Взвизгнув новенькими шинами, машина Санчо, уверенно ворвавшись на гостевую стоянку перед жилым комплексом «Алые паруса», резко остановилась возле подъезда. Первой на свежий воздух выскочила взволнованная Клавдия. Директриса «парфюмерного бутика» искренне надеялась обнаружить где-нибудь на улице интересующего ее мальчика лет двенадцати или около того. Розгина прежде ни разу в жизни не видела Ивана Кирсанова. Но это уже были несущественные, на ее взгляд, мелочи. Главное — жажда деятельности.

Федечка, вынырнувший из салона вслед за своей теткой, выглядел значительно спокойнее и уравновешеннее. Что касается присоединившегося спустя минуту к этой парочке Александра Мошкина, то его и вовсе можно было с легкостью охарактеризовать как воплощение истинной непоколебимости.

Вся троица в той же последовательности, миновав крыльцо и входную дверь, резво направилась к лифтам. При этом ни Клавдия, ни ее «статный» кавалер в лице Санчо даже не удостоили взором дежурного охранника комплекса, не заметить комплекцию которого было в принципе невозможно. Лишь Федечка приветственным кивком отметил наличие цербера. Дескать, ваша персона не осталась без должного внимания.

Однако здоровенному амбалу в камуфляжной форме этого знака оказалось явно недостаточно, и он, оттолкнувшись лопатообразными ладонями от дежурной стойки, решительно шагнул в направлении незваных гостей.

— Ну-ка, стойте! — Эхо от его зычного голоса прокатилось по всему периметру помещения. — Стойте, я сказал!

На его оклик отреагировал только Мошкин. Да и то, надо полагать, не совсем ожидаемым образом. Александр резко крутнулся на каблуках в тот самый момент, когда охранник оказался непосредственно у него за спиной, и вскинул правую руку на уровне лица собеседника. Парень нервно сглотнул, ибо сразу заметил, как перед глазами сверкнула вороненая сталь огнестрельного оружия. Продолговатое дуло ткнулось в широкий покатый лоб. Санчо кровожадно улыбнулся. В такие мгновения он выглядел очень убедительно. Палец неспешно лег на спусковой крючок пистолета.

— Если я сейчас встану, ты ляжешь, — негромко проинформировал он камуфлированного стража местного порядка. — Дошла мизансцена?

— Дошла. — Охранник кивнул. Неподдельный испуг застыл в его больших карих глазах.

Санчо еще шире растянул губы в улыбке.

— Или ты не видишь, что свои идут в квартиру двести девятнадцать?

— Вижу. — Парень осторожно моргнул. — Уже вижу. Свои. Я… только и хотел убедиться в этом.

— Убедился?

— Еще бы…

Пистолет мгновенно исчез, будто и не было его вовсе. Вместо былой угрозы Мошкин уже почти дружески похлопал охранника по массивному литому плечу.

— Вот и замечательно. И не вздумай куда-нибудь звякать. Звякнешь — здесь через пять минут будут все люберецкие, ореховские, мытищинские и далее по списку Главного управления по борьбе с оргпреступностью.

— Да не… — сконфуженно протянул здоровяк. — Зачем мне?..

— Правильно, — в очередной раз одобрил его решение Санчо. — Тебе это совершенно ни к чему. Да и мне… Хуже нет внеплановых разборок. — С этими словами он заторопился к лифту.

Догнать Клавдию и Федечку Мошкину удалось лишь возле самой двери в квартиру с рельефным номером «219». Опытный взгляд бывалого в прошлом налетчика молниеносно зафиксировал едва заметный зазор между косяком и створкой. Дверь была не закрыта. Санчо жестом остановил своих спутников, снова достал пистолет и, толкнув дверь ногой, первым проник в помещение.

Совершив пару осторожных мягких шагов, Александр замер между прихожей и гостиной. Прислушался. Ничего. Ни единого звука не доносилось из прилегающих комнат. Второй ярус квартиры также казался необитаемым.

— Ваня! — громко и решительно крикнул Федечка, огибая Санчо и направляясь в сторону лестницы.

— Погоди, сначала я! — недовольно окликнул его Мошкин.

Но парень уже не слышал его. Или сделал вид, что не слышит. Поднявшись наверх и остановившись перед раскрытой дверью в кабинет Кирсанова-старшего, Розгин увидел Ивана. Мальчик сидел на полу, чуть раскачиваясь из стороны в сторону. Глаза широко открыты, но у Федечки сложилось ощущение, что мальчик ничего не видит вокруг себя. Настолько отрешенным был его вид. Взгляд Кирсанова скользнул по вошедшему и уставился мимо. В никуда.

Федечка опустил взор и заметил, что перед Иваном лежит целая стопка почты, поверх которой — развернутая газета. Розгин замешкался лишь на секунду. После чего подошел к пареньку и присел рядом, скрестив ноги. В этот момент на пороге кабинета возникли Санчо и Клавдия.

— Не мешайте, — решительно и спокойно остановил их Федечка. — Подождите внизу…

Спорить было бессмысленно.

Федечка молча дождался того момента, когда они ретируются, и только после этого посмотрел на развернутую газету. В глаза бросились две фотографии. Снимок места аварии со сгоревшей машиной и портрет Кирсанова-старшего. Рядом была помещена заметка строк на двадцать пять. Розгин тяжело вздохнул и нежно обнял Ивана за плечи.

— Вань… — Слова давались ему нелегко. — Но ведь мама жива…

Мальчик никак не прореагировал на эти слова. Вроде как и не слышал.

— Мама жива! — уже более уверенно повторил Федечка. — Ты меня слышишь, Иван?

Ваня медленно повернул голову в сторону незнакомого ему парня. Пересохшие губы, еще секунду назад стянутые в единую тонкую линию, медленно разомкнулись, и Розгин услышал голос мальчика. Пустой и ничего не выражающий.

— Мама может умереть, — изрек он. — Здесь написано.

— Мало ли что они там напишут! — категорически не согласился с ним Федечка. — Она жива!

Иван склонил голову на грудь.

— Если погиб отец… — Он говорил медленно, с расстановкой, запинаясь и делая паузу практически после каждого с трудом произнесенного слова. — Он был таким сильным… В костюме… И в свитере тоже — сильный и красивый. Если он умер, почему не умереть маме? Или мне? Все умирают, да?

— Она выживет, если ты ей поможешь. — Федечка обнял паренька еще крепче. — Ты теперь — главный мужчина в доме. Понимаешь?

— Я — ребенок.

— Был им. Вчера. Сегодня ты — мужчина, мужик! — Розгин подсознательно чувствовал, что он на верном пути. — И все теперь — на тебе. И если что-нибудь случится с мамой, в этом будешь виноват уже ты! Нельзя теперь отрубаться, Вань! Газету эту убери — с глаз, из головы…

Кирсанов-младший — скорее чисто машинально, чем сознательно — исполнил это указание. Отложил газету в сторону, обнажив стопку неразобранной почты под ней. На самом видном месте красовался яркий международный конверт, надписанный детским почерком. Федечка взял его в руки.

— Смотри. Это твое письмо?

Иван все еще находился в какой-то прострации и потому лишь заторможенно кивнул, отвечая на последний вопрос. Мысли лихорадочно роились в голове Розгина. Он чувствовал, что нужно сказать еще что-то, но подобрать тему для разговора с осиротевшим юнцом оказалось не так-то просто.

— Можно я прочту? — Федечка кивнул на конверт. — Ну, чтоб понять тебя лучше. Вроде как познакомиться… Человек через письма понятней становится… — Не дождавшись никакого ответа, он все-таки вскрыл конверт и, развернув лист бумаги, принялся читать вслух с той стороны листа, которая первой оказалась перед глазами: — «…Сначала я обижался, а теперь понял. Вы правильно сделали, что закинули меня в этот далекий-предалекий пригород Лондона, далеко-предалеко от себя… Я привыкаю быть взрослым и самостоятельным и даже не хочу больше плакать по вечерам, как было сначала. Извините, что пишу от руки и по-русски. Компьютер и английский надоели до чертиков. Так что придется вам попотеть, расшифровывая эти каракули. Да и сами вы, пожалуйста, не только звоните, но иногда черкните что-нибудь, потому что разговор по телефону исчезает, а письма получать радостно, и их можно сберечь… Обнимаю вас и Лизу, крепко целую… Кирсанов Иван, или, как звала Лиза — ваш любящий «младшенький»…»

Лицо Кирсанова на мгновение изменилось. Оно будто начало оживать. Но вместе с этим эффектом выхода из состояния транса произошло и еще кое-что. Сначала наморщился Ванин лоб, дернулись тонкие мальчишеские губы, а в завершение всего этого процесса на глаза навернулись огромные слезы. Федечка заметил это. Впрочем, так же как и вынырнувшие из-за дверного косяка Санчо и Клавдия. Осуждать мальчика за его слабость никто не стал. Всем было понятно, что слезы сейчас — наилучший выход для поселившейся в сердце боли.

— Совсем не каракули, Вань, — только и сказал Розгин. — Отличный почерк, легко читается… И мысли…

Ваня заплакал, громко, по-детски, и почти тут же уткнулся в Федечкино плечо. Плач Кирсанова быстро перешел в сотрясающие тело рыдания. Клавдия бросилась вперед.

— Все, Федь! — осторожно, но с долей нажима произнесла она, обращаясь к племяннику. — Теперь отойди! Если расплакался — ничего теперь страшного с ним не будет!..

Клавдия с легкостью, что в общем-то было неудивительно при ее комплекции и по-мужски крепких руках, подхватила с пола рыдающего Ивана и поставила его на ноги. Затем подвела мальчика к низенькому дивану, стоящему здесь же, в рабочем кабинете покойного Владимира, и ласково усадила его рядом с собой.

— Плачь, маленький, — тихо произнесла она, проводя рукой по светлым взъерошенным волосам Кирсанова. — Плачь… Это полезно, это хорошо… Не стесняйся, родненький, не удерживай слезы… Вся первая боль так и вымоется из организма… Есть жизнь, а в ней есть смерть, малыш, и ничего мы с этим не поделаем… Плачь, родной…

К рыданиям мальчика почти тут же присоединилось громкое шмыганье носом откуда-то со стороны порога. Клавдия подняла голову и увидела замершего в проходе Мошкина. Не в меру расчувствовавшийся помощник народного избранника быстро отвернулся и утер глаза рукавом просторной рубашки. Безутешные рыдания Ивана начали постепенно затихать. Мальчик поднял голову, внимательно и все еще с грустным выражением лица оглядел окружающих его людей — так, будто увидел их только сейчас.

— Мама жива, правда? — прозвучал первый нерешительный вопрос.

— Жива. — Клава кивнула.

— И будет жива? Она не умрет?

— Нет, конечно! — Розгина постаралась, чтобы ее голос звучал как можно увереннее. — Раз ты приехал. Ты поможешь ей… Ну, вернуться.

Голубые глаза мальчугана пристально уставились на незнакомую, но такую добрую женщину. Ему хотелось ей верить, но на душе по-прежнему было неспокойно.

— Вы думаете, я смогу? — спросил он.

— Я знаю. — Клавдия уверенно улыбнулась. — Сможешь.

— А кто вы?

Розгина не нашла сразу, что ответить на этот прямой вопрос. Начинать объяснять мальчику, что она, дескать, с детства была знакома с экономкой их семьи Елизаветой Михайловной? Или… На выручку к тетушке пришел Федечка. Он тоже сел на диванчик по левую руку от Кирсанова и открыто улыбнулся.

— Друзья, — просто и безапелляционно ответил он.

Иван перевел на него напряженный взгляд опухших от слез глаз.

— Но и друзья вдруг могут умереть?.. — Похоже, он вновь начинал погружаться в прежнее состояние транса.

Розгин не мог этого позволить и слегка встряхнул мальчика за плечо.

— Закончили с этим, Иван. Поднимайся. Давай-ка чуть-чуть поживем. У меня самого батя чуть не погиб, но я ему пожить предложил, он согласился и выкарабкался. А ты как?

— Давай поживем… — машинально ответил Кирсанов, сам того не подозревая, что в точности процитировал Лавра, год назад передвигавшегося на кресле-каталке по больничному скверу.

— О! — тут же поддержал его Федечка. — Формула — верняк…

Санчо шумно высморкался в свой платок необъятных размеров и, тактично кашлянув, внес предложение с интонациями опытного дворецкого:

— Может, я чайку поставлю, господа?

Клавдия кивнула в ответ и тут же поднялась с дивана.

— Идем. У них такая техника на кухне — ты один не сообразишь, чего там нажимать.

— Дебила из меня не делай, Клав, — почти натурально обиделся Мошкин. — Плита — она и в Манхэттене плита, а не ракетно-стартовый комплекс…

Их беспричинное препирательство не успело перерасти в нечто большее. Ключ в дверном замке резко провернулся, и в квартире объявилась Лиза. Не разуваясь, она отбросила в сторону мятый плащ, уже висевший к этому моменту у нее на руке, и стремительно взлетела вверх по лестнице на второй этаж.

— Ванюша! — Она буквально просочилась между спускавшимися вниз Санчо и Клавой, даже не поздоровавшись с ними, и бросилась к Кирсанову-младшему.

— Лиза… — Мальчик тут же вскочил с дивана. — Ты есть?

Они встретились в центре кабинета и сразу ринулись в объятия друг друга.

— Куда ж я от тебя денусь? — ответила она с надрывом в голосе.

Клавдия вернулась на несколько ступенек.

— Только, пожалуйста, теперь без слез, — сурово предупредила она Голощапову. — Мы все знаем. И уже проплакались… — Розгина обернулась на своего бойфренда. — Санчо, кажется, ты хотел поухаживать за дамами и детьми?

— Ну, — неопределенно буркнул тот, не сразу врубившись, что, собственно, от него хотят.

— Чего стоишь тогда дубом? Лизавета Михайловна покажет, как зажигать конфорки.

— А я чего? — Мошкин снова шмыгнул носом. — Я пожалуйста.

Лиза заставила себя нацепить на лицо дежурную улыбку и отлепилась от своего воспитанника. Взяла его за руку и направилась к лестнице.

Последним на первый этаж спустился Федечка. Он задержался буквально на пару минут, позволив себе все-таки с интересом осмотреть местный интерьер.

— Здравствуйте. — Юноша остановился за спиной Елизаветы Михайловны и, когда та обернулась, вежливо представился: — Меня зовут Федей. Где тут у вас чашки? Вань!.. — Потомок Лавра взял инициативу на себя. — Помоги-ка мне накрыть на стол.

Иван слегка отстранился от Лизы и вопросительно заглянул ей в глаза. Голощапова подбодрила его добродушной улыбкой.

— Давай, младшенький. Помогай. Где у нас чашки?..

Осторожный, но настойчивый стук в дверь нарушил предвечернюю тишину пустующей на первый взгляд загородной дачи. До сего момента слух Лавра, лениво развалившегося в кресле на втором этаже, улавливал лишь равномерный стук архаичных настенных часов. Федор Павлович неохотно направился вниз по деревянной скрипучей лестнице.

— Открыто, — коротко бросил хозяин, стоя уже на нижней ступеньке.

Дверь дернулась, но не отворилась. Включив верхний свет, Лавр заметил, что ее удерживал массивный засов, расположенный с внутренней стороны. Федор Павлович вздохнул и, пересекая общую нижнюю комнату, прошел в так называемый «тамбур».

— Нет, закрыто, оказывается, — проворчал он. — Когда успел?.. — Рука депутата легла на верхнюю часть засова, после чего он предусмотрительно поинтересовался личностью визитера. — Кто?

— Я, Лавр, — прозвучал тихий голос из-за двери.

— Кто «я»?

— Ессентуки.

