В Британии волшебство издавна подчинялось строгому распорядку. Если не верите, вспомните хотя бы Великую армаду и шторм, который так удачно ее потопил, а потом задумайтесь, почему даже самые скептически настроенные историки относятся к этому удачному урагану так спокойно — мол, подумаешь, рядовое явление природы. А если вас одолевают особенно сильные сомнения, подумайте также, почему ни Гитлер, ни Наполеон так и не вторглись в Британию и почему мы и к этому опять же относимся так спокойно.

Несколько секунд беспристрастных размышлений — и кто угодно поймет: все это слишком хорошо, чтобы быть правдой. Однако же размышлять беспристрастно не в силах человеческих по одной простой причине: соответствующая организация вот уже несколько сотен лет всячески борется с беспристрастностью и при этом следит, чтобы общество в целом считало ее деятельность нелепой суетой, касающейся в основном старушек на метлах. На самом деле организация засекречена до того строго, что даже большинство тех, кто занимается колдовством в том или ином виде, не подозревают, что их деятельностью руководит головной совет, который мы условимся называть Кругом, тайно и тщательно отобранный из числа практикующих волшебников со всей страны.

В нашем веке хлопот у совета прибавлялось с каждым годом. Мало-помалу сфера его деятельности расширилась и охватила весь мир. Большинство членов совета полагали, что это естественный результат развития связи и коммуникации. Иной точки зрения придерживался только один член Внутреннего Круга.

Звали его Марк Листер, а настоящий его титул засекречен. На жизнь он зарабатывал компьютерами. Ему всегда нравилось, что его профессия так далека от колдовства и к тому же приносит приличный доход, не вынуждая задействовать колдовские способности — разве что от случая к случаю. Одевался он по-деловому, в дорогие графитово-серые костюмы, следил, чтобы его бледное лицо было идеально выбрито, а тусклые волосы подстрижены самым консервативным образом, а поскольку он был среднего роста, не толст и не тонок, то выглядел, можно сказать, неприметно. Это ему тоже нравилось. Он позволял себе лишь один намек на свою тайную деятельность: всегда носил широкополую шляпу, как скрытую аллюзию на карту Таро «Маг». Его не тревожило, что, если не принимать во внимание шляпу, почти все знакомые считали его бесцветным и лишенным чувства юмора. Тревожили его исключительно современные тенденции в геополитике.

Размышляя об этих тенденциях, Марк Листер загрузил в компьютеры в своем кабинете кое-какие данные. Сначала он занимался этим от безысходности — лишь бы не сидеть сложа руки, а делать вид, будто контролируешь то, что уже давно вышло из-под контроля. Картина, сложившаяся из полученных результатов, так его напугала, что он не поленился написать особую исследовательскую программу. После этого он остался в кабинете на ночь и запустил ее.

Его отсутствие дома потребовало тщательного заблаговременного планирования. Жена Марка Листера, Поли, и сама была незаурядной колдуньей, а Марк на этом этапе не был готов доверять никому, тем более жене. Еще до перерыва на обед он позвонил ей и предупредил, что не придет ночевать из-за неожиданного совещания в Бирмингеме. Выгадав таким образом время, он создал симулякр самого себя и отправил его в Бирмингем обедать с другим неприметным симулякром на тот случай, если самой Поли или мало ли еще кому-нибудь вздумается проверить его слова. Остаток дня он посвятил восстановлению сил, которых на все это потребовалось очень много. Вечером, когда партнеры и сотрудники ушли, Марк принялся за работу. Первым делом он заколдовал кабинет, чтобы ни у охранников, ни у уборщицы не возникло искушения войти, пока он там, и сложилось впечатление, будто в кабинете никого нет. Потом заблокировал телефоны и факсы, чтобы не отвлекали во время особенно деликатного колдовства. Все это было довольно просто, однако Марк понимал, что, если его опасения обоснованны, нельзя позволить себе ни малейшей оплошности. Когда в кабинете стало тихо и на взгляд любого стороннего наблюдателя он превратился в обычную пустую комнату, слегка подсвеченную зелеными огоньками сигнализации, Марк уже весь дрожал и обливался потом. Ему пришлось приводить себя в чувство колдовскими средствами, прежде чем взяться за сложнейшую систему мельчайших волшебных импульсов, целью которых было не дать никому — никому на свете! — заметить, что за данные к нему потекут. Поскольку программе предстояло получить доступ к большому числу совершенно секретных файлов, необходимо было разослать и другие импульсы, чтобы замаскировать утечку. В этом Марк не мог рассчитывать на одни лишь высокие технологии.

— А вдруг окажется, что у меня просто фантазия разыгралась? Тогда все старания впустую, — пробормотал он.

Но на самом деле он не считал, что это фантазия, и колдовство его было точным, мощным и тщательным, как никогда.

Доделав работу, он немного походил по кабинету туда-сюда, выжидая, когда рассеется избыток энергии. Не хотелось бы, чтобы она повредила компьютеры. Но и потом, запустив наконец программу, он поймал себя на том, что по-прежнему шагает по кабинету, страшась повлиять на ее работу. Чушь. Он уже десять лет работал с подобного рода силами. Но ему все равно было страшно. Он остановился и вцепился обеими руками в металлический стул — не совсем холодное железо, сокрушенно подумал он, но все же поможет рассеять любые выбросы необузданной магии, если он не сдержится, — и так и стоял, опираясь на него, все время, когда не требовалось наблюдать за программой.

Появились первые результаты. Марк выпустил стул из рук, решив сначала сделать распечатки, а затем запросить прогноз, и почувствовал, как металлические трубки хрустят и словно бы крошатся у него под пальцами. Он не без раздражения опустил глаза и посмотрел на стул. И в ужасе отпрянул. Стальные детали превращались в рыжую руду с какими-то черными ломкими вкраплениями. Пластмассовое сиденье все пошло желтоватыми, сухими, кудрявыми перьями, и от него резко запахло химией.

Марк мрачно отряхнул с ладоней рыжую пыль. Несомненно, стул был всего лишь символом его нынешнего настроения — то есть он уповал на это, — но выглядело все так, словно его самые худшие опасения подтвердились даже раньше, чем он задал последний вопрос.

Он его задал. И забрал распечатки. И все стер, а потом мягко и осторожно прошел все этапы в обратном направлении и старательно замел все следы, и магические, и технологические, везде, где искал данные, и в самом кабинете. На рассвете он взял портфель и посмотрел на бывший металлический стул — это было последнее, с чем оставалось разобраться. Стул стоял посреди комнаты — невозможная гнутая конструкция из красной глины, только черные частички теперь светились блеклым тошнотворно-зеленым. При виде частичек Марк нахмурился. Потом в порядке эксперимента указал на ближайшее зеленое пятнышко властной, но ласковой дланью. Пятно в ответ вздулось и лопнуло. Поерзало, покрутилось, увеличилось — и выпустило два круглых зеленых листочка на тонком белом стебельке.

— Гм, — сказал Марк. — Кажется, надежда все-таки есть, а я и не думал. Но тебе все равно придется исчезнуть. — Он снова проделал волшебный пасс, на сей раз резкий и жесткий, от самого локтя, и сумел все же телепортировать это безобразие в ближайший мусорный бак, где оно рассыпалось в прах — Марк это почувствовал.

Тут на него навалилась страшная усталость. Он потер лицо и понял, что мечтает о кофе. «На вокзале», — решил он. Еще он мечтал оказаться в своей машине. Но ее для правдоподобия пришлось оставить на парковке в Суррее. Да и выследить человека гораздо сложнее, если он едет поездом.

В привокзальном буфете, над огромным пенопластовым стаканом кофе, Марк наконец позволил себе задуматься, правильно ли он решил, с кем именно из Внутреннего Круга делиться своим открытием. От верности выбора зависело очень многое. Первым порывом было созвать весь Круг, однако эту мысль Марк отбросил. Внешний Круг состоял исключительно из практикующих магов, и дураков среди них не было, однако у некоторых в силу особенностей биографии все же наблюдался откровенный переизбыток здравого смысла. Эта компания, скорее всего, в ответ на все его соображения просто фыркнет. Марк прямо слышал голоса Коппы Тейлор или Сида Граффи: «Да компьютеры докажут все, что угодно, если скормить им факты, отобранные на свое усмотрение!» Верно. В сущности, именно так он и поступил. Да и знал он о членах Круга совсем мало, кроме самого очевидного. Возьмем хотя бы Коппу, с которой он был знаком чуть ближе, чем с прочими. Сведения ограничивались тем, что ей пятьдесят и она родилась в Калифорнии. Примерно то же самое он знал и об остальной восьмерке — вот, собственно, и все. За секретностью очень следили. Когда Круг собирался на совет, учитывать личные обстоятельства не полагалось. Очевидно, покров тайны спадал на более высоком уровне, когда они становились Едины. Марк негромко саркастически крякнул. Если им предстоит столкнуться с тем, что он предполагал, жди тайн и покровов на всех уровнях. Никому из девятерых нельзя доверять — шпионом может оказаться каждый.

Значит, оставались трое из Внутреннего Круга. Вот зараза! Не вываливать же всю эту помойку на старуху. Они придерживались принципиально разного образа мыслей. Однако Марк взял себя в руки, отмел личные чувства и оценил каждую кандидатуру беспристрастно. Юная Морин? Он улыбнулся. Тут личных чувств было очень много. Стоило ему подумать о ней, как ему удивительно точно вспоминался пряный животный аромат и длинноногая фигура в постели рядом с ним — там, в Сомерсете. Какая была ночь!.. Почти как с Зиллой. Но очень уж Морин была… ненадежной? Ветреной? Для нее у него не находилось точных эпитетов. Просто все это значило, что обращаться к Морин первой он не станет. Ему нужна была душевная твердость — и острый ум. Аманда? О, с умом там все в порядке, даже слишком, будь она неладна! Марк невольно поежился при одной мысли о ее темных глазах, светящихся научным интересом. Как ни странно, в свои сорок она выглядит гораздо лучше Морин — и почти как ее ровесница. Марк до смерти боялся ее (в глубине души, уповая на то, что никто не заметит) и понимал, что она либо отмахнется от его опасений, либо ласково погладит его по головке и все уладит сама. Значит…

— Придется к старухе, — пробормотал он, обреченно поднялся и купил билет до Херефорда.

Это был бестолковый старый домишко с верандой по фасаду, которая непостижимым образом переходила в крыльцо с зеленой дверью. Во все стороны бурными волнами растекался заросший сад: сначала просто трава, потом трава повыше с торчащими листьями давно увядших нарциссов, потом кусты, потом кусты побольше — их было несколько волн, в том числе лавры, — и наконец цепочка деревьев, которые обычно цветут по весне, но здесь тяготели к неурочному цветению круглый год. С дороги домик был почти не виден. С другой стороны, если знать нужное место в саду, оттуда открывался великолепный вид на дорогу, а о твоем присутствии никто не догадывался.

Старуха прекрасно знала нужное место. Она просидела там целое утро за разными занятиями — Джимбо прилежно вычесывался рядышком, кошки вращались по орбите вокруг хозяйки, показываясь то там, то сям. Бестолковый домишко словно бы перетекал в траву, но то и дело пробулькивал на поверхность: нет-нет да и мелькнет то цветочная кадка, то опрокинутая кружка кофе, то плетеное кресло, корзинка-другая, дуршлаг, чайник, а то и подушки. «Взялся за гуж — не говори, что не дюж», — думала старуха, скатывая толстым большим пальцем горошины вдоль стручка в дуршлаг.

Тут до нее донесся рокот двигателя.

— Ага, — сказала она. — Явились не запылились!

И подняла голову, чтобы поглядеть, как местное такси высаживает пассажира у ее ветхой калитки. Косматые брови поднялись, когда на дорогу выбрался бледный молодой человек в строгом сером костюме и повернулся, чтобы заплатить водителю.

— Это он! — сообщила старуха Джимбо. — А я-то жду кого-нибудь по поводу бедной девочки! Где-то что-то у меня закоротило, не иначе. Неужели у таких, как я, тоже коротит — а, Джимбо? Что ж, не зря говорят — старость не радость. Не знаю, что ему приспичило, но хорошего не жди. Похоже, бедный мальчик влип по уши.

Она смотрела, как он дожидается, когда такси уедет, и направляется к калитке — опять в этой своей дурацкой шляпе, непонятно, что он в ней нашел. Смотрела, как он возится с калиткой — с ней у всех было ой как сложно. Ухмыльнулась, когда калитка слетела с петель и шлепнулась в грязь и гостю пришлось поднимать ее и прислонять к кусту. Однако лицо у старухи сразу посерьезнело, когда он зашагал к ней по тропинке, держа в руке шляпу да еще и дорогой портфель в придачу. Старуха бесшумно приладила калитку на место у него за спиной и стала ждать, когда он дойдет до места, откуда посетители обычно замечали хозяйку.

— Привет, Марк, — сказала она. — Что, важное дело?

— Да, — ответил он. — Очень.

Он стоял и изучал ее — толстую конопатую старуху в красном платье и ярко-розовых носках, обмякшую, как тесто, в пластиковом садовом кресле с узором в цветочек и деловито что-то лущившую, кажется горох. Волосы у нее были неряшливо завиты и когда-то выкрашены в оранжевый, но давно выцвели. Щеки свисали по бокам от вялого рта, бледные и веснушчатые, а сад был завален всякой всячиной и кишел кошками. Как всегда, Марк и забыл про кошек. Здесь все пропахло кошками. Он отодвинул ногой блюдечко с кошачьим кормом, притаившееся в траве, и не смог удержаться — помахал шляпой, чтобы разогнать вонь. В довершение всего старуху звали Глэдис. На первый взгляд ни за что не скажешь, что от нее может быть какой-то прок.

— Ждала меня?

Глэдис подняла голову. Не скажешь, пока не посмотришь ей в глаза, поправил самого себя Марк. Глаза у нее повидали практически все.

— Ждала кое-кого, — уточнила она. — Все утро жду-пожду. Чуть было дождь не пошел. Некстати.

Словно в подтверждение, с пасмурного неба упало несколько теплых капель — они шлепнулись на шляпу и зазвенели о дуршлаг. Глэдис посмотрела в небо и нахмурилась. Капать тут же перестало.

— Совсем некстати, — заметила она и даже вроде бы коротко усмехнулась. — В чем дело, Марк? Вид у тебя — краше в гроб кладут. Сядь, а то упадешь.

Толстая рука с зажатым в ней стручком указала на ближайшее плетеное кресло. Марк подошел к нему, устроился, поерзав — кресло скрипнуло, — и положил шляпу на колени. Его мгновенно оцепили кошки. Они тихо стянулись из зарослей травы, из-под кустов и из-за кадок и расселись, буравя его суровыми взглядами, — кольцо круглых желтых и зеленых глаз. Ритуальное испытание. Он вздохнул.

— Дать тебе чего-нибудь? — спросила она. — Ты завтракал?

— Честно говоря, нет, — признался Марк. — В поезде не было вагона-ресторана.

— На нашем направлении про них вечно забывают, — сказала она. — Джемайма, ты. И возьми Тибс.

Две кошки оскорбленно встали и двинулись к дому.

— У меня к тебе долгий разговор, — сказал Марк.

— Еще бы — вон портфель какой набитый, — отозвалась она. — Поешь сначала. Хотя бы кофе в себя залей.

Оказалось, что на траве возле Марка стоит деревянный поднос — он возник сам собой, безо всяких видимых движений. На подносе высилась стопка тостов, а по сторонам от нее красовались стеклянное блюдце с маслом и банка мармелада. Поперек блюдца был аккуратно положен ножичек с костяной ручкой, а поверх него — бумажная салфетка, окаймленная изображениями щеночков. Кроме того, на подносе стояли стакан с апельсиновым соком и молочник из одного сервиза с блюдцем. Прямо на глазах у Марка на подносе материализовались кружка с надписью «Босс» и дымящийся синий кофейник. Марк поймал себя на том, что все это его страшно раздражает.

— Ему нужно ситечко, — велела Глэдис. Тут же возникло и ситечко в стеклянной розетке. — Они все время забывают, тебе с сахаром или без.

— К сожалению, с сахаром, — ответил Марк, пытаясь подавить раздражение.

Он уже устал раз за разом втолковывать Глэдис, что волшебство не предназначено для помощи по хозяйству и таланты Глэдис нельзя разбазаривать на подобные глупости. Обычно Глэдис притворялась, будто не слышит. А если все-таки слышала, то смеялась и говорила, что там, где она берет, еще полным-полно и вообще держать себя в тонусе никому не вредно. Вот и теперь она с вызовом глядела на Марка, прекрасно зная, о чем он думает, а он изо всех сил старался делать вид, будто ему безразлично. Рядом с молочником появилась стеклянная вазочка с горкой рафинада.

— Ешь, — велела старуха. — Набирайся сил.

Марк отложил шляпу, чтобы освободить место на коленях, и пристроил там поднос. Завтрак — это прекрасно, как бы его ни подали. Пока Марк намазывал тост маслом, обе кошки вернулись и тихо, все с тем же оскорбленным видом, заняли место среди прочих. Он налил себе вторую чашку кофе, а Глэдис все прилежно лущила горох. И вдруг снова посмотрела на Марка — пронзительно, в полную силу.

— Выкладывай, — велела она.

— Ты очень удивишься, если я скажу, что Чернобыльская катастрофа была не случайна? — спросил Марк.

— Скорее огорчусь, — сказала Глэдис. — Сам понимаешь — нам это всем не по душе. Забодай меня комар! Не понимаю, как мы проворонили эту радиацию, а потом было уже поздно, только и оставалось, что отогнать ее туда, где народу поменьше. — Она умолкла, опершись руками о толстые ляжки. — Ты же говоришь не для того, чтобы мне полегчало, верно? Кому может понадобиться такое устраивать?!

— Тому, кто отвлек тебя от ливийских бомбежек, — ответил Марк. — В чьих, по-твоему, интересах Вторая мировая, и холодная война, и все эти наркотики и СПИД — да и парниковый эффект, если уж на то пошло? Кому невыгодна наша космическая программа?

— Людям, — сказала Глэдис. — Люди — они такие. Не надо мне говорить, что мир сошел с ума. Причем почти всегда люди делают это не по глупости, а из жадности.

— Это понятно, но какие именно люди? — спросил Марк. — А если я тебе скажу, что за все перечисленное в ответе одни и те же люди? Как и за многое неперечисленное?

Она молчала. На миг он испугался, что она не поверила ни единому его слову, и вздохнул. Все-таки она уже старая. Лицо у нее ничего не выражало. Закоснелая. Надо было перебороть страх и поехать к Аманде… Потом он увидел, что каменное лицо Глэдис обращено на что-то в траве. Губы у нее шевельнулись.

— Джимбо, — еле слышно проговорила она, — мне надо задать три вопроса, да?

Это она разговаривала со своим зверьком. Одни утверждали, что это обезьянка. Другие возражали, что собачка. У самого Марка не было устоявшегося мнения. Он знал только, что зверек тощий и коричневый. Каждый раз, когда он его видел, зверек вычесывался — вот и сейчас тоже. Марк подозревал, что это уловка, чтобы никто не мог его толком рассмотреть.

— Мне надо спросить, — продолжала Глэдис, — Кто, и Зачем, и какие у него Доказательства? Да, Джимбо? И почему он пришел сюда с этой историей, когда Берлинская стена уже пала наконец, когда у нас все налаживается с Россией и вообще?

Значит, она все-таки обдумала его слова — на свой манер.

— Все это часть моего доказательства, — тихо объяснил Марк. — Подумай сама — или спроси Джимбо: кому хочется, чтобы все технологически развитые страны были в мире друг с другом как раз тогда, когда меняется климат?

— Похоже, кому-то хорошему, — ответила Глэдис.

— Да нет — если учесть, что глобальное потепление запустили в тот самый момент, когда мы все отвлеклись на Чернобыль, — сказал ей Марк. — Такой у них метод — успокаивают нас или отвлекают, пока не станет поздно, — и очень характерно, что это часто бывает направлено прямо на нас, на тех, кто практикует магию в нашей стране. У меня в портфеле кипы доказательств, что…

— Распечатки, что ли? — сказала Глэдис. — Ты же знаешь, для меня это китайская грамота. Объясни сам простыми словами.

Марк поерзал в плетеном кресле: как объяснить простыми словами, он не знал.

— Хорошо, — произнес он, помолчав, — начнем с глобального потепления. Ты знаешь, сколько останется от нашей страны, если полярные льды полностью растают?

— Видела карту по ящику, — кивнула Глэдис. — Не то чтобы много.

Тощий зверек в траве, кажется, потрогал лапкой ее голую веснушчатую ногу.

— Знаю-знаю, Джимбо, — сказала она. — Он к чему-то клонит. Знаю. Меня тревожит, Кто и Зачем. Кому нужно, чтобы мы жили в мире друг с дружкой, пока нас подогревают и мы того и гляди превратимся в тропики и потонем?

— Тем же, кому нужна была война пятьдесят лет назад, — подсказал Марк.

— Как в этом разобраться? — спросила она. — То война им нужна, то мир… Вот чего я никак в толк не возьму. Галиматья какая-то!

— Нет, не галиматья, — сказал Марк, — если учесть, сколько всяких изобретений и открытий сделано во время войны. Я говорю не только о ракетах и ядерной энергии, я говорю о семи новых видах защиты, которые Круг обнаружил во время Битвы за Англию. Говорю о том, о чем нам теперь придется думать, — о способах защититься от наводнений, да и вообще о разных способах охлаждения, которые нам понадобятся, когда на планете станет жарче.

Снова настала долгая пауза. На дуршлаг и поднос со звоном упало еще несколько капель дождя.

— Кто-то пользуется нами, чтобы узнавать всякое разное, — заключила Глэдис. — Нехорошо. Чем докажешь?

Марк вытащил бледную руку из недр портфеля.

— Во-первых, я собрал сведения обо всех планах, чертежах и испытательных моделях, которые пропали за последние двадцать лет. Просто прорва! А главное — две трети из них не удалось вернуть, они исчезли бесследно!

— А, промышленный шпионаж, — отмахнулась Глэдис. — Мы-то тут при чем?

— Вот именно! — сказал Марк. — Мы не ведем никаких записей. Все важное мы передаем исключительно устно.

Они посмотрели друг на друга поверх захламленной травы. Кусты зашелестели, будто их пробрала дрожь.

Глэдис грузно поднялась из пластикового кресла.

— Вставай, Джимбо, — брюзгливо позвала она. — Мне давно пора обед готовить. Что-то для меня все это перебор.

Прозвучало это так, словно старуха знать ничего не желает. Она потопала в дом, а Марк встревоженно последовал за ней, предупредительно прихватив с собой поднос. Внутри было темно и пахло травой, смолой, кошками, хлебом. Повсюду стояли горшки с растениями, словно сад вторгся в дом точно так же, как дом растекся по траве. Марк пробрался через джунгли высоких, как деревья, стеблей — что-то похожее обычно растет в устьях рек — и обнаружил, что хозяйка хлопочет в древней кухоньке за зеленой занавеской.

— Незачем было поднос тащить, — заявила Глэдис, не оборачиваясь. — Кошки все уберут. У меня сегодня только пироги с курицей. Пойдет? Если с горошком?

Марк хотел напомнить, что всего минуту назад позавтракал, но не успел. Глэдис вдруг сказала:

— Значит, кто-то из Внешнего Круга, да? Больше никто столько не знает.

— Да, — ответил Марк и пристроил поднос на стол, и без того заставленный цветочными горшками. Некоторые попа́дали. Ему пришлось немного растянуть стол, чтобы поднос поместился. Теперь она мне припомнит про разбазаривать таланты, подумал он. — Помочь?

— Нет, иди в ту комнату и сядь, — сказала Глэдис. — Когда я думаю, мне надо быть одной.

Втайне вздохнув с облегчением — то, что она согласилась подумать над его словами, было уже немало, — Марк послушно ушел и сел на жесткий диван среди джунглей, глядя наружу сквозь ромбовидные стекла в двери на веранду. Глэдис наконец разрешила дождю пролиться: снаружи так и хлестали прямые белые струи, в комнате было полутемно. Кошки сходились в дом и собирались вокруг Марка. Плетеные кресла стояли теперь на веранде, как и почти все прочее имущество со двора. Марк сидел и слушал, как журчит и пришепетывает дождь, и едва не заснул, но тут Глэдис позвала его обедать.

— Ты мне так и не сказал, кто это, — проворчала она. — Правда, Джимбо? Как будто кто-то сделал из нас подопытных кроликов. Марк, я имею право знать.

Марк взял большой размякший покупной пирог с курятиной и немного горошка, твердостью напоминавшего дробь, вздохнул и в целях безопасности вышел вместе с Глэдис на другой уровень континуума, где и изложил свою теорию. И увидел, как глаза ее округлились во мраке кухни.

— Такому в жизни не было никаких доказательств, — сказала она. — Доедай. Не хочу тебя торопить, но мне надо в больницу. Я там нужна кое-кому.

Он был совершенно уверен, что уже утратил в ней союзника, но все же собрался с силами и постарался доесть пирог. От нервов пирог у него в животе слипся в твердый ком, еще и угловатый в придачу. Марк смотрел, как Глэдис упаковывается в прозрачный полиэтиленовый дождевик и роется в бесформенной сумке в поисках денег.

— Хочешь — поехали со мной, — предложила она. — Я пока еще думаю, да и на девочку тебе стоит поглядеть. Едешь?

Он кивнул и следом за ней вышел в промокший сад, где без особого удивления обнаружил, что то самое такси, на котором он приехал, снова подкатило к обветшалой калитке. Он залез в машину вслед за Глэдис и сел, скорчившись вокруг угловатого пирога в животе, не зная, надеяться ему на что-то или просто отчаяться.

В больнице Глэдис явно знала все входы и выходы. Не снимая полиэтиленового дождевика, она шустро проковыляла по нескончаемому коридору к лифту. Марк шагал следом и думал, что, если бы не капли дождя на плаще, можно было бы решить, будто ее сюда вызвал какой-нибудь медиум. Неудивительно, что никто из встречных ее не замечал. Марк и сам наложил на себя такие же чары «Не смотри на меня», но это далось ему не без труда. В больницах ему всегда становилось остро не по себе. Они полны боли — и ее противоположности, бодрой бессердечности… А может быть, лучше сказать — жестокости?

Глэдис обернулась к нему только в лифте. Она была собранная и деловитая — почти что бодрая.

— Девочку привезли часов в пять утра, — сказала она. — Бедняжка сильно пострадала и послала зов. Только один. Потом замолчала и отозвала все обратно, будто ошиблась. Правда, у нее сейчас каждая капля силы на счету, просто чтобы не умереть. Хорошо хоть я успела зацепиться, пока она звала. С тех пор послеживаю за ней — и есть в ней что-то очень и очень странное. Честно говоря, когда ты появился, я была уверена, что это по ее поводу приехали. Ты застал меня врасплох. Нечасто я так ошибаюсь.

Марк только кивнул. Шахта лифта была словно срез многослойной боли, наполнявшей больницу. Лифт провез Марка сквозь ослепляющий материнский страх, сквозь скрежет сломанной кости, сквозь разъедающую кислоту внутренней опухоли, сквозь лихорадочные сны и на миг — какое счастье, что на миг, — сквозь вспышку мучений анестезированной плоти под скальпелем. Марку пришлось собрать все силы, чтобы отгородиться.

Когда он вышел из лифта и следом за Глэдис зашагал еще по каким-то коридорам, мимо коек, легче не стало. В этой больнице была, похоже, свободная планировка или что-то вроде: через каждые несколько шагов в углу с окнами стояло по нескольку коек. На подушках лежали искаженные лица. Там и сям в постелях сидели женщины и в сосредоточенном эгоцентризме смертельно больных жадно ели шоколадные конфеты или тупо смотрели на неумолчно болтавших посетителей. Место, куда направлялась Глэдис, тоже оказалось в углу. Его можно было принять за угол, где держат ненужное оборудование, если бы и там не стояла койка. И там у Марка словно гора с плеч свалилась. После напористой боли, наполнявшей больницу, настала такая блаженная тишина, что Марк даже не сразу понял, что происходит.

Глэдис кивнула ему:

— Чувствуешь? Видал когда-нибудь подобную защиту?

Только тогда Марк связал тишину с койкой, вокруг которой и стояло в основном все оборудование. «Как же я сам не догадался?» Он изумленно смотрел на обитательницу койки — совсем юную и маленькую. Чтобы блокировать такое количество боли, когда сам так слаб, нужно быть очень сильным практикующим магом. Марк думал, что знает всех на планете, кто обладает способностями такого масштаба. Однако худое исцарапанное лицо на подушке было ему незнакомо.

— Ну, кто же ты, лапочка? — вслух поинтересовалась Глэдис. Пухлые веснушчатые руки сомкнулись на свободной руке девушки в замок — мягко и нежно. Старуха засопела от сосредоточенности.

— Она откуда-то издалека, — проговорила она. — Плохо, плохо… Та машина, что наехала на нее, сильно ее, бедняжечку, помяла, весь тот бок, а они, дураки, обезболивающих пожалели. Ну вот… ну вот, тетушка Глэдис поставила вокруг тебя кое-какие блоки, солнышко, и теперь можешь пустить все силы на то, чтобы поправляться. — Она повернула голову и через плечо шепнула Марку: — Что скажешь о цвете лица?

Марк задумался. Исцарапанное, ободранное личико было синюшное, как всегда при тяжелом шоке. Осторожно, стараясь не задеть ссадины, он положил ладонь на худую щеку лежавшей без сознания девушки. От прикосновения из-под руки толчками повалило что-то едкое, серо-голубое, тошнотворное и до того мощное, что у Марка в животе стало нехорошо. Он убрал руку.

— Ее отравили. Не знаю, что за яд.

— Я тоже, — отозвалась Глэдис. — Час от часу не легче. А врачи, дураки, даже не заметили. Дай руку, посмотрим, что тут можно сделать.

И с этими словами она схватила его за руку. Некоторое время они вдвоем молча сосредоточенно вытягивали тошнотворные серо-голубые волны и сваливали их во все отстойники, готовые их принять, потом снова вытягивали и сбрасывали отраву, тянули и сбрасывали, пока отстойники не переполнились.

— Не знаю, что это, но доза огромная, — сказал Марк, — и большинство обычных отстойников его отторгает.

— Они сделали что могли, как и мы, — обиделась Глэдис. — Давай посмотрим, помогло ли. — Она ласково похлопала девушку по тощей руке. — Очнись, солнышко. Тетушка Глэдис пришла. Глэдис тебе поможет. Очнись, лапочка, расскажи Глэдис, что тебе нужно, она все-все сделает.

Глаза у девушки все это время были полуоткрыты. А теперь мало-помалу наполнились смыслом. Ослабевший, но натренированный разум ощупал сначала Глэдис, потом Марка.

— Мы тебя не обидим, зайчик, — сказала Глэдис.

Было ясно, что девушка это понимает. Губы что-то проговорили. Кажется, «Я его не покину». Но Марк, машинально вышедший на другой уровень бытия, перевел там эти слова и переглянулся с Глэдис. На самом деле девушка говорила «Да хранит вас Богиня».

— И вас она да хранит, — сказал он. — Откуда вы?

Губы девушки снова что-то произнесли. Глэдис одной рукой нежно держала девушку за запястье, а другой сжимала руку Марка и теперь волей-неволей потянула его за собой, и они вышли на более далекий уровень реальности — только там звуки обрели смысл. Там девушка манифестировалась в виде язычка пламени, который мерцал и потрескивал, но при этом был свеж и сладок.

— Владычицы Литы, — промерцало пламя. — Я забылась и выдала себя, и моя госпожа Марсения все узнала — узнала, любовь моя, любовь моя… все делалось не ради Братства — зло это было, зло, — и я хотела сбежать и предостеречь тебя, любовь моя… но она, наверное, отравила меня… И кругом западни… сама не знаю, как попалась… И любовь моя не подозревает ни о чем… мне надо предостеречь…

— А где они были, эти гадкие западни, солнышко? — спросила Глэдис. — Скажи Глэдис, и она их в клочки разнесет.

— Во всех ободьях Колеса, — промерцало пламя. — И между ними.

— Но откуда же? — ласково напирала Глэдис. — Откуда ты, солнышко?

— Мы соседи, — прошептало пламя. Это было уже тихое-тихое «уффф». — Из соседней вселенной… Братство изучает вашу… но это зло… — Потрескивающий язычок огня отчаянно заметался. — Мне надо предостеречь его…

И угасло. Глаза были все так же приоткрыты, но, похоже, ничего не видели. Зеленые зигзаги, которые выписывал огонек на экране, превратились в прямую зеленую линию.

— Пошли-ка отсюда, — отрывисто сказала Глэдис. — Сейчас к ней все сбегутся.

Мимо них в ту сторону как раз пробежала медсестра. Марк и Глэдис очень старались, чтобы их никто не заметил — ни она, ни все остальные встречные, — пока не очутились на парковке, где таксист терпеливо читал газету, разостланную поверх руля.

— Домой? — спросил он Глэдис. — Быстро вы!

— Люди разные бывают, — отозвалась Глэдис. — Волшебных палочек на всех не напасешься.

Таксист засмеялся.

На обратном пути Марк уснул, и ему снились мерзко сочащиеся микстуры и кромсающие ланцеты. Проснулся он, только когда Глэдис выгрузилась из такси возле своей ветхой калитки.

— Ну, как тебе? — пропыхтела старуха чуть ли не победоносно, когда они шли по размытой тропинке. — Я только в одном промахнулась — не сообразила, что вы с этой бедняжкой в одном окопе!

Марк кивнул. Жизнь раз за разом доказывала ему, что в волшебстве совпадений не бывает, и все же теперь он, невзирая на усталость, чуть не трясся от волнения, не в силах поверить очередному доказательству.

— Видишь? Я был прав.

— Я как только до нее дотронулась, сразу поняла, что она не из этого мира. Ты ведь тоже почувствовал, что она другая? И дело не только в незнакомой отраве.

Марк снова кивнул. Так было проще, чем признаваться, что когда он сам прикоснулся к девушке, это ему ничего не сказало, кроме того, что ее отравили.

Отпирая зеленую дверь, Глэдис бросила на него взгляд через плечо:

— Ляг поспи, пока я посмотрю, что к чему. Как бишь мне сказать Поли, где ты?

— В Бирмингеме, — ответил Марк. — Совещание затянулось. Но надо, чтобы она могла там со мной связаться. Я дал ей телефон. Лучше…

— Уж как-нибудь соображу, — отрезала Глэдис. — Еще не настал тот день, когда я не смогу запутать телефонные линии. Она поговорит с портье, который пообещает ей, что передаст тебе записку. Иди наверх. Тебе постелено в комнате справа.

Марк с облегчением побрел наверх по узкой скрипучей лестнице — он смутно помнил, что у него есть еще одна забота, но от усталости едва соображал, какая именно. Изменники, подумал он. Шпионы и западни. Да, вот оно что. Но он же предупредил Глэдис. Ей уж точно можно доверять, она все уладит. Он нашел комнату. Снял пиджак и туфли и рухнул на кровать, которая оказалась такая же узкая и скрипучая, как лестница. Заснул.

Заснул — и сны о препаратах и скальпелях вернулись к нему. Но потом на задворках этих снов запорхало что-то другое, словно птицы украдкой перелетали с ветки на ветку в густой листве. За нагромождениями больничного оборудования то и дело мелькала пятиугольная синяя крепость и причудливые башни, а иногда холмистая местность, неуловимо напоминавшая Средиземноморье. Наконец — будто листья один за другим облетели с дерева, оставив птиц на виду, — больничные картины рассыпались, а за ними все оказалось темно-золотисто-коричневое. Марк очутился где-то очень высоко, и там все было этого диковинного цвета. И он вместе еще с несколькими людьми проводил, похоже, инспекцию границ и оборонительных сооружений на этих границах. И с облегчением обнаружил, что оборона Британии несокрушима, будто янтарная стена. Все укрепления были целы — и все же у Марка возникло ощущение, что из-под них что-то сочится. Но когда он попробовал сосредоточиться на укреплениях Европы и далекой желтой, как камедь, Америки за спиной, то обнаружил, что инспекторы двинулись дальше — наружу и вверх, туда, куда никто до этого и не собирался. Похоже, что-то их возмутило до глубины души. Марк последовал за ними во сне, ничего не понимая, и вместе они дошли до границ вселенной.

То, как эти границы выглядели во сне, не поддается описанию, поскольку границ было много и все они гнулись, извивались и отчасти переплетались, будто толстые медовые радуги. Судя по всему, некоторые границы непостижимым образом занимали то же самое место, что и другие. У сна не оставалось выхода — пришлось упрощаться. Сначала стало похоже на ведро воды, в котором размешивают густую золотисто-коричневую краску. Но поскольку никто из наблюдателей и в этом не увидел никакого смысла, сон упростился еще сильнее, и они побрели по краям полей и одновременно берегам морей, которые расстилались во все стороны, и вверх, и вниз, и наискосок, и стоймя, и громоздились грудами — и получалось небо, и точно так же громоздились грудами и получались прозрачные янтарные пучины внизу. Марк во сне только диву давался. Он и не знал, что границ так много.

Обычно поля кончались просто как берег, но иногда были огорожены низкими стенами с калитками, а иногда — живыми изгородями или цепочками деревьев. Однако инспекторы шли по собственному берегу, пока не дошли до места, где пейзаж переменился: там были укрепления. Во сне это выражалось клубками колючей проволоки по всему периметру янтарного поля. Хотя проволока была темная и явно искусственного происхождения, в иные моменты она принимала обличье живой изгороди из гигантской ежевики. В полосу песка через равные промежутки были воткнуты знаки «Осторожно: мины!». Даже во сне Марк понимал, что это просто упрощенная до нелепости схема неведомой угрозы, которую он иначе вообще не смог бы себе представить. Они с прочими инспекторами мрачно осмотрели укрепления. Проникнуть на это поле было невозможно. Потом на глаза Марку попалась большая труба, которая уходила под колючую проволоку с того поля, где он стоял. И он различил, как вдалеке, за заминированным песком, труба изрыгает струю вещества из его поля туда, к себе, под прикрытие укреплений. Несомненно, именно это место он и искал.

Между тем кто-то из инспекторов заметил, что у укрепленного поля, похоже, есть спутник. Он висел вдали над самым центром поля. И был похож на извивающуюся янтарную линзу.

— Лапута, — сказал тот человек.

— Город Джеймса Блиша[1], — сказал кто-то еще.

Марк во сне достал бинокль и присмотрелся к далекой колеблющейся как-бы-линзе.

И обнаружил, что там-то и стоит та синяя пятиугольная крепость, хотя теперь ему было видно, что на самом деле это скорее не крепость, а город со стенами и плоским основанием, выстроенный из какого-то синего камня. Марк провел окулярами вдоль него и разглядел, что город древний и что в нем живут люди и смотрят на него в бинокли, очень похожие на его собственный…

Марк проснулся — и обнаружил, что у его кровати стоит, отдуваясь, Глэдис: она принесла ужин — рыбу с жареной картошкой. Это удивило его даже больше, чем объявление, что внизу его ждут Морин и Аманда. Марк с трудом сел и прислонился к скрипучей спинке — от волнения ему сделалось не по себе.

— Который час? Они тут уже давно?

— За полночь. Они приехали часов в восемь, — сообщила Глэдис.

На кровати спало не меньше трех кошек. Еще одна угнездилась в его пиджаке. Он сердито посмотрел на них; тревога его не отпускала. Марк взял поднос и поблагодарил Глэдис.

— Не за что, — отозвалась она. — Зря ты такой паникер, но ничего не поделаешь, это, наверно, у тебя врожденное. Где они на самом деле, никто не знает.

Вероятно, так и есть, подумал он. Все члены Круга тщательно планировали меры на случай чрезвычайных ситуаций и еженедельно пересматривали их и обновляли, вот как с этим его совещанием, чтобы никто из домашних не догадывался, где они. Ни Морин, ни Аманда не могут быть изменницами — даже думать нечего. И все же, и все же… Доедая заветрившуюся, еле теплую рыбу с картошкой, он покрутил в голове мысль, что изменник — кто-то из их ближайших родственников. Если даже шпион и уловит закономерность в их отлучках, это не слишком ему поможет, просто станет очевидно, что это происходит во время определенного рода кризисов и при определенной фазе луны, если, конечно, кто-то из них не обронил дома необдуманное словечко. Необдуманные словечки так легко обронить, когда ты среди своих. Марк и сам всегда крайне осмотрительно относился ко всему, что говорил Поли, но не то чтобы она совсем ни о чем не догадывалась. Она присутствовала вместе с ним на всех тайных церемониях. Она знала, каковы его обязанности. Но ему страшно было подумать, как она разозлится, если узнает, сколько всего он от нее скрывает. Наверняка и у трех прочих то же самое — впрочем, нет, у Глэдис не так: насколько всем известно, она вдова. Однако Морин руководила профессиональной балетной труппой, и танцоры, конечно, были для нее как родные, и к тому же постоянно меняла любовников, а из них лишь единицы имели отношение к колдовству. Нынешний был настоящий неограненный алмаз, а если посмотреть правде в глаза, то неотесанный чурбан, владелец музыкального магазина, и на первый взгляд вполне мог оказаться чьим-нибудь наймитом. А Аманда? Помимо вышколенного мужа, которого почти никто никогда не видел, у нее были дети-подростки и еще, как слышал Марк, с ней в одном доме жила сестра. Нельзя же, в самом деле, рассчитывать, что Аманда ни разу не проговорилась сестре…

Все кошки не сводили с него осуждающего взгляда. Он не стал доедать картошку и поплелся в ванную, где, к вящей своей досаде, обнаружил, что сиденье унитаза постоянно падает. Очередная шуточка Глэдис, вроде калитки. Весьма вероятно, с горечью признал он, подпирая сиденье ершиком, что вся эта его нервозность — просто чей-то отвлекающий маневр. Откровенно говоря, Аманды он боялся до дрожи. Особенно его пугала в ней ипостась Матери — хотя, казалось бы, с какой стати, ведь свою мать он не помнил.

Когда он вошел в кухню, Аманда, поставив локти на стол и зажав в руке кипу распечаток Марка, напористо втолковывала что-то Морин. Тусклая лампочка под потолком в кухне Глэдис почему-то освещала Аманду, как белый луч театрального софита. От нее волосы Аманды окрасились в иссиня-черный, а приятное лицо с правильными чертами — в чисто-белый. Глаза на нем горели неотразимым огнем.

— Итак, вот что мы имеем, — говорила она, и по голосу было слышно, что доводы ее так же ясны и неотразимы, как и взгляд. — Другая вселенная, одна из множества соседних с нами, и в ней мир, вероятно, очень похожий на наш, где, похоже, нашли способ манипулировать нашим миром к собственной выгоде. Видимо, метод у них таков: организовать какой-то кризис, например, мировую войну или эпидемию, думаю, хороший пример — СПИД, а потом изучать, что мы по этому поводу предпримем. Если мы решаем проблему, все наши открытия переносятся в их мир.

А Морин в свете лампочки Глэдис была, наоборот, всевозможных оттенков рыжего и коричневого — медные волосы, медовые веснушки, желтые глаза, — и коричневый спортивный костюм облегал ее узкое тело, никогда не знавшее покоя. Пока Аманда говорила, она развязалась из позы лотоса, развернула свой стул, села на него верхом и положила веснушчатые локти на шаткую спинку.

— Не забудь об их маленькой хитрости — не давать нам расслабиться, пока они ставят свои эксперименты, — сказала она. — Это меня особенно выводит!

— Я как раз хотела об этом упомянуть, — отвечала Аманда. — Нет никаких сомнений, что эта пиратская вселенная что-то знает об организации Круга. Либо они что-то выяснили во время Второй мировой, либо мы сами себя выдали, когда не пускали сюда Гитлера. А после этого на нас с завидной регулярностью обрушивали катастрофы вроде Чернобыля, чтобы проверить, не утратили ли мы форму, а когда оказывалось, что не утратили…

— Не всегда, — заметила Морин и подтянула колени к подбородку. — Мы тогда чуть не пропали.

