинке Изольды указательным пальцем, но больше общаться не стал. Перешёл к другому плечу Сушкина.

— Юга, давай прогуляемся, — попросил Сушкин. Юга кивнул.

Они спустились на нижнюю палубу и прошли в машинное отделение. Сами собой зажглись жёлтые лампочки. Юга бывал здесь много раз, но всегда удивлялся мощи клёпаных котлов, толщине чугунных дверец, гладкости отшлифованных шатунов, толщине гребного вала. За фигурными спицами ограждения виднелись темно-красные лопасти колёс. Из-за спиц несло сыростью.

Юга отступил к ближней топке. Огня там не было, но от дверцы веяло давним теплом. Сушкин потянул рычаг, двухпудовая дверца плавно отошла. Дохнуло тёмным жаром: видимо, был загружен запас активированного кашевария, и он излучал рабочую температуру. Сушкин отскочил, потёр коленки — они чуть не испеклись, как картошки…

Закрыли дверцу вдвоём. Отдышались и пошли гулять по каютам, коридорам, салону. Все было удивительно знакомым Сушкину и в то же время будто уже не его. А почему? Ведь пироскаф по-прежнему принадлежал ему, Тому Сушкину!

Заскреблось опасение. Даже Изольда беспокойно завозилась на плече у Сушкина. Он сказал:

— Юга… что-то не то.

— Подождём немного, — непонятно отозвался Юга.

Поднялись в рубку. Замигали на панели разноцветные огоньки, засветились круглые часы и репитер гирокомпаса. У рубки почему-то сам по себе звякнул колокол. И сразу раздался хрипловатый мужской голос — негромкий, но проникающий всюду:

— Том, послушай меня…

Крыса испуганно шлёпнулась на пол. Том вскинул голову. Не испугался, но понял: началось что-то такое.

— Это кто? Это… ты Бэн?

— Бэна размонтировали и увезли сегодня утром, кончился срок аренды. А это — просто я, «Дед Мазай».

Голос шёл, видимо, из динамика над пультом. Но казалось — отовсюду сразу.

Сушкин повертел головой. Страшно не было, но он растерялся.

— Я не знал, что ты умеешь так… А почему ты раньше не говорил?

— Зачем, если был старина Бэн… Да и нелёгкое это дело — человеческие разговоры… — в голосе «Деда Мазая» теперь явно прозвучали старческие нотки. — А теперь вот пришлось заговорить.

Сушкин быстро оглянулся на Югу. Тот стоял с поднятым лицом и, кажется, не удивлялся. Внимательно приоткрыл рот и поглаживал на водолазке золотого муравья. Изольда столбиком сидела у его башмаков.

Сушкин помигал. Надо было что-то сказать.

— Дед… — Он иногда называл пироскаф просто Дедом, но только про себя, а сейчас получилось вслух. — Дед, а почему ты заговорил сейчас?

— Пришлось… Том, я ведь твой пароход… пироскаф… — похоже, что в голосе скользнула усмешка. — Помоги мне…

— В чем? — испугался Том. И правильно испугался. «Дед» сказал:

— В последнем деле. Пора на дно…

— Нет! — сразу крикнул Сушкин. — Ни за что!

Юга крепко взял его за локоть. А «Дед» как будто подышал и проговорил со стариковской лаской:

— Том, я тебя люблю. Вот и говорю честно… Я живой.

— Я знаю…

— Да…Все большие создания чуют, когда приходит их час: лошади, медведи, слоны, киты… и динозавры чуяли… Говорят, чуют и планеты… Вот и я… Для каждого судна приходит срок, при котором бесполезен любой ремонт. Швы текут, шестерни ломают зубья, заклёпки сыплются, как горох…

— Это киношники тебя довели!

— Не ищи врагов, Том. Это закон природы… И я прошу тебя, мальчик, помоги мне…

— Как? — сквозь комок в горле выдохнул Сушкин. А Юга покрепче взял его за локоть.

— Том, я же твой корабль. Побудь моим последним капитаном. Это недолго, не больше часа…

— Как? — снова выговорил Сушкин.

— Я старый трудяга. Грузы возил и пассажиров, плоты таскал, плотины строить помогал на разных реках. Всего и не припомнить… Даже повоевать пришлось, в Гражданскую. Правда так и не понял, за что, но старался, чтобы меньше гибло людей… Том, не хочу я кончать дни на Вторчермете или на болотистом мелководье, как гнилая угольная баржа. Ты же сам говорил, что я пироскаф. «Огненный корабль». Говорил?

— Да… — всхлипнул Том Сушкин.

— Том, выведи меня в залив… Это просто, я стою у края пирса, носом на открытую воду. Дашь полный ход — и пошёл вперёд, на норд-вест. Я знаю дорогу без всякого Бэна, только слегка подкручивай штурвал… Выведешь Том?

— Да, — снова всхлипнул он. — А потом что?

— Отойдём версты на три от берега, это будет середина залива. Спуститесь в трюм. Там в днище кингстоны. Четыре заглушки — две в корме, две в носу. Откинете рычаги, отвинтите крышки, одну за другой. Работа не лёгкая, но вдвоём справитесь. Будьте осторожны, сильно хлынет вода… Да, вот что! Заранее положите на рубку резиновую лодку, она готовая, на корме. Когда вода поднимется к верхней палубе, сбросьте лодку с крыши, прыгните в неё и гребите в сторону, чтобы не затянуло в воронку. Не упустите момент… Сделаешь, Том?

— Да… Дед, а почему ты не попросил сделать это капитана?

— Он повязан всякими договорами и контрактами. Скажут, что нарочно затопил судно, чтобы не платить налоги или спрятать какие-то следы…. А с мальчика какой спрос?.. И к тому же, Том, я ведь твой пироскаф…

— Хорошо, — опять всхлипнул Том Сушкин.

— Вода в котлах. Включи нагрев, котлы заработают быстро. Умеешь?

Том умел. Надавил рычажки. Замигали жёлтые и красные огоньки. Что-то еле ощутимо дрогнуло в недрах пироскафа.

— Том, — сказал Юга. — пока все греется и готовится, давай затащим наверх лодку.

…Казалось бы, надувная штука, не должна быть тяжёлой. А они маялись чуть не час. И вес был ого-го какой, и приходилось соблюдать осторожность: если зацепишь и продырявишь, на чем добираться обратно? «Дед» специально напомнил об этом. Давал он и другие советы:

— Весла прихватите… Ведра… Спасательные жилеты… — Потом сказал ещё: — Изольду у меня не оставьте…

Изольда вертелась под ногами. Не очень мешала, но не давала про себя забыть.

«Дед» наконец сообщил:

— Ну вот, есть давление… Том, давай ход. Сначала чуть-чуть. Ты ведь умеешь.

Том тихонько двинул вперёд рукоять. И взял штурвал.

«Дед Мазай» аккуратно шлёпнул плицами, пирс не спеша поехал назад. Том даже представил, как у форштевня возник бурунчик. Чёрный, украшенный золотистым орнаментом нос пироскафа был невысоким, но все же раздвигал воду красиво, по-морскому.

Тому Сушкину не раз выпадало стоять за штурвалом. Но тогда плаванием руководил Большой Электронный Навигатор (Бэн) по имени Куда Глаза Глядят. А рядом находился капитан Поль. Теперь же Том оказался полным хозяином судна. И поэтому шевельнулась в душе горделивость. Но сильнее горделивости ощущалась печаль. Ведь рейс был последним, прощальным.

— Видишь, у горизонта двугорбый островок? Держи на него, — хрипловато попросил «Дед».

— Есть… — шепнул Том.

В тумане с лунным размытым светом островок виднелся неясно, однако был все же различим. А луна плавала в небе, как алюминиевая медуза. Том сначала дал средний, а потом полный ход.

— Не сваливай в сторону, — предупредил «Дед». — Там мели…

— Не свалю, — выдохнул Том.

Думал ли он, что история с пироскафом кончится именно так?

Юга будто услышал его мысль.

— Том…

— Что?

— Это ведь не самый плохой конец, — сказал Юга.

Том шумно подышал и не ответил.

— Это гордый конец, — сказал Юга.

Том был с ним согласен. Но куда денешь острую жалость к пироскафу?

Он ответил Юге слегка сердито:

— Ты будто заранее знал, что так будет…

— А я знал.

— Откуда?!

— Том, я днем побывал тут, на пироскафе…

— Зачем?!

— Ну, захотелось почему-то. Ты куда-то пропал, а я подумал: вдруг ты здесь… Приехал, а здесь Платоша. Начал делать с меня рисунки… Потом я ушёл на корму, а «Дед Мазай» заговорил со мной через мобильник… Верно, «Дед»?

— Да, — выдохнул «Дед». — Я попросил Югу помочь тебе…

— Потом Платоша остался, а я снова пошёл в город, искать тебя, — объяснил Юга.

— Спасибо, — шёпотом сказал Том, глядя на размытую луну. Шевельнулась обида, но она была несправедливая, и Том прогнал её.

Шли минут двадцать. По сторонам проплывали, как тени, островки с одинокими деревьями.

— Стоп машина, — деловито скомандовал «Дед Мазай». — И не надо больше слез и грусти. Займёмся делом.

Том послушно потянул на себя рукоять. Перестали стучать шатуны, затихла дрожь корпуса. Лопасти остановились, потом начали тихо двигаться назад от встречной воды.

По-прежнему деловито «Дед Мазай» сообщил:

— Приехали… Ребята, теперь давайте в трюм… Том, ты ведь знаешь, где заглушки…

Том знал, хотя в трюме бывал редко.

Спустились по дрожащим железным ступенькам в душную темноту, здесь пахло ржавчиной и отслоившейся краской. Светили тусклые лампочки в стеклянных колпаках.

— Давайте сначала в нос, — велел «Дед».

Обивая ноги о влажное железо шпангоутов, Том и Юга пробрались в треугольное пространство у носовой переборки. На плоском клёпаном днище видны были две круглые заглушки размером с большое блюдце. Из них торчали рычаги полуметровой длины. Том ударил по рычагу ступнёй, он упал горизонтально. И второй так же.

— Беритесь. И жмите против часовой, — скомандовал «Дед». — Только осторожно, мальчики. Вода из-под крышки ударит очень туго…

Том и Юга налегли на рычаги, как на маленький колодезный ворот. Заглушки послушались охотно, будто их недавно смазали. У Тома застучало сердце. У Юги, наверно, тоже.

— Девять оборотов, — предупредил «Дед». — На десятом берегитесь…

Девять раз крышка кингстона повернулась ровно, а потом Юга сказал:

— Том, осторожно…

— Ага…

И тут же тугой удар бросил заглушку вверх. Столб воды толщиной с Изольду ударил в железную балку потолка. Сама Изольда с визгом умчалась на середину трюма. Тома и Югу швырнуло по сторонам.

— Целы? Давайте к другому, ребята, — сказал «Дед», как учитель труда на субботнике — Побыстрее.

И они кинулись к другому кингстону.

Теперь было ясно, что делать, и управились быстрее. И почти не испугались удара. Второй столб воды попытался пробить вверху носовую палубу, но не пробил. Том и Юга кинулись в корму (Том на ходу подхватил Изольду и сунул под водолазку). Вода с бурленьем догоняла мальчишек, заливала башмаки.

Левый кормовой кингстон оказался тугим, провозились дольше, чем с прежними. Изольда сидела на ржавом кронштейне и азартно потирала лапки. Потом её сорвало ударом воды и отнесло на несколько метров. Том кинулся ловить.

— Мало тут забот, ещё с тобой возись!..

Зато с четвёртым кингстоном справились быстро, только Югу сбило с ног.

— Давай руку! — крикнул Том.

— Я сам, ты зверя держи!..

— Ребятки, наверх! — сквозь бурленье крикнул «Дед».

Тугая вода вертелась уже у колен, хотела оттащить мальчишек от ступенек. Они рванулись по трапу.

А вверху было свежо и спокойно. Пока не замечалось ни осадки, ни крена. Но «Дед» беспокойно сказал:

— Ступайте к лодке. И будьте наготове. Скоро все пойдёт быстро.

Они поднялись на крышу рубки упёрлись коленями в тёплый надутый борт. Том бросил Изольду на резиновое днище.

— Не вздумай драпать, бестолочь…

Та присмирела.

Стали ждать. Непонятно, сколько времени прошло в этой лунной мгле. То ли пять минут, то ли полчаса. Пироскаф сильно осел и заметно накренился. Стал вздрагивать, в корпусе нарастало бульканье. «Похоже, будто дышит заболевший кит», — мелькнуло у Тома. На корме погасли две лампочки.

— Скоро уже, — сипловато пообещал «Дед Мазай». Верхняя палуба медленно приближалась к воде.

— «Дед», спустить флаг и вымпел? — спохватился Том.

— Ни в коем случае! Ведь я действующее судно.

Нижний край рубки коснулся воды. Надо было что-то сказать. И Том сказал:

— Пироскаф «Дед Мазай», прощай!

И Юга сказал:

— Пироскаф «Дед Мазай», прощай… — Он тоже кашлял от слезинок (а кто здесь удержался бы?)

Пироскаф отозвался очень серьёзно:

— Прощай, Том. Прощай, Юга… Я всегда буду ваш друг… — Так и сказал: не «был», а «буду». Потом велел: — Сбрасывайте лодку.

Потому что рубка погружалась все быстрее, в двери и окна хлынули потоки. Том и Юга навалились на тугое резиновое тело. Широкая лодка с метровой высоты упала на воду. Ребята перебросили себя в её овальное нутро. Сразу схватились за весла — помнили совет «Деда».

Когда отплыли на два десятка метров, крыша рубки была уже вровень с водой. Погасли все лампочки. Потом над рубкой сомкнулась вода. Тонкая мачта с повисшим вымпелом, с динамиком, перекладиной и антеннами плавно пошла в глубину. Том встал. Резиновое дно прогибалось, но стоять было можно. Юга тоже встал — рядом. Даже Изольда у их ног села столбиком. Том вспомнил про бескозырку. Поднёс к околышу ладонь. Юга прижал ко лбу два пальца. Так стояли они, пока не исчезла под водой верхушка мачты с плоским деревянным клотиком. Вымпел на секунду вытянулся по воде и тоже исчез…

Какое-то время было тихо. Затем в глубине будто взорвался большой воздушный шар. Встал высокий всплеск, упал, на его месте закружилась воронка. От неё побежали волны, закачали лодку.

Том сел.

— Погребли… — сказал он.

Юга тоже сел. В руке у него был мобильник.

