И тогда я положил на стол заявление.

Разумеется, ураган прекратился тут же. Тихо стало в кабинете. Любовно переговаривались под окном озабоченные голуби, далеко за стеной чей-то голос произнес вразумляюще: «А чего соваться-то? Слышишь, замолчали. Не иначе, он Веньке голову отгрыз…» По коридору торопливо зацокали каблучки — прелестная старинная мода конца XX века недавно вернулась к нам снова.

«Подслушивают, гады», — подумал я и поднял глаза на Виктора Васильевича.

Увидев заявление, наш завлаб мгновенно успокоился. Будто и не было воздевания рук, хлопанья по столу, зычного зоологического рыка; словно не багровел до синевы начальственный затылок, не сыпались громогласные обещания выявить, а затем истолочь в ступе всех, кто «вместо утвержденной тематики тратит время на аллилуйщину буржуазным псевдосветилам», — ничего не было. А были мир, покой и сердечное согласие между отцом-руководителем и зарвавшимся, но осознавшим сотрудником.

— Ага-а, — значительно произнес Виктор Васильевич и положил на стол мою папку, которой только что размахивал в воздухе.

«Сейчас он скажет: „так-так-так“, поправит очки, дернет себя за ухо и побарабанит пальцами по столу», — подумал я.

Виктор Васильевич плавным академическим жестом поправил монументальные роговые очки, слегка дернул себя за мочку уха, плотно уселся в кресло и придвинул заявление поближе.

Сел и я.

— Так-так-так… — оттаивающим голосом проговорил наш начальник и пробарабанил по крыше стола солдатский марш. — Заявленьице припасли? Очень актуально и своевременно. Весьма одобряю. Надеюсь, на новом месте…

«Ты не радуйся, змея, скоро выпишут меня», — вдруг промелькнуло у меня в голове полузабытое школьное присловье.

Тут Виктор Васильевич осекся и опять начал багроветь.

— Позвольте, — заговорил он, машинально выравнивая внушительную стопу скоросшивателей и папок. Четыре таких стопы украшали каждый из углов его грандиозного письменного стола — наподобие колонн некоего неведомого архитектуре канцелярского ордера.

— Па-а-азвольте! Что вы тут нацарапали? Какой отпуск? Я тебя, прохвоста, спрашиваю!

Далеко за стеной ойкнули и затаились. Голуби оборвали весеннее гулькание на полуслове, тяжело снялись с места и перелетели под окна другой, более спокойной лаборатории. Каблучки испуганно зацокали от дверей врассыпную.

С трудом сохраняя спокойствие, я встал.

Мне во что бы то ни стало хотелось сохранить за собой последнее слово. И это удалось.

— Согласно КЗоТУ, уважаемый Виктор Васильевич, мне положен очередной отпуск сроком двадцать четыре рабочих дня. Подчеркиваю: положен. Если, конечно, вам не вздумается внести в Кодекс ваши «актуальные и своевременные» изменения, как это вы попытались проделать только что со вторым законом Ньютона…

У меня неожиданно перехватило горло, но отступать было уже некуда.

— Через месяц, — вдохновенно продолжал я переливчатым голосом, надеюсь вернуться и окончательно разъяснить вам, что Ньютон и Нью-Йорк понятия, быть может, близкие, но отнюдь не идентичные. Попытають также (хотя и не уверен в успехе) доказать, что F-ma — не реакционный империалистический закон, выведенный мракобесами для угнетения трудящихся и теряющий действие в нашем светлом обществе, а… Да ладно, о чем тут толковать!

С этими словами я схватил свою папку с рукописью статьи к 400-летию со дня рождения Исаака Ньютона и выскочил из кабинета. Дверью, к сожалению, хлопнуть не смог; после двух-трех подобных случаев Виктор Васильевич распорядился наглухо обить ее войлоком со всех сторон.

Наскоро попрощавшись с ребятами, я вышел на улицу.

Суета отодвинулась разом. Предстояло целых двадцать четыре дня отпуска, двадцать четыре дня отдыха и тишины.

Стояла весна: время луж, насморков и любви.

Вот только погода подкачала. Такую погоду терпеть не могут отпускники. Понять их нетрудно. Вроде и тепло, даже иногда жарковато, и листья на тополях новенькие, аппетитные — хоть сейчас в салат кроши, — а все не то.

Главного, главного нету — солнца! Оно расползлось за облаками, бледное и неровное, как желток второпях приготовленной глазуньи. Загорать нельзя, а для грибов не сезон. Поэтому отпускники решительно не знают, куда себя девать. Именно в такую пору администрация домов отдыха гораздо чаще, чем обычно, рассылает по отделам кадров обстоятельные «телеги» о нарушениях режима, амурных похождениях и других антиобщественных поступках помирающих со скуки отдыхающих.

Зато в городе чудесно в это время. По ночам идут тихие дожди, лечат бессонницу нервным горожанам. К утру на асфальте собираются мелкие теплые лужицы. Не положить в такую лужу спичку и не понаблюдать, как она медленно поворачивается вокруг себя, чуть продавив поверхность, — для городского ребенка означает прожить день даром. Мамы даже и не пытаются оттащить своих замурзанных чад от таких лужищ…

Это время наступает в моем городе в конце мая.

Я бродил по улицам, глазел по сторонам, отходил душой и не заметил, как наступил вечер. Уже начинало темнеть, когда ноги занесли меня в Петровский переулок.

Среди моих друзей это место было знаменито по двум обстоятельствам. Во-первых, именно здесь, на углу, находилась известная кофейная «Сверчок», которой командовал азербайджанец Измаил, милейший пожилой человек с внешностью закоренелого мафиози. «Сверчок» славился отменным кофе и фирменными эклерами величиной с мизинец. Во-вторых (а может, и во-первых, кому как нравится), рядом, через дорогу, в старинном и некогда влиятельном монастыре, заложенным еще теткой Дмитрия Донского, располагался литературный музей им. Положительного героя, где никто никогда не бывал. Так уж повелось, что проходя мимо низенькой медной двери с надписью «Литмузей. Вход свободный», кто-нибудь из наших непременно замечал:

— А, кстати, не худо бы заглянуть сюда на днях. Говорят, там личные вещи классиков, портреты и все такое…

— Непременно! — горячо подхватывали остальные. — Сейчас выпьем в «Сверчке» по чашечке — и сюда. В конце концов это просто стыдно!

После этого вся компания просиживала в «Сверчке» до полуночи, слушая обстоятельные рассказы Измаила о том, отчего нынешний кофе в подметки не годится тому, что бывал раньше.

Я не знаю, почему так происходит. Быть может, людей сбивает с толку табличка «Вход свободный». Народ у нас искусство любит, это доказано прессой. Во всяком случае на импортные выставки типа «Звучащая живопись Южной Венеры» попасть невозможно, хотя билеты кусаются весьма ощутимо. Вообще, я давно заметил: чем дороже входные билеты, тем больше народу во что бы то ни стало желает прорваться внутрь. Тут есть какая-то странная закономерность.

Как бы то ни было, я решил отметить первый день отпуска чем-нибудь необычным, пусть даже экстравагантным (тем более, что отпускных денег я еще не получал). Поколебавшись напоследок, не заглянуть ли предварительно в «Сверчок», я пересек улицу и направился к дверям музея. Сегодня так и так был день решительных поступков.

К удивлению, привычного объявления на дверях не оказалось. Более того, массивная кованая дверь, видевшая на своем веку всех шестерых Иванов и трех Петров (в том числе Грозного и Великого) была свежеокрашена в гигиенический тускло-коричневый цвет.

Чудес на свете много! Два-три мазка малярной кистью и нету больше редкостного изделия древних кузнецов. А являет себя миру невзрачная скучная дверка, ведущая, с первого взгляда, в подсобку какой-нибудь там тарной базы и скрывающая за собой каморку с метлами, лопатами и парой мятых ржавых тазов. Всего-то и нужно для чудесного преображения каких-то полведра простой казенной краски.

Мы любим вмешиваться решительно во все на свете, если, конечно, это нам ничем не грозит. Подивившись мании перекрашивать старинные монастыри и колокольни в тоскливые индустриальные цвета, я ухватился за ручку — и тут же понял, что производственную эстетику наводили буквально вчера. Кажется, на своих ладонях я унес всю краску, доставшуюся кованой ручке, и она вновь засветилась благородными медными тонами.

Теперь и вовсе терять было нечего. Дверь приоткрылась, и я вступил под своды музея им. Положительного героя, держа руки нарастопырку, как хирург или же как участник торжественного собрания, приготовившийся к бурным одобрительным аплодисментам.

Скажу сразу: ничего мало-мальски литературного я в вестибюле не обнаружил. Бросилась в глаза бочка с цементом, наполовину опорожненная, носилки со следами раствора, а поотдаль стоял заляпанный стул, на сиденье коего (на газетке) лежали скелетик рыбки и надкусанный помидор.

— Эй! — крикнул я гулко. — Есть тут кто? Ремонт, что ли, у вас?

Никто не ответил мне. Пахло чем-то едким, строительным. Над дверью в конце вестибюля под самым потолком сидел в драной пыльной паутине средних размеров крестовик и злобно взирал сверху на ремонтные безобразия.

— Хозяева есть? — спросил я паука.

Паук немедленно перебрался в щель между кусками облупившейся штукатурки и не удостоил меня ответом, выразив тем самым глубокое презрение ко всем желающим на ночь глядя приобщиться к истории прозы, поэзии и драматургии.

Разумеется, проще всего было поворотить оглобли в «Сверчок». Но движимый любопытством (а также желанием где-нибудь помыть руки) я локтем открыл следующую дверь и вошел в просторный зал, опять же с овальным низеньким потолком, узенькими окошками и кирпичными нештукатуренными стеками.

Ремонт, как видно, еще не коснулся этого помещения, бывшего много веков назад то ли общей спальней, то ли трапезной, где после дневных трудов собирались монахи (монаси) и в благочестивом молчании проворно хлебали щи с монастырской капустой.

Посреди на каменном полу стоял небольшой вскрытый ящик с гвоздями, а сверху — молоток. На этом обстановка трапезной полностью исчерпывалась.

Я было уже приготовился покинуть негостеприимные палаты, но, скосив глаза вправо, заметил на стене портрет. Из толстых резных рам пронзительно взирал на меня худощавый мужчина лет пятидесяти, чрезвычайно строгого и насупленного вида. Глаза его были устремлены на мои заляпанные ладони и, казалось, говорили: «И где ж это, братец, тебя так угораздило? Экий ты пакостник!»

Я проворно спрятал руки за спину и наклонился поближе, пытаясь разобрать подпись под портретом и год создания. В это время сзади кашлянули. Я живо обернулся и увидел очень маленького кругленького старичка, восседающего на табуретке слева от входной двери, в тени. Старичок смотрел на меня всепонимающими глазами и молчал. Молчал и я.

В конце концов это показалось неудобным.

— Державин? — уважительно спросил я, кашлянув, и покивал на портрет.

Всепонимающий старичок удивился до чрезвычайности.

— Извините, как вы сказали?..

— Да вот, портрет, говорю… Державина, да?

Миниатюрный старичок с завидной энергией сорвался с табуретки, подбежал к портрету и внимательно его осмотрел. Затем обернулся и уставился на меня с укоризной. Для этого ему пришлось задрать голову до невозможности.

— Простите, — сконфуженно пробормотал я. — Давно как-то не видал портретов писателей. В школе-то я все больше по физике да по матема…

От возмущения на лысой голове старичка взвился дыбом последний реденький локон.

— Это Краснопевцев, — произнес он внушительно. — Иван Дмитриевич Краснопевцев собственной персоной! Что вы, батюшка!

— А, — сказал я, мучительно напрягая память. — Как же. Это же Краснопевцев! То-то я смотрю…

Старичок совершенно удовлетворился моим раскаянием, но тут же насторожился и спросил с беспокойством:

— А у вас паспорт с собой?

Мне стало не по себе.

Дело в том, что последние паспорта отменили лет двадцать тому назад. Каждый взрослый человек носит с собой небольшую пластиковую карточку с закодированной информацией, да и то скорее всего эта штука доживает последние дни.

— А в чем, э-э-э, собственно…

Тут старичок заметил мои выпачканные в краске руки, охнул и потащил за собой.

— Сюда, сюда… — приговаривал он, проводя меня сперва через анфиладу низких совершенно пустых комнат, затем по винтовой металлической лестнице с прихотливыми ступеньками, затем опять через комнаты. — Сейчас, сейчас… У меня есть все, что вам необходимо…

Через несколько минут, с трудом оттерев руки растворителем и два раза тщательно вымыв земляничным мылом, чтобы отбить неистребимый ремонтный запах, я сидел напротив моего спасителя в тихом закутке где-то под самой крышей и пил чай. Чай был из самовара.

Старичок как-то сразу увлекся и поведал мне юмористическую историю о том, как в шестилетнем возрасте он на спор залез с головой в бочку с зеленой краской, и что из этого получилось. По его словам, через час в радиусе не менее двухсот метров не осталось ни одной неиспачканной вещи, человека или капитального строения. Сам шестилетний старичок оставался частично зеленым еще два месяца и его даже возили в Москву советоваться со специалистами.

Был он домашний, уютный и такой говорливый, что я отмякал душой с каждой минутой.

Воспользовавшись паузой, пока хозяин сосредоточенно накладывал мне на блюдечко вишневое варенье, я поинтересовался:

— А где же, уважаемый Петр Евсеевич, все ваши экспонаты?

— Какие-такие экспонаты? — отозвался Петр Евсеевич. — Нету у меня, милый, никаких экспонатов.

— Ну как же! Вот мне говорили… Портреты писателей, рукописи, личные вещи… Вы ведь директор музея, не так ли?

Никогда в жизни я не видел, чтобы люди из розовых с такой быстротой становились желтыми от возмущения и досады. Петр Евсеевич выпал из кресла, выбежал на середину комнаты и в дальнейшем повел себя в лучших традициях старинных провинциальных трагиков. А именно: надулся, втянул голову в плечи и, потрясая в воздухе кулачками, сдавленным фальцетом грозно прокричал такой монолог:

— Никогда, о никогда Петр Симареев не опускался до жалких административных низин! Я — Хранитель! Слышите вы, жалкие пигмеи? Хранитель Бюро проката, основанного великим Краснопевцевым семь десятилетий назад!

В сочетании с мизерным росточком такие театральные эффекты должны были крепко действовать на свеженького человека. Я отхлебнул из чашечки душистого чаю и изобразил на лице величайшее внимание и почтительность.

— Именно ему, великому Краснопевцеву, — продолжал декламировать старичок, раскачиваясь коротеньким корпусом, — принадлежит эпохальное открытие: человечество и каждый его представитель имеют право и обязаны брать на прокат все! О, это была величайшая мысль!..

— Да вы, батюшка, варенье-то, варенье кладите, оно без косточек, добавил он вдруг обыкновенным голосом и тут же со свистом потянул в себя воздух, готовясь продолжить монолог.

Воспользовавшись секундной паузой, я быстро спросил:

— Петр Евсеич, а музей куда делся?

Хранитель по инерции еще немного помахал кулачками, затем окончательно вышел из образа, выпустил набранный воздух и присел за стол.

— А что музей? — сказал он буднично. — С музеем нормально. Перевели его в другое здание.

— Это куда же?

— А вот тут, напротив.

— Напротив? Так ведь там «Сверчок»!

— Вот в «Сверчок» и перевели. В конце прошлого века там постоянно бывал Панкреатидов. Слыхали о таком?

О Василии Панкреатидове я, конечно, слыхал. Великий мастер пера. Дважды лауреат. Читать, правда, не доводилось. Но я всегда доверял нашей критике.

— Теперь на входе там Достоевский висит, — продолжал хранитель, прихлебывая чай, — а на выходе — Панкреатидов. Ну, а тут мы устраиваемся… Еще варенья?

Сколько живу на свете, ни разу не бывал в бюро проката. Занятное, должно быть, зрелище. Поэтому я опять кашлянул и сказал:

— Любопытно было бы взглянуть на ваше хозяйство, уважаемый хранитель.

— А давайте я вам покажу! — загорелся старичок.

— А давайте, — согласился я. — Жалким пигмеям все интересно. Тем более они в отпуску.

Мы допили чай и отправились в путешествие по монастырю.

Все-таки странно, как много порой зависит от освещения! Когда я, предводительствуемый жизнерадостным старичком-хранителем, спустился под темные от времени своды монастырского подвала, в немощном свете фонарей самые простецкие предметы представали иными — незнакомыми, грозными и слегка таинственными.

Из полумрака проступали то громоздкие силуэты детских колясок (ни за какие коврижки не положил бы ребенка в это шаткое клеенчато-трубчатое сооружение на колесиках), то неожиданно высовывался сбоку хобот древнего пылесоса. В целом все это напоминало некую помесь между лавкой древностей и ателье по ремонту отжившей бытовой техники. Хранитель бодро шествовал впереди, лавируя среди ящиков, коробок и стеллажей с ловкостью ящерицы.

Где-то во мраке равномерно и отчетливо капала вода. По стенам, густо поросшим плесенью, метались рваные тени. Короче, для полной картины не хватало только факелов, бряцанья цепей, замогильных вздохов да парочки привидений в поношенных саванах, которые бродили бы по подземелью взад-вперед со свечными огарками в исхудалых руках.

— Вот закончим ремонт, все разберем, расставим по порядочку… бормотал сквозь зубы хранитель, прокладывая дорогу среди пыльных богатств.

Я крепко приложился коленом о какой-то железный короб и зашипел от боли.

— Ч-черт, что за дребедень тут понаставлена!

— Это стиральные машины, — пояснил хранитель откуда-то из темноты. Большая редкость по нынешним временам. А это вот телевизоры пошли.

Я оглядел ряды чрезвычайно грязных маленьких экранов, едва просвечивавших сквозь толстый налет пыли. На одном из них пальцем была нарисована рожица и выведено крупно: «Толя — шельмец».

— Как вы сказали, Петр Евсеевич? Теле… что?

— …визор. Ну, наши предки любили смотреть по нему всякие картинки. Или новости слушали. Сидит этак вечером человек в кресле и «смотрит в ящик», как тогда говорили. Народный обычай такой. Скорее, даже обряд.

— А почему экран такой маленький? И вообще, отчего бы им не выпускать изображение на волю. Проще ведь!

Хранитель на минутку задумался. Но не в его привычках бы затрудняться с ответом.

— Времена тогда суровые были, молодой человек, — сказал он наставительно. — Любили, знаете ли, все в рамках держать. За пределы экрана — ни-ни. Мало ли что!

— М-да, диковатый был народ…

— Что и говорить. Вот в эту дверцу попрошу…

По крутым каменным ступеням мы спустились в другое, более просторное помещение, потолок которого терялся высоко во мгле. Я с радостью начал узнавать более привычные вещи.

— Эге, да у вас тут и машина времени есть!

— У нас, милостисдарь, все есть. Это основополагающий принцип Краснопевцева. Все и для всех.

— А я думал, они нарасхват…

— Новые нарасхват, — пробурчал хранитель. — У нас одна всего, да и то… — Он горестно махнул рукой.

— А что такое?

— Да, извольте видеть, реле времени у нее барахлит. Был даже один трагический случай…

И он поведал мне, как один видный историк захотел лично побеседовать со Львом Толстым.

Преподавал этот профессор в Ленинградском университете свою историю, писал ученые труды и достиг немалых степеней известности. Все бы хорошо, но на склоне лет стали одолевать его мысли о бренности существования, тщете мирской суеты и прочих грустных вещах. И решился он, дабы разрешить сомнения, слетать в начало XX века, потолковать с великим старцем по душам.

Сказано — сделано. Скопил профессор деньжонок (а у него оклад был хороший и очень приличная квартира на Невском), явился в Бюро проката и нанял машину времени до 1902 года и обратно с оплатой по хронометражу.

Инструктировал его лично Петр Евсеевич, в те времена совсем еще нестарый человек, с едва начинавшей редеть шевелюрой, но уже тогда столь же энергичный и жизнерадостный, как и поныне. Собственно, особо инструктировать было незачем. Все делала электроника: и доставить куда надо, и подождать, и увезти обратно — все автоматически. Переходная капсула гарантировала полную безопасность ученого пассажира.

Ну, посадили профессора в капсулу, крышку закрутили, отправили. Полет проходит нормально, самочувствие хорошее, только смотрит профессор на реле — батюшки! — а оно уже пятое тысячелетие до нашей эры отсчитывает. Сломалось, да и поди ж ты!

Дальше — больше. За окном динозавры заползали, птеродактили в иллюминатор клювами стучат. Профессор хоть и историк был, а сразу понял: мезозой на дворе.

Он по капсуле мечется, рычаги дергает, кнопки жмет, а реле знай себе тысячелетия отщелкивать. А надо заметить, такса тогда была куда как высокая. Да и за нарушение маршрута никто по головке не погладил бы. Видит профессор — дело швах. Не расплатиться ему вовек. Придется библиотеку продавать, и то неизвестно, хватит ли.

Трахнул он кулаком по крышке реле так, что внутри зазвенело, пригляделся — подействовало! Потащила машина его назад, в будущее. Только как-то с натугой, вяло этак, словно завод у нее кончается. Кой-как дотянула до тринадцатого столетия и выдохлась.

А в это время как раз татаро-монгольское нашествие шло. Облепили капсулу монголы в лохматых шапках, галдят, визжат, друг дружку отпихивают. Посмотрел профессор сначала на них, потом на сумму, какую на реле времени нащелкало, и упал в глубокий обморок.

Татаро-монголы народ любознательный. Попытались они иллюминатор копьем высадить — не выходит. Скатили капсулу с высокого холма да об камень — никакого эффекта, только профессор весь в синяках. Приволокли китайскую стенобитную машину и ну долбить. Очень уж им загорелось профессора из капсулы выковырять и в жертву богам принести.

Капсула бронированная, ничто ее не берет. Неделю монголы долбят, другую, чуть-чуть все нашествие не сорвали с этим развлечением. Стали лагерем, у Батыева шатра капсулу к дереву привязали и долбят.

Два месяца день и ночь бухали, профессор за это время оглох почти полностью. И что же! — продолбились-таки, упрямцы. Вытащили профессора на свет божий и поволокли в шатер Батыю показывать…

Ну, а в это время явилась в Бюро проката ревизия. Провели инвентаризацию, хватились — вот так номер! — машины времени нету. Подняли документацию — профессор на ней отбыл. Пени набежали жуткие! Надо взыскивать, а с кого, спрашивается? Сели наши ребята на другую машину и пустились вдогонку. Прибыли ко Льву Толстому, он о таком профессоре и слыхом не слыхал. Ребята в мезозой — пусто. Пригнали на подмогу еще пяток машин и стали прочесывать все подряд.

Насилу обнаружили. Прибежали наши ребята к профессору, а тот в юрте сидит, важный, толстый, в халате и вареную баранину ест. Стали звать домой — ни в какую. Не желаю, кричит! У меня, кричит, и денег таких нет, чтобы за 400 миллионов лет платить, туда и обратно! И вообще, отстаньте от меня, мне и здесь недурно: отдельная юрта, стадо верблюдов, гарем, все в ноги кланяются и так далее, и тому подобное.

