Джунгли выглядят примерно одинаково в любой точке мира, расположенной неподалеку от экватора, будь то дебри в районе Амазонки, ядовито-зеленые заросли Вьетнама или всем известные по книгам Киплинга таинственные чащи Индии. Везде много самой разнообразной зелени, перевитой лианами, экзотических цветов, зверья, птиц, змей, пауков и прочей гадости, коей несть числа. Везде очень жарко, сыро и душно… Вот только воспоминания о «великолепии диких джунглей» у каждого остаются свои, особые: восторженный турист, проведший пару недель где-нибудь в Малайзии, вспомнит недурной отель с кондиционером, катание на слоне, море, пляжи и прочую дребедень, а джунгли, которые, скорее всего, увидит лишь из окна комфортабельного автобуса, назовет «зеленым раем»; а вот какой-нибудь бывший «зеленый берет» из американской глубинки, прошедший более чем серьезную подготовку в Форт-Брэгге и сполна изведавший все прелести вьетнамских болот, кишащих змеями и вьетконговцами, наверняка вспомнит джунгли с отвращением и обзовет эти «поганые мокрые заросли» «зеленым адом»…

Создавая нашу Землю, Всевышний, видимо, опасаясь, что материалов может не хватить, кое-где экономил, и таким образом получились тундра, степи-саванны-прерии, огромные пустыни и безжизненные нагромождения холодных гор. Потом, похоже, всего осталось слишком много, и все это досталось тропикам: невероятно богатый растительный и животный мир, много солнца, много ливневых дождей. Кроме массы вещей интересных и полезных, жарким тропикам таинственным образом досталась и способность рождать множество мерзких и страшных болезней вроде бубонной чумы, холеры и почти безобидной на их фоне малярии. Где-то в глубине душных болот зарождались и до сих пор зарождаются смертельные вирусы, распространяются, мутируют и, невидимые, несут людям болезни и смерть… По неведомой причине родиной многих известных недугов вроде того же «птичьего гриппа» как раз и стали районы Юго-Восточной Азии: Южный Китай, Мьянма, Малайзия с Индонезией и им подобные теплые страны. Именно поэтому и Международная научная экспедиция, направленная известной организацией с названием, включающим слова «Красный Крест и Красный Полумесяц», для изучения уже известных и новых вирусов, расположилась на восточном побережье острова Суматра — почти на линии экватора и примерно напротив отделенного Малаккским проливом знаменитого города-порта-государства Сингапур…

…Обильный ливень прекратился так же внезапно, как и начался, и все вокруг засверкало-заискрилось еще более яркими красками; вновь ошалело закричали-запищали на все голоса птицы в недалеких зарослях, примолкшие было на время дождя, стеной обрушившегося на побережье и на крохотный поселок экспедиции, состоявший из нескольких сборных домиков, в самом большом из них, отмеченном мачтой с лениво шевелившимся флагом с изображением красного креста и полумесяца, расположилась лаборатория.

— Эдуард Викторович, а у вас в школе прозвище какое-нибудь было?

Темноволосая девушка лет двадцати пяти, очень приятной внешности, в которой легко угадывалось присутствие восточной крови, с интересом взглянула на начальника экспедиции — естественно, «ученого с именем», доктора медицинских наук и своего непосредственного шефа, колдовавшего над электронным микроскопом. Шеф, Эдуард Ракитин, ничуть не напоминал растиражированный образ полусумасшедшего профессора с всклокоченной шевелюрой, бегающего около школьной доски с мелком в руках и бормочущего что-нибудь вроде архимедовского «Эврика!». Напротив, доктор наук был высок, поджар, широк в плечах и довольно недурен собой. Единственное, что при желании можно было найти общего с киношным профессором, — это пышная светло-русая шевелюра, но у Ракитина она была чисто вымытой и ухоженной. Дополняли образ почти голливудского супермена холодноватые и порой иронически-насмешливые серые глаза, умевшие быть и злыми, и жесткими.

— Что? А, прозвище… — Доктор на секунду отвлекся от окуляров микроскопа и, что-то торопливо черкнув в блокноте, повернулся к обаятельной девушке-ассистенту и добродушно улыбнулся. — Да вроде бы нет, не было. То Эдиком пацаны называли, то просто Ракитиным, в старших классах и в институте — Эд, док… Вообще-то, в детстве я свое имя ненавидел! Папаша с мамой в честь Эдуарда Хиля назвали — был в те годы страшно популярный певец… Да, собственно, почему был — он, слава богу, и сейчас жив-здоров! А может быть, папка имел в виду Стрельцова — тоже известный был парень, футболист…

— Так ненавидели-то за что? Нормальное имя — как у английских королей…

— За что? — вновь улыбнулся Ракитин. — А за то, что бабушка по вечерам кричала на весь двор: «Едик! Домой!!» Все люди как люди, а я — Едик! Хуже собачьей клички… Король Едик VI! Ты мне лучше вот объясни, почему ты Таня, а не Саида, Лейла или Гюльчатай какая-нибудь? У тебя ведь отец — узбек, так?

— Зато мама — русская, — лукаво улыбнулась Татьяна, — а от смешанных браков, между прочим, получаются самые красивые дети. И кроме того, мама преподавала в школе русскую литературу, а как же еще могла назвать свою дочь почитательница Пушкина? Все та же самая «милая Татьяна»…

— Кстати, барышня, а что милая Татьяна изволят делать сегодня вечерком, а? Принимаете сегодня? Как вы отнесетесь к визиту некоего вольнодумца-соседа, что «сумасброд и пьет одно стаканом красное вино»?

— Ну, до вечера еще далеко… Барышня подумает. — Татьяна неопределенно пошевелила ухоженными пальчиками с коротко, по-медицински, стриженными ноготками и устало добавила: — Мы, товарищ начальник, между прочим, еще и не обедали…

— Что там у них сегодня? А впрочем, что я спрашиваю… Суп куриный «сотей аям», курица карри, салат типа местный силос… тьфу! — Эдуард Викторович сжал кулаки, со вкусом потянулся и мечтательно произнес: — Ох, Танечка, а как же хочется жареной картошечки с лучком и хрустящей корочкой, да с огурчиком маринованным, да под соточку-другую ледяной водочки! А потом выйти на балкон покурить, а там — морозец, звезды и снежок тихо-тихо падает…

— До «снежка» нам еще далеко… — погрустнела девушка. — Так что там у вас? Не виден ли на электронном горизонте неведомый грозный враг человечества?

— А знаете ли, сударыня, вы напрасно иронизируете! — Ракитин посерьезнел и жестом пригласил девушку взглянуть сначала в окуляры микроскопа, потом продемонстрировал какие-то таблицы с результатами экспериментов на мониторе ноутбука. — Видите? Похоже, у этой твари невероятно короткий инкубационный период, и при благоприятных условиях…

— Мы будем иметь новый вирус похлеще любого свиного гриппа, как сказали бы в Одессе?

— Мы, милостивая государыня, — понизив голос, торжествующе заявил доктор, — уже его имеем! Смотри!

Ракитин подошел к лабораторному холодильному шкафу, открыл дверцу и осторожно извлек три самые обычные пробирки, тщательно закрытые притертыми пробками.

— Вот! И как вы думаете, несравненная Звезда Востока, что это?

— Так ты уже…

— Да-с, сударыня! Это чистый штамм… Так что до прохладных российских снегов не так уж и далеко! Мы доведем исследования этой заразы до конца, потом будет вакцина, а потом… На нобелевку, пожалуй, рассчитывать рановато, но… Ты «Укротительницу тигров» с Касаткиной смотрела? Так вот. — Ракитин подбоченился, придал лицу напыщенно-глуповатое выражение и голосом, очень похожим на филипповский, объявил: — «Казимир Алма-азов — это имя! Это — афиша, это — касса!» Так что мы, Танечка, уже вошли в клетку с тиграми, почти всех укротили, и скоро наши гастроли в этих райских местах закончатся! И слава богу! Провались он, этот рай! Домой хочу…

Ракитин аккуратно поставил пробирки в углубления лабораторной подставки, несколько секунд, склонив голову, полюбовался на результаты своей работы и, хрустнув пачкой, закурил длинную сигарету.

— Эдуард Викторович, — притворно ужаснулась Татьяна, — в лаборатории! Как можно-с?! Вон наше будущее светило науки бежит — сейчас вам попадет за вопиющее нарушение чистоты эксперимента!

Ракитин мельком глянул в окно: к домику важной походкой приближался смуглый мальчонка лет двенадцати — Али, сын местного фельдшера, старательно исполнявший при лаборатории обязанности младшего лаборанта. Али мастерски мыл пробирки, делал каждодневную уборку и кормил томившихся в клетках подопытных крыс, мышей и кроликов какой-то местной породы. Мальчонка знал около сотни английских, десятка два немецких слов, мог выговорить «спасибо», «здравствуйте» и «пожалуйста» по-русски и лопотал еще на парочке местных наречий, так что вполне мог претендовать на звание полиглота. Кроме почти взрослой солидности и старательности, Али имел еще и заветную мечту: выучиться в университете, стать эпидемиологом и уничтожить все виды и разновидности тропических болезней, ежегодно уносивших в местных краях не одну и не две жизни. Правда, мечта могла и не осуществиться, поскольку семья фельдшера отнюдь не купалась в деньгах. Причина столь скромного достатка была очень простой: согласно статистике на каждого индонезийца приходилась часть «всеобщего валового продукта» величиной немногим больше двух тысяч американских долларов — почти в семь раз меньше, чем у соседей из Малайзии…

— Точно, попадет, — ухмыльнулся доктор, но сигарету прятать не спешил.

Али возник на пороге, широко улыбнулся, поздоровался и тут же недоуменно нахмурился, заметив в руках профессора дымившуюся сигарету. Белый доктор, конечно, почти бог, но и богам, по мнению Али, в медицинской лаборатории наглеть не стоило бы…

— Мой юный коллега, не нужно ворчать! — улыбнулся Ракитин и пояснил: — Сейчас кондиционер все быстренько вытянет. А между прочим, господа, есть любопытный почти медицинский факт: в комнате, где курят, очень хорошо растут цветы, так-то! Как дела, Парацельс?

— Хорошо дела! Вам обедать пора, а мне надо кормить зверьков и убираться…

— Слушаюсь, сэр! — Доктор по-американски отдал честь и неспешно вернул свои пробирки в холодильник. — Трудись, мой друг, а мы — на обед. Труд создал из обезьяны… А кстати, кто и когда видел, как обезьяна трудится — сено косит, например, а? Что-то тут наука явно намудрила… Да, к холодильнику и к ноутбуку не прикасаться, ферштейн-андерстенд?

— Йес, сэр! Есть не прикасаться! — Али тоже козырнул в ответ, но вполне серьезно. — Али знает порядок и никогда не нарушает его…

Татьяна была уверена, что мальчишке страшно хотелось добавить: «В отличие от некоторых профессоров», но уважение к белым и воспитание заставили Али промолчать. Да и работой, за которую по местным меркам неплохо платили, мальчишка очень дорожил…

Есть известное выражение о том, что человек никогда не устает любоваться женщиной, огнем и водой. Иногда в перечень произвольно вносят играющего ребенка, бегущую лошадь и другие не менее прекрасные и завораживающие взгляд вещи. Сюда же, пожалуй, можно присоединить корабли… Нет, конечно, не аляповатые сухогрузы и танкеры с облезлыми бортами и грязно-рыжими потеками ржавчины, не портовые трудяги буксиры, а настоящие корабли: легкие стремительные парусники с воздушными крыльями белоснежных парусов и хищно-изящные, мощно разрезающие высокими форштевнями морские и океанские волны военные эсминцы, крейсеры и прочие пенители морей. Есть в них особая суровая красота, вызывающая уважение, гордость за родной флот, порой почти детский восторг, а иногда и легкое тайное недоумение, вызываемое полным забвением уроков школьной физики: «Такая железяка! Интересно, а чего это он не тонет?! Топор-то вон…»

…Эсминец, резавший голубые воды Южно-Китайского моря, был красив, поблескивал новенькой серой окраской и всем, чему положено сверкать на военном корабле, нес на флагштоке флаг российских ВМС и производил впечатление грозной военно-морской единицы, хотя таковой являлся не вполне: корабль пока был лишен всяческого бортового, положенного по штату, вооружения. Эсминец был недавно построен российскими военными корабелами на верфях Владивостока по заказу дружественной Индии и сейчас следовал курсом на уже недалекий Сингапур и далее через Малаккский пролив в океан Индийский, до порта назначения с красивым названием Калькутта, где новенький боевой корабль следовало передать индийским ВМС. Именно поэтому на бортах эсминца вместо названия красовался всего лишь простой бортовой номер, экипаж был кадрированным, то бишь включал лишь необходимое для управления корабельными системами и механизмами количество офицеров и матросов. А поскольку тяжелого вооружения на эсминце не было, а в море порой случается всякое, экипажу был придан взвод морской пехоты под командованием сумрачно-немногословного старшего лейтенанта Кравцова, мужика жилистого и, судя по длинному шраму на левой щеке, кое-что на этом свете повидавшему. А если брать в расчет, что отряды спецназа морской пехоты отметились и в чеченских войнах, и много где еще, то старлей, вполне возможно, краешком глаза что-то успел увидеть и на том…

В жизни любого солдата-срочника, кроме занятий, учений и несения всех видов службы, есть вещи и приятные, вроде получения писем, увольнений и отпусков. В этот небогатый перечень можно внести и короткие минуты, когда солдат может слегка расслабиться: перекурить с друзьями в уютной беседке-курилке, написать письмо своей девушке или родителям, подкачать мышцы на снарядах спортгородка — минуты, которые в армиях всего мира именуют личным временем. Причем количество этих самых минут частенько напрямую зависит от срока службы: молодому солдатику, носящему множество титулов вроде «салабона», обычно расслабляться почти не приходится, а вот у бойца, срок службы которого перевалил за полтора года и на его горизонте уже вполне явственно вырисовывается желанный дембель, почти вся служба превращается в личное время. И большинство старослужащих, тоже по армейским обычаям имеющих несколько почетных титулов наподобие «деда», большую часть своего честно заслуженного досуга заполняют заботами о красотах дембельской парадки и дембельского альбома, а наименее ленивые усиленно качаются, старательно наращивая бицепсы-трицепсы и грудные мышцы, словно заранее предчувствуют, что на гражданке время для какого-либо спорта у них вряд ли найдется и накопленный в армии багаж придется как-то растягивать на долгие годы «мирной» жизни…

Чем может заниматься в свободное время российский солдат, волей командиров и причудливой судьбы занесенный в жаркие тропики в паре шагов от экватора, о котором раньше он, сидя на скучноватом уроке географии в своей надоевшей школе и разглядывая за окнами еще более скучные грязновато-белые сугробы, не мог и мечтать? Правильно, солдат найдет укромное местечко, уляжется на кусок брезента и подставит свои северные бледности горячему щедрому солнцу тропиков!

— М-да, пилю-пилю, а оно все еще не золотое… — Светловолосый паренек скептически осмотрел свои бока, грудь и руки и чуть завистливым взглядом покосился на возлежавшего чуть поодаль товарища. — Ты, Никонов, уже как цыган или индус, а я все еще как рак — только краснею как свинья-альбинос, а нормального загара нет как нет! Тебе хорошо, ты от природы смугловатый, а я… Вроде и не рыжий, а загораю плохо…

— А может, ты финн какой. — Сержант Никонов довольно потянулся и заложил крепкие смуглые руки с могучими бицепсами под голову. На правом плече темно-синими линиями ветвилась затейливая татуировка с двумя аббревиатурами, означавшими Тихоокеанский флот и Особые морские разведотряды. — У меня на гражданке подруга одна была: вроде тебя, загар ее не брал. Так по ее коже, бывало, чуть посильнее пальцем проведешь — сразу полоса красная… А так вообще была девка нормальная… В общем, во всех местах все путем…

— А почему была? Умерла, что ли? — недоуменно приподнял голову светловолосый.

— С какого это перепугу? — иронично хмыкнул Никонов. — Жива-здорова, насколько я знаю. Да просто замуж она вышла, кажись, даже пацаненка родила… Ну, в общем, обычная история: любила, плакала, ждать обещала. А два года — это все же срок… Так что поплакала — да и успокоилась! Да не, я не в обиде, чего там… Ну, подвернулся мужик нормальный, с квартирой, с бабками, позвал — она и пошла. Да, наверное, и правильно сделала. С меня, детдомовского, что взять-то? Ну, приду я, положим, из армии, так пока поднимусь, пока то да се… Да нормально все! Сначала, правда, обида жгла, а потом мозгой прикинул — оно и к лучшему! Свободен, никому ничего не должен… Да и на гражданку не сильно-то и тянет — кому я там нужен? Я, может, на контракт останусь… А че? С таким мужиком, как наш Кравцов, служить можно… Слушай, Серега, ну со мной понятно все, а вот как ты в армии оказался? Предки вроде нормальные, че, папаша отмазать не мог, что ли?

— Да мог, наверное… — Сергей на минуту задумался и чуть смущенно продолжил: — Вообще-то, я сам… Просто отец все время повторял, что мужик должен решения принимать сам, что за чьи-либо спины прятаться стыдно и все такое… Я после школы в институт поступил, сам, без всякого блата и взяток, учеба пошла — вроде все нормально. А потом присмотрелся и понял, что поступить-то можно, а вот потом… За все плати! А откуда у отца с матерью деньги возьмутся, чтобы все пять лет меня тянуть?! Мама — учительница, батя — простой инженер, как Райкин говаривал… В общем, когда одна сволочь там в открытую начала намекать, что просто так я экзамен по его предмету не сдам, я просто послал его и ушел! Да и не один он там был такой… В общем, все за бабки! А раз из института ушел, то тут же в ящике почтовом и повесточку обнаружил. «Дорогой товарищ Лагодич, а не желаете ли Родине долг отдать?» Хотя я у Родины еще ничего, вообще-то, и не брал… Конечно, страшновато было: дедовщина, унижения, горячие точки — сам понимаешь. Но, как говорит батя, «мужик должен», и я подумал, что я ничем не лучше остальных, отслужу, а там видно будет! Думаешь, я дурак, да?

— Ну че сразу дурак… Нормально, — лениво пожал плечами сержант. — Просто тебе повезло как не знаю кому… Вот смотри, загибай пальцы, салабон! В спецназ морской пехоты попал — это раз! Круто? Круто. Земляка Митьку Никонова здесь встретил — два! Тоже, брат, не последнее дело… К Кравцову во взвод попал — три! Я сам еще тогда салабоном был, когда он к нам в роту пришел. Построил взвод, мрачно так посмотрел на нас, «молодых», на «дедов», да и говорит: «С этой минуты во взводе будет только один дед — старший лейтенант Кравцов! Если хотя бы краем уха про дедовщину и прочую хрень услышу — виновным сначала башку оторву, а потом… Про потом лучше вам, сынки, и не знать!» И уж не знаю как, но слово свое старлей сдержал! Да за такого командира… такого мужика и от пули закрыть собой можно, точно тебе говорю! И четвертое: мы с тобой, два простых лоха из Светлогорска, сейчас загораем на халяву на самом экваторе, когда другие пацаны плац топчут да по полосе препятствий как лошади потные носятся! И это, брат, тоже везуха, это тоже круто! Да еще и в этой… как ее… в Калькутте, в настоящей Индии побываем!

— Да уж, настоящее «хождение за три моря» получается, как у Афанасия Никитина… До Калькутты еще дойти надо, — с сомнением покачал головой Лагодич. — Сейчас Сингапур будет, а потом Малаккский пролив — между прочим, самое пиратское местечко в этих краях! Я читал, что этот пролив — главный морской путь, соединяющий Тихий океан с Индийским, в Индонезию, Индию, Китай, да еще и для Южной Кореи с Японией через него грузы идут. Это, считай, то же, что Суэцкий и Панамский каналы. А пролив, между прочим, в самом узком месте всего два с половиной километра! И пираты — всякий сброд, но преимущественно малайзийцы — шустрят в этих водах испокон веков, можно сказать… Они тут до того местные власти довели, что те военное патрулирование пролива организовали!

— Да нам-то, думаю, по барабану! Они ж, наверное, не совсем бараны, чтобы на военный эсминец кидаться! Им, наверное, что-нибудь «торговое» подавай… — Никонов пренебрежительно фыркнул и потянулся за формой, лежавшей рядышком на брезенте. Для «индийского» похода старшина их разведроты неисповедимыми путями, известными только умудренным большим опытом и жизненной сметкой прапорщикам, добыл песочного цвета легчайший «тропический» камуфляж, подозрительно напоминавший натовский, но обозначенный, где положено, знаками различия российской морской пехоты и украшенный шевроном ОМРО на рукаве: скрещенные голубые молнии на фоне якорной мины. Надпись расшифровывалась просто: «Особый морской разведывательный отряд». В просторечии еще короче: спецназ. В итоге от стандартной формы у ребят остались только черный форменный берет и тельняшка, которые ни один морпех не поменяет даже на офицерскую фуражку какого-нибудь майора медицинской службы…

Сержант быстренько облачился в светлую удобную форму и, затягивая шнуровку высоких ботинок, уверенно подытожил:

— А если этим работникам ножа и топора все же что-то нехорошее в голову ударит и они на наш эсминец полезут… Ну, пусть рискнут здоровьем! Пушек у нас, конечно, нет, но все-таки «калашниковы» половчее детских рогаток будут! Так что, если что… Мы этим смуглым ребятам на раз объясним, что между русской морской пехотой и простыми мужичками, замученными работягами с сухогруза-торгаша, ну очень большая разница! Давай одевайся шустрей — через полчаса на ужин построение, а потом и в караул… Через день — на ремень! Вообще-то, мне вся эта экзотика уже поперек горла! Ну хоть бы чуток попрохладнее в этих тропиках было… Хоть и по полосе разведчика не носимся, а все равно вечно мокрый, как в сауне…

Через пару минут «друзья-однополчане» уже дробно сыпали высокими ботинками по гулким металлическим ступеням высокого трапа, спускавшегося на нижнюю палубу, где уже кучковались, покуривая и готовясь к построению, ребята из их взвода.

В эти же самые минуты в офицерской кают-компании старший лейтенант Кравцов обсуждал с командиром эсминца, капитаном второго ранга Меркуловым, задачи и особые подробности дальнейшей службы своих подчиненных.

— Так, старлей, заходим в Сингапур, становимся на рейде и берем лоцмана — мой штурман, конечно, парень опытный, но в проливе среди всех этих островков сам черт ногу сломит! Да и движение там, как в Москве в какой-нибудь час пик. — Капитан небрежно бросил на карту глухо стукнувший циркуль. — Ну а у твоих морпехов задача одна: бдить в оба глаза, нести службу согласно караульному уставу, а в случае чего действовать согласно обстановке и вводным! Даст бог, на эсминец никто кинуться не посмеет, но, как говорится, на бога надейся, а сам не плошай! Не сплошают твои орлы, старлей, если что?

— Не сплошают, товарищ капитан второго ранга! — Кравцов прикинул расстояние по карте: получалось, что «не плошать» его ребятам придется не один день, поскольку пролив тянулся ох и долгонько! Но служба есть служба, а уж в своих бойцах старлей был уверен на все сто — множество часов, проведенных на стрельбище и в спортгородке, затраченных на марш-броски и на занятия по рукопашному бою, не прошли для морпехов впустую…

…Чистенький, шумно-деловой Сингапур остался позади, трудяга-катерок лоцманской службы, обвешанный по округлым бортам старыми автомобильными покрышками, проводил пока еще русский эсминец через путаницу рассыпанных в проливе бесчисленных островов и островков, и корабль неторопливо взял курс на северо-запад…

Даже самые талантливые ученые — это прежде всего почти обычные люди, и им так же, как и самым простым грешным, порой хочется есть, спать, немножко отдохнуть за стопкой виски, покуривая в каком-нибудь уютном уголочке простую сигаретку из хорошего табака, выращенного где-нибудь в славной Вирджинии… Именно по этой причине в небольшом «научном городке», в котором, кроме уже известных нам русского профессора и его милой ассистентки, работали еще десятка полтора специалистов из разных стран, имелись, кроме лабораторий, и спальные домики, и некое подобие клуба-бара, по совместительству взявшего на себя и роли конференц-зала и пресс-центра, и хозяйственные службы, и, конечно же, кухня с самым современным оборудованием. На кухне трудились вольнонаемные повара из местных, и, хотя они и старались как-то учитывать разнообразные вкусы «разных народов», меню в большинстве случаев все же представляло собой набор из десятка местных блюд, основной составляющей которых являлся, конечно же, рис — во всех мыслимых и немыслимых видах и сочетаниях. А поскольку среди жителей поселка были ученые и врачи из недалекой Индии, из Японии, а сборную Европы представляли немцы, поляки и даже один швед, то нетрудно догадаться, что некоторым «поселянам» и рис, и прочие местные карри и салаты из бамбука давно стояли поперек горла. Особенно почему-то негодовал и грустил здоровенный швед с пышной бородой, при взгляде на которого мгновенно вспоминались давние славные времена, когда грубоватые викинги с большими топорами в руках наводили ужас на всю Европу и прочие места, куда могли добраться их длинные ладьи с драконьими головами. Олаф Густавсон тосковал по настоящему горькому пиву и по настоящей малосольной рыбке из прохладных северных морей…

Научный поселок расположился на берегу одного из рукавов дельты довольно крупной местной реки, соответственно имел небольшой, сколоченный из крепких досок причал на сваях, у которого покачивался на мелкой ленивой волне приличных размеров белоснежный катер с эмблемами и флажками, выдававшими его принадлежность к славной организации Красного Креста и Красного Полумесяца.

Рядом с солидным суденышком научной экспедиции на этот раз у причала покачивалась обычная деревянная лодка с дряхленьким моторчиком, принадлежащая одному из местных рыбаков, снабжавшему жителей поселка свежей рыбой. Видимо, рыбак уже сдал свой улов на кухню и теперь о чем-то негромко беседовал с немцем, отвечавшим в научном центре за связь, компьютеры и прочие электронные штучки. Правда, были в этой беседе две небольшие странности, которые могли бы человеку заинтересованному сразу броситься в глаза…

Первая: собеседники явно не очень-то хотели, чтобы их увидел кто-либо из обитателей лагеря, и поэтому отошли на десяток метров в сторону от причала, под прикрытие буйных зарослей каких-то местных камышей. Вторая: для малограмотного рыбака, каким он обычно казался обитателям «академгородка», этот смуглый крепкий мужичок лет около сорока слишком бегло и правильно говорил по-английски, на котором вынужден был изъясняться и немец…

— Рыбу всю продал?

— Продал. Вас тут много, сколько ни поймай…. — Смуглый требовательно посмотрел на немца, явно намекая, что пришел сюда, в лагерь, отнюдь не для того, чтобы вести пустые разговоры о рыбной ловле и торговле. — Мистер Штайнберг, мне гораздо интереснее узнать, как ваши торговые дела? Вам-то есть что предложить покупателям добротного товара?

— Все в порядке, друг мой. — Петер неторопливо оглянулся, прислушался к звукам вокруг, ничего особенного, кроме легких всплесков воды, привычного шелеста камышей и пересвиста птичьих голосов, не услышал и лишь тогда протянул рыбаку маленькую пластмассовую коробочку. — Здесь флэшка со всей информацией. Правда, его компьютер был, естественно, на пароле, но для меня это было даже забавно! Если что с машиной, он же сразу ко мне бежит — так что я его ноутбук лучше своего кошелька знаю. Да и защиту ему я ставил… В общем, можете не сомневаться, он действительно очень толковый ученый и времени здесь даром не терял!

— И вы уверяете, что он нашел что-то стоящее, так? — Смуглый небрежно запрятал флэшку куда-то в складки одежды. — Нам очень не хотелось бы ошибиться в вас, герр Петер… Надеюсь, вы понимаете, что с вами будет, если вы попытаетесь всучить нам тухлую рыбину?

— Но… Вы же понимаете, что я не вирусолог, не эпидемиолог, а всего лишь программист! Если судить по записям… Да вы сами все увидите! — В голосе компьютерщика явно слышались некоторая растерянность и страх — кто их знает, этих смуглорожих азиатов! Сегодня золотые горы сулят ласковыми голосами, а завтра глотку с милой улыбочкой перережут! Дикари…

— Не надо так волноваться, герр Штайнберг. — Рыбак как-то по-особенному неприятно и жестко усмехнулся краешком губ, затем достал из брезентовой, резко пахнувшей рыбой сумки небольшой сверток и протянул его немцу. — Мы вам верим. Это — первый аванс. Второй будет у вас, когда наши люди ознакомятся с содержимым флэшки. Ну а третий — когда настоящий товар будет у нас в руках! Все очень просто. Товар — деньги, а за малейшую попытку обмануть — пуля.

— И когда? — как-то не очень понятно спросил Штайнберг. Возможно, немец имел в виду деньги или что-то еще, а получалось, что он интересуется, когда его может настигнуть пуля за обман.

В ответ смуглый, невольно улыбаясь двусмысленности вопроса, зашелестел картой, разгладил лист на колене, жестким пальцем ткнул в синюю жилку реки и ответил еще более непонятно и загадочно:

— Если умному человеку очень нужен мед, он должен сначала выкурить пчел…

— А если вам попробовать прямо здесь?

— Чтобы сюда приперлись правительственные войска и перевернули всю округу вверх дном? Я, уважаемый, не спрашиваю у вас совета, как не спрашиваю, на что вы собираетесь потратить хорошие деньги, которые мы вам платим… Я понимаю, что вам нелегко и везде чудятся опасности, но деньги-то… очень хорошие! Если вы помните, то еще Киплинг сказал, что бремя белого человека очень нелегкое! — Смуглый вновь обнажил отличные белые зубы в улыбке и неожиданно зло прищурился и пробормотал вполголоса: — Какого черта тут крутится этот мальчишка?! Еще не хватало, чтобы он нас подслушал… Эй, Али, кого ты там пытаешься поймать в камышах? Уж не рыбу ли с перьями, ха-ха! А ну, марш отсюда! Нехорошо слушать разговоры взрослых мужчин! — И уже другим тоном, почтительным и услужливым, добавил, обращаясь к немцу-компьютерщику: — В следующий раз я привезу такую рыбу, господин, какой вы со своими друзьями еще никогда не пробовали! Век будете благодарить старого рыбака!..

Как известно, для жителей Японии, Индии и стран Юго-Восточной Азии рис является примерно тем же, что хлеб и картошка для человека русского, а кукуруза — для большинства молдаван и еще многих народностей, где этот солнечный подарок из американских далеких краев вызревает до полной спелости. Рис — культура, конечно, невероятно полезная, но и столь же трудоемкая и влаголюбивая. Достаточно вспомнить, как те же вьетнамские крестьяне в своих соломенных круглых шляпах, бредя чуть ли не по колено в грязной воде, наклоняются и каждый росточек будущего риса высаживают в скрытую водой жидкую почву!

Так и поднимаются, и набирают силу зеленые стебли и колосья на залитых водой полях. Причем еще древние японцы сообразили, что можно полезное совместить с не менее полезным, и начали разводить в границах рисовых полей рыбку для стола. Так что и по сей день в рисовых краях нередко можно увидеть картину несуетливой рыбной ловли прямо среди созревающих зеленых колосьев…

Короткие южные сумерки быстренько сменила душная тропическая ночь, наполненная великим множеством запахов, треском миллиардов цикад, птичьими трелями на все лады и голоса и порой грозным рыком зверья, вышедшего на ночную охоту. Иногда в зарослях вдруг раздавался шум стремительной погони и чей-то яростный рев перекрывал своей мощью жалобные крики несчастной жертвы — вероятно, кому-то не повезло у водопоя, а хищник заполучил свой ужин. Джунгли жили обычной ночной жизнью…

Обычной жизнью жила и большая дамба, перегородившая один из рукавов реки километрах в шести выше по течению от устья, где как раз и расположился уже известный нам поселок ученых из Красного Креста. Створки шлюзов пропускали положенное количество воды, а длинная мощная дамба сдерживала остальную огромную массу, создавая, таким образом, необходимый запас влаги для орошения полей в сухой период года. Как и всякое подобное серьезное гидротехническое сооружение, дамба круглосуточно охранялась очередной сменой вооруженных охранников. Правда, охранники мало напоминали бравых молодцев из армейского спецназа — скорее это были полицейские на пенсии с седыми усами и довольно-таки заметными пивными животиками… Все шло как обычно: мирно шумела в узких шлюзах вода; заступила новая, ночная, смена охранников; почти на всем протяжении дамбы светилась россыпь желтоватых огоньков — это местные рыбаки вышли на ночную ловлю-охоту, пытаясь светом фонарей привлечь рыбку покрупнее…

Потрепанный джип, мягко подпрыгивая на ухабах, уверенно катил по грунтовке, мощными фарами выхватывая из густой темноты сочно-зеленые заросли и тучи разнокалиберной мошкары и бабочек всех цветов и размеров. Пару раз в свете фар заполошно метнулись какие-то неосторожные, потерявшие ориентировку ночные птицы… Джип, водитель которого еще за полкилометра до дамбы выключил фары, оставляя лишь неяркие подфарники и противотуманки, почти неслышно урча двигателем, подъехал к самой кромке воды и затих. Погасли фонари, и вскоре из машины выбрались двое мужчин: один невысокий и крепкий, лет сорока, второй выглядел явно пожиже и помоложе, зато возвышался над своим напарником на добрых полголовы. Крепкий мужчина постарше, в котором нетрудно было узнать смуглого «рыбака», на днях имевшего несколько загадочную беседу с немцем из «академгородка», вытащил из автомобильного багажника несколько удочек и, небрежно забросив ловчую снасть в темную воду, закрепил удилища на воткнутых в мокрый песок рогульках. Причем «рыбак» даже не удосужился надеть на крючки какую-либо наживку.

Мужчина помоложе занялся совсем другим делом. То ли ночная рыбалка с удочками его не привлекала, то ли собирался он на какую-то другую охоту, но молодой сноровисто и, похоже, привычно облачился в черный прорезиненный костюм и надел почти плоский прямоугольник акваланга. Довершили экипировку любителя ночного дайвинга маска, ласты и небольшой черный не то ящик, не то чемоданчик…

— Все проверил? Сработает? — озабоченно поинтересовался смуглый, наблюдая за тем, как аквалангист разворачивался спиной к реке, намереваясь войти в воду. — Смотри, головой отвечаешь! Держись ближе к берегу, пока не подплывешь к самой дамбе — а то на стремнине течением может снести шайтан знает куда…

— Знаю, не учи, — беззлобно огрызнулся пловец. — Я, между прочим, не только за жемчугом нырял… Я в армии почти полностью прошел подготовку боевых пловцов, понял?! Все, я пошел…

— Когда обратно поплывешь, ориентируйся на мой фонарь — я зеленоватый светофильтр поставлю! Да помогут тебе боги воды!