— Зачем грести, Том? Я вызвал с пристани дежурный катер…

Читатель, наверно, обратил внимание, что автор на последних страницах все чаще стал называть своего героя не «Сушкин», а «Том». Потому что он, герой этот, сам в последнее время почти не думал о себе, как о Сушкине. Том, вот и все.

Том, с колечком в ухе…

Казалось бы, сейчас, когда поссорился с капитаном, когда не стало пироскафа, для имени «Том» осталось мало причин. Но во дворец, к капитану, Сушкин возвращался уже только как Том. Побитый, исцарапанный, полный сумрачной решимости мальчик в мятой бескозырке.

Он опередил вопросы Юги:

— К Поликарпу я пойду один. Присмотри за Изольдой.

— Давай, — наследник безбоязненно взял крысу на руки.

Том подошёл к дверям капитанской комнаты. Светилась щель. Том надавил резную дверь плечом. Встал на пороге.

— Вот… — угрюмо сказал он. — Я пришёл…

— Хорошо. Я ждал…

Капитан сидел у окна, погасшая трубка лежала на подоконнике. Лампа горела слабо, силуэт капитана темнел на туманно-лунном окне.

Том смотрел на силуэт и молчал.

— Ну, ты решил? — спросил капитан. — Подпишешь бумагу?

— Какую?

— Не ясно, разве? О том, что увольняешь меня с пироскафа…

— Нет пироскафа… — сказал Том в пол.

Капитан со стулом подъехал к столу, ближе к лампе. Помолчал. Попросил:

— Объясни. Как это «нет»?

— Мы с Югой вывели его в залив и открыли кингстоны…

Видимо, капитан поверил сразу. Сгорбился. Подпёр дряблые щеки кулаками. Уткнул в Тома близко сидящие глазки. Спросил:

— Как это вы справились?

— А вот так… — У Тома закружилась голова, и он сел по-турецки у порога. Тоже подпёр щеки.

— Том, зачем? — сказал капитан. — Чтобы отомстить? Кому? Киношникам? Мне? Себе?

Том упёрся ладонями в пол. Вскинул голову:

— Да нисколько не хотел я мстить! Он сам попросил! Сказал, что доживает последние дни! И не хочет гнить! Сказал: «Я твой пироскаф, помоги мне»! И я помог… Ты капитан, а про его мысли не знал! А мне он сказал! И это правда!..

Капитан ладонями провёл по лысине. Взял трубку и отложил.

— Я догадывался. Но я думал, что старик протянет ещё немного.

— Он не захотел…

— Видимо, он прав. Наверно, так и надо…

Том толчком встал на ноги.

— Не вздумай! Вы что, сговорились бросать меня, да?! Сперва он, сейчас ты!

— Господи, Том! Да я-то тебе зачем? — выдохнул дядя Поль. — Капитан без парохода…

— Ты все равно мой капитан! Я тебя никуда не увольняю, вот!.. — Том почувствовал, что разревётся (который раз за сегодня? Что за жизнь!).

— Ну, а что мы будем делать вместе? Как существовать?

— Хоть как!.. Парусную лодку построим! Или катер! Поплывём снова! Будем рыбу ловить! Или концерты давать на берегах! Будем жить в этих краях… Здесь же хорошие люди! Все! Даже адмирал Дудка!

Он встал перед капитаном Полем — весь в ржавчине, царапинах, чешуйках старой краски. Вцепился в подол водолазки (колечко стало горячим). Растопырил колючие локти.

Капитан Поддувало закашлялся и выговорил:

— Вот отправить бы тебя к Дудке, на воспитание. Чтобы всыпал по всей форме…

— Дядя Поль, не надо к Дудке! Всыпли сам!

— Да? И ты объявишь меня приёмным папашей!

— Ага!

— Проходимец…

Том потоптался и объяснил:

— У меня же никого больше нет. Кроме тебя и Донби… Куда я без вас?

Он сказал необдуманные слова: «Никого больше нет». Получилось, что нет ни Юги, ни Кати.

Конечно, Том имел в виду, что нет взрослых, сильных, таких, у кого дети находят защиту и утешение — или у отца с мамой, или у других родных, или у тех, кто взял ребёнка под своё крыло. В общем, тех, про кого можно сказать «семья». Но слова были сказаны неосторожно, их энергия (до сих пор не изученная физиками) скользнула в пространство, крылышком задела Югу и Катю. Казалось бы, чуть-чуть. У Юги разок тревожно толкнулся пульс. У Кати на полминуты заболело, как от царапинки, сердце. Ну и ладно. Будем надеяться, что страшного не случилось…

Дядюшка Поль посадил Тома на колено, прижал плечом к пропахшему капитанским табаком свитеру.

— Том… расскажи, как он ушёл…

— Ладно… Только я снова пущу слезу.

— Наверно, я тоже… Давай позовём Донби. Чтобы тебе не пришлось рассказывать ещё раз.

— Давай… А он где?

— Где-где… Наверняка парит наследника…

— Югу?!

— Тьфу! Яйцо греет…

— Ох… я не понял…

— Все боюсь: если не выведется птенец, вот будет трагедия…

— Я думаю, выведется…

Можно было ожидать, что после всех событий Том будет спать допоздна. А он проснулся рано. Лежал, смотрел в потолок с лепными загогулинами и вспоминал все, что случилось. На воспоминания как бы накладывалась картинка: речная глубина с пробившимися солнечными бликами и лежащий на песчаном дне старый пароход. Сквозь окна рубки и кают проплывают длинные, с алюминиевым отливом, рыбы. На позолоченной короне трубы дрожит зеленоватый блик. Иногда сквозь щели палуб выскакивают и спешат наверх пузырьки…

Конечно, было грустно. Однако в этой грусти не ощущалось безнадёжной горечи и страха. Теперь, по крайней мере, Том знал, что он не один. И знал, как станет жить дальше.

Хотя и непонятного оставалось много…

Вошёл капитан. Сел на край кровати.

— Хорошо, что не спишь. Есть важный разговор.

— Опять…

— А что делать? Их впереди ещё немало… И прежде всего такой. Том, наверно, есть смысл все же не портить отношения с киношниками…

— Они обманщики…

— Ну, Том… Наверно, не больше обманщики, чем я… А ты ведь меня не бросил…

— Сравнил!

— Том, они обманывали не со зла, а по недомыслию. Думали прежде всего про кино, а не про мальчика Тома Сушкина. Фильм, кстати, жаль. Он почти закончен, осталось снять последние сцены, а тут мальчик даёт им крепкого пинка…

— По заднице, — мстительно уточнил Том.

— Именно. Они потирают указанное место и остаются ни с чем… И мы заодно.

— Мы-то почему?

— Сообрази. Если фильм не закончат, никаких сумм от студии мы больше не получим. А сейчас у нас ни гроша. Если ты собираешься строить яхту или катер, это потребует ого каких денег. А у нас и на житье-то не осталось. Мы не можем быть вечными гостями его высочества, хотя он добрейший человек…

— Уйдём в пираты, — мрачно казал Том.

— Том, я серьёзно. Тебе учиться надо, лето не бесконечное…

— В Воробьёвск не поеду!

— Тем более. А здесь у тебя даже школьных штанов нет…

Том помолчал, посопел, тронул колечко.

— Дядя Поль, а фильм-то о чем?

— Да детская фантастика. Вернее, сказка. Мол, есть мальчик, недовольный множеством всякого зла на планете. И вот узнаёт он, что на дальнем островке стоит гигантское чёрное дерево, которое впитывает в себя это гипертрофированное зло…

— Какое?

— Ну, сгущённое, собранное отовсюду. Увеличенное во много раз. Впитывает, хранит в себе, а потом выпускает обратно в атмосферу. Как выпускает в воздух яд дерево Анчар в стихах Пушкина… Не читал?

— Не- а… Не помню… А зачем выпускает-то?

— Чтобы зло на земле не переводилось. Многим это выгодно.

— Например, конторе ИИ…

— И не только…

— А мальчик-то при чем?

— А он должен это дерево срубить…

— А не отравится? Я вспомнил стихи про Анчар, нам читали!

— Сказка же. В сказках добро всегда побеждает зло…

— Не всегда, — надулся Том. — Оловянный солдатик расплавился. — И он почему-то вспомнил про Катю.

— Расплавился. Но сердечко осталось…

— И я должен буду это дерево рубить?

— Том, это же комбинированные съёмки. Ты только подступишь к нему с топором… или с бензопилой, не знаю. А дальше займётся бригада лесорубов. Говорят, дерево особой породы. Чудовищной величины. Растёт на диком островке, в заливе, и оплело этот остров корнями, как спрут. А высота метров сто… Вроде как секвойя…

— Как что?

— Секвойя. В Америке есть такие гигантские деревья, у них возраст около тысячи лет…

— А, я вспомнил!.. А не жалко рубить такое? Это же редкость!

— Оно сухое и мёртвое. Только плодит вредителей…

— А ты видел его?

— Только в записи, на плейере режиссёра. Но и на экране впечатление жуткое… Том, если ты согласен, тебя свозят, покажут. Придётся тебе познакомиться с работниками студии. Их база на островке рядом с тем, где чёрное дерево…

— Неохота что-то знакомиться…

— А куда деваться-то?

— Наверно, вредные…

— Нет, что ты! Но… оригинальные личности. Этакая творческая компания из трёх особ… Да ты мог их случайно видеть. Когда был в гостях на пиратской базе! Они там отирались в музее. Круглый паренёк, длинный мрачный дядя и экстравагантная дамочка…

— Какая?

— Необычного поведения и внешности. Дёрганная такая и в камуфляже…

— Я видел! — сразу вспомнил Том. — Они ещё непонятно так пялились на меня. Сразу не понравились…

— Ну, по первому впечатлению судить не следует…

— А я сужу, — упрямо возразил Том. — Я помню, как их зовут. Круглого — по-детсадовски, Вовочка, длинного — бабьим именем, Ефросиний (противно даже), а дамочку — совсем по-идиотски, Дульсинея Порфирьевна. Дядя Поль, скажи, может быть нормальным человек с таким именем?

— А почему нет? Вспомни Венеру Мироновну. Она же Афродита Нероновна… Замечательная женщина… Кстати, вчера звонила, передаёт привет…

— Пронюхает, что нет пироскафа, и сразу начнёт салазки гнуть, чтобы меня в «Фонарики»…

— Ты пока что на съёмках…

— «Пока»…

— Том, не впадай раньше срока в в депрессию.

— Во что?

— Ох, зануда… В уныние.

«А я и не впадаю», — подумал Том. Потому что помнил: есть наследник Юга с его твёрдыми обещаниями. Он тут же подумал, что пора позвонить Юге: как он там? Но мобильник рядом с подушкой ожил сам.

Это был не Юга. Звонила Настя, двоюродная сестра Кати…

Том слушал полминуты. Вскочил.

— Дядя Поль, можно Донби отвезёт меня на улицу Новых Сапожников? Катя заболела…

У Катиного крыльца деликатный Бамбало спросил:

— Том, тебя подождать?

— Не надо, бегите греть яйцо…

Катя лежала в полутёмной комнатке на узкой кровати с деревянными петушками. Под зелёной, с рисунком и из листиков, простынкой. Песочные кудряшки были растрёпаны на подушке, на жёлтых глазах-бабочках словно сложились крылышки. Но они раскрылись, когда Том заскочил с улицы.

— Катя, что с тобой?!

У изголовья съёженно сидела бабушка, старая совсем. А сестра Настя — чуть поодаль, на стуле.

Катя улыбнулась навстречу, совсем легонько. Настя поднялась.

— Том, сердце у неё. Говорит, что замирает. Голова кружится. Подняться надо, а она не может…

— Врача звали?

— Приходила из местной больницы тётенька, добрая такая. Сказала, что переутомление. И возраст неустойчивый. И нервы ещё. Говорит: надо спокойно лежать и думать о хорошем…

— Катька, думай о хорошем! — сурово сказал Том.

Она снова слегка улыбнулась.

Настя озабоченно объяснила:

— Том, она думает о тебе.

— Ну… а разве это совсем уж плохо? — растерялся Том.

— Нет, но она думает со страхом…

— Почему?! Кать, почему?

Катя улыбалась виновато.

— Я скажу, почему, — сердито объяснила Настя. — Прямо скажу. Вчера вечером ей приснилось, будто ты уехал насовсем. Даже не зашёл и не позвонил. И она давай: «А где Том, а что с ним?» И позвонить стесняется.

— Глупая, — сказал он. — Куда это я уеду? Ни с того ни с сего…

Он подошёл, упёрся коленками в кромку кровати.

— Ты чего это выдумала?

Она опять улыбнулась, виновато.

— Совсем ненормальная, да? Если я уеду, с кем ты будешь петь про кораблик?

Она выговорила наконец:

— Я боялось: вдруг ты в свой Воробьёвск… Сам тогда боялся.

— Юга же сказал: не выйдет!

— А если насильно?

— Ага! «Лос фигос»! — Сейчас Том твёрдо знал: никто его не увезёт. — Ну-ка, дай руки…

Катя послушно вытянула поверх простынки ладони. Том прижал их к щекам. «Холодные какие…» Катя вдруг шепнула:

— Можно потрогать колечко?

— Сколько хочешь.

Он-то знал, что колечко — не талисман, а «просто так». Или «почти просто так». Но если Кате кажется, что в нем какая-то энергия — пусть… Катины пальцы слегка затеплели. Колечко тоже…

В кармане застрекотал мобильник. Юга звонил.

— Том, что случилось? Донби прибежал, встрёпанный, как с пожара.

— Катя заболела… Лежит и делает вид, что готова помереть… Врач говорит, что сердечная нехватка… или как там…

— Том, ты балда!

— Ага!.. А почему?

— Надо было сразу позвонить! Ты у неё?

— Да!

— Сидите и ждите…

Том погладил кисти Катиных рук. Поднялся с колен и стал ждать — он понимал, что движется крепкая и скорая поддержка. Бабушка мелко перекрестилась.

Катя, кажется, задремала. В этой дрёме и ожидании прошло минут пятнадцать. Потом с треском и выхлопами остановился у крыльца автомобиль старинного вида. С гербом Евро-Азиатского герцогства и красным крестом. Выскочил Юга. Помог выйти кудлатому седому старичку, который просто-напросто не мог быть никем, кроме как доктором. Это и был Отто Евгеньевич Брештук, недавно вылечивший тётю Сузи.

Отто Евгеньевич вошёл в комнату и сказал:

— Так-с… — Затем сказал: — Тэк-с… — И добавил: — Девочка, держись, ты ещё не скоро умрёшь… Но диагноз неясен… Всех присутствующих покорнейше прошу побыть в другом помещении. Даже вас, сударыня… — Он шагнул к бабушке и подставил ей согнутый локоть. Бабушка охотно вцепилась в него…

Все, кроме доктора и Кати, оказались в комнате со стоячими часами и фикусом. Сели и стали ждать. За фикусом, в клетке, чирикали какие-то птахи.

