Новая правительница Испании, «Королева мира» Елизавета Валуа прибыла в Памплону в январе 1560 года, вскоре после того, как король Филипп тоже вернулся в Испанию после своих многочисленных поездок по испанским владениям в Северной Европе. Елизавета, четырнадцатилетняя девочка, отличалась смуглой, «итальянской» кожей, что напоминала о предках-Медичи. Жизнерадостная и миловидная, она отнюдь не была красавицей в полном смысле этого слова — во всяком случае, так полагал венецианский посланник. Оба супруга как будто радовались своему союзу, пускай король Филип был на двадцать лет старше своей новой жены. Елизавета слала своей матери, Екатерине Медичи, восторженные отзывы о короле. Балы, охоты, рыцарские турниры и бои быков устраивались чередой в честь бракосочетания. Королевская чета приехала на карнавал в Толедо в 1560 году и остановилась в алькасаре[10]. Празднества продолжились. Затем новобрачные посетили Аранхуэс, где Филипп даровал местным властям разрешение приступить к перепланировке сада. Король даже расстался со своей любовницей, Евфрасией де Гусман, которая, будучи беременной (возможно, от монарха), поспешно вышла замуж за Антонио Луиса де Леона, третьего принца Асколи и равного ей по положению неаполитанца. Дочь Евфрасии от короля впоследствии счастливо жила при испанском дворе, а сама Евфрасия основала монастырь для августинцев-реколетас[11].

Одним из значительных последствий испанских военных побед во Фландрии стало поручение архитектору Хуану Баутисте де Толедо возвести в память об этих триумфах новое религиозное сооружение, большой иеронимитский монастырь в предгорьях Гвадаррамы. Так закладывался, по сути, фундамент Эскориала.

Баутиста де Толедо, как мы видели в «Золотом веке», постигал ремесло в Италии, сперва в Риме, а затем в Неаполе, где трудился на службе могущественного наместника Педро де Толедо, маркиза Вильяфранка, который надзирал за испанским владычеством в Средиземноморье. Этот маркиз многое сделал для украшения Неаполя. Ему помогал в этом Баутиста де Толедо, который также работал бок о бок с Микеланджело в Ватикане. Можно сказать, что сотрудничество между Италией и Испанией в эти годы было весьма тесным и крайне позитивным.

В 1560 году Филиппу исполнилось тридцать два года. Он родился в Вальядолиде, в городском доме Бернардино Пиментела, графа-герцога Бенавенте, в мае 1527 года. Семейство Бенавенте проживало по соседству с громадной доминиканской церковью Святого Павла, которую отец новорожденного Карл, да и другие люди, воспринимали как собор. Мальчика крестили Филиппом (Фелипе) в честь щедрого на посулы и дары[12] деда Филиппа Красивого Нидерландского, который принял титул и имя короля Филиппа I после женитьбы на Хуане Безумной, королевой Испании по праву рождения. Молодой герцог Альба, советник императора Карла по многим вопросам, как и впоследствии советник его сына, предлагал назвать мальчика Фернандо, в честь другого деда, «католического короля» Фердинанда. Но младенца все-таки назвали Филиппом.

Матерью Филиппа была прекрасная, умная и несгибаемая императрица Изабелла, дочь португальского короля Мануэла Счастливого. Она приходилась ближней двоюродной сестрой своему супругу, императору Карлу, и обычно ее окружали португальские друзья и придворные^{‹‹37››}.

При этом главным наставником юного Филиппа в политике оказался испанский дворянин Педро Гонсалес де Мендоса^{‹‹38››}, сын знаменитого герцога Инфантадо, который считался дедушкой (или, по крайней мере, патриархом) всей испанской аристократии[13]. Также мальчика воспитывал Хуан де Суньига, который, будучи неоспоримым авторитетом, сумел вдобавок заразить Филиппа своей страстью к охоте. Суньига, родившийся в 1488 году, был сыном Педро де Суньиги-и-Веласко, графа Миранда, и, таким образом, принадлежал к великому семейству Эстремадура^{‹‹39››}. Он приходился ближним кузеном Хуане, второй жене прославленного завоевателя Эрнандо Кортеса^{‹‹40››}.

В молодости Суньига стал другом и верным сторонником непризнанного короля Филиппа I, а с 1506 по 1517 год находился во Фландрии, занимая незначительные должности при королевском дворе. Он стал camarlengo, постельничим, молодого принца и будущего императора Карла, в 1511-м, а затем сделался camarero, или камергером. К 1520 году он уже считался главным советником короля Карла и el ayo del principe, наставником принца. Суньига долгое время пользовался полным доверием Карла: в 1522 году император направил его послом в Португалию, чтобы он расстроил планы мятежников, укрывшихся в этой стране^{‹‹41››}. Его также призвали в Лиссабон проработать мельчайшие детали бракосочетания Карла и Изабеллы Португальской. Он принял сторону Бартоломе де Лас Касаса в знаменитом споре с архиепископом Родригесом де Фонсекой о том, как надлежит обращаться с индейцами (1519)^{‹‹42››}, а позднее крепко сдружился со всемогущим секретарем императора Карла Франсиско де лос Кобосом.

Несмотря на это взаимное доверие, в 1541 году в тайном наставлении Филиппу император Карл указывал, что Суньига завидует Кобосу и герцогу Альбе, поскольку его печалит, что в его распоряжении слишком мало императорских щедрот. (Ниже император приписал, что Суньигу утомляют и изводят жена и многочисленные дети.) Однако Карл при этом признавал, что у Филиппа «не будет советчика надежнее дона Хуана»^{‹‹43››}. Франсиско де лос Кобос как-то записал, что «дон Хуан де Суньига упорно трудится на себя самого. Я вовсе не подразумеваю, что он действует против меня, и менее всего желаю пробудить подобные подозрения этаким замечанием. Но мне думается, что он жаждет полноты власти и не обращает ни малейшего внимания… на остальных из нас… прилагая все усилия к тому, чтобы сделаться единственным советником; это его усердие и упорство всем бросаются в глаза. Суровость и строгость, с которыми он воспитывал принца, превратились в покладистость и стремление угождать, и все это проистекает из лести, каковой он намерен добиться своей цели»^{‹‹44››}. Другого мнения о Суньиге придерживался циничный, но умный придворный Энрикес де Гусман, который считал графа другом: «Он поистине достоин уважения»^{‹‹45››}.

Суньига женился на девушке из рода королевских советников, его женой стала Эстефания де Рекесенс, дочь Луиса де Рекесенса, капитана испанского флота, что служил под началом «Гран-капитана» Гонсало Фернандеса де Кордобы в Италии, а также был королевским поверенным в Барселоне. Эстефания оказалась для Филиппа кем-то вроде приемной матери, и обычно мальчик оставался с нею, когда бывал в Барселоне. Собственный сын Эстефании, тоже Луис, в детстве был товарищем принца по играм и часто исполнял его поручения в дальнейшем — в частности, служил послом в Риме в 1550-х годах и был наместником в Нидерландах в 1570-х. В молодости над Луисом потешались при дворе за каталонский акцент. Но он принадлежал к числу наиболее верных сторонников Филиппа.

С апреля 1535 года, когда ему исполнилось всего семь лет, Филипп обзавелся собственным домом, отдельным от королевского. Именно там он получал образование. Император Карл, который столько времени проводил за пределами Испании, своего основного владения, долго довольствовался восторженными откликами об успехах сына в учебе^{‹‹46››}. Епископ Силисео (Хуан Мартинес де Гуйхарро) писал в марте 1540 года, что Филипп «значительно улучшил навыки латыни и не говорит ни на каком другом языке во время занятий»^{‹‹47››}. На самом деле принц так и не освоил толком латынь, во всяком случае, говорил на этом языке не лучше отца. Зато он уделял внимание музыке — это «родовое» увлечение Габсбургов, — популярным песенкам, а также мавританским и французским танцам. Луис Нарваэс из Гранады^{‹‹48››} стал его наставником в музыке и научил Филиппа играть на виуэле (vihuela), этакой большой и примитивной гитаре^{‹‹49››}. Сестры мальчика тоже любили танцевать и научили его многим песням. Однако уже в 1540 году выяснилось, что «более всего он предрасположен к охоте»; блуждая по сельской местности, Филипп мог обдумывать свои мысли, свои страхи и мечты (это снова наблюдение — точнее, суждение — епископа Силисео).

Неизвестно, играл ли сам Филипп на музыкальных инструментах или пел, но он отличался несомненным слухом и собрал любопытную коллекцию инструментов, где среди прочего были десять клавикордов, тринадцать виуэл и шестнадцать волынок^{‹‹50››}. Также он обладал 219 канторалами, сборниками хоровых песен (всякий хорист на службах предпочитал пользоваться собственным экземпляром). Филипп невысоко ценил великого Палестрину, отдавая предпочтение старомодным напевам. Однако «Liber Secundus Missarum» (Missa Papae Marcelli[14]) Палестрины, опубликованная в 1567 году, оказалась посвященной Филиппу^{‹‹51››}. Многие музыканты тогда, кстати, состояли при королевском дворе, и в Испании их число доходило едва ли не до 150 человек; эта цифра намного выше цифр во Франции, Англии и даже в Ватикане.

Тщедушный Силисео, заклятый враг испанских евреев, вскоре отправился епископом в Картахену — император Карл довольно неожиданно решил, что церковник «слишком ему [Филиппу] потакает». На смену Силисео явились Хуан Кристобаль Кальвете де Эстрелья, новый наставник принца в латыни, и полемист Хинес де Сепульведа, убежденный недруг Лас Касаса, нанятый преподавать историю и географию (опасные предметы, если обучать им берется столь предвзятая личность). Кальвете, всего четырьмя годами старше Филипа, подбирал для принца книги и сопровождал его в ходе государственных визитов в Италию, Германию и Нидерланды в 1549 году, а затем они вместе поехали в Англию в 1554 году, ради женитьбы Филиппа на королеве Марии^{‹‹52››}. Позднее Кальвете стал первым биографом могущественного испанского проконсула в Лиме Педро де ла Гаски^{‹‹53››}.

Находчивый искатель приключений Энрикес де Гузман полагал — несомненно, являя в своих мемуарах подобострастное желание угодить, — что уже в четырнадцать лет Филипп выделялся «несравненным изяществом манер, непоколебимой отвагой, весьма разумным восприятием жизни, благочестием, искренностью и уравновешенностью», а также «знанием о том, как все надлежит устроить правильно»^{‹‹54››}. Еще он добавлял, что Филипп был красив лицом, а вот ростом не вышел, и был «образованным, приветливым и чрезвычайно серьезным, словно взрослый, как и подобало будущему императору»^{‹‹55››}.

После ранней кончины императрицы Изабеллы (1539) при очередных родах и нового отбытия в Германию императора Карла Филипп вновь очутился под сильным влиянием Суньиги. В 1543 году домашнее хозяйство Филиппа насчитывало 110 человек, включая писца, врача, носильщиков и конюхов, а также одиннадцать капелланов (во главе с Силисео, вернувшимся из Картахены). Кроме них имелись постельничии и повара с кухарками, напрочь отвергавшие рыб, что отнюдь не было редкостью в те времена, зато охотно потчевавшие принца мясом, хлебом, курятиной и яйцами; в рацион принца входили вдобавок листья салата и мандарины, а раз в неделю подавали фрукты — апельсины зимой, груши летом. Порой на столе молодого человека появлялось пиво, но после 1551 года все чаще стали выставлять вино (обыкновенно касалью из Сьерра-Морены, излюбленный напиток конкистадоров). Филиппу прислуживали почти семь десятков пажей, все сыновья знатных дворян. Позже двор принца разросся до полутора тысяч человек, в значительной степени лично отобранных герцогом Альбой, который подвизался и в качестве главы домохозяйства (majordomo). Помимо забот о принце, эти люди занимались государственными делами — и фактически составляли центральный аппарат государственной службы Испании.

Кобос писал императору о Филиппе в 1543 году:

Выдающийся французский историк Бартоломе Беннассар считал Вальдеса «прототипом» всех великих инквизиторов^{‹‹57››}. Астуриец по происхождению, Вальдес родился в крохотном городке Салас, в тридцати милях к западу от Овьедо, на дороге в Галисию. С инквизицией он начал сотрудничать еще в 1524 году. В 1539-м Вальдес сменил кардинала Таверу во главе совета Кастилии, а в 1547-м возглавил совет инквизиции. Быть может, вследствие того, что он поддерживал тесные отношения с Кобосом, его считали потенциальным регентом королевства, когда Филипп и император Карл покинули страну в 1554 году. Вальдес оставался великим инквизитором до самой смерти, уже восьмидесятилетним старцем, в 1568 году. К тому времени он подобрал себе ученика с отменной богословской подготовкой — Мельхора Кано.

Задолго до триумфа Вальдеса Филиппу довелось пережить очередную личную трагедию. Летом 1545 года его молодая первая жена и ближняя кузина, Мария Мануэла Португальская, умерла в возрасте восемнадцати лет, произведя на свет принца Карла («Дона Карлоса»). Подобно матери самого Филиппа, она была инфантой Португалии. Алонсо де Улуа уверял, что королева умерла, поскольку ее фрейлины, Мария де Мендоса и герцогиня Альба, отправились наблюдать аутодафе, а слуги, сплошь лютеране и португальцы, подали Марии лимон, которым она и подавилась. Скорее всего, впрочем, она умерла от послеродовой лихорадки, вызванной инфекцией матки; это была наиболее частая причина смерти беременных и родивших женщин в те дни^{‹‹58››}.

Второй супругой Филиппа стала Мария Тюдор из Англии, женщина, руки которой для своего сына усердно добивался император Карл, который рассматривал этот брак как способ покорить Англию. Испытания, выпавшие на долю Филиппа в этом случае, наглядно демонстрируют, сколько велика была власть Карла. Мария, будучи на одиннадцать лет старше Филиппа, ясно дала понять, что не желает ни малейшей близости. А сам Филипп между тем наверняка ощущал насущную потребность в появлении на свет большего числа младенцев королевской крови, дабы обеспечить трон наследниками.

Вообще этот брак не сулил выгод ни одной из сторон. Но на свадебном пиру в Винчестере Филиппа все-таки провозгласили королем Англии; это случилось в 1554 году, о чем, как правило, забывают^{‹‹59››}.

После смерти Марии в 1558 году (судя по всему, кончину ускорила злокачественная опухоль) Филипп как будто позволил себе насладиться несколькими месяцами благословенного одиночества во Фландрии. Венецианский посланник в Мадриде Федерико Бадоаро^{‹‹60››}, бесценный свидетель эпохи, писал, что король сильно мучился несварением желудка и «по этой причине начал недавно, по совету докторов, совершать частые прогулки… Он обильно поглощает сладости и пирожные и воздерживается от фруктов и тому подобного, чреватых тем, что они порождают в теле дурные соки».

Другой венецианский дипломат, Антонио Тьеполо, двоюродный брат художника, писал, что Филипп был человеком невысокого роста, с круглым лицом, ярко-голубыми глазами («голубыми глазами лицемера», если вспомнить знаменитое, пускай предвзятое высказывание Ричарда Форда), толстыми губами и «румяной кожей, как у английских моряков»^{‹‹61››}. Его повадки, полагал посланник Бадоаро,

Филипп сызмальства интересовался архитектурой и проявлял немалый интерес к планировке и реконструкции дворцов, прежде всего монастыря Эскориал, где ему вскоре предстояло прожить много лет в покоях, сильно напоминавших покои его отца в монастыре Юсте^{‹‹63››}. Другой венецианец, Мигель Суриано, писал, что Филипп

Склонный к помпезности рассуждений историк папства Людвиг фон Пастор, для которого никакая подробность не являлась слишком незначительной и никакое обобщение не казалось слишком смелым, позволил себе довольно негативное суждение о Филиппе в те годы: «Вместо того чтобы действовать, король постоянно размышлял, пытаясь выиграть время и оттягивая необходимость принять решение. Его врожденный абсолютизм проявлялся в одержимости лично вникать в мельчайшие детали процесса государственного управления. Суровый, немногословный, недоступный, король быстро убедил всех, что единственное решение, на которое он способен, — это ничего не решать»^{‹‹65››}. Такая точка зрения видится некорректной, пускай Филипп и вправду часто бывал подвержен сомнениям из-за неуверенности в себе. К примеру, в начале 1569 года он написал печальное письмо кардиналу Диего де Эспиносе, главе Королевского совета:

Подобные размышления весьма необычны для коронованных особ. Филипп во многом опирался на поддержку своей матери-императрицы, а позже — на свою жену-француженку, Елизавету Валуа. Он говорил своему канцлеру, маркизу Ландраде, фламандцу по происхождению, что «расходы должны быть такими, какими они были во времена моей матери», то есть экономически обоснованными.

Филипп много путешествовал, за годы своего правления он провел четырнадцать месяцев в Англии, пятнадцать месяцев в Германии, два года и четыре месяца в Португалии, а также пять лет в Нидерландах, не считая довольно длительных пребываний в Италии и Франции. Трудно вообразить себе другого монарха с аналогичным опытом заграничных путешествий; вспоминается разве что его отец император Карл — или нынешние главы государств, которым свойственно частенько бывать за границей.

Венецианец Бадоаро, которого мы уже цитировали, сообщал о Филипе, что тот «встает очень рано и занимается делами или ведет переписку приблизительно до полудня. Затем он ест, всегда в одно и то же время, и почти всегда поглощает одну и ту же снедь в примерно одинаковых количествах. Вино он пьет из среднего размера стаканов, которые наполняют дважды. В целом его здравие удовлетворительно. Однако порою его донимают приступы подагры». Эти приступы с годами станут усиливаться и будут причинять постоянный дискомфорт.

Три или четыре раза в неделю Филипп выезжал в сельскую местность, где охотился на дичь и на зайцев с арбалетом. В начале 1560-х годов он навещал королеву Елизавету трижды в день: утром перед мессой; прежде чем приступить к работе и по ночам. Посланник отмечал, что, как и во многих современных спальнях, «у короля и королевы две постели, разделенных щелью в ширину ладони, но из-за покрывал, постеленных сверху, кровать видится цельной». К мессе Филипп ходил ежедневно, но причащался всего четыре раза в год.

Его религиозность была очевидной для любого. Из сорока двух книг рядом с королевской постелью «все, кроме одной, были религиозного содержания»^{‹‹68››}. Король часто повторял: «Служение Господу и мне». Святой, которую Филипп почитал сильнее прочих, была, по-видимому, Богоматерь Монсерратская, и по этой причине он любил Каталонию (возможно, другая причина заключалась в том, что он любил Эстефанию де Рекесенс). Кроме того, он выказывал немалое почтение Приснодеве Пилар в Сарагосе. Филипп пристально следил за епископскими назначениями и всячески опекал епископов. Он почти всегда поддерживал инквизицию, но оплатил доктору Мартину де Аспиликуэте^{‹‹69››}, знаменитому моралисту и церковному стряпчему, поездку в Рим на защиту архиепископа Каррансы, который в 1558 году опубликовал работу по катехизису, признанную церковью сомнительной. Вдобавок он собрал внушительную коллекцию из более чем 6000 святых реликвий.

Исповедниками Филиппа обычно становились толстяки; достаточно вспомнить францисканца Бернардо де Фреснеду^{‹‹70››}, позднее епископа Куэнка и архиепископа Сарагосы, который был главным духовником короля с 1553 по 1577 год. После него появился суровый доминиканец Диего Родригес де Чавес^{‹‹71››}. Как и в случае с исповедниками Карла V, эти духовники нередко делились с королем собственным мнением о делах и проблемах, далеких от сугубо религиозных.

Король владел собранием, включавшим около сотни скульптур, преимущественно античных и в основном из мрамора или бронзы. Среди них имелась дюжина беломраморных древнеримских императорских бюстов, подаренных кардиналом Риччи, а другие двенадцать императорских бюстов прислал благочестивый аскет папа Пий V, Антонио Гисльери, последний понтифик, которого канонизировали. Еще Филипп владел бронзовыми изваяниями из собрания историка Диего Уртадо де Мендосы, который, скончавшись в 1575 году, передал по завещанию все свои сокровища короне. Наиболее ценным предметом в коллекции Филиппа был беломраморный Иисус на кресте работы Бенвенуто Челлини, великого папского скульптора папы из тосканской долины Мюджелло; эту статую Филиппу прислал Франческо Медичи, второй великий герцог Тосканы^{‹‹72››}. Король также приобрел несколько картин голландских живописцев, в том числе ряд знаменитых работ Иеронима Босха, Иоахима Патинира (включая великолепное полотно с Хароном, пересекающим реку Стикс) и Рогира ван дер Вейдена. Эти картины стали основой замечательных галерей фламандской живописи в музее Прадо и в Эскориале.

Еще важнее были полотна Тициана, которые Филипп заказал в 1559 году, включая картины «Диана и Актеон» и «Диана и Каллисто». Также в королевской коллекции имелись работы художника, которые сам Тициан относил к серии «поэзий»^{‹‹73››}. На момент смерти Филипп владел более чем тысячей картин, в дополнение к тем пятистам преимущественно фламандским полотнам, которые он унаследовал^{‹‹74››}. Автор недавней биографии Тициана, восхитительная Шейла Хейл, называет испанского короля «наиболее щедрым, понимающим и наиболее тонко чувствующим покровителем Тициана за всю жизнь художника»^{‹‹75››}. Вдобавок Филипп владел и другими собраниями — монет, часов и астролябий, оружия и доспехов, и этим он изрядно отличался от монархов-современников, пускай те тоже испытывали склонность набивать диковинками свои Schatzkammer[15].

Еще Филипп собирал книги. В 1553 году он владел 812 книгами. В 1576 году книг было уже 4545. В 1598 году, на момент смерти короля, в коллекции насчитывалось едва ли не 14 000 книг, в том числе на греческом, древнееврейском и арабском языках. Собрание Филиппа являлось второй по величине частной библиотекой в мире, лишь немногим уступавшей севильской коллекции Фернандо Колона, где, как утверждается, имелось 15 000 книг.

Король и сам баловался литературными опытами. Возможно, он сочинил «Порядок тварей Господних» (1560) и «Разнообразие природы»; оба труда относятся, как бы мы сказали сейчас, к естественной истории. Кроме того, его перу принадлежат, быть может, несколько сонетов.

Как и многие другие люди того времени, Филипп верил, что, если отыскать правильную формулу, можно добывать золото из свинца, и сам экспериментировал с подобными штудиями, а заодно проявлял интерес к бесчисленному множеству прочих наук. Он основал академию математики в Саламанке и выделил средства на приглашение четверых профессоров. Преподавание следовало вести на испанском языке, а не на латыни, как в других университетах. Словом, Филипп вел себя как просвещенный деспот.

Он частенько проявлял щедрость и дружелюбие. Так, в 1564 году, во время торжественного въезда в Барселону в период карнавала, он смешался с толпой. Ему хотелось отделаться от меланхолии, что изводила короля долгие четыре с половиной месяца в угрюмом городке Монсон, где монарху пришлось присутствовать на заседаниях арагонских кортесов. Затем он отправился в Валенсию, где наперебой давались балы, устраивались пиршества и турниры. При этом он не разделял точку зрения своего отца Карла относительно необходимости беспрестанно разъезжать по владениям короны и после возвращения из Нидерландов в 1558 году предпочитал оставаться на одном месте. «Скитания по стране ни полезны, ни достойны», — сказал он своему сыну и возможному преемнику Филиппу (будущему Филиппу III) в 1598 году. Смею предположить, что Филипп ошибался в этом суждении, ведь император Карл V, как и его предшественники, католические короли Фердинанд и Изабелла, многое узнали о местных нравах, тяготах и заботах, обретая кров в самых неожиданных местах.

Даже заклятый враг не упрекнул бы Филиппа в каком-либо деянии, каковое, напрямую или косвенно, не опиралось бы на чувство ответственности короля за своих подданных. Однако, будучи недоверчивым по природе, он, к сожалению, подозревал в дурных умыслах двух умнейших мужчин своего рода — сводного брата, дерзкого дона Хуана, незаконнорожденного сына императора^{‹‹76››}, и его племянника Александра Фарнезе, выдающегося полководца и сына Маргариты Пармской^{‹‹77››}. Вдобавок Филипп стремился, похоже, к тому, чтобы нанимать в секретари людей покладистых, вроде Руя Гомеса де Сильва (принца Эболи) или, позднее, Матео Васкеса.

Врожденная осмотрительность Филиппа сказывалась и на его образе правления. В этом отношении он оказался полной противоположностью своего отца, который часто рисковал, порою с катастрофическими результатами, и, случалось, рисковал понапрасну. Филипп же уделял большое внимание институтам, через которые он управлял королевством, что год от года становилось все больше. Но, рассуждая об этих институтах, мы должны помнить, что Филиппа с юности всегда сопровождали птички в клетке и что он был готов сотворить что угодно, «при условии, что это могло быть сделано в его стране», если цитировать Суньигу^{‹‹78››}. Он не держал телохранителей. Ему нравилось, когда к нему обращались «сеньор», а не «ваше величество» (а император Карл, к слову, настаивал на втором варианте). Он не любил корриду, но никогда не осуждал ее публично, сознавая, что это популярное развлечение^{‹‹79››}.

В Саламанке, еще до первого брака с Марией Португальской, Филипп часто слушал лекции в университете. Возможно, ему довелось побывать на выступлениях великого богослова Франсиско де Витории, основоположника международного права.

Итак, пытаясь определить место Филиппа в истории, нужно помнить о его нетипичной для монархов любви к искусству. Он был противоречивым человеком, интеллектуалом, горячо любившим свою страну, и страстным охотником, а также коллекционером. Эти противоречия были столь же разнообразны, как и его интересы.

Как и Фридрих Великий в Пруссии восемнадцатого столетия, Филипп II предпочитал, чтобы все полезные сведения и все новости поступали к нему в письменной форме. Исходя из этой своей привычки, в 1566 году он заказал обзор Испании, «Reloción topográfica», основанный на ответах представителей власти на местах на пятьдесят семь вопросов. Это был самый полный обзор, составленный в то время для европейского монарха, пожелавшего узнать, как обстоят дела в его собственном королевстве. В 1570 году Филипп также пригласил из Брюсселя неплохого пейзажиста Антона ван ден Вингерде сделать зарисовки главных городов Кастилии^{‹‹81››}. Франсишку Домингешу^{‹‹82››}, ботанику из Португалии, поручили составить аналогичный комплексный отчет о Новой Испании, колониальных владениях короны в Новом Свете, а Хуана Лопеса де Веласко назначили «космографом» и историком Америки^{‹‹83››}. В 1576 году Филипп одобрил список из сорока девяти вопросов, на которые надлежало ответить всем испанским чиновникам в Америке. Результаты «географических изысканий» стали публиковаться со следующего года.

Уже в 1560 году Филипп начал подумывать о превращении Мадрида в столицу своего королевства^{‹‹84››}. Он успел к тому времени повидать королевские дворцы других монархов в Северной Европе; располагал зарисовками этих дворцов и, как упоминалось выше, велел призвать ко двору архитектора Баутисту де Толедо. Эти устремления короля проистекали из следующих соображений: будет намного полезнее иметь все правительственные документы в одном месте; любой, кто так или иначе связан с документами, выскажется за наличие общего дома для них. В качестве регента Филипп в 1545 году предпринял первые шаги по преобразованию крепости Симанкас в национальный архив. Сама эта блестящая идея принадлежала главному секретарю императора Карла Франсиско де лос Кобосу.

Портреты короля Филиппа весьма многочисленны. Есть портрет принца Филиппа в доспехах кисти Тициана (1550, ныне в Прадо) и восхитительное полотно того же художника с изображением Филиппа, предлагающего своего сына Фернандо в жертву небесам после победы при Лепанто в 1571 году над войском османов. Последняя картина одновременно аллегорическая и весьма, если угодно, человечная, при этом в ней достаточно жизненных подробностей. Для картин того периода подобное сочетание характеристик крайне нетипично. Кроме того, есть портрет Филиппа в доспехах кисти Антонио Моро (1557, Эскориал, «Сен-Кантенский портрет»). Безвестный скульптор изваял беломраморный бюст короля, который находится в Музее скульптуры в Вальядолиде и датируется ориентировочно 1550 годом; бюст, кстати, демонстрирует цепь ордена Золотого руна. В 1565 году итальянка Софонисба де Кремона написала замечательный портрет Филиппа II с четками (ныне также в Прадо)^{‹‹85››}, а в 1550-м валенсиец Алонсо Санчес Коэльо изобразил короля в доспехах (сегодня портрет выставляется в экспозиции коллекции Стерлинга Максвелла в Эдинбурге). Еще один портрет кисти Санчеса Коэльо — Филипп в черном в возрасте шестидесяти лет^{‹‹86››} — был написан в 1587 году и хранится в Палаццо Питти во Флоренции. Наконец, мадридский художник Хуан Пантойя де ла Крус запечатлел Филиппа в старости (1597, картина в Эскориале)^{‹‹87››}. Таким образом, мы имеем возможность наблюдать короля на каждом этапе его долгой жизни.

Секретари Филиппа исполняли обязанности современных министров. Первым среди них был Гонсало Перес, бесценный советник, переписчик на латынь при личном секретаре императора «эразмианце»[16] Альфонсо де Вальдесе до 1532 года. Переса королю рекомендовал де лос Кобос. Английский историк двадцатого столетия Генри Кеймен утверждает, что Перес был «грубым и склонным повелевать священником-карьеристом». Вдобавок он принадлежал к гуманистам и был converso (обратившимся в христианство евреем) по происхождению^{‹‹88››}. Перес занимал различные второстепенные церковные должности, прежде чем присоединиться к окружению Филиппа в 1543 году. В том же году его назначили секретарем Государственного совета, где он оказался единственным придворным с университетским образованием. Сам Перес признавался: «Я хворал последние несколько дней, но это не мешало мне исправно являться на заседания, поскольку решения принимались настолько неспешно, что и калека бы поспел к их принятию. По правде сказать, шестнадцать советников настолько различались между собою в опыте и во всем прочем, что я не понимал, как они способны договориться. Полагаю, рано или поздно Е. В. прозреет и сам решит, что следует сделать». Четыре года спустя Перес писал о рабочих привычках своего господина: «Во многих отношениях Е. В. допускает и впредь будет допускать ошибки, поскольку он обсуждает вопросы с несколькими людьми, не с одним, затем с другим, скрывая что-то от одного и раскрывая другому, и потому ничуть не удивительно, что возникают споры и даже противоречия… Это наверняка способно причинить немалый вред». Филипп однажды написал Пересу по поводу представленного доклада: «Буду откровенен, я не понял ни единого слова. Не знаю, как поступить. Должен ли я отправить документ на просмотр кому-то еще? Если да, то кому именно? Времени мало. Жду вашего совета»^{‹‹89››}. В подобных комментариях король часто и нелицеприятно отзывался о самом себе и о своей работе.

Перес скончался в 1566 году, когда Филипп уже провел на троне десяток лет. Ему наследовал сперва по-кошачьи обаятельный и честолюбивый сын Антонио, а затем ставленник герцога Альбы Габриэль де Зайас^{‹‹90››}.

Другим значимым секретарем-министром Филиппа был Руй Гомес, принц Эболи, глава португальской семьи Силва, которая притязала на происхождение от римского царского дома Альба-Лонга[17]. Мать Руя Гомеса прибыла в Кастилию в свите императрицы Изабеллы, дядей Гомесу приходился Руис Тельес де Менес, майордом императрицы, а сам Гомес сопровождал императрицу в качестве пажа на бракосочетание в 1526 году и в детстве был товарищем Филиппа по играм. Самоотверженный, но самолюбивый, Гомес всегда хранил верность королю. Своим карьерным успехом он был обязан способности добиваться чего угодно благодаря хорошим манерам^{‹‹91››}. Никто и никогда не обвинял и не подозревал его в преследованиях или в насилии. Его власть зависела, во‑первых, от близости к королю (он был similler, камергером, и в его обязанности входило будить монарха по утрам и желать тому доброй ночи вечерами); во‑вторых, от давнего знакомства с королем, пускай он был на десять лет старше Филиппа; в‑третьих, от занимаемой им должности старшего контадора, фактически главного бухгалтера, что позволяло контролировать платежи.

На Эболи можно было положиться. А вот его знаменитая одноглазая красавица жена Ана доверия не внушала, хотя принадлежала к семейству Мендоса и была правнучкой кардинала-архиепископа, который, как уверяла молва, был третьим правителем Кастилии при католических монархах Фердинанде и Изабелле^{‹‹92››}. Ана располагала множеством сведений о людях и местах. Похоже, Эболи немного отодвинули от трона в 1564 году, когда его назначили камергером дона Карлоса, но Филипп заверял секретаря, что питает к нему величайшее доверие и просто не может себе позволить приставить к сыну менее ответственного человека. Так или иначе, Эболи изрядно огорчился. Он скончался в 1573 году, и приблизительно в это же время его жена стала конфиденткой (по меньшей мере) Антонио Переса.

В составе королевского «кабинета» присутствовали и другие важные чиновники и советники; прежде всего следует назвать Фернандо, третьего герцога Альбу^{‹‹93››}. В 1559-м Альбе исполнилось пятьдесят два года. Он достиг могущества в правление императора Карла, который после победы при Мюльберге стал считать герцога единственным заслуживающим доверия полководцем и попросил его стать майордомо королевского двора; эту должность он сохранил при Филиппе, и она позволяла ему эффективно управлять двором. Кроме того, Карл поручил Альбе ввести при дворе строгий бургундский церемониал, и герцог преуспел и здесь, хотя сам эту затею не одобрял. У Альбы всегда были хорошие итальянские связи, поскольку его дядя Педро, маркиз Вильяфранка, многие годы являлся вице-королем Неаполя, а дочь Педро Леонора вышла замуж за Козимо де Медичи, первого великого герцога Тосканы. Другой дядя Альбы, Хуан, занимал кардинальскую должность в Риме.

За Альбой закрепилась слава непреклонного аристократа, который никогда не избегал жестких решений, и он в полном соответствии с этой репутацией посоветовал королеве Екатерине Французской в 1565 году казнить всех вожаков-протестантов. Он и вправду отличался суровостью нрава, но у герцога было не отнять и многих человеческих качеств. Насколько известно, он разделял с простыми солдатами все тяготы армейской жизни, а потому в войске его любили. Он водил дружбу со многими шалопаями, вроде придворного и мемуариста Энрикеса де Гусмана. В молодости Альба был другом, а также покровителем Гарсиласо де ла Веги, поэта куртуазного рыцарства, который вывел герцога (не слишком лестно) в образе пастуха Альбанио в своей второй эклоге^{‹‹94››}. В пожилом возрасте Альба умело сочетал достойное величие и невозмутимую неформальность, скажем так, духа.

Детство самого Альбы было необычным, ибо его отец дон Гарсия погиб (со славой) при Гельвесе в Северной Африке в 1510 году, и мальчика воспитывал дядя Фадрике, второй герцог Альба. Наставником мальчика был поэт Хуан Боскан Альмогавер (Жуан Бош), близкий друг Гарсиласо де ла Веги. Выполненный Бошем перевод «Придворного» Кастильоне[18] оказался одной из важнейших книг в Испании эпохи Возрождения, и эта книга оказала сильное влияние на будущего герцога. Кроме того — и это удивительно для испанского аристократа, — Альба владел несколькими иностранными языками, знал итальянский и латынь и мог изъясняться на немецком и на французском. Еще он выделялся среди знати своими познаниями в искусстве^{‹‹95››}. Подобно своему господину, Альба был библиофилом, и в его переписке встречаются упоминание о подаренной Библии, а также о картине с изображением архангела Гавриила. В 1570-х через Альбу проходила большая часть королевской корреспонденции с Нидерландами. В 1580 году он заявил, что труд королевских секретарей должен хорошо оплачиваться во избежание коррупции^{‹‹96››}.

Среди прочих советников 1560-х годов необходимо упомянуть кардинала Диего де Эспиносу, прибывшего из города Лас-Посадас в окрестностях Сеговии и происходившего из знатного, но обедневшего рода. Он родился в 1512 году, много лет состоял в различных судебных советах, а затем сделался аудитором инквизиции в Гранаде и главой Королевского совета (1565). В последующие несколько лет многим казалось, что при дворе все вращается вокруг фигуры высокомерного Эспиносы. В 1568 году он стал великим инквизитором. Король возвысил Эспиносу, поскольку тот доказал свою полезность, хотя бывал неучтив и хамоват со знатными персонами. В 1572 году он умер от апоплексии, завещав Филиппу своего умелого секретаря Матео Васкеса.

Васкес оставался главным секретарем Филиппа на протяжении большей части последних лет жизни короля. Он не обладал смелым воображением и не испытывал тяги к новизне, зато полностью справлялся с возложенными на него обязанностями и потому идеально подходил своему монарху. Придворную жизнь он начал капелланом Кастильского дома, прежде чем перейти на службу к Эспиносе. После смерти Эспиносы Васкес написал в 1573 году сугубо практичное письмо королю. «Создается впечатление, будто у Вашего Величества вовсе нет секретаря, хотя налицо множество бумаг, которые подлежат прочтению или составлению. Это ремесло сулит огромные затраты времени и приложение немалых сил, а потому мы должны опасаться ущерба здоровью, коим чревато сие ремесло для большинства людей, что имеют дело с бумагами». Далее Васкес предлагал себя как человека, который в состоянии справиться со всей входящей корреспонденцией, адресованной королю. Тем самым, уверял он, удастся избежать повторного прочтения для изрядного количества документов. Васкес прибавлял, что будет докладывать королю о любых предложениях, содержащихся в письмах, а также записывать ответы Филиппа и отсылать обратные письма.

Последним из значимых секретарей Филиппа заслуживает упоминания Антуан Перрено, граф Гранвель, сын Николя Перрено, первого графа Гранвеля, выходца из довольно скромной бургундской семьи. Николя, возможно, был сыном кузнеца из местечка Орнан в красивой долине Луэ в Ду[19]. Начинал он как латинист и доктор права в парламенте Доля, а затем поступил на службу эрцгерцогини Маргариты, правительницы Нидерландов и любимой тетки императора Карла. Первый Гранвель был посланником империи при французском дворе и провел некоторое время в Испании в качестве представителя эрцгерцогини. Позже он сделался главным информантом Мартина де Салинаса, посла короля Фердинанда, терпеливого брата императора Карла и правителя Австрии. Когда Гранвель умер в 1550 году, император обронил, что у него такое чувство, словно он «потерял свою душу».

Первому Гранвелю во всех отношениях наследовал его сын Антуан, который, будучи титулярным епископом[20] Арраса, сочинил, судя по всему, похоже, благородную речь Филиппа для церемонии отречения от трона его отца. С тех пор Филипп неизменно привлекал его в качестве советника, причем не только в политике, но и в сфере искусства: например, он познакомил короля с фламандским художником Антонио Моро. Антуан, второй граф Гранвель, затем сделался главным советником Маргариты де Фарнезе из Пармы, регента Нидерландов. Местная знать возмущалась Гранвелем, жалобу на которого графы Эгмонт и Хорн (Филип де Монморанси) направили испанскому королю в 1562 году. Более того, брат Хорна, барон де Монтиньи (Флорис де Монморанси), лично отправился в Испанию, чтобы представлять интересы голландской знати^{‹‹97››}. Гранвель перебрался в Безансон, на восток Франции, якобы чтобы навестить больную мать, но фактически на несколько лет удалился в добровольную отставку. Вернулся он в 1572 году, уже как вице-король Неаполя. Оттуда он признавался относительно инструкций из Мадрида: «Если бы кому-то грозила смерть, хотелось бы, чтобы она грозила из Испании, поскольку это значит, что она не придет никогда». Гранвель оставался доверенным советником Филиппа по международным делам, и, к слову, его отличала способность бегло диктовать на пяти языках.

В начале правления Филиппа в Испанском королевстве насчитывалось одиннадцать советов, из которых старейшим и важнейшим был Consejo Real e Supremo de Castilla (Королевский и верховный совет Кастилии). У этого совета имелись глава и шестнадцать членов, а в его ведении находились все вопросы внутренней политики. Диего Сааведра Фахардо, плодовитый автор и полемист начала семнадцатого столетия, которому выпало представлять Испанию при подписании Вестфальского договора 1648 года, называл Кастильский совет ojos de poder (очами власти)^{‹‹98››}.

Впервые мы находим упоминание об этом совете в 1385 году, после поражения кастильцев от Португалии при Альжубарроте. Во времена Филиппа совет заседал по несколько дней в неделю, но король посещал заседания только по пятницам. Созданный при этом совете Секретариат Кастилии рассматривал просьбы и помилования (gracia y merced).

Почти столь же важным для управления страной был Государственный совет (Consejo de Estado), созданный в 1526 году и отвечавший за международные дела^{‹‹99››}. На протяжении многих лет секретарем этого совета, его ушами и глазами был печально известный и прославившийся многими умениями Франсиско де лос Кобос. Его преемниками стали поочередно Гонсало Перес и сын последнего Антонио. Спустя некоторое время Антонио Перес передал ответственность за отношения с Западной и Центральной Европой Габриэлю де Зайасу, а сам сосредоточился на Средиземноморье, в том числе на важнейших итальянских начинаниях. Позже за обоими направлениями приглядывал Хуан де Идьякес, первый из многочисленной когорты баскских чиновников, которые трудились на кастильскую монархию. Король посещал все заседания этого совета и был, безусловно, самым опытным и наиболее информированным человеком в его составе. Главной сферой ответственности совета оставались международные дела, однако порой он занимался и другими вопросами: в частности, завещание императора Карла V вскрыли именно на заседании этого совета^{‹‹100››}.

Государственный совет также контролировал сеть посольств, которые отчитывались перед королем: три в Италии — в Риме, Венеции и Генуе; одно в Вене, «штаб-квартире» Священной Римской империи; и три в монархиях Европы, во Франции, в Англии и Португалии. Большинству посланников приходилось оплачивать свои расходы из собственного кармана^{‹‹101››}.

Совет сословий и совет казначейства также являлись важнейшими звеньями системы управления. Первый контролировал большую часть экономики, тогда как совет казначейства ведал средствами, которые выделялись короне кортесами (равно Кастилии и Арагона)^{‹‹102››}, включая сюда налоги с торговли, арендную плату за имущество короны и сокровища, вывезенные из Вест-Индии. Еще имелись пошлины на шелка из Гранады, на соль и на рудники, таможенные сборы, лицензии на посещение Вест-Индии и на доставку туда рабов^{‹‹103››}.

Совет инквизиции и совет Cruzada[21] занимали следующую по важности ступень бюрократической иерархии. Первый из этих двух советов служил наглядным напоминанием о том, что испанская монархия опиралась на религию, и руководил учреждением, которое сменявшие друг друга на престоле правители использовали для обеспечения религиозной стабильности. Великий инквизитор выбирался именно на этом совете, хотя на практике король обычно выдвигал свою кандидатуру, которую затем одобрял папа римский. Второй совет добивался неуклонного роста налога с торговли, размер которого оказывал сильное воздействие на функционирование монархии.

Два следующих совета, Португальский и Фламандский, возникли позднее, в 1582 и 1588 годах соответственно. Наряду с секретарями этих органов можно отметить появление еще в 1560-х годах королевских помощников, следивших за состоянием дел в обоих регионах.

Такой тип правления через советы был внедрен дальними предками Филиппа, католическими монархами Фердинандом и Изабеллой. В шестнадцатом столетии большинство членов этих советов составляли letrados, образованные представители среднего класса, выпускники университетов Саламанки или Вальядолида, а вовсе не дворяне. Да, в составе советов насчитывалось около сотни дворян со звучными титулами (первыми шли великие герцоги, далее маркизы и графы), которые владели большими пространствами земли и управляли своими владениями, словно некоронованные короли, но они (за редкими исключениями, перечисленными выше) не могли соперничать с letrados в умении пользоваться государственной властью или манипулировать ею. Они жили отдельно от двора, а не при нем^{‹‹104››}. Иногда главы родов обнаруживали, что вследствие укорененного в обществе права первородства вторым сыновьям (segundones) не остается иного выбора, кроме как податься в ряды letrados. Самой же примечательной чертой жизни в Испании шестнадцатого века являлось большое число клириков, занимавших ключевые посты в различных советах, зачастую посты глав и председателей. Такие люди, как генерал-инквизитор кардинал Вальдес из Астурии и кардинал Фигероа, были ведущими государственными деятелями страны во второй половине столетия.

Филипп II Испанский не был великим, зато был добрым человеком и настоящим королем. Да, ему пришлось терпеть страдания в англосаксонском мире из-за провала английской политики и морской экспедиции (Армада) в 1588 году. Сегодня обычно забывают о том, что он и его советники нередко ратовали за веротерпимость в Англии, а вот суровая супруга короля Мария Тюдор не щадила ни чужих, ни своих. Еще Филиппа помнят как отца-мучителя из оперы Верди «Дон Карлос» и из одноименной пьесы Шиллера. Что ж, эти опера и пьеса — великолепные произведения искусства, но к истории они никак не относятся.

К 1559 году империя короля Филиппа в Новом Свете — в Индиях, как до сих пор именовали новооткрытые земли, — управлялась любопытной бюрократической системой с тремя высшими органами. Во-первых, власть самой Испании олицетворял совет по делам Индий, состоявший из десяти человек, которые заседали на постоянной (с перерывами) основе в Вальядолиде или там, где пребывал в данный момент испанский двор. Во-вторых, политическое управление Новым Светом осуществлялось через вице-королей, губернаторов и прочих государственных чиновников, которых отбирали монарх и совет по делам Индий. В-третьих, речь о судебных главах областей, которые правили через верховные суды (audiencias); к восшествию Филиппа на престол в 1556 году их насчитывалось семь: в Санто-Доминго (учрежден в 1511 году), Мешико (1527), Панаме (1538), Лиме (Перу, 1543), Лос-Конфинес (Гватемала, 1543), Гвадалахаре (Новая Испания, ныне Мексика, 1548) и в Санта-Фе-де-Боготе (Колумбия, 1548). Вскоре появились три новых верховных суда — в Ла-Плата-де-Чаркас (Перу, 1562), Кито (Эквадор, 1563) и Консепсьоне (Чили, 1563). Во всех этих судах заседали по пять-шесть судей (oidores).

Верховным органом в этом невероятном триумвирате полномочий оставался, как повелось еще с 1520-х годов, совет по делам Индий. Он возник из добровольных собраний тех членов совета Кастилии, кто интересовался Индиями, но вскоре (точно к 1524 году) был сформирован на законных основаниях.

К примеру, назначение наместников и капитан-генералов, а также судей audiencias, епископов и архиепископов обеих Америк — все эти вопросы рассматривал именно совет по делам Индий. Кроме того, он являлся высшей инстанцией для апелляций по всем индийским делам, равно гражданским или уголовным, а также административным. Главой совета в 1559 году был Луис Уртадо де Мендоса, семидесятилетний аристократ, который занимал множество важных постов, скажем, вице-короля капитан-генерала Наварры и даже главы Кастильского совета (на последнюю должность вернулся в конце 1559 года, а прожил до 1568 года)^{‹‹105››}. Что показательно для человека такого положения, Уртадо де Мендоса начинал свою службу в качестве королевского пажа в 1502 году. Вскоре он воевал за корону в Наварре, затем направился помогать своему отцу, крепко осевшему в Гранаде Иньиго Лопесу де Мендоса, и далее наследовал тому, став наместником после его смерти в 1515 году. С тех пор Луис Уртадо де Мендоса всегда пользовался покровительством короны. Он был среди тех молодых людей, что торжественно несли гроб Фердинанда-католика из Эстремадуры до усыпальницы в соборе Гранады. Позже он надзирал за строительством дворца для Карла V в Альгамбре; император провел там медовый месяц со своей супругой Изабеллой Португальской^{‹‹106››}. В 1534 году дон Луис оказался главным планировщиком знаменитого похода императора в Тунис, в котором он участвовал лично. Потом он занялся поисками мирного урегулирования с морисками Гранады и в 1543 году был назначен вице-королем этой провинции. А в апреле 1546 года поддержка Франсиско де лос Кобоса обеспечила ему председательство в Совете по делам Индий. Сам он не бывал в Новом Свете и потому полагался на рассказы путешественников. Не подлежит сомнению, что дон Луис получал письма от своего младшего брата Антонио, вице-короля Новой Испании; увы, до наших дней эти письма не сохранились.

Первой задачей Уртадо де Мендосы было гарантировать военно-морской эскорт для флотов, что курсировали между метрополией и Новым Светом; командовал военными кораблями лучший флотоводец Испании Альваро де Басан^{‹‹107››}. Тем временем его брат показал себя весьма эффективным наместником Новой Испании; возможно, он не хуже справился бы и в Перу, когда бы не внезапная кончина в 1552 году. Именно дон Луис настоял на том, чтобы брат вызвался отправиться в Перу, хотя он уже находился в преклонном по меркам той эпохи возрасте^{‹‹108››}.

Возможно, дона Луиса смутило то обстоятельство, что в 1562 году новым главой Кастильского совета, сменив Антонио де Фонсеку, стал Хуан де Вега, протеже португальца принца Эболи. Вега был вице-королем Сицилии и Наварры, а также посланником в Риме. Он отличался благочестием и мягкостью нрава, а его жена, Леонора Осорио Сармьенто, дочь маркиза Асторги, оказалась в числе первых женщин, поддержавших основателя ордена иезуитов, святого Игнатия^{‹‹109››}. Так или иначе, дон Луис удалился в свои поместья и пробыл там до возвращения короля Филиппа в 1559 году; к этой практике, кстати, нередко прибегали могущественные дворяне (а герцог Альба и вовсе отточил ее до степени, граничившей с искусством).

Последней важной задачей дона Луиса стало сопровождение Елизаветы Валуа, «Королевы мира», из Парижа в Испанию. Елизавета, напомню, была третьей женой короля Филиппа. Важность этого назначения в сравнении с обязанностями в совете по делам Индий кажется неочевидной. Даже при испанском королевском дворе Францию никто не считал частью Нового Света.

Дону Луису на посту главы совета по делам Индий наследовал Хуан де Сармьенто, прежде судья (oidor) и глава канцелярии в Гранаде. Этот уроженец Бургоса, сын графини Улуа, был обязан своим возвышением благосклонности императрицы Изабеллы, которая, собственно, и назначила его судьей в Гранаде. Он присоединился к совету по делам Индий в 1552 году. К тому времени Сармьенто стал «эболистой», то есть сторонником принца Эболи. При этом он оставался человеком с широким кругозором, и в 1550-х годах ему поручили снова расследовать состояние финансов в Каса-де-ла-Контратасьон (см. Глоссарий), а еще он был другом архиепископа Каррансы, вскоре угодившего в опалу, и действовал в его интересах^{‹‹110››}. Принц Эболи, со своей стороны, не проводил последовательной политики, однако все же имел сторонников и приверженцев.

Сармьенто умер в 1565 году, и во главе совета по делам Индий его сменил Франсиско Тельо де Сандоваль, севильянец, сын Хуана Гутьерреса, известный гражданин южной столицы страны. Тельо можно было поставить в вину и многочисленные бюрократические упущения, и холодность в отношении к людям, зато у него имелось заметное преимущество — редкий для испанского чиновника, связанного по работе с Индиями, опыт фактического взаимодействия с Новым Светом^{‹‹111››}. Его отец и дед были городскими советниками Севильи (veinticuatros, одними из двадцати четырех, как их называли). Он представлял, что означает долгое плавание через Атлантику и обратно, знал, каково находиться на похожем на тюрьму корабле на протяжении нескольких недель, сам проходил через угрозы кораблекрушений и сражался с морской болезнью. Он побывал на Канарских островах по пути в Америку и на Азорах на обратном пути, воочию наблюдал прибытие судна в Новую Испанию (в месте, где ныне расположен процветающий порт Веракрус на побережье Карибского моря), испытал тяготы долгого перехода по суше от прибрежных тропиков до умеренного климата столицы Мешико, бывшего Теночтитлана, мимо Пероте и Пуэблы, а затем вверх и вдоль по знаменитой дороге между вулканами. Кроме того, раньше он служил инквизитором в Толедо и председательствовал в верховном суде (канцелярии) Вальядолида. Первоначально будучи ставленником не любившего суеты кардинала Таверы, он начал свою успешную государственную карьеру в Севилье в качестве каноника — это вообще характерная особенность тех времен. В 1543 году Тельо назначили великим инквизитором Новой Испании. На следующий год он отправился туда как visitor (колониальный инспектор), чтобы растолковать и ввести в действие гуманные, но противоречивые «новые законы»^{‹‹112››}. О нем говорили, что он был образцовым letrado с «незапятнанной честью», но, подобно всем инспекторам, он верил, что это назначение обязывает его к небывалым свершениям. Посему он превысил свои полномочия и тем самым облегчил вице-королю Антонио де Мендосе задачу успешно отбиться от всех яростных нападок ретивого инспектора. Сам факт того, что вообще возникли какие-то нападки, вызвал много недовольства в обществе, поскольку Мендоса проявил себя поистине замечательным наместником.

Тельо вернулся в Испанию в 1547 году, а три года спустя, уже в составе совета по делам Индий, вполне логично вошел в число тех четырнадцати мудрецов, которых попросили рассудить знаменитый спор между Лас Касасом и Сепульведой^{‹‹113››}. Главой совета по делам Индий он стал в апреле 1565 года, но занимал эту должность лишь до августа 1567 года, когда сделался епископом Осмы, весьма богатой епархии.

Большинство членов совета по делам Индий ко времени восшествия Филиппа II на престол были, что вполне естественно, ставленниками бывшего главы совета Уртадо де Мендосы. В той или иной степени все королевские дворы по образу жизни напоминали Версаль, если вспомнить бессмертное обобщение французского моралиста Сен-Симона, и двор Филиппа отнюдь не был исключением из этого правила^{‹‹114››}. Посланники из разных стран интриговали, монарх колебался, выслушивая советников, сильные люди подавали в отставку и удалялись в свои поместья.

Другой член совета по делам Индий, Вильягомес, служил судьей под началом Тельо до того, как его отправили в Новую Гранаду (Венесуэла и Колумбия). Он стал главным магистратом Севильи (asistente), а затем был назначен комиссаром, то есть главным советником, по вопросу о бессрочности энкомьенд (comisario de la perpetuidad). (Как мы помним, encomienda в Новом Свете предусматривала передачу в собственность населения, проживавшего на конкретной территории. Это население оказывалось в распоряжении encomendero, почти всегда, хотя и не обязательно, испанца. В свою очередь, encomendero отвечал за привлечение населения к работе за распространение христианской веры. Споры велись о том, должны ли эти энкомьенды считаться постоянными или права на уступку населения и территорий распространяются всего на одно поколение переселенцев.) Но на самом деле Вильягомес избежал отбытия в Перу, согласившись на должность при кастильском дворе.

Хуан Васкес де Арсе, еще один советник, прибыл из Сеговии. Его отец, подобно множеству государственных служащих того времени, на протяжении многих лет состоял при королевской канцелярии, а это подразумевало своего рода наследственную преемственность должности, что часто случалось в бюрократических кругах в правление Филиппа. Васкес учился в знаменитом колледже Санта-Крус в Вальядолиде и был его ректором. Позже он занял пост в верховном суде Гранады и вел расследование по делу Каса-де-ла-Контратасьон, прежде чем присоединиться к совету по делам Индий в 1556 году^{‹‹115››}.

Наконец среди прочих бюрократов совета следует отметить Лисенсиадо Грасиано Бривиэску, который также получил образование в Вальядолиде, где некоторое время служил магистратом (алькальдом) в канцелярии. Затем сделался королевским капелланом и некоторое время отвечал за создание королевского архива, учрежденного в 1542 году в замке Симанкас. Он помогал формулировать гуманные «новые законы» и был другом Луиса Уртадо де Мендосы. Бривиэску назначили главой верховного суда Санта-Феи в Колумбии. Но, как и Вильягомес, он всячески оттягивал свое отбытие в Новый Свет. Занимался расследованием действий маркиза Каньете в Перу, а в 1560 году покинул совет по делам Индий ради членства в Кастильском совете^{‹‹116››}.

Почти все чиновники, служившие короне в советах, в том числе в совете по делам Индий, были светскими священнослужителями, которые к концу своей жизни становились епископами. За исключением герцога Альбы, чья фигура виделась как бессмертное напоминание о более раннем типе правления, дворяне, прежде составлявшие костяк администрации Кастилии, к 1570 году все подали в отставку или отказались от назначений.

В Новом Свете аристократы гораздо дольше удерживали за собой наиболее престижные должности. Так, в 1556 году, когда Филипп взошел на престол, вице-королем Новой Испании был Луис Веласко, тогда сорокапятилетний. Он был вторым вице-королем великолепных владений, которые никогда не считались колонией, и наследовал на этой должности в 1550 году столь же знатному Антонио де Мендосе. Ранее Веласко был вице-королем Наварры. Его дед Педро приходился младшим братом тогдашнему коннетаблю Кастилии, и этот титул и должность фактически закрепились за семейством Веласко. Король Филипп полагал, что через год-другой Веласко может покинуть Мексику (Новую Испанию) и перебраться в Перу, а Мендоса и вовсе может вернуться в Испанию. Однако Веласко слишком прочно обосновался в Мексике. Суарес де Перальта, историк тех дней, принятый в семью через брак племянника Эрнана Кортеса, вспоминал, что «каждый день своего правления он [Веласко] накрывал стол для всех, кому захочется отобедать. Почти всегда у него было тридцать или сорок гостей, и все они вкушали сытнейшие трапезы с дюжиной перемен блюд»^{‹‹117››}.

Веласко вел себя как аристократ, каковым он и был. Он отлично держался в седле, любил охоту и платил своему старшему конюху в Мексике неслыханную сумму — 2000 дукатов в год. Охотились на соколов, гусей и журавлей. Конюшни Веласко были достойны королей — причем королей богатых, а за его прекрасными лошадьми хорошо ухаживали и всячески их холили. У него имелась особая арена для боя быков, и по воскресеньям на ней проводили корриду. Часто устраивались скачки, и вице-король лично принимал в них участие, причем выбирал самые сложные заезды. Историк Фернандо Бенитес пишет о Веласко, что тот был аристократом, который, что удивительно, любил индейцев, но, будучи королевским представителем, не спускал даже малейшего неповиновения. Ему «криольос»[22] казались толпой мятежных юнцов, и он относился к ним с презрением^{‹‹118››}.

В более богатом королевстве Перу был свой Веласко, наследник великого Педро де ла Гаски, еще один аристократ — более того, еще один Мендоса. Речь об Андресе Уртадо де Мендосе, маркизе Каньете, внуке одного из незаконнорожденных сыновей знаменитого кардинала Гонсалеса де Мендосы, ближнем кузене Аны, принцессы Эболи, супруги королевского секретаря Руя Гомеса. Маркиз женился на дочери графа Осорио, который был главой совета по делам Индий в 1530-х годах, и взял с собою в Перу многих отпрысков высшей кастильской знати. Он первым из вице-королей Перу стал править этими владениями мирно (1556–1560), как если бы это была не Южная Америка, а очередная испанская провинция. Маркиз строил больницы и мосты, завел двор с пажами и стражей и сумел установить единую власть над несколькими местными советами^{‹‹119››}. Он щедро распределял энкомьенды среди пожилых сторонников Альмагро^{‹‹120››}, просто потому, что к тому времени они достигли преклонного возраста.

Также маркизу Каньете выпало заключить мир с наследником Великого инки, так называемым Сайри Тупаком[23], которого в Лиме приняли радушно и со всеми подобающими церемониями; впоследствии его дочь даже вышла замуж за Мартина Гарсию де Лойолу, внучатого племянника основателя ордена иезуитов, тем самым установив поистине невероятную связь между древним Перу и орденом иной религии.

Пятого мая 1558 года Сайри Тупак прибыл в Лиму и был торжественно встречен маркизом Каньете. В честь гостя устроили пиршество во дворце архиепископа Лоайсы, и на пиру обнародовали указ о наделении Сайри Тупака поместьем. Вообще в шестнадцатом столетии было принято улаживать все политические проблемы именно на пирах. Сайри Тупак выдернул нить из шелковой кисточки скатерти и поднял ее повыше, как бы сравнивая с цельной кисточкой, каковая олицетворяла, в его понимании, империю его деда Атауальпы^{‹‹121››}. Но вскоре выяснилось, что этот наследник Великого инки располагает собственностью в Оропесе, Акиауане и Пукарии общей стоимостью свыше 17 000 песо. Кроме того, у него была сестра-«королева» по имени Куси Уаракай, на которой он впоследствии женился.

Хуан де Виверо, монах-августинец, добился некоторых успехов в приобщении инков к христианской вере. Позже в том году, когда его принимали в Лиме, Сайри Тупак крестился вместе с женой.

Несмотря на несомненные политические успехи, маркизу Каньете в Лиме было тоскливо. Он много тратил и постоянно жаловался на стоимость покупок. Капитан арбалетчиков из личной стражи маркиза, Мартин де Авенданьо, объяснял, что не способен прожить на жалованье в 3000 песо, даже с учетом еще 4000 песо из налогов на Индии^{‹‹122››}.

В конце концов Каньете написал королю Филиппу — мол, он уже отправил одиннадцать писем из Лимы в совет по делам Индий, но ни на одно не получил ответа. По всей видимости, это письмо восприняли как жалобу, и вряд ли можно считать неожиданностью тот факт, что вице-короля вскоре отозвали. Его сменил другой аристократ, поскольку до Перу эпоха профессиональных управленцев (letrado) еще не докатилась. Преемника звали Диего Лопес де Суньига-и-Веласко, граф Ниева; он приходился родственником семейству герцога Бехара, покровителя Кортеса, ранее наместника в Галисии, сражавшегося бок о бок с императором в Тунисе, Италии и Франции. Родившийся в Бургосе в 1500 году, Ниева был сыном Антонио де Веласко и Франсиски Лопес де Суньиги, графини Ниева. Женился он на сестре следующего вице-короля Новой Испании.

Сам Ниева был назначен вице-королем в декабре 1558 года, как раз когда на Перу обрушились эпидемии гриппа и оспы^{‹‹123››}. Ни та, ни другая хворь не посещала эти земли до прибытия испанцев, поэтому ни у кого из инков не было иммунитета. Тысячи — а то и десятки тысяч — человек скончались в муках.

Эксцентричность Ниевы проявлялась, например, в том, что он хотел зваться «его светлостью», а не «его превосходительством». Он вел разгульную и нечестную жизнь, оставляя за собою длинный след из долгов. Однако нет никаких доказательств того, что его убил ревнивый супруг Родриго Манрике де Лара, чью жену вице-король якобы изводил домогательствами, как уверяла — шепотом — молва. Так или иначе, несколько лет после смерти Ниевы в 1560 году Перу правил инспектор Лопе Гарсия де Кастро, который оставался у власти вплоть до прибытия одного из наиболее могущественных среди ранних вице-королей, Франсиско де Толедо^{‹‹124››}.

Ниева и Гарсия де Кастро испытывали немалые сложности во взаимодействии с уцелевшими Писарро, членами семьи покорителя этих мест. Пускай они не желали иметь никаких контактов с администрацией, эта семья до сих пор обладала изрядной экономической мощью. В 1556 году доходы по-прежнему находившегося в заключении Эрнандо Писарро и его новой жены Франсиски от энкомьенд в Перу (прежде всего в долине Юкай и от плантаций коки в Ависке) составляли от 100 000 до 150 000 песо ежегодно^{‹‹125››}. Писарро выращивали маис и коку, а также владели серебряными рудниками в Порко, которые являлись основным источником серебра до обнаружения Потоси.

Через долину Юкай протекала большая река Урубамба, полноводный приток Амазонки, и на этой реке проживал инка Уайна Капак. В 1560 году считалось, что производство коки выросло в пятьдесят раз с момента завоевания. Кока являлась самым важным товаром, заслуживающим обложения пошлинами, в окрестностях Куско.

Писарро, кроме того, владели немалыми богатствами в самой Испании и возвели на перуанское серебро «дворец завоевания» в своем родном городе Трухильо в Эстремадуре; за строительством надзирал criado[24] семейства, Эрнандо Чакон. Также Писарро владели недвижимостью в Сарсе, примерно в двадцати милях южнее Трухильо. Вдобавок семейство сохраняло давние интересы в Никарагуа и Панаме, где у них имелась энкомьенда на острове Табога. Они до сих пор содержали военизированную «компанью», Левантийский отряд, который исследовал и заселял Перу. У «компаньи» было множество инвесторов, хотя первоначально Писарро и Альмагро выступали самыми влиятельными вкладчиками, наряду с Паскуалем де Андагойей и Гаспаром де Эспиносой и его сыновьями.

Важной частью имперской политики в Новом Свете оставались резиденции (residencias), то есть проверки деятельности наместников и прочих должностных лиц, которые готовились к отбытию на родину. Эта практика восходит к так называемому кодексу Зенона[25], применявшемуся в Восточной Римской империи в пятом столетии. В Испании был принят соответствующий закон, известный как Siete Partidas[26]: чиновникам полагалось оставаться в должности в течение пятидесяти дней после истечения срока полномочий, дабы они имели возможность восстановить справедливость по отношению ко всем, кто считал себя неправедно обиженным. Отсюда и понятие «резиденция» (в значении «расследование должностного преступления»)^{‹‹127››}.

Судья, специально назначенный стряпчий, готовил вопросник с довольно-таки жесткими формулировками; например, вопросы могли звучать так: «Выполнял ли отбывающий чиновник свои обязанности в соответствии с предписаниями?» Затем судьи рассматривали и отвергали показания заведомо предвзятых свидетелей. В шестнадцатом столетии в Новом Свете насчитывалось около 200 резиденций, расследования осуществлялись из Мешико, Гватемалы, Панамы, Лимы и Санто-Доминго. К числу тех, чью деятельность проверяли подобным образом, принадлежало большинство выдающихся конкистадоров той эпохи. Среди них были Кортес, Педро де Альварадо, Нуньо де Гусман и Франсиско де Монтехо в Новой Испании; Эрнандо де Сото в Перу и Флориде; Педрариас Авила в Панаме; Диего Веласкес на Кубе; Хименес де Кесада в Венесуэле и Педро де Эредия в Картахене-де-Индиас. Расследование деятельности Кортеса оказалось весьма подробным и составило почти 6000 страниц. Однако таким проверкам ни разу не подвергали ни семейство Писарро, ни большую часть перуанских конкистадоров^{‹‹128››}.

Регулярные проверки породили на свет много важных юридических документов, которые позволяют историкам составить почти полное представление о деятельности испанских государственных служащих той поры. Мы видим, как вице-короли выражали намерения предпринимать те или иные действия, соответствовавшие, по их мнению, пожеланиям испанской короны, пускай зачастую им не удавалось сформулировать эти намерения и пожелания внятно. В шестнадцатом столетии вице-королями в Новой Испании и в Перу становились обыкновенно аристократы, стремившиеся жить по-королевски и отдавать повеления, тоже по-королевски. Многие в этом преуспели. Они возводили дворцы, монастыри, соборы и церкви, прокладывали дороги и учреждали коммерческие предприятия в масштабах, прежде невиданных в испанских владениях.

Ранние дни утверждения Испанской империи в Новом Свете, то есть шестнадцатое столетие, кажутся в некоторой степени отдельной главой в истории Католической церкви — или даже главой в истории ордена францисканцев. Затем все большую роль стали играть доминиканцы и августинцы, а после 1570 года начал доминировать новый орден — Общество Иисуса, иезуиты.

Новая Испания при вице-короле Веласко являлась глубоко религиозной территорией, можно сказать, почти теократией. Вера служила важнейшим фактором политики. В 1560 году в Новой Испании насчитывалось восемьдесят францисканских монастырей, где проживали 380 монахов; сорок доминиканских монастырей с 210 монахами; у августинцев тоже было сорок монастырей и приблизительно столько же монахов, сколько у доминиканцев. Эти цифры охватывают братьев-мирян, послушников, студентов, администраторов и некоторых весьма пожилых людей. Многие монастыри размещались в громадных зданиях, которые формировали центр тех населенных пунктов, где их возводили. Что касается иезуитов, те пока до Америки не добрались^{‹‹129››}. Монахи и святые отцы были выходцами из испанской среды, представителями европейской цивилизации. Многих среди первого поколения клириков можно назвать великими людьми, даровитыми и обладавшими талантом убеждения. Францисканцы как будто занимали особое положение, но не стоит отказывать в достижениях и другим религиозным орденам.

Монастыри шестнадцатого века в Мексике, уцелевшие до наших смутных времен, являют собою блестящее напоминание о всепобеждающей силе веры и о религиозном пыле той эпохи. К их числу относятся монастырь Уэлосинго (построен между 1550 и 1571 годами), Тламаналько (завершен в 1531 году), Чолула (строительство началось в 1549-м и завершилось в 1601 году). Монастырь Акольман, наилучший образчик живописной мексиканской архитектуры, был освящен в 1560 году и имел высокий открытый алтарь; монастырь Актопан, принадлежавший августинцам и смахивавший на крепость, начали возводить в 1546 году; августинский же монастырь Юрирапундаро строили с 1548 по 1559 год. Строительство доминиканских монастырей в Оахаке и Пуэбле началось в 1570 и 1533 годах соответственно.

Архитекторами этих грандиозных францисканских обителей были выходцы из старой Испании. Так, монастырь Уэлосинго проектировал фра Хуан де Аламеда, который прибыл в Новую Испанию вместе с великим епископом Сумаррагой; монастырь Чолула строил фра Торибио де Алькарас, родом из крохотного городка в провинции Альбасете; монастырь Актопан возводил фра Андрес де Мата, августинец, прежде живший и работавший в Италии; монастырь Юрирапундаро спроектировал фра Диего де Чавес, племянник конкистадора Педро де Альварадо, а помогал ему архитектор Педро дель Торо. Золотой монастырь в Оахаке — плод усилий Эрнандо Кавароса, а монастырь в Пуэбле появился благодаря Франсиско Бесерре из Трухильо в провинции Касерес; позднее этот зодчий подвизался в Лиме и Кито (он приходился внуком Эрнану Гонсалесу де Ларе, архитектору кафедрального собора Толедо)^{‹‹130››} и построил, в частности, собор в Лиме.

Уцелевшие конкистадоры по-прежнему прилагали немалые усилия к тому, чтобы новые подданные приобщались к христианской вере. В 1559 году фра Матурино Гиберти^{‹‹131››}, францисканец, опубликовал катехизис в переводе на язык тарасков, на котором говорили в центральной Новой Испании. Однако новый — второй по счету — архиепископ Алонсо де Монтуфар невзлюбил этот язык, и в 1571 году, к вящему изумлению автора книги, его труд удостоился внимания инквизиции.

Религиозные ордена отстаивали различные принципы. Францисканцы, чей орден был основан в 1209 году святым Франциском Ассизским, ратовали за апостольскую бедность не только для братии индивидуально, но и для орденов в целом. Группы францисканцев, известные под общим наименованием обсервантов^{‹‹132››}, настаивали на доскональном соблюдении устава святого Франциска. Доминиканцы, чей орден был основан в 1216 году святым Домиником, уроженцем Бургоса, начинали с аскезы и подаяний, но с 1475 года орден обрел право владеть собственностью. Как правило, доминиканцы ревностно проповедовали, а также занимались науками.

Августинцы, чей орден возник в 1244 году по велению папы Иннокентия IV, во многом вторили доминиканцам, но более твердо следовали строгим правилам монашеской жизни, установленным святым Августином из Гиппона. Мерседарии, братия монашеского ордена, основанного в 1218 году святым Петром Ноласко, стремились спасать неверных и радели за христиан, плененных маврами и прочими мусульманами. Все эти ордена немедленно отреагировали на открытие Америки и последующие завоевания и приступили к освоению нового континента.

В 1556 году братья-доминиканцы Чьяпаса, территория майя в Новой Испании, где епископом был Бартоломе де Лас Касас, составили письмо в совет по делам Индий. Они желали удостовериться в том, что королю известно о происходящем с орденами в Мешико / Теночтитлане и в Центральной Америке. Многие годы, утверждали они, сами доминиканцы, наряду с францисканцами и августинцами, трудились не покладая рук, невзирая на изнурительную жару и сухость почвы. Они обращали язычников, уничтожали идолов и строили храмы. Порою тому или иному ордену удавалось породить волну обращений, и несколько тысяч язычников, бывало, крестились в один день^{‹‹133››}. Но «дьявол никогда не спит»: он искушает языческих жрецов, и те, о чем все знают, подстрекают местное население к мятежам. В 1550-х годах доминиканских монахов в Чьяпасе и обращенных ими индейцев выгнали из жилищ, их дома сожгли дотла, и около тридцати христиан погибло. Два монаха, в том числе фра Доминго де Вико, на редкость образованный миссионер, который умел проповедовать на семи языческих наречиях, были убиты в церкви, а еще одного монаха принесли в жертву языческому кумиру. Испанцы из Сантьяго-де-Гватемале отказывались помогать, разводя руками и ссылаясь на бюрократические правила, воспрещавшие им вступать на территорию Верапаса^{‹‹134››}.

Усугубляло ситуацию то обстоятельство, что имелись противоречия между церковью и орденами, а также разногласия между самими орденами относительно вопросов, которые виделись весьма существенными. В сентябре 1558 года фра Франсиско де Бустаманте, провинциал (то есть глава) францисканцев Новой Испании, осудил культ Девы Марии Гваделупской, чей образ мистически явился верующим в 1530 году^{‹‹135››}. Бустаманте обвинил архиепископа Монтуфара в поддержке еретиков (двумя днями ранее Монтуфар призвал восхищаться случившимся чудом). Фра Франсиско уверял, что образ Богоматери — дело рук какого-то индейца, а вовсе не промысел Божий. Доминиканец Монтуфар, выросший в снисходительной к еретикам Гранаде, а позже служивший в монастыре Святого Фомы в Севилье, велел провести специальное расследование. Другие францисканцы тоже выражали недовольство, поскольку культ Девы Марии Гваделупской представлялся им сродни поклонению идолам. Этот случай показателен для характеристики скверных отношений между францисканцами и архиепископом^{‹‹136››}.

Между тем архиепископ Монтуфар составил прошение, в котором перечислил трудности, вызванные наличием монастырей, где проживало не более двух монахов, — а окормлять этим монастырям полагалось по 100 000 душ. Есть деревни, писал Монтуфар, куда ни один монах не заглядывал добрый десяток лет, а если и появлялся, то лишь затем, чтобы бегло провести мессу, окрестить несколько человек и благословить несколько браков. В попытках избежать назначений в малонаселенные, но обширные области ордена и миссии ссорились, добиваясь доступа к многолюдным и богатым краям. Еще Монтуфар упоминал, что приор августинцев решил назначить две дюжины местных дьяконами и священниками, но мало кто из них знал латынь и почти никто не умел читать на этом языке. (Впрочем, некий доктор Ангиус утверждал, что даже отдельные священники, рукоположенные самим архиепископом Монтуфаром, были «неразумными существами» и не годились для таких трудов^137.)

Император Карл поручил вице-королю, одним из своих последних официальных указов, разрешать споры между миссиями и орденами в Новой Испании на том основании, чтобы никакой орден не мог проникать в города, где уже утвердились другие, без их одобрения и разрешения. Монтуфар негодовал: «Возможно ли отыскать более дьявольское измышление, нежели вот это? В нем нет ничего христианского, ибо ни один из орденов не в состоянии учить катехизису или отправлять таинства лишь на пятой, десятой части или даже на половине своей территории! Разве по-христиански возбранять какому-либо ордену приходить на помощь другому? Они ведут себя так, словно повелевают своими вассалами!..»^{‹‹138››}

Не вызывает удивления тот факт, что в Новой Испании бытовала предубежденность в отношении верований индейцев. Светские католики отвергали саму идею о священниках из числа аборигенов, поскольку отсюда следовало, что «добрым испанцам» придется исповедоваться индейцам. Вице-король Мендоса, обыкновенно демонстрировавший широту взглядов, поддерживал эту предвзятую точку зрения, заявляя, что неправильно приобщать индейцев к таинствам церкви, покуда они не достигли того же уровня цивилизованности, что и священники старой Испании. Однако вольнодумец архиепископ Монтуфар не согласился и рукополагал индейцев, метисов, а также, разумеется, испанцев. Если уж на то пошло, обращенные местные священники служили еще в 1527 году, как уверял преподобный[28] Мотолиния. А в 1540 году священник появился среди тарасков — тогда рукоположили Пабло, внука последнего правителя тарасков, Тангашуана. Однако начальство Монтуфара из Кастилии в конечном счете потребовало от архиепископа прекратить подобные действия.

Между тем францисканцы оказали некоторую поддержку Монтуфару. Так, фра Хакобо Дасиано, монах датского происхождения (поговаривали, что это брат короля Дании Кристиана II) и известный богослов, провозгласил, что мексиканская церковь зиждется на неверных основаниях, потому что не поощряет рукоположение местных священников. Дасиано рассуждал, назовем это так, прекраснодушно, оставив позади европейский мир религиозных споров еще в 1513 году. Его рассуждения публично оспорил испанский францисканец фра Хуан де Гаона. К числу других теологов той эпохи принадлежал францисканец Хуан де Товар, mestizo[29], сын конкистадора того же имени и принцессы из королевской семьи Тешкоко, одного из трех исходных королевских городов Мексики. От своей матери Товар научился нескольким местным наречиям и стал секретарем собора в Мешико / Теночтитлане. В 1570-х годах он вступил в Общество Иисуса, и глубина познаний принесла ему прозвище «мексиканского Цицерона». Еще следует упомянуть уроженца Тлашкалы[30] Диего де Валадеса, протеже королевского бастарда фра Педро де Ганде. Валадес отправился в Испанию в 1574 году, был радушно принят как первый мексиканец, опубликовавший собственную книгу («Rhetorica Christiana ad Concionandi et Orandi»[31], 1579) в Европе, а именно в Перудже.