Аквалангист бесшумно скрылся под водой, а смуглый начал прохаживаться вдоль берега, стараясь не суетиться и настраиваясь на долгое ожидание. На бесполезные удочки и лениво качавшиеся на мелководье поплавки мужчина даже и не взглядывал, а вот на светящиеся стрелки наручных часов посматривал частенько. Ожидание — вещь неприятная не только для влюбленного юноши, сгорающего от желания поскорее увидеть любимую; ожидание крепко действует на нервы даже умудренным опытом командирам, терпеливо ждущим возвращения с той стороны своих разведчиков или диверсантов…

…Пожилой охранник, шумно сопя и отдуваясь, осторожно спускался по ступенькам лестницы, которая вела к дощатому узкому помосту, тянувшемуся вдоль нижнего края дамбы почти от берега и до самых створок шлюзов. С другой стороны к шумному потоку, мчавшемуся через узкие коридоры шлюзов, тянулся точно такой же помост, но там уже чужая половина, там пусть отдувается другой охранник. И какого черта нужно каждую смену тащиться вниз-вверх?! Кто придумал эту дурацкую инструкцию?!! Ладно бы, действительно, какой важный военный объект… Охранник подошел почти к самому краю помоста, перевел дух и пошарил лучом мощного фонаря по ярко засверкавшему миллиардами брызг стремительно несшемуся потоку. Вода как вода… Бежит, как ей и положено. Что это там такое, а? Что-то вроде мячика… Черт возьми, вот старый дурак — да откуда тут может взяться мячик?! Тогда что?.. Охранник медленно повел плечом, сдергивая потертую английскую винтовку, навалился животом на поручни, нависая над шумящим потоком, и еще раз посветил фонарем… И тут из воды стремительно взвилось показавшееся слишком длинным чье-то черное мокрое тело с огромным стеклянным глазом, взмахнуло рукой, и страшная боль пронзила шею, все тело и ослепительной вспышкой взорвалась в голове! Охранник на мгновение завис над ревущей водой и затем мягко перевалился через поручни. Винтовка и фонарь тоже достались жадному потоку… Аквалангист, слегка сожалея об утраченном таком отличном, тяжелом боевом ноже, вновь ушел под воду и занялся своим делом, ради которого, собственно, они со смуглым и приехали, соблюдая все меры предосторожности, к этому важному гидротехническому сооружению…

Прошло ровно сорок минут, и, несмотря на то что смуглый внимательно посматривал на темную гладь воды, лишь изредка поглядывая на стрелки часов, аквалангист вынырнул неподалеку от места «рыбалки», как это часто и бывает, все равно совершенно неожиданно. Торопливо, высоко поднимая ноги и неуклюже шлепая большими ластами, вышел из воды, так же быстро освободился от снаряжения и нырнул в темное нутро машины. Смуглый тем временем, не тратя времени на досужие расспросы, собрал удочки, забросил их в багажник к уже лежавшему там еще мокрому водолазному снаряжению, и через минуту на берегу остались лишь ребристые следы от широких шин умчавшегося джипа и сиротливо торчавшие из песка рогульки…

Своего товарища охранники из ночной смены хватились лишь спустя час, еще минут двадцать ушло на неторопливые поиски, которые и прервал внезапный мощный взрыв, в щепки разнесший створки одного из шлюзов, после чего на раскинувшуюся ниже по течению равнину хлынула ничем не сдерживаемая и не регулируемая, все сметавшая на своем пути масса воды из огромного водохранилища…

Охрана дамбы и с похвальной быстротой прибывший по тревоге дежурный персонал немедленно связались с полицией и службами спасения — необходимо было в кратчайшие сроки оповестить власти и жителей района, которому грозило быстрое затопление, и организовать незамедлительную эвакуацию и спасение тех, кого еще можно было спасти…

Ровно через десять минут после взрыва уровень воды в реке, на берегах которой расположился «академгородок», начал стремительно подниматься, и вскоре поселок погрузился в воду почти по самые окна домов, а вода все прибывала и прибывала…

Еще на заре человечества наши предки познакомились с малоприятными вещами вроде ураганов, наводнений и страшных лесных пожаров. История знает и библейский Всемирный потоп, и огненный ужас извержения Везувия, подсказавший К. Брюллову сюжет его знаменитой картины «Последний день Помпеи». Много позднее в холодных водах Атлантики огромный океанский лайнер, считавшийся непотопляемым, именовавшийся современниками чудом, недосягаемой вершиной инженерного гения и кораблестроения, самым вульгарным образом столкнулся с равнодушным айсбергом и затонул, унеся в мрачные океанские глубины сотни человеческих жизней… Когда люди попадают в подобные ситуации, с большинством из них случаются, как правило, две очень неприятные вещи: кто-то впадает в ступор и не делает для своего спасения ничего; других охватывает жуткая паника, когда животный инстинкт самосохранения забивает все другие человеческие чувства и подвергнувшийся опасности превращается в охваченное ужасом безумное животное, сметающее все и вся на своем пути к вожделенному спасению и делающее порой даже слишком много такого, что совсем не делает чести человеку, считающему себя цивилизованным… Например, часто во время гибели судна здоровые и вроде бы до этих пор нормальные мужики рвутся к спасательным шлюпкам и плотикам напролом, идут буквально по головам всех более слабых, яростно отталкивая даже женщин и детей… Вероятно, в такие минуты здравый смысл и все человеческие добродетели вдруг остро осознают свою безнадежную слабость, растерянно разводят руками и забиваются в какой-нибудь укромный уголок, бормоча себе под нос что-нибудь вроде: «Да делайте вы что хотите!» Как говорится, не дай вам бог испытать или увидеть нечто подобное и да минует нас чаша сия…

…Научная экспедиция получила предупреждение о катастрофе как раз в те минуты, когда вода уже подобралась к окнам и хлынула поверх подоконников. Спасать что-либо из научного оборудования не было ни смысла, ни возможности — тонкая электроника сырости не переносит. Оставалось попытаться спасти людей и хотя бы минимум из результатов, достигнутых долгой научной работой…

Ракитин прекрасно понимал, что бежать людям куда-то на «высокую горку» нет ни малейшего смысла, поскольку ни одной сколько-нибудь заметной возвышенности в округе просто не было. Оставалось лишь одно средство спасения: небольшое судно, по счастливой случайности еще не оторванное от причала, уже давно скрытого все прибывающей водой…

— Кого еще нет? — Ракитин напряженным взглядом всмотрелся в троих мужчин, торопившихся к суденышку, передвигавшихся почти по грудь в воде неуклюжими рывками, энергично помогая себе раскинутыми руками. Профессор быстро пробежал пальцем по клавишам мобильника, пытаясь дозвониться до местной службы спасения, но, послушав мертво молчавший аппарат, досадливо сплюнул: — Ну все, как у нас в России-матушке — ни черта не работает! Вышку смыло, что ли? Петер, ну слава богу, вы целы! Что с остальными, не видели? На борту не хватает еще шестерых…

Штайнберг, шумно отдуваясь, вместе с товарищами забрался на борт судна и, едва переводя дух не то от усталости, не то от пережитого потрясения, с расстановкой выговорил:

— Я не так много и видел… Ночь, крики, эта ужасная вода… На моих глазах два домика-бунгало подхватило течением и унесло. Там, по-моему, были индусы и японцы… Точно не знаю… Боже, все, все погибло… Документы, вещи, деньги — все там…

— Ну, положим, не все, — сочувственно глядя на немца, сказал Ракитин. — Кое-что мне все-таки удалось вынести из лаборатории — несколько пробирок, например… А вот мой ноутбук, боюсь, пропал, а с ним и почти все материалы исследований… Будь неладна эта вода! Поселка нет, оборудование погибло, так что, боюсь, и всей нашей научной экспедиции теперь кранты! «Прошу шановних пановей чиликаты до дому, до хаты»…

— Да черт с ними, со всеми вашими материалами! — Татьяна устало провела по мокрому лицу ладонью с мелко дрожащими пальцами. — Люди, наверное, погибли… Кстати, никто не видел Али, а? Ведь он крутился где-то тут, вроде бы вместе со всеми к причалу бежал… Али!!!

— Вы напрасно так переживаете, госпожа Северцева, — раздался за спиной Татьяны спокойный голос шведа Густавсона. — Вон он, по-моему, чешет вприпрыжку, что ваш кузнечик, да еще какое-то барахло тащит… Этого мальчишку, я думаю, не так-то и просто утопить…

Татьяна, просветлев лицом, бросилась к борту и помогла счастливо улыбавшемуся Али взобраться на палубу. Еще через минуту стала понятной и причина, по которой так радостно и победно улыбался мальчик: в руках Али оказалось не какое-то неведомое «барахло», как насмешливо заметил мистер Олаф, а завернутый в водонепроницаемую лабораторную клеенку ноутбук Ракитина! Али, сверкая черными глазами, торжественно протянул сверток профессору, и русский доктор, торопливо осмотрев агрегат, довольно-таки крепко стукнул подростка по плечу и произнес малопонятную фразу: «Ну, ты, Али, молоток! Прямо-таки пионер-герой! Медаль по тебе плачет — «За спасение утопающих»…» При чем тут «молоток» и кто там «плачет», Али так и не понял, но что русский профессор похвалил спасителя его «электронной книги», а госпожа Северцева смотрела на него как-то очень хорошо, почти как на настоящего мужчину, — все это было несомненно и вселяло вполне законную гордость в душу мальчишки…

Последним на борт судна поднялся капитан, маленький худой индонезиец в беловерхой капитанке с большущим «крабом», на крохотной резиновой лодке объезжавший с матросом из местных затопленный поселок. На вопросительный взгляд Ракитина капитан молча отрицательно покачал головой.

— В поселке никого не осталось, мы все проверили… Скольких людей нет? Пятерых? Ну что ж, остается надеяться, что они живы и им как-то помогут службы спасения или ребята из береговой охраны… Я обязан в первую очередь позаботиться об уцелевших — поисками займутся те, кому это положено!

— Герр капитан, судно начинает крениться, — вновь подал голос швед, в роду у которого, несомненно, все-таки были бравые мореходы. — Надо срочно обрубить швартовы, не то они лопнут и могут кого-то пришибить концом, а то и перевернут наш крейсер…

Натянувшиеся до звона веревки, которые капитан называл смешными словами «конец» или «шкертик», были немедленно перерублены с соответствующими предосторожностями, люди распределены по каютам и кубрикам, и судно, на носу которого кроме обычного регистрационного номера красовалась надпись «Орион», дробно-деловито застучав дизелем-машиной, взяло курс на Сингапур, в котором расположилась ближайшая миссия Красного Креста и Красного Полумесяца. Путешествие обещало быть недолгим и совсем не опасным, поскольку капитан неоднократно повторял, что он знает местный участок Малаккского пролива, усеянный превеликим множеством островов, гораздо лучше своего кошелька, в котором, по его словам, никогда не бывало больше двух бумажек и пяти монеток…

Али очень деятельно помогал русскому профессору и белой госпоже пристраивать спасенные из лаборатории материалы, какие-то коробки с бумагами и мелкими приборами. В обычный маленький холодильник для хранения продуктов профессор лично со всеми предосторожностями определил закрытый контейнер и не забыл повторить свое обычное «заклинание»: «К холодильнику никому не прикасаться!» Али эта строгость даже позабавила, а вот немец с невыговариваемой фамилией Штайнберг при этих словах русского почему-то нахмурился, и в глазах его мелькало что-то очень нехорошее — уж это-то Али приметил точно! Они все думают, что Али ничего не понимает и ничего не замечает! Как бы не так! Этот немец Али не понравился с первых же дней, а потом ведь еще были какие-то странные разговоры этого Штайнберга с тем рыбаком… Наверняка немец как-то обворовывал своих товарищей и краденое продавал рыбаку! Но разве станет кто выслушивать подозрения какого-то мальчишки? Уже то хорошо, что не бросили, взяли с собой! Что там с родной деревней, что с родителями… это один Аллах ведает. Ладно, решил про себя мальчонка, побываем в самом Сингапуре, а потом вода уйдет и… там, в общем, будет видно… Может быть, все и обойдется.

По неведомой иронии судьбы, суденышко с уцелевшими обитателями научного городка неспешно продвигалось на юго-восток в те же самые часы, когда русский боевой эсминец так же неторопливо шел курсом на северо-запад…

Тропическая ночь опустилась на пролив, и, словно по мановению полосатого жезла невидимого регулировщика, движение судов в архипелаге, среди путаницы островов и островков, разделенных бесчисленными рукавами и протоками, замерло до утра. Суда всех величин и разновидностей приткнулись поближе к берегам островов и, бросив якоря, потушили на мачтах ходовые огни и зажгли стояночные, почему-то очень напоминая выстроившиеся на обочинах ночных трасс легковушки и могучие трейлеры с выставленными на дороге треугольными знаками аварийной остановки. Чернота ночи, неправдоподобно яркие звезды в необъятном небе, мерный плеск волн о борта кораблей и берега, крики птиц в зарослях на островах и обычная вязкая, влажная духота…

В темной морской глубине осторожно продвигалась, распугивая стаи полусонных рыбок всех цветов и размеров, небольшая подводная лодка класса «Тритон» — судно из семейства мини-субмарин. Самая обычная подлодка, произведенная на судоверфях ФРГ еще в середине восьмидесятых, мерно молотила винтами черную воду и плавно пошевеливала рулями глубины, без спешки и суеты продвигаясь к одной ей ведомой цели. Вот разве что экипаж субмарины как-то очень мало напоминал классических военных моряков-подводников с их формой, дисциплиной и строгим флотским порядком… Наиболее уместным определением для этой команды, состоявшей преимущественно из смуглых и черноволосых людей, обряженных в майки, шорты и прочее самое обычное гражданское тряпье, было бы слово «сброд». С военными весь этот сброд роднили разве что пистолеты, у одних просто засунутые за пояс, у других — покоившиеся в кобурах, да несколько автоматов и пулемет, составленные в неком подобии армейской пирамиды у одной из стальных переборок… Отсутствие настоящей единой формы и некая разболтанность разномастного экипажа объяснялись очень просто: субмарина принадлежала малайзийским пиратам…

Американский обыватель, узнав, что у каких-то там чумазых пиратов есть не только быстроходные катера, но и подводная лодка, сначала удивленно поднял бы брови, а потом категорически заявил бы: «Этого не может быть! Сказки бессовестных репортеров из желтых газетенок!» Обыватель русский, очень хорошо знающий, что на самом обычном рынке вроде какой-нибудь «Лужи» при желании можно купить все, что угодно, от простеньких гранат и пистолета Макарова до автоматов-пулеметов и далее насколько денег и фантазии хватит… русский человек не удивится ничему. «Пираты купили у одного из африканских тоталитарных режимов военную мини-субмарину за очень приличную сумму, уплаченную почти официально, и за солидную взятку, переданную неким чинам из ВМФ без лишнего шума… Ну, купили и купили, и что? Подумаешь, подводная лодка класса «мелочь пузатая»! Вон, наши дядьки с большими звездами и животами в девяностых чуть ли не танковыми дивизиями торговали — вот это размах, вот это по-нашему! Наши братки с автоматами в джипах разъезжали, а пираты в Малайзии на подводных лодках рассекают — все нормально, у них же там вода кругом, моря-океаны…

…Слово «пираты» вызывает у современного читателя довольно расплывчатые ассоциации, в которых герои, выдуманные Стивенсоном и Сабатини, самым причудливым образом смешиваются с реально существовавшими Джоном Морганом и Фрэнсисом Дрейком, где носятся по волнам быстрые парусники, окутанные белым дымом пушечных выстрелов и берущие друг друга на абордаж. Сразу вспоминаются романтические красоты экзотических островов с манящими названиями, Порт-Ройял, ямайский ром, портовые таверны с веселыми и гибкими мулатками и, конечно же, сундуки со звонкими пиастрами и сверкающими драгоценностями… Только вот реальные, настоящие пираты всех времен и народов никак не похожи на благородного и утонченного капитана Блада и ему подобных «джентльменов удачи», придуманных писателями для развлечения скучающего обывателя, всегда с интересом листавшего книжки про благородных разбойников, грабивших богатых. Пираты всегда были и навсегда останутся самым обычным уголовным сбродом, грязной шайкой самых мерзких грабителей и убийц, и нет никакой разницы между флибустьерами, некогда державшими в страхе все страны в районе Карибского моря, и какими-нибудь малайзийскими или сомалийскими пиратами. Пусть одни ходили по морям-океанам на грязных, пропитанных смолой и кровью парусниках и размахивали огромными кремневыми пистолетами и абордажными саблями, а другие носятся по волнам на суперсовременных судах с мощными моторами и палят по своим жертвам из автоматов Калашникова, винтовок «М-16», пулеметов и гранатометов — несмотря на то что их разделяет пара-тройка сотен лет, все они до смешного одинаковы! Они жестоки, как одичавшие бродячие собаки, им абсолютно наплевать на чужую жизнь, и они легко идут на любое, пусть даже самое бессмысленное и кровавое преступление ради очень простой и ясной животной цели: вкусно жрать, пьяно-сладко пить, мягко спать — и все это за чужой счет! И нет там никакой романтики! И нет способа борьбы с этой уголовной сволочью надежнее, чем был придуман во времена Моргана и Дрейка: вор и пират должен быть пойман и повешен! С бешеными волками не ведут переговоров и не платят им отступного — их отстреливают…

— Босс, есть маяк! — Акустик прижал поплотнее левый наушник и ткнул пальцем в монитор навигатора, где среди паутинки координатной сетки мерно пульсировала красная точка.

— Сколько до них? — Командир пиратской субмарины, полноватый мужчина с заплывшими монголоидными глазками, в мешковатых джинсах и не очень свежей, некогда белой майке, сдернул с головы бейсболку с какой-то морской эмблемой, вытер мокрый лоб и навис над плечом акустика, с любопытством вглядываясь в мерцающий сигнал маячка.

— Около пяти кабельтовых… По-моему, они стоят на якоре — как и все, ждут рассвета…

— Отлично, пусть ждут… — Командир включил переговорное устройство и скомандовал невидимым механикам: — Машина, самый малый! Рулевой, подвсплываем на перископную глубину! Сейчас удостоверимся, наши ли это клиенты…

— Да нечего там и рассматривать, Ахмад, — подал голос сидевший в сторонке крепкий мужчина, в котором без труда можно было узнать «рыбака», не так давно беседовавшего с немцем в «академгородке». — Я сам, лично поставил на их посудину маяк! Или ты уже и мне, своему старому другу Фаруку Бамбангу, не веришь?!

— Вообще-то, я никому и никогда не верю, — не отрываясь от перископа, усмехнулся командир субмарины, — может быть, поэтому и жив до сих пор? Не сердись, дружище Фарук, конечно же, я тебе верю. Иначе бы ты уже давно крабов и рыбок кормил своим жилистым старым мясом… Ага, вот они, синдбады-мореходы… Наш «Орион» да еще с десяток всякой мелюзги пузатой… Много народу — много свидетелей. А нам-то они как раз и ни к чему.

Ахмад вернулся к переговорному устройству, скомандовал погружение и малый назад и небрежно поинтересовался у «рыбака»:

— Что там с твоим немцем?

— С немцем все в порядке, — засмеялся Фарук и хлопнул ладонью по колену. — Обожаю предателей! Так забавно наблюдать, как остатки порядочности борются в них с жадностью, завистью и подлостью… И ты знаешь, уважаемый Ахмад, что самое печальное? Почему-то именно порядочность всегда проигрывает! Вот беда-то… В общем, я узнавал. Информацию на флэшке посмотрели знающие люди, и вроде бы все сходится!

— А вдруг немец врет и просто тянет из нас деньги?

— Ахмад, ты, видимо, не расслышал… Специалисты подтвердили, что он не врет. Я дал ему денег, пообещал вторую часть… Он хочет, чтобы мы после всего доставили его в Сингапур.

— Всего-то? — ядовито хмыкнул командир. — А в вольный город Гамбург он подбросить не просил? Или уж прямо в Аргентину? Впрочем, можешь обещать ему даже Аргентину, а там видно будет. Он, видите ли, хочет… свинья продажная…

Ахмад пошелестел атласом морских лоций, что-то там просмотрел и небрежно оттолкнул «путеводитель по опасным водам» на край столика: скорее всего, все удобные фарватеры и все опасные места этих вод командир пиратского судна и без всяких лоций знал наизусть.

— Можно было бы взять их и сегодня. Но мы спешить не станем, подождем, когда они в более малолюдном местечке окажутся! А, Фарук? Что скажешь, советник?

— Это верно. — Фарук чуть насмешливо посмотрел на капитана. — Я где-то читал, что у русских очень много мудрых присказок чуть ли не на все случаи жизни. Так вот, одна из них гласит: «Если будешь торопиться в важном деле — все испортишь и над тобой будут смеяться люди!» Нам не нужно торопиться, нам нужно сделать наше дело…

— Наше дело, не нужно торопиться… — вдруг непонятно отчего разозлился Ахмад и раздраженно посмотрел на собеседника. — Слушай, брат, а к чему вообще такие сложности, а?! Дамба эта, потоп дурацкий, немец-шпион… Почему нельзя было просто выкрасть этого русского умника со всеми его пробирками, а остальным без всяких затей перерезать глотки?!

— Уважаемый господин капитан. — Фарук вспомнил, как немец недавно уже спрашивал его о чем-то подобном, и устало вздохнул — о великий Аллах, ну до каких пор всем этим недоумкам придется объяснять, казалось бы, совершенно очевидные вещи?! — Нам ни к чему ссориться с Красным Крестом, у нашей страны и так не очень-то хорошая международная репутация. Опять же, гуманитарная помощь и прочие вещи…

— Ты… беспокоишься о репутации нашей страны?!! — На круглом лице командира отразилось неподдельное изумление.

— Да плевать я хотел на ее репутацию! Я беспокоюсь прежде всего о наших шкурах! Ну вырезали бы мы это научное гнездо, и что дальше?! Приперлись бы всякие комиссии, войска и, вполне возможно, на этот раз достали бы нас и перестреляли как глупых баранов! А я не хочу быть глупым бараном с пулей в башке — жить мне пока не надоело!

— Ты мудр, Фарук… — немного помолчав, подытожил Ахмад. — Ты прав, уважаемый: мне тоже пока совсем не хочется быть мертвым бараном.

Огромное дымчато-золотое солнце ненадолго зависло над темно-резной кромкой джунглей, высившихся над очередным островом, у берегов которого «Орион» встал на последнюю ночевку перед уже недалеким Сингапуром и, казалось, именно в эти заросли и завалилось спать до утра. Стемнело по-южному быстро, и вновь на черном небе засверкала, загадочно подмигивая, густая разноцветная россыпь разнокалиберных звезд, среди которых огромными бриллиантами горделиво посверкивал знаменитый Южный Крест.

Ракитин, небрежно опираясь о невысокое ограждение, стоял у борта судна, скупо освещенного стояночными огнями, и молча курил, рассеянно наблюдая, как невесомый пепел от сигареты срывается и улетает в темневшую внизу воду. Рядом так же молча скучала Северцева, старательно делая вид, что любуется красотами ночного неба. Чуть в стороне матрос занимался какой-то уборкой на палубе, что-то мыл, чистил, а расторопный Али, решительно не умевший скучать и сидеть без дела, ему помогал.

— Интересно, сколько можно драить эту чертову палубу? — неожиданно подал голос профессор, прикуривая очередную сигарету. — Прямо как в хирургии какой…

— Эдуард Викторович, что вы злитесь? — невидимо улыбнулась в полутьме Татьяна. — Люди всего лишь делают свою работу. А вот что теперь с нашей работой будет… Как вы-то думаете?

— Да бес ее знает… — раздраженно буркнул Ракитин. — Городок смыло, а большие боссы из Красного Креста вряд ли захотят начинать все сызнова. А жаль — мы уже прошли большую часть пути, дрянь эту новую изучили, начали работать над вакциной… Может быть, они позволят нам еще поработать в какой-нибудь прилично оборудованной «конторе». Тогда в принципе вскоре можно было бы думать и о клинических испытаниях новой вакцины, а через годок — о ее массовом производстве…

— Да, дорогой профессор, оспу, чуму, холеру и малярию, можно сказать, победили, а природа нам подбрасывает все новые и новые «сюрпризы»! — Северцева кивнула в сторону бряцавшего жестяным ведерком Али: — А может, уже его поколение избавится от всех болезней, наводящих сегодня на людей страх?

— А вот это вряд ли! Думаю, болезни вместе с человечеством родились, с ним же и помрут, и никак иначе… — Ракитин вдруг явно принужденно засмеялся и воскликнул фальшиво-бодрым голосом: — Танечка, ну о чем мы с вами говорим?! Смотрите, ночь-то какая! Как там Фима Шифрин пел: «Эта южная но-очь…»

— Шифрин наверняка пел о ночи какой-нибудь нашей, вроде черноморской, а уж никак не об этой экваториальной парилке… Слушайте, Ракитин, по-моему, гарью откуда-то тянет. Мы не горим, случайно?

— Да вроде бы нет, но дымком точно пахнет. Али, как ты думаешь, откуда дым?

— Здесь часто заросли горят, — солидно пояснил мальчонка и, подумав, добавил: — А иногда, говорят, джунгли или сухой камыш пираты поджигают специально, чтобы незаметно к кораблям подбираться…

— Пира-аты?! — насмешливо протянул доктор и решительно объявил: — Тогда, уважаемая госпожа ассистент, я просто вынужден приказать вам идти в свою каюту и закрыться на все замки и задвижки! И сам пойду! Пираты — это, брат, серьезно. Идемте, Таня…

Али проводил русских сумрачным взглядом и встревоженно заговорил с матросом на одном из местных индонезийских наречий. Если бы Ракитин мог слышать и понимать разговор мальчика с морским волком, он услышал бы примерно следующее:

— Этот русский доктор иногда умнее самого муллы, а иногда беззаботнее и глупее маленького ребенка! Вон, все дымом заволакивает… Думаю, надо обязательно доложить капитану!

— Да, дым… — согласно покивал матрос и важно заявил: — Я сам пойду к господину капитану и скажу ему, что где-то рядом горит чаща! А уж господин капитан знает, что делать.

Минут через пять «господин капитан, который знал, что делать», вышел на палубу и с беспокойством осмотрелся по сторонам, напряженно прислушиваясь и напрасно пытаясь хоть что-то разглядеть сквозь все больше сгущавшуюся завесу едкого дыма. Затем достал из кобуры, прятавшейся под полой потрепанного форменного френча, длинноствольный «кольт», проверил обойму, дослал патрон в ствол и поставил пистолет на предохранитель. После этих боевых манипуляций капитан посмотрел на свой «кольт» с явным сомнением, раздраженно сплюнул и, сквозь зубы бормоча себе под нос какие-то ругательства, вновь скрылся за обманчиво надежными переборками своего судна. Правда, перед уходом не забыл буркнуть вахтенному матросу, чтобы тот «посматривал тут…». Однако как добросовестный вахтенный ни напрягал зрение, в дыму он так ничего и не увидел. Он услышал…

Певучий рокот двух или трех мощных подвесных моторов ударил по ушам матроса как-то сразу и неожиданно, словно лодки, или что там, скрытое темнотой и дымом, приближалось к судну, сначала бесшумно шли на веслах, а моторы взревели лишь в непосредственной близости от «Ориона». Одновременно с ревом двигателей с нескольких — вахтенный так и не смог определить, сколько же их? — резиновых лодок ударил нестерпимо яркий голубоватый свет прожекторов. В этом призрачном свете, в котором причудливо клубились мутные облака дыма, взлетели две красные ракеты, добавляя в жутковатую картину и вовсе какие-то огненные, адские оттенки. Лодки еще разок взревели моторами, заложили крутой вираж, и две из них, выполняя, видимо, привычный, не раз отработанный маневр, приткнулись к правому и левому бортам «Ориона». Третья, покачиваясь чуть в отдалении, видимо, страховала две первые, и с ее борта поверх палубных надстроек резко и гулко ударил пулемет. Одновременно с пулеметной очередью с лодок, прижавшихся к бортам «Ориона», полетели абордажные крюки и по веревкам с удивительной быстротой и ловкостью начали карабкаться и перепрыгивать на палубу несчастного судна полуголые смуглые люди с оружием… Рукопашный бой в ограниченном пространстве — дело очень непростое, жуткое и кровавое. Армейских спецназовцев или бойцов из антитеррористических групп вроде известных «Вымпела» и «Альфы» учат этому долго и всерьез. Но между матерыми волками из спецназа и простыми полуграмотными матросами дистанция огромного размера…

Пираты под командованием полноватого мужчины в бейсболке рассыпались по палубе «Ориона». Первой жертвой стал вахтенный матрос, бросившийся к одному из пиратов с каким-то железным ломиком: нападавший даже и не думал вступать в какую-то там схватку, а просто срезал моряка короткой очередью из автомата. Подобной же участи подверглись еще двое матросов из небольшой команды, пытавшиеся оказать хоть какое-то сопротивление. Пираты, подгоняемые своим предводителем, рванулись внутрь корабля, сметая огнем и штыком всех, кто попадался им на пути к неведомой цели. Хотя уже в первые минуты захвата выяснилось, что же интересует пиратов в первую очередь! Предводитель абордажной группы, размахивая пистолетом, зычно выкрикнул: «Команду мочите, но ни одного из белых не трогать!» Визг, стрельба, шум драки, чьи-то стоны и предсмертные жутковатые крики среди подсвеченных яркими лучами прожекторов клубов дыма — все это стихло уже минут через пять… Только в стороне ходовой рубки еще раздавались редкие выстрелы: в то время, когда капитан пытался отстреливаться из своего «кольта», радист открытым текстом торопливо передавал в эфир сигнал «SOS», в отчаянной надежде, что хоть кто-то услышит и, может быть, придет на помощь! Еще через десять минут пираты все-таки взломали дверь рубки и в упор расстреляли капитана и радиста, исполнивших свой долг до конца…

Небольшую группу ученых, среди которых особо выделялись русский профессор, его помощница и светлобородый швед Олаф Густавсон, выгнали из кают на палубу, и люди стояли под прицелами направленных на них автоматов молчаливой и мрачновато-перепуганной гурьбой.

— Добрый вечер, господа! — лучезарно улыбнулся Ахмад, в издевательском поклоне приподнимая над головой свою бейсболку. — Вижу, вы не очень-то рады гостям. Но что поделаешь, кое-кто из вас нам очень нужен…

Неведомо откуда вынырнувший «рыбак» Фарук молча указал пиратам на русского доктора, на его ассистентку и, после некоторого раздумья, на немца, настойчиво пытавшегося поймать равнодушный взгляд «рыбака» и незаметно посылавшего своему «куратору» какие-то непонятные знаки. Троицу живо отделили от остальных и довольно бесцеремонно отвели к противоположному борту судна. Фарук о чем-то коротко спросил одного из пиратов, тот кивнул и показал рукой на бережно уложенные на палубе вещи русского доктора, а затем передал «рыбаку» целехонький ноутбук, который до этого момента он держал, прижимая ценный трофей к груди.

— Отлично, несите все это в лодку! И, смотрите, осторожнее! — Распорядившись насчет «трофеев», Фарук наконец-то обратил свой взор и на немца, нетерпеливо и в то же время опасливо посматривавшего на пиратов и их мордатого предводителя, по сравнению с которыми «рыбак» казался ему таким понятным и почти своим. — Ну что, дружок, я тобой доволен… Ты большой молодец! Вещи собрал? Ничего не забыл?

В ответ Штайнберг показал вместительную сумку и небольшой кейс, которым не без намека слегка качнул и для пущей убедительности добавил:

— Да какие вещи! Пара рубашек и почти пустой «дипломат». Дружище, я выполнил все, что обещал! Все у вас в руках. Надо бы… ну, вы же меня понимаете! И еще одна совсем небольшая просьба: я ведь договаривался с вами насчет Сингапура…

— Да, я все помню. — Фарук посмотрел на предателя долгим задумчивым взглядом, от которого Штайнбергу вдруг стало очень неуютно, а в душе холодно ворохнулось предчувствие чего-то нехорошего. — Извини, брат, мне сейчас не до Сингапура.

«Рыбак» быстро поднял руку с пистолетом и нажал на спусковой крючок. Во лбу немца появилась вроде бы совершенно безобидная черно-красная дырочка, на лице застыло чуть удивленное и испуганное выражение, которое так и не изменилось даже тогда, когда мертвый Штайнберг рухнул на затоптанные во время скоротечной схватки доски палубы, во многих местах забрызганные темными пятнами крови…

— Шакалы! — вдруг совершенно отчетливо послышалось в повисшей на секунду-другую тишине. Ракитин молча покосился на Густавсона, который с презрительной усмешкой смотрел на пиратов и, заметив легкое удивление на круглом лице главаря, явно услышавшего оскорбление, вновь с ненавистью отчетливо повторил: — Грязные, вонючие шакалы!

Ахмад медленно подошел к пленникам и с насмешливым удивлением посмотрел на шведа.

— Ты очень смелый или очень глупый, а?

— Нетрудно быть смелым, когда за твоей спиной шайка головорезов, а в руке пушка. Ты бы меня попробовал скрутить один на один! Да я бы тебя…

— Наверное, все-таки смелый… — сделал вывод толстяк и неожиданно передал свой пистолет одному из ухмылявшихся пиратов. Затем отошел на несколько шагов, знаком приказав своим подручным освободить небольшой пятачок на палубе, и призывно махнул рукой шведу. Тот не заставил себя упрашивать и, принимая боксерскую стойку, двинулся на противника.

Густавсон нанес несколько мощных прямых ударов, от которых пирату, вероятно, очень не поздоровилось бы, если бы они достигли цели. Однако Ахмад, казавшийся таким неповоротливым и обрюзгшим толстячком, на поверку оказался довольно-таки быстрым и умелым бойцом. Ракитин, мало разбиравшийся в таких вещах, так и не понял, каким видом борьбы владел главарь пиратов: это было похоже на кунг-фу из гонконгских фильмов, а может быть, это было и что-нибудь вроде местного «тайского бокса», но руками и ногами Ахмад махал очень быстро и ловко. В считаные мгновения он нанес шведу несколько сильных, едва уловимых взглядом ударов, а затем, поднырнув под руку противника, напрасно пытавшегося хотя бы разок достать его кулаком, резко и мощно ударил под ложечку, в солнечное сплетение. Густавсон словно переломился пополам и, задыхаясь, безуспешно пытался схватить воздуха, когда Ахмад с резким выкриком нанес противнику страшный добивающий удар ногой в голову… Когда поверженный Густавсон упал, бандиты, с интересом наблюдавшие за схваткой, одобрительно загоготали, а кое-кто даже захлопал, приветствуя безоговорочную победу своего командира. Ахмад же молча взял из рук хранителя свой пистолет и как-то очень буднично, деловито дважды выстрелил в лежавшего без сознания шведа, на что Фарук недовольно проворчал:

— Давно бы так! Нашел время авторитет укреплять… Ахмад, нам пора убираться отсюда!

— Конечно, дорогой, ты прав, — шумно дыша, ухмыльнулся еще не остывший от драки пират и громко приказал своим, указывая на русских пленников: — Этих в лодку, живо! А с посудиной… Фарук, а ведь симпатичное корыто — может быть, себе возьмем, а?

— Ахмад, ты же понимаешь, что этот «Орион» слишком заметен и хорошо знаком властям и полиции. Да и машина слабовата… Нет уж, уважаемый, давай-ка как всегда! Я уже распорядился, извини, дорогой, — все таким же недовольным голосом буркнул «рыбак». — Там в трюме Хамзах — он знает свое дело.

…Лодки взревели моторами и через несколько минут растаяли в дымной темноте, унося бандитов и их пленников. Брошенный растерзанный «Орион» одиноко покачивался на мелкой водной зыби, зияя провалами разбитых иллюминаторов и распахнутых дверей, тоскливо скрипевших петлями. Кроме русских доктора и его помощницы, пираты расстреляли всех, кого обнаружили на судне. По затоптанной, грязной палубе с тихим печально-сиротливым звоном перекатывались десятки блестящих стреляных гильз…

Российский эсминец, которому самые современные навигационные приборы и оборудование позволяли без малейшей опаски двигаться даже в кромешной темноте, на средних оборотах машин без особой спешки следовал довольно-таки извилистым курсом, проложенным старшим штурманом среди путаницы проток, островов и обманчиво-обширных просторов чистой воды. До рассвета оставалось еще часа два, когда на эсминце приняли сигнал SOS, переданный с неизвестного судна. Дежурный радист немедленно доложил по команде, и через несколько минут командир эсминца уже знал о тревожном зове о помощи, как знал и то, что передача сигнала неведомым радистом была так же неожиданно прервана, как и пробилась в потрескивающий многочисленными помехами эфир.

— «Орион», говоришь? — Капитан второго ранга выслушал доклад вахтенного офицера и, постукивая по столу карандашом, рассматривал на карте место, откуда предположительно прилетел SOS. — Так, до них чуть больше пятнадцати миль… Ну что ж, как говорится, исполним свой долг — командуй смену курса, идем к этому «Ориону». Радист точно уверен, что стрельбу слышал?

— Так точно! Говорит, что уверен.

— Уверен… Стрельба — это плохо. Кравцов пусть поднимает своих морпехов, получает боеприпасы, бронежилеты… В общем, все, как положено!

— Товарищ командир, тут еще акустики докладывают, что засекли мини-субмарину… Предположительно, класса «Тритон».

— И что? Чья?

— Да в том-то и дело, что вроде бы и ничья! — развел руками вахтенный офицер. — Мы сразу запросили соответствующие службы Малайзии, Индонезии и Сингапура — все в один голос говорят, мол, не наша! Думаю, не врут. Да здесь, в проливе, вроде и мелковато: есть и по двадцать пять метров, где подводные лодки разве что только в надводном положении пройдут.

— Посмотрим! Пусть слушают, пеленгуют. Мы, товарищ капитан-лейтенант, не рассуждениями вроде «пройдет, не пройдет» должны оперировать, а вещами понятными и конкретными. Субмарину приказываю просто отслеживать — пусть ползет, куда ей надо, а у нас своя задача и свой курс! А то еще не хватало нам непонятно от кого торпеду под ватерлинию получить… Не забывай, что мы сейчас «товар», а не настоящая «боевая единица». Идем к «Ориону», а там будем смотреть по обстановке!

