Уезжать с насиженного места Санчо было еще грустнее, чем самому хозяину особняка. Загружая последние чемоданы в багажник автомобиля, Мошкин еще раз с тоской обернулся на так и недостроенное здание. В последнее время верный соратник Лавра стал до неприличия сентиментален. Казалось, еще секунда-другая, и он расплачется. Может, так все и произошло бы, но в самый ответственный момент от грустных мыслей Александра отвлек женский голос, ставший уже таким родным.

— Уснул, что ли, Санчик? — Клава положила ему на плечо свою широкую ладонь. — Надо будет ограничить твои ночные сексуальные поползновения до минимума, а то ты потом целый день носом клюешь, как я посмотрю.

— Ну что ты, Клава? — мгновенно стушевался тот, опасаясь, что женщина действительно осуществит свои угрозы. — Я просто задумался.

— О чем же?

— Ну… Переезд… И все такое… Ты ж сама подумай, сколько всего мы тут с Лавром пережили. — Санчо даже причмокнул языком. — Вспомнить страшно.

— Вот именно, что страшно, — в тон подхватила Розгина.

— Брось, Клава. — Мошкин наконец-то склонился над багажником и запихнул в него очередной увесистый чемодан. — Здесь и с тобой мы первый раз встретились. На лестнице. Помнишь?

Она ничего не ответила и решительно зашагала в сторону парадного крыльца. Санчо проводил ее долгим взглядом и тяжело вздохнул. Потом запрокинул голову и грустно посмотрел на небо, отслеживая витиеватое движение облаков. День сегодня выдался явно не солнечным. Александр призадумался.

Сколько же всего изменилось в его, казалось бы, степенном существовании за последний год. С того памятного дня, как Дюбель едва не отправил на небеса Лавра, но в результате сам ушел в лучший из миров. Не без помощи Санчо, конечно. А потом, в результате снятия короны с Федора Павловича, все пошло наперекосяк. Разбежалось близкое окружение, изменился сам Лавр, серьезным каким-то стал, напыщенным, что ли. Впрочем, у него этого и раньше хватало. А вот теперь им приходится расставаться с прежним местом жительства и перебираться на новое. Нет, имелись, конечно, и существенные плюсы. Например, у Александра была Клава. За тот год, что они прожили вместе, их отношения, как казалось самому Мошкину, еще более упрочились. И дача, на которую они теперь намеревались перебазироваться, целиком будет находиться в ведении Розгиной. Наверное, пора и о свадьбе подумать.

К машине вернулась Клавдия с новым баулом, поставила его на землю и облегченно перевела дух. Волосы женщины растрепались, но Санчо находил в этом что-то удивительно симпатичное.

— Уф! — Розгина отерла рукой выступившие на лбу капельки пота. — Это последний. Грузи.

Санчо беспрекословно подхватил баул и, не отыскав для него подходящего места в багажнике, отнес в салон. Клавдия обогнула корпус автомобиля с противоположной стороны и грузно разместилась на переднем сиденье. Мошкин занял место за рулем.

— Нет, вот ты мне скажи, — уже в который раз за последние пару часов подняла старую тему Розгина. — Почему мы с тобой вдвоем должны заниматься перевозкой этого барахла? А этим двум здоровым лбам и дела ни до чего никакого нет. Что один, что другой. Верно говорят, яблоко от яблоньки… Можно подумать, у нас проблем нет. У меня, между прочим, тоже работа имеется. Не хуже некоторых. Ну ладно — Федечка. Сегодня у него действительно уважительная причина. Экзамен. Благо дело, последний. А этот где?

Клавдия неопределенно мотнула головой в сторону особняка, оставшегося за их спинами. Мошкин прекрасно понял, что под определением «этот» скрывается не кто иной, как Лавр. Что ж, Александру было не впервой вставать на защиту Федора Павловича от нападок его родственницы.

— Ты же знаешь, Клава, у него тоже сегодня день ответственный.

— А у меня, стало быть, нет? — тут же вскинулась она.

Санчо завел мотор и осторожно тронул нагруженную машину с места. Колеса плавно зашуршали по гравийной дорожке. Он бросил взгляд в зеркальце заднего обзора и еще раз мысленно попрощался с особняком. Затем полностью переключил свое внимание на дорогу.

— И потом, человек еще после болезни не оправился, — вернулся он к ненадолго прерванному разговору. — Ему же тяжелое поднимать никак нельзя.

— Тяжелое никому поднимать нельзя, — нравоучительно заметила Розгина. — Но приходится.

Никаких дополнительных возражений и контраргументов Мошкин приводить не стал. Спорить с любимой женщиной не хотелось. Да и какой в этом смысл? Переубедить Клаву в собственной правоте все равно невозможно. Куда приятнее просто сидеть с ней в машине бок о бок.

Заезжать в город им не требовалось. От бывшей обители Лавра до той, которую ему и его домочадцам предстояло занять уже сегодня к вечеру, можно было добраться по Кольцевой дороге. Оно и быстрее и приятнее. Совершая уже за сегодняшний день не первый рейс, Санчо прекрасно знал маршрут, и теперь ему не требовалось никаких уточнений со стороны Клавдии. Он искоса бросил взгляд на свою пассию. Может, прямо сегодня и заговорить с ней о браке? А вдруг ей эта затея придется не по душе? Рискованно.

Мысли же самой Розгиной были далеки от тех, что роились в огромной тыквообразной голове Александра. Они были более бытовыми, если так можно выразиться. Клавдию волновал вопрос, как успеть к вечеру привести дачу хотя бы в относительный порядок, приемлемый для человеческого проживания. Сколько бы она ни ворчала и ни выражала свое недовольство поступками окружающих, женские обязанности всегда выполняла неукоснительно. Знал об этом и Лавр, а потому тоже редко вступал с Клавдией в перебранку, интуитивно осознавая, что за последний год женщина-БТР, как он окрестил ее когда-то, превратилась в его доме в полноценную хозяйку. Розгиной удалось сбить гонор с некогда могущественного воротилы криминального мира.

Минут через тридцать пять или даже меньше их автомобиль свернул с основной магистрали и, виляя по кривенькой тропинке, достаточно быстро достиг конечного пункта назначения. Санчо заглушил двигатель. Покидать уютный салон он не торопился, зная на собственном опыте, что Клава сейчас скроется внутри строения, а ему, бедолаге, ничего не останется, как возиться с мешками и чемоданами.

— Санчо! — сурово окликнула его женщина, уже ступившая на твердую почву. Для пущей уверенности она похлопала ладонью по лобовому стеклу.

— Иду-иду, Клавонька, — нараспев произнес Александр и, покрякивая, выкорчевал свое объемное тело из металлического транспортного чрева.

— Белье тащи на второй этаж, все остальное складывай в предбаннике, — отдала последнее указание Клавдия и направилась к дому.

— Клава! — осторожно окликнул ее бойфренд, смущенно переминаясь с ноги на ногу.

— Ну, чего тебе?

— Перекусить бы чего-нибудь. — Он забавно пожал широкими плечами. — Проголодался я. А?

— Не заработал еще, Санчик, — последовал было хмурый ответ, но, обернувшись и заметив сконфуженную мордашку Александра, Клава не выдержала и от души рассмеялась. — Ладно уж. Сейчас что-нибудь придумаю. Горе ты мое луковое.

Мошкин враз повеселел.

Владимир Кирсанов, относительно молодой человек с копной густых темных волос, причесанных на косой пробор, и острой бородкой клинышком, резко распахнул большие карие глаза, обретая чувство реальности. Он и сам не заметил, как заснул в шезлонге на огромном пустом балконе двухэтажного дома. Подобное случалось с ним не часто, если не сказать большего. Подсознательно Кирсанов чувствовал, что с ним или вокруг него творится что-то не то. Владимир поднялся на ноги и, перегнувшись через резные перила, внимательным взглядом окинул спокойную водную гладь реки, вид на которую являлся одной из приятных достопримечательностей жилого комплекса «Алые паруса». На небольшом лбу Кирсанова выступила холодная испарина, которую он и поспешил смахнуть тыльной стороной ладони.

Владимир обернулся и вздрогнул от неожиданности, заметив в распахнутом дверном проеме гостиной Ольгу. На фоне невесомой белой портьеры, развевавшейся от легкого дуновения ветерка, жена в темном мужском халате выглядела уж как-то слишком зловеще. Так, во всяком случае, показалось Кирсанову. Или это до сих пор на нем сказывались пагубные последствия непонятно-пугающего сна?

Оля шагнула вперед, и предрассветные лучи восходящего солнца упали на ее миловидное, приятное личико. Даже без косметики госпожа Кирсанова выглядела прекрасно. Голубые, как два бездонных озера, глаза, рельефно очерченные брови, чуть вздернутый кверху носик и едва заметные ямочки на щеках. В таких, как Ольга, мужчины влюблялись безоглядно и впоследствии готовы были идти на любые геройства ради их прекрасных глаз и милой улыбки. Сейчас же озабоченный взгляд красавицы внимательно изучал неестественно бледное лицо супруга.

— Открыла глаза, халат валяется, а тебя нет, — заговорила она приятным бархатным голосом, от звуков которого Владимир почувствовал себя немного лучше. — Почему-то стало жутко страшно. Всего на несколько секунд…

— Была бессонница, — признался Кирсанов, нежно обнимая жену за плечи и привлекая ее к своей густо заросшей волосами груди. — Я выбрался сюда и… задремал. Ванюшка приснился. Трехлетний, когда еще костюмчик матросский носил…

— Как именно приснился? — перебила его Оля, поднимая глаза.

Признаваться жене в увиденном Владимиру не хотелось, даже если бы это был просто ничего не значащий сон. Но по его мнению, в сновидении было что-то магическое и пугающее. Ольга слегка отстранилась и испытующе заглянула в карие очи супруга, выжидая ответа на поставленный вопрос. Деваться Кирсанову было некуда.

— Он шел через высокую колючую траву и оказался у обрыва берега…

— Плохой сон, — тут же резюмировала Оля, и ее слова откликнулись в душе Кирсанова еще большей болью. — Надо ему позвонить… Прямо по Селинджеру.

— По кому? — Владимир не сумел уловить смысл ее последних слов.

— Роман есть такой, — пояснила супруга. — «Над пропастью во ржи».

— Извини, не читал.

Оля отошла в сторону и облокотилась о резные перила просторного балкона, задумчиво уставилась вдаль. Она старательно осмысливала то, что услышала из уст мужа, и пыталась понять, что этот дурной сон мог означать в действительности.

— Володя, а ты был во сне? — спросила она не оборачиваясь.

— Был.

— И что-нибудь сделал?

Вопрос прозвучал как на допросе с пристрастием. Нет, Оля не повышала голос, не пыталась давить на супруга и вообще держалась вполне обыкновенно, но от ее последних слов Владимиру и вовсе сделалось не по себе. Что-то необъяснимое происходило в глубине его души. Кирсанов закусил губу и наморщил лоб, старательно припоминая увиденные им во сне события. Образы уже были нечеткими, размытыми. Сновидение постепенно стиралось из памяти, как это происходит всегда.

— Я ничего не сделал, — в итоге вынужден был признать он и, когда жена повернулась к нему лицом, добавил с виноватой улыбкой на устах: — Я утонул…

Она порывисто шагнула к нему и вновь прижалась к волосатой груди. Сердце женщины бешено колотилось.

— Нельзя тонуть, пока тебя любят, — произнесла она как можно ровнее и естественнее. — Даже в дурацких сновидениях.

— Постараюсь. — Он крепко обнял ее за плечи и тут же мягко отстранился назад. — Пусти, поеду.

— Куда в такую рань? — удивилась Ольга.

Ей очень не хотелось оставаться этим утром одной. Куда приятнее и спокойнее было бы провести время до обеда с Владимиром. В последнее время они не часто бывали наедине. Или муж отсутствовал вовсе, или постоянно рядом был кто-то третий. Друзья, партнеры по бизнесу. Они сменяли друг друга с завидным постоянством, и конца этой череды не было видно. А душа требовала покоя, семейного уюта. Неужели Володя этого не понимает? Неужели для него померкло все в этом мире, кроме постоянно требующего внимания бизнеса?