— Но все же справились с ситуацией, — продолжала Аманда, — и я не сомневаюсь, что это создало им условия для последнего эксперимента. Теперь они подсунули нам глобальное потепление, а значит, обладают какими-то сверхспособностями, и нам еще предстоит понять, какими именно, — и когда страна наполовину уйдет под воду и Круг здесь, в Британии, будет спасать положение, они придут на готовенькое. Так у них будет возможность изучить, как Круг предотвращает наводнения, и одновременно истощить наши ресурсы, чтобы мы не могли помешать их методам шпионажа. Насколько я могу судить, в результате они хотят заполучить и научные, и магические открытия. — Она повернула голову и посмотрела через плечо на стоявшего на пороге Марка. — Надеюсь, ты согласен с моими выводами?

Она произнесла это с дружеской волевой улыбкой, приглашая к участию в беседе, поскольку, конечно, с самого начала знала, что он маячит в дверях. Такие дружеские жесты с ее стороны лишали Марка присутствия духа. Наверное, потому, что Аманда была одновременно профессором богословия и феминисткой, и от этого у него неизменно пробуждался комплекс неполноценности.

— Разумеется, — сказал Марк. — Я бы не смог сформулировать точнее.

На это Морин повернулась к нему и тоже улыбнулась, едва заметно, глядя на него из-под ресниц, переполненная тайными знаниями о том, как они в Сомерсете побывали в одной постели.

— Мы тут заглянули в ту вселенную, пока ты спал. — Голос ее тоже был переполнен тайными знаниями. Ее, похоже, ничуть не побеспокоило, что сверкающие глаза Аманды встретились поверх ее головы с проницательными глазами Глэдис: они обе прекрасно понимали, что это за тайные знания.

Марка это смутило.

— Я был с вами, — лаконично ответил он, подошел и сел к столу. — Судя по всему, ее границы прекрасно укреплены.

— И не говори! — ответила Морин. — Баррикады толщиной в милю, напичканные ловушками, и нигде ни лазейки. Я это видела как клеточную мембрану с гормонами-триггерами, не пропускающими микроорганизмы.

— А у меня было больше похоже на вал вокруг доисторического городища, — заметила Аманда, — с острыми кольями и ловчими ямами повсюду. А под стену проложен водовод, чтобы внутрь стекало все, что они от нас узнают.

— Интересно, как все по-разному видят, — сказала Морин. — Одна из особенностей этого уровня, к которым мне никак не привыкнуть. Глэдис говорит, это было похоже на колючую проволоку на берегах Нормандии. Так ведь? — спросила она у Глэдис.

Марк повернулся к Глэдис: его потрясло, насколько похожими оказались их картинки.

— Или на очень шипастые кусты, — сказала та и водрузила на стол большой пузатый чайник, накрытый полосатой грелкой. — Кому-нибудь, кроме Марка, нужен сахар? Хорошо. Ну, теперь давайте решать, что нам делать с этими богоспасаемыми пиратами.

Сначала все помолчали. Узкие ладони Морин, чуть сизоватые под веснушками, покрутили кружку с котом Гарфилдом.

— Что-то я со злости ничего не соображаю, — призналась она. — Остановить бы их, и все.

— В принципе, — с нажимом проговорила Аманда, — можно, например, перекрыть им «водовод». Не сомневаюсь, в наших силах его найти. Поток в ту сторону очень быстрый, мы, конечно, сумеем его отследить.

— Исключено, — сказал Марк. — Стоит нам его перекрыть, и будет война. Причем сражаться с нами будут нашим же оружием, помимо их собственного, о котором нам ничего не известно. Готов ручаться, едва мы найдем канал, они сразу сообразят. Раз они все это время наблюдали за нами, а мы так ни о чем и не догадались, они, должно быть, хорошо знают свое дело.

— Тогда у меня другое предложение, — невозмутимо продолжала Аманда. Ей редко случалось проигрывать в спорах, а если и случалось, она этого ни за что не признавала. — Давайте поставим укрепления посильнее, чем у них.

— Та еще работенка, — подала голос Морин. — Разве что по всему миру — тогда может получиться.

— Они их заметят, и опять же будет война, — указал Марк.

— Вообще-то, что бы мы ни сделали, они заметят и будет война, — возразила Аманда самым своим деловитым и рассудительным тоном. — Хочешь, давай подумаем, как сделать нашу вселенную невидимой для них.

— Что они тоже украдут, едва засекут, как мы это делаем, — сказала Морин. — Не сомневаюсь, им будет очень на руку, если они станут для нас невидимками. Я не придираюсь, Аманда, просто они, возможно, даже рассчитывают на то, что мы об этом подумаем. — Она повернулась на стуле и вытянула ноги в другую сторону.

— И ни одно из этих предложений не поможет против парникового эффекта, — добавил Марк.

— Тут нам пока ничего не придумать, даже если это и правда дело рук пиратов, — ответила Аманда. — Я предполагала — а поскольку пока что я просто высказываю идеи, то вполне готова выслушать критические замечания, Морин, хотя была бы признательна, если бы вы с Марком все-таки породили для разнообразия что-нибудь конструктивное! — так вот, я предполагала, что мы сначала избавимся от пиратов, а потом переключимся на исправление климата. — Ее ладони еле заметно стиснули кружку: Аманда рассердилась.

Марк почувствовал, что она им недовольна, и невольно запротестовал:

— Аманда, это не неконструктивная критика! Просто я думаю, вдруг есть какой-то способ решить обе задачи сразу. А если, например, вообще ничего не делать?

Идеально очерченные черные брови Аманды сошлись под резким углом точно посередине. От изумления между ними пролегла складка — как раз над точеным носом.

— Ничего? Вообще?!

— Марк говорит дело, Аманда! — с жаром подхватила Морин. — Посмотри сама. Если мы ничего не будем делать и проследим, чтобы другие Круги по всему миру тоже ничего не делали и пусть климат становится жарче и уровень моря выше, пиратам придется самим бороться с парниковым эффектом, понимаешь? Они же не заинтересованы, чтобы здесь все вымерли! — Чтобы подчеркнуть весомость своих слов, Морин вскарабкалась на стул с ногами и стукнула по столу кружкой, и Марку стало неловко: он понимал, что она поддерживает не столько идею, сколько его самого. Морин всегда становилась на чью-то сторону, будто школьница на переменке. В ее голосе даже слышались ехидные нотки.

На эти нотки Аманда не преминула ответить:

— Ну, молодчина, Морин! Заставим их раскрыть карты. Насколько я могу судить, если это к чему-то и приведет, так только к тому, что наш мир вымрет, а пираты примутся эксплуатировать какой-нибудь другой.

— Я не имею в виду… — разом начали Морин и Марк.

— Ой, да ладно вам! — вмешалась Глэдис. — Не наше дело ничего не делать, верно, Джимбо? Это же ясно как день! Нам надо отправиться в ту вселенную и раз и навсегда испортить пиратам все веселье!

В наступившей тишине создание по имени Джимбо вроде бы залезло Глэдис на колени. Она обняла его и обвела их взглядом — упрямая, неумолимая старуха.

— А все остальное бессмысленно, — припечатала она. — Только это и стоит обсуждать.

Снова повисла долгая пауза, а потом Аманда проговорила:

— Согласна. Как туда попасть? Кого послать? И что будет делать эта подрывная группа, когда там окажется?

Морин, для разнообразия притихшая и смирная, добавила:

— Да, и еще — как нам сохранить наши планы в тайне от этих пиратов? Разведка у них наверняка работает так, что лучше не бывает.

Последовавшее обсуждение было, мягко говоря, медленное, трудное и крайне серьезное. Суть того, что они обсуждали, камнем придавила всех четверых. Шла война — война с противником, который знал все их оружие, война, по сравнению с которой прочие войны были не более чем жалкими местными заварушками. Они понимали, что планировать кампанию нужно очень тщательно. План должен быть хорошим. А успех — гарантированным. Всем четверым было очевидно, что стоит оплошать, и пираты их прикончат.

— Да ладно вам! — сказала наконец Глэдис. — Поймите, на самом деле это ровно то же самое, что защищаться от Наполеона и Гитлера! Просто с бо́льшим размахом и на чужой территории — вот и все! Сначала нам нужно создать дымовую завесу. Пусть думают, будто мы бросили все силы на борьбу с этой парниковой гадостью. Именно это мы и будем твердить всем встречным и поперечным. А когда пираты увидят, что мы тратим энергию совсем на другое, будет уже поздно.

— В таком случае мы обязаны созвать Внешний Круг, — постановила Аманда.

— Да, если мы им ничего не скажем, это будет против правил, — согласилась Морин, — и…

Создание по имени Джимбо заерзало в объятиях Глэдис.

— Ой, давайте без этого! — сказала она. — Молодежь! Когда не надо, так и норовите нарушать все подряд, а когда надо, прямо шагу не можете ступить без своих драгоценных правил! Марк всю прошлую ночь доказывал, что среди нас на очень высоком уровне есть шпион. Так что придется нам нарушить правила. Никто из вас не выйдет из этого дома за пределы охранных чар, которые я наложила. Ясно?

— Поддерживаю, — кивнул Марк.

— Какой ты все-таки параноик, Марк, — проронила Аманда, но сдалась. Как и Морин — правда, та сначала немного попрыгала и пошумела.

После этого обсуждение пошло гораздо быстрее и плодотворнее. Все забыли, какая это неподъемная задача — воевать с другим миром, — и просто придумывали, как это делать. Первая серьезная сложность состояла в том, как туда пробраться. Пиратские оборонительные сооружения были, похоже, и правда непреодолимы — каждое на свой лад. Тут все на некоторое время оказались в тупике, но потом Морин подметила, что спутник, который все они видели, укреплен гораздо слабее остальных частей.

— Может, нам как-то пробраться туда через этот Блиш-сити? — спросила она. — Вроде бы он тоже входит в пиратские владения.

— Как-то, как-то… — сказал Марк. — Неспроста там защита слабее. У кого-нибудь есть версии почему?

— Не может же он там болтаться только затем, чтобы через него было проще пролезть, — рассудила Глэдис. — Я почувствовала, что там много народу.

— Я тоже, — подхватила Аманда. — Как вам такая рабочая гипотеза? Укрепления в основном мире мешают им наблюдать за нашим миром, а они хотят знать все подробно, и поэтому им пришлось построить Лапуту в качестве смотровой площадки. Лично я видела Лапуту как такой летучий остров, потому я его и назвала как в «Гулливере», но подозреваю, что это скорее что-то в духе карманной вселенной.

— Вполне вероятно, так и есть, — сдержанно отозвался Марк. — А если да, Аманда, то защитные чары на острове не требуются, поскольку именно там сосредоточены колдовские силы пиратов.

— Собрано все, что нужно, чтобы шпионить за нами и эксплуатировать нас, — пробормотала Морин. — Я тоже думаю, Аманда, что так и есть.

— Значит, нападение на Лапуту будет для них сокрушительным ударом, — подытожила Аманда. — Разумеется, нам нужно все досконально исследовать, но будем считать, что предварительный план у нас таков. А теперь — как именно нам доставить туда подрывную группу? Переход между вселенными наверняка чреват всякого рода сложностями.

Обсуждение продолжалось всю ночь, а потом — с перерывами — еще месяц. Поли Листер мало-помалу теряла терпение.

— Сплошные совещания! — жаловалась она любовнику. — Тони, я уверена, у Марка есть другая женщина, и готова спорить, это та девица, Морин Тенехан! Домой он приходит только спать!

— А тебя-то это почему так задевает? — поинтересовался Тони.

Труппа Морин тоже роптала. Морин якобы потянула плечо и была вынуждена часто ездить к единственному остеопату, которому доверяла, а он жил где-то в Ладлоу. Отлучки ее затягивались, а тем временем малютка Флэн Берке так славно исполняла ее обязанности, что вся труппа предвидела: Флэн вот-вот подсидит Морин и той только и останется учить молодняк. Любовник Морин придерживался той точки зрения, что Морин делает это ему назло.

Примерно так же думали и дети-подростки профессора Аманды Фенстон. Они жаловались тетке, что мама их совсем забросила и карьера ей важнее. А иначе почему она постоянно разъезжает где-то с лекциями?

Только на Глэдис никто не роптал — правда, вернувшись после очередной отлучки, она неизменно оказывалась в кольце негодующих кошек, которых давно пора было покормить. Дело в том, что она теперь часы напролет просиживала на границах пиратского мира, напоминавших то ли побережье Нормандии, то ли колючие кусты, и следила сквозь воображаемый бинокль, нет ли на Лапуте-Блиш (так они стали называть остров) какого-нибудь подозрительного оживления. Кожа у Глэдис еще больше обвисла и покрылась пятнами. Ноги часто коченели, несмотря на шерстяные гольфы в клетку и меховые тапки, и она очень уставала. Остальные трое волновались за нее. Но Глэдис была тверда. Она поставила себе задачу, и она ее выполнит. Только у нее, утверждала Глэдис, хватит хитрости наблюдать за Лапутой-Блиш так, чтобы там ничего не заподозрили.

И ее старания принесли плоды. Почти сразу же она доложила остальным, что на Лапуте-Блиш всегда есть хотя бы один наблюдатель, который следит за Землей. Зачастую их было гораздо больше. Похоже, наблюдатели несли регулярную вахту, и когда очередная команда заступала на пост, Глэдис точно знала, что по крайней мере один из часовых сосредоточен на деятельности Круга.

— Ну так пусть им будет за чем наблюдать, — сказала Морин. — Я устрою так, что все бросят силы на экологию, — учиню какую-нибудь гадость.

— Пожалуй, именно этого они и ждут, — согласилась Глэдис и стала смотреть дальше.

Отправляясь в мысленный путь, она хихикнула про себя. Морин и без того только и думала, что про экологию. В тех редких случаях, когда Глэдис навещала Морин, квартира у той всегда была набита изящными зелеными коробками и пакетами, на которых значилось: «Экологически чистый продукт» и «Не вредит озоновому слою». Даже на туалетной бумаге — на каждом кусочке — было отпечатано: «Продукт вторичной переработки». Додумались тоже — туалетную бумагу перерабатывать, усмехнулась Глэдис, уплывая мыслями на границу вселенной, страшно себе представить…

Во время этой вахты она увидела, как Лапута-Блиш выпускает вниз, в родительский материальный мир, какие-то тонкие нити. Куда именно, она не успела проследить: нити растаяли. Зато в следующий раз Глэдис подготовилась к их появлению: наладила сцепку с Джимбо — вообще-то, она нечасто так делала — и дала ему увлечь себя на свой природный эфирный уровень, где было так неуютно. Там Глэдис шныряла и присматривалась, будто лисица в норе, и обнаружила, что, как она и подозревала, нити связывают Лапуту-Блиш с пиратским миром как таковым. Повезло. Это была прочная двусторонняя связь, пронизывающая все материальные планы, и она сохранялась, пока у Глэдис не закончились силы.

— Наверно, эти нити для транспортировки людей или товаров, а может, и того и другого, — сказала она Аманде, когда та подошла накинуть ей на плечи плед и сунуть в дрожащие руки кружку чаю.

— Логично, — ответила Аманда и вернулась к тщательному изучению распечаток Марка. — Трудно создать карманную вселенную с полностью самодостаточной экологией. Да и команда должна время от времени меняться. А теперь нам осталось только выяснить, что за припасы им требуются, — и дело в шляпе. Замаскируем подрывников под провиант.

— Погоди, может, чего и угляжу, — пообещала Глэдис.

Господи! Ну и чай Аманда заваривает — сущие помои! Интеллектуалка — вот в чем ее беда. Победа разума над чаем.

— Ты все-таки считаешь, что нам надо послать туда людей?

— А ты знаешь другой способ подобраться к ним на такое расстояние, чтобы можно было учинить диверсию и одновременно справиться со всеми сюрпризами, которые они нам припасли? — поинтересовалась Аманда. — Мне по-прежнему представляется, что лучший вариант — это троянский конь.

— Ну, может, и так, — скорбно согласилась Глэдис.

Вероятно, дело было в том, что она только недавно разорвала сцепку с Джимбо, но ей не давали покоя вполне себе земные печали: она думала обо всех самых лучших, самых талантливых, самых красивых из той молодежи, что так или иначе связана с Кругом: о вредной и вздорной малютке Флэн Берке, о красавчике Тэме, о том блондине-сердцееде — любовнике Поли Листер, о командирше Роз Коллассо и многих-многих других… Любого из них могут выбрать в подрывники и отправить на Лапуту-Блиш. Как пушечное мясо. Позорище. Но говорить об этом Аманде без толку.

— Погляжу, что за припасы им поставляют, — пообещала она.

Замаскировать ребят под рогатый скот? А вдруг на Лапуте-Блиш живут одни вегетарианцы? Хлопот не оберешься.

Впрочем, в ближайшие несколько вылазок ей не везло. Ни на Лапуту-Блиш, ни с нее не поступало ничего осязаемого. Остров только и делал, что двигался.

— Двигался?! — оторопел Марк.

— Да ладно тебе, все вселенные движутся! — сказала Глэдис. — Наша елозит, а их плавает над нами и вокруг нас, и все остальные тоже. Каждый раз, когда я гляжу, все по-новому. Марк, налей мне, пожалуйста, чая.

Марк, который всю вахту присматривал за Глэдис и старательно изучал средства и способы перемещения вещества из одной вселенной в другую — он бы давно отчаялся, однако пираты доказали, что это в принципе возможно, — ринулся к чайнику, но на полпути застыл.

— А Лапута-Блиш? Она как двигается?

— Рывками по орбите вокруг всей их вселенной. Я когда в первый раз вернулась посмотреть, то решила, что она куда-то подевалась, — призналась Глэдис. — А оказалось, она просто проходила с той стороны. Ну и страху же я натерпелась, пока не сообразила, что к чему!

— Нужно рассчитать ее траекторию, — сказал Марк. — Если она движется, наша ракета может промахнуться и просто распадется в пустоте между вселенными. Я от этой пустоты и так просыпаюсь в холодном поту. Там с нашими диверсантами может произойти что угодно. Мне надо обязательно составить схему движения Лапуты-Блиш.

— Да пожалуйста. А когда мне будет чай?

— Сейчас, секунду! — Марк пробился к плите сквозь тропики в кадках. В последнее время чайник на плите кипел не переставая, за этим строго следили. — Аманда оставила тебе суп в термосе. Хочешь?

— Если он такой же, как ее чай, то нет, — ответила Глэдис.

— Не такой. Она сказала, это ее сестра сварила.

Марк принес Глэдис суп вместе с чаем, и она не стала отказываться. Когда он снова сел за работу, она сварливо спросила:

— Ты моих кошек кормил?

— Попробовал бы я не покормить, — отозвался он.

Глэдис хохотнула. Когда он снова посмотрел на нее, она опять уплыла, а может, и заснула, и на коленях у нее темной, голенастой неподвижной грудой пристроился Джимбо. Марк вернулся к работе, радуясь, что Глэдис окружила дом такими прочными защитными чарами. Кто-то все пытался достучаться до Марка. Он был почти уверен, что это Поли. Кто-то резкий, властный — и такое ощущение, что женщина. Однако пробиться сквозь чары Глэдис было трудно, и до Марка доходил лишь еле слышный докучливый шепот. В другое время он бы сразу отозвался, хотя бы из призрачной надежды, что это Зилла, — даже если учесть, что Зилла никогда не была властной и в любом случае ясно дала понять, что между ними все кончено, — но сейчас было нельзя. Переход между вселенными оказался делом чудовищно трудным. Марк никак не мог понять, зачем пиратам красть что-то с Земли, если им по силам такое.

Глэдис расхохоталась.

Марк вскочил — и обнаружил, что она гогочет, откинувшись в кресле, а Джимбо прыгает у ее ног.

— Ты нормально себя чувствуешь? — осторожно спросил он.

— Боже мой, да! — Глэдис вытерла слезу согнутым пальцем в сизых пятнах. — Господи! Марк, ты себе не представляешь! Я узнала, что это за связующие нити. Я была уверена, что по ним переправляют людей — так и есть! Это женщины, Марк, гарнизонные девки! Вот только что отправили очередную партию домой.

— Точно? — засомневался Марк.

Его разозлило, что ее потешают такие низменные материи. Он почувствовал себя возмущенным ханжой.

— Еще бы не точно! Сейчас на Лапуте-Блиш остались одни мужчины. Думаешь, я мальчика от девочки не отличу?

— Тогда понятно, какая у нас будет подрывная группа, — проговорил Марк, не зная, чего в нем больше — омерзения или облегчения.

— Вот именно, зайчик мой, — сказала Глэдис. — Троянки. Гарнизонные девки. Иаиль, убивающая Сисару во сне, и еще несколько Иезавелей на счастье[2]. Эх, прямо жалко, что меня не возьмут!

Дальнейшие тщательные наблюдения подтвердили, что все постоянное население Лапуты-Блиш состоит исключительно из лиц мужского пола. Аманда и Морин возликовали и бросились искать одаренных, миловидных и решительных девиц, из которых можно отобрать подрывную группу.

— И поделом им, — говорила Аманда, деловито проставляя галочки в списке фамилий, — нечего было делать волшебство исключительно мужским занятием.

— Вообще-то, нет, — заметила Глэдис и переглянулась с Марком. — Та бедная девочка в больнице была профессионалка, правда?

— Надо бы ее найти, вот что, — выдавил Марк.

— Всему свое время. Когда она будет готова общаться. — Глэдис погладила своего зверька. — Джимбо говорит, она до сих пор в состоянии шока. Он думает, пираты не вполне понимают, что такое переселение душ, не то что мы.

Верховный глава всех отрогов и царский наместник в Арте завершил обряд, перенесший его гостий из Арта домой, в Литу. Как правило, он проделывал все в уме, но на сей раз отступил от привычной практики и руками начертал узоры колдовских символов в воздухе — и злорадно полюбовался, как они полыхают зеленым по всему его кабинету. От стены к стене прокатился озоновый треск. Скатертью дорога этим дамочкам. Закончив, Глава рухнул в кресло, зашвырнул тяжелую митру на вешалку и с яростным облегчением ослабил воротник мундира.

Как они нудили, и нудили, и нудили! Он прямо видел их: хорошенькие личики вокруг его стола для заседаний, на каждой — дорогой и, несомненно, модный наряд, и каждая атакует его обоняние неповторимым густым ароматом своих духов, не говоря уже об атаках на психику десятками неповторимых мягких упреков. И они еще говорят, что это он их обижает, Богиня свидетельница! Неужели они не понимают, что он читает в их душах по меньшей мере так же, как они в его? Обижают их, тоже мне! Он-то знал, что все они тверже алмаза, что каждая из них нежно и неумолимо всегда добивается своего. Нет уж, в своей пятине пусть командуют как хотят, но здесь, в маленькой отдельной вселенной под названием Арт, ничего у них не выйдет.

Когда он узнал, что в этом году, едва откроется приливный путь, к нему нагрянет вся Внутренняя обитель Литы, то с полным правом истолковал это так, что госпожа Марсения решила раз и навсегда загнать его к себе под каблук. До него доходили слухи, что она, а до этого ее мать держали его предшественника в таких ежовых рукавицах, что он повиновался им душой и телом. Верховный глава ничуть не сомневался, что слухи эти правдивы. Марсения была самой непреклонной и неумолимой женщиной в Лите. Она забрала там почти всю власть и вдобавок превратила собственного сыночка в злобную марионетку. Так ведь ей и этого мало — еще и Арт подавай.

Верховный глава поспешно принял меры предосторожности. И не только поставил самые надежные защитные чары на страже собственной души, но еще и обеспечил не менее надежную защиту всем душам под своим началом. Цитадель Арт вся гудела от колдовства, и в эту минуту он чувствовал, как пульсируют чары в эфирных спицах Колеса, покидая его, Верховного главу, поскольку надобность в них наконец отпала. К несчастью, в силу природы приливных сил между вселенными дамам пришлось остаться ночевать. Глава проследил, чтобы за это время они соприкасались исключительно с самыми морально стойкими обитателями Арта. Прислуживать гостьям допускались только личности воистину бронированные. Это распространялось и на персонал отрога Прислужников, и на секретарей, поваров, тех, кто прислуживал за столом, — на всех. Главе пришлось даже запретить своему другу и заместителю, Главе отрога Врачевателей, вступать с дамами в какие бы то ни было переговоры, передав полномочия по приему гостий младшим магам. Во всем, что касалось женского пола, бедняга Эдвард чувствовал себя крайне неуверенно.

— Милый верховный маг, вы окружили нас женоненавистниками, — едва ли не с порога заявила госпожа Марсения, глядя ему в лицо огромными синими глазами, полными горькой обиды. — Зачем же так?

Это был первый привет из длинной череды нападок. Верховный глава с улыбкой поклонился:

— Ах, моя госпожа, мне так не кажется. Среднестатистическая выборка мужчин, не более. Просто вы ощутили, как мы, обитатели Арта, с гордостью дорожим своим Обетом.

— Правда, милый маг? У вас здесь со времен нашего дорогого Питера такие перемены, — отвечала она — сплошной мед, аромат и распахнутые во всю ширь синие глаза.

А потом были сплошные избиения и оскорбления. Избиения души и оскорбления разума, подумал Верховный глава, запустив пальцы в волосы. Поредевшие тонкие пряди скользили между пальцев. Честно говоря, он опасался, что после каждой встречи с госпожой Марсенией все больше лысеет. Было в ней что-то особенно алчное и голодное, вытягивающее из тебя все жизненные соки. Хотя условия в Арте были таковы, что его обитатели отличались долголетием, Глава был уверен, что стараниями госпожи Марсении состарится до срока. Он вздохнул.

Первой жалобой на повестке дня у дам было то, что из Иномирья получено так мало результатов. Естественно, Верховный глава подготовил все цифры. Он указал, что из Иномирья в Пентархию течет стабильный поток инноваций, причем речь идет как о технологических, так и о магических достижениях. В первую очередь о магических, подчеркнул он. Поскольку его предшественник верховный маг Питер (под давлением матери госпожи Марсении) так ловко насадил в Иномирье исчезнувшие было зачатки колдовства, урожай был весьма богатый.

Этого дамы не отрицали. Однако госпожа Истолия, отвечавшая за внутренние дела, с укором заметила, что «наш милый маг, видимо, не очень хорошо представляет себе потребности реального мира».

— Пока вы здесь, в Арте, живете мирной жизнью, Пентархии, нашему дому, угрожает опасность, которая лишь возрастает с каждым днем, — сообщила она. — Не стану утомлять вас отчетами о положении дел на других континентах, но вам же известно — вам известно? — что Треньенское море теперь слилось с Корриарденским заливом на севере, и мы в итоге превратились в островной континент. Если мы не найдем способ остановить повышение уровня океанов, в течение ближайшего столетия или около того привычной нам Пентархии не станет…

К чему госпожа Катния добавила низким зловещим голосом:

— Даже Лита уже размывается!

А госпожа Маурия разложила по столу бумаги и сказала:

— Здесь у меня в общих чертах представлен ваш план параллельных колдовских мер в отношении Иномирья с целью воздействовать на тамошний климат и тем самым вызвать подъем уровня моря и таким образом получить решение задачи по борьбе с наводнениями. Как дела с этим планом, милый верховный маг? Наверное, уже есть первые результаты?

Тщетно пытался Верховный глава втолковать им, что колдовские меры потребовали необычайно масштабных работ, что, хотя эти работы были проведены весьма удовлетворительно, нужно время, чтобы конструкция таких размеров начала действовать, и что результаты, которые они получают, пока еще предварительные…

Дамы пожелали знать, сколько именно времени нужно.

— По меньшей мере десять лет, — твердо отвечал Верховный глава. — И при составлении плана этот срок принимался в расчет, госпожа Маурия.

— Но, милый маг, с нашей точки зрения десять лет уже миновали, — сказала госпожа Марсения — снова сплошные круглые синие глаза. — Неужели у вас еще нет настоящих результатов?

Верховный глава ушел в глухую оборону и подробно объяснил, что за результаты получены. Да, соответствующих волшебных методов пока еще нет, однако на технологическом фронте уже намечены кое-какие ходы. Затем он напомнил дамам, что время в Арте и Пентархии идет с разной скоростью — и тем более с другой скоростью оно идет в Иномирье.

— И вы, дамы, разумеется, знаете, что соотношение между временем в нашем мире и в ином печально знаменито переменчивостью. Иногда их пять минут соответствуют пяти моим месяцам и почти трем вашим годам. Иногда складывается впечатление, что за половину артского дня у них проходят десятилетия. К настоящему моменту, насколько нам известно, в Иномирье минуло недостаточно времени, чтобы те, кто отвечает за магические конструкции, пришли к каким бы то ни было решениям.

— А мне казалось, у вас столько наблюдателей — они давно должны были установить хоть какое-то соотношение между нашим временем и их, — не преминула вставить шпильку госпожа Марсения. — Вы уверены, что все эти люди достаточно компетентны?

Он проглотил гнев и заверил ее, что да, компетентны. В рамках приличия Глава удержался только потому, что они с госпожой Марсенией поклонялись одной и той же Богине. Дам подобные соображения не останавливали. Они очень убедительно довели до его сведения, что им требуются результаты, причем сию же секунду.

И все это тянулось и тянулось без конца. Дамы требовали от него то одного, то другого. Он пытался донести до них, что, хотя и обязан служить Пентархии, это не делает его их личным слугой (слава Богине!) и подотчетен он исключительно царю. Но дамы привыкли, что мужчины им прислуживают, а на царя можно откровенно махнуть рукой. А госпожа Марсения постоянно ставила ему капканы. Она снова и снова выражала сомнения в профессионализме отрога Наблюдателей. Или же стоит попробовать какую-нибудь другую систему? И возможна ли вообще сколько-нибудь надежная система связи между двумя мирами?

Каждый раз он обуздывал гнев и заверял ее, что метод Арта прошел проверку столетиями. Верховный глава понимал, что стоит ему поддаться гневу, и госпожа Марсения его съест. Он все время чувствовал, как она теребит его чары, алчно выжидает, когда он утратит контроль над собой. Потому-то он и не вышел из себя, невзирая даже на почти неодолимое желание с визгом зашвырнуть ее за несколько вселенных отсюда или даже на адский обод, когда она за самым изысканным ужином, какой только мог предложить Арт, вернулась к вопросу о наблюдателях — в очередной раз.

— Я спрашиваю только потому, — сказала госпожа Марсения, грациозно потянувшись к нему через стол, — что вот уже довольно давно испытываю новый метод наблюдений и, похоже, зашла в тупик. Поэтому я так убеждена, что и у вас все идет не вполне гладко. В моем случае это необычайно досадно. Едва мне покажется, что тут есть что наблюдать, как связь сразу рвется. Должна признаться, что я прибыла в Арт в надежде узнать, как все наладить, но так ничего и не добилась.

Верховному главе было известно, что у госпожи Марсении есть свои наблюдательные установки, однако едва ли она стала бы говорить о них так откровенно, это не в ее характере. «Так я и поверю, что это она искренне», — подумал он.

— Такое случается, — проговорил он. — Признаюсь, и у меня в свое время бывали тупики.

— Я надеялась, вы посоветуете мне какой-нибудь метод, где сложностей будет меньше, — молвила она.

— Охотно, моя госпожа, — сказал он. — Давайте вы вкратце опишете мне ваш новый метод и когда и как возникают сложности, а я посмотрю, чем Арт в силах вам помочь.

Естественно, она ничего не стала описывать. Следующие полчаса она трещала без умолку, но так и не произнесла ни единого слова по делу, и он понял, что это была просто очередная попытка застать его врасплох.

Нет, в самом деле, подумал он, потягиваясь в кресле, ей удалось-таки задеть его за живое, если он раз за разом прокручивает в голове подробности визита! Дисциплина Арта предписывала изгонять подобного рода навязчивости при помощи краткой медитации и особого непродолжительного обряда. Но у Верховного главы попросту не было настроения. Он смог заставить себя лишь пробормотать благочестивую благодарность механизму Космического Колеса, которое поместило его в Арт, а могло бы оставить во владениях госпожи Истолии, где он родился. Если родился в Лите мужчиной, выход был только один: вступить в Товарищество Арта и всей душой уповать на то, что тебя когда-нибудь примут в Братство. Иначе ты обречен на жалкое существование. И ему повезло — он стал одним из тех счастливцев, которым удавалось пройти все испытания (а удавалось это лишь одному из десяти), — а потом повезло еще больше: он возвысился до чина Верховного главы цитадели.

«А кстати, — подумал Глава. — У меня же есть обязанности. Примусь-ка лучше за дела, от которых меня отвлекли эти ведьмы». Он развернулся и властно указал на стену. Стена тут же превратилась в вереницу зеркал: в большинстве отражались, похоже, только маги в синих одеждах, занятые мирным трудом, однако примерно в трети поверх отражений пульсировали различные волшебные знаки. Верховный глава с улыбкой собрал эти пульсирующие знаки в одном главном зеркале перед своим столом и жестом приказал им проясниться. Этот очень полезный метод они позаимствовали из Иномирья и приспособили для собственных нужд. Отрог Исследователей еще не выяснил, для чего он предназначался на самом деле.

Волшебные знаки растянулись в печатные строчки — в основном обычные отчеты. У отрога Воителей по-прежнему ничего не складывалось с этими их ракетами из Иномирья. Отрог Домоправителей был завален работой, поскольку на исходе прилива доставили годовой запас продовольствия. Они просили отрядить в помощь либо курсантов, либо призывников, чтобы разгрузить ракеты и разложить провизию по складам. Пожалуй, лучше курсантов — юноши из нового набора пробыли здесь уже два дня и, предположительно, успели освоиться; по крайней мере, таскать продукты смогут. Что до призывников, то их доставили тем же транспортом, что и Владычиц Литы, и благодаря этим дамам Глава их еще не видел. Сейчас призывники должны вовсю проходить инструктаж. Однако отрог Врачевателей, читай — Эдвард, почему-то желал видеть его по вопросу, связанному с этими самыми призывниками. Нет, Эдвард, подожди: отрог Наблюдателей докладывает о значительном возмущении эфира с эпицентром в той части Иномирья, где, как удалось выяснить, были сосредоточены самые полезные магические конструкции. А у отрога Служителей опять утечка атмосферы.

С отрогом Служителей надо было разобраться в первую очередь. Это было непреложное правило. Верховный глава сообщил, что весь внимание.

— Это все из-за приливов, сир, — сообщил дежурный маг, деловито материализовавшись в зеркале. — От приливов никогда хорошего не жди, а этот выше обычного и еще, похоже, с завихрениями. Мы наложили кое-где чары-заплатки, до вечера продержатся, но, к сожалению, чтобы все запечатать как следует, нужны полномасштабные волшебные конструкции.

— Тогда обратитесь к Гадателям и Вычислителям, пусть подберут вам подходящее время для обряда, — постановил Верховный глава. — У меня тут пятьдесят магов в очереди.

Назад к рутине, с тихой радостью подумал он, когда изображение дежурного мага растаяло. Вызвал отрог Распорядителей и сообщил, что́ от них требуется. Затем вывел на свое зеркало то место в Иномирье, из-за которого так разволновались в отроге Наблюдателей. Там почти ничего не происходило. Адский обод! А ведь давно пора чему-нибудь произойти! Не только Владычицам Литы не терпелось получить результаты. Но тут он краем глаза заметил крылатый знак, мерно вспыхивающий в зеркале, — знак Эдварда, — а это означало, что дело его друга не терпит отлагательств. Он дал Эдварду знать, что свободен.

— Сейчас приду, — сказало зеркало.

Однако у Эдварда ушло некоторое время на маневры по коридорам и пандусам. Эдвард утверждал, что он в первую очередь врачеватель и проецироваться в зеркале — не его конек. На расспросы он всегда отвечал, что, разумеется, все прекрасно умеет, но ходить пешком очень полезно, к тому же, когда для личной встречи приходится проделать какой-то путь, потом остается ощущение, что и вправду кого-то повидал. А все остальное, говорил он, отдает иллюзией.

Когда Эдвард наконец появился, он, что не менее характерно, с извиняющимся видом проскользнул в открывшийся проем в стене, пригнув голову под притолокой. Он всегда пригибался, хотя Верховный глава несколько раз ставил его на порог и доказывал, что высоты хватает с запасом. А потом Эдвард с тем же извиняющимся видом скользнул к столу и поставил на него две дымящиеся чашки.

— Я подумал, кофе тебе не помешает, — сказал он, — раз уж с утра пораньше пришлось заниматься Литой.

— А где коньячок? — спросил Верховный глава.

— Ну не сразу же после завтрака, — ответил Эдвард, — хотя я думал, не принести ли пива… Ой, ну тебя, Лоуренс! Никогда не понимаю твоих шуток!

— В конце концов обычно понимаешь, — заметил Верховный глава. — Зачем ты хотел повидаться со мной? Хочешь убедиться, что меня за ночь не превратили в марионетку Литы?

Эдвард засмеялся. Верховному главе было приятно, что другу такое даже в голову не приходило.

— О великие боги, нет! Я по поводу призывников этого года; по-моему, тебе еще не представилось случая на них посмотреть. Боюсь, тебя ждет неприятный сюрприз.

— Ты имеешь в виду, что количество призывников падает? Вижу по спискам. Что случилось? Моя гипотеза — что Владычицы Литы исподтишка высадили из транспорта две трети, чтобы Внутренней Обители — да благословит ее Богиня — было вольготнее путешествовать.

Эдвард покачал головой:

— Нет, не в этом дело. Я поговорил кое с кем из них: видимо, все, кого набрали, здесь и больше никого нет. Увы, Лоуренс, все гораздо хуже. Похоже, все области, обязанные поставлять нам призывников, все до единой пятины, отправили нам минимальное количество, дозволенное законом, а кроме того, у всех юношей есть те или иные пороки. Я бы сказал, что Корриарденский округ предлагает нам малолетних преступников из своих тюрем. А с севера Треньена прибыл паренек, который и имя-то свое написать не может, однако обладает зачатками колдовских навыков и потому проходит по закону. Что до прочих, мне редко приходилось видеть такое сборище увечных и убогих. По-моему, единственный нормальный — сын пентарха Фриньенского, а он прибыл только потому, что иначе не мог: в следующем году он уже не подлежит призыву по возрасту и дуется по этому поводу, как младенец. А остальных, положа руку на сердце, лучше демонам скормить.

— Что? — оторопел Верховный глава. — Даже из Орты? Кого они нам прислали?

— Хромого кентавра, — отвечал Эдвард, — и гвальдийца, у которого обе ноги левые.

Они переглянулись. По закону Иные Народы Орты подчинялись непосредственно царю. Как правило, для них было предметом гордости отправлять на годичную службу в Арт лучших своих юношей; не раз и не два они присылали по нескольку представителей всех пяти народов. Если и они ограничились только тем, что были обязаны сделать по закону, все и вправду скверно.

— Я не имею в виду, что царь теперь под пятой у Литы, — испуганно уточнил Эдвард. — Хотя такое в принципе возможно.

— Сомневаюсь. — Верховный глава раздраженно поднялся и прошелся от стены к окну и обратно. — Может, царь и боится Литы, как и все мы, однако способен за себя постоять, на то он и царь. Пожалуй, нам стоит поблагодарить его величество, что он не прибыл сюда и не вправил нам мозги на манер Владычиц Литы. А просто дал понять, что вся Пентархия больше не доверяет Арту. Эдвард, я тут ни при чем. Я вкалывал как демон, чтобы вытащить нас из помойки, которую оставил после себя маг Питер. И только мне удалось все наладить, как вот!.. Что же мне делать?

— Попробуй добыть хоть какие-то результаты по последнему эксперименту, пока дома все не затопило, — ответил Эдвард. — И выпей кофе, раз уж я расстарался и принес его. — Верховный глава уставился на чашку, словно на диковину из Иномирья, и Эдвард добавил: — Всю эту пеструю компанию арестантов, калек и деревенских дурачков я построил в гимнастическом зале. Хочешь сходить туда и провести ознакомительную беседу?

— Дай пять минут, — отвечал Верховный глава. Взял чашку и рассеянно выпил. — Знаю, я тебе уже все уши прожужжал, что этот проект по борьбе с наводнениями добром не кончится, но, похоже, вот оно и сбывается. И у меня ужасное предчувствие, что дальше будет только хуже. А у тебя?

Эдвард пожал плечами:

— Я не силен в прорицаниях. Кроме смерти, конечно. Не хотел тебе говорить, но да, я чувствую, что ближайшее будущее принесет нам череду смертей. Однако, — тут он встал во весь свой немалый рост и с извиняющимся видом скользнул к двери, — население Арта довольно велико, так что в этом нет ничего необычного. Попрошу-ка дежурного мага провести с призывниками небольшую тренировку, пока они ждут. Вдруг от этого половина сразу перемрет?

Предчувствия предчувствиями, а Верховному главе ничего не оставалось — пришлось изо всех сил продвигать проект. Он скорректировал образный ряд и направил сознание на нужную спицу Великого Колеса. Там он ловко и профессионально подцепил нити мыслей, принадлежащие его агентам в Иномирье, и подтянул весь пучок к особым веретенам, установленным у него на столе. Веретена позволяли экономить силы: они преобразовывали мысли обратно в вещество и выводили результат прямо в главное зеркало.

Агентов у Главы было предостаточно. Без них он бы пропал — они не только поставляли сведения, но и помогали осмыслить непрерывный поток идей, который в последнее время тек из Иномирья в Арт и Пентархию. Поскольку Верховный глава спешил, то выводил идеи в зеркало не по отдельности, а группами, и каждый виток нити соответствовал какому-то центру интеллектуальной активности в том мире. Вот уже месяц агенты исправно докладывали, что воздействие проекта Арта на Иномирье было замечено. Похоже, в Иномирье ощутили, что климат становится жарче и уровень морей поднимается. Однако пока что ничего по этому поводу не предпринимали. Жители Иномирья носились туда-сюда, ломая руки, и болтали о том, что надо бы посадить соответствующие растения или запретить те или иные технологии, которые считались вредными.

— Ради Богини! — воскликнул Верховный глава. — Что за адский обод?! — И он разослал по нитям сообщения: «Расшевелите их. Скажите, что в ближайшие десять лет эффект удвоится!»

Потом он подергал за нити с Островов. Издавна считалось, что тамошние жители особенно сильны в колдовстве. Арт недавно провел различные испытания и доказал, что и сегодня там все в образцовом порядке. Вот почему отрог Наблюдателей регулярно сосредотачивался на положении дел в этой области. Тут Верховный глава очень рассчитывал на результаты. Сначала он в очередной раз сосредоточился на том месте, где Наблюдатели отметили бурную деятельность, но оказалось, что сколько ни настраивайся, получается полный ноль. Интересно. В норме во всех областях Иномирья постоянно регистрировался какой-то уровень фоновой бессмысленной деятельности. Спицы Колеса гудели от нее, и младшие маги учились ее отфильтровывать. Очень интересно. Выходит, они наслали защитные чары по меньшей мере той же силы, что Арт применял против Литы. К сожалению, в этой области тишины на Островах не было ни одного его агента, однако это не слишком обеспокоило Верховного главу. Он знал: когда на Островах настраивают масштабные магические конструкции, их сразу прикрывают со всех сторон, так уж у них заведено. Значит, наконец-то там стало происходить что-то серьезное!

Главу охватило волнение, и он торопливо вытащил из группы двух своих ведущих агентов. Первому некоторое время назад было дано задание стать любовником особи женского пола, которая, как удалось выяснить, теперь находилась то ли в самом центре строящейся магической конструкции, то ли где-то совсем рядом. Изображение агента появилось в зеркале — он выглядел почти так же, как во время их встречи в Арте, хотя это не обязательно означало, что именно так агент сейчас и выглядит. Скорее, так он себя представляет. Тех, кто совершал переход в Иномирье и закреплялся там, постигали странные метаморфозы. Этот агент — по крайней мере, в собственном представлении — был сейчас несколько небрит, немного пьян и сильно утомлен.

— О боги Колеса! — сказал агент. — Только вас мне не хватало! Чего надо?

Верховный глава сообщил, что ему надо хоть чего-то, что пролило бы свет на область тишины к востоку от местонахождения агента. Там и в самом деле ведется колдовская работа?

