Ленинград. Колыбель Октября. Город великого Ленина. Невская твердыня.

По-разному и о разном рассказывают его монументы и памятники, названия улиц, площадей, набережных. Многие из них подобны шрамам, оставшимся от суровых испытаний и кровопролитных сражений. Вечному огню Марсова поля, который словно бы вобрал в себя пламя отважных сердец борцов революции, погибших на баррикадах 17-го года и в период становления Советской власти, не суждено было остаться единственным. Ленинградцам, как и всему советскому народу, пришлось отстаивать великие завоевания революции еще и в смертельной, небывало ожесточенной схватке с фашизмом. События того времени отодвинулись от нас на десятилетия, у детей, родившихся после войны, давно свои дети, растет второе поколение, для которого ленинградская блокада — это книги, кинофильмы, рассказы старших. Время, однако, не гасит живого чувства человеческой благодарности к тем, кто жизнью своей преградил путь в город фашистским полчищам. Рассекая небо, поднялся на въезде в город, в его южных парадных воротах, четырехгранный обелиск, по сторонам которого, как современники наши, наших внуков и правнуков, застыли бронзовые фигуры героических участников легендарной обороны Ленинграда в годы Великой Отечественной войны; сотни тысяч советских людей своим трудом или своими средствами приняли участие в его сооружении. Превратилось в 220-километровый пояс Славы, оделось в гранит и бетон монументов, мемориалов огненное, несжимаемое кольцо блокады: у Пулкова и у Ям-Ижоры, у Колпина, на Пулковских высотах, в районе Лигова и бывшего Урицка, по границам Ораниенбаумского «пятачка», на Невском «пятачке» застыли, подобно бессмертным часовым, в почетном карауле обелиски, стелы, памятные знаки, скульптуры, вознесенные на пьедесталы орудия и боевые машины. Вдоль Дороги жизни от Ленинграда до Ладожского берега выстроились памятные путевые столбы. Вечные огни пылают на Пискаревском и Серафимовском кладбищах. Давно уже сомкнули свои кроны деревья над аллеями Приморского и Московского парков Победы…

Годы идут, но прошлого не уносят, герои тех лет и сегодня с нами. Площади Победы, Мужества. Проспекты Народного Ополчения, Героев, Ветеранов, Непокоренных… Улицы Маршала Говорова, Генерала Симоняка, Солдата Корзуна, Танкиста Хрустицкого, Подводника Кузьмина, Пограничника Гарькавого, Летчика Пилютова, Партизана Германа, переулок Красноборский, улицы Синявинская, Партизанская, Лени Голикова, Севастьянова, Бурцева, Покрышева, Грибалевой, Гривцова, Типанова, Ивана Черных, Зайцева, Графова, Косинова, Ефимова…

В пояс Славы каждый год вплетаются новые звенья, проектируется новый мемориал, возникают новые и новые музеи, мемориальные уголки в школах, на предприятиях… Никто не забыт и ничто не забыто! Эстафета благодарной памяти передается от отцов к сыновьям, внукам и правнукам как самое ценное достояние; каждое новое поколение стремится отдать свою дань преклонения перед легендарным подвигом ленинградцев, которые стояли насмерть в самом точном, буквальном значении этих слов; смерть они безоговорочно предпочитали бесславью и рабству.

Вернемся же к ним и вместе с ними проживем, хотя бы мысленно, те бесконечно долгие 900 дней, каждый из которых отмечен подвигом и самопожертвованием во имя Победы…

Уже совсем рассвело, поднявшееся над берегом светлое солнце уничтожило таинственное очарование белой ночи. Маленький экскурсионный пароходик подходил к самому Выборгу, когда неподалеку появились самолеты и от них стали отделяться, падая в воду, длинные черные предметы.

— Маневры, — воскликнул кто-то, и пассажиры стали тесниться к бортам, стараясь получше разглядеть, что происходит.

Потом вдруг налетели другие самолеты, размером поменьше, заквакали пулеметы, закрутилась карусель в воздухе. Один из пассажиров, радуясь новому приключению, простодушно произнес:

— Надо же! Никогда не видел.

Только капитан пароходика, обычно хладнокровный и невозмутимый, бессознательным движением поправляя и без того аккуратно сидевшую на голове фуражку, проговорил:

— Война, товарищи. Немцы на нас напали.

Факт этот взят из очерка Николая Тихонова, поэта, писателя, гражданина, чья жизненная и творческая судьба теснейше переплетена с блокадным Ленинградом. Зная, что в документальных материалах поэт не давал волю фантазии, я постарался уточнить, когда и как это было. Найти удалось несколько, несомненно основанных на документах, свидетельств. В деталях они разнятся, но совпадают в главном. Судя по всему, действительно, в промежутке от 4 часов утра до 5.30—5.40 «мессершмитты» минировали залив севернее Выборга и одновременно пытались блокировать аэродром под Выборгом. Навстречу им взлетели летчики 7-го Краснознаменного истребительного полка во главе с командиром эскадрильи старшим лейтенантом Николаем Ивановичем Свитенко (в будущем Герой Советского Союза, он дослужился до генеральского звания, командовал крупным авиационным соединением, а демобилизовавшись, работал конструктором в родном Харькове).

Тихая, белая ночь на 22 июня таила коварные, неожиданные опасности не только там, у ближайшей к Ленинграду сухопутной государственной границы. Вот еще несколько взятых из разных источников сообщений.

3 час. 20 мин. Летчики Шавров и Бойко, патрулировавшие на подступах к Ленинграду, отогнали звено «Мессершмиттов-110», которые пытались обстрелять один из наших аэродромов.

3 час. 20 мин. В районе шведского острова Готланд атакован торпедными катерами и потоплен транспорт Латвийского пароходства «Гайсма».

3 час. 30 мин. На подходах к Кронштадту фашистский самолет обстрелял пароход «Луга».

3 час. 45 мин. 12 иностранных самолетов сбросили магнитные мины на кронштадтском рейде.

Телеграмму наркома обороны маршала С. К. Тимошенко и начальника Генерального штаба генерала армии Г. К. Жукова, предупреждавшую о возможном нападении гитлеровской Германии на Советский Союз, в штабе Ленинградского военного округа получили в половине первого ночи. С ней сразу же познакомился и второй секретарь Ленинградского горкома партии Алексей Александрович Кузнецов, который после закончившегося накануне пленума горкома партии так и не уходил из своего рабочего кабинета. Кузнецов тут же распорядился вызвать в Смольный группу ответственных руководящих работников, в том числе секретарей райкомов партии. Из Келомякк (ныне Комарово), с других пригородных дач, с разных концов города съезжались к Смольному «эмки». Сгустившаяся ненадолго светлая ночная мгла уже рассеялась, ласковое утреннее солнце поднялось над городом. Кузнецов без особых предисловий прочел переданную ему из штаба телеграмму. В кабинете секретаря горкома повисло тяжелое молчание. Наконец кто-то спросил:

— Что же это? Война?

Для Кузнецова, знавшего несравненно больше других, сообщение не было полной неожиданностью. Еще в декабре прошлого года наша разведчица сообщила, что у норвежско-финляндской границы сосредоточено около 60 тысяч немецких солдат. Разведчица прямо предупреждала: «Нападение должно быть весной на Ленинград. Будьте на страже». Тогда же стало известно, что в оккупационных фашистских войсках на севере Европы изучают русский язык. В Финляндии строились дороги, ведущие к советской границе, в приграничных районах была создана запретная зона, закрыт свободный въезд в портовые города, на побережье Ботнического залива, а с 10 июня началась эвакуация населения из приграничных районов, скрытно приступили к мобилизации и переброске войск к советской границе.

Последние дни чрезвычайно подозрительно вели себя немцы, по разным причинам оказавшиеся в Ленинграде. В частности, немецкие торговые суда (их всегда много стояло здесь) снимались с якоря, не закончив погрузки. Взвешивая еще раз все ему известное, Кузнецов помолчал, потом решительно подтвердил:

— Скорее всего — война.

Обменяться мнениями толком не успели: Кузнецова вызвали к аппарату прямой связи с Москвой. Он внутренне был готов к тому, что услышал, и вернулся обратно внешне таким же спокойным, каким был. Только еще собраннее обычного:

— Война, товарищи!

Похоже, Кузнецов заранее обдумывал, как быть и что делать в этом именно случае. Напутствие у него получилось четким и конкретным. Заключил так:

— Никакой паники и малодушия! Но надо и отрешиться от настроений мирного времени… Как учил Ленин: «Коль война, так по-военному».

В действие вступал четкий, отлаженный во всех своих звеньях партийный аппарат. В райкомы срочно созывали партийный актив, председателей исполкомов, руководителей предприятий и организаций. Представители райкомов направлялись в военкоматы, на спешно организуемые мобилизационные пункты, вокзалы, предприятия и в организации железнодорожного транспорта — во все те места, которые становились сейчас своего рода нервными узлами, главными точками притяжения огромного города. В соответствии с Указом Президиума Верховного Совета СССР мобилизация должна была начаться на другой день, но уже через полчаса после правительственного сообщения о начале войны в райвоенкоматы стали приходить первые добровольцы; многие, судя по всему, даже не заглянули домой.

В Ленинграде немало предприятий в то воскресенье работало; по всему городу негодующей, бурной волной прокатились митинги, и уже тогда в резолюциях, принятых в цехах Кировского завода, прозвучало:

— Мы превратим навязанную нам войну в войну Отечественную и разгромим, как всегда громили, врага!

Когда поздно ночью в горкоме партии подводили итоги дня, представители горвоенкомата доложили, что действуют почти все призывные пункты и туда без всяких повесток явились десятки тысяч человек, а в Московском районе почти все военнообязанные — больше 90 процентов. Кузнецов размышлял:

— Отовсюду звонят, что приходит много пожилых или совсем молодых людей, не подлежащих мобилизации. Что с ними делать? Может, есть смысл формировать из них добровольные отряды для охраны предприятий, военных объектов, для борьбы с лазутчиками, которые не замедлят объявиться…

Предложение приняли; забегая вперед, скажем, что к 5 июля в городе насчитывалось 168 истребительных батальонов общей численностью 36 тысяч человек, коммунистов среди них было 10 тысяч. В области в состав таких батальонов, ставших первыми добровольческими формированиями ленинградцев, вошел весь партийный и советский актив, начиная с секретарей райкомов партии.

23 июня горком партии провел в Смольном совещание руководящих работников. Речь шла о мобилизации военнообязанных и транспорта, об оборонных работах, об охране жизненно важных объектов, о перестройке промышленности на военный лад…

— Секретари и заведующие отделами горкома, — четко сформулировал одну из ближайших задач А. А. Кузнецов, — должны через час представить свои соображения о том, какое количество людей потребуется предприятиям, расширяющим производство.

Обмен мнениями на совещании предопределил многие из решений, принятых вскоре бюро городского комитета партии, Ленгорисполкомом и командованием Северного фронта, развернутого на территории Ленинградского военного округа.

Командующий Ленинградским военным округом Маркиан Михайлович Попов, переведенный сюда в феврале 41-го (прежде он служил на Дальнем Востоке), в начале июня был назначен председателем комиссии, которой предстояло выбрать площадки для строительства военных аэродромов на берегу Баренцева моря. По пути в Мурманск он заехал на участок границы, где располагались части, прикрывавшие стратегически важное Кандалакшское направление. Все там были встревожены, и Попов сам наблюдал с пограничных вышек необычное оживление на сопредельной стороне: группы немецких офицеров с картами и биноклями в руках, солдаты, множество машин, передвигавшихся ночью (но какие в это время ночи на севере!), а днем множество дымов — скорее всего от полевых кухонь. У командира стоявшей в тех местах 122-й дивизии сомнений не было:

— Наступать они будут. Хорошо бы подготовиться к обороне.

Поколебавшись (директив сверху на этот счет не было), Попов все-таки разрешил:

— Занимайте оборону, ставьте проволочные заграждения, мины. Но не в открытую, как немцы и финны.

Такую же обстановку Попов застал под Мурманском: у границы прохаживаются немецкие офицеры с биноклями, устанавливаются на позиции орудия, над приграничными дорогами весь день висит пыль. Миноносец, на котором комиссия должна была совершить поездку вдоль побережья, готовился выйти в море, когда Попов позвонил в Москву наркому Военно-Морского Флота Н. Г. Кузнецову. Доложил об обстановке на границе, о своих личных наблюдениях и заметил:

— Выход в море в этих условиях считаю нецелесообразным.

— Хорошо, что позвонил, — ответил нарком. — Выход в море пока отложим. Немедленно возвращайся в Ленинград.

В Петрозаводске вагон командующего отцепили от экспресса, подали отдельный паровоз, и этот коротенький, странноватый поезд помчался вперед вне всякого графика. На полпути к Ленинграду, во время короткой остановки, к Попову явился взволнованный комендант станции.

— Товарищ генерал, нам передали по селектору, что немцы бомбят советские города, обстреливают железнодорожные узлы. И границу нарушили. Фашистская Германия напала на Советский Союз, война началась.

В штабе округа Попов застал генералов, командиров, склонившихся над картами. Финская граница оставалась спокойной, войска Ленинградского военного округа выдвигались в оборонительные районы, не встречая противодействия. Убедившись, что все идет как положено и необходимые распоряжения отданы, Попов остался в своем кабинете с начальником разведывательного отдела штаба округа П. П. Евстигнеевым, чтобы повнимательнее изучить разведывательные данные о группировках врага, нацеленных на Ленинград, Карелию и Мурманск из Финляндии и Норвегии.

В ночь на 23 июня фашистские эскадрильи попытались пробиться к Ленинграду, но, потеряв пять машин, повернули назад. Первой, пусть небольшой, но победе радоваться довелось недолго. Утром стало известно, что 8-я и 11-я армии Северо-Западного фронта, стоявшие на границе с Восточной Пруссией, прикрывая Прибалтику, а следовательно, южные и юго-западные тылы Ленинградского военного округа, отходят. Заместитель наркома обороны генерал армии К. А. Мерецков, прибывший в Ленинград, сказал вдруг Попову:

— Я советовал бы вам приступить к выбору и рекогносцировке возможных оборонительных рубежей между Псковом и Ленинградом. И немедленно развернуть там оборонительные работы. Привлечь свободные войска и, главное, местное население. Какие сейчас там части?

— В Псковско-Островском укрепрайоне одна пулеметная и одна учебная роты. Их едва хватает для охраны сооружений. Сами эти сооружения законсервированы, часть оборудования и вооружения демонтирована. Из мехкорпуса, что стоит там, одну танковую дивизию мы перевели в Кандалакшу…

— Тем более!

Попову, мысли которого все еще были заняты исключительно финской и норвежской границами, разговор показался неожиданным. С тех пор как Прибалтийские республики вошли в состав СССР, все считали, что с юго-запада Ленинград защищен надежно. Рекомендациями недавнего начальника Генерального штаба пренебречь, однако, было нельзя. В принципе Попов сразу согласился с ними, но тут же подумал, что спешное строительство оборонительных рубежей, даже на дальних подступах к Ленинграду, может вызвать нездоровые, упадочнические настроения. Вслух поэтому произнес:

— Я должен согласовать и обсудить этот вопрос с руководством Ленинградской партийной организации. Подготовительную работу начну немедленно.

Оставшись один, Попов хотел позвонить секретарю ЦК ВКП(б), областного и городского комитетов партии Жданову или Кузнецову, но вдруг представил себе немецкие танки где-то на подступах к Даугаве и приказал немедленно вызвать своего заместителя генерала К. П. Пядышева. Задачу ему поставил предельно ясную:

— Константин Павлович! Я возлагаю на вас подготовку оборонительных рубежей на южных и юго-западных подступах к Ленинграду. План работ доложите завтра.

Когда дверь за Пядышевым закрылась, Попов тут же снял трубку прямой связи. Услышал голос Кузнецова.

— Алексей Александрович! Это Попов…

Пядышев с начальником инженерного управления округа подполковником Борисом Владимировичем Бычевским (Попов тоже успел с ним переговорить) уже расстилали на столе в своем кабинете новехонькие карты. На размышления времени не оставалось. Пядышев решительно провел линию от Кингисеппа на Лугу и к озеру Ильмень, в основном по реке Луге.

— Это и будет лужская позиция. Видимо, для ее обороны придется выделять отдельную группу войск.

Борис Владимирович Бычевский, высокий, интеллигентного склада командир, известный в округе ясным умом и широкой эрудицией, озабоченно заметил:

— Надо только побыстрее заняться лужским предпольем, направить туда отряды заграждения из общевойсковых и саперных частей.

— Правильно.

— Только вот мин и взрывчатки у нас мало. Запрашивали Москву, но нам ответили, что есть более важные направления, и порекомендовали использовать местные ресурсы. Придется обратиться за помощью в горком партии.

Скоро в кабинете Бычевского уже сидел заведующий промышленным отделом горкома партии Михаил Васильевич Басов, деловитый, немногословный человек. И без того худощавый, после двух бессонных ночей он осунулся еще больше.

— Горком направил меня для помощи, вроде комиссара к тебе. Что нужно вам в первую очередь?

Бычевский протянул ему запрос, посланный в Москву, и телеграмму с отказом.

— Картина ясная. Начнем, пожалуй, с противотанковых мин. 100 тысяч на первые пять суток хватит? — сразу приступил к делу Басов. — Только вот металлические корпуса сделать не сможем. Нет штампов. Закажем деревянные. Кому? Фанерному заводу имени Аврова, мастерским Древторгтреста…

— А где взять взрывчатку?

— С гражданского строительства…

24 июня в присутствии А. А. Кузнецова, секретаря обкома партии Терентия Фомича Штыкова состоялось заседание Военного совета Северного фронта. К этому времени стало очевидно, что на Северо-Западном фронте, призванном оборонять Прибалтику и соответственно юго-западные подступы к Ленинграду, складывается чрезвычайно тяжелая обстановка. Границы Восточной Пруссии пересекла группа армий «Север»: 16-я, 18-я армии и 4-я танковая группа — всего 29 дивизий. Поддерживал их 1-й воздушный флот. Назначение этой мощной группировки (одной из трех, брошенных на Советский Союз) определялось самим названием: она должна была захватить Прибалтику, наши балтийские порты, включая Кронштадт и Ленинград, лишив тем самым Балтийский флот всех его опорных баз. Этим преследовалась чисто военная, стратегическая цель. Была и политическая. Гитлер посчитал необходимым специально разъяснить, что в итоге осуществления этого плана у Советского Союза «будет утрачен один из символов революции, являвшийся наиболее важным для русского народа на протяжении последних 24 лет, и что дух славянского народа в результате тяжелого воздействия боев будет серьезно подорван, а с падением Ленинграда может наступить полная катастрофа».

Войсками, нацеленными на Прибалтику и Ленинград, командовал 65-летний фельдмаршал фон Лееб.

Бои в Прибалтике были ожесточенными, но гитлеровцы обладали подавляющим превосходством в силах и стремительно продвигались вперед. Создание укрепленных позиций к юго-западу от Ленинграда приобретало характер острой необходимости, и все члены Военного Совета согласились, что надо немедленно приступить к мобилизации населения на оборонные работы.

Сразу после окончания заседания А. А. Кузнецов и М. М. Попов поспешили к Андрею Александровичу Жданову. Выслушав их, он одобрил принятые решения, но посчитал целесообразным посоветоваться с И. В. Сталиным и позвонил в Москву. А. А. Кузнецов и М. М. Попов, сидевшие рядом, не без тревоги ждали, чем завершится разговор. Он затянулся; чувствовалось, что и А. А. Жданов испытывает немалое напряжение, но, видно, у него еще раньше сложилось внутреннее убеждение в том, что лужский рубеж укреплять нужно, и после очередной, неторопливой, как всегда, выверенной реплики Сталина он приводил новые и новые доводы в пользу разработанного Военным советом плана. Положив наконец трубку, А. А. Жданов после недолгой паузы коротко сообщил:

— Товарищ Сталин согласился с нашим планом, но указал на необходимость провести большую разъяснительную работу среди населения.

В тот же день, 27 июня, было приостановлено сооружение ленинградского метрополитена, свернуто строительство гидроэлектростанций: рабочие, инженеры, техники, машины, материалы — все передавалось военным организациям. Одновременно постановлением Ленгорисполкома к оборонным работам привлекались мужчины в возрасте от 16 до 50 лет и женщины от 16 до 45 лет. Эшелоны, по преимуществу с пассажирками, один за другим уходили к Кингисеппу, Луге, на Батецкую — к лужской линии обороны, протянувшейся на 250 километров. В штабе фронта теперь постоянно находились заместители председателя Ленгорисполкома Н. Н. Шеховцев и В. М. Решкин. На заводах Ижорском, Кировском, Балтийском, Металлическом, «Невгвоздь», «Баррикада», № 189, в строительных трестах, на многих других предприятиях налаживали изготовление башенных орудийных установок, броневых и сборных железобетонных сооружений, огневых точек, противотанковых надолб, колючей проволоки, мин и т. п. В ход пошли запасы брони на кораблестроительных заводах: в короткий срок военно-морские инженеры сконструировали до 20 типов различных броневых точек, монтировали их нередко под огнем противника рабочие-такелажники ленинградского треста «Стальконструкция» и саперы.

27 июня в горкоме партии созвали совещание, чтобы обсудить, как быстрее и лучше организовать строительство оборонительных линий. Совещание подходило к концу, когда А. А. Жданов спросил у представителей штаба Северного фронта:

— Какие части и соединения займут рубежи, которые подготовят ленинградцы?

Ответом было:

— Мы со дня на день ждем начала военных действий на финской и норвежской границах. Все наши части, а их мало, — там.

Наступило тяжелое молчание.

— Андрей Александрович! — Поднялся с места заведующий оргинструкторским отделом горкома партии Леонтий Макарович Антюфеев. — Мы уже обменивались мнениями по этому вопросу. Добровольцев у нас десятки тысяч, и пока из них формируются только истребительные отряды. Может быть, нам создать еще и добровольческую армию. Комплектовать ее можно будет по производственно-территориальному признаку. Она и станет резервом фронта…

Кое-кто из военных, присутствовавших на совещании, недовольно поморщился: где взять оружие, обмундирование, сколько нужно времени, чтобы обучить тех, кто вовсе не брал в руки винтовки. Жданов не колебался:

— Так и поступим. Я немедленно запрошу Ставку, чтобы нам дали необходимые полномочия, а вы приступайте к делу.

29 июня Ставка Главного Командования утвердила план формирования ленинградской добровольческой армии, и на другой день к вечеру комиссии, во главе которых встали секретари райкомов партии, уже отобрали 10 тысяч 890 добровольцев, а заявлений все прибывало и прибывало. Только с Кировского завода их поступило 15 тысяч. Встал под ружье почти весь институт имени П. Ф. Лесгафта во главе со своим руководством. Собирали походные рюкзаки писатели, художники, композиторы, архитекторы. Настойчиво добивались, чтобы их приняли в добровольческие формирования народный артист СССР Н. К. Черкасов, Д. Д. Шостакович, член-корреспондент Академии наук СССР М. П. Костенко и многие другие видные представители науки и культуры.

— Фашизм — это конец культуре, конец цивилизации. Спасти человечество от гибели можно только сражаясь, — убежденно говорил Д. Д. Шостакович на одном из митингов.

Удовлетворить просьбу Дмитрия Дмитриевича сочли нецелесообразным, и тогда он стал бойцом МПВО — одним из самых старательных и добросовестных. Печатные издания многих стран мира обошла впоследствии фотография: в обмундировании и в пожарной каске Д. Д. Шостакович несет вахту на крыше консерватории.

Уже действовали разместившиеся в нынешнем здании Ленгорисполкома Военный совет и штаб армии, а называли ее по-разному: и добровольческой, и народной, и особой, и даже армией по истреблению фашизма. А. А. Жданов, с довоенных лет занимавшийся как секретарь ЦК ВКП(б) вопросами пропаганды и агитации, хорошо понимал, как важно дать новым воинским формированиям яркое, мобилизующее название, и не раз со многими беседовал по этому вопросу. Предложений было много, а требовалось единственно возможное, такое, которое бы сразу прижилось и было всеми принято. Только через два дня в выступлении Жданова прозвучало, наконец, теперь такое привычное словосочетание:

— Необходимо поддерживать и развивать боевые традиции русского народа, который в Отечественную войну 1812 года создал народное ополчение, разгромившее вместе с армией войска Наполеона.

По постановлению горкома партии, которым было узаконено принятое ранее решение резко увеличить численность добровольческих формирований, они окончательно получили официальное название — Ленинградская армия народного ополчения (ЛАНО). К 10 июля она насчитывала уже 110 тысяч человек, в числе которых было около 20 тысяч коммунистов и 18 тысяч комсомольцев. Одновременно проводились еще и специальные партийные мобилизации. Так, 27 июня Политбюро ЦК партии обязало Ленинградскую партийную организацию отобрать 4 тысячи коммунистов и комсомольцев; в самом скором времени в качестве политбойцов или в составе коммунистических батальонов они уже воевали на Западном фронте. Еще раньше военно-политическими стали Ленинские курсы в Ленинграде, где обучалось около тысячи партийных работников.

В добровольческие формирования по партийному призыву шли сотни секретарей первичных партийных организаций, руководящих работников районных, городских и областных партийных, советских, комсомольских организаций. Только из аппарата обкома партии в ЛAHO вступили 58 человек, из сельских райкомов партии— 374 человека. Справиться с возросшими задачами, действуя обычными методами, было невозможно; требовались чрезвычайные органы руководства. 1 июля областным и городским комитетами партии по образцу Государственного Комитета Обороны была создана комиссия по вопросам обороны Ленинграда, возглавил ее А. А. Жданов. Таким образом, все нити управления жизнью города, оперативно-хозяйственное руководство промышленностью были переданы в Смольный в городской комитет партии. Для оперативного решения хозяйственных вопросов исполкомы городского и областного Советов выделили специальные «четверки». В районах всей работой руководили «тройки» во главе с первыми секретарями райкомов партии. Задания комиссии, решения «четверок» и «троек» выполнялись теперь как боевые распоряжения, в организации и методах работы партийные организации перестраивались на военный лад.