Лавриков на мгновение замер от неожиданности, прикидывая, как лучше ему следует поступить, и гадая, какие такие важные обстоятельства могли привести на дачу его бывшего начальника службы безопасности. Некогда бывшие неразлучными, мужчины уже не виделись друг с другом более года. Как раз с того памятного дня, когда по решению воровского схода Федор Павлович сложил с себя корону и избавился, соответственно, от всех прочих привилегий. Тем не менее он все же отодвинул металлическую задвижку, отворяя дверь. Лавр отступил на шаг, пропуская в свою обитель Ессентуки.

Тот, правда, вошел в помещение не сразу. Продолжая стоять на низеньком крылечке, освещенный закатным солнцем, он внимательно разглядывал бывшего хозяина, замершего в ожидании в полутьме.

— Привет, Лавр, — с улыбкой произнес Ессентуки.

— Привет. — В голосе бывшего авторитета сквозило явное равнодушие, но он продолжал терзаться догадками. Зачем же он явился? — Давно не виделись… Один ты?

— Один. — Ессентуки кивнул.

— Входи…

Стройный подтянутый атлет, упакованный в дорогой двубортный костюм с блестящими пуговицами, шагнул в дом и самолично прикрыл дверь. Нельзя было сказать, что за истекший год Ессентуки сильно изменился. Пожалуй, только его экстравагантная бородка клинышком стала немного шире да волосы на голове поредели. Правда, он сменил прическу. Теперь Ессентуки пользовался бриолином, при помощи которого зализывал свои вихры в направлении затылка. Причем бриолина явно не жалел.

Здоровяк протянул широкую ладонь Лавру, и мужчины обменялись рукопожатиями. Вроде никакой враждебности со стороны Ессентуки не наблюдалось, но Федор Павлович продолжал оставаться начеку. Уже один только приход былого соратника был сам по себе подозрителен.

— Очень все жиденько, не капитально. — Ессентуки указал на откинутый Лавриковым дверной засов. — Ткни пальцем — отскочит.

Федор Павлович усмехнулся в седые усы:

— Так ведь, если понадобится, и бронированная дверь отскочит.

— О том и речь…

Интонации в голосе собеседника не понравились Лавру.

— О чем — о том? — недоверчиво прищурился он.

Но амбал не спешил переходить к основной сути вечернего визита. Он ласково пробежался пальцами по своим скользким волосам, выудил другой рукой из кармана носовой платок и протер измазанную кисть.

— Погоди, не торопи, — произнес он.

Лавр не стал спорить.

— Давай на веранду, — предложил депутат Государственной думы, как и полагается радушному хозяину. — Есть, пить хочешь?

— Нет, спасибо.

— Это хорошо. — Федор Павлович растянул губы в улыбке. — А то я один остался, а где какие припасы — толком не знаю.

Мужчины прошли на веранду. Лавриков указал гостю на старое соломенное кресло, предлагая расположиться в нем. Но Ессентуки упрямо продолжал стоять. Он огляделся по сторонам. Вся мебель на веранде была выдержана в том же стиле, что и вышеописанное кресло. Старая и соломенная. Здоровяк с нескрываемым недовольством поморщился.

— И одному негоже оставаться… — прозвучало из уст Ессентуки новое наставление.

— При необходимости даже батальон не спасет, — парировал Лавриков. — Садись… Вспомнил! Морс ягодный эта женщина оставила в пределах досягаемости.

— От морса не откажусь, — согласно кивнул гость.

Лавр скрылся на кухне, а Ессентуки тем временем, еще раз внимательно осмотревшись по сторонам цепким взором, прошел вперед и одним движением задернул выцветшие занавесочки. После этого уже уверенно сел в предложенное ранее кресло.

Вернулся Лавриков с графином морса и двумя стаканами. Поставил все это на круглый низенький столик и расположился напротив визитера в таком же потрескивающем плетеном кресле.

— Да, условия, конечно, не те, — протянул Ессентуки, без разрешения прикуривая сигарету. Теперь он уже не работал на Лавра и мог позволить себе многое из того, о чем прежде и не мыслил. — Небо и земля.

— Ты о жилищных условиях? — Федор Павлович наполнил стаканы наполовину.

— О них.

— Отличные условия. — Лавр беспечно пожал плечами. — Я тут пожил и понял… Ровно столько нужно пространства, Ессентуки, сколько собой заполнить можешь. Или близкими. Иначе рядом пустота может образоваться. А в пустоте — вакуум. А вакуум засасывает.

Из уст Ессентуки, непроизвольно или намеренно, вырвался ехидный смешок. Наткнувшись на колючий взгляд собеседника, он тут же поспешил скрыть свои эмоции за очередной сигаретной затяжкой. Выпустил дым под потолок.

— Законник стал философом, — резюмировал он.

— Иногда полезно. В школе не преподают жизневедение. Самому приходится… Методом «мордой об асфальт».

Свободной от сигареты рукой Ессентуки подхватил со столика стакан и сделал небольшой осторожный глоток. Облизал губы.

— Я слышал, у нас царь какой-то был, — решил блеснуть и собственной эрудицией мордоворот. — Он вроде от престола отрекся, взял палку нищего и ушел из дворца подаянием жить.

— Александр Первый, — внес полную ясность Лавриков и справедливости ради счел нужным добавить: — Только он сначала умер для публики.

Незваный визитер откинулся на плетеную спинку кресла. Новый неспешный глоток морса, новая затяжка сигаретой.

— Во-во, он умер. Да и врут, наверно, про такой уход.

— Может, и врут. А может, так и было.

— Но зачем? — На лице Ессентуки отразилось полнейшее недоумение. Такие тонкости были вне сферы его понимания.

Лавриков, наконец, последовал примеру своего гостя и, опустошив до дна стакан морса, выудил из пачки папиросу.

— Как говорит Санчо… — он прикурил от спички и помахал ею в воздухе, укрощая миниатюрное пламя, — чтобы не жег позор за неправильно прожитые годы.

— Санчо скажет… — хмыкнул Ессентуки. — А тебе это зачем? Ты-то смерть не изображал.

— Не. Меня в натуре убивали.

— Ну и мог бы взять госдачу. Предлагали ж тебе. Сигнализация, охрана.

Лавр внимательно вгляделся в лицо собеседника и даже слегка подался корпусом вперед.

— Откуда знаешь, что мне предлагали? — с прищуром в глазах спросил он.

Но человек, некогда занимавший при Федоре Павловиче весьма почетное положение шефа секьюрити, тоже не зеленым пацаном был. Жизнь научила Ессентуки многим тонкостям конспирации и правильного ведения разговора. Такого на мякине не проведешь.

— По логике, — с ходу ответил он, ни на минуту не смутившись прямого вопроса. — Всем предлагают.

— Только по логике?

На этот раз собеседник выдержал паузу. Впрочем, Лавр не сомневался, что и она, эта самая злосчастная пауза, была заготовлена у визитера заранее. Заранее отрепетирована.

— Не только, — уклончиво признался Ессентуки.

Лавриков вернулся в исходное положение, откинувшись в кресле. Пыхнул папиросой, и его лицо сразу скрылось за плотной дымовой завесой.

— Я к халяве не приучен. — Федор Павлович гордо вскинул голову кверху. — Когда дают, могут и отобрать. А здесь я сам себе хозяин.

— Ой ли, Лавр? — послышался в ответ новый прозрачный намек.

Лавриков разогнал дым рукой. Игры в прятки начинали затягиваться и вызывали вполне естественное раздражение.

— Ладно, хватит крутить, Ессентуки. — Новоиспеченный депутат нахмурил широкие брови. — «Негоже», «ой ли»… Прямо дед Мазай без зайцев какой-то. Ты с кем сейчас? Ты кто?

Ессентуки докурил сигарету и осторожно загасил ее в стеклянной пепельнице, выуженной до этого Лавром из-под стола. Когда Клавдии не было дома, Федор Павлович позволял себе втихаря покуривать на веранде.

— Я не так чтобы большая фигура, — честно, без пафоса признался широкоплечий детина. — Совсем не фигура. Но зато работа не скучная. По стране езжу в командировки. Встречи, проводы… Типа курьера. Мотаюсь от самого верха до самого низа. — Он сделал очередной глоток из зажатого в руке стакана. — Вкусный морс. Из смородины черной?

— Не знаю. — Федор Павлович пожал плечами. — Из всего, что наросло… У нас красная смородина растет… — Он помолчал секунду. — А метка — черная. Так?

— Какая еще «черная метка»? — Впервые за весь разговор Ессентуки откровенно растерялся.

— Которую ты мне привез. Как курьер.

— Да бог с тобой, Лавр. — Тот от души рассмеялся и взмахнул обеими руками сразу. — Зачем тебе метки какие-то возить, если ты с острова сокровищ добровольно съехал…

Лавр ничего не ответил. Молча ожидал продолжения и не ошибся в предполагаемых расчетах.

— Добровольно, но на определенных условиях, — вкрадчиво молвил Ессентуки. — Верно?

— Условия по пунктам никто не обговаривал.

— Есть вещи очевидные. Я и то понимаю. А ты раз в сто умней меня. Если кого-то двигают во всякие там верхние, средние и нижние палаты, если кому-то помогают туда пролезть, значит, и на ответные услуги можно рассчитывать. Правильно?

— Я занят именно нашими делами.

— Пацанвой дикой? — усмехнулся Ессентуки, и его последнее изречение ясно дало понять Лавру, что про него в определенных кругах известно гораздо больше, чем он рассчитывал. Выходит, за ним постоянно ведется наблюдение.

— Пацанва эта — не с Марса, — тем не менее резонно заметил он.

— Там, — длинный тонкий палец Ессентуки указал в направлении низенького потолка веранды, — никто не против. Занимайся, пожалуйста. Красиво, благородно. Только зачем при этом ссориться с полезными людьми?

Лавр горько усмехнулся. Теперь он уже с легкостью улавливал суть беседы. Вот, значит, где собака зарыта.

— Кекшиев? — на всякий случай уточнил он.

Ессентуки кивнул:

— Он.

— Оперативно настучал.

— Лавр, Лавр!

— Чего «Лавр»? — огрызнулся Федор Павлович, и в глазах хозяина дачи появился такой знакомый Ессентуки холодный блеск. — В задницу его целовать? С ладони его прикармливать там решили?

— Именно что с ладони.

— Не буду, — жестко молвил депутат. — За каким дьяволом?

Ессентуки склонился вперед и поставил стакан морса на столик.

— В Екатеринбурге Хомута взяли, — доверительно сообщил Лаврикову собеседник самое сокровенное.

— Да ладно… — не поверил на мгновение опешивший хозяин.

— Факт.

Без сомнения, Федора Павловича озадачило сие горестное известие. Во-первых, по причине того, что он и сам был лично знаком с вором в законе по прозвищу Хомут и в некоторой степени даже уважал его, как человека сугубо правильного, старой закалки. Во-вторых, ему ли, Лавру, было не знать, к каким последствиям может привести арест такого большого по воровским меркам человека. Теперь и его это дело коснется.

— Кто ж себе такое позволить мог? — спросил Лавриков после длинной, почти театральной паузы.

— Общеполитическая тенденция, Федор Павлович, — с умным видом продекламировал Ессентуки. — Не только ж министров за жопы трясти. Надо и для нашего брата устроить публичную порку. И не с подбросом Хомута замели, а с солидными… этими… — здоровяк поскреб пальцами свою бородку, — аргументами на пожизненное. В лучшем случае. Если в камере чего похуже не случится.

— He верится даже… — Лавр был сильно озадачен. — Чтобы Хомута?.. Дурак!.. Он, значит, попался. А мне?.. — Депутат вновь уставился на скуластое лицо своего визави, прекрасно осознавая, что сюрпризы и новости на этом еще не завершились.

— А тебе надо с ладошечки господина бывшего прокурора Кекшиева прикормить и пригладить так, чтобы он все свои старые связи торчком поставил. — Слова Ессентуки оправдали самые худшие ожидания и прогнозы. — Исчезнет Хомут — по всему Уралу и дальше резня пойдет. Ядерная реакция, Лавр. Цепная. На то и расчет.

Обострившаяся до предела ситуация заставила Лаврикова, нервно погасившего первую папиросу, тут же прикурить новую. Он, правда, успел подумать, что стоило бы заменить крепкий «Беломор» на нечто более легкое, но вставать и идти на второй этаж за сигаретами не хотелось.

— Да какие у этого Кекшиева связи? — Лавр не желал оставлять попытки переубедить собеседника, хотя понимал, что от Ессентуки и его мнения здесь мало что зависит. — Его ж выгнали по собственному.

— Ну, елки, Лавр!.. — Тот даже хлопнул себя с досады раскрытой ладонью по отставленному колену. — Есть деньги — есть связи. А деньги будут охренительные. Принципиальный же момент. Или мы ложимся под кремлевские стены, или поодаль остаемся, как прежде.

Лавриков зло усмехнулся.

— Идеолог Ессентуки! — с иронией охарактеризовал он бывшего соратника.

— А чего? — заносчиво вскинулся тот. — На ваш корпус посмотришь — такие дятлы идеологами становятся, такие интервью раздают — мороз по коже!.. Но я не претендую, хотя и мог бы, — уже более скромно добавил он. — Мое дело курьерское. Донес до тебя весть, и — восвояси. Насчет финансов с Касатиком решите. И — все… — Ессентуки неторопливо поднялся с кресла, одернул на себе модный пиджак и заложил в рот сигарету. — Спасибо за морс из красной смородины. Поеду я, Лавр. Приятно было повидаться с бывшим шефом.

— А уж как мне приятно…

Ессентуки на прощание решил слегка приободрить бывшего босса, но в несколько необычной, свойственной лишь ему манере. Он остановился за спиной Лавра.

— Ты только не артачься, — сказал он вполголоса. — Поймут неправильно. А «дюбелей» с пушками у них на цепи — свора. Никакие бронежилеты и бронештаны не спасут.

Лавриков пружинисто поднялся и развернулся лицом к собеседнику.

— Да не пугай ты, ради бога, Ессентуки! — парировал он. — Знаешь ведь — меня пугать бесполезно.

— Я же по дружбе предупредил.

Лавр мрачно покачал головой и вернулся в скрипучее плетеное кресло, закидывая ногу на ногу.

— Провожать не буду, — небрежно бросил Федор Павлович и саркастически добавил: — Дружок…

— Дело хозяйское… — Ессентуки пожал плечами, демонстрируя полнейшее безразличие.

После этого он решительно вышел с веранды. Лавр, как и обещал, не двинулся с места, оставаясь безучастным к происходящему. Хлопнула входная дверь. Потом где-то снаружи заурчал двигатель автомобиля. И тишина. Лавр, сидя в кресле, нервно дернул левой ногой. Затем — еще раз и еще. Рука Федора Павловича, механически отряхивающая салфетку на столике, наткнулась на графин с недопитым морсом. Пальцы перехватили графин за горлышко, и уже секунду спустя хрупкий сосуд полетел в окно веранды.

Оконное стекло разбилось, графин также разлетелся на мелкие осколки. Струйки разлитого морса потянулись в разных направлениях.

Лавр поднялся на ноги. Энергично прошел в большую комнату на первом этаже, схватил с этажерки сотовый телефон и принялся нервно набирать какой-то номер. Передумал. В душе депутата царило забытое вроде бы навсегда смятение. Смятение — и злость. Вот принесли же черти этого Ессентуки сегодня!