— Вам это правда интересно? — спросил агент. — Тогда вы не умнее меня. Конечно, ведется, это же очевидно. Морин, чтоб ее, притворяется, будто у нее плечо болит, и под этим предлогом постоянно шастает к своей ведьме в Херефордшир, а больше я ничего не знаю. Вроде бы эта девица такая болтушка — должна была хоть что-то выдать, ан нет! А еще она собирает деньги. Они к ней со всей страны стекаются, я и не знал, что ведьмы так умеют. Но она говорит, это для новой Кампании за зеленый мир — чтобы все производилось без вреда экологии, ну, сами понимаете. Вроде как хотят купить заброшенный завод где-то в Центральных графствах. Будут там производить веганское мыло. Одни боги знают, правда это или нет. Меня к этому заводу и близко не подпускают, и к денежкам тем более, а хотелось бы!

Верховный глава велел агенту разведать, что это за завод.

— Хорошо, хорошо! Сам знаю и, между прочим, пытался. Только эта стерва мне не дает. Если я разузнаю вам все про завод, можно мне послать Морин куда подальше и вернуться домой? Тошно мне в этом мире, честное слово!

Верховный глава Арта сдержался и не сообщил — не намекнул даже искоркой в самой далекой спице Колеса, — что этот агент никогда не вернется домой. Когда человек проходил обряд, закреплявший его в Иномирье, происходившая перемена была, судя по всему, необратима, однако говорить об этом агенту было, разумеется, нельзя. Напротив, Верховный глава напомнил ему, что он, агент, служит полевым наблюдателем во искупление неких проступков, которые еще не искуплены. Но поскольку к агентам приходилось проявлять участие, уточнил, что же, собственно, такого неприятного в его нынешнем положении.

— Да работать в этом музыкальном магазине! Бесит меня их музыка! — был ответ. — Знаете, что я вам скажу?!.

Верховный глава пресек в зародыше неминуемый поток жалоб и пообещал, что, как только агент обеспечит ему надежные сведения о целях этой особи, Морин, волны нужных спиц сойдутся как положено и все будет хорошо. Он тщательно следил за своими словами и не пообещал, что тогда агент сможет вернуться домой, однако постарался, чтобы у того сложилось именно такое впечатление. Увы, без подобных уловок в его деле не обойтись. Верховный глава дал отбой агенту-нытику и переключился на следующего, которому было дано задание следить за самым важным магом мужского пола.

От этого агента Верховный глава и не рассчитывал добиться ничего конкретного. Братство Арта состояло исключительно из мужчин, тут уж ничего не изменишь, так что подослать шпионку-любовницу было невозможно. И любовника тоже: этот маг был непоколебимо гетеросексуален. Поэтому агента приставили к сожительнице мага, что оказалось несложно, поскольку в Арте агент был беленький, гладенький и красивенький. А поскольку выведенное на экран изображение было красивым по-прежнему, резонно было предположить, что какое бы превращение ни постигло агента, он считался привлекательным и по меркам Иномирья.

— Сир, я и рад бы что-то вам сообщить, но ничего сказать не могу, извините великодушно, — сказал второй агент. Вежливость ему никогда не изменяла. Он был из тех, кто считает, что если вести себя обходительно, его простят и отзовут обратно в Арт. Бедный недалекий брат. — Женщина, за которой я наблюдаю, жалуется, что ее муж все время в разъездах, а когда возвращается домой, то у него от усталости нет сил даже разговаривать. Она думает, у него новая любовница.

Верховный глава велел агенту подогреть опасения той женщины и заставить ее выяснить, куда ездит муж.

— Ах, сир, я пытался! — с жаром закивал агент. — Признаться, это было несложно, она не меньше моего хочет понять, что происходит. Когда он уехал в прошлый раз, она, по-моему, даже пошла на риск и попробовала выследить его колдовскими средствами. Однако ей удалось выяснить только, что он ездит в Херефордшир к той старухе, и в тот момент она этому не поверила. Сир, такое впечатление, что он гораздо умнее нас.

Дом в Херефордшире, упомянутый обоими агентами, был, несомненно, тем самым местом, где отрог Наблюдателей зарегистрировал недавний всплеск активности, и, по мнению Верховного главы, та старая особь женского пола, столь же несомненно, стояла в центре всего происходящего. Он неоднократно пытался засечь ее, однако она не оставляла ни малейших зацепок, не давала никаких поводов подослать к ней агента, ничего. Она была очень хитра. Уходила от любых контактов. И очень сильна. Давным-давно, когда Глава был много моложе и неопытнее, он предпринял попытку силой проникнуть в ее сознание. Тогда она в праведном гневе пробилась через все спицы и ободья Колеса, ужасная и великолепная, и пригрозила убить его, если он попробует такое еще раз. С тех пор он вел себя с нею крайне осторожно. Так что если для всплеска активности избрали именно ее дом, значит и вправду задумали что-то очень важное.

От этих мыслей его отвлек жалобный голос агента:

— Сир! Сир, я был бы очень признателен, если бы меня освободили от этого задания. Мне оно не по душе.

Верховный глава тактично уточнил, что́ именно агенту не по душе.

— Дело не в том, что у меня такое чувство, будто Марк Листер меня подозревает. С ним я, пожалуй, справлюсь. Но эту женщину я прямо ненавижу. Его жену, сир. Честное слово!

Верховный глава поинтересовался, что в ней такого неприятного.

— Она злобная, упрямая и вдобавок глупая, сир. Я в жизни не видел таких эгоистичных созданий. Сир, я соглашусь на любое другое задание, какое скажете, лишь бы больше не приходилось ее терпеть. Сир, мне от нее тошно!

По мнению Верховного главы, под это описание подпадали все женщины на свете. Но поскольку агент и в самом деле был в столь растрепанных чувствах, что аж гладкое лицо в зеркале болезненно кривилось, Верховный глава поспешил заверить его, что как только удастся задействовать другого агента, его сразу заменят.

— Ох, спасибо вам огромное, сир! — сказал агент. — Вы себе не представляете, как это для меня важно!

Знай своих людей и угождай им, подумал Верховный глава, которому стало мерзко от себя самого, и дал отбой. Теперь этот агент добудет ему надежные сведения, быстро и много. Но поскольку слишком сильно играть на чувствах агента не полагается, придется и в самом деле его заменить, как раз тогда, когда он мог бы принести особенно много пользы. Жаль. Верховный глава вздохнул, отсоединил все нити от веретен и снова предоставил агентов самим себе. Но сам он не покидал Колесо: ему еще предстояло подослать агента к третьей особи, игравшей важную роль в строительстве магических конструкций. Засечь ее было практически так же трудно, как старуху. Он выяснил, что у нее есть сожитель, однако, к вящему его огорчению, они были непоколебимо верны друг другу. Любые попытки подослать любовника шли прахом. И за ее разум Главе тоже не удавалось зацепиться. Не то чтобы она сопротивлялась его усилиям — скорее, она о них совершенно не подозревала. Он просто соскальзывал с поверхности ее сознания.

Однако, пока он пытался зацепиться за нее, то в процессе обнаружилось, что у нее есть детеныши. Это было великолепно. Никто из выводка ничего особенного не знал, однако по ним Глава заключал, когда и куда перемещается искомая особь и нет ли вокруг нее каких-либо необычных возмущений. Они очень помогли проследить, какова будет реакция на последнее крупное испытание, которое Арт провел в Иномирье. Сначала особь и вправду несколько отвлеклась на незначительные военные действия, организованные силами Арта, однако когда с континента, где местные маги действовали на удивление бессистемно, в места ее обитания принесло ядовитую воздушную взвесь, детеныши сообщили Главе, что их производительница вдруг насторожилась и бросилась к старой особи за помощью. Они знали старую особь как «тетушку Глэдис». Похоже, она им нравилась. К Верховному главе они тоже были расположены. Они в мыслях называли его «ангелом земным» и питали к нему доверие.

А потом они резко перестали приносить пользу. В один прекрасный день Верховный глава обратился к ним с рутинной проверкой. И натолкнулся на встречный всплеск необузданной магии, сильной и страстной. Отчасти всплеск был из разряда тех, которым можно научиться, по крайней мере, осознанный, но практически неукротимый, и он мгновенно запустил флуктуации по всему Колесу с такой силой, что против нее не выстоял бы и чистокровный гвальдиец.

— Да как ты смеешь! — полыхнуло на Главу. — Сию же секунду вон из душ этих детей!

Пришлось Верховному главе отступить под натиском этого гнева — тщетно оправдывался он, что неизменно относился к детенышам по-доброму, что они любили его, хорошо его знали, называли его…

— Мне все равно, что они, по-твоему, думают, мне даже все равно, что они думают на самом деле! — Необузданная магия прямо разбушевалась — ее вихри бурлили, захлестывая его. — Это дети моей сестры, и я не допущу, чтобы ты возле них что-то разнюхивал! Это гнусно! Я тебе запрещаю!

После чего верное слову необузданное создание развернулось и окружило детенышей твердокаменной, будто гранит, защитой. Подкрепленные гневом защитные чары отвердели и оплели непробиваемыми извивами все до единого ободья Колеса. Верховный глава не знал способа их разрушить. И удалился пристыженный. Но вскоре он обнаружил, что необузданное создание не вполне отдает себе отчет в том, что сделало — точнее, сделала: это тоже была особь женского пола. Поскольку она была недоучкой, то вообразила, будто таких чар недостаточно. Боялась, что они рухнут. Поэтому не спускала глаз ни с чар, ни с детенышей, постоянно рыскала возле творения рук своих, проверяла все сочленения, следила, чтобы он не пытался их прорвать.

Как ни смешно, саму себя она даже не подумала защитить. Вскоре Верховный глава обнаружил, что если вести себя крайне тихо и осторожно, можно получать от необузданной не меньше пользы, чем от детенышей. А то и больше: ее данные оказались куда обширнее, поскольку она располагала некоторым доверием сестры. Однако она была необычайно чувствительна. Обычно она осознавала присутствие Главы, даже если он просто пытался направить ее мысли в ту или иную сторону, правда, пока не сумела увязать это ощущение с «ангелом земным», — и оказалось, что лучше всего еле-еле подталкивать ее, ограничиваться лишь самыми поверхностными контактами, а затем уповать на то, что она задумается над нужными Главе объектами или событиями. Очень часто так и выходило. Надежда Верховного мага Арта сама по себе штука мощная.

На сей раз, когда он нежно-нежно вышел на контакт с этой особью, она, что очень кстати, была одна и размышляла. С обычной тоской. В прошлом у нее была крайне неудачная любовь. Резонно предположить, что унылым размышлениям она предавалась именно по этому поводу.

…пустота. На сей раз там не было ничего, просто жуть, это как смотреть в глубокий-глубокий колодец. Но на дне что-то все-таки было. Внизу был он — и впервые именно такой, какой надо. Стоило мне понять, каким он должен быть, и я поняла, что то, что мне от него остается, почти так же страшно, как колодец. По сути дела, труп. Но с ним внизу была она. Это она все сделала…

Верховный глава не представлял себе, о чем это она. И ждал. Затем подопытная задумалась о матери. Это была не менее печальная тема, к тому же, похоже, именно она вселяла в испытуемую ту самую дикую ярость, с которой Главе довелось столкнуться.

…иногда прямо убить ее хочется. Если она еще раз доведет Аманду до слез, я и правда ее убью. Мерзкая мысль. Но ведь это ужасно глупо: две взрослые женщины шарахаются от телефонных звонков, потому что боятся, что это их мать! Ей вообще нельзя было заводить детей, разве что как объект для ненависти, но мы обе незапланированные. Аманду она родила подростком, когда думала, что жизнь не имеет права обойтись с ней так жестоко, что она не может забеременеть, ведь это удел простых девчонок; а меня — за сорок, когда думала, будто ей это уже по возрасту не грозит. Но я ее убью, если она еще раз напустится на Аманду, и за что — за то, что Аманда добра ко мне! Ничего себе! Бедная Аманда, мало ей своих хлопот — оберегать нашу страну…

Ага, началось, подумал Верховный глава.

…нет, теперь уже весь мир! Или всю вселенную? Я запуталась. А что, и правда существует много других вселенных? Аманда, похоже, считает, что это научный факт. Или я имею в виду космос? Космосы? Космоиды? В общем, много. Мне было бы проще простого шагнуть в другую вселенную, просто чтобы выбраться со дна колодца, но ты, наверное, так не сможешь, да и не хотелось бы пускать насмарку их планы по борьбе с парниковым эффектом. А я готова спорить, что из-за меня у них ничего не выйдет. Вот про таких, как я, говорят, что у нас обе ноги левые, — мама любила об этом напоминать. Да и вообще меня не выбрали бы из-за Маркуса — спасибо ему! Но если бы я только придумала, как…

К несчастью, именно в этот момент она осознала присутствие Верховного главы.

— Да провались оно! Опять тут шныряет этот треклятый демон! Я его чувствую. Эй ты! Пошел вон! Вон!!!

Будто дворняжку-попрошайку! Верховный глава поспешно отступил. Она была такой сильной, что у него защипало щеки и пренеприятно задрожал весь позвоночник от шеи до копчика. Ему даже пришлось присесть ненадолго, чтобы прийти в себя. Но дело того стоило! Им известно, что они живут во множественной вселенной, хотя раньше они ничем этого не показывали. Разбираясь в беспорядочных мыслях подопытной, Глава понял, что они набирают какую-то группу, разумеется, из самых сильных колдунов и готовятся к каким-то действиям, касающимся всего мироздания. Что это за действия такие, он не понимал даже приблизительно, однако, зная Иномирье, резонно было предположить, что это будет что-то необузданное и отважное — чего доброго, даже манипуляции приливами между вселенными! Да, такое вполне может быть. Ладно, Глава Наблюдателей скоро все выяснит и расскажет. А пока нужно побеседовать с призывниками. Верховный глава бодро подхватил митру и посох и двинулся в гимнастический зал.

Когда Верховный глава стремительно вошел в зал с улыбкой на лице и во всем великолепии полного парадного облачения, два жидких ряда юнцов поспешно встали по стойке смирно. Одежды Верховного главы переливались синим с серебром. Элегантно развевался короткий плащ, наброшенный на одно плечо, — он топорщился на рукояти боевого меч-посоха и полускрывал большой полумесяц на груди. На голове царственно красовалась огромная рогатая митра, делавшая своего носителя на добрый фут выше простых смертных. Это ощутил даже кентавр — и переступил копытами, подумав, что на сей раз ему приходится смотреть в лицо человеку с робким восхищением, а не наоборот. Верховный глава Арта был для них всех легендой. Поэтому все они буравили его взглядами, пытаясь рассмотреть человека под покровом легенды.

Глава был высок и шагал грациозно и пружинисто, что позволяло носить облачение с шиком и изяществом. Откуда взялась эта пружинистая грация, призывники понимали. Глава всю жизнь делал упражнения, которым их только что научили. Большинство еще не успело отдышаться. Верховный глава был мужчина крупный, а двигался так, словно ничего не весил. На призывников это произвело должное впечатление, как и властное сияющее лицо. Оно было круглое, грубой лепки, но ничуть не мясистое и не заурядное — и лучилось добротой. Новобранцев потрясло, что он умеет улыбаться, но еще больше потрясло, когда эта улыбка угасла, едва он обвел их взглядом. Взгляд у Главы был незабываемый.

Богиня милосердная, подумал Глава. Эдвард мне и половины не рассказал. Взгляд его охватил тощие ноги, узкие плечи, безвольные подбородки, по крайней мере одно жирное брюхо, горб, несколько толстых свирепых лиц — одно со сломанным носом — и очкарика. Единственным нормальным был коренастый плечистый юноша, должно быть, тот самый сын пентарха Фриньенского. На этом новенькая синяя форма сидела как влитая, будто он привык носить мундир, к тому же он один не запыхался. По сложению настоящий атлет, хотя, если судить по тщательно подстриженным и уложенным волосам до плеч и лихим усикам, он пытался это скрыть. Лицо юноши, когда Верховный глава посмотрел ему в глаза, не выражало ничего — даже уверенности и непринужденности. Он ничем не выказывал недовольства, о котором упоминал Эдвард. Однако Эдвард редко ошибался в людях. Пожалуй, понаделает он здесь бед, подумал Глава. Пока в голове у него проносились эти мысли, он произносил привычные приветственные слова и был бы очень удивлен, если бы узнал, что сын пентарха думает о нем примерно то же самое.

Ай-яй-яй, ну и птица, думал Тод. (У него была целая куча имен и титулов, в том числе герцог Харбатский, но для друзей и самого себя он был просто Тод.) А дальше мысль продолжилась сама собой: да наш Верховный глава, оказывается, тот еще сукин сын!

— Как вам известно, вы пробудете здесь год и будете тренироваться вместе с курсантами и рядовыми членами Братства, есть с нами за одним столом и выполнять те же обязанности, что и мы, — говорил Верховный глава. — Естественно, это значит, что вы будете подчиняться нашим правилам. Их вам уже зачитали, так что не буду утомлять вас лишний раз. И лишь подчеркну, что правила эти писаны для того, чтобы их соблюдали.

Его взгляд упал на юношу-гвальдийца, который стоял рядом с кентавром и тупо таращился на Главу. Для своего племени юноша был сущий карлик, хрупкий, бледный, растерянный. Новая форма стояла колом, будто он по ошибке забрался в канализационную трубу, и хотя она была застегнута до подбородка, почему-то становилось ясно, что у этого юноши нет обычной для гвальдийцев густой растительности на теле. Глаза Верховного главы невольно скользнули ему под ноги. Неужели и правда две левые? С ногами было что-то не то. Огромные ботинки. И не менее огромные белые ручищи. И волосы у гвальдийцев обычно рыжие или каштановые, а у этого — мышино-белесые и к тому же редкие. Пожалуй, гвальдийские в юноше были только глаза. Тут их взгляды встретились, и огромные сияющие глаза юноши округлились от изумления, когда он понял, что в Верховном главе тоже течет гвальдийская кровь.

Верховный глава поспешно переключился на кентавра. Пожалуй, хромой — это все же сильно сказано. Однако у юнца была провислая спина и выпирали конские ребра. А передние ноги он ставил коленями внутрь, и на коленях были большие мозоли там, где они терлись друг о друга. Конская шкура была мучнисто-серая, такая же мышиная, как и волосы гвальдийца, а человеческий торс такой же тощий, как и все остальное. Угольно-серые яблоки, которым положено было покрывать конский круп, у мальчика проступали на лице и блеклых волосах. «Может, царь и думал подшутить над Артом, — подумал Верховный глава, — но мне что-то не смешно. Совсем не смешно».

— Мы, разумеется, не потребуем от вас принести Обет, который соблюдают все члены Братства, — говорил он тем временем, — однако мы требуем, чтобы вы, пока находитесь в Арте, придерживались его так, словно и в самом деле поклялись. — Прежде чем испуганное ерзанье юнцов перешло в полномасштабный протест, Глава поспешил продолжить: — Своим Обетом мы чтим Богиню. Здесь, в Арте, мы относимся к Ней со всей серьезностью и регулярно отправляем Ей службы. За это Она наделяет нас большей силой, чем была бы у нас в Пентархии, благодаря чему мы управляем ритмами, которые обеспечивают существование цитадели. Так что сами понимаете: наш Обет…

Тут юный кентавр, которому стало окончательно не по себе под пристальным взглядом Главы, не совладал с собой и испражнился. Помет громко шлепнулся на пол. Послышались подавленные смешки. Юный кентавр в страшном смущении переступил с ноги на ногу, его лицо в яблоках побагровело. Очевидно, он пытался угадать, что предписывают правила — поскорее убрать за собой, что́ он, несомненно, сделал бы дома, или и дальше стоять по стойке смирно, притворяясь, будто ничего не произошло.

Для кентавра подобная неожиданность — обычное дело. Верховный глава исправил ситуацию — наскоро наслал чары, так что метла и совок с длинной ручкой, стоявшие в углу зала, сами собой перенеслись прямо кентавру в руки.

— Держи, Гальпетто. Наведи порядок.

Смешки перешли в восторженный рев, в основном весьма глумливый, и кентавр торопливо развернулся и принялся за работу — вид у него был такой, словно он мечтает, чтобы пол разверзся у него под ногами. В общем-то, неплохо, подумал Верховный глава. После торжественной беседы об Обете очень уместно бывает разрядить обстановку какой-нибудь шуткой, хотя лично он предпочел бы шутку иного сорта.

Он еще немного поговорил — в общих чертах описал учебный план, развлечения и обязанности. Что характерно для этой второсортной группы, никто его не слушал. Шутка оказалась им не по зубам. Глава чувствовал, как блуждают их мысли, как рождаются в них дурно пахнущие насмешки, а кое-кто подумывает, что кентавра Гальпетто теперь можно затравить. Обычно Верховный глава завершал речь сердечным пожеланием весело провести год службы. «Возможно, вы прибыли сюда только потому, что так велит закон, — гласила обычная концовка, — однако исполнение долга вполне может быть сущим удовольствием». Но сегодня он поймал себя на том, что у него нет ни малейшего желания так говорить.

— И последнее, — сказал Глава. — Я говорил об Обете и о правилах. И я не шутил, когда говорил, что вы должны соблюдать и то и другое. Позвольте напомнить, что здесь, в Арте, вы подчиняетесь законам Братства, а за нарушение законов Братство карает строго. Если вы нарушите наши законы, вас ждет наказание — да, мы вас накажем, и вам это не понравится.

И он стремительно удалился, уповая на то, что дал им пищу для размышлений.

— Ракета практически готова, — сказала Аманда, подняв голову от студенческой работы, которую как раз проверяла. — Хочешь, съездим посмотреть?

— А кто еще там будет? — спросила Зилла.

Ей удалось сохранить совершенно непринужденный вид. Учусь понемногу, подумала она.

— Надеюсь, никого, — ответила Аманда.

Зилла вздохнула печально, но с облегчением и еще немного помесила одной рукой сладкие крошки для посыпки пирога в большой миске на столе, чтобы показать и себе, и Аманде, что она и правда вздохнула с облегчением. Если бы туда собирался Марк, она бы не отважилась, и все же на нее нахлынула надежда, лютая надежда — вдруг он все же поедет и ей представится случай еще раз увидеть его. Прошло уже два с половиной года, а она по-прежнему была сама не своя.

— Никого? — проронила она.

Сестры сидели у Аманды в кухне — уютной, светлой, просторной, где все до мелочей было продумано из соображений удобства и красоты одновременно и где все было чуть-чуть обшарпано, потому что в доме жили дети. С точки зрения Зиллы, это только добавляло уюта. Без этой обшарпанности кухня наверняка была бы бездушной, как на рекламной картинке в журнале.

Аманда придвинула к себе стоявшую рядом чашку чая и сняла очки.

— Почти все, кто участвует в строительстве, могут бывать там только по выходным, — пояснила она, — но те, кто живет поблизости, наведываются по вечерам, когда удается отпроситься с работы. Я обычно заезжаю туда на автобусе по дороге в университет — посмотреть, все ли в порядке, проверить защитные чары на ангаре и так далее. Но я стараюсь, чтобы мои визиты были как можно нерегулярнее. Сегодня я дома. Вот и решила съездить на машине в неурочное время.

Зилла потянулась перемазанной в муке рукой к своей чашке.

— А что, у вас прямо такая секретность?..

— Боже мой! Еще бы! — воскликнула ее сестра. — Все, кто работает на стройке, считают, что мы запустим ракету в космос изучать НЛО. Они думают, мы слегка не в своем уме, но доверяют нам. Даже самые отъявленные скептики потихоньку пересматривают свое отношение к пришельцам. А я единственная из Круга, кто вообще приближается к ракете. Мы же не хотим, чтобы пираты разведали, что нас интересует некий ангар.

Зилла еще раз вздохнула с облегчением. Значит, Марка там точно не будет. Она подождала, пока схлынет опустошительная горечь этого открытия, и усмехнулась:

— Смелое решение — предоставить все тебе! Сама знаешь, какие у тебя отношения с техникой. Джерри уверяет, что посудомойка в прошлый раз сгорела, потому что ты косо посмотрела на нее.

Брови у Аманды сошлись к переносице, и она уставилась на сестру коронным взглядом. Ох и боятся же ее студенты, подумала Зилла.

— Зилла, дело в том, что тогда я была настроена крайне пессимистично. А когда наблюдаю за строительством ракеты, мысли у меня только оптимистичные. Если что-то горит оттого, что я косо посмотрела, значит проектировщик где-то ошибся. Я же всегда знаю, что делаю. Изучила все планы и чертежи так, что от зубов отскакивает.

Ну Зилла дает, думала Аманда, глядя на сестру. Иногда она ее несказанно бесила. Должно быть, именно поэтому они почти всегда так прекрасно ладили и так кошмарно ругались, когда поладить не удавалось. Черты лица у Зиллы были такие же четкие, как у Аманды, но мягче и золотистее. У Аманды волосы были черные как смоль и прямые, а кудри Зиллы торчали во все стороны, будто витые усики горошка, подсвеченные красными огоньками. У обеих сестер были на удивление сияющие глаза, только у Зиллы голубые. И Аманда была убеждена, что Зилла наделена не меньшими колдовскими способностями, просто… Она вздохнула и, чтобы замаскировать вздох, допила чай. В частности, ее бесило, что ей постоянно приходилось присматривать за Зиллой и она постоянно терпела полный крах. Раз за разом. Аманда на собственном горьком опыте знала, что за жизнь была у ее сестры в материнском доме, и когда Зилла была подростком, спасла ее оттуда и добилась, чтобы та пошла в колледж. Итог: Зиллу отчислили, она извиняющимся тоном заявила, что учеба не ее стезя, и испарилась. Год спустя Аманда отыскала ее где-то в Йоркшире, где она зарабатывала на хлеб плетением корзин, и пристроила на подходящую, по ее собственному убеждению, работу в Лондоне. Итог: Зилла испарилась, а когда объявилась через несколько месяцев, то сообщила, что работает продавщицей в магазине пластинок и это подходит ей гораздо больше. К этому времени Аманда обреченно смирилась с тем, что Зилла катастрофически себя недооценивает. А все мама виновата. Аманда разрешила ей остаться в магазине пластинок, но попыталась заставить ее за это упражняться в магии, чтобы талант не пропадал.

— Благодаря волшебству я обрела железную уверенность в себе! — снова и снова твердила она Зилле. — И с тобой будет так же, не сомневаюсь! У тебя и правда незаурядный талант. Но пока что совершенно необузданный. И если ты не научишься его применять, то можешь серьезно навредить и себе, и другим.

Зилла, как всегда, кротко согласилась с планами Аманды. Некоторое время она и правда училась, можно сказать, прилежно в кружке ведьм на окраине Лондона. Два-три раза Аманда случайно встречалась с ней на церемониях и каждый раз была горда, поскольку очень многие, в том числе и Марк, и Глэдис, говорили, что ее сестричка одарена не слабее Морин Тенехан. Аманда лелеяла горячую надежду, что когда-нибудь Зиллу изберут в Круг. Итог: Зилла заявила, что у нее, наверное, вообще нет никаких способностей, и опять испарилась. Когда Аманда разыскала Зиллу снова, та была на девятом месяце. И своим привычным извиняющимся тоном сообщила, что приняла решение стать матерью-одиночкой, поскольку это ей, похоже, на пользу.

— Не говори глупостей! — едва не сорвалась тогда Аманда. — На какие деньги ты собираешься растить ребенка? И вообще, кто отец? Он что, не сможет тебе помогать?

— Да нет, — ответила Зилла. — Он счастливо женат, и я не хочу его расстраивать, поэтому я ему ничего не сказала.

И с тех пор наотрез отказывалась возвращаться к вопросу об отце ребенка. Аманда по сей день не имела ни малейшего представления, кто в ответе за Маркуса. Оставалось, похоже, только одно: принять Зиллу с младенцем в семью. Большая удача, что дети любили Зиллу, а муж Аманды Дэвид отличался легким характером, поскольку бывали времена, когда…

Миска с посыпкой наклонилась и завертелась волчком на самом краю стола. Сестры в один голос закричали: «Маркус, нельзя!» Зилла выбросила вперед руку и схватила миску. Аманда ловким жестом остановила в воздухе фейерверк из сладких крошек и водворила на место.

— Глэдис бы одобрила, но все остальные сказали бы, что грех так транжирить волшебство, — заметила она.

Зилла высоко подняла миску, и под столом обнаружился Маркус, слегка припудренный мукой — руки по-прежнему тянутся к миске, невинный взгляд устремлен на Зиллу с Амандой.

— Вот чертенок, — сказала Зилла. — Что, никто тебя не замечал целых пять минут? Да? — Она подняла его на руки, рассеянно проверив тугую джинсовую попу, не мокрая ли, и стряхнула муку с его волос, таких же рыжеватых, как и у нее.

Маркус закряхтел.

— Дать маме яд! — Розовая ладошка с растопыренными звездой пальцами потянулась к миске.

— Это никакой не мармелад, — профессионально перевела Зилла. — И тебе этого нельзя. Аманда, если мы поедем в ангар, придется взять Маркуса. Это не опасно?

— Ладно тебе, Зилла, ты наложила на него такую защиту, что до него даже Глэдис пальцем не сможет дотронуться, — сказала Аманда. — Да и атомная бомба не достанет, если уж на то пошло.

Зилла подавила порыв крикнуть: «Потому что, кроме него, у меня ничего нет!» — а также объяснить, что защитные чары нужны в основном для того, чтобы Марк, а следовательно, и жена Марка никогда в жизни не догадались о существовании ребенка.

— Я боюсь не за него, а того, что он сам там натворит, чего доброго, — ответила она. — Но если ты считаешь, что можно, поехали.

Они пристегнули Маркуса в детском кресле, Зилла села за руль и покатила — стиль вождения у нее был просто бешеный; впрочем, у нее во многом был такой стиль. Аманда, сжавшись на переднем сиденье, призывала на помощь богов сразу нескольких пантеонов и отчаянно жалела, что забыла, как Зилла водит, а то не стала бы и предлагать. Сама Аманда водить машину не любила. Удачно, что Зилле это так нравилось. Кроме того, она чувствовала, что в последнее время на Зиллу снова накатила тоска, и понимала, что сестре нужна смена обстановки. Но это — тут они как раз подрезали грузовик и обогнали его на повороте, какое счастье, что по встречной никто не ехал, — но это едва не заставило Аманду пожалеть, что два года назад она не бросила Зиллу на обочине. Если они сейчас из-за нее разобьются и погибнут, что будет с ракетой, с планами, с миром?

Дальше дорога шла по прямой. Зилла помчалась наперегонки с мотоциклом на скорости девяносто миль в час, смутно сознавая, что сестра все сильнее паникует. Сама Зилла каждый раз надеялась, что рискованная езда отвлечет ее, поможет направить мысли куда-нибудь подальше от безрадостной бездны, неустанно засасывавшей ее. Но надежда не оправдывалась. Даже Маркус не отвлекал. Дело не в том, что он постоянно напоминал ей о Марке, — просто с ним все было иначе. Когда Маркус родился, Зилла сделала открытие, что, оказывается, можно любить двух людей одинаково. Как будто в мозгу у нее обнаружилось дополнительное полушарие и там был Маркус, любовь всей ее жизни, ее самое драгоценное сокровище. А с ним сосуществовали все ее чувства к Марку — точно такие же. Говорят, время лечит, но Зилла думала, что это очень в ее духе — так и не научиться этому простому фокусу. За два года совершенно ничего не изменилось. Может, это как-то связано с тем, какой жуткий и напряженный был тот миг…

…и она обогнала мотоциклиста у самой развилки, обошла его по большой дуге справа и рассеянно увернулась от фуры с надписью «Бедфорд», шедшей по встречной. Аманда тихо ахнула. Маркус спокойно повернул голову, глядя, как водитель фуры крутит пальцем у виска. Ему нравилось, что встречные водители всегда так делают…

…тот миг, когда она узнала Марка в размытом отражении на дне глубокого колодца. И Поли рядом с ним — и она высасывала из него жизнь. Главный ужас был в том, что Зилла прекрасно понимала: Марк сам разрешает Поли так с собой обращаться. Он позволяет Поли забирать у него все восторженное, любопытное, живое, все то, что смеется и плачет, а Зилле остается иметь дело только с бледным, воспитанным, серьезным Марком. Чопорный — так она часто называла его про себя, когда они только познакомились. Точнее, даже педантичный, думала она теперь, пока мимо мелькали старые серые фабричные здания.

— Следующий поворот налево, — слабым голосом проговорила Аманда, — а потом первые большие ворота направо.

Зилла крутанула руль, и они с ревом свернули на боковую дорогу. Она сбросила скорость до шестидесяти миль в час, чтобы не пропустить ворота. Зилла не сомневалась, что, если она когда-нибудь заставит себя рассказать Аманде об этом видении, о Марке в колодце, Аманда скажет, что это пример подлинного ясновидения. Аманда вечно твердит, что у Зиллы огромный талант, но сама Зилла ничего такого в себе не замечала, разве что в тот раз, когда она поняла, что узнала про Марка самое главное, и…

Вот и ворота. Зилла вырулила в них. И оказалось, что внутри у самых ворот стоит другая машина, и у Зиллы не было ни времени, ни места ее объехать.

…ушла от него.

Тут что-то подхватило машину и аккуратно отнесло ее вбок — или Зилле так показалось. В общем, они остановились носом к ангару рядышком с той машиной и даже дверцы не поцарапали. Разве что слегка оторопели.

— Я благодарна довольно большому количеству богов, — заметила Аманда.

— Черт побери! Чья это машина? — сердито поинтересовалась Зилла.

— Сейчас погляжу. — Аманда выскочила из машины.

Зилла отстегнула Маркуса и побежала следом с ним на руках, готовая при необходимости поддержать разъяренную Аманду чем сумеет. А она сразу поняла, что необходимость может возникнуть. Дверь ангара под рукой Аманды скользнула в сторону — не заперто.

— Еще и чары сняли! — прорычала Аманда. — Нет, ну какой идиот…

Они ворвались внутрь, в полумрак. Зилла сразу ощутила, что, похоже, все в порядке, только она не понимала почему. Она увидела ракету — зачехленное, более или менее прямоугольное сооружение размером с автобус, высившееся посреди ангара, — и поняла, что никто ее не трогал. Больше того, вокруг Зиллы от пола поднималась какая-то сила. Зилла робко заключила, что этот ангар, наверное, за то и выбрали, что он построен на каком-то средоточии силы. Поэтому Зилла почти не волновалась, когда следом за Амандой обогнула ракету и зашла за нее.

Сидевшая на ящике гибкая фигура в коричневом вскочила на длинные ноги:

— Наконец-то!

— Морин! — От злости, облегчения и неожиданности голос у Аманды стал ледяной и тонкий. — Ты соображаешь, что делаешь? Мы чуть не врезались в твою треклятую машину! Ты же прекрасно знаешь, что никому из вас сюда нельзя!

Морин пожала плечами:

— А что плохого? Тут защитные чары до небес, а мне нужно посоветоваться с тобой насчет окончательного списка кандидатур. Отправляй их когда хочешь, но чем скорее, тем лучше. Как ты сама не понимаешь?! У меня по всей стране раскиданы отдельные мелкие тренировочные команды. Никто не знает, кого берут, кого нет и зачем они на самом деле летят, а это, Аманда, непорядочно по отношению к ним самим и к их родным. И я связана по рукам и ногам, особенно если нельзя…

Тут она заметила за спиной у Аманды Зиллу и уже не сводила с нее многозначительного взгляда поверх головы Аманды.

Зилла опустила Маркуса на пол. Морин ей не нравилась, и она знала, что та тоже ее недолюбливает. Это могло оказаться очень некстати.

— Я все равно не могу понять, зачем тебе понадобилось приезжать именно сюда, — сказала Аманда. — Могла позвонить мне или посоветоваться с кем-то из остальных. Они оба знают всех не хуже меня.

— Это твое детище, тебе и выбирать первой, — ответила Морин, сунула руки в глубокие карманы коричневого пальто и зашагала по ангару туда-сюда. — Глэдис в последнее время только и делает, что наблюдает за Лапутой-Блиш. Марк сидит по уши в расчетах — строит модель приливов, которые обнаружила Глэдис, и сверяет их с эфемеридами, ищет нам окно. — Она стрельнула глазами на Зиллу. — Я два раза к нему ездила, если хочешь знать. Первый раз мы только спорили до бесконечности: он говорил, что лететь в полнолуние нельзя, а я говорила, что иначе никак.

Она знает, подумала Зилла. Сама хочет заполучить Марка и доводит это до моего сведения.

— В конце концов мне удалось убедить Марка, — продолжала Морин, — но было уже поздно, и мне пришлось вернуться домой. А когда я приехала во второй раз, там торчала эта его жена, она вилась вокруг него со своими нежностями и не оставляла нас наедине ни на секунду…

Она осеклась: Маркус прошлепал поближе и уставился на нее снизу вверх. И показал на нее пальцем — лучиком звезды:

— Ты дуя!

— Что?! — Морин резко опустила голову и нависла над Маркусом, будто хищная птица.

— Он говорит, ты колдунья, — поспешно перевела Аманда. — И как они только догадываются…

— А, — сказала Морин.

Зилле отчаянно захотелось оказаться подальше от Морин. Она подхватила Маркуса на руки и понесла его в ракету через дверь, больше похожую на иллюминатор. И там все вдруг снова стало хорошо. В толстые стены сооружения были встроены Амандины чары безопасности — мощные Амандины чары, которые сразу напомнили Зилле дом сестры, а особенно красивую обшарпанную кухню. Окон не было. Свет падал только в круглую дверь. Успокоившись, Зилла, тихая и умиротворенная, понесла Маркуса по центральному проходу и не слышала по пути ничего, кроме металлического звона собственных шагов, и не видела ничего, кроме выгнутых волнистых отражений себя самой и Маркуса в серебристых металлических панелях, приваренных к полу, стенам и потолку. Эта штука и правда раньше была автобусом. Сидений оставили десятка два. Задний конец был частично выгорожен тем же серебристым металлом, и Зилла догадалась, что всяческое оборудование, которое ей было смутно видно в тех местах, где не хватало панелей, — это, наверное, системы жизнеобеспечения. Перед водительскими креслами впереди вместо окон были телеэкраны и какие-то приборы, правда, немного. Зилла походила туда-сюда. По пути она выдернула длинный извитой золотисто-рыжий волос у себя из головы, а потом осторожно взяла один короткий тоненький у Маркуса. Зачем это, она сама не знала. Повинуясь неведомой логике, она затолкала их — и длинный, и короткий — поглубже в обивку сиденья ближе к задней части.

Тем временем Морин свирепо распекала Аманду:

— Зачем ты ее сюда притащила? Что ты ей рассказала? Право слово, а еще говоришь, что я нарушаю правила безопасности!

— Глупости! Я рассказала ей все лишь в самых общих чертах! — не менее свирепо возразила Аманда.

Впрочем, за ее яростью скрывались некоторые угрызения совести. Разумеется, никаких значимых подробностей она Зилле не сообщила, однако понимала, что сказала больше, чем следовало. Было ужасно трудно никогда ничего не рассказывать ни Дэвиду, ни детям о другой, тайной стороне своей жизни, и когда у них поселилась Зилла, которая знала все об этой тайной стороне, Аманда на радостях, что ей теперь есть с кем поговорить, выболтала гораздо больше, чем позволяла секретность.

— Да я ей почти ничего не сказала! — выпалила она. — Уж точно меньше, чем ты, когда разглагольствовала тут про окна и полнолуние! И как это, скажи на милость, Глэдис тебя не слушает?

— Дура! Это была дымовая завеса! — рявкнула Морин. — Кроме того, твоя сестра не то чтобы прислушивалась.

— А как же боевая магия? Сколько команд ни соберешь, если они прибудут на Лапуту-Блиш безо всякого… И не вздумай больше упоминать Лапуту-Блиш при Зилле! Я ей сказала только, что в соседней вселенной есть враги-волшебники! А где именно, ни слова не сказала!

Морин пожала плечами:

— Я думала, ты все ей выложила. Ладно. Не нужно так на меня смотреть. И Глэдис действительно держит наготове боевые чары. Она называет их «вирусные чары» — идея Марка, — и оба от них в телячьем восторге: они говорят, что стоит этим чарам коснуться хоть чего-то на Лапуте-Блиш — и они распространятся, будто лесной пожар.

— Хорошо, — сказала Аманда.

Обе немного остыли. И поймали себя на том, что оглядываются по сторонам. Их злость нарушила нежные чары ракеты. Морин и Аманда чувствовали, как вокруг нарастают стихийные завихрения, грозящие обернуться катастрофой. И улыбнулись друг другу — скорее, оскалились.

— Ладно, давай посмотрим список, — сказала Аманда.

— Отлично. — Морин сунула руку в карман. Но прежде чем вытащить список, добавила: — Я отправляю Флэн Берке. Я без нее как без рук, но мне кажется, группе пойдет на пользу ее темперамент. И Роз Коллассо тоже, по-моему, обязательно должна лететь. Лично я ее терпеть не могу, но характер у нее сильный, не поспоришь. Потом Тэм Фэрбразер тоже…

— Тэм? — воскликнула Аманда. — Он же мужчина! Морин, обычно ты такое замечаешь!

— Фу, Аманда! Ну ты и ханжа! — взвилась Морин. — Мы это обсуждали. Я думала, даже ты согласишься, что в мире, где одни мужчины, должна быть заметная доля гомосексуалистов. Я отправляю двух наших самых красивых мальчиков. Даже ты наверняка заметила, какой Тэм потрясающий красавчик!

Это было безнадежно. Пыль на тускло освещенном полу вокруг них потихоньку заплясала фонтанчиками. Медные локоны Морин и прямые черные пряди Аманды распушились, запахло озоном.

— Морин, — твердо сказала Аманда, — давай-ка садись в свою машину и следом за нами поезжай ко мне. Обсудим список там. Если мы и дальше будем ругаться здесь, в ракете заведутся привидения. — И, чтобы не дать Морин возможности возразить, зашагала к открытой двери ракеты и звонко позвала Зиллу.

— Ах, прости, надо было мне молчать в тряпочку! — пробурчала Морин и сунула руку обратно в карман, где уже наполовину материализовался машинописный список. — Придется опять рыть окопы. Мамочка лучше знает!

На сей раз за руль села Аманда — и медленно, осмотрительно поехала перед Морин. Зилла заподозрила, что это, пожалуй, взбесило Морин еще сильнее. Машина у Морин была новая, быстрая и дорогая. Зилле было понятно, что Морин терпеть не может ползать по дороге. Сама Зилла сидела на заднем сиденье машины Аманды, поскольку Маркус хотел, чтобы она была рядом, и старательно думала исключительно о Морин, которая позади кипела от ярости на третьей передаче. Это помогало затолкать в самые дальние уголки памяти дикое первобытное колдовство, которое она устроила в ракете. Было очень важно напрочь об этом забыть, хотя почему, Зилла представления не имела. А еще ей хотелось, чтобы разъяренное лицо Морин вытеснило из ее сознания тоску — но тут ничего не вышло. Как же мне это надоело, думала Зилла. Хоть бы пристрелил меня кто-нибудь, чтобы не мучилась, но это все-таки смерть и нечестно по отношению к Маркусу. Она обнаружила, что эта фраза постоянно крутится в голове. Все-таки смерть, все-таки смерть… Нет, лучше про Морин. Вот ведь стерва. Вломилась в ангар с таким видом, будто руководит всей операцией. Воображает себя прирожденной командиршей, да? Прямо вижу, что было бы, если бы она действительно командовала. Тут Зилла дала волю воображению. Это было лучше, чем думать о смерти. Вот Морин расхаживает с важным видом, скачет везде на своих длинных ногах, забирает себе всех самых замечательных мужчин…

Именно во время этого полета воображения Верховный глава Арта и вышел на привычный осторожный контакт с Зиллой. И улыбнулся. А потом вытащил из эфира любовника Морин и велел ему оторвать седалище от дивана и заняться подопечной.

Марк вычислил окно — оно должно было открыться в ближайшее полнолуние. Совсем маленькое, но и такое сгодится, если синхронизировать все до секунды. По расчетам Глэдис, Лапута-Блиш будет тогда в высшей точке одного из эксцентриков — колеблющихся орбит родной вселенной — и слегка наклонится в сторону Земли. В таком положении ракета сможет обойти пиратские укрепления и достигнуть Лапуты-Блиш, не провисев слишком долго в промежутке между вселенными, где всякое может случиться. Это было важно. В миг, когда ракета покинет вселенную Земли, сообщества волшебников, которые ее запустят, утратят с ней всякую связь. Ракете придется полагаться на собственные встроенные защитные чары, и никто не хотел, чтобы это затянулось надолго.

