В первую пятницу июля «Эспада» прощалась со своей самой заслуженной яхтой. С «Томом Сойером». А что было делать?.. Во время недавнего шторма «Томика» с оборванным рулем и развороченным швертовым колодцем бросило на камни у Каменного острова («острова Шаман», как говорили в отряде). Скальные обломки пробили обшивку в нескольких местах, и видно стало, что фанера гнилая, разбухшая, разлезающаяся слоями. И не заменишь такую, потому что в рыхлых стрингерах и шпангоутах шурупы держаться не станут…

Моторка притащила «Томика» на базу. И собрание капитанов и рулевых решило: отходил свое бедняга. Жаль, а куда деваться? Для яхточки, скроенной из обычной фанеры, двенадцать лет — старческий возраст. «Томик» и так пережил многих своих собратьев, построенных позже, а сожженных раньше.

«Том Сойер» был первым среди эспадовских яхт класса «Марк Твен». Этот проект разработал Даниил Корнеевич Вострецов. От «великой ностальгии», как он сам говорил. Однажды Корнеич (в ту пору молодой еще) загремел в госпиталь ветеранов из-за своей ампутированной ноги, а вернее из-за протеза. Сам протез, естественно, не болел (ему-то что!), но он, тяжелый и неуклюжий, натирал и уродовал культю, вызывая всякие воспаления. Корнеича «засадили» в хирургическое отделение, и там он отчаянно заскучал — по жене, по маленькому Ромке и по своему отряду, который в то время вернул себе прежнее гордое имя «Эспада». Чтобы не маяться целыми днями «в тоске и тревоге», Корнеич потребовал себе листы миллиметровки. Тем боле, что все равно необходимо было думать о новых судах. Отрядная шхуна «Тремолино» давно обветшала, шлюпка тоже текла и разваливалась.

«Не боги горшки обжигают», — сказал окружающим и себе музейный сотрудник и журналист Вострецов.

Раньше он горшков не обжигал. То есть не было у него никакого корабельно-конструкторского опыта. Правда, строил когда-то с ребятами крохотное фанерное суденышко «Тремолино», однако чертежи готовил не он, а прежний командир «Эспады» Саша Медведев. Была у Корнеича только интуиция парусника, знающего, что нужно яхте для быстрого и безопасного хождения. Он обложился книжками с проектами любительских судов и начал «в муках порождать» собственную конструкцию маленького бермудского шлюпа. Такого, чтобы и устойчивый был, и бегал резво, и воды не набирал, если, не дай Бог, перевернется. И чтобы строить его было не сложно, потому что работать-то придется ребятам от восьми до четырнадцати годков…

Они хорошо поработали, эспадовские матросы и капитаны той поры. «Том Сойер» оказался той яхточкой, о которой мечталось. Он брал на борт экипаж из четырех ребят, обгонял «Кадеты» фабричной постройки из юношеской секции «Металлист», и не переворачивался при самом свежем ветре (если, конечно, не разевать рот). Ну а перевернется, так что? Водонепроницаемые отсеки держат корпус на плаву. Не ударяйся в панику, прыгай на шверт, тяни борт на себя — и вот уже шестиметровая мачта с мокрым парусом снова торчит вертикально…

«Том Сойер» положил начало серии «марктвеновских» швертботов. Через год, после большого строительного бума, спущены были на воду «Гек Финн», «Джим», «Бекки Тэччер», «Джо Гарпер»… Кто-то предлагал даже название «Индеец Джо», но большинство его отвергло — уж больно неприятная личность. Зато появилась «Тетя Полли», хотя название это было принято не без полемики. Затем еще — «Миссисипи», «Сент-Питерсборо», а за ними «Том Кенти» (из «Принца и нищего»).

Потом названия менялись на другие, уже не «марктвеновские». Обветшавшие яхты уходили на слом, вместо них строились другие, а давать старые имена новым судам в «Эспаде» было не принято.

Возникли «Барабанщик» и «Тимур», «Гаврош» и «Буратино», «Динка» и «Оливер Твист»… А вот для «Гарри Поттера» места не нашлось. Никто не спорил — книжка интересная, только… ну, вот почему-то не вставало это имя в дружный корабельный ряд…

Кроме «марктвенов» пять лет назад построили два более крупных судна. Похожих на легендарную шхуну «Тремолино». Только передняя мачта у них была больше задней, а борта повыше и корпус пошире. То есть это были вместительные и надежные бермудские кечи — очень удобные для дальних походов…

Одно время начали возникать сложности с правами командиров. Площадь парусности на яхтах «Эспады» значительно превосходила ту, что была у детских «Оптимистов» и «Кадетов». Там-то для вождения хватало удостоверений «юного рулевого», а эти непонятные «марктвены»… Однако начальство морской школы РОСТО, где теперь базировалась «Эспада», смотрела на «оранжевых магелланов» с явной симпатией («Это наша смена!»), а излишне придирчивым водным инспекторам всегда можно было сказать: «Дети проходят курс обучения, видите, их сопровождает моторка с инструктором»… Год назад начальником школы стал Дмитрий Олегович Соломин — давний выпускник «Эспады», а ныне — каперанг Российского флота. Он провел немало лет на подводных лодках и теперь был отправлен в Преображенск, на берега Орловского озера, «дослуживать до пенсии» (так, по крайней мере, звучала официальная версия).

Начальник этот (бывший Димка Соломин и давний друг Корнеича), исходя из мореходного опыта «Эспады» и здравой флотской логики, рассуждал так. Двенадцать лет, мол, это все равно, что тринадцать («По себе помню»), а тринадцать — это, значит, четырнадцатый год; «четырнадцатый» же — почти то же самое, что «четырнадцать». И подписывал испытанным двенадцатилетним командирам «Гаврошей» и «Хоббитов» удостоверения с нужным размером парусности.

Таким образом Словко в конце октября прошлого года сменил узкий матросский вензель на полноправный капитанский…

Сегодня каперанг Соломин был здесь же, в месте с «Эспадой».

С «Томика» была снята мачта и все металлические вещи — пригодятся для новых яхт. Мало того, на скулах были вырублены куски обшивки с названием. Один — для отрядного музея, другой… Его попросила хорошая знакомая инструктора Кинтеля, Маринка. Потому что в начале девяностых она — Маринка Орехова (отрядный «лекарь, пекарь и аптекарь») — была рулевым «Тома Сойера». Правда, не первым рулевым. Первым был Юрик Завалишин, а потом — Кинтель (то есть Даня Рафалов). Но Завалишин скоро уехал в Саратов, а Кинтеля очередной раз дед-медик устроил в больницу — подлечить немалые травмы, которые тот заработал, когда защищал от разгрома двухэтажный особняк, будущий штаб «Эспады» (правда, не защитил, дом сгорел, но это уже отдельная история). Тогда-то Маринка и «перехватила румпель».

На базу Маринка сегодня не поехала. Во-первых, работа, а во-вторых… «Я там разревусь, как белуга…»

А сейчас ревела Ольга Шагалова, нынешний командир «Тома Сойера». Ну, то есть не ревела, конечно, а хлюпала носом. Никто ее не осуждал. Даже не стали включать ее в список рулевых для жеребьевки (кому выпадет печальная задача — поджечь «Томика»). Выпало Шурику Завьялову, командиру «Хоббита» — всегда серьезному, даже насупленному человеку. Шурик насупился еще больше, будто его обидели, но спорить, конечно, не стал.

Собрались на плоском мысу, у которого всегда швартовались яхты «Эспады». Мыс вдавался в озеро на полсотни метров и был похож на притопленный авианосец. По двум сторонам его тянулись причалы, а на середине стояла железная мачта, на ней трепетал под гафелем оранжевый флаг флотилии. А на дальнем конце была костровая площадка. Там и поставили «Томика» — на двух бетонных балках, как на кильблоках. Его обшарпанный белый корпус теперь казался чисто-белым, просто снежным. Только большие пробоины на скулах чернели мертво, будто пустые глазницы. В кокпит набросали хвороста и сухого тростника, полили эту начинку и палубу бензином. У кормы тоже положили сухое топливо. От него нахмуренный Кинтель протянул на десяток метров бензиновую дорожку.

День был яркий, полный синевы, но прохладный — с норда тянул ровный зябкий ветерок, морщил воду, нагибал траву, холодил ноги. Встали в две шеренги, по обе стороны корпуса, а семь барабанщиков — поперек, будто перекладина у буквы П, спиной к окончанию мыса. Ольга опять захлюпала носом. И утирала глаза плюшевым котенком Питером — это был талисман «Томика». Два ее матроса — конопатый Вовчик Некрасов и длинный лохматый (без берета почему-то) Костя Ковтун смотрели хмуро и сосредоточенно. Третий матрос, Рыжик, отсутствовал (что было дополнительным печальным обстоятельством). Корнеич, Кинтель и каперанг Соломин подошли ближе к корпусу, внутрь «буквы П». Аиды и ее супруга Феликса Борисыча, официального руководителя «Эспады», не было. «Ну и правильно. Морское дело — не их дело», — подумал Словко.

— Ладно, ребята, — скованно сказал Корнеич. — Долгие проводы — лишние слезы, длинные речи ни к чему. Все мы знаем, чем для нас был наш «Томик». Будем его помнить… Шурик, давай…

В руке Шурика Завьялова уже был факел — намотанная на сук и пропитанная соляркой тряпка. Она горела дымным пламенем. Шурик, сутулясь, подошел к началу запальной дорожки, ткнул в нее факелом. Огонь сразу вздыбился желтым гребнем, побежал к яхте. Шурик бросил факел ему вслед и, не оглядываясь, пошел на свое место в строю.

Пламя взметнулось у кормы спиральным вихрем, замерло на миг и бросилось на палубу, на борта. За несколько секунд охватило весь корпус. Словко краем глаза увидел, как на мачте поехал вниз и замер на половине высоты флаг. И в этот миг ударили барабаны.

Вскинулись в салюте исцарапанные загорелые руки. Каперанг Соломин взял под козырек.

Барабанщики играли «Марш-атаку», но в каждой сигнальной фразе пропускали по два такта, от этого ритм делался редким, печальным. Получался «Марш-прощание». А в промежутках между размеренными «р-рах…», «р-рах…» сыпалась в тишину негромкая дробь ведущего барабанщика. Если не вникать, не знать что к чему, то она, эта дробь, казалась беспорядочной, сбивчивой, лишенной ритма. Но люди «Эспады» понимали, что Сережка Гольденбаум выговаривает своими палочками какие-то слова. Какие? Это всегда было тайной ведущих барабанщиков. В такие вот важные минуты они сочиняли «внутри себя» какую-нибудь речь и переводили ее на язык барабана. Вплетали в промежутки маршевых ударов. Лучше всего это получалось у Рыжика, но… Впрочем, и у Сережки получалось неплохо.

Что выстукивали Сережкины палочки по тугой коже высокого барабана? Может быть, вот это?

«…Ты долго ходил под нашим флагом… Некоторых из нас еще не было на свете, а ты уже бегал по этому озеру. Ты многих научил любить ветер и паруса… Ты был нашим другом… Теперь ты в огненном вихре улетаешь туда, где вечное море. Вечные паруса. Вечные ласковые облака и плавные волны… Прощай. Доброго тебе ветра. Мы не забудем тебя…»

Мог ли десятилетний Сережка придумать такие фразы? Ну, а почему бы и нет? Он был начитанный человек, любил стихи, как и Словко… Но скорее всего именно у Словко появлялись в голове такие слова.

А еще появились строчки:

Потому что Словкина мама была ветераном «Эспады». В восьмидесятых годах она ходила на шхуне «Тремолино», а потом, когда по старой памяти навещала отряд, любила пройтись на «Томике». «Я люблю его, как настоящая Бекки Тэччер любила настоящего Тома, — иногда признавалась мама. Но потом добавляла — Хотя „Тремолино“ я любила все-таки крепче…»

Наверно, никогда никому не прочитает Словко это сочиненное сейчас четверостишие. Оно из тех, которые «только для меня». Записываются в тайную тетрадку, а то и просто остаются в памяти… Такие строчки — неумелые, корявые, но от них щиплет в глазах.

…Впрочем, сейчас щипало в глазах прежде всего от дыма. Дувший с озера трехбалльный норд, пролетал сквозь шеренгу, что стояла к ветру спиной, вскидывал дым над огненной круговертью и бросал его на шеренгу, в которой был Словко. Многие моргали, терли веки и скулы.

Барабаны замолчали. Строй постепенно ломался. Превращался в кольцо, которое замыкало в себя горящую яхту. Широкое кольцо — такое, чтобы пламя не дышало жаром в лица. Впрочем, огонь становился все ниже, ниже, а кольцо — теснее. Подошли большие ребята из секции многоборцев, которые неподалеку оснащали свои шлюпки, подошел дежурный моторист Федя… Кое у кого появились в руках длинные прутья с насажанными на них кусками черного хлеба. Хлебные «шашлыки» совали в пламя, ждали, когда поджарятся (вернее, обуглятся), и жевали, размазывая по щекам сажу. Такие вот были корабельные поминки. Этот обычай сложился давно: ведь с яхтами прощались не один раз. Но нынче сожгли самую заслуженную, самую любимую.

Корпус «Тома Сойера» уже становился грудой тлеющих деревянных огрызков. И настроение менялось. Мысли теперь обращались к повседневным заботам, к предстоящим парусным гонкам, к необходимости заново проверять оснастку. Первые две недели парусной практики были с капризными ветрами, потрепало немало…

Каперанг Соломин расстегнул синюю куртку с черными погонами, снял мятую белую фуражку, блеснула легкая проседь. Он потер лоб, глянул на Корнеича.

— Даня, отойдем давай, надо поговорить. Есть у меня тут некоторые сомнения.

Корнеич сразу учуял тревогу.

— Пошли в рубку, Дима…

Он повернулся, сделал шаг, остановился. Охнул:

— Господи, Рыжик…

Рыжик шагал от железных, украшенных приваренными к столбам якорями, ворот базы. Он был не в форме, а такой же, каким Словко увидел его впервые, в сентябре. Тот же длинный рыжий свитер и мятые парусиновые штаны. Только на ногах не сапожки, а разбитые кроссовки. Ноги — это сразу видно — в густых комариных укусах, а в ершистых волосах мелкий травяной мусор.

Сперва Рыжик шел, чуть прихрамывая, потом побежал и уткнулся лицом в штурманскую куртку Корнеича. Всхлипнул.

Корнеич отступил к лежавшему у воды бетонному блоку, потянул Рыжика за собой. Сел. Взял Рыжика за локти.

— Сбежал?

Тот всхлипнул снова и кивнул. Его и Корнеича обступали ребята. Молча.

Умнее всех поступил командир барабанщиков Игорь Нессонов. Он сказал своей команде:

— Рыжик вернулся. Принесите его барабан.

Рыжик глянул на него, на Корнеича. Ладонью мазнул по щекам, шепотом спросил:

— Значит, меня еще не исключили?

— Рыжик, ты спятил? — осторожно сказал Корнеич.

— Но ты же сам тогда сказал… маме…

— Боже мой, но это же я ей сказал! Чтобы хоть чем-то убедить…

Мама Рыжика не поддалась убеждениям. Даже когда Корнеич сообщил ей, что всех, кто не прошел программу летней практики, отчисляют из флотилии.

— Как это отчисляют! — вознегодовала мама. — Мне разрешил Феликс Борисович! И Аида Матвеевна. Они…

— Феликс Борисович отвечает за административные и финансовые дела, — перебил ее Корнеич. — А его супруга за программу по психологии. За все, что связанно с парусными делами, отвечаем я и Даниил Валерьевич Рафалов, — Корнеич посмотрел на Кинтеля.

Разговор шел в штабе флотилии на Профсоюзной. Здесь, кроме Корнеича, Кинтеля, Рыжика и его мамы были несколько ребят (в том числе и Словко). И Аида была. Она в разговор не вмешивалась — сказала уже свое слово.

— В конце концов, разве я не имею права на личную жизнь? — с накалом возгласила мама Рыжика. — В кои-то веки…

Три месяца назад она вышла замуж за сотрудника компьютерной фирмы «Кольцо Нибелунгов». Казалось, что нормальный мужик. Как-то зашел в отряд, обещал даже помочь с цветным принтером. Но теперь случилось так, что у него и у жены в июле отпуск, путевка в сочинский пансионат, куда якобы нельзя с детьми. И решили молодожены, что пускай «дети» проведут три недели в лагере «Солнечная Радость». А эти три недели в «Эспаде» — самое важное время! Стажировка новых рулевых, зачеты, гонки на первенство флотилии, потом выезд в свой летний лагерь, где собираются отряды из нескольких городов!

И все это теперь — без Рыжика!

Каждый понимал, какое горе застряло твердым колючим комом у него в груди.

Все, кроме мамы:

— С кем я его здесь оставлю? С бабкой? Ей самой нужна нянька, пришлось нанимать женщину-соседку. Но возиться еще и с ребенком она не станет!

«Ребенок» стоял тут же, с закушенной губой. Главная задача его была — не разреветься. Он уже делал это дома и теперь знал: нет смысла.

— Роза Станиславовна, он может пожить у любого из ребят, — сказал Корнеич.

— А я! — чуть ли не с подвыванием возгласила та. — Я-то как буду жить там? Постоянно на нервах? В страхе? А в «Солнечной Радости» он будет под присмотром!

— А здесь, что ли, не будет? — не выдержал Словко. — У нас в тыщу раз безопаснее!

— Да, я вижу! — метнула Роза Станиславовна блестящий гневными слезинками взгляд. — Два раза опрокидывался на яхте!

— И ничего, живой, — вставил Кинтель.

— Я хочу, чтобы он таким и оставался. По крайней мере, пока мы с мужем в отъезде, — без всякой логики заявила мама Рыжика. — Прохор, идем! — И ухватила сына за руку.

Рыжик вырвал руку, шагнул к Словко (тот стоял ближе всех), попросил шепотом:

— Колесо иногда подкручивайте, ладно? — И, съежив плечи, быстро пошел к двери. Мама — следом, застучала каблучками. У Словко аж колючки заскреблись в гортани.

Корнеич повернулся к Аиде. Та — грузная и с растрепанной как всегда прической — молча возвышалась на фоне плаката с барком «Крузенштерн».

— Ну? Можете быть с Феликсом довольны, сделали свое черное дело, — выговорил Корнеич и скривился так же, как в минуты, когда болела под протезом нога.

— А разве не надо входить в положение людей, у которых только налаживается семейная жизнь? — голосом завуча-методиста произнесла Аида Матвеевна.

— Людей! Рыжик, значит, не «люди»? Входить в его положение не надо?! — чуть ли не взревел Корнеич. — У него первая в жизни настоящая практика, соревнования, зачеты! Вы его своей дурацкой уступкой мамаше разом лишили этого всего, отодвинули по программе на год! В конце концов, какое право вы имели давать свое идиотское разрешение?!

— А на каком основании мы могли его не дать? Когда такие обстоятельства!

Капитан Кирилл Инаков обстоятельно разъяснил:

— На основании устава «Эспады»! Когда родители записывают к нам ребенка, они берут обязательства не срывать его с летних занятий! Ведь здесь же не кружок мягкой игрушки, а па-ру-са!..

— Во всяких правилах могут быть исключения.

Корнеич обычно был спокоен и деликатен. Теперь он, однако, даже не постеснялся окружавших ребят.

— Ладно… Говорить с тобой и Феликсом о парусных делах все равно что… с чугунным кнехтом о квантовой механике. Но ты же дипломированный психолог! Ты представляешь, что теперь в душе у Рыжика?!

— Да, представляю! Ничего сверхординарного! Детям такого возраста иногда полезна фрустрация… — Аида сложила на крепкой цветастой груди руки.

— Чего полезно? — переспросил Кирилл Инаков.

— Горькие переживания и встряски. Без этого немыслимо становление характера и воспитание толерантности.

— И с этой твоей фрустрацией он будет там жить три недели… — сквозь зубы подвел итог Корнеич.

— Не будет. Войдет в нормальный ритм через два дня. А когда вернется, два сеанса психологической стабилизации, и он станет совершенно прежним. Если, конечно, ты со своим советом командиров не выставишь его из отряда…

— Дура, — сказал Кинтель.

Он сказал это вроде бы про себя, но Аида услышала. И не стала негодовать (психолог же!). С достоинством королевы, игнорирующей мелкие выпады плебеев, она сообщила:

— Если бы я была дура, в этом помещении находилась бы сейчас не «Эспада», а филиал фирмы «Пегас».

Увы, Корнеич знал, что в этом есть доля правды. Хотя главная заслуга здесь была не Аиды, а ее мужа Феликса. Пока Корнеич целый год болтался то по больницам, то по заграничным командировкам, Феликс Борисович Толкунов — кандидат наук, преподаватель педагогического университета — активно и целенаправленно вживался в дела отряда. Надо отдать справедливость, организатор он был талантливый. И он, и жена его, кстати, отлично владели методом, который назывался «выходить на…» Они то и дело выходили на влиятельного депутата гордумы, на нужного чиновника мэрии, на авторитетных членов областного министерства просвещения и всяких других полезных людей. Это давало свои плоды. Не бросая преподавательской работы, супруги Толкуновы сумели принести отряду немало пользы. Подтвердили право на бесплатную аренду помещения, включили «Эспаду» в районное объединение детских клубов «Солнечный круг», добились там нескольких платных должностей (как они говорили — «ставок»). Одну, полную — «заведующего клубом» (хотя во флотилии «Эспада» слово клуб было почти неприличным) — взял себе Феликс Борисович. Другая, половинная, досталась Аиде (должность штатного психолога!). Еще одну «половинку» — Даниилу Рафалову, «помощнику заведующего по морскому делу и спорту». До этого Кинтель был нештатным инструктором. На жизнь он зарабатывал программистом в нотариальной конторе. Работа была, как он говорил, не бей лежачего, но и платили за не так себе. Лишние полставки в сложной жизни Кинтеля («холостяцко-многосемейной») оказались не лишние.

Зато Корнеичу сказали в клубном объединении, что, мол, так и так, господин Вострецов, двух заведующих клубом не бывает, и вам от вашей ставочки надо бы отказаться. Корнеич махнул рукой. К такому повороту он был готов. Зато свалил с себя массу забот.

Потом, время от времени появляясь в отряде, он слышал от Кинтеля и некоторых капитанов, что «какой-то здесь не тот крен». Чересчур много стало всяких «мероприятий»: концертных выступлений с деламацией, участия в разных слетах, встреч со всякими представителями. Все меньше оставалось времени для занятий по устройству судов и маневрированию, для фехтовальных турниров и походов по окрестным лесам. Только занятия барабанщиков шли регулярно и часто. Барабанщики были нужны постоянно. Для приветствий на разных собраниях и конференциях. Пожилые ветераны, деловитые бизнесмены и улыбчивые дамы-методисты умиленно внимали маршам подтянутых, сверкающих аксельбантами и золотыми якорями барабанщиков, которые виртуозно обрабатывли палочками кожу высоких, «суворовских», барабанов.

Первого июня, в День защиты детей (надо же их защищать хоть раз в году!) вернувшийся из очередной поездки в Германию Корнеич оказался свидетелем карнавального шествия по главной улице Преображенска. Длинную колонну из клоунов, акробатов, литературных персонажей и пестрых колесниц возглавляли барабанщики «Эспады». Шли они не в ногу, лупили в барабаны вразнобой. Не потому что разучились, а потому что сам ритм праздника и резвящийся рядом оркестр не давали играть и шагать как надо.

Тогда Корнеич впервые взъелся по-настоящему. И крупно поговорил с Толкуновыми. «Барабанщики „Эспады“ впереди клоунской толпы! Такого позора не было во все тридцать с лишним лет! Довели флотилию!» Супруги возражали вежливо, но уверенно. Мол, зато смотрите, какой у клуба… то есть у нашего отряда авторитет! Лучшее детское объединение в городе! Грамоты и призы! Нам обещан капитальный ремонт. Профинансирован загородный лагерь, где состоится слет профильных отрядов. Он и в прошлом году был, такой лагерь, и показал, что… Ну и так далее. А Феликс Борисович даже деликатно намекнул, что теперь Данил Корнеич Вострецов по закону здесь вроде бы уже никто…

Но Корнеич знал свои законы. Успокоился, подышал сквозь зубы и ответил что он на веки вечные — старший флагман флотилии. Это звание не отберут у него никакие губернаторы и депутаты. И что сейчас он соберет ветеранов «Эспады» разных лет, а те популярно объяснят непонятливым, что есть наша флотилия изначально и во все времена…

Правда, собирать не стал, долгое получилось бы дело. Для начала он в сердцах наорал на «морского инструктора» Кинтеля (который не обиделся, хотя был ни в чем не виноват, потому что и так «извивался тут, как мог»). Потом объявил общий сбор. На сборе он сообщил, что с нынешнего дня отменяются все дела кроме ремонта судов, который до сих пор шел еле-еле, и подготовки плаваний. Слава Богу, что есть еще две недели: все равно рыбинспекция не выпускает суда на воду раньше середины июня…

Не весь отряд воспринял негодование старшего флагмана как надо. В составе «Эспады» в этом году возник откуда-то чуть не десяток пышнотелых девиц-переростков, которые образовали вокруг психолога Аиды неофициальную элиту. Всякие там редакторши отрядной газеты, режиссерши концертных номеров, а также «инструкторы психологического практикума». Они-то в первую очередь и застонали, что нельзя ломать утвержденный летний план. Корнеич сказал, что «кто не хочет, пускай не ломает», но при этом пусть снимет с нашивок якоря и не просится в экипажи. Кое-кто из девиц, кстати, так и сделал. Кинтель, который стремительно обрел прежнюю уверенность, заметил при этом: «Леди с палубы — галеону легче».

А флотилия опять становилась флотилией. Вновь под отрядной эмблемой стоял вахтенный с рапирой, отбивались склянки и никто уже не появлялся в штабе и на берегу без оранжевой летней формы…

Ребята принесли Рыжику его барабан. Высокий, с золотистыми шнурами, с оранжевым корабликом на черном боку. Такие барабаны были сделаны в очень давние времена, в семидесятых годах, когда «Эспада» отсчитывала первые годы своей истории. Кожу и обручи брали от обычных пионерских барабанов, а цилиндры мастерили сами — гнули их из тонкой фанеры, распаренной в кипятке…

Рыжик слабо улыбнулся, сел на корточки и стал гладить барабан. Однако, неуверенно, робко, словно тот был живым и мог в любой миг убежать. Потом Рыжик снизу вверх глянул на Корнеича. Выговорил виновато:

— А за мной… Наверно скоро примчатся. В погоню…

За Корнеича ответил Кинтель:

— Мы тебя больше никому не отдадим.

— Кроме мамы, — уточнил Корнеич. — Но мама сейчас далеко… — И все поняли, что он чуть-чуть не добавил «слава Богу».

— Ты будешь жить у нас, — как о давно решенном деле сообщила Ксеня Нессонова. — Я уступлю тебе верхнюю койку, а сама буду спать на диване…

— История повторяется, — заметил Корнеич. — Тридцать с лишним лет назад Сергей Владимирович Каховский, ныне весьма известный археолог и автор монографий, а тогда жаждущий справедливости Сережка, махнул из пионерского лагеря. Не поладил с начальником: тот имел обыкновение совать нос в чужие письма. И была погоня, и был скандал, и был хороший конец… Это — одно из событий, лежащих в истоках отрядных летописей…

— Кстати, когда Сергей приедет? Обещал ведь… — спросил каперанг Соломин. До сих пор он молча наблюдал события.

— Очень скоро, — охотно сообщил Корнеич. — Не исключено даже, что сегодня… Ольга, ты чего стоишь, как соляной столб! Ну-ка, брысь за аптечкой! Надо обрабатывать беглеца, он изглодан кровососущими тварями…

Грузноватая Ольга умчалась с резвостью стрекозы, а Словко спросил у Рыжика:

— Как ты сюда добрался-то? — Он сказал это скомканно, потому что ощущал странную виноватость перед Рыжиком (да и другие, кажется, тоже).

Рыжик шевельнул под свитером плечами. На миг вскинул желто-серые глаза.

— Я сперва через лес. А потом по дороге на попутной машине…

— Ночью через лес? Я бы помер, — честно сказал Сережка Гольденбаум. Он имел право признаться в такой слабости, потому что был храбрым яхтенным матросом.

Рыжик объяснил очень серьезно:

— Я же не мог же помереть, потому что как бы тогда я добрался сюда?

— А что за попутная машина? — спросил Корнеич.

— Ой… — Рыжик торопливо встал. Взял Корнеича за руку. — Я забыл, пойдем…

За открытыми воротами базы серебрилась под солнцем иномарка, а ближе к мысу, уже на территории, стоял кругловатый и лысоватый дядя в пестрой рубахе. Смотрел с терпеливым ожиданием.

Рыжик подтянул к нему Корнеича (остальные стали поодаль).

— Вот. Это… он меня привез…

Дядя шевельнулся, и в этом движении ощутилось нечто строевое.

— Подполковник Смолянцев. Виктор Максимович.

Корнеич наклонил голову:

— Командир парусной флотилии «Эспада» Вострецов…

— Я смотрю, у вас тут целая морская держава, — сказал подполковник Смолянцев доброжелательно.

— Держава не держава, но кое-что есть… Спасибо вам за нашего барабанщика. — Корнеич левой рукой прижал к себе Рыжика, а правую протянул Виктору Максимовичу. Подполковник и старший флагман обменялись несколько торжественным рукопожатием.

— По правде говоря, ваш барабанщик сперва поставил меня в затруднительное положение, — добродушно сообщил подполковник. — Он с истинно офицерской прямотой проинформировал меня, что покинул лагерь без санкции начальства. С точки зрения логики и законности я должен был бы его доставить обратно, в заботливые объятия воспитателей. Но он заверил меня, что спешит к очень хорошим друзьям, которые справедливо решат, что с ним делать.

— Уже решили, — сказал Корнеич и потормошил на Рыжике ершики искрящихся волос. — В лагерь мы его в любом случае больше не отдадим. У нас есть правило: не делать дважды одну и ту же глупость… — (Рыжик благодарно шевельнулся.)

— Весьма отрадно. Значит, я могу быть спокоен за своего… попутчика?

— Стопроцентно… На всякий случай вот вам мои данные… — Корнеич из нагрудного кармана штурманки извлек визитную карточку.

— Благодарю. Тогда и я… — И подполковник полез в карман своих штатских джинсов…

Подбежала Ольга с брезентовой сумкой, ухватила Рыжика:

— Ну-ка, пошли… «пища кровососущих»…

И все, кроме Корнеича, двинулись за ними, к эллингу. Рыжик интересовал друзей больше подполковника в штатском. Ольга велела Рыжику:

— Садись… Мцыри.

Рыжик не знал, наверно, кто такой Мцыри, но послушно сел в тени эллинга на вкопанную скамейку. Ольга стала деловитой и строгой. Выдавила из тюбика на ладонь пахучую гусеницу, растерла в ладонях, растянула на Рыжике оранжевый ворот и принялась натирать ему шею, щеки, уши. Потом велела оказавшимся рядом Словко и Владику Казанцеву держать «обглоданного беглеца» за щиколотки — «чтобы конечности были прямые». И начала втирать мазь в коричневые изжаленные ноги, по всей длине. Рыжик заерзал:

— Щекотно…

— Терпи. А то скоро изведешься. Сейчас-то еще ничего, а к вечеру знаешь какая чесотка начнется… Не мог, что ли, одеться как следует, когда удирал?

Рыжик печально засопел.

— Джинсы в чемодане, а он на складе… Я натерся кремом «Тайга», он сперва помогал, а потом перестал…

— «Тайга» это муть на простокваше, — сказал Владик Казанцев. — Лучше всего «Антижало», помогает от любых кусачих тварей.

Кто-то среди окружавших возразил, что «Антижалом» только уключины смазывать, а вот есть жидкость, которая… Ну и так далее. Тут же разгорелся спор, какое средство самое надежное для защиты от комаров, мошки и оводов. Махали в воздухе руками и ногами, показывая, что на них вовсе нет следов от укусов. Только Рыжик сидел теперь не двигаясь и непонятно смотрел перед собой. Словко ладонями ощущал, как в тонкой щиколотке Рыжика твердым шариком колотится тревожный пульс.

Потом они с Рыжиком встретились глазами. И в глазах барабанщика было: «Теперь-то все хорошо, да… Но что будет дальше?»

«И дальше будет хорошо. Не бойся», — сказал ему Словко. Тоже глазами. Рыжик опустил веки, будто спрятал недоверчивость.

Словко и Рыжик не были друзьями. Да, в сентябре Словко с ребятами помог Рыжику управиться с колесом, затем они позвали мальчишку в отряд. Ну а дальше началась у каждого отдельная жизнь. Целый год учились в разные смены. В отряде встречались только по выходным и в каникулы, на общих сборах. Конечно, радовались друг другу, хлопали ладонью о ладонь в рукопожатиях, Словко порой спрашивал: «Как колесо?» Рыжик смущенно говорил, что «вертится»…

Словко не столько видел сам, сколько узнавал со стороны, что Рыжик всей душой — преданно и стремительно — врастает в жизнь «Эспады». В сентябре он успел обрести кой-какой опыт хождения на яхтах, научился управляться со стакель-шкотами. Осенью и зимой быстрее других новичков одолел морскую программу первого года и сдал зачеты на звание яхтенного матроса (а ведь, казалось бы, малыш еще, третьеклассник). Уже в ноябре ему закрыли кандидатский стаж. С нового года барабанщики начали учить его своему мастерству («наш человек»), а на сборе в честь Весеннего равноденствия повзрослевший Юрик Сазонов передал Рыжику Кандаурову свой барабан. И вскоре Сережка Гольденбаум (человек, стремившийся к постоянной справедливости) заявил, что пусть ведущим барабанщиком будет не он, а Рыжик.

— Потому что у него получается лучше!

Чтобы не обижать Сережку, решили: пусть будут оба, по очереди. И с той поры на линейках («через раз») Рыжик выводил в «каминный» зал и вел вдоль строя знаменную группу…

В общем, все складывалось хорошо. Только близко они со Словко не подружились (да и не так-то это просто, все же разница в три года). Было обычное отрядное товарищество. А близкого друга найти нелегко. Такого, как Олежка Тюменцев, Жек, год назад уехавший с родителями в Калининград. Как прощались, лучше не вспоминать…

Но теперь Словко беспокоился за Рыжика, будто за крепкого друга. Или даже за братишку (которого у Словко никогда не было). Рыжкина тревога передавалась ему в ладони толчками пульса…

Краем глаза Словко увидел, как уехала серебристая иномарка, а за Корнеичем пришел из рубки молодой инструктор моршколы Володя. И Корнеич двинулся за Володей.

Рубка — это просторное стеклянное строение на бетонных столбах. Оно служило и кают-компанией, и кабинетом начальника базы, и диспетчерской будкой. Там стояла на треноге подзорная труба (видно было почти все озеро, до Шамана), висел на стенке телефон. С земли вела в рубку крутая лесенка-трап. Корнеичу с его протезом подниматься было нелегко, он лишний раз туда и не лазил. Но сейчас, кажется, случилось что-то важное, поскольку Корнеич решительными толчками стал одолевать трап (Володя подстраховывал сзади). Словко нервами-струнками ощутил: дело связано с Рыжиком…

Словко не ошибся. Звонила мать Рыжика. Из Сочи. Корнеич, как взял трубку, так сразу представил ее — взвинченную, со слезинками на крашеных ресницах, с отчаянным страхом на лице, который она прячет за злой решительностью тона.

— Даниил Корнеевич? Надеюсь, вам уже известно, что произошло?

— Известно, — кивнул телефону Корнеич, из всех сил подавляя в голосе нотки невольного злорадства.

— Где он?

— Да вон сидит на берегу. Мажут его от комаров…

— Господи… Он живой?

Корнеич сказал с удовольствием:

— Ну, Роза Станиславовна. Подумайте, какой смысл мазать покойника?.. К вам что, дозвонились из лагеря?

— Вот именно! На мой сотовый…

— Кретины, — констатировал Корнеич. — Не проще ли было позвонить сюда?

— Откуда им известен ваш телефон!.. К тому же, они предпочитают иметь дело с родителями!

— Логично, — хмыкнул Корнеич.

Голос Рыжкиной мамы обрел некоторую уверенность (вперемешку с раздражением):

— Сейчас я буду звонить начальнику лагеря. Он захочет узнать… да и я тоже: вы сами доставите моего сына в лагерь или за ним надо посылать воспитателя?

— Ни то, ни другое.

— То есть… как вас понимать?

— Понимать просто, — слегка зевнул Корнеич. — Мы его в лагерь не повезем. Изверги мы, что ли? И приехавшим не отдадим. Я не могу доверять мальчика людям, которые не сумели уследить за ним. Он слинял из этой Горькой Ра… тьфу, Солнечной Радости через четыре дня. Не от солнечной жизни, полагаю…

— Тогда за ним приедет милиция!

— Ну, приедет, отвезет обратно. И что? Через день он убежит опять, опыт есть…

— Тогда… Начальник лагеря сказал, что его отправят в детприемник! До нашего возвращения! — со слезливым бешенством заявила Роза Станиславовна.

«Ну и сволочь, — едва не высказался Корнеич. — Хотя, наверно, она это от бессильного отчаянья…»

— Валяйте. Милиция это умеет. Мальчишку заберут, остригут наголо, вымоют под ржавым душем. Оденут в казенную робу и засунут за колючую изгородь. Но имейте в виду: этот процесс будет заснят цифровыми камерами и в тот же вечер эпизод покажут в «Новостях». Как господин Саранцев, ведущий специалист известной фирмы «Кольцо Нибелунгов», устраивает свой отдых с молодой супругой, избавляясь от пасынка.

— Вы что!? Вы меня… шантажируете?! — выдохнула она в телефон так, что из наушника дохнуло гневным жаром.

— Да, — кротко согласился Корнеич. — А что мне остается делать, если вы… — И вдруг взревел: — Послушайте, уважаемая Роза Станиславовна! Ваш Прохор вам кто? Сын или морская свинка для забавы?! Почему вы, черт возьми, не в состоянии просто-напросто пожалеть его? Как мать!

Было даже слышно, как она хлопнула губами. И часто задышала.

— Но я… Ой! Разряжается телефон! Я перезвоню…

— Позвоните мне вечером домой. В одиннадцать. Конечно, по нашему, не по сочинскому времени. — И он, сопя от злости, повесил трубку на рычаг. И сразу остыл, вспомнив о Рыжике на берегу. Вон он сидит, искусанный бродяга…

Корнеич, цепко хватаясь за поручни, спустил себя по трапу (Володя вроде бы не смотрел, но стоял близко). И пошел старший флагман Вострецов к барабанщику Кандаурову — похожему на того, каким был он сам, Данилка Вострецов, больше тридцати лет назад. Рыжик потянулся ему навстречу. Глазища — нараспашку.

— Мама звонила, — небрежно сообщил Корнеич. — Все в порядке. Она не сердится, передает привет… А где барабанные близнецы?.. А, вот вы! Значит, договорились, забираете Рыжика?

Игорь и Ксеня дружно подтвердили: забираем!

Корнеич сел рядом с Рыжиком, которого все еще мазала добросовестная санинструктор Шагалова. От Рыжика густо пахло ментолом. Ольга сделала последний мазок и сказала:

— Теперь его надо покормить. Есть батоны и какао в термосе. Эй, кто дежурный?

Дежурный Вовчик Некрасов, из Ольгиного экипажа, ускакал в эллинг за хлебом и термосом.

Корнеич качнул Рыжика за плечо.

— А теперь, сокровище наше, рассказывай по порядку…

Рыжика увезли в лагерь двадцать пятого июня, в субботу. На следующий день улетели в Сочи Рыжкина мать и ее муж.

В воскресенье и понедельник Рыжик прожил в холодной безнадежности. Это было даже не отчаяние, а твердая, словно кусок льда, тоска. Гвалтливая и пестрая жизнь Солнечной Радости, проходила мимо Рыжика, не касалась его. Он машинально шевелил ложкой во время обеда, машинально залезал под простыню в тихий час и вечером (и укрывался с головой). С ним не разговаривали ни ребята, ни воспитатели. Видно, решили: скучает пацаненок по дому, бывает такое. Потом пройдет.

А он скучал не по дому и знал, что не пройдет.

Рыжик не верил всерьез, что его исключат из «Эспады» (хотя по правилам должны были). Но жить без отряда, без парусов, без своих ребят почти месяц! И такой месяц, когда там самое главное! И вообще — там было для него всё! И теперь он задыхался от горечи, как выдернутая из родного аквариума рыбка.

Так прошли понедельник, вторник и среда. В четверг, слоняясь по лагерю в одиночку, Рыжик забрел в фанерный домик, где было что-то вроде штаба. Шкафы с книгами, какие-то щиты с картинками, а между окон висела… большущая карта. Похожая на военную. Зеленая, расчерченная тонкими линиями на квадраты. «Окрестности города Преображенска. Западный район», — прочел Рыжик вверху.

Он уперся в липкую карту ладонями. Потом сразу спрятал руки за спину и сделал два шага назад, принял равнодушный вид. Чтобы все, кто глянет на него, поняли: никакая карта Прохору Кандаурову не нужна. И он стал будто бы смотреть в окно, а по правде все равно смотрел на карту. С полутора метров он легко различал самые мелкие буквы и значки.

Разбираться в картах Рыжик умел. Конечно, на занятиях в отряде больше приходилось иметь дело с морскими картами, с «меркаторскими», но и про сухопутные Кинтель кое-что объяснял. Рыжик быстро сообразил, что в каждом квадрате бумажного пространства — километр. Что зеленая масса с рассыпанными по ней кудрявыми деревцами и елочками — большой лес. Вверху справа был обозначен лагерь «Солнечная Радость» — синим флажком с желтым солнышком. От этой «Радости» вверх шла дорога, по которой привезли сюда Рыжика — к Еланской ветке, где ходили электрички. Рыжик понимал, что туда соваться нечего и думать — сцапают.

Слева, в нижней части карты, виднелась правая часть Преображенска. Она была похожа на часть осьминога, растопырившего коричневые щупальца. С востока на запад тянулась к Преображенску жирная линия. Вдоль нее танцевали редкие буковки, которые складывались в надпись: С а в е л ь е в с к и й т р а к т.

И тракт вел ни куда-нибудь, а прямо к северному берегу Орловского озера, а с берега острым треугольником втыкался в синюю типографскую краску «Мельничный п-ов»! То самый, чьи берега занимала водная база морской школы РОСТО. И где каждый день поднимала свой флаг «Эспада»!

С этой минуты жизнь Рыжика снова обрела смысл и цель.

От лагеря до города по прямой было километров тридцать пять, Рыжик понимал, что не одолеет этот путь по лесу, не зная дороги. Но и не надо! До тракта — всего двенадцать километров! И не заблудишься! Шагай прямо на юг и в конце концов (левее ли, правее ли — все равно) наткнешься на шоссе. А там полно машин! И найдутся же, наверно, добрые люди! Он скажет, что пошел с родителями за грибами, заблудился и теперь самостоятельно добирается до города…

Старый растянутый свитер он заранее спрятал в лопухах у забора. Завернул в него тюбик с мазью «Тайга» и два куска хлеба, которые в обед унес тайком из столовой. Никакого имущества с собой он решил не брать. Да и какое имущество? Только зубная паста и щетка в тумбочке. Чемоданчик с запасной одеждой все равно заперт у кладовщицы тети Лизы. Наплевать… Да, был еще фонарик-брелок! Рыжик проверил — в кармане ли он? Здесь, на месте…

Когда укладывались на ночь, Рыжик не стал снимать с руки часы. Эти электронные часики мама подарила, когда ему стукнуло девять лет. Рядом с циферблатом, на широком кожаном браслете, дергал стрелкой под выпуклым стеклышком крохотный компас («компас» — принято было говорить в «Эспаде»). Пригодится. Ох как пригодится…

Младшим отрядам отбой полагался в десять часов, когда закатное солнце еще проглядывало сквозь сосны. Конечно, никто сразу не засыпал. Тем более, что старшие в длинной дощатой столовой бесновались и горланили на своей дурацкой дискотеке. «Им можно, а нам нельзя, да?» — бунтовали младшие. Ну и драки полотенцами, анекдоты всякие, страшилки (глупые и не страшные; а вот в лесу действительно будет жуть, Рыжик это понимал). Наконец часам к одиннадцати — после того, как вожатая Татьяна Семеновна дважды врывалась в палату и грозила «расставить по углам на всю ночь», народ угомонился. Задышал в подушки. За окнами сделалось потемнее. Гвалт и музыка в столовой стали затихать.

…И, кажется, он заснул. Но не надолго, на полчаса или час. А проснулся, будто от толчка: пора!

Рыжик откинул простыню, сел в кровати. Сердце сжималось и разжималось, как упругий мячик. Почему-то все время хотелось переглатывать. Рыжик натянул штаны и кроссовки. Никто на него не смотрел, все только посапывали. «Ладно, отдать швартовы», — приказал себе Рыжик, и от этой бодрой команды ощутил себя уверенней. Двинулся к выходу — как человек, захотевший побывать в кирпичном гальюне на краю лагеря.

Снаружи оказалось пусто и светло. Лишь несколько дней назад миновало летнее солнцестояние, ночи все еще были совсем короткие и почти «белые». Перистые облака в серебристой вышине отражали солнце, которое спряталось совсем неглубоко. Хотя виднелись и темные облака — признаки не очень-то теплой погоды. Конец июня в нынешнем году не баловал жарой, и сейчас вечер был зябкий.

Рыжик двинулся по кирпичной дорожке мимо длинных умывальников, мимо столовой. Старался шагать независимо. А чего такого? Ну, надо человеку…

Но никто не встретился Рыжику, не окликнул его. Светлая ночь была пуста, как громадная, чисто вымытая банка из стекла. Рыжик не пошел, конечно, к кирпичному строению, от которого пахло хлоркой, а взял правее, к забору. Откопал в лопухах свитер, хлеб и мазь, выбрался в дыру между досок. Сунул хлеб в карман, потом натер шею, руки и ноги «Тайгой» — на всякий случай, потому что пока рядом не было ни одного комара. После этого он напялил свой рыжий балахон и двинулся к ближней деревне Мокшино. Через мелкий березняк.

В березняке впервые стало страшновато. От безлюдья, от шелеста и… даже непонятно отчего. Рыжик принял этот страх как должное, не стал прогонять. Рассудил в том смысле, что пусть эта пока что маленькая боязнь будет ступенькой привыкания к большому страху, который наверняка ждет беглеца в ночном лесу. Впрочем, березняк быстро кончился и Рыжик увидел изгороди околицы. Кое-где светились окошки, издалека слышалась музыка — наверно, работал телевизор.

Рыжик не стал заходить в деревню, отправился по тропинке вдоль изгородей. Лопухи чиркали по ногам, свежие головки репейника цеплялись за свитер, но не сильно (играли, наверно). А впереди сквозь репейник был виден лес. И от этого под свитером заранее разбегался этакий «мурашистый» холодок. Впрочем, возможно, и от вечерней зябкости…

Когда деревня осталась позади, а до темной зубчатой стены леса было около сотни шагов, Рыжику повстречалась собака. Большая, лохматая. Они сошлись на тропинке. Встали друг против друга. Собака смотрела непонятно, ждала чего-то. Рыжик сперва хотел уступить дорогу, но вдруг подумал: получится, что он испугался. А если испугается сейчас, как тогда будет в лесу?

— Хочешь хлеба? — спросил он собаку. И она… да, она чуть вильнула хвостом.

Рыжик достал подсохшие ломтики, протянул один собаке на ладони. Она снова вильнула хвостом, взяла кусок губами. Сжевала его. Правда. не очень охотно (видимо, от хлеба пахло «Тайгой»), но все-таки сжевала. И шевельнула хвостом третий раз.

— Послушай, а может, ты проводишь меня до тракта? — спросил Рыжик. Он понимал, как замечательно было бы идти через лес вместе с таким сильным добрым зверем. Ни капельки не страшно! Однако собака тихонько вздохнула: извини, мол, но у меня свои дела. Она обошла мальчишку и, не оглядываясь, двинулась к деревне. А Рыжик проводил ее глазами и снова повернулся лицом к лесу.

Постоял секунды три и зашагал.

Когда лес придвинулся вплотную, дохнул тьмой и сосновым запахом, когда шиповник опушки цапнул за рукава и оцарапал ноги, у Рыжика мелькнула мысль. О том, что койка в лагерной палате не столь уж плоха, уютная даже, и что, может быть, не стоит делать глупостей, а лучше вернуться, лечь, потому что… ну, наверно, не такая уж она длинная, лагерная смена. Кончится, и потом все будет хорошо…

Но это была не его, не Рыжкина мысль! Будто ее кто-то со стороны, предательски, сунул ему в голову. И Рыжик отчаянно тряхнул головой! Он, парусный матрос и барабанщик «Эспады», скомкал эту мысль, будто грязную бумажку и с отвращением швырнул… да, внутрь того самого кирпичного строения, которое пахло хлоркой. И проломился сквозь шиповник навстречу мраку…

Мрак сразу обступил Рыжика — громадный, плотный, неподвижный. Свет легких серебристых сумерек остался позади, за черными колоннами сосновых стволов. Чем дальше Рыжик шагал, тем плотнее эти колонны смыкались у него за спиной, заслоняя последние светящиеся щели. И, чтобы не видеть этого темного смыкания, Рыжик запретил себе оглядываться. Можно смотреть лишь вперед и вверх…

Но впереди была тьма. А вверху… да, там светлело небо, но его было мало. Мохнатые головы сосен заслоняли его, оставляя лишь разрывы с клочками то темных, то отражающих закат облаков. И когда снова глянешь перед собой, тьма после проблесков неба кажется еще глуше.

И что было там, в этой тьме?

«А ничего! — зло сказал себе Рыжик. — Просто лес. Такой же, как днем, только… только забыли включить фонари, вот…» — И даже хихикнул про себя. И при этом шагал по устилавшей почву сухой хвое — широко, решительно и равномерно. Почти вслепую огибал выскакивавшие к лицу толстые и тонкие прямые стволы. Он даже немножко гордился, что не сбавляет шага. Шел и расталкивал страх, как черный липкий кисель.

Иногда Рыжик на несколько секунд закрывал глаза и шел, вытянув руки, натыкаясь ладонями на деревья. С закрытыми глазами можно представить, будто ты не в лесу, а у себя в комнате. Раз не вижу — значит, не боюсь. Но скоро глаза раскрывались сами собой, хотели различить вокруг хоть что-то. И… в конце концов стали различать. Стволы сосен были чернее окружающей темноты. И мохнатые ели были чернее. А порой из сумрака отчетливо выступали березовые стволы, и тогда Рыжик радовался им, как друзьям…

Наконец он остановился. «Надо же сверить курс…» Крохотным фонариком-брелком Рыжик посветил на запястье. Часики показывали без пятнадцати двенадцать, а разноцветная стрелка компаса под стеклом-каплей ничего не показывала, дергалась, как сумасшедшая. И Рыжику (глотая удары сердца и замирая) пришлось целую минуту ждать, когда она успокоиться. Успокоилась, показала наконец, что все правильно. Синий кончик смотрел назад, красный вперед. Значит, юг — впереди! И там шоссе. Машины, люди, свет…

Но пока до тракта было почти двенадцать километров. «По-морскому примерно шесть с половиной миль, — машинально подсчиталось в голове у Рыжика. — Как от базы до Шамана…» Но там, под солнцем, под хорошим ветром, с надежным экипажем это час пути, а то и меньше. А здесь? Рыжик понимал, что путь по лесному бездорожью, в темноте, займет часа четыре. И эта ночная, полная черных деревьев и зарослей даль теперь вдруг словно распахнулась перед ним, ахнула, ужаснула своей громадностью. Рыжик выключил фонарик — показалось, что свет привлечет каких-то существ. Не диких зверей (известно, что из здесь нет), а неведомых обитателей сумрака. Тех, кто подкарауливают городских, впервые оказавшихся в ночном бору мальчишек…

Очень захотелось опуститься на корточки, натянуть на голову подол свитера и заскулить, выпрашивая пощаду у таинственных жителей тьмы.

Рыжик не сел и не заскулил. Он сжал кулаки и снова замаршировал на юг.

…И он шел, шел, шел, цепляя плечами тонкие и толстые стволы. Долго ли? Сам не знал…

Сперва среди больших деревьев не было подлеска, только трава, она путалась в кроссовках. Иногда мягко хлестали по ногам папоротники. От них (а может, и не от них, а отовсюду) пахло бабушкиными лекарствами. А еще темнота пахла сосновой корой и ладаном — как в церкви, куда Рыжик изредка водил бабушку. И много еще чем — таинственным и неведомым…

Страх уменьшался…

Он, этот страх, теперь не сидел внутри у Рыжика, а был где-то снаружи. Не далеко, но и не вплотную. Можно было не думать о нем каждую секунду, пускай живет сам по себе. А еще к Рыжику постепенно приходило понимание: чтобы не бояться леса, надо сделаться его частью. Не вздрагивать, не замирать, а как бы раствориться в лесном космосе, стать вроде листика или мелкого цветка, что смутно светятся среди травы. Стать своим. Своего лес не обидит, не будет пугать. И он старался раствориться, втягивая лесные запахи и впитывая окружающую прохладу.

Правда, растворение, получалось не совсем. Что-то вдруг зашумело над головой, невидимо унеслось за вершины. Рыжик охнул, присел, с минуту обмирал на корточках и ждал, что сердце выпрыгнет сквозь свитер, укатится в папоротники. Потом сообразил: «Это, наверно, филин или сова… Ну, не баба же Яга, трус ты несчастный…» Однако думать про бабу Ягу (даже со словом «не») тоже было страшно. Тогда Рыжик решил укротить скачущее сердце. Если и не успокоить совсем, то хотя бы вогнать беспорядочное прыганье в ритм привычного барабанного марша. И он двинулся дальше, отмеряя шаги под мысленный «Марш-атаку»:

И дальше:

Он даже ощутил в ладонях гладкие послушные палочки. И, снова отключась от страха, стал вспоминать на ходу, как сделался барабанщиком.

…Ну, конечно, не сразу сделался. Сперва учили. Видели ведь, как он смотрит на барабанный строй, и наконец командир Игорь Нессонов спросил:

— Хочешь попробовать?

— Ой… а можно? — выдохнул Рыжик, не веря чуду.

Сперва не очень получалось, но никто ни разу не рассердился. Никто не смеялся. Там никто ни над кем не смеялся, никто никого не дразнил. Не как во третьем «А», где «Прошка-головёшка», а то и похуже, или жалобные вопли Елены Филипповны: «Кандауров, где предел твоей бестолковости! Книжки читаешь, а слово „жираф“ пишешь через „ы“!» В отряде никто в упор не замечал никакой бестолковости Рыжика. Даже когда она была у всех на виду. Например, когда он в сентябре запутался в стаксель-шкотах и швертбот чуть не лег парусами на воду. Или в другой раз, когда на «Тимура» налетел осенний шквал и случился такой крен, что Рыжик перепугано взвыл и даже пустил слезу и потом опозорено выбрался на причал из яхты, представляя, как его сейчас же погонят прочь за трусость, а рулевой Кирилл Инаков лишь похлопал его по спасательному жилету: «Привыкаешь, юнга, молодец. Скоро в капитаны…»

А с барабаном тоже не сразу наладилось. Оказалось, «инструмент» — штука тяжелая и бывает, что на ходу крепко бьет железным ободом по ноге (недаром у барабанщиков под левой коленкой вечные задубевшие синяки). И палочки не слушались, и марши не запоминались… Но это было всего два дня! А потом барабан полегчал, палочки сделались, как живые частицы рук. И Сережка Гольденбаум (который очень нравился Рыжику) сказал без всякой шутливости: «Рыжик, ты талант»…

Талант, не талант, а без барабана он теперь жить не сможет. Поэтому надо шагать.

Затем размер строевого марша сменился на другой. На мелодию песни:

Нет, про смерть все-таки не надо здесь, в темном лесу. Ну ее… Лучше вот эту, которую весной сочинил Словко:

Словко замечательный человек… Интересно, не забыл ли он подкрутить колесо? Хотя времени-то прошло еще совсем мало. А если бы прошло много, он бы не забыл. Потому что надежный человек… Жаль, что они редко виделись в учебном году, а то может, и подружились бы поближе. Хотя вряд ли, Словко вон насколько старше, капитан… Но как бы ни было, все равно замечательно, что он есть на свете… А стихи и песенки Словко сочиняет на ходу, будто они сами из него выскакивают. Эту песенку, про пирата Бутылкина он придумал за полчаса, для постановки на празднике Весеннего равноденствия. Аида Матвеевна его упросила. Она любит устраивать всякие праздники и представления, с ней интересно… Только почему она разрешила маме отправить его, Рыжика, в эту «Радость»? Или ей муж велел? Феликс Борисович какой-то непонятный человек. Тоже, конечно, добрый, но в отряде бывает редко, хотя и считается, что главный начальник. С ребятами разговаривает уважительно, однако всех не помнит по именам. Поглядел сквозь толстые очки, спросил о чем-нибудь, покивал и забыл… Зато говорят, что отряд за ним, как «под защитой тяжелого крейсера»… Ну и ладно. Главные люди все равно Корнеич и Кинтель. Рыжик сперва говорил «Даниил Корнеевич», а потом стал обращаться просто «Корнеич» и на ты. Как все. Потому что в «Эспаде» традиции. А Кинтель сразу был Кинтелем, и это даже не имя, а мальчишечье прозвище. Он и правда как мальчишка, хотя по годам совсем взрослый, двадцать пять уже. Он иногда подхватывает на руки таких, как Рыжик, вертит над головой: «Забросить на клотик?» Все, конечно, радостно верещат…

Мысли об отряде совсем отгородили Рыжика от лесных страхов. Он шагал машинально. Так же машинально отмахивался от комаров. Они боялись «Тайги» и не пытались укусить, но с налету иногда тыкались в лицо и в ноги…

Пока тянулся просторный бор с высокими и не очень частыми соснами, идти был не так уж трудно. Однако все чаще стал попадаться сосновый молодняк. Сквозь него Рыжик пробивался напролом. Обходить заросли он боялся, чтобы не сбиться с пути. Двигался строго по направлению, которое он чувствовал у себя внутри, как натянутую струнку…

Но мелкие сосны — еще ничего. Иногда на пути вставал чаща смешанного мелколесья, и порой казалось, что сквозь нее не продраться. Один раз Рыжик подумал, что прямо вот здесь, в этой черной колючей непроходимости он так и сгинет на веки веков. Тогда он, по правде говоря, всхлипнул. Но… решил все-таки, что сгинуть можно и позже, а пока надо пробиваться. И он… пустил впереди себя колесо.

Вот так! Сперва пощупал под свитером, на суровой нитке, оловянное колесико-талисман, потом он мысленно снял с упоров большое колесо, поставил перед собой и толкнул махину вперед… Колесо было здесь только в его фантазии, а на самом деле оставалось дома, между бревенчатой и кирпичной стенами, но… все же оно было. И Рыжику показалось, что оно затрещало впереди, проламывая для своего друга узкую просеку. И просека эта вдруг вывела Рыжика на дорогу!

Он не сразу понял, что это дорога. Сперва показалось — узкая проплешина. Потом увидел, что верхушки елок и осин расступились над головой и открыли в небе щель, уходящую далеко вперед. А подошвами нащупал рыхлые песчаные колеи — судя по всему, от деревенских телег.

Рыжик не помнил этой дороги на карте. Наверно, была она такая незначительная, что ее не стали наносить туда. Ну и ладно! Главное, что колеи и светлая щель в небе вели прямо на юг! Рыжик весь затеплел от радостного прилива сил. Земля между колеями была твердая, поросшая упругой травкой, и Рыжик зашагал по ней, как по городскому газону.

Здесь не было той тьмы, как в лесу, за спиной у Рыжика ртутно светилось июньское небо. Впереди оно было темнее, зато там дрожала желтая звездочка…

По обочинам смутно белели ромашки. Травяные запахи пластами лежали над дорогой. Плохо только, что комары в этих пластах чувствовали себя, как дома, изрядно обнаглели. Но, может, они просто поторапливали мальчишку?

Конечно, этот лесной проселок был для Рыжика подарком судьбы. Ого, сколько он протопал по нему! Если бы то же расстояние пришлось ломиться через чащу, неизвестно, когда бы он вышел к шоссе (да и сумел бы выйти вообще?).

Наконец Рыжик спохватился: он же понятия не имеет, сколько времени шагает по лесу и дороге. Полчаса, час, два? Снова посветил на циферблат. Оказалось, что… всего две минуты! Там были цифры: 11.47! Рыжик тоскливо уставился на часики. Как же так? Неужели он в самом начале пути, а бесконечное лесное странствие просто привиделось ему? От страха и темноты? Он смотрел, смотрел… Новая цифра не выскакивала. И наконец Рыжик понял, что часы стоят. Видимо, села батарейка. Жаль, конечно, но и… облегчение в душе: значит, прошел уже немало. И что еще хорошо: стрелка компаса, подергавшись, подтвердила — проселок ведет правильно.

Появился еще один признак, что времени прошло достаточно: внутри зашевелилось желание, которое обычно начинает беспокоить под утро. Можно было освободить себя прямо на месте, но Рыжик (словно кто-то мог видеть) стеснительно подошел к толстому стволу на обочине и лишь там сделал свое дело. При этом неосторожно забрызгал ноги. Комары почему-то приняли брызги за отмену блокады и, окончательно наплевавши теперь на «Тайгу», принялись беспрерывно втыкаться в ноги и щеки. Рыжик сорвал длинный травяной стебель и отмахивался на ходу. В настырности комаров была и хорошая сторона: когда они жалятся, уже не до страха.

Ну, не совсем «не до страха», но все-таки…

Плохо только, что дорога круто повернула вправо.

Рыжик не стал поворачивать по ней. Он знал, что путь его строго на юг. И шагнул с обочины опять в лесную тьму.

Снова потянулся высокий бор, где не было вредных, цепляющихся за свитер кустов. Но скоро путь пошел под уклон, бор опять сменился мелколесьем. Правда не таким густым, как прежде. И сразу посветлело. А над верхушками берез и елок, выше набирающей силу зорьки, Рыжик увидел узкий неяркий месяц. Он был похож на мальчишку, который проснулся раньше всех, вышел на крыльцо и смотрит вопросительно: когда будет солнышко? Рыжик обрадовался месяцу, словно встретил Сережку Гольденбаума… ну, или еще кого-то из своих. Заулыбался ему, с удвоенной силой замахал на комаров. Снова натер себя «Тайгой». Это не помогло (наверно, у злыдней-комаров на «Тайгу» выработался… как его… им-му-ни-тет). Ну и фиг с ними! Настроение все равно подскочило, как перед праздником. Вперед! Ноги чесались от укусов и ныли от усталости, но все равно вперед!

Такой «вперед» привел Рыжика в ложбину, где его облепил густой белесый туман. Но это оказалось не страшно. Пушистое влажное касание тумана было даже приятным. В слоистых сумерках, где едва различались ближние березки, жила таинственность, но не пугающая, а как в фильме «Ежик в тумане». «Ежик в тумане», «Рыжик в тумане», — думалось Рыжику, когда он путался ногами в стеблях какой-то ползучей травы (зато комаров здесь почти не было). Он даже пожалел, когда низина с туманом кончилось. Опять кругом были разные мелкие деревья с чащей между стволами. А сквозь эту чащу, справа, вдруг ударили лучи!

Вот и всё! Вот и конец страхам ночи! Теперь казалось, что их было не так уж много. И даже налетевшие снова комары не могли теперь убавить Рыжкину радость. Стало ясно, что дальше все будет замечательно. И слова «солнечная радость» означали сейчас именно себя, а не оставшийся за черным лесом тоскливый лагерь.

За мелколесьем опять встали высокие стройные сосны. Но это был уже не ночной бор, а утренний, ни капельки не страшный, потому что его весело протыкали длинные горизонтальные лучи. Сначала малиновые, потом золотые. На соснах вспыхивал медный блеск. Рыжик услышал, что вокруг нарастает птичье разноголосье. И тут же понял, что до тракта совсем недалеко. Сквозь птичье вскрики и посвисты он различил шум тяжелого мотора и шелест шин (наверно, междугородный фургон). Оставалось пройти совсем немного…

У самого тракта лес учинил мальчишке последнее испытание. На опушке тянулся вал сухого валежника. Длинный, не обойти. Рыжик вторично потрогал под свитером крохотное колесико и представил колесо-великана. Однако тут же понял: теперь колесо не поможет, не пробиться ему (и Рыжику) напролом. Цепляясь свитером и обдираясь, Рыжик полез через эту трехметровую баррикаду по верху. Несколько раз провалился среди ломких сучьев, поцарапал ухо. Но все же выбрался к широкой асфальтовой полосе. Перешел поросший росистым клевером кювет и оказался у столба. На столбе голубела табличка с белыми цифрами. С одной стороны — 339 с другой — 32. Тридцать два — это до Преображенска.

Рыжик потрогал поцарапанное ухо и подумал: «А что же дальше?»

Солнце светило вдоль шоссе. Машин почти не было. Только проехали в разные стороны пыльная «лада» и неторопливый рейсовый автобус (наверно, издалека). Впереди «лады» и позади автобуса ехали по асфальту длинные тени.

Который же час?

Рыжик знал, что солнце встает около пяти. Скорее всего, сейчас начало шестого. Если он попросится в какую-нибудь машину (и если его возьмут), у базы он будет еще до шести. И что там делать? Да и ворота заперты…

Надо там оказаться не раньше девяти, к этому времени приезжают ребята. И Корнеич. И Кинтель…

А что они скажут?

И впервые Рыжика тряхнул холодный страх. Не тот, что в ночном лесу, совсем другой и более сильный. Даже дышать стало трудно. А если они скажут: «Какое право ты имел убегать? И сюда приходить без спроса! Кто тебя звал?» Посадят в машину — и обратно в «Солнечную Радость»! Потому что ведь он в самом деле не имел права! И Корнеичу, и другим взрослым на базе может за него попасть!

На пути через темный лес такие рассуждения не появлялись. Там главное было — преодолеть сумрак, ночной страх и километры… А теперь…

Но эти мысли вдруг расплылись, растворились в навалившемся утомлении. Рыжик почувствовал, как он устал. Ноги стонали и подгибались, спина гудела. Даже нагнуться и почесать искусанные икры было трудно. Голову, словно ватными слоями, окутала сонливость. Рыжик посмотрел на траву. Она была в искрящихся каплях росы, вмиг промокнешь до костей. Вот если бы здесь нашлась какая-нибудь скамейка, чтобы прилечь и… А еще — что-нибудь вроде старого мешка, чтобы укрыться от утренней зябкости…

Не было ни скамейки, ни мешка. Но совсем рядом Рыжик увидел в траве картонную коробку с откинутыми клапанами (скорее всего, от телевизора). Наверно слетела с грузовика, который вез на свалку мусор. Большущая была коробка, размером с конуру, в которой живет на базе сторожевой пес Боцман, приятель всех ребят…

Коробка оказалась тяжелой, но пустой. Рыжик, постанывая от усталости, путаясь в мокрой траве, оттащил ее подальше от дороги, к кустам, что росли рядом с валежником. Повернул дном к дороге, крышками к мелким осинкам. Забрался, затворил за собой картонные клапаны. Съежился. Пахло в темноте старой бумагой и стружками. И сделалось… да, уютно. Потому что теперь это был его, Рыжкин, дом. И никто его здесь не найдет, не потревожит. Рыжик лег на бок, свернулся калачиком, потер скользкие от росы коленки, натянул на них подол свитера. Прочесал друг о дружку ноги, сунул под щеку ладони…

…И сразу показалось, что он у себя дома. В бабушкиной комнате, где он прилег на застеленный ватным одеялом сундук, потому что набегался за день. И пахло уже не мусором, а бабушкиными лекарствами и ее одеялом. И бабушка (которая на самом деле прабабушка) сейчас подойдет, коснется невесомыми пальцами ершика на его голове: «Эх ты, Прошка-Ерошка…» Это единственная дразнилка, на которую он не обижался. Потому что не дразнилка, а ласка…

Рыжик понял, что соскучился по бабушке. Хотя раньше, бывало, злился на нее за беспомощность, забывчивость, непонятные и пустые вопросы, которые она выговаривала впалыми жующими губами: «Ну так что, Прошенька-горошенька, как ты там?» Он дергал плечом. Непонятно было: что «что», что «как»? Ей, видать, просто хотелось поговорить, а ему было некогда…

А мама, наверно, не любила бабушку за другое… Ну, что значит «не любила»? Не обижала ведь, грубо не разговаривала, помогала, когда надо. Но с какой-то внутренней напружиненностью. И бабушка старалась сделаться совсем незаметной… А причиной маминой нелюбви к бабушке был отец, он пять лет назад оставил их всех, уехал куда-то — и с концом. «Потому как водка для этого господина — самое главное», — иногда вырывалось у мамы. Да, он был такой, Рыжик помнил… А когда он исчез, виноватой осталась она, отцовская бабушка. Виноватой еще и просто потому, что есть на свете.

«А ведь мама ждет, когда бабушки не станет», — понял сейчас, во сне, Рыжик. Наверно, и дядя Толя, новый мамин муж, этого ждал. Хотя он был неплохой, Рыжика не обидел ни разу, книжки дарил, с бабушкой разговаривал очень вежливо, но все равно… ждал. Тогда можно будет быстро избавиться от дома-развалюхи, обзавестись новой квартирой и жить «как все люди».

«Нет, не смейте!», — сказал Рыжик, словно заслоняя бабушку. Сказал, конечно, все в том же сне. Сон окутывал его плотно, укачивал, выстраивал и рассыпал разные картины. Вертелось большое колесо (значит, Словко все-таки раскрутил его). Привиделся опять ночной лес, где множество неразличимых сов проносились у самого лица. Рыжик не боялся, только отмахивался… Затем на просветлевшем небе выросли корабли с очень белыми парусами. Это были не маленькие «марктвены», а громадные фрегаты, вроде учебного корабля «Мир», который недавно показывали по телеку. Они очень долго плыли по сну Рыжика, будто по бесконечному бледно-синему морю…

Иногда по коробке постукивал дождик, и от этого сон делался еще уютнее.

А потом Рыжик увидел барабанщиков «Эспады». Они стояли на берегу и желтыми, солнечными, палочками играли для Рыжика марш «Паллада» — такое приветствие. Но смотрели куда-то мимо него, поверх головы. И поэтому Рыжик не чувствовал радости. Прямо из воздуха возникла Аида Матвеевна — еще более пышная и растрепанная, чем наяву. И улыбчивая. Она радостно сообщила: «Ребята! Наш барабанщик Рыжик большой герой. Он прошагал через всю тайгу и появился здесь, чтобы принять участие в главных гонках. Молодец!.. Но мы не можем допустить его к гонкам, потому что он нарушил Конституцию и сбежал из лагеря. За это мы обязаны исключить его из „Эспады“ и оправить обратно в „Солнечную Радость“, а там его посадят на цепь и будут держать в картонной коробке до конца смены…» Тут Рыжик увидел, что улыбка у нее деревянная. А Корнеич и Кинтель стояли рядом, но, как и барабанщики, смотрели мимо…

Рыжик застонал от горя и проснулся. Подошвами вытолкнул картонные клапаны. Сразу все вспомнил. Пятясь, выбрался из коробки, встал. Ноги и спину ломило. В горле было сухо. Надоедливо, хотя и не сильно зудели комариные укусы.

А солнце было высоким и ярким. Машины проносились по тракту одна за другой, разноцветные, блестящие. Рыжик, заплетаясь во влажной траве, сходил за березку (чтобы с дороги не увидели, чем он занимается). Вернулся к коробке (будто к дому). Разглядел среди клевера лужу — наверно, осталась от недавних дождей. Вода была коричневатая, в ней плавали сухие травинки. Рыжик с удовольствием умылся. Хотелось пить, но это дело было рискованное: мало ли какие здесь микробы. «Потерплю», — сказал он себе.

Рыжик попрощался глазами с коробкой. Ближе к дороге стоял столб с числом 32 на синей табличке. Рыжик посмотрел на него, как на хорошего знакомого.

От солнца, от умывания (и от этого вот столба) Рыжику стало веселее. Как бы то ни было, а он одолел главную часть пути. Осталось немного. И опять стало казаться, что все кончится хорошо.

Рыжик встал на обочине. Машины проносились со свистом и шорохом. Никогда в жизни Рыжику не приходилось «голосовать» на дороге, проситься к кому-то в попутчики. Он знал, что надо поднять руку и ждать: когда найдется добрый человек?

Люди — они бывают всякие. Рыжику казалось, что проситься в блестящие «вольво» и «тойоты» нет смысла. Наверняка в них едут всякие сытые богачи, «новые русские». А вот какой-нибудь пенсионер или небогатый дачник в помятой «шестерке» или «оке», наверно, пожалеет одинокого мальчишку в рыжей истрепанной одежке.

Скоро он увидел как раз такую «шестерку» — пыльную, с трещиной на стекле. Но машина проскочила, как снаряд, а за трещиной мелькнуло насупленное небритое лицо… Зато серебристый длинный автомобиль затормозил!

