— …ты же понимаешь — ее необходимо убить!

Эта фраза вдруг вторглась в безмятежное молчание ночи, на мгновенье как бы зависнув в воздухе, а потом уплыла во мрак — в сторону Мертвого моря[1].

Рука Эркюля Пуаро застыла на створке, но он тут же решительно захлопнул окно, чтобы немедленно оградить себя от коварной ночной прохлады. Пуаро был твердо убежден, что свежий воздух полезен исключительно на улице, но никак не в комнате, а холодный ночной воздух попросту опасен.

Он аккуратно задернул шторы и с умиротворенной улыбкой стал укладываться спать.

«Ты же понимаешь — ее необходимо убить!»

И это услышал именно он, Эркюль Пуаро, в первый же вечер по прибытии в Иерусалим.[2]

— Нигде не скрыться! Кто-то опять жаждет крови! — проворчал великий сыщик. Он снова улыбнулся, вдруг вспомнив забавный анекдот об Энтони Троллопе[3].

Как-то пересекая на пароходе Атлантику, Троллоп нечаянно подслушал разговор двух пассажиров, обсуждавших его последний роман.

«Очень неплохо, — заявил один из них, — но старуха несносна — ее надо убить».

«Джентльмены, — лучезарно улыбнувшись, тут же вскричал писатель, — весьма признателен вам за совет — я сейчас же сяду за письменный стол и быстренько ее укокошу!»

А вот откуда взялась фраза, подслушанная им сейчас? Кто-то пишет роман или пьесу, решил он.

И, все еще улыбаясь, подумал: «Как знать, возможно, мне еще придется вспомнить эти слова: вдруг кто-нибудь и впрямь что-то такое затевает».

Ему вспомнился и голос, произнесший их: напряженный, звенящий от волнения…

Голос был мужским, точнее, юношеским…

Повернувшись, чтобы погасить ночник, Пуаро подумал: «Этот голос я легко бы мог узнать».

Облокотившись на подоконник и склонившись поближе друг к другу, Рэймонд и Кэрол Бойнтон вглядывались в синюю ночную мглу. Рэймонд, волнуясь, повторил:

— Сама понимаешь — ее необходимо убить.

Кэрол поежилась.

— Это ужасно! — Голос у нее был низкий, хрипловатый.

— Не ужасней, чем все это!

— Наверное.

— Так не может продолжаться, — с жаром сказал Рэймонд, — пойми. Надо что-то делать. Но единственное, что мы можем, это…

Кэрол, сознавая, как неубедительно звучат ее слова, робко предложила:

— А если убежать? Думаешь, не получится?

— Не получится, — хмуро буркнул он. — Ты сама прекрасно это знаешь.

Она опять поежилась:

— Знаю, Рэй, конечно, знаю.

Он вдруг с горечью рассмеялся:

— Нас запросто можно принять за каких-то ненормальных — что нам, собственно, мешает уехать куда глаза глядят?

— Наверное, мы и вправду ненормальные, — задумчиво сказала Кэрол.

— Это уж точно! Во всяком случае, скоро совсем спятим. А может, уже спятили: стоим тут и деловито обсуждаем, надо ли убивать собственную мать.

— Она нам не мать! — резко оборвала его Кэрол.

— Это верно. — Воцарилось молчание, затем Рэймонд как бы вскользь спросил: — Так ты согласна, Кэрол?

Ответ Кэрол был решительным и твердым:

— Да, я считаю, что она должна умереть. Должна… — И вдруг заговорила горячо и страстно: — Она сумасшедшая… я уверена в этом! Будь она в здравом уме, разве стала бы она нас так мучить? Сколько лет мы все твердим: так жить больше нельзя — и живем! Уговариваем себя: она когда-нибудь умрет — а она и не собирается… По-моему, она никогда не умрет, если только…

— Если только мы сами ее не убьем, — четко и жестко продолжил Рэй.

— Выходит, так, — согласилась Кэрол, крепко стиснув край подоконника.

Рэймонд говорил подчеркнуто спокойно, лишь изредка голос его срывался, выдавая волнение.

— Сделать это могут только два человека — я или ты. Понимаешь, почему? Если мы втянем в эту историю Леннокса, волей-неволей это затронет и Надин. И уж конечно — ни слова Джинни.

Кэрол вздрогнула.

— Бедная Джинни. Я так боюсь за нее.

— Знаю. Ей стало хуже, да? Тем более нам надо поторопиться… Иначе будет поздно!

Внезапно Кэрол выпрямилась и резким движением отбросила со лба каштановую прядь.

— Рэй, — сказала она, — а тебе не приходит в голову, что этого делать нельзя?

Он ответил все тем же нарочито-бесстрастным тоном:

— Почему же нельзя? Это все равно что убить бешеную собаку… Так сказать, устранить нечто смертельно опасное для окружающих. У нас просто нет другого выхода.

— Но ведь за такое нас могут отправить на электрический стул… — пробормотала Кэрол. — Разве мы сумеем объяснить, какая она? Нам никто не поверит. Ведь со стороны все это может показаться выдумкой, будто мы просто чересчур мнительны. У нас ведь нет никаких улик — только наши переживания.

— Никто ничего не узнает, — успокоил ее Рэймонд. — У меня уже есть план. Я тщательно все продумал. Мы ничем не рискуем.

Кэрол вдруг заглянула ему в лицо.

— Рэй… С некоторых пор ты стал другим. С тобой что-то случилось. Что, скажи мне? Откуда у тебя такие планы?

— Стал другим… С чего ты взяла? — пряча взгляд, буркнул он.

— Но ты действительно сильно изменился! Это из-за той девушки в поезде?

— Да нет… При чем здесь она? Не болтай ерунды. Вернемся лучше… Ну, словом, вернемся…

— К твоему плану? Ты уверен, что он надежен?

— Да, по-моему, вполне. Правда, нужно дождаться подходящего момента. Но тогда уж действовать решительно: если все получится, мы свободны — мы все.

— Свободны? — Кэрол, тихо вздохнув, взглянула на сверкающее звездное небо. И вдруг горько заплакала, сотрясаясь от рыданий.

— Кэрол, что это ты вдруг?

Жалобно всхлипнув, она ответила:

— Так все вокруг чудесно… Эта ночь и звезды… Как в сказке. Кажется, так бы и растворилась в этой красоте. Почему у нас все не так, как у других людей? Почему мы такие — запутавшиеся, безумные?

— Мы тоже будем как все… Пусть только она умрет!

— А ты уверен? Может, уже поздно? Может, мы не сумеем измениться?

— Нет, нет, что ты, я уверен….

— А я не очень…

— Но если ты не можешь решиться… — Он ласково обнял ее за плечи, но Кэрол сбросила его руку.

— Нет-нет, я с тобой, Рэй, я ни за что не отступлюсь! Ради всех… Особенно ради Джинни. Мы должны ее спасти!

— Значит, решено? — помолчав, спросил Рэймонд.

— Решено!

— Отлично. Тогда слушай, что я придумал. — И он тихо зашептал, наклонившись к ее уху.

Мисс Сара Кинг, свежеиспеченный бакалавр[4] медицины, стояла в комнате для отдыха отеля «Соломон», рассеянно листая лежавшие на столе газеты и журналы. Что-то тревожило ее — она озабоченно хмурилась.

Только что вошедший в комнату высокий средних лет француз некоторое время пристально на нее смотрел, затем решительно направился к ее столу. Наконец их взгляды встретились, и Сара с улыбкой ему кивнула — она сразу узнала этого человека. Он очень ее выручил, когда они прибыли из Каира, — нес один из ее чемоданов, поскольку носильщика нанять не удалось.

— Как вам Иерусалим? — поздоровавшись, спросил доктор Жерар.

— Страшноватый город, — сказала Сара и добавила: — Религия вообще вещь очень странная.

В глазах доктора мелькнуло любопытство.

— Я понимаю вас. — Он говорил почти без акцента. — Вам немного не по себе от всех этих религиозных свар, да?

— Не только. И от здешних дурацких порядков тоже!

— О да.

Сара, обиженно вздохнув, призналась:

— Сегодня меня выпроводили из одного храма. Только потому, что на мне было платье без рукавов. Видите ли, Всевышний разгневается, увидев мои руки. А между прочим, ведь он сам их и создал.

Доктор Жерар рассмеялся.

— Я собирался выпить кофе. Не составите мне компанию, мисс…

— Кинг, моя фамилия Кинг. Сара Кинг.

— А моя… позвольте… — Он вынул из кармана визитную карточку.

Глаза мисс Кинг округлились, в них сиял неподдельный восторг.

— Доктор Теодор Жерар? Боже мой, вот так сюрприз! Я, разумеется, читала все ваши работы. Ваши наблюдения относительно шизофрении потрясающе интересны.

— Весьма польщен… Но почему же — разумеется? — Брови доктора изумленно приподнялись.

Сара смущенно принялась объяснять:

— Видите ли… я, в общем, тоже врач… я… недавно получила степень бакалавра.

— Ах, вот оно что!

Доктор Жерар заказал кофе, и они сели тут же в уголке. Говоря откровенно, успехи Сары в медицине вызывали у француза гораздо меньший интерес, чем ее прелестные алые губы и длинные шелковистые черные волосы, которые она гладко зачесывала назад. Благоговейная почтительность молодой англичанки явно забавляла его.

— И долго вы здесь пробудете? — спросил он.

— Всего несколько дней. А потом хочу съездить в Петру[5].

— В Петру? Я ведь тоже туда собирался, если, конечно, получится. К четырнадцатому я должен быть в Париже.

— По-моему, на поездку в Петру требуется примерно неделя. Два дня на дорогу туда, два дня там и два на обратный путь.

— Завтра же наведаюсь в туристическое бюро и узнаю, есть ли у них такой маршрут.

В комнату вошли несколько человек и уселись вместе, словно птичья стая. Сара смотрела на них с любопытством.

— Взгляните, — понизив голос, сказала она. — Вы вчера случайно не обратили на них внимание?

Доктор Жерар вооружился моноклем и посмотрел в дальний угол.

— Американцы? — спросил он.

Сара кивнула.

— Да, американцы. Какие-то они странноватые.

— Странноватые? Что вы имеете в виду?

— А вы повнимательнее на них посмотрите. В особенности на старуху.

Доктор Жерар тут же принялся изучать вновь прибывших. Будучи опытным психиатром, он с ходу подметил много любопытного…

Особо его внимание привлек высокий мужчина лет тридцати, весь какой-то заторможенный и вялый. Лицо приятное, но безвольное, в каждом движении — странная апатия. Рядом с ним юноша и девушка — совсем молодые, намного моложе мужчины, и оба очень хороши собой. Особенно юноша — безупречно красив, просто греческий бог. «С ним тоже что-то не так, — подумал Жерар. — А, понятно — нервное расстройство, причем довольно ярко выраженное.

Девушка, разумеется, его сестра: очень уж они похожи — и тоже в каком-то напряжении…» Он перевел глаза на совсем молоденькую девушку — самую младшую в семье: рыжевато-золотистые волосы ореолом окружали ее прелестное и какое-то умиротворенное лицо; а вот руки, лежавшие на коленях, не знали ни секунды покоя — пальчики немилосердно дергали и теребили носовой платок. Рядом еще одна молодая женщина: темные волосы, бледное матовое лицо, безмятежное, как у мадонны Луини[6]. Вот в ней нет ни капли нервозности. Ну а в середке… «О Боже, какая мерзкая старуха!» — мысленно воскликнул Жерар с истинно французской непримиримостью. Старая, обрюзгшая, она расплылась на стуле и вообще не шевелилась — точь-в-точь жирный паук, затаившийся в своей паутине.

— La maman далеко не красотка, — сказал доктор, повернувшись к Саре.

— В ней есть что-то зловещее, вам не кажется? — спросила Сара.

Жерар еще раз внимательно взглянул на старуху. На этот раз только как врач.

— Водянка… сердце… — коротко заключил он.

— Это-то да, — торопливо согласилась Сара, которую совсем не волновали эти диагнозы. — А вы обратили внимание, что все они как-то уж слишком перед ней заискивают?

— А кто они такие? Вы случайно не знаете?

— Их фамилия Бойнтон. Мать, старший сын, его жена, младший сын и две дочери.

— Семейство Бойнтон путешествует, — пробормотал доктор Жерар.

— Однако ведут они себя при этом довольно странно. Ни с кем не общаются и ни на шаг не отходят от своей старухи!

— О, она типичная предводительница, как в эпоху матриархата, — сказал Жерар.

— Типичная тиранка, вот она кто! — не сдержалась Сара.

Доктор Жерар, пожав плечами, заметил, что американки вообще имеют склонность к тирании.

— Да, но в данном случае, ей и этого мало, — уверяла Сара. — Старая ведьма так их запугала, они все у нее под башмаком… Это переходит всякие границы!

— Нехорошо, когда женщине предоставлена чересчур большая власть, — согласился, сразу же став серьезным, Жерар и покачал головой. — Женщины очень любят ею злоупотреблять. — Он незаметно глянул на Сару. Та все еще разглядывала Бойнтонов, точнее одного из них. Живая галльская[7] улыбка мелькнула в глазах доктора. Ах вот в чем дело… И, желая удостовериться в своих догадках, он, как ни в чем не бывало, спросил:

— Вы с ними уже общались, да?

— Да… Точнее говоря, с одним из них.

— С молодым… с младшим сыном?

— Да. В поезде, на котором мы ехали сюда из Катара[8]. Мы стояли в коридоре. И я с ним заговорила, — без всякого смущения объяснила она.

Мисс Сара Кинг вообще была очень открытым человеком. И еще она была очень общительна и отзывчива, хотя порою и резковата.

— Почему вы с ним заговорили? — спросил Жерар.

Девушка удивленно пожала плечами.

— А что в этом дурного? Я люблю поговорить с попутчиками. Мне интересно, кто они, чем занимаются.

— Так сказать, изучаете их под микроскопом?

— В каком-то смысле, да, — согласилась Сара.

— Ну и что вы можете сказать об этом молодом человеке?

— Ну… — Она не сразу смогла подыскать слова. — Впечатления довольно странные. Во-первых, бедняжка сразу покраснел до корней волос.

— Разве это так уж удивительно? — сухо осведомился доктор.

Сара рассмеялась.

— Вы хотите сказать, что он принял меня за искательницу приключений, делающую ему авансы? Нет, не думаю. Мужчины ведь сразу понимают что к чему, верно?

Она взглянула на доктора открытым, бесхитростным взглядом. Он молча кивнул.

— У меня создалось впечатление, — чуть нахмурившись, продолжала Сара, — что этот молодой человек… как бы поточнее сказать — очень напряжен и очень испуган. Взвинчен до предела и в то же время буквально умирает от страха. Это очень меня удивило — американцы обычно невероятно спокойны и самоуверенны. Двадцатилетний американец куда лучше знает жизнь, чем любой его ровесник из Англии. А этому американцу наверняка уже за двадцать.

— Года двадцать три — двадцать четыре, на мой взгляд.

— Неужели так много?

— Думаю, да.

— Наверное, вы правы, но тогда… тогда почему он кажется таким невзрослым?

— Следствие социальной незрелости. Он крайне инфантилен, и ему очень трудно, по всей вероятности, приспосабливаться к непривычным условиям.

— Значит, я была права, заподозрив неладное? Значит, он действительно не вполне нормален?

Доктор Жерар невольно улыбнулся ее горячности.

— Дорогая моя мисс Кинг, скажите: кого из нас можно назвать вполне нормальным? Впрочем, я не спорю, — ваш американский друг явно страдает каким-то неврозом.

— До которого его довела эта жуткая старуха! Кто же еще!

— Похоже, вы сильно ее невзлюбили… — Жерар пристально посмотрел на свою собеседницу.

— Еще бы! У нее… о, у нее такой злобный взгляд!

— Такой взгляд не редкость для матерей, чьи сыновья влюблены в очаровательных молодых леди!

Сара сердито передернула плечиками. Все французы одинаковы, подумала она, просто помешаны на сексе! Впрочем, как психолог, она не могла не признать, что секс и в самом деле первопричина почти всех отклонений. Она стала вспоминать примеры из учебников. Но тут ее неожиданно отвлекли. Она даже вздрогнула. Это Рэймонд Бойнтон вдруг поднялся с места и направился к столику с газетами и журналами. Выбрав один из журналов, он двинулся назад, и, когда проходил мимо, Сара обернулась и спросила первое, что пришло в голову — просто хотела увидеть, как он отреагирует:

— У вас много экскурсий?

Рэймонд покраснел, вздрогнул, точно пугливый жеребенок, и метнул панический взгляд в сторону матери.

— А… Да… Еще бы, ну конечно… — И как пришпоренный, судорожно сжав в руке журнал, ринулся к своим родичам.

Старуха, заколыхавшись на стуле, протянула жирную руку, чтобы взять журнал. Но взгляд ее, как заметил доктор, был устремлен не на журнал, а на молодого человека. Старая ведьма буркнула что-то, скорее всего «спасибо». Голова ее едва заметно качнулась, и теперь она принялась в упор разглядывать Сару. Ее лицо не выражало абсолютно ничего, и понять, что у нее сейчас на уме, было просто невозможно.

Сара взглянула на часы и охнула.

— Боже, неужели уже так поздно! — Она торопливо встала. — Благодарю за кофе, доктор Жерар. Мне пора — нужно написать несколько писем.

— Надеюсь, мы еще встретимся. — Он встал, чтобы пожать ей руку.

— Конечно! Может, вам все-таки удастся выбраться в Петру?

— Я постараюсь.

Одарив его улыбкой, Сара направилась к дверям. Ей надо было пройти совсем близко от семейства Бойнтон.

Продолжая свои наблюдения, доктор Жерар увидел, как миссис Бойнтон снова вперилась в лицо младшего сына. Вот их взгляды встретились. Вот Сара Кинг уже совсем рядом… Рэймонд Бойнтон слегка повернул голову… Нет, не в сторону девушки — наоборот, он от нее отвернулся! Отвернулся явно против своей воли, и доктор почти физически ощутил, как старуха дернула в это мгновение невидимую нить.

Сара Кинг, конечно, тоже заметила, что от нее отвернулись, и не могла скрыть досады — она была так непосредственна, так молода! Ведь совсем недавно они с Рэймондом весело болтали в коридоре чуть покачивающегося спального вагона! Обменивались впечатлениями о Египте и хохотали от души над уморительными словечками погонщиков ослов и уличных торговцев. Сара рассказала, как хозяин верблюда с надеждой спросил: «Вы, наверно, англичанка или американка?» — «Китаянка», — ответила она. «Бедняга просто оторопел», — со смехом рассказывала она своему новому знакомому, который так был тогда похож на школьника, на симпатичного сорванца. В его мальчишеской живости было что-то удивительно трогательное. А теперь — он почему-то ее избегает… мог бы, по крайней мере, быть хотя бы вежливым…

— Ну и пусть, очень он мне нужен, — возмущенно пробормотала Сара.

Никто не обвинил бы Сару в чрезмерном тщеславии, просто она знала себе цену, привыкла к мужскому вниманию и совсем не ожидала столь пренебрежительного отношения.

Возможно, тогда в поезде она проявила слишком большое участие к этому невеже — ей почему-то стало его жаль. Но теперь ей ясно: типичный американец, очень довольный собой и совершенно невоспитанный.

Писем писать Сара не стала, а села перед туалетным столиком и принялась расчесывать длинные волосы, вглядываясь в свои карие глаза, тревожно смотревшие на нее из зеркала, и перебирая в памяти события последних недель.

Она еще не оправилась от того кризиса… Всего месяц назад мисс Кинг разорвала помолвку со своим коллегой, врачом, который был на четыре года ее старше. Они были влюблены друг в друга, и даже весьма пылко, но оказалось, что они слишком уж схожи по темпераменту и душевному складу. Начались обиды, ссоры, дальше — больше. Независимый характер не позволял Саре угождать своему довольно деспотичному жениху. Подобно многим, обладающим сильным характером женщинам, она искренне верила, что восхищается силой. Всю жизнь Сара внушала себе, что только и мечтает о том, чтобы нашелся человек, который сумеет ее покорить. Однако, встретив такого человека, она обнаружила, что это совсем ей не нравится! Она вовремя поняла: одного влечения для счастья в супружеской жизни мало. Тем не менее разрыв перенесла мучительно… Она буквально заставила себя отправиться в это путешествие — чтобы залечить сердечные раны. «Исцелиться» до того, как начнет исцелять сама.

Отвлекшись от грустных воспоминаний, она подумала: «Как было бы чудесно, если бы доктор Жерар позволил мне поговорить с ним о его работе. Его открытия просто блестящи. Так хочется, чтобы он воспринимал меня всерьез! Может… если он тоже поедет в Петру…» Но мысли ее вновь и вновь возвращались к этому грубому и странному американскому дикарю.

Сара не сомневалась: он отвернулся только потому, что на него глазела его семейка. И все же не могла не чувствовать к нему презрения. Так зависеть от своей родни… Это просто смешно! Тем более для мужчины!

И все-таки… Она чувствовала, что все тут не так просто…

— Бедный мальчик, его надо спасти. И я сделаю это! — вдруг вырвалось у нее.

После ухода Сары доктор Жерар некоторое время продолжал сидеть в кресле. Затем он подошел к столу, взял свежий номер газеты «Матэн»[9] и расположился поближе к Бойнтонам. Семейство и впрямь было прелюбопытное.

Поначалу его просто позабавило столь пристальное внимание английской барышни к этим американцам, ибо он сразу понял, в чем тут дело. Однако мало-помалу крайне необычный вид Бойнтонов пробудил в докторе Жераре более глубокое любопытство — любопытство ученого.

Прикрывшись газетой, он принялся тайком изучать их. Прежде всего — молодого человека, приглянувшегося очаровательной англичанке. Да, мисс Кинг должен нравиться именно такой типаж. Сама Сара — человек волевой и сильный, у нее крепкие нервы и ни малейшей склонности к рефлексии[10]. Юноша же, заключил доктор, очень чувствителен и робок и легко поддается внушению. Сейчас же он находится на грани нервного срыва, тут сомнений нет… Доктор Жерар был озадачен. Молодой, вполне физически крепкий человек, наслаждающийся путешествием, — и вдруг на грани нервного срыва…

Доктор перевел взгляд на девушку с каштановыми волосами — несомненно, родная сестра Рэймонда; очень похожи: оба худощавы и прекрасно сложены, и это аристократическое изящество… У обоих тонкие красивые руки, четко очерченный подбородок, гордая посадка головы. И возбуждена она не меньше, чем браг, то и дело как-то нервно поводит плечами, ломает пальцы, сама того не замечая… А эти синяки под глазами и лихорадочный взгляд… Да и говорит неестественно быстро и как будто слегка задыхаясь. Вся как натянутая струна. «И тоже чем-то напугана — как и брат, — вдруг подумал Жерар. — Да, конечно, она чего-то боится!»

До доктора долетали обрывки фраз — вполне обычный для туристов разговор:

— Надо бы съездить взглянуть на конюшни царя Соломона[11].

— Это не слишком утомит маму?

— Стена Плача[12] у нас завтра утром?

— Храм Омара[13], непременно; здесь его называют мечетью… интересно — почему?

— А потому что он был переделан в мусульманскую мечеть, Леннокс.

Беседа как беседа, и туристы как туристы. Однако доктора не покидало ощущение, что долетевшие до него обрывки фраз ничего не значат и светская непринужденная беседа лишь прикрывает что-то наболевшее, причем настолько глубинное, что это не выразить словами. Он снова чуть пониже опустил спасительную «Матэн».

Леннокс? Это старший. Тоже похож на остальных, но не выглядит таким взвинченным. Более спокойный темперамент, решил доктор. Но в этом спокойствии есть что-то настораживающее — уж слишком… расслаблен.

Ему вдруг вспомнилось несколько его пациентов, сидевших в точно такой же позе на больничной кровати. Все ясно: нервное истощение… отсюда и апатия — он буквально истерзан страданием. А глаза… Так смотрит больная лошадь или раненая собака — с покорным терпением. Странно, очень странно. Судя по его виду, физически он абсолютно здоров… Однако нет сомнения, что совсем недавно он перенес какие-то мучительные переживания. Теперь он уже ни на что так остро не реагирует, просто тупо и терпеливо ждет. Но чего? Наверное, какого-то удара… Что бы это могло быть? «Ох, наверное, у меня разыгралось воображение… — подумал доктор. — Но нет, этот человек действительно ждет, чтобы чему-то наступил конец… Он похож на ракового больного, который рад любому лекарству, хоть на миг притупляющему боль».

Леннокс Бойнтон встал, чтобы поднять с пола клубок шерсти, который нечаянно обронила их монументальная мамаша.

— Вот, пожалуйста… мама.

— Благодарю.

Что она там вяжет? «Варежки для заключенных», — почему-то подумалось Жерару, и он улыбнулся своей неожиданной фантазии. Теперь он стал приглядываться к самой младшей в семье — к молоденькой девушке с золотисто-рыжими волосами. Ей, наверно, лет девятнадцать. Прозрачная нежная кожа — такая часто бывает у рыжих. Личико худенькое, но бесспорно прекрасное. Она мечтательно улыбалась. Немного странная улыбка. Мысли девушки витали где-то вдали от отеля «Соломон», от Иерусалима… Она тоже кого-то очень напоминала… Ну да! Эту удивительную, неземную улыбку он видел на устах мраморных дев в афинском Акрополе…[14] Прелестная, хоть и несколько отрешенная улыбка: ее утонченное очарование и кротость заставили сердце доктора сжаться.

И тут он заметил руки девушки… Столешница скрывала их, но доктор сидел так, что отчетливо видел: тонкие пальцы терзали, рвали на мелкие клочья носовой платок.

Доктору стало не по себе. Эта рассеянная, умиротворенная улыбка — и не знающие покоя руки, изничтожающие, сокрушающие…

Тишину нарушил судорожный астматический кашель, затем раздался властный голос матери:

— Джиневра, ты устала. Тебе пора лечь.

Девушка вздрогнула; ее беспокойные пальцы перестали теребить платок.

— Я совсем не устала, мама.

Жерар был очарован ее певучим голосом, даже эта обыденная фраза прозвучала в ее устах как нечто завораживающее.

— Нет, устала. Я же вижу. Завтра тебе нельзя никуда ехать.

— Как? Я обязательно поеду! Я прекрасно себя чувствую.

— Тебе нездоровится, — скрипучим, хриплым голосом возразила мать. — А завтра ты будешь совсем больна.

— Нет-нет, я совершенно здорова! — Бедняжка дрожала, как в лихорадке.

И тут мягкий спокойный голос произнес:

— Я провожу тебя, Джинни.

Молодая женщина с задумчивыми серыми глазами и гладкой прической поднялась со своего стула.

— Нет, — отрезала старуха. — Никаких провожатых.

— Но я хочу с Надин! — крикнула девочка.

— Конечно, конечно. — Молодая женщина шагнула в сторону Джинни.

— Не нужно, она сама! Верно, Джинни? — опять вмешалась старуха.

Последовала неловкая пауза, впрочем недолгая — и Джиневра вмиг потускневшим голосом покорно произнесла:

— Да, конечно. Я пойду одна. Спасибо тебе, Надин. — Она направилась к дверям. Несмотря на некоторую угловатость, Джиневра двигалась очень грациозно.

Доктор опустил газету и теперь уже в открытую разглядывал старую миссис Бойнтон. Она смотрела дочери вслед, и на ее жирной физиономии кривилась странная усмешка, похожая скорее на гримасу. Словно карикатурное отражение прелестной неземной улыбки, которая поразила доктора на личике девушки… Старуха перевела взгляд на Надин, снова опустившуюся на стул. Однако та встретила этот тяжелый взгляд с невозмутимым спокойствием, хотя старуха так и сверлила ее глазами.

«Какой бессмысленный деспотизм!» — возмутился Жерар. И тут старуха уставилась прямо на него. У доктора даже перехватило дыхание. Маленькие, ничем не примечательные глазки, но они сверкали такой злобой и столько в них было странной силы! Доктор Жерар сразу понял, что перед ним не просто вздорная немощная старушонка, которая изводит своих близких мелкими капризами. Нет, эта женщина обладает удивительной силой. Ее свирепый взгляд напоминал взгляд кобры… Миссис Бойнтон была стара и, видимо, измучена хворями, но совсем не беспомощна. Она знала цену власти и всю жизнь только и делала, что тешила свое властолюбие, по-видимому ни разу не усомнившись в собственном могуществе. Доктору Жерару вспомнился один цирковой номер: укротительница тигров демонстрировала публике очень эффектные, но крайне опасные трюки. Огромные великолепные звери смиренно ей подчинялись, выполняя унизительные для столь царственных созданий приказания. Однако их горящие глаза и тихое рычание выдавали ненависть — самозабвенную, жгучую ненависть… Укротительница была смуглой надменной красавицей, но взгляд ее — в точности такой же, как у этой старухи.

— Une dompteuse[15],— пробормотал доктор Жерар. Так вот какие страсти кипели под вполне безобидной болтовней… Ненависть — черный водоворот ненависти. «Какое у вас богатое воображение! Вот что сказал бы мне любой здравомыслящий человек, — вдруг одернул себя доктор. — Самая обыкновенная американская семья, дружно изучают палестинские достопримечательности, а я напустил тут всякой чертовщины!»

Он переключился на молодую женщину по имени Надин. На ее левой руке поблескивало обручальное кольцо. Доктор заметил, как она украдкой посмотрела на Леннокса, и догадался, что они муж и жена. Впрочем, взгляд, который она бросила на своего апатичного супруга, был скорее материнский — столько в нем мелькнуло нежной заботы и тревоги. И еще одно стало ему ясно: в этой семье только Надин не боится старую ведьму. Она конечно же не любит старуху, но злые чары этой мучительницы на нее не действовали. Да, Надин была несчастна и страшно переживала за мужа, но она — свободна.

— М-да, любопытная картина, — заключил доктор Жерар.

И вдруг в эти его мрачные мысли вторглось нечто вполне обыденное, произведя почти комический эффект.

В дверях показался еще один человек; увидев Бойнтонов, он спешно направился к ним. Симпатичный мужчина лет тридцати с небольшим, что называется, типичный американец. Тщательно одетый, с продолговатым, чисто выбритым лицом.

— А я искал вас, — сказал он приятным, но слегка тягучим голосом. Он методично, стараясь никого не пропустить, пожал руки всем Бойнтонам. — Ну, как вы себя чувствуете, миссис Бойнтон? Путешествие не очень вас утомило?

— Нет, ничего, спасибо, — почти милостиво пробурчала старуха. — Вы ведь знаете, вполне здоровой я себя никогда не чувствую.

— Да, конечно. Это очень печально.

— Однако я чувствую себя не хуже, чем всегда, — проговорила миссис Бойнтон с какой-то злорадной улыбкой и добавила: — Надин так обо мне заботится. Я верно говорю, Надин?

— Стараюсь, как могу, — бесстрастно отозвалась ее невестка.

— И, держу пари, у вас это отлично получается. О, в этом я не сомневаюсь! — с жаром воскликнул знакомый Бойнтонов. — Леннокс, как тебе город царя Давида?[16]

— Не знаю, право, — вяло отозвался Леннокс.

— Ты, наверно, разочарован? Признаться, поначалу я тоже был не в восторге. Но вы, вероятно, пока мало что видели…

— Много увидеть нам не удается из-за здоровья мамы, — вмешалась Кэрол.

— Двухчасовая прогулка — это мой предел, — подтвердила старая дама.

— Я восхищен! — воскликнул вновь прибывший. — Вы на редкость волевой человек, миссис Бойнтон, — во всех отношениях.

Та лишь рассмеялась скрипучим смехом, в котором слышалось явное ехидство.

— Телесным недугам меня не одолеть. Главное — это ум! Ум!

Жерар заметил, что Рэймонда буквально передернуло.

— Вы уже побывали у Стены Плача, мистер Коуп? — с нервной поспешностью спросил он.

— Ну конечно, первым делом. Еще пару деньков, и я объезжу и обойду весь Иерусалим, а потом возьму путеводитель в местном отделении «Бюро Кука»[17] и отправлюсь в паломничество — Вифлеем[18], Назарет[19], Тивериада[20], Галилейское море[21], в общем, по всей Святой Земле[22]. По-моему, это безумно интересно. Потом Джараш[23]. Там, говорят, какие-то поразительные руины… Римские, представляете? Кроме того, я страшно хочу взглянуть на Петру — город цвета алых роз… это ведь настоящее чудо, да и ехать туда несложно; однако на это путешествие уйдет почти неделя — если учесть дорогу туда и обратно и если осматривать все как следует, без спешки.

— Как мне хочется там побывать! — вздохнула Кэрол. — Такое чудное название.

— Я полагаю, уж где-где, а в Петре надо непременно побывать. — Мистер Коуп с сомнением покосился на старую миссис Бойнтон и продолжал — уже совсем неуверенно: — А может, кто-нибудь из вас составит мне компанию? Я понимаю, что вам, миссис Бойнтон, такая поездка не по силам и, конечно, кто-то останется с вами, то есть почти все… Но если бы нам, так сказать, на время разделиться… — Он выжидательно умолк.

Послышалось тихое позвякивание спиц миссис Бойнтон. Наконец она соизволила заговорить:

— Не думаю, что кто-то на это согласится. Мы ведь очень друг к другу привязаны. — Она подняла взгляд. — Ну, дети, что скажете? — В ее голосе появился металлический призвук, и тут же посыпались ответы:

— Нет-нет, мама, ни за что.

— О нет.

— Ни в коем случае. Конечно, мы не поедем!

Миссис Бойнтон, ядовито улыбаясь, подытожила:

— Вы видите — они не хотят меня покидать. Ну а ты, Надин? Ты вроде бы еще ничего не сказала.

— Спасибо, мама. Если Ленноксу не хочется ехать, я тоже останусь.

Миссис Бойнтон медленно повернулась к сыну.

— Что же ты надумал? Может, съездите с Надин в Петру? Она, по-моему, не прочь.

Леннокс вздрогнул и поднял растерянный взгляд.

— Я… Да, в общем, нет… Я думаю, нам лучше не расставаться.

— У вас исключительно дружная семья! — восхитился мистер Коуп, однако голос его был несколько натянутым.

— Мы как-то обходимся без посторонних, — сказала миссис Бойнтон, принимаясь сматывать клубок. — Кстати, Рэймонд, кто эта молодая особа, которая с тобой заговорила?

Рэймонд вздрогнул. Его лицо вспыхнуло и тут же стало белым как мел.

— Я… не знаю, как ее зовут. Вчера вечером она… мы ехали сюда в одном вагоне.

Старуха попыталась выбраться из кресла.

— Не думаю, что мы будем часто с ней видеться.

Надин помогла свекрови подняться, проделав это с профессиональной ловкостью.

— Пора на покой, — объявила миссис Бойнтон. — Доброй ночи, мистер Коуп.

— Доброй ночи, миссис Бойнтон. Доброй ночи, миссис Леннокс.

Бойнтоны двинулись всей гурьбой к дверям. Никому из молодых и в голову не пришло задержаться.

Потрясенный мистер Коуп смотрел им вслед с каким-то странным выражением лица.

Доктор знал по опыту, что американцы в большинстве своем люди открытые. Они не страдают скованностью и мнительностью путешествующих сынов Британии. Мосье Жерару, человеку весьма искушенному в психологии, ничего не стоило познакомиться с мистером Коупом. Американец в одиночестве скучал, его тянуло к людям. Доктор Жерар снова извлек из кармана визитную карточку. Реакция мистера Джефферсона Коупа была соответствующей.

— О, доктор Жерар! Вы ведь недавно были и у нас, в Штатах?

— Прошлой осенью. Прочел курс лекций в Гарварде[24].

— Да, да. Вы, можно сказать, светило психиатрии. И безусловно, намного обошли своих парижских коллег…

— Ну это уж вы чересчур… Я протестую.

— Я говорю совершенно искренне. Знакомство с вами — большая честь для меня. Кстати, в Иерусалиме сейчас находятся сразу несколько знаменитостей. Вы, лорд Уэлдон, сэр Габриэль Штейнбаум, финансист. Далее — сэр Мэндерс Стоун, прославленный английский археолог, леди Уэстхолм, весьма заметная фигура в политической жизни Англии. И наконец, этот знаменитый бельгийский сыщик — Эркюль Пуаро.

— Пуаро? Что вы говорите?!

— В местной газете пишут, он прибыл вчера. Похоже, в отеле «Соломон» собрался весь цвет общества. Отель, надо сказать, превосходный, обустроен с большим вкусом.

Мистер Коуп был наверху блаженства. Доктор Жерар, стоило ему захотеть, умел очаровать любого собеседника. Очень скоро новоиспеченные друзья переместились в бар.

После двух стаканов виски с содовой доктор как бы между прочим спросил:

— Скажите, мистер Коуп, а эти ваши знакомые, с которыми вы только что говорили, — надо полагать, типичная американская семья?

Джефферсон Коуп отхлебнул виски и, подумав, ответил:

— Да нет, скорее не совсем типичная…

— Разве? А мне показалось, что они очень друг к другу привязаны.

Чуть помедлив, мистер Коуп спросил:

— Вы, вероятно, заметили, что все они ни на шаг не отходят от старой дамы? Ну да, так оно и есть. Поразительная женщина.

— Что вы говорите!

Этой безобидной реплики оказалось достаточно: мистер Коуп с жаром добавил:

— Буду с вами откровенным, доктор. Эта семья в последнее время очень меня интересует, и я много чего о них передумал. Мне так хотелось бы с вами поделиться, облегчить душу. Но боюсь, вам это будет скучно.

— О нет! Совсем напротив, — заверил его доктор.

От смущения мистер Джефферсон Коуп слегка насупился, но послушно продолжил:

— Скажу сразу: я несколько обеспокоен. Видите ли, миссис Бойнтон — моя давняя знакомая. То есть я, конечно, имею в виду не мать семейства, а миссис Леннокс Бойнтон.

— О, насколько я понял, речь идет об очаровательной брюнетке.

— Именно. Это Надин. Она вообще замечательная, чудный характер. Мы познакомились еще до ее замужества. Она работала в больнице и одновременно училась — вскоре должна была получить диплом медсестры. Как-то раз Бойнтоны пригласили ее провести у них отпуск… Ну вот, а она потом взяла и вышла замуж за Леннокса.

— Ах вот оно что!..

Мистер Джефферсон Коуп отхлебнул виски и продолжил:

— Но прежде мне хотелось бы рассказать вам историю этой семьи, вкратце, конечно.

— Я весь внимание.

— Что ж, раз вы не против, начну. Покойный Элмер Бойнтон, личность в своем кругу весьма известная, был очень сердечным и обаятельным человеком. Дважды был женат. Его первая жена скончалась, когда Кэрол и Рэймонд были совсем крошками. Вторая миссис Бойнтон, в ту пору, когда Элмер сделал ей предложение, была красивой женщиной, хотя и не очень молодой. Сейчас, конечно, в это поверить трудно, но, говорят, она была действительно хороша. Во всяком случае, муж очень ею дорожил и во всем с ней соглашался. В последние свои годы Элмер Бойнтон сильно болел, и все дела перешли в ее руки. Женщина она очень способная и отлично разбирается в бизнесе. И к тому же — долг для нее превыше всего. После смерти Элмера она целиком посвятила себя детям. Родная дочь у нее только одна, Джиневра. Помните прехорошенькую рыженькую девушку? Правда, слишком уж хрупкая… А миссис Бойнтон занята теперь исключительно своим семейством. Так сказать, удалилась от мира. Не знаю, как вам, но мне подобный образ жизни не кажется разумным.

— Согласен с вами. Такая изолированность от общества очень вредит молодым, мешает им гармонично развиваться и порождает всяческие комплексы.

— Именно! Вы очень точно выразились. Миссис Бойнтон отгородила своих детей от всего света и не позволяет им ни с кем знакомиться. И вот результат — все четверо… м-м… очень уж нервные. Какие-то дерганые, я бы сказал. Ни у одного из них нет друзей. По-моему, это скверно.

— Это очень скверно.

— Миссис Бойнтон, безусловно, держит их при себе из благих намерений. Вероятно, это следствие ее непомерной привязанности.

— Они так и живут все вместе? — осведомился доктор.

— Разумеется!

— А сыновья работают?

— Ну что вы! Элмер Бойнтон был человеком состоятельным. Все деньги он оставил миссис Бойнтон. Конечно, само собой разумелось, что они пойдут на содержание всей семьи.

— Значит, дети находятся в полной финансовой зависимости от матери?

— Именно! И она всячески поощряет их стремление жить вместе с ней, на ее иждивении. Не знаю, может, она и права, денег у них и в самом деле предостаточно и работа им не нужна, но мне кажется, мужчине в любом случае надо чем-то заниматься, труд, знаете ли, поддерживает тонус. Да, и еще одна странность: никто из Бойнтонов ничем не увлекается. В гольф[25] они не играют. Не состоят ни в каких клубах. На танцы и на вечеринки не ходят — то есть никаких контактов со сверстниками. Живут, словно в казарме, в своем громадном загородном особняке, и ни души вокруг на много-много миль[26]. Нет, право же, доктор Жерар, по мне, так никуда не годится.

— Совершенно с вами согласен.

— И ни малейшей тяги к общению. Никакого желания как-то проявить себя в обществе! Я не спорю, они замечательно дружная семья, просто образцовая, только уж слишком сосредоточены на самих себе.

— И никто из них ни разу не выразил желания жить самостоятельно?

— Во всяком случае при мне — ни разу. Сидят под крылом у мамаши, и ничем их оттуда не выманить.

— А кто, по-вашему, в этом виноват? Миссис Бойнтон или сами молодые люди?

Джефферсон Коуп немного смутился, но ответил:

— В какой-то мере, пожалуй, и она. В том смысле, что неправильно их воспитала. Тем не менее, когда молодой человек становится взрослым, он должен сам решать, как ему жить. Ведь нельзя же всю жизнь просидеть у Мамочкиной юбки. Мужчина должен отстаивать свою независимость.

— На это способен далеко не каждый, — задумчиво проговорил Жерар.

— Не каждый?!

— Дерево может вырасти сильным только в нормальных условиях.

Коуп опешил.

— Господь с вами, доктор, да у них у всех просто цветущий вид.

— Мистер Коуп, искалечить можно не только тело, но и разум.

— Так ведь они совершенно нормальные и очень способные ребята.

Жерар только вздохнул. А Коуп продолжал твердить свое:

— И все-таки человек — сам кузнец своего счастья. Если мужчина себя уважает, он должен быть хозяином своей судьбы. Нельзя дни напролет валять дурака. Какая женщина станет тогда его уважать!

— Вы, по-моему, имеете в виду мистера Леннокса Бойнтона? — полюбопытствовал доктор.

— Да, я говорю о Ленноксе. Рэймонд ведь еще совсем мальчишка. А Ленноксу уже тридцать лет. Пора бы проявить характер.

— Его жене, наверное, приходится нелегко?

— Еще бы! Надин чудесная женщина. Я не могу ею не восхищаться. Ведь какое нужно терпение… и никогда ни слова жалобы. Но она несчастна, доктор Жерар. Она очень, очень несчастна.

— Охотно верю, — кивнул Жерар.

— Не знаю, как вы, доктор, но я лично считаю, что всему есть границы! На месте Надин я не стал бы отмалчиваться, я поставил бы вопрос ребром: или пусть Леннокс докажет, что он чего-то стоит, или…

— Вы полагаете, она должна его покинуть?

— У нее должна быть своя жизнь, доктор Жерар. Если Леннокс не ценит ее — как она того заслуживает, — найдутся другие мужчины, которые сумеют оценить…

— Например — вы?

Американец густо покраснел, но, гордо подняв голову, смело посмотрел Жерару прямо в глаза.

— Да, я, — простодушно ответил он. — И нисколько не стыжусь своих чувств к этой леди. Я уважаю ее и в то же время всем сердцем к ней привязан. Для меня главное — ее счастье. Если бы она была счастлива с Ленноксом, я бы не стал вмешиваться в ее судьбу.

— Ну а сейчас?

— А сейчас я буду рядом. Если ей понадобится моя помощь, пусть только позовет.

— Вы просто рыцарь, parfait gentil[27].

— Простите?

— В наше время рыцарство можно встретить только у вас, американцев. Дорогой вы мой! Вы ведь готовы бескорыстно служить вашей даме, без надежды на взаимность! Восхитительно! И как же вы собираетесь ей помочь?

— Пока не знаю. Но буду наготове — вдруг действительно понадоблюсь.

— Позвольте вас спросить. Как относится к вам ее свекровь?

Джефферсон Коуп ответил не сразу.

— Трудно сказать. Я уже говорил вам: старая леди не терпит новых знакомств. Но ко мне она почему-то благоволит, держится чуть ли не по-родственному.

— Иными словами, она не возражает против вашей дружбы с миссис Леннокс?

— Вроде бы так.

Доктор бросил на него быстрый взгляд и слегка пожал плечами.

— Несколько странно… Верно?

— Позвольте вас заверить, доктор Жерар, в этой дружбе нет ничего предосудительного, — твердо сказал мистер Коуп.

— Я совершенно в этом уверен, сэр. И тем не менее мне действительно непонятно, почему миссис Бойнтон поощряет ваши приятельские отношения с женой ее сына. Видите ли, мистер Коуп, эта леди очень меня заинтересовала… Очень!

— Она и в самом деле необыкновенная женщина. Такая сила характера… Незаурядная личность! Недаром Элмер Бойнтон всегда доверял ее мнению.

— Настолько доверял, что вверг собственных детей в полную финансовую зависимость от мачехи. В моей стране, мистер Коуп, подобная ситуация исключается законом.

— Мы, американцы, — сказал Коуп, вставая, — свято верим в абсолютную свободу.

Доктор тоже поднялся. Пафос собеседника не произвел на него ни малейшего впечатления. Эти слова он слышал уже не раз — от людей самых разных национальностей. Почему-то многие убеждены, что именно в их стране процветает свобода. Абсурд! Ни одна страна, ни одна нация, ни один индивид не могут быть совершенно свободны. Другое дело, что существуют разные степени зависимости.

Попрощавшись с Коупом, вконец заинтригованный доктор отправился к себе.

Сара Кинг стояла на земле, принадлежащей Храму Храм назывался Харамеш-Шериф[28]. За спиной у нее высилась мечеть Купол скалы. Журчала вода в фонтанах. И всюду группы туристов, нарушающие дремотный восточный покой.

«Как странно, — думала она, — что когда-то тут, среди скал, был обыкновенный ток для молотьбы, и Давиду пришлось выкупить его за шесть сотен золотых шекелей[29] у иевусеев[30], дабы возвести тут святой храм. А сейчас, заглушая друг друга, здесь звучат голоса сотен экскурсантов, съехавшихся со всего света».

Обернувшись, она взглянула на мечеть, ныне скрывающую древний алтарь храма Соломона. Интересно, был ли библейский храм хоть вполовину так красив? Раздался шум шагов — из мечети выходила очередная группа туристов. Это оказались Бойнтоны в сопровождении словоохотливого драгомана[31]. Миссис Бойнтон шла впереди, Леннокс и Рэймонд заботливо поддерживали ее под руки. За ними следовали мистер Коуп и Надин. И замыкала шествие Кэрол. Они были уже довольно далеко от мечети, когда девушка заметила Сару. Кэрол на миг остановилась в раздумье, потом, внезапно решившись, помчалась по двору к ней.

— Простите, — прошептала она, запыхавшись от бега, — я должна… Я… я должна с вами поговорить.

— Я вас слушаю, — сказала Сара.

Кэрол вся дрожала, лицо ее было ужасно бледным.

— Я хочу сказать о… моем брате. Он, наверное, показался вам вчера страшно грубым. Но он не виноват… Он просто в этот момент не мог вести себя иначе. Поверьте, я вас умоляю!

Сара чувствовала себя очень неловко. В конце концов, это просто неприлично и оскорбительно! Чего ради эта незнакомая девушка примчалась к ней с какими-то нелепыми извинениями? Выгораживает своего дурно воспитанного братца?

С губ Сары чуть не сорвалась резкость, но вдруг весь ее гнев куда-то улетучился. Странная ситуация, и вообще — все странно. А девушка, похоже, вполне искренне переживает. Сара всегда воспринимала чужое горе как свое (оттого, наверное, и стала врачом).

— Расскажите мне, в чем дело? — дружелюбно сказала она.

— Мой брат разговаривал с вами в поезде, верно?

Сара кивнула:

— Да… Точнее, это я с ним разговаривала.

— Конечно, вы. Я так и думала… Видите ли, вчера Рэй боялся… — Она осеклась.

— Боялся? Чего?

Бледное личико Кэрол залилось краской.

— О, Боже мой, я понимаю, как нелепо все это звучит. Видите ли, наша мать… она… не совсем здорова… И она не любит, когда мы с кем-то знакомимся. Но я знаю: Рэй был бы счастлив стать вашим другом.

Сара была заинтригована. Но прежде чем она успела что-то спросить, Кэрол заговорила снова:

— Я… я понимаю, все это… очень глупо, но ведь мы… наша семья — довольно странная… — Она торопливо оглянулась, в глазах ее был страх. — Мне… мне надо идти, — пробормотала она смущенно. — Меня, наверное, уже ищут.

Сара быстро приняла решение.

— Но почему бы вам тут не задержаться? — спросила она. — Мы их потом вместе нагоним.

— Ой, нет-нет. — Кэрол даже отшатнулась. — Я… Нет, этого никак нельзя.

— Но почему? — спросила Сара.

— Поверьте мне. Мама будет… будет…

— Я знаю, иногда родители не желают понять, что их дети стали взрослыми, — авторитетно сказала Сара. — И продолжают командовать ими, как будто те еще совсем маленькие. Но поймите, нельзя идти у них на поводу. За свою свободу надо бороться.

— Вы не понимаете… — пробормотала Кэрол. — Вы совсем не понимаете… — И судорожно сжала руки.

Но Сара будто ее не слышала:

— Иногда приходится, конечно, уступать, чтобы избежать скандала. Скандалы — это неприятно, что и говорить, но поверьте, свобода стоит того, чтоб за нее бороться.

— Свобода? — Кэрол вскинула на нее изумленный взгляд. — Никто из нас — ни я, ни братья, ни сестра — никогда не были свободны. И не будем.

— Глупости! — решительно отрезала Сара.

— Послушайте, — Кэрол коснулась ее плеча рукой, — я все же попытаюсь объяснить вам! До замужества моя мать — то есть на самом деле она мне мачеха — была тюремной надзирательницей. А мой отец был начальником тюрьмы, там он с ней и познакомился. Вот с тех пор все и началось. Она так и осталась надзирательницей — нашей! И поэтому вся наша жизнь — тюрьма! — Кэрол затравленно оглянулась. — Наверняка меня уже хватились. Бегу.

Сара крепко сжала ее локоть:

— Погодите. Мы с вами должны увидеться и еще поговорить.

— Я не смогу. Нет, я никак не смогу.

— Сможете, — твердо сказала Сара. — Приходите сегодня ко мне — когда ваши лягут спать. Я в триста девятнадцатом. Не забудете? Триста девятнадцать.

Сара отпустила ее руку, и Кэрол побежала догонять свою семью.

Сара смотрела ей вслед, пытаясь переварить услышанное, и не сразу заметила, что к ней подошел доктор Жерар.

— Доброе утро, мисс Кинг. Итак, вы только что беседовали с мисс Кэрол Бойнтон?

— Если это можно назвать беседой! — И она пересказала доктору их разговор.

У Жерара загорелись глаза.

— Так вот кем была эта старая корова! Тюремной надсмотрщицей, вот кем она служила. Интересная подробность…

— То есть вы хотите сказать, что именно это может быть причиной ее деспотичности? Сказываются профессиональные навыки?

Доктор покачал головой.

— Нет, вы путаете причину и следствие. Надо смотреть в корень. Она склонна к деспотизму не потому, что была надзирательницей. Скорее наоборот: она стала надзирательницей именно в силу своего деспотичного характера. Да-да, возможно, даже неосознанная жажда власти, — с грустью сказал он. — В нашем подсознании скрываются поразительные вещи. Жажда власти, жестокость, потребность кусаться, царапаться, рвать на куски — таково уж наследие наших далеких предков… Да-да. Все это имеется и в нас, мисс Кинг, — необузданность, жестокость, животные страсти! Мы стараемся держать их взаперти, наше сознание отторгает их, но иногда они сильнее нас.

— Да, вы правы, — вздрогнув, сказала Сара.

— Посмотрите, что творится вокруг! И в политике, и во внутренней жизни государств. Никакого сострадания, полное пренебрежение к интересам людей! Мы так гордимся либеральным правлением, мудрыми законами — но введены-то они силой, в основе всего лежит страх и принуждение. Наши законы — апостолы насилия, это благодаря им затворы на подсознании рушатся, и наружу выплескивается дикарская свирепость и упоение жестокостью ради жестокости. Человек — это зверь, хоть и очень тонкой организации. Основное в нем — инстинкт самосохранения. Слишком быстрое интеллектуальное развитие не менее опасно, чем отставание. Он любой ценой должен выжить! Возможно, именно поэтому человеку необходимо хранить в себе первобытную жестокость, но ни в коем случае не восхищаться ею!

Они долго молчали, потом Сара спросила:

— Вы считаете, что миссис Бойнтон садистка?

— Я в этом почти убежден. Мне кажется, ей очень нравится причинять боль людям, причем душевную, а не физическую. Такое встречается гораздо реже, и бороться с этим намного сложнее. Ей нравится властвовать над людьми, их страдания доставляют ей удовольствие.

— Как это отвратительно, — сказала Сара.

Жерар пересказал ей разговор с Коупом.

— Неужели он не понимает, что происходит? — удивилась мисс Кинг.

— Откуда же ему понять? Он не психиатр.

— Верно. Он не обладает нашим извращенным — издержки профессии — складом ума.

— Вы абсолютно правы. Нормальный, простодушный, склонный к сентиментальности американец. Предпочитает верить в добро. Он заметил, что в семье Бойнтонов царит нездоровая атмосфера, но считает, что миссис Бойнтон просто чересчур предана своим чадам. Конечно же у него и в мыслях нет, что все это она устраивает специально.

— Он ей, наверное, просто смешон, — сказала Сара.

— Могу себе представить!

— Но почему они не бегут из дома? — спросила Сара с досадой. — Это-то они могут сделать.

— Нет, — покачал головою Жерар, — вы ошибаетесь. Не могут. Вам приходилось когда-нибудь видеть старинную шутку с петухом? Мелом проводят черту на полу и наклоняют к ней клюв петуха. И тот, вероятно, думает, что его привязали. Во всяком случае, он не может поднять голову от меловой черты. Так и эти несчастные. Вспомните, они угодили к ней в лапы еще совсем маленькими. Так что дело тут не в деньгах — а во власти над их душами. Мачеха смогла внушить им, что они обязаны ей подчиняться. Я знаю, что любому здравомыслящему человеку это покажется абсурдом, но мы-то с вами все понимаем… Эта женщина заставила своих детей поверить, что у них не может быть иной жизни, как только по ее указке. Они так долго пробыли в тюрьме, что если даже перед ними распахнуть ворота, они попросту этого не заметят, или не пожелают замечать! По крайней мере старший сын, Леннокс, явно не рвется на волю! Да они все боятся свободы. Все четверо!

— Ну а когда старуха умрет? — не удержавшись, спросила Сара.

— Все зависит от того, когда именно, — пожал плечами Жерар. — Если скоро… то все еще обойдется. Кэрол и Рэймонд еще очень молоды и восприимчивы. Они еще могут стать нормальными людьми. А вот за Леннокса я очень опасаюсь. Он производит впечатление человека, утратившего все надежды… Он не живет, а существует, в нем не осталось ничего, кроме покорности вьючного животного.

— Его жене надо срочно что-то делать! — сердито выпалила Сара. — Она должна вытащить его из этой ловушки.

— Не исключено, что она уже пыталась, но не смогла.

— Может, злые чары этой ведьмы и на нее подействовали?

— Нет, не думаю, чтобы старуха имела над ней власть, поэтому она и ненавидит свою невестку. Обратите внимание, как свирепо она смотрит на миссис Леннокс.

— Непостижимо, — нахмурившись, сказала Сара. — Я имею в виду миссис Леннокс Бойнтон. Понимает ли она, что творится у них в семье?

— Думаю, не хуже нас с вами.

— Хм. От этой старухи не мешало бы избавиться. У меня даже есть рецепт: мышьяк[32] в чашку с утренним чаем, и никаких хлопот. Ну а что вы скажете о самой младшей, об этой рыженькой девочке с загадочной улыбкой?

— Не знаю, — угрюмо ответил Жерар. — Она тоже со странностями. А ведь мисс Джиневра Бойнтон родная дочь старухи. Причем единственная.

— Понятно. К ней эта тиранка наверняка относится иначе. Или… вы не согласны со мной?

Жерар ответил ей не сразу, тщательно подбирая слова:

— Я… я убежден, что тот, кто охвачен маниакальной жаждой власти и тягой к жестокости, не в состоянии кого либо щадить… даже самых близких и дорогих. — Помолчав, он спросил: — Вы христианка, мадемуазель?

— Не знаю, — подумав, сказала она. — Я всегда считала себя неверующей. — Она тоже говорила медленно, с долгими паузами. — Но сейчас… Я не знаю. Мне кажется… О-о, мне вот что кажется: будь в моей воле смести все это с лица земли, — она яростно взмахнула рукой, — все эти дома, и дороги, и церкви, так злобно враждующие между собой, я… Я, возможно, смогла бы представить, как Христос тихо въезжает в Иерусалим на ослике… И тогда бы я поверила в него.

Доктор сумрачно заметил:

— Есть один лишь из догматов христианства, который я признаю безоговорочно: довольствуйся малым. Я врач, и знаю, что честолюбие — будь то желание добиться успеха, или стремление к власти, или иные его формы — порождает большую часть душевных недугов. Успех влечет за собой высокомерие и черствость, а затем и пресыщение; ну а если честолюбец не добился своего… тут уж совсем недалеко до сумасшедшего дома. Психиатрические лечебницы переполнены теми, кто не нашел в себе сил признать свою заурядность, и им проще оказалось скрыться в вымышленном мире.

— Как жаль, что старуха Бойнтон не угодила в такую лечебницу, — жестко сказала Сара.

— Нет, — покачал головою Жерар, — ей не место среди неудачников. Дело обстоит гораздо хуже. Как видите, ей-то как раз удалось добиться своего! Ее мечта осуществилась.

— Но с этим нельзя мириться! — с жаром воскликнула Сара.

Поздно вечером Сара с нетерпением ждала Кэрол, но почти не надеялась, что та придет. Она боялась, что после вырвавшихся утром полупризнаний Кэрол устыдится и постесняется прийти. Тем не менее мисс Сара Кинг готовилась к встрече: надела атласный голубой халат, зажгла спиртовку и вскипятила воду для чая.

Во втором часу ночи она решила больше не ждать и собралась ложиться, но тут в дверь тихонько постучали. Сара спешно отворила, впуская припозднившуюся гостью.

— Я так боялась, что вы уже легли…

— Ну что вы, — светским тоном возразила Сара. — Я ведь ждала вас. Давайте выпьем чаю — у меня настоящий «Лапсанг Сушонг»[33].— Она достала еще одну чашку.

Кэрол заметно нервничала. Однако, взяв чашку и печенье, немного успокоилась.

— Здорово, правда? — улыбнулась Сара.

Кэрол испуганно взглянула на нее.

— Да, — не очень уверенно согласилась она. — Да, мне тоже так кажется.

— Я сразу вспомнила наши школьные пиршества. А вас, наверное, не отдавали в школу?

Кэрол покачала головой.

— Нет, мы никогда не покидали дома. У нас была гувернантка… Вернее, их было много… Они у нас подолгу не задерживались.

— И вы никогда никуда не ездили?

— Нет. Мы постоянно жили в одном доме. Это наша первая поездка.

— Наверно, уйма впечатлений? — спросила Сара, вновь перейдя на светский тон.

— О да. Все это… как чудесный сон.

— А почему вдруг ваша… мачеха надумала повезти вас за границу?

В глазах Кэрол опять мелькнул испуг, и Сара поспешно сказала:

— Я, знаете ли, врач. Недавно получила степень бакалавра. Ваша мать… вернее, мачеха, очень меня интересует — как медика. По моим наблюдениям, у нее имеются явные отклонения.

Глаза Кэрол округлились от изумления и страха. Ей бы и в голову не пришло взглянуть на характер мачехи с этой стороны. Сара нарочно завела этот разговор. Она отлично понимала, что миссис Бойнтон для домочадцев — настоящий идол, ужасный, но всемогущий. Саре хотелось развеять этот ореол благоговейного ужаса.

— Я говорю серьезно, — продолжала она. — Это своего рода болезнь — мания величия. Человек, страдающий этой болезнью, стремится всех себе подчинить, не терпит ни малейших возражений, иметь дело с такими людьми просто невыносимо.

Кэрол поставила чашку на стол.

— Господи! — воскликнула она. — Как я рада, что могу с вами поговорить. Вы знаете, и с Рэем, и со мной в последнее время творится что-то неладное. Мы оба в постоянном напряжении, нервничаем из-за любого пустяка.

— В таком состоянии хорошо поговорить с кем-нибудь посторонним, — согласилась Сара. — Ведь в семье все мы порой испытываем излишнее напряжение. — И как бы невзначай спросила: — Если вам с братом так нелегко, возможно, стоило бы уехать из дому? Вы не подумывали об этом?

— Ну что вы! — испуганно воскликнула Кэрол. — Как можно… Я хочу сказать… Мама ни за что нас не отпустит.

— Но она не имеет права вас удерживать, — мягко возразила Сара. — Вы же совершеннолетние.

— Мне двадцать три года.

— Вот видите.

— Но я просто не представляю… как это… то есть куда поехать, чем заняться, — растерянно пробормотала Кэрол. — И денег у нас совсем нет — они все у мамы.

— А есть у вас друзья, которые могли бы вас приютить?

— Друзья? Нет-нет, мы совершенно никого не знаем.

— Неужели никто из вас не пробовал вырваться?

— Нет… по-моему, нет. Мы… у нас бы ничего не получилось.

Саре стало жаль девушку. Она заговорила о другом:

— Вы любите свою мачеху?

Кэрол покачала головой. Потом испуганно и тихо прошептала:

— Я ненавижу ее. И Рэй — тоже. Мы с ним… мы часто с ним такое говорим… мы хотим, чтоб она умерла.

Саре снова пришлось сменить тему:

— Расскажите мне о вашем старшем брате.

— О Ленноксе? Не могу понять, что с ним происходит.

Ни с кем не разговаривает, ходит как во сне, никого не замечая. Надин ужасно за него тревожится.

— А свою невестку вы любите?

— О да. Надин совсем не такая, как мы. Она ужасно отзывчивая. Но — очень несчастная.

— Из-за вашего брата?

— Да.

— Они давно женаты?

— Уже четыре года.

— И все время живут в вашем доме?

— Да.

— И это ее устраивает? — спросила Сара.

— Нет.

Последовала долгая пауза. Затем Кэрол сказала:

— Четыре с половиной года назад в нашем доме случился ужасный скандал. Я вам уже говорила, что у себя в Америке мы вообще никуда не ходим. То есть выходим подышать свежим воздухом в сад, а больше никуда. И вдруг Леннокс исчез. Вечером. Потом выяснилось, что он отправился в Фаунтин-Спрингс — это такой поселок, там часто устраивают танцы. Мама просто рассвирепела. Нам было так страшно. А вскоре после этого случая она пригласила к нам в гости Надин. Надин — наша дальняя родственница с папиной стороны. Она была очень бедна и училась на курсах медсестер. Надин прожила у нас целый месяц. До чего же приятно, когда в доме гости! Они с Ленноксом влюбились друг в друга, и мама сказала, что им надо поскорее пожениться и поселиться у нас.

— Надин не возражала?

Кэрол задумалась.

— Мне кажется, ей не очень-то хотелось оставаться у нас, — сказала она наконец, — но тогда ей было все равно. Это потом она захотела уехать… вместе с Ленноксом, конечно.

— Но они никуда не уехали? — спросила Сара.

— Нет. Мама и слышать об этом не желала. Мне кажется, — задумчиво добавила Кэрол, — маме Надин больше не нравится. Надин… она ведь такая… Никто не знает, что у нее на уме. Она слишком опекает Джинни, и мама сердится на нее за это.

— Джинни — это ваша младшая сестра?

— Да. Ее полное имя Джиневра.

— Она тоже… несчастна?

— Да как вам сказать… — Кэрол неопределенно пожала плечами. — В последнее время она какая-то странная. Я никак не пойму, в чем тут дело. Она всегда была очень болезненной и впечатлительной… Мама и теперь буквально дрожит над ней… Только ей от этого становится еще хуже. А в последнее время стала совсем уж чудная. Иногда Джимми просто… пугает меня. Она… она не всегда понимает, что делает.

— Вы показывали ее врачу?

— Нет. Надин хотела пригласить врача, но мама запретила. А у Джинни началась страшная истерика, и она кричала, что не желает видеть никаких врачей. Я… я так за нее боюсь. — Внезапно Кэрол встала. — Я пойду… Я слишком у вас засиделась. Вы так добры… Спасибо, что пригласили меня и позволили поговорить с вами. Вы, наверное, считаете, что мы очень странная семья.

— У каждого из нас свои странности, — утешила ее Сара. — Заходите ко мне еще, ладно? И брата с собой берите, если захотите…

— Ой, правда? Вы нас приглашаете?

— Приглашаю. Посекретничаем немножко. А я познакомлю вас с моим другом, доктором Жераром — это один очень славный француз.

Бледные щечки Кэрол загорелись румянцем.

— Как это было бы здорово!.. Вот только бы мама ни о чем не узнала!

Сара чуть не вспылила, но пересилила себя:

— А зачем ей узнавать? Спокойной ночи. Итак, завтра, в это же время, у меня. Хорошо?

— Еще бы! Ведь послезавтра мы, возможно, уже уедем.

— Значит, завтра надо непременно встретиться.

Кэрол вышла из комнаты и бесшумно скользнула по коридору.

Ее номер был этажом выше. Она поднялась по лестнице, открыла дверь — и в ужасе застыла на пороге… У камина в кресле сидела миссис Бойнтон, облаченная в малиновый халат.

— Ой! — невольно вскрикнула Кэрол.

Черные глазки мачехи так и впились в нее.

— Где ты была, Кэрол?

— Я… я…

— Где ты была? — В тихом дребезжащем голосе звучала почти неуловимая угроза, от которой сердце Кэрол всегда сжималось в леденящем ужасе.

— Я была в гостях у мисс Кинг… У Сары Кинг.

— У той девицы, которая пыталась вчера заговорить с Рэймондом?

— Да, мама.

— И ты намерена встречаться с ней еще?

Губы Кэрол беззвучно дрогнули, и она кивнула.

— Когда?

— Завтра вечером.

— Ты никуда не пойдешь. Поняла?

— Да, мама.

Миссис Бойнтон безуспешно попыталась выбраться из кресла. Кэрол тут же бросилась ей помогать. Тяжело опираясь на свою клюку, старуха направилась к двери. На пороге она обернулась и еще раз злобно посмотрела на съежившуюся в страхе девушку.

— У тебя с этой мисс Кинг не может и не должно быть ничего общего. Ты поняла?

— Да, мама.

— Повтори то, что я сказала.

— У меня с ней не может быть ничего общего.

— Хорошо. — Добившись своего, старуха захлопнула дверь.

Кэрол не чувствовала ни рук, ни ног. К горлу подступила тошнота. Она бросилась на постель и разрыдалась.

Только-только перед ней открылась озаренная солнцем цветущая долина, но — совсем ненадолго. Ее вновь обступили черные стены семейной тюрьмы.

— Можно с вами поговорить? Я постараюсь недолго.

Надин удивленно обернулась и увидела перед собой решительное загорелое личико.

— Ну разумеется. — Но, произнося эти слова, она почему-то настороженно оглянулась. Похоже было, что это уже вошло у нее в привычку.

— Меня зовут Сара Кинг, — представилась незнакомка.

— Очень приятно.

— Миссис Бойнтон, то, что я скажу, наверное, покажется вам странным. Позавчера вечером я довольно долго беседовала с вашей золовкой.

По безмятежному лицу Надин скользнула легкая тень.

— Вы говорили с Джиневрой?

— Нет, с другой вашей золовкой… с Кэрол.

Ее напряженность исчезла.

— Ах, с Кэрол… Понятно. — Надин, кажется, была довольна, но, видимо, эта новость страшно ее изумила. — Но как вам это удалось?

— Она зашла ко мне в гости… довольно поздно, — пояснила Сара. Заметив, что тонкие, оттененные карандашиком брови Надин чуть приподнялись, она смущенно добавила: — Вам это, конечно, кажется диковатым.

— Нет-нет… я рада, — сказала Надин. — В самом деле. Ведь у Кэрол нет подружек, и ей не с кем даже словом перекинуться.

— Мы так славно поболтали, — Сара старательно подбирала слова, — что даже решили встретиться на следующий вечер.

— И что же?

— Кэрол не пришла.

— Вот как… — Голос Надин звучал довольно безучастно. На этом спокойном нежном лице ничего нельзя было прочесть.

— Да, — повторила Сара, — она не пришла. А вчера днем мы с ней столкнулись в холле. Я с ней заговорила, но она, ни слова не сказав, отвернулась и ускорила шаг.

— Понятно.

Наступила неловкая пауза. Сара никак не могла придумать, что бы еще сказать. Но тут заговорила сама Надин:

— Мне… очень жаль. Кэрол довольно нервная девушка.

И вновь молчание. Тогда Сара, собравшись с духом, продолжила:

— Миссис Бойнтон, я вам не сказала: я врач. И считаю, что вашей золовке не следует… вести столь уединенную жизнь.

Надин задумчиво смотрела на Сару.

— Ах, значит, вы доктор. Понятно. Это меняет дело.

— Вам ясно, что я имею в виду? — настойчиво допытывалась Сара.

Надин кивнула и все тем же безучастным тоном произнесла:

— Вы, конечно, абсолютно правы. Но все не так просто. Моя свекровь очень больной человек, и у нее, по-моему, развилась болезненная неприязнь к тем людям, которые пытаются, как ей кажется, вторгнуться в наш семейный круг.

— Но Кэрол взрослая девушка! — с вызовом сказала Сара.

— Вы ошибаетесь, — покачала головой Надин. — Она только с виду взрослая, а разум у нее детский. Вы не могли этого не заметить, разговаривая с ней. В критических обстоятельствах она ведет себя точь-в-точь как перепуганный ребенок.

— Так вы считаете, все дело в том, что кто-то ее напугал?

— Я полагаю, что моя свекровь настояла на том, чтобы Кэрол больше с вами не общалась.

— И Кэрол согласилась?

— А разве могло быть иначе?

Их взгляды встретились. Сара почувствовала, что они отлично поняли друг друга. Надин конечно же трезво оценивает то, что происходит у них в семье, но наверняка не решится обсуждать это с посторонним человеком.

Сара растерялась. Еще два дня назад ей казалось, что она уже наполовину выиграла битву. Она собиралась и впредь тайком встречаться с Кэрол и мало-помалу вселить в сердце девушки мятежный дух. В сердце Кэрол… И в сердце Рэймонда тоже. (Не о нем ли, если честно признаться, она пеклась больше всего?) И вот результат — в первом же раунде этого боя бесформенная туша со злобными глазками нанесла ей поражение. Кэрол даже не попыталась воспротивиться.

— Но это несправедливо! — воскликнула она с досадой.

Надин ничего не сказала в ответ. Но это ее молчание отозвалось в сердце Сары неприятным холодком. «Эта женщина, — подумалось ей, — лучше меня знает, насколько все безнадежно. Она ведь живет среди этого безумия!»

Двери лифта распахнулись, и оттуда вышла старуха Бойнтон. Одной рукой она опиралась на палку, а под локоть другой ее поддерживал Рэймонд.

Сара вздрогнула. Взгляд старой ведьмы на мгновенье задержался на ее лице, затем метнулся к лицу Надин и снова впился в нее. Девушка вполне готова была увидеть в этих сверлящих глазах неприязнь… и даже ненависть. Но никак не злобное торжество. Сара резко отвернулась и отошла, а Надин приблизилась к свекрови.

— А вот и ты, Надин, — сказала миссис Бойнтон. — Я посижу, передохну немного, а потом поедем в город.

Невестка и Рэймонд усадили старуху в кресло с высокой спинкой, Надин села возле нее.

— С кем это ты тут беседовала, Надин?

— С мисс Кинг.

— Ах вот с кем. Эта та, что болтала позавчера с Рэймондом. Рэй, ну что же ты не идешь к своей новой приятельнице? Вон она стоит возле стола.

Губы старухи растянулись в злорадной усмешке, и она выжидающе смотрела на пасынка. Рэймонд вспыхнул. Потом отвернулся и что-то тихо про себя пробормотал.

— Что ты сказал, сынок?

— Я не хочу с ней разговаривать.

— Я так и думала. Ты не станешь с ней говорить! Даже если тебе очень хочется, все равно не станешь! То-то! — Она вдруг закашлялась, в ее груди что-то засвистело. — Я в восторге от нашего путешествия, Надин. Ни на что бы не променяла такое удовольствие.

— В самом деле? — бесстрастно спросила Надин.

— Рэй!

— Да, мама?

— Принеси-ка мне лист почтовой бумаги — вон с того стола в углу.

Рэй покорно направился к столу, у которого стояла Сара Надин подняла голову. Но смотрела она не на Рэймонда, а на старуху. Миссис Бойнтон даже наклонилась вперед, следя за юношей; ноздри ее раздувались в приятном предвкушении. Вот Рэй подошел совсем близко к Саре. Девушка повернула к нему голову, и во взгляде ее вспыхнула надежда, но тут же погасла — Рэй торопливо достал из ящика листок и отправился назад.

Мелкие бисеринки пота блестели у него на лбу, лицо было мертвенно-бледным.

— О-ох, — довольно проворковала миссис Бойнтон и тут почувствовала на себе пытливый взгляд Надин. В глазах старухи сразу отразилась злоба.

— Я все утро не вижу мистера Коупа. Куда он делся? — спросила она.

Надин опустила веки.

— Право, не знаю, — произнесла она своим безмятежным голосом. — Я тоже сегодня его не видела.

— Он мне нравится, — сказала миссис Бойнтон. — И даже очень. Нам надо почаще с ним видеться. Ты ведь будешь довольна, верно?

— Да, — ответила Надин, — мне он тоже очень нравится.

— Что это с Ленноксом? Он в последнее время какой-то квелый. Вы часом не поссорились?

— Да нет. С чего бы нам ссориться?

— Я просто спросила. Между мужем и женой случаются раздоры. Может, вам следовало бы пожить отдельно от нас?

Надин промолчала.

— Что ж ты не отвечаешь? Ты бы хотела?

Надин, улыбнувшись, покачала головой:

— Главное — этого не хотите вы, мама.

Старуха заморгала и, задыхаясь от злобы, выпалила:

— Ты всегда была против меня!

— Мне очень жаль, что вы так считаете, — ровным голосом ответила невестка.

Морщинистые пальцы крепче стиснули рукоять трости. Лицо старухи заметно покраснело. И уже совсем другим тоном она попросила:

— Я забыла свои капли. Поди принеси, Надин.

— Да, конечно.

Надин встала и направилась к лифту. Миссис Бойнтон пристально глядела ей вслед. Рэймонд с понурым видом сидел рядом с ней на стуле, в глазах его отражались безысходность и страдание.

Выйдя из лифта, Надин пошла по коридору. Вот их номер. Леннокс сидел у окна с книгой в руках, но, похоже, не читал ее.

— Привет, Надин, — сказал он, вставая.

— Я пришла за каплями. Твоя мама забыла их.

Она прошла в спальню миссис Бойнтон и, взяв пузырек с лекарством, аккуратно накапала в мензурку нужную дозу, потом долила водой. Возвращаясь назад, она остановилась:

— Леннокс!

Но он будто не слышал, словно ее оклик добирался до его ушей каким-то долгим, окольным путем.

— Ой, прости, — наконец пробормотал он. — Ты что-то хотела мне сказать?

Надин осторожно поставила на стол мензурку и подошла к мужу.

— Леннокс, посмотри, какое солнце. Как все радуются… Мы тоже могли бы быть там, в гуще жизни, а не глазеть на нее из окна.

Леннокс опять ответил не сразу:

— Я не понял… Тебе хочется пойти прогуляться?

— Да, да, я хочу уйти, — страстно проговорила Надин, — вместе с тобой — туда, где светит солнце, туда, где жизнь… Я там хочу жить — вдвоем с тобою.

Он отпрянул, вжавшись в спинку стула.

— Надин, милая… Ну зачем ты опять об этом…

— Затем… Я хочу, чтобы мы начали самостоятельную жизнь.

— Это невозможно. У нас нет денег.

— Заработаем.

— Как? Что мы умеем? Я ничему не учился. Тысячи людей… знающих, квалифицированных… не могут найти сейчас работу. Нет, у нас ничего не получится!

— Я буду работать за двоих.

— Милая, это невозможно — ты ведь даже не закончила свои курсы медсестер.

— Невозможно жить так, как мы с тобой сейчас живем.

— Ну что ты говоришь! Мама так к нам добра. Мы абсолютно ни в чем не нуждаемся…

— Ни в чем, кроме свободы! Леннокс, давай уедем… Сегодня же.

— Ты, по-моему, сошла с ума.

— Ничего подобного, я-то как раз в здравом уме. Я хочу жить на воле, при ярком свете солнца, который нарочно закрывает от нас эта фурия. Ей нравится нас мучить.

— Мама действительно несколько деспотична.

— Твоя мать — сумасшедшая! Пойми ты наконец!

— Это неправда, — мягко возразил он. — У нее ясная голова, и, уверяю тебя, она даст фору любому бизнесмену.

— Об этом я не говорю…

— Не надо горячиться, Надин, она ведь не будет жить вечно. Она стара, и у нее прескверное здоровье. После ее смерти отцовские деньги достанутся нам, каждому своя доля. Ты же помнишь, она читала нам завещание…

— К тому времени, когда она умрет, — ответила Надин, — будет уже слишком поздно.

— Поздно что?

— Стать счастливыми.

— Слишком поздно, чтобы стать счастливыми, — задумчиво пробормотал Леннокс. Он внезапно вздрогнул.

Надин положила ему на плечо руку.

— Леннокс, я люблю тебя. Я борюсь за тебя с твоей матерью. На чьей ты стороне — на ее или на моей?

— На твоей… конечно, на твоей!

— Тогда сделай то, о чем я тебя прошу.

— Нет, это невозможно!

— Ну почему невозможно! Подумай, Леннокс, у нас ведь будут дети…

— Мама тоже хочет, чтобы у нее были внуки. Она говорила мне…

— Знаю, что хочет, но я не желаю, чтобы моих детей тоже прятали от солнца, держали взаперти, как вас. Тебе твоя мать способна вбить в голову что угодно, но со мной этот номер не пройдет.

— Ты временами очень ее сердишь, — пробормотал Леннокс. — Это неразумно, поверь.

— Я знаю, что ее злит. Никак не смирится с тем, что я не поддаюсь ей, что предпочитаю иметь свое собственное мнение.

— Однако ты всегда так замечательно держишься с ней: столько терпения, внимания. Ты просто чудесная. Да. И слишком для меня хороша. Я понял это сразу, в первую же нашу встречу. Когда ты согласилась выйти за меня, я испугался… испугался, что все это мне только снится.

— Мне не надо было выходить за тебя замуж. Это была ошибка, — спокойно сказала Надин.

— Да, конечно, ошибка, — уныло повторил Леннокс.

— Ты меня не понял… Просто, если бы я уехала тогда от вас и позвала бы тебя с собой, ты бы последовал за мной, я уверена. Но тогда я еще не понимала, что собой представляет твоя мать. — Помолчав, Надин произнесла: — Так ты отказываешься со мной ехать? Что ж, заставить я тебя не могу. Но я — свободный человек! Я… я все-таки уеду.

Он с недоверием посмотрел на нее.

— Но ты… ты… не можешь этого сделать. — Теперь он говорил очень быстро, словно стряхнул с себя какую-то сонную одурь. — Мама… мама и слушать тебя не станет.

— Ей меня не остановить.

— Но у тебя нет денег.

— Заработаю, одолжу, у кого-нибудь попрошу… украду, наконец. Пойми, Леннокс, твоя мать мною не распоряжается. Захочу — останусь, захочу — уеду! Я и так слишком долго терпела… С меня хватит.

— Надин, ты не можешь бросить меня… не можешь…

Она задумчиво смотрела на него.

— Не покидай меня, Надин, — умолял он, как ребенок.

Она отвернулась, чтобы Леннокс не увидел боль в ее глазах. Потом опустилась рядом с ним на колени:

— Тогда едем вместе. Едем! Ты сможешь. Поверь, ты все сможешь, надо только очень захотеть!

Он отпрянул от нее.

— Нет, я не могу. Не могу, пойми же. Я… О Боже, помоги мне… Я боюсь.

В туристическом агентстве доктор Жерар встретил Сару Кинг.

— О, это вы? — обрадовалась она. — Доброе утро. Вот, собираюсь в Петру. И слышала, что вы тоже все-таки едете туда.

— Да, оказалось, что успеваю.

— Чудесно!

— Интересно, большая у нас группа?

— Говорят, только мы с вами и еще две дамы. Как раз на один автомобиль.

— Замечательно, — одобрил Жерар и занялся оформлением бумаг на поездку.

Через несколько минут они вместе с Сарой вышли на улицу. День был солнечный, но холодноватый.

— Что новенького слышно о наших друзьях Бойнтонах? — спросил доктор. — Меня три дня не было — ездил в Вифлеем, в Назарет, ну и так далее…

Сара неохотно рассказала ему о своей попытке наладить с ними контакт.

— В общем, у меня ничего не вышло, — закончила она. — А сегодня они уезжают.

— И куда же?

— Понятия не имею. — И с досадой добавила: — Знаете, я потом чувствовала себя полной идиоткой!

— Почему же?

— Да потому что позволила себе вмешаться в чужую жизнь.

— Ну, на это можно взглянуть иначе, — пожал плечами Жерар.

— На что именно — вмешиваться или не вмешиваться?

— Да.

— Ну а вы лично как на это смотрите?

В глазах профессора вспыхнул веселый огонек.

— Вас интересует, нет ли у меня обыкновения вмешиваться в чьи-то дела? Откровенно говоря — нет.

— Значит, по-вашему, я не должна была…

— О, вы не так меня поняли, — решительно возразил Жерар. — Тут сложно сказать что-то определенное. Следует ли человеку, случайно увидевшему, что совершается зло, пытаться это зло исправить? Его вмешательство может оказаться благотворным… а может и усугубить положение! Здесь нет ни правил, ни законов. У кого-то просто талант изменять ситуацию к лучшему — у них все выходит хорошо. Другие делают это неловко, им действительно лучше не вмешиваться. Надо сказать, тут очень важен и возраст. Молодым идеалистам, вдохновленным своими убеждениями, свойственно бесстрашие — они чрезвычайно чтут всякие теоретические выкладки и еще не познали на собственном опыте, что факты часто опровергают самые совершенные теории. Если вы верите в свои силы и в свою правоту, вы почти наверняка добьетесь успеха. Но по чистой случайности вы можете нанести и немалый вред. Ну а люди средних лет, уже познавшие жизнь, довольно скептически относятся к попыткам одолеть зло, полагая, что благие намерения могут еще более все осложнить, и предпочитают не вмешиваться. Итак — пылкая молодежь может и помочь и навредить, а благоразумная зрелость не делает ни того, ни другого!

— Не очень-то вы меня обнадежили, — огорченно сказала Сара.

— Как я могу вас обнадежить? Проблема — ваша, вам ее и решать. Вам, а не мне.

— То есть сами вы не хотите помочь этим несчастным?

— Нет. Поскольку у меня нет ни малейших шансов на успех.

— И у меня, соответственно, — тоже?

— У вас — есть.

— Почему?

— У вас передо мной два преимущества. Ваша молодость и ваш пол.

— Пол? А, понятно.

— О чем бы мы ни рассуждали, мы рано или поздно упираемся в вопросы пола. С девушкой вы потерпели неудачу. Но из этого отнюдь не следует, что и с ее братом вам не повезет. Из вашей беседы с Кэрол можно понять, чего опасается миссис Бойнтон. Ее старший сын уже как-то решился на бунт. Он без спросу отправился на танцы. Вполне естественное желание завести себе подружку пересилило страх перед грозной мачехой. Впрочем, старуха знала, что зов плоти одолеть невозможно. (Ей наверняка довелось видеть немало тому подтверждений — при ее-то тюремном опыте.) Она вышла из положения весьма ловко — пригласила в дом хорошенькую девушку, не имевшую ни пенни[34] за душой, и всячески старалась устроить их брак. В результате она приобрела еще одну рабыню.

— Молодая миссис Бойнтон совсем не рабыня, — возразила Сара.

— Да, наверное, вы правы, — согласился Жерар. — В этой кроткой, уступчивой девушке старая хищница не разглядела сильный характер. А Надин была в то время так молода и неопытна, что в свою очередь не сумела понять, что в этой семье происходит. Сейчас-то она уже все поняла, но, увы, слишком поздно.

— Вы полагаете, она уже ни на что не надеется?

Доктор в сомнении покачал головой.

— Как знать… Возможно, она сумеет как-нибудь использовать свою дружбу с мистером Коупом. Мужчина — тварь ревнивая, а ревность — великая сила. Леннокса Бойнтона еще можно расшевелить.

— И вы считаете, — Сара старалась говорить сухим и деловитым тоном, — вы считаете, что я могла бы помочь Рэймонду?

— Да.

Девушка вздохнула.

— Я могла бы попытаться… Впрочем, сейчас все равно уже поздно. И потом… не нравится мне все это.

В глазах Жерара снова зажглась веселая искорка.

— Это потому что вы англичанка. Вы, англичане, все, что имеет отношение к сексу, считаете «не совсем приличным».

Возмущенный взгляд Сары не произвел на него никакого впечатления.

— Да, да. Я знаю, вы очень современная девушка и запросто употребляете в разговоре весьма смелые выражения. Я знаю, вы настоящий профессионал и лишены предрассудков. Tout de тёте[35] я повторяю: хотя вы научились не краснеть, вы такая же типичная, застенчивая английская мисс, какими были ваша мать и ваша бабушка.

— Ничего подобного!

Однако доктор Жерар, смеясь одними глазами, невозмутимо добавил:

— И эта ваша английская стыдливость делает вас совершенно восхитительной.

Сара не знала, что и сказать…

Жерар поспешно приподнял шляпу.

— Я удаляюсь, — сказал он, — пока вы не начали выкладывать все, что вы обо мне думаете. — И торопливо скрылся в дверях отеля.

Сара медленно двинулась следом.

У дверей отеля царила ужасная суматоха. Несколько груженных багажом машин должны были отбыть с минуты на минуту. Возле одной из них стояли Леннокс, Надин и мистер Коуп, по-видимому наблюдавшие за погрузкой. Толстяк драгоман что-то говорил Кэрол, но так при этом тараторил, что понять его было невозможно.