В самой Испании конфликт между Лас Касасом и Сепульведой относительно того, что считать справедливым обращением с индейцами, по-прежнему продолжался^{‹‹140››}. Совет по делам Индий тщетно пытался убедить тех мудрецов, которых привлекали к разбирательству этого вопроса, предоставлять свои соображения в письменной форме. В 1557 году было составлено письмо, обращенное к хитроумному доминиканцу Мельхору Кано и гласившее, что, поскольку остальные судьи уже изложили свое мнение, ему незамедлительно надлежит сделать то же самое. К слову, до наших дней не сохранилось ни единого текста, за исключением письма фра Анайя, который утверждал, что завоевания были оправданны — как способ помешать индейцам далее грешить против «естественных законов». Богослов также полагал, что новые экспедиции на средства короны и ведомые богобоязненными капитанами, «кои ревностно служат Господу и королю, станут хорошим примером для индейцев и будут далее исследовать новый континент, ради блага индейцев, а не ради золота, которое вполне возможно отыскать»^{‹‹141››}. Но следует предъявлять местным особые requrimientos (требования и условия), прежде чем прибегать к насилию^{‹‹142››}.

Фра Бартоломе де ла Вега, который не только первым озаботился справедливостью в отношении индейцев, но и долго спорил о ней с многочисленными докторами права, которые всеми силами отстаивали противоположные взгляды, попытался убедить совет по делам Индий опубликовать доводы в защиту Лас Касаса. «На карту поставлено, — утверждал ла Вега, — не что иное, как спасение или истребление тел и душ обитателей недавно открытого нового мира… Эта работа чрезвычайно важна и насущно необходима для всех нас. Автор сих доводов приложил немало труда к своим изысканиям, постарел от избытка треволнений и бесчисленных ночей без сна»^{‹‹143››}. Однако кабильдо (городской совет) Мешико / Теночтитлана писал королю Филиппу, что рассуждения Лас Касаса вызвали обильное недовольство в городе, и пришлось поручить двоим богословам и городским стряпчим подготовить послание в совет по делам Индий; в этом послании решительно осуждались «дерзкий священник-хулитель его одиозная доктрина». Если коротко, доводы Лас Касаса опубликованы не были.

Сепульведа же писал Франсиско де Арготе, члену известного кордовского семейства, который решал, как следует распоряжаться имуществом, конфискованным инквизицией у еретиков Кордовы^{‹‹144››}:

Это был совсем другой способ постановки вопросов, сильно отличавшийся от того, к каким Сепульведа прибегал ранее. Возможно, с годами и он смягчился.

В Испании тех лет назревал и иной религиозный кризис. В сентябре 1557 года был подготовлен новый, весьма длинный список еретических книг, подлежащих сожжению, составленный римской инквизицией. Двоим кардиналам вменили в обязанность удостовериться, что книготорговцы не потеряют слишком много и сразу. Однако все книги Эразма требовалось сжигать незамедлительно, заодно с трудами Макиавелли и с язвительными «Фацетиями» Джанфранческо Поджо, сборником юмористических новелл, содержавших нападки на духовенство и на религиозные ордена. Все разрешения на чтение запрещенных книг отзывались, единственными исключениями оставались великие инквизиторы и кардиналы, которым допускалось выдавать особые позволения. Закон о цензуре 1502 года пополнился в 1561-м более строгими формулировками, и теперь любая книга должна была получить печатное одобрение цензора, а ввоз каких бы то ни было книг из-за рубежа без королевской лицензии приравняли к тяжкому преступлению.

На основе римского списка от сентября 1557 года был подготовлен новый «Список запрещенных книг»; эту работу для испанского правительства проделал консервативный севильский книготорговец по имени Антониус Бладус. Испанский вариант списка содержал отдельные изменения в сравнении с римским. Документ Бладуса содержал «перечень авторов и книг, относительно которых римская и вселенская инквизиция велит всем христианам быть начеку». Труды одних авторов запрещались безоговорочно, пускай они ни словечком не критиковали веру: примером такого автора был Эразм Роттердамский, прежде горячо любимый книготорговцами. Ко второй категории относились авторы, у которых признавались еретическими одна или несколько книг. В третью категорию входили отдельные книги, поименованные опасными. Все книги, где не указывалось имен автора и печатника и места издания, осуждались автоматически. Латинский и прочие переводы Библии возбранялось читать или даже иметь в своем распоряжении без разрешения инквизиции. Шестьдесят одна печатная мастерская тоже подверглась запрету^{‹‹146››}. После публикации списка было сожжено значительное количество книг: например, не меньше 10 000 экземпляров в Венеции в субботу перед Вербным воскресеньем 1558 года. Но парижская Сорбонна и испанская инквизиция дружно проигнорировали этот список. Архиепископ Вальдес^{‹‹147››}, великий инквизитор Испании, в 1559 году составил собственный список запрещенных книг.

Тем не менее ересь, казалось, продолжает распространяться. Вот путешествие в 1556 году образованного монаха по прозвищу Эль Хулианильо (Хулиан Эрнандес) в Севилью из Женевы с многочисленными кальвинистскими книгами. Прежде он побывал в Шотландии и Париже, стремясь к освобождению от строгой католической доктрины, а теперь намеревался отправиться в вольнодумный монастырь Сан-Исидоро дель Кампо, чуть к северу от Севильи. Но по ошибке его копия «La Imagen del Anticristo» («Образ Антихриста») попала в руки истового католика, который донес в инквизицию. Двенадцати монахам пришлось бежать из Сан-Исидоро, и большинство из беглецов заочно сожгли несколько лет спустя. Самого Эль Хулианильо схватили в Сьерра-Морене и сожгли на аутодафе на площади Святого Франциска в Севилье — но перед смертью он успел гневно обличить своих палачей.

Одновременно возникли подозрения в глубине веры доктора Константино де ла Пуэнте, который был капелланом императора Карла^{‹‹148››}. 2 июня 1558 года великий инквизитор Вальдес написал отрекшемуся от трона императору, предлагая распространить деятельность инквизиции на Галисию, Астурию (откуда он сам был родом) и на Страну басков; еще предлагалось объявить исповедь, а также причастие обязательными для всех подданных его величества; запретить школьным учителям преподавать до одобрения со стороны инквизиторов и не допускать издания книг без предварительного разрешения Святого трибунала. Иностранцам возбранялось торговать книгами; от книготорговцев требовалось иметь в наличии список всех книг, которые они выставляют на продажу; всех осведомителей предлагалось вознаграждать четвертью или даже третью имущества еретика, на которого они донесли^{‹‹149››}. Сам Карл уже не мог принимать соответствующих решений, но считалось, что он по-прежнему пользуется значительным влиянием.

Известие о том, что архиепископ Карранса, приблизительно тогда же, опубликовал сомнительный труд о катехизисе, вызвало в Риме настоящий переполох. Отчасти в качестве реакции на это событие блестящий, но жестокий папа Павел IV (Джанпьетро Караффа) наделил великого инквизитора Вальдеса особыми полномочиями^{‹‹150››}. Седьмого января 1559 года корона увеличила сумму, выделявшуюся на нужды инквизиции. Великий инквизитор получил возможность проводить расследования в отношении всех старших клириков и даже арестовывать их, если сочтет необходимым. В Севилье сожгли как протестантов двадцать одного человека, в том числе Хуана Понсе де Леона, благородного юношу, брата графа Байлена^{‹‹151››}. В ноябре 1559 года по всем испанским университетам прокатилась будоражащая новость: мол, кастильцам, которые обучаются за границей в «подозрительных» иностранных университетах, велено вернуться домой. Этот шаг многие восприняли как предвестие катастрофы, хотя на данный момент возвращения требовали только от кастильцев, но не от арагонцев и не от басков^{‹‹152››}.

Список инквизиции 1559 года запретил пятьсот пьес. Почему именно пьесы удостоились такого внимания, сказать сложно, однако отныне всем драматургам следовало предаваться сочинительству, уделяя пристальное внимание содержанию текстов^{‹‹153››}. Подвергся запрету и плутовской роман «Жизнь Ласарильо с Тормеса», причем в обеих частях (во второй части, увидевшей свет в Антверпене 1554 году, Ласарильо представал в облике рыбы). Целиком роман не издавался в Испании вплоть до девятнадцатого столетия.

Особо отмечу, что инквизиция как будто не возражала против издания и распространения рыцарских романов, проявляя поразительную терпимость. Ни один из этих мирских текстов не был внесен в список запрещенных книг, хотя иногда и высокопоставленных авторитетов, пусть даже порой высокопоставленные персоны — императрица-регент или принц Филипп в юности, — осуждали бы «бесчисленные сочинения и вымыслы на народном языке наподобие Амадиса»^{‹‹154››}. Возможно, дело было в том, что у этих необычных романов имелось слишком много сторонников при дворе (сам император, святой Игнатий, святая Тереза Авильская)^{‹‹155››}. Судя по всему, королевский двор беспокоился не столько из-за того, что сами испанцы в Новом Свете продолжат читать эти книги, сколько из-за того, что эта вредная привычка могла распространиться на индейцев, весьма подверженных, как чудилось со стороны, чужому влиянию.

В 1561 году «конференция» по всем этим малоприятным вопросам состоялась в доминиканском монастыре Аточа в Мадриде. Лас Касас предстал перед королем Филиппом точно так, как прежде нередко появлялся перед императором Карлом V. Францисканец Хуан Сальмерон обосновывал справедливость войн с индейцами «их смертными грехами и человеческими жертвоприношениями»^{‹‹156››}. Лас Касас же многие годы умолял папу отлучать от церкви всякого, кто верит, что идолопоклонство индейцев оправдывает насилие в их отношении. Филипп постарался избежать многословных прений по этому вопросу и сосредоточился на урегулировании статуса монастырей в новых владениях короны. Он распорядился проследить за тем, чтобы соседние монастыри в Новой Испании разделяло по меньшей мере шесть лиг (то есть восемнадцать миль): «Нам докладывают, что монастыри строятся близко друг к другу, потому что верующие люди предпочитают обосновываться на плодородных землях недалеко от города Мешико, а пространства протяженностью от двадцати до тридцати лиг пребывают в небрежении, поскольку люди веры не хотят селиться на каменистых и бедных почвах и там чрезмерно жарко»^{‹‹157››}.

В том же 1561 году архиепископ Монтуфар и епископ Кирога, просвещенный утопист, который руководил делами центральной Новой Испании из Паскуаро, выдвинули обвинение против всех трех основных орденов — мол, в Новой Испании эти ордена творят насилие над индейцами. Кирога пояснял: «Когда индейцы отказываются повиноваться, монахи осыпают их бранью и колотят, вырывают им волосы, заставляют раздеваться и подвергают жестокой порке, а затем бросают их в тюрьмы в кандалах и цепях…» Францисканцы фра Франсиско де Рибера и фра Хуан Кихано, оба из монастыря Тлашкала, действительно однажды арестовали некоего индейца только потому, что он непочтительно с ними разговаривал; его привязали к столбу и выпороли^{‹‹158››}.

Провинциалы всех орденов, трудившихся в Новой Испании, тут же принялись писать письма королю Филиппу, умоляя монарха не навлекать на себя гибель, ибо за его действиями им виделось покушение на прерогативы самой церкви^{‹‹159››}. Еще они обращали внимание на возрождение старых верований: 11 октября 1565 года архиепископ Монтуфар и другие епископы Новой Испании признали наличие этого явления в меморандуме, адресованном верховному суду (audiencia). В документе упоминалась «великая охота, с какой эти новообращенные индейцы возвращаются к былому идолопоклонству, обрядам, жертвоприношениям и празднествам». Например, жители Чальмы, славного своими мастерами-строителями аграрного поселения в той же котловине, где находился Мешико / Теночтитлан, собирались в труднодоступных пещерах; порой, в Чолуле, они умело маскировали изображения старых богов под христианскими крестами. Подобные шествия и моления проводили касики (вожди), а также бывшие жрецы и колдуны^{‹‹160››}. Надо признать, что открытое письмо королю оказалось пустой тратой времени. В 1563 году Ликенсиадо Альфонсо де Осегера писал, что францисканцев не найти в Новой Галисии (где он был судьей) из-за бесплодия местности и варварства местного населения^{‹‹161››}.

Несмотря на эти трудности, в 1563 году первые камни легли в основание собора в Мериде на Юкатане, а завершилось строительство в 1599 году. Этот просторный храм с боковыми нефами во многом походил на новый кафедральный собор в Санто-Доминго^{‹‹162››}. В 1569 году к возведению аналогичного собора приступили также в стремительно растущем городе Гвадалахара в Новой Испании. Были и другие положительные результаты: 21 марта 1569 года, например, епископ Мичоакана записал, что большинство местных индейцев обратились в христианство, а некоторые из них и вовсе уже проповедуют своим собратьям на родном наречии^{‹‹163››}. Десять дней спустя неутомимый архиепископ Монтуфар сообщил папе, что лично окрестил 5000 индейцев^{‹‹164››}. Он, похоже, сообразил, что и вправду лишь монахи — особенно францисканцы — способны верно истолковывать побуждения. Многолетние скитания и уединение в сочетании с хотя бы поверхностными познаниями в местных наречиях и обычаях позволяли им лучше, чем кому бы то ни было, разбираться в характере индейцев. Ордена теперь ожидали от братии изучения местных наречий (отоми, тотонака, сапотека, тарасканского и микстека), а также общего языка науатль.

В 1569 году доминиканец Луис Бертран, позже беатифицированный, начал с успехом проповедовать Слово Божие индейцам Новой Гранады (Венесуэла, Колумбия, Эквадор, отчасти Перу и Бразилия); исключительная аскеза, которую он соблюдал, была наилучшим доказательством истинности его проповедей. Он совершал дальние походы, пробирался через мнившиеся непроходимыми леса, нисколько не боялся палящего солнца, часто постился и ходил вооруженный только требником. Вдобавок обычно он странствовал босым. Его радения принесли церкви как минимум 20 000 новообращенных^{‹‹165››}. Вскоре после того, увы, Бертран покинул Новую Испанию, дабы не оказаться причастным к тем беззакониям, которые, как ему было известно, творят колонисты. Но его товарищ фра Луис Веро оставался в тех краях до 1588 года^{‹‹166››}. Доминиканцы стремились оправдать себя перед Римом и перед советом по делам Индий всевозможными способами.

Чуть ранее, в 1564 году, Лас Касас закончил свой последний труд, «Разрешение двенадцати сомнений», из которого явствовало, что он лишь укрепился в своем негодовании на испанских колонистов. В мае 1565 года он отправил копию сочинения королю Филиппу с пометкой, что сей труд обобщает его взгляды. К сожалению, рукопись была опубликована лишь в девятнадцатом столетии.

Лас Касас также составил 17 марта 1564 года завещание, в котором предрекал, что «Господь всенепременно обрушит Свою ярость и гнев» на Испанию за «неправедные войны, развязанные против американских индейцев»^{‹‹168››}. Его представитель в Риме писал, что он передаст всякую новую весточку суровому новоизбранному папе Пию V (Антонио Микеле Гисльери, последний папа, которого канонизировали), когда Лас Касас пришлет хоть что-нибудь. Сам Лас Касас тогда засел за следующее письмо. В нем он требовал отлучения от церкви любого, кто готов начать войну против язычников лишь из-за их идолопоклонства или воевать ради распространения веры. К письму он приложил текст своего первого, как представляется, памфлета. Текст назывался «Единственный путь» и призывал всех людей обратиться в истинную веру. Папа Пий — возможно, по настоянию Лас Касаса — обратился к королю Филиппу с увещеванием «облегчить ярмо Христово для индейцев». В ноябре 1568 года папа Пий направил своему нунцию в Мадрид новые наставления относительно обращения с индейцами в Америке. Папа напоминал, что испанским монархам даровали право завоевывать земли за пределами океана только во имя утверждения там христианской веры. Потому обязанность короля заключается в том, чтобы в Америку отплывали добросердечные проповедники и священники и чтобы гражданские власти поддерживали их деятельность справедливыми налогами. Крещение надлежит проводить лишь над теми туземцами, которые воистину приобщились к Господу. А для тех, кто уже крестился, нужно подыскивать учителей, которые объяснят, что значит быть добрыми христианами. Необходимо, говоря современным языком, расширять сеть центров обучения вере на благо туземцев. Там, где индейцы живут далеко друг от друга и в малочисленности, следует собирать их в деревни. Языческие святилища, разумеется, нужно уничтожать, а все испанцы Нового Света, естественно, должны подавать наглядный благой пример^{‹‹169››}.

Конечно, папа Пий знал, что индийская (американская) церковь теоретически передана (с точки зрения назначений и переводов с места на место) в руки испанского монарха буллой папы Юлиуса II от 1508 года. Посему король Испании обладал правом назначать аббатов и даже прелатов, а все папские буллы, касавшиеся Нового Света, подлежали одобрению совета по делам Индий. Но все же формально следовало получить папское разрешение до того, как начинать строить храм.

Перемены в религиозной структуре Америк начались в конце 1560-х годов. Первое поколение миссионеров, что называется, сходило со сцены: Мотолиния умер в 1569 году; Педро де Ганде в 1572-м; фра Андрес де Олмос, способный проповедовать на двенадцати туземных языках, и епископ Юкатана Тораль оба скончались в 1571 году. Педро де Ганде, возможно, сводный брат императора, был, пожалуй, самым примечательным человеком среди всех этих великих людей. «Он учил индейцев всяким искусствам, — писал фра Диего де Валадес, — ибо сам сполна овладел ими всеми»^{‹‹170››}. Архиепископ Монтуфар однажды обронил: «Я не архиепископ Мексики, эта честь принадлежит фра Педро де Ганде».

Во-вторых, на протяжении 1560-х годов многие миссии разрастались и превращались в города, а посему Священная канцелярия сочла, что подробные записи о старинных обычаях Индий (наподобие «Флорентийского кодекса»[32] Саагуна)^{‹‹171››} ни к чему и лишь стимулируют ненужный интерес к древним обрядам. По той же причине на стали публиковать ни собрание Саагуна («Псалмодию»), ни записи индейских преданий и прекратили печать «Евангельских стихов и эпистол» фра Арнальдо де Басаккьо. Даже двуязычный словаре фра Алонсо де Молины (испанский — науатль) вызвал подозрения, но выяснилось, что причиной недовольства стала банальная опечатка.

Подобного рода осложнения возникали не только в Новой Испании. К примеру, в Перу, втором по размеру из испанских вице-королевств (и первом по доходам), архиепископ Лоайса созвал встречу теологов, чтобы составить наставления для исповедников: следовало определить, до какой степени можно наседать на энкомьендерос и прочих, кто разбогател на первых войнах с индейцами, с просьбой вернуть туземцам хотя бы часть награбленного. Были утверждены правила, предусматривавшие в определенных случаях возврат имущества как необходимое условие для отпущения грехов. Эти обсуждения вылились в составление общего руководства для миссионеров, подготовленного Алонсо де ла Пеньей Монтенегро; данное руководство использовалось последующие два столетия^{‹‹172››}. Фра Луис Лопес, один из первых иезуитов в Перу, писал об испанцах, с которыми ему довелось столкнуться: «Они крайне жестоки к индейцам, каковые видятся им не людьми, а животными, и они обращаются с оными соответственно, радея исключительно о заветном серебре…»^{‹‹173››} (Как считается, Лопес позднее был осужден инквизицией за чрезмерное сочувствие к индейцам.)

Споры и дурная слава, окружавшие Лас Касаса, достигли и Перу: его доводы горячо отвергались в открытом письме, опубликованном в 1570-х годах с титулом «Апология законности правления испанской короны в Индиях, в опровержение фра Бартоломе де Лас Касаса»^{‹‹174››}; автором письма был местный монах, приятель вице-короля де Толедо. В письме говорилось, что Лас Касас никогда не бывал в Перу и потому ничего не ведает о здешних условиях. По мнению автора, Индии являлись заслуженной наградой Испании за восемь столетий войны против мусульман. Инки правили своими подданными тиранически. Однако Лас Касас, утверждалось в «Апологии», почти убедил императора покинуть Перу, и хорошо, что Франсиско де Витория не открыл правителю правду об инках. Лас Касас же приобрел такое влияние, что мало кто отваживается с ним спорить. Если не установить раз и навсегда безоговорочность прав короны на Индии, это чревато бедой. Некоторые испанцы и без того уже, продолжал автор письма, женятся на индейских принцессах лишь затем, чтобы оказаться в очереди на трон, если инки вернутся к власти.

Монах осуждал тех, кто «под прикрытием борьбы за справедливость пытается наделить индейцев правами… для них неуместными… ибо они зависимый малый народ, коим надлежит управлять извне… Это, вне сомнения, утонченные происки дьявола, коий выбрал своим инструментом церковника и, по всей видимости, ревнителя веры [то есть Лас Касаса], но сей человек рад обманываться, скверно мыслит и пишет и совершенно лишен смирения, как следует из его опубликованных сочинений и из тех хлопот, какие он доставил Перу, когда сюда прибыл вице-король Бласко Нуньес».

В Европе между тем подходил к завершению Тридентский собор, величайшая на тот момент попытка Римской церкви радикально пересмотреть и внести разумные исправления в свою доктрину. Среди итоговых решений, объявленных 3 декабря 1563 года, одно ставило всех без исключения священников под контроль епископов. Это оказалось проблемой для Нового Света, где многие приходы управлялись монахами, а не священниками-мирянами. Архиепископу Мешико / Теночтитлана пришлось нижайше просить папу не требовать непременного соблюдения нового правила на территории его епархии^{‹‹175››}.

Между тем папа официально одобрил решения Тридентского собора, а 12 июля 1564 года король Филипп принял эти решения в качестве закона для Испании — и для всех испанских доминионов. Тридентскому собору, выразителю контрреформационной идеологии Римской католической церкви, понадобилось два десятка лет на выработку принятых решений, но теперь, когда эти решения были обнародованы, оказалось, что у них имеются далеко идущие последствия. Пий V направил решения собора епископу Санто-Доминго, соответствующие письма разослали и другим епископам Нового Света, а также прелатам «золотого Гоа»^{‹‹176››}. В январе 1565 года король Филипп созвал королевский совет, чтобы обсудить способы осуществить на практике все решения Тридентского собора: провести реформирование всех религиозных орденов, призвать к порядку приходских священников, внести изменения в литургическую практику, ликвидировать отправление нескольких древних обрядов; принять новую мессу, новый молитвенник и новый календарь, изменить дни памяти ряда святых, заняться обучением миссионеров и учредить полноценные религиозные школы. Таким вот образом Католическая церковь демонстрировала, что готова к нововведениям. А чтобы помочь ей и даже в какой-то степени возглавить процесс реформ, был создан еще один религиозный орден — Общество Иисуса^{‹‹177››}.

После 1570 года братья Общества Иисуса начали прибывать в Новый Свет и стали быстро вытеснять прежде могущественные другие религиозные ордена — даже францисканцев, которые сыграли столь важную роль в первые пятьдесят лет испанского имперского владычества в Индиях.

Общество Иисуса было плодом контрреформации, в особенности в том, что касалось образования. Орден был учрежден 27 сентября 1540 года в Париже, где десять мало кому известных молодых людей, преимущественно испанцев, над которыми потешались за их ломаный итальянский, получили папское благословение своих усилий. Вожаком этой группы был баск Игнатий Лойола. К 1556 году, когда Лойола скончался, Общество насчитывало 1500 братьев и владело шестьюдесятью пятью миссиями. Испанское влияние в новом ордене неизменно продолжало ощущаться на протяжении всех этих лет, поскольку главными советниками Лойолы были сплошь кастильцы: Хуан Альфонсо де Поланко, уроженец Бургоса, учившийся в Париже; Херонимо Надаль из Пальмы-де-Майорки; Диего Лайнес из Альмасана в Сории; валенсиец Хуан Херонимо Доменек. Последний вскоре получил назначение в качестве представителя ордена на Сицилию. Франсис Хавьер (Франциск Ксаверий) из Хавьера в Наварре и Косме де Торрес из Валенсии окормляли Индию и Японию. К 1556 году в Испании действовало сразу несколько иезуитских колледжей^{‹‹178››}. Франсис Борха, бывший вице-король Каталонии и герцог Гандийский, стал «суперьором» (для него придумали особый титул) Испании в 1554 году. Аналогичные организационные принципы применялись в Италии, особенно в Апулии, где религиозное невежество оказалось столь велико, что позволяли себе шутить насчет «итальянских Индий» (почти то же самое в Испании говорили об Астурии).

Основой преподавания и обучения во всех этих колледжах служил документ под названием «Ratio Studiorum», план образования, опубликованный в 1599 году. Составил этот план фра Клаудио Аквавива, выходец из неаполитанской аристократической семьи, и, согласно документу, образование, по сути, сводилось к изучению классических дисциплин. До сих пор ни один религиозный орден не уделял пристального внимания образованию. А вот иезуиты с колокольчиками в руках уводили детей в школу по всему миру. Даже знаменитому (и весьма вспыльчивому) драматургу Лопе де Веге довелось посещать иезуитскую школу.

Игнатий (Игнасио, Иньиго) Лойола^{‹‹179››}, вдохновитель этого нового ордена, родился в 1491 году в небольшом семейном замке в Гипускоа, на дороге из Аспетии в Аскотию, примерно в двадцати милях от Сан-Себастьяна в Стране басков. Его отец часто отсутствовал дома, участвуя в военных походах, и за мальчиком присматривали два старших брата, один из которых, Педро Лопес де Лойола, был священником (другой, Мартин Гарсия де Лойола, был солдатом). Учился Игнатий у Хуана Веласкеса, алькайда (командира) крепости Аревало в Кастилии, двоюродного брата Диего Веласкеса, первого губернатора Кубы. Вплоть до 1521 года юноша выказывал большой интерес к оружию и ратному делу, увлекался азартными играми, завел несколько интрижек, и у него даже родился бастард. Затем, при осаде Памплоны (1521), его ранили в ногу, другую он сломал, и ему пришлось дважды перенести операцию. На долгое время он остался калекой и вынужденно томился в отцовском замке, а ухаживала за ним невестка Магдалена. Он просил принести книги о рыцарях, но по ошибке вместо популярных рыцарских романов наподобие «Амадиса Галльского» и «Тиранта Белого» ему в руки попала «Vita Christi» («Жизнь во Христе») Лудольфа Саксонского, сочинение конца четырнадцатого века, выдержавшее множество изданий в пятнадцатом и шестнадцатом столетиях.

Лойола вознамерился сравняться свершениями со святыми, чьи жизнеописания он прочитал, и подумывал о том, чтобы вступить в знаменитый картезианский монастырь в Севилье, но это желание остыло — те монахи-картезианцы, с кем он был знаком, виделись ему празднолюбцами. Потому он отправился в Каталонию, сперва в бенедиктинский монастырь Монсеррат, а затем чуть севернее, в Манресу, где целый год предавался суровой аскезе в пещере. Там же он сочинил свои «Духовные упражнения» (1522).

В начале 1523 года Игнатий двинулся в Рим, где в марте получил благословение строгого папы-фламандца Адриана VI. Несомненное личное обаяние (если угодно, магнетизм) Игнатия уже начало оказывать влияние на церковь. Возвратившись в Испанию нищим — в намерении совершить паломничество в Святую землю ему отказали, — он изучал латынь в Барселоне, а затем обучался в Алькала-де-Энаресе и Саламанке. Во втором из этих городов его арестовали, заподозрив в нем реформиста. В 1528 году он уехал в парижскую Сорбонну, где познакомился с савояром Пьером ле Фером (Петр Фавр), наваррцем Франсиско Хавьером из одноименного города в Астурии и тремя кастильцами: Диего Лайнесом, о котором уже упоминалось, Альфонсо Сальмероном из Толедо и Николасом Бобадильей (настоящее имя — Николас Алонсо Перес из Боадильи-дель-Камино в Паленсии), сыном converso, учившимся в Вальядолиде. Также Лойола встретил португальца по имени Симон Родригеш. Среди прочих первых «Iñiguistas»[33] (как их называли в то время) были савояр Клод ле Жей и два француза, Паскасио Броэ и Жан Кодюр. Впрочем, первым полноценным последователем Лойолы стал Хуан Альфонсо де Поланко, который сделался его секретарем, а первым немецким «рекрутом» оказался Петер (Петр) Канизий, защитивший докторскую диссертацию в Кельне. Большинство перечисленных персон были докторами философии^{‹‹180››}. К тому времени Лойола уже обзавелся разрешением папы на привлечение последователей служения Христу.

К оным вскоре добавились Пьетро Контарини и Гаспар де Диоктис, оба из Венеции. Группа целиком отправилась пешком в этот город зимой 1536 года, а оттуда двинулась в Рим, но сам Игнатий остался в Венеции. В Риме последователей Лойолы приветствовал Педро Ортис, полномочный представитель императора, а также беспокойный гений кардинал Караффа, которому вскоре предстояло стать нетерпимым папой.

Странники возвратились в Венецию, где Игнатий, Хавьер и пятеро других были рукоположены. Далее группа отправилась странствовать по Италии, а к 1537 году Iñiguistas уже стали называться «Обществом Иисуса». Игнатий снова направился в Рим в компании Ле Февра и Лайнеса, и в Ла-Стории, на окраине Рима, им было видение Христа. Иисус рек Лойоле: «Я буду милостив к тебе». Кардиналы Ортис и Контарини (венецианец, полагавший иезуитов «особыми духовными сыновьями во Христе») оказали новому ордену существенную поддержку, Ортис провел сорок дней с Лойолой в монастыре Монте-Кассино на полпути между Неаполем и Римом. Затем они перебрались в здание на Капитолийском холме в Роме, и там в мае 1538 года состоялось общее собрание. Кардинал Каррафа даровал иезуитам позволение проповедовать и отправлять таинства^{‹‹181››}.

Новый орден, то есть Общество Иисуса, в 1540 году получил папское одобрение, и Лойола стал его генеральным настоятелем («генералом») в апреле 1541 года. Пьетро Кодачо предоставил иезуитам пожалованную ему папой церковь в Риме. Вскоре Каррафа, ныне папа Павел III, затеял строительство нового храма, легендарной Джезу[34]; архитектором считается Джакомо Виньола (работал до 1575 года), но фасад является творением Джованни де Розиса и Дж. Тристани.

Игнатий закончил первый набросок своих «Конституций», новых правил нового порядка, в начале 1550 года, будучи в Риме, где он и умер 31 июля 1556 года. В «Духовных упражнениях» он выражал надежду, что обретет способность к «внутреннему познанию своих грехов и отвращение к ним»[35]. Это необходимо, «дабы по крайней мере боязнь наказания удержала меня от греха».

Пятое упражнение представляло собою размышление об аде. Перво-наперво, утверждал Лойола, «следует представить себе длину, ширину и глубину ада… Представить мысленно огромные языки пламени и души [осужденных], как бы заключенные в раскаленные тела». Далее следовало «услышать упреки, плач и вопли, предание проклятию Иисуса Христа и святых Его… Почувствовать запах дыма, серы, разложения и гнили… Внутренне ощутить горькое — слезы, скорбь и угрызение совести… Представить, что мы сами осязаем этот огонь, как он прикасается к душам и сожигает их»^{‹‹182››}.

Души в аду можно разделить на три группы: «первая — это погибшие до пришествия Христа; вторая — погибшие при Его жизни; третья — погибшие после Его пребывания на земле» (таковых большинство). По Лойоле, уместнее и «лучше использовать тонкие веревки, которые причиняют лишь внешнюю боль, нежели что-либо иное, способное вызвать внутреннее заболевание, которое может оказаться весьма серьезным».

На второй неделе упражнений следовало вообразить, как считал Лойола, «некоего земного царя, избранного самим Богом, которого должны почитать и слушаться все христианские князья и народы». И этот земной царь заговорит со всеми людьми и скажет: «Воля моя [такова] — покорить неверных всей земли». Нужно стремиться «к почету более, чем к презрению» и жаждать наступления «времени спокойствия, когда душу не тревожат разные духи и она пользуется своими природными силами свободно и спокойно», а Люцифер был «смертельным врагом человеческим».

На третьей неделе необходимо вообразить себе горницу Тайной вечери: «большая ли она или нет, и какого она вида»; далее следует «увидеть участников Вечери, и, обращаясь [мыслью] в себя, постараться извлечь из этого какую-либо пользу», «слушать то, что они говорят, и подобным же образом постараться извлечь из этого какую-либо пользу», «смотреть на то, что они совершают, и извлечь из этого какую-либо пользу». Затем воображается «дорога от горы Сион в долину Иосафата, также к [Гефсиманскому] саду, широкая ли она, длинная ли, имеет ли такой вид или иной». За едой необходимо воображать, что ты восседаешь за столом с Христом и апостолами, представлять, как Христос ест и пьет, как смотрит и говорит. Еще следовало вспоминать о том, что апостолы были невежественными людьми и большинство из них принадлежало к низшим слоям общества.

Девятое правило «Упражнений» гласит, что имеется несколько причин, по которым люди ощущают себя в оставленности; первая и наиболее важная из них такова, что люди невежественны, ленивы и небрежны в своих духовных упражнениях, а потому по собственной вине не обретают утешения. Лойола хотел, чтобы у каждого иезуита были все книги, которые ему могут понадобиться для частных занятий; следовательно, требовался доступ к хорошей библиотеке.

Вдохновляясь этими «Упражнениями», иезуиты отправились в Перу в 1568 году. Они отплывали из Севильи и Санлукара-де-Баррамеда, ведомые фра Херонимо Руисом де Портильо, который прибыл из Риохи и вступил в Общество Иисуса в Саламанке. Он был исповедником главы канцелярии Вальядолида. Руис де Портильо и его собратья везли с собой многотомное собрание книг, а также несколько грамматик перуанских наречий. В пути корабль превратился в этакую плавучую школу, пассажиров и моряков разделили на группы по четыре человека, дабы они могли изучать «полезные и душеспасительные книги». Порта Кальяо путешественники достигли в марте 1568 года^{‹‹183››}, а до самой Лимы добрались 1 апреля. Фра Диего де Бракамонте, первый ректор[36] нового сообщества, восторгался тем, что «сей город поразительно схож с Севильей». Вскоре иезуиты получили подходящее место для строительства колледжа, который станет известен как колледж Святого Павла, на улице Энфермерос (Санитаров). Этот колледж сделался центром преподавания humanitas[37], а еще здесь творил неугомонный фра Руис де Портильо и просвещал городских рабов фра Луис Лопес.

Четыре года спустя, в сентябре 1572-го, в Новую Испанию прибыла первая иезуитская миссия — дюжина братьев во главе с фра Педро Санчесом. Они успешно проповедовали в Пуэбле, а далее отправились в столицу. Иезуитские школы не замедлили появиться в центральных городах Новой Испании — в Паскуаро, Оахаке, Пуэбле и Тепосотлане, а также в Веракрусе на побережье Карибского моря. Сами иезуиты принялись осваивать местные наречия. К 1583 году в Новой Испании имелось восемь иезуитских миссий и 150 проповедников. Индейцы любили иезуитов, поскольку те, казалось, искренне интересовались жизнью туземцев^{‹‹184››}.

Преемники Лойолы были менее творческими людьми, нежели он сам, однако им не откажешь в компетентности. Например, Диего Лайнес, как уже отмечалось, уроженец Альмасана в Сории, отправился в монастырь Алькала, где повстречал Алонсо Сальмерона, с которым вместе ездил в Париж на встречу с Лойолой в 1534 году. На Тридентском соборе Лайнес возражал против того, чтобы миряне пили вино евхаристии, и, судя по всему, полагал, что божественным правом власти наделены не мирские владыки, а епископы. Его преемник в должности генерала ордена иезуитов, Франческо Борха, был одним из самых необыкновенных людей той эпохи. Будучи сыном Марии Энрикес, он приходился кузеном императору Карлу V, чьей матери Хуане в 1555 году отпускал грехи на ее смертном одре. Также он приходился правнуком папе Александру VI. После нескольких лет на постах управленца, вице-короля Каталонии и придворного, Борха в 1548 году примкнул к иезуитам и учредил в Риме иезуитский университет, где преподавали древнееврейский, греческий, латынь, риторику и философию. Каждый день, кроме того, читались лекции по математике, по этике и сразу две — по схоластической теологии. Генералом ордена иезуитов Борха стал в 1565 году; он руководил братьями умело и с фантазией, важными качествами для периода активного утверждения ордена за океаном.

Наследовал Борхе в качестве генерала ордена голландец Эверард Меркуриан, который уделял пристальное внимание деятельности иезуитов на Востоке и назначил туда итальянца Алессандро Валиньяно. Преемником Меркуриана в 1580 году стал Клаудио Аквавива, родом из аристократической неаполитанской семьи, которая подарила миру герцогов Альтри и обогатила церковь несколькими кардиналами. Во многом Аквавива — вполне заслуженно — может считаться вторым основоположником ордена иезуитов.

Семнадцатого ноября 1579 года иезуиты фра Родольфо Аквавива, двоюродный брат генерала, и фра Антонио Монсеррат, отправились в дальнее путешествие ко двору императора Акбара из династии Великих Моголов; на этом пути в Агру их сопровождал крещеный мусульманин фра Франсиско Мохамеддан^{‹‹185››}. Император радушно принял святых отцов; он сам был озабочен распространением собственной религии, которая представляла собою сочетание индуизма и ислама, а также черпала некоторые установления из других вероисповеданий. Фра Аквавива осудил ислам, а Мухаммада назвал лжепророком и неверующим человеком, что, разумеется, разгневало сторонников и последователей мусульманства. Великий Могол в итоге оказался в растерянности, хотя у него имелось желание оказать покровительство иезуитам. Вдобавок орден заручился поддержкой советника императора Абдула Фазиля, который много рассуждал, как он выражался, о «нелепостях Корана»^{‹‹186››}.

На Дальнем Востоке иезуиты добились поистине невероятных успехов. Местные власти разрешили португальцам основать в 1557 году поселение в Макао, недалеко от нынешнего Гонконга. Так зародилась колония, просуществовавшая четыреста лет.

В 1559 году Косме де Торрес отправил португальского миссионера Гаспара Вилелу и некоего японца (который взял имя Лаврентий) распространять христианство в Японии. Валенсиец Торрес начинал с преподавания грамматики на Майорке. Затем он в 1538 году отплыл в Вест-Индию и в Новую Испанию, где стал сотрудничать с епископом Сумаррагой. В 1542 году он оказался капелланом тихоокеанского флота Лопеса де Вильялобоса (см. главу 27). К Обществу Иисуса он примкнул в Гоа в 1551 году, благодаря святому Франциску Ксаверию, которого сопровождал в Японию в 1548 году. Торрес провел в Японии два с половиной года, а затем отправился миссионером в Индию. Следует отметить, что он прожил весьма бурную жизнь.

Сегун, фактически премьер-министр Японии, позволил иезуитам высадиться на островах и проповедовать в 1559 году. Им удалось обратить в христианство нескольких «бонз» (буддийских священнослужителей Японии), но в целом Вилела окормлял разве что обитателей городских окраин. Иезуит по имени Врис, преемник Вилелы, писал: «Презираемый, ненавистный, побиваемый камнями, преследуемый всеми способами, отвергавшийся как недостойный, Вилела не прекращал делать все возможное для распространения веры»^{‹‹187››}.

В Японии португальцы высадились в 1543 году в Тагосиме, на южном побережье острова Кюсю, и познакомили местное население с мушкетами, что радикально изменило характер внутренних японских войн. Святой Франциск Ксаверий, один из ближайших соратников Игнатия Лойолы, в 1551 году познакомил Японию с христианством, проповедовал в Киото и в феодальных наделах на западе страны. Его принимали гостеприимно, некоторые местные феодалы поощряли крещение в надежде привлечь в свои края португальских торговцев. Однако догматическая нетерпимость, свойственная многим миссионерам-иезуитам, обернулась враждой с достаточно миролюбивым буддийским духовенством.

Итальянский иезуит Валиньяно покинул Лиссабон в марте 1574 года. Он прибыл в Гоа, и там ему пришлось провести десять месяцев в иезуитской миссии в ожидании корабля из Макао. Валиньяно потратил это время с толком, вызнавая о том, что происходит в Китае. Он имел представление о попытках ранних христианских миссионеров утвердить европейскую веру в Китае: речь об иезуите Нуньесе Баррето (1555), доминиканце Гаспаре де ла Крусе (1556), иезуитах Франсиско Пересе и Джамбаттисте Рибере (1560 и 1568 года соответственно). Валиньяно сознавал, что все дальнейшие усилия по обращению Китая должны опираться на христиан, которые занялись изучением местного языка, и потому поручил итальянцу Микеле Руджери отправиться в Пекин и первым изучить китайский язык.

Но вскоре эту часть света сотрясли большие перемены. В Японии в 1568 году свирепый феодал Ода Нобунага захватил Киото и посадил на трон марионеточного сегуна Асикагу Есиаки, властителя области к востоку от Киото, причем действовал он по тайному поручению японского императора. Нобунага стал деспотом Центральной Японии, и начался так называемый период национального объединения. Соратник Нобунаги Тоетоми Хидэеси покорил большую часть Западной Японии, а гибель основных врагов на востоке страны позволила Нобунаге обезопасить свою территорию. Зато «проблема христианства» становилась все более насущной. Обращение в христианство в 1578 году Отоми Йошишиге, одного из наиболее могущественных феодалов острова Кюсю, стало величайшим триумфом иезуитов. Также на Кюсю Омура Сумитаба, местный господин, открыл в 1567 году порт Нагасаки для иностранцев.

Нобунага был убит в 1582 году, но ему наследовал Хидэеси. В последующие несколько лет он укрепил свою власть в Центральной Японии, и символом его побед стал огромный замок, построенный в Осаке.

Тогда в Киото насчитывалось 1500 христиан, а еще больше проживало в окрестностях города. Ими руководил секретарь первого священника Киото, который, когда «бонзы» потребовали изгнания португальского миссионера Вилелы в 1586 году, заявил, что воззрения последнего нуждаются в тщательной проверке. На самом деле этот секретарь тайно восхищался христианством, которое казалось ему глотком свежего воздуха. Возникали и другие оплоты европейской веры, а сам Нобунага, правивший твердою рукой, проявлял удивительную терпимость к христианству.

Новые товары и механизмы, наподобие часов и компасов, доставлявшихся из Европы, начали оказывать влияние на японскую экономику. Былые межрегиональные таможенные барьеры, которые препятствовали развитию торговли, были устранены, как и прежние торговые практики многих гильдий, что фактически представляли собой монополии. Расцвет искусств и обилие интеллектуалов сделали шестнадцатое столетие золотым веком для Японии. Типичными сооружениями того периода были скорее замки, а не монастыри, и замок Азучи-на озере Бива можно признать величайшим архитектурным триумфом Нобунаги. В июле 1579 года Валиньяно прибыл в Японию в качестве провинциала, намеренный действовать осмотрительно, однако радеющий за веру. Он обнаружил на островах 150 000 христиан и около шести десятков миссионеров, из которых большинство были монахами. По его распоряжению стали открывать семинарии для обучения новых проповедников.

Японии предстояло пережить драматический разворот политики при постаревшем Хидэёси в 1587 году, а позднее с островов изгнали даже португальских миссионеров. Но иезуиты успели оставить на островах неизгладимый след.

Внучатый племянник святого Игнатия, фра Мартин Игнасио де Лойола, францисканец по орденской принадлежности, стал третьим — после Элькано[38] (1522) и английского мореплавателя Фрэнсиса Дрейка (1580), — кто совершил кругосветное плавание. Этот подвиг пришелся на 1581–1584 годы. Из европейской Испании фра Мартин отправился сначала в Новую Испанию, а затем покинул Акапулько и отплыл в Манилу с семнадцатью францисканцами в марте 1582 года. Он пересек Тихий океан и 24 мая добрался до Манилы. Оттуда двинулся в Макао, затем в Малакку, задержался в Индии и вернулся в Лиссабон к августу 1584 года. Его дневник был опубликован в Риме в 1585 году, как приложения к «Истории королевства Китай» августинца Хуана Гонсалеса де Мендосы. Эта книга, говоря современным языком, оставалась бестселлером на протяжении пятидесяти лет, и ее перевели на все основные европейские языки. Стоит отметить, что обе части книги охватывали весь мир.

В 1601 году Лойола-младший был назначен епископом Асунсьона и Рио-Плате, но умер по дороге к месту назначения, в Буэнос-Айресе в 1606 году. Гонсалес де Мендоса сам никогда не бывал в Китае, но, несомненно, заслуживает того, чтобы о нем помнили. Он отправился проповедовать в Новую Испанию в 1562 году, далее служил Богу в Мичоакане, а также в Мешико / Теночтитлане. В 1575 году он отплыл на Филиппины. Позднее Мендоса стал духовником Антонио де Падильи, главы совета по делам Индий, и был выбран королем Филиппом как человек, который возглавит посольство в Китай. Эта миссия осталась неосуществленной, зато он успел побывать епископом трех столь различных областей, как Липарские острова (близ Сицилии), Чьяпас, былая епархия Лас Касаса в Новой Испании, и Попайян, на территории нынешней Колумбии. Подобные свершения вряд ли возможны в двадцать первом столетии.

К 1600 году иезуиты прочно обосновались в общественном сознании населения трех континентов как высокочтимые аристократы духа и мудрецы. Их пример воодушевлял и вдохновлял. Их часто обвиняли в высокомерии, однако они, как правило, были широко мыслившими людьми, интеллектуалами, способными на самопожертвование, выносливыми и чрезвычайно терпеливыми. Их достижения в первом столетии после основания ордена поистине поразительны. Когда Клаудио Аквавива, пятый генерал ордена иезуитов, умер в 1615 году, численность братьев достигала 13 000 человек, а по всему свету насчитывалось 550 миссий. Без сомнения, пуристы станут настаивать на том, что многие точки на карте, оказавшиеся центрами иезуитского влияния, формально не относились к империи Филиппа Второго. Но, если смотреть шире, именно орден иезуитов вдохновлял испанцев на великие дела.

Правителям испанской Америки давали пышные титулы вице-королей, губернаторов, генерал-капитанов или, особенно в начале шестнадцатого столетия, adelantado[39]: этот чин ранее даровался тем, кто отбирал земли у испанских мавров. Аделантадо являлся по сути проконсулом, который с согласия короны предпринимал завоевательный набег за собственный счет и, при успешном завершении набега, становился счастливым обладателем государственной власти и наследственного права. На практике, впрочем, этот чин редко использовался дольше одного поколения.

Вице-короли оказались эффективными преемниками ade-lantados в Мешико / Теночтитлане и в Лиме. Они представляли в Новом Свете корону Кастилии и располагали как гражданскими, так и военными полномочиями. Жили они и вели себя так, словно были полноценными монархами.

Вице-королями Новой Испании в шестнадцатом столетии обычно становились аристократы: Антонио де Мендоса (1535–1550); Луис де Веласко (1550–1564); Гастон де Перальта, маркиз Фальсес (1566–1567); Мартин Энрикес де Альманса (1568–1580); Лоренсо Суарес де Мендоса, граф Корунья (не Ла-Корунья, 1580–1583); Педро Мойя де Контрерас, архиепископ Мешико, который управлял в период фактического «междуцарствия» (1584–1585); Альваро Манрике де Суньига (1585–1590); Луис де Веласко-младший (1590–1595); Гаспар де Суньига Асеведо, граф Монтеррей (1595–1603). Все они, кроме архиепископа Мойи де Контрераса, принадлежали к высшей знати^{‹‹188››}.

В Перу вице-короли могли похвастаться не менее знатным происхождением и избытком благородной крови. Первым среди них был Бласко Нуньес, правивший с 1544 по 1546 год. Следом прибыл из Новой Испании Антонио де Мендоса, краткое правление которого длилось два года (1551–1552). Мендосе наследовал Андрес Уртадо де Мендоса, маркиз Каньете (1556–1560); далее правили Диего де Асеведо-и-Суньига, граф Ниева (1560–1564); лисенсиадо (см. Глоссарий) Лопе Гарсия де Кастро (губернатор. 1564–1567; он был letrado, человеком с университетским образованием, а не сановником); Франсиско де Толедо, величайший из испанских проконсулов (1568–1580); Мартин Энрикес де Альманса, также из Новой Испании, (1580–1583, он основал колледж Святого Мартина в Лиме); Фернандо Торрес-и-Португал, граф Вильярдомпардо, деревни в Хаэне, от которой он получил свой титул (1586, он имел толику крови королевской династии Португалии); Гарсия Уртадо де Мендоса, второй маркиз Каньете (1588–1595); Луис де Веласко-младший, снова выходец из Новой Испании, правил с 1596 по 1604 год. Последний перуанский вице-король сделал очень много для улучшения условий, в которых существовало большинство индейцев. Однако в целом наместники, как правило, предпочитали пребывать в блаженном неведении о проблемах туземцев.

В соответствии с кастильской традицией все муниципалитеты в пределах империи обладали некоторой степенью самоуправления в форме городских советов (cabildos), членами которых — здесь безоговорочно копировался кастильский образец — были советники (regidores), избранные местными жителями, и магистраты (alcaldes), отобранные советниками. До конца шестнадцатого столетия советников зачастую назначала корона, и при этом было довольно широко распространено нечто вроде передачи должности по наследству. Правда, порой в населенных пунктах проводились cabildos abiertos, собрания всех мужчин, владевших каким-либо имуществом. Несмотря на все более строгий контроль со стороны должностных лиц, назначенных короной, все муниципальные органы власти обладали исполнительными, судебными и даже законодательными прерогативами на своей территории. Время от времени появлялись защитники прав индейцев, которым иногда удавалось добиваться отдельных успехов. Финансами изначально управляли из Севильи, посредством крупного коммерческого предприятия Каса-де-ла-Контратасьон, что располагало штатом бухгалтеров, инспекторов, казначеев и факториалов (contadores, veedores, tesoreros и factores). Эта схема, с незначительными вариациями, применялась по всему испанскому Новому Свету.

В теории советников полагалось выбирать мужскому населению территории, владеющему собственностью. Второй глава верховного суда (audiencia) Новой Испании доктор Себастьян Рамирес де Фуэнлеаль поражался тому, сколь упорядоченной оказалась процедура избрания советников в американских поселениях. Он даже особо отмечал, что «вводить индейцев в состав испанских cabildos значит раскрывать им глаза на все те пороки, какие присущи испанцам»^{‹‹189››}. Доброжелательный епископ Васко де Кирога придерживался схожих взглядов, как следует из его рассуждений о выборах в провинциальном городке Отумба, некогда захваченном Кортесом: выборы, по его словам, проводились столь четко и планомерно, что в это сложно было поверить.

Распространенным явлением в начальные дни существования испанской империи была encomienda, то есть приписывание какой-либо территории и ее обитателей к владениям конкретного конкистадора. Эта полуфеодальная система работала не слишком хорошо, поэтому ей вскоре стали предпочитать фиксированные квоты налогов и трудовых затрат. К концу шестнадцатого столетия смысл понятия encomienda уже сводился зачастую к праву поселенцев получать доходы от тех или иных местностей. Корона также брала на себя непосредственное управление многими энкомьендами — после кончины первого encomendero, владельца энкомьенды.

Другой обязанностью чиновников из числа criollo было устройство торжеств и празднеств. Современный историк Чарльз Гибсон проницательно заметил, что, если правители прекращали устраивать праздники, их переставали слушаться. Весьма похоже на поведение чиновников в Древнем Риме, не правда ли?^{‹‹190››}

Во второй половине шестнадцатого века главным учреждением испанских и американских городов являлся cabildo, городской совет. Это слово часто использовалось в Испании, особенно в Андалусии, в качестве замены для слова ayunta-miento. В состав большинства cabildos входили два магистрата (alcaldes) и около десяти советников (regidores).

Основными официальными доходами, которые, как ожидалось, будут получать все имперские учреждения в Америках, были, во‑первых, квинта (quinta), то есть пятая часть добычи (золота, серебра, бриллиантов и прочих драгоценных камней); во‑вторых, таможенные пошлины (almojarifazgo); в‑третьих, дань с naturales (туземцев); в‑четвертых, иные налоги, например, media anata (средняя годовая рента на церковные и мирские учреждения) и cruzada (налог, суливший благую жизнь после кончины).

Помимо сбора налогов, экономическая политика испанской империи опиралась на принципы, которые позднее стали трактовать как «меркантилистские». На практике это означало, что торговля была монополизирована метрополией на родину и управлялась из Севильи; любая экономическая деятельность, способная составить конкуренцию испанской, была запрещена. Развитие товарооборота между колониями сдерживалось бюрократическими препонами^{‹‹191››}, а торговля с метрополией велась только из Портобело и Номбре-де-Диос, порта Картахены (на территории нынешней Колумбии), и еще из Веракруса в Новой Испании.

В декабре 1556 года в Кадис назначили нового чиновника, которому полагалось регистрировать корабли, отплывавшие из этого порта в Индии; к тому времени песчаные отмели Санлукара стали доставлять столько хлопот морским кораблям, пытавшимся уплыть из Севильи, что обычный маршрут пришлось изменить. Этим новым чиновником был Хуан де Авила, которому вначале платили 112 000 мараведи (см. Глоссарий) в год; после 1557 года эта сумма возросла до 130 000 мараведи. С той поры все отплывавшие в Америку суда принимали груз на борт в Кадисе и отправлялись в плавание из кадисской гавани; но пассажиров регистрировали по-прежнему в Севилье, а всем возвращавшимся кораблям надлежало следовать прямиком в Севилью, даже если они отплывали в Индии из Кадиса^{‹‹192››}. (Обратный путь вверх по течению Гвадалквивира был проще, и отмели мешали не так сильно.)

Несмотря на перечисленные ограничения, имелось немало положительного в контактах, которые позволяли установить культурные связи с Новым Светом. К примеру, особое внимание уделялось образованию. Университеты появились в Мешико / Теночтитлане и в Лиме (Сан-Маркос) в 1551 году, а в Санто-Доминго (имени святого Фомы Аквинского) — семь лет спустя. Во всех этих учебных заведениях использовался опыт университета Саламанки. Первая колониальная типография была открыта в Мешико / Теночтитлане вице-королем Мендосой в 1535 году. Ее руководителем стал Хуан Кромбергер, сын знаменитого Хакоба Кромбергера из Севильи. О степени его успехов можно судить по списку имущества в завещании (Хуан умер в 1540 году). На складах типографии хранилось 446 экземпляров «Амадиса Галльского», более 1000 экземпляров «Espejo de Caballerías»[40] (прозаического перевода романтического эпоса Матео Боярдо «Влюбленный Орландо»[41]) и 325 экземпляров трагикомедии «Селестина» Фернандо де Рохаса; у Хуана печатных книг было больше, чем упоминалось в завещании его отца Хакоба, скончавшегося в 1529 году^{‹‹193››}.

Мексиканские писцы и художники ощутили себя востребованными в эпоху имперского правления: они писали христианские фрески и расписывали кодексы, которые считались способом учета дани с туземцев и юридическими доказательствами в судах. Многие мексиканские религиозные объекты были «адаптированы» под христианскую веру. Так, большая индейская чаша из базальта стала купелью для крещения в столичном соборе, пускай резьба на ней снаружи свидетельствовала, что ранее эта чаша использовалась в человеческих жертвоприношениях^{‹‹194››}. Местные живописцы создавали замечательные композиции христианских образов на основе европейских печатных листов. Разрисовывание рукописей не только служило целям религиозной пропаганды, но и являлось дополнительным доказательством в спорах о наследовании и имуществе, о статусе и трудовых затратах. Кроме того, эти рисунки находили и иное применение: знаменитый, ныне утерянный lienzo de Tlaxcala, «холст из Тлашкалы» (ок. 1550) искажал историческую правду в угоду политике; на нем изображалось братание Шикотенкатля, владыки Тлашкалы, с испанцами в 1520 году, а опускалось то обстоятельство, что ранее этот владыка доблестно сражался против завоевателей^{‹‹195››}.

В обоих Новой Испании (Мешико) и в Перу (Лима) 1560-е годы ознаменовались необычными событиями. Сначала обсудим происходившее в Новой Испании. С одной стороны, было достигнуто понимание между испанскими конкистадорами и покоренными индейцами. Контролируя американское общество сверху и опираясь на местных старейшин (тлатоков), Кортес и его сотоварищи и преемники с легкостью подчинили себе тысячи индейских работников. Францисканский монах святой Мотолиния свидетельствовал об этом в своем опровержении «гнусных преувеличений», как он выражался, Бартоломе де Лас Касаса^{‹‹196››}. В дальнейшем большинство индейцев перешло в прямое подчинение короны. Завоевание существенно ослабило недавно крепкие племенные союзы, наподобие тех, что имелись в Мексике, и укрепило менее сплоченные союзы, вроде Чалка^{‹‹197››}. В 1564 году visitor Херонимо де Вальдеррама, гражданин Талаверы-де-ла-Рейна и выпускник университета Саламанки, докладывал королю, что святые отцы как будто надеются на скорое отмирание обычая выплаты дани. (Следует отметить, что эта индейская дань составляла немалый процент общего дохода колоний.) В 1561 году городской совет Мешико / Теночтитлана рекомендовал, чтобы шесть из двадцати четырех советников в городе впредь были индейцами. Следует «всемерно закреплять сотрудничество и близость двух народов». Современный историк Феликс Хинц полагает доказанным, что древние индейские культуры «никоим образом не подавлялись полностью, они искоренялись лишь частично, а многие [коренные] культуры благополучно пережили завоевание»^{‹‹198››}.

Ряд реформ, на которых настаивали завоеватели, виделся безотлагательным — в первую очередь это отказ от человеческих жертвоприношений, ликвидация мексиканского жречества, установление моногамии, ликвидация прежних мексиканских школ и отмена былой системы дани. Другие реформы являлись менее очевидными, к примеру, стремление «гуманизировать» положение туземцев-рабов по сравнению со свободными работниками и вообще положить конец практике рабовладения. Также вскоре испанская корона позволила индейским принципалам — бывшим аристократам павшего режима, членам старых королевских семейств и даже просто старейшинам — носить мечи, пользоваться огнестрельным оружием и ездить на оседланных и взнузданных лошадях. Некоторые местные князьки вернули себе прежние титулы и владения и обрели возможность передать имущество и чины своим потомкам^{‹‹199››}.

Надежные маршруты снабжения к тому времени связывали город Мешико с портами Карибского бассейна, причем доставка грузов становилась все проще и эффективнее. Уже в 1540 году обозы в сотню мулов исправно передвигались от Веракруса к Мешико / Теночтитлану и обратно, а чуть позже Такуба, расположенная недалеко от столицы на западе, регулярно получала по 3000 лошадей. К 1600 году в Мешико ежедневно прибывало 3000 мулов.

Частные испанские гасиенды[42] (фермы), свободные от каких-либо феодальных оброков или обязательств «отслужить», к 1560 году существенно потеснили энкомьенду. Трое детей Монтесумы сравнительно просто добились причисления к испанскому колониальному дворянству. Несколько лет спустя туземцы-советники города Уэхосинго на восточном склоне вулкана Истаксиуатль («Белая женщина») благодарили монарха за важные для них особенности испанской политики: «Вашему Величеству следует знать, что благо, коим всех нас наделили, душевно и телесно, через поселение [в новом городе], вызывает восторг, неподвластный описанию. Теперь любой из нас, если захворает, может исповедаться и принять отпущение грехов, а его сосед может помочь ему, и, он если того захочет, этого человека похоронят в церкви… Еще мы ныне вольны приходить и слушать проповеди и мессы и жить вместе, как подобает людям… Все это было невозможно, покуда мы проживали по отдельности в горных долинах»^{‹‹200››}. Подобное утверждение выглядит довольно необычным и свидетельствует о благих последствиях прихода испанской империи в Новый Свет, пускай этими благами наслаждалось лишь меньшинство naturales. Город, о котором шла речь, ранее был энкомьендой конкистадора из старой Кастилии, Диего де Ордаса (соратника Кортеса).

Сотрудничеству между народами, покорившим и покоренным, содействовало внедрение на американскую почву и распространение принципов кофрадии, мирского братства тех, кто чтил какое-либо божество или Приснодеву. Членство в таком братстве сулило духовное утешение и порождало ощущение коллективной идентичности. Возникли кофрадии в старой Испании. В одной только Севилье насчитывалось не меньше дюжины братств, основанных еще в пятнадцатом столетии (некоторые из них, отмечу, уцелели до двадцать первого века). Некоторые из них учредили собственные «филиалы» в Мексике шестнадцатого столетия, а еще больше таких заокеанских «представительств» появилось век спустя. Широко мысливший францисканский миссионер Педро де Ганте с 1520-х годов пытался сочетать христианские обряды и практики с местными обычаями и традициями. Американские кофрадии потому нередко возникали на территориях, где ранние миссионеры рассказывали о каком-либо конкретном святом или о какой-то священной реликвии. Зачастую подобные культы становились своего рода «синкретическим компромиссом» между христианством и язычеством^{‹‹201››}.

Новая Испания после завоевания во многом осталась такой же, какой была; как пишет Жак Сустель в своей замечательной книге «Повседневная жизнь древней Мексики», это была «мозаика городов»^{‹‹202››}. Кабеса, то есть главный город, являлся местом проживания старой аристократии, центром сбора дани, а также «фокусом» для найма рабочей силы. Но уже во втором поколении после завоевания былая индейская аристократия лишилась прежней власти и могущества, а потому изменились и условия сбора дани, и политика трудового найма. Достаточно быстро «ядерной общиной» Новой Испании сделалась частная гасиенда^{‹‹203››}, причем вопреки тому, что все коррехидоры (советники) декларировали приверженность христианским принципам, в том числе обязательствам справедливо относиться к индейцам и их владениям, требовать от испанцев, например, не наносить урон местным сельскохозяйственным угодьям при выпасе своих стад. Тем не менее к 1560-м годам из тридцати шестидесяти энкомьенд в одной только долине Мешико одиннадцать вернулись под контроль короны и обеспечивали три четверти дохода от общего количества энкомьенд^{‹‹204››}. Эти владения изъяли после кончины первых владельцев, и это сулило возможность новых перераспределений земель.

Второй вице-король Луис де Веласко, как и его предшественник Антонио де Мендоза, был знатным аристократом. Родился он, как считается, в 1511 году в историческом городке Каррион-де-лос-Кондес, недалеко от Паленсии в Кастилии. Выше уже говорилось о нем как о радушном хозяине, любителе лошадей и скачек^{‹‹205››}. Он, кстати, сумел устроить так, что его жалованье было на четверть больше жалованья Мендосы^{‹‹206››}. Между прочим, именно Веласко осуществил грандиозное изменение экологического свойства. Завоевавшие новый мир испанцы не задумывались над тем, что везут за океан привычные, «дедовские» методы ведения сельского хозяйства и привычный домашний скот. «Пасторализм», наряду с цыплятами, свиньями, ослами, козами, овцами, крупным рогатым скотом, мулами и лошадьми, оказался еще одним «конкистадором», подобно людям, что привезли с собой этих животных и птиц. Вдобавок у испанцев имелись собственные заботы. Например, первое поколение конкистадоров решительно вырубало деревья: древесина шла на строительный материал и на топливо. Испанские плуги кромсали почву куда глубже, чем туземные палки-копалки, а крупный рогатый скот и овцы глодали траву до корней (что провоцировало эрозию). К концу шестнадцатого столетия встречались стада овец в 12 000–15 000 голов — ведь при надлежащих условиях и уходе поголовье способно было удвоиться в течение года^{‹‹207››}.

Некоторые перемены были поистине замечательными. Так, выращивание кактуса магуэй (разновидность агавы) всячески стимулировалось вследствие привязанности нового поколения индейцев к алкогольному напитку пульке, которым пытались унять беспокойство, вызванное разгулом эпидемий и крахом старого общества. Крупные маисовые плантации к 1570 году тоже оказались в руках испанцев. Тем не менее завоеватели продолжали пользоваться прежними способами обработки земли, например, высаживали растения на пригорках ровными рядами (от пяти до шести рядов на возвышенности, до 4000 рядов на акр).

В ту пору в золотой долине Мешико доминировала огромная энкомьенда в Шилотепеке, которую сначала выделили Хуану Харамильо, extremeno[43] из Сальватьерра-де-Баркарроты, местечка неподалеку от Херес-де-лос-Кабальерос. Харамильо был женат на Марине, знаменитой переводчице Кортеса, отсюда и размер его энкомьенды. В 1560-х годах области угрожали набеги чичимеков, нападавших на оседлых индейцев отоми (чей пик могущества пришелся, как представляется, на начало века), а также на испанских поселенцев^{‹‹208››}. Эти набеги происходили в период, когда плуг уверенно вытеснял туземные палки-копалки, когда поголовье скота повсеместно прирастало и когда одну культуру — обычно маис или пшеницу — выращивали везде в ущерб разнообразию зерновых культур в прошлом.

Несмотря на эти изменения в сельском хозяйстве, какой-либо сопоставимой революции в пищевых привычках индейцев, похоже, не произошло. Местное население продолжало придерживаться преимущественно маисовой диеты с солью из озера Тескоко, а также питалось различной водяной живностью — лягушками, пресноводными креветками, саламандрами, личинками стрекоз, водяными змеями; еще индейцы ловили и употребляли в пищу уток и гусей, других птиц, койотов, диких собак, оленей, броненосцев и ласок. Маис поедали по-прежнему в тортильях, которые выпекали к каждому приему пищи (в отличие от хлеба, эти лепешки уже через несколько часов после выпечки черствели)^{‹‹209››}. Собачатину ели по праздникам. Имелось множество туземных напитков, в большинстве своем алкогольных: мескаль, чингито, sangre con conejo (кровь кролика), а также жидкий шоколад из бобов из Колимы или Сокунуско.

К концу шестнадцатого столетия использование всех пастбищных угодий, пустырей, лесов и вод Новой Испании было доступным для всех. Можно даже сказать, что животные паслись повсюду, где росла трава. Местных животных, пасущихся на земле, в Индиях не было, поэтому не имелось старых правил, регулирующих использование пастбищ, — по контрасту с Испанией, где на поведение фермеров оказывали сильное воздействие множество древних, весьма сложных законов и обычаев. Очень часто в старой Испании фермеры-скотоводы также являлись земледельцами, то есть сами пахали землю, а не просто растили скот. В Новом Свете «пасторалистами» являлись белые европейцы, а все земледельцы были naturales. Владельцами крупного рогатого скота всегда тоже являлись европейцы, а правами коренных земледельцев охотно и умело пренебрегали. Чтобы сохранить контроль над пастбищами, испанцы часто прибегали к помощи африканских рабов, крепких телом, равнодушных к чужим страданиям и безжалостных; нередко эти рабы оказывались эффективным орудием в руках испанских землевладельцев. К слову, большинство пастухов в ранние дни испанского владычества в Новом Свете составляли чернокожие, свободные и рабы.

Транспортировка по озерам людей и грузов, как и до 1520 года, осуществлялась на больших каноэ, выдолбленных из цельных древесных стволов. Эти каноэ имели неглубокую осадку и квадратный нос, хороший плотник мастерил такую лодку всего за неделю или около того. Индейцы нисколько не утратили прежних навыков в этом ремесле, тогда как испанцы пользовались в основном вьючными животными или колесными транспортными средствами.

Естественно, возникало и длилось соперничество между энкомьендеро и пасторалистами, пускай все они были испанцами по происхождению. Первые воспринимали свои энкомьенды как будущие крупные поместья, где они сами станут решать, что им хочется выращивать. Своих «подотчетных» индейцев они привлекали к чрезвычайно разнообразным видам предпринимательской деятельности.

В долине Мешико в конце шестнадцатого века насчитывалось, по разным сведениям, до двадцати шести ферм, каждая из которых высаживала менее двадцати фанег (см. Глоссарий) пшеницы^{‹‹210››}, что составляло около 5 процентов от общего производства зерна в регионе. Еще имелось до восьмидесяти умеренно крупных фермерских хозяйств, которые производили около 70 процентов зерна, засевая в среднем от двадцати до девяносто фанег каждая; и до семи крупных хозяйств, производивших 22 процента зерна. Большинство пшеничных полей к 1570 году занимали приблизительно по 150 акров, а наибольшее по размерам поле достигало 600 акров^{‹‹211››}. Территория под пшеницу, как явствует из документов, выросла вчетверо с 1560 по 1600 год, а производство зерна как будто увеличилось двенадцатикратно^{‹‹212››}.

Вице-король Веласко сделал многое для избавления индейских деревень от животных, ради того, чтобы предотвратить использование земли для выпаса скота безответственными пасторалистами. Даже права на общинные пастбища не действовали в пределах лиги (трех миль) от деревень, а выпас на стерне официально ограничили двумя «послежатными» месяцами. Однако к 1600 году, вследствие вымирания коренного населения, пасторалисты затеяли, как выразился выдающийся калифорнийский историк Лесли Берд Симпсон, «экологическую революцию громадных масштабов»^{‹‹213››}. Эта революция, если она была таковой, стала результатом появления latifundia (больших поместий), одни из которых создавались энкомьендеро, а другие становились плодами деятельности религиозных орденов. Так, иезуитская гасиенда Санта-Лусия в долине Мескиталь вызывала всеобщую зависть^{‹‹214››}.

В теории, распределяя тщательно «нарезанные» энкомьенды, испанская администрация делала все возможное, чтобы соблюсти права множества землевладельцев-индейцев. Например, Монтесума располагал исключительно крупным частным родовым наследством, полученным от отца. Но разрушения, причиненные вторжением и алчностью испанцев, покончили, по сути, с этой практикой, Кортес щедро раздавал энкомьенды и раздаривал земли своим товарищам. В первые сто лет после завоевания возникло до 850 частных испанских владений в долине Мешико^{‹‹215››}.

Частные местные владения принимались как таковые, если удавалось доказать, что они унаследованы от частных лиц в период до завоевания. Но депопуляция территории из-за массового вымирания местного населения шла такими темпами, что многие земли оставались без хозяина на протяжении месяцев.

Испанцы также стремились уничтожить все, что хоть отдаленно напоминало о былом величии Мексики. Потому запретили индейские игры в мяч, сочтя, что игроки прибегают к колдовству или к ворожбе. Заодно запретили церемонию воладор, когда индеец спускался с высокого шеста, крутясь вокруг шнура, прикрепленного к макушке этого шеста, и постепенно достигал земли. Однако и игры, и воладор выжили, несмотря на запрет. Изменилась и одежда туземцев. Ткани теперь обычно изготавливали из волокон кактуса магуэй, из хлопка и даже из шерсти. Магуэйская ткань (хенекен или сизаль) постепенно подменялась хлопком, изготовление которого было в значительной степени делом женщин (правда, иногда за прясло брались и мужчины).

В целом испанцы Нового Света, будущие criollos и местные индейцы добились удивительных достижений, стараясь удовлетворить интересы друг друга. Если забыть на время о вполне объяснимых предрассудках, можно сказать, что подобная гибкость мышления заслуживает уважения применительно к обоим народам и их культурам.

Хищные притязания и амбиции потомков конкистадоров стали в 1560-х годах в Новой Испании источником серьезных проблем. Все началось с возвращения из метрополии Мартина, старшего сына Эрнандо Кортеса, второго маркиза дель Валье. Мартина сопровождали его сводные братья, Луис и Мартин-второй, потомки великого конкистадора от Антонии де Эрмосиллья и переводчицы Марины соответственно.

Второй маркиз дель Валье, родившийся в 1533 году, был сыном Кортеса и его второй супруги, Хуаны Рамирес де Арельяно, племянницы богатого и влиятельного герцога Бехара; вырос он при императорском дворе в Испании. Мартин Кортес сопровождал короля Филиппа во Фландрию в 1548-м и входил в состав посольства испанских грандов, которые отправились в Лондон в 1554 году, чтобы присутствовать на бракосочетании Филиппа с королевой Марией Тюдор. Также Мартин участвовал в трагическом походе в Алжир (вместе с отцом) в 1541 году и сражался в победной битве при Сен-Кантене с графом Эгмонтом в 1558 году. Все имущество отца, включая 23 000 подданных, досталось именно второму маркизу, и тот в одночасье сделался исключительным богачом. Король Филипп направил его в Новую Испанию в 1563 году^{‹‹216››}.

Общая площадь владений Мартина Кортеса в Новой Испании составляла 50 000 квадратных миль и приносила ежегодный доход в размере 80 000 песо. Это был весьма солидный доход, благодаря которому Мартин являлся, пожалуй, обладателем крупнейшего в мире частного состояния. В его собственности находились, среди прочего, города Такубая и Койоакан в долине Мешико и земли в Оахаке.

В Новой Испании второй маркиз повел себя одновременно спесиво и дерзко. Он добивался того, чтобы его признавали вторым человеком в этих краях после вице-короля. По его распоряжению изготовили большую серебряную печать с гербом рода Кортесов и короной; надпись на печати гласила: «MARTINUS CORTESUS PRIMUS HUIUS NOMINIS DUX MARCHIO SECUNDUS», то есть «Мартин Кортес, первый герцог этого имени и второй маркиз»^{‹‹217››}. Впервые этой печатью воспользовались для подтверждения уплаты королевской квинты, и ответственный чиновник Ортуньо де Ибарра, новый гранд Новой Испании, отмечал, что не подобает аристократу применять печать, схожую с королевской. Вице-король конфисковал эту печать и отправил ее в Испанию.

В августе 1563 года Мартин Кортес отказался встретиться с инспектором короны (visitor) Херонимо де Вальдеррамой и вице-королем Луисом де Веласко. Вместо того второй маркиз устроил для инспектора собственный, частный прием, чрезвычайно пышный и торжественный, что разъярило Веласко (как Мартин и рассчитывал). Следует отметить, что разница в полномочиях вице-короля и инспектора короны для стороннего наблюдателя и для самих заинтересованных лиц оставалась мизерной, и Мартин Кортес своим вызывающим поведением лишь усугубил ситуацию. В начале своего визита Вальдеррама даже остановился под кровом второго маркиза. Возникли ожесточенные препирательства по этому и другим протокольным поводам, которые (как случается в человеческих взаимоотношениях) привели к широко распространившейся вражде. Потомки былых врагов Эрнандо Кортеса, к примеру, отпрыски друзей губернатора Веласкеса, все ополчились на нового маркиза. Словом, вражда 1520-х годов вспыхнула вновь.

Однако наиболее существенные проблемы Новой Испании были связаны с энкомьендами и их владельцами. Исабель Монтесума, дочь бывшего «императора» ацтеков и encomendera Такубы, столь щедро тратила деньги, что покровителям-августинцам пришлось просить ее, что называется, умерить пыл. Новые законы 1542 года, призванные защитить коренное население и ограничить произвол со стороны владельцев энкомьенд, пока не действовали в полном объеме; мало того, их суть во многом оставалась непонятой, но многие испанские поселенцы начали думать, что корона намерена в скором времени ликвидировать все энкомьенды. Обладание «крепостными» индейцами на территориях энкомьенд внезапно оказалось под запретом, и это касалось каждого — вице-короля, чиновников, духовенства и монастырей. Также было объявлено, что новых энкомьенд выделять отныне не станут. По смерти владельца энкомьенда подлежала возвращению в распоряжение короны, а не передавалась по наследству. Судьбу индейцев такой энкомьенды предстояло решать коррехидору, чиновнику с широкими полномочиями (корона обнаружила, что в Новом Свете такие чиновники крайне полезны). Индейцу, продолжавшему трудиться в энкомьенде, полагалось выплачивать ее владельцу дань — в денежной или натуральной форме. Однако более не допускалась замена этой дани какими-либо услугами личного свойства.

Несмотря на «наследие доброй воли», оставленное первым вице-королем Новой Испании Антонио де Мендосой, 1560-е годы были отмечены ростом недовольства среди наиболее могущественных испанских поселенцев, и это обернулось нарастанием напряженности в обществе. Массовая гибель индейцев вследствие заболеваний наподобие тифа (matlazhuatl) также провоцировала усугубление противоречий. Сокращение численности населения требовало спешного восполнения рабочей силы^{‹‹218››}.

Еще один повод для беспокойства поселенцев заключался в том, что индейцы достаточно быстро осознали: возмещение при любых спорах и конфликтах может быть получено через суд. Вице-король Веласко (1550–1564) отчасти оказался невольным виновником этого: именно он разослал по территории Новой Испании инспекторов, обязанностью которых было изучить сельскую местность на предмет злоупотреблений. Подобный шаг был, несомненно, новаторским применительно к туземцам и в какой-то степени служил своего рода компенсацией за повальное распространение страшных болезней, поскольку оспа, тиф, корь и даже грипп вели к беспрецедентному вымиранию местного населения. Две наихудшие эпидемии случились в 1545–1548 и в 1576–1581 годах (вымерло около половины коренного населения), а локальные поветрия зачастую приводили к сопоставимым потерям на менее обширных территориях^{‹‹219››}.