— Чтобы что-нибудь сделать. — Он обезоруживающе улыбнулся, и Оля не решилась высказать ему вслух все то, что только что вихрем пронеслось у нее в голове.

— Например? — только и уточнила она для проформы.

— Разбужу, например, любимого банкира.

— Ха! — Ольга изящно уткнула маленькие кулачки себе в поясницу и приосанилась. — Твой любимый банкир еще и не ложился.

— Дрыхнет, дрыхнет, — не согласился с женой Владимир. — Чем богаче он становится, тем трепетней бережет себя. — Он наклонился вперед, и сухие мужские уста жадно впились в Олины коралловые губы. — Тебе к лицу мой халат.

— Мне к лицу ты, — засмеялась Кирсанова, и супруг тут же получил ответный поцелуй.

Как парочка молодоженов, они в обнимку покинули балкон, и уже в богатой, со вкусом обставленной гостиной Ольга избавилась от мужниного халата, представ перед его восхищенным взором во всей наготе. Одеяние свалилось к ее точеным ножкам, но Владимир не стал подбирать его. Мысли его непроизвольно скатились совсем в иное русло. В сознании даже перестал существовать так и неразбуженный любимый банкир. Наверное, Олин настрой мысленно передался ее супругу.

Кирсанов-младший, облаченный в форму жокея, которая идеально гармонировала с его светлыми волосами и голубыми, как небесный купол, глазами, поднялся по специальной металлической подставке, дабы усесться в седло покорно ждущей своего седока лошади. Обучение верховой езде было одним из любимых занятий Ивана. Когда он скакал по манежу рысью или галопом, он чувствовал, как его тело и тело находящегося под ним скакуна становились единым целым. Это и было самым упоительным, если не считать, конечно, ощущение скорости, грации. Но сегодня, как это ни странно, Ванечка Кирсанов не чувствовал никакого упоения. Его поглотили какая-то опустошенность и безотчетный страх. Этому не было логического объяснения, но легче на душе от этого не становилось. С ним что-то происходило, и он усиленно пытался понять, что именно. Долговязый и нескладный на первый взгляд тренер с широкими, вполлица усищами, закрученными на гусарский манер, что-то подсказывал мальчику на английском языке, а тот понятливо кивал в ответ. Но голос тренера был далеким и неестественным.

Сумерки уже полностью окутали предместье Лондона, и площадку манежа при школе-пансионе освещали лишь лампы дневного света.

— Взяли уздечку, — инструктировал Кирсанова усатый тренер на идеально чистом английском без малейшего акцента. — Правую ногу — в стремя… Корпус резко вверх…

Ваня уже закинул ногу и готов был уверенно поставить ее в стремя, но по какой-то непонятной причине нерешительно опустил ее обратно на подставку. В груди произошел безосновательный толчок, будто укол в сердце. Организм Ивана бунтовал против любых действий. Уздечка выскользнула из пальцев, а мальчик растерянно уставился на стоящего рядом с ним тренера.

— Не бойтесь, — подбодрил Кирсанова мужчина и открыто улыбнулся при этом. Работа с детьми научила его спокойно относиться к любым неординарным поступкам. — В прошлый раз все было отлично.

— Я не боюсь… — Детские пухлые губы Ивана нервно задрожали. — Я… я просто не могу.

— Что случилось? — удивленно уставился на него тренер. Суровости или чрезмерной требовательности в голосе не было. Чисто элементарное человеческое любопытство.

— Лошадь меня не послушается, — огорошил его своим ответом воспитанник.

Усатый мужчина улыбнулся еще шире и дружески потрепал умное животное по загривку.

— Олди знает, что вы — ребенок, — успокоил он двенадцатилетнего мальчика. — Олди не позволит себе никаких фокусов.

— В следующий раз, — упрямо заявил Иван. — Не сегодня.

— Но почему?

Кирсанов растерянно пожал щупленькими плечиками. Что он мог ответить на это? Для начала бы неплохо было отыскать этот ответ в себе самом, но его не было. Лишь какое-то странное наитие. Может, интуиция?..

— Не могу объяснить, сэр, — постарался ответить Иван как можно спокойнее. — Мне вдруг хочется плакать. Лошадь не будет слушать всадника, который плачет внутри.

— Разве вы плачете? — недоверчиво прищурился тренер.

— Да. — Это коротенькое слово вырвалось из уст Ивана на русском языке, и он тут же поспешил исправить эту допущенную им оплошность. — Простите, — сказал он по-английски.

Тело мальчика забилось в мелком ознобе, и он невольно опустился на верхнюю ступеньку подставки. Лошадь, не понимая заминки, повернула к нему морду и влажным, чуть шальным взглядом уставилась на оробевшего седока. Долговязый тренер сложился пополам и заглянул в лицо Ивана. Кирсанов быстро отвернулся, но мужчина успел заметить, что глаза его воспитанника действительно наполнились слезами. Мужчина присел рядом на корточки.

— Успокойтесь, мистер Кирсанов. — Тяжелая от природы рука мягко легла на маленькое детское плечико. — Я позвоню дежурному доктору. — Тренер слегка встряхнул Ивана и помог ему подняться на ноги, поднимаясь вместе с ним. — Давайте покинем манеж, и я позвоню…

Завершить начатую фразу он так и не успел. Пальцы Кирсанова судорожно стиснули запястье мужчины, и ребенок стал медленно оседать на землю. Голова пошла кругом, в глазах потемнело, а опора стремительно начала уходить из-под ног. Тренер с широкими роскошными усами лихо подхватил мальчика на руки, не позволив ему свалиться. Глаза Ивана закатились. Он и сам в этот момент не мог объяснить причину своего дурного самочувствия.

Облачившись в идеально чистый отутюженный костюм темно-зеленого цвета, Лиза, с болтающимся на руке ридикюлем, на лифте спустилась в просторный холл жилого комплекса «Алые паруса» и, миновав его, решительно направилась к гаражу. За то время, что прошло с момента получения известия об автокатастрофе на одной из загородных столичных дорог, женщина успела взять себя в руки. Нельзя сказать, что она полностью успокоилась и вела себя так, будто ничего не случилось. Напротив, Елизавета Михайловна прекрасно осознавала тот факт, что Владимира Кирсанова уже нет в живых, а Ольга находится между жизнью и смертью, как об этом принято говорить. Однако экономка пострадавших супругов поставила на свое сознание нечто вроде морального блокиратора, она старалась не думать о произошедшем. Сейчас Лизе, как никогда, требовалось быть сильной.

Ее верный «фольксваген-жук» бог знает какого года выпуска сиротливо притулился между двух массивных внедорожников. Однако женщину нисколько не смутило это обстоятельство, и она уверенно забралась в тесный салон, повернула ключ зажигания. Автомобиль не сразу подчинился ее желаниям. Вяленько потарахтев, мотор все же завелся с четвертой попытки, и у Елизаветы Михайловны появилась реальная возможность покинуть мрачный подвальный гараж.

Чихая и кашляя, как законченный туберкулезник, «жук» выкатился на открытое пространство и под скептическим взором ухмыляющегося гаражного охранника направил свои колеса в сторону центра города.

Лиза редко выходила на улицу. Исключительно по хозяйственным делам, да и то в пределах микрорайона, прилегающего к жилому комплексу «Алые паруса». С ужасом женщина осознала, что ориентируется в многолюдной столице уже не так свободно и непринужденно, как в былые годы. Многое успело стереться из памяти, многое видоизменилось за столь внушительный срок. Так или иначе, пришлось изрядно поплутать по улицам мегаполиса, прежде чем она отыскала искомые ориентиры. Одним словом, до больницы Лиза добралась минут за двадцать, если не больше. Припарковала «фольксваген» на стоянке и энергично вошла в помещение.

С первого взгляда чувствовалось, что отделение, куда поместили находящуюся в коматозном состоянии Ольгу Кирсанову, — не для всякого смертного. Ковровые дорожки, мягкая удобная мебель в холлах, малое количество больных. Одним словом, медицинское обслуживание по высшему разряду. Для тех, кто имел деньги и связи. Страховой полис Кирсановой позволил рассчитывать на достойное положение и качественное оказание жизненно важной помощи.

Лиза приблизилась к молодой медсестре, склонившейся над какими-то бумагами, аккуратно разложенными на четыре стопки на ее дежурном столе.

— К Кирсановой, — лаконично известила женщина стройную блондинку в белом халатике.

Девушка подняла взор на Елизавету Михайловну и понятливо кивнула.

— Там, кажется, ее сестра с мужем, — проинформировала она визитершу, выбираясь из-за стола. Халат на изящной медсестре был не в меру короткий, что позволяло без труда лицезреть ее точеные упругие ножки. — Еще какой-то дядька лысый ночью всех торчком поставил, орал на всех. А чего орать? Что будет, то и будет, — философски заметила она и, спохватившись, вспомнила о своих прямых обязанностях: — Вы, простите, кем являетесь?

Девушка окинула Лизу долгим пристальным взглядом с головы до ног и подозрительно прищурилась при этом. Теперь она уже не торопилась показывать гостье дорогу к палате Ольги. Терять место медсестры в престижной клинике города ей вовсе не хотелось.

— Я?.. — Домработница Кирсановых на мгновение растерялась, но уже через секунду твердо и четко произнесла: — Я являюсь Голощаповой Елизаветой Михайловной.

— Нет, в смысле родства. — Подобный ответ не убедил и не обескуражил девушку.

— В смысле родства — близким человеком. — Лиза опустила глаза на свои старомодные, но до сих пор находящиеся в приличном состоянии туфли.

— Просто человеком? — В голосе собеседницы зазвучал неприкрытый скептицизм.

Судя по всему, объяснение не удовлетворило медсестру, и она, остановившись по центру комфортабельного стерильного холла больницы, явно раздумала показывать посетительнице дорогу. Подобное отношение пришлось Лизе не по душе.

— А что, этого недостаточно? — обиженно, но с некоторой долей внутреннего апломба спросила она.

— В комнате для родственников имеют право находиться только родственники, — безапелляционно проинформировала Елизавету Михайловну стройная длинноногая девушка в белом халате. — Здесь — частная клиника, женщина. И у нас свои правила.

— Детка, — женщина заставила себя улыбнуться через силу, — уже восемь лет я живу с Ольгой Сергеевной и являюсь ее… экономкой.

— Боюсь, вам придется вернуться, — стояла на своем медсестра и даже подбоченилась для солидности.

Но Лиза уже приняла свое собственное решение, и в ее планы никак не входило идти на попятную. Дикие и неприемлемые, на ее взгляд, правила не смогут помешать ей навестить свою хозяйку, которой женщина многим была обязана.

— А ты не бойся, — решительно заявила она. — И позволь мне самой решать, что придется, а что не придется.

С этими словами обогнув растерянную медсестру, Лиза шагнула вперед. По ее расчетам выходило, что отыскать палату Ольги Кирсановой в этой небольшой клинике будет несложно. Тем более, учитывая тот факт, что где-то в коридоре перед нужной дверью находятся сестра пострадавшей со своим супругом. Однако на всякий случай женщина обернулась через плечо и сухо обратилась к застывшей в нелепой позе блондинке:

— Куда дальше?

— Я позову службу безопасности, — вместо ответа, угрожающе процедила сквозь зубы девушка.

— Это глупо, — беспечно произнесла Елизавета Михайловна. В этот момент она уже положила руку на лестничные перила, а ногу прочно поставила на нижнюю ступень. — Ты уже привела меня почти до места. И тебя выгонят вместе со мной.

Медсестра лихорадочно проглотила застрявший в горле ком и, адекватно оценив ситуацию, согласно кивнула. Уверенная в себе и своих поступках посетительница безусловно исполнит обещанную угрозу. С нее станется.