— Что с капитаном? Ты с ним говорил? — шепнул Юга.

— Говорил, — отмахнулся Юга. Потому что при чем здесь капитан? При чем все на свете? Главное — Катя…

Прошло время (какое?), и Отто Евгеньевич сказал через дверь:

— Юноша Том Сушкин! Соблаговолите пройти сюда…

Юноша соблаговолил. С замирающим сердцем.

— Присядь, Том, — попросил доктор уже другим тоном. Сам он сидел у Катиной постели, а Том приткнулся на стуле, где раньше ютилась бабушка.

— Том… — как-то очень аккуратно спросил доктор. — В нынешние дни ты не говорил ничего такого, что могло бы обидеть Катю? Или встревожить её?

— Нет! Ничего! Катя, разве говорил?

Она тихонько помотала головой.

Том виновато и старательно подумал.

— Если говорил, то нечаянно. Я не помню.

— Вот видишь, — сказал доктор Кате, — ничего не было, а у тебя царапина. Почему?

Она шевельнула губами:

— Не знаю…

— Будем принимать меры. Есть нетрадиционные методы медицины…

— Это как? — не удержался Том.

— Это просто… — доктор откинул простынку. Катя лежала в полотняной рубашонке с пуговками от ворота до нижней кромки. Пуговки были расстёгнуты — видимо доктор недавно осматривал девочку.

Теперь он распахнул рубашонку так, что открылась впалая ребристая грудь.

Том застеснялся и замигал, хотя, казалось, отчего бы? Ведь недавно купались за пристанью без всякого смущенья…

Доктор пощупал Катины рёбрышки на левой стороне груди.

— Том, положи сюда ладонь. Так, чтобы слышалось сердце…

— Ой… — выскочило у Тома. И его собственное сердце запрыгало.

— Боишься, — понял доктор. — Жаль… Ну, ничего. Тогда сделаем иначе. Возможно, это к лучшему… — Он качнулся к двери. — Уважаемая Катина сестра! Вы взрослая девушка и наверняка пользуетесь губной помадой! Не так ли?

Послышались непонятные звуки: то ли вздохи, то ли хихиканье.

— Ну-с? — напомнил доктор.

— Я только изредка… — жалобно призналась Настя.

— Это неважно… Дайте скорее.

В дверь просунулась рука с блестящей трубочкой. Отто Евгеньевич, охнув, привстал, дотянулся, взял. Сдёрнул с трубочки колпачок. Толкнул дверь, чтобы впустила свет.

— Том, дай руку, — и нагнулся над Катей к Тому. — Не эту, левую. Разверни ладонь…

Том боязливо развернул.

— Держи твёрдо… — И скользким щекочущим кончиком доктор нарисовал на ладошке похожее на острую репку сердце (у Тома опять выскочило «ой»).

Доктор Брештук строго сказал:

— Мальчик, теперь ты больше не будешь бояться. Ты плотно приложишь это сердечко к Катиному, вот сюда. И постараешься, чтобы тепло перешло от одного к другому. Понял?

— Да… — выдохнул Том. И… прижал.

Ощутил лёгонький толчок.

— Бьётся? — шепнул доктор.

— Да… Только чуть-чуть…

— Нужно усилить ритм. А для этого вспомнить что-то бодрое, детское. Какую-нибудь считалку, как в игре… Помнишь?

— Не-а! — перепуганно сказал Том. В самом деле не помнилось ни-че-го!

— Ладно, тогда я сам. Когда учился в первом классе (а это в самом деле в незапамятные времена имело место!) была у нас в ходу такая песенка-считалка… Я запою, а вы подпевайте. И без всякого смущенья. Помните, что это медицина!

Доктор вскинул украшенную седыми клочками голову и запел дребезжащим голоском:

Катя негромко засмеялась. А Том сразу понял, что не будет стесняться. Он словно увидел зелёное колесо, которое удрало от вагона и дурашливо скачет между рельсами, как по упавшей на мост лестнице. И даже показалось, что он помнит слова песенки.

И запел вслед за доктором, и Катя негромко запела:

— Том Сушкин, возьмись за колечко, — быстро сказал доктор. — Так хочет Катя.

Том правой рукой дотянулся до мочки левого уха. Это было непросто, но… Катя хочет, доктор велит — значит, надо.

И они дружно допели:

Вроде бы, совершенно пустяковая песенка. Но Катино сердечко под ладонью Тома теперь стукало в ровном ритме.

— Можешь убрать, — шепнул ему доктор.

Том спросил таким же шёпотом:

— Она скоро поправится?

— Будем надеяться. Только не забывай её…

Он с ума сошёл? «Не забывай»!..

Доктор на две пуговки застегнул Катину сорочку, натянул простынку.

— А сейчас поспи. Будто в вагоне: стук-перестук…

— Ладно… — шепнула она. И жёлтые мотыльки сомкнули крылья…

— Том, посиди с ней минуты две, а потом гуляй… Только не забывай навещать…

— Ни за что…

Домой шли пешком. Том ступал почти что на цыпочках, будто боялся разбудить Катю.

Юга спросил:

— Ты почему хромаешь?

— Я не хромаю. Это я… так…

Юга пригляделся:

— А коленку-то где рассадил?

Похоже, что кожа была содрана до крови.

Том рассмеялся.

— Это не рассадил. Это я вытер о неё руку. — Он показал ладонь со следами сердечка.

Юга сорвал у забора лопух.

— Давай смоем… — У тротуара журчал в каменном желобке ручеёк.

Том вымыл ладонь, а коленку не стал.

— Пусть пока будет так. На память.

Юга кивнул, он все понимал.

Том больше не хромал. Он виновато задышал и попросил:

— Юга, если я тебя чем-то обидел, не сердись, ладно?

— Том, ты малость спятил от переживаний. Чем ты меня обидел?

— Не знаю… В детдоме говорили, что я ин-ди-ви-ду-а-лист.

— А не говорили, что ты… ладно, не буду.

— И это говорили …

— Расскажи наконец, как дела с капитаном. И с кино…

Главных представителей киностудии было трое. Были ещё всякие ассистенты, но так, на втором плане. А трое — те самые, которых Том видел в музее. Обычно они ходили шеренгой — как пираты из фильма «Люди с чёрной каракки». Только в пиратском кино тройка была дружная и маршировала под залихватскую песенку, а Ефросиний, Вовочка и «камуфляжная» командирша постоянно конфликтовали. Похоже, что по творческим вопросам.

Студия называлась «Дульсинея-фильм». Точнее «Dulcineia-film». По имени той самой камуфляжной девицы. Она была владелицей студии, генеральным директором, ведущим режиссёром, главным продюсером и кем-то ещё, Том не запомнил.

При знакомстве с Томом она простецки сказала:

— Привет дорогой Гэ Гэ!

— Кто?! — возмутился Том.

— Это значит «главный герой»!

— С Гэ Гэ могли бы познакомиться и пораньше, — неулыбчиво заметил Том. — А то снимали из-под подола…

— Это особый творческий метод. Называется «Шмель».

— Между прочим, несколько ваших «шмелей» сожрал Донбамбало, — злорадно вспомнил Том. — Двумя клювами. Принял за настоящих…

— Это не страшно! Он потом их натурализовал…

— Что сделал?

— Выкакал, — мрачно объяснил главный оператор Ефросиний Штульц. — Записи сохранились.

— Ага, — кивнул Том. — Вид через страусиные перья. Из… того самого отверстия.

— Ты циник, — сообщил Ефросиний.

— А это что такое?

Оператор не ответил, а сценарист Вовочка запрыгал от смеха.

— Меня, между прочим, зовут Дульсинея Порфирьевна Тоболкина, — сообщила генеральный директор и ведущий режиссёр. — Мой папа, Порфирий Тоболкин, очень любил Сервантеса, отсюда такое имя… Ты, кстати, читал «Дон Кихота»?

— А вы читали «Четвёртое путешествие Эрибрано Пуха в скопление жёлтых звёзд»? — И Том постарался покрепче запомнить название книги, которое только что придумал.

— Э… мембрано? Признаться, нет… Кстати, коллеги меня обычно зовут «фройлен Дуля». Мой дедушка был родом из Вены, и меня воспитывали в духе австрийской культуры. Музыка, немецкий язык и т. д… Можешь тоже звать меня фройлен Дулей и говорить «ты»…

Том решил, что говорить ей «ты» не станет, а насчёт имени заметил:

— Дуля это хорошо…

— Напрасно иронизируешь, майн либер кнабе. Не имя красит человека, а… У меня есть знакомый режиссёр Пипкин, его фильм «Девушка из Нью-Крокодайла» взял гран-при на фестивале в Сан-Розарио. Ему дали премию «Серебряный кокос»…

— А крокодайлу? «Серебряный Пипкин»? — не удержался Том.

Посмеялись все, даже мрачный Ефросиний.

Дуля сказала, что чувство юмора — неоценимое качество для главного героя.

— Хочешь посмотреть, что мы про тебя отсняли?

— Потом…

Сейчас Том торопился в столицу, навестить Катю.

Недавно ему и дяде Полю пришлось переселиться в щитовой домик на острове, где устроила базу киностудия. Остров был крохотный. Рядом торчали из воды ещё несколько — похожие на зелёные кочки. И среди них, метрах в ста от кинобазы, островок с тем самым Деревом.

Казалось, великанское дерево встаёт прямо из воды. Том смотрел на него с непонятным чувством. Такое могучее, гордое и в то же время пугающее. Чёрная узловатая чаща, громадная древесная туча, в которой гнездятся злые силы.

Впрочем, о дереве он думал гораздо меньше, чем о Кате. Настоял, чтобы его возили в Герцоград каждый день.

Катя поправлялась, но не так быстро, как хотелось.

«Стук-стук, перестук…» — иногда шептал про себя Том. И помадную «кровь» с колена за несколько дней так и не смыл..

…А то, что про него наснимали, Том, конечно, посмотрел. И не знал, что сказать. Ну, плывут, ну поют, ну скачет он по палубам. И что? Здорово получилась только их с Катей песня. И, конечно, бой с пиратами. Совсем как по правде! А ещё забавно вышло, как Донби удирал с краденым яйцом и потом перепирался с полицейским офицером. Но в общем — беспорядочно, спутано, не разберёшь, в чем смысл. И совсем непонятно, при чем тут чёрное дерево.

Том так и сказал фройлен Дуле:

— А Дерево-то причём?

— Дерево ещё не снимали. Завтра приступим к репетициям. Потом ты свалишь это чудовище, и сюжет сконцентрируется вокруг кульминационного момента…

— Какого момента?

— Самого главного, майн либер кнабе… Почему ты так часто переспрашиваешь?

— А я не воспитывался в австрийской культуре. Говорите по-русски, не буду переспрашивать…

— Ты все-таки очень сложное дитя…

— Детдомовский, — буркнул Том. Хотя давно уже чувствовал себя не детдомовским, а «дядиполиным».

— Тебе палец в рот не клади… Как ты будешь подступать к Дереву? С современной бензопилой или с традиционным топором? Только не спрашивай, что такое «традиционный».

— Я это знаю. А как подступать, не знаю. Мне надо посмотреть Дерево ближе. Вплотную…

— Это логично! Завтра поедем.

Назавтра Том, конечно, сгонял на катере в Герцоград. Ему нравились эти короткие плавания. Разлетались по воде зигзаги солнца, мчался навстречу пахнувший камышом ветер, из щетинистых зарослей рогоза уносились длинноногие, похожие на маленьких Донби, цапли. Проплывали назад круглые островки. По ним прыгали не то кролики, не то зайцы. Интересно, они жили здесь всегда или поселялись только на лето? Том вспоминал зелёных зайчат на вымпеле и трубе «Деда Мазая». О пироскафе он думал часто (можно сказать, постоянно). Однако в мыслях не было большой печали. Иногда казалось даже, что «Дед» исчез не навсегда, а ушёл для ремонта на какую-то судоверфь…

А бегущая навстречу вода Дельты была как праздник. Ожидание встречи с Катей.

На этот раз Кате было ещё лучше. Она даже осторожно прыгала по квартире. Потом они сели на кровати, обнялись и тихонько спели:

После этого Том заскочил во дворец.

— Юга, поехали к нам на базу! Завтра я полезу к дереву! Полезли бы вместе…

— Том, я пока не могу. Сусанна решила меня воспитывать, не спускает глаз…

— И ты терпишь?!

— Я решил потерпеть недельку. Надо же иногда уступать женщинам. А то обидится, заявит об уходе да уедет, а я…

— А ты? — в упор спросил Том.

Так же прямо наследник Юга сказал:

— Буду скучать.

— Никуда она не уедет. Ты же говорил, что у герцога с ней сердечные отношения.

— Мало ли что? Взрослые непредсказуемы. У них неадекватное восприятие действительности.

— Какое восприятие?

— Тьфу! Бестолковое…

— Тогда терпи, — разрешил Том. И спохватился: — Ой, а Изольда как живёт?

Изольда не поехала на базу, осталась во дворце, ей надоели путешествия.

— Нормально живёт. Поселилась в библиотеке…

— Небось пробует на вкус всяких плутархов и диккенсов, — хихикнул Том.

— Нет, она культурная…

— А Платоша все рисует?

— Пишет, — уточнил понимающий в искусстве Юга. — Он ведь живописец, а не график. Мы там, на потолке, похожи на себя, как две капли воды…

— Передавай привет…

— Том, я приеду через несколько дней!

— Ладно, пока…

К дереву переправились на моторке. Вблизи оно походило на космических спрутов, которые сплелись друг с другом и вскинули себя в высоту. Кроме Тома, в лодке были дядя Поль, фройлен Дуля, Вовочка и Ефросиний Штульц. Лодка ткнулась носом в бугристый корень, уходящий в воду. Он оказался толщиной с бегемота. В складках коры виднелись травинки.

Сценарист Вовочка задрал голову:

— Здесь придётся работать бригаде лесорубов! Какая несусветная мощь!

«Какой несусветный болтун», — подумал Том. Дядя Поль, кажется, подумал то же, потому что с пониманием посмотрел на Тома.

Тому было не по себе. Будто он подошёл к чужому громадному дому, в котором ему поручено сделать что-то нехорошее. Он сбросил сандалии и ступил на корень. Боялся, что будет ощущение, как от щупальца чудовища, но ничего похожего. Просто тёплая сырая бугристость…

Дядя Поль сказал:

— Говорили, что ясень. А это дерево особой породы. Туренский тополь. Я даже не знал, что они остались на свете. В последние полсотни лет их искореняли особенно старательно.