Хотели силком утащить, он монголов свистнул. Ну, наши ребята по машинам и домой. А профессор в тринадцатом веке так и остался. Даже бараниной, гад, не угостил.

— И ведь что характерно, — закончил свою историю Петр Евсеевич. — Он у них там тоже историком устроился. Придворным. Хронику походов ведет, мудрую внешнюю политику Батыя одобряет и поддерживает. По специальности, то есть.

— А как же насчет бренности существования, Петр Евсеич?

— Что касаемо бренности и прочих проблем бытия, он так заявил: я, дескать, только здесь себя настоящим человеком почувствовал. А рожа-то, рожа! Наглая-пренаглая, аж лоснится! В руке баранья кость… Вот какие, батенька, клиенты в нашем Бюро бывают. А ведь общественник был, примерный семьянин, два раза на Доске почета висел… Слава богу, хоть казенную машину времени вернул. Да и то стребовал пять блоков «Стюардессы» (у них там в тринадцатом веке с табачком еще туго). О-хо-хох, грехи наши тяжкие…

С этими словами хранитель поднялся с дубовой монастырской скамьи, куда мы присели на время рассказа, и скрылся в темноте. Я последовал за ним.

И вновь мы двигались мимо стеллажей, ящиков, бочек, коробок. Многое лежало нераспакованным до окончания ремонта. На ходу Петр Евсеич демонстрировал мне всякие диковинки. Запомнился, например, внушительный застекленный стенд с десятком трубок, красиво разложенных на алом бархате.

— Это у нас секция исторических реликвий. Все трубки, заметьте, подлинные, да-с! Муляжей и подделок не держим.

— Неужели берут? — поразился я.

— Еще как берут, — коротко ответил Петр Евсеевич. — Сейчас, верно, пореже, но желающих хватает. Тут еще где-то треуголка Наполеона была, ее тоже частенько требовали. Но мы шляпу императора даем только проверенным клиентам, а то затаскали ее тут разные… Амортизация предметов, дорогой, это наш бич!

Хранитель сдул пыль со стенда с прокатными реликвиями и нырнул в проем сооружения, отчасти напоминающего триумфальную арку, образованную двумя внушительными по размерам кривоватыми колоннами.

Приглядевшись, я вздрогнул. То, что показалось мне колоннами, представляло собой не что иное, как две исполинские ноги, обутые в сапоги и словно бы высеченные из красноватого гранита. Переведя взгляд выше, я последовательно обнаружил колоссальный живот, обхваченный гранитным же ремнем с пряжкой, грандиозную молодецкую грудь в гимнастерке без погон, монументальную шею и наконец… Нет, лица не было. Вместо него каменный великан обращал к зрителям ровную пустую площадку, на которой болталась бирка на веревочке.

Это было, как пишут в газетах, величественное и грозное зрелище. Гранитный истукан воздевал над головой нечто, похожее на ребристое бревно или колоду, и, казалось, устремлялся во вдохновенном порыве прямо навстречу стенду с реликвиями и ящикам с пляжными принадлежностями.

Хранитель, как видно, читал мои мысли.

— Впечатляет, а? — крикнул он откуда-то из полумрака. — Нет-нет, батенька, это не гранит. Пластик! Обычная надувная игрушка…

Он был явно доволен эффектом.

— Тоже давненько не брали. А жаль. Колоритная штучка, и недорого. Не желаете, кстати? В саду недурно смотрится, хе-хе-хе-с… Впрочем, шучу, шучу. Я знаю, что вам нужно.

«Откуда он знает, что мне нужно, если я сам этого не знаю, — с некоторым раздражением подумал я. — Старый хрен!»

— Нет уж, пусть лучше в подвале торчит, чем в саду. А бревно для чего?

— Это сноп, — пояснил мой лукавый проводник, возясь со связкой ключей у очередной дверки. — Злаки, знаете ли. В те времена обожали выращивать разные растения, причем в тех местах, где они плохо растут. Овощи там, фрукты, картошку… Чем меньше подходил климат, тем настойчивее велись работы. Затем свозили выращенное в установленные места и сваливали в кучи.

— Копили?

— Трудно сказать, — замялся хранитель. — Давно это было. Доподлинно известно одно: через определенное время плоды земли, натурально, начинали портиться. Ну, во избежание заразы их закапывали обратно в матушку-землю.

— Это тоже напоминает обряд, — заметил я, щелкая истукана по сапогу. Сапог был шершавый и упругий. — А потом что?

— Потом? Что же потом… Ждали следующего урожая и снова все шло по кругу. По всей вероятности, скульптор запечатлел миг, когда землевладелец несет собранный урожай к месту уничтожения. Потому и сноп.

Хранитель кончил возиться с замком и жестом пригласил меня подойти.

— Погодите, неужели кому-то был нужен надувной великан? Да еще без лица!

— В том-то и фокус, что лицо можно сделать любое, по желанию клиента. Наши ребята прямо с паспорта и делали. Представьте, выходите вы в сад — в треуголке, сюртуке, трубочка в зубах дымится, — а в саду ваша статуя стоит. Многим льстило. Ну, поспешите, дружок, я вас жду.

Он открыл дверь. Потоки света ударили сверху. Мы поднялись по лестнице и вышли на обширный монастырский двор. Посреди возвышалась окрашенная все в тот же тускло-коричневый цвет колокольня. Надпись извещала, что именно здесь обретается Н-ский народный хор им. братьев Заволокиных. В подтверждение этому из-за решетчатых окон доносились свежие девичьи голоса и отрывистые музыкальные фразы — баянист пробовал лады.

У забора, лихо покосившись набок и упираясь колченогими подпорками в рыжий асфальт, стоял межпланетный корабль. Он был привязан бечевкой к роскошной старой липе и в целом неотразимо напоминал Пизанскую башню только не ту, красивую, итальянскую, а так… скорее водонапорную, в каком-нибудь заштатном районном городишке, где летом, кажется, никто, кроме курей, не живет.

Хранитель бодренько побежал к ветерану космоса, хлопнул его ладошкой по стабилизатору (отчего в корабле что-то ржаво скрежетнуло) и произнес, опять впадая в театральный тон:

— Друг мой! Вот то, что вам нужно! Нет-нет, молчите! Одного взгляда на ваше измученное чело было достаточно, чтобы понять: вам нужен покой, одиночество и отдохновение! Вы умчитесь в звездные дали, и некому будет отвлекать вас от дум возвышенных и вдохновенных. Дерзайте, друг мой! Тем более, что безопасность гарантируется, и возьмем мы недорого, — прибавил он нормальным голосом.

— Господи, — вырвалось у меня. — На этой развалюхе? Вы что мне навяливаете, Петр Евсеич?

— «Дредноут-14», — гордо провозгласил хранитель.

Я указал пальцем на выведенную корявыми масляными буквами надпись:

— А тут написано: «Драндулёт».

— Где? — пискнул хранитель и засуетился. Увидел, всплеснул руками и, по-мальчишечьи вскарабкавшись на липу, принялся остервенело стирать рукавом позорное название. Буквы размазались. Петр Евсеевич прилип рукавом к букве «ё», с трудом отодрался и гневно погрозил в сторону колокольни:

— Заволокинцы шалят, дьяволы! Мстят, что надувную статую для карнавала не отдал. А я не могу бесплатно, она казенная!..

Он спустился по стволу вниз, присел в тени Дредноута-Драндулёта. И враз как-то обмяк, сморщился. Стало видно, что лет ему все же немало и что как ни хорохорься, а здоровьишко шалит, и старость берет свое…

— Верное дело, — грустно прошептал хранитель, переводя дыхание. Полетите себе тихочко, спокойночко…

Мне стало жаль старика. Сидит в темном подвале среди пыльных сокровищ, не ходит к нему никто. А с другой стороны, отчего бы и в самом деле?..

— Программа рассчитана на две недели полета, — устало бубнил старик. — Все на автопилоте, высадки по желанию клиента. Расчет после приземления.

— В кредит отдаю! — выкрикнул он почти со слезами.

Я еще раз вспомнил свою отвергнутую статью о буржуазном псевдосветиле Ньютоне, представил перекошенное от злости лицо завлаба, подумал о двадцати четырех рабочих днях, которые предстояло провести в городе…

— А, была не была, Петр Евсеевич! Программа, говорите? Черт с ними со всеми, лечу!

Двери колокольни широко распахнулись, и на двор выбежали девушки в сарафанах и кокошниках, парни в расшитых рубахах; следом солидно выступил хор. Заволокинцы приступили к репетиции на свежем воздухе.

Я сидел в единственном кресле маленькой тесной рубки и смотрел вниз. Хоровод то сходился вокруг корабля, то расступался во всю ширь двора. Парни отчаянно чесали вприсядку. Девушки помахивали платочками и плыли лебедью. Баянист бушевал.

Выждав момент, я нажал на «старт». Плотные клубы дыма окутали корабль и мгновенно скрыли монастырский двор, хоровод, колокольню, Петра Евсеича, машущего руками у входа в свой подвал… Из-под белых клубов хор отчаянно грянул:

Драндулет газанул, я покинул грешную Землю.

Мне доводилось раза два кататься на прогулочных космолетах. По-моему, главное желание их создателей заключалось в том, чтобы прижать туриста к ногтю. По их мнению (и мнение это обоснованно), идиоты-туристы только и дожидаются случая, чтобы залезть в самую начинку корабля и вывести из строя систему жизнеобеспечения на возможно более длительный срок. Турист, считают создатели, попав на новенький с иголочки корабль, неприкаянно слоняется по помещениям, пробует наудачу подряд все кнопки, рукоятки и заглушки, пока не доберется до Главного компьютера, который после этого ремонту уже не поддается. Первым делом на корабле гаснет свет и отключаются вода и отопление. Еще через пару дней полностью потерявший ход и ориентацию корабль подбирают спасатели. Затем туристов отправляют в госпиталь, а звездолет — на переплавку. Деньги за путешествие не возвращаются.

Впрочем, на этом эпопея не заканчивается. Пройдя полугодовой курс лечения, турист выходит на волю со счастливым лицом первооткрывателя и пускается на поиски олуха, который доверил бы ему новый корабль. Турист полон сил. Его пересаженная кожа (ибо он тогда еще и обгорел) излучает сияние, по лицу блуждает улыбка. Именно на таких путешественниках спасатели наживают гроздья медалей «За спасение погибающих», благодарности в приказе по Космофлоту и ранние инфаркты.

Ничто не может спасти прогулочный корабль, если на него сел любознательный, упитанный и энергичный турист, жаждущий приключений в далеких просторах Вселенной…

Мой Драндулет спасать было уже не нужно. Такого заезженного, разболтанного, раскулаченного корабля мир еще не видал и, надеюсь, никогда не увидит. Началось с того, что не пожелал включиться генератор искусственной тяжести. Точнее сказать, он включился, но потом как-то подустал, решил передохнуть — уж не знаю, что и думать. К сожалению, свой скверный характер он обнаружил не сразу, а лишь тогда, когда я, насидевшись в рубке и вдоволь наглядевшись на грозную и величественную (это опять же из газет) панораму звездного неба, решил пару часиков вздремнуть в спальной каюте. В самом деле, день был несколько перенасыщен событиями. Тянуло поваляться на откидной койке и прийти в себя.

Спальные каюты на одноместных звездолетах почему-то всегда находятся в дальнем конце корабля. Толкнув дверь, я понял, что не все так просто. Дверь была заперта. «Может, есть там кто-нибудь?» — мелькнула дикая мысль.

…Прекрасная незнакомка, раскинув иссиня-черные локоны по белоснежной подушке, смотрит мерцающими глазами на дверь и ждет, когда я войду…

Такие случаи бывали. Но не со мной. Присмотревшись, я понял, что дверь в каюту просто заклинило. Я хорошенько потряс и подергал ручку. Дверь не шелохнулась.

Я отступил на шаг, затем долбанул по ней плечом, сначала левым, потом правым. Ноль эффекта. Спать, между тем, тянуло все сильней.

Тогда я повернулся к проклятой двери спиной (чуть не сказал: задом) и лягнул изо всех сил каблуком в область замка. И конечно, в этот самый момент наступила невесомость!

Вернее будет сказать, что отключилась система искусственного тяготения. Вырубилась она буквально на несколько секунд, но их вполне хватило, чтобы в очередной раз доказать справедливость утверждения великого Ньютона. «Действие встречает равное противодействие!» — сказал он. А так как великие физики (а равно химики, политики и т. п.) никогда и ни в чем не ошибаются — вплоть до появления новых великих физиков, химиков, политиков и др., - то в полном соответствии с классическим законом дверь долбанула по моему каблуку ровно с той же силой, каковую я смог вложить в удар. Разница между нами заключалась лишь в том, что сама дверь вполне индифферентно осталась стоять на месте, а я, напротив, улетел головой вперед туда, откуда пришел, с первой (а может и со второй, я не считал) космической скоростью.

Интересно, в какой житейской ситуации великий физик открыл свой великий закон? Если в аналогичной, я ему ни капли не завидую.

Пронесшись через коридор наподобие некоей сонной ракеты, я прибыл обратно в рубку и врезался лбом непосредственно в пульт управления, отчего звезды на экране вздрогнули и начали двигаться несколько быстрее.

Просто удивительно, как пребольно можно трахнуться лбом о тумблеры в условиях полной невесомости! То ли от удара, то ли по другой неизвестной причине генератор тяготения заурчал, застрекотал, возобновил работу; нормальная земная тяжесть пронизала мои члены, и я рухнул бесформенной кучей в щель между пилотским креслом и пультом управления, завлекательно мигавшим немногими оставшимися в целости разноцветными лампочками.

— Уважаемый товарищ! — раздался сверху очаровательный женский голос на фоне струнной музыки. — Мы рады приветствовать вас на нашем корабле. К вашим услугам прекрасная автоматизированная кухня, салон, спальное помещение. Любые справки можно получить у робота-информатора. Желаем счастливого путешествия среди звезд! — И вновь зазвучали струны.

Лежа в чрезвычайно замысловатой позе на полу, я прислушался к узнал балалайку. Очевидно, неутомимый Петр Евсеевич нанял для фонограммы соседей-заволокинцев, сэкономив таким образом казенные суммы. «Интересно, что он им дал взамен напрокат?» — думал я, остервенело выдирая ногу из-под кресла.

Звуки струн действовали умиротворяюще, и я принялся размышлять, не прикорнуть ли прямо здесь на полу рубки. Но врожденное чувство собственного достоинства не дало уснуть. Я поднялся, сел в кресло и окинул хозяйским взором обилие кнопок, переключателей, индикаторов — словом, все богатство пульта управления прогулочным звездолетом типа «Дредноут».

Надо заметить, что богатство это составляет один из главных аттракционов путешественников, особенно на семейных кораблях.

Отец семейства, облаченный в серебристо-белый скафандр, восседает в кресле пилота практически безотлучно. Сюда домашние приносят ему еду на подносе и с волнением следят, как он пощелкивает тумблерами, время от времени властно запрашивает у робота курс, — тысячу раз проверенный и утвержденный в двадцати трех инстанциях.

Жена и дети кружком стоят вокруг и, затаив дыхание, смотрят на могучего папу-космонавта, чья тоненькая итээровская шея болтается в воротнике списанного скафандра, как ложечка в стакане. Кстати, такие скафандры носят обычно сотрудники санитарно-эпидемической службы — те самые, что перед полетами опрыскивают пассажирские каюты средством от тараканов.

Домочадцы этого не знают, а папа-космонавт, вглядываясь в экран, устало бросает через плечо:

— Шли бы вы, в самом деле, в каюту, что ли… У меня шаровое скопление на дороге. Мария, немедленно уведи детей из ходовой рубки! Займитесь делом в конце концов!..

Руки могучего папы возлежат на штурвале ручного управления, прикрепленного к шарниру с изнанки панели управления (и больше ни к чему). Картина эта по-своему значительна и величава, а посему незамедлительно фиксируется на пленку младшим сыночком, очкастым подобием папы, будущим итээровцем и туристом…

Итак, я обозрел пульт управления, ткнул пальцем в кнопку «робот-информатор» и строго поинтересовался:

— Почему не открывается дверь в спальную каюту?

Молчание было мне ответом. Мигали жульнические лампочки, попискивали и пощелкивали многочисленные приборы (спрашивается, зачем попискивать исправному прибору? Если он работает нормально, попискивать и пощелкивать совершенно незачем. Тоже одни фокусы и обман доверчивых туристов). Корабль летел сквозь просторы Галактики, и звезды медленно перемещались по экрану, равнодушно глядя на «Драндулёт-14».

Я требовательно нажал кнопку еще раз.

— Повторяю вопрос. Почему спальня закрыта? Эй, чего вы там молчите? Робот-информатор, ответьте на вызов!

На прокатном прогулочном корабле все может быть. Поэтому я не удивился бы, если робот-информатор внезапно заговорил бы со мной голосом Петра Евсеевича и произнес что-то вроде: «Э, батюшка, где же закрыто, нигде и не закрыто, вы ключиком в скважине-то поворочайте, она и отойдет себе…» Но молчание продолжалось. Я уже собрался прибегнуть к древнему средству, помогшему профессору-историку в его путешествии за смыслом жизни, то есть к методу кулачной расправы над оборудованием. В это время в динамике что-то щелкнуло (все у них щелкает, ужас какой-то!) и голос информатора произнес как бы спросонья:

— Н-ну?..

Этот коротенький вопрос прозвучал сухо и, мне показалось, с оттенком неприязни. Я также не нашел оснований рассыпаться в любезностях перед железкой и столь же сухо предъявил свои претензии:

— Спать негде, вот вам и ну! Дверь откройте! Вообще, что за штучки? Головой трахнулся…

Робот отреагировал несколько неожиданно.

— «Здрасьте» надо сказать? — спросил он. — Поздороваться, говорю, надо — нет?

Я осекся на полуслове.

— Простите, э-э-э… в самом деле. Добрый вечер!

— То-то, — сказал информатор. — Без гонора-то оно лучше.

— Мне, видите ли, необходимо выспаться, — неуверенно продолжал я. А, видите ли, дверь…

— Во-во, — безжалостно продолжал робот. — Сразу дрыхнуть. А ручное управление? А курс? Как бы это нам во время сна с курса не сбиться… добавил он ядовито.

Я уже оправился от неожиданности и в корректной форме объявил, что на ручное управление переходить не желаю, ибо знаю, что это липа, и за курс опасений не испытываю. Единственная проблема — сон…

Последнее слово я произнес унизительно тоненьким голосом. Не знаю, какие были на то причины. Наверное, сработал рефлекс, выработанный у людей во многовековой борьбе со сферой обслуживания, — борьбе, в которой сначала покупатель, а затем человек как таковой потерпели полное поражение. Роботы удивительно быстро усвоили заносчивые манеры стародавних продавщиц, официанток, вахтеров и прочей надменной публики. По этому поводу в наших газетах часто появляются громовые статьи с душераздирающими примерами и призывами внедрить вежливость любыми способами, лучше всего насильственными («Я сорок лет отработал на производстве, имею шесть благодарностей, а это металлическое хамло на мой вопрос, почему булка надкусана, имело наглость ответить, что сам я… и т. д.»). На страницах журналов регулярно собираются «круглые столы», то есть приходят солидные люди числом не менее десятка и начинают рассказывать друг другу то, о чем и без них давным-давно всем известно. Тема та же: «Доколе?!» Выпустив пар, уважаемые люди расходятся по домам и продолжают терпеть, — но уже с чувством выполненного долга. Рядовой же читатель, наэлектризованный гневными выступлениями, терпеть долее не желает и ввязывается в борьбу путем перебранок и мелких пакостей. В результате он неизбежно попадает в общественный суд («С какой целью вы нанесли удар правой ногой по автомату-продавцу бутербродов?») и приговаривается к порицанию. Небезынтересно, что решение суд принимает с помощью робота-юрисконсульта, так как никто не знает, что именно за такой проступок положено давать. В результате поборенный клиент войну со сферой обслуживания прекращает, а заодно навсегда перестает подписываться на уважаемые журналы, которые, тем не менее, продолжают собирать «круглые столы», полные гневных монологов и раздирательных примеров из жизни.

Если я по натуре и борец, то не со сферой обслуживания. Поэтому слово «сон» я произнес голосом исключительно кротким, лишенным строптивости и даже как бы заранее благодарным.

Но робот, скотина, почувствовать этого не пожелал.

— Чего там сон, — небрежно заметил информатор. — А то давай поболтаем? Скукотища тут, очумеешь.

Он как-то сразу перешел на «ты».

— Послушайте, това… — я подавился словами «товарищ робот» и продолжал с прежней кротостью. — Дело в том, видите ли, что после напряженного дня вполне естественно хочется немного передохнуть, расслабиться. И потому моя просьба о…

— Стоп-машина! — скомандовал информатор.

— Это вы в каком смысле?

— В таком, что хватит уже. Нет, это просто мило! Не успеют войти, сразу: давай, давай! Хозяин прибыть изволили… А «добрый день» сказать нет, это не в их манерах, как же…

— Позвольте, — осмелился я подать голос. — Но Петр Евсеич уверял, что будут созданы все…

Зря я подбирал слова. Не спасла униженная интонация. Разгневанный робот-информатор поступил так же, как поступали обиженные кассирши — в каком-нибудь задрипанном XX веке, — захлопнул окошко и более продолжать беседу не пожелал.

В динамике щелкнуло, поперек смотрового экрана появилась радужная надпись: «Счастливого пути!» и вновь полилась струнная музыка.

Ночевать, следовательно, было негде.

Человек, один на пустом космическом корабле. Жуткий психологический клубок. Драма. Что написать о ней после многотонных (виноват, многотомных) психологических романов? Классики нашего века плюс фантасты века предыдущего извели на описание этой драмы столько бумаги, что теперь оставаться в одиночку на звездолете просто неприлично. Что бы ни сделал несчастный одиночка, как бы ни изощрялся в своих поступках и думах — все уже описано и разработано! И как ни повернись, сразу раздаются голоса: ну, братец, это уже было! банально, голубчик! старо! неинтересно!

Что сказать на это? Нечего сказать. Остается только склонить голову перед величием классиков, в космос хоть и не летавших, но предусмотревших решительно все. На то они и классики, чтобы время от времени поражать своим величием обыкновенного серенького человека.

Но с другой стороны, в определенных ситуациях все мы становимся до ужаса банальными. Как, позволено будет спросить, вести себя оригинально и свежо, если очень хочется поспать? Или покушать? Нет, право слово, во всем этом есть что-то от лукавого. Приходится выбирать: или лишний раз проявить перед читателями свою недюжинную натуру, или проглотить яичницу. Я лично сторонник второго пути, и никто не убедит меня в обратном. Возможно, я обыватель; возможно, никогда не обернется мне вслед взволнованная девушка в легком платьице и не подбежит на улице подросток за автографом, — но все свои поступки я предпочитаю совершать только плотно позавтракав. Или поужинав, смотря по обстоятельствам.