Поселенцы прибегали ко многим незаконным методам, стараясь справиться с проблемами, вызванными эпидемиями и инфекционными заболеваниями. Так, они заставляли индейцев работать в небольших мастерских (obrajes), где производили шерстяную ткань; появление подобных рабочих мест было естественным следствием развития овцеводческих хозяйств. В этих мастерских первоначально трудились преступники и рабы, но позднее туда начали отправлять и свободных индейцев. Еще с 1530-х годов нанимали за плату сельскохозяйственных работников^{‹‹220››}, но имелось множество obrajes, чьи владельцы фактически запирали свой наемный персонал в мастерских, снаружи патрулировали охранники, и такие мастерские являлись, по сути, тюрьмами. В Тешкоко было восемь obrajes, в Шочимилько и Аскапоцалько — четыре и две соответственно. К 1595 году новый город Пуэбла-де-лос-Анхелес располагал сорока мастерскими-obrajes, и на каждой из них числилось в среднем по сорок пять работников (а на крупнейшей — и вовсе 120 человек)^{‹‹221››}. В 1573 году эти новые мастерские производили 50 000 рулонов шерстяной ткани в год^{‹‹222››}.

Другим источником роста социальной напряженности было то обстоятельство, что сыновья первых конкистадоров нередко возмущались чрезмерно добрым обращением францисканцев с индейцами. Кем были эти грубые мирские личности, скажем, для Антонио Валериано, заботливого правителя-индейца города Мешико на протяжении многих лет, отлично владевшего латынью и переводившего Вергилия? Валериано был одним из выдающихся ученых Новой Испании и женился на племяннице Монтесумы. Что думали отпрыски конкистадоров о фра Баутисте де Контрерасе, который, подобно Валериано, был выпускником францисканской школы Санта-Крус-де-Тлателолько и перевел на науатль сочинения Фомы Кемпийского? Кроме того, на Рождество 1553 года индеец из Аскапоцалько Франсиско Пласидо сочинил гимн, в котором ангелы, восхвалявшие рождение Иисуса, были выведены в образах, появились как кечолли, птицы Тлалока[44]. Три восточных царя, явившиеся приветствовать Христа, именовали того «драгоценностью и кецалем»[45], а жертвы избиения младенцев, устроенного царем Иродом, сравнивались с осколками лопнувшего яшмового ожерелья.

Такие сопоставления виделись опасными. Некий чиновник по имени Херонимо Лопес в 1550-х годах неоднократно предрекал, что обучение коренных народов Америк латыни и «наукам» приведет к ереси и мятежу: «Посему какую пользу принесет индейцам изучение латыни? Разве что они станут понимать, лепечет ли испанский священник глупости или нет»^{‹‹223››}. Лопес не был одинок в своих опасениях. Церковный совет в 1555 году постановил, чтобы все гимны и песни авторства индейцев подвергались цензуре.

Сокращение численности населения, нехватка рабочей силы и чреватые потрясениями изменения в культуре индейцев — все это оборачивалось проблемами для сыновей конкистадоров в 1560-х годах. Неизбежный «прорыв» произошел в типично темпераментной и яркой манере. В доме второго маркиза дель Валье в 1560-х проводилось множество празднеств. Хесус Суарес де Перальта, ближний кузен маркиза (сын брата первой жены Кортеса), отменный и наблюдательный автор, писал: «Никто не говорил о чем-то, кроме праздников и увеселений, а таковых устраивалось больше, чем когда-либо прежде»^{‹‹224››}. Тратились и проигрывались колоссальные суммы. Как-то раз Мартин Кортес предложил тост и вызов, кто выпьет больше остальных, а всякому, кто откажется принять вызов, грозило расстаться с кубком, который Мартин пообещал лично разбить вдребезги. После маскарадов сотня пьяных мужчин в причудливых одеяниях отправлялись искать индейских девушек. Если коротко, второго маркиза, похоже, снедала неутолимая страсть к развлечениям.

Он также затеял судебный процесс против своего богатого двоюродного брата Эрнандо Гутьерреса де Альтамирано, который совершил ошибку, позвав Мартина на отличный обед, и который, как считал Мартин, задолжал ему денег. (Гутьеррес де Альтамирано приходился кузеном Эрнандо Кортесу, будучи сыном судьи residencia Диего Веласкеса, первого губернатора Кубы^225.) Возвращение Мартина Кортеса из Испании в 1563 году подарило criollos Новой Испании (таковыми эти испанцы уже себя воспринимали) неведомую им доселе уверенность в будущем^{‹‹226››}. По рождению молодой Мартин явно превосходил тех испанских чиновников, с которыми ему доводилось вступать в контакт. Пошли даже разговоры о том, чтобы его короновать^{‹‹227››}. А вице-королем Новой Испании оставался Луис де Веласко, образец хороших манер, человек терпимый, благожелательный, гуманный, большой любитель лошадей, не желавший обязывать индейцев трудиться сверх положенного.

Веласко скончался 31 июля 1564 года от сердечного приступа; его сын позже утверждал, что смерть постигла отца преждевременно из-за дурного поведения маркиза-дель-Валье^{‹‹228››}.

Фернандо Бенитес описывал похороны Веласко как едва ли уступавшие в пышности погребению императора Карла V. Процессия двигалась от дома Ортуньо де Ибарра, официального представителя короны, до церкви Святого Франциска. В ее составе были шестеро епископов, судьи верховного суда, инспектор короны Херонимо де Вальдеррама и прочие скорбящие, а впереди шагали тридцать бедных индейцев и столько же бедных испанцев. (Легаспи, будущий завоеватель Филиппин, также присутствовал на церемонии, во главе отряда из 600 солдат, выделенных ему для покорения Дальнего Востока^229.) Веласко стал первым вице-королем Новой Испании, скончавшимся при исполнении обязанностей за океаном. Тщательно продуманная пышность его похорон стала моделью для множества подобных барочных мероприятий, которые отличали колониальный стиль в Мексике.

Смерть Веласко в 1564 году оставила лакуну во власти Новой Испании. Единственными законными правителями оставались судьи Педро де Вильялобос и Херонимо де Ороско, а также Франсиско Сеинос, престарелый судья верховного суда. Назначения нового вице-короля пришлось дожидаться долго, хотя сын Веласко, тоже Луис, ожидал соответствующего послания от короны; в конечном счете послание поступило, но через несколько лет.

На протяжении этого длительного «междуцарствия» колонисты Новой Испании все громче роптали и высказывали свое недовольство. Например, кабильдо города Мешико впал в ярость из-за королевского решения о том, что владение энкомьендой не должно распространяться за срок жизни ее текущего владельца. Некоторые видные советники даже молили корону не назначать в Америки новых вице-королей. Если этот высокий пост планируется сохранить, полагали они, его следует передать сыновьям конкистадоров. Данное мятежное предложение официально включили в резолюцию городского совета Мешико от 21 августа 1564 года^{‹‹230››}. Далее члены совета предложили, чтобы второго маркиза дель Валье Мартина Кортеса утвердили в чине капитан генерала. Двое других потомков конкистадоров, Алонсо де Авила и Хиль Гонсалес де Авила, племянники былого соратника Эрнандо Кортеса (того Алонсо де Авилы, который был с Монтехо на Юкатане), пригрозили устроить бунт, однако Мартин Кортес их не поддержал^{‹‹231››}.

Недовольство ширилось. Верховный суд решил упредить мятеж потомков конкистадоров и распорядился бросить Мартина Кортеса и братьев Авила в тюрьму для простолюдинов. Заодно арестовали двух других сыновей Кортеса и некоторых других «активистов», включая Бальтасара де Сотело, брата Диего Ариаса Сотело, который женился на Леоноре, внучке Монтесумы^{‹‹232››}.

Основными зачинщиками этого предполагаемого заговора были семейства Пачеко Боканегра, Гонсалес Давила, Вильянуэва Сервантес и Суарес де Перальта^{‹‹233››}. Все они притязали на правление вице-королевством.

В апреле 1565 года дела в городе Мешико обернулись к худшему. Случилось открытое восстание на улице Мартина Аберраса, вызванное столкновением между Бернардо де Боканегрой и его братом Эрнандо де Кордобой, с одной стороны, и Хуаном Суаресом де Перальтой, Алонсо де Перальтой (энкомьендеро из Тесуатлана), Алонсо де Сервантесом и неким Нахером — с другой стороны. Алонсо де Сервантеса успели ранить, прежде чем прибыла городская стража. Мартин Кортес принял сторону братьев Боканегра, поскольку испытывал романтическую привязанность к Марине Васкес де Коронадо, супруге Нуньо де Чавеса Боканегры, энкомьендеро Акаббаро в Селайе, неподалеку от Гуанахуато^{‹‹234››}. К тому времени Мартин Кортес «привык ожидать, что всякий, кого он приветствует на улице, незамедлительно присоединяется к его свите», поощряемый при надобности убедительными угрозами его брата-бастарда Луиса Кортеса, командовавшего охраной Мартина. Впрочем, влиянию Кортеса решительно противились главный магистрат (alguasil mayor) Хуан де Самано и Хуан де Вальдивьесо, член городского совета и один из первых выпускников университета Мешико (его сестра Гиомар Васкес де Эскобар вышла замуж за Луиса Кортеса). Стычки на улицах происходили все чаще. Двое видных criollo, Луис Сифуэнтес и Эрнандо Пачеко, оказались под стражей в городской ратуше, а Вальдивьесо посадили в тюрьму.

Летом 1565 года разъяренные энкомьендо во главе с Лисенсиадо Эспиносой де Айяла обратились к Алонсо де Авиле, вышеупомянутому сыну знаменитого конкистадора того же имени, с петицией, содержавшей призыв к бунту против властей вице-королевства, — в сущности, против испанской короны, — поскольку, как они считали, правительство намерено обездолить их внуков. Среди авторов петиции были Педро де Агилар, а также братья Бальтасар и Педро де Кесада, энкомьендеро обильных наделов в Шилотепеке, и Кристобаль де Онате (племянник того Онате, который возродил Гвадалахару и был энкомьендеро Кадерейты). Они принадлежали к числу наиболее могущественных и богатых людей региона.

Аналогичные встречи происходили и осенью 1565 года, а главной их целью было сохранение института энкомьенды. Алонсо де Авила и Мартин Кортес публично заявили, что «король желает лишить их куска хлеба». Они грозились убить судей верховного суда и других должностных лиц, прежде всего Луиса и Франсиско де Веласко, сына и брата покойного вице-короля, а еще сулили властям всеобщее восстание. Алонсо де Авила на маскараде на Сокало, просторной площади в центре столицы, перед собором, оделся Монтесумой и увенчал голову короной; он и его друзья вдобавок устроили торжественный парад перед дворцом Мартина Кортеса. В доме Авилы состоялся бал, на котором вся посуда на столах была украшена вензелем «R»[46] под короной, как бы намекая второму маркизу, что тому пора короноваться. Позднее Алонсо де Авила на дружеской встрече очертил план заговора для своих сподвижников, разделявших его воззрения.

План как будто состоял в том, чтобы убить судей и инспектора короны, пока вторая группа заговорщиков будет расправляться с другими королевскими чиновниками. Третьей группе заговорщиков предстояло сжечь все бумаги в официальном архиве. Далее Мартину Кортесу следовало обратиться к людям на площади Сокало. Луису Кортесу поручили захватить порт Сан-Хуан-де-Улуа, а второму брату-бастарду маркиза, тоже Мартину, велели захватить богатый город Сакатекас и тамошние запасы серебра. Франсиско де Рейносо, также сыну конкистадора, надлежало утвердиться в Пуэбле. Затем Мартина Кортеса, второго маркиза дель Валье, планировали провозгласить королем. Он же одарит верных сторонников титулами герцогов и маркизов и щедро пожалует им земельные владения. После чего Алонсо Чико де Молина отбудет в Рим и предстанет перед папой римским с богатыми дарами, которые должны обеспечить в результате признание папой фактического переворота. Алисенсиадо Эспиноса де Айяла привезет из Севильи сына и наследника Мартина Кортеса. Впрочем, последний, разрывавшийся между честолюбивыми устремлениями и приступами страха, внезапно сделался менее сговорчивым. Алонсо де Авила пытался скрепить решимость заговорщиков, убеждая их подписать некий документ, где говорилось о необходимости восстания^{‹‹235››}.

На развитии заговора энкомьендеро серьезно сказалась болезнь, неожиданно свалившая Алонсо де Авилу. На некоторое время установилось задумчивое затишье, хотя все продолжали обсуждать, что именно готовит совет по делам Индий для Новой Испании^{‹‹236››}. Весной 1566 года другой испанский аристократ Гастон де Перальта, маркиз Фальсес, опытный администратор из Наварры, был назначен следующим вице-королем Новой Испании. Указания, переданные ему советом по делам Индий, содержали пятьдесят семь абзацев расплывчатых формулировок, повторявших инструкции, врученные некогда его предшественнику^{‹‹237››}.

Пятого апреля 1566 года «заговор Кортеса», как впоследствии стали называть этот план, внезапно рухнул, поскольку Бальтасар де Агилар предательски раскрыл подробности заговора Луису де Веласко-младшему. Алонсо и Агустин де Вильянуэва выступили свидетелями, а Педро де Агилар рассказал все, что знал, доминиканцам, которые немедля известили верховный суд. Братья Кесада и лисенсиадо Эспиноса де Айяла тоже предали своих сообщников. При этом сама идея мятежа продолжала циркулировать в обществе благодаря распространению слухов о том, что испанская корона твердо намерена покончить с институтом энкомьенды. Но в июне семейство Кортес и его друзья отложили восстание, поскольку их целиком и полностью захватили празднования в честь крещения новорожденных близнецов второго маркиза. Под грохот фейерверков и звуки скрипок, флажолетов и лютней велись потешные бои и устраивались пышные салюты у собора Мешико / Теночтитлана, к которому непрестанно подвозили большие меха с вином.

Шестнадцатого июля 1566 года Мартина Кортеса судьи верховного суда обвинили в подготовке заговора с целью отделить Новую Испанию от владений испанской короны. Кортеса застали врасплох, он никак не ожидал подобного, ведь его поддерживали многие недовольные энкомьендеро во главе с Алонсо и Хилем Гонсалесом де Авила. Ему попросту не приходило в голову, что кто-то дерзнет его в чем-либо официально обвинить. Разумеется, заговор и в самом деле существовал, но непонятно, насколько Мартин Кортес и его братья Луис и Мартин эль-Бастардо, которых тоже арестовали, были в нем замешаны.

Обоих де Авила, наиболее активных, судя по всему, заговорщиков, задержали, допросили и быстро казнили на площади Сокало, а их головы, насаженные на пики, «украшали» площадь на протяжении нескольких месяцев^{‹‹238››}. Луиса Кортеса также обвинили и приговорили к смертной казни, но приговор так и не привели в исполнение. Ряд других высокопоставленных criollos поместили под домашний арест^{‹‹239››}. Повсюду царили беспокойство и страх, а самая богатая энкомьенда Мешико, в Куауитлане, принадлежавшая де Авила, перешла во владение короны^{‹‹240››}.

Обвинения против criollos ожидали прибытия нового вице-короля Гастона де Перальты и нового прокурора Сеспедеса де Карденаса, который отплыл из Санто-Доминго. Перальта был человеком добросердечным, терпимым, умным и не склонным бросаться в крайности. Он прибыл в Веракрус со своей женой Леонорой в июле 1566 года (это первый случай в истории, когда вице-короля Новой Испании сопровождала супруга) и вскоре направился в Мешико, вчитываясь по пути в бесчисленные противоречивые доклады о положении дел в Новой Испании^{‹‹241››}. Он официально принял бразды правления в столице в декабре. Своим распоряжением он сразу остановил все судебные процессы против заговорщиков, лично изучил собранные доказательства, а также встретился с некоторыми обвиняемыми. Он проявил снисхождение к Мартину Кортесу и выпустил того из тюрьмы, а потом даже пригласил в качестве гостя на турнир. Это разозлило судей, привыкших проявлять власть, и те принялись сочинять компрометирующие истории о связях Перальты с предполагаемыми французскими лазутчиками (это всегда было удобной отговоркой для испанцев). Им также удалось подстроить гибель мягкого, «всепрощающего» отчета Перальты по дороге в Веракрус, а их собственный доклад, с гораздо более суровыми обвинениями против вице-короля, быстро добрался до совета по делам Индий.

В июне 1567 года Филипп II учредил комиссию из помощников судей^{‹‹242››} для расследования предполагаемого заговора. Вице-королю Перальта велели возвратиться в Испанию, а замещать его было поручено судье Алонсо де Муньосу (другой судья, Гаспар де Харава, скончался во время плавания), но без принятия титула вице-короля. В марте 1567 года Перальта составил подробную докладную записку о проблемах, с которыми ему выпало столкнуться в ходе своего расследования^{‹‹243››}.

Муньос был полной противоположностью Перальте. Он отличался нетерпимостью и активно строил новые тюрьмы; эти «муньосские подземелья» начали возводиться еще до того, как судья добрался до Новой Испании. Шестьдесят четыре человека затем обвинили в заговоре, восемь из них приговорили к смертной казни (семерых фактически казнили), а остальные подверглись штрафам или ссылке из столицы. Шестерым criollos пришлось отправиться на галеры в Оран в Северной Африке. Братьев Бальтасара и Педро де Кесада, Кристобаля де Онате и Бальтасара де Сотело повесили, затем растянули на дыбе и четвертовали без каких-либо доказательств их вины. Слуг Алонсо де Авилы тоже казнили. Братьев Боканегра (Бернардино, Фернандо и Франсиско) выпороли и подвергли разновидности пытки водой. Никто из них не признался, поскольку им не в чем было признаваться. Бернардино де Боканегру освободили по апелляциям его матери и жены, однако ему предписали двадцать лет службы на королевских галерах и лишили всей собственности. Другие criollos удостоились менее суровых наказаний. Мартину Кортесу, второму маркизу дель Валье, и его брату Луису приказали вернуться в Испанию и предстать перед советом по делам Индий в качестве политических заключенных^{‹‹244››}. Луис был вынужден отслужить десять лет в Оране. Маркиза Мартина освободили от ответственности, но потребовали от него остаться в Испании. Его другого брата, Мартина эль-Бастардо, по-видимому, пытали, но позднее выпустили из тюрьмы, ибо, по словам вице-короля, «он мало в чем виновен»^{‹‹245››}.

На судей поступало столько жалоб, что король Филипп счел, что Алонсо де Муньос лишился рассудка. В итоге этот судья тоже лишился своей должности. Ему на смену пришли два лисенсиадо, доктор Луис де Вильянуэва и доктор Васко де Пуга, два младших судьи, ранее отстраненные от дел инспектором короны Вальдеррамой. Они сразу же вернулись в Новую Испанию. В монастыре Санто-Доминго в Мешико Вильянуэва сообщил Муньосу, что тот и его коллега Луис Каррильо более не являются членами верховного суда. Обоим бывшим судьям следовало немедленно отправиться в Испанию — в течение трех часов после получения извещения. Вместо того Муньос и Каррильо бежали в Веракрус, где сели на корабль, на борту которого находились вице-король Перальта и несколько других чиновников, плывших домой, в Испанию. Каррильо умер от апоплексии после нескольких дней в море^{‹‹246››}. Перальта был хорошо принят королем Филиппом, а Муньос вышел в отставку и вскоре скончался.

В этой истории слух громоздится на слух, и сегодня трудно достоверно выяснить, что именно произошло. Какой-то заговор наверняка существовал, но не подлежит сомнению, что он попросту не успел воплотиться в нечто серьезное. По сути, перед нами борьба за власть между испанской короной и местными аристократами. Конфликт первоначально спровоцировало недоверие, порожденное новыми законами 1542 года. Трагедия заключалась в том, что Новая Испания, бриллиант в испанской императорской короне, столкнулась с вызовами наподобие этого мнимого «восстания», поскольку отношения между двумя народами, населявшими заокеанские территории, к тому времени значительно улучшились^{‹‹247››}. Приобщение множества былых аристократов Мексики к высшим слоям нового колониального общества шло весьма уверенно. Многие воспринимали себя конкистадорами, а вовсе не покоренным народом, и старались жить как таковые, владея лошадьми, мечами и даже доспехами.

В мае 1568 года Мартин Энрикес де Альманса был назначен четвертым по счету вице-королем Новой Испании^{‹‹248››}, а его фактическое правление в Новом Свете началось 11 ноября. Он провел на этой должности много лет, вплоть до 1580 года, и подарил новому королевству — ибо таковым оно действительно являлось — стабильность, которой столь отчаянно недоставало при его обходительном предшественнике Гастоне де Перальте. Энрикес, к слову, не отличался гибкостью. Он объяснял, что его философия управления сводится к стремлению «избегать всяких нововведений, а когда оные все же представляются необходимыми, действовать крайне осторожно»^{‹‹249››}. Королю Филиппу и испанскому двору Энрикес рисовался идеальным бюрократом. Он интересовался историей и заботился о сохранности документов, которые справедливо считал одной из лучших гарантий надлежащего управления. Он вел себя в строгом соответствии с представлением о том, как полагается действовать должностному лицу как в Новой Испании, так и в Перу, где ему также доверили быть вице-королем. Энрикес категорически не терпел распрей и междоусобиц среди criollos и penin-sulares[48], равно как и отказывался смириться с соперничеством между духовенством из мирян и францисканцами. Он определенно был осмотрителен и решителен.

Энрикес был третьим сыном маркиза Альканисеса, который являлся прямым потомком по мужской линии короля Альфонсо XI Кастильского и состоял в отдаленном родстве с Хуаной Энрикес, матерью короля Фердинанда Арагонского. Свой маркизат отец Энрикеса получил в признание его верности испанской короне во время восстания комунерос. Мартин, как считается, родился в Вальядолиде и провел детство и юность при дворе. Он женился на Марии Манрике де Кастилья, дочери маркиза Агилар-и-Кампоо. Все сыновья Мартина Энрикеса, кроме одного (тоже Мартина), стали монахами. Одна из его сестер вышла замуж за Конде де Ниеву, вице-короля Перу. Иными словами, Энрикес принадлежал к великому роду государственных служащих, который сыграл весьма важную роль в годы становления испанской империи. Должно быть, ему было около шестидесяти лет, когда его отправили в Новую Испанию в 1568-м, но сложно сказать, обладал ли он каким-либо прежним административным опытом. По-видимому, тогда считалось, что любой аристократ способен командовать людьми и взаимодействовать с индейцами (недаром герцог Веллингтон позднее утверждал, что любой джентльмен способен повести людей за собой).

Энрикес согласился с назначением доктора Педро Мойи, священнослужителя из благородного кордовского семейства, архиепископом Мексики в знак признания желания этого прелата учредить в Новой Испании инквизицию. В ознаменование этого события прошли пышные торжества — в частности, поставили забавную пьеску Хуана Переса Рамиреса под названием «Духовное обручение пастора Педро и мексиканской церкви». Рамирес, который вскоре стал священником, считается первым драматургом мексиканского происхождения. За пьесой последовала драматизированная беседа о посвящении Мойи авторства Фернана Гонсалеса де Эславы, известного севильянца, который прибыл в Новый Свет около 1560 года. Главный герой сочинения, mulatto[49], излагает свои воззрения таким образом, что инквизиторы потешались, а вице-король разгневался^{‹‹250››}. Такие персонажи текста, как «Вера», «Надежда», «Щедрость» и «Мексиканская церковь», делали сочинение аллегорическим и содержали — на взгляд строгого вице-короля — недопустимые сатирические намеки. Шутка насчет собирания налогов (не самый типичный предмет для оттачивания остроумия) побудила Энрикеса запретить постановку. «У меня начинаются колики, — писал Энрикес совету по делам Индий, нисколько похоже, не утрируя, — и никто бы не одобрил подобное, ибо посвящение и принятие паллия, безусловно, не являются поводом для фарса»^{‹‹251››}.

Вскоре появился язвительный памфлет, содержавший насмешки над вице-королем и над налогами; его прибили к дверям собора. Взбешенный Энрикес незамедлительно заключил под стражу предполагаемых авторов, Гонсалеса де Эславу и Франсиско де Терраса. Между тем архиепископ Мойя избавил себя от ненужной головной боли благодаря тому, что цензор инквизиции, умный и неутомимый фра Доминго де Салазар, священник из Лабастиды в Алаве (Страна басков), счел возможным одобрить постановку. (Сам Мойя раньше был инквизитором в Мурсии в Кастилии.) Гонсалес де Эслава как будто не пострадал от непродолжительного заключения и продолжил сочинять остроумные диалоги.

Указания Энрикесу, подписанные королем Филиппом в Аранхуэсе 7 июня 1568 года, как обычно, составили пятьдесят семь абзацев. Новому вице-королю предписывалось уделять особое внимание учреждению новых монастырей и колледжей, где могли бы получать образования как mestizas[50], так и девочки-индеанки. Также требовалось строить новые больницы. Еще вице-королю поручалось продолжать политику переселения индейцев в города, чтобы они не жили «вольготно и привольно» в сельской местности. Монастыри не следовало строить слишком близко друг к другу. За индейцами, трудившимися на серебряных копях, надлежало присматривать особенно тщательно. Если с кем-то из индейцев обращались как с рабом, хотя формально он считался свободным человеком, с этим предлагалось немедленно разобраться. На сахарных мельницах должны были работать чернокожие африканцы, а не индейцы. Еще поручалось проводить инспекции, дабы гарантировать, что среди множества доставляемых из далекой Испании томов не найдется ни одного из составленного инквизицией «Списка запрещенных книг».

Энрикес прошел испытание огнем еще до того, как начал исполнять свои обязанности. Он прибыл в Новую Испанию в сентябре 1568 года в одном из кораблей Flota (флота, что перевозил сокровища и товары из Новой Испании в метрополию) в сопровождении испанского военного эскорта. Прежде чем новый вице-король добрался до порта Веракрус, смелый английский моряк Джон Хоукинс вошел в гавань Сан-Хуана де Улуа с грузом рабов. Хоукинса неприятно поразили размеры военного эскорта испанцев. В последовавшей битве маленькая английская флотилия была уничтожена, лишь один корабль, которым командовали сам Хоукинс и молодой, но даровитый Фрэнсис Дрейк, его двоюродный брат, сумел кое-как добраться до Англии. После этой схватки Хоукинс посвятил себя созданию по-настоящему боеспособного английского военного флота, а Дрейк до конца жизни делал все возможное, чтобы отомстить за позор, разоряя испанские торговые маршруты^{‹‹252››}.

В 1580 году, когда Энрикес покинул Новую Испанию и отправился в Перу, фра Антонио Понсе в своем дневнике лирически описывал вице-королевство для comisario general ордена францисканцев. Эти места по-прежнему сохраняли свою дикую красоту, и монаху чудилось, что великие озера словно обнимают ныне принадлежащий испанцам город. Овощи и фрукты все еще выращивали на чинампах, то есть в «плавающих садах», как и траву на сено для лошадей. Древесный уголь и хворост, крупы, одеяла и гончарные изделия привозили ежедневно на каноэ, которыми мексиканцы умело правили, опираясь на длинные шесты. Как выразился Энрикес, покидая свой пост, в Новой Испании имелось «две республики, коими следовало управлять», — индейская и испанская. Увы, «индейцы столь жалкие, что всем христианам надлежит им сострадать»^{‹‹253››}.

Впрочем, имелись минимум два повода для тревоги: во‑первых, многие каналы стали едва проходимыми из-за мусора, который в них бросали; во‑вторых, здания старого города постепенно, год за годом, оседали и затапливались. Чтобы справиться с этим, строители возводили новые причалы у величавых зданий. Однако постоянно присутствовал риск наводнений, а лагуна источала «зловонный смрад».

Стихотворения епископа Бернардо де Бальбуэны, испанского священнослужителя из Вальдепеньяса в Кастилии, великолепно подытоживают картину. В 1600 году Бальбуэна еще оставался приходским священником, но собирался двинуться в столицу. Там ему предстояло написать «La Grandeza Mexi-cana» (1604) и эпическую поэму «El Bernardo o Victoria de Roncesvalles»[51] (1624). Позднее он стал аббатом Ямайки, а затем епископом Пуэрто-Рико. Он был прекрасным лириком, а его сонеты заслуженно пользовались известностью. Вот пример:

В те времена в городе Мешико насчитывалось до 4000 белых, которые жили, используя труд бесчисленных индейцев^{‹‹254››}. Вероятно, чернокожих африканцев было ничуть не меньше, чем самих испанцев; преимущественно это были рабы, но встречались и свободные африканцы, которые решительно, не чураясь угрожать насилием, подчинили себе многие городские поставки. Индейцы прибывали в столицу с товарами по привычным дорогам, а дальше их встречали африканцы, вынуждавшие продавать привезенные товары по номинальной стоимости. Цены на товары, которые затем продавались в городе, были намного выше тех сумм, что выручали от продаж индейцы^{‹‹255››}.

С 1573 года в столице строился новый собор, архитектором которого был Франсиско Бесерра. Как и семейство Писарро, он был уроженцем Трухильо в Эстремадуре. Бесерра прибыл из Испании вместе с вице-королем Энрикесом^{‹‹256››}, а позднее строительство собора продолжил уроженец Бургоса Клаудио де Арсьенага^{‹‹257››}. Собор имел пять нефов, по фактическому стандарту для храмов испанского Возрождения. Создавалось впечатление, будто крыша собора готическая, однако фронтоны ниже были характерно ренессансными. Боковые часовни тоже венчали готические купола, зато двери (portadas) были дорическими по стилистике. Этими изменениями собор во многом обязан кантабрийцу Хуану Мигелю де Агуэро, архитектору храма в Мериде, позднее трудившемуся в столице над возведением женского монастыря Кармен. При соборе имелись ризница и дом капитула. С первых дней собор владел прекрасным изображением Девы Марии кисти Симона Перейнса^{‹‹258››}.

Больниц в городе Мешико насчитывалось шесть, из которых четыре предназначались для испанцев, одна обслуживала индейцев, а последнюю отвели для африканцев и метисов. Монастырей имелось семь: один доминиканский (Санто-Доминго); два августинских, причем один проектировался, довольно неожиданно, как средняя школа; два францисканских (босоногих приверженцев святых Космы и Дамиана и монастырь обсервантов Святого Франциска) и один иезуитский (отмечу, что иезуиты обосновались в столице в 1572 году, когда в Новый Свет прибыли первые двенадцать братьев)^{‹‹259››}. Кармелиты, пекшиеся о местном населении, построили отдельный индейский район Сан-Себастьян. Для женщин также существовало семь монастырей: сестер-минимиток, концепционисток, марианиток, иеронимиток, сестер Святой Клары[52], а также кающихся и отшельниц. Среди монахинь попадались великолепные поварихи, еще они шили красивые платья для повсеместно встречавшихся образов Приснодевы, распевали чудесные колыбельные, а порой им дозволялось даже терять рассудок в любовном восторге. Иезуиты уделяли особое внимание выращиванию маиса и потому могли сосредоточить усилия на производстве пульке, светлого алкогольного напитка, по консистенции схожего с сиропом и делавшегося из кактуса магуэй. Роскошная гасиенда Святого Ксавье в долине Мешико в восемнадцатом столетии выдавала ежегодно 3000–3500 тонн пульке^{‹‹260››}.

Различные ордена старались окормлять паству в разных областях. Так, изобретательные францисканцы доминировали в Теночтитлане, Тлателолко, Тешкоко, Тламаналько и Шочимилько. Доминиканцев следовало искать в Чалко, Такубае и Койоакане. Августинцы чаще всего стекались в Акольман, но еще их можно было встретить в Кулуакане и в Мишкике^{‹‹261››}.

В 1570-х годах в большинстве монастырских садов выращивали европейские плодовые деревья. Как правило, предпочтение отдавалось апельсинам, лимонам, яблокам, персикам, гранатам и винограду. Также высаживали ивы и белые тополя, и повсюду произрастали европейские полевые цветы.

Индейцы продолжали жить собственной загадочной жизнью, которую столь сложно было вообразить европейским историкам. Мужчины обычно ходили босыми и не носили штанов, хотя иногда некоторые из них надевали сандалии и длинные портки. Верхнюю половину тела обыкновенно скрывали под рубашками и хлопковыми накидками с завязками на плечах. Встречались индейцы в шляпах. Их женщины по-прежнему расхаживали в huipiles (платьях с вышивкой) и юбках. Мало кто из испанцев знал, о чем помышляют туземцы, тем более что с каждым годом тех из-за болезней становилось все меньше.

Спали индейцы в основном, как и прежде, на petates (подстилках), а отнюдь не в гамаках или тем более в кроватях. Пищу принимали, сидя на полу своих убогих домишек, никаких стульев или столов не было и в помине. Теперь к их имуществу добавилось несколько христианских образов, а еще в домах можно было обнаружить корзины, куда складывали скарб, и metates, жернова, на которых мололи муку для маисовых лепешек. Свечи, завезенные из Испании, быстро и широко распространились, для местного населения это стало реальным улучшением жизни.

Вице-король Энрикес в значительной степени причастен к тому, что эти годы оказались периодом мира и спокойствия. Со вспышкой оспы в 1576 году благополучно справились, причем Энрикес рыцарственно попытался сам ухаживать за несколькими заболевшими индейцами. Он также освободил многих туземцев от необходимости выплачивать формальную дань испанской короне. При этом в 1569 году, в свой первый год пребывания в должности, он отослал в Испанию серебра на сумму 1 111 211 песо; таких показателей никогда ранее достигать не удавалось^{‹‹262››}. Еще он затеял постройку дренажа для озера Тешкоко и desague (дренирование, букв. обезвоживание) Уэуэтоки, поселения индейцев отоми на северо-западе долины Мешико.

Эта масштабная операция растянулась, если брать осуществление проекта целиком, на три столетия. В 1600 году на строительстве трудилось до 2000 индейцев, и к 1608 году вода начала поступать в долину в прибрежные земли через новый туннель от озера Тешкоко. Туннель имел 13 футов в высоту и 213 футов в ширину и уходил в самом глубоком месте на глубину 175 футов. Его длина составляла четыре мили.

Мартин Энрикес вдобавок являлся истовым приверженцем «амальгамирования», радикального способа применения ртутной амальгамы, то есть смеси жидкой ртути с серебром^{‹‹263››}. Также он публично поддерживал экспорт бразильского дерева (цезальпинии) и древесины других пород. Вице-король оказывал всемерное содействие «protomedico» короля Филиппа, доктору Франсиско Эрнандесу, который в 1570-х годах собирал все сведения, какие мог отыскать, о травах, деревьях и растениях Новой Испании, обладающих целебными свойствами. К 1576 году каталог Эрнандеса составлял шестнадцать томов описаний и иллюстраций^{‹‹264››}.

Несмотря на описанный выше скандал с драматургами Рамиресом и Гонсалесом де Эславой, Энрикес считался покровителем искусств и образования. Так, он всецело поддержал перевод и издание Евангелий на туземных наречиях; имеются в виду книги «Doctrina cristiana en lengua Méxica» («Христианская доктрина на мексиканском языке», конец 1560-х годов, автор доминиканец фра Бенитес Фернандес); «Vocabulario en lengua castellana» («Словарь на кастильском языке», завершен в 1571 году, автор талантливый францисканец фра Алонсо ден Молина); и «Arte en lengua Zapoteca» («Искусство на языке сапотеков», 1578 и далее, автор фра Хуан де Кордоба). Публиковались и научные труды, например, «Summa y recopilación de cirugía» («Трактат по хирургии») Алонсо Лопеса (1578), «Tratado breve de anatomía y cirugía» («Краткий трактат по анатомии и хирургии») фра Агустина Фахардо и «Opera medicinalia» («Свод лекарств») доктора Франсиско Браво^{‹‹265››}. Последний, уроженец Севильи, прибыл в Новую Испанию в 1560-х и подружился с уважаемым Франсиско Сервантесом де Саласаром, латинистом и официальным историком столицы. Первоначальную известность Браво завоевал серией латинских диалогов. Были опубликованы три диалога, отличные характеристики местного университета и его деятельности^{‹‹266››}. Позднее он стал специалистом по американским заболеваниям, прежде всего по el tabardillo, лихорадке, которая, подобно кори, проявлялась в обильной кожной сыпи.

При Энрикесе Новая Испания получала немалое количество лучших современных испанских книг, от «Селестины», блестящего диалога Фернандо де Рохаса^{‹‹267››}, до «Ласарильо с Тормеса», анонимного сатирического плутовского романа 1554 года, от «Амадиса Галльского» до «Тиранта Белого» и стихов Гарсиласо де ла Веги и Хуана Боскана Альмогавера. Стихотворения римских поэтов, тех же Вергилия, Сенеки и Овидия, тоже встречались в объемистых тюках с книгами, доставлявшихся из Веракруса. Разумеется, столь ценный груз перевозили на мулах, которыми правил опытный погонщик (arriero). К 1570-м годам эти погонщики сделались настолько же неотъемлемой частью пейзажа Новой Испании, насколько они были привычны глазу в метрополии^{‹‹268››}.

Мартин Энрикес пожелал уйти в отставку в 1580 году, но король попросил его отправиться в Перу. Он согласился из верности короне, однако, как и первый вице-король Антонио де Мендоса, сознавал, что подписывает себе смертный приговор, поскольку ему уже исполнилось семьдесят два года. Энрикес сначала перебрался на испанскую виллу в деревне Отумба (месте одной из побед Кортеса), где дождался своего преемника Лоренсо Суареса де Мендосу, графа Корунья^{‹‹269››}, которому поведал в подробностях о проблемах и потенциальных возможностях вице-королевства. Как ни удивительно, в связи с новым назначением Энрикеса никто не требовал residencia, да и инспекторов короны при нем тоже не было^{‹‹270››}. Он покинул Акапулько 9 февраля 1581 года, направляясь в перуанский порт Кальяо, и путешествие заняло три месяцев.

Последующие вице-короли Новой Испании были ровней Энрикесу по социальному статусу, но придерживались менее возвышенных идеалов. Лоренсо Суарес де Мендоса, вступивший в должность 4 октября 1580 года, пробыл в Мексике до начала 1583 года. Он столкнулся со множеством проблем, с которыми не сумел справиться, и скончался на своем посту, как и Веласко. Ему наследовал Альваро Манрике де Суньига, который правил до 1590 года^{‹‹271››}. До его прибытия длилось «междуцарствие», на протяжении которого вице-королевством управлял архиепископ Педро Мойя де Контрерас. Положение Мойи было уникальным: будучи архиепископом и временным вице-королем, он также являлся великим инквизитором и инспектором короны. Это был честный человек строгих правил и убежденный аскет. Манрике де Суньига, маркиз Вильяманрике, сын герцога Бехара, содержал пышный и довольно разгульный двор; его супруга Бланка де Веласко, дочь графа Ниевы, вице-короля Перу, приходилась внучатой племянницей вице-королю Энрикесу. При этом Вильяманрике осуждал жестокое обращение с индейцами в obrajes, причем сам нередко посещал мастерские и осмеливался даже ставить под сомнение полезность и целесообразность существования подобных мастерских; он настаивал на том, чтобы заработная плата выплачивалась в присутствии чиновников, а списки свободных индейцев подлежали проверке коррехидором, то есть назначенным короной муниципальным советником, каковой оставался важным должностным лицом вплоть до девятнадцатого века.

Вильяманрике пробыл вице-королем с 1585 по 1590 год и проявлял то, что полагал королевской волей, при любых обстоятельствах, не делая снисхождения и не считаясь с отдаленностью вице-королевства от метрополии. Это огорчало многих землевладельцев и прочих людей, успевших утвердиться в Новой Испании. Вильяманрике стремился жестко контролировать^{‹‹272››} рынок серебряной амальгамы[53], отслеживал торговлю вином и изъявлял желание вмешиваться в дела церкви в целях соблюдения интересов короны. Он попытался остановить падение численности местного населения и своими действиями настроил против себя как церковь, так и землевладельцев, поскольку и церковники, и помещики зависели от индейцев, трудившихся на их землях. Кроме того, он ревностнее своих предшественников добивался переселения индейцев из разрозненных деревень в города.

Вице-короля повергло в недоумение желание одного из судей верховного суда в Новой Галисии жениться на гражданке Гвадалахары. Пускай дама была креолкой, этот брачный союз был недопустим для местного судьи, однако коренное население столь бурно поддержало судейское стремление, что вице-королю пришлось собрать некое подобие армии, дабы настоять на своем и добиться соблюдения закона, в его понимании освященного авторитетом испанского монарха. Но корона сочла его действия чрезмерными, Вильяманрике освободили от должности и некоторое время продержали в заключении^{‹‹273››}.

Ему на смену в 1590 году прибыл Луис де Веласко-младший, сын второго вице-короля Новой Испании. Этот де Веласко женился на Марии, племяннице первого вице-короля Антонио де Мендосе и дочери прославленного конкистадора Мартина де Ирсио, одного из немногих уроженцев Логроньо (Северная Испания) среди покорителей Нового Света; сам Мартин прибыл в Новую Испанию в отряде врага Кортеса, Панфило де Нарваэса. Младший де Веласко получил от Вильяманрике весьма подробные наставления относительно жизни в Новой Испании, где он провел столько юных лет при отце.

Этот Луис де Веласко стал последним вице-королем Новой Испании в шестнадцатом столетии. (Позднее он снова занимал этот пост с 1607 по 1611 год.) Также он являлся вице-королем Лимы в 1596–1604 годах, и эти восемь лет совершенно его измучили и заставили тосковать по Кастилии. Единственный среди вице-королей Новой Испании он занимал эту должность дважды (не считая епископа Ортеги, который оказывался у власти на мимолетный срок в 1696 и в 1701 годах). Де Веласко-младший впоследствии возглавлял совет по делам Индий (1611–1617); к слову, тоже единичный случай, когда бывший вице-король вставал во главе совета. Веласко, судя по всему, оказался отменным вице-королем, ибо оставался на посту беспрецедентно долгие семнадцать лет. Однако спустя некоторое время вице-королям запретили привозить в Новый Свет членов семьи, в том числе жен и сыновей. Таким образом корона пыталась застраховаться от возникновения новой аристократии.

Все эти высокопоставленные чиновники привозили с родины толпы родственников, фаворитов и друзей, чье положение европейцев обеспечивало им преимущество перед креолами, родившимися в Новом Свете. К 1600 году разрыв между этими двумя классами испанского общества начал превращаться в непреодолимую пропасть. Другая пропасть пролегла между светскими чиновниками и духовенством. Клир успел изрядно разбогатеть и, по-видимому, контролировал приблизительно половину территории Новой Испании.

Любой рассказ о жизни Новой Испании в конце шестнадцатого столетия не обойдется без упоминания о большом числе индейских мастеровых, портных, художников и ювелиров, обученных своему ремеслу завоевателями. Изготовление седел и кожаных изделий, включая перчатки, а также шерстяной ткани, обуви и шляп было поставлено на широкую ногу. Немалое количество туземных мастеров зарабатывало себе на проживание благодаря этим новым навыкам. В сельской местности крестьяне научились пахать на волах и выращивать зерновые культуры, прежде невиданные в Америках, например пшеницу.

Тем не менее к моменту смерти короля Филиппа в 1598 году индейцы Новой Испании, похоже, в значительной степени утратили веру в будущее, подобно тому как конкистадоры лишились большей части былого воодушевления ко времени отречения от престола отца нынешнего монарха (1555–1556). Многие индейцы изучали испанский язык, но лишь отдельные отказывались говорить на науатле. В результате креолы испытывали подозрение к индейской культуре, которая воспринималась ими в целом как крестьянский фольклор. Колледж Педро де Ганте в Теночтитлане ненамного пережил своего выдающегося основателя. Францисканская школа в Тлателолко тоже оказалась в упадке к 1580 году^{‹‹274››}. Отчасти это объяснялось тем, что субсидии, выделявшиеся первыми вице-королями, прекратили поступать. Конечно, имелись некоторые архитектурные достижения, скажем, собор Мешико и Оспиталь Реаль[54] при храме, доминиканский и августинские монастыри, но все они фактически являлись плодами усилий первого поколения колонистов. В семнадцатом столетии Новая Испания изобиловала образованными людьми, но большинство среди них составляли креолы и испанцы, а вовсе не метисы или индейцы. Иезуиты в своих великолепных школах учили исключительно европейцев. Мексиканцы освоили живопись, но переняли европейский стиль и перестали использовать местные техники письма.

Туземцы Новой Испании располагали рядом собственных обрядов и социальных институтов: им были ведомы брак, крещение в воде, пост, исповедь (регулярная, не только раз в году) и святое причастие. Но сходство, как известно, обманчиво; никакой возможности преобразовать старинные обряды в новые не существовало. Индейцы восприняли представление о душе, но распространили его на животных и на природные объекты, что, конечно же, противоречило христианским канонам.

В самом конце столетия путешественник фра Мартин Игнасио де Лойола, внучатый племянник святого Игнатия, писал о Новой Испании: та настолько обширна, что человеку не под силу достичь ее рубежей. Каждый день находились новые племена, которых не составляло труда покорить и «подчинить» (reducir) в святую католическую веру, потому что они «проявляли послушание и были наделены разумным взглядом на мир и пониманием»^{‹‹275››}. Многие индейцы к 1600 году примкнули к отправлению католических обрядов в храмах, полагал фра Мартин, и действительно обратились к истинной вере. В некоторых отношениях коренные народы, по-видимому, превосходили многих испанцев в религиозном рвении, украшая церкви с большим мастерством и пылом. Младший де Лойола также считал местных индейцев весьма даровитыми и уверял, что не найдется на свете ничего такого, что они не сумели бы повторить. Так, они были замечательными певцами и отменно играли на музыкальных инструментах, пусть «голоса у них грубоваты и крикливы».

Мотолиния, просвещенный францисканский монах, прибывший в Новую Испанию в 1520-х годах, верил, что эти и подобные им проявления религиозности означают, что индейское население Новой Испании отринуло древнее колдовство и идолопоклонство. Фра Бернардино де Саагун, не менее великий францисканец, не соглашался с подобной точкой зрения. По его мнению, различие между древними индейскими и ортодоксальными христианскими практиками было более принципиальным, чем виделось ему самому вначале^{‹‹276››}. Историк-баск Херонимо де Мендьета, чья «Historia Eclesiástica Indiana»[55] была написана в 1580-х годах, утверждал, опираясь на свои познания в науатле, что до обращения в христианство индейцы верили, будто «никто не делал другому того, что ему не велели; ныне же мы (индейцы) обрели большую свободу. Но это скверно для нас, ибо теперь нам не полагается внушать кому-либо страх».^{‹‹277››}

Книги, которые чаще всего поступали в Новую Испанию, были в большинстве своем куда менее политизированными, скажем так, нежели «История» Мендьеты. В новых владениях испанской короны имелся широкий круг читателей, жаждавший прежде всего новых теологических трудов. Кроме того, в Новый Свет доставлялись высокодуховные сочинения наподобие «Золотой книги Марка Аврелия», сборника цитат древних авторов; это была блестящая идея епископа Антонио де Гевары. Затем, как обычно, следовали популярные рыцарские романы — «Амадис Галльский» и «Las Sergas de Esplandian» («Похождения Эспландиана») Гарси Родригеса де Монтальво. Немалым спросом, пусть и недолго, пользовался «Дон Флорисель из Никеи» Фелисиано де Сильвы, текст с «изложением дальнейших героических деяний и всевозможных приключений в промежутках между его собственными неустанными трудами, а также утешительный бальзам для души, исполненной устремлений и истомленной разочарований»^{‹‹278››}. Каждый год или два, подобно современным бестселлерам, появлялся новый роман, становившийся литературным триумфом^{‹‹279››}. Еще ходила по рукам и обильно цитировалась восхитительная «Араукана» Алонсо де Эрсильи, эпическая поэма об испанском завоевании Чили, вдохновленная творениями Ариосто («Неистовый Роланд») и Тассо («Освобожденный Иерусалим»)^{‹‹280››}. Вдобавок в 1570-х в Мешико и Лиму потоком хлынули диковинные готические сказки, например, «Hisorias Prodigiosas»[56] Пьера Буайсто, переведенные с французского^{‹‹281››}, где изобиловали призраки и землетрясения, души, изнывающие в муках, и различные чудовища. Многие книготорговцы изрядно пополняли кошельки на таких сочинениях. Одним из них был Хуан де Тимонеда из Валенсии, издатель «La Sobremesa» («Беседы после застолья», Валенсия, 1564), сборника анекдотов, который включал и сами «Беседы после застолья».

В 1568 году длительный период нестабильности в Перу, вызванный соперничеством между потомками первых конкистадоров, подошел к концу. Правление Филиппа II с 1558 года было в целом относительно стабильным, в отличие от непредсказуемых лет, когда у власти находился его отец император Карл V. Вице-королевству Перу выпало пережить гражданскую войну и хронический кризис. Эта трагическая, удивительно жестокая пора завершилась с назначением на должность вице-короля 20 мая 1568 умного и талантливого Франсиско де Толедо.

Сын графа Оропесы и двоюродный брат герцога Альбы был искренне верующим христианином и причащался едва ли не каждую неделю, что в те времена выглядело редкостью. Также он состоял в военном ордене Алькантара и ухаживал за больным императором Карлом в монастыре Юсте. Помимо прочего, он был близким другом святого Франсиско де Борхи, нового генерала Общества Иисуса^{‹‹282››}.

Современный перуанский историк Гильермо Ломанн называет Толедо лучшим вице-королем из тех сорока, что правили Перу за 250 лет испанского владычества^{‹‹283››}. Инструкции для него составлялись в Мадриде и Вальядолиде комиссией во главе с вездесущим кардиналом де Эспиносой. Также в работе над инструкциями принимали участие Луис Мендес де Кихада, тогдашний председатель совета по делам Индий, Хуан Васкес де Арсе и ликенсиадо Гомес Сапата, оба члены совета, доктор Хуан де Мунатонес из совета Кастилии, а еще непременный Руй Гомес, главный секретарь короля. Гомес Суарес де Фигероа (герцог Ферия), великий придворный, мот и экс-посол, тоже не остался в стороне, будучи верным другом короля, пускай и врагом герцога Альбы. Сам Толедо, что забавно, участвовал в заседаниях этой комиссии.

Единственной новинкой в перечне наставлений для Толедо был абзац, предупреждавший нового проконсула насчет вольнодумцев-монахов. Король Филипп обронил, что понимает, почему «церковники, проживающие… в тех областях, под предлогом защиты индейцев, пожелали сосредоточиться на вопросах справедливости и власти в Индиях… что привело к многочисленным скандалам»^{‹‹284››}. Толедо некоторое время обдумывал идею попросить инквизицию утихомирить этих монахов, которые, по его мнению, покушались на чужие полномочия.

Нужно отметить, что новый вице-король признавал наследие Лас Касаса неприемлемым: «Книги фанатичного и яростного епископа Чьяпаса, — жаловался он, — используются в качестве острия копья в нападках на испанское владычество в Америках». Монахи, с точки зрения вице-короля Толедо, не замедлили с осуждением многих его поступков и планов как «тиранических и несправедливых». Они даже пытались защищать индейцев от сборщиков налогов.

Инструкции, составленные в Испании, также требовали от Толедо прекратить циркуляцию в вице-королевстве романтических рыцарских романов, libros profanos[57], которые ныне признавались морально развращающими по целому ряду причин. Однако эти романы оставались весьма популярными в Новом Свете. Даже такому могущественному вице-королю, как Толедо, было не под силу существенно сократить экспорт подобных публикаций из Испании^{‹‹285››}.

Прежде чем отправиться в Новый Свет, Толедо потратил немало времени на знакомство с условиями, ожидавшими его в Перу. Он общался со всеми, кто там служил и кого он мог отыскать. Он отплыл из Санлукара-де-Баррамеда 19 марта 1569 года и достиг Лимы в Новом Свете чуть больше восьми месяцев спустя, 30 ноября; для того времени это был типичный срок путешествия высокопоставленного чиновника^{‹‹286››}. На борту корабля имелось достаточно возможностей для чтения, а размять ноги удалось в портах Канарских островов, в Картахене и Панаме. По прибытии в Перу свой первый официальный визит Толедо нанес во францисканский монастырь в Лиме, а затем посетил иезуитский колледж Святого Павла. Ему требовалось узнать помыслы монахов и святых отцов, вроде бы отрешившихся от мира, но чрезвычайно активных. Далее новый вице-король приложил все усилия к тому, чтобы собрать как можно больше экземпляров сочинения Лас Касаса и незамедлительно их уничтожить. Он даже попросил короля запретить ввоз любых переизданий этой книги, после чего 1 января 1570 года вернулся к иезуитам в колледж Святого Павла и отобедал с ними.

Толедо собрал себе кабинет из семи помощников. Это было неожиданно, обычно вице-короли предпочитали сами заниматься всеми делами или полагаться на советы друзей. Так или иначе, решение оказалось мудрым. Прежде всего среди членов кабинета нужно назвать двоюродного брата вице-короля, провинциала доминиканцев фра Гарсию де Толедо, выдающегося стилиста и автора знаменитого «Мемориала об Юкае»[58] (он прибыл в Новую Испанию с первым вице-королем Антонио де Мендосой, а позднее стал близким другом святой Терезы Авильской). Иезуит Хосе де Акоста перебрался в Новый Свет в 1570 году из Медины-дель-Кампо, семейного оплота веры (в его роду было пять иезуитов и две монахини)^{‹‹287››}. Судья верховного суда Лимы доктор Грегорио Гонсалес де Куэнка прожил в Перу около пятнадцати лет и сотрудничал с двумя предшественниками Толедо, маркизом Каньете и графом Ниева. Его коллега Хуан де Матиенсо был из Ла-Платы. Еще в кабинет вошли проницательный наблюдатель лисенсиадо Поло де Ондегардо^{‹‹288››} и незаменимый секретарь по внутренним делам Алонсо Руис де Навамюэль, оставивший великолепные мемуары о днях правления вице-короля под названием «Testimonio en relacio de lo que hizo el Vilrey Toledo» («Свидетельство о деяниях, совершенных вице-королем Толедо»). Последним из семи стал другой судья, лисенсиадо Педро Санчес де Паредес. Эти люди были «eminences grises»[59] в правление вице-короля Толедо^{‹‹289››}.

Толедо столкнулся в Перу с несколькими институциями, довольно эффективно работавшими в местных условиях. Например, первый епископ Лимы Херонимо де Лоайса открыл школу под сенью собора и поставил во главе образованного Гонсало де Трехо. Имелись и другие учебные заведения, в частности доминиканские, монастырь которых оказался «прародителем» университета Сан-Маркос. Алонсо Мартинес начал преподавать кечуа с использованием первой грамматики этого языка, опубликованной фра Доминго де Санто-Томасом за год до прибытия Толедо в Новый Свет. (Также Мартинес преподавал философию и теологию.) Санто-Томас очутился в Перу примерно в 1540 году и стал приором монастыря в Лиме. Кечуа являлся наиболее значимым туземным языком, и на нем говорили везде, где еще недавно правили инки. Следует, к слову, обязательно отметить высокий уровень образования большинства людей в вице-королевстве Перу, причем как среди испанцев, так и среди индейцев. Многие богатые семьи, индейские и испанские, нанимали частных преподавателей, опять-таки индейских и испанских, для обучения своих детей. Иезуиты, как мы уже видели, добрались до Лимы в 1568 году и начали самоотверженно обучать и проповедовать, не делая различия между паствой.

Первая проблема вице-короля не имела никакого отношения к образованию. Речь снова об энкомьендах. В Перу 1570-х энкомьендами, как правило, владели семейства тех же конкистадоров, которые получили эти земли в 1538 году. Как и в других областях Нового Света, в вице-королевстве велась продолжительная дискуссия относительно права наследования. В самой Испании, как мы знаем, неутомимый кардинал Эспиноса созвал в 1571 году специальную комиссию, однако долгие обсуждения так и не привели ни к каким окончательным выводам. При этом все чаще признавалось, что в Перу треть энкомьенд должна сохранить право наследования. Комиссия Эспиносы объявила, что всем владельцам энкомьенд нужно при- своить титулы графов или баронов. Лишь обвинение в ереси, грехе или измене может послужить причиной конфискации энкомьенды. В конце концов, отдельные энкомьендеро были сущими благодетелями только-только оперившейся, что называется, колонии. Разве не Исабель Муньос, деловитая невестка Франсиско Писарро, впервые посадила пшеницу в перуанскую почву?^{‹‹290››}

В 1555 году Антонио де Рибера от имени поселенцев поведал испанскому совету по делам Индий о том, что возможны существенные беспорядки, если не будет принято решения сохранить энкомьенды в Перу в бессрочном владении. В 1556 году король Филип сообщил совету, что — наверняка руководствуясь финансовыми соображениями — он решил обеспечить преемственность во владении энкомьендами (поселенцы обещали королю выплатить казне пять миллионов дукатов).

Но совет по делам Индий возражал монарху. Император Карл, отец короля Филиппа, был еще жив и охотно делился мнением из монастыря Юсте. «Я всегда ломал голову над этим вопросом, — сказал он, — и мне всегда хотелось от него избавиться». В бытность на троне он не соглашался ни с какой новой политикой. Посему будет лучше всего для Филиппа отложить решение до тех пор, пока он не станет полноправным правителем, а уже потом, прибавил Карл, «он сможет действовать согласно своим желаниям и браться за новое»^{‹‹291››}. Однако, став королем, Филипп осознал, что легкого решения у этой задачи попросту нет.

Показательно, что даже в 1584 году Гаспар де Рибера, влиятельный землевладелец, проживавший в Испании с 1563 года, публично обсуждал практику энкомьенд. Для проблемы предлагались всевозможные решения, но все они были проигнорированы, и вопрос в очередной раз, как говорится, «подвис».

В первый год своего пребывания в Перу вице-король Толедо столкнулся с нежданным переполохом среди иезуитов, отзвуки которого докатились до Рима; причина этого переполоха затрагивала самую суть идеологии великолепного и процветающего нового ордена в Новом Свете. Потрясением основ для иезуитов оказался спор, в который вступили фра Хуан де Акоста и отец Мигель де Фуэнтес из колледжа Святого Павла в Лиме, с одной стороны, а с другой — фра Хуан де Суньига, первый ректор первого иезуитского колледжа в Куско.

Иезуиты сосредоточили усилия на заботах о коренном населении и добились в этом несомненных успехов. Вице-король Толедо желал увеличить количество иезуитских колледжей, но предусмотрительный генерал ордена кардинал Борха велел братии даже не помышлять о подобном расширении сферы влияния^{‹‹292››}. Он не хотел, чтобы орден развивался бесконтрольно. Толедо направил в Ватикан некоего отца Бракамонте, чтобы переубедить Борху, который когда-то был его близким другом.

Борха скончался в сентябре 1572 года, и смерть оборвала блистательную карьеру. Его преемник на посту генерала ордена, фламандец Эверард Меркуриан, послал в Перу своего представителя — Хуана де ла Пласа, опытного, но лишенного воображения бюрократа, которого, впрочем, сопровождали несколько творческих и одаренных людей. В их число входили: Хуан де Монтойя, преподаватель философии в иезуитском колледже в Риме; Бальтасар Пиньяс, ректор иезуитского колледжа в Испании; итальянский художник Бернардо Битти^{‹‹293››} и музыкант Мельхор Кано. Пласа, несмотря на свою бюрократическую закалку, счел полезным учредить в Испании богословскую семинарию для обучения тех, кто собирался работать в Индиях; эту идею отвергал отец Акоста, в скором будущем провинциал всех иезуитов в Перу, который утверждал, что обучение новых миссионеров лучше всего проводить в колледже Святого Павла в Лиме, а не в Севилье.

Акоста к тому времени уже возглавлял это успешное заведение в Лиме. Они с Бальтасаром Пиньясом слышали из своих комнат голоса 250 местных детей, торжественно читавших вслух Цицерона и Гомера. Несомненный триумф! Несколько сотен взрослых учеников ожидали лекций самого Акосты по моральным проблемам. А Франсиско де Толедо распорядился нанять преподавателей индейских языков, аймара и кечуа.

Иезуиты Лимы писали гекзаметрами, подражая Вергилию, сочиняли оды в духе Горация и Пиндара; чтению и стихосложению в колледже отводилось бесчисленное количество учебных часов. Не оставалась без внимания и, разумеется, драма.

Увы, Акоста не смог убедить вице-короля в том, что главная цель иезуитов в Перу должна состоять в помощи индейцам. В 1580-х годах возникли разногласия по поводу того, могут ли метисы, наряду с креолами, становиться иезуитами. Этот вопрос был разрешен в пользу одобрения, и метисы, кстати, после этого стали играть важнейшую роль в ордене. Но новый генерал иезуитов, деятельный неаполитанский аристократ Клаудио Аквавива, всегда отрицательно относился к этому предложению. Иезуиты Перу жили ожиданием того мгновения, когда их лишат юридического статуса, но этого все же не произошло^{‹‹294››}.

В 1596 году отец Аквавива, как бы опровергая собственные ранние взгляды, заявил, что ни одного иезуита в Перу нельзя рукополагать в священники, если он не говорит на кечуа. Как представляется, генерал ордена искренне стремился постигать язык коренного населения колоний. Другим иезуитам было приказано изучать «язык Анголы», на котором будто бы изъяснялись африканские рабы.

Алонсо де Барсана, выдающийся лингвист, трудился в Перу в 1580-х годах. Протеже Франсиско де Толедо, он был уроженцем деревни Белинчон (близ Тараньона в испанской провинции Куэнка), где его отец врачевал окрестный люд. Помимо наставления соотечественников в кечуа и других языках коренных народов, Барсана посещал многочисленные индейские поселения в долине Лимы и публично отстаивал необходимость не столько обращения в веру, сколько обучения. Ректор колледжа Святого Павла Бартоломе Эрнандес рассуждал о том же самом в письме главе совета по делам Индий Хуану де Овандо в апреле 1572 года. Прежде чем обращать индейцев в христианство, писал Эрнандес, им нужно помочь освоиться с благоустроенной жизнью внутри хорошо организованной политической системы.

С самого начала иезуиты в Перу располагали множеством хороших книг, которые хранились в небольшой библиотеке в монастыре Сан-Пабло. Мало-помалу библиотека разрасталась благодаря специально выделявшимся субсидиям, но коренным образом ситуация изменилась в конце столетия, когда два просвещенных предпринимателя, братья Перлин, стали сдавать дом в Мадриде для финансирования издания книг в Лиме. Вдобавок из Испании в Лиму продолжали поступать отдельные книги и даже библиотеки. Перуанская типография появилась в монастыре Сан-Пабло, печатный станок привез из Новой Испании Антонио Рикардо, и в 1584 году увидела свет первая книга, напечатанная в Перу, — двуязычный катехизис.

Другим свидетельством перемен к лучшему в 1590-х годах стало избрание фра Эрнандо де Мендоса, строителя нового лазарета, ректором колледжа Святого Павла; а его брат Гарсия Уртадо де Мендоса был вице-королем. Братья причастны к созданию ряда ставших позднее широко известными братств (cofradías), наподобие тех, что уже давно воодушевляли католиков-мирян в Испании. (Ежегодно устраивая шествия на городских улицах, с музыкой и разукрашенными повозками, cofradías продолжают воодушевлять верующих по сей день.) В том же десятилетии блестящий итальянский фармацевт Аугустино Салумбрино преобразовал колледжскую фармакопею, предложив использовать жаропонижающую кору (заметный шаг в истории лекарственного применения хинина)^{‹‹295››}.

В 1580-х годах колледж Святого Павла являлся одним из крупнейших землевладельцев Нового Света. Обширные угодья в сельской местности оставались надежной экономической опорой ордена иезуитов на протяжении последующих двухсот лет. Первые иезуитские гасиенды в Перу, неподалеку от Чанкая и Сурко, были предоставлены ордену двумя христианскими филантропами, Хуаном Мартином Ренхифо и Диего де Поррасом Сагредо. Хозяйство в Чанкае производило пшеницу, виноград и оливы. В Сурко было 800 голов крупного рогатого скота и 250 коз, имелась сахарная мельница и плантации сахарного тростника. Позднее колледж Святого Павла приобрел гасиенду приблизительно в сотне миль от Лимы, где содержалось стадо из примерно 8500 овец; отсюда в колледж поступали мясо и шерсть^{‹‹296››}.

Фра Хосе де Акоста был выдающимся миссионером. Служа своему ордену иезуитов ничуть не меньше, чем вице-королю Толедо, он отправился в Куско, чтобы своими глазами увидеть, как работают иезуитские учреждения в Перу, но по дороге отвлекся на изучение месторождений ртути в Уанкавелике. Акоста осмотрел бесчисленные socavones (шахтные ямы), уделяя пристальное внимание условиям труда и проживания работников, подробно расспрашивал о финансовом вознаграждении, которое получали шахтеры, и даже интересовался местным климатом. Он знал, что ртутные копи Уанкавелики являются важным подспорьем для добычи серебра в отдаленном городке Потоси, и не преминул также побывать и во втором поселении. Он нашел два повода для жалоб: во‑первых, платили шахтерам недопустимо мало, а во‑вторых, индейцы пребывали в отчуждении, физическом и духовном, что, несомненно, должно было тревожить всякого истинного христианина.

Тут следует указать, что Акоста полагал, будто без толики принуждения и принудительного труда (так называемой миты) невозможно создать в испанском Перу жизнеспособное общество. Однако он желал гуманного обращения с местным населением. Дань, на выплате которой настаивал вице-король Толедо, была, по мнению Акосты, чудовищной ошибкой, о чем он не переставал твердить. За «инспекционной» поездкой Акосты по Перу последовали другие, например, в Панаму (1585), Кито (1586), Чили (1593) и в перуанскую провинцию Хауха (1596).

В 1578 году казалось, что возрастает угроза конфликта иезуитского колледжа Святого Павла с другим учебным заведением, которому благоволил вице-король Толедо, а именно с королевским университетом Сан-Маркос в Лиме. В апреле большинство студентов присутствовали на занятиях в колледже, а вот университетские аудитории пустовали. Ректор университета доктор Лопес Гуарнидо пожаловался вице-королю на то, что все умные студенты жаждут посещать учебное заведение, принадлежащее какому-либо из религиозных орденов. Толедо счел, что иезуиты из колледжа Святого Павла отказываются становиться неотъемлемой частью его образовательного плана и, при поддержке церкви и лично папы, намерены сохранять независимость, что было чревато провалом его собственных усилий. Если коротко, иезуиты, всего через десять лет после появления в Перу, обладали влиянием, которое начинало противоречить интересам короны. 11 октября 1578 года городской глашатай прочитал на главной площади указ вице-короля, запрещавший обучение студентов-мирян в любом частном колледже и устанавливавший обязательство получать образование в университете. Первыми о содержании указа узнали учителя-доминиканцы в университете, а затем его зачитали иезуитам из колледжа Святого Павла.

Акоста принял смелое решение: указ вице-короля следовало отменить. Он обратился за помощью к Риму и Мадриду. В Эскориале король Филипп изучил документы, а затем, указом от 22 февраля 1580 года, предложил, как и можно было ожидать, компромисс между вице-королем и иезуитами. Вице-королю Толедо надлежало заново открыть колледж Святого Павла, а иезуитам разрешалось преподавать иноземные языки и прочие гуманитарные дисциплины. Философия и теология также допускались к преподаванию, однако не одновременно с университетскими регулярными занятиями по этим предметам. Колледжу Святого Павла запрещалось присваивать ученые степени. Студенты могли посещать иезуитский колледж по своему усмотрению, но, если они желали обладать официальной степенью, следовало записаться в университет и пройти полный курс обучения. Королевский университет Сан-Маркос оставался единственным учебным заведением с правом присваивать степени доктора, магистра и бакалавра.

В последующие годы гуманитарный факультет колледжа Святого Павла превратился в официальную подготовительную школу университета Сан-Маркос. Более того, иезуиты получили исключительное право преподавать в Лиме классику, то есть латынь и древнегреческий, но за это им не платили.

Несмотря на эти ограничения, к 1600 году колледж Святого Павла сумел восстановить свое благополучие: на семинарах всегда были много слушателей, и люди самых разных сословий привыкли стучать в ворота колледжа, обращаться туда за христианским советом, утешением и руководством. Даже Луис де Веласко-младший, вице-король конца столетия, спрашивал отцов-иезуитов — фактически игнорируя сделанное его предшественниками, — вправе ли он принуждать индейцев к труду в недавно открытых копях. Ответ, данный отцами Эстебаном Авилой и Хуаном Пересом де Меначо, сводился к тому, что иезуиты не сказали ничего конкретного о принудительном труде в целом, но вот относительно вопроса вице-королем высказались категорически отрицательно. Церковь не позволяет принуждать людей к труду на новых рудниках^{‹‹297››}.

После этого случая слава профессоров-иезуитов из Лимы распространилась широко, и во всех спорных вопросах, будь то этические или юридические, от Парагвая до Чили неизменно ссылались на авторитет колледжа, а тамошние братья, среди которых встречались люди с блестящим образованием, отвечали на заданные вопросы весьма обстоятельно и затейливо^{‹‹298››}. Между тем колледж продолжал получать благодеяния от физических лиц: в 1580-х годах богатые энкомьендеро и земледельцы подарили колледжу виноградник, сахарную мельницу (ingenio) и несколько участков земли вместе с рабами, которые там трудились^{‹‹299››}.

В подобных условиях вице-король Толедо предпринял ряд административных реформ, которые навсегда изменили Перу. Его законодательная активность была поистине безграничной^{‹‹300››}. Вводились новые законы, горнодобыча стимулировалась и регулировалась, появились corregimientos (назначаемые правительством муниципальные советники) в индейских и испанских городах. Дань с коренного населения стала исчисляться в дукатах. Мита, система принудительного труда в шахтах и на общественных работах, сохранилась и укрепилась. Индейцев массово переселяли в города, как и в Новой Испании, чтобы ими проще было управлять и чтобы облегчить насаждение христианского вероучения. Велись бесчисленные общественные работы, строились новые дороги и мосты. В большинстве поселений проводились выборы. Так, в ноябре 1575 года вице-король Толедо намеревался провести выборы во всех крупных городах вице-королевства^{‹‹301››}. Теоретически голосовать полагалось всем мужчинам старше 20 лет.

Верно, что сэр Фрэнсис Дрейк на очередном этапе своего кругосветного путешествия совершил набег на тихоокеанское побережье Перу, но это событие стало лишь досадной помехой на величественном поступательном пути империи.

Вице-королю Толедо давно перевалило за шестьдесят, но он отличался выдающейся выносливостью и отменной проницательностью, а также знал многое о человеческой сути. Посему он догадывался о том, насколько далеко может зайти в давлении на своих советников-иезуитов. Будучи аристократом, он также считал себя вправе писать непосредственно королю Филиппу и беспристрастно обнажать слабости колониальной администрации. Он без колебаний критиковал судей верховного суда, с которыми ему приходилось общаться, не страшась опорочить свое доброе имя в совете по делам Индий^{‹‹302››}. Похоже, Толедо порой проявлял столь аристократическую спесь, что цензор, лисенсиадо Кристобаль Рамирес де Картахена, частый его критик, осудил вице-короля перед главой совета по делам Индий Хуаном де Овандо, заметив, что в Перу во дворце наместника короны обитает божество, а не государственный служащий. По городу ходила сатирическая песенка, которая призывала обожествить вице-короля Толедо^{‹‹303››}.

Когда король приказал Толедо умиротворить храброе, даровитое, но жестокое племя индейцев, известных как чириугуаны (подгруппа гуарани), они направили тридцать своих вождей на переговоры с вице-королем в Чукисаке (в настоящее время это территория Боливии). В 1576 году они дерзали утверждать, что святой Иаков (Яго) являлся им лично, и заверяли вице-короля, что больше никогда не будут сражаться с испанцами, не станут есть мясо по пятницам и жениться на своих сестрах. Они хотели служить Господу и королю Испании, надеялись, что к ним пришлют нескольких проповедников, и даже подарили вице-королю некоторое количество распятий^{‹‹304››}.

В начале того года вице-король Толедо столкнулся с многочисленными случаями проявлений жестокости со стороны поселенцев по отношению к индейцам, и он принял решение по возможности гуманизировать обращение с индейцами. Обнаружилась острая нехватка священников. Например, во всей епархии Кито имелся всего один священник (территория, позднее ставшая Эквадором, была в то время частью вице-королевства Перу, поскольку ранее ею владели инки). Многие индейцы утверждали, что не понимают, почему новые хозяева зачастую ведут себя с ними так, а не иначе. Даже те, кого крестили, нередко возвращались к былым тайным практикам. Это объясняет, почему Толедо в итоге затеял общую проверку вице-королевства и попытался искоренить доколумбовские религиозные пережитки, а также почему помогал чилийским поселенцам против индейцев-арауков, что обитали и сражались на юге.

Вскоре вице-король отправился в тщательно продуманное путешествие по своим обширным владениям, и его сопровождали, в частности, иезуит Акоста, судья Хуан де Матиенсо и проницательный наблюдатель лисенсиадо Поло де Ондегардо. По возвращении в Лиму Толедо разделил вице-королевство на пятьдесят районов, каждый из которых имел собственных коррехидора и губернатора. Каждому городу отныне полагалось иметь городской совет (cabildo) во главе с мэром или судьей, которому при обычных условиях будут подчиняться различные магистраты. Что касается туземцев, ими должны были управлять их касики, то есть вожди. Это разделение на два типа управления с тех пор стало отличительным признаком испанского владычества. Те касики, у которых было более 100 подданных, звались пичаками (pichacas), а те, у кого было 500 и более подданных, пичо-пичаками (picho-pichacas). Данные меры отчасти напоминали схему управления провинциями Перу, принятую в империи инков.

Индейцам возбранялось владеть каким-либо европейским оружием, чернокожим и мулатам запрещалось жить среди индейцев, дабы они не могли заразить последних радикальными взглядами. Касики обычно передавали свою власть по наследству и сами были избавлены от необходимости выплачивать дань, но несли ответственность за сбор дани с взрослых мужчин в своих поселениях (данью облагали мужчин от восемнадцати до пятидесяти лет).

Кроме того, вице-король Толедо выделял средства на изучение истории инков и их обычаев, и были собраны свидетельства 200 индейцев из одиннадцати разных областей; исследование проводилось с января 1570 по март 1572 года. Чем-то оно походило на те общие «инспекции», которые исправно осуществляли сами инки^{‹‹305››}. Вопросы задавались следующие: верно ли, что первый инка, Манко Капак, насильно подчинил индейцев Куско оружием и прогнал их со своих земель? правильно ли говорить, что последующие правители делали то же самое до тех пор, пока четвертый инка, Майта Капак, не завершил завоевание территории? верно ли, что индейцы никогда добровольно не признавали инков своими владыками и подчинялись им, опасаясь жестокости, с какой те могли бы подавить возмущение покоренных племен? Кроме того, «правда ли, что ни вы, ни ваши предки не выбирали инков своими повелителями и что они установили свою тиранию силой оружия и насаждением страха»?

Эти и другие ответы на вопросы позволяли установить (что было весьма кстати для испанцев), что инки совершали жертвоприношения наиболее красивых детей, многие проводили дни в праздности и предавались людоедству. Общий смысл показаний и их интерпретаций сводился к тому, что история Перу при инках была историей жестокости и насилия. А потому вице-король и прочие испанцы смело могли утверждать, что их прибытие стало освобождением местного населения; Толедо писал в завершение изложения своих изысканий королю Филиппу: «Ваше Величество законный правитель этого королевства, тогда как инков справедливо воспринимать как тиранов и узурпаторов… Ваше Величество обоснованно простерли свою длань над индейцами, и, учитывая их слабое разумение и скверное понимание, Вашему Величеству надлежит составить законы для сохранения этого народа и потребовать от них соблюдения оных законов». Толедо надеялся, что разнообразие мнений по подобным важным вопросам положит предел старинным разногласиям и что «король, его советники и народ Перу» более не станут испытывать угрызений совести, как было прежде, когда «всякие невежественные личности (к примеру, Лас Касас) осмеливались разевать рты и взывать к горним высям»^{‹‹306››}.

Толедо мудро заручился поддержкой судьи Хуана де Матиенсо, внука первого прокурора Каса-де-ла-Контратасьон (1505). Судья Матиенцо сочинил трактат «El gobierno del Peru»[60], где описывались былые зверства инков и говорилось, что они часто убивали и приносили в жертву детей, а также истребили тысячи людей. Судья писал: «Индии завоеваны нами справедливо с одобрения папы римского, либо потому, что испанцы нашли эти королевства опустевшими, либо вследствие из-за отвратительных преступлений naturales против природы, либо из-за язычества оных туземцев. Пускай одной последней причины было бы достаточно, сама по себе тирания инков служит доказательством того факта, что королевское владение Перу завоевано справедливо». Покорение Нового Света привело к тому, что индейцы научились торговать и, следовательно, стали получать доходы, не говоря уже об освоении ими европейских механизмов и сельскохозяйственных инструментов, что явилось дополнительным благом^{‹‹307››}.

За счет увеличения налогов вице-король Толедо нарастил доходы короны в Перу с 100 000 дукатов до миллиона дукатов, а общая сумма поступлений в Севилью достигла в 1580 году 64 миллиона дукатов. Какой контраст с 1560-ми годами, когда эта цифра составляла всего 30 миллионов! К концу столетия Перу обеспечивала Испанию двумя третями от общего количества драгоценных металлов из Америки.