— Почему? — спросил Том.

— У чиновников всех стран к ним какая-то особенная нелюбовь. Может быть, из-за пуха. Летом, когда начинается цветение, пух кружится густой метелью. Кто-то мне говорил, что чиновники боятся, будто в ней могут укрыться террористы. Большим начальникам всегда кажется, что в них кто-то может выстрелить иди бросить гранату… А ещё говорят, что эти деревья очень хрупкие и во время непогоды часто падают на чиновные иномарки…

— Брехня, — отрезал Том. — У нас вокруг «Фонариков» десять старых тополей. Сколько было гроз — ни один не упал. А зато поломались берёза и липа…

— Наверно, потому, что там не было иномарок, — вставила фройлен Дуля. Иногда она говорила умные вещи.

Том оказался впереди всех. Остальные двинулись за ним. Он оглянулся.

— Можно, я побуду здесь один?

— Том, зачем? — встревожился дядя Поль.

— Ну… хочется… — Он и сам не знал, зачем. Кажется, должно было что-то случиться. Не страшное, а такое, что поможет в чем-то разобраться…

— Один на всем острове?! — ахнул сценарист Вовочка.

— Да какой это остров? Одно дерево, сказал Том и босой ступнёй погладил корень.

— Все понятно. Гэ Гэ хочет вжиться в атмосферу фильма, — сообщила фройлен Дуля.

Том сказал, не оглянувшись:

— Сами вы Гэ Гэ…

— Том, не груби, — неуверенно попросил дядя Поль.

— А чего она…

Фройлен Дуля не хотела ссориться.

— Мальчик прав. Пусть побудет здесь один. Вернее, один на один со своим… антигероем.

— А если что случится? — забоялся дядя Поль.

— Ничего не случится! Через час я позвоню, и вы пришлёте лодку…

— Ох, Том… — выговорил дядя Поль. Храбрый капитан, который редко боялся за себя, за Тома дрожал постоянно.

Остальные ничего не сказали. Том был нынче главный. Вот откажется сниматься — и все кино «козе под хвост».

Лодка ушла. Дядя Поль все оглядывался. Том помахал ему бескозыркой и пошёл по корню наверх…

Не поймёшь, где кончается корень и начинается ствол. Груды выпуклостей и складок коры. От них пахнет теми тополями, что у «Фонариков» (такого запаха не бывает у неживых деревьев)…

Цепляясь босыми ступнями за бугры и щели, Том стал подниматься по наклонному стволу (будто не по стволу, а по горе). Это было не трудно. Скоро он оказался в развилке. Здесь уже два ствола были оплетены другими, потоньше. Но «потоньше» — это все равно небывалая толщина. В коре темнели расщелины, из них торчали клочья мха. Во многих местах чернели круглые дупла. Из одного выскочила рыжая белка, деловито глянула на мальчишку и поскакала вверх…

Том перебирался с одного ответвления на другое. Каждое было толщиной с гору. А самые тонкие сучья — в два раза объёмистей Тома.

И вообще, это было не дерево, а целая страна. Или даже планета. Со всякими жителями. Здесь обитали гусеницы, жуки, какие-то личинки. Порхали с выступа на выступ мотыльки. Попадались весёлые большеротые лягушки. Одна даже прыгнула мальчишке на плечо и посидела на нем.

— Я тебя не боюсь, — шепнул ей Том.

— Уак! — обрадовалась лягушка и ускакала.

Потом в складках коры стали появляться жёлтые цветы-звёздочки. Размером с ноготь на Катином пальце. С крохотными листиками. Непонятно — эти цветы проросли из прилетевших сюда семян или проклюнулись из самого дерева? В любом случае — чудо!

Том пробирался через сплетения стволов, забыв про высоту. И цветов становилось все больше. Они устилали кору. Такая солнечная россыпь. Из неё торчали мелкие ветки. И на них Том увидел наконец самое главное — ростки с похожими на маленькие клювы листиками. Они будто собирались распуститься, как на обычных тополях в майскую пору! «Ура!..» — выдохнул Том.

Он оглянулся через плечо. И обмер от высоты, которую одолел!

Обмер, но не испугался. Колечко в мочке уха запело по-комариному.

Островки на воде лежали, как шарики капусты-кольраби. Домики и лодки казались игрушками из конструктора. У одного из домиков, на берегу, подскакивали и махали руками человечки. Том засмеялся и снова помахал бескозыркой. До вершины было ещё далеко, но устали руки и ноги. «Поехали вниз», — велел себе Том.

На земле он увидел, что теперь оба колена красные и, конечно, уже не от помады. Ну и что за беда! Боли почти не было. Он стал смывать кровь, но не успел, примчалась лодка.

— Негодный мальчишка, — выговорил дядя Поль. — Вернёмся — уши надеру.

Колечко зазвенело протестующее. Том засмеялся…

Собрались в комнате с пультами и экранами — называлась она «монтажная».

Том знал, что будут бой и спор, но держался спокойно. Он сел и дерзко взвалил пятки на край стола (как однажды на пироскафе). Все посмотрели на это спокойно — он был победитель.

Фройлен Дуля предложила:

— Давай, смажу бактерицидкой твои конечности, вон как ободрал. А ты обдумай впечатления, чтобы изложить их связно.

Бактерицидка была холодная и не щипала. Том обдумал и связно изложил:

— Не дам рубить дерево. Нет в нем никакого зла. Оно живое.

Помолчали.

— Оригинальный изгиб сюжета, — очень язвительно выговорил Ефросиний Штульц.

— Ага, — согласился Том. — Там не только всякая живность, но и ростки. С листиками. Дерево когда-нибудь отрастёт.

— Чушь какая! — возмутился Вовочка. — Я писал сценарий! Там нет никакого живого дерева.

«Дурак», — подумал Том, но сказал просто:

— Не дам рубить.

Фройлен Дуля печально пообещала:

— Том Сушкин, я тебя убью.

Дядя Поль покашлял:

— Дульсинея Порфирьевна, не травмируйте ребёнка. — У него тонкая душа.

— У него душа чудовища! — взвилась Дульсинея.

Оператор Штульц сообщил, глядя в потолок:

— Никогда не любил работать в детском кино. Не умею мазать бактерицидкой мальчишкины колени и души.

— Том, тебе понятно, что полетит весь проект? — со стоном спросила фройлен Дуля.

— Оно живое, — сказал Том.

— О-о… — простонала Фройлен Дуля.

— Проект не полетит, — бесцветным голосом сообщил Ефросиний Штульц. — Я принял меры. Потому что предвидел подобную трансформацию событий.

Том оживился:

— А что такое кран… тран… факция?

— Я в самом деле убью это существо! — завопила Дульсинея и сразу переключилась: — Ефроша, голубчик, а какие ты принял меры?

— Успел наладить программу «Дубльфикус Дэ-семь». Идентичность компьютерных макетов стопроцентна, а работы на полчаса.

— Если этот тип спросит, что такое идентичность, я его… — застонала фройлен Дуля.

— Не надо, я знаю… — Том убрал пятки со стола. — Значит, дерево будет компьютерное? Только на экране?

— Да. Тебе придётся лишь прыгнуть с лодки и замахнуться топором… — объяснил дядя Поль. — Остальное — дело компьютерной графики. Я правильно понял, уважаемая Дульсинея Порфирьевна?

— Вы правильно поняли, уважаемый Поликарп Поликарпович, — со всевозможной вежливостью согласилась ведущий режиссёр. — Но если бы вы знали, во что обходится студии эта компьютерная графика…

— Думаю, бригада лесорубов для такого гиганта обошлась бы не дешевле, — возразил дядя Поль.

Утром Том, как обычно, сгонял на катере в Герцоград. Навестил Катю. Она совсем повеселела. Том пообещал, что «если так и дальше», он скоро возьмёт её в гости на кинобазу.

— И к дереву сплаваем. Ух и великанище! До луны и звёзд!

Потом забежал во дворец. Юга изучал толстенную книгу «Правила этикета для юных наследников престола». Этот фолиант отыскала в библиотеке и «навьючила» на воспитанника старательная гувернантка Сусанна. Юга изучал «Правила» с постным лицом. Однако заметно было, что про себя он хихикает. Юга умел находить забавные стороны в любых случаях жизни.

Герцог с адмиралом Дудкой укрылся в секретном кабинете, они пробовали новый сорт пива «Абсолютно безалкогольное крепкое» (так сказали гвардейцы охраны).

Платоша лежал на дощатых подмостках под потолком, заканчивал роспись.

— Ух ты-ы! — восхитился Том.

— Нравится?

— Ещё бы?

— А что больше всего?

— Пироскаф!

— Д-да? А я думал, вы с наследником.

— Мы тоже ничего. Только это… малость старомодно…

— Потому что в стиле Ренессанса.

— В стиле чего?

— В духе мастеров Возрождения. Слышал о таких: Леонардо, Рафаэль, Микельанджело?

— Конечно, слышал! Это черепашки из старинных мультиков.

— Святой Бартоломео, хранитель кистей и красок! Чему вас учат в ваших детдомах?!

— Слушаться старших… Платоша, я пошутил, я знаю про Леонардо, у него эта… Мона Люся… ой, Лиза!

— Сгинь, кладезь невежества!

— Ладно… А скоро кончишь роспись?

— Почти. Последние гениальные мазки.

— После самого гениального приезжай на базу. Там на соседнем острове такое дерево! Настоящая секмайя!

— Может быть, секвойя?

— Ой, да! Туренский тополь. Дядя Поль говорит: ре-лик-то-вый! Не дерево, а целый космос! Ты напишешь такую картинищу…

— Том, ты меня заинтриговал…

— Что сделал?

— Тьфу! Заразил творческим интересом.

— А-а!.. Платоша, они хотели его срубить, а я не дал! Теперь будут рубить компьютерный макет…

Платоша спустил с мостков голову.

— Что-что?

— Макет… А что такого?

— Макет того самого дерева?

— Ну… да…

Платоша концом кисти поскрёб в перемазанных волосах.

— Том. Это не есть хорошо…

— Почему?

— Ты разве не знаешь, что все в жизни связано? Натура и зеркальные отражения, живые люди и портреты… Читал роман «Портрет Дориана Грея»?

— Не-а…

— Ну, ясно. Возьмём примеры поближе. Говорят, были случаи, когда на пусковых пультах неисправные мониторы искажали изображение, а на стартовых площадках взрывались ракеты…

— Ёлки-палки…

Тревожно затеплело колечко: наверно, подтверждало, что Платоша прав.

— Я побежал! — рванулся Том.

Теперь ему казалось, что он и сам думал о таком же, ещё вчера. Только тогда мысли были неясные — такое смутное беспокойство. А теперь он чётко понимал: рубанёшь дерево на экране, и боль ударит по настоящему Дереву. И, может быть, оно даже рухнет. Или полностью засохнет, утратит всякую жизнь: и белок, и ростки, и жёлтые цветы, и личинок, и мотыльков. И лягушку, крикнувшую «Уак!»…

На базе он ворвался в операторскую, где снова сидели Дульсинея, Вовочка и Ефросиний. И выдал с ходу:

— Нельзя рубить Дерево на экране!

Ефросиний первый понял, в чем дело. Сразу. Ехидно спросил:

— Оно и там живое?

— Да-а!!

…Потом, конечно, был новый спор, крики, дым коромыслом. Пришёл дядя Поль.

— Поликарп Поликарпович! — завопила фройлен Дуля. — Ну, скажите хоть вы ему!

Дядя Поль был замечательный дядя Поль. Настоящий Капитан!

— Что я могу сказать мальчику, который прав?

— Старый и малый — один уровень дури, — в сердцах выдал оператор Штульц.

— Ефр-л-росиний! Я поймаю тебя на улице и вытр-л-рясу душу.

— Я тоже, клянусь Африкой! — головы Бамбало и Дона торчали в окне.

— Трясите свои тонкие души, — бесстрашно ответствовал Ефросиний. — Дульсинея Порфирьевна, оставим нашего Гэ Гэ в покое и пройдём прежним путём.

— Каким?

— Путём «Дубльфикуса Дэ-семь». Кадров с господином Сушкиным отснято на сорок дисков. На их основе я склепаю в точности такого же мальчишку, и он будет делать то, что прикажут. Без душевных терзаний.

— Между прочим, внешний облик индивидуума есть его личная собственность, — заметил дядя Поль. — Существует авторское право.

Оператор Штульц язвительно разъяснил:

— Мы не нарушим авторского права Тома Сушкина. Не станем полностью повторять на компьютере его артистическую внешность. Например, уберём колечко, зрители не заметят. И добавим фейсу долю симпатичности, будет даже приятнее… Этот славный мальчик и разделается с деревом…

— Том, пойдём, — сказал дядя Поль. — У меня зреет желание добавить долю припухлости фейсу господина главного оператора…

Когда вышли, дядя Поль объяснил Тому, что ничего не поделаешь. Компьютерный материал является собственностью студии «Дульсинея-фильм», а собственность — вещь нерушимая.

— Могут монтировать и пускать на экраны, что вздумают… Том, да я уверен, что ничего с деревом не случится…

Том, однако, не был уверен. И с киношниками не разговаривал. Он по-прежнему числился в составе съёмочной группы, и ему даже начислялась зарплата, но дел не было никаких. Он ездил в Герцоград, купался и навещал Дерево. Донби отыскал на мелководье брод, по которому нетрудно было добраться до островка с туренским тополем. («Поликар-л-рп, не бойся, никакого р-л-риска!» — «Да, клянусь Африкой!»)

И Том снова обдирал суставы на исполинских изгибах переплетённых стволов. А один раз опять встретил лягушку — он был уверен, что ту самую.

— Венсеремос, — говорил Том Дереву.

Один раз он упросил дядю Поля съездить на то место, где затопили «Деда Мазая». Капитан морщился: видимо боялся печали. Но в конце концов поехал.

Найти место оказалось нетрудно — точно три километра на норд-вест от старого Герцоградского пирса. Сделали на моторке три круга и наконец увидели под водой пироскаф. Глубина была небольшая — клотик мачты где-то в полуметре от поверхности воды. Чуть колыхался вымпел с зайчонком. Топорщила зубья золотистая корона трубы. Шевелились на палубах зеленоватые блики, скользили над ними рыбёшки Казалось, «Дед Мазай» прилёг на дно отдохнуть. Подремлет, всплывёт и снова двинется в рейс…

На носу неярко блестел колокол «Дѣдъ Мазай» (видны были даже буквы). На рубке другой — без букв, но все равно красивый.

