Издательство «Амадеус» открывает уникальную серию «Портрет неизвестной». Это мини-романы о судьбах российских женщин всех времен.

Наша серия предлагает женщинам заново узнать себя, а мужчинам — в очередной раз попытаться разгадать тайну прекрасной незнакомки.

— Деушки-и! За-автрика-ать! — раздается пронзительный визг экономки Марьяны в первом часу пополудни. Шустрая рыженькая Марьяна так и произносит всегда: «завтрикать», «деушки», — даже «деющки» у нее выходит.

Марьяна «деющек» СИЛЬНО любит. И те лениво потворствуют ей за мелкие послабления.

Девицы зевают, охают, нехотя лезут из теплыни постелей. Вяло «чешутся» перед длинным пятнистым зеркалом. Когда-то оно было высоким и узким и стояло внизу, в «зале». Но кто-то головой ли в него въехал, то ли бутылкой, — зеркало не разбилось все, а лишь в середине пошло красивыми радужными разводами. Вот его и сослали к «деющкам» в общую спальню наверх и повесили горизонтально, потому что потолок-то здесь, под крышею, низенький…

— Слыхала? — Рослая костистая Стешка остервенело чешет свой крашенный в вороново крыло колтун. — Новенькую к нам сегодня привесть должны.

— Откуда знаешь? — вяло спрашивает Бабетта.

— Марьянка сказывала. Это она и есть!..

Бабетта пожимает плечами.

Стешка наклоняется к ней, обдает жарким степным дыханьем:

— Это ТА САМАЯ, полозовская…

Всему дому известна история, когда три года назад появилась, слыхать, у мадамы в ее комнатах почти девочка. Откуда она взялась — бог весть. Мадам Векслер не решалась ее пускать в оборот: мала еще. Но девчонка, по слухам, красотка была и умница, да и резвунья не по годам — жаль такое добро из рук упускать. Тут-то как раз и подвернулся господин Полозов, очень заметный и нередкий здесь «гость»: коренной русский барин, помещик, рослый благообразный красавец с седыми подусниками. Всегда такой вежливый, обходительный, с девицами «прям как с порядочными обращался». С мадам Векслер он как бы и приятельствовал, всегда какие-то особо дорогие и тонкие вещицы дарил ей. Да и она в долгу от такой почетной дружбы не оставалась: помогала ему в ОСОБЫХ его пристрастиях. А какие такие у него особенные пристрастия, девицы могли лишь догадываться.

Это он привез ту девочку откуда-то с юга, подержал у Векслер, словно раздумывая — надолго страсть у него или минутная прихоть. Если минутная — то и сбыть тотчас мадаме в заведение. Ан, приворожила его девчонка: увез ее в свое подмосковное Спасское и, слухи ходили, нанял ей и учителя. Ясное дело, господин Полозов расстарался не за просто так…

Слухи ходили, что живет та девчонка в имении, будто барышня. «Деющки» уж загадывали, не возьмет ли он замуж ее. Всяко бывает ведь!

— А что ж он, бросает ее, стало быть? — полюбопытствовала Бабетта.

— В Парыж уезжает, стервец этакий! — Стешка довольно расхохоталась, тряхнула смоляною гривой. — Ничего! Пускай теперь НАШЕНСКИХ щец попробует…

Бабетта молча вдела гребенку в волосы. Что ж тут злыдничать? Девчонке и впрямь горе здесь мыкать после фортепьян барских своих. А все-таки справедливость должна же быть! Почему это одним и рысаки, и конфекты, и фортепьяны эти, а тебе пять старичишек слюнявых на вечер, да еще каждый такой в комнату шампанского заказать скаредничает…

Бабетта вдруг почему-то о Ванечке вспомнила. Но думай — не думай, а все будет, как судьба-фортуна решит. За нее-то, за судьбу, ведь не передумаешь, ее ведь не переспоришь…

Бабетта вдруг вспоминает одного человека, с которым была третьего дня почти всю ночь. Лет тридцати, худой, но длинный, рослый, весь из себя брунет с эдакой легкою кучерявостью, а глаза светлые, прозрачные и взгляд острый-преострый, точно он не взглядом, а стеклом по тебе чиркает. И все-то он ее про Полозова расспрашивал. Да что ж ему и сказать? Бабетту тогда как в бок кольнуло: НЕСПРОСТА расспрашивает. И явно не из полиции этих Бабетта за версту чует, да и не церемонятся они с «деющками», попробуй им не скажи. А этот все как-то исподтишка, исподтишка да между делом расспрашивает…

И, кажется, остался недоволен ее ответами. А что уж так Бабетта может ему поведать? Только то, что господин Полозов любят, чтобы девица была молоденькая, тоненькая, как девочка, да и одета так же бы, по-девчачьи: с бантами в волосах, в воздушном коротком платьице и чтоб всенепременно в кружевных коротеньких панталончиках… Вот господин штаб-лекарь Владыкин предпочитают, чтобы девушка в теле была и чтоб сперва погонялась за ним со скалкой или с розгою. А аптекарь Рафингаль любят, чтоб девушка непременно плакала, волосами ему ноги терла и каялась. «Так вот каешься-каешься, спать хочется, мочи нет, а ты все как дура каешься…» — закончила свой рассказ Бабетта. И рыженький, звали его Мишель, посмотрел на нее как на спятившую. «Господи, неужто и этот каяться заставит? Мода у них, что ль, такая пошла?..» — подумала Бабетта, не умевшая притворяться. Но господин Мишель лишь резанул ее своим взглядцем, глубоко вздохнул и оставил ей пять рублей дополнительно.

И это ведь ни за что, за один разговор пустой!

Бабетта все-таки от души пожалела, что такой молодой, а уже холодный. «Или я совсем старая стала (да вроде ж и нет!), или он сильно для меня образованный…» — решила она и по-женски закручинилась, потому как последнее время все ей шло одно старичье гнилозубое. Если б не Степка… Да и что Степка — цыганенок-лакей, девицами набалованный… И НИКАКОЙ ВЕДЬ ЛЮБВИ!

Сколько можно-то?..