Внутренний душевный баланс был более-менее восстановлен. Распрощавшись с отцом Алексеем, Лавр покинул храм и вышел на улицу. Священник еще задержался в основном зале. И Федор Павлович не стал его дожидаться. Все равно им надо было идти в разные стороны. Моросящий дождик уже прекратился. Лавр выскользнул из переулка и вновь остановился перед узкой витриной с зонтами. Но на этот раз не для того, чтобы сделать приобретение, а дабы сравнить предлагаемую продукцию с зонтом, виденным в руках батюшки. Так, ради любопытства. Лавриков пригляделся. Вроде похож. Хотя…

Рассуждать долго на эту тему он не стал. Время уже было позднее, и наверняка на даче уже хватились его. Бедный Санчо мог от волнения голову потерять и нагородить черт знает что. С него станется. Лучше поскорее вернуться. С таким решением Федор Павлович и ступил на проезжую часть. Призывно вскинул руку в надежде остановить попутку. Движение на улицах уже было не столь интенсивным, и депутату пришлось потоптаться на месте в течение минут двадцати, прежде чем он смог уехать.

Дачный поселок, в котором расположилась нынешняя обитель Лаврикова, уже полностью погрузился в ночную мглу. Редкое и слабое освещение возле отдельно взятых строений не меняло ситуацию глобально. Переваливаясь на ухабах и периодически ныряя носом вперед, «Волга» проехала по узкой тропинке и остановилась перед дачей Лавра. Ближний свет фар выхватил из темноты металлические ворота. Расплатившись с таксистом, пассажир выбрался на свежий воздух. «Волга» тут же сдала назад, развернулась в тесном пространстве и укатила восвояси.

Лавр шагнул к открытой калитке. Воровато огляделся по сторонам. У него вдруг возникла дерзкая и безумная мысль: прокрасться на территорию дачи незамеченным, расположиться где-нибудь в недрах второго этажа и притвориться спящим. Дескать, он никуда и не уходил. Домочадцы просто не сумели отыскать его в спальне и напрасно переполошились по поводу мнимого отсутствия депутата. Однако здравый смысл Федора Павловича тут же услужливо подсказал, что подобный финт вряд ли у него получится. Ведь не с дураками же он имеет дело. Без сомнения, старательный Санчо обшарил каждый сантиметр территории. И в кровать Лавра заглянул и под нее.

Едва Лавр миновал калитку и сделал не более трех-четырех шагов по тропинке, ведущей к крыльцу, под козырьком вспыхнула лампочка, стремительно распахнулась входная дверь, и в полосе света появилась титаническая фигура Мошкина. Федор Павлович вздохнул. Скандала не избежать.

Александр вышел на крыльцо и почти бегом устремился навстречу шефу.

— Что за дела, Лавруша? — со всей строгостью набросился он на Лаврикова, и, надо заметить, причины для волнения были не пустяковыми. Признавал это и сам Лавр. — На веранде погром. Твой телефон брошен, оставлен. Батарейки в кассетнике сели… Я понимаю, можно наплевательски относиться к своим близким, на то они и близкие. — Мошкин тяжело сопел. — Но они — живые люди, и уже с ума сходят от волнения — где ты, что с тобой?..

Невзирая на негодующую тираду соратника, Лавр почувствовал, что вся эта суровость не более чем спектакль. Напускная она какая-то. Санчо был неестественен, и выражение лица Александра не соответствовало его гневным речам. Слишком уж виноватое.

— А с чего ты такой многословный, Санчо? — подозрительно прищурился Лавриков, вместо того чтобы начать оправдываться.

Мошкин облизал пересохшие губы. Просек, значит, старый волчара. Ну ничего от Лавра не скроешь. Но, как бы там ни было, не стоило выкладывать шефу всю подноготную сразу. Предварительно следовало подготовить благодатную почву. А там, глядишь, и засеивать будет проще, и взошедшие ростки окажутся не такими хищными и кровожадными.

Санчо быстро оглянулся через плечо на входную дверь и, понизив голос, не особо внятно пробормотал:

— От нервной почвы.

— Действительно, — с усмешкой согласился Лавр, окунаясь в водоворот собственных хаотичных дум. — Есть повод немножко понервничать.

— Да, есть, — эхом откликнулся Александр.

При этом он с трудом удержался от того, чтобы зажмуриться. Будто в омут с головой бросался. Будет буря. Ох будет. Санчо это знал. Но Федор Павлович, удивленно вскинув брови, истолковал слова помощника несколько иначе. Неверно уловил скрытый смысл.

— А ты уже знаешь? — Лавр устало провел всей пятерней по лицу.

— Что?

Попутно Санчо заправил в трико свою изжеванную майку и снова обернулся в сторону крыльца. Мысли путались в голове Мошкина. Лавриков вернулся на дачу целым и невредимым, и это уже само по себе неплохо. Одной проблемой стало меньше. Но существовала и другая, не менее важная. Лавру предстояла встреча с Иваном Кирсановым. Соответственно, он без труда догадается о том, что Санчо позволил по уши втянуть себя в эту неприятную историю с сетью магазинов «Твоя империя». То есть произошло то, чего Федор Павлович так опасался. Однако следующие слова шефа мгновенно заставили Мошкина забыть обо всем на свете — и о семействе Кирсановых в том числе.

— Хомута в Свердловске повязали, — мрачно сообщил народный избранник, доставая сигарету. — С высочайшей подачи.

— Хомута?! — Санчо чуть не поперхнулся. — Ничего себе!

Новость действительно была ошеломляющей. Как просек с ходу все последствия данного ареста Лавр в разговоре с Ессентуки, точно так же просчитал их сейчас и Мошкин. Лицо его исказилось в болезненной гримасе, будто Александр уже недели две маялся непроходящей зубной болью.

— А вашего покорного слугу достали. — Выпустив дым через ноздри, Федор Павлович ткнул себя кулаком в грудь. — Приперли к стенке и велели вызволять этого вампира всеми парламентскими и непарламентскими способами.

Так вот, значит, какие события произошли в отсутствие Санчо! Кто-то являлся к Лавру для переговоров и поставил определенные условия. А он-то, Мошкин, поначалу решил, что народный избранник спятил, устроив погром на веранде.

— Кто был? — коротко поинтересовался Санчо.

— Ессентуки.

— Во гнида! — Александр стиснул пудовые кулаки так, что костяшки пальцев побелели. Окажись Ессентуки сейчас здесь, прямо перед его носом, Санчо уж постарался бы, чтобы парламентер в ближайшее время записался на прием к стоматологу. Он бы из этого перебежчика всю душу вытряс. Если, конечно, душа у него вообще есть.

— Он-то ни при чем, — охладил пыл соратника Федор Павлович. — Не этого, так другую шестерку прислали бы.

Лавриков дошел-таки до заветного крылечка и обессиленно опустился на верхнюю ступеньку, отшвырнул сигарету в кусты и обхватил руками седую голову. Усталость бывшего авторитета была не только моральной, как он сам себе это представлял, но и физической. Что там говорить! Организм уже был не такой выносливый, как прежде, лет десять назад, к примеру. За день Лавру пришлось изрядно помотаться. Электричка, церковь и так далее. Шумный вздох вырвался из его по-старчески впалой груди.

— Выпить в доме есть? — обратился он с вопросом к Санчо, который собирался присесть рядом.

Тот даже не стал заводить с Лавром извечный спор о язве и о том, как пагубно отражается на ней принятие алкоголя. С готовностью ринулся в дом, понимая, что в такой момент Федору Павловичу просто необходимо выпить. Грехи прошлого, дьявол их забери.

— Сейчас пойду спрошу у Клавы, — бросил он на ходу.

— Тьфу!

Причина такой досады со стороны депутата была Мошкину вполне понятна. Если раньше, в то время, когда они жили в роскошном особняке, всеми запасами, как спиртными, так и всеми прочими, распоряжался Александр, то теперь все кардинально изменилось. Превратившийся в законченного подкаблучника, управделами вынужден был во всем спрашивать разрешения дамы сердца. Мысль о том, что Клава вполне может и отказать Лаврикову в выпивке, а так оно, скорее всего, и будет, привела недавнего законника в крайнюю степень раздражения. Все это мгновенно пронеслось в голове Санчо.

— Не плюйся! — осудил он реакцию народного избранника. — Она, между прочим, морги уже собиралась обзванивать.

— Зачем? — ошарашенно вопросил Лавр.

— Тебя искать.

— Чего ж не обзвонила?

Очередная шпилька была пропущена мимо ушей. Ну, не нравятся Лаврикову его теплые чувства к Клавдии — не надо. В конце концов, не на Федора Павловича Мошкин пытался произвести впечатление в данном вопросе. В очередной раз шмыгнув носом, он неопределенно мотнул головой куда-то в глубину дачи.

— Так детей надо было сначала накормить, потом уложить, — пробубнил Александр себе под нос.

С этими словами он развернулся и ринулся в дом. Слишком торопливо, как показалось и самому Санчо, и наблюдавшему за ним Лавру. Однако Федор Павлович оказался проворнее. Упав на крыльцо физиономией вниз, депутат растянулся на животе, а его выброшенная вперед сухощавая длинная рука вцепилась в пухлую ногу помощника где-то чуть выше щиколотки. Лавр дернул его на себя, от чего Санчо едва не рухнул на пол всей массой своего тела. Балансируя на одной ноге, он лишь в последний момент сумел восстановить равновесие.

— Погоди! — грозно прозвучал за спиной окрик Лаврикова.

— Да я за выпивкой… — Санчо продолжал лягать своего шефа, надеясь отделаться от него. Руками он вцепился в дверной косяк.

— Успеешь… — Лавр тоже поднялся на ноги, но жертву свою не отпустил. Хорошо, что на улице уже было темно, и их не могли видеть соседи. Посторонние наблюдатели наверняка решили бы, что Мошкин пытается сделать «ласточку», а его друг оказывает в этих потугах поддержку. Ни дать ни взять сцена из балетного действа. — Каких детей?

— Каких детей? — машинально переспросил Санчо, часто моргая.

— Ну, Клава каких детей укладывала?! — Лавр не желал отвязываться. — Откуда дети во множественном числе взялись, когда был один ребенок? Один! — напомнил бывший авторитет. — Федор Федорович Лавриков! Поколение next. Или у меня еще кто-то завелся внебрачный?! Next-два? Или next в квадрате?

Мошкин протестующе покачал головой.

— Не, это не твой, — заверил он депутата Государственной думы. — Я точно знаю.

— Санчо! — Лавриков с явным раздражением бросил, наконец, злосчастную ногу своего помощника, и тот с облегчением принял нормальное вертикальное положение тела. — У меня и так все натянуто. Говори как есть. Кто не мой?

Отмалчиваться уже не имело смысла. Это означало только сильнее провоцировать Федора Павловича на скандал. Абсолютно случайно сболтнувшему лишнее Мошкину теперь была только одна дорога. В пасть к разъяренному хищнику. Куда он и бросился, не видя другой возможности.

— Да Ванечка Кирсанов, — бросил Александр как можно небрежнее. Так, будто присутствие в доме Лавра этого мальчугана — вполне естественное положение вещей. Мол, чему тут удивляться.

— Ванечка? — Нехорошие предчувствия закрались в душу Лавра.

— Ага. Иван. Замечательный мальчик.

— Тот самый, императорский?

— Ну! — Мошкин судорожно сглотнул, скрывая сие рефлекторное действо за обезоруживающей улыбкой.

Лавриков больно шлепнул себя по лбу ладонью и зажмурился. Эмоции переполнили его. Он шумно дышал широко открытым ртом. Слова вертелись на языке, но выхода не находили. Казалось, легендарный воровской авторитет утратил дар речи. Подобное состояние длилось у него минуты три.

— Я же просил… — вымолвил он наконец осипшим голосом. — Я категорически настаивал… Приказывал, наконец! Не втягивайте меня в чужие игры. Своих хватает — не расхлебать! А вы?

— Что «мы»?! — Мошкин не только не испытывал к своему старому подельнику жалости, но даже, напротив, закипел от собственного негодования. — Ребенок отца потерял, мать при смерти! — злобно вещал он. — Няньку в лес заманили и бросили!

— В лес заманили? — Лавриков отступил на шаг назад и слегка покачнулся, как пьяный. — Разбойники?

— Да, в лес! — не унимался Санчо, переходя на крик и брызжа слюной в разные стороны. — И может, хуже разбойников!

— Сказки братьев Гримм, твою мать!

— Не сказки, а реальная правда жизни! Пацану просто опасно было дома оставаться! По всем раскладам его убить должны!

Лавриков раздраженно отмахнулся и, по мере того как Мошкин распалялся, все больше и больше понижал тембр своего голоса.

— Это тебя убить надо по всем раскладам! — мрачно заявил он.

Трудно сказать, решился бы законопослушный депутат на убийство своего помощника прямо сейчас или нет, но, привлеченная криками возлюбленного, на помощь Александру явилась Клавдия. На ней был просторный ситцевый халат, в руках мокрая тряпка для мытья посуды.

— Это кто здесь разубивался? — грозно вопросила она, сверкая очами и адекватно оценивая ситуацию. Ей не сложно было понять, из-за чего поднялся сыр-бор.

— Отойди, не лезь! — Лавр даже не взглянул в ее сторону.

Но этим унять Розгину не удалось. Да и смешно было надеяться.

— Сам не лезь, Лавриков, если сердце у тебя волчье! — огрызнулась она.

Эти слова, пожалуй, более всего задели Федора Павловича. Он оскорбленно поджал губу и машинально полез в карман в поисках сигарет.

— И это ты мне говоришь про волчье сердце? — тихо произнес он.

— Да, я! Принял сына — хорошо! Но один твой хороший поступок — это не эта тебе… как ее…

— Которая?

— Ну, монахи еще ими торговали в Средние века!.. — Клава никак не могла припомнить красивое словечко, которое собиралась ввернуть для пущей убедительности. — Не индульгенция, во, на всю жизнь! Каждый день так поступать надо! Вот и поступай! Хочешь — иди, растолкай их и выгони с этой сраной дачи! Только вместе с мальчишками я уйду! — пригрозила она. — Санчо — не знаю. Санчо пусть как хочет, его дело! А мы с Федечкой немедленно уйдем, хоть стреляй из автомата, который у тебя под полом спрятан!

— Санчо! — Лавриков обратил взор на соратника. — Ты — с ними?

Мошкин не был готов к ответу. Или просто не хотел отвечать. Вместо этого он в замешательстве дернул стоящую рядом Розгину за рукав халата:

— Клава, не кричи, разбудишь ведь всех… — будто это и не он вопил пару минут назад как резаный.

— Я тебя спрашиваю! — не сдавался меж тем Федор Павлович.

Александр откашлялся для приличия.

— Лавр, ты тоже рассуди спокойно… — загнусавил он. — Не могу же я просто так отпустить среди ночи женщину с двумя детьми… Что бы там по телевизору ни говорили про снижение криминогенной напряженности, а на дорогах как шалили, так и шалят…

— Ты ответь на вопрос, Санчо, — уйдешь с ними совсем или нет?

Деваться от прямого ответа уже некуда было.

— Уйду, Лавр. Извини.

— Ясно… — после непродолжительной паузы горько усмехнулся Лавриков. Сигареты он так и не достал. — Осталось сына спросить.

С этими словами он, уронив голову на грудь, направился в дом, но Мошкин попытался остановить шефа, преградив ему дорогу.

— Утром, Лавруша… — смущенно пробормотал он. — Выпьем сейчас, поспим, а утром…

— В сторону! — Лавр грубо и безапелляционно оттолкнул помощника в сторону.

Тот отшатнулся, пропуская хозяина в дом. Клавдия стояла по другую сторону дверного проема. Взгляды их пересеклись.

— Клав, налей мне чего покрепче, — жалостливо попросил Мошкин. — Грамм сто. Вдруг драться придется?

— Драться будешь трезвым… — жестко ответствовала женщина.