Толедо всегда хотел заключить мир с последним правителем инков. Это подразумевало приглашение в город наследника правителя, Тупака Амару. Но Тупак долго отказывался. Тогда вице-король направил к нему фра Мартина Гарсию де Лойолу, ибо Тупак говорил, что согласен отдаться в руки родственника святого Игнатия, человека, о котором слышал даже он у себя в горах. Инка тронулся в путь со свитой из 250 человек, полагая, что встреча состоится в Чили. Однако его заставили пойти на Куско, где быстро схватили, пытали и, что самое замечательное, в конечном счете казнили по невероятному обвинению в измене. Женщины Куско кричали: «Инка, какие преступления ты совершил, чтобы заслужить такое? Вели своему убийце прикончить нас всех. Мы будем счастливы умереть с тобою, мы не хотим крепостными и рабами твоих убийц!»^{‹‹308››} Толедо же удостоился порицания от короля Филиппа, который, повторяя упрек своего отца в адрес Писарро за смерть Атауальпы, сказал, что вице-короля послали в Перу не убивать правителей, а служить им^{‹‹309››}.

Еще Толедо поручил Педро Сармьенто де Гамбоа составить текст, который опроверг бы ложные измышления Диего Фернандеса (по прозвищу Эль-Палентино, поскольку он был родом из Паленсии), опубликованные в 1571 году в Севилье под названием «La Historia del Peru y la historia del alzamiento y tiranía de Gonzalo Pizarro»[61]; в этом сочинении утверждалось, что, вопреки уверениям Матиенсо, инки правили Перу на законных основаниях, ибо их правителей избирали. Совет по делам Индий запретил распространение книги Фернандеса среди широкой публики, и испанцы в Перу горячо одобрили этот запрет. Городской совет Куско заявил 24 октября 1572 года: «Когда мы читаем книги, написанные о нас [конкистадорах], нам кажется, что в них выведены какие-то другие люди»^{‹‹310››}.

Сармьенто, один из самых дееспособных подчиненных вице-короля Толедо, объездил все вице-королевство, аккуратно записывая воспоминания старейшин. Полагаясь в некоторой степени на официальные отчеты (informaciones) конкистадоров о том, что и как они делали, но также используя собственные сведения, полученные от информаторов, Сармьенто представил Толедо свою работу на проверку 29 февраля 1572 года. Толедо прочел сей труд вслух наиболее влиятельным коренным жителям, и те внесли кое-какие исправления. В целом они признали, что, за исключением ряда незначительных ошибок, сочинение соответствует истине, и схожее мнение выразили немногочисленные престарелые конкистадоры из числа тех, кто приплыл вместе с Писарро. Подправленную версию книги отправили королю.

Естественно, с выводами книги согласились далеко не все. Блестящий Акоста осудил «ложные притязания на владычество, каковые отдельные личности пытаются нам навязать, без нужды защищая королевскую власть, и я бы назвал их обманщиками, что норовят доказать свои утверждения, настаивая на будто бы имевшей месте тирании инков… Оной мы не принимаем и не признаем, поскольку не по закону грабить вора, и преступление, совершенное кем-то другим, отнюдь не избавляет нас самих от ответа перед правосудием». Возможно, показательно, что король Филипп так и не одобрил печать книги Сармьенто. Она увидела свет лишь три столетия спустя, когда ее опубликовал в 1906 году Рихард Пьетчманн в германском Геттингене.

В апреле 1577 года в Лиме открылось новое здание университета Сан-Маркос, в бывшем августинском монастыре Святого Марцелла; поскольку открытие состоялось в день святого Марка, именно второй святой «поделился» своим именем с университетом^{‹‹311››}. Верховный суд (audiencia) по настоянию вице-короля Толедо разрешил свободные выборы ректора, и в итоге избрали судью-мирянина Педро Фернандеса де Валенсуэлу, уроженца Кордовы^{‹‹312››}. Фернандес окончил университет Саламанки, и его избрание позволило перенести европейские традиции университетского образования за тысячи миль от дома, в далекий Новый Свет.

Двадцать шестого мая 1580 года Мартин Энрикес де Альманса, успешный, пусть и не слишком любивший демонстрировать свои успехи, многолетний вице-король Новой Испании, принял у великого Франсиско де Толедо бразды правления Перу. Новые инструкции Энрикеса содержались в меморандуме от 3 июня 1580 года. Перечень наставлений был, как обычно, длинным, но нельзя не признать, что требования к новому вице-королю были четкими и ясными. Первоочередной задачей считалось устранение «фракционного» соперничества в Лиме вокруг религии и образования^{‹‹313››}. Энрикес не отличался резкостью суждений и действий, и это побудило его к поискам примирения между гордецами-иезуитами из колледжа Святого Павла и королевским университетом Сан-Маркос^{‹‹314››}. В феврале 1581 года он уже докладывал королю Филиппу, что иезуиты, под руководством мудрого фра Хуана де Атиенсы, ранее ректора иезуитского колледжа в Вальядолиде (и сына Бартоломе де Атиенсы, члена совета Кастилии), готовы взять на себя преподавание всех гуманитарных наук в Лиме в составе королевского университета^{‹‹315››}. В итоге колледж Святого Павла открылся вновь в июле 1581 года, и от былых ограничений не осталось и следа.

Тот факт, что именно «примирителя» Энрикеса направили в Лиму на смену Толедо, заставляет предполагать, что король намеревался проводить в Перу новую политику и отказаться от суровости времен Толедо — не в последнюю очередь из-за расправы с великим инкой, о которой рассказывалось в предыдущей главе.

Кроме того, гуманизации в 1580-х годах немало поспособствовал фра Пабло Хосе де Арриага, образованный и опытный священник, родившийся около 1563 года в баскском городе Вергара; его стараниями колледж Святого Павла завершил составление учебного плана на пять классов, в полном соответствии с заповедями «Ratio Studiorum»^{‹‹316››}. (Арриага сам написал замечательный учебник для колледжа, «Rhetoris Christiani, Partes Septem»[62], напечатанный в Лионе в 1619 году^{‹‹317››}. В частности, он предлагал обучать наиболее старательных студентов колледжа Святого Павла умению выступать перед публикой.) Лишним доказательством того, что Лима к настоящему времени уверенно превращалась в великолепный культурный центр, стало стихотворение Сервантеса из его пасторального романа «Галатея»; это стихотворение называлось «Песнь Калиопы», и в нем перечислялись имена одиннадцати поэтов из Перу, о которых Сервантес слышал в Лиме^{‹‹318››}. В городе работала типография, открывшаяся в 1583 году, а первой книгой, опубликованной в вице-королевстве, стала «La doctrina Cristiana del catequismo» («Христианская доктрина и катехизис»), одобренная инквизицией в 1584 году^{‹‹319››}. Первая часть знаменитого сочинения Сервантеса «Дон Кихот» добралась до Лимы в 1605-м, в год своего первого издания^{‹‹320››}.

Как в Новой Испании и по всему испанскому миру, рыцарские романы продолжали занимать немало строчек в перечнях книг, что ввозились в Перу. Но с ними соперничали своды законов и труды мистиков наподобие фра Луиса де Леона и фра Луиса де Гранады. Также в этих перечнях присутствовали философские изыскания, работы Доминго де Сото и святого Фомы Аквинского. Находилось место и для сочинений по естественным наукам, о чем свидетельствуют цифры продаж в Лиме таких книг, как «Libro de Medicina» («Книга о медицине») Бернарда Гордионского и «Regimiento de Navigacion» («Советы по навигации») Педро де Медины, отличного справочника по мореплаванию^{‹‹321››}.

Начало правления вице-короля Энрикеса в Лиме ознаменовалось принятием нового архиепископа, позже канонизированного Торибио де Могровьехо. Этот ученый человек из Вильякехиды в Леоне произвел отменное впечатление на короля Филиппа, с которым встретился в Севилье. Торибио был исключительной личностью. Он подвизался в университете в Саламанке в качестве профессора-мирянина и еще не принес обета, когда король назначил его архиепископом. Он не желал взваливать на себя такую ответственность, но корона настояла, и Торибио высадился в Кальяо и достиг Лимы в 1581 году. Его обширная епархия, как он обнаружил, располагала многими тысячами акров леса, великолепными горами и замечательной береговой линией; посещение людей, за чью духовную жизнь его поставили отвечать, растянулось на семь лет. Он выяснил, что неисчислимое множество окрещенных индейцев^{‹‹322››} не имеет, по сути, ни малейшего представления о догматах и правилах христианства. Дабы обращение в веру осуществлялось не на словах, а на деле, Торибио взялся за строительство церквей, больниц, религиозных домов и семинарий (первая появилась в Лиме в 1591 году). Он выучил язык кечуа и некоторые другие местные наречия и стал вторым апостолом Индий, которым, пожалуй, гордился бы Лас Касас. Отстаивание архиепископом прав индейцев возмущало многих колонистов, но индейцы уважали Торибио за несгибаемость и настойчивость. Он побывал в каждой области своей епархии, не обращая внимания на опасности пути и нередкое отсутствие дорог.

Неугомонные потомки конкистадоров между тем требовали поддержки вице-короля. Например, Энрикес получил в 1582 году письмо Агустина де Ахумады, одного из братьев святой Терезы Авильской, с просьбой разрешить экспедицию в соседний Эльдорадо, который в письме характеризовался как «самый обильный золотом и людьми на свете город»^{‹‹323››}. Этот Эльдорадо оказался в итоге перуанской провинцией Тукум. Письмо вдобавок послужило проверкой того, насколько во власти вице-короля открывать — или, по крайней мере, позволять другим открывать — неизведанные богатые месторождения и поселения Южной Америки. (Энрикес, к слову, одобрил затею Ахумады.)

Последующие вице-короли Перу могли похвастаться тем же аристократическим происхождением, какое отличало Толедо и Энрикеса де Альмансу. Последний покинул Акапулько в Новой Испании 9 февраля 1581 года, прибыл в Лиму, по-видимому, 23 сентября 1581-го и умер на своем посту 12 марта 1583 года. Ему наследовал Фернандо де Торрес-и-Португал, граф Вильярдомпардо, которого нарекли вице-королем 31 марта 1584 года и который очутился в Лиме 21 ноября 1585 года. До этого он успел возвести дворец над арабскими банями в своей родной провинции Хаэн и сделаться alferez mayor (старшим магистратом). Затем, с 1579 по 1583 год, он был asistente, то есть мэром Севильи. Этот опыт немало помогал Вильярдомпардо в должности вице-короля в Лиме, которую он занимал во второй половине 1580-х годов; но к 1590 году сочли, что он утомился от трудов, и отправили его в отставку (он умер в Испании в октябре 1592 года). Его сменил Гарсия Уртадо де Мендоса, вице-король с 1588 по 1595 год, очередной представитель этого великого клана государственных чиновников. Уртадо де Мендоса был сыном маркиза Каньете, вице-короля с 1556 по 1560 год, и ранее занимал пост губернатора Чили и вел ожесточенные войны против индейцев-арауков. Он первым среди вице-королей Лимы привез с собою жену.

Последним вице-королем Перу в шестнадцатом столетии стал Луис де Веласко, сын второго вице-короля Новой Испании. Веласко-младший провел детство и юность в Новой Испании, где тоже успел послужить вице-королем, причем дважды, с 1590 по 1595 и в 1607–1611 годах. Он занимал должность в Лиме с 1596 по 1604 год, и эти восемь лет изрядно его утомили и заставили тосковать по Кастилии. Веласко-младший единственный среди вице-королей занимал свой пост дважды (не считая, как отмечалось выше, епископа Ортеги, который возглавлял вице-королевство на краткий срок в 1696 и в 1701 годах). Позднее он встал во главе совета по делам Индий (1611–1617).

Этот совет отдавал аристократам на посту вице-короля в Перу и Новой Испании явное предпочтение перед образованными людьми среднего класса (letrados). С 1603 по 1695 год, после прецедента, созданного Энрикесом, семеро из тринадцати вице-королей Перу оказались теми, кто ранее подвизался в той же должности в Новой Испании.

Великолепный Франсиско де Толедо в годы своего блестящего правления постоянно вступал в конфликты с женскими монастырями, чье непредсказуемое поведение бросало дерзкий вызов авторитету самого вице-короля и полномочиям короны^{‹‹324››}. Лучший историк этого противостояния фра Луис Мартин описывал эти монастыри как «непокорные и самовластные царства женщин, которые всячески похвалялись своею свободой и самодостаточностью в обществе, где правили мужчины»^{‹‹325››}. Один из вице-королей докладывал в Мадрид: «Если мужья не способны справиться со своими женами, как можно ожидать, чтобы я совладал с тысячами женщин, проживающих за стенами обителей в полунезависимых королевствах?»^{‹‹326››} Вице-король Толедо жаловался, что августинские монахини Лимы восстают против собратьев-мужчин.

При Толедо только в Лиме насчитывалось тринадцать женских монастырей, а также шесть beaterios (домов для благочестивых женщин)^{‹‹327››}. Территория, занимаемая этими учреждениями, занимала пятую часть Лимы и охватывала такую же, если не больше, долю женского населения города. Численность монахинь в шести так называемых conventos grandes (великих монастырей) Лимы достигала нескольких сотен человек. Почти все были креолками, рожденными в Перу, но не местного происхождения. К 1600 году крупными монастырями считались Ла-Консепсьон, основанный в 1561-м Леонорой де Портокарреро, вдовой королевского казначея; Ла-Энкарнасьон, основанный в 1573-м Инес Муньос де Риверой, сестрой Франсиско Писарро (и просто богатой женщиной, владелицей энкомьенды в Анауанакасе); Ла-Сантисима-Тринидад, основанный в 1584-м Лукресией Сансолес; Лас Декальсас, основанный в 1602-м Инес де Риверой, сестра маркиза Мортары; Санта-Клара, основанный два года спустя; и Санта-Каталина, основанный в 1624 году двумя суровыми сестрами, Лусией и Кларой де ла Дага, которые на протяжении многих лет оставались настоятельницами. В Куско имелось три подобных монастыря: Санта-Клара, монастырь женской ветви ордена Святого Франциска, чьи монахини носили францисканские облачения; Санта-Каталина, монастырь доминиканских монахинь, подчинявшийся епископу Куско; и кармелитский монастырь, чьи монахини следовали уставу святой Терезы Авильской. Кроме того, имелось около десятка мелких beaterios и малых женских монастырей. Монастыри существовали в Арекипе, Потоси, Ла-Плате, Кордове, Санта-Фе и Тунхе, а еще в Уаманге, где монастырем Святой Клары управляли Луиса Диас де Оре и пять ее влиятельных дочерей. Тамошней энкомьендой владела тоже женщина, могущественная Исабель дель Эстете.

Все эти учреждения оставили неизгладимый след в географии и истории провинции, а их длинные каменные стены зачастую распространялись гораздо шире, чем на один городской квартал. При входе в монастырь посетителей поражали прекрасные дворики, колоннады, ухоженные сады, чудесные внутренние дворы с фонтанами посредине; далее обнаруживалось скопище мастерских, классных комнат, трапезных, дормиториев и общих помещений. Вероятно, при всех монастырях были лазареты и аптеки. Разумеется, основное пространство в большинстве крупных монастырей отводилось кельям; иногда имелись комнаты на втором ярусе, а также под землей. Многие кельи были настолько просторными, что вмещали нескольких монахинь. В монастырях устраивались музыкальные вечера и концерты и даже ставились театральные постановки. Были своего рода «салоны», куда монахиням разрешалось приглашать посторонних, друзей и родственников, а также чиновников и даже торговцев. В этих женских монастырях существовала внутренняя иерархия, женщины делились, так сказать, на несколько классов, а монахини с черными сетчатыми вуалями на лицах составляли особую аристократию наиболее преданных Господу. Послушницы, так называемые донады, готовились к последующей жизни во Христе; они соблюдали все правила монашеской жизни, но формально еще не являлись монахинями. К их числу принадлежали преимущественно знатные дамы, которые могли себе позволить жить в подражание монахиням. Также в монастырях обитали многочисленные служанки и некоторое количество африканских рабынь (кроме того, встречались рабыни, рожденные в Перу). Среди служанок и рабынь попадались порой японки и даже мусульманки. Нередко знатные дамы, принимавшие монашеские обеты, имели собственную прислугу, которая проживала в кельях, заботилась исключительно о них и носила их имена. Кроме того, не следует забывать о профессиональных гонцах-рекадерос, которые являлись особо отобранным связующим звеном между монахинями и внешним миром. Иногда эти рекадерос действовали от имени целого семейства, поскольку бывали случаи, когда вся большая семья уходила в монастырь и поддерживала статус сплоченной единицы (матери, дочери, кузины, тетушки, племянницы, дальние родственницы и близкие подруги). Такие семьи могли устраивать концерты, фейерверки, драматические спектакли, парады и шествия. Вице-короли и епископы время от времени впадали в замешательство от роскоши и, говоря современным языком, гламура жизни в conventos grandes, где многие монахини напрочь забывали о религиозных практиках и расхаживали в изысканных нарядах. Талантливые певицы и женщины, умевшие хорошо играть на лютнях и гитарах, охотно использовали свои дарования как замену традиционному приданому. Музыкальное развлечение в женских монастырях Перу сделалось широко известным, и различные conventos предлагали музыкальные программы на любой вкус, в том числе с juguete musical[63], подобием «оперы-буфф». Звучали и canciones de negro, песни африканских рабов.

Контакт между женскими монастырями и внешним миром поддерживался достаточно просто, благодаря разговорам в укромных местечках поверх невысоких оград или с выходивших на улицы балконов. Исповедники и капелланы приходили в conventos grandes ежедневно, поскольку первые исполняли свои обязанности и принимали исповеди монахинь, а вторые являлись провести мессу. Епископы появлялись реже, возможно, не чаще одного раза в год. Зато их прибытие всегда обставлялось величественно, прелатов приветствовал хор монахинь, исполнявший «Ecco Sacerdos et Pontifex» («Се грядет первосвященник»), в сопровождении органа, скрипок, лютней и арф. Епископам подавали отменное угощение, затем следовал тщательный осмотр монастыря, беседа с настоятельницей, встречи наугад с несколькими монахинями, послушницами и даже донадами. По итогам визита составлялся отчет, который настоятельница зачитывала монахиням в часовне. Часто звучали сетования на чрезмерную роскошь обстановки в кельях, на избыточное количество своевольных горничных и рабынь, на то, что некоторые монастырские развлечения явно относятся к числу незаконных; регулярно отмечалось пристрастие к модной одежде вместо монашеских одеяний и содержались жалобы на обилие тайных контактов с миром, на бои быков в монастырях и на чрезмерные расходы на музыку. Время от времени задавался вопрос: а кто таков тот изящный, хорошо одетый молодой человек, стоявший возле фонтана у библиотеки донад? Племянник настоятельницы? Ее любовник? Секретарь епископа? Или, может быть, сам Христос? В convento grande можно было ожидать чего угодно.

Частыми посетительницами этих женских монастырей были beatas (блаженные) и tapadas[64]; первыми обычно считались женщины, которые хранили священное целомудрие, творили много добрых дел, были привержены благотворительности и проводили много времени за молитвами в храмах и часовнях, однако не являлись монахинями в строгом значении этого слова. Беата виделась женщиной, наделенной особым даром, и обыкновенные люди обращались к ней за религиозной помощью. Тападами называли светских дам, нередко одетых, по моде тех лет, в китайские шелка и голландские кружева и надушенных ароматами Востока. Как правило, они кокетливо кутались в длинные шали, позволявшие прятать лицо. К 1600 году эти тапады стали скандальным элементом в населении Лимы — и остались таковым позднее. Возможно, стоит считать, что они отправлялись в монастыри навещать родственниц.

Королевой беат в Перу конца шестнадцатого столетия являлась, несомненно, Флорес де Олива, более известная как Санта-Роса из Лимы. Она родилась в 1586 году, а служанка-индеанка, присматривавшая за ней в колыбели, увидела у нее две красивые розы на щеках. Это способствовало ранней беатификации Флорес. Девочку воспринимали новой «розой без шипов». Она была наиболее популярной беатой и с 1606 года носила белые одеяния доминиканок. Ее вдохновляла святая Екатерина Сиенская. Она ежедневно посещала часовни Богоматери Богородицы, Богоматери Лорето и Богоматери Ремедиос, первая из которых находилась в доминиканской церкви, а две другие в иезуитской церкви Лимы. Она стала камарерой, то есть верной прихожанкой, всех трех часовен. Жила она в сарае в саду своей семьи и предавалась молитвам и покаянию, а еще занималась шитьем и вышиванием. Кроме того, она хорошо пела, не лезла за словом в карман и сочиняла красивые стихи, которые превращались в песни божественной любви. Говорили, будто ее музыка привлекала птиц со всех сторон, будто она обладала способностью мгновенно выращивать чудесные цветы и будто бы могла мановением руки избавиться от комаров, досаждавших ей в саду. Благородные дамы всех возрастов стекались к скромному жилищу сестры Росы наряду с великими фигурами из рядов иезуитского и доминиканского орденов. Накануне ее смерти изображение Христа кисти Анжелино Медоро из Рима в часовне, куда ходила Роса, как уверяла молва, начал мироточить. Это сочли чудом. Смерть Росы, которой едва перевалило за тридцать, оказалась настоящим религиозным потрясением и поводом к аскетическому самобичеванию. Монахини и знатные дамы молились неделями напролет, а сильные мужчины отправлялись совершать героические поступки.

Однако женские монастыри Лимы были не единственными центрами культурной жизни в этом городе. Мужские монастыри, пусть менее броские, тоже привлекали живописцев и людей искусства. Так, в доминиканском монастыре фра Диего де Хохеда, родившийся в Севилье приор из монастыря Росарио, написал «Ла-Кристаду», жизнеописание Христа на народном языке; возможно, это лучший священный эпос на испанском за последние годы шестнадцатого столетия^{‹‹328››}.

Лима, с ее модными магазинами, калье де меркадерос (торговой улицей), ее ремесленниками, деловитыми свечниками, улицей мастеров по серебру, ее прекрасными частными домами с тяжелыми шипованными дверями под затейливыми гербами и ее необыкновенными монастырями, являлась достойной столицей богатой территории в составе громадной новой империи. Частые публичные состязания (например, игра в обручи) также показывали, что Перу нечему учиться у Европы в сфере необычных развлечений.

О Куско, отстоявшем на тысячу миль вглубь страны, также не следует забывать, поскольку, в отличие от Лимы, он лежал в плодородной долине, что изобиловала плодовыми деревьями, и теперь мог похвастаться двумя большими площадями в испанском стиле, соединенными оживленной улицей, полной магазинов и прилавков. Великолепные религиозные здания, такие как городской собор, иезуитский колледж, а также францисканские, мерседарианские и доминиканские монастыри, заодно с часто встречавшимися фонтанами, превращали Куско в настоящую жемчужину.

Вторая половина шестнадцатого столетия в Чили ознаменовалась непрерывными столкновениями между испанскими колонистами и коренным населением. Индейцы научились обращаться с испанским оружием и освоили применение лошадей в военных целях. Вследствие этого города, основанные ранее знаменитым конкистадором Педро де Вальдивией, часто оказывались в изоляции, пускай Сантьяго по-прежнему оставался столицей. Франсиско де Вильягран, давний соратник Вальдивии, был назначен в Чили губернатором по распоряжению вице-короля в Лиме в 1558 году, а пять лет спустя получил чин adelantado^{‹‹329››}. Но чин отнюдь не гарантировал эффективность управления.

Вильягран, уроженец Сантервас-де-Кампоса в Леоне и ветеран войны в Тунисе против турок, довольно успешно противостоял победителю Вальдивии, вожаку индейцев-мапуче по имени Лаутаро, который погиб при наступлении на Сантьяго в 1557 году, уже захватив к тому времени Консепсьон. К 1558 году преемник Вильяграна на посту губернатора Гарсия Уртадо де Мендоса вернул короне все утраченные города, но это не означало полного триумфа. Один из преемников-интеллектуалов Мендосы, Мартин Гарсия де Лойола, был убит в битве при Кувальве в 1598 году.

Свободная племенная организация индейцев Чили оборачивалась тем, что им было трудно нанести решающее поражение. (Испанцы называли этих индейцев арауками, если они обитали к югу от реки Био-Био.) Гористая и лесистая местность изрядно облегчала индейцам возможность устраивать «партизанские» рейды и вести войну с засадами и внезапными нападениями. Из Лимы отправляли отряд за отрядом против чилийских индейцев, проводились масштабные и жестокие кампании, однако полное покорение территории оставалось недостижимым. Испанские поселения истребляли, но они неизменно возрождались. А если погибал индейский верховный вождь, быстро находился другой, занимавший его место. В 1600 году было совершенно неясным, какое будущее уготовано Чили — в составе великой испанской империи или особняком.

Тем не менее эти бесконечные военные действия отмечены участием в них замечательного поэта Алонсо де Эрсилья-и-Суньиги, конкистадора аристократического баскского происхождения. В своей эпической поэме «Араукана» он описал сражения испанцев с индейцами в шестнадцатом столетии так ярко, как не удавалось никому другому, и под его восхитительным пером этот конфликт превратился в легенду.

Эрсилья родился в 1533 году, через шесть лет после короля Филиппа, которому он в конечном счете посвятил свою поэму. Его родителями были Фортун Гарсиа де Эрсилья и Леонора де Суньига из Бермео, рыбацкого порта на баскском побережье, между Бильбао и Сан-Себастьяном в Бискайе (до Герники оттуда всего несколько миль). Ранняя смерть отца обернулась для семейства финансовыми проблемами, но здесь помогло вмешательство королевской семьи. Мать Алонсо стала фрейлиной императрицы Изабеллы, а юного Алонсо приняли в пажи принца Филиппа, и в этом качестве он много путешествовал по Италии, Германии и Нидерландам. В 1551 году он отправился жить в Вальядолид, неофициальную столицу Испании тех лет, и лично присутствовал на части знаменитых дебатов между епископом Лас Касасом и Хуаном Хинесом де Сепульведой^{‹‹330››}. Затем он сопровождал принцессу Марию в Вену на бракосочетание с Максимилианом II, позднее императором Священной Римской империи. Также Алонсо был в свите принца Филиппа, когда тот поплыл в Англию, чтобы жениться на Марии Тюдор (1554). Так он увидел воочию прекрасные заливные луга в долине Темзы, о которых столько восторженно упоминалось в «Амадисе Галльском».

В 1552 году Филипп назначил Андреса Уртадо де Мендосу, маркиза Каньете, вице-королем Перу; одновременно Херонимо де Альдерете из известного семейства Тордесильяс, с которым мы постоянно сталкивались на страницах этой книги, посвященных завоеванию Новой Испании, получил пост губернатора Чили^{‹‹331››}. Альдерете пригласил Эрсилью с собой в составе колониального двора. Первой задачей маркиза Каньете в Перу стало подавление недавнего восстания креолов, которых подбивал на мятеж недовольный поселенец Франсиско Эрнандес Хироном. А после того ему, как и всем вице-королям, пришлось поломать голову над ситуацией в Чили.

Эрнандес Хирон, уроженец Касереса в Эстремадуре, принимал участие в большинстве скандальных гражданских беспорядков в Перу с момента своего прибытия в Новый Свет в 1535 году. Он ненавидел новые законы и поднял бунт, протестуя против их введения, но был стремительно окружен силами Каньете. Его повесили, растянули на дыбе и четвертовали на главной площади Лимы в 1554 году. Его жена, Менсия де Альмарис, вместе со своей матерью основала монастырь Инкарнасьон в этом городе и стала первой настоятельницей этого монастыря.

В Чили к 1570-м годам существовало несколько женских монастырей, из которых наиболее важными и влиятельными считались Лас-Агустинас и Санта-Клара. Первый был основан в 1575 году в Сантьяго группой вдов тех капитанов, которые сопровождали Вальдивию. Монастырь Санта-Клара основала позднее Исабель де Пласенсия, и он находился в Осорно, на юге центральной части Чили; со временем его монахини перебрались в Лас-Агустинас в Сантьяго.

Когда Альдерте умер в 1556 году, прежде чем успел занять свой пост, Каньете назначил губернатором Чили собственного сына, решительного Гарсию Уртадо де Мендосу. Тот спешно покинул Лиму, сопровождаемый Эрсильей и другими, торопясь добраться до места назначения. Эрсилье поручили налаживать испанскую оборону в Консепсьоне, где он провел несколько лет, сражаясь за выживание, и стал очевидцем гибели большого числа арауков — возможно, до 50 000 человек. Как кажется, особенное впечатление на него произвела роль красавицы конкистадоры Менсии де Нидос, отважной и прекрасной, сыгранная ею при героической обороне Консепсьона. Именно тогда Эрсилья приступил к своей знаменитой поэме «Араукана», где описывается покорение испанцами довольно короткой долины между Перу и Чили. Но эта малая долина символизировала весь континент.

Несколько строф из «Канто I» достойны цитирования:

В Консепсьоне Эрсилья ввязался в драку с молодым приятелем Хуаном де Пинедой и прочими, кто слишком уж бурно отмечал вступление в 1558 году Филиппа на испанский трон. Эрсилью посадили в тюрьму и приговорили к смертной казни по воле нового губернатора Чили Уртадо де Мендосы, и он только чудом остался жив. В поисках пропитания он отправился в город Ла-Империаль, но попал в засаду индейцев, чьих вожаков впоследствии схватил и казнил. Среди тех, кто пострадал от его рук, были индейские вожди Тукупал, Каупиликан, Ренго, Гальвариньо и Линкоя, все они фигурируют в тексте «Арауканы». Гальвариньо отрубили руки, а Каупиликан принял христианство прямо перед тем, как его обезглавили.

Далее Эрсилья отправился в Лиму, был помилован и некоторое время участвовал в различных походах, вроде выступления королевских войск против опасного мятежника Лопе де Агирре^{‹‹333››}. Затем он прибыл в Панаму, перебрался в город Номбре-де-Диос на атлантическом побережье и оттуда отплыл домой, в Испанию, в 1562 году, проведя восемь полных драматизма лет в Новом Свете.

Вскоре после возвращения в Кастилию Эрсилья двинулся в Центральную Европу на поиски своей сестры Марии Магдалены, которая состояла при дворе императрицы Марии, а также на поиски матери. Вернувшись в Мадрид в 1565 году, он опубликовал первую часть своей знаменитой поэмы. Вторая и третья части увидели свет соответственно в 1570 и 1590 годах. Уже первая часть прославила Эрсилью и, по всей видимости, принесла богатство.

В 1565 году Эрсилья женился на Марии Басан, дочери Хиля Санчеса Басана и Маргариты де Угарте. Маргарита была фрейлиной королевы Испании и приходилась двоюродной сестрой знаменитому маркизу Санта-Крусу, победителю в битве при Лепанто в 1571 году. Сам Эрсилья участвовал в нескольких известных сражениях, которые пришлись на 1580-е годы, например, на Азорских островах против дона Антониу де Крату (см. ниже главу о присоединении Португалии к испанской империи). Один из незаконных сыновей Эрсильи был в составе армады, направленной к берегам Англии в 1588 году, и погиб вместе с затонувшим галеоном «Сан-Маркос».

Прославленная поэма Эрсильи является редким примером автобиографической поэзии этого периода. Американский историк литературы писал: «Интенсивность выраженных эмоций, масштаб повествования и яркие изображения враждующих сторон делают этот текст не только лучшей эпопеей Америки, но и величайшей эпической поэмой шестнадцатого столетия на испанском языке»^{‹‹334››}. Описания местных обычаев выглядят поистине шедеврами, чего стоит хотя бы рассказ о празднике в «Канто X». Вольтер в своей работе по эпической поэзии сравнивал речь Колокоба, обращенную к араукам, со словами гомеровского Нестора к его сыну Антилоху и прочим греческим вождям в «Илиаде».

Поэма затрагивает многие события как в Америке, так и в Европе, причем те, в которых автор принимал участие. А еще Эрсилья упоминает о битве при Сен-Кантене (1557), известной ему лишь по словам других.

Наиболее интересный раздел поэмы посвящен сражениям с арауками после смерти конкистадора Вальдивии в 1553 году. В поэме отведено много места поединкам между предводителями двух противоборствующих сил. Эрсилья и его товарищ-генуэзец Андреа предстают в тексте творцами победы, что, естественно, донельзя возмутило губернатора Чили Гарсию Уртадо де Мендосу, который оскорбился этим умалением своих достоинств. Поэтому губернатор поручил Педро де Онье, поэту, родившемуся в Чили, написать поэтическое опровержение «Арауканы». Это сочинение должно было называться «Primera Parte de el Arauco dominado»[66] и увидело свет в 1596 году. Оно содержало великолепные описания природы и наверняка вызвало бы всеобщее восхищение, когда бы не «Араукана», подавлявшая, так сказать, на всех фронтах.

Восхваление Эрсильей доблести индейских вожаков представляло собой разительный контраст с большинством сочинений подобного рода, однако эта поэма получила широкую популярность и выдержала десять переизданий только при жизни автора^{‹‹335››}. Учитывая щедрость, с какой Эрсилья наделял арауков положительными чертами, успех поэмы можно признать поразительным событием для той эпохи. Сервантес, с которым, возможно, Эрсилья приятельствовал, высоко ценил эту поэму, и читатели «Дон Кихота» наверняка вспомнят «Араукану» в числе тех трех книг, которые были спасены от пожара, устроенного поджигателями в доме героя. (Две другие книги — это «Австриада» Хуана Руфо из Кордовы, эпопея о доне Хуане Австрийском и битве при Лепанто, и «Эль Монсеррато» Кристобаля де Вируэса из Валенсии^{‹‹336››}, текст о происхождении монастыря Монсеррат[67].)

Эрсилья скончался в Мадриде в 1594 году. К тому времени Чили сделалась относительно тихим капитан-генеральством, зависимым от Перу, и перуанские вице-короли отвечали за порядок в этой отдаленной области.

Впрочем, продолжали расползаться самые невероятные слухи о диковинках, якобы таившихся на юге территории. Так, в 1540-х годах Агустин де Сарате (историк, государственный служащий и сборщик налогов, уроженец Вальядолида) предпринял многонедельное путешествие по западному побережью Чили, к югу от которого располагалась, по его уверениям, «большая провинция, населенная поголовно женщинами, кои допускают к себе мужчин лишь на время, потребное для продолжения рода… Их королева носит имя Габоимилла, что на их языке означает „Золотые небеса“, ибо утверждают, что в оных землях добывается много золота»^{‹‹337››}. Но ни Сарате, ни кто-либо из конкистадоров не дерзнули отправиться в путешествие, которое могло бы привести к владениям амазонок. Разумеется, эти сказания об амазонках относились к легендам, свойственным Средним векам, и все попросту страшились этого непонятного неизвестного, чревато неизвестно какими испытаниями. Подобная дурная слава, кстати, нисколько не помешала Сарате стать успешным историком, и его труд о завоевании Перу был впоследствии переведен на французский, английский, немецкий и итальянский языки.

К моменту восшествия короля Филиппа на испанский престол в 1556 году Юкатан был фактически завоеван для короны отрядами кастильских конкистадоров во главе с семейством Монтехо, уроженцами Саламанки. Далеко не в первый раз в Новом Свете какая-то из семей оказалась причастной к целому ряду завоеваний (из прочих таких семейств назовем Писарро, Альварадо, а также Кортеса с его двоюродными братьями).

В тот период Новая Испания охватывала территорию от Калифорнии на севере до Панамского перешейка на юге, протянулась на множество миль, и позднее это обширное пространство поделили на несколько меньших областей. Калифорния, нареченная так Кортесом в честь мифической страны амазонок из рыцарского романа Гарси Родригеса де Монтальво «Похождения Эспландиана», была крайней северной провинцией новой империи. Индейцы майя населяли провинции Чьяпас, Юкатан и Гватемала. Территорию целиком искусно разделили на провинции, примерно одинаковые по площади и численности населения (насколько о последней вообще можно было судить).

Францисканец фра Хакобо де Тестера и четверо других монахов прибыли на Юкатан либо в конце 1535, либо в начале 1536 года в поисках душ, желающих приобщиться к христианской вере^{‹‹338››}. Этих миссионеров поддерживали в их усилиях вице-король Антонио де Мендоса и верховный суд. Тестера стал комиссаром, то есть старшим группы, в 1541 году, затем ненадолго вернулся в Кастилию, а по возвращении в Новый Свет в следующем году направил знаменитого монаха Мотолинию и еще двенадцать братьев в Гватемалу с наказом распространить миссионерскую деятельность на соседнюю провинцию Юкатан. Среди этих монахов были четверо тех, кому предстояло впоследствии добиться широкой известности в провинции (Луис де Вильяльпандо, Лоренсо де Бьенвенида^{‹‹339››}, Мельхор де Бенавенте и Хуан де Эррера). Мотолиния рассказывал конкистадору Франсиско де Монтехо, будучи в Грасиас-а-Диос (на крайнем восточном мысу Центральной Америки), что полностью одобряет распространение миссионерского движения на Юкатан, и посоветовал Бьенвениде вступить в провинцию с юга, через так называемый Гольфо-Дульсе[68]. Слава Мотолинии, кстати, была такова, что его советы и пожелания воспринимались как приказы. Вильяльпандо, Бенавенте и Эррера отправились в провинцию Юкатан в 1545 году из Чьяпаса и Паленке в Новой Испании. Их целью было крещение местного населения. Еще четверо францисканцев прибыли на Юкатан прямо из Испании^{‹‹340››}; фра Вильяльпандо знал язык майя и часто проповедовал на нем, благодаря чему, по его собственным подсчетам, обратил в христианство 28 000 индейцев.

Тестера — отличный пример человека, который сумел воспользоваться теми возможностями, что предлагал Новый Свет. Он был братом камергера блестящего, пусть ненадежного, французского короля Франциска I. Впервые в Индии Тестера отплыл в 1529 году, в возрасте под пятьдесят лет. Носивший титул кустодия (духовного вожака) францисканской миссии в Новой Испании в 1533 году, позднее он сделался генеральным комиссаром ордена в Америке. Он проповедовал в метрополии, прежде чем отправиться в Новую Испанию, а за океаном общался с паствой посредством картинок, поскольку не удосужился изучить ни единое из местных наречий (эти картинки молва прославила как «тестеровы иероглифы»). Он и четверо других монахов прибыли на Юкатан, как говорилось выше, то ли в 1535-м, то ли в начале 1536 года.

Далее Тестера на короткий срок вернулся в Испанию, а по возвращении направил Мотолинию и еще дюжину известных францисканцев в Гватемалу с наказом проповедовать и вести миссионерскую работу в соседних провинциях. В мае 1533 года Тестера обратился к императору Карлу V с письмом, в котором осуждал тех дьяволов, что пытаются убедить колонистов, будто индейцы не способны жить достойной жизнью. Он критиковал «тех, кто слишком брезглив и ленив» (в том числе, признавался он чистосердечно, людей, подобных ему самому), чтобы «взять на себя труд изучения местных языков», и тех, «кто лишен рвения и пыла, позволяющих сокрушить преграду языка и воззвать к сердцам». Он мудро прибавлял:

В июле 1543 года, вслед за принятием противоречивых новых законов, фра Тестера в столице Мешико / Теночтитлане был встречен огромной толпой naturales.

Франсиско «Эль-Мосо» де Монтехо (сын конкистадора и аделантадо Франсиско де Монтехо) также радушно приветствовал новоприбывших францисканцев^{‹‹343››}. Он принял их в своем доме и «выказал положенное уважение и почтение, чтобы индейцы сделали то же самое»^{‹‹344››}, и приложил все усилия, дабы помочь святым отцам. Он построил церковь в Кампече для францисканцев и сообщил местным касикам, что монахи пришли наставлять в истинной вере и вести местных к лучшей жизни. Касики, разумеется, все были из майя.

Монтехо-отец, аделантадо, старый соратник Кортеса, был назначен губернатором Гондураса / Игераса в 1535 году, но захотел обменять эту провинцию на Чьяпас, которым тогда управлял великий конкистадор Педро де Альварадо. Вице-король Мендоса и сам Альварадо, обычно легко принимавшие подобные решения, согласились на сделку. Альварадо отправился в Гондурас / Игерас, спас колонию от гибели, а потом временно вернулся в Испанию. Совет по делам Индий в 1540 году настоял на его возвращении в Гондурас / Игерас для подавления масштабного восстания индейцев. Наведя порядок в своей провинции, Альварадо отправился в Гватемалу, исполненный негодования, поскольку теперь совет требовал принудительного обмена провинциями (Монтехо это тоже пришлось не по душе, ибо он всерьез заинтересовался своей новой территорией). Тем не менее в 1540 году Альварадо принял должность губернатора в Чьяпасе. Он предложил Монтехо свою богатую энкомьенду Шочимилько в долине Мешико, с обилием плодовых деревьев и цветов, в качестве дополнительной компенсации^{‹‹345››}.

Затем, в начале 1542 года, Монтехо получил призыв о помощи от городских советов Гондураса / Игераса, которые пришли в смятение после внезапной смерти Альварадо в 1541 году^{‹‹346››}. Вдобавок положение усугубилось, когда вице-король и верховный суд Новой Испании назначили судью Алонсо Мальдонадо исполняющим обязанности губернатора Гватемалы, в том числе и Гондураса / Игераса. Позднее, в мае 1544 года, Мальдонадо стал главой нового суда, «de los Confines»[69], который поначалу располагался в Грасиас-а-Диос.

Аделантадо Монтехо между тем усиленно добивался расширения границ провинции Юкатан, которая, согласно его планам, должна была простираться от реки Копилько в провинции Табаско до реки Улуа в Гватемале. Он добился своего. В 1535 году Юкатан и Гондурас / Игерас объединили в крупную территорию, губернатором которой стал Монтехо. В 1539 году он включил в состав новой провинции и Чьяпас. Тем не менее полная ответственность за Юкатан оставалась недостижимой до 1540 года, когда новый суд «de los Confines» не стал менять губернаторов Центральной Америки. Предприниматель Хуан де Лерма, уроженец города Лерма близ Бургоса, сколотил состояние, продавая американских рабов-индейцев на острова Карибского бассейна; его назначили казначеем Юкатана и инспектором (veedor), то есть управителем финансов, Гондураса / Игераса.

Вскоре Монтехо-отец начал направлять на Юкатан все больше войск, в том числе послал туда своего племянника Эль-Собрино, еще одного Франсиско де Монтехо, которому едва исполнилось восемнадцать лет. За племянником последовал и сын аделантадо, Эль-Мосо, получивший такое наставление от отца: «Тебе надлежит удостовериться в том, что люди, которые пойдут с тобою, будут жить и поступать так, как подобает истинным христианам. Ты должен отвращать их от зла и смертных грехов и не позволять им богохульствовать… В-третьих, тебе следует… пойти в город Кампече… и основать поблизости, в Т-хо[70], новый город и ввести repartimiento»^{‹‹347››}. Судя по всему, Монтехо-отец начинал привыкать к образу просвещенного деспота.

Эль Мосо, превосходивший отца умом, но уступавший тому в выносливости и терпении, понимал, что золота в чистом виде на Юкатане не найти, зато эти земли богаты расшитыми тканями, медом, воском, индиго, какао и рабами^{‹‹348››}. Старший Монтехо (аделантадо) сохранял контроль над Юкатаном, но на этом этапе он, похоже, избегал прямого участия в управлении и сосредоточился на поисках верных капитанов, хороших солдат и колонистов.

Эль Мосо отплыл на каноэ и присоединился к своему двоюродному брату Эль-Собрино в Чампотоне. Отрядом численностью около сорока человек они двинулись в Кампече, который заново основали под названием Сан-Франсиско, и тридцать их спутников решили стать гражданами этого города^{‹‹349››}.

Прежде чем они собрались выступать, к ним прибыло подкрепление — от 250 до 300 хорошо снаряженных солдат-испанцев из Новой Испании и множество вспомогательных сил из числа индейцев. Среди последних попадались говорившие на науатле мексиканцы, завербованные на крупной энкомьенде Монтехо-старшего в Аскапотсалько. Эль-Мосо оставил в Кампече Бельтрана де Сетину, поручив тому управление городом. Монтехо-старший технически нарушил все правила владения энкомьендами, когда отправил «своих» индейцев трудиться столь далеко от мест их постоянного проживания. Но оспаривать решения этого могущественного человека мало кто дерзал.

План Эль-Мосо по покорению Юкатана заключался в постепенном подчинении деревень, каждую из которых собирались признать самодостаточной с точки зрения прав на проживание и создание упорядоченной системы поставок. Покорение следующей по счету области откладывалось до тех пор, пока не соберется достаточное количество сил, а каждому отряду солдат полагалось иметь подразделение связи, чтобы не допускать оторванности от прочих.

Этот «превосходно продуманный» план характеризовался как «достойный древних римлян»^{‹‹350››}. Сам Эль Мосо и аделантадо Монтехо участвовали в его разработке. План требовал применения новой тактики, в том числе копания канав вдоль дорог и нахождения конницы в центре каждого отряда при любом столкновении (а пешие воины располагались крыльями по флангам). В рукопашных тех дней участие конницы зачастую оказывалось решающим, поскольку местные, сколько ни старались, так и не смогли найти надежной защиты от лошадей. В официальном отчете «Relación de Mérida»[71] сообщалось, что «поначалу они [индейцы] вправду думали, будто лошадь и всадник составляют единое животное»^{‹‹351››}. Кроме того, огнестрельное оружие, пики, кинжалы, арбалеты и, прежде всего, мечи обеспечивали испанцам полное превосходство над противником. Naturales сражались доблестно и отважно, однако не могли преодолеть своего страха перед аркебузами и тем грохотом, который оружие изрыгало при выстреле ³⁵².

Конкистадоры покинули Кампече осенью 1541 года, отправив капитана в Т-хо, где индейская касик гостеприимно встретил испанцев и где был основан испанский город. Впоследствии из этого поселения вырос город Мерида. Отношения с местными ухудшились, когда индейцы стали выказывать «высокомерие и упрямство», как докладывал конкистадор по имени Диего Санчес^{‹‹353››}. Испанцы, впрочем, отвечали тем же.

Эта территория, которую испанцы уже в 1530-х годах изучили довольно хорошо, теперь сделалась едва узнаваемой: ее опустошили, когда повелители мани развязали ожесточенную войну с кокумами из Сотуты и после предательского убийства вождей шиу. Кроме того, обитатели полуострова неразумно израсходовали свои продовольственные запасы, включая маис. В 1542 году начался голод, причем настолько серьезный, что индейцам приходилось питаться корой деревьев, в первую очередь мягкой и нежной на вкус корой кумче[72]. Шиу приносили жертвы своим богам в надежде спастись от голода, сбрасывали рабов в глубокий колодец Чичен-Ицы, а кокумы подожгли здание, где находились в тот момент вожди шиу.

Враждебность майя Чакана[73] по отношению к испанцам не ведала жалости. Вдобавок индейцев воодушевлял Чуй, жрец (ахкин) из крохотного маленького пуэбло Пеба, который призывал к войне на истребление против захватчиков. При этом у испанцев имелось достаточно сочувствующих среди местных, и их предупредили о нападении («индейцев больше, чем волос на шкуре оленя»), грозившем Тучикану. Эль-Собрино Монтехо сумел схватить Х-Кин-Чуя под покровом ночи.

Мерида была основана на месте Т-хо в январе 1542 года, после ожесточенных боев, в которых привычные рукопашные на открытой местности сменились партизанскими действиями. Название «Мерида» выбрали потому, что «на сем месте конкистадоры отыскали известняковые строения и обработанные камни, напомнившие кое-кому из них о римском городе Мерида в Испании»^{‹‹354››}. Семьдесят солдат стали горожанами, сформировали и городской совет (cabildo). Фра Хуану де Сосе из Пуэблы, опытному строителю, поручили спроектировать новый город, а Франсиско Эрнандес получил заказ на строительство храма. Мерида, ныне поистине восхитительный город, с тех пор оставалась столицей Юкатана.

Но конкистадоры никак не желали угомониться. Фра Диего Лопес де Когулльюдо вспоминал в своей «Истории Юкатана», что 60 000 майя, во главе с неким Начи-Кокомом, подверглись в 1543 году новому нападению: «Лишь ударами мечей способны были испанцы побеждать своих врагов»^{‹‹355››}. Далее хронист писал, что туземцы, которые остались живыми, бежали из тех мест навсегда и больше никогда не вступали в открытую битву^{‹‹356››}.

Франсиско «Эль-Мосо» де Монтехо направил вооруженные отряды в разные стороны, распространяя боевые действия на отдаленные районы Юкатана. Индейцы в ответ пытались уничтожать все, что только могло оказаться полезным для испанцев. Однако битва при Мериде, что называется, переломила хребет индейскому сопротивлению. Местные вожди очутились в зависимости от испанских властей. Секретарь Монтехо, Родриго Альварес, поделил семьдесят поселений майя «по христианскому обыкновению», как он сам выразился в позднейшем донесении^{‹‹357››}.

Эль-Мосо сообщил отцу, что пока должен оставаться там, где был, то есть в Мериде, а потому аделантадо отправил своего племянника Эль-Собрино покорять область Кониль. Двоюродные братья и соратники, Эль-Мосо и Эль-Собрино составили план наступления на племена Чикинчеля и Экаба. Все лояльные испанцы надеялись, что Конилб со временем станет центром торговли. Эль-Мосо далее затеял усмирение местных вождей в окрестностях Мериды, причем наложил на всех repartamiento, а они, разумеется, это требование дружно отвергли; между тем побежденный, но гордый Начи-Коком согласился признать владычество испанцев. Эль-Мосо позволил ему сохранить свою власть, но объявил его вассалом кастильской короны. Затем он отправил своего дядю Алонсо Лопеса в Калотмуль, а также на юг и юго-восток. Там располагались владения шиу, которые не последовали примеру своих сородичей мани и не заключили союза с испанцами.

В 1543 году Эль-Мосо возглавил хорошо снаряженную экспедицию в Кочуах, тогда как Эль-Собрино покорял северо-восток. Двоюродные братья встретились в Теко, к востоку от Мериды, и вместе пошли к Чауаке, где 24 мая 1543 года основали город Вальядолид. Сорок или пятьдесят их солдат стали горожанами. Касики близлежащего Саси подняли новое восстание против испанцев при поддержке многих пуэбло, но сам Саси пал, захваченный Франсиско де Сьесой, которого направил Эль-Собрино и который командовал всего двумя десятками человек. Тем временем угли мятежа в Мериде были окончательно потушены Родриго Альваресом. Эль-Собрино прошел через Экаб и направился к Косумелю, острову в Карибском море, открытому Кортесом; этот остров покорился без сопротивления.

Поход к Косумелю и обратно оказался трудным не вследствие угрозы со стороны индейцев, но из-за штормов, которыми донимало море. Эль-Собрино велел Сьесе и далее сражаться с майя из Кочуа, и горстка испанцев снова добилась победы. После этого местоположение Вальядолида перенесли заодно с тридцатью девятью энкомьендами, потому что «это место находится посреди всей земли и… потому, что сия область полезнее для здоровья и суше, чем в Чауаке… Это лучший город, равного которому не сыскать во всех Индиях… Этот город был основан… на лугах, окруженных высокими скалистыми, поросшими кустарником вершинами… между двух обильных источников (cenotes) пресной воды… Под ними лежит большое подземное озеро более 1790 футов в окружности и необычайной глубины… Капитан Монтехо проложил этот город с северо-востока на юго-запад и… дал ему широкие улицы»^{‹‹358››}.

Позже аделантадо Монтехо и его сын отказались от прямого командования на юго-востоке, в местности Уаймиль-Четумаль, и назначили наместником сперва нового конкистадора по имени Хорхе де Вильягомес, а затем Гаспара Пачеко и его семью — сына Мельхора и племянника Алонсо. В начале 1544 года Алонсо перебрался в Кочуа, но индейцы продолжали сопротивляться, что привело к свирепым карательным походам, во время которых Пачеко не чурались проявлять бессмысленные акты жестокости. Впрочем, они достигли поставленной цели и уничтожили врагов. Монтехо, люди эпохи Возрождения, не одобряли действий Пачеко, но не могли тех контролировать.

Францисканец фра Лоренсо де Бьенвенида осудил Пачеко в феврале 1548 года: «Нерон был менее жестоким, чем этот человек [Алонсо Пачеко]».

В 1544 году восемь францисканцев, четверо из Гватемалы и столько же из Новой Испании, были отобраны для обращения в христианство майя на Юкатане. Предполагалось, что кампания будет проведена исключительно заботами францисканцев, а среди отобранной братии был вышеупомянутый Лоренсо де Бьенвенида, нарочно прибывший из Гватемалы. Он проделал весь путь до Кампече, проповедуя по дороге. Другой брат, фра Луис де Вильяльпандо, был первым испанцем, сумевшим постичь тайны языка майя, и даже подготовил грамматику и словарь. Какое рвение, к слову, какое упорство! Очень скоро 2000 индейских мальчиков очутились во францисканской школе в Мериде, где их обучали читать и писать на родном языке. Фра Вильяльпандо вдобавок учил майя читать европейские рукописи, преподавал начала христианства на испанском языке и обучал хоровому пению на латыни. Францисканская миссия появилась в Оскусабе, во владениях шиу, а к 1547 году там действовала и школа. Далее испанцам удалось раскрыть предполагаемый заговор по поджогу монастыря, и два десятка знатных майя собирались сжечь заживо на городской площади, но фра Вильяльпандо вмешался и ходатайствовал о помиловании. Ах-Кукум, вождь мани, крестился под именем Франсиско де Монтехо-Шиу.

Испанцы в те дни одерживали победы благодаря своей «отменной дисциплине в стесненных обстоятельствах». Не менее важны были плотный строй, осознание ценности жизни каждого испанца и замечательная способность перемещаться по территории, не считаясь с какими-либо потерями среди индейцев. Арбалеты, мушкеты, аркебузы и собаки, а прежде всего толедская сталь играли решающую роль в этих сражениях; лошади тоже вносили свою долю в общий успех там, где позволял ландшафт, хотя узкие каменистые тропы Юкатана часто служили препятствием для конных атак. Майя бились отчаянно (они «воинственные, доблестные и опытные в войне», как докладывал колониальный городской совет Мериды) и изобретали все новые способы сопротивления: в частности, стали копать ямы-ловушки для вражеских лошадей. При этом они отличались местническим мышлением и стремились всего-навсего прогнать иноземных захватчиков с конкретного участка земли. Испанцев они воспринимали как своего рода перелетных птиц. Согласно традиционному майянскому военному кодексу, захват добычи и пленников для жертвоприношения являлся, как и в Мексике, главной целью боевых действий. Но майя обнаружили, что с испанцами гораздо труднее иметь дело, чем ожидалось сначала. Те принесли с собою новые болезни и новое оружие, что обернулось массовым сокращением численности населения. За эти годы население полуострова Юкатан уменьшилось с 800 000 до 250 000 человек.

Четырьмя городами Юкатана ныне считались: Мерида, где в 1550 году проживало семьдесят испанских семей; Вальядолид с сорока пятью семьями; Кампече, где было около сорока семей; и Саламанка-де-Бакалар, в которой имелось не более двадцати семей. Между собой эти города делили управление полуостровом. Почти десять лет спустя, ко времени восшествия Филиппа на трон в 1558 году, на Юкатане проживало, возможно, до 400 испанских семей. Их дома были, естественно, испанскими по стилю, но, поскольку строили все-таки покоренные майя, эти жилища отличал, по выражению Инги Клендиннен, «неистребимый индейский колорит». Из-за жары испанцы спали в гамаках и, подобно индейцам, обзавелись привычкой просыпаться, когда женщины принимались молоть маис на каменных жерновах. Только испанцы низшего сословия брали индеанок в жены, остальные содержали их как любовниц^{‹‹360››}.

Великий Бартоломе де Лас Касас, епископ Чьяпаса, в ту пору относившегося к провинции Верапас, начал проповедовать веру без применения силы, поддерживая усилия собратьев-доминиканцев. Как мы неоднократно убеждались, он разгневал многих колонистов своим чрезмерно снисходительным, по их мнению, отношением к индейцам. Его епископское послание от 20 марта 1545 года по этому вопросу заслуживает того, чтобы рассказать о содержании документа подробнее. В своем послании Лас Касас отказывался принимать исповедь у испанцев, пока те не вернут законным хозяевам земли, захваченные у индейцев, и требовал строгого соблюдения новых законов 1542 года для защиты индейцев, а также грозил колонистам суровыми церковными наказаниями, если они продолжат колебаться. Колонисты, в свою очередь, отвергали духовную юрисдикцию Лас Касаса над Юкатаном, пытались лишить его самого и «малодушных» доминиканцев пропитания и даже отказывались платить десятину. Тут они опирались на поддержку францисканцев, которые к тому времени стали считать Юкатан своей вотчиной. Лас Касасу пришлось довольствоваться проповедями, а исповедоваться ему колонисты не желали.

Не удивительно поэтому, что рано или поздно должно было вспыхнуть новое восстание майя, причем сразу по всему полуострову. Вожди различных поселений, будь то Купуль (сердце восстания), Кочуа, Сотута и Уаймиль-Четумаль, согласились принять испанское владычество, но многие майя, особенно среди жрецов, желали мести. Практика энкомьенд с ее принудительным трудом казалась большинству из них невыносимой. Прежде майя воевали с завоевателями-тольтеками, а теперь перенесли ненависть к ним на европейцев.

В полнолуние 8 ноября 1546 года майя к востоку от Юкатана подняли мятеж и принялись убивать испанцев с со свирепой яростью. Больше всего досталось новооснованному городу Вальядолид. Энкомьендеро, их жен и детей безжалостно убивали. Некоторых распинали, других обмазывали копалем, смолой для изготовления лака, и сжигали, третьих превратили в мишени для стрел, а кое-кому вырывали сердца из груди. В числе последних оказался Бернардино де Вильягомес, которого протащили по городу на веревке, а затем отрезали ему голову и прочие части тела. Мятежники рассылали подобные трофеи быстроногими гонцами по всей территории полуострова, подстрекая сородичей к истреблению завоевателей^{‹‹361››}. Испанцы в Вальядолиде и Саламанке-де-Бакалар погибли почти целиком.

Убивали не только испанцев, но и любого из местных, кто соглашался работать на захватчиков, более того, любого, кто не желал присоединиться к восстанию. Потому погибли многие индейские рабочие, возможно, около 600 человек. Еще убивали животных, принадлежавших испанцам, лошадей и крупный рогатый скот, овец и коз, цыплят, собак и кошек. Выкапывали европейские деревья и растения — словом, уничтожали все иноземное.

Испанцы вскоре собрались с силами, разрешили дружественным племенам обращать в рабство мятежников, которые попадут тем в руки и которых можно перепродать плантаторам с Карибских островов^{‹‹362››}. Совет Мериды, который возглавлял Родриго Альварес, принялся мобилизовывать всех, кого мог найти, на защиту Вальядолида. Альварес пленил нескольких местных касиков, чтобы помешать им примкнуть к восстанию, а его товарищ Франсиско Тамайо повел сорок испанцев и около 500 индейцев на освобождение Вальядолида. Отряду приходилось продвигаться с боями, особенно в Изамале, но все же они пробились на выручку осажденному гарнизону. Эль-Собрино тоже двинулся к Вальядолиду с тридцатью конными, а аделантадо Монтехо остался в Кампече. Тамайо Пачеко, командир гарнизона в Вальядолиде, попытался прорвать осаду и в конце концов справился с этой задачей, тогда как Хуана де Асамор, вдова влиятельного энкомьендеро Бласа Гонсалеса, трудилась сестрой милосердия (ее брат и его семья были убиты индейцами): «Из-за своего хрупкого телосложения я осталась со своим мужем в нашем доме, который мы не захотели покидать. Я принимала в нашем доме многих раненых и больных солдат и, с великим тщанием, исцеляла их и заботилась о них, покуда они не поправлялись… ведь врачей в этом городе не было. Также я умоляла их не оставлять эти земли и оставаться на службе Его Величества»^{‹‹363››}.

Вскоре Эль-Мосо принял общее руководство карательными акциями, а Эль-Собрино сосредоточился на повторном завоевании Купуля, сердца восстания. К марту 1547 года мятеж был подавлен.

Сотни майя сожгли на костре, многие угодили в тюрьмы. Касиков и жрецов, как ответственных за восстание, казнили напропалую, и в их числе был Чилам Анбаль, утверждавший, что он является «младшим сыном Бога» (подобная степень родства редко признается и одобряется религией). Последним из оплотов восстания пал Чикинчель.

Карательные меры по следам этого мятежа оказались куда суровее всех предыдущих, к которым прибегали Монтехо. Даже Эль-Собрино, человек относительно умеренных взглядов по сравнению с его товарищами-конкистадорами, допустил несколько актов ужасающей жестокости. Например, он травил собаками захваченных в плен индейских воинов и велел убивать женщин. Но после восстания аделантадо Монтехо начал судебное преследование тех капитанов, которых обвиняли в беспричинной жестокости (во всяком случае, так он утверждал в письме к императору Чарльзу в феврале 1547 года)^{‹‹364››}. После восстания испанцы обратили в рабство около 2000 индейцев, в основном из Купуля, но аделантадо вскоре заявил, что порабощение противоречит закону. Он велел доставить всех рабов к нему, дабы их освободить. Эль-Собрино также собрал старших касиков провинции и сказал им, что намерен и далее обеспечивать порядок и справедливость для их же блага. Когда он спросил через переводчиков, почему они восстали, касики принялись винить во всем происки жрецов^{‹‹365››}.

Далее Монтехо стали обхаживать вождей майя, принимать тех в своих домах и всеми силами стараться расположить к себе. Фра Вильяльпандо активно проповедовал среди майя и втолковывал им азы христианства, убеждая касиков отправлять сыновей в новую школу, которую францисканцы строили в своем монастыре в Мериде, дабы наставлять молодежь в религиозной доктрине, письме и хоровом пении. Школа пользовалась популярностью, вследствие чего некоторые касики сами приняли христианство. Затем фра Вильяльпандо и фра Бенавенте отправились во владения мани, где аделантадо по-прежнему мечтал создать образцовую христианскую общину, и основали там еще одну школу. Но возникло множество трудностей, отчасти из-за того, что среди майя было довольно широко распространено рабовладение, и в особенности это касалось шиу, союзников испанцев.

Теперь уже многие поддерживали идею учреждения самостоятельного епископства на Юкатане, независимого от Чьяпаса. Лас Касас тоже одобрил это предложение. В итоге в 1562 году фра Франсиско де Тораль был назначен первым епископом Юкатана^{‹‹366››}. Лас Касас заключил соглашение с Алонсо Мальдонадо, исполняющим обязанности губернатора Гватемалы, и теперь индейцы стали прямыми вассалами короны, за которыми поручалось присматривать ордену доминиканцев. Отныне на Юкатане не должно было быть энкомьенд во владении отдельных конкистадоров.

Доминиканцы добились успеха. С самого начала индейцы слушали их намного благожелательнее, чем францисканцев, и охотно им подчинялись. Лас Касас возвратился в Чьяпас в качестве епископа и тем самым как бы подтвердил исключительную юрисдикцию своего ордена.

Но аделантадо Монтехо давно подозревал, что святые отцы заходят слишком далеко в стремлении помогать индейцам. Эти подозрения усугублялись позицией главы верховного суда «de los Confines» и будущего зятя аделантадо, Алонсо Мальдонадо, который женился на дочери конкистадора Монтехо, Каталине де Монтехо^{‹‹367››}. Аделантадо заручился согласием Мальдонадо на колонизацию Гольфо Дульсе. Однако Диего де Эррера, судья верховного суда (оидор) Новой Испании, выступил адвокатом от имени святых отцов против Мальдонадо. Верховный суд начал ограничивать полномочия Монтехо и постановил, что никакие дальнейшие походы и завоевания более невозможны. Монтехо проигнорировал это постановление, поскольку считал Гольфо Дульсе своим владением. Двое младших Монтехо разделяли его взгляды, и Эль-Мосо основал в 1564 году город, который назвал Новой Севильей.

Таким вот образом плодородная, обильно орошаемая и исторически значимая территория Юкатана перешла в руки колонистов Новой Испании. На протяжении жизни двух поколений здесь велись яростные схватки, но вскоре богатое прошлое майя стало забываться, и полуостров сделался фактически личным достоянием могущественного семейства из Саламанки в старой Кастилии. Но на этом испытания не закончились.

В марте 1565 года Педро Меньендес де Авилес, астурийский конкистадор с немалым опытом и величественным обликом, по личной просьбе короля Филиппа начал собирать экспедицию на юго-восток Северной Америки. Речь шла о регионе, который ранний авантюрист Хуан Понсе де Леон, герой Пуэрто-Рико, назвал в 1513 году Флоридой — Цветущей землей, поскольку его взору предстало великое множество цветов^{‹‹369››}. Меньендесу, уроженцу Авилеса, второго по важности порта Астурии (первым был Хихон), предстояло решить две задачи: во‑первых, объявить эту территорию испанской и, следовательно, подвластной королю Испании; во‑вторых, прогнать оттуда французских протестантов, которые будто бы ухитрились там осесть. Со времен правления Франциска I французы утверждали, что обладают правом заселять Индии, прежде всего те области, где у Испании нет фактических владений.

Испанцы предпринимали несколько попыток захвата Флориды — первым был сам Понсе де Леон, вторую попытку совершили в 1512 году судьи верховного суда в Санто-Доминго Хуан Ортис де Матиенсо и Лукас Васкес де Айлон. Потом приплыл Панфило де Нарваес, соперник Кортеса в Новой Испании, сопровождаемый великим путешественником Нуньесом Кабесой де Вака. Последнему из названных удалось уцелеть^{‹‹370››}, однако ни одна из этих попыток не была успешной. Никто из исследователей и завоевателей не имел представления о размерах североамериканского континента и его разнообразных богатствах.

Французское присутствие во Флориде было прямым вызовом мирному договору, заключенному с таким желанием в 1559 году в Като-Камбрези, где Франция согласилась признать власть Испании над Индиями. Французский флот, который покинул Дьеп в феврале 1562 года под командой Жана Рибо, опытного и отважного морехода, вызвал гнев короля Испании и заставил герцога Альбу раскритиковать совет по делам Индий за то, что не сумели помешать распространению европейских религиозных войн Европы на Новый Свет.

Назначая Меньендеса де Авилеса, король Филипп полагался на своего старого друга, которому уже доводилось выполнять для короны несколько важных и деликатных миссий. Например, Меньендес обеспечил решающую морскую поддержку в ходе сан-кантенской кампании и в результате сопровождал короля на пути из Фландрии в Испанию в 1559 году. Это была немалая честь, а также большая ответственность. После этого Филипп стал особо выделять Меньендеса де Авилеса, как если бы вдруг сообразил, что этот конкистадор — надежная опора, которая может пригодиться вновь при непредвиденных обстоятельствах.

В марте 1565 года Филипп попросил Меньендеса составить отчет о положении дел во Флориде. Когда экспедиция тронулась в путь, королевский ставленник в ответном письме сообщил, что не только французские, но также английские и португальские «пираты» оказывают нежеланное внимание этой области^{‹‹371››}.

Меньендес покинул Кадис в июле 1565 года, имея на борту 995 солдат и 117 labradores, то есть поселенцев и членов их семей. Еще больше добровольцев присоединилось на Канарских островах, так что в конце концов под его командой оказалось 2600 человек и двадцать шесть кораблей. Ему уже случалось бывать за океаном, поэтому он хорошо знал, чего можно ожидать.

В религиозных вопросах он был настоящим фанатиком. Так, он считал, что еретики-протестанты и американские аборигены во Флориде разделяют одни и те же «сатанинские» убеждения. Еще он твердо верил в существование северо-западного прохода из Атлантики в Тихий океан («Южное море», как называли последний в тогдашней Европе). Если, что виделось ему вполне вероятным, французы и вправду обосновались во Флориде, следовало послать против них карательную экспедицию из четырех галер с 1000 человек экипажа, включая солдат, матросов и четырех иезуитов. А обойдется это все приблизительно в 50 000 дукатов.

Карибский регион, как представлялось, находился под постоянной угрозой вторжения, особенно со стороны французов. Количество разграблений Сантьяго-де-Кубы и Гаваны французами в 1540-х годах было поистине скандальным. В 1550 году французский флот даже сжег Финистерре в испанской Галисии, похитив двадцать шесть местных жителей и убив четверых: французский капитан признался, что направлялся в Индии. В одном из своих докладов королю Меньендес де Авилес объяснял, как французы, имея всего четыре корабля, годом ранее разорили богатейший Санто-Доминго и опустошили жемчужный остров Маргарита. Затем, в 1555 году, другой французский «пират» Жак де Сор, который вдобавок оказался ревностным лютеранином, захватил Эль-Морро, мыс, что доминировал над гаванью Гаваны. Хуана де Лобер, капитана крепости, захватили в плен, а Гонсало Пересу де Ангуло, губернатору Кубы, пришлось искать убежище за пределами города.

Куба всегда оставалась своеобразной колонией^{‹‹372››}. Ее индейское население резко выросло, как и небольшое первоначально число испанских поселенцев. Острову разрешили отложить введение новых законов 1542 года. Город Гавану переместили с юга на северное побережье острова, чтобы облегчить возможность встречи для судов с сокровищами Америк из Портобело и Веракруса. Эти суда должны были встречаться в море и дождаться военного эскорта, которому надлежало охранять их на пути в Испанию мимо Багамских островов, по воле ветра и доброжелательного Гольфстрима. В Гаване имелась великолепная гавань, достаточно большая, чтобы принимать сотни кораблей, а ее устье со стороны моря сужалось, что существенно облегчало оборону.

Защитные сооружения Гаваны восстановили после отбытия Сора, причем всю тяжелую работу, как обычно, возложили на африканских рабов^{‹‹373››}. Вскоре должны были появиться три форта для защиты столицы (которой город постепенно становился) с гарнизоном до 400 человек. Также началось строительство нового собора, а в скором времени в Гаване основали три монастыря — монастырь Святого Франциска сохранился по сей день и является одним из триумфов архитектуры в Карибском бассейне. На острове в недалеком будущем станут проживать примерно 600 человек испанского происхождения и несколько тысяч чернокожих рабов^{‹‹374››}. Более 1000 судов швартовались в Гаване с 1571 по 1600 год^{‹‹375››}. На протяжении столетия эта гавань являлась отправной точкой для путешествия в Индии (la carrera de Indias), благодаря в первую очередь флотам, вывозившим сокровища Америки^{‹‹376››}.

Меньендес де Авилес знал, что в здешних землях встречаются опасности похуже нападений корсаров. Например, в самом городе Санто-Доминго и поблизости от него проживало 50 000 чернокожих рабов и всего 4000 испанцев. Посему риском восстания рабов здесь никогда не пренебрегали. Меньендес также отмечал в своих докладах, что все пуэбло Индий «лишены укреплений и артиллерии». Кроме того, возникла проблема следующего свойства: «Если где-либо проживают совместно две сотни человек, лишь около пятидесяти из них будут подданными Вашего Величества. Остальные суть португальцы, ливанцы, греки, марсельцы, фламандцы, немцы, воистину люди всех языков… Поскольку они ни в коей мере не намерены служить Вашему Величеству, то позволяют каждому корсару под солнцем высаживаться на берег и причинять нам немалый урон». Меньендес далее утверждал, что ни в одном из городов в испанских Индиях не сделано ровным счетом ничего для укрепления обороны. Отсутствовали даже частоколы. Ввиду новых угроз он предлагал принять неотложные меры, в том числе вооружить испанские торговые суда и создать настоящий боевой флот^{‹‹377››}.

Между тем Гавана быстро росла. Ее значение для флота, перевозившего сокровища, не подвергалось сомнению, и мало-помалу она становилась шумным и буйным городом. Один кубинский историк обратил внимание на большое количество стряпчих, в котором увидел верный признак процветания^{‹‹378››}. Другие исследователи указывают на обилие китайского фарфора в Гаване, равно как на экстравагантность театральных представлений, балов и иных развлечений. Знаменитый авантюрист Фрэнсис Дрейк угрожал Гаване в 1586 году, но к тому времени город сделался уже слишком хорошо защищенным для того, чтобы враг мог высадиться на берег, не говоря уже о разграблении.

Что касается планирования экспедиции во Флориду, король Филип согласился с предложением Меньендеса о необходимости строительства дополнительных укреплений и уполномочил своего друга, в качестве аделантадо, приступить к таковому строительству по прибытии в Северную Америку. Миссионерство Католической церкви также считалось необходимым условием успеха этого плана. В дополнение к четырем иезуитам, упомянутым выше, испанский флот имел на борту кораблей десяток или дюжину монахов и священников из других религиозных орденов. Предполагалось, что проконсул (вице-король) воспользуется поддержкой аристократии родной Астурии. Меньендес согласился лично профинансировать четыре сабры (небольших прибрежных судна), шесть шлюпов и наем 500 человек. Из них сто были крестьянами, еще столько же моряками, а остальные — каменщиками, плотниками, кузнецами, цирюльниками и хирургами. Всех вооружили аркебузами, арбалетами и щитами. Двести мужчин плыли вместе с женами, что свидетельствовало о намерении Испании создать постоянную колонию. Пять сотен африканских рабов предназначались для действительно тяжелой работы.

Чтобы перевезти такое количество людей, Меньендес де Авилас собирался плыть на 900-тонном галеасе «Сан-Пелайо»^{‹‹379››}, вмещавшем 300 человек и большие объемы груза. Этот быстроходный корабль имел отличную орудийную палубу и отменно управлялся. После завершения экспедиции во Флориду «Сан-Пелайо» предстояло пойти в Новую Испанию. Меньендесу посулили 15 000 дукатов при условии, что он тронется в путь до конца мая 1565 года. Полномочия аделантадо сохранялись на два поколения — для него и для его сына или зятя. Еще казна обязалась выплачивать ему по 2000 дукатов в год для восполнения затрат на финансирование должностей губернатора и капитан-генерала. При желании он мог назначить себе заместителя и наделить того властью, уступавшей лишь его собственной. Меньендес также был вправе распределять землю во Флориде под плантации, фермы и загоны для скота, но без какого-либо ущерба для индейцев, там проживающих. Ему самому полагалось двадцать пять квадратных миль земли, которые он мог бы обрабатывать на поддержку своего маркизата. Как обычно, все права на подземные месторождения минералов сохранялись за короной. Меньендесу давалось разрешение вести для себя два промысла, рыболовный и добычи жемчуга, и иметь в своем распоряжении два галеона водоизмещением до 600 тонн каждый, а еще две пинассы[74] и шесть шлюпов. Всем этим судам дозволялось прямое плавание до Канарских островов без обязательного досмотра в Севилье или Санлукаре. Любой иноземный корабль, захваченный Меньендесом, доставался проконсулу, но треть груза надлежало передать короне. При этом от Меньендеса ожидалась оплата всех расходов на экспедицию и предполагалось, что он получит долю прибыли от похода.

Этот документ с перечислением прав и обязанностей был составлен, по-видимому, в стремлении угодить астурийцу и позволить ему принять участие в торговле с Вест-Индией с минимальными ограничениями. Меньендес ясно дал понять, что хочет взять в экспедицию мужчин из Астурии и Бискайи, людей, по его мнению, «лучше всего приспособленных к заселению Флориды; кто подходит по своей натуре, кто принадлежит к числу родственников или друзей»^{‹‹380››}. Корона же в результате получала надежный оплот против Франции — чего герцог Альба, будучи главным военным советником короля Филиппа, неустанно добивался по общестратегическим причинам. Но, как выяснилось, в те годы во Флориде находились сразу две французские экспедиции, одной из которых командовал опытный нормандец Жан Рибо, а второй, что уже прибыла в Америку, Рене де Лодонньер. Вместе французские силы ничуть не уступали размерами флота и численностью бойцов экспедиции Меньендеса.

Отплытие состоялось в конце июня 1565 года, немного позже первоначального срока. Три каравеллы везли продовольственные припасы. Флагманом шел огромный галеас «Сан-Пелайо», за ним следовали четыре однопалубных шлюпа. Далее в строю имелись галера (точнее, галиот)^{‹‹381››} с восемнадцатью парами весел и бригантина «Эсперанса». Флагман нес на борту 300 солдат, артиллерию, боеприпасы и припасы на время перехода, включая вино, галеты, оливковое масло, рис и бобы; этот запас брался с расчетом на год. Меньендес также взял с собой приблизительно 250 аркебуз, 100 шлемов, тридцать арбалетов, 600 единиц другого огнестрельного оружия, много пик, упряжь для пятидесяти лошадей, восемь церковных колоколов и несколько алтарных стоек — для новых церквей, которые предстояло возвести в ближайшее время. Еще в трюме была ткань для торговли с индейцами.

Среди 300 солдат 138 человек обладали навыками ремесленников или мастеровых^{‹‹382››}. Они собрались со всего Иберийского полуострова, но больше всего было выходцев из Кастилии, Эстремадуры и Андалусии. Главным пилотом флотилии был астуриец Гонсало Гайон. Ему обещали за рейс 400 дукатов.