Сара, демонстративно отвернувшись, прошла мимо и вошла в холл. Миссис Бойнтон, облаченная в теплое пальто, восседала на стуле в ожидании автомобиля. Сара пристально на нее взглянула, но почему-то не почувствовала прежнего отвращения.

Эта фурия, казавшаяся ей воплощением зла и коварства, сейчас, Бог ее знает почему, выглядела обыкновенной немощной и убогой старушенцией. Обладать такой жаждой власти, таким стремлением все и вся подавлять — и довольствоваться домашними дрязгами и мелочным издевательством над своим семейством! Ах, если бы ее дети могли увидеть ее такой, какой видела ее сейчас Сара, — глупой, злобной, изображающей из себя невесть кого старухой. Жалкое зрелище!

Повинуясь неожиданному порыву, Сара подошла к ней.

— До свиданья, миссис Бойнтон, — сказала она. — Я желаю вам приятного путешествия.

Старуха подняла на нее взгляд. Трудно сказать, чего там было больше — ядовитой злобы или возмущения.

— Вам очень хотелось меня оскорбить, — продолжала Сара («Боже, я сошла с ума! — мелькнуло у нее в голове. — Зачем я все это говорю!»). — Вы запретили своим детям общаться со мной. Но это же глупо, неужели вы сами не понимаете? Вы ведете себя как малое дитя. Вам нравится изображать какое-то чудовище, а на самом деле вы просто жалки — и смешны. На вашем месте я прекратила бы этот нелепый спектакль. Представляю, как вы сейчас меня ненавидите… Но, честное слово, я желаю вам добра и надеюсь, что хоть часть моих слов не пропадет даром. У вас еще есть время порадоваться жизни. Быть приветливой и доброй — это так приятно. Попробуйте — у вас наверняка получится.

Миссис Бойнтон буквально окаменела. Собравшись с силами, она облизала пересохшие губы… Однако ей по-прежнему не удавалось выговорить ни слова.

— Ну, смелее, — подбадривала ее Сара. — Говорите же! То, что вы мне скажете, — абсолютно не важно. Лучше подумайте над тем, что сказала вам я.

Старуха наконец обрела дар речи. Ее почти не было слышно, и все же ее хриплый голос проникал в самое сердце. При этом она почему-то смотрела мимо Сары. Тяжелый завораживающий взгляд, взгляд василиска[36], был устремлен в никуда, будто ей явился чей-то призрак…

— Я никогда ничего не забываю. Запомните это. Я никогда не забываю ничего — ни поступка, ни имени, ни лица!

В этих словах вроде бы не было ничего особенного, но произнесены они были с такой злобой, что Сара невольно отступила назад. И тут миссис Бойнтон расхохоталась — жутким, леденящим душу смехом.

— Несчастное существо, — пожав плечами, обронила на прощание Сара и ушла.

У лифта она чуть не налетела на Рэймонда. И, вновь повинуясь какому-то непонятному порыву, выпалила:

— Всего хорошего. Надеюсь, ваша поездка будет удачной. Может, еще когда-нибудь встретимся. — И, открыто улыбнувшись ему, Сара поспешила прочь.

Рэймонд замер на месте. Он был так потрясен этой встречей, что пытавшийся выйти из лифта маленький человечек с огромными усами был вынужден несколько раз сказать ему: «Pardon».

Наконец юноша пришел в себя и уступил ему дорогу.

— Извините, Бога ради, — сказал он, — Я… задумался.

К нему подбежала Кэрол.

— Рэй, сходи за Джинни, ладно? Она опять зачем-то пошла в свою комнату, а нам уже пора уезжать.

— Да, конечно. Я скажу ей, чтобы немедленно спускалась. — И Рэймонд снова вошел в лифт.

Эркюль Пуаро посмотрел ему вслед, приподняв брови и чуть наклонив голову — будто к чему-то прислушивался. Затем он кивнул, будто в чем-то окончательно убедился. Проходя через комнату для отдыха, он очень внимательно посмотрел на Кэрол, уже сидевшую рядом с мачехой, и подозвал метрдотеля.

— Pardon, не могли бы вы сказать мне, что это за люди?

— Их фамилия — Бойнтон, мосье. Они американцы.

— Благодарю вас, — сказал Пуаро.

Тем временем на третьем этаже доктор Жерар, идя к себе в номер, встретил Рэймонда и Джиневру Бойнтон, направлявшихся к лифту.

Однако в тот момент, когда они должны были в него войти, Джиневра вдруг сказала:

— Одну минутку, Рэй. Я сейчас.

Она опрометью бросилась назад по коридору и, свернув за угол, почти нагнала Жерара.

— Извините… Мне очень нужно с вами поговорить!

Доктор изумленно обернулся.

Девушка подскочила к нему и схватила за руку.

— Меня увозят отсюда! Меня, по-моему, хотят убить… Знаете, на самом деле я ведь совсем не из их семьи. И моя настоящая фамилия не Бойнтон… — Она говорила точно в бреду, слова наскакивали друг на дружку. — Открою вам секрет. Я… принадлежу к королевскому роду! Я наследница престола. И поэтому меня окружают враги. Они пытались меня отравить… О, чего только они не делали! Помогите мне убежать… спрятаться… — Она внезапно умолкла.

За поворотом послышались шаги.

— Джинни!

Приложив палец к губам, девушка умоляюще взглянула на Жерара. Как она была трогательна, как прелестна!

— Иду-иду, Рэй! — Она уже мчалась назад.

А доктор, покачав головой, пошел дальше. Лицо его было очень хмурым.

Отъезд в Петру был назначен на утро. Выйдя из отеля, Сара увидела крупную властную даму с несколько лошадиным лицом, которую как-то уже встречала в отеле. Дама со свирепым видом взирала на предоставленный в их распоряжение автомобиль.

— Такой крохотный? Черт знает что! И вы говорите, едут четверо? Да еще и драгоман в придачу? Немедленно уберите эту букашку и пришлите нам приличный автомобиль.

Все возражения представителя туристического агентства, уверявшего, что в Петру ездят только на таких автомобилях, были тщетны. Однако он терпеливо твердил, что это очень удобный автомобиль, большая машина в пустыне просто застрянет…

Однако объемистая дама буквально напирала на несчастного, словно огромный паровой каток. Увидев Сару, она тут же подключила к дебатам и ее.

— Мисс Кинг? Я леди Уэстхолм. Согласитесь, что этот автомобиль возмутительно мал для нашей группы.

— Пожалуй, — осторожно сказала Сара.

Представитель агентства, совсем еще юноша, пролепетал, что поездка на большом автомобиле стоит гораздо дороже.

— Цена транспорта включена в стоимость экскурсии, — твердо сказала леди Уэстхолм. — И я категорически отказываюсь платить что-то сверх этого. В вашем проспекте четко сказано: «в комфортабельном автомобиле». Извольте выполнять свои обязательства.

Признав свое поражение, молодой человек пробормотал, что «сделает все от него зависящее», и удалился.

Леди Уэстхолм торжествующе повернулась к Саре. На ее обветренном лице играла улыбка, широкие, как у породистой скаковой лошади, ноздри победно раздувались.

Леди Уэстхолм была весьма заметной фигурой на политическом небосклоне Англии. А началось все с того, что однажды лорд Уэстхолм, простодушный и уже немолодой пэр[37], чьи интересы ограничивались охотой и рыбной ловлей, возвращался на пароходе из путешествия по Соединенным Штатам. Волею судеб одной из пассажирок этого судна была некая миссис Ванситтарт. И вот довольно скоро миссис Ванситтарт стала леди Уэстхолм. Этот брак вошел в поговорку как типичный пример страшных опасностей, коими чревато всякое морское путешествие.

Леди Уэстхолм признавала только твидовые[38] костюмы и грубые башмаки, ездила верхом, разводила собак, сражалась с местными фермерами и безжалостно изводила своего тихого супруга уговорами принять участие в общественной жизни. Уразумев, однако, что пэр совершенно равнодушен к политике, леди Уэстхолм милостиво позволила ему вернуться к любимому времяпрепровождению и выставила в парламент свою кандидатуру. Получив значительное большинство голосов избирателей, она рьяно взялась за дело. А вскоре в газетах замелькали карикатуры на эту даму (верный признак успеха). В ее политической программе значительное место было отведено сохранению добрых семейных традиций, улучшению положения женщин, и активной поддержке Лиги Наций[39]. У нее были определенные взгляды на сельское хозяйство, на жилищное строительство и на проблемы трущоб. Она снискала огромное уважение и практически всеобщую неприязнь. В настоящий момент из-за раскола в коалиционном правительстве между лейбористами[40] и консерваторами[41] у власти неожиданно оказались либералы[42]. Когда же ее партия вернется к власти, леди Уэстхолм, по-видимому, добьется должности помощника министра, шансы ее были весьма высоки.

С мрачным удовлетворением она посмотрела вслед удаляющемуся автомобилю, а потом изрекла:

— Мужчины слишком привыкли командовать нами.

Сара подумала, что только очень отважный мужчина осмелился бы командовать леди Уэстхолм! Тут появился доктор Жерар, и она поспешила его представить.

— Ваше имя мне, конечно, известно, — сказала леди Уэстхолм, пожав ему руку. — Несколько дней тому назад в Париже мы беседовали с профессором Шантеро. Я сейчас очень остро ставлю вопрос о лечении неимущих умалишенных. Это ведь очень серьезная проблема, верно? Может быть, вернемся в отель и там подождем, когда подадут более пристойный автомобиль?

Топтавшаяся неподалеку неприметная седоватая дама оказалась мисс Амабеллой Пирс, тоже их попутчицей. Она послушно засеменила вслед за остальными в холл.

— У вас есть какое-нибудь специальное образование, мисс Кинг?

— Да, я недавно получила звание бакалавра медицины.

— Умница, — снисходительно похвалила ее леди Уэст-холм. — Будущее за нами, женщинами. Вы еще вспомните мои слова.

Впервые в жизни устыдившись того, что она родилась женщиной, Сара смиренно проследовала с леди Уэстхолм к креслам.

Когда все уселись, леди Уэстхолм тут же оповестила своих спутников о том, что она не воспользовалась приглашением консула поселиться в его резиденции.

— Протокольные отношения очень обременительны, — пояснила она. — А я хочу сама во всем убедиться:

— В чем именно? — полюбопытствовала Сара, однако леди Уэстхолм, словно ее не слыша, продолжала объяснять, почему она поселилась в отеле «Соломон»: главным образом потому, что ей тут никто не будет мешать. Правда, пришлось сделать ряд замечаний управляющему. Но это ему на пользу — впредь будет расторопнее.

— Действовать и добиваться, — добавила леди Уэстхолм, — таков мой девиз.

Похоже, ей это удавалось! Ибо через четверть часа прибыл большой и очень удобный автомобиль, и, разместив под четким руководством леди Уэстхолм багаж, экскурсанты отправились в путь.

Первый привал они сделали у Мертвого моря. Затем — ленч[43] в Иерихоне[44]. После ленча леди Уэстхолм, вооружившись Бедекером[45] — в сопровождении мисс Пирс, доктора и толстяка драгомана, — отправилась осматривать старый город, а Сара вышла погулять в гостиничный парк.

У нее немного болела голова, и ей хотелось побыть одной. Постепенно ее все больше охватывала совершенно необъяснимая тоска. Это угнетенное состояние мучило ее, все вдруг стало неинтересно, ни на что не хотелось смотреть, а любознательные спутники попросту раздражали. Сара уже жалела, что затеяла эту поездку.

Стоить она будет дорого, а удовольствия — Сара чувствовала это — никакого. Гулкий, как из бочки, голос леди Уэстхолм, непрестанное щебетанье мисс Пирс и антисемитские причитания драгомана вконец издергали ей нервы. Ее сердил даже доктор Жерар, по лукавой улыбке которого она пошита, что он догадывается о том, что творится у нее на душе.

Интересно, где сейчас эти Бойнтоны… Может, в Сирии, а возможно, отправились в Баальбек[46] или в Дамаск[47]. Рэймонд… Вот что ей хотелось бы узнать: что сейчас делает Рэймонд. Как странно: она так ясно представляет себе его лицо — такое застенчивое, взволнованное, восторженное…

Черт возьми! Почему она все еще думает об этих людях, ведь скорее всего она их больше никогда не увидит? А та дурацкая сцена, которую она устроила старухе, — что на нее тогда нашло? Подойти ни с того ни с сего к незнакомой женщине и наговорить ей всякой чепухи… Ведь ее слова мог кто-нибудь услышать. Ну да, кажется, совсем неподалеку сидела леди Уэстхолм. Сара попыталась вспомнить, что именно она говорила. Похоже, она вела себя как какая-то истеричка. Боже милостивый, как можно быть такой дурой! Но, честное слово, во всем виновата сама миссис Бойнтон. От одного вида этой старой ведьмы можно потерять всякое благоразумие!

Подошел доктор Жерар и плюхнулся в легкое садовое кресло, вытирая потный лоб.

— У-фф! Эту даму надо отравить, и немедля! — заявил он решительно.

Сара вздрогнула.

— Миссис Бойнтон?

— Миссис Бойнтон? Я говорю о леди Уэстхолм! И как ее столько лет терпит муж, почему он до сих пор ничего ей не подсыпал? Да что же он за человек, этот ее муж?!

Сара рассмеялась.

— Самый обыкновенный, заядлый охотник и рыболов.

— С точки зрения психологии, это очень понятно. Он утоляет свою страсть к убийству, уничтожая так называемые низкоорганизованные существа.

— Я уверена, что он очень гордится кипучей деятельностью своей супруги.

— Поскольку сия деятельность дает ему возможность подолгу не видеться со своей половиной? — предположил француз. — Что ж, я очень хорошо его понимаю. А вы вроде бы только что упомянули миссис Бойнтон? Это прекрасная идея — отравить заодно и ее. Простейший способ решить все их семейные проблемы! Собственно, отравить бы следовало очень многих женщин. И непременно — всех уродливых старух. — Вид у доктора был кровожадный.

— Ох уж вы, французы, — со смехом воскликнула Сара. — По-вашему, если женщина не молода и не хороша собой, значит, она ни на что уже не годится.

— Мы честнее других, вот и все, — пожал плечами Жерар. — Кстати, ваши соотечественники никогда не уступают место дурнушкам — ни в поезде, ни в метро.

— Какая грустная штука жизнь, — вздохнула Сара.

— Вам-то как раз грех на нее сетовать, мадемуазель.

— У меня сегодня отвратительное настроение.

— Это естественно.

— Почему это вдруг — естественно? — рассердилась Сара.

— А вы попробуйте не лукавить перед собой, честно во всем разобраться, тогда сразу поймете, в чем дело.

— По-моему, мне действуют на нервы наши спутницы, — тут же определила Сара. — Это, конечно, ужасно, и мне очень стыдно, но я… я терпеть не могу женщин. Глупые и бестолковые, вроде мисс Пирс, приводят меня в ярость… А когда они слишком уж толковы, как леди Уэст-холм, то злят меня еще больше.

— Эти две дамы непременно должны вас раздражать, иначе и быть не может, — сказал Жерар. — Я постараюсь объяснить причину. Леди Уэстхолм весьма довольна своим образом жизни, это самый оптимальный для нее вариант, она вполне счастлива и упивается своими успехами. Мисс Пирс долгие годы работала гувернанткой, получив неожиданно небольшое наследство, она смогла наконец осуществить свою заветную мечту — отправиться в путешествие, причем это путешествие не обмануло ее чаяний. Стоит ли удивляться, что вы, потерпев буквально на днях фиаско, испытываете неприязнь к более, на ваш взгляд, удачливым людям.

— Вы, наверно, правы, — мрачно согласилась Сара. — Вы ужасный человек — видите всех насквозь. Я все пытаюсь себя обмануть, а вы мне не даете!

В этот момент вернулись остальные. Самый измученный вид был у гида. За весь путь до Аммана[48] он не произнес почти ни слова. Даже больше не ругал евреев. За что путешественники были ему очень благодарны, ибо он успел изрядно надоесть им этими разговорами.

Теперь дорога шла над рекой Иордан[49], петляя и резко изворачиваясь. Вокруг цвели олеандры[50], усыпанные розовыми цветами. В Амман они приехали во второй половине дня и после осмотра античного театра довольно рано легли спать, ибо назавтра предстояло целый день ехать по пустыне.

Наутро выехали в восемь. Все молчали.

Было душно и жарко, а в полдень, когда сделали привал на ленч, просто уже нечем было дышать. Трястись по знойной дороге в битком набитом — их ведь было пятеро — автомобиле было довольно противно. Настроение у всех заметно испортилось.

Доктор отпустил что-то нелестное в адрес Лиги Наций. Леди Уэстхолм грудью встала на ее защиту. Доктор же твердил, что Лига — слишком дорогое удовольствие. Тут же естественно стали обсуждать позицию Лиги по отношению к Абиссинии и Испании, потом — к Литовскому пограничному конфликту, о котором Сара вообще не слышала. Самый же яростный спор вызвали методы борьбы Лиги Наций с наркобизнесом.

— Вы не можете не признать, что они проделали колоссальную работу! — заявила леди Уэстхолм.

— Пусть даже и так. Зато и деньги на это были отпущены колоссальные! — парировал доктор.

Леди Уэстхолм и доктор Жерар дискутировали не умолкая.

— Это очень серьезная проблема, — не унималась леди Уэстхолм. — В настоящее время существует официальный перечень признанных во всем мире опасных, имеющих наркотический эффект веществ…

Голоса спорщиков жужжали и жужжали.

Мисс Пирс прощебетала, повернувшись к Саре:

— Путешествовать в обществе леди Уэстхолм — истинное наслаждение.

— В самом деле? — не без ехидства спросила Сара.

Но мисс Пирс не уловила ее сарказма и продолжала воодушевленно чирикать:

— Я так часто встречала ее фамилию в газетах. Это замечательно, что женщины занимаются теперь политикой и отстаивают свои интересы. Я так каждый раз радуюсь, узнав, что какая-то женщина добилась успеха.

— Но почему? — Голос Сары зазвенел от ярости.

Мисс Пирс изумленно раскрыла рот и даже начала заикаться:

— Ах, ну… потому что… то есть… просто потому., ну, это же прекрасно, что женщины способны что-то делать.

— Не могу с вами согласиться, — отрезала Сара. — Да, прекрасно, когда какой-то человек способен сделать что-либо важное. А уж женщина это или мужчина — не все ли равно?

— Ну конечно, — пролепетала мисс Пирс. — Да, конечно, я согласна… можно посмотреть на это и с такой точки зрения.

Сара продолжала, уже мягче:

— Не обижайтесь, но меня ужасно злит эта манера постоянно подчеркивать пол. «Современная девушка выработала деловой подход к жизни». Весьма расхожая, но бессмысленная фраза. Да чепуха все это! Кто-то из них действительно очень деловит, кто-то нет. А мужчины? Они тоже бывают довольно сентиментальны и бестолковы, а у кого-то из них — аналитический ум и цепкая память. Кому уж что выпало от природы. А пол важен лишь тогда, когда речь идет о физиологической стороне жизни.

Тут мисс Пирс слегка покраснела и поспешила сменить тему.

— Так хочется, чтобы было хоть немного тени, — пробормотала она. — Но, право же, эти просторы просто великолепны, вы не находите?

Сара кивнула. Да, подумала она, этот простор — настоящее чудо — исцеляющее, умиротворяющее… никакой суеты, никаких свойственных людям утомительных переживаний и надуманных проблем. Только сейчас она наконец почувствовала, что освободилась от Бойнтонов. От непонятного, настойчивого стремления вмешаться в их жизнь, до которой ей, в сущности, нет дела.

Здесь — первозданная пустота и простор, здесь мир и тишина… Вот если бы и в автомобиле… Не тут-то было! Леди Уэтсхолм и доктор Жерар, закончив обсуждать торговцев наркотиками, тут же принялись за легкомысленных молодых женщин, которые, внезапно исчезнув из поля зрения знакомых, подчас обнаруживаются в каком-нибудь экзотическом кабаре, где-нибудь в Аргентине. Доктор Жерар позволил себе отпустить несколько фривольную шутку, и леди Уэстхолм, лишенная, как всякий политик, элементарного чувства юмора, воспылала гневом.

— Так на чем мы остановились? — вдруг оживился их драгоман и с новыми силами принялся ругать евреев…

В Маан[51] они прибыли за час до захода солнца. Какие-то дикари с разрисованными лицами тотчас окружили машину. Правда, очень скоро путешественники отправились далее.

Всматриваясь в плоское пространство пустыни, Сара искала взглядом каменистую цитадель Петры. Но на многие-многие мили не видно было ни гор, ни холмов. Сколько же им еще ехать?

Они добрались до деревни Айн-Муса, где полагалось оставлять автомобили. Здесь их ждали лошади — унылые тощие клячи. Мисс Пирс была в отчаянии — ее легкое полосатое платье абсолютно не годилось для поездки верхом. Благоразумная леди Уэстхолм была в бриджах. Сидели они на ней не очень хорошо, зато были самой удобной для подобных путешествий одеждой.

Местные проводники повели их по узкой и очень скользкой тропе вниз. Из-под копыт лошадей то и дело летели камни, и бедные животные испуганно пятились, удерживаясь на тропе каким-то чудом. Солнце было уже у самого горизонта.

Бесконечно долгая поездка в жарком и душном автомобиле оказалась крайне утомительной. Сара изнемогала от усталости. Все плыло у нее перед глазами, она ехала точно во сне. Позже, когда она вспоминала эту часть путешествия, ей прежде всего представлялась вдруг разверзшаяся под копытами лошади бездна — словно пучина ада. Вокруг вздымались каменные глыбы — а путники извилистой тропой все ниже и ниже спускались в недра земли по этому лабиринту из красных утесов.

Ущелье делалось все уже и уже… Сара почувствовала страх, сердце ее сжалось. Точно в бреду, повторяла она про себя: «Вниз, туда, в Долину Смерти… вниз, туда, в Долину Смерти…»[52] И так до бесконечности. Но вот уже стемнело, и померкли ярко-красные отвесные скалы… а они все продолжают путь, все кружат по спирали, пойманные в ловушку, затерявшиеся в чреве земли. «Какой призрачный и странный мир — мертвый город», — думала Сара. И вновь, точно какое-то заклятье, возникали в ее мозгу эти два слова: Долина Смерти…

Проводники зажгли свои фонари. Лошади продолжали петлять по узким тропам. И вдруг утесы расступились — они выехали на открытое пространство. Вдали мерцало несколько огоньков.

— Вот и лагерь! — сказал проводник.

Лошади слегка ускорили шаг, на большую прыть у них просто не было сил, но даже эти заморенные создания явно воодушевились. Дорога пошла по высохшему руслу реки. Огоньки приближались. Уже можно было разглядеть в густых сумерках палатки, светлеющие на склоне горы. Отверстия пещер зияли темными пятнами на фоне скал.

Навстречу прибывшим выбежали слуги-бедуины[53].

Сара подняла голову и увидела рядом с одной из пещер странную фигуру. Что это там такое? Гигантский идол, высеченный из камня? Или какой-то очень грузный человек? Нет, все-таки идол, человек не может сидеть так неподвижно.

И вдруг ее сердце чуть не выскочило из груди. Чувство свободы и покоя, обретенное в пустыне, исчезло. Она снова была в плену. Темные извилистые тропы привели ее в эту долину, где словно коварная жрица какого-то древнего, давно забытого культа восседала миссис Бойнтон…

Миссис Бойнтон здесь, в Петре!

Сара машинально отвечала на вопросы слуг. Угодно ли ей пообедать сразу — обед уже готов, — или госпожа желает сначала помыться? Где она предпочитает спать — в палатке или в пещере?

На этот вопрос она ответила без колебаний: в палатке. При одной мысли о пещере в ней все сжималось — ей сразу представлялась та пещера с сидящим рядом чудовищным истуканом. О Господи, ну почему эта женщина вызывает такие чувства? Словно она какое-то иррациональное существо.

Наконец-то появился один из слуг и куда-то ее повел. На нем были пестрящие заплатами бриджи цвета хаки, неопрятные обмотки и видавший виды рваный пиджак. Местный головной убор, называвшийся «чефья», падал сзади длинными складками на шею, он держался благодаря плетенному из черного шелкового шнура кольцу, которое надевалось поверх чефьи и плотно охватывало голову. Сара невольно залюбовалась легкой и плавной походкой бедуина и тем, как гордо, с каким естественным изяществом он держал голову. Нелепо выглядел лишь его «европейский» костюм. «Как смехотворна наша пресловутая цивилизованность, — подумала Сара. — Если бы не она, не было бы всяких чудищ вроде миссис Бойнтон! В каком-нибудь первобытном племени ее бы давно уже прикончили и съели!»

Сара иронически улыбнулась своим мыслям. Похоже, она и в самом деле здорово переутомилась. Однако стоило девушке хорошенько умыться горячей водой и попудриться, как к ней вернулось прежнее спокойствие и уверенность в себе. Теперь она уже стыдилась своего страха перед несносной старухой.

Сара тщательно расчесала свои черные густые волосы и попыталась разглядеть себя в тусклом зеркале, освещенном колеблющимся светом крохотной масляной лампы. Потом решительно откинула полог палатки и вышла, намереваясь спуститься к большой палатке, которая служила столовой.

— Вы… здесь? — вдруг раздался рядом с ней изумленный возглас.

Она повернулась — из мрака ночи прямо на нее смотрел Рэймонд Бойнтон… В его глазах было столько удивления! Но еще в них было нечто такое, что заставило ее замереть в радостном волнении. Восторг! Это был восторг человека, не верящего собственным глазам… Сара знала, что теперь до конца жизни не сможет забыть этот полный благоговения и пылкой благодарности взгляд: Так осужденный на вечные муки, наверное, смотрел бы на райское видение.

— Вы… — снова произнес он, и от этого тихого дрожащего голоса сердце Сары радостно сжалось. Сквозь охватившие ее смущение, испуг и робость пробивалась ликующая гордость.

— Да, — только и смогла выговорить она.

Рэймонд подошел ближе, словно все еще не веря собственным глазам, и вдруг сжал ее руку.

— Это в самом деле вы… А я сперва подумал, мне почудилось… Потому что я все время думаю о вас… и вы все время у меня перед глазами. — И он, помолчав, продолжил: — Я ведь люблю вас. Я полюбил вас с первого же взгляда. Я не сразу это понял, но теперь знаю точно. И я хочу, чтобы вы тоже знали и… и поняли, что это не я… то есть я, но как бы не такой, какой я на самом деле… так вел себя с вами. Представляете, я даже сейчас не ручаюсь за себя. Что угодно могу вдруг вытворить… Правда, правда! Могу пройти мимо, сделав вид, что не замечаю вас, могу ни с того ни с сего убежать… Но знайте… Я в этом не виноват. Это — нервы. Я ничего не могу с собой поделать. Когда она мне что-нибудь приказывает… я всегда ее слушаюсь! Она доводит меня до такого состояния, что я не могу не подчиниться! Вы ведь все поймете, если я опять… сделаю что-то не то… Вы, конечно, будете меня теперь презирать…

Сара не дала ему закончить:

— Я не буду вас презирать. — В ее голосе неожиданно прозвучала нежность.

— Все равно я знаю, что достоин презрения. Я должен… я обязан вести себя по-мужски.

— Теперь будете. — В ее голосе звучала уверенность. То ли она невольно подчинялась советам доктора Жерара, то ли — собственной интуиции.

— Правда? — грустно спросил он. — Возможно…

— Теперь вы будете смелым. Обязательно будете!

После этих ее слов Рэймонд выпрямился и гордо откинул голову.

— Смелость? Верно… Это самое главное. Мне необходимо быть смелым!

Внезапно он наклонился и коснулся губами ее руки. А потом исчез в темноте.

Сара вошла в большую палатку. Обе ее попутчицы и доктор уже сидели за столом. Проводник рассказывал, что кроме них в лагере находится еще одна группа туристов:

— Приехали два дня назад. А уезжают послезавтра.

Американцы. Мать ужасно толстая, очень трудно было доставить ее сюда. Она сидела в кресле, а кресло несли на руках, — носильщики все вымокли от пота… Да.

Представив себе эту картину, Сара не могла удержаться от смеха.

Толстяк гид взглянул на нее с благодарностью. В этот раз ему досталась группа не из легких. Одна только леди Уэстхолм уже трижды уличала его сегодня в некомпетентности, потрясая путеводителем, а теперь была недовольна своей постелью. Он был очень признателен этой девушке: хоть ее, похоже, все устраивало и она не изводила его придирками.

— Хм, я видела этих людей в отеле «Соломон», — сказала леди Уэстхолм, — я сразу узнала эту старую даму, их мать. Мисс Кинг, по-моему, вы как-то беседовали с ней в отеле?

Сара смущенно покраснела, надеясь, что леди Уэстхолм не удалось расслышать ее разговор со старухой. Что тогда на нее нашло?.. Сара до сих пор не могла ответить себе на этот вопрос.

Леди Уэстхолм тем временем изрекла свой приговор семейству Бойнтонов:

— Скучные люди. Совершенные провинциалы.

Мисс Пирс тут же что-то пылко заверещала, выражая полное свое согласие, а леди Уэстхолм одарила общество рассказом об американцах, более достойных внимания, более интересных и значительных, с коими ей в последнее время приходилось встречаться.

Из-за несносной жары — весьма нетипичной для этого времени года — экскурсию назначили на очень ранний час.

В шесть утра все четверо уже завтракали. Никого из Бойнтонов не было видно. После того как леди Уэстхолм выразила свое неудовольствие — на сей раз по поводу отсутствия фруктов, все принялись за глазунью с пересоленной ветчиной, запивая ее чаем со сгущенкой.

После еды сразу тронулись в путь. Леди Уэстхолм и доктор тут же принялись обсуждать свойства витаминов и рацион рабочих, в коем этих витаминов катастрофически не хватает. Тут сзади раздался чей-то оклик, и все остановились, поджидая еще одного экскурсанта. Оказалось, что это не кто иной, как мистер Джефферсон Коуп. Он так спешил, что его симпатичное открытое лицо раскраснелось.

— Вы не против, если я примкну к вашей группе? Доброе утро, мисс Кинг. Я так рад снова встретить вас и доктора Жерара. Ну и как вам пейзаж? — Он обвел рукой обступавшие их со всех сторон невероятно красные скалы.

— Изумительно, хотя и жутковато, — сказала Сара. — Я всегда себе представляла Петру сказочно-романтичной — «город цвета алых роз». А она совсем не сказочная. Эти скалы очень даже реальные, как… как сырое мясо.

— Действительно, оттенок именно такой, — согласился Джефферсон Коуп.

— И все-таки она прекрасна, — вздохнула Сара.

Путешественники начали взбираться на скалу в сопровождении двух бедуинов. Оба проводника были стройные, высокие, они шли слегка покачиваясь для равновесия и уверенно ступая по гладкому каменистому склону в своих подбитых гвоздями башмаках. Неприятности начались довольно скоро. Сара и доктор Жерар хорошо переносили высоту, но мистер Коуп и леди Уэстхолм чувствовали себя прескверно, а бедняжку мисс Пирс на самых крутых местах приходилось почти нести на руках, и каждый раз она, зажмурившись, с позеленевшим лицом, причитала: «Я с самого детства ужасно боюсь высоты».

В конце концов она заявила, что хочет вернуться назад, но, оглянувшись на спуск, который ей предстояло одолеть, еще сильней позеленела и вынуждена была согласиться, что выход у нее только один — двигаться дальше.

Доктор Жерар как мог подбадривал ее. Он все время шел позади мисс Пирс и держал свою трость параллельно земле, чтобы этим своеобычным «парапетом» хоть немного отгородить ее от пропасти. Мисс Пирс была ему очень благодарна, ибо это действительно помогало ей справиться с головокружением.

Сара слегка запыхалась. А вот их весьма упитанного драгомана этот подъем, похоже, ничуть не утомил.

— Вероятно, нелегкое дело водить сюда туристов? — спросила Сара. — Я имею в виду пожилых.

— О да, с ними всегда бывают сложности, — безмятежно подтвердил Махмуд.

— И все-таки вы ведете их сюда?

— Им это нравится. — Махмуд пожал своими тучными плечами. — Они платят деньги, чтобы все увидеть, и они хотят видеть действительно все. Ну да ничего, наши проводники очень опытные и сильные, так что справляются прекрасно.

Наконец они достигли вершины. Сара с облегчением вздохнула. Внизу под ними, насколько хватало глаз, со всех сторон кроваво алели скалы — удивительная, фантастическая страна, ничего подобного нет нигде на Земле. В этом хрустально-чистом воздухе они ощущали себя богами, перед которыми раскинулся недостойный мир, мир, в котором царит насилие и бушуют страсти.

Драгоман сообщил, что в древности здесь было место жертвоприношений, и поэтому эту вершину исстари называют Вершиной Жертвоприношений. Он показал им желоб, вырубленный в плоской части скалы, лежавшей прямо у них под ногами.

Сара отошла в сторону, чтобы не слышать бойких обкатанных фраз, которыми так и сыпал их тучный драгоман. Присев на большой камень, она запустила пальцы в волосы и стала жадно всматриваться в мир, раскинувшийся у ее ног. Чуть погодя она почувствовала, что рядом с ней кто-то стоит.

— Теперь вы понимаете, как точно выбрал дьявол место для искушения, о котором говорится в Новом Завете? — услышала она голос Жерара. — «Опять берет Его диавол на весьма высокую гору и показывает Ему все царства мира и славу их. И говорит Ему: все это дам Тебе, если падши поклонишься мне»[54]. Вы только представьте, каково искушение — быть властелином мира, повелевать материей…

Сара кивнула, соглашаясь, но была настолько увлечена своими мыслями, что доктор заметил ее отрешенный взгляд и с некоторым удивлением спросил:

— О чем вы так задумались?

— Я? — Девушка оглянулась, и он увидел ее потерянное лицо.

— Как это мудро — выбрать место для жертвенника высоко в горах, — пробормотала она. — Вам никогда не приходило в голову, что жертва необходима… Я имею в виду, что мы слишком уж высоко ценим жизнь. На самом деле смерть не так уж и страшна, как мы привыкли думать.

— Вы это серьезно? В таком случае, дорогая мисс Кинг, вам не следовало выбирать профессию врача. Для нас смерть — главный враг, и иначе быть не может.

Сара зябко пошевелила плечами.

— Да, вы конечно же правы. И все же… смерть часто разрешает самые запутанные проблемы. И возможно, делает нашу жизнь полнее…

— «…лучше нам, чтобы один человек умер за людей, нежели чтобы весь народ погиб»[55],— хмуро процитировал Жерар.

Сара испуганно к нему повернулась.

— Я не это имела в виду… — Она вдруг замолчала.

К ним приближался Джефферсон Коуп.

— А ведь и в самом деле изумительное место, — заявил он. — Просто потрясающее, и я счастлив, что оказался здесь. Но скажу вам откровенно, путешествовать с миссис Бойнтон довольно сложно. Она замечательная женщина, я восхищен ее смелостью, тем, что она решилась отправиться в Петру, но это не меняет дела. У нее слабое здоровье, и, вероятно, поэтому ее желания не совпадают с желаниями ее близких, что вообще-то можно понять. Но ведь ей даже в голову не приходит, что ее дети на какие-то экскурсии могли бы поехать без нее. Она так привыкла держать их при себе, что, наверное, не считает… — Мистер Коуп вдруг замолчал. Его симпатичное доброе лицо выражало смущение и тревогу. — Видите ли, — сказал он, — я недавно кое-что о ней узнал и, не скрою, был совершенно обескуражен…

Сара опять погрузилась в свои мысли, и голос мистера Коупа звучал словно где-то вдалеке, как убаюкивающее журчание ручейка, но доктор Жерар не преминул спросить:

— В самом деле? Что же вы узнали?

— Мне рассказала это одна дама в отеле в Тивериаде. Речь шла о бывшей горничной миссис Бойнтон. Девушка, как я понял, была… — Мистер Коуп бросил обеспокоенный взгляд на Сару и понизил голос: — У нее должен был родиться ребенок. Миссис Бойнтон вроде бы об этом знала, но продолжала к ней хорошо относиться. И вдруг за несколько недель до рождения ребенка она выгнала бедняжку вон.

— О! — Брови доктора Жерара изумленно поползли вверх.

— Дама, которая поведала мне об этом, располагает абсолютно точными сведениями. Не знаю, как вам, но лично мне решение миссис Бойнтон кажется крайне бессердечным. Я не могу понять…

— А вы попробуйте, — перебил его доктор. — Я, например, не сомневаюсь, что этот случай доставил миссис Бойнтон огромную радость.

Мистер Коуп взглянул на него с возмущением.

— Что вы такое говорите! Не могу в это поверить.

Тихим голосом Жерар процитировал:

— «И обратился я, и увидел всякие угнетения, какие делаются под солнцем: и вот слезы угнетенных, а утешителя у них нет; и в руке угнетающих их — сила, а утешителя у них нет. И ублажил я мертвых, которые давно умерли, более живых, которые живут доселе; а блаженнее их обоих тот, кто еще не существовал, кто не видал злых дел, какие делаются под солнцем…»[56]

Не докончив фразу, он сказал:

— Сэр, я посвятил всю жизнь изучению странностей человеческой души и рассудка. Чтобы разобраться в этом, недостаточно видеть лишь светлые стороны жизни. Под покровом приличий и условностей нашего каждодневного бытия таится много необъяснимого. Например, такой феномен, как наслаждение жестокостью ради самой жестокости. А если мы углубимся еще дальше, то обнаружим подоплеку этого отклонения — страстное, почти болезненное стремление к почестям и похвале. Если это стремление неосуществимо, если человек не сумеет в силу каких-то причин удовлетворить свои амбиции, он ищет иные способы самоутверждения. Он готов доказывать свою избранность любым путем. Пусть, дескать, все знают, с кем имеют дело, с какой великой личностью. И вот тут возникают всяческие извращения. Агрессивное отношение к окружающим делается для такого человека нормой, и жестокость становится второй его натурой.

Мистер Коуп смущенно покашлял.

— Мне кажется, доктор, вы несколько сгустили краски, м-да… А воздух здесь, между прочим, просто потрясающий… — И мистер Коуп деликатно удалился.

Тень улыбки пробежала по лицу доктора. Он снова посмотрел на Сару. Личико ее было очень суровым, брови сдвинуты. Жерар подумал, что она страшно похожа на молодого судью — в тот миг, когда он со всем своим юношеским максимализмом выносит приговор. Услышав за спиной какой-то шум, доктор обернулся — к нему боязливой походкой приближалась мисс Пирс.

— Мы сейчас будем спускаться, — пролепетала она. — Т) Господи! Наш гид обещал, что мы спустимся по другой дороге, гораздо более легкой. Я очень на это надеюсь. Иначе просто не выдержу… Я с детства не переношу высоты…

Спуск пролегал вдоль русла горной реки. И хотя под ногами осыпались камни и ничего не стоило переломать себе кости, спускаться было значительно легче, ибо перед глазами у путешественников теперь уже не маячили жуткие бездны. Они вернулись в лагерь усталые, но в отличном настроении и с невероятно разыгравшимся аппетитом. Было уже начало третьего, и они просто мечтали об ожидавшем их ленче.

В большой палатке за столом сидели Бойнтоны. Они заканчивали свою трапезу.

Леди Уэстхолм любезно удостоила их своим вниманием.

— Мы провели незабываемое утро. Петра изумительна, — сказала она, обращаясь, по-видимому, к Кэрол.

Та затравленным взглядом посмотрела на мачеху и тихо пробормотала:

— О, да… безусловно. — Сказать что-нибудь более осмысленное она не решалась.

Леди Уэстхолм с чувством исполненного долга принялась за еду.

За ленчем обсуждались дальнейшие планы на вторую половину дня.

— Я намерена как следует отдохнуть, — прочирикала мисс Пирс. — Надо восстановить силы.

— А я бы с удовольствием побродила по окрестностям, — сказала Сара. — А вы, доктор?

— Был бы рад составить вам компанию!

При этих его словах миссис Бойнтон уронила ложку, которая так громко звякнула, что все невольно вздрогнули.

— Я, пожалуй, последую вашему примеру, мисс Пирс, — заявила леди Уэстхолм. — Полчасика почитаю, часик полежу. А потом, может, немного прогуляюсь.

Миссис Бойнтон, опираясь на руку Леннокса, с трудом — поднялась. Немного постояв, она вдруг вполне благодушным тоном сказала:

— Я считаю, вам следует сегодня погулять.

На лицах ее детей отразилось изумление, граничащее с испугом. Это было даже немного комично.

— А как же вы, мама?

— Мне никто не нужен. Очень хочется почитать. А Джинни лучше остаться. Ей необходимо поспать.

— Но, мамочка, я совсем не устала! Я тоже хочу погулять — со всеми вместе.

— Нет, ты устала. У тебя же болит голова! Будь умницей. Иди-ка ложись. Я лучше тебя знаю, что тебе полезно.

— Я… я… — Упрямо вскинув голову, девушка возмущенно посмотрела на мать. Но тут же сникла.

— Глупая девчонка! Ну-ка марш в свою палатку, — приказала миссис Бойнтон и, грузно переваливаясь с ноги на ногу, вышла наружу. Ее чада покорно поплелись за нею.

— Боже милостивый, — прощебетала мисс Пирс. — Какие странные люди! И какой странный цвет лица у старой дамы — почти багровый. Наверное, у нее очень больное сердце. Удивительно, как она выдерживает такую жару…

«Она отпустила их, — тут же сказала себе Сара, — хотя наверняка знает, что Рэймонд захочет встретиться со мной. Почему она это сделала? Очередная ловушка?»

После ленча она пошла в свою палатку, чтобы надеть свежее платье. Она была в страшном смятении. Та короткая встреча с Рэймондом пробудила в ее сердце нежность. Ей страстно хотелось защитить его. Так вот она какая — любовь… Оказывается, это прежде всего тревога за любимого, мучительная тревога — и желание любой ценой уберечь дорогого тебе человека от страданий.

Да, она любит Рэймонда Бойнтона. И, подобно святому Георгию[57], должна избавить скованную цепями жертву от Дракона, то бишь от миссис Бойнтон. А Дракон вдруг ни с того ни с сего стал добреньким… Нет, это неспроста. Девушка волновалась все сильнее.

Примерно в четверть четвертого Сара снова подошла к большой палатке.

Леди Уэстхолм сидела на стуле. Невзирая на палящий зной, она упорно носила толстую твидовую юбку. На коленях у нее лежал отчет Королевской комиссии[58]. Доктор Жерар беседовал с мисс Пирс, в руках у которой Сара приметила книгу под названием «Зов любви». Рекламная аннотация на суперобложке уверяла, что это захватывающая повесть, полная роковых страстей и невероятных приключений.

— Мне кажется, ложиться сразу после ленча — неразумно, — объясняла доктору мисс Пирс. — Это вредно для желудка. А здесь, у палатки, все-таки тень, и немного прохладней. О Боже, как вы думаете, доктор, благоразумно ли поступает эта старая дама, сидя прямо на солнцепеке?

Все взглянули на склон горы. Миссис Бойнтон сидела в той же позе, что и вчера вечером, — словно Будда[59], охраняющий вход в пещеру. И ни души вокруг. Все слуги легли спать. На некотором расстоянии от лагеря была видна небольшая группа постепенно удалявшихся туристов.

— Наконец-то мамочка смилостивилась и отпустила детей на прогулку, — прокомментировал доктор Жерар. — Что это — новые козни?

— Представляете, мне почему-то тоже так показалось! — сказала Сара.

— Мы с вами безнадежные скептики. Давайте лучше догоним их.

Оставив мисс Пирс наедине с роковыми страстями, они быстрым шагом двинулись следом за беглецами, которые, к счастью, шли довольно медленно. Все они были непривычно веселы и беспечны.

Сияющий счастливой улыбкой мистер Коуп был тут же. Через несколько минут все уже болтали и смеялись, словно знали друг друга давным-давно.

Ими овладела какая-то лихорадочная веселость, почему-то у каждого из них было такое ощущение, что они сбежали украдкой, — запретный плод всегда слаще. Сара не стала подходить к Рэймонду, а пошла рядом с Ленноксом и Кэрол. Доктор Жерар и Рэймонд шли сзади, увлеченно болтая. Надин и Джефферсон Коуп брели чуть поодаль.

Но очень скоро доктор Жерар как-то сник. Его фразы становились все короче и отрывистей, он вдруг замедлил шаг.

— Тысяча извинений. Боюсь, мне придется вернуться.

— Что-то случилось? — забеспокоилась Сара.

— Лихорадка. Мне нездоровилось еще во время ленча, но я думал, обойдется без приступа.

— Малярия, — догадалась Сара.

— Да. Придется вернуться и принять хинин[60]. Надеюсь, приступ будет не очень сильным. Эту прелесть я подцепил в Конго[61], так сказать, на память.

— Я провожу вас, — предложила Сара.

— Нет-нет. У меня с собой целая аптечка, в том числе и несколько ампул с хинином. Что делать, не повезло. А вы не волнуйтесь, я доберусь один. — И доктор заторопился обратно в лагерь.

Сара с сомнением смотрела ему вслед, но, встретив взгляд Рэймонда, счастливо улыбнулась, и доктор был забыт.

Какое-то время все шестеро держались вместе, но потом Сара и Рэймонд отстали, сами того не заметив. Они брели не торопясь, забирались на скалы, обходили какие-то бесконечные отроги и наконец присели в тенечке отдохнуть.

Никто не решался заговорить первым… Потом Рэймонд все-таки спросил:

— Как вас зовут? Я знаю только вашу фамилию.

— Сара.

— Сара. Могу я вас так называть?

— Конечно.

— Сара, расскажите мне что-нибудь о себе.

Прислонившись спиной к утесу, она принялась ему рассказывать о своем детстве в Йоркшире[62], о тетушке, воспитавшей ее, о любимых собаках. Рэймонд тоже рассказал о себе, правда, немного сбивчиво и очень коротко.

И снова наступило долгое молчание. Их руки встретились — как бы случайно. Они сидели, взявшись за руки как дети, охваченные дивным ощущением покоя и счастья.

Когда солнце стало садиться, Рэймонд нарушил идиллию.

— Пора возвращаться, — сказал он. — Но я пойду в лагерь один. Мне нужно кое-что предпринять. А вот когда я это сделаю, когда я докажу себе, что я не трус… тогда мне не стыдно будет обратиться к вам с одной просьбой… Возможно, мне придется попросить у вас в долг денег.

Сара улыбнулась.

— Я рада, что вы не лишены практичности. Можете на меня рассчитывать.

— Только сначала я должен кое-что сделать — я один.

— Что именно?

Его мальчишеское лицо неожиданно помрачнело:

— Я должен убедиться в том, что способен на решительные поступки. Сейчас — или никогда. — И, резко повернувшись, он зашагал прочь.

Сара сидела в той же позе и смотрела ему вслед. Что-то в словах Рэймонда насторожило ее. Он так взволнован, так напряжен — и эта его странная решимость… Наверное, ей все-таки следовало пойти с ним… Но она тут же отогнала эту мысль. Рэймонд хочет проверить себя, свою только что обретенную смелость. Это его право. Ей остается только молиться, чтобы решительность не покинула его.

Солнце уже почти зашло, когда Сара вернулась в лагерь. Подойдя ближе, она увидела знакомый зловещий силуэт — миссис Бойнтон все еще сидела у входа в пещеру. Девушке опять стало очень неуютно, и поэтому она поспешила не к себе, а в большую палатку.

Леди Уэстхолм вязала темно-синий свитер, повесив смотанную кольцом шерсть себе на шею. Мисс Пирс расшивала анемичными[63] незабудками салфетку, заодно слушая лекцию о том, как наилучшим образом усовершенствовать закон о разводе. Слуги сновали туда и обратно, занятые приготовлениями к вечерней трапезе. В глубине палатки в шезлонгах расположились с книгами молодые Бойнтоны. Появился Махмуд и обиженно стал укорять своих подопечных. Он запланировал прелестную прогулку после чая, но никого не нашел… Теперь вся программа пошла прахом. А он хотел ознакомить их с чрезвычайно оригинальной архитектурой набатеев[64].

Сара поспешила успокоить его, уверив, что они прекрасно провели время. Она отправилась к себе, чтобы умыться и привести себя в порядок перед обедом. Возвращаясь назад, она остановилась у палатки Жерара и тихонько его окликнула.

Ответа не было. Сара приподняла полог и заглянула внутрь. Доктор неподвижно лежал на кровати. Сара торопливо отошла, надеясь, что не разбудила его.

К ней подошел слуга и молча указал на большую палатку. Обед был, видимо, уже готов. Она прибавила шаг. Все, кроме доктора Жерара и миссис Бойнтон, были уже в сборе. За старой дамой послали слугу.

И вдруг ни с того ни с сего началась какая-то суматоха. Вбежали двое перепуганных слуг и что-то начали говорить Махмуду.

Тот встревоженно огляделся и вышел. Повинуясь внезапному порыву, Сара вышла следом.

— Что случилось? — спросила она.

— Эта старая дама… Абдул говорит, что она не может двигаться — ей совсем-совсем плохо.

— Я пойду с вами, — сказала Сара, невольно ускорив шаг. Она взобралась вслед за Махмудом на скалу, и через минуту они были уже у входа в пещеру, где вот уже несколько часов сидела в кресле старуха. Девушка наклонилась к ней и взяла ее пухлую руку, чтобы нащупать пульс, но вдруг, сильно побледнев, выпрямилась.

Не сказав гиду ни слова, Сара спешно вернулась в палатку. Задержавшись на пороге, она взглядом отыскала сидевших в шезлонгах Бойнтонов. Когда она заговорила, ее голос прозвучал неестественно резко:

— Мне очень жаль. — Сделав над собой усилие, Сара повернулась к Ленноксу — ведь теперь он глава семьи… — Мистер Бойнтон, ваша мать умерла.

Она вглядывалась в лица людей, для которых это страшное сообщение означало свободу, и ей почему-то казалось, что она смотрит на них откуда-то издалека…

Полковник Карбери улыбнулся своему гостю и поднял бокал.

— Итак, пьем за преступления!

Лукавый блеск в глазах Эркюля Пуаро свидетельствовал о том, что он по достоинству оценил остроумие тоста. Пуаро прибыл в Амман с рекомендательным письмом от полковника Рейса. Карбери, конечно, было любопытно взглянуть на эту всемирно известную знаменитость, на человека, удостоившегося столь щедрых похвал его старого друга и коллеги из «Интеллидженс сервис»[65]: «Тончайший психолог, специалист высочайшего класса!» В качестве иллюстрации Рейс подробно описал, как Эркюлем Пуаро было раскрыто убийство Шайтаны[66].

— Мы просто обязаны показать вам все местные достопримечательности, — сказал полковник Карбери, покручивая свои тронутые сединой и не слишком ухоженные усы.

Это был коренастый, среднего роста человек, совершенно штатской наружности, не блещущий опрятностью, с довольно большой лысиной и блеклыми голубыми глазами. Его медлительность и неловкость никак не вязались с привычным для большинства эталоном офицера — щеголеватого и подтянутого. Тем не менее в Трансиордании[67] полковник Карбери пользовался непререкаемым авторитетом.

— Джараш, к примеру, — сказал он. — Не хотите ли туда съездить?

— Я был бы рад увидеть абсолютно все! — воскликнул Пуаро.

— Вот это я понимаю, — одобрил полковник. — Только так и следует жить — с азартом! Скажите, — добавил он после паузы, — а у вас никогда не возникало ощущение, что ваши профессиональные… м-м… хлопоты словно бы преследуют вас?

— Pardon?

— Ну… приезжаете вы, скажем, в какой-нибудь город, предвкушая, что наконец-то отдохнете от всяких криминальных историй, а там вас уже поджидает какой-нибудь труп…

— О, так бывало, да… Сколько раз!

— Гм, — как-то странно хмыкнул полковник Карбери и вдруг вскочил со стула. — У нас, знаете ли, тоже имеется один труп, который не дает мне покоя, — доверительно сообщил он.

— В самом деле?

— Да. Тело сейчас тут, в Аммане. Старая американка. Отправилась в Петру вместе с детьми. Путешествие тяжелое, неслыханная для этого времени года жара, у старухи больное сердце. Поездка оказалась трудней, чем она себе представляла. Дополнительная нагрузка на сердце — и вот нате вам — отправилась к праотцам.

— Прямо здесь, в Аммане?

— Нет, в Петре. Сюда привезли уже труп.

— О!

— Все, вообще-то говоря, вполне объяснимо. Финал далеко не неожиданный. Однако…

— Так-так, я весь внимание. Однако — что?

Полковник задумчиво почесал лысину.

— Мне почему-то кажется, — сказал он, — что с ней разделались ее собственные детки.

— Вот как! И что же наводит вас на эту мысль?

Ничего конкретного полковник сказать не мог, только изложил свои соображения.

— Похоже, старушка была не сахар. Как говорится, не велика потеря. И сдается мне, что ее смерть пришлась очень кстати. Впрочем, тут-трудно что-то доказать, поскольку все ее детки друг за дружку горой и, если понадобится, каждый соврет и глазом не моргнет. Нам лишние сложности тоже ни к чему, тем более — с иностранцами. Самое разумное — оставить все как есть. Собственно, тут даже не за что ухватиться. У меня когда-то был приятель — врач. Так вот, у него частенько возникали подозрения, что пациент отправился на тот свет несколько раньше времени. Он мне всегда говорил: если нет надежных зацепочек, самое лучшее — держать рот на замке. А иначе угодишь в такую трясину — и доказать ничего не сможешь, и расстанешься с репутацией приличного человека и стоящего врача. М-да, в чем-то он совершенно прав. И однако… Все нужно делать, как полагается. — Он снова поскреб лысину. — Я, знаете ли, аккуратист, не терплю разгильдяйства.

Галстук полковника Карбери съехал набок, носки приспустились, китель был весь в пятнах и далеко не нов. Но Пуаро даже не улыбнулся. Он ощущал внутреннюю собранность полковника Карбери. Он успел отметить его четкий склад ума, его уменье отбирать факты и подмечать детали.

— Да, я человек аккуратный, — повторил Карбери и как-то вяло и загадочно махнул рукой. — Я терпеть не могу всяких неясностей и неразберихи.

Пуаро понимающе кивнул.

— А врача там у них, случайно, в тот момент не оказалось? — спросил он.

— Целых два. Впрочем, один из них был болен — тяжелый приступ малярии. А второй — молодая девушка, только что со студенческой скамьи. Но, похоже, очень толковая. В факте смерти ничего необычного, по ее мнению, нет. У старухи было слабое сердце, она давно уже принимала сердечные лекарства. Стоит ли удивляться, что она вдруг окочурилась.

— В таком случае, что же вас волнует, дружище?

Голубоватые глаза полковника выражали явное беспокойство.

— Слышали вы о французе, которого зовут Теодор Жерар?

— Разумеется… В своей области он большой авторитет.

— Черт ногу сломит в этой области, — пробурчал полковник, однако в голосе его прозвучала явная уважительность. — Если вы в четыре года втюрились в приходящую уборщицу, совсем не исключено, что, дожив до тридцати восьми, вы объявите себя архиепископом Кентерберийским[68]. И что поразительно, эти ребята так все умеют разложить по полочкам, что не хочешь, да поверишь в эту белиберду. Одним словом — психоанализ.

— Доктор Жерар крупнейший специалист в лечении глубоких неврозов, — с улыбкой согласился Пуаро. — А что он… э-э… ему кажется, что случай в Петре по его части?

Полковник решительно затряс головой:

— Нет-нет. Будь он по его части, я не стал бы ломать себе голову. И не потому, заметьте, что не верю в эти дела. Я не то чтобы не верю, просто есть такие вещи, которые я не в силах уразуметь. У меня, например, служит один бедуин, так вот, представьте, этот малый может выйти посреди пустыни из машины, пощупать рукой землю и с точностью до одной-двух миль определить, где мы находимся. Что это — колдовство? Нет. А тогда что? То, что рассказал доктор Жерар, достаточно просто. Факты, и ничего больше. Я подумал, что вам будет интересно… Кстати, вам интересно?

— Да-да, конечно.

— Вот и отлично. Тогда немедленно ему звоню и приглашаю сюда. Он сам вам все расскажет.

Когда полковник отправил своего подчиненного за доктором Жераром, Пуаро спросил:

— А что собой представляет семья покойной?

— Их фамилия Бойнтон. Двое сыновей, один женат. Супруга его весьма привлекательная женщина, умная, уравновешенная. Есть еще две дочки. Обе очень хорошенькие, каждая в своем роде. Младшая — немного нервная… Впрочем, возможно, это последствие шока.

— Бойнтоны, — повторил Пуаро. И поднял брови: — Любопытно… Очень любопытно.

Карбери бросил на него вопросительный взгляд. Но поскольку Пуаро ничего больше не прибавил, полковник продолжал:

— Мамаша, судя по всему, была не подарок! Держала их в черном теле и заставляла плясать под свою дудку. И крепко наложила лапу на семейные финансы. Никто из них и пенни собственного не имел.

— Вот как! Очень интересно. А есть сведения о том, как она распорядилась имуществом?

— Я навел справки… Так, вроде бы ненароком. Наследство в равных долях делится между всеми членами семьи.

— Так вы считаете, что они все замешаны? — вдруг спросил Пуаро.

— Понятия не имею. Вот отсюда и начинаются сложности. Все они внесли свою лепту в это дело, или кого-то одного осенило — я не знаю. Но возможно, все мои подозрения и гроша ломаного не стоят. Короче говоря, мне хотелось бы узнать ваше мнение. А вот и доктор Жерар.

Француз подошел к столу быстрым, но несуетливым шагом. Здороваясь с полковником Карбери, он с живым любопытством посмотрел на Пуаро.

— Это мой гость, мосье Эркюль Пуаро, — представил Карбери. — Мы с ним только что обсуждали ту историю в Петре.

— Ах вот как! — Пытливый взгляд доктора прошелся по всей фигуре именитого детектива. — Она вас заинтересовала?

Пуаро трагическим жестом вскинул вверх руки:

— Увы! Издержки профессии, так сказать, неодолимый азарт.

— Прекрасно вас понимаю, — улыбнулся Жерар.

— Хотите выпить? — спросил Карбери.

Он плеснул в стакан виски с содовой и поставил его возле локтя доктора Жерара. Затем вопросительно взглянул на Пуаро, но тот покачал головой. Полковник поставил графин на стол и пододвинулся поближе.

— Ну, — сказал он. — Так на чем мы остановились?

— Насколько я понял, — пояснил Пуаро, — полковника Карбери одолевают сомнения по поводу смерти этой американки.

— Моя вина, — сказал доктор, удрученно махнув рукой. — Но ведь я могу и ошибиться. Не забывайте этого, полковник, — возможно, я в принципе не прав.

— Изложите мосье Пуаро факты, — угрюмо попросил Карбери.

Доктор коротко остановился на событиях, предшествовавших путешествию в Петру, дал лаконичные характеристики всех Бойнтонов и описал крайне напряженную атмосферу, царившую в их семье. Пуаро слушал его очень внимательно.

Затем Жерар перешел к рассказу о первом дне пребывания в Петре: об утренней экскурсии и о прогулке, которую ему пришлось прервать.

— У меня начался сильный приступ малярии, — пояснил он. — Пришлось возвращаться в лагерь — я хотел сделать себе инъекцию хинина.

Пуаро кивнул.

— Прихватило меня основательно. Я еле дотащился до палатки. Вначале никак не мог найти свою аптечку, ее почему-то не оказалось на месте. Наконец я все же ее обнаружил, но в ней не было шприца. Я стал искать его, но потом просто проглотил большую дозу хинина и свалился на кровать.

Чуть передохнув, он продолжал:

— О том, что миссис Бойнтон умерла, стало известно лишь после захода солнца. Поскольку умерла она сидя в кресле, никто ничего не заметил. Она часами просиживала в нем не меняя позы. И только когда был готов обед, слуге было велено ее привести. Это было в половине седьмого.

Далее доктор рассказал, где находится пещера и назвал примерное расстояние от нее до большой палатки.

— Мисс Кинг, дипломированный врач, произвела осмотр тела. Она знала, что у меня малярийный приступ, и не стала меня тревожить. Да там уже, в сущности, ничем нельзя было помочь. Миссис Бойнтон была мертва уже какое-то время.

— А как долго? — спросил Пуаро.

— Едва ли мисс Кинг в тот момент думала о времени, — задумчиво сказал доктор. — По-моему, ей не пришло в голову, что кому-то могут понадобиться столь точные сведения.

— Ну а когда ее в последний раз видели живой? — спросил Пуаро.

Полковник Карбери откашлялся и заглянул в какую-то бумагу.

— Чуть позже четырех с миссис Бойнтон беседовали леди Уэстхолм и мисс Пирс. Леннокс Бойнтон говорил с ней около половины пятого. Примерно пять минут спустя к ней подсела миссис Леннокс Бойнтон и беседовала с ней довольно долго. Кэрол Бойнтон тоже перебросилась с матерью двумя-тремя фразами. Время она не заметила, но, судя по свидетельству других туристов, это было примерно в десять минут шестого. Друг семейства Бойнтонов, американец Джефферсон Коуп, возвратившись в лагерь вместе с леди Уэстхолм и мисс Пирс, видел, что миссис Бойнтон спит, и, естественно, к ней не подошел — не хотел беспокоить. Это было примерно в двадцать минут шестого. Судя по всему, последним, кто видел ее живой, был младший сын покойной, Рэймонд Бойнтон. Вернувшись с прогулки, он подошел к матери и разговаривал с ней примерно без десяти минут шесть. Тело было обнаружено в половине седьмого — слугой, который пришел звать миссис Бойнтон на обед.

— А после Рэймонда Бойнтона к ней никто не подходил? — спросил Пуаро. — Я имею в виду — от без десяти шесть до половины седьмого.

— Насколько мне известно, нет.

— Но все же в принципе это было возможно? — не отступался Пуаро.

— Не думаю. Часов с шести и до половины седьмого по лагерю сновали слуги, и, кроме того, почти все уже вернулись с прогулок и то и дело входили и выходили из своих палаток. По нашим сведениям, никто не видел, чтобы к старой даме подходили.

— Таким образом, Рэймонд Бойнтон действительно последним видел ее живой?

Доктор и полковник переглянулись. Полковник забарабанил по столу пальцами.

— Вот здесь-то и начинаются загадки, — сказал он. — Продолжайте, Жерар, выкладывайте все, что вам удалось разузнать.

— Как я уже вам сообщил, — сказал доктор Жерар, — мисс Сара Кинг не сочла необходимым фиксировать предельно точно время ее смерти. Она просто сказала, что миссис Бойнтон была мертва «уже какое-то время», то есть очень неопределенно. На другой день я решил поточнее у нее обо всем расспросить и случайно упомянул, что незадолго до шести Рэймонд видел свою мать еще живой. И тут, к немалому моему изумлению, мисс Кинг очень решительно заявила, что такое невозможно, что к этому часу миссис Бойнтон уже наверняка не было в живых.

— Странно, — сказал Пуаро, и брови его резко взметнулись вверх. — В высшей степени странно. А что по этому поводу говорит мистер Рэймонд Бойнтон?

— Клянется, что его мать была жива, — довольно сердито ответил полковник. — Говорит, подошел к ней и сказал: «Я вернулся. Надеюсь, ты неплохо провела время?» Что-то в этом роде. Говорит, что она буркнула: «Очень неплохо», — а он отправился к себе в палатку.

Пуаро нахмурился.

— Любопытно. Чрезвычайно любопытно. А скажите — это было уже в сумерках?

— Нет, солнце только начало садиться.

— Любопытно, — озадаченно повторил Пуаро. — Ну а вы, доктор Жерар, вы осматривали тело?

— Лишь на следующий день. Если быть совершенно точным, в девять утра.

— И как вы определяете время кончины?

— По прошествии столь долгого времени наверняка определить довольно сложно, — пожал плечами француз. — Только с точностью до нескольких часов. Если бы мне пришлось давать свидетельство под присягой, я сказал бы, что эта женщина умерла не меньше, чем за двенадцать часов до моего осмотра, и не больше, чем за восемнадцать. Как видите, от моего освидетельствования толку вам никакого.

— Валяйте дальше, Жерар, — повелел полковник. — Досказывайте остальное.

— Еще один важный момент, — сказал доктор, — На следующее утро я все-таки обнаружил шприц — он лежал на туалетном столике за пузырьком с одеколоном. — Жерар наклонился вперед. — Вы, конечно, скажете, что вечером я его просто не заметил. Я был в кошмарном состоянии, меня всего трясло, да и вообще довольно часто мы не можем найти то, что лежит под самым носом. И однако же я совершенно уверен: вечером в моей палатке шприца не было.

— Это ведь еще не все, — напомнил Карбери.

— Да, еще два факта — на мой взгляд, весьма существенных. Во-первых, на запястье у покойницы я обнаружил след — небольшую точечку — такие остаются после укола. Правда, ее дочь уверяла меня, что мать укололась булавкой.

— Дочь — какая именно? — оживился Пуаро.

— Кэрол.

— Так-так. Пожалуйста, продолжайте.

— Ну и второе. Доставая что-то из своей аптечки, я вдруг обнаружил, что у меня весьма уменьшился запас находившегося там дигитоксина.

— Дигитоксин, — повторил Пуаро. — Это сердечное лекарство, верно?

— Да. Его получают из digitalis purpurea — это самая обычная наперстянка[69]. В ней четыре активных элемента: дигиталин, дигитонин, дигиталейн и дигитоксин. Наиболее опасным (ведь наперстянка ядовитое растение) считается дигитоксин. Его воздействие в шесть — десять раз сильнее, чем воздействие дигиталина или дигиталейна. Во Франции он используется, но из британской фармакопеи[70]исключен.

— И каково же воздействие большой дозы дигитоксина?

— Большая доза дигитоксина, введенная в вену, — сказал доктор Жерар, — вызывает мгновенный паралич сердца и смерть. Смертельная доза для взрослого человека — всего четыре миллиграмма.

— А у миссис Бойнтон к тому же было больное сердце?

— Между прочим, она постоянно принимала лекарство, содержащее дигиталин.

— Ах вот как… Весьма интересно, — заметил Пуаро.

— Вы хотите сказать, что старуха умерла, приняв слишком большую дозу своего же лекарства? — решил уточнить Карбери.

— И это тоже возможно. Но я имел в виду другое…

Дигиталин в некотором смысле можно считать комулятивным средством, то есть оно как бы постепенно накапливается в организме. Мало того, препараты из наперстянки могут привести к летальному исходу, не оставив видимых следов в организме человека.

Пуаро одобрительно кивнул.

— Да, умно, ничего не скажешь, очень умно. Присяжным практически ничего не докажешь. Да-а, джентльмены, если это и в самом деле убийство, то убийство в высшей степени изощренное. Шприц вернули хозяину, в качестве яда использовано лекарство, весьма сходное с тем, которое принимала сама покойная, а стало быть, все можно списать на случайную передозировку. Да, здесь поработали хорошие мозги. Изобретательно, скрупулезно и… я бы сказал, талантливо.

Подведя таким образом первые итоги, он замолк и вдруг поднял голову:

— И все же одно остается для меня непонятным.

— Что именно?

— С какой целью у доктора украли шприц?

— Не украли, а одолжили, — быстро поправил Жерар.

— То есть потом вернули?

— Да.

— Странно, — сказал Пуаро. — Очень странно. Ко всему остальному не подкопаешься.

— Ну и каково ваше просвещенное мнение? Это убийство? — нетерпеливо спросил полковник.

— Минутку, — предостерегающе поднял руку Пуаро. — Мы еще не дошли до конца. Нам нужно обсудить еще одно свидетельское показание.

— Это чье же? Мы уже все разобрали.

— О нет! Осталось еще то, которое дам я, Эркюль Пуаро! — Он слегка усмехнулся, увидев ошеломленные лица своих собеседников. — Курьезно, да? Вы мне рассказываете о некой загадочной истории, и выясняется, что я тоже в некотором роде свидетель и могу сообщить вам кое-какие подробности. Ну так извольте. Дело было так. В первый же свой вечер в отеле «Соломон» я подошел к окну, желая убедиться, что оно закрыто…

— Закрыто или открыто? — спросил полковник.

— Закрыто, — твердо сказал Пуаро. — Однако же оно было открыто, и я, естественно, хотел его закрыть. Но только я взялся за раму, как услышал голос, очень приятный молодой голос, дрожавший от волнения. Я тогда еще подумал: этот голос я бы легко мог узнать. И что же произнес этот приятный голос? А произнес он следующее: «Ты же понимаешь — ее необходимо убить!»

Он выдержал паузу.

— В тот момент я, естественно, не воспринял эти слова всерьез, решил, что какой-нибудь писатель или драматург обсуждает с кем-то сюжет своего будущего шедевра. Но сейчас… Сейчас я совсем не уверен, что речь шла об убийстве вымышленного персонажа.

Он снова сделал эффектную паузу, после чего сообщил главное:

— Господа, я твердо убежден, что эти слова произнес молодой человек, которого несколько позже я увидел в комнате для отдыха в отеле «Соломон». А в администрации мне сказали, что его имя — Рэймонд Бойнтон.

— Рэймонд Бойнтон?! — вырвалось у Жерара. — Не может быть!

— Вы считаете это маловероятным — с психологической точки зрения? — безмятежно осведомился Пуаро.

Жерар покачал головой.

— Нет, я бы так не сказал. Тем не менее я удивлен. Поймите меня правильно. Меня поразило, как все совпало. Ведь именно Рэймонд по всем параметрам подходит на роль главного подозреваемого!

Полковник Карбери вздохнул. «Ох уж эти мне психологические выверты!» — означал его вздох.

— Ну и что нам теперь делать? — озадаченно буркнул он.

Жерар пожал плечами.

— А что мы можем сделать? То, что мы сейчас узнали, — лишь косвенная улика. Она ничего не решает. Даже если мы будем твердо знать, что мадам Бойнтон была убита, доказать это будет очень сложно.

— Понятно одно, — заключил полковник. — Мы практически не сомневаемся в том, что произошло убийство, и тем не менее сидим тут и бьем баклуши. Мне это не нравится! — И добавил, словно оправдываясь: — Я человек аккуратный.

— Я знаю. И очень вас понимаю. — Пуаро сочувственно закивал головой. — Вам бы хотелось немедленно все прояснить: что, почему, каким образом… Ну а какова ваша позиция, доктор? Вы сказали, что сделать ничего нельзя, что улика не решающая. Возможно. Но вам лично хотелось бы все оставить как есть, верно?

— Эта женщина была очень больна, — задумчиво произнес Жерар. — В любом случае, она долго бы не протянула — неделю, месяц… от силы год.

— Стало быть, вас устраивает нынешняя ситуация? — не отставал Пуаро.

Жерар продолжал размышлять:

— Смерть миссис Бойнтон явилась… как бы это сказать… принесла определенную пользу. Ее семья теперь свободна. Теперь они смогут жить нормальной жизнью, они сумеют преодолеть свою обособленность, ведь все они, в сущности, добрые и способные люди. Они станут — теперь станут — полноценными членами общества. Смерть миссис Бойнтон, на мой взгляд, ничего, кроме добра, не принесла.

— Так, значит, вас все устраивает? — спросил в третий раз Пуаро.

— Нет, не все. — Жерар внезапно стукнул кулаком по столу. — Мое предназначение состоит в том, чтобы сохранять жизнь человека, а не ускорять его кончину. И хотя умом я понимаю, что смерть этой женщины благо, но мое подсознание категорически против насилия! Всякий человек должен жить столько, сколько ему предназначено, джентльмены. Таково мое мнение!

Пуаро удовлетворенно улыбнулся и откинулся на спинку стула, услышав наконец тот ответ, которого так долго и с таким терпением добивался.

— Доктору не нравятся убийства! — добродушно проворчал полковник. — Что тут удивительного! Мне они тоже не нравятся. — Он встал и налил себе виски, стаканы его гостей оставались по-прежнему нетронутыми. — А теперь давайте все же попробуем что-либо предпринять. Дельце, конечно, малоприятное, но нам все равно необходимо в нем разобраться. Что толку охать и ахать, надо действовать.

— Что вы на это скажете, мосье Пуаро? — с живостью спросил Жерар. — Каков ваш прогноз — как специалиста?

Пуаро ответил не сразу, видимо, что-то обдумывал: пододвинув к себе пепельницу, он старательно складывал из обгоревших спичек нечто вроде пирамиды.

— Стало быть, вам, полковник, угодно знать, кто именно убил миссис Бойнтон? Если, конечно, ее действительно убили. И еще вы, разумеется, хотите знать, как все это было проделано? Ну, если ее и в самом деле убили…

— Да, очень бы хотелось все это узнать. — Лицо полковника было подозрительно бесстрастным.

— Я, собственно, не вижу тут особой проблемы, — важно произнес Пуаро.

Доктор Жерар посмотрел на него с нескрываемым изумлением.

В глазах полковника Карбери мелькнула искра любопытства.

— Не видите особой проблемы? — переспросил он. — Это уже интересно. И каким же образом вы намерены со всем этим разобраться?

— Я намерен проанализировать имеющиеся данные и выстроить их в логическую цепь.

— Меня это вполне устраивает, — сказал полковник.

— А также, — добавил Пуаро, — разложить все по полочкам, выявить все психологические факторы.

— В этом, я думаю, вы найдете поддержку у доктора Жерара, — сказал Карбери. — Ну а после… после того, как вы проанализируете факты, выстроите эту свою логическую цепь, разберетесь с психологией, вы, что же, — раз, два — и как фокусник вытащите кролика из шляпы? То есть назовете нам преступника?

— А что тут, собственно удивительного? — с небрежным достоинством спросил Пуаро.

Полковник внимательно взглянул на него поверх поднятого стакана с виски. Его рассеянный взгляд стал вдруг цепким. Скептически хмыкнув, он поставил стакан.

— А вы что скажете, доктор?

— Говоря откровенно, я не очень-то верю в успех, но учитывая способности мосье Пуаро…

— Я бы сказал, незаурядные способности, — уточнил Пуаро со скромной улыбкой.

Карбери отвернулся и кашлянул.

— Во-первых, надо решить для себя, считаем ли мы, что в этом убийстве (если оно имело место) так или иначе участвовала вся семья, или это дело рук лишь одного из Бойнтонов. Если мы остановимся на втором варианте, то надо определить, кого из членов семьи мы можем заподозрить в первую очередь.

— Но ведь имеется конкретная улика, — напомнил доктор Жерар, — вы сами о ней только что нам рассказали.

Я думаю, Рэймонд Бойнтон — первый, кого надо обсудить.

— Согласен, — сказал Пуаро. — Случайно услышанные мною слова, а также несоответствие между свидетельством Рэймонда Бойнтона и свидетельством вашей юной коллеги, мисс Кинг, — определенно делают его главным подозреваемым. Он последним видел миссис Бойнтон живой. Если, конечно, допустить, что он говорил правду. Сара Кинг опровергает его слова… А скажите, не возникла ли… э-э… Ну вы понимаете… Не возникла ли между ними некоторая сердечная склонность?

— И даже не некоторая, — кивнул француз.

— О-о! А как она выглядит, эта молодая леди — брюнетка, волосы зачесаны назад, большие карие глаза и весьма решительный вид?

— Совершенно верно. Очень точное описание. — В голосе Жерара мелькнуло изумление.

— Я ее, кажется, видел — в отеле «Соломон». Она разговаривала с Рэймондом Бойнтоном, после чего тот, по-видимому пребывая в мире грез, застыл у дверей лифта и основательно его заблокировал. Мне пришлось трижды сказать ему «Pardon», прежде чем он меня заметил и посторонился. — На некоторое время Пуаро погрузился в раздумья, затем продолжил: — Итак, медицинское заключение, сделанное мисс Сарой Кинг, можно принять лишь с определенной оговоркой. Она — заинтересованное лицо. Доктор Жерар, а не думаете ли вы, что человек с темпераментом Рэймонда Бойнтона способен с легкостью совершить убийство?

— Вы имеете в виду заранее обдуманное убийство? — задумчиво переспросил Жерар. — Вообще говоря, это возможно… Но только как следствие длительного эмоционального напряжения.

— А оно имелось — это воздействие?

— Конечно. Путешествие, вне всякого сомнения, усилило нервное напряжение, в котором постоянно пребывает вся эта семья. Они теперь увидели, как сильно отличается их образ жизни от образа жизни всех остальных людей. Ну а что касается Рэймонда Бойнтона…

— Да-да? — нетерпеливо пробормотал Пуаро.

— Тут стрессовое состояние было усугублено влюбленностью.

— И эта его влюбленность — дополнительный мотив? И дополнительный стимул?

— Именно так.

Полковник кашлянул.

— Дайте-ка и мне вставить словцо. Эта фраза, которую вы, мосье Пуаро, случайно услышали: «Ты же понимаешь — ее необходимо убить!» Значит, в комнате был кто-то еще — к кому Рэймонд Бойнтон обращался.

— Очень верное замечание, — сказал Пуаро. — Я тоже постоянно об этом думаю. Действительно — с кем Рэймонд говорил? Несомненно, с кем-то из своих родных. Но с кем именно? Доктор, вы не могли бы обрисовать нам душевное состояние всех остальных членов семьи?

Доктор откликнулся без промедления:

— Кэрол Бойнтон находилась, я сказал бы, практически в таком же состоянии, что и Рэймонд, — острое чувство протеста, сочетавшееся с нервным возбуждением, но в ее случае не осложненное сексуальным влечением. Леннокс Бойнтон уже пережил фазу протеста. Он погружен в апатию. Его реакция на напряженную ситуацию в семье свелась к тому, что он все больше замыкался в себе. И стал ярко выраженным интровертом[71].

— А его жена?

— Его жена, при всех ее переживаниях и очевидной усталости, не проявляла признаков депрессии. Я думаю, она пыталась тогда решить, как ей быть дальше. Сделать, так сказать, выбор.

— Выбор?

— Ну да. Оставаться с мужем или бежать из этого дома. — Доктор пересказал свой разговор с Джефферсоном Коупом.

— Ну а самая младшая в семье? — спросил Пуаро. — Ее, кажется, зовут Джиневра?

Доктор помрачнел.

— Должен сказать, что психическое состояние этой девушки вызывает серьезные опасения. Уже налицо некоторые симптомы шизофрении. Невыносимые условия жизни привели к тому, что она стала искать спасение в своих фантазиях, придумав себе некий вымышленный мирок. У нее довольно сильно развилась мания преследования — это выражается в том, что она возомнила себя членом какой-то королевской семьи и что ее окружают враги, — одним словом, все признаки болезни налицо.

— А такое состояние — опасно?

— Весьма. Это может перерасти в маниакальное стремление убивать. Страдающие подобной манией убивают не потому, что им хочется убивать, это — мера самозащиты. Они убивают, чтобы не убили их самих, поскольку им кажется, что все вокруг только об этом и думают. А стало быть, с их точки зрения, убийство самый рациональный способ спасения.

— Значит, вы полагаете, что Джиневра Бойнтон могла бы убить свою мать?

— Вполне. Но едва ли она проявила бы столько изобретательности, да и знания у нее не те, чтобы совершить столь изощренное убийство. Такие больные обычно действуют довольно примитивно, и их легко разоблачить. К тому же я почти убежден, что она выбрала бы более эффектный вариант.

— Едва ли, но все-таки могла бы? — настаивал Пуаро.

— Пожалуй — да, — признал доктор.

— Ну а позже… когда дело было сделано? Как вы полагаете, остальные члены семьи знали, кто убил миссис Бойнтон?

— Да наверняка! — неожиданно вмешался полковник. — В жизни не встречал такой семейки — держатся всем скопом и определенно что-то скрывают. Они все заодно!

— А мы заставим их открыть нам — что это у них за тайны.

— Под пытками, что ли? — с опаской поинтересовался Карбери.

— Ну что вы, сэр, — покачал головой Пуаро. — Мы просто побеседуем с ними… разок-другой… В конечном счете, люди всегда говорят правду. Ведь правду говорить намного легче! Не нужно напрягаться, каждую минуту что-то изобретать. Можно солгать один, ну два, три раза, ну пусть даже четыре, но ведь нельзя же лгать все время! И в конце концов… правда выйдет наружу.

— Здесь есть логика, — согласился Карбери и спросил напрямик: — Вы сказали, что будете с ними беседовать. Вы, стало быть готовы взвалить это дело на себя?

Пуаро важно кивнул.

— Только давайте внесем полную ясность, — сказал он. — Вы хотите знать правду, я постараюсь ее узнать. Но не забывайте: узнать правду — это еще не означает получить доказательства. Я имею в виду такие доказательства, которые можно было бы предъявить суду. Вы уловили мою мысль?

— Вполне, — ответил Карбери. — Вы мне расскажете, что там произошло на самом деле, а уж я потом буду решать, стоит ли возбуждать уголовное дело, учитывая, что убитая — американка, а не британская подданная. Международные осложнения нам ни к чему. Но, во всяком случае, мы хотя бы будем знать истину. Терпеть не могу всякой путаницы и неопределенности.

Пуаро улыбнулся.

— Да, только должен предупредить, — сказал Карбери. — Много времени я вам не дам. Я не имею права задерживать их слишком долго.

— Мне понадобится не более суток, — не моргнув глазом заявил Пуаро. — Завтра вечером вы будете знать правду.

Полковник пристально посмотрел на него.

— Вы довольно-таки самоуверенны.

— Просто я знаю свои возможности, — мягко произнес Пуаро.

Подобные откровения были настолько чужды британскому нутру полковника, что ему стало не по себе и он отвернулся, пощипывая свои встопорщенные усы.

— Ладно, — пробормотал он. — Вам виднее.

— И если вам это удастся, мой друг, вы — действительно гений! — воскликнул доктор Жерар.

Сара Кинг внимательно и с любопытством разглядывала Пуаро — его яйцевидную голову, пышные усы и щеголеватый костюм, а также, пожалуй, чересчур черные волосы. В глазах ее мелькнуло недоверие.

— Ну как, мадемуазель, вы удовлетворены?

Сара вспыхнула, встретив его веселый иронический взгляд.

— Простите, — сказала она смущенно.

— Ради Бога. Пользуясь английским выражением, которое я недавно услышал, вы произвели беглый осмотр, не так ли?

Ее губы шевельнулись в улыбке:

— Во всяком случае, вы можете отплатить мне тем же.

— Несомненно. Именно так я и поступил.

Сара бросила на него встревоженный взгляд, несколько задетая его тоном. Пуаро в этот момент безмятежно подкручивал усы, и девушка подумала (уже придя к окончательному выводу): «Какой-то фигляр!» К ней вернулась обычная ее уверенность, и, чуть расправив плечи, она спросила:

— Боюсь, я не совсем понимаю цель нашего разговора.

— Разве милейший доктор Жерар ничего вам не объяснил?

Сара нахмурилась:

— Я не совсем его поняла. Доктор, кажется, считает…

— Что «не все благополучно в Датском королевстве»[72],— быстро договорил Пуаро. — Как видите, я знаю вашего Шекспира.

Однако Саре было не до Шекспира.

— Для чего вы все это затеяли? — спросила она сердито.

— Бог ты мой, но надо же в конце концов узнать правду!

— Вы имеете в виду смерть миссис Бойнтон?

— Совершенно верно.

— А вам не кажется, что все эти поиски истины просто нелепы? Вы, конечно, мастер своего дела, мосье Пуаро. Естественно, что вам…

— Естественно, что мне везде мерещатся преступления? — договорил за нее Пуаро.

— М-м… пожалуй, да.

— А у вас, мадемуазель, нет никаких сомнений относительно обстоятельств смерти миссис Бойнтон?

Девушка пожала плечами.

— Но, мосье Пуаро, если бы вы сами побывали в Петре, вы поняли бы, что путешествие туда — слишком большая нагрузка для пожилой женщины, у которой к тому же больное сердце.

— И никаких иных причин, по-вашему, быть не может?

— Естественно. Я не понимаю, что так смутило доктора Жерара. Он ведь даже при этом не присутствовал. У него был приступ лихорадки, и он весь день не вставал с постели. Я, конечно, преклоняюсь перед его знаниями… Но в данном случае ему не следовало вмешиваться. Впрочем, в Иерусалиме могут сделать вскрытие, если им угодно… если они не согласны с моим мнением.

Немного выждав, Пуаро сказал:

— Существует одно обстоятельство, мисс Кинг, о котором вам пока неизвестно. Доктор Жерар не рассказал вам о нем.

— Что это за обстоятельство? — вспыхнув, спросила Сара.

— Из дорожной аптечки доктора исчезла большая доза одного лекарства… дигитоксина.

— О! — Девушка сразу поняла, что таит в себе эта новость, и тут же выпалила: — А доктор Жерар точно в этом уверен?

Пуаро пожал плечами.

— Вам, наверное, лучше других известно, мадемуазель, что врачи не имеют привычки делать безответственные заявления.

— Да, конечно. Но ведь у доктора был в то время сильный приступ лихорадки.

— Тут вы абсолютно правы.

— А может ли он сказать, хотя бы примерно, когда было похищено лекарство?

— В первую же ночь после приезда в Петру у него сильно разболелась голова, и он встал, чтобы взять из аптечки фенацетин[73]. На следующее утро он положил фенацетин обратно и запер аптечку — он почти убежден, что тогда все лекарства были на месте.

— Почти… — сказала Сара.

— Ну да, он не может утверждать абсолютно точно! — согласился Пуаро. — Вполне естественная щепетильность — дескать, вдруг на что-то не обратил внимания…

Сара кивнула:

— Я знаю: не доверяют обычно как раз тому, кто слишком в себе уверен. Тем не менее, мосье Пуаро, это весьма ненадежная улика. И вообще, мне кажется…

Пуаро опять закончил фразу за нее:

— Вам кажется, что мне напрасно поручили расследование!

Сара в упор на него посмотрела.

— Говоря честно, да. Я даже думаю, что вы решили устроить нечто вроде «римских каникул»[74].

Пуаро понимающе улыбнулся:

— У людей такое горе, а Эркюль Пуаро тут как тут — рад случаю развлечься детективными играми?

— Я не хотела вас обидеть… но ведь в чем-то я права?

— Как я понимаю, вы, мадемуазель, — защитница семейства Бойнтон?

— Пожалуй, да. Эти люди и так уже настрадались. Ни к чему их больше терзать.

— К тому же la maman была на редкость деспотичной женщиной, издевалась над собственными детьми, а потому — туда ей и дорога. Верно?

— Ну, если вы так все повернули… — Сара запнулась, но потом, вдруг вся вспыхнув, решительно заявила: — Вот что я вам скажу: в данном случае совершенно не важно, какой она была.

— Ну это легко сказать… Но не всегда получается… Ведь так, мадемуазель? А вот я совершенно беспристрастен. Жертва может быть воистину святой — а может быть чудовищем. Факт остается фактом: человека лишили жизни! Убийству нет оправдания — каковы бы ни были причины, его вызвавшие.