Под утро Глаша ушла к себе. При Бабетте сменила ее Марфуша.

Глаша легла на постель, но сон не шел. Она ворочалась и вздыхала, и все вертелось у нее в голове веселым, похабным, случайно зацепившим ее из «залы» мотивчиком: «Ну-тко-тут-ка-проститутка».

«Это я, — думала Глаша. — Это все еще ВПЕРЕДИ!»

Дверь скрипнула.

— Кто там? — окликнула тотчас Глаша. Она приподнялась на локте и быстрым движением огладила волосы.

«Показалось… Да и как она скрипнет, я же на ключ закрыла… Ну-тко-тут-ка…»

В дверь постучали — быстро и тихо. Так мыши проносятся из угла в угол комнаты. «Нервы ни к черту!» — зло решила она.

В дверь опять поскреблись.

— Глашенька! Отворите, пожалуйста! Это я, Михайла Петрович… Я здесь тайком, Марфуша меня впустила.

Глаша распахнула дверь, и он застыл на пороге, огромный и неуклюжий.

Он робел и походил, особенно сейчас, в лунном полумраке, на растерянно суетящегося медведя.

— Вот ведь встреча, Михайла Петрович! И где?!

От смущения и растерянности Глаша стала вдруг дерзкой. Она схватила Мишеля за руки и прямо втащила в комнату.

Тихонов растроганно засопел, совсем уже потерявшись:

— Ах, Глашенька, я все об вас знаю, все помню — и вот стараюсь что-нибудь сделать… Как вы?.. — вдруг перебил он себя, пристально вглядываясь в лицо Глаши. Но она стояла спиной к окну, и ничего, кроме силуэта, он разглядеть не смог.

— Ах, да плохо, Мишель… Михайла Петрович! Очень плохо! Я не понимаю, что дальше-то? Желтый билет? Я не думала, что Полозов — ТАКОЙ негодяй, до такой уж последней степени! Ведь он меня просто бросил в омут, откуда возврата нет! Я не спускаюсь в зал, — но это пока, ПОКА! Вы понимаете, Михайла Петрович: меня ведь заставят!..

Мишель опустил голову и без спросу присел на стул. Луна обливала его волосы, бороду, но глаза он упорно отводил от Глаши.

— Если у вас уже есть желтый билет и он у Векслер, то судьбу вашу она определяет, только она одна…

— Откуда ж мне знать, есть ли он?! — вскричала Глаша.

Мишель облегченно вздохнул:

— Раз не знаете, выходит, его у вас нет! По закону вы бумагу должны подписать, что отказываетесь от паспорта, — вот тогда только билет выдают!

— Ну, я этого НИКОГДА не сделаю!

— А паспорт при вас ли?

— Нет, бумаг никаких нету…

— Ох, вот это дурно, Глашенька! Значит, паспорт он у себя оставил. А с их связями они все без вашего ведома сделают…

— Вот ведь рабство! — прошептала в ужасе Глаша.

— Рабство… — с тяжким вздохом кивнул Мишель.

— И этак они борются за просвещение…

— Какое там просвещение! — Мишель сердито махнул рукой. — В Лондоне, промышленной мировой столице, где вон и под землей уже на поездах ездят, и над землей, — несчастных этих «герлз» больше, чем в вертепе разврата, в Париже самом!.. — Тихонов помотал головой.

Глаша закрыла лицо руками, опустилась в кресло.

— Пропащая… — прошептала она.

Мишель схватил Глашу за руку:

— Я все для вас, Глаша, сделаю! Верьте мне, верьте — да!

Глаша отняла руку и сказала тихо, но с твердостью, хоть сквозь нее и стон прорывался — или просто голос такой у Глаши был в отчаянные минуты:

— Вы ведь меня любите, Михайла Петрович! Я знаю, еще со Спасского. А мне вас там ТАК СТЫДНО было! Простыни грызла, все думала: вот завтра приедет Михайла Петрович. И опять занятия, — а что ж он думает, что было-то, когда его отсылали, затем что ДРУГОЙ приезжать изволил?..

— Глашенька!.. Глаша… — Мишель уже потянулся на колени упасть.

— Так вот знайте же, милый Михайла Петрович: я лучше с собой что-то сделаю, но милости принимать ни от кого не стану! И мучить никого не хочу! Стало, судьба уж моя такая…

Мишель смотрел на нее снизу — он все-таки сполз на пол. В лунном свете Глаша видела, как мерцают его глаза.

— Я вот часто думала… — продолжала Глаша с запинкой. — Были бы вы старый да богатый, я бы замуж за вас, пожалуй, пошла. Решилась бы — да, конечно! Но так я вам только жизнь испорчу: двое нас бедных, да вы еще молодой, станем мы только мучиться…

Глаша отвернулась, чтобы спрятать глаза, которые совсем уже ничего не видели, кроме каких-то дрожавших, переливавшихся теней и желтоватых пятен. Но тотчас повернулась к Тихонову опять:

— Я слышала, мужчины только из любви женщине помогают. И я вам лгать не хотела, чтобы вы насчет меня надежду имели. Вы свободны решать, Михайла Петрович: пропащая — так пропащая! Не мы первые — не мы и последние. Только комедию перед вами ломать я не могу, не хочу — вот тогда я и стану совсем, ВЗАПРАВДУ пропащая!..

Тихонов стоял на коленях, опустив низко голову. Потом сказал сиплым, придавленным голосом:

— Не верьте досужим людям, Глафира Андреевна! Не все мужчины таковы… Да и что вам за забота обо мне-то еще думать? Я, может, тоже и для себя это делаю.

Глаша сухими губами коснулась его волос:

— Голубчик мой! Мы навек друзья…

На второй день по настоянию Глаши Ванечку перенесли в ее комнату. Здесь было больше воздуха и света.