— Если что, вы представились мамой, — коротко проинструктировала она женщину, после чего вполголоса назвала номер необходимой палаты.

— Конечно, детка. — Лиза развернулась и уверенно зашагала вверх по лестнице. — Я представилась именно так.

Девушка некоторое время молча созерцала ее удаляющуюся спину, затем тяжело вздохнула и вернулась в конец холла к дежурному столу. Внимание медсестры вновь сосредоточилось на четырех небольших стопках отпечатанных листов.

Голощапова поднялась на третий этаж здания и оказалась в уютной комнате ожидания для родственников. Медсестра не обманула ее. Старшая сестра Ольги, Наталья Сергеевна, располневшая дама, одетая неуместно броско, в какой-то шляпе на непричесанной голове, сидела с одного края дивана, а ее законный супруг, массивный, атлетически сложенный мужчина Олег Борисович Кухарин, облаченный в помятый официальный костюм и галстук, с другого. Кроме них, в светлой, залитой утренними солнечными лучами комнате никого не было.

Наталья Сергеевна подняла на вошедшую Лизу свои серые, глубоко посаженные глаза, и, как показалось домработнице Кирсановых, от них повеяло настоящим арктическим холодом. Олег Кухарин, напротив, даже не повернул головы, продолжая хмуро созерцать свои толстые сарделькообразные пальцы, мирно покоившиеся на круглых коленях.

— Здравствуйте, Наталья Сергеевна, — достаточно отчужденно произнесла Голощапова, скромно усаживаясь на краешек ближайшего к выходу кресла. — Здравствуйте, Олег Борисович.

Сухие морщинистые руки Елизаветы Михайловны картинно сложились на допотопном ридикюле. Кухарин поднял, наконец, взор на обратившуюся к нему с приветствием женщину, и ноздри Олега Борисовича свирепо раздулись, как у сказочного огнедышащего дракона.

— О каком здравии, черт побери, ты говоришь? — проворчал он вполголоса.

— О вашем, — вполне безобидно ответила Лиза.

— Не до нашего теперь, — не унимался мужчина, но Голощапова сочла излишним выслушивать его бессмысленные нравоучения.

— Наталья Сергеевна, как Оленька? — обратилась она к супруге Кухарина.

— Была операция. — Наталья Сергеевна аккуратно и неторопливо промокнула носовым платочком краешки глаз, затем шумно высморкалась в него и спрятала атрибут скорби в свое вызывающе открытое декольте. — Ребра, множественные травмы черепа… Она жива, но в коме. Говорят, Володя сел за руль выпивши. — Глаза Кухариной снова увлажнились. — Как он мог?

— Кто говорит? — насторожилась Елизавета Михайловна.

Следователь, разговаривавший с ней по телефону, ничего не упоминал о данном обстоятельстве. Значит, за то время, что прошло с момента звонка до нынешней секунды, стало известно что-то новое. Или это только слухи, основанные на чьих-то нелепых выводах? Наталья Сергеевна собиралась ответить, но не успела. В дискуссию опять грубо и бестактно вмешался Олег Борисович.

— Чего ты перед ней распинаешься, — зашипел он и даже вскочил при этом со своего края дивана. — Помолчи! Сидишь, и сиди.

— Я сижу.

— Вот и сиди!

Сам же Кухарин, напротив, высказав свою личную точку зрения, стал стремительно мерить шагами просторную комнату. Под взглядами двух женщин он дефилировал между окном и светлым кожаным диваном. Совершив три или четыре таких рейда, Олег Борисович остановился, демонстративно повернулся спиной к экономке. В этот момент в комнату энергично и бодро вошел небритый Андрей Семирядин с глазами воспаленными то ли от бессонной ночи, то ли от алкоголя. Во всяком случае, видок у него был не ахти какой. Окинув хмурым взором присутствующих, Семирядин откашлялся в кулак и поскреб пальцами щетину у себя на подбородке.

— Зачем вы все здесь сидите, господа? — нервно бросил он через секунду, даже не стараясь скрыть раздражение в голосе. — Что нового высидеть намерены? Володя в морге, в другом корпусе. Похороны мы сами организуем. Чего еще? Ждать, пока Оля выйдет из комы или умрет? Так это может произойти и через час, и через неделю, и через пять лет. — Холодные глаза снова обвели каждого из трех посетителей. — Шли бы вы, родные, по домам!

— Андрей, тебе никто права хамить и командовать не давал! — мгновенно взвился Кухарин.

Он вообще был от природы человеком несдержанным. Об этом все знали. Но такие люди, как, например, Семирядин, относились к Олегу Борисовичу и его нападкам с непомерной долей иронии. Или вообще откровенно наплевательски.

— Да пошел ты!.. — на этот раз небрежно отмахнулся от него Андрей, как от назойливой мухи.

При этом он резко развернулся и собирался было покинуть комнату, в которой находились неприятные ему люди, но поднявшаяся на ноги Елизавета Михайловна решительно преградила ему дорогу.

— Андрей Матвеевич, как быть с мальчиком? — спросила она.

— С каким мальчиком? — сразу не врубился в тему разговора Семирядин.

— Я говорю о Кирсанове-младшем, — пояснила Голощапова. — О Ванечке. Надо же вызвать его.

Андрей строго нахмурился и навис над сухощавой маленькой женщиной грозным беркутом. Выпитый за сегодняшнее утро алкоголь придавал ему смелости и нахальства.

— Не вздумай, Лиза, — произнес он с нажимом.

— То есть… — Домработница Кирсановых откровенно растерялась.

— То и есть! — оборвал ее Семирядин. — Нечего трепать ребенку психику! Она у него и так…

— У Ивана нормальная психика. — Елизавета Михайловна быстро взяла себя в руки и теперь заговорила с собеседником на равных. — А скрывать от него факт гибели отца и болезнь матери — это как-то не по-людски. Это не по-человечески!..

Пристальный взор компаньона покойного Владимира уткнулся женщине в переносицу, но Елизавета Михайловна с честью выдержала это молчаливое испытание. При этом она без труда заметила, как на полной шее Семирядина рельефно вздулись вены, а и без того красный мясистый нос побагровел еще больше. Праведный гнев закипал в душе Андрея Матвеевича.

— Кто ты такая, старая? — злобно вымолвил он. — Мать Тереза? Ты чего лезешь не в свои дела? Зачем ты здесь вообще?!

Лиза криво усмехнулась. Нездоровые подозрения относительно личности этого мужчины зародились у нее в голове. Поведение Семирядина казалось ей в высшей мере странным и неадекватным.

— Затем, чтобы напомнить о Ване Кирсанове, — монотонно и холодно произнесла она.

— Когда все прояснится, — сбавил обороты Семирядин, но вены у него на шее продолжали пульсировать, — с Олей хоть какая-то определенность будет, к пацану вылетит специалист, психолог. Поняла?

— Нет. — Вопреки ожиданиям Андрея экономка его почившего партнера по бизнесу оказалась на редкость упрямой. — Вы употребляете глаголы в будущем времени. Но есть сегодня, сейчас…

— Отойди в сторону! — Семирядин грубо толкнул женщину в плечо и, ухватившись за ручку двери, провернул ее вокруг оси.

— Да что с вами, Андрей? — бросила ему уже в спину Голощапова. — Я всегда считала вас достаточно интеллигентным человеком.

Семирядин повернул голову. На губах его играла презрительная усмешка. Прежде Лиза никогда не видела у него подобного выражения.

— Я тоже считал себя достаточно… человеком! — хмыкнул Андрей. — Ан нате вам!

Не вдаваясь больше в дискуссии, Семирядин вышел из комнаты, громко хлопнув за собой дверью. Правая рука уже выудила из нагрудного кармана рубашки мобильный телефон. Направляясь по длинному коридору в сторону лестницы, Андрей на ходу набрал какой-то номер и приложил аппарат к уху. Больше всего на свете ему хотелось сейчас выпить. И не просто для запаха, как говорится, а до полной отключки.

— Я не дам вам ничего, женщина, — сурово заявил заведующий отделением, стремительно вышагивая по коридору в тесном обществе таких же, как и он, медиков. Группа врачей достигла лестничного пролета и двинулась вниз. — Никаких документов. Не имею права. Неужели не ясно?

— Не ясно, — не отставала от него назойливо семенящая рядом Елизавета Михайловна. Доктора взирали на нее с неприкрытой усмешкой и иронично качали головами. Но сейчас ей было не до чьей-то посторонней оценки. Существовали вопросы поважнее. — Почему?

Моложавый заведующий остановился на одной из ступенек, пропуская всю группу впереди себя и на некоторое время оставаясь с Голощаповой тет-а-тет. Приставшая к нему на этаже особа была крайне назойливой. Отделаться от нее оказалось занятием не из простых. Да и тратить на эту женщину чересчур много времени эскулап также не имел права. В конце концов, он находился на работе, и у него имелись самые прямые обязанности.

— Вы — посторонняя, женщина. — В его голосе уже засквозили нотки раздражения, хотя он искренне старался этого не показать. — Извините, у меня обход. Вам нельзя здесь находиться. Всех благ.

Эскулап продолжил свой путь, нагнал коллег на следующем лестничном марше, и весь консилиум повернул в коридор на втором этаже. Лиза осталась стоять на той же самой точке, где ее и оставил неприветливый и черствый, на ее взгляд, заведующий отделением. Уходить она не торопилась. Огорчение и явная беспомощность проступили на ее усталом лице. Лиза прекрасно понимала, что она должна была что-то предпринять. Какие-нибудь существенные шаги, которые могли бы реально помочь Ольге Кирсановой. Но какие, она не знала. Да и то, как встречались ее просьбы, направленные к людям, от усилий которых зависело Олино здоровье, не прибавляло ни малейшего оптимизма. Сзади неслышно приблизилась уже знакомая Голощаповой медсестра в коротком халатике, все это время наблюдавшая за женщиной со стороны, и бережно подхватила ее под локоть.

— Пойдем, бабуля, — ласково произнесла девушка.

— Куда? — Лиза растерянно обернулась, пытаясь сосредоточиться на невесть откуда взявшейся собеседнице.

— Я тебя провожу, пока совсем не обматерили. — Продолжая держать Елизавету Михайловну за руку, блондинка спустилась на пару ступеней. — Пойдем?

— Пойдем, — обреченно выдохнула домработница Кирсановых.

Выбора у нее не было. Она послушно спустилась вниз вместе с сопровождающей ее молоденькой медсестрой и уже спустя пару минут покинула здание клиники. Увидеться с Ольгой Сергеевной ей так и не позволили. Ей вообще ничего не позволили. Дескать, посторонний человек. А какой же она посторонний?

Сдерживая слезы, Лиза неторопливо спустилась в подземный переход и двинулась на противоположную сторону, где на автомобильной стоянке она припарковала свой старенький «фольксваген-жук». Звук во всю ширь растягивающего меха аккордеона оглушил Голощапову. Она подняла свою склоненную голову.

Прижавшись к кафелю стены, на аккордеоне вовсю наяривал не очень трезвый и далеко не чистый «музыкант». Перед ним, у самых ног, скромно притулился пластиковый пакет с мелочью, а рядом стояла маленькая раскладная скамейка. Но сидеть аккордеонист явно устал и сейчас предпочитал находиться в вертикальном положении, раскачиваясь, правда, при этом из стороны в сторону. Он самозабвенно горланил полублатную-полуфронтовую песню, но сказать, что нестерильный мужчина претендовал на идеальный слух и приятный, хорошо поставленный голос, было нельзя. Так, как пел он, пожалуй, сумел бы спеть каждый из нас за столом в момент дружеской вечеринки. Все лишь зависело от меры выпитого.

Елизавета Михайловна быстро прошла мимо, но затем, поддавшись какому-то внутреннему импульсу, резко остановилась, вернулась назад и встала напротив музыканта. Тот же, заметив потенциального слушателя в непосредственной близости, заголосил еще громче и принялся интенсивнее растягивать в разные стороны свой музыкальный инструмент. По прошествии трех минут, в течение которых Голощапова не подавала никаких признаков активности и желаний вознаградить певца, мужчина прервал свое исполнение и тоже уставился на странную женщину.