По данным Марка, который вот уже месяц корпел над расчетами, окно было вполне подходящее, однако к другим внешним воздействиям оставались вопросы. Потоки во внутренних сферах были весьма удачны, но при этом ощущалось мощное противодействие неизвестной природы.

— Может, подождем более благоприятной луны? — неуверенно спросил Марк.

Все остальные были категорически против. Неизвестно почему все чувствовали, что действовать нужно сейчас или никогда. Даже Марк, подчинившись общему вето, признал, что и у него есть такое же чувство, словно пираты дышат им в спину и, если отложить вторжение хотя бы ненадолго, начнут читать через плечо все замыслы.

Глэдис и Морин при периодических налетах Аманды сочинили очень сильный двойной обряд, цель которого хитроумно ускользала от всех, кроме их четверых. После этого, по выражению Глэдис, у них появились все причины радоваться, что Круг так славно организован. Внешний Круг принял обряд безо всяких вопросов и принялся за работу над всевозможными сложными приготовлениями: обряд предстояло провести одновременно по всей стране. Глэдис, как обычно, то и дело удивленно посмеивалась. К обряду привлекли самые разные группы волшебников. Среди них были кружки серьезных образованных ведьм, которым обо всем можно было сообщить открыто, но они составляли лишь небольшую долю; а были и наследственные шабаши, настаивавшие на тайных переговорах, и компании дилетантов, считавших, будто они играют в волшебство независимо, которых надо было подтолкнуть к тому, чтобы делать нужные вещи в нужное время; спириты, которым следовало намекнуть, что нужно собраться и провести особый видоизмененный ритуал — причем для них это был как бы и не ритуал вовсе; волшебники-одиночки, которые не подозревали, что участвуют в организованной акции; молитвенные группы, медиумы, лозоходцы, любители медитации и огромное количество людей, воображавших себя жуликами и шарлатанами, которых нужно было заставить одновременно направить энергию в определенную сторону; и замыкали этот список последние отнюдь не по важности, а лишь по порядку могущественные ордена профессиональных магов, требовавшие самого деликатного обращения. Лишь единицы из них признавали власть Круга, а большинство считали себя независимыми сообществами и взбесились бы, узнай они, что церемония, назначенная на ближайшее полнолуние, служит отнюдь не их собственным нуждам и целям.

— Зайчики мои, — хихикала Глэдис, когда последний крупный орден возвестил, что назначил Великий ритуал именно на эту ночь. — А Внешняя девятка знает свое дело, как я погляжу.

Одно плохо: организовать колдовские силы в остальном мире было некогда. Надеяться на сотрудничество можно было только в случае тех великих орденов, у которых были отделения за границей. Европейские ведьмы запланировали свой собственный миротворческий обряд. В Австралии и Новой Зеландии и без того уже боролись с повышением уровня моря. Азия давала расплывчатые, плохо понятные ответы. Американские колдуны сокрушенно отвечали, что у них и так хлопот полон рот, надо сдерживать крупное землетрясение, но заверили Круг во всяческом сочувствии. Ответа от Африки так и не дождались.

— Да провались они! — сердилась Морин. — Почему нам не объяснить все как есть?!

— Хорошо, что все так или иначе задействуют свои силы в эту ночь, это нам на руку, — заметила Глэдис. — Сочувствие — тоже сила. Не шуми, Морин, лучше скажи, ты рассчитала, когда именно нам произносить каждое из Имен? И не гляди на меня так! Уж и спросить нельзя.

— Извини! — раздраженно бросила Морин. — У меня дел по горло, всего не упомнишь, — раз я отправляю Флэн на ракете. Еще и Джо странно себя ведет. Со всех сторон навалилось! Мне…

Ее прервал телефонный звонок: Аманда сообщила, что в направляющих соплах ракеты что-то не ладится и у нее настоятельная просьба найти ту девицу со странностями, которая работала во французской космической программе, и срочно!

Зилла ощущала всеобщее нарастающее волнение, хотя и не была посвящена в подробности. Запуск в полнолуние, думала она довольно спокойно, и со всеми моими печалями будет покончено. В тех редких случаях, когда она разрешала себе вспомнить о двух волосках, которые она оставила в ракете, ей думалось, что они должны унести ее несчастье за пределы этого мира. И даже казалось, будто ее печаль-тоска уже там — заключенная в два волоса. Зилла готовила еду, мыла Маркуса и полы, стирала одежду Аманды и ее детей, покупала Дэвиду носки и весело щебетала со всеми — и все это без черного фона тоски, к которой она уже привыкла. Все-таки смерть, думала она, но какая-то эрзац-смерть. Внутри почему-то стало пусто.

Вечером перед пуском строители ракеты тщательно все проверили и в последний раз убрали инструменты. И каждый благословил ракету на свой лад. Кто-то просто похлопал по пятнистой металлической обшивке. Кто-то сказал: «Страшненькая, конечно, но мне нравится» или «Надеюсь, автобусик, до места ты докатишь». Кто-то держался серьезнее. Один помолился. Другой плеснул шампанского из мини-бутылки. Потом все разъехались по разнообразным местам силы, где им полагалось быть завтра.

Аманда осталась подежурить — на всякий случай.

Наутро собрался окончательно отобранный состав экипажа, восемнадцать человек, очень веселые и здоровые, с чемоданами, сухими пайками, вязаными шапками и рюкзаками. Никто из них не знал, чего ждать. Большинство было убеждено, что им предстоит налет на горный монастырь в Греции. И почти все очень удивились, когда увидели остальных.

— Ты тоже подрывник? Никогда бы не подумала! — сказала Роз Коллассо Тэму Фэрбразеру.

Еще больше они удивились, когда Аманда заперла дверь ангара и объяснила, зачем они здесь, а потом добавила, что с этой минуты никто из них не покинет это здание. Они согласились, что в этом есть смысл. Если пираты узнают о плане сейчас, это все погубит. К тому же все они были преданы своему делу. Перед отъездом из дома все по настоянию Глэдис составили завещания. Но все равно они не очень-то поверили Аманде и поначалу только смеялись. Когда Тэм прошелся перед ними, кокетливо виляя бедрами, все едва не попадали от хохота.

Посерьезнели они ближе к вечеру, когда кто-то вспомнил, что ракете стоит дать имя. Почему-то, когда они стали это обсуждать, вся затея словно обрела плоть.

— Раньше это был автобус.

— И что? Автобус «Волшебное загадочное путешествие»? Держитесь за поручни, у нас экскурсия по множественной вселенной?

— Может, «Омнибус»?

— Давайте еще подумаем!

— Вообще-то, «Омнибус» значит «для всего сразу».

— «Космобус»?

— А может, «Диван-Самолет»?

— Знаю! — сказал кто-то. — «Небесный омнибус»!

Это всем понравилось, и они окрестили ракету чашкой кофе, не зная, что ее уже поливали шампанским, и еще раз отрепетировали обряд, который запустит вирусные чары, едва группа окажется на Лапуте-Блиш.

Незадолго до восхода луны к двери ангара с ревом подкатил мотоциклист, и когда Аманда открыла ему, вручил четыре свертка, два синих и два красных. Глэдис сказала, что их обязательно должно быть четыре.

— Держите половинки врозь до последней минуты, — наставляла она. — А то как бы чего не вышло: чары очень мощные. И глупо давать только две упаковки. Пошлю запасную пару.

Аманда продиктовала мотоциклисту какой-то телефонный номер, и он с ревом укатил — сначала к телефону-автомату, сообщить пароль, а потом в свой родной шабаш. Пакеты Аманда раздала Хелен, Джуди, Франсине и Лауре, надежным профессиональным волшебницам, которые едва ли потеряют голову от страха. После этого Аманде пришлось все-таки уехать: заперев за собой дверь, она запрыгнула в машину и покатила — лихо, как Зилла, — в тайное мощное место силы милях в сорока от ангара.

Ее отъезд послужил для подрывной группы сигналом; все погрузились в «Небесный омнибус» и расселись, напряженные и готовые к старту. Джуди и Линн заняли места у приборной доски, Роз подошла к двери и задраила ее. Тэм и Солли в очередной раз проверили систему подачи кислорода и с радостью (и некоторым удивлением) обнаружили, что она не сломалась. После этого оставалось только ждать.

К этому времени в самых разных комнатах по всей Британии уже собрались никак не связанные между собой на сторонний взгляд небольшие компании — а еще загадочные личности в темных одеждах стекались в леса, к каменным кругам и в другие места силы от Лендс-Энда до Джон о’Гротс[3], перешептываясь и время от времени включая на секунду фонарики, чтобы проверить, все ли идет как положено. На этом этапе от света полагалось воздерживаться.

Луна взошла как раз тогда, когда Аманда добралась до тайного места. В ее лучах она увидела Марка — тот стоял во всем великолепии светло-серой мантии, готовый приступить к обряду. Рядом была Поли. Она облачилась в черные одежды с блестками. В ее стиле, подумала Аманда. Была там и Морин — очаровательная в белом с зеленым. И Глэдис — на той топорщился кошмарный клеенчатый плащ в красно-коричневую клетку, а у ног ее в траве шебуршал Джимбо. Никто никогда не мог уговорить Глэдис нарядиться по случаю — и Аманда подозревала, что по особо торжественным поводам Глэдис нарочно одевается поужаснее. Были здесь и девять членов Внешнего Круга — они съехались с похвальной расторопностью, хотя и не подозревали, насколько у них на самом деле напряженное расписание.

Когда они обсуждали расписание, Аманда возразила:

— По-моему, нам надо объяснить им, зачем это все.

— Потом, — неожиданно твердо отрезала Глэдис. — Среди них изменник. Нельзя дать ему ни малейшей возможности все погубить.

Четверка Внутреннего Круга сошлась вместе и приготовилась.

— Господи, меня всего трясет, — шепнул Марк. — А вдруг ракета возьмет и растворится в пустоте?

— Или взорвется, — сказала Морин.

— Тихо вы. Долетит как миленькая, — одернула их Глэдис.

Аманда промолчала, но в глубине души больше всего боялась, что через несколько часов, когда она отопрет дверь ангара, окажется, что «Небесный омнибус» по-прежнему там. Однако обряд начался. Практически в тот же миг к ним присоединились группы по всей стране. Тщательно очистив сознание, Аманда ощутила, как накапливается сила.

Дома у Аманды Зилла тоже ощущала, как сосредотачивается сила, представляя себе зияющую пустоту, которую нужно заполнить. Почему-то ей казалось, что она сама и есть эта пустота, и от этого все чесалось. Затем, когда было произнесено первое Имя — почти что хором, по всей земле вокруг, — перед глазами у нее вдруг возник Марк. Не такой, каким она его обычно помнила, а в ниспадающих одеждах и с бледным отблеском луны в волосах. Эта жреческая фигура почему-то пробудила у нее острейшие чувственные воспоминания — вот глупости! Волосы у Марка на груди. Для такого бледного худышки у Марка было на удивление много растительности на теле, причем не светлой, как волосы на голове, а темной, как брови, и мягонькой, как шерстка котенка. Зилла прямо почувствовала ее — и болезненно скорчилась. Тоска вернулась к ней и загрохотала в голове хуже прежнего.

— Прекрати! — велела Зилла вслух, потому что ее злило, что она никак не может ничего забыть.

И от этого яростного возгласа ей стало ясно, что надо делать. Нужно разорвать эту связь как полагается, раз и навсегда, чтобы была все-таки смерть — чтобы все разломилось надвое и остался только огромный чистый скол. Только так получится вскрыть нарыв. Называй как хочешь, только прекрати!

Примерно это она написала на обороте конверта для Аманды. Потом пошла наверх и взяла Маркуса из кроватки — он сонно забормотал и немножко послюнявил ей шею. Зилла встала с сыном на руках лицом приблизительно туда, где, по ее представлениям, находилась ракета. Обряды шли полным ходом, она ощущала силу. Как будто она стояла в огромном, слегка подсвеченном пространстве, где тянулись к ней два туманных волокна — два волоска, ее и Маркуса. Она ждала. Сила нарастала. Она нарастала и в самой Зилле — вздымалась, захлестывала ее и заполняла, как, наверное, бывало всегда, когда ей было очень-очень нужно. Зилла могла решить этого не делать. Но решила делать. Она подцепила два волокна мизинцем — все остальное ей требовалось, чтобы держать Маркуса, — и дала им втянуть себя в ракету.

Силы накопилось столько, что это оказалось проще простого. Быстро, спокойно, безо всякого напряжения, будто скользнуть в приоткрытую дверь, — и вот уже Зилла, все так же с Маркусом на руках, стоит в проходе ракеты в заднем конце. Металл за спиной у Зиллы, где скрывалась машинерия, превратился теперь в сплошную серебристую стену, из-за которой доносился ровный гул, словно там работал вентилятор. Пространство перед ней было битком набито людьми, в основном незнакомыми. У всех был очень сосредоточенный вид. Маркус почувствовал перемену обстановки и сонно пробурчал что-то вопросительное. Несколько голов повернулось к ним. Зилла поспешно и смущенно скользнула на свободное сиденье, будто опоздала на церковную службу, и туго окутала их с Маркусом чувством собственного ничтожества. Никого тут нет, Зилла просто пустое место, о ней и думать не стоит. Эта уловка часто оказывалась ей на руку — чувство, что она просто недостойна, чтобы о ней беспокоились. И здесь помогло. Головы отвернулись. Пустое место так пустое место.

Снаружи ураган нарастающей силы уже превращался в настоящий, физический ветер, он хлестал в стены ангара, трепал волосы и одежды по всей стране. Произнесены были уже почти все Имена. Если что-то и должно случиться, то сейчас.

«Небесный омнибус» дернулся.

— Кажется, тронулись! — прошептал кто-то.

И все.

Ничего не выйдет, подумала Зилла. Только выставлю себя полной дурой! Ну лети же, лети, лети, лети! Она мысленно толкала неподатливую тяжелую ракету, бешено, упорно. Чувствовала, как та светится вокруг, — и налегала, налегала. И снова внутри затрепетало что-то дикое, потому что ей было очень-очень нужно. Но эта жестянка с людьми была такая тяжеленная! «Ой, ну лети, лети, лети, лети!» — твердила про себя Зилла.

Тут обряд дошел до кульминации. В сотнях кругов засиял яркий свет, костры запылали на вершинах холмов. В ракете на миг возникло определенное ощущение полета — даже невесомости.

— Вот! — сказал кто-то.

Когда испустили последнюю мощную волну силы, Глэдис в ипостаси Старухи повернулась к Аманде в ипостаси Матери и еле заметно кивнула. Волна была двойная. Первая часть должна была запустить ракету, и среди участников не было никого, кто не почувствовал бы, как что-то сдвинулось, оторвалось, исчезло, а вторая — поставить непреодолимую Защиту вокруг Британских островов, а если получится, то и всего мира. Марк почувствовал, как вздымается Твердыня Придайн[4]. И тоже кивнул Аманде. Теперь никакие злые помыслы не проникнут в эти края; но удалось ли защитить весь мир, никто сказать не мог. Раньше такое никогда не требовалось.

Эта ночь отняла у них все силы. Поднимаясь по лестнице в свою лондонскую квартиру, Морин спотыкалась от усталости. Уже светало. Улицу залил неестественно яркий солнечный свет. Поспать бы хоть несколько часов, думала Морин, непослушными руками заталкивая ключ в скважину, и тогда, может быть — может быть! — к вечерней репетиции она придет в себя. Да, наверное, придет. Устала она в основном от ликования. Мощный порыв силы, который поднял и ракету, и Защиту, по-прежнему бушевал у нее в голове — и это было чудесно. О, какой восторг! Такой восторг, что она до сих пор лелеяла его, хотя приятно было и потом, когда они приехали в ангар и не обнаружили там ракеты. Морин похвалила себя за то, что сообразила побывать там заранее, пока ракета стояла в ангаре. По крайней мере, она знала, что там было чему исчезать. Девятеро из Внешнего Круга были этого лишены.

Они приехали туда целым кортежем. Девятеро были очень обижены. И раздосадованы. И к тому же ничему не желали верить. В ушах у Морин так и звучал резкий голос Коппы. Почему им ничего не объяснили? Какой еще изменник? Хотите — ведите ее в какую угодно сферу истины, сами увидите, что она Едина с Кругом! И так далее. А когда им показали пустой ангар, это никого ни в чем не убедило. Морин все вспоминала, как Поли стояла рядом с Марком, белая от ярости. Хорошо, что Аманда сообразила сделать несколько фотографий ракеты, вот только она совершенно не умела обращаться с камерой, а в ангаре было полно эманаций силы, и поэтому снимки, которые она пустила по кругу, вышли косые и размытые и никого не умиротворили. Аманда раздражала Морин еще и тем, что постоянно вскидывала голову, а по ее лицу, когда она думала, что ее никто не видит, пробегала судорога горечи и тревоги. Аманда думала, что где-то что-то не заладилось. Неужели и сейчас думает? Уж конечно: Аманда вечно твердила, что у нее особо тонкая чувствительность, а когда Морин проверяла, оправданны ли ее опасения, почти всегда оказывалось, что та в очередной раз подняла шум попусту.

В конце концов Морин оставила Марка и Аманду разбираться с Внешним Кругом и покатила домой. Ей нужно было срочно поспать. Даже без какао. Рухнуть в постель — и все.

Она открыла дверь — и навстречу ей хлынул голубой сигаретный дым. Шторы в гостиной были опущены, свет горел. Тьфу. И этот гнусный Джо сидит на ее диване и щерится на нее с банкой пива в руке и переполненной пепельницей под ногами. Опять напился, подумала Морин. Никаких сил нет.

— Вон отсюда, — проговорила она, одной рукой придерживая дверь, а другой указывая на нее. — Все. Уходи. Я хочу спать. Как ты вообще сюда попал?

Он мотнул головой:

— Нет. Никуда я не пойду. И ты тоже. Мы тут останемся вдвоем.

— Не смей мне… — начала было Морин, но тут дверь, внезапно отяжелев, вырвалась у нее из пальцев и с глухим стуком захлопнулась сама собой.

Морин развернулась к ней. Повсюду были защитные чары, не позволявшие ей даже прикоснуться к двери. Сильные чары — жуткие, незнакомые. Морин повернулась обратно.

Джо все ухмылялся. Что-то с его лицом сделалось не то.

— Не старайся, все равно эти чары ты не снимешь. Это чары Арта. Ими вся квартира заколдована. Никто не войдет и не выйдет, и даже не пытайся звать на помощь — никто все равно не услышит, как ни хитри. Так что лучше тебе сразу все выложить про этот твой проект. И себе, и мне работу облегчишь.

Поверить не могу, подумала Морин. Она страшно устала.

— Что ты несешь?..

При этих словах она обнаружила, что про чары в квартире он говорит истинную правду. Она прямо чувствовала, как они окаймляют пространство, густые, тяжелые и абсолютно ей незнакомые.

Джо поднялся на ноги. Он был плечистый, черноволосый, с черной щетиной на подбородке, — но далеко не такой пьяный, как ей поначалу подумалось. Может, и вовсе трезвый. Морин не понимала, как он вообще мог ей когда-то нравиться.

— Этот твой проект, — проговорил он. — Я ждал, пока ты все закончишь, потому что понимал, что тогда тебя будет проще подловить. Теперь я хочу, чтобы ты подробно рассказала мне, чем ты занималась, а я подам отчет Верховному главе.

— Ты бредишь, — сказала Морин.

— Наоборот, — ответил он. — И не пытайся тут приколдовывать. Я учился волшебству в Арте и такое умею, чего тебе и не снилось.

— Я тоже кое-что могу! — рявкнула Морин. — Ты и половины моих чар не знаешь! — А когда он тяжко шагнул к ней, добавила: — Даже и не мечтай заставить силой. Не забывай, я профессиональная танцовщица. И гораздо крепче, чем с виду.

Джо смерил ее презрительным взглядом, и почему-то в его лице проявилось от этого еще больше чуждой несообразности.

— Сам знаю. И подготовился. Смотри. Вот посмотри! — Острый запах его пота смешался с сигаретной вонью, когда он бочком прошел мимо Морин — она заметила, что он боится поворачиваться к ней спиной, — и пинками открыл двери в кухню и в ванную.

Морин — не менее осторожно — вышла на середину комнаты. Она так устала, что действовала, похоже, на одних животных инстинктах. И не чувствовала ничего, кроме раздражения и злости. Кухня была заставлена коробками с провизией. Морин увидела фрукты, овощи, чипсы. В ванне громоздились ящики с пивом. Типичный Джо!

— Видишь? — сказал он. — Мы тут неплохо устроились, можно и подождать, когда ты мне все выложишь. Я все это купил в основном затем, чтобы ты поняла: я настроен серьезно. Но будет гораздо проще, если ты не станешь упираться. — По-прежнему старательно держась к ней лицом, он отступил в сторону и уселся на угол дивана. — Ну?

Второе дыхание есть у всех, напомнила себе Морин. Да и обряд должен был придать ей сил. Она положилась и на то, и на другое (по крайней мере, попыталась) и сказала себе, что ей уже легче.

— Проваливай, — велела она. — И не пори чепуху.

— Никакая это не чепуха, — ответил он. — Ты только что провела какой-то масштабный обряд. Я хочу знать, для чего это. Реальный мир должен это знать. Меня послали оттуда выяснить, чем ты занимаешься, вот я и выясню. И не желаю торчать в твоем вонючем мире ни единой лишней секунды!

Да он шпион из пиратской вселенной, подумала Морин. Она не удивилась и не встревожилась — на это не было сил. Понимание пришло сама собой — итог всего, что она обнаружила, после того как отперла входную дверь. Морин подумала о ракете. Может быть, она уже на Лапуте-Блиш, а может быть, и нет. Никто не знает, сколько длится переход между вселенными — и даже удался ли этот переход. Даже если предположить, что все прошло лучше некуда, что ракета попала туда мгновенно и диверсантам удалось проникнуть в крепость, вирусные чары подействуют не сразу, нужно время. Шесть часов уже прошло. Нужно по меньшей мере еще шесть. Надо просто переждать, подумала она.

— Пошел ты к черту, ничего тебе не скажу, — проговорила она.

— Правда? — отозвался Джо. — Тебе надо иногда спать. Тогда я могу поработать над твоими мозгами.

— Тебе тоже надо спать, — возразила она.

Но сердце у нее сжалось. Она так устала. За грудиной появилась какая-то гулкая вялость — Морин решила, что это отчаяние.

— Похоже, это тупик, — произнесла она и мрачно села лицом к Джо на другой конец дивана.

Джо глумливо разглядывал ее. И тут она поняла, что такого странного было в его лице. На нем появилось множество чужеродных мыслей. Она видела, как внеземное сознание, прятавшееся за его лицом, лепит изнутри из черт, которые, как она думала, прекрасно ей знакомы, совершенно новый облик. Она попыталась уговорить себя, что это ее не пугает — ничуточки. Просто она очень устала.

Тоду в Арте все не нравилось. Он знал, что и не должно, но легче от этого не становилось. Тод был здесь только потому, что так потребовал отец.

— Увы, сынок, закон есть закон, — сказал ему пентарх. — Иначе я не стал бы тебя утруждать. Лично мне служить было сущее мучение. Тупые правила, допотопные представления. Говорят, сейчас там еще сильнее отстали от жизни. По-моему, они просто стали никому не нужны, когда появились все эти новые технологии. Но по закону наследник Пентархии обязан провести год в Арте. Если ты туда не поедешь, сынок, то лишишься права унаследовать престол, и тогда царь сможет назначить другого наследника, да и меня сместить. С него станется. Мне несколько раз приходили вежливые запросы из Царской канцелярии по поводу тебя. Придется тебе поехать.

Тод любил старика-отца и верил ему. И ладил с ним, хотя с матерью Тода старик обходился по-свински. Поэтому Тод скандалить не стал, хотя и мог бы. И отказался от своей прекрасной, счастливой, уютной жизни — дорогой машины, красоток-подружек, скачек и коллекции антиквариата, первоклассной еды: боги свидетели, он уже взрослый и может себе все это позволить! — и отправился в Арт с его суровой дисциплиной, всего-навсего ругнувшись про себя.

А теперь, когда прошло почти два месяца, Тод по-прежнему недоумевал, как отец все это вытерпел — даже в молодости. Бедный старина Август, думал Тод. Как он вынес жизнь в этих солдатских бараках с двухэтажными нарами? И это только начало — о кормежке и говорить нечего. Выпивка? Даже и не думай! Правила запрещали все, кроме слабенького пассетового пива: якобы алкоголь нарушает вибрации. Да в этом заведении на все сколько-нибудь приятное находился свой запрет! Иногда Тоду это так надоедало, что хоть дерись, — пусть он и был готов к лишениям.

А вот к чему он не был готов, так это к тому, что другие призывники — за двумя исключениями — окажутся просто уродами. Причем уродами тупыми и неотесанными. Такого Тод не ожидал: ему говорили, что в Арт отправляют только отборную молодежь. А эти уроды были не просто тупые, но еще и завистливые: Тода презирали за благородное происхождение и цеплялись к нему при каждом удобном случае. До призывников как-то не доходило, что Тод не виноват в том, кто его родители, и к тому же может оставить от них мокрое место, стоит только захотеть. Пока что Тоду удавалось сдерживаться, и он ничего им не делал. Однако соблазн был велик, тем более что призывникам приходилось довольствоваться обществом друг друга. Курсанты и полноправные братья высокомерно чурались их компании и редко удостаивали Тода и ему подобных даже словом.

Ну и невелика потеря. Разве что дни в Арте становились только скучнее, хотя, пожалуй, скучнее заданий, чем то колдовство, которое им поручали, и быть не могло. Вот, например, сейчас. Их рассадили у большого окна в нижнем зале для наблюдений и велели высматривать в зеркалах возмущения эфира. Тода научили этому еще в колыбели, как, впрочем, и всему остальному в здешней программе. Старик Август следил, чтобы образование Тода полностью соответствовало наследному волшебному дару, поэтому приставил к сыну лучших учителей, едва тот научился ходить. Но в Арте на это никто не обратил внимания. Даже наоборот. Их маг-наставник, ханжа и зануда по имени брат Уилфрид, в первый же день заявил Тоду: «Мы будем обращаться с тобой как со всеми». Тод по опыту знал, что когда так говорят, обычно имеют в виду «хуже, чем со всеми», и так и оказалось. Брат Уилфрид, как и все прочие неотесанные уроды, презирал Тода за происхождение и с превеликим удовольствием наказывал за него. Пока уроды колупались с колдовством, которое было бы даже интересным, стоит подойти к нему с умом, Тода нагрузили элементарными расчетами и детскими наблюдениями — вот как сейчас. Это было так просто, что Тод мог бы проделать все в уме, не заглядывая в зеркала. Мог бы даже отметить крупное возмущение эфира вон там, сбоку, охватившее несколько ободьев Колеса, которое никто, похоже, не увидел. Если он слишком быстро на него укажет, то даст уродам очередной повод для ненависти. А брат Уилфрид, конечно, решит, что он выпендривается.

Том вздохнул и склонился над прибором, который был ему без надобности. Скучные серые дни школьных упражнений и общих богослужений — и впереди еще десять месяцев. Правда, обряды оказались ничего так, Тод думал, будет хуже. Нынешний Верховный глава, как бы Тод его ни недолюбливал, похоже, здорово потрудился, чтобы осовременить всю обрядовую часть, хотя с допотопными правилами Братства так ничего и не сделал. Взять хотя бы обет безбрачия. Чистой воды идиотизм: его же тут все равно не нарушишь! Тод боялся, что соблюдать это правило окажется труднее всего, но оказалось, что когда рядом каждый день не мелькают девушки, он почти ничего и не теряет. Впрочем, у него не осталось дома настоящей возлюбленной: вот если бы он был в кого-то страстно влюблен, перенести разлуку было бы и правда тяжело. Раздражало в безбрачии совсем другое: из него неизбежно следовало, что в Арте к тебе постоянно приставали и братья, и маги. Как ни смешно, к такому Тод готов не был, зато сразу приучился постоянно носить в собственной ауре мощный посыл «Нет, я люблю только женщин», днем и ночью. Жаль, что Фило, юноша-гвальдиец, похоже, так не умеет, а может, ему мешает неимоверная вежливость, — так или иначе, Тод подозревал, что у Фило накопился длиннющий список старших по чину, у которых на него зуб то ли потому, что Фило ответил им вежливым отказом, то ли потому, что они до смерти боялись, как бы Фило не пожаловался на их авансы вышестоящему начальству.

Ну и ладно, думал Тод. Не одному мне туго приходится. И вообще мне и не должно тут нравиться.

Он даже, можно сказать, подружился с Фило и Джошем — юношей-кентавром. Они были очень разные, и всем троим служба давалась тяжело. Бедняга Джош — он постоянно бродил как потерянный. До сих пор Тод не подозревал, насколько представления о волшебстве и начальное образование у кентавров отличаются от человеческих. Система Арта была предназначена для людей, и Джош попросту не мог ничего понять. Все считали, что он дурачок. Уроды все время над ним потешались. Вот и сейчас они тоже смеялись над Джошем на другом конце зала. Похоже, затевалась очередная жестокая забава.

«О боги! — свирепо подумал Тод. — Этого еще не хватало!» Он уже не раз и не два пытался разобраться, почему, спицы адские, закон требует, чтобы он год отсидел в этой подмышке мироздания. Это был очень древний закон. Единственное современное обоснование, какое приходило Тоду в голову, — что здешние невзгоды должны закалить его дух. С точки зрения Тода, если вытирать о человека ноги, дух не закалится — разве что помнется.

И еще его донимала неотвязная тревога. Время в Арте шло гораздо медленнее, и когда его отпустят домой, там пройдет почти три года — три года, за которые отец станет только старше. Август Гордано был далеко не молод: когда родился Тод, ему было уже к шестидесяти. А вдруг Тод вернется — а отец уже умер? При этой мысли Тода трясло от ужаса. Тогда…

С другого конца зала послышались вопли и хохот. Тод посмотрел. Бедняга Джош стоял в кольце уродов — заводилой, как обычно, был Ракс, тот, что со сломанным носом. Джош по холку увяз в груде конских яблок, то есть на вид это было как конские яблоки, но, похоже, твердое, как цемент, и он не мог шелохнуться. Попытался брыкаться, чтобы раскидать кучу, но, к вящей радости его мучителей, навоз не поддавался. Как раз когда Тод посмотрел туда, кто-то решил, что станет еще веселее, если взять пригоршню этой дряни и запустить в Джоша. Такого Джош не ожидал. Он вскрикнул и обеими руками закрыл лицо. Миг — и его уже забросали навозом, а он согнулся пополам, и по лицу у него потекла кровь. Похоже, ему угодили прямо в глаз. Тод бросил прибор и кинулся туда. Фило, который был ближе, прибежал первым. Тод крикнул ему, что не надо, — но Фило уже метнулся к груде окаменелого навоза и заслонил собой Джоша. Тод услышал, как в его грудь ударил комок цемента.

— Отлично! Просто то, что нужно! — процедил Тод. И на бегу призвал наследный дар.

Здесь, в Арте, дар стал во много раз мощнее — его об этом предупреждали. Тод настроился на мощный пружинистый ритм цитадели, поймал его — и отбросил Фило к дальней стене. Потом разметал окаменелый навоз во все стороны — получился почти что взрыв, причем все яблоки до единого попали в кого-нибудь из уродов. Джош вырвался из груды и зашатался, прижав руки к лицу, — как видно, он был на грани обморока. Тод собрал еще энергии, сделал из нее целительные стрелы и запустил ими в Джоша со всех сторон. Но тут остальные призывники бросились на Тода всем гуртом, и ему пришлось отвлечься на самозащиту.

Убивать их он не осмелился. И бросился в драку. Проследил, чтобы каждому из них с ударом его кулака попадало еще и хорошим разрядом электрического тока. На несколько великолепных секунд он очутился в круговерти дерущихся тел, ударов, воплей, брани, под ногами катались вонючие булыжники, а по всему залу трещали дуги разрядов. Потом, понятное дело, со всех сторон набежали дежурные маги и старшие братья. Набросали кругом всякого стасиса. Тод развеял бы его в два счета, но кто-то за миг до этого ударил его в живот, и у него пропало настроение что-либо развеивать.

Когда он немного пришел в себя, оказалось, что виноватым во всей истории сделали его — что ж, ничего неожиданного. До Арта Ракс был главарем нескольких уличных банд в Праслау. Сваливать вину на других он был мастер. Кроме того, после целительных стрел, которые Тод направил в Джоша, никто бы не поверил, что тому чуть не выбили глаз, а Фило был несколько оглушен, но в остальном отделался синяками. Их отвели в отрог Врачевателей. Тод, облизывая распухавшую губу, был вынужден встать по стойке смирно и выслушать ханжескую занудную нотацию брата Уилфрида. Он встал. И терпеливо слушал, думая только о том, успел ли он спасти зрение в пострадавшем глазу Джоша, и сдерживаясь изо всех сил, пока брат Уилфрид битый час гнусил про нарушенные вибрации Арта. И Тод мог бы отделаться нотацией, если бы брат Уилфрид не сказал:

— Из-за твоей глупости и агрессивности Гальпетто мог лишиться глаза!

— Болван! Я спас ему глаз! — заорал на него Тод. — И нечего пичкать меня своей ханжеской нудятиной!

Брат Уилфрид шумно втянул воздух. Глаза и рот у него превратились в злобные щелочки:

— Здесь не положено так разговаривать с людьми. Мы тебе не слуги.

— И слава Богине! — ответил Тод. — Были бы вы моим слугой, я бы вышвырнул вас вон за глупость и самодовольство. И еще за некомпетентность.

Тут, конечно, началось. Тода с позором отконвоировали к самому Верховному главе. Естественно, все было устроено так, что сначала в кабинет пролез брат Уилфрид и изложил свою версию, а уже потом к Верховному главе допустили Тода.

— Ну, что скажешь? — спросил Верховный глава.

Он был в поношенной синей рабочей форме, а весь кабинет у него был застелен диаграммами приливов, однако Тод все равно невольно сжался от его величия.

— Наверное, все, что скажу, будет прямо противоположно тому, что вам говорил брат Уилфрид, — сердито ответил он. — Так что перейду сразу к делу.

Верховный глава видел и фингал под глазом у Тода, и его распухшую губу, и растрепанные волосы, и бешеный гнев — и попытался побороть предубеждение против Тода и проявить объективность.

— Призывники всегда задирают друг друга, — сказал он. — Охотно верю, что ты был прав, а не виноват. Но ты здесь не потому, что дрался и повредил кентавру глаз. — (Тод громко скрипнул зубами.) — Ты здесь потому, что вызвал острое возмущение во всех спицах и ободьях Колеса. Неужели ты сам не чувствуешь, что наделал? Если нет, посмотри. — Верховный глава жестом указал на большое зеркало, где бурлили и кипели сплетенные радуги крупного космического беспорядка. — Это сделал ты, Гордано, призвав необузданную магию.

Это было до того несправедливо, что Тод едва сдержался.

— При всем моем уважении, сир, ничего подобного я не делал. Прежде всего, я не пользуюсь необузданной магией, поскольку меня подобающим образом обучали — с самого детства, сколько себя помню. Я лишь призвал наследный волшебный дар, причем так, как меня учили. Во-вторых, сир, эта космическая буря началась по меньшей мере час назад. Я отчетливо видел ее в зеркале.

— Тогда почему не доложил? — спросил Верховный глава.

— Я исходил из того, что в отроге Наблюдателей много высококвалифицированных братьев, которые уже давно обо всем сообщили, — ответил Тод.

— И нечем тут гордиться, — заметил Верховный глава.

— Нет, есть, — процедил Тод. — Стоит мне по-человечески подать голос в этой треклятой унылой дыре, как приходит какой-нибудь ханжа и зануда и говорит, что я слишком загордился. Так что, если я действительно загоржусь, должно получиться наоборот. Сир.

Они глядели друг на друга с нескрываемой неприязнью, и Верховный глава перебирал в уме весь арсенал из двадцати беспощадных колкостей. И тридцати заслуженных наказаний. Все они представлялись недостаточно гнусными для этого гнусного негодяя, который едва не выбил глаз товарищу и при этом не выказывал ни малейших угрызений совести, который отказывался признавать, что из-за него разыгралась космическая буря, который…

Тут заговорило зеркало в верхнем ряду, ближе к середине, — на нем зажегся знак отрога Наблюдателей:

— Сир, за пределами атмосферы замечена потерявшая управление грузовая ракета.

Вслед за знаком Наблюдателей почти тут же загорелись различные знаки во всех остальных зеркалах. Вот знак Домоправителей, Воителей, Служителей, опять Наблюдателей, Врачевателей, Вычислителей… И у каждого знака был свой голос, произносивший сухие рубленые фразы.

— Отрог Домоправителей, сир. В воздухе ракета, определенно не наша.

— Отрог Воителей просит разрешения взорвать неопознанную ракету, сир. Гадания показывают, что на борту инопланетная жизнь, это может быть опасно.

— Служители на связи, сир. К нашей атмосфере приближается неизвестная ракета. Если подпустить ее еще ближе, она может пробить заграждение.

— Сир, мы вступили в контакт с каким-то возбужденным разумом внутри ракеты, которую считали грузовой. Кажется, это человек, он говорит, что приборы не отвечают.

— Врачеватели, Врачеватели! Тревога! На борту ракеты у самой атмосферы мертвые люди. Осторожно! Это может быть инфекция!

— Докладывает отрог Вычислителей, сир: не без смущения признаем, что причина нынешней космической бури, по всей видимости, сбившаяся с курса ракета, которая вошла в Арт откуда-то из множественной вселенной приблизительно двадцать секунд назад.

— Отрог Священнослужителей, сир. Тревога. Наши попытки обуздать бурю натолкнулись на сопротивление чужеродной магии.

Тод переводил взгляд с одного знака на другой едва ли не с восхищением. Прямо образец порядка и продуманности. Ни один из знаков не появился в зеркале, которое уже занял кто-то другой. Голоса звучали строго по очереди. Все это было так замечательно, что Тоду пришлось сделать над собой усилие, чтобы осознать, что налицо чрезвычайное положение и за пределами цитадели кто-то попал в беду.

Верховный глава отрывисто отдал Воителям приказ отложить атаку и вывести в воздух символ аварийной посадки транспортного средства. По коридорам с воем понеслись искусственные духи стихий, выкрикивая приказы главам и другим чинам причастных к делу отрогов, а Глава тем временем повернулся к Тоду. Он понятия не имел, какая нелегкая занесла тех людей в ракету, но запомнил слова Эдварда. Трупы. Возможно, инфекция. Великолепно.

— Гордано, ступай в верхний спасательный шлюз, скажи, пусть тебе выдадут скафандр. Я хочу, чтобы ты первым ступил на борт этой ракеты. В наказание ты посмотришь, что там, и решишь, как с этим быть.

К невесомости они не были готовы. Она началась сразу после второго сильного удара. Зилла вдруг обнаружила, что парит над сиденьем, и вцепилась в Маркуса, который поплыл куда-то в сторону, не просыпаясь. Пространство перед ней было полно парящих тел в самых разных позах — кого-то болтало по салону, кто-то вцепился в сиденья. Где-то что-то загорелось — в четырех местах. Все лихорадочно тушили пламя руками, но физика тут была какая-то другая, и их только отбрасывало к потолку — который, с точки зрения Зиллы, превратился в боковую стену, — и чем усерднее они тушили, тем сильнее отбрасывало.

— Я им говорила! Говорила я ей! — кричала Роз Коллассо. — У них тут стоит защита! Они взяли и подожгли наши вирусные чары! Что нам теперь делать?

На потолке сбоку от Зиллы мелькнула перевернутая рука Джуди, вся во вздутых жилах, она теребила и трясла какую-то женщину рядом. И визжала, оказывается, только Джуди.

— Тут что-то с Линн! Да помогите же! Приборы не работают!

К Джуди метнулся кто-то небольшой и энергичный. Флэн Берке, подумала Зилла. Джуди завизжала вдвое громче:

— Флэн, Флэн, Линн мертвая! Я не знаю, что делать! Помоги-и-и…

Послышался шлепок. Тело Флэн от отдачи взмыло, выгнувшись, к потолку.

— Джуди, заткнись!

Огонь вроде бы погас. Металлический салон заволокло сизым дымом, многие закашлялись, в том числе Джуди, которая одновременно кашляла и всхлипывала, зато больше нигде ничего не горело. Все медленно дрейфовали к бывшей правой стене. Похоже, оттуда исходили последние остатки гравитации.

— Мы падаем, — выговорила крупная чернокожая девушка, натужно икая и кашляя.

— Куда это падаем? — осведомилась Роз.

Голос Джуди звучал теперь низко и скрипуче:

— А я откуда знаю, черт побери? Бей меня сколько хочешь, Флэн, не поможет! Экран совсем вышел из строя. Не веришь — сама посмотри!

Зилла различила над двумя пустыми водительскими креслами за толкотней тел медленно вращающийся экран, заполненный бессмысленными разноцветными почеркушками. Что за сигнал они принимали, непонятно, но, в отличие от обычных графиков, на дисплее здесь по всему экрану ползли широкие волнистые полосы, все время менявшие ширину.

— И вирусные чары пропали, — безо всякого выражения сказала Джуди. — И мы не знаем, где находимся.

— Предположим, мы все-таки на Лапуте-Блиш, — сказала нескладная долговязая девушка. — Что будем делать?

— То же самое, что собирались, только без вируса, курица ты безмозглая, — сказала Флэн Берке, проплывая в поле зрения Зиллы с коленями, поджатыми к подбородку. Вид у нее был одновременно разъяренный и расслабленный. — А ты что думала — мы в отпуск летим?

— Флэн дело говорит, — объявила Роз. — Все равно атакуем.

При этом стены, сиденья и потолок вращались вокруг них по спирали, и от этого они все будто бы заплетались в косу вдоль «Небесного омнибуса». Потом движение снова изменилось. Зилла обнаружила, что медленно, но непреодолимо падает в хвост ракеты вместе с половиной парящей компании.

— А это что еще творится? — пискнул кто-то из дальнего конца прохода.

Проход теперь высился над Зиллой, будто труба, и на другом конце необъяснимым образом тоже повисли люди с растопыренными руками.

— Вращение, вот и все. Наверное, нас закрутило вокруг центра. Вот и отбрасывает центробежной силой в оба конца.

«Не знаю, кто это сказал, но так, похоже, и есть», — подумала Зилла, когда ее ноги коснулись серебристой стены, за которой были спрятаны системы жизнеобеспечения. Она слышала, как за металлом что-то шипит. И надеялась, что и должно шипеть. А то было до неприятного похоже на утечку газа. Перед глазами у Зиллы возникла яркая картина: ракета все вращается и вращается в космосе — а вдруг так будет вечно? Брать с собой Маркуса было сущее безумие. Он поежился и забурчал что-то ей в плечо, полуразбуженный шипением и перепадами гравитации, а возможно, и нарастающей паникой у самой Зиллы. Еще секунда — и она завизжит, как Джуди, и тут уж Маркус точно проснется.

Она успокоила его и покачала, стараясь выбросить свою панику подальше, вон, наружу, в отвратительную пустоту, которая, наверное, окружала ракету. Маркус притих. И снова крепко заснул. Зилла попыталась убедить себя, что она тоже спокойна, и для этого повернулась к какому-то молодому человеку — тот, свернувшись калачиком, как раз приземлился на спинку сиденья, торчавшего из стены рядом с ней. Молодой человек был симпатичный. Она его плохо знала, но звали его, кажется, Тэм, Тэм Фэрбразер или что-то вроде этого.

— Извините, — проговорила Зилла. — Я понимаю, звучит глупо, но я попала сюда в последнюю минуту. Что это за атака, про которую говорили Роз и Флэн? Вы бы не могли посвятить меня в планы?

Тэм не ответил. Сначала Зилла оторопела. И у нее ушла долгая и очень трудная минута, чтобы понять, что Тэм мертв. Как и все остальные на этом конце ракеты.