Теперь, надеюсь, понятно, почему прежде всего я отправился на поиски кухни. Вслед мне из рубки звучала струнная музыка. Аппетита она не портила.

Во избежании недомолвок сразу объясняю: разгуляться на корабле особенно негде. Нету и в помине узких таинственных переходов, по которым при тусклом свете аварийных ламп должен пробираться главный герой в поисках товарищей, погибших при катастрофе. Не раздается таинственных звуков. Ниоткуда не капает. Не попадаются на пути помещения, уставленные приборами, хранящими в своих недрах память об аварии, но при катастрофе почему-то не разбившимися.

Ничего такого на корабле нет, а таинственные звуки раздаются, только если забарахлит водопровод. А есть длинный кольцевой коридор, сплошь утыканный дверями и табличками, способными объяснить все даже идиоту. Первая же такая табличка предостерегала меня от выхода в открытый космос без скафандра. Я внял страстной мольбе и пообещал не выходить в открытый космос никогда. Признаться, я уже не раз пожалел, что попал в закрытый космос, то бишь на этот проклятый звездолет.

Далее надписи следовали в таком порядке:

Последние слова были криво перечеркнуты углем, а сверху подписано: «Вход через бойлерную». Бойлерной поблизости не оказалось, зато я увидел уже знакомую спальную каюту и с удовольствием пнул дверь ногой. Затем шел сучковатый красный щит, увешанный баграми, ломами и ведрами, еще один призыв не курить, и наконец бросилась в глаза симпатичная табличка

Сбоку была нарисована тарелка с аппетитно дымящимися сосисками.

На этом наглядная агитация кончилась, и я вошел в царство сосисок.

Иллюзии тешут человека! С мечтами рождаемся мы на свет, живем весь отпущенный срок, с ними же и умираем. Знал же, знал я очевидней очевидного, что раз написано что-то, значит ничего такого близко быть не может! Знал, но поддался иллюзиям, и был наказан за это незамедлительно.

Конечно, никаких сосисок и в помине не было. То есть, в меню они значились, и даже в четырех различных видах. Но после набора соответствующего кода пищевой агрегат мгновенно выдал на-гора тарелку манной каши.

Поругав себя за невнимательность, я снова набрал код, нажимая на клавиши осмотрительно и как бы фиксируя их на мгновение. Результатом была еще одна тарелка манной каши, на сей раз суповая.

Я быстро набрал бифштекс с луком. Манная каша.

Компот из консервированных вишен. Она, проклятая.

Борщ по-украински, кабачки, фаршированные мясом, заливное. Она.

Часть тарелок пришлось составить на пол, так как на столе они не умещались. В тот момент, когда я нервно выстукивал на клавишах код «азу по-татарски с солеными огурцами», сзади послышалось хихикание. Я живо оглянулся и осмотрел пространство камбуза, тесно уставленное тарелками. Никого не было.

Как и всякий нормальный человек, в привидения я не верю, но их боюсь. На этот раз, впрочем, я бы охотно познакомился с парочкой выходцев с того света, чтобы узнать, чем они питаются тут, на этом чертовом корабле, и сколько раз в день.

Недоразумение разъяснилось тут же. В динамике булькнуло и знакомый голос информатора язвительно посоветовал:

— Слышь, турист! Шашлык по-карски попробуй. И эту… как ее… индейку с яблоками. — И снова противно захихикал.

Я стоял посреди камбуза с тарелкой в руке и боролся с желанием залепить манной кашей весь динамик до самого нутра. Но тут какое-то новое, непонятное ощущение заставило меня насторожиться. Что-то менялось на корабле. Изменился ли ровный и глухой шум работающего двигателя, пронесся ли тихий странный сквознячок от приоткрытой двери по ногам — не знаю. Но мой настороженный вид сразу привлек внимание подглядывавшего робота-информатора.

— Эй, ты чего?

Интонации у него как-то сразу подызменились.

— Слышь, друг! Чего ты? Случилось что, а? Чего молчишь-то?

— Тихо ты, — сказал я. — Не шуми. По-моему, у нас курс меняется.

И тут же резкий толчок сбил меня с ног. Я упал на пол, обливаясь манной кашей. Робот орал в полный голос:

— Курс! Куда? Так нельзя!.. Стоп-машина!..

По-моему, он испугался куда больше пассажира.

Ни секунды не медля, я помчался обратно через коридор — в рубку. Пробегая мимо душа, задел рукавом табличку «Холодной воды нет». Табличка подпрыгнула, перевернулась, и на свет божий явилась надпись на обратной стороне:

На смотровом экране творилось что-то невообразимое. Звезды то раскачивались из угла в угол, то принимались быстро скользить куда-то в сторону. От перегрузок темнело в глазах. Двигательная установка глухо взревывала (как видно, автопилот изо всех сил пытался выйти на положенный курс). В конце концов двигатель взвизгнул и умолк. В рубке стало тихо. Звезды прекратили скачку, успокоились и плавно двинулись по смотровому экрану в одном направлении. Нас вела неизвестным курсом неведомая сила.

— Сдох, — сказал я безнадежно.

— Кто сдох? — испуганно переспросил робот-информатор. — Все живы!

— Двигатель сдох.

На мгновение в информаторе проснулась прежняя сварливость.

— Не может он сдохнуть. Он вечный!

— Э, милый, — возразил я. — Мне известны восемь безотказных конструкций таких двигателей. Все вечные. До первого ремонта.

Робот горестно вздохнул и не ответил.

— Ты бы хоть новый курс вычислил, — посоветовал я. — Куда нас несет-то? Может, на сверхновую? Или в дыру?

— Нет тут дырок, — помолчав, ответил он. — А несет нас во-он туда.

— Куда? Ты толком объясни!

— А вон пятнышко виднеется. Это корабль.

— Час от часу не легче! Чей тут корабль? Инопланетный?

— А черт его знает, — мрачно ответил робот. — Сейчас увидим…

До инопланетного корабля летели часа два. Робот-информатор грустил, временами заводил печальные песни из репертуара заволокинцев и даже рассказал, какая не в пример спокойная жизнь была на Земле, во дворе монастыря. Я плотно поужинал манной кашей и придавил пару часиков в кресле пилота под горестные воспоминания товарища по путешествию.

Проснулся я от удивленного возгласа робота.

— Слышь, друг, вставай! Ошибочка вышла. Это не корабль вовсе!

— Как не корабль! Мать честная, штуковина-то какая!..

Я вглядывался в экран, пытаясь разобраться в увиденном. Перед нами предстала неровная сфера, диаметром сотни метров, составленная из множества фрагментов. Это было невообразимое смешение кусков отслуживших металлических конструкций, обломков межпланетных кораблей и транспортных спутников, переходных модулей, искореженных труб, солнечных батарей… Словно кто-то громадный собрал в космосе все остатки и обломки и огромными ладонями слепил из них бугристый шар. Поверх шара, наподобие венка, возлежала исключительно мятая и продырявленная оранжерея, точнее, металлический остов стандартной кольцевой оранжереи, какими снабжены почти все крупные звездолеты.

Нас затягивало в самый центр этого бублика.

— Инопланетяне! — орал робот.

Я машинально потянул ручку экстренного торможения, но тут же плюнул с досады, вспомнив, что это бутафория. Драндулёт начало разворачивать боком…

Еще секунда, и мы обрушились на поверхность сферы. Я успел пристегнуться и поэтому только прикусил язык. Паникеру-информатору пристегиваться было незачем, но он причитал и всхлипывал так громко, что закладывало уши. В момент удара из камбуза донесся грохот семейного скандала — в спешке я не успел последовать призыву «Помоги, товарищ, нам» и не убрал посуду сам.

Раздался оглушающий лязг металла о металл. Робот взревел белугой.

Все было кончено. Мы вляпались.

Время тянулось медленно, как в приемной дантиста. Из динамика доносилось негромкое хныкание робота. Как единственному на корабле человеку и мужчине, действовать надлежало мне.

Первым делом я призвал к порядку паникера.

— Слышь ты, нюня! Кончай скулить! Ничего страшного не произошло. Проверь, камбуз в порядке?

— Да-а-а, — плаксиво протянул «нюня». — Сейчас они явятся и разрежут нас лазерами на куски…

— Кто они-то, господи?..

— Инопланетяне… — прошептал робот и заплакал тоненько, по-детски.

Не выношу детских слез. А уж роботовых и подавно. И я наигранно мужественным тоном произнес:

— Ну-ну, малыш, держи себя в руках. Очень им нужно резать нас на куски. Что им, делать больше нечего? У них, брат, своих дел по горло…

— Идут! — пискнул робот.

И точно. Откуда-то из глубин сферы донеслось громовое лязгание, тяжелые шаги — и вот на поверхности появились две неуклюжие фигуры с антеннами на головах. Вид у них был устрашающий. Особенно не понравились мне длинноствольные предметы, подозрительно похожие на плазменные резаки.

«В самом деле, как бы резать не начали», — мелькнула в голове паническая мысль.

Инопланетяне, тяжело переваливая через рваные и перекрученные куски металла, подошли ближе и остановились возле корабля. Так как наш «Драндулёт» лежал на боку, то теперь я видел на экране в основном их ноги. Ноги мне тоже не понравились. Не знаю, какого они были размера, только такая обувь мне не по душе. От нее на сердце становится зябко.

Инопланетяне молча обозревали добычу, а мы с роботом, затаив дыхание, сидели внутри, ждали, чем все это кончится, и тоже молчали. (Впрочем, за робота я не ручаюсь. Возможно, он не сидел, а стоял. Или лежал. Собственно говоря, он представлял из себя всего лишь систему электрических сигналов, бегущих по цепи. Но от этого боялся он не меньше.)

Стоявший впереди инопланетянин гулко постучал рукояткой резака по обшивке корабля и покачал головой. Его собрат пнул корпус ногой (отчего робот еле слышно заскулил) и тоже покачал головой. Так как головы обоих по виду и размерам напоминали телевизоры — из числа тех, что хранились у Петра Евсеича, — впечатление было страшноватое.

— Слышимость, слышимость получше сделай, — шепнул я роботу. — И переводчика включи…

На пульте управления вспыхнула лампочка «Автоперевод». В рубке стали слышны далекий скрежет, какое-то позвякивание, тяжелое дыхание инопланетян — звуки чужой и враждебной жизни…

Наконец один из инопланетян заговорил. По экрану немедленно побежали строчки автоматического перевода.

— Слышь, Михеич, — сказал инопланетянин. — Кажись, обратно нам какая-то хреновина попалася.

На экране тут же высветилось: «Слушай меня, сын Михея! По всей вероятности, в нашем распоряжении вновь оказалось… (тут автопереводчик на секунду запнулся, но бодро продолжал)… нечто, имеющее отношение к растению рода многолетних трав семейства крестоцветных…»

Мы с роботом ахнули.

— Угу, — пробурчал второй инопланетянин, поднимая плазменный резак, облезть можно, до чего невезуха…

«Вы совершенно правы, — без колебаний отреагировал переводчик. — Есть вероятность лишиться волосяного покрова по причине полного отсутствия удачи…»

— Эй, ребята! — завопил я. — Свои! Резаки уберите! Свои тут! Земляне!

— Тьфу ты! — озлился первый «инопланетянин». — Слышь, Михеич, там внутри кто-то сидит.

— Сгорел план, — безнадежно отозвался Михеич. — Говорю тебе, невезуха… Надо в другой район перебираться, пока не поздно.

— Ау, на корабле! У вас чаю нет?

— Нету, — ответил я. — У нас манная каша.

— Ну и пусть сидят там, пока не посинеют, — резюмировал первый (переводчик сформулировал так: «Пока не приобретут синюю окраску»). — Айда домой.

Инопланетяне развернулись и побрели обратно.

— Эй, ребята! — закричал я с тревогой. — А мы-то как же?

Инопланетяне равнодушно удалялись.

— Выпустите нас отсюда! — закричали мы с роботом хором. — Нам тоже домой хочется!

— Спроси, может у них кофе есть? — донесся тихий голос Михеича.

— На корабле! — загремел первый. — Давайте кофейку и летите себе к чертям!

— Кофе, кофе, кофе у нас есть? — лихорадочно зашептал я роботу.

— Откуда? — уныло ответствовал товарищ по несчастью. — Манки можем дать центнера два…

— Мы вам с Земли пришлем! — заявил я. — Пять пачек! Только скажите, где мы и как отсюда выбраться!

— Слышь, Михеич, — засмеялся первый мощным басом. — Он не знает, куда попал. Отпустим, что ли?

— Сгорел план, сгорел, — совсем расстроенно заметил Михеич. (Переводчик пояснил: «плановое задание уничтожено огнем»). — А все ты: «Давай к Водолею, к Водолею!..» Вот и сиди теперь без премии.

С этими словами он нырнул в малозаметный люк между остатками старинного параболического зеркала и большим заржавленным телескопом и скрылся с глаз долой. На крышке люка значилось: «Заготконтора № 7».

Его спутник, к счастью, был более словоохотлив.

— Сами-то кто будете?

— Да туристы мы, туристы с Земли! А вы кто?

— А мы из Управления снабжением Космофлота, — горделиво приосанившись, сообщил первый инопланетянин. — Заготовители мы. Вторчермет, слыхал? С планом вот у нас туговато, — сокрушенно добавил он. — Всякая, прости господи, дрянь попадается. Не-ет, сезон теперь не тот для заготовок. Нету больших экспедиций! Кой-как это насобирали, — он топнул ногой, обутой в исполинский башмак скафандра высшей защиты, по металлолому, из которого состояла сфера (она при этом опасно вздрогнула и задрожала).

— Ловко вы нас к себе притянули, — решил подольститься я. — Мы и мигнуть не успели…

— А как же, — сказал заготовитель с важностью. — Аппаратура. Силовое, понимаешь ты, поле!

— Извините, а нельзя ли вашей аппаратурой тово… отправить нас обратно?

— Отчего нельзя, — равнодушно согласился заготовитель. — С нашим удовольствием. Айн момент!

Он скрылся в люке и через полминуты мы ощутили сильнейший толчок. «Драндулёт» оторвался от поверхности, закружился, как перышко, и, подталкиваемый вторчерметовским силовым полем, понесся сквозь просторы Галактики.

Вслед нам, уже по радиосвязи, донеслось зычное:

— Будь здоров, не кашляй!

Что наш автоматический переводчик тотчас и перевел: «Остерегайтесь простудных заболеваний!»

Все хорошее быстро кончается.

Какое-то время наш корабль, подстегнутый силовым полем, летел, как камень из рогатки. Постепенно движение его начало ослабевать. Вторчерметовская планета давно скрылась из вида. Звезды на смотровом экране понемногу замедляли ход, пока не остановились вовсе. Начался дрейф.

Не скажу, чтобы я был особенно раздосадован. В конце кондов именно к чему-то подобному я и стремился. Тишина, не прерываемая даже гулом двигателя, полное (если не считать робота) одиночество — что еще нужно человеку, решившему провести месяц в покое. И главное — далеко от начальства! Это фактор немаловажный, и каждый, кто когда-либо был подчиненным, поймет меня без слов.

Вообще удивительно, почему подчиненные до сих пор не догадались создать свою, глубоко законспирированную тайную организацию по борьбе с начальством! Идея просто носится в воздухе. Объединиться и совместными усилиями сражаться с начальниками-дураками, начальниками-тиранами, начальниками… да мало ли всяких разновидностей у этой немногочисленной, но грозной категории рода людского. Здесь можно было бы разрабатывать планы борьбы, делиться выстраданными идеями, находить приют и отдохновение в среде своих усталых измученных братьев…

Нет, решительно непонятно, какая причина может помешать созданию такого объединения. Пожалуй, лишь одна… В глубине души каждый подчиненный считает себя на голову умнее своего начальника и надеется в конце-то концов сесть на его место! Если я не прав, если я в корне заблуждаюсь на сей счет, — что ж, значит такое объединение скоро появится. Только я как-то сомневаюсь…

Итак, я наслаждался покоем, читал книжки, найденные в углу неработающей душевой, раздумывал над статьей — отдыхал, одним словом. Беспокоило, правда, однообразное питание, ну да от недостатков не свободно полностью ничто на белом свете. (В этом легко убедиться, если хотя бы раз внимательно посмотреть на себя в зеркало.)

Информатор отвел мне небольшую уютную каюту, бывшую реакторную. После переоборудования корабля с ядерного на вечный двигатель местечко это пустовало. Вполне приличную раскладушку я обнаружил под бывшим реактором, приспособленным теперь под камеру для всякого хлама.

Длинными вечерами я смотрел на звезды, размышлял о жизни и развлекался тем, что допытывался у робота, отчего он такой трусишка. Робот страшно сердился и кричал, что характер в него вложили такие люди, как я, поэтому нечего валить с больной головы на здоровую!

Шел шестой или седьмой день путешествия. Как обычно, я лежал на раскладушке и дочитывал очередной том сочинений Панкреатидова (подбор книжек в душевой был весьма своеобразный). Василий Панкреатидов, по обыкновению, рвал страсти в клочья.

— Ты спас меня, незнакомец! — вскричала она, прижимая руки к высокой груди под мохнатым свитером. — Как звать тебя? Ответь мне, как звать тебя, молю!..

— А кстати, как звать тебя? — обратился я к роботу. — Ей-богу, странно. Неделю вместе живем, а все «робот» да «робот». Невежливо как-то. Ответь, незнакомец, молю.

Робот не отвечал. Скорее всего, он раздумывал, не кроется ли здесь подвоха.

— Обидчивые какие роботы пошли, — заметил я как бы вскользь. — Я желаю познакомиться, все честь по чести, а он увиливает. Где же обходительность, столь свойственная лучшим представителям стального племени?.. Так как же тебя зовут, мм? Не тушуйся, будь откровенен, дружок. Доверься мне, я никому не скажу.

Робот помалкивал.

— Ага, понимаю, — не унимался я. — Ты стесняешься своего слишком лирического имени — тонкого и благоуханного, как ванна, опрысканная дезодорантом «Свежесть»? А, догадываюсь, тебя нарекли при рождении Гиацинтом! Гиацинтом, да? Ну, не молчи, открой тайну. Отомкни уста, дружочек…

И робот отомкнул. Наверное, на него подействовало мое витийство, почерпнутое целиком из произведений дважды лауреата Панкреатидова. А может, повлияло мое незаурядное обаяние. Оно у меня действительно есть, только мало кто об этом догадывается.

— Меня зовут… — донеслось из динамика.

— Ну-ну-ну, смелее!

— ГР74/альфа-бис № 7000302!

На минуту в каюте воцарилось молчание. Я даже присел на раскладушке и внимательно посмотрел на динамик, пытаясь определить, шутит он или нет.

Похоже, робот не шутил.

— Да, брат, — потрясенно сказал я. — Громкое имя. Звучит почти как титул. ГР/альфа… как ты сказал?

— ГР74/альфа-бис № 7000302! — отчеканил робот.

— Напоминает «графа»… Граф-бис… нет-нет, это не то. На графа ты еще явно не тянешь. Малость трусоват… Давай-ка ты будешь просто Гришей. Согласен?

— Согласен, — ответил Гриша.

— Ну и прекрасно. А вот ответь, Григорий, двигатель ты запускать не пробовал?

Григорий тут же предложил еще раз поужинать.

— Ясно… Значит, пробовал. Интересно, куда мы все-таки летим? Нет ли тут по дороге захудалой планетки с ремонтными мастерскими? Двигатель починим, а то Петр Евсеич, чего доброго, взыщет. Да и, признаться, каша уж больно надоела… Ты местоположение наше определил?

— А вон комета летит… — тоненьким голосом сказал Гриша. — Редкая разновидность. Гляньте, какой у нее хвост…

— Так ты и местоположение не знаешь? Отвечай, Григорий!

— Не знаю…

— Ну где мы, хотя примерно? — заорал я. — Через три недели у меня отпуск кончается!

— Я не знаю, — жалобно сказал робот. — У меня память только по маршруту заложена. Где-то здесь должна быть система Большие Глухари, вот все, что известно…

— Не густо. Сколько же до них лететь, до Глухарей?

— В принципе не так долго, — сообщил Гриша. — Миллиона полтора-два.

— Лет?! — вскричал я наподобие панкреатидовской героини в мохнатом свитере.

— Световых, — сказал робот.

Я вытер пот со лба.

— А как же отпуск? Отпуск мой как, спрашиваю! Двадцать четыре рабочих дня!

— Дадим справку, — твердо ответил Гриша. — Об уважительной причине опоздания.

— Опоздания? Это на полтора-два миллиона лет?..

Застонав, я уткнулся в подушку. Из динамика неслась негромкая струнная музыка — Григорий пытался исправить мне настроение.

— Да ладно, чего вы уж так убиваетесь… — после приключения со Вторчерметом он стал заметно вежливее. — Обойдется. Каши у нас много…

Я застонал еще раз.

— И потом, — продолжал мой верный спутник. — Вам уже спать пора. Поспали бы, а? Утро вечера мудренее…

«А в самом деле, — подумал я. — Чего в панику ударяться? Космос не без добрых людей. Подберет кто-нибудь. Да и наверняка ищут нас уже… Прав Гриша, на свежую голову разберемся. Авось, кривая вывезет!»

И я уснул на казенной раскладушке, понадеявшись на ту самую кривую, которая не раз уже завозила людей в самые неожиданные и неприятные места. Кривая не подкачала и на этот раз. К сожалению, понял я это слишком поздно…

Пробудился я от радостного возгласа:

— Готово дело! Вот они, голубчики!

Я чуть не вывалился из раскладушки.

— Какие голубчики, где?.. В чем дело?.. Кто кричал?

— Это я! — раздался ликующий голос Гриши. — Справа по курсу Большие Глухари!

Я стал быстро одеваться, бормоча:

— Слава тебе, господи, хоть поем по-человечески…

В рубке во весь экран красовалась неведомая планета Большие Глухари. С первого взгляда она производила вполне приличное впечатление. Горы, моря, материки — все было нормально, как у людей. Планета нежилась в лучах небольшого, но яркого солнышка и приятно переливалась всеми оттенками желтого цвета.

— Вот видишь, — упрекнул я робота, — а ты говорил, два миллиона лет…

— Ошибочка вышла! — легко парировал Гришка. И стал цитировать выдержку из энциклопедии. Память у него была дырявая, поэтому узнать удалось весьма немного.

— «Б. Глухари, планета, открыта и заселена в 1990-х годах». Диаметр, скорость обращения… ну, это неинтересно… Вот: «…сплошь покрыта лесами, представляющими обильное сырье для промышленности, особенно бумажной…»

— Лесами? — удивился я. — А почему она вся желтая?

Гриша, как и его земной хозяин Петр Евсеич, не любил затрудняться с ответом.

— Так это… штука-то в чем?.. Хлорофилл у них желтый? Да. У нас зеленый, а у них желтый. Обычное дело.

— Ага. Н-ну, ладно. А дальше что?

— Состав атмосферы. Это не важно… Количество спутников!

— Постой! Как не важно? Тебе-то, может, и не важно, а мне все-таки хотелось бы знать. Дышать-то ей можно?