— Барышня, — хрипло произнес он с достоинством законченного алкоголика. — Вы или заплатите за концерт, или не платите, но тогда проваливайте. Для халявщиков я не солирую.

Лиза тут же очнулась от своего гипнотического состояния, поспешно расстегнула сумочку и, выудив из нее купюру, осторожно опустила деньги в пакет. Лицо солиста озарилось счастливой улыбкой. Вот это уже было другое дело! Никакой халявы. Вполне честные коммерческие отношения. Один поет, играет, другой за это платит. Все как за рубежом. Все как при капитализме.

— Можно я посижу? — грустно обратилась Голощапова к пьяному музыканту.

— Где? — не понял тот.

— Здесь. — Она кивнула в сторону низенькой скамеечки.

— Зачем?

Мужчина действительно недоумевал и не мог сообразить, чего именно от него хотят. Еще никто ни разу в жизни не изъявлял желание приземлиться рядом с ним. А тут вдруг женщина! Сама напрашивается. Не в себе, может быть, она?..

— Отдышаться надо. Решить, как жить дальше, — с улыбкой призналась Елизавета.

— Ха! — громко усмехнулся уличный музыкант. — Все наши решения давно предрешены, — философски заметил он. — Нострадамуса читали?

— Нет, — честно ответила Голощапова, поражаясь необычной эрудированности алкоголика.

— И я — нет, — успокоил он женщину и уже более доброжелательно указал рукой на свою скамейку. — Садитесь.

Елизавета Михайловна послушно уселась и почему-то почувствовала себя от этого значительно увереннее.

— А вы играйте, играйте, — милостиво разрешила она мужчине с аккордеоном.

— Это — пожалуйста. — Тот радостно ощерил гнилые желтые зубы в улыбке, и его музыкальный инструмент снова ожил под уверенными грязными пальцами.

Лиза расслабленно опустила руки вдоль тела, машинально вслушиваясь в звучащую рядом музыку и пение. Кончики пальцев случайно наткнулись на початую бутылку вина, стоящую здесь же, под скамеечкой. Пожилая экономка Кирсановых автоматически подхватила полулитровую емкость и отхлебнула прямо из горлышка. Поморщилась.

Музыкальное выступление алкоголика было снова прервано. Взгляд давно потухших глаз с. уважением сфокусировался на женщине. Она же истолковала его совсем не так.

— Я доплачу, — сконфуженно пробормотала Елизавета Михайловна.

Мужчина все с той же чарующей улыбкой на устах протестующе замотал головой, заметив движение женщины к сумочке.

— Дегустация — за счет заведения, мадам, — галантно произнес он. Простота и беспечность незнакомой дамы все больше и больше импонировали ему. Вот уж действительно, что называется, своя в доску.

— Благодарю. — Елизавета Михайловна улыбнулась в ответ.

Алкоголик затянул новый блатной шлягер, звучащий в его устах уж как-то слишком заунывно, а Голощапова под этот аккомпанемент вновь погрузилась в череду своих невеселых размышлений. Постепенно первоначальная растерянность отступила, и ей на смену пришло неожиданное решение. Через десять минут Лиза уже энергично поднялась на ноги и открыто улыбнулась музыканту. Она знала, к кому следует обратиться за советом.

Отключив мобильник, Санчо расслабленно откинулся на спинку заднего сиденья «мерседеса». За окном стремительно проносился городской ландшафт, и одна достопримечательность столицы сменялась другой. Рядом с облаченным в тесный двубортный костюм синего цвета Мошкиным расположился Лавриков. От былой болезни у разжалованного в свое время на сходе авторитета не осталось и следа. Федор Павлович прекрасно себя чувствовал и с удовольствием вдыхал пьянящий осенний воздух, врывавшийся в раскрытое боковое окно автомобиля. Вместо привычного белого костюма на Лавре был строгий деловой стального оттенка. Галстук туго затянут под горлом.

Лавриков с усмешкой покосился на своего озаботившегося чьей-то проблемой соратника.

— Женщины? — иронично вопросил он.

— Ага. — Александр коротко кивнул, блеснув лысой головой. — Женщины.

— Отчаянный ты человек, Санчо, — продолжал изгаляться над ним Федор Павлович. — Стоит завести одну, и — конец нормальной, уравновешенной жизни.

Глаза Мошкина удивленно округлились. Он спрятал мобильник во внутренний карман пиджака и непонимающе уставился на Лавра.

— Какой же конец, Лавруша? — неторопливо произнес он. — Мы только-только начинаем. По-новому…

— И чего твоим женщинам вдруг понадобилось? — продолжил допрос с пристрастием Лавр, хмуро покосившись на бритый затылок впереди сидящего водителя.

Мошкин поскреб пальцами свой затылок и нацепил на лицо дежурную маску делового человека, озабоченного текущими проблемами.

— Знаешь, магазины такие есть, — принялся он не спеша вводить в курс дела Федора Павловича. — «Империя» называются или что-то в этом духе. Сеть целая.

— Ну. — Лавриков коротко кивнул. — То ли слышал, то ли видел краем глаза. Продукты вроде? — на всякий случай уточнил он.

— Продукты, — радостно подхватил Александр. Ему очень понравился тот факт, что Лавр угадал с первого раза. Не пришлось топтаться на месте, разжевывая боссу все в деталях. — Море вкуснятины всякой! Хозяин вчера погиб. Автокатастрофа. Жена его в отключке надолго. А пацаненка хозяйского зажать хотят, как бы кинуть.

Санчо выжидательно уставился на Федора Павловича, провоцируя реакцию собеседника или, на худой конец, встречный вопрос. Но за то недолгое время, что прошло с момента лавровского отречения от воровской короны, он здорово изменился. Мало что осталось в этом человеке от прежнего криминального авторитета. Разве только внешняя оболочка.

— При нашей законодательной базе в сфере наследования это немудрено, — совершенно равнодушно изрек Лавриков и демонстративно отвернулся к раскрытому боковому окну.

Высказанная вслух сентенция неприятно покоробила Мошкина. Впрочем, это часто случалось в последнее время. С тех пор как Федор Павлович добился места депутата Государственной думы, он любил изъясняться красивыми умными словечками. Видел в этом кардинально измененный уровень сознания в соответствии с занимаемым положением. Как говорится, кесарю — кесарево.

— «База», «сфера», — недовольно заворчал Александр, передразнивая собеседника. — Ты, Лавр, даже со мной начал разговаривать, как с трибуны Госдумы.

— Тренируюсь я, Санчо, — с улыбкой ответил Федор Павлович. — Иностранный язык без постоянной практики не выучить. — Но тут же, почувствовав, что его ближайший соратник не расположен к юмору, состроил вполне серьезную гримасу: — Так что от тебя хотят?

Мошкин беспечно пожал плечами и громко шмыгнул носом. Заметив недовольное лицо бывшего авторитета, он мгновенно выхватил из бокового кармана пиджака носовой платок и высморкался, потом пару секунд предавался сосредоточенному молчанию.

— Ерунду пока, — небрежно поморщился он в итоге. — Справки какие-то о смерти.

— Именно, что «пока», — веско заметил Лавр, тыча указательным пальцем в потолок салона.

— А потом — чего? Потом — никакого интереса. — Мошкин и сам догадывался, что таким пустяком дело не ограничится. Лавр, как всегда, смотрел в корень, но не признавать же этого вслух. Зазнается, начнет без перерыва читать нотации на тему жизненных ценностей и тому подобной белиберде.

— Интересы — это как грипп, Санчо. Вступил в контакт, заразился, — такое сравнение понравилось и самому Лаврикову. — Влезешь на мизинец — дальше расхлебывать на полную руку придется. Хоть «Империя» эта не нефтяная, но тоже кусочек торта с кремом. — Лавр закурил сигарету и слегка приспустил боковое стекло. — Оно тебе хочется?

— Не, не хочется, — честно признался Санчо. — Но тетя попросила.

— Конечно, — криво усмехнулся бывший вор в законе. — Тетя!

— Ну и что? — Александр смешно надул свои и без того пухлые губы. — Тетя. Вам, сударь, между прочим, тоже не посторонний человек. Чего ты ревнуешь?

— Кто ревнует? — моментально вскинулся Лавриков, и от его былой ленцы в голосе не осталось и следа. — Много-то о себе не думай! Ревную я! Ха! Нашелся повод для ревности. Дюймовочка. Ладно, — тем не менее сменил гнев на милость Федор Павлович. — Сейчас вылезу, а ты поезжай, сделай, что тетя велела. Я в этой нижней палате номер шесть сегодня без тебя обойдусь.

— Благодарю. — Если бы в этот момент на Санчо была широкополая шляпа, то он непременно снял бы ее театральным жестом. Уж что-что, а красиво язвить боссу Александр умел. — Какой щедрый и отзывчивый у нас криминал во власти!

Лавр недовольно прищурился. Иногда, как ему казалось, Санчо в своих в общем-то безобидных, по сути, уколах переходил все мыслимые границы. Так или иначе, в салоне служебного автомобиля они с помощником находились не одни. Имелся еще и водитель, который, правда, благоразумно помалкивал все это время, тупо созерцая дорогу впереди себя, но ведь был не глухой. Наверняка на ус мотал. Слова Санчо могли вызвать своего рода саботаж, уронить, так сказать, авторитет Лаврикова в глазах подчиненного. Да, в этом Федор Павлович остался прежним. До сих пор радел о своем реноме в глазах простого обывателя.

— Будешь язвить, — строго предупредил он соратника, — посажу на письма избирателей. — В салоне на некоторое время установилась тишина, а спустя секунду Лавр подначил Мошкина: — Вякни! Вякни еще словечко.

Но тот не поддался на дешевую провокацию. Санчо прекрасно осознавал, что Федору Павловичу вполне по силам осуществить высказанную вслух угрозу. Он воздел обе руки к низкому потолку «мерседеса», демонстрируя тем самым свою полную и безоговорочную капитуляцию.

Автомобиль под уверенным управлением бритоголового паренька лет двадцати четырех плавно затормозил возле здания Государственной думы. С некоторых пор именно здесь и находилось рабочее место Федора Павловича Лаврикова. Его старые друзья из криминальных структур не оставили соплеменника за бортом жизни. Воспользовавшись определенным блатом в определенных кругах, Лавр достаточно быстро и успешно баллотировался в народные избранники.

Задняя дверца распахнулась, и Федор Павлович, покинув общество Санчо, с тонким кожаным портфелем под мышкой покинул салон «мерседеса». Оглядевшись по сторонам, Лавриков решительно направился к административному зданию.

Мошкин, проводив его долгим взглядом, небрежно опустил руку на массивное плечо водителя.

— Поехали, Коля, — распорядился новоиспеченный помощник депутата.

«Мерседес» тронулся с места. Лавр обернулся, ступив на высокое крыльцо парадного входа. Затем его взгляд переместился на высокий фасад здания, для чего Федору Павловичу пришлось запрокинуть голову вверх. Кто-то призывно потянул депутата за рукав.

— Дай рубль, дядь! — прогнусавил детский голос.

Рядом с Лавриковым уже стоял бог весть откуда взявшийся мальчишка в длинном грязном пиджаке, полы которого полностью скрывали худощавые колени побирушки. Глаза бывшего криминального авторитета с интересом уставились на пацаненка.

— Чирик лучше, — тут же сориентировался в обстановке этот своеобразный бизнесмен и ощерил гнилые зубы в ужасающей улыбке. — Жалко, что ли?..

— А ключей от квартиры не надо? — саркастически переспросил Лавриков, памятуя о бессмертном афоризме Остапа Бендера.

При этом он продолжал мысленное изучение маленького оборвыша в длинном пиджаке, явно принадлежавшем когда-то человеку значительно старше, нежели его нынешний обладатель.