Тоду выдали тоненький, как паутина, комбинезон со скрипучими подметками-присосками. Когда он прошел в огромный прозрачный пузырь спасательного шлюза, только подметки ему и мешали. Остальной костюм был плодом секретных артских технологий, какая-то проверенная временем волшебная разработка, которая позволяла человеку дышать и двигаться как обычно и при этом защищала от вакуума, микробов и даже огня. На ходу Тод изучил его и понял, что это просто защитный покров, какой умеют создавать все маги, но в сто раз толще, а значит, на изготовление костюма ушло много лет. Впрочем, как именно делали скафандр, не так уж и важно: в любом случае вещь была на диво полезная. Может, Верховный глава и намеревался наказать Тода, но Тод чувствовал себя будто школьник в предвкушении праздника. Он повертел головой, глядя в небесную лазурь за стенками пузыря-шлюза, и наконец заметил серебристые проблески заблудившейся ракеты, которая, крутясь в воздухе, падала на цитадель с условного северо-востока.

— Ничего себе история! — пробормотал Тод. До этой секунды он и не верил, что ракету не выдумали.

К тому же падала она быстро — и на глазах росла. Сзади, укрывшись за стенами, маг-наблюдатель вполголоса отчитывался обо всем, что удавалось считать с потрясенного сознания тех, кто сидел в ракете. Другой маг, из Вычислителей, диктовал сухие цифры — скорость, координаты, отклонения из-за бури, которую сама же ракета и подняла. Еще какой-то брат чином выше передавал по инстанциям распоряжения отрога Священнослужителей: рядовые маги должны были наколдовать падающему снаряду тормоза. Еще Тод слышал, как за спиной у него в пузыре собираются всевозможные спасательные отряды, но к нему они не приближались, конечно: он же был в немилости.

— Пошли!.. — приказал брат чином выше.

Тод почувствовал, как цитадель выпустила заряд силы.

И ведь получилось! Вращающееся серебристое пятно улетело в сторону и скрылось из виду снаружи, за синей стеной цитадели. Еле успели, однако, подумал Тод. Еще немного — и эта штуковина пробила бы практически неразличимую оболочку, которая удерживала атмосферу Арта. Но впрочем, придираться не стоит. Отразили же! А теперь, должно быть, собираются замедлить падение ракеты и подвести ее к воронке из покрова, которая ведет в спасательный шлюз.

Внутри «Небесного омнибуса» было тесно и душно. Недаром шипело, думала Зилла. Мы все погибнем.

Послышался голос — откуда-то из центральной части, куда никто не мог попасть.

— Спокойствие, — сказал он. — Прошу внимания.

Голос был низкий, мужской, и по салону от него разнеслось могучее эхо, хотя от их голосов никакого эха не было. Маркус, услышав этот голос, зашевелился и проснулся — во вполне мирном настроении. Даже Джуди перестала всхлипывать.

— Я говорю от имени Братства Арта, — продолжал голос. — Ничего не бойтесь. Богиня допустила вас в пределы Арта. Благодаря нашим знаниям и умениям вы будете благополучно доставлены в цитадель. Сохраняйте спокойствие — и сами все увидите.

Поначалу Зилле показалось, что голос говорил с шотландским акцентом, но была в нем и легкая картавость, наводившая на мысли о Корнуолле. Так или иначе, гулкая мерная речь звучала успокаивающе. «Спасибо! Какое счастье!» — подумала Зилла.

При этой мысли она обнаружила, что видит ту самую цитадель, о которой говорит голос, в каком-то круглом белом окуляре, который появился прямо у нее перед глазами — а может, и прямо позади глаз. Маркус явно не сомневался, что окуляр висит перед ним. Он протянул руку с растопыренными звездой пальцами и заворковал, как голубь. Остров — или здание? — лежал внизу, словно игрушечка, невероятный синий замок, плоское основание будто ощетинилось во все стороны башенками-рогами. В башенках и центральном корпусе виднелись разнокалиберные окна, но дверей, похоже, не было. На некоторых башенках снаружи были открытые золотые архитектурные украшения вроде венцов, разных лесенок и многолепестковых цветов.

Из передней части «Небесного омнибуса» послышались робкие возгласы, а потом Джуди испуганно спросила:

— Что это? На что вы все смотрите?!

«А голос-то не соврал, — подумала Зилла. — Не бойся — и все увидишь. Бедная Джуди».

Она смотрела, как замок увеличивается с невероятной скоростью. «Ну и быстро же мы падаем. Успеют ли нас остановить?»

Едва это пришло ей в голову, как что-то подхватило «Небесный омнибус» и резко отвело его в сторону. Сила тяжести тоже менялась, не так резко, но неумолимо. Зилла обнаружила, что может, хоть и с трудом, подтянуться, цепляясь за кресла, вверх по проходу, и вместе с Маркусом устроилась на сиденье почти на полпути к кабине. Ближе к «корме» мертвые тела, на которые она избегала смотреть, либо перевесились через спинки, либо осели в проход. Впереди и вверху Флэн и Роз силой усаживали Джуди на сиденье.

Все это ничуть не мешало смотреть на замок. Они перелетели через него по дуге и опустились по другую сторону.

— Похоже, нас перевели на тормозную орбиту, — совершенно спокойно произнесла впереди та нескладная девушка.

«Да, наверное», — подумала Зилла, глядя, как они ныряют к плоскому основанию замка и заходят под него. Но тут произошло что-то уж совсем странное. Казалось бы, сейчас «Небесный омнибус» должен был помчаться себе под основанием, похожим на большой диск, — но нет: на миг настала тьма — а потом они взмыли мимо высоких синих стен крепости по другую сторону. Как будто у замка не было никакого дна — или дно было всего несколько шагов в поперечнике. По этому поводу все заахали, а потом заахали еще пуще, потому что поняли, что заметно приблизились к замку и движутся как минимум вдвое медленнее. На этот раз, когда они взмыли над многочисленными башенками, стало видно несколько садов — одни в глубоких дворах между башнями, другие высоко, на ступенчатых многорогих террасах. Вот показалась огромная площадь возле центрального корпуса — через нее спешила кучка людей, которые махали руками и показывали в небо. Потом «Небесный омнибус» снова пошел вниз, мимо синих стен и сотни окон разной формы.

Когда они на этот раз поднялись с другой стороны после мига темноты, «Небесный омнибус» уже еле полз. Теперь ракетой начали маневрировать. Ее снова захватила та сила, которая отправила «Омнибус» бегать по орбите. Захватила и притянула. «Небесный омнибус» развернулся носом к огромному зданию и покорно потрусил внутрь.

Огромное — это еще мягко сказано, подумала Зилла. Украшение на башне, которое она сначала приняла за золотой цветок, было, наверное, в четверть мили диаметром. Вблизи оно слегка напоминало тарелку радиотелескопа. А система из множества лесенок на дальней башне оказалась в несколько раз выше Эйфелевой башни. Стены ощетинившейся рогами крепости, к которой они приближались, состояли из квадратных глыб синеватого камня, каждая размером с дом. В стенах были окна, в том числе и огромные до невозможности. Тут Зилла подумала, что картавый голос может принадлежать великану, и изображение на миг подернулось рябью. Теперь они приближались к средне-исполинскому окну, похожему на аквариум.

— Наверное, это все означает, что нас встретят хорошо, — произнесла Роз. — Правда?

— Это они пока не знают, откуда мы, — ответила Флэн. — Будем надеяться, они поверят нашей легенде.

Молодцы, братья, подумал Тод, когда потрепанная металлическая штуковина скользнула и, чуть дрогнув, остановилась между створками шлюза, которые не подходили ей ни по форме, ни по размеру. С другой стороны, те, кто строил штуковину, были совсем не молодцы. Тод увидел, что на ней там и сям разошлись сварные швы и пластины обшивки торчат в разные стороны. Хуже того, из нее белыми клубами выходил воздух — и из задней части, и из люка, то есть двери, сбоку. Такое ощущение, что этот транспорт не был рассчитан на чудовищные силы, бушующие между вселенными.

Тод почувствовал, как у него за спиной воздвиглись барьеры. Братья защищали себя и остальной спасательный отряд: мало ли что истекает из ракеты. Затем на ракету и створки шлюза набросили покров, изолировав внутри и Тода.

— Сможешь открыть эту дверь, призывник? — холодно поинтересовался телепатический голос.

Нет, господин дежурный маг, я всего лишь бедный дурачок из Пентархии и к тому же жалкий седьмой сын.

— Попытаюсь, сир, — ответил Тод.

Значит, опять надо призывать наследный дар.

Ему хватило крошечного поворота Колеса — и протекавшая створка люка сорвалась и полетела, кружась, за стену цитадели. Стоило ей лязгнуть и отвалиться, как у Тода перехватило горло — такой оттуда хлынул воздух. Кого-то там вырвало. Еще кто-то явно умер. Остальные вспотели, как лошади. Паутинка на лице от всего этого не уберегала. Придумали бы лучше что-нибудь вроде фриньенского водолазного костюма, подумал Тод, забираясь внутрь.

— Помощь пришла! Есть кто-нибудь дома?

Его встретил хор благодарностей и вздохов облегчения. Две девушки с размаху швырнули в него третьей — та плакала и лепетала что-то бессвязное.

— Выведите отсюда Джуди, пожалуйста! Она совсем расклеилась!

Тод с готовностью вытащил ее на платформу. Девушка билась в истерике, глаза у нее покраснели, но все равно это была симпатичная блондинка. Тод уже два месяца не держал в руках блондинки. Как выяснилось, ему этого все-таки не хватало. И брюнеток в руках тоже не хватало, подумал он, когда на платформу следом за Джуди спрыгнули Роз и Флэн. Высокая в сапогах с виду была слишком уж колючей и своевольной, зато маленькая показалась ему просто конфеткой. Как здорово! И в какую лужу сядут братья!

Несмотря на вонь, Тод улыбался, когда снова запрыгнул внутрь и помог спуститься еще одной девице — это было строгое худое создание, а когда он спросил, как ее зовут, она сипло ответила: «Хелен».

— А меня — Родрик. Можно просто Тод.

Он обернулся подать руку следующей, которую трясло с ног до головы, — и оторопел, обнаружив, что она азандийка.

— Ой! А вы что тут делаете, госпожа? — спросил он.

— Да понятия не имею, чтоб меня разорвало! — отвечала она явно не с азандийским акцентом. — Знала бы, что так будет, сидела бы в Лондоне и не высовывалась! Я Сандра. А все остальные погибли. Не перенесли перехода. Честное слово.

И правда. Сразу за люком лежал труп красивого юноши поперек тела миловидной девушки. Тод переступил через них и на всякий случай оглядел внутренность ракеты. И обнаружил, что Сандра ошибается. По металлическим плитам прохода к нему приближалась самая-самая красивая из всех — вот просто полный отпад! — с ребенком на руках.

— Выходит, не все погибли, да? — сказал ей Тод.

Ребенок ответил широкой дружелюбной улыбкой.

— Куси губой дом, — заявил он.

Зилла с интересом смотрела на бодрого юношу с лицом, будто бы обтянутым невидимыми капроновыми колготками: как ни удивительно, у него ушло всего несколько секунд, чтобы понять и перевести реплику Маркуса.

— Красивый голубой дом, да, малыш? Ну что ж, хорошо, что он хоть кому-то нравится. Твой сын, да? — спросил он Зиллу.

Она кивнула:

— Маркус. А меня зовут Зилла. Мы сидели в дальнем конце.

Что-то тут не так, подумал Тод. Между прочим, он ее даже не видел, пока она не подошла к нему сама по проходу. Кстати, и остальные девушки тоже. Когда Зилла вылезла из люка, ее встретили изумленные возгласы:

— Господи боже! Это же Зилла! И Маркус!

— Зилла, какого дьявола тебя сюда занесло? Почему остальные погибли?

— Кто это?!

— Хелен, это Зилла Грин, сестра Аманды.

Зилла что-то промямлила в ответ — до того смущенно, что Тод отвернулся к ближайшему трупу и потащил его по полу. Но если у тебя шесть старших сестер, это даром не проходит. Когда он тащил мертвого юношу по полу, то производил гораздо меньше шума, чем думали потерпевшие крушение. И отчетливо слышал торопливое перешептывание двух брюнеток с Зиллой:

— Послушай, Зилла, что тебе известно?

— Ну, в общих чертах… Отчего они погибли? Не знаю…

— А легенда и все прочее?

— Очевидно, она ничего не знает. А если нас будут допрашивать?

— Точно будут. Зилла, окажи милость, сиди тихо и включи дурочку!

— Говорить будем мы. А ты поддакивай, и больше ничего.

Ой-ой, подумал Тод, пролезая в люк задом наперед и выволакивая мертвого юношу за щиколотки. Что вы задумали, сестренки? Если какую-нибудь гадость Арту, так тут я только за. Пальцем не пошевелю, чтобы вам помешать!

Его позабавило, как они все кинулись ему помогать, лишь бы развеять его подозрения, если он все-таки что-то слышал. Флэн и Роз бросились к рукам трупа, а Хелен и Сандра юркнули внутрь, чтобы забрать девушку. Зилла посадила Маркуса рядом с Джуди.

— Маркус, последи за Джуди. Маме надо пойти помочь. Джуди, попробуй обнять Маркуса, ты себе не представляешь, какой он успокоительный.

На пороге двери в ракету она обернулась и спросила Тода:

— Вы тут что, один? В замке нет никого, чтобы вам помочь?

Тод бросил взгляд на темную пленку защитного заслона между ним и братьями. Они сидели и глядели — и, кажется, работали над обеззараживанием ракеты. Не хотели рисковать эпидемией. Там и сям на платформе вспыхивали искры, и каждая вспышка означала гибель какого-нибудь микроба.

— А я в немилости, — весело ответил он и с натугой поволок труп юноши в сторону, чтобы Джуди не видела.

Насколько Тод мог судить, юноша умер не от заразы, но почему такой здоровый экземпляр погиб при переходе в Арт, он понять не мог.

Тут Братство все-таки соизволило немного снизить вес всего, что находилось на платформе, и таскать тяжелые тела стало проще простого. Тод обнаружил, что следующий труп вполне может перенести сам, а Джуди, которая сидела, скрестив ноги и сжав Маркуса в объятиях, похоже, испугалась, как бы малыш не улетел. И вообще, если бы работа не была такой грустной — Тод видел, как удручены все девушки, — ему бы все это очень нравилось. Шесть новых человек, будет с кем поговорить, да к тому же девушки… Тут он едва не сдержался, чтобы не захихикать при мысли о том, в какое восхитительно неловкое положение это поставит братьев.

Но разумеется, все скоро кончилось. Пять минут тяжелой работы — и защитный костюм Тода превратился в шипящую пленку из умирающих бактерий. Все-таки попытались подстроить мне гадость, сердито подумал Тод. И тут же темный экран прояснился, и к ракете бросились деловитые братья в синем. Остальные быстро окружили печальный ряд мертвых тел и стали шепотом спорить, от чего те погибли — от космической бури или недостатка кислорода. Тода и выживших препроводили сквозь строй изумленных магов и перепуганных курсантов туда, где высился Верховный глава в плаще и митре.

Тод увидел лицо Верховного главы — и понял, что никогда его не забудет. Едва Верховный глава понял, что все выжившие — женщины, на лице его проступил самый настоящий ужас.

Тоду приказали отвести всех прямо в отрог Врачевателей. Наш Верховный глава желает выгадать время и подумать, сказал он себе не без удовольствия по пути туда.

И верно. Верховный глава был вынужден удалиться к себе в кабинет и там предаться лихорадочным размышлениям. Как прикажете поступить с шестью женщинами (и одним младенцем) невыясненного происхождения, когда живешь в исключительно мужском сообществе, связанном Обетом безбрачия? Хуже всего было то, что как бы он ни решил эту задачу, она никуда не денется еще почти целый год. Приливы, позволявшие путешествовать из Арта в Пентархию и обратно, кончились два месяца назад. До следующих было восемь месяцев. А иначе он с радостью сплавил бы нежеланных гостей в Орту — и пусть царь сам с ними разбирается.

Естественно, всегда оставалось Иномирье как запасной вариант. Отработанный обряд по отправке людей туда проводили в Арте с закрытыми глазами. Однако пассажиры ракеты уже просочились в эту вселенную из какой-то другой, и многие в пути по непонятной причине погибли. Не исключено, что при втором переходе погибнут и выжившие. Чем выпихивать их в Иномирье, проще было бы велеть отрогу Воителей взорвать ракету, едва она появилась в зеркалах. К тому же не хотелось пускать насмарку такую прекрасную спасательную операцию. Более того, этих женщин допустила сюда Богиня.

Этот довод был особенно веским. Хотя Верховный глава ежедневно проводил самые благочестивые богослужения, сам он относился к Богине сугубо прагматически, можно даже сказать, цинично. Она была движущей Силой Колеса, которая питала Арт, и противиться этой Силе не пристало. А заблудившаяся ракета миновала несколько сотен мощных и незаметных укреплений, выставленных именем Богини и призванных не допускать в Арт врагов и захватчиков. Следовательно, выжившие пребывают под покровительством Богини и не представляют опасности для Арта. Так что в интересах Арта принять их как можно гостеприимнее.

В целом Верховный глава был за то, чтобы при первой возможности вышвырнуть этих женщин восвояси. Однако тут возникали две трудности. Во-первых, если речь идет об ином мире, нужно соблюдать Закон об изменении реальности. Закон гласит, что перемены, производимые в живом существе при подготовке к переходу из одной вселенной в другую, так значительны — особенно в случае миров высокой степени реальности, в число которых входили и сам Арт, и его материнская вселенная Пентархия, — что живое существо может совершить лишь один такой переход. Иначе говоря, не исключено, что женщины останутся здесь навсегда. Возвращение домой может убить их точно так же, как и переход в Иномирье. Однако, поскольку краткое просвечивание, которое Верховный глава успел проделать, пока женщины стояли перед ним, показало, что они такие же люди, как и он сам, он уповал на то, что в Законе удастся найти лазейку. Ведь может статься, что они из вселенной, по степени реальности эквивалентной Арту. Именно поэтому Глава первым делом отправил их в отрог Врачевателей. Наверное, как раз сейчас Эдвард проверяет, насколько эти женщины люди. Если обнаружится достаточное совпадение со стандартами Арта, можно будет отправить их обратно.

Но тут-то и возникала вторая сложность. Обратно — это куда? Верховный глава не был уверен, что вполне понял и тем более принял объяснения той, которая называла себя Роз Коллассо, — она еще стояла прямо-прямо и говорила с отвагой и искренностью отличницы, — что они спортивная команда из какого-то Средиземья и летели на стратокрейсере на Игры горцев. Эта Коллассо утверждала, что они якобы попали в какую-то солнечную бурю, потеряли управление и сами не знают, как свалились в Арт. Верховный глава в этом сомневался. Даже если сделать поправку на то, что у девицы явный шок, наука о солнцах не знала подобных примеров, а манера держаться у Коллассо подозрительно напоминала какого-нибудь курсанта, пытавшегося утаить истину от дежурного мага. Верховный глава решил, что будет допрашивать их поодиночке, пока не скажут правду.

Только вот как с ними быть до тех пор, пока он все не выяснит?

Наглядной мерой трудности создавшегося положения служили брат Дьюи, глава отрога Домоправителей, и его помощник брат Майло, которые торчали в его приемной и ждали решения. Ситуация сложилась неслыханная. Отрог Домоправителей гордился тем, что знает до тонкостей общественное положение каждого гостя Арта и обеспечивает прием в точнейшем соответствии его рангу и чину, не обременяя никого вопросами. Однако брат Дьюи понятия не имел, кто эти женщины. Как и сам Верховный глава. После краткого осмотра прибывших он мог сказать брату Дьюи лишь одно — хотя у одной женщины кожа и черная, как у высокородной азандийки, ни ее, ни остальных не полагается размещать в Министерских апартаментах, где провели ночь Владычицы Литы.

И вообще ему претила мысль обращаться с этими женщинами как с важными персонами. Пусть Богиня и допустила их в Арт, мощные всплески ясновидения говорили ему, что от них жди беды, и первым его порывом было посадить их под замок, подальше от всех остальных обитателей цитадели. Однако в Арте было всего три одиночных камеры. Значит, ради этих женщин пришлось бы осушить рыбный погреб. Кроме того, именно к такому решению наверняка пришли бы в Иномирье: насколько было известно в Арте, в Иномирье перебежчиков сажали в тюрьму сплошь и рядом. Арт себе такого не позволял. Арт был цивилизованный.

Наконец в зеркале появился знак Эдварда. Слава Богине!

— Ну, пока что у меня лишь поверхностные впечатления, — самым что ни на есть извиняющимся тоном начал Эдвард, — но я бы сказал, что эти… э-э… существа — абсолютно такие же люди, как и мы. У чернокожей есть почти все азандийские черты, а некоторые другие по анализам поразительно похожи на гвальдианок, особенно самая хорошенькая и ее мальчик.

— Отлично, — проговорил Верховный глава. — Значит, скоро можно будет отправить их домой.

— Что мне с ними делать, когда я закончу обследование? — поинтересовался Эдвард.

Гвальдийские черты — не значит гвальдийское общественное положение. Принять решение оказалось не так уж и сложно.

— Размести их в комнатах для прислуги при Министерских апартаментах. Пусть спят и едят там. Так будет удобнее для Кухни.

И он с большим облегчением дал те же указания брату Дьюи.

— Я видела кентавра! — сказала Флэн. — Честное слово, видела! Сразу после того, как тот мальчик, Тод, скинул кожу.

— Глупости. — Роз поглядела на Джуди. Джуди тихонько сидела на одном из здешних жестких стульев с прямой спинкой — другой мебели в комнате не было. Вроде бы она совсем успокоилась. Здешний врач, хотя и боялся их всех как огня, сотворил с ней настоящее чудо. Но теперь, похоже, еще и у Флэн крыша поехала — как бы Джуди, насмотревшись на нее, не начала все сначала. — Ничего такого ты не видела.

— Кентавров не бывает, это противоречит законам физики, — сказала Сандра. — Я читала. Ой! А вдруг они поэтому так уважительно ко мне относятся? Думают, я тоже противоречу законам физики?

— Ну, может, в этой вселенной не бывает черных женщин, — согласилась Роз, чтобы прекратить этот разговор. — Но кентавров не бывает вообще, их нигде нет.

— Да говорю я тебе, я его видела, — возразила Флэн.

— Должно быть, это был всадник на лошади, — миролюбиво предположила Хелен. — Тут наверняка по всей крепости только и ездят, что верхом. Иначе почему везде пандусы вместо лестниц?

— Для кентавров, само собой! — огрызнулась Флэн. — Совсем сдурела? Зачем ездить верхом по санаторию?!

Зилла, которая сидела на полу у стены и отчаянно пыталась придумать, чем бы занять Маркуса в этом пустом синем зале, сказала:

— Флэн правда видела кентавра. Я тоже видела.

Никто не обратил на нее особого внимания. Она была для них чужая. Роз посмотрела на Джуди и на Флэн, потом — со значением — на двух оставшихся и сменила тему:

— А правда, странно, что этот врач так старался не приближаться к нам лишний раз? А при этом заметил и дупло у меня в зубе, и на что у Сандры аллергия.

И еще вылечил Джуди, просто прикоснувшись к ее голове, подумала Зилла. И да, там был кентавр, но он показался только в самом начале, когда помощники доктора столпились в дальнем конце комнаты и сделали так, чтобы с потолка пролился теплый дождь. Главный доктор — то есть Эдвард, он сказал, его так зовут, — хотел загнать их всех туда, чтобы они приняли душ за целомудренно-плотной занавеской. Зилла пошла вместе со всеми. Но Маркус бросился в противоположную сторону с воплем «Яви-и-и-и!», и она побежала его ловить. И потому-то и увидела кентавра — тот на цыпочках (если можно идти на цыпочках, когда у тебя конские ноги с негибкими бабками) сворачивал за угол из другой части медицинского центра. Кентавр был бледный и с повязкой на глазу. Тод, кажется, очень ему обрадовался. Тод как раз снимал с себя невидимый покров — к большому облегчению Зиллы: она боялась, что его слегка приплюснутое лицо — это какое-то уродство, а тут он отбросил покров в сторону и схватил кентавра за обе руки.

— Джош! Ну что, удалось им сберечь тебе глаз?

— Да-да, оказалось, там просто царапина, — ответил кентавр совершенно человеческим, разве что слишком гулким, шепотом. — Тод, я слышал, всю вину свалили на тебя. Что происходит?

Но тут как раз подошел Эдвард, и кентавр заторопился скрыться, а Тод состроил беспечную мину. Похоже, Эдвард хотел, чтобы Маркус принял душ отдельно, а не с Зиллой и остальными. Как только до Маркуса это дошло, он вцепился Зилле в ногу и выразил решительный протест. Зилла взмолилась. Эдвард отвечал, что Маркус мальчик и поэтому ему неприлично принимать душ вместе с шестью обнаженными женщинами, и попытался оторвать Маркуса от нее.

— Да что вы такое говорите! — возмущенно воскликнула Зилла. — Ему же всего два года!

Она увидела, как Тод остро глянул в ее сторону и шагнул вперед.

— Прошу прощения, брат-глава, — произнес он с отточенной вежливостью, — но этот кроха и в самом деле еще несмышленыш, он совсем маленький, нельзя разлучать его с матерью, тем более в незнакомом месте и вообще…

Звучало это разумно, и все же Зилле почему-то казалось, что происходит что-то очень странное. Пока Тод говорил, у нее возникло ощущение, будто кто-то проворно распутывает гневный клубок ее чувств и превращает их в крепкую упорядоченную цепь, которая свисает откуда-то сверху, из какой-то точки высоко-высоко над головой, — и эта цепь крепко обвивает Эдварда. Это ощущение подкреплялось и выражением лица Эдварда, особенно когда оно из ошарашенно-надменного стало испуганным и даже затравленным. Так или иначе, мелкие блеклые черты доктора слегка порозовели, а глаза стали такие же круглые и обиженные, как у Маркуса.

— Ну хорошо, — сказал он. — Раз так, у меня нет выбора. Пусть ребенок останется с матерью.

А он славный, этот Тод, с благодарностью подумала Зилла. От его странной помощи она перестала чувствовать себя совсем уж потерянной. Ведь ей удалось вырваться, как она и мечтала. Они с Маркусом и в самом деле сбежали совсем в другую вселенную, тут нет никаких сомнений. Но она, как всегда, совершенно не подумала о том, что же будет дальше и как они станут жить в этой вселенной, если вдруг не погибнут по пути. Может, она просто контужена. Там, в ракете, было так страшно… Ей все время думалось, что она тоже должна была умереть от того же, от чего умерли все, кто находился в ее конце салона. А теперь она чувствовала себя будто во сне, беззащитной, бессильной, как бывает, когда минует кризис тяжелой болезни, но до выздоровления еще очень далеко. Откровенно говоря, Зилла представления не имела, что теперь делать.

Кроме всего прочего, ее сбивала с толку сама крепость. Почему-то в голове не укладывалось, что она вся-вся синяя, и внутри, и снаружи. Полы везде были вроде бы из рифленой резины, хотя пахло от этой «резины» скорее камнем. Стены — из огромных синих каменных глыб, которые они видели из ракеты. Вместо дверей везде волшебные завесы. И все синее, синее, синее и ярко-ярко освещенное, в том числе безумные пандусы в духе Эшера. Когда Зилла, последней поднимаясь по пандусу с Маркусом на руках, взглянула вверх, то увидела макушку Тода, а еще — Роз, которая торчала под прямым углом вбок перед их компанией. Потом она брела по нескончаемым пандусам, и все торчали в стороны под невозможными углами, и все было синее, но безо всяких узоров, голое и строгое. Нигде ни малейших украшений. На вид место было строгое, как больница. В качестве спален им отвели настоящие монастырские кельи. И при всем при том — вот что сбивало Зиллу с толку — крепость ничуть не была ни холодной, ни безрадостной. Если бы крепость была человеком, то Зилла сказала бы, что этому человеку не терпится вскочить и пуститься в бешеный пляс просто потому, что он пышет здоровьем и безумно этому рад, но то ли он очень дисциплинированный, то ли воспитывали его строго, вот он и не позволяет себе подобных глупостей. Тут, пожалуй, лучше всего подходило слово «воздерживаться».

«Ну вот, я опять расфантазировалась. Мне только волю дай!»

Правда, ее спутницы, похоже, тоже расфантазировались.

— Столько мужчин! — произнесла Флэн, потянулась и улеглась на рубчатый пол, ухмыляясь, будто гиена. — И такие красавчики попадаются! Видели этого чернявенького медбрата? Пальчики оближешь!

— А те двое в шлемах с короткими рогами? — подхватила Сандра. — Те, что стояли у самого входа. Жду не дождусь, когда можно будет с ними познакомиться!

На что Джуди, которая уже вполне пришла в себя, заметила:

— Эдварда не трогайте. Он мой. Я влюбилась. Он такой застенчивый.

— Приятное с полезным! — хихикнула Флэн и поболтала ногами в воздухе.

— Кстати, о полезном, — сказала Зилла. — Посвятите меня, пожалуйста, в историю с Играми горцев. Не хотелось бы ляпнуть что-то не то.

— Зилла, ты что?! — одернула ее Роз. — Тут стены имеют уши! Рот закрой, а? Вот что я вам скажу — знаете, кого я себе приметила? Я-то всегда мечу выше всех, поэтому мне достанется самая важная шишка, тот, круторогий!

— Верховный глава, что ли? — сказала Хелен.

По странному совпадению, именно в этот миг из-за завесы в зал вошел Верховный глава. Зилла едва не прыснула. Роз, которая как раз изобразила пальцами рожки на голове, чтобы показать, кого имеет в виду, поспешно притворилась, будто потягивается. Флэн поджала под себя ноги и пружинисто вскочила. Остальные просто виновато потупились.

— Добрый вечер, — сказал Глава. Говорил он с той же любезной твердостью, что и с Владычицами Литы. Судя по тому, что он подслушал, все то, что он намеревался сказать, и в самом деле нужно было донести до сведения этих женщин. — Надеюсь, вы устроились со всеми удобствами. Это лишь временное пристанище, и я хочу, чтобы вы это знали. Мы приложим все старания, чтобы отправить вас домой. Я пришел вас в этом заверить. Если же нам это не удастся, то через несколько месяцев, когда начнутся приливы, мы доставим вас в Пентархию, где вам будет значительно уютнее. Но до тех пор вы, разумеется, будете гостями в нашей цитадели, и это первое, что я хотел бы сказать вам об Арте. Но есть и второе.

Он обвел взглядом их лица и ощутил сильнейшее дежавю. Как похоже на речь перед призывниками — правда, этих женщин второразрядными не назовешь. Они были явно высококачественные. Однако — он это прямо чувствовал — у них было много общего с призывниками, и ничего хорошего от них ждать не приходилось, даже от ребенка, который немедленно поднял крик: как видно, ему что-то не понравилось.

— Прошу вас, успокойте ребенка, — вежливо сказал Глава.

Зилла густо покраснела. Повеяло гневом. И силами. Но шуметь младенец перестал.

— Спасибо, — сказал Глава. — Так вот, Арт и его Братство основаны тысячу лет назад по распоряжению царя и с двумя целями: во-первых, как гласит наша хартия, защищать Пентархию и проводить исследования ради укрепления своих владений, а во-вторых, обеспечивать подобающее магическое образование молодым людям всех пяти провинций — в Пентархии они зовутся пятинами. Цитадель построена с таким расчетом, чтобы Братья занимались своими искусствами в мире и уединении, и для ее создания было проведено подобающее, весьма серьезное священнодействие. На то место, где был заложен Арт, подняли фрагмент Святилища Богини. Из этого очевидно следует, что Арт находится на особом положении: мало того что существует он исключительно по милости Богини, он еще и очень могуществен и очень хрупок одновременно. Мы, обитатели Арта, должны вести себя со всей осторожностью: поскольку в своих волшебных трудах мы опираемся на особые вибрации цитадели, нам нельзя допускать ни малейшего их нарушения. Иначе Арт погибнет. По этой причине все мы, обитатели Арта… — Он сделал внушительную паузу. Слушали его внимательно и терпеливо — ждали, когда он договорит. — Все мы, обитатели Арта, — повторил Глава, — приносим торжественные обеты полного безбрачия. Тех, кто нарушает эти обеты, Богиня беспощадно карает. Между тем все вы — женщины. Поэтому я прошу вас войти в наше положение и уважать наши обеты.

Ага, дошло наконец! Вид у них стал испуганный, даже потрясенный, речь явно произвела на них должное впечатление.

— Полагаю, вы меня понимаете, — закончил Глава. — Благодарю вас. Сейчас кто-нибудь принесет вам поесть.

И он стремительно удалился. И не слышал, как Флэн произнесла:

— Ясно как день, правда? Сыграем в камикадзе-соблазнительниц, расшатаем им вибрации, и никаких вирусных чар не нужно!

— Тантризм! — закивала Роз и проказливо захихикала.

Еда оказалась просто отвратительной. Помимо чего-то жесткого и безвкусного, плававшего в прозрачной жидкости, им подали какую-то кашу — большие грязно-белые груды каши, — с виду похожую на рисовую, но вкусом, как заметила Флэн, напоминавшую разваренную картошку. После всего пережитого аппетита ни у кого не было. Почти никто не смог проглотить ни кусочка. Маркус нарочно опрокинул миску на пол и с чувством замолотил ладошкой по образовавшейся куче.

— Попа какаша, — заявил он. — Адость.

Никто не попросил Зиллу перевести.

Однако после ночи, проведенной под тонким одеялом на жесткой деревянной койке, все страшно проголодались. Им выдали кувшин с коричневой жижей, по всей видимости заменявшей здесь и чай, и кофе, и, ко всеобщей досаде, снова ту же кашу, на сей раз холодную, но поджаренную.

— Вот радость-то! — проговорила Флэн. — Завтрак для чемпионов!

— Попробуй новый вкус! — согласилась Зилла.

— А я люблю, чтобы попкорн был горячий, — мрачно заметила Роз. — Что это за питье? Кай, чофе или ни то ни другое?

— Не то чтобы я была великий повар, — задумчиво сказала Сандра, — но от меня ничего не отвалится, если я схожу на эту кухню и попробую сама что-нибудь состряпать. Даже у меня выйдет лучше.

— Тебя не пустят, — возразила Роз. — Они так умерщвляют плоть во славу Богини. Это не еда, девочки, это религия.

— Не религия — магия, — уточнила Хелен, как всегда ненавязчиво.

— А, то есть мы должны переколдовать это в яичницу с беконом, тут все так делают? — спросила Флэн. — Ахалай-махалай! Крибле-крабле-бумс! Нет, все та же попа-какаша.

Зилла не удивилась, когда Маркус все расплевал. Пока она подбирала кашу с пола, за ними явились два строгих молодых мага.

— Они парочками ходят, чтобы друг дружку от соблазна беречь, — нарочно громко прошептала Флэн.

Молодые люди отчаянно покраснели, но притворились, будто не слышат. Они скромно и благопристойно провели их по коридорам и головокружительным синим пандусам в кабинет Верховного главы. Там их встретил престарелый маг и велел подождать. Глава желает задать каждой из них несколько вопросов.

Верховный глава тем временем читал полный отчет, который предоставил ему Эдвард за завтраком. Все выжившие были вполне здоровы, но спортом никто, кроме Флэн Берке, не занимался. Ребенок тоже был вполне здоров, однако Эдвард не мог себе представить, в каких соревнованиях он мог бы участвовать, ведь он еще совсем маленький. Верховный глава тоже не мог себе этого представить. И собирался выяснить.

Он беседовал с ними поодиночке и начал с Джуди. Эдвард обнаружил, что она самая нестойкая и, скорее всего, выдаст правду, если поднажать. Однако Джуди просто слово в слово повторила историю, которую рассказала Роз, а потом разрыдалась.

— Все мои подруги погибли! — всхлипывала она. — А я даже не знаю почему! Линн взяла и умерла. Она говорила со мной — и вдруг раз! — и стала мертвая, ни с того ни с сего!

Верховный глава не привык, чтобы при нем плакали. Он поспешил выпроводить девицу из кабинета, а затем позвал Роз.

Это были трудные полчаса. «Не понимаю, почему мне так не по душе эта женщина», — недоумевал Верховный глава. Она вытянула длинные ноги в высоких сапогах по полу его кабинета с самоуверенностью, которая напомнила бы ему Владычиц Литы, если бы в этой позе не было столько мужского. Если бы он позволил, Роз встала бы и принялась расхаживать по кабинету. Глава благоразумно рассудил, что пусть лучше сидит, но агрессия все равно проявлялась точь-в-точь как у Владычиц Литы — в резких фразочках, которые она добавляла в конце каждой реплики.

— Метание бревна доставляет женщинам особое удовольствие, однако вам, разумеется, неоткуда знать, что доставляет удовольствие женщинам, простите, — заметила она.

А потом еще:

— Знаете, женский спорт — это в основном ум и эмоции. Мышцы для нас не так существенны. Но, думаю, в вашем мужском сообществе этого никому не понять.

Глава видел, что она лжет — сочиняет и про эти их Игры горцев, и про все остальное, — но ее аура была сплошная искренность, такая же резкая, как и весь характер Роз, и Главе никак не удавалось примирить одно с другим. Где-то на очень глубоком уровне Роз была свято убеждена в том, что говорила. Это не давало ему забыть, что она инопланетянка и представления об истине у нее инопланетные. Волшебство в ее ауре тоже было, но не так уж много — да и эта капля такая же инопланетная, как и вся Роз. Это не удивило Главу — она ведь напоминала ему Литу, — но, к вящей его досаде, инопланетность и искренность не давали ему проникнуть в ее мысли. Он смотрел ей в открытое, самоуверенное лицо и подумывал, не расколоть ли ее грубой волшебной силой. Но это погубит ее рассудок, и так не поступают с гостями, находящимися под покровительством Богини. А жаль.

Последние десять минут беседы еще сильнее осложнил переполох в приемной: это Маркус все сильнее не одобрял происходящее. Верховный глава ставил блоки, барьеры и стены всеми известными ему методами, однако дитя умудрялось проталкивать свой крик сквозь любые преграды. Верховный глава в раздражении обнаружил, что придется принять ребенка следующим, иначе он все равно не даст ни с кем побеседовать, пока его не впустят.

— Одно время я подумывала, не стать ли лесбиянкой, — откровенничала Роз, перекрывая жестяные вопли. — Вы знаете это слово? Оно означает «гомосексуальная женщина».

Верховный глава понял, что с него довольно.

— Ваша биография меня не интересует. Шли бы вы в адский обод, госпожа Коллассо, — с душой припечатал он. — Прошу вас, уходите. Следующим я побеседую с ребенком.

Последние два предложения он произнес как заклинания — и довольно сильные. Маги в приемной поддержали его. Роз сама не поняла, как так вышло, что она встала и зашагала из кабинета в соседнюю комнату — волшебная завеса в проеме раздвинулась перед ней, чтобы выпустить ее и пропустить в кабинет Зиллу с Маркусом. Когда они проходили мимо, Роз выразительно поглядела на Зиллу — «Включи дуру!» — и пожалела, что некогда ввести ее в курс дела. Остальные, ждавшие в приемной на высоких табуретах, явно волновались не меньше.

От Верховного главы это не ускользнуло. Завеса при входе была устроена так, что он все это видел. Однако сейчас он не чувствовал ничего, кроме злости и досады.

— Когда я говорил, что хочу увидеть ребенка, я имел в виду, что он будет один, э-э… госпожа Грин.

— Лучше я с ним побуду, — робко предложила Зилла. — Когда он раскапризничается, вот как сейчас, с ним бывает сложно.

Маркус, которого она держала на руках, с укором обратил на Главу круглые глаза, весь содрогнулся и исторг мощный всхлип.

Верховный глава сообразил, что столкнулся с примитивной магией — связью матери с маленьким ребенком. До сих пор он о таком лишь читал — и не ожидал, что эта магия так сильна. Зилла будто бы постоянно извинялась, однако была совершенно непоколебима. К ее собственным колдовским способностям это отношения не имело. Из отчета Эдварда было очевидно, что способности эти весьма значительны. По его словам, эта женщина воспользовалась наследным даром юного Гордано в своих целях и подчинила себе самого Эдварда. С такими талантами шутить не следует. Глава вздохнул и сдался.

— Как тебя зовут, мальчик?

Маркус поглядел на него из-под подбородка матери — бешеный синий взгляд — и снова всхлипнул всем телом.

— Баркис.

Странное имя.

— А где ты живешь? — спросил Верховный глава.

— Дездаю, — сказал Маркус. — Дядя дуяк. — И отвернулся, спрятав лицо.

— А как ты сюда попал? — не отступал Верховный глава, которого не покидало чувство, что ничего он не добьется.

— Тобис, — сказал Маркус, уткнувшись Зилле в плечо. — Тобис вж-ж. Пахой тобис. Тобис фу. Тут тозя фу. Дилла, хотю бомой, бомой, бомой! Хотю игать, хотю ять, хотю каваку, хотю ам! — Тут он снова отчаянно разревелся. — Дилла, дать АМ!

— Тише, тише, зайчик, — уговаривала его Зилла, качая на руках.

В том, как она качала мальчика, была какая-то беспомощная озабоченность и покорность судьбе, и Верховный глава читал подобные описания, но все же понял, что ее покорность — лишь ширма. Эта мерзкая женщина прекрасно понимала, что в детях он полный профан. И еле сдерживала смех.

— Что с ним? — снова сдался Глава. — Почему он плачет?

Зилла сглотнула. Ей неплохо удавалось скрыть постоянную тягу рассмеяться, что было бы совершенно неуместно, и она была уверена, что Верховный глава ничего не замечает.

— В ракете ему было страшно, а здесь все незнакомое, и ему не нравится еда, которую нам дают. — И добавила, как всегда, виновато: — К сожалению.

Верховный глава придумал, как разрушить это слаженное сотрудничество, не прибегая к прямому магическому столкновению.

— В таком случае нам необходимо найти, чем его покормить. Если я вызову кого-нибудь из Кухни, согласится ли ребенок пойти с ним туда, пока я задам вам несколько вопросов?

Это было не совсем то, на что он рассчитывал, но по-другому не получалось.

— Наверное… ну, может быть, да… — согласилась Зилла.

— Хорошо. — Верховный глава проделал пассы — точно и отчетливо.

Маркус поднял голову от плеча Зиллы и мокрыми, но заинтересованными глазами посмотрел на возникший в воздухе знак отрога Домоправителей, который затем развеялся и сменился знаком Кухни. Но едва на месте знака появился во плоти брат Майло со списком припасов в руке, Маркус судорожно дернулся и уткнулся обратно.

Верховный глава объяснил ему задачу. Брат Майло кивнул — похоже, он обрадовался, что больше ничего Верховный глава от него не требует. И протянул Маркусу свободную руку:

— Идем, сынок! Идем с братом Майло, поищем чего-нибудь поесть!

Однако все оказалось не так-то просто. Верховный глава еле сдерживал досаду и нетерпение: Маркус опять спрятал лицо, но Зилла поставила его на пол, а потом опустилась на колени рядом с ним и объяснила, что добрый дядя найдет Маркусу гренки, а мама еще побудет здесь совсем-совсем немножко, а Маркусу будет весело с добрым дядей. Однако и тогда все разрешилось не сразу — сначала Маркус повернулся и пристально изучил брата Майло, худого и лысоватого, потом еще немного подумал и решил, что, пожалуй, брат Майло ему нравится, очень уж забавно собиралось в складки его лицо, когда он нервничал: рот получался будто в скобках. Наконец Маркус все же снизошел к их просьбам, доверчиво протянул руку брату Майло и исчез вместе с ним.

Зилла еле слышно вздохнула. Не с облегчением. Она надеялась, что все эти Главы не сообразят, что она это в основном подстроила. Зилла очень боялась беседы с Главой. Никто так и не объяснил ей, что нужно говорить.

К счастью, Верховный глава ничего не понимал в детях — насколько ему было известно, Маркус был единственным ребенком, побывавшим в Арте за всю его историю, — и поэтому просто решил, что Зилла излишне заботливая мать. Еще бы, сердито подумал он. Ее аура прямо лучится любовью. И тут он обнаружил — и чуть не вздрогнул, — что, когда ракету бешено бросало туда-сюда, Богиня главным образом защищала именно Зиллу. Он поглядел на Зиллу с этой точки зрения — удивленно и при этом осторожно. Глава был вынужден признать, что она довольно-таки миловидна, но эта красота не искусственная, косметическая, к какой он привык у Владычиц Литы, а прямая, бесхитростная, находившая — как опять же был вынужден признать Глава — отклик в его суровой душе и, несомненно, угодная и Богине. Однако Зилла была еще и утомительно-смиренная и, возможно, глубоко несчастная. Глава кратко предложил ей сесть.