— Дядя Поль, если раздобыть маску, можно донырнуть и снять их…

— Не надо, Том, пироскафу будет обидно.

Том смутился, понял, что капитан прав…

Напомнил, чтобы скрыть виноватость:

— Дядя Поль, а морского конька от вешалки ты все же взял.

— Но «Мазай» тогда был ещё на плаву…

Никакой особой печали не ощущалось. Они сказали «Деду» не «прощай», а «отдыхай» и покатили обратно. Беззаботно реяли над заливом чайки. Их сквозь воду, наверняка, видел и пироскаф…

Том потерял якорёк с футболки. Искал, искал — нигде его не было. Том подумал: «Может, он отцепился в монтажной?» Пошёл туда. Никого здесь не было, а якорёк лежал на полу, у ножки стола. «Здравствуй», — улыбнулся Том. Сидя на корточках, прицепил якорёк Встал. И оказался лицом к лицу с компьютером. Экран вдруг включился — сам по себе. И на нем возник мальчик.

Это был мальчик, похожий на Тома. Сперва показалось даже, что просто отражение. Но почти сразу Том понял: нет, не как в зеркале. Белобрысые волосы мальчика были гуще и длиннее. Зубы не торчали вперёд, как у зайца (хотя чуть-чуть все же торчали). И в глазах была более густая, чем у Тома, синева. То есть мальчик был симпатичнее Тома. Иначе говоря, в нем была ки-не-ма-то-гра-фич-ность. Том вспомнил это слово, потому что его нередко употребляли фройлен Дуля и операторы.

Том сразу догадался, что мальчика «склепали» для фильма, по программе «Дубльфикус Дэ-семь». Но он был не похож на интернетного персонажа. Казался совершенно настоящим. Смотрел, как живой, и будто хотел что-то сказать.

— Ты кто? — выдохнул Том. Мальчик мигнул и ответил:

— Я Касьян… — хорошим таким, почти как у Юги, голосом. Том не ожидал ответа. И глупо, от растерянности, спросил:

— Какой Касьян?

— Имя такое, — объяснил мальчик с капелькой досады. Чуть поморщил переносицу. — У всех бывают имена, даже у компьютерных пацанов… — Подумал и добавил: — Если их делают надолго…

«А насколько сделали тебя?» — хотел спросить Том, однако постеснялся. И заметил, чтобы не молчать:

— Редкое имя…

Касьян опять поморщил переносицу:

— Глупое…

— Ну, почему… — вежливо возразил Том. — Не хуже других…

— Хуже. Потому что у Касьяна именины двадцать девятого февраля. Их празднуют раз в четыре года. И я до них точно не дотяну…

— Почему не дотянешь?

Касьян ощетинил ресницы, и глаза стали ещё более синими.

— Разве не понятно? Меня же сделали для кино! Отснимут и сразу сотрут. Чтобы не занимать компьютерную память… Сценарист Вовочка двадцать девятого февраля задумал сценарий, отсюда и моё имя…

Том понимал, о каком сценарии речь. И все же виновато спросил:

— «Срубить дерево», да?

— Ну, само собой!.. Ты же отказался это дерево рубить, вот и сделали замену. Компьютерные мальчики, они ведь безотказные… — Касьян вдруг закусил припухшую губу и стал смотреть в сторону. Мигнул.

Тому захотелось откашляться. Загорчило в горле.

— Касьян… а твоя программа совсем безотказная?

Тот шевельнул белобрысыми бровями, спросил осторожно:

— Как это «совсем»?

— Ты не можешь отказаться? Ну, чтобы не рубить дерево?

Казалось, Касьян усмехнулся. Чуть-чуть…

— А тебе его жалко?

— Да… — прошептал Том. Хитрить не имело смысла.

— Оно же компьютерное, — сказал Касьян в сторону.

— Все рано жалко, — угрюмо признался Том. И чуть не добавил: «Как и тебя…». Но не решился и повторил вопрос:

— Значит, не можешь отказаться?

Касьян потёр ладонями щеки. На костяшках, как и у Тома, были ссадинки. И глянул Касьян, будто не из компьютера, а из живого, здешнего пространства.

— Том, я могу… но ведь сотрут сразу же…

Теперь они будто стояли друг против дружки, Том даже ощущал дыхание Касьяна. И — глаза в глаза…

Том куснул губу и сказал (не ожидал, что получится настолько безжалостно; только ведь Касьян все равно это знал):

— Так и так сотрут. Чуть раньше, чуть позже…

Касьян стал смотреть вниз. Прошептал:

— Но ведь, если стану сниматься, хоть какое-то время побуду… на свете. Может быть даже успею… позагорать…

Он и так был загорелый не меньше, чем Том, но у него, у Тома, ещё много ожидалось впереди — и новые летние дни, и новые радости, а у Касьяна — что?

«Какой же я гад!» — ахнул Том.

— Касьян!

— Что? — шёпотом сказал он. И поднял глаза (ох, ну и синие же!).

— Касьян, а никак нельзя, чтобы тебя не стирали?

Тот не стал говорить, что нельзя. Не стал рассуждать, про обязательность программ и строгость компьютерных законов. Лишь поёжился, будто стало зябко, и признался:

— Можно… Только надо, чтобы кто-то меня заблокировал.

— Как?

— Надо, чтобы кто-то очень захотел, чтобы меня не стирали. Тогда я останусь в компьютерном пространстве навсегда…

— Касьян, я очень хочу! Пускай даже ты срубишь дерево!..

— Тогда возьмись за колечко и скажи: «Пусть никогда не сотрут Касьяна».

Том… он не стал предупреждать, что колечко, наверно, не волшебное и что чудес не бывает. Сейчас он даже не подумал об этом. Схватился за левую мочку в тот же миг:

— Пусть никогда не сотрут Касьяна!

Кажется, что-то случилось в компьютерной вселенной. Щёлкнули электрические разряды. По экрану прошла секундная рябь. А Касьян улыбнулся, будто в чем-то был виноват, а теперь его простили.

«Неужели получилось?» — Том хотел спросить у Касьяна и не успел. За спиной распахнулись двери, и в монтажную промаршировали три главных человека киногруппы.

— О-о!! — возликовала Дуля. — Оба уже здесь! Главный герой и его дублёр! Прекрасно!

— Чего прекрасного? — нелюбезно сказал Том.

— Но вы ведь, наверно, уже познакомились?

— Ну и что? — прежним тоном спросил Том.

— Как «что»? Разве Касьян не сказал тебе, что именно он будет рубить дерево? А ты свободен от этой неприятной задачи! Касьян справится с ней великолепно!.. Не так ли, мой мальчик? — Это она уже Касьяну.

— Фиг, — чистым голосом сказал Касьян. — То есть «лос фигос».

Теперь монитор занимали не только его лицо и плечи, Касьян был виден целиком. Он сидел на перевёрнутом ведёрке из-под кашевария. Очень близко. Казалось, его терракотовые коленки торчат наружу сквозь экранное стекло. Касьян теребил на белой водолазке такой же, как у Тома, якорёк.

У фройлен Дули наполовину убавилась жизнерадостность.

— Э… майн либер кнабе… как это понимать?

— А вот так! Не буду рубить! Оно живое!

— Оно компьютерное! — скандально заголосил оператор Ефросиний Щтульц. — Настоящее никто не станет трогать! Договорились же!

Касьян сказал:

— В кино не различишь, компьютерное или настоящее. Все увидят, что дерево убили… А я тоже компьютерный!.. Ну и что?

Сценарист Вова мягко разъяснил:

— Любезный Касьян. Ты создан по программе, которая написана для моего сценария. Ты обязан её выполнять.

— Ага! Вот! — Касьян вытянул вперёд руку со сжатым кулаком. И все увидели, что это не просто кулак, а фига. Точнее — дуля. Она с размаха заполнила экран, и, несмотря на громадность, была удивительно настоящей — с мальчишечьими щуплыми суставами, царапинами, и обгрызанным ногтем на большом пальце.

— Хулиган, — с ласковой печалью проговорил сценарист Вова. — Вот и пиши про таких. Ай-яй-яй…

— Слишком много о себе понимает! — возгласил Ефросиний. — Заразился характером от своего прототипа. Мы это исправим! — Он согнулся над клавиатурой и нажал «Deletе». У Тома внутри ухнуло. Но… ничего не случилось. Фига не исчезла, только слегка опустилась. За ней блестел синий взгляд Касьяна — дерзкий и насмешливый.

— Глючит, — процедил Ефросиний. — Ничего, мы сейчас… — И хотел нажать снова.

— Не надо! — воскликнула фройлен Дуля. Она подскочила и захлопала в ладоши. — Это же чудесная творческая находка! Великолепный кадр! Он будет эмблемой нашей студии! «Дуля-фильм»! Мы прославимся, как «Мэтро Голдвин Майер». Ура!

— Фройлен Дуля, вы спятили, — горестно сообщил Ефросиний Штульц. — Это дурное влияние несовершеннолетнего Сушкина. С таким названием нас не пустят ни на один телеканал…

— Наоборот! Зазывать будут! «Дайте нам для проката ваш фильм «Никто не срубит дерево»»!

— Э… Дульсинея Порфирьевна. Фильм называется не так, — осторожно напомнил сценарист Вова. — Вы же сами придумали название «Срубить дерево». Уже написаны аннотации…

— Плевать! Я меняю название! И меняю содержание! Мальчики правы: зачем гробить этого великана? Дерево уникально! Оно — как знаменитый дуб в романе Толстого «Война и мир»… который, конечно, никто из присутствующих здесь не читал…

— Я читал, — независимо сообщил Том. Правда, читал он (утащив книгу у дяди Поля) только описание Бородинского боя, но этого было достаточно для дерзкого заявления.

— Умница! — восхитилась Дульсинея. — Уникальный ребёнок!.. Вова, вы сегодня же начнёте переписывать финал. Как мальчик и его друзья защищают дуб, не пускают к нему злодеев, напяливших чёрные маски. Позаботьтесь о напряжённости коллизий!

Том хотел спросить, что такое коллизии, но вместо этого сердито уточнил:

— Он не дуб, а туренский тополь…

— Тем более! — возликовала Дульсинея. — Вова, приступайте!

— Но фройлен Дуля…

— Никаких «но»! Творческий процесс продолжается!..

Оператор Ефросиний Штульц поскрипел зубами.

— А с этим-то что делать, с Касьяном? Он теперь ни к чему. Убрать? — И Ефросиний мстительно направил палец на клавишу «Delete».

— Не смейте! — вскинулся Сушкин.

Касьян уменьшил на экране размер фиги и сказал из-за неё:

— Том, пусть старается, С пупу сдёрнет…

Ефросиний потыкал клавишу раз сорок и боязливо оглянулся:

— Система не работает. Надо звать специалиста…

— Да оставьте вы мальчиков в покое, — беззаботно велела Дуля. — Видите, они подружились… Лучше позаботьтесь о понтоне для подъезда главной камеры к дереву…

— Но тогда я снимаю с себя ответственность за…

— Снимите. И повесьте на крючок за дверью…

Оператор пошёл за дверь, но остановился рядом с Вовой.

— И все-таки, фройлен Дульсинея… — опять сладко въехал в беседу сценарист Вова. — Если мы приступим к модернизации сценария…

«Что такое «модернизация»»? — мелькнуло у Сушкина, однако спрашивать он не стал. Шагнул подальше от споривших киношников, поближе к монитору. Одними губами сказал Касьяну:

— Давай говорить шёпотом…

— Давай… — И этот шелестящий звук донёсся не из колонки, а прямо с экрана. Сушкин вплотную придвинул к стеклу ухо с колечком. Уловил щекочущее дыхание Касьяна:

— Том, спасибо…

— Ладно… не в спасибо дело. С тобой-то что теперь будет?

— Не знаю… Пропишусь в веб-пространстве. Здесь терпимо. Иногда интересно даже. И уж точно никто не сотрёт, пока есть на свете хоть один компьютер…

— Касьян, а ты со мной… или я с тобой… сможем иногда видеться.?

— Том, это запросто. На любом компьютере набери КАСЬЯН и нажми «enter». Только при этом возьмись за колечко.

«Значит, в самом деле волшебное?» — подумал Том уже который раз. Или, кажется, прошептал, потому что Касьян отозвался:

— Может, и не волшебное. Но, видимо, как-то концентрирует энергию… Только это не у всех получается…

— А у кого?

— Не знаю, — вздохнул Касьян. И вдруг засмеялся: — Наверно. у всяких-разных сушкиных…

Том тоже засмеялся, не обиделся. А Касьян спохватился:

— Том, у тебя ведь есть мобильник!

— Есть…

— Тогда ещё проще! Наберёшь моё имя на пульте, и я появлюсь на дисплее.

— Ура… — выдохнул Сушкин.

— Том! — послышался снаружи голос дяди Поля. — Ты думаешь сегодня ужинать?

— Касьян, пока…

Касьян прыгал на берегу, махал руками и кричал:

— Сушкин, смотри, катер идёт! Со злодеями!..

Касьян один из всех называл Тома Сушкиным. Остальные вспоминали это имя редко, а он — все время. Том не обижался. Если нравится человеку, пусть «Сушкин».

Касьян был замечательный и совершенно настоящий. Он появился на базе «в полной натуре» через три дня после того, как изменили сценарий. Вылез из монитора главного компьютера, будто из окна. Прыгнул на пол, одёрнул водолазку, пригладил волосы и неловко сказал:

— Ну, вот я… Можно у вас тут погулять?

В монтажной были фройлен Дуля и Том. Дуля сказала «О-о, какой реприманд неожиданный!» Том не стал спрашивать, что это такое, завопил от радости, схватил Касьяна за руки и потащил гулять.

Раньше он видел Касьяна только на экране — то на маленьком, то на большом. Они часто болтали, но сейчас было совсем другое дело — Касьян шагал рядом, совершенно живой обыкновенный мальчишка.

— Хочешь побывать у Дерева?

— Ещё бы! — обрадовался Касьян.

Том кликнул Донби, тот в пять минут переправил их к великанским корням. Касьяну все было в новинку — и двухголовый страус, и тополь-великан, и высота. И… возможность подержать за руку такого же, как он, мальчика. Он так и сказал — «такого же», а потом добавил — «почти»…

— Почему «почти»? — возмутился Том.

— Но я же компьютерный. Видимость… — Касьян постарался выговорить это беззаботно.

Том изо всех сил спрятал смущенье:

— Дурь у тебя, а не видимость…

Потом, когда лазали по великанским развилкам, Касьян расцарапал о кору локоть. Даже поморщился.

Том обрадованно сказал:

— Разве тому, кто компьютерный, бывает больно?

Касьян помигал.