Уже в самые первые дни войны стало очевидно, что наркоматам не под силу оперативно руководить переводом промышленности на выпуск военной продукции, и значительная часть их функций также перешла к партийным органам, поскольку многое приходилось решать на месте, не считаясь с ведомственными разграничениями. 23 июня горком партии направил в промышленность женщин-шоферов, 24 июня обязал ряд предприятий передать квалифицированных столяров-модельщиков на завод, расширяющий военное производство, 25 июня постановил излишки металла расходовать только на оборонные заказы. Большинство предприятий были переведены на 11-часовой рабочий день и полуторасменную работу; рабочие, инженеры, техники, служащие отказались от выходных, сверхурочной оплаты; повсеместно становилось правилом не покидать цеха, пока не выполнено задание.

Не прошло еще и четырех суток с начала войны, как на Кировский завод пришло радостное известие. Звонили из горкома партии:

— Нам передали, что на Западном фронте прекрасно показали себя созданные вами танки КВ. Несколько ваших машин разгромили вражескую механизированную колонну. Целую колонну…

25 июня ЦК партии и правительство поручили Кировскому заводу в кратчайшие сроки организовать серийное производство танков КВ. Многое из того, на что прежде уходили дни и недели, теперь делалось в считанные часы. Сразу же пустили паровой молот, установленный в кузнечном цехе незадолго до войны. Смелее стали переходить на прогрессивную, но недостаточно изученную технологию. Танки обкатывали и снаряжали прямо на заводском дворе; из добровольцев-кировцев, пожелавших пойти на фронт танкистами, сформировали свой, кировский батальон.

«Каждый танк, который вы выпускаете, — писал в те дни кировцам начальник Главного авто-бронетанкового управления генерал-лейтенант Я. Н. Федоренко, — есть удар по врагу».

Приехав затем на завод, генерал прежде всего передал кировцам благодарственные отзывы о танке КВ; на фронте этот танк называли сухопутным дредноутом, на врагов он наводил панический страх. Зашла речь и о некоторых конструктивных просчетах танкостроителей.

— Очень высокая башня, — отметил генерал. — Если снаряд попадает в зазор между корпусом и башней, она заклинивается. Нужен и вариант танка с более мощной пушкой для прорыва укрепленных линий.

6 июля партком Кировского завода постановил: «Обязать секретарей партбюро, начальников всех цехов и отделов подчинить всю партийно-политическую и хозяйственную работу выполнению правительственного задания по выпуску машин КВ». В ходе заседания парткома с полной ясностью определилось, что танков можно бы собирать больше, если увеличить мощности заготовительных цехов. Партком потребовал резко расширить производство штампованных детален, решительнее применять вместо ковки литье. В цехах партийные рекомендации приняли к немедленному исполнению. Это позволило разгрузить кузницу и высвободить около 200 станков. Уже началась перебазировка завода на восток, а выпуск мощных боевых машин продолжал возрастать: в июле их отправили на фронт вдвое больше, чем в июне.

На изготовление военной продукции к началу июля в той или иной степени переключилась большая часть ленинградских предприятий. Через полтора месяца после начала войны они освоили 84 новых образца боевой техники и вооружения.

Маннергеймовские войска и немецко-фашистская армия «Норвегия» развернули активные боевые действия в период с 29 июня по 1 июля. Наступали сразу и на Мурманск, и на Кандалакшу, и на Ухту, и на Петрозаводск, и на Свирь, и прямо на Ленинград через Карельский перешеек. Силы начального удара, однако, у них хватило только на то, чтобы продвинуться вперед не больше чем на 15–30 километров. Неожиданный, трагический оборот события приобрели не здесь, а на Северо-Западном фронте. Не с севера, как ожидали, а с юго-запада надвигалась на Ленинград главная опасность. Спешно организованная нашим командованием оборона на правом берегу Западной Двины не устояла, и соединения Северо-Западного фронта отступали по расходящимся направлениям. В образовавшуюся брешь к Пскову поползли бронированные колонны 4-й танковой группы гитлеровцев. 6 июля фашисты захватили Остров, дважды переходивший из рук в руки (удержать его пытался подоспевший туда 1-й механизированный корпус), а 9-го к вечеру с боем ворвались в Псков. Теперь, как считал фон Лееб, им открылись прямые дороги к Ленинграду. Одна — через Порхов и Новгород наперерез шоссе и железной дороге Ленинград — Москва, другая — по Киевскому шоссе, через Лугу и Гатчину.

Все, что только можно, Северный фронт слал теперь к Луге, войска частично снимались даже с петрозаводского направления и с Карельского перешейка. До подхода немецкой 4-й танковой группы оборону на Луге, ближе к Шимску и озеру Ильмень, успели занять 1-я горнострелковая бригада и 1-я дивизия народного ополчения, сформированная в Кировском районе. Киевское шоссе и железную дорогу из Ленинграда на Псков в районе южнее Луги оседлала 177-я дивизия, мощно подкрепленная артиллерийскими подразделениями. На правом фланге, в стороне от больших магистралей, позиции заняли Ленинградское стрелково-пулеметное училище и Ленинградское Краснознаменное пехотное училище имени С. М. Кирова. У Поречья на Луге и в районе села Ивановского наших частей не было вовсе. Кингисепп и непосредственно прилегающую к нему часть лужского рубежа прикрывала 191-я дивизия.

Командующий 4-й танковой группой генерал Геппнер направил 56-й моторизованный корпус на Ленинград обходным путем через Новгород, а 41-й — напрямую по Киевскому шоссе через Лугу. Раньше всех других на Северном фронте в борьбу с фашистами, надвигавшимися с юго-запада, вступили ленинградские летчики. Уже 29 июня они бомбардировали мост через Западную Двину у Якобштадта, а на другой день — скопления фашистских войск в районе Даугавпилса. 28 июня младшие лейтенанты С. И. Здоровцев и П. Т. Харитонов пошли на таран, сбив по фашистскому бомбардировщику, а на другой день их однополчанин младший лейтенант М. П. Жуков сумел загнать в Псковское озеро фашистского аса! Здоровцев, Харитонов и Жуков стали первыми, кто получил звание Героя Советского Союза за подвиги, совершенные в ходе Великой Отечественной войны.

Ленинградские саперы по инициативе подполковника Б. В. Бычевского выдвинулись далеко за Плюссу и там минировали дороги, мосты, устанавливали минные заграждения, закладывали радиофугасы — глубоко засекреченное оружие, которым немцы не располагали. Когда в Ленинград сообщили, что фашисты уже в Стругах Красных, М. М. Попов вызвал к себе Бычевского:

— Сколько у тебя там фугасов заложено?

— Три по 250 килограммов.

— Разведчики сообщают, что все крупные здания заняты гитлеровцами. Взрывай.

Машина со специальной радиостанцией была укрыта в одном из самых глухих уголков Гатчинского лесопарка. Рация включена, вокруг по-прежнему тихо, спокойно, но в голосе Бычевского чувствуется волнение:

— Все!?

— Все, — отвечает командир роты спецминирования старший лейтенант Владимир Яковлев, он сам закладывал те фугасы.

В эти минуты здания, забитые по преимуществу фашистскими офицерами, превратились, как это потом подтвердила аэрофотосъемка, в развалины.

Киевское шоссе километрах в 50 южнее Луги — примерно там, где его пересекает река Плюсса. Оно значительно уже нынешнего. Неровный, выщербленный асфальт местами сменяется булыжником. Над шоссе стоит тоскливая коричневая пыль. Жара. Люди бредут усталые, обессиленные. Женщины, дети, старики, нередка и группы красноармейцев с винтовками за спиной, с каким-то военным имуществом. Скот, конные повозки, машины.

Со стороны солнца неожиданно доносится прерывистый рокот авиационного мотора, дорога сразу пустеет, все живое стремится в сторону от нее, но пулемет уже застучал, рвутся бомбы, вот кого-то прошило очередью, стонет кто-то из раненых, одна из лошадей давится предсмертным хрипом. Потом все смолкает, на дороге возобновляется движение, и снова только скрип колес, усталые шаги, плач детей, надсадное мычание коров…

В нескольких сотнях метров перед мостом через Плюссу шлагбаум и за ним наскоро вырытые окопчики. Деловитые красноармейцы направляют весь этот живой поток в сторону, в обход, и люди, увлекаемые общим движением, только что не знавшие, куда идти и на что надеяться, наконец оказываются в зоне хоть сколько-нибудь определенного порядка.

Разрозненные группы военных формируют неподалеку, с ходу образуя из них отделения, взводы, роты и отправляют в окопы, на левый фланг, где постепенно собираются участвовавшие в предыдущих боях Северо-Западного фронта воины 111-й, 235-й и 90-й стрелковых дивизий и строительных частей. Распоряжается ими по преимуществу генерал Михаил Григорьевич Ефремов, прибывший сюда как представитель Северного фронта. Многие его узнают: герой гражданской войны, — уважаемый, известный военачальник, в Красной Армии он с 1917 года. Здесь, под Лугой, Ефремов успеет очень много, но уже через десять дней его отзовут, а поэтому имя его забудется в этих местах. Памятник Михаилу Григорьевичу Ефремову сейчас стоит в Вязьме: в контрнаступлении под Москвой, в боях под Вязьмой с особой силой проявились его талант и мужество. Там, попав в окружение со своей 33-й армией, он и погиб: тяжелораненым застрелился, чтобы избежать плена.

Женщины, дети, девушки, старики, которых сейчас объединяет горькое, полузабытое слово «беженцы», переправляясь через Плюссу, всюду видят окопы, пулеметы, орудия, даже танки. Впервые за много дней к ним приходит спокойствие, и они, поддаваясь невольному чувству расслабленности, устраиваются на привал, но им не дают задержаться, торопят:

— Уходите! Скоро и тут будет бой!

Впечатление порядка и организованности, которое оставалось тогда у всех, кто попадал в эти места, не было обманчивым. 177-ю дивизию, оборонявшую Лугу, сформировали весной 41-го — еще перед войной. Командиры, красноармейцы успели узнать друг друга, пройти курс обучения. 1 мая в Боровичах дивизия промаршировала в парадных колоннах перед праздничными трибунами этого небольшого, в то время почти целиком деревянного городка. Лужские окрестности многим тоже были знакомы: сюда предполагалось выезжать в летние лагеря.

С началом войны дивизию в считанные дни развернули по штатам военного времени, пополнив людьми и техникой, и спешно, эшелон за эшелоном, стали отправлять в Лугу. 4 июля она получила приказ выдвинуться к Пскову. Как раз в это время, следуя директиве Генерального штаба, Военный совет Северного фронта для обороны лужской укрепленной позиции создал специальную оперативную группу во главе с генерал-лейтенантом К. П. Пядышевым. Награжденный еще в гражданскую двумя орденами Красного Знамени, он обладал большими знаниями, высокой культурой. Лужская оборонительная линия возводилась при его участии. А теперь, получив дополнительные полномочия, он сразу же, с 6 июля, остановил продвижение 177-й дивизии к Пскову и приказал ей закрепиться на рубежах, подготовленных ленинградцами и лужанами между Плюссой и Лугой. Это было разумное и своевременное решение: если бы дивизия встретилась с танками Геппнера на марше, она скорее всего была бы смята и отброшена от Киевского шоссе.

Командир 177-й дивизии полковник Андрей Федорович Машошин, зная, как неважно сложилась обстановка на Северо-Западном фронте, распорядился, чтобы один из его лучших полков, 483-й, с гаубичной и противотанковой батареями и частью 46-го понтонно-мостового батальона расположился в предполье у Плюссы и на промежуточном рубеже между станцией Серебрянка на железной дороге Псков — Ленинград и Городцом на Киевском шоссе. Таким образом, заслон на случай прорыва передовых разведывательных отрядов фашистов был поставлен еще тогда, когда они только-только вытеснили механизированный корпус Северо-Западного фронта из Острова.

На другой день, 7 июля, два других полка 177-й дивизии — 502-й и 486-й — к 10 часам утра вышли в район главной полосы обороны, прикрытой минными полями, надолбами, проволочными заграждениями. Эта полоса пересекала Киевское шоссе там, где сейчас поворот на совхоз «Скреблово», известный своими садами и ягодниками. Дорога туда идет прямо вдоль заросшего лесом, но все еще различимого рва. В самый последний момент, в ночь на 9 июля, сюда подоспела переброшенная с Карельского перешейка 24-я танковая дивизия 10-го механизированного корпуса.

Машошин, начальник штаба Иван Семенович Павлов расположили свой штаб чуть южнее Луги, на Лангиной горе: там, как и до войны, теперь пионерский лагерь, даже сохранилась сосна с вбитыми в нее металлическими скобами, по ним взбирались тогда на вышку наблюдательного пункта. Машошин, однако, больше находился в частях. Старший унтер-офицер и полный георгиевский кавалер в империалистическую войну, кавалер двух орденов Красного Знамени в гражданскую, участник советско-финляндского вооруженного конфликта, Машошин обладал кипучей энергией и весьма взрывчатым темпераментом, который не раз приносил ему неприятности. Теперь он старался себя сдерживать, а храбрость, знание воинского дела, боевой опыт, природный ум за ним признавали и прежде.

Начальник штаба дивизии Иван Семенович Павлов внешне выглядел сурово, будто срублен из угловатого кряжа; на первый взгляд, больше всего ему подходило быть строевым командиром, но вместе с тем он обладал той педантичностью и скрупулезностью, которые так необходимы штабному офицеру. В роду Павлова четко прослеживалась склонность к военной службе: отец его в первую мировую войну заслужил два Георгиевских креста, в гражданскую стал красным командиром, сын Ивана Семеновича в наши дни дослужился до адмирала. Сам Павлов в армии с 1919 года, окончил академию, имел боевой опыт, командовал полком, прошел хорошую школу, работая в оперативном отделе штаба Ленинградского военного округа.

В состав 177-й дивизии входили два полнокровных артиллерийских полка — 706-й легкий и 710-й гаубичный, противотанковый и зенитный дивизионы. Неподалеку от Луги, кроме того, перед войной находились на лагерных сборах так и оставленные здесь полк, батарея и дивизион трех ленинградских артиллерийских училищ и полк — Артиллерийских Краснознаменных курсов усовершенствования командного состава (АККУКС). Два с лишним десятка орудий вывели при отступлении дивизии Северо-Западного фронта. Всего под Лугой, по самым скромным подсчетам, набралось свыше 150 орудий и, что еще важнее, было много артиллеристов высокой квалификации, с большим опытом, в том числе преподаватели артиллерийских училищ. Окружающая местность для них на протяжении ряда лет служила учебным полем, они хорошо здесь ориентировались. Нашелся и человек, который значительную часть артиллерии — примерно 80–90 орудий среднего и крупного калибра — собрал в единый кулак, в особую группу, оперативно подчиненную командованию 177-й дивизии. Это был командир АККУКС — полковник Г. Ф. Одинцов, впоследствии командующий артиллерией Ленинградского фронта, а после войны маршал артиллерии.

В боевое соприкосновение с 41-м моторизованным корпусом генерала Рейнхарда 177-я дивизия вступила утром 10 июля. Счет времени сразу пошел не на сутки, а на часы и минуты Этот и два последующих дня по существу и стали началом грандиозной битвы за Ленинград.

«Днем и ночью шли упорные, изматывающие бои. Населенные пункты и выгодные в огневом и тактическом отношении позиции по нескольку раз переходили из рук в руки.

Действия наших войск в предполье отнюдь не носили характера пассивной обороны. Сильными контратаками, поддержанными мощным артиллерийско-минометным огнем, наши батальоны выбили 15 июля гитлеровцев из предполья и вновь заняли рубеж по реке Плюсса…» — пишет в своих воспоминаниях генерал-майор П. С. Мазец, в то время командир легкого артиллерийского полка 177-й стрелковой дивизии.

В ночь с 12 на 13 июля генерал Рейнхард пришел к выводу, что напрямую по Киевскому шоссе сейчас не пройти, и принял решение предпринять обходный маневр. Сплошной обороны на Луге силами Северного фронта создать все еще не удалось, не занятые войсками участки достигали 25–30 километров, к одному из них и устремились механизированные колонны гитлеровцев. Они двигались лесными дорогами, открыв люки, не встречая сопротивления. Дни стояли жаркие, солнечные.

К возможному вторжению врага в южных районах Ленинградской области, конечно, готовились, но никто не предполагал, что это произойдет так скоро. В глухих тихих деревушках появление фашистских машин было полной неожиданностью. Они воспринимались, как кошмарный сон, в реальность которого трудно поверить.

Проскрежетав гусеницами, опахнув избы и огороды бензиновым перегаром, танки шли дальше, не останавливаясь. Гитлеровцы понимали, что положение меняется каждый час, они торопились проскочить в не закрывшуюся пока что брешь, форсировать Лугу, вырваться на Таллинское шоссе, чтобы уже по нему не с юга, а с запада ринуться к Ленинграду. Таллин и вся Северная Эстония еще были в наших руках, 8-я армия вела бои на рубеже от Пярну до западного берега Чудского озера, так что удар с запада явился бы для ленинградцев полнейшей неожиданностью, а последствия его, в случае удачи фашистского маневра, — катастрофическими для нас.

Над Ленинградом нависла прямая угроза. 12 июля обком партии и облисполком направили секретарям райкомов и председателям райисполкомов телеграмму, обязывая их «поднять поголовно все население колхозов и других организаций на оборонительные сооружения в соответствии с указаниями военных представителей». Ленинград слал на лужский рубеж новые и новые тысячи строителей, рабочих, работниц, служащих, учащихся. По заданию городского комитета партии промышленность увеличивала выпуск противотанковых гранат, бутылок с горючей смесью, боеприпасов, в том числе стальных заготовок для 76-миллиметровых бронебойных снарядов. Поскольку не исключалась возможность выброски в районе Ленинграда крупных вражеских десантов, ленинградцы готовились к борьбе с ними. Партийная организация выдвинула лозунг: «Превратим город Ленина в неприступную крепость!» 14 июля только что созданное главнокомандование северо-западного направления, которое возглавил маршал К. Е. Ворошилов, обратилось к войскам с такими словами:

— Товарищи красноармейцы, командиры и политработники! Над городом Ленина — колыбелью пролетарской революции — нависла прямая опасность вторжения врага…

Новое направление вражеского удара разведка Северного фронта обнаружила своевременно, наиболее точные и четкие данные о движении немецких танков и мотоколонн от Струг Красных и Плюссы на Ляды и дальше к реке Луге передала разведывательная группа В. Д. Лебедева, засланная в тыл врага. 13 июля, а по некоторым свидетельствам еще вечером 12-го, из Ленинграда спешно эшелон за эшелоном стали отправлять 2-ю дивизию народного ополчения, сформированную в Московском районе в значительной степени из рабочих завода «Электросила» и фабрики «Скороход». Ей и предстояло закрыть ту брешь, к которой устремлялись фашисты, двигавшиеся безостановочно: утром 14 июля они ворвались в районный центр Осьмино, где только что закончилось собрание актива. По сигналу тревоги около 100 бойцов истребительного батальона заняли оборону по берегу Сабы и какое-то время удерживали левобережную часть поселка. Завязалась рукопашная. Секретарь райкома партии Иван Григорьевич Калабанов, взявший на себя командование, застрелил фашистского офицера. Отряд держался стойко, но вражеские танки все же прорвались к мосту через Сабу и продолжали движение к реке Луге. В числе погибших в том бою были участники собрания актива — заместитель председателя облисполкома В. Е. Лебедев и работник сельхозотдела Ленинградского обкома партии А. П. Немков. Прикрывая отход своих товарищей, сложил голову и Иван Григорьевич Калабанов.

Силы были, конечно, несоизмеримыми, и все-таки осьминцы на какое-то время задержали гитлеровцев; в районе Сабека, где занимали позиции курсанты Краснознаменного пехотного училища имени С. М. Кирова, фашисты появились только к вечеру 14 июля.

На дороге к Ивановскому, расположенному в нескольких километрах от Луги, не было даже добровольческих формирований, а только небольшая охрана моста. Гитлеровцы послали вперед на машинах переодетых в красноармейскую форму солдат из диверсионного полка «Бранденбург». Они захватили мост, и вот уже его деревянный настил рвут траками танки передового отряда. Танков было только 20.

На колокольне Ивановской церкви располагался пост наблюдательно-оповестительной службы (три или пять красноармейцев). Судя по всему, они сумели передать сообщение о танковом прорыве, даже попытались оказать сопротивление. Так сегодня рассказывают об этом в Ивановском. На существовавшей там до войны бумажной фабрике в тот день спокойно работали, не подозревая об опасности; фашисты поняли это, заперли на всякий случай фабричные ворота и, не задерживаясь, погнали машины вперед. Плацдарм на правом берегу Луги они уже получили, но им хотелось большего — они рвались к станции Веймарн, к Таллинскому шоссе.

Полки и батареи 2-й дивизии народного ополчения в это время уже выгружались в Веймарне, а от Красного Села мчался танковый батальон бронетанковых курсов усовершенствования командного состава. Местом встречи устремлявшихся навстречу друг другу войск предстояло стать селу Среднему, примерно на полпути между Ивановским и Веймарном…

2-я дивизия народного ополчения грузилась на станции Витебская-товарная. По эшелонам передали, что путь будет недолгим — до Красного Села, где ополченцы продолжат занятия. Все считали, что в бой им не скоро; может, и дома успеют побывать: от Красного Села до Ленинграда меньше часа езды на поезде. Только уже в пути, когда в вагоны потянуло свежим морским ветром (составы направили кружным путем — через Петергоф, Ораниенбаум, Котлы), ополченцы поняли, что везут их, скорее всего, прямо на фронт.

Утром 14 июля первый эшелон прибыл в Веймарн. Станцию еще не бомбили, выгрузка прошла без особых сложностей. Единственным событием, взбудоражившим всех, было появление низко летевшего небольшого самолета. Пока разобрались, что это наш разведчик, кто-то успел по нему выстрелить. С самолета сбросили вымпел с запиской, в которой сообщалось, что фашистские танки уже в Ивановском, то есть в 10–12 километрах от станции.

По дороге в Ивановское тотчас ушла группа разведчиков под командой бывшего матроса-балтийца, кронштадтского плотника Ф. П. Узелкова. В селе Среднем они столкнулись с фашистами, которых было больше, но Узелков четко организовал бой, сам уничтожил трех гитлеровцев. Оставшиеся в живых бежали из села. Теперь не оставалось сомнений, что уже сегодня или завтра придется принимать бой. Принять его предстояло людям, многие из которых десять дней назад впервые взяли в руки винтовки, а некоторые до сего дня не сделали ни одного выстрела. Рабочие, бригадиры, мастера, начальники участков, цехов, партийные, комсомольские, профсоюзные руководители из числа ленинградских энергомашиностроителей, обувщиков, работников мясокомбината, студенты. Навстречу им двигались уверенные в себе, вымуштрованные, обладающие опытом войны в Европе профессиональные грабители и убийцы…

Так случилось, что политрук одной из батарей артиллерийского полка дивизии Павел Данилович Бархатов, подвижный, рассудительный 34-летний мужчина, сразу после выгрузки остался за старшего. Перед уходом в ополчение Бархатов был начальником отдела кадров Московского райжилуправления. Смолоду он поработал кузнецом, мастером на Волховстрое и Свирьстрое, потом инструктором райкома партии, окончил рабфак, комвуз, начал заниматься в Промакадемии — всего этого уже было достаточно для его возраста, но сам Бархатов, помимо всего прочего, считал себя еще и военным человеком. И не без оснований. Во время советско-финляндского конфликта он добровольцем пошел в армию, начал, как сейчас, политруком батареи, потом стал комиссаром дивизиона, оставался в армии до ноября 40-го года и немало преуспел в артиллерийском деле. Расчеты в их теперешней батарее были составлены по преимуществу из студентов авиационного (ныне авиаприборостроительного) института, не прошедших сколько-нибудь серьезной подготовки, но за те десять дней, что они провели вместе в районе мясокомбината, Бархатов успел научить их самому основному, потренировать и теперь в общем полагался на них. Жаль только, что перед самой погрузкой у них забрали гаубицы и теперь вся батарея состояла из двух 76-миллиметровых орудий, лишенных прицельных приспособлений — панорам.

— Плохо, конечно, но можно целить и через ствол, — утешал Бархатов ребят, тут же объясняя, как это делать.

Сейчас в Веймарне новоиспеченные артиллеристы не без тревоги наблюдали, как к станции (видимо, от Ивановского и Среднего) по одной и группами выбегают смертельно напуганные женщины, работавшие где-то у Луги на окопах:

— Фашисты там!

К Среднему уже уходили подразделения сформированного на «Электросиле» 1-го полка 2-й ДНО. Бархатов получил приказ поставить орудия на позиции сразу за станцией и собрался тут же его выполнить, но потом вдруг подумал о том, что заслон на дороге к Ивановскому пока еще слабый, а если фашисты сомнут и его батарею, они сразу ворвутся на станцию, откроют огонь по эшелонам, которые все прибывают… Представив, что может случиться, Бархатов решительно направился к командиру артиллерийского полка капитану Кочатуряну:

— Товарищ капитан! Считаю более целесообразным не занимать позицию прямо у станции, а выдвинуться как можно дальше навстречу фашистским танкам.

— А если танки сомнут вас с ходу, в пути?

— Не сомнут. Успею развернуться.

— Воевали?

— Имею боевой опыт. Кроме того, в военных лагерях учился сопровождать пехоту огневым валом.

— Хорошо. Действуйте.

— Транспорт нужен.

— Берите любые машины.

Машины стояли неподалеку. Шоферы собрались в кружок.

— Мы выдвигаемся навстречу фашистам. Кто согласен ехать с нами, взяв на буксир пушки?

Отозвалось несколько человек:

— Поехали! Где твои пушки?

— Это опасно. Фашистские танки, по данным разведки, в нескольких километрах.

— Знаем, что на войне, а не в гостях у тещи.