— Убийство! — Сара судорожно втянула в себя воздух. — Но где доказательства, что это убийство? Какая-то весьма сомнительная улика? Доктор Жерар и сам ни в чем не уверен!

— Имеется и менее сомнительная улика, мадемуазель, — мягко сказал Пуаро.

— И какая же? — вскинулась она.

— На запястье покойной был обнаружен след от укола. И это еще не все. В один прекрасный теплый иерусалимский вечер я, стоя у окна своей спальни, нечаянно услышал некую фразу. Хотите, я повторю ее, мисс Кинг? Я слышал, как мистер Рэймонд Бойнтон произнес: «Ты же понимаешь — ее необходимо убить!»

— Так и сказал?! — вырвалось у Сары.

— Да, так и сказал.

— Подумать только, и это услышали именно вы! — сильно побледнев, воскликнула Сара.

— Так уж вышло, — ответил он довольно кисло. — Что ж, случаются иногда такие совпадения. Теперь вы понимаете, почему я добиваюсь расследования?

— Я считаю, вы совершенно правы, — тихо, почти шепотом сказала она.

— Вот как? И вы согласны мне помогать?

— Конечно. — Ее голос звучал твердо, в глазах был холод.

Пуаро поклонился.

— Благодарю, мадемуазель. А теперь расскажите мне, пожалуйста, обо всем, что случилось в тот день, и поподробней.

— Постойте, дайте вспомнить… Рано утром наша группа отправилась на экскурсию. Бойнтоны с нами не пошли. Я увидела их лишь во время ленча. Миссис Бойнтон, как мне показалось, вопреки обыкновению была в отличном настроении.

— Как я понял, обычно она не отличалась особой любезностью?

— О да! — воскликнула, сморщив носик, Сара и подробно рассказала о том, как старая дама вдруг милостиво разрешила детям погулять.

— Это что, тоже было необычно?

— Конечно. Она ведь не отпускала их от себя ни на шаг.

— А вам не показалось, что она как бы хотела загладить свою вину?

— Я лично ничего подобного не заметила, — сухо ответила Сара.

— Но что же в таком случае заставило ее вдруг смилостивиться?

— Для меня это тоже загадка. Правда, тогда у меня мелькнула мысль, что она затевает нечто вроде игры в кошки-мышки.

— Вы не будете любезны, мадемуазель, разъяснить мне, что это такое?

— Ну вспомните, как ведет себя кошка, когда поймает мышь: отпустит, а потом снова — хвать ее… Такие развлечения совершенно в стиле миссис Бойнтон. Я решила, что она изобрела какую-нибудь новую жестокую забаву.

— И что же было дальше, мадемуазель?

— Бойнтоны послушно отправились на прогулку…

— Все?

— Нет, самая младшая из них, Джиневра, осталась в лагере. Мать приказала ей идти к себе в палатку и лечь спать.

— Девушка хотела спать?

— Отнюдь. Но ее желание в расчет не принималось. Раз мамочка велела, значит, так тому и быть… Остальные отправились в путь. Мы с доктором Жераром присоединились к ним.

— В котором часу это было?

— Примерно в половине четвертого.

— Где находилась в это время миссис Бойнтон?

— Надин — это супруга Леннокса — усадила ее в кресло у входа в пещеру.

— Продолжайте.

— У поворота дороги мы с доктором нагнали Бойнтонов и пошли с ними вместе. Но очень скоро доктор Жерар надумал вернуться назад. Выглядел он скверно — я сразу поняла, что у него началась лихорадка. Хотела даже его проводить, но он наотрез отказался.

— И в котором часу это произошло?

— Наверное, около четырех.

— Ну а что же делали остальные?

— Мы всей компанией отправились дальше.

— Так и держались все вместе?

— Поначалу, да. — И, предвидя, каким будет следующий вопрос, девушка торопливо сказала: — Надин Бойнтон и мистер Коуп пошли по одной дорожке, а Кэрол, Леннокс, Рэймонд и я — по другой.

— И теперь уже так вчетвером и прогуливались?

— Н-нет… Чуть погодя мы с Рэймондом тоже отделились. Решили передохнуть. Сели на камень и любовались окрестностями. От такой красоты невозможно было оторваться. Потом он ушел, а я все сидела. Когда я взглянула на часы, было уже полшестого. Я, конечно, тут же поспешила в лагерь, пришла туда примерно в шесть. Солнце как раз начинало садиться.

— А мимо миссис Бойнтон вы не проходили?

— Проходила, конечно. Она по-прежнему восседала в своем кресле.

— А вас не насторожила ее неподвижность?

— Нет, ничуть. Она и накануне вечером точно так же сидела — как истукан.

— Понял. Continuez[75].

— Я сначала зашла в большую палатку, все уже были там… Кроме доктора Жерара. Я пошла к себе, чтобы умыться. Когда я вернулась, как раз подали обед, и кто-то из обслуги отправился звать миссис Бойнтон, но почти тут же примчался назад и сказал, что старой даме плохо. Я сразу к ней пошла — чем-нибудь помочь. Миссис Бойнтон так и сидела в своем кресле. Когда я взяла ее руку, чтобы пощупать пульс, то сразу поняла, что она мертва.

— И вы ни на миг не усомнились в том, что это естественная смерть?

— Да нет. Я слышала, что у нее больное сердце. Правда, точного диагноза не знала.

— Стало быть, вы решили, что она скончалась сидя в кресле?

— Да.

— И даже не пыталась позвать на помощь?

— Такое, к сожалению, случается — не успела. Возможно, смерть наступила во сне. Судя по ее позе, она задремала. А кроме того, днем в лагере почти все спали, и, чтобы кого-то дозваться, ей пришлось бы кричать очень громко.

— А вы тогда могли бы определить, как долго она была уже мертва?

— Я как-то об этом не подумала… Какое-то время конечно же прошло.

— Что вы называете «каким-то временем»?

— Ну… наверное, чуть больше часа. А может, и значительно больше. Ее ведь со всех сторон окружали раскаленные от солнца камни, и тело могло остывать медленнее, чем обычно.

— Больше часа? А известно вам, мадемуазель, что всего за полчаса до того, как вы зафиксировали смерть миссис Бойнтон, Рэймонд Бойнтон разговаривал с ней, и она была в полном здравии?

Сара, растерявшись, опустила глаза, однако не уступала.

— Мистер Бойнтон, наверно, что-то спутал, он конечно же подходил к ней раньше.

— Нет, мадемуазель, все было именно так.

Мисс Кинг тут же вскинула ресницы: ее взгляд выражал теперь твердую решимость.

— Конечно, я еще слишком молода и мне не так уж часто приходилось иметь дело с покойниками, однако я совершенно уверена, что с момента кончины миссис Бойнтон и до того, как я осмотрела тело, прошло не менее часа.

— Так, значит, вы настаиваете на этом, — заключил Пуаро. — Но тогда зачем, скажите на милость, мистеру Бойнтону понадобилось говорить, что его мать была жива?

— Понятия не имею. Бойнтоны, по-моему, вообще не очень-то замечают, что и когда с ними происходит. Весьма нервозная семья.

— А сколько раз вам случалось беседовать с кем-либо из них?

— Погодите, сейчас вспомню. — Сара задумалась, слегка нахмурив брови. — С Рэймондом Бойнтоном мы говорили по дороге в Иерусалим — в коридоре вагона. С Кэрол Бойнтон — дважды: один раз у мечети Омара, а второй — в тот же день, но уже ближе к ночи — в моем номере. А на следующее утро я разговаривала с миссис Леннокс Бойнтон. Это все — до нашей общей прогулки в тот роковой день.

— А с самой миссис Бойнтон вы никогда не разговаривали?

Сара густо покраснела.

— Один раз. Обменялись, так сказать, любезностями — в тот день, когда они уезжали из Иерусалима. — Она запнулась, потом храбро продолжила: — Должна признаться, я вела себя как последняя идиотка.

— В самом деле?

Их разговор настолько откровенно напоминал допрос, что Сара, преодолев смущение, пересказала свою отповедь старой даме. Пуаро слушал с большим интересом и все время уточнял детали.

— Мне крайне важно знать психологические особенности миссис Бойнтон, — сказал он. — Вы — человек со стороны и можете говорить о ней непредвзято. Поэтому ваш рассказ для меня очень ценен.

Сара промолчала. Ее до сих пор бросало в жар от стыда, стоило ей вспомнить свою выходку.

— Благодарю вас, мадемуазель, — сказал Пуаро. — Теперь я намерен побеседовать с остальными свидетелями.

Сара встала.

— Простите, мосье Пуаро, вы позволите мне высказать одно соображение…

— Разумеется. Сделайте милость.

— Почему бы вам не побеседовать с ними позже, когда у вас на руках будут результаты вскрытия? Возможно, ваши подозрения сами собой отпадут. По-моему, вы пытаетесь пустить телегу впереди лошади.

Пуаро величественно взмахнул рукой.

— Таков метод Эркюля Пуаро, — многозначительно заметил он.

Сара лишь поджала губы и, ничего на это не сказав, вышла.

Леди Уэстхолм вплыла в комнату с уверенностью океанского лайнера и устремилась к причалу, то бишь к стулу, стоявшему напротив Пуаро.

Мисс Амабелл Пирс, словно утлое суденышко, шла в кильватере[76] и деликатно выбрала себе стул подальше от стола.

— Можете не сомневаться, мосье Пуаро, — загудела леди Уэстхолм, — я буду счастлива оказать вам всяческую помощь. Я всегда считала, что в делах такого рода каждый из нас обязан…

Леди Уэстхолм начала пространно излагать, в чем состоит долг истинного гражданина, но Пуаро прервал ее пылкий монолог, ловко ввернув первый вопрос.

— О! Я отлично помню этот день, — уверила его леди Уэстхолм. — Мы с мисс Пирс сделаем все, что в наших силах, чтобы оказать вам содействие.

— О да, — благоговейно пролепетала мисс Пирс. — Какая трагедия! Вот так умереть — в одно мгновенье!

— Окажите мне любезность: расскажите, пожалуйста, поподробней, как это произошло?

— Разумеется, — сказала леди Уэстхолм. — После ленча я позволила себе непродолжительную сиесту[77]. Утренняя экскурсия несколько утомила нас. Не то чтобы я очень устала — я редко устаю. Собственно говоря, мне в принципе неизвестно, что это такое. Ибо общественные нужды требуют полной отдачи. Как часто приходится, преодолевая недомогание…

Пуаро опять деликатно, но настойчиво повернул беседу в нужное русло.

— Стало быть, я предпочла сиесту. Мисс Пирс меня поддержала.

— О да, — вздохнула старая дева. — Утренний поход чрезвычайно меня утомил. И этот кошмарный подъем… Безусловно, все это страшно интересно, но я совершенно обессилела. К сожалению, я не так вынослива, как леди Уэстхолм.

— Усталость можно преодолеть, — назидательно изрекла леди Уэстхолм, — как и многое другое. Мой принцип: не давай себе поблажек!

— Итак, после ленча вы обе удалились в свои палатки?

— Да.

— А миссис Бойнтон в это время сидела у входа в свою пещеру?

— Совершенно верно. Невестка усадила ее там, перед тем как отправиться на прогулку.

— И вы обе это видели?

— О да, — подтвердила мисс Пирс. — Она сидела как раз напротив нас, вернее, почти напротив — чуть в стороне и, разумеется, выше.

Леди Уэстхолм пояснила:

— Пещеры расположены на естественной террасе. Чуть ниже разбито несколько палаток, еще ниже протекает узкий ручеек, на берегу которого стоит большая палатка и еще несколько маленьких. Наши палатки, моя и мисс Пирс, — по обеим сторонам от большой, вход в них со стороны этой самой террасы.

— Насколько мне известно, терраса от палаток примерно в двухстах ярдах[78].

— Возможно.

— Вот тут у меня план местности, — продолжил Пуаро, — составленный с помощью вашего драгомана Махмуда.

Леди Уэстхолм туг же заметила, что в таком случае этому плану доверять не стоит, поскольку это возмутительно небрежный субъект.

— Я сверяла его объяснения со своим Бедекером, и несколько раз он допускал просто вопиющие неточности!

— Согласно этому плану, — стойко продолжал Пуаро, — рядом с пещерой миссис Бойнтон находилась пещера, которую занимали ее старший сын Леннокс с женой. Рэймонд, Кэрол и Джиневра Бойнтон жили в палатках, расположенных на склоне сразу за террасой, но несколько правей — то есть практически напротив большой палатки. Справа от палатки Джиневры Бойнтон была палатка доктора Жерара, рядом с нею — палатка мисс Кинг. На другом берегу ручья, совсем рядом с большой палаткой, слева — палатки вашей милости и мистера Коупа. Справа — палатка мисс Пирс, о чем вы только что упомянули. Ну как, я верно все записал?

Леди Уэстхолм брюзгливо подтвердила, что в общем и целом — да, верно.

— Благодарю вас, мне важно было еще раз убедиться в этом. Продолжайте, прошу вас.

Леди Уэстхолм с любезной улыбкой вняла его просьбе:

— Примерно без четверти четыре я подошла к палатке мисс Пирс — узнать, проснулась ли она и не хочет ли прогуляться. Она сидела у входа и читала. Мы условились, что выйдем через полчаса, когда спадет жара. Я вернулась к себе и тоже взялась за книгу — минут двадцать пять читала, затем снова зашла к мисс Пирс. Она уже собралась, и мы тут же отправились в путь. В лагере было очень тихо, наверное, все спали — ну буквально ни души вокруг. Поэтому, когда я увидела, что миссис Бойнтон все еще сидит около пещеры, я предложила мисс Пирс подойти к ней и спросить, не нужно ли ей чего — пока мы еще тут.

— Да-да, верно. Я еще поразилась вашей редкостной заботливости, — проворковала мисс Пирс.

— Я сочла это своим долгом, — самодовольно сказала леди Уэстхолм.

— А она… она так вам нагрубила! — воскликнула старая дева.

Пуаро вопросительно взглянул на леди Уэстхолм.

— Мы шли по тропинке, пролегавшей прямо под уступом террасы, — пояснила она, — я окликнула миссис Бойнтон, сказала ей, что мы уходим, и спросила, не требуется ли ей наша помощь. Но представьте, мосье, она в ответ лишь проворчала нечто невразумительное и так на нас посмотрела, словно мы… словно мы просто грязь у нее под ногами!

— Это было возмутительно! — вспыхнув, откомментировала мисс Пирс.

— Должна признаться, — тут леди Уэстхолм слегка покраснела, — я даже позволила себе одну реплику — непростительно резкую.

— И были совершенно правы! Совершенно! — пылко поддержала ее мисс Пирс.

— И что же это за реплика? — спросил Пуаро.

— Я сказала мисс Пирс, что эта дама, скорее всего, пьяна. Она и в самом деле держалась чрезвычайно странно. И вид у нее был необычный, и манеры. Я и подумала, что, возможно, она действительно выпила что-то… горячительное. Мы недооцениваем тех последствий, к которым неизбежно ведет невоздержанность в употреблении алкогольных напитков.

Пуаро виртуозно увел разговор от проблем алкоголизма, поспешно спросив:

— А эти ее странные манеры вы приметили еще днем? Во время ленча, например?

— Н-нет, — ответила леди Уэстхолм, немного подумав. — Наоборот, я сказала бы, что во время ленча она вела себя вполне пристойно… для американки ее склада, — уточнила она.

— А как она накинулась на слугу… — вдруг сказала мисс Пирс.

— На какого слугу?

— Ну это еще до того, как мы собрались с леди Уэстхолм совершить прогулку.

— О да, я помню. Ее просто трясло от ярости. Конечно, кто спорит — иметь дело со слугами, ни слова не понимающими по-английски, чрезвычайно утомительно, но если ты уж рискнул отправиться в путешествие, изволь быть готовым к любым испытаниям. Я всем это говорю.

— А что за слуга? — спросил Пуаро.

— Один из бедуинов, обслуживающих туристов. Он подошел к ней — по-моему, она велела ему что-то принести, а он, полагаю, принес совсем не то… Право, не знаю, в чем там было дело, но она просто разбушевалась. Бедный малый поспешно ретировался, а она размахивала палкой и что-то кричала ему вслед.

— Что именно она кричала?

— Мы были от них слишком далеко и не расслышали. По крайней мере, я.

— А вы, мисс Пирс, что-нибудь разобрали?

— Ни слова. Мне показалось, что она велела ему что-то принести из палатки ее младшей дочери… А может, наоборот, разозлилась на него за то, что он посмел войти в палатку к ее дочери… Трудно сказать!

— Как он выглядел, этот слуга?

Мисс Пирс растерянно покачала головой.

— Право же, трудно сказать. Он находился слишком далеко. И вообще, все эти арабы на одно лицо!

— Он был выше среднего роста, — вступила леди Уэстхолм. — На голове — этот их платок, они все тут их носят. Жутко драные и грязные бриджи, а уж на обмотки на ногах просто страшно взглянуть. Нет, эти люди определенно нуждаются в том, чтобы кто-то навел у них здесь порядок!

— Вы могли бы узнать этого человека среди остальной обслуги лагеря?

— Вряд ли. Мы ведь не видели его лица — он был очень далеко. И вообще… мисс Пирс совершенно права: все арабы на одно лицо.

— Интересно, — задумчиво произнес Пуаро, — чем он ухитрился так рассердить миссис Бойнтон…

— Но они и в самом деле иногда совершенно несносны, — заметила леди Уэстхолм. — Например, один взял-таки мои ботинки, хотя я вполне ясно сказала ему — и даже на пальцах показала, — что свою обувь предпочитаю чистить сама.

— Я тоже, — сказал Пуаро, на минуту отвлекшись от темы разговора. — Всегда вожу с собой все необходимое для чистки обуви. И платяную щетку тоже.

— И я, — чуть отмякнув, призналась леди Уэстхолм, в ее голосе даже зазвучало что-то человеческое.

— Поскольку арабы не способны как следует чистить одежду и обувь, — пробурчал Пуаро.

— Абсолютно с вами согласна. Тут приходится иногда по четыре раза на дню этим заниматься.

— Ну да. А как же иначе! — поддержал ее Пуаро.

— Я не выношу грязи! — с чувством воскликнула леди Уэстхолм и добавила еще более пылко: — Эти мухи на их базарах… Кошмар!

— Мы, кажется, отвлеклись, — чуть сконфуженно пробормотал Пуаро. — Мы обязательно постараемся поскорее выяснить, чем этот бедуин так прогневил миссис Бойнтон. Ну-ну, и что было дальше?

— Мы не спеша двинулись по дороге — и почти сразу наткнулись на доктора Жерара. Он еле шел, и вид у него был совершенно больной. Я сразу поняла, что у него лихорадка.

— Он, бедненький, так дрожал, — вмешалась мисс Пирс. — Весь-весь!

— Итак, я тут же сообразила, что у доктора начинается приступ малярии, — продолжила леди Уэстхолм. — Я сказала, что у меня есть хинин, и хотела пойти с ним в лагерь, но он ответил, что у него тоже есть хинин.

— Бедняжка, — вздохнула мисс Пирс. — Когда я вижу больного врача, мне делается как-то не по себе. В этом есть что-то противоестественное.

— Мы с мисс Пирс пошли дальше, — продолжала леди Уэстхолм, — а затем нам попалась большая плоская скала, и мы сели передохнуть.

— О да… мы так устали после утреннего похода, — прощебетала мисс Пирс. — Эти кошмарные пропасти… Этот мучительный подъем…

— Я никогда не устаю, — твердо заявила леди Уэтсхолм. — А сели мы потому, что идти дальше не имело смысла. Перед нами был изумительный ландшафт: с этой точки видны все здешние красоты.

— А лагерь был виден?

— Да, мы сидели к нему лицом.

— Очень романтичное зрелище, — разнеженно пролепетала мисс Пирс. — Палатки среди розовато-красных скал.

— В этом лагере давно пора навести порядок, — сказала леди Уэстхолм, раздувая свои крупные ноздри. — Я с ними еще побеседую. Я совсем не уверена, что они кипятят и фильтруют питьевую воду, а это совершенно необходимо. Пусть здешнее начальство зарубит это себе на носу, ибо…

Пуаро кашлянул и в который раз успешно сменил курс, увернувшись от обсуждения очередной глобальной проблемы — на сей раз с питьевой водой.

— А кто-нибудь еще из той компании вам повстречался? — спросил он.

— Старший мистер Бойнтон и его жена. Они прошли мимо нас, возвращаясь в лагерь.

— Они шли вместе?

— Нет. Первым прошел мистер Бойнтон. Мы подумали, что он, вероятно, перегрелся на солнце. Он шел как-то очень неуверенно, словно у него кружилась голова.

— Затылок, — пробормотала мисс Пирс. — Надо обязательно прикрывать затылок. Я всегда повязываю шелковую косынку.

— А что он стал делать, вернувшись в лагерь?

На сей раз мисс Пирс удалось опередить леди Уэстхолм.

— Направился прямо к своей матушке, но побыл с ней совсем недолго.

— И все же как недолго?

— Минуты две.

— Я бы сказала — минуты полторы, — уточнила леди Уэстхолм. — Потом он ушел в свою пещеру и почти сразу спустился вниз к большой палатке.

— А его супруга?

— Она поравнялась с нами примерно через четверть часа и даже остановилась немного поболтать. Она была вполне дружелюбна.

— По-моему, Надин просто прелесть, — заявила мисс Пирс.

— Она и в самом деле, в отличие от остальных Бойнтонов, не производит такого удручающего впечатления, — милостиво признала леди Уэстхолм.

— Вы видели, как она возвращалась в лагерь?

— Да. Она поднялась к миссис Бойнтон и что-то ей сказала. Потом зашла в свою пещеру, вынесла оттуда стул и уселась рядом со свекровью: они беседовали минут десять.

— А потом?

— А потом она унесла свой стул обратно и тоже спустилась к большой палатке.

— А что было дальше?

— Следующим был этот чудаковатый американец, — доложила леди Уэстхолм. — По-моему, его фамилия Коуп. Он сказал нам, что сразу за поворотом дороги имеется великолепный образчик упаднической архитектуры — вполне в духе своей эпохи, и что нам ни в коем случае нельзя упустить это чудо. Мы послушались его и направились туда. Мистер Коуп, кстати, дал нам почитать прелюбопытную статью о Петре и набатеях.

— Чрезвычайно познавательно! — с пафосом произнесла мисс Пирс.

— А после осмотра, — продолжала леди Уэстхолм, — мы сразу пошли назад, так как было уже без двадцати шесть и становилось прохладно.

— Миссис Бойнтон по-прежнему сидела у своей пещеры? — Да.

— Вы разговаривали с ней?

— Нет. По правде говоря, я на нее почти не смотрела.

— И чем вы занялись по возвращении?

— Я пошла в свою палатку, переобулась и достала из чемодана пачку китайского чая, который я с собой захватила, а потом отправилась в большую палатку. Наш так называемый гид был уже там. Я отдала пачку ему и велела заварить нам с мисс Пирс чаю, не забыв, конечно, напомнить, что вода непременно должна закипеть. Он сказал, что через полчаса будет готов обед — слуги уже накрывали на стол, — но я ответила, что это не важно.

— Чашечка чаю — это всегда прекрасно, — пролепетала мисс Пирс.

— А был там еще кто-нибудь из туристов?

— О да. Мистер и миссис Леннокс Бойнтон — они сидели в углу и читали. Еще Кэрол Бойнтон.

— А мистер Коуп?

— Мы предложили ему выпить с нами чаю, — сообщила мисс Пирс. — Он принял наше приглашение, правда, сказал, что американцы чаю почти не пьют.

Леди Уэстхолм, немного откашлявшись, призналась:

— Я немного опасалась, что мистер Коуп замучает меня разговорами. Во время туристических поездок довольно трудно удерживать людей на должной дистанции. Случайные попутчики порой излишне фамильярны. Особенно американцы — им незнакомо чувство меры.

— Не сомневаюсь, леди Уэстхолм, — учтиво пробормотал Пуаро, — что вам совсем несложно справиться с такого рода ситуацией.

— Я могу справиться практически с любой ситуацией, — самодовольно заверила леди Уэстхолм.

В глазах Пуаро заплясали веселые искорки, но его собеседница ничего не заметила.

— Смею надеяться, что вы продолжите свой увлекательный рассказ об этом дне?

— Разумеется, продолжу. Насколько я помню, после нас в палатку вошли Рэймонд Бойнтон и его рыжая сестрица. Позже всех появилась мисс Кинг. К тому времени стол был накрыт и можно было садиться обедать. Гид отправил слугу сообщить миссис Бойнтон, что все готово. Тот, однако, вскоре примчался назад — и даже не один, а с другим слугой — и, еле переведя дух, торопливо залопотал что-то нашему гиду по-арабски. Оказалось, что миссис Бойнтон очень плохо. Мисс Кинг вызвалась ей помочь и пошла вместе с гидом, а вернувшись, сообщила Бойнтонам печальную новость.

— Очень уж она грубо это сделала, — посетовала мисс Пирс. — Лично я сначала как-нибудь их подготовила бы.

— И как они восприняли ее сообщение? — осведомился Пуаро.

И тут в первый раз Пуаро заметил на лицах своих собеседниц некоторое замешательство. Наконец леди Уэстхолм снова заговорила:

— Видите ли… — Весь ее апломб мигом исчез. — Это трудно передать словами. Они… В общем… они восприняли это как-то очень спокойно.

— Они были в шоке, — сказала мисс Пирс. Но эти ее слова прозвучали скорей как предположение.

— Они все ушли с мисс Кинг, — продолжила леди Уэстхолм. — А у нас с мисс Пирс хватило благоразумия остаться.

Тут в глазах мисс Пирс мелькнуло чуть заметное сожаление.

— Ненавижу вульгарное любопытство! — добавила леди Уэстхолм.

Взор мисс Пирс стал откровенно несчастным. Ей пришлось тоже изображать ненависть к «вульгарному любопытству», которое ей, видимо, не казалось таким уж вульгарным.

— Спустя некоторое время гид и мисс Кинг вернулись. Я предложила отобедать нам вчетвером, чтобы Бойнтоны могли потом поесть без посторонних. Все согласились. Затем я отправилась в свою палатку. Мисс Кинг и мисс Пирс сделали то же самое. Мистер Коуп, как мне помнится, остался. Он как их друг, видимо, хотел по мере сил помочь. Ну вот, пожалуй, и все, что мне известно.

— А после того, как мисс Кинг сообщила о случившемся, все Бойнтоны последовали за нею?

— Да… нет, сейчас, когда вы об этом спросили, мне кажется, что рыженькая девушка осталась. Вы помните, мисс Пирс?

— Да, по-моему… Я совершенно уверена, что она не выходила из палатки.

— Что же она делала? — спросил Пуаро.

Леди Уэстхолм изумленно на него воззрилась.

— Что… делала? Да ничего, насколько я помню.

— Я имел в виду, может, она вышивала или читала… Выглядела ли она встревоженной? Не говорила ли чего-нибудь?

— Гм, собственно… — Леди Уэстхолм нахмурилась. — Она… э-э… да, насколько я помню, она просто сидела, и все.

— У нее были ужасно беспокойные руки, — внезапно вмешалась мисс Пирс. — Я не могла не обратить на это внимания. Бедняжка, подумала я, как она переживает! Вы представляете, лицо совершенно спокойное, а вот руки… Она крутила свои пальцы, дергала их, ломала… Я однажды вот так же разорвала на клочки банкноту стоимостью в целый фунт, — вдруг вспомнила мисс Пирс, — и сама не заметила, как это случилось. «Немедленно ехать к ней? — спрашивала я себя (это когда внезапно заболела моя двоюродная бабушка), — или, может, все обойдется?» Я долго не могла решить, как мне быть, потом смотрю — в руках-то у меня не телеграмма, а банкнота. Фунт стерлингов — в клочья!

Отнюдь не одобряя этот внезапный выход к рампе[79] своей скромной спутницы, леди Уэстхолм холодно спросила:

— Еще что-нибудь, мосье Пуаро?

Пуаро вздрогнул, словно очнувшись от мрачных раздумий.

— Нет-нет, ничего, вы все изложили замечательно — подробно и точно.

— У меня прекрасная память, — сообщила леди Уэстхолм.

— И еще одна маленькая просьба, леди Уэстхолм, — сказал Пуаро. — Продолжайте сидеть как сидите и не оборачивайтесь. Вот так. А теперь опишите, пожалуйста, сегодняшний туалет мисс Пирс… Разумеется, если мисс Пирс не возражает.

— О нет, ни в коем случае! — стыдливо чирикнула мисс Пирс.

— Но, мосье Пуаро, право же, я не понимаю…

— Окажите мне любезность, очень вас прошу, мадам.

Леди Уэстхолм пожала плечами и с явной неохотой стала перечислять:

— На мисс Пирс хлопчатобумажное платье в белую и коричневую полоску, суданский плетеный пояс из синей, красной и бежевой кожи, бежевые шелковые чулки и коричневые лакированные босоножки. На левом чулке спущена петля. На шее у мисс Пирс двое бус — сердоликовые[80] и еще какие-то ярко-синего цвета. Кроме того, у нее приколота к платью брошь: бабочка из мелких жемчужин. На среднем пальце правой руки кольцо с изображением скарабея[81]. На голове двойная тераи[82] из розового и коричневого фетра[83].— Тут леди Уэстхолм сделала паузу, зная, что сумела произвести впечатление, и затем небрежно добавила: — Что-нибудь еще?

Пуаро лишь молча развел руками.

— Не могу не выразить вам свое восхищение, мадам. Ваша наблюдательность безупречна.

— Обычно я запоминаю все детали.

Леди Уэстхолм поднялась со стула и, слегка кивнув, удалилась. Мисс Пирс последовала за ней, удрученно разглядывая стрелку на левом чулке, но Пуаро внезапно ее остановил:

— Не могли бы вы уделить мне еще одну минутку, мадемуазель?

— Да? — Мисс Пирс посмотрела на него с легким испугом.

Пуаро доверительно к ней склонился.

— Вы заметили на столе букетик полевых цветов? — ласково спросил он.

— Да, — снова сказала мисс Пирс, но теперь в ее глазах светилось жгучее любопытство.

— Вы обратили внимание, что вскоре после того, как вы вошли в комнату, я раза два чихнул?

— Да.

— А вы заметили, как я нюхал эти цветы?

— Э-э… Собственно, нет… Не могу сказать.

— Но то, что я чихал, вы помните?

— О, это я помню, конечно!

— Ну да ладно, это я так, к слову. Понимаете, я просто опасаюсь, как бы от этих милых цветочков у меня не началась сенная лихорадка?¹ Но, впрочем, это не важно.

— Сенная лихорадка! — воскликнула мисс Пирс. — Одна моя кузина была истинной мученицей! Так вот, она утверждала, что если ежедневно капать в нос борную кислоту…

Пуаро не без труда отделался от мисс Пирс и от рекомендаций ее кузины. Затем запер дверь, вернулся к столу и недоуменно поднял брови.

— Но ведь я же не чихал, вот в чем штука. Не чихал я!

Леннокс Бойнтон вошел в комнату решительным быстрым шагом. Окажись здесь доктор Жерар, он был бы поражен: от былой апатии не осталось и следа. Леннокс был энергичен и тверд, хотя чувствовалось, что он нервничает. Его беспокойный взгляд метался по комнате.

‘Сенная лихорадка — аллергическое заболевание, связанное с повышенной чувствительностью некоторых людей к определенным растениям, обычно в период цветения этих растений.

— Доброе утро, мосье Бойнтон. — Пуаро встал и церемонно поклонился.

Леннокс тоже ответил ему поклоном, но несколько скованным.

— Я чрезвычайно вам благодарен за то, что вы согласились со мной побеседовать, — пожалуй, слишком уж чопорно продолжил Пуаро.

— М-м… полковник Карбери мне посоветовал… — неуверенно произнес Леннокс. — Он считает, что так будет лучше… Некоторые формальности, как он выразился…

— Пожалуйста, присаживайтесь, мосье Бойнтон.

Леннокс опустился на стул, на котором только что восседала леди Уэстхолм.

— Полагаю, это был для вас тяжкий удар? — тут же спросил Пуаро.

— Да, конечно. Хотя… Мы ведь знали, что у мамы больное сердце.

— В таком случае разумно ли было позволить ей отправиться в столь трудную поездку?

Леннокс поднял голову и со сдержанной печалью произнес:

— Моя мать, мосье Пуаро, все решения принимала сама. И если уж она на что-то решалась, спорить с ней было бесполезно.

— О да, — понимающе согласился Пуаро. — Пожилые дамы бывают порой очень своенравны.

— Зачем вам все это? — вдруг раздраженно спросил Леннокс. — Почему вы учиняете мне допрос? И еще я хотел бы знать, кому понадобились все эти формальности?

— Мосье Бойнтон, вы, очевидно, не совсем понимаете, что в случаях неожиданной и необъяснимой смерти без формальностей не обойтись.

— Что значит «необъяснимой»? — резко спросил Леннокс.

Пуаро пожал плечами.

— В таких случаях неизбежно возникает вопрос: была ли смерть естественной или это… скажем, самоубийство?

— Самоубийство? — В глазах Леннокса было неподдельное изумление.

Пуаро, как будто не замечая этого, продолжал:

— Вам, конечно, лучше знать, могло такое быть или нет. Полковнику Карбери, естественно, судить об этом труднее. И однако именно ему предстоит решать, отдавать ли дело на дорасследование, производить ли вскрытие…

В общем, масса проблем. Я оказался тут совершенно случайно. Но поскольку у меня в подобных делах немалый опыт, полковник попросил меня провести нечто вроде неофициального расследования и помочь ему советом. Разумеется, мы постараемся не причинить вам лишнего беспокойства… если, конечно, удастся.

— Я телеграфирую нашему консулу в Иерусалиме, — сердито выпалил Леннокс.

— Безусловно, это ваше право, — тут же согласился Пуаро.

Бойнтон молчал. Чуть погодя Пуаро развел руками и сказал:

— Ну, если вам так не хочется отвечать на мои вопросы…

— Нет-нет, — быстро пробормотал Леннокс, — просто… по-моему, это совершенно ни к чему.

— Я целиком с вами согласен, мосье. И прекрасно вас понимаю. Но повторяю: существуют формальности. Как говорится, раз уж так заведено… Итак, именно в тот день, когда вас постигла утрата, вы, кажется, ходили на прогулку?

— Да, все вместе… кроме мамы и младшей сестры… самой младшей.

— Когда вы уходили, ваша мать сидела у пещеры?

— Да, прямо перед входом. Она всегда сидела там в это время.

— Понятно. В котором часу вы отправились в путь?

— По-моему, в начале четвертого.

— И возвратились?

— Трудно сказать… то ли в четыре, то ли в пять.

— То есть через час или через два?

— Да, я думаю, приблизительно так.

— И на обратном пути вы никого не видели?

— Простите?

— Ну когда вы возвращались, то никого не заметили? Например, двух дам, сидевших на большом камне?

— Не припоминаю. Впрочем, кажется, я их действительно видел.

— Вы были так поглощены своими мыслями, что не обратили на них внимания?

— Да.

— Вы говорили с вашей матушкой, когда вернулись?

— Да… я говорил с ней.

— Она не жаловалась на плохое самочувствие?

— Нет… Наоборот, мне показалось, что она чувствует себя вполне прилично.

— А не могли бы вы вспомнить, о чем именно вы с нею говорили?

Леннокс медлил с ответом.

— Она сказала, что уж очень скоро я вернулся, — проговорил он наконец. — Я ответил: да, пожалуй. — Он помолчал, собираясь с мыслями. — Потом я сказал, что… что очень жарко. Она… Она спросила, который час, и пожаловалась, что ее часы остановились. Ну я взял их, завел, поставил нужное время и надел ей на руку…

— И какое же это было время? — мягко прервал его Пуаро.

— Что?

— В котором часу вы переставляли стрелки на часах вашей матушки?

— А, понятно. Было… без двадцати пяти пять…

— Выходит, вы точно знаете время вашего возвращения, — также негромко проговорил Пуаро.

Леннокс покраснел.

— Да, что-то я совсем отупел. Извините, мосье Пуаро, мне так трудно сосредоточиться.

— О, я прекрасно вас понимаю. Вы столько пережили. Ну а что было дальше?

— Я спросил мать, не нужно ли чего, не принести ли ей чаю или кофе. Она ничего не хотела. Тогда я спустился к большой палатке. Там не было никого из прислуги, но я нашел немного содовой и выпил. Ужасно хотелось пить. А потом я сидел там и читал газеты — старые выпуски «Сатердэй ивнинг пост». И по-моему, нечаянно задремал.

— А затем в палатку вошла ваша жена?

— Да, вскоре пришла и она.

— И вы больше не видели свою мать живой?

— Не видел.

— А когда вы говорили с ней, вам не показалось, что она взволнована или расстроена?

— Нет, она была такой, как всегда.

— Она не гневалась ни на кого из слуг?

— Нет. — Леннокс опять удивленно взглянул на сыщика.

— Стало быть, это все, что вы можете мне сказать?

— Боюсь, что так… Да, именно так.

— Благодарю вас, мистер Бойнтон. — Пуаро чуть склонил голову, показывая, что разговор окончен.

Но Леннокс, похоже, не торопился уходить. В дверях он нерешительно остановился.

— Э-э… больше от меня ничего не требуется?

— Ничего. Будьте добры, попросите сюда вашу жену. Леннокс медленно вышел. Пуаро отметил в блокноте:

Пуаро с любопытством посмотрел на входившую в дверь высокую молодую женщину, в каждом движении которой было спокойное достоинство.

— Миссис Леннокс Бойнтон? — Он встал и вежливо ей поклонился. — Эркюль Пуаро, к вашим услугам.

Надин села, ее задумчивый взгляд смело встретился с его глазами.

— Мадам, надеюсь, вы простите мое вторжение в ваши дела в столь горестный для вас час?

Она не отвела взгляд, по-прежнему задумчивый и строгий, и ответила не сразу, чуть погодя:

— Я думаю, мне следует быть с вами совершенно откровенной, мосье Пуаро.

— Я тоже так считаю, мадам.

— Вы извинились сейчас за то, что потревожили меня в моем горе. Так вот, я горя не испытываю, мосье Пуаро, и не хочу притворяться. Я не любила свою свекровь, и, честно говоря, ее смерть меня не огорчила.

— Благодарю вас за искренность, мадам.

— Меня мучит не горе, а… — Надин на миг замешкалась, — а совсем другое — угрызения совести.

— Угрызения совести? — Брови Пуаро удивленно взметнулись.

— Да. Потому что… Видите ли, мосье Пуаро, это я довела ее до смерти. И теперь горько в этом раскаиваюсь.

— Что вы имеете в виду, мадам?

— Я имею в виду, что послужила причиной смерти своей свекрови. Я поступила, как мне казалось, честно, но результат оказался трагичным. В общем, это я ее убила.

Пуаро откинулся на спинку стула.

— Попрошу вас, мадам, разъяснить смысл ваших слов.

Надин опустила голову.

— Это я и хочу сделать. Конечно, поначалу я совсем не собиралась предавать огласке свои личные проблемы, но теперь я поняла, что пора все без утайки рассказать. Вам, конечно, частенько приходилось выслушивать… всякие откровения…

— Разумеется.

— Тогда я просто расскажу вам, как все было. Мой брак, мосье Пуаро, был не особенно счастливым. Я не могу целиком и полностью обвинять в этом своего мужа — он находился под сильным влиянием матери, которое пагубно на него действовало. В общем… наступило время, когда я почувствовала — я так больше не могу. — Надин перевела дух, потом продолжила: — Как раз в тот день, который оказался последним для моей свекрови, я приняла наконец решение. У меня есть друг, мосье Пуаро, верный, преданный друг. Он несколько раз предлагал мне соединить наши судьбы. Так вот… в тот день я приняла его предложение.

— Вы решили уйти от мужа?

— Да.

— Продолжайте, мадам, я весь внимание.

Надин говорила теперь почти шепотом:

— Решившись на это, я хотела как можно скорей избавиться от прежней жизни. В лагерь я специально пришла чуть позже Леннокса, одна… Свекровь тоже была одна, сидела у входа в пещеру. Вокруг не было ни души, и я решила немедленно ей все рассказать. Я принесла стул, села с ней рядом и сообщила о своем решении.

— Она такого не ожидала?

— Нет. И боюсь, это оказалось для нее слишком сильным потрясением. Она удивилась и… и страшно рассердилась! Страшно! Она просто кипела от гнева… Я отказалась продолжать разговор в таком тоне. Просто встала и ушла. — Тут голос Надин дрогнул: — И… больше я не видела ее живой.

Пуаро слегка кивнул.

— Понятно, — сказал он и тут же спросил: — Вы полагаете, она умерла от потрясения, вызванного вашим сообщением?

— Я почти в этом уверена. Миссис Бойнтон была уже сильно утомлена тяжелой дорогой в Петру. Мои слова и вызванная ими ярость оказались для нее фатальными. Я не могу себя простить еще и потому, что должна была помнить, чем могут обернуться подобные нервные перегрузки… Ведь мне кое-что известно о заболеваниях такого рода..

Пуаро долго что-то обдумывал, затем спросил:

— Что вы делали после того, как покинули миссис Бойнтон?

— Отнесла стул обратно к себе в пещеру и пошла в большую палатку. Муж был уже там.

Пристально на нее посмотрев, Пуаро спросил:

— Вы сообщили ему о своем решении? Или он уже знал об этом раньше?

— Нет, не знал. Именно тогда я все ему и сказала.

— Как он это воспринял?

— Он был очень огорчен, — тихо ответила Надин.

— Он упрашивал вас переменить свое решение?

Она покачала головой.

— Он… он почти ничего не говорил. Видите ли, мосье Пуаро, с некоторых пор мы оба знали, что нечто подобное может случиться.

— Прошу меня простить, мадам. Другой мужчина — это, разумеется, мосье Джефферсон Коуп?

Она опустила голову:

— Да.

После долгой паузы все тем же ровным голосом Пуаро спросил:

— У вас есть шприц, мадам?

— Да… То есть нет.

Сыщик вопрошающе поднял брови.

— У меня есть старый шприц, — пояснила Надин, — он лежит в нашей дорожной аптечке, но саму аптечку мы оставили в Иерусалиме.

— Ясно.

Снова наступила гнетущая пауза, затем Надин вдруг испуганно сказала:

— Но почему вы меня об этом спрашиваете?

Пуаро не ответил и задал ей очередной вопрос:

— Если не ошибаюсь, миссис Бойнтон принимала микстуру, которая содержит дигиталин?

— Да, — настороженно сказала Надин.

— Это от сердца?

— Да.

— Говорят, дигиталин имеет свойство накапливаться в организме — если его долго принимать.

— По-моему, да. Я плохо в этом разбираюсь.

— В таком случае, если миссис Бойнтон приняла вдруг большую дозу дигиталина…

Она прервала его быстро и решительно:

— Этого не может быть. Миссис Бойнтон всегда была очень осторожной. И я тоже — когда мне приходилось отмерять ей нужную дозу.

— Возможно, в самом пузырьке был более насыщенный раствор. Скажем, провизор, который его готовил, ошибся в расчетах?

— Я думаю, это маловероятно, — твердо сказала Надин.

— Ну, ничего, анализ вскоре покажет нам, как обстоит дело.

— К сожалению, этот пузырек разбился, — сказала Надин.

— Вот как! Кто же его разбил? — Пуаро не сводил с нее взгляда.

— Не знаю. Скорее всего, кто-то из прислуги. Когда тело моей свекрови переносили в ее пещеру, была ужасная суматоха и очень темно. В темноте перевернули стол.

— Бывают же такие совпадения, — сказал Пуаро, сверля ее глазами.

Надин Бойнтон устало поникла.

— Вы полагаете, что моя свекровь умерла не от нервного шока, а от передозировки дигиталина? Нет, это невозможно.

Пуаро наклонился, заглядывая ей в лицо:

— Даже если я скажу вам, что у доктора Жерара, врача, остановившегося в том же лагере, из дорожной аптечки пропало большое количество дигитоксина?

Надин мертвенно побледнела. Пальцы ее стиснули край стола. Она опустила ресницы и замерла. Теперь она была очень похожа на прелестную мраморную мадонну.

— Ну-с, мадам, — произнес наконец Пуаро, — что вы скажете на это?

Шли секунды, она молчала. Прошло довольно много времени… Наконец Надин подняла голову, и Пуаро невольно вздрогнул, увидев ее глаза.

— Мосье Пуаро, я не убивала свою свекровь, вы прекрасно знаете это! Когда я от нее уходила, она была жива и вполне сносно себя чувствовала. Это могут подтвердить многие! И поскольку я не преступница, то считаю себя вправе спросить вас: зачем вы вмешиваетесь в наши семейные дела? Я могу поклясться честью — все случившееся более чем справедливо и здесь нет ничьей вины. Прошу вас, прекратите эти свои допросы! Если бы вы только знали, через какие муки мы прошли! И теперь, когда наконец настал мир и, может быть, нам улыбнулось счастье, неужели вы собираетесь все разрушить?

Пуаро выпрямился, в его глазах вспыхнули зеленые искры:

— Разъясните, мадам, чего вы, собственно, от меня хотите?

— Говорю вам, что моя свекровь умерла естественной смертью, и прошу вас больше не предпринимать никаких шагов.

— Будем выражаться точнее. Вы считаете, что вашу свекровь на самом деле убили, и просите меня простить… преднамеренное убийство!

— Я прошу вас о сострадании!

— Вы просите о сострадании… к кому? К тому, кто не знал сострадания!

— Нет, вы не понимаете, не можете понять… все было совсем не так.

— Коль скоро сами вы, мадам, так хорошо знаете, как все это произошло, возможно, вы сами и приложили к этому руку?

— Нет, — сказала она тихо, но твердо. — Когда я уходила, она была жива.

— Ну а что случилось после? Вы ведь знаете? Или только подозреваете?

— Мосье Пуаро, — с горячностью произнесла Надин, — ведь когда вы расследовали убийство в Восточном экспрессе[84], вы согласились с официальным заключением?

— Интересно, кто вам это сказал? — В глазах Пуаро мелькнуло любопытство.

— Но это правда?

— Тот случай был совсем иным, — чуть помедлив, ответил он.

— Нет, не иным! Совсем не иным! Убитый был очень плохим человеком! — И шепотом добавила: — Как и она…

— Моральные качества жертвы тут абсолютно ни при чем! Человек, который присваивает себе право вершить суд над другим человеком и лишить его жизни, опасен — его нельзя оставлять на свободе. Это говорю вам я, Эркюль Пуаро!

— Как вы жестоки!

— Мадам, в некоторых случаях я непреклонен. Вы просите меня закрыть глаза на убийство? Этому не бывать! Вот вам окончательное решение Эркюля Пуаро!

Надин встала. Ее темные глаза вдруг засверкали.

— Что ж, продолжайте! — с горечью воскликнула она. — Ломайте жизнь безвинных людей, делайте их несчастными! Мне больше нечего сказать.

— О нет! Я думаю, вы могли бы сказать многое!

— Нет, я уже все вам рассказала.

— Нет, не все. Так что же произошло после того, как вы ушли от своей свекрови? В то время, когда вы и ваш муж были в большой палатке?

— Откуда мне знать? — пожала она плечами.

— Однако же вы знаете — или догадываетесь.

— Я ничего не знаю, мосье Пуаро. — Она взглянула ему прямо в глаза и, резко развернувшись, вышла из комнаты.

Отметив в блокноте: «Н.Б. 16 ч. 40 м.», Пуаро открыл дверь и попросил ординарца, которого полковник Карбери предоставил в его распоряжение, пригласить мисс Кэрол Бойнтон.

Пуаро окинул девушку взглядом — каштановые волосы, гордая посадка головы, длинная шея, красивые руки.

— Присаживайтесь, мадемуазель, — пригласил он.

Кэрол послушно села. Она нервно теребила пальцы, но лицо ее выражало полное безразличие.

Пуаро начал с формального соболезнования. Кэрол молча наклонила голову, ни один мускул не дрогнул на ее личике.

— А теперь, мадемуазель, расскажите мне, пожалуйста, как вы провели второю половину того рокового дня.

Она тут же стала отвечать, словно ответ ее был приготовлен заранее:

— После ленча мы все отправились на прогулку. Я вернулась в лагерь…

— Одну, минуточку, мадемуазель, — прервал ее Пуаро, — не торопитесь. Мне хотелось бы знать — вы все так и держались вместе — до возвращения?

— Нет, я почти все время была с братом Рэймондом и мисс Кинг. Потом я от них ушла и гуляла одна.

— Благодарю вас. Так вы сказали, что вернулись в лагерь. И приблизительно в котором это было часу?

— По-моему, минут десять шестого.

Пуаро записал:

— А что было потом? — спросил он.

— Мама все еще сидела у пещеры — мы там оставили ее, когда уходили. Я подошла к ней, и мы немного поговорили, а потом я ушла к себе в палатку.

— Вы помните, о чем вы говорили?

— Да так, ничего особенного. Я сказала, что очень жарко, и мне хочется полежать. Мама ответила, что еще немного посидит на воздухе. Вот и все.

— Вы не заметили в ней ничего необычного?

— Нет. Во всяком случае… то есть… — Она осеклась, не сводя глаз с Пуаро.

— На моем лице вы вряд ли найдете ответ на вопрос, мадемуазель, — тихо сказал он.

Кэрол вспыхнула и отвернулась.

— Я просто думала… В то время я не обратила внимания, но сейчас, когда я вспоминаю…

— И что же?

— У нее было какое-то странное лицо, — медленно произнесла Кэрол, — очень красное… красней, чем обычно.

— Может, ее кто-то сильно расстроил? — подсказал Пуаро.

— Расстроил? — Кэрол недоуменно на него посмотрела.

— Ну, скажем, она рассердилась на кого-то из слуг?

— Ах, вот вы о чем. — Лицо Кэрол стало спокойным. — Да, такое очень даже могло случиться.

— Но ваша матушка ничего вам об этом не говорила?

— Н-нет… ничего такого.

— А что вы делали потом, сразу после разговора с матерью?

— Отдыхала у себя в палатке — примерно полчаса. Потом встала и отправилась в большую палатку. Там уже сидели мой старший брат и его жена. Они читали.

— А чем занялись вы?

— Я? Ах да… Боже мой, у меня ведь было с собой вышивание. Немного повышивала, потом стала просматривать журнал.

— А по дороге из вашей палатки к большой вы больше не разговаривали с вашей матушкой?

— Нет, больше я к ней не подходила и, по-моему, даже на нее не взглянула.

— А что было потом?

— Потом я все время сидела в большой палатке, пока… пока мисс Кинг не сказала нам, что мама умерла.

— И это все, что вы можете мне сообщить, мадемуазель?

— Да.

Пуаро наклонился к ней поближе и тем же непринужденным тоном спросил:

— А что вы почувствовали?

— Что почувствовала?

— Да… Что ощутили вы, узнав, что ваша мать, pardon, мачеха, — я ведь не ошибаюсь? — что она умерла?

— Не понимаю, что вы имеете в виду?

— По-моему, отлично понимаете.

— Ее смерть… потрясла меня, — неуверенно проговорила Кэрол.

— В самом деле?

Она густо покраснела и взглянула на него с беспомощной растерянностью. В глазах ее мелькнул испуг.

— Так уж и потрясла, мадемуазель? Ну а если вспомнить некий ночной разговор между вами и вашим братом Рэймондом — тот самый, в отеле «Соломон»?

Удар попал в цель. Пуаро понял это, увидев, как кровь отхлынула от ее пылающих щек.

— Вы знаете? — прошептала она.

— Да.

— Но каким образом… Откуда?

— Я нечаянно услышал часть вашего разговора.

— О-о… — Уронив голову на руки, она горько зарыдала.

Пуаро некоторое время выждал, затем тихо произнес:

— Вы с ним обсуждали, как убить вашу мачеху.

Кэрол выкрикнула, захлебываясь от слез:

— Мы в тот вечер… совсем обезумели… совсем!

— Возможно.

— Вы и представить себе не можете, в каком мы были состоянии! — Она снова села прямо и откинула со лба растрепавшиеся волосы. — Нет слов, чтобы описать нашу жизнь, — она была чудовищна. Дома, в Америке, нам все же было легче, но когда мы стали путешествовать, у нас словно открылись глаза.

— На что именно? — Его голос звучал теперь сочувственно, мягко.

— Мы поняли, что не такие, как… как все. Мы… пришли в отчаяние. А тут еще Джинни.

— Джинни?

— Наша младшая сестра. Вы ее не видели. Она стала… как бы это сказать… она стала очень странной. Ей становилось все хуже. А мама… словно не понимала, чем это может обернуться… Мы с братом боялись, что Джинни окончательно сойдет с ума. И Надин — она тоже этого боялась, и поэтому нам становилось еще страшнее, ведь Надин видела всяких больных… и таких тоже.

— Дальше, дальше!

— В тот вечер в Иерусалиме мы вдруг почувствовали, что больше не выдержим. Рэймонд был просто вне себя. Наши нервы были на пределе, и нам казалось, что мы нашли правильный выход! Наша мать… она ведь была ненормальной. Не знаю, как вы, но я считаю, что иногда такой выход справедлив… иногда убить кого-то… даже благородно.

Пуаро задумчиво кивнул.

— Да, я знаю, не вы первая так считаете. В истории можно найти много тому свидетельств.

— В тот вечер, о котором вы говорите, мы с Рэем поняли: нас ничто не спасет… только крайняя мера. — Она ударила рукой по столу. — Но ведь мы этого не сделали! Да и как мы могли! Ведь как только рассвело, наша затея показалась нам до того нелепой и мелодраматичной, до того… чудовищной… Поверьте, мосье Пуаро, мама умерла естественной смертью, от сердечной недостаточности. Мы с Рэем — совсем ни при чем!

— Мадемуазель, вы можете поклясться спасением собственной души, — тихо спросил Пуаро, — в том, что смерть миссис Бойнтон не является результатом каких-то ваших действий?

Она подняла голову и твердо произнесла:

— Клянусь спасением собственной души, что не сделала своей мачехе ничего дурного.

Пуаро откинулся на спинку стула.

— Ну что ж, — проговорил он, — будем считать, что так оно и есть. — Он задумчиво погладил свои роскошные усы, затем спросил: — В чем, собственно, заключался ваш план?

— О чем вы?

— Но ведь у вас с братом, наверное, был какой-то план?

В ожидании ее ответа он мысленно отсчитывал секунды: «Раз, два, три».

— Нет, плана у нас не было, — наконец сказала Кэрол. — Так далеко мы не зашли.

Пуаро встал.

— Ну тогда все, мадемуазель. А теперь я хотел бы побеседовать с вашим братом. Будьте добры, пришлите его ко мне.

Кэрол медленно поднялась и долго стояла, не решаясь заговорить.

— Мосье Пуаро, вы действительно… вы правда мне поверили?

— Разве я сказал, что не верю вам?

— Нет, но… — Она запнулась.

— Вы передадите вашему брату, что я жду его?

— Да-да.

Девушка неуверенным шагом направилась к двери, но у порога обернулась и крикнула зазвеневшим от волнения голосом:

— Я вам сказала правду — клянусь!

Пуаро промолчал.

Кэрол, опустив голову, вышла.

Рэймонд Бойнтон был очень похож на свою сестру. Это сразу бросалось в глаза. Лицо молодого человека было суровым и решительным: ни тени волнения или страха. Он сел и, буквально сверля Пуаро взглядом, с вызовом произнес:

— Ну?

— Ваша сестра уже говорила с вами? — мягко спросил Пуаро.

— Да, только что. И велела зайти к вам. Я понимаю, что ваши подозрения вполне оправданны. Раз уж вы слышали тот наш разговор в отеле, внезапная смерть моей мачехи не может не казаться вам подозрительной. И все же, поверьте — этот безумный разговор так и остался разговором… Мы просто были слишком взвинчены в тот вечер, несли всякую чепуху… Понимаете, мы так давно живем в страшном напряжении. Так что все эти наши планы нельзя принимать всерьез… Мы… как бы вам сказать… Мы просто выпустили пар.

— Понимаю, — кивнул Пуаро.

— Утром все это уже казалось нам… полным абсурдом! Клянусь вам, мосье Пуаро, я никогда больше не помышлял об этом.

Пуаро ничего не ответил.

— О, конечно, я понимаю, — пылко продолжил Рэймонд, — сказать можно что угодно. Я и не надеюсь, что вы поверите мне на слово. Но давайте вспомним, как все было. Я разговаривал с матерью незадолго до шести, и она выглядела вполне здоровой. Потом я пошел к себе умыться и сразу отправился в большую палатку, где уже кто-то был. С этой минуты и я, и Кэрол все время были на виду у тех, кто там находился. Вы же видите, мосье Пуаро, — моя мать скончалась сама. Сердечная недостаточность — вот что ее убило.

— Мистер Бойнтон, а вам известно, что сказала мисс Сара Кинг, осматривавшая тело покойной? По ее мнению, ваша мать была мертва не менее полутора часов, а то и все два. А осмотр был произведен в половине седьмого.

Глаза Рэймонда округлились от ужаса. Он был совершенно ошарашен.

— Сара так сказала? — спросил он еле слышно.

Пуаро кивнул:

— И что вы скажете теперь?

— Но… это невозможно!

— Таково свидетельство мисс Кинг. А после этого являетесь вы и сообщаете, что всего за сорок минут до того, как мисс Кинг осматривала ее тело, ваша матушка была в полном здравии.

— Но она была жива!

— Не стоит делать поспешных заявлений, мистер Бойнтон.

— Уверяю вас, Сара ошиблась. Что-то сбило ее с толку или она чего-то не учла, ну, например, того, что вокруг камни, они по-разному отражают лучи… Клянусь, я разговаривал с матерью около шести.

Пуаро и бровью не повел.

— Мосье Пуаро, — взволнованно сказал Рэймонд, — я понимаю ваш скептицизм, но попробуйте быть беспристрастным. Ваша предубежденность вполне естественна — вы ведь часто сталкиваетесь с преступлениями, поэтому за всякой неожиданной смертью вам чудится убийство! Поймите, вы воспринимаете случившееся не совсем объективно. Люди умирают каждый день… Тем более если у них больное сердце. И ничего зловещего в этих смертях нет.

Пуаро вздохнул:

— Вы намерены учить меня моему ремеслу?

— О нет, конечно, нет. Просто я считаю, что в вас слишком сильно предубеждение… из-за того нашего с Кэрол разговора. Ведь иных причин для подозрений, кроме того злополучного разговора, у вас нет.

— Вы заблуждаетесь, — покачал головой Пуаро. — Есть кое-что еще. Из аптечки доктора Жерара было похищено сильнодействующее лекарство, можно сказать, ад.

— Яд? — удивился Рэймонд. — Вы говорите, ад? — От изумления он даже отодвинулся вместе со стулом. — Так вот что вы подозреваете!

Пуаро выдержал эффектную паузу, а потом почти небрежным тоном полюбопытствовал:

— У вас ведь был совсем другой план, не так ли?

— Ну, конечно, — машинально ответил Рэймонд. — Вот почему… Что ж, это меняет все. Я… я что-то плохо соображаю.

— И в чем же состоял ваш план?

— Наш план? Мы… — Рэймонд внезапно умолк, с опаской посмотрев на Пуаро. — Наверное, мне лучше больше ничего не говорить. — Он встал.

— Это уж как вам угодно, — отозвался Пуаро.

Посмотрев вслед молодому человеку, он пододвинул блокнот и красивым убористым почерком сделал последнюю запись: «Р.Б. 17 ч. 55 м.». Потом он взял большой лист бумаги и опять принялся что-то писать.

Завершив сей труд, великий сыщик приосанился и, слегка склонив голову набок, стал внимательно вчитываться в то, что у него получилось:

— Любопытно, — пробормотал Пуаро, аккуратно складывая лист, затем он подошел к дверям и велел привести к нему Махмуда.

Толстяк-драгоман был на редкость словоохотлив. Он обрушил на Пуаро целые потоки своего красноречия.

— Всегда виноват только я один. Что бы ни случилось — отвечай. Я за все отвечай. Леди Элен Хант подвернула ногу — опять я виноват. Ну зачем, пожалуйста, скажите, она полезла в горы в туфлях на высоком каблуке, ведь этой леди лет шестьдесят, если не семьдесят?! Не жизнь — а сплошное мучение! А сколько бед и всяческих беззаконий творят нам эти проклятые евреи…

Пуаро удалось наконец приостановить неудержимый поток и задать бедному страдальцу вопрос.

— В половине шестого, говорите? — удивленно переспросил Махмуд. — Едва ли кто из слуг мог в это время быть поблизости от леди. Понимаете, ленч у нас поздно — в два часа. Потом надо сразу все убирать. Потом все ложатся спать. Американцы, они ведь чай не пьют. И в половине четвертого слуги тоже могут лечь. А в пять часов я, как человек очень-очень мудрый и который думает о своих клиентах — чтобы им всегда было хорошо, — так вот: я обязательно иду в большую палатку. О, я знаю: в это время все английские леди пьют чай. Но на этот раз ни одного человека там нет. Все ушли гулять. И прекрасно. Значит, мне можно еще немножко отдыхать. Совсем немножко… Потому что без пятнадцати шесть опять начинаются всякие неприятности — большая английская леди — очень важная леди — приходит с прогулки и желает чай, хотя мои ребята уже накрывают обед. Она устраивает очень большую суету… Говорит, вода должна кипеть… Говорит, я должна видеть это своими глазами. Ох, любезнейший мой господин! Ну что за жизнь! Всем-всем стараюсь помочь — и я же всегда виноват.

— Есть еще один важный момент, — сказал Пуаро, решительно прерывая его излияния. — Говорят, старая дама очень рассердилась на одного из ваших подчиненных. Вы не знаете, кто бы это мог быть и чем он ей не угодил?

Махмуд воздел руки к небесам.

— О, как я могу это знать? Конечно нет. Старая леди мне не жаловалась.

— А не могли бы вы это выяснить?

— О нет, любезнейший мой господин, это вряд ли возможно. Никто из них не сознается. Говорите, старая леди сердилась? Ребята, конечно, себя не выдадут. Абдул скажет, что это Мухамед, а Мухамед, что Азиз, Азиз скажет — это Айса, ну и так далее. Очень они глупые, наши бедуины, совсем ничего не соображают. — Он перевел дух и продолжил: — Я человек образованный, я учился в британской миссии. Хотите, прочту наизусть хоть Китса[85], хоть Шелли…[86] — Он залопотал какие-то вирши.

Пуаро стиснул зубы. Хотя английский не был его родным языком, он знал его достаточно хорошо, и весьма экзотическое произношение Махмуда терзало слух великого сыщика.

— Великолепно! — поспешил заверить Пуаро. — Великолепно! Я отрекомендую вас всем своим знакомым.

Пуаро еле-еле избавился от разговорчивого драгомана. После чего отправился со своим списком к полковнику Карбери.

Тот еще сильнее сдвинул набок свой галстук и спросил:

— Удалось что-нибудь разузнать?

— Если вы не против, для начала я изложу вам свою теорию, — предложил Пуаро.

— Извольте, — сказал полковник, украдкой вздохнув, ибо его за долгие годы службы потчевали уже столькими теориями…

— А смысл ее таков: криминалистика — простейшая из всех существующих наук! Дайте преступнику возможность говорить — и рано или поздно он вам все выложит.

— Я помню, вы уже говорили мне что-то подобное. Ну и кто же из них вам все выложил?

— Все. — Пуаро вкратце пересказал свои утренние беседы.

— Гм, — задумчиво хмыкнул Карбери. — Пару ниточек вы, кажется, нащупали. Жаль только, что они ведут в разные стороны. У вас складывается хоть какая-нибудь версия?

— Нет.

— Вот этого-то я и опасался, — опять вздохнул полковник.

— Но к вечеру, — добавил Пуаро, — вы узнаете правду.

— Вы мне это уже обещали, — заметил Карбери. — Но я совсем не уверен, что у вас это получится. А вы сами?

— Совершенно уверен.

— Вам можно только позавидовать! — В глазах полковника мелькнула едва заметная ирония.

Но Пуаро, похоже, ничего не заметил. Он протянул полковнику список.

— Чистая работа, — одобрил полковник и склонился над списком. Внимательно его изучив, он произнес: — Знаете, что я думаю?

— Буду счастлив узнать.

— Рэймонд Бойнтон точно отпадает.

— О! Вы так считаете?

— Именно! Его намерения, конечно, очевидны. Но он ни в чем не замешан. Он просто наиболее подходящий подозреваемый… Совсем как в детективных романах. На самом деле, раз он вслух объявил, что намерен укокошить старуху — вы сами это слышали, — то ясно, что он ни на что не решится…

— Любите читать детективы?

— О да. Я их сотню уже прочел, — смущенно признался полковник. — Вас, наверное, не интересуют все эти штуки, которыми постоянно занимаются книжные сыщики? — И с мальчишеской завистью в голосе пояснил: — Им приходится составлять списки всяких мелочей, подозрительных деталей… на первый взгляд ничего не значащих, но, как потом выясняется, чрезвычайно важных.

— А, — сказал Пуаро. — Так вам такие детективы нравятся? Ну тогда специально для вас, с превеликим удовольствием. — Он пододвинул к себе лист и четким почерком быстро написал:

Записи доставили полковнику огромное наслаждение.

— Замечательно! — Он просто сиял. — То, что надо. Вроде бы не все на первый взгляд понятно и не очень связно. Однако сразу чувствуется, насколько глубоко вы вникли в суть! Кстати, мне показалось, что у вас пропущены одна-две детали, причем такие, которые трудно не заметить. Полагаю, это сделано нарочно, чтобы подразнить всяких простофиль.

В глазах Пуаро блеснул лукавый огонек, но он ничего не ответил.

— Возьмем, к примеру, пункт второй, — не отступался полковник. — «У доктора Жерара пропал шприц». Оно, конечно, верно, но у него, между прочим, пропал и концентрированный раствор дигитоксина… Я верно запомнил название?

— Последнее, — пояснил Пуаро, — гораздо менее важно, чем пропажа шприца.

— Это замечательно! — вскричал полковник, лучезарно улыбаясь. — Я решительно ничего не понимаю. На мой взгляд, дигитоксин куда важнее шприца. Кстати, а куда девать то, что вы накопали про слуг? Во-первых, я имею в виду того бедолагу, которого отправили к покойнице — сообщить, что обед готов. А ведь еще у вас есть прелестная история о том, что за несколько часов до кончины она грозила какому-то слуге палкой? Только не говорите, что ее прикончил кто-то из моих подопечных, этих придурковатых сынов пустыни! Ибо в таком случае, — у полковника даже посуровел голос, — это будет для меня как… какое-то надувательство.

Пуаро только улыбнулся ему в ответ. Но, выходя из канцелярии, тихо пробормотал:

— Удивительно! Эти англичане — просто вечные дети!

Сара Кинг сидела на вершине холма и рвала цветы. Рядом с ней на развалинах каменной стены сидел доктор Жерар.

— И зачем вы это все затеяли? — вдруг с яростью выпалила она. — Если бы не вы…

— Вы полагаете, мне следовало промолчать? — с расстановкой спросил доктор.

— Да.

— То есть скрыть то, что я знаю?

— Ничего вы не знаете.

— К сожалению, это не так, — вздохнул он. — Но согласен: никто никогда не может быть полностью в чем-то уверен.

— Нет, может, — упрямо возразила Сара.

— Разве что вы, — пожав плечами, отозвался он.

— У вас же была лихорадка, — возмущенно заговорила она. — И высокая температура… Как вы можете о чем-то судить, если у вас в голове все путалось. Этот шприц, возможно, так и лежал на месте. А что касается дигитоксина, вы вполне могли ошибиться, или его украл кто-то из слуг.

— Вам не о чем беспокоиться! — с откровенно ироничной улыбкой ответил доктор. — Мое свидетельство наверняка не примут в расчет. И милые вашему сердцу Бойнтоны как-нибудь выкрутятся.

— Этого я тоже не хочу, — свирепо отрезала Сара.

— Вы несколько непоследовательны. — Жерар покачал головой.

— Не вы ли сами доказывали мне, — с жаром выпалила Сара, — еще в Иерусалиме… что самое разумное — не вмешиваться в чужую жизнь?

— А разве я вмешиваюсь? Я просто сообщил то, о чем знал.

— А я вам говорю, что ничего вы не знали… О Боже милостивый, у нас получается какой-то замкнутый круг.

— Ну простите меня, мисс Кинг, — кротко взмолился Жерар.

— Понимаете, — погасшим голосом сказала Сара, — Бойнтоны так от нее и не избавились — ни один из них! Она все еще тут. Даже лежа в могиле крепко их всех держит. В ней было что-то… ужасное! Она и теперь ужасна, даже мертвая. Мне кажется, что она… забавляется тем, что происходит с нами из-за ее смерти! — Она стиснула руки, и тут вдруг тон ее резко переменился, став светски-непринужденным: — Этот маленький человечек карабкается к нам сюда.

Доктор Жерар обернулся:

— Полагаю, он нас разыскивал.

— Интересно, он действительно такой безнадежный болван, каким кажется?

— О нет, он далеко не болван, — даже не улыбнувшись, сказал доктор.

— Этого я и опасалась. — Сара мрачно наблюдала за спортивными подвигами Пуаро.

Наконец он до них добрался. Издав громкое «Уф!», знаменитый сыщик обтер потный лоб и печальным взглядом окинул свои лакированные туфли.

— Увы, — сказал он, — на редкость каменистая местность! Бедные мои туфли.

— Одолжите у леди Уэстхолм ее щетку для обуви, — ехидно посоветовала Сара. — А заодно и платяную. У нее с со-, бой много полезных вещей. Можно подумать, что она образцовая горничная, а не популярный политик.

— Никакие щетки уже не в состоянии удалить с моих ботинок царапины, мадемуазель. — Пуаро скорбно покачал головой.

— Не могу с вами не согласиться. Но кто же путешествует по этой стране в такой обуви?

— Мне нравится выглядеть soigne[87],— сказал он, чуть склонив голову набок.

— В пустыне это почти невозможно, — сказала Сара.

— В пустыне женщины теряют свое изящество, — глубокомысленно заметил доктор Жерар. — Но только не мисс Кинг, она всегда прелестно одета. Вы только взгляните на нашу леди Уэстхолм: на все эти ее толстые юбки и жакеты, а бриджи… они ей совершенно не идут, не говоря уже о грубых ботинках! Quelle horreur de femme![88] A бедняжечка мисс Пирс — все на ней висит, как… как какие-то вялые капустные листья. А эти ее излюбленные бусы — они так жалобно звякают! И даже миссис Леннокс Бойнтон, уж казалось бы бесспорно красивая женщина, но и в ней ни грана chic[89]! Одевается совершенно невыразительно.

— Не думаю, что мосье Пуаро карабкался сюда, чтобы поговорить о дамских туалетах, — дерзко перебила его Сара.

— Вы угадали, мадемуазель Кинг. Я пришел посоветоваться с доктором Жераром, ибо его мнение чрезвычайно для меня ценно, и с вами тоже, мадемуазель, ибо вы молоды и, стало быть, мыслите современными категориями. Мне хотелось бы узнать все, что вы можете мне рассказать о миссис Бойнтон.

— Неужели вы еще не выучили это наизусть? — спросила Сара.

— Представьте себе, нет. У меня такое чувство — я бы даже сказал убежденность, — что в нашем случае необыкновенно важны психические особенности миссис Бойнтон. Не сомневаюсь, что подобный тип личности доктору хорошо знаком.

— На мой взгляд, она весьма интересный объект для изучения, — сказал доктор.

— Да? Очень, очень любопытно…

Доктора Жерара долго уговаривать не пришлось. Он охотно рассказал о своих наблюдениях за этой странной семьей, а потом изложил свою беседу с Джефферсоном Коупом, который столь превратно истолковал поведение миссис Бойнтон.

— Я вижу, он человек сентиментальный, — заметил Пуаро.

— В высшей степени! Он идеалист — скорее, по лености ума. И в самом деле, куда проще жить, не видя человеческих пороков и зла, внушая себе, что мир — прекрасен! И вот вам результат — милейший Джефферсон Коуп совершенно не разбирается в людях.

— В какой-то момент это может здорово его подвести, — заметил Пуаро.

— Он упорно считает, что «феномен Бойнтонов» (как я для себя называю этот случай) возник исключительно из-за гипертрофированной преданности и любви. Ему и невдомек, что подоплека тут совсем иная: подспудная ненависть, бунт, рабская зависимость, страдание. Он ничего этого предпочитает не замечать.

— А это уже просто глупо, — сказал Пуаро.

— Тем не менее, — продолжил Жерар, — даже самые упрямые оптимисты не могут уж совсем ничего не видеть. Мне кажется, во время путешествия в Петру мистер Джефферсон наконец-то прозрел. — И он пересказал свой разговор с американцем утром того рокового дня.

— Что ж, история с молоденькой горничной весьма показательна, — пробормотал Пуаро. — Она проливает свет на методы старухи. Изобразила из себя этакую благодетельницу, а потом перед самыми родами вышвырнула бедняжку из дому!

— Да, поразительное было утро, — сказал Жерар. — Во всех отношениях. Мосье Пуаро, вы ведь еще не бывали в Петре? Если соберетесь, непременно поднимитесь к древнему жертвеннику. Вы почувствуете… как бы это сказать… там совершенно особая атмосфера! — Он подробно описал ощущения, испытанные им на Вершине Жертвоприношений, не преминув добавить: — Я помню, как мадемуазель Кинг с видом юного судии рассуждала о том, что во имя счастья многих не так уж страшно пожертвовать кем-то одним. А вы сами это помните, мисс Кинг?

— Перестаньте, не надо. — Сара нервно повела плечами. — Хватит уже об этом кошмарном дне. Не хочу ничего вспоминать.

— Конечно, конечно, — успокоил ее Пуаро, — лучше поговорим о том, что предшествовало этому дню. Доктор Жерар, пожалуйста, нарисуйте мне для начала психологический портрет миссис Бойнтон. Мне, например, совершенно непонятно чего ради эта женщина, так ревностно добивавшаяся абсолютной власти над детьми, вдруг затеяла путешествие за границу? Она же наверняка знала, что в подобных предприятиях трудно избежать новых знакомств, а стало быть, существовала опасность, что ее абсолютная власть пошатнется…

— Но в том-то и дело, mon vieux![90] — воскликнул Жерар. — Все старые дамы одинаковы. Постепенно им все приедается! У кого-то из них, скажем, есть любимый пасьянс[91], однако в конце концов он набивает оскомину. Хочется выучить новый. То же самое можно сказать и о любительницах над кем-то поиздеваться, как ни чудовищно это звучит. Наша укротительница миссис Бойнтон приручила своих тигров. В юности некоторые из них пытались сопротивляться, и это ее развлекало, поддерживало, так сказать, кураж. Женитьба Леннокса приятно ее взбудоражила, это сулило ей новые забавы. Но против ее ожидания дом превратился в стоячее болото. Леннокс впал в столь глубокую меланхолию, что чувства его притупились, и заставить его страдать было уже попросту невозможно. Рэймонд и Кэрол не проявляли никакого стремления к мятежу. Джиневра… О! La pauvre[92] Джиневра, с точки зрения ее мамаши, была самой бесперспективной, от нее тем более не приходилось ждать никакой радости. Ибо эта девочка научилась прятаться от «укротительницы» в мире грез. Чем сильней терзала ее мать, тем больше наслаждения ей доставляли ее фантазии — ведь она втайне воображала себя героической страдалицей, которую преследуют многочисленные враги! Итак, миссис Бойнтон доняла в конце концов смертельная скука. И, подобно Александру Македонскому[93], она рвется завоевывать новые миры. Так возникло решение отправиться за границу. Во время путешествия ее ручные звери могут взбунтоваться, и тогда можно будет изобрести для них что-нибудь новенькое, еще более изощренное. Звучит дико, но именно так все и было! Она искала острых ощущений, новизны.

Пуаро слушал как зачарованный.

— Изумительно! — с жаром воскликнул он. — Я вас понял, вы уловили самую суть. Да, все обстояло именно так. Все сходится. Она решила пойти на риск, отважная мамаша Бойнтон, и поплатилась за это сполна.

Сара, сильно побледнев, подняла горящие от волнения глаза на Пуаро.

— Вы хотите сказать, что эта женщина зашла в своих жестоких играх слишком далеко, и ее жертвы с ней разделались?.. То есть кто-то один из них.

Пуаро кивнул.

— И кто же именно? — едва дыша спросила она.

Пуаро заметил, как судорожно ее пальцы стиснули букет, но ничего не ответил, вернее, от необходимости отвечать его избавил Жерар, который вдруг тронул его за плечо и сказал:

— Вы только взгляните…

По склону медленно поднималась девушка. В ее движениях была причудливая ритмичная грация, придававшая ей сходство с некой сказочной феей. Ореол золотисто-рыжих волос сверкал и искрился в солнечном свете, загадочная улыбка чуть приподнимала уголки прелестных губ.

Пуаро затаил дыхание.

— Она прекрасна! — сказал он. — Какая необычная, трогательная красота! Ей бы Офелию[94] играть — юную богиню, которая лишь случайно забрела в наш бренный мир и счастлива тем, что ее больше не отягощает бремя людских радостей и печалей.

— Да-да, вы правы, — подхватил Жерар. — Это лицо может только присниться, верно? И оно мне уже снилось. Изнемогая от лихорадки, я, помнится, открыл глаза, и вдруг передо мной возникло это лицо… эта пленительная неземная улыбка. Какой дивный сон! Так грустно было потом просыпаться… — Затем, словно очнувшись, он проговорил обычным будничным тоном: — Это Джиневра Бойнтон.

Минуту спустя девушка подошла к ним.

— Мисс Бойнтон, это мосье Пуаро, — вставая, сказал Жерар.

— О! — Она рассеянно взглянула на знаменитого сыщика и стиснула руки, нервно сплетая и расплетая пальцы. Зачарованная нимфа[95] вернулась из царства грез, превратившись в обыкновенную девочку, немного неловкую и болезненно-пугливую.

— Какое счастье, что вы здесь, мадемуазель, я ведь искал вас.

— Меня? — Джинни отрешенно улыбнулась, а пальцы ее принялись теребить поясок.

— Не согласились бы вы составить мне компанию в небольшой прогулке?

Она покорно пошла с ним рядом. Но немного погодя вдруг всполошилась:

— Вы ведь… вы детектив?

— Да, мадемуазель.

— И очень знаменитый?

— Не только. Я еще и самый лучший детектив в мире, — уточнил Пуаро таким тоном, будто это был неоспоримый факт.

Тогда она еле слышно спросила:

— Вы приехали, чтобы защитить меня?

Пуаро в задумчивости разгладил усы.

— Стало быть, вам угрожает опасность?

— Да-да. — Она тревожно оглянулась. — Я уже говорила об этом доктору Жерару… еще в Иерусалиме. Он ничего не сказал мне тогда, однако же сразу последовал за мной в это страшное место, где повсюду торчат красные скалы. — Она вздрогнула. — Меня там хотели убить, мне все время приходится быть начеку.

Пуаро сочувственно кивнул.

— А доктор… Он такой милый и добрый. И он любит меня.

— В самом деле?

— О да. Он даже во сне произносит мое имя… — нежно сказала она, и ее голос вновь стал трепетным, полным поистине неземной прелести. — Я видела его… он метался на своей постели и произносил мое имя. Я тогда тихонько ушла из его палатки. — И, чуть помедлив, она спросила: — Ведь, наверное, это он вызвал вас сюда? Понимаете, вокруг меня столько врагов! Иногда они притворяются друзьями…

— Понимаю, — мягко сказал Пуаро. — Но ведь здесь вам нечего опасаться — с вами ваши родные.

Джиневра горделиво выпрямилась.

— Вы заблуждаетесь! Эти люди вовсе мне не родня. Я не имею права открыть вам, кто я на самом деле, — это великая тайна.

Он все так же мягко спросил:

— Вы, видимо, очень тяжело переживаете смерть матери?

— Никакая она мне не мать! — Джиневра гневно топнула ногой. — Мои враги платили ей за то, что она играла эту роль и стерегла меня!

— Где вы были в тот день после ленча?

— В своей палатке. Там было очень жарко, но я боялась выйти: они могли меня схватить. — Она вздрогнула. — Один из них даже заглядывал ко мне в палатку. Он был переодет, но я его узнала. И сразу притворилась, будто сплю. Его подослал шейх[96]. Да-да! Он приказал меня похитить.

Некоторое время Пуаро шел молча, потом сказал:

— Должен признать, ваши сказки действительно очаровательны.

— Но это не сказки! Это правда! — Она снова гневно топнула ножкой и, окончательно рассердившись, убежала от него.

Пуаро остановился, глядя, как она стремительно несется вниз по склону.

— Что вы ей сказали? — вскоре услышал он за своей спиной.

Пуаро обернулся: доктор Жерар заметно запыхался, видимо, очень торопился. Сара тоже направлялась в их сторону, только она бежать не собиралась.

— Что она сочиняет прелестные сказки, — ответил Пуаро.

— И она рассердилась, — понимающе кивнул доктор. — Это отрадно. Понимаете, это значит, что она еще не переступила опасную грань и способна отличить вымысел от реальности! Я ее вылечу.

— Так вы собираетесь заняться ею?

— Да, мы уже обсудили это с мистером и миссис Бойнтон. Джиневра поступит в одну из моих парижских клиник. Ну а потом… Потом, я думаю, она начнет учиться актерскому мастерству.

— Актерскому?

— Да… Мне кажется, у нее все данные, чтобы стать хорошей актрисой, даже выдающейся. И главное — это то, что ей нужно, я бы даже сказал, просто необходим о! Ведь, в сущности, она во многом похожа на свою мать.

— О нет! — негодующе воскликнула Сара.

— Вам это кажется чем-то невероятным? Однако это действительно так. И у той, и у другой — врожденное стремление быть кем-то значительным, острая потребность выразить свое «я». Ее пылкое честолюбие и природную живость постоянно подавляли. Бедной девочке не давали возможности выразить свою яркую романтическую индивидуальность. Nous allons changer tout la![97] — усмехнулся он. — Прошу меня извинить, — он спешно поклонился и бросился вслед за удалявшейся девушкой.

— Доктор Жерар чрезвычайно увлечен своей работой, — сказала Сара.

— Это сразу чувствуется, — заметил Пуаро.

— И все же — как он может сравнивать ее с этой кошмарной старухой?.. — строго сказала Сара. — Впрочем, я однажды даже пожалела миссис Бойнтон.

— Когда это было, мадемуазель?

— Я вам уже рассказывала — тот случай в Иерусалиме. Мне вдруг показалось, что я все не так воспринимаю. Ну, знаете, как это бывает — в какой-то момент вдруг все видишь по-другому… В общем, я недолго думая к ней подошла и начала нести всякую чушь!

— О, не стоит преувеличивать!

Вспомнив свой разговор с миссис Бойнтон, Сара мучительно покраснела. Это воспоминание всегда вгоняло ее в краску.

— Я почему-то возомнила себя этакой миссионеркой! Потом, когда небезызвестная вам леди У. впилась в меня каким-то подозрительным взглядом и сказала, что видела, как я беседовала с миссис Бойнтон, я поняла, что она, скорее всего, слышала наш разговор. Тут уж я почувствовала себя настоящей идиоткой.

— Так что вам ответила тогда миссис Бойнтон? Вы хорошо помните ее слова?

— О да. Они произвели на меня неизгладимое впечатление. «Я никогда ничего не забываю. Запомните это. Я никогда не забываю ничего — ни поступка, ни лица, ни имени». — Сара вздрогнула. — Она с такой злобой все это произнесла, хотя даже на меня не взглянула. У меня и сейчас звучит в ушах ее голос…

— Это настолько вас взбудоражило? — участливо спросил Пуаро.

— Да. Я в общем-то не из пугливых, но как представлю себе ее хищную, торжествующую ухмылку, как услышу этот скрипучий голос… О-о! — Она передернула плечами, словно что-то с себя сбрасывая, и взглянула Пуаро в глаза: — Мосье Пуаро… я, наверное, не должна спрашивать, и все же… вы… вы уже выяснили что-то определенное?

— Да, мадемуазель.

— И… что же именно? — Ее губы дрожали.

— Я выяснил, с кем разговаривал Рэймонд Бойнтон тогда вечером в отеле «Соломон», — со своей сестрой Кэрол.

— Кэрол… Ну конечно! — вырвалось у нее. — Вы ему сказали… — сбивчиво продолжила она, — вы спросили его… — Она так и не решилась закончить фразу.

— Это… так много значит для вас, мадемуазель? — грустно спросил Пуаро.

— Для меня это — все! — ответила она. Потом выпрямилась, расправила плечи. — Но я должна знать.

— Он объяснил мне, что это был просто нервный срыв, — мягко сказал Пуаро, — не более того. Что они с сестрой были слишком измучены. Но как только рассвело, задуманное показалось им обоим нелепой фантазией.

— Понятно…

— Мисс Сара, а вы не хотите сказать мне, что вас так пугает? — мягко спросил Пуаро.

Она повернулась к нему: на лице ее была написана обреченность.

— В тот самый день… мы какое-то время были вдвоем, без посторонних. А потом он сказал… что должен вернуться один… сказал, что должен что-то сделать — именно сейчас, — пока его не оставила смелость. Я подумала, что он просто хочет рассказать ей… о нас. Но вдруг он имел в виду… — Она осеклась.

Надин Бойнтон вышла из гостиницы и в нерешительности остановилась. Мистер Джефферсон Коуп, давно уже ее поджидавший у входа, торопливо бросился к ней.

— Пойдемте в ту сторону, вы не против? По-моему, та дорожка самая красивая.

Они шли рядом, и мистер Коуп все время что-то говорил. Речь его звучала не смолкая и, пожалуй, несколько монотонно. И было непонятно, заметил ли он, что Надин его не слушает.

Когда они свернули к каменистому, пестревшему цветами склону холма, Надин вдруг прервала его:

— Джефферсон, простите, но мне нужно кое-что вам сказать. — Она побледнела от волнения.

— Да, конечно, дорогая. Я готов принять любое решение. Только не мучьте себя, умоляю вас.

— Вы догадливей, чем я думала… Так вы знаете, что я хочу сказать?

— Мы все зависим от обстоятельств, так уж устроена жизнь, — ответил Коуп. — Внутреннее чувство подсказывает мне, что теперь, когда обстоятельства изменились, ваше решение тоже может перемениться. — Он вздохнул. — Не бойтесь огорчить меня, Надин, и поступайте так, как вам велит ваше сердце.

— Вы так добры, Джефферсон, — растроганно сказала она. — Так терпеливы и великодушны. Я дурно с вами поступила. Это… просто непорядочно с моей стороны.