— Вона! А как же вы работать-то будете, НА ЧЕМ это?! — съязвила Марьяна, вусмерть ущемленная тем, что ни красавица Глаша, ни эта неблагодарная засранка Бабетта не обращают на нее никакого внимания и вообще ведут себя как хотят, прям как ВОЛЬНЫЕ…

Умом-то и Марьянка понимала: не до нее, но нещадное властолюбие и страх потерять расположение Бабетты, а также раздражение от совершенного презрения Глаши заставляли ее рвать и метать — и становиться еще дурней и глупей себя, что было, в общем-то, мудрено…

Несколько раз посылали за доктором Леонтием Палычем. Внешне он оставался все таким же бодрым, но, в конце концов, сказал, что ребенка нужно свезти в больницу.

— Что ж, в больнице легче ему станет? — глухим стоном простонала Бабетта.

— Легче — не легче, а все же удобнее, чем сюда ездить… — уклончиво ответил врач.

Глаша поняла намек и вся вспыхнула:

— Стало, к пациенту приезжать сюда зазорно, а таскаться за всякими гадостями — уж куда ни шло?!

— Видите ли, мадемуазель, здесь нужен настоящий специалист, педиатр. Я знаю одного такого, блестящего, но вряд ли он приедет сюда. Поймите, у всякого свои предрассудки…

— То есть: помирай младенец, ты НЕ ТАМ родился!.. — наседала Глаша.

— Э-тэ-тэ, мадемуазель, да у вас истерика…

Бабетта оторвалась от Ванечки и уставилась на доктора в каком-то тупом, суеверном ужасе. По ее пухлым щекам скатилось три крупных слезы: по левой две, по правой — одна. И эта смешная одна слезинка сделала Леонтия Палыча почему-то серьезным, а потом и рассеянным. Он побродил взглядом по комнате, вздохнул:

— Ну хорошо, я поговорю с Николаем Кузьмичом. Может, и приедет. А про больницу ты права, тетенька. Туда у нас таких разве что умирать отвозят… — вздохнул Леонтий.

Николай Кузьмич приехал к вечеру. Он оказался длинным тощим господином с куцей, седоватой уже бородкой. Глаша заметила, как, несмотря на сдержанность, он смущен. «Вот мужчины! — подумалось ей. — Одни из оргий не вылезают, а другие знать не знают никого, кроме своей жены. Этот жизнь прожил, но в таком месте, кажется, впервой и тушуется…»

Николай Кузьмич недолго осматривал Ванечку, выписал три рецепта и уже с порога оборотился:

— Трудный случай… Полагаю, нужно быть ко всему готовым, медам. — Он задумался, теребя свою козлиную бороду. — Трудный, но э-э… интересный… Вот что, медам, я бы взял вашего мальчика!

— Как взял? — растопырила руки Бабетта. — Куда это?

Николай Кузьмич покраснел, и седая бородка его показалась теперь совершенно белой.

— Я… я бы к себе его взял, домой.

— Как же это домой? А я как же?! Да он кажну минуточку пить просит! Что ж, вы будете возле него сидеть? — Бабетта то всплескивала руками, то опускала их.

— Ну, мадам… — Николай Кузьмич развел руки, комично повторив движенье Бабетты. — У меня есть кому присмотреть…

Бабетта упрямо охнула:

— Да коли судьба помереть ему, пускай уж у матери на руках, не у чужих людей!..

Николай Кузьмич строго посмотрел на нее и стал еще больше похож на упрямого, недоброго козла:

— Если бы суждено было ТОЛЬКО это, я бы вам не предложил… Но повторяю: есть шанс!

Бабетта растерянно обвела взглядом комнату и уперлась в лицо Глаши. Та скорчила злую гримасу и решительно закивала.

— Что ж, я и не увижу его теперь? — забормотала Бабетта. Руки ее стиснули ворот капотика.

— Я поговорю с вашей хозяйкой… Думаю, вы сможете навещать ребенка.

Как ни странно, дело сладилось очень даже легко. Правда, Векслерша хоть и рада была сбыть докуку с рук (ведь ребенок «весьма отвлекайт фройляйн Бабеттт от виполнений ее прямой функцьен»), но отпускать ее к сыну сперва отказалась категорически. Однако Бабетта тут стала вопить в голос, причем выла она так настойчиво-неутешно, что в «зале» услышал ее сам жандармский ротмистр Мясников и попенял Марьяне на свое испорченное бабьим воем настроение, сперва столь приятно игривое. Посему (а также под дружным напором Николая Кузьмича и Леонтия) «мадама» все-таки разрешила Бабетте и Глаше навещать Ванечку и даже почти ежедневно, «но штоби вешером мамзели били на месте и мамзель Бабеттт, натюрлих, в зале и КАРАШО работаль!».

Увы, он смог разглядеть лишь шторки зеленого коленкора, матерые герани на подоконниках да сквозь щелку между штор часть, очевидно, гостиной с тяжелыми креслами и таким же, под роскошь, овальным большим столом, крытым расшитой скатертью.

Пройдя до угла, он еще раз глянул, уже без особой надежды, в окно угловой комнаты. Она была будуаром или дамским кабинетом, с золотистыми обоями в крупных розах и какими-то очень уж пестрыми безделушками на резной этажерке.

Невозможно было увидеть сквозь щель между портьерами, пустовала ль и эта комната.

Субъект в кожаной куртке досадливо цыкнул сквозь зубы и тотчас отбежал от фасада на противоположный тротуар.

И как раз вовремя: на улицу въехала щегольская чернолаковая карета. Остановилась она возле ворот исследованного так неудачно и наспех особнячка.

Молодой лакей, с бачками «по-английски» и в светло-сером, тоже на английский манер, рединготе, легко спрыгнул с запяток. «Кожаный» человек весь аж вытянулся, стараясь разглядеть с другой стороны улицы того или ту, что выйдет сейчас из кареты. Увы, экипаж встал буквально дверь в дверь к особнячку, и любопытствующий успел разглядеть лишь кусок коричневой клетчатой ткани, мелькнувшей из-под колес. С уверенностью нельзя было сказать, край это длинного модного пальто, низ ли брюк, чрезвычайно тогда широких, или же подол женского платья.

Наблюдателю решительно не везло сегодня, как, впрочем, не везло ему и вчера, когда он маялся здесь в волглом дворницком фартуке; и третьего дня, когда на нем была студенческая шинель с широкою «николаевской» пелериной.