— Можно, можно, успокойтесь… Количество спутников — не установлено. Странно… Население: 150 миллионов человек. Все! Будем спускаться?

— Будем, — решительно сказал я. — А как без двигателя? Не врежемся?

— Ни под каким видом! — ответил робот. — Инструкция не позволяет. В крайнем случае сгорим в плотных слоях атмосферы.

— Ну, это, знаешь, тоже не сахар…

— У нас есть небольшой аварийный двигатель.

— Вечный?

— Естественно. У нас все вечное.

— Да я уж заметил…

— Плюс в нашем распоряжении парашют. Не бойтесь, все будет в ажуре!

Гриша с удивительной легкостью переходил от панического состояния к отважному и обратно. Это не могло не настораживать, но деваться было уже некуда. Большие Глухари надвигались на нас настойчиво и неотвратимо, как судьба.

— Так садимся или нет? Время дорого!

— А, — сказал я обреченно. — Один раз живем. Садимся!

Я пристегнулся к креслу поплотнее и закрыл глаза.

Не знаю, как для кого, а для меня посадка — самое мучительное дело. У меня закладывает уши. Остальные могут болтать, читать газеты, глядеть в иллюминатор, чихать, ссориться, играть в шахматы и делать тысячу разных дел. Я в это время лежу, откинувшись в кресле, разеваю рот, как рыба, выброшенная на берег, и тщетно пытаюсь натянуть на лицо выражение мужественного равнодушия к опасности.

Все говорят, что это предрассудок и при посадке уши закладывать не может. Охотно верю, что у остальных людей именно так и бывает. Может быть, у них вообще никогда не закладывает уши, даже если по ним (по ушам) хорошенько хлопнуть дверью. Я допускаю также, что им, (не ушам, а остальным людям) нет нужды натягивать на лицо выражение мужественного и презрительного равнодушия, потому что с этим выражением они лежали уже в колыбельке. Все это, повторяю, я вполне готов допустить.

Но смеяться и подтрунивать над человеком только за то, что во время посадки он обильно потеет… Это в цивилизованном обществе просто недопустимо! И я каждый раз заявляю об этом твердо и решительно — после того, как посадка заканчивается и бортпроводницы окончательно приводят меня в чувство. Потому что для меня превыше всего справедливость, а не жалкие страдания двух-трех соседей-пассажиров, которым я, видите ли, испортил все удовольствие своими охами и стонами! Надо следить за собой, а не за чужими ушами, — такова моя платформа, и я с нее не сойду никогда.

На удивление, посадка на планету Большие Глухари прошла довольно гладко — если не считать того, что нас основательно тряхнуло, когда раскрылся парашют. В остальном все было в порядке.

Настораживало одно: мы очутились в полумраке, хотя садились, вроде бы, на освещенную сторону планеты.

— Похоже, у них уже ночь, — сказал я Григорию. — Быстро как-то…

— Скорее, сумерки, — озабоченно отозвался робот. — Скафандр будете надевать?

— Обойдусь. Проверь-ка лучше воздух.

— Воздух в норме. Вы бы там поосторожнее… Мало ли…

— Тебе, Гришутка, нянькой работать, цены бы не было, — заметил я, открывая входной люк. — Заочной, разумеется. Ну, пока, не скучай тут.

С этими словами я вышел из корабля. Вслед донеслись «Сибирские страдания» в исполнении народного хора им. братьев Заволокиных. Все-таки Гриша успел привязаться ко мне за эту неделю. Да и я, признаться, тоже.

Как любит повторять Григорий, вышла ошибочка. Это насчет темноты. Тайна рассеялась, едва я сделал пару шагов и уткнулся носом в плотную ткань парашюта. После посадки он упал на корабль и накрыл его, словно колоколом.

Какое-то время я блуждал среди складок, наподобие начинающего артиста, впервые попавшего за кулисы и пытающегося прорваться сквозь занавес к рампе (где, как он думает, его ждут слава, благодарные зрители и растроганные критики). Наконец я догадался опуститься на корточки и, пользуясь головой как тараном, выполз на свободу.

Яркий дневной свет ударил по глазам, едва голова вышла наружу. Насколько хватало взгляда, расстилалась унылая степь, местами поросшая чахлыми кустиками.

«Вечно все переврет», — беззлобно подумал я о роботе, утверждавшем, будто «Б. Глухари сплошь покрыты лесами».

Я обошел вокруг корабля. Во все стороны простиралась та же скучная степь и только вдали, на самом горизонте виднелось какое-то темное пятнышко. Кругом не было ни души, а значит мои надежды на ремонт двигателя и нормальный обед из трех блюд откладывались на неопределенный срок.

— Куда, интересно бы знать, подевались все эти хваленые 150 миллионов жителей! — произнес я в сердцах и с размаху уселся на глинистый плешивый бугорок, предварительно согнав с него ящерицу.

На чужой планете можно ожидать всякого, и в принципе я был готов к неожиданностям. Но все же вздрогнул, когда из-под бугорка раздалось ворчливое:

— Места другого не нашли? Совсем обнаглели, на головы садятся!..

Я спрыгнул со своей кочки и сказал: «Пардон!»

— И главное, каждый говорит «пардон», — сварливо добавили снизу. Сначала — на голову, потом — пардон!

— Виноват, я не умышленно… Так как-то… само получилось. Приношу тысячу извинений!

— С кем имею честь? — спросил мой невидимый собеседник.

— Колмагоров Вениамин, — отрапортовал я. — Прибыл с Земли. Физик. В настоящий момент в отпуске. Нуждаюсь в ремонте и питании.

— Вот и врете, — равнодушно ответил бугорок. — Во-первых, с Земли никого здесь не бывает, а во-вторых, физика отменена.

— Как, то есть, отменена?

— А так вот, отменена и все.

— И Ньютон отменен? — я мало-помалу начинал закипать.

— И Ньютон.

— А Эйнштейн?

— И Эйнштейн.

Я уже кипел вовсю.

— Извиняюсь, а химию у вас не отменили?

— Отменили, — еще равнодушнее ответил бугорок.

— Позвольте! Как-то странно все же…

Под кочкой зевнули. Я понял, что разговор не доставляет удовольствия тому, под бугорком, и поспешил переменить тему беседы.

Самым светским с древних времен считается разговор о погоде. Это справедливо. Весьма сложно вывести собеседника из себя невинными рассуждениями о переменной облачности или антициклонах, зачем-то перемещающихся к южной части страны. Гораздо проще нарваться на спор, заведя речь о хоккее, женщинах или, не дай бог, о политике. Каждый мнит себя специалистом в этих основополагающих, краеугольных областях и доказать ему что-либо невозможно — даже если вы сами хоккеист, женщина или, не дай бог, политик.

Сердить своего подземного собеседника я не хотел. Я хотел добраться до ближайшей столовой. Поэтому я изобразил на лице светскую улыбку (вдруг смотрит!) и промолвил:

— Сегодня довольно тепло, вы не находите?

И тут же пожалел о сказанном. Даже под бугорком трудно не заметить, что наверху по крайней мере сорок градусов жары.

С непередаваемым сарказмом невидимый собеседник ответил:

— Нахожу. Что еще вы имеете сообщить?

— Э-э-э… суховато у вас тут, — продолжал я, делая ошибку за ошибкой. — Пожалуй, небольшой дождик… э-э-э… освежил бы атмосферу. Не правда ли?

Мое замечание вызвало бурную реакцию. Под кочкой закряхтели, заворочались, залязгали чем-то металлическим — должно быть замком. Бугорок дернулся и поднялся вверх. Из люка последовательно появились: всклокоченная каштановая шевелюра, закрывающая лоб, два маленьких хитрых глаза, длинный нос, на котором вольготно устроились сползшие очки; завершала картину остренькая бородка из числа тех, что придают лицу несколько вольнодумное и задиристое выражение. В целом физиономия незнакомца выражала живейшее любопытство, перемешанное с иронией.

Я подумал о дымящемся бифштексе с яйцом и учтиво поклонился.

Незнакомец, не вылезая из люка, отвесил мне насмешливый поклон и спросил:

— Вы это всерьез насчет дождя? Или так сболтнули?

Мне очень не нравится, когда чужие люди говорят, будто я болтун. Но я еще раз подумал о бифштексе и корректно ответил:

— При такой жаре вполне естественно желание немного освежиться.

Незнакомец посверлил меня своими гляделками и торжественно произнес:

— Гарантирую вам исполнение вашего вполне естественного желания в течение… — он взглянул на часы. — В течение ближайших десяти минут. Вы постоите тут или пожелаете спуститься ко мне?..

В его вопросе явственно ощущался подвох. Я взглянул на небо. Наползали тучи. Легкий ветер мазнул по щекам. Повеяло чем-то едким.

Все мои друзья в один голос утверждают, что у меня острое чутье на всякого рода неприятности. Действительно, у меня есть все основания гордиться этим качеством, и я не скрываю своей гордости ни от кого. Правда, друзья обычно добавляют, что чутье неизменно приводит меня к неприятностям, которых обыкновенные люди (без чутья) успешно избегают. Но на то они и друзья, чтобы говорить гадости. Ведь хорошую полновесную гадость можно сказать только близкому человеку. Остальные просто не потерпят! Поэтому мы так любим наших друзей.

Чутье не подвело и на сей раз. Поколебавшись, я оглянулся на корабль, молчаливо торчащий шагах в двадцати, и решительно нырнул в люк. Незнакомец любезно посторонился.

— Только на замок не закрывайте. Душно, знаете ли…

— Здесь кондиционер, — сказал незнакомец. — Не желаете спуститься вниз, в конуру? Ах да, вы же хотели освежиться под дождичком…

Он прикрыл люк, оставив небольшую щель. Вскоре по крышке забарабанили первые капли. Незнакомец с откровенной усмешкой глядел на меня и помалкивал.

«Странный тип, — подумал я. — Да не буду я сидеть в этой норе!»

Приподняв крышку плечом, я попытался выглянуть наружу. Незнакомец тут же с силой дернул меня за куртку. Мы не удержались на узенькой лесенке и скатились вниз, в небольшую комнатку с бетонным полом. По-моему, незнакомец при падении крепко стукнулся грудью, но не обращая внимания на боль, принялся лихорадочно осматривать меня, бормоча:

— Не задело? Не задело?..

— Если кто меня и задел… — с возмущением начал я, но тут же скривился от сильной боли. На тыльной стороне ладони в двух местах кожа была словно прожжена насквозь, до кости. Чуть выше, на рукаве, зияла здоровенная дыра. Моя старая куртка выручила остолопа-хозяина (вот и ругай после этого синтетику).

— Что это было? — простонал я.

Незнакомец, не говоря ни слова, деловито достал с полки аптечку, обильно намазал обожженные места пастой из тюбика (название я не разглядел) и хорошенько обмотал руку марлей. Затем усадил меня в единственное имевшееся в комнате кресло, а сам устроился напротив.

— Вы в самом деле с Земли? — спросил он тихо.

— Да откуда же еще! — я еле сдерживался, чтобы не завыть от боли. Землян никогда не видели?

— Первый раз, — все так же тихо произнес незнакомец. — Обычно вас к нам не пускают. Вы-то как сели?

— Взял да и сел. Что тут за фокусы с дождями?

— Кислота, — коротко ответил он. — Это бывает.

— И часто?

— Как когда, — ему явно не хотелось распространяться на эту тему. Расскажите лучше, зачем вас занесло сюда. А я пока приготовлю поесть. Правда, кроме дыма, у меня почти ничего нет…

Я начал было обстоятельное повествование о путешествии на «Драндулёте-14», как вдруг неожиданная мысль заставила меня подскочить на месте.

— Там же корабль! Бежим!

Не помню, как мы взлетели по лесенке и выбрались наружу. Дождь прекратился. От земли удушающе пахло кислотой. Голые кустики покачивались под едким ветерком. Очевидно, местная флора сумела приспособиться к любым неприятностям.

Тщательно выбирая сухие места, мы приблизились к месту посадки.

Корабля не было.

Кусок парашюта, совершенно изъеденный кислотой, — вот все, что осталось от славного «Драндулёта»…

Я уже говорил: чем тяжелее, трагичнее ситуация, тем банальнее становятся наши вопросы и замечания.

— А где же корабль? Корабль мой где?

Незнакомец тронул меня за локоть.

— Только не пугайтесь. Это случается у нас. Вашего корабля больше нет.

— Он уничтожен кислотой? Господи, там же был Гришка…

— Не думаю, — сказал незнакомец. — Скорее всего, кислота здесь не причем. Просто вы прилетели в плохое время…

— Да не тяните, чего тянете? Куда делся мой корабль?

Незнакомец твердо посмотрел мне в глаза.

— Повторяю: вашего корабля больше нет. Его… Его сэкономили.

— Что за бред! Идиотство какое-то — «сэкономили»… Вы-то, собственно, кто такой?

Незнакомец смотрел на меня внимательно и печально.

— Меня зовут Кун. Александр Кун, инженер. До последнего времени работал в Городе № 3. Сэкономлен семь дней назад.

Я шел по улице и глазел по сторонам.

Этим я грубо нарушал первый же пункт инструкции, полученной от Куна: «Не вступать ни с кем в разговоры и не глазеть по сторонам». Но право же, было очень интересно. Казалось, я попал на родимую матушку-Землю, только этак на столетие назад. Примерно конец 80-х, начало 90-х годов XX века так определил я для себя.

И не скажу, чтобы мне здесь не понравилось абсолютно все.

Напротив, весьма любопытно было, например, прокатиться на трамвае допотопном монстре, отчаянно колотящем по рельсам и на каждом углу издающем пронзительные звоночки.

Именно из окна трамвая удалось осмотреть большую часть Города № 3 его длинные бетонированные улицы, закованные в глухие бетонные же заборы одинаковой высоты, из-за которых то там, то сям виднелись трубы. Помню, меня приятно поразило то обстоятельство, что из труб не валил дым. Поначалу я решил, что на Больших Глухарях нерабочий день, и предприятия отдыхают. Но в одном месте трамвай въехал на горку, удалось заглянуть за забор, и я убедился: работа в разгаре. На фабричном дворе суетились электропогрузчики, растаскивая по складам мощные рулоны бумаги из железнодорожного вагона, стоявшего на путях.

В окнах кое-где уже загорался свет. На улицах стало больше людей. Приближался вечер. Первый мой вечер на чужой планете.

— Остановка «Площадь», — объявил вагоновожатый. — Следующая «Главное хранилище».

Я сошел с трамвая и не спеша направился к площади. Кун подробно нарисовал на бумажке план этого района, и я мог свободно ориентироваться. Человек, на встречу с которым я шел, возвращался с работы в половине седьмого. Следовательно, в запасе было еще полчасика.

Обстановка заметно изменилась. Глухие бетонные заборы уступили место сверкающим витринам. За стеклом было все и вся: щегольские костюмы сменялись изящными дамскими туфельками; медленно вращались на подставках строгие лимузины; величественно возлежали осетры; поросенок с петрушкой во рту приветливо улыбался, словно радуясь своему неизбежному предстоящему съедению…

Прохожие равнодушно скользили мимо, — как видно, давно пресытившиеся буйством рекламных красок. Я пересчитал в кармане мелочь, выданную Куном на проезд, вздохнул и решил отложить приобретение сувениров на потом.

— Семечки, — прошептал мне на ухо вкрадчивый голос. — Семечек не желаете?..

Не отрывая взгляда от витрины, где были выставлены значки, вымпелы и прочая мелочевка, я рассеянно спросил:

— А почем стакан?

И тем самым злостно нарушил все тот же первый пункт куновской инструкции! Возмездие последовало немедленно.

Меня крепко взяли за руку повыше локтя и я услышал:

— Пройдемте со мной. Молчать, не вырываться — стреляю без предупреждения…

Голос был все такой же тихий и вкрадчивый, но от этого становилось еще страшнее.

Далее я действовал без раздумий. Должно быть, давно-давно, десяток поколений назад, в нашем роду существовал какой-нибудь жулик. Не знаю, был ли он домушником, карманником или просто тихим провинциальным конокрадом семейные предания на сей счет хранят гробовое молчание. Но свое сверхъестественное умение выворачиваться из цепких лап полиции мой далекий жуликоватый предок сумел передать по цепочке поколений. В критический момент гены сработали незамедлительно.

Я резко присел, крутанулся, вырвал руку из мощных пальцев продавца семечек и бросился наутек. Над площадью катилась оглушительная трель свистка. Любопытно, что ни один прохожий не обернулся. Все продолжали мирно двигаться вдоль сверкающих витрин по своим житейским делам, и по-моему, даже прибавили шагу. Кое-кто на ходу уткнулся в газету. Один гражданин с треском раскрыл зонтик и совершенно укрылся за ним, хотя дождем и не пахло.

Все это я подмечал автоматически, на бегу, лавируя в потоке людей, как слаломист. «Спасение в большом магазине! Затеряться среди покупателей!» — скомандовал из глубины генов далекий прапрадед-жулик, и, повинуясь зову предков, я кинулся к дверям громадного ярко освещенного магазина. Под удивленными взглядами прохожих я отчаянно тряс и толкал зеркальные двойные двери.

— Вот он! — раздался совсем рядом голос продавца семечек — конечно же, сыщика.

И тут только сумел я разглядеть, что за витринами ничего нет. Не толпились покупатели у заваленных снедью прилавков, не совали разгоряченному продавцу мятые чеки, не трещали кассовые аппараты, управляемые задерганными кассиршами. Не было ничего за сверкающими витринами, за изящными манекенами в щегольских костюмах и величественными осетрами — только стены, искусно драпированные яркими тканями. Ни кассирш, ни покупателей, ни снеди.

Я отчаянно оглянулся, оттолкнул протянутые руки подбежавшего сыщика в длиннополом пальто и опрометью метнулся в сторону.

Меня спас зонтик. Да, теперь я отчетливо понимаю, что это именно так. Если бы смиренный благонамеренный гражданин не укрылся от грубой действительности при помощи своего добротного зонтика, мне не сдобровать. В зонтике вся штука! Таким образом, мы вправе сделать вывод о том, что смиренные благонамеренные граждане тоже кое на что годятся и могут порой творить добро — само собой разумеется, непреднамеренно.

Когда я, весь во власти генов, шарахнулся в сторону от полицейских лап, то в спешке налетел на гражданина с зонтиком и зацепился воротом за одну из спиц, выступавших за край полотна. Попавшись таким манером, как рыба на крючок, я решил не останавливаться для беседы, ибо крайне спешил. Со своей стороны, почтенный гражданин не пожелал расстаться с личной собственностью. Не знаю, какие у него были на то причины. Возможно, он считал наше знакомство слишком беглым, шапочным и не дающим оснований для увода зонтиков. Кроме того, нас не успели представить друг другу. Как бы то ни было, смиренный гражданин проявил несвойственную его летам прыть и столь удачно дернул за ручку, что не только освободил меня для дальнейшего следования, но эффектно залепил шишечкой зонтика прямо в глаз сыщику. Коварный продавец семечек сразу выбыл из строя, чем я и воспользовался, нырнув в ближайшую подворотню.

Пронесшись через двор и карабкаясь на ближайший забор, я успел услышать:

— Это пособник! Держите его!

Видимо, поверженный сыщик сумел вернуться в строй и продолжить героическую деятельность по розыску и поимке легковерных любителей жареных семечек.

Меня это уже не волновало. Десять минут спустя я сидел за гаражами в углу самого глухого двора, какой только мог отыскать, и пытался отдышаться.

Ситуация складывалась нехорошая.

Прежде всего, я начисто опоздал на встречу с человеком, к которому шел. Можно было разыскать его квартиру (на всякий случай Кун отметил на плане улицу и дом), но это означало нарушить второй пункт инструкции: «Приблизиться в густой толпе, не привлекать ничьего внимания, не ходить на дом!»

Поразмыслив, я решил махнуть рукой и на второй пункт. По всей вероятности, жуликоватый прапрадедушка был бесшабашным малым и любил играть ва-банк.

«Интересно, чем он кончил? Если, конечно, существовал?» — подумал я, тщательно отряхнулся, пригладил волосы и отправился на розыски нужного адреса. В конце концов прогресс человечества на девяносто процентов есть не что иное как нарушение всяческих инструкций.

Дом удалось отыскать довольно быстро. Улицы в жилой части Города № 3 пересекались строго под прямым углом. На каждом перекрестке торчал постовой, туго затянутый в такой авантажный мундир, что проходя мимо каждый раз мне мучительно хотелось отдать честь.

Искомого человека звали Брамс. Когда громкие фамилии принадлежат обыкновенным маленьким людям, это всегда вызывает неуместные ассоциации. На ходу я прикидывал в уме, как соседки того, великого Брамса, называли его супругу: Брамсиха? (Из чего следует, что я к этому времени полностью оправился от пережитого потрясения и был готов к новым приключениям.)

И они не замедлили произойти.

Старушка, дремавшая на лавочке у дома, на мой вопрос, в какой квартире живет Брамс, отреагировала очень своеобразно. Она повела себя так, будто я не приблизился мирным шагом по тротуару, а выскочил из кустов с кинжалом в зубах, держа наготове два заряженных револьвера.

Я никогда не подозревал, что старушки умеют так быстро бегать. Если бы я мог передвигаться с такой скоростью, мне были бы не страшны все сыщики мира, вместе взятые. Смеяться над старостью некрасиво, поэтому подчеркну, что вслед старушке, убегавшей в подъезд, я посмотрел с большим уважением.

Надо мною с шумом захлопнулось окно. Потом еще одно. Подняв голову, я успел заметить, как молниеносно задернулись шторы. В одном из окон приглушили свет. Как видно, там проживал самый осторожный из всех.

Разумнее всего было бы уйти восвояси. Но мне не хотелось с пустыми руками возвращаться за город, в «нору» Александра Куна.

Я прошелся вдоль дома. Свет горел во всех квартирах, кроме одной, на первом этаже крайнего подъезда. Движимый скорее инстинктом (ох, этот прадедушка!), чем разумом, я вошел внутрь и поднялся на лестничную площадку. Надпись на дверях гласила: «Р. Брамс, электротехник». Я немедленно нажал кнопку звонка, поеживаясь от неприятного ощущения, что кто-то за мной наблюдает.

На звонок никто не вышел. Я еще раз надавил на кнопку и для верности постучал. Тишина.

Сзади скрипнула дверь, и кто-то, не показываясь наружу, тихонько спросил:

— Вы к кому?..

— К Брамсу.

За дверью зашептались. Слышно было отрывочное: «…больше всех надо?..» — «…если человеку нужно…» — «…или я уйду!» — «…ай, да прекрати ты…»

— Вы мне только скажите, как его найти. Он скоро вернется?

Шептание прекратилось.

— Вам бы лучше уйти отсюда, — по-прежнему не высовываясь, промолвили из-за двери.

— Да в чем дело-то? — в полный голос спросил я. — Можете по-человечески объяснить?

— Его сэкономили сегодня утром, — единым духом выпалили из-за двери, и замок защелкнулся.