Эсминец ходко шел измененным курсом, разрезая темную воду высоким стальным форштевнем и оставляя за собой широкий пенистый след. Начинало светать, и совсем скоро над неясными очертаниями берегов, с их горами и горушками, заросшими темно-зелеными джунглями, должно было выкатиться огненно-яркое тропическое солнце… Но, когда эсминец лег в дрейф в полумиле от «Ориона», больше всего напоминавшего в эти минуты тревожно-тоскливый образ брошенного людьми «Летучего голландца», солнце еще не взошло…

Пожалуй, лишь две-три категории людей относительно свободно ориентируются на любом незнакомом судне: кораблестроители, моряки, таможенники… Впрочем, сюда же смело можно отнести и ребят из спецназа морской пехоты, специально обученных как охранять и защищать свои корабли, так и в считаные минуты штурмовать и захватывать чужие.

Кравцов, поднявшийся на борт «Ориона» с бойцами из отделения сержанта Никонова, с первого же взгляда на следы пулевых пробоин, россыпь гильз и жутковатые темно-бурые пятна на палубе понял, что живых на этом корабле они вряд ли найдут.

— Товарищ старший лейтенант, да тут кровь везде…

— Вижу. Калинин, дуй на ют! Кочин, ты на бак. Держите периметр! — Отправив двоих на корму и на нос «Ориона», Кравцов перехватил поудобнее автомат и повернулся к сержанту. — Никонов и вы трое — со мной! Быстренько пробегаем по каютам, потом посмотрим машинное отделение и трюм. Ищем живых и судовой журнал! Хотя какой тут к черту журнал… По судну как тараканам не разбегаться! Я иду первым, Никонов — замыкающим. Вперед!

Стараясь двигаться почти бесшумно, подстраховывая друг друга, морские пехотинцы быстро проверили почти все каюты и вспомогательные помещения судна — пусто.

Кравцов, мягко ступая высокими десантными ботинками, подошел к двери ходовой рубки, окинул взглядом следы пуль и грубых ударов не то ломом, не то топором — явно, рубку брали с боем. Старлей осторожно потянул изуродованную, покореженную дверь на себя. Те, кто брал рубку штурмом, вполне могли оставить и сюрприз в виде нехитрой растяжки, привязанной к кольцу гранаты. Нет, вроде бы никаких прóволочек. Та-ак, а вот, похоже, и капитан с радистом… Капитан полусидел-полулежал в дальнем углу рубки, запрокинув голову в фуражке с «крабом» назад и набок. В правой руке был накрепко зажат пистолет с отскочившим в заднее положение затвором — значит, отстреливался в самом прямом смысле до последнего патрона. Потертый китель был наискось перечеркнут рваными дырочками следов от автоматной очереди, окрашенными расплывчатыми темными пятнами. Немного левее, упав лицом на стол с разбитой пулями аппаратурой, сидел на стульчике мертвый радист — все еще в наушниках, в которых теперь было так же тихо, как и в самой рубке… Все то же самое, что и везде, — россыпь гильз, битого стекла и пятна засохшей крови.

— Так, значит, вот отсюда он SOS свой и выдавал… — вполголоса заговорил Кравцов, осматривая рубку. — Судового журнала, конечно же, нет. С собой, сволочи, унесли или уничтожили. Из него хоть что-то можно было бы узнать: кто такие, куда шли… Вот скажи мне, Никонов, какого черта они напали на «санитарное» судно, а? У него же красный крест и все такое на виду! Ну, ладно бы сухогруз какой с дорогим товаром или контейнеровоз, а здесь-то что им было брать? Бинты и витаминки?!

— Да кто ж их знает, товарищ старший лейтенант, — пожал плечами сержант. — Вон, помните кино такое с этими… с Еременко и узбеком-каратистом — «Пираты XX века». Так там корабль груз опиума таранил откуда-то в Союз. Может, и эти наркоту какую везли? В смысле медицинскую…

— Может быть, может быть… Так, сержант, теперь давайте в трюм и в машинное.

Вновь группой, настороженно осматривая каждый метр пути, каждый закоулок судна, прошли на палубу, затем нырнули в проем металлической двери с заоваленными углами и, мягко постукивая по металлическим ступенькам, спустились в трюм. Прошли пару отсеков, наполненных темно-гулкой пустотой, и вошли в машинное отделение, где матово поблескивал трубками и стеклышками контролирующих приборов мощный дизель и отчетливо витал удушливый запах соляра и смазочных масел. Кроме «горючки» и масла, слабо, но все же хорошо уловимо пахло чем-то еще, кисловато-тухлым и душно-приторным. Старший лейтенант, знакомый с войной отнюдь не по дешевым телебоевичкам, хорошо знал этот запах: смесь из сгоревшего пороха и подсыхающей крови.

— Так я и думал, — мрачно подытожил Кравцов, — здесь то же самое…

На деревянном решетчатом полу в каких-то сломанных позах лежали два смуглых, темноволосых моториста в промасленных синих комбинезонах. Чуть поодаль скорчился в углу еще один матрос — видимо, пытался спрятаться за корпусом двигателя. Не удалось…

Все трое были так же безнадежно, как и капитан с радистом, «перечеркнуты» следами пуль, а матросу досталась еще и пуля в голову.

«Кто в армии служил — тот в цирке не смеется…» Эта фраза, всегда казавшаяся Димке Никонову совершенно дурацкой, сейчас отчего-то начинала наполняться новым, особым смыслом. Только, наверное, слова «армия» и «служил» следовало бы заменить на одно, сразу делающее присказку гораздо более емкой и понятной: кто воевал…

Воевать, в отличие от старлея, Димке еще не довелось, но, впервые увидев так близко не просто мертвых, а убитых, расстрелянных, вдохнув вполне отчетливый и доселе незнакомый запах чужой смерти, он сразу и как-то очень остро ощутил, что в жизни смерть выглядит совсем иначе, чем в лихих боевиках, где все горит, взрывается, орет и стреляет. И кровь на экране выглядит совсем иначе, и запахов тухло-кислого сгоревшего пороха и прочей дряни с экранов не доносится. Там и герои, и враги умирают так легко и порой даже так красиво…

В реальной жизни смерть выглядит жутко, страшно и совсем некрасиво. Наверное, вдруг подумалось сержанту, те, кто воевал, боевики не смотрят и книжек «про войну» не читают. Они знают, как это бывает на самом деле, и наивные и красивые сказки их не интересуют!

— Сержант, уводи ре… — полный отчаяния и тревоги крик старшего лейтенанта Кравцова, наткнувшегося взглядом на заложенную под двигателем взрывчатку с равнодушно отсчитывающим последние секунды замедления таймером, внезапно резанул по ушам и был тут же прерван жутким грохотом взрыва. Никонов, удивленно дернувший головой в сторону отчаянного крика старлея, чисто интуитивно одновременно с взрывом рванулся куда-то в сторону и буквально влетел в узкое пространство за какой-то переборкой…

Видимо, после взрыва он на какое-то время все-таки потерял сознание, да и башкой прилично стукнулся. Первое, что услышал и увидел сержант Никонов, когда пришел в себя, была вода, уровень которой с угрожающей быстротой поднимался прямо на глазах.

«Мину, суки, заложили… И старлей ее увидел, нас предупредить хотел». Сержант, чувствуя сильную боль в ребрах с правой стороны и мерзкий гул и звон в голове, с усилием поднялся, отыскал взглядом валявшийся метрах в полутора свой автомат, поднял. Из ствола тонкой струйкой вылилась грязная вода. Отчетливо понимая, что смотреть туда бесполезно и, скорее всего, вовсе не следовало бы, Никонов все же сделал шаг, другой и увидел, что осталось от старшего лейтенанта. Еще в нескольких шагах лежали двое бойцов из его, сержанта Никонова, отделения. Теперь уже бывших бойцов морской пехоты… Мелькнула мысль, что Серега Лагодич остался в мотоботе «на румпеле», и это хорошо, но тут же за эту мысль почему-то стало стыдно. «Вот так вот… бах! — и все… Вода хлещет. Еще не хватало, чтобы меня тут как крысу в бочке залило! Пацанам уже не поможешь. Это потом — пусть водолазов посылают или что там… Сейчас надо выбираться из этой ловушки».

Никонов уже поднимался по металлической лесенке-трапу, когда где-то в стороне тесных трюмных отсеков услышал заполошный, полный ужаса и безнадежности крик о помощи. Это что еще?! Может, глюк? Да нет, не глюк — вот снова орет. И голос… бабский или детский и кричит по-английски! Чтобы понять «Хэлп ми!» и язык-то знать не надо, достаточно пару американских фильмов дурацких посмотреть. Там они всю дорогу орут «шит» и «хэлп ми»…

Сержант бросил тоскливый взгляд на уже такой близкий проем выхода на палубу, затем на мутную, с радужными солярными пятнами воду, плескавшуюся у ног, и, отчаянно матерясь вполголоса, кинулся в глубь трюма, откуда летел этот чертов «хэлп ми!». Трап, переборки, проемы, вода. Еще пара минут — и крышка, трюм зальет! Да где же ты, зараза?! Что замолчал-то?! Ну, давай, подай голос!.. Вот он! Ага, все-таки пацан. Как же ты уцелеть умудрился-то, когда всех расстреливали? Сержант подхватил мальчонку под мышки и рванул в обратный путь. Мешал автомат, болтавшийся на ремне, больно бивший по ребрам и цеплявшийся стволом за все на свете. Мешал пацан, судорожно вцепившийся мертвой хваткой за руку и, похоже, ничего не видевший и не соображавший от страха после бойни на судне и после взрыва. «Сначала, видимо, спрятался от бандитов, потом затаился уже от нас, а потом и вовсе крышу снесло от взрыва, иначе сам из трюма рванул бы наверх, а не орал «помогите»…»

Как ему удалось выбраться на палубу уже здорово осевшего в воду «Ориона», как передавал на руки двоих бойцов, остававшихся на палубе, мальчишку и как сам обессиленно плюхнулся на сиденье-банку мотобота, сержант толком уже и не помнил. Помнил только, что на немой вопрос Лагодича ответил коротко: «Рвануло там. Я один уцелел. Да вот еще… нашел!»

Этот небольшой остров у берегов Малайзии и юридически, и «географически» принадлежал Сингапуру и по внешнему виду весьма напоминал яркие картинки тропического рая, растиражированные теми же рекламными роликами вроде посвященных конфетке-шоколадке «Баунти»: роскошные зеленые пальмы, голубая вода заливов и белый песок заманчивых пляжей. Вот только мало кто из любителей эрзац-шоколадки с кокосовым жмыхом внутри знает, что малопонятное словцо «Баунти» означало когда-то вовсе не чудный зеленый остров в голубом океане, а было названием парусника, на котором вспыхнул самый настоящий кровавый пиратский мятеж…

Пальмы, зеленая чаща джунглей, море, песок, несколько домиков поселка — вероятно, рыбачьего, поскольку на берегу виднелись несколько лодок и серые гирлянды рыбачьих сетей, растянутые на высоких кольях. Все, как и на десятках других островов архипелага. Разве что вот большая армейская маскировочная сеть с нашитыми на ней серо-зелеными ленточками, укрывавшая от посторонних взглядов укромную бухточку, врезавшуюся в поросший джунглями берег… Под сетью у небольшого оборудованного пирса стоял не баркас и даже не яхта чудака-миллионера, обожающего морские прогулки и патриархальную охоту за каким-нибудь хемингуэевским тунцом вдали от шумной суеты большого города. У пирса отстаивалась подводная лодка без опознавательных знаков, в которой опытный глаз военного моряка сразу узнал бы мини-субмарину класса «Тритон». Здесь же на ленивой волне слегка покачивался скоростной катер, совсем не похожий на неуклюжий рыбацкий сейнер. Довершал почти военную картинку часовой, прогуливавшийся по пирсу с американской винтовкой «М-16», небрежно заброшенной на плечо.

Ракитина никак не оставляло дурацкое чувство какой-то киношной «невзаправдошности», нереальности всего произошедшего ранее и происходящего с ним и Татьяной сейчас. Казалось, вот-вот он проснется в своем бунгало на краю «академгородка» или в московской квартире, с хрустом потянется, встанет и будет пить кофе, с веселым изумлением приговаривая: «Ну надо же такой фиговине присниться! Море, пираты, плен… Бред собачий!» В то же время доктор прекрасно понимал, что все это происходит абсолютно реально и всерьез — достаточно было вспомнить расстрел команды «Ориона», гибель шведа и холодно-деловитую расправу над остальными пассажирами судна. Так что, сколько ни говори слово «бред», этот бред не растает, не развеется и не исчезнет. И плен, и пираты — все это абсолютно реально, и с этим что-то надо делать…

— Господин Ракитин, по-моему, вы меня не слышите. — Фарук Бамбанг слегка постучал по столу стволом пистолета и насмешливо предположил: — Изобретаете способ освобождения и бегства? А куда вы, собственно, побежите-то? В джунгли, где вы не протянете и пары суток? Или в море, где голодные акулы курсируют? Некуда вам бежать, уважаемый! Так что вы думаете о моем предложении?

— Думаю, что это… как бы помягче сказать… в общем, несерьезно! — Ракитин поскреб небритый подбородок, поморщился и продолжил: — Вы нападаете на мирное судно, убиваете многих людей, захватываете меня с моей помощницей… А теперь предлагаете мне вырастить смертоносный вирус, над открытием которого мы работали, и передать несколько пробирок вам. Вы что, всю эту войну затеяли только ради того, чтобы схватить меня и получить в свои руки бактериологическое оружие?! Воображаете себя японским генералом Исии из отряда 231? Так генерал, насколько я помню из истории, очень неважно закончил свою жизнь и карьеру ученого… Если такого маньяка и убийцу можно назвать ученым…

— Кем я себя воображаю и что я собираюсь делать со штаммом вируса — это мое дело! А вам следует всего лишь приготовить материал и отдать мне! Я консультировался со знающими людьми… Полагаю, вам вполне по силам поставленная задача!

— Господин Бамбанг, — Ракитин с нескрываемой досадой вздохнул, словно преподаватель, безуспешно пытающийся доказать туповатому ученику совершенно очевидные вещи вроде того, что дважды два равняется четырем, — боюсь, что ваши консультанты не совсем представляют всю сложность такой задачи… Как и вы, впрочем. Для работ такого рода нужна как минимум хорошо оборудованная лаборатория — и время, немало времени. Это ведь не пирожок испечь, черт побери, это — наука! Наука, которой не занимаются в провонявшем рыбой дырявом сарае! То, о чем вы толкуете, не-воз-мож-но! Понимаете вы это?

— Да что ж вы так кипятитесь, профессор… — ухмыльнулся «рыбак» и намеренно небрежно тронул пальцами пистолет, лежавший на столе. — Люди слишком часто говорят: «Это невозможно!» А потом, когда жизнь прижмет, прыгают, убегая от злобных собак, через трехметровые заборы, выносят во время пожара сейф, который в обычной жизни и трем силачам не под силу… Все дело, думаю, в стимуле.

— И какой же стимул вы предложите мне? — Доктор исподлобья настороженно взглянул на бандита, который, похоже, играл с ним, как уверенный в своем превосходстве сытый и здоровенный кот забавляется с глупой и несчастной мышью.

— Профессор, вы же умный человек… Задавая мне этот вопрос, вы прекрасно знаете, что я отвечу просто и коротко: «Жизнь!» Если вам на вашу наплевать и вы, как смелый, но глупый швед, решите поиграть в героя, то смею предположить, что жизнь и честь вашей очаровательной ассистентки тоже хоть что-нибудь да стоят, нет? Вы же не хотите, чтобы она попала в руки нашего Ахмада, который убивает легко, с улыбочкой и получает от этого нескрываемое удовольствие? Или в немытые лапы его подручных? Тупые и грязные животные, уж поверьте на слово!

— Вы… не посмеете! — Ракитин даже слегка побледнел от мысли, что Татьяна…

— Профессор, перестаньте разыгрывать сцену из дешевого голливудского боевичка. Еще как посмею! А потом лично отрежу ей голову, — Фарук холодно улыбнулся. — Похоже, вы здорово переоцениваете и мое терпение, и мое великодушие. Так что выбор у вас невелик.

— Хорошо, я сделаю все, что могу. — В голосе Ракитина явно слышались и отчаяние, и ясное понимание того, что шутить с ним никто не собирается, и некая покорность злой силе и судьбе. — Мне нужен хотя бы минимум необходимого оборудования и время — не меньше двух-трех месяцев. И еще… Я просто обязан вас предупредить, что вирус, выращенный в таких полевых условиях, может запросто вырваться из-под контроля, и тогда… ни за свою, ни за ваши жизни я не дам и гнутого цента.

— Вот видите, уважаемый, это уже деловой разговор. Все достанем, доставим — только работайте! Теперь по поводу сроков… Два месяца — это несерьезно. Нет у меня столько времени, и вам я не могу столько дать. Никак не могу! — На смуглом лице Фарука появилось выражение непреклонной жесткости. — На подготовку первой партии — пять дней! И не надо мне говорить, что это нереально. Ваша девушка так молода и хороша собой… Представляете, как ей сейчас страшно, какие ужасы ей мерещатся, когда она видит этих грязных мужланов? И только вы можете без труда спасти ее. Да и себя тоже… Мне продолжать?

— Не нужно. Я сделаю все, что в моих силах… Скажите, уважаемый господин Бамбанг, а почему вы выбрали столь сложный способ для осуществления ваших замыслов? Ну, не знаю, нашли бы схожую лабораторию да и купили бы какую-нибудь заразу, которая вам подошла бы…

— А я жадный! — насмешливо прищурился «рыбак». — А способ, избранный нами, — самый дешевый. Устраивает вас такое объяснение?

— А у меня есть выбор? — хмыкнул Ракитин и красноречиво покосился на пистолет.

— Нет. Нет у вас выбора! Вы умный человек, и мы обязательно договоримся. И, поверьте, вы не пожалеете, что помогли нам. Мы умеем быть благодарными…

«Ну да, я эту благодарность живо себе представляю: не одна пуля в голову, а целых три… Господи, что же делать-то, а? Ну, неделю я время потяну, а потом? Эти твари что угодно могут с нами сделать, в любую минуту…» Невеселые размышления доктора прервало появление одного из пиратов, знаком отозвавшего Фарука в сторону. Ракитин напряг слух, но так ничего и не разобрал — разговор шел на каком-то местном наречии, а не по-английски, который профессор знал прекрасно и именно при его помощи общался с «рыбаком».

— Фарук, там Ахмад рвет и мечет, — обеспокоенно заявил пират. — Ругается на чем свет стоит, говорит, что ты всю эту кашу заварил и всех подставляешь…

— И что так взволновало нашего уважаемого Ахмада? — холодно спросил Фарук.

— Он говорит, что у брошенного судна незадолго до взрыва появился русский военный корабль! Большой корабль! Они отправили на борт той посудины морских пехотинцев, а там как раз и рвануло. Вроде несколько русских погибли… А эти, — пират неприязненно кивнул в сторону профессора, молча сидевшего у стола, — тоже русские. Их искать будут, да и за своих солдат поквитаться наверняка захотят. А кому мстить? Нас искать будут! Что делать будем, спрашивает Ахмад? Он говорит, что русский корабль тоже надо любым способом пустить на дно. Иначе нам всем может не поздоровиться!

— Морские пехотинцы, говоришь… — Фарук задумчиво посмотрел на Ракитина. — Значит, радист все-таки успел подать SOS в эфир. Я говорил Ахмаду, что в первую очередь нужно было расстрелять антенны этого «Ориона». На дно, говоришь… Хорошая мысль! Только не торпедой — сразу поймут и нашу субмарину искать начнут, все вокруг прошерстят. Я подумаю. Есть и другие способы… Насчет мести — нас еще найти надо, а это не так и просто. Но рисковать, конечно, не стоит. Будем думать. С морской пехотой русских нам вряд ли стоит связываться — это не наша продажная береговая охрана… Иди скажи Ахмаду, пусть успокоится — я все решу! Да, и пришли-ка ко мне Хамзаха…

Капитан второго ранга Меркулов, командир «почти боевого» эсминца, был и поражен последними событиями, и опечален, и даже чуточку растерян, что, естественно, тщательно скрывал от подчиненных. Служил как все, потихоньку двигался от звания к званию, воевать, к счастью, никогда не приходилось. Дослужился до капитана второго ранга — по-пехотному если, то подполковник. Получил временное назначение на новенький эсминец и задачу: провести корабль через Южно-Китайское море, воды Малайзии и Индонезии и далее по Индийскому океану в Калькутту. Поход как поход — ничего особенного, даже любопытно и интересно. Когда еще доведется в тропиках побывать, да и доведется ли… Платят валютой, и неплохо платят. И вот на тебе! Пиратов нам только и не хватало! Одноногого Сильвера, черти б его в преисподнюю унесли и зажарили на самом медленном огне вместе с его попугаем!! «Орион» этот, как на грех, на пути попался… Да, одно дело, когда смотришь по телевизору репортаж о захвате где-то у берегов Африки какими-то уродами черно… хм, темненькими ребятками какого-нибудь сухогруза, и совсем другое, когда чуть ли не на твоих глазах убивают, похищают людей и гибнут твои подчиненные, за которых ты в ответе… Меркулов болезненно поморщился, вспомнив, как морпехи под командованием Никонова и одного из офицеров экипажа эсминца доставали с этого проклятого «Ориона» тела своих товарищей и останки командира. М-да, Кравцов, Кравцов… На настоящей войне уцелел, а тут… Вот уж точно говорят, что «судьба и на печке найдет». Были ребята Кравцова, а теперь — морпехи под командованием сержанта Никонова…

Невеселые мысли о погибших морских пехотинцах сменились другой, заботившей кавторанга не меньше. Этот Али еще на голову свалился, куда его-то девать? Сдать в ближайшем населенном пункте местной полиции — и вся недолга? Так ведь он еще и понарассказал такого, что голова вспухнет! Наводнение, налет пиратов и — самое главное! — похищение этими пиратами какого-то русского профессора и женщины-врача. Так мало того, что их захватили, так еще и какую-то заразу — вирусы или что там еще бывает…

Кавторанг обвел усталым взглядом собравшихся в кают-компании офицеров и задержал взгляд на сержанте, невозмутимо крутившем в жестких пальцах спичечный коробок. А молодец, морпех, быстро в себя пришел! Что значит молодость…

— Как там твои орлы, Никонов? Да сиди ты, не вскакивай!

— Да нормально, товарищ капитан второго ранга. Переживают, конечно, а так несут службу, как обычно… Я караулы усилил. А что там из Москвы вам ответили на запрос?

— Да ответили… МИД сказал, что «предпримет все надлежащие меры», обратится к местным властям — в общем, будут профессора и его помощницу искать. А наше командование еще проще высказалось: «Шли в Калькутту? Вот и идите дальше, выполняйте поставленную задачу!» Все это, конечно, в других выражениях, суконным языком устава, но смысл именно такой…

— Я понимаю, товарищ капитан второго ранга, — не очень уверенно начал Никонов. Да, не каждый день простой сержант превращается в командира взвода и почти на равных говорит с подполковником. Сержант сердито выдохнул, злясь на свою скованность, и уже совсем другим голосом продолжил: — Я понимаю, что приказы не обсуждают, а выполняют, но… Пока наш МИД свяжется с местными, пока они поиски начнут — если вообще начнут! Эти уроды и с доктором, и с его врачихой что угодно могут сделать и еще таких дел натворить… Али, мальчонка этот, ведь и про какие-то пробирки с заразой все твердит. А он, по-моему, нисколько не похож на враля и сочинителя страшных историй.

— Сержант, я все это и без тебя знаю. Что ты конкретно предлагаешь? На флоте еще с давних времен есть традиция: первым свое мнение высказывает младший офицер, чтобы он под мнение адмиралов не подлаживался… Ты не офицер пока, но должность у тебя сегодня лейтенантская, так что давай высказывай!

— Извините, если глупость скажу, товарищ капитан второго ранга. — Сержант слегка потемнел лицом от волнения и выпалил: — Я бы бросил якорь и обшарил все острова, но наших нашел бы. Не должны русские своих бросать! Вон, американцы из-за одного человека иногда готовы целый авианосец на край света послать и все к чертям разнести. А мы что, хуже, получается? И за Кравцова и ребят я обязательно поквитался бы с этими гадами!

— Слова-то хорошие, от души, можно сказать… Но как ты себе это представляешь, а? Ты, сержант, не забывай, что мы все-таки не авианосец, а всего лишь эсминец без вооружения.

— У нас Али есть…

— Как в «Кавказской пленнице»? — иронически усмехнулся Меркулов. — «Кто нам мешает, тот нам поможет», так, что ли? Ну, есть пока у нас этот пацан, но его ведь властям, домой возвращать надо, к маме с папой — если они еще живы после того наводнения… И что дальше, сержант?

— Я вот что предлагаю, товарищ капитан второго ранга…

Еще Ганс Кристиан Андерсен очень точно и тонко подметил: «В Китае и сам император, и все его подданные — китайцы…» Великий датчанин, как известно, славился очень непростым характером, терпеть не мог детей, писал не такие уж светлые и добрые сказки, как принято считать, ничему на свете не удивлялся и вообще здорово напоминал печального Иа-Иа — ослика из действительно светлых и добрых милновских историй про Винни-Пуха. Но и мрачноватый Ганс был бы, наверное, приятно удивлен, узнав, что его наблюдение в будущем будет уместным не только для Китая, но и для многих других мест вроде Гонконга, Сингапура и даже некоторых рыночных территорий холодной и загадочной Московии, где, как известно, почти все подданные короля торговли — китайцы…

О Сингапуре большинство россиян в первый и в последний раз читали в детской книжке о похождениях Дениски Кораблева, в рассказе «Расскажите мне про Сингапур», а некоторые просто краем уха слышали, как о «бананово-лимонном Сингапу’е» пел еще один печальный Пьеро — эмигрант Вертинский. Справочники излагают информацию довольно-таки сухо:

«Республика Сингапур — город-государство, а также порт, расположенный на острове в Юго-Восточной Азии, отделенный от южной оконечности Малайского полуострова узким Джохорским проливом. Граничит с султанатом Джохор, входящим в состав Малайзии, и с островами Риау, принадлежащими Индонезии. Около пяти миллионов населения, восемьдесят процентов из которого — китайцы. Основные языки — английский, китайский, малайский и тамильский. Бывшая английская колония, сегодня — один из самых богатых и развитых «азиатских тигров». Климат тропический, поскольку город расположен всего в 137 километрах от экватора…» Остается разве что добавить, что Сингапур славится электроникой и не очень-то свойственной азиатским краям чистотой. Порядок строгий, мафии почти нет, коррупции, можно сказать, совсем нет. Работать люди умеют и хотят. А так — тропики и тропики: жарко, душно и льет как из ведра каждый день. Даже скучновато…

…Шеф-редактору одной из довольно крупных газет, выходивших в Сингапуре на английском, на жару и духоту было решительно наплевать, поскольку в кабинете прекрасно работал кондиционер. Впрочем, кондиционеры здесь работали всегда и везде: дома, в транспорте, в офисах, в торговых центрах, в любом замкнутом пространстве. По улицам в такую жару болтаются только шальные туристы из экзотических северных стран! Смешной народ, но куда же без них… Туристы — люди обычно богатые и не очень жадные. Кстати, о деньгах! Редактор, успевавший одновременно просматривать верстку, распекать по телефону корреспондентов, задерживающих материалы в ближайшие номера, краем глаза пробегать электронную почту и курить сигарету за сигаретой, на минутку прервал свой обычный рабочий процесс и тяжко задумался… Тираж, черт бы его побрал! Деньги — тираж — деньги… А тираж падает. Нужна «бомба». Супербомба, блокбастер! Только вот где ее взять?

В очередной раз нежно заплинькал колокольчик ноутбука, извещая о новом электронном письме. Редактор уныло покосился на экран, щелкнул мышкой и еще даже не успел толком понять, о чем пишут «с той стороны офисной двери», как глаз профессионально зацепился за слова: «безопасность всего Сингапура». Стоп! Ну-ка, ну-ка… Откуда письмо, от кого? Ну, ясное дело, ниоткуда! Адрес, конечно, разовый. Так, текст… Неизвестный предлагает наведаться в небольшой ресторанчик в китайском районе Чайна-таун и получить там оставленную для уважаемого господина редактора посылочку… Ага, вот: «Это необычайно важно не только для Вашего издательского бизнеса, но и для всей безопасности Сингапура…» Идиотский розыгрыш? Да нет, вроде бы не похоже. Пожалуй, нужно съездить — а вдруг это и есть тот самый материал, о котором мечтает любой настоящий газетчик?! Отмахнешься легкомысленно, а потом локти кусать будешь, когда другие с этой темы густой навар снимут!

Шеф-редактор привычно сложил новую комбинацию: «блокбастер — тираж — деньги», затем мысленно представил броские заголовки: «Кто и чем угрожает Сингапуру?!», «Над Сингапуром витает гибель…» Заголовки определенно ему нравились и, твердо решая, что «ехать надо!», редактор нажал клавишу селектора и распорядился приготовить машину, после чего еще разок, уже без спешки, вдумчиво, пробежал глазами письмо и вышел из кабинета, направляясь к лифту, ведущему в подземный паркинг…

Сингапур, конечно, побольше Ватикана, но и там в принципе все под рукой. Поэтому уже через полчаса шеф-редактор встретился в Чайна-тауне с хозяином ресторанчика, и пожилой китаец, уважительно кланяясь, передал господину из газеты небольшую коробочку и конверт — и то и другое, естественно, без обратного адреса, только наклейки с именем редактора, отпечатанные безликим принтером.

Кроме профессионального чутья на стоящий материал, любой газетчик просто обязан иметь обширные связи и знакомства в самых различных кругах общества. Шеф-редактор обладал связями даже чуть более обширными, чем требовалось для его работы, и поэтому уже через полтора часа знал, что посылка от неизвестных не содержала никакой бомбы в общепринятом смысле — всего лишь обычная лабораторная, герметически закупоренная пробирка. И никакой взрывчатки. Но вместе с письмом эта стеклянная трубочка составляла довольно-таки серьезную проблему, которую смело можно было бы назвать бомбой газетной… Редактор сразу понял это по весьма озабоченному виду своего знакомого специалиста из медицинской лаборатории, которого попросил без особого шума, «в приватном порядке», проверить содержимое загадочной пробирки.

— Штамм нового, еще неизвестного и неизученного вируса, — мрачно объявил результаты анализа врач. — Откуда у тебя это?

Редактор не очень охотно поведал историю о письмах от неизвестных и после некоторых колебаний протянул врачу конверт с последним письмом.

— Так… «Вирус, открытый русским профессором Ракитиным… вакцины против него нет и быть не может… если власти богатейшего Сингапура откажутся вступить в переговоры и выполнить все наши требования, может случиться непоправимое, и ответственность за сотни тысяч жизней… Русский Ракитин ведет активную работу, и в наших руках уже достаточное количество опаснейшего, смертельного вируса…» Все ясно. Все, как обычно у этих мерзавцев: шантаж, переговоры, требования выкупа… Мы обязаны немедленно поставить в известность власти и полицию!

— Немедленно? Но…

— Дорогой мой, боюсь, ты не понимаешь всей серьезности проблемы и возможных последствий действий этих бандитов. Это очень серьезный вирус, и если им удастся каким-то образом распространить его в городе, то это будет иметь не просто страшные, а катастрофические последствия! Скажу больше: на самом деле речь идет даже не о сотнях тысяч, а о миллионах жизней… Это будет настоящий Апокалипсис! А твой эксклюзив от тебя никуда не денется. Так что, звоним?

— Звоним. — Шеф-редактор, прекрасно понимая, что эскулап, по сути, интересуется его согласием просто из вежливости, и в то же время проникаясь тревогой и озабоченностью друга, тяжело вздохнул…

Еще через полчаса о возникшей проблеме стало известно властям, полиции, санитарно-эпидемиологическим службам и всем прочим аналогам российских спецслужб и МЧС.

Шеф-редактор, как и предполагал, получил строжайшее предписание-требование «не публиковать ни строчки, дабы не посеять панику и не парализовать нормальную жизнедеятельность в городе». Полиция и спецслужбы безуспешно пытались определить отправителя писем и жутковатой посылки. О наводнении в соседней Индонезии, уничтожившем научный городок, где работали специалисты из Красного Креста, полиции уже было прекрасно известно, как и о том, что на судно этой экспедиции было совершено нападение неизвестными бандитами-пиратами. О том, как русский профессор оказался в руках шантажистов и было ли это похищением, или русский добровольно сотрудничает с бандитами, версии строились самые противоречивые и туманные, но одно было бесспорным: некая бандитская группировка владеет смертоносным вирусом, с чьей-то нелегкой руки уже получившим условное название «Русский», и над Сингапуром нависла совершенно реальная угроза распространения этой заразы…

Один из домиков неподалеку от пирса, у которого под маскировочной сетью пряталась пиратская субмарина, был спешно переоборудован в некое подобие лаборатории, где предстояло работать русскому профессору и его помощнице. Колбы, реторты, спиртовки, микроскоп, герметичный стеклянный куб с отверстиями для рук, на которые следовало надевать длинные защитные перчатки, — в общем, более или менее современный вариант лаборатории средневековых алхимиков, где длинноволосые старички с нездоровым блеском в глазах пытались отыскать «философский камень», с помощью которого можно было бы легко превращать любую ржавую железяку в благородное золото. Вот только вместо поисков выдуманного древними философского камня бандиты требовали от русского доктора создать совершенно реальную смертоносную заразу, не имеющую, подобно радиации, ни вкуса, ни цвета, ни запаха…

Ракитин устало вздохнул, стянул с рук и бросил в специальный контейнер для мусора резиновые перчатки, после чего присел на табурет с металлическими ножками и с удовольствием закурил — благо кондиционер, хотя и гудел, словно старый больной трактор, работал все-таки исправно.

— Танечка, гляньте в окошко — где там наш недремлющий часовой?

— Да вон, под навесом сидит, как обычно. Какую-то книжку читает…

— Книжку? Может, все-таки журнал с голыми, пардон, бабами?

— Нет, Эдуард Викторович, по-моему, все-таки книжку… Вы еще способны шутить…

— Это я от безысходности. М-да, «улица полна неожиданностей». Какие уж тут шутки! Бандит с тремя классами образования сидит в тенечке и читает книжку, а русский доктор наук, профессор, варганит для него смертоносное зелье! И эта сволочь в любой момент может книжечку отложить и закатать мне пулю в высокий и умный лоб!

— Нам, — как-то очень уж невесело усмехнулась Татьяна.

— Что? А, ну да — естественно… Хотя я искренне надеюсь, что моего лба им вполне хватило бы. Что-то я чушь начинаю нести, нет? Господи, и почему я не стал каким-нибудь токарем, а?! Точил бы себе гайки, а по вечерам спокойно пил водку…

— Так, может быть, не варить это «зелье»? — негромко поинтересовалась девушка, опасливо посматривая на дверь. — Ведь достаточно всего лишь немного повысить температурный режим в камере… Или капнуть в питательную среду подходящий реактив. Да, в конце концов, просто плеснуть туда немножко кислоты — и вирус погибнет!

— Чтобы уже с гарантией получить от наших кураторов пулю в умный лоб? Да и что это изменит? У них уже есть три пробирки со штаммом. Они даже, похоже, и не подозревают, насколько легко они могут выпустить злого и страшного джинна из бутылки! Задачка для любого сельского фельдшера: взять, грубо говоря, ведро с помоями, вылить туда содержимое пробирки — и дело в шляпе… Нет, Танечка, у нас задача другая: попытаться уцелеть и вырваться отсюда! Живыми и здоровыми.

— Как вы себе это представляете?

— Думаю, господь и природа дали нам мозги не только для того, чтобы таблицу умножения заучивать…

Дверь почти неслышно отворилась, и на пороге импровизированной лаборатории появился один из главных «кураторов проекта» — Фарук. Молча окинул внимательным взглядом приборы-пробирки, потом, как-то уж слишком намеренно небрежно похлопывая ладонью по кобуре с торчавшей из нее рукояткой пистолета, обратился к Ракитину:

— Как наши успехи, профессор?

— Они могли бы быть более заметными, если бы у меня было нормальное оборудование. Ведь это — каменный век! Разве это микроскоп?! С его помощью можно разве что, подобно Левше, блох подковывать. «Мелкоскоп», черт бы его побрал…

— Простите, уважаемый, какие блохи, какой левша? — непонимающе нахмурился «рыбак».

— Да это так… одна русская притча о том, что блоху подковывать можно, а вот ружья кирпичом чистить нельзя, — холодно усмехнулся доктор, с какой-то чисто детской мстительностью наблюдая за старательно морщившим лоб, но, естественно, ничего не понявшим пиратом, которому слово «Левша» решительно ни о чем не говорило. — Вот, я тут набросал список дополнительного оборудования: более мощный микроскоп, центрифуга и так далее. Кроме того, я вот о чем хотел бы вам сказать… Вполне возможно, мы более уверенно двигались бы к желаемому вами результату, если бы у нас был… э-э, стимул.