Дверь дома хлопнула, а лакей стал прохаживаться вдоль фасада, поглядывая, кажется, с чувством лакейского превосходства на бедняка в кожане.

Похожий на бочонок меднобородый кучер мирно дремал на козлах.

Мишель отвернулся. Главное, чтобы лакей не заметил его лица. Семен мог запросто узнать Мишеля Тихонова. Интересно, думал Мишель, кто пожаловал к старухе — САМ или его Лярмэ?..

Впрочем, у Тихонова не было полной уверенности, что это господин Полозов самолично пожаловал в ДРЯННЕНЬКИЙ особняк (как про себя окрестил Мишель этот дом). Выездом Полозова пользовались и его управитель, и француженка Лярмэ, которой Полозов иногда доверял ездить по СЛИШКОМ ДЕЛИКАТНЫМ своим делам…

Тихонов завернул в подворотню, откуда мог вполне незаметно следить за каретой.

Он еще глубже надвинул картуз и в сумраке его козырька стал сначала — в который уж раз за последние дни! — обдумывать свой план. Затем мысли его перекинулись с Полозова на Глашу. Мишелю тотчас вспомнились два года учительства в Спасском и собственное поначалу недоумение: кто эта девочка, почему она так дичится учителя, хотя представлена ему как племянница господина Полозова.

Для знатной барышни, пусть и юной совсем, это было странно, как странным было и ее недоверчивое полуневежество. Она внезапно густо краснела от самых невинных его слов, даже от стихов Пушкина.

Сперва Мишель решил, что Глаша в него влюблена. Эта мысль днем показалась ему смешной, нелепой, а ночь он проворочался без сна. К утру ему и вовсе сделалось тоскливо, так что он стал подумывать о расчете.

Стояла золотая осень, в полдень солнце пекло почти по-летнему, парк весь полыхал от пестрой листвы. И то ли это позднее солнце ударило ему в голову, то ли сказалась бессонная ночь, только Мишель Тихонов решил на последнем своем уроке быть ласковым с ученицей. Почему-то важно было ему оставить о себе хорошее воспоминание, хотя разумнее было бы обдать ее холодом, чтобы дурь выветрилась из головы.

Он читал ей «Онегина» — сцену дуэли.

Мишель вдруг заметил, что Глаша, всегда тихая, почти робкая, слушает его не только с пылающим лицом, но и с остановившимся, сверкающим, требовательным каким-то взглядом.

Под этим взглядом Мишель смутился и прекратил чтение.

Глаша перевела дыхание.

— А вы бы так могли? — спросила она изменившимся, странно осевшим до хрипловатости голосом.

— Как — «так»? — не понял он.

— А так… Убить человека… — Она требовательно и гневно смотрела на него в упор.

— Н-ну… не знаю… Мы ведь сами не знаем до конца, на что способны…

— А я знаю! Я бы могла…

— Женщины на дуэлях не дерутся.

— А и зачем дуэль?.. — и эта девочка усмехнулась так, что Тихонову стало не по себе.

— Это вам господина Достоевского читать надо. Но… здесь его вещей нет.

— Нет?! Жалко…

— Он больше в журналах печатает. Но журналы сюда не выписывают…

— Да! ОН знает, что делает… — кивнула Глаша.

И тут вдруг Мишель догадался, что она говорит о Полозове.

Не было ничего удивительного в том, что Глаше не давали современных журналов. Во многих дворянских семьях это считалось рискованным при воспитании барышень.

Но Мишель Тихонов почему-то спросил для себя неожиданно:

— Вы ЕМУ не племянница?

Девушка зарделась до слез.

— Это не ваше дело! — почти выкрикнула она. И добавила с невыразимым сарказмом: — Я ему… ПАДЧЕРИЦА!..

И Мишель понял, что уехать из Спасского не сможет: это будет самым подлым поступком в его жизни.

Он стал вести себя с Глашей — осторожней некуда. Тихонов понимал: ничем не должен обнаружить свою догадку, ведь открывшийся другому человеку ее позор может убить эту девушку.

Взрыв ярости в Глаше больше не повторялся. Но с тех пор она стала спокойней, прилежней теперь училась, этой прилежностью и отдаляя Мишеля, ставя его на место (он — «только» учитель), и одновременно выказывая этим ему определенное расположение.

В конце декабря Тихонову объявили, что, по желанию господина Полозова, в учении устраивается трехнедельный «антракт», или каникулы. Мишелю также недвусмысленно дали понять, что пребывание его в Спасском во время каникул весьма нежелательно…

Тихонов уехал в Москву, и все три недели «антракта» в голове у него была лишь Глаша. Сны ему тоже виделись какие-то страшные, — он иногда думал, что это не сны вовсе, а телепатические видения того, что сейчас происходит с Глашею там, в Спасском. Все ему мстились какие-то судороги на смятых простынях, лихорадочно блестевшие глаза девушки, чудились стоны то ли боли, то ли грубого, непрошеного сладострастия.

Мишель решил, что ежели Глаша теперь убьет Полозова, то будет, может, и лучше. Но, впрочем, он тотчас вслед затем начинал представлять Глашину участь — водворение в кромешный воспитательный дом, а то и похуже — на каторгу…

Тихонов, как в чаду, метался эти три недели.

Когда же его известили, что он может вернуться в Спасское, Мишель вдруг поймал себя на том, что возвращаться туда ему СТРАШНО. И порой возникали такие ГАДЕНЬКИЕ мысли о Глаше, что ему выть хотелось.

Перед тем, как уж ехать в Спасское, он напился вдрызг и опоздал на два дня.

О, Мишель не был схимником: он отлично представлял себе, ЧТО ожидает Глашу…

Когда, опухший и красный, он предстал перед ней, то не поверил своим глазам.

Глаша действительно изменилась разительно. Перед ним сидела не угловатая девочка, а строгая молодая женщина. Она смотрела на Мишеля так странно проницательно, такая улыбочка чуть коснулась ее искусанных губ, что Тихонов понял: она ВСЕ о нем знает, обо всем догадалась с одного лишь взгляда. И еще он понял: она несколько пре-зи-ра-ет его, потому что оказалась сильней, чем он думал…

На Глаше было необычное для девицы, крайне модное и нарядное, платье сизого фая, струившегося прихотливыми складками вокруг стана.