Бархатов отобрал двоих. Скоро батарея уже катила по дороге, а он стоял на подножке передней машины, все время прикидывая, как вот здесь, а теперь здесь, а потом там развернуть орудия, если вдруг появятся танки. Навстречу им по булыжному шоссе шли и бежали женщины, работавшие на окопах. Увидев своих, они замедляли шаг или даже присаживались на обочину, считая, что теперь у них есть защита, вот она, родная Красная Армия, молодые, крепкие, веселые парни с большими, настоящими пушками.

Скоро показалось село Среднее. Не доезжая немного до крайних домов, Бархатов остановил машины и приказал студентам поставить пушки перед деревней — по обе стороны дороги. Гитлеровцам тут никак не обойти батарею: справа — лес, слева — болото. К тому же отсюда далеко вперед просматривается деревенская улица, а батарея останется для врага невидимой до тех пор, пока немецкие танки не пройдут через все село. Бархатов приказал вырыть окопчики. Работа закипела. Парни взялись за лопаты и только ночью, в полной темноте, закончили оборудовать позицию. Позволив немного отдохнуть, Бархатов поднял их на рассвете, ему хотелось потренировать расчеты и показать им, как поражать танки бутылками с горючей смесью. Солнце уже поднялось над горизонтом, когда на дороге со стороны Веймарна показалась красноармейская колонна. Бархатов насторожился: фашисты горазды на провокации, вот и мост через Лугу взяли обманом. Но нет, шли свои, электросиловцы, кое-кого Бархатов знал лично. Новые роты электросиловского полка выдвигались за село Среднее, чтобы потом пойти дальше, выбить врага с правобережного плацдарма и, освободив Ивановское, отбросить его за Лугу. Следом за пехотой двигалась четырехорудийная батарея 122-миллиметровых гаубиц. Бархатов, окликнув ее командира, предупредил:

— Там, за деревней, открытое место, смять могут, располагайся рядом с нами, здесь мы надежно запрем дорогу на Веймарн.

Тот отмахнулся:

— И там не пропадем!

Часов в 7 утра вдруг появились низко летевшие фашистские самолеты: зацокали по булыжнику пули, полыхнули остропламенными костерками мелкие бомбы. Но все мимо, никого даже не поцарапало. И укрытия, конечно, помогли. Не пустым был ночной труд. Студенты, необычно возбужденные после только что пережитого, принялись маскировать орудия. Скоро где-то за деревней послышалась стрельба, грохнули взрывы, а через какое-то время появились бежавшие назад ополченцы:

— Танки!

Как быть?! Оставаться на месте и ждать, пока враг появится здесь?! А что, если паника охватит ушедшие вперед роты и фашистские танки ворвутся на батарею, преследуя отступающих «на плечах у них», как говорят военные? Еще не приняв окончательного решения, Бархатов вышел на дорогу и увидел, что его батареец Плоский (латыш лет шестидесяти с лишним, воевал еще в гражданскую) идет следом за ним, видно, угадав мысли политрука.

— Первому орудию оставаться на месте. Второе орудие за мной!

Студенты рывком вытащили орудие на дорогу и покатили к деревне, а потом прямо по деревенской улице. Орудие бежало ходко, только чуть подрагивало на булыжниках. Бархатов и Плоский, стараясь оставаться предельно спокойными, шагали впереди, и ополченцы, попадавшиеся то и дело навстречу, при виде их поворачивали обратно.

— Вы вот что, братцы, — решил Бархатов, когда к ним примкнуло несколько человек. — Раз уж вас сюда занесло, бегите ко второму нашему орудию, оно за деревней, наберите снарядов и тащите их следом за нами. Получится, что вы выполняли специальное задание.

Подумав, повернулся к Плоскому:

— Иди с ними и сам. Похоже, что снарядов понадобится много.

Навстречу им прогрохотал трактор, тащивший подбитую гаубицу.

— Танкетки расстреляли батарею, — чуть не плача прокричал артиллерист Бархатову. — Видишь, люлька пробита…

По булыжному шоссе, по избам уже полосовали пулеметные очереди, но видно, что они были неприцельными. Орудия гитлеровцы не замечали, Бархатов их тоже пока не обнаружил, но они несомненно были поблизости, и он приказал студентам, хоть те и так уже обливались потом:

— Бегом, ребята!

Только за селом у тригонометрической вышки Бархатов наконец увидел немецкие танкетки: поливая деревню свинцом, они обходили ее полем, за огородами, оказавшись теперь в тылу у ополченцев. Орудие пришлось разворачивать назад и влево, а поскольку прицельного приспособления не было, Бархатов сам встал за наводчика, успев еще подумать, что ополченские роты все-таки остались на позиции и с фронта его орудия, слава богу, прикрыты.

Сейчас главное было для Бархатова привести себя в то состояние, которое было для него обычным на учебном полигоне, и оно пришло и помогло ему вернуть ясность, трезвый настрой ума. Заряжающим был Федор Богачев (после войны он вернулся в родной институт лейтенантом с орденами Красной Звезды и Отечественной войны II степени, окончил аспирантуру и остался в институте преподавателем). Ориентировался Богачев в те минуты плохо, ему казалось, что все вокруг гремит и грохочет, но он все-таки увидел, что уже вторым выстрелом они сбили с танкетки гусеницу и она завертелась на месте, словно зверь, пронзенный нестерпимой болью. Бархатов снова и снова приникал к стволу, и вот уже вторая танкетка застыла на месте, там же, за огородами, откуда по-воровски обстреливала деревню. Бархатов выпрямился, отирая со лба пот:

— Спасибо, ребята. Молодцы! Начинайте копать ровики и все прочее.

Ополченцы под командой Плоского между тем подносили и подносили снаряды, даже прикатили зарядный ящик. «Придется оставаться здесь, хоть и опасно, ничего не поделаешь, раз так получилось», — пришел к твердому выводу Бархатов. На опушке недалекого леса опять послышался шум моторов. Один за другим оттуда выползло шесть средних танков. Остановившись во ржи, они открыли частый огонь. Бархатов, метнувшись к орудию, уже наводил его на ближайший танк. Началась неравная артиллерийская дуэль. Немецкие снаряды рвались здесь и там, но Бархатов не слышал разрывов, он работал, и поглощенность делом не оставляла места никаким посторонним переживаниям.

Бархатову (он прошел всю войну и демобилизовался полковником) и сегодня неясно, почему вдруг немецкие танки словно застыли во ржи, подставляя себя под выстрелы. Можно предположить, что фашистов скорее всего подвела обычная для них в ту пору самонадеянность. Цели были легкими, словно неподвижные мишени на полигоне, пушка у Бархатова сравнительно мощная, намного мощнее обычных противотанковых пушек, фашистская броня пробивалась легко. Вот уже пламя лижет один танк, другой…

Какой-то из фашистских снарядов, ложившихся ближе и ближе, разбил ульи за изгородью крайнего дома, и злые, остервенелые пчелы набросились на Бархатова, жаля его в шею, в щеки, в губы. Бархатов плескал в лицо песком, давил пчел, тут же снова приникая к стволу, в эти секунды ему уже ничего не оставалось, как только терпеть, потому что медлить с выстрелами было нельзя, и орудие посылало снаряд за снарядом с теми же точно размеренными промежутками между выстрелами… Наконец немецкие танки попятились, а потом и вовсе скрылись за деревьями. Тут же до артиллеристов донеслось не очень стройное, но напористое «Ура!». Ополченцы-электросиловцы, ободренные зрелищем горящих немецких танков, контратаковали подступавшую к Среднему гитлеровскую пехоту.

Пчелы все еще роились над Бархатовым, лицо у него горело, словно обожженное, но он продолжал распоряжаться, принимая меры на случай, если танки появятся снова. От пчелиных укусов у Бархатова отекли лицо, шея, руки. Боли он уже не чувствовал. Сознание его вдруг померкло, оно словно выключилось, очнулся он спустя много часов…

Фашистские танки в тот день больше уже не атаковывали. Вражескую пехоту ополченцы тоже отбросили от Среднего, они попытались пройти и дальше, к Ивановскому, но гитлеровцев накопилось на плацдарме уже порядком, на наступающих обрушился артиллерийский, пулеметный, минометный огонь, и подоспевший к месту прорыва командующий Северным фронтом М. М. Попов приостановил атаку:

— Подождем, пока подойдут танки и побольше артиллерии.

Гитлеровское командование еще накануне, 14 июля, обнаружило, что части, которые выдвигаются навстречу им, к Ивановскому, выгружаются в Веймарне, и туда эскадрилья за эскадрильей устремлялись теперь бомбардировщики. Бомбы падали на путях, осколки прошивали вагоны, вспыхивали первые пожары. Появились и наши самолеты, небо становилось ареной сражения. Потери были серьезными, но выгрузка продолжалась. К месту фашистского прорыва, к Луге, уходили все новые и новые части. У села Среднего к электросиловцам присоединились часть бойцов и командиров 3-го истребительного полка особого назначения и полностью 4-й истребительный полк особого назначения. Их задачей было действовать за линией фронта, но М. М. Попов сейчас был рад, что они еще здесь, под рукой. Наконец появились и наши танки, послышался ровный, уверенный рокот наших бомбардировщиков, в районе Ивановского грохнули разрывы бомб, по плацдарму повела огонь артиллерия. Попов, расположившийся с сопровождавшими его командирами на небольшом, заросшем кустарником бугорке, откуда хорошо было видно Ивановское, приказал снова атаковать.

Взревели танковые моторы. Вслед за танками осторожно двинулись пехотные цепи. Ивановское пылало, но немецкую оборону разрушить не удалось, наступавших встретили пулеметы, артиллерия, минометы, а на одном из флангов поднялись в контратаку автоматчики. Кто-то в панике крикнул: «Окружают!» Часть бойцов повернула назад, и одна из таких групп вышла прямо к командному пункту Попова в то самое время, когда там появился неожиданно для всех Маршал Советского Союза Климент Ефремович Ворошилов. Увидев бегущих бойцов, К. Е. Ворошилов резко приказал командиру ополченской дивизии:

— Немедленно остановите!

Когда бойцы построились, виновато потупив головы, Ворошилов сам вышел к строю. Никто, конечно, не записывал его речи, но последние слова запомнились:

— Вы ведь добровольцы, Красная гвардия, и воевать должны бесстрашно, как красногвардейцы…

Во второй половине дня электросиловцы, к которым непрерывно поступало подкрепление, снова и снова штурмовали Ивановский плацдарм, но всякий раз наталкивались на возраставшую по плотности завесу вражеского огня. В передовых цепях были все политработники полка; погибли его комиссар А. С. Константинов, парторг полка, бывший культпроп на «Электросиле» Владимир Наумов, комсорг полка, недавний инструктор райкома комсомола Михаил Косорымов. Кое-где ополченцы вышли к Луге, даже неподалеку от Ивановского, но само село ни тогда, ни после так и не взяли: фашисты не жалели никаких сил, чтобы удержать плацдарм.

В район Большого Сабека гитлеровцы, задержанные, как уже говорилось, осьминским истребительным отрядом, вышли только к вечеру 14 июля, тоже форсировали Лугу, но были немедленно отброшены обратно занимавшим там оборону Краснознаменным пехотным училищем имени С. М. Кирова. Наутро 15 июля оккупантам все же удалось потеснить курсантов, захватить еще один плацдарм на правом берегу Луги, но дальше они не продвинулись.

Как раз в эти дни (если быть точным, 14 июля) четыре дивизии Северо-Западного фронта, в том числе одна танковая по указанию К. Е. Ворошилова нанесли удар на Сольцы по флангам и тылам 56-го механизированного корпуса 4-й танковой группы, рвавшегося к Новгороду. Гитлеровцы панически бежали, откатившись километров на 40, их 8-я танковая дивизия попала в окружение и вырвалась из него обескровленной. Это ослабило всю 4-ю танковую группу, но командир 41-го механизированного корпуса генерал Рейнхард все-таки нашел силы, чтобы 17 июля еще раз попытаться прорвать лужскую линию обороны в районе Сабека. На курсантов училища имени Кирова шла теперь чуть ли не целая танковая дивизия, бой полыхал около 15 часов, училище потеряло сотни своих курсантов, преподавателей, но будущие командиры не отступили.

Фашисты были остановлены по всей лужской линии обороны. Попытка гитлеровцев с ходу овладеть Ленинградом провалилась. В условиях первого месяца войны это имело исключительно важное значение для хода борьбы на всем советско-германском фронте. Тем более что группы армий «Центр» и «Юг» также не вышли к назначенным рубежам в установленные сроки. В план «Барбаросса» командованию вермахта приходилось вносить теперь крупные поправки.

Спустя годы, оценивая события тех дней, на торжественном заседании, посвященном вручению городу Луге ордена Отечественной войны I степени, член Политбюро ЦК КПСС, первый секретарь Ленинградского обкома КПСС Г. В. Романов говорил:

«По зову партии, по велению сердца десятки тысяч добровольцев, ополченцев-ленинградцев и тружеников вашего города днем и ночью, под жестокими бомбежками и артобстрелом врага строили оборонительные сооружения, создавали легендарный лужский рубеж, протяженность которого составляла 250 километров.

Мне, как участнику войны, одному из тех, кто был на лужском рубеже, памятно то суровое, наполненное массовым героизмом советских людей время. Мы будем помнить о нем всегда. Мы будем помнить о бесстрашных бойцах и командирах, комиссарах и политруках, коммунистах и комсомольцах, которые первыми поднимались в атаку, шли на смерть во имя жизни».

Некоторое затишье на фронтах, с разных сторон подступавших к Ленинграду, было, конечно, относительным и коротким. Стотысячная финская армия продвигалась одновременно в трех направлениях — к Петрозаводску, Сортавале и Олонцу. В Прибалтике фашисты расчленили надвое 8-ю армию и 7 августа вышли у Кунды на побережье Финского залива, лишив Таллин, где располагалась главная база Балтийского флота, сухопутной связи со страной. Одновременно предпринимались попытки оттеснить наши войска от города Луги, чтобы и там, а не только под Кингисеппом получить плацдармы на правом берегу реки Луги. Попытки эти стоили фашистам больших потерь, но им не удавалось пробиться даже к главному рубежу обороны, пересекавшему шоссе Псков — Луга: 177-я дивизия, примкнувшие к ней части и артиллерия продолжали изматывать фашистов в предполье, которое по-прежнему было занято не основными силами, а передовыми подразделениями и где не было сколько-нибудь солидных укреплений.

Да, бои не утихали, но это все же была передышка, и Ленинград стремился использовать ее. Днем 24 июля в Смольном, в его историческом Актовом зале, был созван актив — около 700 партийных, советских работников, руководителей предприятий и учреждений, представители командования Северного фронта. Перед собравшимися в числе других выступили А. А. Жданов, К. Е. Ворошилов, А. А. Кузнецов. Речь шла о необходимости все подчинить обороне города.

— Необходимо установить твердый революционный порядок, всемерно укреплять подступы к Ленинграду и сам город, — подчеркивал А. А. Жданов.

На прошедших вслед за тем в районах, на предприятиях и в учреждениях собраниях партийного актива, совещаниях коммунистов и комсомольцев, митингах ленинградцы клялись до последней капли крови защищать родной город, город Ленина, город Октябрьской революции. Еще 23 июля непосредственное руководство строительством оборонительных укреплений на лужском рубеже было передано специальной тройке, в состав которой вошел А. А. Кузнецов. Он же возглавил образованную 24 июля при горкоме и обкоме партии, областном и городском Советах депутатов трудящихся комиссию по оборонительным работам. Меры принимались самые крутые. Трудовую повинность, в частности, распространили на юношей уже не с 16-ти, а с 15-ти лет. За определенными участками лужского рубежа были закреплены постоянные представители райкомов партии, — как правило, первые или вторые секретари, с 28 июля начала выходить «„Ленинградская правда“ на оборонной стройке». Число работавших, как тогда говорили, на окопах, в июле и августе удалось довести до 500 тысяч человек.

Оборонительные работы велись с таким размахом и такими темпами, которые совсем недавно показались бы невозможными даже тем, кто участвовал в стройках первых пятилеток. Это было в немалой степени результатом личных усилий, организаторского таланта второго секретаря Ленинградского горкома партии Алексея Александровича Кузнецова. Его хорошо знали и в городе, и в области. Родом из Боровичей, сын рабочего, свою трудовую деятельность он начинал секретарем волостного, а потом Лужского окружного комитетов комсомола, затем избирался секретарем Смольнинского и Дзержинского райкомов партии в Ленинграде, секретарем обкома партии.

С густой шевелюрой, высокий, худощавый, подтянутый, даже, пожалуй, аскетического склада, внешне хмуроватый, с резкой складкой между темными бровями, он поначалу многих настораживал прямотой, а подчас и резкостью, непримиримостью в суждениях и оценках. Шло это от нравственной силы, убежденности, бескорыстия, внутренней честности, и это понимал каждый. Потом, когда в повседневном общении он раскрывался еще и как добрый товарищ, далекий от злопамятности, внимательный к окружавшим его людям, охотник до веселой шутки, острого словца, уважение к нему обычно перерастало в глубокую симпатию. Памятью он обладал незаурядной, работоспособностью предельной, умел каждого выслушать, был точен, обязателен, помнил и выполнял свои обещания и при всем том отличался завидной энергией, умной, деловой предприимчивостью в самом хорошем смысле этого слова.

По данным на 20 июля, в городе еще оставалось в резерве около 34 тысяч добровольцев, и 25 июля городской комитет партии принял решение создать еще четыре дивизии народного ополчения, названные, по предложению А. А. Жданова и К. Е. Ворошилова, гвардейскими. Название призвано было показать ту меру ответственности, которая ложится на добровольцев. Фактически к комплектованию новых добровольческих подразделений приступили еще 18 июля. 1-я гвардейская дивизия народного ополчения формировалась по преимуществу в Невском и Куйбышевском районах, 2-я — в Свердловском (часть нынешнего Василеостровского), 3-я — в Петроградском, 4-я — в Выборгском районах. В каждую из них входили и подразделения из других районов. Оружия для ополченцев не хватало, горкому партии пришлось даже принять специальное постановление «О приспособлении учебных винтовок и пулеметов в боевое оружие».

Еще в начале июля по решению Государственного Комитета Обороны в Свердловск отправили пять тысяч рабочих, техников, инженеров Кировского завода. В короткий срок там было организовано производство танковых моторов. С 13 июля началась эвакуация Невского машиностроительного завода имени В. И. Ленина, завода подъемно-транспортного оборудования имени С. М. Кирова, «Русского дизеля», «Экономайзера», затем Ижорского завода, Металлического, «Светланы», «Электросилы» и многих других. До октября 1941 года из Ленинграда вывезли около 90 предприятий. Выезжали также театры, музеи, научно-исследовательские, проектные организации. Население расставалось с родным городом неохотно, люди не допускали мысли, что гитлеровцы могут подойти к самому Ленинграду, тем не менее до того, как фашисты замкнули кольцо, из города выехало свыше 630 тысяч человек.

В Ленинград практически перестали поступать заготовки, полуфабрикаты и аппаратура из южных городов страны, с заводов увозили самое ценное оборудование, уходили самые квалифицированные специалисты. 29 июля бюро горкома партии приняло специальное постановление об обеспечении заводов и фабрик сырьем и материалами, коллективы должны были максимально использовать местные ресурсы и возможности. На опустевшие рабочие места партийные организации привлекали пенсионеров, студентов, подростков, недавних домохозяек. Так, партийная организация фабрики «Скороход» направила своих агитаторов к родственникам рабочих, ушедших на фронт. В июле на предприятие ежедневно принимали по 40–50 женщин и подростков. Так было всюду. Едва ли не впервые в Истории промышленности женщины в массовом порядке обучались профессиям кузнеца, литейщика, газорезчика, кочегара, токаря, электромонтера. Наперекор всему ленинградская промышленность находила способы давать фронту новую и новую военную продукцию. На Металлическом заводе, главной продукцией которого вскоре стали узлы для танков, котлы для походных кухонь и различное военное снаряжение, разыскали и установили на фундаменты около 500 станков. Заводы «Электросила», «Электроаппарат», «Буревестник» наладили выпуск мин и минометов разных калибров, сталепрокатный и проволочно-канатный заводы — крепежа для танков, лент для автоматов, гранат, патронов и т. д.

Тысячи рабочих, инженеров, техников Кировского завода выехали в Свердловск, где создавался завод танковых моторов, и в Челябинск, где вырастал прославившийся впоследствии «Танкоград». Туда же вывозили оборудование. И все-таки в Ленинграде продолжали собирать тяжелые боевые машины, опираясь на помощь других предприятий: многие узлы и детали теперь поступали на Кировский завод в порядке кооперации с Ижорского, Металлического заводов, с «Русского дизеля». Стремясь предельно использовать собственные возможности, партийная организация кировцев выдвинула лозунг: «Каждый коммунист и комсомолец должен работать за двоих, за троих, чтобы заменить товарищей, ушедших на фронт». По августовскому плану завод должен был дать 180 тяжелых танков. Дал 207. Сверхплановые машины ГКО разрешил передать защитникам Ленинграда. В середине сентября правительство наградило орденами и медалями 186 кировцев-танкостроителей. Конструктору Ж. Я. Котину было присвоено звание Героя Социалистического Труда.

12 июля ГКО дал Кировскому заводу еще одно чрезвычайно ответственное задание: возобновить производство 76-миллиметровых орудий, крайне необходимых фронту. Чертежи, техническая документация нашлись в архиве, сразу же было создано специальное «Бюро К», взявшее на себя руководство изготовлением пушек. К числу едва ли не самых ответственных деталей 76-миллиметрового орудия относится противооткатное устройство — салазки: в них нужно просверлить и расточить 4 отверстия длиною 1200 миллиметров. На салазочный участок в 3–4 дня перебросили из других цехов около 600 слесарей и учеников ремесленного училища: под началом опытных пушкарей они взялись за ремонт станков, за изготовление недостающей оснастки. Салазочный участок набирал мощность так быстро, что скоро ему уже не хватало штампованных заготовок. Тогда часть их решили отливать, литейщики сумели за несколько суток наладить выпуск незнакомых им прежде деталей.

Всего, что требовалось для изготовления орудия, завод сделать уже не мог, и его снова выручила широкая кооперация: городской комитет партии подключил к исполнению срочного заказа еще 88 предприятий. Первые 133 орудия отгрузили уже в июле.

Так же действовал городской комитет партии теперь и в других случаях. В изготовлении мин принимали участие 16 предприятий, минометов — 15, реактивных снарядов — 14. Еще в середине июля в Ленинграде был только один завод, выпускавший боеприпасы; сырьем он пользовался — привозным. В самое короткое время те же задачи взяли на себя еще 10 предприятий, в том числе фабрика искусственного волокна, Невский мыловаренный завод, химико-технологический, Горный и Всесоюзный алюминиево-магниевый институты. 14 предприятий и организаций стали выпускать взрывчатку. Сырья им недоставало. Тогда профессор Горного института А. Н. Кузнецов предложил рецептуру новой взрывчатой смеси — синала, и Невский суперфосфатный завод освоил ее производство. Впоследствии А. Н. Кузнецову и его помощникам за их изобретение была присуждена Государственная премия.

Легкая, пищевая промышленность, промкомбинаты, артели — все работало для фронта, изыскивались подчас самые неожиданные возможности. Ликеро-водочный завод в Смольнинском районе и пивоваренные заводы отправляли на фронт бутылки с зажигательной смесью для борьбы с танками, декоративные мастерские Академического театра оперы и балета имени С. М. Кирова — бутафорские пушки, танки и самолеты, применявшиеся для обмана противника; 4-я парфюмерная фабрика — маскировочные корпуса для мин в виде обломков кирпича, кусков каменного угля или обычной гальки. Разного рода рационализаторских предложений поступало так много, что для рассмотрения их городской комитет партии образовал специальную комиссию во главе с академиком Н. Н. Семеновым.

Всего с конца июня по 10 октября 1941 года Ленинград дал фронту 335 тяжелых танков КВ, свыше 1600 орудий, свыше 6300 минометов, без малого 500 бронемашин, 1 миллион 350 тысяч артиллерийских снарядов и мин.

21 июля Гитлер, выехавший в штаб группы армий «Север», провел там совещание. Встревоженный явно затянувшейся оперативной паузой, он кричал:

— Я требую скорейшего взятия Ленинграда. Мы должны разрядить обстановку у Финского залива.

31 июля, как хотелось того Гитлеру, в наступление смог перейти только 2-й армейский корпус юго-восточной армии финнов, он с первого дня стал теснить наши части, пробиваясь к северо-западному побережью Ладоги. К удару между Нарвой и Ильменем фашисты подготовились только к 8—10 августа. Под Кингисеппом в районе Ивановского и Большого Сабека они обеспечили себе пятнадцатикратное превосходство в танках, полуторное — в артиллерии и полностью господствовали в воздухе. Утром 8 августа на позиции 2-й дивизии народного ополчения, 90-й стрелковой дивизии, Ленинградского Краснознаменного пехотного училища имени С. М. Кирова и некоторых других оборонявшихся там подразделений обрушился артиллерийский огонь такой плотности, что разрывы сливались в сплошной гул и грохот. Враг ломился вперед, не считаясь с потерями, но нигде не мог опрокинуть противостоящие ему части. Вновь, как уже было в июле, одним из объектов противоборства стало село Среднее, несколько раз оно переходило из рук в руки, ополченцы отразили здесь 16 атак.

11 августа 4-й армейский корпус финнов атаковал наши позиции на выборгском направлении, на Карельском перешейке бои теперь развернулись от Ладоги до Финского залива. Между Онегой и Ладогой маннергеймовцы рвались к Свири в надежде сомкнуться там со своими союзниками, опоясав Ленинград еще одним, дальним кольцом. 10 августа гитлеровцы перешли в наступление на Лугу и Новгород. Враг устремился к Ленинграду с пяти разных направлений. На фронте в сотни километров все пришло в движение: яростная перестрелка и грохот разрывов сливались с громыханием танков и рокотом авиационных моторов.