— То есть? — вновь недоуменно поднял брови Фарук и тут же улыбнулся — похоже на то, что этот русский начинает еще и условия какие-то выдвигать. — А разве ваша с мисс жизнь — это плохой, недостаточный стимул? О каком же еще вы толкуете?

— Стимул — он и в Африке стимул! — раздраженно сказал Ракитин. — На высокоидейных террористов вы, уж извините, не похожи… Насколько я понимаю, вы каким-то образом — хотя не так уж и трудно предположить каким — хотите с помощью этого вируса заработать хорошие деньги. Очень хорошие, нет? А раз так, то, думаю, будет вполне справедливым отстегнуть и нам некий процент… Ведь без нас ваша задумка ровно ничего не стоит! Помогая вам, мы автоматически попадаем в разряд преступников, и вряд ли нас будет ждать на родине ласковый прием. Там никто особенно не станет разбираться и выяснять, под угрозой смерти мы на вас работали или добровольно — нас без всяких разбирательств посадят в тюрьму. А русская тюрьма — это, знаете ли… не пятизвездочный отель! И я не собираюсь туда возвращаться! А с деньгами… С деньгами мы с госпожой Северцевой вполне прилично сможем устроиться в любом тихом уголке мира.

— Полагаю, вы, уважаемый, несколько заблуждаетесь насчет истинного положения вещей и своего, скажем так, статуса… — Фарук сдержанно улыбнулся, стараясь не поворачиваться к пленникам спиной, подошел к клеткам с лабораторными мышками и крысами, некоторое время понаблюдал за их суетливой возней…

Требование русского профессора не столько развеселило «рыбака», сколько озадачило: этот умник что, всерьез не понимает, что он отнюдь не нанятый на высокооплачиваемую работу специалист, а обычный подневольный раб, жизнь которого стоит, по сути, дешевле этих белых смешных мышек? Или понимает, но просто боится заглянуть реальности в глаза и старательно обманывает себя, ставит этакий психологический блок, защиту от страха и чувства безысходности? А может быть, все еще проще: русский слегка не в своем уме, как и многие ученые, и вполне искренне считает, что работает на нас и поэтому вправе рассчитывать на солидное вознаграждение?!

Фарук вновь улыбнулся, на этот раз почти дружески и понимающе.

— Денег хотите… Сколько?

— Не много, всего лишь разумный минимум! Шесть сотен тысяч долларов. Американских. На двоих. Плюс новые паспорта. И еще… Какие вы можете дать гарантии, что не прикончите нас сразу же после того, как мы выполним все, что вам требуется?

— Гарантии? — В голосе бандита вновь явно слышались легкое недоумение и едва уловимая насмешка. — Гарантия ваших жизней, уважаемый доктор, пока одна: добросовестное выполнение всех наших требований и качественная работа! А позже — посмотрим… Мне нравится ваш деловой подход к вашей проблеме. Вижу, что пример отважного, но глупого бородача вас кое-чему научил, не так ли?

— Кажется, на Востоке говорят, что лучше быть живым шакалом, чем мертвым львом. Мне не очень нравится быть шакалом. — Горькая усмешка тронула губы Ракитина. — Но мертвым львом мне хотелось бы быть еще меньше. Мы сделаем все, что вам нужно, обещаю!

Когда за ушедшим пиратом с легким стуком захлопнулась дверь, в лаборатории на некоторое время воцарилась не очень-то приятная, напряженная тишина, а в молчании Татьяны Ракитин отчетливо чувствовал полное непонимание происходящего и некую отчужденность. Профессор прикурил очередную сигарету и, по-прежнему не говоря ни слова, дымил с небрежным видом, ожидая неизбежных вопросов помощницы. И Татьяна не заставила долго ждать, спросила делано ровным тоном:

— Эдуард Викторович, так мы все-таки будем делать для них этот штамм? Простите, конечно, но я не понимаю ваших действий… А как же главный принцип врача: «Не навреди!» И про какие деньги вы с ним говорили?

— Про доллары, Танечка. Американские… — довольно холодно ответил Ракитин. — Я понимаю ваши, так сказать, святые чувства, но сейчас все эти красивые бредни неуместны — речь идет о наших с вами жизнях. И тут уж не до красивостей… Все эти разговоры про святой долг врача, про клятву Гиппократа и прочие глупости хороши для восторженных и глупых студентов и студенток первого курса мединститутов, с фанатическим блеском в юных глазах взахлеб болтающих о спасении человечества от всех болезней и страданий. Танечка, милая, вы в каком веке живете? Вы что, не знаете, в каком состоянии сегодняшняя российская медицина за МКАД, в российской глубинке?! Да в эти милые и наивные глупости сегодня не верят даже старушки в глухих деревнях! Сегодня даже они знают, что медицина — это большие деньги. Только больные их платят, а врачи получают, а еще точнее — берут. Берут и будут брать, потому что хотят не просто жить, а жить хорошо, очень хорошо, черт возьми! Ладно, что это я так распинаюсь… все это — никчемная лирика. Татьяна Владимировна, вам и не нужно ничего понимать, вы просто делайте, что я вам говорю, и все будет хорошо. Во всяком случае, я на это надеюсь… Ну, договорились, Танюш?

— Договорились… Ты, как… настоящий пират, не оставляешь мне выбора…

Ракитин ободряюще улыбнулся и приобнял девушку за плечи. От него не укрылись блеснувшие на глазах помощницы слезинки, ее растерянность и вполне понятное недоумение. Люди частенько не очень-то понимают, что нужно говорить и как себя вести, когда, казалось бы, давно знакомый и понятный человек вдруг открывается им с какой-то новой, часто малоприятной, стороны. Татьяна прекрасно помнила, как еще на первом курсе института безоглядно влюбилась в прямо-таки голливудского супермена и красавца, читавшего для них курс лекций по вирусологии. Таня и вирусологию-то выбрала после четвертого курса, когда нужно было окончательно определяться с будущей специализацией, только из-за Ракитина, с которым у нее к тому времени уже вовсю раскручивался нешуточный роман. Ракитин, тогда еще женатый кандидат наук, увлекся милой и неглупой студенточкой всерьез, что и послужило причиной развода в семье, которую и семьей-то трудно было назвать, поскольку детей у будущего профессора не было. А вот новой семьи как-то и не получилось. Нет, они по-прежнему были вместе, но без ЗАГСа и без печатей в паспортах жилось немножечко свободнее и проще. А может быть, кто-то из двоих был все-таки недостаточно влюблен… Когда Ракитину предложили поработать в далекой жаркой стране, не возникло даже вопроса о том, кто же поедет с ним в качестве помощницы-ассистентки — конечно же, Таня, Татьяна Владимировна Северцева, хотя их любовный роман к тому времени давно уже подрастерял былую остроту и свежесть и все чаще напоминал, по шутливо-горькому определению Северцевой, «вялотекущую любовную связь»…

…На этот раз разговор между командиром эсминца и сержантом морской пехоты происходил на свежем воздухе — если вообще можно назвать свежим влажноватый и душный кисель, которым приходилось дышать в этих тропиках, — на мостике. Никонов, не обращая внимания ни на зеленые красоты проплывавших мимо корабля островов, ни на пронзительно-голубое небо, вновь нервно вертел в пальцах сухо шуршавший коробок спичек и обсуждал с Меркуловым всевозможные варианты спасения пленников и способы поквитаться с пиратами за гибель командира морпехов и его ребят. По всему выходило, что вариантов и способов до обидного мало.

— Сержант, ты же отлично понимаешь, что я не могу официально отдать приказ и отправить тебя и твоих пацанов на поиски этого профессора и его мадам. — Меркулов зашуршал пачкой сигарет, потом звонко щелкнул дорогой зажигалкой, сердито выдохнул облачко дыма и продолжил: — Я ведь все-таки не прогулочным катером командую! Я хоть и кавторанг, а надо мной еще столько командиров и начальников, что никаких пальцев не хватит. У меня есть конкретная задача — привести эсминец в Калькутту, и я обязан ее выполнить. А оставить эсминец без охраны и стоять и ждать, пока доблестная морская пехота освободит пленников и перебьет бандитов… Причем, заметь, все это в чужой стране! Ты вообще понимаешь, о чем говоришь? Кто мне, нам это позволит?

— Но вам ведь позволили задержаться в этих водах на три дня… — хмуро и не очень решительно возразил Никонов, ни на минуту не забывая, кто из них сержант, а кто — подполковник. — Вы говорили, что сообщите им о какой-нибудь поломке пустяковой — мол, надо денька три на мелкий ремонт…

— Любой ремонт я обязан отразить в судовом журнале, — недовольно возразил кавторанг, подальше от борта отшвыривая окурок в море. — Как ты думаешь, понравится это индусам, если мы пригоним им отнюдь не дешевый новенький эсминец, который, оказывается, уже в первом походе ломается?

— Вряд ли, — скупо улыбнулся сержант. — И что же вы им сказали? В смысле — этим, в штабе флота?

— Да какая тебе разница? Не твоего это ума дело, Никонов. Что надо, то и сказал. Нам дали два дня, вот и давай, предлагай… Где их искать?

— У нас на борту пацан, Али этот, — начал издалека сержант, — не везти же его в Индию? Еще обвинят, что мы его якобы похитили… А если мы с Лагодичем и с мальчишкой высадимся на побережье и типа доставим Али к отцу? Его папаша в этих местах, судя по всему, человек не последний, уважаемый и через местных рыбаков или еще кого вполне может разузнать, где тех бандитов отыскать можно. Есть же у них где-то гнездо, база — короче, место дислокации. Там они, скорее всего, и пленников держат… В общем, папаша Али нас на базу пиратов наведет, а уж мы попытаемся профессора и его помощницу спасти!

— Ну, допустим. А если… — Кавторанг на секунду замялся, но Никонов прекрасно понял, что значила эта заминка. Командир не решился озвучить вопрос: «А если вы погибнете, тогда что?» А если копнуть еще чуть глубже, возможно, у вопроса нашлось бы и продолжение: «А за вашу гибель под трибунал кто пойдет?»

— Ну, в таком случае можно все представить как наше с Лагодичем самоуправство. Мол, их посылали только мальчишку домой доставить, а этих дураков на подвиги потянуло. А если у нас все получится, то и совсем все будет хорошо — особо и спрашивать никто и ни о чем не будет! Случайно напоролись на профессора в джунглях… А может, он сам от этих уродов сбежал — поди проверь…

— Это получается, что я ничего не знал, ни о чем не ведал, а подчиненные мои творили, что хотели… с них и спрос, да? Хорош командир!

— Товарищ капитан второго ранга, вы ведь понимаете, что других вариантов у нас все равно нет. А гадов этих наказать надо! Мы вот на воздухе сигаретки покуриваем, а Кравцов с ребятами в холодильнике… — В голосе сержанта звучали неприкрытая горечь и злость.

— Не хами, сержант… — негромко одернул слегка зарвавшегося бойца кавторанг. — Я понимаю, «пепел Клааса стучит в твое сердце», но, в конце концов, отвечаю за всё и за всех я, командир корабля Меркулов! Ладно, сержант, давай попробуем на вкус и цвет твой вариант…

Снизу донесся дробный топот подошв по металлическим ступенькам трапа, ведущего на мостик; через несколько секунд появился один из подчиненных Никонова и, придерживая автомат, закинутый за спину, коротко козырнул:

— Товарищ капитан второго ранга, разрешите обратиться?

— Что такое?

— Там, это… судно подозрительное. — И далее морпех быстро пояснил: — Ну, вроде рыбаки и все такое — только, думаю, не рыбаки это. Я с батей во Владике на сейнере пару раз ходил, знаю, как сети забрасывают, как тралят… А эти как-то все не так делают, неправильно, в общем!

— Неправильно, говоришь? Вахтенному офицеру докладывал?

— Так точно! Он велел к вам…

— Никонов, твоя епархия — разбирайся. — Меркулов одобрительно кивнул. — Молодец, Кочин! Прямо-таки Зоркий Сокол! В нашем деле бдительность никогда не помешает. Идите, присмотритесь к этим рыбакам… Только незаметно, глаза им не мозольте…

После недолгого скрытого наблюдения за рыбацким суденышком сержант полностью согласился с Кочиным — что-то здесь было не так, и рыбаки ему тоже решительно не понравились. Рожи у них… Да и блики от линз бинокля несколько раз сверкнули — что это они у нас на борту разглядеть хотят? А если это ряженые, то кто они и почему трутся поблизости от русского боевого корабля?..

Наметанный глаз бывшего рыбака не обманул Кочина. Действительно, небольшое суденышко, ненавязчиво следовавшее за русским эсминцем параллельным курсом, хотя и старательно изображало из себя рыбацкий сейнер, к настоящим рыбакам отношения не имело ни малейшего. И место для лова было выбрано далеко не самое удачное, и сети смуглые рыбаки с хмурыми и чересчур уж сосредоточенными лицами забросили кое-как…

…Ахмад почесал голую грудь в вырезе вылинявшей майки, посмотрел на циферблат часов, на уже клонившееся к закату солнце и озабоченно произнес, обращаясь к высокому и худощавому мужчине в прорезиненном костюме, сноровисто и привычно вскинувшему на спину плоский короб акваланга:

— Хамзах, ждать мы тебя не станем! И так уж сколько времени под носом у этих русских крутимся… Короче, мы уходим, а ты сделаешь свое дело — и вон к тем островам добирайся сам. Потом, ночью, мы тебя снимем. Все понял?

— Да понял, понял, — недовольным тоном проворчал аквалангист, щелкая металлическими пряжками и нетерпеливо шлепая по палубе резиновыми ластами. — Чемоданчик подай… Да осторожнее ты, а то от этого корыта только пара щепок останется, а заодно и от нас с тобой!

— А неплохая у тебя работа. — В узких глазах Ахмада мелькнула не то насмешка, не то самая обычная зависть дилетанта к профессионалу. — Нырнул, игрушку приладил и плыви себе, вольный как акула, за своим вознаграждением. А оно потикает-потикает, а потом ка-ак саданет — только огонь и брызги! Наверное, красиво под водой выглядит…

— Никогда не видел взрыва под водой, — пренебрежительно хмыкнул Хамзах и покачал головой, прилаживая на груди гофрированные трубки с загубником посередине. — И тебе не советовал бы. Если ты увидел взрыв, находясь там, то, скорее всего, больше ты не увидишь ничего и никогда! В лучшем случае будешь плавать, как дохлая рыбина — вверх брюхом… Да, кстати, о вознаграждении: раз мне придется добираться в такую даль самому, то мою долю надо бы увеличить, о’кей, босс?

— Тьфу, — раздраженно сплюнул под ноги Ахмад и сердито надвинул на глаза длинный козырек своей бейсболки, — только деньги на уме!

— Никогда не плюй на палубу — примета плохая! — злобно сверкнул глазами аквалангист.

— Да ладно тебе… О’кей, о’кей — будет тебе доля. Готов? Ну, давай, удачи тебе, а нам пора сматываться.

Хамзах, прижимая к груди чемоданчик, неуклюже перевалился через невысокий борт и почти без всплеска скрылся под водой. Ахмад же поднес к глазам двенадцатикратный морской бинокль и, осторожно выглядывая из-за палубной надстройки, принялся разглядывать русский эсминец. Вроде бы все нормально: тревогу никто не поднимает, не суетится… Морячки ползают, службу несут. Ну-ну, прохлаждайтесь, ребята, — Хамзах-то уже в пути! А, шайтан, а это еще что?! Толстяк непроизвольно дернулся и отпрянул, прячась за выступом надстройки — с русского корабля какой-то парень в черном берете точно так же рассматривал через бинокль их «сейнер»! Ахмаду показалось, что русский заглянул ему прямо в глаза. Срочно, ни минуты, ни секунды не медля, уходить!

— Эй, вы! — Пират властно окликнул лениво возившихся с заброшенной сетью бандитов. — Быстро вытаскивайте эти дурацкие сети. Бегом, бегом, шевелитесь! Мы уходим…

Никонов опустил бинокль и кивнул в сторону рыбацкого судна, на котором как-то слишком уж резво зашевелились рыбачки, выбирая последние метры длиннющей сети с блестящими стеклянными поплавками, и мерно забормотал двигатель:

— А ведь, похоже, они уходят. Может быть, и правда рыбаки…

— Не, сержант, не рыбаки это, точно тебе говорю, — стоял на своем Кочин. — Сам же сказал, что тот толстый за нами наблюдал. Чего ему тут надо, а?

— Да кто ж его знает, — пожал плечами Никонов. — Интересно мужику. Не каждый день небось боевые корабли здесь проходят… Ладно, ушли и ушли! Баба с возу — кобыле легче…

Суденышко, уходившее к видневшимся вдали, почти у самой линии горизонта, островам, быстро превращалось в маленькую черную точку, терявшуюся среди предзакатного блеска голубовато-зеленых невысоких волн. Эсминец же, послушно следуя командам капитана, напротив, немного отклонился от курса вправо, застопорил машину и загрохотал в клюзах якорными цепями…

…Хамзах, размеренно работавший ластами и уверенно продвигавшийся в сумрачной толще зеленоватой воды в сторону русского эсминца, хорошо слышал, как винты корабля стеганули волну раз-другой и затихли, а вслед за этим зашелестели-забулькали стальные цепи — аквалангист живо представил, как в илистое дно пролива бухнулись, поднимая мутные тучи, якоря. Ну что же, это еще лучше… Пусть становятся на ночевку, или что там у них… Неподвижная цель в спокойной воде — это просто замечательно! Не то что шлюзы в ревущих струях несущегося потока. Та-ак, вот и цель… Хамзах проплыл еще несколько метров и оказался в густой тени, отбрасываемой стальной громадой днища эсминца. Вот он какой, красавец — грозный и мощный. А мина такая маленькая! Но против этой опасной малютки бессильны даже могучие стальные красавцы. Как в Африке: могуч и страшен буйвол, но прилетает крохотная муха цеце — и нет буйвола, валяется вверх копытами. Так, пока все идет по плану, просто замечательно все идет! Только вот поганцу этому толстому не стоило все-таки на палубу плевать, не стоило…

Системы управления, наблюдения и обеспечения живучести современного боевого корабля включают в себя не только давно известные радиостанции, радары, эхолоты и прочие мудрые приборы, но и практически все новинки, изобретенные высоколобыми умниками, — и компьютеры, и сонары новейших конструкций, и многое другое. Давно не секрет, что любое открытие, изобретение в первую очередь, как правило, попадает в руки военных, а уж потом достается всем остальным, заинтересованным в новинках науки и техники. Российский эсминец, пока еще не имевший никакого гордого и грозного имени на серых бортах и втихомолку шутливо именуемый командой «Потихоньку ползущий», кроме великого множества хитроумных приборов, имел на вооружении и несколько видеокамер, расположенных в самых неожиданных местах. Стеклянные глаза внимательно присматривали как за винтами-рулями эсминца, так и за днищем, что, как оказалось, было совсем не лишним…

Эту тень, плавно проплывшую на экране одного из мониторов, мичман из дежурной смены, довольно равнодушно посматривавший на мерцающие экраны, сначала принял за акулу или ската какого-нибудь — в этих водах такого добра навалом! Но натренированный глаз помимо сознания зацепил цель и послал тревожный сигнал — мичман встрепенулся и повнимательнее всмотрелся в темный силуэт, возившийся в мутноватой зелени забортной воды. Да какая, к черту, акула, какой скат?! Мичман уже отчетливо разглядел круглый глаз маски, коробку акваланга и напоминавшие русалочий хвост большие ласты…

— Оппаньки! — С языка мичмана сорвалось не предусмотренное никакими уставами восклицание, за которым последовало еще несколько словечек, которые люди, считающие себя прилично воспитанными, вообще без особой надобности стараются не употреблять. — Ну, только этого нам не хватало! Кравчук! Где ты там?! Кравчук!!! А ну, бегом к командиру! У нас, похоже, гости…

Мысль о заблудившемся дайвере мичман обозвал дурацкой и отбросил сразу — какого черта дайверу делать под днищем военного корабля? Для них есть масса красивеньких и более спокойных местечек вроде коралловых рифов, где вода голубая, рыбки и водоросли разноцветные и красота неописуемая; а этот аквалангист, похоже, отнюдь не за кораллами охотится! Тогда кто? Боевой пловец? Тогда почему один, да и кому здесь, в этих водах, мог помешать российский эсминец? Ладно, оборвал себя мичман, наше дело доложить по команде, а решения пусть принимают те, кому положено.

Меркулов находился на мостике, где вместе с Никоновым и рядовым Лагодичем обсуждал детали операции по возвращению родителям блудного сына Али и возможные дальнейшие действия морских пехотинцев по обнаружению и освобождению русского доктора и его помощницы, когда с поста наблюдения примчался матрос и доложил, что видеокамеры засекли подозрительного аквалангиста под днищем кормовой части эсминца. Меркулов отдал приказ немедленно приготовиться к погружению штатной группе водолазов-аквалангистов.

— Та-ак… Выходит, правы твои ребята — не зря там эти рыбаки вертелись. — Командир быстро взглянул на сержанта, что-то прикидывая, и спросил: — Ну, сержант, наши действия? Вводная проста как весло: обнаружен боевой пловец! Возможно, именно в эту минуту он прилаживает мину…

— Пока ребята снаряжение наденут, пока шторм-трап опустят… Уйдет ведь, гад! Товарищ командир, разрешите?! У меня по плаванию первый разряд…

Командир, прекрасно понимая, что сейчас дорога каждая секунда и Никонов абсолютно прав в своих опасениях насчет долгой возни с водолазным снаряжением, после короткого раздумья и некоторых колебаний кивнул:

— Давай, сержант!

Никонов в одно мгновение сдернул с плеча свой «АКМС» и передал его Лагодичу, стоявшему рядом с напряженным лицом. Еще через секунду сержант без всякого разбега ласточкой перемахнул через фальшборт, и внизу послышался короткий всплеск воды. Меркулов молча отдернул рукав кителя и уперся взглядом в секундную стрелку часов, с механическим равнодушием бодро бежавшую по кругу: круг-минута… круг-минута… Куда ж ты, зараза, так шустро несешься?! Командир живо представил себе, как Никонов вошел в воду, как он работает руками и ногами, плавными рывками продвигаясь в сторону кормы, где возится чужой аквалангист — если он еще не ушел… Полторы минуты… «А если там и в самом деле чьи-то боевые пловцы? Двое-трое?! А камера засекла только одного? Сержант парень, конечно, бывалый и крепкий, но что он там сможет сделать один? И зря я его отпустил, ох, зря! Старый дурак ты, а не командир! Его там сейчас, может быть, убивают, а ты, как баран, на стрелки часов любуешься… Три минуты… Где эти чертовы водолазы?! Ну, ребята, я вам устрою веселую жизнь — вы у меня спать в аквалангах и в гидрокостюмах будете! Три с половиной минуты…»

И тут произошло несколько неожиданное для Меркулова, неотрывно следившего за бегом тоненькой стрелки: Лагодич, все это время молча стоявший рядом с побелевшим от тревоги лицом, вдруг наклонился, положил на палубу звякнувшие железом автоматы — свой и сержанта и, ни слова не говоря, прыгнул за борт…

Несмотря на то что вода в проливе не могла похвастаться особой прозрачностью, да еще и сумерки вот-вот должны были смениться ночной темнотой, Димку Никонова, сцепившегося с неведомым аквалангистом, Лагодич увидел сразу, как только немного развеялись пузырьки воздуха и глаза привыкли к мутноватой зелени вокруг, — до места схватки было метров тридцать-сорок. Сергей мгновенно оценил обстановку и понял, что сержанту приходится очень несладко: как бы хорошо пловец ни был подготовлен, как бы ни владел рукопашкой, а под водой в более выигрышном положении все-таки именно тот, у кого за спиной акваланг. Да и реальный бой под водой — это совсем не то, что тренировка на площадках спортгородка или в спортзале… Лагодич в несколько отчаянных гребков приблизился к яростно барахтавшимся в облаках светящихся пузырьков бойцам, стараясь незаметно оказаться за спиной аквалангиста в черном гидрокостюме. По всем расчетам, у сержанта вот-вот должен был закончиться воздух, и тогда ему — хана! Ножа у аквалангиста в руках вроде бы не видно… Понятно, что он решил сначала просто не дать сержанту приблизиться к себе, а потом, когда у того закончится воздух, не дать ему всплыть для вдоха и утопить без всяких затей! Димка все-таки умудрился схватить того за руки, тянется к трубкам… но воздух, воздух!

Сергей рыбкой скользнул за спину аквалангиста. Тот явно его заметил, запаниковал, еще энергичнее задергался, пытаясь оторваться от Никонова, но Лагодич в одно движение обхватил боевого пловца за шею, изо всех сил сжал, и в это мгновение Димка дотянулся-таки до загубника и вырвал его изо рта противника. Аквалангист несколько раз дернулся, пытаясь вырваться из захвата, но Лагодич дополнительно обхватил его ногами, и они оба начали опускаться на дно, а сержант в эти секунды жадно припал к загубнику, делая судорожно-глубокие вдохи-выдохи и выпуская облака бурливших пузырьков. Затем Никонов, прекрасно понимая, что теперь Серега оказался в том же положении, в каком и он сам находился полминуты назад, и воздуха у него в легких в обрез, резко ударил аквалангиста в солнечное сплетение. Есть, попал! Еще разок!! Пловец вдруг широко открыл рот, выдохнул клуб пузырей, непроизвольно хватанул ртом воды, дернулся раз-другой и обмяк, сразу переставая сопротивляться. Тогда сержант перекинул через голову врага загубник, и Сергей, в свою очередь, сделал несколько вдохов-выдохов, после чего, подхватив безвольное тело пленника под мышки, оба заработали руками и ногами, поскорее устремляясь к светлевшей вверху колышущейся поверхности моря…

Меркулов, молча наблюдавший, как несколько морских пехотинцев помогают взобраться на палубу своему командиру и Лагодичу, как еще двое тащат под руки обвисшее тело аквалангиста, вспомнил, с каким облегчением он шумно выдохнул воздух, вставший в груди каким-то колючим комом, когда на поверхности наконец-то появились головы ребят — да еще и с трофеем! — и подумал, что порой в сто раз легче самому прыгнуть в пекло, чем вот так дожидаться тех, кого ты, вполне возможно, послал на смерть. Командир хотел было закурить сигарету, но побоялся, что бойцы вполне могут заметить, что у капитана второго ранга трясутся руки, — и не стал рисковать…

Сержант в мокром обмундировании, все еще шумно дыша, подошел к командиру и, показывая на аквалангиста, которому ребята уже оказали первую помощь, и он в эту минуту отплевывался водой и делал первые судорожные вдохи, негромко произнес:

— Товарищ капитан второго ранга, видите, как удачно все складывается! У нас теперь и пленный есть. Вроде «языка». Надо бы его допросить как-то…

— Да уж, удачнее некуда! Ты отдышись сначала, допросчик… А с тобой, Лагодич, я попозже поговорю. Творят, понимаешь, что хотят! — тоном, не обещавшим ничего хорошего, сказал кавторанг, но тут же, не выдержав роли сурового командира, пряча усмешку, проворчал: — Ихтиандры какие нашлись… А допрашивать, сержант, у нас и без тебя найдется кому. Иванов, давай — вот и для тебя работа нашлась!

Офицер с погонами капитан-лейтенанта, до сих пор молча стоявший чуть позади кавторанга, так же молча козырнул и неторопливо направился к пленнику, уже вполне очухавшемуся и сидевшему на палубе с руками, связанными за спиной. Каплей Иванов официально числился в списке экипажа эсминца офицером, ответственным за воспитательную и культмассовую работу, но на самом деле исполнял должность, которую во все времена в армии и на флоте именовали емко и коротко: «особист»…

Уже стемнело, в черном высоком небе возлежал на боку месяц, непривычно для северян выставляя свои острые рожки вверх. Палуба довольно скупо освещалась стояночными огнями, лишь на пленника был направлен яркий луч небольшого прожектора. Аквалангист, старательно пытавшийся изображать истинно мусульманское спокойствие и покорность кысмету-судьбе, болезненно щурился и отворачивался от слепящего света. Иванов присел на корточки, некоторое время молча смотрел на пленника холодным и каким-то пустым взглядом, потом негромко спросил по-английски:

— Ты кто?

Аквалангист в ответ что-то процедил сквозь зубы на каком-то местном наречии.

— Не понимаешь по-английски… Хорошо. Будет тебе переводчик… Али сюда, быстро!

Один из морских пехотинцев привел мальчонку, и тут произошло нечто неожиданное. Али, не дожидаясь расспросов русского офицера, вдруг широко раскрыл глаза и что-то очень быстро и горячо начал говорить, энергично жестикулируя и показывая на пленника пальцем.

— Ах, вот оно как! — Иванов повернулся к стоявшим чуть поодаль полукругом морпехам во главе с Меркуловым и перевел: — Мальчик говорит, что видел этого архаровца среди тех пиратов, которые нападали на «Орион». Именно этот бандюга расстрелял в машинном отделении мотористов. Думаю, он же и взрывчатку там заложил. Подрывник, стрелок, аквалангист — ну прямо суперспецназ, «морской котик»… Ну что, котик, поболтаем?

— Так, получается, — едва сдерживая себя, зло процедил Никонов, стоявший рядом с кавторангом, — что нам повезло даже больше, чем мы думали. Значит, именно этот гад Кравцова и ребят угробил! Тогда тебе, урод, не повезло круто. Ты, сука резиновая, знаешь, что я с тобой сейчас сделаю?!!

— Остынь чуток, сержант… — каплей вновь вперил тяжелый взгляд в лицо пленника и продолжил вновь по-английски: — Ты все понимаешь, пловец. На «Орионе» ты здорово лопотал по-английски — мальчик узнал тебя! От взрыва мины, которую ты заложил на мирном судне, погибли наши солдаты, товарищи и командир вот этих морских пехотинцев. Если ты будешь и дальше изображать из себя героя, то для начала я отдам тебя им. А уж они найдут, что тебе сказать! А потом тобой займусь я… Сегодня тебе очень не повезло, парень, очень! Я из контрразведки русского флота и языки развязывать умею. Сейчас мои ребята… — Иванов, не поворачиваясь, коротко приказал: — Сержант, пусть лампу паяльную принесут! Горящую!

Через несколько минут каплей прикурил от синеватого пламени, с ревом рвавшегося из раскаленного сопла лампы, аккуратно поставил старательно гудевший агрегат на палубу и, задумчиво выпуская дым изо рта, вкрадчиво поинтересовался у аквалангиста, напряженно косившегося на страшный огонь:

— Думаю, вряд ли тебе довелось видеть когда-нибудь, как палят свиней. Я тебе расскажу. Сначала горит щетина и вкусно пахнет паленой шерстью. Потом на шкуре вздуваются и лопаются пузыри — прозрачные такие! А затем под вот таким же пламенем шкура чернеет и начинает обугливаться… появляется запах горелого мяса — ну очень мерзкий! Красивая картинка, пловец? Ты никто, тебя никто не станет искать, а бандитов и пиратов по русским законам можно уничтожать на месте — без всякого суда. Так вот, сначала я выжгу тебе глаза, потом отрублю кисти рук, которыми ты так здорово умеешь ставить мины, а потом… А потом мы выбросим тебя за борт — плыви, куда хочешь! А на случай, если ты вдруг каким-то чудом уцелеешь, я сам, лично отрежу тебе язык, чтобы ты ненароком не сболтнул лишнего… Ты даже представить себе не можешь, как это все больно. Итак, пловец? Или ты мне сейчас все рассказываешь, или я с удовольствием поработаю вот этой горелкой. У меня мало времени, пловец… Твое имя? Я считаю до трех — раз, два…

— Вы… не сделаете этого… — неуверенно покачал головой пленник.

— Что?! — Каплей даже поперхнулся дымом и, откашливаясь, пару раз хохотнул. Затем резко оборвал смех, взял в руки лампу, несколько раз подкачал насосом воздух… Притихшее было пламя вновь угрожающе загудело и начало очень медленно приближаться к лицу бандита, в бегающих глазах которого сейчас плескался уже откровенный ужас. — Знаешь, о чем я сейчас думаю, герой ты наш? Нет, даже не о твоих секретах. А думаю я о том, как такой идиот, как ты, мог освоить подрывное дело? Имя, тварь!!

— Хамзах, — обреченно произнес пират. — Меня зовут Хамзах Исмаил… Я все скажу!

Через полчаса пират уже заканчивал свой рассказ обо всем, что он знал: и о налете на «Орион», и о похищении русских врачей, и даже о шантаже пандемией властей Сингапура. Умолчал Хамзах лишь о том, что это именно он устанавливал взрывчатку на дамбе, из-за взрыва на которой и начались все беды обитателей «академгородка». Но, поскольку русские моряки ничего не знали о том, что же на самом деле случилось с какой-то там дамбой, то его об этом никто и не спрашивал. Зато очень подробно расспросили о том, где и как искать пиратское гнездо и русских пленников.

Хамзах быстро нашел и указал на карте небольшой неприметный островок…

…Две мины, установленные диверсантом под днище эсминца, группа водолазов обезвредила и сняла еще задолго до того, как пират назвал свое имя и рассказал особисту так много интересного из жизни пиратов Малаккского пролива и его окрестностей.

Надувная лодка с мощным японским мотором неслась по широкой протоке, затененной по краям высокими зелеными зарослями джунглей, бодро кивая тупым носом и оставляя позади широкий пенистый след с длинными усами мелких волн. Сержант Никонов сидел на корме, придерживая румпель, с удовольствием подставлял лицо хоть какому-то подобию ветерка и, пряча улыбку, вспоминал, как они с Лагодичем «дожимали» кавторанга. Дожали-таки! После долгих обсуждений и споров Меркулов все-таки дал свое согласие на операцию. И вот они мчатся к тем самым берегам, на которых еще недавно располагался поселок экспедиции, уничтоженный наводнением. План на ближайшие часы был прост: подскочить в нужный квадрат, разузнать у местных про родителей мальчишки и, если они уцелели, передать им пацана с рук на руки, а дальше рулить к месту, которое указал на карте пленный пират. Если информация о пиратском гнезде подтвердится, то дождаться темноты и… Рано еще об этом, оборвал себя Никонов и посмотрел на Али, гордо восседавшего на носу лодки и заметно ерзавшего от нетерпения. М-да, досталась пацану пачка приключений… А если его родители, того… Куда ж его девать-то тогда, а? В сыновья полка определять? Тоже мне Максимка — так вроде бы звали негритенка, которого в каком-то старом кино приютили русские моряки. Задачка, однако, как сказали бы чукчи. Ладно, что гадать — на месте посмотрим…

Под шум мотора не очень-то поговоришь, поэтому на протяжении почти всего пути троица путешественников молчала, лишь однажды Али, показывая на густую зелень зарослей, нависших над одной из проток, что-то обеспокоенно сказал Лагодичу, и Серега, который в английском был более силен, перевел сержанту:

— Он говорит, что надо бы держаться ближе к середине, подальше от веток. Мол, на деревьях всяких клещей и пауков море, а то и змейка может на голову свалиться.

— Нам же все прививки от любой заразы делали, — прокричал в ответ Никонов, все же на всякий случай выруливая из-под сени зарослей на чистую воду.

— Али сказал, что в джунглях столько всего, что всегда найдется какая-нибудь пакость, от которой прививки еще нет. — Лагодич опасливо посмотрел на проплывающие мимо берега. — Думаю, он прав, сержант! Береженого, сам знаешь…

Протоки сменялись участками открытой воды, а иногда между островами проглядывала и голубовато-зеленая морская даль, сверкавшая под жарким солнцем. Пару раз видели гревшихся на берегу крокодилов местных разновидностей, а однажды проплыли через огромную тихую заводь, сплошь заросшую нежно-розовыми лотосами, светившимися на зеленом покрове из овальных листьев…

Людей, возившихся на берегу с каким-то хламом, увидел, конечно же, остроглазый Али, тут же выпросивший у Лагодича бинокль и нетерпеливо припавший к окулярам. Рассматривая жителей своей бывшей деревни, мальчишка живо комментировал все и всех, кто попадал в поле его зрения, — Сергей только успевал переводить! Когда же Али вдруг заорал: «О! Май фазер!!!» — Никонов не смог сдержать улыбки — сержант и без всякого перевода понял, что пацан среди работавших на берегу аборигенов увидел своего папашу.