Он затормозил не сразу, проскочил сперва следом за «шестеркой», но вдруг сбавил ход, встал, поехал обратно. Рядом с Рыжиком распахнулась отразившая лучи дверца. «Значит, руль правосторонний», — мелькнуло у Рыжика. А что за марка у машины, он не разглядел. У водителя было круглое добродушное лицо. Гладкое, но уже не молодое. А голос не сердитый, со смешинкой:

— Далеко собрался, путешественник?

— В город… — выговорил Рыжик. В горле заскребло от робости и от сухости.

— Ну, грузись… — Мужчина перегнулся через спинку, открылась задняя дверца.

И Рыжик, стукая ногами о металлическую кромку, животом вперед погрузился на очень мягкий кожаный диван. Завозился, сел. Выпрямился. Но тут же его откачнуло назад — поехали.

Хозяин иномарки смотрел на Рыжика из продолговатого зеркальца. Внимательно так…

— Издалека ли путь держишь, юноша?

История про грибы, про то, как заблудился, вылетела из головы. То есть не вылетела, а показалась абсолютно глупой. А еще… вдруг мелькнуло предчувствие (вроде приметы, что ли): если он, Рыжик будет врать, все кончится плохо. И он сказал прямо:

— Издалека. Из детского лагеря…

Мужчина поднял брови.

— Во как! И тебя отпустили одного?

— Я не спрашивал… — Рыжик отвел глаза от зеркальца и стал смотреть на летящую мимо зелень.

— Во как… — сказал опять водитель. — Значит, худо пришлось? Бежишь от дедовщины?

— Нет… — опять с хрипотцой выговорил Рыжик. — Я… даже и не бегу. Мне надо по важному делу. К друзьям.

Взгляд водителя стал озабоченным.

— Однако же… Если действовать по закону, я должен сдать тебя властям. Не так ли?

Рыжик понял, что на ходу не сможет выскочить из машины.

— Не надо сдавать! — Голос его от отчаяния сделался чистым и резким. — Я же не прячусь! Я на водную станцию, там наши яхты! И там взрослые… командиры… Они решат, что делать.

Водитель раздумчиво шевелил бровями.

— А база на краю города! Это совсем по пути, сами увидите! — с тем же звоном добавил Рыжик.

— Ну, если так… — отозвался водитель. И… улыбнулся. Может, для того, чтобы беглец все же не попробовал сигануть из кабины на полной скорости.

Потом они молчали. Только шуршал за стеклами воздух, а встречные машины как бы взрывались рядом… Рыжик впервые ехал в таком просторном и мягком автомобиле. «Прямо как в самолете», — подумал он, хотя в самолете тоже не бывал. Он подвинулся к середине пухлого дивана, чтобы разглядеть руль и панель. И среди всяких циферблатов увидел часы.

«Ой… Ой-ёй-ёй-ёй… Это сколько же я спал…»

На часах была половина двенадцатого.

А что такого? Он спал в коробке — после долгого лесного, бездорожного пути, после страхов и усталости — даже меньше, чем положено спать ночью обыкновенному мальчишке в обыкновенной постели. Где-то часов шесть. И зато теперь сна не было ни в одном глазу. Но… опять стал подкрадываться страх. Тот, что ранним утром на обочине: «А что же будет?» И сделался еще сильнее, чем тогда, резче. В нем почти не осталось надежды. Вдруг пришло полное понимание: «Отправят обратно, вот и все…» И чуть не хлынули слезы. И хлынули бы, но за левыми стеклами вдруг помчались проблески синей воды. Конечно же, это начиналось Орловское озеро! Все как на карте!

— Уже скоро! — дернулся Рыжик. — Вот… уже сейчас… это наши места…

И правда, промелькнули трехэтажные дома знакомого Мельничного поселка, дорога сделала поворот, и сразу слева появились распахнутые ворота с якорями на железных столбах. За воротами мелькали, как бабочки, оранжевые рубашки.

— Вот! Здесь!..

Машина свернула с дороги. Водитель опять потянулся через спинку, нажал ручку задней двери…

Ну, а что дальше, уже известно…

Восьмерых (в том числе Рыжика и Нессоновых) забрали с базы каперанг Соломин и Кинтель — на своих машинах. Остальные, как обычно, пестро-оранжевой толпой отправились на трамвай. Остановка была в сотне метров от ворот с якорями. Корнеич двигался с ребятами, пешком. Его тяжелый вишневый мотоцикл весело толкали сзади. При этом, хихикая, вспоминали стихи про цыган, которые «в мороз толкают… паровоз». Ольга Шагалова говорила «бессовестные», хотя ни одного нехорошего слова в стихах не звучало.

Корнеич дождался, когда весь народ «упакуется» в старинный красный вагон (такие вот ходили по этой окраинной ветке) и помахал вслед. За ребят он не опасался. Во первых, с ними был старший — пятнадцатилетний Равиль Сегалов, флаг-капитан и по сути дела уже младший инструктор. Во-вторых, кондукторши на этом маршруте давно привыкли к ребятам из «Эспады» и никогда не придирались: знали, что «оранжевый народ» платит исправно…

Корнеич устроился в седле и газанул. Поехал он, разумеется, не домой. Хотя Даниил Корнеевич Вострецов числился в отпуске, служебных забот хватало. Например, недавно сотрудники епархии (люди эрудированные и дотошные!) раскопали документы, по которым двухэтажный особняк на улице Рылеева — бывшей Княжеской — в девятнадцатом веке принадлежал якобы Православной церкви. То ли там проживал тогда какой-то церковный чин, то ли располагалась гостиница для паломников. И, мол, на этом основании было бы справедливо вернуть собственность прежним владельцам. А сейчас в доме находился отдел редких книг и нумизматики, то есть учреждение из числа подведомственных господину Вострецову. И господин Вострецов ехал в областное министерство культуры (иначе — Комитет по делам культуры, сокращенно «Комкуль»). Там предполагалась встреча с представителем епархии для обсуждения вышеупомянутой проблемы.

Представитель был молод, с довольной короткой стрижкой и профессорской бородкой. Шелестел шелковистой рясой. Назвал себя отцом Александром. Держался предупредительно, говорил мягко. Даниил Корнеевич в своей штурманской куртке, тельняшке и мятых джинсах, со взъерошенной бронзовой прической, явно проигрывал в глазах дамы по имени Оксана Эдуардовна. Дама занимала должность одного из многочисленных заместителей областного министра и призвана была выполнять роль посредницы при переговорах.

Отец Александр выложил бумаги. Даниил Корнеевич подверг сомнению достоверность документов, а также их юридическую состоятельность. Некоторое время шла полемика на вежливом, прямо академическом уровне. Оксана Эдуардовна поощрительно улыбалась, ей было любопытно.

Затем Даниил Корнеич пятерней прошелся по волосам и сказал отцу Александру, который был явно моложе его:

— Батюшка, ну на кой шут вам этот дом? Возрождение духовности великое дело, но вы там у себя понимаете его, на мой взгляд, несколько однобоко. Библиотеки и хранилища раритетов тоже служат воспитанию души. Вы и так уже вытряхнули музеи из нескольких помещений. К тому же и строите немало. Вон какие корпуса на площадях епархии. И храмы растут чуть не на каждом углу. Может быть, есть смысл сохранять какую-то… пропорциональность?

— Что вы имеете в виду, Даниил Корнеевич? — благожелательно осведомился отец Александр.

— Построили бы несколько приютов для бездомных пацанов. Очень богоугодное дело…

Отец Александр покивал:

— При женском монастыре есть приют для девочек. А в городе широко известная православная гимназия.

Корнеич сказал сдерживаясь:

— Гимназия ваша — элитарное учреждение. А в приюте три десятка воспитанниц. В стране же четыре миллиона беспризорников…

— Ну, Даниил Корнеевич, не надо преувеличивать, — мягко укорила его Оксана Эдуардовна.

— Я не преувеличиваю! От четырех до пяти миллионов. Это не мои цифры, их привел в интервью писатель Приданов, советник президента. Полагаю, он владеет статистикой…

— Да, но… мы сейчас обсуждаем другую тему, — вышла из положения Оксана Эдуардовна.

— Я полагаю, дальше обсуждать ее не имеет смысла, — скучным голосом сообщил Корнеич. — Музейный совет добровольно дом не отдаст. Можно, конечно, поступить испытанным способом. Таким, как с самодеятельным театром «Друзья», который выкинули на асфальт, чтобы отдать помещение игорному дому «Золотая фишка». Молодчики в масках действовали умело. Боюсь, однако, что с нами это дело не пройдет…

— Даниил Корнеевич! Ну, право же… — Голос «замминистерши» обрел тональность классной дамы, укоряющей первоклассника. — Всем известна категоричность ваших суждений и некоторый… м-м… экстремизм методов, но мы же собрались не для этого…

— Мы совершенно не мыслим прибегать к помощи молодчиков в масках, — с прежней мягкостью сообщил отец Александр. — Должно иметь место полюбовное соглашение…

— Рад слышать. Однако не вижу пока почвы для такого соглашения, — уже светским тоном отозвался Корнеич. — А за сим… если ко мне больше нет вопросов, я попросил бы позволения отправиться по другим делам…

Из «Комкуля» Корнеич поехал опять же не домой, а по книжным магазинам. Причем не только центральным, но и на окраинах. А после заглянул еще к Нессоновым — «для спокойствия души». То есть убедиться, что беглец Рыжик Кандауров принят и пригрет этим семейством. Оказалось, что да, принят и пригрет. «Два или три сорванца — какая разница? — сказала мама Нессонова. — Тем более, что он самый спокойный и послушный из всех…»

— Может быть, это… какое-нибудь финансовое воспомоществование? — осторожно сказал старший флагман Вострецов.

— Побойся Бога, Корнеич! — басом отозвался усатый, похожий на старинного кочегара (а на самом деле известный в городе фотомастер) папа Нессонов. — Что за ахинею ты несешь! Будто не прокормим такую кроху…

Дома Корнеич оказался только в восьмом часу.

Озабоченная Татьяна изложила мужу новости за день. Последняя новость была:

— Изволили приехать Сергей Евгеньич Каховский…

— Наконец-то!.. Кстати, почему вы все кличете его Евгеньичем, если он Владимирович?

— По привычке. У него же было прозвище «Евгеньич», студенты в Херсонесе ему приклеили, а потом и в отряд просочилось. Сам знаешь…

— Несолидно. Научный деятель, а ему то и дело отчество на кличку переделывают. Кстати, где он?! Куда звонить?!

— Никуда. Он сидит на кухне и пьет чай.

— Уже не пью. Вот он я… — Сергей Владимирович возник в дверях.

Они облапили друг друга.

Потом отодвинулись, глянули: кто какой стал? Ведь не виделись-то… елки-палки сколько!

Каховский был выше на полголовы. Поблескивали залысины. Сияли хрусталем «академические» очки. На щеках и подбородке — аккуратная модная щетинка, в ней редкие седые волоски.

— Э, да у тебя животик, батенька, — заметил Корнеич.

— По чину положено. Как-никак научное светило, хотя и не первой величины. Профессор, доктор и прочая…

— Подумаешь, чин! У меня он тоже имеется кой-какой, а живота пока не заметно.

— Потому как ты всю жизнь на мотоцикле, на боевом коне в прямом и переносном смысле. А я все больше на машине или в кресле…

— А твои экспедиции?

— Это, друг мой, в прошлом. Я теперь кабинетный деятель…

— Пфы, — сказал Корнеич тоном Данилки Вострецова.

— Ничего не «пфы»! Не суди, не вникнувши… Слушай, Осенняя Сказка, а где твои веснушки? В прошлый раз еще просматривались?

— Под загаром и налетом порохового дыма…

— Вы бы сели, — сказала Татьяна, — пока я там на кухне…

И они рядом плюхнулись на охнувший диван (сверху покривилась на полке пластмассовая модель клипера «Катти Сарк»).

— Давай по порядку, — велел Корнеич. — Ты надолго?

— Пока не знаю, поживу. Стариков не видел целую вечность. Тетя Галя вцепилась в меня: «Никуда не пущу раньше августа». Отец тоже…

— Я такая скотина, не звонил им с весны. Здоровы?

— Более или менее. Как говорится, адекватно возрасту…

— А семейство?

— Я купил халупу недалеко от залива. Наталья теперь по уши в дачных заботах, сбылась мечта… Сашка закончил девятый, вроде бы помогает сейчас матери, поскольку из меня дачник никакой. Я специально сбежал от сельских работ…

— А Катя?

— О! Катерина сделалась девицей на выданье, боюсь, к тому все идет…

— Чего бояться-то? Дело житейское…

— Оно так. Только избранник у нее какой-то…

— Не тебе с ним жить, — хмыкнул Корнеич.

— Опять же оно так… Только не случилось бы потом: «Папа, мама, он оказался совсем не такой!.. А это ваш внучек…»

Посмеялись.

— А Роман что? — спросил Каховский. — Они ведь с Сашкой одногодки? Капитанит в отряде?

— Если бы!.. Прошлой весной объявил себя в почетной отставке, поскольку, мол, все отрядные премудрости превзошел, а для инструкторства нет таланта. Правда, зимой вел с новичками занятия по фехтованию… Куча увлечений и планов. Морское училище уже презрел. Теперь знаешь что? Авиационный институт и не просто так, а дирижаблестроение…

— Ну… а чем плохо?

— Да если бы всерьез. А то ведь завтра скажет: хочу в артисты. Или, например, в спелеологи…

— Лишь бы не в чиновники… — вздохнул Каховский.

— Чиновники нужны. Они основа нации, — заявил Корнееич (и вспомнил Оксану Эдуардовну).

— Да, но не в таком количестве… А что, «основа» эта жрет отряд по-прежнему?

— А вот и нет! Потому как новое руководство умеет строить отношения…

— Что за новое руководство? — Каховский чутко уловил «не ту» интонацию Корнеича.

— Да, ты же не в курсе… Олег Петрович Московкин, дорогой наш друг и наставник, полтора года назад сделал нам подарок. Познакомил меня с некими супругами Толкуновыми. Педагогами, бывшими стройотрядовцами, активистами коммунарского движения и прочая, прочая. Ныне — преподавателями педвуза и разработчиками методических новшеств. Ну… прекрасные люди. Умелые, с ребятами ладят вполне, с городским начальством еще лучше… Я им потихоньку и передал бразды. Потому что почти весь прошлый год и эту весну пришлось мотаться по заграницам…

— Во как!

— Да… Сперва наш Музейный совет получил гранты… А я ведь как-никак зам. директора кустового управления музеев области. По исторической и краеведческой линии… Ну и сперва учеба в Германии, потом похожие дела в Варшаве. Затем снова в Германии, уже по медицинской линии…

— А что такое? — сразу напрягся Каховский.

— Ну, протез-то… Здесь какой ни смастерят, все как липовая нога. «Скырлы, скырлы…» А в Германии это умеют, я там разузнал. Только оказалось, таких денег стоит, что я сперва лишь руками замахал. Однако узнали про это наши ребята. Ну, те, кто нынче в бизнесе и промышленности. Гарц, Ткачук, Самойлов, потом еще несколько тех, кто были у меня в восьмидесятых… Скинулись. Я сперва отбрыкивался, конечно, а они… ну, знаешь ведь капитанскую братию… В общем, теперь танцую, как Наташа Ростова на первом балу… Только танцы танцами, а в отряде… Возвращаюсь однажды, а в штурманском классе вместо планшетов и тренажеров — горшочки с цветами и палас на полу. Комната для медитаций и психологического практикума. Это мадам Толкунова, педагог-психолог, развернула свою программу… Теперь многое, что касается парусов и клинков, приходится начинать с азов…

— Не все, наверно, так мрачно… — осторожно заметил Каховский.

— Не все… Начальник базы теперь свой человек, это во многом упрощает дело…

— Да, Митенька это находка для нынешней «Эспады», — согласился Каховский. — Кстати, я ему только что позвонил, он сказал, что придет к восьми. Надеюсь, ты не против?

— Ну, вопросик…

— Звонил и другим нашим, но никого в городе нет…

— Лето же. Кто в отпуске, кто по делам мотается. Ткачук в Японии, Стаська Грачев где-то в море, еле вырвался от арабов, они арестовали их сухогруз будто бы за контрабанду…

— Да, я читал… А еще придет наш юный друг Даня Рафалов, он же Кинтель…

— Куда же без Кинтеля, — покивал Корнеич. — Только не такой уже юный. Двадцать пять мужику. — Не дай бог женится, останусь без помощника…

— Тебе вот женитьба не помешала…

— Да. Но не все такие, как Татьяна…

Татьяна оказалась легка на помине:

— В комнате будете или на кухне?

— На кухне, на кухне, — засуетился Каховский. — Как в прежние времена…

— Только еще Каперанг и Кинтель заглянут, — слегка подлизываясь, сообщил Корнеич. — Ты учти там с тарелочками…

— Проинформирована уже, — вздохнула Татьяна и удалилась.

— Кстати, а как это Каперанг возник в нашем сухопутном городе? — вдруг озаботился Каховский. — Я не в курсе.

— Темная история… Темная не в смысле таинственности, а в смысле пакостности. Одна из многих в цепи, где «Ка-девятнадцать», «Курск» и прочие «подводные события». Тоже показательная… Дима командовал старой лодкой, которую давно следовало пустить на металл. Ну и пришло время: командира на новую должность, лодку в доки вторчермета. Надо перегонять. А ее страшно от стенки отвести, сплошной утиль. Командир Соломин, тогда еще кавторанг, докладывает: лодка не готова выходу. На него там в несколько голосов: «Не рассуждать, исполнять!» Ну, нашла коса на камень. Командование вопит: «Вы трус, вы срываете задание, не исполняете приказ!» А наш тихий скромный Дима: «Приказ преступен, я не стану рисковать людьми». И вдобавок: «Вам что, мало прежних историй?»… За это дело его на берег. Начали обследовать лодку, сообразили — в самом деле не корабль, а ржавый музейный экспонат. Решили тянуть на буксире, назначили аварийную команду, несколько человек, в том числе кое — кого из прежнего экипажа… На полпути лодка — на дно. Двух человек не нашли… Начальство опять в крик: «Это вы довели до такого состояния корабль!» Хотя он докладывал об аварийности чуть не каждый день… Конечно, следствие, всякие взыскания, и — в ссылку. Начальником школы по подготовке допризывников для флота…

— А почему же он теперь капитан первого ранга?

— Потому что вскоре разобрались. Выговоры отменили, даже присвоили новое звание. Но… оставили на прежнем месте службы. Возвращать в действующий флот — себе дороже, строптивых не любят нигде… Сперва он переживал, конечно, потом втянулся в здешние дела. К тому же — свадьба наконец, потом сын Егорка, великолепный парень… Ну и вот…

— Ага! — привстал Каховский, услыхав сигнал в передней. — Легок на помине…

Появились Каперанг и Кинтель…

Устроились на кухне, за шатким столом, который постанывал, пропуская за себя гостей.

— Корнеич, когда вы с Таней обзаведетесь кухонным гарнитуром из карельской березы? — сказал Кинтель. — Это скрипучее сооружение я помню с той поры, когда Салазкин впервые привел меня в сей гостеприимный дом…

Кинтель был самый молодой (так сказать, «человек третей волны»), малость стеснялся Каховского и потому старался держаться очень непринужденно.

Таня — она ставила на клеенку салаты и селедку — сказала, что новой мебелью они обзаведутся к золотой свадьбе, не раньше. Корнеич посопел на манер барабанщика Данилки, которого уличили в излишнем легкомыслии. Каховский спросил:

— Салазкин, как я понимаю, это сын профессора Денисова? Где он теперь?

— В госпитале… — насупленно сказал Корнеич. — Давно уже…

— Давно уже не в госпитале! То есть целую неделю, — живо сообщил Кинтель. — Живет в Лебедеве, у сестер. Там же и мать с отцом… — И разъяснил специально для Каховского: — У него две замужних сестры, они обосновались на большущей старой даче и обитают там всем семейным кланом. Вдали от презренной цивилизации…

— Вы злодеи! — вознегодовал Корнеич. — Санька злодей потому, что до сих пор не зашел! А ты, потому что молчал!

— А он суеверный, — объяснил Кинтель. — Сказал, что ни у кого не объявится, пока не устроит дела с университетом.

— А почему он оказался в госпитале? — напряженно спросил Каховский: понимал, что узнает о неприятном.

Корнеич сказал угрюмо:

— С Кавказа доставили. Как писал Некрасов, «это многих славных путь»…

— Он же, по-моему, учился на философском… — Каховский снял очки и протирал их концом заграничного галстука. Смотрел исподлобья.

— Учился, — кивнул Кинтель. — Не то что я, лодырь… Он учился и получил диплом, хотя и поволынил с этим делом, потому как брал после третьего курса академический отпуск. По причине неудачных сердечных дел и увлечения посторонними науками… И все же поступил в аспирантуру… А в ту пору начались в нашем знаменитом университете имени Вэ Гэ Белинского всякие заварухи. Против каких-то там предвыборных фокусов, за повышение стипендий, за всякие студенческие права и за что-то еще… А Санечка, он же всегда за всемирную справедливость. Ему бы заниматься разработкой философских тем под сводами аспирантуры, а он — в первых рядах студенческой демонстрации. А костоломы со щитами и палками — на них… Оказался Саня в милиции, объявлен был одним из главарей. Дальше — бумага в университет. Начальство ему ультиматум: пиши покаянное заявление и называй настоящих зачинщиков, или катись… Саня сказал, чтобы катились сами в одно место, хлопнул дверью. Его из аспирантуры коленом под зад… И через две недели его сгреб, конечно, военкомат. Причем в рядовые, так как с военной кафедрой были у Санечки нестыковки, офицерского звания он не получил…

— Я в ту пору был на двухмесячной стажировке в Москве, ничего не знал, — с угрюмой виноватостью сказал Корнеич.

— Ага. А я в больнице, в состоянии вареного червя, — продолжал Кинтель. — Если бы Санин отец работал все еще в университете, может быть, всё бы спустили на тормозах. Но он тогда уже преподавал историю в школе…

— Да, я слышал, что у Александра Михайловича были неприятности, — отозвался Каховский. — Кажется, выступил против коллег-взяточников…

— Выступил… — с длинным вздохом выговорил Кинтель. Поморщился, потрогал затылок (давняя привычка). — Что папа, что сын — одна кровь… Папа оказался в школе, Саня в морфлоте. Причем, почему-то без всяких льгот, положенных людям с высшим образованием. Видать, кто-то специально варил эту кашу в отместку ему… Он, конечно, протестовал, писал рапорты, да толку-то…

— Что за сволочизм… — заметил каперанг Соломин.

— Ну да. А пока суть да дело, пока рапорты разбирали, попал Санечка в учебные казармы на острове Контрольном, на Дальнем Востоке. Ну и хлебнул там. Никакой морской романтики, только мордобой да объедки на обед… Вы уж простите, Дмитрий Олегович, но он так рассказывал…

— Чего прощать, дело известное, — глядя за окно, сказал Каперанг.

— …А однажды является туда какая-то комиссия. Начинают агитировать новобранцев податься из «корабельных кадров» в морскую пехоту. Видать, у морпехов был недобор. Мол, и служба — сплошные приключения, и боевое братство там… Выстроили шеренгу, спрашивают: есть добровольцы? Салазкин наш со многими другими — шаг вперед. Вербовщики эти сперва прошли мимо, даже не глянули. Потому как щуплый и лицо профессорского мальчика… Однако один офицер вдруг вернулся, присмотрелся и говорит: «И вот этого еще, с зелеными глазами»… Так Саня рассказывал… И говорил, что потом, в учебке морского спецназа было не в пример интереснее и легче. Ну, не в смысле нагрузки легче, а по настроению… А через полгода вдруг набирают группу из самых отличившихся и говорят: «Значит, вот что, ребята, поедете в Чечню…» «Ребята» на это дело без восторга. Мол, как же так? Даже в прошлые времена раньше, чем после года службы, туда не посылали, а теперь вообще срочников не отправляют. «И, — говорят, — мы кто, омоновцы, что ли?» А начальство в ответ: «Ситуация там в одном месте особая, приходится делать исключение…» В общем, не поспоришь… Переодели ребят из черной формы в камуфляж, самолетом доставили в Грозный, оттуда на машине в какую-то заросшую местность — и сразу задача: по этой вот тропе пойдет группа боевиков, пленных не брать… Только никаких боевиков они не успели увидеть. Вдруг минометный обстрел, Саню шарахнуло так, что больше ничего и не помнил. Очнулся уже в плену…

— Господи Боже ты мой… — тихо сказала Татьяна. Она, слушала, стоя в дверях. Конечно, она все это знала раньше, но сейчас все равно страдала. И думала, наверно, не только о Сане, но и о Ромке.

— Три месяца провел в яме, — продолжал Кинтель. — Те, кто его там держал, думали сперва, что контрактник, они контрактников ненавидят пуще всех на свете… Потом поняли, что срочник, из ямы вытащили. Еще три месяца вкалывал он, как раб, у какого-то хозяина. Конечно, пытался бежать, не получилось… Потом какая-то масштабная зачистка там, освободили. Он еле живой был, сразу в госпиталь. Сперва в местный, потом сюда, поближе к дому… И больше никакой, конечно, армии… На той неделе пошел опять в университет, качать права, заполнил так называемый протестный лист, а в ректорате говорят: «Александр Александрович, зачем эти формальности? Мы зачислим вас обратно в аспирантуру просто по заявлению»…

— Странный либерализм, — хмыкнул Корнеич.

— Ничего не странный, — с удовольствием объяснил Кинтель. — Оказалось, там заместитель ректора по всем этим вопросам теперь Сергеевна Мотовилина. Анечка Вырви-Зуб из экипажа «Тремолино» середины восьмидесятых. Мы с Салазкиным ее во флотилии уже не застали, она раньше нас там была, но потом как-то заходила к Корнеичу, заметила там мальчика с зелеными глазами и запомнила. И узнала сейчас… Саня быстренько уяснил ситуацию, еще больше набрался нахальства и говорит: «А в этом случае нельзя ли мне помимо всего прочего подать заявление на заочное отделение математического факультета? С учетом уже сданных дисциплин. А остальное я сдам дополнительно…» Оказалось, что можно и это…

— Елки-палки! — изумился Корнеич. — Сегодня день сенсаций. Понятия не имел, что Анютка в ректорате. А Санька… чего его понесло на математику?

— Непонятно, чего его понесло на философию! — живо заспорил Кинтель. — Я ему сразу говорил: «Зачем тебе это надо?» А он: «Философия — мать всех наук, математика же одна из многих…» А он же в этой «одной из многих» в девятом-десятом классе по уши увяз. Да и в студенческие годы. Вон сколько тогда контачил с Александром Петровичем, с Медведевым… А потом, в госпитале, когда я к нему приезжал, он рассказал… Говорит, когда в яме сидел, только тем и спасался, что делал в уме всякие построения. И развивал идеи… Ну, из тех математических хитростей, которые они с Медведевым обсуждали раньше… И как бы вернулся к корням. Вернее, «к истокам», сказал он…

— Тут вообще много странного, — как-то неохотно заметил Корнеич. — Непонятно даже то, что Саша Медведев, инженер-электронщик, забросил вдруг свое дело и ударился в чистую математику, переучиваться пришлось. Уж лучше бы не делал этого…

Помолчали. Так молчали всегда, если вспоминали братьев Медведевых. Генка Кузнечик, друг Каховского, погиб в Афгане. Старший брат его, математик Александр Медведев, умер два года назад в Мексике…

— Нет, не зря он пошел в математику, — глуховато сказал Каховский. — Много он вытерпел, но много и успел. Знаю по себе…

— Он много успел еще раньше, — строго напомнил каперанг Соломин. — Когда после Олега тянул на себе «Эспаду». Больше десяти лет…

Помолчали опять.

— Поставить бутылку сухого? — понятливо спросила от двери Татьяна. — Или будете водку пить?

— Гм… — дипломатично откликнулся Каперанг.

— Я тут привез одну бутылочку. Ахнете, ребята, — оживился Каховский. Дотянулся до подоконника, снял с него роскошный кейс, вынул засверкавший хрусталем сосуд. На этикетке серебрилось название «Балтийский ветер». Под названием распускал пузатые паруса и струил длинные вымпела фрегат петровской эпохи.

Татьяна только вздохнула у двери.

— Не охала бы ты, голубушка, а садилась бы с нами, — осторожно сказал Корнеич. — И стабилизировала бы состояние нервной системы, как любит говорить почтенная Аида.

— Стабилизируйте сами, у меня куча дел. Сейчас дам рюмки и пойду гладить белье… Даня, а ты…

— Я помню… — быстро сказал Корнеич.

Каперанг завладел «Балтийским ветром» и начал разливать по рюмкам.

— Мне половинку, — неловко попросил Кинтель. — Головушку берегу…

— А мне пока вовсе не надо, — виновато сказал Корнеич.

— Чего так, Даня? — удивился Каховский. — В прошлый раз ты вроде бы…

— Ну… так… — Корнеич посмотрел на дверь. — Обстоятельства… Я позже, когда вернется Ромка…

Все молчали вопросительно, и Корнеич нехотя объяснил:

— Этот обормот отправился с друзьями на концерт группы «Сигизмунд Кара», во Дворец спорта. И Татьяна заранее не в себе: не случилось бы чего. На таких сборищах это и правда случается, фанаты там всякие и тому подобное… Ну и… если что, придется, может быть, куда-то бежать, вытягивать за уши. При этом лучше не дышать спиртным в сторону представителей власти, сам станешь виноватым… Так рассуждает Ромочкина мама. Опыт показывает, что есть в ее доводах некая истина…

— Даня, ты и сам, по-моему, малость нервничаешь, — проницательно сказал Каховский.

— Пока нет. Буду после десяти, если этот… дирижаблестроитель не вернется вовремя.

Каперанг с грустью поставил бутылку.

— Долго не пробовать тебе балтийской «аква-виты»…

— Буду пока «Аква минерале». А вы давайте.

Они чокнулись (Корнеич — пузырящейся водичкой).

— За встречу, господа флагманы…

Пожевали, одобрили Татьянин салат с кальмарами и селедку под майонезом. Корнеич повернул бутылку этикеткой к себе.

— Не бойся, оставим, — улыбнулся Каховский.

— Не боюсь… Ты эту штуку вез из Петербурга?

— Оттуда, с берегов туманной Балтики…

— Сережа, а как тебя вообще занесло на эти берега? — спросил Каперанг, цепляя вилкой новую дозу салата. — Казалось, на всю жизнь окопался в Херсонесе.

— Ну, дорогие мои… когда-то мне тоже казалось. А потом стало ясно, что одним Херсонесом жив не будешь. Выявилась одна тема, которая… ну не надо, а то я заведу пластинку… Кроме того, ряд сопутствующих обстоятельств. Заграница там теперь… Да и осточертела грызня с одним старым оппонентом, который приходится мне дальним родственником и которого я звал в детстве дядей Витей. Тоже археолог… и большая сволочь, между нами говоря. Это я понял еще в свои двенадцать лет…

Каперанг и Корнеич покивали: мол, помним эту историю. Кинтель молча жевал салат, спрашивать считал невежливым. Корнеич (чтобы не думали, будто волнуется за Ромку), весело подцепил Каховского:

— Ну да, профессор, у тебя теперь другие масштабы. Вавилон и Теночтитлан, тибетские и египетские пирамиды…

— И крымские, кстати. Загадка из загадок… Но не в пирамидах дело…

— А в чем? — не удержался Кинтель.

— Ну… вы сами потянули меня за язык… — Каховский зашевелил плечами, сбросил пиджак, накинул на спинку стула. И… словно помолодел. Заблестел очками. — Если говорить кратко, дело в календарях. В тех, что находят при разных раскопках, в разных местах матушки-планеты. Казалось бы, вовсе они разные. Что общего у календаря на стене Софийского собора и знаменитого календаря ацтеков? Первый — вроде тюремной азбуки-бестужевки, второй — этакое громадное каменное колесо с массой хитрых изображений… Или, скажем, круги на пшеничных полях. Очень похоже, что это тоже календари, спроецированные из космоса…

— Общего, наверно, много, — заметил Каперанг, снова звякая горлышком о рюмки. — Все они помогают разобраться со временем…

— Не только это, — мотнул головой Каховский. — Кстати, летоисчисления в разных цивилизациях были очень даже несхожие, а закономерности в календарях общие. Так и прут… Дело в том, что календари несут информацию. Крайне богатую и разнообразную, когда начинаешь расшифровывать…

— Была недавно статья в «Комсомолке»… — опять вмешался Кинтель.

— Совершенно верно, была! Очень интересная, с массой любопытных выводов. Я с ней почти согласен. Только… автор излагаемых там гипотез считает, что эту информацию вложили в календари некие инопланетяне. Для будущих жителей Земли… Возможно. В каких-то частностях… Но в общем и целом открываются такие вещи, что инопланетяне, если бы эти вещи обнаружили, так же, как и мы, зачесали бы в затылках…

— При наличии оных, — вставил Каперанг.

— Даже без наличия зачесали бы! — запальчиво возразил Каховский. Он все больше напоминал студента на диспуте о смысле жизни. — Потому что… Ну, ребята, мне трудно объяснить. Речь идет о причинно-следственных связях космического масштаба. О закономерностях, которую проявляет некая сила… Археологи это стали понимать раньше других. Например, когда открыли обсерватории Аркаима… А календари — это как иллюстрации таких вот законов… Я дубина в математике, ничего не могу объяснить, но, когда мне объяснял это Саша Медведев, я кое-что улавливал…

— Так вы этим и занимались вместе чуть не целый год? В девяносто восьмом, — нервно сказал Корнеич. — Когда он то и дело мотался к тебе в Питер!

— Ну, разумеется… Но меня-то всепланетная система календарей интересовала в первую очередь в историко-философском плане. Об этом я и написал потом свою «Правду о потерянном времени»… А Саша вдруг начал рыть эти проблемы со своей стороны. Уже «чисто математической лопатой». И скоро ахнул. Оказалось, все открытия с календарями укладывались в обоснование его собственной теории хронополя. В этой теории, как я слегка уразумел, сошлись и астро-физика, и просто физика, и квантовые премудрости, и чистая математика, причем весьма нетрадиционная… и философия… и, видимо, стала возникать какая-то уже новая наука. Судя по всему, она готова была нащупать множество решений в разных земных областях…

— И это вдруг кому-то очень не понравилось, — скучным голосом вставил Корнеич.

— Да почему? — удивился Каперанг. — Вроде бы чисто академические проблемы. Научная абстракция…

— Ха, — сказал Корнеич.

Каперанг отодвинул рюмку и спросил:

— Ты думаешь, поэтому в него и стреляли?

В профессора Медведева стреляли три года назад, у подъезда его дома, ранним февральским вечером. Когда он отпирал электронный замок.

То ли киллеры были без большого опыта, то ли заказчики не сказал им о профессоре всего, что следовало, но стрелки, видимо, думали, что он размазня-интеллигент. А профессор Медведев, заслышав мотор, спиной почуял — «не та машина». И сразу качнулся влево. Пуля ударила в железо над правым плечом. Вторая попала в кейс, где лежала тяжелая монография профессора Г. Адамса «Спирали бытия». Это когда уже Медведев — после мгновенного разворота — был в броске и прикрывал кейсом голову. Третий выстрел хлестнул вообще неизвестно куда. Медведев бросил кейс, двумя руками перехватил торчавший из-за опущенного стекла пистолет. Послышался хруст и вопль. Тяжелый «макаров» оказался у Медведева в руках. Машина взвыла, дернулась, помчалась вдоль дома. Медведев дважды ударил из пистолета ей вслед. Потом увидел съеженную старушку с детской коляской, вскинул ствол и третий раз, уже машинально, выстрелил вверх…

В милицию он позвонил прямо от подъезда, с мобильника. Прежде, чем отдать пистолет, Медведев при свете телефонного дисплея рассмотрел и хорошенько запомнил его номер…

В милиции чем-то недовольный пожилой капитан дотошно расспрашивал, не является ли пистолет собственностью его, профессора Медведева. Старательно сожалел, что он, профессор, не разглядел в сумерках номер машины. Пытался выяснить, нет ли у профессора врагов, которые могли бы заказать покушение из соображений личной неприязни. Александр Петрович начал закипать. Капитан перестал писать протокол и, глядя мимо профессора, сказал, что все это выглядит странно.

— Вы, в общем-то уже не молодой человек и самой мирной профессии, очень уж ловко обезоружили стрелявшего. Простите, но напоминает инсценировку… Как это?

Медведев посмотрел на лежавший у края стола пистолет.

— А вы, капитан, попробуйте выстрелить в меня. Можете боевыми. И я покажу как это … только за последствия не отвечаю. Имейте ввиду, что рука, перехватившая оружие, рефлекторно работает на ответный выстрел…

Похоже, что капитан обрадовался:

— Я не понимаю. Вы мне угрожаете, что ли? — Видимо, он был полный дурак. Или притворялся таковым.

— Я тоже не понимаю. Или понимаю. Кажется, вы тянете время, чтобы стрелявшие могли уехать как можно дальше, — выдал в ответ Медведев.

— Ну что вы, Александр Петрович, — добродушно сказал возникший в дверях подполковник. — Сразу же объявлен перехват, работают несколько бригад… Вы, конечно, сейчас взвинчены, это объяснимо. Мы отвезем вас домой, а потом, если будет надо, пригласим снова…

Милиция и в самом деле изображала активные телодвижения в деле поиска преступников. Прокурор города заявил, что взял дело под свой контроль. Но несмотря на это стрелявших все же нашли. Причем не тех двух бомжей, которых взяли почти сразу и которые на второй день пребывания в СИЗО признались в содеянном (мы мол, похитили стоявшую на улице машину и решили ограбить кого-нибудь этакого — представительной внешности и с толстым портфелем). Преступников отыскали люди из афганского союза «Желтые пески», с которыми по старой памяти связался Корнеич. Они каким-то образом (каким, не знали ни Корнеич, ни Медведев) использовали в поисках номер пистолета и, как говорится, «вышли на след». Дальше — дело техники.

Милицейские следователи неохотно отпустили помятых бомжей и взялись за двоих «настоящих» — стрелка и водителя. Те тоже признались. Но, когда речь шла о заказчиках преступления, несли ахинею. Якобы те действовали инкогнито, мотивов не называли, ничего не объясняли. Мол, вы делаете «работу», получаете пачку баксов в условном месте — и разбегаетесь. Когда же один молодой и не в меру активный следователь начал что-то нащупывать, его перевели на другую работу. Потом «стрелок» неожиданно умер в камере от инсульта, а водитель вдруг заявил, что ни в чем не виноват и что его вынудили признаться с помощью «незаконных методов». С ним повозились еще немного и… отпустили.

Медведеву было некогда протестовать и настаивать на продолжении следствия. Начались крупные неприятности. Такие, что грозила даже «статья». И ни мало, ни много, а об «измене родине». Оказалось, что он, ученый-математик Медведев передал за границу сведения, которые носили секретный характер. А все дело в том, что Александр Петрович узнал о трудах профессора Энрике Гонсалеса, жившего в Чили и вступил с ним в переписку. Поделились идеями и наработками. Идеи Гонсалеса были интересны уже тем, что, как и у Медведева, опирались в какой-то степени на открытия археологов. Латиноамериканский профессор побывал даже в экспедиции на раскопках древнего города инков…

Александру Петровичу сказали, что он не имел права сообщать результаты своих исследований иностранным ученым, поскольку результаты эти могут быть использованы в оборонных целях. Профессор Медведев ответил, что в оборонных целях можно использовать даже цветоводство. Например для того, чтобы возлагать розы и гиацинты на дураков-генералов, умерших от излишнего усердия.

Профессору посоветовали не шутить так.

Александр Петрович возразил, что шутит не он, а те, кто предъявляют ему идиотские обвинения. Разве он продал за рубеж технологию для китайских спутников или засекреченную статистику по экологии? Его работы носят абсолютно абстрактный характер, это область отвлеченной математики и философии.

Беседовавшие с профессором люди сказали, что «знаем мы эту философию; сегодня она абстрактная, а завтра пятьсот мегатонн в одном портсигаре». И взяли с него под писку о невыезде. Вдобавок сообщили, что дело примет очень серьезный оборот, когда «соответствующие специалисты» окончательно разберутся в сущности ушедших в Чили расчетов и выкладок.

Профессор ответил, что прекрасно, если разберутся. Потому что сам он пока разобраться не может очень во многом. Так же, как его коллега Энрике Гонсалес. Может быть, вышеупомянутые специалисты помогут ему проникнуть в суть явления, условно названного «хроновектор икс в степени эн», а также…

Его перебили и пообещали, что разберутся во всем.

Отступились, не разобрались. Видимо, потому, что «соответствующих специалистов», способных полностью вникнуть в эти вопросы, пока еще просто-напросто не было на Земле.

Профессор Медведев написал про этот случай ехидную статью, хотя ему «настоятельно рекомендовали» проявить благоразумие и «не обострять ситуацию». Статью напечатала ершистая газета «Титулярный советникъ». Последний абзац статьи был таким:

«Если уж чем-то неугоден сделался недостреленный математик, можно было поступить испытанным способом: сунуть ему в портфель ржавый наган или полкило героина и привычно раскрутить уголовное дело. А строить обвинения на основе философских абстракций и нерешенных еще математических проблем — это вопиющее невежество и самонадеянность… Да, наука математика может многое. Может, например, рассчитать смещение земной оси или способы изменения планетных орбит. Но это лишь область теории. А жаль. Потому что иногда хочется не в теории, а на практике тряхнуть эти орбиты — чтобы в Солнечной системе поубавилось человеческой глупости».

После публикации редактор газеты был «отечески предупрежден» (о чем «Советникъ» тут же известил читателей). А профессору Медведеву целый год не давали визу для поездки в Мексику, где теперь обитал переехавший из Чили Энрике Гонсалес. Наконец дали. Александр Петрович обрадованно улетел в Москву, а оттуда в Мехико. Там через три месяца его нашли мертвым в гостиничном номере. Врачи сказали, что паралич сердца. Но было непонятно — отчего? Ни на сердце, ни на другие хвори он никогда не жаловался. Несмотря на возраст, был спортсмен — лыжник, велосипедист…

Через посольство переслали в Преображенский технический университет, где раньше работал Медведев, урну. Ее захоронили в могиле родителей Александра Петровича. Стоял солнечный апрельский день, проклевывались почки. Не было оркестра, никто не говорил речей. Ветераны «Эспады» стояли отдельной группой. Корнеич заметил бывшую жену Медведева, с которой тот был давно в разводе. Здесь же стояла его взрослая дочь — с таким выражением лица, словно опаздывала в косметический салон. Корнеич подошел.

— Перед отъездом Александр Петрович оставил у меня кое-какие книги и бумаги. Может быть, вам что-то нужно?

Бывшая жена покачала головой:

— Зачем? Что мы в этом понимаем…

— А в мае, перед Днем Победы, меня навестили два научных сотрудника, — сказал Корнеич, когда сидели вчетвером на кухне. — Молодые, аккуратные. Вежливые. Сказали, что доценты из Технического университета. Доцент Семенов и доцент Савченко. Я вам, по-моему, про это еще не говорил…

— Доценты в штатском… — вставил Кинтель.

— Очень интеллигентные… Говорят: «Даниил Корнеевич, до нас дошла информация, что перед отъездом Александр Петрович отдал вам на хранение кое-какие свои материалы…»

Я говорю: «Не на хранение, а в подарок».

«Конечно, конечно, — говорят. — Мы понимаем. Но это же такие специфические документы. Вам они совершенно неинтересны. А для нашей кафедры они…»

«Для кафедры?» — говорю.

«Да-да, именно… Особенно интересна черная толстая тетрадь с записями от руки…»

Думаю, и откуда только узнали про тетрадь? Видать, Саша не был очень скрытен среди своих коллег…

Не стал я упираться и рыпаться, говорю сразу:

«Да ради Бога! Вам нужен обязательно оригинал или можно дубликат?»

Они малость изменились в лице:

«А что, разве есть копия?»

«Конечно, — объясняю я. — И не одна. С хорошего ксерокса. А если поискать в Интернете, можно, по-моему, и там найти, на математических сайтах…»

Они обменялись такими взглядами… ну, будто спрашивают друг друга: «Ты не брал мой бумажник?» А потом ко мне. Укоризненно так:

«Напрасно вы это сделали, Даниил Корнеевич».

Я честно вытаращил глаза:

«Господи, да причем здесь я? Это он сам. Такие записи не хранят в одном экземпляре, это даже козе понятно… простите, конечно».

Повздыхали они, покивали, а потом все-таки:

«Ну, а тетрадочку-то разрешите? Мы разберемся, скопируем, а дальше можем и вернуть вам, если она дорога как память…»

«Очень, — говорю, — буду признателен».

— Не вернули, конечно? — спросил Каховский.

— Вернули! Недели через две пришли снова, доцент Семенов и доцент Савченко.

«Вот, — говорят, — пожалуйста… А скажите, не делился ли Александр Петрович с вами какими-то соображениями по поводу своих записей?»

Я захлопал глазами.

«Он, — говорю. — Со мной? Это все равно, что рассуждать с сельским ветеринаром о тонкостях древнеяпонской лингвистики».

«Ну да, ну конечно, у вас разные сферы… А все-таки, может быть, как-то между делом… Не объяснял ли он вам случайно, что значит этот символ?» — и показывают мне в записях значок. Что-то вроде колечка со спицами и петелькой сверху. И таких значков там, кстати, на странице немало…

Я, конечно, только руками развел. Понятия, мол, не имею.

«Похоже, — говорю, — на скрипичный ключ…»

Тут у одного, у Савченко, по-моему, вырвалось:

«Ключ-то ключ, да только от какой музыки…»

— Непрофессионально, — заметил Каперанг. — Даня, а может, они правда из университета? Ты не выяснял?

— А на фиг мне это? — горько сказал Корнеич. — Саню все равно не вернешь… И никогда никто не найдет тех гадов, которые добрались до него там, в Мехико…

— Ты что… думаешь, с ним, как с Троцким? Только работа почище? — угрюмо спросил Каперанг.

Корнеич с прежней горечью сказал:

— А ты веришь в паралич сердца?

Каперанг хотел налить в рюмки, но раздумал. Стал смотреть в окно. Еще светило солнце, но уже вечернее, желтоватое. На дворе перекликались ребятишки. В комнате двигала гладильную доску Татьяна, оттуда пахло свежим горячим бельем…

— Можно, я спрошу? — сказал Кинтель. — Это, конечно не для моего понимания, не для рядового программиста из нотариальной конторы…

— Да ладно тебе, — поморщился Корнеич.

— …Но все равно спрошу. Не доходит до меня: почему математика Медведева кто-то боялся? Ведь не физик-ядерщик, не супер-оружейник. Что там? Цифры да календарики… Простите, Сергей Евг… ой, Владимирович.

— Не просто цифры, дорогой мой, — веско проговорил Каховский. — Видимо, дело в теории хронополя. Саша был близок к тем проблемам, которыми занимался известный ученый Козырев.

— Это который открыл вулканы на Луне? — оживился Каперанг.

Каховский чуть улыбнулся:

— Похоже, Дима, что ты читал не только уставы и литературу о субмаринах.

— Не только. Значит, тот? Ему единственному у нас в стране, кроме Гагарина, Международная академия астронавтики дала золотую медаль с алмазами. За его лунные открытия…

— Да. Но речь не о вулканах на Луне, а о том, что он усиленно изучал свойства времени. Как физического явления. И это всю его жизнь многим очень не нравилось… Ну, то, что в лагерях сидел, это понятно, тогда кто только не сидел. А за что в конце жизни уволили из обсерватории, не давали работать?.. Значит, не столь уж безобидная теория…

— Сережа, — вдруг тихо сказал Каперанг. — А ты… тоже будь осторожен. Раз каким-то боком к этому делу…

— А я осторожен, Дима, — так же серьезно отозвался Каховский.

Кинтель вдруг встревожился:

— Корнеич, а тетрадка-то теперь где? У тебя?

— У меня…

— Ты покажи Салазкину. Он знаешь как в нее вцепится… Может, даже разберется, что за скрипичный ключ…

Корнеич вдруг энергично замотал головой:

— Едва ли разберется… Доценты были недалеки от истины, когда интересовались: не говорил ли Саня про этот значок. Он говорил. Между делом, перелистывая тетрадь, вдруг сказал: «Знаешь, Даня, в этой штучке столько всего… Чтобы расшифровать, нужна еще одна такая же тетрадка…» Боюсь, что эту тетрадку у него как раз и украли вместе с портфелем.

Все смотрели непонимающе. Никто не знал про такую кражу.

— Когда уже были готовы документы для отъезда, у Саши на улице какие-то хулиганы… якобы хулиганы… вырвали кейс и убежали. Саня просто почернел от досады. В кейсе были паспорта, билеты… Ну, к счастью, все это через три дня подбросили в почтовый ящик. Саша ожил. «Все вернули, сволочи! Кроме денег, конечно. Да еще тетрадка пропала. Ключевая. Ладно, все равно никто в ней ничего не поймет…» Я говорю: «А как ты сам-то без нее, без ключевой?» Он засмеялся, похлопал по лбу: «У меня все здесь, как в компьютере. Надо будет, восстановлю в момент…» Кто теперь восстановит…

— А копий не было? — спросил Кинтель.

— С той тетрадки, видимо, не было — как-то виновато отозвался Корнеич. — По крайней мере, я не знаю…

Каперанг наконец наполнил рюмки (Кинтель опять попросил: «Мне чуть-чуть…»).

— Давайте, ребята, не чокаясь. За братьев, за Сашу и за Кузнечика. Вот судьба у обоих… Одно утешение, что рядом лежат…

Каперанг задержал руку с рюмкой.

— Как… рядом? Кузнечик же… говорили, что там… в братской… Потому что ничего не осталось после взрыва…

Корнеич скривился, как при операции без наркоза.

— Ну да… Но потом его друзья… на том месте… собрали комки земли с запекшейся кровью, запаяли в снарядную гильзу, привезли сюда. Мать жива еще была… Зарыли гильзу там, где отец… А теперь там уже четверо… — Он опрокинул в себя рюмку с «Аква-минерале», медленно проследил, как пьют остальные. Каховский встретился с ним взглядом.

— Надо, ребята, съездить на кладбище, — сказал он.

— Надо… — кивнул Корнеич. — Я с осени не был…

— Давайте завтра! — быстро сказал Кинтель. — Мы с Салазкиным собирались с утра…

— Завтра я не могу, — поморщился Каперанг. — На базе гонки многоборцев. Эти недоросли обязательно что-нибудь намудрят, если нет начальства…

— Ну, тогда, Дмитрий Олегович, с вами можно еще раз, — неловко сказал Кинтель. — А с Салазкиным мы уже точно договорились… Я давно уже не был там… у Зинаиды и у братишки… Мама Надя тоже собиралась, да прихворнула…

Все понимающе молчали. Все знали горькую историю мальчика Дани Рафалова по прозвищу Кинтель.

Его мать погибла на пароходе «Адмирал Нахимов» в 1986 году. Данька жил после этого у отца, с мачехой Зинаидой и сводной сестренкой Региной. Регишка в нем души не чаяла, Зинаида тоже относилась по-доброму, а с отцом упрямый Кинтель не ладил. И в конце концов ушел жить к деду, отставному корабельному врачу. В ту пору он и подружился с пятиклассником Саней Денисовым, которого упорно звал Салазкиным…

Зинаида скоро умерла, и Кинтель вернулся к отцу, потому что оставшаяся без матери Регишка отчаянно хотела, чтобы рядом были и отец, и брат…

А Кинтеля мучила горькая загадка и надежда. Он встретил однажды на улице женщину, которая показалась ему похожей на мать. И звали ее так же — Надежда Яковлевна. Стало казаться тоскующему мальчишке, что это и правда его мама. Что, наверно, не погибла она, а просто не хочет встречаться с сыном, которого когда-то оставила из-за своей тяжкой пьяной жизни…

Кинтель, бывало, приходил к дому Надежды Яковлевны и смотрел на ее освещенное окно. А однажды поведал свою тайну другу Салазкину. Тот уговорил Даньку послать под Новый год Надежде Яковлевне открытку: «Мама, поздравляю…»

После тяжелой травмы, с разбитой головой, Кинтель оказался в больнице, и все думали — конец. Салазкин бросился к Надежде Яковлевне: «Если вы его мама, идите в больницу! Может, хотя бы это порадует Даню хоть в последний миг!» Оказалось, она вовсе не Данькина мать. А новогодняя открытка Кинтеля ей едва не стоила жизни. Три года назад, в другом городе, у Надежды Яковлевны умер от лейкемии двенадцатилетний сын Витя. Каково ей было получить под Новый год послание: «Мама, поздравляю…»

Салазкин сказал, что теперь уже ничего не имеет значения.

«Главное, что он увидит: вы пришли. Он надеялся целый год…»

«Когда умирал Витя, я провела в палате несколько дней, — сказала она. — Думаешь, я выдержу это еще раз?»

Салазкин заплакал.

Надежда Яковлевна вытерла Салазкину щеки и поехала с ним в больницу.

Она несколько суток провела у постели незнакомого мальчишки. Он открывал глаза и улыбался. Когда он встал на ноги, они уже не расставались. Она стала для него «мама Надя».

Пять дет назад Кинтель съездил в город, где раньше жила мама Надя раньше, взял там из колумбария урну с Витиным пеплом, привез в Преображенск и зарыл на могиле мачехи Зинаиды. Заказал мраморную табличку: «Витя Воскобойников-Линдерс.!977-1989. Мама и брат помнят тебя». В сознании Кинтеля жило неколебимое понимание, что Витя — его брат.

Они и правда были родственниками — если не по крови, то по судьбе. В 1829 году командир русского фрегата, окруженного турецкой эскадрой, приказал спустить флаг, не стал взрывать его в безнадежной схватке. Он знал, что теряет честь, офицерство, дворянство, но счел, что жизнь двухсот матросов стоит того… Затем был суд, крепость, матросская лямка без выслуги. А дальше — монашество в северном монастыре, должность настоятеля в маленькой церкви поморского поселка… Тринадцатилетний Генри Линдерс, трубач английского морского полка, пришел к этому поселку на военном пароходе «Бриск» и высадился на берег в составе десантной роты. Он был полон жажды подвигов во имя Великой Британии и ее величества королевы. Заметив засаду, он вскинул трубу, заиграл сигнал тревоги. Один из рыбаков, защитников селения, вскинул старинную пищаль, чтобы снять сигналиста. Настоятель отец Федор, который был среди поморов, ударил по стволу распятием: «Опомнись! Мальчонка же!» Пуля только оцарапала горнисту плечо. Он попал в плен, был отправлен в Архангельск и там принят жителями не как вражеский солдат, а как мальчик-сирота, с которым несправедливо обошлась судьба-злодейка. Жил в семье преподавателя гимназии, учил его сыновей и дочек английской разговорной речи (грамматику-то знал не очень). А когда кончилась знаменитая Крымская компания, домой Генри не захотел. Что его ждало там, кроме сиротства и гарнизонной жизни? А здесь были ласка, добрый дом и… девочка Наташа, которая смотрела на него с растущей симпатией. А он на нее… Генри экстерном сдавал гимназические экзамены: за один класс, за другой…

Кинтель иногда, под настроение, рассказывал всю эту похожую на роман историю ребятам. «Вот смотрите: если бы тот капитан-лейтенант рванул свой фрегат, не было бы на свете меня, потому как одним из матросов служил там Иван Гаврилов, мой предок. Без предков не бывает потомков, правда ведь?.. А если бы потом этот разжалованный командир фрегата, который сделался через много лет священником, не ударил крестом по пищали, то что? Не было бы Надежды Яковлевны Линдерс, моей мамы Нади, которую вы знаете…»

Ребята кивали. Маму Надю знали, не раз бывали у нее и у Кинтеля, пили там чай и сушили промокшую под дождями и штормовыми брызгами форму. Кинтель не расстался с приемной матерью даже тогда, когда она вдруг вышла замуж. Впрочем, человек оказался хороший, инженер с завода «Металлист», знакомый Словкиного отца. С Кинтелем они подружились.

Но вообще-то Кинтель жил не в одном месте, а «на три дома». То у мамы Нади, то у заметно постаревшего деда с его ворчливой супругой тетей Варей, то у отца и сестренки. Там, правда, было теперь тесновато, потому что в той же квартире поселился молодой Регишкин муж — Ильдар Мурзаев, которого все знакомые по старой памяти звали Мурёнышем. Мурёныш отслужил в армейской автороте, стал классным водителем и теперь гонял по междугородным трассам тяжелые фургоны…

А Кинтеля в армию не взяли — травма давала себя знать. Он поступил на физмат, но после первого года ушел в академический отпуск: часто мучили головные боли. «А потом проявил преступное слабоволие и под научный кров не вернулся», — говорил он с дурашливым покаянием. Стал Кинтель очень даже неплохим специалистом в компьютерных делах, служил по этой линии в юридической конторе. Платили так себе, но и работа, по словам Кинтеля, была «не чеши дельфину брюхо». Поэтому флагман «Эспады» Рафалов немало времени тратил на дела в отряде. Особенно, когда Корнеич со своими научными и медицинскими делами мотался за границей или попадал в госпиталь. Впрочем, и сам Кинтель «сумел» угодить в том году в больницу. Возможно, поэтому и не смог противиться как надо новым порядкам супругов Толкуновых. Говорил Кинтелю: «У них возраст, дипломы, степени. А я кто…» Ладно хоть, что морскую теорию не давал забывать матросам и подшкиперам, да вместе с Ромкой Вострецовым проводил занятия по фехтованию…

За Ромку волновались все больше. Было уже около десяти, солнце спряталось за крыши, Корнеич засветил на кухне матовый плафон. Татьяна то и дело вставала на пороге, спрашивала: если концерт начинается в полседьмого, то во сколько же окончание? Вроде бы пора…

— Я звонила, но он конечно же на время концерта отключил мобильник. Заранее предупредил…

Корнеич успокаивал. Говорил, что концерты таких «продвинутых знаменитостей» начинаются с опозданием на час, а то и на два. А потом еще поклонники и фанаты устраивают «всякие танцы-вопли…»

— Вот этого я и боюсь… — вздыхала Татьяна.

— Ты так не тряслась за него, даже когда была со мной в Германии и Польше, а этот обормот жил с дедом-бабой…

— Когда не так близко, страхи не каждую минуту… Да и помладше тогда был, дури меньше…

— Дури всегда было много, — проворчал папа Вострецов.

Ромка позвонил в половине одиннадцатого. Татьяна метнулась к телефону в комнате, но Корнеич перехватил переносную трубку.

— Да?

— Па-а, «Мэйдей», — сообщил привыкший к отрядному лаконизму Роман. — Я в отделении номер четыре, угол Хохрякова и Достоевского. В большой компании…

— За что?

— А ни за что! Концерт был на открытой площадке, рядом ни одного туалета, а народ надулся пива. Двинулись толпой к ближнему забору. Я просто так, пива не пил. А там уже эти. Фургоны наготове. Хвать-хвать. И почему-то сразу дубинками кого попало. Теперь составляют протоколы о нарушении общественного порядка, для штрафов…

— Ты в норме?

— Я в норме, только малость попало по плечу. Я тут съежился в укромном уголке, потому и говорю, а у многих отняли мобильники…

— Не выступай там, жди. Еду…

В двух словах Корнеич объяснил что к чему. Татьяна с круглыми глазами возникла на пороге.

— Я так и знала… С самого начала… Что теперь будет?

— Ничего не будет, — пообещал Корнеич. — Дай с вешалки куртку, там удостоверения… Ребята, вы меня дождитесь…

— Мы с тобой! — вскинулся каперанг Соломин.

— Зачем? Я же на мотоцикле… Дождитесь нас, ладно? Бутылку всю не кончайте, оставьте мне…

Он заторопился, натягивая штурманку на ходу. Кинтель кинулся следом — помочь вывести из гаража мотоцикл. За окном взревел мотор. Слегка запыхавшийся Кинтель вернулся на кухню.

— Таня, да ты не вздрагивай, теперь все будет в ажуре…

— Боюсь, Осенняя Сказка устроит там Варфоломеевскую ночь, — озабоченно сказал Каховский. — Надо глянуть, не видно ли зарева…

— Не-е… — успокоил и его, и остальных Кинтель. — С властями Корнеич всегда оч-чень вежлив. Помню, как познакомились. Я был тогда в седьмом, а Салазкин в пятом. Меня приволокли в учительскую: ты, мол, стащил у профессора Денисова старинную книгу. Салазкин тут же просигналил Корнеичу. Правда, сигнал тогда звучал безобиднее: «Добрый день»… Ну, Корнеич примчался через пять минут. Как он там разговаривал! Дамы-педагогши аж захлебывались от эмоций, а он — будто английский лорд…

Опять затрещал телефон. Татьяна снова метнулась в комнату, Кинтель схватил со стола радиотрубку.

— Ма-а! — раздался жизнерадостный Ромкин возглас. — Папа еще не уехал? Я топаю домой!

— Уехал уже! А ты… ты где?

— На полдороге к дому. Там всех начали отпускать. Среди пойманных оказался сын депутата гордумы, он сумел звякнуть папочке…

— Подожди, вот наш «папочка» вернется, он тебе звякнет… Зря только сорвал его с места!

— Ничего не зря. Депутат копать это дело не будет, а папа наведет шороху…

— Марш домой! И не смей больше влипать ни в какие истории!

Ромка явился через десять минут. Радостно-сердитая Татьяна впихнула его в кухню.

— Вот он, любитель современной музыки, полюбуйтесь…

— Здрасте, — скованно сказал «любитель» и поморщился.

Все на него полюбовались. Каховский, который не видел Ромку несколько лет, ностальгически вздохнул:

— Ну, точно Данила в подростковую пору. Тот же осенний листопад на физиономии, те же кудри…

— Так бы и вцепилась в эти кудри… — Ромкина мама слегка стукнула свое чадо по плечу. Ромка поморщился опять:

— Не надо… Посмотри, заметный синяк? — Он оттянул до самого плеча ворот черно-зеленой футболки.

— Господи… Это что еще?

— Я же говорил… Они, прежде, чем хватать, сразу начинают работать своими «пэ-эр семьдесят три»…

— Чем? — напряженно переспросил Каховский.

— Палка резиновая образца семьдесят третьего года…

— Во времена перестройки назвалась «демократизатор», — уточнил Каперанг. — Однажды они с такими штуками сунулись к нашим матросам. Что было…

— А там ничего не было, — с сожалением сообщил Ромка. — Не матросы ведь, а народ так… вроде меня… Похватали, кто поближе — и в машины…

— Нечего дуть пиво и поливать заборы, — для порядка сказала Татьяна.

— Я и не дул! И не поливал! Я за компанию… А другим как быть? Там один биотуалетик на тыщу народа, к тому же за десять рэ… Что делать-то? Завязывать что ли… эту штуку рифовым узлом?

— Хулиган, — горько подвела итог Татьяна. — Постыдился бы гостей…

Каховский солидно утвердил на носу очки, они сверкали.

— Гости, вникнувши в ситуацию, склоняются на сторону потерпевшего.

Татьяна прикусила губу:

— Потому что… одна пиратская команда, только разных лет вербовки…

— Кто бы говорил, — весело хмыкнул Кинтель.

— Стой на месте, злодей, — велела Татьяна сыну. — Сейчас мазь принесу. — Сходила в комнату и принесла. Натирая Ромкино плечо, глянула за окно. — Теперь вот за второго переживай…

Избавляя Татьяну от переживаний, снаружи торжествующе взревел мотор вишневого «Мустанга». Кинтель кинулся на двор — помогать.

Вернулись через три минуты.

— Ну? — нетерпеливо сказал Каперанг.

— А чего «ну»? Как обычно. Зашел, ребят уже немного, большинство разбежалось, рады, что отделались. Лейтенантик бумаги в стопку складывает. Развернул я у него перед носом корочки со словом «Пресса».

«Желательно, — говорю, — знать имена участников акции».

Он охотно так:

«Пожалуйста, вот протоколы задержанных».

Я говорю:

«Этих — потом. Интересны те, кто геройски задерживал…»

Тот сразу завопил в дверь:

«Товарищ майор!»

Появился товарищ майор. Я, конечно, вежливо повторил просьбу. Он сразу:

«А вам зачем?»

Я говорю:

«Странный вопрос».

Он пригляделся.

«А-а, это вы… Ну и чего вы хотите?»

Я ему:

«Третий раз объясняю, майор Сидельников. Имена тех, кто активно боролся с молодежью…»

«Активно нарушающей порядок!»

«Да-да, именно. И призванной к порядку путем энергичных действий…»

Он сморщился, будто глотнул вместо водки «Аква минерале».

«Зачем, — говорит, — вам это все надо, товарищ Вострецов?»

Я ему:

«Кто?»

«Ах, простите! Господин Вострецов! Повторяю: зачем вам это надо? Все эти обострения… Снова статью будете писать?»

«Конечно».

«Пишите, пишите. Только зачем?»

«Снова странный вопрос. Деньги дадут в газете. Каждый зарабатывает как умеет. Кто-то ловит пацанов на улице и трясет с них штрафы. Кто-то пишет про это статьи и получает гонорары. Второй способ кажется мне благороднее. Впрочем, дело вкуса… И кстати, — говорю, — если с кого-то успели взять денежки без квитанций, советую вернуть. Для чистоты служебной совести…»

«А вы нас не пугайте», — заявляет он. И смотрит на лейтенанта.

«Да упаси Господи, — говорю. — Чем это, майор Сидельников, можно вас испугать?.. Честь имею кланяться. Только вот что. Если сейчас к моему мотоциклу окажется приторочен ручной пулемет или баул с марихуаной, этот номер не пройдет. Ситуация отслеживается…»

«Идите и пишите, — гордо разрешает он. — Пока еще можете …»

Ну, я и пошел. «Скучно жить на этом свете господа», — говорил Николай Васильевич…

— Будешь писать? — спросил Каховский.

— Наверно… Толку, конечно, мало, но и проходить мимо… Я, кстати, недавно уже касался этой туалетной темы…

— Это когда про памятники? — уточнил Кинтель.

— Ну да. Сергей не знает… Перед юбилеем Победы на окраине, на площади Фронтовых бригад, воздвигли очередной монумент. Посрубали во всей округе вековые тополя, снесли домики пенсионеров и установили десятиметровую бронзовую тетю. Нечто среднее между скульптурами Вучетича и скифскими каменными бабами (твоя тема, Серега). Правой рукой держит тетя перед собой, за середину клинка, пятиметровый меч, левой прижимает к подолу рахитичного бесполого ребятенка. Меч похож на великанскую гладильную доску, ребятенок на Горлума из книжки Толкиена… Я и написал, что памятников в городе и без того пруд пруди, в том числе и победителям. И что нынешние памятники — это уже не в честь погибших и победивших, а в честь нынешних чиновников, дабы обессмертить именно их: «Этот монумент установлен при мэре таком-то, при губернаторе таком-то…» И приписал еще, что, если уж некуда деньги девать, построили бы в разных кварталах несколько бесплатных общественных туалетов. А то можно полгорода пройти, и некуда ткнуться, если приспичит. Одна дорога — за угол. Как в воду смотрел…

— Какие были вопли, — с удовольствием вспомнил Кинтель.

— Вопли обычные. «Газету закроем, автору это так не пройдет!»

— «Патриотические силы» пытались даже в суд подать, — напомнил Ромка.

— Ты по-прежнему весело живешь, Данечка, — озабоченно сказал Каховский.

— И рад бы «попечальнее», да… Слушайте, там еще осталось? Ну, плесните наконец. Думаю, теперь уже можно… И Татьяне глоток, чтобы избавилась от стресса… Давайте, ребята. За наши паруса…

Около полуночи, когда гости разошлись, притихшую квартиру Вострецовых опять тряхнул телефонный звонок.

— Что еще?! — бедную Татьяну смело с постели. — Кто это?.. О Боже… Хорошо, сейчас. Даня…

Звонила мама Рыжика.

— Даниил Корнеевич. Извините. Но я так беспокоюсь… Начальник «Солнечной Радости» рвет и мечет. Требует от меня официальную телеграмму, что я позволила сыну покинуть лагерь…

— Их можно понять. И начальника, и сына, — лениво сказал Корнеич. У него уже не было сил злиться.

— А где сейчас Прохор?

— У своих друзей-барабанщиков, у Нессоновых. Вполне почтенное семейство. Обещали кормить, лелеять и бдить… Не волнуйтесь, я его вечером навещал.

— Но я не знаю… Так неловко…

— Да чего уж, — слегка злорадно сказал Корнеич.

— Может быть, нам вылететь обратно?

— Вы что, рехнулись?.. Виноват, сорвалось.

— Да, но… что же мне все-таки делать?

— Сейчас объясню… — И Корнеич стал старательно подбирать слова. — Сначала вы с мужем пойдете на пляж. Искупаетесь под бархатными звездами южной ночи. Затем отправитесь на набережную. Насколько помню, там немало всяких баров и кафе. Вы закажете замечательные свежие чебуреки… — он глотнул слюну, — и бутылку белого сухого вина. И спокойно посидите до полуночи, отбросив ненужные стрессы и метания. Затем выспитесь. Утром вы дадите в лагерь телеграмму, что да, я разрешила мальчику вернуться, вещи заберу позже. Затем до полудня проведете время у моря. А в двенадцать часов, по вашему, по сочинскому времени, вы позвоните мне на мобильник, я с Рыжиком… с Прохором то есть, буду на базе. Номер у вас есть?.. Хорошо, пишите… Не волнуйтесь, ищите карандаш, я жду… — Он продиктовал номер и продолжал. — Сыну вы скажете так: «Я ничуть не сержусь, я поняла, что не надо было посылать тебя в лагерь. Я даже горжусь тобой, потому что ты герой, одолел такой путь в ночном лесу. И я буду очень рада, когда вернусь и мы встретимся…» И вот еще что…

— Что? — сказала она непонятным голосом (впрочем, связь неважная, помехи).

— Роза Станиславовна, простите за вмешательство в семейные дела, но… если у вашего мужа есть здравый смысл, он скажет так же.

Она молчала несколько секунд, а эфир удивленно потрескивал.

И потерянно, и в то же время с облегчением несчастная Роза Станиславовна выговорила в трубку:

— Видимо, есть. Поскольку он это уже сказал. Мне…

— Ну и чудесно, — сдержанно возликовал Корнеич. — Приятного отдыха…

— Ой… подождите. А нельзя ли мне позвонить туда, этим… Нессоновым? Поговорить с мальчиком?

— Роза Станиславовна, — тихо взвыл Корнеич. — Как по-вашему, который час? Не в Сочи, а в Преображенске…

— Ой, извините. Я совсем забыла…

— Ваш Прохор сейчас видит десятый сон. Уверен, что хороший…

Корнеич ошибался. Рыжик не спал. Он слушал сказку про диковинные планеты.

Рыжика устроили на верхнем этаже двухъярусной койки. Обычно это было Ксенино место (Игорь спал внизу), но теперь Ксеня решила ночевать в другой комнате, на диване. Правда, сейчас она не ушла а сидела внизу, рядом с Игорем, кутаясь в мамин халат. В этой же комнате, которая называлась «гардемаринский кубрик», был и Словко. Он пришел к Нессоновым с ночевкой. Чтобы никого не стеснять, принес легкий поролоновый спальник. Теперь Словко лежал на полу рядом с балконной дверью, поверх спальника, потому что внутри было жарко.

Появился он здесь по просьбе Игоря. Тот сказал, что будет рассказывать сценарий, а Словко пусть по ходу действия сочиняет для фильма песенки. Сценарий Игорь придумывал по «категорическому поручению» Аиды. Фильм должны были снимать, когда «Эспада» окажется в летнем лагере.

Перед тем, как начать рассказ, Игорь вывернул шею, глянул вверх и сказал:

— Рыжик, у меня просьба… Ты только не обижайся… Можно я возьму твое имя для принцессы?

Тот свесил голову. Она искрилась в лучах фонаря, светившего сквозь балконные стекла (лампу не включали, Игорь сказал, что в полутьме он будет меньше стесняться).

— Принцесса Рыжик? — со слабым и немного печальным удивлением спросил Рыжик.

— Нет, я про другое имя. Ну… официальное. Принцесса будет Прошка.

— Ну и… пусть будет, — вздохнул Рыжик. — Только какое-то… не принцессино имя.

— У нее такой характер… Я подумал, что, может, ты не захочешь, чтобы твое имя для девчонки…

— Бывают одинаковые имена у мальчиков и девочек, — сказала Ксеня. — Женя, Шура, Алька… Чего такого?

— Ага. Ничего, — отозвался сверху Рыжик. Пускай… А она, значит, не взрослая принцесса?

— Лет десять-одиннадцать. Полное имя Прозерпина-Пропорция, но все друзья звали ее Прошкой. И даже дед-король иногда… Была Прошка наследницей престола. Вообще-то быть наследником полагалось ее папе, принцу Гарантию-младшему, но тот очень увлекся наукой. Сказал, что ему некогда заниматься дворцовой ерундой, и стал заведовать Институтом Хитростей Космоса… Ну, про это потом. В общем, Прошка оказалась наследницей, и такая должность не очень-то ей нравилась. Радостей никаких, а дополнительных обязанностей и забот целая куча… Поэтому ее высочество иногда удирала из дворца к своим друзьям, на край старого парка. Там был заросший холм, который назывался Большой Волдырь…

И в этот раз… ну, с которого должен начинаться фильм, она тоже удрала. С урока Придворных правил и приличий. Конечно, понимала, что вечером будет скандал, но очень уж хотелось на свободу.