Выслушав реакцию модно одетого мужчины и столкнувшись с его пристальным взглядом, парнишка слегка испугался и поспешил быстренько ретироваться. Он сделал пару несмелых шагов назад, развернулся и уже собрался было припуститься во весь опор, но Лавр своевременно окликнул попрошайку.

— Да погоди ты! — На губах Федора Павловича появилась вполне добродушная улыбка.

Однако обернувшийся через плечо пацаненок воспринял ее совсем иначе. Не рискуя вновь приближаться к незнакомому мужчине, он задиристо выкрикнул:

— Я в койку не ложусь! Понял, козел голубой?!

Лавриков невесело усмехнулся. Возможно, полгода назад подобное обращение и вызвало бы в нем вспышку безудержного гнева, но только не сейчас. С недавних пор Федор Павлович ко многому стал относиться иначе. Спокойнее, без эмоций и даже с некоторым философским подходом. Ну что можно было взять с этого грязного мальчишки, чем-то напоминающего перепуганного воробья? Не заставлять же его брать обидные слова обратно и, топая ногами, требовать объяснения, с чего вдруг это юный собеседник принял мужчину за представителя сексуальных меньшинств. Теперь, пр мнению Лавра, такое поведение взрослого человека выглядело, как минимум, глупым ребячеством.

— Про козла, может, и верно, — медленно, с расстановкой произнес народный избранник. — Только с цветом — ошибочка…

Брови мальчишки удивленно поползли вверх. Он искренне силился понять, что стоит за этими туманными словами мужчины с портфелем, но не мог. Лавр же выудил из кармана банкнот среднего достоинства и призывно помахал им в воздухе. Оборвыш не спешил подходить вплотную к странному благодетелю. Депутат присел на корточки и осторожно положил деньги на крыльцо. Потом снова распрямился и, уже потеряв к парнишке всякий интерес, зашел в подъезд здания.

Мальчишка кинулся вперед, как коршун, подхватил оставленную купюру и вприпрыжку бросился прочь, хотя преследовать его никто и не думал. Лавр, уже миновав просторный холл первого этажа, приблизился к лифтовым кабинам. Нажал пальцем кнопку вызова и поудобнее перехватил свой кожаный портфель. Мысли депутата покатились в заданном рабочем направлении.

Приглушенно работающий телевизор в квартире Кирсановых выдавал одну из бесконечных душещипательных латиноамериканских мыльных опер. Он любит ее, она любит его, вначале они не догадываются о чувствах друг друга. Затем неожиданно приходят к выводу, что являются близкими родственниками по папе. В результате глубоких душевных переживаний он теряет память, а она — незаконнорожденного ребенка, прижитого от заезжего мачо. Потом на протяжении нескольких месяцев мы наблюдаем за тем, как эти двое ищут свои потери, и в глубине души с ужасом молимся, чтобы он, обретя, наконец, память, не оказался этим самым ее потерянным ребенком. Вот такой вот закрученный сюжет в стиле Стивена Кинга.

Однако Елизавета Михайловна не замечала всего этого безобразия, творящегося на экране. Она давно оставила сериал без внимания и была занята в настоящий момент тем, что в полной растерянности наблюдала, как по квартире хаотично передвигались в суматошном ритме некой фантасмагории Наталья Сергеевна и Олег Борисович Кухарины. Что именно они искали и для чего явились в не принадлежащую им квартиру, для Голощаповой оставалось полной загадкой. Но пока родственники находящейся в коме Ольги ничего не взяли, Лиза не спешила встревать.

Супруги методично переходили от предмета к предмету, раздвигали книги на полках, открывали все, что имеет дверцы, и заглядывали всюду, куда можно заглянуть.

Наталья, оставив супруга, переключила все свое внимание на туалетную тумбу под зеркалом. Больше всего ее интересовало содержимое мельхиоровой шкатулки, в которой, как она знала, сестра хранила свои самые любимые украшения и драгоценности. Елизавета Михайловна пристально наблюдала за женщиной. Ей очень не нравилось то, что вытворяли незваные визитеры, но воспротивиться их действиям домработница не имела права. Опять же, конечно, до поры до времени.

Олег Борисович поднялся на второй уровень квартиры и уверенно толкнул от себя дверь в личный кабинет покойного Владимира. Поднявшаяся следом Голощапова, не упуская при этом из виду и Наталью, заметила, как Кухарин порывисто шагнул к большому письменному столу и попытался выдвинуть верхний ящик. Тот не поддался.

Этот поступок окончательно вывел Елизавету Михайловну из себя.

— Олег Борисович, — с трудом сдерживая негативные эмоции, обратилась к беспардонному мужчине пожилая экономка. — Я не понимаю, на каком основании вы устраиваете этот обыск?

Кухарин резко повернулся на каблуках. Он и так-то пребывал сейчас в крайней степени раздражительности и нервозности, а тут еще эта дотошная и упрямая домработница привязалась с дурацкими претензиями. Олег Борисович, если честно, и сам не знал, что именно пытался найти. Просто хотелось что-то делать. Показывать свое прямое участие. Иначе, стоит дать слабинку, не мельтешить перед глазами, и в два счета потеряешься в тени наглого Андрея Семирядина. Такова была политика Кухарина и его благоверной супруги.

— А я не понимаю, на каком основании ты мне в затылок сопишь, — недовольно буркнул мужчина, и глаза его при этом холодно сверкнули.

Голощапова подбоченилась, и ее острые локти раскинулись в разные стороны. Сдавать позиции без боя она тоже не собиралась. Не на ту напали.

— Ошибкой было открывать дверь и впускать вас сюда, — недовольно проворчала она, наблюдая за тем, как Наталья Сергеевна, прекратив свои самозабвенные манипуляции со шкатулкой, тоже устремилась вверх по лестнице, собираясь присоединиться к супругу.

Кухарин угрожающе шагнул в сторону местной домработницы.

— Но я не ошибусь, если позвоню в здешнее отделение милиции и попрошу опечатать квартиру, — злобно прошипел он, брызгая слюной прямо в морщинистое, растерянное лицо Голощаповой.

— Что вам угодно? — вскинулась Елизавета.

На помощь супругу все-таки подоспела и Наталья. Она встала за спиной экономки и веско проинформировала ее:

— Лиза, мы вправе убедиться в сохранности вещей и ценностей. — Женщина старалась говорить немного мягче, чем закипавший от праведного гнева Кухарин, и сгладить неверное впечатление об их супружеской паре, которое могло сложиться у Голощаповой. — И получить дубликаты ключей от дома. Я и впредь намерена следить за состоянием…

— То есть не стащу ли я чего-нибудь? — перебила ее Елизавета Михайловна. — Это имеется в виду?

— А почему бы и впрямь не стащить? — усмехнулся Олег Борисович. Его несло. — Ты человек бедный. Здесь куча всего…

— Побойтесь бога, Олег Борисович! — испуганно замахала на него руками экономка и даже отступила на пару шагов назад. Еще ни разу в жизни никто не обвинял ее ни в чем подобном. — Вы меня знаете столько лет…

— Чужая душа — потемки. — Кухарин, почувствовав слабинку, допущенную со стороны домработницы Кирсановых, решил дожать ее. — Машину ты хозяйскую оттяпала? Оттяпала!

На глазах Елизаветы Михайловны выступили слезы. Слова стоящего напротив нее мужчины обидели даму до глубины души. Она хотела ответить, но сделать это сразу не получилось. Помешал застрявший в горле предательский ком. Голощапова жадно ловила ртом воздух, пытаясь совладать с обуревавшими ее эмоциями. Процесс этот дался ей не так-то просто.

— Да ее Владимир Леонидович выкинуть хотел пять лет назад, — вымолвила, наконец, она в свое оправдание. — А Ольга меня на курсы записала, чтоб по магазинам удобней было… — Уже несдерживаемые слезы покатились по щекам. — Да как же не стыдно-то?!

— Кому? — Олег Борисович злорадствовал.

Сгустившийся мрак позднего осеннего вечера полностью окутал город. Пешеходные и автомобильные потоки уже не были такими плотными, как пару часов назад. Улицы освещались при помощи фонарных столбов и рекламной иллюминации. Эффектные девчонки в коротких юбках и с вызывающим макияжем на лице оккупировали придорожные тротуары и дефилировали взад-вперед с таким достоинством, будто являлись не представительницами древнейшей профессии, а по меньшей мере женами крупных банкиров.

В пустом холле на одном из этажей здания Государственной думы негромко работал оставленный без внимания телевизор, по которому транслировался примитивный голливудский ужастик. То и дело в гнетущей тишине, лишь слегка разбавленной душераздирающими музыкальными фрагментами, повторялся один и тот же вопрос: «Есть кто-нибудь в доме?» После четвертой или пятой по счету попытки достучаться до невидимых хозяев особняка раздались приглушенные визги и хрипы героев фильма, которым, судя по всему, согласно динамичному сюжету, рвет кишки нечто страшное.

Пожилая уборщица невысокого роста с забранными на затылке в конский хвост седеющими волосами, миновав холл с телевизором, замерла возле одного из кабинетов с приоткрытой на пару сантиметров дверью. Остановив влекомый ею пылесос на колесиках, женщина коротко и решительно постучала.

— Санчо? — донесся из-за двери уставший тихий голос.

Уборщица просунула одну только голову в дверной проем и насмешливо ответила на странный приветственный вопрос хозяина апартаментов:

— Нет. Дульсинея.

Сидящий за столом Лавриков, кропотливо разбиравшийся с какими-то рабочими документами и абсолютно не замечавший планомерного течения времени, оторвался от бумаг и неспешно перевел взор на возникшую в дверях незваную визитершу. Все освещение кабинета трудолюбивого народного избранника составляла старомодная лампа с зеленым плафоном, расположившаяся у Федора Павловича почти под носом. Все остальное пространство данной обители погрузилось во мрак. Лавр и сам, наверное, вряд ли осознавал, что в огромном пустом здании, и в частности на этом этаже, он выглядел, как притаившееся в сумерках привидение. Когда Лавр развернулся лицом к уборщице, свет лампы упал ему на затылок, отчего лицо стало выглядеть безликим темным пятном. Это только усилило эффект иллюзии связи Федора Павловича с потусторонним миром.

— Образованный техперсонал попался, — с улыбкой отреагировал Лавр на последнее изречение женщины.

— Так ведь не в нужнике на трех вокзалах подтираю, — с достоинством парировала уборщица, уже более решительно переступая порог депутатского кабинета. — Порядок у вас когда можно навести, Федор Павлович?

Лавриков тяжело и протяжно выпустил воздух из легких, растер руками седые виски. Хотел было подняться со стула в полный рост, но передумал. То ли сил у него на это никаких не осталось, то ли просто посчитал, что еще не все дела на сегодня завершены.

— Ох, не скоро, Дуся, — медленно произнес он. — Сам пытаюсь, да ничего не получается.

Женщина энергично кивнула в знак согласия. Ей уже не раз по долгу службы приходилось сталкиваться с начинающими карьеру депутатами.

— Сноровка ко второму, а то и к третьему сроку приходит, уж поверьте, — со знанием дела заявила она. — Как на зоне.

— Что ты говоришь? — Федор Павлович не поверил собственным ушам.

— Точно. У меня дружок был, — доверительно сообщила уборщица, проникнувшись искренней симпатией к собеседнику. — Первая отсидка — кошмар. Второй раз спокойно пошел. И сейчас прямо ждет не дождется третьей ходки… А вы тут без году неделя. Вот и торчите. Ничего, скоро надоест. В пять часов будете — фьють — и на ранчо укатили… Я позднее тогда приберусь, — завершила она свою жизненную тираду и, покинув кабинет Лаврикова, прикрыла за собой дверь.

Федор Павлович криво усмехнулся. Затем неспешно снял с переносицы очки, дыхнул на них и протер стекла замшевой тряпицей. Вернул ставший в последнее время неизменным атрибут на прежнее место. Он решительно пододвинул к себе сброшюрованную распечатку страниц на пятнадцать. На титуле отчетливо бросилась в глаза резолюция, написанная от руки неразборчивым почерком.