— Может быть, это видимость боли…

Том сделал вид, что рассердился:

— Как дам по копчику, узнаешь, где видимость…

Он пальцем провёл по царапине на локте Касьяна. Лизнул красный след.

— Солёная Может быть, «видимость солёности»?

Касьян заметно сник.

— Том, я не знаю… Как выбрался сюда, все время думаю: я какой?

Том понял, что сомнения просто так не оставят Касьяна (а кого бы они оставили на его месте?). Он свесил ноги и выдернул мобильник:

— Юга! Ты всё ещё под надзором? Убеги! Появился из монтажного компьютера Касьян, живой, в полный рост. Но у него «пр-л-роблемы, клянусь Африкой»! Можешь срочно забрать нас от Дерева в Герцоград? Давай!

В распоряжении наследника Юги всегда была моторка с герцогским гербом. Она примчалась к корням Дерева через полчаса. Том за это время успел рассказать, как они с Югой затопили «Деда». Раньше Касьян эту историю не знал и почему-то сильно задумался. Потом стал расспрашивать о подробностях, но тут подкатил Юга. Он сам был за рулём лодки (которая работала, конечно, на кашеварии).

— Сусанна кричала вслед: «Лучше не возвращайся, уши откручу!»… Касьян, привет…

Они с Касьяном знали друг друга по компьютерной связи, и теперь Юга не удивился. Будто знакомый мальчик приехал из другого города.

Том заторопил:

— Юга, надо срочно к доктору…

— Опять!

— Ну, что делать…

Юга вынул серебристую плашку.

— Отто Евгеньевич, это снова я!.. Извините, пожалуйста, я вам ужасно надоел, но без вас никак… Что? Вот и хорошо! Мы там сейчас и появимся!

Оказалось, доктор у Кати.

— Что с ней?! — взвился Том.

— Да все нормально. Профилактический осмотр.

— Какой осмотр?

— Том, ты меня уморишь!..

А моторка уже мчалась к городу…

Катя оказалась весёлой и ничуть не больной. А доктор уставил очки на мальчишек:

— Какие проблемы на сей раз, уважаемое беспокойное племя?

Дело взял в свои руки Юга, он все разузнал ещё в лодке.

— Доктор, вот Касьян…

— Весьма рад…

— Он приехал издалека. У него все хорошо, только это… небольшой синдром фантазирования…

— Что-что? Давайте без терминов, голубчики, попроще…

— Ну, ему кажется иногда, будто он марсианин. Или из какого-то другого мира…

Доктор воздвигнул на лоб очки.

— В самом деле?!

Том украдкой показал Касьяну кулак: не отпирайся.

— Ну… немножко… — пробормотал тот.

— И даже сейчас? — уточнил Отто Евгеньевич.

— Ну… немножко…

— Садись. Подними майку… Выше, выше… — Доктор прошёлся пальцами по мальчишкиным рёбрам. Касьян завизжал. — Вполне земная реакция на щекотку… Проверим рефлексы. Давай-ка ногу на ногу… — Он вынул из саквояжа молоточек, стукнул инопланетного пациента под коленом. Нога лихо взлетела. — Тоже ничего фантастического… Кстати, одинаковая степень немытости коленок у наследника престола, простого землянина и моего пациента тоже даёт повод усомниться в неземном происхождении уважаемого Касьяна… — Доктор взял сверкающую ложечку. — Сударь, откройте рот. Шире, шире… Скажите «а-а»…

— А-а… кха, кха!

— Тэк-с… Не совсем, но терпимо… А теперь последнее… — доктор Брештук со значительным видом достал похожую на блестящий мобильник коробочку. — Будьте добры сунуть палец в это отверстие… нет, сначала спиртом… вот так… теперь толкайте.

— А это не больно? — спросил Касьян почти как Юга (тот даже хихикнул).

— Терпимо. Давайте…

— Ай!

— Всё, всё… Это экспресс-анализатор. Позволяет получить все данные о крови за две минуты… Посмотрим…

На коробочке засветился дисплей.

— Ну, что же… Отклонений нет. Группа третья, как у нашей Катеньки. Может быть, она тоже с Марса?

— Из компьютерного пространства, — ничем не рискуя, сказал Том.

Катя стояла у двери и посмеивалась. Она-то знала, кто такой Касьян. А он сидел и насуплено ждал: что дальше?

— Не вижу никаких аномалий, — сообщил Отто Евгеньевич Брештук (Том открыл рот, но Юга показал ему кулак). Обыкновенный земной отрок примерно десяти лет. Наблюдается некоторая нервозность, но она пройдёт. Слегка увеличены гланды, но такое случается в этом возрасте… Остальное в норме. Рекомендуется прохладный душ по утрам и приключенческие книжки вечером (но не допоздна). Иные пространства будем считать плодом воображения, присущего творческой натуре…

Творческая натура встала и пробубнила:

— Большое спасибо…

Катя пошла провожать мальчишек. И всё ещё улыбалась. А Касьян смотрел сумрачно:

— Дальше-то что?

— Что «что»? — сказал Том. — Доказано, что ты не какая-то «видимость», а эта…

— Реальность, — подсказала Катя.

— Похожие случаи уже бывали, — вспомнил Юга. — Это когда из компьютера перескок в обычный мир. Про такое даже писали в журналах. Называется материализация смакетированного объекта (Том, помолчи…). Скоро это станет обычным делом…

— Меня теперь не пустят в виртуальное пространство…

— А оно тебе надо? — удивился Юга.

— А здесь-то я что буду делать?

— Придумаем, — обещал Юга. — Наступит осень — начнём строить опытный космодром на острове Белых Мышей. — Звездолёт с горючим из кожуры от стручков кошмария запросто обгонит скорость света и проколет здешнюю вселенную. Мы с Томом про это уже говорили…

— А ещё заставят в школу ходить, — внесла ноту здравомыслия Катя.

— Да, — согласился Юга. — но школу мы венсеремос…

— А жить-то где? — жалобно сказал Касьян. — Ни крыши, ни родных…

— Венсеремос и это, — решил Юга.

Касьян все же попробовал вернуться в мир, где родился. Он подолгу стоял перед большущим экраном, но стекло не думало ни таять, ни растворяться. Не биться же о него головой!

За неделю он втянулся в здешнюю жизнь. Ночевал то в домике у Тома и дяди Поля, то во дворце у Юги, то в монтажной. Там ему особенно нравилось. (Только много позже Том понял — почему именно: там часто появлялась Дуля.)

Участвовал в съёмках нескольких сцен (по очереди с Томом), когда главный герой готовился защищать дерево от злых сил.

— В общем-то мура, — говорил Том, а Касьяну нравилось.

Вот и сейчас он прыгал на берегу. Ждал, когда подойдёт катер с кинозлодеями.

Кинозлодеи нужны были, чтобы, следуя умыслам бизнесмена Берлупани-Подколодкина, изничтожить туренский ясень и пустить древесину на бочки для самогона. Сначала не знали, где этих нехороших типов набрать. Фройлен Дуля сунулась было за помощью к пиратам адмирала Дудки, но тот послал её подальше. Сказал, что у них на совести и так немало злодеяний и они вовсе не хотят увеличивать их с помощью кино.

Выручил студию «Дульсинея-фильм» капитан Поддувало. Он уговорил герцога дать на роль злодеев своих солдат. Герцог, как известно, киношников не терпел, но пошёл навстречу школьному другу. Выделил дивизию речных пехотинцев (было в ней девять человек). Те, заранее напялив на рожи чёрные чулки с прорезями, двинулись на остров.

По словам Дульсинеи, съёмки прошли блестяще. Главный Герой крушил злодеев умело и весело. Он казался неутомимым. Потому что исполнителей было два — Том и Касьян. Когда уставал один, в бой кидался другой. Издалека они были неразличимы, да и вблизи очень похожи. Касьян даже приделал к уху проволочное колечко (правда, временное, без прокола). Осложнял дело только Ефросиний Штульц. Главный оператор всё чаще ссорился с Дульсинеей, а с ребятами вёл себя вообще по-свински. Орал на них, когда считал, что в кадре они делают не то, что надо. Один раз даже довёл Тома до слез. Фройлен Дуля рассвирепела — особенно когда выяснилось, что Ефросиний перепутал мальчишек и вынудил плакать Касьяна. Генеральный директор уволила главного оператора. Ефросиний стал собирать чемодан и сказал при этом:

— Дуля ты и есть дуля. Австрийская. Кто тебе будет доделывать фильм?

— Сама справлюсь!

Оказалось, что справиться может Платоша. Он к тому времени перебрался на базу, потому что (о, святой Бартоломео!) соскучился по всей компании. Платоша сказал, что когда-то работал оператором на киностудии в городе Зацеплялске и, если надо, может помочь «Дульсинея-фильму». Фройлен Дуля тут же назначила его главным оператором.

— По крайней мере, у него душа художника, и он никогда не заставит плакать мальчиков…

На том и порешили. Сначала. Но потом Платоша пригляделся к Ефросинию и посоветовал фройлен Дуле: пусть Штульц все-таки останется главным оператором, а он, Платоша, будет вторым. Ведь Штульц почти довёл картину до конца, у него и опыт, и заслуги. И, к тому же, он извинился перед Касьяном (и заодно перед Томом Сушкиным).

— Лос фигос с вами, — сказала Дуля. Она уже нахваталась «мазаевских» выражений…

После этого Ефросиний и Платоша сделались приятелями и часто рассуждали об импрессионистах. («А это кто?» — «Это художники, чьё творчество завязано на цветовых и световых впечатлениях, о любопытное дитя…»)

Вскоре последние эпизоды были сняты, и наступило время, которое у киношников называется «постпродакшн», а по-русски «послесъёмочный период». Монтаж, озвучка и так далее…

Здесь кончается рассказ о съёмках фильма «Никто не срубит дерево». А поскольку скоро кончится и роман, о фильме надо сказать до конца. Следует признаться, что получился он так себе. Звания кинозвезды он Тому Сушкину не принёс (впрочем, Тому было наплевать: его и друзей интересовали дела на острове Белых Мышей, там готовился к старту космолёт «Зелёный зайчонок»). Несколько раз фильм показали на второстепенных телеканалах, а разок даже в кинотеатре Воробьёвска, а потом подзабыли. Впрочем, дело даже не в качестве этого кино, а в коммерции («Том, это значит «торговые махинации»»). Известно, что в детский фильм не засунешь много рекламы, а без неё какая прибыль?

Но у Тома и его друзей остались записи на дисках. Иногда интересно было присесть у экрана и вспомнить летние приключения…

После съёмок, в начале августа, появилось много свободного времени. Том иногда забирался на Дерево и читал там любимого Марка Твена. Все чаще ему чудилось опять, будто он в домике, где живёт рыжий кот Питер. Кот был добрый. Забирался к Тому на колени и ни разу не выпустил когти…

Касьян повадился гулять по берегу с фройлен Дулей. Казалось бы, что у них общего? Но Том объяснил себе это так, что Касьян и Дуля обсуждают всякие связи электронных сетей и кинематографа. Не надо забывать, что Касьян родился из киношного компьютера, причём благодаря фройлен Дуле (хотя и при помощи программы Ефросиния).

Один раз они гуляли так долго, что стало Тому даже обидно. Касьян, видимо, почуял это и назавтра целый день провёл с Томом. Они катались на Донби, снова лазали по дереву. Там открывались новые «лесные страны». А листики на побегах сделались крупными, и становилось их все больше.

Заговорили про «Деда Мазая». Том и раньше рассказывал Касьяну, как они с Югой затопили пироскаф, но сейчас он вспомнил особенно много подробностей.

Касьян слушал терпеливо, но в конце концов сказал:

— Я все это знаю…

— Откуда?!

— В Большом виртуальном пространстве известно многое. Иногда я просовываю в него ухо, ну и вот… Том, я одно не понимаю: почему ты решил, что «Дед Мазай» ушёл от вас навсегда?

— А… как ещё?

— Но есть же Дерево! И есть у тебя колечко…

— Оно же… просто так… Или почти просто так…

— Это у меня просто так, для кино. А у тебя… Том, ты попробуй. Возьмись за колечко и скажи: «Дерево, пусть вернётся «Дед Мазай»».

Том не стал говорить «ерунда это» и «как он вернётся». Взялся за колечко и сказал эти самые слова.

Показалось, что шевельнул ему волосы пахнувший тополем ветерок.

— Думаешь, это может быть по правде? — шепнул Том.

— Но ты же спас Дерево. Вдруг и оно поможет тебе…

— А если поможет… он что? Всплывёт и станет новый, как после ремонта? Фантастика….

— Здесь кругом фантастика. Пространство под названием «Дельта»… Наверно, он не всплывёт, а весной просто окажется в какой-нибудь бухточке у одного из островов. Подождём…

У Тома в сердце послышался «стук-перестук». Он повторил про себя: «Пространство Дельта…»

Часто приезжали Катя и Юга. Катя, правда, пореже. У неё иногда опять побаливало сердце. Узнав про очередной случай, Том впадал в уныние (то есть в депрессию). Но брал себя в руки, ехал на улицу Новых Сапожников и уже без смущенья прижимал ладонь к Катиной груди (сердечко рисовал мысленно).

Ей делалось легче…

А однажды случился день, когда Кате было совсем хорошо. Она с Югой приехала на базу. Вчетвером купались на отмели, а затем вдруг Касьян предложил:

— Том, давай сплаваем туда, где пироскаф.

Том в душе поморщился: не хотелось.

— Зачем…

Но в их компании сложилось правило: если кто-то что-то хочет, остальные не возражают.

Уходить далеко в залив им одним не разрешали (Сусанна будет хвататься за сердце, дядя Поль станет дёргать клочки на висках, фройлен Дуля скандалить с Касьяном…). Позвали капитана, однако у того «сдала поясница». Выручил Платоша, сел с ребятами в лодку. Сказал, что когда-то работал спасателем (кем он только не работал!).

Пироскаф не нашли. Место было явно то самое (Том сказал, что «взял точный пеленг»). Касьян резонно заметил, что нужен не пеленг, а «Дед Мазай». Том хотел надуться, но решил, что лучше сделать несколько кругов.

Сделали.

Не было пироскафа. Было только песчаное дно с зелёными бликами и тенями от рыбёшек. Были и сами рыбёшки, но толку-то от них…

Все огорчились, кроме Касьяна. Он выразился непонятно:

— Я же говорил…

Том уже хотел разозлиться: «Что ты говорил?!». Но закричал Платоша:

— Стоп машина! Вижу неопознанный подводный объект!

Объект блестел неподалёку, на дне. Он был наполовину спрятан в песке. Круглый, медный…

— Глубинная бомба, — задумчиво предположил Касьян.