Отказала. Так и есть. Наверное, в чем-то Лавр прав. Санчо покорно поплелся в дом, молча взирая на широкую Клавдиеву спину.

— Ангелина… — неторопливо произнес темноволосый мужчина в летах, с удовольствием делая такой же неспешный глоток вина из пузатого хрустального бокала. — Ангел… — Улыбка озарила его смуглое овальной формы лицо. — Вы носите имя ангела, госпожа Виннер, не так ли?

Они сидели в раскладных парусиновых креслах рядом с огромным роскошным бассейном. Изумрудного цвета вода подсвечивалась изнутри, со дна.

На этот раз на Ангелине было вечернее бирюзовое платье с открытой спиной. Нельзя сказать, что это одеяние делало ее сухощавую фигуру более привлекательной. Отнюдь. Госпожа Виннер и не пыталась подражать светской львице. Платье было надето по той причине, что ни в каких других нарядах Хартман не признавал представительниц слабого пола. Был такой странный пунктик у этого господина.

Сам же Франц Хартман, обратившийся к Ангелине со столь игривым вопросом, напротив, щеголял перед своими гостями в коротких шортах и просторной пестрой рубахе. На ногах Франца красовались обычные домашние сланцы. Он чувствовал себя хозяином положения и, надо заметить, таковым и являлся. Именно он пригласил сюда гостей, по совместительству являющихся его подчиненными, и предоставил им возможность не только испробовать дорогие напитки из личных запасов, но и насладиться прекрасным видом прилегающего ландшафта.

Третий участник загородной встречи компаньонов, Юрий Мякинец, в разговоры особо не вступал, предпочитая больше слушать, нежели говорить, и от души наслаждался ароматной сигарой, зажатой у него в зубах. Юрий вынимал ее изо рта исключительно для того, чтобы глотнуть вина. Мякинец был значительно моложе Хартмана, да, скорее всего, и госпоже Виннер он уступал в возрасте. Долговязый и нескладный, с юношескими чертами лица, он даже в вечернем смокинге, который болтался на нем, как на вешалке, выглядел эдаким жиганом постреволюционного периода. Лицо серое и невыразительное. Что, кстати, удачно сочеталось с профессией Юрия.

— И что в этом смешного, господин Хартман? — небрежно откликнулась Ангелина, продолжая вынужденное общение на английском языке, ибо тут никаких отклонений Франц не признавал.

В отличие от мужчин госпожа Виннер не пила вина, довольствуясь натуральным соком из плодов авокадо. Осушив уже второй по счету высокий бокал, она отставила его на круглый столик справа от себя.

— Несоответствие, — пояснил Хартман. — Это всегда забавно.

— Ангелы бывают разные, — не сдавалась Ангелина. Она сидела боком к своему собеседнику и была вынуждена слегка поворачиваться, чтобы видеть глаза Франца. — В том числе и ангелы смерти.

Хартман рассмеялся и вновь отпил из бокала. Невзирая на возраст, Франц был еще довольно симпатичным мужчиной, способным вызвать интерес у женщин. Ко всему прочему, он и сам знал об этом, что способствовало своего рода позерству. Хартман тщательно следил за своей внешностью, поддерживая ее на достойном уровне.

— Я плохо знаю небесную иерархию, — вынужденно признался он, но тон мужчины свидетельствовал о том, что он и не стремился постичь области, о которых рассуждал. — Пробьет час — увижу воочию… Но если вы говорите о губительной сущности отдельных ангелов, то почему еще дышит миссис Кирсанова? — Хартман прищурился. В нем уже не было прежней игривости и добродушия. — Она была отдана под ваше черное крыло.

— Чисто техническая задержка, — не замедлила оправдаться Ангелина. — Это легко поправимо.

Она нередко ловила себя на мысли, что Хартман намеренно давит на нее. Возможно, даже опасается и потому предпочитает держать на дистанции, не натягивая, но и не отпуская поводок. Хитрая тактика. И госпоже Виннер приходилось мириться с ней. Вот уже много лет она целиком и полностью зависела от этого человека. Франц мог поднять ее социальный статус и материальное благополучие, а мог и втоптать в грязь так, что потом век не отмоешься. В разумных пределах Ангелина тоже побаивалась его.

— До какой степени поправимо? — усилил напор Хартман.

— До летальной, — сухо вымолвила женщина и, выдержав небольшую паузу, весомо добавила при этом: — Что естественно в ее положении.

Но Хартман не разделил ее уверенности. Он даже сокрушенно покачал головой в знак несогласия с приведенными сообщницей доводами. Ему не нравилась вся эта затянувшаяся волокита вокруг «Империи». Он рассчитывал разрешить проблему значительно раньше. А ввиду некомпетентности отдельных лиц процесс тормозился.

— Если все так легко и естественно, тогда какие сложности? — Карие миндалевидные глаза Франца сузились и превратились в две жесткие кристаллические льдинки.

Ангелина закурила длинную дамскую сигарету, выпустила облачко дыма и решилась. Так или иначе, босс должен знать об истинном положении вещей.

— Из пустого железного ящика появилась копия завещания. — Госпожа Виннер прочистила горло. — По нему Ольга становится временной, но ключевой фигурой. И наш общий друг господин Семирядин решил добиться ее руки и сердца, — изложила она в итоге новую концепцию плана в свете открывшихся неспрогнозированных ранее событий.

Молчавший до сего момента Мякинец саркастически ухмыльнулся и, вытащив изо рта смердящую сигару, молвил по-русски:

— Не теряется дядя…

Хартман неодобрительно зыркнул в его сторону.

— Я хочу знать ваше отношение к подобной свадебной идее, — осторожно проговорила Виннер.

За столиком воцарилась тишина, время от времени нарушаемая лишь тяжелым дыханием Юрия, когда он выпускал дым из легких. Франц размышлял.

— Плохая идея… — изрек он наконец, откидываясь на спинку парусинового кресла и забрасывая ногу на ногу. — Зачем давать нашему общему другу лишние рычаги? Он не справляется и с теми, которые уже в его руках. Пусть остается прикрытием, оболочкой, румяным гусем, из которого вытащили сердце, желудок и прочие потроха и начинили яблоками, например. Или черносливом. Или еще чем-нибудь, что сочтет нужным… шеф-повар. — Хартман снова улыбнулся при этом.

— Когда человека отстраняют от дел, он чувствует это, — со знанием дела заявила Ангелина. — И может натворить глупостей. От обиды. А Семирядин и без того слишком закомплексованная личность.

— Он не есть личность, — вновь не удержался от высказывания Мякинец, но на этот раз использовал в обращении ломаный английский. Иностранные языки давались ему не очень хорошо. — Он — дурак.

— Бойся дураков, Юрочка, — ответила госпожа Виннер по-русски, бросив короткий взгляд на сообщника.

— Нет-нет! — протестующе замахал руками Хартман. — Отстранять не надо. Существует оригинал завещания, существует нотариус со своей конторой… Шикарная возможность для господина Семирядина утвердиться, обрести в собственных глазах солидную роль… Отдайте ему эту роль, — распорядился большой босс и добавил, обращаясь напрямую к Юрию: — Приставьте к нему помощников из своих людей. Только, пожалуйста, не откровенных головорезов, — взмолился он.

Его последнее изречение задело Мякинца за живое. Он обиженно выпятил вперед нижнюю губу и загасил, наконец, свою вонючую сигару в пепельнице. Одернул пиджак.

— Откровенных головорезов не держу, — с достоинством высказался он. — Слишком перспективное дело, чтобы рисковать из-за дешевой рабочей силы.

Хартман поднялся на ноги быстрым по-спортивному движением. Сладко потянулся и принялся расстегивать пуговицы рубашки у себя на груди. Сначала на обозрение его сообщников предстал дорогостоящий золотой крестик, а потом джунглеподобные заросли на груди, еще более густые, чем на ногах. Рубашка легла на натянутую парусину.

— Правильно мыслите, Юрий… — польстил Франц подчиненному. — Я хочу окунуться, с вашего позволения. Три-четыре раза туда-обратно — и это лучшее снотворное, не сравнимое ни с каким валиумом…

— Как быть с прямым наследником? — остановила его вопросом Виннер.

Женщина не могла допустить того, чтобы Хартман позволил себе расслабиться, в то время как остались еще не обговоренные моменты. Уж ей-то было прекрасно известно, как меняется шеф после принятия водных процедур. Полное расслабление организма, включая и мыслительные функции. После тех трех-четырех заплывов, о которых только что упомянул Франц, ему понадобится осушить до дна бокал с вином, и на этом аудиенция будет завершена. Босс отправится на боковую.

Хартман обернулся через плечо. Ему уже успело наскучить общество тупоголовых исполнителей, которым необходимо разложить по полочкам все возможные действия. Пора бы уже, черт побери, и собственные мозги подключать. Не дети малые.

— Неужели, мой черный ангел, вам нужны разъяснения? — снисходительно бросил он, взирая на сидящую Ангелину сверху вниз.

Не в первый раз уже госпожа Виннер замечала, насколько желчен Хартман. Когда ему хотелось унизить собеседника и продемонстрировать собственное превосходство, Францу достаточно было только выпустить эту желчь наружу, и она окатывала собеседника с ног до головы.

— Здесь — грань, — как можно тверже сказала Ангелина, грациозно затягиваясь сигаретой. Ее окрашенные в ярко-красный цвет ногти выглядели очень хищно. — И переступить ее непросто. Даже для меня.

— О-о! — скривился, как от зубной боли, Хартман. — Нет никаких граней. Есть необходимость. При отсутствии завещания будет каша. Хаос. В неразберихе легко проводится нужная расстановка фигур, и никто ничего даже не заметит. — Он помолчал, выразительным взглядом окинув и Юрия, и Ангелину. — Но это лишь в том случае, если для мальчика не найдется места на игровом поле. Он лишний, увы… — Франц сделал скорбную мину, будто и впрямь сожалел о чем-то. — Зачем иметь пешку, которая, пользуясь своими маленькими размерами, может незаметно проскочить в ферзи и создать кучу лишних проблем?

С этими словами он стянул с себя шорты, оставшись в одних облегающих плавках темно-синего цвета. Шагнул к краю бассейна и еще раз с улыбкой оглянулся на гостей. Госпожа Виннер машинально отметила, что в действительности поджарая фигура Франца, которой он всегда так гордился, была уже не столь хороша, как прежде. Беспощадные годы взяли свое.

Хартман втянул живот и расправил плечи. Будто почувствовал ход мыслей сообщницы.

— Ангелина, дорогая, — пропел он бархатным голоском, и только хорошо знающий Франца человек мог знать, что именно скрывается за подобными интонациями. Это был зверь. Хитрый, изворотливый и очень жестокий. — Вам не удастся испепелить меня взглядом. Кожа огнеупорная. Сердце — донорское, от титанового киборга…

Госпожа Виннер ни на минуту не усомнилась в том, что так оно и есть.

— Верю, господин Хартман, — жестко произнесла она, но дуэль взглядов выдержать не сумела. Первой опустила глаза. — Но там — ребенок.

Похоже, что в этом вопросе переубедить госпожу Виннер было крайне сложно. Если не сказать — невозможно. Похоже, она уперлась категорически. С женщинами такое случается. К сожалению. Франц вынужденно пошел на попятный. Мыслями он уже был там, в бассейне.

— Так найдите какой-нибудь более гуманный, менее болезненный способ, — небрежно посоветовал он Ангелине. — У вас развязаны руки. Дерзайте, птица ночи с шестью крыльями! Без ограничений.

— Спасибо. — Женщина была вполне удовлетворена исходом состоявшейся беседы. Она поднялась с кресла и одернула на себе и без того длинное платье. Стройность ног была не самой сильной стороной госпожи Виннер. Она отдавала себе в этом отчет. — И… последний вопрос.

— Последние вопросы мне будут задавать там. — Хартман поднял вверх палец, указывая в направлении бегущих по небу облаков, но, тем не менее, не стал становиться в позу перед сообщниками. — Слушаю.

— Чтобы… дерзать грамотно, без ошибок, я должна понять… — Госпожа Виннер склонилась к круглому столику и небрежно бросила в пепельницу наполовину выкуренную сигарету. Загасить ее, по своему обыкновению, она не удосужилась. — Неужели вся эта длительная, дорогая и многоходовая комбинация затеяна лишь для того, чтобы сбыть сотни тонн падали?

Франц прореагировал на ее последние слова лишь снисходительной улыбкой, затем отвернулся и нырнул в воду. Несколько секунд его голова была скрыта под прозрачной изумрудной гладью. Потом Хартман вынырнул и, смахнув раскрытой ладонью капли с лица, блаженно растянулся на спине.

— Умная дама… — вымолвил он вполголоса, будто обращаясь к самому себе, но его слова прекрасно слышали и стоящая у края бассейна Виннер, и сидящий в кресле немного подальше Мякинец. — Молодец! Вы не хотите верить, что я — кретин. И правильно, госпожа Виннер… Россия — по-прежнему громадный необжитой рынок. И стратегически все чрезвычайно просто. Когда этот рынок окажется в системе Всемирной торговой организации, мы окажемся уже внутри его. И не с благими намерениями, а с мощной, развивающейся сетью внутри страны. С готовой инфраструктурой. С якобы российской национальной вывеской, под которую будет загоняться все, что сочтет нужным… шеф-повар, — вновь ввернул он свое излюбленное словечко. — Рождественский гусь должен быть готов к Рождеству. Только и всего. Приятно было поговорить. А теперь — простите. Я уплываю…

Хартман перевернулся на живот и умелым брассом поплыл к противоположному краю бассейна. Гости его уже не интересовали. С ними Франц попрощался без всяких этических условностей. Мякинец и Виннер переглянулись между собой.

— Акула, — уважительно протянул Юрий, имея в виду удаляющегося Хартмана. — А башка варит… Что это за Всемирная торговая организация?

— ВТО, — коротко ответила Ангелина.

— Похоже на театральное общество.

Виннер криво усмехнулась.

— Да, с театром много схожего… — буркнула она себе под нос и отошла от бассейна. — С драматическим… Когда поднимается занавес…

Она двинулась по тропинке в сторону высотного строения с твердым намерением немедленно покинуть временную резиденцию господина Хартмана. Ее ждали дела поважнее. Мякинец не успел залпом осушить свой бокал с кроваво-красным напитком, как женщина уже скрылась из вида. В этом у нее было много общего с потусторонними силами. В чем Мякинец не раз имел возможность убедиться. Юрий оглянулся по сторонам, пожал плечами и тоже поднялся с парусинового кресла.

— Давай смелее! — ободряюще крикнул Кирсанову Федечка, взметая вокруг себя целые тучи брызг. — Только учти — вода ледяная. Эту речушку родники питают и подводные ключи. — Он с усмешкой посмотрел на оробевшего Ивана. — Ну?

Розгин уже был в воде. Ему даже удалось сделать два небольших заплыва к противоположному берегу реки и вернуться обратно. Кирсанов, раздевшись, все еще в нерешительности топтался на невысоком размытом откосе берега, заросшего ивняком. Ему казалось безрассудством прыгать с утра пораньше в ледяную воду. Они ведь не моржи какие-нибудь. Когда Федечка предложил утреннюю прогулку до завтрака, Иван никак не предполагал, что дело обернется именно таким образом. Надо было отказаться, сославшись на усталость и желание поспать еще часок-другой. Однако парнишка не был уверен в том, что ему удалось бы так легко отделаться от Федечки. Столь абсурдных и несущественных оправданий Розгин бы не принял.

— Может, я оботрусь просто? — с надеждой спросил Иван.

— Не может! — категорически отверг подобное предложение Федечка и отступил еще дальше в воду, где дно располагалось ниже, что позволило парню скрыться по плечи. Теперь над поверхностью торчала только его рыжая голова. — Три раза окунуться надо. С головой. Тогда силы прибавится и все страшные сны исчезнут. Речка в давние времена Иорданом называлась. Сечешь?