Больше всего фашистскому командованию хотелось бы прорваться к Ленинграду от Пскова и Плюссы, через Лугу и Гатчину по Киевскому шоссе. В районе Новой и Старой Середки фашисты даже предприняли некое подобие психической атаки. Со знаменем, рукава засучены, автоматы, прижатые к животам, заходятся в злобном перестуке. 11 цепей шли друг за другом. Георгий Федотович Одинцов, другие артиллерийские командиры позволили фашистам приблизиться максимально близко. Огонь открыли пять полноценных дивизионов. В один момент все у фашистов расстроилось, они побежали, ссыпаясь в оказавшийся поблизости противотанковый ров, заминированный нами. В какие-нибудь полчаса два эсэсовских полка были сметены с лица земли. 177-я дивизия и взаимодействовавшие с нею части, прежде всего артиллерийские, по-прежнему наглухо закрывали Киевское шоссе.

Иначе было на флангах лужской линии обороты. 12 августа в районе Ивановского и Сабека фашисты с утра выдвинули из резерва 8-ю танковую дивизию, 13 августа захватили станцию Молосковицы на железной дороге Кингисепп — Волосово — Гатчина — Ленинград, оставили позади труднопроходимые прилужские лесные массивы, вырвались на Копорское плато и нацелились на Ленинград с юго-запада.

В тот же день, 12 августа, фашисты сломили оборонительные порядки ослабленной 48-й армии в районе Шимска. Наши части отошли к северу, дорога на Новгород была открыта, и вражеские танки загрохотали по шоссе на Новгород вдоль северо-западного побережья озера Ильмень. Утром, в те часы, когда 48-я армия еще удерживала свои позиции у Шимска, Северо-Западный фронт нанес контрудар под Старой Руссой к югу от Ильменя. Нашим частям удалось сразу добиться успеха, они устремились к Ильменю, к Шимску, угрожая тылам двигавшихся к Новгороду гитлеровских войск.

В штабах по обе стороны фронта наступило время бессонных ночей: обстановка складывалась крайне противоречивая. Выбравшись из прилужских лесов на распаханное в большей своей части Копорское плато, гитлеровские танкисты ликовали только в самые первые часы. Триумфального марша не получилось, советские войска упорно, с ожесточением отстаивали каждую деревеньку. До 10 июля фашисты проходили по 26 километров в сутки, во второй и третьей декаде июля — уже только по пять, в августе — всего по два.

Дорога к Ленинграду для гитлеровцев все больше превращалась в дорогу смерти, так говорили об этом они сами; немецкие кладбища с рядами крестов одно за другим возникали в эти дни в оккупированных городках и селах.

Ценой огромных потерь фашисты подступили к внешнему оборонительному обводу Красногвардейского укрепленного района, но прорвать его нигде не смогли. Попытка обойти укрепрайон с юго-востока тоже не удалась. Тем временем, чтобы ослабить натиск врага на ближайших подступах к Ленинграду, командующий Северным фронтом М. М. Попов приказал частям 8-й армии, отступившим из Прибалтики по суше, отбить Кингисепп, захваченный фашистами еще 16 августа. 20 августа 11-я дивизия штурмом вернула город, но очень скоро его все-таки пришлось отдать, хотя вокруг него еще держались гарнизоны 80 пулеметных дотов и дзотов Кингисеппского укрепрайона. Фашисты блокировали их, бросили против них авиацию и огнеметные танки. Огненные струи прожигали амбразурные заслонки, от стен откалывались куски бетона, люди глохли у броневых дверей, за которыми рвались связки гранат. Но не сдавались. В ходе последующих боев советские войска, не потеряв управления, организованно отступили к Ораниенбауму, который служит своеобразным предпольем Кронштадта, и к 7 сентября окончательно остановили фашистов километрах в 30–40 от города. Линия фронта во многом определилась здесь дальностью стрельбы корабельных орудий и береговых батарей кронштадтских фортов. Невиданные, необычные для сухопутных войск разрывы гигантских снарядов приводили фашистов в ужас.

Чуть раньше, 29 августа, в Кронштадт прибыли конвой и отряды боевых кораблей Балтфлота с защитниками Таллина на борту. Они удерживали эстонскую столицу и 28-го оставили ее только с разрешения главнокомандования северо-западного направления. Берлинское радио снова поторопилось, расхваставшись, что «Балтийский флот окружен» и будто «ни один корабль не вырвется из таллинской гавани». Да, переход из Таллина был сложным, потери большими, но почти 90 процентов боевых кораблей и 18 тысяч бойцов преодолели вражеские заслоны и сразу же влились в ряды войск, оборонявших Ленинград и будущий ораниенбаумский плацдарм.

В столь же сложный переплет попали части, преградившие прямую дорогу на Ленинград с юга, по Киевскому шоссе. Лугу они оставили только 24 августа. Приказ идти на прорыв к Ленинграду поступил, к сожалению, слишком поздно: фашисты сконцентрировали на путях отхода защитников Луги две пехотные и танковую дивизии. Лужской оперативной группе, переименованной в последние дни в южную, в поисках брешей в кольце окружения пришлось разделиться на несколько отрядов. В конце концов почти все руководители героической 45-дневной лужской обороны — командир 177-й дивизии А. Ф. Машошин, начальник штаба И. С. Павлов, командир АККУКС Г. Ф. Одинцов, заместитель командира 24-й танковой дивизии А. Г. Родин — вышли из окружения. Большие группы бойцов и командиров появились в разных местах и в разное время.

Пока внимание теперь уже не Северного, а Ленинградского (с 27 августа) фронта было приковано к Красногвардейскому укрепрайону, к Гатчине, неожиданно для многих главная угроза переместилась на юго-восток, в район шоссе Москва — Ленинград, то есть в те места, откуда фашистов не ожидали. Первые три дня контрудар 34-й и 11-й армий Северо-Западного фронта под Старой Руссой, о котором уже говорилось выше, развивался успешно. К вечеру 14 августа советские войска отбросили оккупантов на 40–60 километров, достигли железной дороги Дно — Старая Русса, подступили к Старой Руссе, угрожая засевшим там немецким войскам и, что особенно важно, тылам двигавшихся к Новгороду фашистов. Группа армий «Север» резервов не имела. В замешательстве были и высшие круги вермахта. Генерал Йодль осмелился предстать перед Гитлером:

— Мой фюрер! Мы можем потерять все. Для спасения положения необходим танковый корпус.

Гитлеровскому командованию пришлось спешно перенацеливать 8-й авиационный корпус, перебрасывать к Старой Руссе две моторизованные дивизии из-под Новгорода и Луги и 39-й моторизованный корпус (танковую и две моторизованные дивизии) из-под Смоленска.

Уверившись, что с контрударом у Старой Руссы они справятся, фашисты продолжали движение к Новгороду. 15 августа захватили его правобережную часть, 20 августа ворвались в Чудо-во и перерезали железную и шоссейную дороги Москва — Ленинград. К 25 августа они полностью восстановили свой фронт под Старой Руссой, оттеснив наши части за реку Ловать. 39-й моторизованный корпус был направлен через Новгород к Чудово: ему поставили задачу соединиться у Ладожского озера с финскими войсками. Два армейских корпуса врага шли теперь прямо на Ленинград с юго-востока. По шоссе Москва — Ленинград.

20 августа в Смольном снова состоялось собрание партийного актива. Многие пришли на него с личным оружием, в том числе все работники обкома и горкома партии. Осунувшиеся, до предела уставшие, с покрасневшими от бессонницы глазами.

Главной мыслью в выступлении А. А. Жданова было:

— Наступил момент, когда все большевистские качества должны быть приведены в действие… Вопрос стоит о жизни и смерти…

Неотложные задачи партийной организации определялись теперь принятым в тот же день постановлением бюро городского комитета партии и исполкома Ленинградского Совета «Об организации обороны города Ленинграда». На случай прорыва противника горком предложил сформировать на основе территориально-производственного принципа 150 отрядов народного ополчения по 600 человек в каждом.

21 августа Военный совет северо-западного направления, Ленинградский городской комитет партии, исполком Ленинградского городского Совета депутатов трудящихся обратились к населению и защитникам города с воззванием:

«Над нашим родным и любимым городом нависла непосредственная угроза нападения фашистских войск. Враг пытается проникнуть к Ленинграду… Встанем как один на защиту своего города, своих очагов, своих семей, своей чести и свободы! Выполним наш священный долг советских патриотов!.. Смерть кровавым немецким фашистским разбойникам! Победа будет за нами!»

Воззвание распространялось в листовках, оно было опубликовано в газетах, передавалось по радио, зачитывалось на собраниях и митингах, где присутствовало около миллиона человек. Общее настроение четко сформулировали в своей резолюции рабочие, инженеры, техники Кировского завода:

— Мы все готовы дать вооруженный отпор заклятому врагу!

Боль, тревога за Ленинград поселились в эти дни в сердцах всех советских людей. На митингах, состоявшихся в разных концах страны, их участники, принимая на себя новые, более высокие обязательства, заявляли о своей готовности помочь Ленинграду всем, что только в их силах и возможностях. В Ленинград нескончаемым потоком шли письма, приветствия, телеграммы, обращения. «С вами мы, москвичи, и весь советский народ», — писали рабочие столицы. Колхозники из сельхозартели «Пролетарская победа» Топкинского района Новосибирской области сообщали в Ленинград: «Мы уже внесли в фонд обороны 20 тысяч рублей наличными, 10 центнеров мяса и 1,5 центнера шерсти. Сейчас мы дополнительно даем в фонд обороны и рабочим Ленинграда из только что снятого нами урожая 12 тысяч пудов хлеба сверх плана хлебопоставок и 200 центнеров молока. Наш план озимого сева — 300 гектаров. Мы засеваем сверх плана в фонд обороны 150 гектаров. Мы даем 20 лучших коней из нашей племенной фермы защитникам Ленинграда».

В Ленинград прибыла комиссия ЦК партии и ГКО, в ее составе были уполномоченный ГКО, заместитель Председателя Совета Народных Комиссаров А. Н. Косыгин, начальник артиллерии Красной Армии генерал Н. Н. Воронов, командующий Военно-Воздушными силами генерал П. Ф. Жигарев, нарком Военно-Морского Флота Н. Г. Кузнецов и другие. В Ленинграде комиссия сразу подключилась к решению всех важнейших вопросов обороны города. На восточном берегу Волхова развертывались две новые армии — 52-я и 54-я. В экстренном порядке делалось все возможное для усиления Слуцко-Колпинского укрепрайона (Слуцку ныне возвращено его старое название — Павловск). Верховное Главнокомандование передало фронту четырехдневную продукцию ленинградских танковых цехов и предприятий, распорядилось послать в Ленинград 4 авиационных полка и еще 10 маршевых батальонов в дополнение к 60 батальонам, уже направленным сюда после 15 августа. Непосредственно к Колпину передислоцировались 4-я дивизия народного ополчения и 168-я стрелковая дивизия полковника А. Л. Бондарева, прославившаяся умелыми действиями на Карельском перешейке (ее только что вызволили из окружения корабли Ладожской военной флотилии). Туда же успели стянуть свыше 440 орудий, в том числе 300 были выставлены на прямую наводку. Войска, предназначенные для обороны Ленинграда с юго-востока, в частности Московского шоссе, Военный совет фронта объединил в 55-ю армию, ее командующим назначили генерал-майора Ивана Гавриловича Лазарева.

В Колпине уже слышалась артиллерийская канонада, ветер доносил сюда запах гари, с наблюдательных пунктов были видны пожары в Красном Бору. 28 августа военное командование приказало местным ополченцам занять позиции километрах в четырех от родного Ижорского завода, на южной окраине одного из поселков колхоза имени Тельмана. Выступили два рабочих отряда, во главе одного из них встал председатель Колпинского райисполкома Александр Васильевич Анисимов (он погиб в самом конце войны), во главе другого — Георгий Вениаминович Водопьянов (после войны ему посчастливилось еще около 30 лет руководить цехом на Ижорском заводе). Тогда, в 41-м, в назначенное место они пришли ночью. Поселок был обжитый, капитально отстроенный, дома добротные, словно зеленой шапкой накрывали их точенолистые дубы и разросшиеся тополя. Сейчас вокруг ни души, двери распахнуты, ветер играет ими. Броневики укрылись во дворах. Здесь же расположили и орудия. Рабочие в ватниках, куртках, в старых, для рыбалки сберегавшихся пальто легли цепью на выходе из поселка, прижавшись к теплой земле, вдыхая запахи отцветающих трав и хлеба: слева тянулось поле, частично уже скошенное, снопы стояли в суслонах.

Водопьянов, высокий, сухой, поджарый («Тогда во мне весу было 67 килограммов, а росту 185 сантиметров, — вспоминал он при нашей встрече. — Как арабская лошадь»), расположился в крайнем доме, распахнул окно. Впереди была Ям-Ижора, деревня на шоссе Москва — Ленинград, бинокль придвинул к нему знакомые дома, приходилось там бывать, и Водопьянов увидел движущихся мотоциклистов, темные силуэты вражеских машин. Вшестером тут же отправились на разведку к Ям-Ижоре. Дошли до окраины, до кладбища, когда от реки по ним открыли огонь. Убило Матвеева, одного из трех братьев, вступивших в ополчение. Тогда многие вступали в ополчение семьями: отец и сын Александровы, братья Рыбаковы, отец и сын Крутошинские… Разведчики осторожно отползли, и сразу по возвращении Водопьянов велел броневикам открыть огонь по Ям-Ижоре.

Гитлеровцы отвечали в ту ночь неохотно. Реванш они попытались взять утром, но обрушились не на боевые позиции, а на завод. Они уже поняли, что перед ними не регулярная воинская часть, а рабочие, им хотелось сломить их волю, упорство.

На Ижоре еще привычно гудели мартены и утренняя смена готовилась сменить ночную, когда по металлическим листам, устилавшим пол в мартеновском цехе, загрохотали осколки. Опустился на пол, раненный в живот, начальник цеха коммунист А. И. Шмаков; его даже не успели довезти до поликлиники. Снаряды рвались по всей огромной территории, стреляла полевая артиллерия, многие решили, что фашисты рядом. Рабочие, вооружаясь чем придется, выбегали из цехов, некоторые тут же падали, обливаясь кровью. Вот тогда неожиданно для всех заговорило заводское радио, у микрофона был коммунист, хорошо всем известный Василий Николаевич Носков:

— Товарищи! Красная Армия и наш ижорский рабочий батальон не пустят врага в город. Все — в укрытия! Помогите раненым…

Итоги этого дня подвел сохранившийся до наших дней журнал МПВО:

«7 час. 51 мин. — 18 час. 32 мин. Убитых 4 человека, тяжелораненых 13 человек, легкораненых 25 человек. Повреждения в цехах № 9, 11, 12, 15, 16, 23, 24, 28, 38, на ЦЭС разрушен пульт, пробито два однофазных трансформатора. На железнодорожном транспорте повреждена линия главной железной дороги. В водном транспорте разбито два катера („Ижорец“, № 1 и № 2), пробиты баржи № 8 и № 10».

Снаряды пролетали и над позициями батальона, бойцы увидели позади себя, в Колпине, зарево, к Водопьянову шли люди:

— Мы не имеем права отсиживаться. Мы должны атаковать.

Водопьянов (единственный во всем батальоне одетый в военную форму) мрачнел:

— Кто позволил вам оставить позиции? Не забывайте, что вы в армии.

Смягчившись, разъяснял:

— За нами нет воинских частей. Атаковывать безрассудно.

Но попытка атаки все же была предпринята в ночь на 4 сентября, после того как батальон укрепился и установил связь с соседями — воинскими частями, одна из которых справа оседлала шоссе Москва — Ленинград, другая, слева, удерживала железную дорогу Москва — Ленинград. Водопьянов решился на разведку боем. С собой взял несколько десятков человек, легкий танк, две бронемашины. Выступили в 4 часа ночи, разбившись на две группы. Их встретила черная августовская темнота, выбеленная предутренним слоистым туманом. Пройти удалось только метров 400: навстречу хлестанули автоматные очереди. Одна из групп так и застряла там. Водопьянов поднял шедших за ним в атаку:

— Вперед!

Для ижорцев все только начиналось, им предстояло отразить десятки яростных атак, навечно себя прославить, но в первые дни главная гроза прошла мимо. Фашисты еще надеялись ворваться в город напрямую по Московскому шоссе; остановила их 168-я бондаревская дивизия и не просто остановила, а погнала назад, вышвырнув из Поги, Куньголово, Красного Бора, из Поповки. Гитлеровцев это не образумило. Вплоть до 9 сентября они таранили главную полосу Слуцко-Колпинского укрепрайона, но безрезультатно. Только что скомплектованная 55-я армия сразу заявила о себе как о стойком, жизнеспособном соединении.

Мгу, станцию, у которой сходились две последние железные дороги, связывавшие Ленинград со страной, прикрыть в тот день, 29 августа, не успели, и фашисты уже вошли туда, но сразу же были отогнаны частями, наспех собранными командующим фронтом. Отогнаны ненадолго. 30 августа, как уже говорилось, они все-таки захватили Мгу, а 8 сентября их танки уже грохотали по улицам Шлиссельбурга.

На суше кольцо вокруг Ленинграда замкнулось.

На Карельском перешейке наши части к 1 сентября были отведены на линию государственной границы 1939 года, находившуюся, как известно, в непосредственной близости к Ленинграду, в частности сразу за Сестрорецком по реке Сестре. Союзников по разбойничьему фашистскому блоку разделяли теперь считанные десятки километров. В ночь на 9 сентября гитлеровцы попытались переправиться на правый берег, но его уже было кому защищать: вниз по Неве к Ленинграду поплыли сотни фашистских трупов.

Война в своем грозном и смертном обличье пришла теперь и на ленинградские улицы. Воздушные тревоги в городе объявлялись часто, к ним успели привыкнуть, но из 900 фашистских самолетов, прорывавшихся к городу в июне, июле и августе, достигли цели лишь единицы. В один из дней первой декады августа в воздух поднялось свыше 300 немецких боевых машин, бомбардировщики шли в несколько эшелонов, но ни днем, ни при повторном налете ночью пересечь заградительные пояса нашей противовоздушной обороны не смогли.

Первые бомбардировки города приходятся на 6 и 8 сентября. Заполыхало пламя пожаров, горели бадаевские продовольственные склады, серьезно повредило главную водопроводную станцию. Багрово-черные тучи нависли над южной частью города, все другие его районы затянуло дымным туманом, зенитная пальба временами почти заглушала прерывистое жужжание вражеских самолетов. Это был ад, где, казалось бы, трудно уцелеть, но службы местной противовоздушной обороны — МПВО, в составе которых насчитывалось около 200 тысяч человек, действовали четко. В домохозяйствах еще 22 июля горком и обком партии ввели институт полит-организаторов: «комиссары домов», как их нередко называли, немало сделали, чтобы подготовить население к противовоздушной обороне, добиться четкого исполнения правил поведения при воздушной тревоге. Вот и сейчас (8 сентября) все, кто оставался дома или на улицах, привычно укрылись в бомбоубежищах. Ранило в итоге всего 13 человек. Получили серьезные ожоги, в основном при спасении имущества и людей, 60, умерло от ожогов 5.

Еще раньше, 4 сентября, в городе вдруг начали рваться артиллерийские снаряды. На станции Витебск-Сортировочная, на заводе «Салолин», нефтебазе «Красный нефтяник». Это было в 11 утра. В 16 часов 30 минут фашисты повели методический обстрел завода «Большевик». Стреляли, как выяснилось, из района Тосно. Артиллерийские разрывы на улицах тоже стали страшной, невероятной обыденностью, к которой люди все-таки привыкали, как к чему-то неизбежному и неустранимому: надо беречься, надо знать, по какой стороне улицы идти, успеть- лечь, укрыться, вот собственно и все, что ты можешь сделать, а там уж будь как будет — война…

Враг нагнетал напряжение, страх, стараясь посеять панику, сломить, потрясти слабых, поколебать душу и волю сильных. Фашистские газеты и радио на весь мир трубили о «прогрессирующем» окружении Ленинграда, Судьба Ленинграда считалась решенной, Гитлер не сомневался, что город падет в самом скором времени.

6 сентября по предложению ЦК партии Ленинградский городской комитет партии провел перекличку осажденного города со страной. Передачу из Ленинграда транслировали самые мощные радиостанции Советского Союза: звучали голоса ленинградских воинов, рабочих… В тот же день с утра на ленинградских улицах и площадях были расклеены плакаты и листовки с посланием народного казахского поэта Джамбула Джабаева:

Ленинградская партийная организация, приводя в состояние высокой мобилизационной готовности свои боевые порядки, вооружала всех, могущих сражаться. К концу августа в 79 рабочих батальонах, скомплектованных в городе, насчитывалось свыше 40 тысяч бойцов. 1 сентября началось формирование еще двух дивизий народного ополчения. Подразделения, уходившие на фронт, тут же заменялись рабочими отрядами, в которых все больше становилось женщин. Одна за другой проводились партийные мобилизации: 9 сентября решено было направить в распоряжение командования фронта 300 опытных партийных и советских работников. 12 сентября в армию призвали три тысячи коммунистов, комсомольцев и беспартийных активистов; они выезжали в действующие части в качестве полит-бойцов, днем позже потребовалось 500 членов и кандидатов партии для пополнения гарнизонов укрепрайонов.

Откуда теперь ждать вражеского натиска? Все выяснилось утром 9 сентября, когда восемь фашистских дивизий 18-й полевой армии и 4-й танковой группы из района северо-западнее Гатчины двинулись на Красное Село и на Ленинград. Как отмечало немецкое командование, «на фронте от Гатчины до Ропши начался штурм». Три дивизии наносили вспомогательный удар вдоль Невы и Московского шоссе. Одновременно 39-й механизированный корпус стремился расширить кольцо окружения на южном берегу Ладоги, а финские войска прорвались к Свири и не прекращали атак на васкеловском направлении.

10 сентября в Ленинград прибыл представитель Ставки Верховного Главнокомандования Г. К. Жуков. Поручая ему командование Ленинградским фронтом, И. В. Сталин предупредил:

— Ленинград в крайне тяжелом положении.

Над Ладогой самолет Жукова, сопровождаемый звеном истребителей, преследовали два «мессершмитта», но все обошлось. В ночь на 11-е Г. К. Жуков вместе с А. А. Ждановым, К. Е. Ворошиловым, адмиралом И. С. Исаковым и другими военачальниками обсуждали самые неотложные вопросы. Жуков, не колеблясь, определил, что фашисты теперь начнут наступать прежде всего на Урицк и на Пулково, и сюда свозились зенитные орудия, становившиеся из противовоздушных противотанковыми. Между Урицком и Пулковом сосредотачивался огонь корабельной артиллерии Балтфлота. В Урицк перебрасывались подразделения с Карельского перешейка: ослабить оборонительные линии, пролегавшие в 30 километрах от города, — на это тоже надо было решиться. Резко сократилась полоса обороны 42-й армии, соседняя 55-я, позади которой были Павловск, Пушкин, Колпино, тем самым значительно ослаблялась, а фашисты наседали и на нее. Жуков сумел предугадать, что направление это, хоть и там может всякое случиться, вспомогательное. На пулковские рубежи отвели и остатки 2-й гвардейской дивизии народного ополчения, 267-й пулеметный батальон: они все еще удерживали Красногвардейский укрепрайон, но фашисты обошли их с трех сторон и вот-вот готовы были замкнуть кольцо. Из горящей, растерзанной снарядами и бомбами, но все еще зеленой Гатчины ее защитники уходили с горьким сожалением и, конечно, поругивали начальство: представлялось нелепым покидать позиции после того, как отбито столько атак. В действительности, это было своевременное и мудрое решение, из окопа далеко не все видно.

Примерно на 400 километров растянулись оборонительные линии, на которых наши войска противостояли группе армий «Север», но Жуков понял, что все сейчас сошлось на этом отрезке фронта. От Лигова и Урицка до Пулкова, по шоссе машина проскакивает его за каких-нибудь полчаса. Но именно здесь решался сейчас исход битвы за Ленинград. Уже 12, 13 сентября подтвердились предположения Жукова. Гитлеровцы попытались, правда, сбить с позиций 55-ю армию чуть левее Колпина, но главные силы оставались против Пулкова, Лигова, Урицка. Бросив в бой все резервы, гитлеровцы 11 сентября овладели Дудергофом (ныне станция Можайская) и Вороньей горой, откуда было видно далеко вокруг. Стоявшие там два орудия с «Авроры» до последней минуты крушили фашистские танки; увидев себя в окружении врагов, оставшиеся в живых краснофлотцы одного из расчетов укрылись в пороховом погребе и, когда гитлеровцы приблизились к ним, взорвали порох. У другого орудия завязалась рукопашная схватка, пятерых артиллеристов, получивших тяжелые раны, гитлеровцы схватили, в дикой злобе тут же облили их бензином и сожгли.

12 сентября фашистские соединения вступили в Красное Село, а с утра 13 сентября устремились к Урицку, пригородному поселку, включавшему в себя теперешнюю станцию Лигово, и к Пулковским высотам. Наступили решающие дни первого этапа грандиозной битвы за Ленинград. Каждый из этих дней заслуживает того, чтобы о нем рассказать особо…

14 сентября

День занимался ясный, безветренный, настоящее «бабье лето». В штабах на синее небо и по-осеннему ласковое солнце поглядывали с опаской:

— Сейчас прилетит. Опять бомбежки…

Чтобы ликвидировать прорыв на урицком направлении, Г. К. Жуков использовал последний резерв — 10-ю стрелковую дивизию, подкрепив ее стрелковым полком, батальоном танков и некоторыми другими подразделениями. Артподготовка продолжалась 30 минут, но была достаточно мощной: в боевых порядках пехоты уже разместились наблюдательные пункты моряков, ветер доносил с залива мощный гул морских орудий, невиданной силы разрывы четко обозначали места скопления вражеских войск. Бой практически был встречным. Одолели наши. Койрово и Сосновка были отбиты.

У соседей 10-й дивизии справа положение сложилось иначе. Выдвигаясь на назначенные ей позиции, 5-я дивизия народного ополчения с самого начала должна была занять заранее подготовленный опорный пункт в Горелове, но гитлеровцы поспели туда раньше, и Горелово уже дважды переходило из рук в руки. В минувшую ночь командование дивизии отвело один полк к Пулкову, опасаясь прорыва. Фашисты воспользовались этим, и к вечеру их танки снова взяли поселок. Г. К. Жуков, чья воля все больше давала себя знать, приказал:

— Вернуть немедленно.