При переходе к Канарам случился шторм, но 4 июля флотилия достигла Лас-Пальмаса на Канарских островах. Пересечение Атлантики тоже сопровождалось бурями, потому флотилия слегка уменьшилась в размере, когда добралась до Сан-Хуана в Пуэрто-Рико (некоторые суда были в плохом состоянии). Там Меньендес де Авилес реорганизовал свои силы, разделил их на дюжину отрядов (tercios) по пятьдесят человек каждый, под командой капитана. В каждой терсии имелись младший офицер, капеллан, сержант, дудочник и барабанщиком. Кроме того, выбрали maestro del campo (см. Глоссарий), отвечавшего за общее командование отрядами. Этим человеком стал зять Меньендеса Педро де Вальдес, который в свои двадцать пять лет имел немалый боевой опыт (поскольку сражался в Италии); ему платили 300 дукатов в год.

К числу французских поселений теперь добавился дозорный пост Форт-Каролен на реке Святого Иоанна, названный в честь французского короля Карла IX и призванный стать местным штабом. Форт заложили двадцать восемь солдат под командованием некоего капитана Обера. Но этот офицер вскоре погиб, а Рибо вернулся в Европу, и командование перешло к Лодонньеру, умелому моряку, который, впрочем, казался слишком жизнелюбивым тем суровым гугенотам, что собрались в его эскадре^{‹‹383››}. Он дополнительно уязвил своих подчиненных тем, что открыто жил с проституткой.

Пятнадцатого августа 1565 года перегруппированный флот Меньендеса покинул Пуэрто-Рико и направился к Флориде. Немного задержались у мыса Канаверал, поскольку проверяли слухи о скором прибытии Рибо, якобы спешившего предотвратить разрушение Форт-Каролен, колонии Лодонньера. Меньендес высадился недалеко от Сан-Агустина, города, который он основал, и официально объявил Флориду частью владений короля Филиппа. Он много знал о месте, куда направлялся, и о том, с кем ему суждено было встретиться: не столько о французах, сколько об индейцах, с которыми он начал устанавливать дипломатические контакты. Он подробно описывал церемонии индейцев Флориды в письме к другу-иезуиту:

«У них много войн, — добавлял Меньендес де Авилес, — и никто из вождей не признан всемогущим»^{‹‹384››}.

Между тем французы совещались в Форт-Каролен. Они решили напасть на испанцев, но те повели себя проницательно и перехитрили противника. Меньендес прикинул, что при крупном нападении на Сан-Аугустин Рибо должен был оставить в Форт-Каролен малочисленный гарнизон. Поэтому он оставил 300 солдат в Сан-Агустине под командой своего брата Бартоломе, а с остальными двинулся на французов и ворвался в пролом главных ворот форта. Испанцы убивали всех, кто попадался им на пути, и французов погибло до 130 человек. Форт-Каролен немедленно переименовали в форт Святого Матфея (Сан-Матео), поскольку сражение состоялось в день памяти этого святого^{‹‹385››}. Многие другие французские командиры выражали готовность сдаться, если Меньендес пообещает сохранить им жизнь. Проконсул доложил домой, что принял сдачу этих французов — в основном лютеран — без каких-либо условий, поэтому намерен казнить (и казнил) приблизительно 200 человек, в том числе самого Рибо. Немногих пощадили, потому что они были католиками или музыкантами.

Оставив сильные гарнизоны на побережье Флориды, Меньендес отправился на Кубу и принял подкрепление, прибывшее из Испании под командованием его племянника Педро Меньендеса Маркеса. В послании королю 5 декабря 1565 года он сообщил о том, чего успел добиться во Флориде. В награду он попросил и получил чин капитан-генерала Индий, Tierra Firme (то есть материковой Южной Америки, в частности, Венесуэлы и Колумбии) и Океанского моря. Меньендес далее заложил флотилию быстрых фрегатов, посредством которой предполагал контролировать все побережье Северной Америки, от Карибского моря до Ньюфаундленда. А католическая вера, по его словам, надежно утвердится после прибытия трех сведущих в науках братьев-иезуитов. Новую столицу Флориды решено было возводить на крайнем севере области, в Санта-Елене, где французы создали опорный пункт Пор-Ройяль (поблизости от нынешней Саванны в Джорджии).

Еще аделантадо пожелал получить лицензию на продажу 1000 рабов, и король согласился. Четыре высокородных астурийца стали его заместителями^{‹‹386››}. Значительное подкрепление было обещано баском Санчо де Арсьеньягой, который прибыл на Кубу с семнадцатью кораблями и полутора тысячей солдат. В какой-то степени это восполнило потери Меньендеса в живой силе после бунта на «Сан-Пелайо» и бегства галеона (корабль позднее отыскали у берегов Северной Европы).

Оставив своих заместителей управлять завоеванной территорией, Меньендес де Авилес вернулся в Мадрид, чтобы лично поблагодарить короля в июле 1567 года и получить новое задание, касавшееся Наветренных островов, которые Испания желала подчинить себе^{‹‹387››}. Теперь на родине все признавали его великим полководцем, который не проиграл ни единой схватки. Не удивительно, что вскоре о нем заговорили как о человеке, который должен командовать войсками в Европе.

Первого апреля 1566 года стало ясно, сколько Меньендес де Авилес сделал для укрепления обороны испанских Индий^{‹‹388››}. Во-первых, он основал во Флориде город Сан-Аугустин. Во-вторых, он уничтожил французские поселения, основанные годом или двумя ранее Жаном Рибо и Рене де Лодонньером. Все казни, которые состоялись по его приказу, затрагивали, по его словам, «не французов, а лютеран». Французский посланник в Мадриде, Раймон де Фуркево, на аудиенции у короля Филиппа попробовал было возмутиться «этой бойней». Король ответил, что люди, о которых идет речь, были еретиками и отправились во Флориду без всякого согласия французского правительства. «Чтобы сохранять королевства и государства, — добавил Филипп, — иногда приходится нарушать законы и отвечать насилием на насилие»^{‹‹389››}.

Французский католик Доминик де Гурже, словно откликаясь на это королевское послание, устроил очередной набег на Флориде. Когда он захватил форт Сан-Матео весной 1568 года, то повесил всех испанских пленников-заключенных и велел закрепить на воротах табличку с надписью: «Я покарал не испанцев, а предателей, разбойников и убийц».

Среди трудностей, с которыми столкнулись правительство Испании и аделантадо Флориды, были ссоры последнего с губернатором Кубы, самодовольным Франсиско Гарсией Осорио. Тот родился в Оканье, любимом городе королевы Изабеллы Католической, к югу от Мадрида, и много лет служил на легких кораблях, того рода, что много лет назад доставили Эрнандо де Сото к берегам Флориды. Осорио назначили губернатором Кубы в 1565-м, в том же году, когда Меньендес отправился в Флориду. Осорио был настолько уверен в собственной исключительности, что делал все возможное, чтобы помешать Меньендесу де Авилесу. Двоих офицеров Меньендеса, капитанов Годоя и Кордобу, несколько неразумно казнили в Сантьяго-де-Куба за якобы имевшее место оскорбление Мартина де Мендосы, помощника Осорио^{‹‹390››}. Меньендес затем поставил Бальтасара де Барредаса командовать фортом, защищавшим вход в гавань Гаваны (этот форт звался Ла-Фуэрса). Осорио усомнился в компетентности Барредаса, велел того схватить и посадить в тюрьму, а сам отправил в форт своего ставленника Педро де Редобрана. Тут Меньендес не стерпел, внезапно высадился на Кубе и арестовал Осорио, заменив того своим протеже Бандерасом. На некоторое время Куба, подобно Перу и Новой Испании перед ней, оказалась во власти конфликта между испанцами. Но Меньендес де Авилес был слишком влиятельной личностью и человеком, которым восхищались при испанском дворе, а потому Осорио не дерзнул пойти на прямое столкновение. Итак, 24 октября 1567 года Меньендес де Авилес, недавний триумфатор Флориде, стал губернатором Кубы вместо Осорио. Вдобавок он сохранил военное командование во Флориде, а Кубой управлял через заместителя, лисенсиадо Франсиско Зайаса, которому поручили провести судебное расследование деятельности Осорио.

Таким образом, именно Зайасу пришлось отражать очередную французскую атаку. Пьер Франк (также известный как «Педро эль Васко») повел пиратов в набег на Гавану с Тортуги в 1579 году. (Тортуга, порт на западе Испаньолы, все чаще использовалась в качестве неофициальной французской базы, предвещая последующую колонизацию «Сан-Доминге» и появление франкоязычного Гаити.) Поселение Баракоа на восточной оконечности Кубы подверглось разграблению, а испанский работорговый корабль с пятьюдесятью девятью рабами на борту был захвачен французами у мыса Маиси. Одновременно английский моряк и спутник Фрэнсиса Дрейка, Джон Оксенхэм — пират для испанцев, но герой Девона — пришел на Кубу с Ямайки^{‹‹391››}. Правда, его испанцы в конце концов схватили и казнили в Лиме в 1575 году^{‹‹392››}.

Схема, по которой Меньендес де Авилес из Флориды управлял Кубой через своего заместителя Зайаса, действовала до марта 1571 года, когда совет по делам Индий рекомендовал ее изменить, поскольку «Гаване требуется губернатор, который не является ни аделантадо, ни его ставленником». Но лишение губернаторства вовсе не означало опалы для астурийца. Напротив, Меньендес стал капитан-генералом флота и ему поручили очистить побережье Испании и Фландрии от корсаров — «морских нищих», причинявших столько хлопот испанской экономике у берегов Нидерландов. Доктор Алонсо де Касерес Овандо прибыл в испанские Индии с проверкой деятельности Меньендеса (назначенный 3 января 1573 года, он прибыл в Гавану 14 ноября), но Меньендес был не тем, кто опасается критики. 13 декабря того же года Габриэль де Монтальво, выходец из знаменитого семейства Медины-дель-Кампо, стал его преемником на посту губернатора Кубы^{‹‹393››}.

Меньендес де Авилес не успел внести серьезный вклад в решение проблемы корсаров в Нидерландах, как от него ожидали, ибо он скончался от чумы в Сантандере 17 сентября 1574 года. Тем не менее он оставил яркий рассказ о своих свершениях в Новом Свете^{‹‹394››}. Его кончина оказалась настоящей бедой для Испании, поскольку он был одним из немногих командиров, познавших вкус побед как в Старом Свете, так и в Новом.

Небольшая колония испанцев осталась во Флориде, а французы на неопределенный срок отложили дальнейшие набеги. Затем распространился слух, будто англичане намерены основать поселение в Виргинии (ведомые теннисоновским героем сэром Ричардом Гренвиллом и сэром Ральфом Лейном[75], первым правителем богатой колонии), возле залива Санта-Мария, который испанцы считали частью Флориды. Слух оказался ложным, но само его возникновение предвещало будущее Америки. Пока же англичане являлись тенью угрозы, а не реальной опасностью.

Достижения Меньендеса де Авилеса во Флориде какое-то время оставались непревзойденными, но по географическим причинам эта область не играла большой роли в испанском планировании и стратегических расчетах. Та же география позднее сделает историю Флориды весьма бурной, а саму территорию — жертвой международных амбиций, которые привели к ее покупке Соединенными Штатами в 1845 году.

К 1560 году испанское покорение Юкатана как будто завершилось. В следующем году Юкатан стал самостоятельной францисканской провинцией, и францисканцы обеспечили себе исключительное право на обращение местного населения в истинную веру. Они поделили провинцию на районы и основали влиятельные монастыри в Кампече, Мани, Исамале, Конкале (рядом с Меридой), Ах-Кинчеле, а также в самой Мериде. Религиозное обучение велось всерьез в школах при всех этих монастырях. Юкатан начал восприниматься как образцовая колония, руководимая монахами.

Фра Молина Солис оставил описание жизни в Мериде в те годы. Каждый день после восхода солнца старейшие братья выходили из церкви, неся крест, воздетый над головами, точно штандарт:

Некоторые энкомьендеро возмущались этим напором францисканцев: мол, своими стараниями монахи отвлекают от повседневного труда на полях и плантациях. Но другие, например Маркос де Айяла, всецело поддерживали повальную христианизацию. (Айяла воевал в Италии против турок, бывал в Венгрии и в Вене, а также был главным управителем Эль-Мосо Монтехо на протяжении большей части завоевания.) Ему принадлежала энкомьенда за пределами Вальядолида, и он щедро финансировал индейскую школу в своих владениях и сам проповедовал касикам. Кроме того, он первым стал выращивать на Юкатане шелковицу^{‹‹397››}.

В 1549 году, преодолев некоторое сопротивление конкистадоров вроде Эрнана Санчеса дель Кастильо и Франсиско Лопеса, передовые францисканцы, те же братья Лоренсо де Бьенвенида и Луис де Вильяльпандо, сочли, что городским советам, состоявшим исключительно из испанцев, нужно предоставить право голоса в решении местных вопросов. В результате под угрозой оказалось даже положение «исходных» завоевателей Монтехо, которые владели землями, но не считались горожанами. Некий Франсиско Веласкес захватил их энкомьенды в Табаско. Аделантадо Монтехо поспешил туда из Мериды, а его старый соратник Иньиго Ньето пленил Веласкеса и посадил того в тюрьму Кампече вместе с другим советником Алонсо Вайоном. Монтехо потребовал ключи от сундуков с королевской казной, но Веласкес отказался их отдать. Тогда Монтехо взломал сундуки, забрал свои доходы и бумаги и вернулся обратно в Мериду.

Веласкес продолжал протестовать, и его поддержал верховный суд, члены которого были полны решимости заставить Монтехо отказаться от энкомьенд в Табаско. Судьи вообще не слишком потакали конкистадорам, и теперь они поручили Франсиско де Угальде изъять все владения Монтехо. Изучив документы, в которых дотошно оговаривались возможные последствия конфликта, Монтехо сдались. Аделантадо даже пришлось расстаться со своей энкомьендой на Мани, которую он надеялся превратить в наследственное поместье. Доктор Блас Кота, португальский стряпчий и знаток канонического права, в феврале 1549 года получил задание проверить деятельность старшего Монтехо.

Кота прежде подвизался в помощниках Алонсо Мальдонадо, когда тот исполнял обязанности губернатора Гватемалы после смерти Педро де Альварадо, и его полномочия на Юкатане действовали с момента начала проверки (13 мая). Кота отстранил от дел самого аделантадо, а также его сына и племянника (Эль-Мосо и Эль-Собрино)^{‹‹398››}, а его отчет был обнародован в конце июня 1549 года. Документ отослали в Испанию, но, пускай для вступления «приговора» в силу требовалось время, власть семейства Монтехо в колонии была поколеблена — и уже не имело значения, что фра Николас де Абалате вернулся из Испании с сообщением о том, что вся территория Юкатана передана в управление верховного суда Новой Испании.

Узнав, что проверка завершена, вице-король Новой Испании Мендоса назначил Гаспара Суареса де-Авилу (убежденного «монтехисту», то есть сторонника Монтехо) на должность alcalde mayor Юкатана, а Алонсо де Манрике получил аналогичный пост в Табаско. Суарес фактически действовал как губернатор колонии с соответствующими полномочиями. Ему следовало провести полную инспекцию провинции и запретить принудительный труд, но при этом он сумел добиться разрешения на работу индейцев в церквях и монастырях. Рабовладение категорически возбранялось. Тем индейцам, кто работал, теоретически полагалось жалованье. Какие-либо новые завоевательные походы (entradas) отныне не допускались. Приоритетом признавалось обращение индейцев в христианскую веру. Суарес де Авила прибыл на Юкатан в апреле 1551 года, а Манрике вступил в должность в Табаско почти одновременно с ним^{‹‹399››}. К этой дате верховный суд Гватемалы (во главе с Лопесом де Серрато) вернул себе полную ответственность за Юкатан и Табаско, но вскоре эту ответственность вновь передали суду Новой Испании.

В марте 1551 года аделантадо Монтехо отплыл в Испанию, рассчитывая добиться компенсации за свое внезапное увольнение; вице-король Мендоса назначил его временным капитан-генералом флотилии, которой предстояло доставить на родину увесистый груз мексиканского серебра и золота. Подобные временные назначения, к слову, являлись обычной практикой. В Гаване Монтехо встретил возвращавшийся перуанский флот под командованием Санчо де Бидмы, который теперь возглавил обе группы кораблей^{‹‹400››}.

Новым судьей-инспектором (juez de residencia) назначили Томаса Лопеса Меделя. Он виделся еще одной, так сказать, новой метлой и симпатизировал святым отцам в их стремлении внедрить в обиход подробно прописанные правила повседневной жизни. Медель настаивал на том, чтобы запретить индейским касикам собирать людей на былых языческих капищах для совместного распевания песен. Также он хотел, чтобы индейцы проживали совместно в поселениях, а не по отдельности. Требовал, чтобы новые подданные испанской короны соблюдали комендантский час и в установленное время садились за столы для еды (последнее для испанцев всегда было важным). И полагал, что индейским вождям вполне достаточно одной жены; для майя это было радикальное нововведение, но испанцы стояли на своем, соглашаясь, впрочем, терпеть любовниц.

В июне 1551 года аделантадо Монтехо вернулся в Севилью. Оттуда он отправился в Мадрид, далее в Вальядолид, и предстал перед советом по делам Индий в Вальядолиде, готовый отстаивать свои права. Из-за зятя, судьи Мальдонадо, его внимательно выслушали и признали невиновным по большей части обвинений в самоуправстве и непомерном тщеславии. Осенью 1553 года, не успев полностью очиститься от обвинений, Монтехо умер в родной Саламанке, городе, который он оставил много лет назад, чтобы присоединиться к флоту Педрариаса[77] и начать свою замечательную карьеру в Индиях.

При всех своих недостатках Монтехо был просвещенным конкистадором. Когда он покидал Юкатан в 1550 году, на полуострове имелось в избытке даров Старого Света, таких как фиги, финики и гранаты. Также там выращивали овощи и фрукты, которые были в новинку для Америки: капусту, салат, репу, лук, фасоль и сахарный тростник, а еще виноград, апельсины и лимоны; кое-кто пытался сажать пшеницу. Монтехо привез на новооткрытый континент кокосы, овощные бананы и маммеи[78] из Вест-Индии, поощряя при этом выращивание местных культур, таких как маис, американские бобы, перец и хлопок. Испанские фермеры предпринимали попытки разводить скот и экспортировали твердую древесину (palo de tinto[79]) с Юкатана в старую и новую Кастилию. Фернандо де Бракамонте вывозил в Европу индиго, а сам аделантадо основал небольшую сахарную плантацию в Чампотоне, где, как и на большинстве сахарных мельниц, трудились чернокожие африканские рабы (в основном из Мозамбика). Индейцы продолжали прясть из юкатеского[80] хлопка, соль по-прежнему поступала с побережья Каточе, а прочие туземцы, как и раньше, добывали воск и изготавливали керамику. Хлопок, наряду с бобами какао, до сих пор использовался в качестве расчетной единицы. Испанцы воспринимали индейцев Юкатана как слуг, пахарей и ткачей. С прибытием испанцев на полуострове началось смешение народов, и доля метисов на Юкатане неуклонно возрастала как минимум с 1545 года.

Для религиозной жизни Юкатана тех лет характерно то обстоятельство, что, как отмечал Томас Лопес Медель, правители майя продолжали регулярно собирать своих подданных для поклонения идолам и отправления языческих празднеств^{‹‹401››}. При этом в провинции уже существовала дюжина монастырей (из них шесть с каменными стенами), и все они принадлежали францисканцам. Две сотни деревень Юкатана могли похвастаться собственными церковью, школой и прошедшим обучение в христианской миссии учителем. Все сколько-нибудь влиятельные вожди окрестились, пусть никто из них не мог объяснить, что означает этот обряд. Францисканцы контролировали практически все и вся, утро начиналось со звона церковных колоколов, созывавшего детей в школу, а взрослых — на молитву. В каждом месяце отмечались обязательные христианские праздники, причем их было не меньше, чем древних языческих празднеств майя. Индейцам были доступны таинства крещения и брака, однако отпущение грехов проводилось крайне редко, поскольку не хватало священников, чтобы посетить всех, кто лежал на смертном одре. Кроме того, отчаянно недоставало святых отцов, знавших местные наречия и способных принимать исповеди. Лишь немногие индейцы причащались: обычно они наблюдали за мессами, но лично не участвовали. Конечно, святые отцы ведали о неизбытом идолопоклонстве, но за подобные преступления наказывали разве что поркой наиболее отъявленных язычников. В 1560 году некий францисканец узнал, как он выразился, о «великих непотребствах и идолопоклонстве», но вполне довольствовался тем, что собрал вместе вождей и долго и красочно расписывал им всю пагубность язычества, а затем даровал прощение. Подобные случаи происходили и на территории сапотеков.

Но затем, в мае 1562 года, случилось нечто вроде революции — обнаружился самый масштабный религиозный протест в имперской Испании за первые пятьдесят лет существования империи. Двое индейских мальчишек на охоте наткнулись на пещеру, полную идолов и черепов. Они рассказали о своей находке фра Педро де Сьюдад Родриго, настоятелю францисканского монастыря в близлежащем Мани, который начальствовал над шестью братьями, изучавшими язык майя. Они «учились читать и писать на языке индейцев, каковой столь успешно свели к грамматическим формам, что его можно было осваивать подобно латыни»^{‹‹402››}.

Допросили около сорока индейцев из соседних деревень. Те признались, что идолы принадлежат им и что порой они этим кумирам поклоняются. Такое поклонение, по их словам, происходило в окрестностях повсюду. Творя откровенный произвол (ведь правосудие считалось уделом светских властей), фра Педро велел подвергнуть индейцев пытке, известной как garrucha, или «вздымание»: жертв пороли, к ногам привешивали тяжелые камни, и так продолжалось, пока пытаемые не сознавались в местонахождении других идолов. Другая пытка называлась burro, и это была очередная гнусная разновидность пытки водой, когда у жертвы возникало ощущение, будто она тонет. Более того, индейцев заставили принимать участие в аутодафе.

Новый францисканский комиссар фра Диего де Ланда прибыл в Юкатан вместе с нотарием Франсиско де Ороско, чтобы провести формальное расследование^{‹‹403››}. Ланда был человеком высокообразованным, строгим, трудолюбивым и вспыльчивым. Он и его помощники устраивали массовые облавы и подвергли пыткам более 4500 индейцев, из которых 158 умерли и около тридцати покончили жизнь самоубийством. Какой контраст с аналогичным расследованием великого епископа Хуана де Сумаррага в Мешико, где к идолопоклонникам категорически запрещалось применять пытки! Кроме того, в 1562 году на Юкатане были в ходу такие наказания, как порка, штрафы и принудительный труд на срок до десяти лет, тоже намного превосходившие размахом пределы, установленные архиепископом в столице.

Двенадцатого июля 1562 года состоялось аутодафе, организованное фра Ландой, который обратился к толпе на великолепном майянском. За Ландой выступил губернатор Юкатана, доктор Диего Кихада, говоривший по-испански от имени светских властей. Далее озвучили приговоры, виновных немедля привязали к позорным столбам, и каждому пришлось вытерпеть 200 ударов по еще не зарубцевавшейся коже. Подобные наказания распространялись и на тех, чье единственное «преступление» заключалось в недонесении на соседей-идолопоклонников. Священники возвели огромную пирамиду из идолов и украшенных драгоценными камнями черепов и подожгли ее. Кихада одобрил эти действия, дабы создалось впечатление, что правительство всецело поддерживает церковь.

Эта безжалостная расправа стала одним из позорнейших пятен в истории завоевания, и страх перед пытками заставлял туземцев безбожно врать при расспросах о количестве припрятанных идолов и тайных капищ. Прокатилась череда самоубийств, в частности, покончил с собою Лоренсо Коком, правитель области Сотута. Фра Ланда распространил свое расследование на все окрестные области, куда отправил верных монахов, и его заключение было непреклонным: индейцы Мани, по его словам, вернулись к своим древним и кощунственным обычаям, поклонялись идолам и приносили им жертвы, публично и тайно, а многие языческие обряды совершались в храмах перед алтарями и на перекрестках дорог. Индейцы будто бы говорили, что «наш истинный Господь не Бог, а дьявол, враг человеческих душ»^{‹‹404››}.

Впрочем, настоящими врагами францисканцев оказались поселенцы, многих из которых потрясла готовность монахов идти на крайние меры при утверждении истинной веры. Один колонист много дней защищал Диего Уса, вождя текасов из Мани, будучи убежден его в невиновности. Ус, человек дородный, страшился одной только мысли о неизбежном «вздымании». Миряне, в частности Лоренсо Монтероссо, курат Сотуты, примыкали к колонистам, когда им доводилось присутствовать при «зверских допросах» монахов^{‹‹405››}. Городской совет Мериды направил двух старших чиновников, Хоакина де Легуисамо и Франсиско Бракамонте, к епископу Ланде с просьбой умерить пыл инквизиторов.

В столицу Мериду прибыл между тем новый епископ Франсиско Тораль, человек мудрый, гуманный и утонченный. Он был уроженцем Убеды в восточной Андалусии, родного города знаменитого имперского секретаря Франсиско де лос Кобоса. Тораль трудился миссионером в Польше, прежде чем стать провинциалом ордена францисканцев в Новой Испании в 1557 году. Он помогал фра Бернардино де Саагуну с его «Флорентийским кодексом», освободил того от обычных монашеских обязанностей, дабы тот мог спокойно вносить необходимые правки^{‹‹406››}. (Саагун к тому времени осознал, что многочисленные крещения туземцев в первые годы завоевания происходили лишь на бумаге.) Сам Тораль мог проповедовать на науатле и на испанском. Он не только овладел пополокой, наречием индейцев пуэбла, но и составил его грамматику и словарь. В Испанию он возвратился в 1552 году, чтобы принять участие в общем собрании францисканского ордена в качестве попечителя мексиканских монахов, и снова отбыл в Новую Испанию вместе с тридцатью шестью новыми братьями из Кастилии. В 1555 году он безуспешно пытался освободить индейцев от уплаты десятины.

Въезд епископа Тораля в Кампече оказался омрачен встречей с фра Легуисамо, который не замедлил известить Тораля о недавних трагических событиях. В нарушение всех установлений епископа лишь в трех лигах от Мериды официально приветствовали двое монахов, которым формально он приходился начальником. Он настоятельно посоветовал Ланде передать расследование дела об идолопоклонстве в руки нового епископа, но Ланда наотрез отказался и остался в Сотуте, причем потребовал, чтобы Тораля ни в коем случае не принимали в францисканском монастыре Мериды.

Четырнадцатого августа 1555 года Тораль впервые вступил в монастырь, будучи вынужден до сих пор искать пристанища в иных местах; вражда с монахами заставляла его жить во дворце Монтехо. Над воротами монастыря висел герб с изображением испанцев в доспехах, сокрушающих плачущих индейцев. Но внутри оказалось светло и просторно. Тораль немедленно распорядился перевести нескольких томившихся в кельях вождей в более удобные условия.

Шесть дней спустя объявился Ланда, пребывавший в твердом убеждении, что отдельные индейцы Сотуты недавно совершали человеческие жертвоприношения и что некоторые будто бы обратившиеся в христианство школьные учителя не только присутствовали на этих церемониях, но и выступали их организаторами. Ланда не сомневался в том, что главным «торжеством» заговорщиков должно было стать ритуальное убийство детей в приходской церкви. По его мнению, жертвоприношения подразумевали распинание и вырывание сердца, а главным преступником являлся не кто иной, как безвременно почивший Лоренсо Коком (но и старый товарищ Ланды, Хуан Начи-Коком, тоже был замешан). После церемонии тела сбрасывали в колодцы (cenotes)^{‹‹407››}. Откуда приводили детей? Наверное, иногда их похищали в соседних деревнях, а иногда попросту покупали.

На встрече 20 августа Тораль подтвердил инквизиторские полномочия Ланды и его помощников, однако категорически запретил дальнейшее применение пыток. Это взбесило Ланду настолько, что тот напрочь отказался участвовать в каких-либо последующих расследованиях и впредь оба епископа общались лишь через нотариев. Тораль сосредоточился на поиске юридических доказательств злоупотреблений со стороны Ланды, свидетельств избыточности наказаний и недостатке письменных сведений; Ланда же упирал на серьезность совершенных преступлений.

Тораль решил лично допросить содержавшихся в заключении вождей, при помощи Гаспара Антонио Чи в качестве переводчика, пусть этот Чи был и оставался ярым сторонником Ланды. Каждый касик излагал, по сути, одно и то же:

Тораль попросил Ланду позволить двум францисканцам, фра Фелипе Бруселасу и фра Хуану де ла Пуэбла, снять официальные письменные показания с вождей, которых допрашивали инквизиторы. Причем показания предполагались добровольные, без применения пыток. Ланда согласился, и с 3 по 9 сентября 1555 года два монаха записали пятнадцать показаний. Индейцев обвиняли в тридцати пяти человеческих жертвоприношениях за предыдущие десять лет (с погибшими детьми). Они утверждали, что подобное никогда не делалось в церквях, только в древних святынях. Церемонии проходили по-разному. Так, в Чичен-Ице мертвое тело сбрасывали в глубокий колодец, а живого ребенка кидали в воду, чтобы он «спросил совета у прорицателя». Судя по всему, большинство вождей присутствовало на каком-либо из этих ритуалов.

Поступило донесение от энкомьендеро из Сотуты Хулио де Манганы, которому поручили отыскать местонахождение тел детей, якобы принесенных в жертву, и вообще любые трупы подобного рода. Мангана докладывал, что многого не добился, отчасти вследствие сбивавшего с толку однообразия индейских имен.

Тораль пришел к выводу, что в конечном счете лишь немногие индейцы виновны в чем-то более серьезном, нежели тривиальное идолопоклонство, каковое само по себе являлось непосредственным следствием недостаточной богословской подготовки и рвения монахов. Зато он решил, что все монахи, в особенности Ланда как провинциал, виновны в чрезмерном насилии. Ланда между тем яростно пытался найти доказательства, способные опровергнуть точку зрения епископа. 16 сентября произошла ссора между фра Хуаном Писарро и фра Франсиско де Мирандой^{‹‹409››}. Писарро принял сторону Ланды, а Миранда поддерживал Тораля. Губернатор (или главный судья) Юкатана, доктор Диего Кихада, безуспешно старался сохранить нейтралитет (при том, что ранее уже поддержал действия Ланды.) 17 сентября монахи заявили, что отказывают в таинстве крещения всем индейцам на основании их «упорного идолопоклонства». И прибавили, что не готовы поселиться более чем в пяти монастырях до тех пор, пока с идолопоклонниками не будет покончено.

Разумеется, ни один испанец не пожелал бы терпеть человеческие жертвоприношения, но регулярные проведения последних доказать не удавалось. Другое дело идолопоклонство. Святые отцы утверждали, что массовое идолопоклонство есть оскорбление Бога, но поселенцы воспринимали этот факт намного спокойнее. Им требовалось, чтобы майя трудились на полях, а язычники те или нет, значения не имело. Еще им хотелось поскорее разобраться с воцарившимся двоевластием — прежде всего выяснить, кто же возьмет верх, Ланда или Тораль^{‹‹410››}.

Когда фра Лоренсо де Бьенвенида, генеральный комиссар ордена в Новой Испании, вернулся на Юкатан в 1562 году и поддержал Тораля, баланс сил стал меняться в пользу епископа. В январе Тораль начал выносить решения о виновности индейских вождей в заключении и назначать тем легкие наказания, как правило, возвращая их обратно в родные деревни. Большинство поселенцев принимало его вердикты. Тораль установил, что монахи убили около 160 человек, собирая доказательства идолопоклонства^{‹‹411››}, и сурово осудил действия провинциала. Епископа поддержали многие поселенцы, которые считали, что Ланда одержим жаждой власти. Им были ненавистны его нетерпимость и высокомерие. В январе 1563 года Ланда заявил, что «вздымание» наносило жертве не более чем незначительный урон, а порка обычно сводилась к нескольким ударам, в которые вдобавок не вкладывали силы^{‹‹412››}.

В том же году Ланда добился рассмотрения этого дела в Испании. Тораль тем временем провел мессу во францисканском монастыре в Мериде. Фра Хуан Писарро, имевший прямое отношение к этой великой семье из Трухильо, читал проповедь с амвона. Вспомнив Иисуса и Его путь из Галилеи в Иудею, Писарро молился: «Господу угодно, чтобы испанские христиане истово стали ненавидеть этих еретических собак, идолопоклонников, каковые суть враги Божьи и враги нашей святой веры». Он сетовал, что «те, кому надлежит их карать… защищают оных и вместо преследования окружают их заботами». А снаружи храма Тораль критиковал фра Писарро и на науатле и убеждал индейцев впредь не подавать ему даже напиться. Писарро же полагал, будто своей проповедью унизил епископа^{‹‹413››}.

Несколько монахов обратились к короне с посланием в поддержку Тораля, другие сочиняли письма якобы от имени индейских касиков. Будто бы майя, Франсиско де Монтехо-Шиу, и три других вождя писали:

Совет по делам Индий в Севилье сначала принял ту версию событий, которую излагал епископ Тораль. Но Ланда доставил в Испанию новые доказательства тайных церемоний идолопоклонства, о которых раньше не сообщалось. Комиссия, составленная из испанских францисканцев, провела свое исследование и решила, что поведение Ланды было оправданным, с учетом того факта, что индейцы и вправду совершали преступления против веры. То есть именно епископ допустил ошибку. Реабилитированный Ланда торжественно отправился в Сан-Хуан-де-лос-Рейес, большой францисканский монастырь в Толедо, где он когда-то учился. Тем временем в Юкатане нотарию по имени Себастьян Васкес поручили оценить действия местных чиновников провинции; эта проверка продолжалась три месяца^{‹‹415››}. Луис Сеспедес де Овьедо занял должность губернатора Юкатана и получил указание провести расследование деятельности экс-губернатора Кихады^{‹‹416››}. Сеспедес прибыл на место в ноябре 1565 года. Он установил, что Кихада прокладывал дороги и поощрял использование мулов, чтобы индейцам больше не приходилось носить тяжести на плечах, но в остальном вел себя довольно легкомысленно и не обладал должной твердостью характера, необходимой для неспокойных времен. Кроме того, он явно подпал под влияние могущественного провинциала Ланды. Сеспедес посадил Кихаду в тюрьму за долги, а затем бывший губернатор вернулся в Испанию, где совет по делам Индий быстро отменил наказание. Он умер в Испании в 1571 году.

А совет по делам Индий между тем обратился против епископа Тораля вследствие непрекращавшихся споров о разделении полномочий, где заинтересованными сторонами были сам епископ, городской совет и святые отцы. Тораль предпринял пастырскую поездку по всей провинции, добрался даже до острова Косумель, где с 1519 года, когда там побывал Кортес, видели мало кого из испанцев. Епископ выяснил, что святые отцы чрезвычайно озлоблены и намерены всячески ему препятствовать^{‹‹417››}. Он подумывал уйти в отставку, одолеваемый воспоминаниями о страшных событиях 1562 года, уверившийся в том, что прочие монахи виновны ничуть не меньше самого Ланды. Индейцев же епископ теперь воспринимал едва ли не как святых, а их земли называл «озером чистого камня». Корона отказала ему в просьбе вернуться в Мешико, но все же он возвратился туда в 1561 году и поселился во францисканском монастыре.

Прекраснодушный Тораль стал жертвой суровых времен и безжалостной враждебности со стороны Ланды. А вице-король Энрикес де Альманса в 1570 году своим указом запретил тюремное заключение и порку индейцев по распоряжению духовных лиц. Индейцы впредь исключались из расследований инквизиции, поскольку считались слишком недалекими, чтобы впадать в ересь; к тому же многие из них не получили достаточных наставлений в вере^{‹‹418››}.

К тому времени францисканская миссия на Юкатане пребывала в жалком положении, которое требовало возвращения Ланды; тот вернулся и, как ни удивительно, был назначен епископом Юкатана после смерти Тораля в 1571 году. Он уже успел написать свой замечательный труд «Сообщение о делах в Юкатане»; надо признать, в этом сочинении его предрассудки уравновешивались неожиданной проницательностью суждений и широтой познаний^{‹‹419››}. Он прибыл в Кампече в октябре 1573 года с тридцатью новыми монахами, которых привез из Испании, и велел всем священникам-мирянам покинуть провинцию; остаться разрешили только тем немногим, кто служил в соборе, и троим, бегло говорившим на местном языке. Новым монахам в обязательном порядке полагалось изучать майянский.

Юкатан сильно изменился за одиннадцать лет с 1562 года. Епископ Ланда направил фра Грегорио де Фуэнтеовехуну отыскать доказательства идолопоклонства в Кампече и принялся беспощадно карать виновных. Новый местный чиновник, Франсиско Май, который пользовался поддержкой индейцев, осудил монахов и епископа перед верховным судом Мешико. Ланде приказали строго придерживаться новых установлений, которые предполагали гуманное отношение ко всем индейцам.

Ланда написал письмо губернатору провинции, Франсиско Веласкесу де Хихону, испрашивая разрешения продолжить практику наказаний, но ему было отказано. Тогда он отбыл в Мешико на заседание верховного суда, где его выслушали, но не одобрили его методов, зато согласились с губернатором Веласкесом. Ланда упорно, но тщетно боролся с ограничениями вплоть до своей смерти в 1579 году.

Кто же был прав в этом бескомпромиссном споре? Известный историк майя Инга Клендиннен полагает, что отдельные человеческие жертвоприношения и вправду могли сохраниться до времен Ланды^{‹‹420››}. Эта точка зрения представляется обоснованной.

Но все же, когда францисканский комиссар объезжал Юкатан спустя несколько лет после спора, он радовался радушию и гостеприимству, с какими его встречала деревня за деревней; гостя осыпали фруктами и цветами, плясали перед ним, радуя взор. Словом, даже на Юкатане испанская империя начала оказывать цивилизаторское влияние. В одной деревне naturales возвели нечто вроде амвона, с которого нарядно одетый индеец встретил комиссара дребезгом погремушек, а другой, рядом, стучал по teponatzli, деревянному барабану^{‹‹421››}. Церемонии были необходимы для взаимных уступок — и церемонии соблюдались.

Парагвайские предания гласят, что соседние земли, где ныне Бразилия, были завоеваны двумя братьями, которые приплыли из Атлантического океана. Их звали Гуаран и Тупи. Жены этих двух героев поссорились между собою, и братья решили жить по отдельности. Тупи остался в Бразилии, Гуаран же перебрался в Парагвай и со временем подчинил себе обширную территорию, включая низменность, так называемый край Чако на западном берегу реки Парагвай.

Его потомки-гуарани до шестнадцатого столетия часто кочевали и питались преимущественно рыбой, которая в изобилии водилась в полноводных реках этой области. Также они порою охотились на дичь. Оседлые гуарани обзавелись начатками сельского хозяйства, но не имели центрального правительства и не видели в том ни малейшей необходимости. Они повиновались местному вождю, который управлял подданными благодаря личным качествам. При этом созывались иногда племенные советы, и вожди подчинялись их решениям. Стойкие и суровые, способные долго терпеть боль, гуарани в целом отличались миролюбием. Их первым побуждением всегда было подружиться с новоприбывшими, пусть даже те приходили как завоеватели.

Племена чако на западном, или левом, берегу реки Парагвай были менее миролюбивыми. Обычное их отношение к новым людям, будь то путешественники или завоеватели, складывалось из боязни, ненависти, презрения и стремления устрашить. Но эти племена знавали периоды — например в пятнадцатом столетии, — когда ими правили, опосредованно по крайней мере, перуанские инки из своих далеких дворцов^{‹‹422››}.

Испанское вторжение в мир Гуарана и Тупи началось с нескольких путешествий. Первым был в 1516 году Хуан Диас де Солис, который, как мы знаем, погиб, а его товарищи были безжалостно истреблены индейцами чурруа. Вторым пришел Магеллан, который отыскал устье реки Плате (Рио-де-ла-Плата) в 1521 году и после многих изменений курса направился в Южное море^{‹‹423››}.

Далее следует вспомнить экспедицию 1526 года: венецианский исследователь Себастьян Кабот покинул Санлукар в апреле на трех кораблях, намереваясь достичь Молуккских островов. Он послал Хуана Альвареса Рамона подняться вверх против течения реки Уругвай. Но Рамона ожидала гибель от руки племени, известного как яро.

Сам Кабот, словно забыв о том, что истинной целью его миссии было добраться до Молуккских островов через Магелланов пролив, двинулся вверх от обширного устья Плате и достиг места, где в реку впадал ее приток Каркаранья; там он основал форт Санкти-Спиритус, примерно в тридцати милях к северу от современного города Росарио. Оставив в форте небольшой гарнизон из 120 человек под командованием андалусийца по имени Нуньо де Лара, Кабот продолжил путь на север по реке Парана. Но приказал возвращаться, когда течение сделалось слишком сильным, и вместо того стал исследовать реку Парагвай, вплоть до ее слияния с Бермехо. Оттуда он повернул на юг, чтобы встретиться с Диего Гарсией де Мохером^{‹‹424››}, чью помощь он отверг и кого отправил обратно в Испанию. Спустя три года, проведенных в полунапрасных поисках серебра и золота, Кабот сам возвратился в Севилью^{‹‹425››}.

Что касается гарнизона в Санкти-Спиритус, у того случилась собственная трагедия. Лусия Миранда, красавица жена Себастьяна Уртадо, одного из капитанов Лары, имела несчастье завладеть восхищенным вниманием местного касика Мангоре. Дождавшись, когда половина гарнизона покинет форт на разведку, Мангоре напал на испанцев; сам он был убит, его брат Сиропо похитил Лусию. Схватка продолжалась, большинство испанцев, включая Лусию, погибли, а немногие уцелевшие бежали на восток, рассчитывая присоединиться к португальцам в Бразилии; им это удалось после множества тяжких испытаний. Так или иначе, к 1530 году испанского присутствия на реке Плате и ее притоках не было. Сам Кабот угодил в опалу, поскольку не сдержал данного короне обещания, и томился в Оране в Северной Африке.

При этом из уст в уста передавалась легенда о серебряном городе где-то в глубине лесов и гор, прославленном под названием «города цезарей». Впрочем, Гарсия Мохер продолжал отсиживаться в Севилье, а никто другой не помышлял какое-то время о дальнейшей разведке верхнего течения Рио-Плате.

При впадении в Атлантический океан эта река разливается столь широко, что мнится морем, и северной береговой линии не видно ни с южного берега, ни оттуда, где стоит ныне огромный город Буэнос-Айрес. Подобно морю, река подвластна приливам и отливам и «отличается от моря лишь своим цветом, мутно-рыжим, а не голубым или зеленым»^{‹‹426››}. Она представляет собою великолепное зрелище, которое откладывается в памяти всех, кому довелось его наблюдать, не важно, под каким углом. Но ее было чрезвычайно сложно пересечь в конце шестнадцатого столетия.

Обширное устье было известно мореплавателям, и, как мы видели ранее^{‹‹427››}, туда снаряжали большую экспедицию из одиннадцати кораблей и 300 колонистов под командованием Педро де Мендосы в 1534 году. Эта экспедиция основала первую колонию, которой суждено было в конечном счете стать Буэнос-Айресом (el puerto de nuestra señora de Buenos Aires)[81].

Возобновились стычки с гуарани, возникла ощутимая нехватка продовольствия из-за отсутствия какой-либо местной сельскохозяйственной традиции. Хуан де Айолас^{‹‹428››}, гражданин Бургоса (он родился в Бривиэске, примерно в двадцати милях к северо-востоку), второй в линии командования после Мендосы и в недавнем прошлом один из влиятельных купцов своего родного города, основал в 1535 году новую колонию на месте форта Санкти-Спиритус, которую нарек Буэна-Эсперанса. Там он поселился сам и назначил своим заместителем Франсиско Руиса Галана, а Гонсало-де Мендоса отправился искать пропитание в Бразилии, тогда как Хорхе Лихтенштейн двинулся на север вверх по реке Парана. 15 июня 1536 года Айолас основал еще одно поселение, Корпус Кристи, на сей раз на берегах Каркараньи. Здесь обосновалась сотня испанцев под началом королевского казначея Гонсало де Альварадо, племянника Педро де Мендоса, и обитали они в доме, который смахивал одновременно на постоялый двор и на крепость.

Айолас затем предпринял второе исследование Параны. Другой уроженец нынешней провинции Бургос, королевский чиновник Хуан де Саласар де Эспиноса из Эспиносы-де-лос-Монтерос, последовал за ним с сотней человек на нескольких бригантинах свежей постройки^{‹‹429››}. А следом выступил Гонсало де Саласар. По пути Айолас успел жениться на дочери местного касика, Таматии; этот брак вызвал не слишком сильное возмущение, поскольку девушка происходила из местного знатного семейства.

Тем временем далеко на юге Педро де Мендоса, страдавший от неотступной лихорадки, возвращался домой, в Испанию, с половиной своих людей, умиравших по дороге. Он назначил Айоласа своим преемником, однако новое поселение Буэнос-Айреса, последним управителем которого был Франсиско Руис Галан, вскоре пришлось покинуть, не столько из-за угрозы нападения индейцев, сколько из-за лихорадки, изводившей ослабленных колонистов, которых недостаток питания даже побудил обратиться к каннибализму (об этом узнали, и был большой скандал).

Айолас продолжал подниматься по реке Парана, восхищаясь мелькавшими время от времени проблесками неслыханного богатства (он видел разнообразные поделки из серебра). Замечательный отчет об этом путешествии составил один из спутников Педро де Мендосы, образованный германский конкистадор по имени Ульрих Шмидль, родом из Штраубинга в Баварии, человек, которому покровительствовало банкирское семейство Вельзеров^{‹‹430››}. Он красноречиво описывал, сколь поражены были исследователи экзотическими тропическими птицами, чудесными цветами, величественными аллигаторами и жуткими змеями.

Далее Шмидль повествовал о племени амазонок, с которым он клялся, что встречался; все амазонки были одногрудыми и отменно обращались с луками и стрелами. Он прибавлял, что у этих амазонок нет ни золота, ни серебра, зато имеются сказочные богатства на материке, где, по-видимому, проживают их мужчины^{‹‹431››}. Наибольшая опасность угрожала этой экспедиции со стороны индейцев-мепене, которые собрали, по уверениям испанцев, чуть ли не 500 каноэ, чтобы напасть на европейцев. Но испанское оружие, особенно мечи с толедскими клинками, принесло, как обычно, победу. Войско гуарани под началом касика Ламбаре тоже попыталось остановить испанцев в излучине реки Парагвай, там, где позднее возвели Асунсьон, столицу колонии. Это красивое место с обилием плодовых деревьев и цветов явно отличалось плодородной почвой. Здесь Айолас затеял городское строительство. Напомню, что населенные пункты являлись для испанцев главными целями, что в Новом Свете, что в Старом. Однако Асунсьон отделяло от моря не менее тысячи миль, а после оставления Буэнос-Айреса между ним и океаном других колоний не осталось. Поэтому колонисты Парагвая чувствовали себя заброшенными.

Именно Хуан де Айолас, гражданин Бургоса, был истинным основателем колонии, которая стала известна как колония Парагвай. Ему сильно помогало на первых порах миролюбие гуарани. На западном берегу реки Парагвай, безусловно, обитали племена чако, среди которых агасы и гуайкуру выказывали враждебность к испанцам, но гуарани в основном радушно встречали европейцев.

Айолас вполне мог бы осесть в Асунсьоне и сосредоточиться на богатстве и процветании города — были построены площадь, губернаторский дом, тюрьма, францисканский монастырь и собор. Но в 1537 году он отправился в новую экспедицию, вдохновляясь, должно быть, надеждой отыскать заветный «город цезарей», обильный серебром и будто бы расположенный где-то в глубине континента: действительно, великая река, в устье которой когда-то основал колонию Педро де Мендоса, теперь называлась Серебряной (Рио-де-ла-Плата), из-за слухов о том, что у ее истоков таятся несметные количества этого металла. Айолас добрался до речного порта, который сам же построил и нарек Ла-Канделарией в ходе предыдущей экспедиции. Затем он двинулся на запад по суше с 127 спутниками в поисках того места, где его обширные колониальные владения соприкасаются с рубежами Перу. В 1538 году он, похоже, почти дошел до этого места, но, к несчастью, попал в руки индейцев, которые убили его самого и остальных членов отряда.

В Ла-Канделарии Айолас оставил решительного баска по имени Даминес Мартинес де Ирала. Он родился в Мондрагоне^{‹‹432››}, знаменитом городе в области Гипускоа, между Виторией и Дуранго, и отправился в Буэнос-Айрес с Педро де Мендосой в 1534 году. Мартинес командовал бригантиной в первой экспедиции Айоласа в 1536 году. Его сопровождал Родриго де Сепеда, брат святой Терезы Авильской, converso во втором поколении. Именно Мартинес переправил большую часть жителей Буэнос-Айреса в Асунсьон по воде в 1536 году, а в Асунсьоне его поддерживали 250 поселенцев. Поговаривали, что он нарочно позволил покинуть первый Буэнос-Айрес, чтобы остаться единственным испанским офицером в тех краях. Кабеса де Вака утверждал, что им руководило желание погубить Айоласа, но нет никаких доказательств в пользу этого сурового обвинения. Ульрих Шмидль, германский конкистадор, писал, что Мартинес был человеком великих достоинств, а потому он наверняка обладал долготерпением и даром убеждения.

Сначала Мартинес де Ирала, по-видимому, раздумывал, не осесть ли в Ла-Канделарии, но все же вернулся в Асунсьон в поисках провизии. По пути его ожидала нечаянная встреча с Хуаном де Саласаром де Эспиносой, который двигался по реке от покинутого Буэнос-Айреса, имея в виду помочь новому дому Мартинеса. Оба предводителя в итоге прибыли в Асунсьон, где вплотную занялись городским строительством. К этим двум капитанам вскоре присоединился третий, Франсиско Руис Галан, последний управитель Буэнос-Айреса, немного побродивший в низовьях реки Плате. Теперь у Мартинеса де Иралы насчитывалось около 600 человек, в основном тех, кто выжил из первоначальной миссии Мендосы. Несколько человек были опытными конкистадорами, привычными к своеобразным местным условиям, где им приходилось создавать — по сути с нуля — сельское хозяйство. Кроме того, они промышляли отловом гуарани и отправкой тех домой, в Испанию, в качестве рабов.

Мартинес, типичный конкистадор во многих отношениях, сразу же приступил к раздаче энкомьенд своим сторонникам. Он использовал два типа владений: первый тип, янкона, подразумевал, что с завоеванными индейцами обращаются как с рабами, возлагают на них все возможные обязанности, но также дают и некоторые права, вытекающие из этого двойственного положения; второй тип, митайо, представлял собой поселения, проживавшие в которых индейцы сдались добровольно и потому пользовались рядом привилегий, наподобие разрешения самим выбирать место, где жить.

Суть митайо сводилась к тому, что всем мужчинам в возрасте от восемнадцати до пятидесяти лет полагалось два месяца в году работать на энкомьендеро. И каждому поселению в теории выделялось по священнику.

Асунсьон к тому времени приобрел множество черт полноценного города. Выбрали магистратов, возвели здание суда. Над воротами красовался герб с изображением святого Бласа и Успения Богоматери, а также замка и кокосовой пальмы, дарованный испанской короной^{‹‹433››}. (Кокосовую пальму вскоре сменил лев, сидящий под лиственным деревом.) По соседству появлялись другие города, как правило, с церквями, тюрьмами, площадями и общественными зданиями, построенные по обычному симметричному плану.

Словом, Мартинес де Ирала успел заложить «фундамент» новой колонии еще до прибытия, неожиданного и не вполне радостного для колонистов, весной 1542 года знаменитого путешественника Альвара Нуньеса Кабесы де Ваки, недавно назначенного adelantado той области, которую один историк назвал «великой речной страной» в самом сердце Южной Америки. Он преодолел расстояние от Асунсьона до Санта-Каталины на атлантическом побережье нынешней Бразилии за шесть месяцев. Кабеса де Вака, кстати, настаивал на том, что Санта-Каталина лежит далеко к западу от пограничной линии с португальской империей, которая, по его словам, проходила по реке Сантос.

Этот путешественник вошел в историю своим пятилетним походом 1530-х годов из Флориды в Сонору в Новой Испании. Новое, более «тропическое» путешествие, в котором его сопровождало множество спутников, оказалось несколько проще. Он покинул Санта-Каталину в октябре 1541 года и прибыл в Асунсьон, миновав по пути водопады Игуасу, в марте 1542-го. Полный отчет о его походе составил Педро Эрнандес, который, ранее сопровождая Педро де Мендосу, примкнул к отряду де Ваки^{‹‹434››}. Кабесу де Ваку неоднократно укоряли за пренебрежительное, спесивое отношение к товарищам-испанцам, и при этом Эрнандес не упоминает ни о каких действиях с его стороны, способных разгневать язычников-гуарани^{‹‹435››}. Де Вака и его люди наперебой рассказывали о чудесной красоте здешних мест и разнообразии природы.

Когда они появились в Асунсьоне, де Ваку и его спутников поначалу горячо приветствовали, тем более что жители новой колонии уже несколько лет не получали новостей из Испании. Но вскоре отношения между новоприбывшими и колонистами стали заметно ухудшаться. С обеих сторон сыпались обвинения в жестоком обращении с индейцами. Так, Мартинес де Ирала обвинил Кабесу де Ваку в издевательстве над туземцами, а тот, на самом деле успешно ладивший с североамериканскими индейцами во Флориде, отыскал много свидетельств того, что Мартинес проявлял жестокость к гуарани. Но истинной причиной вспыхнувшей неприязни были вовсе не гуарани, а непредсказуемое племя гуайкаро, чьи дерзости в немалой степени осложняли контакты между европейцами и местным населением.

Мартинес де Ирала не прекращал исследований. Вскоре после прибытия де Ваки он на четырех бригантинах отправился вверх по реке Парагвай, возможно желая подыскать местечко для собственного поместья. На него напал касик Аракане, который, угодив в плен, был казнен, и эта казнь ожесточила сердца других касиков, прежде всего Табаре и Конарамблане. Мартинес отважился на ряд вылазок на территорию чако в верховьях реки Парагвай. Еще одну разведку предпринял Кабеса де Вака в 1542 году. Из Асунсьона он двинулся вверх по реке с сотнями лошадей, 400 аркебузирами и 1200 лучниками-гуарани^{‹‹436››}. Но эта экспедиция не принесла результатов, и нетерпеливый де Вака вернулся в Асунсьон, где внезапно узнал, что ему бросили вызов сразу несколько горожан: Франсиско де Мендоса, незаконнорожденный сын Педро де Мендосы; интриган Фелипе де Касерес, притворявшийся должностным лицом^{‹‹437››}; новый королевский казначей Гарсия Венегас и, наконец, Хуан де Саласар де Эспиноса. Последний, рыцарь ордена Сантьяго[82], был человеком образованным, умеренным в привычках, храбрым и отличался острым умом. Начались столкновения, в ходе которых Кабесу де Ваку, потенциального аделантадо, схватили и заключили под стражу. В итоге аделантадо избрали Мартинеса де Иралу, несмотря на то, что сама процедура избрания придумывалась на скорую руку. Де Ваку поместили на бригантину, которая затем по реке Плате вышла в Атлантику и добралась до Испании. Его главные союзники, Хуан де Саласар и Педро де Эстропиньян, проделали с ним тот же путь.

Стычки между сторонниками Кабесы де Ваки и Мартинеса де Иралы длились несколько лет, пока наконец индейцы гуарани и агасе не подняли восстание с намерением вернуть себе все утраченные земли. Мартинес де Ирала встретил мятежников в джунглях Арекии, и испанцы без труда одолели противника. Победитель стал править в Асунсьоне как фактический аделантадо.

Одолеваемый мечтами о богатстве наподобие того, которое столь щедро сыпалось на конкистадоров в Перу, Мартинес де Ирала принялся опрашивать своих коллег-товарищей: готовы ли двинуться в долгое, чреватое опасностями путешествие в Перу, за реку Парагвай и через кишащую недругами территорию чако или предпочтут остаться в Асунсьоне, в относительном комфорте? Около половины друзей Мартинеса высказались за поход в Перу. Сам Мартинес согласился их возглавить и назначил Франсиско де Мендосу, незаконного сына Педро де Мендосы, временным губернатором Асунсьона.

Экспедиция направилась вверх по реке Парагвай, до Сан-Фернандо, где Мартинес оставил свои бригантины, приказав капитанам дожидаться его возвращения на протяжении чрезвычайно длительного времени, целых два года. Далее он двинулся на запад по совершенно неисследованной территории. Испанцы переправлялись через бурные реки, брели по безводным пустыням, сражались с надоедливой лихорадкой, жарой и враждебными индейцами. Ноги вязли в чавкающей глине, люди падали в ямы с водой, царапали кожу шипами ядовитых растений в джунглях, высматривали коварных рептилий и сторонились обезьян. В конечном счете они очутились там, где, по прикидкам их вожака, пролегала граница Перу. Прождав несколько недель, они получили сообщение из Лимы, которое требовало от Мартинеса де Иралы не двигаться дальше и не идти обратно. Ходили слухи, что исполнявший обязанности перуанского вице-короля Педро де ла Гаска даже приложил к письму взятку, чтобы Мартинес не вздумал идти дальше на запад.

Мартинес, по сути, являлся аделантадо Асунсьона лишь на словах, его статус не имел официального подтверждения. Поэтому он отправил в Лиму самого находчивого из своих спутников, Нуфло де Чавеса, эстремадурца из Санта-Круса-де-ла-Сьерра, городка около Касереса, когда-то принадлежавшего семейству Писарро. Чавесу следовало обсудить с вице-королем формальное признание Мартинеса де Иралы в качестве аделантадо. Он не добился успеха, но гонец, отправленный Гаской к Мартинесу с этим известием, был перехвачен индейцами, которых, в свою очередь, пленил Мартинес. Фактически, когда послание наконец дошло по адресу, оно оказалось весьма расплывчатым по содержанию, но этого было достаточно, чтобы убедить Мартинеса, что наиболее мудрым шагом будет возвращение в Асунсьон.

Это решение спутники-конкистадоры встретили язвительными насмешками: они-то рассчитывали в конце похода в Перу обрести славу и золото. Мартинес де Ирала сумел успокоить страсти и повел отряд обратно к Ла-Канделарии, где они нашли корабли, которые когда-то оставили на реке и которые до сих пор, как ни удивительно, дожидались их в укромной бухточке на реке Парагвай, хотя с момента расставания минуло восемнадцать месяцев. По возвращении в Асунсьон в 1549 году Мартинес и его люди обнаружили, что город охвачен подобием гражданской войны. Франсиско де Мендоса, исполнявший обязанности губернатора, уверял жителей, что Мартинес и его спутники погибли, поэтому теперь он законный аделантадо и может поселиться в доме Мартинеса на Пласа-де-Армас. Но Мендосу быстро оттеснил Диего де Абреу, ворчливый капитан из Севильи, который, как и многие конкистадоры, отплыл в Индии с Педро де Мендосой; он схватил Мендосу-младшего, велел того казнить и провозгласил себя правителем. Но вскоре стало известно, что Мартинес де Ирала не просто жив, а возвращается в Асунсьон. Какое-то время спустя Мартинес и вправду встал лагерем недалеко от города, и к нему тут же присоединилось большинство горожан-испанцев. В конце концов с Абреу осталось всего пятьдесят человек, в основном из числа близких друзей и родственников. Все они чуть погодя сбежали в близлежащий лес, даровав Мартинесу де Ирале бескровную победу, и аделантадо вновь занял собственный дом на Пласа-де-Армас.

Скоро в Асунсьон вернулся и Нуфло де Чавес, привезя с собой из Перу первых овец и коз, которых увидел Парагвай. С Чавесом прибыли и несколько конкистадоров из Лимы: номинально они выступали телохранителями Чавеса, однако у них была тайная инструкция вице-короля — поднять восстание против Мартинеса де Иралы. Этот план был искусно сорван самим аделантадо, который арестовал главных заговорщиков и казнил двоих из них, Камарго и Мигеля Уррутию. Нуфло де Чавес доказал свою непричастность к заговору и вскоре после этого женился на дочери Франсиско де Мендосы.

Далее Мартинес де Ирала затеял преследование Диего де Абреу. Того изловили и убили в близлежащем лесу. После этого Мартинес посвятил все усилия исключительно развитию большой, но пока не имевшей границ колонии. В 1553 году он было основал форт в Сан-Хуане, где река Парана впадает в реку Уругвай, но беспрерывные нападения индейцев вынудили забросить этот форт два года спустя. Порой даже обычно миролюбивые гуарани принимались вести себя агрессивно, о чем свидетельствуют депеши о съедении ими испанского солдата. С другой стороны, порой индейские вожди обращались к Мартинесу с просьбами; например, в 1555 году несколько касиков гуарани попросили о помощи против бразильских тупи, которые постоянно им досаждали, науськиваемые, как предполагали вожди, португальцами. В итоге Мартинес де Ирала повел своего рода крестовый поход на тупи и истребил многих из них, прежде чем они согласились признать власть императора Карла; пышную, но варварскую церемонию устроили возле прекрасных водопадов Игуасу.

На обратном пути с церемонии испанцев завел в ловушку переводчик-метис Эрнандо Диас, уверявший, будто пороги на реке Парагвай легко преодолеваются на каноэ. Все оказалось куда хуже, и многие индейцы и испанцы утонули. Более того, некоторые из тех, кто отправился с Мартинесом де Иралой, заболели, и пришлось организовывать специальную спасательную экспедицию на лодках; за нее отвечал Алонсо Энсинас, идальго из Эстремадуры, которого сопровождала группа крепких туземцев. Эти лодки благополучно избежали опасных порогов, как и больные люди на них, но берега реки выглядели крутыми, лесистыми и негостеприимными.

Коварного Эрнандо Диаса, конечно, приговорили к смерти. Но в ночь перед повешением он сбежал в Бразилию. Там Диаса осудили, к слову, за другие преступления и высадили на необитаемом острове, но и оттуда он сумел бежать. Что им двигало, сказать затруднительно.

Не сумев основать новый порт в устье Рио-Плата, Мартинес де Ирала решил построить город на пути на север, в Бразилию, на реке Парана. Здесь он столкнулся с интересами португальцев. Тем не менее его заместитель, Гарсия Родригес де Верагуа, основал новое поселение Вилья-де-Онтиверос. К малочисленному испанскому отряду вскоре присоединился зять Мартинеса Педро де Сегура, а также некоторые бывшие сторонники мятежного капитана Диего де Абреу. И тут, к всеобщему удивлению, некий англичанин Николас Колман, поразил всех как «самый решительный и дерзкий среди всех присутствующих, как он всегда поступал; видя, что капитан Педро де Сегура намерен отослать часть своих людей на самодельный плот, он решил провести ночь на борту и тайно пробрался на плот». Когда плот было тронулся, появились более сотни больших каноэ, полных индейцами. Испанцы отталкивали их шестами и палили из аркебуз, а индейцы в ответ стреляли из луков, убив одного солдата и нескольких индейцев-союзников. Тем временем Мартинес де Ирала занимался возведением храма, который впоследствии стал собором Парагвая.

Одной из личных неудач баскского аделантадо оказалось назначение на аналогичные должности советом по делам Индий сначала Хайме Рескина, а затем Хуана де Санабрию. Но первый скончался во время плавания, а второй попросту испугался и задержался в Кастилии. Тем не менее Санабрия назначил заместителя, Хуана де Саласара де Эспиносу, который хорошо знал Парагвай и отплыл из Санлукара в 1552 году. Он достиг Сан-Висенте около Санто и оставался там до 1555 года, когда предпринял последний бросок до Асунсьона, прихватив с собой небольшое стадо крупного рогатого скота, быка и нескольких коров. Лошадей отправили с равнин нынешней Аргентины, где они сильно размножились со времен Педро де Мендосы. Мартинес де Ирала тепло приветствовал Саласара, и их неожиданно дружескую встречу подкрепило прибытие Педро Фернандеса де ла Торре, гражданина Баэны, который приплыл в Асунсьон в 1556 году. Торре стал вторым епископом Парагвая, и он привез из Испании указ об официальном признании решительного баска аделантадо.

Но у Мартинеса оставалось мало времени, чтобы сполна насладиться должностью. Он скончался в 1557 году в возрасте семидесяти лет; это почтенный возраст для любого конкистадора, а в особенности для того, кто неустанно приступал к новым начинаниям и сталкивался со множеством опасностей. Он был добросовестным и неутомимым командиром и оставил после себя имперскую колонию на берегу великой реки, колонию, почти равную по значению Перу или Новой Испании.

Когда испанская корона нежданно-негаданно отменила собственный запрет на новые экспедиции в 1558 году (этот запрет наложили по настоянию Бартоломе де Лас Касаса), вице-король Перу Андрес Уртадо де Мендоса, маркиз Каньете, немедленно собрался завоевать «провинцию Омауга и Эльдорадо», предположительно богатую золотом область к северу от Кито. Первоначально планировалось, что экспедицию возглавит Гомес де Альварадо, брат великого Педро, «сына солнца», оставшийся в живых после покорения Мексики, но его кандидатуру отвергли, хотя сам Гомес желал командовать походом^{‹‹438››}. Вместо него назначили наваррца Педро де Урсуа, авантюриста из пуэбло около Памплоны, который в 1545 году прибыл вместе со своим дядей Мигелем Диасом де Армендарисом, новым судьей и губернатором Новой Гранады (Колумбия)^{‹‹439››} в Картахену. Урсуа жестоко подавил восстания индейцев тайрона в отдаленных горах Новой Гранады, Сьерра-Невада-де-Санта-Марта, а затем сделался главным магистратом Санта-Марты.

Урсуа весьма преуспел в этом предприятии и заслужил широкую известность как военный командир. Хорошее образование в нем сочеталось с покладистой натурой, а также с выдающейся доблестью и навыками в ратных делах. Гарсиласо де ла Вега описывал его как образец рыцарства, достойный всеобщего восхищения.

Вице-король заблаговременно наделил Урсуа чином губернатора провинции, которую предстояло завоевать, и даровал ему право назначать чиновников. Также Урсуа следовало «позаботиться о покоренных индейцах, основать поселения для тех испанцев, кого он сочтет заслуживающими этой чести, и делать все на благо церкви и короны Испании»^{‹‹440››}. Оплачивать экспедицию соглашался вице-король, что пришлось не по нраву жителям Лимы, поскольку эти расходы подразумевали рост налогов.

Впрочем, несмотря на это, новая экспедиция ожидалась с нетерпением. Все в Перу знали предание о «золотом человеке», который будто бы обитал в Новой Гранаде, а вокруг имелось много безработных конкистадоров, жаждавших новых приключений. Около 370 испанцев, переживших бесчисленные перуанские восстания и скандалы, присоединились к Урсуа, а к ним примкнули тысячи индейцев.

Нельзя не учитывать того, что одной из целей экспедиции было, очевидно, стремление дать этим испанским авантюристам средства к существованию. Вдобавок многие охотно согласились сопровождать в походе красавицу метиску, любовницу Урсуа Инес де Атиенсу. В 1550-х годах она славилась как «самая красивая женщина Перу» и приходилась дочерью Бласу де Атиенсе, уроженцу Гвадалахары в Кастилии, который сошелся с индеанкой из Хаухи. Восхищенный красотою Инес, даже пожилой вице-король Антонио де Мендоса просил ее присоединиться к его двору, хотя к тому времени она уже была замужем за энкомьендеро из Пиуры Педро де Аркосом. Когда тот умер в 1559 году, Инес, что называется, пустилась во все тяжкие, по-видимому, влюбилась в тогдашнюю знаменитость Урсуа. Он убедил Инес и еще дюжину женщин, в основном метисок и нескольких чернокожих (возможно, рабынь), отправиться с ним на покорение «Эльдорадо», прельстив, наверное, посулами учредить собственный двор.

Экспедиция, которая тронулась в путь 26 сентября 1560 года, во многих отношениях оказалась самой необычной среди всех, какие испанцы предпринимали в шестнадцатом столетии. Урсуа и его товарищи двинулись из Лимы на север и вскоре натолкнулись на реку Уальяга, приток Мараньона, большой реки, которая сама впадала в Амазонку. Непрерывные дожди и переходы по лесам быстро подорвали боевой дух, а компания Инес и ее спутниц, с которыми обращались как с королевскими фрейлинами, заставляла конкистадоров недовольно роптать. Тем не менее испанцы основали город Мачуфаро на берегу реки, в месте, поблизости от которого водилось множество съедобных черепах^{‹‹441››}. К тому моменту они почти достигли реки Мараньон, а потому в хроники эта экспедиция вошла как «поход мараньонцев».

Урсуа довольно долго удавалось справлять с недовольством. Однако в итоге его ожидал заговор, который возглавил Лопе де Агирре, угрюмый баскский конкистадор, ненавидевший испанскую администрацию и желавший увидеть во главе экспедиции Фернандо (Эрнандо) де Гусмана, «правителя и принца Перу, Маина[83] и Чили»^{‹‹442››}.

Агирре, человек весьма примечательный, был родом из Оньяте в провинции Гипускоа в Стране басков, города недалеко от Мондрагона, местом рождения, к слову, Мартинеса де Иралы, покорителя Парагвая. Вообще Агирре — распространенная баскская фамилия, а наш герой, вероятно, был незаконным сыном какого-то идальго. Судя по всему, он прибыл в Индии в 1539 году и принимал участие (но не заслужил отличий) в подавлении всех гражданских беспорядков в Перу в трагические 1540-е годы, а в конечном итоге присоединился к войску вице-короля де ла Гаски против Гонсало Писарро, после чего некоторое время зарабатывал на жизнь, объезжая молодых лошадей. Отец Педро Симон в своем отчете об экспедиции Урсуа, которую он сопровождал, описывал Агирре так:

Агирре охромел от увечья, полученного в битве при Чукинге в Перу в 1554 году. Фра Симон писал также:

Урсуа предупреждали начет Агирре еще до того, как экспедиция покинула Перу, но он не обратил внимания на эти предупреждения и положился на собственную славную репутацию в надежде, что та убережет его от опасностей. Также ему советовали избавиться от Инес и прочих женщин позади, но он отказался. Правда, он принял ряд предосторожностей и проводил большую часть времени с прекрасной Инес, о которой отзывался в том духе, что, дескать, все серьезные решения они принимают вместе.

Однако в ночь на 1 января 1561 года Урсуа оставался один, не считая пажа Лорки. Быть может, он прихворнул из-за лесной сырости. Посреди ночи к нему явился Агирре в сопровождении нескольких товарищей. «Что привело вас в столь поздний час, господа?» — осведомился Урсуа; в ответ его прямо на месте закололи кинжалами. Друзей Урсуа тоже не оставили в живых, а вот Инес на время пощадили.

Агирре убедил участников экспедиции признать новым вожаком Фернандо де Гусмана, и 186 из оставшихся 270 испанцев подписали документ, в котором говорилось, что они считают Гусмана своим принцем и повелителем и готовы величать его «превосходительством». Агирре, который быстро проявил себя талантливым трибуном, также настаивал на том, чтобы участники экспедиции принесли клятву и полностью отреклись от верности королю Филиппу. Гусман, по словам фра Симона,

Обедал Гусман всегда один, а блюда ему подавали с надлежащей торжественностью. Какая ирония в этом факте: монарх без короны на далеком, безвестном притоке Амазонки, в «королевстве», где запасы еды были скудными, о безопасности можно было лишь мечтать, а климат оказался малоприемлемым! Тем временем Агирре убедил участников экспедиции отказаться от поисков Эльдорадо и вместо того вернуться в Перу по морю, чтобы напасть на вице-короля и его присных. Были построены две крупные бригантины, и путешествие вниз по течению началось.

Фернандо де Гусман, Агирре и их спутники вскоре очутились на Амазонке, но распри, зависть, подозрения и ссоры никуда не делись. В конце концов Агирре приказал своим сторонникам убить Гусмана и Инес де Атиенсу, а также ее нового любовника Лоренсо де Сальдуэндо, которого Инес покорила в той же степени, что и Урсуа ранее. Более того, она сумела подчинить своему влиянию «всех других достойных лиц». Она, по-видимому, отличалась замечательной силой характера. С нею расправились, похоже, двое подручных Агирре, Антон Льяноса и Франсиско Каррион. Затем Агирре обратился к участникам экспедиции с извинениями, если можно так выразиться, не только признав совершенные преступления, но и похваляясь ими. Он будто бы сказал:

Затем они поплыли дальше, так резво быстро, как только могли. Чтобы облегчить корабли, Агирре оставил на берегу Амазонки 170 лояльных ему перуанских индейцев-христиан. Всякого, кто пытался за них заступаться, убивали без жалости.

В начале июля 1561 года экспедиция Агирре достигла Атлантики и затем направилась к острову Маргарита у берегов Венесуэлы, на который высадилась 21 июля. Агирре захватил остров и убил губернатора Хуана де Вильяндрандо. Далее его путь лежал в Борбурату на венесуэльском побережье, важный порт тех лет. Везде Агирре убивал, чиня с жестокой изобретательностью расправы, — в частности, над мнимым предателем, своим маэстро де кампо Мартином Пересом. Об этих ужасных убийствах, жертвами которых становились в том числе монахи и женщины, попросту нельзя умолчать. Одного португальца по имени Антониу Фариаш убили, когда он посмел задать вопрос, на острове они или на материке. Некую достойную местную даму задушили гарротой за то, что солдат, которого поселили в ее доме, ухитрился сбежать. От другого участника экспедиции избавились, потому что он заболел, и на его труп повесили табличку, извещавшую, что этого человека казнили за бесполезность и невежество. Что касается еще одного казненного, то якобы Агирре, проходя мимо, крикнул его отрубленной голове: «А, ты все до сих пор тут, друг Аларкон? Как же так случилось, что король Кастилии не вернул тебя к жизни?»^{‹‹445››}

Агирре и его люди, которых теперь насчитывалось всего около 140 человек, перебрались на материк и преодолели Анды, вопреки скверной погоде. «Неужто Господь думает, что, раз льет дождь, я не доберусь до Перу и не уничтожу мир? — вопрошал Агирре, все больше лишавшийся рассудка. — Значит, Он меня плохо знает!»^{‹‹446››}

Они достигли испанского города Баркисимето на восточном берегу озера Маракайбо; это поселение было основано в 1552 году Хуаном де Вильегасом, и большинство жителей давно бежало оттуда — из желания разбогатеть самостоятельно или из страха. Они забрали с собой все припасы, оставив только увещевания, обращенные к тем, кому вздумается вновь заселить эти места. Но теперь навстречу Агирре выдвинулись королевские войска, которым командовал местный губернатор Педро Брава из Мериды; ему помогал умный эстремадурец Диего Гарсия де Паредес, а под началом Бравы было до 200 хорошо вооруженных конных. Чилийский поэт Алонсо де Эрсилья, автор эпической поэмы «Араукана», находился, кстати, среди них^{‹‹447››}.

Кроме того, второе войско против Агирре собирал в Боготе в Новой Гранаде (Колумбия) губернатор и искатель приключений Хименес де Кесада, удостоенный чина аделантадо. В октябре 1561 года Агирре написал безумное письмо королю Филиппу:

Вскоре Агирре пришлось принять участие в реальной битве с хорошо снаряженными поселенцами. Хотя у него оставалось много аркебузиров, это ему не помогло. Тогда он решил вернуться на побережье. Узнав, что среди его людей нашлись очередные дезертиры, он убил собственную дочь-метиску Эльвиру и ее служанку, заколол обеих кинжалом, спасая от изнасилования королевскими солдатами. А затем бывшие сторонники Агирре застрелили его из аркебуз 27 октября 1561 года. Его тело расчленили, конечности развесили на стенах четырех местных городов, а голову держали в железной клетке в городе Токуйо, что возник на побережье, в начале красивой долины. Пальцы Агирре бросили собакам, а обглоданные кости кинули в реку. Таков конец этой истории, трагической и необыкновенной. Агирре принадлежал к числу тех людей, которые не так редки, как хотелось бы верить; это, образно выражаясь, сгусток чистейшего зла, наделенный великими талантами. В двадцатом веке мир увидел множество других примеров. Вернер Херцог посвятил этой экспедиции свой великолепный фильм 1972 года «Агирре, гнев Божий».

К 1560 году юг Южной Америки был колонизирован и покорен. Возникли многочисленные города. Героические путешествия предпринимались с регулярностью.

Иначе обстояли дела на севере континента, который все еще окутывала пелена мифов и преданий, в частности, об Эльдорадо, легендарном золотом царстве, которое безуспешно искали три поколения авантюристов подряд. Бытовали и другие мифы: например, о 200 конкистадорах, что не ушли вместе с Диего де Ордасом в 1530-х годах и остались за частоколом в поселении, где подчинили себе местного правителя по имени Кариван, где-то недалеко от источника реки Ориноко^{‹‹449››}. Попытка доказать справедливость этих слухов была предпринята в начале 1560-х из Боготы^{‹‹450››}. Некий Хуан Родригес уверял, будто в тех краях видели золотых ящериц, лягушек и других животных, то ли целиком металлических, то ли с золотой кожей; также он прибавлял, что та земля «весьма обильна богатствами».