Лодку с берега тоже заметили, и народ с любопытством поджидал, сбившись оживленной гурьбой, когда причалит «резинка». Мальчишка спрыгнул в неглубокую воду и бросился к широко улыбавшемуся отцу еще до того, как широкое днище моторки зашуршало по прибрежному белому песку. Встреча получилась, конечно же, шумной и бурной! Крики, улыбки, объятия, гомон десятков голосов, среди которых неумолчно слышался высокий голосок Али, сбивчиво, перескакивая с пятого на десятое, рассказывавшего отцу о своих приключениях. Лагодич, наблюдая за столь эмоциональной встречей, сразу вспомнил схожую сценку из некогда прочитанного «Робинзона Крузо»: там Пятница, случайно встретив своего отца, тоже орал и приплясывал как сумасшедший…

Наконец, после всех объятий и разговоров, дошел черед и до морских пехотинцев, не спешивших выходить из лодки и молча, с улыбкой, посматривавших на местных, которые в свою очередь довольно бесцеремонно рассматривали неизвестно чьих солдат в легком тропическом обмундировании и их черные береты. Али быстро пояснил односельчанам, что это русские морские пехотинцы, не забыв с гордым видом ткнуть смуглым пальцем в сержанта и объявить во всеуслышание: «А вот этот русский сержант спас меня, когда я чуть не погиб во время взрыва на корабле!»

Из разговоров, в которых участвовало сразу два переводчика — Лагодич и Али, — выяснилось, что жители деревни, погибшей во время наводнения, каждый день приходят на этот берег посмотреть, не выбросят ли морские волны кого-нибудь из пропавших без вести, а заодно и что-либо полезное из унесенного водой имущества. Теперь Никонову стало понятно, что пряталось в двух длинных черных мешках из плотного полиэтилена, лежавших в стороне… И сколько же таких мешков набралось после наводнения? Верно, не один и не два… Сержант переглянулся с Лагодичем и незаметным жестом показал на часы, на что тот понятливо кивнул и вполголоса о чем-то заговорил с отцом Али — Никонову удалось понять лишь несколько слов вроде «остров», «ночь» и «море». Отец мальчишки довольно долго что-то объяснял Сергею, энергично жестикулируя, и голос его был непонятно отчего очень даже сердитым. Когда Никонов, изнывая от нетерпения, докуривал уже третью сигарету, друг кивнул сердито поблескивавшему темными глазами аборигену и подошел к сержанту.

— Ну, что он сказал? Чего он пыхтит-то, вроде как злится? На нас, что ли? Так вроде бы не за что…

— Короче, Читра — это его зовут так — говорит, что про тот остров знает мало, но уверен, что вдвоем нам туда соваться — чистое, мол, безумие. Пиратов должно быть не меньше десятка, и остров свой они охраняют всерьез — он так думает…

— И что теперь? Мы должны хвост поджать и назад шлепать, так, что ли?!

— Да погоди ты, сержант, не кипятись. В общем, он предлагает нам свою помощь! За спасение сына и так далее… Есть у них небольшой парусник — рыбу ловят, то-се. План такой: грузим нашу «резинку» на их посудину и идем к тому острову. Пираты местных не трогают и не особо к ним присматриваются — ну, во всяком случае, не так, как к двум воякам в форме да еще на лодке военного образца, сечешь? Доставят они нас туда к ночи, а уж там, на месте, нам и карты в руки, там посмотрим… Я думаю, Дим, он прав на все сто! Но командир сейчас все-таки ты — тебе и решать…

— Да что тут решать, — Никонов задумчиво пощелкал разовой зажигалкой, прикуривая еще одну сигарету, — Чарли этот дело говорит. Или как там его… У меня от всех этих проток и рукавов уже в глазах рябит! А они местные воды наверняка как свои карманы знают. Ладно, рядовой Лагодич, пойдем дальше под парусами. «Ветер по морю гуляет и кораблик подгоняет». Пусть везут, а дальше поглядим, какой это товарищ Сухов…

До заката оставалось еще часа три, когда от наскоро восстановленного деревенского причала отвалил парусник под командованием Читры. Хотя столь гордое наименование не очень-то и подходило для весьма потрепанной деревянной посудины, провонявшей рыбой и затхлой морской водой, но два косых паруса, хлопавших под свежим вечерним ветерком аж на двух мачтах, плюс треугольный кливер на носу вполне позволяли капитану и двум его матросам называть судно шхуной. Кроме парусного вооружения, на шхуне был еще и малосильный дизелек, позволявший ходить в местных водах и в штилевое безветрие. Надувную лодку морпехов пристроили на корме, прикрыв плавсредство грудой старых сетей. Под сетями же были укрыты и два «калашникова», и кое-какие вещи русских солдат, поскольку капитан сразу же попросил ребят снять хотя бы военные куртки и береты, выдав взамен какие-то серые рваные рубахи и панамы с обвисшими большими полями. Сержант маскировкой остался доволен, а вот Лагодич, учуяв густой рыбный запах от чужого балахона, не смог удержаться от брезгливой гримасы, на что друг отреагировал мгновенно:

— Ты это… рожей-то не очень! А то еще обидятся. Улыбайся, блюди политес, салага!

Шхуна потихоньку удалялась от берега, уже убежал с причала провожавший отца и новых друзей Али, долгое время не скрывавший обиды на категорический отказ Читры взять его с собой. На берегу не было больше ни единого человека, но с высокой скалы, прятавшейся в прибрежных зарослях, за отходом судна внимательно наблюдали через бинокль еще чьи-то любопытные глаза…

«Город напоминал огромный муравейник, в который неведомый злодей воткнул тлеющую головешку…» — с удовольствием написали бы газетные репортеры Сингапура, если бы им разрешили опубликовать хотя бы строчку. Но, во-первых, власти в довольно-таки жесткой форме намекнули владельцам всех изданий, телеканалов и прочих СМИ, что любую информацию о нависшей над Сингапуром угрозе пока лучше придержать. Во-вторых, избитое сравнение с муравейником было бы совершенно некорректным по отношению к трудягам муравьям — у них-то как раз никогда и не бывает бестолковой суеты и паники, они всегда твердо знают, кому и куда бежать в случае опасности и что делать. В отличие от людей. И третья причина, по которой фразочка не годилась для определения ситуации в городе-государстве-порту, состояла в том, что, несмотря на некую нервозность, неизбежную в подобных ситуациях, все заинтересованные и посвященные в суть проблемы структуры и службы работали слаженно и четко, жизнь в городе ничем не отличалась от обычной и нигде не было ни малейших следов видимой паники.

— Итак, господа. — Господин Ван, важный чин из мэрии, назначенный начальником объединенного штаба по противодействию возникшей со стороны пиратов-террористов угрозе, переложил на столе какие-то листочки, поднял на присутствующих внимательный взор усталых глаз, прятавшихся в узких прорезях тяжелых век, и продолжил совещание: — Мы не знаем, сколько у нас времени до так называемого часа «Ч». О требованиях террористов вы все знаете. Я хотел бы услышать ваши соображения по поводу создавшейся ситуации… Генерал?

Невысокого роста худощавый генерал, не вставая с места, коротко проинформировал господина Вана, что армейский спецназ и все вспомогательные подразделения приведены в полную боевую готовность и могут быть в любую минуту переброшены на вертолетах в район расположения базы пиратов, над поисками которой сейчас работают все разведслужбы.

— То есть, если я вас правильно понял, — решил уточнить господин Ван, — вы склоняетесь к тому, чтобы не платить вымогателям никакого выкупа, а просто провести силовую акцию и уничтожить пиратов прямо в их гнезде?

— Так точно, уважаемый господин Ван! — В голосе генерала звучали непреклонная решимость и жесткость. — Мы можем выплатить мерзавцам эти миллионы, но кто может дать гарантии, что завтра они не потребуют еще больше денег? Шантажист, один раз попробовавший вкус больших и легких денег, не остановится никогда. Это то же самое, что и тигр-людоед, отведавший человеческой крови… Мое мнение — а меня поддерживают и начальник полиции, и господа из служб спасения — платить ни в коем случае нельзя!

— А если им удастся…

— А если террористам все же удастся каким-то образом распылить заразу, которой они нас пугают, то мы мгновенно локализуем район заражения, близлежащие районы эвакуируем и никакой пандемии просто не допустим. Наши войска химической защиты прекрасно усвоили и усовершенствовали опыт борьбы с самыми страшными эпидемиями прошлого как у нас, так и в соседних регионах. Думаю, вы помните, что в не столь уж и далеком прошлом в Индии зараженные чумой и холерой поселки окружали войсками, выжигали все огнеметами, а жителей расстреливали из пулеметов. Да, это жестоко, но тогда другого выхода у властей не было: приходилось жертвовать малым, чтобы не потерять все! Естественно, никого мы сегодня расстреливать не будем, но, полагаю, гораздо проще не допустить эту заразу в город, чем потом бороться с ней. Найти пиратов и уничтожить, чтобы и следа не осталось ни от их базы, ни от лаборатории, в которой террористы выращивают вирус.

Дверь приоткрылась, и в кабинет неслышной походкой вошел один из помощников чина из мэрии. С поклоном положил на стол перед господином Ваном какую-то папочку, прошептал о чем-то на ухо и, вновь поклонившись, так же тихо удалился. Чиновник открыл папку, несколько минут изучал принесенные бумаги и наконец посмотрел на участников совещания.

— Господа, только что власти Малайзии сообщили нам, что ими получено из МИД России официальное сообщение о том, что пиратами захвачены двое российских граждан, которых они насильно удерживают в плену. Речь идет о профессоре-вирусологе и его помощнице. Правда, каких-либо требований непосредственно к России и к ее властям террористы не выдвигали… Кроме того, российские спецслужбы уведомляют нас, власти Малайзии и Индонезии, что они располагают точными сведениями о местонахождении базы этих самых пиратов-террористов. Вот тут у меня и соответствующие координаты их островка… Остров принадлежит Сингапуру, господа!

— Откуда русские могли узнать точные координаты острова? — недоверчиво вскинулся армейский генерал, пытаясь скрыть чувство ревности и неприязни к каким-то там русским, которые в два счета обнаружили то, что всем местным службам оказалось не под силу.

— Им помогла случайность. — Господина Вана недовольство генерала даже немного развеселило, и он с улыбкой пояснил: — Они оказались в нужное время в нужном месте — всего лишь… Итак, господа! Всем медицинским, эпидемиологическим службам, службам спасения и прочим — готовность номер один! На самом высоком уровне принято решение выкупа не платить, пока не исчерпаны все другие возможности. Генерал! У нас есть координаты острова, у нас, полагаю, достаточно боевых вертолетов, самолетов-бомбардировщиков, штурмовиков… и что там еще бывает? Полагаю, что не так уж трудно смести с лица земли маленький поселок, в котором прячется кучка негодяев. Вам всего лишь остается скоординировать наши действия с малайзийскими коллегами — островок наш, а вот бандиты в большинстве своем, насколько я знаю, — граждане Малайзии…

— А как же быть с русскими врачами, многоуважаемый господин Ван? — осторожно поинтересовался один из чиновников. — Не было бы осложнений с российским МИДом…

— Русские добровольно помогают пиратам готовить смертоносный вирус. За обычные грязные деньги! А даже если… — Господин Ван слегка запнулся. — Если они и не виновны ни в чем, то после уничтожения базы террористов вряд ли кто станет разбираться, от чьей же пули или осколка погибли русский доктор и его ассистентка. Кроме того, неужели вы полагаете, что я стану колебаться и размышлять, если на одной чаше весов будут две жизни каких-то там русских, а на другой — тысячи жизней граждан моего города?! А русский МИД… Нотой больше, нотой меньше — Россия сегодня не так уж и страшна. Они, кажется, еще в древние времена сотни лет кочевникам дань послушно платили, а сегодня тоже частенько платят отступного своим местным бандитам. Так что их грозные ноты давно уж никого не пугают и не стоит принимать их всерьез; Россия — далеко не бывший сильный и грозный СССР…

— Я понял, господин Ван! — Генерал приосанился и несколько высокомерно посмотрел на штатских участников совещания. — Мы немедленно свяжемся с Министерством обороны и спецслужбами Малайзии, скоординируем наши действия, разработаем план операции, и, обещаю вам, в течение суток от базы этих грязных бандитов и террористов не останется даже воспоминаний!

— Хорошо, генерал, держите меня в курсе относительно всех переговоров и предпринимаемых действий! Можете смело беспокоить меня в любое время суток. Вы свободны, господа, совещание окончено…

Парусник, слегка клонясь на правый борт, легко скользил по сверкающей под солнечными лучами зеленовато-голубой поверхности моря — как оказалось, ходовые качества этой деревянной посудины значительно превосходили сомнительную красоту и изящество ее внешнего вида.

Читра в очередной раз осмотрел через бинокль видневшиеся на горизонте острова и, бочком присев на узенький планшир невысокого фальшборта, обратился к русским парням, старавшимся в течение всего времени путешествия не отходить далеко от спрятанных лодки и автоматов.

— Я думаю, нам надо подойти к их острову сразу перед сумерками, осмотреться, а потом демонстративно вроде бы пройти мимо — мол, идем по своим делам, а ваши нас совсем не касаются, да и остров ваш нам совсем не интересен. А ночью вы на веслах пойдете к острову, а уж там — все будет в руках Аллаха! Думаю, он поможет вам…

— Аллах акбар, — уважительно поклонился рыбаку Лагодич и серьезно, без тени улыбки добавил: — Нам бы тоже хотелось на это надеяться, уважаемый Читра!

— Акбар-то акбар, — озабоченно проворчал Никонов, пристально рассматривавший в этот момент появившуюся вдали и быстро растущую какую-то точку, очень напоминавшую быстроходный катер. — Люди с оружием… Уж не по нашу ли душу, а, Серега?

Сержант быстро повернулся к Читре и с помощью знаков и Сергея предложил план действий:

— Если это пираты — а чует мое сердце, что именно они, милые, — то вы, уважаемый, вместе с экипажем — не при делах! Мол, неизвестные туристы наняли вас вместе со шхуной рыбку половить, на экзотику посмотреть. Если события начнут развиваться как-то уж совсем нехорошо, то валите все на нас! Мол, эти наглые гады с оружием заставили нас плыть в эти воды, а вы и понятия не имеете ни о пиратах, ни об острове, ясно? Кто мы и что — тоже не знаете. Туристы из Европы — и все! Попробуйте сначала с ними договориться, а если нет… предупреждаю сразу — мы будем стрелять и попробуем уйти. При любом раскладе вы должны уцелеть, понимаете? Ругайте, проклинайте коварных наглецов и бандитов, обманувших вас, — все, что угодно! Поймите, Читра, мы не имеем права вас под пули подставлять…

— Я все понял, брат! — кивнул Читра, посматривая в сторону приближавшегося катера, на котором уже можно было рассмотреть несколько человек с оружием. — Странно, обычно они так себя не ведут. Похоже, парень, намерения у них серьезные, могут досмотреть…

— Да и черт с ними! Помни главное — если что, при первом же выстреле падай со своими людьми на пол… тьфу, то есть на палубу!

Катер с пятью пиратами на борту заложил крутой вираж, обдавая шхуну крутой волной, сбавил обороты и, сыто рокоча мощным мотором, на малом ходу пошел почти борт в борт с парусником. Предводитель группы бандитов вполне миролюбиво помахал пистолетом и громко, перекрывая шум двух моторов, с улыбкой поинтересовался у Читры:

— Далеко ли собрался, уважаемый?

— Да вот, туристы зафрахтовали на пару дней порыбачить да местные красоты посмотреть!

— Хорошо заплатили, а?

— Расценки обычные, — пожал плечами Читра, — все больше, чем на обычной рыбалке заработать можно.

Пока капитан шхуны разговаривал с вожаком пиратов, Никонов и Лагодич старательно делали вид, что возятся с сетями, готовятся к рыбалке и все эти переговоры местных рыбаков и гангстеров их абсолютно не касаются. Сержант из-под широких полей панамы незаметно поглядывал на пиратов, а руками небрежно перебирал серые вальки спутанных старых сетей, под которыми до поры был спрятан его автомат. Между тем катер аккуратно притерся бортом к деревянной обшивке шхуны, и вожак легко перепрыгнул на палубу парусника.

— Салам, Читра! — На лице бандита широкая улыбка быстро сменилась жесткой маской холодного презрения. — Туристы, говоришь? А мне верные люди другое шепнули…

Пират подошел к возившемуся с грудой сетей Никонову, несколько секунд молча смотрел на европейца сверху вниз, затем приставил к голове сержанта пистолет и вкрадчиво спросил:

— Ты кто парень, а?

— Ай донт андерстенд, майн герр… Ай эм дойчер, фром Дойчланд, ферштеен?

— А ты? Тоже не понимаешь по-английски? — Бандит перевел ствол пистолета на Лагодича.

— О, я понимаю, господин! Извините моего друга — он из Германии, а я из Австралии, я все понимаю, господин. Мы туристы! Рыбалка, пальмы, экзотика! Здесь все чудесно! Если мы что-то сделали не так, то просим нас великодушно извинить!

— Извинения принимаются! Что еще взять с бедных… русских туристов… — пират довольно улыбнулся и, уже не скрывая издевки, спросил: — Только вот я слышал от верных людей, что туристы вы несколько своеобразные… Не на круизных лайнерах путешествуете, а на военных эсминцах. Ну, ладно, ребятки, вас я пристрелю чуть позже, а пока у меня есть парочка вопросов к капитану этого грязного корыта. Что ж ты, собака, единоверцев обманываешь, а? Нехорошо, дорогой…

По знаку вожака с катера на шхуну перепрыгнули еще двое бандитов, сразу схватившие Читру за руки и подсечкой свалившие капитана на колени. Главарь с хищной усмешкой вынул из ножен широкий длинный нож и, поигрывая блестящим лезвием, подошел к угрюмо молчавшему индонезийцу.

— Я не стану пытать тебя, Читра, у меня нет на это времени. Я просто отрежу тебе голову и пошлю ее твоему сыну и остальным жителям деревни, чтобы они не забывали, кто в этих краях хозяин! Эй, держите-ка его покрепче…

Тут-то и ударил хлесткой короткой очередью «АКС-74М», до этой секунды благоразумно скрывавшийся под старой сетью, а теперь радостно дергавшийся в руках сержанта Никонова, первой же очередью срезавшего вожака с занесенным для удара ножом, а второй — одного из его помощников, не успевшего даже выхватить свой пистолет, небрежно засунутый за пояс брюк. Третий бандит проявил недюжинную сноровку и, отпрыгнув в сторону при первом же выстреле, сдернул с плеча короткоствольный автомат и попытался выстрелить в белых туристов, которых их уже покойный вожак явно недооценил! Но тут слева метнулся Лагодич, мгновенно прикинувший, что снять свой «АКС» с предохранителя и передернуть затвор он просто не успеет, и в один длинный, красивый, как на занятиях по рукопашному бою, выпад достал бандита широким штык-ножом, примкнутым к стволу. Пират как-то странно хакнул, упал ничком, скрючился и затих. Два бандита, остававшиеся все это время в катере, на несколько долей секунды впали в ступор при виде автоматов, неведомо откуда взявшихся в руках «безобидных туристов», которые с непостижимой быстротой и безжалостностью уничтожили их вожака и товарищей. Этих долей секунды вполне хватило Лагодичу для того, чтобы дослать патрон в ствол и прицельно снять пулей еще одного из бандитов. А вот второй из уцелевших неожиданно выказал завидную прыть. Понимая, что следующая пуля неизбежно настигнет и его, пират бросился к штурвалу катера и до упора выжал рукоятку управления оборотами двигателя.

— Уйдет ведь, гад!! — заорал сержант, передергивая затвор и выцеливая чуть ли не на дыбы вставший катер бандитов.

Но тут неожиданно пришла помощь со стороны хозяев шхуны: Читра точным и сильным броском швырнул в пиратский катер полупустую канистру с горючим; следом полетел горящий сине-оранжевым огнем факел. Катер мгновенно окутался огненным облаком, в котором с диким криком заметался последний бандит… и тут же рвануло еще раз, да так, что катер просто разнесло на множество мелких кусочков и обломков обшивки — вероятно, у пиратов были на борту немалые запасы гранат и бензина…

Никонов, дымя сигаретой и не выпуская из рук автомата, присел на корточки рядом с убитым вожаком бандитов, всмотрелся в спокойное, уже давно мертвое лицо, потом перевел взгляд на Лагодича, с преувеличенной тщательностью стиравшего со штык-ножа следы чужой крови. От сержанта не укрылось, что пальцы рук Сергея заметно подрагивают, а на лице застыли какая-то нехорошая бледность и сосредоточенность.

— Серега! Все нормально… — Друг в ответ только кивнул, не поднимая головы. — Это просто бандиты. Бандиты и убийцы, которые пять минут назад собирались всех нас прирезать как баранов. Читра, а ты мужик! Как мяч в корзину — раз! Получай, фашист, гранату…

Читра озабоченно покачал головой и вопросительно повел рукой в сторону убитых пиратов: мол, с этими-то что делать будем?

— Всех в воду! — скомандовал Никонов. — А вам, мужики, надо сваливать отсюда. Дальше мы сами. Не дай бог эти уроды на острове прознают, что тут произошло с их корешами! Так что, Серега, давай «резинку» на воду, оружие и все остальное, а со шхуной надо прощаться. Мы и так уже мужиков подставили… Еще не хватало Али осиротить — на фига тогда я его спасал? Чтобы потом папашу его угробить? Не, так не пойдет! Как говаривали американские мафиози, «это наше дело!» Коза ностра, понимаешь… Читра, все — уходим мы! Спасибо, брат! А вы теперь дуйте отсюда подальше… И спасибо за все!

Лагодич перевел, и Читра согласно закивал. Потом рыбаки помогли снять со шхуны надувную лодку, и отец Али еще долго всматривался в удалявшихся к островам морских пехотинцев, потихоньку нашептывая пожелания удачи русским парням и через слово повторяя неизменное: «Аллах акбар!»

— Ну, что они там? — Ахмад, беспрестанно вытирая какой-то тряпкой разгоряченное мокрое лицо, нетерпеливо поглядывал через плечо сидевшего перед монитором Фарука на бегущие по экрану строчки. Черные буковки старательно поспевали за черточкой курсора, но перегнать его отчего-то никак не могли.

— Да как обычно… — не отрывая взгляда от монитора, хмыкнул «рыбак». — «Ваши требования будут удовлетворены, но нам нужно время, чтобы собрать такую огромную сумму в наличных… Если вы согласитесь на меньшую сумму, то это могло бы существенно ускорить процесс…» Конечно, время тянут, шакалы! А сами в это время нас пытаются вычислить…

— А если и вправду вычислят? — обеспокоился главарь и в очередной раз вытер пот.

— Это невозможно, друг мой! Мы же общаемся с ними не напрямую, а через хитренькую схемку-цепочку. Извини, но это долго объяснять, да и поймешь ты вряд ли… Не волнуйся, Ахмад, они нас никогда не найдут в этой грязной норке. — Фарук насмешливо повел рукой вокруг, едва не смахнув со стола стакан с апельсиновым соком.

Ахмад покосился на более чем скромный интерьер комнаты, напоминавшей нечто среднее между номером заштатной гостиницы и офисом убогой фирмочки, и неожиданно обиделся.

— Чего это «грязная норка»? Нормальная комната… Ну, что там еще пишут?..

Ахмад, вероятно, очень удивился бы, если бы смог в эти минуты заглянуть в специальный центр связи, прослушки и перехвата одной из спецслужб Сингапура, поскольку там за спиной компьютерщика точно так же маялся в нетерпении невысокий худощавый мужчина в тропической военной форме и беспрестанно теребил спеца, безостановочно бегавшего пальцами по клавиатуре.

— Ну, что там они?

— Адрес электронный, конечно же, липовый… — бесстрастно поведал компьютерщик, не отрываясь от монитора. — А вот квартирку, в которой стоит их компьютер, я, кажется, все-таки вычислил… Вот, смотрите, господин инспектор! Это здесь. Совсем недалеко, кстати, от нас. Так что можете посылать ваших ребят. Есть шанс взять их тепленькими…

Два микроавтобуса в считаные минуты с воем сирен промчались по широким улицам, распугивая встречные и попутные автомобили яркими всполохами проблесковых фонарей и интригуя немногочисленных прохожих, с любопытством провожавших спецмашины с затемненными окнами. За квартал до предполагаемого места нахождения «гнезда шантажистов» маячки и сирены были предусмотрительно выключены, а еще через три минуты спецназовцы в соответствующей экипировке уже блокировали все входы и выходы в указанном подъезде, лифт, а также дверь и окна одной из квартир в самом обычном многоэтажном доме. Дверь с ювелирной точностью снесли с помощью специального удлиненного заряда взрывчатки, и спецназовцы, умело подстраховывая друг друга, короткими рывками проникли в глубь квартиры…

Командир группы мгновенно оценил пустую комнату, мерцающий пыльным монитором потрепанный компьютер на столе и тянувшиеся от системного блока к обычному телефону провода. В комнату заглянул один из бойцов и отрицательно покачал головой в защитном шлеме-сфере. Командир щелкнул тумблером рации, прикрепленной на плече, и вполголоса доложил невидимому начальству:

— Как я и предполагал — пусто. Они нас опять надули! Здесь всего лишь компьютер. Да, подключен через обычный телефон… Что?! Вы думаете… Понял! Все уходим!! Быстро!!!

… — Какой умный мальчик, — ухмыльнулся Фарук, рассматривая на своем мониторе выведенное через веб-камеру изображение компьютера-посредника и командира спецназовцев, спешившего увести из пустой квартиры своих людей, — не прошло и пяти минут, как он сообразил, что нас там нет. М-да, совершенно невозможно работать — никому верить нельзя… Вместо сумок с деньгами — злой спецназ! Но… Интернет — все-таки великая сила! Он может даже вот такие веселенькие штучки проделывать…

Фарук потыкал пальцами по кнопкам с цифрами, набрал код и с улыбочкой легонько стукнул по клавише «Еnter»…

…Прохожие и полицейский на углу испуганно вздрогнули, когда вдруг раздался страшный грохот взрыва и звон разбитого стекла, а сразу после взрыва из окон одной из квартир на седьмом этаже вырвался огромный клуб черного дыма пополам с оранжевым пламенем.

Пожалуй, лишь спецназовцы, оставшиеся у дверей подъезда да около спецавтомобилей, почти точно знали, что произошло в квартире на седьмом этаже…

Ракитин подошел к двум изолированным друг от друга клеткам с лабораторными белыми мышками и, выбирая подходящую кандидатуру, на мгновение задумался. Пожалуй, вот эту… Одна из мышек только что немножко подралась с «сокамерницей» из-за крохотного кусочка сыра, оставшегося от обеда. Сыр мыши удалось отстоять, но съедать честный приз она не спешила: наоборот, старательно делала вид, что этот сыр ее больше ни капельки не интересует, и даже отошла в сторонку на несколько шагов. Однако, стоило сопернице вновь предпринять робкую попытку увести лакомый кусочек, как новая хозяйка товара мгновенно отбросила напускное равнодушие и с нескрываемым удовольствием еще разок задала трепку более слабой воровке. Ракитин мог бы поклясться, что ясно видел насмешливое злорадство в блестящих глазенках хитрой твари и даже некое подобие ехидной улыбочки, мелькнувшей под редкими белыми усами…

— Вы знаете, Танечка, чем больше я за этими тварями наблюдаю, — разговаривая с помощницей, в эти минуты что-то колдовавшей над стеклянными емкостями с питательным раствором, профессор ловко отлавливал мышек одну за другой, делал им инъекции, брал на анализ кровь и проводил еще массу каких-то малопонятных непосвященному процедур, — тем меньше понимаю, кто же у кого учится? То ли мы у этих хитрых и наглых разбойников, то ли они так быстро овладевают истинно человеческими навыками унизить, сожрать ближнего, да еще и кайф от этого словить!

— Господин профессор, право же, вы меня удивляете… — насмешливо сказала Татьяна, не отрываясь от работы. — А как же школьные знания о естественном отборе? Сильный всегда уничтожал слабого, лев поедал ягненка, дикий бурьян и сорняки забивали культурные растения… А уж человек-то и вовсе…

— Вот именно! И вовсе… — Ракитин озабоченно разглядывал мышей из второй клетки — там никаких драк за лидерство, соперничества и разбоя не было и в помине, поскольку обитатели этого узилища выглядели вялыми и скучно-больными. — Просто удивительно, насколько тонок налет цивилизации на так называемом просвещенном человечестве! Все эти «добрый день», «будьте любезны» и «благодарю вас» мгновенно улетучиваются вместе со всеми добродетелями, стоит лишь чуть ослабить вожжи закона и страха перед наказанием! А уж если попробовать вырвать у этого «хомо сапиенса, венца творения» кусок изо рта или хотя бы просто отдавить ему ногу, то тут же выныривает дикий зверь с дубиной в волосатых руках, и горе тому, кто подвернется ему под руку!

— Вот-вот, а мы с вами, получается, этому наглому дикарю дубину сами услужливо в руки суем… И дубина эта — ого-го!

— Танечка, — сокрушенно вздохнул доктор, — ну мы же с вами, кажется, договорились! Сколько еще можно?! Извините за грубость, но хрен ему, а не дубину… Ну вот, помяни черта…

…Фарук на этот раз выглядел явно озабоченным, на вопросы отвечал скупо и порой невпопад, да и сам лишь спросил, когда будет готова пробная партия приличного объема.

— Это, конечно, не наше дело, но, уважаемый Фарук, зачем вам так много… материала?

— На свете много больших городов, — уклончиво ответил «рыбак» и, подойдя к клеткам с мышами, поинтересовался: — А почему эти бегают, а те чуть живые? Больные, что ли?

— Это подопытная группа, а рядом контрольная… Если совсем просто, то одних мы заражаем нашим вирусом, других — нет. Условия жизни и пища одинаковы…

— Мыши, кролики, — презрительно взмахнул рукой Фарук, — это все не то. Для чистоты эксперимента вам нужны живые и здоровые люди! Разве нет?

— Простите… — обескураженно развел руками Ракитин. — Люди! Кто же добровольно согласится на такой риск? О чем вы говорите?!

— Я знаю, о чем я говорю! — отрезал «рыбак». — Материал будет, только работайте! Я не отказываюсь от своих обещаний, и вы получите деньги. Много денег! Но результат мне нужен в ближайшие дни! Как можно скорее. Иначе я могу вспомнить и о другом своем обещании…

Бандит указал взглядом на Северцеву и красноречиво чиркнул большим пальцем пониже подбородка. Убедившись по слегка побледневшим лицам русских, что они прекрасно поняли, что именно он имел в виду, Фарук удовлетворенно кивнул и быстро вышел из лаборатории.

— Эдуард, ты думаешь, он ни о чем не догадывается? — Татьяна наклонилась над возившимся с каким-то хитрым медицинским прибором Ракитиным и, обняв его за плечи, прижалась щекой к начинавшей заметно седеть шевелюре. — А если он просто играет с нами, как та мышка с кусочком сыра? И втихомолку посмеивается над наивными дураками, а?

— Это вряд ли… Надеюсь, он не заканчивал Первый медицинский и соответствующую аспирантуру — тогда мы были бы просто ему не нужны! А я, милая моя Татьяна, эту бурсу заканчивал, и не в числе последних, вот так-с… И кое-что у меня уже получилось. Стимул — все-таки великая вещь! В обычных условиях на эту работу у меня ушло бы месяца два, а то и больше, а тут на тебе — несколько дней…

— Поздравляю. — Горькая усмешка тронула губы девушки. — Я боюсь, Эдуард…

— А вот этого не надо! — Ракитин легко поднялся из-за стола, в свою очередь крепко обнял Татьяну и чуть слышно шепнул: — Все учтено могучим ураганом, слышишь? Как говорят в идиотских голливудских фильмах: «Все у нас получится, и мы сделаем это!» Запомни: у нас все будет хорошо! Поняла? Веришь мне? Вот и умница… А этих бандерлогов бояться не нужно. «Паниковский их продаст, купит и еще раз продаст — только уже гораздо дороже!»…

Жизнь ночных джунглей, пожалуй, ничуть не менее насыщена разнообразными звуками и шорохами, чем при ярком свете дня. Поют ночные птицы, носятся жутковатые стаи летучих мышей и тьмы насекомых вроде москитов и бабочек, нежно шуршат травой пресмыкающиеся всех сортов, цветов и размеров, заполошно кричат обезьяны, кто-то торопливо удирает, а кто-то победоносно ревет, настигая беззащитную жертву у водопоя…

Надувная лодка уже больше часа мягко покачивалась на лениво-сонных ночных волнах, и все это время Никонов внимательно рассматривал пристань, лодки, домики и хозпостройки «рыбацкого» поселка, в котором устроили свое тайное гнездо пираты. В зеленоватом свете прибора ночного видения хорошо просматривалась и пустая на вид деревня, и все подходы к расположенному в стороне пирсу, у которого под охраной одинокого часового дремала разбойничья субмарина. Сержант раз за разом внимательно прощупывал взглядом каждый кустик на берегу и наконец-то обнаружил еще одного охранника — там же, недалеко от пирса с подлодкой, у домика, расположившегося почти у самой кромки леса.

— Видно что? — чуть слышным шепотом спросил у командира Лагодич, удерживавший лодку на месте легкими бесшумными гребками коротких весел.

— Причал, катер, домики… На той стороне пирс и лодка подводная, представляешь?! Упаковались, гады, всерьез! Может, у них и самолет есть, блин… Часовых вижу двоих — у пирса и у домика одного. Вроде бы больше не видать… Сдается мне, что в том-то домике наших врачей они и прячут. Света нигде нет — то ли спят все, то ли светомаскировочка у них будь-будь! Короче, Серега, вариант тут один: высаживаемся в сторонке, тихо-тихо идем к тому домику, очень тихо кладем часового и уводим наших бедолаг. Вопросы есть, рядовой?

— А если их в том доме нет? Тогда что? Все хибары проверять будем?

— Ты про интуицию слыхал? Там они, гадом буду! Все, греби потихоньку вон за тот мысок…

Без особых проблем высадились в крохотной бухточке в полукилометре от поселка и, аккуратно нащупывая дорогу среди густо переплетенных лианами деревьев, двинулись к цели. Нетрудно ступать бесшумно по чистому пляжному песочку и гораздо труднее проделывать то же самое в густых зарослях, где непринужденно могут продвигаться разве что дикие кабаны и змеи… Правда, тут морпехам немного повезло: сержант сразу наткнулся на некое подобие расчищенной тропинки, поднимавшейся в гору. Тропинка — вещь, конечно, удобная, но пираты вполне могли приготовить для незваных гостей парочку растяжек, о чем Никонов сразу же предупредил товарища. Потихоньку, след в след, все дальше и выше… Неожиданно джунгли оборвались, тропинка превратилась в довольно-таки широкую просеку, и дальше открылось небольшое плато — этакая плешь на вершине горы, метров на шестьдесят возвышавшейся над деревней. Никонов уже высматривал местечко, чтобы залечь и осмотреть поселок сверху, когда в глаза ударила мощная волна нестерпимо яркого света и чей-то насмешливый голос, усиленный мегафоном, по-английски предложил:

— Велкам, мои маленькие друзья! Кто же в гости ходит тайком, да еще и с оружием? Нехорошо… Оружие бросаем, руки поднимаем! Начнете дергаться — получите пулю!

В подтверждение слов невидимого хозяина острова поверх голов морских пехотинцев ударила длинная пулеметная очередь, прорезая красивым пунктиром трассирующих пуль границу света и тени поверх лучей прожекторов…

Обычный нормальный человек, скорее всего, в данной ситуации присел бы от испуга и быстренько поднял руки вверх. Но солдат спецвойск особого назначения учат другому…

При первой же вспышке прожектора оба морпеха почти синхронно метнулись наземь, мгновенно перекатились в сторону, стараясь прикрыться хотя бы каким-нибудь кустиком или камнем, и каждый выпустил по короткой очереди в сторону прожекторов. Тут же снова последовал длинный откат и еще две короткие очереди. Один слепящий голубоватый луч погас, но второй все так же беспощадно рассеивал ночную мглу и не оставлял Никонову и Лагодичу шансов на спасение. Невидимый пулеметчик дал еще одну очередь — на этот раз пули защелкали по земле почти перед самым носом вжавшихся в густую траву бойцов, после чего вновь раздался уже знакомый голос:

— Похвальная резвость, господа, но несерьезно все это! Мы вас видим вполне отчетливо, поэтому предупреждаю честно: даю вам минуту! А потом… мы не станем играть с вами в глупую войну, а просто забросаем гранатами. Время пошло…

На несколько секунд над поляной повисла тягостная тишина, затем Никонов, понимая, что бандиты их разговора наверняка не поймут, со злым азартом предложил:

— Ну что, Серега, похоже, кирдык нам полный! Покажем им напоследок, как умеет умирать русская морская пехота?!

— Дим, сдохнуть мы всегда успеем… — с несколько неуместной задумчивостью ответил товарищу Лагодич. — Ты вспомни, нас ведь учили не помирать, а задачу выполнять. Если сдадимся, то какой-никакой шанс еще остается… А, сержант?

— Хватит болтать! — забеспокоился невидимый противник. — Ваша минута истекла. Я жду!