— Чего? — Лавр склонился вперед всем корпусом и внимательно вгляделся в каракули. — «Категорически против. Вы… носить на комиссию нет смысла… Зам…» А подпись-то! — презрительно фыркнул Федор Павлович. — Подпись — как у директора казначейства на банкноте в миллион. Вот дятел!

Новое неприятное открытие вносило существенные коррективы в нынешнюю деятельность Лавра. Нужно было срочно предпринимать спасательные действия. Рука депутата подхватила со стола телефонную трубку. Он набрал какой-то короткий номер и прислушался к ответным гудкам. Щелчок соединения не заставил себя ждать.

— Добрый вечер, справочная, — бодро и весело произнес Лавр. — Роднуля, ты не подскажешь, как заму позвонить комиссии по правовой реформе, или как там она называется? Кекшиеву, правильно… В телефонной книге больно циферки маленькие и много их. У меня диоптрий не хватает. — Он старательно записал все, что сообщила ему невидимая оппонентка. — Спасибо, красавица.

Лавриков лишь на мгновение опустил трубку на аппарат и тут же снова поднял ее. Сверяясь с запиской перед глазами, набрал интересующий его номер. На этот раз подождать пришлось немного дольше. Наверняка Кекшиев был еще на своем рабочем месте, но надеялся на то, что звонивший придет к прямо противоположному выводу и оставит слугу народа в покое. К сожалению, Лавр не относился к категории подобных людей. Он ждал до победного, и вызываемый абонент все же ответил.

— Геннадий Церенович? — на всякий случай уточнил Лавр, хотя и так прекрасно узнал собеседника по голосу. — Лавриков беспокоит. Я по поводу вашей высочайшей резолюции на проекте по несовершеннолетним… Зачем завтра? — выразил он явное непонимание, и прозвучало это вполне естественно. — Завтра, по-моему, выходные начинаются… Ничего, успеете. Мне три минуты надо. Нет, по телефону плохо. Разговаривать надо глядя в глаза, такая вот вредная у меня привычка. — Лавр замолчал, выслушивая ответ. На губах его играла злорадная усмешка. — Это на каком этаже? А то я пока плохо ориентируюсь в коридорах законодательной власти… Хорошо. — Он кивнул, но Кекшиев, естественно, не мог этого увидеть по телефону. — Я уже в пути.

Бывший вор в законе, верный своему слову, не обманул коллегу. Едва повесив трубку, он поднялся из-за стола и без лишних задержек покинул свой рабочий кабинет. Депутат Государственной думы уверенно двинулся по пустынным коридорам здания, которые напоминали в этот поздний час вымершее пространство заброшенного давным-давно города. Даже тусклое освещение холлов смахивало на зловещий лунный свет. Ко всему перечисленному очень органично добавлялись вопли и бульканье очередной тележертвы где-то за спиной Федора Павловича. Ему оставалось только громко вопросить в пустое пространство: «Есть кто-нибудь дома?»

Кабинет заместителя председателя комиссии Лавр отыскал минут за десять. Это очень быстро, учитывая тот факт, что рабочие апартаменты Кекшиева располагались на другом этаже. Федор Павлович перешагнул порог, разделявший большой кабинет с помпезной мебелью и так называемый «предбанник» для секретаря. Правда, сейчас последнего не было на боевом посту, и соответствующее кожаное кресло зияло черной пустотой.

Геннадий Церенович был на месте. Звонок Лаврикова застал его практически перед самым уходом, но, уважив просьбу коллеги, Кекшиев любезно дождался его. Вот только поведение его, как показалось Лавру, было уж слишком нарочитым. Заместитель председателя демонстративно засовывал в портфель какие-то бумажки и поглядывал при этом на визитера со снисходительной улыбкой.

Кекшиев был невысоким, упитанным мужчиной, что называется, в самом расцвете сил ибо, как нам известно из шведской сказки Астрид Линдгрен, этот расцвет бывает в любом возрасте. Было бы желание обладателя годов. Круглое лицо восточного типа с узкими глазами под тонкой линией бровей уже успело залосниться от жира, а две большие залысины на маленько голове решительно прокладывали себе законную тропу по направлению к затылку.

— Думаете, плохая резолюция? — саркастически обратился к Федору Павловичу хозяин кабинета, не прерывая процесса расфасовки документов в портфеле.

Лавра нисколько не смутило поведение Геннадия Цереновича, и он, оставив ненужные формальности с этикетом, без приглашения расположился в уютном глубоком кресле напротив хозяйского стола. Мол, и мы, господин государственный чиновник, не лыком шиты. Тоже умеем марку держать в случае необходимости. Поведение Федора Павловича было направлено на то, чтобы снобизм собеседника немного поугас. Вроде тот домой уходить собирался и демонстрировал свое нежелание задерживаться на рабочем посту, а мы этого будто бы не заметили. У нас времени навалом. Торопиться некуда. Так что извольте выслушать, Геннадий Церенович.

— Не думаю, — спокойно ответил Лавр, забрасывая ногу на ногу. — Знаю — плохая.

— И я знаю про вас, Федор Павлович. — Кекшиев не нашел лучшего выхода, как перейти в вынужденную контратаку и ударить противника по уязвимому месту. При этом заместитель председателя комиссии продолжал миролюбиво улыбаться, но взгляд его восточных глаз сделался колючим.

— Что же?

— Да все знаю. — Кекшиев загадочно прищурился.

Но и это заявление не смогло выбить Лаврикова из седла. Он продолжал оставаться бесстрастным и уверенным в себе человеком. В голосе и движениях бывшего криминального авторитета сквозила нескрываемая ленца и эдакая вальяжность.

— А я про себя — нет, — с печалью в голосе вымолвил Федор Павлович. — Далеко не все. Как указывал один бандитствующий поэт, «я знаю все, но только не себя».

— Фамилия бандитствующего поэта? — живо поинтересовался Кекшиев.

К этому моменту он уже завершил свои сборы и, оставив портфель в покое, уперся кулаками в столешницу, чуть наклонившись вперед. Ни дать ни взять бывший чекист едва ли не из самого ближайшего окружения Железного Феликса. Вот только комплекция подкачала. Ну да это возрастное, наверное. В молодости господин Кекшиев, без сомнения, мог и самому Дзержинскому фору дать по части телосложения. Нынче, как известно, времена другие. Не такой голодный век, как прежде.

— Франсуа Вийон, — любезно продемонстрировал Лавр свои литературные познания.

— Это, наверно, по линии Интерпола. — Геннадий Церенович продолжал иронизировать по поводу и без повода.

— Скорее всего, — не стал вступать с ним в дискуссию по этому вопросу Лавриков и вернулся к прерванной теме разговора: — И выходит, комиссия ваша каждого доизбранного депутата под микроскопом изучает?

— Нет, — опротестовал это ошибочное мнение Кекшиев. — По своей былой работе досье листал. В Генеральной прокуратуре. — Кекшиев распрямился. — Хотите рюмашку коньяку?

Хозяин кабинета отошел назад и раскрыл створки встроенного в стену бара. Лавр невольно отметил, что в наличии имеется самый настоящий арсенал всевозможных горячительных напитков. Не в каждом баре или ночном клубе найдется такой ассортимент, как здесь, в личных запасах уважаемого Геннадия Цереновича. Мысленно Федор Павлович отметил и тот факт, что не совсем ошибся в своих прогнозах насчет биографии собеседника. Пусть чекистом он и не был никогда, но Генпрокуратура — это тоже огромный и достойный показатель. Выбранная профессия во многом определяет сущность человека, хотим мы того или нет.

— Спасибо. — Лавриков отрицательно покачал головой, заметив, что вместе с пузатой бутылкой дорогого коньяка, наверняка настоящего, Кекшиев достает и две миниатюрные рюмочки. — Не пью с прокурорскими… И к сожалению, ни разу там не бывал.

Удар был, что называется, не в бровь, а в глаз. Мало кто не знает, что одним из неписаных воровских законов является железное правило: никогда и ни при каких обстоятельствах не пить за одним столом с ментами. Нарушение этого устава уже само по себе считается западлом для тех, кто его нарушил, и, что самое главное, влечет за собой неминуемое наказание. И Лавр дал понять своему собеседнику, что, кем бы они ни являлись в настоящий момент, каждый из них все равно остается тем, кем был прежде. Правда, заместитель председателя комиссии постарался не подать виду, не показать, что Лавр успешно поддел его, однако рука с бутылкой предательски дрогнула. Слегка, но заметно.

— Не зарекайтесь, — прищурился Кекшиев, возвращая одну из рюмок обратно в бар, а вторую выставляя вместе с коньяком на свой рабочий стол. — Вдруг да придется побывать.

— Обязательно, господин Кекшиев. — Лавриков намеренно выводил собеседника из себя. — И в Минюсте, и в прокуратуре. Дело того требует, проект изменения процессуального кодекса в части содержания под стражей несовершеннолетних. Прикрыть бы надо эти уголовные университеты, Геннадий Церенович. Жалко дурачков неприкаянных.

Мужчина с восточной внешностью аккуратно набулькал любимого напитка в маленькую рюмку, а затем вернул на прежнее место в баре и пузатую бутылку. Садиться за стол не стал. Поднял хрупкую тару до уровня подбородка и резко опрокинул содержимое в рот. Не скривился, не поморщился, и в голову ему даже не пришла безумная идея закусывать коньяк, как и требовали того законы распития этого благородного напитка. Выпивать Геннадий Церенович, судя по всему, умел. И выпивать грамотно. Рюмочка плавно вернулась на гладкую столешницу, а взгляд заместителя председателя устремился на сидящего в кресле Лавра.

— Я с вашими жалостями ознакомился, — нехотя молвил Кекшиев. — Написал: абсолютно бесперспективная, непроходимая затея. Извините, любительщина какая-то. Дилетантизм новичка. — Теперь уже он старался наступить Лаврикову на любимую мозоль. — Что вы предлагаете? Их и так — толпы кружат. В любой подъезд зайти страшно. А вам хочется, чтоб малолетняя преступность вообще города захлестнула? И чтоб мизинцем их не тронуть?

— Правые фракции считают иначе и готовы поддержать, — с достоинством в голосе заметил Федор Павлович, выдержав тяжелый взгляд оппонента.

Кекшиев расплылся в слащавой улыбке. Спор доставлял ему некоторое удовольствие. В этот момент он, скорее всего, чувствовал себя великим гуру, наставляющим на путь истинный слабого в определенных вопросах последователя учений.

— Федор Павлович, ты сам признался, что плохо ориентируешься в коридорах власти…

— Ничего, — перебил его обращение Лавриков. — Где север, где юг — я по мху определяю.

— Врет мох, — безапелляционно отреагировал Геннадий Церенович. — Тут не только коридоры, но и дорожки в этих коридорах, коврики в холлах. И под ними — под дорожками и ковриками — совсем неведомые течения. Омуты. Затопленный лес. Нельзя нырять в незнакомый водоем. — В голосе Кекшиева появились металлические нотки. — Расшибаются люди. Тонут. Тебя же не для того сюда… э-э… направили, чтобы с ходу шею сломать? Наверно, с другой задачей, а?

Лавр спокойно, поверх так и не снятых им очков, оценил самодовольное улыбчивое лицо собеседника и, сменив позу, подался корпусом вперед. Ноги юного в плане выбранной профессии депутата опустились на пол. В зубах, как по мановению волшебной палочки, появилась сигарета. А что? Хозяин позволил себе злоупотребить выпивкой на рабочем месте, а мы, дескать, продемонстрируем вам табакокурение. К черту приличия и условности.

— Раз мы на «ты» перешли, — медленно, с расстановкой произнес Лавр, выпуская над головой струйку дыма. — Кончай-ка эти византийские кружева, Кекшиев! Я тоже намекать умею. И не только намекать…

Взгляд некогда могущественного и именитого вора в законе при этом был более чем выразительным. О многом говорил такой взгляд.