Выходя из подъезда, я услыхал шум подъезжающей машины и, не мешкая, скользнул за угол. У дома с визгом затормозил полицейский автомобиль. Дверцы отворились все разом, из «бобика» выскочили люди. Должно быть, кто-то бдительный вызвал их по телефону.

«Скорее всего тот, притушивший свет от греха, — думал я на бегу. Быстро сработали. Интересно, кончится когда-нибудь этот марафон или нет? Еще немного и я смогу сдавать на разряд…»

Погони за мной не было. Миновав несколько дворов, я огляделся, солидной походкой проследовал через перекресток и спустился в подвальчик, напоминавший наш земной «Сверчок», только без портретов Федора Достоевского и Василия Панкреатидова.

Здесь можно было отсидеться и обдумать положение. Я шмыгнул в уголок, пристроился за низеньким столиком в виде грибочка, обитого белой кожей, и осмотрелся по сторонам.

Едва слышно играла музыка, к счастью, не струнная. Пахло кофе, духами и свежими булочками. Из-под грибочков струился мягкий расслабляющий свет. Интимный полумрак царил в подвальчике. По-видимому, хозяин полагал, что в потемках клиент легче раскошелится. По крайней мере, во тьме не так пугает вид тощей наличности, оставшейся в бумажнике после выдачи чаевых. Хозяева подвальчиков знают, куда гнут, и на мякине их не проведешь.

Меня эти проблемы волновали мало, ибо на чай давать было нечего. Три-четыре куновских медяка перекатывались в пустом кармане с безнадежным нищенским звоном.

Из-за стекла громадного, во всю стену, аквариума таращили глаза золотые рыбки. За камнями, в гуще водорослей прятался небольшой худенький тритон. Он печально посматривал на меня, как видно, не ожидая ничего хорошего ни от хозяина, ни от посетителей, ни от жирных золотых соседок. Тритончик был немного похож на меня (или я на него — с какой стороны стекла смотреть) своей затюканностью, неприкаянным видом и грустью во взоре. Во всяком случае, когда я внимательно смотрю на себя в зеркало, мне всегда почему-то становится немножко грустно. Это потому, что у меня тонкая, ранимая и лирическая душа — как у этого тритона.

Пусто было в подвальчике. Несколько парочек по углам решали впотьмах свои текущие задачи. Я не собирался им мешать. Хотелось сосредоточиться.

Слава богу, на планете Большие Глухари в сфере обслуживания до роботов дело не дошло. Я убедился в этом, когда всего через полчаса ко мне подошла официантка (робот заставил бы ждать не меньше часа с четвертью).

— Что будете брать?

— А что у вас есть?

И опять ошибка! Третий и последний пункт инструкции настойчиво требовал: «Никого, ни о чем и никогда не спрашивать!» Кун предусмотрел все.

Официантка затараторила с быстротой, какая и не снилась нашим сонным роботам. Пока я мучительно прикидывал, что дешевле обойдется — «круазетки, запеченные в сахаре» или «гонзак, свежий, нежирный, с подливкой и сухариками», — за стойкой появился бармен, как две капля воды похожий на нашего Измаила, но без усов.

Тут необходимо объясниться. Дело в том, что наш, земной Измаил, директор бывшего «Сверчка», а ныне Литературного музея им. Положительного героя, очень похож на Черчилля. Был такой великий деятель в древности — то ли министр, то ли рок-певец. Представьте себе на минутку: Уинстон Черчилль, только жгучий брюнет и без сигары. Измаил очень стеснялся исторического сходства и отрастил себе грозные турецкие усы, закрученные на концах колечками. В итоге получился вылитый Черчилль, только черный и с турецкими усами. Мы тщательно скрывали от Измаила горькую истину и говорили, что теперь он дьявольски смахивает на Мефистофеля. Это грело романтическую душу директора, и он бесплатно наливал нам по чашечке кофе.

Так вот, хозяин подвальчика, куда забросила меня судьба отпускника-путешественника, жутко напоминал нашего Измаила, но без усов. Путем несложных умозаключений нетрудно догадаться, на кого он в конечном итоге был похож.

Итак, бармен (про себя я сразу окрестил его Уинстоном) встал за стойку и обвел полутемный зал хозяйским взглядом. Чувствовалось, что он здесь не последняя сошка.

— Так что же будем брать? — повторила официантка.

Я поднял голову и жалобно посмотрел на нее.

— Извините, а стаканчика чаю у вас не найдется?..

Официантка фыркнула, очень по-роботовски, и через каких-нибудь двадцать минут я уже прихлебывал горячий душистый чаек из чашечки с вензелем «Б. Глухаревский общепит».

Предстояло обдумать главное: где искать пропавший корабль. Кун объяснил, что его следы можно найти в одном-единственном месте — Городском управлении по экономии (сокращенно: Горэкономупре). Учреждение это представляло собой филиал Центрального отдела Главного эконома, могущественного ведомства, крайне усилившегося в последнее время на планете Большие Глухари.

Простому смертному попасть на прием в Горэкономупр было практически невозможно. Оставался обходной путь: через друзей Куна выйти на одного из сотрудников и попытаться что-то разузнать. Этот путь теперь был отрезан. Кроме злосчастного Брамса, у Александра Куна не оставалось проверенных друзей, не сэкономленных за последние месяцы. Значит, мне предстояло действовать самостоятельно…

«Возвращаться за город не буду, — решил я. — Переночую где-нибудь в тихом дворике, а наутро прямо пойду в этот чертов Горэкономупр. Будь что будет!»

Музыка смолкла. Зажегся безжалостный верхний свет, и мигом рассеялось интимное очарование подвальчика. Я сидел один в пустом бедноватом зале. Сразу стало видно, что столики-грибки обиты дешевым кожзаменителем, протертым до серой основы локтями и коленями клиентов.

Подошла официантка. При ее приближении тритон в аквариуме испуганно юркнул подальше в гущу водорослей. Пучеглазые золотые рыбки раздували жабры — судорожно, словно страдали астмой от ожирения.

Официантка сверилась с блокнотиком.

— Сколько с меня, девушка?

— Двадцать восемь!

Чего именно «двадцать восемь» она, естественно, уточнить не удосужилась. Проклиная про себя Куна, забывшего сообщить название местных денег, я полез в карман за медяками.

Официантка надменно смотрела поверх моих пылающих ушей. Бармен бросил перетирать стаканы и повернулся в нашу сторону…

Я протянул на ладони кучку меди. Губы официантки сделались еще тоньше.

— Здесь двадцать три. А вы должны двадцать восемь. Еще пятак!

— У меня больше нет… — пробормотал я сконфуженно.

— Меня не касается. Здесь не на паперти. Платите!

Уинстон неспешно приближался к столику. На лице у него светилась улыбка предвкушаемого удовольствия. Не хватало еще, чтобы напоследок меня побили в забегаловке…

— Ну нету у меня больше денег! Откуда я знал, что чашка чаю стоит целых двадцать восемь этих ваших… Я завтра занесу!

Последние слова я произнес, уже вися в воздухе. Бармен удивительно ловко сгреб меня за шиворот и приподнял над стулом. Другой рукой он сноровисто и со знанием дела обшарил мои карманы. Официантка смотрела вверх, словно не замечая происходящего. Я безропотно висел наподобие нашкодившего котенка.

Бармен, по-прежнему держа меня за шкирку, выдернул из внутреннего кармана бумажник и ткнул мне в лицо. Уверен, подлинный Черчилль так никогда не поступил бы.

— А это что?

— Там не то… Не такие деньги…

— Козел, — сказала официантка.

— Ах, не те-е-е… — Уинстон легонько встряхнул меня в воздухе. — Ах, у тебя там валюта…

— Говорю, он козел! Я сразу поняла.

— Ну-ка, глянь, чего там у него…

Бармен с интересом изучал мое лицо, как бы размышляя, куда вдарить сперва, а куда опосля. Нет, точно, Черчилль, хоть и был рок-певцом, никогда бы так себя не повел.

— Чего копаешься? Что там?

— Ой, — сказала официантка.

Я почувствовал, как плавно опускаюсь обратно на стул. Терять все равно было нечего, и я допил свой чай.

Если верно, что у каждого человека в мозгу есть компьютер, то у бармена был арифмометр. Во-первых, он думал очень долго, а во-вторых, с большим шумом. Он сопел, причмокивал, хмыкал, потом затихал на секунду… И все это при виде обыкновенных семнадцати рублей — двумя трешками, десяткой и рублем.

Переживания бармена завершились сиплым возгласом:

— С-скатерть! С-скорее!

С того знаменательного момента память моя обогатилась еще одним фактом. Теперь я знаю, как шипят перед смертью большие королевские кобры, — именно так.

В течение последующих пяти секунд произошло много событий — и все приятные. На столе мигом развернулась кружевная скатерть, замерцал хрусталь, явились взору закуски, поросенок с петрушкой во рту улыбнулся из-за коньячных бутылок, хлопнула пробка, сверкающая пена обрушилась в бокал…

Физиологи утверждают, что человек не может по своей воле стать меньше ростом раза в три. Бармен смог. Рядом с собою я увидел невысокого человека, лицо которого выражало одновременно: преданность, обожание, восторг, сознание своего ничтожества, самоотречение, готовность сию минуту пожертвовать своей жизнью и жизнью всех без исключения родственников и, наконец, умиление — такое умиление, какого я никогда в жизни не видел и не увижу, вероятно, до самой смерти.

Но я не смотрел на преданного Уинстона. Мое внимание было полностью поглощено официанткой. Боже мой, что с нею стало!

«Девушка, — думал я в ошеломлении, — куда девались ваши злющие губы-ниточки, беспощадный носик, буравчики-глаза? А хлебосольное „козел“?.. Милая девушка, где прятали вы раньше эти мягонькие ямочки, эти стыдливые мохнатые ресницы, робкую грудь? Ах, оставьте, оставьте убогий притон, ступайте туда, где единственно место вам — в царство грез и сновидений, являйтесь мечтателям, юношам-принцам, безусым поэтам, овевайте их томительные сны дыханием чистой, великой Любви…»

Сказать, что официантка преобразилась на глазах, значит не сказать ничего. Даже юбка сама собою укоротилась у нее на добрых три пальца.

Пиршество затянулось далеко за полночь. Я полностью отвел душеньку после драндулетовской каши да еще распихал по карманам гостинец для Куна. Уинстон ворковал, официантка взмывала, я ел.

— Вот сюда извольте-с, — бармен бережно придержал меня под локоток. Осторожненько, тут порожек-с. Оп-паньки! Вот и славненько, вот и чудненько… Теперь потихохоньку — и домой, и баинькать…

К стыду признаться, я несколько отяжелел и не сопротивлялся.

— Пожалуйте в машинку… — пел Уинстон. — Номерок давно готов-с. Мы уж заждались, глаза проглядели, вас ожидаючи. А Милочка и постельку постелит…

Страшным усилием воли я разогнал розовый туман и гордо отказался от «машинки» и от Милочки. От машины, что надо было запомнить дорогу, а от Милочки… В общем, от Милочки отказался и все тут!

Черный хромированный лимузин наготове следовал сзади. До отеля оказалось буквально два шага. Бармен забежал вперед, чтобы отворить зеркальные двери, и в это время из-за угла вывернул давешний продавец семечек. Я сразу узнал его по длиннополому пальто, кургузой кепочке и роскошному синяку от зонтика.

Реакция у сыщика была отменная.

— Вот он! Стой, стрелять буду!

Бедный, бедный сыщик! Не в добрый час повстречал он меня у витрины на площади. У тех, кто сидел в агатовом лимузине, реакция была не хуже. Мотор взревел, машина сорвалась с места — удар! — и продавец семечек с кастрюльным лязгом откатился далеко в сторону. Характерно, что прохожие, дотоле во множестве сновавшие вокруг, разом растворились в воздухе.

— Загремел… — глупо сказал я. Что тут было сказать?

Уинстон покосился на распростертое тело.

— Латы носил, — как бы извиняясь, проговорил он. — Не помогли латки-то… Не извольте беспокоиться, это так-с, издержки производства-с… Сюда пожалуйте! Отдохните с дорожки, а утречком мы к вам, с докладиками…

Зеркальные двери раскрылись, и отель «Тихий уголок» принял меня в свои объятия.

Последнее, о чем я вспомнил, засыпая на роскошной кровати под балдахином, были слова Куна. Завершая инструктаж перед моим выходом из «норы» в город, Александр сказал:

— Вы, главное, не пугайтесь. В общем-то у нас вовсе не так страшно. Надо только привыкнуть, и все!..

Восстав поутру… Впрочем, нет. Какое уж там утро — два часа пополудни (как все-таки развращает эта роскошная жизнь!).

Итак, проснувшись в четырнадцать часов по местному времени, я первым делом осторожно приоткрыл глаза и посмотрел, нет ли кого-нибудь рядом… Не было. Ни Милочки, ни какой-либо другой дивы.

Приятно чувствовать себя непоколебимым и морально устойчивым. Я взбодрился, но вспомнил вчерашнего сыщика, сбитого машиной, и погрустнел. Предстояло распутать странный клубок людей и событий, в центр которого я попал, выпутаться невредимым и главное — отыскать пропавший корабль.

Прежде всего, надо было разобраться, за кого они меня приняли. И еще эти семечки…

За дверью зашептались. На чертовой планетке Большие Глухари, судя по всему, обожали перешептываться и говорить из укрытия.

— Тш-ш-ш, спит еще, куда претесь!

— А может, проснулся? Дел много…

— Надо будет — позовет. Успеете доложиться.

— Ох, беда беда… Говорят, строг? От машины вчера отказался…

— А как вы думали? Новая метла!

— То-то и оно, брат…

Очевидным казалось одно: меня принимают за какую-то крупную птицу. Незабвенный Иван Александрович в подобной ситуации чувствовал себя великолепно. Мне же было не по себе.

На столике у дверей лежали свежие газеты. Стараясь ступать бесшумно, я босиком подкрался к столику. За дверью тут уже испуганно зашуршали и смолкли.

«Разбежались, — злорадно подумал я. — Боитесь, гады? Это хорошо…»

«Городской вестник» открывался громадной передовой статьей под заголовком «За правильную линию, против неправильной линии». Рядом помещалась фотография, подпись под которой сообщала: «В борьбе за 100-процентную экономию. 20 лет проработал на заводе автопогрузчиков передовой слесарь-сборщик Н. И. Лой. Недавно заводской новатор добился нового выдающегося успеха. Он сумел собрать автопогрузчик без единого винта!»

Я полюбовался на выразительное лицо умельца. Н. И. Лой был тверд и суров. В его взоре ясно читалась решимость в дальнейшем обойтись не только без винтов, но и без болтов, шурупов и гаек.

Вздохнув, я перешел к передовой статье.

«Нытики и маловеры пытаются внедрить в сознание честных людей гнилую идейку о том, что 100-процентная экономия в принципе невозможна. В последнее время заметно активизировалась немногочисленная группка отщепенцев, вычеркнутых за ненадобностью из списка членов общества. Кое-кто именует их ненашим словом „сэкономленные“. Чем ответить на это? Мы знаем чем. Как один человек, в могучем порыве мы поднимемся и решительно дадим по рукам всем, кто пытается…»

Я перевернул страницу. «…за светлые идеалы, верность которым нам завещали наши прадеды, прибывшие с Земли в начале годов 90-х прошлого столетия. Они привезли оттуда веру в порядок, стремление к стабильности и общественному покою, единодушие и…»

Господи, это все еще передовая! А нормальные статьи здесь есть?

Третья страница была полностью отдана под «круглый стол». Выступало человек двенадцать. Наудачу я заглянул в два-три места.

«Таким образом, можно считать доказанным, что регулярное употребление семечек снижает…»

Ага, семечки! Ну-ка, ну-ка…

«…снижает работоспособность в среднем на 35–40 процентов. Одновременно наблюдаются такие явления, как повышенная рассеянность, стремление посидеть, болтливость. Быстро развиваются заболевания зубов, гортани, пищевода и желудка».

Кандидат медицинских наук Ф. Сигал-Сигайло.

«Ключ к успеху — в совместных действиях. Школа, семья, общественность — вот три силы, способные отвратить подростка от пагубной страсти к лузганию. С язвой, разъедающей наш город, должно быть покончено раз и навсегда!»

Бехтеев, учитель.

«Порой раздаются голоса, требующие ужесточить наказание за употребление семян подсолнуха. Мы, юристы, поддерживаем эту точку зрения. Вместе с тем, мы против того, чтобы ввести смертную казнь за неоднократное, злостное щелкание семян в общественных местах. Преступники нужны общественному хозяйству. Кроме того, необходимо тщательно дифференцировать по тяжести совершенного деяния. Думаю, сегодня все понимают, что употребление жареных, сушеных и, наконец, сырых семечек далеко не адекватны.»

А. А. Грок, председатель городской ассоциации юристов-практиков.

«Поэма „Погубленные годы“ скоро появится в печати. На днях я заканчиваю цикл стихотворений под условным названием „Шелуха“. Это будет мой творческий вклад в общую борьбу, начатую по инициативе нашего славного Горэкономуправления.»

Л. Ольховянский, поэт.

Мне вдруг страшно захотелось семечек. Только что поджаренных на сковородке, аппетитно пахнущих, с крепкими светло-коричневыми зернышками, тающими на языке…

Я потряс головой и отогнал наваждение.

«Городской вестник» ничего полезного не дал. Все это были чисто внутренние дела, влезать в которые пришельцу просто неудобно. Я перелистал «Утреннее обозрение», еженедельник «Выше крыши» и в молодежной газете «Юный горожанин» обнаружил-таки искомое.

Репортаж назывался «Мафия заметает следы».

По памяти полностью привести весь этот волнующий материал невозможно: он велик, путан и наполнен деталями, понятными исключительно жителям Города № 3, да и то, вероятно, не всем. Суть заключалась в следующем.

Глубокой ночью на окраине города, под забором бумажной базы в бессознательном состоянии был найден опытнейший сыщик, фамилию которого автор по известным соображениям опустил.

Раненый (для удобства именуемый майором К.) был срочно доставлен в больницу, где пришел в себя и сообщил следствию массу важных фактов. Репортер лежал с микрофоном под койкой (посторонних безжалостно удалили) и записал беседу на пленку.

К великому сожалению, от удара (предположительно автокраном) в мозгу майора К. произошли качественные изменения. В частности, события трагической ночи начисто перемешались в его памяти с впечатлениями от другой, не столь трагической ночи, проведенной накануне в обществе очаровательной Люси, солистки городского варьете.

В итоге репортер молодежной газеты был вынужден вычеркнуть многое из того, о чем майор К. поведал следствию, и даже стереть пленку, потому что ее пытался похитить его старший сын-подросток.

Кончался репортаж комментарием начальника городской уголовной полиции, срочно вызванного в больницу:

— Мне совершенно очевидно, что нападение на майора совершила мафия…

«Вот оно! Мафия! — подумал я. — То-то я смотрю…»

— Эрнесто — кличка рецидивиста из банды некоего Старца, убитого в перестрелке с полицией месяц назад. По агентурным данным, в обезглавленную банду должен быть приехать эмиссар из Центра, крупный мафиози. Таким эмиссаром мог бы стать крестный отец клана, ведающего нашим краем. Фамилия его Кисселини…

«Меня приняли за Кисселини! — мелькнуло в моей голове. — Я — крестный отец мафии… О, боже!»

— Но Кисселини, как известно, отбывает 25-летний срок за торговлю живым товаром и тайное выращивание подсолнухов. Остается его старший сын Боб…

«Это я — Боб. Больше некому. Скоро меня схватят и посадят на 25 лет. Зачем я прилетел сюда, на эту сумасшедшую планету?!.»

— Но Бобу вырезали аппендицит и сейчас он нетранспортабелен, невозмутимо продолжал начальник уголовной полиции. — Последний возможный вариант: младший сын Кисселини Авель. Известно, что крестный отец берег его, не допускал до своей «работы», заставил кончить университет и т. д. Но в критической ситуации, когда нельзя было оставлять банду без главаря, пришлось послать Авеля…

До меня постепенно стала доходить страшная истина. Я читал дальше:

— Заслуга майора К. в том, что он сумел первым опознать «крестного сыночка». Новичок Авель клюнул на удочку многоопытного майора и пожелал купить стакан семечек. Уже одно это свидетельствует о колоссальных возможностях молодого мафиози. Всем в городе известно, что «стакан» на преступном жаргоне означает 8,5 центнера отборных контрабандных жареных семечек. По ценам черного рынка — весьма внушительная сумма. Скажу прямее: это миллионы…

«Преследую Авеля», — такова была последняя телефонограмма отважного сыщика. И вот теперь, — закончил свой комментарий начальник полиции, наша задача во что бы то ни стало найти и обезвредить преступника, который ознаменовал прибытие в наш родной Город № 3 покушением на жизнь одного из достойнейших жителей!

Далее начальник полиции призвал общественность немедля подключиться к поискам и перечислил приметы Кисселини-младшего, переданные по телефону все тем же чертовым майором сразу после столкновения у витрины.

Я сидел ни жив ни мертв. Приметы совпадали полностью. Исключение составляли уши. Майор, а вслед за ним и начальник полиции нахально назвали их узловатыми.

Узловатые уши! Час от часу не легче! Я специально сбегал в ванную к зеркалу и убедился, что майор врет. Уши были нормальные, розовые, без всяких узлов.

Это была последняя капля. Я с размаху плюхнулся в кресло и погрузился в горестные раздумья.

В дверь почтительно постучали.

— Кто там? — испуганно крикнул я.

— Это я-с, — прошелестел из-за двери голос бармена. — Не прикажете завтрак? Или угодно сразу начать прием-с?

— А кто пришел? Да заходите вы сюда, не прячьтесь!

Уинстон скользнул в дверь и трепетно застыл поодаль.

— Советники прибыли, лейтенанты-с. В приемной дожидаются… Прикажете позвать, господин Авель?

— Погодите… Давайте сначала с вами поговорим. Только, пожалуйста, не величайте меня господином…

— Как желаете? Сеньор? Мистер? Сэр? — зачастил с готовностью бармен. — Месье? Герр? Дон? Папочка ваш, приезжая к нам, любил, чтобы к нему обращались «дон»… Эх, давненько это было-с!..

— Н-нет, это все, пожалуй, не подходит…

Уинстон ужасно напрягся.

— Э-э-э… Остаются еще местные обращения: «гражданин», «товарищ»…

«Тамбовский волк тебе товарищ!» — эта странная фраза всплыла откуда-то из самых глубин сознания, из времен прадедушки-жулика. Я спохватился, что далекий предок начинает брать надо мной слишком большую власть (в данной ситуации немудрено!), и предложил:

— Знаете что, зовите меня просто «сударь».

— Слушаю, сударь Авель. Какие будут указания? — бармен вытянулся в струнку и ел меня глазами.

Не верьте, не верьте, если будет сказано вам: неприятно, когда подчиненный стоит навытяжку и ловит каждое слово! Врут! Очень приятно. Даже если подчиненный ваш — всего лишь угодливый бармен Уинстон из мафиозного подвальчика. Тут не суть важна, а форма. На многих она подействовала, не устоял и я…

— Видите ли… — начал я, в задумчивости расхаживая по комнате. — Мне нужно…

— Будет сделано, сударь Авель! — гаркнул Уинстон, выпучивая глаза.