В контратаку поднялся 2-й полк дивизии, в передовых цепях пошел комиссар полка, недавний секретарь Василеостровского райкома партии С. И. Ганичев. Его тяжело контузило. Ополченцы несли потери, но не останавливались и снова вернули Константиновну. На Горелово сил уже не хватило, хотя они снова и снова пытались пройти вперед.

На правом фланге полосы главного удара, у поселка Володарский, наши части, прежде всего 3-я гвардейская дивизия народного ополчения, весь день сдерживали подразделения фашистов, прокладывавших себе дорогу к Финскому заливу, чтобы окончательно отрезать Ораниенбаумский плацдарм от Ленинграда Туда же, к Володарскому, отошла 1-я морская бригада. Моряков бомбили, на них шли танки, их атаковывали автоматчики. В кожухах «максимов» закипала вода. В окопы пришли шоферы, связисты, разведчики.

Среди частей, располагавшихся возле Пулковской обсерватории, был 1-й батальон 1-го полка 5-й ДНО, сформированной в основном из добровольцев Выборгского района и Васильевского острова. Командовал батальоном И. Ф. Рябинкин, кадровый офицер, служивший в армии с 1918 года. Ополченцы еще не совсем отрешились от довоенных представлений, первую ночь, благо относительно тепло, они просидели на улице деревни Пулково, считая неудобным тревожить местных жителей. Прошло с тех пор два дня, и все переменилось. Пулково уже бомбили и обстреливали, деревня опустела. Рябинкину пришлось выделить бойцов, чтобы собрать разбросанные вокруг обсерватории книги, бумаги; 20 бойцов целую ночь упаковывали все, что представлялось им ценным, в матрацы. Наутро тюками нагрузили две машины и отправили в Ленинград.

Накануне 13 сентября ружейно-пулеметная пальба слышалась только справа, видимо из Горелова и Лигова. Перед фронтом все оставалось спокойно, но к высотам отходили с разных сторон группы бойцов и командиров. В том числе артиллеристы. Собралось несколько дивизионов. Рябинкин никуда дальше их не пустил. Оставил у себя своей властью, создав не предусмотренную никакими штатами артиллерийскую группу поддержки батальона.

На рассвете 14 сентября в штаб батальона, где еще недавно был командный пункт 42-й армии, пришел начальник артиллерии армии полковник М. С. Михалкин. По пути он конечно же должен был заметить сверхштатные артиллерийские позиции, и Рябинкин опасался, что его обвинят в самоуправстве. Беспокойство было напрасным. Судя по всему, Михалкин посчитал инициативу комбата разумной.

Фашисты между тем подобрались совсем близко. Вскоре, видимо из деревни Венерязи, посыпались мины, рвавшиеся у самого переднего края. Ополченцы не отвечали: не хотели раскрывать до времени своей системы огня. Командир роты капитан Вендера, высмотрев, что минометы укрыты за стогами сена, обратился к бойцам:

— Кто возьмется уничтожить минометы противника?

Через несколько минут старший сержант Тол-калин и красноармеец Любашин ползли, прячась между кочек в высокой траве. Фашисты обнаружили их, но ополченцы изловчились под огнем подобраться к ним еще ближе. К стогу сена полетели бутылки с зажигательной смесью, гранаты, стог загорелся, трех фашистов убило, остальные бросились кто куда. Любашин погиб. Оставшись один, Толкалин поджег еще четыре стога, и вот уже пять огромных костров запылали перед деревней. У Толкалина, которого трижды ранило, хватило сил доползти до своих; в окопе он сразу потерял сознание.

В коротких стычках перед передним краем прошел весь день.

Уже давно исчезло с ленинградских улиц обычное оживление, словно растаяли в сером небе укрытые чехлами или защитной краской золотые купола, шпили; новыми высотными ориентирами стали повисшие над городом аэростаты заграждения. Осенью часто дули северо-восточные и северные ветры, лили дожди. Сыро, холодно. Женщины плакали от бессилия, когда лопаты вязли в тугом месиве; тяжелая сырая глина липла, словно припаивалась к железу, а на окопах работали горожанки, успевшие отвыкнуть от тяжелого физического труда. Многие в тапочках или ботинках, вытертых демисезонных пальтишках.

Но что делать!? Вероятность нового штурма еще существовала, и город лихорадочно укреплял прежние и строил новые рубежи обороны. Начиная с 3 сентября каждый район должен был держать на окопах 5 тысяч человек, всего это давало 80 тысяч землекопов, не считая солдат и военно-инженерных подразделений.

Труднее всех приходилось тем, кого посылали к Урицку, Пулкову, Колпину, где наши и вражеские войска местами разделяло каких-нибудь 200–300 метров. Услышав, как звякают лопаты, увидев свежие выбросы земли или приметив женские фигурки, фашисты приходили в неистовство и засыпали наш передний край снарядами, минами; нередко прилетали самолеты, сбрасывая вместе с бомбами камни, рельсы, железные бочки, все, что могло падать с гулом, лязгом, свистом, нагнетать нервное напряжение.

На случай прорыва врага город продолжал готовиться к баррикадным боям на улицах: было создано 6 секторов и 96 батальонных районов обороны. Превращались в доты первые этажи жилых домов и служебных зданий; к обороне подготовили Исаакиевский собор. Моряки-балтийцы соорудили пушечный дот в обращенной к Неве торцевой части здания главного университетского корпуса. Только рабочие вагоностроительного завода имени И. Е. Егорова построили на Международном проспекте три баррикады, пятнадцать огневых точек, на два километра протянулись установленные ими противотанковые заграждения. Саперы заранее определили, какие здания можно будет взорвать, чтобы завалить улицы. Противотанковые надолбы усеяли площадь перед Кировским райсоветом, кто-то сумел установить огневую точку на Нарвских воротах.

В крепости превращались заводы. Общая протяженность баррикад на Кировском составила около километра, вся его территория покрылась траншеями, надолбами, ежами, спиралями «бруно», колючей проволокой.

Фашистское командование между тем всерьез вознамеривалось, как этого требовал Гитлер, «тесно блокировать город и путем обстрела из артиллерии всех калибров и беспрерывной бомбежки с воздуха сровнять его с землей». Так сказано в военном дневнике немецкого генерала Гальдера. Гитлеровцы вели теперь огонь не только из Тосно, батарею за батареей они подтягивали к Стрельне, Урицку, поселку Володарский, на Дудергофские высоты, в Пушкин.

В октябре фашисты выпустили по городу в полтора раза больше снарядов, чем в сентябре, а в ноябре — в два с лишним раза больше (И 230 снарядов).

Из-за обстрелов и бомбежек население иногда по 18 часов подряд просиживало в бомбоубежищах; их теперь можно было бы назвать и снарядоубежищами. Пойти в магазин в таких условиях стало проблемой, и магазины пришлось открывать с 6 часов утра, когда фашистские артиллеристы, как правило, еще спали в своих землянках. В результате бомбежек и артобстрелов нарушалась работа предприятий, учреждений, школ, и в конце концов при появлении одного-двух самолетов тревоги уже не объявляли. Рабочие, когда из-за сидения в укрытиях срывалось выполнение ответственных заказов, а они все были ответственными, и вовсе отказывались уходить из цехов. Объясняли просто:

— На фронте наши товарищи подвергаются несравненно большей опасности, но борьбы не прекращают. У нас тот же фронт.

Воздушная битва над Невой приняла предельно ожесточенный характер. Фашистские самолеты, не ломая строя, летели на огонь зенитных батарей, завязывали яростные воздушные бои. В сентябре они прорвались к городу 23 раза, в октябре и ноябре — по 38 раз, практически бомбы падали на город ежедневно. Потери у фашистов соответственно росли. К началу декабря число сбитых в ленинградском небе самолетов достигло 555, и гитлеровское командование массовые воздушные бомбардировки города прекратило. Авиационно-артиллерийское наступление, имевшее целью сровнять Ленинград с землей, натолкнулось на организованное, умелое противодействие и практически потерпело крах, несмотря на то что велось с размахом, методично, опиралось на могучую, совершенную по тем временам технику.

Расчеты фашистских мракобесов на мощь своей авиации и артиллерии не оправдывались, и, чем дальше, тем больше они надеялись на губительные последствия блокады. Голод подкрадывался к городу незаметно. Еще в начале сентября в Ленинграде торговали коммерческие магазины, где можно было приобрести многое. Были открыты коммерческие рестораны, в столовых талоны из продовольственных карточек вырезались только за мясные и рыбные блюда. Крабы свободно продавались всюду. Между тем запасы продовольствия в городе вообще были невелики, к тому же овощи и картофель, составлявшие важную часть рациона, завозились сюда осенью, и овощные базы, картофелехранилища к моменту, когда прервалась сухопутная связь со страной, оставались пустыми.

29 августа члены комиссии, посланной в Ленинград ЦК партии и ГКО, доложили И. В. Сталину о тревожном положении: муки и зерна в городе оставалось всего на 17 суток. На другой же день специальным постановлением Государственный Комитет Обороны обязал наркомат путей сообщения ежедневно направлять в Ленинград по восемь составов с продовольствием, по два — с боеприпасами и вооружением и по одному — с горючим.

К сожалению, в день подписания постановления ГКО фашисты уже были в Ивановском на левом берегу Невы, а 8 сентября, как уже говорилось, захватили Шлиссельбург. В Ленинград теперь можно было попасть только по Ладожскому озеру и Карельскому перешейку, где немцев и финнов разделяло 65 километров. Железная и шоссейная дороги, соединявшие Ленинград с западным берегом Ладоги, в этом коридоре были, но пристани и причалы, если не считать обветшавшей деревянной эстакады в бухте Осиповен и небольших причальных стенок в бухте Гольсмана, отсутствовали: в мирное время судоходства здесь не было.

Поздно ночью 9 сентября, на второй день после того, как замкнулось блокадное кольцо, в Смольном состоялось совещание руководящих работников горкома и обкома партии, Северо-Западного речного пароходства, представителей командования Ладожской военной флотилии. Тогда и было принято решение в кратчайшие сроки наладить бесперебойное сообщение с Большой землей по водному пути через Ладогу. Строительство причалов и портовых сооружений началось без промедления. Ждать, однако, когда они войдут в строй, было нельзя, и уже 12 сентября к Осиновцу буксирный пароход «Орел» под командой искусного капитана коммуниста И. Д. Ерофеева подвел две баржи с зерном.

Фашистские летчики обнаружили оживление на берегах еще недавно пустынной бухты, и как раз в тот день, когда прибыл «Орел», «юнкерсы», ориентируясь на многометровую красно-белую башню Осиновецкого маяка, стали бомбить баржи и железнодорожную станцию. Их встретили пулеметным огнем с баржи, с берега подала голос зенитная батарея, но это и все: на станции тоже были зенитные орудия, но еще на платформах, их не успели даже расчехлить. Надсадный, прерывистый вой самолетов, взрывы, резкие выстрелы зениток и мечущиеся, не знающие, куда деться, чайки над бухтой… Две бомбы легли прямо на палубу одной из барж, все кругом дымилось, кое-где занимались пожары. Начиналась боевая воинская биография старой бухты, в которой с того дня не стало ни птиц, ни рыбы.

Зима в тот год пришла необычно рано. Уже в самом начале ноября город завалило снегом, убирать его было некому, трамваи, троллейбусы останавливались; по улицам, сбегая с тротуаров на проезжую часть, протянулись по-деревенски узенькие дорожки и тропки. Замедленным шагом плетутся укутанные до самых глаз пешеходы, все чаще встречаются остановившиеся, словно неживые, глаза. В бомбоубежищах ни разговоров, ни смеха. Люди сидят молча, углубившись в самих себя.

Транспортные эскадрильи, выделенные для перевозок из Ленинграда и в Ленинград еще в первой половине сентября, как правило, загружались теперь на Большой земле только продовольствием. Водная трасса через Ладогу также продолжала действовать, хотя счет погибших судов приблизился к 50, а те, что добирались до места, шли медленно, расталкивая и ломая лед, обрастая льдом, словно айсберги. К сожалению, все, что могли доставить моряки и летчики для города, в котором кроме защищавших его войск оставалось еще два с половиной миллиона населения, было каплей в море. Гитлеровское командование группы армий «Север» со злорадством наблюдало за страданиями страшного для них Петербурга (так они называли наш город, им представлялось опасным произносить само слово— Ленинград). Фашисты прямо писали, что осажденным остается только погибнуть или сдаться, поскольку «по льду Ладожского озера невозможно снабжать миллионное население и армию».

А. А. Жданов еще в сентябре вызвал к себе руководителей морской обсерватории Балтийского флота, задав им неожиданные, как им тогда показалось, вопросы:

— Когда Ладожское озеро покрывается льдом? Какова толщина ледяного покрова в мягкую, среднюю и суровую зиму? В каком месте лед наиболее надежен? Что вообще известно о Ладожском озере?

Примерно тот же запрос из аппарата Жданова сделали в гидрометеослужбу наземных войск Ленфронта.

Подготовительную работу к строительству ледовой дороги начали еще в октябре. Одним из центров ее стало здание на улице Пролеткульта (теперь улица Толмачева), где до войны размещалось управление шоссейных дорог. Точнее, не само здание, а одна только комната с неизменно раскаленной буржуйкой посередине. Здесь собирались разнообразные данные и сведения о Ладоге и ладожском льде, стекавшиеся из самых разных источников: к работе привлекли научно-исследовательские учреждения. Снова давал себя знать мощный научный потенциал города Октябрьской революции.

Ртутные столбики в термометрах весь октябрь колебались где-то возле нуля, только 28 октября температура наконец опустилась ниже нулевой отметки, а в ночь на 11 ноября резко упала до 21 градуса. Уже 7 ноября, намного раньше обычного, значительная часть Шлиссельбургской губы покрылась плавающим льдом, и 13 ноября, в тот самый день, когда продовольственный паек снова сократили, лед наконец стал.

Около 2 часов ночи 14 ноября начальнику дорожного отделения автодорожного отдела штаба Ленинградского фронта Борису Васильевичу Якубовскому вручили приказ начальника тыла фронта, где говорилось, что ему поручается руководить прокладкой ледовой автомобильной дороги через Ладожское озеро. Днем Якубовский выехал в Осиновец. У ставшего впоследствии знаменитым Вагановского спуска он и его спутники вышли из машины взглянуть на озеро и, потрясенные, застыли: Ладога привольно катила перед ними свинцово-серые волны, а они уже знали, что это может быть надолго: по многолетним данным, прочный лед устанавливался здесь только в середине декабря. Рыбаки, с которыми они потом беседовали, еще больше укрепили худшие предположения:

— Подсеверок иной раз и в декабре, даже в январе взламывает лед в Шлиссельбургской губе.

15—16 ноября потеплело, но забереги, прибрежная полоса льда, продолжали расширяться, и на лед одна за другой спустились 12 разведывательных групп. 17 ноября, когда мороз уже крепчал, лейтенанту Евгению Чурову (ныне Е. П. Чуров — доктор технических наук, профессор) и трем краснофлотцам удалось добраться до Кобоны, и Чуров, не скрывая торжества, прокричал охрипшим голосом в телефонную трубку:

— Трасса Осиновец — острова Зеленцы — Кобона нанесена на карту.

Через два часа, в 6.00, на западной стороне Шлиссельбургской губы, по Вагановскому спуску у Коккорево, на лед вышел разведывательный отряд во главе с командиром 3-й роты 88-го отдельного мостостроительного батальона Леонидом Николаевичем Соколовым, коренастым, малоразговорчивым человеком. Он пользовался общей любовью, поскольку обладал двумя первейшими для командира качествами: знал дело и был человечным. Как почти весь командный состав батальона, Соколов долгое время работал в ленинградской конторе «Союздорпроект», но, будучи во время советско-финляндского конфликта призванным в армию, сумел поднакопить военного опыта и приобрести военную выправку. В разведывательный отряд брали только добровольцев, из тех, кто физически покрепче. Ни валенок, ни полушубков в батальоне не было, многие ходили в стареньких бушлатах, носили видавшие виды буденовки, но для разведчиков отыскали сапоги, шинели и шапки-ушанки. Сверх суточного пайка, состоявшего из 300 граммов хлеба и считанных граммов сала и консервов, выдали на каждого по селедке, это рассматривалось как редкая, небывалая тогда роскошь. Солдаты получили винтовки, Соколов раздобыл автомат. Вооружились, конечно, и пешнями, санками с вешками, веревками, спасательными кругами, прихватили несколько пар лыж.

День обещал быть хмурым, облака висели низко, дуло по большей части с озера. Километрах в шести от берега неожиданно потемнело, холодный и резкий ветер усилился, посыпалась снежная крупа, больно хлеставшая в лицо. Потом так же неожиданно все успокоилось, выглянуло солнце, и все увидели впереди темную полосу.

— Вода, — огорченно проговорил кто-то.

— По-моему, это мираж.

— Или просто гладкий лед.

Еще немного — и вот уже четко различаются белые гребешки небольших, но крутобоких волн.

— Рассредоточиться, группами не собираться.

Командиры взводов не без опаски сходятся вместе, лед уже стал не белым, не зеленоватым, а темным: вода в нескольких сантиметрах под ним. Тут же и проводники из местных рыбаков. Один из них, лет 45, настроен пессимистически:

— Мы же говорили вам, а вы все свое: пойдем да пойдем.

Рыбак постарше осторожнее в выводах:

— Думаю, что не обойти нам этой воды. Впрочем, может, где и перехватило. Протока тут, Нева по ней воду из озера высасывает. В иные годы после крещенья промоины появляются. Но пробовать надо…

Соколов уходит искать обход слева с командиром взвода Иваном Смирновым и группой бойцов. Смирнов год назад кончил институт, руководил дорожным участком в Карелии и вместе со своим коллективом сумел отступить оттуда, не потеряв ничего ни из имущества, ни из техники. Осмотрителен, хоть и молодой, с людьми ладит. Вот и сейчас не торопится, идет, постукивая впереди себя наконечником лыжной палки. Палка то здесь, то там пробивает лед, и тогда вверх брызгают маленькие фонтанчики. Постепенно промоина начинает уходить вправо, и через какое-то время закраины ее смыкаются. Кое-кто из бойцов пытается напрямую пересечь темную полосу тонкого льда, но лед потрескивает, во все стороны змеятся по нему белые трещины. Разведчики в нерешительности отступают, пытаются пройти дальше, но там то же самое.

— Лечь на лыжи надо и переползти, — предлагает кто-то.

— Может, и верно. Ты, Иван, худенький, попробовал бы, — обращается Соколов к Смирнову.

Это звучит как просьба, приказывать Соколов не решается. В Смирнове действительно всего 57 килограммов весу: голодный паек уже дал себя знать. Соорудив из лыж некое подобие саней, Смирнов ложится на них животом и осторожно отталкивается руками. Лыжи скользят лучше не надо, но под темным прозрачным льдом быстроток, Смирнову кажется, что он не только видит, но и слышит, как бежит вода, он инстинктивно притормаживает: кажется, дальше промоина, из которой конечно же не выбраться, затянет под лед в считанные секунды, никто помочь не успеет. Многое забылось за годы, прошедшие с тех пор, забылись фамилии, лица шедших с ними красноармейцев, но уже не Ваня, а Смирнов Иван Иванович, подполковник в отставке, председатель совета ветеранов Дороги жизни, человек, прошедший войну до самого конца, все-таки помнил спустя и 30, и 35 лет это черное змеистое струение под руками, идущий от него смертельный, обжигающий лицо холод…

Это был злополучный девятый километр, который еще поглотит немало жизней во все время существования ледовой трассы, здесь придется постоянно держать спасателей и дорожно-мостовые части, которые будут без конца перебрасывать мосты через новые и новые трещины и разводья. Тогда вслед за Смирновым через потрескивавший и гнувшийся лед переправился весь отряд.

Ночевали на Зеленцах, по очереди согреваясь кто в стогу сена, кто в землянке, обжитой присланными сюда для какой-то военной надобности матросами. Утром двинулись дальше и к середине дня разглядели, наконец, таявший на фоне серого неба силуэт кобонской церкви.

Трасса была проложена, обозначена вехами, и 20 ноября по ней отправился спешно собранный конно-транспортный батальон под командованием участника гражданской войны, в прошлом командира эскадрона М. С. Мурова. Лошади истощены, некормлены, многие еле тянут даже пустые сани. Часть повозок в пути провалилась под лед, утонуло несколько возчиков, но к утру 21 ноября батальон Мурова доставил в Осиновец первые несколько десятков тонн муки. В тот же день, вечером (лед быстро набирал толщину и прочность), по санному следу на восточный берег Ладоги отправилась разведывательная автоколонна из 10 автомашин…

Это была победа, означавшая, что осадное кольцо полностью не сомкнулось. Но настоящей радости она не принесла. Стало очевидно, что перевозки через Ладогу достигнут необходимого размаха не сразу, и с 20 ноября хлебную норму рабочим снизили до 250 граммов в сутки, служащим, иждивенцам и детям — до 125. Каких-либо других продуктов по карточкам выдавалось ничтожно мало. В Смольном знали и отчетливо представляли себе гигантски возросшие трудности и стремились сделать все, что только было в силах, не поддаваясь панике и отчаянию. 24 ноября Военный совет Ленинградского фронта принял постановление строить автомобильную дорогу в обход Тихвина — от Кобоны на восточном берегу Шлиссельбургской губы до станции Заборье, ближайшей из доступных для Ленинграда железнодорожных станций на Большой земле. Путь этот шел по нетронутым, малозаселенным лесным чащобам и непромерзшим до конца болотам. Тысячи колхозников, большей частью женщины, оставив все другие заботы, спешно расчищали эту дорогу от снега, строили новые и ремонтировали старые, обветшавшие мосты.

Продовольствие Ленинграду направлялось со всех концов страны, но прежде всего из ближайших областей: требовалось как можно скорее создать достаточно крупные его запасы. Еще 24 октября, например, исполком Вологодского областного Совета депутатов трудящихся принял решение срочно отправить ленинградцам 470 тонн мяса. В ноябре вологодцы отправили сверх того 3,5 тысячи тонн муки, 100 тонн мяса,370 тонн масла, 50 тонн сгущенного молока, 26 тонн сыра. Железная дорога, однако, не справлялась с перевозками, и 25 ноября в Вологду выехал второй секретарь Ленинградского обкома партии Терентий Фомич Штыков: в прошлом токарь, потом секретарь комсомольской организации на Пролетарском заводе в Ленинграде и, наконец, партийный работник, человек живой, деятельный и энергичный. Беседуя с секретарями Вологодского обкома партии, Штыков прямо говорил о трагическом положении ленинградцев.

Штыкова заверили:

— Сделаем все возможное, а если надо, и невозможное.

То, что дорога перегружена, было только частью проблемы, эту трудность преодолели сравнительно легко: эшелоны, направлявшиеся к Ленинграду, стали нумеровать специальной цифрой «97» или просто писали на вагонах: «Продовольствие для Ленинграда!» Такие составы пропускались вне всякой очереди. Поезда, однако, часто и надолго останавливались из-за нехватки топлива. Тогда по призыву вологодских коммунистов жители сел и деревень, расположенных поблизости от железнодорожных станций, выходили на заготовку дров, из окрестных лесов к железной дороге потянулись санные обозы. Их вели женщины, старики, мальчишки. В мороз, в пургу, в любую погоду.

Многое из того, что делалось тогда на транспорте, требовало не просто каких-то дополнительных усилий, а самой высокой степени самоотверженности. Коллектив Даниловского депо Северной железной дороги постановил водить эшелоны с продовольствием для ленинградцев прямо до Череповца без заправки в Вологде.

К тендеру паровоза цепляли цистерны с водой и открытый полувагон с дровами. В полувагон садилось несколько человек, в пути они вручную перебрасывали дрова в тендер, часами оставаясь на морозном ветру, не имея возможности ни согреться, ни отдохнуть. Эшелоны с продуктами для ленинградцев непрерывным потоком устремились к Заборью и Подборовью, где располагались тыловые базы Ленинградского фронта еще до того, как там стало иссякать продовольствие. Патриотическое движение, целью которого была всемерная помощь Ленинграду, приобретало подлинно всенародный характер.

Соотношение сил у Волхова и Войбокало, где фашисты пытались прорваться к Шлиссельбургской губе, а также под Тихвином тем временем медленно, но неуклонно менялось. Наступление, которому предстояло завершиться одной из первых крупных побед Красной Армии и стать важным переломным моментом в битве за Ленинград, развертывалось словно бы исподволь, фашистская оборона прогибалась, но сохраняла целостность. О примечательном эпизоде тех дней рассказывает в своих мемуарах П. К. Кошевой, впоследствии Маршал Советского Союза, а в то время полковник, командир 65-й стрелковой дивизии, прибывшей из Забайкалья. Его дивизия наступала на южную окраину Тихвина. Бой шел неподалеку от командного полевого пункта, на котором находился комдив. Когда Кошевому передали, что с ним будет говорить товарищ Иванов, он не сдержал досады:

— Делать им там, в штабе, нечего, нашли время.

Голос прозвучал в трубке глуховатый и, похоже, с акцентом:

— Здравствуйте, товарищ Кошевой!

Телефон был укреплен на дереве, близкая перестрелка и взрывы заглушали голос, и Кошевой снова поморщился, ему не очень нравилось столь церемонное обращение. Но дисциплина есть дисциплина, он ответил:

— Здравствуйте! Я вас слушаю!

Собеседник его по-прежнему был нетороплив, и чувствовалось, привык, чтобы его слушали внимательно:

— С Тихвином пора кончать, товарищ Кошевой! Желаю вам успеха.

Кошевой успел подумать, что голос ему знакомый, но его сразу отвлекли; повесив на рычаг трубку, он снова занялся боем. Прошло еще какое-то время, ему позвонил командующий 4-й армией К. А. Мерецков:

— Говорил с тобой Иванов?

— Говорил.