— Погодите-погодите, Надин. Ну зачем вы… Я ведь всегда понимал, на что могу рассчитывать, а на что — нет. С первых дней нашего знакомства я горячо вас люблю и почитаю. Главное для меня — чтобы вы были счастливы. Ничего в этой жизни я не желал сильнее. Когда я понял, что вы несчастны, я страшно расстроился. Скажу вам честно: я во всем винил Леннокса. Я полагал, что он не имеет права удерживать вас, раз не может дать вам счастья. — Коуп перевел дух и продолжал: — Однако теперь, после нашего путешествия в Петру, я понял и то, что некоторые вещи от Леннокса не зависели. Он вовсе не был таким уж эгоистом по отношению к вам, он просто чересчур терпимо относился к своей матери. О мертвых дурно не говорят, но я все-таки позволю себе заметить, что ваша свекровь была на редкость нелегким человеком.

— Да, вы совершенно правы, — еле слышно проговорила Надин.

— Вчера вы сказали мне, что решились покинуть Леннокса. Я мысленно вам аплодировал, ибо вы заслуживаете совсем другой жизни… Я вполне оценил вашу искренность: вы не стали притворяться, будто испытываете ко мне какие-то особые чувства — я вам просто симпатичен. Я и этому был рад. И желал лишь одного: заботиться о вас и дать вам то, чего вы заслуживаете. Должен признаться, вчерашний день был счастливейшим в моей жизни.

— Простите меня, милый Джефферсон! — воскликнула Надин.

— Не нужно меня жалеть, моя дорогая, я все время чувствовал, что мои мечты так и останутся мечтами. И заранее настроился на то, что уже на следующее утро вы перемените свое решение. Ну так вот… теперь все совсем иначе. Теперь вам с Ленноксом никто не будет мешать.

— Да, — тихо сказала она. — Я не могу оставить Леннокса. Простите меня.

— Мне нечего вам прощать. Мы снова станем просто старыми друзьями и… забудем тот наш разговор.

— Спасибо, дорогой вы мой. — Надин ласково коснулась его плеча. — А сейчас я ухожу — мне надо поскорее найти Леннокса.

Она ушла, и мистер Коуп продолжил свою прогулку в полном одиночестве.

Надин нашла Леннокса на верхнем ярусе античного театра. Он так сосредоточенно что-то обдумывал, что даже не заметил, как она поднимается к нему наверх. Запыхавшаяся Надин уселась рядом с мужем и тихонько его окликнула:

— Леннокс…

Только сейчас он слегка повернул голову.

— Мы ведь так еще толком и не поговорили… после всего этого. Но, признайся, ты знал, что я тебя не оставлю?

— Неужели ты всерьез собиралась уйти? — грустным голосом спросил он.

Она кивнула.

— Да. Пойми, мне больше ничего не оставалось. Я надеялась, что ты последуешь за мной. Бедный Джефферсон, как подло я с ним поступила!

Леннокс вдруг рассмеялся.

— Да ничего подобного. Таким жертвенным натурам, как Джефферсон Коуп, надо время от времени предоставлять возможность проявлять благородство! И знаешь, ты правильно сделала, что решила меня проучить. Когда ты сказала, что собираешься с ним уехать, я был сражен. Наповал. В жизни ничего подобного не испытывал! Скажу тебе честно: в последнее время со мной творилось что-то странное. Ну какого черта я не наплевал на ее самодурство и не уехал с тобой?

— Ты не мог этого сделать, милый, просто не мог, — нежно сказала она.

Он задумчиво продолжил:

— Мама была довольно… своеобразным человеком… Мне иногда кажется, что она нас как бы гипнотизировала.

— Так оно и было.

Он подумал и опять заговорил:

— Когда ты тогда на прогулке сообщила мне, что уходишь, у меня было такое ощущение, будто меня треснули чем-то тяжелым по голове. Я шел к лагерю, и перед глазами все плыло. Я понял, какой я идиот. И чтобы тебя не потерять, я должен был сделать одну-единственную вещь. — Он почувствовал, как она напряглась, однако неумолимо продолжал: — И тогда я пошел и…

— Не надо…

Леннокс бросил на нее быстрый взгляд.

— Я пошел и… все ей выложил. — Он вдруг заговорил совсем по-другому — медленно, осторожно, старательно подыскивая слова. — Я сказал ей, что вынужден выбирать между ею и тобой и что я выбираю тебя. — Он умолк, а потом с каким-то странным удовлетворением повторил: — Да, так ей и сказал.

По пути в гостиницу Пуаро встретил двоих нужных ему людей. Первым был мистер Джефферсон Коуп.

— Вы мосье Эркюль Пуаро? Меня зовут Джефферсон Коуп.

Они церемонно обменялись рукопожатием, и мистер Коуп пошел рядом.

— Я только что узнал, что вы проводите нечто вроде неофициального расследования в связи со смертью моей старинной приятельницы, миссис Бойнтон. Кошмарная история! Конечно же дамам ее возраста нельзя отправляться в такие утомительные путешествия. Но она была невероятно упрямой, мосье Пуаро. С мнением своих близких никогда не считалась. И вообще была эдаким доморощенным тираном и очень уж вжилась в эту роль. Она полагала, что любая ее прихоть — закон. И все ее прихоти действительно были законом для ее домочадцев.

Я, знаете ли, давний друг Бойнтонов. Они сейчас, естественно, расстроены, и нервы у них на пределе. Эта история совершенно выбила их из колеи. Поэтому я готов взять на себя похоронные хлопоты — например, перевезти тело в Иерусалим, ну и прочее. В общем, я всячески готов помочь. Так что имейте это в виду.

— Думаю, ваши друзья будут вам весьма признательны, — сказал Пуаро и после некоторой паузы добавил: — Вы, кажется, особенно дружны с миссис Леннокс Бойнтон?

Мистер Коуп слегка покраснел.

— Не стоит об этом говорить, мосье Пуаро. Я знаю, вы сегодня утром с нею беседовали, и она, возможно, что-то сказала вам о наших отношениях, но… теперь все изменилось. Миссис Бойнтон прекрасный человек и считает, что ее долг — поддержать мужа в столь тяжелую минуту.

Пуаро деликатно кивнул.

— Полковник Карбери попросил меня собрать как можно больше сведений о том роковом дне. Вы не могли бы мне поподробней рассказать обо всем, что происходило после ленча?

— Конечно. Мы немного отдохнули и решили отправиться на прогулку. К счастью, нам удалось ускользнуть от нашего назойливого драгомана. Все его разговоры вечно сводятся к «этим евреям». Полагаю, это уже превратилось у него в навязчивую идею. Итак, мы отправились гулять. Тогда и состоялся наш разговор с Надин. Она сказала, что хочет немедленно сообщить мужу о своем решении, и ушла. Погуляв еще немного, я не спеша побрел назад в наш лагерь. Где-то на полпути мне повстречались две англичанки, они тоже поднимались утром в горы. Одна из них, если не ошибаюсь, супруга английского пэра?

— Совершенно верно, — подтвердил Пуаро.

— Замечательная женщина, такая образованная, и умна необыкновенно. Вторая показалась мне довольно бесцветной и, похоже, просто умирала от усталости. Ну еще бы! Так долго бродить по горам пожилым леди, конечно, не под силу, тем более если они боятся высоты. Побеседовав о набатеях, мы немного прошлись, а около шести вместе вернулись в лагерь. Леди Уэстхолм распорядилась, чтобы заварили чай — из ее личных запасов. Я с удовольствием принял ее приглашение составить им с мисс Пирс компанию. Чай был некрепкий, но очень приятного пикантного вкуса. Затем слуги накрыли обед, и одного из них послали за старой леди, которую он, увы, застал уже мертвой, хотя она по-прежнему сидела в своем кресле.

— Когда вы возвращались, то обратили на нее внимание?

— Я просто увидел, что она сидит, по своему обыкновению, возле пещеры, но особого внимания на нее не обратил. В этот момент мы с леди Уэстхолм увлеченно обсуждали причины нашего последнего кризиса. Кроме того, я вынужден был то и дело поддерживать мисс Пирс, которая от усталости часто оступалась, рискуя вывихнуть ногу.

— Благодарю вас, мистер Коуп. Позвольте вам задать один нескромный вопрос: миссис Бойнтон оставила детям солидное наследство?

— Весьма! Точнее говоря, оставила наследство не она, а ее покойный супруг. Ей лично он завещал в пожизненное пользование проценты с капитала, который после ее смерти надлежало разделить между его детьми. Да, теперь они прекрасно обеспечены.

— Деньги, — промурлыкал себе под нос Пуаро, — как много они значат в нашей жизни… Сколько преступлений совершается из-за них!

— Да, да, конечно, — с готовностью подтвердил мистер Коуп, в голосе его прозвучал легкий испуг.

— Но вообще для убийства существует такое множество причин, верно? — с ласковой улыбочкой спросил Пуаро. — Благодарю вас за помощь, мистер Коуп, вы очень любезны.

— Всегда к вашим услугам, — отозвался тот. — Кто это там сидит, кажется, мисс Кинг? Пойду поболтаю с ней.

Пуаро стал спускаться с холма дальше и увидел, как навстречу ему вверх по крутому склону неверными шагами торопилась мисс Пирс.

— О, мосье Пуаро, я так рада, что встретила вас, — прощебетала она, с трудом переводя дыхание. — Я только что беседовала с этой странной девушкой, младшей мисс Бойнтон… она совершенно меня поразила. Вы бы слышали ее рассказ… У нее, оказывается, полно врагов, и ее хочет похитить какой-то шейх, и еще за ней кто-то все время шпионит. Как это романтично, как заманчиво! Леди Уэстхолм уверена, что все это сплошные выдумки. Она сказала, что у нее была когда-то рыжая кухарка, которая тоже очень ловко умела врать, но мне кажется, что леди Уэстхолм иногда чересчур уж категорична. А вдруг эта девочка говорит чистую правду, мосье Пуаро? Я где-то читала, что одна из дочерей русского царя не была расстреляна, ей удалось бежать в Америку. Кажется, это великая княжна Татьяна. Так, может, мисс Бойнтон — ее дочь? Она все время намекает на свое благородное происхождение. И взгляните на ее высокие скулы — совершенно славянские. Представляете, какой это может обернуться сенсацией!

— Да, на свете чего только не бывает, — согласился Пуаро.

— Сегодня утром я как-то не сообразила, кто вы, — стиснув пальцы, продолжала мисс Пирс. — А вы ведь тот самый знаменитый сыщик. Я прочитала все, буквально все об убийствах в алфавитном порядке[98]. Так волнующе, просто нельзя оторваться. Я как раз в то время служила гувернанткой неподалеку от Донкастера[99].

Пуаро что-то невнятно пробормотал, а мисс Пирс еще более взволнованно продолжала:

— Вспомнив, кто вы, я поняла, что сегодня утром не совсем точно выполнила вашу просьбу. Ведь надо рассказывать абсолютно все, до мельчайших подробностей, которые на первый взгляд не имеют никакого отношения к убийству. Ведь раз расследование поручили вам, то это конечно же убийство! Теперь мне многое становится понятным! Как по-вашему, этот Махмуд… фамилию его запомнить просто невозможно… ну наш драгоман, он случайно не большевистский агент? Или мисс Кинг? Ведь сколько образованных девушек из очень приличных семей связываются с этими кошмарными коммунистами! Вот потому я и решила, что просто обязана рассказать вам об одной вещи. Если вдуматься, довольно странной.

— Рассказывайте скорее! И постарайтесь ничего не упустить.

— В общем-то это пустяк. Просто на следующее утро после смерти миссис Бойнтон я поднялась довольно рано и выглянула из своей палатки, чтобы полюбоваться рассветом, ну не совсем рассветом, потому что солнце уже примерно час как взошло, и все-таки было действительно рано.

— Ну-ну, и что же вы увидели?

— Самое удивительное, что тогда меня это ничуть не насторожило. Я увидела, как дочка миссис Бойнтон вышла из своей палатки и что-то швырнула в ручей. Ну и что особенного, верно? Но это что-то так ярко сверкнуло под лучами солнца!

— А которая из ее дочерей?

— По-моему, та, которую зовут Кэрол, очень красивая девушка и так похожа на брата… Они случайно не близнецы? А может, это была самая младшая. Солнце светило мне прямо в глаза, и я не могла ее хорошенько разглядеть. Но мне кажется, волосы были не рыжие, а такие… бронзовые… Мне нравится именно этот медно-бронзовый оттенок. А рыжие волосы очень уж напоминают морковь. — Мисс Пирс хихикнула.

— Так, значит, она швырнула в воду некий ярко сверкнувший на солнце предмет?

— Да. Только тогда, позвольте еще раз напомнить, я не обратила на это внимания. А чуть позже, прогуливаясь около ручья, я увидела, что и мисс Кинг решила пройтись. Я стала смотреть в воду и около двух консервных банок увидела что-то продолговатое и блестящее. Смотрю — металлическая коробочка…

— Ясно, я понял. Примерно такой вот длины?

— Совершенно верно. И как это вы догадались! И я тогда подумала: «Не эту ли штучку выбросила сегодня в ручей мисс Бойнтон? И зачем, коробочка ведь прехорошенькая». Тут меня одолело любопытство, я достала эту коробочку и открыла. И представьте, там оказался шприц — очень похожий на тот, которым мне делали прививку против брюшного тифа. И я еще удивилась, что его выбросили, он был совершенно целым и неиспорченным. Пока я над этим раздумывала, слышу за спиной голос мисс Кинг. Я не заметила, как она подошла. «Ой, спасибо, это же мой шприц, — говорит. — Я как раз его ищу». Ну я ей и отдала эту коробочку, и мисс Кинг унесла ее к себе в палатку.

Передохнув немного, мисс Пирс торопливо сказала:

— Конечно, тут вроде бы и нет ничего особенного… И все же непонятно, почему Кэрол Бойнтон зашвырнула в ручей чужой шприц. Странно все это… Что-то не так, вы понимаете, о чем я… Впрочем, наверное, этому есть какое-то вполне убедительное объяснение.

Она умолкла, выжидательно глядя на Пуаро, лицо которого вдруг стало торжественно-серьезным.

— Благодарю вас, мадемуазель. То, что вы мне только что рассказали, само по себе, возможно, не так важно, но не стану от вас скрывать: сообщенная вами подробность — последнее недостающее звено в цепочке! Теперь все стало на свои места и прояснилось. Расследование можно считать завершенным!

— Ах, в самом деле? — Мисс Пирс раскраснелась и была просто по-детски счастлива.

Пуаро галантно проводил ее до отеля.

А вернувшись к себе, добавил к своим заметкам еще один пункт, десятый: «Я никогда ничего не забываю. Запомните это. Я никогда не забываю ничего…» Mais oui[100]. Теперь все совершенно ясно.

— Все готово, — объявил Эркюль Пуаро, с удовлетворенным вздохом оглядывая предоставленный ему гостиничной администрацией свободный номер, превращенный на время в зрительный зал.

Полковник Карбери, грузно облокотившийся о кровать, которую великий сыщик велел подвинуть к самой стенке, улыбнулся и пыхнул трубкой.

— Занятная вы личность, Пуаро. Вам непременно нужно устроить спектакль.

— Возможно, вы правы, — согласился Пуаро. — Но это не просто каприз или чудачество. Прежде чем играть комедию, надо подготовить сцену.

— По-вашему, это комедия?

— Трагедия тоже требует соответствующих декораций.

Карбери взглянул на него с любопытством.

— Дело ваше. Не знаю, что вы задумали, но, сдается мне, вы все же до чего-то докопались.

— Очень скоро я буду иметь честь сообщить вам то, что вы хотели, — правду!

— И мы сможем возбудить уголовное дело?

— Этого я вам не обещал, дружище.

— Да, верно… А может, оно и к лучшему. Посмотрим, что получится.

— Мои аргументы в основном опираются на психологию.

— Так я и думал, — вздохнул полковник.

— Но они вполне убедительны! Вполне! Правда всегда бывает неожиданна и прекрасна.

— Ну не скажите, иногда она довольно-таки неприглядна, — возразил полковник.

— Вы меня не поняли. Я имею в виду не моральный аспект, а механизм, интригу действия. Тончайшая взаимосвязь всех событий, абсолютная логическая подчиненность одного другому просто не могут не восхищать.

— Что ж, я попытаюсь взглянуть на все вашими глазами, — пообещал полковник.

Пуаро извлек из кармана чудовищно огромные часы-луковицу.

— Их еще мой дед носил, — гордо пояснил он.

— Я так и понял.

— Ну что ж, пора начинать наше заседание, — сказал Пуаро. — Вас, mon Colonel[101], попрошу сесть за стол, вы как-никак должностное лицо.

— Ладно, — проворчал Карбери. — Надеюсь, вы не заставите меня надевать мундир?

— Нет-нет. Только позвольте, я поправлю ваш галстук.

Полковник, милостиво улыбнувшись, разрешил ему проделать эту процедуру. Однако, усевшись, он уже через минуту, сам того не замечая, распустил аккуратно затянутый узел и опять сдвинул его набок.

— Сюда, — продолжал Пуаро, поправляя стулья, — мы усадим la famille Boynton[102]. А там разместим, так сказать, «людей со стороны», тоже имеющих некоторое отношение к делу. Их у нас трое. Доктор Жерар, на показаниях которого, собственно, и построено обвинение. Мисс Сара Кинг, лицо, дважды заинтересованное в счастливом для Бойнтонов исходе — очевиден как личный интерес, так и сугубо профессиональный — врача, осматривавшего тело. И наконец, мосье Джефферсон Коуп, близкий друг семьи, а стало быть, тоже лицо заинтересованное. — Тут Пуаро остановился, заслышав в коридоре шаги.

— Ага, идут. — Он распахнул дверь.

Первыми вошли Леннокс Бойнтон с женой. Следом за ними — Рэймонд и Кэрол. Джиневра шла одна, на губах ее играла рассеянная улыбка. Последними вошли доктор Жерар и Сара Кинг. Мистер Коуп явился несколькими минутами позже.

Подождав, когда он сядет, Пуаро выступил вперед.

— Дамы и господа, — начал он, — наша сегодняшняя встреча совершенно неофициальна. Так случилось, что я проездом оказался в Аммане, и полковник Карбери оказал мне честь, пригласив меня помочь…

Тут Пуаро прервали, причем не кто-нибудь, а Леннокс Бойнтон, от которого никто не ожидал подобной прыти.

— Зачем? — раздраженно спросил он. — Какого черта ему понадобилось вмешивать в это дело еще и вас?

Пуаро не без изящества взмахнул рукой, успокаивая его.

— Меня часто приглашают для консультаций в случаях неожиданной смерти.

— Врачи всегда посылают за вами, если у кого-то отказало сердце? — спросил Леннокс.

— «Отказало сердце» — формулировка весьма неточная и… ненаучная, — мягко заметил Пуаро.

Полковник внушительно кашлянул и официальным тоном произнес:

— Давайте сразу же внесем полную ясность. Мне сообщили о смерти миссис Бойнтон. На первый взгляд, ничего подозрительного. Погода в этом году необычайно жаркая, и вполне понятно, что для пожилой дамы со слабым здоровьем такое путешествие было весьма рискованно. Казалось бы, все очевидно. Но тут ко мне приходит доктор Жерар и говорит, что хочет сделать заявление.

Полковник вопросительно взглянул на Пуаро. Тот кивнул.

— Доктор Жерар — ученый с мировой славой. Я никак не мог пренебречь его сообщением. А теперь послушайте, что он мне сказал. Первое: наутро после смерти миссис Бойнтон он обнаружил, что из его аптечки похищено некоторое количество сильнодействующего препарата. Днем раньше он не мог найти шприц. Однако ночью шприц положили на место. Второе: на запястье миссис Бойнтон он увидел небольшую отметинку, похожую на след от укола. — Полковник сделал паузу. — Учитывая все вышеизложенное, я решил, что необходимо тщательное расследование. Гостивший у меня мосье Эркюль Пуаро, крупнейший специалист в этой области, любезно предложил мне свою помощь. Я с благодарностью согласился и предоставил ему неограниченные полномочия для проведения расследования. Сейчас мы собрались здесь, чтобы выслушать его отчет.

Воцарилась мертвая тишина. И вдруг в соседнем номере кто-то что-то выронил из рук — скорее всего, ботинок. В напряженной до предела тишине этот звук прогремел, как взрыв бомбы.

Пуаро быстро взглянул на сидевших справа людей, затем — на сгрудившихся слева Бойнтонов: у всех у них на на лицах был написан испуг.

— Когда полковник Карбери изложил мне суть дела, — негромко заговорил Пуаро, — я сразу же сказал ему, что доказательства мы, скорее всего, получить не сумеем, то есть такие доказательства, которые можно предъявить суду в качестве веских улик. Однако обещал ему, что узнаю всю правду, расспросив связанных с этой историей людей. Должен вам сказать, друзья мои, что при расследовании преступлений главное — не мешать виновному или виновным говорить, и в итоге вы услышите от них то, что вам требуется, — правду! — Он сделал эффектную паузу. — Так и произошло: хотя все вы старались меня обмануть, но невольно каждый в чем-то проговаривался, и я в конце концов узнал истину.

Справа раздался тихий вздох и скрип стула, но Пуаро не обернулся, продолжая смотреть на Бойнтонов.

— Прежде всего я, конечно, проанализировал, насколько вероятна была естественная смерть миссис Бойнтон — от сердечного приступа, и понял, что эта версия сразу отпадает. Исчезновение опасного лекарства, шприца и, самое главное, поведение родственников покойной — все убеждало в обратном! Миссис Бойнтон была конечно же убита, причем каждый член ее семьи отлично это понимал! Все они, беседуя со мной, вели себя так, как будто были в чем-то виновны. Правда, степень вины бывает разной. Я тщательно изучил все показания, дабы выяснить, не было ли убийство — а мы, конечно, имеем дело с убийством! — совершено совместными усилиями по заранее согласованному плану. Должен сказать, Мотивов оказалось более чем достаточно. Ее смерть выгодна всем в финансовом отношении, ибо каждый член семьи сразу же обретал материальную независимость и значительное состояние. Кроме того, смерть эта освобождала их от мучительной тирании.

Однако мне сразу стало очевидно, что о сговоре не может быть и речи. Показания молодых Бойнтонов сплошь и рядом не совпадали, не были даже продуманы мало-мальски убедительные алиби. Известные мне факты наводили меня на мысль, что в преступлении повинен кто-то один, а скорее двое, действовавших заодно, остальные же просто прикрывали их, тем самым тоже становясь соучастниками. Я начал… м-м… вычислять наиболее вероятные кандидатуры. Должен сразу оговорить, что в своих суждениях я опирался на некую известную лишь мне улику.

Здесь Пуаро поведал о фразе, нечаянно подслушанной им в иерусалимском отеле.

— Естественно, это давало мне основания считать мосье Рэймонда Бойнтона главным подозреваемым. Разузнав о семье Бойнтонов поподробнее, я понял, что собеседницей мосье Рэймонда в тот вечер, вероятнее всего, была его сестра Кэрол. Они очень похожи и внешне, и характером и, видимо, очень друг к другу привязаны. А если учесть, что оба отличаются мятежным нравом и вспыльчивостью, ясно, что именно они могли додуматься до столь кардинальных мер. Ну а то, что их побуждения были в какой-то мере бескорыстными — освободить от ига всю семью и в особенности младшую сестру, — еще больше убеждало меня, что они и в самом деле могли бы отважиться на такой поступок.

Пуаро умолк. Рэймонд хотел что-то сказать, но не решился. Он с немым страданием смотрел на важную физиономию сыщика.

— Прежде чем рассмотреть аргументы в пользу причастности к преступлению мосье Рэймонда, мне хотелось бы зачитать вам список наиболее важных фактов, составленный мною для полковника Карбери:

Хотя я перечислил все эти факты по отдельности, некоторые из них можно связать. Например, два первых пункта: «Миссис Бойнтон принимала лекарство, содержащее дигиталин». «У доктора Жерара пропал шприц». Оба эти факта сразу привлекли мое внимание и, должен сказать, показались мне необычными, мало того — совершенно необъяснимыми. Вы уловили мою мысль? Если нет, не страшно. Я к этому еще вернусь. Но сначала я все-таки завершу рассуждение о том, насколько вероятна причастность к содеянному Рэймонда Бойнтона. Итак, я услышал его слова о том, что миссис Бойнтон необходимо убить. Еще мне было известно, что он находился в состоянии сильного нервного возбуждения. Он, надеюсь, мадемуазель простит меня, — сыщик чуть поклонился Саре, — совсем недавно испытал глубокое эмоциональное потрясение. Иными словами, влюбился. Столь сильное чувство в создавшейся ситуации могло проявиться по-разному. Оно могло заставить его возлюбить всех и вся, в том числе и ненавистную мачеху; и оно же могло побудить его бросить ей вызов и попытаться избавиться от ее гнета; наконец, оно могло оказаться дополнительным стимулом для того, чтобы осуществить задуманное преступление. Такова психологическая сторона дела! Теперь рассмотрим факты.

В четверть четвертого Рэймонд Бойнтон отправляется вместе со всеми остальными на прогулку. Миссис Бойнтон в это время была жива. На этой же прогулке в какой-то момент у него происходит объяснение с Сарой Кинг. Она остается, а он уходит в лагерь — один. По его словам, он вернулся без десяти шесть. Подойдя к матери, он перекинулся с ней несколькими словами, затем направился в свою палатку, а после этого спустился в большую палатку. Рэймонд утверждает, что без десяти минут шесть миссис Бойнтон была жива и нормально себя чувствовала. Но имеется факт, который совершенно противоречит этому заявлению. В половине седьмого посланный за миссис Бойнтон слуга обнаружил, что она мертва. Мисс Кинг, имеющая высшее медицинское образование, обследовала тело усопшей. И хотя она и не ставила себе целью определить точное время кончины, тем не менее она категорически утверждает, что смерть наступила за час с лишним до того, как она ее осмотрела.

Итак, у нас налицо два взаимоисключающих утверждения. Однако мисс Кинг могла и ошибиться.

— Я никогда не ошибаюсь, — выпалила Сара. — То есть… я хочу сказать, что, если б я ошиблась, то сразу бы это признала.

Пуаро снова галантно ей поклонился.

— Тогда один из вас говорит неправду — либо вы, мисс Кинг, либо мистер Бойнтон. Допустим, что мисс Кинг не ошиблась и сказала нам правду. Что в таком случае заставило бы солгать мистера Рэймонда? Давайте попробуем представить, как могли развиваться события: Рэймонд Бойнтон возвращается в лагерь, подходит к сидящей у пещеры мачехе, и обнаруживает, что она мертва. Что он предпринимает, узнав это? Зовет на помощь? Немедленно сообщает администрации о случившемся? Ничего подобного. Немного выждав, он отправляется к себе в палатку, затем идет в большую палатку, где уже собралась вся его семья, и ни слова никому не говорит. Странная картина, не так ли?

— Не странная, а дикая, — страшно нервничая, резко сказал Рэймонд. — И вы сами прекрасно понимаете, что ничего такого не было, что моя мать действительно была жива. Мисс Кинг была потрясена ее внезапной смертью и, наверное, поэтому ошиблась.

— Возникает вопрос, — невозмутимо продолжал Пуаро, — чем объяснить такое поведение? Судя по всему, сам он убить миссис Бойнтон никак не мог — ведь известно, что в тот день он подходил к своей мачехе один-единственный раз, и уже тогда, когда она была мертва. Ну а если Рэймонд Бойнтон не совершал преступления, зачем ему понадобилось разыгрывать этот спектакль?

Я считаю, ответить на этот вопрос можно лишь исходя из того, что он не виновен! Вспомним услышанную мною в отеле фразу: «Ты же понимаешь — ее необходимо убить!» Рэймонд возвращается с прогулки, подходит к мачехе и видит, что она мертва, и нечистая совесть тут же заставляет его предположить, что задуманное им преступление все-таки рискнул совершить его сообщник — тот, кто знал о его намерениях. А именно — его сестра Кэрол. Tout simplement[103], он заподозрил именно ее.

— Это ложь, — дрожащим тихим голосом произнес Рэймонд.

— А теперь рассмотрим вероятность причастности к убийству Кэрол Бойнтон. Что мы имеем здесь? Что говорит за эту версию, какие факты? Первое — тот же горячий темперамент, что и у самого Рэймонда. При ее пылком воображении убийство мачехи вполне могло восприниматься чуть ли не как подвиг. А после разговора с братом ей наверняка все виделось именно в таком свете. Кэрол Бойнтон вернулась с прогулки десять минут шестого и уверяет, что тоже подходила к мачехе — перекинулась с ней парой слов. Правда, этого никто не видел. Слуги спали, поблизости никого не было. Леди Уэстхолм, мисс Пирс и мистер Коуп осматривали дальние пещеры. Итак, свидетелей, которые могли бы уточнить, что именно делала, подойдя к мачехе, Кэрол Бойнтон, нет. Время — как раз совпадает. То есть мы вправе предположить, что это совершила мисс Бойнтон.

Он замолчал. Кэрол подняла голову и печально, но твердо посмотрела ему в глаза.

— И еще одно важное обстоятельство. На следующее утро, причем в очень ранний час, мисс Кэрол что-то бросила в ручей. Есть все основания предполагать, что это был шприц.

— Comment?[104] — встрепенулся доктор Жерар. — Но мне ведь вернули мой шприц. Он у меня, можете убедиться.

— Да, конечно, — кивнул Пуаро. — Появление второго шприца — это очень любопытно, очень. Мне сказали, что этот шприц принадлежал мисс Кинг, не так ли?

Сара не нашлась, что ответить, и тут же вмешалась Кэрол:

— Нет, это вовсе не ее шприц, а мой.

— Но вы признаете, что бросили его в ручей, мадемуазель?

— Ну да, — сказала она, секунду поколебавшись. — А что в этом особенного?

— Кэрол! — Это вскрикнула Надин, с испугом и тревогой вглядываясь в лицо девушки. — Кэрол, что же это… я ничего не могу понять.

— Нечего здесь понимать! — Кэрол посмотрела на свою невестку с откровенной враждебностью, — Я просто выбросила старый шприц. А никаких таких опасных лекарств… я в глаза не видела.

Тут заговорила Сара:

— Мисс Пирс сказала вам абсолютную правду, мосье Пуаро. Это на самом деле был мой шприц.

— Эта история со шприцем весьма запутанна, — улыбнулся Пуаро. — Но ничего, чуть позже все выяснится. А пока не будем отвлекаться от главного. Итак, мы рассмотрели версию о невиновности Рэймонда Бойнтона и виновности его сестры Кэрол. Однако, поскольку я всегда стараюсь быть предельно беспристрастным, давайте посмотрим на все и с противоположной стороны. Давайте представим, как развивались бы события, если допустить, что Кэрол Бойнтон невиновна?

Вот мисс Кэрол возвращается с прогулки, вот подходит к мачехе и обнаруживает, что она — мертва. Какая мысль ей сразу же приходит в голову? Конечно же, что мачеху, скорей всего, убил ее брат, Рэймонд. Она не знает, как ей быть, что делать. И на всякий случай никому ничего не говорит. А примерно часом позже в лагерь возвращается и Рэймонд, он тоже подходит к мачехе и на виду у всех вроде бы с нею разговаривает. И тоже молчит, ни единой душе не сказав о том, что она мертва. Его молчание лишь усиливает подозрения Кэрол, вы согласны? Вероятно, она, улучив момент, идет в его палатку и… видит там коробочку со шприцем. И тогда у нее уже не остается никаких сомнений! Она хватает ее и прячет в укромное место. А ранним утром, когда обычно все еще спят, выбрасывает в ручей.

У меня имеется и вполне конкретное подтверждение невиновности Кэрол Бойнтон. При нашем с нею разговоре мисс Бойнтон уверяла меня, что они с братом на самом деле никогда не собирались приводить свой замысел в исполнение. Я попросил ее поклясться в этом, и она с готовностью это сделала, но я должен обратить ваше внимание на один момент: произнося клятву, она не сказала, что они оба невиновны. Она говорила лишь о себе, решив, что я не обращу внимания на такую мелочь.

Eh bien[105], мы рассмотрели аргументы в пользу невиновности мисс Кэрол Бойнтон. Ну а теперь еще раз вернемся к Рэймонду Бойнтону. Может быть, убийца все же он? Предположим, Кэрол говорила правду, и в десять минут шестого миссис Бойнтон была еще жива. При каких обстоятельствах Рэймонд мог совершить преступление? Допустим, что это он убил миссис Бойнтон, именно тогда, когда подошел к ней, то есть без десяти шесть. Слуги к тому времени уже проснулись, но, поскольку темнело, никто ничего не заметил. Однако в этом случае получается, что мисс Кинг солгала. Вспомним: она вернулась в лагерь через десять минут после Рэймонда. Она могла издали увидеть, как он подходит к мачехе. И когда спустя сорок минут обнаруживается, что миссис Бойнтон мертва, она думает, что это Рэймонд убил ее. И тогда, чтобы спасти его, она специально неправильно указывает время смерти, зная, что у доктора Жерара тяжелый приступ малярии и он не может уличить ее во лжи!

— Я не лгала! — звонким голосом крикнула Сара.

— Есть еще один вариант, — продолжал Пуаро. — Как я уже упоминал, мисс Кинг появилась в лагере десятью минутами позже Рэймонда. Если Рэймонд застал мачеху живой, то, возможно, смертоносный укол был сделан рукою мисс Кинг. Она считала миссис Бойнтон воплощением зла. И решила совершить справедливое возмездие. Это тоже вполне объясняет, почему она назвала неверное время кончины.

Сара страшно побледнела. Очень тихо, но твердо она произнесла:

— Да, я действительно говорила, что не считаю грехом ради спасения многих пожертвовать жизнью одного. Эту мысль навеял мне вид древнего жертвенника в горах, но клянусь, я и пальцем не тронула эту мерзкую старуху… Мне и в голову не могло такое прийти!

— И все же, — мягко возразил Пуаро, — кто-то из вас двоих сказал неправду.

Рэймонд беспокойно шевельнулся, словно собираясь встать.

— Ваша взяла, мосье Пуаро! — крикнул он. — Я солгал! Мать была уже мертва, когда я к ней подошел. И это совершенно выбило меня из колеи. Поймите, я ведь наконец собрался с духом и был готов поговорить с ней, выложить ей все начистоту. Сказать, что я свободный человек. Я собрал все свои силы, понимаете? И вдруг — вижу, что она мертва! Рука ее безжизненно повисла и была холодной. И я подумал… именно то, что вы сказали — что, возможно, Кэрол… Понимаете, я увидел у нее на кисти след от укола.

— А, вот мы наконец и приблизились к тому, что мне до сих пор еще неизвестно, — быстро сказал сыщик. — А каков был ваш собственный план? Вы ведь тоже собирались использовать шприц? Это я точно знаю. И если вы хотите, чтобы я вам поверил, рассказывайте все без утайки!

— Я прочел об этом в книжке, — смущенно пояснил Рэймонд, — в одном детективном романе… Нужно просто взять пустой шприц, насадить иглу, воткнуть ее поглубже, нажать на поршень — и конец! Там все было очень подробно и убедительно описано… Пузырек воздуха… эмболия[106]. Я решил, что у нас получится…

— Так, теперь понятно. И вы купили шприц?

— Нет. Я просто украл его у Надин.

Пуаро пытливо посмотрел на миссис Леннокс Бойнтон.

— Это тот шприц, который, по вашим словам, остался в багаже в Иерусалиме? — вкрадчиво спросил он.

— Я… просто не знала, куда он подевался, — ответила она, чуть покраснев.

— Что ж, в находчивости вам не откажешь, мадам, — произнес тем же вкрадчивым голосом Пуаро.

Наступила длинная пауза. Затем, картинно откашлявшись, Пуаро продолжил:

— Итак, «тайна второго шприца», как я бы ее назвал, разгадана. Оказывается, он принадлежал миссис Леннокс Бойнтон; перед отъездом из Иерусалима Рэймонд его незаметно у нее похитил; а Кэрол, в свою очередь — уже после смерти мачехи — обнаруживает его в палатке Рэймонда. Она берет коробочку со шприцем и бросает ее в реку, но свидетельницей этого становится мисс Пирс, которая из чистого любопытства достает ее, а вовремя подоспевшая мисс Кинг объявляет, что шприц принадлежит ей. Полагаю, он и сейчас находится у мисс Кинг.

— Да, — подтвердила Сара.

— Но вы же уверяли, что никогда не лжете? Однако ваше заявление насчет шприца — разве это не ложь?

— Это не та ложь, которую я имела в виду, когда разговор шел о времени смерти миссис Бойнтон, — спокойно возразила Сара. — Эта ложь не затрагивала мою профессиональную честь.

— Что ж, резонно. Могу вас понять.

— Спасибо, — ответила Сара.

Пуаро опять откашлялся.

— Теперь, я полагаю, можно обсудить своего рода хронометражную таблицу, составленную мною. Итак:

— Как видите, между без десяти минут пять, то есть тем временем, когда Надин Бойнтон отходит от свекрови, и временем возвращения Кэрол — в десять минут шестого — образовался промежуток в целых двадцать минут. И если Кэрол сказала правду, убийство произошло именно в эти двадцать минут. Возникает вопрос — кто мог ее убить… Мисс Кинг и Рэймонд в это время были вместе. У мистера Коупа (вот уж у кого, кстати, нет никаких мотивов для убийства) имеется алиби: он в это время находился в обществе леди Уэстхолм и мисс Пирс. Леннокс Бойнтон и его супруга сидели в большой палатке. Доктор Жерар, как мы знаем, был прикован приступом малярии к постели, и из его палатки даже были слышны стоны. Лагерь пуст, все слуги спят. Самый удобный момент для преступления. Но есть ли у нас еще какая-нибудь подходящая кандидатура на роль убийцы?

Да, есть. — Он в раздумье остановил свой взгляд на Джиневре. — Джиневра Бойнтон всю вторую половину дня провела в своей палатке. Так мне было сказано… Однако у меня есть достаточные основания предполагать, что она оттуда выходила. Джиневра ненароком обронила одну весьма существенную для нас фразу. Она уверяла, будто в лихорадочном бреду доктор Жерар произнес ее имя. В свою очередь, и доктор Жерар рассказал, что в горячечном забытьи ему приснилось лицо Джиневры Бойнтон. Но это был не сон! Он и в самом деле видел ее лицо, поскольку она стояла возле его кровати. И горячечный бред тут ни при чем: Джиневра заходила в его палатку. Спрашивается, зачем? Не для того ли, чтобы положить на место шприц — после того, как им воспользовалась?

Джиневра подняла головку, осененную ореолом золотисто-рыжих волос. Ее прекрасные широко распахнутые глаза смотрели прямо в лицо Пуаро, но взгляд их был по-прежнему отсутствующе-безмятежным. Взгляд святой, витающей где-то в неведомой дали.

— Ah, lа non![107] — воскликнул Жерар.

— То есть, по-вашему, с психологической точки зрения это невозможно? — осведомился Пуаро.

Доктор молча опустил глаза.

— Абсолютно невозможно! — вдруг решительно произнесла Надин Бойнтон.

— Вы так считаете, мадам? — тут же обернулся к ней Пуаро.

— Да. — Она осеклась, прикусив губу, но потом продолжила: — Я не могу спокойно слышать, какие гадости вы пытаетесь приписать бедной девочке. Мы… мы все твердо знаем — это невозможно.

Джиневра слегка шевельнулась на стуле. На губах ее появилась улыбка, трогательная, простодушная, застенчивая — почти детская.

— Невозможно, — снова повторила Надин.

— Мадам очень умна, — заметил Пуаро, сопровождая свои слова почтительным поклоном.

— Мосье Пуаро, что вы хотите этим сказать?

— Только то, что я снова и снова убеждаюсь в незаурядности вашего ума, не побоюсь сказать, блестящего ума.

— Вы мне льстите.

— Отнюдь. Вы умеете хладнокровно и точно оценивать ситуацию. Вы сумели сохранить хорошие отношения — вернее, их видимость — с вашей покойной свекровью, полагая, что это самое разумное, хотя в душе вы ее осуждали, виня во всех семейных бедах. В конце концов вы поняли, что ваш муж никогда не будет счастлив дома. Он должен покинуть родительский кров и строить свою жизнь самостоятельно, какими бы трудностями и лишениями это ни грозило. Вы сами были готовы к любым испытаниям и попытались уговорить мужа. Но вы потерпели поражение. Леннокс Бойнтон уже смирился со своей неволей, ему было удобно пребывать в состоянии апатии и меланхолии. У меня нет ни малейших сомнений в том, что вы любите своего мужа. Ваше решение уйти от него было вызвано не тем, что вы кого-то полюбили сильнее. Я думаю, на этот шаг вас толкнула последняя, отчаянная надежда. Что может предпринять женщина в вашей ситуации? Попробовать добиться своего уговорами.

Тут, как я уже сказал, вы потерпели поражение. Второе: пригрозить мужу, что уйдете от него. Но, возможно, даже такая угроза уже не могла заставить Леннокса Бойнтона бороться. Наоборот, она лишь еще глубже повергла его в тупое отчаянье. Оставался последний, самый рискованный шаг. Уйти к другому. Ревность, то есть эгоизм собственника — один из самых мощных инстинктов, коренящихся в мужской натуре. Вы проявили мудрость, пытаясь сыграть на этом потаенном первобытном инстинкте. Если Леннокс не воспротивится и этому, тогда вам и в самом деле не на что больше рассчитывать — нужно начинать жизнь заново.

Но допустим, что и это крайнее средство не подействовало. Ваше решение сразило его наповал, но… так и не пробудило в нем древний собственнический инстинкт. Оставался ли еще какой-то выход, чтобы спасти вашего мужа от неминуемой душевной деградации? Лишь один. Избавление от мачехи. Если бы она умерла, у него появился бы шанс — начать жизнь сызнова, уже свободным, независимым человеком, как и подобает мужчине.

Да, если бы ваша свекровь умерла… — сказал Пуаро, посмотрев Надин прямо в глаза.

Но та смело встретила его взгляд и невозмутимо спросила:

— Вы полагаете, что я ускорила это событие, не так ли? Но у вас нет для этого оснований, мосье Пуаро. Сообщив миссис Бойнтон о том, что я решила порвать с ее сыном, я сразу же ушла в большую палатку. И не выходила оттуда до тех самых пор, пока не услышала, что свекровь найдена мертвой. Возможно, я действительно в какой-то мере повинна в ее смерти, ведь из-за меня она перенесла сильное потрясение… Но все равно убийством это назвать нельзя, это естественная смерть. Если же она действительно стала жертвой преднамеренного убийства (впрочем, прямых доказательств у вас пока еще нет, да и быть не может до того, как будет произведено вскрытие), у меня-то уж точно не было никакой возможности с нею расправиться.

— Вы не выходили из палатки до тех самых пор, пока не услышали, что ваша свекровь найдена мертвой? — спросил Пуаро. — Это ваши слова. И должен заметить, миссис Бойнтон, что эта подробность тоже весьма любопытна и показательна.

— Что вы имеете в виду?

— Посмотрите, я даже отметил это в своих записях.

Пункт девятый — в шесть часов тридцать минут, когда был готов обед, сообщить об этом миссис Бойнтон послали слугу.

— Не понимаю, что вас так удивило, — сказал Рэймонд.

— Я тоже, — призналась Кэрол.

— Не понимаете, да? — переспросил Пуаро, переводя взгляд с брата на сестру. — Послали слугу — но почему слугу? Ведь обычно вы все были так предупредительны к своей матери. Разве у вас не было заведено непременно сопровождать ее на завтрак, ленч и обед? Она же была очень нездорова и слаба. Ей было трудно подниматься без посторонней помощи с кресла. Как только ей нужно было встать, кто-то из вас непременно оказывался рядом. И было бы естественным пойти к пещере кому-то из вас, ведь еще нужно было помочь ей дойти до большой палатки. Но ни один из вас не вызвался это сделать. Вы сидели, точно парализованные, тайком следя друг за другом и, вероятно, поражались собственной столь единодушной бесчувственности.

— Ваши домыслы просто нелепы, мосье Пуаро! — с жаром воскликнула Надин. — Мы все страшно устали в тот вечер. Да, конечно, следовало бы за ней сходить, не спорю, но именно в тот вечер так уж получилось, что никто за ней не пошел.

— Именно в тот самый вечер! Какое совпадение. Вы, мадам, обычно проявляли к ней больше заботливости, чем остальные. С вашей стороны это было как бы само собой разумеющимся, но и вы не вызвались сходить за ней. Почему? Я спрашиваю себя — почему? И у меня есть ответ. Потому что вы прекрасно знали: она мертва. Нет-нет, прошу вас, не перебивайте меня, мадам. — Он предупреждающе поднял ладонь. — Выслушайте Эркюля Пуаро! Есть свидетели вашего разговора со свекровью. Они видели, как вы с ней говорили, но они не могли ничего услышать! Леди Уэстхолм и мисс Пирс находились слишком далеко, чтобы что-то расслышать. Да, они подтверждают, что вы как будто действительно беседовали с вашей свекровью, но считать это полноценным свидетельством все же нельзя. Ну а раз так, то я позволю себе изложить одну коротенькую версию. Вы умны, мадам. Если бы вы решили — ну, скажем так: ликвидировать вашу свекровь — вы бы со свойственными вам неторопливостью и спокойствием сначала обдумали каждую мелочь. Когда доктор Жерар утром отправился на экскурсию, вы вполне могли проникнуть в его палатку. Вы почти не сомневались, что найдете в его аптечке что-нибудь подходящее. Тем более что хорошо разбираетесь в лекарствах — вы ведь медсестра. Вы выбираете дигитоксин, поскольку миссис Бойнтон принимает аналогичное лекарство. Заодно вы прихватываете и шприц доктора, поскольку ваш собственный куда-то запропастился. Вы надеетесь, что успеете положить его на место до того, как мосье Жерар заметит пропажу.

Прежде чем приступить к осуществлению своего плана, вы предпринимаете последнюю попытку побудить мужа к решительным действиям: говорите ему, что намерены выйти замуж за Коупа. И хотя ваш супруг безумно огорчен, эффекта, на который вы рассчитывали, вам добиться не удается. Таким образом вам остается только одно: решиться на крайнюю меру. Вы возвращаетесь в лагерь и, встретив по дороге леди Уэстхолм и мисс Пирс, даже находите в себе силы завести с ними приятный разговор. В лагере вы сразу поднимаетесь к свекрови. Шприц, наполненный дигитоксином, у вас наготове. Надо только схватить ее за руку и впрыснуть смертоносное лекарство, что опытной медсестре сделать совсем несложно. Вы действуете так стремительно, что миссис Бойнтон даже не успевает понять, что случилось. А издалека всем кажется, что вы с ней просто о чем-то беседуете. Затем, чтобы все выглядело как можно достоверней, вы выносите свой стул и садитесь рядом, как бы продолжая разговор. Смерть, вероятно, наступила почти мгновенно. И вы беседуете с мертвой женщиной, но кто об этом может догадаться? Потом вы относите свой стул и спускаетесь в большую палатку. Ваш супруг уже там, листает журналы. Ну и вы, естественно, больше уже никуда оттуда не выходите. Смерть миссис Бойнтон — вы уверены в этом — объяснят болезнью сердца. (Дела сердечные и в самом деле сыграли тут большую роль.) И лишь одна-единственная мелочь не дает вам покоя. Вам не удалось положить шприц на место, так как заболевший доктор все время находится в своей палатке и — хотя вам это еще неизвестно — уже заметил отсутствие шприца. В безупречно исполненном преступлении это единственный, но роковой для вас промах, мадам.

На мгновенье наступила мертвая тишина… И тут вскочил Леннокс.

— Нет! — крикнул он. — Это бессовестная, наглая ложь. Надин ничего этого не делала, да и не могла бы… сделать. Потому что к тому времени мать… была уже мертва.

— О! — Пуаро учтиво к нему повернулся. — Так это все же вы убили ее, мосье Бойнтон?

Снова воцарилось гробовое молчание… Леннокс тяжело опустился в кресло и дрожащими руками закрыл лицо.

— Да… это так… я убил ее.

— Вы взяли дигитоксин из палатки доктора Жерара?

— Да.

— Когда же это было?

— Как… как вы уже сказали… Утром.

— А шприц?

— Шприц? Да, и шприц.

— Почему вы убили ее?

— Как вы можете об этом спрашивать?

— И тем не менее, я спрашиваю вас, мосье Бойнтон!

— Вы же знаете… жена решила меня бросить… уйти к Коупу…

— Но вы ведь узнали об этом только днем!

Леннокс ошеломленно взглянул на него.

— Ну да. Когда мы пошли на прогулку.

— Однако же вы говорите, что взяли шприц и дигитоксин еще утром — то есть до того, как узнали это?

— Какого черта вы изводите меня всеми этими вопросами? — Он провел трясущейся рукой по лбу. — Какая вам, собственно, разница?

— Очень большая. И советую вам, мистер Леннокс Бойнтон, сказать мне правду.

— Правду? — изумленно переспросил Леннокс.

— Да, именно правду.

— Что ж, клянусь Богом, я скажу вам правду, — внезапно быстро заговорил Леннокс. Только не знаю, поверите ли вы мне. — Он тяжело вздохнул. — После нашего разговора с Надин я был совершенно раздавлен. Мне до этого и в голову не приходило, что она может бросить меня и уйти к другому. Я чуть не сошел с ума. Я чувствовал себя так, словно был пьян или только что поднялся на ноги после тяжелой болезни.

— Да-да, — кивнул Пуаро, — леди Уэстхолм описала мне вашу нетвердую походку, когда вы, возвращаясь с прогулки, прошли мимо. Именно поэтому я понял, что ваша супруга говорит неправду, утверждая, будто рассказала вам о своем решении после того, как вы оба возвратились в лагерь. Продолжайте, мистер Бойнтон.

— Я был вне себя и ничего вокруг не видел… Но когда я был уже возле самого лагеря, в голове у меня вдруг все прояснилось. Я внезапно осознал, что сам во всем виноват! Вел себя как какой-то слизняк! Мне давно уже надо было бежать, бежать от мачехи, оставить этот постылый дом! А потом я подумал: может, еще не поздно сделать это сейчас? Вон она садит, старая ведьма, вон она — словно какой-то мерзкий идол среди этих зловещих красных скал. И я пошел прямо к ней, хотел выложить ей все начистоту. Выложить все, что о ней думаю, и сказать, что ухожу. У меня даже мелькнула безумная мысль: немедленно покинуть вместе с Надин лагерь и добраться за ночь, скажем, до Маана.

— О, Леннокс… дорогой мой… — Эти слова прозвучали словно тихий долгий вздох.

— А потом, о Боже!.. Я еле устоял на ногах. Она была мертва. Сидела, как всегда, но — мертвая! Я не знал, что делать… Я был просто ошеломлен… Все, что я собирался выплеснуть, все это осталось внутри, стало твердым, как свинец… Нет… не то. Как камень — вот что я почувствовал — я превратился в камень. Я что-то машинально делал — поднял ее часики (они лежали у нее на коленях) и надел ей на руку — на страшную мертвую руку… — Он вздрогнул. — Боже! Это был кошмар. Я поплелся вниз, вошел в большую палатку. Наверно, надо было кого-нибудь позвать на помощь, но я не смог. Сидел, листал какой-то журнал и… ждал. Вы, вероятно, мне не верите… Как можно этому поверить? И почему я никого не позвал? Не рассказал даже Надин? Сам не знаю.

Тут раздалось легкое покашливание доктора Жерара.

— У нас нет оснований не верить вам, мистер Бойнтон, — сказал он. — У вас был тяжелый нервный стресс. Два жестоких удара, обрушившиеся на вас практически сразу, более чем достаточны, для того чтобы человек пришел именно в такое состояние. Это реакция Вассенхальтера. Наилучшим ее примером служит птица, с размаху ударившаяся головой об оконное стекло. Даже оправившись от удара, она инстинктивно продолжает воздерживаться от любых действий — ей нужно время, чтобы ее нервные центры заново адаптировались. Я плохо выражаю свои мысли по-английски, но вот что я хочу сказать: вы просто не могли вести себя тогда иначе. В тот момент вы были просто не в состоянии предпринять какие-либо решительные действия. Вы перенесли своего рода ментальный паралич[108]. — Он повернулся к Пуаро. — Уверяю вас, все обстояло именно так, мой друг!

— О, не сомневаюсь, — отозвался сыщик. — Но продолжим дальше. Для себя я уже отметил эту небольшую деталь — то, что мистер Бойнтон надел часики своей мачехи ей на руку. Это давало возможность предположить следующее: мистер Бойнтон таким образом пытался замаскировать свое преступление. И еще кое-что: его жена видела, как он берет мачеху за руку. Ведь она вернулась в лагерь всего минут через пять после мужа и конечно же наблюдала за ним. Когда, подойдя к свекрови, она обнаружила, что та мертва и что под часами на запястье у нее свежий след от укола, она, естественно, подумала, что укол этот сделал ее муж, и что, объявив ему о своем решении уйти от него, она действительно заставила его действовать, но… совсем не так, как хотела бы. Короче говоря, Надин Бойнтон не сомневалась, что толкнула своего мужа на убийство. — Он взглянул на Надин. — Это верно, мадам?

Она опустила голову и тихо спросила:

— Вы действительно подозревали меня в убийстве, мосье Пуаро?

— Считал, что такой вариант не исключен.

— Но теперь? Теперь вы откроете нам, что произошло на самом деле?

— На самом деле?

Пуаро пододвинул стул и сел.

— Очень любопытный вопрос, не так ли? — Его тон был теперь совсем другим — дружелюбным и непринужденным. — Ибо ведь действительно кто-то украл у доктора дигитоксин, и на некоторое время брал шприц, а на запястье миссис Бойнтон обнаружен след от укола. Через несколько дней мы точно будем знать — вскрытие покажет, — была ли вызвана смерть миссис Бойнтон передозировкой дигиталина. Впрочем, тогда, возможно, будет слишком поздно! Лучше бы выяснить истину сегодня — пока убийца еще здесь, рядом.

Надин вскинула голову.

— Так вы все еще думаете, будто один из нас… — Голос ее задрожал, и она не смогла договорить до конца.

Пуаро рассеянно кивнул, но не ей, а как бы подтверждая какие-то свои мысли.

— Правду — вот что я пообещал полковнику Карбери.

И сейчас, расчистив путь к истине, давайте вернемся к тому моменту, когда я начал составлять перечень существенных для нашей истории фактов и уже тогда обратил внимание на две вопиющие несообразности.

Тут — впервые за все это время — подал голос полковник:

— Полагаю, вы уточните, какие именно?

— Именно это я и собираюсь сделать, — с достоинством ответил Пуаро. — Давайте еще раз освежим в памяти два первых пункта моего списка. «Миссис Бойнтон принимала лекарство, содержащее дигиталин» и «У доктора Жерара пропал шприц». Возьмем оба эти факта и сопоставим с ними то несомненное обстоятельство, которое почти сразу бросилось мне в глаза — все Бойнтоны, все без исключения, вели себя, как люди, несомненно в чем-то виновные. Казалось бы, отсюда можно сделать вывод, что один из них наверняка совершил преступление! Так вот, представьте себе: два упомянутых мною пункта полностью этому противоречат. Сама по себе идея дать больной концентрированную дозу дигиталина и в самом деле очень неглупа, поскольку миссис Бойнтон принимает лекарство, в состав которого входит это вещество. Но что бы сделал в таком случае кто-то из ее близких: Ah, та foi![109] Существует лишь один разумный вариант: подлить яд в ее флакон с микстурой. Так сделал бы всякий мало-мальски разумный человек. Разумный и… имеющий доступ к ее лекарствам!

Рано или поздно миссис Бойнтон приняла бы смертельную дозу и далее, если после ее смерти в флаконе обнаружили бы слишком концентрированный раствор дигиталина, это легко можно было бы приписать ошибке провизора. И уж конечно, в этом случае ничего нельзя было бы доказать.

— Но для чего же тогда нужно было красть шприц?

— Вполне возможно, доктор Жерар ночью все-таки не заметил шприц среди других вещей, то есть его никто не похищал; либо же… убийца был вынужден взять шприц, поскольку у него не было доступа к лекарствам миссис Бойнтонов… А это означает, что убийца не принадлежал к семейству Бойнтонов. Итак, два первых пункта неопровержимо свидетельствуют о том, что преступление совершил человек посторонний.

Я понимал это, но, повторяю, меня сбивало с толку странное поведение Бойнтонов. Возможно ли, спрашивал я себя, чтобы люди, явно ощущающие себя виновными, на самом деле таковыми не были? И я принялся искать доказательства — не вины, а непричастности этих людей к преступлению! Итак, убийство совершил посторонний — то есть человек, который никак не мог запросто очутиться в… м-м… апартаментах миссис Бойнтон и уж конечно не мог взять ее флакончик с лекарством.

Он сделал паузу.

— Здесь присутствуют три человека, формально говоря, посторонних, но каждый из них имеет определенное отношение к нашему делу. Начнем с мистера Коупа. В течение довольно долгого времени он был близким другом их семьи. Имелись ли у него причины, которые могли бы толкнуть его на преступление, и возможность совершить его? Судя по всему, нет. Смерть миссис Бойнтон была скорее нежелательна для него, поскольку означала крушение его надежд. Может быть, мистера Коупа подвигло на это фанатичное стремление облегчить участь своих друзей? Но едва ли это приемлемый для него способ. Конечно, могут существовать иные, неведомые нам мотивы. Мы ведь можем не знать всех тонкостей его отношений с Бойнтонами.

— Ваша аргументация, мосье Пуаро, представляется мне несколько надуманной, — с достоинством возразил мистер Коуп. — Вы и сами прекрасно знаете, что у меня не было ни малейшей возможности совершить это злодеяние, не говоря уже о том, что человеческая жизнь для меня неприкосновенна.

— Вы действительно практически неуязвимы, — милостиво согласился Пуаро. — В детективном романе ваше абсолютное алиби тут же сделало бы вас самым подозрительным персонажем. — Он отвернулся от Коупа, снова обращаясь к остальным. — А сейчас мы перейдем к мисс Кинг. Тут у нас имеется и мотив, и соответствующие медицинские знания. К тому же она особа решительная, с сильным характером. Однако, поскольку она вместе с остальными покинула лагерь в половине четвертого и не возвращалась туда до шести часов, мисс Кинг практически не могла ничего предпринять.

Теперь доктор Жерар. Здесь важно принять во внимание тот отрезок времени, в течение которого было совершено убийство. Согласно последнему утверждению мистера Леннокса Бойнтона, в шестнадцать тридцать пять его мать была мертва. Леди Уэстхолм и мисс Пирс показали, что в четверть пятого она была еще жива. То есть образуется ровно двадцать минут, о которых мы ничего не знаем. Вспомним, что в то время, как обе почтенные дамы удалялись от лагеря, доктор Жерар приближал с я к нему, ибо шел им навстречу. У нас нет ни одного свидетеля, который мог бы сказать, куда именно направился доктор Жерар, достигнув лагеря, ибо упомянутые нами две дамы затылком видеть никак не могли. Таким образом, мы можем предположить, что преступление совершил доктор Жерар. Ему, как врачу, было довольно просто симулировать приступ малярии. Я могу назвать даже довольно убедительный в данном случае мотив. Доктор Жерар, возможно, хотел спасти некое создание, чей рассудок находился в кризисном состоянии, а потеря разума едва ли менее печальна, чем потеря самой жизни. Как знать? Возможно, ради спасения юного существа он решился пожертвовать угасающей жизнью?

— Послушайте! — воскликнул Жерар. — Как вы могли такое подумать!

— Но если так, — продолжал Пуаро, пропустив мимо ушей его возмущенную реплику, — зачем было доктору наводить нас на мысль о том, что мы имеем дело с преступлением? Ведь очевидно, что, если бы не его заявление полковнику Карбери, смерть миссис Бойнтон сочли бы естественной. Доктор Жерар первым заподозрил убийство. Иначе говоря, друзья мои, — сказал Пуаро, — наше предположение совершенно абсурдно!

— Похоже на то, — проворчал полковник.

— А вот вам еще один вариант: миссис Леннокс Бойнтон только что весьма решительно вступилась за свою юную золовку. Ее аргументация основана прежде всего на том, что ко времени их возвращения с прогулки ее свекровь была уже мертва. Однако вспомните: Джиневру Бойнтон мать на прогулку не отпустила. И был отрезок времени — тогда, когда леди Уэстхолм и мисс Пирс удалялись от лагеря, а доктор Жерар туда еще не возвратился…

Джиневра подняла головку. Слегка наклонившись к сыщику и глядя прямо ему в лицо, она спросила:

— Я сделала это? Вы думаете, это сделала я? — И внезапно быстрым, полным грации движением метнулась к доктору и опустилась рядом с ним на колени, пытливо заглядывая ему в глаза. — Нет, нет! Не позволяйте им так говорить! Они опять упрячут меня под замок. Все это неправда!

Я не делала ничего плохого! Это козни моих врагов — они хотят снова заточить меня в тюрьму. Помогите, помогите же мне!

— Полно, полно, дитя мое. — Жерар погладил ее по голове и обернулся к Пуаро. — То, что вы сказали, совершенно нелепо.

— А как же мания преследования? — спросил сыщик, понизив голос.

— Да… Но она бы действовала совершенно иначе. Да поймите: она бы разыграла целую драму — что-нибудь красочное, зрелищное… вроде кинжала, но только не это — не холодное, заранее продуманное убийство! Уж поверьте мне! Нет, тут замешан человек весьма здравомыслящий. И наверняка — психически здоровый.

Пуаро улыбнулся. Потом неожиданно поклонился.

— Je suis entierement de votre avis[110],— мягко сказал он.

— Ну что ж, двинемся дальше, — сказал Пуаро. — Осталось совсем немного. Доктор Жерар только что напомнил о психологической стороне дела. Что ж, я готов последовать его призыву. Итак, у нас есть определенные факты, выявлена хронологическая последовательность событий, мы выслушали свидетельские показания. Теперь — слово за психологией. И прежде всего важно разобраться в психологии самой покойной.

Итак, остановимся теперь на пунктах третьем и четвертом моего списка. «Миссис Бойнтон испытывала явное удовольствие, запрещая своим детям общаться с другими людьми». «В день своей смерти миссис Бойнтон, напротив, сама предложила своим детям отправиться на прогулку без нее». Но первое явно противоречит второму. Почему именно в этот день она вдруг решила смилостивиться? Что это за внезапная тяга к добру? Судя по тому, что я о ней слышал, такая метаморфоза весьма маловероятна. И все же какая-то причина должна была быть. Но какая?

Остановимся подробнее на характере миссис Бойнтон. Каких только отзывов о ней я не слышал. Сварливая, деспотичная старуха, садистка, воплощение зла — наконец, просто сумасшедшая… Ну и какое же из этих определений точнее всего отражает ее подлинную суть? Лично я думаю, ближе всех к истине была мисс Сара Кинг, когда внезапное прозрение помогло ей увидеть перед собой жалкую старуху. И не просто жалкую, а потерпевшую настоящий крах.

Попробуем представить себе душевное состояние миссис Бойнтон. Женщина, обладавшая непомерным честолюбием, страшной жаждой власти, стремлением подавлять… Эту ненасытную страсть она даже не пыталась преодолеть, наоборот, она разжигала в себе свои амбиции! Но в конце жизни — поразмыслите об этом mesdames and messieurs[111] — что ей было уготовано на склоне лет? Ничего похожего на славу. Никакого всеобщего трепета и ненависти. Ей удалось стать лишь мелким домашним тираном — одной-единственной уединенно живущей семьи. И, как сказал мне доктор Жерар, ей это в конце концов прискучило. Старым дамам частенько надоедают привычные развлечения. Ей захотелось острых ощущений, размаха, и она готова подвергнуть испытанию свое безраздельное господство над кроткими чадами! Но, покинув привычное пространство, она вдруг поняла страшную истину: весь ее демонизм попросту ничтожен!

И вот сейчас мы вплотную подходим к пункту номер десять, к тем словам, которые она сказала Саре Кинг в Иерусалиме. Дело в том, что Сара Кинг задела ее самое больное место, с убийственно исчерпывающей прямотой сказав, что видит всю никчемность и суетность ее существования. А теперь слушайте очень внимательно, что она ответила мисс Кинг, причем «так зловеще», даже «не глядя» на нее… Это я цитирую саму мисс Кинг. А теперь я приведу и слова миссис Бойнтон: «Я никогда ничего не забываю — ни поступка, ни имени, ни лица».

На мисс Кинг они произвели сильнейшее впечатление. В этом дребезжащем старческом голосе вдруг прозвучала такая яростная угроза. Девушка была настолько поражена, что не успела осознать смысл этих слов. А сейчас вы поняли их? — Пуаро окинул всех выжидающим взглядом. — Полагаю, нет. Но, по крайней, мере вам стало ясно, mes amis[112], что эти ее слова совершенно не похожи на ответ? «Я никогда ничего не забываю… Ничего — ни поступка, ни имени, ни лица». Но вдумайтесь — совершенно бессмысленная фраза! Если бы она сказала «не забываю оскорблений» но нет, она сказала «лица».

О Боже! — воскликнул Пуаро, картинно стискивая руки. — Но ведь это же бросается в глаза. Слова были сказаны вроде бы Саре Кинг, но — предназначались не ей. А кому-то другому, кто стоял позади мисс Кинг.

Он остановился, вглядываясь в их недоумевающие лица.

— Повторяю: это бросается в глаза! Перед нами психологически крайне важный момент в жизни миссис Бойнтон. Умная молодая женщина только что бросила ей в лицо горькую правду. В ней бушуют ярость и отчаянье бессилия, и именно в этот миг она кого-то узнает, перед нею возникает лицо из прошлого! Желанная жертва наконец появилась и была практически у нее в руках!

Помните мою версию о человеке со стороны? Вот почему миссис Бойнтон внезапно стала такой доброй и покладистой. Ей нужно было отделаться от своего семейства, ибо — позволим себе известную вольность в определениях — она нацелилась на дичь покрупнее! И хотела, чтобы никто не путался у нее под ногами и не мешал насладиться беседой с новой жертвой… А теперь рассмотрим события того дня именно в этом ракурсе. Осчастливленные Бойнтоны спешат на прогулку. Миссис Бойнтон — усаживается на свое излюбленное место у пещеры. Давайте тщательно проанализируем показания леди Уэстхолм и мисс Пирс. Последняя свидетельница очень ненадежна. Она мало что замечает и готова поверить чему угодно. Совсем другое дело леди Уэстхолм: она излагает факты на редкость точно, а ее наблюдательность выше всех похвал. Обе дамы утверждают, что видели, как к миссис Бойнтон подходил кто-то из слуг, причем сильно чем-то ее рассердил и даже убежал, спасаясь от ее гнева. Леди Уэстхолм уверяет, что накануне этот же самый слуга заходил в палатку мисс Джиневры Бойнтон. Но, как вы помните, соседнюю с нею палатку занимал доктор Жерар. Так что, возможно, араб входил и в палатку доктора Жерара…

Уж не хотите ли вы сказать, — перебил его полковник, — что смертельный укол старушке сделал один из моих бедуинов? Это уж вы чересчур!

— Погодите, полковник, дайте мне закончить. Итак, допустим, что араб заходил в палатку доктора Жерара, а не к Джиневре Бойнтон. А что же наши дамы рассказали про бежавшего слугу? Что ничего не могли услышать и лица араба тоже не сумели рассмотреть. Это и естественно, ведь расстояние между общей палаткой и тем местом, где сидела миссис Бойнтон, около двух сотен ярдов. И однако леди Уэстхолм дает очень подробное описание одежды этого человека, она приметила и заплаты на бриджах, и съехавшие рваные обмотки.

Глаза Пуаро заблестели, и он наклонился вперед.

— И вот это, друзья мои, сильно меня насторожило! Ведь если леди Уэстхолм не смогла разглядеть его лицо и не расслышала, что кричала разгневанная миссис Бойнтон, то как ей удалось заметить плачевное состояние его обмоток и бриджей? На расстоянии двух сотен ярдов! Вот тут был ее промах! Именно эта ошибка навела меня на довольно любопытную мысль. Зачем так упорно говорить о рваных бриджах и спущенных обмотках? Может быть, потому, что бриджи вовсе не были рваными, а обмоток просто не существовало? Леди Уэстхолм и мисс Пирс обе видели какого-то человека… но их палатки так расположены, что они не видели в это время друг друга. Последнее подтверждает тот факт, что леди Уэстхолм пошла посмотреть, проснулась ли мисс Пирс, и, только подойдя к ее палатке, обнаружила, что та уже сидит у входа.

— О Господи. — Полковник Карбери внезапно выпрямился, как струна. — Неужели вы думаете…

— Я думаю, убедившись, что мисс Пирс (единственный свидетель, который, по ее мнению, мог в это время не спать) не намерена пока трогаться с места, леди Уэстхолм быстро вернулась к себе, надела бриджи для верховой езды, сапоги и жакет цвета хаки, соорудила себе арабский головной убор — из клетчатой тряпки, которую она прихватила, чтобы вытирать пыль, и шерстяных ниток, свернутых кольцом. Нарядившись таким образом, она смело вошла в палатку доктора Жерара, разыскала в его аптечке подходящее лекарство и шприц, наполнила его, после чего не мешкая направилась к своей жертве.

Миссис Бойнтон, видимо, дремала. Леди Уэстхолм действовала быстро: схватила ее за руку и вонзила иглу. Миссис Бойнтон успела лишь негромко вскрикнуть, попыталась встать — и не смогла. А мнимый араб бросился бежать, всячески изображая страх и виноватый вид. Миссис Бойнтон взмахнула своей тростью, видимо хотела опереться на нее и все-таки встать, но снова рухнула в свое кресло.

Через пять минут леди Уэстхолм подходит к мисс Пирс и обсуждает с ней сцену, которую якобы только что наблюдала, исподволь внушая собеседнице собственную версию. Затем дамы отправляются на прогулку, останавливаются у подножия горы, и леди Уэстхолм громко спрашивает у миссис Бойнтон, не нужно ли ей чего-нибудь. Ответа, естественно, не последовало, ибо миссис Бойнтон мертва… Но леди Уэстхолм говорит своей спутнице: «Какая грубиянка, просто фыркнула, не соизволив даже ответить!» Мисс Пирс заглатывает и эту наживку — она неоднократно наблюдала, как миссис Бойнтон что-то фыркала в ответ своим близким, — теперь, если понадобится, она клятвенно станет уверять, причем совершенно искренне, что слышала это фырканье собственными ушами. Леди Уэстхолм часто присутствовала на заседаниях различных комитетов — в них хватает женщин типа мисс Пирс, и она отлично знает, какой эффект производит на них ее высокое положение и властный тон. Единственная неувязочка вышла со шприцем: она не успевает положить его на место. Доктор Жерар вернулся непредвиденно быстро, нарушив ее тщательно продуманный план. Леди Уэстхолм надеется, что доктор не заметит пропажу или подумает, что куда-то сам его задевал. Ночью она кладет шприц на место.

Пуаро умолк.

— Но почему? — спросила Сара. — Зачем леди Уэстхолм понадобилось убивать миссис Бойнтон?

— Вы же сами мне рассказывали, что, когда вы с нею разговаривали, совсем близко от вас оказалась леди Уэстхолм. Это ей, леди Уэстхолм, предназначались те слова: «Я никогда и ничего не забываю — ни поступка, ни имени, ни лица». Сопоставьте это с тем фактом, что миссис Бойнтон служила надзирательницей в тюрьме, и вы все поймете… Вам откроется весьма неприглядная истина. Лорд Уэстхолм познакомился со своей будущей женой, возвращаясь из Америки. Будущая леди Уэстхолм отбывала там тюремное заключение за какое-то преступление.

А теперь представьте страшную дилемму, перед которой она оказалась. Ее карьера, ее амбиции, ее положение в обществе — все поставлено на карту! Нам пока неизвестно, за что она была осуждена (хотя скоро мы это узнаем), но, полагаю, это преступление, будь оно предано гласности, свело бы на нет ее политическую карьеру. И не забывайте — миссис Бойнтон не была шантажисткой в обычном понимании слова. Ей нужны были не деньги. Она жаждала удовольствия: сначала хорошенько помучить свою жертву, а затем насладиться эффектным ее разоблачением. Нет, друзья мои, пока существовала миссис Бойнтон, леди Уэстхолм постоянно грозила опасность. Миссис Бойнтон каким-то образом передала ей приказание явиться в Петру, и та не посмела ослушаться. Меня, естественно, удивляло, почему леди Уэстхолм, женщина, столь высоко ценящая свою персону, путешествует как простая смертная. Но я думаю, все это время она искала возможность избавиться от миссис Бойнтон. И как только случай представился, она тут же им воспользовалась. Но две оплошности она все же допустила. Первая: она слишком тщательно описала одежду бедуина — описание изорванных бриджей сразу меня насторожило; вторая: она перепутала палатки и вошла сначала не к доктору Жерару, а в палатку Джиневры, которая как раз там дремала. Отсюда эта ее невероятная история — полувымысел-полуправда — о переодетом шейхе. Девушка сильно исказила этот эпизод, повинуясь своей потребности драматизировать события, но и одного упоминания о шейхе для меня было достаточно.

Сегодня я, незаметно для леди Уэстхолм, сумел снять отпечатки ее пальцев и отослал их в тюрьму, где некогда служила надзирательницей миссис Бойнтон. Вскоре мы узнаем правду — там наверняка хранят образцы отпечатков всех заключенных. — Пуаро сделал паузу, и в наступившей тишине вдруг раздался громкий хлопок.

— Что это? — спросил доктор Жерар.

— Похоже на выстрел, — вскочив, сказал полковник Карбери. — В соседней комнате. Кстати, кто там живет?

— Мне почему-то кажется, — пробормотал Пуаро, — что этот номер занимает леди Уэстхолм…

Быстро шагая по платформе, Стивен поднял воротник пальто. Вокзал был окутан туманом. Огромные паровозы шипели, выбрасывая клубы пара в холодный сырой воздух. Все вокруг казалось грязным и закопченным.

«До чего же противная страна, да и столица не лучше!» — подумал Стивен.

Его первое впечатление о Лондоне — о его магазинах, ресторанах, элегантно одетых привлекательных женщинах — ушло в небытие. Теперь он понял: сверкающий брильянт оказался подделкой, вставленной в придачу в сомнительного вида оправу.

«Хорошо бы снова очутиться в Южной Африке…» На секунду его охватило чувство тоски по дому: яркое солнце, синее небо, сады, полные цветов, прохладных голубых цветов, иссиня-зеленые ветви плюща, обвивающие каждый крохотный домишко.

А здесь — грязь, бесконечные толпы — все куда-то спешат, толкаются. Словно муравьи, снующие туда-сюда по муравьиной куче.

«Зачем только я приехал сюда?» — подумалось ему.

Но он тут же вспомнил цель своего приезда и мрачно сжал губы. Нет, черт побери, он своего добьется! Он столько лет ждал… Можно сказать, всю жизнь. И теперь час настал. Он сделает это во что бы то ни стало.

И тут же опять мелькнула предательская мысль: «Зачем? К чему ворошить прошлое? Не лучше ли позабыть обо всем?» Но нет, он не поддастся слабости. Он не из тех, кто бросается из одной крайности в другую под влиянием настроения. Ему уже сорок, он знает, чего хочет, перед ним ясная цель. И он не сойдет с пути и совершит то, ради чего приехал в Англию.

Войдя в вагон, он пошел по коридору в поисках места. Отмахнувшись от носильщика, он сам нес свой кожаный чемодан. Он заглядывал в одно купе за другим. Ни одного свободного места — ведь до Рождества оставалось всего три дня.

Стивен Фарр с отвращением смотрел на пассажиров.

Люди, люди, люди! Сколько же их тут! И все — как бы это сказать? — какие-то безликие! Их же почти невозможно друг от друга отличить! Очень смахивают на овец, а если не на овец, так на кроликов. Одни болтают без умолку и суетятся. Другие — те что постарше и плотнее сложением — чуть ли не хрюкают. Совсем как свиньи. Даже девушки, с их худенькими овальными личиками и накрашенными губками, все были удручающе одинаковы.

Его вновь охватило желание очутиться на просторах вельда[120], под горячим солнцем… И чтобы больше никого…

И вдруг, когда он окинул взглядом обитателей очередного купе, у него даже перехватило дыхание… Эта девушка была совсем другой. Черные волосы, кожа цвета густых сливок, темные и глубокие, как ночь, глаза. Гордый и скорбный взгляд уроженки юга… Как эта девушка очутилась здесь, среди нудных безликих людей, зачем ей ехать в тоскливую английскую глушь? Ей бы стоять на балконе с розой в зубах, гордо откинув головку, покрытую черным кружевом, а в воздухе — запах песка, жары и крови — запах корриды… Ее должна окружать роскошь, а она сидит, забившись в уголок купе третьего класса.

Наблюдательный от природы, он не мог не заметить ее поношенного черного костюмчика, дешевых перчаток, ветхих туфелек и вызывающего вида огненно-красной сумки. И несмотря на это, она была прекрасна. Восхитительно грациозна и экзотична…

Какого черта она очутилась в этой стране туманов, холода и вечно куда-то бегущих трудолюбивых муравьев?

«Я должен узнать, кто она и что здесь делает… Я должен узнать…» — решил он.

Пилар сидела притиснутая к окну и думала о том, как странно пахнут англичане… Именно эти непривычные ей запахи произвели на нее самое большое впечатление в Англии. Тут не было ни запаха чеснока, ни запаха пыли, и почти не пахло духами. В вагоне было холодно и душно: пахло серой, как обычно в поездах, мылом и еще чем-то очень неприятным — по-видимому, этот запах исходил от мехового воротника сидевшей рядом толстухи. Пилар не без опаски потянула носом: нафталин. Как можно терпеть на себе такие запахи, недоумевала она.

Раздался свисток, зычный голос что-то прокричал, и поезд медленно отошел от перрона. Поехали. Значит, она действительно туда едет…

Ее сердце забилось чуть быстрее. Удастся ли? Сумеет ли она сделать все как надо? Конечно, сумеет, ведь она продумала каждую мелочь… И все предусмотрела. У нее получится. Должно получиться…

Намазанные яркой помадой губы Пилар искривились, и рот ее вдруг сделался жестоким. Жестоким и жадным, каким бывает у капризного ребенка, который умеет выражать только собственные желания и которому неведома дрожь жалости.

Она огляделась с чисто детским любопытством. До чего же они смешные, эти англичане! Их в купе было семеро. Все они казались такими богатыми, такими процветающими — достаточно посмотреть на их одежду и обувь. Англия, наверное, и впрямь богатая страна, она давно это слышала. Но вид у них был почему-то унылый, ни одного веселого лица.

А тот мужчина в коридоре красивый… Даже очень красивый, решила Пилар. Ей понравилось его загорелое лицо, орлиный нос, широкие плечи. Быстрее, чем любая молоденькая англичанка, Пилар сообразила, что и она произвела на него впечатление. Она ни разу не посмотрела ему в лицо и тем не менее отлично знала, сколько раз он взглянул на нее и как он сам выглядит.

Его внимание не вызвало у нее особого волнения или любопытства. Она приехала из страны, где мужчины часто поглядывают на женщин, делая это довольно открыто. Интересно, англичанин ли он, подумала она и решила, что нет.

«Слишком живой, взаправдашний, чтобы быть англичанином. И волосы очень светлые. Наверное, американец. Ну да, чем-то похож на актеров из фильмов о Диком Западе»¹.

По коридору прошествовал кондуктор.

— Первый ленч, леди и джентльмены. Первый ленч. Прошу занимать места.

У всех семерых пассажиров, что сидели в купе Пилар, оказались билеты на первый ленч. Они встали, и вагон разом опустел и стих.

Пилар тут же закрыла окно, которое приспустила воинственного вида седовласая дама, сидевшая у двери. Затем расположилась поудобнее и принялась обозревать северные пригороды Лондона. Она не повернула головы на звук откатившейся двери. Это был тот мужчина из коридора, и Пилар не сомневалась, что он вошел в купе с единственным намерением — побеседовать с нею.

Она продолжала усердно любоваться английскими ландшафтами.

— Может, вы хотите открыть окно? — спросил Стивен Фарр.

— Наоборот, я только что его закрыла, — сдержанно отозвалась Пилар.

Она свободно говорила по-английски — правда, с небольшим акцентом.

Наступило молчание.

«Приятный голос. В нем чувствуется солнце… — подумал Стивен. — И теплый, совсем как летний вечер…»

«Мне нравится его голос, — подумала Пилар. — Звучный и сильный. Привлекательный мужчина, очень даже привлекательный».

— Надо же, какая прорва народу, — заметил Стивен.

‘Дикий Запад — традиционное название западных территорий США в период их колонизации во второй половине XIX века.

— О да. Все уезжают из Лондона, там ведь так уныло.

Воспитание, которое получила Пилар, отнюдь не воспрещало ей разговаривать в поездах с незнакомыми мужчинами. Тем не менее она не хуже других девушек умела постоять за себя, хотя и не привыкла напускать на себя строгость.

Если бы Стивен рос в Англии, он постеснялся бы вступить в разговор с молоденькой девушкой. Но он был человеком вольным, не слишком обремененным условностями и считал вполне естественным заговорить с тем, кто ему приглянулся.

Поэтому, ничуть не смущаясь, он улыбнулся и сказал:

— Лондон вам не понравился, правда?

— Ни капельки.

— Мне, между прочим, тоже.

— Значит, вы не англичанин? — спросила Пилар.

— Англичанин, но живу в Южной Африке.

— A-а, понятно.

— Вы тоже нездешняя?

— Да, — кивнула Пилар. — Я из Испании.

Стивен сразу оживился.

— Из Испании? Значит, вы испанка?

— Наполовину. Мама у меня англичанка. Поэтому я и говорю так хорошо по-английски.

— А как вы относитесь к войне?[121] — спросил Стивен.

— Война — это ужасно. И страшно. Она принесла столько разрушений!

— На чьей вы стороне?

На этот вопрос ей, видимо, сложно было ответить. В деревне, где она выросла, объяснила она, войной мало интересовались.

— До нас она не дошла, понимаете? Мэр, как офицер правительственной армии, естественно, был за правительство, а священник — за генерала Франко[122]. Большинство же жителей занимались виноградниками и пашней, поэтому у них не было времени разбираться, кто прав и кто виноват.

— Значит, в ваших местах боев не было?

— Нет, — ответила Пилар. — Но я проехала по стране на машине, — добавила она, — и много чего повидала. На моих глазах бомба угодила прямо в машину, и та взорвалась. А другая бомба разрушила дом. Захватывающее зрелище!

— Вы так считаете? — усмехнулся Стивен Фарр.

— Ну конечно, от этого были и неприятности, — продолжала Пилар. — Вот, например, я хотела ехать дальше, а моего шофера убили.

— И вас это не огорчило? — Стивен испытующе на нее посмотрел.

Пилар широко распахнула большие темные глаза.

— Всем суждено умереть! Разве не так? Если смерть приходит с небес и сразу — бомба падает, и готово, — чем это хуже любой другой смерти? Каждому суждено прожить определенное время и затем умереть. Так уж заведено в этом мире.

— Пацифистки[123] из вас, по-моему, не получится, — рассмеялся Стивен Фарр.

— Кого? — Пилар смутило слово «пацифистка», по-видимому, оно было ей внове.

— Вы умеете прощать своих врагов, сеньорита?

— У меня нет врагов, — покачала головой Пилар. — Но если бы были…

— Да?

Он следил за ней, зачарованный обольстительно-жестоким рисунком рта.

— Будь у меня враги, которые ненавидели бы меня, а я ненавидела их, — я перерезала бы им глотку вот так, — без тени сомнения сказала она и завершила свою тираду выразительным жестом.

Жест этот был настолько резким и настолько откровенным, что Стивену на мгновенье стало не по себе.

— Какая вы кровожадная!

— А что бы вы сделали с вашими врагами? — спокойно спросила Пилар.

В ответ он лишь изумленно на нее посмотрел, а потом расхохотался.

— Не знаю, — сказал он. — Не знаю.

— Неправда, — нахмурилась Пилар.

Он перестал смеяться, вздохнул и тихо ответил:

— Да, пожалуй, знаю… — И тут же, сменив тему разговора, спросил: — Что же вас заставило приехать в Англию?

— Я буду жить у своих родственников, — сдержанно ответила Пилар, — у родственников со стороны мамы.

— Понятно.

Он откинулся на спинку сиденья и, не сводя с девушки взгляда, постарался представить, как выглядят ее английские родственнички и как они ее примут, эту незнакомку из Испании. М-да, любопытно взглянуть, как она будет смотреться среди членов этого семейства во время рождественских праздников[124].

— А в Южной Африке хорошо? — спросила Пилар.

Он стал рассказывать. Она слушала внимательно: так ребенок слушает сказки. А его забавляли ее наивные, но очень толковые вопросы, и нравилось на них отвечать, разворачивая перед ней замысловатую, действительно почти сказочную историю.

Конец этому приятному занятию положило возвращение в купе пассажиров. Он встал и, улыбнувшись, посмотрел ей в глаза — потом вышел в коридор.

На секунду ему пришлось задержаться в дверях, чтобы пропустить пожилую даму, и в это мгновенье его взгляд упал на бирку, прикрепленную к соломенной корзине явно заграничного происхождения, стоявшей у ног Пилар. Он с интересом прочел ее имя: «Мисс Пилар Эстравадос». Там имелся еще и адрес — и тут глаза его расширились от удивления и не только от удивления: «Горстон-Холл, Лонгдейл, Эддлсфилд»[125].

Полуобернувшись, он снова пристально посмотрел на девушку, но теперь на лице его появилось совсем другое выражение: озадаченное, возмущенное, недоверчивое… Он вышел из купе и закурил, хмурясь своим мыслям…

Альфред Ли и его жена Лидия сидели в большой, синей с золотом гостиной Горстон-Холла, обсуждая планы на Рождество. Альфред был джентльменом средних лет, приземистым, с приветливым лицом и добрыми карими глазами. Говорил он негромко, четко выговаривая каждое слово. Он втянул голову в плечи и вообще производил впечатление человека крайне инертного. Лидия, его жена, напротив, была очень энергична, сухопара и напоминала готовую в любой момент рвануться вперед гончую. Но несмотря на крайнюю худобу, каждое ее движение отличалось удивительным изяществом.

Ее не знающее косметики усталое лицо не было красивым, но оно было выразительным. А голос — просто чарующим.

— Отец настаивает, — сказал Альфред. — И нам ничего другого не остается.

Лидия, несмотря на вспыхнувший в ней протест, сумела сдержаться.

— Неужто ты непременно должен потакать его желаниям?

— Он уже очень стар, дорогая…

— Я знаю, знаю!

— И считает, что все обязаны подчиняться его воле.

— Естественно, — сухо отозвалась Лидия. — Поскольку так было всегда. Но рано или поздно, Альфред, тебе придется научиться сопротивляться.

— Что ты имеешь в виду?

У него был настолько расстроенный и удивленный взгляд, что Лидия на миг прикусила губу, не зная, продолжать ли разговор.

— Что ты имеешь в виду? — повторил Альфред.

— Твой отец… становится… тираном, — осторожно подбирая слова, сказала она.

— Он уже совсем старик.