Кирсанов не сек. Понятие «Иордан» ему мало о чем говорило. Но с другой стороны, веским доводом для согласия на купание в холодной воде послужило то, что мальчик страстно хотел избавиться от своих назойливых ночных кошмаров. Он решительно спрыгнул с откоса, героически заставил себя быстро пройти по мелководью, потом резво разбежался, поднимая вокруг себя тысячи искрящихся брызг, и, ойкнув, бросился в воду всем телом. Федечка не обманул приятеля. Несмотря на летний сезон, вода в речке, особенно в этот ранний час, была очень холодной.

В том месте, где нырнул Кирсанов, глубина оказалась приличной, и мальчик тут же ушел с головой под воду. Мгновение спустя он вынырнул с испуганными, слегка ошалевшими глазами и энергично заработал ногами.

— Дна нет! — заверещал он.

Розгин рассмеялся и, совершая размашистые движения длинными руками, подплыл к пареньку.

— Найдется. Еще раз! — скомандовал он.

На этот раз Кирсанов послушно исполнил требуемое. Голова снова скрылась, затем появилась, но этим процедуры не ограничились. Уже без Федечкиных подсказок Иван несколько раз подряд нырнул, отчего и впрямь почувствовал бодрость во всем теле. Организм адаптировался к холодной воде, и теперь ее температура уже не казалась такой устрашающей.

— Все, хорош! — последовало новое распоряжение Розгина.

Но Иван опять скрылся в потоке, который вдруг стремительно понес его по диагонали от берега. Парнишка вынырнул на поверхность и отчаянно забарахтался. В глазах Кирсанова появился прежний испуг.

— Не могу!.. — бросил он Розгину осипшим от волнения голосом. — Течение тащит!

Но Федечка уже, как опытный пловец, побывавший в водах этой речушки не один раз, оказался рядом с тонущим другом.

— Цепляйся. — Юноша подставил Ивану свое плечо.

Тот судорожно вцепился в Розгина, и последний, не имея возможности совершать прежних размашистых движений руками, по-собачьи поплыл в сторону мелководья. Тащить на себе Кирсанова оказалось не таким уж простым и безболезненным занятием, каким представлялось гипотетически. На практике он осознал неверную оценку собственных сил. Федечка тяжело дышал и чувствовал, как его руки и ноги наливаются тяжелым свинцом усталости. Однако сейчас от него зависела не только собственная судьба.

— Сейчас, не бойся… — приободрял Розгин висевшего у него на правом плече Ивана. — Сейчас песок под ногами появится… Тут мелко-мелко, а потом — сразу Марианская впадина… — В горле пересохло, и каждое слово давалось ему с большим трудом. — Пьяные тонут запросто… Отпускай! Становись.

Он и в самом деле достиг, наконец, мелководья. Сбросил с плеча руку Кирсанова и поднялся на ноги. Вода доходила Федечке только до пояса. Однако он пошатнулся. Но сумел удержать равновесие. Ноги гудели, как трансформаторные провода. Такое же неприятное ощущение имелось и в руках юноши. Он оглянулся на младшего товарища. Иван еще барахтался в воде какое-то время, не в силах поверить в собственное благополучное спасение, но потом, заметив, что Федя стоит на своих двоих, тоже нащупал подошвами песочную опору и поднялся. Тело Кирсанова сотрясала мелкая нервная дрожь. Розгин заставил себя открыто улыбнуться, будто и не было в случившемся никакой реальной опасности.

— Что? Небольшой мандраж?.. — лукаво прищурился он. — Ничего. Зато грехи смыты. Кошмаров по ночам не будет больше. Ты теперь сильный, новый. Ощущаешь?

Его бодрый голос и те слова, которые произнес Розгин, нашли отклик в душе двенадцатилетнего мальчика. Он гордо распрямил спину и постарался унять дрожь. Получилось не сразу, но озноб уже не был таким сильным. Кирсанов улыбнулся и, запрокинув голову, посмотрел на выкатившееся на небосклон солнце. Прищурился. Утренние лучики уже становились более жаркими, чем двадцать минут назад, когда ребята еще только пришли к реке. Тепло зачинавшегося дня прочно вступало в свои законные права. Кирсанов расслабился. Дрожь полностью прекратилась.

— Ага. — На губах заиграла озорная мальчишеская улыбка. — Ощущаю…

Ребята насухо обтерлись захваченными с собой полотенцами и, не надевая помимо уже имевшихся на них мокрых плавок ни шортов, ни футболок, заторопились в обратный путь. Ободряющие водные процедуры на рассвете способствовали пробуждению волчьего аппетита.

Переулок в центре Москвы, где располагалась контора нотариуса, был настолько запружен, что припарковать автомобиль было делом крайне хлопотным. Чтобы не терять драгоценных секунд, Андрей все с тем же пухлым портфелем под мышкой выбрался из салона, а его верный водитель Женя уже после этого аккуратно загнал джип в предельно узкий зазор между двумя соседними иномарками. Второй внедорожник, в котором располагались люди, призванные, по словам Ангелины Виннер, для охраны Семирядина и оказания ему всяческой посильной помощи, церемониться подобным образом не стал. Без всякого стеснения он въехал на пешеходный тротуар, заставив нескольких человек метнуться в разные стороны, как перепуганных воробьев, и там остановился. Из салона никто не вышел. Даже тонированные стекла не опустились.

Андрей покосился на своих провожатых крайне неодобрительно и решительным шагом направился к старому двухэтажному дому дореволюционной постройки с многочисленными табличками над парадным входом, среди которых значилась и интересующая непосредственно его: «НОТАРИУС». Семирядин толкнул дверь и вошел.

Много времени на поиски нужной конторы он не затратил. Она оказалась на первом этаже крайней слева. Пожилой нотариус Борис Юзефович Ваенбландт, гордящийся своими исконно израильскими корнями и в глубине души не оставляющий надежды рано или поздно податься на историческую родину, принял Семирядина радушно. Немедленно попросил секретаршу принести ему и его гостю по чашечке кофе и предложил Андрею Матвеевичу место в кресле напротив своего рабочего стола. Семирядин не заставил себя упрашивать дважды. Но располагался долго и обстоятельно, одновременно обдумывая, как лучше начать деликатный разговор. Ему требовалось настроиться, чтобы быть как можно более убедительным.

— Анечка, девочка, теперь сходи в «Горячий хлеб» и купи круассанов к обеду, — отдал дополнительное распоряжение Ваенбландт, когда поднос с двумя дымящимися чашками кофе был практически молниеносно доставлен его миловидной секретаршей и водружен на стол между собеседниками. — Если в коридоре уже появились люди, я освобожусь через пять минут и начну прием.

Семирядин, вольготно раскинувшись в кресле и забросив одну ногу на другую, любезно улыбнулся девушке.

— Спасибо за кофе, Анечка, — пропел он елейным голоском.

— Меня зовут Анна Валентиновна, — холодно поправила его секретарша Бориса Юзефовича.

— Виноват. — Андрей смешался, и это не было притворством. — Я запомню…

С женщинами у него никогда не ладились отношения. Даже в молодости, когда Андрей еще не выглядел столь оплывшим и отвратительным. Он и общаться-то нормально с представительницами слабого пола не умел. Но надежд на то, что сумеет все-таки когда-нибудь встретить в своей жизни ту единственную и неповторимую, которая способна будет побежать за ним на край света, он не терял.

Секретарша, сняв с вешалки изящную дамскую сумочку, вышла из кабинета, оставив мужчин наедине, и беззвучно закрыла за собой тяжелую металлическую дверь. Семирядин невольно проводил ее похотливым взглядом, но тут же взял себя в руки и вновь переключил внимание на сидящего за столом господина Ваенбландта. Нотариус же сосредоточенно изучил предложенную ему Андреем Матвеевичем визитную карточку и вопросительно нахмурился.

— Так чего вы хотите, господин… — Он поднял глаза на Андрея, но, уже успев запамятовать его фамилию, вновь заглянул в визитку. — Господин Семирядин? Чем я могу быть полезен?

Андрей с облегчением расплылся в самодовольной улыбке. Уж обломать этого старого и наверняка жадного еврея он сумеет без всякого труда. Раз плюнуть. И будет чем козырнуть перед Виннер. Дескать, вот, пожалуйста, посмотрите на результаты. И мы тут в России, мол, не пальцем деланные. Кое-что умеем. И умеем совсем неплохо. Качественно.

— Мне показалось, вы догадались, — безапелляционно заявил Семирядин. — Сверху стоит эмблема фирмы. — Он кивнул на визитку, зажатую в морщинистых пальцах Бориса Юзефовича. — Эта эмблема вам знакома?

— Вопрос некорректный, — спокойно произнес нотариус.

Несмотря на холодный и равнодушный тон собеседника, Андрей почувствовал еще большую уверенность в благополучном исходе переговоров. Даже не спросив разрешения, он закурил и заносчиво приподнял подбородок.

— С вашего позволения, я не буду корректным, — покровительственным тоном произнес Семирядин. — Так скорее получится. Дел еще, беготни — до фига и больше… Вы, Борис Юзефович, напрасно прикидываетесь, и я совершенно не понимаю, какая для вас в этом выгода. Вы отлично поняли, кто я и в каких служебных отношениях был с вашим клиентом Владимиром Кирсановым. И единственная вещь, которая меня интересует, — это его завещание.

В кабинете повисла напряженная пауза. Семирядин продолжал нагло ухмыляться, будучи абсолютно уверенным в собственном превосходстве, и время от времени пускал в потолок кольца дыма. Нотариус не спешил что-либо отвечать. Да, он узнал компаньона Кирсанова, ибо был знаком с ним заочно, по рассказам самого Владимира, своего непосредственного клиента, и, кстати, не слишком одобрял это партнерство. Но сейчас он не испытывал к Андрею Матвеевичу ничего, кроме интереса. Причем интереса холодного, циничного. Семирядин немного занервничал.

— Я говорю о завещании, — повторил он с нажимом, когда пауза показалась до неприличия затянутой. — Вы меня слышите, Борис Юзефович?

Ваенбландт кивнул.

— О завещании, сударь мой, я уполномочен говорить только с госпожой Кирсановой либо с ее личным юристом, — сухим, официальным тоном проинформировал он Андрея.

— А есть такой? — сразу насторожился тот.

— Этого я не знаю. — Борис Юзефович равнодушно пожал плечами. — Но пока никто не обратился ко мне в законном порядке.

— А если этого документа на самом деле не существует? — Семирядин не решился сразу прямо сказать о цели своего визита.

— То есть?

— Ну, допустим, у вас его затребуют, — приступил к разъяснительной работе Семирядин. — А вы разводите руками и объявляете: мол, ничем подобным не располагаю. Нет завещания. Да и не было. — При этом он лукаво подмигнул Ваенбландту правым глазом, как бы давая понять: мы-то с вами оба люди неглупые и отлично понимаем, о чем идет речь.

— Завещание есть, господин Семирядин, — тихо ответил нотариус.

— А тем, кто затребует, вы говорите — нет, — не отступал Андрей. — При желании все можно подскрести, и комар носа не подточит! Контора частная, своя рука — владыка… И одно это «нет» будет стоить…

Он не успел назвать какую-либо сумму, способную заинтересовать человека, в чьих руках к настоящему моменту находилось как то самое злосчастное завещание, так и будущее «Империи». А может, и будущее Андрея, кто знает. Ваенбландт поднялся из-за стола, но намного выше от этого не стал.

— Только за подобные разговоры я могу лишиться лицензии, — перебил он собеседника.

— Черт с ней, с лицензией. — Семирядин небрежно махнул рукой и совершил очередную глубокую затяжку. — Ну, сколько вам осталось практиковать, Борис Юзефович, дорогой? Ну, пять лет. Ну, максимум — десять. Ваше «нет» мы оценим в десятилетний заработок, сумму вы сможете определить сами, в пределах разумного, конечно. Деньги сможете получить хоть сегодня, — поспешно добавил он, полагая, что данное обстоятельство может оказаться для нотариуса решающим фактором. — После этого пакет отдадите мне. Причем интересы сына и жены Кирсанова будут соблюдены. Это я обещаю, гарантирую. Собственно, это в моих же интересах — соблюсти…

Борис Юзефович развернулся и, ни слова не сказав, двинулся к стоящему у стены сейфу. Набрал какой-то одному ему известный шифр и распахнул дверцу.

— Правильное решение, — одобрил его действия Семирядин не без внутреннего ликования. — Такое предложение можно получить раз в жизни, и отказываться было бы просто преступно…

— Извините, но я тоже не буду корректным, — не оборачиваясь, сказал Ваенбландт. — Так выйдет скорее…

Борис Юзефович развернулся к Семирядину в тот самый момент, когда Андрей потянулся вперед к стоящей на краю стола пепельнице, чтобы загасить в ней свой окурок. Вместо ожидаемого пакета в руках нотариуса блеснуло дуло револьвера. Черный смертоносный зрачок был направлен точно Семирядину в лоб. Андрей так и замер в нелепой позе, с вытянутой рукой и выпученными глазами. Дурацкая испуганная улыбочка застыла на его широкой физиономии. Уж чего-чего, а такого поворота событий он совершенно не ожидал.

— У меня есть право на хранение оружия, господин Семирядин. Специфика работы заставляет, — вежливо проинформировал Ваенбландт. — Убирайтесь отсюда… Пулю в лоб тоже, как правило, получают раз в жизни… Ну?.. — Нотариус демонстративно повел стволом в сторону двери. — Вставайте и уходите!..

— Сейчас… — Андрей судорожно сглотнул. — Коленки дрожат… — Секунду спустя он сумел-таки совладать со своими эмоциями и рывком поднялся на ноги. — Вы даже не ошибаетесь, папаша. Вы глупите непростительно. Ай-ай…

— Вали, сынок. И больше не появляйся!.. — Напоследок адвокат все-таки сбился с холодного, официального тона.

Выбора у Семирядина не было. Раздосадованный на самого себя и на дурацкую честность старого глупого еврея, он покинул это место словесных баталий в качестве побежденного. Злоба клокотала в нем и не могла найти выхода.

Оказавшись на улице, он поначалу двинулся не к своему автомобилю, а к припарковавшемуся на тротуаре джипу «сопровождения». Заметив приближение «подопечного», Мякинец, сидевший на переднем сиденье, плавно опустил боковое стекло. Семирядин склонился к окошку автомобиля и решительно посмотрел в глаза показавшемуся в нем типу с неприкуренной сигарой в зубах. Юрий просто жевал ее.

— Ангелина сказала, вы… — раздраженно начал Андрей, еще не успев отойти от глубочайшего шока, испытанного по милости так жестоко не оправдавшего надежд Ваенбландта, но Мякинец бесцеремонно перебил его:

— Да, все правильно. Это мы. — Он саркастически хмыкнул, вынимая изо рта сигару. — Судя по вашей кислой физиономии, нотариус оказался несговорчивым?

Андрей, подтверждая это предположение, мелко закивал, как китайский болванчик.

— И… И вдобавок вооруженным, — добавил он к резюме Мякинца. — Он — старый маразматик, точно! — Семирядин, распалившись, повысил голос.

Но Юрию были абсолютно безразличны эти мексиканские страсти.

— Имя, номер офиса… — только и произнес он, глядя куда-то в пустоту за спиной Семирядина.

Андрей понемногу приходил в чувство, избавляясь от животного страха и излишней нервозности. То ли оттого, что опасность миновала, то ли благодаря невозмутимости человека с сигарой, расположившегося на переднем сиденье черного джипа.