Она была сурова, как повидавшая виды женщина, но свежа и изящна, как юная парижанка…

Мишель понял, что вот теперь он погиб безвозвратно…

…Стук проехавшей мимо кареты, которую он все-таки прозевал, вернул Мишеля к действительности.

Когда Бабетта ушла, Глаша долго лежала, уставясь в потолок, на паутинку трещинок в штукатурке.

Головная боль отступила, забылась. И вместе с ней ушли горькие мысли о прошлом, что всю ночь терзали ее. Таганрог, детство, ранняя смерть отца, безобразное пьянство матери, гимназия, которую пришлось оставить в четвертом классе. Подступившая со всех сторон, как сумерки, нищета… Тогда Глашу спасало лишь море.

Для нее, 14-летней, унылый сад между морем и степью был целым миром: тени плясали на камнях и траве, как живые ящерки, а из беседки открывался дивный вид на море, которое порой казалось паром, соединившимся с небесною синевой. От этой лазурной бездны голова кружилась и сосало под ложечкой. А на коленях, горячих от солнца, — раскрытый томик Тургенева, Пушкина, Фета и — непременного для всех южных барышень Лермонтова — с его мятежным и таким здесь наглядным «Парусом»…

Вспомнила и белокурого молодого землемера — квартировал он у них. К землемеру ходили молодые люди, девицы довольно странные, — в пледах и синих очках, дурно стриженные. Все у них там курили, кричали, спорили, пели песни по волю, про Стеньку, а порой даже и «Марсельезу» — вполголоса. Но от этого песня звучала еще решительнее.

Землемер заговаривал с ней, белозубая улыбка не сходила с его лица, загорелого и огрубелого от работы на свежем воздухе. У него были голубые глаза, волна мягких волос падала со лба на ворот косоворотки, а на щеках рыжела юная борода. И эта не по возрасту борода делала его и красивым, и каким-то… немного ненастоящим.

Потом у них с Глашей случилось то, что обычно и «случается» при таких обстоятельствах. Вернее, ПОЧТИ случилось, — в последнюю минуту Глаша испугалась его слишком смелых слов и объятий, вырвалась, убежала. И затаилась, ожидая дальнейшего. А он как ни в чем не бывало улыбался, шутил, совал ей какие-то брошюрки читать, пытался обнять, когда они оказывались вдвоем.

Глашу тянуло к нему, так тянуло! Она выходила в коридорчик, разделявший их «половины», и молча, порой часами, стояла, прислушиваясь.

Однажды она услыхала тихий шепот, женский — вполголоса — смех, влажный звук поцелуев, мерный скрип старых пружин и в подушку — стоны.

Когда дня через два квартирант попытался Глашу обнять, она молча его укусила.

К мамаше вовсю уже ездил крупнейший помещик губернии некто Полозов. Когда мать в очередной раз закричала, что Глаша ее объедает и хлестнула дочь по щеке, та ответила: «Я согласна!»

И Полозов отвез ее в роскошную — почти привольную — тюрьму Спасского…

Очухавшись, Бабетта первым делом метнулась к Глафире.

— Не велели-с будить! — встрял было Степка. И потянулся Бабетту за грудь ущипнуть, перевести на свое любимое.

— Да пошел ты! — Бабетта в сердцах аж ногой топнула.

Степка обиженно покачал головой и шмыгнул вниз, на кухню.

«НЕ БУДИТЬ!!!» — было крупно выведено на листке, приколотом к Глашиной двери.

«Заперлась, поди!» — подумала Бабетта. Она осторожно нажала на ручку двери. Дверь скрипнула, подалась!

Бабетта заглянула в щелку. Глаша лежала на постели, каштановые волосы совсем закрывали подушку.

Глаша не спала и повернула голову на скрип.

— Я знала, что ты придешь, потому и открыла… — сказала Глаша слабым, тусклым голосом. — Входи, что же порог топтать без толку?

Бабетта робко вошла. Она все поняла с порога и не знала, что и сказать теперь.

— Садись, Бабетта! — Глаша сглотнула слюну. — Ты, наверное, про вчерашнее — про ВЧЕРАШНЕГО — хочешь узнать?..

Бабетта молча присела на стул. Глаша отвернула голову и заговорила, точно сама с собой:

— Он, вчерашний-то, еще противнее оказался!

— Что ж, совсем старик? — ужаснулась Бабетта.

— Да как раз молодой… Лет тридцати, наверное… Смазливый, любезный… С букетом приехал: огромные розы, пунцовые!

— Ну так и чего ж тебе?..

Глаша содрогнулась:

— Он такой мерзенький! Слащавый, смазливый… Стал про Париж лепетать, потом как он любит, чтоб ему — его, Бабетта, слова! — «спинку грудками щекотали»… И толстенький, как червяк после дождя…

Бабетта вспомнила двух кассиров, с которыми встретила утро. Один, молодой, был в точности вот такой же; другой — пожилой, и изо рта у него воняло.

— Ох, Глашенька, пускай уж один эдакий, чем за ночь с десяток, да ведь и гаже еще случаются… — тихо произнесла Бабетта.

— А может, и вообще жить НЕЗАЧЕМ? — странно улыбаясь, спросила Глаша. Но, казалось, спрашивает она не Бабетту, а потолок.

— Глупостей-ка не городи! — пугаясь, прикрикнула на нее подруга.

— Ах, да, конечно, глупости! Все ведь глупости на этом свете, если вдуматься…

Бабетта посопела обиженно:

— Коли б у тебя ребеночек был, Глафира, знала бы, что НЕ ВСЁ!

Глаша резко села в постели и обратила к Бабетте разгоревшееся лицо:

— Но ребеночка у меня вот ведь нет же, и как назло, и значит, для меня все, все — только ГЛУПОСТИ!.. Вот был возле меня человек хороший, да сгинул он. Дура: дружбу ему предложила! Мужчине — дружбу-то!.. И вот — нет его…

— Мишель, что ли? Да?..