— И станет еще старше. А значит, и еще деспотичнее. Он уже сейчас полностью контролирует нашу жизнь. Мы не имеем права ничего предпринять самостоятельно. А если и делаем попытку, то это неизбежно пресекается.

— Отец полагает, что мы должны прежде всего считаться с его мнением. Не забудь, что он очень великодушен по отношению к нам.

— Великодушен?

— Очень, — сурово повторил Альфред.

— Ты говоришь о наших финансовых делах? — спокойно спросила Лидия.

— Да. Его собственные потребности весьма скромны. Но нам он никогда не отказывает в деньгах. Ты можешь тратить, сколько хочешь, на туалеты, на дом, и счета оплачиваются беспрекословно. Только на прошлой неделе он подарил нам новую машину.

— Что касается денег, твой отец и впрямь великодушен, я согласна, — сказала Лидия. — Но за это он требует от нас, чтобы мы были его рабами.

— Рабами?

— Именно. Ты его раб, Альфред. Скажем, мы собираемся куда-нибудь поехать, однако стоит твоему отцу выразить по этому поводу неудовольствие, ты тут же аннулируешь заказ на билеты! Если же ему вдруг приходит в голову послать нас куда-нибудь, мы непременно едем… Мы не живем собственной жизнью, мы находимся в полной зависимости.

— Мне крайне неприятно, что ты так считаешь, — расстроился Альфред. — Ты неблагодарна. Мой отец делает для нас все…

Она еле удержалась, чтобы не возразить, еще раз пожав своими худыми, но изящными плечами.

— Знаешь, Лидия, — продолжал Альфред, — а ведь отец очень тебя любит…

— Зато я его не люблю, — резко возразила жена.

— Лидия, ну как ты можешь такое говорить. Нехорошо с твоей стороны…

— Возможно. Но порой я испытываю потребность сказать правду.

— Если бы отец догадывался…

— Твой отец прекрасно знает, что я его не люблю. И, по-моему, это его даже забавляет.

— Ей-богу, ты ошибаешься, Лидия. Он часто повторяет мне, что ты очень-очень мила с ним.

— Естественно, я держу себя в рамках приличия. И буду держать. Просто я говорю тебе, какие чувства испытываю на самом деле. Мне не по душе твой отец, Альфред. Я считаю его злым и деспотичным стариком. Пользуясь твоей привязанностью, он заставляет тебя полностью ему подчиняться. Тебе уже давно следовало бы восстать.

— Хватит, Лидия, — резко остановил ее Альфред. — Я больше не желаю все это выслушивать.

— Извини, — вздохнула она. — Может, я и не права… Давай лучше обсудим, как будем отмечать Рождество. Как по-твоему, твой брат Дэвид в самом деле приедет?

— А почему бы нет?

Она с сомнением покачала головой.

— Дэвид — человек со странностями. Не забывай, что он уже много лет не появлялся в этом доме. Он так любил вашу мать, что до сих пор испытывает неприязнь к Горстон-Холлу.

— Дэвид всегда выводил отца из себя своей страстью к музыке и мечтательностью, — заметил Альфред. — Согласен, отец часто бывал к нему несправедлив. Но мне кажется, что Дэвид и Хильда обязательно приедут. Ведь это все-таки Рождество.

— Ну да. Мир и любовь к ближним, — добавила Лидия, иронически скривив губы. — Кстати, Джордж и Магдалина тоже приезжают. Сказали, что прибудут, наверное, завтра. Магдалине, боюсь, будет у нас жутко скучно.

— Никак не пойму, зачем Джорджу понадобилось жениться на женщине, которая моложе его на двадцать лет! — чуть раздраженно откликнулся Альфред. — Впрочем, этот мой братец никогда не отличался особым умом!

— Тем не менее в политике он сделал успешную карьеру, — заметила Лидия. — Избиратели им довольны. И Магдалина, по-моему, немало ему помогает.

— Она мне не слишком нравится, — медленно произнес Альфред. — Женщина она, несомненно, очень привлекательная, но напоминает купленные в лавке красивые груши: сверху они румяные и блестящие, а на вкус… — Он покачал головой.

— А на вкус противные? — подхватила Лидия. — Как странно слышать это от тебя, Альфред!

— Почему же странно?

— Потому что обычно ты ни о ком худого слова не скажешь, — ответила Лидия. — Меня иногда даже раздражает, что ты не способен — как бы это поточнее выразить? — не способен даже заподозрить ничего дурного в другом человеке. Ты словно не от мира сего.

— Сей мир таков, каким ты сам себе его представляешь, — улыбнулся Альфред.

— Ты не прав, — с горячностью возразила Лидия. — Зло не только в мыслях. Зло существует само по себе! Ты, по-видимому, этого не осознаешь. А я… я явственно его чувствую. Я всегда ощущала его присутствие здесь, в этом доме… — Прикусив губу, она отвернулась.

— Лидия… — начал было Альфред.

Но она предостерегающе подняла руку, глядя куда-то поверх его плеча. Альфред обернулся.

В дверях, почтительно склонившись, стоял темноволосый человек с приятным лицом.

— В чем дело, Хорбери? — резко спросила Лидия.

— Мистер Ли, мадам, — тихо ответил Хорбери, и при этом имени его почтительность стала просто безмерной, — просил передать, что на Рождество прибудут еще двое гостей и что им следует приготовить комнаты.

— Еще двое? — удивилась Лидия.

— Да, мадам, джентльмен и молодая леди, — кротким голосом подтвердил Хорбери.

— Молодая леди? — изумленно переспросил Альфред.

— Так сказал мистер Ли, сэр.

— Пойду поговорю с ним… — быстро произнесла Лидия.

Хорбери сделал еле приметный шаг вперед, но этого было достаточно, чтобы Лидия остановилась.

— Извините меня, мадам, но мистер Ли сейчас спит. Он просил его не беспокоить.

— Понятно, — отозвался Альфред. — Мы ни в коем случае не станем его беспокоить.

— Благодарю вас, сэр.

Хорбери вышел.

— До чего же гнусный тип! — с неприязнью воскликнула Лидия. — Подкрадывается как кот. Никогда не услышишь его шагов.

— Мне он тоже не по душе. Но свои обязанности он знает. Отыскать в наши дни хорошего камердинера для больного не так-то легко. И отцу он нравится. А это самое главное.

— Да, это самое главное, как ты говоришь. Альфред, что это еще за молодая леди? Кто она?

— Понятия не имею, — пожал плечами Альфред. — Просто теряюсь в догадках.

Они недоумевающе смотрели друг на друга. Затем выразительный рот Лидии снова искривился в усмешке, и она сказала:

— Знаешь, что я думаю, Альфред?

— Что?

— По-моему, твой отец последнее время очень скучает. Вот и решил устроить себе на Рождество небольшое развлечение.

— Пригласив на семейный праздник двух незнакомых людей?

— Не знаю деталей, но, думаю, твой отец явно собирается повеселиться.

— Надеюсь, ему это удастся, — мрачно заметил Альфред. — Бедняга, стать инвалидом, прикованным к креслу — и это после той бурной жизни, которую он вел.

— После… бурной жизни, которую он вел, — медленно повторила Лидия.

Пауза, которую она сделала перед словом «бурной» придала фразе какое-то особое, хотя и несколько туманное значение. Альфред, по-видимому, это почувствовал. Он вспыхнул и смутился.

— Просто не верится, что ты его сын! — вдруг воскликнула она. — Вы такие разные! И ты его не просто любишь, ты его боготворишь!

— Не кажется ли тебе, Лидия, что ты заходишь слишком далеко? — с явным раздражением сказал ей Альфред. — Любовь сына к отцу — чувство вполне естественное. Неестественно было бы обратное.

— В таком случае большинство членов нашей семьи ведут себя неестественно, — заметила Лидия. — Ладно, не будем спорить. Извини, если обидела тебя. Я не хотела, правда, Альфред. Я восхищаюсь твоей… преданностью. Преданность в наши дни встречается крайне редко. Может, я просто ревную тебя? Говорят, что женщины обычно ревнуют мужей к свекрови — ну а я к свекру… может же так быть?

Он нежно обнял ее.

— Твой язык частенько подводит тебя, Лидия. У тебя нет никаких оснований для ревности.

Полная раскаяния, она чмокнула его и ласково потрепала за ухо.

— Я знаю, Альфред. Вот почему-то к твоей матери я тебя никогда не ревную, хотя ты часто ее вспоминаешь. Жаль, что мне не довелось ее знать.

— Она была слабым существом, — вздохнул он.

Его жена с интересом взглянула на него.

— Вот, значит, какой она тебе запомнилась… Слабым существом… Интересно.

— Мне она запомнилась почти всегда больной… — задумчиво отозвался он. — И почти всегда в слезах… — Он покачал головой. — Вечно в подавленном настроении.

Не сводя с него глаз, она еле слышно пробормотала:

— Как странно…

Но когда он обратил к ней вопрошающий взгляд, она, резко встряхнув головой, сменила тему разговора.

— Поскольку нам не дозволено узнать, кто наши таинственные гости, пойду-ка я поработаю в саду.

— На улице холодно, дорогая. Резкий ветер.

— Я оденусь потеплее.

Она вышла из комнаты. Альфред Ли несколько минут стоял неподвижно, хмурясь собственным мыслям, а затем подошел к большому окну, которое выходило на открытую террасу. Через минуту-другую он увидел, как из дома вышла Лидия с плоской корзинкой в руках. На ней было длинное пальто из плотной шерсти. Поставив корзинку на землю, она принялась возиться с квадратной каменной вазой, слегка возвышавшейся над землей.

Некоторое время он следил за ней. Потом, надев пальто и шарф, вышел через боковую дверь наружу и проследовал вдоль таких же ваз с миниатюрными садами — творениями ловких рук Лидии.

В одной из этих плоских квадратных ваз был воспроизведен пустынный ландшафт: мелкий желтый песок, горстка зеленых пальм, вырезанных из крашеной жестяной банки, и караван верблюдов в сопровождении двух погонщиков-арабов. Несколько примитивных глиняных хижин были вылеплены из пластилина. В другой каменной вазе был разбит террасами итальянский сад, на миниатюрных клумбах которого красовались восковые цветы. Третья представляла собой Арктику: куски зеленого стекла изображали айсберги, а на «берегу», сбившись в стаю, стояли пингвины. Потом шел японский сад — с карликовыми деревцами, с зеркалом-прудом и с мостиками из пластилина.

Наконец он подошел к увлеченной работой Лидии. Она положила на дно вазы синюю бумагу и накрыла ее стеклом. По краям этого «моря» громоздились «скалы». В данный момент она сыпала из сумочки мелкую гальку и мастерила пляж. Между «скал» виднелись маленькие кактусы.

— Ну, все как будто на месте, — тихо пробормотала Лидия, — именно то, чего я добивалась…

— Что же изображает твое последнее творение?

Она вздрогнула, не услышав, как он подошел.

— Это? Мертвое море. Нравится?

— Уж очень пустынно, — сказал он. — По-моему, там больше растительности.

Она покачала головой.

— Таким я представляю себе Мертвое море. Оно же мертвое, понимаешь?

— Не так эффектно, как прежние твои работы.

— Здесь и не требуется никаких эффектов.

На террасе послышались шаги. К ним приближался пожилой дворецкий, он был седым и слегка сутулым.

— Звонит миссис Джордж Ли, мадам. Спрашивает, удобно ли, если она и мистер Джордж приедут завтра поездом в семнадцать двадцать?

— Передайте ей, что вполне удобно.

— Как прикажете, мадам.

Дворецкий поспешил в дом. Лидия смотрела ему вслед, и лицо ее смягчилось.

— Дорогой наш Тресилиан. До чего же он надежный человек. Не представляю, что бы мы без него делали.

Альфред кивнул.

— Старая выучка. Он у нас почти сорок лет. Предан всем нам безмерно.

— Да, — кивнула Лидия. — Настоящий верный слуга из старинных романов. По-моему, он ни перед чем не остановится, если придется вдруг кого-нибудь из нас защищать.

— Думаю, ты права… — сказал Альфред. — Он такой…

Лидия приладила последний камешек.

— Ну вот, — сказала она. — Теперь все готово.

— Готово к чему? — озадаченно переспросил ее Альфред.

Она рассмеялась.

— К Рождеству, глупый! К трогательному, чисто семейному празднику.

Дэвид поднял письмо, которое только что скомкал и бросил, и, тщательно его разгладив, принялся снова перечитывать.

Его жена Хильда молча за ним наблюдала. Она заметила, как пульсирует жилка (а может, нерв) у него на виске, как слегка дрожат его длинные изящные пальцы, как время от времени все его тело непроизвольно вздрагивает. Когда он, отбросив то и дело падающую на лоб светлую прядь, умоляюще взглянул на Хильду своими голубыми глазами, у нее уже был готов ответ.

— Что нам делать, Хильда?

Но Хильда отвечать не спешила. Она услышала мольбу в его голосе. Она знала, как он зависит от нее — эта зависимость возникла сразу же с первых дней их брака, — знала, что последнее слово будет за ней, — именно по этой причине предпочитала высказываться острожно, не навязывая собственное суждение.

— Все зависит от того, какие чувства ты сам испытываешь, Дэвид, — ответила она, и в ее голосе звучали спокойствие и мягкость, свойственные опытной няне при капризном ребенке.

Хильда не отличалась ни красотой, ни стройностью, но обладала каким-то магнетизмом[126]. В ней было что-то от женщин с портретов великих голландцев[127], а голос — теплым и убаюкивающим. В ней чувствовалась сила, та самая, которая притягивает людей слабых духом. Дородная, довольно коренастая, немолодая уже… Эта женщина не блистала ни умом, ни элегантностью, она обладала тем, чего нельзя было не приметить. Силой! Хильда Ли была сильной личностью.

Дэвид встал и принялся ходить взад-вперед по комнате. Его светлые волосы почти не были тронуты сединой. В нем до сих пор сохранилось что-то мальчишеское. А выражение лица было до странности кротким… чем он удивительно напоминал рыцарей с полотен Берн-Джонса[128].

— Ты ведь знаешь, какие чувства я испытываю, Хильда. Не можешь не знать, — с грустью произнес он.

— Ну почему же.

— Я же тебе говорил — не раз и не два, — как я ненавижу этот дом, само это место, и вообще все, что с ним связано. В моей памяти не осталось ничего, кроме горя. Мне ненавистен каждый проведенный там день! Как подумаю, сколько ей пришлось вынести… бедной моей матушке…

Хильда сочувственно кивнула.

— Она была такая кроткая, Хильда, такая терпеливая. Лежала, мучаясь от боли, но все сносила и не сетовала. А как только я вспоминаю об отце, — лицо его помрачнело, — о том, сколько горя он ей принес, как унижал ее, хвастаясь своими интрижками, да-да, даже не считал нужным их скрывать!..

— Ей не следовало с этим мириться, — заметила Хильда. — Она должна была от него уйти.

— Она была слишком мягкосердечной и конечно же не могла решиться на это, — с укором в голосе произнес он. — Считала своим долгом сохранить семью. К тому же это был ее дом — где еще она нашла бы приют?

— Она могла бы начать жизнь сначала.

— Не в те времена! — хмуро отозвался Дэвид. — Ты не понимаешь. В ту пору это было не принято. Женщины мирились с той судьбой, что выпадала на их долю. И не ропща несли свой крест. И потом… у нее были мы. Что бы произошло, если бы она развелась с отцом? Он, скорее всего, женился бы снова. Появилась бы другая семья. Наши права были бы ущемлены. Ей приходилось принимать во внимание все эти обстоятельства.

Хильда промолчала.

— Нет, она знала, что делала, — продолжал Дэвид. — Она была святой. Она безропотно несла свой крест до конца.

— Не совсем безропотно, — заметила Хильда, — иначе тебе не были бы известны все эти подробности.

— Да, она во многое меня посвящала, — согласился Дэвид, и лицо его просветлело. — Она знала, как я ее любил. И когда она умерла…

Он на секунду умолк и машинально провел рукой по волосам.

— Это было страшно, Хильда. Меня охватило отчаяние. Она была еще совсем молодой, она не должна была умирать. Ее убил он — мой отец! Он виновник ее смерти. Он разбил ей сердце. Вот тогда я и решил, что не останусь с ним под одной крышей. И порвал с ним. Навсегда.

— Это ты правильно сделал. Только так и следовало поступить.

— Отец хотел, чтобы я вошел в дело, — продолжал Дэвид. — Но тогда мне пришлось бы жить в его доме. Этого я не смог бы выдержать… Не понимаю, как Альфред столько лет все это терпит?

— А он не пробовал восстать? — заинтересовалась Хильда. — Ты мне вроде говорил, что ему даже пришлось отказаться от какой-то другой карьеры.

Дэвид кивнул.

— Альфред должен был служить в армии. Отец все за нас решил. Альфреду, как старшему, следовало вступить в кавалерийский полк, нам с Гарри — продолжить семейный бизнес, а Джорджу — заняться политикой.

— И что же в результате получилось?

— Гарри сорвал все отцовские планы. Он всегда был неуправляем. Залезал в долги и вообще творил Бог знает что… А в один прекрасный день сбежал, прихватив чужие деньги — несколько сотен фунтов — и оставив записку, в которой говорилось, что он совсем не расположен торчать день-деньской в офисе и что он решил посмотреть мир.

— И с тех пор вы о нем больше ничего не слышали?

— Почему же? Слышали, — усмехнулся Дэвид. — И довольно часто. Он засыпал нас телеграммами из всех уголков земного шара — просил выслать денег. И обычно их получал.

— А что же Альфред?

— Отец заставил его уйти из армии и тоже заняться бизнесом.

— И он не возражал?

— Поначалу возражал. Терпеть не мог конторской работы, всех этих счетов и сводок. Но отец всегда умел его приструнить. Альфред, по-моему, до сих пор не смеет ни в чем ему перечить.

— А ты все-таки сумел уйти! — сказала Хильда.

— Да. Я уехал в Лондон учиться рисовать. Отец ясно дал мне понять, что если я не откажусь от этой пустой, по его мнению, затеи — стать художником, то, пока он жив, он, так и быть, назначит мне весьма скромное содержание, но после его смерти я не получу ни гроша. Я ответил, что мне наплевать. Он обозвал меня сопливым дураком, на том мы и расстались. И с тех пор ни разу не виделись.

— И ты не жалеешь? — мягко спросила Хильда.

— Нисколько. Я понимаю, что ни денег, ни славы мне не добиться, что большим художником я никогда не стану, но мы счастливы в этом коттедже, у нас есть все необходимое, все, что нам нужно. А если я умру, страховка за мою жизнь достанется тебе.

Он помолчал.

— И теперь — вот это! — выкрикнул он, хлопнув ладонью по письму.

— Мне очень жаль, что твой отец прислал это письмо, раз оно так тебя раздражает, — заметила Хильда.

Словно не слыша ее, Дэвид продолжал:

— Просит меня привезти на Рождество жену, надеется, что мы всей семьей соберемся на этот праздник! Что это может означать?

— Разве так уж обязательно искать что-то между строк? — спросила Хильда.

Он посмотрел на нее с недоумением.

— Я хочу сказать, — улыбнулась она, — что он просто стареет, становится сентиментальным и начинает ценить семейные узы. Такое частенько случается, как тебе известно.

— Наверное, — не сразу отозвался Дэвид.

— Он старик, и ему одиноко.

Он бросил на нее быстрый взгляд.

— Ты хочешь, чтобы я поехал, верно, Хильда?

— Нехорошо пренебрегать отцовским приглашением. Наверное, я несколько старомодна, и поэтому мне трудно понять, почему хотя бы на Рождество не забыть о распрях? Ведь это тихий семейный праздник…

— Забыть после всего, что было?

— Я понимаю тебя, мой дорогой, я понимаю. Но все это уже в прошлом. Все давным-давно миновало.

— Только не для меня.

— Потому что ты не хочешь об этом забыть. И снова и снова к этому возвращаешься…

— Я не могу забыть.

— Нет, ты просто не хочешь, не так ли, Дэвид?

Он сжал губы.

— Такие уж мы, семья Ли. Мы все помним, ничего не забываем.

— Чем тут гордиться? — чуть раздраженно спросила Хильда. — По-моему, нечем.

Он задумчиво на нее посмотрел.

— Значит, для тебя верность прошлому ничего не значит? — спросил он с легким нажимом.

— Для меня важнее настоящее, — ответила Хильда. — Прошлое должно уйти. Если все время ворошить прошлое, то в конце концов оно искажается. Мы многое преувеличиваем и даже фальсифицируем.

— Я прекрасно помню каждое слово и каждое событие, — с чувством сказал Дэвид.

— Может быть, только это совершенно ни к чему, мой дорогой. Это неестественно. И учти: ты судишь о том, что было, с точки зрения мальчика, вместо того чтобы отнестись ко многому снисходительно, как подобает взрослому мужчине.

— Какая разница? — допытывался Дэвид.

Хильда молчала. Она понимала, что продолжать этот разговор не стоит, но очень уж ей хотелось высказаться.

— По-моему, — наконец продолжила она, — ты видишь в своем отце своего рода жупел[129]. Для тебя он — воплощение зла. Но вполне вероятно, что, увидев его сейчас, ты очень скоро убедился бы, что былые его страсти давным-давно улеглись и, хотя жизнь его была далеко не безупречна, он всего лишь человек, а не чудовище!

— Как ты не понимаешь! То, как он вел себя с моей матерью…

— Чрезмерная покорность иногда может разбудить в мужчине самые дурные из присущих ему качеств, — с грустью заметила Хильда. — Окажись он в иных условиях, когда ему противостоят сила духа и решительность, он и вести себя будет иначе.

— Другими словами, ты хочешь сказать, что это ее вина…

— Нет, ничего подобного я не хочу сказать, — перебила его Хильда. — У меня нет сомнений, что твой отец и в самом деле очень плохо относился к твоей матери, но брак — вещь непростая, и я далеко не уверена, что кто-то другой — пусть даже и родившийся от их союза — имеет право их судить. И вообще, эта твоя неприязнь к отцу уже ничем не поможет твоей матери. Все в прошлом, а его не вернешь. Остался только старик, который уже дышит на ладан и который зовет сына приехать к нему на Рождество.

— И ты хочешь, чтобы я поехал?

Хильда молчала, затем, собравшись с духом, решилась.

— Да, — сказала она. — Да. Хочу. Чтобы ты раз и навсегда убедился, что того пугала, которое ты старательно хранишь в своей памяти, не существует.

Джордж Ли, член парламента от Уэстерингема, довольно плотный джентльмен сорока одного года, с тяжелым подбородком и светло-голубыми, чуть навыкате глазами, взирающими на мир с опаской, имел привычку говорить необыкновенно четко и размеренно.

— Я уже сказал тебе, Магдалина, что считаю своим долгом поехать, — многозначительно произнес он.

Его жена в ответ лишь раздраженно пожала плечами. Это была изящная платиновая блондинка. Ее овальное личико с выщипанными бровями порой могло быть на редкость бесстрастным и лишенным всякого выражения — именно таким оно сейчас и было.

— Там будет жутко скучно, милый, я уверена, — сказала она.

— Более того, — продолжал Джордж Ли, и лицо его просветлело, словно в голову ему пришла блестящая мысль, — эта поездка даст нам возможность сэкономить значительные средства. На Рождество всегда уходит уйма денег. А на этот раз оставим только слугам на питание, обойдутся без всяких разносолов.

— Как хочешь, — согласилась Магдалина. — В конце концов, какая разница где скучать… На Рождество нигде не бывает весело.

— А то ведь, — продолжал разглагольствовать Джордж, — они, наверное, ждут от нас рождественский ужин, на который им вынь и положь если не индейку, то недурной кусок мяса.

— Кто? Слуги? О Джордж, перестань волноваться по пустякам. Вечно ты беспокоишься из-за денег.

— Кому-то ведь надо беспокоиться, — парировал Джордж.

— Да, но глупо экономить на таких мелочах. Почему бы тебе не убедить отца давать нам больше денег?

— Он и так дает немало.

— Как это ужасно — во всем от него зависеть! Было бы куда лучше, если бы он дал тебе приличную сумму разом.

— Это не в его правилах.

Магдалина посмотрела на мужа. Взгляд ее карих глаз внезапно сделался колючим. А на безмятежном фарфоровом личике неожиданно появилась заинтересованность.

— Он ведь чертовски богат? У него наверняка наберется миллиончик. Верно?

— Думаю, даже не один.

— И откуда у него такие деньги? — с завистью вздохнула Магдалина. — Из Южной Африки, да?

— Да. Он еще в молодости сколотил там целое состояние. Главным образом на алмазах.

— Потрясающе!

— А когда вернулся в Англию и занялся бизнесом, то удвоил, а то и утроил свой капитал.

— А что будет, когда он умрет? — спросила Магдалина.

— Отец об этом не очень-то распространяется. А спросить, разумеется, неудобно. Думаю, что основная часть достанется нам с Альфредом. Альфред, конечно, получит больше, чем я.

— Но ведь у вас есть еще братья, не так ли?

— Да, Дэвид, например. Но, по-моему, ему особенно рассчитывать не на что. В свое время он ушел из дома, чтобы заняться живописью. Отец предупредил, что лишит его наследства, но Дэвид заявил, что ему наплевать.

— Ну и глупо, — с презрением заметила Магдалина.

— Еще у нас была сестра Дженнифер. Она сбежала из дома с каким-то испанским художником, одним из приятелей Дэвида. Год назад она умерла. У нее вроде бы есть дочь. Отец, вполне возможно, оставит часть денег ей, но не думаю, что много. Еще есть Гарри…

И тут он, смутившись, умолк.

— Гарри? — удивленно переспросила Магдалина. — Какой еще Гарри?

— Это… мой брат.

— В первый раз слышу, что у тебя есть еще один брат.

— Видишь ли, дорогая, он… э-э… родство с ним не делает нам чести. Поэтому мы редко о нем вспоминаем. Он вел себя крайне непристойно. И в последние годы мы ничего о нем не слышали. Возможно, он умер.

Магдалина вдруг расхохоталась.

— В чем дело? Почему ты смеешься?

— Просто подумала, как это смешно: у такого респектабельного джентльмена, как ты, Джордж, — и вдруг брат с сомнительной репутацией!

— Ну и что? — холодно отозвался Джордж.

Ее глаза сузились.

— Твой отец не отличался добропорядочностью, правда, Джордж?

— О чем это ты, детка?

— Иногда он такое говорит, что я чувствую себя крайне неловко.

— Ты удивляешь меня, Магдалина, — возмутился Джордж. — Неужто и Лидия испытывает подобные чувства?

— При Лидии он ничего такого себе не позволяет, — ответила Магдалина. — Нет, ей он таких вещей не говорит. — И сердито добавила: — Не могу только понять почему.

Джордж пытливо на нее посмотрел, но тотчас отвел глаза.

— Пустяки, — поспешил успокоить ее он. — Надо уметь быть снисходительной. Учитывая возраст отца и состояние его здоровья… — Он умолк.

— Он что, в самом деле серьезно болен? — спросила Магдалина.

— Я бы этого не сказал. Он человек на редкость крепкий. Тем не менее, раз он хочет, чтобы вся семья собралась вокруг него на Рождество, нам следовало бы поехать. Возможно, это его последнее Рождество.

— Ну это твое мнение, Джордж, а мне кажется, он проживет еще много-много лет, — возразила Магдалина.

— Да… Вполне возможно, — рассеянно пробормотал Джордж.

Магдалина с досадой отвернулась, но потом упавшим голосом произнесла:

— Ладно, пожалуй, и вправду лучше поехать.

— Безусловно.

— Но мне страшно не хочется. Альфред такой скучный, а Лидия, как обычно, будет смотреть на меня свысока.

— Чепуха!

— Нет, правда. И я ненавижу этого мерзкого слугу.

— Старика Тресилиана?

— Да нет, Хорбери. Ходит бесшумно, как кот, да еще ухмыляется.

— Ты удивляешь меня, Магдалина. Ну чем тебе так не угодил Хорбери?!

— Он действует мне на нервы — вот и все. Но не будем об этом. Мы должны ехать, я понимаю. Не стоит обижать старика!

— Именно так. Что же касается рождественского ужина для слуг…

— Потом поговорим, Джордж. Мне нужно позвонить Лидии и предупредить ее, что мы приедем завтра поездом семнадцать двадцать.

Магдалина выпорхнула из комнаты. Позвонив, она направилась к себе и, сев перед бюро, начала рыться в многочисленных ящичках, из которых посыпались неоплаченные счета. Магдалина раскладывала их, стараясь хоть как-то систематизировать. Но в конце концов, нетерпеливо вздохнув, снова как попало распихала их по ящикам.

— Господи, что же мне делать? — пробормотала она, проведя рукой по своей безупречно причесанной платиновой головке.

На втором этаже Горстон-Холла длинный коридор вел в большую комнату, выходящую окнами на подъездную аллею. Комната была обставлена с бьющей в глаза старомодной помпезностью: изукрашенные под парчу[130] обои, широченные кожаные кресла, огромные вазы с драконами, бронзовые статуэтки… Все вещи отличались роскошью, солидностью и явно стоили немалых денег.

В старинном кресле — самом большом и самом «богатом» — восседал тщедушный сморщенный старик. Его руки с длинными когтистыми пальцами покоились на подлокотниках, сбоку стояла палка с золотым набалдашником. На старике был выцветший поношенный халат, а на ногах — ковровые шлепанцы. Волосы у него были белые, а щеки и лоб отливали желтизной.

Жалкий, потрепанный жизнью старик. Но породистый нос с горбинкой и темные, живые, проницательные глаза сразу заставили бы вас хорошенько к нему присмотреться, не поддаваясь первому впечатлению. В этом человеке еще теплились и энергия и задор…

Старый Симеон Ли удовлетворенно чему-то усмехнулся.

— Ты передал мою просьбу миссис Альфред, а? — спросил он.

Хорбери, стоящий рядом с креслом, вполголоса почтительно произнес:

— Да, сэр.

— Слово в слово, как я сказал?

— Да, сэр. Я не сделал ни единой ошибки, сэр.

— Да, ошибок ты не делаешь. Что желаю тебе и в дальнейшем, иначе тебе придется пожалеть! Ну и что же она ответила, Хорбери? Что сказала миссис Альфред?

Хорбери подчеркнуто-безразличным тоном передал разговор, состоявшийся в гостиной.

Старик снова удовлетворенно хмыкнул и потер руки.

— Превосходно… Высший класс… Небось весь день ломали себе голову! Превосходно! А теперь я с ними поговорю. Позови-ка их ко мне.

— Слушаю, сэр.

Бесшумными шагами он пересек комнату и вышел.

— И еще, Хорбери…

Старик оглянулся и тихонько выругался.

— Ходит, как кот. Никогда не знаешь, здесь он или ушел.

Он так и сидел неподвижно в своем кресле, поглаживая время от времени подбородок. Довольно скоро раздался деликатный стук в дверь, и в комнату вошли Альфред и Лидия.

— A-а, вот и вы, вот и вы. Лидия, моя дорогая, садись-ка поближе. Какой у тебя чудесный цвет лица!

— Я была в саду. Сегодня холодно, поэтому щеки так и горят.

— Как ты себя чувствуешь, папа? — спросил Альфред. — Хорошо отдохнул после ленча?

— Отлично, по высшему разряду. Мне снилась моя молодость, то время, когда я еще не обосновался здесь и не стал столпом общества. — И он снова почему-то хмыкнул.

Его невестка учтиво улыбнулась в ответ.

— Кто эти двое, папа, что приедут к нам на Рождество? — не выдержал Альфред.

— Ах да, совсем забыл вам сказать. В этом году я намерен пышно отпраздновать Рождество. Значит, так: Джордж с Магдалиной…

— Да, — подтвердила Лидия. — Они приедут завтра поездом в семнадцать двадцать.

— Бедняга Джордж, — заметил Симеон. — Пустозвон и ничтожество. Тем не менее он мой сын.

— Избирателям он нравится, — счел нужным добавить Альфред.

— Наверное, считают его честным, — усмехнулся Симеон. — Честным! В роду Ли еще не было ни одного честного человека.

— Как ты можешь так говорить, папа!

— За исключением тебя, мой мальчик. За исключением тебя.

— А Дэвид? — спросила Лидия.

— Да, Дэвид. Очень хочется увидеть, каким он теперь стал. Столько лет не виделись. В юности он был размазней. Интересно, какая у него жена… Во всяком случае, в отличие от этого глупца Джорджа у него хватило ума не жениться на женщине на двадцать лет моложе его!

— Хильда написала очень милое письмо, — заметила Лидия. — И только что я получила от нее телеграмму: они уже точно приезжают завтра.

Симеон бросил на нее долгий проницательный взгляд.

— Мне еще никогда не удавалось выведать твоих истинных мыслей, Лидия, — засмеялся он. — Что делает тебе честь. Ты очень воспитанная женщина. Сказывается хорошее происхождение. А вообще наследственность забавная штука. Среди моих собственных детей в меня пошел только один.

В его глазах вспыхнули веселые искорки.

— Ну-ка отгадайте, кто еще приедет к нам на Рождество! Даю вам три попытки и держу пари на пять фунтов, что ни за что не отгадаете.

Он перевел взгляд с Альфреда на Лидию и обратно.

— Хорбери сказал, что ты ждешь какую-то молодую даму, — хмуро отозвался Альфред.

— И это, я вижу, вас заинтриговало. Пилар должна прибыть с минуты на минуту. Я приказал выслать за ней машину.

— Пилар? — переспросил Альфред.

— Пилар Эстравадос, дочь Дженнифер и моя внучка, — объяснил Симеон. — Интересно, как она выглядит.

— Господи Боже, папа, — воскликнул Альфред, — ты ни разу не говорил мне…

Старик злорадно ухмыльнулся.

— Да, я решил держать это в секрете. Попросил Чарлтона написать в Испанию и все выяснить.

— Ты ни разу не говорил мне… — с обидой и упреком повторил Альфред.

— Я хотел преподнести вам сюрприз, — отозвался Симеон с прежней ухмылкой. — Это так замечательно — в нашем доме снова появится юное существо!.. Я ни разу не видел Эстравадоса. Интересно, на кого она похожа — на мать или на отца?

— Ты в самом деле считаешь, что это разумно, папа? — начал Альфред. — Принимая во внимание все обстоятельства…

— Ты слишком осмотрителен, Альфред… Слишком печешься о покое, сынок! Да, да, слишком! Я же об этом никогда не думал! Делай, что тебе хочется, а за грехи расплатишься потом — вот это по мне! Эта девушка — единственная моя внучка! Какое мне дело до ее отца и до того, чем он занимался! Пилар — моя плоть и кровь! И она будет жить в моем доме.

— Она будет здесь жить? — резко переспросила Лидия.

Он метнул на нее пытливый взгляд.

— Ты возражаешь?

Она покачала головой.

— Как я могу возражать против того, что вы собрались кого-то пригласить в ваш собственный дом? — улыбнулась она. — Просто я беспокоюсь за нее.

— За нее? Что ты имеешь в виду?

— Будет ли она здесь счастлива?

Старик вскинул голову.

— У нее нет ни пенни. Она должна быть благодарна!

Лидия пожала плечами.

— Теперь тебе понятно, что это будет необычное Рождество? — обернулся Симеон Ли к Альфреду. — Все мои дети соберутся наконец в моем доме. Все мои дети. А теперь отгадай, кто наш второй гость, я ведь, считай, уже подсказал.

Альфред смотрел на отца ошарашенным взглядом.

— Все мои дети! Неужели не догадываешься? Гарри, конечно. Твой брат Гарри!

Альфред побледнел.

— Гарри… — с трудом выдавил из себя он. — Но разве он…

— Гарри собственной персоной!

— Но мы же считали, что он умер!

— Жив!

— И ты пригласил его сюда? После всего, что случилось?

— Блудного сына? Ты прав! Мы должны приготовить ему достойную встречу. Мы должны заколоть откормленного теленка[131], Альфред.

— Он дурно вел себя по отношению к тебе… ко всем нам. Он…

— К чему перечислять его проступки? Их чересчур много. Но на Рождество, как ты помнишь, грехи прощаются. Встретим блудного сына теплом и радушием.

Альфред встал.

— Да, это и вправду сюрприз, — пробормотал он. — Я и представить себе не мог, что Гарри когда-нибудь вернется в этот дом.

Симеон подался вперед.

— Ты никогда не любил Гарри, верно? — вкрадчиво спросил он.

— После того, как он так с тобой поступил…

— Что было — то быльем поросло, — усмехнулся Симеон. — На Рождество следует забыть старые обиды, не так ли, Лидия?

Лидия тоже побледнела.

— Я вижу, вы тщательно подготовились к нынешнему Рождеству, — сухо заметила она.

— Я хочу, чтобы рядом со мной была вся моя семья. Хочу мира и доброжелательности. Я старик. Ты что, уже уходишь, дорогой?

Альфред поспешно вышел. Лидия задержалась.

— Расстроился, — кивнул Симеон вслед удаляющейся фигуре сына. — Они с Гарри всегда не ладили. Гарри любил поддразнивать Альфреда. Говорил, что Альфред соображает медленно, зато действует наверняка.

Лидия шевельнула губами. Она хотела что-то сказать, но, увидев нетерпеливо-выжидательное выражение лица свекра, сдержалась. Что явно его разочаровало. Поэтому она решила хоть что-то ему ответить:

— Заяц и черепаха?[132] Но ведь в конце концов состязание выигрывает черепаха.

— Не всегда, — отозвался Симеон. — Не всегда, дорогая моя Лидия.

— Извините, — улыбнулась Лидия, — Пойду посмотрю, как там Альфред. Неожиданности всегда выбивают его из колеи.

Симеон усмехнулся.

— Да, Альфред не любитель перемен. Он всегда был слишком уравновешенным и на редкость прозаическим человеком.

— Альфред очень предан вам, — заметила Лидия.

— Тебе это кажется странным, не так ли?

— Иногда, — сухо отозвалась Лидия и вышла из комнаты.

Глядя ей вслед, Симеон тихо хмыкнул и потер руки.

— Значит, повеселимся! — пробормотал он. — Ох и повеселимся! Меня ждет весьма нескучное Рождество.

Он поднялся и, всем телом опираясь на палку, прошаркал к стоявшему в углу большому сейфу. Набрав шифр, он отворил дверцу и дрожащими пальцами нащупал что-то внутри.

Он вытащил небольшой замшевый мешочек, развязал его и пропустил сквозь пальцы струйку необработанных алмазов.

— Не спешите, мои красавчики, не спешите… Вы все такие же, вы старые мои друзья. Отличное было тогда времечко… Отличное. Вас не будут обтачивать и шлифовать, друзья мои. И вам не придется украшать чьи-то пальчики или шейку, или висеть в ушах. Вы — мои! Мои друзья! Мы с вами знавали такое, о чем другим и невдомек. Говорят, я совсем старый и больной, но нет, я еще поживу. Старый пес живуч. И не откажет себе в удовольствии еще разок позабавиться. Еще разок…

Раздался звонок, и Тресилиан направился к двери. Звонок был непривычно настойчивым — не успел еще старый слуга преодолеть холл, как он раздался снова.

Тресилиан вспыхнул. Что за наглец там растрезвонился? Между прочим, это дом джентльмена! Ну если это опять кто-нибудь из рождественских попрошаек, он выскажет им все, что о них думает.

Сквозь матовое стекло верхней половины двери был виден силуэт рослого мужчины в шляпе с опущенными полями. Тресилиан открыл дверь. Так и есть: очередной бродяга в дешевом отвратительно сшитом костюме! Да вдобавок еще и немыслимой расцветки!

— Будь я проклят, если это не Тресилиан, — произнес бродяга. — Как поживаешь, Тресилиан?

Старый дворецкий во все глаза уставился на него. Глубоко вздохнул и снова всмотрелся. Дерзкий, высокомерный подбородок, нос с заметной горбинкой, нахальный взгляд. Да, все тот же, как много лет назад. Только раньше черты этого лица, пожалуй, были менее резкими…

— Мистер Гарри!

— Похоже, я навел на тебя страху, старина! — рассмеялся Гарри Ли. — С чего бы это? Ведь меня ждут, не так ли?

— Да, сэр. Конечно, сэр.

— Тогда почему у тебя такой ошарашенный вид? — Гарри отступил на шаг-другой, чтобы окинуть взглядом дом: внушительных размеров строение из красного кирпича, незатейливое, но весьма солидное.

— Все тот же уродец, — заметил он. — Стоит, и ничего с ним не делается, а это главное. Как отец, Тресилиан?

— Не очень, сэр. Большую часть времени проводит у себя, сэр, и почти не выходит. Но держится молодцом.

— Старый греховодник!

Гарри Ли вошел, позволил Тресилиану снять с него шарф и несколько театрального вида шляпу.

— А как мой дорогой братец Альфред?

— Очень хорошо, сэр.

— Наверное, ждет меня с нетерпением, а? — усмехнулся Гарри.

— Конечно, сэр.

— Сомневаюсь. Держу пари, что мое появление — для него сокрушительный удар. Мы с Альфредом никогда не ладили. Ты читаешь Библию, Тресилиан?

— Разумеется, сэр, когда есть время.

— Помнишь притчу о возвращении блудного сына? Его добродетельному братцу это совсем не понравилось! Вот и нашему домоседу Альфреду мое появление тоже придется не по нраву, я уверен.

Тресилиан лишь молча опустил глаза, всем своим видом выражая явное неодобрение.

— Ладно, пойдем, старина, — хлопнул его по плечу Гарри. — Меня ждет откормленный теленок. Ну-ка, где он там? Давай веди.

— Прошу в гостиную, сэр, — пробормотал Тресилиан. — Не знаю, где все в данную минуту… Меня не послали вас встретить, сэр, потому что никто не знал, когда вы прибудете.

Гарри кивнул, шествуя вслед за Тресилианом.

— Все по-прежнему, — заметил он, озираясь по сторонам. — По-моему, с тех пор как я смотался отсюда двадцать лет назад, ничего не изменилось.

Доведя его до гостиной, старик пробормотал:

— Пойду поищу мистера Альфреда или миссис Лидию, — и исчез.

Гарри Ли собирался войти в комнату, но замер на пороге, увидев, что кто-то сидит на подоконнике. Он с изумлением обнаружил, что этот кто-то — экзотическое создание с черными волосами и кожей цвета свежих сливок.

— Господи Боже! — вырвалось у него. — Неужто вы седьмая и самая красивая жена моего отца?[133]

Соскользнув с подоконника, Пилар подошла к нему.

— Меня зовут Пилар Эстравадос, — представилась она. — А вы, наверное, дядя Гарри, брат моей мамы?

Гарри не сводил с нее глаз.

— Так вот ты кто! Дочь Дженни!

— Почему вы спросили, не седьмая ли я жена вашего отца? — сказала Пилар. — Неужели у него уже было шесть жен?

— Нет, по-моему, официально он был женат всего один раз, — засмеялся Гарри. — Значит, тебя зовут Пилар?

— Да, Пилар.

— По правде говоря, Пилар, я был поражен, увидев столь юное создание в этом мавзолее.

— В этом мавзо…

— В музее восковых фигур. Этот дом всегда вызывал у меня отвращение! А теперь он кажется мне даже более отвратительным, чем прежде!

— О нет, здесь очень красиво, — удивившись, возразила Пилар. — Чудесная мебель, повсюду толстые ковры и полно украшений. Все отличного качества и дорого стоит.

— В этом ты права, — усмехнулся Гарри и с явным удовольствием задержал на ней взгляд. — И, знаешь, ты здорово смотришься на фоне всех этих…

Он умолк, ибо в комнату быстрыми шагами вошла Лидия и направилась прямо к нему.

— Здравствуйте, Гарри! Я Лидия, жена Альфреда.

— Здравствуйте, Лидия! — Он протянул руку, с первого взгляда оценив ее умное, живое лицо и изящество — очень немногие женщины умеют красиво двигаться.

Лидия в свою очередь тоже тайком его рассматривала.

«Очень уж груб, хотя и привлекателен. Нет, с ним нужно держать ухо востро…» — подумала она.

А вслух, улыбаясь, произнесла:

— Как вам у нас по прошествии стольких лет? Заметили какие-нибудь перемены?

— Почти никаких. — Он огляделся. — Впрочем, вот в этой комнате действительно что-то поменялось.

— И не один раз.

— Я имею в виду не вещи, а дух, привнесенный вами. Теперь она смотрится совсем иначе.

— Надеюсь, да…

Внезапно он усмехнулся. И эта его — отнюдь не добрая усмешка — сразу напомнила ей старика наверху.

— Теперь в ней есть шик! Недаром старина Альфред женился на девушке, предки которой, как я слышал, явились сюда с Вильгельмом Завоевателем[134].

— Вроде того, — улыбнулась Лидия. — Но с тех пор они порядком разорились.

— А как поживает старина Альфред? — спросил Гарри. — Он все такой же, не терпит никаких новшеств?

— Не мне судить, вам со стороны виднее.

— А остальные мои родичи как? Разбрелись по всей Англии?

— Да нет. По случаю Рождества все до одного здесь.

Гарри пристально на нее посмотрел:

— Вот это да, рождественская семейная идиллия! Что это с нашим стариком? Уж чем он никогда не грешил, так это сентиментальностью. Семья вообще, насколько я помню, никогда его не интересовала. Видать, здорово изменился!

— Возможно, — сухо отозвалась Лидия.

Пилар не сводила с них широко открытых от изумления глаз.

— А как старина Джордж? — продолжал Гарри. — Все такой же скряга? Помню, как он убивался, если нужно было выложить хотя бы полпенни из своих карманных денег.

— Джордж — член парламента, — сказала Лидия. — От Уэстерингема.

— Что? Пучеглазик в парламенте? Это замечательно!

Откинув голову, Гарри захохотал — безудержно, громко.

Его раскатистый хохот казался таким неуместным в этой утонченно-изящной комнате, таким грубым… Пилар судорожно втянула в себя воздух. Лидия чуть съежилась.

Внезапно Гарри умолк, словно почувствовав позади себя какое-то движение… Он резко обернулся. Он не слышал шагов, но теперь увидел, что в дверях стоял Альфред. Стоял и смотрел на Гарри, и лицо у него было очень-очень странное.

Гарри некоторое время молча выжидал, потом на его губах заиграла улыбка. Он сделал шаг вперед.

— Господи, да это Альфред! — воскликнул он.

— Привет, Гарри, — кивнул Альфред.

Они снова принялись друг друга разглядывать. Лидия затаила дыхание.

«Как нелепо! Точно два пса — смотрят, смотрят, того и гляди, сцепятся», — подумала она.

Глаза Пилар расширились еще больше.

«Как глупо они оба выглядят… Обнялись бы, что ли? Нет, у англичан это не принято. Хоть сказали бы что-нибудь. Что без толку глазеть?» — думала она.

— Ну и ну, — произнес наконец Гарри. — До чего же забавно очутиться здесь снова!

— Наверное. Прошло много лет, с тех пор как ты… исчез.

Гарри вскинул голову и провел пальцем по подбородку. Это был характерный его жест, означающий, что он настроен по-боевому.

— Да, — отозвался он. — Я очень рад, что наконец-то приехал… домой, — помолчав, с нажимом сказал он.

— Видимо, я всегда был большим грешником, — признался Симеон Ли.

Он сидел, откинувшись на спинку кресла, и задумчиво поглаживал пальцем высоко вскинутый подбородок. Перед ним танцевали языки ярко разгоревшегося пламени, а рядом, держа в руке маленький экранчик из папье-маше, сидела Пилар. Она то прикрывала им лицо от жаркого огня, то обмахивалась, точно веером, округлым жестом изгибая руку в запястье. Симеон смотрел на нее с удовольствием и продолжал говорить, скорее самому себе, но явно воодушевленный ее присутствием.

— Да, — повторил он, — я был грешником. Что ты на это скажешь, Пилар?

— Монахини говорили, что все мужчины грешники, — пожав плечами, отозвалась Пилар. — Поэтому и нужно за них молиться.

— Но я был более грешен, чем остальные. — Симеон засмеялся. — И знаешь, совсем не жалею об этом. Нет, я ни о чем не жалею. Я получал удовольствие от жизни… От каждой ее минуты! Говорят, что, когда становишься старым, приходит раскаяние. Чепуха! Я ни в чем не раскаиваюсь. Ну так вот: грешил я с размахом, нарушал все заповеди разом! Обманывал, воровал, лгал… Да! И женщины! Их у меня было столько… Мне кто-то рассказал на днях об арабском шейхе, у которого была охрана из сорока его собственных сыновей, причем все они были приблизительно одного возраста. Целых сорок! Насчет сорока не знаю, но держу пари, что тоже мог бы составить себе немалую охрану, если бы разыскал всех своих незаконнорожденных отпрысков! Ну, Пил ар, что ты на это скажешь? Здорово я тебя ошарашил?

— А почему это я должна быть ошарашена? — искренне изумилась Пилар. — Мужчин всегда тянет к женщинам. И моего отца тоже тянуло. Потому-то жены так часто несчастливы, и им ничего не остается, как только ходить в церковь молиться.

Старый Симеон нахмурился.

— Я тоже сделал Аделаиду несчастной, — еле слышно, как бы самому себе пробормотал он. — Господи, какой она была хорошенькой, когда я женился на ней, сама беленькая, щечки розовые! А что потом? Вечно ныла и плакала. В мужчине, когда его жена постоянно в слезах, просыпается дьявол… У Аделаиды был слишком мягкий характер — вот в чем беда. Если бы у нее хватило духу со мной спорить! Но она ни разу даже не пыталась. Когда я женился на ней, то искренне верил, что угомонюсь, оставлю прежние привычки, что у нас будет семья…

Он умолк и долго-долго смотрел в огонь.

— Семья… О Господи, разве это семья? — вдруг зло рассмеялся он. — Ты только на них посмотри! Ни одного внука, некому продолжить наш род! Что с ними? Ведь в их жилах течет и моя кровь, а? Ладно, внука, но ведь и сына стоящего, не важно, законного или незаконного, тоже нет. Вот, например, Альфред. Господи Боже, да на него ведь тошно смотреть! Вечно уставится своими по-собачьи преданными глазами… все готов стерпеть, лишь бы мне угодить. Ну не дурак?! А вот его жена Лидия… Лидия мне нравится. У нее есть характер. Но она меня не любит. Нет, не любит, хотя и ладит со мной ради своего дурачка. — Он взглянул на сидящую рядом девушку. — Запомни, Пилар, на свете нет ничего более скучного, чем рабская преданность.

Она лукаво улыбнулась. А он продолжал, согретый присутствием этой воплощенной юности и женственности:

— Ну а Джордж? Что такое Джордж? Ничтожество! Холодный слизняк! Напыщенный пустозвон, безмозглый, да к тому же скупой! Дэвид? Дэвид всегда был глупцом. Глупцом и фантазером. Сын своей матери. Не отходил от нее. Единственный разумный его поступок — это женитьба на степенной и вполне приятной женщине. — Он стукнул кулаком по ручке кресла. — Лучший из них — Гарри. Бродяга и неудачник! Но в нем, по крайней мере, чувствуется жизнь!

— Да, он славный, — согласилась Пилар. — Он здорово смеется — громко так и откидывая голову назад. Да, мне он очень нравится.

— Правда нравится? — посмотрел на нее старик. — Гарри знает, как понравиться женщине. Это ему передалось от меня. — И он засмеялся натужным хриплым смехом. — Нет, я неплохо пожил на свете, совсем неплохо. Много чего повидал. И попробовал.

— У нас в Испании есть поговорка, которая звучит примерно так: «Бери, что хочешь, но помни о расплате, говорит Господь».

Симеон одобрительно стукнул по ручке кресла.

— Отлично сказано, девочка. Бери, что хочешь… Я всю жизнь так и делал. Брал, что хотел…

— И расплачивались за это? — вдруг звонким голоском спросила Пилар.

Симеон перестал смеяться. Он выпрямился и внимательно посмотрел на нее.

— Что ты сказала?

— Я спросила вас, расплатились ли вы за то, что брали?

— Не знаю… — тихо произнес Симеон Ли.

И вдруг, теперь уже с яростью ударив по ручке кресла, сердито воскликнул:

— Почему ты спросила меня об этом, девочка? Что заставило тебя?

— Интересно ведь, — ответила Пилар.

Экранчик в ее руке замер. Темные глаза загадочно мерцали. Она сидела, откинув голову, в полной мере сознавая свою женскую неотразимость.

— Ты дьявольское отродье… — пробормотал Симеон.

— Но я же нравлюсь вам, дедушка, — вкрадчивым голосом сказала она. — Вам приятно, что я здесь, рядом с вами.

— Да, приятно, — согласился Симеон. — Давненько я не беседовал с таким юным и красивым созданием… Это идет мне на пользу, греет мои старые кости… И ведь ты моя плоть и кровь… Молодец Дженнифер, она оказалась самой стоящей из всех моих детей!

Пилар молча улыбалась.

— Меня не обманешь, запомни, — продолжал Симеон. — Я знаю, почему ты так терпеливо высиживаешь здесь, слушая мои россказни. Из-за денег. Или ты хочешь сказать, что любишь своего старого дедушку?

— Нет, я не люблю вас, — ответила Пилар. — Но вы мне нравитесь. Очень нравитесь. Это правда, поверьте. Я знаю, что вы много грешили, но это мне тоже нравится. Вы — настоящий, ну то есть… более живой, чем все другие в этом доме. И вам есть что рассказать. Ведь вы много путешествовали, и, вообще, у вас было столько приключений… Будь я мужчиной, я бы тоже была такой.

— Да, уж наверное… — кивнул Симеон. — Говорят, в нас есть и цыганская кровь, а она всегда дает себя знать. Правда, в моих детях, за исключением Гарри, она не проявилась, но в тебе она сразу видна. А еще, когда нужно, я умею быть и терпеливым. Один раз я прождал целых пятнадцать лет, чтобы расквитаться с одним своим обидчиком. Это еще одна фамильная черта Ли. Мы не забываем! Мы всегда мстим за нанесенное нам оскорбление — даже по прошествии многих лет. Тот человек обманул меня. Я прождал целых пятнадцать лет и только тогда нанес удар. Я разорил его! Обчистил до последнего пенни! — Он удовлетворенно ухмыльнулся.

— Это было в Южной Африке? — спросила Пилар.

— Да. Великая это страна.

— Вы туда возвращались, да?

— В последний раз я был там через пять лет после женитьбы.

— А до женитьбы? Вы много лет прожили там?

— Да.

— А какая она, Африка?

Он принялся рассказывать. Пилар, прикрыв лицо маленьким экранчиком, молча слушала.

Устав, он заговорил медленнее, а потом вдруг сказал:

— Погоди-ка, я тебе кое-что покажу.

С трудом поднявшись на ноги и опираясь на палку, он, прихрамывая, прошел к сейфу и, открыв его, подозвал Пилар к себе.

— Вот, смотри. Возьми их в ладошку, а теперь пропусти сквозь пальцы.

Взглянув на ее недоумевающее лицо, он засмеялся.

— Ты хоть знаешь, что это такое? Брильянты, дитя мое, брильянты.

Глаза Пилар расширились. Она нагнулась, чтобы рассмотреть получше.

— Брильянты? Но ведь это просто камешки, — сказала она.

Симеон снова засмеялся.

— Это алмазы. Необработанные. Вот такими их находят.

— И из них, если их отполировать, получатся настоящие брильянты? — недоверчиво спросила Пил ар.

— Точно.

— И тогда они заискрятся и засверкают?

— Заискрятся и засверкают.

— Нет, не может быть, — с чисто детским упрямством заявила Пилар.

Он был доволен.

— Но это так.

— И они дорогие?

— Довольно дорогие. Трудно сказать до обработки. Во всяком случае, вот эта горсть стоит несколько тысяч фунтов.

— Несколько… тысяч… фунтов? — еле слышно переспросила Пилар.

— Тысяч девять или десять. Тут довольно крупные камни, как видишь.

— А почему вы их не продадите? — спросила Пилар, округлив глаза.

— Потому что мне нравится иметь их при себе.

— Но за такие деньги…

— Мне не нужны деньги.

— А, понятно. — На Пилар это произвело впечатление. — Тогда почему бы вам не отдать их ювелиру, чтобы он сделал их красивыми?

— Потому что мне они больше нравятся такими. — Его лицо помрачнело. Он отвернулся и стал говорить уже самому себе: — Прикосновение к ним, то ощущение, которое я испытываю, пропуская их сквозь пальцы, возвращает меня в прошлое. Я вспоминаю солнечный свет, запах вельда, волов… я вспоминаю старика Эба, всех своих приятелей, теплые вечера…

В дверь осторожно постучали.

— Положи их обратно в сейф и захлопни дверцу, — приказал Симеон.

Потом крикнул:

— Войдите.

Мягкими шагами вошел невозмутимый Хорбери.

— Внизу подан чай, — почтительно доложил он.

— Вот ты где, Дэвид. А я тебя повсюду ищу. Не сиди в этой комнате. Здесь ужасно холодно.

Дэвид ответил не сразу. Он смотрел на низкое кресло с выцветшей шелковой обивкой.

— Это ее кресло, — проглотив комок в горле, сказал он. — Кресло, в котором она всегда сидела… То самое. Оно все такое же, только обивка выцвела.

Небольшая морщинка прорезала широкий лоб Хильды.

— Я прекрасно тебя понимаю. Только давай выйдем отсюда, Дэвид. Здесь ужасно холодно.

Но Дэвид будто ее не слышал.

— Она очень любила сидеть в нем, — оглянувшись, продолжал он. — Я помню, как она, сидя в нем, читала мне про Джека — Победителя Великанов[135]. Да, именно про Джека — Победителя Великанов. Мне было тогда лет шесть.

Хильда твердо взяла его за руку.

— Давай вернемся в гостиную, милый. Эта комната не отапливается.

Он покорно повернулся, но она почувствовала, что он весь дрожит.

— Все как прежде, — пробормотал он. — Как прежде. Словно это было вчера.

Хильда забеспокоилась.

— Интересно, где все остальные? — нарочито бодрым голосом спросила она. — Уже пора подавать чай.

Дэвид высвободил руку и распахнул дверь в соседнюю комнату.

— Тут стоял рояль… Смотри-ка, он до сих пор здесь. Интересно, он настроен?

Дэвид сел, откинул крышку и легко пробежал пальцами по клавишам.

— Да, по-видимому, за ним следят. — Он начал играть.

У него было хорошее туше, мелодия так и лилась.

— Что это? — спросила Хильда. — Что-то знакомое, но не могу вспомнить что.

— Я столько лет уже это не играл, — сказал он. — Она часто это играла. Это одна из «Песен без слов»[136] Мендельсона.

Чарующая мелодия наполнила комнату.

— Сыграй, пожалуйста, что-нибудь из Моцарта[137],— сказала Хильда.

Но Дэвид, покачав головой, начал другую песню Мендельсона.

Внезапно он резким аккордом оборвал игру и встал. Он весь дрожал.

— Дэвид! Дэвид! — бросилась к нему Хильда.

— Ничего… Ничего… — успокоил ее он.

Опять настойчиво заливался звонок. Тресилиан встал со своего места в буфетной и медленно направился к дверям.

Кого это там несет…. Тресилиан нахмурился. Сквозь матовое стекло виднелся силуэт мужчины в шляпе с опущенными полями.

Тресилиан провел рукой по лбу. О Господи, ведь все это уже было…

Ну да, точно такой же силуэт. Что за наваждение…

Он отодвинул задвижку и распахнул дверь.

Наваждение рассеялось, когда стоящий перед ним мужчина спросил:

— Здесь живет мистер Симеон Ли?

— Да, сэр.

— Мне хотелось бы повидаться с ним.

Что-то смутно-знакомое послышалось Тресилиану в его голосе… Ну да, этот человек говорил с такой же интонацией, которая была поначалу у мистера Ли, когда тот только-только появился в Англии.

Тресилиан с сомнением покачал головой.

— Мистер Ли болен, сэр. Он почти никого не принимает. Если вы…

Незнакомец движением руки остановил его и вытащил из кармана конверт.

— Передайте это, пожалуйста, мистеру Ли.

— Хорошо, сэр.

Симеон Ли взял конверт и вынул из него листок бумаги. Брови его взлетели вверх от удивления, но он тут же улыбнулся.

— Чудеса, да и только! — воскликнул он. И сразу распорядился: — Приведи мистера Фарра сюда, Тресилиан.

— Да, сэр.

— Стоило мне вспомнить старого Эбенезера Фарра, который был моим партнером еще там, в Кимберли[138], как его сын тут как тут.

Тресилиан появился снова.

— Мистер Фарр, — доложил он.

В комнату вошел Стивен Фарр. Он явно нервничал, но пытался скрыть свое волнение несколько нарочитой степенностью. Он заговорил, и в первый момент его южноафриканский акцент стал более заметен…

— Мистер Ли?

— Рад видеть тебя. Значит, ты сын старины Эба?

— Я впервые в этой стране, — застенчиво улыбнулся Стивен Фарр. — Отец всегда говорил мне, чтобы я разыскал вас, если окажусь в здешних краях.

— И правильно. — Симеон оглянулся. — Моя внучка — Пилар Эстравадос.

— Здравствуйте, — сдержанно произнесла Пилар.

«Умеет собой владеть, чертовка! — восхитился Стивен. — Наверняка удивилась, но ничем себя не выдала, только чуть покраснела».

— Рад познакомиться с вами, мисс Эстравадос, — со значением сказал он.

— Спасибо, — все так же сдержанно поблагодарила его Пилар.

— Садись и расскажи о себе, — сказал Симеон Ли. — Ты надолго в Англию?

— Не буду спешить, раз уж оказался здесь. — Он, откинув голову, засмеялся.

— Правильно, — одобрил Симеон. — Ты должен у нас погостить.

— О нет, сэр. Нежданно-негаданно ворваться в чужой дом. Да еще накануне Рождества.

— Вот с нами его и проведешь, если у тебя, конечно, нет других планов.

— Планов нет, но мне не хотелось бы вас трево…

— Решено, — перебил его Симеон и, повернув голову, позвал: — Пилар!

— Да, дедушка?

— Пойди скажи Лидии, что у нас еще один гость. Попроси ее подняться сюда.

Пилар вышла из комнаты. Стивен проводил ее взглядом. Симеон с удовольствием отметил этот факт.

— Ты приехал прямо из Южной Африки?

— Вы угадали, сэр.

И они начали увлекательную беседу об этой благодатной стране.

Через несколько минут вошла Лидия.

— Это Стивен Фарр, сын моего старого приятеля и партнера Эбенезера Фарра. Он проведет Рождество с нами, если ты сумеешь найти для него свободную комнату.

— Разумеется, — улыбнулась Лидия. Она не сводила глаз с незнакомца. Ее внимание привлекли его загорелое лицо и гордая посадка чуть откинутой назад головы.

— Моя сноха, — представил ее Симеон.

— Мне как-то неловко врываться вот так в ваш дом, — повторил Стивен.

— Считай себя членом нашей семьи, сынок, — сказал Симеон.

— Вы слишком добры, сэр.

В комнату вернулась Пилар. Она тихо села у камина и, снова взяв в руки свой «веер», стала медленно обмахиваться. Ее глаза были скромно опущены, однако было очевидно, что она что-то сосредоточенно обдумывает.

— Ты в самом деле хочешь, чтобы я остался, отец? — спросил Гарри. Он резко вскинул голову. — Знаешь, у меня такое ощущение, будто я разворошил осиное гнездо.

— Что ты хочешь этим сказать? — резко спросил Симеон.

— Я говорю про моего добродетельного братца Альфреда, — ответил Гарри. — Ему, позволь заметить, не нравится мое присутствие здесь.

— Черт с ним! — выпалил Симеон. — В этом доме я хозяин.

— Тем не менее, сэр, с ним тоже нельзя не считаться. Я не хотел бы мешать…

— Ты будешь все делать так, как хочу я, — перебил его Симеон.

Гарри зевнул.

— Ты же знаешь, отец, что я не способен долго сидеть на одном месте. Это ведь смертная тоска для человека, который объехал весь земной шар.

— Тебе пора бы жениться и завести семью, — сказал ему отец.

— На ком мне жениться? — спросил Гарри. — Жаль, что нельзя жениться на собственной племяннице. Эта крошка Пилар чертовски привлекательна.

— Ты уже заметил?

— Кстати о женитьбе… Увалень Джордж, насколько можно судить по внешности его супруги, недурно устроился. Кто она?

— Откуда мне знать? — пожал плечами Симеон. — Джордж познакомился с ней, по-моему, на демонстрации мод. По ее словам, отец у нее — морской офицер в отставке.

— Наверное, второй помощник капитана на каком-нибудь речном суденышке, — усмехнулся Гарри. — Если Джордж не будет все время начеку, она ему еще устроит веселенькую жизнь.

— Джордж всегда был глуп, — заметил Симеон Ли.

— Почему она пошла за него? — спросил Гарри. — Из-за денег?

Симеон опять пожал плечами.

— Ладно, значит, ты считаешь, что сумеешь уломать Альфреда? — спросил Гарри.

— Я займусь этим сейчас же, — мрачно отозвался Симеон.

И взмахнул колокольчиком, который стоял на столике рядом с ним.

Тотчас появился Хорбери.

— Попроси ко мне мистера Альфреда, — распорядился Симеон.

Хорбери вышел.

— Этот малый что, подслушивает у дверей? — поинтересовался Гарри.

— Возможно, — равнодушно пробормотал Симеон.

Быстрыми шагами вошел Альфред. Лицо его передернулось, когда он увидел брата. Не обращая на него внимания, он нарочито громко спросил:

— Ты звал меня, отец?

— Да. Сядь. Я сейчас подумал вдруг, что нам следует внести некоторые изменения в наш обиход, поскольку в доме появились два новых человека.

— Два?

— Пилар, естественно, останется жить здесь. И Гарри тоже вернулся домой навсегда.

— Гарри будет жить у нас? — спросил Альфред.

— А почему бы нет, старина? — улыбнулся Гарри.

Альфред резко обернулся к нему.

— По-моему, ты сам должен понимать почему!

— Извини, но не понимаю.

— После всего, что случилось? После твоего недостойного поведения? После того срама…

— Все это в прошлом, старина, — беспечно махнул рукой Гарри.

— Ты вел себя недопустимо по отношению к отцу — и это после всего, что он для тебя сделал.

— Послушай, Альфред, по-моему, это касается только отца, а уж никак не тебя. Если он готов простить и забыть…

— Я готов, — вмешался Симеон. — В конце концов, Гарри — мой сын.

— Да, но он так с тобой поступил, папа.

— Гарри останется здесь, — сказал Симеон. — Я хочу этого… — Он ласково положил руку на плечо Гарри. — Я его очень люблю.

Альфред встал и вышел из комнаты. Лицо у него было мертвенно-бледным. Гарри тоже встал и, посмеиваясь, вышел следом.

Симеон ухмыльнулся. Потом, вздрогнув, огляделся.

— Кто там? А, это ты, Хорбери. Да что ты все время крадешься, черт побери!

— Прошу прощения, сэр.

— Ладно. Послушай, у меня есть для тебя несколько поручений. Я хочу, чтобы все, кто есть в доме, после ленча поднялись сюда, все до единого.

— Хорошо, сэр.

— И еще. Когда они соберутся, ты тоже придешь сюда. А пока будешь идти по коридору, крикни что-нибудь, так чтобы я услышал. Что угодно, мне все равно. Понятно?

— Да, сэр.

Хорбери спустился вниз.

— Если хотите знать мое мнение, — обратился он к Тресилиану, — нам предстоит очень веселое Рождество!

— Что вы имеете в виду? — встрепенулся Тресилиан.

— Поживем — увидим, мистер Тресилиан. Сегодня сочельник[139], но я что-то не заметил в доме предпраздничного настроения!

Они гурьбой вошли и остановились в дверях. Симеон разговаривал по телефону. Он махнул им рукой.

— Садитесь все. Одну минуту.

И продолжил свой разговор по телефону:

— «Чарлтон, Ходжкине и Брейс»? Это вы, Чарлтон? Говорит Симеон Ли. Правда?.. Да… Нет, я хочу, чтобы вы составили для меня новое завещание… Да, уже прошло немало времени с тех пор, как было сделано последнее… Обстоятельства изменились… Нет, нет, никакой спешки. Я вовсе не хочу портить вам Рождество. Скажем, в День подарков[140] или на следующий день. Приезжайте, мы все с вами обговорим. Когда? Меня это вполне устраивает. Я пока умирать не собираюсь.

Он положил трубку и медленным взглядом обвел всех восьмерых членов семьи.

— Что-то у вас больно мрачный вид, — хмыкнул он. — Что случилось?

— Ты послал за нами… — заговорил Альфред.

— Извините… Ничего из ряда вон выходящего… Вы что, решили, что я приглашаю вас на семейный совет? Нет, не сегодня. Сегодня я порядком устал. И после обеда вам незачем ко мне заходить. Я сразу лягу спать. Хочу как следует отдохнуть перед Рождеством. — Он ухмыльнулся.

— Конечно… Конечно… — поспешил согласиться Джордж.

— Великий это праздник — Рождество! — продолжал Симеон. — Содействует укреплению семейных уз. А ты что думаешь по этому поводу, дорогая моя Магдалина?

Магдалина Ли вскочила. Она открыла свой маленький ротик, но тотчас же его закрыла.

— Да… О да! — испуганно пролепетала она.

— Насколько я помню, ты жила вместе с этим отставным морским офицером… — Сделав паузу, он уточнил: — своим отцом, поэтому не думаю, что для тебя Рождество многое значит. Чтобы осознать смысл этого праздника, нужна большая семья!

— Вероятно, вы правы.

Взгляд Симеона скользнул мимо нее.

— Не хотелось бы в канун праздника портить тебе настроение, но, видишь ли, Джордж, мне, видимо, скорее всего придется урезать сумму, которую я выделяю на твое содержание. В ближайшем будущем мои собственные расходы несколько увеличатся.

Джордж стал красным как рак.

— Послушай, отец, ты не имеешь права этого делать!

— Не имею права? — тихо переспросил Симеон.

— У меня и так очень большие расходы. Очень большие! Порой я просто не знаю, как свести концы с концами. Приходится буквально на всем экономить…

— Пусть твоя жена проявит фантазию, — заметил Симеон. — У женщин голова устроена неплохо, они умеют экономить на таких вещах, о которых ни одному мужчине не додуматься. Расторопные женщины, между прочим, сами шьют себе платья. Моя жена, помню, очень ловко управлялась с иголкой. Редких добродетелей была женщина, все делала ловко, только вот нудной была невыносимо…

Дэвид, не выдержав, вскочил.

— Ты лучше сядь, сынок, не то ненароком что-нибудь опрокинешь… — сказал Симеон.

— Моя мать… — заговорил было Дэвид.

— У твоей матери были куриные мозги! — рассердился Симеон. — И мне кажется, вы все пошли в нее. — Внезапно он выпрямился. На щеках у него зарделись красные пятна. Голос стал визгливым. — Вы не стоите и пенни, ни один из вас! И вы все мне осточертели! Вы не мужчины! Вы маменькины сынки! Мямли! Пилар стоит двух таких слюнтяев, как вы! Клянусь небом, что где-то в дальних краях у меня есть сын, который куда лучше любого из вас, моих законных!

— Уймись, отец! — крикнул Гарри.

Он тоже вскочил, и лицо его, обычно добродушное, сделалось мрачным.

— То же самое относится и к тебе! — набросился на него Симеон. — Чему ты в этой жизни научился? Клянчил деньги, забрасывал меня телеграммами со всех концов земли! Мне тошно смотреть на вас! Вон отсюда! — И, тяжело переведя дух, он откинулся на спинку кресла!

Медленно, один за другим, его домочадцы вышли из комнаты. Джордж пылал от возмущения, Магдалина выглядела испуганной. Дэвид был бледен и весь дрожал. Разъяренный Гарри помчался к себе, Альфред брел, будто во сне. Лидия шла за ним с высоко поднятой головой. Только Хильда задержалась в дверях, а потом снова вернулась в комнату.

Она стояла перед стариком и в упор смотрела на него. Открыв глаза, он увидел ее и вздрогнул от неожиданности. Что-то угрожающее было в ее неподвижной плотной фигуре, возвышавшейся над его креслом.

— В чем дело? — раздраженно спросил он.

— Когда мы получили ваше письмо, — заговорила Хильда, — я поверила тому, что в нем было написано. Поверила, что вы действительно хотите со всеми увидеться… всей семьей встретить Рождество. И уговорила Дэвида приехать.

— Ну и что? — спросил Симеон.

— Вы конечно же хотели собрать всех членов вашей семьи, но вовсе не с той целью, о какой упоминали в письме. Вам захотелось посеять между ними вражду. Да поможет вам Бог, если вы решили развлечься таким образом!

— Я всегда отличался весьма своеобразным чувством юмора, — ухмыльнулся Симеон. — И не жду, чтобы кто-нибудь оценил мою шутку. Главное, что она доставляет удовольствие мне.

Хильда молчала. Симеону Ли почему-то сделалось не по себе.

— О чем вы думаете? — резко спросил он.

— Я боюсь… — медленно ответила Хильда.

— Боитесь… меня? — спросил Симеон.

— Не вас, — ответила Хильда. — Я боюсь… за вас!

И как судья, произнесший приговор, она повернулась и, тяжело ступая, вышла из комнаты.

Симеон сидел, не сводя глаз с двери.

Затем встал и направился к сейфу.

— Посмотрю-ка я на своих красавчиков, — пробормотал он.

Без четверти восемь раздался звонок в дверь.

Тресилиан пошел открывать. Когда он вернулся в буфетную, то застал там Хорбери, который рассматривал на донышках кофейных чашек заводское клеймо.

— Кто приходил? — спросил Хорбери.

— Инспектор Сагден. Осторожней, что ты делаешь!

Хорбери нечаянно выронил чашку. Она упала и разбилась.

— Ну вот! — запричитал Тресилиан. — Одиннадцать лет я мою эти чашки, и ни одна не разбилась, а теперь — нате вам! Ну зачем тебе понадобилось их трогать? Смотри, что ты натворил!

— Виноват, мистер Тресилиан. — Лицо Хорбери покрылось каплями пота. — Сам не пойму, как это получилось. Так вы сказали, приходили из полиции?

— Да. Мистер Сагден, инспектор.

Лакей облизнул побледневшие губы.

— Зачем это?

— Собирает деньги на приют для сирот из полицейских семей.

— А! — Лакей распрямился. И уже почти совсем спокойным голосом спросил: — Дали ему что-нибудь?

— Я отнес подписной лист мистеру Ли, и он велел мне подать херес[141] и попросить мистера Сагдена подняться к нему.

— На Рождество сюда только затем и ходят, чтобы выпросить денег, — отозвался Хорбери. — Наш старикан, конечно, не подарочек, но человек он щедрый, ничего не скажешь.

— Мистер Ли всегда отличался великодушием, — почтительно заметил Тресилиан.

— Лучшее из его качеств, — кивнул Хорбери. — Ну, я пошел.

— В кино, что ли?

— Вообще-то собирался. Всего хорошего, мистер Тресилиан. — И вышел через дверь, которая вела в помещение для слуг.

Тресилиан посмотрел на настенные часы и прошел в столовую, чтобы разложить к обеду булочки.

Затем, удостоверившись, что все в порядке, он ударил в гонг, который висел в холле.

Когда замер звук гонга, инспектор Сагден уже спускался вниз. Это был рослый и весьма привлекательный мужчина. Синий костюм его был аккуратно застегнут на все пуговицы, и чувствовалось, что он весьма горд и доволен собой.

— Сегодня ночью, пожалуй, наконец подморозит, — благодушно произнес он, увидев Тресилиана. — Отлично, а то последнее время погода стоит не по сезону.

— Совсем не по сезону. Из-за этой сырости меня замучил ревматизм, — отозвался Тресилиан.

Сагден ему посочувствовал. Тресилиан, кряхтя, повел инспектора к парадному входу.

Закрыв за ним дверь, старый дворецкий снова побрел в холл, устало провел рукой по глазам и вздохнул. Но тут же приосанился, увидев направляющуюся в гостиную Лидию. А по лестнице уже чинно шествовал Джордж Ли.

Тресилиан был наготове. Как только в гостиную вошла последняя гостья — Магдалина, он появился в дверях и произнес:

— Обед подан.

Старый дворецкий был в некотором роде ценителем дамских нарядов. Он всегда обращал внимание на платья дам, пока обходил стол, разливая вино.

Миссис Альфред, заметил он, надела новое — черное с белым — из тафты[142]. Дерзкий и весьма экстравагантный рисунок, но миссис Альфред умела носить то, что многие дамы не рискнули бы надеть. На миссис Джордж была новейшая модель, наверняка стоившая немалых денег. Интересно, что скажет мистер Джордж, когда получит счет! Мистер Джордж не любит тратить деньги, он всегда был скуповат. Миссис Дэвид, по всей видимости, женщина славная, но одеваться она не умеет. Для ее фигуры больше подошло бы платье из гладкого черного бархата. Тисненый же бархат, да еще алого цвета — крайне неудачный выбор. Миссис Пилар с ее тонкой талией и пышными волосами могла бы надеть что угодно, такой барышне любой наряд к лицу. Даже и это ее белое дешевое платьице. Ничего, скоро ее нарядами займется мистер Ли. Очень уж она ему понравилась. Известное дело. Как только мужчина состарится, любая молоденькая девица может вить из него веревки!

— Рейнвейн[143] или бордо?[144] — почтительным шепотом спросил Тресилиан у миссис Джордж, успев тем не менее заметить краем глаза, что Уолтер, лакей, снова подал овощи раньше, чем подливу. А ведь Тресилиан уже несколько раз его предупреждал!

Тресилиан обошел стол, предлагая омлет. Он с досадой отметил, что, кроме него, никто не обратил внимания ни на туалеты дам, ни на промах Уолтера — все сегодня почему-то очень молчаливы. Кроме мистера Гарри. Тот говорил за всех. Ой нет, это оказывается, не мистер Гарри, а джентльмен из Южной Африки. Другие тоже, конечно, перебрасывались словом-другим, но редко. Нет, явно все сегодня не такие как всегда.

У мистера Альфреда совершенно больной вид, будто кто-то его здорово расстроил. Вялый такой, ничего не ест, лишь ковыряет вилкой в тарелке. Его жена явно обеспокоена его состоянием. Все поглядывает на него — украдкой, чтобы никто не заметил. Мистер Джордж сидит красный как рак — заглатывает все подряд, даже толком не распробовав. В один прекрасный день у него, если он не будет себя сдерживать, случится удар. Миссис Джордж вообще ни к чему не притронулась. Верно, боится поправиться. Зато мисс Пилар ест с удовольствием, и еще смеется и болтает с южноафриканским джентльменом. А он явно увлечен ею. Этим двоим, похоже, не о чем грустить.

Мистер Дэвид? Тресилиан очень за него беспокоился. До чего же он похож на свою мать! И до сих пор так молодо выглядит! Но нервы, видно, совсем никуда… Ну вот, опрокинул бокал.

Тресилиан ловко подхватил бокал, вытер стол — все в порядке. Но мистер Дэвид даже ничего не заметил. Сидит и смотрит прямо перед собой, а лицо белое как мел.

Кстати, о лицах. Хорбери сегодня тоже прямо-таки весь побелел, — как услышал, что в дом явился полицейский… Вот чудак… Можно подумать, что он…

Раздумья Тресилиана были прерваны глухим стуком — Уолтер уронил с блюда грушу. Нет, в наши дни хорошего лакея не сыскать! Ему не за столом прислуживать, а за лошадьми ходить.

Тресилиан обошел стол, разливая портвейн. Мистер Гарри нынче кажется каким-то рассеянным. Не сводит глаз с мистера Альфреда. Они всегда друг дружку не жаловали, даже в детстве. Мистер Гарри был у отца любимцем, и мистер Альфред, само собой, обижался. Мистер Ли не особенно любит мистера Альфреда. А жаль, ведь мистер Альфред вроде искренне ему предан.

Миссис Альфред поднялась из-за стола и направилась в гостиную. Очень приятной расцветки у нее тафта, да и фасон накидки ей к лицу. Удивительно элегантная леди.

Тресилиан вышел из столовой в буфетную, плотно притворив за собою дверь и оставив джентльменов наедине с портвейном.

Он понес в гостиную поднос с кофе. Все четыре дамы, видимо, чувствовали себя довольно неловко. Сидят и молчат. Он тоже молча поставил перед каждой чашку с кофе и сразу удалился.

Когда он снова входил в буфетную, то услышал, что дверь из столовой открылась. Появился мистер Дэвид, который проследовал через холл в гостиную.

Тресилиан теперь наконец дал нагоняй Уолтеру — тот весь вечер вел себя просто непозволительно!

Затем он устало опустился на стул.

На душе у него было неспокойно. Как-никак сочельник, а в доме, того и гляди, разразится гроза… Нет, ему это определенно не нравится!

Усилием воли он заставил себя подняться: надо было собирать чашки из-под кофе. В гостиной он застал только леди Лидию. Она стояла у окна, полускрытая занавеской, и смотрела в темноту.

Из музыкальной гостиной доносились звуки рояля.

Это мистер Дэвид. Но почему он играет «Похоронный марш»? Ну конечно, «Похоронный марш», ему не показалось. Нет, в доме явно творилось что-то неладное.

Тресилиан уже в который раз побрел через холл к себе в буфетную.

И вдруг наверху раздался какой-то грохот… Видимо, что-то упало и разбилось — и снова треск, глухие удары.

«Господи Боже, что же хозяин там затеял? — подумал Тресилиан. — Что происходит?»

И тут раздался вопль, жуткий, жалобный вопль, который перешел не то в хрип, не то в бульканье и — заглох.

Секунду Тресилиан стоял неподвижно, затем выбежал в холл и кинулся наверх по лестнице. За ним ринулись и остальные. Вопль услышали все.

Они взбежали по лестнице, миновав нишу со скульптурами, которые мерцали какой-то зловещей белизной, и остановились перед дверью, ведущей в покои мистера Ли. Там уже стояли мистер Фарр и миссис Дэвид. Она с обессиленным видом прислонилась спиной к стене, а он тщетно дергал ручку двери.

— Дверь заперта! — выкрикнул он. — Заперта изнутри!

Гарри протиснулся вперед и, оттолкнув мистера Фарра, тоже попытался открыть.

— Отец! — крикнул он. — Отец, впусти нас!

Он поднял руку, и все замолчали, прислушиваясь. Из комнаты не доносилось ни единого звука.

Прозвенел звонок у входной двери, но никто не обратил на него внимания.

— Придется взломать дверь, — сказал Стивен Фарр. — Это единственный способ проникнуть в комнату.

— Задачка не из легких, — отозвался Гарри. — Попробуй такую взломай! Помоги, Альфред.

Они предприняли несколько неудачных попыток, прежде чем догадались воспользоваться скамейкой — в качестве тарана. Наконец дверь дрогнула, сорвалась с петель и упала.

Все, сгрудившись, замерли, ошеломленные увиденным. Зрелище, которое предстало их глазам, навсегда врезалось в память каждого…

Все свидетельствовало о недавней яростной борьбе. Мебель опрокинута, на полу осколки фарфора и стекла… А перед пылающим камином в луже крови лежал Симеон Ли. Кровь была всюду. Комната напоминала бойню.

Кто-то судорожно вздохнул.

— «Жернова Господни мелют хоть и медленно…»[145] — вдруг сказал Дэвид Ли.

А Лидия с дрожью в голосе прошептала:

— «Кто бы мог подумать, что в старике столько крови…»[146]

Инспектор Сагден трижды надавил пуговку звонка, а потом, отчаявшись, застучал дверным молотком.

Дверь открыл перепуганный Уолтер.

— А, это вы! — сказал он. И на его лице отразилось облегчение. — А я только что звонил в полицию.

— В чем дело? — резко спросил Сагден. — Что у вас тут происходит?

— Старый мистер Ли… — прошептал Уолтер. — Его… убили.

Инспектор ворвался в дом и бросился наверх. Когда он вбежал в комнату, никто, казалось, не заметил его появления. Он увидел, как Пилар, нагнувшись, подбирала что-то с пола. Дэвид Ли стоял, закрыв глаза рукой.

Альфред Ли один склонился над телом отца. Лицо его ничего не выражало. Остальные сбились в кучу.

— Помните, ничего нельзя трогать, — поучал Джордж Ли, — ничего, до прихода полиции. Это самое главное.

— Извините, — вмешался Сагден.

Он протолкался вперед, мягко отстраняя женщин.

Альфред Ли узнал его.

— А, это вы, инспектор. Быстро же вы прибыли!

— Да, мистер Ли. — Инспектор Сагден не был настроен тратить время на объяснения. — Что случилось?

— Моего отца убили… — ответил Альфред. Голос у него прервался.

Магдалина вдруг принялась истерически рыдать.

Инспектор Сагден поднял руку.

— Прошу всех, кроме мистера Ли и… мистера Джорджа Ли, выйти из комнаты, — властным голосом объявил он.

Остальные медленно и нехотя, словно стадо овец, двинулись к двери. Инспектор Сагден вдруг остановил Пилар.

— Извините меня, мисс, — мягким вежливым тоном сказал он, — но ничего нельзя ни трогать, ни выносить из помещения.

Пилар посмотрела на него недоумевающе.

— Разумеется, нет, — вмешался Стивен Фарр. — Она это знает.

— Вы только что подняли с пола какой-то предмет, — тем же мягким тоном продолжал инспектор.

Пилар округлила глаза.

— Разве? — удивилась она.

Сагден был по-прежнему очень обходительным. Только голос у него сделался тверже:

— Да. Я видел, как вы…

— О!

— Пожалуйста, отдайте мне то, что у вас в руке.

Пилар неохотно разжала кулак. На ладони у нее лежали кусочек резинки и крохотный деревянный колышек. Инспектор взял их и, положив в конверт, спрятал в нагрудный карман.

— Спасибо, — сказал он и отвернулся.

В глазах Стивена Фарра отразилось удивление и явное уважение. Похоже, он недооценивал этого рослого красавца из местной полиции.

Они молча вышли из комнаты. И услышали, как за спиной уже официальным тоном Сагден произнес:

— А теперь, если вы не возражаете…

— Нет ничего лучше горящих в камине дров, — сказал полковник Джонсон, подбрасывая в огонь еще одно полено и придвигая кресло поближе к огню. — Наливайте себе, — предложил он, указывая на стоявший у локтя его гостя графин с вином.

Гость протестующе помахал рукой и тоже осторожно придвинул свое кресло к пылающим поленьям, хотя и понимал, что возможность поджарить собственные пятки (такими, наверное, были средневековые пытки) ничуть не избавит его от сквозняка, который холодил плечи и спину.

Полковник Джонсон, начальник полиции Миддлшира[147], мог сколько угодно говорить, что нет ничего лучше горящих в камине дров, но он, Эркюль Пуаро, был уверен, что центральное отопление не в пример лучше!

— Как замечательно вы разобрались с делом Картрайта[148],— восхищенно заметил хозяин. — Необычный он человек! Какое обаяние! Когда он впервые явился сюда с вами, мы все тотчас принялись плясать под его дудку. — Он покачал головой. — А знаете, у нас никогда не было ничего подобного! К счастью, отравление никотином[149] — вещь весьма редкая.