В ответ из травы сначала медленно поднялись вертикально два автоматных ствола, потом так же медленно морпехи встали в полный рост и аккуратно положили оружие на землю, после чего подняли руки и отошли на пару шагов назад…

Из облака яркого света с оружием на изготовку вышли несколько человек во главе с толстяком в бейсболке. Бандиты подобрали автоматы пленников, и толстяк, подойдя вплотную к сержанту, с глумливой усмешкой спросил:

— Русские все такие храбрые и такие глупые? Неужели вы думали, что мы спим, как глупые мартышки, и поселок никто не охраняет? Это ты первым стрелял и прожектор разбил?

Ахмад резко дернул плечом, и его кулак вонзился в солнечное сплетение сержанта. Тот непроизвольно согнулся, пытаясь вздохнуть, и через несколько мгновений смог выдавить:

— Ну, сука копченая, будет и на нашей улице грязь…

— Что ты там бормочешь, мальчик? Никак грозишься? Как много, я смотрю, развелось в наших краях смелых и глупых… А ты?! — Толстяк подошел вплотную к молчавшему Лагодичу и ткнул ему в подбородок ствол пистолета. — А ты не хочешь мне угрожать? Трус или умный? Наверное, умный — ведь это ты уговорил его сдаться? Молодец… У меня тоже есть один очень умный помощник — он придумает, что с вами делать. Ведите их в лагерь!

Фарук с нескрываемым интересом рассматривал связанных пленников, поставленных перед ним и толстяком в небольшой комнате, освещенной мягким рассеянным светом настольной лампы.

— Молодые, здоровые… Да еще и русские! Какая удача, однако… Прямо-таки роскошный подарок судьбы! Эй, кто-нибудь! Давайте-ка русского профессора сюда!

Привели Ракитина, и он буквально после нескольких фраз бандитов понял, что за пленники находятся в комнате. «Да, черт побери, крепко не повезло ребятам… Неужели эти двое явились на остров, чтобы выручить нас с Татьяной? А почему только двое? И они всего вдвоем рассчитывали перебить всех пиратов? Или попались только они, а где-то скрываются еще наши солдаты?! Сколько вопросов — и ни одного ответа… Поговорить бы… А как поговоришь, если рыбак этот чертов сразу предупредил, что, если я с ними хоть словом по-русски обмолвлюсь, он сразу их пристрелит?! Да еще и курок демонстративно взвел…»

— Доктор, помните, я обещал вам хороший материал для ваших опытов? — обратился к врачу Фарук. — Вот вам и первая партия. Я хочу, чтобы вы сделали им инъекцию, и тогда мы на деле посмотрим, что вам удалось сделать!

— Уважаемый Фарук… — Ракитин явно растерялся. — Но ведь это очень опасно! Мы можем выпустить джинна на свободу, и тогда вам всем может угрожать смертельная опасность. Ведь вакцины против этого вируса у нас нет…

— Не беспокойтесь, профессор, мы надежно изолируем их. — «Рыбак» ядовито улыбнулся. — Мы ведь не самоубийцы. Понимаю — вам жалко соотечественников… Вот только выбор у вас невелик: их жизни против вашей и жизни милой госпожи. Вы же умный человек, не заставляйте меня снова расписывать ужасные последствия вашего отказа…

— Да, я умный человек, — угрюмо согласился Ракитин. — Я сделаю то, о чем вы говорите… Но предупреждаю еще раз: им в этом случае необходим самый жесткий карантин. Ну, не знаю… какая-нибудь хижина в лесу и никаких контактов с внешним миром!

— Это само собой, доктор, — ненавязчиво напоминая о том, кто здесь все-таки главный, важно кивнул до сих пор молчавший Ахмад. — Делайте, что вам приказано! Идите, берите свои шприцы и прочие причиндалы, а мы пока мальчиков спеленаем понадежнее, чтобы они дергаться не вздумали.

Тонкая игла впилась в мускулистое плечо, и пластмассовый поршень легко скользнул внутри прозрачного шприца, вгоняя в мышцу кубик мутноватой жидкости. Никонов с ненавистью покосился на руку доктора, на минутку прижавшего к месту укола ватку, смоченную спиртом. Ишь, как заботится, сволочь! Еще и предупредил, чтобы мышцей не дергал — мол, иглу сломаю и мышцу порву… А что толку дергаться, если руки за спиной наручниками скованы, а ноги к ножкам стула прикручены?! Ну, дураки, ох и дураки! Спасать «соотечественника» бросились, два идиота, и как два последних лоха вляпались. Позор на весь Тихоокеанский флот!

— Серега, как думаешь, что они нам всобачили, а?

— Да вряд ли витамины. Боюсь, сержант, кранты нам! Отбегались, мальчики…

— А ну, заткнитесь там! — прикрикнул на морпехов Ахмад и приказал гурьбой вошедшим в комнату своим подчиненным: — Развяжите им ноги и отведите в дальнюю, пятую пещеру. Четверо останетесь там. Глаз с этих мальчишек не спускать! О каждом слове, вздохе и движении сразу докладывать мне!

— О каком «слове», Ахмад? — насмешливо прищурился «рыбак». — Они ведь и по-английски ни одного слова, кроме «мани», не знают, не то что по-русски! И где ты откопал таких…

— В лесу! Зато надежные и преданные… — Ахмад посмотрел, как Ракитин тщательно упаковывает использованные шприцы, чтобы затем сжечь их в муфельной печи, лукаво улыбнулся и добавил по-английски: — И очень дешевые! Если они сдохнут вместе с русскими, то невелика потеря — я вместо них в любой момент еще десяток найду…

— Они обязательно «сдохнут», как вы изволили изящно выразиться, — мрачно сказал не без доли мстительного злорадства Ракитин. — Так или иначе, им придется контактировать с пленниками, и они почти наверняка заразятся!

— А вот это уже не ваша забота, доктор! — отрезал Фарук. — Если ваша зараза что-нибудь да стоит, то мы очень скоро это увидим. А потом проведем «дезинфекцию» пещеры: и трупы, и все остальное выжжем огнеметом! Огонь — лучшее средство от любой инфекции, не так ли?..

Первым начал сдавать Лагодич. Уже через два часа Сергей почувствовал, как в теле поднимается с детства знакомая жаркая волна температуры. Вот только в том далеком детстве была самая обычная простуда с красивым и загадочным названием ОРЗ или банальный грипп какой-нибудь. Несколько дней отдыха от опостылевших школьных занятий — и вся болезнь. А тут, похоже, дела посерьезнее… Волна жара сменилась ознобом, да таким, что зубы непроизвольно начали выбивать довольно отчетливую барабанную дробь. Вот тебе и тропики, мелькнула забавная мысль, зуб на зуб не попадает! Черт, одеяльце бы ватное или шинелишку какую на худой конец… Говорят, что в Афгане наши ребята когда-то тоже так мучились — днем жарища за сорок, а ночью — холод собачий. Кажется, это называется резко континентальный климат. Ох, худо-то как…

— Дим, ты как там? — преодолевая дрожь, спросил молча смотревшего в одну точку друга.

— Дрянь дело… Температура вроде и какой-то колотун трясет. — Сержант зябко обхватил руками себя за плечи и сочувственно оглядел Лагодича. — А тебе, вижу, что-то совсем хреново. Ох, лепила, ну, удружил, земеля… В глотке пересохло. Эй, урюки! Воды дайте!!!

На пороге пещеры возник один из конвоиров и, клацая затвором винтовки, что-то сердито сказал на каком-то местном наречии.

— Че ты квакаешь там?! Воды дай! Уотер, вассер, ферштеен?! Серега, скажи ты этому барану по-английски!

— Он… не… понимает… все равно, — вяло отмахнулся Лагодич, чувствуя, что еще немного и он, наверное, потеряет сознание.

Отчаявшись объяснить словами, Никонов снова заорал и, когда часовой вновь появился, начал показывать знаками, что они просят хотя бы немного воды. Часовой молча удалился, потом сержант расслышал треск рации где-то поблизости и чей-то разговор на непонятном наречии. Еще минут через пять часовой снова вошел в пещеру и, с опаской поглядывая на пленников, поставил перед каждым из них по большой пластиковой бутылке с водой, после чего так же молча удалился. Димка торопливо скрутил пробку с горлышка и, едва не захлебываясь, начал жадно пить. Перевел дух и снова приложился к горлышку. Потом облегченно выдохнул и с тревогой посмотрел на Сергея — тот привалился к стене, прикрыл глаза и что-то едва слышно торопливо бормотал.

— Серега, ты чего? Во, попей — эти гады воды дали! Черт, да он же бредит…

Прошло еще не то два, не то три часа, и у сержанта Никонова тоже начался жаркий бред, прерываемый короткими проблесками сознания, после которых он вновь проваливался в какую-то плавающую черную мглу…

…На следующий день, едва солнце поднялось над поселком, Фарук по рации связался с охранниками, приставленными к русским морпехам, и поинтересовался у старшего, как себя чувствуют пленники.

— Плохо, господин, — взволнованно сообщил старший, в задумку начальства, естественно, не посвященный и, по-видимому, опасавшийся, что за потерю пленных ему с товарищами может здорово влететь от хозяев, которые из множества видов наказаний для нерадивых и провинившихся предпочитают самое незамысловатое — пулю в лоб. — Лежат, иногда бредят немножко… Мы им, когда вы разрешили, воды давали, но все равно, по-моему, им очень плохо. Я осторожно подошел, лоб одному пощупал — совсем холодный и мокрый… Боюсь, господин, что они умрут, очень скоро умрут… Наверное, у них малярия. Что нам дальше делать?

— Ничего! Просто не спускайте с них глаз. — Фарук довольно улыбнулся и даже прищелкнул пальцами, выслушав столь приятное известие. — И от пещеры — ни на шаг! Лично мне головой ответишь! Все, конец связи…

Ахмад, внимательно слушавший разговор «рыбака» с охранником, подождал, пока Фарук щелкнет тумблером, отключая рацию, и спросил:

— Что там у них? Как наши новые «мышки»?

— Мышки вот-вот откинут лапки, — подмигнул толстяку Фарук. — Уже холодненькие и едва дышат. Ай да профессор! Все-таки я в нем не ошибся. Он помогает нам из воздуха делать тяжеленькие золотые слитки… Такого талантливого алхимика нужно беречь как зеницу ока! Ни один волос не должен упасть ни с его умной головы, ни с красивой головки мисс докторши, которой, по-моему, этот доктор очень дорожит, и не только как хорошей помощницей… А это дает нам дополнительный козырь. Так что он старательно будет делать все, что мы ему прикажем…

— А с «мышками» что?

— Да ничего. Вечером пошлем туда людей с огнеметом. — Фарук испытующе глянул на главаря пиратов. — Охранников тоже придется убрать и сжечь — мы не можем рисковать! Наверняка и они уже заражены.

— Без проблем, — легко согласился Ахмад. — Я уже сказал, что мне стоит только свистнуть — завтра на их место прибегут новые любители легких денег и сладкой жизни…

— Ну, не такие уж у нас и легкие деньги, — возразил «рыбак». — Кусок сладкий, но в нем частенько попадаются горячие пули. А вот если у нас в руках будет такая замечательная штука, как вирус нашего русского доктора, то мы сможем без особого труда заработать намного больше, чем гоняясь по этим водам за торгашами и контейнеровозами! Риск — вещь, конечно, иногда приятная, но зачем подставлять голову под пули, если можно ковать звонкую монету, посиживая со стаканом хорошего виски в надежном убежище с хорошим кондиционером?

— Ты умный человек, Фарук. — Ахмад важно кивнул, затем улыбнулся, пряча глаза в узеньких щелочках век, и выразительно потер толстыми пальцами. — Много денег — это всегда хорошо. Но и без риска скучно. Разве тебе нравится пресный рис без соусов и приправ?! В нашем деле есть еще одна очень приятная вещь — власть. Я одним движением пальца могу послать на смерть любого из этих придурков. А пленники? Что может быть слаще тех минут, когда ты знаешь, что их никчемные жизни в твоих руках и ты можешь сделать с ними все, что только захочешь? Как отважный и сильный волк с глупой дрожащей овцой! В эти мгновения ты — почти Аллах, Будда и Исса!

— Не кощунствуй, дружище, не стоит… Хотя я хорошо тебя понимаю — ты говоришь о вещах, приятных каждому настоящему воину и мужчине. — Фарук дружески похлопал бандита по руке и понимающе улыбнулся, хотя в мыслях промелькнуло совсем другое: «О великие боги, ну как этот кровожадный урод смог стать вожаком в этой стае недоумков? Нет, ребята, с вами мне не по пути… Хочешь и дальше гоняться со своей стаей чумазых шакалов по этим вонючим лужам за торгашами — пожалуйста! А у меня другие планы…»

Экваториальное солнце, проделавшее длинный дневной путь, потихоньку скатывалось к горизонту и готовилось вот-вот свалиться куда-то за черную кромку джунглей. Но наступивший вечер, как и всегда в это время года, не принес желанной свежести и облегчения от влажно-удушливого дневного жара тропиков, зато в лице одного из бандитов, дежурившего у радарной системы, принес Ахмаду и Фаруку малоприятное известие, несколько изменившее их планы. Дежурный прислал к начальникам одного из пиратов, и тот, задыхаясь после недолгой пробежки, взволнованно сообщил:

— Там это… Радар! Шамсуддин говорит: восемь целей! Он говорит, что это, наверное, вертолеты. Военные. К нам летят!

— Объявляем тревогу? — озабоченно вскинул бровь Ахмад и вопросительно посмотрел на «рыбака». — Если это военные вертушки и летят сюда по наши души, то я лично очень хотел бы оказаться как можно подальше отсюда. Я видел, знаю, как они работают…

— Сначала надо удостовериться, что Шамсуддину эти восемь злых джиннов не привиделись. А впрочем, давай поднимай всех! Я схожу, сам взгляну на этот радар, а потом мне нужно будет проверить лабораторию. Если какая заваруха случится — ты тоже, ни минуты не медля, беги к лаборатории! Поверь, дружище, так надо…

…Несколько боевых вертолетов огневой поддержки, заходящие для атаки на цель со стороны солнца, — это завораживающе красивое зрелище. Когда вертолет нащупывает наземную цель и выпускает по ней десятки огненно-дымных ракет, когда он поливает из пулеметов и пушек мечущиеся среди адского грохота, пламени и дыма разрывов жалкие фигурки людей — это впечатляет даже на экране телевизора, когда мы смотрим очередной боевичок. Пилоты просто делают свою работу, которой их обучили в летном училище, и тоже отчасти находятся по другую сторону экрана, отделенные от происходящего на земле прозрачным бронестеклом фонаря кабины и надежно изолированные от посторонних звуков сферой летного шлема… Те же, кому посчастливилось каким-то образом уцелеть среди моря огня, грохота и черного дыма, среди шквала пуль и осколков, рвущих в клочья все живое и мертвое, вполне искренне уверены, что уж они-то точно знают, как на самом деле выглядят ад и смерть.

— Внимание, всем экипажам! Я — полста первый! Трехминутная готовность! — Командир эскадрильи посмотрел на мерцающий дисплей одного из бортовых компьютеров, где в уголке подмигивала ярко-красная табличка и попискивал сигнал тревоги, — электроника подсказывала экипажу, что вертолет вошел в зону действия наземного радара. — Подходим к цели… Похоже, нас засекли и, вполне возможно, попытаются сбить. Перестраиваемся и заходим на атаку. Все машины работают по целям, как и планировалось — изменений никаких. Полста третий и полста восьмой, держитесь на флангах и, если что, мгновенно давите огневые точки! Еще раз напоминаю задачу: все машины должны благополучно вернуться на базу, а на острове не должно остаться в живых никого! Ни одного живого муравья, не говоря уже о каких-то грязных бандитах… Вижу цель! Командиры экипажей, доложите готовность…

Впереди на серебристой морской поверхности уже отчетливо виднелась зеленая полоска острова, еще через десяток секунд уже можно было невооруженным глазом рассмотреть пристань с пришвартованным катером, серые полоски растянутых на кольях сетей, несколько домиков, прятавшихся в тени длиннолистых пальм. Вертолеты отработанным маневром выстроились в линию, почти синхронно изменили угол наклона и, снижаясь, пошли к земле, отстреливая в стороны ракеты тепловых ловушек. Пилоты привычно откинули на рукоятках штурвалов защитные крышечки и почти одновременно нажали кнопки с короткой надписью «Пуск» — хищные стаи смертоносных ракет рванулись к земле…

Три десятка вооруженных людей против восьми боевых вертолетов — это явно маловато. Да и обычное стрелковое оружие вроде пистолетов и автоматов никак не может сравниться по мощи с крупнокалиберным пулеметом и ракетой, легко разносящей в клочья грузовик…

Пираты проявили похвальную организованность и дисциплину и по первому же сигналу тревоги рассыпались по заранее оборудованным укрытиям, откуда можно было вести огонь по нападающим, — в армии это называется «занять свои места согласно боевому расчету». Кто-то укрылся в густой тени деревьев, кто-то занял позицию под прикрытием не очень-то надежных стен легких домиков, а человека три-четыре приготовились к отражению налета, расположившись прямо на палубе катера, где на турели был установлен крупнокалиберный пулемет, настороженно поводивший устремленным в небо длинным хищным стволом.

Первыми же ракетами катер пиратов был разнесен в щепки, грозный пулемет даже не успел израсходовать и половины ленты. Пулеметчик еще жал на гашетку, торопливо захватывая в прицел ближайший вертолет, когда катер словно взорвался изнутри, разваливаясь на куски и окутываясь облаком огня и черного дыма. Еще несколько ракет угодили в пристань, домики и хозпостройки, смешивая горящие обломки с облаками гари, пыли и песка, взметавшихся в воздух при каждом взрыве.

Вертолеты с ужасающим ревом и грохотом пронеслись над поселком, не переставая поливать огнем из авиапушек и пулеметов всё и вся, что только попадало в поле зрения прицельных устройств. Шквальный ветер, порождаемый мощными винтами, взметал тучи пыли и песка, беспощадно трепал и пригибал чуть ли не к самой земле лохматую зелень джунглей. Казалось, что внизу, на объятой огнем и ужасом земле, уже не могло остаться ничего и никого, кто мог бы оказать хоть какое-то сопротивление смертоносному натиску винтокрылых машин! Но это только казалось. Когда вертолеты уже промчались над деревней и уходили для разворота на второй заход, из-под густых крон крохотной банановой рощицы выскочил один из пиратов и быстро присел на одно колено, прилаживая на плече длинную трубу «Стингера» и наводя прицел на один из уходивших за кромку леса геликоптеров. Мощный хлопок — и ракета устремилась вдогонку за вертолетом, жадно нащупывая умной электроникой струю раскаленных газов, выброшенную его двигателем. На какое-то мгновение показалось, что вертолет сможет отвлечь, обмануть ракету веером тепловых ловушек, но огненный снаряд все-таки нашел именно ту цель, за которой охотился: вертолет мгновенно окутался оранжево-черным облаком взрыва и рухнул в джунгли… Еще через секунду бандита буквально разнесло в клочья пулеметной очередью с борта «полста восьмого», барражировавшего на окраине поселка и пытавшегося отслеживать и давить любые огневые точки, попадавшие в поле зрения экипажа и аппаратуры, но было уже поздно — группа одну из боевых машин все-таки потеряла вместе с экипажем.

— Я полста первый! Полста третий, полста восьмой, какого черта! Как они смогли?! Куда вы там смотрите, черт вас возьми!!!

— Я полста восьмой. Командир, у них «Стингеры»! Мы просто не могли ничего сделать…

— Еще одна сбитая машина — и я лично сорву с вас погоны! Будете гайки крутить и аэродром подметать!! Как поняли, полста восьмой?

— Вас понял, командир! Есть больше ни одной сбитой машины…

И действительно, группа сделала еще два захода на цель, но потерь больше не было, хотя у бандитов, кроме «Стингеров», неожиданно обнаружилась еще и чуть ли не самая настоящая зенитная установка из двух спаренных крупнокалиберных пулеметов, замаскированных в какой-то полуразрушенной халупе. Только вот действовала эта огневая точка совсем недолго: пулеметчик успел дать всего несколько очередей и даже злорадно расхохотался, когда вполне отчетливо увидел, как пули высекают искры из корпуса стремительно выраставшего в прицеле вертолета, но в то же мгновение страшный взрыв разметал в стороны и обломки покореженных пулеметов, и останки пулеметчика…

Еще через пять минут эскадрилья сделала контрольный облет острова и, не обнаружив ни малейших признаков присутствия кого-либо из уцелевших в устроенном ими огненном вихре, круто развернулась и ушла на базу. Теперь была очередь за спецназом, который обшарит опустевший, изуродованный остров и добьет все живое, что могло каким-то чудом выжить в этом рукотворном аду, устроенном среди яркой зелени джунглей под обжигающим тропическим солнцем, медленно плывущим в нежно-голубом небе. Вопреки пожеланию командира эскадрильи, черных и злых муравьев на острове осталось много, и теперь они торопливо и деловито бегали по мертвым, застывающим лицам, заглядывая в остекленевшие глаза тех, кто еще недавно мог горделиво именовать себя «грозой южных морей»…

Именно в этот вечер недобрая судьба готовилась руками Фарука окончательно вычеркнуть из списков живых четверку темных, малограмотных охранников, приставленных к пещере в полумиле от основного лагеря пиратов. Причем выбор способов, которые должны были помочь четверым бандитам, числившимся, если воспользоваться терминологией итальянских мафиози, в пехоте, перенестись в рай, где их встретили бы обольстительные гурии и еще масса приятных вещей, был довольно обширен. Фарук рассудил, что если охранники, это дешевое пушечное мясо, не загнутся вместе с русскими морскими пехотинцами от действия неведомой опасной заразы, то придется потратить на них несколько обычных пуль, а окончательную точку можно будет поставить с помощью огнеметов… «Рыбак» отнюдь не собирался рисковать собой и основным составом банды, поэтому после окончания эксперимента с русскими готов был пожертвовать пехотинцами Ахмада без малейшего сожаления и каких-либо колебаний. Пехота есть пехота — такого добра в местных краях предостаточно… Но, поскольку судьба все-таки дама и ей, конечно же, свойственны некая капризность и непредсказуемость, то и участь охранникам она приготовила несколько иную, чуточку отличавшуюся от планов Фарука. Судьба порой любит легонько щелкнуть по носу излишне самоуверенных и ненавязчиво намекнуть, что над ней в этом мире не властен никто! Никому и никогда не удастся даже краешком глаза заглянуть в потрепанную книгу судеб, чтобы узнать свой день и час расставания с суетной жизнью на этой грешной земле…

…В первые мгновения сержант Никонов, вынырнувший из жаркого и душно-темного забытья, подумал, что он, вероятно, все еще спит и снится ему какая-то война: крики, выстрелы, взрывы… Однако тут же до него дошло, что, оказывается, чувствует он себя неожиданно вполне прилично, соображает прекрасно и о недавней болезни напоминают лишь легкая слабость в теле и едва слышный тихий звон в голове. Сержант попробовал пошевелить руками-ногами — все в порядке… Так, а ведь и правда там какая-то заваруха! Вот, вполне отчетливо слышно: пулемет лупит, автоматные очереди, а это… ну, этот могучий рев и лопочущий звук работающих винтов вертолетов он ни с каким другим не спутал бы. Что ж там, на воле, творится-то? И охранники, как куры перепуганные, кудахчут что-то по-своему…

— Серега! Сере-ега… — Никонов встряхнул товарища за плечо, и тот, к радости сержанта, почти сразу же открыл глаза, и взгляд Лагодича был вполне осмысленным. — Слышь, Сергей, там у них что-то творится… вроде как война! Наши? Так у наших вертолетов нет, а там, по-моему, точно какие-то «крокодилы» работают! Ты как, ластами шевелить можешь?

— Да вроде могу, — прислушался к ощущениям в теле Лагодич. — Мокрый весь, как крыса, да вялость какая-то, а так… ничего… А ты что задумал-то?

— Да есть мыслишка… Пока осторожненько выглянуть, а там видно будет. Может, и придумаем что. Тсс!..

Со стороны входа неожиданно послышались торопливо шаркающие шаги, и Лагодич вновь прикрыл глаза и якобы обессиленно откинул голову в сторону, а сержант метнулся к стене и, напружинив тело, ждал, кто же войдет в наполненную полумраком пещеру. Охранник с винтовкой «М-16» быстро вывернулся из-за стены, у которой притаился Никонов, и с ходу словно напоролся горлом на стальную трубу шлагбаума: сержант резко дернулся навстречу часовому и буквально снес довольно-таки мелкого мужичонку, срабатывая выпрямленной и напряженной рукой «на противоход». Тело охранника на мгновение зависло в воздухе, потом голова и плечи с глухим стуком шмякнулись о каменный пол, а ноги подлетели вверх. Никонов тут же резко присел на колено и коротким и резким ударом под ухо добил противника. Еще через секунду сержант уже держал в руках «М-16», и на лице его появилась торжествующая улыбка.

— Серега, подъем! Видел американочку? Трофей! Ну, брат, теперь мы больше не лоханемся. Хорош, посидели-полежали в плену! Теперь мы им устроим…

— Надо сначала глянуть, кто там сейчас шороху наводит, — рассудительно сказал Лагодич и встал, неуверенно и осторожно двигая руками и ногами. — Слушай, а ничего — я-то думал, что нам точно конец придет… Ну, что, глянем, что там за Пёрл-Харбор?

Осторожно выглянув из-за камней, прикрывавших вход в пещеру, морпехи увидели такое, что Лагодич ошарашенно присвистнул, а Никонов свои ощущения передал несколькими очень емкими словами, которыми в обычной обстановке старался не злоупотреблять.

Вертолеты как раз делали второй заход, деловито превращая все живое на острове в мертвое, а недвижимость — в щепки и пыль. Дополнительно с геликоптеров сбросили немалое количество напалма — мерзкой и страшной вещи, которая умеет гореть даже под водой. Внизу царил настоящий ад: взрывы, беспорядочная стрельба, дым, пыль, море огня — все смешалось в каком-то бесовском вихре! Сергей, несмотря на приличное расстояние, вполне отчетливо увидел, как один из пиратов, облепленный ярко горящим напалмом, с невероятной быстротой мечется между развалин, падает и катается по земле, пытаясь сбить пламя. И все это время несчастный кричал — отчаянно, дико и страшно, так, что этот крик порой перекрывал даже шум боя. Вот снова вскочил… но, пробежав всего пару шагов, упал и больше не двигался. Лагодич непроизвольно поежился, поскольку хорошо знал, что напалм можно потушить, только полностью лишив огонь доступа кислорода, как знал и то, что после таких ожогов не выживают…

Охранники, отчаянно жестикулируя, громко переругивались друг с другом; вероятно, никак не могли определиться, что же им делать: бежать туда, где внизу кипел и грохотал бой, или благоразумно переждать заваруху в относительной безопасности вблизи пещеры… Тем более что от караульной службы их вроде бы никто и не освобождал…

Сомнения ругавшейся троицы разрешил Никонов. Тремя точными выстрелами из «М-16» оживленной дискуссии был положен конец. Лагодич тут же подхватил выпавшее из рук пиратских пехотинцев оружие, и теперь если бы метавшиеся в полумиле отсюда бандиты надумали бежать спасаться именно в этой пещере, то их ждала бы довольно-таки неприятная неожиданность. Вместо надежного укрытия их встретила бы огнем теперь уже чужая крепость, которую Никонов и Лагодич, почувствовавшие в своих руках настоящее боевое оружие, твердо были намерены защищать ничуть не хуже, чем советские пограничники, бившиеся в далеком сорок первом за крепость Брестскую…

Морпехи вполне отчетливо видели все, что происходило на территории поселка. Видели, как взлетают на воздух обломки хрупких домиков, как мечутся в огненном аду бандиты; видели, как точными попаданиями ракет были уничтожены катер вместе с причалом, и многое другое, хотя и захватили, по сути, уже окончание боевой операции сингапурских ВВС. Казалось, что там, внизу, ничто не могло уцелеть и уж тем более никто не мог выжить. При взгляде на то, что осталось от поселка, возникала полная уверенность, что там перепахан, взорван и расстрелян каждый сантиметр земли…

Но, как вскоре оказалось, мертвая и выжженная земля была не такой уж и мертвой!

Первым группу пиратов, выскочившую из-под прикрытия густых зарослей на правой стороне поселка и россыпью устремившуюся к спасительной пещере с многометровыми стенами, недоступными огневой мощи вертолетов, заметил Сергей и, толкая сержанта, объявил:

— Действие третье: те же и семеро статистов, изображающих пиратов Флинта… Нет, не семеро! Вроде восемь…

— Сюда прутся. Ну-ну… — Никонов вставил в винтовку новый, полный магазин, передернул затвор и нехорошо ухмыльнулся: — Давайте, ребята! Сейчас мы вам устроим… Серега, как ты там говорил… про этот… ну да, Пёрл-Харбор! Счас мы вам… Халхин-Гол и Сталинград…

Сержант неторопливо поймал в прорезь прицела одну из бегущих фигурок, на мгновение задержал дыхание и плавненько потянул указательным пальцем спусковой крючок…

Серебристая луна привычно расстилала на черной поверхности моря сверкающую дорожку, которая подрагивала на мелкой ночной зыби и рассыпалась на множество мелких полумесяцев, звезд и мерцающих лучиков, казавшихся временами точным отражением неимоверного количества ярких звезд, молчаливо-загадочно дрожавших в темном южном небе. Если в такую ночь пристально всмотреться в необъятно-высокий купол звездного неба, то очень легко себе представить, что все блага и недостатки цивилизации, малые и большие города с их миллионами суетливых жителей — все это смешная выдумка и на свете нет ничего, кроме этого моря, звезд, тишины и жутковатого космического одиночества… Однако даже в самых безлюдных местах планеты цивилизация порой напоминает о себе самым неожиданным образом. Вот и в этой тихой бухте, защищенной с трех сторон высокими, почти до самых вершин поросшими зеленой путаницей джунглей горами, вода неожиданно тихо взбурлила, и на поверхность медленно вынырнула высокая труба перископа. Замерла, повернулась вправо-влево, вновь замерла и стала вырастать из моря. Вскоре на поверхности появилась черная рубка подводной лодки, блестящая от стекающей с ее корпуса морской воды. Вслед за рубкой вытянулся почти до самой ватерлинии и корпус, в очертаниях которого военный моряк безошибочно определил бы субмарину «мелкого класса типа «Тритон». Некоторое время мини-субмарина, так и не включившая ни один из стояночных огней, хранила загадочное безмолвие, лишь слышалось тихое журчание последних струек забортной воды, возвращавшейся в море, потом в тишине отчетливо лязгнул металл, и верхний люк рубки откинулся, выпуская людей из тесного и душного нутра лодки на вольный воздух и простор. Если, конечно, духоту тропической ночи можно назвать «вольным воздухом», а узкую и далеко не стометровую прогулочную палубу — «простором»…

Первым из черного провала рубки выбрался Ахмад в своей неизменной бейсболке, легко спрыгнул на доски палубного настила, с удовольствием потянулся и, шумно посапывая, принялся вытирать мокрое лицо и толстую шею. Следом появился «рыбак», медленно покрутил головой, подозрительно прислушиваясь к окружающей тишине, и только убедившись, что явной опасности вроде бы нет, закурил и небрежно бросил Ахмаду:

— Пусть твои нукеры и русских выпустят подышать. Отсюда, ха-ха, не сбегут…

Бандит повернул голову в сторону рубки и коротко отдал приказ, после чего на палубу осторожно спустились Ракитин и Северцева. Ракитин тут же достал сигареты и, чиркнув зажигалкой, окутался светлым облачком душистого дыма. Татьяна молча стояла рядом, непроизвольно стараясь отодвинуться подальше от бандитов, и просто дышала, отдыхая от тяжелых «ароматов», витавших внутри субмарины. Красоты ночного неба и моря безмерно уставшую девушку, похоже, совершенно не трогали — как, впрочем, и профессора, занятого своими мыслями, и мысли эти были о вещах отнюдь не самых радостных…

Едва выслушав сообщение о том, что к острову приближаются боевые вертолеты, Фарук, обладавший поистине звериным чутьем на опасность, мгновенно понял — это конец. О мощи ракетно-бомбового удара он имел весьма приблизительное представление, но и этого было вполне достаточно, чтобы понять, что на острове не уцелеет никто и ничего. Именно поэтому в первую очередь Фарук бросился в лабораторию и прямо с порога крикнул недоуменно смотревшим на него русским врачам:

— У вас минута, от силы — две! Берите готовые штаммы, вы, профессор, свой ноутбук и — за мной! Быстрее!! Сейчас здесь будет ад. Мисс, да поторапливайтесь вы!!!

Ахмад с частью экипажа уже находился на пирсе, прикрытом с воздуха маскировочной сетью. С поспешностью, сделавшей бы честь и кадровым подводникам, Ахмад со своими людьми и Фарук с русскими врачами скользнули в тесное нутро лодки, хлопнул-лязгнул тяжелый люк, и тут же мягко заурчали электромоторы. Лодка покинула пирс, набрала забортной воды в балластные цистерны и сработала на погружение ровно за полминуты до того мгновения, когда пилоты вертолетов нажали на кнопки «пуск»… Судьба тех, кому не хватило места на субмарине, тех, кто оставался на острове и, по всей видимости, неминуемо должен был погибнуть, ни капитана, ни Фарука нимало не волновала.

— Ну что же, глубокоуважаемый советник. — Ахмад заговорил по-китайски, уверенный, что русские, весьма сносно объяснявшиеся по-английски, этого языка не знают, и тон его был весьма раздраженным — пиратский капитан и не думал скрывать свое недовольство главным советником. — Похоже, что этот бой мы проиграли. Эти сингапурские крысы в галстуках нас перехитрили. Они и не думали отдавать нам выкуп! Пока мы сладко грезили о будущих миллионах, которые вот-вот должны были упасть в наши руки, они заговаривали нам зубы и готовили спецоперацию. Базы нет, людей нет… Ничего нет, кроме этой посудины! И что ты мне теперь посоветуешь? С истинно китайской мудростью приплясывать и радоваться, что я пусть и нищий, но живой?!

— Мысль, кстати, совсем даже не глупая. — Со стороны могло показаться, что Фарук даже и не заметил ни раздраженности, ни явного недовольства главаря. «Рыбак» задумчиво выщелкнул в воду окурок и мягко улыбнулся: — Разве так плохо быть живым, Ахмад? Мертвый ведь не заработает ни цента, да и зачем он ему… Если нас нащупали спецслужбы, то все равно вскоре накрыли бы всех. Кое-какие деньги у нас на счетах есть, и ты это прекрасно знаешь. Люди? Это не проблема! База? Да мало ли в этих водах укромных островков — выбирай любой! Только зачем, Ахмад? Разве нет других способов заработать хорошие деньги?

— Ты сейчас про их пробирки говоришь? — кивнул в сторону настороженно примолкших русских толстяк. — Один раз уже «заработали», шайтан их разорви вместе со всеми лабораториями и заразными крысами! Да, по-моему, лучше бы их ракетой с вертолета накрыло, а не наших людей. Толку с них… одна пустая возня!

— Их пробирки, о которых ты с таким пренебрежением говоришь, таят в себе миллиарды! Разве на свете только один большой город? Их много. В следующий раз мы не ошибемся… Хорошую, крупную рыбу может поймать только очень терпеливый рыбак, — убеждал разворчавшегося командира Фарук, все еще уверенный в действенности своей затеи. — Если первая сорвалась с крючка, это ведь не значит, что больше никто и никогда не клюнет… Надо просто взять другой крючок и поменять наживку!

— А если ты все делаешь правильно, но приходит какой-нибудь дурак, распугивает твою рыбу и рыбалку срывает, тогда что?

— А вот наглого и самоуверенного дурака надо наказать! — закаменел лицом «рыбак». — Месть для настоящего мужчины слаще рыбалки и многого другого… Я думал об этом, Ахмад. И, если ты не против, именно сейчас мы прогуляемся в этой замечательной субмарине в сторону прекрасного города Сингапура…

— Вот сейчас ты хорошие слова сказал, уважаемый, правильные. — Толстяк по-дружески хлопнул товарища по плечу и повеселевшим голосом приказал уже по-английски: — Всем покинуть палубу! Мистер Ракитин, мисс… прошу вас! Приготовиться к погружению!

…Через несколько часов субмарина вновь всплыла почти в такой же крохотной бухте и, по-прежнему не зажигая никаких огней, стала на стоянку в надводном положении. Буйные заросли высоченных пальм с длинными резными листьями, перевитые неисчислимыми плетями ползучих лиан и прочих растений-паразитов, нависали над бухтой и прикрывали бандитское судно не хуже самой современной маскировочной сети. Под покровом темноты на воду спустили надувную лодку с японским мотором «Ямаха» на корме, в которую уселись толстяк Ахмад, один из матросов и Фарук, бережно пристроивший в лодке небольшой металлический кейс. Лодка на малом газу забормотала мотором и отправилась в неизвестном направлении…

В это же самое время между Ракитиным и Татьяной произошел короткий разговор, который доктор и девушка вели осторожным шепотом, очевидно, опасаясь подслушивания, хотя и знали, что на этом судне по-русски не говорит никто. Разговор велся в крохотной каютке, в которой пираты устроили для пленников одновременно и «гостевой номер», и тюремную камеру.