Ранее Хуан де Авельяна де Теминьо, уроженец Квинтанапальи, городка к северо-востоку от Бургоса по дороге в Миранду-дель-Эбро, основал город Сан-Хуан-де-лос-Льянос (Святого Иоанна на равнинах) на берегах реки Ариаре, примерно в 150 милях к югу от того места, где Агирре ожидал заслуженный конец. Этот город возник на краю великих прерий к югу от колонии Венесуэлы. Авельяна оставался там с 1532 году и преодолел за этот срок 600 миль. Первоначально он отправился в Боготу в компании с блестящим германским ученым Николасом Федерманом и стал мэром в 1555 году. Затем Авельяна получил от конкистадора из Венесуэлы Хименеса де Кесады задание отыскать золото в провинции Гуаюпес, неподалеку от Боготы, где находилась энкомьенда Кесады. После основания Сан-Хуан-де-лос-Льянос Авельяна отправился в другое исследовательское путешествие. Он разделил своих людей на два отряда — первый возглавили Франсиско де Бастидас и Франсиско Барба, а второй Алонсо де Ортега и сам Авельяна. Впоследствии он основал другой город, который с удовольствием нарек Бургосом, в долине, известной как Сан-Херонимо^{‹‹451››}.

Эти успешные предприятия подстегивали интерес Гонсало Хименеса де Кесады, который, несмотря на свои почти семьдесят лет, сумел получить королевский патент на изучение и дальнейшее управление территорией, которая в те времена звалась «южными льянос [равнинами]». Король Филипп подписал патент в июле 1569 года, назначая Кесаду губернатором Пауто и Папамене, обширной области, что простиралась на север до Гвианы, а на юге достигала Амазонки. Хименес де Кесада, чрезвычайно довольный назначением, согласился взять с собою в те края не менее 400 человек, в том числе восьмерых священников. Еще он привез чернокожих рабов, чтобы те помогали строить дома. Ему обещали маркизат, как и Кортесу с Писарро, если он добьется успеха (Кортес и Писарро оба действительно удостоились титула маркиза)^{‹‹452››}. В составе этой грандиозной экспедиции числилось 300 испанцев, 1100 лошадей, 600 коров, 800 свиней, 1500 индейцев и большое (точные цифры неизвестны) количество африканских рабов.

Возможно, Хименес де Кесада слышал рассказы о том, как Гонсало Писарро, накануне отбытия с Франсиско де Орельяной, сам внимал преданиям о некоем принце, которого ежедневно осыпали золотым порошком и который потому напоминал золотую статую, изваянную великим скульптором. Хименес и спутники покинули Боготу в декабре 1569 года, их путь пролегал по бескрайним равнинам, они страдали от голода, комаров, неожиданных смертей и частых дезертирств^{‹‹453››}. Ни золота, ни серебра найти не удалось, и спустя несколько лет экспедиция — точнее ее остатки — возвратилась. Сам Хименес де Кесада умер вскоре после возвращения, немного не дожив до восьмидесяти лет.

Искус Эльдорадо был столь велик, что корона неустанно продолжала благословлять на поиски мифического царства все новых и новых конкистадоров. Диего Фернандес де Серпа, бывший плотник, уроженец Палоса близ андалусийской Уэльвы, оставил след в Новом Свете, пытаясь найти заветное место в горах к югу от реки Ориноко. Он выступил в октябре 1569 года в сторону «Новой Андалусии» (как видим, в выборе названий конкистадоры не блистали оригинальностью), заручившись согласием властей на управление территорией на протяжении трех поколений, с жалованьем 4000 дукатов год. Также он попросил чин аделантадо и тридцать квадратных лиг в личное владение.

Прежде Фернандес де Серпа занимался добычей жемчуга. Он отправился в Кито в 1535 году, но имел деловые интересы в Санта-Марте и Санто-Доминго, на острове Маргарита и в Испании. К 1569 году Фернандесу исполнилось шестьдесят лет. Он тронулся в путь с огромными стадами крупного рогатого скота и целым племенем, если угодно, сельскохозяйственных работников. Его владения охватывали современные провинции Ансоатеги, Монага и Сукре. Главным городом, из которого проводилась разведка, стала Кумана, расположенная к северу от Венесуэлы. Помимо золота, Фернандес рассылал отряды на поиски соли. Один из его биографов назвал его человеком, «принадлежавшим к новому поколению эльдорадистов»^{‹‹454››}. В 1570 году он пошел на юг, в сторону Ориноко, и угодил вместе с товарищами в засаду, устроенную индейцами; Фернандес пал, сраженный стрелой, наряду с двумя другими капитанами и семьюдесятью четырьмя солдатами^{‹‹455››}.

Другой патент на поиски Эльдорадо выдали Педро Мараверу де Сильве, участнику первой экспедиции в Боготу из Чакапояса. Его патент распространялся на территорию примерно за 1000 миль от той, какую выделили Фернандесу де Серпе; сам Маравер говорил о «Новой Эстремадуре». Судя по всему, он не достиг места назначения. Его экспедиция разбежалась, несколько капитанов дезертировали^{‹‹456››}.

Более серьезным «наследником» Хименеса де Кесады оказался его племянник по браку Антонио де Беррио, уроженец Сеговии, женившийся на племяннице Хименеса Марии и по завещанию дяди унаследовавший чин «губернатора Эльдорадо»^{‹‹457››}.

Бывалый солдат, Беррио сражался во многих битвах в Европе. Родившийся около 1520 года, он подростком служил оруженосцем у нескольких рыцарей при дворе. Трое его братьев отдали жизни на службе императору. Сам он воевал во Фландрии и Германии, сражался при Альпухаре против морисков^{‹‹458››}, участвовал в захвате Сиены в 1555 году. Он и его жена-наследница, с многочисленными детьми, направились в Боготу в 1580 году, рассчитывая изрядно пополнить семейные капиталы. Они обосновались в Чите, высоко в Андах, и принялись копить солидные доходы с энкомьенд. Через год Беррио двинулся на восток на поиски Эльдорадо, взяв с собою чуть менее восьмидесяти человек. Как и многие до него, он надеялся основать новое если не королевство, то хотя бы маркизат, как великий Кортес в 1520-х годах.

К февралю 1584 года Беррио добрался до реки Мета и подошел вплотную к Ориноко к августу, в сезон дождей. С его собственных слов нам известно, что соломенные боио (хижины) индейцев агагуа были хорошо защищены против комаров, что то же самое племя гнало крепкий мескаль из ананасов, что они ели рыбу и плоды гуахи[85], что у них имелся сильный яд, которым смазывали наконечники стрел, для защиты от врагов, в том числе от амазонок, нападавших на мужчин, что не могли доставить наслаждение возлюбленным^{‹‹459››}. Молва уверяла, будто существует большое количество многолюдных населенных пунктов в загадочных холмах к югу от Ориноко, «преобильных золотом», и будто ничуть не меньше золота можно отыскать в таинственном соленом озере Маноа, настолько большом, что индейцам требовалось три дня, чтобы переплыть его на каноэ. Когда это озеро осталось за спиной, великая равнина Гвианы, как ожидалось, тянулась до самой Амазонки. Или все-таки до Ориноко?

Холмы за рекой Ориноко сделались средоточием усилий для всех, кто искал Эльдорадо. Хуан де Салас, губернатор жемчужного острова Маргарита, докладывал: «Поступает множество известий о том, что в провинции Гвиана имеется золото, о чем говорят индейцы араваки, приплывающие на остров, а также испанцы, ведущие торговлю рабами… Владыки, обладающие этими богатствами, велят перед кончиной утопить все свои сокровища в озере»^{‹‹460››}. Беррио двинулся к гряде холмов с тринадцатью товарищами. Они прорубили путь к скале, откуда открывался вид на Ориноко. Отсюда они спустились на каноэ к порогам Атурес, а затем вернулись в Боготу за подкреплением. Беррио полагал, что ему понадобятся 3000 человек^{‹‹461››}.

Он снова отправился в путь три года спустя, в марте 1587 года, всего с восьмьюдесятью соратниками, половину из которых составляли аркебузиры, и взял с собою 500 лошадей и примерно столько же голов крупного рогатого скота. Но теперь эти края изучали и другие исследователи, например Фелипе де Касерес. Беррио, собравший 25 000 дукатов на путешествие, спустился на каноэ по реке Касанаре, а затем вошел в Мету. Далее он двинулся по Ориноко, оставив своего заместителя-португальца Альваро Жорже, ветерана многочисленных ранних экспедиций на поиски Эльдорадо, заботиться о скоте и лошадях^{‹‹462››}.

Беррио основал небольшое поселение вблизи порогов Атурес. К нему присоединилась его жена Мария, но вскоре он был вынужден снова отложить поход из-за бунта нескольких новых товарищей.

Третью экспедицию он организовал в 1589 году, потратив, по его собственным прикидкам, 40 000 дукатов. Альваро Жорже вновь назначили заместителем по лошадям и крупному рогатому скоту. В поход отправился и тринадцатилетний сын Беррио^{‹‹463››}. Конкистадоров преследовали неприятности. Пока они пережидали сезон дождей на берегах реки Кучиверо, притока Ориноко, на них обрушилась болезнь, вызывавшая помутнение рассудка и затронувшая даже собак и лошадей. Вдобавок люди начали умирать от голода. Тем не менее когда дожди закончились, Беррио двинулся дальше и достиг реки Парусито. Наконец, прикончив всех лошадей, по традиции Кортеса, «чтобы солдаты потеряли всякую надежду вернуться домой» в Боготу, он поплыл вниз по течению реки Карони. Ранее он встретился с вождем Морекито и имел с тем беседу в устье реки (что впадала в Ориноко), а потому почти не сомневался, что идет прямиком к Эльдорадо. Некоторые туземцы подтверждали обоснованность его уверенности — во всяком случае, по его словам: «Они раскрыли мне великие тайны сей земли и подтвердили все сведения, полученные мною прежде… Эти обширные провинции лежат между двумя очень полноводными реками, Амазонкой и Ориноко… От устья первой и от устья Ориноко, если верить карте, более 400 лиг в ширину и 1500 лиг в длину»^{‹‹464››}.

Беррио начал искать крупные индейские поселения в радиусе шестидесяти лиг (около 180 миль) от своего лагеря. В каждой области на своем долгом пути он обнаруживал золото, поступавшее, как говорили индейцы, с «дальней стороны гор», и по их рассказам выходило, что запасы этого металла фактически неиссякаемы. «Я немедленно отправляюсь в Гвиану, — писал Беррио, — и если слухи правдивы хотя бы в двадцатой своей части, она должна оказаться богаче Перу»^{‹‹465››}. Увы, он не исследовал даже долину Карони, поскольку его люди продолжали умирать и ему пришлось отплыть на остров Тринидад в сентябре 1591 года, а затем и далее, на остров Маргарита, за очередным подкреплением.

Мы узнаем из романтических воспоминаний, составленных новым конкистадором, Доминго де Ибаргойеном-и-Вера, добродушным великаном и преданным сторонником Беррио, что «многие капитаны со многими людьми, лошадьми и стадами канули без вести, путаясь отыскать дорогу в эти новые провинции… Они бессильны были найти путь из-за гор, высоких и остроконечных вершин и из-за широких рек, кои можно было бы назвать озерами сладкой воды, каковые так или иначе их окружают». Ибаргойен к тому времени уже успел основать Сан-Хосе-де-Орунья, новый город на острове Тринидад. Он был талантливым оратором, способным убедить почти кого угодно присоединиться к нему, и делал это с таким блеском, что к нему приходили люди из Каракаса, Боготы и даже из Испании.

В итоге, по рассказу Ибаргойена, в 1593 году Беррио (и Господь)

Португальская монархия оставалась независимой и суверенной с тех самых пор, как эту страну освободили от мавров в тринадцатом столетии. 4 августа 1578 года португальское королевское войско потерпело сокрушительное поражение при Алькасаркивире[88] в Марокко, примерно в десяти милях вглубь территории от атлантического побережья. Очаровательный молодой король Себастьян^{‹‹472››} — ему едва исполнилось двадцать четыре года — сгинул бесследно после этой битвы. Погиб и блестящий главнокомандующий, Франсишку де Алдана, талантливый поэт; ему принадлежат такие строки: «О, великий, величайшее на свете завоевание Божьих Индий, этого чудесного простора, загадочно скрытого от мирского взгляда!»^{‹‹473››}

Герцог Альба называл поражение португальцев «наихудшим среди возможных исходов». Король Себастьян, в конце концов, приходился двоюродным братом королю Филиппу и был его племянником через брак^{‹‹474››}. Несколько лет по Иберийскому полуострову блуждали слухи, будто Себастьян на самом деле не погиб, и его именем прикрывались бесчисленные мошенники.

Себастьян был провидцем, одержимым идеей крестового похода против ислама. Король Филипп пытался отговорить кузена от этого похода, отдававшего безрассудством. Малочисленное португальское войско заведомо уступало и предсказуемо было разгромлено куда лучше снаряженным и гораздо более многочисленным войском марокканцев, а сам Себастьян оказался никудышным командиром. Большое количество португальских дворян угодило в плен, их пришлось выкупать за крупные суммы.

Известие о случившемся дошло до Филиппа в Эскориале через девять дней, 13 августа^{‹‹475››}. К тому времени в Лиссабоне кардинал Энрике, дядя погибшего короля и брат его деда, был провозглашен королем Португалии. Новый король был стар. Он родился в 1512 году и уже приближался к семидесяти годам, а в ту пору подобный возраст казался глубокой старостью; кроме того, всю свою жизнь он посвятил церкви. Обладавший трезвостью суждений, король-кардинал был слаб здоровьем и страдал от приступов подагры и от туберкулеза. Он провел на троне два нелегких года (1578–1580), что само по себе было сродни чуду. Решение о том, кто ему наследует, Энрике доверил португальским кортесам (парламенту). Сам же он высказывался в пользу короля Филиппа Испанского, у которого действительно были бесспорные права на престол, поскольку по матери Филипп был внуком покойного короля Мануэля.

Но португальские кортесы разделились в спорах из-за двух других кандидатур — Жоау, герцога Брагансы, четвертого кузена кардинала-короля, и Антониу, приора Крату, незаконнорожденного первого кузена Себастьяна. Если уж престарелый кардинал взошел на трон, почему бы не доверить престол бастарду?^{‹‹476››} К сожалению, матерью приора была красавица conversa Виоланте Гомеш, новообращенная христианка иудейского происхождения, и это генеалогическое обстоятельство умаляло шансы Антониу. Еще одной претенденткой являлась Каталина, дочь Дуарте, младшего брата кардинала Энрике и супруга герцога Брагансы.

Когда кардинал-король умер в январе 1580 года, сразу семь претендентов принялись оспаривать португальский трон. Приор Антониу было начал брать верх, но вскоре его силы были разбиты испанским флотом у Сан-Мигеля на Азорских островах. В феврале, менее чем через месяц после смерти Энрике, испанские войска расположились в Кастилии, готовые к маршу на Лиссабон, если король Филипп пожелает пойти на такой шаг. Герцог Медина Сидония, будущий командир Непобедимой армады (Armada Invencible), собрал 4000 пехотинцев и 450 конных. Королю не хотелось прибегать к силе, но Кристобаль де Моура, хитроумный португальский дворянин и доверенный советник монарха, заверил Филиппа, что в конечном счете кортесы в Лиссабоне отдадут трон ему. Моура, вероятно, подкупил нескольких аристократов, чтобы обеспечить нужный результат^{‹‹477››}, а иезуиты, влияние которых в Португалии беспрерывно усиливалось, также поддержали испанского короля.

Тринадцатого июня 1580 года, приняв, что военные действия и вправду могут потребоваться, если он хочет стать правителем Лиссабона, Филипп созвал войско из 20 000 пехотинцев и 1500 конных под командованием уже пожилого, но всегда готового повоевать герцога Альбы. Спустя две недели Альба отдал войску приказ перейти границу Португалии. В составе его войска было множество повозок; не исключено, что это первое в истории массовое применение данных транспортных средств в ходе военной кампании^{‹‹478››}. Колесные повозки в те дни использовались редко, разве что в больших городах, и даже в последних считались «германским поветрием»^{‹‹479››}. Вообще коляски и прочие экипажи (coach) воспринимались как нечто загадочное, мадьярское, поскольку само слово восходило к венгерскому kocsi.

Несмотря на поражение на Азорских островах, приор Антониу объявил себя королем Португалии. Не вмешайся Филипп, Антониу наверняка основал бы новую королевскую династию. Основные города страны, Сетубал, Сантарем и даже Лиссабон, его поддержали. Важные события произошли в августе 1580 года, когда герцог Альба потребовал капитуляции городов дона Антониу. Португальцы отказались сдаться, и города были разграблены. Малое войско во главе с Антониу потерпело поражение под Лиссабоном^{‹‹480››}. Столкновения переросли почти в полноценную войну, чего испанцы не ожидали, но все же герцог Альба успешно завершил кампанию и вся Португалия перешла во владение Филиппа. Сам дон Антониу сбежал, был снова разбит при Тершейре на Азорских островах, но оставался призрачной угрозой испанской власти в Португалии, пока он не умер в Париже в 1595 году. Король Филипп между тем объявил, что намерен править страной и ее империей через своих португальских подданных, аристократов и государственных чиновников, а не через испанцев, и в целом сдержал свое обещание.

Чтобы провести символическое бракосочетание двух королевств, Филипп прибыл в Португалию в апреле 1581 года, своим указом даровав свободу всем узникам, угодившим в плен после недавних боев, в городах, через которые он проезжал. Его вдобавок провозгласили королем Гоа и Цейлона, зависимых территорий Португалии. В Лиссабоне он и его любимый архитектор Хуан де Эррера, строитель Эскориала, взялись менять Пасу да Рибейру, большую площадь к северу от устья реки Тежу, с тем расчетом, чтобы окна домов смотрели на порт, и возвели увенчанную куполом башню Торреу. Филипп приказал установить распятие из досок испанского галеона «Лас Синко Льягас», который потерпел крушение и был брошен на лиссабонском побережье. Кстати, при постройке галеона использовалась древесина из Вест-Индии. Это распятие в итоге очутилось на алтаре в церкви Эскориала^{‹‹481››}.

Последовали дальнейшие подтверждения обоснованности испанского правления. В марте 1581 года папа Григорий XIII, урожденный болонец Уго Буонкомпаньи, признал короля Филиппа правителем Португалии, а бывший португальский посланник в Риме Гомеш де Сильва (двоюродный брат принца Эболи) засвидетельствовал свое почтение папе от имени нового государя. Папа Григорий прежде был нунцием в Испании и потому успел узнать и оценить Филиппа как главу государства.

Филиппа провозгласили королем Португалии перед дверями церкви тамплиеров в монастыре Христа в Томаре, красивом городке на реке Набу. Он облачился в церемониальные одежды и жаловался на это (ему было в них неудобно) в трогательном письме к двум своим дочерям^{‹‹482››}. Кортесы в Томаре настаивали на строгом разделении функций управления Кастилии и Португалии и даже запретили торговлю между Испанией и Португалией, однако купцы обеих стран давно привыкли к взаимовыгодному товарообмену.

Тем не менее когда весть о коронации нового португальского монарха достигла Манилы на Филиппинах, пришлось пересмотреть кое-какие планы по дальнейшим завоеваниям на Дальнем Востоке. Также возобновилась приостановленная было торговля шелком и фарфором из Макао в обмен на оружие и боеприпасы. Португальцы Дальнего Востока по-прежнему опасались испанских амбиций в этом регионе, а вот в Индиях новость об объединении корон встретили с энтузиазмом. Филипп же начал считать, что в его владении находится подобие вселенской империи, включающей Бразилию, Гоа, Малакку и Макао^{‹‹483››}.

Постоянный поток кораблей, который Филипп мог наблюдать из окон своего дворца в Лиссабоне, описан им в другом трогательном письме дочерям^{‹‹484››}. Лиссабон, как отмечал Фернан Бродель, являлся великолепным опорным пунктом для изучения океана^{‹‹485››}. В апреле 1582 года король, все еще остававшийся в Лиссабоне, наслаждался величественным зрелищем совместного выхода из гавани испанского и португальского флотов, а позднее в том же месяце вывел флот из Лиссабона на первом этапе путешествия в Новый Свет. Филипп позавтракал на королевской галере в устье реки и провел на борту целый день, причем успел произвести герцога Брагансу, одного из претендентов на португальский трон в 1580 году, рыцарем Золотого руна; на мессу они отправились вместе. Показательный пример свойственной Габсбургам терпимости.

Девять месяцев спустя, в феврале 1583 года, после двухлетнего пребывания в Португалии (наиболее длительная отлучка короля Филиппа из Испании с момента возвращения из Фландрии в 1559 году), он отправился домой, в Кастилию. Регентом в Лиссабоне он оставил своего шурина и племянника, эрцгерцога Альберта, сына своей сестры Марии, которая вышла замуж за императора Максимилиана. Альберт, формально не принявший священнический сан, уже был кардиналом.

Вероятно, ошибка Филиппа состояла в том, что он не пожелал сделать Лиссабон своей новой столицей. Как писал Бродель, иначе Лиссабон мог бы превратиться в мегаполис, сопоставимый с Лондоном и Неаполем, и более красивым, чем любой из них^{‹‹486››}. Но дело было в том, что кастильская знать начала переселяться в Мадрид, соглашаясь проживать поначалу в откровенно уродливых или неудобных домах, а затем возводя роскошные особняки, ибо ее привлекали широкие и тенистые городские бульвары, не говоря уже о храмах и дворцах. Посему испанский двор вернулся на родину, неспешно миновав Сетубал, Эвору, Бадахос, Гваделупу и Талаверу и достигнув Эскориала. Оттуда Филипп продолжил путь в Мадрид и прибыл в город 29 марта. Он привез из Португалии индийского слона и индийского носорога, и оба животных произвели неизгладимое впечатление на Эскориал.

Присоединение Португалии к Испании виделось завершающим аккордом великой политической сюиты монархов Кастилии: оно знаменовало собою окончательное воссоединение полуострова, впервые после краха королевства вестготов в 711 году. Так удалось преодолеть все последствия вторжения и власти мусульман. Присоединив Португалию, Испания обрела вдобавок многочисленные разношерстные зависимые территории своего соседа, в Бразилии и на Дальнем Востоке. Мировая ответственность, пускай даже не мировая держава, легла теперь на плечи короля Филиппа II. Но он, к счастью, не поддался этой иллюзии величия^{‹‹487››}.

За основной массой великих экспедиций шестнадцатого столетия стояли средства крупных предпринимателей. Так, Эрнандо Кортеса финансировали на ранних стадиях его похода севильцы-converso Луис Фернандес де Альфаро и Хуан де Кордоба, а затем burgalés[90] Педро де Малуэнда^{‹‹488››}, который ранее помогал Панфило де Нарваэсу. (Вклад Малуэнды в экспедицию Кортеса был, вероятно, наиболее значительным, поскольку его семья возвысилась до статуса самой влиятельной среди поставщиков финансов в переполненном такими семействами Бургосе.)^{‹‹489››} Что касается Писарро, их в значительной степени обеспечивал Гаспар де Эспиноса. В Новой Гранаде (Колумбия) и Венесуэле Хименеса де Кесаду финансировали деловые круги Кордовы, а Педро де Эредию спонсировал Педро де Сифуэнтес из Мадрида. Педро Фернандес де Луго в Санта-Марте (ныне Колумбия) опирался на средства проницательных генуэзских коммерсантов Альберто Джерардини и Кристобаля Франческини. Фернандесу де Луго доставалась львиная доля доходов от жемчужных промыслов острова Маргарита, но половина прибыли шла генуэзским банкирам. Семья Вельзеров финансировала экспедицию Хуана Гарсиа де Лоайсы на Молуккские острова, а Себастьян Кабот при исследовании реки Плате тоже брал займы у генуэзских банкиров.

Среди прочих купцов, щедро инвестировавших в Новый Свет, упомянем Кристобаля де Аро из Бургоса, позднее осевшего в Севилье, который смог продать 480 квинталей гвоздики, доставленных на «Виктории» Хуаном Себастьяном Элькано в 1522 году^{‹‹490››}; свое первое состояние он сколотил на торговле сахаром с Мадейры^{‹‹491››}. Наиболее значимыми судостроителями в Испании шестнадцатого столетия были Хуан Антонио Корсо и Родриго Басо де Андрада, оба севильцы и оба converso^{‹‹492››}.

Сложно даже предположить, каков был объем этих инвестиций. Но все конкистадоры твердо знали, что при чрезвычайной ситуации деньги или снаряжение всегда найдутся и помогут справиться с возникшими трудностями.

Что еще более важно, возможности, вытекавшие из открытия Нового Света, знаменовали наступление нового, так сказать, бодрящего этапа в истории капитализма. Многим знакомы доводы Макса Вебера и его ученика Р. Г. Тауни, приведенные в дискуссии с Вернером Зомбартом относительно истории еврейства, а также с развитием буржуазного сословия, как оно показано в блестящей работе Анри Пиренна. Множество теорий, объясняющих развитие капитализма в шестнадцатом столетии, подчеркивают особую роль религии и культуры. Но при этом все подобные теории должны учитывать фактор Нового Света. Инвестиции в entradas (новые экспедиции) были рискованными вложениями в мире постоянных высоких ставок. Фернан Бродель напоминал, что азартные игры занимали важное место в досуге и жизни не только дворян, но и торговцев; цены на сахар, ртуть или вино становились предметом ставок. Всякое событие могло стать поводом или предлогом для пари, будь то число кардиналов, которых ожидало повышение, пол нерожденного ребенка или даже ожидание кончины какого-либо известного человека^{‹‹493››}. Захват новых провинций или «островов» сулил баснословное состояние торговцу или банкиру, сумевшему получить контроль над этим приобретением.

Поэтому торговцам требовалась эффективная почтовая служба с широким охватом территории, нововведение, мало чем уступавшее в важности книгопечатанию. Почтовые службы, возникавшие одна за другой в европейских странах, сделали возможной переписку как литературную форму и как способ коммуникации.

Франция при Людовике XI, центральном персонаже великого романа сэра Вальтера Скотта «Квентин Дорвард», первой двинулась в этом направлении. Король учредил систему почтовых станций, зона ответственности каждой из которых составляла семь лиг (39 километров); при последующих монархах количество дорог во Франции, обслуживаемых этими станциями, значительно возросло^{‹‹494››}.

В Испании почтовыми услугами ведало широко известное семейство, Таксисы из Бергамо. В пятнадцатом столетии они обеспечивали надежную доставку корреспонденции между Венецией и Нидерландами. Франсуа де Таксис (Тассис), капитан и начальник почты при Филиппе Красивом, стал в 1505 году «генерал-почтмейстером Кастилии». Этот чин перешел впоследствии к его сыновьям (Матео, затем Раймундо, затем Хуану), а Леонардо де Таксис числился начальником почты в Брюсселе^{‹‹495››}.

К концу шестнадцатого столетия в Испании имелось шесть основных почтовых маршрутов; все они начинались в Мадриде: на северо-восток в направлении Сарагосы и Барселона; на север в направлении Ируна и Бургоса; на юго-запад в направлении Толедо, Касереса и Португалии; на юг в направлении Кордовы, Севильи и Тарифы; на восток в направлении Валенсии и на северо-запад в направлении Вальядолида^{‹‹496››}.

Курьер выезжал из Мадрида верхом каждые пятнадцать дней, следуя в Геную, Милан, Рим и Неаполь с проездом через Ирун и Лион. «Расчетное время» путешествия из Мадрида в Рим составляло двадцать четыре дня летом и двадцать семь суток зимой. Однако почта из Бургоса в Брюссель шла всего семь или восемь дней, благодаря 106 почтовым станциям на 314 лиг — около 1700 километров — пути. Во Франции король Франциск разрешил испанским курьерам беспрепятственно проезжать по территории его страны. Бургос был важным городом, поскольку он являлся центром морского судоходства для Кастилии, как и Руан для Франции^{‹‹497››}. Согласно подсчетам Броделя, быстрее всего по Европе шестнадцатого века передвигались, вероятно, курьеры Габриэля де Тассиса, что трудились на 500-километровом маршруте из Италии в Брюссель через Тироль. Это расстояние они преодолевали всего за пять с половиной дней^{‹‹498››}.

К 1580 году между Испанией и Новым Светом действовала отлаженная почтовая связь. В ее основу было положено предоставление в мае 1579 года Мартину Оливаресу, ставленнику вице-короля, монополии на почтовые услуги в Новой Испании и доставку корреспонденции в остальной мир. Через год почтовые отделения открылись в Веракрусе, Пуэбле, Оахаке, Керетаро и Гуанахуато. Служба оставалась в частных руках, пока Бурбоны не присвоили ее себе в восемнадцатом столетии^{‹‹499››}. Аналогичные договоренности действовали и в Перу с 1580 году, причем вице-король Энрикес принимал непосредственное участие в организации почтовой службы, как и ранее в Новой Испании.

Генуя имела настолько важное финансовое значение для испанской торговли, что эффективные коммуникации с нею являлись насущно необходимыми. Именно благодаря обмену (cambios), как настаивает Браудель, генуэзцы могут организовать свою торговлю с Америкой из Севильи. Они получили монополии на торговлю солью и шерстью. Говоря «генуэзцы», мы подразумеваем, конечно, великие семьи, nobili vecchi — Гримальди, Спиноли, Чентуриони и Ломеллини^{‹‹500››}.

Доминирование генуэзцев в испанской экономике началось с морского renversement des alliances, осуществленного знаменитым итальянцем адмиралом Андреа Дориа в 1528 году; а конец господству Генуи положило возвышение графом герцогом Оливаресом португальских марранов (обращенных иудеев) до положения главных кредиторов в Кастилии в 1627 году. Тем не менее финансовая империя Генуи стояла за всеми величайшими начинаниями любого города в шестнадцатом столетии^{‹‹501››}, поскольку сама Генуя выступала центром перераспределения американского серебра^{‹‹502››}. Генуэзские купцы наверняка стремились «наложить лапу» на всякую валюту, в которой нуждались в своем городе, даже если им требовалось, чтобы финансы позволяли выделять испанскому монарху средства на оплату боевых действий во Фландрии. Ведь солдаты, не важно, командовал ими герцог Альба или Александр Фарнезе, всегда желали получать часть жалованья в золоте.

Обычная почта — ordinario — из Севильи на север, в Медину-дель-Кампо, то есть на расстояние около 300 миль, отправлялась каждую неделю. (Отметим, что расстояние считалось именно от Медины, поскольку там проводилась самая крупная в Испании ярмарка^503.) Почту привозили в этот город по вторникам, а обратно на юг отбывали в полдень в среду. Иногда курьерам доверяли большие посылки, в том числе пакеты с драгоценными камнями.

Другой тип корреспонденции составляли так называемые пеоны (или propio), о которых упоминается в «Дон Кихоте». Санчо Панса отправляет пеон своей жене Терезе^{‹‹504››}. Письма из Севильи в Северную Европу поступали в Мадрид, далее шли через Сарагосу и Барселону. Доставка писем в Новый Свет в 1510 году стала монополией Лоренсо Галиндеса де Карвахаля, старшего королевского советника из Эстремадуры и дальнего родича Кортеса^{‹‹505››}. Карвахаль передоверил эти услуги членам Каса-де-ла-Контратасьон — учреждения, которое ведало всеми отношениями с Новым Светом, от эмиграции до торговли. С 1562 года correo (почта) перешла в руки двоюродного брата дона Лоренсо, Хуана де Карвахаль-и-Варгаса. Он продал свою монополию на почтовые услуги в Испанию sucursal de correos (почтмейстеру) Севильи Хуану де Сааведре Мармолехо^{‹‹506››}, а аналогичные услуги в Индиях уступил своему брату Диего. Вскоре после этого Родриго де Херес, veintecuatro (член совета двадцати четырех, то есть городской советник) Севильи, занял должность sucursal de correos, купленную семьей Таксис в семнадцатом столетии.

Кратчайший срок, за который письмо доставлялось в Лиму из Севильи, в конце шестнадцатого века равнялось восьмидесяти восьми дням, тогда как из Мешико в том же направлении почта шла минимум 112 дней. Самый же долгий срок доставки писем из двух столиц вице-королевств в отдаленные места на южноамериканском континенте составлял соответственно 175 и 262 дня^{‹‹507››}. Очевидно, что почта благоволила Лиме, которая тогда превосходила Мешико богатством. Почтовые расходы, если сопоставлять их с весом корреспонденции и расстояниями, были высоки, но эти затраты едва ли не единственные не повышались во время правления Филиппа II. Так, отправка письма из Севильи в Медину-дель-Кампо в конце шестнадцатого века стоила семнадцать мараведи, а отправка письма из Вальядолида в Медину оценивалась всего в десять мараведи. Агент влиятельного коммерсанта из Бургоса Симона Руиса^{‹‹508››} заплатил 6566 мараведи за почтовые услуги в 1561 году, из чего следует, что в том году он отправил 350 писем. Менее просто провести сравнительный анализ расценок для Нового Света, но письмо из одного-двух листов в Севилью из Перу или Новой Испании, вероятно, обходилось в значительную сумму двух реалов (см. Глоссарий).

Большой друг короля Луис де Рекесенс писал в 1575 году своему коллеге Диего де Суньиге, испанскому посланнику в Париже: «Не знаю, как ваша светлость оплачивает письма из Испании. Я не получал от короля никаких известий относительно дел в Нидерландах с 20 ноября… Сдается мне, что почта Его Величества пришла в упадок»^{‹‹509››}. Сам король Филипп однажды заметил, что «важнее, чтобы почта доходила в безопасности и сохранности, чем за четыре или пять дней»^{‹‹510››}. Но случались и спешные доставки. Коннетабль Кастилии как-то признался, что письмо в Вальядолид доставили настолько быстро, что «будь внутри форель, она все равно осталась бы свежей»^{‹‹511››}.

Участие иностранных купцов в торговле с Индиями то запрещалось, то возобновлялось. Так, в 1578 году севилец, историк итальянского происхождения (его отец был родом из Лукки) Франсиско Моровели де Пуэбла, жаловался, что «вся коммерция пребывает в руках фламандцев, англичан и французов»^{‹‹512››}. Однако иноземных купцов на самом деле не допускали к торговле с Индиями напрямую с 1538 года. Им непременно требовался испанский подрядчик, то есть посредник. Зачастую генуэзцы становились испанцами, и через два или три поколения такие торговцы, как Агустин Спиндола, Лучано Чентуриони или Панталео Негро, воспринимались уже как испанцы, не как уроженцы Генуи. Богатейшими людьми Севильи были, вероятно, Томасо Марино (Марин) и Адамо Сентурионе (Чентуриони), каждый из которых являлся испанским генуэзцем и стоил, судя по всему, не меньше миллиона дукатов. Сентурионе купил в 1559 году деревни Эстепа и Педрера, и его старший сын Маркос стал маркизом Эстепа, а семья продолжала «кастилизироваться».

С основанием в 1579 году большой ярмарки в Пьяченце, на полпути между Миланом и Болоньей, на доступном расстоянии от Генуи, генуэзские банкиры сделались бесспорными хозяевами международных платежей^{‹‹513››}. К ним примыкали флорентийцы, например, Андрес дель Баньо, друг Кортеса Жакоме Боти и Леонардо Анджело, а также миланец Джованни Баутиста Ровеласка, который получил анасьенто (контракт) на продажу 300 рабов в любом населенном пункте Индий по своему выбору (короне он платил треть от своих доходов). Перечень венецианских торговцев, подвизавшихся в Севилье, состоял из тех же семейств, что доминировали в севильской торговле в 1520-х годах, но теперь они торговали кошенилью, бразильской древесиной, жемчугом, ртутью, постельным и нижним бельем, квасцами, иногда пшеницей, маслом, кожей, а также рабами — и чувствовали себя намного увереннее. К 1600 году венецианская государственная казна была переполнена, и каждый год из Венеции отправлялись от семисот до восьмисот судов^{‹‹514››}.

Французские товары, постельное и нижнее белье (lencería) для мужчин и женщин были весьма востребованными в Индиях. Самым ходовым товаром — на него приходилось три четверти поставок — были ruanes (белье из Руана) и angeos (грубое полотно наподобие холстины). В шестнадцатом столетии Нант и Руан являлись основными экспортными портами Франции, однако суда выходили также из Небура, Лувье и Бомон-ле-Роже^{‹‹515››}. Производство изделий из хлопка в сельских окрестностях Руана нарастало невиданными темпами. Подразумевая отгрузку angeos, французский автор семнадцатого столетия замечал: «У них есть корабли, зато у нас их крылья [паруса]»^{‹‹516››}.

Французы также поставляли светлое полотно, coletas (желтоватое сукно, по подобию нанкинского), bretanas (тонкое сукно), бумагу, ножницы и прочую галантерею, ворсовальные машины — и гребни для обмена с индейцами. Имелся устойчивый спрос на брюссельские гобелены, равно как и на голландское сукно (holandas), включая кружева из Малина в Брабанта^{‹‹517››}.

Вследствие этого французские купцы, подобно фламандским и английским, надежно обосновались в гостеприимных портах Андалусии, пускай их торговля позднее пострадала из-за восстания в Нидерландах. Мыло, производством которого славилась Севилья, продавалось в больших объемах: и черное мыло из района Эль-Сальвадор, близ огромной церкви в старом центре города, и белое мыло из Трианы, городского портового квартала на западе.

Важным пунктом экспортной торговли Кастилии являлось вино. В конце шестнадцатого столетия через Атлантику ежегодно перевозили 20 000 пайпов (бочонков), или 300 000 литров вина^{‹‹518››}. Отчасти спрос диктовался пристрастием к вину среди коренных народов Нового Света, которым это пристрастие нередко шло во вред. Большей частью вино поставлялось с Канарских островов (vino de islas), но историк Фернандес де Овьедо описывает вино из Сьерра-Морены, например, из Касальи, которое становилось, по сути, тайным оружием в руках испанцев^{‹‹519››}. Пользовался популярностью и шерри[91] из Хереса-де-ла-Фронтеры. Поселенцы Нового Света пытались воссоздать в Америке средиземноморскую среду, основанную на пшенице, вине и оливковом масле. Спрос на масло и вино в Индиях объясняет заметное увеличение их производства в шестнадцатом веке.

Ртуть сделалась ценным сырьем для добычи серебра после того, как Бартоломе де Медина из Севильи предложил в 1550-е годы метод, получивший известность как beneficio de plato[92] и зависевший от применения ртути. Этот метод оставался в употреблении до двадцатого столетия (когда появился способ patio cerrado[93]). Немец по происхождению Маэсе Лоренсо стремился внедрить метод бенефисио де плато в Новой Испании с тех самых пор, как побывал на рудниках Альмадена на юге Центральной Испании, недалеко от Сьюдад-Реаля, но ему было отказано в разрешении, и Медине пришлось учиться у этого человека.

Несколько испанских чиновников писали императору Карлу V о «просвещенных устремлениях» Медины^{‹‹521››}. Валенсиец Мосен Антонио Ботеллер утверждал, что начал использовать этот метод раньше, но его притязания отвергли^{‹‹522››}. Медина получил королевский патент и лицензию.

Филипп решил опереться на поддержку вездесущего и всегда готового помочь семейства Фуггер для организации поставок ртути в Новый Свет. Ведь именно Фуггеры фактически владели ртутными копями в Альмадене. Ртуть была известна достаточно давно, однако лишь в 1550-х годах ее полезность для производства серебра стала очевидной. В 1563 году Кристобаль Эрнан подписал первое соглашение о поставках ртути. Королевские копи в Альмадене отныне передавались в аренду подрядчикам (asentistas)^{‹‹523››}. Получателями ртути выступали сплошь севильцы, но, как правило, генуэзского происхождения, скажем, Сентурионе или Фиеско.

Из Севильи в Новый Свет ртуть отправляли в ящиках, каждый из которых содержал кинталь (см. Глоссарий) этого металла. Стоимость транспортировки оценивалась в крупную сумму по 500 мараведи за ящик.

Серебряные рудники Потоси в Перу использовали для работы ртуть из доступных местных источников, прежде всего из киновари (ярко-красного минерала, содержащего ртутный сульфид), добывавшейся в Уанкавелике, относительно недалеко (в 500 милях от Потоси по прямой). Киноварь также пользовалась спросом у живописцев, который применяли ее пигмент для изображений человеческой кожи на своих картинах. Энрике Гарсес, побывавший в Новой Испании, видел в 1563 году, как на рудниках в Томаке и Уакойе в провинции Парас добывают ртуть. Эти рудники, расположенные на высоте 11 000 футов над уровнем моря, были обнаружены конкистадором из Эстремадуры Амадором де Кабрерой^{‹‹524››}.

С 1570-х годов вице-король Толедо настаивал на том, чтобы Потоси и Уанкавелика сделались главными столпами финансового благополучия подвластной ему территории. Он желал перевести Уанкавелику в разряд королевских владений и разрешил Кабрере, главному добытчику рудников, платить короне четвертую, а не пятую, общепринятую часть доходов.

В 1569 году перуанская Уанкавелика добывала 310 кинталей ртути в год, но Альмадена в Испании приносила гораздо больше — 1700 кинталей. Эти цифры позднее существенно возросли, и к 1578 году было налажено постоянное поступление ртути из Уанкавелики на серебряные рудники в Потоси. Примерно пятая часть ртути, что применялась в Новой Испании при производстве серебра, имела перуанское происхождение; ее везли вдоль тихоокеанского побережья в Акапулько. (Крупнейшим шахтовладельцем Новой Испании, если судить по объемам использованной ртути в 1560-х годах, был Грасиан де Валькола, принимавший до 200 килограммов ртути ежегодно.)^{‹‹525››}

Потоси, находящийся высоко в горах на территории нынешней Боливии, казался, образно выражаясь, воплощением мечты всех на свете колонизаторов. Пик, богатый серебром, вздымался почти на 16 000 футов над уровнем моря. Эти залежи, как мы уже видели^{‹‹526››}, были открыты в 1545 году. В первые двадцать лет после обнаружения руды Потоси были настолько богаты, что требовалась лишь простейшая плавка для их очистки. Затем в производственный процесс внедрили ртуть. Император Карл V называл Потоси «имперским городом» и позволил нанести на первый городской герб такие слова: «Я — богатый Потоси, сокровище мира и зависть королей»^{‹‹527››}.

Вице-король Толедо сам побывал в Потоси в 1572 году и созвал собрание горняков, чтобы обсудить строительство мельниц для перемолки руды, питаемых водой. Еще он обнародовал правило, согласно которому шахтеров запрещалось сажать в тюрьму за долги. Вскоре Потоси сделался самым крупным из всех южноамериканских городов. Соискатели сокровищ (peruleros, как их называли в насмешку) стекались туда со всего мира, прежде всего из Испании, в поисках серебра, которое, как они думали, валялось там буквально под ногами. Когда Сервантес писал своего «Дон Кихота» (опубликован в 1606 году), слово «Потоси», упомянутое в его тексте дважды, являлось синонимом слову «богатство». Празднество, устроенное там в честь коронации Филиппа II в январе 1556 года, длилось двадцать четыре дня.

К моменту смерти Филиппа в 1598 году в Потоси имелось тридцать шесть игорных заведений, театр, четырнадцать бальных залов и восемьдесят церквей. Повсюду встречались фонтаны, изливавшие вино и легкий пивной напиток, так называемую чичу (chicha). Город изобиловал борделями и бесчисленными проститутками^{‹‹528››}. Начали строить большие водо- хранилища, чтобы гарантировать бесперебойное водоснабжение. Ежегодная ярмарка в Потоси демонстрировала всевозможные товары: шелка и мечи, железо и белье, атлас и рабов, мулов и лошадей. Контрабандная торговля через Буэнос-Айрес, писал аргентинский историк экономики Рауль Молина в 1956 году, «имела единственную задачу: добраться до Потоси, Мекки испанской торговли… этого южноамериканского Самарканда»^{‹‹529››}.

Испанская администрация обшаривала окрестности на сотни миль вокруг в поисках индейцев, которых вынуждали работать на шахтах Потоси. Многие индейцы умирали, ибо Потоси, как выражался доминиканец фра Доминго де Санто-Томаса, был «преддверием ада»^{‹‹530››}. Но на смену погибшим приходили другие. Вице-король Толедо учредил особую схему распределения индейцев (mita), по которой определенное количество туземцев должно было отработать на рудниках определенный период времени. Схема продержалась несколько поколений, вплоть до восемнадцатого столетия.

Золото начало поступать из Нового Света сразу после 1492 года. Но в период правления Филиппа II поставки этого драгоценного металла сделались сравнительно малосущественными. Величественные галеоны везли в Испанию серебро, и трюмы их были забиты до последней щели. В 1580 году личный секретарь короля Хуан де Идьякес писал кардиналу Гранвелю: «Король совершенно прав, когда говорит, что у императора [Карла] никогда не было столько денег, сколько накопил Филипп»^{‹‹531››}. Теоретически этим драгоценным металлам не полагалось покидать Испанию. Однако происходило именно так, их вывозили — незаконно, в торговых поездах, либо легально, через импортеров пшеницы и через военные расходы короны. Поэтому с 1580 по 1626 год в Севилью поступило более 11 миллионов килограммов драгоценных металлов, из них 2,5 миллиона отправились далее в Нидерланды, а 800 000 килограммов осели в Италии.

Размеры личных состояний оценить довольно сложно. В Лиме любой, имевший за душой более 11 миллионов мараведи, считался богачом, но в Новой Испании эта «пороговая» цифра была значительно меньше и составляла что-то около 7 миллионов мараведи. В Севилье человек с состоянием свыше 15 миллионов мараведи признавался очень богатым, но этот показатель был смешным для Симона Руиса, купца из Медины-дель-Кампо, чье состояние, по слухам, достигало 136 миллионов мараведи^{‹‹532››}. Еще богаче были Хорхе, семейство с общим капиталом 183 миллиона мараведи. Основной доход в торговле с Новым Светом им приносил экспорт вина с vinedos[94] в Касалье (Сьерра-Морена, юго-запад Испании), хотя они также владели обширными посадками оливы в Аламедилье, между Гуадиксом и Хаэном в Гранаде^{‹‹533››}.

Банки начали свою деятельность в Новом Свете в условиях безграничной свободы, которая существовала до 1576 года, когда обанкротились банки Эпиносы и Морги, находившиеся в Севилье (обязательства первого составляли 750 миллионов дукатов, а второго — 480 миллионов дукатов). Крах этих банков явился следствием королевского решения приостановить платежи короны, принятого в 1575 году после длительного периода щедрых государственных расходов. Началась монополистическая эпоха, на протяжении которой в банковской системе доминировала единственная важная фигура, в лучшем случае две: сперва это был Хуан Ортега де ла Торре, затем Диего де Альбуркерке, затем, в 1590-х, Мигель Ламбьяс. Им «на смену» пришли Бальтасар Гомес де Агилар и Алонсо Перес де Саласар, потом Гонсало де Саласар и Хуан де Кармона, а в семнадцатом столетии — Адам Вивальдо. Большинство купцов держало свои деньги в каком-либо из этих банков, а не под собственным кровом. Фернан Бродель утверждал, что «крах этих частных банков стал результатом их очевидной готовности вкладывать средства клиентов в коммерческие проекты, которые реализовывались слишком медленно. Если возникала некая чрезвычайная ситуация, платежи замирали на неопределенное количество дней, поскольку деньги еще „находились в дороге“»^{‹‹534››}. В 1576 году фламандец Петер ван Удегерште безуспешно пытался убедить короля Филиппа создать государственный банк.

Тем не менее к 1600 году в финансовой сфере Индий доминирующее влияние принадлежало уроженцам Бургоса, которые сумели потеснить даже генуэзцев. Например, в семействе де Исла сразу несколько поколений были активно вовлечены в заокеанскую торговлю, и то же самое можно сказать о многочисленных Малуэнда, Колиндресах и Нуньесах. Баски старались не отставать, но уступали в размахе операций. Накоплению богатства в те дни способствовало введение новой монеты, «осьмушки», ocho reales, серебряной монеты малого достоинства, которую чеканили в Кастилии из американского серебра. Эта монета господствовала на средиземноморском рынке во второй половине шестнадцатого столетия.

Рассказ о товарообороте Испании с Америкой в шестнадцатом веке следует завершить кратким обзором ситуации в торговле чернокожими африканцами. С 1440-х годов рабов привозили с запада Африки в Португалию купцы, жадные до золота^{‹‹535››}. Первые договоренности по этому поводу предложил в 1510 году король Фердинанд-католик, а в 1518 году их слегка подправил его внук Карл V^{‹‹536››}. После чего испанская корона заключила ряд контрактов с купцами, причем эти контракты различались условиями и даже стилистикой.

Вначале африканских рабов принимали на борт со «сборных пунктов» на островах Зеленого Мыса, но позднее их, скорее всего, стали набирать в Гвинее или на Сан-Томе. Там располагались этакие перевалочные лагеря, куда рабов приводили из Камеруна и Конго. Позже центром работорговли сделалась Ангола, в семнадцатом столетии она служила основным источником рабов для испанского и португальского рынков. Плоскодонные суда с малой осадкой шныряли по африканским рекам в поисках человеческой добычи. Рабы, конечно, оказывались в худшем состоянии, если их привозили издалека; это, в частности, касалось тех, которых посылали в Перу и которым предстояло миновать Панамский перешеек и спуститься вдоль тихоокеанского побережья. Те, кого отправляли в Веракрус на карибском побережье Новой Испании и далее в столицу, тоже обычно подвергались жестокому обращению. А тех, кого продавали в Картахене, Санто-Доминго или на Кубе, ожидала более короткая перевозка по морю, поэтому они, как правило, страдали меньше.

В 1570-х годах испанские порты и купцы испытывали серьезное давление со стороны португальцев, которые в течение ста лет хозяйничали в работорговле. Педру де Лорона, Бениту Баэш и Гомеш де Акошта обратились за лицензией на 1650 рабов. После объединения двух корон в 1580 году это португальское давление стало еще сильнее. Король Филипп согласился с тем, что от 300 до 750 рабов следует доставлять ежегодно из португальских портов в порты испанской империи. Наиболее могущественным среди работорговцев был португалец Педру Гомеш Рейнел: за девять лет он вывез в Португалию и Америки почти 40 000 рабов, если считать с 1595 года, то есть около 4500 человек в год^{‹‹537››}.

Общий рост цен на протяжении шестнадцатого столетия затронул все страны, с которыми Испания имела какие-либо контакты. Всех это удивляло, но объяснения никто не получил. Безусловно, сыграл свою роль приток драгоценных металлов из Северной и Южной Америки. К такому выводу пришли уже тогда, а блестящий американский исследователь Эрл Дж. Гамильтон доказал это в своей знаменитой работе 1934 года «„Американские сокровища“ и ценовая революция в Испании, 1501–1650 годы»^{‹‹538››}. В 1937 году итальянский историк экономики Луиджи Эйнауди провел поразительные подсчеты: около 300 процентов от общего роста цен на 627 процентов в период между 1571 и 1598 годом объясняются притоком драгоценных металлов^{‹‹539››}.

Первые двенадцать лет правления короля Филиппа были отмечены, скорее, разгулом незаконной торговли, а не пиратством. Но после 1568 года пиратство сделалось «типовой» формой морских контактов Испании с ее европейскими соседями. В особенности старались англичане, грабившие бискайские сабры (небольшие прибрежные суда), что доставляли серебро из Нового Света в испанские Нидерланды. С 1580-х годов Испания пыталась избавиться от пиратов, переправляя слитки на хранение в Лиссабон, где серебро обменивали на переводные векселя. Иногда деньги также транспортировались через Францию. В 1572 году крупная партия в размере 500 000 дукатов серебром и золотом была доставлена из Испании в Нидерланды через территорию Франции с согласия французского правительства. Случались и другие подобные перевозки. В Нидерландах эти средства требовались для выплаты жалованья испанским солдатам. Позже наиболее предпочтительным стал маршрут из Барселоны в Геную. Иногда деньги поступали в Нидерланды, иногда оседали в Италии, где из них выплачивались испанские долги, либо в самой Генуе, ведущем центре по расчетам серебром, либо в Флоренции или Милане^{‹‹540››}. Обычно в год набиралось до 10 миллионов дукатов поступлений в Испанию, и 6 миллионов из них вывозились (половина короной, остальное частными лицами). Прочие же 4 миллиона либо тоже вывозились, контрабандой, либо оставались в стране^{‹‹541››}. Правда, в 1573 году один из английских капитанов, несколько лет назад перенесших унижение в Веракрусе, а именно Фрэнсис Дрейк, похитил золото и серебро, которое везли на мулах в сторону Панамы. Но это единственная существенная испанская потеря за двадцать лет таких перевозок^{‹‹542››}.

Еще один уроженец Девона и сводный брат Дрейка, сэр Хамфри Гилберт, убедил королеву Елизавету в 1578 году затеять поиски «отдаленных народов и варварских земель» на севере Северной Америки. Но в 1583 году он сгинул в море во время шторма; последними его словами, согласно хронисту Ричарду Хаклюйту, были следующие: «Мы приближаемся к небесам, по воде и по суше»^{‹‹543››}.

В 1585 году Дрейк отплыл из Плимута в Карибский бассейн с двадцатью двумя кораблями. Это была полномасштабная военная операция, которая привела к разграблению Санто-Доминго и Картахена-де-Индиас годом позже. В ответ испанцы быстро и эффективно укрепили гавань Гаваны. Через вход в порт протянули цепь. Дрейка вдобавок задержали тропические болезни, от которых пострадали экипажи его флота. Великий флотоводец предпринял высадку на Кабо-де-Сан-Антонио, к западу от Гаваны, и сказал своим подчиненным, что не станет нападать на сам порт, если не будет уверен, что риск оправдан. Словом, англичане воздержались от атаки Гаваны.

Годы между гибелью армады в 1588 году и кончиной короля Филиппа (1598) и королевы Елизаветы (1603) отмечены чередой актов пиратства со стороны английских моряков против испанских судов и на испанской территории. С 1589 по 1591 год английские корабли совершили не менее 235 каперских налетов на побережья Испании, Португалии, Азорских островов и карибских областей. В Атлантике корабли в основном перемещались и грабили по отдельности или парами, но в Карибском море английские пираты — а они были действительно пиратами — действовали группами по четыре или более «консортов», или «попутчиков», как их тогда называли^{‹‹544››}.

Большинство среди них составляли торговые суда грузоподьемностью от 50 до 100 тонн, «барки», обычно трехмачтовые (фок-мачта, грот-мачта и бизань-мачта с топселями)^{‹‹545››}. Каждый барк, как правило, имел четыре пушки («миниму», совсем маленькую пушку, и три фалькона, то есть легкие пушки, стрелявшие двух- и четырехфунтовыми ядрами), а численность команды достигала сорока человек. Стоимость такого судна равнялась приблизительно 300 фунтам стерлингов, не считая вооружения. Команды некоторых кораблей имели мушкеты и пики. Еще использовались более мелкие суда, например, 50-тонные пинассы, обычно ходившие на веслах и под парусами^{‹‹546››}. Они брали на борт от двадцати до двадцати пяти человек и занимались преимущественно грабежом побережий.

Эти пиратские корабли зачастую приплывали из Бристоля, некоторые шли из портов Девон, но в основном они отправлялись из главного английского порта — Лондона. Владение кораблями порой распределялось между несколькими людьми. Так, у «Роуз лайон» в 1595 году насчитывалось восемь владельцев. Что касается питания, запасы делались на многомесячное плавание, которое, бывало, растягивалось на целый год.

Некоторые корабли намного превосходили остальные, поднимали до 350 тонн, несли шесть парусов и шесть орудий, что делало их едва ли не ровней военным кораблям королевского флота. Такие каперы в постройке могли обойтись в 4000 или даже в 5000 фунтов стерлингов. Подобные корабли сыграли заметную роль в развитии пиратства в Вест-Индии, а также в западноафриканской и средиземноморской работорговле. Порой такие корабли задействовались в морских операциях; можно вспомнить налет Дрейка на Картахену-де-Индиас в 1586-м или набег на Кадис в 1587 году. На их орудийных палубах встречались малые орудия — легкие и средние кулеврины и сакры^{‹‹547››}.

Эти частные пиратские экспедиции считались наполовину официальными, так что лорду-адмиралу (все тому же лорду Говарду Эффингемскому, командовавшему английским флотом в стычках с армадой) причиталась десятая доля от всех захваченных призов. Обычно капитаны, захватившие испанские суда, отдавали адмиралу плату в размере 3000 фунтов стерлингов за одно судно^{‹‹548››}.

Отдельные военные корабли принадлежали важным людям. Среди них были командиры английского флота, а именно упомянутый лорд Говард Эффингемский, граф Камберленд и сэр Уолтер Рэли. Кое-кому удалось сколотить неплохое состояние, а позднее Ост-Индская компания стала набирать своих ранних представителей среди пиратов Вест-Индии; речь, в частности, о Джон Море, Поле Бэйинге, Томасе Корделе, Томасе Миддлтоне, Джоне Уоттсе, Кристофере Ньюпорте и капитане Ланкастере. Призы Джона Уоттса, например, принесли ему 40 000 фунтов стерлингов.

В большинстве рейсов на борту находился штурман, чаще всего человек, обладавший доскональным знанием вод Карибского бассейна. Кроме того, типичный капер мог похвастаться заместителем капитана, первым помощником, мастером-канониром, казначеем, плотником, хирургом, боцманом, поваром, стюардом, бондарем, трубачом и квартирмейстером. Обычно корабли имели избыточный экипаж, что объяснялось как желанием поучаствовать в дележе призов, так и ожиданиями неизбежных потерь.

Подобно любой деятельности, так сказать, на свежем воздухе, пиратство учитывало смену времен года. Капитаны стремились покинуть Англию в марте или апреле. Затем они шли на юг к Канарским островам, по маршруту испанских торговых судов, а оттуда с пассатами отправлялись на запад в Доминику, далее на Пуэрто-Рико и Испаньолу. Они нередко заглядывали в красивое Карибское море с его богатыми прибрежными скотоводческими ранчо, сахарными мельницами и почти беззащитными портами. Ранчо, безусловно, подвергались нападениям наиболее часто, поскольку шкуры ценились весьма высоко, даже выше драгоценных металлов. За шкурами в порядке убывания ценности шли сахар, серебро, золото, жемчуг, кошениль, древесина, бальзам[95] и имбирь. Кроме того, забирали хлеб из кассавы, свиней и черепах, и все эти яства тут же употреблялись в пищу членами команды, на родину их никто не отвозил.

Далее приватир мог пройти Наветренным проливом к испанской колонии Ямайка и дальше к Гондурасу, задержавшись, возможно, у венесуэльского жемчужного побережья и острова Маргарита. Тамошняя «охота» сулила множество ценных трофеев. Некоторые испанские суда становились легкой добычей в открытом море, другие малые суда в изобилии захватывались у побережий. Если приз оказывался достойным, на его борт могли переправить малочисленную английскую партию. Испанских моряков ссаживали на берег, за исключением одного или двух человек, которых увозили с собой, чтобы они дали показания насчет приза в английском адмиралтействе. При этом пиратские нападения на фермы и порты различались методами и средствами. Нередко местные жители вступали в переговоры с налетчиками и договаривались о выплате денежной «подати» или доставке на корабли определенного числа шкур крупного рогатого скота. Помимо того, часто накануне ожидавшегося нападения жители пуэбло убегали как можно выше в окрестные холмы, унося с собою движимое имущество и деньги.

Все капитаны кораблей знали, что им желательно покинуть залив Флорида до конца августа, чтобы избежать ураганов. Испанские торговые суда из «флота сокровищ» сходились к Гаване в июне или июле, и с ними старались не связываться, потому что они были хорошо вооружены. Английские пираты вдобавок редко атаковали важные порты, такие как Гавана или Веракрус. Но эти приватиры охотно устраивали нападения на более мелкие поселения наподобие Сантьяго-де-Кубы или Асуа на Санто-Доминго. Местному населению оставалось лишь догадываться, какой будет следующая цель пиратов и сколько английских кораблей внезапно покажется в виду берега.

Испанские колониальные власти часто преувеличивали опасность, исходившую от английских пиратов, в надежде получить дополнительные подкрепления и другую поддержку со стороны метрополии. А правительство последней стремилось прежде всего обезопасить основные трансокеанские маршруты и пути «флота сокровищ», что ему почти всегда удавалось.

На Карибах испанцы построили к 1580 году оборонительные сооружения вокруг крупных портов — Сан-Хуана в Пуэрто-Рико, Гаваны на Кубе и Картахены-де-Индиас на северном побережье Новой Гранады (ныне Колумбия). Этим строительством ведал Баутиста Антонелли, итальянец, который начинал свою долгую карьеру строителем фортов в Испании (в Картахене, Валенсии и Наварре), а также в алжирском Оране. В 1581 году Антонелли отправился в Индии, где приступил к возведению укреплений в Картахене, Панаме, Гаване (Эль-Морро), вдоль тихоокеанского побережья Новой Испании, в Сан-Хуане-де-Улуа, Портобело и в Сан-Хуане в Пуэрто-Рико. Более мелкие порты империи, скажем Асуа на Санто-Доминго или Сантьяго-де-Куба, оставались беззащитными перед нападениями, но значительная часть территорий империи не знала страха перед атаками пиратов благодаря усилиям Антонелли^{‹‹549››}.

Когда испанское судно захватывали, его груз складывали на палубе капера возле грот-мачты и делили между членами команды-победительницы. Капитан капера обычно забирал личный рундук капитана испанского судна, а остальная добыча делилась в соответствии с установленными правилами, причем старшинство играло здесь решающую роль. Поэтому мастер-канонир получал имущество испанского канонира и второе (после капитана) лучшее оружие. Как правило, никому из команды капера не выплачивалось жалованье, но все знали, что они могут разбогатеть посредством грабежей.

Указанные правила на практике различались и нередко не применялись. При абордаже испанского судна многие моряки зачастую думали исключительно о себе и о личной поживе. Среди команд каперов вспыхивали бунты, драки и беспорядки. Лучше всего для команды считалось продать свою долю в награбленном квартирмейстеру или капитану. Если удавалось захватить спиртное, экипаж, бывало, предавался многодневному безудержному пьянству. Губернатор Гаваны Хуан де Техеда нисколько не преувеличивал, когда в 1595 году обозвал группу английских пиратов пьянчугами^{‹‹550››}.

Английские «корсары», как испанцы называли пиратов с 1530-х годов, становились все более насущной угрозой. Диего де Ибарра, казначей Санто-Доминго, писал в октябре 1595 года, что в предыдущие четыре года корсары были столь же многочисленны и ретивы в здешних водах, как если бы плавали по собственной территории^{‹‹551››}.

Фактически к концу шестнадцатого столетия у испанцев сложилось ощущение, что им придется эвакуировать северо-запад Испаньолы и перенести города Ла-Ягуана (150 домов), Баябе и Пуэрто-Плата на юг острова. Запад и северо-запад Испаньолы оставили пиратам, и в следующем столетии этим местам суждено было стать оплотом французских контрабандистов — так со временем возникла богатая колония Сен-Доминге, к 1780 году получившая известность в Париже как «Перу»^{‹‹552››}. Венесуэльский остров Маргарита с его жемчужными промыслами тоже вынужденно покинули.

Английские каперы продолжали грабить и чинить разбой на протяжении 1580-х и 1590-х годов. Среди их кораблей выделялся «Дрейк» Джона Уоттса, который также владел частью «Экземинера»[96]. Наряду с ним промышляли «Блэк дог» Роберта Абрахама и три корабля Джона Чидли («Уайлдмен», «Уайт лайон» и «Делайт оф Бристоль», причем в снаряжение последнего вложил средства двоюродный брат королевы Елизаветы, лорд Хансдон). Сама королева также финансово поддерживала некоторых каперов. В 1591 году в карибских водах пиратствовало не менее одиннадцати английских каперов, сея ужас и хаос; пять принадлежали Джону Уоттсу, три лорду Хансдону, а остальные два — группе лондонских торговцев, в число которых входил и сэр Уолтер Рэли. Кристофера Ньюпорта в 1592 году обвиняли в том, что он чинит «бесконечный ущерб» своими четырьмя кораблями. А сэр Джон Бург, брат лорда Бурга, который являлся заместителем наместника Ирландии, участвовал в нападениях на Гвиану, Тринидад и Маргариту.

Типичным случаем является нападение 1593 года двух кораблей с двумя пинассами на порт Ла-Ягуана на Санто-Доминго. Пираты высадили десант, который явился на сахарную мельницу, принадлежавшую Грегорио де Айяле, городскому магистрату. Они сожгли деревянную церковь, амбар для хранения сахара, хижины рабов и большую часть их одежды, забрали весь сахар, какой смогли унести, а также выделанные шкуры, медные инструменты, что использовались в производстве сахара, все стулья и предметы домашнего обихода. Еще забрали чернокожего раба и через него передали Айяле требование в течение шести дней передать 6000 дукатов в качестве выкупа за то, что не стали сжигать, — мол, тростник еще стоит и сахарная мельница цела. Позднее жители города обратились с жалобой к королю Филиппу и молили испанского монарха направить две галеры из состава королевского флота на Санто-Доминго. Мы не знаем, увы, что ответил король и ответил ли он вообще.

Сообщение севильца Херонимо Санчеса де Каррансы, испанского губернатора Гондураса с 1589 по 1594 год и известного мастера фехтования (он изобрел многие утонченные приемы) содержит схожие подробности:

Начнем с того, что корабли, плывшие из Испании в Новый Свет и обратно, на самом деле не очень-то нуждались в эскорте. Приблизительно до 1580 года Испания доминировала в океане, который французский историк Пьер Шоню называл «севильской Атлантикой»^{‹‹557››}. Тем не менее уже в 1521 году испанские суда, покидавшие воды близ «домашнего» полуострова, непременно сопровождал патруль из пяти военных кораблей — armada de averia, «флот для исправления урона». На содержание этих кораблей ввели особый налог. В 1525 году зону ответственности данного флота расширили, включив в нее португальские острова, Азорские острова, а затем и Тарифу возле Гибралтара и Канарские острова. Дотошный испанский историк Гильермо Сеспедес дель Кастильо утверждал, что сам беспрецедентный размер испанской империи подразумевал необходимость в «морской обороне»^{‹‹558››}.

Подобные практики не имели хождения ни в Карибском бассейне, ни вообще в Новом Свете, а потому там, стоило французам в 1530-х годах приступить к своим разрушительным набегам, жители портовых городов усвоили привычку убегать в глубь суши при малейших признаках опасности. Кроме того, они нередко заключали соглашения с нападавшими, просили пощадить поселение в обмен на уплату выкупа, и подобное лишь усиливало общее ощущение беззащитности.

Как мы видели, английские корабли вскоре сделались угрозой, ничуть не менее острой, чем французские. Испания реагировала медленно, поскольку средства на оборону выделялись незначительные: никогда прежде этот вопрос не вставал в таких масштабах перед целым государством. В 1558 году долги императора Карла составляли 7 миллионов дукатов, но к 1574 году, когда Филипп провел на троне восемнадцать лет, королевские долги перевалили за 80 миллионов дукатов, и рост задолженности был напрямую связан с непомерными государственными расходами, в первую очередь на жалованье чиновников.

Вскоре испанская торговая навигация стала de conserva, то есть отныне составлялись конвои с другими судами^{‹‹559››}. Военные корабли также получали назначение в патрули с базированием на Карибах. Армада de barlovento, Наветренный флот определили к базированию на Санто-Доминго (из-за отсутствия кораблей это стало возможным лишь в 1557 году). Но уже с 1554 года действовала система регулярных конвоев, которая впоследствии стала обязательной к применению (между 1561 и 1564 годом). Построение опиралось на оборонительную тактику, которую венецианцы использовали в Средние века, перемещаясь по восточному Средиземноморью.

Испанские суда на пути в Индию сидели в воде неглубоко (из-за отсутствия груза), в отличие от тех, что возвращались обратно. Во избежание наполнения трюмов балластом суда, возвращающиеся домой, нередко заполнялись огромным количеством тропических товаров, практически не имевших ценности.

Эти флотилии включали не только галеоны, но также легкие каравеллы и фрегаты, тяжелые урки (корабли-склады), патачи (пинассы) и бригантины. Размещение груза на борту для обратного пути сопровождалось задержками и плохо контролировалось. Капитанам приходилось подолгу дожидаться благоприятного ветра и признаков спокойствия морской стихии. Случались штили, когда суда вовсе не двигались (а членам экипажей все равно приходилось платить).

В Средиземноморье малых судов было всегда гораздо больше, чем крупных. В основном тамошние суда имели грузоподъемность до 100 тонн и даже до 50 тонн. Но немалая часть сохранившихся документов относится к перевозкам на больших и очень больших судах — грузоподъемностью около 1000 или даже 2000 тонн^{‹‹560››}. В Атлантике количество малых судов неуклонно сокращалось. К 1552 году суда, шедшие в Индию, должны были по закону поднимать груз более 100 тонн и иметь в составе команды по меньшей мере тридцать два человека. Минимальный тоннаж в 1587 году увеличили до 300 тонн^{‹‹561››}. Несколько судов могли поднимать более 500 тонн, но они с трудом преодолевали песчаную банку в Санлукаре-де-Баррамеда. Однако была построена каррака «Мадре де Диос», водоизмещением более 1800 тонн и способная перевозить 900 тонн груза, 32 орудия и 700 пассажиров. Ее захватил в 1592 году англичанин граф Камберленд^{‹‹562››}. На постройку этого судна потребовались колоссальные объемы древесины. Одно железо, необходимое для ковки нужного числа гвоздей, весило 500 тонн. Численность экипажа «Мадре де Диос» достигала 900 человек^{‹‹563››}.

Важным нововведением шестнадцатого столетия явилось постепенное отмирание галер, типа кораблей, некогда считавшихся полновластными хозяевами вод. Они практически полностью исчезли из Средиземного моря, уступив место крутобоким шхунам, то есть большие торговые парусные суда водоизмещением, допустим, 600 тонн вытеснили весельные галеры^{‹‹564››}.

Все суда, отправлявшиеся в Индии, должны были пройти три проверки в Санлукаре-де-Баррамеда, в устье реки Гвадалкивир: во‑первых, на пустом судне; во‑вторых, после загрузки; в‑третьих, накануне выхода в море. Последняя проверка имела особое значение, поскольку ответственный чиновник выяснял, наличествует ли хоть малейший перегруз, а также проверял на контрабанду и на наличие лишних пассажиров.

Поставки для Новой Испании и Перу, равно как и для зависимых территорий и для Карибских островов, включали в себя книги. Все упаковки проверялись в Санлукаре, чтобы удостовериться, что среди книг не будет тех, которые запрещены инквизицией. Эту проверку проводил кто-либо из инквизиторов^{‹‹565››}. Посылки могли быть какими угодно, от двадцати до ста книг, из которых многие были довольно толстыми. Например, первое издание «Амадиса Галльского», которое, по нашему мнению, должно было вывозиться за океан в больших количествах, выглядело солидным фолиантом.

Размер военно-морского эскорта менялся по обстоятельствам. Порой в конвой посылали всего два военных корабля, один из которых назывался capitana, и на нем плыл капитан или генерал. Другой корабль именовался almirante (адмиральский), и на нем находился командир экспедиции, чиновник-альмиранте. Впрочем, обычно в сопровождение торговой флотилии входили шесть или восемь галеонов.

Вскоре словом «галеон» стали называть все корабли, идущие к Тьерра Фирме, то есть к Венесуэле (Портобело) на Панамском перешейке, с товарами, предназначенными для Перу; а слово flota означало суда, идущие в Веракрус и Новую Испанию. Когда две флотилии уходили в море вместе, они шли из Севильи до Канарских островов и до острова Доминика, где flota и галеоны разделялись.

С самого начала любого путешествия возникали предсказуемые трудности. Например, требовалось проплыть из Севильи по реке Гвадалкивир, что торила извилистый путь по болотистым землям, известным Вольтеру[98], а затем преодолеть песчаную банку у города Санлукар-де-Баррамеда, оплота семьи Медина Сидония. При маневрировании, которое обычно оказывалось необходимым, суда частенько сцеплялись друг с другом, теряли якоря или разрывали швартовы.

Как правило, стреляли из пушки, когда судно, направлявшееся в Индии, покидало Севилью, отправную точку путешествия. В городах Андалусии глашатаи во всеуслышание объявляли о возможностях, которые открываются для молодых людей в возрасте от двадцати пяти до тридцати лет, если они выберут морскую службу. Но лишь спустя несколько недель суда покидали Санлукар, корабль капитана впереди и корабль альмиранте замыкающим. Переход до Канарских островов, первый океанский этап, длился семь-восемь дней, и требовалось 27–30 дней, чтобы добраться до Малых Антильских островов; появление в виду острова Гваделупа или Дескада означало, что пересечение Атлантического океана состоялось.

Ордонанс 1522 года оговаривал, что на судне грузоподъемностью 100 тонн должно быть пятнадцать дееспособных моряков, восемь учеников и три мальчика-юнги. Позднее для более крупных судов тоже установили соответствующие требования к экипажам.

С февраля 1564 года условия отбытия испанских флотилий изменились. Вместо двух плаваний, в марте и сентябре, отныне вводилось одно плавание, в апреле или мае^{‹‹566››}. Но в октябре того же года (по совету Хуана Родригеса де Норьеги, влиятельного владельца шести кораблей в Севилье) было решено вывести в море сразу две флотилии в следующем апреле и еще две в августе, с курсом на Доминику. Оттуда суда, шедшие в Веракрус и Новую Испанию, то есть первая флотилия, уходили на север и на запад к Пуэрто-Рико, Санто-Доминго и Сан-Хуану-де-Улуа. Некоторые отделялись и поворачивали на Кубу и Гондурас. Вторая флотилия, ориентированная на Перу и просторы Южной Америки, Тьерра Фирме, обычно останавливалась в Картахене-де-Индиас, хорошо защищенной и отличавшейся более здоровым климатом, чем Панамский перешеек, а затем двигалась в Номбре-де-Диос. Суда, направлявшиеся в Венесуэлу и Санта-Марту, могли отделяться от второй флотилии по собственному усмотрению.

Пища для экипажей, например в 1560 году, была грубой, но в обычных условиях вполне достаточной: ежедневный рацион для каждого моряка составлял 24 унции хлеба и 3,8 унции нута или бобов. Три раза в неделю полагалась соленая говядина, дважды в неделю — сыр, а также несколько унций соленой трески. Иногда подавались желе из айвы, инжир, финики, оливки и фундук. Как правило, еще морякам выдавали по кварте вина, уксуса и оливкового масла. Этот рацион дополняли чеснок и лук, шафран и перец, петрушка и гвоздика, горчица и корица. Иногда на борт принимали овец, свиней и куриц, которых забивали, чтобы разнообразить пропитание. Еще в дорогу брали поголовья лошадей и крупного рогатого скота и запасы семян, но не для того, чтобы их съели в море. Снедь подавали на деревянных тарелках или блюдцах на скатерти, расстеленной на палубе. Офицеры, разумеется, ели отдельно от нижних чинов, как и пассажиры, которым предлагалось самостоятельно заботиться о своих желудках^{‹‹567››}. Юнги прислуживали за столами. На мытье каждый день (при возможности) выделялось по два литра воды на человека^{‹‹568››}.

Всех пассажиров, конечно же, регистрировали, если выражаться современным языком, записывали их места рождения и имена родителей. Обыкновенно женатые мужчины путешествовали вместе с супругами. Одиноким женщинам отплывать в Индии возбранялось, если только они не являлись дочерями эмигрировавших родителей.

Возможно, самый яркий рассказ о путешествии через Атлантику в шестнадцатом столетии оставил Томас де ла Торре, доминиканский монах, который с сорока шестью церковниками сопровождал Бартоломе де Лас Касаса во время одного из возвращений последнего в Новый Свет (1544). Де ла Торре писал:

В ранние годы правления короля Филиппа II, примерно около 1570 года, население испанской и португальской Америк совокупно достигало 10 миллионов человек, из которых 9,5 миллиона были индейцами, 250 000 человек — чернокожими, мулатами и метисами (индейская и белая кровь), а лишь приблизительно 140 000 человек могли считаться «белыми», или европейцами, и половина из них родилась в Европе^{‹‹584››}. Наиболее населенной областью Индий являлась Новая Испания, и к тому времени это было общепризнанным фактом, во многом стараниями Кортеса; там проживало около 3 555 000 человек.

К моменту кончины короля Филиппа, почти тридцать лет спустя (1598), население великой американской империи, которую монарх передал по наследству своему сыну Филиппу III, уже превзошло, по всей видимости, 12 миллионов человек. К тому времени империя включала в себя португальские владения в Бразилии, которыми испанский король повелевал с 1580 года, а также отдаленную колонию Филиппины, так называемые «Западные острова».

Население империи никак нельзя было назвать однородным: испанцы, португальцы, итальянцы, чернокожие рабы и свободные африканцы жили бок о бок с разнообразными коренными племенами, и все они сходились друг с другом, заключая порою браки. У каждой «помеси» имелось собственное прозвище: так, дети чернокожих и белых именовались мулатами, и в этом слове не было ничего обидного, вопреки мнению, сложившемуся в нынешнем помешанном на морали двадцать первом столетии. Прозвища квадронов или октаронов, то есть людей с четвертью или восьмой частью крови чернокожих, сегодня кажутся еще более эксцентричными. Очень немногие в наши дни осмеливаются рассуждать вслух о метисах, потомках индейцев и европейцев. Но шестнадцатый век ценил определенность. Дети чернокожих и индейцев были известны как самбо (zambos)^{‹‹585››}. Объяснить исчезновение из обихода этих интересных слов довольно просто: расовое происхождение перестало считаться чем-то важным. Истолковывать эти прозвища так, как их истолковывали в прошлом, ныне означает прибегать к расовой дискриминации.