— Расскажите, по какой причине вы отправились в путь в ракете.

— Она… она летела на Игры горцев, — пролепетала Зилла. Это она хотя бы знала.

— Однако вы сами не собирались принимать в них участие, — подсказал Глава.

— Верно. — Зилла обнаружила, что согласилась, не успев толком подумать. Ужас.

Она сидела, зажав руки между коленями, и ломала себе голову — что же сказать, как объяснить, что она там делала? Тут ее посетило вдохновение — слава богу!

— Понимаете, это был чартерный рейс, и нам с Маркусом достались билеты на свободные места в последний момент, потому что мне… ну… в общем, мне надо было улететь.

Верховный глава видел, как ее окутывает ореол силы, — вот и ответ на его подозрения; неудивительно, что Богиня так выделяет эту женщину. Она важная персона. Он стал подозревать, что неведомая задача, которую выполняли пассажирки заблудившейся ракеты, так или иначе связана с Зиллой и ее ребенком. Может быть, они ее телохранительницы? Да, все сходится. Роз лгала, чтобы выгородить ее. Отлично, тогда это не его дело — раз не угрожает Арту. Но надо убедиться.

— Улететь? — переспросил он, задействовав проверенный временем прием — вернуть реплику собеседнику.

— Ну да, — на ходу сочиняла Зилла. — Я получила право на опеку над Маркусом по суду, однако его отец хочет его забрать. Он грозился похитить Маркуса, вот мне и пришлось поскорее бежать туда, где он нас не найдет.

— И куда же? — естественно, спросил Верховный глава.

Зилла в ужасе пыталась вспомнить, называла ли Роз какое-то место.

— В Лионесс, — в отчаянии выпалила она. — Там рядом проводят Игры горцев. — И, решив добавить местного колорита, продолжила: — Там рядом Логрес, совсем неподалеку от Камелота[5]. Отцу Маркуса и в голову не придет, что я там. В Камелоте сейчас беспорядки.

— А отец Маркуса — он кто? — последовал вопрос.

«Караул», — испугалась Зилла.

— Он человек очень известный… И я не имею права разглашать его имя.

«В сущности, — решила она, — это недалеко от истины».

«Так-так, похоже на правду», — подумал Верховный глава.

— Где…

Посреди кабинета снова материализовался брат Майло, по-прежнему держа за руку Маркуса. Спасители мои, подумала Зилла. Как они вовремя!

По щекам Маркуса текли горькие слезы.

— Маркус, что случилось?

Верховный глава выпятил подбородок и, чтобы выразить недовольство, обвел всех троих ядовитым взглядом.

— Почему вы вернулись, брат Майло?

Брат Майло был взвинчен.

— Право, сир, я прошу прощения. Малыш очень огорчен и расстроен. К сожалению, никто из нас не в силах понять, о чем он просит. Он все твердит, что хочет тьфу-ты-в-рот.

Зилла прикусила щеку изнутри, чтобы не расхохотаться.

— Тьфу-ты-в-рот? — переспросил Верховный глава на грани взрыва.

— Тьфу-ты-в-рот, сир, — подтвердил брат Майло.

Оба посмотрели на Маркуса. Маркус изнемог от их тупости.

— Свое-мненье-тьфу-ты-в-рот, — выговорил он натужно, дрожа всем телом от стараний донести свою мысль. — Тьфу-ты-в-рот-свое-мненье!

Возмущенное лицо Верховного главы обратилось сначала к брату Майло, потом к Зилле. Зилла разжала зубы и высвободила щеку.

— Он просит бутерброд с вареньем, — проговорила она и зауважала себя за то, что ее голос звучал так ровно.

Два артских мага вытаращились на нее так же, как только что таращились на Маркуса.

— Госпожа, не могли бы вы объяснить, что такое «бутерброд»? — беспомощно спросил брат Майло.

— Берете два ломтика хлеба, — сказала Зилла. — У вас ведь есть хлеб, правда? — (Оба закивали.) — Потом мажете оба маслом, а на один кладете толстый слой варенья… вы знаете, что такое варенье? — (Они глядели на нее в полной растерянности.) — Повидло? Джем? — спросила Зилла — она начинала понимать, почему Маркус в кухне пришел в такое раздражение. При слове «джем» лица у них просветлели. Они закивали. — Накрываете вторым ломтиком и даете ему, пусть ест, — терпеливо закончила Зилла.

— А-а! — сказал брат Майло и посмотрел на Верховного главу, который почти одновременно сказал:

— О-о! Она имеет в виду канапики — так у нас в Лите говорили. А у вас в Треньене они как называются — тоже так?

— Нет, сир. У нас говорят «наслойники», — сказал брат Майло. И поглядел сверху вниз на Маркуса, повеселев от облегчения. — Идем, моя крошка. Будет тебе красный наслойник и желтый наслойник, посмотрим, какой тебе больше понравится.

— Гвязный тьфу-ты-в-рот луче! — уверенно заявил Маркус, и его снова увели в пустоту.

Верховный глава взял паузу, чтобы прийти в себя после всего этого. Зилла ждала, глядя вверх, в окно в массивном переплете. Не такой уж он и страшный, думала она. Просто ничего не смыслит в маленьких детях. Такое ощущение, что тут все хотят хорошего… Не понимаю. Аманда была уверена, что здесь все только и мечтают, чтобы уничтожить Землю. Я бы ожидала поймать здесь хотя бы отголосок откровенного зла, а тут нет ничего даже зловещего. Если не считать одеяния, так этот Верховный глава — вылитый директор крупной компании или, скажем, кардинал, из тех, кто не до конца отрешился от мирских дел. Наверняка он считает себя хорошим человеком.

В окно, кроме угла синей башни, было видно только ясное бледно-голубое небо. Само собой, ни единой птицы. Насекомые? Как же тут опыляют сады, которые я видела? Если вдуматься, что у них вместо солнца? Надо выяснить. И как смешно, что они не знают, что такое бутерброд. Тут она вспомнила, что бутерброд — немецкое слово, а никаких немцев тут, может быть, и нет.

Эпизод с Маркусом вселил в нее столько уверенности, что она опередила неловкие вопросы Верховного главы и попросила:

— Если можно, расскажите, почему мы с вами говорим примерно на одном языке? Мы ведь даже не из одной вселенной.

Глава ответил с неожиданной легкостью:

— Очень просто. Это скопление миров развивается параллельно под влиянием параллельных факторов — что относится не только к языкам, но и ко многому другому. Очевидно, что вы из нашего скопления, иначе мы с вами не понимали бы друг друга.

Он был рад, что сумел ей все объяснить. Было удивительно и, пожалуй, даже соблазнительно иметь дело с женщиной, которая просто хотела что-то узнать, словно курсант, а не задавала вопросы, чтобы заманить в ловушку или к чему-то принудить, не то что Владычицы Литы.

Зилла поняла, что случайно открыла способ отвлекать Главу, если он собирался задать особенно трудный вопрос. После этого, как только ей требовалось время, чтобы подумать (что это за Логрес такой?!), или когда Глава напирал слишком сильно (почему он так настаивает, чтобы она рассказала, кем работает?!), она просто спрашивала у него о чем-нибудь, что ей искренне хотелось узнать. Так она узнала, что растения приходится опылять вручную или колдовством, разные виды по-разному, и что источником света для Арта служит небольшая звезда, которую поддерживают опять же колдовством и каждый вечер гасят особым обрядом, что атмосферу удерживает волшебная сеть, что исследования, которые ведут в Арте, по большей части касаются Иномирья, поскольку Иномирье — это бледное подобие Пентархии, и что вязкий рис-картофель называется пассет.

Тут Верховный глава ошеломил Зиллу: жестом вызвал в воздухе сверкающую кляксу вроде пятна Роршаха. Зилла заморгала.

— Это карта Иномирья, — пояснил Глава. Он прекрасно понимал, что Зилла все время старается его отвлечь, и это его забавляло. Он просто отвечал на ее вопросы и гнул свою линию дальше. — Я показываю вам сначала Иномирье, поскольку в нем наблюдается один из трех основных типов распределения суши в нашем скоплении вселенных. Посмотрите на него внимательно и скажите, есть ли у него общие черты с вашим миром.

— Это карта?! — На взгляд Зиллы, пятно напоминало скорее потроха какого-то животного, вывешенные в витрине мясной лавки. — Прошу прощения. Мне это ничего не говорит.

Следующий жест. Слепящая клякса из мясной лавки сменилась другой — в целом грушевидной со вклинившимся сбоку крабом, который эту грушу ел. Зилла уже начала мотать головой — и вдруг поняла, что груша отдаленно похожа на Африку. А краб — может, это вариант Австралии? Или Антарктиды? Верховный глава показывал ей карту с какой-то другой проекцией, перекошенной, сплюснутой и незнакомой, к тому же это была карта мира, совсем не похожего на Землю, но тут Зилла вдруг поняла, что это была за мясная лавка. Земля! Мой мир! Который он зовет Иномирьем и бледным подобием; который они тут вовсю исследуют! Там было все — аляповатое, перекошенное, Европа, Азия, Гренландия, обе Америки, Африка и Австралия, замаскированные под потроха на крюке. Теперь Зилла поняла, о чем говорила Аманда, поняла, зачем сюда прибыли все остальные. Ее захлестнули угрызения совести — а еще потрясение и гнев. Как она могла, не разобравшись, втереться в слаженную команду? Как могут артские маги так хладнокровно вмешиваться в дела Земли? Да как они смеют?!

Чтобы не выдать себя, Зилла все качала и качала головой. Верховный глава развеял вторую проекцию прямо-таки эстрадным жестом. Не смог удержаться: ведь если мир Зиллы совсем не похож на эти, значит он даже ближе к его родной вселенной. Груша с крабом исчезли, и в воздухе не без театральности возникли еще две кляксы — голубые на белом, точь-в-точь эмблема ООН, подумала Зилла. Та, что побольше, — если оборвать все отростки вроде Британии, Испании, Греции, Индии и Японии, а все остальное сильно сдвинуть вниз, — была в общем и целом похожа на Европу и основную часть Азии. Та, что поменьше, немного напоминала Северную Америку, если немного повернуть ее и сдвинуть к югу.

— Вот! — сказала Зилла. Все равно эта проекция прямо кричала ей: «Выбери меня!»

— Так мы, оказывается, близкие соседи! — Верховный глава возликовал. Скоро этих незваных гостий можно будет отправить домой. Он перехватил свой меч-посох, будто указку. — Это крупное голубое пятно — Пентархия, где родились все жители Арта, а вот это — Азанди. Если ваш мир напоминает этот, значит он где-то рядом.

Зилла видела, как он обрадовался. Только не понимала почему. Гнев и потрясение бушевали в ней, и она понимала, что стоит ей забыться — и он это заметит. Она чувствовала, как трясутся у нее руки. И попыталась выдать все это за восторг.

— Ой, ну надо же!

Господи, как вымученно это прозвучало! Зилла сцепила пальцы в замок и зажала между колен, чтобы не дрожали. Подалась вперед — будто от нетерпения — и выпалила первое, что в голову пришло:

— Никогда бы не подумала! Понимаете, в моем мире — в нем гораздо больше творческого начала, чем в вашем.

— Что вы имеете в виду? — спросил Верховный глава.

Он обиделся. Зилла поняла, что гнев обхитрил ее и как-то проскользнул в боковую дверь. И прикусила язык. Иначе с него сорвался бы очевидный ответ: «Потому что ваш мир паразитирует на моем».

— Понимаете, я хотела сказать… эта крепость такая голая. Неужели никто из магов не пишет картины, не лепит скульптуры — даже музыку не сочиняет?

— Если мы это и делаем, то только в рамках основной работы, — сурово отвечал Верховный глава. — Волшебство — тоже творчество, и оно не оставляет досуга.

Он несколько опешил. Скрытая сила Зиллы взметнулась вокруг нее, словно объяв ее золотым перистым пламенем. Он не понимал, почему для Зиллы так важны банальные материи вроде искусства. Но поди пойми этих инопланетян. Главное — он оказался прав, она среди потерпевших крушение главная, поэтому ему следует относиться к ней почтительно, не то ее мир превратится во врага на пороге Пентархии.

— Почему это так вас тревожит? — спросил он со всей мыслимой учтивостью.

«Придется быть с ним откровенной, иной дороги нет».

— Тут… тут все какое-то стерильное. И… И у меня такое чувство, что вашей крепости нужен гораздо более творческий подход! — выпалила Зилла.

— О нет, — вежливо поправил ее Глава. — То, что вы чувствуете, — это равновесие, тщательно соблюдаемое во всем Арте, а особенно в нашей цитадели. Безусловно, у нас есть свои потребности. И наша работа в том и состоит, чтобы удовлетворять потребности, ни в коем случае не нарушая равновесия. — Он поднялся, показывая, что беседа подошла к концу. — Любая избыточная деятельность — музыка, изобразительное искусство и так далее — нарушила бы вибрации, а тем самым, возможно, и равновесие.

Зилле хотелось заметить, что в таком случае следует пересмотреть устройство всей крепости, — все что угодно, лишь бы объяснить, что она с ним не согласна, но не выдать, почему она так разъярилась, — но он уже указывал ей на стену, то есть на дверь или как там у них принято, выгонял ее поклонами и приглашал в кабинет Хелен.

Зилла только успела спросить:

— Как мне найти Маркуса?

— Ребенка к вам приведут, — сказал Глава.

Тут мимо Зиллы прошла Хелен — и исчезла, а сама Зилла очутилась в приемной под строгим взглядом престарелого мага.

Роз посмотрела старику в глаза и спросила:

— Долго нам еще тут болтаться?

Он поджал морщинистые губы и не ответил. Очевидно, этот поединок начался уже довольно давно.

Когда настала очередь Флэн, от хорошего настроения Верховного главы и следа не осталось. Обвинения Зиллы лишили его всяческого присутствия духа. Да и Хелен ничем не порадовала его — она тупо и бесцветно придерживалась легенды об Играх горцев. Когда ей показали проекции трех миров, она ткнула во вторую, ту самую, которую Зилла приняла за грушу с крабом, а в Арте называли Постулатом, и объявила, что вся компания родом оттуда. Даже врать как следует не умеет, подумал Верховный глава. О Постулате и его жителях в Арте прекрасно знали. Между этими вселенными велась осторожная торговля волшебными предметами — Арт поставлял зеркала в обмен на талисманы из Постулата, — и тамошние купцы с их фиолетовой кожей ничем не напоминали этих девиц с ракеты. К Сандре как к псевдоазандийке он отнесся с особым почтением и растерялся, когда обнаружил, что она принимает это за издевку. Она заявила, что их родная вселенная — Иномирье, но Главе было ясно, что она просто назвала проекцию наугад.

Так что когда дело дошло до миниатюрной задорной девицы с блестящими черными глазами, Глава постановил, что сейчас все-таки выяснит, почему все они так стараются скрыть, откуда они родом.

К этому времени Флэн была уже вздорной, а не задорной. Когда ей приходилось ждать, у нее всегда начиналась мигрень. А может, во всем виновата Роз, нечего было постоянно подкусывать старика. Бедный дедуля в потертой синей форме! Все равно что срывать злость за высокие налоги на обитателях Челсийского дома пенсионеров — старичках-ветеранах в красных мундирах. Флэн и самой не терпелось поговорить с этим их Верховным главой. Хотелось бы разобраться, чем они тут занимаются. Осторожнее, напомнила она себе. Еще посадит нас всех под замок, мало ли.

— Игры горцев? — переспросила она. Черт бы побрал эту Роз с ее дурацкой легендой! Аманда придумала абсолютно логичную историю про сбившийся с курса стратокрейсер, так нет же — этой треклятой Роз понадобилось ее приукрашивать! — Да-да, Роз занимается метанием бревна. Бревно толстенное и грязное, она под ним шатается. А я? Я танцовщица. На Играх проводят самые разные соревнования. Я в секции Эйстефоддских бардов, там соревнуются в пении, танцах и ткачестве, но если бы вы опросили всех в «Небесном»… в нашем стратобусе, то обнаружили бы людей самых разных профессий. Жаль, что они погибли.

Тут Флэн, к вящей своей досаде, обнаружила, что слова застряли в горле, а по щекам текут слезы. Бедный Тэм! Такой славный мальчик, прямо мечта!

— Отрог Врачевателей, разумеется, изучит тела ваших спутников, — сказал Верховный глава.

— Как это? — пискнула Флэн. — Вскрывать будете? Впрочем, у нас, наверное, тоже так поступили бы. Надеюсь, у вас хватит порядочности сказать нам… сказать, от чего они умерли. — Она поперхнулась и снова заплакала.

— Естественно, — сказал Глава. — А Зилла Грин тоже должна была участвовать в Играх?

— Зилла?

Флэн поняла, что страшно зла на Зиллу. Совсем спятила: мало того что сама пролезла на ракету, которой предстояло опасное путешествие, а ведь она-то точно знала, что опасное, так еще и ребенка с собой притащила! Флэн втайне бесилась по этому поводу с той самой минуты, когда на спасательной платформе обнаружила, что Зилла тоже была в «Небесном омнибусе», но теперь до того рассвирепела, что едва не ляпнула, что Зилла прыгает с шестом и пусть Верховный глава проверит, как это у нее здорово получается. Нет, Зилла наверняка что-то ему наплела. Флэн сделала все, чтобы поставить ее в неловкое положение.

— Нет-нет, Зилла летела с мужем — это он участвовал в соревнованиях. Он прыгун с шестом.

Флэн даже обиделась, когда Верховный глава выслушал это безо всяких комментариев и с таким видом, будто ее слова подтверждали то, что он уже слышал от кого-то, а потом показал Флэн три плавающих в воздухе цветных пятна и сказал, что это миры.

— Миры? — удивилась Флэн. — В жизни не видела миров такой формы. Там, откуда я родом, миры круглые. Но если вам угодно, вот. — Она ткнула пальцем в пятно, которое показалось ей самым диковинным.

Иномирье. Верховный глава попытался подавить досаду. Очередная беззастенчивая ложь.

— Очень хорошо. Как вы, вероятно, понимаете, теперь у меня сложилось вполне определенное впечатление о целях и задачах вашей группы.

К его великой радости, это привело ее в полный ужас.

— А… что? — выдавила Флэн. От страха у нее пропал голос.

— Вы сопровождали одну из вас на некое весьма важное собрание волшебников. Я не думаю, что сюда вы попали по чистой случайности. Подозреваю, в вашем родном мире у вас есть какой-то враг, который покушался на вашу жизнь.

Последовала краткая пауза — Флэн старалась ничем не выдать ни облегчения, ни изумления. Верховный глава смотрел, как лицо у нее сначала покраснело, потом побелело, потом бледность снова сменилась багрянцем, и понял, что попал в точку. В конце концов Флэн безумно хохотнула и сказала:

— Да нет же. Нет. Само собой, мы тут только затем, чтобы напасть на вашу цитадель и разрушить ее.

Услышав собственный голос, она решила, что сошла с ума.

И едва поверила своим ушам, когда Верховный глава тоже расхохотался:

— Правда? Послушайте, давайте без иронии: что это было за собрание?

Не может быть, подумала Флэн. Наверное, это от шока. И снова услышала собственный голос — на сей раз торжественно-серьезный:

— Я не имею права этого разглашать.

Мало того — затем ее собственный голос добавил:

— Но я не сомневаюсь, что если бы вы хотели, то прочитали бы мои мысли.

Глава опешил:

— Боги милосердные, мне бы такое и в голову не пришло! Читать мысли собрата-человека строжайше запрещено законом. Однако, — тут он встал, показывая, что допрос окончен, — мне бы хотелось, чтобы вы все же были со мною чуть более откровенны. Видите ли, очень трудно вернуть вас в ваш мир, если мы даже не знаем, откуда вы.

Флэн тоже вскочила.

— Но мы-то тоже не знаем! — пролепетала она. — Я думала, вы выясните! Мы просто называем его «наш мир» — ну, как все говорят, — и никто из нас не имеет ни малейшего представления, как объяснить вам, где это и что это, потому что никто из нас еще никогда не покидал его пределы и мы не знаем, как он выглядит со стороны!

Она не знала, поверил ли он ей. И выскочила за завесу в стене с ощущением, что только что затеяла игру со смертью и нежданно-негаданно выиграла.

Предварительные отчеты отрога Вычислителей прибыли ближе к обеду и несколько озадачили Главу. Выходило, что Арт очутился на распутье судьбы, и хотя распутье было совсем небольшое, а все варианты развития событий были маловероятны, построить удовлетворительный долгосрочный прогноз оказалось невозможно. Вычислители даже попытались сделать кое-какие предсказания, но они получились расплывчатыми. Два варианта развития событий приводили к катастрофе. Согласно одному из них, Арту предстояло пасть от рук девиц с ракеты, а второй сулил серьезные, далеко идущие перемены, но поскольку остальные одиннадцать прогнозов показывали, что девицы с ракеты не повлияют на положение дел, верховный брат Гамон списал два оставшихся в меньшинстве предсказания как маловероятные и поставил галочки против большинства других вариантов. Верховный глава просмотрел их и горячо поддержал выводы брата Гамона.

Что же касается краткосрочных прогнозов о будущем самих потерпевших крушение, все было еще непонятнее. Все предсказания были разные. Большинство уравновешивалось до полного нуля. Просматривая таблицы, Верховный глава видел любовь, успех и постоянство, сваленные в одну кучу со смертью, крахом и переменами, — и в больших, и в малых предсказаниях.

— Такое ощущение, что Силы Колеса спрашивают у нас: «Простите, а что вы хотели узнать?» — ехидно заметил он.

— Вот и мне так кажется, — кивнул брат Гамон. — Если взять за точку катастрофы аварию, которая случилась с ракетой, по всему получается, что их пребывание в Арте будет мирным и счастливым. Однако, прежде чем делать окончательные выводы, мне, конечно, нужно составить тщательные прогнозы на каждую из выживших.

— Это вы всегда успеете, — сказал Верховный глава. — А пока — для уточнения гороскопа — поищите все близкие аналоги миров Постулата, а если они не подойдут, попробуйте аналоги нашего. Или то, или другое. Сообщите мне, как только найдете соответствие.

Иномирье и все его аналоги он сразу отмел. Флэн и Сандра очень уж очевидно лгали. В общем, брат Гамон ушел от Главы заметно обнадеженный: оба были уверены, что родную вселенную потерпевших крушение удастся установить всего за день-другой. К тому же, судя по первым прогнозам, эти женщины не сулили Арту ничего дурного. Стоило сравнить эти расчеты с явными указаниями на грядущую катастрофу перед визитом Владычиц Литы, и сразу становилось ясно, что опасаться нечего. Поразмыслив, Глава отдал распоряжение ослабить надзор над гостьями. Завтра утром он еще раз с ними побеседует.

Покончив с этим, он вернулся к предварительному отчету Эдварда по вскрытию мертвых тел, найденных на борту ракеты. Пока что Эдвард ничего не понимал. Похоже, все они умерли от острой сердечной недостаточности, безо всяких признаков насилия и практически одновременно. Эдвард предполагал, что моментом смерти стал тот миг, когда ракета достигла рубежей Арта и преодолела первые защитные чары. Но почему смерть настигла не всех, Эдвард выяснить не сумел.

Решение Верховного главы донесли до потерпевших крушение вместе с отвратительным обедом. Два юных мага притащили большое блюдо с грудой пассета с какими-то не вполне понятными темными комочками, источающей ароматы разваренных овощей. Пока они водружали эту неаппетитную груду на единственный стол, маг более высокого ранга, приставленный присматривать над младшими, стоял и постукивал по сапогам тростью — то ли офицерским жезлом, то ли волшебной палочкой, этого гостьи не понимали, — и глядел в одну точку у них над головами.

— Надзор над вами ослаблен, — провозгласил он. — За вами больше не будут наблюдать круглосуточно, и вы можете свободно ходить по цитадели — в разумных пределах. Если вы нарушите границы дозволенного, вам скажут. И постарайтесь не мешать магам работать.

С этими словами он взмахнул тростью, подав знак юным магам, и увел их, нацелившись кончиком трости им в спину. Как будто юношей отконвоировали прочь под дулом пистолета.

Когда завеса при входе задвинулась, в зале поднялась буря эмоций: все подозревали, что это объявление — уловка, чтобы развязать им язык, и брезгливо морщились при виде обеда.

— Хорошо, можем обсудить еду, — сказала Флэн. — Что это за жуткие черные штучки?

— Горелое мясо, — предположила Сандра.

Хелен протянула узкую руку и осторожно взяла кусочек двумя пальцами.

— Ой, не надо! — ужаснулась Зилла. — Вдруг это слизняк?

За это Джуди поглядела на нее испуганно, а Роз — укоризненно.

— Может, на вкус и ничего, — сказала Роз. — Ну как, Хелен?

— По-моему, мясо сначала сожгли, а потом размочили до мягкости, — проговорила Хелен. — Может, тут так принято готовить.

Все с трудом заставили себя проглотить хотя бы немного, а Маркус вообще отказался есть, хотя Зилла подозревала, что он все утро лопал бутерброды с вареньем.

— Бяка фу! — закричал он и швырнул горсть черных катышков в другой конец комнаты, тем более что Флэн судорожно расхохоталась.

— Маркус верно подметил, — сказала она. — Попа-какаша на завтрак, бяка фу на обед. У тебя, Зилла, настоящий мастер слова растет. — Да, она сама злилась на Зиллу, но все равно Роз не имела права так ее шпынять. Флэн рассчитывала, что ясно дала это понять, и спросила: — Ну как, Роз? Проверим, действительно ли нам разрешили бродить где вздумается?

— Согласна, — ответила Роз.

И они вдвоем удалились, не сказав больше ни слова. Волшебные завесы при входе послушно раздвинулись, пропуская их, и никакие маги не пришли, чтобы их остановить или навязаться в сопровождающие.

— Похоже, этот маг не шутил, — удивленно проговорила Сандра. — А тогда я знаю, что надо сделать. Пойду найду, где у них кухня, и вгоню им ума куда следует.

— Я с тобой, — робко предложила Хелен. — Давай отнесем туда блюдо. Будет предлог.

Сандра решила, что это прекрасная мысль. Они вдвоем подняли большое блюдо и ушли — из почти нетронутой груды во все стороны торчали вилки, а горстка комочков, которые выковырял и разбросал Маркус, теперь лежала сверху. В итоге Зилла осталась с Джуди и Маркусом. Две контуженные, подумала Зилла, глядя на Джуди — та сидела у стены очень-очень прямо. Глаза Джуди время от времени наполнялись слезами. В остальном на ее слегка клоунском личике не было никакого выражения. Будто печальный Пьеро. Зилле плакать не хотелось. В душе у нее была отстраненная пустота, легкая и лихорадочная, — Зилла всегда считала, что такое ощущение бывает после лоботомии. Просто она никак не могла привыкнуть к мысли, что больше не тоскует по Марку. Когда она прибыла сюда, ей стало ясно, что надеяться больше не на что, и тоске пришел конец. Только, как ни странно, легче от этого не стало.

Но у нее был Маркус, и о нем нужно было заботиться.

— Маркус, хочешь, пойдем погуляем? — неуверенно спросила Зилла.

Насколько она могла судить, ему сейчас пора было спать после обеда… А может быть, вообще укладываться на ночь? Ее и саму, мягко говоря, клонило в сон, как бывает, когда путаешь день и ночь после дальних перелетов. Все биологические ритмы твердили, что хотя в Арте сейчас день, на Земле время совсем другое. Если Маркус чувствует себя так же, ему положено беспокоиться и капризничать.

А он сразу согласился и протянул ей руку:

— Ять!

— Я тоже пойду, — к удивлению Зиллы, вдруг вызвалась Джуди.

Они втроем вышли за завесу — ее складки были почти неощутимы — и двинулись по синим коридорам. Джуди ничего не говорила и, похоже, в выборе маршрута полагалась на Зиллу. Зилла позволила Маркусу тащить их куда хочет. Ей подумалось, что он, наверное, выведет их на кухню.

Но если он туда и собирался, то сбился с дороги. Он долго и упорно взбирался по винтовому пандусу, волоча за собой Зиллу, а Джуди брела за ними, будто сомнамбула, — и наконец ворвался за широкую волшебную завесу наверху. По ту сторону все было такое светлое и синее, что Зилла заморгала. Пахло больницей. Маги в бледно-голубых балахонах бесшумно и очень деловито работали у чего-то вроде похоронных дрог, на которых лежал молодой человек с красивым приветливым лицом — очевидно, мертвый. Светлые волосы со лба зачесали наверх, поэтому Зилла узнала Тэма Фэрбразера не сразу.

А Маркус — сразу.

— Диб! — воскликнул он в горе и отчаянии и двинулся к дрогам, вытянув вперед одну руку и сморщившись, чтобы заплакать. — Диб умий!

Самый высокий маг резко развернулся. Зилла и шевельнуться не успела, как он бережно перехватил Маркуса большими мягкими руками — руками, обтянутыми чем-то голубым и мерцающим, с пятнами крови, но это голубое и мерцающее при прикосновении к Маркусу тут же исчезло, — и развернул его к Зилле.

— По-моему, сейчас не очень удачное время, чтобы привести сюда ребенка, — сказал он, глядя на Зиллу сверху вниз смущенно и неловко, но сурово.

Зилла узнала на удивление маленькое мальчишеское лицо главного мага-врача. Как бишь его зовут? Эдвард. Он был добрый, и она, похоже, нравилась ему. От этого ей стало очень стыдно, что она вломилась без приглашения.

— Извините. Маркус… Маркус привел нас сюда. Я не знала… Я не сообразила, что вы здесь проводите вскрытия. Да-да, я его сейчас уведу.

— Сегодня сюда нельзя. Но завтра-послезавтра можете привести его снова, — сказал Эдвард.

В его устах это прозвучало так, словно он сам был виноват. А потом, когда Зилла взяла Маркуса на руки и направилась к двери, а Джуди тупо поплелась за ними, его крупная ладонь легла Джуди на плечо и остановила ее.

— А она пусть лучше останется, — сказал Эдвард. — Пожалуй, ее нужно еще немного полечить.

Зилла сама не поняла, как очутилась на том же пандусе, но без Джуди, несколько огорошенная могуществом этого волшебного доктора. Вообще-то, ей хотелось умереть от смущения — надо же, вломилась в разгар вскрытия! — но тут все ее внимание потребовалось Маркусу. Он был в горе.

— Диб! — безутешно повторял он и брел вперед, не разбирая дороги.

Зилла и не подозревала, что Маркус знает Тэма, и уж точно не представляла себе, что он настолько любил Тэма, что придумал ему особое прозвище. Насколько ей было известно, Тэм два раза — ровно два раза — побывал у Аманды, но, как видно, ему хватило времени, чтобы покорить сердце Маркуса.

— У Диба все хорошо, — втолковывала она Маркусу, когда они плелись неизвестно куда — то есть это она не знала куда, а Маркус уверенно вел ее вниз. — У него ничего не болит, Маркус. Это как заснуть, только лучше, — говорила она…

Тут Зилла поняла, что повторяет все то, что взрослые обычно говорят детям, столкнувшимся со смертью. Хотя все это ужасные глупости и никакое не утешение. Маркус с первого взгляда понял, что Тэм мертв. Как всегда, оказалось, что он знает гораздо больше, чем рассчитывала Зилла.

Внизу они подошли к другому широкому проему с завесой, где синий рифленый пол уходил под большую арку, а за ней неожиданно оказался выход на открытое пространство. Зилла вздохнула с облегчением: может быть, Маркуса теперь удастся отвлечь. Эту большую квадратную площадь она заметила, еще когда ракета кружила по орбите. Наверное, это был учебный плац: просто утоптанная площадка с полосой тщательно ухоженной травы по периметру. Тут Маркус и правда позабыл свои печали и в восторге побежал по огромному песчаному квадрату. Зилла бросилась за ним — «Поймаю, поймаю!» — чтобы он уж точно не вспомнил ни о чем грустном. На бегу ей пришлось побороться с приступом агорафобии. Над головой раскинулось синее небо. Синие здания по периметру площади, в перспективе маленькие, будто сельские домики, вполне могли бы загораживать какой-то пейзаж, вот только Зилла точно знала, что за ними ничего нет. Одно синее небо. Ей приходилось глядеть, не отрываясь, на семенящую фигурку Маркуса, и все равно голова кружилась. На миг вся площадь вдруг перевернулась, и Маркус побежал по потолку.

Это в самом деле был учебный плац. Зилла с колоссальным облегчением увидела в дальнем правом углу вымуштрованный отряд в синей форме. Отряд как раз закончил какую-то муштру и колонной шагал к очередной волшебной завесе. Иногда от основной массы отделялись две-три фигуры и направлялись к другим входам. От этого зрелища головокружение слегка унялось. Теперь Зилла видела все под небольшим уклоном. Нет, так только хуже. Все, сейчас она точно упадет. Но Маркус свернул на бегу и устремился навстречу отделившейся тройке, раскинув руки и почему-то вне себя от восторга. Зилла заложила вираж и бросилась за ним. Колени у нее подкосились, она едва удержалась на ногах, испугавшись, что сейчас рассадит руки о колючую землю.

— Оша! Оша! — вопил Маркус.

Там снова был кентавр — теперь он щеголял в красивом синем кителе на человеческом торсе. Сразу стало понятно, как силен в этом месте оптический обман: Маркус подскочил к кентавру и его спутникам всего за несколько шагов. А может быть, это кентавр так быстро бросился к нему навстречу.

— Оша! Оша! — вопил Маркус, весь сияя от радости, будто сбылась его заветная мечта.

Зилла поняла, что Маркус забрел к врачам именно потому, что надеялся еще разок увидеть кентавра. А может быть, испугался, что кентавр тоже умер.

Кентавр нагнулся и поднял Маркуса вровень со своим лицом.

— Откуда ты знаешь, что меня зовут Джош? — спросил он, перекрывая ликующие вопли Маркуса. Он был в таком же восторге. Его бледное пятнистое лицо прямо светилось.

Зилла брела к ним вверх по склону и думала, что будет, наверное, бестактно сказать, что Маркус имел в виду несколько другое.

— Ты его не совсем правильно понял, Джош, — сказал Тод и дружески похлопал кентавра по боку. — На самом деле малыш обозвал тебя лошадью.

Джош рассмеялся. Тод весело кивнул Зилле:

— Рад снова тебя видеть. Что с тобой? У тебя от нашего плаца в голове перекосилось?

Зилла выпрямилась — ей вдруг полегчало.

— Да, но теперь все прошло.

Это от Тода все прошло, оттого, что он такой нормальный.

— У меня тоже вечно так, — сказал третий из их компании, прислонившись к боку Джоша с другой стороны. — Как выйду на улицу, все в голове разом перекашивается. Дело в том, что пространство тут и правда искривленное. И чем больше на него смотришь, тем это заметнее, понимаешь?

Зилла посмотрела на него с интересом. На первый взгляд он был почти обыкновенный, но ей невольно подумалось, что на самом деле он, вероятно, еще более диковинное создание, чем кентавр. С виду он был человек, тощий, белокурый, но от него исходил какой-то внутренний свет, а еще у него были огромные глазищи — впрочем, руки и ноги тоже. Отощавший Давид Микеланджело, подумала Зилла.

— Позволь представить, — сказал Тод. — Вон тот парнишка, который подпирает Джоша с другого боку, — это Фило. Он гвальдиец из Пелейзии, если это тебе что-то говорит. А кентавра зовут Хорджок Анфалемос Гальпетто-Кефальди.

— Рад познакомиться, госпожа. — Джош ловко повернулся и посадил Маркуса себе на спину верхом. Маркус, довольный-предовольный, приник к его синему кителю, а Джош протянул Зилле большую бледную руку.

Зилла пожала ее — и она была теплая, по-лошадиному теплая. Человеческая половина его тела была в целом крупнее обычного человеческого торса. Еще бы, подумала Зилла, надо же уравновесить конскую половину. Повязку на глазу, которая была у него вчера, сняли, были видны поджившие порезы сверху и снизу; впрочем, еле заметные на фоне большого серо-коричневого пятна, которое занимало пол-лица и уходило под волосы.

— Рада, что рана заживает, — сказала Зилла.

— Все обошлось, спасибо Тоду, — сказал кентавр.

Фило шагнул вперед и тоже протянул ей руку, почти такую же крупную, как у кентавра, но не такую теплую — это выяснилось, когда Зилла ее пожала. Было видно, что Фило очень застенчив. Но когда Зилла улыбнулась, он улыбнулся в ответ, и улыбка у него была широкая, плутоватая и доверчивая одновременно.

— Стоит уточнить, что полное имя Тода — Родрик Хальстаттен Эверенци Пла…

— Не надо! — Тод поморщился. — Просто Тод, и хватит.

— Он наследник одной Пентархии, — пояснил Джош. — Ему это покоя не дает.

Поскольку Тоду это и в самом деле, как видно, не давало покоя, Зилла спросила:

— А почему во всей крепости только ты понимаешь, что говорит Маркус?

— У меня шесть старших сестер, — покривился Тод. — Родители сжали зубы и не сдавались, пока не добились своего и у них не получился мальчик. Из этого следует не только то, что я вырос в атмосфере истерик и кудахтанья, но и то, что у меня есть племянники. И племянницы. Штук сто. Мои первые воспоминания сводятся к тому, как я пытаюсь разобрать их лепет. Ведь как иначе я мог объяснить этим поганцам, что я их дядя и им нельзя трогать мои игрушки?

Пока Тод говорил, как-то само получилось, что они двинулись всей компанией к какому-то проходу в стене. Было ясно, что трое юношей приняли Зиллу за свою. И она подумала, глядя в смеющееся лицо Джоша и на Тода, беззастенчиво распускавшего перед ней хвост, что и вправду своя для них, как ни странно. Внутри у нее что-то разжалось. У нее появились друзья. Раньше она редко рассматривала такую возможность. Ей никогда не удавалось легко сходиться с людьми, не то что другим, — а теперь, надо же, она щебечет с этими мальчишками, как будто они сто лет знакомы. И чувство у нее было такое, словно они и вправду знакомы сто лет. В каждом из них было что-то привычное и понятное: и неуклюжая сила Джоша, и трогательная застенчивость Фило, и беззаботность Тода. Зилла улыбнулась Фило — и тот самым непринужденным образом обошел Джоша и обнял ее.

Роз остановилась в большой арке, где не было волшебной завесы, и приняла эффектную позу — ноги на ширине плеч, руки на поясе. Настроение у нее было прекрасное. Все линии ее фигуры прямо кричали: «Я женщина!» И приемчик сработал. Ей даже не пришлось колдовскими средствами усиливать ощущение своего присутствия: головы всех магов в зале за аркой, склонившихся над работой, поднялись и повернулись к ней, одна за другой, после чего поспешно и виновато опустились. Роз так и видела, как по залу пробегают искорки похоти. Отлично. Ради этого она и явилась.

Миг — и один из старших братьев поспешил к ней, смущенно поправляя головной убор с короткими рожками.

— Я что, пришла куда-то, куда нельзя? — осведомилась Роз, едва он открыл рот, чтобы заговорить.

Маг помотал рогатой головой, вид у него был взвинченный.

— Что вы, что вы! Это отрог Наблюдателей. А куда вы хотели попасть?

Она понимала, что он собирался сказать совсем не это. Он собирался выставить ее вон. Прекрасно.

— Не возражаете, если я немного осмотрюсь?

— Конечно-конечно! Позвольте, я вам все покажу.

И он повел ее сквозь ряды погруженных в работу магов. Роз пружинисто зашагала следом — она точно знала, что он ощущает каждое ее движение. И чувствовала себя точь-в-точь кошкой у миски со сливками.

Сандра и Хелен несли большое блюдо туда, где, по их расчетам, находилась кухня, когда их перехватили два юных мага, тех самых, что присматривали друг за дружкой. И вежливо и почтительно сообщили Сандре, что ее требуют в отрог Вычислителей.

Сандра вытаращилась на Хелен:

— Ладно. Ты ведь дотащишь блюдо сама, да?

— Конечно, — негромко отвечала Хелен. — Я гораздо сильнее, чем кажусь. Где здесь кухня?

Ей указали. Хелен вошла и обнаружила, что в кухне царит затишье, как всегда в кухнях после обеда. Она осторожно поставила блюдо, на котором осталась добрая половина еды, на ближайший стол и внимательно осмотрела длинную сводчатую анфиладу. Вот плиты, заметила она, вот кастрюли, вот рабочие столы. Очевидно, процесс приготовления еды во всех мирах примерно одинаков. Похоже на монастырскую кухню, где она как-то побывала.

Ознакомившись с разной утварью, она тихонько прошла в дальний конец, где два усталых юных мага мыли посуду.

— Это вы тут готовите? — спросила она.

— Мы просто курсанты, сударыня, — отвечали они. — Получили наряд на кухню. Тут главный брат Майло. Позвать его?

— Не надо, — задумчиво проговорила Хелен. — Что будет на ужин, вы знаете?

Запеканка из пассета с бараниной и жареный пассет на гарнир, был ответ. Когда она поинтересовалась, как именно это будут готовить и на сколько персон, маги явно растерялись. Они же были просто курсанты. Никто не посвящал их в тайны кулинарии. Однако было ясно, что они готовы разговориться. Ведь их было двое, и они считали, что присматривают друг за дружкой. А Хелен была прохладно-угловата, что граничило с нескладностью и даже с непривлекательностью — но лишь граничило. Ее вечно принимали за девственницу. Она старательно это подчеркнула, чтобы курсантам было проще. Хотя она и была женщиной, они решили, что общение с ней ничем им не грозит. К тому же она вызвалась помочь с посудой. А пока она мыла тарелки, они рассказывали — все охотнее и охотнее, — что курсантов, у которых способности ниже среднего, отправляют на кухню, и им обидно, тем более что им так и не показали почти никаких кулинарных чар, а как же без них.

— Когда готовишь, дело не в колдовстве, а в искусстве, — проговорила Хелен, тщательно подбирая слова. — Хотите, покажу, что я имею в виду?

Еще бы! Но на чем показывать-то?

— Начнем хотя бы с запеканки.

Эта мысль пришлась им по душе. Наверняка брат Майло похвалит их за усердие.

Вскоре они уже сновали по кухне и подавали Хелен разные специи из больших шкафов, снабженных заклятиями стасиса. Хелен узнала, что чары, не дающие продуктам портиться, несложны, и насылать их проще простого. Как же иначе, объяснили курсанты, ведь в кухне столько народу работает. Хелен нашла укромный уголок в сознании и поиграла там с идеей попросту снять эти чары, а потом поставить блоки, чтобы никто не смог их восстановить. Чистое самоубийство, впрочем, как и вся эта затея, подумала она. Вскоре все в цитадели умрут от голода или дизентерии. Нет, не стоит. Во-первых, слишком в лоб, никакого творчества, во-вторых, ее сразу вычислят. И вообще Хелен любила готовить.

Между тем мальчики уставили длинные столы ошеломляющим количеством провизии — правда, мяса при всем изобилии было очень мало, а в основном, само собой, пассет. Хелен изучила ассортимент, разминая тонкие пальцы. Когда она говорила курсантам об искусстве, то не преувеличивала. То, что она задумала, и вправду было настоящим искусством — сродни ткачеству, но не совсем: скорее, это была деликатная операция, призванная склонить обитателей цитадели к земному образу жизни. Не так быстро, как вирусные чары, но не менее действенно, дайте только срок. Да и ей самой это больше нравилось — она была из волшебников сугубо практического склада. А пока никто не заметит, что она затеяла: все отвлекутся на угощение, ведь наверняка хоть кому-то в цитадели да понравится вкусная еда!

— Главное искусство — подобрать пряности, — учила Хелен курсантов. — Какие пряности у вас есть?

Их оказалось отрадно много — целый строй стеклянных баночек под стасисом. Видимо, в Арте не всегда готовили так примитивно. Не все названия трав были Хелен знакомы, но она на ощупь и по запаху отобрала те, что были ей известны, и те из неизвестных, которые могли пригодиться. Да и чеснока, слава небесам, тут было вдоволь.