— Ваенбландт Борис Юзефович, — сообщил он. — Первый этаж, комната шесть…

Ни Семирядин, ни прикуривающий в данный момент сигару Мякинец не увидели, как в эту секунду из переулка вынырнула помощница нотариуса с пакетом булочек в руках. Увидев недавнего посетителя их конторы возле стоящего на тротуаре внедорожника, девушка остановилась, мгновенно приняла решение и вернулась обратно за угол. Отсюда ей было прекрасно видно то, что происходило у джипа, но сама секретарша оставалась незамеченной.

— Мы вернемся туда вместе?.. — удивленный молчанием Юрия, поинтересовался Семирядин.

— Зачем? — Тот только пожал плечами в ответ. — Гуляйте пока дальше. Эстафета принята.

Мякинец широко улыбнулся, пыхнул сигарным дымом Андрею Матвеевичу в лицо и коротко бросил кому-то внутри салона:

— Поехали отсюда…

Лицо Юрия скрылось за тонированным стеклом, и джип тут же скатился с тротуара на проезжую часть, лихо развернулся на сто восемьдесят градусов и умчался прочь. Семирядин витиевато выругался. Ничего себе охрана! Такими особо не покомандуешь. Хотя… что бы там ни говорила Ангелина Виннер, это, скорее всего, и не предусматривалось.

Андрей энергично взмахнул рукой, привлекая внимание своего водителя, и кореец, выехав со стоянки, подкатил к боссу. Семирядин юркнул в просторный кожаный салон. Здесь он чувствовал себя значительно увереннее. Особенно в обществе вооруженного Жени.

Джип выбрался из переулка, заставленного транспортом, на более широкий проезд и начал разгон вдоль широкого бульвара.

— Притормози-ка, — скомандовал неожиданно Семирядин.

Женя покосился на него в зеркальце заднего обзора.

— Нет здесь стоянки. Менты привяжутся.

— Останови, я сказал! — окрысился Андрей. — Вчера о ментах думать надо было, когда тетку с телефоном сотовым запирал, кретин!

Водитель, памятуя о своей непростительной ошибке, спорить больше не стал и покорно выполнил необходимый маневр. Джип прижался к бордюру. Семирядин выудил из кармана мобильный телефон, наморщил покатый лоб, припоминая номер абонента, и, вспомнив, тут же набрал его.

— Наташа?.. — грубо гаркнул он в трубку, дождавшись соединения. — Семирядин это. Вы что, ненаглядные мои, там себе думаете? Ты и твой муж-болван… А то! Ваня здесь, ясно? В Москве, разумеется. А вы, самые ближайшие родственники, не в курсе, что мальчишку уже взяла в оборот какая-то сомнительная компания во главе с вашей Лизой ненаглядной!.. Не знаю я, что кому положено, что не положено, но кинуть всех вас могут. Лично вас — не жалко. А вот Ваню с Ольгой — да… Не у меня, у мужа своего спроси! Существуют специальные государственные органы — опеки или защиты детства, не знаю, как они там именуются!.. И немедленно. Не жлобьтесь по своему обыкновению, суньте побольше, я сегодня же компенсирую. В отличие от вас мне судьба ребенка не безразлична!.. В больнице он будет, скорее всего. Начиная с десяти пропуск действителен… Все, увидимся…

Выпалив всю тираду практически на одном дыхании, Семирядин выключил телефон. Переполнявшая его злость по-прежнему никуда не делась. Наткнувшись взглядом на Женю, он снова взорвался, как триста тонн тротила.

— Чего ты стоишь? — заорал он на растерявшегося водителя.

— Команды не было.

— В больницу, — распорядился Андрей, но тут же передумал. — Нет, стой!.. Еще один звонок… — Он набрал новый номер. — Игорь Карпович? Здравствуйте, это Семирядин. Нет-нет, я ничего. Просто вы жаловались на нехватку персонала для постоянного ухода. Вот я и вспомнил: домработница Ольги наверняка согласится посидеть… Да хоть круглосуточно, она такая. Появится непременно. Зовут Елизавета Михайловна… Да, если вы ей предложите… Золотые руки и сердце, могу гарантировать…

Женя молча сидел, положив руки на баранку, и от души мечтал оставаться сегодня для босса незамеченным, ибо тот был явно не в духе.

В накинутом на плечи белом халате Иван бодро вышагивал по длинному коридору вслед за Елизаветой Михайловной. Предвкушение того, что через каких-то пару мгновений он увидит маму, действовало на Кирсанова двойственно. Он и радовался предстоящей встрече, и немного страшился ее. Больничный халат, рассчитанный на взрослого человека, волочился за ним, словно шлейф королевской мантии.

Наконец идущая впереди Лиза остановилась, дождалась, когда Иван нагонит ее, и слегка придержала мальчика за плечо. Кивнула на ближайшую к себе дверь.

— Здесь. — Голощапова ободряюще улыбнулась воспитаннику. — Я как раз помогла ей умыться, привести себя в порядок… Иди.

Она слегка подтолкнула оробевшего Ивана. Внутреннее напряжение многократно усилилось. Однако, собравшись с духом, он решительно толкнул дверь и вошел в палату. Елизавета Михайловна осталась в коридоре.

Ольга Кирсанова лежала неподвижно на высокой кровати под раздвинутым пологом точно так же, как это было вчера, позавчера и во все предшествовавшие дни. Вроде бы ничего не изменилось. Но на этот раз находящаяся в коме женщина была аккуратно причесана, на лице был заметен тонкий слой макияжа. Рука, к которой тянулась трубочка с физраствором, предусмотрительно прикрыта. Ни к чему лишний раз травмировать психику двенадцатилетнего ребенка. Зато вторая свободная рука Ольги лежала поверх белоснежного покрывала. Окно в палате было зашторено, и единственным источником освещения являлся рассеянный луч, делавший черты женщины мягкими, а не до конца зажившие ссадины — почти незаметными.

Кирсанов в волочащемся по полу халате медленно и осторожно приблизился к матери. Слегка приоткрыв рот и не моргая, он поначалу неотрывно разглядывал ее, не в силах произнести первых слов. В голове его до сих пор не могло уложиться, что он будет разговаривать с мамой, а она с ним — нет.

— Привет, мама… — наконец смог прошептать мальчик. — Ты такая красивая… А я вернулся… Ты слышишь меня? Я прилетел. И буду тебе помогать… Ладно?..

Неожиданно, под влиянием какого-то внутреннего импульса, Иван опустился возле кровати на одно колено и осторожно коснулся губами неподвижной руки Ольги, запечатлев на ней мягкий поцелуй. Затем он просто уткнулся в нее лбом и остался стоять в такой позе, с трудом сдерживая слезы.

— Я очень люблю тебя, мамочка… — сказал он дрогнувшим голосом. — Пожалуйста… Проснись, а?..

Тем временем Голощапова покорно ждала Ивана с противоположной стороны двери в палату Кирсановой.

— Что-то он притих, — подала голос дежурная медсестра, расположившаяся за столом в коридоре.

Елизавета Михайловна обернулась.

— Пусть… — По губам скользнула грустная улыбка.

Неожиданный телефонный звонок прервал их наметившийся было диалог, и девушка проворно подхватила белоснежную трубку.

— Вторая реанимация… — проинформировала медсестра невидимого собеседника. Несколько секунд молча слушала. — Нет, такой не появлялся пока… Хорошо, не буду препятствовать… А она тут, да. — Она помолчала еще немного, а затем повесила трубку. Подняла зеленые круглые глаза на Голощапову. — Елизавета Михайловна, вас в отдел кадров зайти просят, что-то подписать надо.

— Обязательно сейчас? — Слова медсестры отвлекли экономку-сиделку от каких-то сокровенных размышлений. — С минуты на минуту ребенок выйдет…

— Не волнуйтесь, — улыбнулась девушка. — Я-то на месте… Сходите в кадры, там народ обидчивый. На лифте на четвертый этаж поднимайтесь, и сразу увидите, рядом с бухгалтерией…

Елизавета Михайловна раздумывала еще с минуту, прикидывая, как же ей все-таки следует поступить, затем молча кивнула в знак согласия и торопливо направилась к дверям лифта.

Гнетущая тишина салона нарушалась лишь мерным посапыванием Мошкина. Вот уже на протяжении нескольких кварталов никто из присутствующих в автомобиле не нарушал этого устоявшегося молчания. Александр успел доходчиво объяснить депутату его ошибку. Возмущение Санчо, когда он узнал о том, что Лавр добровольно, без всякого принуждения, передал Кирсанова в руки Семирядина, не имело границ. Мужчины поссорились. Теперь каждый замкнулся в себе, оставшись наедине со своими мыслями. Да и о чем тут было разговаривать? Федор Павлович и сам уже корил себя за содеянное. Еще больше он досадовал на хитрого Андрея Матвеевича, визитку которого в настоящий момент и крутил в руках. Проворные, как у фокусника, пальцы теребили белый прямоугольничек. С другой стороны, Лавриков осознавал, что у него нет объективных причин для нападок на Семирядина. До тех пор пока мальчику не причинен вред, ситуацию можно было контролировать. Вопрос в том — как.

Время от времени Мошкин чуть поворачивал голову назад, как бы оценивая душевное состояние босса, а затем снова начинал смотреть в окно. Наконец помощник депутата не выдержал.

— Прости дураку, что нарушаю ход великих дум, но… — Санчо откашлялся в кулак. — Мог бы и посоветоваться, прежде чем мальчишку отдавать неизвестно кому.

Признавать допущенную ошибку вслух и тем самым ставить себя в глупое положение Лавриков не собирался. Одно дело — думать об этом и заниматься самоедством наедине с самим собой, и совсем другое — произносить себе приговор при свидетелях. Федор Павлович демонстративно отвернулся к окну и выпустил на улицу тонкую струйку дыма.

— Известно кому, — проворчал он в ответ. — Ваня его знает. И не против был.

— Ваню легко обдурить, — живо откликнулся Санчо, разворачиваясь к собеседнику уже всем корпусом и водружая двойной мясистый подбородок на спинку кресла.

— Но не меня, — не сдавался Лавр.

— Да ладно!.. — злобно хмыкнул Александр и для пущей убедительности махнул рукой. — Чем дальше, тем наивней.

— Кто?

— Кое-кто в пальто.

В иной ситуации Федор Павлович, безусловно, вспылил бы и отчитал соратника по полной программе за ничем не прикрытое хамство. Тем более кроме них двоих в салоне «Волги» находился еще и водитель. А тут такой подрыв авторитета. Но сегодня Лаврикову было почти безразлично, что подумают о нем окружающие, и в частности — Николай. Помимо беспокойства за судьбу Кирсанова-младшего, так опрометчиво отданного Лавром в руки постороннего и, возможно, потенциально опасного человека, в его душе бродили и другие непонятные чувства. Чувства, которые, как думал сам Федор Павлович, навсегда уснули в его душе. Безвозвратно. А вот выходит, что нет. И связано это было с Ольгой Кирсановой.

— Еще упреков не хватало в старческом маразме! — со вздохом вымолвил Лавриков.

— Упрекать будет Клава, — парировал Мошкин. — И действительно, не тебя.

Вот, оказывается, чего больше всего опасался Александр. Знал, шельмец, что влетит ему теперь от госпожи Розгиной по первое число. Влетит так, что мало не покажется. Вот и старался он сейчас покруче наехать на Лаврикова. Из кожи вон лез. Надеялся, что в кульминационный момент разборок с Клавдией Федор Павлович, тяготясь чувством вины, возьмет всю ответственность за случившееся на себя. А ведь так и будет справедливо по большому счету. В чем Мошкин-то виноват?

— Отстань, Санчо. И помолчи хоть иногда. — После очередной ленивой затяжки Лавр выбросил сигарету в окно, и та, стукнувшись о тротуар, высекла целый каскад искр. — Шоумен какой-то, честное слово. Мне с тобой препираться по любому поводу надоело до чертиков. Ни шагу без комментариев сделать не могу.

Бдительный во всех отношениях Мошкин, глаза которого до этого застилала пелена негодования, вдруг почувствовал, что шеф сегодня не такой, как обычно. И изменился он уже после посещения клиники. Неужели та, неприятная беседа с инспектором так подействовала на него? Вряд ли.

— А что случилось? — прямо спросил Александр.

— Ничего, — устало бросил народный избранник.

— Я же вижу! С тобой что-то случилось, а я не знаю характер случившегося.

— Много знаний — много печали, — философски заметил Лавриков и предпринял попытку улыбнуться. Не получилось.

— Но ведь случилось? — Санчо невозможно было унять, если он уже завелся.

— Скажи лучше, чем случайность отличается от закономерности? — вместо ответа, поинтересовался Федор Павлович.

— Прямо так сразу? — Собеседник растерялся от столь неожиданного поворота беседы.

— Прямо… Не знаешь? Тогда, говоря по-русски, заткнись до прибытия на рабочее место, — грубо посоветовал ему Лавриков.

— Хамить, депутат Лавриков, на трибуне будете, — обиженно пробурчал Александр едва ли не себе под нос. — А не ближайшему другу и соратнику. И на рабочем месте я с вами разговаривать не намерен! Я с вами вообще не разговариваю! Нигде! В знак протеста! И все тут!..

Он снова отвернулся к лобовому стеклу, и громкое шмыганье носом едва не оглушило сидящего рядом водителя. Зато подобное поведение Мошкина и его последняя тирада немного развеселили Лаврикова.

— Хорошо-то как… — протянул он. — Еще голодовку бы объявил, и — прелесть, а не помощник…

Санчо никак не отреагировал на эту колкость. «Волга» стремительно неслась по широкой улице в направлении здания Государственной думы.

Кирсанов совершенно бесцельно брел по Тверской мимо шикарных витрин фирменных магазинов, мимо стоянки у тротуара с роскошными автомобилями и всех прочих аналогичных достопримечательностей огромного многомиллионного мегаполиса. Все звуки улицы в этот момент слились для него в единый шум — такой, какой исторгался из радио в кошмарных снах Ивана, периодически преследовавших мальчика с недавних пор. Это было похоже на равномерный шум угрозы, на бесконечно затянувшийся порыв ветра, который не иссякает, а дует постоянно, время от времени ослабевая, а затем снова усиливаясь. Но не исчезая.

Спустя мгновение к этому тягостному внутреннему ощущению примешалось и еще одно. Ничем не лучше первого. Какое-то странное и необъяснимое. Некая визуальная ненормальность. Кирсанову казалось, что выхлопы нескончаемого транспортного потока с каждой секундой уплотнялись, становились зримыми, и постепенно вся улица оказалась потонувшей в этом сгустившемся грязно-синем смоге.

Иван энергично встряхнул головой, пытаясь освободиться от жуткого наваждения, и торопливо спустился в подземный переход около Центрального телеграфа. Кирсанов не заметил при этом, как рядом с переходом на проезжей части мягко остановилась машина. Из раскрытого бокового окна выглянул Юрий Мякинец и пыхнул в воздух густыми клубами дыма своей неизменной вонючей сигары. Лицо его не отражало ни малейших эмоций. Он спокойно дождался, пока с противоположной стороны из перехода поднимется на улицу Кирсанов, и приложил к уху трубку мобильного телефона.

Тем временем Иван поспешно свернул в проезд МХАТа. Коротко оглянулся через плечо, но ничего подозрительного или опасного для себя лично паренек не заметил. Постепенно в его сознании исчезали даже звуки угрозы и привидевшийся густой смог. Обогнув угловой книжный магазин и перейдя на противоположную сторону Большой Дмитровки, он с прежним мрачным выражением на лице двинулся по тротуару в направлении Театра оперетты.