— Некогда вы считали, что в Англии вообще не существует отравлений, — заметил Эркюль Пуаро. — Что это — исключительно проделки иностранцев! Англичанин, мол, не может поступить так недостойно!

— Теперь мы вряд ли рискнем это утверждать, — согласился начальник полиции. — Столько случаев отравления мышьяком… А о многих мы просто даже и не подозреваем.

— Вполне возможно.

— С этими отравлениями такая морока, — вздохнул Джонсон. — Показания экспертов, как правило, противоречивы, ведь врачи обычно боятся сказать лишнее. Улик почти никаких, не знаешь, что предъявлять присяжным. Если уж приходится иметь дело с убийством (избави, Господи!), пусть уж, по крайней мере, будет ясно, что это действительно убийство.

— Ну да, когда имеется пулевое ранение, перерезанная глотка или пробитый череп? — понимающе кивнул Пуаро. — Что вы предпочитаете?

— Я ничего не предпочитаю, друг мой! Неужели вы думаете, что мне приятно расследовать убийства! Надеюсь, их больше не будет. Во всяком случае, сейчас нам нечего бояться.

— Моя репутация… — скромно начал Пуаро.

Но Джонсон не дал ему договорить.

— Сейчас Рождество, — сказал он. — В каждом доме царят мир и покой. У всех праздничный настрой.

Эркюль Пуаро откинулся на спинку кресла и, соединив кончики пальцев, задумчиво взглянул на полковника.

— Значит, вы считаете, что на Рождество преступлений не совершается? — промурлыкал он.

— Именно.

— Почему?

— То есть как почему? — Джонсон даже несколько опешил. — Да я же только что сказал, люди настроены на тихий семейный праздник.

— До чего же вы, англичане, сентиментальны, — пробормотал Пуаро.

— Ну и что? — загорячился Джонсон. — Да, мы чтим старые традиции и праздники! Что в этом дурного?

— Ничего. Все это прекрасно. Но давайте разберем некоторые моменты. Вот вы говорите, что на Рождество везде царят мир и благодать. А это значит, что будут много есть и много пить, не так ли? Будут переедать! А переедание ведет к расстройству желудка! А стало быть, к раздражительности!

— Раздражительность едва ли может стать причиной преступления, — возразил полковник Джонсон.

— Ну не скажите. Или еще пример. Итак, на Рождество, как вы утверждаете, повсюду воцаряются тишь, гладь да Божья благодать. Забыты старые распри, все недруги превращаются в друзей, хотя бы на время забыв о вражде.

— Забыв о вражде, именно так, — кивнул Джонсон.

— И семьи — семьи, которые, возможно, целый год друг о друге и не вспоминали, — собираются вместе. В подобной ситуации, друг мой, почти наверняка возникает напряженность, разве я не прав? Люди, которые отнюдь не испытывают друг к другу симпатии, вынуждены держать себя в руках, да при этом еще и улыбаться. Вот и получается, что рождественская идиллия — это сплошное лицемерие — а все это вместе вызывает моральный дискомфорт, pour le bon motif, c'est entendu[150], но тем не менее лицемерие!

— Я не совсем с вами согласен, — неуверенно заметил полковник Джонсон.

— Ну что вы, — улыбнулся ему Пуаро, — я вовсе не прошу вас со мной соглашаться. Просто я хотел вам доказать, что в подобных ситуациях — когда люди испытывают тяжесть в желудке и одновременно душевное напряжение, совершенно незначительная неприязнь и пустяковые разногласия могут внезапно усилиться. И то, что человек вынужден притворяться более любезным, более терпимым, более великодушным, чем он есть на самом деле, в какой-то момент может толкнуть его на абсолютно непредсказуемый поступок, на который он ни за что не решился бы в иных обстоятельствах! Если поставить преграду на пути естественных порывов, mon ami[151], рано или поздно преграда рухнет и начнется катаклизм!

Полковник Джонсон смотрел на него с недоверием.

— Никогда не поймешь, говорите вы серьезно или смеетесь, — проворчал он.

— Шучу, шучу, — улыбнулся Пуаро. — Ни в коем случае не принимайте мои слова всерьез. Но тем не менее то, что напряженная атмосфера приводит к беде, — сущая правда.

В комнату вошел камердинер полковника.

— Звонит инспектор Сагден, сэр.

— Иду.

Извинившись, начальник полиции вышел.

Вернулся он минуты через три. Лицо его было мрачным.

— Черт знает что! — воскликнул он. — Убийство! Да еще в сочельник!

Брови Пуаро взлетели вверх.

— Убийство? Действительно убийство?

— Ну да. Ни малейших сомнений. К тому же совершенное с особой жестокостью.

— И кто же жертва?

— Старый Симеон Ли. Один из самых богатых людей в наших краях. Сколотил себе состояние еще в Южной Африке. На золоте… Нет, на алмазах, по-моему. Заработал огромные деньги, придумав какую-то штуку в горнодобывающем оборудовании. По-моему, сам изобрел. Во всяком случае, получил за это кучу денег. Говорят, у него не один миллион.

— Его здесь любили? — спросил Пуаро.

— Не думаю, — не сразу ответил Джонсон. — Он был довольно странным человеком. Последние годы болел. Я знаю о нем очень мало. Но, конечно, он был видной фигурой в нашем графстве.

— Значит, будет много шуму?

— Да. Поэтому мне нужно немедленно отправляться в Лонгдейл, — сказал он и неуверенно поглядел на своего гостя.

Пуаро ответил на незаданный вопрос:

— Вы хотите, чтобы я поехал вместе с вами?

— Мне стыдно просить вас о подобном одолжении, — смутился Джонсон. — Но вы же знаете, какие у нас здесь в провинции возможности. Инспектор Сагден — хороший человек, грех на него жаловаться. Старателен. Осторожен. Исполнителен. Но звезд с неба не хватает. Очень бы хотелось воспользоваться вашими советами. Раз уж вы здесь.

Произнося столь длинную тираду, полковник даже начал запинаться, отчего его речь обрела какой-то телеграфный стиль.

— Буду счастлив, — не раздумывая откликнулся Пуаро. — Можете рассчитывать на мою помощь. Но мы ни в коем случае не должны задеть самолюбие вашего инспектора. Пусть он ведет дело, а я буду в роли… ну, скажем, неофициального консультанта.

— Хороший вы человек, Пуаро, — с чувством сказал полковник Джонсон.

И они отправились в путь.

Дверь им открыл, отдав честь, констебль[152]. За его спиной они увидели стремительно приближающегося инспектора Сагдена.

— Рад вас видеть, сэр, — сказал он. — Может, пройдем в ту комнату? Это кабинет мистера Ли. Я хотел бы в общих чертах доложить вам о деле. Случай, надо признаться, неординарный.

Он ввел их в небольшую комнату с левой стороны холла. Там имелся огромный, заваленный бумагами письменный стол, на нем же стоял телефон. Вдоль стен высились книжные шкафы.

— Сагден, это мосье Эркюль Пуаро, — представил начальник полиции. — Вы, наверное, о нем наслышаны. Он случайно оказался у меня в гостях. — Полковник обернулся к Пуаро. — Инспектор Сагден.

Пуаро отвесил легкий поклон и внимательно оглядел Сагдена. Высокого роста, широкоплечий, с военной выправкой, орлиный нос, дерзкий подбородок, пышные каштановые усы. Сагден не сводил глаз с Эркюля Пуаро, видимо, что-то действительно слышал о нем. А Эркюль Пуаро, в свою очередь, никак не мог оторваться от усов инспектора. Их великолепие, казалось, действовало на него завораживающе.

— Разумеется, я наслышан о вас, мистер Пуаро, — сказал инспектор. — Вы ведь были в наших краях несколько лет назад и, насколько я помню, принимали участие в расследовании гибели сэра Бартоломью Стрейнджа. Отравление никотином. Не мой участок, но я, конечно, интересовался расследованием.

— Мы ждем от вас фактов, Сагден, — нетерпеливо перебил его полковник Джонсон. — Говорите, явное убийство?

— Да, сэр, на этот счет никаких сомнений. Ему перерезали горло, яремную вену[153], как объяснил мне доктор. И тем не менее в этой истории есть нечто весьма странное.

— Вы хотите сказать…

— Давайте сначала я все расскажу, сэр. Обстоятельства таковы: сегодня, где-то после пяти, мне в участок позвонил мистер Ли — причем голос у него был какой-то странный — и попросил приехать к нему в восемь вечера. Несколько раз повторил, что в восемь. Причем просил, чтобы я сказал дворецкому, будто я собираю деньги для какой-нибудь благотворительной акции.

Начальник полиции бросил на него выразительный взгляд.

— То есть хотел, чтобы вы к нему пришли под каким-либо благовидным предлогом?

— Совершенно верно, сэр. А поскольку мистер Ли — человек влиятельный, я, естественно, перечить ему не стал. Пришел, как было велено, около восьми и сказал дворецкому, что собираю деньги для сирот из семей полицейских. Дворецкий пошел доложить, потом вернулся и передал, что мистер Ли меня примет. И сразу повел меня наверх в комнату мистера Ли, которая находится как раз над столовой.

Тут инспектор сделал паузу и, немного передохнув, продолжил:

— Мистер Ли сидел в кресле у камина, в халате. Как только дворецкий вышел и притворил за собой дверь, мистер Ли пригласил меня сесть рядом с ним и несколько сбивчиво объяснил, что он хочет заявить об ограблении. Я спросил, что было похищено. Из его сейфа, ответил он, исчезли брильянты (вернее, он сказал алмазы) стоимостью в несколько тысяч фунтов стерлингов.

— Алмазы? — переспросил начальник полиции.

— Да, сэр. Я задал ему несколько обычных в таких случаях вопросов, на что он отвечал как-то неопределенно. Наконец, он сказал: «Вы должны понять, инспектор, что я могу и ошибаться». «Я не совсем понимаю вас, сэр, — заметил я. — Либо алмазы похищены, либо нет». «Алмазы исчезли, — ответил он, — но вполне возможно, что надо мной просто кто-то глупо подшутил». Сказать по правде, мне это показалось странным, но я промолчал. «Мне сложно что-либо вам объяснять, — продолжал он, — но, по существу, дело сводится к следующему: как я понимаю, пропавшие алмазы могут находиться только у двоих. Один из этих двоих мог действительно просто надо мной посмеяться, ну а если они у второго — значит, это кража». «Ну а чего же вы хотите от меня, сэр?» — спросил я. «Я хочу, чтобы вы вернулись сюда через час, — быстро ответил он, — нет, чуть больше, чем через час, скажем, в девять пятнадцать. К этому времени я буду точно знать, что произошло на самом деле». Я был несколько озадачен, но спрашивать ничего не стал.

— Любопытно, весьма любопытно, — заметил полковник Джонсон. — Что скажете, Пуаро?

— Позвольте узнать, инспектор, что вы сами думаете по этому поводу? — вместо ответа спросил Эркюль Пуаро.

Поглаживая подбородок, инспектор неторопливо ответил:

— Я долго над этим думал и в конце концов пришел к выводу, что вряд ли кто хотел посмеяться над старым джентльменом. Об этом не может быть и речи. Алмазы украли. Но вот кто? Этого мистер Ли не знал. Но он наверняка был близок к истине — алмазы, видимо, украл кто-то из тех двоих, о которых он обмолвился. Я думаю, один — это кто-то из слуг, а другой — член семьи.

— Tres bien[154],— одобрительно кивнул Пуаро. — Да, видимо, именно этим объясняется его уклончивый ответ.

— Потому он и велел зайти еще раз, попозже. А он тем временем намеревался поговорить с подозреваемыми. Сказал бы им, что уже сообщил о краже в полицию, но, если алмазы будут возвращены, он сумеет все замять.

— А если бы ни один из подозреваемых не признался? — спросил полковник Джонсон.

— Тогда он попросил бы меня приступить к расследованию.

— А почему ему не пришло в голову проделать все это до вашего визита? — нахмурившись и покрутив усы, продолжал сомневаться полковник Джонсон.

— О нет, сэр, — покачал головой инспектор. — Так наверняка никто бы не признался. Его слова никто не принял бы всерьез. Каждый подумал бы: «Старик не станет впутывать полицию, даже если у него на подозрении весь дом!» Но вот старый джентльмен говорит: «Я оповестил полицию, и инспектор уже приступил к расследованию». Вор, естественно, справляется у дворецкого, и тот подтверждает — да, инспектор действительно побывал у них перед обедом. Вор убеждается в том, что мистер Ли сказал правду, и понимает, что камушки лучше вернуть.

— Логично, — задумчиво произнес полковник Джонсон. — А есть у вас, Сагден, какие-нибудь соображения по поводу того, кто бы мог быть этим «членом семьи»?

— Нет, сэр.

— Никаких?

— Никаких, сэр.

Джонсон покачал головой.

— Что ж, продолжайте.

Инспектор Сагден снова заговорил официальным тоном:

— Ровно в девять пятнадцать я вернулся в дом. Только собрался позвонить, слышу, в доме кто-то закричал, а вслед за этим раздался шум и топот. Я нажал несколько раз на кнопку звонка, постучал дверным молотком, но прошло три или четыре минуты, прежде чем мне открыли. Посмотрев на лакея, я сразу понял, что что-то стряслось. Он весь дрожал, и казалось, вот-вот упадет в обморок. «Мистер Ли… его убили», — прошептал он. Я сразу побежал наверх. В комнате мистера Ли творилось что-то несусветное. Там, по-видимому, шла жестокая борьба. Мистер Ли лежал в луже крови, с перерезанным горлом.

— Сам он не мог этого сделать? — вскинулся начальник полиции.

— Исключено, сэр, — покачал головой Сагден. — Там явно были следы борьбы — столы и стулья были перевернуты, везде осколки фарфора, стекла. И ни ножа, ни бритвы, которыми можно было бы это совершить, не было.

— Да, доводы веские. — Начальник полиции задумался. — А кто был в комнате?

— Собралась почти вся семья, сэр. Стояли и смотрели.

— Ваши соображения, Сагден? — спросил полковник Джонсон.

— История скверная, — не сразу отозвался инспектор. — Сдается мне, убийство совершил кто-то из домашних. Едва ли чужой мог проникнуть в дом, а затем незаметно исчезнуть.

— А как окно? Оно было открыто?

— В этой комнате два окна, сэр. Одно было закрыто на шпингалет, другое — приподнято[155] на несколько дюймов[156], но наглухо закреплено и, по-видимому, многие годы оставалось в таком положении. Я пробовал его открыть, но у меня ничего не получилось. Да и стена снаружи совершенно гладкая, на ней нет ни плюща, ни каких-нибудь вьюнков. Не представляю, как можно было уйти через это окно.

— А сколько в комнате дверей?

— Одна. Комната находится в конце коридора. Дверь была заперта изнутри. Когда они услышали грохот и предсмертный крик старика, то сразу бросились наверх, но, чтобы проникнуть внутрь, им пришлось взломать дверь.

— И кто был в комнате? — резко спросил Джонсон.

— Никого, сэр, кроме самого мистера Ли, который был убит незадолго до их появления, — мрачно пробасил Сагден.

Полковник Джонсон несколько минут молча смотрел на Сагдена, а потом разразился страстной тирадой:

— Уж не хотите ли вы сказать, инспектор, что это один из тех треклятых случаев, которые так любят изображать в детективных романах: жертва — в запертой изнутри комнате, а убийца — неведомо кто… надо полагать, нечистая сила?

Под пышными инспекторскими усами явно скрывалась улыбка, когда он совершенно серьезным тоном произнес:

— Нет, сэр, я полагаю, сила действовала вполне земная.

— Значит, самоубийство? — спросил полковник Джонсон. — А что же еще?

— В таком случае где же оружие, сэр? Нет, это не самоубийство.

— Но тогда куда же делся убийца? Вылез в окно?

Сагден покачал головой.

— Готов поклясться, что это невозможно.

— Но вы же сказали, что дверь была заперта изнутри?

Инспектор, кивнув, вынул из кармана ключ и положил его на стол.

— Отпечатки пальцев отсутствуют, — доложил он. — Но посмотрите на ключ, сэр. Взгляните через вот эту лупу.

Пуаро тоже наклонился над ключом.

— Вот те на! — воскликнул начальник полиции. — Теперь понятно, что вы имели в виду, инспектор. Видите тонкие царапины на конце ключа, Пуаро?

— Да, вижу. Это означает, что ключ был повернут извне, при помощи какого-то специального инструмента, которым удалось ухватить конец ключа через замочную скважину… Кстати, это можно проделать обычными плоскогубцами.

— Совершенно верно, — кивнул инспектор.

— Видимо, преступник решил, — продолжал Пуаро, — что если дверь будет заперта изнутри, все подумают, что старик решил покончить с собой.

— Вы правы, мистер Пуаро, именно на это преступник и рассчитывал.

Пуаро задумчиво покачал головой.

— А беспорядок в комнате? Вы же сами сказали, что одно это исключает версию самоубийства. Значит, убийце прежде всего следовало привести все в порядок.

— Но у него не было времени, мистер Пуаро, — возразил инспектор Сагден. — В том-то и дело. У него просто не было времени. Предположим, он рассчитывал застать старого джентльмена врасплох. Но не вышло. Началась борьба, ну соответственно — шум, грохот — их отчетливо слышали все, кто был внизу, к тому же старый Ли успел позвать на помощь. Все бросились наверх. А преступник успел только выскользнуть из комнаты и повернуть ключ в замке.

— Логично, — признал Пуаро. — Убийца, возможно, ошибся в своих расчетах. Но почему бы ему, по крайней мере, не оставить рядом с убитым орудие преступления? Ведь, если не найдут орудия, никому и в голову не придет, что это самоубийство. Неужели он мог допустить такую небрежность?

Инспектор с готовностью кивнул:

— Преступники часто допускают ошибки. Знаем по опыту.

— Тем не менее все его промахи не помешали ему ускользнуть, — коротко вздохнул Пуаро.

— Не думаю, что он ускользнул.

— Вы хотите сказать, что он все еще здесь, в доме?

— А где же еще ему быть? Ведь это наверняка кто-то из домашних.

— Tout de même[157], — мягко заметил Пуаро, — пока ему удалось хорошо замаскироваться. Вы же не знаете, кто из них.

Столь же мягко, но настойчиво инспектор Сагден возразил:

— Думаю, что очень скоро узнаем. После того как всех здесь допросим.

— Послушайте, Сагден, — вмешался полковник Джонсон, — меня лично поражает вот что: тот, кто повернул ключ изнутри, должен иметь определенный криминальный опыт. Такие инструменты требуют сноровки.

— Вы хотите сказать, что действовал профессионал, сэр?

— Именно.

— Похоже, что так, — не мог не согласиться Сагден. — И я думаю, что его следует поискать среди слуг. Тогда бы все сошлось — и кража алмазов, и последовавшее за ней убийство.

— И что же вас смущает?

— Вначале и я так подумал. Но когда стал прикидывать… Судите сами: в доме девять слуг, шесть из них — женщины, причем пятеро прослужили здесь не менее четырех лет. Кроме них, есть дворецкий и лакей. Дворецкий служит в доме почти сорок лет — срок прямо-таки рекордный. Лакей — из местных, сын садовника, здесь и вырос. Откуда ему было набраться подобных навыков? Еще есть камердинер мистера Ли. Человек он сравнительно новый, но, когда произошло преступление, его в доме не было, он ушел незадолго до восьми.

— У вас есть список всех находившихся в доме? — спросил полковник Джонсон.

— Да, сэр, мне продиктовал его дворецкий. — Он вынул записную книжку. — Прочитать?

— Да, пожалуйста.

— Мистер и миссис Альфред Ли, член парламента мистер Джордж Ли и его жена, мистер Гарри Ли, мистер и миссис Дэвид Ли, мисс (инспектор сделал небольшую паузу, чтобы правильно произнести имя) Пилар Эстравадос, мистер Стивен Фарр. Слуги: дворецкий Эдвард Тресилиан, лакей Уолтер Чампион, кухарка Эмили Ривс, судомойка Куини Джоунс, старшая горничная Глэдис Спент, вторая горничная Грейс Бест, третья горничная Беатрис Москомб, их помощница Джоан Кенч и камердинер Сидни Хорбери.

— Все?

— Все, сэр.

— Вам известно, где был каждый из них во время убийства?

— Весьма приблизительно. Я ведь никого еще не допрашивал. По словам Тресилиана, мужчины в это время были в столовой. Дамы перешли в гостиную. Тресилиан подал им кофе, и только он вернулся в буфетную, как наверху раздался грохот, а затем крик. Это его слова. Он выбежал в холл и бросился наверх вместе с другими.

— Кто живет в доме постоянно и кто приехал погостить? — спросил полковник Джонсон.

— Постоянно живут только мистер и миссис Альфред Ли. Остальные приехали в гости.

Джонсон кивнул.

— Где они сейчас?

— Я попросил всех оставаться в гостиной, пока не буду готов выслушать каждого из них.

— Понятно. Тогда, пожалуй, поднимемся наверх и осмотрим комнату, где произошло убийство.

Инспектор повел их по широкой лестнице и по коридору.

Когда они вошли в апартаменты старика, Джонсон глубоко вздохнул.

— Да, зрелище не из приятных.

Какое-то время полковник вглядывался в перевернутую мебель, разбитые вазы и забрызганные кровью обломки.

Худощавый пожилой человек, стоявший возле трупа на коленях, кивнул вошедшим.

— Привет, Джонсон, — сказал он. — Похоже на бойню, а?

— Пожалуй. Для нас что-нибудь есть, доктор?

Доктор пожал плечами.

— Оставлю медицинские термины для коронера[158]. А в общем дело абсолютно ясное. — Он скривил рот. — Зарезали, как свинью. Меньше чем за минуту он потерял столько крови… так что смерть наступила почти мгновенно. И никаких следов орудия убийства.

Пуаро осмотрел окна. Как и сказал инспектор, одно было закрыто на щеколду, другое — поднято снизу дюйма на четыре. Солидный, оригинальной конструкции стопор — такие использовались много лет назад для защиты от грабителей — крепко удерживал его в этом положении.

— По словам дворецкого, — сказал Сагден, — это окно никогда не закрывали, ни в сухую, ни в дождливую погоду. Видите внизу кусок линолеума — на случай, если зальет, но такого ни разу не было, поскольку окно защищено краем крыши.

Пуаро кивнул и подошел к лежащему на полу старику.

Губы, обнажив бескровные десны, словно растянулись в ухмылке. Пальцы скрючены, как когти.

— Не выглядит сильным, а?

— Тем не менее он был довольно выносливым человеком, — заметил доктор. — Перенес несколько серьезных заболеваний, от которых любой другой на его месте давно бы отдал Богу душу.

— Я имею в виду другое, — отозвался Пуаро. — Я хочу сказать, что он не был рослым, физически сильным человеком.

— Да, он был довольно тщедушным.

Пуаро принялся внимательно рассматривать перевернутое кресло — очень тяжелое, красного дерева. Рядом лежал круглый стол, тоже из красного дерева, а вокруг него осколки фарфоровой лампы. Чуть подальше валялись два стула и осколки от графина и двух стаканов. Уцелевшее стеклянное пресс-папье, несколько книг, черепки от большой японской вазы и бронзовая статуэтка, изображавшая обнаженную девушку, довершали картину хаоса.

Пуаро, ни до чего не дотрагиваясь, внимательно смотрел то на перевернутую мебель, то на осколки. При этом он хмурился, словно что-то вызывало его недоумение.

— Вас что-то смущает? — поинтересовался начальник полиции.

— Такой тщедушный, сморщенный старик, — вздохнув, пробормотал Пуаро, — а сколько силы…

Джонсон удивленно на него воззрился, потом повернулся к сержанту, производившему осмотр:

— Как у нас с отпечатками пальцев?

— Полно, вся комната в отпечатках.

— А на сейфе?

— Только отпечатки самого мистера Ли.

Джонсон обратился к доктору:

— А как насчет пятен крови? Ведь тот, кто его убил, сам должен был испачкаться в крови.

— Необязательно, — отозвался доктор. — Кровь текла в основном из яремной вены, а там напор не такой, как в артерии, значит, она не била струей.

— Понятно. Но все равно: крови так много…

— Да, очень много, просто удивительно. Очень много, — согласился Пуаро.

— Это о чем-нибудь вам говорит, мистер Пуаро? — с почтением спросил инспектор Сагден.

Пуаро огляделся и недоуменно покачал головой.

— Тут не просто убийство, а варварская расправа… — Потом повторил: — Да-да, именно варварская. Столько кругом крови… Не слишком ли много? Буквально везде — на стульях, на столах, на ковре… Тут что, совершали какой-то изуверский ритуал? Или жертвоприношение? М-да, загадка… Такой тщедушный, весь уже высохший старичок, и столько крови…

Он умолк. Инспектор Сагден, не сводя с него округлившихся от удивления глаз, с благоговением произнес:

— Странно… Та дама сказала то же самое.

— Какая дама? — живо повернулся к нему Пуаро. — Что именно она сказала?

— Миссис Ли, — ответил Сагден. — Миссис Альфред Ли. Стоя вон там возле двери, она прошептала то же самое. Но я не задумался над ее словами.

— Что она сказала?

— Что кто бы мог подумать, что в старике столько крови…

— «Кто бы мог подумать, что в старике окажется столько крови?» Слова леди Макбет. Так, значит, она сказала… Любопытно…

Альфред Ли и его жена вошли в небольшой кабинет, где их уже ждали Пуаро, Сагден и начальник полиции. Полковник Джонсон двинулся им навстречу.

— Здравствуйте, мистер Ли! Мы с вами незнакомы, но вы, наверное, знаете, что я начальник полиции этого графства. Моя фамилия Джонсон. Я бесконечно огорчен случившимся.

Карие глаза Альфреда напоминали глаза смертельно раненной собаки, он хриплым голосом произнес:

— Благодарю вас. Все это просто… чудовищно. Я… Это моя жена.

— Мой муж крайне подавлен случившимся. И мы все тоже, но он — особенно, — сдержанно объяснила Лидия.

Она положила руку на плечо Альфреда.

— Присаживайтесь, миссис Ли, — предложил полковник Джонсон. — Позвольте представить вам мосье Эркюля Пуаро.

Эркюль Пуаро поклонился. Взгляд его с явным интересом задержался на Лидии.

Она слегка надавила на плечо мужа.

— Садись, Альфред.

Тот сел.

— Эркюль Пуаро… — пробормотал он. — Кто это такой?.. — И недоуменно потер лоб.

— Полковник Джонсон должен о многом тебя спросить, Альфред, — пояснила Лидия Ли.

Начальник полиции одобрительно посмотрел на нее. Он был доволен тем, что миссис Альфред Ли оказалась такой здравомыслящей женщиной.

— Конечно… Конечно… — пробормотал Альфред.

«Смерть отца так потрясла его, что он плохо соображает, — подумал Джонсон. — Надеюсь, он сумеет взять себя в руки».

А вслух сказал:

— У нас здесь список тех, кто был сегодня вечером в доме. Не могли бы вы, мистер Ли, сказать, все ли здесь перечислены?

Он кивнул Сагдену, и тот, вынув свою записную книжку, начал читать.

Это заставило Альфреда Ли сосредоточиться. Он овладел собой, взгляд его сделался менее рассеянным. Когда Сагден закончил, он кивнул:

— Все верно.

— Не расскажете ли вы нам подробнее о ваших гостях? Мистер и миссис Джордж Ли и мистер и миссис Дэвид Ли, я полагаю, ваши родственники?

— Это мои младшие братья и их жены.

— Они приехали в гости?

— Да, они приехали к нам на Рождество.

— Мистер Гарри Ли тоже ваш брат?

— Да.

— А двое других? Мисс Эстравадос и мистер Фарр?

— Мисс Эстравадос — моя племянница. Мистер Фарр — сын давнего партнера моего отца — еще по Южной Африке.

— Ага, значит, старый знакомый?

— Да нет, мы только вчера впервые его увидели, — вмешалась Лидия.

— Понятно. Однако вы ведь пригласили его провести с вами Рождество?

Альфред молчал, потом с некоторой растерянностью взглянул на жену.

— Мистер Фарр явился к нам совершенно неожиданно, — четко объяснила Лидия. — Он оказался по соседству и зашел навестить моего свекра. Когда мистер Ли узнал, что это сын его давнего друга и партнера, он настоял, чтобы мистер Фарр остался у нас на Рождество.

— Ясно, — отозвался полковник Джонсон. — Все это ваши гости. Ну а слуги, как вы полагаете, миссис Ли, им вполне можно доверять?

Лидия, прежде чем ответить, немного подумала.

— Да, я убеждена, что все они вполне благонадежны. Большинство из них живет здесь уже много лет. Дворецкий Тресилиан появился в этом доме, еще когда мой муж был еще ребенком. Сравнительно недавно у нас живут только Джоан, служанка, которая помогает горничным, и камердинер свекра.

— Что они собой представляют?

— Джоан — довольно глупенькая девица. Это, пожалуй, основной ее недостаток. Насчет Хорбери я мало что могу сказать. Он здесь чуть больше года. Дело свое знает, и свекор, по-моему, был им доволен.

— Но вы, мадам, им не были довольны? — заметил проницательный Пуаро.

Лидия слегка пожала плечами.

— Ко мне он не имел никакого отношения.

— Но вы хозяйка в этом доме, мадам. Вы распоряжаетесь слугами?

— Разумеется. Но в обязанности Хорбери входило только обслуживание моего свекра. Мне он не подчинялся.

— Ясно, мадам.

— Перейдем к событиям сегодняшнего вечера, — сказал полковник Джонсон. — Боюсь, для вас это будет мучительно, мистер Ли, но мне хотелось бы, чтобы вы изложили свою версию случившегося.

— Да, конечно, — еле слышно произнес Альфред.

— Итак, когда вы в последний раз видели своего отца? — спросил, помогая ему, полковник Джонсон.

Чуть заметная гримаса боли исказила лицо Альфреда, и он все так же тихо ответил:

— После чая. Я поднялся к нему ненадолго. Потом, пожелав ему спокойной ночи, ушел… дайте вспомнить… примерно, без четверти шесть.

— Пожелали ему спокойной ночи? — спросил Пуаро. — Значит, вы не рассчитывали увидеться с ним снова нынче вечером?

— Нет. Отцу приносили легкий ужин прямо в комнату — ровно в семь. После этого он иногда ложился спать пораньше, а иногда сидел в кресле, но никто из членов семьи не должен был беспокоить его. Если, конечно, он сам не посылал за нами.

— И часто он посылал за вами?

— Нет, не часто. Только когда ему хотелось.

— Но такое случалось редко?

— Да.

— Пожалуйста, продолжайте, мистер Ли.

— Мы сели обедать в восемь. После обеда дамы удалились в гостиную. — Его голос дрогнул. Глаза снова уставились в одну точку. — Мы сидели… за столом, как вдруг у нас над головой раздался страшный грохот. Падали стулья, трещала опрокинутая мебель, звенело разбитое стекло, а затем… О Господи, (он задрожал) я до сих пор слышу этот крик — не крик, а вопль — так кричат только в предсмертной агонии…

Он закрыл лицо трясущимися руками. Лидия ласково погладила его по рукаву.

— И затем? — осторожно подсказал полковник Джонсон.

— По-моему, мы некоторое время не могли опомниться от ужаса. Затем вскочили, бросились к двери и помчались по лестнице к комнате отца. Дверь была заперта. Мы не могли войти. Пришлось ее взломать. А когда наконец вошли, то увидели… — Он осекся.

— Об этом можете не рассказывать, мистер Ли, — поспешно сказал Джонсон. — Давайте лучше вернемся к тому моменту, когда вы находились в столовой. Кто именно там был, когда вы услышали крик?

— Кто был? Да все. Нет, дайте подумать. Там был мой брат, мой брат Гарри.

— И больше никого?

— Больше никого.

— А где были остальные джентльмены?

Альфред вздохнул и нахмурился, пытаясь припомнить.

— Погодите… Такое ощущение, что это было так давно… Куда же делись остальные? Ах да, Джордж пошел звонить. Потом, когда мы начали говорить о семейных делах, Стивен Фарр вышел. Очень тактично с его стороны.

— А ваш брат Дэвид?

— Дэвид? — Альфред нахмурился. — Разве его там не было? Ну да, не было. Я не знаю, когда он исчез.

— Значит, вы собирались обсудить семейные дела? — осторожно переспросил Пуаро.

— Да.

— То есть вам надо было обсудить кое-что с одним из членов вашей семьи?

— Что вы имеете в виду, мосье Пуаро? — спросила Лидия.

Он быстро повернулся к ней.

— Мадам, ваш муж говорит, что мистер Фарр вышел, потому что ему было неловко присутствовать при обсуждении семейных дел. Но это не был conseil de famille[159], поскольку мосье Дэвид и мосье Джордж отсутствовали. Значит, это был разговор между двумя членами семьи.

— Мой деверь Гарри много лет провел за границей, — сказала Лидия. — Вполне естественно, что ему и моему мужу было о чем поговорить.

— A-а… понимаю, понимаю.

Кинув на него быстрый взгляд, она тотчас отвела глаза.

— Итак, теперь картина более или менее ясна, — подытожил Джонсон. — А скажите, когда вы бежали в комнату вашего отца, вы не заметили кого-нибудь еще?

— Я… Право, не знаю… Конечно, заметил. Мы все примчались с разных сторон. Впрочем, точно сказать не могу… Я был так напуган. Этот ужасный крик…

Полковник Джонсон поспешил перевести разговор на другую тему.

— Благодарю вас, мистер Ли. И еще один момент. Насколько мне известно, у вашего отца вроде бы имелись алмазы… и довольно ценные.

— Да, — удивленно на него взглянув, подтвердил Альфред. — Это так.

— Где он их хранил?

— У себя в сейфе.

— Можете вы их описать?

— Обычные необработанные алмазы…

— А почему ваш отец держал их дома?

— Просто каприз. Когда-то очень давно он привез их из Южной Африки. И так и не отдал в огранку. Ему нравилось иметь их при себе. Если хотите — стариковская причуда.

— Понятно, — коротко заметил начальник полиции, однако по его тону было ясно, что ничего ему не понятно.

— И какова же их стоимость? — спросил он.

— Отец считал, что они стоят около десяти тысяч фунтов.

— То есть это были весьма ценные камни?

— Да.

— Все-таки странно, что он держал такую ценность у себя в спальне.

— Полковник Джонсон, — вмешалась Лидия, — мой свекор был несколько необычным человеком. Он не вписывался в общепринятые стереотипы. Очевидно, ему доставляло удовольствие просто держать эти камни в руках.

— Наверное, они напоминали ему о прошлом, — заметил Пуаро.

Она бросила на него благодарный взгляд.

— Да, скорее всего.

— Были ли эти алмазы застрахованы? — спросил начальник полиции.

— По-моему, нет.

Подавшись вперед, Джонсон негромко спросил:

— Вам известно, мистер Ли, о пропаже этих камней?

— Что? — удивленно уставился на него Альфред Ли.

— Ваш отец ничего вам об этом не говорил?

— Ни слова.

— А вы знали, что он послал за инспектором и сообщил ему о пропаже?

— В первый раз об этом слышу!

— А вы, миссис Ли? — посмотрел на Лидию начальник полиции.

— Я тоже, — покачала головой Лидия.

— Вы думали, что камни по-прежнему находятся в сейфе? — Да.

Немного помолчав, она спросила:

— Так его из-за этого и убили? Из-за этих камней?

— Вот это нам и предстоит выяснить, — ответил полковник и снова продолжил допрос: — Миссис Ли, кто мог бы затеять эту кражу? Что вы можете сказать по этому поводу?

— Кто? Не знаю, — она снова покачала головой. — Но, разумеется, не слуги, в этом я уверена. У них практически не было доступа к сейфу. Мой свекор почти не выходил из комнаты. И вниз не спускался.

— А кто у него убирал?

— Хорбери. Он стелил постель и вытирал пыль. Вторая горничная обязана была каждое утро разжигать камин. Все остальное делал Хорбери.

— Значит, больше всего возможностей было у Хорбери? — спросил Пуаро.

— Да.

— Как по-вашему, он мог украсть камни?

— Мог, наверное… раз у него было больше всего возможностей. Нет, не знаю, что и думать!

— Ваш муж рассказал нам, как он провел вечер. Нам бы хотелось услышать и ваш рассказ, миссис Ли. Когда вы в последний раз видели вашего свекра?

— Мы все собрались у него во второй половине дня, перед чаем. Вот тогда-то я и видела его в последний раз.

— Вы не зашли пожелать ему спокойной ночи?

— Нет.

— А обычно вы это делаете? — спросил Пуаро.

— Нет, — резко ответила Лидия.

— Где вы были, когда произошло убийство? — продолжал спрашивать начальник полиции.

— В гостиной.

— Вы слышали шум борьбы?

— По-моему, я слышала, как упало что-то тяжелое. Спальня мистера Ли находится над столовой, а не над гостиной, поэтому я мало что могла услышать, я ведь была в гостиной.

— Но вы слышали крик?

Лидия вздрогнула.

— Да, слышала… Ужасный крик… Так, наверное, кричат души грешников в аду. Я сразу поняла, что случилось что-то страшное. Я выбежала из гостиной и вслед за мужем и Гарри поднялась по лестнице.

— А кто еще был с вами в гостиной в этот момент?

— По правде говоря, не помню, — нахмурилась Лидия. — В соседней комнате Дэвид играл Мендельсона. По-моему, Хильда тоже была там.

— А две другие дамы?

— Магдалина пошла звонить, — медленно проговорила Лидия. — Не помню, вернулась она или нет. А где была Пилар, я не знаю.

— То есть вполне возможно, что вы были в гостиной одна? — мягко спросил Пуаро.

— Да… да, по-моему, одна.

— Теперь насчет этих алмазов, — сказал полковник Джонсон. — Тут многое необходимо выяснить. Вам известен шифр сейфа вашего отца, мистер Ли? Я заметил, что это сейф довольно старой конструкции…

— Шифр должен быть в записной книжке, которая всегда лежала в кармане его халата.

— Хорошо. Сейчас поищем. Впрочем, наверное, лучше сначала поговорить со всеми остальными. Ведь дамы, возможно, захотят лечь спать.

Лидия встала.

— Пойдем, Альфред. — Она повернулась к ним. — Прислать их к вам?

— Будьте любезны. Только пусть приходят по одному.

— Хорошо.

Она направилась к двери. Альфред последовал за ней.

У двери он вдруг резко обернулся.

— Ну да! — воскликнул он и быстрым шагом подошел к Пуаро. — Вы Эркюль Пуаро! Не понимаю, как я сразу не сообразил…

И торопливо заговорил тихим, но взволнованным голосом:

— Сам Бог послал вас сюда, мосье Пуаро! Вы должны докопаться до истины! Не жалейте расходов! Я все оплачу. Только найдите мне его… Того, кто убил моего отца… Убил с такой изуверской жестокостью! Вы должны найти этого негодяя, мосье Пуаро. Отец должен быть отомщен.

— Не беспокойтесь, мосье Ли, я сделаю все, что в моих силах, — пообещал Пуаро, — помогу полковнику Джонсону и инспектору Сагдену вести расследование…

— Я хочу, чтобы вы работали для меня лично, — сказал Альфред Ли. — Мой отец должен быть отомщен.

Он опять задрожал. Подошла Лидия и бережно взяла его под руку.

— Ну пойдем, Альфред. Нам еще нужно сказать всем, чтобы зашли к полковнику.

Ее глаза смело встретили пытливый взгляд Пуаро. «Да эта женщина умеет хранить свои тайны», — подумал Пуаро и тихо произнес:

— «Кто бы мог подумать, что в старике…»

— Замолчите! — перебила его она. — Замолчите…

— Я только повторяю ваши слова, мадам, — пробормотал Пуаро.

— Я знаю… — еле слышно выдохнула она. — Я помню… Это было ужасно…

Она резко повернулась и вместе с мужем вышла из комнаты.

Джордж Ли держался очень торжественно и очень старался сохранять подобающий вид.

— Кошмар, — сказал он, скорбно качая головой, — Просто какой-то кошмар. Страшно вспомнить. Думаю, такое мог совершить только сумасшедший!

— Вы полагаете? — вежливо спросил полковник Джонсон.

— Ну конечно. Двух мнений тут быть не может. Какой-нибудь маньяк. Наверное, он сбежал из местной психиатрической больницы.

— Ну и как же этот маньяк попал к вам в дом, мистер Ли? И как потом ему удалось выбраться отсюда? — не выдержал инспектор Сагден.

Джордж покачал головой.

— Ну это уж пусть выясняет полиция, — твердо сказал он.

— Мы осмотрели дом, — объяснил Сагден. — Все окна закрыты и зарешечены. Боковая дверь была заперта на замок, парадная — тоже. Через черный ход он уйти не мог. Тогда бы его обязательно увидели слуги.

— Но это же абсурд! — вскричал Джордж Ли. — По вашим рассуждениям выходит, что мой отец вовсе не был убит!

— Да нет, он именно был убит. Уж в этом-то у нас нет никакого сомнения, — сказал инспектор Сагден.

Начальник полиции откашлялся и взял инициативу в свои руки.

— Мистер Ли, где вы находились в момент убийства?

— Я был в столовой. Мы как раз кончили обедать. Впрочем, нет, по-моему, я был здесь, в этой комнате. Я только-только закончил разговаривать по телефону.

— Вы разговаривали по телефону?

— Да. Я звонил своему доверенному лицу в Уэстерингеме. Это мой избирательный округ. По неотложному делу.

— И после этого вы услышали крик?

Джордж Ли чуть вздрогнул.

— Да, он был ужасен. У меня просто мороз пробежал по коже. Потом раздался не то какой-то хрип, не то бульканье…

Вынув платок, он вытер взмокший лоб.

— Кошмар, просто какой-то кошмар, — повторил он.

— И затем вы побежали наверх?

— Да.

— Вы видели на лестнице своих братьев, мистера Альфреда и мистера Гарри Ли?

— Нет. Они, наверное, поднялись раньше меня.

— Когда вы в последний раз видели своего отца, мистер Ли?

— Во второй половине дня. Когда мы все были у него.

— И после вы уже его не видели?

— Нет.

После некоторой паузы начальник полиции спросил:

— Вам было известно, что ваш отец хранил в своем сейфе некоторое количество алмазов?

Джордж Ли кивнул.

— Что было крайне неразумно, — наставительно произнес он. — Я не раз говорил ему об этом. Его могли из-за них убить… То есть, я хочу сказать…

— Вам известно, что камни пропали? — перебил его полковник Джонсон.

Джордж от неожиданности открыл рот. Его выпуклые глаза еще больше вылезли из орбит.

— Значит, его убили из-за… них?

— Он знал об их пропаже, — объяснил ему начальник полиции, — и заявил об этом в полицию за несколько часов до смерти.

— Но тогда… — пролепетал запинаясь Джордж. — Я не понимаю… Я…

— Вот и мы тоже не понимаем, — мягко сказал Эркюль Пуаро.

В комнату вошел Гарри Ли. Вид у него был важный и самоуверенный. Секунду Пуаро, нахмурившись, не сводил с него глаз. У него было чувство, что, он уже где-то видел этого человека. Видел этот нос с горбинкой, и высокомерно вздернутый, резко очерченный подбородок… Да, Гарри был очень похож на отца, хотя тот был гораздо сухощавей и мельче.

Но Пуаро бросилось в глаза не только это поразительное сходство… Он обратил внимание и на то, что, несмотря на свой самоуверенный вид, Гарри Ли заметно нервничал. И хотя держался он довольно непринужденно, его, безусловно, что-то тревожило.

— Итак, джентльмены, — начал он, — чем могу быть полезен?

— Мы были бы вам очень признательны, если бы вы сумели пролить свет на события сегодняшнего вечера, — сказал полковник.

— Мне ничего не известно, — покачал головой Гарри Ли, — все было так ужасно — и так неожиданно.

— Вы, кажется, недавно вернулись из-за границы, мистер Ли? — спросил Пуаро.

— Да, — с готовностью отозвался Гарри. — Прибыл в Англию неделю назад.

— И долго отсутствовали? — поинтересовался Пуаро.

Задрав подбородок, Гарри Ли расхохотался.

— Пожалуй, мне лучше рассказать все самому, а то ведь все равно кто-нибудь расскажет! Я — блудный сын, джентльмены! Я не был в этом доме почти двадцать лет.

— И вернулись именно сейчас. Не объясните ли, почему? — спросил Пуаро.

— По той же причине, что и в доброй старой притче, — не смущаясь ответил Гарри. — Мне надоели рожки, которые едят свиньи…[160] или не едят, я забыл, как там говорится. Я подумал, что неплохо сменить их на откормленного теленка. Я получил письмо от отца, в котором он звал меня приехать домой. Я не стал артачиться и приехал. Вот и все.

— Приехали, чтобы отпраздновать Рождество, или хотели погостить подольше? — спросил Пуаро.

— Я вернулся домой навсегда, — ответил Гарри.

— Ваш отец был этому рад?

— Старик был в восторге. — Гарри снова расхохотался, прищурившись от удовольствия. — Старику прискучило жить здесь с Альфредом. Уж очень он нудный, наш Альфред. Достойнейший во всех отношениях человек, но фантазии никакой. А отец в свое время умел славно повеселиться. Вот и хотел, чтобы я приехал.

— А ваш брат и его жена, они тоже были рады тому, что вы здесь поселитесь? — слегка приподнял брови Пуаро.

— Альфред? Да он был просто в ярости. Насчет Лидии не знаю. Возможно, она тоже разозлилась — из-за Альфреда. Но в конце концов она была бы даже рада, не сомневаюсь. Мне нравится Лидия. Очаровательная женщина. Мы бы с ней поладили, я уверен. Что же касается Альфреда… тут все сложнее. — Он опять засмеялся. — Альфред всегда ревновал отца ко мне. Он ведь был послушным сыном, который без спросу и шагу не ступал. И что же все это время он получал в ответ? А то, что обычно и получает покорный сын. Пинок под зад. Поверьте мне, джентльмены: добродетель никогда не вознаграждается.

Он поочередно оглядел присутствующих.

— Надеюсь, вас не шокирует моя откровенность? Ведь вам нужна правда? Днем позже, днем раньше вы все равно вытащите на свет все грязное белье нашей семейки. Поэтому я готов сразу предъявить вам свое. Не могу сказать, что я сражен горем из-за смерти отца — ведь я ушел из дома еще мальчишкой — и тем не менее он мой отец, и его убили. И я жажду отомстить убийце. — Он потер подбородок, не отрывая взгляда от присутствующих. — Мы все жаждем мести. Мы, Ли, не умеем прощать. И мне хотелось бы быть уверенным в том, что убийцу моего отца поймают и повесят.

— Мне думается, вы можете на нас рассчитывать, мистер Ли, — сказал Сагден.

— А коли вы не сумеете, я сам с ним разделаюсь, — заявил Гарри Ли.

— Стало быть, вы кого-то подозреваете? — резко спросил начальник полиции.

— Нет, — покачал головой Гарри. — Это убийство — полная для меня неожиданность. Мне не дает покоя одна мысль: как в наш дом мог проникнуть посторонний?..

— То-то и оно, — кивнул Сагден.

— А если не мог, — продолжал Гарри Ли, — значит, его убил кто-то из домашних… Но кто, черт побери, мог это сделать? Слуги отпадают. Тресилиан здесь с незапамятных времен. Этот полоумный лакей? Ни в коем случае. Хорбери? Он, конечно, наглец, но Тресилиан сказал мне, что в это время он был в кино. Итак, что мы имеем? Если не считать Стивена Фарра (но, черт побери, что за удовольствие тащиться сюда из Южной Африки, ради того чтобы прикончить совершенно чужого ему человека?), значит, остаются только свои. Но я, хоть убей, никак не могу представить кого-нибудь из нас в этой роли. Альфред? Он благоговел перед отцом. Джордж? У него не хватило бы на это духу. Дэвид всегда был мечтателем. Он упал бы в обморок, увидев кровь на собственном порезанном пальце. Жены? Женщины в принципе не способны хладнокровно перерезать человеку глотку… Так кто же тогда? Ей-богу, не знаю. И это меня мучит…

Полковник Джонсон откашлялся — это уже вошло у него в привычку — и спросил:

— Когда нынче вечером вы в последний раз видели своего отца?

— После чая. Он как раз выяснял отношения с Альфредом. По поводу вашего покорного слуги. Старик терпеть не мог, когда ему перечили. И любил затеять хорошую свару. По-моему, он для этого и хранил в секрете факт моего прибытия. Хотел посмотреть, как полетят пух и перья, когда я нежданно-негаданно сюда заявлюсь. И о новом завещании заговорил по этой же причине.

Пуаро слегка напрягся.

— Значит, ваш отец упомянул о завещании? — вкрадчиво спросил он.

— Да. В присутствии нас всех. И следил за нами. Так кот следит за мышью… смотрел, как мы прореагируем. Позвонил своему адвокату и велел ему приехать сразу после Рождества.

— Какие же изменения он собирался внести? — спросил Пуаро.

Гарри Ли усмехнулся.

— Об этом он нам не сказал. Старый лис! Думаю или, скажем, надеюсь, что это были бы изменения в пользу вашего покорного слуги! Наверное, в старом завещании обо мне вообще не упоминалось. А теперь и меня собирались облагодетельствовать. Что было бы ударом для остальных. И Пилар тоже — она явно ему понравилась. Ей бы, по-моему, достался жирный кусок. Вы ее еще не видели? Мою испанскую племянницу? Восхитительное создание, в ней непостижимо сочетаются щедрое южное тепло с опять-таки чисто южной жестокостью. Ах, если б я не был ее дядюшкой!

— Вы говорите, что она нравилась вашему отцу?

— Она сумела к нему подластиться, — кивнул Гарри. — Просиживала у него часами. Держу пари, она знала, что делала! Но старик мертв, и перемен в завещании не предвидится — ни в ее, ни в мою пользу. Не повезло!

Он нахмурился, сделал паузу, а потом продолжал уже совсем другим тоном:

— Но я слишком отвлекся. Вы хотели знать, когда я в последний раз видел отца? Еще раз повторяю: после чая — было немногим больше шести. Старик был в отличном расположении духа, но выглядел, пожалуй, немного усталым. Я ушел, оставив его с Хорбери. Больше мне его видеть не пришлось.

— А где вы были во время убийства?

— В столовой с братцем Альфредом. Беседа была не из приятных. И в самый разгар ее, когда мы успели уже много чего друг другу наговорить, над нашей головой раздался грохот. Казалось, наверху орудует целая банда. А потом отец закричал. Крик перешел в страшный визг. Будто резали свинью. Этот его крик парализовал Альфреда. Он замер с открытым ртом… мне пришлось встряхнуть его, чтобы привести в чувство, и мы побежали наверх. Дверь была заперта. Пришлось ее взломать. Задачка оказалась не из легких. Почему дверь, черт побери, оказалась запертой, не могу понять! В комнате, кроме отца, никого не было и, будь я проклят, если кому-нибудь удалось уйти через окно.

— Дверь была заперта снаружи, — сказал инспектор Сагден.

— Что? — Гарри смотрел на него непонимающим взглядом. — Готов поклясться, что ключ был внутри.

— Значит, вы обратили на это внимание? — тихо спросил Пуаро.

— Я вообще человек наблюдательный, — бойко ответил Гарри Ли. — Это у меня в крови.

Он внимательно вгляделся в их лица.

— Хотите узнать еще что-нибудь, джентльмены?

Джонсон покачал головой.

— Спасибо, мистер Ли, на данный момент это все. Вас не затруднит пригласить сюда еще кого-нибудь из вашей семьи?

— Конечно, конечно.

Он не оглядываясь вышел из кабинета.

Оставшиеся переглянулись.

— Что скажете, Сагден? — спросил полковник Дженсон.

Инспектор с сомнением покачал головой:

— Он чего-то боится. Интересно, чего…

В дверном проеме эффектно замерла Магдалина Ли. Одной рукой она поправляла свои отливающие платиновым блеском волосы. Светло-зеленое бархатное платье плотно облегало ее стройную фигуру. Она выглядела очень юной и немного испуганной.

На мгновенье взгляд всех троих мужчин был прикован только к ней. В глазах Джонсона читалось восхищение, в глазах инспектора Сагдена… нет, в глазах Сагдена не было никакого восторга, а всего лишь нетерпение человека, желавшего поскорее продолжить свою работу; Пуаро смотрел на нее с интересом (что она не преминула заметить), но этот интерес был вызван не ее красотой, а скорее умением эту красоту преподнести. Конечно же ей было невдомек, что про себя он подумал:

«Jolie mannequin, la petite. Elle se pose tout'naturellement. Elle a les yeux dures»[161].

«До чего же хороша! — думал полковник Джонсон. — У Джорджа Ли, если он не примет мер, будут с ней неприятности. Мужчины отнюдь ей не безразличны, сразу видно».

«Пустоголовая тщеславная кукла, — размышлял Сагден. — Надеюсь, нам не придется с ней долго возиться».

Полковник Джонсон встал.

— Не присядете ли, миссис Ли? Вы…

— Миссис Джордж Ли.

Она села на стул, одарив полковника благодарной улыбкой. «В конце концов, — говорил ее взгляд, — хоть вы и мужчина, и к тому же еще полицейский, все равно вы не такой страшный, как я думала».

Не спеша убрать с лица улыбку, она повернулась к Пуаро. Иностранцы обычно весьма живо реагируют на женщин. Инспектор Сагден ее не интересовал.

— Все это ужасно. Я так напугана, — промурлыкала она, трагическим жестом заламывая руки, но ровно настолько, чтобы не испортить впечатления.

— Полно, полно, миссис Ли, — ласково, но вместе с тем деловито пробасил полковник Джонсон. — Я знаю, что вам пришлось пережить, но теперь все уже позади. Нам просто хотелось бы услышать от вас, что произошло нынче вечером.

— Но я ничего не знаю! — вскричала она. — Правда, не знаю.

На секунду глаза начальника полиции сузились.

— Разумеется, не знаете, — мягко подтвердил он.

— Мы прибыли в этот дом только вчера. Джордж заставил меня поехать сюда на Рождество! Нет чтобы остаться дома. Я, наверно, никогда не смогу успокоиться.

— М-да, событие крайне неприятное.

— Видите ли, я почти не знаю родных Джорджа. Мистера Ли я видела всего два раза: у нас на свадьбе и потом еще разок. Альфреда и Лидию я, конечно, видела чаще, но все равно они для меня совсем чужие.

И снова эти широко распахнутые глаза испуганного ребенка. И снова Пуаро посмотрел на нее с интересом и снова подумал: «Elle joue très bien la comédie, cette petite…»[162]

— Да-да, — понимающе согласился полковник Джонсон. — А теперь скажите мне, когда вы в последний раз видели мистера Ли живым?

— Сегодня днем. Это было так противно!

— Противно? Почему? — тут же спросил Джонсон.

— Они жутко разозлились.

— Кто они?

— О! Все… Кроме Джорджа. Ему его отец ничего не сказал. Но все остальные — да.

— Что же такое произошло?

— Когда мы поднялись к нему — он сам нас пригласил — он говорил по телефону… со своим адвокатом насчет завещания. А после он спросил у Альфреда, почему тот такой мрачный. Я лично думаю, что это из-за приезда Гарри. По-моему, Альфред был этим ужасно расстроен. Много лет назад Гарри чего-то там натворил. А потом мистер Ли сказал про свою покойную жену, что у нее были куриные мозги. И тогда вскочил Дэвид. У него был такой вид, будто он готов убить старика… О! — Она вдруг умолкла, в глазах у нее вспыхнула тревога. — Я совсем ничего такого не имела в виду… Я правда не имела в виду ничего плохого!

— Разумеется, разумеется, — успокоил ее полковник Джонсон. — Фигура речи[163], так сказать.

— Хильда — это жена Дэвида — заставила его сесть… и вот, собственно, и все. Мистер Ли сказал, что вечером никого не желает видеть. И мы сразу все ушли.

— И больше вы его не видели?

— Да. До… До…

Она задрожала.

— Все понятно, — сказал полковник Джонсон. — А где вы были, когда случилось убийство?

— О! Дайте подумать. По-моему, я была в гостиной.

— Постарайтесь вспомнить точнее.

Магдалина замигала, хлопая неестественно большими ресницами.

— Ну конечно! Что же это я… Я ведь пошла звонить. Совершенно перестаешь соображать.

— Вы разговаривали по телефону? В этой комнате?

— Да. Это, по-моему, единственный телефон в доме, не считая того, что у свекра.

— А еще кто-нибудь здесь был? — спросил Сагден.

Ее глаза снова по-детски округлились.

— О нет! Я была тут одна.

— И долго вы здесь пробыли?

— Ну… в общем, некоторое время. Вечером, пока дозвонишься…

— Вы заказывали свой номер?

— Да. Я звонила в Уэстерингем.

— Понятно. А затем?

— Затем раздался этот ужасный вопль — все побежали — дверь была заперта, и ее пришлось взломать. О, это был настоящий кошмар! Я этого никогда не забуду!

— Ну-ну, — тут же машинально пробормотал полковник, успокаивая ее. И продолжал: — Вы знали, что у вашего свекра в сейфе хранились алмазы?

— В самом деле? — Она была явно потрясена. — Настоящие алмазы?

— Алмазы стоимостью примерно в десять тысяч фунтов, — уточнил Эркюль Пуаро.

— О! — выдохнула она, и в этом тихом возгласе отразилась самая суть женской алчности.

— Что ж, — сказал полковник Джонсон, — пока, пожалуй, все. Не смеем вас больше задерживать, миссис Ли.

— О, большое вам спасибо.

Она встала, одарив Джонсона и Пуаро улыбкой маленькой девочки, благодарной взрослым за подарок, и вышла, высоко подняв голову и чуть развернув ладони.

— Попросите зайти к нам мистера Дэвида Ли, — крикнул ей вдогонку полковник Джонсон. И, закрыв за ней дверь, вернулся к столу. — Ну? Что вы на это скажете? Кажется, нащупали. Заметьте, Джордж Ли разговаривал по телефону, когда раздался крик! Его жена делала то же самое! Не вяжется. Никак не вяжется… Ваше мнение, Сагден?

— Не хочу говорить ничего дурного об этой леди, — медленно начал инспектор, — но должен признать: она, вероятно, умеет очень ловко вытягивать из мужчины деньги…

И все же не думаю, что она способна перерезать ему глотку. Совсем не в ее стиле.

— Как знать, mon vieux?[164] — пробормотал Пуаро.

Начальник полиции повернулся к нему.

— А что думаете вы, Пуаро?

Эркюль Пуаро подался вперед, поправил лежащий перед ним бювар[165], сдул пылинку с подсвечника и лишь потом ответил.

— Я бы сказал, что перед нами начинает вырисовываться характер покойного Симеона Ли. И это очень важно. Я бы сказал, самое важное в этом деле… характер убитого.

Инспектор Сагден смотрел на него с недоумением.

— Я не совсем понимаю вас, мистер Пуаро, — признался он. — Какое отношение к убийству имеет характер покойного?

— Характер жертвы всегда имеет отношение к преступлению, — задумчиво проговорил Пуаро. — Искренность и доверчивость Дездемоны стали прямой причиной ее смерти. Менее доверчивая женщина давно заметила бы козни Яго[166] и пресекла их. Нечистоплотность Марата[167] привела его к смерти в ванне. Необузданный нрав Меркуцио[168] довел его до гибели.

Полковник Джонсон разгладил свои усы.

— К чему вы клоните, Пуаро?

— Я лишь объясняю вам, что вследствие определенных свойств характера Симеон Ли привел в движение определенные силы, которые в конце концов с ним же расправились.

— Значит, вы не считаете, что его убили из-за алмазов?

Пуаро улыбнулся, заметив полную растерянность на лице Джонсона.

— Mon cher[169],— сказал он, — то, что Симеон Ли хранил у себя в сейфе на десять тысяч фунтов алмазов, свидетельствует прежде всего о своеобразии его характера! Обычный человек так не поступает.

— Сущая правда, мистер Пуаро, — согласился Сагден, кивая с таким видом, будто наконец понял, о чем говорит его собеседник. — Мистер Ли был странным человеком. Надо же, хранить дома алмазы… только для того, чтобы можно было подержать их в руках, когда захочется вспомнить прошлое. Потому-то он, наверное, и не отдал их ювелиру.

— Именно, именно, — энергично закивал Пуаро. — Я вижу, вы быстро схватываете суть, инспектор.

Инспектор был не очень уверен в том, что он заслужил этот комплимент, но полковник Джонсон не дал ему возможности возразить.

— И еще одно, Пуаро! — воскликнул он. — Не знаю, обратили ли вы внимание…

— Mais oui[170],— перебил его Пуаро, — я понимаю, о чем вы хотите сказать. Миссис Джордж Ли, сама того не подозревая, показала нам кота, которого прячет в мешке ее семейство. Она (наконец-то!) рассказала нам о том, что произошло на последней семейной встрече. Объяснила — о, так простодушно! — что Альфред рассердился на отца, а Дэвид был «готов его убить». Эти ее заявления, я не сомневаюсь, совершенно искренни, однако нам следует тщательно все проанализировать. Для чего Симеон Ли собрал всю семью? Почему они вошли как раз в ту минуту, когда он разговаривал по телефону со своим адвокатом? Parbleu[171], это не было случайностью. Он хотел, чтобы они это услышали! Бедняга вынужден сиднем сидеть в кресле, забавы молодости ему уже недоступны. Вот он и придумывает себе развлечение: играет на алчности человеческой натуры, на людских слабостях и страстях. И тут возникает еще одна загадка. В свою игру он вовлек всех своих детей. По логике, он должен был уколоть каждого из них, в том числе и мистера Джорджа Ли. Но его жена не говорит об этом ни слова. Полагаю, что и в нее он пустил парочку отравленных стрел. Ну ничего, я думаю, очень скоро мы узнаем от остальных, что же Симеон Ли сказал Джорджу Ли и его жене…

Он умолк. Дверь отворилась, и вошел Дэвид Ли.

Дэвид Ли держал себя в руках. Он был спокоен — неестественно спокоен. Он подошел к столу и, придвинув стул, сел, с мрачным любопытством глядя на полковника Джонсона.

Свет лампы, упав на топорщившуюся надо лбом светлую прядь, очертил изящный овал лица. Он выглядел настолько моложаво, что трудно было поверить, что тот сморщенный старик, чье тело лежало наверху, его отец.

— Итак, джентльмены, — начал он, — чем могу быть вам полезен?

— Насколько нам известно, — отозвался полковник Джонсон, — сегодня во второй половине дня вы всей семьей собирались у вашего отца?

— Да. Но никаких особых поводов к тому не было. То есть, я хочу сказать, что это не был семейный совет или что-то в этом роде.

— А что же?

— Отец был в скверном настроении, — ровным голосом продолжал Дэвид Ли. — Он был стар и болен. Приходится делать на это скидку. По-видимому, он собрал нас для того, чтобы… излить свою досаду.

— Вы помните, что он говорил?

— Да в общем-то глупости, — не теряя спокойствия ответил Дэвид. — Сказал, что мы бездельники, что среди нас нет ни одного настоящего мужчины… Сказал, что Пилар (это моя племянница из Испании) стоит двоих из нас вместе взятых. Сказал… — Дэвид замолчал.

— Пожалуйста, мистер Ли, повторите, если можно, его слова, — попросил Пуаро.

— Он был довольно груб, — неохотно продолжал Дэвид. — Сказал, что надеется, что где-то бродят по свету его сыновья, которые лучше любого из нас, хоть и оказались незаконнорожденными…

Ему было явно неприятно повторять эти слова. Инспектор Сагден вдруг насторожился и подался вперед.

— Ваш отец сказал что-либо в адрес вашего брата, мистера Джорджа Ли?

— Джорджа? Не помню. Ах да, по-моему, он сказал, что Джорджу придется сократить расходы, потому что сумма, которую отец ему выделяет, будет урезана. Джордж ужасно расстроился, стал красным как рак, залепетал, что ему и так тяжело, что он не сможет свести концы с концами. Однако отец очень твердо сказал ему, что вынужден пойти на это, и посоветовал, чтобы жена Джорджа помогала ему экономить. Это он специально его поддел, поскольку Джордж всегда отличался скупостью и дрожит над каждым пенни. Магдалина же, с ее экстравагантным вкусом, наоборот, любит сорить деньгами.

— Значит, она тоже была обижена? — спросил Пуаро.

— Да. Кроме того, отец весьма грубо высказался на ее счет, заявив, что она жила с морским офицером. Он, разумеется, имел в виду ее отца, но прозвучало это несколько двусмысленно. Магдалина вспыхнула, и ее можно понять.

— Ваш отец говорил что-нибудь о своей покойной жене, вашей матери?

Кровь то приливала к щекам Дэвида, то отливала. Он стиснул лежащие на столе руки, которые чуть приметно дрожали.

— Да, говорил, — приглушенным голосом ответил он. — Он ее оскорбил.

— Что он сказал? — поинтересовался полковник Джонсон.

— Не помню, — резко отозвался Дэвид. — Что-то очень уничижительное.

— Ваша мать давно умерла? — тихо спросил Пуаро.

— Она умерла, когда я был еще подростком.

— Она была не очень счастлива в этом доме?

— Кто мог быть счастлив с таким человеком, как отец? — презрительно усмехнулся Дэвид. — Моя мать была святой. Он разбил ей сердце, и она умерла.

— Однако, возможно, ваш отец был опечален ее смертью? — продолжал Пуаро.

— Не знаю, — отрывисто сказал Дэвид. — Я ушел из дома. — И помолчав, добавил: — Вам, вероятно, не известен тот факт, что до этого визита я не виделся с отцом почти двадцать лет. Поэтому, как вы понимаете, я ничего не знаю: ни о его привычках, ни о его врагах. Я вообще не знаю, что тут у них происходило.

— Вы знали, что у вашего отца в сейфе хранились алмазы? — спросил полковник Джонсон.

— Да? — равнодушно переспросил Дэвид. — По-моему, довольно глупая прихоть.

— Пожалуйста, расскажите, что вы в тот вечер делали, — попросил Джонсон.

— Я? По окончании обеда я довольно быстро встал из-за стола. Мне наскучило сидеть со стаканом портвейна в руке. Кроме того, я понял, что между Альфредом и Гарри назревает ссора. А я ненавижу скандалы. Поэтому отправился в музыкальную гостиную, где сел за рояль.

— Это рядом с большой гостиной? — спросил Пуаро.

— Да, рядом. Я играл, пока… пока не случилось все это.

— Что именно вы услышали?

— Будто где-то наверху падали стулья и что-то более крупное. А потом — этот… просто нечеловеческий крик. — Он снова стиснул руки. — Так, наверное, кричат души грешников в аду. Господи, это было ужасно!

— Вы были один в музыкальной гостиной? — спросил Джонсон.

— Что? Нет, со мной была моя жена Хильда. Она пришла из большой гостиной, куда удалились после обеда все дамы. Мы… мы побежали вслед за остальными.

И нервно добавил:

— Надеюсь, вы не заставите меня описывать то, что я увидел?

— Нет, в этом нет необходимости, — ответил полковник Джонсон. — Спасибо, мистер Ли, на этом закончим. Ведь у вас, наверное, нет никаких предположений относительно того, кому понадобилось убивать вашего отца?

— По-моему, желающих нашлось бы немало! — неосторожно вырвалось у Дэвида. — Но кто именно это сделал, понятия не имею.

И он быстро вышел, громко хлопнув дверью.

Полковник Джонсон многозначительно откашлялся, однако сказать ничего не успел, поскольку дверь отворилась, и вошла Хильда Ли.

Эркюль Пуаро посмотрел на нее с любопытством. Он не мог не отметить, что жены этих Ли — весьма интересные объекты для наблюдения. Острый ум и породистая грация Лидии, умение себя подать и манерное изящество Магдалины. А теперь вот Хильда — основательная, полная какой-то умиротворяющей силы. Она выглядела старше своих лет — из-за довольно старомодной прически и вышедшего из моды платья. В тускло-каштановых волосах не было ни сединки, а спокойные карие глаза на полноватом лице лучились добросердечием. Славная женщина, подумал Пуаро.

Полковник Джонсон тоже явно ей симпатизировал, и голос его был полон дружеского участия:

— …большое испытание для вас всех. Насколько я понял из разговора с вашим мужем, вы впервые в Горстон-Холле?

Она наклонила голову.

— Вы были ранее знакомы с вашим свекром?

— Нет, — тихим приятным голосом отозвалась Хильда. — Мы поженились уже после того, как Дэвид ушел из дома. Он не хотел иметь ничего общего со своими родственниками. До вчерашнего дня я никого из них не видела.

— Почему же тогда состоялся этот визит?

— Мистер Ли написал Дэвиду письмо, в котором очень просил его приехать. Он хотел, чтобы все его дети собрались у него в доме на Рождество. Просил не отказать в просьбе, ссылаясь на свой преклонный возраст.

— И ваш муж откликнулся на это приглашение?

— Честно говоря, это я уговорила его поехать. Я… абсолютно не так все поняла.

— Не будете ли вы так любезны, мадам, — вмешался Пуаро, — разъяснить смысл ваших слов? Мне думается, это может помочь нам в расследовании.

Она живо к нему обернулась:

— Тогда я еще не знала своего свекра. И понятия не имела, что на самом деле побудило его пригласить всех своих детей. Я решила, что он стар, одинок и действительно хочет помириться с ними.

— А на самом деле?

— Я уверена, я совершенно уверена, что… — она запнулась на миг, — что мистер Ли вовсе не собирался ни с кем мириться… Он, напротив, хотел посеять вражду и раздор.

— Каким образом?

— Ему доставляло удовольствие играть на самых низменных человеческих инстинктах, — тихим голосом объяснила Хильда. — В нем было — как бы это сказать? — какое-то дьявольское злорадство. Ему хотелось их всех перессорить.

— И что же — это ему удалось? — спросил Джонсон.

— О да, — ответила Хильда. — Вполне.

— Нам рассказали, мадам, — вставил Пуаро, — о спектакле, разыгранном сегодня во второй половине дня. Вероятно, это было малоприятное зрелище.

Она наклонила голову.

— Не опишете ли нам — и как можно подробнее, — что же все-таки произошло?

На секунду она задумалась.

— Когда мы вошли, мистер Ли разговаривал по телефону.

— Как я понял, со своим адвокатом?

— Да. Он хотел, чтобы мистер… Чарлтон, кажется… — я плохо запоминаю фамилии — приехал к нам, поскольку мой свекор решил составить новое завещание. Прежнее, сказал он, уже устарело.

— Как вы считаете, мистер Ли намеренно сделал так, чтобы вы все услышали этот разговор, или это вышло чисто случайно? Подумайте хорошенько, прежде чем ответить.

— Я почти не сомневаюсь, что он сделал это намеренно.

— Чтобы посеять недоверие и враждебность между вами?

— Да.

— Значит, возможно, он вовсе не собирался переделывать свое завещание?

— Нет, — немного поразмыслив, ответила она, — по-моему, все-таки собирался. Он действительно решил составить новое завещание, а заодно и поразвлечься…

— Мадам, — сказал Пуаро, — я лицо неофициальное, и мои вопросы, как вы понимаете, несколько отличны от тех, какие задал бы вам представитель закона. Так вот, мне очень хотелось бы знать, какие, по-вашему, изменения были бы внесены в новое завещание. Меня интересует — я подчеркиваю — не то, что вам известно, а ваши предположения. Les femmes[172] с ходу все улавливают, Dieu merci[173].

— Я отвечу, раз вас так интересует мое мнение, — чуть улыбнулась Хильда Ли. — Сестра моего мужа, Дженнифер, вышла замуж за испанца Хуана Эстравадоса. Только что сюда приехала их дочь Пилар. Очень красивая девушка, да к тому же единственная внучка в семье. Она очень понравилась старому мистеру Ли. Он к ней сразу привязался. Мне думается, в новом завещании на ее долю пришлась бы солидная сумма. А в прежнем ей, видимо, предназначались какие-нибудь крохи, а может, и вовсе ничего.

— Вы были знакомы со своей золовкой?

— Нет, ее я ни разу не видела. Ее муж погиб при трагических обстоятельствах вскоре после женитьбы. Сама Дженнифер умерла год назад. Пилар осталась сиротой. Вот почему мистер Ли и предложил ей поселиться в его доме.

— А остальные рады были ее приезду?

— По-моему, она всем: понравилась, — спокойно ответила Хильда. — Приятно, что в доме появилось такое юное, жизнерадостное существо.

— Ну а ей здесь понравилось?

— Не знаю, — не сразу ответила Хильда. — Девушке, родившейся в южной стране, этот дом должен был показаться холодным и чужим.

— Надо думать, в Испании сейчас тоже не слишком уютно, — возразил Джонсон. — А теперь, миссис Ли, нам все же хотелось бы побольше узнать о том малоприятном разговоре.

— Извините, я несколько отклонился от темы, — пробормотал Пуаро.

— После того, как мой свекор повесил трубку, — продолжила Хильда Ли, — он изучающе на всех посмотрел, потом расхохотался и сказал, что у нас очень мрачный вид. Затем добавил, что устал и намерен пораньше лечь. И велел не беспокоить его сегодня вечером, поскольку он хочет быть в хорошей форме на Рождество. Что-то вроде этого. Затем, — она нахмурилась от напряжения, стараясь все точно вспомнить, — он, кажется, сказал, что прочувствовать всю прелесть Рождества может лишь тот, у кого большая семья, и перевел разговор на деньги. Заявил, что на содержание дома будет теперь уходить гораздо больше денег. Предупредил Джорджа и Магдалину, что им придется быть более экономными. Посоветовал ей самой шить себе наряды. Хотя, по-моему, этого никто теперь не делает. Я уверена, что Магдалина обиделась. Да, еще сказал, что его собственная жена очень ловко управлялась с иголкой.

— Это все, что он о ней говорил? — осторожно спросил Пуаро.

Хильда вспыхнула.

— Упомянул о том, что она была неумна, причем в довольно резкой форме. Мой муж очень любил свою мать, и слова свекра крайне его задели. А потом мистер Ли вдруг принялся кричать на нас всех, распаляясь все больше и больше. Я, конечно, могу его понять…

— В чем именно? — не удержавшись, перебил ее Пуаро.

Она посмотрела на него все с тем же безмятежным спокойствием.

— Ему было обидно, — пояснила она, — что в семье нет внуков, что некому продолжить род Ли. Видно было, что это уже давно его терзало. Больше он не мог сдерживаться и излил свою досаду на сыновей, сказал, что они не мужчины, а маменькины сынки, слюнтяи. Мне было его жаль, — я чувствовала, насколько уязвлена его гордость.

— А затем?

— А затем, — медленно повторила Хильда, — мы все ушли.

— И больше вы его не видели?

Она наклонила голову.

— Где вы были, когда произошло убийство?

— Я была вместе с мужем в музыкальной гостиной. Он играл на рояле.

— А потом?

— Мы услышали наверху грохот опрокидываемой мебели и звон бьющегося фарфора — там явно происходила схватка. И потом этот ужасный крик, когда ему перерезали горло…

— А какой именно крик? Чем именно он был ужасен? — спросил Пуаро. И помолчав, добавил: — Так кричат души грешников в аду? Вы это хотели сказать?

— Еще страшнее.

— Что вы имеете в виду, мадам?

— Казалось, что кричит кто-то, у кого нет души… это был крик зверя, а не человека.

— Значит, вот какой вы вынесли ему приговор, мадам? — мрачно спросил Пуаро.

Она в отчаянии махнула рукой и опустила глаза.

Пилар вошла в комнату с некоторой опаской — так ведет себя зверь, учуявший западню. Глаза ее быстро обежали присутствующих. Она не столько боялась, сколько подозревала недоброе.

Полковник Джонсон встал и подал ей стул.

— Вы понимаете по-английски, мисс Эстравадос? — спросил он.

Пилар широко раскрыла глаза.

— Конечно, — ответила она. — Ведь моя мать была англичанка. Я и себя считаю англичанкой.

Слабая улыбка мелькнула на губах полковника Джонсона, когда его взгляд остановился на иссиня-черных блестящих волосах, гордых темных глазах и резко очерченных алых губах. Нет, Пилар Эстравадос никак нельзя было назвать англичанкой!

— Мистер Ли был вашим дедом. Он пригласил вас переехать из Испании к нему. И вы прибыли несколько дней назад. Все верно? — спросил он.

— Верно, — кивнула Пилар. — Я пережила кучу приключений, пока выбралась из Испании. Нас бомбили, погиб мой шофер. Там, где у него была голова, все было в крови. А я не умею водить машину, поэтому мне пришлось долго-долго идти пешком. А я никогда не хожу пешком. У меня были стерты все ноги…

— Однако вам все же удалось добраться сюда, — снова улыбнулся полковник Джонсон. — Ваша матушка много рассказывала вам про вашего деда?

— О да, — весело кивнула Пилар. — Она называла его старым дьяволом.

Эркюль Пуаро улыбнулся.

— А каким он показался вам, мадемуазель? — спросил он.

— Очень-очень старым, — ответила Пилар. — Он не вставал с кресла, и лицо у него было высохшее. Но мне он все равно понравился. По-моему, в молодости он был очень красивым. Совсем таким как вы, — добавила Пилар, повернувшись к инспектору Сагдену. Ее глаза с простодушным восхищением замерли на его красивом лице, которое от этого комплимента сделалось кирпично-красным.

Полковник Джонсон подавил смешок. Совсем не часто флегматичного инспектора удавалось вывести из равновесия.

— Но, конечно, — с сожалением продолжала Пилар, — он был гораздо ниже вас. Наверное, даже в молодости.

Эркюль Пуаро вздохнул.

— Вам нравятся высокие мужчины, сеньорита? — спросил он.

— О да, — воодушевилась Пилар. — Мне нравятся крупные, высокие мужчины, широкоплечие и сильные.

— По прибытии сюда вы часто видели вашего деда? — поинтересовался полковник Джонсон.

— О да, часто. Я проводила с ним много времени. Он рассказывал мне о себе, о том, каким был грешником и чем занимался в Южной Африке.

— А говорил ли он вам, что хранит в своем сейфе алмазы?

— Да, он мне их показывал. Такие некрасивые, даже странно, что из этих тусклых камешков получаются настоящие брильянты.

— Значит, он вам их показывал? — переспросил инспектор Сагден.

— Да.

— И ни одного не подарил?

— Ни одного, — покачала головой Пилар. — Я надеялась, что, может быть, когда-нибудь подарит, если я буду с ним ласкова и часто буду приходить к нему… Ведь старые джентльмены любят молоденьких девушек.

— Вам известно, что алмазы похищены? — спросил полковник Джонсон.

— Похищены? — Глаза Пилар округлились.

— Да. Как вы думаете, кто мог их взять?

— Хорбери, конечно, — с ходу ответила Пилар.

— Хорбери? Вы имеете в виду камердинера?

— Да.

— Почему вы так думаете?

— Потому что у него на физиономии написано, что он вор. Глаза бегают, ходит бесшумно, подслушивает у дверей и вообще похож на кота. А все коты — воришки.

— Гм, — скептически хмыкнул полковник Джонсон. — Ладно, пусть будет так. Теперь поговорим о другом. По моим сведениям, все, ваше семейство во второй половине дня собралось в комнате вашего деда, который весьма сурово всех отчитал.

Пилар кивнула и довольно улыбнулась.

— Да. Было ужасно весело. Дед так их разозлил!

— Значит, вам это понравилось?

— Да, я люблю смотреть, когда люди сердятся. Очень люблю. Но здесь в Англии они не умеют по-настоящему сердиться. Не то что у нас в Испании. Там сразу вытаскивают ножи, кричат, ругаются. А у вас тут только краснеют и стискивают зубы.

— Вы помните, что именно сказал ваш дед?

— Ну не знаю, — засомневалась Пилар. — Сказал, что от них всех нет никакого толку… что у них нет детей. Сказал, что я лучше их всех. Я ему очень понравилась.

— А про завещание или деньги он говорил?

— Про завещание, по-моему, нет. Не помню.

— И что было дальше?

— Все ушли, кроме Хильды. Это жена Дэвида, толстая такая. Она осталась в комнате.

— Вот как?

— Да. А Дэвид весь дрожал и был белым как мел. Вот умора. Казалось, ему вот-вот станет плохо.

— И что потом?

— Потом я пошла и отыскала Стивена. И мы танцевали под граммофон.

— Стивена Фарра?

— Да. Он приехал, из Южной Африки. Сын дедушкиного партнера. Тоже очень красивый. Загорелый, рослый, и у него чудесные глаза.

— Где вы были, когда произошло убийство?

— В каком именно месте?

— Да.

— Сначала я была в гостиной вместе с Лидией. Потом пошла к себе в комнату, чтобы подкраситься. Я собиралась опять потанцевать со Стивеном. А потом услышала где-то вдалеке крик, и все куда-то побежали, ну я тоже побежала. Гарри со Стивеном пытались взломать дверь в дедушкину комнату. Им это удалось. Они оба рослые и сильные.

— А затем?

— Затем, когда — хлоп — дверь упала, мы все увидели… Что там творилось! Все было переломано, перевернуто, а дед лежал в луже крови, и горло у него было перерезано вот так, — она провела ребром ладони себе по шее, — от уха до уха.

Она молчала, явно наслаждаясь произведенным эффектом.

— Вам не страшно было видеть эту лужу крови? — спросил Джонсон.

— Нет. А что такого? — искренне изумилась она. — Когда людей убивают, всегда много крови. А здесь — просто все было ею залито!

— И кто-нибудь что-либо сказал? — спросил Пуаро.

— Дэвид сказал что-то смешное. Что же он сказал? Ах да. Он сказал «жернова Господни», — и Пилар еще раз повторила, делая ударение на каждом слове: — жернова Господни… Что это значит? Жерновами ведь мелют муку, верно?

— На этом, я думаю, мы закончим, мисс Эстравадос, — предложил полковник Джонсон.

Пилар послушно встала.

— Тогда я пойду.

И, поочередно одарив всех троих ослепительной улыбкой, она закрыла за собой дверь.

— «Жернова Господни мелют хоть и медленно…» — процитировал полковник Джонсон. — И это сказал Дэвид Ли.

Дверь снова отворилась, и полковник Джонсон с удивлением увидел на пороге уже опрошенного Гарри Ли, но, как только тот вошел в комнату, он понял, что обознался.

— Садитесь, мистер Фарр, — пригласил полковник.

Стивен Фарр сел, внимательно оглядев каждого из присутствующих. Взгляд его был холодным и умным.

— Боюсь, от меня будет мало толку. Но, пожалуйста, готов ответить на все вопросы. Наверное, сначала мне следует объяснить вам, кто я такой. Мой отец, Эбенезер Фарр, когда-то, еще в Южной Африке, был партнером Симеона Ли. С тех пор прошло более сорока лет.

Он помолчал.

— Отец много рассказывал мне о Симеоне Ли и о том, как много им на пару пришлось потрудиться. Симеон Ли увез домой целое состояние, впрочем, и отец тоже не сплоховал. Он постоянно твердил мне, что если я когда-либо окажусь в Англии, мне нужно обязательно разыскать мистера Ли. «Но прошло столько времени, — как-то сказал ему я, — и он может попросту не понять, что я твой сын», — но отец только рассмеялся. «Ничего, поймет. Те, кому выпало вместе такое испытать, друг друга не забывают», — ответил он. Два года назад отец умер. Я, как видите, оказался-таки в Англии и решил последовать его совету.

Я немного волновался, когда ехал сюда, — чуть улыбнулся он, — но, как оказалось, зря. Мистер Ли тепло меня встретил и даже уговорил остаться на Рождество. Я отнекивался, говорил, что мне неловко вторгаться в их семью, но он и слушать ничего не хотел. — И несколько смущенно добавил: — Все были очень любезны со мной, особенно мистер и миссис Альфред Ли, необыкновенно любезны. Очень сожалею, что на их долю выпало такое несчастье.

— Сколько вы уже здесь, мистер Фарр?

— Со вчерашнего дня.

— Вам довелось сегодня видеть мистера Ли?

— Да, я разговаривал с ним утром. Он был в хорошем настроении и с интересом расспрашивал меня — с кем я встречался, где успел побывать.

— Больше вы его не видели?

— Нет.

— Говорил ли он вам, что хранит у себя в сейфе алмазы?

— Нет.

И, сразу догадавшись в чем дело, сам спросил:

— Вы хотите сказать, что это было ограбление?

— Мы пока ничего не можем утверждать, — ответил Джонсон. — А теперь перейдем к событиям вечера. Не расскажете ли нам, как вы его провели?

— Извольте. Когда дамы нас покинули, я еще некоторое время оставался в столовой — потягивал портвейн. Затем, сообразив, что братья Ли жаждут обсудить семейные дела, я, извинившись, тоже удалился.

— И куда же?

Стивен Фарр наклонился вперед, поглаживая указательным пальцем подбородок.

— Да набрел на какую-то огромную комнату — видимо, танцевальный зал, — равнодушно пояснил он. — Там стоял граммофон и лежала кипа пластинок с танцевальной музыкой. Я поставил несколько — захотелось послушать.

— Может быть, вы рассчитывали, что кто-нибудь придет составить вам компанию? — спросил Пуаро.

Едва заметная улыбка тронула губы Стивена Фарра.

— Может быть. Человеку свойственно мечтать. — И откровенно усмехнулся.

— Сеньорита Эстравадос очень красива, — заметил Пуаро.

— Она — самое привлекательное из того, что я увидел в Англии, — отозвался Стивен.

— Так она пришла? — явно оживившись, спросил полковник.

Стивен покачал головой.

— Нет, я был там один. А когда началась суматоха, я выскочил в холл и бросился вслед за другими, чтобы узнать, что там стряслось. А потом помог Гарри взломать дверь.

— И это все, что вы нам можете сказать?

— К сожалению, все.

Эркюль Пуаро наклонился к нему и мягко возразил:

— А по-моему, мосье Фарр, вы могли бы рассказать нам гораздо больше, если бы захотели.

— Что вы имеете в виду? — резко спросил Фарр.

— Нам чрезвычайно важно уяснить, что за человек был мистер Ли, какой у него был характер. Вы упомянули, что ваш отец много о нем рассказывал. Так что же он представлял собой — если судить по рассказам вашего отца?

— Кажется, я уяснил, к чему вы клоните, — задумчиво, проговорил Стивен Фарр. — Каким был Симеон Ли в молодости? Хотите, чтобы я говорил откровенно?

— Разумеется.

— Начну с того, что, как я понял, Симеон Ли отнюдь не был примерным гражданином. Я не рискну назвать его мошенником, но довольно сомнительные истории за ним водились, и не одна. В любом случае, добродетельностью он не отличался. Зато был человеком обаятельным. И фантастически щедрым. Никто из тех, кому не повезло, не уходил от него с пустыми руками. Он пил, но знал меру, обладал чувством юмора и пользовался успехом у женщин. К сожалению, он был очень мстительным. Говорят, слоны удивительно злопамятны. Вот и Симеон Ли никогда ничего не забывал. Отец рассказывал мне, что, случалось, он выжидал годы, чтобы расквитаться с обидчиком.