— Вы не дослушали. Дело в том, что мне необходимо…

— Будет сделано!

— …узнать, где находится…

— Будет сделано!

— …мой ко…

— Будет сделано!

— Да заткнитесь вы! — неожиданно для самого себя прикрикнул я.

Бармен стоял навытяжку. От усердия он выпучил глаза так далеко, что если бы носил очки, они давно оказались бы на полу.

Я спохватился и заговорил мягче.

— Хм, так вот… Где находится мой корабль. Как бы это разузнать?

Уинстон преданно молчал.

— Можете говорить, — разрешил я.

— Виноват-с, кораблик космический?..

— Естественно. Конструкции «Дрендоут-14».

Бармен возвел глаза горе и задумался. Наконец его арифмометр выдал решение задачи.

— Есть у нас человечек… В Горэкономуправленин. К завтрему он все и узнает-с…

— Завтра? А… забрать корабль оттуда можно будет?

— Так точно! Ноу проблем-с!

— Ну-ну, ладно тогда… я прошелся по комнате. От военной лексики Уинстона на душе стало как-то спокойнее. Я вольно развалился в кресле и заложил ногу за ногу.

— Послушайте, Уинстон… Кстати, вы не против, если я буду так вас называть?

— Почту за счастье-с!

— Ну, хорошо, хорошо, молодец… Можешь сесть. Послушай, Уинстон… Да ты сиди, сиди! Послушай, Уинстон, тут у вас начальник полиции…

— Есть такой-с!..

— Да, так вот он грозился меня поймать. Как ты думаешь, он сюда не придет?

— Так точно! Придет!

— Что такое? — я вскочил и отбежал к окну. — Как, то есть, придет? Когда?

— Когда прикажете, сударь, тогда и придет, — Уинстон тоже вскочил и сделал руки по швам. — Начальник полиции вместе с другими лейтенантами дожидается в приемной-с. Сейчас изволите принять?

Я неспеша опустился обратно в кресло.

— Нет, сегодня принимать никого не буду. Надо отдохнуть, прогуляться по городу…

— Слушаюсь. Как угодно-с… — бармен, кланяясь, попятился к двери.

— Да брось ты это сюсюканье! — раздраженно сказал я. — «Угодно-с», «в приемной-с»… Надоело!

— Так точно, брошу! — вытянулся Уинстон. — Будет сделано!

Я внимательно посмотрел на него и понял: да, будет. Такой сделает. Все, что прикажут.

Черт меня дернул пойти погулять по городу!

Теперь, когда все позади, совершенно ясно: останься я тогда в номере отеля «Тихий уголок», ничего не изменилось бы — все было предусмотрено заранее, рассчитано, спланировано. Десятки раз задавал я себе этот вопрос, и десятки раз отвечал сам себе: нет, ты не мог повернуть ход событий. И все-таки… Может быть, все пошло бы по-другому, останься я тогда в номере с кроватью под балдахином? Может быть, может быть… Но я ушел.

И опять агатовый лимузин неотступно следовал неподалеку. Только вместо Эрнесто за рулем сидел бармен, а еще двое дюжих молодчиков разместились на заднем сиденье.

Рука, задетая во время кислотного дождя, поджила. Старую куртку сменил строгий костюм. Мафиози обязались через пару дней доставить корабль, куда мне будет угодно. Надеюсь, понятно, почему я вновь ощутил себя беззаботным туристом, проводящим отпуск на чужой экзотической планете.

Собственно, особой экзотики вокруг не было. Сильное впечатление осталось, пожалуй, лишь от Главного хранилища, располагавшегося все на той же площади рядом со зданием Главэкономупра.

Колоссальный бетонный куб, каждая грань которого равнялась доброй сотне метров, подавлял все вокруг. Ни единого окна, украшения или плаката не нарушало глухую монотонность бетона. Это было олицетворение надежности, незыблемости, государственного порядка.

Я поманил машину пальцем и спросил у подскочившего Уинстона, где тут вход. Оказалось, что в хранилище ведет тоннель, проложенный глубоко под землей и соединяющий здание с Горэкономупром — Городским управлением по осуществлению 100-процентной экономии, если говорить точнее.

— Экие строгости, — заметил я. — А что там хранится-то? Деньги? Драгоценности?

— Что вы, сударь, — ответил Уинстон (он значительно осмелел с того момента, как стал моим телохранителем). — Здесь денег нет. Здесь Отчет.

— Отчет? Это о чем же?

— Говорят, обо всем. Мы не лезем в эти дела. Вот если бы тут были деньги, драгоценности, — ух, мы бы их бы!..

И он показал руками, как они бы их бы.

Я не стал ломать голову над чужими загадками и поинтересовался, нет ли тут поблизости музеев.

— Я понимаю, — с восхищением сказал Уинстон. — О, я прекрасно понимаю вас, сударь. Картины сейчас в цене. Но все они увезены в Центр. Их судьбой занимается комиссия по экономии, так что… Скоро совсем нечем будет поживиться в этом проклятом городишке!

Мы двинулись дальше — я по тротуару, Уинстон с молодцами по дороге. Мимо тянулись здания, выдержанные в таком же спартанском духе, что и хранилище, только с окнами и подъездами, сквозь которые сновали редкие служащие (конечно, я имею в виду подъезды; через окна никто не сновал, это не в правилах даже такой своеобразной планеты, как Большие Глухари). Прохожих было немного, да и те при виде агатового лимузина спешили проскользнуть стороной. Этот автомобиль, видимо, помнили многие в Городе № 3…

Впечатление оживляли витрины. Но я уже знал их фальшивую изнанку, и немудрено, что через часик-полтора меня охватила невыразимая скука.

Я повернулся к машине, чтобы отбыть обратно в отель, как вдруг заметил на другой стороне улицы знакомую всклокоченную шевелюру. Это был Кун. Господи, я совсем про него забыл!

— Дружище! — закричал я. — Как здорово, что я вас встретил!

Александр оставался верен себе. Цепко оглядев мой новый костюм, черный лимузин, бармена и молодцов на заднем сиденье, он мгновенно оценил обстановку и спросил со знакомыми саркастическими нотками в голосе:

— А вы уверены, что не ошиблись? Меня, знаете ли, частенько путают…

— Александр, ну как вам не стыдно!..

— Мне? — сказал Александр, подняв бровь.

— Ну-ну, молчу, молчу… — мне стало неловко за свой цветущий вид, и я затащил друга в ближайший ресторанчик.

По настоянию Уинстона сели в отдельном кабинете. Бармен дежурил у дверей, один из молодцов в коридоре, а другой на улице. Из соседнего зала доносились оживленные голоса. По коридору то и дело пробегали официанты. Обстановка для дружеской беседы была явно неподходящей. Александр ел мало, отмалчивался и хмуро посматривал в сторону Уинстона. Улучив момент, когда бармен отвернулся, я шепнул:

— Знаете его?

— Приходилось, — неопределенно ответил Кун.

— Теперь он мой телохранитель! — не удержался я от хвастовства.

— Вот как? Поздравляю…

— Вы зря иронизируете, — обиделся я. — Получилась забавная штука. Дело в том, что меня пере…

— Стоп-стоп, не надо ваших секретов! — предостерегающе поднял руку Александр. — Боюсь, с ними мне трудновато будет добраться до своей «норы». Кстати, вы не сообщили им, где я живу?

— Да вы что?

— Ладно, не обижайтесь. Сейчас таким, как я, приходится держать ухо востро.

Обед закончился в молчании. И только на улице, шагая рядом впереди неотступного лимузина, мы сумели поговорить по душам.

— Я вам все расписал по пунктам, — горячился Кун. — Как вас занесло в подвальчик?

— А куда мне было деваться? Брамса нет, город чужой… Да еще этот, с семечками, привязался. Что за чертовщина у вас тут происходит?

— Что именно вас интересует? — осведомился Кун.

— Да все! В газеты заглянул — голова кругом! Борьба за экономию, почему-то 100-процентную, контрабандные подсолнухи, теперь вот Отчет какой-то… Объясните!

И Александр объяснил. В его устах это выглядело примерно так.

Переселенцы, прибывшие с Земли в конце прошлого века, хотели только одного: покоя. Не знаю, что уж так не понравилось им на родине, влияния каких идей они опасались, только планету Большие Глухари закрыли для посещений.

Переселенцам хватало своих проблем. Полузадушенные лесами поселки постепенно набирали силу. Рядом с месторождением железной руды возник первый город, названный гордо Центром. Леса выжигались, на освобожденных площадях появлялось земледелие. Промышленность постепенно окрепла настолько, что могла бы снабжать товарами соседние слаборазвитые планеты. Но принцып «мы к вам не лезем, вы к нам не лезьте» продолжал действовать.

Примерно в это время в районе поселка № 3 (позднее переименованного в город) начались странные вещи. Об их сути Кун отозвался весьма туманно, заметив лишь, что весь фокус в локальном нарушении причинно-следственных связей. Но с той поры жизнь на планете начала заметно меняться.

Прежде всего это коснулось промышленности. Одно за другим предприятия переводились на выпуск бумаги. Спешно возводились громадные склады, заполнявшиеся миллионами рулонов. Они разрастались столь же быстро, как таяли леса. В конце концов на планете не осталось ни единого деревца. Тогда начали искать способы делать бумагу из угля, нефти, торфа…

Движение за 100-процентную экономию возникло как раз в этот период. Застрельщиком его стал Андрэ Новик, член Большого планетного совета, а позднее основатель и первый глава Центрального отдела Главного эконома. Основная его мысль заключается в том, что раз производство далее развиваться не может, надо неуклонно сокращать потребление. Это возможно только путем экономии. Идеальная, 100-процентная экономия будет достигнута при нулевом потреблении…

Тут я не выдержал и вмешался в плавный рассказ Куна.

— Позвольте, как это так — нулевое потребление? Абсурд! А людей куда?

— Экономия коснулась и людей. Кстати, вы обратили внимание? Я, один из сэкономленных, — и об этом знает весь город! — спокойно иду по улице и никакая полиция меня не трогает. А ведь они обязаны проследить за исполнением.

— А правда, почему так?

— Да потому, что меня нет, — Кун усмехнулся и помахал рукой постовому. Постовой не дрогнул ни единым мускулом. — Меня не существует на этом свете. У меня нет жилья, и я вынужден жить за городом. На меня не выделяется довольствие, нет работы, нет денег, документов — ничего, ничего нет! Кого он схватит, этот постовой, — человека, о котором стоит запись в Отчете как о сэкономленном? Но ведь Александр Кун не существует!

— Тьфу ты, — сказал я. — Ну и порядочки у вас. А ваш Главный эконом, по-моему, просто людоед.

— Между прочим, именно по его инициативе началась кампания по борьбе с семечками…

— Да-да, расскажите, пожалуйста! Нашли с чем бороться. Взялись бы за наркотики, за алкоголь, в конце концов…

— Наркотические растения у нас на планете не произрастают, — пожал плечами Кун. — Алкоголь традиционно почти не употребляется. Да и дело-то, собственно, не в этом. Главное, чтобы не застаивались люди. Крутились, как белка в колесе! Дисциплина, понимаете? Дисциплина и порядок. Вам, землянам, этого не постичь…

— Где уж нам, — съехидничал я. — Мы семечки лузгаем, работоспособность снижаем, стремимся посидеть…

Мы подошли ко входу в «Тихий уголок». Александр наотрез отказался зайти. Отмахнулся он и от денег. Украдкой мне удалось сунуть ему в карман несколько крупных купюр.

— Ступайте в Главэкономупр, — посоветовал Александр на прощанье. Ваши новые друзья, — он с усмешкой покосился на Уинстона, стоявшего рядом, помогут вам в этом. Желаю успеха. А мне пора в «нору».

Кун сворачивал за угол, когда я, осененный внезапной идеей, крикнул ему вдогонку:

— Послушайте, а сколько вас? Мне хочется помочь!

— Я один, — ответил Александр. — Техническая ошибка. Где-то что-то не сработало. Счастливая случайность, не более. Одновременно с записью в Отчете человек исчезает бесследно.

Он скрылся за поворотом, а я остался один на один со своими невеселыми мыслями.

Однако собраться с мыслями толком не удалось. Дела нахлынули разом и не оставили времени для рассуждений о горькой доле, несправедливости жизни и о прочих возвышенных и печальных вещах.

Я давно подметил: чуть-только углубишься в какую-нибудь важную проблему, начинается суета. Особенно это заметно на работе. Стоит десять минут поразмышлять в уединении о философии или о футболе, тут же прибегает завлаб с вопросом, чем это я, черт подери, занимаюсь, когда весь коллектив второй час не может, черт подери, затащить на этаж новый полуторатонный сейф! Приходится срываться с места и до конца дня топтаться вокруг стальной громадины с криками: «Заводи краем! На себя принимай! Бойся, падает!..» Согласитесь, неприятно вместо полезных раздумий над философскими вопросами орать «Бойся!». Не знаю, как кого, а меня это угнетает.

Тяжелый осадок после разговора с Куном развеялся мигом. Мне просто стало не до того. Планета Большие Глухари, быть может, и не является идеальной в смысле порядков, но скучать тут не приходится, это уж точно.

Для начала из-за угла, за которым исчез мой бедный друг, появился неизвестный мне гражданин в кепке. Я понимаю, что ношение кепки, равно любого другого головного убора, — не повод для скандала. Но дело было совсем, совсем в другом…

Гражданин щелкал семечки.

Он шел по тротуару свободно и раскованно, независимо поглядывал по сторонам, временами притормаживая перед урнами, чтобы избавиться от шелухи. Короче, он держался так, словно не совершал безнравственный, уголовно наказуемый поступок, а занимался чем-то безобидным, ерундовским, не стоящим внимания. Прохожих вокруг стало заметно меньше.

— Совсем распустились, — процедил бармен. — Сейчас его захапает полиция, и мы останемся без выгодного клиента. Из-за таких вот и жизнь никак не наладится…

Я высказал предположение, что он сумасшедший.

Нарушитель двигался нам навстречу.

— И семечки у него не наши, — окончательно озлился бармен. — Крупные. Ну, щас я его… Разрешите, сударь?

— Только без рук, Уинстон. Надо сначала побеседовать. Давайте его сюда.

Гражданин в кепке сопротивления не оказал. Схваченный под мышки дюжими молодцами-телохранителями, он спокойно висел передо мной и на вопросы отвечал толково, без паники.

Да, грыз. Да, не купленные, а свои. Оставались в заначке еще с тех времен, когда было можно. Нет, уголовной ответственности не опасается. Нет, в своем. Просто другие времена.

Здесь гражданин в кепке выплюнул скорлупку, отчего Уинстон дернулся и побледнел.

Беседа продолжалась.

Да, времена изменились. Потому что телевизор надо смотреть. Нет, второго пришествия не произошло, во всяком случае он об этом ничего не слыхал. А вот Главный эконом со своего поста смещен…

Руки молодцов опустились. Бармен затоптался на месте, как конь. Гражданин поправил пиджак и попросил разрешения быть свободным.

— Погодите, — с трудом произнес я. (В экстремальной ситуации я всегда стараюсь не торопиться с выводами. Друзья говорят, что в нормальной обстановке я соображаю еще медленнее. Но я уже рассказывал, какие они змеи.)

— Погодите, что же теперь будет? А кто назначен?..

Но свободомыслящий гражданин в кепке продолжить беседу о политике не пожелал. Полез в карман, выудил полную горсть семечек, щелкнул и лихо сплюнул шелуху в урну.

— Семечек хотите?

Я машинально подставил ладошку.

— Ешьте. Я хранил их пять лет.

Меня потрепали по плечу, момент — и кепка скрылась из виду. Уинстон держался за сердце. Молодцы-охранники угрюмо поглядывали друг на друга. Семечки были жареные.

Не медля ни секунды, мы помчались в номер, к телевизору.

Повторяли официальное сообщение. Из него явствовало, что бывший Главный эконом Андрэ Новик сколотил себе банду подручных (почему-то с собачьими головами — я не понял, почему, я был слишком взволнован). Банда проникла в святая святых государственного аппарата, к ведению Отчета, и сумела навязать трудящимся бессмысленную кампанию по борьбе с семечками. Борьба эта пожирала уйму средств и отвлекала народ от решения главной задачи — осуществления 100-процентной экономии. Однако здоровые силы в других Центральных отделах, планетный совет и общественность Больших Глухарей нашли в себе силы, чтобы разоблачить заговор против народа. Семечковая кампания кончилась.

В этом месте Уинстон заплакал. Я уложил его на кровать под балдахином и накапал валерьянки. Сквозь стоны и всхлипывания удалось разобрать, что несчастный бармен вложил все свои деньги в приобретение крупной партии кедровых орешков, которые надеялся выгодно продать. Теперь он остался без средств к существованию, а между тем приходилось кормить три семьи.

Новым Главным экономом назначался Серж Кучка, бывший начальник Центрального отдела по распределению искусств. Было объявлено об амнистии лиц, осужденных за употребление семян подсолнуха и прочих доселе запрещенных продуктов.

Симфонический оркестр грянул торжественный марш. С ликующей улыбкой на экране появился поэт Л. Ольховянский, с выражением прочитавший свою новую поэму «Наконец-то!». Выступил также кандидат медицинских наук Ф. Сигал-Сигайло, который рассказал о целебных свойствах сушеных семечек и об их благотворном влиянии на производительность труда.

Снова грянул марш, а затем на экране появился новый начальник Центрального отдела Главного эконома Серж Кучка.

В чеканных выражениях он поздравил народ, свободный отныне от тирании семечковой банды. Тут опять пошло что-то о собачьих головах — что именно, я не разобрал. В конце выступления Серж Кучка сказал:

— Отныне и навеки каждый житель планеты вправе щелкать семечки, сколько ему заблагорассудится. Общественные закрома открываются для всех за вполне умеренную плату. Пользуйтесь, мои дорогие сограждане!

Серж прослезился, но овладел собой. Лицо его стало суровым и решительным.

— Сограждане, не могу не предупредить о грозной опасности, нависшей над общественными запасами. Беда надвигается на наши светлые города!

Его глаза засверкали.

— О господи, — еле простонал с кровати Уинстон. — Что они там еще придумали?..

— Мыши! — загремел над планетой голос Главного эконома, усиленный миллионами телевизоров. — Они грозят нам! Они расплодились при попустительстве банды Новика, ныне сэкономленной и занесенной в Отчет вместе с предводителем. Наша задача — остановить нашествие! Все на борьбу! Все на великую беспощадную борьбу с мышами! Долой грызунов!

На этой высокой ноте Серж Кучка завершил свою речь, и вновь заиграли марши.

Уинстон слабо попросил еще валерьянки.

— Держи ее! — раздирательно крикнули в коридоре.

Бармен поперхнулся и облился лекарством. Я на цыпочках подкрался к двери, выглянул.

По коридору, сопя, мчался человек с безумными глазами. Он был в пижаме и держал в руках ведро. За пижамным человеком бежали (в порядке следования): пожилая благообразная горничная, растрепанная до последней степени и со шваброй; швейцар; неизвестный в белом фраке с пистолетом в одной руке и дирижерской палочкой в другой; два юных лифтера, орущих на ходу хором: «Мы первые увидели! Мы первые увидели!». Замыкал погоню чей-то ребенок неясного пола, замурзанный и сопливый настолько, точно с рождения не сморкался.

Первым моим побуждением было подставить ножку тому, с ведром, и посмотреть на кучу-малу. Но тут юные лифтеры завизжали пронзительно:

— Уйдет! Дяденька, там щель!

Пижамный с хрястом припечатал ведро к полу перед собой и упал сверху грудью.

— Моя! Не подходи! — ревел он, суча ногами.

Догонявшие сгрудились вокруг. Пожилая горничная бросила швабру и зарыдала. Неизвестный в белом фраке почесал палочкой за ухом, выругался с акцентом. Лифтеры хором канючили: «Отдайте, дяденька! Это мы увидели!». Ребенок неясного пола сосредоточенно ковырял в носу.

Из-под живота пижамного человека выскочила мышка. Хвостик ее был полуоторван и держался на ниточке. Мышь пискнула, шмыгнула между ног швейцара и дернула обратно по коридору. Погоня с ревом устремилась вслед. В авангарде бежал замурзанный ребенок. Пижама плелась сзади, держась за поясницу и плача от горя.

Я тихонько прикрыл дверь и сел на постель к Уинстону.

— Судя по накалу страстей, награда не меньше тысячи…

— Тысяча пятьсот, сударь, за каждую голову, только что передали, отозвался бармен. Он находился в позе распятого: руки раскинуты, ноги вместе, голова свесилась набок — всё один к одному, только лежа.

— Держи! Вот она! — погоня протопала по коридору в третий раз.

С улицы доносились похожие крики. Новая кампания, судя по всему, взяла резвый старт.

Я задернул гардины и сделал телевизор потише.

— Уинстон, хотите, я вас спасу?..

— Меня уже ничто не спасет, сударь, — смиренно прошептал бармен. Прошу вас, не мешайте, мне нужно подумать о душе…

На одре смерти он выглядел не совсем привычно. В полной мере настроиться на скорбный лад мне не давали рукоятки его револьверов, торчавшие по бокам из-под распахнутого пиджака.

— И все-таки выслушайте меня, Уинстон…

Через пять минут воскресший бармен ожесточенно названивал по телефону. Временами я ловил на себе его взгляды — не приторно-почтительные, как раньше, а полные настоящего, неподдельного уважения. Профессионал признал профессионала.

(Как просто порой спасти утопающего в пучине житейских невзгод человека! Все, что для этого требуется, — посмотреть на дело непредвзятым, свежим взглядом.

— Дружище! — сказал я. — Пока эти ловцы жемчуга будут рыскать по подвалам и помойкам, мы пойдем принципиально иным путем. Мы не будем ловить мышей. Мы будем их разводить.

Уинстон открыл один глаз.

— Мы начнем разводить их немедля на тайных плантациях подсолнухов. Кормом послужат запасенные семечки. У нас все готово, и никто не опередит нас. Размножаются они молниеносно. Через неделю у нас будут миллионы.

Уинстон открыл второй глаз и слезы восторга медленно покатились по его впалым щекам. За последние полчаса он здорово исхудал от горя.)

Крестный папа Кисселини умел подбирать людей. После третьего звонка бармен щелкнул пальцами, встал и доложил:

— Сударь Авель! Лейтенанты приступили к организации питомников. Через три дня государству будет сдана первая партия отборных мышей!

— Вольно, — скомандовал я.

Уинстон самодовольно ухмыльнулся и посмотрел на часы.

— Шестнадцать тридцать. Сейчас должен позвонить мой человек из Горэкономуправления…

Раздался звонок. Папа Кисселини держал дисциплинку на высоте.

Бармен взял трубку. Самодовольная ухмылка медленно сползала с его лица и оборачивалась тусклой гримасой безнадежности. Закончив разговор, он подошел ко мне.