Хелен принялась за работу, а между тем в кухню после перерыва начали стекаться старшие повара. Их она тоже пристроила к делу — холодно и спокойно просила это подать, а то нарезать. Когда брат Майло вернулся к своим обязанностям, то поначалу пришел в ярость: оказывается, все его люди уже при деле и ужин вот-вот поспеет, а распоряжается в его кухне эта долговязая, нескладная, спокойная девица, которая еще и смотрит на него с холодной улыбкой.

— Я показываю, как принято готовить в нашем мире, — пояснила Хелен. Она сразу поняла, что брат Майло станет для нее главным препятствием, однако это ее ничуть не поколебало. — В результате мы приготовили ужин — как-то само получилось. Надеюсь, вы не против.

Брат Майло был против — решительно против! — но не выбрасывать же хорошую пищу, да и поздно уже затевать все заново.

— Ума не приложу, почему вы все со мной так вежливы! — сказала Сандра.

Верховный брат Гамон в очередной раз поклонился.

— Мы обращаемся с вами как с азандийкой, сударыня, — объяснил он. — Азанди — это такой материк в нашем родном мире. Там живут люди, похожие на вас. Их принято уважать.

— За что? — спросила Сандра.

— Дело в том, что их колдовские способности довольно сильны и опасны — даже у самых слабых, — сокрушенно вздохнул брат Гамон.

Сандра хотела было в красках поведать, каково положение чернокожей женщины на Земле, но вовремя прикусила язык. У нее же миссия, не что-нибудь! Может быть, еще удастся осуществить то, ради чего они сюда прилетели, а в состав подрывной группы ее отобрали уж точно не за глупость.

— Расскажите подробнее. Возможно, и у нас все примерно так.

— Азандийцы специализируются на видах колдовства, в которых мы так и не преуспели, — пояснил человек в рогатом головном уборе. — Они способны управлять невидимой стороной Колеса. Естественно, помимо всего прочего, это делает их непревзойденными прорицателями. Мы, Вычислители, тоже занимаемся прорицаниями, но тратим на это гораздо больше сил и времени, — и потому относимся к людям вашей наружности со всемерным почтением.

— О, — сказала Сандра. — А.

— Правда, поспешу добавить, что мы относимся почтительно ко всем дамам без исключения, — продолжал брат Гамон.

Вот пустозвон, подумала Сандра.

— Ладно. А что вам от меня нужно?

— Мы собираемся опробовать разные методы, чтобы выяснить, где находится ваш родной мир и как скоро вас можно будет препроводить туда. Сударыня, вам нечего опасаться. Сразу построить полный гороскоп, разумеется, невозможно, однако мы сейчас составляем гороскоп на момент вашего прибытия в Арт. Мы собираемся применить самые разные методы прорицания, а для этого нам понадобятся всевозможные данные, помимо тех, которые мы получаем из отрога Наблюдателей: ваш точный возраст с точностью до дня, волосок с вашей головы, ваша помощь в некоторых аспектах вычислений, а также мы попросим вас погадать на картах, чтобы…

Наконец-то он упомянул что-то знакомое.

— На картах? Таро, что ли?

— Что такое «таро»? — удивился Гамон. — Обычно мы гадаем на колоде Атала, но иногда…

— Покажите, — царственно велела Сандра. — Покажите ваши карты.

Гамон повел ее к обтянутому бархатом столу. Сандра небрежно зашагала следом, изо всех сил изображая изнеженную азандийку — по крайней мере, она уповала на то, что получится похоже. «Я могущественна. Я управляю невидимой стороной Колеса. Да, я избалована! Черт возьми, да я как Роз!» Она свысока глядела, как брат Гамон привычным жестом раскладывает карты на бархате. Гм. Да, очень похоже на Таро. Старые потертые карты — ой, а жуткие-то какие. Сандра взяла карту — кажется, «Маг».

— Как она у вас называется?

— Архимаг. Очень сильная карта, о многом говорит…

— Чепуха. Слабая, заурядная — просто картинка, они у нас ценятся невысоко. — Сандра услышала, как по всему залу изумленно заахали. — Честное слово. А что, она у вас считается ценной? Там, откуда я родом, это младшая карта. По-моему, если вы хотите, чтобы я тянула карты, то и читать их надо так, как принято у нас, иначе все получится наоборот. Хотите, покажу, как я это делаю?

По залу пронесся шепоток — да, они хотели. Маги оставили свои занятия и столпились вокруг бархатного стола. Сандра сделала суровое лицо, будто у судьи, но ее внутренняя Сандра хохотала и поздравляла себя. Она обожала всех дурачить. Ну, поехали. Таро навыворот. Заморочим им голову. А потом примемся за гороскопы вверх ногами. Да хоть месяц обыскивай этот их синий замок — лучше случая для диверсии не найдешь!

Флэн забрела в самый конец отрога Священнослужителей. «Только все равно непонятно, как тут куда попадают», — думала она, изгибаясь, крутясь и отбивая чечетку перед суровым темноволосым юным магом. Он старательно повторял ее движения. Впрочем, этот маг отменный красавчик — должно быть, чутье ее сюда привело.

— А теперь от пояса! О, уже лучше! — сказала она юному магу.

Руку вниз, руку вниз — и вверх! Насколько Флэн помнила, она случайно наткнулась на танцзал с гладким синим полом и двумя зеркальными стенами и обнаружила там брата-наставника, который пытался научить группу магов какой-то последовательности движений. Пируэт, еще пируэт! Флэн пока не поняла, для чего была нужна эта последовательность, но остановилась на пороге — сначала завороженная, потом недовольная, потом взбешенная. Почти у всех пластика никуда не годилась. Да и наставник не соображал, что делает.

— Ты, во втором ряду, — да, ты, рыжий! — слушай ритм! Раз и два и раз и два! Так-то лучше!

Когда Флэн окончательно взбесилась, в ней непостижимым образом взял верх профессионал. Она сама не заметила, как очутилась в центре зала и хлопнула в ладоши, требуя внимания. Музыка забренчала и смолкла от неожиданности, все лица повернулись к Флэн, разинув рты.

— Ребята, это же кошмар, полный кошмар! — выпалила Флэн, не помня себя, громким напористым голосом учительницы танцев. — Вы все можете гораздо лучше, вот увидите! Сейчас, только туфли сниму…

И она показала им, что надо делать и как, и разогрела их, и стала тренировать. Теперь все лица уже блестели от пота. Лицо брата-наставника аж перекосилось, он отчаянно пыхтел. Во дает! Нельзя так себя запускать! Работа есть работа, в конце концов! Завтра она погоняет их по основам, а теперь, пожалуй, самое время показать им несложную йогу.

— Ладно, ребята. Отдыхаем. У тебя есть задатки приличного танцора, — бросила она красавчику-магу.

На его лице тут же расцвела влюбленная улыбка. Флэн поняла, что, прикажи она ему вылизать ей ноги, он бы плюхнулся на пол и принялся выполнять.

Однако брат-наставник тут же бросился к ней — он слегка хромал и сильно злился.

— Любезнейшая, мы сюда не танцевать ходим! Это ритуал во славу Богини!

— Тогда уж точно надо танцевать, — заявила Флэн. — Богиня это любит. И вообще танец — основа любого движения, не важно, что там Ей угодно, по вашему мнению. Ну, ребята, отдышались? Тогда займемся йогой.

Пока две дюжины магов силой завязывали непривычные ноги в позу лотоса, Верховный глава получил срочный вызов от Эдварда.

— Мы же встретимся за ужином, могли бы там все и обсудить! — проворчал он, когда очутился в отроге Врачевателей.

На ближайшей койке лежала одна из женщин, та истеричка-блондинка, бледная и в коме. Верховный глава точно знал, что она без сознания, но все равно стеснялся. Он не привык, чтобы у человека под одеялом так выступала грудь.

— Нет, дело не терпит, — отвечал Эдвард с самым что ни на есть извиняющимся видом. — Нам надо поговорить здесь.

Он навис над другой койкой, подальше, откуда попахивало стасисом, и, кажется, держал что-то в руке.

— Она в целительном трансе, — пояснил он, заметив, что Верховный глава не может отвести глаз от женщины под одеялом. — Я не сразу понял, как сильно ее потрясла гибель подруги. Виноват. Зато я, кажется, нашел причину смертей. Подойди сюда, пожалуйста.

Верховный глава двинулся к дальней койке — и теперь уже не мог отвести глаз от самого настоящего трупа, светловолосого юноши, который лежал бездыханный, но при этом почему-то казался куда более живым, чем женщина в коме. Какой красивый мальчик. Верховному главе стало до того жалко его, что даже в груди заныло.

— Смотри внимательно, — сказал Эдвард. Верховному главе совсем не хотелось, но ради Эдварда он посмотрел. — Ничего в голову не приходит? — спросил Эдвард.

— Смерть, — проронил Верховный глава. — Жизнь. Тлен.

— Нет, я имел в виду — никого не напоминает? — сказал Эдвард. — Никого знакомого?

Теперь, после слов Эдварда, лицо мертвого юноши и правда показалось Верховному главе смутно знакомым, но на кого он был похож, Верховный глава не мог вспомнить, как ни старался. На Эдварда в юности? Нет. Лицо у Эдварда было тоньше, а черты мельче.

— К сожалению, нет, не припомню.

— Ну-ка, а если так — не поможет? — сказал Эдвард. И торопливым, но точным движением показал, что у него в руке. Это был неправильной формы кусок сиреневого пластика, вырезанный, наверное, из упаковки от пластыря, с проделанными там и сям дырками. Эдвард очень осторожно и тщательно поднес этот кусок к правой стороне лица мертвого юноши. — Вот посмотри.

На лице и волосах мертвеца вдруг проступили сизые яблоки, будто на конской шкуре.

— Богиня милосердная! — проговорил Верховный глава. — Кентавр! Гальпетто!..

— Вот именно, — сказал Эдвард. — И ни малейшей причины смерти. Это двойник нашего кентавра из другого мира, и, к сожалению, вдвоем в одной вселенной они сосуществовать не могли. Кентавр едва не погиб в тот самый миг, когда ракета проникла в Арт. Готов ручаться, что с двойниками всех остальных трупов тоже в тот самый миг приключились разные несчастные случаи. Я ей обязательно скажу. — Он кивнул в сторону лежавшей в коме женщины. — Ей будет легче смириться со смертью подруги.

Нет, картина все же не складывалась.

— Но ведь большинство погибших — женщины, верно? — указал Верховный глава.

— Да. Должно быть, их двойники живут в Пентархии, — предположил Эдвард.

От этой мысли Верховному главе стало не по себе.

— А я думал, Арт лучше изолирован от остального мира, — сокрушенно сказал он.

— Я тоже, но, кажется, мы связаны несколько теснее, — кивнул Эдвард. — Зато я теперь могу указать в отчете верную причину смерти.

Ужин в тот вечер оказался неожиданно и необычайно вкусным.

— Молочника я отменил, — сказал Джо.

Морин вздрогнула и проснулась, очень удивленная, что он атаковал ее только этой фразой.

— Но в холодильнике молока полно, продержимся, — добавил он. — Какао хочешь?

— Нет, — ответила она и демонстративно зевнула. Все равно хотелось зевнуть, так что ничего не оставалось, кроме как изобразить, будто ей скучно. Как она устала…

— Телефон я, само собой, отключил, — продолжал Джо, — но не физически. Не думай, будто «Бритиш-телеком» примчится сюда, чтобы его починить. Никто и не заподозрит, что с ним что-то не так, просто если кто-то попытается тебе дозвониться, то попадет не туда, а если перезвонит, автоответчик скажет твоим голосом, что ты ненадолго уехала.

Морин только заморгала на него. Он вольготно расположился на другом конце ее дивана, примяв своим весом скромные бежевато-серые подушки, и вид у него был до крайности самодовольный.

— Очень умно, — произнесла она, — ты обо всем подумал и принял все меры предосторожности.

Она не понимала, почему он не напал на нее, хотя она только что ненадолго отключилась. Или… Она посмотрела ему в глаза. Они изучали ее пристально, чуть ли не похотливо. А вдруг перед ней охотник, которого заводит, когда удается проникнуть в мысли жертвы? Да, скорее всего. Это было бы очень в духе Джо. Он хочет немного поиграть в кошки-мышки. Если так, что можно сделать? Занять его и отвлекать до тех пор, пока не удастся перейти в наступление или позвать на помощь. На ее Зов откликнется сразу несколько Имен.

— Размечталась, — сказал Джо. — Я сделал так, что даже твои прикормленные сущности тебя не услышат. Взгляни. — Он обвел комнату рукой с банкой пива.

Морин взглянула. Он проявил свои чары, сделал их видимыми — да, несомненно, перед ней очень умелый колдун. Чары висели по всей комнате, прозрачные, словно паутина, слегка клубящиеся, будто облака, и прочные, как цемент. Она потянулась к ближайшей конструкции. Пальцы натолкнулись на холодное и твердое — и Морин поняла, что, пока Джо не спит, пока он смотрит на нее, нет ни малейшей надежды пробиться сквозь этот заслон. Она водила пальцами по шершавой ледяной поверхности и думала. Ему ведь тоже надо когда-нибудь поспать. Значит, ей нужно просто выждать. Просто выждать, пока подрывной отряд не выпустит на Лапуту-Блиш свои вирусные чары, и тогда драгоценное начальство Джо лишится всех своих сил и все, что Джо умеет, будет никому не нужно. О, как будет приятно сказать ему об этом, когда настанет время. Теперь надо посчитать, когда именно оно настанет.

Морин уронила руку на колено — как можно беспомощнее. Стараясь сохранить на лице выражение испуга и недоумения, она пробудила свои способности к ясновидению и понемногу, украдкой дала им распуститься, заполнить себя до отказа. И ей открылось такое, что душа заледенела посильнее, чем от липких чар Джо. Все пошло насмарку — все было обречено пойти насмарку. Это смерть, неизбежная смерть. Смерть то ли сейчас, то ли в будущем — этого Морин не могла определить, потому что — и это ее по-настоящему испугало — потому что время в разных мирах течет по-разному. Разница может составлять и годы, и месяцы, и всего лишь минуты. Никакой закономерности. Когда Морин это обнаружила, то сразу вспомнила, как Глэдис бормотала что-то про то, что на Лапуте-Блиш время идет иначе. Тогда она пропустила это мимо ушей. Глэдис, как всегда, бормотала по-старушечьи: «Долго ли, коротко ли, коротко ли, долго ли, кто знает?» А когда на Глэдис находил такой стих, ее вообще никто не слушал. Только теперь Морин поняла, что очень зря. Похоже, когда Глэдис изображает ворчливую, выжившую из ума каргу, на самом деле она выходит на уровень, недосягаемый для остальных.

Смерть и препоны и все насмарку — но есть и проблеск надежды. Кто-то не оставляет стараний — или обречен не оставлять, хотя Морин заметила и сопротивление и великое зло, причем там, откуда никто не ждал. Это может все погубить — и уж наверняка еще сильнее все задержит. Господи боже! Теперь ей, может, придется целый год проторчать тут один на один с Джо, и даже задремать нельзя! О том, чтобы выждать время, и речи быть не может. Придется его одолеть, и как можно скорее. А как ей его одолеть, когда она, черт побери, так устала?!

Глэдис расплатилась со своим верным таксистом и зашаркала по тропе к дому, что-то ворча в молочном тумане занимавшейся зари.

— Устала я, Джимбо. Стара я для всенощных обрядов, да и вообще…

Вокруг нее по мокрому саду волнами расходился запах грибов. Все росло и зеленело. С деревьев послышались птичьи трели.

— Спасибо, — пробурчала Глэдис. — Очень мило. Устала, не могу оценить по достоинству.

Джимбо, прильнувший к ее юбке, тоже еле волок ноги. На пороге дома она даже споткнулась о него — такое бывало редко, но, впрочем, так трудиться, как той ночью, им тоже приходилось редко. Зато ракета благополучно улетела и Твердыня Британии воздвиглась как положено, так что дело того стоило.

— Чая, — пробормотала Глэдис и прошаркала сквозь свои джунгли в кухню. — Горячего. Мокрого.

Она заварила чай. И обхватила ладонями теплое чрево кружки. И вдохнула аромат, и поднесла кружку ко рту, и хотела отпить — но тут зазвонил телефон.

— Провались оно. Я же его вроде отключала. — Она взяла кружку, прошаркала сквозь джунгли обратно, отыскала телефон и подняла трубку.

Раздался голос Аманды, писклявый от волнения:

— Зилла пропала! Не ночевала дома. И Маркус тоже. Глэдис, она забрала Маркуса и пропала! Не могу ее нигде нащупать. Как ее ни ищу — нигде нет! Глэдис, где она?

Глэдис прижала кружку к уху, чтобы отогреть его и растопить упорство Аманды.

— Ах, какой голосок, что твой колокольчик, — прошептала она. — Тоненький, чистый… Прямо клавесин какой или там будильник, чтоб его.

— Ой, прости, — без особого смущения отозвалась Аманда. — Глэдис, ты, наверное, после такой ночки очень устала, но, пожалуйста, посмотри, где Зилла, а? Как ты думаешь, где она может быть?

— Секунду. — Глэдис вздохнула и глотнула чаю — горячего, согревающего.

Зилла. Младшая сестра Аманды, у нее еще малыш — Глэдис с самого начала подозревала, что ребенок от Марка.

— Вот пристала, Аманда! Я твою сестру видела два раза в жизни.

Рыженькая такая. И от нее ощущение, что талантов у нее побольше, чем даже у самой Аманды, да только все нераскрывшиеся. Тут Глэдис вспомнила, что талантов у Зиллы просто до луны и обратно — только эта дурочка не желает их признавать! Вообще-то, выследить такую сильную волшебницу должно быть проще простого. Она отпила еще чаю и сосредоточилась. Вот он, след. Ведет…

— Ой, силы небесные, Аманда! Она пробралась в ракету и ребенка с собой взяла!

В трубке настало пронзительное молчание — сменившееся не менее пронзительным воплем:

— Глэдис! Точно?! Ты что, еще чувствуешь ракету?

— Нет. — Глэдис опять вздохнула и попыталась объяснить. — Аманда, контакт прекратился, как только они пересекли границу. Просто я знаю, что след ведет к ракете и обрывается.

— Но она позавчера была в капсуле… С Маркусом. Может, ты на самом деле это почувствовала? Понимаешь, когда я оставила команду там, в ангаре, ее там точно не было. Она была дома с Маркусом. Я это чувствовала. Она никак не могла туда попасть. Если бы она туда пробралась, команда не пустила бы ее на борт.

Надежда умирает последней, но тут от нее никакого проку, подумала Глэдис.

— Я уверена, Аманда. Не знаю, как Зилле это удалось, но так все и было.

— Точно уверена? Глэдис, прошу тебя, постарайся еще ее поискать! У меня и так сильнейшее предчувствие, что ракету ждет катастрофа!

У Глэдис тоже было такое предчувствие. К ее огорчению, отчасти оно опиралось на результаты вычислений, которые она проделала и теперь об этом жалела.

— Нет, уже не могу. Во-первых, я до смерти устала. Во-вторых, мне и так повезло, что вообще удалось наладить контакт с этой вашей Лапутой-Блиш. Я застала их за тем, что они обменивались людьми и почтой со своей родной вселенной, и теперь придется ждать, когда они снова за это примутся, а пока я все равно наших не разгляжу. Не волнуйся. Я еще постараюсь. Как только снова их увижу, сразу тебе скажу.

— А можно ее вернуть? Глэдис, я не знаю, какая муха укусила Зиллу, но если она туда улетела… Ох! Глэдис, она же ничего не знает, честное слово! Она не знает, что это будет диверсия!

— Еще бы — иначе не взяла бы Маркуса. Аманда, пожалуйста, ляг и постарайся поспать. Пока у нас нет новостей, все равно ничего нельзя сделать.

Уговорить Аманду удалось далеко не сразу. Наконец Глэдис положила трубку и побрела обратно в кухню, от усталости переваливаясь, как барсук.

— Ничего нельзя сделать, — повторила она про себя и налила еще чая.

Он перестоял и стал мутно-оранжевый и еле теплый. Она все равно его выпила — ее грызла совесть и переполняла печаль. Понемногу подтягивались кошки — они сидели на подоконниках, на сушилке, у шкафчиков, осторожно подбирались поближе, чтобы ей посочувствовать.

— Только Аманде не говорите, — виновато сказала им Глэдис. — Мы ничего не можем сделать.

Морин вон легко приняла как должное, что сделать ничего не удастся. Ну да, чего еще ждать от Морин. Вдвоем они пришли к молчаливому соглашению: нет никакого смысла говорить Аманде, что единственный способ вернуться домой для подрывной группы — это спросить у обитателей Лапуты-Блиш, как это делается. А следовательно, сначала надо победить. А на победу рассчитывать не приходится — очень уж сильное предчувствие катастрофы одолевало Глэдис.

— А может, и с самого начала надежды не было, — сказала она Джимбо, свернувшемуся у ее ноющих ног. Никогда еще она не чувствовала себя такой усталой, такой старой. — Подумаю об этом завтра с утра, — сказала она. — Не сейчас, не сейчас…

Еще два дня жизнь в Арте шла своим чередом, и незваные гостьи с ракеты вроде бы никому не мешали. Саму ракету передали Служителям и Домоправителям на металлолом — и возникло ощущение, словно эти женщины были здесь всегда. Когда Верховный глава проверил вибрации, что входило в его повседневные обязанности, оказалось, что они нормальные и здоровые. Да, конечно, временами ритмы почему-то ускорялись, и все пульсировало на несколько градусов быстрее, но это было легко объяснить: приближался небольшой прилив, благодаря которому снова станет возможной связь между Артом и Пентархией, а перед приливами подобное внезапное ускорение возникало довольно часто. Да, Верховный глава мог все объяснить, правда, он бы с удовольствием забыл о приближающемся приливе, поскольку в открытый канал связи, несомненно, хлынут из Литы новые требования форсировать работу с Иномирьем.

А дела с Иномирьем обстояли загадочно. Эксперимент удался, в этом у Верховного главы не было никаких сомнений. Иномирье, как всегда, предприняло некоторые косвенные интеллектуальные меры и даже кое-какие действия, причем в самое последнее время. Однако из трех основных осведомителей Главы доклады удавалось получить только от одного, да и тот ограничивался самыми общими фразами. Агент, приставленный к молодой особи женского пола, полностью оборвал связь. Как и необузданная туземка, что было Главе особенно обидно. Долгие часы он тщетно пытался пробудить обоих, после чего был вынужден заключить, что в Иномирье о них узнали и заставили замолчать. Надо срочно внедрить туда еще одного агента. Но сначала все тщательно спланировать, а на это потребуется время.

Тем временем женщины, похоже, смирились со своей участью и просто ждали, когда Арт отправит их домой, как будто Арт это мог — ведь они так упорствовали в своем невежестве и не желали сознаваться, откуда они! По крайней мере, неприятностей от них на удивление немного. Поступила всего одна жалоба — от брата-наставника Сирила из отрога Священнослужителей: вроде бы женщина по имени Флэн Берке пыталась подорвать его авторитет. Но когда Верховный глава попросил верховного брата Натана разобраться, Натан доложил, что брат Сирил снял все претензии и говорит, что девушка ниспослана Богиней, дабы довести Ее обряды до совершенства.

Если Верховный глава и склонялся к мысли, что поспешное отступление брата Сирила отдает какими-то личными интересами, все его сомнения развеялись, когда он побеседовал с самой Флэн. Поначалу он опрашивал женщин по меньшей мере раз в день и пытался отыскать в их расплывчатых ответах намеки, позволяющие отождествить их родную вселенную, хотя с каждым разом все сильнее убеждался, что скорее уж ему в этом помогут Вычислители.

— Моя миссионерская позиция сначала несколько смутила брата Сирила, — заявила Флэн. — Но потом мы подошли к вопросу с другой стороны и достигли полного удовлетворения, — весело добавила она.

Что до остальных, то брат Гамон из отрога Вычислителей попросил позволения лично допрашивать Сандру, чтобы не прерывать их с ней совместную работу. Он полагал, что вот-вот обнаружит новую, усовершенствованную методику. Тот же запрос был получен из отрога Наблюдателей касательно Роз. Оттуда сообщили, что она знакомит их с некоторыми аспектами, которые они прежде не учитывали, поэтому они хотели бы продолжить тесное сотрудничество с ней.

Весьма похвально, думал Верховный глава, хотя он и считал, что та, чье имя он вечно забывал, напрасно решила посвятить себя работе в кухне. Трапезы приобретали все более и более чувственный характер. Верховный глава рассматривал пищу как топливо — заправился и забыл, — а теперь обнаружил, что когда еда приносит удовольствие, это отвлекает от дела. Однако, к его удивлению, лишь немногие братья его поддержали. Возразил даже брат Майло. Он выразился довольно туманно: сказал, что Хелен — интересная задача для него самого и его обета.

— Может быть, хотя бы ты… — спросил Верховный глава Эдварда, когда они завтракали; в меню были мелкая рыба из водохранилища, грибы и оладьи с медом. — Может быть, хотя бы ты скучаешь по пассету на завтрак?

— Ой нет, — ответил Эдвард. — По мне, так век бы его снова не пробовать.

Верховный глава вздохнул и уставился в синюю стену своей личной столовой. Ему становилось все очевиднее, что он, похоже, единственный в цитадели любит пассет.

— Как та женщина, которую ты погрузил в транс? — спросил он, чтобы сменить тему.

— Быстро поправляется. — Эдвард подлил себе великолепного кофе — по его мнению, это был венец азандийской культуры. — Как только она оправилась от шока, я обнаружил, что она прирожденная целительница. Поэтому, само собой, попросил остаться в отроге Врачевателей и помогать. Однако, — добавил он с легкой задумчивой усмешкой, — я бы все равно предпочел заполучить ту, хорошенькую.

— Зиллу, — кивнул Верховный глава.

Почему-то у него не было никаких сомнений в том, кого имеет в виду Эдвард. А ведь при мысли, что Эдвард посмел пожелать себе Зиллу, внезапно осознал Глава, в нем вспыхнула досада и даже самая настоящая злость: ведь очевидно, что… что? Не без неловкости Верховный глава признал, что непостижимым образом считал эту женщину, Зиллу, своей. Почему-то ему казалось — вот ведь странность! — что он ее прекрасно знает, как-то по-особому, и он бы ни за что не уступил никому из глав отрогов задачу ее допрашивать. Нет, нелепица какая-то. Так нельзя даже думать. Лучше в будущем предоставить беседовать с ней кому-нибудь другому (только не Эдварду). Однако он по-прежнему полагал, что следует оставить без внимания жалобу брата Уилфрида, что она-де нарушает вибрации, соблазняя призывников. Все-таки брат Уилфрид — фанатик. Да и с вибрациями все в полном порядке.

— Разумеется, я каждую ночь налагаю на их покои самые сильные охранные чары, — сказал он, чтобы снова сменить тему.

— Конечно, это очень предусмотрительно, — с сомнением в голосе отозвался Эдвард.

Женщины прекрасно знали, что на ночь их запирают.

— Я и так узнала бы охранные чары, — сказала Роз, — даже если бы у меня получилось выйти за завесу. — Она беспокойно расхаживала туда-сюда перед рядком постелей в нишах. — Чего я не понимаю — так это подслушивают нас или нет.

— Ой, да нет же, — сказала ей Джуди. — Я спросила Эдварда, так он от одной мысли возмутился.

— Ты спросила?! — оторопела Роз. — Ну и дура!

— А что такого? Он славный, — удивилась Джуди, и в ее голосе зазвучала мятежная дрожь. — Более того, он такой невинный, что я самой себе кажусь лютым зверем, только подумаю, что я здесь, чтобы устроить ему диверсию.

— Мы сюда не миндальничать прилетели! — с отвращением бросила Роз. Подошла к сидевшим на полу товаркам и нависла над ними. — Ладно. Итак, мы стараемся сделать, что можем, без вирусных чар. Из того, что все мы слышали, очевидно, что свергнуть здешнюю власть можно, если нарушить вибрации, а для этого надо заставить как можно больше местных нарушить их обет. Я придерживаюсь этого принципа. Мой счет на сегодня — двенадцать. Два верховных брата и десять магов. А что у вас? Сандра? Флэн?

— Кто тебя назначил главной? — пробурчала Флэн.

Она обняла колени и покачалась, будто неваляшка. Так у нее получилось несколько раз по секунде полюбоваться самодовольной улыбкой, игравшей на лице у Роз. При виде этой улыбки у Флэн не хватило духу приравнять брата-наставника Сирила к зарубке на прикладе. Какие глаза у него сделались, когда она его поцеловала, чтобы замолчал, — нет, это слишком. Да и Александр, смуглый молодой маг… С ним у нее тоже все было не просто так. Но Роз нетерпеливо притопнула. Так что же сказать, кроме того, что посещаемость занятий по танцам почему-то вырастала вдвое всякий раз, стоило Флэн показаться в отроге Священнослужителей? А младшие братья десятками толпились у завесы при входе.

— Несколько десятков, — заявила Флэн.

— Хорошо, а если точно? — не отставала Роз.

— Сбилась со счета, — небрежно отвечала Флэн. — В очередь выстраиваются.

— Больше пятнадцати зараз тебе никак, — недоверчиво заметила Роз. — Скажем, пятнадцать. Сандра?

Сандра была только рада последовать примеру Флэн.

— И ко мне, Роз, тоже в очередь выстраиваются.

С братом Гамоном что-то назревало в самом ближайшем будущем, хотя при всем его пустозвонстве дело еле сдвинулось с мертвой точки, так что Сандра смотрела правде в глаза и понимала, что остальные братья-вычислители уже делают ставки, произойдет ли что-нибудь вообще. И Сандра наслаждалась процессом — да так, как с ней еще никогда не бывало. Он был до того галантен, до того предупредителен… Это было настоящее ухаживание — да-да, в старомодном смысле слова, а ведь она, Сандра, все это время путала ему предсказания. Стыд и позор. Сандра отдавала себе отчет, что вся сияет, а взгляд у нее несколько затуманился.

— Тоже, почитай, пятнадцать, — поспешно добавила она.

— Сорок два, — сказала Роз. Самодовольства у нее поубавилось: выходило, что и Флэн, и Сандра обошли ее — каждая на три очка. — Хелен?

В уголках губ у Хелен залегли еле заметные лукавые скобочки. Она прекрасно понимала, что и Флэн, и Сандра по меньшей мере преувеличивают, и, кажется, знала почему. И решила, что надо бы заткнуть рот этой Роз и объяснить, что она делает с едой, — но потом подумала, что Роз, наверное, раскритикует идею на корню и заявит, что так очень уж медленно. Для Роз это слишком тонко, ей не понять. И Хелен ни капли не сомневалась, что Роз не понять, каким способом Хелен отвлекает брата Майло от того, чем на самом деле занимается. Ей с первого взгляда стало ясно, что брат Майло непоколебим. Поэтому она сразу сообщила ему, что пришла в кухню, чтобы его соблазнить. Брат Майло тут же прекратил жаловаться на ее излишне роскошную еду и с превеликой радостью предложил попробовать осуществить задуманное — мол, поглядим, как это у тебя получится. Он разрешал Хелен готовить что заблагорассудится, лишь бы ему удавалось соблюсти Обет. И между ними вовсю шел этот странный поединок, в котором брату Майло предстояло победить, однако он и не подозревал, что Хелен ему поддастся, — и в результате смотрел сквозь пальцы на то, что Хелен теперь заправляет на кухне. Только вот Роз наверняка решит, что это просто глупо.

Скобочки у губ Хелен стали глубже — она обдумывала, что сказать.

— Не забывайте, что мы почти все время заняты, — проговорила она, вспомнив оживление в длинной анфиладе, жар, ароматы и истерики то у брата Фено, то у брата Мори, когда они начинают гоняться за курсантами с поварешкой, а все остальные надрывают животы от хохота. Флэн посмотрела на нее с уважением — как видно, жалела, что сама не додумалась до такого. — Ну, скажем, шесть, — сказала она рассудительно и улыбнулась чуть-чуть сильнее — получилось лукаво.

Интересно, подумала она, почему таким долговязым девицам, как она, всегда — безо всяких исключений — нравятся коротышки вроде брата Майло?

— Сорок восемь, — сказала Роз. — Джуди?

Джуди зарделась.

— Всего один, понятно кто. И больше не будет, — дрожащим голосом добавила она.

Пока Флэн, Сандра и Хелен изо всех делали вид, что это их не касается, Зилла обвела их взглядом и поймала себя на том, что чувствует себя такой же безнадежно наивной, как Эдвард — или даже Маркус. Маркус — наверное, к счастью, учитывая, какую тему для допроса избрала Роз, — крепко спал у Зиллы на коленях, вцепившись в мешок с новенькими игрушками. Зилла просто радовалась жизни, а остальные, оказывается, вели циничную атаку на местную добродетель. Что ж, логично. Но от этого у Зиллы возникло ощущение, что она тут совсем чужая. Готова спорить, Роз меня даже не спросит, подумала она.

И точно — Роз воскликнула:

— Итого сорок девять! Неплохо за два дня. Если будем держать этот темп, то достаточно развеселим магов, чтобы нарушить все вибрации до единой. Разнесем цитадель за неделю!

— Ой, не получится, — вырвалось у Зиллы.

Пять лиц повернулось к ней. У Роз — раздраженное, у остальных — удивленные, вопросительные, а может быть, даже чуть-чуть обрадованные.

Зилла попыталась объяснить:

— Она любит повеселиться… то есть цитадель. Неужели вы не чувствуете? Люди ее постоянно подавляют, а ей прямо не терпится найти, чему порадоваться!

Роз отвернулась:

— Зилла, будь любезна, не говори ерунды. Тебя ничему не учили, в отличие от нас. Все понимают, что место это серьезное и злое.

Чуть позже Зиллу, огорошенную этой отповедью, немного утешила Флэн — она перекатилась к ней и прошептала:

— Я тоже люблю повеселиться. Только училке не говори.

Тод внезапно обнаружил, что стал невероятно популярен. Ни с того ни с сего каждый призывник и практически каждый курсант стали считать себя его верными друзьями. Тоду стало интересно. Особенно его заинтересовала стремительность происходящего. А также разнообразие подходов. Курсанты-второкурсники, которых он совсем не знал, подходили к нему с сосредоточенным, слегка затравленным видом людей, которые все обдумали и теперь сильно сомневаются, стоило ли им вообще становиться магами, и либо заводили светскую беседу о Фриньене, либо предлагали помочь с работой. Курсанты-первокурсники угощали Тода выпивкой в буфетной — артское пассетовое пиво, как сообщил Тод Зилле, было гораздо хуже местной еды, — и пытались выведать у него, что любит Зилла. Так же поступали и почти все призывники, кроме Ракса. Поскольку Ракс был Раксом, он просто спросил, почем Тод продает часок наедине с Зиллой.

Всем, кроме Ракса, Тод говорил, что Зилла любит игрушки для Маркуса. Он это говорил, потому что не одобрял, что Зилла, похоже, бросилась в ракету, даже не подумав, что Маркусу не с чем будет играть. Это был один из нескольких недостатков, которые Тод нашел у Зиллы. Однако Раксу он мрачно шепнул:

— Не советую. Она хуже Владычиц Литы. Пять минут с ней — и у тебя мозги вскипят. У меня самого вот-вот вскипят, только наследным даром и спасаюсь!

При этом он с горечью думал, что не слишком преувеличивает. Магические таланты у Зиллы были особого рода, но, так или иначе, очень сильные, он это чувствовал. И радовался, что она взяла себе за правило так редко их применять. И еще: от таких, как Ракс, Зиллу защищал бы кто угодно. Но иногда Тод сам не понимал, почему не подпускает к ней всех остальных. Ни дать ни взять собака на сене. В тот первый день, когда Зилла так ему обрадовалась, Тод преисполнился надежд. Но назавтра он набрел на нее, когда она сидела на синем окне-амбразуре и смотрела в пустое синее небо Арта, и понял, что все его надежды и томления призрачны. Один взгляд на печальный профиль Зиллы — и Тод понял, что она окружена стеной и что там, внутри, с ней кто-то другой.

— Ты сбежала сюда от… от кого-то? — спросил он ее — пальцем в то самое пустое синее небо.

— Да, — ответила Зилла. И это короткое слово было до краев полно страшной тоски.

— Ну, тогда ты нашла самое подходящее место, — бодро ответил Тод, глядя, как его надежды утягивает водоворотом в воображаемый слив. — Тут у тебя есть мы с Фило и Джошем, будет кому отвлечь. — И совсем не обрадовался, когда она наградила его своей особенной благодарной дружеской улыбкой.

И все равно они с Фило и Джошем проводили с Зиллой каждую свободную минутку. Если Маркус вел себя спокойно, она сидела с ними на занятиях, несмотря на кислую мину брата Уилфрида, и сама удивлялась, сколько всего нового узнает, хотя ей почти всегда приходилось уходить с середины урока, чтобы увести Маркуса. С точки зрения Тода, это тоже был ее недостаток, который его бесил. Во всем, что касалось волшебных конструкций, она была откровенно невежественна. Такое ощущение, что она сознательно отказывалась учиться и даже, возможно, нарочно делала так, чтобы Маркус начинал шуметь и можно было уйти. Тод допускал, что отчасти ей не хватает уверенности в себе — похоже, кто-то когда-то с успехом высосал из нее всю уверенность, — однако при этом он подозревал, что отчасти дело, наоборот, в заносчивости. В глубине души Зилла была втайне от самой себя уверена, что учиться ей не требуется.

Джош тоже это подметил. В некотором смысле кентавры не менее заносчивы.

— Да ладно тебе. Признавайся, ты гордишься, что ничего не знаешь, — сказал ей Джош.

И Зилла виновато засмеялась, без слов подтвердив его правоту.

Тод прекрасно понимал, что ищет у Зиллы недостатки, чтобы случайно не влюбиться. Дело было не только во внешности. С Зиллой было легко и весело. Они бродили по цитадели под тремя солнцами, разговаривали обо всем на свете, и Тод обнаружил, что разливается перед ней соловьем — с тех пор, как он очутился здесь, он ни перед кем так не разливался.

— А что такое пассет на самом деле? — спросила Зилла.

Все трое разом застонали.

— Это злак, сударыня, — сказал ей Фило. — Я слышал, кентавры в основном им и питаются.

— Только когда больше совсем ничего нет! — возразил Джош.

— Растет где попало, просто жуть, особенно на севере Пентархии. — Тода снова потянуло распускать хвост. — Считается пищей бедноты. Пассетовый голод — значит голод самый настоящий. Поэтому правительство, чтобы не допустить голода, решило вознаграждать тех, кто растит пассет, — это было несколько веков назад, а отменить закон, естественно, все забыли. Так что пассета всегда гора до неба. В Треньене из него гонят самогон — сущая отрава. А я еще думал, куда девают остатки, — пока не попал в Арт. Теперь знаю. Отправляют сюда.

— Все погреба битком набиты. — Джош показал вниз.

— Хочешь, покажем? — предложил Фило.

— Ой, правда? — воскликнула Зилла.

Она так искренне обрадовалась, что можно будет проникнуть в самое чрево цитадели, что Фило тут же обнял ее. Такой уж он был — если кто-то ему нравился, он его сразу обнимал. Из-за этого в Братстве у него была куча неприятностей. Однако по выражению его лица Тод заподозрил, что в случае Зиллы дело не просто в дружеских чувствах; впрочем, Фило, как и он, похоже, пришел к выводу, что Зилла готова только дружить.

Больше никто в цитадели не верил, что они просто дружат. К Фило и Джошу обращались с просьбами замолвить словечко перед Зиллой не реже, чем к Тоду. По Арту ползли слухи и неприличные сплетни. Чаще всего рассказывали — и Тод готов был этому поверить, — что женщина в сапогах будто бы переспала со всеми до единого в отроге Наблюдателей и готова рассмотреть дальнейшие предложения. Все знали, что у Вычислителей какое-то пари по поводу чернокожей девушки, а про маленькую резвушку чего только не напридумывали, однако все как один шутили, что отрог Священнослужителей буквально пляшет под ее дудку. Тем временем Домоправители уже принимали ставки насчет моральной стойкости брата Майло и самого Верховного главы. На брата Майло ставили всего лишь два к одному, зато предлагали сто к одному, что Верховный глава нарушит Обет еще до конца недели. Всех несколько задевало, что Верховный глава пользуется служебным положением. Он постоянно вызывал женщин к себе в кабинет. Зилла сама сказала, что ее вызывали дважды, и призналась Тоду, что до смерти боится Верховного главы.

— Не ты одна, — заверил ее Тод. — Мне он тоже совсем не нравится.

И он пошел собирать игрушки для Маркуса в мешок, который Джош прихватил в отроге Врачевателей. Тод звал его «Куль для пожертвований», везде носил с собой и с удовольствием смотрел, как в него со всех сторон сыплются куколки-талисманы, кубики и призмы и прочий инвентарь из отрогов Наблюдателей и Исследователей, чудесная модель поезда, которую сделал один одинокий брат, кораблик и восковые фигурки. Ему несказанно нравилось, как Маркус вытаскивает их по одной и вопит: «О-о-о! Гуськи!»

Тод повернулся к Зилле:

— Вот! Видишь? Я опытный дядюшка!

К третьему дню им всем, кроме разве что Маркуса, до смерти надоело быть в центре внимания. Вместо того чтобы смотреть парад на плацу, где у Зиллы так сильно закружилась голова, Тод усадил Маркуса вместе с «Кулем для пожертвований» на спину Джошу, Фило взял Зиллу за руку, и они спустились по пандусам в нижние этажи цитадели, чтобы показать Зилле погреба. Уже потом Тод сообразил, что надо было уговорить остаться на параде хотя бы Джоша. Одинокий кентавр сразу бросается в глаза, как и его отсутствие. Но тогда они ни о чем не думали — только хихикали от запретной радости.

— Прогульщики мы, — сказал Тод. — Когда-то я был настоящим мастером прогулов. Жить в цитадели — это будто снова за парту сесть.

Шли они медленно. Синие рубчатые пандусы нижних этажей были слишком крутыми для копыт Джоша, и свет здесь, вдали от жилых помещений, горел тускло. Когда они дошли до первого из огромных зернохранилищ, в полумраке едва удавалось различить гору пассета, громоздившуюся до самой дальней стены.

— Очень похоже на пшеницу, — заметила Зилла.

— Кака фу, — объявил Маркус.

— И то верно, малыш, — согласился Тод. — Разит будь здоров. Только посмотри, какая куча! Можно целый год кормить тысячу братьев, даже если они будут есть только его, как, впрочем, и было, пока на кухне не появилась наша спасительница и благодетельница Хелен.

— Когда он портится, на нем растят грибы, — сказал Джош.

— И тогда разит еще сильнее, — подхватил Тод и двинулся дальше.

Однако Фило задержался у подножия зерновой горы, жадно принюхиваясь.

— Напоминает о доме, — сказал он.

— Ну да, я и забыл, что ты из Треньенской Орты, — сказал Тод. — А так и не скажешь!

— Домой хочется, — признался Фило.

В его голосе прозвучала такая тоска, что Зилла сочувственно спросила:

— А что такое Треньенская Орта?

— Моя область Пентархии, — сказал Фило. — Пятина Орты там везде.

— Чтобы лучше понять нашего друга, — распускал хвост Тод, пока вел всех вниз по ближайшему пандусу, — нужно отдавать себе отчет, что Пентархия состоит из пяти областей — когда-то это были независимые царства, они же пятины, а теперь они объединились. Это Фриньен, Треньен, Корриарден, Орта и Лита. Каждой пятиной, кроме Литы, правит собственный пентарх — один из них и есть тот старый хрыч, который по случаю еще и мой отец. Царь правит всей страной, но он к тому же и пентарх Орты, и это адова работенка, поскольку Орта, помимо клочка в самом центре континента, разбросана повсюду, кроме Литы, — куча мелких анклавов. По-моему, Орту устраивали везде, где жили Иные Народы. То гвальдийское племя, откуда родом Фило, — и у них на то, не сомневаюсь, были причины, — решило обосноваться на севере и мириться с тамошним климатом и пассетом, и потому эта область относится не к Треньену, а к Орте.

— А я из Центральной Орты, что гораздо разумнее, — вмешался Джош, который, мелко перебирая напряженными копытами, спускался следом за Тодом. — Как и весь мой народ.