— Кто-то мог отплатить ему той же монетой, — предположил Сагден. — Кстати, мистер Фарр, может, кто-либо в ваших краях затаил в свое время обиду на Симеона Ли? А вдруг ниточка к этому преступлению тянется из прошлого? Никого не припоминаете?

Стивен Фарр покачал головой.

— Враги у него, конечно, были, такой человек не мог их не иметь. Но я их не знаю. Кроме того, — он сощурил глаза, — насколько я понимаю (честно говоря, я спрашивал у Тресилиана), сегодня вечером ни в доме, ни поблизости не было никого постороннего.

— За исключением вас, мосье Фарр, — заметил Эркюль Пуаро.

Стивен Фарр мгновенно к нему повернулся.

— Ах вот, значит, как? Подозрительный чужестранец, осквернивший своим присутствием стены замка! Нет, тут вам нечем поживиться! Удобный, конечно, для вас вариант: Симеон Ли оскорбил когда-то Эбенезера Фарра, и теперь сынок его явился в Англию мстить за своего отца! — Он покачал головой. — Между Симеоном Ли и Эбенезером Фарром никогда не было конфликтов. И приехал я сюда, как уже сказал вам, из чистого любопытства. Кстати, вас устраивает в качестве алиби граммофон? По-моему, ничуть не хуже всех прочих. Так вот: я не переставая менял пластинки, и все наверняка это слышали. Пластинка играет не так долго, чтобы я успел сбегать наверх (а коридоры тут чуть не в милю длиной!) перерезать старику глотку, смыть с себя кровь и вернуться назад, до того как туда помчались все остальные. Это же нелепость!

— Мы не предъявляем вам никаких обвинений, мистер Фарр, — сказал полковник Джонсон.

— Мне не нравится тон мистера Пуаро, — заявил Стивен Фарр.

— Очень сожалею, — отозвался Эркюль Пуаро. И ласково ему улыбнулся.

Стивен ответил сердитым взглядом.

— Спасибо, мистер Фарр, — поспешил вмешаться полковник Джонсон. — На сегодня достаточно. Но вам придется здесь на некоторое время задержаться.

Стивен Фарр, кивнув, встал и широким размашистым шагом вышел из комнаты.

Когда за ним закрылась дверь, полковник Джонсон заметил:

— Вот вам еще одно уравненьице. Вообще-то его история представляется достаточно правдоподобной. Тем не менее он — темная лошадка. Вполне мог похитить алмазы, проникнув в дом под заранее придуманным предлогом. Снимите у него отпечатки пальцев, Сагден, и проверьте, нет ли его в нашей картотеке.

— Они уже у меня, — скупо улыбнулся инспектор.

— Молодец! Я смотрю, вы времени даром не теряете. Полагаю, мне не нужно вам объяснять, что необходимо сделать в первую очередь?

Инспектор Сагден принялся перечислять, загибая для счета пальцы:

— Проверить телефонные разговоры: кто, когда, с кем и так далее. Проверить Хорбери. В какое время ушел и кто видел, как он уходил. Проверить все входы и выходы. Проверить, что собой представляет прислуга. Проверить финансовое положение членов семьи. Обратиться в юридическую контору и ознакомиться с завещанием. Осмотреть дом — нет ли там оружия и пятен крови на чьей-нибудь одежде. Не исключено, что где-то припрятаны и алмазы.

— Да, это, пожалуй, все, — с одобрением подытожил полковник Джонсон. — Может, вы что-нибудь добавите, мосье Пуаро?

Пуаро покачал головой.

— По-моему, инспектор учел все.

— Отыскать алмазы в этом доме будет очень непросто, — мрачно заметил Сагден. — В жизни не видел такого количества всяких безделушек.

— Да, спрятать тут есть куда, — согласился Пуаро.

— И вы нам ничего не можете посоветовать, Пуаро?

У начальника полиции был явно разочарованный вид, какой бывает у владельца собаки, отказавшейся выполнить трюк.

— Вы позволите мне провести собственное расследование? — спросил Пуаро.

— Конечно, конечно, — откликнулся Джонсон, — но инспектор Сагден недоверчиво спросил:

— Что значит «собственное расследование»?

— Мне хотелось бы, — ответил Эркюль Пуаро, — побеседовать с членами семьи, и, может быть, не один раз.

— Вы хотите сказать, что вам нужно по нескольку раз допросить каждого из них? — удивился полковник.

— Нет-нет, не допросить, а побеседовать!

— Зачем? — не удержался от вопроса Сагден.

Эркюль Пуаро выразительно взмахнул рукой.

— В беседах всплывают важные детали! А при длительной беседе человек неизбежно проговаривается.

— Значит, вы полагаете, что кто-то из них лжет? — спросил Сагден.

— Они все лгут, mon cher, — вздохнул Пуаро. — И у каждого свой резон. Поэтому важно отделить безобидную ложь от лжи более существенной.

— Безобидная ложь, небезобидная… — пробурчал Джонсон. — Ясно одно: совершено исключительно жестокое убийство. И что же? Кого мы можем заподозрить? Обаятельных, тактичных, сдержанных Альфреда Ли и его жену? Джорджа Ли? Члена парламента, воплощение респектабельности? Или его жену, эту типичную, ничем не примечательную современную красотку? А может, Дэвида Ли, который, по словам его брата Гарри, не способен перенести даже вида крови? Или его жену — славную, разумную и без всяких дурацких амбиций женщину… И еще — остается племянница из Испании и гость из Южной Африки. У испанских красавиц нрав горячий, но лично мне не очень-то верится, что эта очаровательная мисс способна взять и перерезать старику глотку. К тому же у нее были все основания желать, чтобы ее дед был в полном здравии — по крайней мере до тех пор, пока не составит новое завещание. Вот Стивен Фарр — дело другое. Он вполне может оказаться профессиональным мошенником, явившимся сюда за алмазами. Старик обнаружил пропажу, и Фарр перерезал ему горло, чтобы тот не поднял шума. Тут есть за что зацепиться, да и его алиби с граммофоном не очень-то убедительно.

Пуаро покачал головой.

— Дорогой мой друг, — сказал он, — сравните физические данные мосье Фарра и старого Симеона Ли. Если бы Фарр решил убить старика, ему хватило бы и нескольких секунд — Симеон Ли просто не в состоянии был бы оказать ему сопротивление. Можно ли поверить, что тщедушный старик и этот великолепный экземпляр мужской породы боролись на протяжении нескольких минут, опрокидывая при этом столы и стулья и круша фарфоровые вазы? Это совершенно невозможно себе представить.

Глаза полковника Джонсона сузились.

— Вы хотите сказать, что Симеон Ли был убит физически слабым мужчиной? — спросил он.

— Или женщиной! — добавил инспектор.

Полковник Джонсон посмотрел на часы.

— Больше мне, пожалуй, здесь делать нечего. Я вижу, вы все держите под контролем, Сагден. Да, вот еще что. Нам надо поговорить с дворецким. Я знаю, что вы его уже допрашивали, но теперь, когда нам стали известны новые подробности, очень важно, чтобы он подтвердил то, что сообщили остальные…

Тресилиан вошел не спеша, как-то слишком осторожно переставляя ноги. Начальник полиции предложил ему сесть.

— Спасибо, сэр, сяду, если вы не возражаете. А то мне что-то неможется. Ноги болят, сэр, и голова.

— Еще бы! Вам ведь пришлось перенести такой удар, — участливо заметил Пуаро.

— И надо было случиться этакой беде. — Дворецкий вздрогнул. — Сущее изуверство! И в этом доме… В доме, где всегда так спокойно жилось!

— Это ведь вполне благополучный дом? — спросил Пуаро. — Но его обитатели, однако, не слишком счастливы?

— Мне бы не хотелось об этом говорить, сэр.

— В прежние дни, когда вся семья была в сборе, они жили счастливо?

— Их семью вряд ли можно было назвать дружной, сэр, — задумчиво ответил Тресилиан.

— Покойная миссис Ли часто болела, не так ли?

— Да, сэр, она была очень слаба здоровьем.

— А дети ее любили?

— Мистер Дэвид был на редкость преданным сыном. Такая преданность больше свойственна дочерям. И после ее смерти он ушел из дома, потому что не мог здесь больше жить.

— А мистер Гарри? Что представлял собой он? — спросил Пуаро.

— Всегда отличался необузданностью, сэр, но сердце у него было доброе. О Господи, до чего же я удивился, когда зазвонил звонок, нетерпеливо, как когда-то, и голос мистера Гарри произнес: «Привет, Тресилиан. Ты еще здесь, а? Совсем не изменился».

— Представляю, как вы удивились, — дружески заметил Пуаро.

Щеки старика чуть порозовели.

— Мне иногда кажется, сэр, что время не движется. Я слышал, в Лондоне шла пьеса о чем-то вроде этого[174]. Бывают, сэр, такие странные моменты… смотришь на что-то, и кажется, будто все это уже было. Например, звонит звонок, я открываю дверь, и там стоит мистер Гарри, а я же точно знаю, что уже ему открывал! Потом оказывается, что это мистер Фарр, и не только он… И полное ощущение, что я уже все это видел раньше…

— Это весьма интересно… да-да, весьма, — отозвался Пуаро.

Тресилиан посмотрел на него с благодарностью.

Джонсон нетерпеливо откашлялся и взял инициативу в свои руки.

— Нам хотелось бы еще раз уточнить некоторые показания, — сказал он. — Итак, когда наверху раздался грохот, в столовой, насколько мне известно, оставались только мистер Альфред Ли и мистер Гарри Ли, правильно?

— Не могу сказать, сэр. Когда я подавал кофе, в столовой были все джентльмены, но тот страшный шум начался позже — минут через пятнадцать.

— Мистер Джордж Ли вроде бы в это время разговаривал по телефону. Вы можете это подтвердить?

— Кто-то действительно разговаривал, сэр. Когда набирают номер, отзванивается параллельный аппарат, который находится в буфетной. Я помню, что такие звоночки были, но кто звонил, не обратил внимания.

— И во сколько это было?

— Точно сказать не могу, сэр. Знаю только, что уже после того, как я отнес джентльменам кофе. Вот и все, что могу сказать.

— А вам известно, где в это время находились дамы?

— Миссис Альфред была в гостиной, сэр, когда я зашел туда, чтобы забрать поднос из-под кофе. Это было за минуту-другую до того, как я услышал крик наверху.

— А что она делала? — спросил Пуаро.

— Стояла у дальнего окна, сэр, и, чуть отодвинув штору, смотрела на улицу.

— А больше никого из дам в гостиной не было?

— Нет, сэр.

— Вам известно, где они были?

— Нет, этого я не знаю, сэр.

— А остальные джентльмены?

— Мистер Дэвид, по-моему, играл на рояле в музыкальной гостиной, ну в той комнате, что рядом с большой гостиной.

— Вы слышали, как он играл?

— Да, сэр. — И снова Тресилиан вздрогнул. — Это было словно предзнаменование, сэр. Он играл «Похоронный марш». Помню, у меня даже мороз по спине пробежал, я сразу тогда почуял — что-то не так.

— Любопытно, — откликнулся Пуаро.

— А что насчет этого вашего Хорбери, камердинера? — спросил Джонсон. — Вы можете с уверенностью сказать, что около восьми его уже не было в доме?

— О да, сэр. Он ушел сразу после прихода мистера Сагдена, я это хорошо помню, потому что тогда он разбил кофейную чашку.

— Хорбери разбил кофейную чашку? — переспросил Пуаро.

— Да, сэр, из вустерского[175] сервиза. Одиннадцать лет я сам их мыл, никому не доверял, и до сегодняшнего вечера все были целехоньки.

— А что делал Хорбери с этими чашками?

— А ничего, сэр, ему их трогать вообще не положено. Просто взял одну посмотреть — очень уж они ему нравятся, — а тут я случайно упомянул о том, что к нам зашел мистер Сагден, он ее и уронил.

— Вы сказали «мистер Сагден» или «инспектор»?

Тресилиан удивился.

— Теперь, когда вы спросили меня, сэр, я припоминаю, что сказал, что к нам зашел инспектор Сагден.

— И тут Хорбери выпустил чашку из рук? — переспросил Пуаро.

— Это неспроста, — заметил начальник полиции. — А Хорбери спрашивал вас, зачем пришел инспектор?

— Да, сэр. Спросил, что инспектору нужно. Я ответил, что он пришел за деньгами на приют для сирот из семей полицейских и что он поднялся наверх к мистеру Ли.

— И что же, Хорбери — успокоился, когда это услышал?

— Знаете, сэр, теперь, когда вы об этом спрашиваете, мне кажется, что он и вправду облегченно вздохнул. Он сразу как-то ну… осмелел, что ли, сказал, что мистер Ли очень щедрый старикан — так и сказал, бесстыдник, — и тут же ушел.

— И через какую дверь?

— Через ту, что ведет в комнату для слуг.

— Я проверил, сэр, — вмешался Сагден. — Он миновал кухню, где его видели кухарка и ее помощница, и черным ходом вышел на улицу.

— А теперь послушайте, Тресилиан, и, прежде чем ответить, хорошенько подумайте. Мог ли Хорбери вернуться домой незамеченным?

Старик покачал головой.

— Не знаю, как бы это ему удалось, сэр. Все двери запираются изнутри.

— А если, допустим, у него есть ключ?

— Двери запираются еще и на щеколду.

— Как же он тогда попадает в дом, когда возвращается?

— У него есть ключ от черного хода, как у всех слуг.

— Значит, он мог вернуться таким образом?

— Но тогда он обязательно должен был пройти через кухню, сэр. А на кухне до половины десятого или даже до без четверти десять были люди.

— Что ж, звучит убедительно, — заметил полковник Джонсон. — Спасибо, Тресилиан.

Дворецкий встал и, поклонившись, вышел из комнаты. Однако через пару минут он вернулся.

— Хорбери только что пришел, сэр. Хотите поговорить с ним?

— Да, пожалуйста, пришлите его к нам.

Сидни Хорбери был малоприятной личностью. Он то и дело потирал руки, исподтишка всех оглядывая. И держался с каким-то подобострастием.

— Вы Сидни Хорбери? — начал Джонсон.

— Да, сэр.

— Камердинер покойного мистера Ли?

— Да, сэр. Ужас-то какой, верно, сэр? Я был просто ошарашен, когда Глэдис мне все рассказала. Бедный наш господин…

— Пожалуйста, отвечайте по существу, — перебил его Джонсон.

— Да-да, сэр, конечно.

— В котором часу вы ушли сегодня вечером из дома и с какой целью?

— Ушел я около восьми, сэр. В кинотеатр ходил… в «Люкс», в пяти минутах ходьбы отсюда. Смотрел «Любовь в Севилье», сэр.

— Вас там кто-нибудь видел?

— Кассирша, сэр, она меня знает. И швейцар, он тоже меня знает. И… по правде говоря, я был с девушкой, сэр. Мы с нею договорились там встретиться.

— Вот как? Как же ее зовут?

— Дорис Бакл, сэр. Она работает в молочной, сэр, на Маркхэм-роуд, двадцать три.

— Хорошо, это мы выясним. Вы сразу пошли домой?

— Нет, сначала я проводил свою даму, сэр. А потом уж вернулся домой. Вы сами во всем убедитесь, сэр. Я не имею к этому никакого отношения, сэр. Я был…

— Никто вас и не обвиняет, — оборвал его полковник Джонсон.

— Нет, сэр, конечно, сэр. Но не очень-то приятно, когда в доме происходит убийство.

— Никто и не говорит, что приятно. А теперь скажите, как долго вы прослужили у мистера Ли?

— Немногим больше года, сэр.

— Вам нравилось ваше место?

— Да, сэр, я был вполне доволен. Платили мне хорошо. Мистер Ли порой бывал в дурном настроении, но я привык ухаживать за больными.

— Вы где-нибудь служили прежде?

— О да, сэр. Я служил у майора Уэста и у достопочтенного[176] Джаспера Финча…

— Об этом вы расскажете позже инспектору Сагдену. А сейчас мне хотелось бы знать, когда вы в последний раз видели мистера Ли?

— Около половины восьмого, сэр. Мистеру Ли в семь, как обычно, принесли легкий ужин. А затем я помогал ему подготовиться ко сну. После чего он, уже в халате, уселся перед камином — он сидел там обычно до тех пор, пока не ложился в постель.

— И в какое же время он ложился?

— По-разному, сэр. Иногда, когда чувствовал себя усталым, рано — в восемь часов. А иногда сидел до одиннадцати, а то и дольше.

— Что он делал, когда хотел лечь?

— Обычно вызывал меня звонком.

— И вы помогали ему укладываться?

— Да, сэр.

— Но на этот раз у вас был свободный вечер. Вы всегда брали его в пятницу?

— Да, сэр, всегда.

— Кто же помогал ему по пятницам?

— Когда Тресилиан, когда Уолтер…

— Он что, был совсем беспомощным? Или мог все же как-то передвигаться?

— Мог, сэр, но с трудом. Он страдал ревматоидным артритом[177], сэр. В иные дни он чувствовал себя совсем худо.

— Он никогда не спускался вниз?

— Нет, сэр. Он предпочитал сидеть у себя. У него были весьма скромные потребности. Ему было достаточно своей комнаты, правда, она большая и светлая.

— Вы говорите, мистер Ли ужинал в семь?

— Да, сэр. А потом я уносил поднос с посудой и ставил на бюро бутылку хереса и два стакана.

— А зачем?

— Приказ мистера Ли.

— И так каждый день?

— Нет, далеко не каждый. Как правило, никто из домашних не заходил к мистеру Ли без особого приглашения. По вечерам он предпочитал одиночество. Но порой посылал вниз сказать, что просит к себе мистера Альфреда или миссис Альфред — после того как они отобедают. А то и обоих вместе.

— Значит, сегодня, по вашим сведениям, никаких визитов не намечалось? То есть ваш хозяин не передавал никому из членов семьи приглашения навестить его?

— Через меня — нет, сэр, не передавал.

— Стало быть, этим вечером он никого не ждал?

— Он мог и лично пригласить кого-нибудь, сэр.

— Безусловно.

— Убедившись, что все в порядке, — продолжал Хорбери, — я пожелал мистеру Ли спокойной ночи и вышел из комнаты.

— Вы разожгли камин, перед тем как уйти? — спросил Пуаро.

— В этом не было необходимости, — почему-то не сразу ответил камердинер. — Огонь уже горел.

— Его разжег сам мистер Ли?

— О нет, сэр. По-моему, его разжег мистер Гарри Ли.

— Мистер Гарри Ли был у отца, когда вы заходили туда перед ужином?

— Да, сэр. Он ушел, как только я появился.

— Как по-вашему, в каком они оба были настроении?

— Мистер Гарри Ли, по-моему, был в отличном настроении, сэр. Все время смеялся, откидывая голову.

— А мистер Ли?

— Он был молчалив и, пожалуй, задумчив.

— Ясно. И еще один момент, Хорбери. Что вы нам можете сказать об алмазах, которые мистер Ли хранил у себя в сейфе?

— Об алмазах, сэр? Я никогда не видел никаких алмазов.

— У мистера Ли была коллекция неограненных алмазов. Неужто вам не приходилось видеть, как он их перебирает?

— Эти смешные камешки, сэр? Да, я видел их у него в руках раз-другой. Но я не знал, что это алмазы. Он буквально вчера показывал их молоденькой иностранке… или это было позавчера?..

— Камни похищены, — сказал полковник Джонсон.

— Надеюсь, вы не думаете, сэр, что я имею к этому отношение?

— Я никого не обвиняю, — повторил Джонсон. — Просто хочу знать, что вы нам можете сказать по этому поводу?

— Об алмазах, сэр? Или об убийстве?

— О том и о другом.

Хорбери задумался, облизал языком свои бесцветные губы, а затем воровато взглянул на собеседников.

— Мне вроде нечего сказать, сэр.

— Может, вы что-нибудь случайно услышали, так сказать… во время исполнения ваших обязанностей — что могло бы оказаться нам полезным? — мягко спросил Пуаро.

Камердинер вдруг как-то неестественно замигал.

— Нет, сэр, мне думается, ничего, сэр… Ну разве что… возникли некоторые разногласия между мистером Ли и… членами его семьи.

— Кем именно? И из-за чего разногласия?

— Насколько я понял, из-за возвращения мистера Гарри Ли. Мистер Альфред Ли был этим недоволен. Они с отцом немного повздорили — вот и все. Мистер Ли ни словом не намекнул ему на то, что что-то пропало. Да мистер Альфред на такое и не способен, я уверен.

— Его разговор с мистером Альфредом состоялся после того, как он обнаружил пропажу алмазов? — быстро спросил Пуаро.

— Да, сэр.

Пуаро подался вперед.

— А я-то думал, Хорбери, — тихо сказал он, — что вы ничего не знали о краже — пока мы вам не сказали. Откуда в таком случае вам известно, что мистер Ли обнаружил пропажу до беседы с сыном?

Хорбери сделался багрово-красным.

— Лгать бесполезно. Признавайтесь, — приказал Сагден. — Когда вы узнали?

— Я слышал, как он с кем-то говорил об этом по телефону, — мрачно отозвался Хорбери.

— Вы были в комнате?

— Нет. За дверью. Не все было слышно. Но кое-что я сумел разобрать.

— Что именно вам удалось расслышать? — ласково спросил Пуаро.

— Я слышал слова «украли» и «алмазы» и как он сказал: «Не знаю, кого и подозревать». И еще — он что-то говорил про восемь часов нынче вечером.

Инспектор Сагден кивнул.

— Это он разговаривал со мной, парень. Было примерно десять минут шестого?

— Совершенно верно, сэр.

— И когда ты вошел в комнату после этого разговора, у него был расстроенный вид?

— Чуть-чуть, сэр. Он казался рассеянным и обеспокоенным.

— Настолько, что ты сразу струсил?

— Послушайте, мистер Сагден, вы не имеете права говорить про меня такое. Не брал я никаких алмазов, и у вас нет против меня никаких доказательств. Я не вор.

Инспектор Сагден, на которого эти слова не произвели никакого впечатления, сказал:

— Посмотрим. — Он вопросительно глянул на начальника полиции и, увидев, что тот кивнул, продолжал: — На этом закончим, парень. На сегодня хватит.

Хорбери мигом испарился.

— Здорово, мосье Пуаро! — воскликнул Сагден. — Ловко же вы его подловили, никогда такого не видывал. Он, может, конечно, и не вор, но то, что враль первоклассный, это точно!

— Неприятный тип, — заметил Пуаро.

— Да, весьма скользкий, — согласился Джонсон. — И что же нам дают его показания?

Сагден аккуратно подытожил:

— Мне представляется, что есть три варианта: первый — Хорбери вор и убийца, второй — Хорбери — вор, но не убийца и третий — Хорбери ни в чем не виновен. Что свидетельствует в пользу первого варианта? Он подслушал телефонный разговор и узнал, что кража обнаружена. По поведению старика понял, что тот его подозревает. Ну а далее действует в соответствии со сложившимися обстоятельствами. В восемь часов уходит из дому на глазах у всех и таким образом фабрикует себе алиби. Из кинотеатра легко незаметно уйти и так же незаметно туда вернуться. Конечно, у него должна быть твердая уверенность, что девушка его не выдаст. Посмотрим, что я сумею завтра из нее вытянуть.

— Но каким образом ему удалось проникнуть в дом? — спросил Пуаро.

— Да, это вопрос, — согласился Сагден. — Но кое-что тут предположить можно. Допустим, его впустила одна из служанок.

Пуаро вопросительно поднял брови:

— Значит, он полагается на милость двух женщин? Уже доверившись одной, он идет на огромный риск, но чтобы двум… да это просто безумие!

— Есть преступники, которые считают, что им все сойдет с рук, — возразил Сагден. И продолжал: — Вариант второй. Хорбери стащил эти алмазы. Он вынес их из дома и, скорей всего, передал своему сообщнику. Сделать это труда не составляет, да и возможность такая, по всей видимости, у него была. Но тогда нам придется признать, что убийство мистера Ли совершил кто-то еще, кто ничего не знал об истории с алмазами. Теоретически такое совпадение, конечно, возможно, но в реальности… Вариант номер три — Хорбери невиновен. То есть алмазы взял и убил старика кто-то другой. А вот кто?..

Полковник Джонсон зевнул и взглянул на часы.

— Что ж, — сказал он, вставая, — на этом, пожалуй, закончим, а? Но перед отъездом давайте-ка заглянем в сейф. А вдруг эти несчастные алмазы лежат на месте?

Шифр к замку они нашли там, где подсказал им Альфред Ли: в записной книжке, которая лежала в кармане халата, что был на покойном. Однако алмазов в сейфе не оказалось. Только пустой мешочек из замши. Среди хранившихся там бумаг всего лишь одна представляла интерес.

Это было завещание, составленное пятнадцать лет назад. После различных завещательных отказов и перечня подарков шли довольно простые распоряжения. Половина состояния, принадлежавшего Симеону Ли, переходила в собственность Альфреда Ли. А вторую половину следовало разделить поровну между остальными детьми: Гарри, Джорджем, Дэвидом и Дженнифер.

В яркий солнечный рождественский полдень Пуаро прогуливался по саду Горстон-Холла. Само поместье представляло собой большой основательный дом, не претендующий на какой-то особый архитектурный стиль.

С его южной стороны тянулась широкая терраса, окаймленная живой изгородью из ровно подстриженного тисового кустарника. Небольшие кустики травы, пробиваясь, росли в расщелинах между каменными плитами, вдоль террасы через равные промежутки располагались каменные вазы, в которых были разбиты миниатюрные садики.

Пуаро оглядел их и с явным одобрением пробормотал про себя:

— «C'est bien imagine, lа!»[178]

Невдалеке он заметил две фигуры, направлявшиеся к небольшому декоративному пруду ярдах[179] в трехстах от места, где он находился. Пилар он узнал сразу и решил, что с ней конечно же Стивен Фарр, но, вглядевшись, убедился, что это был вовсе не Фарр, а Гарри Ли. Гарри, казалось, был очень внимателен к своей хорошенькой племяннице. Время от времени он чему-то смеялся, по обыкновению запрокидывая голову, потом снова склонялся к юной спутнице, всем своим видом выражая живейший интерес.

— Уж этот-то явно не предается скорби, — пробормотал Пуаро.

Тихий звук за спиной заставил его обернуться. Перед ним стояла Магдалина Ли. Она тоже смотрела вслед удалявшейся паре. Повернув голову, она одарила Пуаро пленительной улыбкой.

— Такой чудный солнечный день! Трудно поверить во вчерашний кошмар, не правда ли, мосье Пуаро?

— Действительно трудно, мадам.

Магдалина вздохнула.

— Я впервые столкнулась с такой ужасной трагедией. Мне кажется, я только сейчас и повзрослела. Я слишком долго была ребенком… И это очень плохо.

Она снова вздохнула.

— Пилар держится на удивление хладнокровно… Наверное, сказывается испанская кровь? Все это крайне странно, правда?

— Что странно, мадам?

— То, что она появилась так неожиданно — как гром среди ясного неба!

— Насколько мне известно, мистер Ли уже давно ее искал. Он запрашивал о ней английское консульство в Мадриде и вице-консула в Алькарасе, где умерла ее мать.

— Он никому об этом не говорил, — заметила Магдалина. — Альфред понятия об этом не имел, да и Лидия тоже.

— Вот как? — удивился Пуаро.

Магдалина подошла к нему поближе. Он уловил тонкий аромат ее духов.

— Вы знаете, мосье Пуаро, муж Дженнифер, Эстравадос, вроде бы попал когда-то в одну историю… Он умер вскоре после их женитьбы, и его смерть окружена тайной. Альфред и Лидия знают. Наверное, он сделал что-нибудь очень… нехорошее.

— Весьма прискорбно, — откликнулся Пуаро.

— Мой муж считает, и тут я с ним согласна, — продолжала Магдалина, — что нам всем следовало бы больше знать о прошлом этой девушки. В конце концов, если ее отец был преступником…

Она умолкла, но Пуаро никак не откомментировал ее предположение. Казалось, он полностью сосредоточился на зимних красотах, коими изобиловало поместье Горстон-Холл.

— Мне все время кажется, — продолжала Магдалина, — что то, как был убит мой свекор, весьма примечательно. Это… Это какое-то совсем не английское убийство.

Эркюль Пуаро медленно к ней повернулся. В его взгляде мелькнуло простодушное изумление.

— Вам кажется, что в нем есть нечто испанское?

— Они ведь очень жестокие, эти испанцы, правда? — изображая детскую наивность, спросила Магдалина. — Чего стоит одна их коррида!

— Вы хотите сказать, — любезно осведомился Эркюль Пуаро, — что сеньорита Эстравадос перерезала горло своему деду?

— О нет, нет, мосье Пуаро! — испугалась Магдалина. — У меня и в мыслях не было ничего подобного! Честное слово!

— Может быть, — отозвался Пуаро.

— Но тем не менее она действительно кажется мне подозрительной. Например, вчера вечером она украдкой подобрала что-то с пола.

— Она подобрала что-то с пола? — Голос Пуаро вдруг сделался настойчивым и нетерпеливым.

Магдалина кивнула. Ее детский ротик злобно искривился.

— Да, как только мы вошли в комнату. Она быстро огляделась, чтобы убедиться, что никто не смотрит, и что-то схватила. Но, к счастью, инспектор это заметил и заставил отдать ему.

— А что она подобрала? Вы видели, мадам?

— Нет, я стояла слишком далеко, чтобы разглядеть. — В голосе Магдалины слышалось явное сожаление. — Это было что-то совсем маленькое.

Пуаро нахмурился.

— Интересно, — пробурчал он себе под нос.

— Я подумала, что вам непременно следует знать об этом, — быстро сказала Магдалина. — В конце концов, нам ничего не известно о ней… как она воспитывалась, где жила. Альфред чересчур доверчив, а Лидии вообще все безразлично. — Затем она пробормотала: — Пойду посмотрю, не надо ли чем помочь Лидии. Скажем, написать какие-нибудь письма.

И со злорадной усмешкой на губах удалилась.

Пуаро, задумавшись, остался стоять на террасе.

К нему подошел инспектор Сагден. Вид у него был мрачный.

— Доброе утро, мистер Пуаро, — сказал он, — Просто язык не поворачивается сказать «С счастливым Рождеством», правда?

— Mon cher collegue[180], по вашему лицу я сразу понял, что счастье нынче не с вами. Даже если бы вы и сказали «С счастливым Рождеством», я бы ни за что не ответил: «Побольше бы таких праздников».

— Да, никому такого Рождества не пожелал бы…

— Вам что-нибудь удалось выяснить?

— В общем, кое-что проверил. Алиби Хорбери подтвердилось. Швейцар в кинотеатре видел, как он входил с девушкой и после выходил с нею же, он считает, что во время сеанса Хорбери не мог отлучиться. Девушка клянется, что весь фильм он был при ней.

Пуаро поднял брови.

— В таком случае, что же еще вызывает у вас сомнение?

— Знаю я этих девиц, — цинично заметил Сагден. — Ради кавалера они готовы лгать вам прямо в глаза.

— Что делает честь их сердцам, — заключил Эркюль Пуаро.

— У нас в стране на это смотрят иначе. Мы считаем что это прямое нарушение закона.

— Законность — понятие весьма относительное, — сказал Эркюль Пуаро. — Вы никогда об этом не задумывались?

— Странные вещи вы говорите, мистер Пуаро. — Сагден пристально на него посмотрел.

— Отнюдь. Это просто неизбежный логический вывод. Но не будем спорить. Значит, вы полагаете, что эта девица из молочной говорит неправду?

— Нет, — покачал головой Сагден, — я вовсе так не считаю. Она девушка простая, и, если бы врала, я сразу бы ее раскусил.

— Да, опыт у вас есть, — согласился Пуаро.

— Вот именно, мистер Пуаро. Когда из года в год берешь показания, то волей-неволей начинаешь различать, когда тебе говорят правду, а когда морочат голову. Нет, по-моему, она не лжет, а это значит, что Хорбери не мог совершить преступление, и нам снова придется искать преступника среди тех, кто находился в доме. — Он тяжело вздохнул. — Старика наверняка прикончил кто-то из них, мистер Пуаро. Но кто?

— Новых данных у вас нет?

— Есть. Мне удалось кое-что уточнить относительно телефонных разговоров. Мистер Джордж Ли заказал разговор с Уэстерингемом без двух минут девять и говорил меньше шести минут.

— Ага!

— Вот именно! И еще одно обстоятельство: больше никаких разговоров не заказывалось — ни в Уэстерингем, ни в какой-либо другой город.

— Весьма любопытная информация, — с одобрением отозвался Пуаро. — Мосье Джордж Ли уверял, что грохот наверху раздался сразу же, как только он кончил разговаривать, но в действительности он закончил почти за десять минут до этого. А где, спрашивается, он был в течение этих десяти минут? Миссис Джордж Ли утверждает, что звонила по телефону, а на самом деле она никуда не звонила. Где была она?

— Я видел, что вы разговаривали с ней, мистер Пуаро. — В голосе Сагдена слышался явный вопрос, и поэтому Пуаро ответил:

— Вы ошибаетесь!

— Что?

— Не я разговаривал с ней, а она разговаривала со мной!

— A-а… — Сагдена, казалось, раздосадовало это совсем необязательное, на его взгляд, уточнение, но он тут же понял его смысл и переспросил: — Она разговаривала с вами?!

— Именно. Даже в сад вышла специально для этого.

— И что же она хотела?

— Она хотела заострить мое внимание на отдельных моментах, а именно: на несвойственном англичанам характере убийства, на неких не вполне благопристойных моментах в жизни покойного отца мисс Эстравадос и, наконец, на том, что мисс Эстравадос что-то украдкой подняла с пола, когда они вошли в комнату покойного мистера Ли.

— Неужто она вам сказала об этом? — заинтересовался Сагден.

— Да. Что же такое подняла наша сеньорита?

— Никогда не догадаетесь, — вздохнул Сагден. — Я вам сейчас покажу. Вполне возможно, это то, что в детективных романах называется ключом к разгадке тайны. Если вам удастся понять, что это за штуковины, я готов тут же уйти в отставку!

— Ну-ка, ну-ка.

Сагден вынул из кармана конверт и вытряхнул его содержимое себе на ладонь. На лице его играла чуть заметная усмешка.

— Вот, пожалуйста. Что вы можете сказать?

На широкой инспекторской ладони лежал розовый треугольничек — это был кусочек какой-то резины, и деревянный колышек.

Его усмешка стала более приметной, когда Пуаро, взяв эти предметы, принялся внимательно их рассматривать.

— Что скажете, мистер Пуаро?

— Этот кусочек случайно не от мешочка для губки?

— Верно. От того мешочка, который висит в комнате мистера Ли. Кто-то ножницами вырезал этот маленький треугольник. Возможно, это сделал сам мистер Ли, только вот не понимаю зачем. Хорбери, когда я его спросил, не смог ответить ничего вразумительного. А колышек весьма похож на те, которыми пользуются при игре в криббидж[181], правда, их обычно делают из слоновой кости. Этот же выструган из обыкновенной деревяшки.

— В самом деле, — пробормотал Пуаро, — именно из деревяшки.

— Оставьте эти штучки себе, если хотите, — великодушно предложил Сагден. — Мне они не нужны.

— Mon ami, я и не помышлял о том, чтобы забрать их у вас!

— И что вы можете сказать относительно этих странных предметов?

— Должен признаться, ничего.

— Замечательно! — пряча злополучные «улики» обратно в конверт, с откровенной иронией отозвался Сагден. — Мы сделали заметный шаг вперед!

— Миссис Джордж Ли подчеркнула, что молодая девица огляделась, прежде чем взять эти предметы, то есть не хотела, чтобы это кто-то увидел. Это так?

Сагден задумался.

— Да нет… я бы этого не сказал. По-моему, она не пыталась взять их украдкой. Наоборот, все проделала очень быстро и решительно, ну… вы понимаете, что я имею в виду. Она не знала, что я все видел! Это я вам точно могу сказать. Она вздрогнула, когда я велел ей отдать то, что она подняла.

— Значит, была причина… — задумчиво сказал Пуаро, рассматривая розовый треугольничек. — Но какая? Края совсем ровные… Этот обрезок явно не использовали… Да и для чего он мог бы пригодиться… И тем не менее…

— Ладно, поразмышляйте об этом на досуге, мистер Пуаро, коли вам угодно, а у меня есть другие дела, поважнее, — не мог далее сдерживаться Сагден.

— Так что же у нас все-таки имеется? — спросил Пуаро.

Сагден вынул свою записную книжку.

— Обратимся к фактам. Для начала я предлагаю исключить людей, которые не могли этого сделать. Их вообще не будем принимать во внимание…

— Кого, например?

— Альфреда и Гарри Ли. У них стопроцентное алиби. И у миссис Альфред Ли, поскольку Тресилиан видел ее в гостиной за минуту до того, как раздался грохот. Эти трое чисты. Что же касается остальных, то вот, взгляните: я зафиксировал все, что нам на их счет известно.

Он протянул Пуаро листок, где было написано:

БЫЛИ ВО ВРЕМЯ СОВЕРШЕНИЯ УБИЙСТВА:

Джордж Ли?

Миссис Джордж Ли?

Дэвид Ли в музыкальной гостиной, где играл на рояле (подтверждено его женой)

Миссис Дэвид Ли в музыкальной гостиной (подтверждено ее мужем)

Мисс Эстравадос у себя в спальне (никаких подтверждений не имеется)

Стивен Фарр в танцевальном зале, где заводил граммофон (подтверждено тремя слугами, которые находились в комнате для слуг и слышали, как играл граммофон).

— И что из этого следует? — спросил Пуаро, возвращая листок.

— Из этого следует, — ответил Сагден, — что старика могли убить Джордж Ли, миссис Магдалина Ли, Пилар Эстравадос и либо мистер Дэвид Ли, либо миссис Дэвид Ли, но не вдвоем.

— Значит, вы подвергаете сомнению их алиби?

Инспектор Сагден энергично закивал головой.

— Разумеется. Муж и жена — одна сатана! Они могут быть оба замешаны в этом, но вполне возможно, что со стариком расправился кто-то один, а второй лишь подстраховывал. Я вот как рассуждаю. Кто-то был в музыкальной гостиной и играл на рояле. Возможно, это был Дэвид Ли. Скорее всего, поскольку он неплохой пианист, но нет никаких свидетельств того, что его жена была вместе с ним. Никаких, кроме их собственных утверждений. Совсем не исключено, что на рояле играла Хильда Ли, а он тем временем бесшумно пробрался наверх и прикончил своего отца! Да, тут совершенно иной случай. Не то что с братцами, которые остались в столовой. Альфред и Гарри Ли терпеть не могут друг друга. Ни один из них не стал бы лжесвидетельствовать ради другого.

— А как насчет Стивена Фарра?

— Он, конечно, тоже под подозрением, ибо его алиби с граммофоном не слишком убедительно. С другой стороны, такому алиби я склонен доверять больше, чем иному бесспорному, которое могло быть сфабриковано заранее!

Пуаро задумчиво наклонил голову.

— Я понимаю, что вы имеете в виду. Это — алиби человека, который не рассчитывал заранее, что ему придется объясняться с полицией.

— Вот-вот! Кроме того, я не думаю, что в этом преступлении замешан посторонний человек.

— Вы правы, — с жаром сказал Пуаро. — Это сугубо семейное преступление. Оно вызвано ядом, который таится в крови… Тут наверняка замешаны очень личные причины, о которых мы даже не догадываемся… Равно как и ненависть… — Он взмахнул рукой. — Словом, не знаю. Очень уж все сложно.

Инспектор слушал с почтением, но без особого интереса.

— Совершенно с вами согласен, мистер Пуаро. Но мы с помощью логики и метода исключений разберемся во всем, не сомневайтесь. Итак, мы выяснили, у кого была возможность совершить преступление: Джордж Ли, Магдалина Ли, Дэвид Ли, Хильда Ли, Пилар Эстравадос, и я бы все-таки еще добавил Стивена Фарра. Теперь перейдем к мотиву преступления. Кому мешал старый мистер Ли? Здесь мы опять же можем кое-кого исключить. Например, мисс Эстравадос. Мне представляется, что при нынешней ситуации она только в проигрыше. Если бы Симеон Ли умер до того, как умерла ее мать, то доля, предназначенная ее матери, досталась бы ей (если, конечно, ее мать не завещала бы эти деньги кому-то другому), но, поскольку Дженнифер Эстравадос ушла из жизни раньше своего отца, то ее часть наследства делится между остальными детьми мистера Ли. Поэтому мисс Эстравадос определенно была заинтересована в том, чтобы старик был жив. Он к ней привязался, а потому наверняка в новом завещании отказал бы ей значительную сумму. Теперь же она теряет все. Вы согласны с этим?

— Полностью.

— Конечно, она могла перерезать ему глотку в пылу ссоры, но едва ли. У них, похоже, сложились прекрасные отношения, да она, собственно, и не пробыла здесь столько, чтобы успеть затаить на деда какую-то обиду. Поэтому мисс Эстравадос вряд ли имеет какое-либо отношение к преступлению, если, конечно, пренебречь тем обстоятельством, что убийство, как выразилась ваша приятельница миссис Джордж Ли, совершено как-то уж очень не по-английски.

— Она мне вовсе не приятельница, — поспешил воспротивиться Пуаро. — Я ведь не называю вашей приятельницей мисс Эстравадос лишь на том основании, что она считает вас необыкновенным красавцем.

Он не без удовольствия отметил, что лицо невозмутимого инспектора вмиг покрылось густым румянцем. Пуаро смотрел на него с ехидцей и тут же, не скрывая своего восхищения, добавил:

— А усы у вас и правда замечательные… Скажите, вы пользуетесь специальной помадой?

— Помадой? Упаси Господи. Конечно нет.

— А чем?

— Ничем. Растут сами по себе.

— Природа к вам благосклонна, — вздохнул Пуаро. Он любовно погладил свои собственные роскошные черные усы и, снова вздохнув, сокрушенно пробурчал: — А как портится волос даже от самых дорогих красителей…

Инспектор Сагден, которого мало интересовали подобные проблемы, упрямо продолжал:

— Итак, если рассматривать мотив преступления, мы также должны исключить из нашего списка и мистера Фарра. Конечно, между его отцом и мистером Ли могли быть какие-то сомнительные делишки, в результате которых его отец пострадал, но я в этом сомневаюсь. Фарр, рассказывая об их отношениях, держался весьма уверенно и ни разу не запнулся. Не думаю, что он блефовал. Нет, по-моему, тут нам зацепиться не за что.

— Я тоже так думаю, — согласился Пуаро.

— Есть еще один человек, который не был заинтересован в смерти мистера Ли. Его сын Гарри. Правда, он входит в число наследников, но, по-моему, ему самому об этом не было известно. Во всяком случае, у него не могло быть твердой уверенности. Все считали, что, поскольку он сбежал из дому, отец лишил его наследства. И теперь ему представлялся случай вернуть родительское благоволение. Намерение мистера Ли составить новое завещание отвечало его интересам. Надо быть последним идиотом, чтобы в подобных обстоятельствах пойти на убийство. Видите, в нашем списке остается все меньше людей.

— Совершенно верно. Очень скоро у нас вообще никого не останется!

— Ну не скажите! — усмехнулся Сагден. — У нас еще остались Джордж Ли и Дэвид Ли с супругами. Этим четверым смерть старика весьма выгодна… Джордж Ли, как я понимаю, крайне неравнодушен к деньгам. Да к тому же отец грозился сократить сумму, которую обычно ему выделял. Стало быть, у Джорджа Ли, были и мотив, и возможность для совершения преступления…

— Продолжайте, — сказал Пуаро.

— А еще есть миссис Джордж Ли, которая обожает деньги, как кошка сливки! И я готов биться об заклад, что на сегодняшний день она по уши в долгах! Возможно, она приревновала старика Ли к этой испанской девице, ибо боялась, что та окончательно приберет его к рукам. Она услышала, как он вызывает адвоката. И не мешкая начала действовать. Убедительно, не так ли?

— Пожалуй.

— Теперь перейдем к Дэвиду Ли и его жене. Согласно существующему завещанию они тоже входят в число наследников, хотя лично я думаю, что в данном случае корыстный интерес не имеет слишком большого значения.

— Вы полагаете?

— Да. Дэвид Ли скорее мечтатель, нежели стяжатель. Но он… Он человек несколько странноватый. Насколько я понимаю, в этом деле существуют три побудительных мотива: алмазы, завещание и… ненависть…

— A-а, значит, вы это тоже подметили?

— Естественно. Я все время об этом думаю. И если убийство действительно совершил Дэвид Ли, то вряд ли он сделал это из-за денег. И в этом случае становится понятным, почему… почему вся комната была залита кровью.

— Ага, а я все ждал, когда вы обратите внимание на этот факт. — Пуаро одобрительно улыбнулся. — «Так много крови», — вот что сказала миссис Альфред. Как тут не вспомнить древние обычаи — жертвоприношения, умащивание кровью жертвы…

— Вы хотите сказать, что убийца был сумасшедшим? — нахмурился Сагден.

— Mon cher, в человеке гнездятся такие инстинкты, о которых он и сам не подозревает: жажда крови, потребность свершить жертвоприношение!

— Дэвид Ли выглядит вполне безобидным человеком, — засомневался Сагден.

— Вы плохо разбираетесь в психологии, — сказал Пуаро. — Дэвид Ли живет прошлым, он до сих пор бережно лелеет воспоминания о матери. Он много лет не общался с отцом только из-за того, что не мог простить ему грубого с ней обхождения. Предположим, он явился сюда с намерением простить. Но не сумел себя пересилить… Нам известно одно: когда Дэвид Ли стоял над телом покойного отца, его гнев был в какой-то мере утолен… «Жернова Господни мелют, хоть и медленно…» Возмездие! Расплата! Искупление греха свершилось!

Сагден почему-то вздрогнул.

— Не говорите так, мистер Пуаро, — сказал он. — А то мне становится страшно. Возможно, все именно так и было… Если да, то миссис Дэвид Ли об этом известно. И она будет изо всех сил выгораживать мужа. Ну это-то понятно. А вот представить ее в роли убийцы я никак не могу. Такая приятная женщина, такая домашняя.

Пуаро посмотрел на него с любопытством.

— Домашняя, говорите? — пробормотал он.

— Да, очень уютная женщина. Вы ведь понимаете, что я имею в виду?

— О, прекрасно понимаю.

Сагден посмотрел на него.

— Мистер Пуаро, может, и у вас есть какие-то соображения?

— Да, соображения есть, — задумчиво сказал Пуаро, — но пока еще не очень четкие. Позвольте мне сначала дослушать ваши.

— Как я уже сказал, в этом деле существуют три побудительных мотива: ненависть, возможность получения наследства и стремление завладеть алмазами. Рассмотрим факты в хронологическом порядке:

Пятнадцать тридцать. Старик собирает у себя все семейство. Они слышат, как он говорит по телефону со своим адвокатом. Затем он дает волю чувствам, высказывает им, что они все, по его мнению, собой представляют. После чего они, как стадо перепуганных кроликов, выскакивают из его комнаты.

— Не все. Хильда Ли задерживается, — напомнил Пуаро.

— Верно. Но ненадолго. Затем около шести происходит разговор между отцом и Альфредом. Разговор малоприятный. Альфреду сообщают, что Гарри будет теперь жить здесь. Альфред недоволен. По логике, в первую очередь нам следовало бы подозревать Альфреда. У него вроде бы самый серьезный побудительный мотив. Однако продолжаем: появляется Гарри. Он в веселом настроении, поскольку получил от старика полное прощение. Но до разговора с Альфредом идо появления Гарри Симеон Ли обнаруживает пропажу алмазов и звонит мне. Однако он ничего не говорит о пропаже сыновьям. Почему? Видимо, был уверен, что они не имеют к этому никакого отношения. Ни тот, ни другой. Полагаю — я уже упоминал об этом, — что старик подозревал Хорбери и кого-то еще. И знаю, что он собирался предпринять. Помните, он сказал, чтобы его вечером никто не беспокоил? Почему он так сказал? Потому что к нему должны были прийти. Во-первых, он ждал меня, а во-вторых, к нему наверняка должен был прийти тот, кто был у него на подозрении. Он, видимо, лично пригласил его зайти сразу после обеда. Кого же он пригласил? Возможно, Джорджа Ли, но скорее всего его жену. И есть еще одно лицо, которое нельзя упускать из виду — и вот тут на сцене снова появляется Пилар Эстравадос. Старик показывал ей алмазы. Говорил, сколько они стоят. Откуда нам знать, что эта девица не воровка? Помните таинственные намеки относительно неблаговидного поведения ее отца? Может, он был профессиональным грабителем и именно за это угодил в тюрьму?

— Итак, как вы изволили выразиться, — задумчиво произнес Пуаро, — на сцене снова появляется Пилар Эстравадос…

— Да, но теперь уже в роли воровки. Возможно, поняв, что ее разоблачили, Пилар теряет голову и — нападает на деда.

— Конечно, это вполне допустимо… — осторожно согласился Пуаро.

Инспектор Сагден пристально взглянул на него.

— Вы так не считаете, мистер Пуаро? Тогда скажите, что думаете вы.

— Для меня всегда самое главное — характер покойного. Что за человек был Симеон Ли?

— В этом нет особой тайны, — сказал Сагден, видимо, не очень понимая, что Пуаро имеет в виду.

— Тогда расскажите мне. То есть расскажите, каким он был, какое здесь о нем сложилось мнение.

Инспектор Сагден машинально провел пальцем по краю подбородка. Вид у него был озадаченный.

— Я ведь не местный. Я приехал из Ривешира. Это соседнее графство. Но, конечно, мистер Ли был известной личностью и в наших краях. Правда, все, что я про него знаю, известно мне с чужих слов.

— Вот как? Так что же вам известно с чужих слов?

— Он был хитрая бестия — не многим удавалось его обойти. Но зато не был скупердяем. Его считали щедрым. Не понимаю, как получилось, что мистер Джордж Ли в этом смысле — полная ему противоположность, ведь он его сын.

— В этой семье четко прослеживается обе наследственные линии. Альфред, Джордж и Дэвид похожи — внешне, по крайней мере, — на своих родственников с материнской стороны. Я сегодня утром рассматривал некоторые портреты в галерее.

— Он был вспыльчив, — продолжал Сагден, — и имел репутацию бабника — разумеется, пока был молод и здоров. Потом-то его крепко скрутило, последние годы он серьезно болел… И в молодости он тоже, говорят, жадным не был. Если ему случалось довести какую-нибудь девушку до беды, он непременно давал ей денег и даже находил мужа. В общем, грешил много, но не подличал. К жене относился плохо — за другими женщинами бегал, а ею пренебрегал. Она умерла, как говорят, от разбитого сердца. Конечно, это избитое выражение, но мне кажется, что она и вправду была несчастлива, бедняжка. Она часто болела и редко показывалась на людях. Мистер Ли, несомненно, был человеком довольно своеобразным и, между прочим, мстительным. Если кто-то причинял ему зло, он не забывал расплатиться с обидчиком — независимо от того, сколько ему приходилось выжидать. Вот, собственно, и все, что я могу рассказать.

— Жернова Господни мелют хоть и медленно… — снова пробормотал себе под нос Пуаро.

— Скорее, дьяволовы жернова! — сурово произнес инспектор Сагден. — Ничего праведного в Симеоне Ли не было. Про таких, как он, говорят, что они продали душу дьяволу и ни минуты не пожалели об этой сделке! А сколько в нем было гордыни! Он был горд как сам Люцифер!

— Горд как Люцифер! — повторил Пуаро. — Что ж, ваши слова наводят на размышления.

Инспектор Сагден посмотрел на него с некоторым недоумением.

— Вы хотите сказать, что мистера Ли убили из-за его гордыни? — спросил он.

— Нет. Я хочу сказать, что существует такая вещь как наследственность. И Симеон Ли передал эту гордыню своим сыновьям…

Он умолк, увидев, что из дома вышла Хильда Ли и остановилась, оглядываясь по сторонам.

— Я искала вас, мистер Пуаро, — сказала Хильда Ли.

Инспектор Сагден, извинившись, ушел в дом. Глядя ему вслед, Хильда заметила:

— Я не знала, что он с вами. Я думала, он с Пилар. Славный человек, такой внимательный.

У нее был очень приятный голос, тихий, умиротворяющий…

— Так вы искали меня? — переспросил Пуаро.

Она медленно кивнула.

— Да. Я надеюсь, вы поможете мне.

— С большим удовольствием, мадам.

— Вы очень умный человек, мистер Пуаро. Я убедилась в этом вчера вечером. Есть вещи, которые доступны не всякому, но вы хорошо их понимаете. Так вот, я бы хотела, чтобы вы сумели понять моего мужа.

— Да, мадам?

— Я бы не стала говорить об этом с инспектором Сагденом. Он наверняка меня бы не понял. А вы поймете.

Пуаро поклонился.

— Вы оказываете мне честь, мадам.

— Мой муж уже много лет страдает от некоего душевного разлада. В сущности, другим я, собственно, его и не знала…

— Вот как?

— Когда человека ранят физически, боль постепенно исчезает, рана затягивается, кость срастается. Ну остается легкое недомогание, неприметный шрам — не более того. Мой муж, мистер Пуаро, в самом восприимчивом возрасте перенес сильное эмоциональное потрясение. Он обожал свою мать… И видел, как она умирала. Он считает, что в ее смерти виноват отец. Дэвид так и не оправился от этого потрясения. И всю жизнь относился к отцу очень враждебно. Это я убедила Дэвида приехать сюда — помириться с ним. Мне хотелось, чтобы душевная рана моего мужа наконец затянулась. Теперь я понимаю, что наш приезд был ошибкой. Симеон Ли решил доставить себе удовольствие — он нарочно разбередил эту незажившую рану. А это… это было очень опасно делать…

— Мадам, вы хотите мне сказать, что ваш муж убил своего отца?

— Я хочу сказать вам, мистер Пуаро, что он мог бы это сделать… Но — не сделал! Когда совершалось убийство, Дэвид сидел за роялем и играл «Похоронный марш». Им владело одно желание — убить. И оно передавалось его пальцам и изливалось в звуках, постепенно угасая… Да-да, я совершенно в этом уверена.

Некоторое время Пуаро молчал.

— А вы, мадам, — спросил он, — как вы относитесь к той давней драме?

— Вы говорите о смерти жены Симеона Ли?

— Да.

— У меня достаточно жизненного опыта, — медленно ответила Хильда, — и я понимаю, что нельзя судить о чем-либо только по тому, что бросается в глаза. На первый взгляд Симеон Ли конечно же виновен. Он действительно дурно обращался с женой. В то же время я совершенно уверена, что чрезмерная кротость, эдакий ореол мученицы вызывает у некоторых мужчин раздражение, пробуждая худшие стороны их натуры. Симеон Ли, мне думается, обожал бы свою жену, будь у нее сильный, независимый характер. А ее ангельское терпение и частые слезы только действовали ему на нервы.

Пуаро кивнул, соглашаясь.

— Ваш муж сказал вчера такую фразу: «Моя мать никогда не жаловалась». Это верно?

— Конечно нет, — с легкой досадой отозвалась Хильда Ли. — Она постоянно жаловалась… но только Дэвиду. Перекладывала свои тяготы на его плечи. А он был молод… Слишком молод, для того чтобы вынести все это.

Пуаро задумчиво смотрел на нее. Под его взглядом она вспыхнула и прикусила губу.

— Понятно, — сказал он.

— Что вам понятно? — резко спросила она.

— Что вам приходится быть матерью своему мужу, в то время как вы предпочли бы быть ему только женой.

Она отвернулась.

В эту минуту из дома вышел Дэвид и направился к ним.

— Какой сегодня чудесный день, не правда ли, Хильда? — воскликнул он, и в его голосе явственно прозвучала нотка радости. — Словно вдруг весна наступила!

Он подошел ближе. Голова его была откинута назад, на лоб легла непослушная прядь, голубые глаза сияли. Он выглядел таким молодым, почти мальчиком. От него веяло юношеским задором и беззаботностью. Эркюль Пуаро затаил дыхание…

— Давай спустимся к озеру, Хильда, — предложил Дэвид.

Она улыбнулась, взяла его под руку, и они удалились.

Пуаро смотрел им вслед. Неожиданно Хильда обернулась, и он уловил промелькнувшую в ее взгляде тревогу, а может, даже страх?

Пуаро медленно двинулся в противоположном направлении.

— Мне почему-то всегда достается роль духовника, — пробормотал он про себя. — А поскольку женщины ходят на исповедь гораздо чаще мужчин, то немудрено, что сегодня мне исповедуются исключительно женщины. Интересно, кто будет следующей?

Дойдя до конца террасы и повернув обратно, он понял, что вопрос его не был риторическим. Навстречу шла Лидия Ли.

— Доброе утро, мосье Пуаро, — поздоровалась с ним Лидия. — Тресилиан сказал, что вы здесь с Гарри, но я рада, что застала вас одного. Мой муж рассказывал мне о вас. По-моему, он жаждет поговорить с вами.

— Да? Пойти разыскать его?

— Не сейчас. Он ночью почти не спал, и я дала ему довольно сильное снотворное. Он еще спит, и мне не хотелось бы его тревожить.

— Вполне разделяю вашу заботу. Вчерашнее событие просто потрясло его.

— Видите ли, мосье Пуаро, мой муж искренне любил отца, — сдержанно заметила Лидия. — Гораздо больше, чем все остальные.

— Я понимаю.

— Есть ли у вас… Есть ли у инспектора хоть какие-то предположения… о том, кто мог это сделать?

— У нас есть предположения о том, кто не мог этого сделать, — не вдаваясь в подробности, ответил Пуаро.

— Какой все-таки кошмар… Невероятно… Просто не верится, что все это правда! — с горячностью воскликнула Лидия. И добавила: — Ну что Хорбери? Он и в самом деле был в кино?

— Да, мадам, его алиби не вызывает сомнений. Он говорит правду.

Лидия остановилась и оторвала веточку тиса. Ее лицо стало бледным.

— Но это ужасно! — воскликнула она. — Ведь это означает, что убийца — кто-то из членов семьи!

— Именно.

— Не могу в это поверить, мосье Пуаро!

— Можете и верите, мадам!

Она хотела было возразить, но лишь горестно улыбнулась:

— Ну и лицемеры же мы!

Пуаро кивнул.

— Будь вы более откровенны со мной, мадам, — сказал он, — вы бы признались, что не так уж удивлены тем, что убийцей может оказаться кто-то из родственников!

— Но в это действительно трудно поверить, мистер Пуаро!

— Что делать! Ваш свекор был человеком не совсем обычным, и смерть у него была необычная…

— Бедный старик! — отозвалась Лидия. — Сейчас мне его жаль. Хотя временами он невыносимо меня раздражал.

— Могу себе представить! — заметил Пуаро и стал разглядывать одну из каменных ваз. — Эти миниатюрные композиции просто замечательны! Столько выдумки!

— Я рада, что они вам нравятся. Это — одно из моих хобби. А как вам Арктика с пингвинами и льдом?

— Очаровательно. А это что?

— Мертвое море, только оно пока не закончено. Не смотрите. А вот это будет Пиана[182] на Корсике. Там розовые скалы, они удивительно красивы… особенно у подножия, где их омывает синее-синее море. Пустыня же выглядит довольно забавно, как по-вашему?

Она показала все свои композиции. Когда они осмотрели последнюю, Лидия взглянула на часы.

— Пойду посмотрю, не проснулся ли Альфред.

Когда она ушла, Пуаро вернулся к композиции с Мертвым морем и долго-долго ее разглядывал. Затем подобрал несколько камешков и пропустил их между пальцами.

— Sapristi![183] — воскликнул он. — Вот это да! Что бы все это значило?

Не веря своим глазам, начальник полиции и инспектор Сагден уставились на Пуаро, который осторожно ссыпал камешки обратно в маленькую картонную коробку и отдал ее Джонсону.

— Это они, — подтвердил он. — Те самые алмазы.

— И вы нашли их… Где вы сказали? В саду?

— В одной из чаш с композициями мадам Альфред Ли.

— Миссис Альфред? — затряс головой Сагден. — Просто не могу поверить.

— Не можете поверить, что миссис Альфред перерезала глотку своему свекру?

— Нам уже известно, что это не она, — поспешил уточнить Сагден. — Просто я не могу поверить, что она украла алмазы.

— Да уж, в подобной роли ее трудно представить, — согласился Пуаро.

— Но их там мог спрятать кто-то другой, — заметил Сагден.

— Совершенно справедливо. Тем не менее как раз в этой вазе была насыпана галька, очень напоминающая по размерам и форме эти злосчастные алмазы.

— Вы хотите сказать, что она задумала и подготовила все это заранее? — спросил Сагден.

— Никогда в это не поверю, — разгорячился полковник Джонсон. — Никогда. Зачем, скажите на милость, ей нужно было их красть?

— Ну, что касается этого… — начал было Сагден.

— Я готов ответить на ваш вопрос, — перебил его Пуаро. — Она взяла алмазы, чтобы появился какой-то мотив убийства. То есть она знала, что убийство замышляется, хотя сама в этом участия не принимала.

— Уж очень это надуманно, — нахмурился Джонсон. — Вы делаете из нее сообщницу. А чьей сообщницей она может быть? Только своего мужа. Но нам известно, что он никакого отношения к преступлению не имел. А потому версия ваша весьма неубедительна.

Сагден задумчиво потер подбородок.

— В общем, вы правы, полковник, — признал он. — Если миссис Ли и взяла алмазы — я подчеркиваю «если» — то это самое обыкновенное воровство. Может, для этого и берег с галькой сделала — чтобы спрятать их среди камней, пока не утихнут страсти. Но, возможно, это случайное совпадение. Просто эта ваза с весьма похожими камешками показалась грабителю — кто бы таковым ни оказался — идеальным местом, чтобы их припрятать…

— Вполне возможно, — согласился Пуаро. — Одно совпадение я всегда готов допустить.

Инспектор Сагден с сомнением покачал головой.

— Вы не согласны, инспектор? — спросил Пуаро.

— Миссис Альфред Ли — очень милая дама. Не похоже, чтобы она могла быть замешана в подобной истории. Но, разумеется, уверенным быть нельзя.

— Во всяком случае, — раздраженно заметил полковник Джонсон, — что бы там ни было с алмазами, о том, что она причастна к убийству, не может быть и речи. Дворецкий видел ее в гостиной в то время, когда совершалось преступление. Вы не забыли об этом, Пуаро?

— Я все помню, — ответил тот.

Начальник полиции повернулся к своему подчиненному.

— Что ж, давайте продолжим. У вас есть что-нибудь новенькое?

— Да, сэр. Кое-что удалось раздобыть. Начнем с Хорбери. У него есть основания бояться полиции.

— Участие в грабеже?

— Нет, сэр. Вымогательство. Что-то вроде шантажа. Был задержан, но за отсутствием доказательств ему удалось отвертеться, хотя лично я уверен, что это был не единственный случай. Когда Тресилиан упомянул о том, что в доме полицейский, Хорбери, по-видимому, очень испугался, решив, что мы что-то раскопали, прознали о его прошлых делишках.

— Так, с Хорбери все ясно, — прервал его полковник полиции. — Что еще?

Инспектор смущенно кашлянул.

— Миссис Джордж Ли, сэр. Мы получили кое-какие сведения о ее жизни до замужества. Она жила с неким капитаном Джоунсом. Он выдавал ее за свою дочь, но она вовсе не дочь ему… Выходит, старый мистер Ли сразу ее раскусил… — Он неплохо разбирался в женщинах и с ходу определял, кто чего стоит, — и, естественно, не отказал себе в удовольствии намекнуть на ее грешки. Его удар явно попал в цель.

— Что ж, вот вам и еще один мотив, не говоря уже о деньгах, — задумчиво проговорил полковник Джонсон. — Возможно, она решила, что ему и на самом деле что-то известно и он собирается рассказать об этом ее мужу. И по телефону она не говорила, — все это чистейшая ложь.

— Может, пригласить ее вместе с мужем, сэр, и сразу все выяснить? Посмотрим, что они скажут, — предложил Сагден.

— Неплохая идея, — согласился полковник.

Он позвонил. Вошел Тресилиан.

— Попросите к нам мистера и миссис Джордж Ли.

— Хорошо, сэр.

Когда старик повернулся, чтобы выйти, Пуаро вдруг спросил:

— Листки на календаре не отрывали с тех пор, как произошло убийство?

Тресилиан обернулся.

— На каком календаре, сэр?

— Вон на том, на стене.

Сейчас они снова сидели в кабинете Альфреда Ли. Календарь, о котором шла речь, был большим отрывным календарем, каждая дата была напечатана на отдельном листке очень крупным шрифтом.

Тресилиан, прищурившись, пытался вглядеться, потом подошел поближе.

— Извините, сэр, но, по-моему, тут все в порядке. Сегодня двадцать шестое, — сказал он.

— Ах, простите. А кто следит за календарем?

— Мистер Ли, сэр. Он сам отрывает листки каждое утро. Мистер Альфред — очень аккуратный джентльмен, сэр.

— Ясно. Спасибо.

Тресилиан вышел.

— Вас что-то смутило в этом календаре, мистер Пуаро? — озадаченно спросил Сагден. — Я чего-то недосмотрел?

— Календарь тут не главное, — пожал плечами Пуаро. — Просто я провел небольшой эксперимент.

— Расследование у коронера состоится завтра, — предупредил полковник Джонсон. — Но слушание дела, разумеется, будет отложено.

— Да, сэр, — подтвердил Сагден. — Я уже был у коронера и обо всем договорился.

В комнату вошли Джордж и Магдалина Ли.

— Доброе утро! — приветствовал их Джонсон. — Не угодно ли присесть? Мне хотелось бы задать вам несколько вопросов, дабы прояснить некоторые моменты.

— Буду счастлив оказать посильную помощь, — несколько напыщенно откликнулся Джордж.

— С удовольствием, — еле слышно пролепетала Магдалина.

Начальник полиции неприметно кивнул Сагдену.

— Относительно телефонных разговоров, — подхватил Сагден. — Вы разговаривали вчера вечером с Уэстерингемом, мы правильно вас поняли, мистер Ли?

— Да, — холодно подтвердил Джордж. — С моим доверенным лицом. Могу дать вам его номер и…

Инспектор Сагден поднял руку, призывая его остановиться.

— Совершенно верно, мистер Ли, совершенно верно. Мы не подвергаем этот факт сомнению. Ваш разговор начался в двадцать пятьдесят девять.

— Я… Назвать точное время я, пожалуй, не смог бы.

— Ну а мы можем, — сказал Сагден. — Мы всегда все тщательно проверяем. Ваш разговор начался в двадцать пятьдесят девять и завершился в двадцать один ноль четыре. А мистер Ли был убит примерно в двадцать один пятнадцать. Я вынужден еще раз спросить у вас, чем вы занимались после того, как закончили разговор?

— Я же сказал: звонил по телефону.

— Нет, мистер Ли, вы не звонили.

— Чепуха! Вы ошибаетесь! Закончив разговор, я стал думать, не позвонить ли мне еще… Будет ли стоить предстоящий разговор тех расходов, которые… Как вдруг услышал грохот наверху.

— Вы хотите сказать, что целых десять минут раздумывали, звонить вам еще раз или нет?

Джордж побагровел.

— Что вы имеете в виду? Что, черт побери, вы имеете в виду? — захлебывался он. — Какая наглость! Вы что, мне не верите? Это при моем-то положении в обществе? Я… С какой стати я должен отчитываться перед вами чуть не за каждую минуту?

С флегматичностью, которая восхитила Пуаро, инспектор Сагден заметил:

— Это обычная процедура.

Джордж в негодовании повернулся к начальнику полиции.

— Полковник Джонсон, и вы поощряете такое беспрецедентное поведение?

Однако полковник был тверд.

— В деле об убийстве, мистер Ли, отвечать полагается на все вопросы без исключения.

— Я и ответил! Закончив разговор, я размышлял, не заказать ли мне еще один.

— Вы были в этой комнате, когда раздался грохот наверху?

— Да, да.

Джонсон обратился к Магдалине:

— Миссис Ли, вы утверждали, что, когда поднялась суматоха, вы разговаривали по телефону и что в комнате больше никого не было?

Магдалина заволновалась. Затаив дыхание, она искоса посмотрела на Джорджа, потом на Сагдена и — умоляюще — на Джонсона.

— По правде говоря, я не знаю… Не помню, что я сказала… Я была так расстроена…

— Мы, знаете ли, все записывали, — напомнил Сагден.

Она нацелила на него весь свой арсенал — огромные выразительные глаза, трепещущие губки. Но в ответ встретила лишь ледяное равнодушие… Этот человек был безразличен к ее прелестям и думал лишь о своем долге.

— Разумеется, я… я звонила. Не могу припомнить когда… — Она умолкла.

— Ну что ты говоришь? — вмешался Джордж. — Откуда ты звонила? Во всяком случае, не отсюда.

— Полагаю, миссис Ли, вы вообще не звонили, — сказал инспектор. — В таком случае, где вы были и что делали?

Магдалина в полном отчаянии огляделась по сторонам и зарыдала.

— Джордж, не позволяй им так грубо со мной обращаться! — всхлипывала она. — Ты же знаешь… когда меня пугают или набрасываются с вопросами, я не в состоянии ничего вспомнить! Я… я не знаю, что говорила вчера вечером… Мне было так страшно… Я была так расстроена… А со мной так грубо обращались…

Она вскочила и, рыдая, выбежала из комнаты.

— Что все это значит?! — сорвавшись с места, закричал Джордж. — Я не позволю вам так обращаться с моей женой, запугивать ее до полусмерти! Она очень впечатлительный человек! Какой позор! Я сделаю запрос в парламенте о недостойных методах, применяемых полицией. Это просто неслыханно!

Он с возмущенным видом удалился, громко захлопнув за собой дверь.

Инспектор Сагден, откинув голову, оглушительно захохотал.

— Ишь как их проняло! — воскликнул он. — Вот теперь посмотрим!

— Ситуация чрезвычайная! — нахмурился Джонсон. — Все это выглядит крайне подозрительно. Нам нужно получить от нее дополнительные разъяснения.

— Не волнуйтесь, сейчас она вернется, — успокоил его Сагден. — Когда сообразит, что сказать. Верно, мистер Пуаро?

Пуаро, видимо о чем-то задумавшийся, вздрогнул.

— Что, простите?

— Она вернется, сказал я.

— Наверное. Да. Пожалуй, да.

— В чем дело, мистер Пуаро? — не сводил с него глаз Сагден. — Вам что-то почудилось?

— Знаете, я не уверен, но, кажется, мне и в самом деле что-то почудилось.

— Что еще, Сагден? — нетерпеливо спросил полковник Джонсон.

— Я попытался определить, — продолжил Сагден, — в какой последовательности все поднимались наверх. Сейчас уже ясно, что произошло. Убийца выскользнул из комнаты, запер дверь с помощью плоскогубцев или какого-то иного инструмента, и, улучив момент, смешался с теми, кто мчался к покоям старика. К сожалению, точно определить, кто кого видел, нелегко, потому что в такую минуту люди плохо что-либо запоминают. Тресилиан сказал, что видел, как из столовой выбежали Гарри и Альфред Ли. Это позволяет их исключить из числа подозреваемых, да, собственно, они и раньше были вне подозрения. Насколько я понимаю, мисс Эстравадос появилась возле двери одной из последних. Первыми же там, судя по всему, оказались Фарр, миссис Джордж и миссис Дэвид. Но каждый из них утверждает, что впереди бежал кто-то еще. И поди теперь разберись, кто лжет намеренно, а кто действительно плохо помнит. Все сбежались туда — это факт, — но кто за кем… добиться невозможно.

— Вы полагаете, что это важно? — тихо спросил Пуаро.

— Это дало бы нам возможность сделать своего рода хронометраж, — ответил Сагден. — Ведь у преступника было очень мало времени, тут важна была буквально каждая секунда.

— В данном деле временной фактор действительно очень важен, — согласился Пуаро.

— Мало этой неразберихи, так тут еще и две лестницы, — продолжал Сагден. — Одна в холле, находится приблизительно на равном расстоянии от столовой и от гостиной. Вторая — в противоположном конце дома. Стивен Фарр взбежал по второй лестнице. Мисс Эстравадос тоже, поскольку ее комната в том конце. Все остальные вроде бы поднялись из холла.

— Да, путаницы тут хватает, — пробормотал Пуаро.

Дверь отворилась, и в комнату быстрым шагом вошла Магдалина. Она чуть задыхалась, на щеках у нее выступил яркий румянец.

— Муж думает, что я уже легла, — подойдя к столу, тихо сказала она. — А я незаметно выскользнула из комнаты. Полковник Джонсон, — она подняла на него огромные, полные тревоги глаза, — если я скажу правду, вы ведь никому ничего не скажете? Да? Вам… вам ведь не обязательно всех обо всем извещать, верно?

— Вы имеете в виду нечто такое, что не имеет отношения к преступлению? — спросил полковник Джонсон.

— Да, никакого. Это касается моей… моей личной жизни.

— Вам лучше рассказать, как все было на самом деле, миссис Ли, и позвольте уж нам судить, имеет это отношение к преступлению или нет.

— Хорошо, я доверюсь вам. Я чувствую, что вам можно верить. — В глазах Магдалины стояли слезы. — У вас такое доброе лицо. Видите ли, дело в том, что есть… один человек… — Она умолкла.

— Да, миссис Ли?

— Вчера вечером я хотела позвонить одному человеку… мужчине… моему другу, но Джордж не должен был об этом знать… Разумеется, я поступила дурно, но теперь уж ничего не поделаешь. Так вот, после обеда я отправилась звонить. Я… я была уверена, что Джордж еще в столовой. Но когда пришла сюда, то услышала его голос и решила подождать.

— И где же вы ждали, мадам? — спросил Пуаро.

— Под лестницей есть место, куда вешают пальто и другие вещи. Там темно. Я пробралась туда и ждала, когда Джордж выйдет. Но он все не выходил, а потом раздался грохот, мистер Ли закричал, и я побежала наверх.

— Значит, ваш муж не покидал этой комнаты до тех пор, пока не случилось убийство?

— Да.

— А вы сами с девяти до девяти пятнадцати прятались под лестницей?

— Да, но не могла же я в этом признаться, понимаете?! Все бы стали выяснять, зачем я туда забралась. Это было бы ужасно. Вы ведь меня понимаете?

— Да, это действительно было бы для вас ужасно, — сухо заметил Джонсон.

Она одарила его чарующей улыбкой.

— Я так рада, что рассказала вам правду. Вы не скажете моему мужу, да? Я знаю, что не скажете! Что я могу положиться на вас, на всех вас.

Она обвела их на прощанье умоляющим взглядом и быстро вышла.

— Уф, — тяжело вздохнул полковник Джонсон. — Вероятно, все так и было. Вполне правдоподобная история. А с другой стороны…

— …как знать, — закончил за него Сагден. — То-то и оно, что мы не знаем.

Лидия Ли стояла у окна в дальнем конце гостиной. Ее изящная фигура была наполовину скрыта тяжелой занавеской. Услышав скрип двери, Лидия, вздрогнув, обернулась…

— Вы напугали меня, мосье Пуаро.

— Извините, мадам. Я хожу очень тихо.

— Я думала, это Хорбери.

— Понятно, — кивнул Эркюль Пуаро. — Вот у кого действительно бесшумная походка, совсем как у кота… или у грабителя.

Он замолчал, пристально на нее глядя.

— Мне этот человек никогда не нравился. Буду рада от него отделаться. — На ее вежливо-равнодушном лице отразилась неприязнь.

— По-моему, вы поступите очень разумно, мадам.

— Что вы хотите этим сказать? Вам что-нибудь про него известно?

— Он занимается тем, что выведывает секреты — чтобы потом извлечь из них выгоду, — объяснил Пуаро.

— По-вашему, он и про убийство моего свекра что-то знает?

Пуаро пожал плечами.

— У него бесшумная походка и чуткие уши. Вполне вероятно, ему что-то удалось подслушать, но пока он хранит это в тайне.

— Вы полагаете, что он намерен шантажировать кого-то из нас? — напрямик спросила Лидия.

— Я вполне это допускаю, — ответил Пуаро. — Но я решился побеспокоить вас совсем по иному поводу.

— И по какому же?

— Я разговаривал с мистером Альфредом Ли, — многозначительно сказал Пуаро. — Он сделал мне одно предложение, которое я хотел бы обсудить с вами — прежде чем принять или отклонить его. Но я так залюбовался очаровательным рисунком вашего свитера (на темно-красном фоне занавесей он смотрится просто восхитительно), что даже забыл, зачем пришел.

— По-моему, мосье Пуаро, нам не стоит тратить время на комплименты, — упрекнула его Лидия.

— Прошу прощения, мадам. Среди англичанок лишь очень немногие знают толк в la toilette[184]. Платье, которое было на вас вчера, отличалось изяществом и оригинальностью. Очень эффектный и вместе с тем изысканно-простой фасон.

— Зачем вы пожелали видеть меня? — нетерпеливо спросила Лидия.

— Вот зачем, мадам, — стал вдруг серьезным Пуаро. — Как я уже сказал, ваш муж обратился ко мне с одним предложением и был при этом крайне настойчив. Он хочет, чтобы я занялся расследованием этого убийства. Он просит меня остаться и предпринять все возможное, чтобы добраться до истины.

— Так в чем же дело?

— Я не могу принять этого предложения, не получив согласия хозяйки дома.

— Естественно, я не могу не поддержать мужа, — холодно отозвалась Лидия.

— Да, конечно, мадам… Но мне требуется несколько большее, нежели формальное согласие. Вы на самом деле хотите, чтобы я принял участие в расследовании?

— А почему бы и нет?

— Давайте будем говорить откровенно, мадам. Ответьте: вы хотите выяснить правду?

— Конечно, хочу.

Пуаро вздохнул.

— Неужели вам нечего сказать мне в ответ, кроме общих фраз?

— Я воспитана в определенных традициях, — заметила Лидия. Она прикусила губу и, немного поколебавшись, все же решилась: — Что ж, возможно, и в самом деле лучше говорить откровенно. Я вас прекрасно понимаю и ценю вашу деликатность. Ситуация не из приятных. Мой свекор изуверски убит, и если дознание не сможет вывести нас на наиболее вероятного подозреваемого — Хорбери, — обвинив его в грабеже и убийстве, — а оно, по-видимому, не сможет — неизбежно напрашивается вывод, что убийство совершено кем-то из нашей семьи. А привлечение этого человека к судебной ответственности опозорит и обесчестит всех нас… Так вот… мне совсем не хочется, чтобы это произошло.

— Вы бы предпочли, чтобы убийца остался безнаказанным? — спросил Пуаро.

— На свете, наверное, довольно много таких убийц.

— Это уж точно.

— Одним больше, одним меньше — какая, в сущности, разница?

— А как быть остальным членам вашей семьи? Тем, кто ни в чем не виновен? — спросил Пуаро.

— Что значит, как быть остальным? — удивленно переспросила она.

— Неужели вы не понимаете? Ведь если, как вы надеетесь, убийцу не обнаружат, тень подозрения так и останется на каждом из вас!

— Об этом я не подумала…

— И никто никогда не узнает, кто настоящий убийца… — сказал Пуаро. И тихо добавил: — А может, вы уже знаете, мадам?

— Вы не имеете права так говорить! — воскликнула она. — Я ничего не знаю! О, хоть бы это был кто-то посторонний… не член семьи…

— Вполне возможно, тут и то и другое, — вполголоса произнес Пуаро.

Она недоумевающе на него посмотрела.

— Что вы хотите этим сказать?

— Что убийцей может оказаться и член семьи, и посторонний одновременно… Вы не понимаете, о чем я веду речь? Eh bien, пусть это будет лишь домыслом Эркюля Пуаро. — Он пытливо взглянул на нее. — Ну так как мне быть, мадам? Что мне ответить мистеру Ли?

Лидия подняла руки и вдруг беспомощно их уронила.

— Конечно, вы должны принять его предложение, — сказала она.

Пилар стояла посреди музыкальной гостиной. Она напряженно выпрямилась, взгляд метался по сторонам, словно у зверька, учуявшего опасность.

— Как бы мне хотелось уехать отсюда, — сказала она.

— Не тебе одной, — вполголоса отозвался Стивен Фарр. — Только нас отсюда не выпустят, моя дорогая.

— Кто? Полиция?

— Да.

— Это очень нехорошо — иметь дело с полицией, — важно заявила Пилар. — Приличным людям совсем ни к чему попадать в подобные истории.

— Ты имеешь в виду себя? — пряча улыбку, спросил Стивен.

— Нет, — ответила Пилар, — я говорю про Альфреда и Лидию, про Дэвида, Джорджа, Хильду да и, пожалуй, про Магдалину тоже.

Стивен достал сигарету и принялся сосредоточенно ее раскуривать. Затем спросил:

— А почему такое исключение?

— Какое еще исключение?

— Почему ты не назвала среди прочих Гарри? — спросил он.

Пилар рассмеялась. У нее были очень ровные и очень белые зубы.

— Гарри совсем другой! По-моему, он как раз знает, что значит иметь дело с полицией.

— Возможно, ты и права. Он, пожалуй, слишком колоритная фигура, чтобы вписаться в эту семейку. — И вдруг спросил: — Тебе нравятся твои английские родственники, Пилар?

— Они добрые… Они все очень добрые, — неуверенно произнесла Пилар. — Но мало смеются. Они какие-то невеселые.

— В доме ведь только что произошло убийство, моя дорогая!

— Ах да, — довольно вяло спохватилась Пилар.

— Убийство, — наставительно продолжил Стивен, — вовсе не такое обыденное происшествие, как ты, по своему легкомыслию, полагаешь. В Англии к убийству относятся гораздо серьезнее, чем в Испании.

— Ты надо мной смеешься… — обиделась Пилар.

— Вовсе нет, — ответил Стивен. — Мне совсем не до смеха.

— Потому что ты тоже хочешь уехать отсюда? — посмотрев на него, спросила Пилар.

— Да.

— А этот высокий красивый полицейский тебя не выпускает?

— Я его не спрашивал. Но если бы спросил, он наверняка бы мне отказал. Знаешь, Пилар, мне следует держать ухо востро и быть очень-очень осторожным.

— Это утомительно, — кивнула Пилар.

— Не то слово, моя дорогая. Еще этот ненормальный бельгиец… рыщет по всему дому. Не знаю, будет ли от него толк, но мне он действует на нервы.

Пилар нахмурилась.

— Мой дед был очень-очень богатым, верно?

— Весьма вероятно.

— И кому теперь перейдут его деньги? Альфреду и остальным?

— Смотря что написано в завещании.

— Может, он и мне оставил что-нибудь, — мечтательно заметила Пилар. — Боюсь только, он этого не сделал.

— Не беспокойся, — утешил ее Стивен. — В конце концов, ты — член семьи. Здесь твой дом. Они должны о тебе позаботиться.

— Надо же — мой дом, — вздохнула Пилар. — Все это очень забавно. И одновременно совсем не забавно.

— Прекрасно тебя понимаю… чего уж тут забавного.

Пилар снова вздохнула и, подумав, спросила:

— Как ты думаешь, можно завести граммофон и потанцевать?

— По-моему, нельзя, — неуверенно ответил Стивен. — Не забудь, бессердечная испанка, что в доме траур.

Пилар широко распахнула глаза.

— Но я вовсе не испытываю грусти, — возразила она. — Потому что плохо знала деда… Вообще-то мне нравилось с ним разговаривать, но это совсем не значит, что я должна лить слезы и убиваться из-за того, что он умер. Я не хочу притворяться.

— Нет, ты прелесть!

Пилар предприняла еще одну попытку уговорить его:

— Мы можем засунуть в граммофон какие-нибудь чулки или перчатки, и тогда нас никто не услышит.

— В таком случае пойдем, искусительница.

Пилар радостно засмеялась и, выбежав из комнаты, помчалась к танцевальному залу в дальнем конце дома.

Однако, добежав до галереи, которая вела к выходу в сад, она замерла на месте. Нагнавший ее Стивен тоже остановился.

Эркюль Пуаро, сняв со стены один из портретов, с интересом изучал его, повернув к свету, падавшему со стороны террасы. Он поднял глаза и увидел их.

— Ага! — сказал он. — Вы появились здесь весьма кстати.

— Что вы делаете? — спросила Пилар, подойдя к нему.

— Разглядываю нечто очень интересное — лицо Симеона Ли в пору его молодости.

— О, значит, это мой дед?

— Да, мадемуазель.

Она уставилась на писанный маслом портрет.

— Как он изменился… Как изменился… Он был такой старый и весь в морщинах! А здесь он похож на Гарри. Лет десять назад Гарри, наверное, был таким же.

— Вы правы, мадемуазель, — кивнул Пуаро, — Гарри Ли — вылитый Симеон Ли в молодости. А вот здесь, — он повел ее по галерее, — портрет вашей бабушки. У нее чуть продолговатое кроткое лицо, светлые волосы и добрые голубые глаза.

— Как у Дэвида, — сказала Пилар.

— И у Альфреда тоже, — добавил Стивен.

— Наследственность — весьма интересная штука, — заметил Пуаро. — У мистера Ли и его жены не было ни малейшего сходства. Почти все дети, родившиеся в этом браке, похожи на мать. Взгляните-ка сюда, мадемуазель.

Он указал ей на портрет девушки лет девятнадцати с золотистыми, струящимися по плечам волосами и огромными смеющимися голубыми глазами. Она тоже была похожа на мать — такая же светленькая и белокожая, но, однако, в ней чувствовались энергия и жизнерадостность, каких никогда не знали кроткие голубые глаза и безмятежные черты лица покойной миссис Ли.

— О! — воскликнула Пилар, и щеки ее порозовели.

Она поднесла руку к груди и вынула медальон на длинной золотой цепочке. Нажав пружинку, Пилар раскрыла его: те же смеющиеся глаза глянули на Пуаро с миниатюрного портрета.

— Моя мама, — сказала Пилар.

Пуаро кивнул. На другой створке медальона был портрет молодого красавца с черной шевелюрой и синими глазами.

— Ваш отец, мадемуазель? — спросил Пуаро.

— Да, мой отец, — ответила Пилар. — Он был очень красивый, правда?

— Правда, сеньорита. А разве у испанцев бывают голубые глаза?

— Не часто, только у северян. Кроме того, его мать была ирландкой.

— Значит, в ваших жилах течет испанская, ирландская, английская и даже цыганская кровь, — задумчиво сказал Пуаро. — Знаете что, мадемуазель? С такой наследственностью вы, окажись у вас враги, никого не пощадили бы.

— Помнишь, что ты сказала в поезде, Пилар? Что, будь у тебя враги, ты бы перерезала им глотку, — засмеялся Стивен. — Ой! — Он прикусил губу, поняв, насколько двусмысленно звучат его слова.