Она пробралась через дворцовый сад, показала кулак дежурному кирасиру, чтоб не вздумал поднять шум. Тот стал разглядывать птичек на дереве… Из дупла старого ясеня Прошка вытащила мальчишечью одежду: клетчатую рубаху, штаны с бахромой и с пряжками на лямках, растоптанные башмаки и шляпу с широкими полями. На той планете многие пацаны носили такие шляпы…

— А что за планета? — решил уточнить Словко.

— Ох, я забыл сказать… Действие происходит в отдаленном углу космоса, у звезды под названием Примус. Вообще-то про нее говорили попросту «солнце», но это в обычной жизни. А по Большому Космическому Атласу — звезда Примус… Вокруг Примуса летали четыре планеты. Небольшие. На каждой было по одному государству. Вернее, на трех находились государства, а четвертая была необитаемая. Из-за нее между правительствами трех планет иногда возникали споры: кто должен владеть планетой Дракуэль. Ну, той, четвертой…

— Что за название, — заметил Словко. — Оно же труд-но-про-из-но-си-мое.

— А я не виноват. Это составитель Космического Атласа профессор Звездотыкус напутал. Он хотел назвать планету именем «Дыра», потому что про нее было мало информации, то есть «сплошная дыра в области космической географии». Но когда писал на карте название, пропустил нечаянно букву «ы». А исправлять было неловко, скажут: ну и грамотей, не сумел написать без ошибки «дыру». Вот он и сделал вид, будто так полагается. А для солидности приписал к «Дре» две старинные буквы — «ку» и «эль». Это, мол, обозначение страницы в книге для планетной регистрации…

«ДраQL, — подумал Словко. — А что? Забавно… Ох и фантазия у Игорёхи…» Он уже не первый раз так думал. Даже с легкой завистью. Потому что Игорь то и дело сочинял всякие сказки из жизни в неземных мирах. С удивительно неожиданными событиями. Эти сказки печатались в отрядном альманахе «Лиловая клякса» и каждый раз вызывали шумное одобрение. «Да, это не то, что рифмованные строчки клепать, — самокритично говорил себе Словко. — Это настоящий талант». Правда, рифмовать Игорь совсем не умел, и если надо, сразу просил Словко о помощи. Как сегодня…

— Ну, а что с Прошкой-то? — поторопила брата Ксеня. Видимо, она, как и другие, эту историю слышала впервые. Не исключено, что Игорь сочинял на ходу.

— С Прошкой… Ну, топает она по столице, оказалась на окраинной улице и вдруг видит: идет навстречу мальчишка. Ростом с нее, лицо самое обыкновенное, а костюм какой-то чудной. Рубаха балахоном, узкие штаны до пяток, с бусинами по швам, на голове что-то вроде колпака с колокольчиком… Пялиться на прохожего, даже на такого странного, неприлично, Прошка сделала вид, что ей до лампочки этот мальчишка, отвернулась, прошла мимо. Да слишком близко прошла, зацепила мальчишку плечом. Оглянулась на ходу. Тот остановился и говорит:

«Чё толкаешься?»

Прошка не любила замечаний. Не потому, что наследница, а просто характер такой. Из нее сразу будто ежовые иглы:

«Сам, — говорит, — толкаешься, растопырил локти, — прешь, как паровоз…»

— А у них там были паровозы? — подал голос со «второго этажа» Рыжик.

— Конечно были! Там даже межпланетные самолеты были. Иначе как бы жители разных планет общались между собой? Для полетов использовали космическую энергию. Всюду на холмах стояли вышки с большущими воронками, воронки эту энергию засасывали из мирового пространства, и она хранилась в специальных аккумуляторах…

— Ты не отвлекайся, — сказал Словко. — Все равно эти подробности в сценарий не влезут. — Ты развивай действие.

— Развиваю… Короче говоря, слово за слово, и они подрались. Не очень так, средне, однако мальчишка попал Прошке по шляпе, та слетела. Длинные волосы — наружу. Мальчишка рот открыл, заморгал.

«Извини, — говорит, — я же не знал, что ты девочка…» — Поднял шляпу.

Прошка шляпу нахлобучила и почему-то засмущалась. Проворчала:

«Какая разница, девочка или мальчик?»

А мальчишка ей:

«Большая разница. На нашей планете мальчишки с девочками никогда не дерутся…»

— Неужели есть такие планеты? — сказала Ксеня.

— Это же фантастика, — разъяснил Словко. — Надо учитывать законы жанра.

— Вы учитывайте молча, — попросил Игорь. — А то я собьюсь, и будет не сценарий, а дуля… В общем, Прошка тоже поморгала и спрашивает:

«А ты с какой планеты?»

«С Белилинды…»

«Ни фига себе! — удивилась принцесса. — Но ведь наша Дзымба и ваша Белилинда собираются воевать!»

А мальчик ей:

«Ну и что? Это же короли и генералы воюют, потому что им делать нечего. А нормальным людям работать надо. Папу пригласили сюда на должность главного чертежника в Институт Хитростей Космоса…»

Прошка даже не знала, что сказать. То ли обидеться за деда-короля, то ли похвастаться, что Институтом заведует ее папа. И… сказала:

«А что, у нас на Дзымбе мало своих чертежников?»

«Мой папа особый чертежник, — отвечает он. — Потому что умеет чертить параллельные линии так, что они пересекаются…»

«Так не бывает!» — заспорила Прошка, хотя в общем-то знала, что в некоторых случаях бывает, слышала про такое от отца. И этот мальчишка тоже, конечно, сказал, что бывает. Она не стала больше спорить.

«Значит, ты будешь здесь жить?»

Он завздыхал, опечалился так.

«Да, — говорит, — буду… Хотя я и не хотел уезжать. Я там был в отряде юных фонарщиков, у меня были друзья. Мы каждый вечер зажигали разноцветные фонари на главной площади Столицы…»

Прошка пожалела фонарщика. Она была вроде бы и задиристая, а внутри не такая, друзья это знали… Ну, и не просто пожалела. Честно говоря, этот маленький фонарщик ей понравился. И лицом, и… вообще. Ну, видно же, если хороший человек.

Она посопела, поскребла на носу веснушки и спросила:

«Тебя как зовут?»

«Ох… у меня имя длиннющее. Гииги Туттамяа-Гуллабум… А попросту Гига».

«Гига… а у тебя тут друзей, значит, нету?»

«Нету, — говорит он и смотрит на свои красные остроносые башмаки, шевелит ими туда-сюда. — Мы же только вчера прилетели с Белилинды. Хожу вот, гуляю, смотрю вокруг…»

Тут Прошка и сказала:

«Если хочешь, пошли гулять вместе… Или, — говорит, — у вас на Дзымбе мальчики с девочками не дружат?»

Он заулыбался сразу, хорошо так.

«Почему не дружат? У нас хоть кто хоть с кем дружит, если… ну, если им захотелось».

«Тогда идем, — говорит, — со мной. Тут недалеко есть очень интересное место. И там соберутся очень хорошие люди. И мы займемся очень уд-дивительным делом…»

Может быть, не следовало Прошке так сразу открывать тайну какому-то инопланетному пацану. Однако без этого не сложился бы сценарий. И кроме того, на Дзымбе ребята доверчивее относились к друг другу, чем на разных других планетах. Так объяснил слушателям Игорь. И дальше рассказывал вот о чем.

На краю громадного старинного парка (ну, просто целый лес!) была просторная лужайка, а на ней подымался среди всяких цветущих трав круглый бугор — ребята называли его Большой Волдырь. Там любила собираться компания, с которой дружила Прошка. Этой компании было наплевать, что она принцесса, главное, что надежный человек, не нытик и не трусиха…

Когда Прошка и Гига пришли к Волдырю, там были уже трое. Самый старший — Титим («Чем-то похожий на Словко», — сказал Игорь), а еще толстоватый и ворчливый Лёпа и десятилетний музыкант Нотка. Он хорошо играл на самодельных свирелях из тростника и сам был похож на такой тростник… Ну, нельзя сказать, чтобы они так уж сразу обрадовались новичку. Титим укоризненно покосился на Прошку: мол, знаешь ведь, что дело здесь не для посторонних. Но было уже поздно. Во-первых, по дороге Прошка успела кое-что рассказать Гиге, а во-вторых… в этот момент появились восьмилетние брат и сестренка, двойняшки.

У них было общее прозвище Кро-Кро. Потому что по отдельности их звали Крошка и Кролик. Хотя иногда называли сокращенно, по второй части имен: Шка и Лик. И поэтому было еще одно имя на двоих — Шкалики. Это были приемные дети старого смотрителя парка дядюшки Брю. Добрые такие и дружные ребятишки, всем улыбались. Они в лопуховом листе, как в тарелке, принесли для каждого по большущей (ну прямо с яблоко!) ягоде-клубнике. С дедушкиной грядки. Но Шкалики думали, что всех тут будет шестеро, а оказалось, есть седьмой. Близнецы не стали спрашивать, кто такой. Просто Лик вытащил из кармана трусиков складной ножик и самую большую ягоду разделил пополам.

— Это нам с Крошкой. А вы берите остальные…

Все и взяли. И Гига взял, не отказываться же. Ну, а раз уж поделились угощением, то получилось, что он — тоже из этой компании. Титим перестал коситься и сказал Прошке:

— Мы тут отрыли еще кое-что. Какая-то надпись…

Несколько дней назад, ребята увидели в траве выпуклую ржавую крышку размером с круглый щит королевского копьеносца. Открыть не смогли и решили рыть вокруг, посмотреть, что это. Или какая-то старинная бочка, или вход в подземный туннель? Сейчас вокруг крышки откопанная глубина была уже по колено Шкаликам. И на круглой железной стенке выступали выпуклые буквы. Они были размером с ладонь и составляли несколько слов.

— Только, что за слова, никто не врубается, — сказал Титим. — Старинная какая-то фиговина…

Гига встал на колени. Он будто принюхался к буквам. Пополз вокруг этой штуки. И когда закончил «обползание», встал, отряхнул со своих инопланетных штанов мусор и сообщил:

— Это древний межпланетный язык. Мы учили в гимназии. Здесь написано: «Вечное Время и Вечный Путь».

— Вот это да, — недовольно сказал Лёпа. — А я думал: «Перевозка керосиновых товаров»…

— Хорошие слова, — заметил Нотка. — Будто из песни… — И почему-то застеснялся.

— Тут, ребята пахнет немалыми тайнами. Или сокровищами, — решил Титим. — Надо копать до конца…

— Может, попросить у деда батальон гвардейских саперов? — предложила Прошка. На нее замахали руками. Лёпа даже повертел пальцем у виска. Да она и сама сообразила: разве можно вмешивать в такое дело взрослых!

Самое дельное предложение оказалось у младших. Кро-Кро сказали, что сбегают сейчас до дядюшкиного сарая и прикатят оттуда паровую землеройку. Дядюшка Брю с ее помощью иногда копает в парке колодцы, удобная штука.

Со Шкаликами отправили Лёпу — землеройка хотя и на колесах, но штука тяжелая. Лёпа поворчал для порядка и пошел…

Прикатили эту машину через полчаса. Закопченная землеройка была похожа на маленькую полевую кухню. Снизу торчали из нее всякие приспособления: лопаты, буры, скребки и стальные зубья, чтобы долбить камни.

— Тут сразу и не разберешься, — заскреб в затылке Титим.

— И не надо! — объяснил Лик. — Дядюшка Брю просто говорит: «Ну-ка, голубушка, делай, что я велю», и она сама…

Достали из тайника в кустах помятое ведро, натаскали из ближнего пруда воды, налили в землеройку. В топку натолкали хвороста, зажгли. Скоро машина с готовностью запыхтела и даже начала пританцовывать на колесах.

— Ну-ка, голубушка, — солидным «дядюшкиным» голосом обратился к ней Титим. — Откопай нам эту штуку…

И землеройка, выплевывая клочки горячего пара, принялась за работу.

Пока она фыркала и рыла, Титим решил устроить новичку испытание. Будто так, между прочим. Он глянул на север, где низко над лугами особенно чистой полосой синело небо, и сказал небрежно:

— Гига, погляди. Не видишь ли ты там звездочку?

У ребят считалось, что те, которые видят днем на севере желтую звездочку — они уж точно «наши люди» и могут стать настоящими друзьями.

Гига не удивился:

— Конечно, вижу! Это же Фонарик.

Тогда удивились остальные: что за фонарик, почему?

— Ну, не знаю, как у вас, а у наших ребят есть такая сказка, — начал объяснять Гига. — Про маленького фонарщика. Это было давным-давно. Мальчик с фонариком нес вахту на высокой горе. Ему полагалось сообщать людям, если вдруг появляется какая-то опасность… И вдруг на дне моря случилось землетрясение и на берег стала накатываться громадная волна. И мальчик, когда ее увидел, замахал фонариком с вершины, а потом начал сигналить специальной азбукой. Мол, вода идет стеной, спасайтесь. Был день, и мальчик не знал, прочитали его азбуку или нет, не мог различить ответа при свете Примуса. И он все сигналил, сигналил, а вода уже бурлила вокруг горы, подымалась к вершине и наконец залила ее…

— И мальчик погиб? — прошептала Прошка.

— Нет. Он вцепился в сухое дерево, поток вырвал ствол и понес… И принес к городу. Там было много разрушений, но люди успели спастись, потому что заметили сигнал… И мальчик спасся, сделался героем…

А потом, через много лет, жители столицы решили поставить Маленькому Фонарщику памятник. Отлили его из бронзы, дали в руку фонарь, который должен был гореть всегда-всегда, потому что заряжался от света звезд. Укрепили скульптуру на каменном постаменте. Литейные мастерские были на краю города, а место для памятника — на центральной площади. А он ведь тяжелый, памятник-то… Ну, в ту пору у людей уже появилась всякая техника, в том числе и роботы. Роботам дали задание: проложить рельсы в прямом направлении и доставить по ним платформу с памятником в нужное место… Да вот беда! — забыли указать, где это место. Ну, не внесли в программу расстояние! А роботам что? Задание получено, они взялись выполнять. Рельсы так рельсы, прямо так прямо. И потянули железную дорогу в бесконечность!.. Ну, может, это просто легенда, а может, так и было… И если бы тянули вокруг планеты, тогда еще дело поправимое. Но ведь вокруг — это значит кольцом. А им-то было сказано — по прямой! И вот они включили ракетные двигатели, поднялись над планетной выпуклостью — и в мировое пространство… Наконец в дальних далях платформа с памятником остановилась. Известно ведь, что параллельные линии где-то в бесконечности все-таки пересекаются. Вот и рельсы пересеклись, и платформа — стоп!.. С той поры Маленький Фонарщик стоит в космической бесконечности. А фонарик его все горит и горит и кажется с наших планет звездочкой… Конечно, эту звездочку видят не все, но наши ребята-фонарщики видят. И знают, что это такое на самом деле…

— А мы не знали, что это фонарик. Думали, просто звездочка, — огорчилась Прошка.

— Да это, скорее всего, просто выдумки, — хмыкая, сказал Лёпа.

— Но как же выдумки, если Гига рассказал все с такой точностью, — заспорил Нотка, хотя спорить не любил. — Про это даже музыку сочинить хочется…

— Нотка, сочини! — тут же попросили Кро-Кро.

А Титим примирительно сказал:

— Может, это сказка, а может, по правде. Не все ли равно? Главное, что звездочка есть и все мы ее видим…

— Разумеется, — вежливо согласился Гига.

А землеройка все копала, копала, и под «бочкой» со старинной надписью стало открываться ржавое металлическое тело.

— Спорить могу хоть на что, это подводная лодка, — сказал недовольным голосом Лёпа.

— Спятил, да? — возмутилась Прошка. — Здесь поблизости ни моря, ни даже реки. В пруду она, что ли, плавала?

— А может, это сухопутная подводная лодка? — спросила Крошка и сразу застеснялась: поняла. что ляпнула глупость.

Землеройка рыла, рыла, корпус «лодки» выступал из-под земли все больше. Наконец машина пфыкнула и остановилась: кончились дрова и вода. Теперь среди разрытой земли виднелась «спина» непонятного ржавого судна. «Бочка» торчала над ней, как рубка субмарины. А по «спине» тянулась надпись из старинных букв, которые были размером с близнецов Кро-Кро.

Титим, хотя и не учил древние языки, но старинный алфавит более или менее знал. Он и Гига переглянулись.

— Кы… — неуверенно сказал Титим.

— О… Вэ… Че… Е… — прочитал Гига.

— Гы… — закончил Титим и посмотрел на Гигу с неуверенным восторгом. — Ох… «Ковчег»… Неужели тот самый?

— Ох… — сказал и Гига. — Похоже, что так… Я теперь вспоминаю. Нам в гимназии рассказывали, что на нем девиз был похожий на этот. Про Время и Путь…

— Ой, мальчики! — совсем по-девчоночьи запрыгала Прошка. — Это открытие межпланетного значения!

— Никакой это не ковчег. И даже не подводная лодка. Это просто ржавая цистерна из-под жидкого топлива, — скучным голосом заявил Лёпа.

— Сам ты!.. — оборвал его Титим. — Давайте снова зарядим нашу ковырялку!

Они опять налили в бак воды, в топку натолкали хвороста. Раздули огонь. Тим велел машине:

— Ну-ка, голубушка, отковыряй нам крышку!

Землеройке что? Она всегда готова, был бы приказ. Бах, трах, дзынь по железу стальными зубьями — и крышка откинулась, как на жестянке с леденцами.

Из люка дохнуло такой темнотой и тайной, такой стариной, что все попятились.

Похоже, что это в самом деле был древний Ковчег. Про него ходило множество легенд.

Много тысяч лет назад на большой планете под названием Земля, у звезды Гелиос, людям жить стало тесно и скучно. И многие из них стали строить межзвездные корабли, отправляться на поиски новых планет. Дело, конечно, рискованное, но зато в нем азарт и романтика. Корабли назывались ковчегами. И вот один такой Ковчег оказался в пределах звезды Примус. Опустился на одну из планет. Люди стали здесь жить-поживать, развивать местную цивилизацию, а про Ковчег, видимо, забыли. Он затерялся то ли в болотах, то ли в лесах Дзымбы.

Потеряв это космическое судно, люди стали строить другие межпланетные корабли. Для небольших полетов. Они были не такие скоростные, как Ковчег, и требовали долгой заправки космической энергией, но для путешествий на соседние планеты годились.

Люди с Дзымбы заселили еще и Белилинду, и планету Дым-Шиш. Она так назвалась потому, что на северном полюсе там постоянно дымил большущий вулкан. Он торчал над планетным шаром, как острая шишка, Дым-Шиш был похож на детскую клизму. На других планетах над этим посмеивались: «Дым-Клистир…» Жители Дым-Шиша обижались, один раз даже случилась война.

Войны вспыхивали и по другим причинам. Правда не очень большие. Воевать огнестрельным оружием было раз и навсегда запрещено межпланетным соглашением. Дело в том, что старинный ученый Репертупо-Магус Хитропремудрый открыл закон природы: если, мол, на планетах будут сильно расти кровожадные настроения и агрессивность, энергетическое поле звезды Примус не выдержит, и она взорвется. Так же, как взрывались в давние времена керосиновые примусы на кухнях сварливых домохозяек. С таким законом, само собой, не поспоришь. Поэтому воевали по-рыцарски: то есть в доспехах, со щитами, копьями, с луками и стрелами. Иногда применяли даже тяжелые катапульты. Они метали в противника дыни и арбузы, начиненные специальной вонючей смесью «драконье повидло». Вынести этот запах в большом количестве не мог никто, даже самые отважные генералы. Потому после получаса стрельбы обе армии, как правило, разбегались и заключалось перемирие…

Иногда правители трех планет вспоминали, что есть еще четвертая, Дракуэль, И каждый заявлял на нее свои права. В звездной системе Примуса набухало грозовое электричество. Но до открытых столкновений дело пока не доходило. По правде говоря, никому эта необитаемая планетка не была нужна. По крайней мере, настолько, чтобы влезать в большие военные расходы и тратить космическое горючее для десантных судов. Тут, скорее, было дело принципа. Но вот недавно президент Белилиндовской республики неосторожно обозвал короля Дзымбы Гарантия Второго «прожорливым карликом Мбыппо» (такой сказочный персонаж), который, несмотря на малый рост, хочет заглотить целую планету, хотя не имеет на нее никакого права. Прошкин дед, который был отнюдь не малого роста, оскорбился и объявил предвоенное положение. Решил, что можно достичь сразу двух целей: проучить дерзкого президента Кассапозу Всенародного и завладеть планетой (глядишь, пригодится). Ведь именно подданные короля Гарантия Второго имели на Дракуэль полное право! Потому что как раз с Дзымбы началось открытие и заселение других планет!..

Вообще-то Прошкин дед не был воинственным королем. Наоборот, считалось, что он покладистый и деликатный. Он даже именовал себя Вторым, хотя Гарантия Первого в истории Дзымбы никогда не было. «Нескромно объявлять себя Первым», — объяснял подданным его величество. Но вот, несмотря на свое, казалось бы, миролюбие, Гарантий Второй в последнее время в спорах о Дракуэли стал проявлять упрямство и воинственность. Как говорится, вожжа под хвост попала…

Впрочем, ребят вся эта политика не касалась. По крайней мере, пока они не открыли Ковчег…

Но вот открыли…

Широкая круглая дыра чернела загадочно и даже зловеще. Дышала холодом. Но все понимали: раз есть вход в неведомое, надо проникать в него. Тем более, что видны были скобы-ступени.

А кто первый?

Ну, не малышей же пускать впереди! И не девочку, хотя бы даже самую храбрую. А Лёпу нельзя было посылать потому, что недавно он обозвал Ковчег керосиновой цистерной и тот мог это запомнить: еще выкинет что-нибудь с обидчиком! Лёпа заворчал, что всегда его зажимают и затирают, но сильно не спорил.

Нотке Титим и Прошка наперебой внушили, что ему соваться впереди всех нельзя никак. Он может схватиться там за что-нибудь не то, поранить пальцы, и как тогда играть на свирели?

Остались Титим и Гига. Гига заявил, что идти должен он. Потому что он в длинных штанах и не будет зябнуть слишком сильно. А Титим вон уже весь в пупырышках. Но Титим считал, что нельзя пускать первым инопланетянина. Гига, конечно, неплохой пацан, однако ведь Ковчег-то найден на Дзымбе, а не на Белилинде! Но говорить такое Титим не стал, чтобы не обидеть нового приятеля. И сказал просто:

— Давай жребий…

Он был уверен, что планета Дзымба не подведет своего. И она не подвела! Короткий стебелек сухого цикория достался Титиму. И тот изо всех сил зажал в себе все страхи, встал сандалиями на верхнюю скобу, зажмурился, выдохнул воздух и начал быстро спускаться во тьму.

И… буквально через несколько секунд подошвы ступили на упругий пол. Ноги обмахнуло пушистым теплом. Темноту развеял мягкий желтоватый свет…

Титим оглянулся, поморгал, и радостно завопил:

— Эй! Давайте все сюда!

Снаружи Ковчег казался небольшим, но внутри он был громаден. Как «Наутилус» (на Дзымбе знали историю про капитана Немо). Везде было сухо и тепло. Горели удивительно приятным светом круглые плафоны. Множество дверей вело в разные помещения: видимо, раньше там были каюты, салоны, библиотеки (сейчас, правда, царила пустота). А недалеко от входа ребята увидели клепаную железную дверь с надписью из желтых блестящих букв. Гига и Титим вместе разобрали два слова:

— Пы… У… ЛЬТ… УПы…РАВ… ЛЕНИЯ…

— Заперто… — вздохнула Прошка, подергав рычаг. — Ой, смотрите! А это зачем?

Выше надписи виднелась фигурка-барельеф. Длинноносый мальчишка в колпачке (почти как у Гиги) с большущим ключом в поднятой руке.

— Ой, да чего такого, — пробурчал Лёпа. — Все знают, кто это такой…

В самом деле, история про Золотой ключик была известна на всех планетах.

— Но послушайте, послушайте, — заторопился Нотка. — Ведь это же не зря. Ведь ключ… это Ключ!

— Ну и что? Понятно, что не зубная щетка… — пробубнил Лёпа.

— Но вот же кнопки и буквы!

Пониже фигурки в два ряда тянулись не очень заметные (металлические, как и дверь) кнопки со старинными буквами.

— Где здесь буква «бэ»? — спросил Нотка у Гиги и Тима. — Эта? — Эго тонкие уши горели от волнения, как розовое пламя.

Гига показал букву Б, и Нотка нажал.

— А где «у»?

— Вот… — понимающе выдохнул Титим.

И Нотка по подсказке Титима и Гиги набрал слово «БУРАТИНО»…

Дверь вздохнула и отъехала наружу…

Всем известно, что комната с пультом корабельного управления называется «рубка». Эта рубка была круглая. Вместо потолка вверху темнел купол с яркими созвездиями. Это были звездочки соединенные тонкими светящимися линиями. Почему-то пахло скошенной травой. А пульт стоял посреди рубки. Это была белая панель с клавишами, а перед панелью — столбик с полукруглым (вроде как в самолете) штурвалом.

— Смотрите-ка, а здесь все просто, — прошептал Титим. — Все понятно. Кнопка «пуск». Кнопка «плавный взлет». Кнопка «разгон»… А на этом экране, наверно, зажигается звездная карта, когда Ковчег в пути…

— Титим, не нажимай ничего, — прошептала Прошка.

— Да все равно тут никакого звездного горючего давно не осталось, — сказал Титим. С огорчением, конечно. — Видимо, только аккумуляторы для лампочек…

— По-моему, осталось… — прошептал Гига. — Гляньте туда…

У белой закругленной стены стоял стеклянный цилиндр. В нем дрожал сгусток света. Прищурившись, можно было разглядеть, что это кристалл размером с человечью голову. Но он излучал такую яркость, что на первый взгляд казался шаровой молнией.

— Наверно, это тот самый звездный камень, — все тем же шепотом сказал Гига. — Нам учитель рассказывал на уроке физики. В этом камне постоянная энергия. Потому что ее рождает Время. Не такое время, как «тик-так» в часиках, а вечное Время вселенной… А раз оно вечное, то энергия тоже вечная… Смотрите, колесико-то вертится. Значит…

Над цилиндром повисло в воздухе и неторопливо вертелось золотистое колесико со спицами. Размером с чайное блюдце. Оно ни на чем не держалось, просто крутилось в воздухе. И в этом уверенном вращении сразу чувствовалось: да, энергия есть и она бесконечна.

Даже Лёпа на этот раз не заспорил, только обиженно пробубнил:

— Если здесь все в порядке, зачем люди его бросили, Ковчег-то…

— Разве их поймешь, этих взрослых, — вздохнула Прошка.

А Нотка вдруг вынул из-за пазухи камышевую свирель и… заиграл. Негромко, переливчато так. И сразу стало ясно, что надо делать.

Титим и Гига, а за ними и остальные, вернулись к пульту. Титим нацелил палец на кнопку со словом «пуск».

— Ой, мама… — выдохнула Прошка. Раньше она никогда так не высказывалась. Прошкина мама, принцесса Лилиана Дзым-Лилейская, была знаменитой актрисой, дома почти не жила, всё на гастролях, поэтому и ждать от нее помощи не приходилось.

Нотка торопливо сунул за пазуху свирель.

Лёпа проворчал, что «все равно ничего не выйдет» и на всякий случай зажмурился.

Кролик и Крошка наоборот, широко открыли глаза и крепко взялись за руки.

Гига сжал губы и поглубже натянул колпак.

— Мы только попробуем. Чуть-чуть, — словно оправдываясь, произнес Титим. И нажал…

Почти ничего не случилось. Только на экране и правда зажглась звездная карта.

Титим оглянулся на остальных. На Гигу…

Прошка опять сказала «ой, мама», потому что Титим нацелил палец на желтую клавишу «плавный взлет».

— Может, маленьких высадить? — сумрачно предложил Лёпа (иногда он давал разумные советы).

— Не-е!.. — дружно взвыли Кро-Кро и вцепились друг в друга.

— Написано ведь, что взлет плавный, — неуверенно успокоил всех Гига.

Титим глубоко сделал глубокий вздох и нажал «плавный взлет»…

В этот момент никто не помнил, что Ковчег отрыт лишь наполовину, а то и всего на треть. Но и сам он этого, видимо не помнил. Растолкал вокруг себя землю и выбрался на поверхность, как медведь после спячки. Замер на секунду и стал бесшумно подниматься над Большим Волдырем…

…Конечно, Игорь все это рассказывал не так подробно, без деталей. Но Словко воспринимал события именно так. И он даже чувствовал запах травы, разрытой земли и окалины на перегретой паровой землеройке. И видел все будто на большом экране… Когда Игорь сделал перерыв, Словко помолчал полминуты, и высказался:

— Здорово, Игореха… Только много всего… А это ведь лишь начало, да?

— Ну… да… — неохотно признался автор.

— Иго-горюшко мое… разве это сценарий? — задала здравый вопрос Ксеня. — Это роман братьев Стругацких в двух томах. Тебя Аида о чем просила? План фильма на десять минут. Как нерешительный мальчик преодолевает всякие страхи и дает отпор хулиганам. Вроде нашего старого кино «Арбузная драма», только посовременнее… А ты?

— Что придумалось, то придумалось, — пробурчал Игорь. — Я ей в сценаристы не нанимался…

— Но ты подумай, как все это снимать? — не унималась Ксеня. — Тут студия «Мосфильм» нужна и времени целый год. Столько всего! И планеты, и Ковчег… Да одна землеройка чего стоит…

— Кое-что мог бы Кинтель склепать на компьютере, он умеет, — проворчал Игорь, понимая справедливость критики.

— Игорь, а ты плюнь и сочиняй дальше, как придумывается, — от души посоветовал Словко. — Только пиши не план, а сразу как настоящую повесть. Потом напечатаем в «Кляксе». И можно на какой-нибудь литературный конкурс… А сценарий пусть Аиде клепает Аллочка. У нее теперь времени много…

Аллочка Смугина была рослая девица четырнадцати с половиной лет. В «Эспаде» состояла давно, превзошла все премудрости отрядной программы и обладала несомненными литературными талантами, печаталась даже на детской странице «Преображенских известий». Аида в ней души не чаяла. Была Аллочка и неплохим рулевым — командиром яхты, капитаном, в прошлогодних гонках заняла четвертое место. Но этим летом начались у Аллочки, по словам Корнеича, «возрастные взбрыкивания». Стала орать на матросов своего экипажа (один, десятилетний Владик Сафаров, даже ушел от нее). Несколько раз опаздывала на занятия и до объяснений не снисходила. А недавно отпустила экипаж с базы, не предупредив, чтобы прибрали судовое имущество. Корнеич сказал: «Тогда прибирай сама. Не мне же этим заниматься…» А назавтра оказалось, что рундук яхты «Гаврош» по прежнему раскрыт и в нем кавардак. Мало того, паруса валялись на полу, и даже не просто на полу, а в луже, которая натекла через прохудившуюся крышу во время ночного дождя.

Корнеич вскипел. Потом сцепил зубы, успокоился и собрал экстренный совет командиров яхт. Командиры пожали плечами и рассудили однозначно: пусть Аллочка до конца этого сезона посидит на берегу, раз ей так наплевать на свое судно. Ей бы, дуре, сказать спасибо, что пожалели за старые заслуги, не поперли из капитанов, а она побежала жаловаться к Аиде. Та прикатила на базу «качать права» насчет обиженной любимицы.

— Ты когда-нибудь видела раньше, чтобы паруса целые сутки валялись в луже? — сказал Корнеич.

Аида возразила, что это не причина, чтобы травмировать формирующийся характер девочки-тинейджера. Личность подростка дороже лавсановых тряпиц.

— Это не тряпицы, а грот и стаксель, — потемнев скулами, сказал Корнеич. — Кстати, они те самые, за которые вы с Феликсом выложили немало казенных денег.

В самом деле, пока Корнеич был в Германии, супруги Толкуновы «проявили инициативу»: на спонсорские деньги заказали в мастерской областного яхт-клуба несколько гротов и стакселей — по чертежам, которые раньше использовались в отряде для самостоятельного шитья. Корнеич очень это не одобрил.

— Но ведь они гораздо лучше, чем самодельные! — не понимала Аида.

— На свете много чего «лучшего», чем самодельное, — пытался внушить ей Корнеич. — Но, когда ребята шьют сами, они постигают суть паруса. И потом чувствуют, что идут под своими собственными парусами. А так можно докатиться черт знает до чего! Очередной раз «выйдите на…» очередного добродетеля, он отстегнет деньжат, вы купите готовые пластмассовые швертботы, которые несомненно «лучше» наших фанерных… А потом, чего доброго, можно будет нанять для них профессиональные экипажи, пусть проводят морскую практику «Эспады». А вы с ребятками будете сидеть на берегу и заниматься психологическим практикумом — раскладывать мозаики из картонных квадратиков и перебрасываться разноцветными мячиками, отрабатывая координированность индивидуумов в процессе коллективного общения…

Споря насчет Аллочки, Корнеич вспомнил эту давнюю свою речь и почти дословно повторил ее. Аида с достоинством удалилась и… назначала Аллочку Смугину инструктором пресс-центра для работы в летнем лагере.

— Ну, вот пусть и пишет, что надо, — подвел сейчас итог Словко. — А ты, Игорек, жми продолжение в полном объеме… Я только не понял, где там песенки-то нужны?

— Да где-нибудь в самом начале! Когда ребята собираются, — взбодрился Игорь, почуяв Словкину поддержку.

— Щас… Вот…

почти без запинки выдал Словко. — Ну… это пока вроде черновика, потом я пошлифую…

— Блеск! — восхитился Игорь, для которого рифмотворчество казалось волшебством.

— Маленький Фонарщик — это вроде как наш бронзовый мальчик? — тихо спросил сверху Рыжик.

— Ну, конечно, — охотно признался Игорь. — Там всего много «как у нас». Даже Кро-Кро — это вроде как мы с Ксюхой в раннем детстве. Только по правде она была вредная, не то, что Крошка… Ай! Ну и локоть, как деревяшка…

Мама Нессонова приоткрыла (уже не первый раз) дверь и сообщила, что «на дворе» первый час ночи. Не пора ли кончать затянувшиеся литературные чтения?

— Рыжик-то совсем замотанный, давно спать пора.

— Не, я еще не совсем… — тихонько откликнулся Рыжик.

— Все равно пора. Ксения, ну-ка на диван…

Ксеня послушалась.

Когда она ушла, Словко шепотом спросил Игоря:

— А когда доскажешь эту историю?

— Вот как соберемся в следующий раз… Ну, давайте спать.

Спать так спать… Но Словко вдруг ощутил, что от балконной двери слишком тянет холодком. Он забрался в спальник, задернул молнию «до пупа» и закрыл глаза. И уже начал дремать, как вдруг — будто толчок. Словко очнулся, прислушался. Игорь ровно дышал, небось, уже видел сон про свои планеты. А наверху…

Словко бесшумно отдернул молнию. Тихо вылез, встал. Положил подбородок на край верхней койки. Шепнул:

— Рыжик, ты чего?

— Я… ничего… — сказал Рыжик тоже шепотом.

— Ты всхлипываешь…

— Я не всхлипываю… Я пыхтю…

Словко протянул руку. Ладонью нащупал ершистые волосы, потом щеку. Щека была мокрая.

— Рыжик, не надо… Ну, понятно, столько всего было… Но ведь прошло уже… И мама скоро вернется. Это сперва кажется, что долго ждать, а потом не успеешь оглянуться…

Рыжик всхлипнул уже не таясь.

— Мы же все с тобой… — прошептал Словко. — Ты у нас такой… такой наш барабанщик. Не плачь…

В сумерках можно говорить слова, какие трудно сказать днем. Тем более, когда печаль маленького барабанщика вдруг цапнула тебя за душу, как своя.

— Рыжик… Хочешь, принесу завтра «Принца и нищего»? Ты как-то спрашивал, а я забыл…

— Ага… хочу… Словко… а ты можешь взять меня в свой экипаж? Ну, не сейчас, а когда будет место?

— Конечно, — сразу сказал Словко, хотя за секунду до этого не думал ни о чем таком. — Конечно, возьму. Вот Игорь и Ксеня уйдут в командиры, и сразу… Будете вместе с Сережкой.

— А это ничего, что я легкий?

— Сбалансируем… Матвея Рязанцева возьмем, он увесистый…

— Тогда хорошо…

— Да. А ты больше… не пыхти, ладно?

— Ладно… — выдохнул Рыжик.

— Ну, спи..

— Ага…

Словко нащупал Рыжкину руку, сжал тихонько ладонь, ощутил ответное слабое пожатие мокрых пальцев. Шагнул назад, забрался в спальник. Прислушался. Дыхания Рыжика не было слышно, однако и всхлипов — тоже. «Как он там в лесу один-то, бедняга, пробирался…» — подумал Словко. И стало казаться, будто он — Рыжик. А лес не простой. Он из корабельных мачт разной толщины. Между мачтами — непроходимая чаща запутанного такелажа. Хорошо хотя бы, что сквозь нее светит негаснущий фонарик…

Проснулся Словко рано. Увидел, как дрожат на белом косяке утренние лучи, отраженные стеклами соседнего дома. Глянул на часы, которые не снял на ночь: было начало седьмого. Тихо отошла дверь, скользнул из передней в комнату Рыжик. Робкий, тощенький, в одних полосатых трусиках. Наверно, ходил в туалет. Словко сразу прикрыл глаза — будто спит. Рыжик не полез к себе на верхнюю койку. Он обошел притихшего в спальнике Словко, осторожно приоткрыл балконную дверь, «просочился» наружу.

Словко опять открыл глаза, прислушался. Игорь посапывал, а Рыжика на балконе не было слышно. Словко почему-то забеспокоился, вылез из мешка. Увидел через стекло, что Рыжик стоит, навалившись грудью на перила, ежится от утренней зябкости. Отблески лучей искрились на волосах и зайчиками сидели на плечах. Словко мягко шагнул на балкон, встал рядом с Рыжиком. Тот быстро глянул на Словко и снова стал смотреть перед собой.

С высоты третьего этажа было виден двор с гаражами и густыми кленами. Было пусто. Лишь оранжевый кот пресекал по диагонали середину двора. «Тоже Рыжик», — усмехнулся про себя Словко. Но эта усмешка не прогнала тревогу. Словко положил руку на острое Рыжкино плечо. Это было как вопрос: «Всё ли в порядке?»

Рыжик быстро глянул опять. Потерся подбородком о плечо — рядом с пальцами Словко. И вдруг сказал полушепотом:

— Думаешь, я вчера… почему так…

В этом так было признание ночных слез.

— Заскучал, да? — понимающе сказал Словко. И снова как бы впитал в себя вчерашнюю Рыжкину печаль.

— Ну… да… — тихонько признался Рыжик. — Я колесико потерял… Сперва думал: «Ну, потерял и потерял, не беда. Главное, что вернулся…» Целый день так думал. А вечером… зацарапало так…

Словко сразу понял, о чем речь. Рыжик всегда носил на груди, на суровой нитке, серебристое колесико. Оловянное, наверно. Размером с рублевую денежку… Многие носили что-нибудь так, на шнурке или на цепочке. Кто крестик, а кто шестиконечную звездочку или какой-нибудь амулетик: пластмассового крабика, дырчатый камушек, монетку с корабликом… Про это не говорили. Раз носит человек, значит ему так надо… Словко понимал, что колесико связано у Рыжика с его большим колесом, которое… Которое непонятно, с чем связано. Про то колесо Рыжика больше не расспрашивали даже те, кто помог его установить. Лишь однажды Кирилл Инаков спросил на ходу:

— Рыжик, вертится та штука?

— Ага. Если раскрутишь, вертится долго-долго, — охотно отозвался Рыжик…

«Да, недаром он попросил подкручивать его, когда уезжал», — вспомнил Словко.

— В лесу обронил? — спросил он, ощущая всю горечь Рыжкиной потери.

— Не… В лесу оно было со мной, — отозвался Рыжик сипловато (уж не со слезинками ли опять?). — Я точно знаю, где. У самой дороги, напротив столба «тридцать два километра». Там такой завал из сухих деревьев. Когда начал перелезать, оно еще было со мной, а потом, в машине уже… прощупал, а его нет…

«Может, съездить туда, поискать?» — мелькнуло у Словко. Рыжик сразу догадался об этой мысли.

— Если туда и доберешься, разве найдешь? Там такой бурелом… Как иголку в сене… Теперь уж всё…

— А другого такого колесика нет? — спросил Словко. Просто не знал, что еще сказать.

— Нету… Оно было от маленькой кареты, от старинной. Ну, моделька такая. Я ее нашел на свалке, давно еще. А мама потом выбросила, когда дом от мусора чистила. Только одно колесико осталось…

Счастливое воспоминание было как фотовспышка:

— Рыжик! У меня где-то есть такая карета! Она ведь из набора с оловянными солдатиками! Будто там в ней генералы или сам король! Я поищу!

Рыжик глянул с недоверчивой радостью.

— А не жалко отламывать колесико?

— Да ты что! Я же ей сто лет уже не играю, валяется где-то… Лишь бы нашлась!

— Хорошо бы… — выдохнул Рыжик, светлея от надежды. — Это колесико маленькое, переднее…

— Да, я постараюсь найти…

Казалось бы, что ему Рыжик с его колесами? Но было уже четкое понимание, что отыскать Рыжику его амулет он, Словко, обязан. А попутно вертелось в голове воспоминание про еще одно колесико — то, что золотисто горело над стеклянным цилиндром со Звездным камнем. В ночной сказке Игоря… Может быть, Рыжик заплакал как раз тогда, когда услыхал об этом чуде?

— Я пошел домой, у меня там куча дел, — шепнул Словко тоном заговорщика. — Буду искать. После обеда встретимся на базе. А сейчас ты ложись и досыпай.

Рыжик с радостной готовностью закивал, на цыпочках шагнул в комнату, полез на койку. Они обменялись улыбками сообщников. Словко натянул носки, шорты, футболку, свернул спальник, но брать с собой не стал: «Заберу потом». В передней надел кроссовки и неслышно отодвинул на двери язычок замка…

Через пятнадцать минут он был на своем дворе. Глянул на окна второго этажа. Шторы были задернуты. «Спят, или уже укатили?» — подумал Словко о родителях. Достал ключ…

В квартире было пусто. Оно и понятно. Выходной день, те, у кого сады и дачи, торопятся туда на самой зорьке. У Словутских был садовый участок с дощатым домиком. Словко в июне, в июле туда не ездил. В августе, когда «уборка урожая», а в отряде почти нет занятий — другое дело. А начало и середина лета — время парусов. Словко поэтому был освобожден от «сельхозработ», родители проявляли сознательность.

Оно и понятно! Мама была ветераном «Эспады»…

Отец в отряде никогда не состоял, даже не слыхал о нем, пока в двадцать лет не познакомился со студенткой Люсей Голенищевой. Но все равно он «родитель высшего класса». По мнению Словко у отца был только один недостаток. Об этом сын поведал в четверостишии:

Не совсем почтительную эпиграмму отец воспринял со смущенным хмыканьем. Дело в том, что он и сам слегка стеснялся своего пристрастия к компьютерным играм.

Когда в доме появился компьютер (мама настояла: детям сейчас это необходимо для современного развития), сначала было опасение: не станет ли сын проводит перед монитором очень много времени? Сперва Словко и правда торчал у экрана часами. Освоил клавиатуру, выход в интернет, установил по е-мейлу связь с Жеком (это была главная радость). Но «игрушками» не очень увлекся, книги были все-таки интереснее. Поиграл, конечно, а потом сказал:

— Чего-то не очень получается. Тут нужен математический склад ума, а у меня в голове полная эта… гуманитарность. Вы же знаете, я таблицу умножения еле выучил к третьему классу…

Зато отец, однажды занявшись игрой, связанной со «Звездными войнами», «въехал» в это дело по уши. Приходил с работы и тут же усаживался на вертящийся стул перед клавиатурой. Словко иногда стонал:

— Папа, ну мне должно быть письмо от Жека, пусти на минутку… Мне надо найти в интернате материал про Крузенштерна, для реферата, а ты…

— Подожди! Я как раз перехожу на пятый уровень, сорвешь мне все…

Мама заступалась за Словко:

— Борис, не притесняй сына, ты хуже ребенка. Нельзя столько сидеть у дисплея… Ты слышал, что недавно в компьютерном клубе у одного подростка случился инсульт? После двенадцати часов такой вот игры!

— Но я же… не двенадцать же часов… И не подросток же, а мужчина в расцвете лет…

— В расцвете, а как младенец! Станешь компьютерным фанатиком…

— Ну и стану… Разве не имеет права такой положительный представитель рабочего класса, как я, иметь хотя бы один недостаток? Ведь и так… хозяйскую лямку тяну, никотина не потребляю, водку не пью… почти…

— Ох уж, почти! — восклицала мама. — А тогда, с Андреем!..

— Ну что «с Андреем». В гости приехал человек, один-то раз можно…

Дядя Андрей был мамин брат. Тоже когда-то «горел» в «Эспаде». Теперь он был пилот гражданской авиации. Любил отстаивать справедливость (эспадовец же!), поэтому два года назад загремел со службы в большой государственной авиакомпании. Дело в том, что поддержал забастовку диспетчеров, хотя пилоты делать этого не имели права. Ушел в небольшую частную компанию. Та зарабатывала прибыль на африканских рейсах. Из Африки дядя Андрей привозил статуэтки черного дерева и львиные клыки на цепочках (скорее всего, пластмассовые). А год назад он подарил племяннику свой мобильник. Это решило для Слово массу проблем. Не надо заранее объяснять дома: куда пошел, во сколько придешь, где тебя носит. Можно из любого места связаться с ребятами. Можно прямо с яхты позвонить на базу или на дежурный катер (только надо на всякий случай держать телефон в непромокаемом чехле)…

Вспомнив о мобильнике, Словко позвонил родителям.

— Мамы-папы, вы где?

Было и так ясно, что в машине — трубка вибрировала от шума двигателя.

— Мы подъезжаем к нашему роскошному поместью, — отозвалась мама. — А где ваше сиятельство?

— Сиятельство дома. Коробку ищу, картонную. Ма-а, она была за диваном, а теперь куда ты ее переправила?

— Вынесла на балкон, когда приводила квартиру в божеский вид… Завтрак и обед в холодильнике.

— Ясно… Вы в саду будете ночевать? Тогда я снова к Игорю и Ксене…

— Ночевать будем дома, папе завтра на завод…

— В воскресенье-то!

— Скажи это нашему «Машинному эскулапу»…

«Машинным эскулапом» прозвали отца на заводе. Он был слесарем-инструментальщиком, токарем-универсалом и специалистом по ремонту оборудования. Таким, что руководство завода чуть не молилось на него, на «простого представителя рабочего класса», как он любил называть себя. Но сейчас он уже не был «простым представителем». Полгода назад на заводе «Металлист» появился новый директор, Андрей Васильевич Ткачук, известный в деловом мире под прозвищем «Неудачник». Несмотря на такое прозвище, дело он знал, завод начал наращивать мощь скорыми темпами, перестали задерживать зарплату, восстановили закрытый было детский сад. Получили новые заказы. Словкиного папу Неудачник пригласил в кабинет, угостил чаем и спросил: не хочет ли Борис Герасимович Словуцкий стать начальником ремонтного цеха.

Борис Герасимович сказал, что ни в коем разе.

— С какой стати? Сроду не был начальником. У меня и диплома нет, со второго курса поперли за нестыковку с профессорами…

Неудачник сообщил, что дипломированных специалистов, которые не знают, за какой конец брать отвертку, на заводе пруд пруди. Но ведь кто-то должен и работать…

— Борис Герасимович, каждому хочется жить, как удобнее, но завод-то… Кто его будет вытаскивать на новые рубежи? Вы ведь на «Металлисте» с юных лет, он вам не чужой…

— Мысль ясна, — скучным голосом отозвался Словуцкий. — Надо посоветоваться с женой…

— Конечно, конечно…

Словкина мама рассудила, что предложение выгодное.

— Думаешь, будут больше платить? — усмехнулся Словкин папа.

— Не в этом дело. Поскольку завод набирает обороты, проставь директору условие: пусть организует ПТУ для бесприютных выпускников детдома. Олег Петрович мается с этой проблемой: куда девать ребят, когда они уходят от него? Никто не хочет брать… Пусть будет училище с общежитием…

— Знаешь, куда Неудачник меня пошлет?

— Ну и пошлет. Скажешь «нет так нет».

На следующий день Борис Герасимович бесхитростно (ибо порой бесхитростность лучше всякой дипломатии) начал излагать директору идею об училище.

Директор не послал.

— Дак дело-то само просится, думаем уже… А ваше предложение еще раз говорит о руководящем таланте!

Словкин папа признался, что предложение не его, а жены.

— У вас изумительная жена! Она педагог?

— Она бухгалтер в Театре эстрады. А педагог — это ее знакомый, тот самый директор детдома в Октябрьском. Когда-то он был руководителем детской мушкетерской компании под названием «Эспада». Людмила, жена моя, там тоже занималась, правда уже в другие годы. Ну, через общих знакомых нашли друг друга…

— Борис Герасимович, а как зовут директора детдома? — странным голосом спросил Неудачник.

Словкин папа сказал.

— Боже ж ты мой… А я и не знал, что он здесь, рядом. Сам-то проторчал в Ростове аж двадцать лет, — выговорил директор «Металлиста», бывший Андрюшка Ткачук, известный в «Эспаде» семидесятых годов, как человек, постоянно набивающий себе шишки…

…— Ваша «Эспада» это просто мафия какая-то, — сказал отец маме вечером.

— Конечно. В хорошем смысле… Ты согласился?

— А что было делать? Он же обещал училище…

Словко пошел за коробкой на балкон. Здесь было просторно — балкон широченный. Двухэтажный кирпичный дом, где жил Словко, (и еще несколько соседних) завод «Металлист» построил в шестидесятые годы, для своих рабочих и служащих. Это были просторные дома с высокими потолками — не то, что панельные пятиэтажки, которые начинали строить в ту же пору. Когда-то здесь получил трехкомнатную квартиру папин отец, Словкин дед, (которого Словко не помнил). Теперь в просторных комнатах обитали втроем. Недавно завод предлагал отцу: можно сделать обмен, переехать в новый дом, поближе к центру. Мол, поможем, посодействуем… На семейном совете решили: от добра добра не ищут. Дом еще прочный и теплый, а в жаркие дни толстенные кирпичные стены хранят прохладу. Двор — зеленый и тихий. Словкина школа — совсем недалеко. Да и трамвайная остановка поблизости. А обмен и переезд равен, как известно, «землетрясению и двум пожарам».

Словко отыскал коробку между кадушкой для квашеной капусты и корзиной с остатками проросшего картофеля («Ох, скоро придется пилить на рынок…»). Выволок ее — большущую, из-под пылесоса — на середину балкона…

Сколько здесь было всего! «Исторические экспонаты» разных лет его, Словкиной, жизни. Большой пластмассовый лягушонок Вова («Привет, старик, не скучаешь тут?»). Груды солдатиков (одно время устраивали с Жеком парады, потом надоело). Разобранный телефонный аппарат. Рассыпанные детали «Лего». Новогодняя маска лисенка. Пластмассовый парабеллум (подарили мамины знакомые на день рожденья, в девять лет). Недостроенная модель гафельной шхуны. Строили вдвоем с Жеком, а когда он уехал… какое там строительство в одиночку.

Олег Тюменцев, Оле-жек, Жек… Он пришел в «Эспаду», когда им со Словко было девять лет. Он не хотел туда идти, мама привела почти насильно: услышала от знакомых, что «есть такая прекрасная детская организация». Он смотрел настороженно, заранее готовясь к обидам и всяким испытаниям. И… встретился со Словко глазами. Улыбнулся, будто извиняясь: я, мол, не собирался сюда, но что поделаешь… Словко Словуцкий — тогда уже с нашивками подшкипера, с двумя парами звездочек на берете, которые говорили о четырехлетнем стаже — не понимал, как можно чего-то бояться в отряде. Однако новичок боялся, и это опасение надо было разогнать, потому что в глазах кудрявого мальчишки была такая просьба. К нему, к Словко. И… было в глазах еще что-то… как магнитики…

Словко двумя ладонями взял новичка за локоть:

— Пойдем, я тебе все покажу…

Бывают крепкие товарищи, и таких в «Эспаде» всегда сколько угодно. Но… однажды появляется самый-самый, и удивляешься: как я жил без него раньше?

Родители перевели Жека в класс, где учился Словко. Через полгода Словко доказал барабанщикам, что Жека надо принять в их группу (да они и сами видели). После первой парусной практики Жек стал подшкипером. Они ходили в одном экипаже, на «Оливере Твисте». Они читали одни и те же книжки (часто вместе, на скрипучем диване в комнате Жека). У них было множество общих дел…

И ни разу в жизни они не поссорились. С Жеком это было нельзя. И соврать было нельзя. И даже просто схитрить… Он не обижался, не упрекал, он просто смотрел.

Год назад Жекиного отца, подполковника Тюменцева, перевели служить «за край земли», в Калининград. Лишь тогда, впервые в жизни, Словко понял, что такое великая печаль …

Жек писал, что город интересный, как заграница. По каналу ходят морские корабли, Балтийское море рядом. А на реке стоит почти настоящий парусник. Только все же не настоящий, потому что в нем ресторан… Жек записался в детскую парусную секцию, но большой радости от этого не было. Крохотные «оптимисты», на которых там ходили мальчишки, были по сравнению с «марктвенами» все равно что картонная коробка рядом с «Крузенштерном»… Да и тренировки велись не на открытой воде, а в огороженном бетонной стенкой бассейне. Это когда рядом целая Балтика!..

На двенадцатом году людям не к лицу открытые слезы, но в ночь после отъезда Жека Словко кусал подушку. И знал, что Жек в вагоне делает то же самое…

Хорошо хоть, что вскоре появился компьютер, электронная почта…

Жек и сейчас будто смотрел на Словко. Чуть удивленно: «Ты, что, забыл? Ищи, ты же обещал…»

Но модель кареты никак не находилась. Вместо нее Словко выудил из-под груды болтов и гаек елочный фонарик. Он был четырехгранный, узорчатый со слюдяными окошками. Похожий на тот, что в руке у бронзового мальчика, только крупнее. И конечно, вспомнилась ночная сказка. «Те, кто видят фонарик…»

Игорь не придумал это «из головы». Он, разумеется, помнил прошлогоднее октябрьское плавание на остров Шаман.

Это плавание не входило ни в какие учебные программы и практики. Просто Корнеич взял на базе шлюпку-шестерку и собрал для нее экипаж из надежных людей, восемь человек. Были там, кроме самого Корнеича, Кинтель и шестеро ребят: Словко, Нессоновы, Кирилл Инаков, Ольга Шагалова и десятилетний барабанщик Мишка Булгаков по прозвищу «Мастер и Маргарита» (кстати, вот уж кто настоящий «рыжик» — голова, как оранжевый костер; «Даже я таким в детские годы не был», — с завистью признавался Корнеич). Мишка роман Булгакова не читал, но прозвищем гордился, ощущая свою принадлежность к литературной классике.

Пошли на Шаман, чтобы положить осенний букет к валуну, на котором было выбито: «Никита Таиров». Все знали историю Никиты. Это он, маленький гимназист, в начале прошлого века зарыл на Шамане «клад» — фигурку бронзового мальчика. А своей подружке Оленьке — прабабушке Кинтеля — оставил зашифрованное письмо. Оленька не догадались прочитать письмо. А Никита стал офицером, и его расстреляли большевики, когда взяли Крым… Шифровку на обороте старинной фотографии сумел прочитать Кинтель — с помощью «Морского устава» времен Петра Великого, который раздобыл у отца для Даньки Рафалова верный друг Салазкин. Весной девяносто второго года Корнеич, Кинтель, Салазкин и еще несколько ребят пошли на шлюпке (вот на такой же, как эта) на Шаман, откопали под валуном бронзового Тома Сойера ростом со стакан.

Кинтель прикрепил к вскинутой руке мальчика крохотный фонарик — подарок знакомой девочки, уехавшей в дальние края. Сделал подставку-коробок с батарейкой, протянул тонюсенький проводок, чтобы фонарик зажигался когда надо…

И с той поры этот крошечный мальчишка стал переходящим призом.

А каждую весну и осень ребята из «Эспады» высаживались на Шаман и клали к валуну цветы. Как бы записали Никиту Таирова в отряд…

Все шло хорошо. Октябрьский день был не холодный, ветер в самый раз — не слабый, но и без лишней задиристости, ровный такой. Солнце то и дело пробивалось в «иллюминаторы» между серых тучек. Добежали быстро, ткнулись в песчаную полоску, положили букет, постояли… Остров Шаман полыхал осенней листвой не хуже, чем голова «Мастера и Маргариты». Листва сухо шелестела.

Пошли обратно. И тогда ветер упал. Стало пасмурно. Сперва пытались двигаться «на последних дуновениях». Потом спустили реек с парусами и пошли на веслах. Весел было шесть, но воткнули только четыре уключины. На два весла сели Корнеич и Кинтель, на третье — Игорь и Словко, на четвертое Кирилл и крепкая Ольга Шагалова. Ксене и Мишке поручили по очереди быть на руле — они это умели.

— И-и… р-раз! — бодро командовал гребцами Мастер и Маргарита. В общем, поехали… И все бы ничего, но, когда стало вечереть, появился туман. Откуда взялся, непонятно. Сгустился над водой, лег белесыми пластами, начал смешиваться с густеющими сумерками. И не очень плотный он был, небо над мачтой виделось прекрасно — с последними отблесками солнца на облаках, потом с первой проснувшейся звездочкой. Зато вокруг — темная муть…

Был на яле шлюпочный компас в маленьком переносном нактоузе. Засветили в нем лампочку, дали Мишке и Ксене.

— Держите на ост-зюйд-ост. Справитесь?

— Делов-то… — сказал Мастер и Маргарита.

И они держали курс как надо, хотя порой переругивались шепотом…

У Корнеича запиликал мобильник. Начальник водной станции Степан Геннадьевич тревожился:

— Корнеич, где вас носит?

— Геныч, ты же видишь, какая простокваша! Зажги фонарь на клотике, выпилим на него.

— Давно зажег!.. Может, выйти к вам на катере?

— Ну да! И вмажешься в нас на полном ходу…

Потом Корнеич сказал рулевым:

— Смотрите внимательно. Как увидите огонь, держите на него…

Смотрели не только рулевые. Гребцы оглядывались: не пробьется ли сквозь темную кашу тумана зажженная высоко над рубкой, на верхушке мачты, яркая лампа?

Ксеня увидела первая:

— Ура… светит…

Заоглядывались снова. Светлая звездочка то меркла (будто замирала), то мерцала заметно, лучисто.

— Как фонарик у мальчика… — вдруг сказал Мастер и Маргарита.

— Ну что? Все видят фонарик? — спросил Корнеич.

— Все! — отозвался экипаж!

Скоро оказались у пирса…

Вот и вся история. Но осталось от нее у Словко чувство, будто негласно возникло особое общество — «Те, кто видят фонарик». Не только из ребят, ходивших тогда на шлюпке… Если кто-то нравился Словко, он думал про такого: «Видит фонарик…» И, судя по всему, не только у Словко было такое ощущение — недаром же Игорь включил историю с фонариком в сценарий…

Рыжик был, конечно же, из «тех, кто видит фонарик»…

Да, но где же карета?..

Тьфу! Ну, как избавиться от привычки по любому поводу рифмовать всякую белиберду!..

Словко никогда не считал, что у него есть поэтический талант. Он знал, что это просто способность к жонглированию словами. Велика ли хитрость срифмовать, например «ее величество» и «электричество» или «нас сжирает мошка» и «несгораемый шкаф»? Разве это поэзия? Поэзия это если вот…

Эти строчки сочинил когда-то Маршак. Для своего хорошего друга Тамары Григорьевны Габбе, которая придумала замечательную сказку «Город мастеров». Она была очень больна, и Маршак написал ей такие слова… Еще много лет назад кто-то из давних командиров «Эспады» (то ли Олег Московкин, то ли Александр Медведев) вывел эти строчки на стене отрядного штаба… С той поры случалось всякое: отряд менял названия, он то разрастался, то превращался в горстку друзей, переезжал из помещения в помещение или совсем терял крышу над головой, но там, где он был, обязательно были и эти слова — или прямо на штукатурке, или хотя бы на тетрадном листке, пришпиленном к оконному косяку. Потому что это было именно про «Эспаду». Как она в самые трудные дни «смотрела в прорезь синевы», не сворачивала с пути…

Это действительно стихи, от которых щемит сердце. А всякое стихоплетство… Нет, Словко давно понял, что поэтом он не станет, даже не будет и пытаться…

«А кем же я стану?» — снова толкнулась тревожная мысль. Та, которая иногда втыкалась в голову в самые неожиданные моменты, независимо ни от чего. И от которой делалось боязливо и неуютно.

В самом деле, кем он станет? Каким бы бесконечным ни было детство, оно же все равно пойдет. И тогда что? Про капитана дальнего плавания теперь уже не мечталось всерьез. Потому что парусников мало, а танкеры, лайнеры и сухогрузы Словко не интересовали. И кроме того… он ведь уже капитан. Пускай не на море, на озере, пускай на совсем крохотном судне, но… Корнеич однажды сказал: «Капитан — это не обязательно кругосветные рейсы и мачты под семьдесят метров. Это прежде всего состояние души, слияние человека и корабля». И Словко очень чутко уловил эту мысль. Струнками той самой души. Он в самом деле, когда шел под парусом, ощущал это слияние и свое… да, свое капитанство.

А что будет потом? Особенно, если учесть, что в морское училище едва ли возьмут из-за проблем со «средним ухом»…

Может быть, стать журналистом и, как Корнеич, по первому сигналу мчаться кому-то на выручку, оседлав ревущего двухколесного зверя? Или, подобно Каховскому, открывать всякие тайны древностей?.. Хорошо бы окунуться и в тайны космоса, но для астрономии надо знать математику (кстати, как и для штурманского дела), а когда у тебя по «ей, родимой» вечный, как вселенная, трояк, то куда уж… Когда был с отцом на заводе, в душе восторженно охнуло от громадности цехов и электронных премудростей нынешних станков. Но ведь и там надо разбираться в алгебре-арифметике, а если ее терпеть не можешь…

Столько интересного, а сказать себе точно, что «вот это — мое», не получается никак. И точит беспокойство…

Одно знал Словко. Никогда не станет он никаким «дилером», «маклером», «дистрибьютером», «президентом концерна» или «агентом по реализации недвижимости». Он был уверен, что эти люди на Земле бесполезны, как штиль в стартовой зоне… Хотя… ну да, есть бизнесмены их бывших эспадовцев, которые не раз отваливали отряду немало хорошего: то компьютер, то видеопроектор, то портативные рации для яхт. Для этих людей Словко в своем сознании делал некоторое исключение. Но сам он не выберет такую профессию никогда в жизни! Потому что все-таки в таком деле главное — прибыль. «Дивиденды»! А жить ради такой цели чудовищно неинтересно. Всем известна песенка из отрядного фильма «Митька с Острова сокровищ», снятого еще в конце семидесятых:

Может, чересчур прямолинейно, однако ведь и вправду не купишь…

…Но, й-ёлки-палки, где же эта чертова оловянная карета? Ведь была же в коробке, Словко точно помнит!.. Он в сердцах перевернул коробку вверх дном, вывалил на линолеум балкона все содержимое.

Ура!

…И вовсе не «ура»…

Карета заблестела тусклым оловом, но… она была без передних колес. Холера их знает, куда они девались! Может быть (Словко смутно припомнил это) они с Жеком пустили колесики для штурвалов на сосновых самодельных корабликах. Где теперь те кораблики… А задние колеса были большущие, размером со старый олимпийский рубль. С толстыми ободами и узорчатыми спицами. Может, и красивые, но уж никак не для Рыжкиного амулета.

Рыжик, может быть, и скажет спасибо (огорченным шепотом), но едва ли станет носить на груди эту штуку… Ведь ясно же: ему нужно, если не то самое, то хотя бы «в точности такое же» колесико…

Словко понуро собрал барахло в коробку. Ногой затолкал ее между бочкой и корзиной. «Вот идиот, кто дергал за язык обещать раньше времени? Надо было сперва проверить… Что теперь делать?»

Жек смотрел сквозь пространство. Глазами говорил: «Ты знаешь, что делать».

«Но это же полный бред! Это… все равно, что на шлюпке в открытом океане искать детский мячик, оброненный с борта две недели назад!»

«Зато потом не станешь маяться. Будешь знать: сделал все, что мог…»

«Безмозглый буёк», — сказал Словко. Не Жеку, себе. И понял, что надо идти в сарай, выкатывать велосипед.

Но сначала он надел форменную рубашку. Знал, что возвращаться придется прямо на базу, иначе можно не успеть. Рубашка была уже не оранжевая, а скорее просто рыжая, выгоревшая под солнцем нынешней весны и лета. Но пуговки, однако, блестели. Прицеплять аксельбант Словко не стал — не на парад ведь и не на вахту. А галстук надел, протянул концы в плетеную кожаную шлейку с крохотным якорьком.

Раньше, лет пятнадцать назад, галстуки были пионерские. Даже тогда, когда в школах не стало отрядов и дружин. Однако в конце концов совет «Эспады» принял решение: пустить по краям галстуков тонкие белые каемки. Как на матросских гюйсах, только не по синему, а по красному полю. И не в том дело, что боялись прозвища «пионерчики», придирок в трамваях и автобусах и скандальных упреков в «большевизме». Просто надо было как-то отличаться от тех пацанов и девчонок, которые в прежних алых галстуках вставали в почетный караул у памятников Ленину и Красным командирам. Никаких претензий у «Эспады» к этим ребятам не было. Наоборот — уважение: храбрые люди, отстаивают то, во что верят. Но «Эспада» была уже другая, не «юные ленинцы», это всем следовало понимать…

Словко гладкий красный галстук не носил никогда. Их давно уже не было, когда он пришел в «Эспаду» Хотя пришел, казалось бы, в незапамятные времена, еще до первого класса. Ему после недолгого кандидатского стажа повязали вот такой алый треугольник с белыми полосками (гордости было «выше планшира»!). А зачислен в отряд Вячеслав Словуцкий был после скандала в детском саду. Дело в том, что появляться в «Эспаде» он стал еще в шестилетнем возрасте — мама приводила или знакомые ребята. Но это от случая к случаю. Однако дела затягивали, надо было постигать азы фехтовальных упражнений и хотя бы самые простенькие знания об устройстве судна и курсах-галсах (а иначе зачем сюда ходить!). Да еще взяли на роль малыша-гнома в отрядном видеофильме «Баба Яга с улицы Тургенева». Все это заставляло Славика Словуцкого все чаще прогуливать детский сад. И наконец директор Елизавета Трофимовна выдвинула маме и сыну грозное условие:

— Ну, вот что, дорогие мои. Или подготовительная группа нашей «Радуги», или эта ваша… «Эскапада»!

Мама посмотрела на Словко. Тот пожал плечами. Выбор был настолько прост, что не требовал слов. И стал Вячеслав Словуцкий самым младшим членом «Эспады».

Он был тогда не такой костлявый и «вытянутый», как нынче. Наоборот — коренастенький, даже кругловатый. Ниже всех в строю. Этакий колобок с горящими постоянным вдохновением глазами. Его радовало в отряде все, даже вахты, когда надо было надраивать судовой колокол у двери и старательно гонять воду по линолеуму в «каминном» зале. Все трудности казались игрушками, потому что было постоянное ощущение общности друзей, равенства среди всех и верности флагам флотилии.

Словко был самым рьяным исполнителем отрядных ритуалов. Замирал на линейках при выносе знамен, ревностно отдавал салют при вечернем спуске флага, старательно вскидывал руку над беретом, когда проходил под отрядной эмблемой… Иногда над этим даже посмеивались, но так необидно, что Словко смеялся тоже. И ничуть не смущался. Однажды Корнеич предложил на совете:

— Люди, а не сделать ли нашего «генерального левофлангового» строевым командиром?

Сперва не поняли:

— Как это?

— Пусть командует на линейках и парадах всеми построениями и прохождениями.

Подумали и решили, что «в этом что-то есть». В самом деле, подчиняться звонким Словкиным командам было одно удовольствие. Будто веселая струна звенела над отрядом и заставляла подтягиваться, расправлять плечи…

Девятого мая первоклассник Словуцкий на параде спортивных организаций шагал по площади впереди всей «Эспады». Впереди знаменосцев, впереди инструкторов, впереди шеренги барабанщиков. Он был полон гордости и восторга и слышал только ритм барабанного «марша-атаки». А потом все говорили, что зрители выли от восхищения, глядя на вдохновенного семилетнего командира, сверкающего золотом шевронов, отмытыми коленками и широко распахнутыми глазами…

Время шло, восторги приутихли, многое сделалось привычным. И бои на фехтовальной дорожке, и корабельные заботы, и задания отрядного пресс-центра, и хлопоты во время съемок фильмов, и репетиции группы барабанщиков, куда Словко попал, отпраздновав свое восьмилетие… Однако в этой повседневности все равно жил праздник — сдержанный, не всегда заметный, но постоянный. Привычной, как собственная кожа, была отрядная форма, привычным, как дыхание — ритм отрядной жизни… А в конце весны, когда спускались на воду трепещущие от нетерпения «марктвены», привычность опять взрывалась вспышками первозданного праздника, стремительно расцветала синими и белыми цветами. Синева — простор взъерошенного ветром озера. Белизна — ожившие в потоках воздуха паруса… В такие минуты появлялись даже не дурашливые, а серьезные стихи.

Эти стихи Словко вспомнил теперь, когда выводил из сарайчика велосипед — свой легонький складной «Кондорито». «Рваться птицей» придется сейчас не под парусом, а нажимая на педали. Ну что ж… «Видишь, Жек, я делаю то, что надо…»

Уже заметно припекало солнце, наконец-то день будет по-настоящему теплым. У сарая расцветали репейники. В серых головках открылись бордовые сердцевинки, из них торчали черно-белые усики. На эти цветы-ежики садились пчелы, совали в них нетерпеливые хоботки…

«Привет», — сказал Словко репейникам. Он почему-то всегда радовался, когда они цвели.

От улицы Учителей, где жил Словко, до трамвайной линии и Савельевской улицы, что вели к водной станции, было не близко. Словко ехал вдоль рельсов минут двадцать. Наконец справа засинело озеро, мелькнули знакомые ворота с якорями, остались позади последние дома и начался Савельевский тракт.

Солнце светило ярко, небо синело празднично, педали вертелись легко. Словко поехал по накатанной велосипедной тропинке вдоль главной дороги. По асфальту было бы скорее, но машины со стремительным фырканьем то и дело проносились у обочины, ну их, этих лихачей. Особенно пижонов в разных там «вольво» и «тойотах». Шарахнут со спины и даже не остановятся… На тропинке тоже было хорошо. Если катить без большой спешки, до тридцать второго километра он доберется часа за полтора…

Словко никогда не уезжал на велике так далеко в одиночку, однако сейчас не испытывал никакого беспокойства. Дорога была знакомая, по ней не раз он с мамой и отцом ездил на машине в Елохово, к папиному другу Игнатову…

В строчках было много неточностей. Плесы и берега озера давно скрылись, за дачными изгородями, за кустами, за какими-то ангарами. И ветер — не сильный и теплый — не свистел, а обмахивал ноги пушистыми крыльями. Приносил запахи бензина, асфальта и луговых трав. Словко на ходу сдернул берет, засунул его под черный погончик с якорем и капитанскими лычками. Длинные волосы отмахнуло назад, галстук затрепетал у плеча… А то, что стишата неточные — подумаешь! Все равно они забудутся через несколько минут. Стоит ли помнить все рифмованные строчки, которые то и дело проскакивают в голове…

Настроение было замечательное. Конечно, едва ли он найдет колесико, но, по крайней мере, сможет честно смотреть на Рыжика: «Так получилось… Я даже ездил туда, но что поделаешь…» Время от времени слева, на другой стороне тракта, неторопливо пробегали назад столбы с синими табличками. Словко заметил по часам: один столб примерно через четыре минуты. Ну, как и рассчитал…

Еще столб… еще… еще…

Конечно, Рыжик «пёрся» не тридцать километров, но… все равно — что он там чувствовал, что думал в ночной чаще…

Столб с числом «32» на левой стороне и «339» на правой был такой же, как все предыдущие. Он не помнил, что именно к нему вчера на рассвете выбрался из леса исцарапанный мальчишка в оранжевом рваном свитере. Вернее, не из леса, а с длинной и высоченной груды сухого валежника. Этот завал тянулся влево и вправо, теряясь в придорожном мелколесье… Столбу невдомек было, почему длинноногий светловолосый пацан в оранжевой рубашке прислонил к нему велосипед, постоял, меряя глазами щетинистую баррикаду и вдруг полез в переплетение шипастых стволов и колючих веток, обдирая икры и колени…

Словко понял сразу: можно сунуться в сушняк лишь слегка, для очистки совести, а можно лазить и калечиться в нем два часа — результат будет один. Нулевой… И все-таки..