— Этот… Фарук забрал все пробирки с материалом. И что ты теперь собираешься делать? Я помню, что ты тогда говорил мне… — Татьяна на секунду прервалась и тревожно прислушалась — ей показалось, что за металлической дверью кто-то есть…

— Да нет там никого! — сердито отмахнулся Ракитин. — Фарук с этим гадом куда-то, по-моему, уехали, а без них все эти уроды пиво хлещут, травку курят да спят по углам. Только на палубе двое часовых шляются — я видел, когда курить ходил, так что не сбежишь, смешно и пытаться…

— Но без вируса ничего ведь не получится!

— Ну, — вдруг хитро подмигнул доктор и улыбнулся, — положим, забрал он далеко не все… Чтобы русский мужик да без заначки остался?! Ага, счас!

И так по-детски непосредственно и хвастливо прозвучало это мальчишеское «ага, счас!» из уст солидного ученого, что Северцева, несмотря на всю серьезность их нынешнего положения, непроизвольно прыснула беззвучным смехом и на какой-то короткий миг вновь превратилась в ту самую хорошенькую и смешливую студенточку Танечку, в которую в какой-то прошлой жизни влюбился доктор и перспективный ученый Ракитин.

— Ты хочешь сказать, что…

— Да! — Ракитин вздохнул и осторожно обнял Татьяну. — Все, что я задумал, я постараюсь исполнить. Но, как говорил кто-то из наших юмористов, «но позже!».

— Ты опять все перепутал. — Северцева чуть отстранилась и осторожно провела по заросшей многодневной щетиной щеке ладошкой. — По-моему, там говорилось о том, что женское «нет» — это «да», но — позже…

— А что ты мне скажешь, прекраснейшая из прекраснейших, Звезда Востока моя? — Доктор нежно привлек девушку к себе.

— Звезда скажет «да», но — позже, когда весь этот страшный сон останется позади…

— Да-а, поработали ребятки на славу. — Сержант Никонов поморщился и осторожно перешагнул через истерзанный, обгоревший труп одного из бандитов, погибших во время недавней бойни, устроенной вертолетами сингапурских ВВС. — Пожалуй, не хуже наших «черных акул». Ну ты посмотри — ни одного домишки не уцелело, ни лодчонки какой, ни-че-го! А вот рация нам сейчас очень даже не помешала бы…

— Где же ее сыщешь… — Лагодич, настороженно поглядывая под ноги и по сторонам, крепко держал свою «М-16» на изготовку — мало ли какой из бандитов лишь слегка ранен и сейчас исподтишка приглядывается, как бы влепить этим неизвестно как уцелевшим русским пулю в спину… — Все сожгли к чертовой маме! Может, в развалинах что отыщется? Я вот у одного из этих орлов бинокль снял…

— Ну, оружие, ножи, фляжки и бинокль у нас есть — это уже хорошо. Патронов — хоть бочками соли́. А толку-то… — Сержант сдвинул на затылок свой черный берет и ладонью смахнул пот со лба. — Лодка, лодка нам нужна! Сколько нам тут теперь робинзонить, а? Неделю, месяц или до конца жизни?! Как тем японским самураям на Гавайях… Там, на эсминце, Меркулов, наверное, уже весь извелся и проклял нас, охламонов… И что делать будем, товарищ морской пехотинец?

— А хто ж его знаить? — мрачно усмехнулся Лагодич. — Меня сейчас вообще-то больше всего интересуют две вещи: куда подевалась их подводная лодка и почему нигде не видно ни малейшего следочка русского доктора и его девицы, а? Весь поселок, берег, заросли обшарили — и, как ты говоришь, ни-че-го!

— Ты думаешь… — Сержант пытливо посмотрел на товарища.

— Думаю, — кивнул Лагодич. — Вот смотри сам… Субмарины нет — раз. Наших нет — два. И среди трупов ни толстого вожака, ни этого Фарука, по-моему, нет — три. Вопрос номер раз: где шляются вышеозначенные товарищи и господа? И еще у меня в башке вопросец вертится: что же нам доктор Пилюлькин такое вколол, что мы поумирали маленько — и снова в строю, бодрые как огурцы? Получается, что он нас прикрыл и от бандитов спас? Да и в пещеру нас засунули по его рекомендации — а ведь именно пещера эта нас во время налета и спасла. Они тогда с Фаруком говорили, что мы обязательно загнемся, а мы-то живы! Вот и выходит, что профессор наш их надул и тогда из всего этого только один вывод: вовсе он не гад, а нормальный мужик!

— «На вересковом поле, на поле боевом живой лежал на мертвом и мертвый на живом…» — неожиданно процитировал Стивенсона Никонов и к чему-то прислушался, а затем быстро огляделся по сторонам. — Наверное, ты кругом прав, Серега, но нам, пожалуй, сейчас не о том думать надо.

— А о чем же? — Лагодич тоже прислушался, но никаких посторонних звуков не уловил.

— Налет был? Был. Все в хлам разнесли и пожгли, так? А десант почему не высадили, а? Если местные провели операцию, то по всем правилам должны были и зачистку острова сделать, так? А раз так, то с минуты на минуту сюда может пожаловать или грузовой вертолет, или десантный кораблик. И кого они найдут на развороченном острове? Правильно — двух бойцов русской морской пехоты! И начнут задавать вопросы! А оно нам надо?

Лагодич только и успевал раз за разом кивать в ответ на почти риторические вопросы сержанта, а в конце отрицательно замотал головой.

— Да, сержант, ты прав — попали мы… — Сергей вдруг резко повернул голову в сторону моря и прислушался. — Слушай, Дим, а ведь и правда мотор… Где-то вон за тем мыском, а?

— В лес, быстро! — скомандовал Никонов и, подавая пример, как лось рванулся к недалеким зарослям, перепрыгивая по пути через разбросанный взрывами строительный хлам и истерзанные огнем, пулями и осколками трупы. Сергей от друга не отставал, и через минуту морпехи уже залегли за каким-то бугром, поросшим густой травой, прикрытые сверху лохматыми листьями какого-то вывороченного с корнями дерева. Сергей наставил в сторону моря трофейную «М-16», а сержант держал в руках свой родной «АКС-74М» — повезло, удалось найти целехоньким рядом с одним из убитых пиратов. Переводя дыхание, Лагодич направил в сторону моря бинокль и прильнул к окулярам. Звук мотора стал намного явственней, и вскоре из-за мыса показалась большая, скорее всего, рыбацкая посудина. Во всяком случае, это судно точно не было ни большим, ни малым десантным кораблем, да и люди на палубе на военных были не похожи. Рыбаки? Какие-нибудь мародеры из местных? Или… опять пираты?!

— Нет, товарищ гвардии сержант, это не пираты. На-ка, глянь. — Сергей протянул другу бинокль. — Да ты, наверное, не туда смотришь! На корму посмотри…

— Ха, и точно… — Сержант заметно оживился. — Крестничек мой, сидит, башкой вертит… А важный какой — как Масленица из мультика!

— И Али, и папаша его. А остальные, наверное, из их деревни… Выходим?

— Погодим чуток… — раздумывая, отрицательно покачал головой Никонов. — Они сюда зачем приперлись? Вон, у троих винтовки…

Судно приткнулось носом к берегу, люди повыскакивали на песок и, громко переговариваясь, рассыпались по бывшему поселку. Вскоре стало ясно, что на остров все эти смуглые мужики прибыли с очень простой целью: пробежаться по развалинам и попробовать найти что-нибудь уцелевшее, что могло бы пригодиться в небогатом хозяйстве простого рыбака. Кто-то назвал бы это некрасивым словом «мародерство», а другой увидел бы в этом обычную крестьянскую хозяйственность. Кроме того, из обрывков разговоров Лагодич понял, что у кого-то из приплывших на остров был не то сват, не то брат среди бывших пиратов, и тот теперь пытался отыскать тело погибшего родственника. Когда деревенские уже прочесали весь островок вдоль и поперек, лежавшие в укрытии морпехи даже присвистнули удивленно, воочию убедившись, сколько, оказывается, добра можно умеючи собрать среди куч никчемного хлама! Мешками с добычей заполнили почти половину палубы. Это не считая остального барахла — от оконных рам с частично уцелевшими стеклами до покореженной спутниковой антенны и найденного оружия.

— «Не много ли товара взял, Абдулла?» — Никонов с ухмылкой процитировал слова таможенника Верещагина из бессмертного вестерна о товарище Сухове. — Серега, держи автомат, а я пошел, а то они сейчас, по-моему, песок грузить возьмутся… Ну чисто наши махновцы! Давай, как там по-английски: «Не стреляйте, я свой!»?

Сержант, повторяя подсказанную Лагодичем фразу, медленно встал с поднятыми руками и направился к враз насторожившимся мужчинам. Те мгновенно вспомнили про свои винтовки и направили их стволы на неведомо откуда взявшегося парня в черном берете. Возникшее напряжение снял Али, к счастью, сразу узнавший своего русского спасителя и друга и в ту же секунду радостно-возбужденным голосом оповестивший об этом отца и остальных. Рыбаки расслабились, но винтовок на всякий случай все же не опускали. Никонов кое-как объяснил, что здесь неподалеку находится и его товарищ, и, после того как отец Али понимающе кивнул, громко позвал Лагодича, все это время державшего пришельцев на мушке — опять же, на всякий случай… С помощью Сергея, которого Али тоже встретил непринужденно-радостным воплем, разговор пошел гораздо оживленнее. Читра рассказал русским солдатам, что они услышали новости о налете авиации на пиратский остров и приплыли сюда в надежде отыскать русских друзей Али и пленников — если они уцелели после налета, конечно. А вот Исмаил хотел тело родственника найти и достойно похоронить. Бандит, конечно, но ведь родственник. Ну а заодно, может быть, что-то и для хозяйства найти — деревенька-то небогатая, любая мелочь сгодится…

— Нашел ваш Исмаил родственника? — нахмурился Никонов, поправляя на плече автомат.

— Нашел, слава Аллаху… Надо бы и остальных похоронить. — Читра хмуро кивнул в сторону аккуратно уложенных в ряд истерзанных и обожженных тел.

— Боюсь, уважаемый Читра, не получится с похоронами… Думаю, в любую минуту здесь может появиться спецназ, и у них могут сразу возникнуть вопросы и к вам, и к нам. Надо срочно отсюда убираться!

— Ты прав, парень, — после недолгого раздумья согласился рыбак. — Сейчас мы уйдем. Только тела все-таки немного прикроем… Старой парусиной прикроем, тогда и пойдем в море. Это очень быстро! А то нехорошо, если птицы начнут клевать их…

Спустя минут пятнадцать на судне фыркнул раз-другой и залопотал дизель, и посудина отчалила от острова, имея на борту большой экипаж, немалые трофеи и завернутое в парусину тело родственника Исмаила. Кроме того, на судне появились два пассажира в потрепанных черных беретах…

Этот небольшой двухэтажный особнячок, прятавшийся за решетчатой кованой оградой, издали можно было бы принять и за колледж средней руки для молодых людей из не самых богатых семей, и за муниципальную больничку, расположившуюся в тихом зеленом пригороде Сингапура. Пальмы, лужайки, аккуратные клумбочки с яркими ковриками цветов. Сходство с больницей усиливалось тем, что по чистеньким дорожкам раскатывали сразу несколько инвалидных кресел, на которых сидели мужчины и женщины весьма и весьма преклонного возраста. Кто-то крутил колеса сам, старательно напрягая сухонькие старческие ручки, кого-то заботливо прогуливали медсестры — молоденькие и не очень. Еще десятка полтора пациентов неспешно прохаживались по парку или подремывали на скамеечках… Практически полное отсутствие людей среднего и молодого возраста объяснялось очень просто: в особнячке расположился дом престарелых для одиноких стариков и старушек, которые никак не могли похвастать ни отменным здоровьем, ни солидным банковским счетом. Богоугодное заведение, как его называли бы в прежние времена, существовало преимущественно на деньги муниципалитета и скромные пожертвования бизнесменов.

На автостоянку рядом с центральным входом, где у крохотной будочки важно прогуливался усатый старичок-охранник с резиновой дубинкой и газовым револьвером в открытой кобуре, зарулил белый микроавтобус с эмблемой одной из городских коммунальных служб. Из машины выбрался полноватый мужчина в чистеньком комбинезоне, подхватил металлический чемоданчик с инструментами и направился к воротам.

— День добрый, дружище! Служба ремонта кондиционеров и вентиляционных систем… Открывайте свои ворота. — Мужчина продемонстрировал охраннику пластиковое удостоверение и, дружески улыбаясь, подмигнул старику. — У вас тут еще не рай, но что-то вроде прихожей или накопителя, а, приятель? Сначала старички попадают к вам, а уж потом им и до рая недалеко, ха-ха!

— Проходи, весельчак… — Охранник лязгнул дверцей и проворчал в усы: — Один Аллах знает, когда придет наш час. Иногда таких весельчаков, как ты, он призывает гораздо раньше, чем восьмидесятилетних трясущихся старух… и далеко не всегда отправляет в рай. Иди-иди, работай, нечего тут языком болтать!

Ремонтник уверенно проследовал в здание, поднялся на крышу и начал одну за другой осматривать вентиляционные трубы, выведенные из здания наружу. Раскрыл чемоданчик, позвякал ключами, выбрал нужный, что-то подкрутил на металлическом кожухе. Затем приложил к решетке полоску бумаги — та сразу легонько затрепетала и отклонилась вверх, подхваченная потоком воздуха из вентиляции.

— Нет, не то, — пробормотал вполголоса мастер, — это вытяжная труба… А нам нужна другая.

Другая, через которую поток свежего воздуха проникал внутрь здания, нашлась совсем рядом. Мужчина незаметно осмотрелся и, не увидев ничего и никого подозрительного, быстро натянул резиновые перчатки и достал из чемоданчика вроде бы обычную герметически запаянную медицинскую ампулу — правда, размерами ампула, пожалуй, несколько превосходила обычные. Еще раз огляделся, задержал дыхание, одной рукой приложил к лицу многослойную повязку, а другой резко разбил о край вентиляционной трубы пробирку. Не медля ни секунды, отпрянул от трубы, быстро нагнулся, подхватил свой чемоданчик и… буквально нос к носу столкнулся с усатым мужичком в почти таком же комбинезоне, с какой-то медицинской эмблемой на груди. Мужчина — видимо, какой-нибудь слесарь из местного обслуживающего персонала — хмуро и недоверчиво посмотрел на «мастера», затем, кивая на перчатки и марлевую повязку, спросил:

— А это зачем? Ты кто, парень?

— Я? — удивленно поднял брови и обезоруживающе улыбнулся «мастер». — Разве охранник не сказал? К нам поступила заявка на проверку вентиляционных систем — и вот я здесь! Шел бы ты себе, дружище, не мешал бы работать…

— А это зачем? — мужчина вновь показал на перчатки маску. — А в трубу ты что бросил?

— В какую трубу, ты что? — удивился «мастер», сделал быстрый шаг вплотную к мужчине и неуловимо быстрым движением коротко ударил его ножом… Затем легко оттащил труп под прикрытие какой-то кирпичной тумбы, рядом бросил уже ненужные повязку и измазанные кровью перчатки. Аккуратно, чтобы не забрызгаться кровью, выдернул нож, начисто протер клинок тряпочкой, после чего убрал оружие в ножны и только тогда быстро пошел к выходу…

Микроавтобус вырулил со стоянки и, на прощание приветливо посигналив охраннику, покатил прочь от старого особнячка. Толстяк, сидевший за рулем, ядовито ухмыльнулся и громко выругался:

— Старый безмозглый орангутан! Обезьяна облезлая! «Иногда молодых весельчаков Аллах зовет раньше, чем старух!» Да Аллах просто про вас забыл. А если он забыл, то веселый толстячок Ахмад и хитрый пройдоха Фарук ему охотно помогут — незачем утруждать Аллаха такими мелочами, как два-три десятка безмозглых стариков и старух. Ахмад сам вас всех в райские кущи отправит! А я туда пока не тороплюсь… Пусть туда несутся те, кто больно уж любопытен и назойлив, ха-ха-ха…

Ближе к вечеру, спустя всего несколько часов после посещения дома престарелых мастером по наладке вентиляционных систем, у решетчатой ограды, взвизгивая тормозными колодками, резко остановились два крытых военных грузовика, сопровождаемые несколькими полицейскими легковушками с проблесковыми маячками на крышах. Сирен, по особому распоряжению начальства, водители полицейских машин не включали, но и тревожных красно-голубых всполохов даже для людей непосвященных было более чем достаточно, чтобы понять, что случилось что-то весьма и весьма неординарное. Не каждый день к заурядному дому престарелых подкатывают военные грузовики, из которых выскакивают похожие не то на пожарных, не то на инопланетян солдаты в полном комплекте специальной химической защиты: в бахилах, в мешковатых прорезиненных костюмах и в закрытых противогазах. Некоторые из «инопланетян» были вооружены не то распылителями-опрыскивателями, не то огнеметами. Вокруг территории быстро выставили оцепление, а на воротах вместо старичка с резиновой дубинкой встали с короткоствольными автоматами наперевес двое здоровенных полицейских в противогазах.

Несмотря на все усилия, на этот раз властям и военным не удалось скрыть ЧП, случившееся в доме престарелых, от ушлых журналистов. Тем более что неизвестные злоумышленники, по-видимому, учли прошлый неудачный опыт и анонимно обратились сразу к нескольким средним и мелким телеканалам и газетным редакциям, которые с похвальной резвостью примчались к названному неизвестными террористами особнячку на юго-западе Сингапура.

Телерепортеры, не обращая внимания на полицию, которая на этот раз не проявляла особого рвения и всего лишь следила за тем, чтобы никто не смог прорваться за оцепление, бойко наговаривали перед работающими телекамерами суперновость последнего часа. Фотографы, затмевая вспышками своих дорогих агрегатов полицейские мигалки, отщелкивали бесконечные метры пленки, запечатлевая особнячок, никогда и не мечтавший о столь сомнительной известности, страшноватые желтые скафандры солдат химических войск, скопище полицейских автомобилей и нарочито-каменные лица блюстителей порядка и прибывших чиновников. На все беспардонно-назойливые расспросы журналистов с азартно горящими глазами и чиновники, и офицеры полиции отвечали коротко, на западный манер: «Без комментариев!»

Но журналистам особые комментарии, собственно, и не требовались. Слухи имеют поразительную способность распространяться со скоростью, которой могла бы позавидовать и ядерная цепная реакция. А пути и способы расползания дурных вестей, пожалуй, не смогли бы отследить и самые талантливые сыщики. Еще через часок уже чуть ли не весь город знал, что в доме престарелых началась какая-то скоротечная эпидемия, вызванная страшным, неведомым вирусом, от которого нет и не может быть спасения. Газетчики и сплетники пренебрежительно игнорировали словечко «грипп», предпочитая названия куда более хлесткие: «чума», «холера» или и вовсе незамысловатое «черная смерть»! И почти в каждом репортаже, в каждой статье в той или иной форме проскальзывала ключевая зловещая фраза: «По всей видимости, несчастные жители дома престарелых обречены!»…

Власти, прекрасно понимая, что преступники не остановятся ни перед чем, что их угрозы — отнюдь не пустой блеф, после недолгого обсуждения пришли к решению, которое после случившегося в доме престарелых было уже нетрудно предсказать: переговоры возобновить, как только шантажисты выйдут на связь. Никакого торга, соглашаться на все условия, выплатить бандитам любую сумму, которую они назовут! Старики, судя по всему, обречены. Этим несчастным уже ничем не поможешь, но ни в коем случае нельзя допустить, чтобы зараза проникла в город. Реальная угроза пандемии вызовет панику, паника породит хаос — для небольшого островного города-государства это крах всего, это катастрофа, последствия которой не сможет сегодня предсказать никто…

Фарук, тщательно скрывая нетерпение, нарочито равнодушным взглядом смотрел на моторную лодку, приближавшуюся к борту субмарины. Ахмад, вальяжно развалившийся на скамейке-банке, не менее тщательно пытался изображать ленивую расслабленность и скуку, но когда моторка приблизилась к подлодке настолько, что можно было разглядеть выражение лиц главаря и его подручных, Фарук уже не сомневался, что у пиратов все получилось, как и было запланировано. Тем более что «рыбак» уже не раз побывал в радиорубке и кое-какие новости о «новой черной чуме», вспыхнувшей в Сингапуре, слышал. А если бы и не слышал, то сейчас достаточно было взглянуть на светящееся затаенным торжеством круглое лицо Ахмада, чтобы понять, что большая рыба все-таки попалась на крючок…

— Что-то мне подсказывает, что у тебя, уважаемый Ахмад, хорошие новости… Или я постарел, потерял нюх и жестоко ошибаюсь?

— Нет, дорогой Фарук, насчет своего нюха ты, пожалуй, можешь пока не беспокоиться. — Пират широко улыбнулся, демонстрируя великолепные зубы и пряча глаза в щелочках век. — Мы сделали им предложение, от которого они не посмеют отказаться, ха-ха-ха! Как в том фильме… не помню его название — что-то про очень лихих ребят там, в Америке. Все прошло как нельзя лучше. Так что, нам стоит подумать о бо-ольших мешках под множество приятно хрустящих бумажек, ха-ха!

— Что ж, я рад, что мы не ошиблись в этом русском докторе!

— Да, шайтан его возьми, ты, Фарук, настоящий мудрец и очень деловой человек! Я, твой друг Ахмад, говорю тебе: я был не прав. Этого русского мы должны оберегать пуще собственных глаз: он настоящий алхимик! Он из невидимой заразы умеет делать миллионы. А может быть, и миллиарды, ха-ха!

— Ну, положим, миллионы делаем мы с тобой, дружище, — в свою очередь усмехнулся «рыбак», — но и без него, конечно, заработать приличный куш нам вряд ли удалось бы… Со счастливым возвращением тебя! Поднимайся, полагаю, нам с тобой нужно еще разок хорошенько продумать, каким способом, через какие каналы мы получим эти деньги и куда затем надежно припрячем честно заработанную добычу. Идем, уважаемый…

…Ракитин с независимым видом прошел мимо вооруженного матроса, исполнявшего роли часового и охранника при русских врачах, и коротко пояснил:

— Я иду в гальюн. Надеюсь, ты не станешь любоваться малоинтересным зрелищем?

Часовой в ответ состроил пренебрежительную гримасу, пожал плечами и демонстративно направился в дальний конец отсека. Ракитин грохнул стальной дверцей туалета, некоторое время молча постоял над унитазом, затем осторожно приоткрыл дверцу и выглянул в коридор — часового в отсеке не было; вероятно, поднялся наверх подышать свежим воздухом.

Профессор быстро наклонился, извлек из специального потайного кармашка, пришитого к внутренней стороне одной из штанин джинсов, пробирку и, еще раз осмотревшись вокруг, вылил содержимое стеклянной трубочки между узких деревянных реечек трапа, устилавшего железный пол отсека. Затем так же стремительно спрятал пустую пробирку в тайник и, облегченно выдохнув, отправился в свою каюту…

— Что? — В глазах Татьяны были и тревога, и испуг, и явная неуверенность.

Ракитин молча подмигнул и сложил колечком большой и указательный пальцы.

— Я всю голову сломала, — в смятении прошептала помощница. — Ведь мы все-таки врачи… Врачи! Не знаю… Можно ли так? Ведь все эти люди погибнут… Все!

— Да, надеюсь, что все, — жестко сказал Ракитин. — Нет у нас с тобой другого выхода. Нет! Да и не люди они… Ты вспомни, что они творили на «Орионе», шведа вспомни! А тебе, тебе лично нравится быть рабыней, пленницей, чья жизнь для них не стоит ничего?! Нравится, что в любую минуту один из этих грязных подонков может подумать, что ты единственная женщина на много миль вокруг и ты вот она — рядом? Красивая белая женщина!

— Значит, смерть… — понурилась Татьяна. — Как там у Пушкина… «Да здравствует чума!» Эдуард, мне страшно. Мне очень страшно… Нет, я понимаю, но все равно все это неправильно…

— Танюша, я еще раз говорю тебе: у нас нет другого выхода! Нет…

— Что дальше-то делать будем, товарищ сержант? — Лагодич отставил в сторонку только что вычищенную до блеска «М-16», тщательно вытер ветошкой оружейную смазку с ладоней и закурил. — Задачу мы свою выполнили только наполовину, а доктор с помощницей, похоже, смотались с главарями бандитов на подводной лодке. Ну, вернее, не смотались, а, скорее всего, их силой увезли, но суть-то, считай, одна… Вопрос: и где они сейчас? Ответ: а леший их знает — пролив большой, а Индийский океан еще больше!

— Да тут и думать нечего, — сумрачно кивнул Никонов, затягиваясь какой-то местной отравой наподобие российской «Примы», которую до сих пор по привычке смолят деревенские мужики. — Надо просить Читру и его корешей, чтобы подкинули нас до эсминца. Уже все сроки прошли — Меркулов с нас теперь живьем шкуру сдерет. И будет прав — попались как два барана… «Мы, морская пехота, мы спасем и отомстим!» Тьфу! Явимся с разбитыми носами, а еще и автомат твой накрылся! Утеря боевого оружия — это тебе, брат, уже не шутки… Спасибо, хоть мой «шмайсер» найти удалось… Ну, чистая, блин, горелая лепеха…

— Это точно, Дим, — лепеха. И мы в нее этак неизящно… оп-па!

— Вот именно, «оп-па»… В общем, Серега, надо к папаше Читре на поклон идти.

— А вон, кстати, и наследник его чешет… только песок из-под пяток летит. — Лагодич кивнул в сторону песчаной полосы, тянувшейся вдоль берега, по которой с очень серьезным видом бежал Али. Причем, судя по всему, торопился «наследник» именно к ним.

— Ника, Сержа, там… там это… шип! — запыхавшийся мальчишка энергично махал смуглой рукой куда-то в сторону. — Я сам видел! Там, в бухте! Корабль, то есть подводная лодка!

— И что с того? — Никонов выслушал перевод и скептически отмахнулся. — Ну, подлодка… Небось береговая охрана шустрит, пролив проверяет…

— Ноу береговая охрана, ноу! — Али яростно затряс головой и сделал страшные глаза: — Али видел! Али видел на палубе той подлодки толстого пирата, а еще русского доктора и его белую мисс! Али точно все видел, клянусь Аллахом!!!

— Та-ак, — вскочил на ноги сержант, — такой вот поворот сюжета, да? А ну, Сусанин, давай веди! Где эта бухта? Серега, давай бегом!!

Морские пехотинцы подхватили оружие и размеренной трусцой бросились бежать вслед за Али, который оказался настолько легок на ногу, что вскоре тренированные морпехи начали чувствовать себя почти так же, как после добрых двух третей марш-броска километров эдак на двадцать с полной выкладкой. Да и парная, влажная духота джунглей к дальним пробегам отнюдь не располагала. Это почти то же самое, что пытаться бегать в условиях разреженного воздуха в горах Памира, где для тех же пограничников команды «бегом!» вообще не существует… Километра через полтора Али показал друзьям на невысокую скалу, слегка возвышавшуюся над зелеными зарослями.

— Вот оттуда их видел! У вас бинокль — вы еще лучше все разглядите.

— Если они еще там, — буркнул Никонов, — а не нырнули поглубже от любопытных глаз. Али, ты с нами или домой?

— Али с вами, с вами, — торопливо закивал мальчонка.

— Ну, ладно. Только тихо! Чтоб ни сучок не треснул, ни веточка не шелохнулась, андерстенд, май юный фрэнд?

— Йес, сэр! — на американский манер козырнул Али и несмело добавил: — Может быть, я вперед пойду? Я все же лучше эти места знаю. Там тропка есть…

— Веди, Соколиный Глаз, — вздохнул Никонов и покачал головой. — Серега, похоже, от этого юного басмача нам уже никогда не отвязаться…

На вершину скалы пришлось пробираться по какой-то не то козьей, не то кабаньей тропке, более-менее свободной от переплетенных кустов, лиан и прочих зарослей лишь на полметра от земли — все, что росло выше, явно требовало острого мачете или доброго русского топора. Так что Никонов не раз мысленно похвалил себя за то, что мальчонку все-таки взял с собой — тот пробирался через гущу леса почти так же непринужденно, как ловкий питон, находил и показывал своим друзьям наиболее удобные лазы и местечки для продвижения вперед. Где пригибаясь до самой земли, а где и по-пластунски, но до вершины все-таки добрались…

Небольшой заливчик от большой воды был прикрыт длинным заросшим мысом и для стоянки подлодки подходил как нельзя лучше — что еще раз подтверждало, что капитан Ахмад неплохо знает и свое дело, и местные воды. Скала, на которую взобрались разведчики, в сторону залива круто обрывалась вниз, поэтому и ярко-голубая водная гладь, и субмарина, наполовину высунувшаяся из моря, были видны почти как на ладони. Никонов улегся на большой проплешине, покрытой пыльной, выжженной до цвета ржавчины травой, и, прильнув к окулярам бинокля, осторожно глянул вниз. Глянул и тут же непроизвольно резко припал головой к скале: в первую же секунду он увидел на палубе подлодки Ракитина; тот поднял голову, рассматривая окрестности, а может, и просто птицу какую увидел, но сержанту вдруг показалось, что доктор каким-то непостижимым чутьем догадался об их присутствии и заглянул прямо ему в глаза… Чушь, конечно, никак он не мог снизу ничего разглядеть… Но дальше Никонов наблюдал за Ракитиным и пиратами максимально осторожно, ни на мгновение не забывая, что снизу могут заметить блики от стекол бинокля, и тогда точно дело будет табак. Или сразу нырнут, или облаву устроят, и еще неизвестно, что будет хуже — первое или второе…

Что-то едва слышно зашуршало слева, где чуть ниже притаились Лагодич с Али. Сержант осторожно скосил глаза и сразу понял, что ребята тут ни при чем. Почти по самой кромке обрыва, сантиметрах в сорока от лица Никонова, неторопливо ползла черная, чуть ли не в руку толщиной змеюка… Змея, по всей видимости, никуда не торопилась, каждое меленькое препятствие, каждый камушек, казалось, внимательно рассматривала и прощупывала быстро мелькающим раздвоенным язычком. Димка, чувствуя, как по спине пробегает самый настоящий мороз, а кожа на затылке как-то странно съеживается, замер, и мысли вдруг стали самыми что ни на есть тоскливыми. «А если эта тварь сейчас осерчает, и что тогда? Может быть, это местный уж безобидный, а может быть, и черная мамба какая… Черт их знает, кто у них тут водится». Змея вдруг повернула голову, на мгновение замерла, сверкнула капельками злобных глаз и повернула прямо к сержанту. «Нельзя двигаться, нельзя! Это как с собакой — нужно замереть, и все… Ну на хрена я тебе сдался, сволочь ты черная, а?! Брысь…»

Черная опасная тварь вряд ли услышала просьбы сержанта, но греться на солнышке вдруг передумала и, не проявляя ни малейших признаков агрессивности, грациозно извиваясь, быстро ушла в густую траву, окружавшую выгоревшую проплешину… Димка едва слышно судорожно перевел дух и вдруг испугался во второй раз — а что, если, пока он тут дергался, те, внизу, его засекли?! Да нет, вроде бы все по-прежнему… Та-ак, а вот и охрана… Двое на маленькой скале у входа в бухточку, и один прямо на рубке загорает, свесив ноги. «Сидит на ложке, свесив ножки»… Ответ на загадку — макаронина. Ну что, ребята, будем из вас спагетти делать! Под красным соусом. Ну очень острым…

Сержант отполз пониже от обреза обрыва, развернулся и, подав ребятам знак следовать за собой, бесшумно пополз вниз, где густо зеленели трава и заросли…

— Ну что? Что ты там видел? Наши? — нетерпеливо спросил Лагодич.

— Наши, наши, — невольно усмехнулся Никонов. — А с нашими три охранника или часовых — кто их там разберет… У тех двоих, что на скале, по-моему, пулемет. Насчет девушки не знаю, не видел, но Ракитин наш точно там.

— И что теперь?

— А что… Как говорили в старых советских детективах, «будем брать!». Так, орлы, слушай сюда! Сделаем так…

Фарук первым почуял что-то неладное, когда русская врачиха пожаловалась за обедом на недомогание. Нет, сначала он криво усмехнулся и решил, что это все обычные женские штучки: у них всегда голова болит, настроение меняется по сто раз на дню, и вообще… женщина — это женщина, и этим все сказано! Но тут же в голове «рыбака» ворохнулась тревожная мысль, и он, замирая от неприятного предчувствия, прислушался к своим внутренним ощущениям, которым еще десять минут назад не придал особого значения. Ну, подумаешь, что-то мутит слегка — возможно, это просто духота и жара в пропитанной вонью человеческих тел, аккумуляторных баков, масел и горючки субмарине. Или рыбу на ужин кок подал не очень свежую — все-таки тропики, здесь быстро все тухнет… Да нет, шайтан их всех возьми, какая рыба?! Не тошнит ведь совсем! А в голове что-то мутновато, да и в теле вроде ломота какая-то бродит… О великий Аллах, неужели?! Фарук, чувствуя, как все внутри у него обдало неприятным холодом, поднялся на палубу, жадно вдохнул горячего, парного воздуха… Нет, не легчает, все та же муть в башке. Пират резко развернулся и по трапу легко скользнул внутрь подлодки. Несколько шагов, и Фарук резко рванул на себя дверцу каюты русского доктора и его девицы.

— Быстро! Говори! Это твои штучки, а? — Бандит выхватил из кобуры пистолет и демонстративно взвел курок.

— Ты о чем это, уважаемый? — недоуменно поднял брови Ракитин и увидел, что в глазах пирата мечется откровенный страх. — Какие штучки? Мы сидим здесь как мыши под веником, твои нукеры каждый наш вдох контролируют… Что случилось-то?

— Не знаешь, да?! Не понимаешь?! Лжешь, собака! Какой ты тогда доктор, если не видишь, что мы все испытываем одно и то же? Если ты такой баран, то я тебе все объясню. Все мы заражены твоей дрянью! Я не знаю, как ты это сделал, но мы все заражены, понимаешь, русская ты свинья?!!

— Фарук. — Ракитин вдруг как-то весь обмяк, сгорбился и каким-то убитым, не своим голосом равнодушно сказал: — У меня у самого температура 38 и пять… У ассистентки то же самое. Я не знаю, как это могло произойти. Не знаю! Я думал, что мы с ней заразились в лаборатории, или еще как… Значит, и у вас то же самое? Ты можешь пристрелить меня прямо сейчас, но я хочу просто напомнить тебе, уважаемый ты наш, что именно ты забрал у меня все пробирки со штаммом. Ты, Фарук! И единственное, что я могу предположить, так это то, что ты был неосторожен… Другого объяснения у меня нет, хоть убей!

— И что теперь? — Пират в растерянности опустил пистолет, уже почти наверняка зная, каким будет ответ.

— А теперь мы из-за вашего разгильдяйства все сдохнем, вот что теперь! — Доктор в ярости саданул в металлическую переборку кулаком и повторил: — Сдохнем, ясно тебе?

Татьяна молча сидела в углу каюты, зябко поеживаясь, молча куталась в плед и исподлобья мрачно посматривала на Фарука. Тот дернулся, поднял пистолет… и снова опустил оружие. Затем устало присел на край узкой койки и, после долгого молчания, с какой-то злой тоской сказал:

— Я не хочу подыхать, как те крысы в твоей лаборатории… Сделай что-нибудь, русский, ты же доктор, профессор. У меня много денег, очень много. Я дам тебе столько, сколько ты захочешь! И отпущу вас обоих… Аллахом, матерью клянусь! Клянусь, слышишь?!!

— Я могу попробовать, хотя, возможно, время уже и упущено… — глухо ответил Ракитин. — Я пытался параллельно с основной работой разрабатывать вакцину, которая могла бы спасти от этого вируса… Но работа не закончена, никаких испытаний не проводилось — даже на мышах не проводились пробы, ты понимаешь? И у меня всего три ампулы. Три.

— Так что же ты медлишь, глупец?! — мгновенно оживился Фарук. — И нас… трое.

— Я попробую, — со вздохом повторил Ракитин, — но я честно предупреждаю тебя, что ничего не могу гарантировать.