Эркюль Пуаро спешно перевел разговор на другое:

— Ах да, ведь я должен кое о чем попросить вас, сеньорита. Моему другу инспектору нужен ваш паспорт. Что поделаешь, таковы правила — очень глупые и скучные, но необходимые, — они касаются всех иностранцев. А по закону вы являетесь иностранкой.

— Мой паспорт? — подняла брови Пилар. — Сейчас принесу. Он у меня в комнате.

— Очень сожалею, что вынужден был вас побеспокоить, — извинился Пуаро, идя рядом с ней.

Они дошли до конца длинного коридора. Здесь начиналась лестница. Пилар взбежала наверх, Пуаро последовал за ней. Стивен замыкал шествие. Спальня Пилар находилась как раз у лестничной площадки.

— Сейчас принесу;— повторила она, открывая дверь.

Пуаро и Стивен Фарр остались снаружи.

— Какую глупость я сморозил, — покаялся Стивен. — Но она вроде бы и не заметила, как по-вашему?

Пуаро ничего не ответил. Он склонил голову набок, словно прислушиваясь.

— До чего же англичане любят свежий воздух. Мисс Эстравадос, по-видимому, унаследовала эту любовь от своей матери.

— С чего вы взяли? — удивился Стивен.

— Сегодня холодный день, — тихо сказал Пуаро. — Мороз, и даже инея нет, хотя вчера было сравнительно тепло и солнечно. А мисс Эстравадос только что приоткрыла окно. Такая любовь к свежему воздуху просто удивительна.

Внезапно до их ушей донеслось какое-то энергичное испанское восклицание, и на пороге, смущенно улыбаясь, появилась Пилар.

— Ах, — воскликнула она, — какая же я глупая и неловкая! Моя сумочка лежала на подоконнике, и когда я вынула из нее все бумаги, чтобы найти паспорт, он выпал из окна. Прямо на клумбу. Я сейчас его принесу.

— Давайте я, — предложил Стивен, но Пилар уже бежала вниз, крикнув через плечо:

— Нет, раз я такая глупая, сама и сбегаю. А вы с мистером Пуаро идите в гостиную, я его туда принесу.

Стивен Фарр явно вознамерился ее догнать, но Пуаро мягко придержал его за руку.

— Пойдемте в гостиную, — тихо сказал он.

Они пошли коридором в другой конец дома и очутились на площадке главной лестницы.

— Прежде чем мы спустимся в гостиную, не зайдете ли со мной в комнату, где произошло убийство? — попросил Пуаро. — Я хочу вас кое о чем спросить.

Они вышли в коридор, ведший в комнату Симеона Ли. Слева была ниша, в которой стояли две крепкого сложения мраморные нимфы, старательно придерживавшие легкие покровы — с поистине викторианской, давно забытой стыдливостью.

— До чего же они страшные при дневном свете! — пробормотал Стивен Фарр. — Вчера вечером мне показалось, что их было три, но, слава Богу, оказывается, только две!

— Да, нынче они не в моде, — согласился Пуаро. — А ведь когда-то стоили больших денег. В сумерках они и вправду выглядят лучше.

— Ну да, потому что видишь только смутные силуэты.

— В темноте все кошки серы, — заключил Пуаро.

В комнате они наткнулись на Сагдена. Он стоял на коленях возле сейфа и разглядывал сквозь увеличительное стекло замок.

— Сейф открыли ключом, — обернувшись, объяснил Сагден. — А значит, тот, кто открывал, знал шифр. Больше ничего существенного.

Пуаро отвел его в сторону и что-то прошептал. Сагден кивнул и вышел из комнаты.

Пуаро повернулся к Стивену Фарру, который не сводил глаз с кресла, где обычно восседал Симеон Ли. Брови у него были сведены, на лбу вздулись вены. Пуаро довольно долго молча смотрел на него, затем спросил:

— Что, воспоминания?

— Еще два дня назад он был жив, сидел здесь, а теперь… — медленно произнес Стивен и, встряхнув головой, напомнил: — Вы ведь неспроста привели меня сюда, мистер Пуаро? Наверное, хотели о чем-то спросить…

— Ах да. Скажите, вы ведь раньше всех подбежали к двери, когда все это случилось?

— Я? Не помню. Нет, по-моему, здесь уже был кто-то из дам.

— Кто именно?

— Не то жена Джорджа, не то Дэвида. Помню, что обе появились почти сразу.

— Вы, кажется, говорили, что не слышали крика?

— По-моему, не слышал. Но твердо сказать не могу. Кто-то действительно крикнул, но это вполне могло быть и где-то внизу.

— Вот такого крика вы не слышали? — спросил Пуаро и, откинув голову, вдруг издал истошный вопль.

Это было так неожиданно, что Стивен отпрянул назад и чуть не упал.

— Господи Боже, — сказал он сердито. — Вы что, хотите переполошить весь дом? Во всяком случае, такого вопля я точно не слышал! Сейчас все сюда примчатся! Решат, что еще кого-нибудь прикончили!

У Пуаро был виноватый вид.

— Верно… Как глупо с моей стороны… Пойдемте поскорее.

Он поспешно вышел из комнаты. У подножия лестницы, задрав головы, стояли Лидия и Альфред. Из библиотеки выскочил Джордж. А навстречу бежала Пилар, с паспортом в руках.

— Все в порядке! — крикнул Пуаро. — Не беспокойтесь. Я просто провел небольшой эксперимент.

На лице Альфреда была досада, на лице Джорджа — возмущение. Пуаро, оставив Стивена объясняться, затрусил по коридору в другой конец дома.

Когда он проходил мимо комнаты Пилар, оттуда вышел Сагден.

— Eh bien?[185] — спросил Пуаро.

— Ни звука, — покачал головой инспектор.

И они с заговорщицким видом переглянулись.

— Значит, вы принимаете м-м-мое предложение, мосье Пуаро? — спросил Альфред Ли.

Его рука, теребившая подбородок, чуть приметно дрожала, а обычно мягкий взгляд карих глаз был непривычно лихорадочным. Он даже начал заикаться. Стоявшая рядом Лидия смотрела на него с тревогой.

— Вы не з-з-знаете… Не м-м-можете представить себе, что для меня з-з-значит… р-р-разыскать убийцу моего отца.

— Поскольку вы заверили меня, что все тщательно обдумали, я решился его принять. Но должен предупредить, мистер Ли: пути назад не будет. Я не пес, которого пускают по следу, а потом отзывают, потому что дичь оказывается не той, что надо.

— Конечно… конечно… Уже все готово. Я распорядился насчет вашей спальни. Оставайтесь у нас, сколько вам нужно…

— Я у вас не задержусь, — обнадежил его Пуаро.

— Что? Что вы сказали?

— Я сказал, что не задержусь у вас надолго. В этом деле замешан столь узкий круг людей, что вряд ли расследование займет много времени. По-моему, конец уже близок.

— Невероятно, — пробормотал Альфред, глядя на него ошарашенным взглядом.

— Ну почему же? Все факты указывают приблизительно в одном направлении. У нас довольно много сведений, не имеющих прямого отношения к делу, которые предстоит отсеять. Как только мы это проделаем, истина всплывет сама.

— Вы хотите сказать, что уже знаете? — недоверчиво спросил Альфред.

— О да, — улыбнулся Пуаро. — Я знаю.

— Мой отец… Мой отец… — Альфред отвернулся.

— У меня к вам две просьбы, мистер Ли, — быстро сказал Пуаро.

— Все что угодно, — приглушенным голосом отозвался Альфред.

— В таком случае, во-первых, пусть в отведенную мне комнату повесят портрет мистера Ли в молодости.

Альфред и Лидия не сводили с него изумленных глаз.

— Зачем вам портрет моего отца? — спросил Альфред.

— Он — как бы это сказать? — будет вдохновлять меня, — торжественно взмахнул рукой Пуаро.

— Вы, вероятно, намерены искать убийцу посредством ясновидения, мосье Пуаро? — съязвила Лидия.

— Скажем так, мадам: я намерен воспользоваться не столько своим умением видеть, сколько умением делать выводы.

Она пожала плечами.

— Во-вторых, мистер Ли, — продолжал Пуаро, — мне хотелось бы узнать подлинные обстоятельства смерти мужа вашей сестры, Хуана Эстравадоса.

— Это необходимо? — спросила Лидия.

— Мне нужны все факты, мадам.

— В ссоре из-за женщины Хуан Эстравадос убил в кафе человека, — сказал Альфред.

— Как он его убил?

Альфред умоляюще посмотрел на Лидию.

— Он нанес ему удар ножом, — ровным тоном ответила Лидия. — Хуана Эстравадоса не приговорили к смертной казни, поскольку на ссору его спровоцировали. Он был приговорен к пожизненному заключению и умер в тюрьме.

— Его дочь знает об этом?

— По-моему, нет.

— Нет, Дженнифер никогда ей не рассказывала, — подтвердил Альфред.

— Благодарю вас.

— Вы же не думаете, что Пилар… — вырвалось у Лидии. — О, это невероятно!

— А теперь, мистер Ли, мне хотелось бы выяснить ряд фактов из биографии вашего брата, мосье Гарри Ли.

— Что вам угодно знать?

— Насколько мне известно, считается, что он в некотором роде опозорил семью. Чем?

— Это было так давно… — заговорила было Лидия.

— Если хотите знать, мистер Пуаро, — покраснев, перебил ее Альфред, — он похитил довольно значительную сумму, подделав подпись отца. Отец, естественно, не возбудил против него дела. Гарри всегда был человеком бесчестным. Он вечно — где бы ни оказывался — попадал в сомнительные истории. И всякий раз слал телеграммы с просьбой прислать денег… выручить его из беды… Его частенько упрятывали в тюрьму — в самых разных странах…

— Зачем говорить то, чего не знаешь наверняка, Альфред, — с укором заметила Лидия.

— Гарри — никудышный человек и всегда был таким! — сердито воскликнул Альфред. Руки у него дрожали.

— Значит, насколько я понимаю, вы всегда друг друга недолюбливали? — подытожил Пуаро.

— Он измучил нашего отца… Обрек его на позор! Лидия нетерпеливо вздохнула. Пуаро, услышав этот короткий вздох, бросил на нее пытливый взгляд.

— Если бы только нашлись эти алмазы! Тогда бы все разъяснилось, я уверена.

— Алмазы нашлись, мадам, — сказал Пуаро.

— Что?

— Их нашли в одной из ваших каменных ваз, в той, где вы решили изобразить Мертвое море, — с невозмутимым видом уточнил Пуаро.

— В моем «Мертвом море»? — воскликнула Лидия. — Но… Как странно!

— Действительно странно, — подтвердил Пуаро.

— Все обошлось куда легче, нежели я думал, — вздохнул Альфред Ли.

Они только что вернулись с предварительного дознания.

Вместе с ними вернулся и присутствовавший у коронера мистер Чарлтон, адвокат старой закваски, чьи голубые глаза взирали на все очень настороженно.

— Я же говорил вам, что процедура эта будет чисто формальной и что слушание дела будет отложено, пока полиция не соберет дополнительную информацию.

— Все это крайне неприятно… Крайне неприятно оказаться в таком положении! — с досадой проговорил Джордж Ли. — Я лично абсолютно уверен, что преступление совершено каким-то маньяком, который как-то сумел проникнуть в наш дом. Этот Сагден упрям как осел. Полковнику Джонсону следовало бы обратиться за помощью в Скотленд-Ярд. От местной полиции нет никакого толку. Тупоголовые. А что насчет этого Хорбери, например? Я слышал, у него в прошлом были кое-какие грешки, но полиция почему-то пренебрегает этим обстоятельством.

— Насколько мне известно, — отозвался мистер Чарлтон, — у Хорбери есть алиби, которое полицию вполне устраивает.

— Устраивает? — закипел Джордж. — На их месте я бы не слишком доверял такому алиби. Преступник, естественно, всегда обеспечивает себе алиби. А долг полиции — его опровергнуть, если, конечно, они там умеют работать.

— Не волнуйтесь, — посоветовал ему мистер Чарлтон. — Учить полицию не наше дело, верно? Там работают достаточно толковые люди.

— Нет, — энергично затряс головой Джордж Ли. — Надо было пригласить кого-нибудь из Скотленд-Ярда. Мне совсем не нравится этот Сагден — может, он, конечно, и старательный, но умом определенно не блещет.

— Позвольте с вами не согласиться, — возразил мистер Чарлтон. — Сагден — отличный полицейский. Просто не любит себя выпячивать, однако он на хорошем счету.

— Не сомневаюсь, что полиция делает все, что в ее силах, — вмешалась Лидия. — Не угодно ли стаканчик хереса, мистер Чарлтон?

Мистер Чарлтон поблагодарил ее, но от хереса отказался. Затем, когда все члены семьи были в сборе, он слегка поклонившись, приступил к чтению завещания.

Читал мистер Чарлтон с наслаждением, смакуя замысловатые фразы и упиваясь юридическими тонкостями.

Дочитав до конца, он снял очки, протер стекла и, в ожидании вопросов, оглядел собравшихся.

— Все эти правовые закавыки довольно трудно понять, — заметил Гарри Ли. — Объясните нам суть завещания.

— Никаких закавык — очень простое завещание, — возразил мистер Чарлтон.

— Господи Боже, — воскликнул Гарри, — если это — простое, что же собой представляет сложное?

Но мистер Чарлтон лишь метнул в его сторону холодный взгляд.

— Основные пункты крайне просты, — повторил он. — Половина состояния мистера Ли переходит его сыну, мистеру Альфреду Ли, другая половина делится поровну между всеми остальными детьми.

Гарри вызывающе расхохотался.

— Альфреду, как обычно, везет. Заполучил половину состояния! Ты счастливчик, Альфред!

Альфред вспыхнул.

— Альфред был верным и преданным сыном. Он с полной ответственностью управлял всеми делами отца, — резко сказала Лидия.

— О да, Альфред всегда был пай-мальчиком, — усмехнулся Гарри.

— Можешь считать, что и тебе повезло, Гарри, раз отец хоть что-то тебе оставил, — зло отозвался Альфред.

Откинув голову, Гарри снова рассмеялся.

— Ты бы, конечно, предпочел, чтобы мое имя вообще не упоминалось в завещании, не так ли? Ты всегда меня недолюбливал.

Мистер Чарлтон деликатно кашлянул. Он привык к тому, что после чтения завещания возникают неприятные сцены, и поэтому старался уехать до того, как семейная ссора наберет силу.

— Я полагаю… что моя миссия на этом…

— А что насчет Пилар? — вдруг спросил Гарри.

Мистер Чарлтон снова кашлянул, на этот раз виновато.

— Э… Мисс Эстравадос в завещании не упоминается.

— Разве ей не причитается доля ее матери? — поинтересовался Гарри.

— Сеньора Эстравадос, будь она жива, получила бы свою долю наравне со всеми, но, поскольку она умерла, ее деньги присовокупляются к общей сумме и делятся между вами всеми.

— Значит, мне ничего не положено? — своим по-южному певучим голосом спросила Пилар.

— Семья тебя не оставит, моя дорогая, — быстро ответила Лидия.

— Ты можешь теперь жить здесь, у Альфреда. Правда, Альфред? — поспешил вмешаться Джордж. — Мы… Ты нам племянница, и наша обязанность позаботиться о тебе.

— Мы тоже будем рады предоставить Пилар кров, — откликнулась Хильда.

— Она должна получить то, что ей положено, — упорствовал Гарри. — Ей полагается доля, предназначенная Дженнифер.

— Ну, мне пора ехать… — пробормотал мистер Чарлтон. — Всего хорошего, миссис Ли. Если понадоблюсь, всегда к вашим услугам…

И быстро вышел. По своему опыту он знал — это только самое начало скандала.

Как только за ним закрылась дверь, Лидия звенящим голосом заявила:

— Я согласна с Гарри. Я тоже считаю, что Пилар имеет право на определенную долю. Завещание было составлено за много лет до смерти Дженнифер.

— Чепуха! — воскликнул Джордж. — Мы обязаны уважать волю отца! То, что ты предлагаешь, совершенно невозможно, Лидия. Ибо закон есть закон. И мы должны ему подчиняться.

— Пилар, конечно, не повезло, и нам всем ее очень жаль. Но Джордж прав, — поддакнула Магдалина. — Закон есть закон.

Лидия встала и взяла Пилар за руку.

— Тебе, наверное, неприятно все это слышать, моя дорогая, — сказала она. — Пожалуйста, оставь нас, пока мы будем обсуждать этот вопрос.

Она проводила Пилар до двери.

— Не беспокойся, милая, — добавила она. — Предоставь все мне.

Пилар медленно вышла из комнаты. Лидия закрыла за ней дверь и вернулась на свое место.

В комнате повисла такая тишина, что казалось, будто все затаили дыхание, но буквально через минуту битва была в полном разгаре.

— Ты всегда был редким скупердяем, Джордж! — выкрикнул Гарри.

— Во всяком случае, я не тянул с отца деньги и не занимался жульничеством, — отпарировал Джордж.

— Ты тянул не меньше меня! Ты всю жизнь жил за счет отца!

— Ты, по-видимому, запамятовал, что я занимаю ответственный и многотрудный пост, который…

— Ответственный, многотрудный… Ну ты и скажешь! — засмеялся Гарри. — Раздулся словно мыльный пузырь! Смотри не лопни!

— Как ты смеешь? — взвизгнула Магдалина.

— Неужели мы не можем все обсудить мирно, не горячась? — спокойно, но чуть громче обычного спросила Хильда.

Лидия бросила на нее благодарный взгляд.

— К чему вообще этот унизительный разговор о деньгах? — вдруг выпалил Дэвид.

— Скажите, какой благородный, — ядовито прошипела Магдалина. — Однако от доли своей ты почему-то не спешишь отказываться, хоть и строишь из себя бессребреника!

— Значит, по-твоему, я должен отказаться? — задыхаясь от негодования, спросил Дэвид. — Интересно…

— Ничего ты не должен, — резко перебила его Хильда. — Почему мы ведем себя как дети? Альфред, ты глава семьи…

Альфред словно только что проснулся.

— Извините. Но все кричат, перебивают друг друга, я ничего не понимаю…

— Хильда права, мы ведем себя как дети, которые не могут поделить игрушку, — сказала Лидия. — Давайте обсудим все спокойно, как разумные люди. — И тут же добавила: — Только не все разом, пожалуйста. Первым, как старший, пусть выскажется Альфред. Альфред, что, по-твоему, мы должны предпринять в отношении Пилар?

— Жить она, конечно, останется у нас, — отозвался Альфред. — И мы конечно же должны выделить ей приемлемое содержание. На долю же, причитавшуюся ее матери, она, на мой взгляд, никаких прав не имеет. Она ведь не Ли, не забывайте. Она испанская подданная.

— Юридических прав она действительно не имеет, — сказала Лидия, — но моральное право у нее есть. Ведь ваш отец, несмотря на то что его дочь против его воли вышла замуж за иностранца, не лишил ее наследства. Джордж, Гарри, Дэвид и Дженнифер — вам всем полагались равные доли. Дженнифер умерла только в прошлом году. Я уверена, что, когда ваш отец послал за мистером Чарлтоном, он собирался отказать немалую сумму и Пилар. Во всяком случае, доля, предназначенная ее матери, наверняка досталась бы ей. А может, и гораздо больше. Она единственная внучка, не забывайте. По-моему, наш долг — исправить несправедливость, которую ваш отец намеревался исправить сам.

— Ты умница, Лидия! — поблагодарил ее Альфред. — Я был не прав. Конечно же Пилар должна получить ту долю, которая причиталась Дженнифер.

— Твоя очередь, Гарри, — повернулась к нему Лидия.

— Вы же знаете, я так с самого начала думал. По-моему, Лидия все верно сказала. Я восхищен ее великодушием.

— Джордж? — повернулась к нему Лидия.

— Ни в коем случае! То, что вы предлагаете, противоречит здравому смыслу! — раскипятился он, покраснев от гнева. — Хватит с нее и того, что мы предоставим ей крышу над головой и будем оказывать некоторую поддержку.

— Значит, ты отказываешься присоединиться к нам? — спросил Альфред.

— Да, отказываюсь.

— Он совершенно прав, — поддержала мужа Магдалина. — И вообще, как вы смеете его просить об этом? Разве вы забыли, что Джордж — единственный из всей семьи, кто трудится на благо общества! Я считаю, что мистер Ли мог бы отказать ему и побольше.

— Дэвид? — спросила Лидия.

— По-моему, ты права, — с рассеянным видом пробормотал он. — Очень жаль, что из-за этого поднялся такой шум. Нам должно быть стыдно.

— Ты совершенно права, Лидия. Пусть восторжествует справедливость, — поспешила добавить Хильда.

Гарри оглядел присутствующих.

— Все ясно, — подытожил он. — Альфред, Дэвид и я за внесенное Лидией предложение. Джордж против. Большинство — «за».

— Меня мало волнует, сколько «за» и сколько «против». Доля, оставленная мне отцом, полностью принадлежит мне. И я не намерен делиться с кем-либо хоть одним пенни, — заявил Джордж.

— Правильно, — поддержала его Магдалина.

— Не хотите — не надо, ваше дело, — потеряла терпение Лидия. — Мы все сложимся и выделим ей из общей суммы ее долю.

Она выжидающе посмотрела на остальных, все кивнули в знак согласия.

— Альфред получил львиную долю наследства, — заметил Гарри, — и потому обязан дать Пилар больше остальных.

— Я вижу, ты уже жалеешь, что затеял все это, — огрызнулся Альфред.

— Не будем начинать сызнова, — твердо остановила их Хильда. — Лидия сообщит Пилар о нашем решении. А детали мы уладим позднее. — И, надеясь, что ей удастся сменить тему разговора, добавила: — Интересно, где мистер Фарр и мистер Пуаро?

— Мы оставили мистера Пуаро в деревне, когда шли к коронеру, — ответил Альфред. — Он сказал, что ему нужно что-то купить.

— Значит, он не был у коронера? — сердито воскликнул Гарри. — А уж ему-то непременно следовало там быть.

— Возможно, он знал, что расследование будет отложено, — предположила Лидия. — А кто это там в саду? Инспектор Сагден? Или мистер Фарр?

Усилия обеих женщин не пропали даром. Семейный совет завершился.

— Спасибо за поддержку, Хильда, — тихо сказала ей Лидия. — Знаешь, ты действительно оказала мне большую услугу, а то бог знает до чего мы могли доспориться.

— Удивительно, насколько разговоры о деньгах выводят людей из равновесия.

В комнате уже никого не было, только они вдвоем.

— Да, даже Гарри почему-то потом разнервничался, а ведь он сам это и предложил. А бедняжка Альфред… как же ему не хотелось, чтобы деньги семьи Ли вдруг достались испанской подданной. Он же у нас истинный британец.

— Ты считаешь, что мы, женщины, менее корыстны? — с улыбкой спросила Хильда.

— Просто это не наши деньги… — пожав плечами, ответила Лидия.

— Странная девочка эта Пилар! Интересно, что с нею станется? — задумчиво произнесла Хильда.

Лидия вздохнула.

— Я рада, что она не будет ни от кого зависеть. Жить здесь и ждать, когда тебе дадут деньги на карманные расходы, на платья, — это не для нее. Она слишком гордая и, пожалуй, слишком не такая как мы…

И, словно размышляя, добавила:

— Однажды я привезла из Египта бусы из ляпис-лазури[186]. Там, на фоне песка, под яркими лучами солнца, они казались мне необыкновенно красивыми — эта их густая, прямо-таки завораживающая синева… Но когда я стала рассматривать их дома, этот восхитительный цвет куда-то исчез. И они сделались почему-то тусклыми и совсем неинтересными.

— Я понимаю… — отозвалась Хильда.

— Я очень рада, что наконец-то познакомилась с тобой и Дэвидом, — призналась Лидия. — Как хорошо, что вы приехали.

— А я все эти дни думала, что лучше бы мы вообще не приезжали! — со вздохом сказала Хильда.

— Я знаю. А что еще ты могла думать… Но только мне кажется, что случившееся не так уж сильно потрясло Дэвида, могло быть и хуже… Я хочу сказать, при его чувствительности вся эта история могла вообще выбить его из колеи… А он, похоже, вроде даже окреп духом…

На лице отразилась смутная тревога.

— Значит, ты тоже это заметила? — спросила она. — Мне даже как-то не по себе… Но это в самом деле так, Лидия!

Она помолчала, вспоминая слова, произнесенные ее мужем накануне вечером. Откинув со лба светлую прядь, он лихорадочно ей втолковывал: «Хильда, помнишь то место в „Тоске“[187], когда Скарпиа умер, и Тоска зажигает свечи у его изголовья? Помнишь, как она поет: „Теперь я могу простить его“. Вот и я испытываю нечто подобное. Теперь я понимаю, что, хотя все эти годы я не мог простить отца, на самом деле мне очень этого хотелось… А сейчас… сейчас ненависть исчезла, испарилась, и у меня такое ощущение, будто с плеч моих свалилась огромная тяжесть».

Пытаясь преодолеть внезапно охвативший ее страх, она спросила:

«Потому что он умер?»

«Нет, н-нет, ты не понимаешь. — Он так хотел поскорее ей все объяснить, что даже стал запинаться. — Не потому что он умер, а… а потому что умерла ненависть, ну да… по-детски слепая ненависть…»

Хильде конечно же вспомнились эти слова…

Ей хотелось повторить их женщине, стоявшей рядом, но она инстинктивно чувствовала, что лучше этого не делать.

Лидия направилась в холл, и Хильда последовала за ней.

В холле они наткнулись на Магдалину — в руках у нее был небольшой сверток. Увидев их, та вздрогнула.

— Я видела, как мистер Пуаро только что положил этот сверток здесь, на столик. Интересно, что бы это могло быть?

Она, хихикая, поочередно посмотрела на Лидию и на Хильду, но взгляд у нее был настороженным и тревожным, а веселость — явно напускной.

Лидия удивленно подняла брови, но ничего ей не ответила, сказав только:

— Я должна пойти посмотреть, что там с обедом.

Магдалина, все с той же детской дурашливостью, которая, впрочем, не могла скрыть отчаянья, слышавшегося в ее голосе, произнесла:

— Так хочется хоть одним глазком взглянуть…

Развернув сверток, она вскрикнула и уставилась на извлеченный из бумаги предмет.

Лидия и Хильда обернулись, и в их глазах тоже отразилось крайнее изумление.

— Фальшивые усы, — озадаченно сказала Магдалина. — Но… зачем…

— Может, для маскировки? — предположила Хильда. — Но…

— Но у мистера Пуаро собственные роскошные усы, — докончила за нее Лидия.

Магдалина снова завернула усы в бумагу.

— Ничего не понимаю, — пробормотала она. — Это какое-то чудачество! Зачем мистеру Пуаро фальшивые усы?

Когда Пилар, выйдя из гостиной, медленно брела через холл, из двери, ведущей в сад, появился Стивен Фарр.

— Ну что, торжественная процедура закончена? Прочли завещание?

— Мне не досталось ни единого пенни, — ответила расстроенная Пилар. — Завещание было составлено много лет назад. Дед тогда завещал часть денег моей матери, но, раз она умерла, ее доля возвращается им.

— Да, приятного мало, — посочувствовал Стивен.

— Был бы дед жив, — продолжала Пилар, — он составил бы новое завещание и вписал бы туда меня. Оставил бы мне кучу денег! А со временем, может, переписал бы на меня все свое состояние!

— И это было бы вполне справедливо, не так ли? — улыбнулся Стивен.

— А почему бы и нет? Я ему нравилась больше всех!

— Ну и ненасытное же ты создание, моя маленькая кладоискательница!

— Мир очень жесток к нам, женщинам, — мрачно отозвалась Пилар. — И мы должны позаботиться о себе сами, пока молоды. Уродливым старухам никто помогать не станет.

— Пожалуй, в этом ты права, — задумчиво сказал Стивен, — но все же не совсем. Альфред Ли, например, искренне любил отца, несмотря на то что тот буквально изводил его своим эгоизмом и старческими причудами.

— Дуракам закон не писан. — Пилар гордо вскинула голову.

Стивен засмеялся.

— Ладно, не переживай, красавица, — сказал он. — Ты же знаешь, что семейство Ли не бросит тебя на произвол судьбы.

— А что в этом хорошего? — с сумрачным видом спросила Пилар.

— Да в общем-то ничего, — согласился Стивен. — Не могу представить тебя здесь… А в Южную Африку не хочешь поехать?

Пилар кивнула.

— Там много солнца и воздуха. Но и работать там придется много. Ты готова к этому, Пилар?

— Не знаю, — неуверенно откликнулась Пилар.

— Ты бы, конечно, предпочла весь день сидеть на балконе и грызть конфеты? И превратиться в толстую-претолстую матрону с тремя подбородками?

Пилар засмеялась.

— Ну наконец мне удалось тебя рассмешить, так-то лучше, — сказал Стивен.

— Я так надеялась вволю посмеяться на Рождество, — вздохнула Пилар. — Я читала, что в Англии на Рождество все страшно веселятся и едят печеный изюм, а еще к столу подают полыхающий огнем сливовый пудинг. И еще жгут большое полено.

— Все так и было бы, не случись этого убийства, — сказал Стивен. — Зайдем-ка сюда на минутку. Это кладовая. Мне ее вчера Лидия показывала.

Он ввел ее в комнатку размером чуть больше стенного шкафа.

— Видишь, целые ящики печенья, варенья, апельсинов, фиников, орехов… А здесь…

— Ой! — хлопнула в ладоши Пилар. — Золотые и серебряные шары! Какие красивые!

— Они должны были висеть на елке вместе с подарками прислуге. А вот снеговички, видишь? Блестят как на морозе… Ими собирались украсить праздничный стол. А вот — разноцветные воздушные шары, которые оставалось только надуть!

— Ой! — Глаза Пилар сияли. — Можно мне надуть хоть один? Лидия не будет сердиться. Обожаю воздушные шарики!

— Ребенок! — усмехнулся Стивен. — Какой тебе больше нравится?

— Красный, — ответила Пилар.

Они взяли по шарику и начали старательно их надувать. Пилар засмеялась, и ее шарик сдулся.

— Какой ты смешной, когда дуешь в шар! У тебя такие толстые щеки!

Ее смех звенел на весь дом. Насмеявшись, она снова энергично принялась надувать свой шар. Аккуратно завязав бечевку, они принялись подкидывать их вверх и бросать друг другу.

— Пойдем в холл, там больше места, — предложила Пилар.

Когда в холле появился Пуаро, игра была в самом разгаре. Некоторое время он снисходительно за ними наблюдал.

— Решили вспомнить les jeux d'enfants?[188] Замечательно!

Запыхавшаяся Пилар выпалила:

— Мой красненький. Он больше, чем у него, гораздо больше. Если отнести его в сад и отпустить, он улетит прямо в небо!

— Давай так и сделаем. Отпустим шары и загадаем желание, — предложил Стивен.

— Здорово!

Пилар побежала к двери, ведущей в сад. Стивен за ней. Пуаро все с тем же снисходительным видом улыбнулся, однако тоже побрел в сад.

— Хочу получить кучу денег, — воскликнула Пилар.

Она стояла на цыпочках и держала шарик за самый конец бечевки. Когда подул ветерок, шар заколыхался. Пилар разжала пальцы, и тот, подхваченный легким бризом, взмыл вверх.

— Желание нужно держать в тайне, — засмеялся Стивен.

— Почему?

— Потому что иначе оно не исполнится. А теперь моя очередь.

Он отпустил свой шар, но ему не повезло. Шар отнесло в сторону, он зацепился за ветку остролиста и лопнул.

Пилар помчалась к кусту.

— Лопнул… — не на шутку огорчившись, сказала она.

Потом, дотронувшись до кусочка сморщившейся резины носком туфли, добавила:

— Я такой же подобрала тогда в комнате деда. Там тоже был шарик, только розовый.

Пуаро невольно вскрикнул. Пилар обернулась.

— Нет-нет, ничего, — успокоил ее Пуаро. — Просто я… да, я споткнулся.

Он обвел долгим взглядом дом.

— Сколько окон! У домов, мадемуазель, тоже есть глаза… Глаза и уши. Как жаль, что англичане так любят открывать окна.

На террасе появилась Лидия.

— Ленч готов. Пилар, дорогая, все вполне удачно разрешилось. После ленча Альфред все подробно тебе разъяснит. Пойдемте.

Все двинулись к дому. Пуаро чуть-чуть отстал. Вид у него был очень мрачный.

Когда все уже выходили из столовой, Альфред сказал Пилар:

— Пойдем ко мне, дорогая. Я должен кое о чем с тобой поговорить.

Он повел ее через холл в свой кабинет и плотно прикрыл за собой дверь. Остальные направились в гостиную. Только Эркюль Пуаро остался в холле, задумчиво глядя на дверь кабинета.

Внезапно он заметил, что рядом топчется дворецкий.

— В чем дело, Тресилиан? — обернулся к нему Пуаро.

Старик выглядел встревоженным.

— Я хотел поговорить с мистером Ли. Но сейчас его неудобно беспокоить.

— Что-нибудь случилось? — спросил Пуаро.

— Не знаю, что и сказать, сэр. Я ничего не могу понять.

— Так в чем же дело?

— Видите ли, сэр, — не сразу ответил Тресилиан, — вы, наверное, заметили, что по обе стороны парадной двери лежат пушечные ядра. Они очень большие и очень тяжелые — как-никак из камня. Так вот, сэр, одно из них исчезло!

Эркюль Пуаро удивленно поднял брови:

— Когда?

— Готов поклясться, что еще нынче утром они были на месте, сэр.

— Пойдемте посмотрим.

Они вместе вышли на крыльцо. Пуаро, наклонившись, осмотрел оставшееся ядро. Когда он выпрямился, лицо у него было совсем мрачным.

— Кому понадобилось украсть такую вещь, сэр? — с дрожью в голосе осведомился Тресилиан. — Я что-то ничего не понимаю.

— Не нравится мне это, — сказал Пуаро. — Очень не нравится…

Тресилиан с тревогой смотрел на него.

— Что происходит с нашим домом, сэр? С тех пор как убили хозяина, он совсем не похож на прежний. Я все время как во сне… То и дело путаюсь и порой уже не верю собственным глазам…

— Вот это зря, — покачал головой Эркюль Пуаро. — Собственным глазам как раз следует верить.

— У меня плохое зрение, — возразил Тресилиан. — Не то что прежде. Путаю вещи, путаю людей. Я уже слишком стар для своей работы.

— Не надо унывать. — Пуаро похлопал его по плечу.

— Спасибо, сэр. Я понимаю, вы желаете мне добра. Но никуда не денешься — я действительно уже стар. Мне все вспоминаются прежние дни и прежние лица. Мисс Дженни, мистер Дэвид и мистер Альфред. Я все время вижу их такими, какими они были раньше — в молодости. С того вечера как явился домой мистер Гарри…

— Вот-вот, — кивнул Пуаро, — так я и думал. Вы только что сказали: «с тех пор как убили хозяина», но в действительности это началось раньше — с тех пор как вернулся домой мистер Гарри — верно? Все переменилось и стало каким-то ненастоящим.

— Вы совершенно правы, сэр, — ответил дворецкий. — Именно с тех пор. Он и раньше, бывало, как приедет, всех перебаламутит.

Он снова взглянул туда, где раньше лежало пушечное ядро.

— Кто мог взять его, сэр? — прошептал он. — И зачем? Прямо какой-то сумасшедший дом.

— Меня пугает не безумие, а, наоборот, чересчур здравый ум, — сказал Пуаро. — Кого-то, Тресилиан, подстерегает смертельная опасность.

Он повернулся и вошел в дом.

В эту минуту из кабинета выскочила Пилар. Щеки ее пылали. Глаза сверкали, подбородок был надменно вскинут.

Когда Пуаро поравнялся с ней, она, вдруг топнув ногой, сказала:

— Я этого не приму.

— Чего именно, мадемуазель? — удивленно спросил Пуаро.

— Альфред только что сказал мне, что я могу получить деньги, причитавшиеся раньше моей матери, — ответила Пилар.

— Ну и что?

— Он еще сказал, что по закону они не мои. Но он, Лидия и остальные считают, что мамины деньги все же должны достаться мне. Пусть восторжествует справедливость, сказали они. И поэтому намерены отдать их мне.

— Ну и что? — повторил Пуаро.

— Как вы не понимаете? — снова топнула ногой Пилар. — Они хотят отдать их мне… Отдать.

— Это ущемляет вашу гордость? Напрасно. Они правы — по справедливости эти деньги должны принадлежать вам…

— Вы не понимаете… — начала было Пилар.

— Наоборот, — возразил Пуаро, — я все превосходно понимаю.

Она обиженно отвернулась.

Раздался звонок в дверь. Пуаро оглянулся. За стеклом он увидел силуэт инспектора Сагдена.

— Вы куда? — быстро спросил Пуаро Пилар.

— В гостиную, — мрачно ответила она, — к остальным.

— Очень хорошо. Там и оставайтесь. И не ходите по дому одна, особенно когда стемнеет. Берегитесь. Вам грозит опасность, мадемуазель. Вы и представить себе не можете, насколько серьезная опасность.

Он повернулся и пошел встречать Сагдена.

Сагден, подождав, пока Тресилиан удалится к себе в буфетную, сунул под нос Пуаро телеграмму.

— Попался, голубчик! — сказал он. — Прочтите! Это ответ от южноафриканской полиции на мой запрос.

Телеграмма гласила: «Единственный сын Эбенезера Фарра умер два года назад».

— Итак, теперь нам все известно! — заявил Сагден. — Смешно — совсем не то, что я думал…

Высоко подняв голову, Пилар переступила порог гостиной.

Она направилась прямо к Лидии, которая, сидя у окна, что-то вязала.

— Лидия, я пришла сказать, что не возьму этих денег. Я уезжаю — немедленно…

Лидия взглянула на нее с изумлением.

— Мое дорогое дитя, — сказала она, опуская спицы, — Альфред, наверное, плохо объяснил тебе суть нашего решения. Это ни в коей мере не благотворительность, как тебе это могло показаться. И не проявление доброты или щедрости с нашей стороны. Просто мы хотим восстановить справедливость. Была бы жива твоя мать, эти деньги унаследовала бы она, а после нее — ты. Это твое право, ты — ее дочь. Все должно быть по справедливости.

— Вот поэтому я и не могу их принять, — горячо заговорила Пилар, — особенно когда вы так говорите и потому что вы… такая! Я… я ужасно радовалась, что приехала сюда. Это было просто как веселое приключение, а вы все испортили. Я уезжаю немедленно и больше никогда вас не побеспокою…

Ее душили слезы. Она повернулась и, ничего вокруг не видя, выбежала из комнаты.

— Вот уж не думала, что она так все воспримет, — глядя ей вслед, беспомощно произнесла Лидия.

— Девочка очень расстроена… — заметила Хильда.

Джордж откашлялся и с важным видом изрек:

— Я еще утром сказал, что ваше решение глубоко порочно. У Пилар хватило ума самой это понять. Она не хочет принимать вашу милостыню…

— Это не милостыня, — резко перебила его Лидия. — У нее есть право на эти деньги.

— Она, по-видимому, так не считает! — отрезал Джордж.

Тут вошли инспектор Сагден и Эркюль Пуаро.

— Где мистер Фарр? — оглядевшись, спросил Сагден. — Мне нужно с ним поговорить.

Но прежде чем ему успели ответить, Эркюль Пуаро резко выпалил:

— А где сеньорита Эстравадос?

— Отправилась собирать свои вещи, — не без злорадства констатировал Джордж Ли. — По-видимому, ее английские родственники порядком ей надоели.

Пуаро тут же развернулся.

— Скорее! — уже на ходу бросил он Сагдену.

Едва они вышли в холл, где-то в отдалении раздался грохот и чей-то вскрик.

— Скорее! — снова крикнул Пуаро.

Они помчались по коридору к дальней лестнице. Дверь в комнату Пилар была открыта, а в проеме стоял мужчина. Когда они подбежали, он повернулся. Это был Стивен Фарр.

— Она жива… — сказал он.

Пилар стояла прислонившись к стене и не сводила глаз с огромного каменного ядра, которое лежало на полу у ее ног.

— Его установили над дверью, — едва дыша, произнесла она. — Оно должно было упасть мне на голову, когда я входила в комнату, но я зацепилась юбкой за гвоздь, и оно пролетело мимо.

Пуаро, опустившись на колени, осмотрел гвоздь. На нем был клочок темно-красной шерстяной ткани. Он встал и мрачно кивнул.

— Этот гвоздь спас вам жизнь, мадемуазель.

— Послушайте, что все это значит? — спросил инспектор, видимо, совершенно потрясенный.

— Меня пытались убить! — сказала Пилар и несколько раз энергично кивнула.

Инспектор Сагден принялся осматривать дверь.

— Ловушка, — констатировал он. — Незатейливая, но весьма эффективная! Подумать только! Кто-то пытался совершить очередное убийство. Но на сей раз сорвалось!

— Слава Богу, что с тобой ничего не случилось, Пилар! — хрипло произнес Стивен Фарр.

Пилар вскинула руки.

— Madre de Dios![189] — вскричала она. — Зачем кому-то понадобилось меня убивать? Что я такого сделала?

— Лучше спросите у себя: «Что я такое знаю?» — тихо сказал Пуаро.

— Знаю? — Пилар пристально на него посмотрела. — Ничего я не знаю.

— Вот тут вы ошибаетесь, мадемуазель. Отвечайте: где вы находились, когда произошло убийство? Ведь в этой комнате вас не было.

— Нет, была. Я же сказала вам, что была!

— Да, сказали, но это неправда, — с обманчивой мягкостью произнес Сагден. — Вы сказали еще, что слышали, как ваш дед закричал, но, находясь здесь, вы не смогли бы этого услышать — мы с мистером Пуаро проверяли это вчера.

Пилар затаила дыхание.

— Вы были недалеко от его комнаты, — сказал Пуаро. — И я знаю, где именно вы были, мадемуазель. В нише. Да-да, в нише, где стоят скульптуры.

— Но как вы узнали? — испуганно спросила Пилар.

— Мистер Фарр видел вас там, — чуть улыбнулся Пуаро.

— Ничего подобного! — возмутился Стивен. — Это ложь!

— Прошу прощения, мистер Фарр, но вы в самом деле видели там мисс Эстравадос, — возразил Пуаро. — Помните, вы сказали, что вам показалось, что в нише было не две скульптуры, а три. Белое платье в тот вечер было только на мисс Эстравадос. Она и была третьей «скульптурой». Не так ли, мадемуазель?

— Да, так, — после некоторого колебания призналась Пилар.

— А теперь расскажите нам, как все было на самом деле, мадемуазель, — попросил Пуаро. — Как вы там очутились?

— После обеда все дамы пошли в гостиную, потом я оттуда почти сразу ушла — хотела навестить деда. Мне казалось, что он будет этому рад. Но когда я свернула в коридор, смотрю — возле его двери кто-то стоит. Мне не хотелось, чтобы меня увидели, ведь дед не велел никому приходить. Я спряталась в нише — боялась, что тот человек меня заметит. А тут вдруг как загрохочет! — Она замахала руками. — Что-то падало и билось. Я просто окаменела, сама не знаю почему. Наверное, испугалась. А потом раздался этот вопль, — она перекрестилась, — у меня сердце замерло, и я подумала: «Кто-то умер…»

— А потом что?

— А потом все прибежали, и я вышла из ниши и присоединилась к ним.

— Почему же вы ничего не сказали нам об этом? — строго спросил Сагден.

— Зачем говорить полиции то, о чем тебя не спрашивают? — искренне удивилась Пилар. — Я решила, что если вы узнаете, что в момент убийства я была, можно сказать, в двух шагах от его комнаты, то сразу подумаете на меня. Вот я и сказала, что была у себя.

— Всякая намеренная ложь неизбежно подведет вас под подозрение, имейте это в виду, — предупредил ее Сагден.

— Пилар! — окликнул ее Стивен Фарр.

— Да?

— Кто стоял возле двери, когда ты свернула в коридор? Скажи нам.

— Говорите же, — приказал Сагден.

Пилар колебалась. Она широко раскрыла глаза, потом вдруг прищурилась.

— Кто это был, я не знаю, — медленно сказала она. — Свет был тусклым, и я не могла разглядеть. Но только это была женщина…

Инспектор Сагден оглядел всех присутствующих. И впервые в его голосе мелькнуло нечто вроде раздражения:

— Это против правил, мистер Пуаро.

— Я собрал всех для того, чтобы поделиться известными мне сведениями, — ответил Пуаро. — Чтобы мы все вместе смогли, наконец, добраться до истины.

— Все какие-то фокусы, — еле слышно пробурчал Сагден, откидываясь на спинку кресла.

— Для начала, я думаю, мы попросим объяснения у мистера Фарра, — сказал Пуаро.

Лицо Сагдена посуровело.

— Я бы предпочел побеседовать с ним наедине, — заявил он. — Впрочем, как вам угодно… А теперь, мистер Фарр, — ведь так вы себя называете, может быть, вы нам объясните вот это? — и он передал ему телеграмму.

Стивен Фарр прочитал ее вслух, затем, поклонившись, вернул Сагдену.

— Да, — сказал он, — скверно получилось.

— И это все, что вы можете нам сказать? — рассердился инспектор. — Вы, конечно, вправе отказаться от объяснений, но…

— Не стоит продолжать, инспектор, — перебил его Стивен. — Я знаю, что вы сейчас скажете. Я вполне готов объясниться. Быть может, мои объяснения покажутся вам не слишком убедительными, тем не менее это правда.

Он помолчал.

— Я не сын Эбенезера Фарра, — начал он. — Но я хорошо знал их обоих — и отца, и сына. Кстати, моя фамилия Грант. А теперь попробуйте поставить себя на мое место. Я приехал в Англию впервые в жизни. И, признаюсь, был здорово разочарован: всё и вся казалось таким серым и таким безжизненным. В поезде я увидел девушку. Должен сказать, что настроение у меня сразу улучшилось. Она мне очень понравилась. Она была так красива, так не похожа на других! Мы разговорились, и я окончательно решил не упускать ее из виду. Выходя из купе, я заметил на прикрепленной к ее корзине бирке адрес. Имя мне ничего не говорило, зато адрес, куда она ехала, был знаком. Я слышал о Горстон-Холле и много чего знал про его владельца. Одно время он был партнером Эбенезера Фарра, и старик Эб часто рассказывал о нем, о том, что он собой представлял.

Ну я и решил: поеду в Горстон-Холл и скажу, будто я сын Эбенезера Фарра. Он действительно умер два года назад. Но я вспомнил, что старик Эб много лет не переписывался с Симеоном Ли — он сам об этом рассказывал, — и подумал, что Ли почти наверняка не знает о смерти сына Эба. Во всяком случае, рискнуть стоило. Что я в конечном итоге и сделал.

— Но однако вы не сразу сюда приехали, — возразил Сагден. — Два дня вы провели в «Кингс Армз» в Эддлс-филде.

— Я все еще сомневался… Но наконец решился. Хоть что-то похожее на приключение. Все прошло как по маслу. Старик встретил меня на удивление приветливо и сразу предложил остановиться у него в доме. Я согласился. Вот и все, что я могу сказать в свое оправдание, инспектор. Если вы мне не верите, припомните дни своей молодости: неужто вы не совершали безрассудных поступков ради приглянувшейся вам девушки? Ну и пошлите еще один запрос в Южную Африку. Настоящее свое имя я уже назвал: Стивен Грант — и вам наверняка ответят, что я вполне благонадежный гражданин, не мошенник и не вор.

— Я никогда вас таковым и не считал, — мягко сказал Пуаро.

Инспектор Сагден провел пальцем по подбородку.

— Я должен проверить то, что вы сейчас сказали. А теперь нам хотелось бы услышать, почему вы не выложили все это сразу после убийства, зачем было так отчаянно лгать?

— Затем, что я дурак, — с обезоруживающей улыбкой признался Стивен. — Надеялся, что все так обойдется. Боялся, что, если я признаюсь, что явился в этот дом под чужим именем, вы мне наверняка не поверите. Не будь я законченным идиотом, я бы конечно же сообразил, что вы обязательно наведете справки в Йоханнесбурге[190].

— Что ж, мистер Фарр… то есть мистер Грант, — тут же поправился Сагден, — не могу сказать, что не верю вам. Тем не менее ваша история требует незамедлительной проверки. — Он выжидающе посмотрел на Пуаро.

— По-моему, и мисс Эстравадос желает что-то сказать, — заметил Пуаро.

Пилар побледнела.

— Это правда, — беззвучно призналась она. — Если бы не Лидия и не эти деньги, я бы ни за что не призналась. Одно дело — просто приехать и всех разыграть. Это действительно было бы очень забавно. Но когда Лидия сказала, что деньги по справедливости принадлежат мне, мне стало как-то не по себе. Я поняла, что зашла слишком далеко.

У Альфреда Ли был озадаченный вид.

— Никак не пойму, о чем ты говоришь, моя дорогая?

— Вы думаете, что я ваша племянница Пилар Эстравадос? Нет. Пилар погибла, когда мы вместе с ней ехали на машине — там в Испании. В машину попала бомба, Пилар погибла, а я осталась жива. Я плохо ее знала, но она успела рассказать мне о себе, о том, что дед пригласил ее к себе в Англию и что он очень богат. А у меня совсем нет денег, и я не знала, куда мне теперь деваться и что делать. Вот я и подумала: «А почему бы мне не взять паспорт Пилар и не поехать в Англию, где я смогу стать очень богатой?»— Ее лицо осветилось широкой улыбкой. — Мне сразу ужасно захотелось попробовать — выйдет или нет! Наши лица на фотографиях были очень похожи. Но когда тут вдруг захотели посмотреть мой паспорт, я открыла окно и на всякий случай бросила его на газон, а когда побежала его подбирать, потерла фотографию еще и землей. Это когда пересекаешь границу, на фотографию почти не смотрят, а тут…

— Вы хотите сказать, что намеренно играли на чувствах моего отца, назвавшись его внучкой? — рассердился Альфред.

— Да, — с вызовом кивнула Пилар. — Я сразу поняла, что сумею ему понравиться.

— Возмутительно! — взорвался Джордж Ли. — Это же самое настоящее преступление. Попытка обманом присвоить чужие деньги! — захлебывался он.

— Положим, у тебя ей так и не удалось их выманить, старина! — усмехнулся Гарри Ли. — Пилар, я на твоей стороне. Я восхищен твоей отвагой. И, слава Богу, я тебе больше не дядя. Что дает мне возможность действовать смелее.

— Скажите, вы знали? — спросила Пилар у Пуаро. — Когда вы догадались?

Пуаро улыбнулся.

— Мадемуазель, если бы вы изучали законы Менделя[191], вам было бы известно, что в семье, где у обоих родителей голубые глаза, не бывает кареглазых детей. Ваша мать, как я слышал, была весьма добродетельной и почтенной леди. Отсюда следовало, что вы отнюдь не Пилар Эстравадос. Последние сомнения отпали после фокуса с паспортом. Конечно, это было остроумное решение, но, как видите, все же недостаточно остроумное.

— Как и все эти ваши сказки, — бесцеремонно вмешался инспектор Сагден.

— Сказки? Я не понимаю… — В глазах Пилар было искреннее недоумение.

— История, которую вы нам только что изложили, нуждается в существенных дополнениях, — сказал Сагден.

— Оставьте ее в покое! — воскликнул Стивен.

— Вы сказали, что после обеда отправились в комнату вашего деда, — продолжал, не обращая внимания на его реплику, инспектор. — Что вам захотелось его навестить. Полагаю, это желание возникло у вас неспроста. Это вы украли алмазы. Он дал вам их посмотреть, а когда попросил положить обратно в сейф, вам удалось незаметно их припрятать. Когда старик обнаружил пропажу, то сразу понял, что украсть их могли только двое. Либо Хорбери, которому каким-то образом удалось узнать шифр и ночью открыть сейф, либо вы.

Мистер Ли тотчас позвонил мне и попросил прийти. А вам велел подняться к нему сразу после обеда. Вы пришли, и он обвинил вас в краже. Вы, конечно, все отрицали, он настаивал… Не знаю, что было потом — возможно, он догадался, что вы никакая не внучка, а просто ловкая воровка. В любом случае, игра была окончена, вас разоблачили. И тут вы бросились на старика с ножом. Он как мог защищался, потом закричал. Вы выскочили из комнаты, повернули ключ снаружи и затем, верно рассудив, что сбежать до появления остальных не удастся, спрятались в нишу.

— Неправда! — с отчаянием в голосе вскричала Пилар. — Все это ложь! Не крала я никаких алмазов и никого не убивала. Клянусь Святой Девой Марией.

— Ну а кто в таком случае это сделал? Вы говорите, что перед дверью мистера Ли кто-то стоял. Судя по вашим словам, этот кто-то — убийца, ибо, опять же по вашим словам, мимо ниши больше никто не проходил. Но кроме вас, этого загадочного убийцу никто не видел. Из чего следует, что вы все это придумали, чтобы снять с себя подозрение.

— Конечно, это она! — закричал Джордж Ли. — Теперь все ясно! Я всегда говорил, что отца убил кто-то посторонний. Какая глупость — подозревать близких ему людей! Этого в принципе не могло быть!

Пуаро беспокойно заерзал.

— Я с вами не согласен, — сказал он. — Принимая во внимание характер Симеона Ли, это вполне могло случиться.

— Что? — У Джорджа отвисла челюсть. Он уставился на Пуаро.

— И, полагаю, именно это и случилось. Симеон Ли был убит одним из своих детей по причине, которая казалась убийце весьма существенной.

— Одним из нас? Я категорически возражаю…

Однако Пуаро прервал его тираду:

— В убийстве можно обвинить любого из присутствующих, — изрек он тоном, не допускающим возражений. — Начнем хотя бы с вас, мистер Джордж Ли. Вы не любили своего отца. Но поддерживали с ним хорошие отношения ради денег. В день своей смерти он предупредил вас, что отныне будет предоставлять вам более скромную сумму. Вы знали, что в случае его смерти вы получите солидный куш. Вот вам и мотив. После обеда вы отправились звонить по телефону. Да, вы действительно звонили, но разговор продолжался всего пять минут. После этого вы вполне успели бы подняться к отцу, чтобы побеседовать с ним наедине, и вполне могли убить его. Затем вы вышли из комнаты, повернули ключ плоскогубцами, полагая, что в убийстве обвинят пробравшегося в дом через окно грабителя. Однако в спешке вы забыли проверить, достаточно ли открыто окно. А открыто оно было совсем чуть-чуть и намертво закреплено стопором. И версия о грабителе сразу отпала. Глупейшая оплошность. Что, впрочем, не мудрено, извините, но человек вы довольно бестолковый.

Однако, — добавил Пуаро после короткой паузы, во время которой Джордж тщетно пытался сочинить достойный ответ, — среди преступников немало бестолковых людей!

Пуаро посмотрел на Магдалину.

— У мадам тоже был повод для убийства. Она, насколько я понимаю, вся в долгах, к тому же отдельные высказывания вашего отца в ее адрес вызывали у нее крайнее беспокойство. У нее тоже нет алиби. Она пошла звонить, но не звонила, а о том, чем она была занята, мы можем судить исключительно по ее собственным словам…

Теперь мистер Дэвид Ли, — продолжал он. — Мы не раз слышали о мстительности и злопамятстве, присущих вашему семейству. Мистер Дэвид Ли за все эти годы так и не смог простить отцу его обращения с матерью. Недавний выпад против нее мог оказаться последней каплей. Говорят, что во время убийства Дэвид Ли сидел за роялем и играл «Похоронный марш». Но что, если его играл кто-то другой? И этот кто-то знал о намерениях Дэвида и благословил его на этот поступок?

— Это бесчестное обвинение, — тихо отозвалась Хильда Ли.

— Готов предложить вам иное, мадам, — обернулся к ней Пуаро. — Убийство — ваших рук дело. Вы поднялись наверх, чтобы совершить суд над человеком, который, по-вашему, не заслуживает прощения. Вы из тех, мадам, кто страшен в гневе…

— Я его не убивала, — сказала Хильда.

— Мистер Пуаро прав, — снова бесцеремонно вмешался Сагден. — Мы вполне могли бы предъявить обвинение всем, кроме мистера Альфреда Ли, мистера Гарри Ли и миссис Альфред Ли.

— Я бы не стал делать исключения и для них… — мягко заметил Пуаро.

— Да ладно вам, мистер Пуаро! — запротестовал инспектор.

— На чем же зиждется обвинение против меня, мосье Пуаро? — поинтересовалась Лидия Ли, насмешливо приподняв брови..

Пуаро поклонился.

— О побудительном мотиве, мадам, говорить не будем. Он очевиден. Что же касается возможности… На вас в тот вечер было платье из тафты достаточно яркой расцветки и накидка. Напомню вам, что ваш дворецкий Тресилиан страдает близорукостью, причем довольно сильной. Должен заметить также, что гостиная у вас большая и освещена лампами под массивными абажурами. В тот вечер, за несколько минут до того, как раздался крик, Тресилиан вошел в гостиную, чтобы убрать поднос с чашками из-под кофе. Там он вроде бы увидел вас, — вы стояли у дальнего окна и вас наполовину загораживала портьера…

— Он действительно видел меня, — подтвердила Лидия Ли.

— Вполне вероятно, — продолжал Пуаро, — что Тресилиан видел всего лишь вашу накидку, прикрепленную к портьере — вы просто хотели, чтобы все думали, будто вы и впрямь находитесь там.

— Я стояла там… — сказала Лидия.

— Как вы смеете… — начал было Альфред.

— Не мешай, Альфред, — перебил его Гарри. — Теперь наш черед. Ну а как, по-вашему, удалось прикончить отца нашему дорогому Альфреду? Ведь во время убийства мы оба были в столовой?

— Очень просто, — засветился улыбкой Пуаро. — Достовернее всего выглядит алиби, которое вы не стремитесь доказать, потому что его как бы и доказывать-то не надо… Вы и ваш брат в плохих отношениях — это известно всем. Вы постоянно стараетесь его поддеть. Он тоже за словом в карман не лезет. Но предположим, что все это только игра — часть хорошо продуманного плана. Предположим, что Альфреду Ли настолько надоело плясать под дудку старого сумасброда, что он готов забыть о былых обидах и взять вас в сообщники. Вы возвращаетесь домой. Альфред делает вид, что недоволен вашим появлением. Демонстративно разыгрывает ревность и неприязнь. Вы отвечаете ему презрением. Но вот наступает вечер убийства, которое вы оба так замечательно спланировали. Один из вас остается в столовой и продолжает что-то говорить или даже выкрикивать, изображая ссору. Словом, создает полную иллюзию того, что вас там двое. Второй поднимается наверх и совершает преступление…

— Вы… вы дьявол… — вскочил с места Альфред Ли. Язык у него заплетался. — В-вы дьявол во плоти…

Сагден не сводил глаз с Пуаро.

— Вы в самом деле считаете, что…

— Я должен был показать все возможные варианты! — перебил его Пуаро, и в его голосе зазвучала властность. — Все, что могло произойти! Определить же, кто совершил преступление на самом деле, мы можем, лишь перейдя от возможностей к внутренним побуждениям… — И, помолчав, добавил: — Мы должны вернуться, как я не раз уже говорил, к характеру самого Симеона Ли…

Наступила минутная пауза. Как ни странно, все тут же забыли о своем негодовании и как зачарованные смотрели на Пуаро. Наконец он, не спеша, заговорил:

— Все дело в характере покойного. Да, именно в нем скрывается тайна его гибели! Мы должны понять, что он был за человек, что происходило в его душе и в его мыслях. Ибо человек не просто живет и умирает, но передает частицу себя своим потомкам…

Что должен был передать Симеон Ли своим сыновьям и дочери? Во-первых, непомерную гордость, которая была страшно уязвлена тем, что дети не оправдали его надежд и амбиций. Во-вторых — умение выжидать. Нам рассказали, что Симеон Ли умел выжидать годы, чтобы отомстить тому, кто нанес ему обиду. Мы видим, что это качество его характера было унаследовано тем из сыновей, который меньше всех похож на него внешне. Дэвид Ли тоже способен помнить обиду долгие годы. Значительное внешнее сходство заметно лишь в Гарри Ли. Посмотрите на портрет молодого Симеона Ли: тот же нос с горбинкой, тот же удлиненный подбородок, высоко поднятая голова. По всей видимости, Гарри унаследовал от отца и многие его манеры — например, смеясь, откидывать голову и, задумываясь, потирать пальцем подбородок.

Принимая все это во внимание и будучи убежденным, что убийство совершено кем-то из близких покойного, я изучил вашу семью с психологической точки зрения. То есть я попытался решить, кто из членов семьи способен в силу психологических особенностей быть преступником. На мой взгляд, их двое. Это — Альфред Ли и Хильда Ли, жена Дэвида. Самого Дэвида я не считаю потенциальным убийцей. По-моему, столь ранимый человек попросту не способен перерезать человеку глотку. Из списка возможных убийц я также исключил Джорджа Ли и его жену. Каковы бы ни были их тайные желания, я считаю, что они не способны на подобный риск. Оба они наделены исключительной осторожностью. Миссис Альфред Ли тоже не смогла бы совершить убийство. У нее для этого слишком ироничный ум. А вот в отношении Гарри Ли у меня были определенные сомнения. В его повадках безусловно была некая агрессивность и напор, но я чувствовал, что они явно показные, что, по сути, он человек слабодушный… Таким же считал его — теперь я знаю это — и его покойный отец. Гарри, сказал он, ничем не лучше остальных. Таким образом, остаются те двое, которых я упомянул вначале. Итак, Альфред Ли. Человек, способный на самоотверженную преданность, подчинявший себя воле другого человека в течение многих лет, но всякому терпению рано или поздно приходит конец… Более того, он мог затаить обиду на отца, которая, не имея выхода, росла и росла. Именно самые тихие и покорные люди часто способны на чудовищное насилие. И когда их терпение лопается, они теряют над собой контроль… Теперь Хильда Ли. Она относится к тем натурам, которые способны вершить правосудие собственными руками, никогда, впрочем, не руководствуясь личной выгодой. Они способны осудить и тут же привести приговор в исполнение. Подобные характеры часто встречаются в Ветхом Завете. Вспомните хотя бы Иаиль[192] и Юдифь[193].

Размышляя подобным образом, я, естественно, должен был проанализировать и обстоятельства, при которых было совершено преступление. Так вот, первое, что сразу бросается в глаза, это сама картина преступления. Представьте себе комнату, в которой лежал мертвый Симеон Ли. Большой стол, кресло — тоже огромное — перевернуты. Лампа, фарфор, стекло — все вдребезги… Особенно меня поразили стол и кресло. Они из красного дерева, то есть очень тяжелые. Было совершенно непонятно, каким образом в этой весьма неравной схватке между тщедушным стариком и его убийцей оказалась перевернутой такая тяжелая мебель. Все это было очень странно. И возникает вопрос: зачем кому-то понадобилось устроить эту инсценировку? Разве что убийца решил таким образом создать впечатление, что здесь происходила жестокая борьба… то есть что преступление совершено либо женщиной, либо физически слабым мужчиной.

Но я тут же отбросил эту мысль: грохот падающей мебели тут же вызвал бы тревогу, и у убийцы не хватило бы времени для бегства. Куда логичней было бы перерезать Симеону Ли глотку в спокойной обстановке, по возможности не привлекая внимания.

Имелось и еще одно совершенно непостижимое обстоятельство — дверь в комнату убитого явно была заперта снаружи, хотя ключ был вставлен изнутри. Преступник хотел создать видимость самоубийства? Но это полный абсурд, поскольку рядом с телом мистера Ли не было найдено орудия убийства. И навести на мысль о том, что убийца выбрался наружу через окно, этот трюк тоже не мог, поскольку одно окно было закрыто, а приоткрытое намертво закреплено стопором. Кроме того, на то, чтобы закрыть дверь с помощью плоскогубцев, преступнику безусловно потребовалось бы довольно много времени. А его-то как раз у него не было.

И в довершение всех этих несуразностей — кусочек резинки, вырезанный из мешочка, в котором хранилась губка Симеона Ли, и деревянный колышек, предъявленные мне инспектором Сагденом. Их нашла на полу мисс Эстравадос. Я не понимал, что они могут означать и как их можно использовать. И тем не менее они ведь были для чего-то нужны…

Таким образом, как вы видите, преступление становится все более и более запутанным. В нем отсутствует элементарный смысл, отсутствует метод и, наконец, отсутствует логика.

Продолжим наши рассуждения. Покойный послал за инспектором Сагденом, которого известил о краже и попросил вернуться через полтора часа. Почему? Если подозревал свою внучку или кого-нибудь еще из членов семьи, то почему бы ему было не попросить инспектора подождать внизу, пока он сам не поговорит с тем, кого подозревает? Присутствие же инспектора в доме придало бы его беседе большую убедительность.

И здесь мы неизбежно заметим, что странным было не только убийство, в высшей степени странном было и поведение самого Симеона Ли!

«Что-то здесь не так!» — говорю я себе. Почему? Потому что мы с вами рассматриваем это убийство не под тем углом зрения. Мы рассматриваем его так, как это нужно убийце…

Итак, перед нами три непонятных момента: борьба во время убийства, повернутый снаружи ключ и кусочек резинки. Нам следует так на них посмотреть, чтобы все это обрело смысл. Нужно отбросить прежние рассуждения, забыть на время об обстоятельствах смерти Симеона Ли и попытаться понять эти три момента. Итак, борьба. Что она предполагает? Насилие, грохот, звон стекла… Ключ? Зачем кому-то нужно было поворачивать ключ? Чтобы никто не вошел? Но это не явилось бы помехой, потому что дверь почти тотчас же была взломана. Чтобы задержать кого-то в комнате? Или помешать кому-то выйти?

Кусочек резины! И тут я мысленно говорю себе: «Кусочек резины есть кусочек резины, и ничего больше!» Вот именно, скажете вы. Однако он тоже важен, ибо теперь получается интересная триада: сильный шум, запертая дверь, бесполезный предмет…

Соответствует ли все это характеру двух моих подозреваемых? Нет! И Альфреду Ли и Хильде Ли было бы куда предпочтительнее избавиться от старика тихо, не привлекая ничьего внимания. Зачем им было тратить время на то, чтобы запирать дверь столь необычным способом? А кусочек резины опять-таки оказывается здесь совершенно ни при чем! Опять какой-то абсурд!

И все же меня не оставляет чувство, что ничего абсурдного в этом убийстве нет, скорее, наоборот, оно очень хорошо продумано и превосходно исполнено. И оно удалось! А это значит, что тут не может быть ничего бессмысленного, что тут не может быть случайных предметов…

И вот, в который раз все обдумав, я уловил слабый проблеск истины…

Кровь — так много крови — кровь повсюду… Чтобы привлечь внимание только к крови — свежей и очень яркой… Так много крови — слишком много крови…

Из этого не может не возникнуть и другая аналогия. Это — кровное преступление. Оно замешано на крови. Собственная кровь Симеона Ли восстает против него самого…

Эркюль Пуаро подался вперед.

— Две наиболее важные улики в данном деле мне подсказали, сами того не замечая, два разных человека. Миссис Альфред Ли процитировала строку из «Макбета»: «Кто бы мог подумать, что в старике окажется столько крови!» А потом дворецкий Тресилиан сказал, что он пребывает в смятении, ибо ему мерещится, что события как-то странно повторяются и он видит многое уже не в первый раз. Причиной этого смятения было весьма обычное обстоятельство: он услышал звонок и открыл дверь — приехал Гарри Ли, а на следующий день ему довелось открывать дверь Стивену Фарру.

Ну и что? Разве это повод для смятения? Но посмотрите на Гарри Ли и Стивена Фарра, и вы все поймете. Они удивительно похожи! Вот почему, когда Тресилиан открывал дверь Стивену Фарру, ему показалось, что он уже делал это прежде, потому что накануне он открывал дверь Гарри Ли. Старику почудилось, что перед ним стоит один и тот же человек. И опять же только сегодня Тресилиан упомянул, что он почему-то все время путает людей. Ничего удивительного! У Стивена Фарра такой же нос с горбинкой, та же манера откидывать голову, когда он смеется, и поглаживать край подбородка указательным пальцем. Вглядитесь как следует в портрет молодого Симеона Ли, и вы увидите не только Гарри Ли, но и Стивена Фарра…

Стивен нервно дернулся. Его стул заскрипел.

— Вспомните вспышку Симеона Ли, его гневную тираду в адрес его детей. Помните, он сказал, если вы помните, что где-нибудь по свету бродят его сыновья, которые куда лучше любого из вас, несмотря на то что оказались незаконнорожденными. Таким образом, мы снова возвращаемся к характеру Симеона Ли. Того Симеона Ли, который имел успех у женщин и разбил сердце собственной жены. Симеона Ли, который хвастался в разговоре с Пилар, что мог бы составить себе целый отряд телохранителей из сыновей почти одного возраста! Эти факты позволили мне прийти к следующему выводу: в этом доме находятся не только законные члены семьи Симеона Ли, но и его незаконнорожденный сын.

Стивен встал.

— Это и было причиной вашего приезда сюда, не так ли? А не встреча с хорошенькой девушкой, с которой вы случайно познакомились в поезде. Вы уже ехали сюда, когда увидели ее. Ехали, чтобы посмотреть на своего отца…

Стивен стал мертвенно-бледным.

— Да, мне всегда хотелось увидеть… — начал он хриплым и прерывающимся голосом. — Моя мать иногда рассказывала о нем. И мне так захотелось увидеть его… Скопив немного денег, я приехал в Англию. Я не собирался говорить ему, кто я на самом деле. Сказал, что я сын Эбенезера Фарра. Да, я приехал сюда только по одной причине — посмотреть на человека, который был моим отцом…

— Господи, до чего же я был слеп… — почти шепотом произнес инспектор Сагден. — Теперь-то я вижу. Дважды я принимал вас за мистера Гарри Ли и, однако, так и не догадался, почему путаю вас с ним.

Он повернулся к Пилар.

— Так вот в чем дело! У двери стоял Стивен Фарр, верно? Я помню, вы ответили не сразу и посмотрели на него, прежде чем сказать, что это была женщина. Вы видели Фарра, но не хотели выдать его…

Зашуршал шелк платья, и раздался приятный звучный голос Хильды Ли:

— Нет, вы ошибаетесь. Пилар видела меня…

— Я так и предполагал, мадам, — сказал Пуаро.

— Любопытная вещь — инстинкт самосохранения, — спокойно продолжала Хильда. — Никогда не думала, что я такая трусиха, и буду молчать просто из чувства страха!

— Но теперь, я надеюсь, вы объяснитесь? — спросил Пуаро.

— Да, — кивнула Хильда. — Я была с Дэвидом в музыкальной гостиной. Он сидел за роялем. И явно в подавленном настроении. Я боялась за него и проклинала себя за то, что настояла на приезде сюда. Сама настояла. Тут Дэвид начал играть «Похоронный марш», и тогда я решила… Вам, наверное, это покажется странным, но я решила, что нам обоим следует немедленно уехать, не дожидаясь утра. Я тихо вышла из гостиной и поднялась наверх. Я хотела повидать мистера Ли и объяснить ему, почему мы уезжаем. Я прошла коридором до его комнаты и постучалась. Мне никто не ответил. Я постучала громче. Опять никакого ответа. Тогда я подергала за ручку. Дверь была заперта. И вот тут, стоя у двери, я услышала в комнате грохот… — Она помолчала. — Вы мне не поверите, но это чистая правда! В комнате кто-то был, и он боролся с мистером Ли. Я слышала, как падали столы и стулья, как бились стекло и фарфор, слышала, как кто-то истошно закричал… затем наступила тишина. На меня точно нашел столбняк. Я не могла сделать ни шагу. И вот тут прибежали мистер Фарр и Магдалина, а за ними и другие. Мистер Фарр и Гарри принялись взламывать дверь, она поддалась, и мы вошли в комнату, но там, кроме мистера Ли, лежавшего в луже крови, никого не было.

Ее низкий голос вдруг зазвенел.

— Там не было никого… никого, вы понимаете? Но из комнаты никто не выходил…

Инспектор Сагден тяжело перевел дух.

— Либо я схожу с ума, либо все остальные! То, что вы нам рассказали, миссис Ли, — явная бессмыслица! Это какое-то безумие!

— Но я действительно слышала, как кто-то боролся с мистером Ли и как тот закричал, когда ему перерезали горло, и я точно знаю, что из комнаты никто не выходил, — звенящим голосом отозвалась Хильда Ли.

— И все это время вы молчали? — спросил Эркюль Пуаро.

Хильда Ли побледнела, но голос у нее был твердым:

— Да, потому что, если бы я вам все это рассказала, вы бы сказали, что его убила я… а если не сказали, то подумали бы…

— Нет, — покачал головой Пуаро, — вы его не убивали. Его убил собственный сын.

— Бог свидетель, я до него не дотрагивался! — сказал Стивен Фарр.

— Не вы, — согласился Пуаро. — У него есть и другие сыновья.

— Какого черта… — начал Гарри.

Джордж смотрел во все глаза. Дэвид закрыл лицо руками. Альфред часто-часто моргал.

— Приехав сюда, я в первый же вечер, можно сказать, увидел призрак Симеона Ли, — продолжал Пуаро, — ибо, корца я познакомился с мистером Гарри Ли, у меня возникло такое ощущение, что я его где-то уже видел. Приглядевшись к нему, я понял, что он необыкновенно похож на отца, и я подумал, что этим, очевидно, и объясняется это ощущение.

Но вчера человек, сидевший напротив меня, засмеялся, откинув голову, и я вдруг понял, кого мне тогда напомнил Гарри Ли. Я обнаружил черты покойного Симеона Ли в лице еще одного человека.

Нет ничего удивительного в том, что бедняга Тресилиан был сбит с толку… Ведь он открыл дверь не двум, а трем очень похожим друг на друга людям. Ничего удивительного, что он растерялся. Как не растеряться, когда в доме находятся целых три человека, которых даже на небольшом расстоянии можно запросто спутать друг с другом. Тот же рост, те же повадки (в особенности обыкновение поглаживать пальцем подбородок), привычка смеяться, откинув голову, тот же нос с горбинкой. Правда, в третьем случае это сходство не столь разительно, поскольку у этого человека есть… усы.

Он подался вперед.

— Порой забывают, что офицеры полиции — тоже люди, что у них есть жены, дети, матери и… — он помолчал, — отцы… Вспомните здешнюю репутацию Симеона Ли: человек, который разбил сердце своей жены многочисленными связями с другими женщинами. Сын, рожденный вне закона, тоже может унаследовать черты своего отца, и не только внешние. Он может унаследовать его гордость, его умение выжидать и… его мстительность!

Голос Пуаро окреп.

— В течение всей жизни, Сагден, вы испытывали ненависть к своему отцу. По-моему, вы давно задумали это убийство. Вы родились в соседнем графстве, неподалеку отсюда. Несомненно, ваша мать с деньгами, которыми так щедро одарил ее Симеон Ли, смогла найти себе мужа, который усыновил ее ребенка. Вам было нетрудно поступить на службу в Миддлширскую полицию и ждать, когда представится случай отомстить. У инспектора полиции имеется много возможностей совершить убийство и остаться при этом безнаказанным.

Сагден стал белым как полотно.

— Вы сошли с ума! — вскричал он. — Меня не было в доме, когда произошло убийство.

— О нет, — покачал головой Пуаро, — вы убили его перед тем, как ушли из дома в первый раз. После вашего ухода никто больше не видел его живым. А убить его вам было нетрудно. Симеон Ли ждал вас, да… но сам он за вами не посылал. Это вы позвонили ему и довольно невразумительно намекнули на возможную кражу алмазов. Вы сказали, что зайдете к нему вечером, около восьми, под каким-нибудь удобным предлогом — вроде сбора денег на благотворительные цели. У Симеона Ли на ваш счет не было никаких подозрений. Ему и в голову не могло прийти, что вы — его сын. Вы рассказали ему, что алмазы у него вроде бы как похитили… или подменили… Он открыл сейф, чтобы продемонстрировать вам, что камни на месте. Вы извинились, вернулись вместе с ним к камину и, улучив момент, перерезали ему горло, зажав другой рукой рот, чтобы он не мог закричать. Для человека вашей комплекции это — детская забава.

Затем вы подготовили сцену — забрали алмазы, сдвинули вместе столы и стулья, положили на них лампы и вазы и, взяв тонкую веревку или бечевку, которую, обмотавшись под пиджаком, принесли с собой, обвязали каждый предмет вдоль и поперек. У вас была при себе бутылка с кровью только что убитого животного, в которую вы добавили некоторое количество лимонной кислоты. Вы облили все вокруг этой кровью, потом вылили кислоту в лужу крови, которая вытекла из раны Симеона Ли, затем разожгли камин, чтобы труп не закоченел, и выкинули оба конца веревки в приоткрытое окно, так чтобы они свисали снаружи. После этого вы вышли из комнаты, заперев за собой дверь. Это было важно для того, чтобы никто случайно не проник в комнату раньше времен и.

Затем вы покинули дом и спрятали алмазы в одной из каменных ваз в саду. Если в конечном итоге их обнаружат, то подозрение тем более падет, рассчитывали вы, на законных детей Симеона Ли. Около девяти пятнадцати вы вернулись и, перемахнув через ограду как раз под окном, потянули за свисавшие концы веревки, опрокинув таким образом всю мебель и, естественно, перебив весь фарфор и стекло. Затем, ухватившись за один из концов, вы вытянули веревку и снова обмотались ею.

А потом… потом вы устроили еще один трюк! — Он повернулся к остальным. — Помните, как каждый из вас по-своему описывал предсмертный крик мистера Симеона Ли? Вы, мистер Ли, назвали его криком человека в предсмертной агонии. Ваша жена и Дэвид Ли оба использовали одно и то же выражение: «так кричат души грешников в аду». Миссис Дэвид Ли, наоборот, сказала, что так кричит тот, у кого нет души. Она сказала, что это был звериный крик. Ближе всех к истине оказался Гарри Ли. Он сказал, что так визжит свинья, когда ее режут. Видели ли вы когда-нибудь на ярмарках длинные розовые воздушные шары, на которых нарисована поросячья голова и написано «Резаный поросенок»? Когда из такого шара выходит воздух, раздается звук, похожий на душераздирающий вопль. Вот это, Сагден, и был ваш финальный штрих. Вы оставили в комнате такой шар. В свиное рыло был вставлен колышек, также привязанный к веревке. Когда вы дернули за веревку, колышек вылетел, и из шара стал выходить воздух. И вот вскоре после грохота падающей мебели и звона фарфора раздался этот кошмарный крик.

Он снова повернулся к остальным.

— Теперь вы понимаете, что подняла с пола мисс Эстравадос? Инспектор хотел сам незаметно подобрать лопнувший шар и колышек, но Пилар его опередила. Тогда он, тут же сориентировавшись, официальным тоном заставил ее вернуть их. Обратите внимание: в дальнейшем он ни разу не упомянул об этом инциденте. Что уже само по себе было весьма подозрительно. Я узнал о нем от Магдалины Ли и спросил инспектора, в чем там было дело. Он был во всеоружии. Он заранее запасся кусочком резины, отрезав его от мешочка, в котором хранилась губка мистера Ли, и предъявил его мне вместе с деревянным колышком. В общем, все соответствовало тому, о чем мне рассказала Магдалина Ли: кусочек резинки, колышек… Это уже позже я понял, что тут какой-то подвох. Но в тот момент я ничего такого не заподозрил. Нет, чтобы сразу сказать себе: «Это какая-то бессмыслица, наверняка там было что-то другое, а значит, инспектор Сагден лжет…» Нет, я как какой-то глупец, упорно пытался найти объяснение. И только когда мадемуазель Эстравадос, глядя на лопнувший шарик, воскликнула, что подобрала с пола в комнате Симеона Ли такой же, только розовый, мне открылась, наконец истина.

Видите, теперь все встало на свои места: грохот, который должен был помешать определить, когда на самом деле был убит Симеон Ли. Запертая дверь, чтобы никто не мог войти в комнату раньше времени. Крик умирающего… Теперь все прояснилось…

Однако как только Пилар Эстравадос рассказала о том, что в комнате она подняла с пола именно шарик, она стала представлять для убийцы большую опасность. И если он слышал ее слова (что было вполне вероятно, поскольку голос у нее звонкий, а многие окна в доме были открыты), ей самой стала угрожать опасность. Она уже и раньше ставила убийцу в весьма щекотливое положение. Она как-то сказала о покойном мистере Ли: «В молодости он, вероятно, был очень красивым». А потом, обернувшись к Сагдену, добавила: «Совсем таким, как вы». Она имела в виду именно сходство, и Сагден понял это. Недаром он, помнится, весь побагровел и чуть не поперхнулся. Это было так неожиданно и опасно для него… Он попробовал бы навести подозрения на нее, но это оказалось невозможным, поскольку у внучки покойного явно не было никаких мотивов для совершения преступления. Позже, услышав из сада ее звонкий голос, оповещавший о том, что у деда в комнате она нашла такой же шар, только розовый, он решился на крайние меры. Пока мы обедали, он исхитрился приладить ядро над дверью. По счастливой случайности его затея провалилась…

Воцарилось долгое молчание.

— Когда вы перестали сомневаться? — спросил Сагден.

— Я не был уверен до тех пор, пока не принес в дом фальшивые усы и не приложил их к портрету Симеона Ли. Передо мной было ваше лицо, — ответил Пуаро.

— Пусть душа его мается в аду! Я не жалею, что сделал это! — воскликнул Сагден.

— Пилар, по-моему, тебе лучше пожить у нас, пока твое положение окончательно не определится.

— Большое спасибо, Лидия, — тихо ответила Пилар. — Вы очень добры и легко прощаете людей, не делая из этого большого шума.

— Я по-прежнему называю тебя Пилар, — улыбнулась Лидия, — ибо до сих пор не знаю твоего настоящего имени.

— Меня зовут Кончила Лопес.

— Кончита тоже красивое имя.

— Еще раз большое спасибо, Лидия. Только не стоит обо мне беспокоиться. Я выхожу замуж за Стивена, и мы уезжаем в Южную Африку.

— Что ж, весьма удачное завершение этой кошмарной истории, — снова улыбнулась Лидия.

— Раз уж вы так добры ко мне, — робко сказала Пилар, — разрешите нам когда-нибудь… если можно, именно на Рождество, приехать к вам, когда будут и фейерверк, и печеный изюм, и еще украшенная игрушками елка и снеговички?

— Конечно же приезжайте, увидите, каким бывает настоящее английское Рождество.

— Чудесно! А в этом году Рождество оказалось таким грустным.

— Да, это было очень грустное Рождество, — вздохнула Лидия.

— Прощай, Альфред, — сказал Гарри. — Не думаю, что буду часто тебя тревожить. Я уезжаю на Гавайи[194]. Всегда мечтал там жить, только у меня не было на это денег.

— Прощай, Гарри, — отозвался Альфред. — Надеюсь, тебе понравится на Гавайях.

— Извини, что действовал тебе на нервы, старина. Проклятая привычка над всеми подтрунивать.

— Наверное, и мне пора научиться понимать шутки, — все-таки выдавил из себя Альфред.

— Всего хорошего, — с облегчением произнес Гарри.

— Дэвид, — сказал Альфред, — мы с Лидией решили продать этот дом. Может, ты хочешь взять что-нибудь из вещей, принадлежавших нашей матери: например, ее кресло и скамеечку для ног. Ты всегда был ее любимцем.

— Спасибо, Альфред, — помолчав, ответил Дэвид, — но знаешь, я, пожалуй, ничего не возьму. С прошлым лучше рвать раз и навсегда.

— Я понимаю тебя, — отозвался Альфред. — Что ж, может, ты и прав.

— До свиданья, Альфред, — сказал Джордж. — До свиданья, Лидия. Какой ужас мы пережили! Еще предстоит суд. Наверное, весь этот позор выплывет наружу? Ну, насчет того, что Сагден… сын моего отца… Вряд ли удастся его убедить, что лучше бы ему заявить, что он убежденный коммунист и убил отца во имя идеи — потому что тот был… м-м… как они там пишут? Гнусной пиявкой на теле рабочего класса… или что-нибудь в этом роде, а?

— Дорогой Джордж, — возразила ему Лидия, — неужели ты думаешь, что такого человека, как Сагден, смогут тронуть наши переживания, что он станет лгать ради нас?

— Ты права. Я совершенно с тобой согласен. И все-таки этот малый… нет, он конечно же не в своем уме… Ну что ж, еще раз до свидания.

— До свидания, — сказала Магдалина. — На следующее Рождество, может быть, все вместе поедем на Ривьеру[195] или еще куда-нибудь и повеселимся на славу.

— Посмотрим, каким будет курс фунта, — добавил Джордж.

— Не будь таким скупым, милый, — проворковала Магдалина.

Альфред вышел на террасу. Лидия разглядывала каменную вазу. Увидев его, она выпрямилась.

— Все уехали, — вздохнул он.

— Какое счастье, — отозвалась Лидия.

— Пожалуй, — согласился Альфред. И спросил: — Ты рада уехать отсюда?

— А ты нет?

— Если честно, я тоже рад. На свете так много интересного, целый мир. А если мы останемся жить здесь, то будем обречены вечно вспоминать об этом кошмаре. Слава Богу, все кончилось!

— Благодаря Эркюлю Пуаро, — сказала Лидия.

— Да. Знаешь, просто удивительно: после его объяснений все сразу встало на свои места.

— Знаю. Как в головоломке, когда все эти непонятные кусочки вдруг находят свое место, и получается вполне четкая картинка.

— Одного только я так до конца и не понял, — признался Альфред. — Что делал Джордж после телефонного звонка? Почему он не сказал?

— Неужели не понимаешь? — засмеялась Лидия. — А я сразу догадалась. Он просматривал бумаги на твоем письменном столе.

— О нет, Лидия! Никто не решился бы позволить себе такое.

— А Джордж решился. Он проявляет большое любопытство ко всему, что касается денег. Но, разумеется, он не мог в этом признаться. Он скорее предпочел бы оказаться на скамье подсудимых.

— Что это, очередной садик? — спросил Альфред.

— Да.

— Чем удивишь на сей раз?

— Попытаюсь изобразить райские кущи. Но без змея-искусителя, а Адам и Ева будут не очень молодыми.

— Какой терпеливой ты была все эти годы… Моя дорогая, ты всегда была так добра ко мне, — нежно сказал Альфред.

— Потому что я люблю тебя, Альфред… — услышал он в ответ.

— Благослови и помилуй меня, Господи! — воскликнул полковник Джонсон. — Честное слово! — И повторил: — Благослови и помилуй!

Откинувшись на спинку кресла, он не сводил глаз с Пуаро.

— Лучший из моих людей! — простонал он. — Куда катится полиция?

— У полицейских тоже бывают личные проблемы. Сагден был очень гордым.

Полковник только покачал головой.

Чтобы разрядиться, он пнул ногой стопку дров, сложенную у камина. И сказал отрывисто:

— Всегда говорил — нет ничего лучше горящих в камине дров.

А Эркюль Пуаро, поеживаясь от сквозняка, холодившего его спину, подумал: «Pour moi[196], то я предпочитаю центральное отопление…»