Хрустящие сучья ломались под ним, в рот лезла паутина. Иногда в паутине вспыхивали крохотные блестки, и Словко радостно вздрагивал — чудилось на миг, что сверкнуло колесико. Но, конечно, не было колесика. Хотя Словко казалось даже, что он нашел путь, которым пробирался через валежник Рыжик — по множеству провалов и сломанных сучьев.

Нет, если бы даже подогнать бульдозеры и разгрести завалы — сколько шансов, что крошечный Рыжкин талисман вдруг отыщется среди хрустящих, раздавленных гусеницами груд?

Словко наконец выбрался спиной вперед из сушняка, сел в траву рядом с велосипедом, ладонями стер с ног кровяной бисер, обхватил колени. Глянул снизу на завал, снова представил тяжелый желтый бульдозер… И опять что-то сверкнуло белой искрой. Нить паутины?

Словко рванулся из травы. Метрах в двух от земли на суровой нитке висело среди сучьев крохотное оловянное колесико. Серебристое, натертое до блеска о худую Рыжкину грудь. Прямо на виду висело! Как Словко не заметил его раньше?

Он подпрыгнул, дернул нитку, отцепил. Покачал невесомое колесико на ладони. Зачем-то подышал на него, потер о рубашку. Удивился тому, что не очень удивляется случившемуся. Видимо, в глубине души он с самого начала верил: это должно произойти. Да, не было изумления, только теплая такая, ласковая радость. Словко аккуратно затолкал колесико в нагрудный карман под блестящей пуговкой. Повернулся, чтобы шагнуть к велосипеду.

Велосипед держали двое…

Им было лет по шестнадцать. Один — пухлощекий, белобрысый, в широченных бриджах и белой футболке навыпуск. Другой — тонкий, похожий на гимнаста в темном спортивном костюме, скуластый. Разные, а на лицах одинаковое выражение, которое можно передать одним коротким звуком: «Гы-ы…» Это и радость от неожиданной добычи, и удовольствие от предстоящего развлечения. Их собственный велосипед — один на двоих — валялся у края дороги.

— Ну, чё схватили… — сказал Словко, понимая, что все бесполезно.

Толстощекий заулыбался и вправду сказал:

— Гы… — А еще: — Гляди, какой пионерчик. Я думал, они давно повывелись…

— Это скаут, — сказал скуластый очень серьезно. — Скауты, они все добрые. Мальчик разрешит нам покататься на его велике, да? А то мы всё на одном да на одном, я о багажник вся ж… измочалил.

— Не троньте, вам говорят! — крикнул Словко. И думал в это же время, что вариант один. Драться бессмысленно, заколбасят паразиты в один момент. Видно ведь, какие они. Надо подождать, когда схватят велосипед и поедут, чтобы налицо был «состав преступления». Тогда сразу — сигнал Корнеичу: «Мэйдей…» Место происшествия, приметы угонщиков, пускай звонит в милицию. Звонить самому нет смысла, не станут там реагировать на крики мальчишки… А если эти гады пристанут сейчас, чтобы отлупить «скаута» перед угоном (а то и шею свернуть), тогда — кувырок назад и рывком на гребень сухого бурелома. Следом не полезут — себе дороже. (И при всех этих скачущих мыслях все же сидела в Словко радость: «А колечко-то я нашел…»)

— Отцепитесь от велика! — еще раз крикнул Словко и удивился, какой тонкий стал у него голос.

— Нехороший мальчик, — сказал скуластый. — Вас там неправильно воспитывают. Иди сюда, мы объясним, как разговаривать со старшими.

— Гы… — подтвердил его слова толстощекий.

И Словко… пошел. Только по пути поднял из травы метровую толстую палку — легкую, сухую. Потому что бежать прочь вот так, сразу, было тошнее тошного…

Страх, конечно был (ого какой!), но он не мешал четким мыслям, и внутри у Словко разматывался быстрой лентой отсчет: «Толстому — тычком вправо и назад, прямо в рожу. Потом перехват в шестую позицию и с маху „гимнасту“ по рукам. Пока будут выть и ежиться, схватить велик — и на дорогу. Вдвоем на одном не догонят. Да если и один кинется, еще поглядим, кто быстрее…»

Кажется, они что-то поняли.

— Х-хы… — неуверенно выдохнул толстощекий и сделал шаг назад. Это плохо, теперь в один темп двоих не зацепить… Они оттолкнули Словкин велосипед и с двух сторон шагнули к «скауту» (тот, видать, спятил от страха). Теперь самое время было рвать в завал. Но… Словко сделал палкой веерный разворот. Он называется «закрытая роза», как в романе Гюго «Отверженные». «Если скуластому по коленям, а толстого выпадом ниже брюха…»

— Прямо Шаолинь, — заметил скуластый «гимнаст» и хотел перехватить палку. Словко сделал перевод, замахнулся. Толстощекий заржал. Это ржание как ножом обрезал визгливый вскрик тормозов. На обочине рывком встал синий (родной такой!) жигуленок. Длинный парень с пронзительно зелеными глазами толчком выбросил себя из-за передней дверцы. Из-за машины метнулся Кинтель…

В следующий миг скуластый уже подвывал, потому что парень с зелеными глазами умело выкрутил ему руку. Толстощекий корячился в клевере от подаренного Кинтелем пинка. Кинтель сказал:

— Словко, у тебя проблемы?

— Велик мой им понравился, — счастливо выговорил Словко. И опять удивился, что не изумляется чуду — второму за несколько минут. Будто так оно все было предназначено. По закону природы, в которой иногда просыпается справедливость…

— Чё, пошутить нельзя?! — взвыл скуластый, изгибаясь. Зеленоглазый направил его головой в куст шиповника. Рядом стояли уже Корнеич и… вот это да! Сам Сергей Евг… то есть Владимирович Каховский, которого Словко знал в основном по альбомным фото Корнеича, а «наяву» видел только раз, давным-давно.

«Угонщики» на четвереньках добрались до своего велосипеда, рванули на асфальт и с вихляньем, но быстро-быстро поехали от греха подальше. Все проводили их глазами и снова посмотрели на Словко.

«А ведь это Салазкин!» — узнал Словко зеленоглазого парня, друга Кинтеля, который года два-три назад часто бывал в отряде. Вообще-то его звали Саня Денисов, а Салазкиным сперва называл только Кинтель, но потом стали звать так многие.

А Салазкин узнал Словко:

— Не может быть! Это растрепанное существо с исцарапанными ходулями и капитанскими нашивками — барабанщик Словуцкий? Раньше ты был на несколько параметров мельче.

— Отставной барабанщик. Но все равно это я, — с удовольствием признался Словко.

— Поведай нам, отставной барабанщик, какая нелегкая занесла тебя в здешние края и втравила в дорожный конфликт? — задал закономерный вопрос Корнеич.

Словко не стал скрывать ничего. Он таял от ощущения счастливой безопасности, от радостных подарков судьбы. В двух словах рассказал про потерю Рыжика и про то, как решил покатить на поиски. «Надо же было что-то делать, раз обещал…»

— Логичное решение, — серьезно одобрил Каховский. — Одно грустно: шансы для находки микроскопически малы…

— Но ведь нашел же! — объявил Словко. И с тихим ликованьем похлопал себя по карману.

Решено было, что Словкин складной «Кондорито» свернут и уложат на крышу жигуленка, на багажник. А самого капитана Словуцкого «засунут» на заднее сиденье между Сергеем Владимировичем и Салазкиным и так доставят в город. Словко радостно согласился. Но сначала надо было обработать его «исцарапанные ходули». Кинтель сказал, что не хватит никакой аптечки, нужно «народное средство».

— У вас там осталась, по-моему, треть бутылки…

— Непедагогично… — заметил Каховский. Не поймешь, с подковыркой или всерьез.

— На сей раз обойдемся без педагогики, — сказал Корнеич. — Салазкин, достань…

Тот вытащил из машину бутылку «Аксаковской», она была в самом деле полной на треть.

— Сядь, — велел Корнеич. Словко сел в открытой двери машины, вытянул наружу ноги. Корнеич плеснул на ладони, решительно провел ими по Словкиной «ходуле». Капитан Словуцкий мужественно взвыл.

— Зато жив останешься, — пообещал Корнеич и ту же операцию проделал с другой ногой. Словко хотел взвыть снова, но вспомнил, как вчера терпел похожую (хотя и не водкой) «обработку» Рыжик, и сцепил зубы.

— Теперь грузись, — разрешил Корнеич. Оказалось, что Кинтель и Салазкин уже приторочили велосипед к багажнику. Словко забрался на заднее сиденье. Слева сел Салазкин, справа Каховский.

Поехали.

— Откройте все окна, а то дух, как в самой пропойной забегаловке. Гаишники остановят, вот будет им радость, сказал Кинтель.

— Ну, не от водителя же дух, — заметил Каховский.

— Вы, Сергей Владимирович, рассуждаете с академической логикой. Как и положено деятелю науки, — глядя из зеркальца, сказал Кинтель. — А у гаишников логика своя. Известно какая…

— Говорят, на Украине президент собирается разогнать свою ГАИ, — вспомнил Салазкин.

— До Украины далеко… — сказал Кинтель.

Пахнувший клевером воздух врывался в открытые окна, изгонял из машины «антигаишный» дух.

— А куда это вы катались с бутылочкой? Пикник на обочине? — осторожно пошутил капитан Словуцкий.

— Да уж такой пикник, — вздохнул Корнеич. — На Савельевское кладбище ездили. Помянуть родных и друзей…

— Медведевых? — с пониманием сказал Словко.

— Ну да. Сашу и Кузнечика… А у Дани там братишка и мачеха…

— А еще там журналист Иванов, — добавил Каховский. — Капитан Словуцкий про него, наверно, не слыхал…

— Как это не слыхал! — возмутился Словко. — Это который выручал вас, когда вы тридцать лет назад слиняли из пионерского лагеря! Из-за того, что там директор ваше личное письмо прочитал!

— Точнее, тридцать два года назад, — усмехнулся Каховский. — Неужели и правда эту историю не забыли?..

Корнеич слегка обиделся:

— Я же тебе, Серега, говорил! Это один из коренных мифов «Эспады»!

— Горжусь… — покивал Каховский. — Хотя и печалюсь. При поминании, как быстротекучи годы… Где те романтические времена?

— А сейчас такие же времена, — заступился за свою эпоху Словко. — Рыжик вчера вот так же…

— Да, наслышан, — тут же согласился Каховский. — Он, к тому же, и помладше, чем я тогда был, и дорога была не в пример труднее…

— Рыжик — уникальная личность, — сказал Корнеич. — Он с первых дней впаялся в отряд всей душой. Даже непонятно, как мать не сумела в нем это разглядеть…

— Корнеич, он просится ко мне в экипаж, — вспомнил Словко.

— Ну так о чем речь! Все равно очень скоро экипаже придется переформировывать. Мадмуазель Смугина сделала одну командирскую должность вакантной. А ты же знаешь — это как выдернуть костяшку в башне из домино: сразу все сыплется. Недавно составлял ведомость для гонок и увидел, что все экипажи надо перетасовывать. Заранее предвижу, какие вопли будут на совете… Стажеров придется делать полноправными рулевыми. Так что имей ввиду: с Нессоновыми тебе придется расстаться.

— Тогда я возьму Рыжика и Матвея Рязанцева. А еще останется Сережка Гольденбаум… Они с Рыжиком приятели…

— А ты с Рыжиком, видать, тоже? — вдруг спросил Кинтель и глянул из зеркальца с каким-то особым интересом («Может, вспомнил, как они когда-то подружились с Салазкиным?» — мелькнуло у Словко).

— Н-не знаю… — почему-то смутился Словко. — Просто я однажды помог ему… в одном деле… А сегодня вот опять… Но вообще-то я не понимаю, почему он ко мне просится. Мне одно время казалось даже, что он на меня дуется…

— За что?! — удивился Корнеич.

— Да осенью было дело… Он полез в яхту без спасательного жилета, забыл надеть. А я замотанный тогда был, дежурил на пирсе. Ну и рявкнул, как директор школы, и оставил его на берегу на целый час… Он потом долго косился на меня, дня три…

— Бывает, — усмехнулся Корнеич. — В девяносто втором я тоже рявкнул на одного такого разгильдяя и не хотел брать в рейс на Шаман. На шлюпке. Экипаж еле уговорил меня сменить гнев на милость…

— Это было ужасно… — заворочался и смешно запыхтел слева от Словко Салазкин. — Я был такой ранимый ребенок. Мог заболеть от расстройства…

— И вообще все было бы не так, — вмешался Кинтель. — Если бы Салазкин не пошел тогда с нами, мы, скорее всего, не нашли бы бронзового мальчика…

— Вот и скажите мне спасибо, — сделал неожиданный вывод Корнеич.

— Спасибо! — разом отозвались Кинтель и Салазкин. И расхохотались.

Словко вспомнил:

— Игорь Нессонов сочиняет сценарий. И туда вставил бронзового мальчика с фонариком. Кто этот фонарик видит сквозь космос, тот… ну, в общем хороший человек.

Все почему-то замолчали. И Словко даже показалось, что каждый проверяет: видит ли он искрящийся свет? Не снаружи, а внутри себя. Возможно, так и было. Потому что Салазкин вдруг сказал:

— Я видел фонарик… там. Когда сидел в яме у Саида. Вспоминал… Я, кажется, не рассказывал…

Наверно, машина не хотела, чтобы Салазкин говорил о печальном. Вдруг завизжала, заюлила. Кинтель нажал на тормоза. Вылез, глянул на переднее колесо.

— Ну, ясно. Теперь вот уж точно пикник на обочине. Господ пассажиров просим посидеть на травке, буду ставить запаску…

— Помочь? — с готовностью спросил Салазкин.

Кинтель сказал, что лучшая помощь: не путаться под ногами и руками. Салазкин сделал вид, что уж-жасно обиделся и с надутым видом сел под густой березой. Остальные устроились на травке неподалеку.

Словко терпел с полминуты, а потом не удержался:

— Саня, а вы… а ты… как там в яме? Что было с фонариком? — Он поймал неодобрительный взгляд Корнеича, но было уже поздно. Салазкин же отозвался сразу, без неохоты:

— Ну, я уже говорил кое о чем Кинтелю. Когда он меня в госпитале навещал… Было так. Сгребли меня, значит, когда был без сознания, и очнулся я в темноте. Рука перевязанная, не сильно пораненная, лоб тоже… Где я, у кого, совершенно не понять… Раз в день воду дают и кашу вонючую. Иногда с хлебом, иногда так… Ведерко спускают на веревке. Так сказать, «биотуалет»… В яму через щель иногда проблески пробивались, а чаще была сплошная тьма. Вот в этой тьме я… ну, в общем зажигал тот фонарик. Заставлял себя видеть …

— Неужели три месяца в темноте? — глухо спросил Корнеич.

— Изредка вытаскивали на двор. Чтобы проморгался, бороду сбрил. «Раз не мусульманин, зачем тебе борода». Дом там был богатый, кирпичный. Хозяина звали Саид. Красивый такой мужик, на индуса похожий. Лет сорока. По-русски говорил, прямо как москвич. Любил иногда пообещать: «Посидишь немного, а потом все равно голову долой. Ты контрактник, контрактникам один конец». Я говорю: «Да не контрактник я. Срочник, из морпехов…» — «Не ври, — говорит. — По ухваткам видно, что контрактник». А какие у меня ухватки, если еле ногами-руками шевелю…

Ну, как-то все же он понял месяца через три, что я срочник, по призыву. К таким они малость помягче относятся. Мол, подневольные люди… Перевел меня на жительство в сарай, стал давать работу по дому, кормить по-человечески. Только сразу предупредил: вздумаешь бежать — кранты. А куда бежать? Дороги не знаю, дохлый совсем, русских кругом не слыхать. Да и зима уже, а теплой одежды нет. Вот и существовал. Приглядывался, надеялся все же… Ни хозяйка, ни дочки хозяйские ко мне близко не подходили, а Саид иногда в беседы вступал: «Зачем к нам пришел, стрелять начал? Мы тебе чего плохого сделали?» Ну, я прямо как Гринёв перед Пугачевым. Говорю: «Ты же умный человек. Неужели не понимаешь: я присягу давал…» — «А что, — спрашивает, — если присяга, то можно в детей стрелять, в женщин стрелять, в мирных людей стрелять?» — «Это где, — говорю, — я в мирных людей стрелял? Ты видел? Я вообще выстрелить ни разу не успел…» — «Ну да, — спорит он. — А если бы успел, стрелял бы, как Пульман…» — «Какой еще, — говорю я, — Пульман? Пульманы, это товарные вагоны, чтобы зеков возить, они не стреляют…»

Ну, он и рассказал. Был такой армейский капитан по фамилии Пульман. Год назад послали его с группой в пять человек ловить какого-то полевого командира. Сели они у дороги, по ней машина проехала, грузовичок-пикап. Они, видать, остановить не сумели или прозевали и давай палить вслед. Одного мужчину сразу кончили, двоих ранили. Те, кто живой остался, руки подняли: «Мы мирные, мы не боевики, вот документы…» Оказалось, были там, кроме хозяина машины, директор и завуч местной школы, беременная женщина, ее племянник — парнишка лет шестнадцати и старик-пенсионер… Пульман и его люди документы проверили, видят: промашка вышла. «Ну, ладно говорят, издержки военного времени, ошибочка. Забирайте убитого и катите в свой поселок…» Но на всякий случай доложили по рации о случившемся майору, который сидел на командном пункте. А тот: «Вы что, с катушек съехали, да? Всех расстрелять, машину сжечь!» Потому что, вроде бы, есть у спецназа такая установка: свидетелей не оставлять…

Ну, Пульман и его братва надели на стволы глушители и в оставшихся четверых… Да, видать, опыта не хватило, парнишка рванул в заросли. По нему вслед… А потом в погоню — раз велено не оставлять никого. Нашли уже мертвого, ему пуля перебила артерию на бедре… Свалили всех в машину, подожгли… Да, опять же не хватило сноровки, сжечь не сумели. А тут по дороге колонна какая-то, начальство, которое вроде бы из местных жителей, но на нашей стороне… Скрыть уже ничего не удалось…

— Я знаю эту историю, — сказал Каховский, — год назад о ней писали. Был суд. Я читал в интернете приговор. Несколько страниц подробного рассказа, в деталях, как убивали ни в чем не повинных людей, а потом вердикт присяжных: «Но поскольку эти военнослужащие выполняли приказ вышестоящего начальства, считать их невиновными…» Гнусная история…

— Да… — сказал Салазкин и прижался затылком к березовому стволу. — История такая… Этот Саид и давай катить на меня: «А вот если бы тебе отдали приказ, разве бы ты не стал стрелять, а?» — «Нет, — отвечаю, — не стал бы. В мирных и безоружных? Никогда». — «А как же присяга?» — «А что присяга? Нет в ней такого, чтобы выполнять преступные приказы…» Улыбнулся Саид своей тонкой восточной улыбкой и говорит: «Поклянись своим богом, что не стал бы». Мне чего терять, все равно не вру. Перекрестился. «Вот, — говорю, — клянусь…» И даже за крестик под воротом взялся… Этот крестик я, кстати, нашел в яме, нащупал как-то на полу среди мусора. Видать, кто-то из сидевших раньше меня потерял. Цепочка была порвана. Я ее связал ниткой от рубахи, надел на шею… До той поры никогда не молился, не знал даже, верующий я или нет, хотя крестили. А тут стал вспоминать отрывки молитв, которые когда-то слышал случайно. И свои придумывать… Меня этот крестик грел вроде как тот фонарик. И успокаивал. Помогал думать. А думал я в этой яме о тех построениях, про которые мне рассказывал Александр Петрович… Я ведь тогда еще не знал, что его уже нет, разговаривал будто с живым. О хронополе и загадках времени. И… это было вроде как конструирование многомерных фигур в темноте пространства. И в то же время, как музыка… Вспоминались его тетрадки. Александр Петрович почти всегда вручную писал, на компьютере ведь даже таких символов нет, как у него…

— Например, колесико с крылышком, да? — тихо спросил Корнеич.

Салазкин оторвал затылок от березы.

— А ты видел, да? Он тебе тоже показывал?

— Не показывал, а просто оставил тетрадь перед отъездом. На память… Некие доценты потом очень ей интересовались. И тем значком. «Не знаете ли, что это такое?»

Салазкин зло хохотнул (Кинтель быстро оглянулся на него от машины).

— Многие хотели бы знать, что это такое… Непонятно, знал ли до конца сам Медведев… Корнеич, а тетрадка-то где?

— У меня…

— Дашь посмотреть?

— Господи, да совсем отдам! Кроме тебя кому теперь с ней разбираться? Саша тебя, как я понимаю, кой-чему обучил…

— Мало чему… ох, мало… — выговорил Салазкин и постукался затылком о ствол. — Разве что… но это потом…

— Саня, а как вы все-таки выбрались оттуда? — мягко спросил Каховский. — Вас освободили?

— Не сразу, Сергей Владимирович… Я начал готовиться к побегу, нож припрятал в тайнике, сухари… Думал, выберусь на какую-нибудь дорогу, там или наших повстречаю, или выкину какого-нибудь местного из его машины, помчусь куда глаза глядят… А Саид хитрый мужик был, учуял мои планы. Пришел однажды со своим дружком, у того автомат. «Поехали, — говорит, — покажем кое-что». Глаза мне завязали натуго, сверху еще мешок на голову. Затолкали в машину. Ехали с полчаса, потом вытащили меня, повели по камням куда-то вверх. Сдернули мешок и повязку. Говорят: «Смотри, православный…» Я вижу: кругом скалы, мы в расселине. Из каменных щелей торчат три кола. На двух — истлевшие головы в беретах, лиц уже не разобрать. «Вот, — говорит Саид, — тоже хотели бежать… А для тебя вот это место», — и показывает на третий кол, пустой. И опять говорит, дружески так: «У тебя, Саня, один выход. Прими нашу веру, поклянись верности Аллаху, будешь жить…»

Вспомнил я, как молился в яме своему медному крестику, как он грел меня… «Знаешь, — говорю, — Саид, — если я и поклянусь, ты не поверишь. У тебя твой Аллах, у меня мой Спаситель…»

Он оскалился, злорадно так, зубы белые-белые.

«Не спасет тебя твой Спаситель. Разве не понимаешь?»

Дружок его тоже скалится, гладит автомат. И понял я: все равно убьют, хоть сделайся я самым-самым мусульманином. Не оставят в живых русского свидетеля, который видел эти головы… Вцепился в автомат, рванул, кинул через бедро этого Саидова приятеля, и тут меня сзади по голове… Камнем, наверно… Очнулся я опять в яме. Судя по запаху, в той же самой… Сперва удивлялся: почему не кончили там, сразу. Потом понял: бесчувственного неинтересно. Надо, чтобы я все испытал… Стал готовиться. Думаю, как вытащат наверх, брошусь на любого, пусть пристрелят, только бы не ножом… И вдруг застреляли наверху. Потом оказалось, добрались сюда свежие силы ОМОНа, с большой зачисткой. Через какое-то время выволокли меня… Смотрю, лежит посреди двора Саид, глядит в небо пустыми глазами, очередь поперек груди. Рядом — одна из его дочек. Наверно, хотела заслонить отца…

Потом, конечно, всякие вопросы, выяснения. Я понял: повезло мне, что из ямы вытащили, а не повстречали беглого. Доказывай бы, что не перебежчик, не дезертир… А тут героический пленник… Ну и вот. Возили, лечили, потом на гражданку. Подчистую…

Словко слушал и чувствовал себя виноватым: из-за него ведь Салазкин затеял этот разговор. А еще Словко машинально трогал под рубашкой легонький алюминиевый крестик.

Не был Словко настоящим верующим, он себе в этом честно признавался. То есть он понимал, что Бог, конечно, есть, но исполнять все христианские правила было некогда. В церковь не ходил, молитв почти не знал, только «Отче наш» запомнил когда-то. И лишь два года назад читал он про себя эту молитву, когда отца увезли на скорой в хирургию, а потом срочно вырезали желчный пузырь. Отец лежал в реанимации, а Словко шепотом молился в своей постели… Молитва ли помогла, или просто повезло, но с той поры крестик Словко не снимал. На всякий случай…

…— Господа, карета готова, — сообщил от машины Кинтель.

Словко быстро встал и покачнулся: вдруг закружилась голова. Это длилось всего секунду, но Корнеич заметил.

— Что с вами, мой капитан?

Словко виновато заулыбался.

— Наверно, с голоду. Не позавтракал, а потом эта дорога.

Корнеич хлопнул себя по лбу:

— Педагоги!.. Чуть не уморили ребенка! Кинтель, где еда?

Кинтель достал из багажника пакет, в нем был здоровенный кусок рыбного пирога и огурцы. Видать, остались от поминальной закуски.

Словко не обиделся на «ребенка». Такое обращение у старших к младшим случалось в «Эспаде». Оно было не всерьез, а дурашливо-веселое: «Эй, помогите ребенку дотащить весла!.. Поправьте на ребенке ремень, чтоб не болтался…» «Ребенки» хихикали… Хихикнул и Словко, втыкая зубы в мягкий и вкусный пирог (небось Татьяна постаралась с утра). Аж заурчал от голодного удовольствия… И доедал уже в машине, на ходу, подбирал с колен крошки рыбы и теста… Но рассказ Салазкина сидел в нем холодной льдинкой, тревогой непонятно о чем. Вернее, о многом. И в том числе почему-то и о Рыжике.

На базу приехали, когда народу там было совсем мало. Полагалось собраться к четырнадцати ноль-ноль, а часы показывали двенадцать пятьдесят пять. Каховский сразу ушел в рубку, к начальнику моршколы Соломину. Каперангу вообще-то полагалось находиться в кабинете при школе РОСТО, но он предпочитал быть на водной станции. Рядом с маленькими, но все же кораблями.

Рыжика и Нессоновых еще не было, и это почему-то встревожило Словко. Странно даже… Чтобы не волноваться зря, он пошел на мыс, где стояли на кильблоках «марктвены». Белый корпус «Оливера Твиста» был местами обшарпан — успело уже потрепать кораблик в этом сезоне. Левая ванта малость ослабла, Словко неторопясь, старательно, перетянул капроновый талреп. Выкачал губкой лужицу, собравшуюся у резенкиля. Этой же губкой протер палубу, убирая налеты пыли. Похлопал яхту по крышке ахтерпика. «Оливер» благодарно подрагивал тонкими тросами стоячего такелажа. Потом Словко помог Владику Казанцеву закренить на кильблоках «Тимура» и поставить заплату на левой скуле («Тимур» недавно «поцеловался» со старенькой «Миссисипи» Аленки Скляровой). Вкрутили восемь шурупов. Наконец Словко распрямился, стер ветошью с колена желтую шпатлевку, глянул на часы. Было 13.50. Он досадливо оглянулся на ворота. Ага! Оттуда двигались Игорь и Ксеня, а между ними бодро шагал Рыжик — в полной отрядной форме. Как и близнецы.

Он издалека встретился со Словко глазами, побежал. Остановился у кормы «Оливера», заулыбался с нерешительным вопросом в глазах.

— Моя карета оказалась без колес, — вздохнул Словко (и Рыжкины глаза перестали искриться). — Зато… вот… — Он выдернул из кармана за нитку блестящее колесико. — То самое…

Рыжик сразу увидел, что и правда то самое. Заулыбался — сперва нерешительно, а потом прямо засиял. Вцепился в нитку. Вскинул глаза.

— А… откуда? Как это?

— Когда увидел, что карета не годится, решил поехать, поискать у столба. Где ты говорил… Ну, поехал на велике. Смотрю, оно качается на сучке… — как самое простое дело объяснил Словко.

Рыжик тихо и убежденно сказал:

— Но это ведь чудо.

— Да, — согласился Словко. И не выдержал, выдал то, что сидело внутри: — Наверно, потому, что ты хороший человек, Рыжик.

Тот быстро глянул ему в лицо, замигал, начал суетливо связывать порванные концы нитки. Надел ее на шею. Подпрыгнул, сел на корму, закачал изжаленными ногами. Стал смотреть на свои потертые кроссовки. Вдруг спохватился и шумным шепотом выговорил:

— Ой… спасибо, Словко… такое-такое спасибо…

— Да чего там… — Словко сел рядом. — Корнеич сказал, что можешь идти в мой экипаж. Хоть с завтрашнего дня.

— Да? — тихо возликовал Рыжик. Вскинул ноги коленями к подбородку, крутнулся к Словко. — Это значит… уже точно?

— Куда уж точнее… если мы трое решили: ты, я и он…

Рыжик сосредоточенно засопел, задергал концы галстука. Чтобы он успокоился, Словко спросил скучноватым голосом:

— Чем ты сегодня с утра занимался? — И тут же сообразил: — А, знаю! Домой бегал, да?

— Конечно! Форму-то надо было надеть!.. Бабушка обрадовалась, когда узнала, что не буду в лагере. Говорит: «А чего тебе у других людей жить, а не дома?» А еще говорит: «Не такая уж я старая, сегодня сама в киоск за молоком ходила. Управимся вдвоем, зря Роза боится». Это, значит, мама моя… Может, правда?

— Посоветуйся с Корнеичем, — рассудил Словко. — Он ведь теперь за тебя головой отвечает.

— Да, посоветуюсь, — старательно кивнул Рыжик. И вдруг признался шепотом: — А еще я колесо раскрутил. — Оно, наверно, до сих пор вертится, у него же… такая инерция…

— Конечно, вертится, — согласился Словко.

— А еще я бабушку в церковь сводил, — прежним шепотом сказал Рыжик. — То есть в часовню. Это недалеко, у Хлебного моста. Ей там хотелось за кого-то свечку поставить, а соседка сказала, что ей с ней идти некогда… Ну вот… А потом я обратно к Игорю и Ксене. Меня их мама таким обедом накормила, хватит на неделю… — Он тихонько засмеялся и хлопнул себя по животу, которого не было.

Игорь и Ксеня видели, что у Словко и Рыжика свой какой-то разговор, и деликатно стояли в сторонке.

— Идите к Корнеичу, — кликнул их Словко. — Он вас будет сейчас назначать на яхты полноценными командирами. Пришел великий час.

— Ва-а? — не поверила Ксеня и округлила рот.

— Чтоб мне напороться на камни у Шамана! — поклялся Словко.

Близнецы рванули к рубке, где на первой ступеньке трапа сидел Корнеич, окруженный «оранжевым народом».

Рыжик улыбался и гладил мизинцем висевшее поверх рубашки колесико. Словко посмотрел, подумал и спросил:

— Рыжик, а ты в церковь ходил ради бабушки? Или сам ты тоже верующий?

Он растерялся. Заморгал. Потом вдруг насупился:

— Я… да. Тоже. А что?

— Да ничего. Просто я подумал… Верующие ведь обычно крестики носят, а у тебя колесико…

Тогда Рыжик опять заулыбался:

— А здесь тоже крестик. Смотри: вот эти четыре спицы… — Он положил колесико на ладонь. — А эти четыре, как лучи солнца… А все вместе, будто роза ветров на карте…

— В самом деле… Да…

— Эй, Рыжик! — донеслось от рубки. Звал его Корнеич. — Беги сюда! Мама звонит!

Рыжик взметнулся с кормы. И вдруг испуганно замер.

— Да не бойся! — громко сказал Корнеич. — Беги! Все хорошо!

Густые солнечные брызги вертикально взлетали перед «Зюйдом» на метровую высоту. Потом, послушные встречному ветру, летели на носовую палубу, на визжавших от восторга матросов. Рыжик и Сережка, сидевшие на стаксель— и кливер-шкотах были в спасательных жилетах и плавках. Блестели, как фаянсовые коричневые статуэтки в оранжевых безрукавках. Матвей Рязанцев с гика-шкотом в стиснутых кулаках уселся на левом, наветренном борту, выгибался назад, поэтому большинство брызг проносилось над ним, задевало не всегда. До Словко, сидевшего на руле, долетало уже немного, но порой доставалось и ему… А еще доставалось облезлому тряпичному лисенку Берендею (размером с котенка), который смирненько сидел в лужице у швертового колодца. Это был Словкин корабельный талисман. Такие игрушечные зверята водились почти у всех рулевых — лягушата, кролики, обезьяны, мишки. При обычном плавании их привязывали на носу, к штагу. Считалось, что это традиция старинных парусников, которые всегда были украшены носовыми фигурами. Но во время гонок «фигуры» убирались внутрь яхты — чтобы не было лишнего сопротивления воздуха. И вот теперь Берендей безропотно промокал в кокпите, не имея даже удовольствия глядеть на озеро и яхты…

Конечно, пять лет назад, когда строили «Зюйд» и «Норд», проявили некоторое разгильдяйство. «Мягко выражаясь, досадную поспешность», — самокритично говорил Корнеич. Надо было на стыке форштевня и киля вывести плавные округлые изгибы обшивки, как в свое время у «Тремолино». Однако распаривать, выгибать фанеру по хитрым шаблоном — дело долгое. Хотелось спустить кечи в мае, в начале навигации, поэтому решили соединить обшивку днища и бортов «без хитростей», острой гранью. Ходят же с такими обводами «марктвены»!.. Но «марктвены» — одномачтовые бермудские шлюпы — были совсем другими. Они легко взбегали на волну, брызги разлетались по сторонам. А «Зюйд» и «Норд» на крутых курсах, взобравшись на склон волны до половины, утыкались носом в гребень, и гребень этот — с каскадами брызг и пены — летел на бак и в кокпит, на несчастный экипаж, поминавший строителей не по-доброму. В прохладную погоду приходилось натягивать поверх спасательных жилетов непромокаемые куртки с капюшонами. А иногда на крышках форпиков ставили полиэтиленовые отражатели брызг. Но на гонках ставить их — себе дороже: такое встречное сопротивление!

Однако сейчас ни куртки, ни отражатели не были нужны. Два дня назад установилась жаркая погода, около тридцати градусов. При этом дул с норд-веста ровный, без резких порывов и коварных затиханий ветер. Для гонок — условия как по заказу.

И вообще в этот день, шестого июля, все было замечательно! Яхты спустили и перегнали к подветренному пирсу без суеты и гвалта. Ни один человек не опоздал. Ни один блок при подъеме парусов не заело. Никаких неисправностей не обнаружилось. Правда не появился на открытии гонок Феликс Борисович Толкунов (хотя должен был бы), но это никого не опечалило. Аида объяснила, что он «выходит на директора фирмы „Цветмет“, чтобы поскорее изготовили наградные жетоны»…

Жеребьевка прошла без больших споров и волокиты, хотя такое случалось редко. Гонки проводили «с пересадкой», то есть каждый экипаж должен был проходить дистанцию на всех яхтах по очереди (и было еще одно «условное судно», с нулевым номером, то есть когда экипаж сидел на берегу). Вообще-то порядок этот считался устаревшим, в больших гонках его применяли редко. Но в «Эспаде» использовали всегда. Потому что яхты были с разными ходовыми качествами, а когда экипажи менялись, шансы у всех уравнивались…

Восемь барабанщиков лихо сыграли «Стартовый марш», все вскинули руки над беретами (даже Аида воздвигла пухлую ладонь над растрепанной прической). Оранжевый флаг, с белым силуэтом кораблика в верхнем углу и косо летящей чайкой в центре, лихо развернулся у топа мачты. Под гафелем затрепетал другой — синий, с белым прямоугольником. Это был сигнал буквы «П» («папа») и назывался «флаг отхода». Здесь он означал начало гонок.

— Экипажи по яхтам! Всем отход в стартовую зону! — весело завопил Кинтель, поддернул на плече ремень видеокамеры и побежал запускать мотор дежурной лодки. Еще одно дежурное судно — катер морской школы с неутомимым мотористом Федей — уже фырчало у пристани.

Десять яхт заметались на синей взъерошенной воде стартовой зоны, недалеко от берега. Порой в опасной близости друг от друга. («Куда тебя несет, у меня правый галс!» — «А ты пересекаешь курс!» — «Шурка, ты чего завис при таком ветре! Поставь руль прямо и потом уваливай!..»)

Корнеич дважды ударил в сияющий корабельный колокол, висевший на кронштейне мачты, — двухминутная готовность. Сейчас каждому экипажу предстояло рассчитать: как через две минуты оказаться точно у линии старта и пересечь ее сразу после сигнала. Кто-то хитро забегал вдоль этой линии между мысом и сигнальным буйком. Кто-то пошел назад, рассчитывая вовремя скрутить поворот фордевинд и выскочить на дистанцию с разгона. Кого-то унесло далеко правее мыса (видно, что от бестолковости; теперь они не стартуют и через десять минут). Несчастную «Тетю Полли» с экипажем Шурика Завьялова (вот кому вечно не везет на стартах!) прижало к шлюпочному пирсу, не может отвалить, балда… («Ну, вынеси ты стаксель на ветер, а не дергай рулем, как припадочный!»).

Словко все это видел привычным взглядом, прикидывая самый выгодный путь…

Колокол взорвался частым звоном. Большие Ежегодные парусные гонки «Эспады» начались…

При жеребьевке Словко не повезло: выпало идти в первую гонку на кече «Зюйд».

— Возьми из резервного экипажа еще одного человека, — предложил Корнеич. — А то не управитесь. Вон как задувает…

— Управимся, — сказал Словко.

Лишний человек — лишний вес, а веса «Зюйду» и так хватало. Настроение слегка испортилось… Но вся хмурость развеялась, едва отошли от пирса. Синий блеск, натянутая парусина, журчание воды, брызги (пока еще не сильные), вибрация штагов и вант… Ну, прямо музыка души! К этому никогда не привыкнешь, каждый раз — праздник.

Словко не стал сновать в тесноте других яхт, пошел в полветра, оказался в стороне от суеты и толчеи, с разгона сделал поворот носом к ветру, велел Матвею слегка потравить грот и не спеша двинулся к стартовой линии. На полпути снова скрутил оверштаг (матросы не подвели!), чтобы после старта не вертеться а сразу, в бейдевинд левого галса, рвануть на открытую воду.

— Отлично, ребята! — сказал Словко. Сережка с Рыжиком и даже флегматичный Матвей заулыбались. Они понимали: капитан рассчитал точно, через линию проскочат через миг после сигнала.

И тут не повезло!

Наперерез сунулась на «Миссисипи» Аленка Склярова. Еще бы секунда — и треск! Пришлось вильнуть. Он показал перепуганной Скляровой кулак и подумал, что есть все основания подать после окончания дистанции протест.

Но… не будет он подавать протест. Во-первых, Аленка сунулась не по коварному умыслу, а по досадной случайности. Во-вторых, «доблестные флибустьеры Карибского архипелага не воюют с женщинами». К тому же Аленка симпатичная, почти такая же, как Ксеня… Немного жаль, что Ксюха ушла из экипажа, так хорошо было смотреть, когда она, тоненькая, ловкая, откидывалась за наветренный борт, выбирая втугую шкот гудящего стакселя. Но ведь не будешь держать человека на стаксель-шкоте и откренке, когда он уже готовый рулевой…

Аленка не очень помешала, Словко сумел вылететь за линию через две секунды после трезвона, раньше всех. Вернее, рядом с ним выскочил Кирилл Инаков на «Барабанщике», но он был справа, подветренным. Словко обрадованно велел выбрать паруса втугую, сам набил до отказа бизань-шкот и привелся покруче к ветру. Все четыре паруса — кливер, стаксель, грот и бизань — задрожали, трепыхнулись во встречных потоках воздуха. Словко чуть увалился, чтобы не заполоскали… И тут началось!

Гребень встал впереди и слева, вспыхнул грудами кристалликов, обрушил эту сверкающую россыпь на экипаж. Сперва она показалась даже холодной. Рыжик и Сережка заверещали. Матвей, сидевший посреди кокпита, на планшире швертового колодца, зафыркал.

— Будем терпеть, — сказал Словко.

— Ага! — радостно согласился Рыжик.

Много терпения не понадобилось. Оказалось, что вода очень теплая. Ветер, дувший почти навстречу, тоже был теплый. Приносил запахи песчаных отмелей и ласковых луговых трав. Правда, при этом не очень ласково давил на парусину.

— Матвей, давай на борт, — сказал Словко. — откренивай помалу…

Рыжик и Сережка — те сами, без команды перебрались на узкую палубу наветренного борта, зацепились ногами за страховочные ремни. Да и Словко на корме передвинулся левее…

Теперь все шло как надо. Нужный курс, нужный ветер, нужное настроение! «Зюйд» не то что бежал — мчался!.. Может, если смотреть со стороны, то не очень уж мчался, но здесь, при взлетах встречных гребней, казалось, что скорость, как у клипера. Его корпус то взлетал, то пробивал каскады брызг, будто фанерный ящик на буксире у быстрого катера…

Жаль только, что не было равного соперника, с которым хорошо бы сравнить себя. Второму кечу не успели отремонтировать пробитое днище, потому что постоянного рулевого на «Норде» не было, лишь сменные командиры из приходивших в гости ветеранов. Недавно самый старший из капитанов (то есть уже флаг-капитан), Равиль Сегаев, уступил своего «Тома Кенти» Игорю Нессонову и сказал, что возьмет беспризорного «Нордика» под свою опеку. И даже набрал экипаж из добровольцев. Но во время гонок было не до ремонта (поэтому и вышло, что одиннадцатый экипаж — резервный).

Так вот и получилось, что среди стартовавших «марктвенов» с двумя парусами оказался одно судно двухмачтовое судно, несущее четыре паруса.

«А ведь можно поставить пятый!» — сообразил Словко.

У него не было в этом деле большого опыта, на кечах он ходил редко, да и матросов сейчас оказалось меньше нормы. Но азарт гонок добавлял сил. Тем более, что чуть позади неотрывно шел на «Барабанщике» Кирилл Инаков. Не догонял, но и никак не отставал! Красный корпус «Барабанщика» выпрыгивал на волны, как морковка, которую дергали за нитку.

Словко задал бизань-шкот на утку. Сдвинулся еще левее, открутил барашки на крышке ахтерпика. «А там ли апсель?» Ура, вспомогательный парус был на месте! Словко выбросил белый сверток в кокпит, приладил крышку на место (а то зальет, чего доброго!).

— Матвей, дай гика-шкот. Разверни апсель, будем ставить… Ребята, откренивайте пока изо всех сил! — (Те рады стараться.)

На лице Матвея мелькнуло сомнение («А вот как булькнемся…»), но сделал он все правильно. Освободил на парусе углы, галсовый зацепил за гак на задней стороне швертового колодца, к фаловому протянул от бизани капроновый трос…

— Словко, а тут кренгельс порван!

— Тысяча дохлых медуз!.. — Словко оглянулся на Инакова. Тот, на «Барабанщике», прыгал по гребням в пяти метрах за кормой. Именно он, Кирилл, был постоянным командиром «Зюйда», и Словко крикнул ему с немалой язвительностью:

— У вас, капитан, фаловый кренгельс на апселе оборван! Это свинство!

Кирилл не стал оправдываться:

— Матросам головы оторву!.. Словко, извини!

Словко сразу отмяк:

— Да ладно, не отрывай!.. — А Матвею велел: — На углу завяжи парусину кукишем. Вокруг него фалом сделай два шлага, потом прямой узел. И поднимай…

Матвей, он хотя порой и увалень, но дело знает. И понимает все с двух слов. Завязал как надо. Заранее задал на бортовой переборке апсель-шкот, потянул фал. Блестящий белый треугольник затрепетал и упруго встал между грот-мачтой и бизанью. Летящие брызги обрадованно забарабанили по тугому лавсану.

Кинтель, близко подошедший на своей моторке, снял всю операцию с апселем видеокамерой.

— Отлично! — Словко вернул Матвею гика-шкот и опять оглянулся на Кирилла. Тот показал большой палец и скомандовал экипажу поворот. Он, Инаков, лучше всех знал свойства своего «Зюйда» и понимал: когда тот под апселем да с легоньким экипажем, состязаться с ним бесполезно.

А Словко решил не делать лишних поворотов. Если так отлично стоят паруса, лучше не мудрить…

— Куда этого героя понесло? — сказал каперанг Соломин, глядя в бинокль. — Он что, собрался на другой берег?

— Это Словко, — отозвался Корнеич. — На той посудине, да еще с апселем, идти в лавировку дело хлопотное. Вот и решил, наверно, добраться до поворотного буя всего двумя галсами… — Он смотрел в укрепленную на треноге трубу.

Оба они стояли в рубке, наблюдали за гонкой сквозь широкие окна с поднятыми стеклами. Впереди, за полутора милями синей воды тянулся другой берег. На нем справа — прокатный цех завода «Металлист», левее — дачные коттеджи, бегущая за тополями электричка и совсем далекие, похожие на белые утесы корпуса поселка Сортировка. А над всем этим пейзажем — кучевые желтоватые облака…

Зыбь на воде казалась в поле оптических приборов неподвижной. Почти неподвижными (если не приглядываться) выглядели и яхты. Лишь искрящаяся пена отлетала от бортов да трепетали на задних шкаторинах треугольных гротов пестрые флюгарки…

В рубке был еще и начальник водной станции Степан Геннадьевич Поморцев. Этакий боцманского вида мужчина в тельняшке, с усами и в парусиновой чеплашке на обширной лысине. Он смотрел на воду без всякой оптики, а больше поглядывал на барометр.

— Раскидало ребят по всей акватории, — заметил он. — А скоро может свистануть…

— Через пятнадцать минут все соберутся у левого буйка, — успокоил Каперанга и начальника станции (и, видимо, себя) Корнеич.

— Даня, а тебе не бывает страшно, когда в крепкий ветер столько ребят на воде? — вдруг спросил Каперанг.

Корнеич даже не удивился. Пожал плечами:

— Что значит «не бывает»? Мне всегда страшно. Я живу с этим двадцать лет, привык уже… как к протезу… А тебе что, не было страшно там, среди субмарин? За тех, кто у тебя под командой?

Каперанг не ответил.

— С чего это ты полез в психологию? — недовольно спросил Корнеич. — Это Аидина сфера…

— Да так, — неохотно откликнулся Соломин. — Недавно слышал в «Новостях». Два офицера и шестеро питерских курсантов кильнулись на яле в Финском заливе. При свежем ветре. Шестеро погибли. Странно даже: что они, без спасательных жилетов были?

— Тьфу на тебя! — дернул головой Корнеич, не отрываясь от окуляра. — Нашел время для таких разговоров… Я слышал, конечно, только чего ты об этом не вовремя…

— Сам не знаю. Извини… А этот обормот Словко все же зарывается.

— Он же не питерский курсант, знает свое дело… Ага, вот и убрал апсель. Повернул…

— Вы, мужики, зря не переживайте, — подал голос Поморцев. На воде два мотора. Ежели что, они враз…

— Да, вот вам и «ежели что»! — Корнеич в сердцах ударил кулаками по бедрам. — «Хоббит» улегся. Владька Казанцев…

В самом деле, яхта с черным корпусом лежала парусом на воде. Вокруг плавали четверо. К ним уже мчалась моторка Кинтеля.

— Лишь бы мачта не пошла вниз, — нервно сказал Корнеич. — Воткнется в дно, будет хлопот на целый час…

Но мачта не воткнулась, и помощь моторки не понадобилась. Видно было, как Владька взметнулся из воды на красное крыло шверта, потанцевал на нем, ухватившись за борт. «Хоббит» нехотя оторвал паруса от воды, пошел мачтой вверх, все быстрее, быстрее. Запрыгал на волнах, полоща мокрым гротом. Владька перекинул тощее тело в кокпит, выдернул из воды одного матроса, два других забрались сами… «Хоббит» взял ветер и побежал как ни в чем не бывало.

— Молодцы, — с облегчением сказал Каперанг. — Чувствуется школа…

— Да ни фига она не чувствуется! — бросил в ответ Корнеич. — Паршивая школа! Кой-какая практика есть, но одной практики мало. Нужно же учить всему заранее, еще на суше, в классе, давать теорию… А какая теория, когда Кинтель замотан, я в разгонах, старшие ребята завалены уроками, а у мадам Толкуновой на уме одно: «Выработка способностей к позитивной корреляции у детских индивидуумов в условиях возникновения некоммуникабельности внутри спонтанно сложившегося социума»… Вон, опять охмуряет ребят на берегу…

Видно было, как Аида Матвеевна со взлохмаченными ветром волосами, что-то объясняла собравшемуся на пирсе «нулевому» экипажу. Делала плавные жесты. Возможно внушала, что его «нулевая» сущность не есть повод для фрустрации, каковую следует психологическим усилием поменять на необходимую для успеха толерантность…

— Лучше бы напомнила, как рыбацкий штык вязать при швартовке, — устало сказал Корнеич.

Каперанг опустил бинокль.

— Знаешь, Даня, я так и не уяснил толком: как эти супруги возникли в ваших территориальных водах??

— Ну, я же рассказывал. Подарок Московкина. Я был в чудовищном цейтноте, в разгонах, «Эспада» трещала, он и решил по доброте душевной подкинуть опытных помощников… Потом оказалось, что уже и не помощников, а…

— Узурпаторов?

— Господи, Митенька! Да если бы все так просто! Они ведь действительно в то время спасли отряд! И сейчас делают массу полезного. Они вытянули флотилию в передовые детские организации области! Они добывают деньги, организуют поездки, лагерь. Освободили меня от массы забот…

— Но… — проницательно, — сказал Соломин.

— Дима… У ребят есть меткое выражение: «Видеть фонарик…» Толкуновы не видят…

— И здесь уже все бесполезно, да?..

— Боюсь, что да. Они не понимают сущности «Эспады». Не понимают ее упрямства. Того, с которым отряд выживал, когда не было крыши и когда оставались несколько капитанов и оранжевый флаг…

— Да, как мы выжили в семьдесят четвертом…

— И потом еще не раз… И в восьмидесятых, и в девяносто втором, когда сгорел дом, который пытался спасти от разгрома Кинтель…

— Я слышал, что в восьмидесятых крепко помог Олег…

— Да, Московкин явился, как спасение… Тогда в Красном Береге сменилось интернатское начальство, Олега поперли за его «педагогику сотрудничества», он и вернулся сюда, к своей старшей сестре, своего-то угла нигде не было… Саша Медведев тут рвался между своей математикой и «Эспадой», я валялся в госпитале после Афгана, Олег и перехватил штурвал привычной рукой. Хотя в парусном деле был не очень, фехтовальщик же…

— А почему он потом ушел? Чего они не поделили с Медведевым?

— Ты не думай, не было никаких конфликтов. Только… два капитана на одном мостике, это… сам понимаешь. А тут в Октябрьском ушла на пенсию директриса детдома. Начальство слышала про идеи и заслуги, про артековский опыт «уважаемого Олега Петровича», ну и вот… Для него это было очень удачно: там и квартира, и зарплата приличная, и дело знакомое… Что ни говори, а он ведь к интернатам привык все же больше, чем к отрядам вроде нашего. Там дети круглые сутки при нем, на глазах. Вроде как его собственные. Даже и Артеке было похоже… А у нас-то совсем другое. Ребята — из семей. Приходят на два три часа, да и то не каждый день. И никаких тебе отбоев и подъемов, никаких… извини уж, военный человек, но никаких казарменных порядков…

— Извиняю… — хмыкнул Соломин. — А что, Олег так и не женился?

— Да что ты! Два раза! Сперва в Красном береге, но очень неудачно… А потом уже здесь. Жена работает в Октябрьском, в библиотеке. Взрослый сын, студент в Перми…

— Трехтомная сага. «Люди и судьбы», — почему-то с печалью сказал Соломин.

— Оно так… А Толкуновы, что ж… они в чем-то прямо герои. По своему фанатики этой работы… Но знаешь, я почему-то не доверяю фанатикам. По крайней мере таким, кто ради других детей бросает своих собственных.

— Это как? — напряженно сказал Каперанг.

— Их собственные дети, дочь и сын, почему то постоянно живут в Калуге, у деда с бабушкой. А папа и мама по уши в своей научной и педагогической работе. Готовят диссертации кстати… Впрочем, я, кажется, занялся сплетнями…

— Мне так не кажется, — суховато сказал Каперанг. — По-моему, ты о наболевшем… Кстати, Аида Матвеевна заводила с тобой разговор о яхтах?

— Н-нет… Что за разговор?

— Ну, тогда и я… вынужден посплетничать… Позавчера она вдруг посетила меня в моем кабинете, в школе. Официально так. «Дмитрий Олегович, могу я попросить у вас регистрационные документы на все наши суда?» Я даже заморгал. «С какой стати у меня? Они должны быть у Дани. То есть у Вострецова. Он их сам всегда регистрировал в навигационной инспекции. Почему вы не спросите у него?» — «Но видите ли, — говорит она, — Даниил Корнеевич не занимает никакой штатной должности, а здесь такая официальная ситуация. Объединение „Солнечный круг“ ведет переучет собственности всех подведомственных ему детских клубов. То, что еще не внесено в список, теперь должно быть включено в реестр и оприходовано…»

— Й-ясно, — выговорил Корнеич и опять склонился к трубе. — Еще один финт. Чиновникам понадобился наш флот…

— Я ей говорю: «При чем здесь „Солнечный круг“. Яхты всегда были исключительно собственностью „Эспады“. Это фактически. А формально они, по-моему, записаны на частных лиц. На самого Вострецова, на Рафалова, на нескольких родителей. Так было проще, пока флотилия не имела официального статуса…» Она мне: «Но ведь сейчас такой статус есть!» — «Очень рад, — говорю, — что есть, Аида Матвеевна. Однако все эти вопросы надо решать с Вострецовым и другими флагманами флотилии…»

Корнеич сказал, продолжая смотреть в трубу:

— Фиг ей… Глянь-ка, а Словутский ведь первым вырезается к буйку. Я же говорил…

Словко пришел первым не только к обоим поворотным буйкам, но и к линии старта-финиша. Но это было еще не все! Дистанция-то не просто треугольная, а с «колбасой». Пришлось выпиливать против ветра к буйку номер два, а затем уже, раскинув пруса бабочкой, спешить в фордевинд к финишу. Лисенка Берендея теперь приторочили к штагу. Он уже не мешал, а наоборот — создавал при попутном ветре дополнительную парусность.

Кирилл Инаков так и не догнал «Зюйд», отстал на полтора корпуса. На пирсе он хлопнул Словко ладонью о ладонь.

— Вот что значит ходить под пятью парусами! Поздравляю… Давай апсель, сейчас заставлю головотяпов пришивать что надо…

«Вообще-то первый головотяп — командир», — хмыкнул про себя Словко, но не сказал, конечно. Инаков это и так знал.

Словко собрал вокруг себя троих матросов, обнял сразу всех за мокрые плечи:

— Люди, мы с вами молодцы. Давайте так же дальше…

Дальше, однако, не получилось «так же».

На своем родном «Оливере Твисте» Словко занял только третье место. Первым пришел теперь Кирилл, на «Гавроше». А вторым… второй то есть — Ксения Нессонова. На старенькой «Тете Полли». Так хитро выкрутилась, обошла нескольких рулевых, которые столкнулись у второго буйка, и спокойненько финишировала сразу за Инаковым.

— Вот и учи вас на свою голову, — пробурчал Словко с дурашливой досадой, когда сошлись на пирсе. Ксеня изобразила провинившуюся первоклассницу:

— Я больше не буду…

Дистанции были рассчитаны так, что при среднем ветре должны были занимать около часа. Однако сегодня дуло покрепче, поэтому даже самые отстающие укладывались минут в сорок пять. И до обеда флотилия успела провести четыре гонки. У Словко были первое, третье, четвертое и второе места. В общем зачете он пока «болтался» где-то между вторым и третьим местами. Но, конечно, все еще было впереди.

— Давайте пятую дистанцию! — требовали энтузиасты. — Успеем, пока дежурные мотаются с термосами. — Смотрите, как здорово дует!

Но Корнеич, глянув опытным глазом на облака и на воду, сказал, что дует, пожалуй, «чересчур здорово».

— А скоро перестанет, — добавил подошедший Степан Геннадьевич. — На несколько минут. Затем ка-ак плюнет! Причем с другой стороны… Гляньте сами… — И дернул головой, показал высоко в небо. Там происходило торжественное передвижение облачных масс. Причем облака не приходили со стороны, а как бы рождались прямо из воздуха, густели и выстраивались в фигурные нагромождения.

Корнеич взял мегафон:

— Внимание, все экипажи! Не гоночные, а постоянные! Быстро перегнать суда в лагуну! Швартовать бортами к шинам, накрепко! Убрать паруса, закрепить гики! Скоро будет трепка!

Такие команды не надо отдавать дважды. Яхты одна за другой отскакивали от пирса, как мячики, и, крутнувшись на зыби, мчали, в тихую, огороженную бетонным молом бухточку, которая называлась «лагуна». Здесь матросы их крепили к развешенным на дощатых причалах шинам — носовыми и кормовыми швартовами.

Ветер неожиданно стих — как отрезало. Опоздавшие яхты с повисшими парусами спеши в лагуну на гребках. Озеро в минуту успокоилось, отразило темнеющие облачные груды. Синие краски сменились желтовато-серыми, резко запахло сырым песком и старыми досками причалов. Облака сдвинулись еще плотнее, в них появился лиловый цвет. По лиловому беззвучно проскочила огненная жилка. Прямо над головами заклубился темный мохнатый ком размером с планету. Из него за шиворот Словко упала большая капля…

Неторопливыми чугунными шарами прокатился по тишине гром.

— Народ, пошли по укрытиям! — скомандовал Корнеич.

У каждого экипажа были привычные места на случай непогоды. И сразу все разбежались — кто в дощатый ангар, где зимой хранились яхты, кто в железный шлюпочный эллинг, кто в штабной домик станции…

— Пойду к машине, — сказал Корнеичу Кинтель. — Пора думать о желудках…

Подошел Каперанг.

— Даня, меня вызывают в школу, туда явились какие-то представители военного округа. Чую, что не за хорошим… Держитесь тут…

— Не волнуйся. Аиду, если появится опять, гони. Феликса тоже. Я сам разберусь.

Они пожали руки, Каперанг пошел к своей зеленой «девятке».

Словко на причале последний раз проверил швартовы «Оливера», окликнул матросов:

— Давайте в ангар, ребята! Сейчас польет! Одежду не забудьте, а то вымокнет!

Матвей, Сережка и Рыжик подскочили к нему. Рыжик — с прижатым к жилету свертком одежды и лисенком.

— Словко, я возьму Берендея с собой, а то совсем промокнет!

— Правильно!.. Ну, бежим!

Капли уже часто стучали по доскам и бетону. Подгоняя ребят, покатился над берегом нарастающий раскат. Несколько раз вспыхнули под тучами трескучие белые звезды. Рванулся ветер, прижал на берегах вербы и рябины, и сразу хлестнули струи.

Словко и его экипаж влетели в ангар, когда там укрылись уже больше десятка ребят. Были здесь Кирилл с его «головотяпами» (Глебкой Вахрамеевым, Валеркой Юдиным и Павликом Штерном), Нессоновы с их матросами. Следом, отфыркиваясь, вошли Корнеич и начальник станции Поморцев.

— Вовремя скрутились, — весело сказал Степан Геннадьевич.

— Только все же подмокли малость… Ну-ка… — Корнеич дотянулся до высокой полки, достал два свертка с ветхими парусами. — Люди, вытирайтесь и укутывайтесь, чтобы не продрогнуть…

Двух стакселей хватило для вытирания, двух больших гротов — чтобы накрыться всем. Уселись на рундуки с запасными деталями, на лежавшие у стены старые мачты, прижались друг к другу горячими локтями и плечами, парусина обняла всех пыльным шуршащим уютом…

А в широкие открытые двери видно было, как беснуется, вспыхивает, ревет ветром и ливнем гроза. Над озером, над кустами и травами проносились белесые водяные смерчи. Над растущими у лагуны кленами дергались и метались верхушки мачт…

— А Кинтель и Равиль поехали с термосами в столовую, — дернув плечами, сообщил Сережка Гольденбаум.

— Ну и прекрасно. В машине ведь, не промокнут, — сказал Корнеич. Он сидел на ящике, отдельно от всех, в тельняшке и в пробковом жилете, который натянул, видимо, для тепла. Встряхивал промокшую штурманскую куртку. В сторонке устроился и Степан Геннадьевич, попыхивал сигаретой.

— А если машину смоет с дороги? — спросила Ксеня.

— Давайте без дамской паники, — предупредил Игорь.

— Бе-е… — отозвалась Ксеня, и было ясно, что она всунула язык. В ответ на это вспыхнуло и грянуло так, что все съежились. Игорь назидательно сказал:

— Видишь, как дразниться…

Рыжик устроился слева от Словко, теплый, твердый и костлявый. Иногда вздрагивал — видимо, боялся грозы. (Да если честно, то многие побаивались, чего уж там.) Порой он возил по голой груди ладошкой, и Словко понимал: трогает колесико. А время от времени Рыжик нащупывал лисенка Берендея (может, гладил?).

— Высади его наружу, он же мокрый, — посоветовал Словко.

— Не… у меня на коленях он скорее высохнет… — И вздрогнул опять.

Неожиданно возникла в дверях закутанная в полиэтилен Аида.

— Ох какая стихия!.. Ребята, главное сохранять уравновешенное состояние, и тогда…

— Аида Матвеевна, вы ведь по распорядку должны быть в домике, — сказал Корнеич. И подумал: «Уж не решила ли завести сейчас разговор о яхтах? Это притянет все молнии…» Но Аида освободила из-под капюшона мокрые пряди, присела на свободный ящик и сообщила:

— У меня дело к Игорю Нессонову. Он обещал написать сценарий. Осталось не так уж много времени до съемок…

Игорь, видимо, решил в момент сжечь все мосты.

— Аида Матвеевна, у меня не выходит! Хоть убейте.

— Но ты же обещал! — (А сверху по железной крыше — негодующий рев ливневых струй).

— Я старался! Но получается не короткий план, а длиннющая история! Что делать, если короткие я не умею!

— Да, он старался, — заступилась за брата Ксеня. — Но вышел не сценарий, а роман.

— Можно узнать, о чем? Вдруг это все-таки удастся снять? Главное, чтобы ощущалась психологическая достоверность.

— Она ощущается, — дернуло за язык Словко. — Но снять не получится. Технически невыполнимо.

(И сразу же запрыгало в голове:

И тут же рядом со стишатами выпрыгнула идея:

— Игорь, а ты расскажи сейчас! Ты же обещал продолжение!.. Все послушают, И Аида Матвеевна убедится, что ты старался изо всех сил, но ты не сценарист, а это… прямо брат Стругацкий…

— Ну вас! Нашли время, — огрызнулся «брат Стругацкий».

Но со всех сторон послышалось, что для интересной истории — самое время и что, пока гроза, делать все рано больше нечего.

— Я ведь рассказывал уже начало, — стал сдаваться Игорь. — Теперь все по новой, что ли? Многие не слышали…

— Ты расскажи начало в двух словах, — посоветовал Словко. А дальше — подробно…

— Только давайте двери закроем, — жалобно попросила Ксеня. — А то жуть такая… И надо свет включить, здесь ведь есть лампа…

— Лампа есть, а света нет, — сообщил Степан Геннадьевич. — Отключили энергию.

— Видать, из-за грозы, — сказал Корнеич.

— Не из-за грозы. Еще в полдень отключили, непонятно почему… Давайте сделаем так… — Начальник станции прикрыл широкие створки, но оставил большую щель, не давая сгуститься полной темноте. Сам присел у этой щели, чтобы вытягивало сигаретный дым.

Из-под соседнего паруса раздалась звонкая просьба рыжего «Мастера и Маргариты»:

— Игорь, ты начинай скорее, а то гроза кончится и мы ничего не узнаем…

Когда столько людей ждет, упираться неудобно. Да и зачем?

— Ладно… Ну, значит так… На планете Дзымба жили были ребята. Дружная компания. Среди них принцесса Прошка. Она ничуть не хвасталась, что принцесса, а была такая же, как все… Однажды на краю парка они откопали старинный космический корабль, забрались внутрь и поняли, что это большой Ковчег, про который знали из легенд. На нем в древние времена люди расселялись по разным планетам, а потом забросили его и забыли… Ну вот, ребята малость разобрались, что к чему, и старший, его звали Титим, нажал кнопку взлета…

Ковчег был откопан лишь наполовину. Но он растолкал землю и стал подниматься…

Но не думайте, что ребята сразу пустились в дальний полет. Хватило ума быть осторожными…

Да, у ребят на Дзымбе хватило ума не кидаться в дальние полеты очертя голову. Титим для начала подержал Ковчег в двух метрах над поверхностью планеты. Потом попробовал, как этот звездный корабль движется туда-сюда. И наконец осторожно опустил его на прежнее место.

— Получается… — прошептал он.

— Ага… — сказал Гига.

— Хочешь попробовать? — спросил Титим.

— Ага… — опять сказал Гига (с легким белилиндовским акцентом). И Титим уступил ему место у пульта. И маленький фонарщик Гига с планеты Белилинда тоже попробовал управлять Ковчегом. И у него тоже получилось. Он, как и Титим, опустил Ковчег в раскопанную яму (как в укрытие). И посмотрел на Титима. А тот на Гигу… И с той минуты они стали друзьями.

Казалось бы, такие мальчишки должны завидовать друг другу и всячески соперничать между собой. Потому что одинаково умные и одинаково… ну, в общем, заглядываются на Прошку. Но так случилось бы на Земле. А в звездной системе Примуса ребята были немного не такие. Во-первых, они старались не хитрить друг перед другом. Во-вторых, если уж начинали дружить, то сразу накрепко и без всяких задних мыслей…

Оба они поняли, что одинаково отвечают за Ковчег. Больше других. Потому что остальные были помладше, ну и… не бестолковые, конечно, однако не такие понимающие в технике…

Все договорились, что в первый большой полет отправятся ночью. Чтобы взрослые не заметили, как стартует Ковчег. А то подымут шум и тогда уж не полетаешь! Отобрать Ковчег, конечно, не могли, на Дзымбе все знали закон: если кто-то что-то нашел, значит он и есть собственник. Но могли начать выпрашивать — для музея, для изучения… А главное — наверняка запретили бы летать. И здесь уж другой закон: если мама с папой что-то не разрешают, фиг поспоришь… И ребята пообещали друг другу никому про свою «ковчеговую» тайну не рассказывать.

…Ну и вот, в первую же ночь они удрали из дома (Прошке было, конечно, труднее всех), собрались на Большом Волдыре и взлетели в межпланетное пространство.

Тут надо сразу сказать, что у Ковчега было удивительное свойство. Он не признавал ни расстояний, ни обычного течения времени. Мог хоть сто парсеков покрыть за несколько минут. Главное было — вовремя затормозить. Но это, если в Ковчеге откажет автоматика. А она не отказывала.

Все было просто. Нужно было включить на экране звездную карту, указать курсором то место, куда хочешь лететь — и поехали!.. Но можно было летать и помедленнее, чтобы просто любоваться созвездиями. Первый раз так и сделали…

И тогда всех коснулось таинственное дыхание Бесконечного Космоса…

Игорь сказал именно эти слова: «…таинственное дыхание Бесконечного Космоса».

И тогда Словко подумал про Игоря: «Я же о нем ничего не знаю…»

В самом деле, столько рядом, целый год в одном экипаже и, если не друзья, то уж по крайней мере добрые приятели, а… «Да, что я знаю про него? О чем он мечтает, каких радостей хочет, чего боится, кем думает стать?.. У него вон, оказывается, в душе целые звездные миры… А что я знаю про других? Про того же Рыжика с его большим колесом и маленьким колесиком?.. Или что-то все-таки знаю? Или просто догадываюсь?.. Если бы люди больше знали друг о друге, жить было бы в сто раз легче…»

А Игорь продолжал рассказывать. Он уже совсем не стеснялся, не сбивался, говорил отчетливо, и шум грозы не мешал слушателям.

Потом, гораздо позже, Словко прочитает эту историю в альманахе «Лиловая клякса» — со всеми деталями, красками и подробностями. Да и «устный вариант» он услышит не сразу, не только здесь, а в разные дни. Но ему потом всегда будет казаться, что всю эту повесть о ребячьих планетах и Ковчеге он узнал именно в дощатом ангаре, когда по железной крыше неутомимо лупил грозовой июльский ливень. И когда рядом тихонько дышал и осторожно возился Рыжик, стараясь поудобнее устроить на коленях мокрого лисенка Берендея…

Игорь говорил о том, как ребята прилетели наконец на планету Дракуэль.

…Но сначала о самой планете.

Там росли густые теплые травы, они цвели множеством разных цветов. Были там рощи и леса, было даже небольшое море, был горный хребет выстой с восьмиэтажный дом, но основную поверхность Дракуэли покрывали луга. Водилось в лесах и травах множество мелких птиц и животных, а хищников там не было.

Главными жителями лугов были дракозы…

— Драконы? — конечно же переспросил кто-то из внимательных слушателей.

— Ну вот, сразу «драконы». Я же сказал — «дра-козы». Помесь небольших травоядных драконов и диких коз. Очень мирные животные, ласковые даже. Они совсем как обычные козы с длинной белой шерстью, но еще у них есть перепончатые крылья. Дракозы живут небольшими стадами. Они то пасутся в травах, то летают над цветами, как… ну, эти… птеродактили… И у них очень вкусное, питательное молоко. Даже слегка волшебное…

А представитель человеческой расы был на Дракуэли только один. То есть одна. Очень пожилая дама по имени Сирротина Маркеловна Эскалоп. (Имейте в виду: «Сир-ротина», с двумя «р»). Она вовсе не тяготилась одиночеством, хотя иногда и жаловалась дракозам «сирротское» существование. На Дракуэль она попала в очень давние годы, и как это случилось, рассказывать, пожалуй не надо. Дело было связано с любовной историей и сердечной драмой. Распространяться о таких делах не стоит — получится вроде сплетни…

Целыми днями Сирротина Маркеловна сидела под соломенным навесом в просторном каменном кресле и размышляла о смысле жизни. Не своей, а вообще… По вечерам к ней прибегала дракоза Туся, Сирротина Меркурьвна доила ее и потом пила молоко из большой эмалированной миски. Молоко служило просто лакомством, потому что можно было обходиться совсем без пищи: энергию организму давали на Дракуэли живительные лучи звезды Примус…

У Туси был детеныш, маленький говорящий дракозленок Гриша. Он любил Сирротину Маркеловну, но огорчался, что она редко подымается с кресла и совсем не любит бегать и скакать среди скал. Спрашивал: отчего это?

Сирротина Маркеловна поправляла на темени седой узел прически, попрочнее надевала очки без стекол (они были просто для солидности) и терпеливо разъясняла резвому Грише:

— Голубчик, я занимаюсь философией. А философы — люди солидные, им прыгать и кувыркаться не к лицу.

Гриша (кувыркнувшись через голову с чуть заметными рожками) спрашивал, что такое философия.

Сирротина Маркеловна разъясняла, что это очень важная наука. Она возникла в бесконечно давние века на легендарной планете Земля. Там ее придумали люди, которые именовались «гревние дреки». («Да не древние греки, а именно гревние дреки, так их называла Сирротина, я-то причем…») Об этих «дреках» сведений почти не сохранилось. Но похоже, что они, несмотря на склонность к философии, не отличались мудростью. Известно, что ими однажды был зачем-то построен громадный деревянный дра-конь, который назывался «троячный». Из этого можно сделать вывод, что в школьные годы все они были троечниками…

Случалось, что Сирротине Маркеловне все же надоедали философские мысли и каменное кресло. К тому же требовалась подзарядка от лучей Примуса. Тогда она бродила по Дракуэли, собирала букеты и мурлыкала под нос любимый старинный романс: «Белой какации гроздья пушистые…» («Именно какации, так ей запомнилось с прежних времен. Грише она объясняла, что „какация“ — это бахрома с белыми шариками, которой украшались пушистые платки во времена ее, Сирротины, молодости».)

У подножья горного хребта виднелись каменные развалины. Сирротина Маркеловна была уверена, что это остатки храма какой-то исчезнувшей цивилизации. Дама-философ разгребала тростью осколки ракушечника. Ей казалось, что здесь можно отыскать древнюю глиняную чашу с таинственной надписью. И если налить в эту чашу волшебное дракозье молоко, а потом заглянуть туда, как в зеркало, откроется смысл жизни… Но чаша не находилась. Сирротина Маркеловна, продолжая мурлыкать про «какацию», возвращалась под навес. Торопиться ей было некуда…

Первый раз ребята с Дзымбы прилетели на Дракуэль через неделю после того, как откопали Ковчег. И потом бывали здесь часто. С дракозами они быстро подружились, а про Сирротину Маркеловну долго ничего не знали. Ковчег всегда опускался на северном полушарии, а Сирротина жила на южном и в дальние края забредала не часто.

Ребята здесь отыскали ровное поле с низкой и мягкой травкой — ну, прямо как на стадионе. А по краям поля висели на сучьях готовые мячи. Дело в том, что здесь росли удивительные деревья — с хитро изогнутыми стволами, с большими, как сковородки листьями и громадными, как арбуз, плодами. У этих «арбузов» была плотная, словно кожа, оболочка. Плоды часто лопались, выбрасывали семена, а потом заклеивались изнутри липким соком. Воздух внутри у них расширялся от жарких лучей Примуса, шары надувались, делались тугими. Срывай с веток и гоняй сколько хочешь!..