Глаша как не расслышала и очень быстро, требовательно заговорила:

— Ты мне вот что лучше, Бабетта, скажи: Мясников этот — ну ОЧЕНЬ-ОЧЕНЬ противный, — верно, да?!

— И не противный как раз: стройный, высокий, усищи — во, глазищи — во, и брунет. А себя в чистоте соблюдает, ладикалоном от него пахнет, ажник и от носков…

— А… Барабанов этот?

— Ну, он попроще, с пузцом… Но оченно сильный, могучий такой мужчина — прям страсть!

— А пахнет он как?

— Мужчиной и пахнет. Никакой ладикалон его мужчинский дух не может перешибить!

— Н-да, — сникла Глаша. — Это не очень приятно, наверное…

— Ну, тебе, может, и неприятно, а вон Стешка просто заходится…

— Ах, положим, я не Стешка все-таки…

— Да что ж ты расспрашиваешь про них? — вдруг насторожилась Бабетта.

— А я вот что, Бабетточка, думаю: если сегодня Мясников придет, я к нему САМА в залу выйду! В бальном туалете, как ты и советовала…

— Глафира! Да ты, знать, с ума спрыгнула… — всплеснула руками Бабетта.

— А что же так? Может, вот он меня на содержанье возьмет? Ведь мне ничего особенно и не надо — ЭТОТ расстарался, всем как будто бы снарядил… Что мне и надо-то? Домик, квартирка маленькая…

— «Домик! Квартирка»!.. Да тьфу! Он любит, чтобы наша сестра гимназисткою обрядилася, и бывает, чтобы две-три за раз… Бредишь ты, Глашка, вот и все!

— Правда, да? — Глаза Глаши сильно расширились.

— Да что правда-то?! Он же тебя первый с Барабановым на двоих и оприходует…

Бабетта тотчас же пожалела, что брякнула так откровенно: Глаша упала на подушку и звонко расхохоталась.

Она каталась головой по подушке, путаясь в волосах, и все приговаривала:

— На двоих! На двоих! На двоих! Ах, По-олозов…

На крик и хохот явилась любопытствующая Марьяна. Посмотрела, поморгала, подумала:

— Доктора надо б! Левонтия… — и словами испуганно подавилась.

Глаша поднялась на постели, уставившись на нее.

Марьяна пришла в себя, энергично закусила губу, подскочила к столику, вдруг схватила графин и вылила Глафире на голову.

Та захлебнулась, закашлялась.

В Глашу влили какие-то капли, ее чуть не вырвало, но вскоре она затихла.

Бабетта с Марьяною вышли в коридор, притворив осторожно дверь. На всякий случай Марьяна забрала ключ с собой:

— Теперь не запрется наша прынцессочка… Ишь чего выдумала! Все ей на блюдечке, а она…

— Да это Глафира по нему, по Полозову, убивается, что предал ее… Она, дурочка, думала, он добра ей желает и впрямь устроить ее судьбу хотит…

— Ох, я уж и не знаю, какого ей еще рожна надо! Один енерал, другой — вообще человек молодой, любезный и с такими деньжищами! Что ж ей, салтана турецкого подавай?.. И ведь вредная же какая! Вчерась вернулась от мадамы — со Степкой на лестнице шутки шутила… Я уж думала, все теперь на мази… Ан, на тебе: шум, шкандаль!

— Так это она за ночь ВСЁ, как есть, еще больше, вконец поняла! Ан, она и раньше догадывалась…

— Больно долго понимала для ОБРАЗОВАННОЙ!

— Так образованные — они самые бестолковые-то и есть, Марьяна Карповна! — задумчиво изрекла Бабетта. И попросила вдруг: — Я б сегодня к Ванечке съездила — можно ли?..

— Ты, Бабетта, совсем рехнулась: эвон, дождина какой!

— А я на извозчике. Заодно и бусики вам куплю коралловы, как давеча на Глафире были. Я уж и приглядела в пассаже-то…

— Ну, гляди, Бабеттка, не простудись! — разом подобрела Марьяна Карповна. — Только к вечеру, к работе — чтоб как штык!

— Да что ж я, от доброты от вашей разве сбегу куда?! — И Бабетта чмокнула Марьяну Карповну в дрябловатую уже щеку.

В конце июля наступили в Москве жары: марево над горизонтом казалось ненастными облаками, но обманывало, — громы рокотали далекою стороной, а в город, с северо-востока особенно, потянулся горьковатый дым тлеющих торфяных болот.

По улицам то и дело грохотали обозы пожарных, которых, кажется, одних жара не брала в их полыхающих медью касках, брезентовых робах, стоявших коробом, и тяжеленных подкованных сапогах.

Вечерами что-то менялось на улицах и в самом городе — не долгожданная предночная прохлада, а что-то еще, таинственное и даже зловещее. И это была круглая желтовато-бледная, с приметным пятном по центру — луна. Она появлялась сначала в черных ветвях деревьев, а потом вылезала на сизо-синее небо, как живое НЕЧТО, свернувшееся в клубок и следящее мутным глазом за маятой истомленных улиц.

Луна была такая неимоверно близкая, что люди чувствовали ее, даже не видя. Она словно что-то высматривала в городе, — выжидала ли? зло ли подсмеивалась?..

Все, кто могли из московских обывателей, разбежались по дачам, имениям, уехали на юг, за границу. И поэтому стало казаться, что в городе слишком уж как-то много стало нищих, калек, оборванцев и проходимцев, словно Москва, как озеро, обмелела, и сквозь полууснувшую рябь продралась темная тина дна.

…Господин Полозов, статный, румяный, с атласно-седыми подусниками, нетерпеливо вертел в руках палевую перчатку. Но Анриетт Лярмэ все никак не могла от зеркала оторваться. Она поворачивалась то этак, то так, каждый раз с тяжким шорохом и некоторым даже стуком обметая вокруг себя длинный лилово-сиреневый шлейф.

— Милая, ну мы едем?!