Приблизительно 250 000 испанцев, судя по всему, эмигрировали в Новый Свет на протяжении шестнадцатого столетия^{‹‹586››}. Большинство из них составляли андалусийцы, а среди последних преобладали sevillanos, хотя, как мы видели, в рядах «предводителей» эмигрантов, губернаторов, наместников и прочих изобиловали эстремадурцы и кастильцы. Андалусия в ту пору считалась одним из богатейших регионов Средиземноморья, где повсюду встречались обширные виноградники и оливковые рощи и сады. Ее жители питались хлебом из пшеницы, обычно поступавшей из Северной Африки, торговали вином и маслом во многих уголках мира. Очевидное богатство региона заставляет недоумевать по поводу эмиграции андалусийцев. Но факт остается фактом: именно Андалусия поддерживала наиболее тесные контакты с Новым Светом. Пожалуй, можно предположить, что богатства расширяли кругозор потенциальных эмигрантов, которым вдруг захотелось приключений. Джулиус Клейн в своей знаменитой работе «Mesta» (см. Библиографию) утверждал, что овечьи отары, столь часто перегоняемые вдоль canadas^{‹‹587››} Кастилии, породили прецедент для морских конвоев в Новый Свет^{‹‹588››}; эта Mesta вполне могла подготовить умы андалусийцев и к иному «перегону».

Более суровые побудительные причины эмиграции из Андалусии открываются вследствие осознания того обстоятельства, что цена и доступность хлеба сильно колебались из-за частых засух. В 1521 году венецианский посланник в Испании отмечал: «В Андалусии случился такой голод, что бесчисленные животные поумирали, а сельская местность пришла в запустение. Много людей тоже умерло. Засуха была столь тяжкой, что урожай пшеницы оказался утрачен, а в полях было не найти ни единой зеленой травинки. В том году едва не погибла андалусийская порода лошадей…»^{‹‹589››}

Европа в шестнадцатом столетии также претерпевала стремительные демографические изменения. Население Средиземноморского региона, вероятно, удвоилось с 1500 по 1600 год — с примерно 30–35 миллионов человек до 60 или 70 миллионов человек. Численность населения Кастилии выросла, похоже, с чуть более 3 миллионов жителей в 1530-м до почти 6 миллионов человек в 1591 году. Население Севильи увеличилось с примерно 73 500 горожан в 1530-м до приблизительно 115 000 человек к концу столетия^{‹‹590››}.

Севилья являлась центром эмиграции из Испании. Город заполнили авантюристы, желавшие получить лицензию на отбытие, бродяги, профессиональные нищие, обедневшие идальго, что рассчитывали поправить в Перу свои печальные дела, солдаты и воры, должники и попрошайки. Индии, как заверял Сервантес читателей «Ревнивого эстремадурца» («El geloso Extremeño», 1613), были «спасением для бунтарей, вольным раем для убийц»[99], фактически землей обетованной^{‹‹591››}. По некоему поводу в 1581 году городской совет Севильи собрал всех бродяг в городе и погрузил их на суда, что шли к Магелланову проливу, дабы эти люди взялись за обработку земли. Увы, большая часть судов, на которые погрузили этих людей, бесследно сгинула, и погибло с тысячу человек^{‹‹592››}.

Эмигранты, как представляется, отбывали из каждой области и каждой провинции Испании. Например, известно, что 3076 жителей провинции Вальядолид отплыли в Новый Свет или на Филиппины на протяжении столетия после открытий Колумба; в основном это были жители столицы, Вальядолида (1066 человек) или близлежащего торгового города Медина-дель-Кампо (639 человек)^{‹‹593››}.

Около 240 000 евреев оставались в Испании после изгнания 1492 года^{‹‹594››}, и они проживали крупными общинами в больших, преимущественно портовых городах. Евреям и мусульманам, даже обращенным, официально запрещалось отбывать в Индии, но на практике запрет не соблюдался^{‹‹595››}. На Мадейре и Сан-Томе проживало множество евреев, богатых и бедных, и среди них многие были обращенными португальского происхождения. Самуэль Абраванель, неаполитанский еврей-купец, активно торговал сахаром на Мадейре, где евреи были столь многочисленны, что отваживались исповедовать свою веру вполне открыто. Короткий список конкистадоров еврейского происхождения несложно составить для Новой Испании (Центральной Америки) и, вероятно, для Перу — Чили. Среди них, в частности, был отважный и упорный Педрариас, губернатор Дарьена и Панамы, а также двое братьев знаменитой святой Терезы Авильской.

Баски охотно тянулись в Индии со времен Кортеса, что следует, например, из состава экспедиции Элькано, первого капитана, завершившего кругосветное плавание (Магеллан, напомню, погиб на Филиппинах, и дальше корабли повел Элькано). Не стоит забывать о Хуане де Гарае, истинном основателе Буэнос-Айреса, об Агирре, «гневе Божьем» и ужасе Амазонке, о чилийском поэте Эрсилье, о Мартинесе де Ирале, покорителе Парагвая; мы говорили о всех этих людях в предыдущих главах^{‹‹596››}. Что касается еще одного баска, Мигеля Лопеса де Легаспи, и «Западных островов», о нем будет сказано далее.

В период с 1500 по 1600 год в испанской Америке появилось около 75 000 чернокожих рабов; возможно, к ним нужно добавить несколько сотен в Бразилии^{‹‹597››}. Император Карл V в 1552 году позволил negrero — этим словом обычно называли работорговцев — по имени Очоа продать 23 000 африканских рабов за семь лет. Очоа заплатил за королевское согласие огромную сумму в 184 000 дукатов^{‹‹598››}. Уже в 1570 году черные африканцы на Карибах превосходили численностью европейцев и индейцев. Такое положение дел сохранялось на протяжении трех столетий, пока именно рабы обеспечивали производство и поставки сахара в Европу. Рабы являлись наиболее важной статьей импорта в Гавану в шестнадцатом веке после вина и текстиля — в 1590-х годах в Гаване продали от 1300 до 1500 рабов. Цифры не то чтобы колоссальные, конечно, однако они отражают заметное увеличение доли чернокожих в населении Кубы^{‹‹599››}. В Новой Испании африканских рабов, должно быть, чаще всего использовали как пастухов овечьих отар. К 1576 году тем не менее в городе Мешико чернокожих (10 595 человек) насчитывалось больше, чем белых (9495 человек), а еще в городе проживало до 1000 мулатов^{‹‹600››}. Несколько коренных мексиканцев советовали вице-королю поручить африканским рабам всю тяжелую работу, которую требовалось сделать. Многие рабы, похоже, предпочитали служить белым хозяевам, а не чернокожим. Большинство рабов, кстати, приобреталось в Африке, уже будучи порабощенными.

В основном эти рабы были мужчинами, женщины составляли всего четверть от общей численности. Из тех африканцев, которых переправили в провинции испанской империи в правление Филиппа II, большинство происходило из Сенегамбии, с «рек Гвинеи» и из Конго^{‹‹601››}. Португальцы вывозили рабов прежде всего из Анголы.

Следует отметить, что уже в то время появлялись поборники прав чернокожего населения Нового Света: к примеру, в Картахене-де-Индиас, важном работорговом порте с середины шестнадцатого столетия, Алонсо де Сандоваль, выпускник колледжа Святого Павла в Перу, не скрывал своей привязанности к африканцам. Его знаменитая книга «De Instauranda Aetopium Salute», название которой можно перевести как «Об учреждении попечения о здоровье эфиопов» (африканцев), широко распространялась и была весьма популярна среди иезуитов. Знаменитый ученик Сандоваля, Педро Клавер, позднее причисленный к лику святых, прибыл на подмогу учителю в 1610 году из родной Каталонии.

Предпринимались некоторые усилия к тому, чтобы снизить чрезмерную зависимость от рабского труда чернокожих. Так, в октябре 1578 года генерал ордена иезуитов Эверард Меркуриан^{‹‹602››} призывал преподавателей колледжа Святого Павла в Лиме избавиться от всех чернокожих женщин, трудившихся в колледже. Однако сказать было намного легче, чем сделать, и потому иезуиты продолжали полагаться на африканских рабов^{‹‹603››}. А вот к свободным африканцам и мулатам в обществе относились не слишком терпимо: вице-король Новой Испании Вильяманрике писал своему преемнику Луису де Веласко в 1590 году, что указанные люди «сеют разрушение и пагубу, как Вам ведомо, ибо они скитаются повсюду, точно бродяги, и совершают кражи и нападения»^{‹‹604››}. Кое-кто проницательно предугадывал опасность в огромном количестве чернокожих рабов, завозимых в Индии. Например, как рассказывалось в главе 14, Меньендес де Авилес докладывал в 1558 году королю Филиппу, что на острове Санто-Доминго более 50 000 чернокожих, но менее 4000 испанцев. Восстания рабов, которым был чреват подобный дисбаланс, сулили и более страшные трагедии^{‹‹605››}.

Что касается индейцев, к 1600 году их численность в Америках радикально сократилась вследствие близкого «знакомства» с европейскими болезнями^{‹‹606››}, а также, в меньшей степени, вследствие беспрепятственного роста поголовья европейского домашнего скота: стада паслись на бывшей индейской земле, освободившейся после вымирания немалой части коренного населения. Уход части индейцев на поиски золота явился еще одним фактором демографического спада. Гибель в сражениях вносила в этот спад куда более скромный вклад, хотя, безусловно, потери были велики, о чем можно судить по множеству повествований об осаде Теночтитлана, столицы ацтеков, в 1521 году.

Есть сомнения относительно численности населения древней Новой Испании и древнего Перу до прибытия испанцев. Два выдающихся историка, профессор Вудро Бора и профессор Шерберн Френдли Кук, полагают, что численность подданных в империи Монтесумы достигала 25,3 миллиона человек^{‹‹607››}. Автор этих строк считает, что накануне завоевания индейское (мексиканское) население Новой Испании (Мексики), вероятно, составляло от 8 до 11 миллионов человек^{‹‹608››}. Но к концу шестнадцатого столетия численность коренного населения Америк упала до 2,5 миллиона человек. Профессора Бора и Кук уверены, что в 1548 году в Новой Испании проживало всего 6,3 миллиона индейцев, а в 1580 году их насчитывалось уже 1,9 миллиона человек. Впрочем, в подробном и красочном описании Теночтитлана / Мешико, составленном в 1580 году видным францисканцем фра Алонсо Понсе, говорится, что в столице обитало 4000 белых испанцев, окруженных бесчисленными индейцами^{‹‹609››}. При этом белое население всей Новой Испании не превышало 30 000 человек.

В Перу наблюдалась аналогичная картина. Индейское население составляло, судя по всему, около 6 миллионов человек незадолго до прибытия в 1531 году Писарро и его товарищей-конкистадоров. Эпидемии, сравнимые с мексиканскими, прежде всего гриппа и оспы, уничтожили большую часть туземцев. Можно предположить, что к 1600 году в Перу проживало не более 2 миллионов индейцев.

Европейские болезни являлись главными врагами коренного населения Нового Света. Эти болезни обрушивались на людей, в значительной степени беззащитных перед ними, не имевших иммунитета. Болезни распространялись с поразительной скоростью и наносили грандиозный урон, почти полностью истребив туземцев Новой Испании, Карибских островов, Перу и на севере Южной Америке. Коренным народам удалось восстановить свою численность лишь спустя несколько поколений^{‹‹610››}.

В долине Мескиталь недалеко от Теночтитлана отмечались случаи видимого ослабления эпидемий, и местные индейцы (отоми) выказывали признаки выздоровления^{‹‹611››}. Но затем разразилась жуткая эпидемия, вошедшая в историю как «мор коколицтли», бушевавшая с 1576 по 1581 год. Впоследствии мор возвращался в среднем раз в десять лет до 1620 года, когда наконец индейцы сумели как-то приноровиться к нападениям этого нового врага^{‹‹612››}.

Самыми губительными болезнями, собиравшими урожай смертей в Новом Свете, были оспа, корь, грипп, чума и туберкулез. Последний представлял особую угрозу для мужчин в возрасте от пятнадцати до сорока лет, то есть для наиболее трудоспособной части населения. Туземцы Нового Света нередко страдали от сочетания этих инфекций, нападавших одновременно. Заражение распространялось вследствие того, что люди бежали из затронутых болезнями поселений. О карантине тогда никто не помышлял.

На Карибах падение численности коренного населения было еще более драматическим, даже с учетом того, что старинные авторы приводили абсурдно высокие цифры для численности туземцев в 1492 году. Так, фра Мартин Игнасио де Лойола в своем «бестселлере» о плавании вокруг света (1584) настаивал на том, что на Санто-Доминго до прибытия Колумба проживало 600 000 индейцев^{‹‹613››}. Уже в 1519 году плодовитый итальянец из Милана Петр Мартир писал:

Архипелаг, известный ныне как Филиппинские острова, а в шестнадцатом столетии именовавшийся «Западными островами» (las Islas del Poniente), заинтересовал Европу в 1521 году, когда Великая экспедиция Магеллана достигла островов так называемой Бисайской группы. Магеллан нарек этот ранее неизвестный архипелаг островами Святого Лазаря^{‹‹623››}. Он добрался до острова Себу (Зебу) в составе того же архипелага — и был убит в глупой стычке в апреле 1521 года. Командование в конечном счете перешло к баску Хуану Себастьяну де Элькано, который с малочисленной командой сумел завершить путешествие и доказать, что Земля действительно круглая^{‹‹624››}.

Эти плавания вынудили всерьез задаться вопросом о том, насколько далеко простирается власть португальцев над территорией, которую они считали Дальним Востоком и где начинаются испанские владения применительно, так сказать, к Дальнему Западу. Папа римский в 1492 году и Тордесильясский договор 1494 года прочертили границу через Бразилию и Атлантику, поделив мир на восток и запад. Но никто тогда не знал наверняка, что Земля круглая. Дипломатия столкнулась с новыми трудностями в 1520-х годах, после возвращения Элькано. Все удалось уладить только в 1529 году, по договору, заключенному в Сарагосе между Испанией и Португалией, согласно которому Испания отказывалась от притязаний на Острова пряностей (Молуккский архипелаг) и признавала приоритет португальцев на пространство за 117 градусом восточной долготы. Воображаемая линия пролегала от Ломбоа в будущей голландской Ост-Индии к Борнео и Сабе и достигала Китая в Сиамене, в 100 милях к востоку от Гонконга. Взамен испанская корона получила значительную сумму в 350 000 дукатов^{‹‹625››}.

Этот договор не слишком-то устроил испанские кортесы, однако он нисколько не охладил интерес Испании к Ост-Индии и Филиппинам. Поэтому в обществе продолжались разговоры и фантазирование на эту тему, что, в свою очередь, стимулировало искателей приключений. Так, в 1540-х годах поистине неутомимый и почти (казалось) бессмертный воин Педро де Альварадо, удостоенный прозвища «Сын солнца» после покорения Новой Испании, стал собирать флот, целью похода которого было посетить и, возможно, завоевать некоторые из Западных островов. Альварадо соглашался оставить Острова пряностей (Молуккские) за Португалией, по договору 1529 года, но утверждал, что договор не затрагивает другие острова, открытые Магелланом. Антонио де Мендоса, дальновидный вице-король Новой Испании, который, быть может, и сам размышлял над отправлением подобной экспедиции в своем дворце в Мешико, заинтересовался этой идеей. Флот предполагалось разбить на две эскадры, северную под командованием Хуана Родригеса Кабрильо и южную под командованием Руя Лопеса де Вильялобоса, приходившегося, по всей видимости, двоюродным братом вице-королю Мендосе^{‹‹626››}. В плавание собирались отправить 13 кораблей, и флотилия подобных размеров еще не выходила в Тихий океан. Родригес Кабрильо, опытный мореход, был португальцем по происхождению и побывал ранее в Новом Свете — с Педро де Альварадо на Кубе, а затем с Панфило де Нарваэсом в Новой Испании. Позже он служил советником в Гватемале при Альварадо.

Другой командир, Лопес де Вильялобос, был уроженцем Малаги, и его семья принадлежала к ближайшему окружению католического монарха Фердинанда. По характеру он был скорее человеком пера, нежели меча, и приходился шурином вице-королю Мендосы. В его распоряжение выделялось шесть кораблей.

Альварадо полагался пост главнокомандующего. Ведь столь великий человек вряд ли довольствовался бы меньшим. Но восстание индейцев-чичимеков в центральной Новой Испании заставило отложить экспедицию. Альварадо ощутил себя обязанным вернуться в Новую Испанию в 1540 году и попытаться спасти вице-королевство. Однако, о чем следует напомнить^{‹‹627››}, в июле 1541 года его лошадь оступилась под дождем близ Гвадалахары, он упал и сильно пострадал, а спустя несколько дней умер.

Итак, экспедицию в Ост-Индию отложили, но окончательно от нее не отказались. Лопес де Вильялобос тронулся в путь с шестью кораблями и экипажем в 370 человек в ноябре 1542 года. Среди его капитанов были те, кому предстояло прославиться в скором времени, — например, Хинес де Мафра, штурман Магеллана; Гвидо де Лавесарис («Лабосарес» в хронике Сантиэстебана), сын генуэзского книготорговца, проживавший в Севилье, впоследствии губернатор Филиппин; и монах-августинец Херонимо де Сантиэстебан, главный хронист похода^{‹‹628››}.

Вильялобосу понадобилось три месяца на то, чтобы пересечь Тихий океан. Его корабли сначала достигли группы островов, которые он назвал Ревильяхихедо, должно быть, в честь астурийского аристократа того же имени, вложившего свои средства в экспедицию. Далее были Коралловые острова, Маршалловы острова, Мателотовы (Каролинские) острова и Палау.

Штурман Гаспар Рико проложил курс, позволивший обнаружить остров Таонгин. Затем Лопес де Вильялобос обнаружил большой филиппинский остров Минданао и остров Сан-Антонио, ранее известный туземцам как Сарангани, на южном конце архипелага. Повсюду во множестве отыскивались свидетельства обширных торговых контактов с Китаем. Основная часть экспедиции позднее двинулась на юг, к Молуккским островам, но один из друзей Вильялобоса, Бернардо де ла Торре, поплыл на север и открыл вулканические острова Океании. Иньиго Ортис де Ретес, баскский дворянин и главный судья флота, ушел с Гаспаром Рико на галеоне «Сан-Хуан» в плавание вдоль северного побережья Новой Гвинеи, большого острова, найденного в 1528 году Алонсо де Сааведрой, двоюродным братом Кортеса. «Сан-Хуан» пытался вернуться в Новую Испанию, но сильно пострадал от шторма и потому направился в Тидору на Молуккских островах.

Проведя на Филиппинах и в окрестностях несколько месяцев, Лопес де Вильялобос достиг разумного, но довольно унизительного соглашения с португальцами. Сто сорок три моряка, оставшиеся в живых с начала экспедиции в прошлом году, отправились домой в Испанию (не в Новую Испанию, а в Европу) на португальских кораблях. Они взошли на борт в Тернате на Молуккских островах в феврале 1546 года. Сам же Лопес де Вильялобос так и не вернулся ни в старый, ни в новый дом: он умер в Амбоине (Амбон) на Молуккских островах, и его последние дни были скрашены заботами великого миссионера-иезуита святого Франциска Ксаверия. Один из его штурманов, августинец Андрес де Урданета, после многих приключений в Тихом океане добрался в 1563 году до Новой Испании.

Это Лопес де Вильялобос дал этому архипелагу из 7000 островов, что раскинулись на площади в 1000 миль, название, которое сохранилось до наших дней: Филиппинские острова. Это название было дано в честь молодого испанского регента, будущего Филиппа II (а остров Лейте изначально нарекли Филиппиной)^{‹‹629››}.

Вскоре ситуация изменилась в очередной раз. В 1564 году великодушный и утонченный аристократ Луис де Веласко, вице-король Новой Испании, с большим интересом выслушал доклад вышеупомянутого штурмана Урданеты. В переписке с королем Веласко обсуждал возможности отправки новой экспедиции на Западные острова, а осенью того же года он поручил другому баску, Мигелю Лопесу де Легаспи де Гурручатеги, пересечь Тихий океан и надлежащим образом установить владычество испанской короны над Филиппинским архипелагом. Обоих, вице-короля и монарха, наверняка воодушевлял недавний рост цен на пряности^{‹‹630››}.

Легаспи, который теперь получил чин аделантадо, родился в 1503 или 1504 году в маленьком городке Сумаррага в провинции Гипускоа, между Толосой и Мондрагоном. От той же Суммараги унаследовал свою прославленную в веках фамилию первый епископ (а затем архиепископ) Новой Испании. Лопе де Агирре («гнев Божий») и Мартинес де Ирала, парагвайский конкистадор, оба были родом из Мондрагона^{‹‹631››}.

После довольно длинной, пусть и ничем не примечательной официальной карьеры Легаспи наконец выпал шанс совершить нечто выдающееся. Его отец, Хуан Мартинес де Легаспи, сражался за «el gran capitán» в Италии и был escribano, то есть главным нотариусом, деревни Арерия в Стране басков. Сын Легаспи-старшего сменил отца в этой должности на пару лет (1527–1528)^{‹‹632››}.

В Новой Испании Легаспи находился с 1540 года и двадцать лет трудился на поприще главного нотариуса, словно продолжая тот труд, которым он занимался в Стране басков. В первую очередь он работал на городской совет Мешико, участвовал в рассмотрении многочисленных судебных исков и привык свидетельствовать против тех, кто дурно отзывался о тамошнем верховном суде^{‹‹633››}. Он основал кофрадию (братство) Сладчайшего имени Иисусова (El dulce nombre de Jesus)^{‹‹634››}. Со слов Франсиско Тельо, королевского инспектора Новой Испании (впоследствии члена совета по делам Индий), мы знаем, что в 1540-х годах Легаспи был «весьма достойным и поистине благородным человеком», «крайне осмотрительным и всегда осведомленным о том, что происходит в городе». У него было девять детей от покойной супруги, Исабель Гарсес. Его старшим помощником был внук Фелипе де Сауседо (довольно необычные отношения между конкистадорами). Кроме того, Легаспи являлся секретарем инквизиции в Новой Испании^{‹‹635››}.

Инструкции, составленные Веласко, опирались на наставления великого богослова из Саламанки Франсиско де Витории. (Витория на протяжении многих лет оставался ведущим толкователем законов и обычаев в университете Саламанки. Сам он родился в Бургосе, а его мать была из семьи converso.) Веласко поручал Легаспи в случае, если naturales на Филиппинах пожелают его ослушаться, использовать все разумные средства убеждения и вообще действовать «любыми способами, имея в виду доброту, сострадание и умеренность». Если же, что ожидалось, местные жители прибегнут к физическому насилию, следовало объяснить туземцам, что испанцы намерены поселиться на островах не для того, чтобы причинять кому-либо вред, не станут ни творить зло, ни отбирать имущество. Они лишь хотят жить в дружбе с местным населением и научить туземцев подобающему поведению, помочь им принять истинного Бога и объяснить Христовы установления, благодаря чему они спасут свои души^{‹‹636››}.

Подобно большинству завоевательных путешествий шестнадцатого столетия, в том числе походам Кортеса и Писарро, экспедиция Легаспи являлась частным предприятием, главным инвестором которого выступал сам Легаспи. Но корона в лице вице-короля Новой Испании также интересовалась этой экспедицией. Флот, который собирал Легаспи, строился на государственные средства, и корона же предоставляла солдат, священников и монахов, тогда как закупки еды, оружия и боеприпасов финансировал вице-король. Зато полезный груз в трюмах полагалось обеспечить самому Легаспи.

После смерти Легаспи его память почтили любопытным официальным некрологом. В этом документе путешественника именовали «капитан-генералом Западных островов»^{‹‹637››} и вообще часто называли генералом^{‹‹638››}. Еще в некрологе описывались достижения Легаспи, в частности, сообщалось, что его экспедиция отправилась в путь 21 ноября 1564 года из Навидада, города на северо-западе побережья Новой Испании. Командир, которому тогда было около шестидесяти, оставил многих своих сторонников в Новой Испании в убеждении, будто он поплыл торить путь в Китай, а не только на Филиппинские острова. Этот слух привлек во флотилию многих добровольцев, поскольку все знали, что китайцы умнее индейцев, а потому ими легче править^{‹‹639››}.

Флотилия Легаспи состояла из следующих кораблей: «Сан-Педро», водоизмещение 500 тонн; флагман «Сан-Пабло», 300 тонн; две пинассы, «Сан-Хуан» и «Сан-Лукас». За кормой «Сан-Пабло» шла бригантина, служившая своего рода разведывательно-сторожевым судном. Что касается численного состава, в этой маленькой флотилии было 150 моряков, 200 солдат и пять монахов-августинцев, в том числе бывалый фра Андрес де Урданета, о котором упоминалось выше и который признался, что удивился, узнав о содержащемся в инструкциях Легаспи приказе фактически завоевать Филиппины. Еще имелось достаточно слуг, и в совокупности численность экспедиции составляла 380 человек. Сам Легаспи продал свою должность казначея Каса-де-Монеды (государственного казначейства) в Мешико, чтобы найти денег на поход.

Урданета был не только монахом и не только штурманом, он оказался главным мудрецом флотилии и прославился многими достижениями помимо монашеской деятельности и познаний в морском ремесле. Он сражался с португальцами на Молуккских островах и участвовал в Новой Испании в войне с чичимеками. Фра Хуан де Грихальва в своей истории Мексики характеризовал Урданету как «человека неутомимого, подготовленного к плаванию не хуже любого другого члена команды, готового сражаться и проповедовать, основывать и даже строить церкви»^{‹‹640››}.

Флотилия Легаспи и Урданеты (велик соблазн называть ее именно так) достигла Лейте на филиппинском острове Себакак в той части архипелага, что зовется Бисайас. Далее был захвачен остров Самар, а 27 апреля 1565 года экспедиция подошла к острову Себу (Зебу), где сорок четыре года назад погиб Магеллан. Легаспи вел себя учтиво, словом убеждая вождей всех поселений, где ему довелось побывать, принять испанское владычество. Задача представлялась трудноразрешимой из-за особенности устройства филиппинского «государства». Острова неоднократно подвергались вторжениям японцев, китайцев и малайцев. Вдобавок первоначальное население, насколько оно вообще уцелело, отличалось склонностью к кочевому образу жизни. Там не было никакой крупной, центральной политической единицы. Вместо того местные вожди управляли собственными барангаями — деревнями или просто скопищами жилых домов, где обитали от тридцати до ста семей. Эти вожди, как правило, были независимы и часто враждовали и воевали со своими соседями. Эрнандо де Рикель, нотарий экспедиции, именовал вождей абсолютными монархами (señores absolutos), поскольку те обладали в пределах своих владений грандиозными полномочиями^{‹‹641››}.

Чуть позже еще один выдающийся августинец фра Мартин де Рада из Памплоны в Наварре, получивший образование в Париже, писал, что на Филиппинах не было ни знати, ни королей, но в каждом крохотном пуэбло (pueblozillo), сколь угодно малом, имелось нечто вроде республики, которой правила местная олигархия^{‹‹642››}. Севилец Антонио де Морга, толковый судья и сын чиновника инквизиции, впоследствии служивший в Новой Испании и в Кито, позднее признавался в схожих ощущениях: «На этих островах нет господ и королей, которые властвовали бы, как заведено в иных монархиях и провинциях, зато на каждом острове есть вожди, повелевающие некоторым числом семей. Кое-где есть и политическая власть, превосходящая королевскую»^{‹‹643››}.

«В филиппинском обществе, — прибавлял Морга, — налицо три сословия: это идальго, плебеи и рабы. Первые не платят ни налогов, ни дани, но должны поддерживать старшего вождя в любом столкновении. Плебеи платят налоги, а рабам поручают всевозможную работу по хозяйству»^{‹‹644››}.

Столкнувшись со столь непростой ситуацией, Легаспи попытался установить на Себу жесткие правила. Тем немногим португальцам, которые дерзали скитаться по этим островам, настоятельно предложили удалиться. Но вскоре испанцы убедились, что филиппинцы, не желая платить дань, тоже уплывают. Кроме того, на островах возникали и иные формы сопротивления. Епископ Мигель де Бенавидес, доминиканец относительно скромного происхождения (он родился в Каррионе-де-лос-Кондес в Паленсии, покинул Испанию в 1586 году и находился на Филиппинах с 1587 года) и первый епископ Нуэва-Сеговии, а впоследствии архиепископ Манилы, писал: «Удостоверившись, что испанцы пришли… не как торговцы, а как солдаты, коренное население посчитало, что лучший способ избавиться от них — это уморить их голодом, а вовсе не сражаться. Потому туземцы не стали засевать поля»^{‹‹645››}. При этом год-другой в некоторых местах наподобие Камарины (или Нового Касереса) сопротивление перерастало в открытую войну. У филиппинцев были бронзовые кулеврины — не пушки, а мушкеты, — и даже аркебузы, позаимствованные у португальцев, которые научили их пользоваться огнестрельным оружием.

Возведя крепость на острове Себу и достигнув надежного понимания с филиппинским вождем Тупасом, Легаспи отослал обратно в Новую Испанию крупнейший из своих кораблей, 500-тонный «Сан-Педро». Командовал кораблем восемнадцатилетний внук Легаспи, Хуан де Сальседо, которого сопровождали 400 человек. В качестве штурмана на борту находился все тот же неугомонный фра Андрес де Урданета. Отыскать дорогу домой и проложить правильный курс — эта задача казалась серьезным вызовом для молодого Сальседо, но он справился, во многом благодаря помощи Урданеты. «Сан-Педро» покинул Себу 1 июня 1565 года и прибыл в северную Калифорнию в августе. Оттуда пошли на юг, к Акапулько, и достигли места назначения 6 октября. Из Акапулько оставалось всего несколько дней пути до Мешико. Экспедиция к тому времени сократилась в численности до менее чем 200 испанцев, что, впрочем, было преимуществом: продовольствия хватало, а вот на первоначальные 400 человек могло и не хватить.

В конце 1560-х годов немногочисленные испанцы, обитавшие на Филиппинах, некоторое время вынуждены были существовать в достаточно суровых условиях. Хуан де Сальседо отплыл из Новой Испании с запасом продовольствия, но на обратном пути его корабль потерпел крушение на тихоокеанском острове Гуам. Прибытие на острова другого галеона из Новой Испании, «Сан-Херонимо», лишь усугубило незавидное положение колонистов, поскольку голодавшая община, увеличившись в численности до 300 человек, вряд ли могла выжить. Никто не хотел питаться местными продуктами, все тосковали по пшеничному и ржаному хлебу, вину и соленой говядине.

Легаспи отправил одного из своих заместителей, Хуана де ла Ислу, в Испанию на галеоне «Сан-Хуан» с полным докладом о своих приключениях и чрезвычайных обстоятельствах. Де ла Исла, разумеется, не преминул побывать в Новой Испании, отплыв с Себу 27 июля 1567 года и прибыв в Акапулько 16 ноября. А 6 июня следующего года он наконец очутился в Кастилии, затратив на поездку свыше десяти месяцев. Он передал королю Филиппу послания Легаспи, в которых новые владения монарха превозносились до небес^{‹‹646››}.

Легапи между тем изменил тактику. Прежде всего, он отправил экспедицию под командованием своего «начальника штаба» Мартина де Гойте на Панай, остров средних размеров, где выращивали рис и где конкистадоры договорились о покупке провизии по хорошей цене. Затем Гойте направился на остров Лусон, где имелись в наличии, помимо риса, свиньи, козы, перец, бергамот, мята, камфара и даже небольшое количество золота. На другом острове, около Багуиндемао, выращивали ценную корицу.

На Лусоне Гойте столкнулся с силами манильского султана Сулеймана и его дяди раджи Матанды, который располагал пушками, полученными от португальцев, но не научился толком те применять. Эти мусульмане, с точки зрения филиппинцев, были такими же конкистадорами, как и испанцы, но отличались жестокостью, поэтому Легаспи и Гойте, к собственному удивлению, довольно легко убедили туземцев, что пришли как освободители и новые повелители. К слову, предводители мусульман наверняка оказались более грозными противниками, чем местные вожди, о которых говорилось выше.

Остров Парай был завоеван испанцами в 1569 году, и какое-то время испанские владения на Филиппинах состояли из этого острова, Себу и Лейте. Легаспи решил действовать осмотрительнее, чем прежде. Он настрого запретил любые неорганизованные набеги, рассчитывая тем самым убедить naturales в своем дружелюбии и мирных намерениях. Что касается мусульман, в их отношении инструкции, данные Легаспи, были однозначны: «Ни при каких обстоятельствах не порабощать тех индейцев, каковые приняли поклонение Магомету. Но вы должны стремиться обратить их и убедить принять нашу святую католическую веру с помощью добрых слов и законных средств»^{‹‹647››}.

Новая тактика себя оправдала. Население Себу признало испанское владычество и согласилось выплачивать дань — в обмен на гарантии защиты от врагов-мусульман. Спустя несколько лет можно было сказать, что Легаспи применил метод покорения, совершенно отличный от того, к какому прибегали в Америках. Насилие в значительной степени уступило место коммерческим соглашениям с туземцами. Испанцы платили разумную цену за еду, в которой они нуждались, — за свинину, рис и сладкий картофель. На остров Себу снова потянулись местные жители.

Правда, испанцы пока не могли экспортировать в Новую Испанию с Филиппин ничего, кроме корицы, как сетовал сам Легаспи в письме 1569 года к вице-королю Мартину Энрикесу де Альмансе; в 1572 году он писал Энрикесу, что вице-королевство может ожидать от него, помимо корицы, поставок суконных плащей, воска и местного полотна, а также небольших объемов золота^{‹‹648››}.

Впрочем, задолго до этого Легаспи получил новые инструкции. В августе 1568 года из Новой Испании прибыл галеон, чей капитан доставил письменные распоряжения: едва «умиротворение» островов будет сочтено завершенным, следует приступать к строительству новых испанских городов. Легаспи был человеком законопослушным и склонным подчиняться, поэтому он вскоре заложил два новых города на Себу, Хесус и Себу, одноименный с островом. Тем временем новый помощник Легаспи Мартин де Гойте отправился на Лусон, самый крупный остров на севере архипелага, и счел бухту «Майнила» (что на местном тагальском языке означало «древесная роща») идеальным местом для основания столицы. Там уже имелось нечто вроде центра коммерции, поддерживавшего тесные торговые отношения с Китаем, и постоянно проживали четыре десятка китайских семей, поскольку эта бухта находилась сравнительно близко от материка. 22 июля 1570 года Легаспи написал королю Филиппу, что покидает Себу, дабы перебраться на Лусон. И прибавил, что, как ему неоднократно сообщали, окрестности Майнилы богаты «рисом, свиньями, козами и золотом»^{‹‹649››}.

Старый порт Манила на юго-западе филиппинского острова Лусон был покинут прежними обитателями в 1570 году, осталась лишь небольшая группа китайцев, промышлявших коммерцией. Город располагался на южном берегу реки Пасиг, в том самом месте, где река впадала в море^{‹‹650››}. Там имелись земляные валы и частоколы из стволов кокосовых пальм. Судя по всему, до 1570 года в городе проживало до 2000 семей, приблизительно до 6000 человек. Начало даже формироваться некое подобие монархии, вызванное к жизни «лжепророком Магометом, чья кощунственная вера была быстро искоренена святыми послушниками Христовыми», как писал фра Мартин Игнасио де Лойола^{‹‹651››}. Правитель Манилы, мусульманин Сулейман, был связан через брак с правящими родами Сулина и Борнео. Стоит отметить, что эти мусульмане, вопреки канону, пили вино.

Испанская оккупация Манилы началась в 1571 году. После суматошной стычки, в ходе которой спалили дотла дом Сулеймана, этот правитель и его семья заодно со сторонниками уплыли в сторону Тондо.

Манила обладала великолепной гаванью, а окрестные почвы славились плодородием. Мусульманские владыки позволяли китайским торговцам селиться в так называемой области Бинондо, которая со временем сделалась обителью китайской общины, и такое положение дел сохранялось почти до наших дней^{‹‹652››}.

Легаспи официально основал испанский город Манила 24 июня 1571 года. Как это происходило со всеми важными испанскими городами, он немедленно учредил городской совет и назначил государственных чиновников. Так в Маниле появились два магистрата, дюжина городских советников, констебль (надзиратель за порядком) и нотариус. Завоевание остальной территории большого острова Лусон завершили Мартин де Гойте и Хуан де Сальседо, изобретательный внук аделантадо. Сам же Легаспи занимался установлением добрососедских отношений с оставшимися мусульманскими раджами в Кавите, поселении на противоположном берегу бухты. Первоначальным его побуждением было назвать новую столицу в честь кофрадии, которую он основал когда-то в Новой Испании (Сладчайшего имени Иисусова). Но затем он выбрал для города испанизированный вариант филиппинского названия «Майнила», то есть Манила.

Пока Легаспи заканчивал умиротворение окрестностей столицы, Мартин де Гойте покорял народность пампанго, а Хуан де Сальседо овладевал близлежащими поселениями Тайтай и Каинта на юго-восток от Манилы. В обоих случаях испанцы быстро сумели захватить туземную артиллерию. Сальседо двинулся к городу Паракале на западном побережье Лусона, но обнаружил, что золотые рудники, о которых твердила молва, давно выработаны. Тем не менее на Филиппинах стали возникать испанские города: Нуэва-Сеговия на реке Кагаян на острове Лусон; Новый Касерес, Камариньяс, тоже на Лусоне; Авералон на острове Паррей; Вилья-Фернандина в провинции Илокос на Лусоне. Разумеется, везде возводились церкви, а золото и вправду находили почти повсюду, пускай нерегулярно, — иногда в реках, иногда в шахтах. Еще выяснилось, что на островах добывают жемчуг.

После испанского завоевания Лусона и основания Манилы встали вопросы, которые следовало решить: как быть с рабовладением на островах, как и кому раздавать энкомьенды и как выстраивать отношения с Новой Испанией, где в настоящее время пребывала политическая власть.

Что касается рабовладения, мнения разделились. Завоеватели хорошо помнили историю Бартоломе де Лас Касаса, его идеи циркулировали по всем территориям под испанским владычеством, равно американским и азиатским. Августинский монах Диего де Эррера, уроженец Сан-Педро-де-Рега близ Асторги, по возвращении в Испанию с Филиппин докладывал о чрезмерном рвении поселенцев:

Такого рода заявления Военный совет в Маниле счел достойным поводом для войны. Было решено, что любая деревня, которая придерживается схожих взглядов, подлежит уничтожению на законных основаниях, а всех ее плененных жителей дозволяется обращать в рабство, если в стычке погибнет кто-либо из испанцев, но при условии «обоснованности действий погибшего и достойности его поступков»^{‹‹654››}. Стоит указать, что одним из первых ходатайств подобного рода, поданных вице-королю Новой Испании, была просьба легализовать рабовладение. Причем ходатайство отправили в Новую Испанию еще до того, как Легаспи покинул остров Себу и перебрался на Лусон^{‹‹655››}.

Военный совет не стал дожидаться ответа из Америки и приступил к решительным действиям. Не приходится сомневаться в том, что на Филиппинах продавалось множество рабов, что их, так сказать, импортировали и продавали, в точности как в прочих регионах испанской империи. Существовал, по выражению историка Хуана Хиля, «подпольный трафик» рабов из португальской Индии на Филиппины, а также в Макао. Большинству рабов клеймили лбы перед продажей^{‹‹656››}. В испанских домах на Филиппинах рабами являлись, как правило, китайцы, но встречались и чернокожие из Африки.

Второй причиной разногласий среди испанцев на Филиппинах были энкомьенды, первые из которых стали возникать на Себу с января 1571 года. Ряд владений (с землей и людьми) передали в управление от имени короны, а еще было сорок восемь частных, крупнейшее из которых, площадью 3000 гектаров, досталось Херонимо де Монсону, одному из ближайших соратников Легаспи^{‹‹657››}. В первые годы испанского заселения Филиппин на острове Негрос возникло шестнадцать энкомьенд, двенадцать появилось на Лейте, одиннадцать на Сибабоа, острове неподалеку от Лусона, и три на Себу^{‹‹658››}. Когда территорию самого острова Лусон делили между поселенцами, энкомьенду на 8 тысяч душ получил предприимчивый Мартин де Гойте.

Эти энкомьенды в Америках именовались encomiendas suavizadas («энкомьенды ослабленного режима»), то есть хозяйства, владельцы которых были вправе принуждать naturales к труду в обмен на предоставление защиты и наставлений в христианской вере^{‹‹659››}. Но на Филиппинах привычное уложение изменили с таким расчетом, чтобы дань невозможно было подменять личным служением. Вскоре среди испанцев началось оживленное обсуждение вопроса, позволено ли филиппинцам приносить дань, что называется, натурой^{‹‹660››}.

Еще одной модификацией базовых принципов энкомьенды на островах стала так называемая система поло, согласно которой naturales делились на repartos (категории), регулярно получавшие плату за кратковременные принудительные работы (сорок дней в год). Применение системы поло облегчалось тем обстоятельством, что у naturales аналогичное разделение существовало и до прибытия испанцев. Прежняя «сословная» система Филиппин частично сохранялась, чтобы naturales-плебеев можно было привлекать к таким задачам, как рубка деревьев, строительство кораблей, обслуживание пушек и изготовление такелажа. При необходимости их также принуждали к службе на галерах.

Как и следовало ожидать, сразу после выделения первых энкомьенд среди испанцев начались споры о том, на какой срок предоставляются эти владения: на одно поколение, на два или в вечное пользование. Полагаю, читатель не удивится, узнав, что окончательное решение так и не было принято.

Третьим элементом испанского правления на Филиппинах были плавания так называемого «манильского галеона», который начал безжалостно торить путь из Новой Испании и обратно с 1570-х годов и являлся необходимым условием поддержания политико-экономического единства Новой Испании и Филиппин^{‹‹661››}. Начнем с того, что количество кораблей, ежегодно пересекавших Тихий океан в направлении от Манилы к Акапулько, сильно варьировалось. По-видимому, в первые годы делалось по четыре рейса, хотя всего три корабля прибыли в Акапулько в 1570 году. Первый полноценный груз китайских товаров, судя по всему, отправили в Акапулько в 1573 году. С тех пор галеоны пересекали океан ежегодно вплоть до восемнадцатого столетия.

В ходе этих примечательных перевозок в Акапулько из Манилы стали поступать спиртные напитки, лекарства, шелк, хлопок и фарфор (китайский, разумеется), а обратно шли поставки оливкового масла, европейского и американского сукна, вина, свинца, олова, золота и, конечно и прежде всего, мексиканского серебра. Однажды галеон прибыл в Новую Испанию с полным трюмом товара, но без единой живой души на борту, поскольку команда бесследно исчезла: «Этот призрак вошел в гавань сам по себе»^{‹‹662››}.

Одна поставка 1581 года предназначалась для Кальяо в Перу, но была перенаправлена в Акапулько. Высокая ценность мексиканского серебра и немалый спрос на него в Китае способствовали постоянному притоку диковинок и разнообразных желанных товаров из Китая в Новую Испанию. Это обстоятельство, вне сомнения, побуждало испанцев уделять Маниле все больше и больше внимания, благодаря чему Манила вскоре превратилась в огромный мультикультурный город^{‹‹663››}.

Наиболее очевидным следствием упомянутых плаваний галеонов в Акапулько и обратно было то, что каждый год город Манила на несколько месяцев становился грандиозной торговой ярмаркой. Порт оккупировали временные китайские рабочие, а в гавани появлялось громадное число китайских судов. Так, в 1595 году в манильской гавани насчитали пятьдесят китайских судов^{‹‹664››}.

В 1593 году король Филипп, после долгой беседы с советом по делам Индий, решил ограничить число галеонов на маршруте в Акапулько до двух в обе стороны. Почему именно до двух? Совет посчитал, что ровно такое количество ежегодных рейсов в состоянии обеспечить отправляющая и принимающая территории. Численность экипажей галеонов и их обязанности тоже существенно варьировались, но в команде всегда были капитан, два (как правило) вторых помощника, три или четыре штурмана, два боцмана, два младших боцмана и два специалиста, которых нанимали следить за пушками. Еще на борт обыкновенно брали двух хирургов. Также на этих галеонах можно было встретить нотариусов, капелланов, корабельных плотников, аудиторов, возможно, водолазов и майордомов. Иногда морем путешествовали генеральные инспекторы. Экипаж мог насчитывать от шестидесяти до ста человек. На пути из Акапулько на борту обычно присутствовали, кроме того, мастер по серебру (ремесленника), армейский чин и старший сержант. Порой капитану поручали зайти на Марианские острова или посетить малые острова Филиппинского архипелага. Из Акапулько галеоны чаще всего выходили в конце марта, а из Манилы отплывали с июля^{‹‹665››}. Капитан галеона получал солидное жалованье, от 50 000 до 100 000 песо за рейс туда и обратно^{‹‹666››}.

До конца 1570-х годов Тихий океан воспринимался испанскими путешественниками как подобие огромного озера, на котором не возникало ни малейшей потребности в наличии какой-либо обороны. Так было до того, как сэр Фрэнсис Дрейк завершил свое знаменитое кругосветное плавание (1577–1580). Но и позднее сколько-нибудь серьезные попытки укрепить оборону не предпринимались.

В 1580-х годах прибытие и отбытие галеонов с грузом сделалось основополагающим смыслом пребывания испанцев в Маниле. Мало кто пытался использовать великолепные возможности для развития сельского хозяйства в окрестностях города, и даже золотые запасы Лусона — достаточно обильные — ни в коей мере не разрабатывались. Рынок (Южной Америки) предъявлял спрос на китайский шелк, фарфор и прочие товары тонкой выделки. Манильские галеоны комплектовались преимущественно испанцами, но почти все товары для погрузки предоставляли китайцы, которые вдобавок фактически присвоили себе торговлю и производство в Маниле, в том числе изготовление фарфора.

Потому сам Китай попал, что называется, в фокус испанского внимания. Эта территория была известна как хорошо управляемая, обширная и богатая земля многочисленных городов с каменными стенами, причем поговаривали, что многие из этих городов намного превосходят размерами европейские. Первое указание на потенциальные устремления филиппинских испанцев находим в документе от июля 1569 года:

Завоеватель Мигель Лопес де Легаспи, как мы видели, умер в 1572 году. Его преемником в должности губернатора Филиппин временно стал Гвидо де Лабесанес (Лавесарис), сын итальянского книготорговца из Севильи, который отправился в Новый Свет в 1536 году. Лабесарис провел на «благословенных» Молуккских островах несколько лет, сопровождал экспедицию Лопеса де Вильялобоса в качестве казначея и возвратился в Европу через Индию. Далее присоединился к Легаспи с самого начала завоевательного похода на Филиппины. Подобно Легаспи, он был человеком опытным и зрелым, а к правлению Манилой приступил, уже перейдя шестидесятилетний рубеж.

В губернаторство Легаспи Лабесарис успел покорить ряд важных островов, например Бетис и Лубао. Еще он основал испанский город Фернандина на севере Лусона (позднее этот город переименовали в Виган). Подобное усердие делало его кандидатуру естественным выбором при определении преемника Легаспи.

Одной из нерешенных проблем, вставших перед Лабесарисом на посту губернатора, был вопрос о том, как регулировать развивавшуюся торговлю с Китаем, что ныне велась на постоянной основе, — в частности, из Фукьена, равно как и из портов Эмуи и Чжанчжоу. Если же смотреть шире, Лабесарис был серьезно озабочен реализацией так называемого «китайского проекта» (la empresa de China[103], как говорилось в документах совета по делам Индий и как выражались в самой Маниле). Суть этого проекта сводилась к отправке экспедиции на покорение отдельных областей Китая, если не страны в целом, во славу испанской короны. Амбиции испанцев не ведали пределов, о чем свидетельствует, скажем, текст необычного письма, отправленного 11 января 1574 года главным нотариусом Манилы Эрнандо Энрикесом Рикелем. Этот человек, как и Лабесарис, прибывший на острова вместе с Легаспи, полагал, что для завоевания Китая будет вполне достаточно «менее шести десятков крепких испанских солдат». Около полугода спустя, 30 июля, губернатор Лабесарис отослал в Кастилию две карты — первая показывала расположение Китая по отношению к Лусону, вторая соотносила Китай и Японию. Эти карты не были ни подробными, ни точными, однако отражали испанский оптимизм. Губернатор поведал совету по делам Индий, что уповает на проникновение испанцев во все эти богатые земли, и добавил: «Я убежден, что сей труд, достойный богов, увеличит владения Вашего Величества, распространит далее Вашу славу и будет способствовать обращению в святую католическую веру множества людей, кои прозябают в варварстве и невежестве, ибо живут там, где верят, будто Небо (el Gran Cielo) властно над ними»^{‹‹678››}. Словом, манильские испанцы отлично знали, какие награды сулят империи любые контакты с Китаем^{‹‹679››}.

Грядущим испанским вторжением в Китай грезил и вице-король Новой Испании Энрикес де Альманса. В октябре 1574 года он докладывал королю Филиппу, что еще не нашел подходящего человека для руководства экспедицией в империю Мин. Если коротко, Энрикес искал нового Эрнандо Кортеса^{‹‹680››}. Хуан Пабло де Каррион, один из ближайших помощников Легаспи и знаток Молуккских островов, некоторое время полагал, что эти «острова» (Китай то есть) столь обильны, столь богаты и столь велики по сравнению с Филиппинами, что необходимо предпринять любые усилия, дабы подчинить их испанскому владычеству. Он предлагал снарядить за свой счет два корабля в сопровождении двух пинасс для завоевания Китая^{‹‹681››}. Взамен же просил звание «адмирала южных морей и китайского побережья». Предложение звучало здраво, и король очевидно заинтересовался. Но его сильно отвлекали неприятности в Нидерландах, где было неспокойно, несмотря на отбытие в те края великого герцога Альбы^{‹‹682››}, и потому Филипп медлил.

Пока король выжидал, на другом конце света происходили важные события. Так, в Маниле в 1574 году построили две отличные больницы, по одной для испанцев и для филиппинцев с китайцами; в обеих заправляли францисканцы. Третья больница, Сан-Габриэль, появилась позже и принимала лишь китайцев; за нею присматривали благожелательные доминиканцы. Затем, в ноябре 1574 года, китайские пираты во главе с Лин Фунем (известным испанцам под именем «Лимагон») — его база располагалась на Формозе, то есть на Тайване, — прослышали от санглеев Манилы о том, что испанцев на Филиппинах крайне мало. Лин Фунь решил немедленно напасть на Лусон, имея в своем распоряжении до 2500 человек. Однако его нападение отразили и отогнали обратно Лабесарис и внук и наследник Легаспи Хуан де Сальседо. Погибло около двух сотен китайцев, причем пираты сожгли несколько испанских кораблей. Увы, был убит и Мартин де Гойте, долгое время бывший главным помощником Легаспи. Это была серьезная потеря, ибо, как мы видели в предыдущих главах, Гойте играл важную роль в покорении Филиппинского архипелага. Лин Фунь бежал, но недалеко, и укрепился на реке Пайно возле Манилы.

Другие трудности также препятствовали походу на Китай. В сентябре 1574 года король Филипп принял двух августинских монахов, фра Диего де Эрреру и фра Хуана Гонсалеса де Мендосу^{‹‹683››}, которые пожаловались на злоупотребления новых энкомьендеро на Лусоне^{‹‹684››}. Фра Мартин де Рада также направил королю послание с обвинениями в адрес конкистадоров Педро де Чавеса и Хуана де Сальседо, которые требовали от деревенских жителей Лусона либо мирно подчиняться и выплачивать положенную дань, либо готовиться к войне. Naturales отказались уступить, и тогда Сальседо и Чавес принялись разорять их деревни. Рада настаивал на том, что действия конкистадоров нельзя признать справедливой войной. А вот губернатор Лабесарис извещал Филиппа о том, что великолепный штурман и святой отец Андрес де Урданета благословил эти карательные меры, ибо они казались единственным способом обратить Дальний Восток в христианство. Король Филипп удовлетворился этим объяснением.

В марте следующего года неугомонный Сальседо провел искусную операцию против укрепления Лин Фуня в окрестностях Манилы, выступив двумя крупными и шестью малыми кораблями. Началась долгая осада. Пока та продолжалась, китайцы направили на Филиппины официальное посольство во главе с сановником императорского двора Ваном Ваньгоа, а испанский губернатор пообещал изловить и передать китайцам пирата Лин Фуня, живым или мертвым. Ван увез обратно в Китай небольшую делегацию испанцев, которым поручили создать торговый анклав на побережье Фуцзяня, сопоставимый с тем, какой португальцы основали в Макао. Новую колонию должны были возглавить два августинца, фра Мартин де Рада и фра Херонимо де Марин, с первым из которых мы уже не раз сталкивались^{‹‹685››}, а второй только что прибыл из Новой Испании; возможно, этот Марин был внуком родившегося в Генуе капитана в отряде Кортеса, Луиса де Марина (Марини). Двух монахов сопровождала горстка испанских солдат под командованием соратника Легаспи, астурийца Мигеля де Луарки, энкомьендеро Отона на севере Лусона. С ним был и Педро де Сармьенто, также энкомьендеро из Отона. (Луарка имел крупную энкомьенду с 1600 туземцами, а у Сармьенто трудилось 300 человек^{‹‹686››}.)

Эта первая испанская экспедиция в Китай отправилась из Манилы 12 июня 1575 года и была поистине удивительным по дерзости предприятием. Некоторые из тех, кто находился на борту кораблей, считали, что им суждено превзойти величайшие достижения Кортеса и Писарро в Новой Испании и Перу. Коммерческие соображения также имели немаловажное значение. План состоял в том, что «светским» участникам экспедиции, в том числе Луарке и Сармьенто, предстояло вскоре вернуться в Манилу. Монахи же, преданные своей миссионерской деятельности, должны постараться обеспечить собственную безопасность, отправившись в Ханчжоу, где их встретит китайское войско и где они попытаются попасть на прием к императору^{‹‹687››}.

Семнадцатого июля испанская экспедиция достигла Фучжоу, где европейцев принял наместник Линь Яоху. Наместник направил императору в Пекине просьбу фра Рады и фра Марина относительно разрешения остаться в Китае, дабы проповедовать христианство и изучать местный язык. Пока же он предложил монахам вернуться в Манилу и там дожидаться решения императора. Если владыка Поднебесной согласится, Линь обещал прислать за святыми отцами корабль^{‹‹688››}.

На самом деле китайцы уже выразили готовность передать испанцам остров, с которого был виден Тайвань, в бухте Амой — или даже позволить европейцам обосноваться на материке, как только будет схвачен пират Лин Фунь, поскольку этот пират наносил китайцам урон ничуть не меньший, нежели испанцам. В итоге испанский военный отряд возвратился в Манилу.

Однако разгромить Лин Фуня оказалось намного труднее, чем предполагали испанские миссионеры. Тот сумел ускользнуть из своего укрепления на реке в августе 1575 года, по-видимому, с помощью филиппинцев, которые доставили ему древесину для постройки джонок. Нисколько не помогал наладить отношения и новый исполняющий обязанности губернатора Филиппин (после внезапной кончины Лабесариса) доктор Франсиско де Санде Пикон, ставленник Хуана де Овандо, нынешнего главы совета по делам Индий. Он отличался отсутствием дипломатического такта и не желал надлежащим образом отвечать на китайские любезности.

Впрочем, быстро выяснилось, что Санде наделен неоспоримыми достоинствами. Он изучал юриспруденцию в университете Саламанки и был прокурором, а также судил уголовные дела в Новой Испании, где насаждал суровое правосудие (с которым довелось свести близкое знакомство сыновьям Кортеса и их друзьям)^{‹‹689››}. На Филиппинах Санде освоился достаточно скоро и, после нескольких начальных ошибок, стал управлять осмотрительно, деловито и мудро. Пять лет его правления в Маниле оказались периодом объединения, причем он сердечно приветствовал на островах первого францисканца (его собственный брат был францисканцем в Гватемале) и командовал военными экспедициями на побережья островов Джоло и Минданао. Инструкции Санде включали в себя условие «наладить и укрепить отношения с китайским населением и убедить оное в искренности веры Королевства Испания»^{‹‹690››}.

Макао к тому времени успел превратиться в новое португальское поселение, подчиненное далекому Гоа. Предложения Китаю со стороны Испании во многом были аналогичны договоренностям, которых достигла Португалия в отношении Макао^{‹‹691››}.

Ван Ваньгао и его спутники вновь прибыли в Манилу — но столкнулись с упрямством и несговорчивостью доктора Санде, как раз начинавшего свое правление, и незамедлительно покинули Филиппины. С собою они увезли не только испанские товары, которые смогли купить, но и ценные дары (шелк, хлопок и лошадей), которые собирались вручить покойному губернатору Лабесарису. Вместе с китайцами уплыли фра Рада и его товарищ Альберто де Альбуркерке, но их решили высадить на филиппинском острове Болинако в устье бухты Лингайон и недалеко от мыса Бохеадор^{‹‹692››}.

Испанцы тем не менее не собирались ставить крест на «китайском проекте». На середину лета 1576 года губернатор Санде располагал сразу несколькими планами завоевания Китая. Так, 6 июня он написал королю Филиппу, что придумал, как покорить империю Мин силами от четырех до шести тысяч человек, которых следовало прислать из Новой Испании и Перу. Этих воинов следовало снарядить аркебузами и пиками, причем за оружие они должны были расплачиваться сами^{‹‹693››}.

Также Санде отправил в Испанию подробное описание Китая под властью династии Мин. Он знал, что династия находится у власти более 200 лет, что императоры Мин добились независимости Китая от монголов и что они ревниво оберегают границы своих владений. По установленным правилам ни один чужестранец не допускался в эти пределы, и Поднебесная не нуждалась ни в торговле, ни в импорте. Исключением являлись разве что португальские торговые фактории в Макао (с 1557 года), которые позволили европейским производителям выйти на кантонские ярмарки, где они меняли свои товары на китайский шелк. По коммерческим соображениям и китайские шелка, и европейское огнестрельное оружие раз в год отсылались вдобавок на «великом корабле» в Японию.

Император, блестящий Шэнь-цзун[104], прожил долгую жизнь и был весьма утонченным человеком. Он прославился многими культурными достижениями. К слову, Пекин стал столицей Китая именно при династии Мин (с 1421 года). В пятнадцатом столетии состоялось множество выдающихся походов — например, китайский военный флот даже добрался до Африки, — но к шестнадцатому веку эпоха предприимчивости, казалось, миновала^{‹‹694››}. Губернатор Санде внес ряд предложений относительно того, как собранное в Мексике и Перу войско сможет покорить Китай, развязав «поистине справедливую войну» (una guerra justísima). Разве китайские воины не достойны презрения, разве они не «идолопоклонники и содомиты, приверженные грабежам и пиратству»? При этом в Китае имелось в избытке драгоценных металлов, а самая крохотная его провинция по численности населения превосходила Новую Испанию и Перу, взятые вместе. Санде считал, что разумнее всего будет сначала захватить какую-либо одну провинцию, ведь ее население наверняка встретит европейских завоевателей как освободителей. Разве не так произошло в Новой Испании, когда испанцы пришли в Тлашкалу? Далее же в сотрудничестве с китайскими «коллаборационистами» будет возможно подчинить себе остальные провинции^{‹‹695››}.

Санде знал, что китайцы как таковые — naturales Китая — далеко не глупцы и даже не простаки и вряд ли устрашатся европейцев. Более того, чудилось, что они вовсе не воспринимают угроз. С другой стороны, Санде полагал, что они способны повиноваться силе или могут быть задобрены дарами (золотом и серебром): «Если сравнивать их хоть в малейшей степени с обитателями Новой Испании, Перу, Тьерра-Фирме (Венесуэла) или иной области Америк, не исключено, что будет полезно также воззвать к гласу разума»^{‹‹696››}.

Писатель и солдат Бернардино Эскаланте в своих «Dis- cursos de la navegación»[105], опубликованных в 1577 году, подверг критике испанские планы вторжения в Китай. Он утверждал, что мирное посольство куда лучше растолкует китайцам выгоды от подчинения Испании^{‹‹697››}.

Санде заблаговременно ответил на эту критику в послании королю Филиппу в 1576 году и в письме, отправленном на следующий день в совет по делам Индий. Ни король, ни совет не откликнулись.

Два года спустя, в 1578 году (в те дни такой срок не считался чрезмерно долгим для прохождения важной международной корреспонденции), королю Филиппу доставили новое послание Санде. На сей раз губернатор объяснял, прибегая к сравнению, которым в свое время пользовался и Эрнандо Кортес, что уже благодаря покорению Филиппинских островов Испания создала империю, по площади «больше Германии», и в этой империи изобилие богатств и доходов, а подданные склонны менять своих правителей^{‹‹698››}. Вскоре после отправки этого письма до Манилы добрались семнадцать францисканцев во главе с фра Педро де Альфаро, возможно, сыном главного инвестора похода Кортеса, Луиса Фернандеса де Альфаро^{‹‹699››}. Они основали монастырь Сан-Фелипе, позднее переименованный в монастырь Сан-Грегорио (Святого Григория Великого). Педро де Альфаро затем отправился в Китай, оставив за себя Хуана де Пласенсию, который занялся составлением грамматики и словаря тагальского языка, распространенного на Филиппинах. Пласенсия позже утверждал, что за девять лет обратил в христианство 250 000 naturales.

Достижения Альфаро были не менее примечательными. Из обнесенного стенами города Кантон он написал длинное письмо, где рассказывал о выпавших на его долю испытаниях^{‹‹700››}. В пути его сопровождали несколько товарищей-францисканцев и китайский переводчик (санглей), которого все называли «Хуанико».

Фра Педро де Альфаро повествовал, как его самого и его спутников-монахов задержала в Кантоне многолюдная, враждебно настроенная толпа, сдавившая со всех сторон так, что они не могли сдвинуться с места. Монахи успокаивали китайцев, уверяя, что прибыли с единственной целью — проповедовать слово Божье. Сам Альфаро между тем пришел к выводу, что «королевство Китай есть большой и обильно населенный город» с суровым, но эффективным правительством^{‹‹701››}. Филиппины он считал архипелагом, который способен стать центром обширной ост-индской (испанской) империи, простирающейся от Гоа в Индии до Макао в Китае.

Мечта о завоевании Китая продолжала будоражить Америки. Так, судья аудиенсии (верховного суда) в Гватемале Диего Гарсия де Паласиос предложил в письме королю Филиппу от марта 1578 года, что «желательно и просто» набрать 4000 человек в Америках и отправить их на шесть галерах прямиком в Китай. Он просил короля оказать содействие в предоставлении значительного количества бронзы на изготовление пушек^{‹‹702››}.

Реакция совета по делам Индий, как и самого короля, на эти дерзновенные идеи была противоречивой. Члены совета не сомневались в том, что будут нести ответственность за любое решение, принятое короной в отношении Китая. Изучив многочисленные донесения, они подсчитали, что Китай тянется на 1100 лиг в длину и на 500 лиг в ширину; следовательно, общая его «окружность» составляет около 3000 лиг. По мнению членов совета, в Китае имелось пятнадцать провинций, в которых насчитывалось почти 300 городов, более 1000 обнесенных стенами небольших городков и, предположительно, огромное количество деревень. Император располагал воинством численностью до 5 миллионов человек, вооруженных аркебузами, пиками, мечами, луками и стрелами, а также военными машинами различного вида, наподобие тех, что применялись при осадах в Европе. Отсюда вытекало, что завоевание Китая может оказаться далеко не таким простым делом, как думал судья Гарсия де Паласиос^{‹‹703››}.

Король также преисполнился сомнений. 29 апреля 1579 года он написал губернатору Санде из Сан-Мартина-де-ла-Вега, малого города между Мадридом и Толедо, весьма строгое письмо: «Что касается вашей идеи о покорении Китая, каковое, по-вашему, нам следовало бы осуществить незамедлительно, Нам кажется, что сейчас не лучшее время для обсуждения этого вопроса. Скорее, нужно добиваться хороших отношений и дружбы с китайцами; вы не должны ни нападать на них, ни преследовать их союзников-пиратов и не давать ни единого повода к возмущению»^{‹‹704››}.

Летом предыдущего, 1578 года Санде отправил разведку с Манилы на юг до острова Борнео. Фра Мартин де Рада отплыл вместе с разведчиками, но он умер в море. В августе фра Херонимо Марин, теперь наиболее сведущий среди всех августинских монахов на Филиппинах, прибыл к испанскому двору с посланиями Санде. В итоге король и совет по делам Индии снова пересмотрели свою политику в отношении Пекина. Однако лишь в феврале 1581 года Марин, в сопровождении фра Франсиско де Ортеги и фра Антонио Гонсалеса де Мендосы, тронулся в путь из Кастилии в Новую Испанию, а затем пересек Тихий океан с дарами для императора Китая, в том числе с картинами модного придворного художника из Валенсии Алонсо Санчеса Коэльо^{‹‹705››}: конным портретом короля Филиппа, изображением Филиппа в одиночестве, портретом покойного императора Карла, полотном с изображением Богородицы и ликом Христа^{‹‹706››}. Санчес Коэльо получил за свои труды 400 песо. Ни одна из этих картин, похоже, не сохранилась, хотя работы Санчеса Коэльо высоко ценятся по всей Испании^{‹‹707››}.

Однако теперь преградой для мирной реализации «китайского проекта» сделался новый вице-король Новой Испании, граф Корунья^{‹‹708››}, который поддерживал точку зрения как своего предшественника Мартин Энрикеса, так и бывшего губернатора Санде (тот возвратился с Филиппин в Новую Испанию и отправился в Гватемалу, где стал председателем верховного суда). Кроме того, мирному процессу противодействовал Габриэль де Рибера, главный судья на Себу при Легаспи, а ныне procurador general (генеральный прокурор) Филиппин, также временно очутившийся в Новой Испании. Все эти гранды (и Санде, в частности) полагали, что испанское посольство в Китае подвергнется оскорблениям, а дары будут отвергнуты.

Через два года после отправки даров король Филипп оказался перед необходимостью давать инструкции очередному новому губернатору Манилы. Санде умер, и его преемником, назначенным в августе 1578 года, стал Гонсало Ронкильо де Пеньялоса^{‹‹709››}. Он был сыном мэра Вальядолида Родриго Ронкильо, который прославился своей жестокостью при подавлении восстания комунерос. Филипп напомнил новому проконсулу о важности соблюдения закона 1573 года относительно завоеваний — все рабы, захваченные на территориях, покоренных испанцами, и те, кого испанцы привезли с собой, должны быть освобождены. Ронкильо также полагалось узнать у нового епископа Манильского, просвещенного и умного доминиканца Доминго де Саласара, каким образом этот закон может быть применен «наиболее мягко и наиболее положительно для христианской общины»^{‹‹710››}.

Ронкильо прибыл в Манилу с большим количеством друзей, родичей и потенциальных иммигрантов, привезя с собою до 600 человек. В 1580 году, кстати, в Манилу приплыло больше испанцев, нежели в любой другой год шестнадцатого столетия^{‹‹711››}. Ронкильо ожидал, что пробудет на губернаторском посту до конца своих дней, и на расследовании 1581 года объяснял, что потратил большую часть собственных средств на обустройство жизни на Филиппинах. Среди тех, кто присоединился к нему, был его племянник и будущий преемник Диего.

Новый губернатор немедля приступил к делу. Он создал для китайцев гетто в Париане, за окраинами Манилы и в досягаемости испанских тяжелых пушек. Еще он покорил провинцию Кагаян, куда отправил Хуана Пабло Карриона низложить японского пирата, там обосновавшегося. Каррион затем основал в провинции два города — Нуэва-Сеговия и Нуэво-Аревало. Ронкильо также ввел 3-процентную пошлину на импорт из Китая и на экспорт в Китай. Это решение возмутило равно испанцев и китайцев, но губернатор не поддался давлению (с налогами обычно так и случается)^{‹‹712››}. Далее появился налог в размере процентов на все товары, ввозимые на или вывозимые с Филиппин. Этот налог воспроизводил аналогичные поборы в Севилье, где, впрочем, ставка была ниже (2,2 процента)^{‹‹713››}. Все эти налоги постепенно повышались, а с добычи жемчуга брали особую пошлину.

Церковный «коллега» Ронкильо, епископ Саласар, принадлежал к числу наиболее выдающихся священнослужителей Испании. Он родился в Ла-Бастиде подле Саламанки в 1513 году, а в университете Саламанки некоторое время обучался у Франсиско де Витории, основоположника концепции справедливой войны. В 1546 году Саласар поступил в доминиканский монастырь Сан-Эстебан в Вальядолиде, затем отправился в новую Испанию, где достаточно хорошо изучил науатль и проповедовал на этом языке. К 1556 году он начал требовать, чтобы с индейцев Новой Испании перестали взимать десятину. В 1558 году Саласар участвовал в экспедиции Тристана де Луны во Флориду, а в 1561 году сделался приором монастыря Санто-Доминго в Мешико. Судья Алонсо де Сурита вспоминал о нем как необыкновенном человеке, «образце всех добродетелей, замечательном проповеднике, чьи мысли отличались строгостью и узнаваемостью»^{‹‹714››}. Далее Саласар миссионерствовал в Сакатекасе (центр современной Мексики) и председательствовал на суде над мятежными сыновьями конкистадоров в 1567 году^{‹‹715››}. После чего, похоже, ненадолго отправился в Тьерра-Фирме, но потом вернулся в Новую Испанию.

Вдохновлявшийся примером Бартоломе де Лас Касаса, Саласар начал сочинять на латыни книгу об истории владычества Испании в Индиях и обоснованности этого владычества; данный труд он намеревался представить в Испании совету по делам Индий. Увы, никаких следов этой работы не сохранилось, однако известно, что в Испании Саласар отстаивал права индейцев и даже оказался на краткий срок в тюрьме по распоряжению папского нунция. Он призывал к заботе об индейцах в монастыре Аточа, где недавно скончался Лас Касас, и своими проповедями, что бы ни думал папский нунций, привлек внимание короля. Филипп всегда охотно поощрял священнослужителей и потому назначил Саласара епископом Манильским. Саласар прибыл на Филиппины в сентябре 1581 года и сразу догадался, что его новая паства похожа «на овец без пастыря». Как и ожидалось, он сразу же взялся опекать туземцев, а вдобавок оттолкнул от себя всех «своей суровостью и желанием повелевать». Некий солдат попросил его быть сдержаннее в выражениях. Иначе, как предупредил этот солдат, не составит труда попасть в митру из аркебузы с расстояния в пятьдесят ярдов. Саласар также вызвал негодование китайцев, требуя, чтобы новообращенные христиане срезали свои косички^{‹‹716››}. Ронкильо пожаловался королю Филиппу и просил Саласара умерить пыл. Губернатор писал королю, что «Саласар столь тверд в своих убеждениях, что мнит их неоспоримой истиной»^{‹‹717››}.

Саласар провел собрание всех местных руководителей монашеских орденов. На собрании обсуждался ряд довольно острых вопросов, выдвинутых епископом. Во-первых, являются ли «стесненные обстоятельства колонии оправданием того, что губернатор пренебрегает соблюдением принятых законов»? Во-вторых, может ли «жалоба, поданная королю от имени рабовладельцев, служить основанием для пренебрежения законом»? В-третьих, надлежит ли губернатору «приступить к исполнению закона во всей его полноте немедленно или это решение может быть временно отложено»? Руководители ответили «нет» на все эти вопросы и заявили, в частности, что «свобода индейцев [туземцев] никоим образом не должна ущемляться, ибо она предопределена божественным законом».

Реши Филипп проявить упорство в планах по завоеванию Китая, Саласар наверняка стал бы первым архиепископом Пекинским[106].

В марте 1582 года фра Алонсо Санчес, сын простых людей, талантливый и уверенный в себе иезуит из маленького городка Мондехар под Гвадалахарой, который отправился в Новую Испанию в 1579 году, наконец отплыл в составе флотилии из трех кораблей в «королевства Китая» (los reynos de China), как он сам писал. Его сопровождали «брат-помощник» Николас Гальярдо, двое францисканцев, в том числе фра Хуан Побре, и двадцать два моряка. На Дальнем Востоке иезуитам приходилось соперничать с доминиканцами, а вот с францисканцами достаточно быстро нашли общий язык.

Экспедиция столкнулась с яростной бурей между Филиппинами и Китаем и лишилась кораблей возле китайского порта Чжэлинь, знаменитого центра контрабанды. Фра Санчес в подробном изложении испытаний, выпавших на долю экспедиции, упоминал о «подлинных водяных горах, что окружили наш фрегат». «О, до чего жуткая ночь!» — воскликнул штурман. Но в конечном счете Санчес и его спутники спаслись и добрались до суши^{‹‹718››}.

За этим отчетом о кораблекрушении в тексте фра Санчеса содержится описание того, что ему и его спутникам довелось увидеть в Китае. На Вербное воскресенье, к примеру,

Значительная часть тиража первого издания «Дон Кихота Ламанчского» Сервантеса, очевидно, была отправлена в Новый Свет в 1605 году. (Кажется вполне вероятным, что роман Матео Алемана «Гусман де Альфараче» достиг Лимы и Мешико в те же сроки.) Предприниматель Хуан Руис де Гальярдо из Айямонте рассказывал своим друзьям в Новом Свете, что наслаждался чтением «Дон Кихота» в 1605 году на борту галеона «Нуэстра сеньора де лос Ремедиос»^{‹‹759››}. Сочинение Сервантеса пользовалось в Америках большой популярностью, а новые властелины континента, чему мы наблюдали множество примеров, были полны решимости наделить покоренных индейцев собственной, выраженно испанской, так сказать, культурой, языком и религией. В этом, как и во многих других отношениях, Испания воспринимала себя наследницей Древнего Рима.

В 1600 году Испания контролировала наибольшее число земель и областей в мире со времен падения Римской империи. Если судить по площади, она безоговорочно превосходила все усилия древних римлян. Пьемонтец-иезуит Джованни Ботеро, секретарь кардинала Карло Борромео, пытавшийся дурно ославить Никколо Макиавелли, писал в 1607 году, что испанские владения обширнее всякой империи, которая когда-либо существовала. На ее территории наблюдалось «великое разнообразие народов, разделенных языком, обычаями, вероисповеданием и всеми прочими свойствами»^{‹‹760››}. Кроме того, империю разделяли и немалые расстояния.

Сама Испания на Иберийском полуострове завершила объединение с захватом Наварры в 1510 году. Арагон и Кастилия жили под общим правлением с 1479 года. Гранада перестала быть независимым эмиратом в 1492 году. Как мы видели в главе 19, Испания с 1580 года также присоединила Португалию и ее обширную трансконтинентальную империю^{‹‹761››}. Вдобавок испанцы доминировали в Италии, где испанский вице-король правил Неаполем и Сицилией, а испанский монарх носил наследственный титул герцога Миланского, тогда как великое герцогство Тоскана, формально независимое и вроде бы подвластное Медичи, по сути являлось зависимым от Испании. Благодаря Алессандро Фарнезе, племяннику короля Филиппа, Испания притязала на господство над Южными Нидерландами, то есть над землями современной Бельгии^{‹‹762››}. Мыслитель двадцатого столетия Хосе Ортега-и-Гассет говорил, что единение полуострова «было достигнуто ради направления кипучей энергии Испании на волю четырех ветров»^{‹‹763››}. Прав он или нет применительно к осознанности такого выбора, не подлежит сомнению, что распространение испанской «энергии» по всему земному шару действительно случилось.

В Новом Свете Испания правила целым «коллективом» зависимых территорий и колоний, которые образовывали самостоятельные королевства (reinos) и признавались частями «Большой Испании», Magnae Hispaniae, ничем не отличавшимися от Арагона или Неаполя. Дотошный французский историк Атлантики Пьер Шоню называл испанскую империю «династическим великим союзом семнадцати корон»^{‹‹764››}. Но не будем забывать, что французы уже предпринимали пиратские вылазки в Бразилию и Флориду, а англичанам вскоре предстояло проявить интерес к Северной Америке, который не ослабеет за столетия.

Не все испанские владения находились, что называется, в хорошей форме. Так, политический мыслитель из Генуи Паоло Маттиа Дориа говорил о Неаполе, что тот видится «подобным изъязвленному человеческому желудку»^{‹‹765››}. Известный бандит Марио Шара содержал там целую армию хорошо вооруженных злоумышленников. Но к 1600 году, несмотря на немалое количество проблем в Европе, вся империя в Новом Свете обогатилась огромным числом великолепных храмов, монастырей, соборов и мест погребения, из чего следовало, что завоеватели намерены оставаться в Америках навсегда. Первоначальные завоевания происходили удивительно быстро, однако они породили настоящую волну архитектурных творений.