— Прикажите казнить меня, сударь, — глухо произнес Уинстон. — Я не выполнил приказания. Одновременно с записью в Отчете мой человек бесследно исчез. Это означает, что он одновременно работал на бывшего Главного эконома. Сегодня вечером в город прибывает новый начальник Горэкономупра. Проникнуть в управление теперь невозможно…

Бармен помолчал и добавил мертвым голосом:

— Но не это самое страшное. Перед исчезновением мой человек успел передать: «Дредноут-14» занесен в Отчет как сэкономленный в интересах государства и прекратил существование.

В аналогичных ситуациях старинные романисты любили писать так: известие поразило его как громом. Они вообще обращались со своими героями сурово, без всяких сантиментов. Особенно в этом смысле свирепствовал Шекспир. Я как-то подсчитал, что примерно 90 процентов его героев кончили жизнь крайне нехорошо. В комедиях великий англичанин несколько умерял свою кровожадность, но касательно трагедий — тут равных ему не было. Если в первом акте герой (не главный даже, а так, из малозначащих) имел неосторожность показаться на сцене и произнести пару слов, можно было не сомневаться: в последнем действии его постигнет ужасная участь. В этом отношении с Шекспиром мог потягаться только другой, более поздний классик с похожим именем. Проживал он в другой стране, много веков спустя, но уроки великого предшественника усвоил всей душой. Последователь Шекспира (а звали его, как легко догадаться, Юлиан Семенов, правильно) сумел поднять планку до 99 процентов. В живых начал оставаться один из героев, хотя уже примерно к третьему роману читатели ничего так не хотели, как его, героя, мучительной и скорой гибели. Все остальные сходили с круга самыми разнообразными способами. Как нетрудно заметить, после этого рекорда прогресс в литературе несколько замедлился. Причина ясна: писатели никак не могут решиться на полное, без вычетов, истребление действующих лиц, потому что тогда неизбежно придется выдумывать новых персонажей для следующего произведения. Это отнимет много времени и литературный процесс может снизить обороты.

Прошу простить меня за некоторое отступление от сути. Просто-напросто хотелось показать, что в критические моменты в голову порой лезут самые неожиданные мысли. Гром! какой там гром! если бы каждое дурное известие поражало нас как громом, максимум через неделю мы все поголовно бы оглохли. Спасибо природе-матушке, она позаботилась о своих суетливых творениях и наградила их способностью думать о пустяках в самые трагические минуты.

Первое, о чем я подумал, когда услыхал о гибели корабля, было: нашего завлаба хватит кондрашка. Как-то сами собой поплыли в уме строчки из приказа по лаборатории, где меня объявили невозвращенцем из отпуска, морально деградировавшим элементом, а также поклонником буржуазных псевдотеорий. Тут же вспомнился неоконченный спор о реакционном втором законе Ньютона (см. первую главу)…

Не знаю-не знаю, а только до сих пор мне кажется, что меня спасло легкомыслие. Все кончилось, стремиться было некуда, и я почувствовал неожиданный прилив уверенности и спокойствия.

Первым делом я выключил телевизор, где читал свою вторую новую поэму («Ура, мы дождались, и светлый миг…») не теряющийся поэт Л. Ольховянский.

В коридоре продолжали с топотом и воем ловить мышей. Бармен стоял посреди номера и смотрел в одну точку. Я вольготно расположился в кресле у окна.

— Уинстон, скажите, кто имеет право делать записи в этом самом Отчете?

Уинстон продолжал смотреть в одну точку. Уверен, что ничего интересного он там не видел.

— Дружище, очнитесь…

Каменное молчание.

Я лениво поднялся, вытащил из-под мышки парализованного бармена короткоствольный револьвер и бабахнул над его ухом в потолок. Бармен упал на пол, как доска. Будто ждал.

«Рановато, голубчик, — подумал я. — Надо еще поработать…»

На выстрел никто не явился. Сотрудники и обитатели «Тихого уголка» с энтузиазмом включились в новую кампанию по борьбе.

— Только начальник Горэкономупра, — раздался с пола тихий, но внятный голос ожившего Уинстона.

Я поставил обратно на стол графин с водой, которой намеревался окатить бездыханного бармена, и задал новый вопрос:

— Вы уверены, что запись имеет необратимый характер?

— Уверен, — донеслось с пола. — Ходили слухи одно время, будто Серж Кучка, тогдашний начальник Отдела по распределению искусств, упросил бывшего Главного вернуть ему сэкономленную любовницу. Тот покапризничал, помучил Сержа да и вернул. С той поры, якобы, между ними и начались контры. Они ведь там добра не помнят… Но все это слухи.

— И последний вопрос. Когда, вам сказали, прибывает новый начальник Горэкономуправления?..

Тут Уинстон ожил окончательно. Он встал и прижал руки к груди.

— Сударь Авель! Я потрясен! Ваша комбинация гениальна! Я все понял, сударь Авель! Сегодня вечером мы подменим нового начальника и проникнем в управление. Чтобы искупить вину, я готов исполнить эту роль и внести изменения в Отчет. Ваш корабль будет спасен!

Это была прочувственная и, по-своему, трогательная тирада. Оказалось, правда, что Уинстон прижимал руки к груди не от чувств, а чтобы проверить, на месте ли пистолет, каковой он почтительно, но твердо попросил вернуть.

«Да-да, — подумал я, глядя в его искренние, преданные глаза. — Так я тебя и пустил к Отчету. Воображаю, кого ты туда повпишешь…»

— Уинстон, дружище, — надеюсь, в проникновенности и чистосердечии я ему не уступил. — Рисковать твоей жизнью я не хочу. Мой корабль, мне и ответ держать.

Бармен встал по стойке «смирно». Все же крестный папа Кисселини явно перебарщивал с семейными строгостями.

— Разрешите действовать, сударь?

— Действуйте, — кивнул я, — да побыстрее. На все про все у тебя час.

Бармен исчез за дверью.

Я не случайно дал драконовский срок на подготовку операции. Подходили к концу сутки моего пребывания в качестве главаря здешней мафии. С минуты на минуту мог прибыть настоящий Авель — и чем бы это обернулось для меня, представить нетрудно…

«В любом случае для меня нет места на этой планете, — размышлял я, расхаживая по номеру. — Не мафия, так управление по экономии, один черт…»

К землянам, как я успел заметить, на планете Большие Глухари относились с явным предубеждением. Их почему-то считали погрязшими в роскоши и, цитирую «Утренний вестник», «отклонившимися от правильной линии». Это было тем более непонятно, что контактов с Землей не допускалось ни малейших.

Ровно в назначенное время в номер влетел Уинстон. Следом один из угрюмых молодцов-телохранителей внес костюм на вешалке, шляпу и штиблеты все, естественно, черное. Я посмотрел на вещи со вполне понятным подозрением.

— С него сняли?

— Никак нет, сударь, он еще едет. Но одет именно так.

— А когда прибывает?

— В двадцать два ноль-ноль.

— Послушайте, Уинстон, — заговорил я, делая знак телохранителю, чтобы удалился. — Мне бы очень не хотелось лишней крови… Нельзя ли это как-то уладить?..

Бармен заулыбался с готовностью. В этом человеке явно пропадал недурной актер.

— Что вы, сударь, мы же понимаем. Какая кровь, никакой крови! От стрельбы столько шума… И потом, кого винить, если вагон, в котором следует наш дорогой новый начальник, случайно отцепится от состава и ненароком сойдет с рельсов? Некого винить. А уж в том, что поезд в это время будет идти через мост над рекой… Тут надо просто извергом быть, чтобы обвинить кого-нибудь из наших. Все чисто, сударь, никакой крови…

«А тебя, братец, первым в Отчет запишу, — подумал я. — Дай только добраться. Всю вашу мафиозную семейку».

— А если машинист заметит?

— Не заметит, — коротко ответил Уинстон. — Темно, вечер. По правде сказать, за такие деньги он бы и днем не обратил внимания… Ну, а дальше будет подцеплен другой вагон, опять же во время случайной остановки. На предпоследней перед городом станции туда сядете вы…

— Мы, — поправил я. — Мне не хочется ни на минуту расставаться с вами, дружище.

— Виноват, сядем мы… На вокзале нас встретят представители Горэкономупра.

— Надеюсь, без лишней помпы?

— У них помпы не бывает, — пояснил бармен. — Тихая организация. А сейчас позвольте помочь вам одеться, сударь. Нам пора ехать.

Через пятнадцать минут агатовый лимузин выезжал на окраину Города № 3. Мелькнули за окнами последние трубы (они так и не дымили, непонятная планета!), кончился и унесся назад длиннющий бетонный забор склада бумаги, автомобиль вырвался на степной простор.

Быстро темнело. Степь была все такой же унылой, как и в день моего прилета сюда. Покачивались редкие кустики, устоявшие под действием кислоты. Небо хмурилось. В машине потянуло едким запахом — приближался дождь.

Не стану описывать, как, погасив огни, мы ждали у станции приближения поезда, как под покровом темноты пробирались в вагон, как молодцы-охранники несли свою угрюмую вахту — один в тамбуре, другой у дверей купе, где уже был накрыт стол и бармен подавал походный ужин… Я не буду всего этого описывать, нет ни желания, ни времени, ибо не прельщает меня сия детективная романтика, не прельстила тогда, а теперь и подавно.

А коли есть охота, пусть описывает уголовная полиция, — если, конечно, дозволит бравый ее начальник, по совместительству — лейтенант в семействе Кисселини.

Скажу одно: когда ровно в двадцать два ночь-ноль мы вышли из вагона, на перроне ждал автомобиль — точнее подобие агатового лимузина, но с государственным номером. Не говоря ни слова, встречавший пожал мне руку и жестом пригласил в машину. А еще через десять минут мы с Уинстоном стояли перед дверями городского Управления по осуществлению 100-процентной экономии — здания, в котором должна была произойти развязка этой затянувшейся истории.

Двери отворились, и мы ступили на красную ковровую дорожку.

— Ого, — только и смог выговорить мой бедный бармен.

Больше сказать ему ничего не удалось. Оглушительное «Ур-р-ра!» прокатилось над колоссальным вестибюлем, по всему пространству которого шпалерами выстроились служащие Управления. Духовые ударили встречный марш, надсажалась медь, барабаны неистовствовали.

— А-а-а! — ревел строй.

Под звуки фанфар по широкой центральной лестнице, украшенной плакатом «Борьба с мышами есть безусловное продолжение борьбы за 100-процентную экономию. Серж Кучка», нам навстречу сошла группа товарищей. Возглавлял процессию сухой, надменного вида старик с небольшой птичьей клеткой в руках.

Клетка была покрыта куском багрового шелка, и кто в ней находится, я не разглядел. Уинстон тоже. По-моему, он вообще ничего не различал, будучи совершенно подавлен церемонией встречи, и только все время придерживал на голове шляпу, точно боясь, что под напором музыки и оваций она улетит неведомо куда.

Надменный старик пожевал губами, и в одно мгновение все стихло. Пошла речь.

— Дорогой товарищ Кадряну! — («Это я Кадряну, — пронеслось в моих мозгах. — Авеля больше нет. Прощай, крестный сынок!»). — От лица коллектива Управления позвольте приветствовать вас на новом ответственном посту и выразить надежду, что под вашим руководством…

Дальше полилась заурядная бюрократическая речь, из тех, что произносятся неизвестно для кого — ни для встречающих, ни для прибывших, ни для публики, которая будет, зевая, читать назавтра отчет в газетах. Для кого произносятся эти речи? Для Истории? Боюсь, на ее месте я давно бы умер со скуки. Единственная информация, какую удалось выловить, заключалась в следующем: оратор с клеткой являлся здешним экзекутором, то бишь правителем канцелярии.

Увлеченный своими мыслями я не заметил, как речь кончилась.

— …наш скромный подарок! — провозгласил экзекутор и протянул мне клетку.

— А что там? — полюбопытствовал я, принимая подношение.

Экзекутор жестом фокусника совлек багровое покрывало. Сотрудники ахнули и несанкционированно зааплодировали. Духовой оркестр исполнил туш. Мы с барменом уставились на клетку.

Внутри сидела маленькая мышь. Свет, музыка, овации ошеломляюще подействовали на серенькое существо. Мышка метнулась по клетке взад-вперед и застыла, мелко дрожа.

— Это вклад жителей Города № 3 в общепланетное движение по борьбе с серой опасностью! — объявил экзекутор. — Первая партия вредителей передана в карающие руки государства!

Он повесил на клетку табличку «Есть 1000!» и подключился к овациям. Я поднял подарок над головой и показал присутствующим, отчего аплодисменты усилились многократно. Уинстон оторвался от шляпы и тоже похлопал. При этом он не отрывал вдумчивого взгляда от клетки. Вообразить ход его мыслей было несложно. Бьюсь об заклад, он думал: «За полдня тыщу штук наловили. Это полтора миллиона… Сливки сняли, дальше пойдет медленней. Если выращивать в питомнике по две тысячи в сутки, это будет три миллиона. Если по пять тысяч…» Его прошибла испарина.

Экзекутор жестом указал на микрофоны. Не хватало мне еще толкать тут речи… Я отрицательно помотал головой и сделал строгое лицо, как бы говоря: «Повеселились, будет. Пора за работу!»

Надо отдать должное, экзекутор понял все без слов. По мановению его брови аплодисменты оборвались. Бармен по инерции сделал еще два-три жалких хлопка, но устыдился и снова взялся за шляпу.

Оркестр заиграл нечто мобилизующее, полное энтузиазма. Мы двинулись вверх по лестнице: впереди я с клеткой, прижатой к животу, на полшага позади экзекутор. Подавленный величием церемонии Уинстон сдернул шляпу и заспешил следом. Его свежеобритая голова сверкнула под светом ламп, как начищенная медная сковорода.

Дело в том, что в поезде бармена мы обрили.

Эта идея пришла мне в голову неожиданно. В конце ужина, когда Уинстон убирал со стола посуду, я опять обратил внимание на его невероятное сходство с Измаилом из «Сверчка», а равно с Черчиллем (кем он, черт побери, все-таки работал?..). Такая закавыка могла сорвать всю операцию.

Я немедленно поставил Уинстона в известность относительно возникших у меня опасений и поинтересовался его мнением на сей счет. Бармен промычал что-то невразумительное. По его словам, за сорок два года жизни он успел привыкнуть к своей внешности и не хотел бы с ней расставаться. Кроме того, он не совсем понимал, каким, собственно, образом можно это провернуть. Уинстон явно выказывал признаки страха, чем определенно подорвал в моих глазах репутацию Большеглухаревских мафиози.

— Ну-ну, не трусьте, — сказал я наставительно. — Для дела стоит и пострадать.

Бармен повел на меня глазами мученика. Я вспомнил список своих примет, перечисленных в «Утреннем вестнике», и благожелательно посоветовал:

— Надо изменить форму ушей. Или носа. Всего-то и делов!

— Носа? — пролепетал бармен. На него было жалко смотреть.

— Лучше ушей, — продолжал я безжалостно. — У вас уши узловатые. Сейчас позовем охранника и все исправим.

Уинстон был близок к обмороку. Не будь субординации, он давно уже продырявил бы меня насквозь. Я понимал это и наслаждался спектаклем.

Сошлись на том, что ограничимся снятием волосяного покрова (тут я невольно вспомнил вторчерметовскую планету, инопланетян-заготовителей, автопереводчика… Эх, времячко было!..)

— Молодой человек, — высунулся я в коридор к охраннику. — Дайте, пожалуйста, ножик!

Мрачный верзила молча протянул мне финку.

— Нет! — вскричал трусливый бармен. — Здесь есть все, что надо!

Он слетал в умывальную комнату и принес оттуда бритвенные принадлежности (хорошая штука — вагон-люкс). Мы кликнули охранника и четверть часа спустя Уинстон предстал миру в новом обличье, хотя и весь в порезах.

— Теперь хорошо, — удовлетворенно сказал я, а сам подумал: «Надо было форму носа менять. Проклятье, ничем эту мафию не проймешь!».

Обритый бармен преобразился, но не в ту сторону. Теперь он еще более жутко смахивал на Черчилля, только без сигары и с голым черепом.

Сомневаюсь, чтобы во время торжественной встречи в Управлении кто-нибудь обратил внимание на моего спутника. Смена руководства неподходящий момент для догадок и сопоставлений. Экзекутор, тертый калач, не проронил ни слова. Он завел нас на второй этаж, в приемную бывшего начальника Горэкономупра, ныне по воле Отчета пребывающего в небытие.

Уинстон, не теряя времени, устроился за секретарским столом и зашелестел бумагами. Он как будто родился для этой должности, и если бы я не знал, что под мышками у него обретаются два короткоствольных револьвера, то о лучшем секретаре не мог бы и помыслить. А впрочем, кто знает, какие предметы обретаются под мышками у секретарей других приемных? Кто лазил к ним под мышку? Никто. А значит, не о чем и толковать.

Мы с экзекутором прошли в кабинет.

Я сразу поставил клетку на стол и принялся рыться в карманах в поисках завалявшихся крошек. Таковых не оказалось.

— Потом принесу, — шепнул я. — Потерпи пока.

Мышонок (а судя по размерам, до взрослой особи ему было еще далеко) ничуть не расстроился. Он окончательно пришел в себя и с любопытством осматривался вокруг.

Осмотрелся и я, но ничего мало-мальски примечательного не обнаружил. Да и что собирался увидеть я здесь, в кабинете бывшего начальника Главэкономупра — логове кровавого зверя? Настольную игрушечную дыбу, горку черепов в углу? Таких излишеств экс-начальник и в заводе не держал, не сделал привычки, ибо аккуратист он был редкостный и всяких новаций на дух не переносил.

Это сквозило во всем. Порядок необыкновенный был в кабинете. Не говорю о мебели, о крове, — даже пластмассовый стаканчик с карандашами находился в геометрическом центре отрезка, соединяющего правый передний угол стола и левый, а сами карандаши, на диво заточенные, торчали идеальной парикмахерской щеточкой.

Обыкновенный смертный ни за какие коврижки не решится сесть на такой стол. Не решился и я. Тем более, что времени у меня оставалось в обрез, да и вторая за последние сутки роль самозванца успела порядком надоесть.

Экзекутор, дотоле недвижно торчавший у дверей, поймал мой взгляд и выступил вперед. В руках у него невесть откуда появилась папка.

— Разрешите доложить обстановку?

«Ну, этот здесь явно ко двору», — подумал я, глядя на его безупречный пробор.

Заводить речь сразу о главном, то есть об Отчете, было неудобно. Пришлось терпеть.

Экзекутор сыпал цифрами, фамилиями и проведенными мероприятиями по экономии. Казалось, невозможно похвастаться успехами учреждения, начальник коего только что с грохотом снят и сэкономлен. Экзекутору это удалось вполне. Из доклада самоочевидно вытекало, что несмотря на враждебные происки экс-начальника, а порой и откровенный саботаж, здоровое ядро коллектива продолжало нести героическую вахту. Руководящие указания из Центра выполнялись с радостным визгом и потребление снижалось неуклонно, с опережением графика.

Экзекутор монотонно читал, уткнувшись в папку и шелестя бумагами. Вскоре я начисто потерял нить, два раза поймал себя на зевках и украдкой занялся мышкой. Маленький представитель «серой опасности» с живейшим любопытством обнюхал мой палец, просунутый сквозь прутья. Прикосновение было щекотным и трогательным. Я не выдержал, открыл дверцу и выпустил мыша наружу. Зверек тут же вскарабкался по рукаву пиджака, повертелся на плече, кубарем скатился вниз, в карман, где копотливо завозился, обнаружив, как видно, что-то съедобное.

— …по прессованию дыма перевыполнен на 14 процентов, — закончил предложение экзекутор и перевернул страницу. — Теперь кратенькая сводка о состоянии…

— Погодите, — перебил я. — По прессованию, вы сказали? По прессованию чего?..

— Дыма, — безмятежно ответил экзекутор.

— Ага, понятно… То есть, постойте, какого еще дыма?

— Обыкновенного, из труб.

— Ничего не понимаю, вы в состоянии толком объяснить?

Экзекутор поднял на меня недоумевающее лицо, и огонек нехорошего интереса явственно загорелся в его глазах.

Сообразив, что загнал сам себя в ловушку, я срочно провел отвлекающий маневр:

— Успокойтесь, мне все понятно. Просто хочется послушать, как вы излагаете. У вас чудесный стиль, чувствуется, знаете ли, старая школа…

Экзекутор порозовел от удовольствия и, щеголяя красами канцелярского штиля, поведал следующее. По просьбе жителей, сознательно борющихся за ограничение своего потребления, продукты в Город № 3 стали завозить во все меньших количествах. С другой стороны, люди, занятые на изготовлении бумаги (а других производств в городе почти нет), должны были изредка питаться, чтобы не сорвать план. Пришлось, опять же по многочисленным просьбам горожан, пойти на крайнюю меру: улавливать промышленные дымы и извлекать из них питательные вещества, которых там, по словам экзекутора, великое множество. Тем самым убивали сразу двух зайцев — достигалась 100-процентная экономия по завозу продуктов, плюс к тому жители были весьма довольны и ежедневно выражали свой признательность властям посредством периодической печати. Экзекутор жалел об одном: на дымовую диету никак не удавалось перевести посетителей коммерческих магазинов и ресторанов. Из-за низкой сознательности люди продолжали на последние гроши покупать там продукты, нанося тем самым страшный вред как себе лично, так и делу борьбы за 100-процентную экономию.

— С ума с вами сойдешь, — искренне сказал я, выслушав эту тираду. Мне бы в жизни бы так не придумать.

Экзекутор горделиво улыбнулся. Начальственный комплимент согрел закостенелое канцелярское сердце. Можно было брать его тепленьким.

Настало время хватать быка за рога.

— Молчать! — гаркнул я так, что у самого заложило уши. — Прекратить базар! Не возражать! Не курить! Не сорить! К ногтю! Молчать, кому сказано!

Экзекутор окоченел. Бармен за дверью (конечно, подслушивал, подлец!) выронил диктофон и на цыпочках отбежал в сторону. Мышонок в кармане испуганно затих.

— Кто? — продолжал бушевать я. — Кто вносил изменения в Отчет? Отвечать!

Так как экзекутор продолжал пребывать в состоянии столбняка, то смог лишь распахнуть рот, а большего не осилил.

— Фамилия? В глаза смотреть! Я все знаю!

Нет, положительно, в моем роду, кроме прадедушки-жулика, мелся кто-то из противоположной команды. Противно было заниматься всем этим, но иного выхода я не видел.

— Бывший начальник вносил изменения в Отчет?

— Один раз… — простонал экзекутор.

— По просьбе Сержа Кучки? Любовница?

— Да…

— Она вернулась?

Экзекутор утвердительно кивнул. Я продолжил допрос. Нужно было узнать самое главное.

— Как внести изменеие в Отчет? Отвечайте! Как это сделать?

Экзекутор начал сползать по стене. Я подхватил его за лацканы.