К тому моменту, когда Кирсанов поравнялся с установленным на краю тротуара столом-прилавком с книжным развалом, внизу, метрах в пятидесяти от него, из-за станции метро медленно вывернул и остановился напротив Колонного зала черный «бьюик». Его появление также осталось без внимания со стороны Ивана. Он прошел мимо книжного развала и остановился, изучая афишу театра со старыми, как мир, названиями.

Куда внимательнее молодого человека оказался уличный букинист лет пятидесяти в очках с синеватыми стеклами на морщинистом лице и почему-то в перчатках с обрезанными кончиками пальцев. Он с любопытством посмотрел сначала на мальчика, который отошел от застекленной витрины, развернулся и зашагал обратно прямо к его столу, а затем поверх очков перевел взгляд на «бьюик». Что-то насторожило букиниста. Он и сам не мог понять, что именно, но…

«Бьюик» плавно тронулся с места, обогнул пару припаркованных машин, снова остановился, набирая обороты двигателя, и уже мгновение спустя совершил стремительный рывок вперед на высокой скорости. Иван не обратил внимания на рев двигателя за спиной. Он шагнул по направлению к проезжей части, но бдительный букинист в обрезанных перчатках лихо метнулся ему наперерез.

Последующие события можно было бы разместить в пределах трех-четырех секунд. Левые колеса «бьюика» заскочили на бордюр тротуара. Кирсанов оглянулся через плечо, но было уже слишком поздно. Мальчик ошарашенно замер на месте. В следующее мгновение кто-то схватил его за плечо и отшвырнул в сторону, на еще одну застекленную афишу Оперетты. Иван ударился лицом о стекло и упал на спину. Героический поступок букиниста едва не стоил жизни ему самому. Мужчина чудом успел отпрыгнуть влево. «Бьюик», вильнув корпусом, съехал на проезжую часть, снеся попутно стол-прилавок, и, не снижая скорости, умчался прочь. Свернул в сторону Кузнецкого Моста и скрылся из вида. О недавнем присутствии автомобиля на месте события свидетельствовали только хаотично рассыпавшиеся по асфальту книги.

— Ублюдок! — злобно выкрикнул букинист. — Катись в свой дурдом, откуда тебя выпустили по ошибке!..

О спасенном мальчике в данную минуту он не думал. Подняв опрокинутый стол, продавец сел на корточки и принялся собирать рассыпанные книги. Кирсанов тоже поднялся на ноги. Он с трудом осознавал, что произошло. Букинист покосился в его сторону.

— За вами охотятся, молодой человек? — буркнул он, не прерывая своего занятия.

— За мной? Я так не думаю. Зачем кому-то за мной охотиться?..

При этом Иван тоже поднял несколько разбросанных по улице книг и аккуратно водрузил их на прилавок.

— Значит, этот псих наезжал на меня, — усмехнулся продавец. — И тоже без оснований… Смешно! Сафари в центре Москвы от нечего делать… Дума с одной стороны, прокуратура — с другой… Хорошенькое местечко, где идиоты путают реальность с интернетовскими игрушками!.. — Он снова посмотрел на растерянного и до сих пор не отошедшего от шокового состояния Ивана и протянул ему одну из поднятых книг.

— Вы читали роман Кинга из цикла про Темную башню?

— Нет, — честно ответил Кирсанов. — Что за башня?

— Центр мироздания.

— Почему тогда она темная?

Букинист рассмеялся.

— А почему центр мироздания обязательно должен быть светлым? — с хитрым прищуром вопросил он.

— Не знаю. Мне так казалось… — Кирсанов стушевался, посмотрел в том направлении, где скрылся злополучный «бьюик», и неожиданно предложил: — Продайте книгу.

— Кому? — не сразу врубился букинист.

— Мне.

— Действительно?.. — Мужчина повертел в руках произведение Кинга, вид которого в настоящий момент был далек от товарного, и отрицательно покачал головой. — Нет, не продам. Папа с мамой заругают.

— Не заругают папа с мамой… — грустно ответил Кирсанов. — Дело в том… На месте этой книги мог быть я.

— Точно! — Продавец снова усмехнулся. — Была такая веселая перспективка.

— Сколько?

Букинист внимательно посмотрел в широко раскрытые голубые глаза Ивана, затем бодро протянул ему треснувшую в переплете книгу.

— Дарю… — радушно вымолвил герой дня. — На моих глазах ты, дружище, родился во второй раз, и скромный подарок вполне уместен… — При этом он выудил из нагрудного кармана визитную карточку и вложил ее в том. — Вот… В любой момент можешь заказать издание по специальности. От Адама Смита до Сороса.

— Спасибо, — вежливо поблагодарил Кирсанов. — За все…

Иван болезненно зажмурился, ибо у него вновь появилось чувство какой-то необъяснимой угрозы. Голова закружилась, легкие наполнились тем самым противным смогом, которым, как недавно казалось мальчику, был пропитан весь город. Продавец осторожно коснулся его плеча. Кирсанов открыл глаза.

— Дружище, может, у тебя сотрясение? — с опаской высказал предположение букинист. — Я тебя к стеклу мощно приложил. Хорошо, не разбилось… Давай «скорую» вызовем?

— Нет, не надо… — Иван покачал головой. — Эта машина…

— Что «машина»?

— Как она называется?

Все книги уже были благополучно сложены на прилавок, и мужчина поднялся на ноги. Неспешно провел рукой по волосам и неопределенно хмыкнул.

— Какая разница? — небрежно отозвался он на последний вопрос мальчугана. — Их теперь не разберешь. Страшно, что за рулем — сумасшедший.

— Страшно, что за рулем — не сумасшедший, — парировал Кирсанов, задумавшись о чем-то.

— Откуда ты знаешь? — Букинист откровенно растерялся.

Но Иван не мог объяснить ему словами, что в этот момент в его душу закрались какие-то ужасные сомнения. Что это? Интуиция? Продолжение кошмарного сновидения? Если бы он сам мог разобраться в том, что творилось вокруг.

— Я просто предположил. — Мальчик попытался сгладить произведенное на собеседника впечатление добродушной улыбкой. — До свидания.

Больше он не добавил ничего. Впрочем, уличный продавец литературы ни о чем его больше и не спрашивал. Прижимая к телу локтем раздавленную «бьюиком» книгу, Кирсанов торопливо пересек проезжую часть и устремился к проезду МХАТа, откуда и пришел несколько минут назад. Букинист с какой-то затаенной тревогой следил за этим шествием мальчика.

— А говорит, Кинга не читал… — негромко произнес он, обращаясь к самому себе. — Сплошной ведь ужастик…

Внешний диссонанс, что называется, был налицо. Как в прямом, так и в переносном смысле слова. Нельзя сказать, что Семирядин был в стельку пьян. Нет, бывало и хуже в последнее время. Сегодня же вечером Андрей твердо держался на ногах, но его выдавали глаза. Красные от полопавшихся сосудов и слегка остекленелые. Запах алкоголя он старательно скрывал при помощи мятной жвачки, перегоняемой во рту из одной стороны в другую. Недавно выбритые щеки снова покрылись неровной щетиной, подбородок обвис и в негативном плане весьма неплохо гармонировал с мешками под глазами. А упомянутый выше диссонанс заключался в том, что на Андрее сегодня вечером был чистый отутюженный костюм светло-зеленого цвета и точно такой же тонкий галстук, туго подвязанный под воротом рубашки. Ботинки до блеска начищены. Одним словом, одежда респектабельного человека выглядела, мягко говоря, нелепо, если ее надевали на подзаборного забулдыгу. Но Семирядин не придавал значения таким мелочам. Сегодня у него был ответственный день. Ответственный и в некотором смысле решающий.

Проникнув в торговый зал супермаркета «Твоя империя» через черный ход, Андрей огляделся по сторонам. Покупателей было не очень много, а потому взгляд Семирядина почти тут же выхватил в некотором отдалении знакомого менеджера. Молодой человек тоже заприметил нового босса. Мужчины синхронно двинулись навстречу друг другу и сошлись в центре зала, как заправские дуэлянты. Однако агрессии по отношению друг к другу у них не было.

— Ты знаешь Кирсанова-младшего? — в лоб поинтересовался Андрей, внимательно наблюдая за реакцией служащего.

— Сына Владимира Леонидовича? — вполне невинно уточнил тот.

Глупый и бессмысленный вопрос подчиненного вывел Семирядина из себя. Он и так-то не мог избавиться от внутренней нервозности, а тут еще сплошные провокации.

— Понял же, о ком я говорю! — Челюсти, перемалывающие жевательную резинку, заработали значительно энергичнее. — Зачем эти переспросы риторические?

Менеджер стушевался. Он уже за время своей работы в «Империи» успел познакомиться с неординарным и взрывоопасным характером Семирядина. Особенно это было чревато последствиями, если Андрей Матвеевич, как сейчас, находился в подпитии. Служащий зачем-то нервно оглянулся через плечо и, понизив голос на полтона, сообщил боссу:

— Пару-тройку раз видел.

— Хорошо. — Андрей справился с раздражением. Не полностью, конечно, но сумел значительно погасить его. — Если он здесь появится в ближайшее время, ты ему не перечь.

— В смысле? — Менеджер в полном непонимании ситуации заморгал.

Семирядин скорее интуитивно почувствовал, чем осознал, что следует быть с этим молодым человеком предельно терпеливым. Излишняя вспыльчивость может вызвать подозрения служащего. Это было крайне нежелательно. Только не сегодня.

— Ну, ребенок не совсем адекватен. — Андрей Матвеевич сокрушенно покачал головой. — В шоке после всего…

— Я представляю… — сочувственно поддакнул менеджер, но Семирядину было не до сантиментов.

— В служебные помещения его не пускай, — тут же перешел он к делу, выдавая объективные инструкции. — Задержи. Я по камерам наблюдения увижу, сам спущусь.

Со слов позвонившей ему недавно Ангелины Виннер Андрею было известно о сути разработанного этой коварной женщиной плана. В целом Семирядин отнесся к такому делу одобрительно. Вроде никто особо и не пострадает, и в то же время заинтересованная сторона в выигрыше.

— Да, конечно. — Менеджер тем временем качнул кудрявой головой в знак согласия. — Предложу мороженого, чего-нибудь вкусненького.

— Во-во, правильно, — тут же поддержал данную инициативу Андрей. — Предложи вкусненькое. Но если мальчишка захочет какие-нибудь банки расколошматить или сладенькое растоптать — пусть бьет и топчет.

С этими словами Семирядин, считая беседу со служащим и его инструктаж завершенными, развернулся и поспешно двинулся в направлении головного офиса. Менеджер озадаченно смотрел ему вслед и, естественно, не мог при этом не заметить, как Андрей попутно прихватил с одного из стеллажей бутылку водки. Семирядин оглянулся. Лицо его было немного сконфуженным, но рука, вроде действуя сама по себе, сунула свою вожделенную добычу в карман. Менеджер кивнул. Дескать, все в порядке. Не о чем беспокоиться, Андрей Матвеевич. Хоть все забирайте.

Андрей продолжил движение, выбросив из головы персону молодого служащего, как нечто несущественное. Оказавшись в офисе, где не так давно безраздельно верховодил ныне покойный Владимир Кирсанов, Семирядин вольготно развалился в «командирском» кресле, подхватил со стола пульт дистанционного управления и последовательно включил при помощи него все имеющиеся здесь мониторы. На экранах отобразились разные точки торгового павильона во всевозможных ракурсах. Изображение было черно-белым, но достаточно четким и контрастным. Андрей водрузил ноги на стол, выудил из кармана приватизированную бутылку водки и поставил ее на пол рядом с собой так, чтобы при необходимости можно было дотянуться до узкого горлышка правой рукой.

Ангелина стояла у окна и курила. При появлении в офисе Семирядина она лишь слегка повернула голову, определяя, кто именно присоединился к ее обществу, и снова посмотрела на улицу. Заговорщики не удосужились даже обменяться приветствиями. Каждый старательно делал вид, что не замечает другого.

Наконец госпожа Виннер сделала последнюю глубокую затяжку и бросила сигарету в пепельницу, не посчитав рациональным загасить ее. Оттолкнулась ладонями от подоконника и продефилировала к центру кабинета. Замерла напротив Андрея.

— Карета только что подъехала, — сообщила она свежую информацию.

— Карета? — Семирядин оторвал удивленный взгляд от экранов и с прищуром уставился на женщину.

— Ну, «скорая психиатрическая помощь», — неохотно пояснила Ангелина. — Сходите пригласите медиков сюда и, пожалуй, заплатите заранее, чтоб вопросов лишних не было.

Ее командирский тон неприятно покоробил Андрея. С каждым разом Виннер все больше и больше стремилась подчеркнуть собственное превосходство над ним. Внутри Семирядина все восставало против такого положения, но он понимал, что изменить сейчас что-то просто не в силах. Ничего. Придет и его время. Тогда посмотрим, кто тут главный.

— Вам необходим паж, госпожа Виннер, — высказал он все же свою точку зрения, но с кресла поднялся.

— Кто-кто?

— Кто-то на побегушках.

Женщина криво усмехнулась.

— Зачем мне еще один кто-то? С этими функциями вы пока справляетесь… — произнесла она.

Андрей скрипнул зубами. Очень хотелось произнести в ответ что-нибудь резкое, грубое, но он сдержался. Бутылка водки вернулась обратно в карман. Надо будет сделать по пути в торговый зал пару живительных глотков. И отправить в рот свежую жвачку.

Борис Юзефович был уверен в том, что он единственный человек, оставшийся в здании в столь поздний час. Рабочий день уже давно закончился, и сейчас пустовали не только соседствующие с его нотариальной конторой помещения, но и общий коридор, как на первом, так и на втором этаже. Однако на какую-то долю секунды Ваенбландту показалось, что где-то снаружи скрипнула половица. Нотариус замер и чутко прислушался. Ответом ему послужила гробовая тишина. Никаких шагов, ничего… Почудилось. Борис Юзефович криво усмехнулся, иронизируя по поводу собственной мнительности. Ни одного такого трудоголика, как он, больше во всем квартале не сыскать. Народ стремится поскорее покинуть ненавистные рабочие места и отправиться по домам. Там телевизор. Там мягкий диван. Все лучше, чем на работе.

Ваенбландт громким щелчком застегнул свой пузатый старый портфель, набитый разными юридическими документами, и поднял со стола телефонную трубку. Набрал короткий номер.

— Примите на охрану, пожалуйста, — произнес он вполголоса, обращаясь к невидимому собеседнику из службы отдела быстрого реагирования. — Объект тридцать девять, пароль «Ромашка». Спасибо.

Отдав такое распоряжение, которое он делал ежедневно на протяжении существования его конторы в этом здании, Борис Юзефович положил трубку. Что ж, теперь можно было и уходить. В конце концов, у него тоже был свой дом. И совсем не важно, что там, в этом доме, никто не ждал его возвращения. Главное, это был тихий скромный уголок, в котором пожилой нотариус мог позволить себе расслабиться и, если угодно, просто спокойно встретить грядущую старость.

В этот момент чуткий слух Ваенбландта снова уловил подозрительный скрип паркета. На этот раз он прозвучал прямо у него за спиной, с той стороны, где находилась входная дверь нотариальной конторы. Борис Юзефович резко обернулся на сто восемьдесят градусов. Удивление смешалось со страхом, но нотариус постарался не подать виду и тем самым не рассекретить нахлынувших эмоций.