Ребята придумали игру — вроде футбола, только с несколькими мячами, которые можно гонять и руками, и ногами. Сперва играли своей компанией. Но скоро побывали в гостях у Гиги, на Белилинде, познакомились там с ребятами-фонарщиками, стали прилетать на Дракуэль с ними, и тогда игры сделались многолюдными, шумными и очень азартными. Случалось, что играли с утра до вечера, всю светлую часть дракуэлевых длинных суток. И вот что интересно! Никто не уставал, не хотел ни есть, ни пить, потому что лучи Примуса, проходя через атмосферу Дракуэли, всех заряжали бодростью хоть на какое время… Примус был здесь не совсем похож на земное солнце. Он расплывался в небе, как желтая медуза, и шевелил лучами щупальцами…

— Словко, ты сочинил бы про все про это песенку, — вдруг попросил Игорь, прервав рассказ. — Пригодится. Пускай не для сценария, а для повести в «Кляксе»…

— Запросто, — отозвался Словко. Помолчал с полминуты и выдал:

— Вот…

— То что надо! — одобрил Игорь. А многие поаплодировали, вздыбивши парусину. Гроза одобрительно порокотала…

— В общем, все там было прекрасно, — продолжал Игорь. — Солнечно и весело. Дракозы хлопали футболистам крыльями и ждали перерыва между таймами. Потому что в такие перерывы Нотка играл для них всякие танцы. На Дракуэли росла высокая трава с трубчатыми стеблями, из которых Нотка делал замечательные дудки. А дракозы любили танцевать. Они кружились, как балерины, и совсем не боялись Шарика, который гавкал на них из травы…

— Что за Шарик? — подозрительно спросил Матвей Рязанцев (и Словко подумал, что он похож на Лёпу из сказки).

— Ох, я забыл! — спохватился Игорь. — Надо рассказать про Шарика, а то дальше будет непонятно…

Пришлось Игорю в своей истории вернуться назад, чтобы объяснить, откуда взялся пес…

Как известно, Ковчег откопали у опушки парка, на Большом Волдыре. Там он и оставался. А куда его было девать? Ребята не хотели, чтобы его видели посторонние. И оставлять его без присмотра было нельзя: кто-нибудь обнаружит и заявит, что именно он отыскал этот межпланетный корабль. Доказывай потом…

Решили, что станут караулить его по очереди. Ну, днем-то дело не хитрое, Шкалики жили неподалеку, приглядывали. Да и другие здесь, как говорится, «паслись». А вот ночью…

Кро-Кро перед первой «караульной» ночью храбро заявили, что будут охранять Ковчег до утра. Дядюшка Брю волноваться за них не станет, он подумает, что Крошка и Кролик ночуют в хижине, которую построили среди парковых зарослей, дело обычное…

Однако, обычное, когда ты в знакомом шалаше. А когда вдали от дома, и когда на лугах неприятно вопит ночная птица Кастрюкомба, а звезды мигают как-то незнакомо… ну, сами понимаете.

Шкалики развели огонек. Сели у него, закутались в одеяло…

— Ты ведь не боишься, Шка? — шепотом сказал Кролик.

— Нисколько, Лик… — и она прижалась потеснее.

— И не бойся. Я ведь с тобой… и ты моя любимая сестренка.

— А ты мой любимый братишка, — быстро сказала Крошка. Это у них было вроде… ну, традиции, что ли, выражаясь по-взрослому. Такие слова они шепотом говорили, когда надо было успокоить или утешить друг дружку. Это, конечно, если не слышал никто посторонний и можно было не стесняться.

И теперь им стало не так страшно, и костерчик начал постреливать веселее, но… вдруг раздался какой-то жалобный и протяжный звук. То ли тихий вой, то ли плач. И доносился он прямо из ковчега (крышка люка была откинута).

Ну, что тут может придти в голову? Конечно же, что в Ковчеге проснулись привидения! Призраки тех путешественников, которые летали в нем тысячи лет назад! И конечно, Шкалики притиснулись боками так, что… ну, прямо чуть не впаялись друг в дружку. А тут еще в темноте раздались чьи-то шаги…

Но страх от шагов был недолгий. У костра появился Нотка!..

Нотка не был очень храбрым. По правде говоря, даже наоборот. И ночных страхов он опасался не меньше, чем восьмилетние Кро-Кро. Однако… поздно вечером, когда Нотка улегся в постель, его стало грызть беспокойство. Он представил, как Шкалики одни съежились там, у Волдыря, среди ночи, и стал думать: «Они, малыши, одни там, а я, который гораздо старше, здесь». И понял, что не уснет… Если бы у него в душе было все попроще, то… ну поворочался бы и как-нибудь успокоил себя. Но был Нотка вроде бы не один. Дело в том, что не так давно он расстался с хорошим другом. Друг улетел с родителями куда-то за пределы планетных орбит Примуса, те решили искать новую звездную систему. Здешние звездолеты не отличались большой скоростью (не Ковчег же!), и было ясно: если Друг и вернется, то не раньше, чем через полсотни лет… И теперь оставалось только вспоминать. И Нотка вспоминал, и в сложные моменты ему казалось, что Друг смотрит на него сквозь пространство. И сейчас он тоже смотрел …

(«Господи, откуда он знает это, — подумал Словко. — Может, он умеет читать мысли? Или… неужели с ним было такое же?.. А почему бы и нет? Может быть это было со многими…»)

Нотка тихонько оделся и выскользнул из дома…

Кро-Кро, конечно, обрадовались увидев Нотку. Он в их глазах был старший — большой и храбрый. Но по правде-то какой он большой и храбрый? И он внутри себя перетрусил не меньше Шкаликов, когда услыхал таинственный скулеж… Но подавать виду было нельзя. Хоть умри, а нельзя! И Нотка запрятал глубоко в себе все страхи и сказал:

— Наверно какой-то бродячий пес угодил в открытый люк, а выбраться не может. Сейчас посмотрю… — И сделал шаг. И Шкалики метнулись за ним. Оставаться было страшнее, чем идти. И за Нотку страшно…

Он поспорил сперва, но они не отставали. Так и полезли в темный люк вместе: Нотка первый, Шкалики за ним (с небывалым замиранием в душе, навстречу несмолкаемому жалобному вою). Впрочем, едва Нотка прыгнул со ступеньки на пол, зажегся свет. И в этом свете сразу увидели кудлатого небольшого пса желто-серой расцветки. Он взвыл с новой силой, подпрыгнул, облизал Нотке нос и щеки, потом то же сделал с Кроликом и Крошкой.

И не стало никаких страхов! Только радость!

Пса подтолкнули, помогли выбраться по скобам наверх, сели с ним у костра. Он все прижимался то к одному, то к другому, опять норовил облизать. Шкалики дали ему хлеб, который прихватили из дома, чтобы пожевать ночью. Пес все сглотал в один миг и замолотил хвостом по траве…

…Потом все долго обсуждали вопрос: или это обычный бесприютный пес, который бродил тут и по неосторожности свалился в люк, или это собака древних астронавтов, которая тысячелетия провела в анабиозе (то есть в долгом беспробудном сне) и проснулась от того, что кто-то новый появился в Ковчеге? К общему решению так и не пришли. Вообще-то пес был самый обыкновенный: беспородный, клочкастый, с полустоячими ушами и лохматым изогнутым хвостом, которым он махал по всякому поводу. Веселый, готовый дружить со всеми. Только иногда он вдруг без причины делался задумчивым, садился и смотрел куда-то мимо всех. Словно вспомнились ему другие люди и другие времена… Впрочем, это были только ребячьи догадки. А по правде… мало ли почему взгрустнулось песику?

Однако все эти рассуждения случались потом. А в ту ночь найденыша просто ласкали и жалели. Рано утром Нотка остался дежурить до прихода смены, а Кро-Кро повели пса устраивать на жительство. К молодому помощнику дядюшки Брю, которого звали Искор.

Это был тощий длинный парень с клочкастыми волосами, ярко-голубыми глазами и длинными умелыми руками-граблями. Жизнерадостный и неутомимый. Приятель ребят. Он обрадовался псу и сразу стал сколачивать для него конуру. При этом рассуждал:

— Мы с ним будем друзья не-разлей-вода. Я его научу таким фокусом, что все охнут и ахнут. Я ведь когда-то был клоуном и дрессировщиком в цирке… Не слыхали про это? Ну, еще расскажу… Надо ему только имя придумать подходящее…Эй, а что ты там шаришь? — Это он псу, который что-то откопал в куче паркового мусора и пытался вытащить. Пес тут же оставил находку и подскочил к Искору. Замотал хвостом.

— Его зовут Шарик! — вмиг догадался Лик.

— Да, он откликнулся на слово «шаришь»! — подскочила сестренка. — «Шаришь» — «Шарик!»

Пес радостно запрыгал вокруг близнецов…

Шарик стал жить в конуре, у сторожки Искора. Но Кро-Кро обязательно прихватывали его с собой, когда вместе с друзьями отправлялись в путешествия на ковчеге. Искор не обижался, что ребятишки уводят пса. Ведь, в конце концов, Шарик был не его пес, а общий… Сам Искор следом за близнецами и Шариком не ходил и про Ковчег не знал. Так, по крайней мере думали ребята…

На Дракуэли всем нравилось больше, чем на других планетах. Здесь не было опасности наткнуться на слишком любопытных взрослых и влипнуть в какие-нибудь переделки…

Впрочем, однажды оказалось, что можно и здесь!

Как-то раз они приземлили Ковчег на привычном месте, у края поля-стадиона, и увидели… такое безобразие они увидели, что сразу и не найти подходящих слов!

По трем сторонам поля выстроились три армии. С трех обитаемых планет. Реяли над копьями мочальные хвосты и разноцветные флаги. Яркой росписью пестрели круглые щиты. Грозно сверкали глухие шлемы… Если приглядеться, можно было заметить, что кое у кого щиты — это размалеванные крышки от бочек для квашеной капусты, шлемы — оцинкованные ведра с наспех прорезанными щелями, а чешуя панцирей склепана из консервных жестянок (видать, мобилизация проводилась торопливо). Но в общем-то, все равно картина была впечатляющая.

Особенно по-боевому выглядела рать великого кесаря Дымокура Девятого с планеты Дым-Шиш (это где вулкан). Воины были в острых касках с рогами и в безрукавках из вывернутой наружу овчины, Впрочем, потом стало известно, что у этой армии намерения не самые агрессивные. Многомудрый и осторожный кесарь объявил себя иностранным наблюдателем и рассчитывал, что две армии изрядно поколотят друг друга, а он потом сразу и без труда возьмет верх на обеими.

Два других полководца — Прошкин дед Гарантий Второй и президент республики Белилинда Касапоза Всенародный были настроены крайне воинственно. Через жестяные рупоры с электронными усилителями они обвиняли друг друга в захватнических действиях и обещали эти действия решительными способами пресечь…

— Убирайтесь вон, сударь! — возглашал Гарантий Второй. — Дракуэль всегда принадлежала Дзымбе!

А королевские шуты, ставшие теперь военно-политическими агитаторами, хором вопили…

— Словко, сочини, что они там вопили, — попросил Игорь.

— Щас…

без промедления выдал Словко.

— Правильно! Так они и голосили.

И стал Игорь рассказывать дальше…

Президент Белилинды орал в ответ:

— Вы, господин король, агрессор и хулиган! Вас воспитывали не во дворце, а в прачечной! Вы даже не величество, а мельчайшество! И хапуга!..

А его величество отвечал:

— А ты вообще не имеешь право ни на какие планеты! Потому что ты не монарх! Подумаешь, выбрали его на три года! Ты сперва заимей корону!

— Можешь засунуть свою корону знаешь куда?!

— А ты можешь переизбраться обратно! Знаешь куда?!

Ребята между тем повыскакивали из Ковчега. Надо сказать, их было немало. Прежде, чем лететь на Дракуэль, экипаж Ковчега заскочил на Белилинду и прихватил друзей Гиги, юных фонарщиков, а после побывали на Дым-Шише и позвали с собой нескольких пятиклассников столичного лицея. Те с радостью согласились. Они только что слиняли с контрольной дым-шишской математике и теперь справедливо полагали, что, чем дальше окажутся от родной планеты, тем лучше…

Теперь все толпились у Ковчега и с великой досадой смотрели, как их взрослые соотечественники (а возможно и папаши) готовятся к боевым действиям.

— И когда они успели добраться сюда? — удивился Гига.

— Вот почему деда трое суток не было дома! — запоздало догадалась Прошка.

— Батарея, заряжай!! — заверещал начальник дзымбовской артиллерии.

— Дивизион, к бою! — так же тонко и грозно отозвался командир белилиндовских катапульт.

— Братцы! Да они же перепашут все наше поле! — горестно воскликнул Лёпа (как уже говорилось, он высказывал иногда здравые мысли).

— Эй вы! А ну кончайте! — закричал кто-то их фонарщиков. Но армии не обратили, конечно, никакого внимания на этот детский писк.

— А ну ребята, пошли! — скомандовала Прошка. В ней взыграла королевская кровь и проснулся командирский характер. Она первая шагнула к середине поля! И выскочила на свободное пространство между тремя армиями. Впрочем, никто из ребят не отстал. Они встали плотной группой и повернулись к обалдевшим от удивления солдатам, полковникам и генералам (которых было больше, чем солдат).

— Не смейте тут безобразничать! — закричала Прошка. — Это наше поле! Мы тут играем! Если охота воевать, летите на другие планеты!

— Да! Мотайте отсюда! Не мешайте нам! — раздались другие голоса! И еще:

— Вы на эту планету не имеете права!

— Вам бы только мечами махать, а нам играть негде!

И слышались даже такие возгласы:

— Большие, а идиоты!

Полководцы наконец пришли в себя. Гарантий Второй узнал внучку.

— Прозерпина! Негодница! Ну, подожди, вернешься домой!..

— А я не вернусь! Лучше сами летите домой, нечего здесь дурака валять!

Великий кесарь Дым-Шиша Дымокур Девятый разглядел среди юных демонстрантов группу знакомых лицеистов и среди них своего племянника Дуню Огурца.

— А-а! И вы здесь! Господин директор лицея, почему ваши ученики прогуливают уроки?!

— А незачем было призывать меня в армию! — громко огрызнулся директор и швырнул под ноги рогатую каску. — Я говорил, что получится кавардак!..

В общем, поднялся над полем такой гвалт, что надутые плоды начали срываться с «футбольных деревьев» и прыгать по траве. Понятно, что при таком беспорядке начинать военные действия было немыслимо.

И неизвестно, чем бы все это кончилось, если бы над полем не разнесся вдруг зычный голос. Без сомненья, он принадлежал пожилой решительной даме. Она неизвестно откуда оказалась рядом с ребячьей компанией. Вокруг нее скакал белый козленок с драконьими крыльями.

— Господа! Потрудитесь объяснить, что здесь происходит!

Сперва наступила тишина. Потом король Гарантий Второй спросил (сняв на всякий случай украшенный короной шлем):

— А вы кто такая, сударыня, позвольте поинтересоваться?

— Странный вопрос. Я давняя жительница этой планеты Сирротина Маркеловна Эскалоп. И вправе знать, на каком основании вы явились сюда!

— Не может быть! — возмутился подбежавший президент Белинды. — Всем известно, что на Дракуэли нет ни одного человека!

— Следует ли понимать ваше заявление, сударь, так, что я не человек? — Сирротина Маркеловна оперлась на трость и вперила в президента взгляд. Сквозь очки без стекол.

— Нет, но… дело в том, что… — залепетал президент.

Рядом оказался многомудрый великий кесарь Дым-Шиша.

— Но послушайте, мадам… Если вы просто жительница, а не королева, не герцогиня и даже не президентша, значит, вы не имеете права управлять планетой. Следовательно, она лишена законной власти, и у нас есть все основания оспаривать эту власть друг у друга. В соответствии с правилами ведения межпланетных войн…

— Оспаривайте где-нибудь в другом месте. И какую-нибудь другую власть, — оч-чень вежливо предложила Сирротина Маркеловна. — А здесь де-ми-ли-та-ри-зо-ван-ная зона. И посему — прошу… — Он вытянула к горизонту свою трость, будто маршальский жезл. Этот жест не вызывал сомнений. Полководцы, ворча и не глядя друг на друга, побрели к своим армиям. Иногда они оборачивались и обещали мальчишкам и девчонкам очень много всего, когда те вернутся на свои планеты.

Через некоторое время неуклюжие военные корабли стали подниматься над полем и таять в зените. Великий кесарь Дымокур Девятый пригласил короля и президента в свою резиденцию на склоне вулкана (у того был сезон спячки), чтобы заключить перемирие. А что еще оставалось делать? Там правители трех планет откупорили бутылки и стали вспоминать, что в свои детские годы никогда не позволяли себе так безобразно вести себя со взрослыми и мешать им заниматься политикой.

— Мы сами виноваты, господа, — самокритично признавался кесарь Дымокур. — Зачем ратифицировали декларацию, запрещающую пороть этих негодяев?

Король и президент горестно вздыхали. Отменить декларацию было нельзя: правила в звездной системе Примуса такого не позволяли.

…А Сирротина Маркеловна Эскалоп в это время знакомилась с ребятами. Ей очень понравилось, как принцесса Прозерпина-Пропорция выстроила ребят полукругом, присела в специальном поклоне (называется книксен) и по очереди представила всех юных гостей с трех планет. Затем ее высочество учтиво сказала:

— Простите, сударыня, что мы без спроса прилетали на Дракуэль. К сожалению, мы не знали, что здесь ваша резиденция, иначе бы обязательно испросили позволения. Надеюсь, мы не очень докучали вам своими играми?

— Ничуть не докучали! — всплеснула руками дама-философ. Я и не знала про вас. И не узнала бы, если бы Гриша не рассказал мне, что в северном полушарии затевается война. Пришлось поспешить…

Дракозленок Гриша скакал вокруг и тоже знакомился с ребятами.

Сирротина Маркеловна присела перед Крошкой и Кроликом.

— Нежели эти малютки — дети того мальчика Брю-Брикуса, с которым я училась в начальной школе? Мы были большими друзьями. Обязательно наведаюсь на Дзымбу, чтобы повидаться. Нам есть, что вспомнить… Надо только выждать некоторое время, чтобы воинственные господа не вздумали пожаловать сюда снова.

— А почему бы вам не объявить себя коронованой владычицей Дракуэли? — предложила Прошка. — Тогда все узнали бы, что здесь законная власть и никто не стал бы соваться.

— Ах, милая девочка, — завздыхала госпожа Эскалоп. — Это совершенно не для меня. Я занимаюсь философией. Поиски смысла жизни отнимают все время… А может быть кто-то из вас хочет стать королем или королевой? Это было бы замечательно!

Все примолкли и стали разглядывать свои башмаки и босые ноги. Никому не хотелось на трон — столько хлопот…

К счастью для ребят, Прошка вспомнила:

— Но, сударыня, ведь есть закон, который запрещает восходить на престол лицам до шестнадцати лет!

— Как жаль!.. А может быть, у вас есть на примете достойный взрослый человек?

Ребята запереглядывались. Так сразу не решишь…

— Мы подумаем, сударыня, — пообещала Прошка.

— Подумайте, мои дорогие… — покивала Сирротина Маркеловна и философским взглядом окинула просторы северного полушария. Летали разноцветные бабочки. Носились по траве успевшие подружиться дракозленок Гриша и пес Шарик. Хорошо было на Дракуэли, которую удалось спасти от завоевания…

Конечно, Игорь не успел закончить свою сказку, хотя говорил больше часа. Уже кончилась гроза, стало проблескивать солнце, и наконец приехали Кинтель и Равиль — на заляпанной и мокрой «копейке» Кинтеля. Сказали, что на улице Демидова потоп, ехать пришлось окружным путем, а там пробка… А хуже всего, что в столовой не дали обеда, только хлеб и остывший кофе. Потому что электричество отключено во всем районе, плиты в столовой не работают, еда не варится.

— Говорят, «Энергорегион» вырубил энергию за неуплату, — объяснил Равиль.

— Привычное свинство, — скучным голосом сказал Корнеич. — Страдают как всегда ни в чем не виноватые жители…

— Да, но если смотреть с другой стороны… — Осторожно заспорила Аида. — Что делать руководству энергосистемы, когда ей не платят по счетам?

— Да кто не платит?! — вскинулся Корнеич. — Жители домов платят регулярно! Деньги оседают в районных ведомствах, которые пускают их неизвестно куда. Если бы «Энергорегион» подал в суд на районную администрацию, потребовал бы арестовать ее имущество, машины, опечатать помещения, это было бы всем понятно. Только ворон ворону глаз не выклюет, у главы района и директора «Энергорегиона» дачи в одном поселке и одна компания для преферанса…

— Вы, Даниил Корнеевич, опять настраиваете ребят на агрессивное восприятие современных реалий… Игорь только что рассказывал притчу о том, что детям нет смысла вмешиваться в дела взрослых.

— Игорь рассказывал как раз наоборот, — буркнул Корнеич. И стал смотреть на озеро.

Озеро было гладким, после грозы наступил штиль.

Закусили хлебом, выпили холодный кофе и решили разъезжаться по домам. Мало оставалось надежды, что скоро вернется нужная погода… Впрочем, настроение не было испорченным. Ведь четыре дистанции все же успели отгонять да еще при каком ветре! И сказка Игоря была что надо! Жаль только — не до конца.

Ладно, все еще впереди…

Нет худа без добра — Словко вернулся рано, и отца дома еще не было, компьютер оказался свободен. И электричество здесь не отключали, улица Учителей находилась в другом районе. Мама, однако, не пустила Словко к столу с клавиатурой.

— Ты же сказал, что не обедал на базе! Брысь на кухню…

— Ну вот…

— Капитан Словуцкий!

Пришлось глотать щи и сосиски (впрочем, с аппетитом).

Наконец Словко включил почту… Ну что это такое! Письма от Жека опять не было.

— Мама, я позвоню в Калининград? Ну, только на минутку, это же не дорого!

— Ты с мобильника, небось, уже сто раз звонил…

— Да не получается с него. И денег там остались копейки.

Мама у Словко понятливая.

— Позвони, беспокойная душа…

Телефон в Калининграде не ответил. Оно и понятно. Кто в летнюю погоду сидит дома! Тем более, что там, на Балтике, еще самая середина дня…

Словко стал писать Жеку на электронный ящик.

«…От тебя уже десять дней ничего нет. Может, вы куда-то уехали? А почему тогда не сообщил?» Потом решил, что хватит укорять Жека, и начал рассказывать про гонки. А дальше и про сказку Игоря. Увлекся, стало получаться подробно. В конце концов решился, задавил смущение и выдал для Жека строчки, которые сочинились по дороге домой. Не дурашливые, как про Дракуэль, а другие:

Перечитал… и стер. Не потому, что очень уж плохо получилось. По правде говоря, из-за Рыжика.

Словко не писал Жеку о Рыжике еще ни разу. И сейчас не решился. Казалось бы, ну что такого — новый матрос в экипаже, девятилетний барабанщик. Но каждый раз возникала опаска (глупая, конечно!). А вдруг у Жека шевельнется мысль: «Какой-такой Рыжик? Я далеко, поэтому у тебя там теперь новый друг, да?» Словко понимал, что ничего этого Жек не подумает, не такой он… Да и друг ли он, Рыжик-то? А если друг, то разве плохо?.. И все-таки, все-таки…

Ночью опять разгулялась гроза. С ливнем. Утром все сверкало под солнцем и было прохладно. Словко шагал мимо луж и смотрел, как он, перевернутый, отражается на фоне густо-синего неба. Настроение было, как говорится, бодрое…

Оно не испортилось даже, когда Словко на остановке узнал, что впереди размыт рельсовый путь и трамваи не ходят. Ну и фиг с ними!

Можно было вернуться домой, за велосипедом, и покатить на своих колесах. Вообще-то существовало правило: на базу на великах не ездить (из соображений дорожной безопасности), но сейчас имелась уважительная причина. Однако известно, что возвращаться — дурная примета.

Словко пошел на автобусную остановку — в пяти кварталах от дома.

Автобус привез Словко к Швейной фабрике (бывшая женская колония заключенных), которая располагалась в километре от Мельничного полуострова. Между полуостровом и фабрикой лежала заболоченная низина. Местами она высохла и покрыта была желтым трескучим тростником, но кое-где зеленели покрытые ряской крохотные озера. Среди них виляла тропинка.

Словко пошел по тропинке, насвистывая, поглядывая на бабочек и запрещая себе рифмовать (потому что уже вертелось в голове: «Улеглось на тростники // небо, словно синий кит…»). Глянул вперед и вдруг заметил среди низкого ольховника оранжевую рубашку. Она двигалась… да, с таким знакомым шевелением щуплых маленьких плеч…

— Рыжик…

Он оглянулся, заулыбался. Подождал.

— А ты чего один гуляешь по болотам? — с чуть заметной командирской озабоченностью сказал Словко. — Почему не с Нессоновыми?

— Я дома ночевал, с бабушкой, она просила… Да ты не думай, Корнеич разрешил. И мама тоже, когда звонила… Бабушке со мной веселее…

— И, небось, колесо крутил, — добродушно догадался Словко.

— Крутил, — охотно признался Рыжик. Он шел впереди, оглядывался и все улыбался.

— Ты все же не ходил бы один, — сказал Словко. — Мало ли что… Какая-нибудь шпана привяжется, форму обдерут, ремень отнимут…

Рыжик не стал спорить.

— Ладно, я не буду… — И вдруг сделался другим: серьезным и будто повзрослевшим. — Словко, можно я спрошу? Про одно… непонятное…

— Спрашивай, конечно! — И толкнулось беспокойство.

— Я про колесо, про большое… Как ты думаешь… может быть, в нем есть что-то особенное? Ну, какая-то сила… Я, когда его покручу, все вокруг делается лучше. И время бежит как-то… веселее… Почему?

«Потому что тебе этого хочется», — чуть не объяснил Словко. И прикусил язык. Сказал другое:

— Рыжик, наверно что-то есть. Это называется «положительная энергетика». Помнишь, как мы старались его установить там? Всем хотелось этого, вот оно и зарядилось… Я читал где-то, что от хороших желаний возникают такие… добрые силы. Вроде излучения…

— Наверно… — кивнул Рыжик и зашевелил на ходу локтями. Словко понял, что он трогает на груди под рубашкой маленькое оловянное колесико…

День этот не оправдал ожиданий. С утра не колыхнулся ни один листик, озеро — как стекло. Не было смысла спускать яхты на воду. Вместо этого занялись латанием корпусов, набивкой стоячего такелажа. Равиль Сегаев с добровольцами всерьез взялся за ремонт «Норда».

Появился Феликс Борисович — как всегда улыбчивый и доброжелательный. Вместе с супругой подошел к Корнеичу.

— Даниил Корнеевич, надо обстоятельно поговорить, — сказала Аида.

«Ну, ясно. Сейчас будет подгребать насчет переписи яхт, — с мрачным ожесточением догадался Корнеич. — Нет уж, голубушка. Через мой труп…»

Но Аида заговорила о другом.

— Сумеете ли вы справиться с гонками до пятнадцатого числа?

— Постараемся. Но я не Господь Бог. Если будут такие штили… Не самим же дуть в паруса.

— Я понимаю. Но все-таки… Вы же знаете, шестнадцатого выезд в лагерь, там встреча разновозрастных отрядов из десяти городов, тоже гонки и соревнования. И обмен опытом, и…

«И прочая болтология для ваших диссертаций», — мысленно добавил Корнеич.

— На пятнадцатое у нас назначен турнир фехтовальщиков. И нужны еще тренировки, ребята давно не держали клинки, — сказал он.

Супруги Толкуновы переглянулись. Феликс развел руками. Аида сообщила:

— Даниил Корнеевич, боюсь, что турнир придется перенести на сентябрь. Или провести в лагере. Дело в том, что пятнадцатого областная конференция по проблемам безнадзорных детей. Наши барабанщики должны там играть на открытии. Они уже предупреждены.

— Что за конференция? — поморщился Корнеич. — Это в разгар-то отпусков…

— Да, потому что проблема назрела…

— Что она, только сегодня назрела? Видать, кто-то спохватился, что куда-то надо ухнуть деньги. Будет создан комитет для выработки состава комиссии по разработке очередной программы для борьбы с беспризорностью. Всем разработчикам назначат зарплаты, как помощникам министров, закупят новые компьютеры, выпишут сановным методистам заграничные командировки — те поедут изучать зарубежный опыт в шведские и немецкие многодетные семьи и «детские деревни»… А школа в Октябрьском, где учатся детдомовцы Московкина, опять останется без ремонта. И беспризорников не станет меньше…

— Ну, Даниил Корнеевич. Вы с вашими крайними взглядами готовы дискредитировать любое позитивное начинание…

— А зачем этому позитивному начинанию наши барабанщики?

— Мы же объяснили! Для торжественного открытия. Они всегда производят такое впечатление!..

— По-моему, команда барабанщиков превратилась в какую-то опереточную труппу для услаждения чиновников. То и дело концертные выступления. «Ах какие милые мальчики! Как трогательно!..»

— Зато сегодня с утра мы вышли на Эльдара Тамерлановича Ерохина, — снисходительно сообщил Феликс. — Несмотря на все его трудности он обещал профинансировать дополнительную программу в лагере.

— Это генеральный директор «Энергорегиона»? — сразу вспомнил Корнеич.

Феликс покивал:

— Да. У него сейчас непростая ситуация, и тем не менее…

— Он обещал помощь из сэкономленных денег, — сказал Корнеич. — Тех, что выгадал за счет вчерашнего отключения. Когда наши ребята остались без обеда.

— Но это одноразовая мелочь! — заявила Аида. — Зато…

— Прокуратуры на него нет с такими «одноразовыми мелочами»! — не уступил позиций Корнеич. И пошел смотреть, как ставят последнюю заплату на днище «Норда».

Ветра в этот день так и не дождались. Один раз потянуло с запада, слегка поморщило воду, но продолжалось это минут десять.

Искупались, позагорали на пирсе, пообедали молочным супом и сосисками, привезенными из столовой (нынче она работала). И решили разбегаться по домам, до завтра. Причем, договорились, что соберутся на базе к тринадцати часам. По многим признакам угадывалось, что если завтра и будет нормальный ветер, то не раньше, чем к середине дня.

Словко, однако, пришел пораньше, к двенадцати. Корнеич и многие ребята были уже здесь, в том числе Нессоновы и Рыжик. Перекидывались мячиком тени шлюпочного эллинга, болтались на турниках. Приехал на своей обшарпанной «копейке» Кинтель, привез с собой Салазкина. Тот сказал, что хотел бы «тряхнуть стариной», пройтись под парусами. И словно по его заказу дунуло с северо-запада. И хорошо дунуло, по-настоящему. Тут же оснастили для Салазкина отремонтированный «Норд», хотя Равиля Сегаева еще не было. Оснащал со своими матросами Словко.

Он же и пошел с Салазкиным на воду, и его экипаж тоже.

Салазкин взял румпель и бизань-шкот, Словко — гика-шкот, Сережка Гольденбаум и Рыжик привычно ухватили стаксель— и кливер-шкоты. Матвей Рязанцев без команды, по своей инициативе, поднял апсель, который прихватил из рундука в ангаре. На Матвея посмотрели одобрительно.

Ветер мягко надавил слева, «Норд» слегка накренился, побежал в галфвинд к дальнему берегу. Большой волны не было, почти не брызгало, лишь редкие капли, сверкая, летели на Сережку и Рыжика (те радостно ойкали).

Салазкин смотрел вперед, и его глаза сияли чистым зеленым блеском. И лицо будто светилось, на нем таял, исчезал серовато-пыльный налет. Прилетела случайная капля, поползла по щеке, оставляя сырую дорожку…

— Не верится… — выдохнул Салазкин и встретился глазами со Словко. Виновато улыбнулся и повторил: — Не верится. Не думал, что снова может быть такое. Плесень с души отваливается кусками…

Словко поерзал от неловкости, будто услышал какое-то сверхсокровенное признание. Но не решился отвести глаза. Салазкин мигнул и отвел сам. Но лицо по-прежнему светилось.

— Помнишь, Словко, я говорил про яму… Про это говорить не надо бы, но сейчас вот… подперло вплотную. Как я там вспоминал вот такое и думал: неужели вернется? Чтобы белый парус и синева кругом… Иногда это даже вплеталось в медведевские пространства… В то, что Александр Петрович мне когда-то объяснял, а я там… когда сидел… выстраивал по памяти. Ну, это не расскажешь…

Салазкин двинул румпелем, «Норд» вильнул на курсе но не сбавил хода. Бурлила у борта вода…

И Словко вдруг сказал:

— А я… тоже выстраивал… вчера вечером и ночью… Вернее, оно само выстраивалось…

Салазкин опять шевельнул колено румпеля, глянул быстро и тревожно:

— Что оно?

— Не знаю… Рыжик!

— Что? — весело оглянулся тот.

— Рыжик… помнишь, ты вчера мне рассказывал? Спрашивал… ну, про энергию… Можно, я расскажу это Сане? Он ведь… — Словко чуть не сказал: «Он ведь тоже видит фонарик», но не решился. Рыжик, однако, все понял.

— Про колесо, да? Расскажи, конечно! Это же никакая не тайна, многие знают…

И тогда Словко сказал:

— Осенью Рыжик нашел громадное колесо, мы помогли ему установить его на оси. С подшипниками. В закутке позади дома… А вчера он мне говорит, будто в колесе какая-то энергия. Будто что-то в нем… ну, как бы рождается, если его начинаешь раскручивать…

— И что же? — нервно спросил Салазкин. Нагнулся вперед.

— Я днем про это и не думал ничуть, а вечером вспомнилось. И ночью… Лежу, а перед глазами это колесо… Оно вроде бы как часть какого-то механизма. Вертится и… все перестраивает вокруг. В бесконечном пространстве… А само это пространство из всяких кубов, пирамид, и они меняют свои места. И еще будто возникают бесконечные струны и начинают дрожать от неравномерности верчения. Там небольшой сбой на оси, чуть заметный эксцентрик. Ну и вот… — Словко сбился.

— По-хоже… — медленно сказал Салазкин.

— Саня, ты же всякую физику-математику изучал, тебе Медведев объяснял. Ты ведь знаешь, что это такое, да?

Все так же медленно Салазкин проговорил:

— Медведев кое-что знал… А я откуда? Дилетант из кружка юных математиков… Возможно, это проникновение сознания в структуру времени… Но сознание там — как шимпанзе на выставке электронной техники… Здесь надо разбираться годами. Или десятками лет…

У Словко почему-то прошел под рубашкой холодок.

— Я не хотел про это думать, оно само собой… И подумалось… показалось то есть: в этом можно разобраться только при каких-то особых условиях. Если их знаешь…

— Вот именно! Знать бы их!

— Я еще подумал… А что, если представить, будто струны… Нет, не знаю даже, как сказать… Ну, они словно что-то подсказывают…

Разговор теперь был уже не случайным. Он стал главным. Наметилось понимание, будто две струны зазвучали в одной тональности, вызывая резонанс друг в друге… Нет, ветер, паруса и синева не перестали радовать, не ушли на задний план. Они вплетались в разговор, делались частью загадки, о которой говорили Словко и Салазкин…

Подошли к берегу с садовыми участками, сделали оверштаг (Матвей умело убрал и снова вздернул апсель). Побежали обратно… А струны — те самые — ощутимо звенели в тонких тросах штагов и вант, отзывались в гулком, будто виолончель, корпусе «Норда»…

— Ты говоришь «начинай изучать», — досадливо спорил Словко. — Да я же… ну, в геометрии я хоть немного разбираюсь, а там, где надо считать, вычислять, формулы запоминать… да я же тугая пробка!

Салазкин азартно убеждал:

— По-твоему, математик кто? Вроде бухгалтера, что ли? Для математика важно ощущение проблемы. Умение нащупать суть… А вычисления… Великий Эйнштейн не помнил формулу закона Ома, которую учат в седьмом классе. Он приводил этим в бешенство своих ассистентов, но спокойно говорил: «А зачем? Есть же справочники…» И при этом он ощутил теорию относительности. Сейчас ее уже не считают всеобщей и бесспорной, но она все равно грандиозна…

— Разве Эйнштейн был математик, а не физик?

— Господи, а где грань? Особенно, если речь идет о нетрадиционной математике пространств и загадке хронополя… Давай скрутим еще поворот, не хочется на берег…

В тот день успели провести три гонки. Думали начать четвертую, сделали перерыв на полчаса, чтобы передохнуть. Словко рассеянно подсчитывал свои возможности. Нет, первое место ему не светило, лидировал Инаков. Но второе вполне могло быть, если только не выскочат вперед Ольга Шагалова и маленький, но лихой Лешка Янов. Впрочем, гоночные дела не занимали Словко целиком. Никак не забывался разговор, что вели на «Норде» он и Салазкин. И тревожил почему-то.

Когда перерыв кончался, на базе появился пожилой человек в помятом вельветовом костюме. Высокий, сутулый, седой. С белой щетинкой на впалых щеках, с тенью под глазами. Быстрыми шагами пересек пространство от ворот до мыса, подошел к Корнеичу.

— Даня…

— Олег! Какими судьбами?!

— Плохими судьбами, Даня… Пойдем куда-нибудь, надо поговорить…

Они отошли к шлюпочному эллингу, сели на сваленные там шины грузовиков. Корнеич молчал в ожидании придвинувшейся беды. Какой?..

Олег Петрович Московкин ладонью провел по вельветовой штанине, глянул вдаль, на озеро.

— У нас в детдоме умер мальчик. Тёма Ромейкин…

— Боже ж ты мой…

— Да… — хрипловато сказал Московкин. — Тёма Ромейкин одиннадцати лет… Впрочем, выглядел на девять…

— Это светленький такой, который стихи про Африку читал в Новый год?

— Нет, Даня, тот Ромашкин… А этого ты не знал. Он появился у нас всего месяц назад. Его приятели-беспризорники привели, сказали: «С нами, на улице, он умрет…» Он прожил в доме всего десять дней, а потом — в больницу. Тяжелый порок сердца. Там посмотрели — нужна операция. Ну, сперва кто-то: «Ах, как же так, это сумасшедшие деньги…» Начальник детского отделения, хирург Протасов, грохнул кулаком. Сказал, что выгонит любую сволочь, которая еще вякнет о деньгах. Взялся оперировать сам… Это было позавчера…

— И что… не помогла операция?

У Московкина дернулся на тощем горле кадык.

— Даня, она бы помогла. Обязательно… Только эти операции делаются при искусственном сердце, прибор такой. А в самый важный момент отключилось электричество. Лампы, мотор…

— Позавчера в полдень, да? — глухо сказал Корнеич.

— Да… Конечно, включили генератор, но несколько минут было потеряно. И вот… Славный был мальчонка, тихий такой. Добрый… Его успели полюбить за десять дней… — Московкин быстро потер щетинистые щеки.

— Этим займется прокуратура, — угрюмо сказал Корнеич.

— Да займется, конечно… Как займется, так и замнет все… Из одной кормушки куски таскают… А Тёмку не вернешь… Даня, я вот что приехал. С просьбой…

— Говори.

— Завтра его будут хоронить. Может быть пришлешь ваших барабанщиков? Проводить мальчика… Это не я придумал, ребята просят. Своих-то барабанов мы еще не завели, а ваши моим ребятам очень понравились, когда они приезжали на Равноденствие…

— Конечно, Олег, — быстро сказал Корнеич.

— Потому что… ребята говорят… Тёмка, мол, погиб. Как на войне с чиновничьей сволочью…

— Да, Олег, конечно… Пойдем.

Они двинулись к мысу. Навстречу кинулись нетерпеливые рулевые: когда же старт?

— Подождите, люди, — насупленно остановил Корнеич. — Тут такое дело… Соберите круг.

Если решалось что-то срочное и серьезное, когда одинаково важен был любой голос — независимо от того, сколько тебе лет и какое у тебя звание, — собирали не линейку, а общий круг. Заранее знающий: случилось особенное. Тут не до строевых приемов и маршей.

И вот встали неровным овалом у мачты сорок четыре человека. Большие и маленькие, взъерошенные, многие в оранжевых надувных жилетах на голых плечах. Напряженно ждущие. Здесь же были и взрослые: Аида, Кинтель, Салазкин, каперанг Соломин, подъехавший минуту назад (лишь Феликса не было, опять где-то «выходил на…»).

Припадая на протез, Корнеич шагнул к мачте, потянул за собой Олега.

— Люди, вот… если кто не знает, это Олег Петрович Московкин. Тот человек, который тридцать два года назад создал «Эспаду». Сейчас он директор детского дома в Октябрьском. Там случилась беда… Помните, позавчера днем не стало электричества? Отключили целый район. Говорят, за долги. В это время в больнице шла операция, на сердце у мальчика. Аппарат «искусственное сердце» остановился, мальчик умер…

Тихо стало на мысу, мёртво. Только трепетали на яхтах паруса, да полоскались на мачте два флага. Оранжевый — флотилии «Эспада», сине-белый — сигнал гонок.

Корнеич послушал это полоскание, посмотрел на флаги и сказал:

— Мы ничем не можем помочь мальчику Тёме Ромейкину. Но у ребят из детдома и у Олега Петровича есть просьба. Чтобы наши барабанщики завтра в час похорон сыграли прощальный марш. Тёма не был у нас в «Эспаде», но вы все члены одного ребячьего сообщества на нашей Земле, должны сочувствовать друг другу. Понимать… Барабанщики не откажутся? Кто сможет поехать завтра в Октябрьское?

Восемь рук взлетели над мятыми беретами, над взлохмаченными головами. И не только восемь. Подняли руки еще многие, не только барабанщики.

Олег Петрович глуховато сказал:

— Спасибо, ребята… Я пришлю автобус. Только он маленький, там помещается человек пятнадцать, не больше. Смотрите сами…

Аида вдруг быстро встала рядом с Корнеичом, что-то шелестяще заговорила ему в щеку. Можно было разобрать: «…психологическая нагрузка… неоправданные стрессы…» Побледневший Кинтель подошел к ней с другой стороны и очень тихо попросил:

— Аида Матвеевна, заткнитесь, пожалуйста…

Она хлопнула губами.

Флаг-капитан Равиль Сегаев вдруг отчетливо скомандовал:

— Флотилия, внимание!

И круг (не линейка, не строй, но все равно флотилия) шевельнулся, обретая привычную слаженность. Равиль широким шагом подошел к мачте, размотал на железной утке флага-фал.

— Флотилия, на флаг! — в навалившемся молчании сказал Равиль.

Каждый поднял в салюте руку (даже Аида). И Московкин. Каперанг Соломин был без формы, без фуражки, в синей футболке с парусником «Седов». Он не мог приложить руку к козырьку и тоже поднял ее в салюте — так же, как тридцать лет назад, когда салютовал флагу в строю отряда.

Флаг пополз из-под клотика мачты и замер на ее середине…

Гонок в этот день больше не было…

Салазкин и Кинтель, не заходя в штаб отряда, пересели в «копейку» и уехали. Салазкин спешил в университет, Кинтеля заботили какие-то «личные проблемы».

В кают-компании встретила Корнеича и ребят Аида. Как всегда, рыхлая и лохматая, но с твердо поджатыми губами.

— Даниил Корнеевич, нам надо поговорить.

Корнеич рубанул сразу:

— Если о яхтах, то нет смысла. Наши суда — это собственность флотилии «Эспада». Именно флотилии, а не клуба, как упорно именуют ее в вашем объединении «Солнечный круг». И объединение их не получит.

— Я это уже поняла. Я о другом… Сюда приходил сотрудник милиции, старший лейтенант Юращенко. В офисе «Энергорегиона» кто-то побил стекла на первом и втором этажах. Сегодня, прямо днем.

— Я не бил. Я действую другими методами.

— Я понимаю. Но милиция подозревает наших ребят. В связи с нынешними событиями…

— А-га… В чем еще она их подозревает?

— Не знаю. Пока речь идет об этом…

— У них только подозрения или есть доказательства?

— Прямых доказательств нет. Но… на чем-то же они основываются!

— Они основываются на возможности свести счеты со мной. За мою статью «Писсуары и погоны». О недавних событиях на концерте «Сигизмунда Кары».

— Но при чем здесь дети?!

— Я и говорю, что ни при чем. По крайней мере, наши. Они же не шизофреники, чтобы пускаться на такую авантюру и подводить отряд. Стекла побили наверняка беспризорники, чьим приятелем еще недавно был Тёма Ромейкин… И, кстати, правильно сделали.

— И это вы не стесняетесь говорить при детях!

— Вы же не стесняетесь заставлять барабанщиков выступать на открытии конференции. Той, где будут сидеть глава «Энергорегиона», убившего мальчика, начальник городской милиции, с чьи подчиненные устраивают облавы на подростков, областной министр образования, благословивший новые поборы в школах. И многие другие сановные персонажи с лицами благодетелей и спонсоров…

— Там будут и хирург Протасов, который пытался спасти мальчика! И ваш любимый директор завода Ткачук, который открывает училище для бывших детдомовцев…

— Во-первых, Ткачук в командировке, в Японии. Во-вторых, из-за училища на него дважды заводили уголовное дело… А Протасов и другие порядочные люди скажут, конечно, чиновничьей братии все, что думают. Но зачем там наши ребята?

— Затем же, зачем сегодня… там, в Октябрьском, — отчеканила Аида. — Для ритуала …

— В Октябрьском не было ритуала, — тихо проговорил Корнеич. — Там было прощание с убитым сверстником… И не касались бы вы этой темы… п-психолог…

Аида встала прямо, как на трибуне.

— Даниил Корнеевич. Вам не кажется, что в педагогическом коллективе кл… флотилии «Эспада» происходит раскол?

— Мне это не кажется. Мне это видится с хрустальной ясностью. Но этот вопрос я предпочел бы обсудить с Феликсом Борисовичем Толкуновым. Его, однако, опять здесь нет, хотя он числится официальным руководителем «Эспады». Какой-то «поручик Киже»…

— Он не числится! — тонким голосом сообщила Аида. — Он выкладывает на «Эспаду» все силы, отрывая себя от университетских дел и докторской диссертации! А сейчас он занят тем, что выходит на…

— Хватит! — глухо взревел Корнеич. — Если я еще раз услышу эту идиотскую формулировку «выходит на…», я предложу вам выйти по такому адресу, что идти будете до конца света…

— И это вы позволяете себе говорить при детях!

Приехавшие из Октябрьского «дети» расселись по углам кают-компании и слушали спор с вежливо-безразличными лицами. Корнеич хмыкнул:

— Но я же не назвал конкретного адреса… Дети, брысь по домам. Завтра к девяти — на причалы, продолжаем гонки.

— Барабаны взять домой, а завтра привезти на базу? — официально осведомился Игорь Нессонов. Он давал понять, что как бы не слышал спора взрослых педагогов.

— Оставьте здесь, Кинтель потом привезет на машине…

Когда вышли на крыльцо, Рыжик смущенно глянул на Словко, на Равиля и Кирилла.

— Я обещал показать ребятам колесо… Всем барабанщикам… Если хотите, пойдемте тоже…

Оказалось, что хотят все. Видимо, уже каждый слышал про колесо Рыжика. Никто сейчас не спросил: зачем идти, что там смотреть? Пошли, будто ждало всех серьезное дело.

Двинулись пешком, той дорогой, что Словко шел в сентябре, когда впервые увидел Рыжика.

Цвел у заборов репейник, горели в зелени желтые головки пижмы, белели ромашки — крупные, будто в лесу. («Господи, и такие же, как там, у серебристого кораблика… Правильно кто-то выхлестал стекла в офисе, так тем гадам и надо…»)

В тесном, укрытом зеленой тенью пространстве между кирпичным брандмауэром и бревенчатой стеной было прохладно и пахло травяными соками. Большущее колесо замерло на оси и похоже, что чего-то ожидало.

— Ух ты… а фонариков я не видел, — вполголоса удивился Словко.

Три жестяных фонарика висели на боковой стороне обода. На тонких стержнях, вбитых в замшелое дерево.

— Сам смастерил? — спросил Кирилл Инаков.

— Сам… — кивнул Рыжик — Потому что с ними лучше… Оно вертится, а они горят…

Фонарики были простенькие, сделанные без особого искусства. В боках высоких консервных банок Рыжик прорезал оконца (видать, немало старался), вставил в них осколки стекол — и обычных, и цветных, — закрепил их жестяными язычками. Дно каждой банки издырявил, как терку, для прохождения воздуха. Сверху приладил проволочные дужки, будто на ведерках. Этими дужками фонарики и были повешены на стержни. Ясно, что, как ни вертись колесо, они будут висеть вертикально.

— А внутри что, свечки? — спросил Равиль.

— Да, бабушкины… Она с ними раньше в подполье лазила, когда еще могла…

Опять же никто не спрашивал, зачем колесо, зачем фонарики. Наверно, по той же причине, по какой никто не спрашивает: зачем луна, зачем деревья… Только огненно-рыжий Мишка Булгаков (то есть Мастер и Маргарита) шепотом предложил:

— А давайте зажжем…

Рыжик опять кивнул. Вынул из стены кирпич, там оказался тайничок. Рыжик достал коробок. Повернул колесо так, что один фонарик оказался совсем низко, у колен. Чиркнул, аккуратно сунул спичку в фонарик, подержал. Вздернул руку, подул на пальцы, улыбнулся:

— Горит…

Словко помог Рыжику повернуть колесо. Тот зажег еще два фонарика. Потом взялся за обод, потянул вниз, и колесо неторопливо, но охотно завертелось. Фонарики чуть закачались…

Все встали перед колесом неровной дугой. Не сговариваясь, взялись за руки. Словно кто-то неслышно подсказывал, что делать, как себя вести…

— Вечером, когда тут совсем темно, они красиво горят… — прошептал Рыжик.

— И сейчас красиво, — строго сказал Равиль Сегаев. В самом деле, огоньки мелькали за стеклами, как разноцветные бабочки. И после короткого молчания командир барабанщиков Игорь Нессонов, будто продолжая давний разговор, спокойно и негромко проговорил:

— Не будем играть на той конференции, да?

— Само собой, — так же обыкновенно отозвалась деловитая Полинка Верховская, самая младшая из всех.

— Кто за? — ровно и скучновато спросил Игорь. И разом вскинули ладони все восемь барабанщиков: Нессоновы, Полинка, Рыжик, Мастер и Маргарита, Сережка Гольденбаум, Лешка Янов и тонкорукий большеглазый Ваня Лавочкин по прозвищу Мультик (за свои удивительные рисунки).

Колесо вертелось. И разойтись просто так было немыслимо. Все чувствовали: надо сделать что то еще — для подтверждения того ощущения братства, которое соединило сейчас восьмерых барабанщиков и трех капитанов «Эспады».

Сережка Гольденбаум догадался первый:

— Игорь, а расскажи, что было дальше на планете Дракуэль!

— Ох… — тихонько простонал Игорь. Может, скорее от неожиданности, чем от нежелания.

Но все уже заговорили, что да, надо обязательно, прямо сейчас продолжить сказку. И каждый понимал про себя, что надо это не только ради интереса, но и как бы назло всем бедам, всем врагам.

Игорь для порядка поупрямился: мол, не все знают, что было в этой истории раньше. Но, оказывается, знали все.

— Давай, не упирайся, — велела брату Ксеня. — А то получишь…

Игорь сказал, что таких сестер надо держать на швартовой оттяжке, на безопасной дистанции. И…

— Ай! А еще, видите ли, «я девочка». Маме скажу, что дерешься…

— Не дерусь, а воспитываю…

У стен, по сторонам от колеса, Рыжик давно еще соорудил две лавочки: узкие доски на чурбаках. На них и расселись — тесно-тесно, потому что еле хватило места. Кирилл устроился отдельно, у столбика с подшипником, чтобы подкручивать колесо. Все молчаливо согласились, что, пока не кончится рассказ, колесо должно вертеться.

Игорь повздыхал и начал:

— Ну, вот. Помните, какая забота появилась у тех ребят? Надо было где-то раздобыть короля для Дракуэли…

Думали, думали: кого бы из взрослых позвать на такую должность? Во-первых, надо, чтобы человек был такой… ну, из тех, «кто видит фонарик». Во-вторых, чтобы он согласился. Обсуждали многих, спорили даже, пока хмурый Лёпа не сказал:

— А чё тут долго выбирать-то? Надо позвать Искора…

Все запереглядывались и… поняли: в самом деле Искор — очень подходящий.

Как известно, Искор — это был молодой помощник дядюшки Брю, смотрителя главного парка…

Тут надо немного сказать о парке.

Он был самый большой на Дзымбе. Раньше он славился аттракционами, фонтанами, гротами и множеством бронзовых и мраморных скульптур. В общем, всякой красотой и развлечениями. И удивительно чистым воздухом. Даже так и назывался: «Центральный Парк Скульптуры и Воздуха». Но потом стал глохнуть и зарастать. Не потому, что дядюшка Брю и его помощники плохо относились к своим обязанностям. Просто жители Дзымбы пришли к мысли, что дикая природа лучше всяких качелей и американских горок (что такое «американские», никто не знал). Приятнее, мол, гулять по зарослям, которые похожи на джунгли, чем вывихивать себе шеи на всяких аттракционах. Ну и вот, стал парк почти что лесом, где в зарослях прятались всякие статуи: красавицы в длинных платьях и совсем без платьев, крылатые мальчишки с луками, рыцари с мечами и всякие диковинные звери. А качели-карусели — подумаешь! Их и на городских площадях было немало!

Заросший парк больше всего нравился ребятам. Там, сами понимаете, хватало места для всяких игр и приключений…

Большой заботы парк теперь не требовал. Дядюшка Брю распустил своих помощников, оставил только Искора. У того была одна забота: раз в три месяца готовить площадку для запуска Луны.

Дело вот в чем. Жители Дзымбы слышали, что вокруг древней планеты Земля, откуда родом их предки, летал по орбите спутник (сам по себе похожий на планету). И что он виден был с Земли то полностью, то наполовину, то на четвертушку или даже тонким серпиком. И вот один из королей (давно еще) повелел, чтобы над его планетой Дзымбой тоже светила луна. Сшили громадный шар из шелка — наполовину желтый, наполовину черный, наполнили светящимся газом офигелием и запустили над планетой. И он летал над ней по кольцу, потому что там были постоянные воздушные потоки. Поворачивался к Дзымбе то светлым, видимым боком, то черным, невидимым. Всем нравилось. Только плохо, что шелка хватало месяца на три, не больше. С той поры и повелось: четыре раза в году запускать в небо новое ночное светило, праздник получался. В такой день в парке, вокруг площадки с новым шаром собиралось множество народа… А в другое время там было пусто, глухо и даже таинственно…

Искор носил звание Старшего помощника Главного смотрителя Королевского Центрального Парка Скульптуры и Воздуха и его окрестностей. Но внешность у него была для такой важной должности неподходящая. Ходил он всегда лохматый и небритый, в разбитых башмаках, в старом комбинезоне с подвернутыми штанинами и дырявой полосатой рубахе. Жил холостяком в глинобитной сторожке, разводил вокруг нее большущие дзымбовские подсолнухи (то есть «подпримусы») и никогда не унывал. Ребята с Большого Волдыря были его приятелями, он любил болтать с ними и рассказывал иногда истории из своего детства.

Детство Искору досталось нелегкое. Был он сиротой, воспитывался у дядюшки с теткой. Дядюшка был пьяница, а тетка отличалась вредностью и за провинности лупила мальчика Искорку стеблями травы, которая называется «Ванькины слезы» (декларацию, которая запрещает такое дело, тогда еще не подписали). Кстати, почему «Ванькины», никто на Дзымбе не знал, но почему «слезы», это каждому ясно, кто попадал в такую траву голыми ногами… Чтобы не страдать от теткиных воспитательных мер, Искор придумал специальную мазь из сока дзымбовских лютиков. Натрешься ей, и никакая кусачая зелень тебя не берет. И комары не кусают, и даже мохнатые дзымбовские осы не жалят…

Искор вообще был мастер составлять всякие смеси. За это соседские ребята дали ему кличку Аптекарь. Он умел выделять из гнилых тыкв газ офигелий для воздушных шариков, изготовлять хлопушечные смеси для всяких военных игр (конечно, запретных), мастерить бумажные пакетики с вонючим запахом — их можно было подкладывать под вредных учителей. Ну и всякое такое. В общем, «химичил»… Казалось бы, ребята должны были обожать такого талантливого приятеля. Но Искора почему-то не обожали, а обижали. Изобретениями Аптекаря пользовались охотно, а самого его дразнили, не доверяли никаких тайн и даже поколачивали. Говорили, что он ябеда. А он никогда никому не жаловался напрасно. Только, если уж сильно доводили, говорил про это классной даме и требовал справедливого наказания обидчиков.

Но справедливости все равно не было. Вот вам пример. Однажды играли в «Царя горы» (эта древняя игра известна на многих планетах). Обычно Искора отталкивали, отшибали, он оставался внизу, но в этот раз ему повезло. Он растолкал всех, обогнал самых ловких, пихнул вниз оказавшихся на пути бестолковых малявок, вырвался вперед и наконец-то первым оказался на краю крутого песчаного откоса. Выше всех, главнее всех! Сверху открывался замечательный вид на просторы Дзымбы, и мальчишка Искор почувствовал, как это великолепно — быть над всеми! В душе проснулось торжество победителя и даже что-то вроде величия.

Но это длилось всего полминуты!

Другие мальчишки тоже забрались на откос и не стали признавать Аптекаря царем, а спихнули его в сыпучий оползень. И сами с воем и хохотом поехали вниз, швыряя в Искора песочными бомбами.

Он очень разозлился. Выхватил из кармана пузырек с газом «Крокодилий пук» и выпустил на мальчишек вонючее облако. Те запрыгали, зажали носы, а потом погнались за Аптекарем.

Других боеприпасов у Аптекаря не было. Но появился хитрый план. Дело в том, что Искор всегда ходил натертый лютиковой мазью (на всякий случай). И он кинулся на поляну с высокой травой «бабкины мётлы», в которой было много осиных гнезд. Недруги Искора про эти гнезда не знали, а может, забыли сгоряча. Все толпой вломились в чащу «бабкиных мётл», и… Ох, что тут началось!

— Это был настоящий цирк! — говорил Искор, весело потирал небритые щеки, и его ярко-голубые глаза искрились. — Мои враги верещали и прыгали, как клоуны, плясали, будто танцоры на проволоке, кувыркались и ходили колесом, как акробаты!..

Ребята слушали эту историю и смеялись.

Правда, потом Нотка неуверенно сказал, что, пожалуй, не очень-то честно — заманивать неприятелей в осиные гнезда, когда сам покрыт защитным слоем. Но Лёпа, который всегда возражал, пробубнил:

— А чё нечестного-то? Сам полезли первые, вот и получили…

Ребятам нравилось, что Искор не важничал перед ними, вел себя так, будто сам он мальчишка, только постарше. Помогал мастерить самострелы, угощал земляникой со своих грядок и показывал всякие фокусы… Они порассуждали и решили, что такой король будет вполне подходящим для планеты Дракуэль. Тем боле, что делать там ничего не надо, был бы только добрый нрав. И даже Нотка не стал спорить…

В общем, открыли они Искору тайну Ковчега и тут же изложили свою просьбу. Насчет короля.

Искор сразу согласился. Даже удивительно, как быстро. Будто давно ждал такого предложения. Сказал только, что дядюшке Брю трудновато придется без помощника, ну да ладно: нового садовника найти не так трудно, как короля.

Решили сразу же слетать на Дракуэль, познакомить Искора с Сирротиной Маркеловной Эскалоп и договориться о коронации. Побаивались, правда: а вдруг Искор скажет: «Скучно мне там будет с пожилой теткой да с дракозами…» И заранее готовились обещать, что станут прилетать к нему каждый день и что он, если захочет, может возвращаться на Дзымбу и жить здесь как раньше, сколько угодно… Искор однако, ничего такого не говорил. Заметил только, что надо бы заранее изготовить корону. Для начала хотя бы из жести…

Однако стремительные планы сорвались. Оказалось, что захворал дядюшка Брю. У него расстроилась печень и стала кружиться голова. Тут же решено было лететь на Дракуэль за дракозьим молоком. Известно, что это лучшее на свете лекарство от всех болезней. Но Искор на этот раз полететь не смог. Он ведь пока оставался Старшим помощником Главного смотрителя парка и не мог оставить должность, когда сам Смотритель в постели. Кро-Кро тоже не полетели, надо было ухаживать за дядюшкой. Остался и Шарик — чтобы Искор не скучал. А остальная компания погрузилась в Ковчег и очень быстро оказалась на Дракуэли. Прямо перед навесом, под которым в своем каменном кресле Сирротина Маркеловна Эскалоп размышляла о Главной истине и смысле жизни.

Узнав, что дядюшка Брю заболел, она всполошилась: подумать только, ее школьный друг страдает от какой-то хвори! Лететь на помощь немедленно! Тем более, что она давно собиралась навестить милого Брю-Брикуса!

Но сразу вернуться на Дзымбу не удалось. Для лечения требовалось свежее дракозье молоко (не простоквашу же везти!), а доить коз можно было только вечером. Пришлось ждать. Наконец дракоза Туся пришла с пастбища (Гриша весело прыгал вокруг нее), и Сирротина Маркеловна надоила целую флягу.

— Всё! Поехали! Гриша, не шали здесь без меня…

Когда добрались до дядюшкиного дома, совсем стемнело. Только желтая половинка Луны, наполненной офигелием, светила сквозь черные листья. Зато оказалось, что дядюшка Брю уже здоров. Он сообщил, что Искор помудрил, почесал в затылке и приготовил какие-то капли, дал больному. Капли были ужасно горькие, зато все хвори разом пропали.

— А может, ты не болел, а валял дурака? — строго спросила Сирротина Маркеловна. — Ты любил похворать понарошку, если не хотелось идти в школу…

Только тут дядюшка Брю заметил у дверей пожилую гостью.

— Сира! Неужели это ты! Ничуть не изменилась!.. Где ты была столько лет?!

Они стали обниматься и разглядывать друг друга.

— А где твои ребятишки? — спросила наконец Сирротина Маркеловна. — Эти чудесные Кро-Кро?

— Отпустил погулять, а то они переволновались из-за меня. Теперь, наверно, где-нибудь сидят под луной и сочиняют страшилки…

Титим, Гига, Прошка, Лёпа и Нотка осторожно попятились и вышли из домика. Пусть старые друзья поговорят наедине. Ребята пошли к Искору, но того в стороже не оказалось. И пса не было. Прошка сказала:

— Наверно, они решили погулять по парку, полюбоваться на луну. Посидим, подождем.

Сели, поговорили о том, о сем. Поспорили немного, как лучше устроить коронацию Искора. Надо ли звать на эту церемонию ребят с других планет или лучше все провести скромно.

— Я думаю, не надо особой пышности, — рассудила Прошка. — Наденем на него корону, Нотка сыграет что-нибудь на свирели, вот и все…

Нотка вспомнил, что забыл свирель в Ковчеге, а сейчас ему захотелось проиграть. Потому что луна так по-хорошему светит среди листьев и настроение подходящее…

— Я сбегаю, принесу.

Ребята предложили: давай, мол, сходим вместе, однако Нотка отказался. Он подумал, что друзья чувствуют, будто он побаивается, и решил показать — неправда это. И ребятам, и себе.

И ушел. Даже не взял фонарик, который предлагал ему Титим…

Сирротина Маркеловна и дядюшка Брю в это время вспоминали детство. Всякие игры, школьные проказы и другие интересные дела. А потом и юность. И любимые песни…

— У меня и сейчас навертываются слезы, когда вспоминаю тот замечательный романс, — призналась Сирротина. — Белой какации гроздья пушистые…

— Что ты, голубушка! — заспорил Брю. — Надо петь не так. «Белой макации …» Ведь имеются в виду пышные соцветия, которые нависают над прудом и макаются в воду…

— Ты, Брю, всегда был путаником, — возразила Сирротина. — И спорщиком. Причем бестолковым…

— А ты, радость моя, тоже не отличалась ангельским характером, — не остался в долгу Сирротинин одноклассник. — Бывало упрешься, будто коза своими рогами в новые ворота…

— Дракоза, — поправила Сирротина Маркеловна.

— Тем более, — сказал дядюшка Брю. И вдруг охнул. — Ну вот… мне вредно спорить. Опять кольнуло печень… Не забывай, сколько мне лет…

Сирротина всполошилась:

— Дай какую-нибудь посудину, я налью молока! Сразу все пройдет!

Дядюшка Брю, охая, взял с полки плоскую глиняную миску. Сирротина Маркеловна приняла ее в ладони, пригляделась…

— Великий Примус! Здесь же надпись, вот, по краю! Старинная! «Дни человеческие быстротечны. Мудрость и Время бесконечны…» Брю, где ты взял эту чашу?

— Да не помню уже. Кажется, откопал в парке. Набирал землю для рассады, а в ней эта посудина…

— Это же чаша из того самого древнего храма! Как она попала на Дзымбу?

— Значит, не годится для лечения? — огорчился дядюшка Брю?

— Очень даже годится. На, пей… Ну как, полегчало? То-то же… А еще эта «посудина», как ты выразился, годится для очень важного дела. Да-да! Если в нее налить волшебное дракозье молоко, его поверхность сделается, как зеркало. И в нем можно будет увидеть Главную истину, которая открывает смысл жизни!

— А зачем? — неосторожно спросил дядюшка Брю.

— Ты всегда был тупицей! Недаром в третьем классе тебя чуть не оставили на второй год!

— Это потому, что я болел…

— Не столько болел, сколько притворялся… Ну-ка дай… — Сирротина Маркеловна поставила чашу посреди стола и осторожно вылила в нее из фляги оставшееся молоко. — Тихо, не дыши… Давай смотреть…

Дядюшка Брю понял, что сейчас будет что-то важное. Вместе с Сирротиной склонился над молоком (бряк — они стукнулись головами).

Молоко и правда превратилось в зеркало. Или, вернее, в круглый экран. В нем стали видны темные листья и кусочек желтой луны. Потом посветлело. И старые школьные друзья различили двух ребятишек под вековым дзымбовским дубом. Брат и сестра сидели, обняв друг друга за плечи, и тихо разговаривали. Да, представьте себе, слышен был их полушепот.

— Хорошо, что дядюшка Брю поправился, — проговорила Крошка.

— Еще бы… Это удивительно, как хорошо, — согласился Кролик. — От сердца отлегло.

— Теперь всё на свете замечательно, да Лик?

— Конечно, Шка… Было бы еще лучше, если бы у нас была мама. Но что поделаешь… Зато у меня есть любимая сестренка.

— А у меня любимый братик, — шепнула Крошка и обняла брата покрепче.

— И хорошо, что всегда светит фонарик… — сказал он.

— Какие чудесные, — шепнула Сирротина Маркеловна.

— Да… но где же смысл жизни? — неуверенно спросил дядюшка Брю.

Сирротина Маркеловна сделала глубокий вдох.

— Кто знает, может быть, в этом он и есть… Чтобы любить друг друга и радоваться, когда хорошо всем вокруг… И когда что-то светит…

— Гм… оказывается, ты все же поумнела за прошедшие годы…

— А вот как дам сейчас по копчику, будешь знать, — пообещала дама-философ голосом десятилетней Сиры.

Видимо, Кро-Кро сидели недалеко от дома, потому что вдруг распахнулась дверь и близнецы возникли на пороге.

— Ой… здрасте, тетя Сирротина… — засмущались они.

Та расцвела им навстречу:

— Здравствуйте, мои милые! — Он протянула руки. — Идите ко мне…

И они подошли, и она, присев, обняла их, и Кро-Кро прижались к ней… ну, если не как к маме, то будто к доброй, совсем родной бабушке…

Сирротина Маркеловна оглянулась на бывшего одноклассника.

— Слушай, Брикус. Почему бы нам не устроить общий дом? В молодые годы не получилось, ну так давай хотя бы сейчас. На Дракуэли будет король, он позаботится о дракозах… А здесь… детям ведь тоже нужна женская забота…

— Дык а я что… — прокряхтел дядюшка. — Давай… С тобой все равно не поспоришь, а то ведь опять начнешь поддавать мне под зад своими твердыми коленками, помню до сих пор…

Ребята сидели и ждали Нотку с его свирелью. Тот все не возвращался. А время было позднее. У Прошки на груди пищал, захлебываясь, переговорный кулон: сигналили из дворца.

— Ну, чего надо! — огрызалась принцесса Прозерпина-Пропорция.

— Ваше высочество! — слезливо вещала из королевской резиденции старшая фрейлина. — Где вы гуляете? Его величество изволят очень волноваться!

— И пусть волнуется, — отвечала Прошка. — После его хулиганской выходки на Дракуэли я с ним не разговариваю.

— Но ваше…

— Отстаньте я сказала!

К сожалению, переговорные устройства на Дзымбе, в отличие от земных мобильников, не отключались, приходилось терпеть. Кстати, они были там большой редкостью — только у высших чиновников и придворных…

А Нотка все не появлялся. Вот еще забота! Конечно, не было на Дзымбе ни разбойников, ни хищников, но мало ли что может случиться в темноте… Решили иди навстречу. И так дошли до самого Ковчега.

Крышка на Ковчеге была ужасно тяжелая. Чтобы не надрываться каждый раз, ее оставляли открытой. А сейчас… сейчас она оказалась захлопнута!

Сразу все поняли: что-то не так. Поднатужились, откинули крышку набок. И сразу же из темного люка вырвался к ним Нотка. Он всхлипывал.

— Ребята…

Конечно, все наперебой: что случилось? Он всхлипнул громче, показал на ладони медный ключ и мятую бумажку. На бумажке — нацарапанный карандашом чертежик: какой-то ручей, мостик, стрелка.

— Скорее! Там моя мама… Это у Желтой речки…

Титим, Гига, Прошка, Лёпа кинулись вместе с Ноткой сквозь темноту. Фонарик Титима рассекал ее сердитым лучом.

Нотка на бегу рассказал вот что… (Здесь, конечно, изложение более подробное, чем там, у колеса с фонариками.) Когда Нотка в темноте спустился в открытый люк, и от удара его ног об пол зажглись плафоны, крышка наверху громко ухнула. Нотка увидел, что за ним спускается Искор. Видимо, он дожидался снаружи, у входа, и теперь двинулся следом. Он спрыгнул со скобы и улыбнулся:

— Добрый вечер… — Улыбка была такая, что Нотка сразу понял: вечер никакой не добрый.

— Зачем вы закрыли крышку? — (Нотка один из всех ребят почему-то говорил Искору «вы».)

Искор улыбнулся опять:

— Чтобы никто не помешал нашей беседе. Я предчувствовал, что придешь именно ты, за своей свирелью. У меня есть дар предвидения. Хе-хе…

Это «хе-хе» было незнакомым и страшноватым. Нотка ослабел.

Искор заставил Нотку сесть на пластмассовый диванчик, сел напротив и откровенно поведал о своих планах.

Оказывается, он вовсе не хотел стать королем «этой паршивой, никому не нужной Раздракуэли. Тьфу!» Он решил стать владыкой всей звездной системы Примуса. Да! Никак не меньше! Пришел к этой мысли, как только узнал про Ковчег.

А узнал он про Ковчег, вовсе не вчера, а гораздо раньше. Напрасно глупые детки думали, что он такой наивный. Искор давно проследил, куда бегает Шарик, вздумавший повидаться с ребятами… (Шарик вышел откуда-то, сел напротив Нотки и помахал хвостом; он, глупый ничего не понимал, думал, что здесь все друзья). Ну вот, Искор, когда не было ребят, излазил весь Ковчег и нашел много такого, чего ребята обнаружить не сумели. Обнаружил и громадные склады с консервированными продуктами, и…

Он увидел, что Ковчег — боевой корабль. Это и понятно! Отправляясь в неведомый межзвездный полет, люди, конечно же, запаслись всякими боеприпасами. Мало ли какие опасности и враги могли ждать путешественников на пути!.. Среди боеприпасов были такие бомбы и торпеды, что хватило бы одной на целую планету. Нажмешь кнопку — и вместо небесного тела одна пыль… («Хе-хе», — опять сказал Искор, а Нотка заледенел.)

— Я взлечу на Ковчеге на орбиту, которая шире всех планетных, — заявил Искор. И оттуда отправлю послания правителям Дзымбы, Белилинды и Дым-Шиша, что отныне они мои подданные и рабы. И должны выполнять все мои приказы и пожелания. А если что не так, то… Для начала я покажу, что бывает с непослушными планетами на примере Дракуэли. Ба-бах — и дырка в пространстве (хе-хе…)

— Но ведь там же дракозы… с детенышами… — обмер Нотка. — Живые…

— Подумаешь, дракозы! Ошибка природы, мутанты… А если такой пример не поможет, следующей целью станет Дым-Шиш. Щелк — и шиш, и дым по отдельности…

— Но зачем вам это? — прошептал Нотка.

— Умный вопрос, — покивал Искор. — Объясняю. Мне очень нравится власть. Чем она будет больше, тем сильнее станет греть душу. Я это понял еще мальчишкой, когда стоял на песчаном откосе и смотрел на просторы планеты. На миг мне показалось, что это все моё… А потом те паршивые сопляки скинули меня, да еще дразнили и пинали… Я все это помню. Теперь никто не посмеет даже косо взглянуть на меня. Все станут клясться в любви, хотя в душе, наверно, будут ненавидеть. Пусть ненавидят! Когда ненавидят, но боятся и кланяются, это еще приятнее…

— Ничего у вас не выйдет. Вам Бог не позволит, — сказал Нотка.