— А ты знаешь, кто такой Иванов?

— Как не знать: Иванов из нашего штаба.

— Да что ты! Звонили из Ставки!

— Кто же? Маршал Шапошников?

— Еще выше…

Тогда только Кошевой понял, что разговаривал со Сталиным.

В ночь на 9 декабря подразделения 4-й армии выбили наконец из Тихвина отчаянно упиравшихся гитлеровцев, и они побежали, бросая технику, имущество, устилая трупами пути отхода. 4-я, 52-я, 54-я армии были теперь в движении. Держались 30—40-градусные морозы, леса и дороги тонули в снегах, но наши части упорно пробивались вперед, глубоко в тылы врага уходили лыжные отряды. Над волховско-тихвинской группировкой противника нависла реальная угроза полного окружения, и оккупанты с лихорадочной поспешностью отводили свои войска. 27 и 28 декабря 4-я и 52-я армии достигли восточного берега Волхова, а 54-я армия — железной дороги Мга — Кириши. Фашисты откатились на 100–120 километров, на те самые рубежи, с которых начинали осеннее наступление на Тихвин и Волхов. Что самое важное, железнодорожная ветка Тихвин — Волхов была очищена еще 19 декабря. Отпала надобность в мучительно-трудной автодороге от Ладоги к Заборью (она к этому времени уже действовала, автомашины пусть с трудом, затрачивая на 620-километровый рейс туда и обратно по 10–20 суток, но все же везли и везли продовольствие). Теперь поезда с Большой земли снова могли следовать до станции Войбокало, а там Ладога, можно сказать, рядом.

Разгром гитлеровцев под Тихвином не остался частным, чисто ленинградским событием. Достигнутый здесь успех способствовал контрнаступлению под Москвой. Лееб окончательно впал в немилость у Гитлера, командующим группы армий «Север» стал генерал-полковник Кюхлер. 18-я армия, которой он командовал до нового назначения, в мае 1940 года в считанные дни разгромила Голландию и Бельгию и победно закончила кампанию у Дюнкерка, где были сброшены в море английские экспедиционные войска. Теперь Кюхлеру поручалось уморить Ленинград голодом.

Город переживал трагические дни.

Еще в ноябре повсюду, кроме самых ответственных учреждений и организаций, погас свет: большинство крупных электростанций, снабжавших ленинградцев энергией, находились в руках врага. Керосин последний раз выдали в сентябре, а значит, обычные тогда в каждой семье примусы, керосинки, керогазы стали бесполезными.

Центральное отопление тоже, конечно, перестало действовать, но это еще полбеды, поскольку большинство домов, в том числе многоэтажных, отапливалось печами; хуже, что не было дров, а морозы стояли лютые: в январе среднемесячная температура упала до минус 18,7 градуса против 7,2 за предшествующие 50 лет.

Практически единственным осветительным прибором повсюду была теперь коптилка — крохотный фитилек над баночкой, заполненной какой-нибудь горючей жидкостью. Обычные печи, не говоря уже о каминах, тоже оказались крайне неэкономичными, их заменили железные «буржуйки»; из зашторенных, заклеенных крест-накрест полосками бумаги, а еще чаще забитых фанерой окон всюду теперь выглядывали трубы, которые чуть заметно дышали легким, расчетливо экономным дымком. Старые газеты и журналы израсходовали быстро, «буржуйки» принялись пожирать старинные комоды, шкафы, библиотеки, топливо приравнивалось по ценности к хлебу. Постепенно переставала поступать вода, выходила из строя канализация, нечистоты выливались во дворы.

В начале декабря окончательно остановились пассажирские трамваи (грузовые ходили кое-где еще в январе). Обессилевшим ленинградцам пришлось преодолевать пешком большие расстояния, а это означало часы и часы ходьбы — с остановками, передышками, со счетом метров, шагов, каждого пройденного отрезка.

Город казался черным. Черные сугробы на перекрестках. Узкие тропочки вдоль домов. Снежные шапки на трамваях и троллейбусах. Черные, словно ослепшие окна. И тишина. Глухая, беспробудная тишина в перерывах между налетами и обстрелами. Молчаливые дома. Закутанные люди. Только четкий, мерный стук метронома из репродукторов на перекрестках. Словно тяжелые свинцовые капли падают и падают в отдающую эхом бездну. Люди останавливаются, подолгу слушают этот стук. Как музыку. Как надежду. Значит, живет еще город, поддерживается в нем порядок и есть у него сила.

Беспощадность голода осознавалась не сразу. Когда заместителю начальника Управления ленинградской милиции Ивану Алексеевичу Аверкиеву доложили, что прямо на посту умер от голода милиционер, охранявший Володарский мост, Аверкиев не поверил:

— Не может быть! Он ведь сам дошел до моста?

— Сам. Утром заходил в отделение.

Экспертиза подтвердила: ошибки нет, дистрофия сердца. Всего в ноябре голод унес свыше 11 тысяч жизней, в декабре — почти 53 тысячи. Люди, пока это были чаще всего мужчины и мальчики-подростки, падали, замерзали на улицах, в парадных, угасали в постелях или даже сидя на стуле, у «буржуйки». Вымирали целые семьи.

Движение по ледовой дороге через Ладогу налаживалось трудно, в первые две недели ее существования застряло, утонуло или было разбито вражеской авиацией 126 автомашин. Только в двадцатых числах декабря привозить продовольствия стали чуть больше, чем расходовать. Вечером 24 декабря на заседании Военного совета Ленинградского фронта А. А. Жданов предложил увеличить нормы выдачи хлеба рабочим и инженерно-техническим работникам на 100 граммов, остальным — на 75. Для многих это предложение прозвучало неожиданно: никаких запасов город не имел, хлебозаводы снабжались с колес. Даже кое-кто из членов бюро и Военного совета с некоторым удивлением смотрел сейчас на Жданова: уже в который раз он раскрывался с какой-то новой для всех стороны. Осмотрительность, стремление заранее все оценить и взвесить составляли, казалось бы, основу ждановского характера, подкрепленную огромным политическим и организаторским опытом. На что же надеется этот неторопливый, очень спокойный, предельно выдержанный человек? Значит, уверен, что перевозки по ледовой дороге теперь ничто не нарушит, они будут расти, должны расти, и надо пойти на все, чтобы обеспечить новую норму, костьми лечь, но обеспечить и спасти десятки тысяч жизней. Так думал каждый, так каждый понимал Жданова. Общее мнение было единодушным:

— Риск есть, но рисковать надо.

Сообщение о прибавке хлеба подняло с постелей даже тех, кто уже не надеялся встать. Люди выходили на улицы, плакали, обнимались. Вслед за победой под Тихвином прибавка казалась закономерной, рождалась надежда, что скоро, совсем скоро все будет, как прежде: и белые булки, и колбасы в витринах, и дымящиеся тарелки настоящего мясного супа в столовых, и буханки настоящего хлеба, нарезанного ломтями, — бери, сколько хочешь…

Для сотен тысяч ленинградцев хлебная добавка была спасением. Для сотен тысяч, но далеко не для всех. Многим уж ничто не могло помочь, любые принятые меры для них запоздали, да и сами по себе 200 граммов хлеба, полагавшиеся служащим, иждивенцам и детям, не обеспечивали безусловного спасения от голодной смерти. В январе она стала добираться до женщин и девушек, оказавшихся биологически более стойкими, чем мужчины и мальчики-подростки. Заболевание дистрофией приняло массовый характер. Многие поначалу, особенно женщины, распухали, ноги их делались тумбоподобными, лицо отекало, глаза заплывали. Потом люди начинали усыхать и усыхали до синевы в лице, до пергаментной желтизны, превращаясь в живые мощи.

Обнаружилось, что голод способен притупить разум, волю к сопротивлению. В декабре уже многие не прятались от обстрелов не только потому, что привыкли и сердце свое закалили мужеством— люди перестали воспринимать опасность.

И все-таки в массе своей в главном, существенном уходящие из жизни ленинградцы превозмогали себя: умирая, на грани самой смерти они оставались людьми, всеми силами стремились сохранить нравственную чистоту, крепость и чистоту духа. В ленинградских квартирах рядом с удушенными голодом матерями находили живехоньких, тепленьких, тщательно укутанных, точно посылки в будущее, ребятишек.

Впрочем, сила и могущество материнского инстинкта закладывается природой в самих генах. Примечательно, что до последнего смертного мига ленинградцы вели себя как люди коммунистически убежденные, как советские патриоты. В январе и феврале в партию вступило свыше 1400 ленинградцев. Кировский завод потерял в первую блокадную зиму от голода и убитыми при обстрелах и бомбежках 400 коммунистов, но на смену им в партию пришли 600 человек. В Московском райкоме партии до сих пор рассказывают ставшую легендой, но подлинную историю об одном из секретарей партийных организаций. Он принес взносы, собранные им, ведомость, положил то и другое на стол секретаря райкома и тут же попрощался, торопился уйти.

И сделал несколько шагов по направлению к двери, но, видно, в этот свой последний поход он вложил всю жизненную силу, которая в нем еще теплилась. Он покачнулся и вдруг стал оседать. Умер.

Пожалуй, никогда еще ленинградцы не мечтали о будущем с такой страстью и с такой, я бы сказал, исступленностью, как в квартирах, где на стенах проступал иней и где часто не было другого света, кроме колеблющихся отблесков пламени от огня в железной «буржуйке». Мечтали не только о тех близких, как всем думалось, днях, которые последуют сразу за прорывом блокады… Мечтали о мире, мирном строительстве, о коммунизме. Пусть не для себя. Уже не для себя. О будущем для будущих поколений. И жертвовали собой ради них. Вот уж когда поистине материальное воплощение обрела та истина, что советский человек, советский образ жизни — главное достижение и завоевание Советской власти.

И сейчас еще мы сами нередко не сознаем, что стали совсем другими, для многих это становится очевидным только при соприкосновении с чуждым миром. Уже после войны три английских биолога — С. Харланд, Ц. Дарлингтон и Д. Гексли написали, будто бы всемирно известная коллекция Всесоюзного института растениеводства съедена «обезумевшими» от голода людьми: в этой коллекции, созданной академиком Н. И. Вавиловым и его учениками, насчитывалось перед войной свыше 200 тысяч образцов семян почти всех известных человечеству съедобных растений. Ее по справедливости называют алмазным генетическим фондом сельского хозяйства страны. Думается, что ни один из этих ученых к буржуазному пропагандистскому аппарату прямого отношения не имеет, и, вероятнее всего, это не было умышленной, заведомой ложью. Они просто были убеждены, что иначе не могло быть, для них не существовало никаких других вариантов.

В нашей печати не раз уже рассказывалось, как удалось сохранить коллекцию, и здесь хотелось бы только напомнить об обстоятельствах, сопутствовавших смерти ученых, совершивших этот поистине беспримерный подвиг.

Александр Гаврилович Щукин, работавший еще в министерстве земледелия царской России, выделялся прежде всего своей аккуратностью и педантичностью, которые порой даже раздражали его коллег. Занимался Щукин проблемой уничтожения грызунов и других вредителей сельского хозяйства. Товарищи его и в блокаду продолжали трудиться над диссертациями, монографиями, докладами. Занимались, конечно, и подготовкой дублетной коллекции, рассчитывали переправить ее самолетом на Большую землю. Щукин весь ушел в эту работу. В институт являлся ровно в девять, раз только не смог сам подняться на второй этаж. Через несколько дней, в декабре, его нашли мертвым за своим рабочим столом. В руках у него был какой-то пакетик; когда разжали пальцы, увидели: в пакетике зерна миндаля.

Дмитрий Сергеевич Иванов заведовал секцией риса. Участник гражданской войны, за отличие при форсировании Березины в 1920 году был награжден орденом Красного Знамени. Незадолго до его смерти к нему домой зашла одна из сотрудниц института. В полубреду он попросил:

— Галюша, мне бы сахарку самую малость. Худо мне, худо.

В распоряжении Иванова были пуды риса, и всего несколько дней назад он тоже комплектовал дублетную коллекцию. Ему даже не пришло в голову взять хотя бы горсть спасительного белого зерна…

Наступил март. Все синей и синей становилось небо, все позже в домах зажигали коптилки, солнце уже начинало слепить отвыкшие за зимние месяцы глаза, а в полдень все оживленнее настукивала капель. Город понемножку начал отогреваться. Отогревались постепенно и люди.

Но тепло несло не только радость. Оно несло нараставшую тревогу. Беспощадный солнечный свет весны проникал во дворы, залитые нечистотами, на загаженные лестницы; оседавший снег обнажал невидимые прежде трупы. К городу подступала опасность эпидемий, и многим казалось, что оборониться от них невозможно…

Первый воскресник провели, как и положено, в воскресенье, выпавшее на Международный женский день. Накануне встреченные криками «Ура!» пошли грузовые трамваи, ярко светило солнце, все это поднимало общее настроение, на улицы вышли десятки тысяч ленинградцев. С ломами, лопатами, ведрами, каждый брал у кого что нашлось. Город выглядел необычно оживленным. Но вот смех, шутки звучали изредка. Только несмелые улыбки на бледных, с заострившимися чертами лицах. Ломы выскальзывали из рук, лопаты едва царапали лед.

Когда вечером в партийных организациях подводили итоги воскресника, многих охватило уныние: по сравнению с общим объемом работ то, что удалось сделать, было ничтожно малым. До войны к очистке улиц от снега ежедневно привлекалось 2 тысячи автомашин, 2 тысячи лошадей и свыше 20 тысяч крепких, по большей части молодых мужчин и женщин, но и они часто не справлялись, в помощь им нередко присылали красноармейцев. А сейчас? Люди сами по себе передвигаются с трудом. И когда еще вернутся к ним силы!? Но ждать тоже нельзя!

Во втором воскреснике 15 марта приняло участие уже 100 тысяч человек, а 26 марта на очистку города решением Ленинградского городского комитета партии и Ленгорсовета были мобилизованы все трудоспособные: те, кто не занят на производстве, должны были ежедневно работать на улицах и во дворах по шесть — восемь часов, а занятые на производстве — по два часа. Ежедневно теперь на улицы выходило до 300 тысяч человек. Через три недели, выбросив из города свыше миллиона тонн нечистот, мусора, льда, снега, Ленинград спас себя от возможной эпидемии, и 15 апреля, скрежеща бугелями, высекая ими веселые голубые искры, по городу двинулись пассажирские трамваи. 300 вагонов пяти традиционных ленинградских маршрутов, и сегодня оставшихся почти такими же, какими были тогда, — 5-й, 7-й, 9-й, 10-й и 12-й.

— Трамвай идет по своему маршруту, — снова и снова в пути и на остановках повторяли кондукторы.

— Трамвай идет по своему маршруту, — как слова чудесной песни, повторяли пассажиры.

Покататься хотелось всем, за два дня на трамвае проехало свыше миллиона пассажиров, вагоны шли переполненными, но теснота и давка никого не раздражали.

Это было даже приятно. Это было, как до войны.

Город постепенно вновь становился городом; в трети домов восстановили водопровод, почти всюду — канализацию, снова можно было пойти в баню, в парикмахерскую и даже постирать белье в прачечной. 3 мая возобновились занятия в школах, ребята, правда, не изучали новый материал, а только повторяли старое. Наступил и такой день, когда на тротуары вынесли столики с книгами. Тоненькие, на серой бумаге сборники стихотворений Ольги Берггольц, Александра Прокофьева, Николая Тихонова, Веры Инбер, роскошно изданные, еще довоенные тома Шекспира, русских классиков.

Весна, правда, необычно холодная, неприветливая, но все-таки приходила в город, а румянец на лица ленинградцев все еще не возвращался. В конце апреля по решению горкома партии и Ленгорисполкома больных дистрофией первой и второй степени стали направлять на две-три недели в специальные столовые лечебного питания, а дистрофиков третьей степени — госпитализировать. В числе доставленных в больницу на Каменном острове был один из авторов «Республики Шкид» и любимейших детских писателей— Л. Пантелеев. На страницах ленинградского журнала «Звезда» он просто и правдиво рассказал о своем воскрешении из мертвых. Весил он всего 37 килограммов. Только хорошее питание ему уже не могло помочь. Его спасло вливание крови.

С наступлением тепла ленинградцы взялись за лопаты. Марсово поле, Исаакиевская площадь, парки и скверы в короткое время были вскопаны и превратились в гигантский огород. Сажали картофель, капусту, турнепс, репу — культуры, способные дать большой урожай и не требующие особого ухода.

Еще 9 марта на бюро горкома партии, где присутствовали секретари райкомов партии, директора ведущих предприятий, энергетики, принято было решение буквально на следующий день возродить производство снарядов и мин на девяти заводах: имени Карла Маркса, имени Лепсе, «Красная вагранка», «Вперед», «Вулкан» и других.

— Отчеты следует представить через декаду, и отчитываться надо не о том, что пускаем, а о том, что пустили, — подчеркнул в своем выступлении А. А. Кузнецов.

С 20 марта в городе стали вырабатывать электроэнергии в три с лишним раза больше, чем в январе и феврале, и в апреле оборонную продукцию выдавали уже 50 предприятий. Горком партии тем временем старался усилить работоспособность заводских парторганизаций, заслушав с этой целью 10 апреля отчеты парткомов Металлического и Балтийского заводов. В решении бюро говорилось прямо: и в военных условиях основные принципы партийной жизни остаются незыблемыми, необходимо систематически проводить партийные собрания, всемерно поднимать активность коммунистов.

На предприятиях активизировались профсоюзные, комсомольские организации, поднималась новая волна социалистического соревнования. Рабочие Металлического завода заключили договоры о соревновании с экипажами танков, находившихся у них в ремонте, рабочие Балтийского завода — с дивизионами и батареями подшефного артиллерийского полка. На Адмиралтейском заводе возникли фронтовые бригады, в полтора-два раза перевыполнявшие нормы. Комсомольско-молодежные бригады Выборгской стороны боролись за право называться именем погибшего в бою прославленного ленинградского снайпера Феодосия Смолячкова… С мая ленинградцы включились во Всесоюзное социалистическое соревнование.

Голубые трамвайные искры в ночи, затеплившийся местами дымок над заводскими трубами, обретающие былую четкость голоса ленинградских дикторов… По множеству признаков теперь уже не только командование группы армий «Север», располагавшее конечно же донесениями своих агентов, но и в полевых частях вокруг Ленинграда гитлеровцы начинали понимать, что осажденный ими город пережил первую блокадную зиму, уморить его голодом им не удалось. Обстрелы, не прекращавшиеся в течение всей зимы, велись все злее. Контрбатарейная борьба приобретала характер самостоятельного сражения.

С воздуха Ленинград бомбардировали последний раз 20 декабря; зимой все, что осталось от потрепанных фашистских эскадр, командование группы армий «Север» нацеливало на ладожские коммуникации. Теперь одиночные самолеты снова появились над городом, фашистские пилоты-разведчики становились все настойчивее, гитлеровское командование явно что-то замышляло, и: Ленинград торопился укрепить противовоздушную оборону. Как раз к этому времени ленинградская промышленность поставила фронту семь новых радиолокационных станций «Редут», вокруг города впервые создали сплошное поле обнаружения.

Это было как нельзя кстати: на Невском «пятачке», в районе Невской Дубровки, на нашу сторону перебежал гитлеровский унтер-офицер— чертежник из оперативного отдела 170-й гренадерской пехотной дивизии, державшей оборону по левому берегу Невы. До начала операции «Искра», в ходе которой предполагалось прорвать блокаду, оставалось меньше трех недель, и всякие дополнительные сведения об обороне противника были полезными. Пробивать коридор в блокадном кольце предполагалось в районе южнее Ладожского озера, конкретно намечалось срезать шлиссельбургско-синявинский выступ. Ленинградский и Волховский фронты здесь разделяет всего 12–15 километров. Этот самый тонкий участок блокадного кольца фашисты укрепляли с особым старанием, а времени в их распоряжении было немало — почти 16 месяцев.

Дивизия, в которой служил фашистский чертежник, находилась в той именно полосе, где ленинградцы намеревались взломать оборону противника, и перебежчика поторопились допросить в штабе 67-й армии. Даже составили подробное донесение. Когда начальник разведывательного отдела Ленинградского фронта генерал-майор П. П. Евстигнеев начал его читать, все данные вроде бы подтверждались. Около трех месяцев наши разведчики не вылезали из передовых траншей. Только в ноябре — декабре поисковыми группами было захвачено больше 50 пленных: в условиях позиционной войны это очень много. Шлиссельбургско-синявинский выступ сфотографировали и с воздуха: экипаж летчика Александра Ткаченко, выполняя это задание, налетал под непрерывным зенитным огнем около Девяти тысяч километров. Удивительно, как жив остался. При съемке нельзя уклоняться от прямой линии, возможности маневра минимальные, и все же летчик нашел способ перехитрить фашистских артиллеристов, даже изучил для этого основы зенитной стрельбы. Все или почти все известно о немецких позициях. На картах обозначено чуть ли не каждое пулеметное гнездо, позиция каждой вражеской роты.

Вероятно, потому, что показания перебежчика совпадали с уже известным, Евстигнеев в первый момент проскочил ту строчку, где говорилось, что особенно сильно гитлеровцы укрепили берег Невы между Шлиссельбургом и 8-й ГЭС. Потом только спохватился. Как это может быть? Не куда-нибудь, а сюда 67-я армия нацеливает главные силы, и по всем данным разведки это не самый сильный, а, наоборот, относительно слабый участок в обороне противника. Что же касается крохотного плацдарма на левом берегу, ленинградские дивизии десятки раз вели там бой в надежде протаранить душившее город кольцо. Плачено за Невский «пятачок» большой кровью, и вполне понятно, что именно оттуда командующий немецкой 18-й армией Линдеман ждет новых атак, иначе зачем бы русским держаться за этот голый клочок земли.

Поэтому и укреплены подступы к «пятачку», мощные опорные пункты созданы в развалинах 8-й ГЭС, в остатках каменных зданий 1-го и 2-го городков. Сколько уже полегло там красноармейцев и командиров, сколько захлебнулось атак! Плацдарм, однако, есть плацдарм, он уже на левом берегу, а если наступать между Шлиссельбургом и 8-й ГЭС, надо пробежать по льду 500–600 метров, это еще трудней и страшнее…

Евстигнеев отодвинул донесение и задумался. Неужели его рассуждения ошибочны, Линдеман разгадал замысел советского командования и знает в точности, что штурмовать его позиции Ленинградский фронт будет прежде всего не с плацдарма, а по льду!? Нет, не ждет Линдеман удара между 8-й ГЭС и Шлиссельбургом, не ждет, уверен в своих выводах. Похоже, что чертежник специально переброшен гитлеровцами для дезинформации. Но докладывать о нем все равно надо. Военному совету. Говорову.

Говоров, узнав о происшедшем, приказал срочно доставить фашистского унтер-офицера в Ленинград. Новый допрос, теперь уже в штабе фронта, ничего дополнительного не дал. Все конкретное, что сообщал немец, по-прежнему совпадало с данными нашей разведки, а общий вывод был прямо противоположным. Одно настораживало: перебежчик очень уж быстро выразил готовность сотрудничать с нами и прямо предложил использовать его в качестве агента. Торопится, видно, вернуться обратно, поскольку задание считает выполненным. Евстигнеев, когда к нему пришли с новым докладом, порекомендовал порасспросить пленного еще раз. И пообстоятельнее.

К участию в допросе привлекли старшего офицера разведотдела Л. Г. Винницкого, занятого также и выпуском карт, на которых фиксировались данные об. обороне противника. Теперь это был уже не допрос, а скорее дружеская беседа. У перебежчика стремились создать впечатление, что его считают своим.

— Вы дали нам чрезвычайно ценные показания, но хорошо бы для наглядности закрепить их на карте.

Карта тут же была расстелена, но перебежчик не торопился взяться за карандаш.

— Масштаб мелковат, — разглядывая ее, заметил он. — Я лучше сам все нарисую.

Схему он вычертил профессионально.

В разведотделе, оставшись одни, принялись сверять схему со своими картами, и снова получалось, что почти все тут и там совпадает.

— Но вот странность: расхождений в количестве огневых точек у него и у нас нет, а все равно между Шлиссельбургом и 8-й ГЭС их вроде бы больше, чем у 8-й ГЭС на позициях перед Невским «пятачком»…

— Какой там масштаб?

Тут все и выяснилось: перебежчик, действительно, сообщал точные данные (в немецком штабе понимали, что система их обороны вскрыта), но масштаб схемы в районе 8-й ГЭС и Невского «пятачка» был крупнее в два с половиной раза. Оттого и создавалось впечатление, будто там огневых средств много меньше, чем между Шлиссельбургом и 8-й ГЭС. Достаточно было перечертить схему, взяв для нее единый масштаб, как все становилось на свои места.

Перебежчик, когда ему прямо сказали, что простенький его фокус раскрыт, сопротивлялся недолго. Признался, что он не унтер-офицер, а лейтенант и перешел линию фронта со специальным заданием ввести в заблуждение наше командование. Собственно, в штабе Линдемана и так были убеждены, что новое наступление опять начнется с Невского «пятачка». Форсировать Неву, с точки зрения Линдемана и его окружения, было самоубийственно: ее левый берег — сам по себе укрепление. Высота местами доходит до 12 метров. Обрывист. Где могли, гитлеровцы покрыли его льдом, ночами работали мотопомпы. Дзоты, минные поля, в несколько рядов проволочные заграждения. Фашисты считали, что у нас нет выбора, и все-таки «для надежности» им захотелось снабдить еще одним аргументом тех, кто будет доказывать, что следует, как и прежде, в первом броске опереться на левобережный плацдарм.

— Мне нужно было вернуться через пять дней. В качестве вашего агента. Меня ждал чин капитана и высокие награды, — признался гитлеровец, сразу растерявший незыблемое, казалось бы, хладнокровие.

Жданов и Говоров слушали доклад Евстигнеева с нескрываемым облегчением. По приказу Ставки Верховного Главнокомандования срок готовности операции — 1 января, а тут вдруг все пришлось бы менять, начинать сызнова.