Доктор достал из своего более чем скудного багажа коробочку с ампулами, одноразовые шприцы и иглы в упаковках, пузыречек со спиртом. Молча набрал три шприца, затем один из них взял в руку и двинулся к пирату.

— Ну, не-ет! — выставил перед собой ладонь и отрицательно покачал головой «рыбак». — Сначала себе!

Ракитин опять-таки молча пожал плечами, мол, хозяин — барин, протер ваткой свою руку повыше локтя и ловко сделал укол. Вторая инъекция досталась Северцевой, и лишь третью пират позволил сделать себе.

— Надеюсь, ты знаешь, что делаешь… — Фарук ненадолго задумался, пытливо заглядывая в глаза русскому, а потом сказал: — Не верю, что ты хочешь вот так запросто сдохнуть вместе со всеми. Теперь молись, чтобы твоя вакцина подействовала. А сейчас идемте со мной! И ты, красотка, собирайся!

Фарук привел пленников к неведомо для чего предназначенному совсем крохотному кормовому отсеку, отпер стальную дверь и втолкнул доктора и Татьяну внутрь. С улыбочкой протянул две пластиковые бутылки воды, захваченные по дороге из камбуза.

— Пока вам хватит. Если ты, профессор, меня не обманул и твоя поганая вакцина нас спасет, я вас выпущу и исполню все, что обещал. Если же ты каким-то образом меня обманул, то вы просто умрете здесь от жажды, голода и удушья. Если я и все остальные умрем, то спасать вас будет просто некому… Твой великий вирус убивает через сутки после первых признаков недомогания, не так ли? Вот через сутки мы и увидим, кто уцелеет, а кто нет… А может быть, еще и раньше. Молись, доктор, хорошенько молись вместе со своей девкой!

Стальная дверь с лязгом захлопнулась, и наступила тишина. Если бы тишина могла быть большой и маленькой, то эта, испуганно притаившаяся в кромешной темноте маленького отсека, вероятно напоминала бы беззащитного серенького мышонка…

Ночные джунгли при всех своих недостатках, коими являются кромешная темнота и неисчислимые опасности, в этой тьме скрывающиеся, имеют для разведчика или диверсанта, отправляющегося в опасный ночной рейд, по крайней мере, одно несомненное достоинство: великое множество шорохов, писка и криков служат хорошим звуковым прикрытием и позволяют двигаться среди зарослей вполне бесшумно без особых на то усилий. А вот на открытой воде соблюдать полную тишину несравненно труднее, поскольку даже легкий плеск весел по воде слышен в безветренную погоду еще за добрый километр…

Никонов с Лагодичем гребли обмотанными тряпками короткими веслами уже около часа. Каждый держал в руках по веслу и греб со своей стороны, бесшумно погружая лопасть весла в морскую воду, затем делая длинный гребок, и вновь весло уходило в воду. Самым трудным, пожалуй, было поднимать весло не выше парочки сантиметров над водой, чтобы не летели с предательским «кап-кап-кап» брызги с лопастей. Надувная лодка бесшумно скользила почти рядом с берегом, по широкой дуге, надежно скрытая густой тенью от нависших над бухточкой высоких зарослей. Когда по расчетам сержанта до скалы у входа в бухту осталось совсем немного, лодка приткнулась к берегу, Серега остался в ней, а Никонов бесшумно шагнул в воду и медленно поплыл. Оружия сержант с собой брать не стал — лишь длинный десантный нож был по-пиратски зажат в крепких зубах…

Морскую пехоту недаром, наравне с ВДВ, считают элитой армии. Строжайший отбор дает право надеть почетный черный берет далеко не каждому. А из тех, кому повезло, толковые инструкторы готовят солдат экстра-класса. В морской пехоте крепкие ребята умеют все: водить любую технику, стрелять из всего, что стреляет, прыгать с парашютом на воду, на лес и к самому черту на рога, а в рукопашном бою бывалому морпеху найдется мало равных… Но в обычной рукопашке ты сталкиваешься с врагом лицом к лицу, ствол на ствол, нож против ножа, кулак против кулака! Никто не запретит тебе диким звериным криком деморализовать противника, никто и ничто не мешает тебе маневрировать и закручивать хитрые финты. А вот если тебе приходится снимать часовых… Ты должен стать незаметной, бесшумной и невероятно быстрой змеей, коброй, бросок которой предотвратить невозможно. Конечно, можно устранить бдительного стража из бесшумного винтореза с ночной оптикой, а если нет под рукой винтовки, а есть только длинный нож? Тогда умелому и хладнокровному бойцу могут помочь лишь два фактора: бесшумность и быстрота…

Никонов сделал длинный нырок, ткнулся рукой в скалу и медленно вынырнул, осторожно приподнимая голову над водой. Так, замечательно — у самой кромки воды узенькая полосочка вроде тропинки. Значит, можно потихоньку выбраться на эту полоску и дальше посмотреть, нельзя ли к этим орлам без особого шума подойти поближе… Никонов аккуратненько вылез на берег и прижался спиной к теплому камню, прислушиваясь к тому, что происходит метрах в трех выше над головой. Было слышно, как пираты, несшие службу у пулемета, негромко переговаривались, иногда был слышен смех, и чуть ощутимо тянуло табачным дымком. На посту, значит, курим! Нехорошо, не по уставу…

И тут сержанту здорово повезло: один из часовых решил освежиться и начал спускаться к воде по узенькой тропке.

Освежиться бандиту Никонов не дал. Как только тот прошел мимо буквально вросшего в скалу сержанта, тот заученным движением обхватил шею врага левой рукой, а ножом, зажатым в правой, безошибочно ткнул бандита в сердце, после чего бесшумно опустил обмякшее тело на землю. Прислушался — наверху тишина, никаких признаков тревоги. Никонов быстро сдернул с пирата какую-то длинную местную размахайку, нахлобучил на голову бесформенную потрепанную шляпу из соломки и, уже не таясь, спокойным шагом начал подниматься по тропке наверх. Бандит, остававшийся у пулемета, мельком глянул на своего «товарища», что-то насмешливо проворчал и вновь отвернулся, легонько лязгнув не то ложкой, не то котелком. Сержант в один длинный скользящий шаг кинулся к бандиту и широким махом руки вогнал нож сбоку в жилистую шею…

Минут пять Никонов просто лежал лицом вверх на еще теплой скале, раскинув руки и тяжело дыша, устремив невидящий взгляд в черное звездное небо. Затем кое-как поднялся, нашел среди бандитских припасов пластиковую бутыль с водой и долго и жадно пил, после чего в первый раз оглядел раскинувшуюся внизу водную гладь бухты. Подводной лодки в бухте не было…

Сержанта охватила если и не легкая паника, то уж растерянность точно. Это что же получается, они с Серегой жизнями рисковали, плыли, ползали тут, понимаешь, часовых прикончили — и все зря?! Чтобы «в индейцев поиграть»? Никонов сдернул с шеи убитого бинокль и еще раз тщательно осмотрел бухту — ничего и никого! Тогда сержант тихо и размеренно пять раз стукнул по стволу пулемета обушком лезвия своего ножа. Через минуту из темноты едва слышно раздался такой же ответный стук… «Та-ак, сейчас Лагодич подгребет, и будем думать, что делать дальше? Куда же они, гады, подевались-то, а?..»

…Минут через десять к берегу с тихим шелестом приткнулась надувная лодка, и на скалу взбежал Лагодич с «АКСом» сержанта и своей «М-16» в руках. Подошел к другу, протянул автомат и сдержанно кивнул, показывая на раскинувшегося немного в стороне бандита:

— Лихо ты с ними…

— Лихо, лихо! — раздраженно проворчал Никонов, проверяя автомат, и со злостью передернул затворной рамой, загоняя патрон в ствол. — Ну, порезал я этих бандерлогов, а субмарина-то наша тю-тю! Где их теперь искать? Где, скажи?!

— Дим, не шуми, — миролюбиво посоветовал Сергей, солдатским чутьем понимая, что сержант сейчас просто выпускает лишний пар… Двоих порешить и остаться спокойным не всякий ветеран спецназа ГРУ сможет, не то что обычный двадцатилетний пацан в форме — пусть даже и морпеховской. — Я вот что думаю… Если субмарина ушла с концами, то какого черта они здесь, на скале, заслон оставили, а? Ну, соображай, сержант!

— Ты хочешь сказать… — Никонов присел на камень и с надеждой посмотрел на друга. — Ты думаешь, что они…

— Вот именно! — неожиданно хищно улыбнулся Лагодич. — Здесь они, голубчики! Скорее всего, просто нырнули… А если и ушли куда, то все равно сюда, в эту бухту вернутся! Уж не знаю, чем она им так приглянулась, но, гадом буду, вернутся!

— Тогда что, ждем?

— Ждем, Дима. Ты бы, сержант, вздремнул чуток, а я пока покараулю, не появится ли лох-несское чудище поганое… Давай, давай, приляг.

— Ладно, попробую. Ты только службу неси не как эти… А как положено…

— …Уставом внутренней и караульной службы. Не знал, что ты такой зануда — ну прямо настоящий сержант!

Совершенно неожиданно для себя Никонов почти сразу провалился в беспокойный, но по-солдатски крепкий сон, а Лагодич устроился поудобнее и приготовился наблюдать за бухточкой — кто знает, когда они появятся? Да, если уж совсем честно, и появятся ли вообще? Довольно часто логика охотника и жертвы не очень-то совпадает…

Татьяна прерывисто вздохнула, как порой вздыхают только что наплакавшиеся дети, и проснулась. Ракитин, бережно придерживавший голову девушки на своих коленях, тихо спросил:

— Ты чего, Танюш?

— Мне зима приснилась… — жалобно улыбнулась Северцева, утирая ладонями влажные от слез щеки. — Такая… как ты тогда говорил, помнишь? С морозцем и снегом… И мама…

— Ну, про маму я тогда, положим, ничего не говорил. А говорил про жареную картошку и про стопку холодной водки, — грубовато пошутил Ракитин и спросил: — Как ты? Или, как говорят америкашки, «ар ю о’кей?»

— А слушай, и правда ведь о’кей, — удивленно прошептала Таня. — Ты нам что вколол-то?

— А че надо было, то и вколол, — почти беспечно улыбнулся профессор. — Да не беспокойся — простой укрепляющий витаминчик. А если б не «вколол» бы я тогда нам по укольчику, этот урод запросто мог с испугу нас пристрелить. А так — все хорошо, прекрасная маркиза…

— За исключеньем пустяка… — с грустью продолжила Северцева. — Они все умрут, да?

— Надеюсь, что да, — жестко усмехнулся Ракитин и немного замялся, но все-таки сказал: — И очень боюсь, но, возможно, и мы тоже… Вся беда в том, что из этой ловушки нам не выбраться. Дверь стальная и слишком крепкая. Этот Фарук все-таки перехитрил меня…

— Милый, ты ничего не слышишь? — Татьяна внимательно прислушалась и обеспокоенно посмотрела на Ракитина.

— Да вроде нет. Корпус лодки чуть-чуть вибрирует — значит, электромотор работает на малых… или как это у них называется. А больше, кажется, ничего… А что?

— Вот именно — ничего! Никто не ходит, не бегает, команд не слышно…

— Ты что, хочешь сказать, что они уже все… Черт возьми, проклятие! Тогда… — Доктор на секунду замялся и виновато посмотрел на Северцеву.

— Тогда и нам конец? — Девушка села, обхватила колени руками и поежилась. — Нам конец — ты это хотел сказать?

В ответ Ракитин только молча кивнул.

…Тишина в субмарине объяснялась очень просто: кроме русских пленников, на борту находились Ахмад, Фарук, двое матросов и моторист, практически никогда не покидавший своего поста в машинном отделении. Бегать по отсекам было просто некому, поскольку один из матросов уже затих после недолгого горячечного бреда; второй сидел рядом с постом рулевого управления, тупо смотрел в одну точку, слегка покачивался и не то пел, не то молился тихим заунывным голосом. Ахмад полулежал, опираясь спиной о металлическую переборку и, с ненавистью глядя на Фарука, говорил — уже тяжело дыша и с видимым трудом:

— Ну что, умник? Доигрался со своими гениальными идеями? Поймал Аллаха за бороду, да? Весь мир в твоем кармане? Ты безмозглая обезьяна и свинья! — Пират попытался плюнуть в сторону не очень твердо стоявшего на ногах «серого кардинала». — Но ничего, есть справедливость на свете. Ты тоже сдохнешь! Сдохнешь, собака грязная…

— Ты всегда был просто толстым дураком, Ахмад, — издевательски усмехнулся Фарук, оглянулся на тихо подвывавшего матроса и, понизив голос, сказал: — Я выживу! Русский вколол мне вакцину — она спасет меня. А вот тебя Аллах давно заждался — нехорошо заставлять его ждать…

Фарук быстро поднял пистолет и выстрелил бывшему капитану и командиру в лицо, затем подошел к качавшемуся матросу и пнул его ногой.

— Хватит выть! Вставай, не будь бабой! Мы всплываем. Ты слышишь меня?! Мы всплываем! А потом мы бросим эту поганую консервную банку и уйдем. Я знаю все банки и номера счетов, где хранятся наши деньги. Все эти дураки сдохли, а мы с тобой уцелеем и будем богаты, как махараджи! Давай, давай, становись к рулевому… продувай балласт и всплывай! Сделаешь все, как я скажу, — будешь живым и богатым. Давай пошевеливайся…

— Сержант, смотри! — Лагодич вскочил на ноги и вытянул руку в сторону бухты. Там метрах в пятидесяти от скалы вдруг взбурлила вода, и над поверхностью моря начала медленно подниматься стальная черная рубка без каких бы то ни было опознавательных знаков. — Это они! Все-таки всплыли! Я же говорил!!

— Рвем туда! — Никонов подхватил автомат и метнулся вниз, к лодке, темневшей на полоске берега под скалой. — Да шибчей ты, провидец! Пока они люк не отдраили…

Субмарина все так же неестественно медленно поднималась из глубины, с рубки и корпуса ручьями сбегала вода, а морские пехотинцы, отчаянно напрягая все силы, с лихорадочной быстротой работали веслами, с каждым гребком приближаясь к пиратской подлодке.

Наконец лодка полностью всплыла и словно затихла в раздумье — что ей делать дальше…

Еще минуты через три внутри рубки что-то глухо заскрежетало, зазвякало, и тяжелый люк начал медленно, словно нехотя, подниматься. Из мрачной темноты рубки появилась голова матроса, щурившегося от яркого утреннего света. Осмотреться пират так и не успел — Никонов резко двинул его затыльником «АКСа» по голове, и бандит мешком рухнул вниз. Не медля ни секунды, сержант через открытый люк скользнул в душную темноту субмарины и, сжимая в одной руке автомат, а в другой осколочную гранату, во всю силу легких заорал:

— Всем стоять, не двигаться! Кто дернется — получит пулю в брюхо!! Кто вздумает стрелять — не советую, у меня граната!!

От волнения Никонов не сообразил, что кричит по-русски и вряд ли кто его поймет. Зато это быстро понял Лагодич, вслед за товарищем свалившийся в отсек и все команды сержанта повторивший по-английски. Однако ожидаемого сопротивления и схватки не было: на ногах оставался лишь один Фарук, но и тот ничего не успел сделать — Никонов мгновенно выбил у него из рук пистолет и без особой нежности так саданул в грудь, что бандит безвольным мешком отлетел к переборке и буквально стек на пол. Больше воевать было просто не с кем.

— У-ууу!! — Фарук с усилием поднял на нежданных пришельцев мутный взгляд и вдруг завыл, словно крепко побитая хозяином собака, и даже стукнулся пару раз головой о стальную переборку. — Шайтан, сын собаки, поганая обезьяна! Как я мог так обмануться?! Этот русский шакал надул меня как мальчишку… Как, как же я не догадался? Что он вам вколол тогда, а? Вы же должны были сдохнуть!

— Ну, извини… — зло засмеялся Никонов. — Похоже, сначала придется сдохнуть тебе, дорогой… А мы погодим маленько, у нас еще дела есть. Где русские, тварь?

— А нет их! — злорадно, по-волчьи оскалился Фарук. — Они умерли раньше всех, и мы выбросили тухлятину за борт! Сейчас их уже рыбы доедают… И вам недолго теперь осталось. Зря вы сюда приперлись — здесь все заражено, все! Здесь кругом смерть!!! Нет ни одного уцелевшего! Не веришь — пройдись по отсекам, русский… И вы уже заражены… День-два — и вам конец, ха-ха-ха…

— Русские где, весельчак? — чувствуя, как в сердце растет и ширится какое-то холодное отчаяние, еще раз спросил Никонов. — Пока ты не отправился к своим гуриям, я тебя сейчас на узенькие ленты порежу, и ты мне все-все скажешь, даже то, что давно забыл…

В ответ Фарук презрительно и горделиво улыбнулся и даже смог сложить смуглые пальцы в некое подобие кукиша, после чего вдруг широко открыл глаза, дернулся раз-другой, и на грудь бандита хлынула изо рта струя темно-красной крови…

— Все, кончился, — мрачно констатировал Лагодич и посмотрел на сержанта. — И что дальше? Неужели он правду говорил… про наших?

— Свистел, гад, наверняка! — не очень уверенно сказал Никонов и продолжил: — А вот насчет того, что тут все заражено, похоже, он сказал правду. Одни жмурики кругом… Хотя… Серега, ты ничего не слышишь?

— Да нет. — Лагодич повертел головой, прислушиваясь. — Или… Погоди, вроде и правда стучит что-то. Кажется, там… Пойдем глянем.

Морпехи на всякий случай держали оружие на изготовку и неторопливо продвигались в сторону кормовых отсеков, откуда по мере приближения все явственней слышался стук. Наконец бойцы остановились у металлической двери с колесом-штурвалом в центре, приводящим в движение запорные задвижки. Никонов ногой стукнул в дверь и громко спросил по-русски:

— Эй, есть кто живой?

В ответ, после нескольких секунд затишья, послышались невнятные восклицания, и изнутри застучали еще энергичнее. Сержант решительно взялся за колесо и начал вращать, открывая дверь. Лагодич стоял рядом и, опять же, на всякий случай, страховал друга, направив на дверь свою «М-16» — береженого бог бережет, мало ли кого бандюги посадили под замок! Может быть, у них гауптвахта такая…

Дверь с легким скрипом отворилась, и Ракитину с Татьяной после кромешной темноты отсека сумрак, царивший внутри субмарины, показался светлым днем. На пороге стояли уже знакомые доктору молодые парни, и тот, что постарше, неожиданно усмехнулся и устало произнес, опуская ствол автомата:

— Ну, привет, ребята. Выходите — наши в городе…

Минут пятнадцать ушло на то, чтобы перебраться в центральный отсек, где морпехи в нескольких словах рассказали обо всех своих приключениях, а Ракитин поведал о наводнении, налете пиратов на «Орион» и дальнейших событиях.

— Это правда, что здесь все заражено этой гадостью? — повел рукой Никонов и мрачно взглянул в глаза доктору, в этот момент заботливо отпаивавшему Северцеву минеральной водой.

— Да, правда… — как-то нехотя ответил Ракитин.

— Тогда нам нельзя покидать подлодку, — раздумывая о чем-то явно невеселом, заявил сержант. Никонов устало присел на какой-то ящик, положил автомат на колени и, глядя на Ракитина снизу вверх, медленно произнес: — Если они все загнулись, то и мы теперь будем разносчиками заразы, которую ты, док, так заботливо для этих гадов приготовил. Вообще-то, помирать неохота, но другого выхода, я думаю, у нас нет… Сейчас мы с Серегой задраим люк и положим субмарину на грунт. И — амба, как говорят у нас на флоте…

Капитан второго ранга Меркулов невидящим взглядом смотрел в раскрытый судовой журнал и мучительно размышлял о том, что и как он будет говорить в солидных кабинетах штаба ВМС во Владивостоке, в которых восседают вальяжные и очень серьезные мужики с большими звездами на адмиральских погонах. Наверняка придется побывать и в мрачноватом кабинете начальника особого отдела флота… За все и за всех спросят! Хорошо, если просто в отставку вышвырнут, а то ведь могут и под трибунал подвести. Из Москвы уже пришла шифрованная радиограмма, в которой грозное начальство сурово вопрошало, почему эсминец до сих пор не прибыл в порт назначения.

«Да потому! — выругался про себя кавторанг. — Потому, что я самый большой дурак из всех, когда-либо носивших военно-морскую форму. Надо было сразу, без промедления сдать мальчишку местной полиции в ближайшем поселке, и все! Как без всяких проблем сдали полиции того боевого пловца, что нам мину под брюхо поставил. Сдали, и все… Подскочил к эсминцу катер с надписью «POLICE», на борт поднялись трое здоровых молодцов, взяли аквалангиста за шкирку и в наручниках увезли, даже сиреной не отсалютовали на прощание. Всем хорошо: нам забот стало меньше и малайской полиции галочка в отчетах. И доктора этого с его бабой искать — тоже ведь не наше дело, не наше! Пусть МИД и шустрил бы по своим каналам… Кравцов погиб с ребятами… Ну, что поделаешь, это служба, бывает. А вот какого черта я, старый дурак, на поводу у мальчишки, у этого Никонова пошел, а?! И где они с Лагодичем теперь? Где?! Ладно, командир, что толку крыльями махать да как баба кудахтать… Все! Семь бед — один ответ! Снимаемся с якорей и топаем в Калькутту. Был бы ты, кавторанг, чуть поумнее — давно бы уже там ви́ски хлебал…»

В дверь каюты негромко постучали, и, услышав командирское «да, войдите!», на пороге появился старшина первой статьи из старослужащих и, четко козырнув, протянул Меркулову листок бумаги.

— Радиограмма, товарищ капитан второго ранга! Правда, странная маленько, но вахтенный велел все равно вам доложить…

Меркулов нахмурился, предчувствуя новые неприятности, и молча взял радиограмму. Пробежал глазами текст, затем вернулся к началу и прочел еще раз, уже внимательно и без спешки. Текст был коротким: «Командиру российского эсминца. Живы, здоровы. Случайно повстречались с русскими туристами. Скоро будем. Готовьте встречу… Дембель, Салага».

— Тебе до конца вахты сколько еще? — неожиданно спросил старшину кавторанг.

— Через пятнадцать минут смена, — глянув на запястье, где красовались дешевенькие электронные часы, недоуменно ответил старшина и осторожно спросил: — А что?

Меркулов молча развернулся, подошел к своему холодильнику, достал из него початую бутылку «Джонни Уокера», взял со столика два стакана и налил в оба до половины темно-золотистой жидкости. Затем на секунду задумался и один из стаканов долил до краев.

— Бери! — сердитым тоном приказал, указывая старшине на полный стакан. Сам взял другой и слегка звякнул краешком о стакан онемевшего от невероятности происходящего морячка — да такое только во сне может быть, чтобы кавторанг с пацаном виски в капитанской каюте распивал! Сон и бред… — За хорошие вести, старшина… Ну вот, молодец! На, шоколадкой зажуй… А теперь дуй в кубрик и забудь все, как страшный сон. Вахтенному скажу, что лично освободил тебя и отправил спать. Все понятно, старшина?

— Так точно, товарищ капитан второго ранга, понял — спать и забыть!

— Тогда дуй отсюда, тюлька…

Когда за матросом с мягким щелчком захлопнулась дверь капитанской каюты, Меркулов вернулся к столику, плеснул в стакан еще пальца на два, выпил и, закуривая, хмыкнул, вспоминая текст радиограммы.

— Готовьте встречу! Дембель… Ну, наглецы… Я вам устрою встречу. Дембель! Ты, родимый, на дембель у меня пойдешь тридцать первого декабря. Без одной минуты двенадцать! Вот так, и никак иначе…

Через полчаса эсминец выбрал якоря, яростно взбил винтами волну под кормой и на полных оборотах пошел к «точке рандеву» — к месту встречи с дембелями, салажатами и беспутными русскими туристами…

— Мистер Ракитин, мы изучили все обстоятельства вашего дела. — Солидный чиновник из представительства Красного Креста был невероятно толст, улыбчив и вежлив. — У полиции к вам тоже больше нет вопросов. Поверьте, нам очень жаль, что вам и вашей помощнице, мисс Северцевой, пришлось пережить столь неприятные… э-э… события. Власти Индонезии приносят вам и вашей ассистентке самые искренние извинения. Но я хотел бы поговорить с вами о другом… Насколько мне известно, срок действия вашего контракта с нашей организацией еще не истек — это первое. Второе: как это ни прискорбно, но почти все жители и персонал дома престарелых в предместье Сингапура погибли, поскольку вы смогли убежать из пиратского плена слишком поздно и ваша вакцина уже ничем не могла бы помочь этим бедолагам. Хорошо еще, что ваш вирус не распространился на весь город…

— Извините, сэр, — Ракитин сожалеюще развел руками, — но, даже если бы мы и смогли освободиться раньше, вряд ли это их спасло бы. Дело в том, что работы по изучению этого вируса мы почти закончили, а вот с вакциной… У меня было всего несколько ампул. Ведь все это еще находится на стадии экспериментов и испытаний. Да, я знаю, что нахожусь на верном пути, но работы еще очень много — вакцина должна пройти все проверки и клинические испытания, лишь тогда можно будет говорить о ее массовом производстве. И, если позволите, маленькое уточнение: я уже не раз объяснял и вам, и полиции, и российскому консулу, что это не я и не госпожа Северцева провели террористическую акцию в доме, где проживали несчастные старики. Я, как вы понимаете, всего лишь ученый и не могу нести ответственность за действия всех местных гангстеров, пиратов и прочих бандитов! Это — епархия ваших местных спецслужб и полиции. Так что ваши слова о «моем вирусе», погубившем этих несчастных, по меньшей мере некорректны. Если уж на то пошло, то это ваш вирус, и зародился он в ваших джунглях! Я его лишь открыл и изучил…

— Да, да, мистер Ракитин, я вас понимаю и еще раз заверяю, что никто и не думает вас обвинять. — Чиновник досадливо поморщился, но тут же вновь мягко улыбнулся. — Так вот, о вашем контракте… И вы, и мисс Северцева получите довольно-таки солидную компенсацию, предусмотренную страховкой, несколько дней отпуска, а затем мы предлагаем вам вновь приступить к работе. Поскольку научного городка на Суматре больше не существует, мы готовы предоставить вам место для работы в очень приличной лаборатории одного из научно-исследовательских медицинских центров Сингапура. Соответственно, мы готовы в связи с форс-мажорными обстоятельствами пересмотреть условия контракта и увеличить ваше вознаграждение за успешно проведенные исследования и разработку новой вакцины. Как вы смотрите на такое предложение?

— Положительно смотрю, — по-деловому суховато ответил профессор. — Я помню, о чем говорилось в контракте, помню о своих обязательствах и о наших договоренностях. Надеюсь, мисс Северцевой будет предоставлена возможность самостоятельно решить — работать ли ей со мной и дальше или вернуться в Россию?

— Безусловно. — На этот раз в улыбке толстяка сквозило неприкрытое лукавство. — Мы уже провели беседу с мисс Северцевой, и она с готовностью откликнулась на наше предложение и дальше работать именно с вами. Нам очень нужны специалисты вашего класса, мистер Ракитин, и очень нужна разработанная вами вакцина. Сегодня этот вирус дремлет в ваших пробирках и в наших джунглях, но кто может поручиться, что завтра он не вынырнет где-нибудь вновь и не погубит тысячи жизней? Значит, будем работать, дорогой профессор?

— Будем работать, — кивнул Ракитин. Почему-то вспомнился давнишний разговор с Татьяной о тихо падающем снежке, русском морозце и о жареной картошке с огурчиком и стопкой ледяной водки… Да, до снежка и морозца снова очень и очень далеко, но вот насчет водки… «Все завтра! Все заботы и проблемы — все завтра. А сегодня я всенепременно выпью ледяной русской водки из запотевшей бутылочки. И не стопку, а по-русски, как положено — добрый стаканчик! И — главное! — не в одиночестве дурацком, а с моей мисс Северцевой. И вообще, давно пора ей поменять такую красивую аристократическую фамилию на что-нибудь попроще — на «Ракитину», например. Неплохо, кстати, звучит…»

Доктор невольно улыбнулся своим мыслям.

— Я сказал что-то смешное? — немедленно отреагировал толстяк.

— Нет-нет, что вы, мистер… Это я радуюсь возвращению к интересной работе.

…За несколько дней до приведенной чуть выше беседы Ракитина с чиновником от медицины российский эсминец, намеревавшийся и дальше следовать курсом на Калькутту, все же был вынужден на два дня задержаться на рейде небольшого малайзийского города с красивым названием Порт Кланг. Сначала на борт поднялись специалисты из санитарно-эпидемиологической службы в защитных спецкостюмах, тщательно проверили всё и вся, и лишь затем российский боевой корабль посетили полиция, спецслужбы, представитель Красного Креста и, самым последним, российский консул. Причем полицейские и суровые мужики из спецслужб, как понял кавторанг Меркулов, были как местные, малайзийские, так и индонезийские. Отметилась даже парочка полицейских чинов из Сингапура, где произошло ЧП с неизвестным вирусом. Командир эсминца дал всем заинтересованным лицам подробные объяснения по поводу того, как русские морские пехотинцы оказались на борту научного судна «Орион» и по какой причине погибли люди. Далее Меркулов, слегка корректируя истинный ход событий и кое о чем умалчивая, поведал, как двое подчиненных ему бойцов получили приказ доставить спасенного на «Орионе» мальчика в поселок, где проживали его родители, и с блеском этот приказ выполнили. Более того, по счастливой случайности морские пехотинцы неподалеку от деревни повстречали сбежавших от пиратов русского профессора Ракитина и его помощницу, госпожу Северцеву… Получив от командира боевого судна исчерпывающие объяснения, местные власти любезно разрешили российскому кораблю продолжить свое плавание к порту назначения. Профессор и его помощница тепло распрощались со своими спасителями и намеревались самолетом вернуться в Сингапур, где их уже поджидали господа из представительства Красного Креста. Эсминец же поднял якоря и полным ходом направился в Калькутту.

…Сергей Лагодич отложил в сторону шариковую ручку, уперся локтями в стол и, подпирая сцепленными в замок пальцами подбородок, задумчиво посмотрел на сержанта Никонова, вольготно развалившегося на гостиничной койке и увлеченно листавшего какую-то книжку. Прошло всего несколько дней, а слова, сказанные Димкой там, в полутьме отсека пиратской субмарины, до сих пор еще отчетливо звучали в ушах… «Сейчас мы с Серегой задраим люк и положим субмарину на грунт. И — амба, как говорят у нас на флоте…» — тусклым голосом сказал тогда сержант. После этих слов, помнится, Сергею сразу почему-то очень живо представились давящая тишина в отсеках, мрак, едва рассеиваемый слабеющими лампами аварийного освещения, и медленно капающая где-то в отдалении вода — кап-кап-кап… Думалось, что капли будут капать размеренно, глухо и страшно… Словно зловещий секундомер, неумолимо и равнодушно отсчитывающий последние из немногих оставшихся им минут жизни. Почему-то тогда, в те минуты, этот звук размеренной капели представлялся Лагодичу даже более жутким, чем сама смерть от удушья в затопленной подлодке…

— Слышь, Дим… — нерешительно позвал Сергей, отвлекая друга от чтения. Никонов нехотя повернулся и вопросительно кивнул — чего, мол, тебе, малахольный? — А тогда, в субмарине… Ты и вправду мог задраить люк, принять балласт и всех нас утопить?

— И охота тебе вспоминать? — Сержант нахмурился, внимательно посмотрел в потолок, словно надеялся именно там прочесть правильный ответ, затем тяжко вздохнул и ответил: — Тогда — да, утопил бы на раз. А сейчас уже и не знаю… Да что об этом говорить, нам же Ракитин тогда сразу все и объяснил, так что помирать нам пришлось недолго! Плюнь и забудь.

Однако, несмотря на столь мудрый совет, данный другу, Никонов и сам понимал, что те минуты, когда он, уверенный, что подводная лодка вместе со всеми живыми и мертвыми стала носителем страшной эпидемии, принимал очень нелегкое решение пожертвовать жизнями доктора, девушки, Сергея и своей и затопить субмарину, он вряд ли когда забудет…

…Ракитин выслушал предложение Никонова и отрицательно покачал головой, видимо, не одобряя предложенный морским пехотинцем план действий.

— Не спеши помирать, парень! Да, здесь все заражено и все они умерли от маленькой эпидемии, но вам и нам она не страшна.

— Это с чего так? — недоверчиво спросил сержант, но в голосе так явно прозвучали нотки надежды на благополучный исход, что Ракитин не удержался от улыбки.

— А с того, молодой человек, что, перед тем как отправить вас с вашим другом в пещеры на карантин, я сделал вам обоим самую обычную прививку именно от этой заразы, которую я, по твоим словам, «так заботливо приготовил для гадов»! Что-то вроде тяжелого гриппа у вас было?

— Ну да, было, — согласно кивнул Лагодич. — Температура обалденная и даже бред…

— Все верно! Вы переболели в легкой — если можно так сказать — форме, и теперь у вас иммунитет. У нас с госпожой Северцевой, кстати, тоже иммунитет против этого вируса имеется… Так что план действий предлагаю слегка скорректировать. Подводную лодку эту сумеете утопить, бойцы?

— Надо — утопим… — небрежно хмыкнул Никонов.

— Восхищен лаконичностью и деловитостью вашего ответа, — изобразил некое подобие поклона доктор и вдруг сменил тему: — А ведь мы так и не познакомились, господа-товарищи! Это — мой ассистент, Северцева Татьяна. Я же Ракитин Эдуард. Можете называть меня просто Док…

— Сержант Никонов, Дмитрий…

— Лагодич, Сергей…

— Так вот, Дмитрий и Сергей, теперь к делу! Мы покинем подлодку и утопим ее. Но сначала желательно все здесь выжечь самым обычным огнем. Для полного уничтожения заразы. Это можно устроить?

…Прежде чем приступить к исполнению плана по «утилизации» субмарины, сержант проверил радиостанцию бандитов — рация, к счастью, работала вполне исправно. Никонов быстренько передал радиограмму на эсминец кавторангу Меркулову, живо представляя себе, как старый морской волк сначала вздохнет с облегчением, а потом начнет строить планы страшной мести неведомо где болтавшимся морпехам, вымотавшим ему все нервы…

Со всеми возможными предосторожностями трупы бандитов перетащили в машинное отделение. Затем Никонов приказал доктору и девушке перебраться из субмарины в надувную лодку, после чего с помощью весьма к месту найденного в одном из отсеков огнемета начал непростую работу по уничтожению очага заражения… Отсек за отсеком наполнялся ревом и всепоглощающим жаром жадного огня. Когда нетронутым остался лишь центральный отсек, надежно изолированный от остальных наглухо задраенными стальными дверями, морские пехотинцы открыли заглушки и в балластные цистерны стала набираться забортная вода — субмарина начала медленно погружаться. Никонов и Лагодич напоследок разбрызгали остатки горючей смеси из погашенного огнемета в центральном отсеке и быстро выбрались через люк. Сержант бросил в темное нутро горящую спичку и в то же мгновение захлопнул тяжелую крышку и накрепко закрутил колесо задвижки…

— Кислорода там мало, — с сомнением покачал головой Лагодич, когда все уселись в резиновой лодке и отгребли подальше от гибнущей субмарины, чтобы не затянуло в воронку. — Огонь может быстро погаснуть…

— Ничего! Чтобы уничтожить заразу, вполне хватит, — уверенно сказал Ракитин. — Ну что, ребята, теперь куда?

— Домой! Куда ж еще… — запуская мотор, коротко и просто ответил сержант Никонов.

…Сейчас, после того как эсминец был благополучно передан индийским военным, и экипаж во главе с кавторангом Меркуловым, и морские пехотинцы во главе с сержантом Никоновым возвращались во Владивосток на обычном торговом сухогрузе, вышедшем из Калькутты под российским флагом, — теперь морпехи точно шли «домой».

— Слушай, Серег, а что ты там все пишешь? Сагу о героических морпехах? Врешь-то сильно много?

Никонов подошел, заглянул через плечо друга в раскрытую тетрадку. На страницах почти не было текста, а были наброски и рисунки. Димка сразу узнал эсминец — теперь уже индийский, море, резные мохнатые пальмы, какие-то парусники в обрамлении георгиевских лент, пушек и якорей. Тут же увидел очень похоже нарисованных моряков, морпехов и даже кавторанга Меркулова. Никонов подозрительно мягко положил тяжелую руку другу на плечо и счастливо улыбнулся:

— А я, дурак, гадаю, кто же дедушке Никонову дембельский альбом забацает?! Чтоб такой… один на весь Тихоокеанский флот! А, салабон? Слабо, скажешь?

— На весь Тихоокеанский? Да легко, — покладисто согласился Сергей. — А впрочем… Если «бацать», тогда уж на весь Военно-морской флот!