— Никакого Бога нет, — возразил Искор. — Иначе бы он не разрешил твориться множеству несправедливостей. И меня обижать другим мальчишкам не дал бы. А я, когда возьму власть во вселенной, стану именно Богом. И, кстати, тогда всё и везде станет справедливо. Потому что я такой…

— Не будет справедливо. Потому что вы начинаете с обмана, — возразил Нотка. — Хотите украсть Ковчег.

— Подумаешь! Это крошечный обман по сравнению с пользой всей звездной системы. Ради всемирной справедливости можно допустить одну маленькую несправедливость.

— Может быть, вы заболели? — очень осторожно сказал Нотка. Искор не обиделся.

— Очень может быть. Но это приятная болезнь, от нее не умирают, наоборот. Называется она «мания величия». Понимаешь, ве-ли-чи-я! Это приятнее всех талантов и богатств!

Нотка наконец догадался спросить:

— Ну, а я-то вам зачем? У вас эта… мания… а мне домой пора…

— Понимаю. Сейчас пойдешь, — опять покивал Искор. — Но сначала помоги мне в одном деле…

— В каком? — прошептал Нотка, заранее зная, что ни в чем не будет помогать сумасшедшему захватчику.

— В очень простом. Ма-аленьком… Я тут все изучил досконально, не понял только одного: как попадают к пульту управления. Какие кнопки ни нажимаю, проклятая дверь — как мертвая. А ты ведь наверняка знаешь шифр. Кнопочный ключ. А?.. — Искор наклонился и проткнул Нотку льдисто-голубыми глазами.

Нотка глубоко вздохнул. Вспомнил, как светит фонарик и сказал, прощаясь с жизнью:

— Можете меня замучить насмерть, я все равно не скажу ни одной буковки.

И снова Искор закивал:

— Ты, хотя и не самый храбрый из всей компании, но, конечно, пыток не испугаешься. Вы ведь все такие… которые видят там что-то… которое светится… И не буду я тебя мучить, что я зверь какой-то или палач? Я тебе предложу сделать выбор…

Нотка смотрел мокрыми глазами: какой такой выбор? Искор объяснил:

— Я ведь знал, что буду иметь дело именно с тобой. Ты самый такой… с тонко чувствующей душой (хе-хе). И подготовился заранее. Знаешь как?

Нотка перепуганно молчал. Конечно, он не знал.

— Днем я пошел к вам домой и сказал твоей маме, что с тобой случилось несчастье, — ровным голосом, но с оттенком удовольствия, объяснил Искор. — Будто ты вывихнул ногу и лежишь на берегу Желтой речки и никому не даешь коснуться ноги, пока мама не придет. Конечно, она без лишних слов побежала за мной. А на берегу, у шлюза, есть каменная каморка. Я втолкнул твою маму туда и запер снаружи. Сколько ни кричи, никто не услышит… На рассвете от лучей Примуса срабатывают механизмы, которые открывают шлюз — чтобы вода пошла по канавам и протокам, для орошения лужаек. При этом вода полностью заполняет каморку… Так, что у тебя, музыкант, есть время до рассвета. Чтобы поразмышлять. Но лучше не тянуть. Маме там очень неуютно…

Нотка заплакал (а кто тут не заплакал бы?).

— Сейчас придут ребята, — сказал он сквозь слезы, — тогда вы узнаете…

— Люк заперт изнутри, — объяснил Искор. — А если все-таки сюда будут пробиваться, ну что ж… Я знаю, где боевая рубка, и, к счастью, я сумел ее отпереть. Нажму кнопку, и вместо Дзымбы — огненный шар. Это будет короткий миг, но все равно Миг Моего Величия. Тебе не понять… И тогда уж — ни мамы твоей и вообще никого на свете… Выбирай. Вот ключик от шлюзовой каморки и чертеж, как до нее добраться. Получишь в ответ на пароль.

Нотка всхлипывал. Искор и он — оба смотрели на дверь, за которой был пульт управления. И Шарик смотрел. На двери блестела медью фигурка длинноносого мальчишки. Как подсказка. Но Искор никогда не читал книжку «Приключения Буратино» и понять подсказку не мог.

— Давайте… — плача, сказал Нотка.

— Пожалуйста. Я без обмана… — Искор положил в Ноткину ладонь медный ключик и бумажку. — Говори. И не думай удрать, не получится.

Нотка знал, что не получится. Он стал всхлипывать сильнее и с каждым всхлипом нажимал на двери кнопку: Б…У…Р… Наконец дверь как бы вздохнула и медленно отошла. Искор метнулся в нее. Шарик бросился следом, однако Нотка оттолкнул пса. Надавил дверь плечом, и она снова закрылась.

— Эй! Ты чего? — сказал Искор. Голос из-за двери звучал глухо.

— А ничего, — вздрагивая от слез, — ответил Нотка. — Будете сидеть там, пока не выпустят. Для выхода нужен другой пароль.

Другой пароль был «Тортила», изнутри над дверью блестела фигурка черепахи, но Искору это опять же ничего не говорило.

— Сопляк! — взревел Искор. — Паршивый маменькин сынок! Я сейчас нажму кнопку «взлет» и мы унесемся в космос. И тогда уж точно твоя мать захлебнется в ловушке.

— А вот фиг… — опять всхлипнул Нотка. Он встал на цыпочки, дотянулся до разъема красного кабеля и дернул его на себя. Стало темно.

Этот красный кабель шел от рубки управления, от звездного камня, ко всем системам Ковчега. Конечно, он разветвлялся, но здесь, у рубки, был еще единым. И Нотка разом лишил Ковчег энергии.

Искор что-то орал колотился о дверь, но она была, как в сейфе. И Нотка не стал его слушать. В темноте он добрался до лесенки, ведущей к люку, поднялся по скобам, уперся ладонями в крышку… и понял, что никогда ему в одиночку эту тяжесть не одолеть.

Конечно, он давил на крышку снова и снова — руками, головой, плечами. И плакал опять. Но что он мог сделать?

Он даже подумал: может, сказать Искору пароль «Тортилла»? Пусть Искор выйдет и поможет откинуть крышку? Но тогда… Страшно подумать, что будет тогда … А если Нотка опоздает к шлюзу, что будет с мамой?

Прошло, наверно, несколько минут, а Нотке казалось, что несколько часов. И все же он ждал. Ну не может же быть, чтобы ребята оставили его! А когда совсем уже одолевало отчаяние, сквозь пространство смотрел на Нотку его Друг, которые недавно улетел за пределы Примуса. Будто говорил: «Жди и надейся»…

И Нотка дождался!..

Прежде всего они сквозь темные заросли напролом помчались к шлюзу. Правда, Лёпа по дороге, задыхаясь от скорости, говорил, что никакой Ноткиной мамы там нет и что Искор наивному Нотке «вешал на уши копченых червей с Дым-Шиша». Но при этом не отставал от друзей.

Ноткина мама в каменной каморке была. Ребята освободили ее, и она обняла Нотку и не хотела больше отпускать от себя. Но он убедил ее, что теперь уже ничего страшного нет. Маму проводили домой, успокоили еще раз, и Нотка с друзьями опять помчался к обесточенному Ковчегу.

Надо было решать, что делать с Искором.

И вдруг на бегу Гига выдал очень здравую мысль:

— Нет, ребята, нельзя так. Мы опять что-нибудь не то намудрим. Надо рассказать взрослым…

— Еще чего! — возмутился Лёпа. — Они намудрят больше нас!

— Да! Как недавно на Дракуэли! — поддержала его Прошка.

— Надо рассказать умным взрослым, — сказал Титим.

— Кому это? — хмыкнул Лёпа.

— Дядюшке Брю и Сирротине Маркеловне, — уверенно предложил Нотка. — Они не подведут…

Против этого нечего было возразить.

Запыхавшись, они прибежали к дядюшке и выложили ему, Сирротине и заодно Кро-Кро все события.

— Д-да, дела… — дядюшка Брю заскреб лысину. — Вот уж не знал, какого бессовестного типа я у себя пригрел. Хотя, по сути дела, он еще мальчишка. В прежние времена его следовало выпороть и на неделю посадить в темный чулан. Однако, сейчас Декларация. Да и неизвестно, что он сможет выкинуть еще…

— Никакой он не мальчишка, а взрослый злодей, — строго сказала Сирротина Маркеловна. — Если бы оказалось, что он просто сочинил историю с Ноткиной мамой, можно было бы подумать, что он легкомысленный авантюрист и болтун. Однако он ведь запер ее всерьез, и она по правде могла захлебнуться… Значит, ему наплевать на людей…

— На всех людей, — кивнул Нотка (в нем все еще сидели всхлипы). — Он же говорил, что может взорвать целые планеты. Ради этого… величества…

— Величия, — кивнула Сирротина Маркеловна. — Да… Наука философия утверждает, что мания величия — неизлечимая болезнь. А медицина, к тому же, говорит, что эта болезнь заразна и опасна. Не меньше, чем известная по легендам хворь чумоспа. Мне кажется, единственный выход — отправить больного за пределы звездной системы. Пусть живет в Ковчеге один. Люди ему все равно не нужны. Он сможет воображать там себя владыкой всего космоса и будет доволен…

— Жалко все таки, — вздохнула Прошка.

— Всех остальных людей еще жальче, — угрюмо сказал Титим. — А он сам виноват… Разве Ноткину маму он пожалел?

— Ковчег жалко, — пробубнил Лёпа. — Больше не полетаем…

— Почему не полетаем? В Ковчеге есть катер-челнок, — напомнил Гига. — Тоже со звездной энергией. — Конечно, в нем тесно и мало удобств, но с планеты на планету скакать можно. А потом… — И он замолчал.

— Что потом? — нетерпеливо сказала Прошка (и хлопнула по говорящему кулону, который опять вредно пищал у нее на груди).

— Наверно, это пока тайна… но здесь ведь все свои… Папа говорил, что они в институте Гарантия Гарантьевича скоро откроют такое свойство космических пространств, что по ним будет можно проникать куда угодно за одну секунду. Без всяких ковчегов…

— Ну, это отдельный вопрос, — нахмурился Титим. — Давайте не отвлекаться. Как все же быть с Искором?

— Решили ведь… — печально сказала Прошка.

— Да… — покивал дядюшка Брю. — А Ковчег… его все равно нельзя оставлять на планете, если в нем столько взрывчатки…

Когда проникли в Ковчег, Титим стал светить фонариком, а Гига нащупал конец кабеля и умело включил его в гнездо. Но не в прежнее, в другое. Гига и Титим знали все хитрости здешней кабельной проводки. Теперь энергия была во всем Ковчеге, кроме рубки с пультом. Ну и что? Все знали, что в Ковчеге есть еще несколько рубок — с пультами-дублерами. В одну из них ребята, дядюшка и Сирротина Маркеловна тут же и отправились.

Там Гига и Титим с полчаса колдовали над широченной клавиатурой. Потом объяснили:

— Мы запустили вечную автоматическую программу, Искор не сможет изменить ее. Ковчег будет бесконечное время лететь все прямо и прямо, только обитаемые планеты станет огибать. Для их безопасности…

Затем Гига надавил стартовую кнопку, и Ковчег бесшумно ушел в открытый космос.

Гига включил связь, а Титим сказал:

— Искор…

— Чё надо, — отозвался тот. И появился на переговорном экране.

— Видишь, полетел, — проговорил Титим, глядя мимо экрана. — Хотел быть хозяином всего мира, вот и будешь… Сухарей и консервов здесь хватит на тыщу лет.

— Выпустите меня. Чё я сделал?

— Вы, сударь, сделали три непростительных вещи, — сурово заявила Сирротина Маркеловна. — Вы хотели захватить всю звездную систему и угрожали ее жизни. Вы чуть не погубили маму мальчика Нотки. И вы чуть не сломали душу этого мальчика, потому что заставляли его стать предателем.

— А он и стал предателем. Он ведь выдал пароль, — злорадно отозвался Искор с экрана.

— Неправда! Это он, чтобы перехитрить тебя! — крикнула Прошка.

— Ха-ха! — противным голосом сказал Искор. — Это он с перепугу.

Нотка вздрогнул.

После этого уже никто не колебался.

— Через сутки программа откроет твою рубку, и можешь гулять по всем ковчегу, — сообщил Искору Гига. — Можешь даже смотреть телевизор по межзвездным каналам. Постарайся поймать фильм «Приключения Буратино». Очень полезное кино…

После этого все вернулись в помещение Ковчега, которое можно назвать вестибюлем. Там был выход к люку. Там же был и вход в ангар катера-челнока. Титим нажал рычаг, двери разошлись.

— Давайте грузиться. А то чем дальше улетим на Ковчеге, тем сложней будет возвращаться…

Титим был прав. Челнок — не Ковчег, скорость у него поменьше, хотя тоже немалая…

Прошка посмотрела на дверь с фигуркой Буратино. Вздохнула и сказала:

— Прощай, Искор…

— Идите на фиг, — послышалось из-за двери.

А Шарик сидел под дверью и смотрел то не нее, то на ребят. Непонимающе так. Кро-Кро взяли пса за лапы.

— Шарик, идем. Пора…

Но пес вырвался, уперся лапами в дверь и заскулил. Его попытались потянуть силой, но он вырвался опять.

— Он не пойдет, — грустно сказал Титим. — Он считает, что Искор его хозяин. Собакам все равно, какой их хозяин человек — хороший или плохой. Они любят просто так…

— Но ведь мы… тоже его друзья… Это мы его нашли, — неуверенно возразила Прошка.

— Он выбрал, — печально подвел итог дядюшка Брю. И погладил Шарика. И все его погладили. Он грустно посмотрел на каждого, но не двинулся от двери, даже прижался к ней.

— На посадку! — твердо скомандовал Титим.

В челноке (похожем, на внутренность большого металлического яйца) Лёпа вдруг непривычно завздыхал:

— Жалко все-таки Шарика…

— Да, — согласилась Сирротина Маркеловна. — Он добрее и честнее того, с кем остался… Есть печальная легенда про собаку диктатора на одной очень далекой планете. Диктатор долго мучил там всех людей, случилось восстание, он бежал от народа и разбила в летательном аппарате. Его похоронили без всяких почестей. И осталась у диктатора собака. Она целыми днями лежала на его могиле, не хотела уходить, там ее и кормили. Потом она умерла от тоски. Ей поставили памятник, написали на нем: «Ты была лучше того, кого любила. Ты молодец»…

Все молчали. Некоторое время. И вдруг Нотка спросил горьким шепотом:

— А что же делать со мной?

— А что с тобой делать? — удивилась Прошка.

— Но я же… в самом деле предатель. Выдал шифр…

— Вот балда, какую чушь несешь… — проворчал Лёпа.

— Ты же для хитрости! — вскликнула Прошка.

— Вовсе не для хитрости, — честно выдохнул Нотка, потому что его Друг, снова смотрел на него сквозь пространство. — Хитрость это уже потом. А сперва я просто очень испугался. За маму…

Лёпа, который в общем-то был человек вовсе не чувствительный, вдруг засопел и выговорил незнакомым голосом:

— Ну чего ты… За маму ведь, а не за себя.

И Титим, который умел быть даже суровым, почему-то застеснялся и сердито заявил:

— Когда грозят маме, не выдержит никто. Нужна межпланетная Декларация, которая запрещает такие угрозы. Потому что они нарушают законы природы во всех пространствах.

— Про это я тоже помню старую легенду, — оживилась Сирротина Маркеловна. — На каком-то острове среди океана жило племя… Это еще на планете Земля… В этом племени жрецы рассказывали, как бог Туума-Тотти создал океан и сушу и хотел, чтобы там все было хорошо, но злой дух Гнума-Гнюма похитил у бога Туума-Тотти маму и пригрозил бросить ее в жерло вулкана, если этот бог не согласится, чтобы, кроме добра в природе существовало и зло. И тому пришлось согласиться. С той поры на планетах и поселились всякие несчастья и несправедливости…

— Это сказка. А у настоящего Бога не может быть мамы, — заспорил Лёпа. — Потому что Он первее всего на свете.

— А как же Богородица? — возразил Гига. — Она ведь мама Спасителя.

— Но ведь Спаситель — Он Бог-сын, — не уступил Лёпа. А самый первый — это Бог-отец.

— Бог-отец, Бог-сын и еще Бог-святой дух — они вместе один Бог, — вязалась в спор Прошка, которую дворцовый священник немало посвящал в сложности религии. — Значит, мама у Него все-таки есть…

Сирротина Маркеловна озадаченно поскребла подбородок и поправила очки без стекол.

— Это очень сложный философский вопрос… — Но мне кажется, мама нужна даже Богу… — И она погладила по головам Крошку и Кролика, которые прижимались к ней с двух сторон.

Катер-челнок опустился в широкий раскоп, который остался на Большом Волдыре от Ковчега. Он там улегся, как яичко мелкой птахи в гнездо птицы Кастрюкомбы.

В это время у Прошки опять запищал кулон.

— Сил нет… — со стоном сказала принцесса. — Ну чего вам? Я же сказала, что…

— Ваше высочество! — голос старшей фрейлины был такой, что услышали все окружающее. — Срочное сообщение! Ваша мама, ее высочество принцесса Лилиана Дзым-Лилейская, изволили вернуться с гастролей и волнуются: где вы?

— Мама! — Прошка подскочила. — Ребята, я побежала! До завтра!..

Но она была настоящий товарищ и тут же вспомнила:

— Нотка, бежим вместе, нам по пути!

На ближней от парка улице Прошка секретным придворным жестом остановила патрульный штрассенплан королевских драгун (на воздушной подушке). Рассерженный гоф-капитан высунулся из кабины:

— Скверная девчонка! Как ты смеешь отдавать такие команды!.. О, ваше высочество! Примите мои самые глубокие…

— Без лишних слов! Сначала доставим домой этого мальчика, а потом меня, во дворец!

Нотка жил недалеко. Дворец был дальше, но и там оказались через несколько минут.

— Ваше высочество. Надеюсь вы мне простите мою невольную дерзость… — маялся опасениями гоф-капитан.

— Прощу, прощу… Скажите вашему гоф-полковнику, что я повелела записать вам благодарность в служебный лист…

На этом закончилась часть истории, которую Игорь рассказывал друзьям у колеса.

Сергея Владимировича Каховского во время последних событий не было в Преображенске. Три дня назад ему позвонили из Ковригина, городка на юге области. Работавшие там археологи сообщили, что на левом берегу речки Сымги опять ровным кругом повален лес. И что «конфигурация» может представлять для него, Сергея Владимировича, определенный интерес.

Каховский сразу вылетел в Ковригино на самолете местной линии…

Он вернулся в тот день, когда похоронили Тиму. Позвонил Корнеичу и узнал про все.

— Что же это делается на свете… — только и сказал он. И долго молчал.

— Поедешь к Олегу? — спросил Корнеич. — Мы там собираемся вечером. Возможно, с ночевой…

— Да, конечно…

Олег Петрович, как обещал, прислал автобус. На этот раз к дому Корнеича… И вот на квартире у Московкина, в пристрое детского дома, собрались командиры и ветераны «Эспады» трех поколений. Сам Олег Московкин, музейный деятель и журналист Даниил Вострецов, капитан первого ранга Дмитрий Соломин, программист Даня Рафалов и демобилизованный морской пехотинец, а ныне студент Саня Денисов.

— Я звонил Андрюше Ткачуку, но он в Токио, — сказал Московкин. Впрочем, это и так все знали…

В пустоватой комнате с ребячьими фотографиями на бледных обоях Московкин накинул на стол серую холщовую скатерть. Поставил тарелки с небогатой закуской и рюмки, стукнул бутылкой… Жены его дома не было. Она неделю назад уехала в Пермь: там у их с Олегом Петровичем сына Андрея «намечались крупномасштабные амурные ситуации».

— И хорошо, что уехала, — насупленно сказал Московкин. — Здешние события уложили бы ее в постель. Сердце у Кати стало, прямо скажем, не то, что раньше. Оно и понятно, не девочка уже… Ну, давайте, господа офицеры…

Никто не удивился такому обращению. Офицерами в военном понятии были не все, но все были офицерами «Эспады». И к званию этому относились без усмешки.

Подошли к столу. Олег Петрович открутил на бутылке пробку…

— В память о мальчике Тёме, ребята. Давайте не чокаясь…

Потом с минуту молчали. Сели наконец, тихонько зазвякали вилками.

— Я никак не мог приехать, — виновато сказал Каперанг. — Эти сволочи из округа натравили на меня трех подполковников с официальными полномочиями. Знаете, что они задумали? Оттяпать у базы часть территории и устроить там для себя зону отдыха. С сауной и прочими благами жизни… Какой-то их деятель недавно заглянул на станцию и положил на нее глаз…

— Уж не тот ли, что привез к нам Рыжика? — догадался Корнеич. — Очень такой бодрый и предупредительный…

— Возможно, — кивнул Каперанг. И вдруг изменился в лице. — Но я хотел не о том… Совсем не о том… — Он опять встал. — Я хотел сказать вот что. Пусть будут они прокляты. Те, кто убили мальчика…

Тихо-тихо стало у стола. За окнами перекликались ребячьи голоса, было еще совсем светло.

— Пусть будут они прокляты, — глухо повторил Соломин. — Все те, кто убил мальчика Тёму и кто обрекает на смерть тысячи и тысячи таких беспризорных мальчиков. И те, кто убил Сашу Медведева. Кто послал на гибель Кузнечика, двух моих матросов Сережу и Витю… и многих других матросов… и кто вырывает, вырывает, вырывает из жизни множество таких ребят. Отправляет их в чеченскую мясорубку, доводит до самоубийства в казармах… Кто лишает мозгов кавказских девчонок, заставляя надевать пояса шахидов и взрывать себя в гуще неповинных людей… Кто плюет на чужие жизни, кто захватывает и сжигает школы, кто убивает пулями, взрывчаткой, равнодушием, жадностью… Эти гады, они очень разные. Но они одинаковы в одном: они считают себя вправе губить наших детей. Поэтому пусть будут прокляты…

Соломин закашлял, глянул за окно, поднял и повертел рюмку. Сказал уже иначе:

— Но не будем пить за это. За проклятия не пьют. Выпьем за то, чтобы наконец понять: как искоренить этот гнусный сатанизм… И рывком опрокинул в себя рюмку. Сел… Выпили и остальные. Хотя не знали, как искоренить…

— Вы поняли, что играл там, на кладбище, ведущий барабанщик? — спросил Кинтель.

— Рыжик? — поднял голову Корнеич.

— Нет, Рыжик уже после. Я про того, кто у церкви. Это был Мастер и Маргарита… Он выстукивал: «Заводы, вставайте… вставайте. Заводы, вставайте…». Это его любимая песня. После того, как ребята посмотрели старое кино, «Военную тайну»…

— Ничего не изменится, — сказал Олег Петрович. — Заводы вставали тысячу раз. И казалось, что будет справедливость, и пацаны складывали за нее головы, а была новая кровь. И у власти оказывались очередные гады… Чтобы изменить всепланетное озверение, нужно что-то совсем другое. Глобальное… Не знаю… Может быть, чтобы солнце засветило по-иному. Или чтобы сместилась земная ось. Или разом исчезла власть денег… Чтобы люди поняли — жить на нашем шарике можно только вместе. Нужна смена приоритетов… Я не знаю…

— Мне кажется, Александр Петрович Медведев знал, — вдруг сказал Салазкин. — По крайней мере, догадывался… Ну, что вы так смотрите? Разве не ясно, почему за ним охотились? Он знал о возможности всепланетных мер. Именно, о смене приоритетов… Об этом и в тетради его…

— Ты что, разобрался в записях? — спросил Корнеич таким тоном, будто Салазкину грозила опасность.

— Конечно нет, — устало сказал тот. — Но кое-что улавливается. Возможность всеобщего изменения… Не верите? Вот… — И он вдруг широко перекрестился.

Это было неожиданно. Словно Салазкин явился друзьям в каком-то ином качестве. Как бы приподнялся над всеми и глянул своими зелеными глазами с высоких ступеней. Стало немного не по себе. Потом Корнеич слегка улыбнулся:

— Знаешь, Саня, мне пришло в голову… Из тебя, наверно, получился бы хороший священник. Ты не думал? Это я без шутки…

Салазкин кивнул: знаю, мол, что без шутки.

— Нет. Я бы, может, и стал, если бы появилась единая церковь. А когда вокруг Бога идут людские распри… не меньше, чем в политике… Лучше уж окунусь в математику. Там больше истины, чем в религиозных диспутах…

Каперанг очень серьезно спросил:

— Вера не мешает науке?

Салазкин коротко посмеялся:

— Вера? Науке? А как она может помешать? Спросите великих ученых, они многие были верующими… Да, вспомнил вот. Читал в чьих-то воспоминаниях. Было это в двадцатых годах. Академик Павлов после службы вышел на церковное крыльцо, перекрестился, а неподалеку стоял молоденький красноармеец. Поглядел на великого ученого с бородой и вздохнул: «Какая темнота»…

Все разом засмеялись. С облегчением, словно ждали такой вот разрядки. Только Салазкин не засмеялся. Обвел всех глазами.

— Николая Александровича Козырева, перед тем, как выпустить из лагеря, следователь госбезопасности спросил: «А в Бога вы верите?» — «Верую», — сказал Козырев. Человек, который уже тогда знал многие тайны звезд и времени… Кстати, Медведев занимался теми же проблемами, что и Козырев. Только в более практическом применении…

— То есть? — спросил Московкин. Едва ли он думал разобраться в сути, но ощущал нервный накал Салазкина и, видимо, хотел ослабить его.

— Козырева проблемы времени… то есть Времени с большой буквы… интересовали в масштабах вселенной. Время — как источник всеобщей энергии, горючее для звезд… Это я так, упрощенно, конечно… А Медведев рассматривал вопрос, как использовать энергию Времени в нашей человеческой жизни… Мы все живем в хронополе. Надо только научиться ощутить его, вступить с его струнами в резонанс, и вся энергия Времени станет твоей, навсегда. Она неограниченная и вечная…

— Очень уж похоже на фантастику… — нерешительно сказал Московкин. — При всем уважении к Саше…

— Похоже только со стороны, — запальчиво возразил Салазкин. — Кое-кто проник поглубже и понял, что дело пахнет керосином. То есть его ненадобностью. Керосина этого… Когда энергия хронополя станет общедоступной, нефть сделается ненужной…

— Ну и кому от этого плохо? — удивился Каперанг. — Неограниченность плаваний и полетов…

— Здрасте! «Кому плохо»! — совсем по-ребячьи воскликнул Салазкин. — Владельцам скважин и перегонных заводов. Нефтепроводов. Бензозаправок… Плохо всем, кто наживается за счет добычи нефти и газа, за счет спекуляций. Плохо правительствам, которые строят на этом свою политику. Нефть — мировая валюта. Без нее множество вещей и понятий лишаются смысла. И прежде всего исчезает колоссальная возможность обогащаться… Люди добрые, подумайте! Разве медународная мафия, которая вертит властями разных стран и стравливает народы в войнах, допустит такое? Они доберутся до автора идеи, будь он даже на Марсе, а не в Мексике…

— М-да… Ну, давайте за торжество Сашиной идеи, — сказал Московкин. Стал разливать.

— Я понимаю, что мой рассказ кажется сюжетом из серии «Звездные загадки», — обиженно проговорил Салазкин. — Только…

— Не кажется, — перебил его Каховский. — Мне, по крайней мере, не кажется. Многое здесь переплелось так, что похоже на правду… Кстати, сейчас покажу одну вещь… — Он обернулся, ухватил стоявший на полу кейс, достал большой фотоснимок. — Вот. Вид с вертолета…

На снимке была щетинистая поверхность, а на ней рельефный круг размером с блюдце. От него тянулся слегка искривленный отросток.

— Тот самый поваленный непонятными силами лес, — с ноткой озабоченности объяснил Каховский. — Похоже на известные круги пшеничных полей, только масштабнее… И вот еще. Раньше, бывало, что от кругов тоже отходил разные линии, соединялись, пересекались. Но они были прямые. А эта с изгибом. Похоже на Сашин символ — колесико с завитком, не правда ли?.. Я понимаю, это просто совпадение, но уж очень какое-то… как говорится, в жилу…

— Елки-палки, — восхищенно сказал Кинтель. — Салазкин, смотри.

— Очень даже смотрю, — кивнул тот.

— И вот что знаменательно, — продолжал Каховский. — После расчетов и предварительной расшифровки у этого объекта опять же выявляются свойства календаря. Причем, календаря, излучающего какую-то энергию… По крайней мере, вертолет над этой вот фигурой каждый раз начинал выть с удвоенной силой…

— Обалдеть, — сказал Корнеич. — Сережа, подари эту фотографию для музея.

— Подарю… И не эту, а покрупнее. Мы их там нашлепали немало, даже для экипажа вертолета. Командир провел над снимком ладонью и говорит: «От него будто ветер…» Другие, правда, не ощущали, а он все равно: «Это вроде как тот ветер, который бил с земли по лопастям…»

— Ветер времени, да? — спросил Кинтель. То ли у Каховского, то ли у Салазкина.

— Или… время ветра… — будто издалека сказал Московкин. — Ребята… я вот что подумал. Тёмины стихи… Может, это не просто детский талант, а прозрение? Помните?

— Еще бы… — сказал Салазкин.

— Кстати… Даня, ты ведь наверно будешь писать про это дело? — встряхнулся Олег Петрович.

— Само собой, — хмыкнул Корнеич. — Начал уже.

— Тогда, может быть, вставишь в статью это стихотворение? Все-таки будет память о мальчике. Или… я сейчас подумал… есть в газетах страницы детского творчества. Что если там напечатать несколько Тёминых стихов? У него их около десятка. И рисунки… Все это в старой, чужой, видимо, тетрадке. На оборотах исписанных страниц.

— Покажи, — быстро сказал Корнеич. Он ни о чем таком еще не подумал, но странно дернулись нервы.

Московкин выбрался из за стола, подошел к подоконнику. Пошевелил на нем газеты, взял из-под них толстую тетрадку в покоробленных черных корочках. Протянул Корнеичу. Рядом оказался Салазкин, перехватил тетрадь, рывком развернул.

— Святое небо…

— Значит, не было никаких похитителей, — сказал Корнеич, когда тетрадь рассмотрели со всех сторон. — Обыкновенные жулики. Украли кейс в надежде, что там деньги… Скорее всего, беспризорники…

— Возможно, тот же Тёмка. — вздохнул Кинтель. А что? Если жизнь такая…

— Едва ли, — возразил Московкин. — Тёма был слишком смирный. И вообще… не такой… Скорее всего, тетрадь выбросили, а он подобрал, чтобы писать…

Салазкин медленно поговорил:

— Только за то, что он сберег ее, мы должны молиться за него всю жизнь… — Он погладил тетрадку и развернул ее снова. Наугад. От россыпи непонятных слов и формул на сероватых страницах зарябило в глазах.

— Разберешься? — шепотом спросил Кинтель.

— Когда-нибудь. Может быть, через годы, — тоже совсем тихо ответил Салазкин. — Это ведь… скорее всего расшифровка того понятия. Которое скрыто в том значке — колесо и маленький парус над ним… Смотрите, здесь в записях значка нет, но он нарисован в начале…

И в самом деле, на внутренней стороне мятой корочки был карандашом изображен всем знакомый символ: колесико со спицами, а над ним что-то вроде острого крылышка.

— Помните, в первой тетради этот значок то и дело стоит в записях, — уже громче и возбужденнее заговорил Салазкин. — Он как бы заявляет: излагаемые здесь законы и действия возможны только при условиях, зашифрованных этим значком. Видимо, очень сложные условия, раз на их расшифровку ушла еще одна тетрадь… Впрочем, это пока догадки… Но… Олег Петрович, у вас есть ксерокс? Это нельзя оставлять в одном экземпляре…

— Слава богу, есть. Андрюша Ткачук подарил недавно, чтобы мы выпускали газету… Пошли, ребята.

И все двинулись через двор (теперь уже опустевший) к основному корпусу детдома. Было ощущение, словно попали внутрь какой-то загадочной книжки.

В полутемном коридоре Московкин отомкнул обшарпанную дверь, за ней оказалась комнатка с детскими рисунками на стенах, с полками, где белели рулоны ватмана и пестрели картонные коробки. Пахло старой бумагой и красками. Московкин щелкнул выключателем, хотя на рисунках еще лежали рыжие пятнышки закатного солнца. Впрочем, Салазкин тут же задернул плотную штору. Улыбнулся виновато:

— На всякий случай…

Ксерокс располагался на обширном, как верстак, столе. Недовольно загудел, когда включили. Московкин достал пачку бумаги, взял у Салазкина тетрадь.

— Давайте, я займусь. Эта машина требует особого подхода… Можно делать разворот на один лист?

— Можно, — кивнул Салазкин. — Лишь бы четкость везде была…

— Будет четкость… А Тёмины стихи и рисунки я потом, отдельно…

— Нет, Олег Петрович, — быстро сказал Салазкин. Делайте все подряд, как есть… Может, я малость чокнутый, но… мне чудится какая-то взаимосвязь. Ну, не случайно все это, поверьте мне. Медведев, тетрадь, Тёма, его стихи на обороте формул… Все в одном… Конечно, можно сказать, что бред, но… пусть.

— Лучше бред, чем недоверие, — не совсем понятно высказался Корнеич. — Олег, давай…

Московкин начал печатать. Салазкин нетерпеливо складывал в стопку готовые листы. Кинтель стоял у него за спиной. Каперанг и Каховский присели на расшатанные стулья. Кинтель, разглядывая оттиски, сказал:

— Похоже, что Медведев никогда не работал на компьютере. Все от руки…

— На компьютере он считал иногда, — отозвался Салазкин. А в основном… Если что-то доверишь компьютеру, значит, это ушло на сторону. Уже не только твое. Риск… Да и нет программ с такой символикой, с такими категориями. По крайней мере, я не слышал…

Каперанг Соломин, обводя глазами детские картинки с кораблями, звездолетами, колокольнями и разноцветными котами, сказал с досадливым сомнением:

— Ладно, хорошо все это… Но я не понимаю. Как простая смена источников энергии может изменить жизнь планеты?

— Да вы подумайте, — резко обернулся Кинтель. — Вместо громадного ядерного реактора крохотный кристаллик со сгустком хронополя…

— Или колесико, как на шее у Рыжика, — улыбнулся Корнеич. — Мне все время вспоминается почему-то это колесико. И кажется: вот возьмешь такое двумя пальцами за ось, и оно вдруг начинает вертеться. И вокруг зажигаются фонари, и по всей земле начинают работать моторы…

Салазкин обернулся так же, как Кинтель. Резко блеснул зелеными глазами.

— Люди наконец поймут, что нет смысла грызть друг другу глотки. Что гораздо лучше строить, сочинять музыку, писать сказки, путешествовать… Все, что раньше покупалось за деньги, даст энергия Времени…

— Но ведь энергию эту… то колесико, о котором сказал Даня… можно будет вставить и в танки, — сказал Каперанг. — И в двигатели субмарин…

— Но зачем? — дернул головой Салазкин. — Зачем людям воевать, если всего хватит на всех?

— Хотя бы ради власти, — жестко сказал Каперанг. — Ее никогда не хватит на всех. И всегда найдутся люди, которые захотят командовать другими. И те, которые не захотят, чтобы ими командовали. Нефть и деньги здесь ни при чем…

Всем показалось, что Салазкин вспыхнет, заспорит пуще прежнего. Но он опустил плечи и ответил тихо:

— Я знаю… Александр Петрович говорил про это. Но он говорил и вот что… Энергия Времени — чистая энергия. Она не может быть обращена во зло. Этим-то она и отличается от других энергий… Может быть, ее и не удалось пока высвободить потому, что столько людей ненавидят друг друга…

Московкин протянул Салазкину еще один отпечатанный лист и грустно спросил:

— Тогда где же выход, Саня?

— Выход… — Салазкин ссутулился и стал заново перекладывать листы. — Ответ давно всем известен. Такой простой, что над ним все смеются… Выход в любви. Она тоже источник энергии. Об этом пишут, например, исследователи тибетских древностей. Те, кто открывают тайны Шамбалы… Речь не про ту любовь, что дамских сериалах, а про общую привязанность людей друг к другу. Когда она греет каждого…

— Да… знать бы, как этого достичь… — проговорил Каперанг очень осторожно. Видимо, боялся обидеть Салазкина. Тот оглянулся опять.

— Я не хотел говорить об этом. Потому что… одно дело, если за сумасшедшего примут меня. За этакого мальчика-фантаста. А другое… когда ученого Медведева… Ну, ладно, я объясню. Про это он тоже говорил мне… В том-то и дело, что получается замкнутое кольцо. Без добрых отношений на всей планете не станет действовать чистая энергия Времени. Без действия этой энергии нельзя ничего поправить на Земле… Но какие-то выбросы двух энергий есть и сейчас. Времени и Любви… И есть возможность их синтеза, нарастания, перехода в новое качество. Об этом и записи в тетради… Это уже не математика, не физика в их чистом виде, не философия даже. И не просто теория хронополя… Это… ну, что-то совсем другое. Может быть, то, что было известно другим цивилизациям, которые теперь забыты…

— И то, что смутно сочится сквозь информацию календарей… — вставил Каховский. — Да, как ни фантастично, а что-то в этом есть … В конце концов, не стал бы Саша Медведев заниматься сказками…

— Салазкин, а ты разберешься в этом один? — мягко сказал Корнеич. — Сам, без помощников?

Тот глянул удивленно:

— Я не собираюсь сам. Здесь, возможно, понадобятся целые институты. — А один я хочу только сначала. Чтобы проникнуть хоть в первый слой. Чтобы потом никто не смог присвоить все это и обратить во зло…

— Логично, — кивнул Каперанг. А Московкин протянул Салазкину последний лист:

— Готово… А теперь я хочу еще отдельно Тёмины страницы… Все же удивительный талант был у мальчонки. Почему таких не бережет природа?.. Вот, послушайте…

«Окон стеклянный оскал…» Этому и взрослый поэт мог бы позавидовать… А вот еще…

Теперь все подошли, встали у Олега Петровича и Салазкина за спиной. Салазкин закрыл руками лицо, протер щеки. Спросил из-под ладоней:

— А кто он, откуда? Что про него известно.

— Один из нескольких миллионов… — сказал Корнеич. — Тех, что на вокзалах и под заборами.

— Я про него мало знаю, — отозвался Московкин. — Тёма Ромейкин, одиннадцати лет. Жил с матерью и отчимом, оба спивались. Мать погибла, съела какую-то колбасу со свалки и вот… Отчима посадили по обвинению в воровстве. Жил какое-то время у двоюродной бабки в деревне, но та совсем одряхлела. Мальчика — в интернат… Всякие интернаты есть, он попал в такой, где воспитатели-сволочи, казарма и дедовщина. Он учился там в четвертом классе, но не выдержал, сбежал. Говорил, что с беспризорниками жилось не так уж плохо, не обижали. И даже появился хороший друг, Вася Ростовцев по прозвищу Орех… Однажды была облава, их забрали на вокзале, сунули в детприемник. Потом Тёму в прежний интернат, а Ореха в какой-то другой… Тёма-то слинял на третий день, а друга так нигде и не нашел… А вскоре стало сдавать сердце. Так, что приятели притащили его к нам, услышали где-то, что здесь не как в интернате… А вот смотрите, портрет друга…

Во всю клетчатую страницу было нарисовано шариковой ручкой треугольное большеглазое лицо с круглыми ушами и частыми кудряшками, с широким, от щеки до щеки, улыбчатым ртом… А дальше были еще рисунки. Худая печальная кошка — она смотрит на тощего мышонка и, видимо, далека от мысли, чтобы съесть его (оба беспризорные); кораблик с парусами, скользящий, как по гребням волн, по крышам домов. Паровозик среди травы (возможно, тот, из стихов); корова и мальчик, который скармливает ей лопух (у коровы умная морда, а мальчик похож на того, что на портрете)…

— Олег, сделай мне комплект всех оттисков, стихи и картинки, — попросил Корнеич и встретился взглядом с Салазкиным. У того в зелени глаз был влажный блеск. — Сделай, я пробью это в газету «Поколение», на страницу «Школьные годы». Вместе с рассказом о Тёме… Да и пробивать не надо, сразу ухватятся…

Олег сделал.

Каховский отошел к стене, там из-за пыльного листа картона торчал гриф гитары. Сергей Владимирович вытащил гитару, попробовал струны, подкрутил.

— Смотри-ка, вполне пригодный инструмент…

— Да, ребята иногда развлекаются.

— Может, вспомним былое? — Каховский обвел глазами друзей.

— Пожалуй, — сказал Корнеич. — А то что-то много в последние дни… кладбищенского… Жить-то надо. Хотя бы назло врагам…

Каховский сел у стены, тронул струны, послушал.

— Подождите. Может, принести бутылку? — напомнил Кинтель.

— Успеется, — сказал Каперанг. — Сережа, давай…

— Да… Это Медведевых песня, Саши и Кузнечика. Может, не в настроение, но… — Каховский взял звонкий аккорд. Одна из самых старых эспадовских песен ударила словно желтым клинком по черным сталактитам горечей и печалей:

И так, куплет за куплетом, разгоняя сумерки, превращая усталых людей в мальчишек с натертыми бегучим такелажем ладонями, песня подвела их к давно известным, но неоспоримым строчкам:

Закрытие гонок было скромным, даже без барабанного марша. Барабаны после поездки в октябрьское лежали в штабе на Профсоюзной, их в спешке и суете забыли привезти на базу, а когда спохватились, оказалось, что у Кинтеля заглохла машина. Поэтому вручали награды и спускали флаги просто под аплодисменты…

Словко не сумел сделаться чемпионом гонок. Он добился лишь второго места. А первое, как и в прошлом году, завоевал Кирилл Инаков. Ну и ладно! Досадно, конечно (всего-то двух очков не хватило!), однако не причина для траура. Тем более, что хватает других забот…

Да, сложная эта штука — наша жизнь. Уйдет какая-нибудь тревога — появляются другие.

Например, одна из долгих и грызущих душу тревог — «Кем я буду?» — недавно разрешилась после разговоров с Салазкиным. Оказывается, у него, у Словко, есть кое-какие способности для осознания пространственных загадок и «пролезания» в хитрости энергетических и всяких прочих полей. По крайней мере, Словко — если не умом, то нутром — понял правоту Салазкина, когда тот объяснял: всяческие законы развития мира и небывалые явления возможны во вселенной, только для них нужны соответствующие условия. Для одних — такие, для других — иные. Как для рыбы вода, а для песчаной ящерицы жаркая пустыня. И хронополе может в полную силу проявить себя, если выявить для этого нужные закономерности… Чтобы разобраться в таких делах, надо изучить столько всего, что страшно представить. Но Салазкин сказал, что у него, у Словко, есть к подобным проблемам явные склонности, а Салазкину можно верить (особенно, когда очень хочется). А времени впереди — целая жизнь…

Но от всех беспокойств никогда не избавишься. Вот и сейчас… Во-первых, почему не пишет и не отвечает на звонки Жек? (Уехал куда-нибудь отдыхать с родителями? Но как он мог не сообщить!) А еще не давало покоя тревога за отряд.

Что-то шло в нем не так. На первый взгляд все нормально (если не считать стычек Аиды с Корнеичем, но это дело обычное). Однако Словко слишком долго был (жил!) в «Эспаде», чтобы не заметить внутреннего разлада.

А родители слишком хорошо знали сына, чтобы не увидеть его «тоски и тревоги». Словко лежал на диване — нечесаная голова на середине мятой постели, длинные кофейные ноги задраны на полку с морскими словарями. Обычная поза, когда в жизни что-то не ладится.

Отец встал в дверях, поглядел полминуты и сказал через плечо:

— Мать, наследник чего-то мается. Может, страдает из-за спортивных неудач?

— Тьфу, — сказал Словко.

Мама тут же вошла и села на край дивана.

— Небось, рифма никак не отыщется?

— Ну, какая рифма! Я же говорил, что завязал! После Тёмкиных-то стихов…

Мама глазами задала еще один вопрос. Про то, о чем вслух не спрашивают (считалось, что мама про такое и не знает). На словах вопрос звучал бы так: «Может быть, она стала слишком внимательно смотреть на кого-то из других мальчишек?» Но с этим, слава Богу, все пока было в порядке. И Словко нейтрально поглядел на свои торчащие у словарей ступни.

Однако он не привык таить свои тревоги от родителей. Выложил их и сейчас. И про Жека, и про отряд («Будто что-то надтреснуло у нас…») Его, как могли, успокоили. В Калининграде недавно были сильные штормы, пообрывало, небось, телефонные провода. Все скоро наладится. А насчет отряда мама сказала:

— За тридцать с лишним лет в «Эспаде» не раз бывали смутные времена. Это же как живой человек. У всякого человека время от времени случаются недуги…

— Чтобы лечить недуг, надо знать диагноз, — насупленно возразил умный сын. — И выбрать лекарство. Аспирин или клизму…

— Не обязательно. Чаще организм справляется сам…

Маме — ветерану отряда — можно было верить. Словко слегка отмяк. Папа, успокоенный тем, что депрессия у сына не слишком сильная, ускользнул к вожделенному компьютеру. Мама посидела рядом, перебрала в пальцах Словкины раскиданные по одеялу космы.

— Поедете в лагерь, там все наладится…

— Может быть… — неуверенно согласился Словко.

Ничего не наладилось. На следующее утро, когда собрался совет флотилии, чтобы обсудить лагерные вопросы, Аида закатила истерику (вот тебе и психолог со всякими тренингами!). Она при всех слезливо орала на Корнеича: как он смел дать в газету такую статью!

Статья была напечатана сегодня утром в газете «Титулярный Советникъ» и называлась «Парус Тёмы Ромейкина». Сейчас вырезка висела в коридоре, на щите с отрядными объявлениями. Корнеич в газете рассказал Тёмину историю, поместил там его стихи о «времени ветра» и, конечно, от души вломил тем, кто отключил в тот злополучный день электричество. И всем, кто равнодушием своим и жадностью губит нынешних мальчишек и девчонок. «Сытые, скаредные, очумелые от своего бизнеса, да будут они прокляты!..»

— Как?! Какое право ты имел это написать?!

— Выпейте валерьянки, Аида Матвеевна, — сказал Корнеич. А Кинтель спросил:

— Разве в статье что-то неправильное? Может, с мальчиком все было не так? — Лицо его побледнело и затвердело.

— Я не про мальчика! Я про барабанщиков! Кто дал право писать, что они не будут играть на открытии конференции! Как теперь они выйдут на сцену?!

— А разве они выйдут? — сказал Корнеич. — Они же решили, что не пойдут.

— Мало ли что они решили! Это ваше дурацкое влияние!.. Они не смеют отказываться! Есть отрядная дисциплина.

— Они барабанщики «Эспады». А не концертная бригада, — сказал Словко.

— А ты помолчи!

— А чего это я должен молчать! Я член совета!

— Друзья мои, — академическим тоном, даже слегка величественно произнес Феликс Борисович Толкунов (его очки доброжелательно поблескивали). — Мы должны сохранять согласие. Впереди столько ответственных дел… Даниил Корнеевич, следует убедить детей… я имею ввиду наших славных барабанщиков, что они в данном случае не правы. Они нанесут большой ущерб нашему клу… нашей флотилии, если откажутся. Мы провели очень большую предварительную работу перед конференцией, установили немало позитивных связей…

— «Вышли на…», — вставил Кинтель.

— Выли на ряд лиц, которые могут быть полезны нашей организации…

— И вашей диссертации, — сказал Кинтель.

Толкунов уперся в него долгим укоризненным взглядом, затем продолжил:

— Вы должны указать барабанщикам на несостоятельность их по-детски эмоционального решения. Субъективно объяснимого, но объективно вредного…

Корнеич смотрел на него со спокойным любопытством. Возможно, думал: «Где ты так научился? Ведь был когда-то комиссаром коммунарского отряда с непреклонными законами…»

— …Я полагаю, Даниил Корнеевич, вы должным образом повлияете на этих мальчиков, — закончил Феликс Борисович.

— И девочек, — сказал Кирилл Инаков.

— И девочек, — охотно согласился Толкунов.

— Интересно, как это я должен влиять? — скучным голосом спросил Корнеич. — Я не обладаю психологическими талантами Аиды Матвеевны. У меня нет способностей к внушению, тренингам, зомбированию…

— При чем здесь зомбирование! — взвизгнула Аида.

— Впрочем, барабанщики едва ли поддались бы всяким внушениям. Не те люди, — подвел итог Корнеич.

— При чем здесь внушение! — уже спокойнее заявила Аида. — Вы можете им просто приказать!

— А почему я? — улыбнулся Корнеич. — Пусть прикажет Феликс Борисович или вы. Так сказать, официальное начальство.

— Потому что они слушают только вас!

Корнеич улыбнулся опять (Словко смотрел на него с удовольствием).

— Они не послушают и меня… Аида Матвеевна. Когда вы были еще первоклассницей-отличницей в белом фартучке и с большими капроновыми бантами, в «Эспаде» было принято решение, что группа барабанщиков — особая организация. С автономными правилами. Решения, которые они принимают насчет своих дел, отменить нельзя. И нельзя заставить выполнить приказ, который считают неразумным. Так же, как, например, нельзя командира судна заставить выйти на воду, если он полагает, что яхта не готова, а экипаж неопытен… Извините за прописные истины.

— Барабаны не яхты, — заявила Аида. — Глупо сравнивать.

— Ничуть не глупо, — сказал Кирилл Инаков.

Аида уперлась ладонями в стол. Отдула от лица обвисшую прядь.

— Завтра у них выступление. Сегодня вечером — репетиция. И они должны сделать выбор: или они барабанят на конференции, или… не поедут в лагерь.

— Ва! Вот они испугаются-то! — подал голос флаг-капитан Равиль Сегаев.

— Интересно, кто это решил? — очень ровным тоном спросил Корнеич.

— Я!.. То есть мы с Феликсом Борисовичем! Как руководители, утвержденные объединением «Солнечный круг»!

— Это должен решать совет! — вмешался Кинтель. — Это дело отряда, а не вашего чиновничьего «Круга»!

— И… прекрасно, — неожиданно согласилась Аида. — Совет так совет. Давайте голосовать.

«Она что, рехнулась? — мелькнуло у Словко. — На что она надеется?»

Она не рехнулась. Она была все-таки психолог. Это Словко не рассчитал…

Советы в «Эспаде» были разные. Все вопросы, которые касались корабельных дел, плаваний, состава экипажей, организации гонок решал совет командиров яхт вместе с инструкторами по морскому делу. Толкуновы туда и не совались (и там бы им не на что было рассчитывать). А в Общий совет, который ведал повседневной жизнью отряда, входили капитаны «Эспады» и все инструкторы. Здесь принимали новичков, «мылили шею» провинившимся, присваивали звания и утверждали планы разных дел: походов и поездок, занятий в лагере, съемок очередного фильма, выпусков газет и альманаха… Порой между двумя советами возникала неразбериха, тогда они собирались вместе. А если возникал какой-то очень важный вопрос, его решал общий сбор…

Сейчас был здесь «сухопутный» совет. Да, конечно, Корнеич и Кинтель, Словко и Кирилл, Равиль и Ольга Шагалова… Но и… Аида с Феликсом, и Аллочка Смугина (руководитель пресс-центра), и девятиклассница Вероника Губавина, которая по причине слабого здоровья и чрезмерного веса не ходила на яхтах, зато ведала хозяйственными делами на всяких праздниках, постановках, отвечала за шитье театральных костюмов и… готовность парусов (тоже считалась инструктором). Именно она была ярой сторонницей, чтобы паруса шились в мастерских, а не в отряде. В общем, полностью Аидин кадр, как и Аллочка… А еще был капитан Шурик Завьялов — командир «Хоббита». По правде говоря, странный человек. Скучноватый какой-то. Словко никогда не мог понять его. Шурик ни с кем не спорил, ни с кем вроде бы не дружил, аккуратно делал все дела, занимал средние места на гонках и кажется был этим доволен. Правда, в одном он был хорош — когда строили яхты, лучше многих работал инструментами, ловко вычерчивал детали обшивки, умело соединял части набора. За это его ценили, за это и дали весной звание капитана…

…— Совет так совет. Давайте голосовать, — сказала Аида. — Как ставим вопрос?

Постановка была ясна. Если мятежные барабанщики завтра не выступят на открытии конференции, их не возьмут лагерь, на встречу отрядов из разных городов, которую второй год организует «Эспада» (и которая называется «Лето у костра»).

— Кто за такое решение? — бесцветным голосом спросила Аида. Подняла пухлую ладонь и стала смотреть поверх голов.

Почти всё можно было предугадать. Словко не удивился даже, когда руку поднял Завьялов. Но Шагалова-то!..

Ольга Шагалова, которая плакала, когда сжигали «Тома Сойера», которая возилась с пришедшим из ночного леса Рыжиком, которая… она ведь раньше тоже была барабанщиком! Да, видать, хорошо поработала Аида на своих тренингах, на занятиях типа «Повышение уровня толерантности в рамках сложившегося детского социума»…

И получилось, что против барабанщиков шестеро, а за — всего пятеро.

Словко глянул Шагаловой в лицо. Та не отвела глаз, только порозовела. И проговорила деревянным голосом:

— А потому что нельзя идти против общих интересов…

— А против совести можно? — спросил Словко.

— Капитан Словуцкий, — сказал Корнеич.

Да, конечно, Словко нарушил правила. Не полагалось на совете обсуждать, кто как и почему проголосовал. И тем более упрекать. Каждый имеет право на свое мнение.

Со всевозможной вежливостью Словко произнес:

— Извини, Шагалова.

А Кинтель вдруг спохватился:

— Да мы же сделали явную чушь! Как можно голосовать про тех, кого тут нет? Даже не выслушать их!

Корнеич тряхнул головой:

— В самом деле! Аида Матвеевна совсем нас загипнотизировала. Позабыли об элементарном…

— Это ненужная формальность, — заявила Аида. — Она ничего не изменит.

Феликс Борисович мягко возразил супруге:

— И все-таки коллеги правы, формальности следует соблюдать. Чтобы избежать нареканий. Тем более, что вопрос непростой, придется объясняться и с родителями…

Кинтель сказал:

— Сейчас позвоню Нессоновым, они соберут остальных. На это уйдет минут сорок. Ну, час…

Аида величественно качнула нерасчесанной головой:

— Прекрасно. А мы пока обсудим вопросы пребывания в лагере.

Кинтель отошел в дальний угол кают-компании, к телефону и что-то негромко говорил в трубку. Аида же казенным голосом принялась читать «Положение о проведении операции „Лето у костра“».

— …Данная операция проводится на базе пансионата «Ветеран» и финансируется рядом организаций и спонсоров, в том числе Областным департаментом по делам молодежи, фирмами «Преображенское дерево» и «Дорцветмет», а также…

…Задачей данного слета является оздоровление детей, проведение мероприятий, способствующих духовному и эстетическому развитию, расширению информационной сферы, воспитанию патриотизма, наращиванию навыков…

…Конкретные задачи: организация форума по обмену опытом деятельности разновозрастных внешкольных объединений, проведение различных соревнований и конкурсов между отрядами разных городов, выпуски газет, отражающих работу слета, съемка игрового телефильма силами творческих групп данных отрядов… — Аида подняла глаза от бумаг. — Поскольку Игорь Нессонов не справился с написанием сценария, мы договорились снимать картину по рассказу Владика Конющенко из Костромы. С ними, кстати, приедет оператор, стажер городской телестудии со своей камерой. Так что камер будет две, причем одна — профессиональная.

— Это похоже на паруса, сшитые в мастерской, — вставил Корнеич. — Пригласите еще Чолпан Хаматову и Олега Меньшикова на главные роли. Выйдите на Березовского, он профинансирует…

— Мы рассмотрим это предложение, — парировала Аида. — Можно читать дальше?

Корнеич благосклонно кивнул: можно.

— …В операции принимают участие детские отряды и объединения разного профиля, с которыми «Эспада» поддерживает творческие связи. Пресс-центр «Стрела» из Москвы, военно-патриотический дивизион «Гаубица» из Гладилинска, многопрофильная творческая студия «Радуга» из Костромы, отряд «Юнги бригантины» из Ново-Каменска…

— Это у которых бумажные гюйсы? — лениво уточнил Кирилл Инаков.

— Я не знаю, какие у них гюйсы… — отозвалась Аида.

«Ты не знаешь даже, что это такое», — подумал Словко. Аида сняла с шерстной кофты крошку от булочки, которую скушала перед советом, и продолжала:

— …Отряд «Рыцари» из Томска, экипаж «Синяя легенда» из Симферополя, «Орлята» из Обнинска и группа «Гусиное перо» из Ново-Талицы… Учитывая масштабность операции и разнообразие мероприятий, можно предположить, что в их результате, а также в результате неформального общения между детьми — представителями разных городов — возникнут новые и укрепятся старые товарищеские связи, которые станут способствовать дальнейшему творческому сотрудничеству и сближению данных организаций…

— О великий и могучий русский язык… — вздохнул Кинтель.

— Это методический документ, а не «Герой нашего времени», — отрезала Аида. — Есть замечания по существу?

Замечаний по существу методического документа не было. «Да и не все ли равно теперь…» — подумал Словко.

— Тогда кто за то, чтобы принять его за основу? — спросила Аида, скушала еще одну крошку и обвела всех глазами. «За» проголосовали все.

В этот момент появились Нессоновы, Рыжик и Полинка Верховская.

— Что случилось? — с порога сказал Игорь.

— Скандал, — прямо разъяснил Кинтель. У большинства совета претензии к барабанщикам.

— Из-за статьи, что ли? — сразу догадался Игорь. — ее сейчас по радио читали.

— Не из-за статьи, а из-за вас… — начала внушать Аида, но Корнеич сказал:

— Аида Матвеевна, давайте дождемся всех.

Долго ждать не пришлось. Появился Мастер и Маргарита, за ним сразу Ваня Лавочкин (Мультик). Через две минуты — Сережка Гольденбаум и Леша Янов. Они вставали у дверей, постепенно образовывая шеренгу. Смотрели вопросительно, однако без тревоги. Они, видимо, уже понимали, о чем пойдет речь, и знали, что будут стоять на своем. За ними было их решение.

— Ребята, — бархатисто начала Аида. Тем голосом, которым вела «психологические занятия». — Произошла досадная ошибка, которую мы общими усилиями можем еще исправить. Вы ведь знаете, что интересы «Эспады» для нас дороже всего. И мы не должны…

— Короче так, — прервал ее Корнеич. — Вы приняли решение не приветствовать конференцию. Причина известна. Аида Матвеевна и Феликс Борисович заявили, что в этом случае вас не возьмут в лагерь. Они у нас главное, штатное начальство. За это проголосовали и члены совета: Смугина, Завьялов, Губавина, Шагалова. То есть большинство. Дело обстоит таким образом: вы или барабаните пятнадцатого на открытии конференции, или вместо лагеря сидите в городе. Постановка вопроса ясна?

— Уж куда яснее, — сразу сказал Игорь. Сделал вперед полшага, оглядел семерых. Те слегка улыбались. Почти одинаково. Они знали друг друга. Только Полинка Верховская не улыбалась, глаза были распахнуты. Рыжик переглянулся со Словко: «А ты? Поедешь?» «Да ты что!» — глазами ответил Словко, и, видимо, в душе у Рыжика наступило полное спокойствие.

Игорь Нессонов, человек с немалым литературным опытом, то есть умеющий строить фразы, проговорил тоном телеведущего:

— Аида Матвеевна. Сама постановка вопроса оскорбительна для нас. Я думаю, вы должны не настаивать на своем, а извиниться перед барабанщиками. И больше никогда не заставлять нас делать то, что мы считаем неправильным.

— Какая наглость, — величественно произнесла Аида.

— С чьей стороны? — осведомился Игорь.

— Мальчишка! — совсем не академически воскликнул Толкунов.

— Феликс Борисович… — сказал Корнеич.

Полинка вдруг заплакала.

— Ты что, Полиночка, нагнулась к ней Ксеня. — Ну его этот лагерь, зато мы вместе…

— Я не из-за лагеря, — всхлипнула она. — А потому, что несправедливо… Мы из-за Тёмы, а они…

— У вас еще есть возможность пересмотреть решение, — заявила Аида.

— Ага, сейчас, — отозвался Мастер и Маргарита, и его нестерпимо рыжие волосы в свете яркого окна полыхнули, как флаг на мачте.

— Обдумайте все-таки, — вдруг похожим на Аидин голосом предложила Ольга Шагалова. — До конца совета еще есть время.

— Обязательно обдумаем, — пообещала Ксеня. — И дадим письменный ответ, Мультик нарисует. Большую дулю.

— Между прочим, я ухожу из твоего экипажа, Шагалова, — сказал Мультик, Ваня Лавочкин.

— Подумаешь, — надменно отозвалась Ольга.

— Кажется, ситуация предельно ясна, — заметил Кинтель. — Можно прикрывать это… что называется советом.

— У нас есть еще вопросы, — возразила Аида.

Корнеич попросил барабанщиков:

— Братцы, подождите нас в каминном зале, не разбегайтесь…

Те, сломав шеренгу, шумно покинули кают-компанию.

— Ну, какие вопросы? — нетерпеливо качнулся Кинтель. — У меня мало времени, куча личных дел. Я, между прочим, скоро, может быть, женюсь.

— Поздравляем, — сказал Корнеич. — Давно пора.

— Это не относится к делу, — сообщила Аида. — Мы должны сейчас разобраться с экипажами яхт. Нессоновы не едут, значит, две яхты остались без командиров. Надо определиться с составом экипажей, потому что там, на Еловом озере…

— На Тортиловом пруду, — вставил Кинтель.

— …Там, на Еловом озере были запланированы соревнования парусников с участием ребят из других отрядов. И надо заранее расписать, каким рулевым теперь подотчетны яхты.

— Какие яхты? — сказал Корнеич.

С полминуты Корнеич и Аида смотрели друг на друга. Она — медленно догадываясь, в какую лужу села, он — с полным спокойствием.

— Вы что же! Хотите сказать, что…

— Я хочу сказать вот что… — Корнеич, слегка припадая на протез, отошел к телефону. — Школа РОСТО? Капитана первого ранга Соломина, пожалуйста… И тем не менее. Это очень срочно, скажите, что звонит Вострецов… Дима!.. Нет, о статье потом. Дело вот в чем. Пожалуйста, прямо сейчас позвони на базу и передай Поморцеву и вахтенным, чтобы никого ни при каких обстоятельствах не подпускали к нашим судам без присутствия меня или Дани Рафалова. Ни-ко-го, невзирая ни на какие полномочия… Да, именно в этом дело… Спасибо, Каперанг. До связи.

Корнеич медленно вернулся к столу. Глянул на Толкуновых. Развел руками:

— Се ля ви, господа…

— Вы что… — Аида начала наливаться клубничным соком. А Феликс нервно снял очки.

— А что я? — сказал Корнеич, слегка поморщился и сел к столу (ясно, что заболела нога). — Я не вправе доверять суда флотилии кому угодно. А рулевых с правами у вас осталось крайне мало.

— Это почему же?! — еще не понимая, взвинтилась Аида. — Не будет лишь двоих!

— Вы забыли, что Янов тоже рулевой, командир «Барабанщика». А кроме того… — Корнеич вопросительно посмотрел на Словко.

— Смешно думать, что я поеду, — с удовольствием сказал Словко.

— И я, — зевнул Кирилл Инаков.

— И я, — потянулся на стуле Равиль Сегаев.

Аида с паникой в глазах посмотрела на мужа.

— Вам не кажется, господа, что это шантаж? — осведомился Толкунов (ну, прямо как мать Рыжика при первом разговоре с Корнеичем!).

— Нам кажется, что это солидарность с обиженными ребятами, — разъяснил ему Корнеич. — Не правда ли, капитаны?

Те светски наклонили головы.

— Кстати, я в любом случае поехать не смог бы, у меня кончается отпуск, — продолжал Корнеич. — Подведем итог. У вас, Аида Матвеевна, остаются в лучшем случае пять рулевых. Склярова, Казанцев, Завьялов, Шагалова, Брусницкий. У Смугиной права изъяты до сентября. Исходя из этих соображений вы и можете планировать дальнейшее… Не думаю, что мы станем портить лагерные дни тем, кто туда уедет. Это же наши товарищи, не так ли ребята?..

Капитаны слова наклонили головы, хотя не очень понимали, что их командир имеет в виду.

— Поступим так, — развивал Корнеич свою мысль. — Вы сможете перевезти на Тор… на Еловское озеро пять яхт и отрядную моторку. С отрядом «Юнги бригантины» приедет, насколько я знаю, Михаил Квадратов, опытный инструктор-парусник, вы передадите суда и экипажи под его ответственность. При этом условии можете спустить их на воду…

— Но разве Даня… Даниил Валерьевич не может взять роль инструктора на себя? — Аида, беспомощно приоткрыв рот, смотрела на Кинтеля.

— Я тоже не поеду, — сообщил Кинтель. — Я же сказал: у меня личные дела.

Аида чуть не взвизгнула.

— Но вы обязаны! Вы на ставке!

— На полставки… По инструкции я отвечаю за суда и мне логично быть там, где большинство яхт. Большинство остается здесь.

— Вас уволят, — надменно сообщил Толкунов.

— Ха, — не менее надменно отозвался Кинтель. — Вот я испугался. В любом случае я флагман «Эспады». В отличие от вас, Феликс Борисович.

Феликс Борисович обратил взгляд к Корнеичу.

— Господин Вострецов, не кажется ли вам, что все предпринимаемое вами не имеет отношения к педагогике?

— К педагогике диссертаций и конференций? Ни малейшего… Знаете, господин Толкунов, у нас всегда была иная педагогика — замешанная на хорошем ребячьем упрямстве. Тем и жили. Шли годы, исчезали и возникали государства, менялись режимы, генсеки, президенты, а мы жили. Отметьте этот феномен в каком-нибудь научном труде… Но мы отвлеклись. Аида Матвеевна…

— Что? — сказала она тоном смертельно оскорбленной королевы.

— У вас есть еще возможность все поправить. Извинитесь перед барабанщиками. Ну, вы же психолог…

— Вот поэтому и не считаю возможным.

— Тогда так. Яхты вы получите, если оставите нам часть фехтовального снаряжения: четыре рапиры, четыре маски, жилеты, перчатки. Барабанщики и капитаны не должны сидеть здесь без дела. Устроим фехтовальный турнир и прочие дела. Будем считать, что «Эспада» живет в двух измерениях… Кстати, клинки и все прочее мы заберем сейчас, увезем на базу…

— Но…

— Что? — сказал Корнеич. Он заранее знал, что будет какое-то «но».

— Рапиры в знаменной комнате. А она опечатана…

— Что?! Кем опечатана?!

— Мной. Мы готовимся к отъезду, там материальные ценности…

— Там знамена «Эспады»! — крикнул Словко, ассистент знаменной группы.

— Вот именно. Они оприходованы. Внесены в реестр имущества, подведомственного районному объединению «Солнечный круг».

— Знамена флотилии оприходованы и находятся в ведении чиновников? — тихо спросил Корнеич. Веснушки резко выступили на скулах.

— Но эти чиновники нас финансируют, — без прежней уверенности возразил Феликс Борисович. — И мы вынуждены придерживаться установленных правил.

— А барабаны… они тоже оприходованы? — спросил Словко.

— Но это же… тоже материальное имущество, — с остатками прежней правоты выговорила Аида.

Корнеич стальным голосом сказал:

— Вскройте дверь.

— Но… у меня нет с собой печати, она дома. Я не думала…

— Мне плевать.

— Но… ключа тоже нет. Он тоже… остался в сумочке. И я…

— Выбить? — с готовностью спросил Кинтель.

Корнеич думал. Лет десять назад, молодой и быстрый на решения, он бы не колебался, дверь полетела бы, как бумажный листик. А сейчас… «Того ведь и ждут…»

— Не надо, Даня. Мы подождем, когда Аида Матвеевна съездит домой.

— Но… я сейчас не могу. Через два часа придут машины за яхтами, мы должны быть там. Я и… вы, поскольку распорядились…

Кинтель, Словко, Равиль и Кирилл смотрели с ожиданием: «Все-таки, может быть, выбить?»

Корнеич вдруг резко успокоился.

— Хорошо. Но вы должны дать обещание, что перед отъездом в лагерь оставите нам в мастерской то, что требуется. И барабаны. Они — собственность группы барабанщиков. Только эти ребята могут распоряжаться ими… А что касается знамен… разберемся позже. Вышибить дверь можно всегда, соберу ветеранов «Эспады», составим протокол…

— Вполне можно обойтись без эксцессов, — солидно заметил Толкунов.

Корнеич сказал:

— На базе я и Рафалов будем в четырнадцать ноль-ноль. И не забудьте, о чем договорились: фехтовальное снаряжение и барабаны — в мастерскую…

Потом Кинтель уехал, а Корнеич, Равиль, Кирилл и Словко пошли в каминный зал. Там, на сложенных в углу матах, барабанщики сели тесным кругом и слушали Игоря, который читал статью из «Советника». Вернее, дочитывал. Все разом обернулись к вошедшим. Словко, Равиль и Кирилл подтянули еще один мат, сели рядом. Корнеич прислонился к стене. Сказал сразу:

— Я знаю, о чем все думают. Можно, мол, потребовать общий сбор, и тогда все решится справедливо.

— Не-а, не решится, — мотнул головой Леша Янов, не самый старший из всех, но всегда рассуждающий умно. — Аида охмурила уже многих.

— Это спорный вопрос, — возразил Корнеич. — Но… в любом случае будет еще больший раскол отряда. Разброд умов. А это все-таки наш отряд. И понимаете, братцы… сломать легко, а потом склеивать… Не пришлось бы все с начала.

— Владик Казанцев, когда узнает, тоже не поедет, — сказал Сережка Гольденбаум. — Могу хоть об чем спорить.

— И вообще им там будет хуже, чем нам, — заявила Ксеня (а Словко поймал себя на том, что смотрит на нее внимательно, и забегал глазами по стенам).

— Хуже, не хуже, но не пропадем, — пообещал Корнеич. — Поставим свой лагерь. Где-нибудь в устье Орловки, как раньше.

— Ура, — сказал Мастер и Маргарита.

Кирилл вспомнил:

— Мне это прошлогоднее «Лето у костра» вообще не понравилось. Толпа такая. Соберутся в круг сто человек, обнимутся и давай голосить: «В флибустьерском дальнем синем море бригантина поднимает паруса»… А спросишь, так никто бригантину от катамарана отличить не может…

— «Юнги бригантины» могут, — возразил Игорь. — Чего зря говорить, там есть классные ребята.

— Там да, — кивнул Кирилл. — Да и вообще… Но эта вечная суета, какие-то тесты, анкеты, распорядки, не продохнуть… А вместо гонок ползанье по Тортилову болоту. Шверты вязнут в иле…

— Хорошо, что кечи не повезут, — сказал Равиль. — Раздолбали бы их оба по дороге.

— А общий сбор — дело бесполезное, — сообщил Игорь. — Пусть отряд хоть как проголосовал бы, мы бы все равно не поехали, пока Аида не извинится перед барабанщиками. А она ведь не будет…

— И не надо, — решила маленькая Полинка Верховская.

Рапиры и снаряжение фехтовальщиков Аида не оставила, хотя обещала. Отряд уехал в лагерь семнадцатого числа, а на следующий день, в понедельник, Словко, Корнеич, Нессоновы и Рыжик пришли в штаб, чтобы увезти оттуда клинки, маски и нагрудники на базу. Ничего этого в мастерской не оказалось. Барабанов тоже. Корнеич скрипнул зубами.

— Наверно, что-то осталось в знаменной, — сказал Игорь. — Давайте отдерем печать.

— Дело не хитрое, — отозвался Корнеич. — Да ведь они только этого и ждут. Чтобы затеять скандал… И кабы знать, что оружие действительно там, но, скорее всего, они прихватили его с собой, до последнего клиночка.

— Попробуй дозвониться до Аиды, — предложил Словко. Корнеич, поминая всю нечистую силу, достал мобильник. И… дозвонился, хотя связь с поселком Скальная Гряда, в окрестностях которого располагался пансионат «Ветеран», была паршивая. Аида сказала, что фехтовальным снаряжением занимался Феликс Борисович, но его сейчас в лагере нет, он уехал в департамент по делам молодежи, где должен выйти на… Корнеич плюнул и нажал отбой.

— Ладно, что-нибудь придумаем, — сказал он. — Поставим вигвамы, понаделаем луков, устроим стрелковый турнир вместо мушкетерского. Будем вести индейскую жизнь, не заскучаем…

Дело в том, что было решено уже: барабанщики и все, кто не поехал в Скальную Гряду, уйдут на кечах в дальний конец озера, к впадению речки Орловки и устроят там свой маленький лагерь. Поживут неделю в походных условиях…

— Завтра мне надо сходить на кече к устью, посмотреть, в порядке ли наше прежнее место. И повидать кое-кого, — сообщил Корнеич. — И Олег Петрович просится со мной, говорит, что целую вечность не ходил под парусом… Словко, пойдешь на руле? Кирилл и Равиль завтра заняты…

А Словко что? Он всегда готов. Подскочил даже: ура!