— А наступление на 8-ю ГЭС все же придется демонстрировать, чтобы — пусть в первые минуты — противник мог подумать, что мы обмануты, — пришли к выводу в штабе фронта. — Это поможет на какое-то время отвлечь внимание Линдемана от направления главного удара.

Эту коротенькую историю ленинградская учительница, а в годы блокады начальник детского приемника-распределителя Н. Трунина припомнила уже после войны. Шло занятие в дошкольной группе. Самое обыкновенное занятие. И вопрос был задан обыкновенный:

— Что падает с неба?

Она задавала этот вопрос, вероятно, сотни раз. И столько же раз ей отвечали: снег! Но воспитательнице хотелось, чтобы ребята посоревновались в наблюдательности, рассказали, каким он бывает. Сейчас неожиданно для себя она услышала:

— Бомбы.

В растерянности воспитательница попыталась повернуть разговор в привычное для нее русло:

— А что еще?

— Снаряды.

— Осколки.

— Кирпичи с крыши.

— Парашютисты.

О снеге никто так и не вспомнил. Ребята начинали сознательно воспринимать мир в годы войны, и небо существовало для них совсем в другом качестве, нежели для их довоенных сверстников. В 1943 году оно оставалось грозным и часто несущим смерть. Несмотря на то, что ленинградская противовоздушная оборона постепенно набирала прежнюю мощь. Гитлеровцы посылали теперь на Ленинград одиночные бомбардировщики или небольшие их группы. В марте и в апреле они прокрадывались в наше воздушное пространство чаще всего в сумерках или в ясные лунные ночи, когда наблюдение за ними затруднено, а в мае стали появляться днем, пересекая линию фронта на большой высоте, с приглушенными моторами и с разных направлений. Бомбардировки несли не только жертвы и разрушения, многочасовые воздушные тревоги нарушали деловую жизнь города. 22 мая, слушая отчет командования армии ПВО, бюро горкома партии потребовало от него решительнее переходить к контратакам. Рекомендации бюро горкома партии были приняты к исполнению, и наступательная тактика, в частности штурмовые удары по вражеским аэродромам, дала свои результаты. В июне по сравнению с прежним к городу прорвалось в девять раз меньше вражеских самолетов.

Во второй половине года от бомб пострадало всего 12 человек, причем убитых не было вовсе, только раненые.

Главной опасностью с этого времени стали артиллерийские обстрелы.

Свои крупнокалиберные батареи фашисты оттянули на позиции, до которых большинству наших артиллерийских систем было не достать. Чтобы как-то бороться с ними, на кораблях по фарватеру в Финском заливе, проходившему в трех километрах от берега, занятого врагом, на Ораниенбаумский плацдарм наше командование перебросило два артиллерийских полка и ряд других подразделений. Фашистские артиллеристы, разрушавшие город, теперь не оставались безнаказанными, но уничтожить их не удавалось: в 43-м году в Ленинграде разорвалось свыше 68 тысяч снарядов — намного больше, чем в 42-м.

Все еще не исключалась вероятность вражеского штурма города. Меры, направленные на укрепление его обороны, обсуждались 17 мая на городском собрании партийного актива. Ленинградцы снова взялись за кирки и лопаты: приводили в порядок созданные ранее оборонительные линии, строили и новые огневые точки. Рабочие батальоны, составлявшие внутренний гарнизон города, получали на вооружение танки, полевые пушки, минометы, противотанковые ружья, пулеметы и автоматы. К 19 учебным пунктам в городских районах прибавилось 25 новых учебных центров на крупных предприятиях, причем курс военной подготовки наравне с мужчинами проходили женщины.

Да, враг оставался у стен Ленинграда, но город продолжал набирать силы. Сразу после прорыва блокады в Москву вызвали главного инженера «Электросилы» Д. В. Ефремова: крупный специалист-электротехник, профессор, он был в числе тех 16 с лишним тысяч ленинградцев, которые вступили в партию в тяжелейшем 1942 году. Ефремова прямо спросили:

— Способно ли предприятие в сложившихся условиях нормально работать?

Он не колебался:

— Мы мечтаем о восстановлении довоенного производства и готовимся к этому. Электросиловцы с радостью возьмут на себя любое, самое сложное задание.

Постановление «О мерах по восстановлению производства турбогенераторов, гидрогенераторов и крупных электромашин на заводе „Электросила“» Государственный Комитет Обороны принял 6 марта. На второе полугодие заводу дали производственную программу. С Большой земли ему отправляли сотни металлорежущих станков, литье, поковки валов, листовое железо и многое другое. 500 строителей выделила заводу армия, 15 строительно-монтажных бригад организовали на самом заводе. Общезаводское партийное собрание, состоявшееся 23 марта, обязало всех членов и кандидатов партии принять личное участие в восстановительных работах, прежде всего в монтаже оборудования. Квалифицированных монтажников тем не менее недоставало — их собирали, по указанию горкома партии, со всех предприятий города, на «Электросилу» было командировано 110 слесарей. Потом выяснилось, что необходимого оборудования в срок с Большой земли не доставить. Как быть? Работники горкома партии посоветовали:

— Пройдите по предприятиям — может, найдете, что вам нужно. Мы даем на это добро.

Коммунисты обошли 50 предприятий и действительно отыскали больше 90 станков.

Наступала третья декада апреля, а график выдержать не удавалось. 23 апреля партийное бюро «Электросилы» собралось на экстренное заседание. В числе принятых им решений были такие: всех коммунистов, знакомых с монтажом, мобилизовать на сверхурочную работу; длительность рабочего дня не ограничивать. Полуразрушенный турбогенераторный корпус восстанавливался на глазах, его южный фасад скоро заблистал в лучах солнца непривычными для ленинградцев-блокадников огромными застекленными окнами.

— Везде стекло, ни одной фанерки, — радовались электросиловцы. — Лучше, чем до войны.

Уже чувствовалось приближение первомайского праздника, и ленинградцы готовились к нему. 24 апреля отдел торговли Ленгорисполкома известил о крупной выдаче продуктов сверх плана. В извещении, в частности, говорилось: «…грибы сухие, овощи сухие, сельдь, грецкие орехи, мука, манная крупа выдаются за счет продовольствия, поступившего от трудящихся Горьковской и Ярославской областей, Приморского и Красноярского краев, Узбекской ССР, Казахской ССР и других областей и краев…» Значительная часть подарков передавалась прямо на предприятия. Словом, все налаживалось, до пуска цеха оставалось четыре дня, когда вдруг 26 апреля один за другим на территории завода начали рваться снаряды. 48 разрывов, 25 убитых и раненых. Новые разрушения. В том числе и в только что восстановленном цехе. В воздухе еще висела пыль, а люди уже возвращались на рабочие места. Увидев воронки там, где стояли станки, а в остекленном фасаде рваные раны, оцепенело останавливались. В первый момент казалось, что все рухнуло, ничего уже не поправить. Потом кто-то взялся за лопату, кто-то за кирку, кто-то за лом:

— Что ж делать!? Начнем снова!

1 Мая, в день пролетарского праздника, как и было назначено, в цехе ровно и мощно запели станки. В 1943 году электросиловцы поставили гидрогенератор для Рыбинской ГЭС, которая давала тогда ток столице, 100-тысячный турбогенератор для Челябинской ТЭЦ, турбогенераторы для Алтайского тракторного и Челябинского металлургического заводов, машины для восстанавливающихся донецких электростанций и металлургических заводов и многое другое.

Кроме «Электросилы» задания ГКО или наркоматов в первом полугодии получили еще 26 предприятий. Сегодня факт этот звучит буднично. Между тем выполнение таких заданий требовало усилий, далеко выходящих за пределы обычного даже по меркам военного времени. На «Русском дизеле», например, сгорели все цехи. Коллектив стекольного цеха «Светланы» состоял из двух инженеров и единственного рабочего-выдувальщика. На Кировском заводе искали, но не нашли ни одного трудоспособного прокатчика, а первый квалифицированный литейщик появился только в конце года, и лишь потому, что после тяжелого ранения его демобилизовали. Довоенного оборудования в целом по городу оставалось не больше 30 процентов, пускать в ход приходилось даже станки, списанные на лом. Склады пустовали: почти все запасы сырья и материалов были или вывезены или израсходованы.

Как быть!? В Ленинграде работало уже свыше 80 процентов населения, в том числе много людей пенсионного возраста и 14—15-летних подростков. Татьяна Андреевна Петрова, в то время второй секретарь Смольнинского райкома партии, в своем рассказе, записанном еще в 1943 году, процитировала такую «накладную» 15-летнего бригадира кровельщиков. Он жаловался на одну из своих работниц: «Я сделал ей замечание, так как она плохо работала, потому что она принесла с собой куклу и играла на крыше с куклой. Когда я сделал ей замечание, то она после обеда принесла кроме куклы еще и куклину кровать. Прошу принять меры…» Да, все резервы рабочей силы были исчерпаны, единственный выход состоял в том, чтобы перераспределить работающих, и в Ленинграде снова пошли на это. По решению горкома партии, принятому в июле, законсервировали еще несколько заводов, ликвидировали или слили в более крупные десятки артелей, проектных организаций, высвободив около 20 тысяч рабочих. 10 тысяч работников дало сокращение управленческого аппарата. Понятно, что одной из важнейших партийных забот стало профессиональное обучение. Обретали прежнюю силу нормы партийной жизни. Состояние внутрипартийной работы рассматривалось, в частности, на прошедших летом пленумах райкомов и собраниях партактива, снова стали проводиться отчеты и выборы в первичных парторганизациях, в ноябре во всех районах прошли собрания районного партийного актива, где по существу обсуждались отчеты райкомов партии. Снова открылись курсы пропагандистов, возобновлялись занятия в сети политического просвещения. В ряды партии в течение 1943 года вступило свыше 20 тысяч человек. Если учесть, что населения в городе осталось немного, что во всей партийной организации к началу года не было и 44 тысяч человек, что коммунисты продолжали уходить на фронт, то это очень большая цифра.

Крепнущая боеспособность партийных организаций давала себя знать в непрерывно растущей инициативе, энергии трудовых коллективов. Комсомольцы Адмиралтейского завода выступили с призывом пересмотреть нормы, намеренно заниженные зимой 1941/42 года, когда рабочих косила голодная смерть; повсюду теперь вводили в действие технически обоснованные, расчетные нормы. Оживало рационализаторское движение. Новыми формами обогащалось социалистическое соревнование. На «Электросиле» завели книги подарков фронту, входили в обычай трудовые стахановские вахты в честь освобождения советских городов.

План производства промышленной продукции ленинградцы выполнили досрочно, по итогам Всесоюзного социалистического соревнования 11 производственных коллективов заняли первые места и были награждены переходящими Красными знаменами ГКО, 99 предприятий получили Красные знамена ВЦСПС или ЦК профсоюзов и наркоматов. Продукции выпустили на 2,5 миллиарда рублей. Ленинградские заводы вновь стали поставлять крупнокалиберную морскую артиллерию, строить малые корабли и катера, в том числе тральщики. Был налажен выпуск мин, снаряженных новыми видами пороха, развернуто массовое производство артиллерийских снарядов. Автоматов в Ленинграде изготовили свыше 160 тысяч, ручных и станковых пулеметов — в четыре раза больше, чем в предыдущем году.

Что еще примечательнее, в городе появились предприятия, частично или даже полностью перешедшие на мирную продукцию. На заводе имени Воскова вновь стали выпускать инструменты, на «Светлане» — электровакуумные приборы; на заводах имени Ильича, Макса Гельца, имени Второй пятилетки и других возрождали станкостроение. В городе действовало 13 вузов, правда, занятия в них проводились большей частью по вечерам, так как студенты в основной своей массе работали. Расширяли тематику исследований научно-исследовательские институты.

Ленинградские художники представили на свою весеннюю выставку свыше 300 произведений живописи, скульптуры, графики. Музыканты провели конкурс на лучшее симфоническое и вокальное произведение. Александр Прокофьев и Вера Инбер писали свои поэмы «Россия» и «Пулковский меридиан», которым суждено было приобрести широкую известность, так же как созданным в Ленинграде стихам Николая Тихонова, Ольги Берггольц, Михаила Дудина.

3 июня в торжественной обстановке началось вручение медалей «За оборону Ленинграда», отчеканенных в Ленинграде на Монетном дворе. До конца года эту почетнейшую награду получили около 300 тысяч ленинградцев.

Да, враг еще стоял перед Пулковскими высотами и перед Колпином, в Лигове, в Пушкине, в Петродворце, город еще оставался под огнем вражеских батарей, но никто уже не сомневался, что Ленинград выстоял. Выступая на торжественном заседании, посвященном 26-й годовщине Великого Октября, второй секретарь горкома партии А. А. Кузнецов сказал:

— Сейчас перед нами не стоит проблема обороны города. Эта проблема решена. Мы должны быть готовы к тому, чтобы полностью снять блокаду Ленинграда, нанести сокрушительный удар по немецко-фашистским захватчикам.

Этот вывод ни для кого не был неожиданным, ленинградцы готовились к снятию блокады.

Еще 15 сентября гвардейские дивизии 30-го стрелкового корпуса генерал-майора Н. П. Симоняка после мощной артподготовки, разрушившей всю систему вражеских траншей и ходов сообщения, после трех дней боев захватили наконец Синявино и утвердились на Синявинских высотах; железная дорога, связывавшая Ленинград со страной, была теперь вне поля зрения вражеских артиллеристов.

И прежде ленинградцы не просто мечтали о будущем, а планировали его. Горком партии и горисполком еще зимой 1941/42 года сочли необходимым позаботиться об обеспечении города проектами и сметами восстановительных работ. Теперь наступала пора рабочих чертежей. В октябре 1943 года по решению горкома партии и горисполкома в Ленинграде энергично взялись за разработку основных положений генерального плана восстановления Ленинграда и плана восстановительных работ первой очереди. Инициативу Ленинградской партийной организации сразу же поддержало Советское правительство. 9 ноября оно приняло решение «О восстановлении и развитии промышленности строительных материалов в г. Ленинграде». Под проекты ленинградцев закладывалась солидная материальная база. В ноябре — декабре проводятся собрания коммунистов, курс сразу берется на максимум возможного, речь идет не только о восстановлении разрушенного, но также о новом градостроительстве, в том числе о необходимости «повернуть Ленинград лицом к морю», преобразовать хаотически застроенную прибрежную зону в морской фасад города.

В мечтах и проектах забегали на годы и годы вперед, и, чем смелее и дерзновеннее получались проекты, тем больше хотелось строить уже сейчас, несмотря на продолжавшуюся войну. Оделись в строительные леса Ленинградский филиал музея В. И. Ленина, Публичная библиотека имени М. Е. Салтыкова-Щедрина, Академический театр оперы и балета имени С. М. Кирова, Адмиралтейство, Русский музей, другие здания. В некоторых районах принялись высаживать кустарники и деревья. Приступали к очистке каналов и рек. Ремонтировали жилье, дороги…

Вести, доходившие из Ленинграда до гитлеровцев, приводили их в неистовую злобу, они еще могли мстить за свое поражение и мстили. Гитлер приказал обстреливать город непрерывно, притом, как он особо настаивал, «не столько оборонительные сооружения, сколько жилые кварталы». Обстрелы продолжались многие часы подряд, был день, когда в городе разорвалось свыше двух тысяч снарядов. Нанести максимальный урон всему советскому — такие цели ставило теперь перед собой командование группы армий «Север». Оккупированные ими районы фашисты вознамерились превратить в зону пустыни и теперь торопились вывезти все оставшееся в живых население в свои тылы…

Странно видеть этот одинокий домик посреди пустынного, кочковатого луга. Почему бы не перебраться ему на пригорок? Или хотя бы к лесу? Наконец, прямо к воде? Только когда подойдешь поближе, становится понятным, что помешало строителю выбрать участок удобнее. По обе стороны небольшой быстрой речушки (это хорошо известная ленинградцам Оредеж) тянутся старинные булыжные дороги. И тесно, один рядом с другим, — фундаменты домов да развалины русских печей. Домик поставлен точно там, где был до войны, на исчезнувшей деревенской улице. Словно солдат, первым прибежавший на поверку и застывший на привычном ему месте. Только затянулась поверка. Никого не появилось больше в шеренге. Некому заново рубить дома, складывать печи, рыть колодцы…

— Большим Заречьем называли наше село. Большим, — напоминает хозяин домика Григорий Васильевич Федотов. Когда я был у него в 1971 году, он служил у метеорологов, наблюдал за уровнем воды в Оредеже. — Дворов у нас набиралось около 180. Во многих дворах по два-три дома. Улицы и на той стороне реки были, и за погостом. Все пожгли фашисты. С факелами ходили. Людей поизничтожили. Здесь погибли жены двух моих братьев — Евдокия и Пелагея…

Мы приезжали в Большое Заречье вместе со скульптором Марией Тимофеевной Литовченко. Она — один из авторов мемориала, который вскоре встал над Оредежем: площадка, цветник над братской могилой, две невысокие стелы и огромная фигура партизана, склонившего голову перед павшими. Высота памятника вместе с пьедесталом почти семь метров.

— Сколько я вариантов перепробовала, — взволнованно делилась Мария Тимофеевна. — На фигуре партизана остановилась уже потом. Сначала лепила рельефы, хотела воспроизвести трагические сцены гибели деревни…

Трудно представить это, но он был, последний для Большого Заречья день — 5 октября 1943 года. Пылающие избы под хмурым небом. Слякоть. Фигуры фашистов с канистрами, полными бензина, или с факелами в руках. Отчаянные женские мольбы. Детский плач. Сухой треск автоматных очередей.

— Как зверей, вылавливали, — глухо звучит голос Федотова. — Гранаты кидали в землянки. Пятерых женщин нашли вон там, в бункере. Всех постреляли. Многих погнали в Глумицы. Заперли в избу и сожгли…

Всего, по неполным данным, 5 октября было сожжено заживо 53 человека, расстреляно —13. Рысевых пятеро, в том числе детей двое, один трех лет, другой трех месяцев, Лукиных шестеро, в том числе детей трое, восемь Максимовых, семеро Тимофеевых, в том числе детей пятеро — Миша, Федя, Галя, Лида, пятое имя не вспомнили; трое Шумиловых и ребенок, Егорова Евгения Георгиевна и двое ее детей, учительница из деревни Донцо, фамилия ее забылась… Это из списка сожженных. Дальше расстрелянные: Федотовы Пелагея Михайловна и Евдокия Васильевна, 13-летний Борис Куприянов, жена мельника Мария Степановна…

— Кто остался, поселились после войны в Глумицах, там много сохранилось пустых изб. Так и получилось, что я тут один… — говорит Григорий Васильевич.

Списки погибших как незажившая рана. Время может притушить боль, но она снова и снова будет возвращаться в сердца детей, внуков, правнуков. Мемориал — вещественное воплощение неутихшей боли. Одна из стел напоминает о сожженных и расстрелянных. Вторая — о партизанах, сложивших головы неподалеку от Большого Заречья. Среди них были: первый секретарь Волосовского райкома партии В. Т. Кашерин, тогдашний председатель Волосовского райисполкома Н. В. Суворов, еще один секретарь райкома — В. А. Клюшин, народный судья О. И. Конькова. Один из героев партизанского движения, командир 12-й партизанской бригады А. А. Ингинен знал их лично и хорошо помнит.

— В апреле 42-го по их следам много дней неотступно шли каратели, — рассказывает Александр Адольфович. — Партизаны было оторвались от карателей, но в деревне Черное их выдал староста. — К счастью, немецкий офицер был пьян, орал, солдаты галдели, партизаны услышали шум и успели скрыться. Целую ночь, оборванные, голодные, шли по болотам к Большому Заречью. Там их обогрели, собрали для них продукты, одежду. Они пошли дальше, но каратели снова стали настигать их. В одном из хуторов, километрах в шести от деревни, им пришлось занять круговую оборону. Отбивались до последнего. Живым фашисты взяли только израненного Ивана Николаевича Пантина, секретаря райотдела НКВД. Пытали его, издевались над ним, но он ничего не сказал…

От Волосовского партизанского отряда осталось человек десять — группа Ингинена, скомплектованная из лучших лыжников, она выполняла другое задание. В те дни фашисты кидались по каждому лыжному следу, выезжали на каждый выстрел, жгли дальние хутора и деревни. Хотели разом положить конец партизанскому движению. Уцелевшие партизанские группы уходили от преследователей, неся большие потери. Но не сдавались. Нападали сами, расклеивали листовки по деревням, вели разведку, снова и снова собирали силы, комплектовали новые отряды.

— Еще в 1942 году повсюду стали создаваться по решению Ленинградского обкома подпольные межрайонные партийные центры. В 1943 году только в северо-западных районах Ленинградской области партизаны освободили свыше 400 населенных пунктов. Фашисты уже чувствовали, что им не удержаться на чужой земле, и готовились к тому, чтобы оставить после себя пустыню, увести за собой все население. Приказ о массовой эвакуации они издали 21 сентября 1943 года. Было объявлено: уклоняющиеся от выезда будут рассматриваться как партизанские пособники.

— Народ повалил к партизанам. Мирное население переполнило партизанские лагеря. Часть населенных пунктов мы взяли под вооруженную охрану и не допускали туда фашистские эвакуационные команды. На Большое Заречье сил у нас не хватило, деревня была расположена слишком близко к крупным немецким гарнизонам. Но жители все-таки пытались спастись, никто не хотел в неволю. Тогда и разыгралась трагедия. Не только в Большом Заречье. Горели десятки деревень…

Оценив сложившуюся обстановку, 24 сентября 1943 года Ленинградский обком партии обратился к населению оккупированных районов с призывом:

— Поднимайтесь все на беспощадную истребительную войну против немецких оккупантов!

По данным на 1 января 1943 года, в партизанских отрядах насчитывалось около 3 тысяч человек, 1 ноября партизан было уже свыше 14 тысяч, в декабре — 35 тысяч. В течение года ленинградские партизаны истребили без малого 36 тысяч гитлеровцев, разгромили 94 вражеских гарнизона, взорвали 447 мостов, вывели из строя свыше 600 километров линий связи…

Это были уже не отдельные диверсии, налеты, рейды. Это было массовое всенародное восстание.

По заснеженным, затемненным московским улицам быстро катит машина, сухой колючий снежок слепит ветровое стекло. Она подъезжает к Кремлю. В машине генерал И. И. Федюнинский.

Почему его так срочно отозвали с Белорусского фронта, Иван Иванович начал догадываться только в тот момент, когда его пригласили в кабинет И. В. Сталина: там были А. А. Жданов, заместитель начальника Генерального штаба генерал армии А. И. Антонов, командующий Ленинградским фронтом Л. А. Говоров. Сталин поздоровался с Федюнинским за руку:

— Здравствуйте, товарищ Федюнинский!

— Здравствуйте, товарищ Сталин!

Сталин внимательно смотрит на него. Спрашивает:

— Охотно ли вы поедете в Ленинград? Не жаль будет расставаться с Белорусским фронтом?

Федюнинский не успевает ответить. В разговор вступает Жданов:

— Мы считаем генерала Федюнинского ленинградцем. Так ведь, Иван Иванович? И мысли не допускаем, чтобы он отказался вернуться на Ленинградский фронт.

— Ленинград мне очень дорог, — у Федюнинского вырывается это само собой. — С ним в моей жизни связано многое.

На лицо Федюнинского набегает тень; трудные это воспоминания. Командующий 42-й армией в сентябрьские дни 41-го, когда судьба Ленинграда решалась на Пулковских высотах, потом некоторое время командующий Ленинградским фронтом, в тяжелых ноябрьских боях под Волховом командующий 54-й армией; фашистов тогда остановили перед самым Волховом, не позволив им выйти к восточному берегу Шлиссельбургской губы, а потом и разгромили всю действовавшую там группировку «Бекман». Наконец, в дни прорыва блокады в январе 43-го — заместитель командующего Волховским фронтом…

Сталин поворачивается к Говорову:

— Какой армией поручено командовать товарищу Федюнинскому?

— 2-й ударной, она генералу Федюнинскому знакома по прорыву блокады.

— Сколько в составе армии стрелковых корпусов и танковых бригад? — поинтересовался затем Сталин.

Выслушав Говорова, помолчал. Потом проговорил:

— Армию следовало бы усилить еще одним стрелковым корпусом и танками…

И. И. Федюнинский сдерживает облегченный вздох, он и сам успел подумать, что силенок у него будет, пожалуй, маловато, фашисты столько там всего понастроили за два с лишним года и цепляться, конечно, будут за каждую высотку и каждый опорный пункт.

По приглашению Сталина все садятся за стол. Докладывает Говоров. С первых слов Федюнинскому становится ясно, что речь идёт о полном разгроме фашистов под Ленинградом. В январе 1944 года предстоит масштабная стратегического характера операция, к ее проведению привлекаются силы трех фронтов — Ленинградского, Волховского и 2-го Прибалтийского… Сокрушить предполагается все северное крыло фашистского восточного фронта.

Говоров предельно краток, нетороплив:

— Успех операции требует быстрых темпов, с тем чтобы не позволить противнику остановить наступательные действия на многочисленных, заблаговременно подготовленных противником рубежах, Вплоть до реки Нарвы и Псковского укрепленного района…

Ни конспекта, ни каких-либо записок у Говорова в руках нет, десятки цифр он называет по памяти. Только группировки Ленинградского и Волховского фронтов, противостоящие 18-й немецкой армии, насчитывают свыше 700 тысяч солдат и офицеров, свыше 12 тысяч орудий и минометов, свыше 1100 танков и самоходно-артиллерийских установок. Таким образом, они превосходят противника по численности личного состава больше, чем в два раза, по артиллерии — более чем в три раза, по танкам и самоходным артиллерийским установкам (САУ) — в шесть раз.

Сталин время от времени задавал вопросы, уточняй, где и какие сосредотачиваются силы я средства, куда и какими путями, в какие сроки подвозятся, перебрасываются войска, боевая техника, оружие, боеприпасы. Еще раз с видимой озабоченностью напомнил:

— Необходимо переправить на Ораниенбаумский плацдарм побольше танков. На этом участке фронта у противника много сильно укрепленных опорных пунктов. Пехоте без танков будет трудно двигаться вперед.