— Отстаньте! Не могу же я из-за ваших проказ выехать из дома чумичкой! Взгляните-ка: в этом сезоне все ведь новое, — и корсет, и крой, и походка… О, стряслась целая революция, а вы вяжетесь ко мне со своим «развратиком»!.. Ах, еще месяц назад был кринолин, а теперь нате вам — вдруг турнюр и «хвост»! Надо же мне с ним научиться обращаться как следует…

— Ты этим своим «хвостом» и так, как крокодил, все утро стучишь! — съехидничал Полозов. — О, я идиот! Зачем я сказал тебе, что новые платья доставили?..

— Крокодил — зеленый, а я сейчас — сиреневенькая! — Лярмэ задорно подбоченилась и показала Полозову язык. — У, противный скиф! Скоро вы меня ногами топтать начнете…

— Анриетт, ты, конечно, очаровательна и первая Москву этим своим «хвостом» переполошишь, но мы ОПАЗДЫВАЕМ!

— Не подлизывайтесь! А кстати, зачем вам-то ехать туда? Неужели уж такой нетерпеж? Ах, эти мне страсти на старости лет — какие они докучные!..

Лярмэ снова повернулась, стукнув «хвостом», но заметила взгляд Полозова и поправилась:

— И что бы вы без меня делали, — вот признайтесь-ка!.. Битый месяц я эту старую крысу РАДИ ВАС уламывала! А она как вцепилась в свою девчонку!.. Да и девчонка — дрянь, дрянь и еще раз дрянь! Совершенно безмозглое существо… Я в ее возрасте за такую возможность руками и ногами схватилась бы…

— Не все такие смышленые, миленькая!

— А она, дура, даже не понимает, что от нее хотят! — возмутилась Лярмэ, идя, наконец-то, к двери. Полозов нетерпеливо нажал ручку. Но на пороге Анриетт еще раз оглянулась на зеркало.

— Вам нужны от меня только жертвы, несносный сатир! — возгласила она патетически, впрочем, весьма довольная собственным отражением.

В карете Лярмэ сперва разглаживала фестончики и ленты на платье, потом, отогнув шторку, улыбнулась какому-то офицеру.

— Опусти шторку, милая! Потерпи, побереги улыбки. Вечером, если все сладится, ты ОДНА покатаешься в ландо с этим своим «хвостом»… И все же лучше б тебе до Парижа как-нибудь вытерпеть! Не хочется, чтобы здесь на тебя обращали слишком много внимания…

— О, конечно, «не хочется»! С этими вашими страстишками… Ради вас я живу среди варваров… О, как я страдаю здесь! Ах, когда мы, наконец, уедем во Францию? О моя прекрасная родина! О край, где я впервые увидела свет зари!.. Я хочу жить в Медоне, там так хорошо, — там я буду разводить цветы!

— Все на свете не просто, дорогуша моя! Вот, к примеру, одному своему партнеру я предложил на днях прекрасную девушку — ты помнишь ее, — Глафиру. И представь: она ему отказала! А он, сущий болван, НА МЕНЯ ж и обидься!.. М-да, без него кое-какие делишки провернуть трудновато будет…

— И что же, дом в Медоне теперь УЙДЕТ?! — возмущенно вскричала Лярмэ.

— Н-не думаю: есть и еще ходы… Но сам факт: девица без средств — и отказывает миллионеру!

— Ну и дура она, эта ваша Глафира! Я знаю, о ком вы говорите: он толстенький, но — еще вполне, вполне…

— И ведь что самое неприятное, Анриетт! Она, верно, думает, будто я нарочно ей таких дружков поставляю! О, наши русские барышни ЭТАКОГО навертят вокруг постели!..

— Просто они все, как одна, полоумные, эти ваши русские барышни! — пожала плечами Лярмэ.

— Не у всех твоя система ценностей, милая!

— О, моя система ценностей безупречна, как форма самой Земли! Я начинала на панели с грузчиками, а теперь я ваша законная половина! Но кстати, дружок-пирожок: завещание вы так и не удосужились пока составить?!

— Ты меня рано хоронишь, душенька. Впрочем, мне будет любопытно понаблюдать ОТТУДА, как ты судишься с моими тетками!.. Особенно забавно представить лицо графини Анны Матвеевны, гофмейстерины, когда она узнает, что ты моя сверхзаконная — вот именно! — «половина»… — Полозов с усмешкой вытянул лицо, вытаращил глаза и поморгал ими как бы в ужасе.

— Ха-ха! Вы и в аду развлекаться намерены?!

— Фи, Анриетт, набожный вид, как и романтизм, совершенно уже не в моде!

— Вот именно поэтому я и требую, чтобы было составлено завещание по всей форме!

— Ус-пе-ет-ся! — промурлыкал Полозов, взяв Анриетту за локоток.

— У вас вид кота над горшком сметаны! — пробормотала Лярмэ.

Но они все же поцеловались.

…Час примерно спустя та же карета рванула от домика на Девичьем поле. Полозов яростно, мрачно молчал. Лярмэ отвернулась к окошку, по шторке которого мчались тени ветреного и скупого на солнце дня.

По опыту Анриетт знала, что сейчас лучше с мужем не говорить. «Дело», на которое она потратила столько времени, сорвалось самым пренеприятным образом!

Когда отважная Анриетт одна вошла в дом к чиновнице (Полозов оставался в карете) и протянула ей банковский билет, — вдруг, откуда ни возьмись, явилась полиция, и эффектный, но совершенно обнаглевший офицер объявил, что сейчас составит протокол о продаже девочки. Бывалая Лярмэ закричала, что это «не есть правда, это не так!», но, во-первых, ей не хватало русских слов для объяснения с этими монстрами; во-вторых, старуха сидела, совершенно от страха окаменевшая; в-третьих, сама девчонка тотчас заверещала, подтверждая обвинение; в-четвертых, явились какие-то «поньятие» — о, проходимцы без чести и совести! — и один из них, хоть по виду и был оборванец, но на хорошем французском стал ее, Анриетт Лярмэ, обвинять в том, что она сюда часто ездила и этому есть масса свидетелей из соседних домов. В-шестых, оборванец пригрозил все это непременно и завтра же описать в газетах, а в-седьмых, предложил осмотреть карету, стоявшую у ворот.