— Сам ты бомба! — Том сразу понял, что это.

И Платоша понял:

— Неужели он, родимый?

Не снимая футболки и очков, живописец Римский ухнул с борта и рывками ушёл на глубину. Подёргал там ногами в обтрёпанных штанинах, повозился над «бомбой». Вытянул её из песка за изогнутые ручки. Тяжело всплыл. Том, Юга, Касьян и Катя втащили тяжеленную от налившейся воды находку через борт.

Конечно же, это был он, пузатый медный любимец команды пироскафа. Тот, который каждый вечер безотказно кипятил всем чай, а потом грел страусиное яйцо.

— Хороший ты мой! — Том обнял самовар, как живого. Якорёк на водолазке тихо звякнул.

Платоша держался за борт, мокрые очки счастливо блестели. Он сказал:

— Подождите, там ещё… — и снова ушёл на глубину (немалую для пловца без маски). И всплыл с конфоркой самовара. Той, на которую ставили чайник и клали яйцо.

— Клянусь Африкой, Донбамбало обалдеет от счастья. — сказал Том. — Он горевал, что без самовара тормозится созревание зародыша. Я ходил виноватый…

— Теперь мир обретёт гармонию, — пообещал Платоша и ввалился в лодку.

— Не обретёт, — сказал Юга. — Мы не знаем, куда девался пироскаф.

— Знаем, — возразил Касьян. — Ушёл на ремонт…

— Куда? — слегка испугалась Катя.

— Сушкин, давай признаваться, — велел Касьян.

— Давай… Только говори ты…

И Касьян рассказал, как Том попросил Дерево помочь «Деду Мазаю».

— В этом туренском тополе сверхсильная энергия. Вот оно и перенесло «Деда» в какое-то подпространство. Туда, где хорошие судоверфи. А весной перенесёт обратно…

Никто не заспорил. Касьян разбирался в подпространствах, поскольку сам был из тех краёв…

С той поры каждый вечер пили чай из старого самовара. В щитовом домике или под парусиновым навесом. Потом Донби уносил самовар в лодочный сарай и грел яйцо обеими головами. Что-то бормотал.

Августовские вечера были очень тёплыми, но уже тёмными. Над протоками и островами Дельты повисали яркие созвездия. Дерево темнело в сумерках, как придвинувшаяся из космоса другая планета. Иногда в ней мерцали редкие огоньки.

— Наверно, та самая «сверхсильная энергия», — шепнул однажды Касьян Тому. — Работает на пироскаф…

— Может быть… — отозвался Том тоже шёпотом. Не было у Тома уверенности и была виноватость. Потому что недавно он сделал такое, в чем не смел признаться никому. Сам не знал, хороший это поступок или наоборот — вдруг даже предательство?

Дело в том, что Катя то поправлялась, то болела снова (доктор Брештук говорил: «Со временем пройдёт», но почему-то долго не проходило). И Том вдруг подумал, что надо попросить помощи у Дерева. Так же, как о пироскафе.

Но…

За два дня до того, сидя на перевёрнутой лодке, Том и Платоша разговорились о жизни. Платоша сказал:

— Том, если живёшь разумно, надо уметь делать выбор. Не требовать от судьбы слишком многого. Когда хочешь стать художником, не гонись за богатством… Ты, наверно, подумал: рассуждает, а сам не добился ни того, ни другого. Но я все же хороший художник, Том.

— Я знаю… — Том вспомнил роспись во дворце…

— Или вот пример попроще, из детства: если мечтаешь о велосипеде с мотором, не мечтай в то же время понравиться красивой девочке. Не желай два горошка на ложку…

— Гм… — сказал тогда Том. Разговор показался полушуткой.

Но сейчас Том подумал: «Может, в этом какой-то закон природы? Или правило подпространства? Вдруг дереву не понравится, что просил о пироскафе, а теперь новая просьба — о девочке…»

Может быть, есть на свете закон выбора?

Два дня он ходил в раздумьях. Потом решился. Забрался в развилку дерева, взялся за колечко и сказал:

— Дерево, послушай! Если нельзя помочь два раза — пироскафу и Кате, — помоги только ей.

Потому что «Дед Мазай» прожил на свете полтора века, а Катя Елькина неполные десять лет. У неё имелось больше прав на жизнь. Хотя пироскаф было очень жаль, и Том чувствовал себя так, будто второй раз открыл кингстоны…

И вот сейчас, при вечернем разговоре с Касьяном, Том признался. Сперва наполовину:

— Я боюсь за «Деда». Я перед ним виноват…

— Как виноват?!

Том зябко обнял себя за плечи и рассказал все.

Касьян отнёсся с пониманием:

— Надо принимать меры…

— Какие?

— Сушкин, серьёзные… У тебя есть какая-нибудь Катина вещица? Совсем мелочь. Брошка, пуговица, шпилька…

Том покраснел. Пуговица была. Маленькая, белая, от Катиной рубашонки. Она отскочила, когда доктор застёгивал рубашку после «сердечной процедуры». Упрыгала под кровать. Том украдкой вытянул её ногой и сунул в кармашек у пояса. Если бы кто увидел, он сгорел бы на месте. К счастью, никто не заметил. А теперь… куда деваться-то?

— Вот…

Касьян сказал деловито:

— То, что надо. А теперь какую-нибудь штучку от «Деда Мазая». Мы положим их вместе в дупло. Они станут для дерева одной вещью. Оно отдаст энергию и Кате, и «Деду». Ему ведь не жалко. Надо только, чтобы все по правилам…

— Но ничего же нет от «Деда»!.. Может, отвинтить медную шишку от самовара?

Касьян помотал головой.

— Самовар — не часть пироскафа. Он появился потом, вместе с вами. «Дед» потому и оставил его, когда решил обозначить то место. А ни с какой своей деталькой он расстаться не имел права…

— Что же делать?

— Думать…

Том стал думать. И придумал.

— Подожди меня здесь…

Он вернулся через полчаса. Опять сказал:

— Вот… — и протянул ладонь. Касьян посветил мобильником.

— Ух ты, хороший какой… — На ладони лежал медный морской конёк.

— Это от пароходной вешалки…

— Сушкин, это что надо! Сейчас двинем к дереву или завтра?

— Зачем тянуть…

Донби сидел в сарае перед яйцом, под лампочкой. Том еле уговорил его переправить их с Касьяном к дереву.

— Клянусь Африкой, — это бред, — сказал Бамбало.

— И авантюр-л-ра, — добавил Дон.

— Донби, но это очень важная авантюра!

— Тебе влетит от Дули, — предупредил Касьяна проницательный Бамбало.

— Она не узнает.

— Том, а Поликар-л-рп знает?

— Зачем его волновать? Мы же быстро!

— Ночь на двор-л-ре…

— Не ночь, а вечер. Просто небо чёрное. Зато какие звезды! — сказал Касьян.

— Клянусь Африкой, это верно…

У страусов, видимо, особый нюх, дорогу Донби нашёл вслепую. Остался внизу, а Том и Касьян добрались до одного из выступов на коре (давно знакомого). Посветили мобильниками. Здесь было неприметное дупло. Том осторожно опустил пуговицу и конька в мягкую труху на дне.

— Касьян, давай скажем вместе…

— За колечко возьмись…

— Ага…

И они сказали:

— Дерево, помоги Кате и пироскафу…

Потом посидели на тополином карнизе, покачали босыми ногами.

Густые созвездия отражались в черноте среди островов. Дул по ногам пушистый ветерок. Кричали внизу лягушки.

— Том… — Касьян впервые сказал «Том». — Ты конька у дяди Поля стащил?

— Ты рехнулся?! Не стащил, а выпросил!.. Он все понял. У него оказывается, было два таких. Этого он берег к моему дню рожденья. И сказал: раз надо, возьми. Все равно день рожденья на носу…

— Том, а когда?

— Через неделю…

— Можно, я свой отмечу вместе с твоим? Он был не так давно…

— Можно, конечно!.. Только ты ведь говорил, что двадцать девятого февраля.

— Не путай! Это день Ангела. А рожденье — когда появился на свет. Мы с Дулей посоветовались и решили: пусть будет день, когда я вылез из компьютера.

Том сказал без насмешки:

— Похоже, ты с ней часто советуешься…

— Да… Том, она недавно сказала, что с малых лет мечтала о младшем брате…

— Вот это новость. Клянусь Африкой…

— Том, а ты что о ней думаешь?

— Честно?

— Само собой!

— Это будет ещё та сестрица.

— Я знаю…

— Не обижайся, но она какая-то… безответственная…

— А я, что ли, ответственный? Свалился из ящика, будто снег с крыши… А ещё говорят: братьев и сестёр не выбирают…

«Очень даже выбирают», — подумал Том.

Он опять взялся за колечко. Незаметно… И сказал, чтобы утешить Касьяна:

— А в общем-то, все мы не сахар…

На следующий день возникла Венера Мироновна. Добралась поездами, самолётом и вертолётом.

С ума сойти!

Том был совсем не рад. Ясное дело: она прилетела, чтобы забрать Сушкина в Воробьёвск. Он поздоровался с Афродитой сухо, а дяде Полю сразу сказал:

— Никуда не поеду.

— Том, да подожди ты! Она приехала не за тобой, а к тебе…

— Это как?

— Ну… и немножко ко мне…

— Это как? — опять сказал Том слегка обалдело…

— Ну… вот так. Говорит, что в Воробьёвске, когда мы только познакомились, я… «произвёл впечатление». Говорит, «неизгладимое». А потом мы, по правде говоря, переписывались… немножко…

Том сказал прямо:

— Капитан Поль, не делай одну глупость шестой раз.

— Оно конечно… Твои советы — штука ценная. Но ведь я человек немолодой. Хочется иногда уюта и женского участия… Том, она говорит, что и по тебе очень скучала. Даже это… роняла иногда слезинки. «Сушкин всегда был моей особой привязанностью. Только я не подавала вида, потому что это непедагогично…»

— Я всегда это чувствовал, — сказал Том, стараясь быть язвительным. И защипало в носу.

— Она ведь в общем-то очень добрая душа…

Том подумал.

— Пожалуй… Из всех женщин, которых я знал, не самая плохая.

— Вот видишь!

— Ладно, венсеремос… А где она тут устроится?

— На островке Лесном открывается школьный городок. Наверно, вся ваша компания пойдёт в ту гимназию. Даже наследник…

— А вечером будем приезжать домой! Не хочу опять в общую спальню!

— Разумеется! Мы снимем квартиру на берегу.

— А Касьян пусть живёт у нас, если Дуля…

— Да! Да! Да!

Том спросил:

— А Венера… Мироновна, она будет там работать?

— Её пригласили на должность старшего завуча.

— Никуда от неё не денешься!

— То-ом…

Дядя Поль сел и пригорюнился.

— Тянет в такие годы к домашней жизни. Хотя мы, разумеется, не в том возрасте, чтобы заводить детей…

— А я?! — взвился Том.

Капитан подёргал волосы на висках.

— Все хочу спросить, Том… Ты на меня совсем не сердишься за те прошлые дела?

Том оседлал соседний табурет, придвинулся к дядя Полю вплотную.

— Когда я стану взрослый, можно, меня будут звать Том Поликарпович?

— Лучше Томас.

— Ладно… Можно даже Фома…

В тот же вечер Том аккуратно подъехал к Афродите:

— Афр… Ой, Венера Мироновна…

— Сушкин! Да зови меня Афродитой, если хочешь! Или даже тётей Арфой, как малыши в «Фонариках»…

— Ладно… А правда, что Огурец провалился на экзаменах в колледж?

— Увы! Я была в шоке. Такой способный мальчик…

— Ве… тётя Арфа! А давайте тогда позовём его сюда!

Он ожидал рассуждений, как это сложно. Однако Венера Мироновна пригладила ему белобрысые прядки и сказала:

— Я сама об этом думаю.

Венера Мироновна привезла Сушкину в подарок два праздничных костюма — синий и кофейного цвета. На бриджах — вышивка, похожая на перья с завитками, на лёгоньких безрукавках — серебристые клёпки и кожаная шнуровка. Было в этих нарядах что-то рыцарское.

Том сразу сказал Касьяну:

— Какой нравится? Выбирай.

Касьян бросил жребий-денежку и выбрал синий.

Костюмы очень пригодились ко дню рожденья друзей, потому что их шорты и водолазки напоминали теперь корабельную ветошь.

Наследник Юга пришёл на праздник в своём придворном обмундировании и со шпагой через плечо. В руках он держал вторую шпагу. Сообщил без лишних церемоний:

— Том, это тебе. Я обещал.

— Ой… — Том взял шпагу, но засомневался отчаянно: — А почему? Я же ещё ничего такого… — Он хотел сказать, что не совершил никакого подвига, за который полагается наградное оружие.

Юга сделал вид, что рассердился:

— Надо же! Он «ничего»! А кто спас Дерево?

Том рукояткой почесал подбородок. Спорить было глупо: ведь он в самом деле сохранил от гибели туренский тополь… Но тогда… Том глянул на Касьяна.

Касьян смотрел на шпагу без всякой зависти, но с восхищеньем.

— Юга! А можно, мы с Касьяном будем носить шпагу по очереди? Он ведь тоже спасал! Сперва я, потом он!

Юга пожал плечами в бархатных накладках:

— Зачем по очереди?! Сейчас принесут вторую! Просто оружейники слегка замешкались, пока готовили.

В самом деле, появился лейтенант герцогской гвардии в парадной каске, он держал перед собой шпагу с золочёным эфесом. С поклоном протянул её наследнику. А тот — Касьяну.

— Вот! Она твоя!

— Ух ты-ы… — Касьян ухватил шпагу за тиснёные кожаные ножны, потом выдернул клинок.

— Мальчики, не порежьтесь, — предупредила издалека тётя Сузи.

— Лучше их совсем не вынимать, это не игрушки, — занервничала тётя Арфа.

Дело происходило в обширной комнате с расписанным недавно потолком. Изображённые маслом наследник Юга и Том Сушкин красовались там в окружении исторических персонажей, рыцарского оружия, парусных кораблей, старинных самолётов и колёсных пароходов, где главным был «Дед Мазай». (Гости говорили про мальчишек, что «удивительно похожи».)

Герцог собирался устроить в этой комнате библиотеку фантастических книг, а пока отдал её для праздника.

Гости стояли по углам и у стен, а Том, Касьян и Юга оказались в центре комнаты. И с ними была Катя. Она подарила Тому, Касьяну, а заодно и Юге значки — зелёных улыбчивых зайчат.

Мальчишки не послушали воспитательниц. Том и Юга тоже выхватили шпаги и вместе с Касьяном скрестили над головами.