— Угрожать, да? — Улыбка стерлась с холеного лица Кекшиева, а брови стремительно съехались к переносице.

— Да брось, взрослый уже дядя.

— Я… — начал было новую тираду хозяин кабинета, но Лавриков не дал ему высказаться.

— И послушай, — сказал он.

Затем, выдержав трехсекундную паузу, Федор Павлович, отбивая пальцами ритм по кожаному подлокотнику кресла, вдруг совсем неуместно затянул блатную жалостливую пацанскую песню с душещипательными сюжетами про ждущую маму, бросившую девчонку, стук колес зэковского вагона и прочими сентиментальными атрибутами. Кекшиев ошарашенно взирал на него со стороны, но перебить почему-то не решался. Лавр же входил в роль. Пение депутата продолжалось около минуты, после чего он так же резко и неожиданно, как начал свое исполнение блатного шлягера, осекся. Прямо, холодно и не моргая заглянул в раскосые глаза заместителя председателя комиссии.

— Эффектно, — саркастически произнес тот и щелкнул замками своего туго набитого документами портфеля. — Только слишком надрывно.

— Мы этот надрыв растим, гражданин начальник. — Федор Павлович все еще был в давно забытом образе. Однако уже через секунду он заговорил как серьезный деловой человек. — Молоденькая душа неумело, наивно кричит, как может. Но ведь кричит до поры. Молит. А после того, как через нее переступают, как ее пнут раз-другой сапогом, окунут и подержат в параше, она смолкает. Уже навсегда. От нашей глухоты. И тогда человечек уже не струны рвет. Он глотки рвет. На все уже готов с замолкшей душой человечек. Резать, душить из-за пары сережек или ста рублей. Просто мстить. Дико, немотивированно… Это не акт наживы. Акт мести. Или самоутверждение: я живее, потому что вы, с мигалками на лбу, — мертвее. Или будете мертвы.

Лавриков замолчал. Что еще можно было добавить к сказанному? Кекшиев же действительно остался глух к этой его пламенной речи. Он подхватил со стола портфель и уже без всяких обиняков направился к выходу из кабинета.

— Содержательная у нас беседа получилась, — произнес он, огибая кресло, на котором расположился коллега. — С песнями… Но безрезультатная.

Федор Павлович поднялся на ноги, развернулся и мрачно бросил в спину переваливающемуся при ходьбе с боку на бок Геннадию Цереновичу:

— Это потому, что танцев не было. Пока.

Он стремительно обогнал зампредседателя: первым вышел из кабинета в тускло освещенный коридор.

— Вы их приберегаете для пленарного заседания, надо полагать? — хмыкнул Кекшиев.

— А это как получится. — Лавриков остановился и повернул голову к застывшему в дверном проеме Геннадию Цереновичу. — По оперативной обстановке…

Оппонент уже без всякой идиотской и самодовольной улыбки покачал головой и поднял вверх указательный палец. Дескать, не стоит шалить, новичок. Реакция Лавра не заставила себя ждать. В противовес Кекшиеву он поднял на уровне своего лица средний палец, а остальные собрал в кучу. По-мальчишески продемонстрировав эту известную практически каждому человеку фигуру, депутат одернул пиджак своего делового костюма и зашагал прочь.

— Еще раз настоятельно прошу — ничего не объясняйте мальчику, — взволнованно произнес директор пансиона. — Просто надо лететь. И это все.

Бенджамин Кайл и все тот же местный врач с роскошными кудрявыми волосами, только на этот раз облаченный не в полосатый костюм, а в однотонный салатового оттенка, стремительно передвигались по коридору здания с высокими сводчатыми потолками. Слева и справа от мужчин располагались двери спален воспитанников.

— Но если он спросит — почему? — Эскулап на мгновение замедлил свой размашистый шаг и обеспокоенно покосился на Кайла. — Спросит не меня. Вас.

— Мы не в курсе, — принял самое простое и самое оптимальное в сложившейся щепетильной ситуации решение директор пансиона. — Мы выполняем просьбу из Москвы. Не больше. Сказать правду — значит ввергнуть ребенка в шок. — В его словах была бесспорная истина. Придется отправлять с ним кого-то из взрослых. Школа не располагает средствами на сопровождающего…

— Но у мальчика есть личный счет, — осторожно напомнил врач.

Бенджамин Кайл протестующе покачал головой, и его козлиная бородка при этом смешно заколебалась из стороны в сторону.

— Никто не вправе распоряжаться личным счетом воспитанника без прямого на то указания его родителей, — подчеркнуто официально произнес директор.

Они уже достигли комнаты, где за зеркальными дверями в полном покое почивал недавно взволновавший их Ваня Кирсанов. Рука Кайла уверенно легла на дверную ручку. Кучерявый доктор остановился слева и немного за спиной директора.

— Мистер Кайл! — не унимался доктор. — Его родители…

Но собеседник не дал ему закончить начатую фразу.

— Тише! — свирепо зашипел директор и после этого уже решительно отворил дверь в детскую спальню.

Бледный лунный свет, пробиваясь через высокое стрельчатое окно с витражом с изображением взлетающего ангела, освещал лицо спящего двенадцатилетнего мальчика. В этот момент Ваня и сам был похож на ангелочка. Мистер Кайл остановился в замешательстве, и доктору в данном конкретном случае пришлось проявить гораздо больше твердости. Он приблизился к детской кровати со свисающим почти до самого пола одеялом, присел на краешек постели и осторожно дотронулся рукой до острого мальчишеского плеча.

— Мистер Кирсанов, — негромко позвал воспитанника эскулап. — Вам придется проснуться, мистер Кирсанов… Вам надо домой…

Иван открыл глаза и непонимающим, слегка удивленным взором окинул расположившихся в полумраке возле его кровати двух мужчин. Директор пансиона непроизвольно отвернулся. Испытание оказалось для него непосильным. Бенджамин и сам не мог предположить, что беседа с пареньком дастся ему так тяжело.

— А который час? — Ваня заморгал заспанными глазами и осторожно покосился на оконное стекло. — Я проспал?

К еще большему своему удивлению, Кирсанов-младший обнаружил, что день на улице еще и не думал заниматься.

За распахнутым окном спальни на втором этаже дачи от легкого ветерка покачивались близкие ветви дерева с желтыми и бурыми осенними листьями. Солнечные лучи, запутавшись в хитросплетениях листвы, создавали на стенах и потолке комнаты забавную игру светотени. Где-то поблизости ссорились птицы, и их беспокойный гомон наполнял округу.

Лавр резко открыл глаза и некоторое время тупо таращился в потолок, на зыбкую игру теней, пытаясь определить, где именно он находится. В последнее время такое нередко случалось с Федором Павловичем. С тех пор как нарушился привычный для него жизненный уклад, ушло в прошлое существование в окружении бритых качков с нечеловеческими именами типа Недорезок, Магнум и им подобными, Лавриков погружался в былую атмосферу исключительно в собственных сновидениях. В той прошлой жизни, которая сейчас, в сфере новых событий казалась ему скучной и неинтересной, у бывшего криминального авторитета не было рядом по-настоящему близких и дорогих его сердцу людей. Сейчас же он обрел родного сына, его тетку, да и верный Санчо стал Федору Павловичу значительно ближе по духу, чем был в том холодном и пустынном, как считал теперь Лавриков, особняке. Вот иногда ему и казалось, что все произошедшее с ним на поверку окажется не более чем сном, а то, от чего он избавился, — суровой реальностью.

Прохладная утренняя погода, присущая исключительно ранней осени, и птичий гвалт за раскрытым окном подействовали на новоиспеченного депутата Государственной думы благотворно. Он ощупал руками пространство под своим телом и обнаружил, что лежит не на мягкой двуспальной кровати, как это было прежде, а на стареньком диване, оставшемся, видимо, от предыдущих хозяев дачи. Стало быть, он проснулся там, где и должен был проснуться, согласно здравой человеческой логике.

Лавр повернул голову и уткнулся взглядом в стоящий у изголовья стул, на сиденье которого громоздились пара книжек, будильник, очки и бокал с каким-то доставленным Санчо питьем. Федор Павлович прищурился и внимательно вгляделся в стрелки на циферблате будильника.

— Чего?.. — охрипшим голосом спросил Лавриков неизвестно кого, ибо в комнате на втором этаже, кроме него, не было ни единой живой души.

Приподнявшись на локтях, Лавр шумно отхлебнул содержимое бокала, затем водрузил на нос очки с выпуклыми линзами.

— Двенадцатый час, что ли, да?! — недовольно пробормотал он, не в силах поверить в увиденное. По его даже самым смелым ожиданиям сегодняшний день не мог так прочно и основательно войти в законные права.

Федор Павлович сел на диване, стопы народного избранника мягко нырнули в теплые домашние тапочки. Затем он поднялся на ноги и накинул на сухощавое, уже далеко не молодое тело шелковый халат нежно-лилового оттенка. В таком обличье Лавриков и вышел в холл второго этажа. Ощущение складывалось такое, что в доме, кроме Лавра, никто не проживал. Полная тишина и запустение.

Он спустился по скрипучей деревянной лестнице вниз на первый этаж, призывно громко шлепая по паркету своими тапочками, и очутился в большой общей комнате, служившей на загородной даче чем-то вроде гостиной, из которой в разные стороны ответвлялись коридоры в прочие помещения.

— Это как так получается, граждане?! — громко спросил Лавриков в пустое пространство перед собой. — Двенадцатый час на улице, а в доме — мертвое царство? Это кто мне будильник заткнул?!

Он замер по центру гостиной и прислушался. Отвечать на его негодование явно никто не собирался. На даче по-прежнему царила тишина. Лавр нахмурился, но лишь для того, чтобы скрыть перед самим собой растерянное состояние.

— И вправду вымерли? — уже шепотом произнес он, озираясь по сторонам и пытаясь определить хоть что-нибудь такое, что свидетельствовало бы о населенности помещения. — Или разъехались, гады, бросили меня?

С душераздирающим скрипом распахнулась одна из дверей нижней комнаты, и этот факт заставил Лавра невольно вздрогнуть. Да, нервишки пожилого человека уже здорово расшатались. Пора принимать какое-нибудь успокоительное.

Взгляд Лавра наткнулся на вполне безобидную и неопасную для его жизни фигуру Александра Мошкина, который переступил порог гостиной. Санчо был облачен в необъятные семейные трусы с рисунками Микки-Мауса, болтавшиеся едва ли не у колен, и в майку с призывной надписью «I want you!». Он заспанно уставился на Федора Павловича и несколько раз энергично моргнул поросячьими глазками.

— Чего ты орешь? — буркнул Александр, с трудом перемещая во рту непослушный и еще не до конца проснувшийся язык.

— Я уже не ору, — честно признался Лавриков.

— Орешь, — стоял на своем Мошкин. — Только что орал на весь поселок. Соседи, наверно, в милицию уже звонят по факту изнасилования на нашем участке.

Лавр невольно скосил взгляд на футболку соратника. Нельзя сказать, что бывший криминальный авторитет в совершенстве владел английским языком, но даже он был в состоянии понять, что именно означает эта надпись из трех слов. Ему тут же представилась ужасная картина, как к ним на дачу врывается ошалелая группа захвата, состоящая преимущественно из здоровенных омоновцев, и окидывает свирепыми взорами находящихся в гостиной на первом этаже двух мужчин. Факт изнасилования для них налицо. Заявление соседей о слышанных диких воплях плюс надпись на майке Санчо. Лавра даже передернуло от внутреннего негодования.

— Мне какая-то сволочь будильник заткнула, — оправдался он перед Мошкиным. — Я на семь поставил.

Тот понимающе покачал головой. Сонливое выражение на лице Александра постепенно менялось на более присущее для него иронично-насмешливое.

— Я знаю имя этой какой-то, — заявил он без тени сомнений.

— Кто?