С криком «Ноги моей больше не будет в этом сумасшедшем доме!» Лярмэ подхватила свой «хвост», пулей метнулась вон, влетела в карету и крикнула кучеру по-французски: «Гони, болван!» — что он, вопреки тупому своему обыкновению, понял мгновенно и исполнил с завидной точностью.

Полозов задал лишь два-три вопроса. Лярмэ ответила кратко и в самых энергичных уличных выражениях. Но разрыдаться нервически Анриетт все ж таки не посмела: муж был кромешен сейчас, как ночь в лесу.

«Вечером он опять сбежит в эти свои трущобы…» — подумала она с ледяной досадой.

…Вслед за неделей последних июльских гроз наступил спокойный и тихий август. Солнце ложилось теперь на траву и листья щедрыми желтыми полосами, и эта позолота на усталой зелени казалась уже осенней. По утрам туман заползал в улицы, зато закаты полыхали широкими лезвиями, репетируя ту кристальную ясность небес и далей, что надолго придет в сентябре.

Жизнь Первопрестольной сейчас казалась идиллически-патриархальной. Довольство щедростью бытия ложилось вроде бы и на нищих. Все уже устали от лета, но еще не слишком думали о зиме. В такие вот дни в грядущие холода и метели как-то по-детски не верится…

Бабетта в очередной раз собиралась поехать к Ванечке.

— Ты, Бабетта, и так там скоро поселишься… — ворчала Марьяна Карповна. — И кому ж я тогда горе свое выплачу, сирота я несчастная?!

Марьяна всхлипнула. Но тотчас для сплетни сосредоточилась:

— Слышь, Бабеттка, как мадама цену ни повышает, а этот-то твой, Кузьмич, аспид, все одно настаивает! Сдастся мадама, как пить дать сдастся, жила проклятая! Что ей из заведения человека хорошего потерять?! Только б деньгами сундук набивать, немчуре бессовестной!..

— Ничего, Марьяна Карповна, я к вам приезжать часто буду! Вы же мне как родная стали уже… — Бабетта и впрямь жалела Марьяну. И, не зная уже, как утешить подругу, добавила: Я еще и к Глафире заеду сегодня!.. Тоже по вас скучает вот, хочет вам бусики те прислать…

— Да что ж и бусики, когда такого человека лишились мы?! Марьяна вознамерилась было всхлипнуть опять, да втянула губу, подумала и изрекла: — Слышь, Бабетт, ты спросила б ее, не нужна ли, мол, экономочка? Устала, вишь, я от здешнего окаянства… Тишины хочу!

— Да спрошу, спрошу! Не откажет, чай, все мы уж такие теперь здесь знакомые!..

Бабетта чмокнула Марьяну в щеку и вышла на улицу. Садясь в пролетку, она вся изгремелась сумкою — в ней была коробка с дюжиной оловянных солдатиков, что купили с Глафирой еще намедни.

— Что ж это у вас там гремит-то так, мадамочка? — насторожился извозчик.

— Дак к сыночку вот еду, игрушки все, — ты не думай, дяденька!..

Извозчик уважительно покивал.

По дороге он рассказывал ей про «бомбистов», которые житья, окаянные, людям не дают теперь и околоточный всем извозчикам велел седоков подозрительных примечать и ему докладывать. Бабетта в меру сил поддерживала сей политический разговор — главным образом охая и крестясь. В конце концов, возница совсем застращал ее.

— Да что ж они хочут-то, эти разбойники?! — вскричала Бабетта рассерженно.

— А черт их разберет! Счастья вроде бы…

— Так и все счастья хочут! Что ж, и всем теперь бомбами друг в дружку швыряться?!

— «Утренний листок»! «Утренний листок»! «Дело Полозова»! — кричали мальчишки-газетчики.

Бабетта остановила извозчика, купила газету: Николай Кузьмич ей ужо опять прочтет и все, как есть, растолкует.

Извозчик тоже купил:

— Я все выпуски прочитываю! Вот ведь ирод, чем занимался-то! Правильно его порешили.

— Что ж хорошего, что человека убили, дяденька?

— Кабы человеком был! А то псом жил, псом и помер! Свои ж, поди, бандюганы его на Хитровке-то и подрезали!

Бабетта вздохнула и перекрестилась уже с искренним, грустным чувством.

— А теперь смех смотреть, — продолжал извозчик, — как они там судятся-рядятся, родственнички его… Французинка, кажись, все себе отхапает. Как ни верти, а жена законная!

— Что ж, дяденька, она женщина теперь одинокая, вдова беззащитная, ей деньги еще больше нужны, чем и замужней-то…

— И то правда твоя! — за душевной беседой извозчик незаметно для себя перешел на «ты».

Прасковья встретила Бабетту, естественно, бурею:

— Явилась, гремучая?! Ну греми-греми: пусть Прасковья оглохнет от грома, от грохота!..

— Мамка пришла! Мамка пришла! — закричал Ванечка, выбегая в прихожую.

— Это что ж он, Прасковья, Федоровна, «ры» теперь говорит?! — потряслась Бабетта.

— То-то, Прасковья-то дура, куды ей в детях-то понимать! Барин с ним день-деньской вон мучился, «ры» говорить учил. А Прасковья, даром что неграмотна, а как топнула на него, окаянного, — тотчас он зарычал! Прям как волк какой!..

— Да что ж он опять натворил, Прасковья Федоровна?! Бабетта поудержала Ванечку, который неукротимо лез к «гремучей» сумке.

— А цветок, что ты давеча привезла мне, опрокинул, по полу рассыпал весь.

— Ох, Прасковья Федоровна, я вам этих ро-до-ден-дро-нов еще привезу! У нас их — страсть!

— Все одно, Федора, неча дитенка баловать! — Прасковья махнула рукой и на кухню вдруг вывалилась, тяжело вздохнув.

И Бабетта поняла, почему. Она не сразу разогнулась от Ванечки, не сразу оглянулась на дверь гостиной. Сердце у Бабетты защемило сладкой, странной тоской.

Наконец она обернулась к двери, улыбнулась несмело и радостно, и сказала:

— Здравствуйте, Николай Кузьмич!