— Молодой человек, — как можно спокойнее произнес Ваенбландт, подхватывая со стола пухлый портфель в надежде, что в случае крайней необходимости он послужит ему и в качестве защитного оружия. — Прием закончен. Завтра с одиннадцати…

Закончить фразу Борис Юзефович не успел. В руке высокого сухощавого мужчины с холодными голубыми глазами появился черный пистолет с накрученным на дуло цилиндром глушителя. Ваенбландт чисто машинально отшатнулся и загородил голову портфелем. Визитер выстрелил в грудь нотариуса. Пуля прошла навылет, а звук самого выстрела был настолько тихим, что его вряд ли можно было расслышать, даже находясь в соседнем офисе. Грузное тело пожилого человека, которого некому было ждать дома, обрушилось в крутящееся кресло на одной-единственной ножке. Под действием инерции кресло чуть откатилось назад. Толстый старый портфель выпал из бесчувственной руки Ваенбландта и упал на пол. Убийца слегка оттолкнул его носком ботинка и приблизился к жертве.

Глаза Бориса Юзефовича были неподвижны. Дыхания тоже не наблюдалось. По всей видимости, старик умер мгновенно. Без лишних мучений. Но киллер был профессионалом до мозга костей. Прицелившись в голову заказанного нотариуса, он вторично спустил курок пистолета, на этот раз попав точно в центр лба. За головой Ваенбландта на гладкой белой стене появился большой кровавый потек, будто кто-то быстро выплеснул стакан краски с комками.

Киллер опустился на корточки рядом с креслом, и рука в черной кожаной перчатке проворно нырнула в левый карман брюк убитого. Не отыскав там заветного предмета, неизвестный визитер переключил свое внимание на правый карман. На этот раз ему удалось извлечь связку ключей. Но какой из них открывает заветную дверцу сейфа? Это еще предстояло выяснить.

Мужчина в черном поднялся на ноги и пристроил во рту незажженную сигару.

Уже в полной темноте «Волга» подкатила к воротам дачи. Отпущенный вперед без преследования «фольксваген» Голощаповой стоял во дворе с погашенными фарами. Тети прибыли на место несколько минут назад. Николай остановил автомобиль и заглушил двигатель. Трое мужчин некоторое время сидели в молчании. Затем первым на свежий воздух выбрался Лавр и тут же пристроил во рту сигарету. Вылез и Санчо. Замер рядом с народным избранником, опасливо косясь на безобидного с виду «жука».

— Коля. — Федор Павлович обошел «Волгу» и склонился к раскрытому боковому окну со стороны водителя. — Ты бы сегодня ночевал здесь.

— Как скажете, — без возражений отреагировал Николай. — Родителям только звякну… А зачем?

Лавриков с улыбкой пожал плечами. Мысли его, все еще невольно занятые образом Ольги Кирсановой, находились где-то в другом месте. Вроде и тут был Лавр, в кругу близких друзей, а душою отсутствовал.

— Пока не знаю, — честно признался депутат. — Как пойму зачем — скажу.

С этими словами он, стиснув сигарету зубами и заложив руки за спину, направился прочь от машины. Но путь его лежал отнюдь не к воротам, а как раз наоборот, в противоположную сторону. Мошкин растерянно уставился в спину удаляющегося Лавра.

— Лавр! — окликнул он Федора Павловича. — Далеко?

Тот остановился на мгновение, повернул голову и все так же рефлекторно скользнул взглядом по фигуре соратника. В темноте Мошкин не мог видеть его лица. Только тлеющий кончик зажженной сигареты.

— Пройтись хочется, — признался Лавриков. — Одному побыть. А то сейчас опять какая-нибудь любовная перепалка начнется из-за выеденного яйца… Устал.

И он зашагал дальше, углубляясь во мрак улочки.

— Хитрый… — недовольно проворчал Александр вполголоса. — Меня сейчас растерзают, первый голод утолят, тут он и явится, ничем не рискуя. Весь в белом…

Но вариантов у Мошкина не было. Как ни крути, а кто-то должен был идти на заклание к амазонкам, затаившимся где-то в глубине дачи. Коварный жребий выпал именно Санчо. Ну что ж. Знать, судьба его такая. Тут ничего не поделаешь. Обменявшись короткими многозначительными взглядами с Николаем, Мошкин решительно направился в раскрытые ворота. В конце концов, два раза не убьют ведь. Потерпим.

А Лавр тем временем неторопливо брел в сторону хорошо известной ему полянки. Он уже успел предварительно облюбовать себе это местечко для задушевных встреч с самим собой. Идеальное место. Особенно ночью. Тишь такая здесь стоит, что даже биение собственного сердца раздается по всей округе. Такое вот впечатление складывалось.

Федор Павлович достиг пункта назначения минут за десять. А может, и меньше. На его любимой полянке сегодня днем уже кто-то побывал. Между двух капитальных стволов-бревен дотлевал угасший костерок, в воздухе пахло шашлыком. Пикник устраивали, не иначе.

Лавр опустился на одно из бревен и долго смотрел на угасающие бордовые переливы мелких, уже почти выгоревших угольков. Щемящее чувство тоски понемногу отступало. Лавриков теперь был твердо уверен в том, о чем сказал сегодня в рабочем кабинете Мошкину. Он готов ждать. Ждать, когда Ольга не только поправится, но и сможет быть с ним. И Федору Павловичу сейчас было не важно, сколько времени уйдет на это томительное ожидание. Пусть даже целая вечность. Ну и что, что он уже не пацан. Главное — у него теперь была цель, реальное стремление осуществить безумную на первый взгляд мечту. Под руку случайно подвернулась какая-то корявая палка. Лавр подхватил ее и, наклонившись вперед, поворошил корягой кострище. Его действия нарушили плавное и равномерное течение тлеющего процесса. Над золой взметнулся целый столбик искр. Вспыхнул даже один-единственный язычок пламени, но почти сразу погас.

Лавр насторожился. Чуткий слух бывшего вора уловил едва заметные приближающиеся шаги. Кто-то собирался нахально вторгнуться в его идиллию у костра. И неизвестный пытался сделать это беззвучно. Не рассчитал возможностей обитателя поляны. Федор Павлович распрямился, и его спина напряглась, вытянувшись в ровную струнку.

— Стойте там! — тихо скомандовал он, не поворачивая головы.

Появившийся из темноты Федечка с улыбкой остановился в двух метрах от костра позади отца.

— У всех третий глаз на лбу, а у тебя — на затылке, — усмехнулся он.

Лавриков расслабился и тоже улыбнулся. Правда, к сыну так и не повернулся. Продолжал таращиться на дымящиеся угольки.

— Он почти ослеп, — вынужден был признаться некогда легендарный криминальный авторитет.

Федечка потоптался еще немного на одном месте, затем приблизился к Лавру и тоже сел на бревно рядом с отцом.

— Чего делаешь? — беспечно поинтересовался он.

— Пытаюсь воскресить пламя.

Лавриков и сам удивился невольной двусмысленности произнесенных слов. Их можно было понимать как в прямом, связанном с костром, смысле, так и в переносном. Что как не давно угасшее в душе пламя, это его пылкое чувство к матери Ивана? И Лавр действительно пытался его воскресить. Пытался убедить себя в том, что он еще способен испытывать страсть, способен любить и быть любимым. Вот уж верно говорится: любви все возрасты покорны. «И никакой это не бес в ребро, как думает Санчо. Тоже мне психолог романтических отношений! Сам ведь не лучше».

— Для этого нужны свежие дровишки, — подхватил тем временем завязавшуюся беседу Федечка.

Он воспринял слова отца буквально, и Федор Павлович решил поскорее соскочить с опасной для себя темы, чтобы не ляпнуть еще чего-нибудь лишнего, но уже более существенного по значению. Открыться родному сыну Лавр был еще не готов. Или готов?

— Кто это здесь в понедельник мангалил? — совсем уже по-стариковски недовольно проворчал депутат. — И даже угли не залил.

— Не знаю, пап. — Юный отпрыск пожал худенькими плечами и неожиданно сменил интонации: — Я другими противопожарными мерами занимался.

Федор Павлович сумел уловить эту перемену. Он понял, что сын хочет потолковать с ним о чем-то серьезном, и чуть повернул голову, вопросительно взирая на молодого человека. Федечка тоже открыто уставился в глаза отцу. Тема, основанная на воскрешении потухшего костра и тесно связанная с неизвестными личностями безалаберных мангальщиков, сама собой сошла на нет.

— Лоханулся ты… — опечаленно произнес Федечка, сокрушенно качая головой. — Мальчишку в течение дня довели до крайней степени возбуждения, потом психотропом каким-то траванули, так что пена изо рта брызгала, и… — Юноша с содроганием припомнил минувшие события сегодняшнего вечера, в которых он принял самое активное участие. — Опоздал бы на минуту — быть Ивану в психушке. А уж там — сам понимаешь. Можно сделать все, что угодно…

Лавр намеренно подавил в себе взрыв эмоций, прекрасно понимая, что ими теперь делу все равно не поможешь. Так к чему же попусту бесноваться? Молча передернулся, не отвечая ничего на претензии сына, и плотно сжал губы.

— Пришлось сбегать через дачу к Эдуарду Петровичу, — продолжил свое мрачное повествование Федечка. — Он — доктор. Ваню промыл, ввел что-то успокоительное. Теперь спит мальчик нормально, дыхание ровное. Женщины вокруг раскудахтались было, но я их вниз шуганул…

Некоторое время после того, как сын умолк, завершив неприятную тираду, Лавр продолжал хранить гробовое молчание. Сидел без единого движения, глядя прямо перед собой. Затем склонился и поднял из травы отлетевший холодный уголек. Пальцы Федора Павловича сомкнулись и сжали уголек так, что тот уже через мгновение превратился в черную пыль. Лавр рассыпал ее себе под ноги. Поднял глаза вверх и уже оценил во всей красе величие звездного небосклона.

— Да, Федечка, — отозвался он наконец. Голос депутата звучал на удивление тихо и спокойно. — Лоханулся твой папаша… Иначе не скажешь. Следовательно, придется отыграть чуток назад — на горькие круги своя… — Интонации Лаврикова нисколько не изменились, а вот черты лица как-то заострились и окаменели. Даже при свете луны Федечка сумел различить эту метаморфозу. — Слишком нагло меня в паровые овощи списали… Слишком рано.

— Одно условие, — поспешил вставить и свое веское словечко Федечка. — Без крови.

Федор Павлович энергично отряхнул ладони от приставшей золы и усмехнулся в седые усы. С давно забытым чувством любви к нему вернулась и прежняя сила духа. Давно уже Лавриков не испытывал подобного энергетически наполненного состояния. Наверное, с момента сходки годичной давности, на которой он почти добровольно сложил с себя воровские регалии. Снисходительно оценив просящую мордашку сына, Федор Павлович покровительственно похлопал потомка по плечу.

— Ты своим чистоплюйством не дави и жить не учи, — сказал он с осознанием своей полной правоты. — Ученый.

Но и Федечка умел быть твердым в своих жизненных позициях. Достойный последователь собственного родителя.

— Без крови, отец, — жестко повторил он, делая ударение едва ли не на каждом слове. — Иначе меня не будет.

— И без ультиматумов!.. — Лавр поднялся на ноги и величественно заложил руки в карманы брюк. При этом полы его расстегнутого пиджака задрались кверху. — Лохотронщики эти, пауки ядовитые, иногда друг друга жалят, когда в банке тесно. Вот и пусть… — Улыбка на губах Федора Павловича была ядовитой. — Главное — создать им режим наибольшего благоприятствования к этому. Паучья кровь не на мне будет. И не кровь это. Суспензия холодная… Идем в дом. Записные книжки нужны старые.

Повернувшись спиной к месту недавнего пикника неизвестных мангальщиков, Лавр решительно направился прочь. Но, совершив не более трех шагов, резко остановился. Вместе с внутренней уверенностью в делах профессиональных к депутату вернулась и уверенность в душевных переживаниях. Решение открыться сыну пришло неожиданно. Почему-то Лавр почувствовал, что если не сделает этого сейчас, то, возможно, уже никогда не сделает.

— Погоди. — Он обнял стоящего рядом Федечку. — Еще одно… В тонкости эмоций сейчас вдаваться некогда. Но ты это должен знать… Я, Федечка, женщину одну… встретил, короче.

— Ничего себе! — Подобное открытие стало для юноши полной неожиданностью. Он покачал головой. — Сына обогнал…

Но Федор Павлович еще не все сказал. Ему казалось, что самое основное заключается в личности той самой женщины, на которую пал его выбор. Опасаясь утратить свою решительность, он оборвал сына нетерпеливым жестом и тут же продолжил:

— Это — мать Ивана. — Лавриков опустил глаза вниз, скрывая растерянный взгляд. Кто его знает, как Федечка отнесется к такому необъективному признанию. — Увидел и… — Лавр запнулся, и Федечка услужливо пришел ему на выручку:

— С первого взгляда влюбился?

— Ну… Как бы… Вроде того… — Народный избранник немного виновато улыбнулся.

Однако он напрасно ожидал порицания со стороны Федечки. Молодой человек вытянул руку и ухватился за пальцы Лаврикова. Ободряюще стиснул их. Подмигнул.

— Люби, отец. — Взгляд парня был чистым и искренним. — Я от брата Вани не откажусь.

— Нелепо все…

— Да отчего же? — Федечка от души рассмеялся. — Естественно.

— Так ведь она — заложница, — пояснил глубину собственных сомнений и переживаний Федор Павлович. — Так получается?

Юноша задумался. Ситуация действительно непростая. Если не сказать больше: неординарная. Поразмыслив секунду-другую и вникнув в суть мучившего отца вопроса, он согласно кивнул, наморщив при этом лоб:

— Сложная комбинация…

— Придется нам с тобой эти сложности распутать, — резюмировал Лавриков.

— Санчо и тетки — тоже сила.

— Конечно, — облегченно расхохотался Федор Павлович. — Особенно — тетки… Но… — Он пытался подобрать подходящие слова, но, кроме стандартных банальностей, на ум так ничего стоящего и не пришло. — Спасибо, что все вы есть.

Что мог ответить на это Федечка? Пожалуй что ничего. Комментарии были излишни, и молодой человек благоразумно промолчал. Только пристально посмотрел на отца и одобрительно улыбнулся. Дескать, куда же мы денемся. Конечно есть. И в беде друг друга не оставим. Но произнеси он такое вслух, его слова прозвучали бы еще большей банальностью. Лавриков уловил ход его мыслей. Еще раз благодарно потрепал отпрыска за плечо, обогнул и вроде как с излишней торопливостью двинулся огромными шагами в сторону темной рощи. Федечка удивленно уставился на его удаляющуюся спину.

— Пап! — окликнул он Лавра. — Тропинка левее!

— И так продерусь!..

Вот уж правду люди говорят, что любовь меняет человека. Делает его безрассудным и неуправляемым в поступках. Заставляет совершать черт знает какие дикости.

— Ветки же по лицу… — привел новый убедительный аргумент Федечка, нагоняя родителя, но не решаясь следовать за ним в самую гущу деревьев.

Федор Павлович не оглянулся. Он уже успел пропасть из вида, и тусклый лунный свет не падал на его фигуру. Листва скрыла Лавра с головой. До сына донесся только громкий и решительный голос:

— Есть за что… По морде веником… Бодрит.

Лавр ушел. Что касается Федечки, то он считал, что бодрости ему и так хватает с избытком, а потому подвергать себя сомнительным мазохистским удовольствиям лишний раз не обязательно. Он развернулся и, как все нормальные люди, направился к тропинке.

Внимание!

Текст предназначен только для предварительного ознакомительного чтения.

После ознакомления с содержанием данной книги Вам следует незамедлительно ее удалить. Сохраняя данный текст Вы несете ответственность в соответствии с законодательством. Любое коммерческое и иное использование кроме предварительного ознакомления запрещено. Публикация данных материалов не преследует за собой никакой коммерческой выгоды. Эта книга способствует профессиональному росту читателей и является рекламой бумажных изданий.

Все права на исходные материалы принадлежат соответствующим организациям и частным лицам.