— Только надо еще матроса. Выбери сам, — решил Корнеич. И Словко увидел умоляющие глаза Рыжика.

— Пусть Рыжик идет! Он умеет на кливере и стакселе, мы с ним тогда на «Зюйде» первыми пришли… — И Словко глянул на Нессоновых: «Вы не обидитесь?» Ксеня понимающе сказала:

— Нам бы тоже хотелось, только завтра мы не можем. Дома куча всяких дел…

— Ага… — вздохнул Игорь…

Вышли в десять часов. Дуло как по заказу: ровно, с умеренным напором. Ветер был южный, теплый, пахнущий далеким смолистым лесом. Словко сидел на корме. В левой руке бизань-шкот, в правой колено румпеля. Московкин попросил у Корнеича гика-шкот, сказал, что хочет вспомнить: как это управляют главным парусом. Вспомнил хорошо, делал все как надо… А довольный Корнеич устроился в кокпите на пайолах, спиной привалился к передней переборке, вытянул вдоль швертового колодца протез. Поднял лицо и жмурился, глядя в зенит. Там висели белые клочки облаков.

«Зюйд» бежал как по ниточке. В левый борт иногда ударяли гребешки мелкой зыби, изредка бросали в Рыжика искристые брызги, тот радостно ойкал.

В руках у Рыжика были два шкота — от кливера и стакселя. Он старательно следил, чтобы оба треугольника не заполаскивали, но и не были перетянуты. Мог бы вообще-то задать шкоты на утки, но, видимо, ему нравилось играть ими, как вожжами норовистой лошадки. Сидел Рыжик впереди, слева от мачты, верхом на неширокой палубе левого борта — одна нога в кокпите, недалеко от плеча Корнеича, другая — снаружи, чиркает пальцами по гребешкам.

— Рыжик, какой курс и галс?! — окликнул матроса рулевой Словко.

— Что? — оглянулся Рыжик, явно удивившись такому детскому вопросу. — Галфвинд левого галса…

Словко засмеялся: шутка, мол. Он не думал экзаменовать Рыжика, просто захотелось увидеть его лицо. И Рыжик понял шутку, заулыбался.

Московкин тоже сидел на левом борту, но не верхом, конечно, а спиной к воде (Рыжику пришлось нагибаться, чтобы глянуть из-за него на Словко). Его впалая щека была в тени и казалась синеватой. Гика-шкот Олег Петрович двумя шлагами набросил на ладонь, чтобы удобнее было держать. Так поступать не следовало. Словко несколько минут колебался: делать замечание было неловко, но командир обязан…

— Олег Петрович, пожалуйста не наматывайте шкот, — наконец попросил он. — Не положено по технике безопасности…

— Что?.. Ах, да! Прости, голубчик. Вот что значит столько времени не выходить на воду. В общем-то я ведь сухопутный человек…

— Вы хорошо держите парус, — примирительно сказал Словко.

Московкин улыбнулся, убрал витки троса с ладони, и улыбка тут же пропала. Кажется, Олега Петровича заботили какие-то мысли, не связанные с такелажными делами.

И правда заботили! Потому что через минуту Московкин вполголоса произнес:

— Даня, есть разговор…

— Серьезный? — спросил Корнеич. И было видно, что он надеется: разговор не очень серьезный. Потому что и без того хватало проблем, а скольжение яхты было таким беззаботным. Плыть бы так и плыть…

Но Московкин сказал, упершись глазами в тугое полотно:

— Да…

— Ну? — вздохнул Корнеич, переключая себя из режима беспечности в привычное состояние «боевая готовность».

— Даня, я нашел Васю Ростовцева…

— Кого? — недоуменно шевельнулся Корнеич.

— Тёминого друга по прозвищу Орех. То есть Орешек… Он после облавы был определен в сиротский интернат номер два, для отсталых детей. Совершенно непонятно, почему, нормальный ребенок… Тёма не мог его, конечно, разыскать, а для меня это не составило труда… Он младше Тёмы, кстати. Всего восемь с половиной.

Корнеич журналистским чутьем, казалось, тут же распознал положение дел:

— Ясно. Хочешь забрать к себе, а чиновницы-педагогессы уперлись?

— Я его уже забрал. Поупирались и отдали. Дело в другом, Даня…

Корнеич выжидающе молчал.

— Даня, я тут подумал… Может, возьмешь его себе? Чудный мальчонка, еще почти не задетый уличным вирусом… Оказывается, они с Тёмой вместе сочиняли стихи…

— Господи, ну о чем речь! — с облегчением выдохнул Корнеич. — Ну, конечно же! Мы же договаривались, что в сентябре возьму у вас целую группу. Но если надо, этого… Орешка… хоть завтра…

— Даня, я не о том, — как-то набычившись, проговорил Олег Петрович. — Я… думал, может, возьмешь его насовсем? От меня в свой дом… Понимаешь, есть дети, неприспособленные к интернатскому быту. Он такой… Он одержим мечтой о каком-нибудь родном человеке, о родной крыше.

Тихо стало, только ровно бурлила вода.

Вообще-то во всей этой сцене было что-то неправдоподобное («Если послушать со стороны», — подумал Словко). Во-первых, такие предложения не делают с бухты-барахты. Во-вторых, взрослые не ведут подобные разговоры при ребятах. Но, с другой стороны, это были не обычные взрослые и ребята, а люди, давно уже привыкшие к ясности отношений. Таких, когда не надо что-то недоговаривать и прятать… Это были люди, которые «видят фонарик»…

«А кроме того, — мелькнуло у Словко, — они говорят совсем тихо и, может, считают, что я не улавливаю суть или просто не слушаю…» И он сделал вид, что и правда не обращает внимания на разговор.

А Рыжик, тот и в самом деле не обращал. Он был занят шкотами, парусиной, ветром и слышал только голос воды.

Корнеич молчал с минуту. Потом зашевелил протезом, завертел головой, заскреб пыльно-рыжую шевелюру.

— В каком-то старом романе про пиратов, — заговорил он, — я читал: «Если бы в этот миг Провидение открыло в небе люк и в него сбросило на голову капитана Джойса семифунтовое ядро, он и то не был бы повергнут в столь отрешенное, лишившее его дара речи состояние…»

— Я понимаю, — удрученно кивнул Московкин.

— Ну и… хорошо, что понимаешь… Ты что, хочешь немедленного ответа?

— Да нет, конечно… Просто я думаю… Васятка этот мне признался… ну, когда мы говорили про Тёму и вообще… что пуще всякого чуда хотел бы старшего брата. Он потому и к Тёме был так привязан. Даже убегал из интерната два раза, да безуспешно… И я вспомнил еще… твоего Ромку. Как он говорил однажды, будто было время, когда ему хотелось братишку…

— Ну… говорил. Не раз даже, — нехотя отозвался Корнеич. — Но ты же знаешь… Татьяна, врачи…

— Ну да, ну да… Вот я и подумал: может, он среди своих тинейджерских увлечений еще не совсем забыл мечту детства?

Корнеич опять повертел головой.

— Не знаю. По-моему, у него сейчас только девицы на уме… да дирижабли… Нет, ну ты, Олег, в самом деле… так сразу…

— Да не сразу. Я понимаю, тебе надо познакомиться…

— Прежде всего надо поговорить с Татьяной…

— Ну да, ну да… Кстати, я уже поговорил…

— Боже праведный! Когда ты успел?

— Вчера вечером по телефону.

— И она мне ни слова!

— Ты вчера вернулся к полуночи и сразу бряк в постель… А утром бегом на базу…

— А тебе-то она что сказала?

— Что-что… Вроде как ты про ядро. А потом: «Надо поговорить с Даней…» Однако я не уловил в ее словах решительного «нет»…

— Все ясно, — покивал Корнеич и принял прежнюю расслабленную позу. — Чем прекрасна жизнь? Своей непредсказуемостью.

— Тебе ли привыкать, — усмехнулся Московкин.

— Это верно…

Олег Петрович зажал шкот в коленях и зябко потер плечи (они остро торчали под полосатой рубашкой).

— Понимаю, Даня, у тебя заслуженное недоверие к тем, кого я рекомендую. Да… Но это ведь мальчик, а не Толкуновы, будь они неладны. Я тогда очень ошибся…

— Причем тут Толкуновы!.. Я представляю, какая волокита предстоит с документами…

— Да никакой волокиты, — оживился Московкин. — Пусть живет у вас, а числится у меня. Пока я директор, никто не пикнет по этому поводу. Вот когда прогонят на пенсию, будем думать. Но я не прогонюсь ни за что, пока не определю хотя бы первый выпуск в училище к Андрею…

«А с училищем-то непросто», — вспомнил Словко. Отец рассказывал, что на директора Ткачука «накатали телегу»: мол, строительство ПТУ — это нецелевое использование средств. «Вот если бы строил себе на эти деньги дачу, да еще поделился бы с кем надо, это было бы целевое!» — негодовал весь вечер отец. И даже не стал садиться к компьютеру…

Больше Московкин и Корнеич о Васе Ростовцеве (об Орешке) не говорили. Видимо, сказано было все, что необходимо…

Проскользили мимо островки Петушок, Тополиный, Рыбачий. Далеко слева, синеватой горкой проплыл на фоне солнечной воды остров Шаман. Прошли мимо поселка Старые Сосны на правом берегу. И скоро, увалившись под ветер, вошли в гладкую зеленоватую воду Орловки — здесь речка раздвинулась на большую ширину. Плавали редкие кувшинки. Рыжик перебрался на нос, разнес «бабочкой» стаксель и кливер.

Метров двести («Кабельтов», — сказал бы Словко) шли вдоль поросшего березами западного берега. Затем опять привелись до галфвинда, прошли еще метров сто и приткнулись к дощатым полуразрушенным мосткам. Впрочем, на сей раз мостки были починены, желтели свежие доски.

Здесь было привычное место, на широкой прибрежной поляне «Эспада» много лет подряд устраивала привалы и бивуаки. Отремонтированные мостки вызвали некоторое опасение. Не собирается ли кто-то другой обосноваться надолго на этом берегу? Не случилось бы столкновение интересов.

— Схожу в Полухино, узнаю у Константиныча обстановку, — решил Корнеич. Впрочем, он и раньше собирался сделать это.

Иван Константинович был местный рыбак и лодочный мастер, давний знакомый Корнеича. Он жил на берегу, в километре отсюда, если по прямой. Можно было бы добраться по воде, но это дольше, Орловка делала широкую дугу.

Московкин все же сказал:

— Давай доплывем.

— А глубина-то здесь… — возразил Корнеич. — Швертом весь ил перепашем и мирных лягушек распугаем… По тропинке я мигом.

— А нога-то как? — беспокоился Московкин.

— А что нога? Протезы не устают… Вы пока загорайте и наслаждайтесь природой. Если малость задержусь, не беспокойтесь. И звонить не надо, здесь взгорок загораживает деревню, связи нет. Можно дозвониться только издалека, с озера… Да я скоро.

— Корнеич, мы искупаемся пока, — полувопросительно сказал Словко.

— Только под строжайшим надзором Олега Петровича…

— Есть, сэр, — вытянулся Словко.

Корнеич ушел по тропинке в березняк. Он чуть прихрамывал, но шагал бодро. Он всегда ходил без палки (принципиально!), хотя дома у него была крепкая полированая трость с костяной рукоятью в виде зловещей пиратской головы…

Рыжик сбросил надувной жилет и нетерпеливо поглядывал на Словко.

— Ну, мы, значит, окунемся? — спросил Словко у Московкина.

— Так и быть, — изобразил тот снисходительного педагога. — Только на тот берег не плавать. Имейте в виду, я не разделяю восторгов по поводу известного фильма «Добро пожаловать или посторонним вход воспрещен», в котором нехороший директор лагеря выставил мальчишку за самовольное купание. Правильно выставил…

Словко пожал плечами: кто, мол, спорит? Правила насчет купания в «Эспаде» были стальные. За самовольные «водные процедуры» исключение грозило кому угодно, будь он хоть самый заслуженный ветеран.

Рыжик и Словко сложили одежду в форпик. Оба сегодня были в форме, хотя в общем-то для такого «непрограммного» рейса она не требовалась. Но Словко надел ее по привычке, а Рыжик, возможно, потому, что больше ничего не было (мать еще не вернулась с Юга)…

Они побултыхались в теплой воде, Рыжик понырял со Словкиных плеч и показал, какими стилями умеет плавать: кролем, брасом и батерфляем (но лучше всего «по-собачьи» и «вразмашку»). С илистого дна бежали вверх щекочущие пузырьки. Другой берег не манил, хотя и был всего метрах в сорока. Там темнела осока, торчали камыши, а дальше, на пригорке, паслась рыжая сонная корова.

Олег Петрович сидел, привалившись к тополю (совсем, кстати, не лесному дереву, откуда он тут?). Время от времени осуществлял «строгий надзор» поглядыванием поверх очков.

Словко и Рыжик выбрались из воды. Растянулись на травке с пунцовыми шариками клевера. Солнце сразу воткнуло им в спины горячие лучи. Словко дотянулся, взял из травы свой мобильник. Мелкие цифры на дисплее показывали, что скоро полдень…

Рыжик разглядывал стрекозу: она невозмутимо устроилась у него под носом на торчащей из клевера тростинке. Словко решил проверить: а вдруг все же есть связь с деревней Полухино? Однако английский голос закурлыкал извинительные объяснения: нет, мол, зоны покрытия. Словко сел, повесил мобильник со шнурком на шею. И в это время по тропинке из березняка вышел незнакомый человек.

Впрочем, не совсем незнакомый. Словко вспомнил, что где-то видел его — кругловатого, с полным лицом и в то же время с этакой спортивной подтянутостью. А Рыжик узнал сразу:

— Ой, здрасте… Виктор Максимович…

Подполковник Смолянцев (правда, был он и сейчас в пестрой рубахе и «гражданских» брюках) коротко поклонился всем и отдельно Олегу Петровичу. Лицо его было озабоченным, но все же на миг появилась улыбка.

— Добрый день. Вот не ожидал встретить знакомых. Может быть, в этом судьба и спасение?..

— От чего же вас следует спасать? — сдержанно осведомился Московкин. Сделал вежливое движение, будто хочет подняться, но остался сидеть. Виктор Максимович снова коротко поклонился ему:

— Подполковник Смолянцев… Я немного знаком вот с этим мальчиком, подобрал его на дороге и доставил к вам на водную станцию… Кажется, юнгу зовут Рыжик…

— А, наслышан, — сказал Московкин и все-таки встал. — Меня зовут Олег Петрович.

Словко подумал, что Московкин рядом с подполковником выглядит очень пожилым. В самом деле, готовый пенсионер. Но держался директор детдома прямо.

— Вы, очевидно, наставник этих юных мореходов? — спросил Виктор Максимович и уже не улыбался.

— Я пассажир на судне этих юных мореходов. А наставник ушел в Полухино и вернется примерно через час.

— Как-кая д-досада! — Виктор Максимович совсем не по-офицерски хлопнул себя по бедрам.

— А можно поинтересоваться, что случилось? — Московкин с вежливым интересом снял очки.

— Случилась беда, — с горькой доверительностью, — сообщил подполковник Смолянцев. — Я ехал с дачи на электричке. Моя машина, на которой я в прошлый раз доставил юнгу Рыжика на водную станцию, на ремонте, вот и пришлось. А на станции Авдеевка, недалеко отсюда, авария, товарняк съехал с рельсов, поезда встали. А мне через час надо быть в городе, важнейшее дело. Я и кинулся сюда, подумал, что найду кого-нибудь с моторкой, попрошу. Это наиболее короткий путь… Люди ведь должны помогать друг другу… не так ли, Рыжик?

Рыжик быстро глянул на Словко и опустил глаза.

Московкин сказал:

— У нас, к сожалению, не моторка…

— Да, но у вас паруса. За час могли бы добраться.

— Это в самом лучшем случае, — объяснил Словко. — Но мы все равно не можем, пока не вернется Даниил Корнеевич…

— А у него нет мобильника? Можно было бы позвонить, объяснить… — Лицо Виктора Максимовича стало умоляющим.

— Мобильник есть, связи нет, — сказал Словко. Он ощущал тяжкую зависимость от этого человека. Вернее, от необходимости помочь ему. Потому что… ну, куда денешься, когда девятый пункт в уставе «Эспады» такой: «Если я увижу человека в беде, я сделаю все, что в моих силах, чтобы помочь этому человеку». Это были не пустые слова. В уставе отряда вообще не было пустых слов. Он не сочинялся на заседании совета, а складывался в течение тридцати лет. Можно сказать, «был написан слезами и кровью». И уж Словко-то, пришедший во флотилию дошкольником, знал это лучше многих…

К тому же, этот Виктор Максимович, подполковник Смолянцев, совсем недавно очень помог Рыжику…

И Рыжик сейчас молча, но с понятной мыслью смотрел на Словко…

Виктор Максимович вдруг проговорил, словно глотая комок:

— Я… это… мог бы заплатить…

Это он зря, конечно. Чушь какая! Но… возможно, из-за отчаяния?

Олег Петрович посмотрел на Словко, но сказал Смолянцеву, сухо так:

— Насколько я знаю, флотилия «Эспада» не занимается извозом. А что касается помощи… сейчас это решает капитан Словуцкий.

Вот так! Хочешь, не хочешь, а решай… Потому что он теперь действительно командир судна… А что скажет Корнеич, когда Словко уведет яхту, не дождавшись его?.. А что он скажет, когда узнает, что капитан Словуцкий мог помочь кому-то и не помог?

И что скажет Рыжик…

И что сказал бы Жек! Да нет, ничего бы он не сказал. Только смотрел бы…

— У вас самом деле беда? — насупленно спросил Словко.

— Да… Это долго объяснять, но можно сказать, что решается моя судьба…

Словко тихо сказал Московкину.

— Я могу с воды позвонить Корнеичу. У Ивана Константиновича есть моторка, Корнеич может вернуться на ней…

— Смотри… — слегка развел руками Олег Петрович.

— Но вам придется пойти со мной. Я не управлюсь с бизанью, рулем и гротом.

— О чем разговор!

Далее капитан Словутский действовал уже по-командирски. Он взял из кокпита надувной жилет Корнеича и протянул Смолянцеву:

— Наденьте, пожалуйста.

— А?.. Да, конечно… — Жилет оказался тесноват. — А это обязательно?

— Это совершенно обязательно, — сказал Словко.

— Есть, — кивнул подполковник.

Рыжик суетливо запрыгал, натягивая шорты на непросохшие плавки.

— Не надо, — сказал ему Словко, — Жарко ведь. Брось все шмотки в форпик. — Свои и мои… — Что-то подсказывало: сухая одежда может пригодиться впоследствии.

Рыжик послушался. Словко помог ему застегнуть клапаны жилета. Надел свой. Привычно глянул на жилет Московкина: в порядке ли.

— По местам… Виктор Максимович, сядьте вон там, на банку… на скамейку то есть…

Паруса не были убраны, они полоскали, нетерпеливо ожидая напора воздуха.

— Рыжик, распутай шкоты… Олег Петрович, слегка подберите грот…

Словко отвязал швартовы, сильно отвел от мостков бушприт и прыгнул на корму, взял румпель.

Рыжику команды были не нужны, он все делал быстро и правильно. А Московкину пришлось сказать:

— Олег Петрович, потравите чуть-чуть… вот так.

Виктор Максимович сидел лицом к корме на банке позади швертового колодца, крепко держался за ее края. На лице его была смесь надежды, беспокойства и любопытства.

Добежали до поворота. Теперь ветер стал дуть навстречу (называется «мордотык»), пришлось идти в лавировку, метаться в Орловке от берега к берегу. Рыжик при каждом повороте ловко переносил стаксель и кливер с борта на борт, Московкин довольно умело перебрасывал грот. Правда, при этом почему-то морщился. Виктор Максимович следил за всем с нервным напряжением, но ни о чем не спрашивал.

— Выйдем в озеро — побежим быстрее, — успокоил его Словко.

— Понял…

Вышли на большую воду. Словко прикинул, что теперь идти лучше вблизи Шамана — ветер позволяет, и путь будет короче. Закрепив бизань-шкот на утке, Словко вытащил из-под жилета мобильник.

Ну, слава Богу, повезло! Корнеич отозвался сразу.

— Это я… — сказал Словко.

— Слышу. Как ты сумел дозвониться?!

— Потому что с воды. Корнеич! Случилось че пэ. К нам вышел человек, сказал, что у него несчастье, надо срочно в город. Он ехал на электричке, а там авария… А ему надо быть через час… а он… Я решил: надо идти.

— О черт возьми! — сдержанно взвыл Корнеич. — Что за человек?! Авантюрист какой-нибудь!

— Нет, это знакомый Рыжика. Который тогда привез его. Подполковник Смолянцев, ты знаешь…

— О черт возьми! Но ведь… А впрочем все равно… Ты, конечно, сейчас процитируешь устав!

— Да, потому что форс-мажор… Если ты прикажешь, я вернусь…

— Каким курсом ты идешь?

— Держу на Шаман.

— Держи. На базе дождись меня, там разберемся.

— Ты, наверно, догонишь нас на моторке Константиныча…

— Если бы так просто! Он разобрал свой мотор до винтика, чинит…

— Тогда позвони на базу, попроси прислать за тобой катер.

— Попрошу. Только не за мной, а чтобы сперва сопроводил вас. Потому что скоро может засвистеть. Ты посмотри на облака…

Словко посмотрел. Ну и что? Обыкновенные облака. Маленькие, белые, курчавые… Хотя да, конечно… На берегу не обратил бы на это внимания, а сейчас встревоженным взглядом отметил их слишком быстрое и неровное движение. Словно там, наверху, переплелись несколько ветровых потоков и взъерошенные барашки не могут выбрать: куда им бежать.

Ну, а может, ничего страшного? Вон какое доброе солнце, какой ровный упругий ветерок. Рыжик опять дурашливо повизгивает от случайных брызг. Хотя уже не от случайных. Впрочем, пока одна забава…

— Прогноз-то был хороший, — сказал в мобильник Словко.

— Знаешь ведь наших синоптиков… Если засвистит сверх меры, а катер не подойдет, приткнешься к Шаману и будешь там ждать.

— А как же пассажир? Он опоздает…

— И тем не менее.

— Есть, — сказал Словко.

Смолянцев по-прежнему сидел в напряженной позе, но лицо его было уже спокойнее, но нем проступило даже некоторое добродушие. Он поглядывал по сторонам. Дуть стало сильнее, но вполне «в пределах нормы». А кечи типа «Зюйда» и «Норда» — они же устойчивые, надежные суденышки, чего там…

Словко подумал, что скорее всего они ходко и без приключений доберутся до родимой гавани («Тьфу-тьфу-тьфу, конечно…»).

Навстречу прошли две большие («морские») яхты клуба «Металлист». С мачтами в три раза выше, чем у «Зюйда». С яхт помахали, потому что «Эспаду» на озере знали все. Обрадованный Рыжик с носа помахал в ответ. Он, видимо, чувствовал себя прекрасно.

Остров Шаман приближался, вырастал справа нагромождением серых камней.

Завибрировал под жилетом телефон. Звонил Корнеич.

— Как дела?

— Шаман почти на траверзе. А как с катером?

— Все одно к одному! Федя намотал на винт какую-то дрянь, чистит. Клянется, что выйдет вот-вот…

— Корнеич, нет смысла притыкаться к Шаману. Полет нормальный…

— Смотри, капитан…

Шаман оказался точно справа по борту, каменная верхушка проплыла под солнцем. Словко опять задал бизань-шкот на утку, вскинул над головой руку — салют. Рыжик перехватил одной рукой два шкота и тоже салютнул. Московкин быстро поднял над плечом сжатые пальцы — общее приветствие многих ребячьих отрядов.

Виктор Максимович посмотрел на всех по очереди.

— Какая-то традиция? — понимающе сказал он.

Скрывать было нехорошо: это означало бы, что обижаешь того, кому салютовал.

— Там камень в память об одном погибшем мальчике, — сказал Словко, снова раздавая шкот.

— А-а… Значит, плывут пионеры, салют Мальчишу…

Московкин опять поморщился:

— Это не тема для шуток, подполковник…

— Господи, да разве я шучу?! Я вполне… Я в детстве очень любил Гайдара.

— А сейчас? — вдруг звонко спросил с носа Рыжик. Он оглянулся, в волосах сверкали капли. Словко знал, что Рыжик недавно посмотрел кино «Военная тайна».

Смолянцев, улыбаясь, развел руками (и опять прочно взялся за край банки):

— Времена меняются… А что за мальчик, если не секрет?

— Не секрет, — сказал Словко. — Гимназист Никита Таиров. Сто лет назад он закопал под тем камнем свой маленький клад, статуэтку бронзового мальчика. А в девяносто втором году ее откопали наши ребята. Теперь это переходящий приз флотилии…

— Д-да… история прямо для романа, — одобрительно отозвался Виктор Максимович. — А какова судьба этого… Никиты?

— Грустная судьба, — ответил Словко, глядя прямо по курсу. — Его расстреляли в Севастополе большевики. Когда взяли Крым.

— Д-да… — опять произнес подполковник Смолянцев. — Тогда, конечно, «салют Мальчишу» неуместен…

— Отчего же? — опять вмешался Московкин. — Гайдар умел уважать противника.

— Ну, возможно, возможно… — Виктор Максимович покрепче ухватился за банку и наклонился навстречу крену, потому что яхту изрядно тряхнуло крупным гребнем. И чтобы не заметили его секундного испуга, спросил с бодрым интересом: — Значит, этот Никита как бы почетный член вашей эскадры?

— Он в списке друзей «Эспады», — отчетливо ответил Словко, смутно чувствуя, что чем-то раздражает Смолянцева. — Рыжик, потрави чуть-чуть кливер…

— И большой список? — быстро сказал Смолянцев, опять наклоняясь в наветренную сторону.

— Небольшой… Рыжик, ты как? Сильно брызгает?

— Не-а, не сильно пока…

— А кто еще в списке? Для примера. Опять же, если не секрет? — снова поинтересовался Смолянцев.

— Опять же не секрет. Например, Павлик Морозов, — с непонятным для себя раздражением сообщил Словко.

— Во как! — искренне удивился Смолянцев. — Но он же это… предатель и доносчик.

— Кто вам сказал? — сквозь зубы спросил Словко.

— Ну… общеизвестный факт…

— У нас умеют фабриковать «общеизвестные факты», — сильно морща лицо, сказал Московкин. — Полвека делали из мальчишки героя, а потом облили помоями, посбрасывали памятники. Великому пролетарскому вождю памятники на всякий случай пооставляли, а мальчишку растоптали. А вся его вина была в том, что от души поверил в светлое будущее. Ибо светлого настоящего вокруг не было…

— Ребята хотели спасти его памятник в городском сквере, да не успели, — сказал Словко.

— Ну… я не смею спорить, — поспешно сказал Смолянцев. — Только непонятно. Как сочетаются Павлик Морозов и гимназист Никита?

— Нормально сочетаются, — с нарастающим ожесточением сказал Словко. — Оба погибли за то, во что верили. Оба ни в чем не виноватые… А еще ни в чем не виноватый Тёма Ромейкин. Он умер десять дней назад на операции, когда в районе отключили свет… Он такие стихи писал… — У Словко вдруг засел в горле шершавый комок. И сразу застучало в голове: «Время ветра жмет на паруса…» На паруса, кстати, жало все крепче. Московкин с гика-шкотом в кулаках сильно откидывался назад, откренивал. Да и Словко сдвинулся ближе к наветренному борту. Смолянцев поелозил на банке и сочувственно сообщил:

— Да, я читал. Это ужасно… Но все же это случайность. А вот когда всякие сволочи делают детей разменной монетой, чтобы разжигать ненависть между людьми. Например в Беслане… Хорошо, что из тех гадов, захвативших школу, почти никто не ушел живым…

— Очень плохо, — кривясь, как от боли, возразил Московкин. — Теперь некому рассказать, кто затеял эту подлость. Один оставшийся плетет на суде что-то невнятное…

— Разве не ясно, кто? — вскинулся Смолянцев. — Те, кто хотели посеять ненависть между ингушами и осетинами! И добились своего! Родственники погибших никогда не простят убийц…

— Это все общие слова. Хотя и правильные, — с болезненной натугой сказал Московкин. — Ненависть… Не простят… Вот пример с другой школой, в Шатойском районе Чечни. Ее директора и завуча год назад расстреляла группа некоего Рудольфа Пульмана, командира разведгруппы федералов. Вместе с другими пассажирами гражданского грузовичка. Думаете, ученики той школы когда-нибудь простят?

— Это совсем другое дело! — почти закричал подполковник Смолянцев и даже на миг перестал цепляться за банку. — Пульмана и его товарищей оправдал суд! Их никто не смеет называть преступниками!

— Вот это и дико, что оправдал, — не уступил Московкин.

— Они выполняли приказ. Приказ для военного человека незыблем и обсуждению не подлежит, — жестко сказал Смолянцев.

— Объясните это ученикам той чеченской школы, — сдавленно отозвался Московкин. Его лицо было бледным, с капельками на лбу (брызги?). — И родным расстрелянных. И самим расстрелянным. В том числе подростку, который истек кровью, убегая от стрелявших. И неродившемуся ребенку убитой беременной женщины… Поставьте себя на их место…

Неизвестно, поставил ли себя Смолянцев. А Словко поставил (не первый раз уже). На место раненного паренька. Будто он со смертным ужасом, с дикой болью в непослушной, волочащейся ноге пробирается среди ломкого тростника, а сзади все ближе, ближе люди с автоматами… «Мама, почему? Что я сделал?» А сил уже нет, и дыхания нет… Про такое не напишешь стихов… Тёма Ромейкин мог бы, наверно. Только и его, Тёмы, тоже нет…

— Фашисты после войны тоже кричали и плакали, что они выполняли приказ, — вздрогнув как от зябкости сказал Словко (и вдруг ощутил, что ветер и вправду похолодал).

Смолянцев резко выгнул спину.

— Ну, знаешь ли! Сравнивать с фашистами российского офицера!..

— Такой офицер… — выговорил Московкин.

— Суд его оправдал. И никто не имеет права…

— Конечно, конечно… — покивал Московкин и покрепче перехватил гика-шкот.

— Я совсем не хотел спорить. Извините, — проговорил Смолянцев, ежась от прилетевших брызг. — Извините… Я вам очень благодарен за помощь. Судя по всему, мы успеваем да? Только вот ветер, кажется, крепчает?

— Ну и хорошо, — сказал Словко, тайно радуясь боязни сухопутного подполковника. — Скорее дойдем… Может быть, есть смысл заказать по мобильнику такси? Чтобы оно сразу вас увезло с базы, куда надо. Тогда точно не опоздаете… — И мелькнула мысль, что подполковник Смолянцев слишком разговорчив для человека, у которого большая беда и тревога.

— Мне с базы никуда не надо, — охотно отозвался Виктор Максимович, видимо довольный примирением. — У меня именно там встреча с представителями округа и вашим начальником. Очень важное совещание… Кстати, мое прибытие на паруснике будет весьма эффектным.

Разом в голове у Словко все встало на места. Будто в калейдоскопе, когда в беспорядочно рассыпавшихся цветных стеклышках вдруг усматриваешь четкую фигуру. Вспомнились мельком брошенные фразы Каперанга, озабоченность его и Корнеича.

— А! Значит, вы собираетесь там, чтобы оттяпать половину территории у нашей базы?!

— Да что ты такое говоришь! Это совместный проект школы РОСТО и… окружной инициативной группы! — как-то ненатурально взвинтился Смолянцев. — Для общей выгоды! По общему соглашению!

— Ага! Сауна и бар на учебной базе!

— Не суди о том, чего не понимаешь, — наставнически произнес Виктор Максимович. Кажется, он уже притерпелся к брызгам и крену.

— Я не понимаю другого, — слегка презрительно объяснил Словко. — Где тут у вас большая беда? Про которую говорили на берегу…

Виктор Максимович снисходительно разъяснил:

— Ты думаешь, это не беда, если опаздываешь на встречу с начальством, которую сам спланировал? Это равно невыполнению служебного задания. И срыву задуманного дела… Иначе зачем бы я кинулся в это… путешествие…

— Ясно, — сказал Словко. — Рыжик! К оверштагу!

Смолянцев ничего не понял. Понял Олег Петрович. Он знал, что такое оверштаг. Словко сейчас положит яхту на обратный курс. Она как раз на половине пути. И курс будет такой же — галфвинд, только левого галса. И там, в устье Орловки, ждет Корнеич — он пускай и объясняется с названным пассажиром, у которого не оказалось настоящей беды, а оказался совершенно свинский обман…

— Словко, не надо… — со стоном выговорил Московкин. — Лучше… все-таки на базу. Мне что-то совсем худо…

— Рыжик, отбой! — быстро скомандовал Словко. — Олег Петрович, что с вами? Сердце?

— Печень… Наверно, камень в желчной протоке. Вот ведь подлость, говорили, что после операции ничего не осталось, а потом… Это уже не первый раз… Но давно не случалось, я не думал, что сегодня… Ты можешь взять шкот?

Словко знал, что такое камни в желчной протоке. Два года назад у отца так же…

Словко привычно задал шкот бизани на утку, а шкот главного паруса, грота, перехватил у Московкина. И сразу почуял, как давит на большую парусину ветер. Он все нарастал. Уже качало и брызгало, как в первый день гонок. Рыжик стал совсем мокрый. Он сидел, как и раньше верхом на борту — одна нога в кокпите, другая снаружи. Изредка оглядывался.

Московкин сполз в кокпит. Лег на решетчатые пайолы вдоль борта, головой к банке, где сидел Смолянцев. Тот быстро спросил:

— Я могу чем-то помочь?

Словко отрывисто сказал:

— Да. Сядьте туда, где сидел Олег Петрович. Для откренки.

Смолянцев неуклюже перебрался через Московкина (сказал: «Виноват…»), сел на скользкую бортовую палубу, вцепился во внутренний буртик.

Словко объяснил:

— У швертового колодца… вон там, есть ремни. Зацепитесь за них ногами. Если сильно надавит, выгнитесь назад, но не сильно и без рывков.

— Есть… А что, аварийная ситуация?

— Конечно! — со злой слезинкой в голосе крикнул Словко. — Вы же видите, у Олега Петровича приступ!

— Я вижу… Но я про погоду!

— Погода в пределах нормы, — выдавил Словко и сделал то, что нельзя — намотал гика-шкот на ладонь. Потому что одной рукой иначе теперь не удержать. А Смолянцеву мысленно сказал: «Боишься? Вон Рыжик не боится, а ты боишься…»

Впрочем, Рыжик, наверно, боялся. Он теперь часто оглядывался и спрашивал глазами: «Все в порядке?» И Словко ободряюще кивал: «Конечно. Нам не привыкать».

«А ведь я сам тоже боюсь», — признался он себе. Но тут же понял, что боится не столько за себя, сколько за Рыжика. Тот продрог. Делалось все холоднее, почти голый Рыжик заметно дрожал. Словко тоже вздрагивал от озноба. Но и этот озноб ощущался им скорее не как свой, а как Рыжкин.

«Что же делать-то?.. И где этот чертов катер?»

Ладонью с намотанным шкотом Словко потянулся к груди, к спрятанному под жилет мобильнику. И тот запиликал, задрожал сам.

— Словко! Вы как там? Сильно жмет?

— Средне! Хуже другое! У Олега Петровича приступ печени, он лежит. Где катер-то?

— Сообщили, что вышел, держись… Слушай, в форпике аптечка. В ней лекарство, но-шпа, я для себя прихватил на всякий случай. Достань, дай Олегу!

— Ладно! — И подумал: «До нее надо еще добраться, до аптечки-то?»

— Ты сам-то как? — нервно сказал Корнеич.

— Ничего! Бизань задал, тяну грот, пассажир откренивает! Держимся… — В этот момент Словко и сам был уверен, что «ничего», что «держимся». Только вот Рыжик дрожит. Но уже не долго терпеть…

— Рыжик у нас герой! — сказал он в мобильник.

— Я знаю, — откликнулся Корнеич. — Словко! Катер подойдет, сбрось паруса, пусть он возьмет вас на буксир!

— Нельзя, Корнеич! Олегу Петровичу надо скорее, чтобы вызвать неотложку!.. Катер заберет его, отвезет, а потом пусть вернется…

— А ты управишься, когда уменьшится вес?

— Как-нибудь! Не бойся!

— Если сильно прижмет, притыкайся к ближнему берегу!.. Ты где?

Легко сказать «к ближнему берегу»! «Зюйд» был посреди озера. Справа, на ветре, низкий берег, перед котором россыпь заливаемых волнами камней. Километрах в полутора от «Зюйда». Слева на том же расстоянии остров Язык, плоский кусочек земли с приметным торчащим камнем. (Говорят, когда-то у Языка водилось множество раков — лет тридцать назад, когда Преображенск был Краснодзержинском, когда «Эспада» только начиналась, а от города по реке ходили пароходы…)

Идти к Языку надо было курсом фордевинд, а это… Лишь незнакомые с парусами люди считают, что ветер в корму — лучший из всех. А на самом деле — самый скверный. Паруса перекидывает с борта на борт, яхту раскачивает, она рыскает и теряет управление на гребнях. Иногда возникает ощущение полной беспомощности…

— Корнеич, я на траверзе Языка, почти в миле… Да ничего! Если совсем засвистит, сброшу всё, кроме бизани, выкину плавучий якорь, лягу в дрейф…

— Хорошо, решай! Когда подойдет катер, сообщи!

— Ладно! Отбой!.. Рыжик!

Тот с готовностью обернулся. Шкоты он держал, откинувшись, как вожжи. Ну, лихой ямщик на облучке!

— Рыжик, слушай! Задай шкоты. Потом открой форпик, возьми там аптечку, она у форштевня. И термос. И свою одежду. Аптечку и термос переправь мне и оденься. Только в один момент, чтобы долго не торчать без жилета.

— А тебе тоже одежду?

— Не надо…

— Тебе тоже холодно…

— Рыжик!

Тот уклонился от новой порции брызг, умело набросил шкоты на утки (молодец, паруса не заполоскали), потянулся к широкой крышке люка на баке. Оттянул тугой стопор. Стал толкать крышку вперед. Ветер сперва мешал, потом помог, толкнул ее с другой стороны. Она стукнула так, что корпус загудел, будто упавшая гитара. Рыжик бесстрашно, головой вперед канул в форпик, завозился там («Ох, скорее бы!»), наконец встал в люке протянул блестящий термос и кожаную коробку:

— Виктор Максимович, передайте Словко!

Смолянцев потянулся, ухватил аптечку и термос и, продолжая отгибаться назад, переехал по борту ближе к корме. Положил свою ношу к ногам Словко и тут же ухватил внутренний буртик освободившимися руками.

Словко задал теперь на утку гика-шкот (ох, не свистануло бы только!), забросил ногу на ахтерпик, прижал ей румпель. Распотрошил аптечку, быстро отыскал облатку с надписью «Но-шпа».

— Виктор Максимович, дайте лекарство Олегу Петровичу. И налейте в крышку термоса чай… Пожалуйста…

Он видел, что Смолянцеву не хочется покидать свое место: когда сидишь на откренке, чувствуешь себя безопаснее. Но тот послушался. Словко же снова ухватил шкот и руль и почти вывалился за борт, уцепив ступней страховочный ремень. Надо бы еще сказать Рыжику, чтобы тоже откренил, но тот, по пояс в форпике, возился с одеждой. Наконец застегнул поверх рубашки жилет и сразу метнулся из люка. Захлопнул крышку, ухватил шкоты и без команды выгнулся наружу, зацепившись ногой в мокрой кроссовке за петлю у грот мачты. «Умница!»

Московкин между тем вытряс на ладонь две таблетки, приподнялся на локте, глотнул из блестящего стаканчика, который протянул Смолянцев.

— Благодарю… — и откинулся снова, упершись затылком в носовую переборку.

— Олег Петрович! Сильно болит, да? — жалобно спросил Словко (будто этим пустым вопросом он мог доставить облегчение).

— Не стану врать, болит… — Московкин опять поморщился и часто подышал. — Но, надеюсь, скоро полегчает…

— Катер идет! — крикнул Рыжик.

Ну, по правде говоря, это просто так говорилось — «катер». На самом деле большая моторная лодка типа «Пеликан». Однако, надежная, устойчивая, с очень сильным двигателем. Не зависящая от капризного ветра. Словко тоже увидел ее — старательно ныряющую вдалеке, среди зыби…

И в этот момент свистнуло по настоящему. Словко сильно потравил грот, ослабляя напор. Шкот скользнул в ладони, обжигая кожу. Словко хотел снова выбрать его, но понял: крен будет слишком велик. Потому что Виктор Максимович все еще сидел в кокпите, рядом с Московкиным. Видимо, теперь ему здесь было уютнее.

— Виктор Максимович, сядьте на борт, — быстро сказал Словко.

— Да, но…

— Скорее! — Словко выгибался за борт из всех сил. (Рыжик у себя, впереди, тоже.)

— Но мне казалось, что…

— Сядьте на борт, подполковник! Мы из-за вас опрокинемся! — И Словко сам поразился своему голосу и тону: было похоже на потерявшего терпение Корнеича. Смолянцев рывком бросил себя на бортовую палубу, начал откренивать старательно, как допустивший оплошку кандидат в матросы. Словко заметил, что Московкин усмехнулся сквозь боль.

Моторка была уже рядом (вот счастье-то!). Веселый моторист Федя показал большой палец: все, мол, о кей! Крикнул:

— Что с вами делать, мореходы?! Сопровождать?! Взять на буксир?!

— Взять на борт Олега Петровича, у него приступ! И скорее на базу! Там вызвать неотложку!..

— А вы как? — встревожился Федя.

— Идем пока. Отвезешь Олега Петровича и возвращайся к нам! Если увидишь на базе кого из наших, возьми с собой! Или кого-нибудь из шлюпочников! Не хватает матроса.

Федя сделал широкий разворот, сбавил ход, пошел параллельно «Зюйду», приближаясь к нему с наветра. Потом свесил с борта два шлюпочных кранца.

— Травите парусину!

Рыжик и Словко разом ослабили шкоты, задали на утках концы. Словко освободил и бизань. Паруса остервенело захлопали. Грота-гик угрожающе замотало. Федя бросил два швартовых конца. Словко и Рыжик потянули их, два суденышка сошлись бортами посреди волн с пенными гребешками, Ударились, но кранцы смягчили толчок. Рыжик задал швартов за мачту, под грота-гиком, Словко — за крепкую утку бизань-шкота.

Теперь «Зюйд» и моторка составляли как бы одно целое. Хлипкое, но все же целое. Этакий катамаран, который не разорвать, не опрокинуть.

— Олег Петрович, вы сможете перебраться в катер? — спросил Словко. Он почему-то чувствовал себя виноватым. — Или вам помочь?

— Смогу, смогу, голубчики. Я ведь еще не совсем… — Он тяжело перевернулся на бок, встал на колени, ухватился за швертовый колодец. Виктор Максимович бросился было поддерживать, но Московкин сцепил зубы, рывком перевалил себя к правому борту, лег на него, сполз в моторку на руки Феде. Вытянулся там на сланях. Федя подложил ему под голову клеенчатую спинку от сиденья.

— Спасибо, мои хорошие… — выговорил Олег Петрович.

Смолянцев сделал движение (может, инстинктивное) — тоже к моторке.

— Виктор Максимович, вам пока нельзя, — бесцветным голосом сказал Словко. — Я не удержу судно без вашего веса.

Тот замер, широко расставив ноги и опершись о бортовую палубу.

— А? Да я, собственно… Хорошо. Надо — значит, надо. Так сказать, вместо балласта?

Словко не ответил, потому что выражение было точным.

— Отваливаем? — спросил Федя. И тут же озабоченно посоветовал: — Словко, спусти лишнюю парусину.

Словко это и сам знал. Он уже отдал бизань-фал и теперь отшнуровывал съехавший вниз передний край паруса от мачты. Потом выдернул из вертлюга штык-болт, освободил гик, начал наматывать на него парусину. Бросил свернутый парус в кокпит — туда, где недавно лежал Олег Петрович. Рыжик тем временем, получив команду от Словко, убирал кливер. Ему приходилось труднее. Кливер был поднят на штаге, идущем от самого верха грот-мачты к ноку метрового бушприта. Рыжику пришлось встать на бушприт и, балансируя, отцеплять от натянутого троса проволочные ползуны. А яхту мотало. В своем надутом жилете Рыжик был похож на оранжевого птенца, который только что вылупился из яйца и неуверенно топчется тонкими коричневыми ножками на жердочке.

Словко кинулся на нос — подстраховывать. Принял у Рыжика собранную в ком влажную мякоть паруса, туго обмотал ее шкотами, бросил назад, на свернутую бизань. Помог Рыжику спрыгнуть в кокпит.

— Молодец! А теперь давай в катер!

— Чего! — У Рыжика округлились глаза. Словко и не думал, что у него могут сделаться такие глазища. Но повторил твердо:

— Давай в катер. Я управлюсь один.

— Нет… — выговорил Рыжик, цепляясь за мачту.

Тогда изумился Словко:

— Что «нет»? Балда! Я приказываю.

— Все равно нет. Ты не справишься в такой ветер… Я не пойду…

— Я кому сказал! — гаркнул Словко.

— Не пойду…

И Рыжик заплакал.

Говорят, придуманы компьютеры, которые могут решать за секунду столько задач, сколько атомов в земном шаре. У Словко, наверно, столько же задач мелькнуло в мозгу — с одним вопросом: что делать-то? И едва ли ответ был правильным (с компьютерной точки зрения). Словко плюнул и сказал:

— Черт с тобой… Федя, отваливай! — Он сам размотал оба швартова и добавил уже вслед: — Мы пойдем на Язык, ищи нас там!..

Это решение Словко принял потому, что ветер вдруг сильно зашел. Вернее, на полминуты он вообще стих. А потом вдруг засвистел с новой силой, уже с другой стороны, с северной. Вернее, с норд-веста. С хлопаньем перебросило грот, огрев по плечам гиком ни в чем не виноватого Виктора Максимовича. Такие смены ветра на Орловском озере не были редкостью. Словко надеялся, что теперь будет дуть ровнее и норд— вест даст возможность без больших трудностей добраться до Языка — в бейдевинд. Правда, всех изрядно похлещет, но, как говорится, из двух зол…

— На стаксель! — велел он заплаканному матросу, не добавив обычного «Рыжик». Чтобы понял он, не выполнивший приказ, что капитанский гнев никуда не девался.

Рыжик бросился к шкотам, выбрал их. Сел на левый борт, откинулся и все еще вздрагивал — то ли от недавних слез, то ли от холода (видать, рубашка и майка под жилетом не очень-то грели). А ведь и в самом деле — какой холод нагнало! Будто и не было жары. В небе теперь суетливо крутились уже не белые, а серые клочья, они то и дело загораживали солнце, собирались в плотные пепельные груды. Ветер был наполнен холодной моросью.

«Называется — вторжение циклона, — хмыкнул про себя Словко — Надо бы одеться. Ох как надо…» — И… не стал.

Он выбрал гика-шкот, прошел немного полным курсом, привелся до полного бейдевинда. Помахал концом шкота ушедшей уже далеко моторке: все, мол, в норме. И привелся к ветру сильнее, до крутого бейдевинда. Сразу ударило горстями крупных капель. И еще — целой охапкой. Впрочем, они казались теплыми — по сравнению со стремительно накатившимся холодом.

— Однако, — попробовал пошутить Смолянцев. — Эти водные процедуры не были предусмотрены протоколом.

— Многое не было, — сказал Словко. — Сядьте на левый борт… пожалуйста.

Смолянцев без возражений сел.

Лишенный трети парусной площади, «Зюйд» все-таки бежал резво, а кренился меньше. Все было бы неплохо, но мешала толчея волн. По инерции они все еще шли с юга, а встречный ветер пытался гнать их назад, ставил на дыбы. Волны делались крутыми, беспорядочно метались, как люди в потерявшей направление толпе. Но при этом каждая ухитрялась швырнуть в «Зюйд» порцию хлестких брызг и пены (они густо пахли все еще теплой озерной водой). Рыжик был, конечно, мокрый насквозь. И шорты, и рубашка под жилетом, и майка… Смолянцеву тоже досталось изрядно. Он, однако, не жаловался. Хотя, наверно, переживал: как появится в таком виде на совещании, перед начальством?

«Если успеет», — подумал Словко. Впрочем, без всякого злорадства.

«Зюйд» вспрыгивал на волны, как лыжник на мелкие крутые горки. Потом нажало так, что шверт, похоже, выскочил из воды. Смолянцева сбросило с борта, он упал на колени в кокпит. Словко стремительно растравил грот, парусина захлопала, конец гика заскакал по воде.

Смолянцев толчком отправил себя на прежнее место. Кажется, шепотом выругался.

— Держитесь крепче, — сквозь зубы сказал Словко, выбирая шкот. Ладони горели. Он посмотрел на Рыжика. Тот совсем выгнулся за борт, вода окатывала его беспрерывно, он тянул шкот с какой-то отрешенностью приговоренного. А может, он таким себя и чувствовал? Ведь знал же он, что бывает за невыполнение приказа капитана в плавании, да еще в штормовой обстановке. На какое чудо тут можно надеяться?

Словко стало жаль Рыжика до обалдения. Даже разозлился. «Ну, подожди, обормот, доберемся до берега…»

Сквозь вертящуюся серую облачность и морось вдруг пробился желтый луч. Навстречу ему, навстречу «Зюйду» встал плоский гребень, отороченный кружевом из брызг. В брызгах засияли искры. «Красиво», — машинально отметил Словко. Но в тот же миг эта красота ударила по яхте и по всем, кто в ней был, широким водяным крылом. Следом пришел новый шквальный порыв — с запахом сырого песка от дальних пляжей у северного берега, камышей, дымов Сортировки… Пришлось опять потравить грот. Смолянцев на этот раз удержался на борту. Отплевался и сказал:

— Мне кажется… эта лодка не приспособлена для такой погоды…

— Ну, почему же… — выговорил в ответ Словко (и подумал: «Лишь бы не ударило опять…») — При полном экипаже все было бы нормально…

— Однако полного экипажа нет…

— Но и полных парусов нет. Держимся ведь…

Главное, что держался Рыжик. С тем же безразличием к ветру и волне, что и лисенок Берендей, накрепко принайтовленный к стаксель-штагу.

— Долго ли еще продержимся…

— До острова Язык, — известил Смолянцева Словко. Туда за нами придет катер…

В эту секунду ветер мгновенно стих — как отрезало. Лишенный ветрового напора «Зюйд» выпрямился, потом быстро накренился на левый борт. Рыжик ловко скакнул в кокпит, присел. Смолянцев метнулся вправо — решил, видимо, что всё, оверкиль. А коварный ветер надавил с прежней силой — и снова крен направо. Рыжик тут же опять вывесился за борт. Словко тоже. И крикнул Смолянцеву:

— Сядьте обратно!

Тот, однако, сидел на корточках у швертового колодца, вцепился в его планшир. Изо всех сил. Видать, был перепуган. Ну и что? Это бывает хоть с кем, кто первый раз в такой переделке. И Словко крикнул совсем не для обиды, а чтобы скорее выровнять яхту:

— Сядьте обратно, подполковник! Будете метаться, мы по правде кильнемся!

Того будто встряхнули за шиворот. Он толчком послал себя на левый борт, выгнулся там назад, как и Словко. Даже не попытался увернуться от нового хлесткого гребня. Но повернул к Словко злое лицо и крикнул:

— Я же говорил: она не приспособлена!

— Это вы не приспособлены! — вырвалось у Словко. — Сидите спокойно, и все будет нормально! — Он сцепил зубы. Все-таки чертовски трудно в такой переделке удерживать сразу румпель и шкот. Руль почти не слушается на верхушках волн, парусина то надувается с отчаянной силой, то слабеет.

Смолянцев не ответил на мальчишкину дерзость. Но крикнул:

— Я предлагаю спустить паруса!

— И что?! — крикнул в ответ Словко.

— Не будет так раскачивать! Пусть сносит по ветру! Пока не подойдет моторка!..

— Может снести на камни!

— Но где камни, там не глубоко! Можно выбраться на сушу!

— А яхта?!

— В таких случаях думают прежде всего о людях!

— Вы думаете о себе! — не сдержался Словко. — Если хотите, прыгайте за борт! В жилете не потонете! И пусть вас сносит на те самый камни! За час доберетесь…

— Дурак! Я думаю прежде всего о тебе! И о другом мальчике!..

— Оно и видно! Вы офицер, а мечетесь, как таракан в банке! — Словко уже не думал сдерживаться. Наплевать! И от вырвавшейся злости стало легче, даже боль в ладони уменьшилась. И страх уменьшился (а ведь он был, страх-то, и немалый, просто Словко привычно держал его сбоку, в сторонке от сознания). Словко шевельнул румпелем, уходя от нового гребня и злорадно объяснил:

— Вы сами виноваты!

— В чем это?! — возмутился Смолянцев.

— Потому что есть примета: перед плаванием нельзя врать! А вы наврали, будто большая беда! Ну и вот!.. — Про примету Словко придумал только сейчас. Но тут же показалось, что это правда. И, наверно, Смолянцеву показалось так же. Он яростно сказал в ответ:

— Не было никакого вранья!

— Ха! — сказал Словко. Впрочем, похоже было, что это просто кашель от встречных брызг.

— Я все же настаиваю! Чтобы убрать паруса! — опять крикнул Смолянцев. — В конце концов, я взрослый, а ты мальчишка! Я… требую!

— Вы не можете требовать, — с удовольствием сказал Словко. — Вы пассажир. А я капитан судна. И командую здесь только я. Такой на флоте закон…

Похоже, что это заявление прежде всего принял к сведению ветер. Он, кажется, понял, что спорить с капитаном «Зюйда» больше не следует. И… нет, он не стал слабее, однако в нем исчезла прежняя неровность, скандальность. Это был теперь сильный, но ровный ветер, а в такой ровности не бывает угрозы.

Это сразу учуял Рыжик. Перестал выгибаться, радостно оглянулся на Словко. Но матрос, не выполнивший приказ, не имеет права на сочувствие, и Словко отвел взгляд (хотя тут же обругал себя скотиной). Рыжик съеженно замер. Словко разозлился на себя и на Смолянцева. И потребовал:

— Пожалуйста, сядьте ровнее. Теперь уже дует не так опасно.

Смолянцев и сам это ощутил. Выпрямил спину, расслабил руки. И хмыкнул:

— Слушаюсь, капитан…

— Напрасно смеетесь. Я действую по флотскому уставу, — сказал Словко. — Должны бы понимать…

Смолянцев хмыкнул опять:

— Видел я ваши уставы. Капитан отдает приказ, а матрос его в грош не ставит…

Словко что делать? Пришлось проглотить. Но совсем смолчать он не смог.

— В этом деле, — сказал он, чуть потравливая шкот, — мы разберемся без вас, подполковник.

Тот сел еще прямее. Почуял, может быть, что риска все меньше. И веско произнес:

— В нашей армии младшие по званию должны обращаться «товарищ подполковник».

— Я здесь не младший по званию… — Словко будто парировал фехтовальную атаку. — И в армии пока не служу.

— Ничего, послужишь еще! Нынче дело ставят так, что никто не сможет откосить! И там тебя обстругают по всем параметрам!

— Как в столярной мастерской, что ли? Я сучковатый! — азартно сообщил Словко. (А «Зюйд» прошибал встречные гребни, как снаряд).

— Ничего! Найдутся рубанки, — с удовольствием сообщил Смолянцев. — А кое-кого можно и тупым топором… — Он словно сам подставился для ответного выпада!

— Тупых топоров хватает! Потому и армия такая!

— Какая?!

— Такая! Сауны строите на школьных территориях! А солдаты в магазинах мелочь выпрашивают! — Словко сам видел это.

— А вот в этом мы разберемся без вас… господин капитан!

— Ну и… не обещайте мне топоры… господин подполковник.

— Я смотрю, ты очень не любишь подполковников…

— Почему?! — искренне удивился Словко. — У моего друга отец подполковник! Такой, что еще поискать! Он преподаватель в артиллерийском училище был, курсанты на него чуть не молились…

(«Вот бы хорошо: придти домой, а в е-мейловском ящике письмо от Жека!»)

А Язык был уже рядом!

— На стакселе! — скомандовал Словко (чтобы не говорить «Рыжик»). — Растравить шкоты! Приготовить носовой!..

Сам он привел яхту носом к ветру, поднял перо руля, распустил гика-шкот (грот заполоскал, будто крыло подбитого дракона), бросился вперед, ухватил конец шверт-талей, с натугой поднял стальной шверт, закрепил стопором. «Зюйд» понесло боком, но тут же он въехал широким днищем на плоский прибрежный песок.

Стало тише: остров, хотя и низкий, прикрывал от ветра и волны.

Рыжик соскочил с носа, упал на коленки, вспрыгнул, потянул по песку длинный швартов, намотал его на торчащий неподалеку камень. Двигался он скованно: видимо, изрядно закоченел.

Словко откинул крышку форпика. Выбросил на берег пакет со своей одеждой и скрученный в тугую муфту апсель. Соскочил с бака на песок, обернулся:

— Виктор Максимович, сойдите с яхты… Вам хорошо бы снять и выжать рубашку. Встаньте вон туда, за камень и закутайтесь вот в это… — Он протянул сверток апселя. Смолянцев послушался: взял, ушел к торчащему из песка скальному обломку. Тот был двухметровый, похожий на гигантский плавник, исписанный туристами. От ветра защищал, как великанская ладонь. Да и не было здесь большого ветра. Он шел выше, над головами, трепал верхние части неубранных парусов.

Словко посмотрел на съеженного Рыжика.

— Иди сюда.

Рыжик торопливо приковылял.

— Раздевайся.

Рыжик суетливо расстегнул и сбросил жилет, стянул оранжевую рубашку и майку, взялся за тяжелую пряжку на флотском ремне, глянул вопросительно.

— Тоже, — сказал Словко.

Рыжик уронил с ног шортики, переступил через них. Похоже, что беспрекословным послушанием он хотел заслужить хоть капельку прощения. Теперь он, щуплый и дрожащий, стоял только в узеньких лиловых плавках с вышитым утенком. Их тоже следовало бы снять, но Словко постеснялся требовать это. Он взял из пакета свою хлопковую майку и начал растирать Рыжика — плечи, спину, грудь, ноги (на которых все еще видны были густые следы давних комариных укусов). Тер, тер, даже сам согрелся. Рыжик попискивал и не оказывал ни малейшего сопротивления. Словко наконец вытер ершистую голову, сел на корточки, сдернул с Рыжика расхлябанные кроссовки, растер ему ступни (Рыжик робко хихикнул от щекотки, но тут же испуганно замолчал).

Словко взял свои шорты, в которые можно было засунуть если не двух, то уж одного с половиной Рыжика точно.

— Надевай.

Рыжик послушался и теперь. Влез в штаны, застегнул ремень, который был бесполезен (как обруч на палке), подхватил его.

— Ну-ка… — Словко стал натягивать на него свою сухую, теплую рубашку (ох как хотелось влезть в нее самому). Тут Рыжик впервые разомкнул губы:

— А ты?

— Не вякать! — велел Словко. И Рыжик радостно обмяк: неофициальный тон приказа давал надежду, что командир сердится не совсем беспощадно.

Словко затолкал ему в шорты подол рубашки.

— Не обувайся, кроссовки сырые…

Сам он, как ни странно, теперь почти не чувствовал холода. Вернее, зябкость как бы обволакивала его тонкой пленкой, а внутри было тепло. «Защитная реакция, как у земноводного», — хихикнул про себя Словко (и все-таки вздрогнул). Потом оглянулся.

Смолянцев устроился под камнем, завернувшись в лавсановый апсель. Кажется, чувствовал себя уютно (успеть на совещание, видимо, уже не надеялся; хорошо хоть, что не потонул). Выжатая рубашка его была накинута на верхушку гранитного «плавника». Они встретились глазами, и Словко сразу отвернулся. В эту секунду опять засигналил мобильник.

— Словко, как вы?

— В порядке! Мы на Языке! Ждем Федю!.. Корнеич, ты звонил на базу? Что с Олегом Петровичем?

— Пытались вызвать неотложку, она где-то застряла, Каперанг повез Олега в больницу на своей машине, плюнул на какое-то совещание… Словко…

— Да? — сказал Словко, сразу почуяв какое-то осложнение.

— У Феди в баке кончился бензин. Он побежал за ним в кладовую, а там какая-то сволочь скачала из канистры всю горючку. И запаса нет. Он сейчас мечется, ищет. Ну, наверно, скоро найдет, вы уж потерпите…

— Мы терпим. А ты как там?

— А я уже на ходу! У мостков швартанулась яхта «Робинзон», с Сортировки, они идут к «Металлисту», прихватили меня.

— Сильно жмет?

— Да «Робинзону»-то что! Это корабль для кругосветки, у него фальшкиль три тонны… А как там ваш пассажир?

— А что ему! Завернулся в апсель, греется, как бабка на завалинке…

— Я позвоню еще на базу, потороплю Федю. А вы держитесь…

— Ага, — сказал Словко.

Он знал, что не будет «держаться» на Языке. Рыжик, хотя и одетый, все равно дрожал, долго не протянет. «Да и сам я… А этот несчастный Федя когда еще разыщет бензин, с ним всегда проблемы…»

Словко убрал под жилет мобильник и встретился с желто-серыми глазами Рыжика. Тот все еще стоял рядом.

— Словко…

— Что? — спросил он с остатками командирской сухости.

— А я… мне что будет… за то, что не послушался…

— Да уж будет, — злорадно пообещал Словко.

— На совет, да?

Словко прошелся по нему глазами от ершистой макушки до босых (очень белых по сравнению с коричневыми щиколотками) ступней. Рыжик двумя руками держался за шорты, чтобы не съехали. И смотрел… Смотрел …

— Яхтенный матрос Кандауров, — сказал Словко, — встаньте как следует. Внимание!

Рыжик вздрогнул, сдвинул пятки и опустил руки. Шорты немедленно съехали ниже колен, однако Рыжик не решился подхватить их: команда «внимание» в «Эспаде» означала «смирно».

— За отказ отправиться на катер объявляю… строгое замечание, — выговорил Словко, покусывая губы. — Ясно?

— А… ага… — Рыжик заморгал. — И… всё?

— А что еще? Уши надрать, что ли?

Рыжик был явно не против такой меры. Его глаза начали светиться, как два фонарика (таких, как тот).

— Что надо отвечать? — уж-жасно суровым тоном спросил Словко.

— Что? — шепнул Рыжик?

— «Есть получить строгое замечание». Понял, балда?

— Ага… — опять сказал Рыжик. И вдруг сморщился, всхлипнул и ткнулся лбом в мокрую резину жилета на плече Словко.

— Тебе что, мало сырости вокруг? — голосом скандальной бабки сказал Словко.

— Не-а, не мало… — Рыжик оторвал лицо от жилета, и оно, в сырых полосках, улыбалось теперь во всю ширь. — А ты… все равно без меня не управился бы… То есть было бы труднее…

— Держите меня, я за себя не ручаюсь! Голову оторву! — ненатурально взревел Словко. Затем сказал ничуть не испуганному Рыжику: — Подбери штаны-то. И пошли брать риф на гроте.

Они освободили от вертлюга грота-гик, Словко стал наматывать на него грот, который умело и аккуратно приспускал Рыжик. Когда от паруса осталось чуть больше половины, Словко поставил гик на место, и они с Рыжиком снова набили грота-фал. Налетел мягкий порыв, мотнул уменьшенный парус, гиком крепко врезало Словко по ребрам. Жилет смягчил удар но не очень. Словко аж взвыл.

— Больно? — подскочил Рыжик.

«Тебе бы так!» — чуть не вырвалось у Словко. Но застряло во рту. Ведь на самом-то деле хорошо, что не Рыжику, а ему, рулевому-растяпе…

— Чепуха, — процедил он. — Распутай стаксель-шкоты, совсем замотало…

— Ага! А что, идем на базу? — радостно догадался Рыжик.

Он же был не новичок, сразу понял план Словко! И план был самый разумный. Неизвестно еще, когда Федя раздобудет бензин. Сколько еще здесь трястись на холоде. А до базы — прямой путь. Мельничный полуостров был всего-то в двух с половиной километрах («в полутора милях»), а ветер теперь будет дуть с кормы и слева — бакштаг, самый удобный курс. При нем почти не бывает крена, а с парусом, взятым на рифы — тем более. И волна не будет хлестать навстречу, лишь станет иногда догонять, накатывать с кормы…

— Подбери имущество, — велел Словко.

Рыжик бросил в кокпит кроссовки и пакет из-под Словкиной одежды. Глянул на командира, оглянулся на Смолянцева.

Громко и официально Словко сказал:

— Виктор Максимович! Мы отходим на базу, катер задерживается. Займите место в яхте.

— Ты что, спятил? — отозвался Смолянцев. Без особого даже удивления, устало так. Было видно, что ему кажется немыслимым покидать убежище под камнем и вновь окунаться в сырую свистящую круговерть.

— Мой матрос продрог до костей. Я за него отвечаю, — разъяснил Словко. — Нам надо скорее в тепло… Вы идете с нами?

— Вы что?! Ты… Не смей! Я… запрещаю! — Смолянцев стал неуклюже подниматься.

— Как хотите, — пожал плечами Словко. — Тогда ждите катер. Рыжик, взяли…

Они налегли на бушприт, «Зюйд» охотно сошел в воду всем корпусом, Словко прыгнул, добрался до кормы. Опустил перо руля, выбрал шкот.

— Рыжик, отваливай!

Рыжик, одной рукой придерживая штаны, налег на бушприт, развернул его «в сторону моря», упал животом на носовую палубу, крутнулся, оказался в кокпите, сдернул с уток оба стаксель-шкота. Нос быстро отводило от берега. Смолянцев был уже у самой воды, но дистанция между берегом и яхтой делалась все больше.

— Не смейте! — снова закричал Виктор Максимович. И кричал что-то еще, потом закашлялся. Налетевший ветер взметнул над его плечами парусину апселя, и это придало происходящему некую романтическую окраску. Впрочем, стишата, которые вдруг вспомнились стучащему зубами Словко были не романтическими, а ехидными. Он их сочинил еще в третьем классе, для дурашливой картинки в «Лиловой кляксе»:

Тьфу! Ведь обещал не заниматься больше стихоплетсвом! И не вспоминать даже…

Уже издалека Словко увидел, что Смолянцев запахнулся в апсель, как Наполеон в плащ, и снова пошел к полюбившемуся камню. А ветер надул Рыжкин стаксель, надавил на белый треугольник грота (и, наверно удивился: почему парус теперь стал такой маленький?)

Но и с маленьким гротом «Зюйд» побежал резво. Иногда его догоняла волна — теперь без гребней, пологая, почти попутная, поднимала корму, мягко уходила под днище. На таком курсе даже очень крепкий ветер был не страшен остойчивому суденышку с зарифленным парусом. И можно было не откренивать.

— Рыжик, сядь в кокпит, не торчи на ветру.

Рыжик послушно съежился у носовой переборки. Глянул: «А ты?» Но Словко оставался на борту, у кормы — иначе трудно работать румпелем и ничего не видно впереди.

Мягкий бег яхты, скорость, совсем уже не страшные шум и плеск могли бы сделать этот отрезок пути сплошной радостью. Если бы не холод (все-таки он крепко донимал), не саднящая боль от удара гиком и не мысли (они все же царапались) об оставленном на острове Смолянцеве, «Но ведь сам же виноват», — сказал себе Словко. Он был уверен, что и Корнеич рассудит так же…

Когда были в ста метрах от гавани, выскочила навстречу моторка.

— Эй, привет! — радостно заголосил Федя. — А где ваш пассажир?

— На Языке! Не захотел с нами! Сходи за ним!.. А за Корнеичем не надо, он идет сюда на «Робинзоне»!

Федя рванул сквозь волны, а Словко обогнул мыс и носом подвел «Зюйд» к привычному (родному такому!) причалу.

К счастью, на базе была душевая. И (опять же, к счастью) нынче не была отключена горячая вода. Степан Геннадьевич Поморцев опытным глазом определил в Рыжике и Словко «повышенную степень трясучести» и без лишних разговоров погнал их под тугие струи. Словко сладко изнемогал под этими струями, ощущая, как уходят из него последние судороги озноба. А в соседней кабинке верещал наполовину всерьез Рыжик, которому самолично «возвращал нормальный тепловой баланс» начальник базы.

— Ай! Дядя Степа! Кипяток же! Мама!..

— Мама только скажет спасибо… если не схватишь чахотку… Терпи…

После душа Словко натянул наконец возвращенную Рыжиком форму, а сам Рыжик был облачен в длиннющую взрослую тельняшку. В таком виде он последовал за своим командиром в пристройку, именуемую «бытовка». Там Словко старинным электрическим утюгом высушил и выгладил мокрые Рыжкины шмотки. Ему было не привыкать — свою форму он гладил с первого класса.

Наконец Рыжик обрел привычный облик барабанщика — даже берет и аксельбант на месте. Словко глянул в пятнистое зеркало на себя. Ну… малость помят, но в общем-то ничего. Хотя не красавец, конечно. Мама про его внешность говорила: «Ноги, космы и шевроны…» Словко расчесал выгоревшие космы пальцами, поскреб на ноге розовое пятно отвалившейся болячки и увидел сквозь отраженное в зеркале окно, как подошла к пирсу моторка. Из нее выбрался и кинул на руки Феде свернутый парус Виктор Максимович Смолянцев. Что-то спросил у моториста и быстро зашагал к штабному домику. У Словко опять неприятно зацарапалось внутри. «Но он ведь сам виноват…» Будто отзываясь на царапанье, завибрировал на груди под рубашкой мобильник.

— Словко, ты где?! Я звоню, звоню!..

— Степан Геннадьич нас в душе отпаривал!

— Значит, вы уже на базе?! Все в порядке?

Словко не стал вдаваться в подробности.

— В полном…

— Дождись там меня, ладно?

— Мы дождемся… А ты где?

— На полпути. Была мелкая неприятность, наветренный бакштаг полетел, торчали в дрейфе, чинились. Теперь уже в норме…

— Сильно свистит?

— Изрядно. Зато скорее дойдем…

«Если что-нибудь еще не полетит», — мысленно добавил Словко. Свистело и правда изрядно. На серой воде белели частые барашки. Над Мельничным полуостровом наперегонки мчались клочковатые пасмурные тучки. Верхушка мачты на мысу гнулась. Хорошо хотя бы, что не было дождя и морось тоже исчезла.

Однако в любую погоду надо заниматься делом. Крепкие ребята-многоборцы, что возились в эллинге со шлюпкой, по просьбе Словко выдернули из воды, поставили на тележку, а потом на кильблоки «Зюйд».

— Цените морскую солидарность, юнги!

— Он не юнга, а капитан, — ревниво сказал про Словко Рыжик.

— Виноваты, учтем, — пообещал старшина многоборцев.

Словко взял в дежурке ключ от ангара. Потом они с Рыжиком убрали с «Зюйда» паруса, понесли их в ангар вместе с гребками и отвязанным от штага лисенком Берендеем. Рыжик что-то украдкой шептал промокшему Берендею. Паруса растянули для просушки вдоль стеллажей с запасным рангоутом. Берендея на шкентеле подцепили к рында-булиню запасного сигнального колокола — пусть и зверь сохнет. Сходили еще раз к «Зюйду», принесли спасательные жилеты и аптечку. Словко открыл шкаф-рундук, чтобы убрать в него коробку с лекарствами (сразу вспомнил: «А что теперь с Олегом Петровичем?»). В рундуке хранилось всякое отрядное имущество: запасные блоки, папки с бланками гоночных протоколов, кое-какая посуда, фонарики, сигнальные флажки… На внутренней стороне дверцы всегда висел оранжевый мачтовый флаг. Сейчас его не было…

Словко помигал. Выскочил из ангара. Поморцев неподалеку что-то втолковывал инструктору Володе.

— Степан Геннадьич! Сегодня кто-нибудь, кроме нас брал ключ от ангара?! Флага нет на месте!

— Аида Матвеевна утром приезжала, она и забрала! Сказала, что для лагеря… А вы, кстати, почему не в лагере? — наконец уловил странность ситуации начальник базы. Он был не в курсе эспадовских проблем.

— Обстоятельства… — неохотно отозвался Словко. «Вот зараза! И флаг стащила! Видать, нарочно приезжала! Как мы теперь без флага-то…»

Рыжику Словко ничего не сказал: зачем его лишний раз огорчать… Тот уже пристроился на мягких запасных жилетах — с книжкой «Принц и нищий», которую вытащил из своей ячейки. Накинул на себя старую парусину. («Ну, читатель! Пуще меня…»)

— Словко, не закрывай дверь, ладно? А то темно будет…

— Можно же лампу зажечь… — Словко щелкнул выключателем, вспыхнула под балкой стоваттная лампочка. И… сразу — память о недавнем дне. Когда эта лампа не зажглась. Потому что отключили энергию. И когда в больнице остановился аппарат «искусственное сердце»… И Тёма Ромейкин…

Словко сжал зубы.

Появился в ангаре моторист Федя, протянул свернутый апсель и жилет Смолянцева:

— Привет от вашего пассажира…

— Ох, а я и забыл! — Словко хлопнул себя по лбу.