— О-о… три мушкетёра!.. — завосхищались взрослые. Катя сказала:

— А вон и будущий д’Артаньян. Он ведь был младше мушкетёров.

Через комнату маршировал семилетний Маркушка. Тоже со шпагой, только пластмассовой. Этой шпагой он умело отсалютовал именинникам и Юге, а потом дал Тому и Касьяну сплетённые из блестящей проволоки трёхколёсные велосипедики.

— Вот… У Юги есть велик, а у вас нет. Пусть будут эти…

Том и Касьян обрадовались по-настоящему: было в крохотных велосипедиках нечто героическое. Как в самом Маркушке.

Юга вынул из кармана что-то сверкнувшее в солнечном луче.

— Маркушка, держи. Это орден Золотого муравья. Мы с папой учредили его для храбрых ребят младшего возраста.

— Ой… а я разве…

— А разве нет? Вон как ты гонял на моем велосипеде через мосты над Жабьим оврагом! — Юга прицепил муравья к лямке потрёпанных Маркушкиных штанов. Тот забыл об этикете и умчался хвастаться наградой перед приятелями…

Касьян продолжал любоваться шпагой. Она была не такая, как у Тома — лезвие пошире, рукоять потяжелее.

— Маленькой, как у Тома, в арсенале больше не нашлось, — объяснил Юга. — Взяли взрослую, укоротили клинок и ножны. Можно будет потом её поменять…

— Не надо менять! Мне эта нравится… — Касьян погладил эфес, по очереди посмотрел на друзей. — Мне кажется… будто у меня уже была такая, раньше… Будто была другая жизнь, и я там защищал старинную крепость… Не смейтесь.

— Кто же смеётся? — удивился Юга. — Прежние жизни помнятся многим. Человеческая душа живёт бесконечное число раз, во всякие времена и в разных пространствах: в межпланетных, в компьютерных, в исторических. Мне снится иногда, что я рыбак в древней Греции, чего такого.

Конечно, он хотел сказать Касьяну: «Тебя случайно занесло разок в компьютерный мир, а вообще ты такой же, как мы».

Прямо скажем, разговор получился не совсем для праздника. И все же Том не выдержал, спросил:

— Касьян… а ты когда-нибудь видел сон про ночной туман и луну, и про тень, которая впереди?..

Касьян не удивился.

— Конечно. Я даже знаю, кто она… Мы однажды догоним… если не поссоримся…

— Зачем нам ссориться? — удивился Том.

— Бывает… — сказал Касьян. — Пока дети — лучшие друзья, а когда вырастут…

— А бывает, что «не бывает», — перебил Юга. — Вон папа и капитан. Были друзья и остались.

— Ой, а где они? — спохватился Том.

Юга хихикнул:

— Пошли в Малую столовую. Повар привёз новый сорт пива, «Безалкогольная радость». Они дегустируют.

— Что делают?

— Нюхают и выливают за окошко, — мрачно объяснил Платоша, который не любил никаких выпивок, даже безалкогольных («Мне этого счастья хватило в дурной молодости»).

Здесь всех позвали к праздничному столу.

Гостей было немного, все свои. Герцог торжественно поздравил именинников. Доктор Брештук сказал речь о замечательных свойствах нынешних мальчиков и девочек. Катина сестра Настя подарила именинникам кружевные воротники (очень подошли к костюмам).

Всяких вкусных вещей на столе оказалось полным полно. Веселья за столом — тоже.

Вернулся с улицы Маркушка и храбро прочитал стихи собственного сочинения:

И смех зазвучал. Стихи тут же положили на музыку и дважды спели под гитару. Играли дядя Поль и гвардейский лейтенант, который принёс шпагу. Громче всех пел герцог Виктуар Генрих Евро-Азиатский. И Том подумал, что название недавно попробованного пива было не совсем точное. Тем более, что и капитан Поддувало казался веселее обычного…

Том расхрабрился и предложил спеть «Девушку с острова Пасхи». Потом исполнили «Венсеремос» и кое-что ещё из концертного репертуара. Катя и Том спели про кораблик. Голос у Кати был удивительно звонкий. Она выглядела совершенно здоровой. Дерево помогало?

Жаль только, что не было здесь Донби. Он остался на базе. Ему последнее время всё время чудилось в яйце шебуршанье и царапанье. Дон и Бамбало одинаково боялись пропустить ответственный момент…

Не приехала и Дуля с помощниками. Деятели кино знали отношение герцога к их искусству. Зато они обещали именинникам устроить праздник, когда те вернутся на базу…

Они вернулись. Привезли с собой Изольду. Том сказал, что хватит ей ошиваться во дворце, «животная» соскучилась по прибрежной жизни.

На базе было хорошо. Скинули нарядные костюмы улеглись на траву и на песок. Угощенье был разложено на холстинах и кусках пластика. Не такое изысканное, как во дворце, но ничуть не хуже: печёная картошка с огурцами, свежие пирожки с капустой, помидоры, редиска. И шипучий квас (уж он-то явно без хитростей).

Появился Донби, посидел в компании, но скоро опять ушёл в сарайчик, где яйцо.

Изольда походила среди тарелок и пирожков, объелась и ушла спать в привычный угол щитового домика.

Все притомились, петь уже не хотелось.

И в этот момент из-за острова с Деревом вышел корабль с пёстрыми парусами и чёрными штандартами. С лязгом отдал якорь. От корабля отвалила шлюпка — на всякий случай под белым флагом.

Пришлось подниматься и принимать гостей. Впрочем, гребцы остались в шлюпке, на берег вышел только адмирал Уно Бальтазавр Дудка. Он в учтивых выражениях приветствовал всех присутствующих, а отдельно — Тома Сушкина и его высочество. Про день рожденья юного артиста Касьяна он не знал («Агентура подвела!») и очень смутился. Но тут же нашёл выход: сдёрнул с пальца серебряный перстень с русалкой:

— Примите, сударь, с поздравлениями. К двадцатому дню рожденья он будет вам впору.

— Благодарю, адмирал.

А Тому Сушкину адмирал Дудка подарил золотой испанский дублон с цепочкой.

— Это на память о вашем героическом судне.

На одной стороне монеты был отчеканен какой-то король, на другой — замечательный старинный пароход с большущей трубой и парусом. Не совсем такой, как «Дед Мазай», но похожий.

Адмирала угостили квасом, спели ему любимую песню «Венсеремос» и проводили до шлюпки. Том, Касьян и Юга махали вслед гостю подхваченными с травы шпагами, а Катя бескозыркой Тома.

Потом они вчетвером сдвинули головы над монетой.

— До чего замечательный… — прошептала Катя. Конечно о пароходе.

— Теперь у тебя, Том, опять есть пироскаф, — сказал Юга. — И у всех у нас.

— Жалко, что не настоящий, — вздохнул Том.

— Настоящий будет весной, — строго пообещал Касьян. — А это — знак: мы команда одного корабля.

— Ура… — прошептала Катя.

…Роман подходит к концу, до весны он не дотянет, поэтому надо сказать заранее: Касьян был прав. Пироскаф «Дед Мазай» в апреле следующего года появился в бухте ближнего островка Робинзон. Как ни в чем не бывало. Со свежей краской, блестящими стёклами, начищенной медью, с прежними флагом и вымпелом. Автор утверждает это со всей определённостью Ведь на то он и автор, чтобы распоряжаться событиями романа. Однако рассказывать про это явление подробно уже нет времени. Пришлось бы тогда писать и про то, что было осенью, зимой, в начале весны. Например про запуск звездолёта «Зелёный заяц». Старт наделал немало шума в окрестностях. Судя по всему, «Зелёный заяц» действительно продырявил пространство и пробил вход в иные миры. По крайней мере, в ясном осеннем небе несколько дней виднелась косматая чёрная дыра и в ней что-то свистело… Но в общем-то здесь не все ясно…

Надо сказать и ещё про одну неясность. Том так и не разобрался до конца в природе своего колечка. Обычная серёжка, трансформатор какой-то энергии или волшебный талисман? Он даже звонил насчёт этого Феликсу, но тот не мог сказать ничего толкового. Зато Феликс осенью поступил в Транспортный институт…

А теперь вернёмся на кинобазу, в тот день, когда отмечали дни рожденья.

Все расселись кто где и отдыхали под солнышком. Оно было не очень жаркое — август все-таки. Но ласковое. И вот под это солнышко выскочил из сарая Донби. Очень встрёпанный.

— Он там!.. Клянусь Африкой, царапается!..

— Пр-л-роколупывает скор-л-рупу!

Ясно было, кто проколупывает!

Самовар с лежавшим на конфорке яйцом вынесли из сарайчика. Поставили на дощатый стол. Выстроилась очередь — послушать: правда ли проколупывает? Впрочем, теперь было слышно издалека: в самом деле из-под плотной скорлупы кто-то просился на волю.

— Мы тюкали клювами, — жалобно признался Бамбало. — А оно никак…

— Надо помочь малышу, — деловито сказал капитан Поль. Он переложил яйцо с шаткого самовара на доску. Вынул трубку и начал равномерно постукивать по скорлупе. Все затаили дыхание. Донби двумя головами навис над остальными зрителями.

Скорлупа была очень твёрдая. Ни трещинки.

Капитан постучал решительней. Шебуршанье усилилось. Но больше ничего.

— Нужен молоток! — решил Ефросиний Штульц.

— Злодей! — взвизгнула фройлен Дуля.

— Вы тр-лравмируте р-л-ребёнка!

Чтобы не травмировать, начали опять стучать потихоньку. Но потом сильнее. Затем ещё сильнее. Наконец Платоша, не обращая внимания на двухголосые вопли Дона и Бамбало, поднял яйцо над столом и грохнул о доски.

— Изверг! Ты убил птенчика… — простонал Бамбало.

— Живёхонек. Вон шебуршится вовсю…

— Дед бил-бил… — меланхолично произнёс сценарист Вовочка.

И Тома осенило:

— Постойте! Здесь же совсем сказочное пространство!

— Ой… ну и что? — выдохнула фройлен Дуля.

— Не стучите больше! — Том бросился в домик, где на привычной подстилке дрыхла Изольда. Ухватил на руки. Крыса недовольно дёргала усами.

— Хочешь быть героем сказки? — сказал Том.

Изольда притихла. Видимо, не знала, хочет ли. Но и не возражала.

Том вынес её, обвисшую в ладонях, посадил на стол. Катя на всякий случай взвизгнула. А догадливые Касьян и Юга зааплодировали.

— Не мешайте никто, — велел Том. А Изольде сказал:

— Ну, давай…

Изольда была понятливее обычных крыс. Она долго жила среди умных людей. И быстро сообразила, что «давай».

Она обнюхала яйцо (при всеобщем замирании). Обошла кругом. Стуча коготками, отбежала в сторонку. Повернулась к сокровищу Дона и Бамбало задом и с размаха огрела его хлёстким кожаным хвостом.

Яйцо быстро покатилось к дощатому краю. Никто не успел подхватить (или не посмел?).

«Яичко упало и разбилось»…

Разбилось на две ровные половинки.

Они аккуратно лежали на земле, и одна была пуста, а в другой…

Кто-то сказал: «Ай…». Кто-то просто охнул. Венера Мироновна пискнула от изумления. А Катя обрадовалась:

— Какой хорошенький!

Читатель решил, конечно, что все увидели страусёнка И теперь вопрос лишь в том, сколько у него было голов.

Ничего подобного! В половинке яйца, как в круглой посудине, сидел рыжий котёнок.

Это был не очень маленький котёнок, не слепой и беспомощный, а примерно месячного возраста. Он приоткрыл рот и дружелюбно сказал:

— Мя…

— Д-да, сюрприз… — произнёс капитан Поль, который был здесь самый сдержанный и невозмутимый. — Донби, как это у тебя получилось?

— Откуда я знаю?! — горестно взвыла голова Бамбало. — Я не хотел! Я… мы… хотели страусёночка…

— Какая разница? — сказал капитан Поль. — Все равно, Донби, это твой ребёнок…

— Но почему мой? — простонали обе головы. — Почему наш?

— Потому что из вашего яйца, Донби! — весело разъяснила Катя. — Из того, которое вы храбро спасли для живой природы.

— Но в нем же нет ничего стр-л-раусиного, — горестно сказала голова Дон.

— Как это нет?! — возмутился Том. — Посмотрите на шею! Такой же воротник, как у Дона и Бамбало!

В самом деле, рыжую шейку опоясывало пушистое белое ожерелье.

— Н-ну… тогда это меняет дело… — нерешительно согласилась голова Бамбало.

— Совершенно Донбин ребёнок, — подтвердила Катя (а котёнок повторил: «Мя-а…»).

— Питер, иди к папе, — сказал Том и вынул котёнка из яичной посудины. Поставил на стол. «Донбин ребёнок» покачался и сделал шаг.

— Позвольте, а почему именно «Питер»? — засомневался капитан Поль. — Может быть, лучше «Мазай»?

Том помотал головой так, что колечко заметалось в воздухе.

— Нет! «Мазай» появится сам по себе! А это Питер…

Все стали смотреть на Тома, и ему вдруг стало неуютно. Он стал шевелить лопатками и чесать друг о дружку ноги.

Касьян до сих пор невозмутимо хранил молчание, а теперь объяснил с научной точки зрения:

— Разгадка проста. Все помнят, как Том Сушкин вместе с Донби подолгу сидел над яйцом, гладил его и прижимался щекой. Все думали, что он представляет себе будущего страусёнка, а он, видимо, больше мечтал о домике тёти Полли, где живёт кот Питер (Том, не отпирайся, ты сам говорил). Колечко, как антенна, усиливала его мысли. И передавало зародышу…

— Нейрополе… — вставил Юга.

«А это что?» — хотел спросить Том, но решил промолчать.

— Да. И оно оказало влияние на зародыша, — кивнул Касьян.

— Я не знал, что так получится… — пробормотал Том.

— С этим ребёнком всегда всякие истории, — сообщила Венера Мироновна, забыв, что она уже не старшая воспитательница.

— Я больше не буду, — надул губы Том. Но, по правде говоря, он ни о чем не жалел. Питер получился замечательный. И это подтвердил юный герцог Юга Колосовско-Забодайский и Евро-Азиатский:

— Ой, какая хорошая кыса! Мы с папой наградим его орденом Неусыпного Льва.

Но Питеру не нужна была награда. Он зевнул и пришёл на край стола. Донби склонил над ним обе головы. Питер выгнул спину и потёрся усатой мордашкой сначала о правый, потом о левый клюв. И опять сказал «мя». Это означало, что он доволен всем на свете…

9 мая — 10 июля 2011 г., Тюмень.