Напутствуя командующих фронтами и армиями, не без удовлетворения заключил:

— Уверен, что разработанная нами операция будет осуществлена в соответствии с нашим замыслом и враг под Ленинградом будет разгромлен…

Начало наступлению положили армии 2-го Прибалтийского фронта, которым командовал М. М. Попов; их действия носили вспомогательный характер, главная задача состояла в том, чтобы сковать 16-ю немецкую армию и не дать ей возможности перебросить свои части к Ленинграду.

С утра 14 января сражение развернулось на направлениях главного удара. 59-я армия Волховского фронта пошла на прорыв немецкой обороны севернее Новгорода, 2-я ударная армия Ленинградского фронта, поддержанная корабельной артиллерией и морскими береговыми батареями, устремилась вперед, с тем чтобы перерезать пути отхода петергофско-стрельнинской группировки противника. Волховчанам удалось овладеть только первой траншеей. Ленинградцы протаранили всю первую позицию главной полосы обороны врага, а местами и вторую.

В ночь на 15-е на небе высыпали крупные звезды. На западе, в районе Ораниенбаумского плацдарма, полыхали багровые всплески, оттуда слышался грозный и глухой гул. К утру, однако, снова наползли низкие облака, моросило, туман, правда, поднялся только в низинах, позиции противника просматривались достаточно хорошо. Л. А. Говоров и А. А. Кузнецов поднялись на наблюдательный пункт, оборудованный на недостроенном Доме Советов — здании на Московском проспекте, перед которым установлен ныне аникушинский памятник В. И. Ленину. Томительно тянулись последние минуты, тишина, никакого движения, даже не верилось, что все там зальет сейчас яростное, всепожирающее пламя.

9 часов 20 минут. Дрожь пробежала по земле, как будто ее всколыхнуло. Не считая реактивной артиллерии, 2300 орудий перепахивают сейчас главную полосу прорыва, посылая туда снаряд за снарядом, с резким свистом пролетают они над нашими позициями, огонь и дым поднимаются над траншеями. Грозные взблески над Невой, над Финским заливом: в разрушении бетонированных укреплений врага участвуют линейный корабль «Октябрьская революция», крейсеры «Киров» и «Максим Горький», лидер «Ленинград», эскадренные миноносцы — те самые корабли, чья артиллерия преграждала фашистам дорогу к Ленинграду в сентябре 41-го. Крошится, раскалывается, стонет бетон фашистского «северного вала», с грохотом взлетают на воздух минные поля, сравниваются с землей траншеи, растапливаются опаленные жаром лед и снег, на поверхности промерзшей за зиму земли проступает вода.

Солдаты на переднем крае безбоязненно поднялись на брустверы: пришел он наконец — час возмездия!

10.15. Со стороны Ленинграда нарастает мощный гул: летят чернокрылые штурмовики… Канонада достигает таких высот насыщенности, что даже видавшие виды военачальники, даже М. С. Михалкин, который командует артиллерией 42-й армии, с некоторым недоверием к собственному восприятию прислушиваются к ошеломляющим раскатам грома и грохота, способным, кажется, сотрясти само небо.

В первой цепи поднимаются в атаку более 10 тысяч бойцов и офицеров.

Наблюдательный пункт генерала Симоняка — на главной Пулковской высоте, вблизи развалин обсерватории, в траншее, перекрытой бревенчатым накатом. Тут же землянка, где можно отдохнуть, под рукой рация, перископ, стереотруба, карта — все самое необходимое. За последние месяцы у генерала явно прибавилось седины, а на лице глубже залегли суровые складки: в сентябре прошлого года фашисты сбили самолет, на котором летели в Ленинград его жена и сын, пятилетний Витька. Симоняк, однако, не растерял прежней своей энергии, напористости, сейчас он весь внимание. Пристальнее всего он вглядывается в происходящее на пути к Большому Виттолову. Эта высота, превращенная фашистами в мощный опорный пункт, располагается между Пушкином и Красным Селом, она словно хитроумный замок, не сбив который вражеской обороны здесь не взломать.

Наступал прямо на Большое Виттолово батальон гвардии майора Дмитрия Зверева, жизнерадостного сибиряка, с серьезными, вдумчивыми глазами. Перед самой войной он окончил пехотное училище, попал на Ханко и был там с первого до последнего дня обороны. За мужество: при прорыве блокады его наградили орденом Красного Знамени. По молодости лет порою излишне горячий и резкий, он на глазах обретал способность быть выдержанным, настойчивым во всем, что касалось дела. Сейчас, перед атакой, Зверев поднял своих солдат на ноги минут за пять до конца артиллерийского наступления:

— Только не медлить. В траншеях первой цепи не задерживаться.

Они достигли ее практически беспрепятственно. Глубокий противотанковый ров за нею тоже преодолели без особого труда: фашисты не успели его затопить, как планировали. И вторую траншею пересекли быстро. В третьей кое-кто из фашистов успел взяться за оружие, но было уже поздно: огневые точки тут же забрасывались гранатами, глушились автоматными очередями.

За третьей траншеей первую цепь сменила вторая, и скоро сюда добежал сам Зверев. Устроившись в небольшом овражке, он рассматривал теперь в бинокль Большую Виттоловскую высоту: впереди открытое пространство, его надо обязательно преодолеть до тех пор, пока гитлеровцы в панике.

Неожиданно для себя Зверев вдруг приметил дот у самого подножия высоты. Совершенно неразрушенный. Тронув за плечо залегшего рядом с ним командира артиллерийского дивизиона, спросил:

— Видишь дот?

— Вижу. Целехонек…

Как только снаряды принялись рвать неподатливые серые стены дота, Зверев приказал::

— К доту — штурмовую группу. Передайте им: как только артогонь прекратится — сразу вперед.

Еще оседали поднятые взрывами в воздух битый лед и мерзлые комья земли, а солдаты штурмовой группы, поднявшись во весь рост, уже обтекали дот, блокировали его со всех сторон.

Три бесконечных километра, самый мощный обвод «северного вала», три огненных километра, где гибельной могла стать каждая сотня метров, батальон Зверева прошел за 60 минут. Фашисты уже огрызались, но бойцы где перебежками, где ползком вклинивались в незанятое пространство между вражескими огневыми позициями, нападали с флангов, с тыла, спускали гранаты в печные трубы землянок и блиндажей. Соседей у вырвавшегося вперед батальона Зверева уже не было, но вражеский гарнизон в Большом Виттолове тоже оказался отъединенным от основных сил. Фашисты сопротивлялись до последнего. В батальоне Зверева ранило или убило большинство командиров взводов, погибли парторг батальона Павел Юдаков, командир 3-й роты Иван Скобичев, тяжело ранило замполита Ивана Рухмакова… Фашистские огневые точки, однако, умолкали одна за другой. К 14.00 оставшиеся в живых гитлеровцы сдались в плен. Высота стала нашей. Вскоре командир полка Яков Иванович Кожевников передал комбату:

— Командир корпуса награждает тебя именными золотыми часами. Молодец! Не подвел.

У Симоняка, во всех трех его дивизиях, забот и проблем достаточно, но в общем-то здесь уже устанавливалось победное, наступательное настроение: пусть местами, с большим трудом и немалыми потерями, но гвардейцы все-таки шли и шли вперед. Общая картина, однако, была не столь радостной. Наступавший левее Симоняка 110-й стрелковый корпус довольно быстро захватил первые и вторые траншеи, но дальше стал увязать, его полки залегли перед Александровной, похоже, что там каждый дом превращен в дот. На правом фланге в полосе от Литовского канала до Петергофского шоссе перед 109-м корпусом немецкую оборону и вовсе не удалось разрушить. Под Урицком фашисты не подпустили атакующих даже к первой траншее, на других участках наши бойцы лишь местами ворвались в первую траншею и сразу же были контратакованы.

Фашистам снова удалось затормозить фланги устремившейся вперед армии, и только в самом центре прорыва уже не дивизия, а корпус Симоняка пробил пятикилометровую брешь в первой позиции обороны противника, продвинувшись местами на расстояние от полутора до четырех с половиной километров.

18 января части гвардейского корпуса Симоняка ворвались в Красное Село. Фашисты взорвали плотину у Красногородской бумажной фабрики, которая поддерживала высокий уровень воды в Дудергофском озере, и вода затопила всю низину вокруг станции Красное Село. Это создало дополнительные трудности. Опасным было и то, что в руках у врага оставалась Воронья гора; высота ее достигает 172 с лишним метра, на приневских равнинах этого достаточно, чтобы обозревать окружающую местность на десятки километров вокруг.

Полковнику А. Ф. Щеглову, командиру 63-й стрелковой дивизии, принявшему ее от Симоняка, еще днем 17-го донесли, будто какой-то из батальонов захватил Дудергоф — поселок у самого подножия Вороньей горы. Донесение было не очень четкое, и Щеглов вызвал к себе Алексея Бровкина (как и год назад, он служил в дивизионной разведке):

— Возьми автоматчиков, пойди к Дудергофу. Посмотри, что там…

На месте сразу же выяснилось, что Дудергоф все еще у фашистов.

— Видишь противотанковый ров, там они, во рву. Не пройдешь…

Гвардейцы, однако, уже подступали здесь и там к подножию высоты, и командир 188-го полка А. И. Шерстнев расположил свой командный пункт в непосредственной близости от нее — в захваченном у фашистов блиндаже на территории Красносельского военного лагеря, где еще в давние, дореволюционные времена традиционно проводились маневры.

— Вот что, Алексей, — сказал он Бровкину. — Дам я тебе бронебойщиков, кое-какое подкрепление, а ты обеспечь мне этой ночью захват Горской, она на склоне Вороньей горы.

Путь к Горской разведчикам преграждал противотанковый ров, и когда они приблизились к нему, на гребне четко прорисовывались два пулемета. Каким-то образом, Бровкин точно не помнит, в руки его солдатам попала пушка, и Василий Скопин точными выстрелами уничтожил обе огневые точки. Таиться дальше не имело смысла, они поднялись с криком «Ура!». В землянку, выкопанную фашистами под домом, Бровкин ворвался вместе с Иваном Конышем и Иваном Черевиком. Девятерых гитлеровцев они скосили сразу, десятый схватился за автомат, ранил Коныша, он мог бы их всех перестрелять, но Черевик все-таки опередил его.

Днем 18 января Воронью гору окончательно отрезали от Красного Села, и 190-й полк А. Г. Афанасьева, хоть и значительно ослабленный, все-таки попытался с ходу взойти на самый верх. На полпути к вершине гвардейцы попали под жестокий обстрел и отступили. К Вороньей горе выдвинулась и рота автоматчиков одного из храбрейших офицеров полка Владимира Массальского.

Уже в сумерках в Красносельском лагере на командном пункте Афанасьева появился командир дивизии А. Ф. Щеглов и еще несколько человек. В легком солдатском ватничке без погон, с палкой-посошком в руках, многим заменявшей тогда миноискатели, им пришлось пробираться сюда сначала по неглубокой траншее у самого подножия Вороньей горы, а потом броском перемахнуть через открытое, обстреливаемое пространство.

— Топчетесь вы что-то, совсем у тебя застопорилось, — едва поздоровавшись, упрекнул командира полка Щеглов. — Давайте-ка соберемся, обсудим, как дальше действовать.

Скоро в бункер пришли все командиры полков. Когда план штурма окончательно определился, Щеглов решительно заключил:

— Утром я должен быть на высоте. Там будет мой НП…

Бой не утихал всю ночь, кольцо вокруг Вороньей горы смыкалось все туже. Шаг за шагом расшатывали и расчленяли вражеские порядки батальоны майора В. А. Панфилова, капитанов А. А. Трошина, Е. А. Лучинского. Небо уже серело, крепчал мороз, когда гвардейцы, подкрепленные танками и саперными подразделениями, с разных направлений принялись карабкаться по обожженным взрывами склонам, укрываясь за деревьями, валунами, в ложбинках. Сразу чуть ли не со всех направлений!

Воронья гора, а потом и Красное Село окончательно были освобождены утром 19 января, и фашисты побежали из Урицка, Стрельны, Володарского, из Петергофа в надежде вырваться из мешка, горловина которого вот-вот могла затянуться. По приказу Говорова навстречу 2-й ударной армии устремилась подвижная армейская группа в составе двух танковых бригад и двух самоходно-артиллерийских полков с частями усиления. Танки и самоходки, безостановочно катившие по шоссе, сопровождали штурмовики, то и дело опережая колонну, выискивая и подавляя противотанковые батареи. К деревне Телези головные машины подошли уже в темноте; командиру шедшей впереди танковой роты, в то время лейтенанту, а в будущем полковнику, Герою Советского Союза Александру Сидоровичу Мнацаканову было известно, что это крупный опорный пункт.

— Включить фары, — передал по рации Мнацаканов.

С зажженными огнями по ночным дорогам обычно передвигались фашисты. В Телези никто не поднял тревоги. Мнацаканов даже подумал, что противник ушел оттуда, когда вдруг увидел в свете фары-прожектора одну машину, вторую, танк, орудия — деревня была буквально забита вражеской техникой. Приказав открыть огонь, Мнацаканов решительно скомандовал:

— Вперед, в бой не ввязываться!

Через считанные минуты впереди снова были темные пустынные поля, перелески. Убедившись, что все танки целы, Мнацаканов передал шедшим за ним:

— Телези проскочил. Берегитесь! Там много противотанковых орудий.

В этот день по радио передавали приказ Верховного Главнокомандующего генералу армии Говорову:

«Сегодня, 19 января, в 21 час столица нашей Родины Москва от имени Родины салютует доблестным войскам Ленинградского фронта, прорвавшим оборону немцев и овладевшим городом Красное Село и Ропша, — двадцатью артиллерийскими залпами из двухсот двадцати четырех орудий».

В Ленинграде наступала еще одна счастливо-бессонная ночь. Над Красной площадью, над Кремлем рассыпались многоцветными искрами победно-праздничные ракеты, а Мнацаканова в это время по-прежнему трясло и мотало в танке. У Русско-Высоцкого он попытался повторить тот же маневр, но ничего не получилось: его танки напоролись на орудийные выстрелы. Пришлось рассредоточиваться, завязывать огневой бой, искать обходы. Часа через полтора дорога расчистилась, и Мнацаканов снова вывел на шоссе свою роту. Неожиданно по броне забарабанили. Приказав остановить машину, Мнацаканов откинул люк:

— Что случилось?

Лица у десантников были тревожными.

— Танки какие-то впереди, товарищ лейтенант.

— А ну, давайте вперед, по кювету.

Громыхавшие навстречу танки остановились.

Погасив огни, две грозные колонны настороженно застыли друг перед другом. Когда немного стихло, из кустов послышались солдатские голоса:

— Кто такие?

— Ленинград!

Ответ в пароле был тем же, что и при прорыве блокады:

— Победа!

С той и другой стороны вспыхнули фары, танкисты, десантники выбегали на дорогу. Мужчины, суровые, перемазанные, с закопченными лицами, обнимались, и глаза у них делались мокрыми. Наступавшие навстречу друг другу передовые отряды 2-й ударной и 42-й армий перекрыли пути отступления петергофско-стрельнинской группировки врага. Фашистская оборона рушилась.

27 января разноцветные сполохи салюта заиграли на заснеженной молчаливой Неве, на гранитных ее парапетах. На набережные, улицы и площади вышел весь Ленинград. Люди плакали от радости. Вражеская блокада была снята.

Фронт пришел в движение, уже не отдельные группы, а целые дивизии, корпуса вырывались на оперативный простор и уходили все дальше и дальше от Ленинграда.

К концу февраля войска Ленинградского, Волховского, 2-го Прибалтийского фронтов и Краснознаменного Балтийского флота взломали оборону врага на фронте до 600 километров и прошли с боями на юг, на юго-запад и запад от 220 до 280 километров, разгромив в общей сложности 26 дивизий врага, в том числе три были полностью уничтожены. Пресловутый «северный вал» окончательно рухнул, потерял устойчивость весь северный фланг гитлеровского вермахта на советско-германском фронте, создались благоприятные условия для наступательных операций советских войск в советской Прибалтике, на Карельском перешейке, в Карелии.

Уже 11 апреля 1944 года в историческом Актовом зале Смольного, где люстры наконец-то горели в полный накал, собрался первый в годы Великой Отечественной войны пленум Ленинградского городского комитета партии. Открывал его Алексей Александрович Кузнецов. Кажется, он остался таким же, каким был в памятный всем последний предвоенный день, только глубже залегли и резче обозначились складки на его лице да в глазах словно бы застыла тяжелая, трудная память о пережитом. У многих навернулись на глаза слезы, когда прозвучало такое обычное и вместе с тем дорогое:

— Пленум городского комитета партии объявляю открытым… Бюро горкома партии выносит на пленум следующие вопросы:

1) О первоочередных мероприятиях по восстановлению промышленности и городского хозяйства города Ленинграда в 1944 году (постановление Государственного Комитета Обороны от 29 марта с. г.). Докладчик товарищ Жданов…

На трибуну поднялся Андрей Александрович Жданов.

Ленинградцы, опираясь на поддержку партии, правительства, всей страны, приступали к делу, которое со стороны представлялось необъятным, даже неисполнимым, но которое все же будет исполнено, и это тоже станет подвигом, замечательным подвигом созидания, который назовут легендарным и героическим.

Так вот оно было. Вернемся ненадолго к истории. В июле 1941 года, появившись в штабе группы армий «Север», Гитлер, будучи неколебимо убежден, что Ленинград вскоре будет взят, предрекал, что с его падением «дух славянского народа» окажется «серьезно подорванным» и может даже наступить «полная катастрофа». Гитлеровцам не удалось захватить Ленинград ни с ходу, ни штурмом, ни осадой и измором. Долгих 29 месяцев они вели ожесточенную, кровопролитную битву с городом, который по своему вкладу в общую борьбу сравнялся с фронтом. Ленинградцы пережили ужасы голода и холода, бомбежки и обстрелы, понесли ни с чем не сравнимые потери, но не сдались. Город-фронт не просто выстоял. В этой беспримерной схватке были разгромлены блокировавшие его войска. Серьезно подорванным в итоге оказался дух самих гитлеровцев, населения Германии, ее сателлитов. Фашистский блок дал новые трещины: финское правительство, в частности, вступило в непосредственные переговоры с Советским Союзом, выясняя, на каких условиях Финляндия могла бы выйти из войны.

Председатель Президиума Верховного Совета СССР Михаил Иванович Калинин в январе 1945 года при вручении городу-герою ордена Ленина говорил:

«Победа, которую завоевал город, исключительно велика. Это мировая победа. Ленинградская победа — это военная победа, имеющая значение не только для Ленинграда, но и для всего хода борьбы советского народа против немецких захватчиков.

…Без колебаний могу сказать, что другого такого патриотизма, как тот, какой проявило население великого города Ленина в борьбе с самым отъявленным врагом прогрессивного человечества, с врагом, который возымел дерзкую мысль — подчинить человечество взбесившейся банде закоренелых реакционеров, — мир еще не видел.

Пройдут века, но дело, которое сделали ленинградцы — мужчины и женщины, старики и дети этого города, — это великое дело, дело Ленина, никогда не изгладится из памяти самых отдаленных поколений».

Сбылись эти, поистине вещие слова Михаила Ивановича.

Я не ошибусь, если скажу, что каждый, кому в наши дни доводится бывать в Ленинграде, непременно посещает Пискаревское мемориальное кладбище. Только здесь, только на одном этом кладбище, захоронено около 470 тысяч ленинградцев. Даже по сегодняшним меркам это население крупного, полного энергии, с развитой промышленностью города. Мужчины, женщины, дети… Они тоже хотели жить, но они не могли представить себе жизни в неволе, под пятой врага, они считали себя не вправе отступить с рубежей, завоеванных Октябрем. И они умирали во имя и ради будущего, которое стало сегодня нашим счастьем.

«Чем дальше уходят в историю те овеянные славой дни, тем все яснее видно, что ни одна капля крови, пролитая на ленинградской земле, не пропала даром, — писал в предисловии к одному из сборников воспоминаний защитников Ленинграда член Политбюро ЦК КПСС, первый секретарь Ленинградского обкома КПСС Г. В. Романов. — Защитники города, сменившие солдатские гимнастерки на рабочие спецовки, их дети и внуки в невиданно короткое время сумели не только залечить раны, нанесенные Ленинграду войной, но и сделать его еще краше, умножить его индустриальную мощь».

Больше всего разрушений фашисты оставили в южных ленинградских пригородах. Петродворец, Пушкин, Павловск лежали в руинах, разметанные взрывами, выжженные пожарами, загаженные фашистской солдатней. Потери казались безвозвратными, невосполнимыми. На восстановление и реставрацию понадобились не годы, а десятилетия, работы продолжаются и сегодня, но уже к пригородным музеям, дворцам, паркам Ленинграда вернулось прежнее их великолепие. Снова по всему миру идет слава о Петродворце, одном из совершеннейших художественных созданий человечества. Словно музыка, застывшая в камне, подобны величавым аккордам торжественной симфонии фасады Екатерининского дворца в Пушкине; и так же, как при Пушкине, полон таинственности и очарования «прекрасный Царскосельский сад». В деталях, в мелочах, во всех своих частностях восстановлены внешний вид и убранство Павловского дворца…

О пригородах можно рассказывать еще и еще. А о самом Ленинграде?

Мало сказать, что к городу вернулась былая его красота. Таким прекрасным, как сейчас, он никогда не был, и это относится в том числе к его историческому центру. Всемирно известные архитектурные ансамбли предстают перед нами в их первозданном очаровании, во всей чистоте и строгости первоначального замысла создававших их гениальных архитекторов. За послевоенные годы городской жилищный фонд вырос больше чем в 2 раза: рядом с довоенным встал еще один такой же по вместимости город.

Не один день пройдет, пока объедешь, рассмотришь новый, выросший после войны Ленинград, и это несомненно будет удивительно интересная поездка.

Сравнительно недавно можно было обойти едва не весь Ленинград, но так и не увидеть моря: город отгораживался от него портовыми сооружениями, верфями, заводами и просто болотами, где жировали дикие утки. Еще Петр I пытался строить на прибрежной кромке Финского залива, работные люди сотнями вгоняли в зыбучий грунт сваи — вбивались они легко, слишком легко, безвозвратно утопая в бездонной трясине: тверди никак не получалось. Теперь там, на тех же примерно местах, построены первые десятки метров морской набережной, встала у финских вод гостиница «Прибалтийская», раскинули свои корпуса жилые кварталы. Город выходит, наконец, к заливу. Выходит широким фронтом.

Сейчас в Ленинграде по решению ЦК КПСС и Совета Министров СССР приступают к осуществлению еще одного, поистине дерзкого проекта. Одиннадцать восьмиметровой высоты дамб общей протяженностью более 25 километров пересекут Финский залив от Горской на Карельском перешейке через Кронштадт к Ломоносову, чуть западнее того маршрута, которым 2-я ударная армия генерала И. И. Федюнинского и приданные ей войска переправлялись под носом у гитлеровцев на Ораниенбаумский плацдарм, чтобы нанести удар по осаждавшим Ленинград гитлеровским бандам. Дамбы навсегда оградят город от наводнений и в то же время станут еще одним его украшением: рядом с яхтами и судами, словно соревнуясь с ними, побегут потоки машин, сблизятся, окажутся по соседству северные и южные пригороды Ленинграда.

Исчезает в прежнем его значении понятие окраины, в том числе одна из самых верных их примет: закопченные, неказистые заводские и фабричные здания. Нарядными, светлыми корпусами образуют теперь свою фасадную линию объединения «Электросила», «Металлический завод», «Кировский завод», «Светлана»… В обновленном внешнем облике находят отражение многократно выросшие возможности, современная мощь ленинградской индустрии: по сравнению с довоенным уровнем она дает в 12 раз больше продукции. Продукция эта несравнима с прежней: многое из того, что отмечено ленинградской маркой, конструируется, изготавливается и проектируется впервые у нас в стране, а часто и в мире.

В 1940 году, например, максимальная мощность генераторов достигала 50 тысяч киловатт, теперь она поднялась до 1 миллиона 200 тысяч, а в планах конструкторов — турбогенераторы мощностью 1600–2000 тысяч киловатт. В нулях запутаешься, пока пишешь, — такие цифры входят в хозяйственный, технический обиход. Атомные ледоколы, атомные реакторы, трехсотсильные «Кировцы», промышленные роботы, станки с программным управлением, крохотные полупроводниковые приборы, способные заменить тысяча и тысячи радиоламп, — сам этот перечень до войны звучал бы как строки из научно-фантастического романа о неблизком будущем. Во многих народнохозяйственных стройках страны ленинградцы участвуют непосредственно. Это БАМ, Усть-Илимский лесопромышленный, Красноярский и Саянский комплексы, КамАЗ, «Атоммаш», Кулундинский канал, советско-монгольское горно-обогатительное предприятие «Эрдэнэт» и многие, многие другие. Переводя на рельсы интенсификации сельское хозяйство своей области, Ленинград вносит серьезный вклад в преобразование всего Нечерноземья.

Качественно новые возможности, масштабы ленинградской экономики — прежде всего результат огромной, неослабной заботы ленинского ЦК, его Политбюро, лично товарища Л. И. Брежнева о городе Ленина. Опираясь на поддержку и помощь партии и правительства, Ленинградская партийная организация активно ведет поиск наиболее эффективных методов хозяйствования. Концентрация, специализация производства, модернизация и обновление производственных фондов, комплексное решение экономических и социальных проблем — вот та благодатная основа, на которой возникают новые и новые ленинградские начинания, нередко имеющие всесоюзный резонанс. В этих начинаниях и находят сегодня выход неукротимый дух, неодолимая воля к победе и несокрушимая вера в победу отцов, дедов наших — всех тех, кому Ленинград обязан своей славой и процветанием.

Вспомним еще раз о них. Их кровь и сегодня стучит, пламенеет в наших сердцах, вдохновляя на труд во имя коммунизма, одаряя неистощимым оптимизмом и неколебимой стойкостью. Они и сегодня с нами, и никто из них не забыт, и ничто не забыто.