— Отвечайте, как это делается! Ну я прошу вас! Ну говорите же!.. Вычеркнуть? Вписать другой текст? Говорите, я вам премию повышу! — в отчаянии закричал я.

— И оклад, — внезапно произнес умирающий экзекутор, открывая глаза.

— И оклад, и оклад, говорите!..

— Орденок мне зажали… — пожаловался экзекутор слабым голосом. Надо отдать должное, он не терялся в трудную минуту.

— Фу ты, господи… Орден обещать не могу, но…

— Я согласен на медаль, — быстро сказал вымогатель.

Я оглянулся в поисках тяжелого предмета. Экзекутор понял, что дальше давить не стоит, и сдался.

— Нужно уничтожить текст вместе с бумагой. Сжечь, например… Помните, вы мне обещали премию, оклад и медаль!

— Пошли, — скомандовал я, помогая экзекутору подняться. — Проведете меня в хранилище.

Экзекутор отрицательно покачал головой.

— Необходимо письменное разрешение из Центра, подписанное лично Сержом Кучкой.

— Разрешение? Сейчас будет вам разрешение… Уинстон! Будьте любезны!

Бармен возник посреди комнаты и вытянулся по стойке «смирно».

— Вот этому товарищу требуется особое разрешение. Организуйте, пожалуйста…

Бармен со скверной улыбкой вытащил револьвер. Экзекутор отнюдь не испугался, но ошибку признал живым манером.

— Не у всякого жена Марья — кому бог даст, — философски заметил он почему-то.

Я подумал, что более подходящей к случаю была бы поговорка: «Сами кобели, да еще собак завели», но промолчал. Что подумал бармен Уинстон, осталось тайной. Может статься, он произнес про себя пословицу, имеющую хождение исключительно в кругах мафии и не знакомую широкой общественности. Последнее легко объяснимо, ибо Владимир Иванович Даль совершенно не занимался мафиозным фольклором за неимением такового. Эта работа предстоит новым поколениям пытливых исследователей.

После аргумента, предъявленного моим секретарем, других разрешений не потребовалось.

Скорым шагом мы двигались по коридорам Управления. Пустынны были коридоры, никто не попадался нам навстречу — разбежались сотрудники по кабинетам, дело делали. Дубовые панели, бархат вишневый на окнах, на дверях номера. Паркет. Часовые встречались не часто, метров через тридцать. Короткий взмах руки экзекутора, каблуки щелкают, и — дальше.

Кое-где по стенам висели портреты. Лица были спокойны, усталы и как бы одного возраста — времени принятия зрелых решений. На одном из портретов я с удивлением узнал Василия Пакреатидова. Дважды лауреат из ряда не торчал. Тот же галстук покойных цветов, зрелость персоны плюс умеренная интеллигентская грустинка.

— Трилогия «Орденоносец», — на ходу прокомментировал экзекутор. Особо рекомендована отделом по распределению искусств. Любимый писатель народа и правительства. Прикажете снять?

— Пусть висит, — разрешил я. — Землянин, правда…

— Мы против разделения по планетному признаку. Хороший землянин делу не помеха.

Продемонстрировав таким образом новому начальству свою морально-политическую устойчивость, экзекутор окончательно успокоился. Мы миновали еще пару постов, спустились на лифте на нижний уровень и двинулись по узкому бетонному туннелю. Приближалось Хранилище.

Паркетом тут, как говорится, и не пахло. В принципе, я ничего не имею против бетона. Это надежный и в общем-то невинный стройматериал. Во всяком случае никаких специфических эмоций он у меня не вызывал. Раньше. Но не сейчас, во время нашего похода к сердцу Хранилища. Эти тускло-серые стены, ледяная геометрия углов и поворотов, вой вентиляции, безжизненный свет, подходящий более для морга, нежели для почтенного государственного учреждения… А железные решетчатые двери с электрозамками, с лязгом и жужжанием уходящие в глубь стен! Бетон, бетон… В тюрьме я не бывал (и надеюсь попасть туда нескоро), но уверен, что обстановка там похожая.

Туннель круто подымался, сворачивал, внезапно шел кругом, спускался ниже и вновь уходил вверх. Лязгали двери. Экзекутор ступал размеренно, с привычным равнодушием завсегдатая. Уинстон как-то сжался и впал в минор. Должно быть, в его закононепослушной душе роем вились воспоминания о кипучей исправительно-трудовой молодости. Обо мне и говорить нечего. Я был сыт по горло экзотикой планеты Большие Глухари и охотно воздержался бы от дальнейшего знакомства с ее достопримечательностями. Но ничего, оттерпимся, и мы люди будем, — как сказал бы экзекутор — любитель поговорок.

Туннель уперся в стальную дверь. Экзекутор набрал код, с натугой провернул массивное металлическое кольцо и отступил в сторону.

— Дальше только вам.

Многотонная стена беззвучно отъехала и, едва я вошел внутрь, плавно стала на место. Еще одно небольшое помещение наподобие тамбура, в углу вход. Дверь отворяется одним рывком — и вот она, цель моего прихода сюда.

Передо мной был Отчет.

Он находился в конторе, старомодном высоком столике, сработанном из цельного дерева, — добротно, по-старому, с затейливой резьбой, пущенной по боковинам. Откинув косую столешницу, я увидел пухлый скоросшиватель весьма непрезентабельного вида, на картонной обложке проставленный чернилами год; других надписей не имелось. Рядом стоял телефон.

Отчеты за прошлые годы помещались в нижних ящиках. Наудачу я раскрыл одну из папок трехлетней давности, ворохнул тонкие папиросные листочки. Первая же попавшаяся мне запись, сделанная плотным бисерным почерком, сообщала:

«В целях дальнейшего повышения качества целлюлозы, начиная с 1 августа т. г., иву, куст боярышника, ольху и лещину (орешник) считать пихтой. Основание: приказ начальника ЦОГЭ № 907». Подпись. Дата.

Ниже другая запись. «За систематическое невыполнение заданий по снижению потребления подвергнуть экономии следующих товарищей:…» Далее шел список фамилий, аккуратно выведенный обладателем бисерного почерка.

Я швырнул папку на пол и схватил другую. Через полчаса возле конторки валялась целая груда скоросшивателей с чернильными датами на обложках. Я лихорадочно перебирал листки. Разрозненные приказы, распоряжения, директивы, графики, списки постепенно складывались в единую картину. Бюрократический аппарат, завезенный с Земли, рос, как на дрожжах, и требовал одного: бумаги, бумаги, еще бумаги! Маховик раскручивался, жизнь менялась, и все жестче, уверенней становится тон приказов и распоряжений.

Добрались и до науки. Лаконичная запись буднично извещала об отмене с начала третьего квартала… Я тряхнул головой и перечитал еще раз. Нет, ошибки не было. С начала очередного квартала отменялось действие второго закона Ньютона. Дался им всем этот злополучный закон! Перелистнув пару страниц, я понял, что волновался зря. Всемогущий Отчет дал осечку. Действие рождало противодействие, как ни изощрялись творцы этой странной бюрократической летописи. Людям пришлось куда тяжелее… «За злостный саботаж приказа о втором законе» физики поплатились незамедлительно.

Вернувшись к первой папке, я нашел распоряжение об очистке от лесов южных пригородов — места, куда я сел на своем Дредноуте. Где-то рядом должна быть запись о ликвидации корабля… Но тут раздался резкий телефонный звонок.

Я автоматически снял трубку.

— Кадряну?

— Простите, вам кого?

— Я вот тебе голову отверну, будешь так шутить, — властно пообещали в трубке. — К работе приступил?

— Приступил, — сказал я честно.

— Тогда пиши. Готов? Давай записывай: «В связи с невыполнением графика отлова мышей считать бесполезными для государства и подлежащими…»

Я положил трубку.

Телефон немедленно затрезвонил снова. Серж Кучка (а это был, несомненно, он) рвался к исполнению своих новых служебных обязанностей. Пришлось его разочаровать. Я с наслаждением оборвал шнур, а трубку кинул в дальний угол комнаты.

Теперь предстояло сделать главное. Я достал из кармана коробок, припасенный еще в отеле, и чиркнул спичкой. Спичка зашипела и погасла, прежде чем я успел поднести ее к уголку скоросшивателя.

Стараясь не волноваться, я достал другую спичку, помедлил секунду, собираясь с мыслями, и…

— Вениамин! Бросьте эти фокусы! — раздался из-за спины спокойный голос. — Так и до пожара недалеко. А ну, кому говорят!

Я замер.

На планете Большие Глухари только один человек знал меня по имени.

— Спички бросьте, — посоветовал спокойный голос. — Чего вы в них вцепились-то?

Я помедлил и выронил коробок.

— Вот и чудесно. Терпеть не могу стрелять в закрытом помещении. Грохот, вонь… Вы не находите?

Я молчал. На душе было скверно.

«„Техническая ошибка“, слишком „случайные“ встречи… А кондиционер в нищей „норе“! Ах, балбес, балбес… Как же я не догадался сразу!..»

— Да вы не казнитесь так-то уж… — зазвучали знакомые иронические нотки. — Узнаю землян. Любимое занятие — угрызения совести…

— Зачем я был вам нужен, Александр? — не оборачиваясь, хмуро спросил я.

— Почему «был»? — весело удивился Кун. — Вы мне и сейчас нужны. Иначе шлепнул бы я вас на месте за попытку поджога казенного имущества, и взятки гладки… Кстати, разобрали бы дровишки-то. Все-таки государственные бумаги, а вы костерчик сложили… И поторопитесь, нам ехать нужно.

Я начал медленно раскладывать папки по ящикам. Кун стоял у двери с пистолетом в руке. Его глаза за свеклами очков улыбались откровенно издевательски.

— И трубочку на место положите. Эк вы ее в угол-то шваркнули… Нервы надо лечить, дорогой.

Сжав зубы, я сходил за трубочкой и водрузил ее на место. Рядом с телефоном лег скоросшиватель, раскрытый на записи о ликвидации лесов. Я установил телефонный аппарат ровнее и закрыл косую столешницу. Теперь вся надежда была на удачу.

Агатовый лимузин ждал нас внизу.

Кун уселся рядом с шофером, а я поместился сзади, между двумя молодцами. Охранники были незнакомые.

— А где Уинстон? — поинтересовался я, когда машина тронулась.

— Бармен-то? — рассеянно отозвался погруженный в свои мысли Кун. Нету больше бармена, такая вот неприятность с ним приключилась, ай-яй-яй… Слишком усердный, знаете ли, был. А во всем важно не переборщить. Вы не согласны со мной?

— Трудно не согласиться с человеком, обладающим таким даром убеждения.

— Ну вот и ожили, — с удовлетворением констатировал Кун. Признаться, мне надоело наблюдать за вашей перекошенной от внутренней борьбы физиономией.

— К себе везете?

— Ага, — незамедлительно откликнулся Кун. — В бандитское логово. В самый, значит, оплот преступного мира. Боитесь? Вы же везунчик. Вон как ловко сыграли — и у наших, и в Управлении…

— Вы же меня и направляли…

— Не скрою, было, — весело ответил Кун. — Приятно вспомнить красивую комбинацию. Наши олухи сразу клюнули.

— Зачем вам все это было нужно?

— Неужели не понимаете? А я думал, вы у нас поднатаскались… Проверка, милый! Да не жмите вы его так, — обратился Кун к охранникам. Куда он денется!

Молодцы отодвинулись. Автомобиль покинул Город № 3 и стремительно двигался на юг. Вокруг пошла знакомая степь. «Только бы получилось», думал я.

Кун закурил сигару. Ароматный дым разошелся по просторному салону. Шофер давил на газ.

— И кого же вы проверяли?

— Да всех! Пока они клубились вокруг нас, боже мой, какие были интриги, волнения, суета, вы и не догадываетесь, я не спеша прозвонил всю цепочку — связи, контакты и все такое прочее. Согласитесь, организация нуждается в чистке. Сами видите, какие гаврики у нас работают. Как ни крути, отец весьма старомодный человек. А времена меняются!

— Так вы — Авель?

Кисселини-младший засмеялся и отвесил мне издевательский поклон. Машина гнала на юг.

— Вы знали о моем прилете?

— Откуда? — искренне удивился Кисселини. — Вы свалились мне, как снег на голову. Свежий человек, никто вас в лицо не знает… Грешно было не воспользоваться случаем. Правда, не думал, что вы окажетесь таким шустрым. Быстро вы до Отчета добрались. Да еще и поджигателем заделались.

— Я шел за своим кораблем, — сказал я.

Кисселини опять засмеялся.

— А с чего, собственно, вы взяли, будто «Дредноут» сэкономлен? Экие люди эти земляне, одно умиление!

— Так он у вас?!

— Ну зачем так кричать, — поморщился Кисселини. — Вон он стоит. Мы туда и направляемся. Говорю вам, грех было не воспользоваться случаем.

Мы приближались к кораблю. Мой милый Дредноут, покорившись, стоял посреди степи. В иллюминаторах не горел свет, краска облезла под кислотными дождями — весь он был такой маленький и жалкий, что у меня защемило сердце.

Агатовый лимузин остановился.

— Светает, — заметил Кисселини, выбираясь из машины. — Времени у нас в обрез, поэтому поспешим.

Охранники вытащили меня из автомобиля и поставили перед кораблем. Дредноут-14 не подавал признаков жизни, но что-то подсказывало мне: Гриша видит, он заметил меня. Но отчего же он молчит?..

Кисселини походил возле корабля, знаком приказал охранникам отойти. Потом приблизился ко мне.

— Послушайте, Вениамин, — негромко и раздумчиво произнес он. — Вы должны мне помочь. Не скрою, от этого зависит ваша жизнь…

— Что вам нужно от меня?

— Только не надо, не надо этой позы! — горячо зашептал Кисселини, наклоняясь ко мне вплотную. — Вы прекрасно знаете, о чем речь. Вы будете жить, ясно вам? — жить! Дышать, ходить по улицам, читать книги… Хотите, отдам подвальчик Уинстона, вместе с Милочкой? Мало — дам больше! Мне нужно только одно: корабль. У нас такой техники нет, у меня она будет! Ну? Отвечайте!

Время шло, и оно работало на меня. Но почему, почему ничего не происходит?..

— Не понимаю, чем я-то могу помочь…

— Ай, да отлично вы все понимаете, — с досадой произнес бывший Кун. Этот ваш типчик внутри…

— Так это Грише я обязан тем, что меня доставили сюда? Приятно слышать. Эй, Григорий, привет!

В ответ коротко мигнул свет в иллюминаторе ходовой рубки. Гриша подавал сигнал.

— Он блокировал входной люк, а когда мы хотели вскрыть обшивку, объявил, что взорвет реактор, и потребовал показать вас. Прикажите ему не капризничать и отправляйтесь ко всем чертям! Жизнь я вам гарантирую.

Я молчал. Мне нечего было сказать Кисселини. Ответить «да» и отдать мафии корабль? Я вдруг представил себе монастырский двор, заволокинцев, Петра Евсеича, сидящего у входа в свой подвал… Ответить «нет»? Но я вовсе не киношный герой, под градом пуль бесстрашно бросающий в лицо врага презрения…

Я молчал.

— Так, — буднично сказал Кисселини. — Первый вариант будем считать отработанным. Собственно, ничего другого я не ожидал. Теперь вариант два. Боюсь, что он не столь приятен, ну да вы сами выбирали…

Он махнул рукой охранникам. Молодцы действовали на редкость сноровисто: мигом положили меня на землю, надели наручники, а щиколотки крепко-накрепко обмотали шнуром.

Кисселини озабоченно посмотрел на небо.

— Минут через десять пойдет дождь. Кажется, вы уже пробовали на себе его действие? Когда ударят капли и на вас начнет лопаться кожа, вы сам сделаете все, о чем просят. Если нет, вся надежда на Гришу. Полагаю, он не допустит, чтобы по его вине погиб хозяин корабля… Ну-с, а я пока посижу в машине.

Кисселини и охранники уселись в автомобиль, а я остался лежать напротив корабля. Потянул знакомый едкий ветерок. Уже совсем рассвело. Приближался дождь.

О чем думал я тогда, лежа на земле, в эти десять минут до конца? Вспоминал свою жизнь, раскаивался, жалел о несделанном? Сейчас трудно сказать об этом. Скорее всего нет. Мелькали в голове обрывки каких-то мыслей, спину холодила остывшая за ночь глина, ныли перетянутые шнуром ноги. Время шло, и я начинал понимать, что последний мой шанс не сработал. Сдался бы я? Не знаю. Не стану врать. Мне совсем не хотелось умереть здесь, на холодной глине, рядом со своим кораблем…

— Вы еще не надумали? — высунулся из окна машины Кисселини. — Хотите заработать воспаление легких? Не самый короткий путь к самоубийству, уверяю вас. Бросьте, Вениамин, героя из вас не получится. Зря только нас задерживаете.

— Вам-то куда торопиться? — не поворачивая головы, спросил я.

— В Управление, куда еще. С мышами бороться. Они ведь, твари, прожорливые, кило бумаги за час способны изгрызть. Каждая! Да и подчиненные, поди, заждались…

Тут уж мне пришлось повернуться.

— Что вы так смотрите? — Кисселини опять развеселился. — Ну да, я назначен новым начальником Горэкономупра. Как писали когда-то в передовых статьях, сращивание бюрократического аппарата и организованной преступности. Эх, славное было времечко, простор, неторенная целина!.. Теперь ясно, почему я перехватил вас в Хранилище? Устроили бы вы мне со своими спичками анархию — мать порядка… Представляете, что бы произошло на планете? Некрасиво, между прочим. Со своим уставом в чужой монастырь, ай-яй-яй!.. Ну, не решились еще?

Я отвернулся. В иллюминаторах корабля зажегся свет. Кисселини немедленно отреагировал.

— Ага, Гриша не выдержал. Зря вы тут лежачую забастовку устраивали. Кстати, за вами еще один грешок имеется — вагончик. Нехорошо, дорогой. Взяли, да и сбросили в реку. Ладно, еще, он пустой был, без пассажира…

Входной люк корабля вздрогнул и начал медленно открываться. Гриша действительно не выдержал…

— Закрой! — закричал я. — Нельзя, Григорий!

Кисселини рывком отворил дверцу, высунул ногу из машины и тут же упал обратно на сиденье, отброшенный мощным ударом. Меня отшвырнуло в сторону и больно стукнуло о шершавый ствол дерева. Оно возникло из ничего, огромное, старое, с бугристыми корнями, цепко впившимися во вновь обретенную землю.

Я лежал между корней, нелепо задрав скованные руки. Вокруг возникали деревья. Не было больше глинистой равнины. Лес возвращался, и плотный ковер хвои лег на землю, как лежал тысячи лет до приезда колонистов. Я дождался! Стволы множились, вставали рядами; отброшенный и перевернутый вверх колесами автомобиль уткнулся радиатором в могучую сосну. Изнутри раздавались несвязные выкрики, стоны. Хлопнул выстрел.

И тогда я пополз. Обдираясь в кровь, я полз между деревьев, извивался, упирался локтями и коленями — вперед, к распахнутому люку корабля! Последнее, что я заметил, были капли дождя, покатившиеся по щекам, за воротник, проникавшие сквозь изорванную одежду…

Дождь был обыкновенный, по-утреннему холодный и свежий.

Очнулся я на полу возле входного люка.

Гриша захлебывался от радости, орал в динамик что-то восторженное, порывался петь, давал тысячу бестолковых советов…

Звезды медленно плыли по смотровому экрану. Негромко звучала знакомая струнная музыка. Хор имени братьев Заволокиных исполнял задорные частушки. Я сидел в пилотском кресле, методично тер цепь наручников о напильник, зажатый в щели пульта управления, и слушал рассказ Григория о пережитых злоключениях.

— …и чувствую: опускаюсь куда-то. Гляжу, вполне приличный подземный ангар, но техника — дрянь. Одни авиетки, и те прошлый век… Тут же являются какие-то и норовят залезть внутрь. Ну, я заблокировался, жду. Начали они люк вскрывать, я как гаркну по внешней связи: «Где мой хозяин?» Они и присели. Я дальше: «Сию минуту, мол, реактор подорву, если хозяина не представите!» Сунулся один уговаривать, кулаком по обшивке стучал — я его током, конечно…

Я перетер цепь и принялся рыскать по рубке в поисках электродрели.

— Там она, в ящике с инструментом посмотрите… Ну, вытащили меня наружу, на место доставили. Смотрю, вас везут. Сначала держался, а потом, когда на землю вас положили, не выдержал. Черт с ними, думаю, полечу куда велят, а по дороге соображу, что делать. А тут сразу треск, шум, деревья появляться начали…

Я сверлил дырку в стальных браслетах, с удовольствием слушая Гришины разглагольствования.

— Все же я не понимаю, — продолжил Григорий. — Ну, Отчет, ну, запись о лесах… Но каким способом вы ее уничтожили?

Я снял браслет и начал растирать затекшую руку.

— Да ладно вам, — обиженно заметил Григорий. — Секреты, главное, развели… Вычеркнуть успели, да?

— Гриша, я тебе уже объяснял, что вычеркивание не помогает, — я принялся за второй браслет. — Нужно было любым способом уничтожить бумагу вместе с записями. Сжечь не удалось, поэтому…

— Вырезали ножиком! — вмешался Гриша.

— Фу ты, господи, откуда там ножик! Ты вспомни, что у меня в карманах-то было!

— Н-ну, спички, — неуверенно сказал Григорий. — Потом это еще…

— Что? Думай, думай!

— Ничего больше не было, — решительно заявил Гриша. — Бросьте издеваться над роботом.

— Да мышонок там был, мышонок! Когда я папки по ящикам раскладывал, он из кармана вылез. Я его незаметно в конторку стряхнул да телефоном и прикрыл от Кисселини. А скоросшиватель открытым оставил. Думал, там где-то рядом запись о корабле должна быть, — я же не знал, что мафиози Драндулёт себе прикарманили…

— Дредноут, — поправил Гриша.

— Об одном только и думал все это время: доберется до записи или не доберется? Добрался. Он ведь голодный был, мышонок № 1000…

— Стоп-стоп, — спохватился робот. — Мышонок-то наелся, а вы как же? Вы когда последний раз обедали?

— Сто лет назад!

— С питанием не шутят, — наставительно сказал Григорий. Когда речь заходила о серьезных вещах, он сразу терял чувство юмора. — Идите в пищеблок, я вам приготовлю что-то вкусненькое…

Я содрал наконец второй браслет наручников и отправился на кухню. По дороге думал о том, что Петру Евсеевичу придется вновь выдать мне напрокат Драндулёт (нет-нет, Дредноут, именно Дредноут!). Только полечу я уже не один. И будет это не отпуск, а работа. Настоящая работа. В ящиках осталось еще много папок с чернильными датами на обложках, и я понимал: пока они целы, моя статья к 400-летию великого Ньютона так и останется не дописанной…

Едва я уселся за стол, ликующий Гришин голос возвестил из динамика:

— Готово! Ешьте на здоровье!

И передо мной появилась огромная тарелка, до краев наполненная аппетитной, горячей, ароматной манной кашей.