Философию, которой руководствовалась испанская империя, опознать несложно. Великие богословы шестнадцатого столетия, фра Франсиско де Витория, фра Доминго де Сото и епископ Бартоломе де Лас Касас, считали, что им достоверно известна «природа» испанских доминионов. Два сочинения Витории, «Об Индиях» (1539) и «De justitia et iure»[112] (1556), наглядно о том свидетельствуют. Но в трудах этих богословов обсуждалось прежде всего, какими правами обладали коренные жители Америк до прибытия испанцев и какие права получили испанцы после завоевания. Как автор старался показать на страницах этой книги и ее предшественниц, испанцы весьма усердно анализировали этическую составляющую своих походов^{‹‹766››}. Витория утверждал, что испанцы имеют полное право поселиться в Индиях и торговать там, покуда не начнут скверно обращаться с naturales. Еще они обязаны обращать местное население в христианство. Но если индейцы откажутся от обращения, конкистадоры не вправе навязывать им христианство силой. Лишь если индейцы нападут на испанцев — на чем настаивали пионеры-завоеватели: Франсиско Эрнандес де Кордоба и Хуан де Грихальба на Юкатане, соответственно, в 1517 и 1518 годах, уверявшие, что подверглись нападениям, — у конкистадоров появляется право применить силу и даже поработить врагов.

Предполагалось, что коренное население должно «вписаться» в более широкое целое. Дантова идея о желательности всеобщей монархии активно обсуждалась в шестнадцатом столетии, пускай сам трактат Данте «О монархии» (1312–1313) угодил в перечень запрещенных книг. Этот трактат представлял собой философское рассуждение о необходимости единой мировой монархии. В книге II утверждалось, что Священная Римская империя лучше всего была приспособлена к этой роли. Мир, как настаивал Данте, в состоянии успешно обеспечивать лишь один всемогущий монарх^{‹‹767››}. Германский автор Георг Зауэрманн, побывавший в Испании в 1520 году, также призывал к всеобщей христианской монархии в своем сочинении «Hispaniae consolatio»[113], посвященном, кстати, епископу Руису де ла Моте, учителю и советнику императора Карла^{‹‹768››}. Руис де ла Мота в 1520 году называл своего бывшего ученика императором мира^{‹‹769››}. Идея христианского единства сильно занимала Эразма Роттердамского и Хуана Луиса Вивеса. Джованни Ботеро тоже полагал, что род человеческий «будет жить счастливо, если все на свете окажутся подданными одного правителя». Ведь как чудесно путешествовать повсюду, говоря на одном языке и расплачиваясь одними и теми же деньгами!^{‹‹770››} Потому империя в Америках, несомненно, воспринималась как шаг на пути к этому желательному свершению.

Наставник Филиппа II и враг Лас Касаса Хинес де Сепульведа сочинил два глубокомысленных трактата, «Democrates Primus» и «Democrates Secundus»[114], посвященных универсалистским притязаниям императора Карла. При этом содержание первого составляли призывы к сопротивлению туркам, а во втором говорилось о важности обороны испанских завоеваний в Америках. Даже Лас Касас, которого часто характеризуют как врага имперской идеи, считал, что королям Кастилии «следует быть повелителями мира, императорами, что правят множеством земель»^{‹‹771››}. В 1563 году ходили слухи, что Филиппа провозгласят королем Индий и Нового Света, и эта идея еще долго будоражила умы^{‹‹772››}.

Представление об империи в шестнадцатом столетии было не слишком отчетливым. Лучшим специалистом по этому вопросу может считаться Рамон Менендес Пидаль, директор испанской Королевской академии, который читал в 1937 году лекции по имперским идеям Карла V. Бежавший из Испании вследствие гражданской войны, Менендес Пидаль пытался представить императора как лидера испанского крестового похода против ислама. По воле Карла, удайся этот его замысел, вся Европа подчинилась бы испанскому влиянию. Таковы были, по утверждению Менендеса Пидаля, собственные намерения императора, и здесь ни при чем его дальновидный канцлер Меркурино Гаттинара. Необходимость проникновения в Новый Свет озвучил наставник Карла епископ Педро Руис де ла Мота на заседании кортесов в Корунье в 1520 году; это «авторство» тем более примечательно, что епископ был converso из Бургоса и приходился двоюродным братом одному из капитанов Эрнандо Кортеса, чья помощь столь пригодилась в финале битвы за Теночтитлан^{‹‹773››}.

Новые испанские владения были завоеваны и обращены в христианство людьми разных национальностей: тут и итальянец Колумб, и несколько эстремадурцев (Овандо, Кортес, Сандоваль, Тапиа, Альварадо, Писарро, Сото и Вальдивия), севилец Понсе де Леон, кастилец Диего Веласкес и прочие. Из Эстремадуры был и исследователь Амазонки Франсиско де Орельяна, а семейство Монтехо принадлежало к уроженцам Саламанки. В Парагвае и Аргентине отличились баски Мартинес де Ирала и Хуан де Гарай, родственник завоевателя Ямайки. Мигель Лопес де Легаспи, покоритель Филиппин, тоже был баском, подобно Элькано, помощнику Магеллана. В северной части нового континента Латинская Америка действовали выходцы из Кордовы, например Хименес де Кесада и его неутомимый племянник Антонио де Беррио.

Разнообразие регионов, из которых были родом эти завоеватели, напоминает нам о том, что испанская империя в Америках являлась грандиозной попыткой, предпринятой многими областями Испании, а вовсе не какой-то одной провинцией, пускай андалусийцы и составляли большинство в первом поколении эмигрантов. В истории Фернандеса де Овьедо упоминается об испанцах из разных областей родной страны, в конце концов осознавших свою общую родословную в панамских джунглях^{‹‹774››}.

Португальцы, фламандцы, греки, флорентийцы и французы тоже довольно часто принимали участие в большинстве великих экспедиций. Тот же Магеллан был португальцем, и повсюду в путешествиях той эпохи фигурировали его соотечественники. Педро де Вальдивию в Чили сопровождали немцы. К числу первых францисканцев в Новой Испании принадлежали французы и фламандцы.

Кроме того, испанцы обычно полагались на местных союзников в своих завоеваниях. Майя, тотонаки и, прежде всего, тлашкальтеки сыграли важнейшую роль в завоеваниях Кортеса. В Новой Испании существенной оказалась поддержка отоми, а в Перу индейцы-каньяри делом доказали свою полезность Писарро и испанской короне.

Вскоре после завоевания во всех областях Индий конкистадоры принялись брать в жены дочерей местной знати. Так, в Новой Испании Леонора, дочь Монтесумы, вышла замуж за конкистадора Хуана Паса, а затем за Кристобаля де Вальдерраму. Ей выделили энкомьенду в Экатепеке в окрестностях Мешико в 1527 году; впоследствии ее дочь, тоже Леонора, и зять Диего Ариас де Сотело пользовались этим даром до 1568 года^{‹‹775››}. Другая дочь Монтесумы, красавица Текуичпо[115], побывала одной из любовниц Кортеса, а затем сменила имя на «Исабель», вышла за Алонсо де Градо, потом за Педро Галльего и, наконец, за эстремадурца Хуана Кано из Касереса. В 1526 году она получила энкомьенду в Такубе, которая оставалась в руках семейства Кано до окончания колониальной эпохи^{‹‹776››}. Существует стихотворение, посвященное Текуичпо:

Сын Монтесумы, Педро, основал знаменитое креольское семейство с графским титулом (графы Монтесума) и владел энкомьендой Тула, которое со временем превратилось в процветающее имение (estancia)^{‹‹777››}.

Капитанов-исследователей в их походах сопровождали просвещенные служители церкви, наподобие севильца Лас Касаса и баска Суммараги в Новой Испании, члена королевского рода фра Педро де Ганте, построившего больницу рядом с монастырем Святого Франциска в Тлателолько, строгого Мотолинии, также подвизавшегося в Новой Испании, и фра Доминго де Саласара, епископа Манилы, который без устали трудился в Новой Испании и на Филиппинах. Ученый фра Бернардино де Саагун, Хулиан Гарсес, благородный епископ Тлашкалы, и первые просвещенные епископы Мешико, Мичоакана и Лимы (Сумаррага, Кирога и Висенте Вальверде соответственно) были старейшинами и интеллектуальными «отцами-основателями» новой американской церкви. Не следует забывать и о первом испанце, освоившем науатль (язык Мексики), фра Андресе де Ольмосе, который прославился тем, что будто бы проповедовал на десяти местных наречиях.

Первое поколение францисканцев в Новом Свете — далеко не один Мотолиния — составляли замечательные люди. Многие из них отличались храбростью и творческими устремлениями. Они и их коллеги готовили жизнеописания святых, сборники проповедей и отрывков из Нового Завета, грамматики, словари и наставления по чтению катехизиса — все на науатле. В конце шестнадцатого столетия имелось более сотни книг на этом языке, которые распространялись от монастыря к монастырю. Все три великих монашеских ордена (францисканцы, доминиканцы и августинцы) оказали немалое влияние на Новый Свет, и многие индейцы говорили, что любят и ценят монахов. К 1600 году в Новом Свете насчитывалось около 1500 святых отцов^{‹‹778››}. Но все-таки наибольшее влияние на жизнь испанской Америки оказали иезуиты. В следующем веке особенно восхищались жизнью и трудами Педро Клавера, каталонского иезуита, который на протяжении сорока лет служил в Картахене-де-Индиас «апостолом рабов»^{‹‹779››}.

Монахи-зодчие, не столько профессионалы, сколько вдохновенные импровизаторы, возвели в Новой Испании как минимум 270 религиозных сооружений, больших и малых, за шестнадцатое столетие. Как правило, это были монастыри с церквями и обнесенным стеной двором^{‹‹780››}. Как говорит сэр Николас Читэм, эти постройки олицетворяют взлет духа, сопоставимый с тем, который случился в Европе в Средние века, когда «белые мантии церквей словно покрыли всю землю». В Европе храмы походили на замки, пускай духовные, но все равно замки^{‹‹781››}.

Помимо упомянутых зодчих-церковников имелись и светские великие архитекторы, доносившие до Нового Света архитектурные идеи, что воплощались в церквях и дворцах. Типичным представителем этой группы был Франсиско Бесерра из Трухильо, чей дед трудился на завершающем этапе возведения собора в Толедо, а отец построил много зданий в Трухильо, Бадахосе и Гвадалупе в старой Испании. Сам Бесерра стал архитектором собора в Пуэбле в Новой Испании, а также монастыря Санто-Доминго в столице, после чего работал в Перу и Кито, в Куско и, наконец, в Лиме, где он спроектировал огромный собор. Градостроители также перенесли классические прямоугольные схождения улиц старой Европы в центры основных индейских городов Нового Света. Многие древние города обрели красоту симметрии, которая отражала не только дух Теночтитлана, но и идеи Витрувия, которым вдохновлялся итальянский Ренессанс.

Если не считать строительства, наиболее примечательным достижением европейцев в Новой Испании стала политика congregacion, переселения коренного населения в средние по размеру города, где о жителях было сравнительно просто заботиться — и столь же просто их контролировать.

Старинный уклад, в соответствии с которым земля находилась во владении общины и распределялась по участкам среди земледельцев, обыкновенно сохранялся, пускай те, кто получал участки, располагали теперь меньшими сроками на обработку личных наделов, нежели чем до завоевания. Ведь большинству крестьян-индейцев ныне приходилось выплачивать дань и трудиться в христианских миссиях, а также работать на энкомьендах, если те выделялись (не забудем и оброк на служение уцелевшей мексиканской знати).

Империя была чрезвычайно разнообразной, но ее скрепляли духовные узы, обретавшие воплощение в череде празднеств. Религиозные процессии, составлявшие столь важную часть жизни в самой Испании, будь то на Страстной неделе или в праздник Тела Христова, не говоря уже о многолюдных сборищах в честь локальных святых, перенесли за океан с должным усердием и пылом. Испанцы из отряда Кортеса отпраздновали Пасху еще до того, как покинули побережье в Веракрусе^{‹‹782››}. «Христианский год, — писал историк Алехандро де ла Фуэнте в своей прекрасной книге о Гаване, — обладал собственным ритмом, и этот ритм был единым для всех провинций империи»^{‹‹783››}. Данные праздники, религиозные по определению, но со множеством карнавальных элементов, имели, так сказать, выраженный кастильский аромат, не важно, где они отмечались — в Мадриде или Гаване, Толедо или Веракрусе. Устраивались театральные представления и игры, например, juegos decañas, когда всадники бились деревянными пиками. Проводились и корриды. На этих торжествах люди восхваляли короля, королевскую семью и популярных святых. Разнообразие празднеств было столь же внушительным, как и обилие общих черт. И все веселье непременно выплескивалось на свежепостроенные главные площади новых испано-американских городов.

В правление короля Филиппа святые отцы осознали, что на всей территории Индий, но особенно, пожалуй, в Новой Испании, послание христианства будет принято охотнее, если они станут наряжаться в церемониальные одежды и иными способами как бы воспроизводить древние практики. Поэтому индейские и европейские празднества и музыку старались разумно сочетать, а местные орнаменты соприкасались с христианскими узорами. Подобный синкретизм был преднамеренным. Но, разумеется, возникали затруднения: в частности, святые отцы обычно осуждали пристрастие naturales к спиртному. В Новой Испании тяга индейцев к употреблению пульке считалась подлежащей искоренению. Также индейцы отвергали то церковное установление, которое разрешало мужчине всего одну жену; сильнее прочих возмущался Парагвай, где местные видели, как многие испанцы заводят себе настоящие гаремы.

Следующими по важности после архитекторов или монахов-строителей были переводчики, среди которых, если вспомнить завоевание Новой Испании, особняком стоит Марина, пускай за нею последовали не менее талантливые (и порою коварные и вероломные) «lenguas» Перу, например Фелипильо^{‹‹784››}. К 1550 году многие испанцы сами достаточно освоили наречия коренных народов — так что речь не об одном Херонимо де Агиларе из Новой Испании, лингвистические таланты которого оказались столь важны для Кортеса.

Далее идут администраторы, среди которых были поистине выдающиеся люди — вице-короли Мендоса, Веласко и Энрикес в Новой Испании, Франсиско де Толедо в Перу. В 1500 году испанская корона не имела понятия о том, что вскоре ей понадобятся мужественные и решительные управленцы. Но эта необыкновенная задача была с блеском решена. Иногда этим великим людям помогали замечательные судьи (оидоры).

Испанскую империю последовательно и неутомимо очерняли в мире вокруг. Достаточно вспомнить труды кембриджского профессора Дж. Р. Сили, историка Британской империи, чья книга «Утверждение Англии» отлично продавалась в поздневикторианской Британии. Дочь королевы Виктории, тоже Виктория («Вики»), писала своей матери в 1884 году: «Как бы я хотела, дорогая мама, чтобы и ты прочла эту замечательную маленькую книгу профессора Сили. Она просто чудесная и полна мудрых мыслей о государственном управлении, весьма проницательных и честных»^{‹‹785››}. Сили относился к тем историкам, которые считали, что Британская империя, похоже, «завоевала и заселила половину мира в припадке безумия»^{‹‹786››}.

Как бы ни воспринимать отношение Сили к Британской империи, его суждения об Испании безусловно ошибочны. Он пишет лишь о «жестокости и алчности [испанской] империи». Он ни словом не упоминает о Лас Касасе или Мотолинии, не говоря уже о благородном рвении францисканцев шестнадцатого столетия. По-видимому, он никогда не слышал о фра Саагуне. Тот факт, что испанцы пытались найти философское оправдание своим завоеваниям, проходит мимо него. В данном случае Сили выступает как узколобый, зашоренный идеолог.

Но налицо несомненное сходство двух систем управления. Этот вопрос осветил в своей замечательной книге сэр Джон Эллиот, сопоставляя испанскую и Британскую империи. Например, в девятнадцатом веке женам политических чиновников в британском протекторате Судан не разрешалось прибывать в эту страну, пока их мужья не пробудут в должности не менее пяти лет, и такое же правило существовало в Новой Испании^{‹‹787››}. В том же Судане голубые рубашки запрещалось носить всем, кто отработал на службе меньше двух лет, а белые рубашки считались более официальными^{‹‹788››}. Судьи Перу, запрещавшие шелка, поняли бы британцев.

В нашем эпилоге следует вспомнить великие достижения конкистадоров. Кто лучше сэра Уолтер Рэли напомнит нам о

Abulafia, David, The Discovery of Mankind, New Haven 2008.

Acosta Saignes, Miguel, Los Caribes de la costa venezolana, Mexico 1946.

Addy, George M., The Enlightenment in the University of Salamanca, Durham, NC, 1966.

Aguirre Beltrán, Gonzalo, ‘The Slave Trade in Mexico’, HAHR 24 (1944).

Aiton, Arthur Scott, Antonio de Mendoza, Durham, NC, 1927.

Alcalá, Ángel, El proceso inquisitorial de fray Luis de León, Salamanca 1991.

Alcalá, Luisa Elena, Fundaciones jesuíticas en Iberoamérica, Madrid 2002.

Alcázar, Cayetano, Las origenes del correo moderno en españa, 5 vols., Madrid 1928.

Alegre, F. J., Historia de la Compañía de Jesús en Nueva España, 3 vols., Mexico 1842.

Alegría, Ricardo E., ‘Origin and Diffusion of the Term «Cacique»’, in Acculturation of the Americas Proceedings and selected papers of the 29th International Congress of Americanists, ed. Sol Tax, Chicago 1952, 313–15.

Altamira, Rafael, Felipe II, hombre de estado, with a new introduction by José Martínez Millán, Alicante 1997

Altolaguirre, Angel, Vasco Núñez de Balboa, Madrid 1914.

Andalucia y América en el siglo XVI, 2 vols., Seville 1983.

Angulo, Íñiguez, D., and Bautista Antonelli, Las forti caciones americanas del siglo XVI, Madrid 1947.

Aparicio la Serna, Arturo, Mar de sangre, Bogotá 2010.

Argenti, P., The Occupation of Chios by the Genoese, 3 vols., Cambridge 1958.

Aritso, Luis Blas, Vasco Núñez de Balboa y los cronistas de Indias, Panama 2013.

Arranz, Luis, Don Diego Colón, vol. 1, Madrid 1982.

–, Repartimientos y encomiendas en la isla española, Madrid 1991.

Arroniz, Othón, La in uencia italiana en el nacimiento de la comedia española, Madrid 1969.

Aubespine, Sébastien de, Négociations, lettres et pièces diverses relatives au règne de François II, Paris 1945.

Auke, Pieter Jacobs, Pasajeros y polzones sobre la emigración española en el siglo XVI, Seville 1983.

Ávila, Carlos Lázaro, ‘Un freno a la conquista: la resistencia de los cacizagos indígenas’, R de I 52 (1992).

Avilés Moreno, Guadalupe, ‘El arte mudéjar en Nueva España, en el siglo XVI’, AEA 37 (1980).

Azcona, Tarsicio, Isabel la Católica, Madrid 1964.

Baer, Yitzak, History of the Jews in Christian Spain, New York 1961–6 (translation).

Ballesteros, Antonio, ed., Historia de América, 1952; прежде всего Amando Melón, Los primeros tiempos de la colonización, vol. 6.

Ballesteros Gaibrois, Manuel, Descubrimiento y fundación de Potosí, Saragossa 1950.

–, La idea colonial de Ponce de León: un ensayo de interpretación, San Juan 1960.

–, La fundación de Buenos Aires y los indígenas, Buenos Aires 1980.

Barghahan, Barbara von, Age of Gold, Age of Iron: Renaissance Spain and Symbols of Monarchy, 2 vols., New York 1985.

Baron, Hans, The Crisis of the Early Italian Renaissance, Princeton 1966.

Bataillon, Marcel, Novo mundo e m do mundo, Revista de Historia 18 (São Paolo 1954).

–, Érasme et l’Espagne, new edn by Daniel Devoto, Geneva 1991.

Baudot, G., Utopie et histoire au Mexique. Les premiers chroniqueurs de la civilisation mexicaine, 1520–1569, Toulouse 1977.

Bazarte Martínez, Alicia, Las cofradías españoles en la ciudad de Mexico, 1526–1869, Mexico 1989.

Benison-Wolff, Inge, El Juez comisario en el Alto Perú, AEA 39 (1962).

Benítez, Fernando, La vida criolla en el siglo XVI, Mexico 1953; English translation, ed. Joan Maclean, Chicago 1962.

Benítez, José R., Alonso García Bravo, primer planeador en la ciudad de México, Mexico 1933.

Bennassar, Bartolomé, Valladolid au siècle d’or, Paris 1967.

–, Historia de la tauromaquía, Ronda 2000.

Bennett, Charles E., Laudonnière and Fort Caroline, Gainesville 1964.

–, The Settlement of Florida, Gainesville 1968.

Bermúdez de Plata, Cristóbal, Catálogo de pasajeros a Indias, 3 vols., Seville 1946.

Bernal, Antonio-Miguel, La nanciación de la carrera de Indias, 1492–1824, Seville 1992.

Blair, Emma, and James Robertson, The Philippine Islands, 1493–1898, 55 vols., Cleveland, Ohio, 1903–9.

Bleichman, Daniela, ‘Latin America: The Background of Art’, The New York Review of Books, February 2012.

Bolton, Herbert E., The Spanish Borderlands: A Chronicle of Old Florida New Haven 1921.

–, Coronado, Knight of Pueblos and Plains, New York and Albuquerque 1949.

Borah, Woodrow and S. F. Cook, ‘The Aboriginal Population of Central Mexico’, Ibero‐Americana 38 (1958).

Borderje y Morencos, Fernando de, Tráfico de Indias y política oceánica, Madrid 1991.

Borrego, María Carmen, Cartagena de Indias en el siglo XVI, Seville 1963.

–, Locos, enanos y hombres de placer en la corte de los Austrias, Madrid 1991.

Bowse, W. B., Organización del correo en España y las Indias Occidentales, Buenos Aires 1942.

Boxer, C. R. M., The Portuguese Seaborne Empire, London 1969.

–, The Christian Century in Japan, 1549–1650, Manchester 1993.

Boyd-Bowman, Peter, Indice geobiográ co de más de 56 mil pobladores de la América Hispánica, Mexico 1985.

Boyden, James M., The Courtier and the King, Ruy Gómez e Silva, Berkeley 1995.

Brading, David, The First America, Cambridge 1991.

Brandi, Karl, The Emperor Charles V, trans. by C. V. Wedgwood, London 1939.

Bratianu, G. I., Recherches sur le commerce génois dans l’outre‐mer, 2 vols., Paris 1973–80.

Braudel, Fernand, The Mediterranean and the Mediterranean World in the Age of Philip II, 2 vols., New York 1973.

Brotton, Jerry, A History of the World in Twelve Maps, London 2012.

Brown, Jonathan, Felipe II coleccionista, 4th Centenario del monasterio del Escorial, Madrid 1986.

Brown, Lloyd A., The Story of Maps, New York 1959.

Brumar, Henry, The Cultural History of Mexican Vanilla, HAHR 28 (1948).

Burke, Peter, The Renaissance Sense of the Past, New York 1970.

Burke, M. B., and Peter Cherry, Documents for the History of Collecting: Spanish Inventories 1, Collections of Painting in Madrid, 1601–1755, Turin and Los Angeles 1997.

Busto Duthurburu, J. A. del, La tierra y la sangre de Francisco Pizarro, Lima 1993.

–, Los Trece de las Fama, Lima 1989.

–, Pizarro, 2 vols., Lima 2001.

Butter eld, Andrew, Titian and the Birth of Tragedy, in The New York Review of Books, 23 December 2010.

Cadenas y Vicent, Vicente, Carlos I de Castilla, señor de las Indias, Madrid 1988.

Calderón Quijano, José Antonio, Colón, sus cronistas e historiadores en Menéndez Pelayo, Seville, XVIII (1956).

–, Toponomía Española en el Nuevo Mundo, Seville 1988.

The Cambridge History of China, vol. 8, Cambridge 1998.

Camín, Alfonso, El Adelantado de Florida, Pedro Menéndez de Avilés, Mexico 1944.

Campos y Fernández de Sevilla, S. J., La mentalidad en Castilla la Nueva en el siglo XVI, Madrid 1986.

Cantera Burgos, F. Álvar García de Santa María, Historia de la judería de Burgos y de sus conversos más egregios, Madrid 1952.

Carabias Torres, Ana María, Los colegiales mayores salamintinos en el gobierno de las Indias, in Res Gesta 13 (January — June 1983).

Carande, Ramón, Cartas de mercaderes, moneda y crédito, Madrid, 9 (June 1944).

–, Carlos V y sus banqueros, 3 vols., 3rd edn, Barcelona 1987.

Carlos V, Homenaje de la Universidad de Granada, Granada 1958.

Caro Baroja, Julio, Los Judíos en la España moderna, 3 vols., Madrid 1961.

–, Los Moriscos del reino de Granada, Madrid 1976.

Carril, Bonifacio del, Los Mendoza, Buenos Aires 1954.

Carro, Venancio D., Domingo de Soto y su doctrina jurídica, Salamanca 1944.

Castañeda Delgado, Pauline, El mestizaje en Indias, Madrid 2008.

Castilla Urbana, Francisco, ‘Juan Ginés de Sepúlveda en torno de una idea de civilización’, R de I 52 (1992).

Castillo Utrilla, María José, ‘Temas iconográ cos en las fundaciones Franciscanos en América y las Filipinas en el siglo XVI’, AEA 38 (1981).

Castro, Americo, trans. by Edmund L. King, The Structure of Spanish His‐ tory, Princeton 1954.

Cebrían Franco, Juen José, Obispos de Iria Flavia y arzobispos de Santiago, Santiago de Compostela 1997.

Cedillo, Conde de, El Cardenal Cisneros, gobernador del Reino, 2 vols., Madrid 1921 (том 2 включает первоисточники).

Céspedes del Castillo, Guillermo, La Avería en el comercio de Indias, Seville 1945.

Chabod, Federico, Carlos Quinto y su imperio (Carlos I e il suo imperio), Spanish trans. by Rodrigo Riza, Madrid 1992.

Chamberlain, Robert S., The Conquest and Colonisation of Yucatan, 1517–1550, Washington 1948.

Chaunu, Pierre and Huguette, Séville et l’Atlantique, 1540–1650, 10 vols., Paris 1955–9.

–, L’Espagne de Charles Quint, Paris 1973.

Checa Cremades, Fernando, Felipe II, maecenas de las artes, Madrid 1993.

–, Carlos V: la imagen del poder en el Renacimiento, Madrid 1999.

Cheetham, Sir Nicholas, New Spain, London 1974.

Chevalier, François, ‘Les cargaisons des ottes de la Nouvelle Espagne vers 1600’, R de I 12 (1943).

–, La formation des grands domaines au Mexique, Paris 1952.

Chipman, Donald, Nuño de Guzmán, Glendale, CA, 1967.

–, Moctezuma’s Children, Austin 2005.

Cipolla, Carlo, The Economic Decline of Empires, London 1970.

Ciudad Suárez, María Milagros, Los Dominicos, un grupo de poder en Chiapas y Guatemala, siglos XVI y XVII, Seville 1996.

Clavería, Carlos, Le chevalier délibéré de Olivier de la Marche y sus versiones españoles del siglo XVI, Saragossa 1950.

Clendinnen, Inga, Ambivalent Conquests, Cambridge 1987.

Coello de la Rosa, Alexandre, ‘Mestizos y criollos en la Companía de Jesús (Perú, siglos XVI–XVII)’, R de I 77, no. 243 (May — August 2008). Colín, Francisco, Labor evangélica de la companía de Jesús en las Islas Filipinas, Barcelona 1904.

Congreso Historia del Descubrimiento, Actas, 4 vols., Madrid 1992.

Cook, Noble David, Demographic Collapse in Indian Peru, 1520–1620, Cambridge 1981.

Cooper, Edward, Castillos señoriales de la Corona de Castilla, 3 vols., Salamanca 1991.

Cortés Alonso, Vicenta, ‘La producción documental en España y América en el siglo XVI’, AEA 41 (1984).

–, ‘El imagen del otro, blancos, indios, negros’, R de I 51 (1991).

Costa, Horacio de la, The Jesuits in the Philippines, 1581–1768, Cambridge, Mass., 1967.

Cotarelo y Valledor, A., Fray Diego de Deza, Madrid 1902.

Coury, Charles, La médecine de l’Amérique précolombienne, Paris 1969.

Crane, Nicholas, Mercator, London 2002.

Cronin, Vincent, The Wise Man from the West: Matteo Ricci and his Mission to China, New York 1955.

Crosby, Alfred, ‘Virgin Soil Epidemics as a Factor in Aboriginal Depopulation’, The William and Mary Quarterly 33 (1976).

Cuesta, Luis, ‘Una documentación interesante sobre la familia del conquistador de Perú’, R de I 8 (1947), 866–71.

Cunninghame-Graham, R. B., Pedro de Valdivia, London 1926.

Curso de conferencias sobre la política africana de los reyes católicos, Madrid 1953.

Cushner, Nicholas P., Spain in the Philippines, Manila 1971.

Danvila, Alfonso, Don Cristóbal de Moura 1538–1613, Madrid 1900.

Deagan, Kathleen, ‘El impacto de la presencia europea en la Navidad’, R de I 47, no. 3 (1987).

Deive, Carlos Esteban, La Española y la esclavitud del Indio, Santo Domingo 1995.

Delgado Barrado, José Miguel, ‘Las relaciones comerciales entre España y las Indias durante el siglo XVI’, R de I 50 (1990).

Delmarel, Guy, Los Honores: Flemish Tapestries for the Emperor Charles V, Mecheln (Malines) 2000.

Diccionario de Historia Ecclesiástica de España, ed. Quintín Aldea Vaquero et al., 4 vols., Madrid 1972.

Dickens, A. G., The Courts of Europe, London 1977.

Domínguez, L. L, ed., The Conquest of the River Plate, London 1891.

Domínguez Ortiz, Antonio, La clase social de los conversos en Castilla en la edad moderna, Madrid 1955.

–, Los Judeoconversos en España y América, Madrid 1988.

Doria, Paolo Matta, Massime del governo spagnolo a Napoli, Naples 1973.

Doussaingue, José María, Fernando el católico y el cisma de Pisa, Madrid 1946.

Drescher, Seymour, ‘Jews and Christians in the Atlantic Slave Trade’, in Paolo Bernardini, ed., Jews and the Expansion of Europe to the West, 1450–1825, New York 1999.

Duncan, David Ewing, Hernando de Soto, New York 1995.

Durme, M. Van, El Cardenal Granvela, Imperio y revolución bajo Carlos V y Felipe II, Barcelona 1957 (первое издание было на фламандском).

Duviols, J. Paul, L’Amérique espagnole vue et rêvée, Paris 1985.

*Dworski, R. J., The Council of the Indies in Spain, 1524–1558, unpublished, Columbia University thesis, 1979.

Édouard, Sylvène, Le Corps d’une Reine, Rennes 2009.

Edwards, John, The Spain of the Catholic Kings, 1474–1520, Oxford 2000.

–, Mary Tudor, Oxford 2011.

Einaudi, Luigi, ed., Paradoxes de Malestroiet touchant les monnoyes, Turin 1937.

Eisenstein, Elizabeth L., The Printing Revolution in Early Modern Europe, Cambridge 1983.

Elizalde, María Dolores, Josep M. Pradera, and Luis Alonso, Imperios y naciones en el Pací co, I, La formación de una colonia: Filipinas, Madrid 2001.

Elliott, Sir John, Imperial Spain, London 1963.

–, ‘La ética en la conquista de América’, Madrid, Corpus Honorum de Pace, 1984. Включает работу: Agueda María Rodríguez Cruz, Alumnos de la Universidad de Salamanca en la conquista de America.

–, Empires of the Atlantic World, London 2006.

–, Spain, Europe and the Wider World, 1500–1800, London 2009.

–, History in the Making, London 2012.

— (with Jonathan Brown), A Palace for a King, London 2003.

Eugenio Martínez, María Angeles, Tributo y trabajo del Indio en Nueva Granada, Seville 1977.

Evans, Mark, The Sforza Hours, London 1992.

Feldman, Lawrence, Lost Shores and Forgotten Peoples, Salt Lake City 2004.

Felix, Alfonso, The Chinese in the Philippines, 2 vols., Manila 1966.

Fernández Álvarez, Manuel, Tres embajadores de Felipe II en Inglaterra, Madrid 1951.

–, La sociedad española del Renacimiento, Salamanca 1970.

–, Copérnico y su huella en la Universidad de Salamanca del Barroco, Salamanca 1974.

–, El corpus documental de Carlos V, 5 vols., Salamanca 1973–82.

–, El testamento de Felipe II, Madrid 1997.

–, Felipe II y su tiempo, Madrid 1998.

–, Carlos V, el Caesar y el hombre, Madrid 1999.

–, El imperio de Carlos V, Madrid 2001.

— and Luis Suárez Fernández, La España de los reyes católicos, ed. Ramón Menéndez Pidal, Madrid 1969.

Fernández-Armesto, Felipe, The Canary Islands after the Conquest, Oxford 1982.

–, Before Columbus, London 1987.

–, Columbus, Oxford 1992.

Fernández Asis, Victoriano, Epistolario de Felipe II sobre asuntos de mar, Madrid 1943.

Fernández del Castillo, Francisco, Doña Catalina Xuárez Marcayda, Mexico 1920.

Fernández Pérez, Isacio, Studium 29 (1984).

Fernández Sanz, Eufemio, Cuatro mil vallisoletanos y cien poblaciones en América y Filipinas, Valladolid 1995.

Fernando el Católico, Pensamiento Político, V Congreso de historia de la corona de Aragón, Saragossa 1956.

Ferrara, Orestes, Philippe II, Paris 1961.

Fontana, Michela, Matteo Ricci, 1552–1610, Paris 2005.

Foronda, Manuel de, Estancias y viajes de Carlos V, Madrid 1895.

Fortea Pérez, José Ignacio, Córdoba en el siglo XVI, las bases demográ cas y ecónomicas de una expansión urbana, Salamanca 1979.

Freund, Scarlett, and Teo lo Ruiz, Jewish‐Christian Encounters Over the Centuries, 1994.

Friede, Juan, Vida y viajes de Nicolás Fédermann, Bogotá 1964.

Frost, Elsa Cecilia, ‘Fray Andrés de Olmos en la relación de Alonso Zurita’, R de I 51 (1991).

Gachard, M., Don Carlos et Philippe II, Paris 1867.

Gandia, Enrique de, Historia de la conquista del río de la Plata y del Paraguay, Buenos Aires 1931.

–, Crónica del magní co adelantado don Pedro de Mendoza, Buenos Aires 1936.

García, Casiano, Vida del comendador Diego de Ordáz, descubridor del Orinoco, Mexico 1952.

García-Abasolo, Antonio, ed., España y el Pací co, Córdoba 1982.

–, Martín Enríquez y la reforma de 1568 en Nueva España, Madrid 1983.

García Baquero, González A., La carrera de Indias, Sevilla 1992.

García Bernal, Manuela Cristina, Yucatán, población y encomienda bajo los Austrias, Seville 1978.

García, Casiano, Vida del comendador Diego de Ordás, descubridor del Orinoco, Mexico 1952.

García de Prodián, Lucía, Los Judios en América, Madrid 1966.

García del Pino, César, with Alicia Melis Cappa, El libro de los escribanos cubanos de los siglos XVI, XVII y XVIII, Havana 1982.

García Granados, Rafael, Historia grá ca del Hospital de Jesús, Mexico 1956.

García Hernán, David, Historia sin complejos, essays in honour of Sir John Elliott, Madrid 2010.

García Icazbalceta, Joaquín, Don Fray Juan de Zumárraga, Mexico 1881.

García Oro, J., El cardenal Cisneros, vida y empresas, 2 vols., Madrid 1992–3.

García Sánchez, Francisco, El Medellín extremeño en América, Medellín 1992.

García Valdecasas, Alfonso, El Hidalgo y el honor, Madrid 1948.

Gardiner, Harvey, Naval Power in the Conquest of Mexico, Austin 1956.

Garrido Atienza, M., Las capitulaciones para la entrega de Granada, Granada 1910.

Gerhard, Peter, Geografía histórica de la Nueva España, 1519–1821, trans. by Stella Maestrangelo, Mexico 1988.

–, La frontera sureste de la Nueva España, Mexico 1991.

Gibson, Charles, The Aztecs under Spanish Rule, Stanford 1964.

Gil, Juan, ‘Marinos y mercaderes en Indias, 1499–1504’, AEA 42 (1985).

–, Mitos y utopias del descubrimiento, 3 vols., Seville 1989.

–, ‘Sobre la vida familiar de Vicente Yáñez Pinzón’, R de I 47 (1987).

–, Una familia de mercaderes sevillanos: los Cisbón, Studi storici in memoria di Alberto Boscolo, vol. 3, Rome 1993.

–, Los conversos y la Inquisición sevillana, 8 vols., Seville 2000–2003.

–, Los Chinos en Manila, siglo XVI y XVII, Lisbon 2011.

Gilman, Stephen, The World of Humanism, New York 1962.

–, The Spain of Fernando de Rojas, Princeton 1972.

Giménez Fernández, Manuel, Bartolomé de las Casas, 2 vols., Seville 1953, 1961.

–, Bartolomé de las Casas, Bibliografía crítica, Santiago 1954.

–, Breve biografía de Fray Bartolomé de las Casas, Seville 1966.

Giroud, Nicole, Une mosaïque de fray Bartolomé de las Casas, Fribourg 2002.

Glete, Jan, War and the State in Early Modern Europe: Spain, the Dutch Republic and Sweden as Fiscal‐Military States, 1500–1660, London 2002.

Gómez-Centurión Jiménez, Carlos, La invencible y la empresa de Inglaterra, Madrid 1988.

Gómez de Cervantes, Gonzalo, La vida económica y social de Nueva España al nalizar el siglo XVI, Mexico 1944.

Gómez Pérez, María del Carmen, Pedro de Heredia y Cartagena de Indias, Sevilla 1984.

Góngora, Mario, Los grupos de conquistadores en Tierra Firme, 1509–1530, Santiago de Chile 1962.

González de Amezúa y Mazo, Agustín, Isabel de Valois, 3 vols., Madrid 1949.

González, Julio, Repartimiento de Sevilla, Madrid 1951.

González, Tomás, Censo de población de las provincias y partidos de la corona de Castilla en el siglo XVI, Madrid 1829.

González de la Calle, Pedro Urbano, Elio Antonio de Lebrija, Bogotá 1945.

González Novalín, José Luis, El Inquisidor‐General Fernando de Valdés, 2 vols., Oviedo, 1968–71.

González Olmedo, Félix, Humanistas y Pedagogos españoles: Nebrija, debelador de la barbarie, Madrid 1942.

González Palencia, Angel, Gonzalo Pérez, 2 vols., Madrid 1946.

González-Trevijano, Pedro, La Mirada del poder, Madrid 2004.

Goodman, David C., Power and Penury: Government, Technology and Science in Philip II’s Spain, Cambridge 1988.

Gounon-Loubens, J., Essais sur l’administration de la Castille au XVIe siècle, Paris 1860.

Goulding, Michael et al., The Smithsonian Atlas of the Amazon, Washington 2003.

Greenleaf, R. E., The Inquisition in New Spain, Oxford 1969.

Griffin, Clive, The Cromberger of Seville, Oxford 1988.

Grunberg, Bertrand, L’univers des conquistadors, Paris 1993.

Guerra, Francisco, ‘La epidemía americana de influenza en 1493’, AEA 45 (1985).

Gussaert, Ernest, Espagnols et Flamands, Brussels 1910.

Gutiérrez, Luis, The Synod of Manila, 1582–86, Manila 1990.

Gutiérrez Escudero, Antonio, Pedro de Alvarado, Madrid 1988.

Haebler, Konrad, Prosperidad y decadencia económica de España durante el siglo XVI, Madrid 1899.

Hale, Edward E., The Queen of California, the Origin of the Name California, San Francisco 1945.

Hale, Susan, Titian, London 2012.

Hamilton, Earl J., ‘Wages and Subsistence on Spanish Treasure Ships 1503–1660’, The Journal of Political Economy 37 (August 1929).

–, American Treasure and the Price Revolution in Spain, 1501–1650, Cambridge, Mass., 1934.

Hampe Martínez, Teodoro, Don Pedro de la Gasca, Lima 1989.

–, Don Pedro de la Gasca, 1493–1567: su obra política en España y América, prólogo de Juan Pérez de Tudela, Lima 2000.

Handbook of the Middle American Indians, Austin 1984–2000
Handbook of the South American Indians, Washington 1946.

Hanke, Lewis, The Spanish Struggle for Justice in the New World, Philadelphia 1949.

–, Aristotle and the American Indians, London 1959.

–, All Mankind is One, Philadelphia 1974.

–, Los virreyes españoles en América durante el gobierno de la casa de Austria, Madrid 1976.

— and Gunnar Mendoza, Guía de las fuentes en Hispanoamérica para el estudio de la administración española mexicana, 1535–1700, Washington 1980.

Haring, C. H., Trade and Navigation between Spain and the Indies in the Time of the Hapsburgs, Cambridge 1918.

–, The Spanish Empire in America, New York 1947.

Harrisse, Henry, The Discovery of North America, London 1892.

Harth-Terre, Emilio, ‘Esclavas blancas en Lima, 1537’, El Comercio, Lima (3 June 1963).

Harvey, L. P., Islamic Spain, 1250 to 1500, Chicago 1990.

–, Muslims in Spain, 1500–1614, Chicago 2006.

Hauser, Henri, in Louis Halpen and Philippe Sagnac, Peuples et civilisations, IX, La préponderance espagnole, 1559–1660, Paris 1948.

Hazañas, Joaquín, Maese Rodrigo, Seville 1909.

Headley, John M., The Emperor and his Chancellor, Cambridge 1983.

Heers, Jacques, Gênes au XVème siècle, Paris 1961.Н

–, Christophe Colomb, Paris 1991.

Hemming, John, The Conquest of the Incas, London 1970.

–, Red Gold, London 1978.

–, The Search for El Dorado, London 1978.

Herrera Oria, Enrique, Felipe II y el Marqués de Santa Cruz en la empresa de Inglaterra, Madrid 1946.

Hidalgo Nuchera, Patricio, Encomienda, tributo y trabajo en Filipinas, 1570–1608, Madrid 1995.

Hillgarth, Jocelyn, The Spanish Kingdoms, 1250–1518, 2 vols., Oxford 1976–8.

Himmerich y Valencia, Robert, The First Encomenderos of New Spain, Austin 1996.Н

Hinojosa, R., Los despachos de la diplomacía pontí ca en España, 2 vols., Madrid 1896.

Hinz, Felix, ‘The Process of Hispanisation in Early New Spain’, R de I 68, no. 243 (2008).

Huizinga, J., The Autumn of the Middle Ages, trans. by Rodney J. Payton and Ulrich Mammitzsch, Chicago 1996.

Humboldt, Alexander V. and Aimé Bompland, Personal Narrative of Travels to the Equinoctial Regions of America during the Years 1799–1804, ed. Thomasina Ross, 3 vols., London 1894.

Hurtado, Publio, Los Extremeños en América, Seville 1992.

Icaza, Francisco de, Diccionario autobiográ co de conquistadores y pobladores de la Nueva España, Madrid 1923.

Íñiguez Almech, Francisco, Casas reales y jardines de Felipe II, Madrid 1952.

Insansti, Sebastián, Miguel López de Legazpi, escribano de Areria in Boletín de la Real Sociedad Vascona de Amigos del País, San Sebastian 1974.

Irving, Washington, The Life and Voyages of Christopher Columbus, New York 1863.

Iwasaki, Fernando, ‘La evangelisación en Perú y Japón’, R de I 48 (1988).

Jacquot, Jean, ed., Les Fêtes de la Renaissance, II, Fêtes et céremonies au temps de Charles Quint, Paris 1960.

Jensen, J. de Lamar, Diplomacy and Dogmatism: Bernardino de Mendoza and the Catholic League, Cambridge, MA, 1964.

Jones, R. O., The Golden Age: Prose and Poetry, London 1971.

Jongh, Jane de, Margaret of Austria, trans. from the Dutch by M. D. Herter Norton, London 1954.

Kagan, Richard, ed., Students and Society in Early Modern Spain, Baltimore 1974.

–, Lucrecia’s Dreams: Politics and Prophecy in Sixteenth‐Century Spain, Berkeley 1990.

–, Anton van der Wyngaerde: ciudades del siglo de oro, Madrid 1994.

Kamen, Henry, Crisis and Change in Early Modern Spain, Aldershot 1993.

–, Philip of Spain, London 1997.

–, The Spanish Inquisition, New Haven 1997.

–, The Duke of Alba, New Haven 2004.

–, Imagining Spain, New Haven 2008.

Kellenbruz, Hermann, Los Fugger en España y Portugal hasta 1560, Salamanca 1999.

Kelsey, Harry, Sir Francis Drake, New Haven 1996.

Kendrick, T. D., St James in Spain, London 1960.

Keniston, Hayward, Garcilaso de la Vega, New York 1922.

–, Francisco de los Cobos, Pittsburgh 1958.

Klein, Julius, The Mesta: A Study in Spanish Economic History, 1273–1836, Cambridge, Mass., 1920.

Knecht, Robert J., The French Renaissance Court, New Haven 2008.

Koebel, W. H., Paraguay, London 1917.

Koenigsberger, H. G., The Government of Sicily under Philip II of Spain, London 1951.

Konetzke, Richard, El imperio español: origenes y fundamentos, Madrid 1946; trans. from the German.

–, La emigración española al Río de la Plata, in vol. 3 of Miscelánea Americanista, Madrid, 1953.

Kriegel, Maurice, ‘La Prise d’une décision, l’exclusion des Juifs d’Espagne’, Revue Historique CCLX (1978).

Kubler, George and Martin Soria, Art and Architecture in Spain and Portugal and in their American Dominions, 1500 to 1800, Harmondsworth 1959.

–, La obra del Escorial, Madrid 1983.

Kwarteng, Kwasi, Ghosts of Empire, London 2010.

La Fuente, Alejandro de, Havana and the Atlantic in the Sixteenth Century, Chapel Hill 2008.

*Lagomarsino, Paul David, Court Factions and the Formulation of Spanish Policy towards the Netherlands, 1559–1567, Cambridge unpublished thesis, 1973.

Laínez Alcalá, Rafael, Pedro Berruguete, pintor de Castilla, Madrid 1935.

Lamb, Ursula, Una biografía contemporánea y una carta de fr. Nicolás de Ovando.. [al rey, November 1509], Revista de Estudios Extremeños 3–4, Badajoz 1951, 693–707.

–, ‘Cristóbal de Tapia vs. Nicolás de Ovando’, HAHR 33, no. 3 (August 1953), 427–42.

–, Fr. Nicolas de Ovando with comentarios preliminares of Miguel Muñoz de San Pedro, Madrid 1956.

Lapeyre, Henri, Une famille de marchands: les Ruiz, Paris 1955.

–, Géographie de l’Espagne morisque, Paris 1960.

Lasero Quesada, Miguel Angel, Castilla y la conquista de Granada, Granada 1993.

–, La incorporación de Granada en la corona de Castilla, Actas de symposium, Granada 1993.

–, La edad media hispánica: en torno da cuatro centenarios, Madrid 2012.

Laso de la Vega, M., Doña Mencia de Mendoza, marquesa del Cenete, 1508–1554, Madrid 1942.

Lavallé, Bernard, Francisco Pizarro, Paris 2004.

Lawley, Alethea, Victoria Colonna, London 1889.

Lea, H. C., The Inquisition of Spain, 3 vols., New York 1907.

Lebroc Martínez, Reynerio, Episcopologio cubano, vol. 1, Caracas 2001; vol. 2, Miami 2003.

Leddy Phelan, John, The Hispanization of the Philippines, 1565–1700, Madison 1959.

León Portilla, Miguel, Aztecas‐Mexicas Desarollo de una civilización originaria, Madrid 2005.

–, Hernán Cortés y el mar del sur, Mexico 2005.

Leonard, Irving, Romances of Chivalry in the Spanish Indies, Berkeley 1933.

–, Books of the Brave, New York 1964.

Levillier, Roberto, Don Francisco de Toledo, su vida, su obra, Madrid 1935.

–, Anexos [to the above], Madrid 1935.

–, América la bien llamada, 2 vols., Buenos Aires, n. d.

–, ‘Gobernantes del Perú’, in Cartas y Papeles, 14 vols., Madrid 1921–6.

Lewis, Samuel, ‘The Cathedral of Old Panama’, HAHR 1 (1918).

Lida de Malkiel, María Rosa, La idea de la fama en la edad media castellana, Mexico 1952.

Lisón Tolisano, Carmelo, La imagen del rey. Monarquía, realeza y poder ritual en la casa de las Austrias, Madrid 1991.

Liss, Peggy, Isabel the Queen, Oxford 1992.

Lissón, Emilio, La Iglesia en el Perú, 5 vols., Seville 1943–56.

Llorente, Juan Antonio, Historia crítica de la inquisición en España, 10 vols., Madrid 1822; 4 vols., Paris 1817.

Lobo Cabrera, Manuel, ‘Esclavos negros a Indias a través de Gran Canaria’, AEA 45 (1985).

Lockhart, James, Spanish Peru 1532–1560, Madison 1968.

–, The Men of Cajamarca, Austin 1972.

Lohmann Villena, Guillermo, Enrique García, descubridor del mercurio en el Perú, Seville 1948.

–, Las minas de Huacavelica en los siglos XVI y XVIII, Sevilla 1949.

–, Les Espinosa, Paris 1968.

–, Los americanos en las ordenes militares, 2 vols., Madrid 1980.

López de Cogulludo, Historia de Yucatán, Mexico 1957.

Lorenzo Sanz, Eufemio, Comercio de España en la época de Felipe II, 2 vols., Valladolid 1986.

Lovell, W. George, Conquest and Survival in Colonial Guatemala, Montreal 1992.

Lovett, A. W., Early Habsburg Spain, 1517–98, Oxford 1986.

Lowry, Martin, The World of Aldus Manutius: Business and Scholarship in Renaissance Venice, Oxford 1979.

Loyola, Martín Ignacio de, Itinerario. Viaje alrededor del mundo, Rome 1883; new edn Madrid 1989.

Lynch, John, Spain under the Habsburgs, 2 vols., Oxford 1954–69.

–, Spain, 1516–1598, London 1991.

Lynn, Caro, A College Professor of the Renaissance, Chicago 1937.

Lyon, Eugene, The Enterprise of Florida: Pedro Menéndez de Avilés and the Spanish Conquest of 1565–1568, Gainesville 1976.

Magalhaes Godinho, Vitorino, Mito e mercadería, utopia e practica do novegar, Lisbon 1990.

Mallett, Michael, The Borgias: Rise and Fall of a Renaissance Dynasty, London 1969.

Maltby, William S., Alba: A Biography of Fernando Álvarez de Toledo, Third Duke of Alba, Berkeley 1983.

–, Rise and Fall of the Spanish Empire, Madrid 2009.

Manzano, Juan, Cristóbal Colón, Siete años decisivos de su vida, 1485–1492, Madrid 1964.

Marañón, Gregorio, Antonio Pérez, 2 vols., Madrid 1958.

Maravall, José Antonio, Carlos V y el pensamiento político del Renacimiento, Madrid 1960.

March, J. M., Niñez y juventud de Felipe II, 2 vols., Madrid 1941.

–, El comendador Mayor de Castilla, Don Luis de Requesens, Madrid 1943.

Mariejol, J. H., The Spain of Ferdinand and Isabella, trans. by Benjamin Keene, New Brunswick 1961.

Mariluz Urquijo, José María, ‘Ensayo sobre los juicios de residencia indianos’, Hispano‐Americanos 70 (1952).

Marlet, L., Le comte de Montgomery, Paris 1890.

Martin, C. and G. Parker, The Spanish Armada, London 1988.

Martín, Luis, Daughters of the Conquistadors, Albuquerque 1983.

–, The Intellectual Conquest of Peru, New York 1968.

Martínez del Peral, Rafael, Las armas blancas en España e Indias, Madrid 1992.

Martínez Mendoza, Jerónimo, La leyenda de el Dorado, Caracas 1957.

Martínez Millán, José, with J. Esquerra Revilla, Carlos V y la quiebra del humanismo político en Europa, 1530–1558, 4 vols., Madrid 2001.

–, La monarquía de Felipe II, 2 vols., Madrid 2005.

–, ed., La corte de Carlos V, 5 vols., Madrid 2000.

Matienzo, Juan de, El gobierno del Perú, Madrid 1580.

Mattingly, Garrett, The Defeat of the Spanish Armada, London 1939.

–, Renaissance Diplomacy, London 1955.

Maura Gamazo, Gabriel, El príncipe que murió de amor, Madrid 1944.

–, El designo de Felipe II y el episodio de la Armada Invencible, Madrid 1957.

Medina, José Toribio, Escritores americanos celebrados por Cervantes en el canto de Calliope, Santiago 1926.

Melis, F., Mercaderes italianos en España, siglos XIV–XVI, Seville 1976.

Mellafe, Rolando and Sergio Villalobos, Diego de Almagro, Santiago 1954.

Mena García, María de Carmen, ‘El traslado de la Ciudad de Nombre de Dios a Portobelo’, AEA 40.

–, Sevilla y las otas de Indias, Seville 1998.

–, Pedrarias Davila, Seville 1992.

Méndez Bejarano, M., Histoire de la juiverie de Séville, Madrid 1922.

Menéndez Pidal, Ramón, La idea imperial de Carlos V, Buenos Aires 1941.

Menzies, Gavin, 1421, New York 2002.

Merriman, Roger B., The Rise of the Spanish Empire in the Old World and in the New, 4 vols., New York 1918–34.

Meyerson, Mark D., The Muslims of Valencia in the Age of Fernando and Isabel, Oxford 1991.

Mier y Teran Rochas, Lucía, La primera traza de la ciudad de México, Mexico 2005.

Milhou, Alain, ‘Las Casas frente a las reivindicaciones de los colonos de la Isla Española’, Historiografía y Bibliografía Americanistas 19–20, 1975–6.

Mintz, Sidney W., Sweetness and Power, New York 1985.

Mira Caballos, Esteban, ‘Las licencias de esclavos negros a Hispanoamérica, 1544–50’, R de I 54 (1994).

–, Hernán Cortés, el n de una leyenda, Madrid 2010.

Modica, Anne-Marie, Discussions actuelles sur l’origine de la syphilis, Marseilles 1970.

Molina Martínez, Miguel, ‘El soldado cronista’, AEA 41 (1984).

Monografías historiales sobre la historia de Lima, 2 vols., Lima 1935.

Moorhead, Max, ‘Hernán Cortés and the Tehuantepec Passage’, HAHR 29 (1949).

Morales Padrón, Francisco, Jamaica Española, Seville 1952.

Morison, S. E., Admiral of the Ocean Sea, 2 vols., Boston 1942.

–, The European Discovery of America: The Northern Voyages, Oxford 1971.

–, The European Discovery of America: The Southern Voyages, New York 1974.

Morner, Magnus, La mezcla de razas en la historia de América Latina, Buenos Aires 1969.

Moulin, Anne-Marie and Robert Delort, ‘Syphilis: le mal américain’, L’Histoire 63 (1984).

Mulcahy, Rosemarie, Philip II, Patron of the Arts, Dublin 2004.

Muñoz, Andrés, Viaje de Felipe segundo a Inglaterra, ed. P. Gayangos, Madrid 1877.

Muñoz de San Pedro, Miguel, Francisco de Lizaur, hidalgo indiano de principios del siglo XVI, Madrid 1948.

–, ‘Francisco Pizarro debío apellidarse Díaz o Hinojosa’, Revista de Estudios Extremeños 6 (1950).

–, ‘Doña Isabel de Vargas, esposa del padre del conquistador de Perú’, R de I 11 (1951).

–, Tres testigos de la conquista del Perú, Madrid 1964.

–, ‘Información sobre el linaje de Hernando Pizarro’, Revista de Estudios Extremeños 22 (1966).

Muriel, Jose na, Hospitales de la Nueva España, 2 vols., Mexico 1956–60.

Muro, Gaspar, La vida de la princesa de Éboli, Madrid 1877.

Muro, Luis, Bartolomé de Medina, ‘Introductor del bene cio de plata en Nueva España’, Historia Mexicana 52 (1962).

Nader, Helen, The Mendoza Family in the Spanish Renaissance, New Brunswick 1979.

Netanyahu, Benzion, The Marranos of Spain, New York 1966.

–, The Origins of the Inquisition in Fifteenth‐Century Spain, New York, 1995.

–, Toward the Inquisition, Cornell 1997.

–, Isaac Abravanel, Philadelphia 1972.

Nieto, J. C., El renacimiento y la otra España, Geneva 1990.

Nordenskjöld, E., ‘The Guaraní Invasion of the Inca Empire in the Sixteenth Century’, The Geographical Review (1917).

Norton, F. J., Printing in Spain, 1501–1520, Cambridge 1966.

–, A Descriptive Catalogue of Printing in Spain and Portugal, 1501–1520, Cambridge 1978.

Novalín, José Luis G., El inquisidor general Fernando de Valdés, 2 vols., Oviedo 1968–71.

Núñez Jiménez, A., El almirante en la tierra más hermosa. Los viajes de Colón a Cuba, Cadiz 1985.

Ochoa Brun, Miguel-Ángel, Miscelánea diplomática, Madrid 2012.

O’Gorman, Edmundo, La idea del descubrimiento de América, Mexico 1951.

Ojer, Pablo, Don Pablo de Berrio, Gobernador del Dorado, Caracas 1960.

Olachea Labatón, Juan B., ‘El aceso de los mestizos a las encomiendas’, R de I 51 (1991).

Olarte, Teodoro, Alfonso de Castro, San José 1946.

Ollé, Manuel, La empresa de China, Barcelona 2002.

Olschidi, Leonardo, ‘Ponce de León’s Fountain of Youth’, HAHR 21 (1941).

Orozco y Berra, Manuel, Historia antigua de la conquista de Mexico, 4 vols., Mexico 1880.

Ortega y Gasset, José, España invertebrada, Madrid 1921.

Ortiz Belmonte, Miguel A., Los Ovando y Solís de Cáceres, Badajoz 1932.

Ortiz, Fernando, ‘La «leyenda negra» contra Bartolomé de las Casas’, Cuadernos Americanos 65, no. 5 (1952).

Ortiz de la Tabla Ducasse, Javier, Los encomenderos de Quito, 1534–1660: origen y evolución de una elite colonial, Sevilla 1993.

Otte, Enrique, ‘Cartas de Diego de Ordaz’, in Historia Mexicana.

–, ‘Aspiraciones y actividades heterogéneros de Gonzalo Fernández de Oviedo, cronista’, R de I 71 (1958).

–, ‘Documentos inéditos sobre la estancia de Gonzalo Fernández de Oviedo en Nicaragua’, R de I 18 (1958).

–, Die Negersklavenlizenz des Laurent de Gorrevod, Spanisches Forschungen der Görresgesellschaft, Erste Reihe 22, 283–320, Munster 1965.

–, Las perlas del Caribe, Caracas 1977.

–, Cartas privadas de emigrantes a Indias, Seville 1988 and Mexico 1993.

–, ‘Los mercaderes transatlánticos bajo Carlos V’, AEA 47 (1990).

–, Sevilla y sus mercaderes a nes de la Edad Media, Seville 1996.

Ovideo y Baños, José, Historia de la conquista y población de la provincia de Venezuela, Caracas 1967.

Padilla, S. with M. L. López Arellano and A. González, La encomienda de Popayán, Seville 1977.

Pagden, Anthony, Spanish Imperialism and the Political Imagination, New Haven 1990.

–, Peoples and Empires, London 2001.

Parker, Geoffrey, The Army of Flanders and the Spanish Road, 1567–1659, Cambridge 1972.

–, The Dutch Revolt, London 1977.

–, Philip II, Boston 1978.

–, The Grand Strategy of Philip II, New Haven 1998.

Parry, John, The Establishment of the European Hegemony, London 1961.

–, The Spanish Seaborne Empire, London 1966.

Pastells, Pablo and Pedro Torres Lanzas, Catálogo de los documentos relativos a las Islas Filipinas, 9 vols., Barcelona 1925.

Pastor, Ludwig von, History of the Popes, trans. by Frederick Ignatius Antrobus, and Ralph Kerr, vols. 5 to 20, London 1898–1930.

Paz, Octavio, México en la obra de Octavio Paz, 3 vols., Mexico 1987.

Pereda López, A., Conquistadores y encomenderos burgaleses en Indias, 1492–1606, Burgos 2001.

–, La emigración burgalesa a América durante el siglo XVI, Burgos 2009.

Pereyra, Carlos, Historia de la América, 8 vols., Mexico 1924–6.

Pérez, Joseph, Carlos V, Madrid 1999.

–, La rebelión de los comuneros, Madrid 2001.

Pérez Bustamente, Ciriaco, ‘Cuando nací Legazpi’, R de I 32 (1971).

Pérez de la Riva, Juan, El Barracón y otros ensayos, Havana 1975.

Pérez de Tudela, Juan, Las armadas de Indias y los orígenes de la política de la colonización, Madrid 1956.

Pérez López-Portillo, Raúl, Aztecas‐México, Madrid 2012.

Pérez-Mallaína, Pablo Emilio, ‘Juan Gutiérrez Garibay, vida y hacienda de un general de la Carrera de Indias en la segunda mitad del siglo XVI’, R de I 70, no. 249 (2010).

Pfandl, Ludwig, Felipe II, bosquejo de una vida y de una época, Madrid 1942.

Phelan, John Leddy, The Millennial World of the Franciscans in the New World: A Study of the Writings of Gerónimo de Mendieta, Berkeley 1956.

Phillips, Carla Rahn, Ciudad Real, 1500–1750, Cambridge, Mass., 1979.

–, Six Galleons for the King of Spain, Baltimore 1986.

Pierson, Peter, Philip II of Spain, London 1975.

Pike, Ruth, Enterprise and Adventure: The Genoese in Seville, Ithaca 1966.

–, Aristocrats and Traders, Ithaca 1972.

Pirenne, Jacques, Les grands courants de l’histoire universelle, 3 vols., Neuchâtel 1948–53.

Pohl, Frederick J., Amerigo Vespucci, London 1966.

Porrás Barrenechea, Raúl, Cedulario del Perú, Lima 1944–8.

–, ‘Dos documentos esenciales sobre Francisco Pizarro’, Revista Histórica 17 (1948).

–, Cartas del Perú 1524–1543, Lima 1959.

–, Las relaciones primitivas de la conquista del Perú, Lima 1967.

–, El nombre del Perú, Lima 1968.

–, Pizarro, Lima 1978.

Porrás Camunez, José Luis, Sínodo de Manila de 1582, Madrid 1988.

Porrás Muñoz, Guillermo, El gobierno de la ciudad de México en el siglo XVI, Mexico 1982.

Powell, P. W., ‘Portrait of an American Viceroy: Martín Enríquez, 1568–1583’, The Americas 14, no. 1 (July 1957).

Prescott, William H., The Art of War in Spain: The Conquest of Granada, 1481–1492, ed. Alfred D. McJoynt, London 1995.

Presencia italiana en Andalucía, siglos XIV–XVII, Sevilla 1985 (articles by Otte, Carande, Pike, Heers, etc.).

Pulido Rubio, José, El piloto mayor de la Casa de la Contratación de Sevilla, Seville 1950.

Pursell, B., ‘Gondomar: A Spaniard in King James’s Court’, North American Society for Court Studies, occasional pamphlets.

Quenun, Alphonse, Les églises chrétiennes et la traite atlantique du XVe au XIXe siècles, Paris 1993.

Ramos Gómez, Luis, ‘Los Lucayos guias naúticas’, R de I 49 (1986).

Ramos Pérez, Demetrio, ‘Castillo del Oro’, AEA 37 (1980).

–, El con icto de las lanzas jinetes, Santo Domingo 1982.

–, ‘El repudio al tratado de Tordesillas’, Congreso Nacional de Historia, Salamanca 1992.

–, Hernán Cortés, mentalidades y propósitos, Madrid 1992.

Ranke, L. von, The Ottoman and Spanish Empires in the Sixteenth and Seventeenth Centuries, London 1843.

Redondo, A., ‘Luther et L’Espagne de 1520 à 1536’, Mélanges de la Casa de Velázquez (1965).

–, Antonio de Guevara et l’Espagne de son temps, Geneva 1976.

Redworth, Glyn, The Prince and the Infanta, New Haven 2003.

Reiss, S. and D. Wilkins, Beyond Isabella: Secular Women Patrons of Art in Renaissance Italy, Kirksville, Missouri, 2001 370.

Reitz, Elizabeth J., ‘Dieta y alimentación hispano-americana en el Caribe en el siglo XVI’, R de I 51 (1991).

Remedios Casamar, María, Los dos muertos del rey Don Sebastián, Granada 1995.

Remesal, Agustín, La raya de Tordesillas, Salamanca 1994.

Ricard, Robert, The Spiritual Conquest of Mexico, trans. by Leslie Byrd Simpson, Berkeley 1966.

Rivera, Javier, Juan Bautista de Toledo y Felipe II, Valladolid 1984.

Rivero Rodríguez, Manuel, Felipe II y el gobierno de Italia, Madrid 1998.

–, Gattinara, Carlos V y el sueño del imperio, Madrid 2005.

–, La edad de oro de los virreyes, Madrid 2011.

Robertson, William A., History of America, 3 vols., Dublin 1777.

Rodríguez, Isacio, Historia de la provincia agustiniania del santísimo nombre de Jesús de Filipinas, 22 vols., Manila 1965.

Rodríguez, Lorenzo, ‘El Galeón de Manila’, R de I (1944).

Rodríguez Demorizi, Emilio, Los dominicos y las encomiendas en la Isla Española, Santo Domingo 1971.

Rodríguez Moñino, A., Los pintores badajoceños del siglo XVI, Badajoz 1956.

Rodríguez Prampolini, Ida, Amadíses en America, la hazaña de Indias como empresa caballeresca, Mexico 1948.

Rodríguez Salgado, María José, Armada, 1588–1988, a catalogue for the Armada exhibition in Greenwich, London 1988.

–, The Changing Face of Empire: Charles V, Philip II and Habsburg Authority, 1551–1559, Cambridge 1988.

Rodríguez Sánchez, Angel, La población cacereña en el siglo XVI, Salamanca 1976.

Rodríguez Villa, Antonio, El Emperador Carlos V y su corte según las cartas de Don Martín de Salinas, embajador del infante Don Fernando, 1522–1539, Madrid 1903.

–, Etiquetas de la casa de Austria, Madrid 1913.

Rojas, Pedro, Historia general del arte mexicano, Mexico 1963.

Romero de Terreros, M., Pedro Romero de Terreros, el primer español que pisó el continente americano, Mexico 1941.

Romier, Lucien, Les origines politiques des guerres de religion, Paris 1913–14.

Romoli, Kathleen, Balboa of Darien, New York 1953.

Rosenblatt, Ángel, La población indigena y el mestizaje en América, 2 vols., Buenos Aires 1954.

–, La población de América de 1492, Mexico 1967.

Rubio Mañé, J. I., Mexico 1955, introducción al estudio de los virreyes de Nueva España, 3 vols., Mexico 1955.

Rublé, Alphonse, Le traité de Cateau‐Cambrésis, Paris 1889.

Ruidiaz y Caravia, Eugenio, La Florida: su conquista y colonización por Pedro Menéndez de Avilés, 2 vols., Madrid 1893–4.

Ruiz Martín, Felipe, El siglo de los Genoveses en Castilla, Paris 1973.

–, La monarquía de Felipe II, Madrid 2003.

Rumeu de Armas, Antonio, ‘Colón en Barcelona’, Anuario de Estudios Hispano‐Americanos (1944), 461.

–, ‘Piraterías y ataques navales contra las Islas Canarias’, Instituto Jerónimo Zurita, vol. 1, Madrid 1947.

–, Alonso de Lugo en la corte de los reyes católicos, 1497–1497, Madrid 1952.

–, ‘Cristóbal Colón y doña Beatriz de Bobadilla’, AEA 28 (1954).

–, Itinerario de los reyes católicos, Madrid 1974.

Russell, Sir Peter, Prince Henry the Navigator, New Haven 2000.

Sáenz de Santa María, Carmelo, ‘La hueste de Alvarado en Perú’, AEA 43 (1983).

Salas, Alberto, Tres cronistas de Indias, Mexico 1986.

Sale, Kirkpatrick, The Conquest of Paradise, London 1991.

Salomon, Noël, La vida rural castellana en tiempos de Felipe II, Barcelona 1973.

Sánchez, Carlos José Hernando, Castilla y Napolés en el siglo XVI: el virrey Pedro de Toledo, Salamanca 1994.

Sánchez Blanco, Francisco, ‘Descubrimiento de la variedad humana. el impacto del nuevo mundo’, AEA 45 (1985).

Sánchez González, Antonio, Medinaceli y Colón, Madrid 1995.

Sánchez Ochoa, Pilar, ‘Poder y con icto de autoridad en Santiago de Guatemala durante el siglo XVI’, AEA 49 (1992).

Santamaría, Alberto, The Chinese Parian in the Philippines, 1570–1770, Manila 1966.

Sarabia Viejo, María Justina, Don Luis de Velasco, Seville 1978.

–, ‘Historia española en torno de Hernán Cortés’, R de I 50 (1990).

Sauer, Carl, The Early Spanish Main, Berkeley 1966.

Sayous, A. E., ‘Les débuts du commerce de l’Espagne avec l’Amérique d’après des minutes inédites des archives notariales de Séville’, Revue Historique (1934).

Schäfer, Ernesto, El consejo real y supremo de las Indias, 2 vols., Seville 1935. New edn with prologue by Antonio-Miguel Bernal, Madrid 2003.

Schick, León, Un grand homme d’affaires au début du XVIe siècle: Jacob Fugger, Paris 1957.

Scholes, France and Eleanor Adams, Don Diego Quijada, alcalde mayor de Yucatán, 2 vols., Mexico 1938.

Schurz, William Lette, The Manila Galleon, New York 1939.

Serrano, F. Luciano, Los conversos Don Pablo de Santa María y Don Alfonso de Cartagena, Madrid 1942.

Serrano Sanz, Manuel, Las orígenes de la dominación española en Indias, Madrid 1918.

–, Los amigos y protectores aragoneses de Cristóbal Colón, Madrid 1918, reissued Barcelona 1991.

–, ‘El Licenciado Juan de Cervantes y Don Íñigo López de Mendoza, cuarto duque del Infantado’, BAE 13 (1926).

Serrera, Ramón María, La América de los Habsburgos, 1517–1700, Seville 2011.

Shergold, N. D., A History of the Spanish Stage, Oxford 1967.

Sicroff, Albert A., Les controverses des statuts de ‘pureté de sang’ en Espagne du XVème au XVIIème siècle, Paris 1960.

Sigüenza, Fray José de, Historia de la orden de San Jerónimo, 2 vols., Madrid 1907–9.

Simpson, L. B., The Encomienda in New Spain, Berkeley 1934.

Soustelle, Jacques, La vie quotidienne des Aztèques à la veille de la conquête espagnole, Paris 1955.

Spivakovsky, Erika, Son of the Alhambra: Diego Hurtado de Mendoza, Austin 1970.

Spreti, Marchese Vittorio, Enciclopedia histórica nobilare italiana, 8 vols., Milan 1928–35.

Stella, Alessandro, Histoire des esclaves dans la péninsule ibérique, Paris 2000.

— and Bernard Vincent, ‘L’esclavage en Espagne à l’époque moderne; Colloque du GIREA, Naples 1997.

Stirling-Maxwell, Sir William, The Cloister Life of the Emperor Charles V, London 1851.

Stradling, Robert, Philip IV and the Government of Spain, 1621–1665, Cambridge 1988.

Suárez Fernández, Luis, Isabel I, reina, Barcelona 2000.

Super, John C., Food, Conquest and Civilisation in the Sixteenth Century, Albuquerque 1988.

Tardieu, Jean-Pierre, Cimarrones de Panamá: la forja de una identidad afroamericana en el siglo XVI, Madrid 2009.

Taviani, Paolo Emilio, Cristoforo Colombo, 2 vols., Novara 1974.

Teixera, Manuel, Macau no século XVI, Macau 1951.

Telleacha Idigoras, J. L., El arzobispo Carranza y su tiempo, 2 vols., Madrid 1968.

Tena Fernández, Juan, Trujillo histórico y monumental, Trujillo 1967.

Thayer Ojeda, Tomás, Formación de la sociedad chilena y censo de la población de Chile en los años de 1540 a 1565, 3 vols., Santiago 1939–41.

–, Valdivia y sus compañeros, Santiago 1950.

Thomas, Henry, Spanish and Portuguese Romances of Chivalry, Cambridge 1920.

Thomas, Hugh, The Conquest of Mexico, London 1993.

–, Quién es quién de los conquistadores, Barcelona 2000.

–, Rivers of Gold, London 2003.

–, The Golden Age, London 2010.

Thomson, I. A. A., War and Society in Habsburg Spain, Aldershot 1992.

Tordesillas 1494, Madrid 1994.

Tra Siviglia e Genova: notaio, documento e commercio nell’eta Colombina, Milan 1994.

Touissant, Manuel, La catedral de México, 2 vols., Mexico 1924.

–, La conquista de Pánuco, Mexico 1948.

Tracy, James D., Emperor Charles V, Impresario of War, Cambridge 2002.

Tremayne, Eleanor E., The First Governess of the Netherlands, Margaret of Austria, London 1908.

Trevor-Roper, Hugh, From Counter‐Reformation to Glorious Revolution, London 1992.

–, History and the Enlightenment, New Haven 2010.

Turrel, Denise, Bourg‐en‐Bresse au XVIe siècle, les hommes et la ville, Bourg-en-Bresse 1986.

Twitchett, Dennis and Frederick Mote, The Cambridge History of China, VIII, The Ming Dynasty, 1368–1644, Part 2, Cambridge 1998.

Ullibari, Saturnino, Piratas y corsarios en Cuba, Tortuga 2004.

Ulloa, Modesto, La hacienda real de Castilla en el reinado de Felipe II, Madrid 1986.

Vaille, E., Histoire générale des postes françaises, 2 vols., Paris 1949.

Valdeón Baruque, Julio, ed., ‘Isabel la Católica y la política’, Instituto de Historia Simancas, Valladolid 2001.

Valgoma y Díaz Varela, Dalmiro, ‘Sangre de Legazpi’, R de I (1946).

–, Norma y ceremonia en los reinos de la casa de Austria, Madrid 1958.

Vallee-Arizpe, Artemio de, Virreyes y virreinas de la Nueva España, Mexico 2000.

Van der Essen, L. Alexandre Farnèse, Prince de Parme, 1545–1592, 5 vols., Brussels 1933.

Van Durne, M., El cardenal Granvela, 1517–1586, Barcelona 1957.

Varela, Consuelo, Cristóbal Colón, retrato de un hombre, Madrid 1992.

Vargas, José María, Fr Domingo de Santo Tomás, Quito 1937.

Vázquez Fernández, Luis, La presencia de la merced en América, Madrid 1991.

Ventura, Pietro Tacchi, Opere storiche del P. Matteo Ricci, 2 vols., Macerata 1913.

Vergès, Françoise, Abolir l’esclavage, une utopie coloniale, Paris 2000.

Vernon, Ida Stevenson Weldon, Pedro de Valdivia, Austin 1946.

Vicens Vives, J., Política del rey católica en Cataluña, Barcelona 1940.

Vilacorta Bañõz, Antonio, La Emperatriz Isabel, Madrid 2009.

Vila Vilar, Enriqueta with Jaime J. Lacueva Muñoz, Familia, viajes y negocios entre Sevilla y las Indias, Madrid 2003.

–, Mirando las dos orillas, Sevilla 2012.

Vilar, Pierre, Histoire de l’Espagne, Paris 1968.

Vocht, Henry de, John Dantiscus and his Netherlandish Friends as Revealed by their Correspondence, Louvain 1961.

Wagner, Henry R., ‘Francisco Ulloa Returned’, California Historical Society Quarterly 19 (September 1940).

–, The Rise of Fernando Cortés, Berkeley 1944.

Walser, Fritz, Die spanischen Zentralbehörden und der Staatsrat Karls V, Göttingen 1959.

Warren, J. Benedict, La conquista de Michoacán, 1521–1530, Morelia 1977.

–, Vasco de Quiroga y sus pueblos: hospital de Santa Fe, Morelia 1990.

Wedgwood, C. V., William the Silent, London 1945.

Whitaker, Arthur P., The Huancavelica Mercury Mine, Cambridge 1941.

Wicki, Josef, Documenta Indica, 18 vols., Rome 1948–88.

Wilkinson Zerner, Catherine, Juan de Herrera, Architect of Philip II, New Haven 1993.

Wilson, Edward M. and Duncan Noir, A Literary History of Spain: The Golden Age: Drama, London 1971.

Wright, I. A., The Early History of Cuba, New York 1916.

Yuste López, Carmen, El comercio de la Nueva España con Filipinas, 1590–1785, Mexico 1949.

Zavala, Silvio, Las instituciones jurídicas en la conquista de América, 3rd edn, Mexico 1988.

–, Recuerdo de Vasco de Quiroga, Porrúa 1965.

Zimmerman, T. C. Price, Paolo Giovio, Princeton 1995.

Zinny, Antonio, Historia de los gobernantes de las provincias argentinas, vol. 1, Buenos Aires 1920.

Zubillaga, Félix, Monumenta mexicana, Rome 1956–81.