— Немудрено при таких приключениях, — посочувствовал Федя. — Словко, тебя Каперанг зовет. Прямо сейчас, к себе в каюту. Двигай…

«Уже приехал? Как быстро!.. А зачем зовет? Ох, ясно зачем…»

Каютой (вернее, «командирской каютой») назывался кабинет начальника моршколы РОСТО в штабном домике. Там обычно проводились совещания начальства.

Словко шагнул к стеллажу с «персональными» ячейками, взял там свой берет, надел на расчесанные пальцами, давно не стриженные пряди. В ячейке же отыскал галстук и аксельбант (в плавание их не надевали). Обнаруженным в кармане платком потер пряжку с якорем. Рыжик следил за ним тревожными глазами.

— Словко, можно мне с тобой?

Очень мягко Словко сказал:

— Но тебя же не звали, так не полагается. Подожди меня здесь…

— Будут ругать?

— Ну… не съедят же, — успокоил Рыжика (и себя) Словко.

Через полминуты он постучал в синюю фанерную дверь. Услышал «войдите», шагнул через порог.

За обширным столом командирской каюты, на фоне большого штурвала, карты Орловского водоема и спасательных кругов сидели пятеро. Каперанг Соломин (в синей куртке с погонами), грузный широколицый полковник с залысинами, гладко выбритый мужчина в штатском (но похоже, что и он офицер), худой смуглый майор в камуфляжной форме. И, конечно, подполковник Смолянцев — в брезентовой (явно чужой) куртке поверх мятой, но уже сухой рубашки.

Словко бывал в этой каюте тыщу раз, без всякого душевного трепета. Но сейчас ощутил себя, будто в кабинете завуча.

— Здравствуйте, — отчетливо (и, кажется, слишком тонко) сказал он. — Дмитрий Олегович, вы меня вызывали?

— Приглашал… Подойди ближе.

Словко сделал три широких шага. Встал по-строевому. Конечно, не навытяжку, но пятки вместе, руки опущены, голова прямо…

Все смотрели на него без симпатии. Грузный полковник — набыченно, штатский — скучновато, майор — с холодноватым интересом, Смолянцев — с откровенной неприязнью. И даже Каперанг — непонятно как-то. Вернее, подчеркнуто нейтрально.

— Словуцкий, весьма неприятное дело, — сказал ему Каперанг.

— Я понимаю, — сразу отозвался Словко. — Но можно сначала один вопрос?

— Ну… если коротко.

— Что с Олегом Петровичем?

Офицеры переглянулись. Похоже, что удивленно.

Каперанг кивнул:

— Думаю, что не очень плохо. Приступ сняли Предложили лечь на обследование, но он отказался, обещал, что позже. Запросился домой, говорит, много дел. Я не дождался, чем кончится, но думаю, что отпустят…

— Спасибо, — сказал Словко. И глянул прямо: «А теперь — давайте».

Каперанг Соломин произнес очень официально:

— Вячеслав Словуцкий, подполковник Виктор Максимович Смолянцев обратился ко мне с несколькими серьезными обвинениями, которые адресованы вам…

«Ого! „Вам“! Сроду такого не было…»

— Я слушаю, Дмитрий Олегович… — На Смолянцева Словко не смотрел.

— Обвинение первое. В грубости и неуважении к старшим. Вы дерзко и непочтительно разговаривали с Виктором Максимовичем во время рейса, отказывались слушать его советы и выполнять просьбы… Второе обвинение — в неумелом управлении судном и неоправданном риске, которому вы подвергали тех, кто был на яхте. И главное — в том, что вы обманом оставили его, Виктора Максимовича, на голом острове, на ветру и холоде, без укрытия, подвергая опасности его здоровье и срывая мероприятие, на которое он спешил.

«Ну, ни фига себе!» — чуть не выпалил Словко. Хлопнул губами и… успокоился. Он по-прежнему чувствовал себя в кабинете завуча, но уже как бы в тот момент, когда все ясно и когда знаешь, как ответить. Формулировать ответы он умел (курсы отрядного пресс-центра!). Сколько раз приходилось бывать в таких переделках, защищая себя и других! И всегда было ощущение, что, если прав, ничего тебе не грозит. Потому что есть «Эспада». И в крайнем случае — сигнал «Мэйдей!» Например, как в прошлом году, когда Сережку Гольденбаума обвинили, будто он (это Сережка-то!) нюхал клей с другими третьеклассниками на школьном чердаке…

— Дмитрий Олегович, можно мне по порядку?

— Даже нужно, — кивнул Каперанг.

— Подполковник Смолянцев появился на берегу, когда мы стояли в устье Орловки. Сказал, что у него большая беда, и просил срочно доставить в город. Если беда, мы обязаны помогать. Мы пошли, хотя Даниил Корнеевич не вернулся из Полухина. Срочно же надо!.. Олег Петрович был на гроте, но у него случился приступ, грот пришлось взять мне. Господин подполковник не мог мне помочь, потому что не знает парусного дела, он только откренивал. Потом засвежело. Подошел катер, Олег Петрович перебрался в него. Господин подполковник хотел туда тоже, но ему сказали, что нельзя: с яхтой без откренки мы бы с Рыжиком не управились… По пути на Язык начались шквалы, господин подполковник… он стал нервничать. Стал требовать, чтобы мы убрали паруса и дрейфовали к подветренному берегу. Но там камни, яхту разбило бы. Мне пришлось сказать, что командую парусником я и только я имею право принимать решения. И еще я сказал… что нельзя во время такого ветра метаться по судну, как таракан в банке, это опасно. За эти слова я прошу прощения… — Словко впервые посмотрел на Смолянцева и чуть наклонил голову.

— Дальше, — сказал каперанг Соломин.

— Дальше мы подошли к острову Язык. Я дал господину подполковнику апсель, чтобы он завернулся в него от холода. Мы уменьшили парусность. Курс на базу был теперь безопасен. Моторка задерживалась, а мой матрос промок до нитки и продрог, он мог простудиться очень сильно. Я решил идти. Позвал господина подполковника. Тот стал кричать, что я спятил. У меня не было времени долго упрашивать… Как уговоришь человека, если он боится?

— Это бессовестная ложь! — взвинтился Смолянцев. — Я боялся не за себя, а за этих двух сопляков, которые по своей бестолковости готовы были утопить себя, а меня оставили там нарочно! Чтобы я опоздал сюда… по важному делу, о котором по наивной доверчивости проговорился!

— Да я тогда и не помнил про это ваше дело! — со звоном сказал Словко. — Я думал о Рыжике!.. А вы… Если честно, я был рад, что вы не пошли с нами. А то опять бы начали скакать в яхте с перепугу!.. Извините, конечно…

— Во как… — неожиданно выговорил полковник.

— Да! Между прочим, командир судна имеет право высадить пассажира, если тот ведет себя опасно.

Каперанг Соломин раздумчиво проговорил:

— Словуцкий. Я начинаю верить, что вы действительно допускали резкие высказывания в полемике с Виктором Максимовичем.

— Мы поспорили о приказах и об армии. Господин подполковник сказал, что меня там обстругают тупым топором. Я ответил: понятно, почему такая армия. Он обиделся. Но про тупые топоры — это не я…

Слушали Словко внимательно, без выражения на лицах. Только при «господине подполковнике» штатский слегка морщился. Но сейчас он сказал, глядя мимо Словко:

— Не думаю, что у этого юноши есть право судить об армии. Он ее не нюхал еще.

Словко слегка «отпустил вожжи»:

— А у господина подполковника нет права судить обо мне. Как о рулевом. Я делал все, что надо и привел яхту на базу без аварий. Несмотря на шквалы и половинный экипаж. Я действовал по парусным правилам и уставу флотилии…

— Видел я ваш устав! — со всевозможной язвительностью сообщил Смолянцев. — Отдаешь сопляку-матросу приказ, а он посылает тебя куда подальше…

У Словко прошлись по щекам холодные иголочки.

— Во-первых, — выговорил он, — Рыжик не сопляк, а мой товарищ. Во-вторых, я в той обстановке обязан был отдать приказ, чтобы матрос ушел в моторку. А он… он же видел, что я рискую, что могу не справиться. И решил, что исполнять не должен. Ради меня… и ради вас, Виктор Максимович… он так решил.

Полковник сказал с увесистым покашливанием:

— Детский сад. Подчиненный не должен решать. Его дело исполнять приказ беспрекословно.

— Как капитан Пульман? — ровным голосом спросил Словко.

У всех, кроме Каперанга, одинаково дрогнули брови и губы. Конечно, все помнили о Пульмане. Штатский слегка выкатил глаза.

— Не тебе об этом судить… мальчик.

— Но мне судить, что делать на судне. Когда я командир…

Каперанг Соломин приподнял над столом ладонь.

— Товарищи офицеры, мы отвлеклись. Я понимаю, вы судите с армейских позиций, но флотилия «Эспада» не армия. И не военный флот… И даже не военно-патриотический клуб…

— А какой же? — впервые подал голос майор.

— Это вообще не клуб. Это морской отряд, — сказал Словко. Каперанг быстро глянул: «Помолчи». Но поддержал капитана Словуцкого:

— Да. В этой организации свои правила и традиции…

— Оно и видно, — опять вмешался Смолянцев. Крепко, видать, жгла его досада. — Традиции. Рассусоливаете с этим ряженым матросиком в коротких штанишках, вместо того, чтобы… — и не договорил, закашлял.

Каперанг Соломин сел за столом прямо. Чуть улыбнулся.

— Еще в детстве я слышал от своего педагога Московкина, что мера человеческой доблести определяется не длиной штанов. В этом плане даже девятилетний матрос Рыжик не уступит многим мужчинам в брюках с кантами… А что касается конкретно Вячеслава Словуцкого, то он не матросик, а капитан. Капитан флотилии «Эспада». Той, в которой тридцать лет назад был капитаном и я…

— Тогда все понятно, — усмехнулся Смолянцев.

— Товарищи офицеры, я рад, что всё всем понятно. Подведу итог. За резкие выражения в адрес подполковника Смолянцева Словуцкий извинился. Что касается плавания, то он, по моему убеждению, действовал адекватно обстоятельствам и в соответствии с хорошей морской практикой. Так что здесь я не вижу оснований для претензий к нему… Если больше нет вопросов, я полагаю, капитан Словуцкий может быть свободен… — И каперанг кивнул Словко.

Тот вскинул два пальца к берету. Это был неофициальный, но вполне приемлемый в «Эспаде» способ сказать «здравствуйте» и «до свиданья». Затем Словко повернулся через левое плечо и сделал несколько шагов к порогу. Аккуратно прикрыл за собой дверь.

Оказалось, что Рыжик (как и следовало ожидать) не сидит в ангаре с книжкой, а топчется недалеко у двери. Он вскинул вопросительные глаза.

— Все в порядке. Никаких проблем, — небрежно сказал Словко. — Идем…

Они были на полпути к ангару, когда сзади незнакомо окликнули:

— Вячеслав!..

Их догонял смуглый майор. Он подошел, оглянулся на штабной домик и зачем-то объяснил:

— Там пока перерыв… А у меня к вам вопрос, Вячеслав. Можно?

— Д-да… пожалуйста.

— У меня сын, Валерка. Десяти лет. Я хотел спросить: всех ли берут в вашу флотилию? И что надо для зачисления?

— Да ничего не надо! — с облегчением сказал Словко. — В начале сентября приводите в отряд, улица Профсоюзная, дом шесть. По вторникам и пятницам, с четырех до шести. Или с десяти утра, если в школе вторая смена…

Майор две секунды постоял рядом, улыбнулся как-то не по-военному, потом козырнул (он был в пилотке) и зашагал к штабному домику. А у Словко опять засигналил мобильник.

«Опять Корнеич! Неужели снова что-то с „Робинзоном“?» Дуло по-прежнему крепко.

Звонила мама:

— Вы где, мореходы? Вас еще не посадило на скалы?

— Ма-а, мы давно на базе! И больше на воду не пойдем!

— Слава Богу! А то я сама не своя, вон как тополя гнет!

— Мама, у нас все хорошо!

Он кончил разговор, сунул телефон под рубашку, зацепил пальцами свой медный крестик. И… будто очнулся. Взял крестик в кулак. «Ведь правда все хорошо… Спасибо…»

«У меня все хорошо, потому что я счастливый… Потому что все кончилось благополучно. Потому что рядом живой-здоровый Рыжик… Потому что яхты „Эспады“ прочные и надежные… Потому что у меня есть мама, которая все понимает. И самый лучший папа, у которого лишь один недостаток — компьютерные игры… (И еще есть Ксюшка Нессонова с ее привычкой взглядывать быстро и лукаво, но об этом — ни одному человеку!) И вообще все так здорово на свете!.. И было бы совсем замечательно, если бы дома оказалось письмо от Жека…»

Они с Рыжиком стояли на ветру. Словко наконец спохватился:

— Идем, а то опять просвистит. — Он взял Рыжика за плечо, а тот вдруг сказал:

— Вон яхта идет, большая! Корнеич…

Высокий парус «Робинзона» вылетел из-за ближнего острова, как гонимое сквозняком перо.

И в ту же минуту в открытые ворота въехала синяя «копейка» Кинтеля. Подкатила вплотную, обдав теплом и бензиновым духом. Кинтель распахнул дверцу.

— Корнеич еще не вернулся?

— Вон идет, — кивнул на озеро Словко.

Кинтель возбужденно объяснил:

— Они с Московкиным, несмотря на все приключения, успели по телефону провернуть одно дело. А нас погнали в детский дом исполнять…

С другой стороны машины выбрался Салазкин. И осторожно вытянул за собой мальчонку меньше Рыжика. Похожего на робкого птенца-кулика. На остреньком лице мальчика была готовность к чему угодно. Будто мог он и заплакать, и улыбнуться — в зависимости от того, что услышит. Салазкин взял его за плечи, поставил перед собой, лицом к Словко и Рыжику.

— Вот, ребята, очень хороший человек. Это Орешек…

А письма от Жека в тот вечер снова не было. Словкины радости приугасли.

— Мама, я позвоню в Калининград?

— Ну, позвони, позвони… Уехал твой Жек с родителями куда-нибудь на дачу, а там связи нет, вот и вся причина, что не объявляется. А ты изводишься.

— Ага, «уехал»! И не сообщил…

— Да, может быть, письмо не прошло по сети. Бывает такое…

Словко и сам знал, что бывает. Но на душе скребло.

Телефон в Калининграде опять не ответил. Длинные гудки — вот и все (так бы и шарахнул трубку об пол, хотя она ни при чем)…

Отца еще не было дома, компьютер свободен, и Словко сел писать Жеку очередное письмо.

«Я уже кучу писем тебе написал, а ты молчишь… А у нас сегодня был такой ветер. Иногда настоящий шторм. И столько всего…»

Словко начал излагать сегодняшние события.

Раньше он писал довольно коротко, а сейчас будто открылись шлюзы. Рассказал про плавание, про Олега Петровича, про подполковника Смолянцева — по порядку, все, как было… И каким отчаянным молодцом оказался Рыжик… «Я тебе уже как-то писал про него, это мой новый матрос…»

Раньше он упоминал о Рыжике «как-то так», между делом, а сейчас — пошло-поехало: и про колесо, и про маленькое колесико-талисман (потерянное и нашедшееся), и про то, как Рыжик нарушил устав и не ушел с «Зюйда»… И даже про молитву Рыжика, которую он выговаривал на барабане в тот день, когда прощались с Тёмой Ромейкиным… И, вернувшись опять к тому горькому дню, Словко признался Жеку, что больше не будет заниматься дурацким делом — рифмованием строчек. И что теперь есть у него одна заветная мысль (хотя порой страшно делается) — заняться изучением («математическими анализами!») всяких тайн и энергий, которое рождает загадочное хронополе…

И дальше его несло и несло. Вплоть до того, что попытался пересказать (коротко, конечно) повесть про Дракуэль, которую вместо заданного сценария сочинил Игорь. И как хорошо слушать эту историю в таинственных ночных сумерках или под шум грозы, или в заросшем закутке у колеса с горящими фонариками…

Только про нелады и раскол в отряде Словко писать не стал. Не хотелось огорчать Жека (да и себя тоже). Зато… зато Словко признался, что, несмотря на разные невзгоды («и даже на то, что ты ни фига не пишешь») жить бывает иногда очень славно. «Будто такой светлый зайчик пробегает…» И дошла его откровенность до того, что он объяснил: часто зайчик этот мелькает, когда по-особенному, быстро и чуть хитровато (не как на других) взглянет на него Ксюшка Нессонова…

Отец давно вернулся с работы, несколько раз поглядывал в дверь и деликатно кашлял.

— Ну, подожди немного… — двигал плечами Словко. И стучал, стучал клавишами…

Наконец кончил. Глянул, охнул — сколько получилось! Перечитал и охнул снова. Ясно стало, что не пошлет он Жеку это письмо. Конечно, не было у них друг от друга тайн, однако и таких вот длинных излияний, с полной распашкой самого себя, не было тоже. И Словко понял: писал он не столько Жеку, сколько себе. А теперь… «Конечно же, теперь вот это…» — Словко нацелился пальцем в кнопку «очистить». И… вдруг зажмурился и даванул кнопку «отправить».

И сразу стало легко и просто. Потому что письмо не ухватишь за хвост. И Жек, если прочитает его… ох, да только бы получил! И ответил бы!

А потом вдруг пришло простое понимание: мама, конечно, права! Ведь, если штормом оборвало телефонные провода, то интернет недоступен тоже! У Жека там не кабель, а модем! Поэтому и не смог ни написать, ни звонить перед тем как (опять же права мама!) уехать вместе с отцом и матерью куда-нибудь на побережье…

От такого объяснения стало спокойнее на душе.

И даже на следующий день, когда письмо снова не пришло и телефон не ответил, Словко уже не очень расстроился. Тем более, что хватило забот перед отправкой в «мини-лагерь».

Решили поставить лагерь не в устье Орловки (там ожидался какой-то сельский праздник), а правее этого места, на Сосновом мысу. Конечно, место не самое удобное. Туда часто наведываются всякие компании отдыхающих, выбрано в округе все топливо для костров, мало травы и много сухой скользкой хвои, почти нет подлеска, а сосны — с голыми прямыми стволами. Но… если до выходных успеешь «застолбить» место, другие компании уже не сунутся. И хватает здесь простора, чтобы погонять мячик. А дно у берега твердое и песчаное. Вокруг множество гранитных валунов, которые делают пейзаж похожим на Карелию, и на которых можно замечательно бездельничать, растянувшись на солнышке.

Пошли на мыс на двух кечах и «Оливере Твисте». Форпики и ахтерпики «Зюйда» и «Норда» были загружены походным имуществом. Особенно много места заняли полтора десятка спальников. Ну, ничего, все влезло. Правда, к Словко, на «Оливер», пришлось погрузить тюк с парусиной для навесов…

Словко вместо уехавшего Матвея пустил в экипаж Владика Казанцева — тот, как и предсказывал Сережка Гольденбаум, в Скальную Гряду ехать отказался. А еще в экипаже «Оливера», были, конечно, Сережка и Рыжик.

На кечах разместились по шесть человек. На «Зюйде» Кирилл Инаков, Нессоновы, Полинка, Мультик и Корнеич («Я буду очень послушным пассажиром»). На «Норде» — Равиль Сегаев, Леша Янов, Мишка Булгаков, Кинтель… А еще Роман Вострецов (на правах ветерана) и Васятка Ростовцев, Орешек, на правах… неизвестно кого — то ли гостя, то ли кандидата. Впрочем, Орешка не волновал вопрос о своем положении. Он был просто рад. Тихой такой, но полной радостью. Он был неотрывно при Ромке — не назойливо, но прочно.

Ромка не церемонился с Орешком. «Ну-ка заправь рубашку, у нас разгильдяями башмаки чистят!.. Не наматывай шкот, лапы оборву!.. Где ты ухитрился вляпаться в глину?» Васятка торопливо приводил в порядок джинсовый летний костюмчик с пряжками на лямках (в нем семь лет назад гулял Ромочка Вострецов). Освобождал от петли на ладони стаксель-шкот, который дали подержать на пять минут. Старательно оттирал от колючих коленок глинистые пятна («вляпался», когда таскал имущества из ангара в яхты). И молчаливо млел от счастья. От того, что есть большой, всесильный и справедливый Рома, который никогда не станет чистить им башмаки, не станет отрывать ему лапы, а всегда будет заступаться, учить множеству интересных дел, а по вечерам грозно рычать «ну-ка брысь под одеяло, личинка сушеная!» и потом долго не уходить от его постели, рассказывать про флотилию «Эспада», адмирала Нахимова, громадные летучие дирижабли и про то, как они с Катюхой («ну, знакомая одна») лазали по развалинам старинного дома и нашли там в мусоре фарфоровую бабу-ягу, которая раньше, конечно же, была настоящей и жила в том самом доме, а у дома в ту пору были куриные конечности. («Да не бойся, она же теперь не настоящая…» — «Я и не боюсь. А можно ее просмотреть?» — «Можно. Потом. Она у Катюхи на подоконнике…» — «А у меня… у нас с Тёмой… стихи были про бабу-ягу… „Ночью бабушка Яга облетала берега. На одном избушка, на другом Ванюшка. Заблудился он в лесу. Ладно, я тебя спасу. Да не бойся, я не съем, я беззубая совсем…“» — «Хорошие… А почему ты говоришь были? Они и сейчас есть…» — «Тёмы-то нет». — «Но его же не совсем нет, раз есть стихи. И ты…» — «Рома, а он… совсем ничего не чувствует или… может, смотрит с неба и слушает?.. Он так про маму говорил. Про мою…» — «Ну и правильно говорил…» — «Рома, а та баба-яга, она с метлой?» — «В ступе. Метла тоже была, но откололась, только черенок в руках…» — «Рома, а кто выше летает, баба-яга или дирижабль?» — «Ох ты голова! Конечно дирижабль! У бабы-яги ведь нет кислородной маски для высоты…»

Кроме стихотворного таланта у Васятки обнаружился еще один: он ловко и стремительно чистил картошку. Сам вызвался быть в кухонном наряде, когда готовили обед и оборудовали лагерь. Желтые картофелины, будто голые пузатые лилипутики, выпрыгивали из его пальцев и булькались в ведро с удивительной частотой…

Остальной народ тоже был занят делами. Натягивали между сосен тенты из старых шлюпочных парусов, на костровой площадке втыкали рогатины, выгружали с яхт спальники и посуду… Несколько человек пошли сбивать со стволов нижние сухие сучья — для костра. Но сучьев было мало, их давно уже пообломали туристы. Надо было искать места с топливом подальше.

Словко миновал высокие прямые сосны, продрался сквозь шиповник, пересек поляну с ромашками и львиным зевом и среди корявого мелколесья наткнулся на целый клад: груду хвороста! (Сразу вспомнился завал валежника на тридцать втором километре.) Словко набрал громадную охапку трескучих веток и двинулся назад, чтобы командировать сюда свой экипаж. И услышал:

— Словко, постой…

Это появилась на поляне Ксеня (похожая на мальчишку, в шортах и завязанной по-пиратски оранжевой косынке на короткой стрижке). Она подошла.

— Закрой глаза, открой рот…

Словко послушался. Всяких шуточек, вроде засунутого в пасть одуванчика, можно было не опасаться: Ксюшка же… Она толкнула ему в рот горсть удивительно пахучей земляники.

— А… мня… — зажевал, зачмокал Словко. — Спасибо… А других тоже угостила?

— Другие сами наберут, а у тебя руки заняты… Где столько дров набрал?

Словко дернул назад головой. Ксеня сильно обрадовалась:

— Пойду, тоже ухвачу!

Словко, развернувшись всем корпусом, смотрел ей вслед. Она быстро обернулась, зачем-то погрозила пальцем и зашагала дольше, раздвигая исцарапанными ногами высокие ромашки. У Словко затеплели щеки. Он уткнулся ими в хворост и заспешил к лагерю…

После долгого («до полного посинения»!) купания, согревания на горячих от солнца валунах, обеда и мытья посуды устроили официальное открытие лагеря, подняли флаг. Привычный оранжевый флаг с корабликом и косо летящей чайкой «умыкнула» коварная Аида. Поэтому прицепили к фалу, перекинутому через сук на тонкой сосне, «флаг отхода» — синий с белым прямоугольником. Тот, который служил обычно сигналом для начала гонок. Тоже уважаемый и заслуженный флаг, годится. Ваня Лавочкин («Мультик», художник!) красным пастельным карандашом вывел на белой материи букву Е — «Espada». Надели форменные рубашки, береты и галстуки, встали шеренгой. Полинка пошла к мачте: по традиции поднимать и опускать флаг поручалось младшему члену флотилии (только не кандидату, конечно).

И все было как всегда: «Флотилия, внимание! На флаг…» Только дружного марша восьми барабанщиков не было (что поделаешь!). Но один барабан все же был. Его прихватил из дома Корнеич — так сказать, личное имущество семейства Вострецовых. Полтора десятка лет назад барабан этот — высокий, с голубым якорем на черном боку, был подарен новорожденному Ромке Вострецову. А пока Ромка был малышом и до «отрядно-призывного» возраста не дотянул, на этом барабане очень любил играть Костик Малютин. Сядет рядом на полу и выстукивает что-то одному ему понятное… Это было в те времена, когда отряд назывался «Тремолино», собирался на квартире у Корнеича и сохранил в себе всего лишь столько ребят, сколько сейчас собралось на мысу…

Теперь барабан взял Игорь. И, пусть не такой громкий, как обычно, а все-таки «флаговый марш» зазвучал. И привычно вскинулись над беретами ладони. И Ромка взял левой рукой запястье растерявшегося Орешка и поднял его руку над растрепанной Васяткиной головой: привыкай, личинка…

Потом продолжали возиться с устройством лагеря, а через два часа начался турнир «имени самого знаменитого среди великих стрелков всех времен и народов благородного разбойника Робин Гуда». Кинтель ухитрился смастерить из длинных черемуховых веток два вполне пригодных для состязаний лука. Со стрелами было просто: с недалеко болотца принесли охапку сухого тростника, на концы стеблей намотали муфточки из тонкой алюминиевой проволоки. Оперения делать не стали, сойдет и так (да и где их возьмешь, перья-то; не чаек же ловить!) Легонькие стрелы летали далеко, хотя порой и рыскали в воздухе.

Мультик намалевал на картонках мишени — страшные пиратские рожи с красными носами. Попадание в нос — десять очков, попадание просто в рожу — пять, а если в рожу не попал, но картон все же зацепил — два очка.

Первой (и кто мог ожидать!) оказалась Полинка Верховская. На втором месте — Лешка Янов, на третьем Равиль. Орешек и здесь проявил способности: неожиданно занял четвертое место. Все за него радовались! В «Эспаде» по давним правилам на всех соревнованиях присуждали не три, а четыре призовых места, и Орешек получил диплом — яркий, отпечатанный на цветном принтере, с гербом «Эспады». И приз — маленький значок с эмблемой зодиака «Стрелец». Значок прицепил к лямке под пряжкой, а диплом долго носил перед собой, как зеркало, и боялся на него дышать.

Рыжику не повезло: оказался на восьмом месте. И, похоже, что заметно огорчился. Словко утешил:

— Не унывай. Я на девятом, и то не горюю…

— Я тоже, — соврал Рыжик.

В общем-то никто не принимал эти состязания всерьез. Потому что многое здесь зависело не от меткости, а от случайностей. Стрелы без перьев часто летели непредсказуемо и вместо мишеней клевали сосны. Зато все веселились от души.

Кинтеля, который, конечно, в турнире не участвовал, наградили за «гениальную организацию соревнований» и подарили им же сделанный лук.

— Повешу на стену. Рядом с трубой, — пообещал Кинтель.

Про трубу Кинтеля знали все. В начале девяностых он был горнистом «Эспады» — чуть ли не единственным в истории отряда. Он умел играть лишь один сигнал — похожий на вступление к «Итальянскому каприччио» Чайковского, но играл его хорошо и был весьма уважаем за это. Но потом Кинтель вырос, а на горн упал со стремянки семилетний Ромка. Он сплющился (горн а не Ромка, ему-то хоть бы хны). Играть на таком инструменте было уже невозможно. Кинтель кое-как выправил трубу и «на вечное хранение» повесил ее в своей комнате, в квартире деда Толича и тети Вари. Рядом со снимком, где он, тринадцатилетний, вместе с другом Салазкиным — оба в парадной форме, Кинтель с трубой, а Салазкин с бронзовым мальчиком на ладони…

Кстати, сегодня Словко не раз донимал Кинтеля вопросом: где Салазкин, почему не приехал. Кинтель отвечал неопределенно, почти загадочно: «Все в свое время…» Причем «время» звучало значительно, почти что с большой буквы.

Наконец загадка разрешилась. Среди сосен появились Салазкин и Сергей Владимирович Каховский. Как потом выяснилось, их подбросил в эти места на своей машине знакомый Сергея Владимировича — в километре от мыса проходила проселочная дорога. Они были с рюкзаком и длинным клеенчатым чехлом. «Новичков» встретили приветственным воплем. Оба, как положено, салютнули флагу, но Каховский тут же сказал:

— Флаг прекрасный, но… как-то не в своей роли. У меня есть кое-что более со-от-вет-ству-ю-щее… Смотрите, народ… — Он извлек из рюкзака метровый кусок блестящего оранжевого штапеля.

Народ издал сдержанно-восторженное «у-у…»

Каховский с удовольствием объяснил:

— Вы скажете «у» пять раз подряд, когда узнаете, что это за вещь. Историческая. Тридцать два года назад молодой Олег Московкин выпросил эту материю у своей старшей сестры. Хотел сделать флаг для летних походов… Сестра ткань отдала, хотя и удивлялась: почему флаг будет не красный, а рыжий? Вам, мол попадет от комсомольского начальства. А Олег объяснял: рыжий — как рассвет, как костер… И как некоторые упрямые барабанщики…

Мастер и Маргарита горделиво погладил свои кудри.

— …Ну, как известно, Олегу Петровичу пришлось уехать еще весной, а материя все годы так и лежала среди его старых бумаг и вещей, в кладовке у сестры. А недавно он обнаружил его и отдал мне. Для вас… Будто чуял, что прежний флаг похитят… Пригодится?

Штапель тут же растянули на носовой палубе «Норда». У Мультика нашлась баночка белой нитрокраски. Он умело вывел в углу будущего флага силуэт кораблика с упругими парусами — с двух сторон (краска сохла моментально). Потом оглянулся через плечо:

— А что рисовать посредине?

Мачтового флага хватало обычно на два года. Потом шили новый, а прежний — выцветший и потрепанный ветрами — оставляли в знаменной комнате или отдавали на память кому-нибудь из ветеранов. И по традиции на каждом флаге был, кроме кораблика в углу, еще какой-нибудь рисунок (всякий раз — новый): то скрещенные шпаги, то мальчишка верхом на дельфине, то краб с растопыренными клешнями, то летящая чайка… А что сейчас?

Полинка Верховская почесала за ухом (как котенок лапкой) и вдруг азартным шепотом предложила:

— А давайте колесо, как у Рыжика!

— Ура… — тем же шепотом сказали сразу несколько барабанщиков. После чего стало ясно, что других предложений не последует. Только Словко добавил (его будто толкнул кто-то):

— А сверху парус. Кливер…

Никто из ребят, кроме Словко, не знал о загадочном значке Александра Медведева. Но никто все равно не заспорил. Возможно, здесь над всеми быстрой тенью от облачка пролетела какая-то догадка. Или каждый вспомнил серебристые паруса Тёминого кораблика?..

— Давайте… — выдохнула Ксеня.

Ваня Лавочкин уверенно вывел на штапеле обод и восемь скрещенных спиц (не так, как у большого колеса, а как на Рыжкином талисмане). А над ободом — узкий, похожий на изогнутое лезвие, кливер. Оглянулся снова:

— Так?

Слаженный хор ответил, что «так». Рисунок тут же высох, и Мультик повторил его на другой стороне, по проступившему сквозь ткань силуэту.

Ксеня сбегала к «складу» с общим имуществом, принесла парусною иглу, нитки и моток белого шнура.

— Края подрубим потом, на машинке. А сейчас пока сделаем кренгельсы.

Отрезок фалового троса она крупными стежками приметала к переднему краю флага. На его концах сшила крепкие петли-кренгельсы.

— Будем поднимать?

— Флотилия, на линейку! — тут же скомандовал Инаков, он был нынче вахтенным командиром.

Сначала с почетом спустили «флаг отхода» (он сделал свое дело, спасибо ему). Прикрепили к фалу новый, оранжевый.

— Полинка, к флагу!.. Флотилия, внимание! На флаг! Флаг пошел!..

И снова — марш гордого одинокого барабана. И… будто бы даже крошки защекотали горло. По крайней мере, у Словко (да, наверно, не у него одного). Потому что это был не обычный подъем флага. Это было возрождение. Доказательство того, что мы — отряд. Пускай маленький, но настоящий. Несгибаемый и упрямый. Настоящая «Эспада»…

И само собой застучало в голове у Словко:

«Ведь обещал же не рифмовать», — одернул он себя. Но не очень сурово, потому что сейчас угловатые строчки оказались, как говорится, «в жилу».

И все теперь было как надо. Правильно. Твердо. И ничего не потеряно. И много хорошего будет впереди…

Лишь одно беспокоило Словко. Рыжик был огорчен. Это видели не все, но Словко видел. И понимал. Рыжик, наверно, считал, что барабанить при подъеме нового флага поручат ему, как лучшему «солисту». Игорь, конечно, не стал бы возражать, но, видимо, просто не подумал об этом. А Рыжику что, не напрашиваться же…

Как-то надо было утешить его… Но эти мысли перебили звонкие удары о котелок. Он служил здесь корабельным колоколом (не тащить же было с собой настоящую рынду). За сигналом последовало громкое сообщение Кинтеля:

— Флибустьеры и мушкетеры! Готовимся к турниру имени знаменитого месье д'Артаньяна и его трех не менее знаменитых коллег!..

Оказалось, что Каховский привез не только флаг, но еще и две рапиры, две маски и перчатки. Объяснил, что это сокровище с «древнейших времен» хранилось в его «родовом гнезде». В квартире, где он в школьную пору жил с отцом и его женой («все равно что мамой») тетей Галей…

— Все собирался передать отряду, ну и вот, наконец…

От громового победного клича оранжевый флаг на мачте-сосне забился сильнее, чем от ветра…

Расчертили фехтовальную дорожку. Кинули жребий — у кого какой номер. Участвовать решили не все. Равиль Сегаев отказался: он был уже почти инструктором, то есть в другой возрастной категории. Сказал, что он и Ромка (тоже уже «большой») отведут душу потом, в отдельном поединке. Отказалась и Полинка. Рапиры были еще тяжеловаты для нее, а противники — слишком серьезны. Зато боковым судьей она была не хуже Романа, Равиля и Салазкина, ничто не укрывалось от ее зорких глаз: ни одно касание, которое можно было счесть за укол, ни одно нарушение…

А главными судьями были по очереди Корнеич и Кинтель…

Итак, десять участников, круговая система, сорок пять боев (если не будет дополнительных, для уточнения счета). Каждый бой — до трех уколов с одной из сторон. В общем, весь турнир — часа на два…

Не было защитных жилетов, но это дело поправимое. Надевали задом наперед прихваченные в поход куртки, застегивали на спине — вот вам и техника безопасности.

— К бою!.. Готовы? Начали!

И дзынь, звяк, выпад, защита, атака… Азарт мушкетерского боя — это прочти все рано, что азарт парусной гонки на финальной дистанции в крепкий ветер. Каждая жилка звенит!

Конечно, здесь у Словко не было серьезных соперников. Ну да, Кирилл, Игорь, даже Ксеня… Но все же два-три года тренировок это вам не то, что занятия с дошкольного возраста. «И это вам не гонки, месье де Инакофф… Нет, сударь, не надо крутить эти финты, известный трюк. В ответ будет простой короткий выпад, вот так!..»

— Стоп!.. Со счетом три один победил Словуцкий. Следующая пара: Казанцев — Нессонова…

И так один звонкий поединок за другим…

Словко великодушно позволил Ксене выиграть у него со счетом три-два (она покачала головой: догадалась), но это ничего не меняло, остальные результаты — победные. И дополнительный бой с Лешкой Яновым, у которого тоже оказалось девять побед (вот удивительно, когда набрался опыта?) тоже ничего не изменил.

— Три два в пользу Словуцкого!.. Турнир окончен, приготовиться к построению…

Рыжику не повезло и в этот раз! Еще больше, чем прежде. Последнее место… Ну, а чего было ждать! Девять лет человеку, в отряде меньше года. В парусных делах проявил способности, а в фехтовальном деле не успел… Правда, диплом Рыжику все же дали. «Как „самому младшему участнику соревнований, проявившему упорство и волю к победе“» (это была тоже традиция — награждать самого маленького и неудачливого). И приз дали такой же, как победителям: значок с парусником «Крузенштерн». Рыжик значок надел, но это его, кажется, мало утешило. На Словко он смотрел странно: то ли с виноватостью, то ли даже со скрытым упреком. «Но не мог же я тебе проиграть, ты не девочка, — мысленно говорил ему Словко. — Да и что это изменило бы?» Впрочем, Рыжик, и не ждал, конечно, никаких уступок. Просто обидно было, что так все неудачно сегодня…

Впрочем, понимал Рыжика не только Словко, но и барабанщики. Игорь отвел Словко в сторону:

— Отвлеки его чем-нибудь на минуту, мы посоветуемся…

— Рыжик, иди сюда, — сказал Словко. Тот подошел, вскинул глаза:

— Что?

— Я спросить хотел… это… мама-то когда приезжает? Соскучился небось?

Много ли надо человеку для утешения? Почуять, что о нем не забыли, вспомнить о скорой радости… Рыжик заулыбался.

— Она послезавтра приезжает, звонила недавно Корнеичу и домой Игорю и Ксене. Корнеич обещал отвезти меня в город, а потом забрать обратно. Когда захочу…

— Видишь как все прекрасно!

— Ага… Она сказала, что привезет мне раковину. В ней море шумит…

В эту секунду Рыжика окликнули:

— Иди жребий тянуть!

Жребий тянули, кто сегодня и завтра будет дежурным барабанщиком. На спуске и подъеме флага и на других делах.

Рыжик потянул первым.

— Ой… Я…

— Везет некоторым, — со старательной завистью сказал Мастер и Маргарита.

Рыжик, смущенно улыбаясь, спрятал в нагрудный кармашек бумажку со своим именем. Наверно, на память. Остальные бумажки, уже не нужные, Игорь Нессонов бросил в огонь под закипающей для ужина водой. Они были туго свернуты. И это хорошо. Иначе бы, чего доброго, кто-нибудь мог прочитать, что на всех бумажных квадратиках — одно и то же: «Рыжик. Рыжик. Рыжик…»

Он сразу надел барабан. И тихонько застучал что-то неразборчивое, свое. Может быть, благодарность судьбе за хотя и маленькое, но все-таки чудо…

Но конечно это было не чудо. Настоящее чудо случилось позднее, через полчаса, и уже не для Рыжика, а для Словко. Вернее, для всех. Негромко стуча, подошла к берегу знакомая моторка с Федей. И не только с ним! Подобрав подол, ступила на берег Соснового мыса ни кто-нибудь, а Толкунова Аида Матвеевна. Собственной персоной. Но в этом, не было еще ничего чудесного. Так же, как и в том, что впереди нее выпрыгнул на песок мальчишка в отрядной форме. Что особенного, взяла кого-то в попутчики… Вот только кого?

Кого же? Не поймешь издалека…

Боже мой…

— Же-е-ек!!

Они ухватили друг друга за локти. Всё, что было вокруг, отодвинулось. А они так вот — глаза в глаза, улыбка в улыбку…

— Ты откуда свалился?

— А… тут такая история…

— Ты потому и не писал? Потому что ехал?

— Ну да! В поезде — как? А дома у нас давно уже все было выключено. Потому что… Словко, но я все равно все твое прочитал, сегодня. Прибежал к тебе, у вас дома никого нет, я — к нашим старым знакомым, у них компьютер. Я сразу открыл все твои письма… Там написано в конце: «Уезжаем в лагерь»! Я решил, что как раньше, в Скальную гряду! Отпросился у мамы, тот же знакомый увез меня туда… Там я узнал, что вы тут… Аида Матвеевна говорит: «Поехали, мне тоже надо к ним»! Мы обратно на машине — сперва на базу, потом на моторке сюда…

Словко помотал головой:

— Нет, я не верю, что это ты… Так не бывает… Чтобы раз — и как в сказке…

Но и появление Жека было еще не полное чудо. Полное случилось через полминуты. Когда Словко, чуть отдышавшись от сказки, выговорил:

— А ты надолго? До сентября?

И вот тогда:

— Я не до сентября. Я насовсем…

— Папу перевели обратно, — рассказывал Жек. — Заместителем начальника по учебной части. В то же артиллерийское училище. Дали звание полковника и вот, сюда. И даже квартиру обещают прежнюю. И… все как раньше. Наверно, в тот же класс пойду, если возьмут…

— Пусть попробуют не взять!.. Жек, я все еще не верю…

— Словко, я тоже сперва не верил, когда папа сказал. А потом все боялся: вдруг что-нибудь переменится. До самого вокзала боялся… Там, в Калининграде, хорошо, море рядом, но… все равно…

— Ты все такой же, — сказал Словко. — Даже форма та самая.

— Конечно. Только рукава стали покороче. Мама их наставляла… А ты тоже такой же. Только чуть удлиннился…

Словко счастливо поморгал… и вдруг увидел Рыжика. Тот стоял неподалеку, сам по себе, и внимательно рассматривал свой значок с «Крузенштерном».

Словко вдохнул, выдохнул, помолчал секунду.

— Рыжик, иди сюда.

Тот сразу подошел, но стоял с опущенным лицом, все теребил значок.

— Рыжик, это Жек, — сказал Словко. — Жек, это Рыжик…

Ничего не изменилось в лице Жека. Только улыбка стала еще лучше.

— Привет, Рыжик. Я про тебя знаю. Словко писал… — Он положил свои ладони на плечи Рыжика, повернул его спиной к себе и к Словко. Притянул. Тот оказался прислоненным к ним к обоим лопатками, стоял посередине и чуть впереди, словно так было много-много раз. То есть одним движением Жек сделал то, что разом избавило Словко от всяких сомнений. И Рыжика, видимо, тоже…

Ну да. Раньше были Словко и Жек. Потом были Словко и Рыжик. А теперь они были втроем. Проще простого…

И они стояли так лицом к озеру, над которым носились чайки. Совсем как над морем…

А потом Словко и Рыжик взяли Жека за руки и повели к ребятам.

В прошлый раз, у колеса, Игорь закончил свою сказку на том, что в столицу вернулась Прошкина мама, знаменитая артистка.

Прошка ворвалась во дворец, сметая на пути дежурных лакеев и часовых. Повисла у мамы на шее. Даже всплакнула. Мама, впрочем, тоже.

— Мама, не уезжай больше так надолго, — всхлипнула Прошка.

— Ни за что на свете! Мне ужасно надоели все эти гастроли и разъезды. Я решила организовать королевский театр в столице. В нем будет и детская труппа… если ты мне поможешь.

— Обязательно! У меня есть знакомый мальчик, он такой музыкант! Со свирелью… Может играть роль этого… Питера Пома… или Пуна? Как его…

Мама оглядела Прошку с головы до ног.

— Ты сама, как этот… Питер Пын. Уличный сорванец, а не наследница престола. Просто не знаю, что с тобой делать…

— А я знаю! — подскочила от радостной догадки Прошка. — Не надо делать из меня наследницу, вот и все! Мама, уговори папу вернуться во дворец, на прежнюю должность! В конце концов наукой можно заниматься… как это… по совместительству! Многие наследники и короли так делали!

— Ты права, моя девочка, — покивала мама. — Папой я займусь с утра. И тобой. А то вы тут разболтались без меня…

…А Сирротина Маркеловна с утра занялась близнецами. Она их вымыла в большущей садовой бочке, одела в чистое и сделала подарки. Кролику — зеленые сапожки, а Крошке — зеленые башмачки со шнурками (где раздобыла их рано утром — непонятно).

— Хватит бегать босиком по столице, вы же приличные и воспитаннее дети…

«Воспитанные дети» были счастливы. Только одна мелочь вызывала у Крошки досаду. У башмачков шелковые шнурки, очень скользкие. Они то и дело развязывались. Кролик учил сестренку всяким хитрым узлам, но ни один не держался долго.

Тогда Кролик придумал выход…

Принаряженные Кро-Кро явились на Большой Волдырь. («У, какие красавцы», — проворчал Лёпа. Впрочем, без насмешки, добродушно.)

Собрались почти все, только Прошки не было.

— У нее мама приехала, — объяснил Нотка.

— Теперь ее высочество долго не выпустят из дворца, — надувшись, предсказал Лёпа.

Решили идти ко дворцу, покричать с улицы: «Прошка, выгляни в окошко, мы соскучились немножко!..» Может, и правда выглянет? И скажет, когда теперь ее ждать? Потому что без нее компания какая-то не та, «не сложившаяся»…

Решили и зашагали. Впереди всех Крошка и Кролик — умытые, причесанные, еще не успевшие потрепать в сорняках желто-зеленое платьице в крупную клетку и костюмчик лимонного цвета с салатным галстучком.

Но до дворца не дошли. Недалеко от королевской резиденции, на широкой улице Полной Луны они увидели королевский кортеж. Это из своей служебной квартиры в Институте Хитростей Космоса ехал во дворец королевский сын и знаменитый ученый Гарантий Гарантьевич. Было правило: если кто-то из королевской семьи после долгой отлучки возвращается домой, он должен это делать торжественно. (Правда, вчера вечером Прошкина мама, принцесса Лилиана Дзым-Лилейская, приехала без лишнего шума, но это было исключением из правил.)

Кортеж двигался под звуки флейт и барабанный бой, впереди шагали разноцветные пажи (похожие на фонарщиков с Белилинды) и звонили в колокольчики, а по бокам от кареты маршировали королевские гренадеры, изнывающие в парадных меховых шапках и золоченых кирасах. Старинную карету волокла шестерка лошадей, причем одна из них была электронная, то есть робот, потому что настоящая шестая кобыла придворной серебристой масти сегодня трудиться в упряжке не могла: она рожала жеребенка…

Ребята запрыгали на тротуаре, чтобы получше разглядеть процессию через головы зрителей. И в широких окнах кареты увидели Гарантия Гарантьевича, его супругу — Прошкину маму, отца Гиги — доктора чертежных наук Фидруса Туттамяа-Гуллабума (он был теперь верный другом Гарантия Гарантьевича и первым помощником в научных делах) и, конечно, принцессу Прозерпину-Пропорцию.

Ребята лихо протолкались среди любопытного народа, просочились сквозь гвардейское оцепление и радостно заголосили на краю мостовой:

— Прошка, выгляни в окошко!

Она, конечно, выглянула. Обрадовалась!

— Ура! Идите сюда!

Ребята полезли в карету, отбиваясь ногами от вцепившихся в них лакеев. «Чего хватаетесь, нас принцесса пригласила!» В карете они, правда, слегка присмирели, вспомнили про этикет:

— Здравствуйте, ваши высочества, здравствуйте профессор. Извините, что мы так неожиданно…

— И ты здесь, негодник! Ну подожди, придем домой… — сказал доктор чертежных наук Гиге.

— Ничего, ничего! — перебил его принц Гарантий. — Очень даже хорошо, что дети. Это ведь будущее нашей Дзымбы! Здравствуйте, друзья…

Его супруга, Прошкина мама, поджала губы, но больше для порядка, чем от настоящего недовольства.

Прошка радостно сообщила:

— Мама уговорила папу снова сделаться наследником престола и взяться за государственные дела. «А то, — говорит, — ее дед (мой то есть) все запустил, в политику ударился, какие-то войны затевает, за внучкой не следит (за мной то есть), во дворце кавардак…»

— Ну, эти аргументы не были главными! — заспорил Гарантий Гарантьевич. — Главное то, что мы с профессором наконец закончили исследования всемирного пространства-времени и создали неоспоримую научную концепцию. Теперь можно передохнуть и кое-какое время уделить государственным делам…

— А как оно устроено, это пространство-время, ваше высочество? — не сдержал любопытства Титим.

— Удивительно сложно и хитро и в то же время удивительно просто! — оживился Гарантий Гарантьевич. — Скоро это будут изучать в начальной школе! Потому что основы доступны даже вот таким малюткам, — ученый принц благосклонно глянул на Кро-Кро.

— А что за основы-то, — не так вежливо, как Титим, спросил Гига. — Папа дома никогда ничего не рассказывает…

— Основы такие… как бы это объяснить… эй, там! Остановитесь на минутку, — крикнул Гарантий Гарантьевич кучеру, высунувшись в окно. Кортеж стал. Прошкин папа стал выбираться из кареты.

— Но ваше высочество… — простонала его супруга (Прошкина мама и знаменитая актриса).

— Ничего, ничего, дорогая, мы только на минуточку… Идите сюда, друзья… — Гарантий Гарантьевич резво прыгнул с подножки, подхватил сорвавшиеся очки и сел на корточки посреди мостовой. — Эй, не заслоняйте Примус, — велел он растерявшимся гренадерам и карет-лакеям. — Дети, смотрите…

Ребята столпились у него за спиной и по бокам.

Гарантий Гарантьевич вытащил из кармана парадного фрака кусок мела и начал чертить на каменной уличной плите тонкие частые линии.

— Вот… Мы установили, что единое мировое пространство состоит из бесконечных тончайших нитей времени. За пределами этого пространства есть громадное колесо, которое вертит всемирную прялку. Эта прялка и рождает нити, из которых образуется пространственное полотно… Теперь смотрите, что мы выяснили. Если разорвать две нити, а потом связать их концы, но не как прежде, а перепутавши… то есть концы нити «а» с концами нити «бэ», концы «цэ» с концами «дэ» и так далее, то в пространственной ткани образуется… э-э… некоторый участок с особыми свойствами. И сквозь этот участок можно в один миг проникнуть без всякого труда в любую точку пространства, хоть в самую бесконечно отдаленную, туда, где пересекаются параллельные линии…

Опять следует напомнить, что история, связанная с планетой Дракуэль, излагается здесь не так, как Игорь рассказывал ее ребятам, а более развернуто и связно. С подробностями и всякими деталями. Похоже на текст, который потом был напечатан в отрядном альманахе «Лиловая клякса» — расширенный и отредактированный… Но и сейчас, у костра, ребята слушали, приоткрыв от интереса рты. Машинально отмахивались от подлетающих комаров, прикрывали беретами от кусачих искр колени и время от времени, когда Игорь замолкал, говорили:

— А дальше?

Дальше было вот что.

— Есть лишь одна сложность, которую мы пока не сумели преодолеть, — признался Гарантий Гарантьевич. — Добраться до нитей совсем не трудно, для ведущего в пространство канала годится любой туннель, прокопанный вдоль меридиана, но беда в том, что нити очень скользкие. Узелки на них не держатся, развязываются в один момент. Мы перепробовали множество, изучили Адмиралтейский атлас морских узлов, но пока увы…

— А если вот такой, как у Крошки? — радостно спросил Кролик. Гарантий Гарантьевич пригляделся к зеленому башмачку.

— М-м… но ведь это очень простой узелок. Распустится сразу…

— А вот и нет! — заспорила Крошка. — Никогда не распустится, если я не разрешу. — Потому что он заговоренный!

— Простите, это как понять? — Гарантий Гарантьевич взволнованно уперся в девочку очками.

— Лик придумал волшебную говорилку… Лик, можно я скажу его высочеству?

— Пожалуйста, — кивнул Кролик. И Крошка прочитала стих…

— Словко, что она прочитала? — спросил Игорь. — Давай быстро, по ходу действия!

— Я не могу, я завязал со стихами! — заупирался Словко.

— Ты завязал, а они не смогут завязать узелки, — строго сказал Игорь. — Вся история сейчас рассыплется.

— Словко, давай, — шепотом попросил Жек.

— Да, пожалуйста, — шепнул Рыжик.

А Ксеня, сидевшая рядом с Игорем ничего не сказала, просто посмотрела сквозь пламя.

— Ну… не придумывается же… Вот, ерунда какая-то… — И Словко стыдливо пробормотал:

— То, что надо! — сказал Игорь

…— То что надо! — воскликнул Гарантий Гарантьевич. — Репка на грядке будет символом прочности узелков. А мышку из сказки станем звать, когда узелки потребуется развязать! Прекрасный научный метод!.. На днях начнем опыты!

— И значит, не нужны будут никакие звездолеты? — осторожно спросил Нотка.

— Совершенно ни какие! Можно будет шагать в любую отдаленность, как в соседнюю комнату!

— Гарантий Гарантьевич, а вы правда теперь снова будете наследником его величества? — вдруг спросил Титим.

— Придется, — вздохнул тот. — Но я надеюсь, что это не помешает завершению экспериментов…

— Прошка, есть дело, — быстро сказал Титим. — Отойдем…

— Мама, папа, я провожу ребят! — подскочила над плитами Прозерпина-Пропорция (в своем пышном придворном платьице она была, как розовый букет с блестками). — Я вас потом догоню!

— Но девочка моя!.. — это папа.

— Прозерпина! — это мама.

— Догоню, догоню! Или встречу во дворце!.. — И вместе с ребятами она лихо протолкалась через толпу на тротуаре.

Остановились они в садике, где блестел под лучами Примуса большущий хрустальный глобус Дзымбы (на его каменной подставке было написано «Лёпа похож на этот шар», и Лёпа сказал, что найдет дурака, сочинившего такое безобразие). А Тититм всех призвал к вниманию.

— Слушайте! Ведь если Прошка теперь уже не наследница Дзымбовского трона, она вполне может стать королевой Дракуэли… Прозерпина, не перебивай! Да, простые люди не могут делаться всякими там монархами до взрослого состояния. А королевские дети имеют право! Об этом даже на уроке истории рассказывали, в четвертом классе!

— Да не хочу я королевой…

— Но это же не трудно! — убедительно сказал Титим. — На Дракуэли же нет большого королевства. Только лужайки и дракозы. И жить там тебе не обязательно. Будешь иногда прилетать, смотреть что к чему. Вместе с Сирротиной Маркеловной. Она станет тебе помогать… Главное, что все будут знать: у Дракуэли есть королева и нечего теперь на нее рот разевать!

— Правда, Прошка! Соглашайся! — закричали все.

Прошка подумала и согласилась. Во-первых, в самом деле, надо как-то охранять любимую ребячью планету. Ну и кроме того… все-таки немножко приятно быть королевой, если с этим не связано больших хлопот.

Побежали к дядюшке Брю и тетушке Сирротине, которые обустраивали в холостяцком доме Главного смотрителя семейную квартиру. Оба они очень одобрили идею ребят. Энергичная Сирротина Маркеловна сказала, что не следует откладывать коронацию, чтобы Дракуэль не оставалась без королевской власти ни одного лишнего часа.

— Займемся этим сейчас же!

Титим и Гига первым рейсом увезли дядюшку и Сирротину на Дракуэль, чтобы те заранее выбрали место для коронации и морально подготовили дракоз. В челноке Сирротина Маркеловна решила, что отныне она будет называться не Сирротина, а Серафима, поскольку теперь не одинока. Дядюшка Брю сказал, что она умница. Правда, потом они слегка поспорили: из-за «какаций-макаций». Но Гига остановил их. Объяснил, что надо петь «белой вакации гроздья снежистые». Мол, вакацией или вакациями на старинном языке назывались каникулы. На древней планете Земля был обычай устраивать для школьников каникулы посреди зимы, когда падал пушистый снежок и застывали пруды и речки. Юные влюбленные катались по льду на коньках, и зимние дни казались им «снежистыми гроздьями». Такое объяснение примирило дядюшку Брю и Сирротину (то есть Серафиму) Маркеловну. Гига и Титим высадили их на Дракуэли и помчались на Белилинду и Дым-Шиш, чтобы прихватить оттуда на торжество нескольких приятелей — фонарщиков и лицеистов (сколько втиснется в челнок). Прихватили целую дюжину, отвезли на Дракуэль и полетели на Дзымбу за друзьями, за будущей королевой…

Прошка в это время примчалась во дворец, переоделась в привычный мальчишечий комбинезон и заглянула в кабинет деда. Гарантий Второй примерял перед зеркалом красный мундир с орденами — готовился к встрече сына, которому должен был официально вернуть звание наследника. На его голове блестела парадная корона. А маленькая домашняя корона лежала на перламутровом столике. Прошка схватила ее.

— Дед, я возьму эту штуку, ладно? Для одного дела! Очень надо!..

— А ну положи на место! Это не игрушка! Я кому сказал!.. Ну что за сорвиголова… — это он уже вслед, потому что Прошка выскочила за дверь.

С добычей в руках она помчалась на Большой Волдырь, очень довольная. Корона была настоящая, королевская, значит акт коронации будет совершенно законным. А то, что корона маленькая, даже хорошо, как раз для королевы-девочки…

Челнок только что приземлился в «ковчегово гнездо» (так теперь называлась яма). Все радостно окружили Прошку. Корону очень даже одобрили (даже пощупали по очереди), но Лёпа тут же привычно выступил с критикой:

— А платье ты зря сняла. В нем была принцесса как принцесса, а сейчас неизвестно кто…

И все вынуждены были признать, что в данном случае ворчун Лёпа прав.

И Прошка признала:

— Ох… это я лёпу… то есть ляпу дала… Но возвращаться не буду, меня изловят и больше не выпустят.

Решили, что сгодится и так. Гига сказал:

— Пусть считается, что такой костюм — новая королевская традиция…

Уселись в челнок. Поехали (стартовали то есть).

Все молчали. Волновались, по правде говоря. Все же не каждый день бывает коронация. Тем более, что затеяли ее сами. Не исключено, что потом попадет (хотя лишить королеву ее звания никто уже не сможет).

От сомнений и беспокойства всех отвлекла Крошка. Неожиданно спросила:

— А те узелки… если они помогут попадать хоть куда… значит, можно будет догнать Ковчег?

— Ну… выходит, да… — неуверенно отозвался Гига.

— А на фиг это надо? — набычился Лёпа.

— Все-таки немножко жалко… его, — прошептала Крошка. — И Шарика… — И она погладила тощего черного котенка Мявкуса, которого держала на коленях. Мявкуса только сегодня нашли в парке. Он сидел в траве и открывал розовый рот, будто просил: «Возьмите меня…» Как было не взять?

— Искор сам виноват, — непреклонно сказал Титим. И отвернулся.

— Конечно… — со вздохом согласилась будущая королева Прозерпина Первая и погладила корону, как только что Крошка гладила Мявкуса. — А все-таки жалко… Шарика.

Нотка потрогал под рубашкой свирель и неуверенно вспомнил:

— Мама говорила, будто он… Искор… обещал, что утром ее обязательно выпустит…

— Ага, выпустил бы он… — проворчал Лёпа.

— Но, может быть, потом… он когда-нибудь все-таки исправится?.. — совсем тихонько выговорила Крошка. Ей никто не ответил, только Лик погладил сестренку по плечу. Потому что Искор был ужасно виноват, а Шарик сам сделал свой выбор… Но все-таки у каждого стало легче от того, что Ковчег можно будет когда-нибудь догнать…

С минуту все опять помолчали, и… вдруг послышался негромкий стук. Стучали… да, стучали снаружи, в металлическую дверь челнока! Этого быть не могло! Ведь за двойной герметической дверью быстрее скорости света проносился открытый космос. И конечно, все перепугались, заоглядывались. Но долго пугаться не пришлось, потому что дверь приоткрылась, и в нее плечом вперед протиснулся мальчик. Он поглядел на всех, почесал поцарапанное плечо о подбородок и сказал:

— Здравствуйте…

И сразу все успокоились. Будто не случилось ничего удивительного. Потому что очень уж обыкновенный был мальчик. Будто один из них. В заштопанной майке и мятых штанах, босой, с пыльным бинтом на колене, с летучим семечком клена в спутанных волосах. Лицом слегка похожий на Нотку, только рыжеватый и с редкими веснушками… В общем, сразу все забыли, что надо удивляться, а Кролик и Крошка раздвинулись и сказали:

— Садись.

Он кивнул и сел между близнецами.

— Ты кто? — спросила Прошка.

— Ну… — он пошевелил пальцами загорелой ступни. — В общем, я один из тех, кого называют звездными ребятами…

— А! Так это, наверно, твой фонарик мы видим в небе? Похожий на звездочку, — с уважением сказал Титим.

Мальчик почему-то смутился. Опять почесал подбородком плечо (и стало заметно, что на плече горит еле заметная искорка).

— Я не знаю… Может, мой, а может и нет. Нас ведь много в пространствах…

— Конечно, не его, — насупился Лёпа. Тот мальчишка, который с фонариком, он ведь бронзовый и стоит неподвижно…

Тогда мальчик улыбнулся:

— Это кажется, что бронзовый и неподвижно… А на самом деле мы все подвижные. Всегда на дорогах между галактиками… Кто с фонариками, кто с колокольчиками…

— А зачем? — тихонько спросил Нотка.

И таким же полушепотом звездный мальчик ответил:

— Так уж получилось…

Прошка спросила:

— Как тебя зовут?

— Тём, — сказал мальчик. — То есть Тим. Не Титим, а просто Тим…

Всем это понравилось. Потому что имя было обычное. Многих мальчишек на Дзымбе звали «Тим».

Гига поколебался и задал «научный» вопрос:

— Значит, вы все… звездные… умеете рвать и связывать нити? Раз проходите сквозь пространства…

— Нет, мы иначе… — неохотно сказал Тим. — По-другому и проще, без узелков…

Гига, может, и заметил его неохотность, но не отступил:

— А как? Ты скажи, мы тогда, может быть, тоже научимся.

Тим помотал головой так, что семечко клена вылетело из его волос.

— Не стоит, ребята. Для такого умения надо сделаться звездными. А это трудно… и ни к чему… Лучше подождите, когда Прошкин папа закончит опыты…

Гига больше не настаивал. А простодушная Крошка полюбопытствовала:

— Тим, а почему ты у нас появился? В гости или по делу?

Тим кивнул:

— По делу. Узнал про коронацию.

— Как узнал-то? — недоверчиво сказал Лёпа.

Тим опять заулыбался:

— Слухами космос полнится… Я принес подарок. Прошке…

— Ой… — прошептала Прошка.

— Да… — Тим вытянул вперед ладони, и в них появился сверток из хрустящей бумаги. — Ты ведь забыла платье для коронации. А я принес… вот…

— Ой… — опять сказала Прошка. — Спасибо… — Она осторожно взяла сверток, и бумага тут же исчезла, а в руках у Прошки словно вспухло белое облачко, пересыпанное сверкающими каплями. В челноке запахло опрысканными дождем ромашками. Прошка застеснялась, встала, распустила платьице перед собой, прикинула к комбинезону.

— Мы все отвернемся, а ты надень, — предложил Титим.

— Ой… ладно…

И все (даже девочка Крошка и котенок Мявкус) отвернулись и зажмурились. С полминуты слышался шелест, а потом будущая королева прошептала:

— Можно…

О-о! Теперь она была в точности, как Золушка на балу (есть про эту девочку сказка, сочиненная еще на древней планете Земля).

— Надень корону-то, — напомнил ворчливый Лёпа.

— Ох… наверно, до коронации не полагается…

— Примерить можно, — сказал звездный мальчик Тим.

И Прошка примерила.

Тогда… все встали. Потому что перед ними была королева. Маленькая, но настоящая.

— Ваше величество… какая вы красивая, — пробормотал Гига.

Прошка не удержалась в рамках королевского этикета:

— Щас как дам по шее! Сколько раз говорила: чтобы никаких ухаживаний и объяснений.

Гига наклонил голову:

— Можно по шее… Но это не объяснение, а правда.

И все наперебой заговорили, что да, конечно, правда! А Прошка… она вдруг сделала то, чего не позволяла себе ни с одним из мальчишек. Она шагнула к Тиму и поцеловала его в щеку.

И никто не удивился, не обиделся, не возревновал. Потому что это было совершенно справедливо. А Тим застеснялся, засопел, затоптался на железном полу…

— Ну ладно, мне пора…

— Разве ты не будешь на коронации? — огорчилась Прошка.

— Надо уходить, — грустно сказал он. — Я не могу долго…

— Подожди, — попросил Нотка. — Вот, возьми на память… — Он достал из-за пазухи свирель.

Тим расцвел.

— Спасибо… Ни у кого из наших такой нет. Просто чудо…

— Давай, покажу как играть, — предложил Нотка. — Это совсем просто.

— Спасибо, я умею. Когда-то я играл на флейте… — Прошептал Тим. И встряхнулся. Сказал веселым тоном: — Я пошел, пора. Ваше величество, я вас поздравляю…

Он шагнул к двери, без усилий приоткрыл ее, стальную, скользнул в проем. Помахал из-за двери рукой со свирелью, и дверь захлопнулась.

Крошка подобрала с металлического пола семечко клена и положила в нагрудный кармашек.

А челнок, послушный автопилоту, плюхнулся на Дракуэль.

— Ну, в общем-то, вот и конец, — сказал Игорь. — Дальше ничего особенного. Сирротина (ох, Серафима) Маркеловна возложила на Прошку корону. Зрители поаплодировали. Дракозы тоже похлопали — своими перепончатыми крыльями. А говорящий дракозленок Гриша прокричал ура и прочитал стихи… Словко, какие?

— Ну, опять… Ладно, такие вот…

— Эти стихи останутся навечно в летописях Дракуэли, — пообещал Игорь. — А больше рассказывать почти нечего… Ну, потом прямо на травке устроили праздничный обед. Все пили дракозье молоко. Дядюшка Брю, правда, вытащил из кармана походную фляжку, но успел сделать лишь один глоток, тетушка Серафима отобрала ее и погрозила пальцем…

Теперь, конечно, никто из правителей других планет не пытался предъявлять права на планету Дракуэль. Ого, попробовали бы! Во-первых, была законная королева, а во-вторых, была премьер-министр Серафима Маркеловна Эскалоп, которая стоила целой армии…

И все пошло как прежде. Королевских забот у Прошки было не много, поэтому она, как и раньше, жила на Дзымбе и удирала из дворца, чтобы поиграть с ребятами в парке или навестить приятелей на соседних планетах. Ее папа с помощниками никак не мог закончить опыты с нитями пространства-времени, поэтому приходилось путешествовать по старинке, на космическом челноке. Но и это было неплохо… Огорчался только Нотка (да и то про себя). Он ведь надеялся, что с помощью чудесных узелков на нитях времени сможет догнать в дальних пространствах своего Друга и хотя бы не надолго увидеться с ним. А пока дело откладывалось… Кстати, можно было догнать Друга и на Ковчеге, пока он был у ребят. Однако Нотка сперва стеснялся просить друзей об этом, а потом не стало Ковчега. На челноке же в дальние дали не выберешься… И все же Нотка не терял надежды…

Да, вот еще что! Котенок Мявкус и дракозленок Гриша стали большими друзьями и постоянно просились в гости друг к другу. Приходилось возить…

Уф… Как говорят в английском парламенте, я кончил, леди и джентльмены… — Игорь откинулся в траву.

«Леди и джентльмены» благодарно и уважительно молчали. Они понимали, что отныне сказка про Дракуэль станет частью отрядной жизни. Понимали даже те, кто слушал сказку не с начала, а лишь сегодня: флаг-капитан Рома Вострецов и прижавшийся к его боку Орешек, и вернувшийся издалека Жек Тюменцев, и не поехавший в Скальную Гряду Владик Казанцев… Знали это и взрослые командиры — Каховский, Корнеич, Кинтель, Салазкин. Как им было не знать! Они давно научились чуять настроения своего «народа»…

Когда помолчали достаточно долго, Рыжик прошептал:

— Только про Искора непонятно. Что с ним сделалось дальше? — Он обращался к Словко, но шепот был громкий, и услышали все.

— Это пока никому не понятно, — слегка виновато объяснил Игорь. — Потому что время еще не пришло…

Помолчали опять. И Словко ощутил, что у него родилась идея, просится наружу:

— Люди, у меня предложение! Отныне пусть Сосновый мыс называется мысом Дракуэль!.. Для других, он конечно, останется Сосновым, а мы на нашей карте напишем новое название! А? Называем же мы Шаманом остров, который для всех «Каменный»! Вот и тут…

— Идея — блеск! — тут же откликнулся Игорь и сел. — Кто «за»?

Все, конечно, были «за»! Крикнули «ура!», вскинули руки. Только Мастер и Маргарита с Лешкой Яновым завалились на спину и вместо рук подняли правые ноги, но это все равно считалось.

А потом все стояли на берегу и смотрели, как из-за черного зубчатого леса выползает горбушка рыжей Луны. Она выползала долго, становилась все больше, даже страшновато сделалось: какая громадная! И когда она выбралась в серовато-синее небо наполовину, показалось, будто светящаяся круглая гора выросла над колючими еловыми макушками…

А потом над лесом повис полный красноватый диск. Да нет, не диск, а шар очень близкой планеты! На нем отчетливо были различимы темные пятна равнин и светлые цепи хребтов.

Какое там «больше в полтора раза»! Луна казалась крупнее обычной в десять раз! От нее веяло космосом, тайнами, теплом разогретых скал.

— Я вижу кратеры, — сказал Ваня Лавочкин. И никто не заспорил с ним. Возможно, и в самом деле видит, у художников особое зрение…

— Рома, а она не свалится на нас? — тихонько, но слышно для каждого, спросил Орешек.

— Может, и свалится, — «утешил» Ромка. — Ну и что? Мы ее встретим на подлете, отпихнем руками и ногами обратно на орбиту. Нас вон сколько… А на всей Земле еще больше…

Черная точка в медленном полете прошла поперек лунного шара. Видимо, ночная птица. Но Жек шепнул Словко и Рыжику:

— Это космический челнок в пути на Дракуэль…

Рыжик поправил на себе барабан (с которым не расставался), сделал шаг вперед и заиграл. Это был не марш, не торжественный сигнал, а разговор барабанщика с удивительной Луной, со сказочной ночью, с друзьями. Вообще с жизнью… Никто, кроме Рыжика, не знал слов, которые выговаривали палочки. И все же его негромкая токката была понятна всем. Рыжик играл долго, ласковый ритм барабана вплетался в ткань лунной сказки, сделался частью удивительной ночи на мысе Дракуэль…

Наконец вернулись к костру. Луна была видна и отсюда. Она заметно приподнялась над горизонтам, стала чуть поменьше, но все равно оставалась большущей. На нее продолжали посматривать…

Никому не хотелось укладываться в спальниках под навесами. Одни притащили спальники сюда, на костровую площадку, другие сидели просто так, прислонившись плечами друг к другу. Орешек уснул, положив голову Ромке на колени. Полинка задремала под боком у Ксени.

Словко спросил:

— Сергей Владимирович, а это вот… такая луна… она тоже предсказана календарями? — Он слышал про хитрости календарей от Салазкина.

— Разумеется! — оживился Каховский. — Ими предсказано много всего. Кстати, немало хорошего… Даня, вы не прихватили гитару?

— Забыли, — с досадой отозвался Корнеич. — Ладно, прихватим в Скальную Гряду. Ты ведь заглянешь туда?

— Обязательно, — сказал Каховский.

— Корнеич, а ты разве поедешь? — удивился Кинтель. — Говорил, что отпуск кончается…

— Это была версия для Аиды. А вообще-то неделя еще есть. Тем более, что музейный совет сумел отстоять перед «Комкулем» и епархией наш особняк на Княжеской. Одной проблемой меньше… — И Корнеич беззаботно лег навзничь.

К нему, волоча барабан, подполз на четвереньках Рыжик.

— Корнеич, можно я пойду на берег, побарабаню еще? Я тихонько…

— Иди, конечно, Рыжик. Только не исчезай из вида.

— Нет, я недалеко, вон там…

Он ушел шагов за тридцать, к отливающей перламутром воде. От луны раскаталась по озеру широкая медная дорожка, и Рыжик оказался как раз на фоне этого рассыпчатого света. Наклонил к плечу голову, развел остро торчащие локти и заиграл. Опять это был разговор барабанщика с обнимающей душу сказочной ночью…

Каховский придвинулся к лежащему Корнеичу. Сказал и ему, и всем, кто был рядом:

— Я вспомнил книжку про Винни-Пуха, любимая была в детстве. Ее финал… В точности не помню, но смысл такой: «Сколько бы лет ни прошло, что бы там ни случилось в жизни, а в этом лесу маленький мальчик всегда будет играть со своим плюшевым медведем…» И сейчас подумалось в тональности этой сказки: «Пусть проходит время и трясут планету всякие события, а на мысе Дракуэль мальчик Рыжик лунными летними ночами всегда будет играть на своем барабане…»

И Даниил Корнеевич Вострецов сказал:

— Да будет так.

А далеко от мыса Дракуэль, в темном закутке между кирпичной и бревенчатой стенами вертелось большое колесо. Вертелось бесшумно, потому что перед отъездом Рыжик хорошо смазал подшипники. Оно вертелось, хотя прошло много часов с момента, когда Рыжик раскрутил его. И на нем светились загоревшиеся сами собой фонарики. Трудно поверить, но было именно так.

По крайней мере, барабанщик Рыжик в это верил твердо.