Коротенький вопрос Лаврикова прозвучал грозно. Ничего хорошего для человека, выкинувшего обсуждаемый фортель, он не предвещал. Настрой у депутата был решительный. Однако Санчо, как всегда, разочаровал его и не оправдал возлагаемых ожиданий. И все потому, что ответил предельно честно.

— Сам ты и заткнул, — небрежно пожал плечами Александр. — Будильник в семь надрывался, слышно было. Потом — бац, тишина.

— Но ведь все же проспали! — не унимался Федор Павлович. Он все еще свято верил в то, что в доме побывал проворный диверсант.

— Что конкретно проспали? — Интонации Мошкина мало чем отличались от тех, которые используют в разговоре психотерапевты при общении с душевнобольными людьми. — Зарю коммунизма?

Лавриков растерялся. Честно говоря, он и сам не знал, ради чего поднял такую бурю в стакане воды. В выходной день можно было позволить себе некоторые режимные поблажки. Не дрыхнуть, конечно, до обеда, но парочку часов накинуть сверх нормы не грех. Однако терять марку и признавать правоту доводов Александра Мошкина Лавр не стал. Перетопчется помощничек.

— Завтрак, к примеру, — выкрутился он из щепетильной ситуации спустя всего пару секунд. — Режим питания окончательно псу под хвост!

Едва Федор Павлович придирчиво высказался на этот счет, как из-за массивной спины Санчо грациозно для собственной не менее внушительной комплекции выплыла Клавдия. У Розгиной был вид вполне бодрствующего человека. Она быстрыми и уверенными движениями пальцев застегнула свой ситцевый халат и, обогнув Санчо, направилась в сторону «служебных» помещений, одним из которых, естественно, являлась кухня.

— Мы проспали первый завтрак, товарищи, — произнесла она, положив ладонь на дверную ручку и обернувшись к мужчинам через плечо. — А в воскресенье можно позволить себе и второй.

— Обязательно можно позволить, — машинально поддержал даму своего сердца Мошкин. Надо заметить, что он вообще редко когда перечил Розгиной в чем-либо. Соглашался с любым заявлением Клавдии беспрекословно. — Даже нужно позволить.

Она лучезарно улыбнулась ему в ответ, отблагодарив тем самым за моральную поддержку. Уже от одного этого Санчо затрепетал до самых кончиков пальцев.

— Так вот, до второго завтрака еще уйма времени, — известила Розгина своих домочадцев. — А если кто-нибудь будет меня торопить и дергать — переведу всех на самообслуживание из полуфабрикатов. — Улыбка стерлась с ее лица, и она небрежно мазнула взглядом по ссутулившейся фигуре Лаврикова. — Доброе утро.

— Добрый день, — парировал Федор Павлович.

Клавдия ничего не ответила на это ехидное замечание депутата, отвернулась и с гордо поднятой головой продефилировала в темный боковой коридорчик, в глубине которого спустя мгновение хлопнула дверь. Народный депутат и его преданный помощник некоторое время молча взирали в направлении, куда скрылась властная и решительная женщина. Затем мужчины переглянулись между собой. Взгляд Федора Павловича был осуждающим и недовольным. Мошкин не мог не заметить этого и, резонно полагая, что лучшая форма защиты — это нападение, безапелляционно произнес:

— Сурово, но справедливо.

Лавр криво ухмыльнулся. Никаких признаков подкаблучности он не переносил. Не нравилась Федору Павловичу и позиция Александра, которую он занял в последнее время.

— Можно подумать, вы поженились, — хмуро буркнул депутат.

Он повернулся вокруг собственной оси и направился к низенькому кривоногому дивану возле дальней стены, устало плюхнулся на него, вытянул ноги, а голову откинул на мягкую пружинную спинку. Санчо проследовал за боссом, но садиться рядом не стал, а навис над Федором Павловичем, как гигантская, мощная скала.

— Почему ты так можешь подумать? — полюбопытствовал Мошкин, взирая на недавнего крупного авторитета сверху вниз.

— Потому что — чуть что, так сразу ультиматумы!

Ответить на это Александру было нечего. Да он и не собирался вступать в неприятные для своего достоинства дискуссии. Вместо продолжения беседы с Лавром, он, сладко потянувшись, прошествовал к подоконнику и коротким нажатием большого пальца включил кассетник. Загородная дача наполнилась печальной арией из итальянской оперы. Санчо с трудом расположился на миниатюрной, в его представлении, табуретке, и та жалобно заскрипела под необъятной массой Александра. Ягодицы плотно обхватили сиденье и растеклись при этом в разные стороны. Расположившемуся на диване Лавру показалось, что резные ножки табуретки как бы выходили в четырех местах непосредственно из мягкого места Мошкина. Тот же, прикрыв глаза, стал ритмично покачиваться под льющуюся из динамиков музыку.

— Это у тебя физзарядка, Санчо? — ехидно спросил Федор Павлович, поднимаясь на ноги и подхватывая со стоящей рядом тумбочки толстую книжку в твердом переплете.

Лавр любил полистать что-нибудь на досуге для повышения эрудиции, но он принципиально не мог отдавать предпочтение какой-то одной книге. Куда больше ему импонировало читать сразу несколько произведений одновременно, хаотично чередуя их в течение дня. В этом, по его мнению, имелась некоторая прелесть и его, Лавра, индивидуальность. Неординарность характера, если хотите.

Санчо открыл глаза, смахнул нежданно-негаданно набежавшую сентиментальную слезинку и перевел взор на собеседника. Говорить о музыке ему всегда нравилось больше, нежели о своих романтических отношениях с Розгиной. Здесь он не стыдился собственных комплексов и открытого выражения чувств.

— Ага, — кивнул Александр. — Гимнастика души. В каждый новый день надо вступать не с воплями, а с поиском гармонии внутри себя и снаружи.

— Сам придумал? — Лавриков заложил книгу под мышку и поправил у себя на переносице немного съехавшие вперед очки.

Но Мошкин поразил его еще больше. Он без тени улыбки, с выражением стопроцентной собственной значимости заявил:

— Уяснил ценою горьких ошибок и бесцельно прожитых годов, за которые мучительно больно.

— Ну-ну, — неопределенно хмыкнул Федор Павлович, не в силах придраться к чему-то еще. Он до сих пор чувствовал себя немного неловко из-за утреннего нестандартного поведения. — А Федечка где?

— Дрыхнет наверняка, — вяло отреагировал Санчо, не прерывая своих нелепых гимнастических упражнений.

— Разбудить немедленно, — жестко распорядился Лавриков. — Спать до обеда вредно.

— Ну и разбудил бы.

— Это долгий процесс, а мне некогда.

С этими словами Лавр, обогнув сидящего на поскрипывающей табуретке Санчо, направился к выходу. Он уже распахнул дверь и ступил на покосившееся крылечко, как Мошкин с неподдельным любопытством окликнул его:

— Далеко собрался?

— Близко, — проворчал Лавр. — В садовый нужник. Поищу там… гармонию внутри и снаружи.

— Правильно, — на редкость спокойно и без всякого сарказма одобрил его решение Александр. — На природе. Под птичий щебет… Кайф! — Он картинно закатил глаза и тут же бросил уже в спину удаляющемуся от дома Федору Павловичу: — Если кто спросит, я за тобой занял…

Лавриков слышал слова соратника, но внешне никак не отреагировал на это. Сказать что-то Санчо, когда тот находился в подобном настроении, означало только одно: нарваться на очередную колкость. Мошкин редко оставался в словесном долгу. Это он только при посторонних выглядел молчуном, а среди своих, где он не стеснялся в высказываниях…

Водители многих новомодных и, как им казалось прежде, достаточно быстрых иномарок с удивлением взирали на то, как стремительно и энергично обходил их хваленый автотранспорт на загородном шоссе черный «бьюик» выпуска шестидесятых годов. Разглядеть пассажиров в салоне было невозможно. Не позволяли тонированные стекла.

Сидящая же за рулем «бьюика» Ангелина Виннер, напротив, не обращала ни малейшего внимания на устремленные в ее сторону заинтересованные взгляды. Она пристально взирала на убегающую под колеса автомобиля недавно заасфальтированную трассу и, положив всего одну руку на руль, второй энергично размахивала в воздухе. Зажатая между пальцев тонкая дамская сигарета в опасной близости маячила перед лицом расположившегося справа на пассажирском сиденье Семирядина. Андрей, раздосадованный неблагоприятным результатом обыска на квартире покойного Кирсанова, приводил себя в приличное расположение духа при помощи баночного пива «Холстен». Сейчас он расправлялся уже со второй емкостью, небрежно отослав первую за окно в придорожную канаву.

— Не мог же он с собой таскать груду документов? — рассуждала вслух Виннер, продолжая хаотично жестикулировать.

Теоретически Андрей был согласен со своей сообщницей. Маловероятно, что документы были при Владимире на момент его смерти, в тот злополучный день, когда компаньон приезжал к нему в гости на так и не состоявшийся шашлык. Однако не стоило и исключать подобную возможность. Кирсанов мог только что оформить все необходимые документы и положить их, к примеру, в бардачок автомобиля. В некоторой степени подобный расклад был бы только на руку заговорщикам. Хотя…

— Существует масса укромных уголков, — криво ухмыльнулся Семирядин, высказывая вслух не самые оптимистические мысли, успевшие посетить его похмельную голову. — Банковские сейфы самой разной вместительности…

— Значит, у какого-нибудь Буратино должен быть золотой ключик, — резонно заключила Ангелина и уже с более мрачным выражением лица добавила: — Не оплавившийся, надеюсь.

Андрей не разделял ее надежд, прозвучавших в последних словах. Вот это уже было совсем некстати. Если в сгоревшем автомобиле, на котором ехали Владимир и Ольга, хранились не сами документы, а что-то прямо указывающее на их местонахождение, проблемы росли и множились на глазах. Каким образом теперь можно отыскать разгадку? Обратиться за помощью к какой-нибудь ясновидящей? Семирядин сильно сомневался, что это поможет. Да и глупо как-то.

— Знать бы еще, где холст с нарисованным очагом, — вымолвил он в итоге и с чувством приложился губами к жестяной банке пива.

В салоне автомобиля повисла непродолжительная пауза, которую госпожа Виннер заполнила несколькими короткими затяжками. Табачный дым повис в салоне тяжелым смогом, но женщина почему-то не спешила открывать окно.

— Как противно спотыкаться на таких детских глупых детективных трюках! — посетовала она и чуть повернула голову к своему попутчику. — Вы нашли нотариуса?

— Чего его искать? — Семирядин громко и некультурно рыгнул. Присутствие рядом дамы не остановило его природных позывов. Да и стоило ли считать сидящую справа особу дамой? — Возьмем мальчика в оборот, потом я и нотариусом займусь.

— Нотариусом займусь я сама, — огорошила его Ангелина.

— Почему?

Она презрительно фыркнула и ткнула окурок во встроенную под приборной панелью пепельницу.

— Потому что вы — слабенький, Андрей Матвеевич.

Болезненное самолюбие Семирядина было безбожно ущемлено. Он сделал еще один внушительный глоток, осушив тару до дна, и с усмешкой покосился на собеседницу.

— Зато из вас сила так и брызжет, — презрительно вымолвил он. — Если называть силой бабью озлобленность.

Ангелина отреагировала на эту колкость весьма спокойно.

— Будем считать, что обмен любезностями закончен, — сухо ответствовала она.

Женщина еще сильнее вдавила педаль газа в пол, и «бьюик», свирепо заурчав, прибавил обороты. До аэропорта оставались считаные минуты пути.

Внимание!

Текст предназначен только для предварительного ознакомительного чтения.

После ознакомления с содержанием данной книги Вам следует незамедлительно ее удалить. Сохраняя данный текст Вы несете ответственность в соответствии с законодательством. Любое коммерческое и иное использование кроме предварительного ознакомления запрещено. Публикация данных материалов не преследует за собой никакой коммерческой выгоды. Эта книга способствует профессиональному росту читателей и является рекламой бумажных изданий.

Все права на исходные материалы принадлежат соответствующим организациям и частным лицам.