— Разумнее? Или из Центра? — уточнил, обернувшись, Тод.

— А кто такие гвальдийцы и чем они отличаются от всех остальных? — спросила Зилла, вместе с Фило замыкавшая процессию.

— Трудно объяснить. Я нетипичный, — отвечал Фило. — Обычно у нас много растительности на теле, то есть метисов людей и гвальдийцев так и узнают — они все мохнатые.

— Однако же наш обожаемый Верховный глава не таков! — Тод никак не мог угомониться. — Разве что ежедневно бреется с ног до головы. Впрочем, он тщеславный. С него станется.

— Шерсти у него нет, зато по глазам видно, что полукровка, — сказал Фило. — Обычно это и есть главный признак.

Он посмотрел на Зиллу огромными яркими глазами. Она всмотрелась в них. В полумраке они были не просто огромные, а еще и невероятно проницательные и к тому же слегка светились, но все же она не понимала, что в них нечеловеческого. Как и в глазах Верховного главы, если вдуматься.

— Но точно сказать почти никогда нельзя, — продолжал Фило, по своему обыкновению пристроившись к Зилле поближе, — особенно если речь идет о гвальдийских женщинах. Да и взгляни на меня. Волосы у меня только на голове, а еще от рождения громадные руки и ноги. Родители как на меня посмотрели, так сразу побежали советоваться с нашим Гвальдийцем — ну, с самым сильным из нас. А он и говорит, этак растерянно, — мол, будем уповать на то, что из него вырастет выдающаяся личность. А ничего такого не выросло. Хотя родители, по-моему, не оставляли надежды. Это наш Гвальдиец отправил меня в Арт. Наверное, думал, хоть здесь меня заставят проявить таланты.

— Заставили? — спросила Зилла.

— Нет, — сказал Фило, и они свернули по пандусу на следующий этаж.

— Можно подумать, Арт способен что-то у кого-то выявить! — сказал Тод. — Ваш Гвальдиец, наверное, из ума выжил, если так думает. А здесь у нас, Зилла, главное артское водохранилище. Воды хватит на всю цитадель на несколько лет. А поскольку Братство иногда проявляет житейскую сметку, чем раз за разом ставит в тупик всю Пентархию, в водохранилищах разводят рыбу.

Зилла уже завороженно глядела на стеклянную стену, за которой в ночном полумраке плавал косяк серебристых рыбешек. Дальше, в темноте, мелькали рыбы побольше. Света здесь, внизу, хватало, чтобы различить перед рыбами пять сумеречных, смутных отражений: Фило — сплошные руки-ноги, скованные движения, так и льнет к кому-нибудь, сама Зилла и Тод — оба проворные и подтянутые — и большая серебристая фигура Джоша, которая словно бы впитывала весь свет, а потом направляла его на крошечного сосредоточенного Маркуса, силуэтом черневшего у кентавра на спине. Стеклянная стена и рыбы очень понравились Маркусу. Он заставил Джоша подойти к стене вплотную и стал возить по ней корабликом из «Куля для пожертвований».

— Вум-ву-ум! — гудел он, не придавая значения тому, что кораблик был парусный.

В стеклянной стене через равные промежутки были сделаны забавные вентили — Тод пояснил, что это ловушки для рыбы. Затаскивать туда рыбу полагалось колдовством.

— Я бы тебе показал, только понятия не имею, что с этой рыбой делать потом, — сказал Тод. — Но если мы наберем Джошу грибов этажом ниже, никто не заметит.

— Я за свежие грибочки душу продам! — признался Джош Зилле.

Он медленно шел вдоль стеклянной стены, чтобы Маркусу было интереснее вести кораблик. Здесь было тепло, и никто не мог их потревожить — только еле различимые рыбы и собственные отражения, — и от этого Джоша потянуло на откровенность не хуже Фило.

— У меня все на самом деле получилось так же, как у Фило. Считается, что хилый кентавр с кривыми коленками имеет право на существование, только если у него от природы выдающиеся колдовские способности. А у меня их нет, но я уверен, что царь именно поэтому отправил меня в Арт. В строю рядом со мной стояли отменные экземпляры, а он выбрал меня. Сказал, что ждет от меня великих свершений.

— Не раньше, чем закончится год службы, — сказал Тод. — Это неподходящее место, чтобы проявить способности. Мне все время хочется оказаться отсюда подальше. Одна радость — Зилла.

Зилла засмеялась, но принимать комплименты она никогда не умела, и пришлось сменить тему.

— А царь и ваш Гвальдиец — это одно и то же?

— Боги милосердные, нет! — хором воскликнули три урожденных пентархийца.

— Наш Гвальдиец — он только для гвальдийцев, — пояснил Фило.

А Тод добавил:

— Что-то вроде вождя клана. Царь — он для всех. Наш монарх — человек со странностями, очень современный. Носит очки с толстыми стеклами и ходит за покупками с авоськой. С первого взгляда и не заподозришь, что у него есть хоть капля наследного дара.

— Наверняка есть, — сказал Джош. — Иначе он не был бы царем.

— Хорошо хоть наш Гвальдиец выглядит как полагается, — заметил Фило, пристроив подбородок Зилле на плечо.

— И известен своим красноречием, — подхватил Тод. — Говорят, он как-то раз заговорил архангела — или то был Асфораэль? — который ему каждое утро газеты приносит!

Фило рядом с Зиллой выпрямился, будто пружина:

— Это ложь!

Зилла почувствовала, как все его тело прямо зазвенело от гнева. И хотя само это тело осталось прежним, отражение Фило в стеклянной стене водохранилища вдруг смазалось. И словно заполыхало, заискрилось по краям. Может быть, потому он и гвальдиец, потому и не такой, как все?

— Ты мне так и не объяснил, что делает гвальдийца гвальдийцем, — торопливо вмешалась она. — Как, например, отличить гвальдианку от обычной женщины?

— Ну, для начала она потрясающе красива, — ответил Тод, и Зилла не могла понять, представляет ли он себе, насколько оскорблен Фило. — Один мой дядюшка женат на гвальдианке, и она до сих пор чудо как хороша, хотя мы с кузеном Миккелем ровесники. А во всем остальном и не скажешь, что она не человек. Она же не рассказывает всем и каждому, что она ясновидящая. Она…

Нет, Тод все почувствовал — Зилле это стало ясно. Фило забыл о гневе и с огромным интересом спросил:

— Из какой она ветви?

Джош подмигнул Зилле:

— Вот он, типичный гвальдиец. Родня для него главное.

— Из фриньенской, — ответил Тод. — Городская гвальдианка из Харбатского поместья. Но ты можешь ее знать. У ее семьи есть поместья на севере. Постой-ка. Тут же прекрасное зеркало, сейчас набросаю тебе подобие. — Он отступил на шаг и призвал наследный дар.

Зилла никак не могла привыкнуть, что всякого рода волшебство здесь для всех само собой разумеется, и с ее точки зрения Тод просто слегка передернул плечами, а потом — вероятно — крепко задумался. Джош переступил, чтобы дать отдых копыту, — похоже, и он не видел в колдовстве ничего особенного. А ведь даже Аманда, подумала Зилла, никогда не относилась к волшебству так спокойно, хотя вот уже двадцать лет это неотъемлемая часть ее жизни.

— Смотри, — показал Тод.

На стекле проступила картинка — ярче их собственных отражений и немного выше их. Это было изображение ослепительной красавицы с длинными черными волосами и просто невероятными темными глазами, такое плотное, осязаемое, что заслонило даже проплывавшую за стеклом стайку розовых рыб.

Маркус растопырил пальцы морской звездой и отчаянно замахал в сторону картины:

— Абада!

Зилла, не менее потрясенная, заозиралась — нет ли здесь Аманды, не стоит ли она за их спинами на каком-то возвышении, — а потом, не обнаружив ничего, кроме темной синей стены, едва не расплакалась. «Господи, как я соскучилась по Аманде! Зачем я только сбежала? Это же вылитая она!»

И тут Фило поразил ее еще сильнее:

— А, Аманда! Она моя троюродная сестра. Она что, и правда твоя тетя?

— Жена дяди, — кивнул Тод.

То, как он это произнес, показало Зилле, у которой от потрясения обострились все чувства, что эта Аманда оказала честь семье Тода, которая и сама по себе, если только Зилла поняла его хоть сколько-нибудь правильно, была одной из самых знатных в стране, — оказала честь, просто породнившись с ними.

— Она потом много лет вдовела, — сказал Фило, словно это оправдывало красавицу.

Зилла мысленно определила Фило, а с ним, возможно, и всю гвальдийскую расу, на ступеньку выше Тода в общественной иерархии.

— Но недавно снова вышла замуж — ты слышал? — спросил Тод.

— Слышал. Второй муж тоже не гвальдиец, — ответил Фило с явным сильным неодобрением.

Все это время Маркус голосил: «Абада!» — и махал пятерней на яркую картинку. Джош повернулся всем торсом — кентавру это было нипочем, но у Зиллы при этом зрелище каждый раз ныл позвоночник, — и чуть-чуть встряхнул Маркуса, чтобы успокоить.

— Что это с ним? — спросил он Зиллу.

Набежавшие в глазах слезы хлынули по щекам. Голос сорвался.

— Эта… эта дама — точная копия моей старшей сестры, — выговорила Зилла. — Представляешь, ее тоже зовут Аманда!

Тода мигом покинула задиристость, а Фило — скованность. Они разом повернулись к Зилле.

— Богиня всемогущая! — воскликнул Тод. — Двойники! Как жаль, что у моей Аманды нет сестры — ты бы познакомилась сама с собой!

Фило обнаружил, что Зилла в слезах, и полез было ее обнимать. Тод отпихнул его ищущие руки.

— Нет уж, прилипала! Сейчас моя очередь! — и обвил Зиллу руками и от души стиснул. — Ничего-ничего, нам можно, — разливался он соловьем, — ты сестра моей любимой тетушки, ну или была бы, будь у нее сестра. Не плачь. Ну пожалуйста. Вот кончится этот кошмарный год, и можно будет сесть в ракету и улететь. Я тебя с ней познакомлю.

Горе, тоска по дому, счастье, что ее утешают, — все это заставило Зиллу положить голову Тоду на плечо и прижаться к нему. Ее слезы мочили колючую синюю ткань его комбинезона. Тепло его тела грело Зиллу. Такого тепла она не знала с самого рождения Маркуса — как будто вечно отставала градуса на два.

Что до Тода, то для него держать в объятиях откровенно прильнувшую к нему Зиллу значило куда больше. Тело у нее было самой подходящей формы, чтобы обнимать и прижиматься. Тод смутно ощутил, как Джош тихонько отходит и уносит Маркуса — возможно, чтобы малыш не огорчался, что мама так грустит. Фило двинулся следом, не без досады пожав плечами. Тод подождал, когда оба его друга скроются из виду на следующем пандусе, после чего принялся утешать Зиллу по полной программе. Он прекрасно понимал, что ничего, кроме утешения, Зилла не позволит, но это не помешало ему поцеловать ее в ухо, потом в щеку — а потом слегка развернуть, нежно, но настойчиво, чтобы наконец поцеловать в губы.

Он дошел до этого этапа, и портрет Аманды, благодаря которому и состоялся поцелуй, понемногу угас — к этому времени Тод уже начисто забыл, с чего все началось, — когда по рубчатому пандусу к ним прошествовал брат Уилфрид в компании собственного отражения в стеклянной стене, объятого праведным победоносным гневом, и щелчком своих ханжеских пальцев заморозил Зиллу с Тодом на месте, а их изображение мгновенно вывел на зеркала в кабинете Верховного главы.

— Так я и знал! — сказал брат Уилфрид, и голос его задребезжал — Тоду с Зиллой было ясно, что дребезжит он от целой гаммы нездоровых чувств.

У Верховного главы было такое ощущение, что его осаждают со всех сторон. Не надо было так плотно завтракать. То ли ему докучал переполненный желудок, то ли донимала обоснованная тревога — так или иначе, сегодня Глава понимал, что в цитадели что-то неладно. Все-таки вибрации ускорялись, и это его беспокоило. Если бы ускорение было вызвано приближением приливов, то прекратилось бы, как только они начались, поздно ночью. Однако приливы были уже в разгаре, каналы связи со всеми областями Пентархии работали лучше некуда, а ритмы все ускорялись.

Глава был склонен думать, что виноваты во всем его непрошеные гостьи. Чем скорее удастся отправить их восвояси, тем лучше для всех. Однако отроги Наблюдателей и Вычислителей, как ни заверяли, что трудятся не покладая рук, давали все более противоречивые и расплывчатые результаты. Что касается самих женщин, Глава заподозрил, что по крайней мере Флэн и Хелен умеют вполне профессионально экранировать свои мысли, и это было неожиданно. От них только и удалось добиться, что одной-единственной бессмысленной истории. Зилла казалась ему теперь опасной загадкой. А ее сын… ох, тут Глава давно махнул рукой.

В довершение всех его бедствий Эдвард, на которого Глава привык полагаться, когда нуждался в здравых смиренных советах, похоже, ничуть не разделял его тревог. Возьмем хотя бы сегодняшний завтрак. Они с Эдвардом, как обычно, пришли в пустую синюю комнату и обнаружили, что там витает густой кофейный аромат. Эдвард жадно понюхал кофе, будто божественный нектар, налил себе огромную кружку и провозгласил:

— Даже лучше, чем вчера! О Богиня, я уже сто лет не пил хорошего кофе!

После чего алчно сдернул серебряную крышку с подогретого блюда на столе — и обнаружил огромную гору грибов, щедро сдобренных маслом, после чего слопал девять десятых, да так, будто ему было и вправду вкусно. А потом принялся за горячий хлеб, укутанный крахмальной голубой салфеткой.

— Выговор брату Майло? — неприкрыто удивился Эдвард, когда Глава об этом упомянул. — За что? Он просто чудеса творит! Только попробуй этот имбирный джем!

Да и вопрос о женщинах не казался Эдварду срочным.

— Ничего плохого они не делают, — сказал он, после чего с жаром подался вперед и слегка покраснел. — Кроме того — я тебе не говорил? — у выживших очень интересная физиология. Я, конечно, еще не смог получить всех результатов, однако похоже, что у них у всех есть то, что мы называем гвальдийской кровью. Та хорошенькая — Зилла — по нашим меркам на восемьдесят процентов гвальдианка. Это, знаешь ли, довольно необычно, по крайней мере, в Пентархии. Гвальдийцы очень следят за чистотой расы, однако факт остается фактом — они столетиями скрещиваются с людьми. Как бы они ни кричали о своей чистокровности, анализы этого не подтверждают. Честно говоря, самый чистокровный гвальдиец, которого я видел, — это наш новый призывник, как там его, Фило, и я думаю, что это своего рода атавизм. Он вообще не похож на современных гвальдийцев.

Когда же Верховный глава предположил, что полудюжины инопланетных гвальдианок, умеющих прекрасно защищаться, более чем достаточно, чтобы нарушить вибрации Арта, Эдвард только рассмеялся и предложил другу трезво взглянуть на вещи.

На это у Верховного главы не было ни минутки свободной. Едва очутившись в кабинете, он обнаружил, что повседневную рутину то и дело нарушают срочные вызовы из Пентархии. Вместе с приливами в Арт хлынуло все подряд. Треньен доложил, что случился неурожай пассета, и потребовал немедленного обзора ожидаемых изменений климата, чтобы рассчитать посевы на будущий год. Царь прислал правительственный указ, в который помимо пышных официальных приветствий было колдовским образом встроено малоприятное требование, чтобы Арт проверил, верно ли, что потоки энергии в Пентархии сильно нарушены, как предполагают ортские ученые. И разумеется, Лита, как же без нее. Совет Литы выходил в эфир несколько раз в лице разных Владычиц, желавших знать, получены ли наконец какие-нибудь результаты в эксперименте с Иномирьем.

Верховный глава учтиво отвечал Владычицам, а про себя думал, что сам хотел бы знать. Его все сильнее донимала мысль, что нужно заслать туда еще одного агента, и как можно скорее, а поскольку в Иномирье, похоже, раскрыли двух его лучших осведомителей, необходимо, во-первых, отобрать исключительно способного агента, а во-вторых, внедрить его со всеми предосторожностями. Но делиться своими опасениями с госпожой Марсенией он, естественно, не стал. Госпожа Марсения жаждала результатов не меньше остальных, а может быть, и больше, поскольку, очевидно, ставила себе цель вынудить Главу сообщить о них ей первой из всей Пентархии. Она всячески намекала, что в обмен, возможно, посвятит его в результаты своего личного эксперимента с Иномирьем. Но поскольку госпожа Марсения постоянно приплетала этого своего сына, чтоб ему пусто было, Верховный глава сомневался, что она с ним до конца откровенна. Если госпожа Марсения что-то знала, ни с кем делиться она не собиралась. И хорошо, поскольку иначе у Главы возникло бы сильнейшее искушение поддаться ей. Он с неодобрением покосился на порочное лицо ее сына у себя в зеркале и пообещал, что результаты скоро будут. Ходили слухи, что молодой человек наполовину гвальдиец, но, даже если так, Верховный глава не чувствовал к нему никакой симпатии, и виновата в этом была его мать.

Чтобы ответить на всевозможные запросы Пентрахии, Глава был вынужден направить в отрог Наблюдателей отряд магов-помощников, перестроить расписания, прервать или урезать повседневные обряды — он так заработался, что даже пропустил обед и лишь аскетически приказал принести в кабинет тарелку поджаренного пассета, по которому так соскучился. К пассету положили ложку меду, но Глава с презрением отверг эту роскошь. Он и так был сильно взвинчен из-за новости, которую принес ему брат Уилфрид.

Глава глядел на изображение Тода, обнимающего Зиллу. За ними проплывал косячок ленивых рыб, поводя прозрачными плавниками и тупо разевая рты, и на миг Глава забылся и уставился на рыб.

Потом он взял себя в руки и отдал необходимые распоряжения:

— Призывника немедленно привести ко мне, и пусть его конвоируют самые сильные маги. Не забывайте, у этого человека наследный дар пентарха, он может быть опасен. Женщину изолируйте. Я допрошу ее, как только разберусь с призывником.

Неужели Зилла так низко пала, что крутит любовь с Тодом? От этой мысли Главе стало по-настоящему больно. Разумеется, он не считал, будто всерьез ненавидит Тода, просто у него появилась возможность избавиться от смутьяна, причем с большой выгодой для Арта, а это не могло не радовать.

Единственным камнем преткновения было неизбежное возмущение пентарха Фриньена. Верховный глава старался быть в курсе всех дел на родине. Он прекрасно понимал, что отец Тода Август Гордано, хотя и глуп как пробка, обладает в Пентархии огромным влиянием и при желании может этим воспользоваться. Госпожа Марсения и та называла Августа «милым старым жуликом» и, как ни странно, прислушивалась к его мнению. Более того, Родрик Гордано был единственным сыном пентарха. Даже Арт не имел права лишить одну из пятин единственного наследника. Царь, несомненно, встанет на сторону Фриньена — и еще как встанет.

Мысль у Верховного главы лихорадочно работала. Он запросил отрог Архивариусов, и те вывели ему на экран генеалогическое древо Гордано. Старшими в нем на сегодня были «Август = Эми Адонат», от союза которых на свет появились целых шесть дочерей и лишь потом юный Родрик. Такая откровенная целеустремленность покоробила Главу. Должно быть, наша славная Эми — не более чем племенная кобыла. Глава жестом вызвал на экран следующую страницу: он искал отпрысков мужского пола, к которым тоже мог перейти наследный дар и с ним — право на трон. У пятерых из дочерей были сыновья, и каждый вполне годился, однако пентархи не любят, когда престол переходит по женской линии. С этим Верховный глава был склонен согласиться, хотя в крайнем случае мог бы и поспорить… Ага! Так-то лучше. Вернемся на поколение раньше: отец Августа был женат дважды. От второго брака остался один сын (хотя рядом с его именем стоял значок, говоривший о сомнительных моральных качествах). Младший сын от второй супруги давно умер, но был женат на гвальдианке. Интересно. А вот его сын жив — Миккель Гордано, моложе Родрика меньше чем на месяц.

Ну вот и славно. У Тода есть двоюродный брат, прекрасно подходящий для передачи наследного дара. И пусть Август Гордано хоть лопнет — никто не скажет, что Арт оставил Фриньен без наследника. У Арта свои законы. Гордано их нарушил и пойман с поличным. Никто не вынудит Арт лицемерить и попустительствовать.

Глава поспешно закрыл изображение: вошел брат Уилфрид, запыхавшийся, но явно готовый изложить свою версию событий.

— Вот как обстоят дела, Верховный. Я с самого начала понимал, что от этого юнца добра не жди. С рождения приучен, что для таких, как он, закон не писан, — тут его, разумеется, стоит пожалеть, — но каково легкомыслие!.. Верховный, он думает, мы здесь в Арте шутки шутим. А эта развратница!..

Верховный глава взглянул в лицо брату Уилфриду и увидел, что оно дергается от сладострастной ненависти.

— Возьмите себя в руки, брат-наставник!

Брат Уилфрид с видимым усилием повиновался — или, по крайней мере, попытался овладеть собой.

— Другие призывники, кентавр и гвальдиец, тоже где-то внизу, сир. Их роль в случившемся нам достоверно не известна, однако они бесспорно замешаны. Они без уважительной причины отсутствовали на параде, а теперь скрываются. Мы их разыскиваем.

— Перепугались, должно быть, — предположил Верховный глава. В обычных обстоятельствах кентавр и гвальдиец в паре — крайне опасное волшебное сочетание. Однако… он живо вспомнил бледного конечеловека, всего в отметинах и с вывернутыми коленями, и тощего Фило с огромными ручищами и ножищами… однако не в этом случае. — Как только найдете, отправьте их ко мне. А сейчас я побеседую с Гордано.

Пока Тода не привели, Верховный глава предпринял не меньше усилий, чем брат Уилфрид, чтобы взять себя в руки. И решил было, что получилось. Тем большей неожиданностью для него стало то, что едва он увидел Тода с его ладной фигурой и нахальным взглядом, как весь запылал от гнева — правда, к этому гневу почему-то примешивалась изрядная доля глубокой личной обиды.

— Ну что ж, призывник, — проговорил Глава, — что ты можешь сказать в свое оправдание?

— Ничего, — прямо ответил Тод. — Я делал, что делал, а брат Уилфрид пришел и увидел меня — вот, собственно, и все.

Больше Тоду и вправду было нечего сказать. Однако он не обманывался и не считал, будто его прямота придется Верховному главе по душе. Он чувствовал, как от того пышет гневом, будто жаром из открытой духовки. И понимал, что в результате этого гнева наказание будет куда тяжелее, чем он рассчитывал, — пост, принудительная молитва, может быть, даже одиночное заключение на очень строгих условиях, а то и хуже. Он вспомнил, какие слухи ходили об особенно страшных карах, о которых нельзя было распространяться, — но тут Тод понял, что у него пропало всякое желание строить предположения, и просто приготовился стойко принять неизбежное.

Небось считает, что его высокое происхождение не даст мне его и пальцем тронуть, думал Верховный глава.

— Короче говоря, ты признаешь, что тебя застали за нарушением Обета.

От гневного скрипа в его голосе Тод даже подпрыгнул и обнаружил, что в нем гораздо меньше стойкости, чем он рассчитывал.

— Ну, в некотором роде, сир. При всем моем уважении, я бы хотел напомнить, что поскольку я призывник, то никакого обета не приносил, а значит, и не нарушал.

— Однако тебя поставили в известность, что на протяжении срока службы ты обязан соблюдать законы Арта, а Обет — неотъемлемая часть этих законов! — отчеканил Верховный глава. — Кроме того, ты должен понимать, что твои чувственные удовольствия серьезно нарушили ритмы, которые обеспечивают существование Арта.

«Да адов обод, я ее просто поцеловал!» — подумал Тод. На миг ему пришло в голову, что стоит посвятить Верховного главу в то, какие слухи ходят про женщину в сапогах — вот кто нарушает ритмы, если эти слухи правдивы хотя бы отчасти! — но он тут же спохватился, что Верховный глава в гневе спишет все на нытье и попытку обвинить других.

— Нет, — сказал он. — Впрочем, если вы говорите, что ритмы нарушены, значит так и есть.

— Я слышал достаточно, — проговорил Верховный глава все тем же ровным, скрежещущим от гнева голосом. — А поскольку ты явился ко мне без малейших признаков раскаяния, тебя ждет самое суровое наказание, предусмотренное для тех, кто подобным образом нарушает материю Арта. Ты будешь сослан в Иномирье…

Тод потрясенно вскинулся:

— Как…

— Молчать, — сказал Верховный глава. — Я прекрасно понимаю, что ты наследник пятины и считаешь, что наказывать тебя нельзя, однако я ознакомился с твоим генеалогическим древом и знаю, что ты не единственный наследник. У тебя есть двоюродный брат и четверо племянников, которые вполне могут тебя заменить. Я прав?

— Да, но… — еле выговорил Тод. — Я просто хочу сказать, сир, что мой старик-отец этого не переживет.

— Раньше надо было думать, — сказал Верховный глава, не сдержав победного тона. — А теперь поздно. Ссылка начнется, как только тебя перенесут в Иномирье соответствующим обрядом. А поскольку ты так любвеобилен, я дам тебе задание стать в Иномирье любовником одной особи женского пола. Отношения с ней позволят тебе получать сведения, которые ты затем будешь передавать мне. В ходе обряда между нами будет установлена надежная мысленная связь. Понятно?

Тод кивнул, хотя на самом деле улавливал разве что отдельные звуки, производимые Верховным главой. Думать никак не получалось. В голове крутились жалкие обрывки фраз — «это нечестно, я ее просто поцеловал, нельзя так со мной поступать, это нечестно» — снова и снова. Кажется, мозг отказался работать. Тод смутно заподозрил, что этот гад, сидящий перед ним, вполне мог наслать какие-нибудь чары, чтобы не дать ему нормально соображать.

— Отлично, — сказал Верховный глава. — Верховный брат Натан посвятит тебя во все подробности задания, а если у тебя по прибытии в Иномирье останутся вопросы, на них ответит нынешний агент.

Он отвернулся и волшебным знаком вызвал брата Натана. Когда Глава отрога Священнослужителей поспешно явился на зов, несколько помятый и раскрасневшийся, Верховный глава сказал:

— Уведите этого человека и подготовьте к немедленному перемещению на смену агенту Анторину. Я буду ровно через десять минут и проведу церемонию.

Он снова повернулся к Тоду и махнул рукой. И с большим удовольствием смотрел, как Тода с его ладной фигурой уволакивают с глаз долой и он пятится с крайне нехарактерным для него ошарашенно-испуганным выражением. И до того он был доволен, что только когда Тод скрылся из виду, сообразил: он забыл украдкой солгать ему, как лгал всем своим агентам — мол, если тот будет вести себя безупречно, то сможет вернуться. Однако Верховный глава обнаружил, что ему все равно. Можно будет закинуть эту наживку и потом, когда Гордано окажется в Иномирье.

— И вернуться он не сможет! — воскликнул он вслух. — Как приятно, что это сбило с него спесь!

Он еще раз отвернулся и вызвал Зиллу.

Ее втолкнули в кабинет, растерянную и огорченную.

— Послушайте, — сказала она. — Я не вполне понимаю…

— Молчать! — рявкнул на нее Верховный глава, и ему было отрадно видеть, что она сразу осеклась и затрепетала, как будто он ее ударил. — Пока вы находитесь здесь, в Арте, вы подчиняетесь законам Арта — и только что серьезно их нарушили!

Зилла не верила своим ушам — в точности как Тод. Она не могла заставить себя относиться к этому серьезно.

— Ой, да ладно вам! — проговорила она с дрожащей полуулыбкой. — Тод всего-навсего…

— Я сказал — тихо! — практически взревел Верховный глава.

Зилла снова затрепетала и сжала губы. Она видела, что Глава в ярости, и терпеть не могла, когда на нее сердились. И ушла в себя, сжавшись в уголке собственного сознания и отгородившись там крепкими стенами, как обычно, когда мама кричала на нее, а она все пыталась понять за что. Зилла вспоминала похвальбы Роз и всех остальных и не могла поверить, что на нее кричат за один-единственный поцелуй. Ей было обидно: она же до сих пор считала, что Круторогий — приличный человек, хотя и страшный.

Верховный глава посмотрел на нее исподлобья, тяжело дыша, и дал себе слово, что сметет защитные чары, которые она явно плетет, точно так же, как сломал самоуверенность Тода.

— Вы…

Кабинет наполнился гулом вызовов, на главном зеркале вспыхнул знак сдвоенной розы — знак Литы. Владычицы Литы еще не все сказали. Это сбило Верховного главу с мысли. Он еще пытался отвлечься от Зиллы и перенаправить вызов помощникам, дав сигнал «Ждите ответа», когда сдвоенная роза исчезла и все зеркало заполнило лицо этого мерзкого сынули леди Марсении.

— Здравствуйте, Верховный глава Арта.

Верховный глава круто повернулся к зеркалу:

— Да что еще?!

Молодой человек и ухом не повел. Только поганенько улыбнулся:

— Я не вовремя, да? Ну, у меня вопрос короткий. Всего лишь ультиматум.

— Ультиматум?! — повторил Верховный глава. — О чем, собственно, речь?

Зилла за его спиной вся подалась вперед, глядя во все глаза и застыв, будто статуя, с безмолвным криком «Марк!» на губах — тоже застывшим. Она понимала, что нет, это не Марк. Очередной двойник, вроде портрета Аманды, который показал Тод. Но — господи боже! — как же похож! Этот юноша был моложе, несмотря на мешки под глазами и глубокие морщины у рта, и в отличие от гладко выбритого Марка щеголял подкрученными усиками и небольшой острой бородкой. Козлик, бесстрастно подумала Зилла. Опять же в отличие от Марка лицо юноши было глумливо-веселым, с намеком на то, что за улыбкой сатира таится куда больше злобы. Но голос был точно такой же — а остальные различия почему-то только подчеркивали, как они с Марком похожи. Застывшее сердце Зиллы колотилось так, что в груди ныло. Горечь утраты снова захлестнула ее, словно река прорвала плотину. Оказалось, облегчение было лишь временным.

— Да-да, именно ультиматум, — согласилось лицо в зеркале. Появилась рука, узкая, белая, изящная — совсем как у Марка, — и лукаво потеребила бородку. — За три дня, прошедшие с нашей последней беседы, маг, здесь многое произошло. Коротко говоря, мы, правители Пентархии, даем вам шесть недель — шесть наших недель, маг, — чтобы вы получили хоть какие-то результаты. Если к тому времени вы не найдете средства остановить затопление, Арт утратит доверие и будет распущен.

— Глупости, — сказал Верховный глава, собравшись с мыслями и сосредоточившись на предмете разговора. — У Литы нет никаких законных прав угрожать Арту. Идите и передайте матери, чтобы не позорилась.

— А, так это не только Лита. — Юноша усмехнулся — нет, захихикал, подумала Зилла, будто на диво вредный школьник. — Вся Пентархия, Верховный глава. Владычицы посоветовались со всеми остальными пятинами. Фриньен и Корриарден сразу встали на нашу сторону — видите ли, дорогой верховный маг, пока вы там сидите в своей цитадели и бездельничаете, их затягивает болото, — а Треньен примкнул к нам сразу после Орты. Царь — и тот с нами согласен, маг. Если вы не пошевелитесь, он задействует свои средства.

— Да что вы говорите? — вспылил Верховный глава. Наверняка это блеф. — Почему же царь не связался со мной напрямую?

— Свяжется, не сомневаюсь, — отвечал отпрыск госпожи Марсении. — Но вы же знаете, как медленно раскачивается Царская администрация. Волокита… Протокол… Лита решила предупредить вас заранее, чтобы вы могли приняться за дело немедленно.

— Не знаю, как и благодарить вас, — проворчал Верховный глава. — А теперь, если можно, оставьте меня в покое. Так уж вышло, что я очень занят.

— Конечно-конечно, — сказал юноша и исчез из зеркала.

Каков наглец, подумал Верховный глава, даже хуже Тода. О Богиня! Как он ненавидел весь этот правящий класс! Он снова повернулся к Зилле — поводов для гнева стало еще больше — и собрался с силами, чтобы сломать ее. К вящей его досаде, она уставилась в главное зеркало глазами, ставшими за это время огромными и круглыми. Все остальное лицо из-за этого словно съежилось и приобрело голубовато-белый оттенок, как будто она была на грани смерти из-за увиденного.

— Кто это был? — спросила она. — На экране.

— Всего-навсего премерзкий сын старшей Владычицы Литы, — отвечал Глава. — Мне говорили, он не виноват, что он такой. Мать последовательно развращала его с колыбели.

— Как его зовут? — спросила Зилла чужим, сипловатым, несчастным голосом.

— Геррель — Геррель Листаниан, полагаю, — наверняка он носит фамилию матери, поскольку одним богам известно, кто его отец, хотя, по слухам, бедняга был гвальдиец… — Верховный глава в бешенстве прикусил язык. Какими такими особыми талантами Зилла вечно сбивает его с мысли и вынуждает учтиво отвечать на свои вопросы? Больше такому не бывать. — Вернемся к вам и к тому, как вы нарушили закон, — холодно процедил Глава. — Законы Арта, знаете ли, не шутки ради писаны. Когда вы совратили юного Гордано, то подвергли стабильность цитадели серьезной опасности. Я объяснил это еще тогда, когда мы приняли вас с компанией, и тем не менее вы ведете себя как гулящая девка! Вы что, не могли сдержать свои животные инстинкты?!

Зилла погрузилась в воспоминания о первой встрече с Марком, о том вечере, когда он заехал с кем-то поговорить на собрание ведьминского шабаша в Хендоне. К этому времени шабаш наводил на Зиллу смертельную скуку. И вот она поднимает глаза — а там Марк, он что-то говорит, как всегда, строго, но доверительно — а кому? Как его звали? Не важно. Как будто солнце вышло из-за туч. Так же бесстрастно, как она только что отметила про себя бородку Герреля, в тот вечер она отметила про себя, что Марк какой-то очень уж сдержанный, может быть, даже чопорный, и поняла, что это никак не влияет на то, чего она от него хочет. Она вспомнила, как безыскусно, чуть ли не алчно напросилась потом со всеми в паб. И при первой же возможности зазвала Марка к себе в студию…

— Да, вы, наверное, правы, — сказала она и посмотрела на Верховного главу прямо-таки рассудительно. — Со мной бывает, что я веду себя именно так, — как будто я могу что-то изменить. Я бы возненавидела себя за это, если бы могла, но не могу. Так что вы совершенно правы, что браните меня.

У Верховного главы отвисла челюсть. Она опять умудрилась увести беседу в сторону. Что характерно. Как ни смешно, у Главы возник порыв ринуться ее защищать, заверить ее, что она вовсе не гулящая. И не животное. О, женщины!..

— Ладно, — сказал он, помолчав. — Похоже, вы должным образом раскаиваетесь, поэтому лучше идите и… и… и подумайте о своем поведении. Но запомните: если вы еще раз так поступите, вас ждет очень суровое наказание.

«Какая муха меня укусила?» — думал Глава, когда Зилла прошла за завесу в дверях, будто сомнамбула. Он встряхнулся и зашагал в отрог Священнослужителей провести церемонию отправки Тода.

— Мне пора, — сказал Верховный брат Натан, утирая раскрасневшееся лицо. — Тебе тоже. У нас сейчас назначен обряд.

Флэн смотрела, как он тщетно пытается зачесать седые пряди назад, чтобы прикрыть лысину на макушке.

— Мне нельзя посмотреть? — спросила она, хладнокровно застегиваясь.

В целом ей было даже жаль, что им помешали. Конечно, брат Натан ее бессовестно шантажировал. Чтоб ему пусто было — застукал ее полураздетой с Александром в этой же галерее и тут же договорился о цене. Особенно распространяться ему не пришлось. При слове «наказание» у Александра сделалось такое лицо, что Флэн хватило одного взгляда. Она была согласна на что угодно. И приступила к исполнению своей части договора, стиснув зубы, однако тут же обнаружила, что брат Натан, оказывается, бывает очень мил. А теперь бедный старикашка не знал, куда деваться от смущения. «Что-то я стала сентиментальная!» — подумала Флэн.

— Нет, нельзя, и нельзя, чтобы тебя заметили! — воскликнул он. — О Богиня! Деточка, счастье, что Верховный глава не увидел тебя обнаженную в зеркале!

— Ну ладно, — мирно отозвалась Флэн.

Однако тут Верховный брат Натан передумал — очевидно, в некоторой связи с их неоконченными совместными делами.

— С другой стороны, — проговорил он, твердой рукой разглаживая на лысине седые пряди, — ничего страшного, можно и посмотреть, только держись подальше от посторонних глаз за перилами галереи. Не годится, если Верховный глава тебя здесь увидит.

Он одернул форму, подхватил головной убор, бросил: «До встречи» — и заспешил к двери в стене галереи. Там он замер — театрально. Флэн, которая всегда безошибочно распознавала постановочные движения, удивилась: что еще затеял этот старый греховодник? Брат Натан повернулся.

— Кстати, — сказал он. — Это обряд наказания одного призывника. Вот о чем я тебе говорил, когда шла речь о брате Александре. Впрочем, мы с тобой прекрасно знаем, что брат Александр ни в чем не повинен, не так ли?

«Ах ты старый стервец!» — подумала Флэн. Опять шантажирует! Ей ни капли не хотелось смотреть, как кого-то наказывают, особенно после того, какое лицо сделалось у Александра. Как только плотная фигура брата Натана скрылась за завесой, Флэн юркнула следом — и ее тут же отшвырнуло обратно, да с такой силой, что она пролетела несколько шагов по коридору.

— Скотина! — закричала она. — Шантажист! Я тебе покажу домогательства!

Она могла бы прокричать еще много всякого, но тут в огромном ритуальном зале внизу затопали и зашаркали — гулко и торопливо. Очевидно, если Верховный глава назначал внеочередной обряд, все так и сбегались. Флэн не знала, собирается ли Глава присутствовать на церемонии лично, и поэтому решила не привлекать к себе внимания. Но смотреть обряд она по-прежнему не собиралась — ни за что. Она еще раз-другой попробовала прорваться за завесу — ничего не вышло, — после чего села на рубчатые ступени галереи и упрямо подперла щеки кулаками. Внизу, там, где ей не было видно, лязгали непонятные предметы, все громче шаркали ноги, два голоса низким полушепотом зачитывали какие-то списки, и Флэн чувствовала, как в зал прибывают толпы народа. Обряд намечался крупный.

Воздух резко заполнился запахом ладана или чего-то в этом роде, густым и едким, будто древесный дым — сосновый, подумала Флэн. К этому времени ее начало одолевать любопытство, и немалое. Она уже два дня профессионально пыталась улучшить пластику у этих магов и все же не представляла себе, зачем нужны эти движения. Когда зазвучала музыка — волнообразная, позвякивающая, как любили в Арте, — Флэн не сдержалась и поддалась любопытству. Одним глазком, сказала она себе. Вскочила на ноги, перебежала в конец галереи и присела там на корточки у перил.

Она застала как раз тот момент, когда в арку напротив решительно прошагал Верховный глава. Флэн не осмеливалась шелохнуться. Глава обвел взглядом всех и каждого, и сверху, и снизу, все проверил — и выражение его лица испугало Флэн. Она замерла на корточках, упершись подбородком в простые старые каменные перила и проклиная брата Натана снова и снова. И при этом не могла отвести глаз от происходящего внизу.

Она смотрела в синий полумрак, где сотня, а то и больше магов в синей униформе стояли вдоль синих каменных стен в клубах синего дыма. Не синим, кроме лиц и рук, был разве что переливчатый металл кадильниц для ладана, выстроенных в двойную звезду посередине зала. Вокруг них сложными зигзагами стояли Братья — кто лицом к центру зала, кто боком. Верховный глава воздел меч-посох, и они запели — долгие басовые ноты, от которых вибрировали и колени Флэн на полу, и ее подбородок на перилах, а музыкальные инструменты внизу — их она по-прежнему не видела — с удивительной пронзительностью вызванивали мелодию под песню. В результате всего этого у Флэн отчетливо закружилась голова, и она впервые подумала, что во всех этих разговорах о вибрациях Арта есть здравое зерно.

Она не сразу заметила, что по узкому проходу между стоящими магами торопливо проталкивают молодого человека. Она увидела его, лишь когда конвоиры в синем вышвырнули юношу на пространство со звездой посреди зала и поспешно отступили. Но и тогда Флэн не сразу его узнала. Он был словно оглушен, лицо у него стало вялое. Шатаясь, вышел он на середину зала — и тут Флэн увидела, что это тот самый парнишка, который так весело и приветливо встретил их, когда они прилетели. Приятель Зиллы. Она забыла, как его зовут. Интересно, что он натворил — да нет, глупости какие. Вопрос только с кем. С Зиллой?!

Маги пришли в движение. Флэн снова обнаружила, что не может отвести от них глаз. Каждая цепочка зашагала по своей траектории — затейливые кривые, причудливые зигзаги, — ловко закручиваясь у стен; в хитросплетениях кривых возникали отдельные группы, которые выступали по краям, проделывали какие-то пассы, наклонялись, ударяли каблуками в пол, а потом ныряли обратно в живой марширующий лабиринт. Потрясенная Флэн поняла, что они создают на полу зала живые, воплощенные волшебные знаки, порождающие силу. Одни знаки были ей знакомы, другие она увидела впервые в жизни лишь сейчас, когда маги строили их прямо перед ней, размечали гулкими нотами песнопения, закрепляли пассами магов по краям — а потом перестраивали в новый знак. Для магов внизу это был, несомненно, не более чем путаный танец, разученный по указке, но отсюда, сверху, Флэн ясно видела линии и узоры чистой силы. А еще она видела — не менее отчетливо — магов, сбивавшихся с ритма, путавших шаги, терявшихся на поворотах, и таких было много. Вот неумехи! Завтра надо будет…

Юноша в центре тяжко рухнул на пол. Флэн посмотрела на него не без досады — он отвлек ее от погрешностей в танце. Но то, что она увидела, заставило ее вытаращить глаза да так и замереть, как будто ей больше никогда не удастся моргнуть. Из костяшек пальцев сочилась кровь — Флэн сама не заметила, как впилась в них зубами. Юноша плавился. Нет, преображался. Она смотрела на него сухими немигающими глазами — а он весь покрылся серыми полупрозрачными волдырями, они вздувались, громоздились друг на друга, колыхались, источали вязкие капли, и вот он превратился в огромное, серое, будто слизень, существо вроде жабы или лягушки, только все его тело, будто у слизня, сочилось какой-то жижей, тошнотворно блестевшей в синеве.

Тварь лежала, обмякнув, и слабо пульсировала, а танцоры уже отплясывали вокруг, все быстрее и быстрее, пауз между гулкими нотами становилось все меньше. Взвился дым, защипал немигающие глаза Флэн. Волосы у нее встали дыбом и затрещали, сквозь дым потянуло озоном. В клубах синего тумана она различила, как рептилия корчится. Слизь на ее шкуре пошла огромными пузырями, наполненными мутной гадостью, они лопались, набухали и лопались снова. Корчась, создание отчаянно шарило вокруг чем-то вроде лапы, цеплялось за гладкие плиты. Господи, он же умирает! Как будто слизня посыпали солью. Он весь дергался.

А потом исчез.

Раз — и все, на полу осталось только пустое место в грязных пятнах. Боже мой! Ну и способ убийства! Ноги у Флэн сами собой пружинисто распрямились, готовые нести ее прочь, и побыстрее. Она поняла, что ее сейчас вырвет. Но обряд еще далеко не кончился. Его нужно было плавно свести на нет — как и те обряды, в которых она участвовала дома. Флэн пришлось сидеть и ждать, подавляя рвотные позывы, судорожно сглатывая, облизывая ободранные костяшки, а линии силы тем временем вычерчивались в обратном порядке, музыка постепенно стихала, маги вздыхали и переглядывались с соседями, болтали и даже смеялись — как будто все это была обычная работа. Обычная! Судя по часам Флэн, обряд занял всего минут двадцать, но было такое чувство, будто прошла вечность. Она бросилась бежать. Завеса не пропустила ее, и тогда ее вырвало прямо на завесу — что уж теперь! — и та раздвинулась, содрогнувшись, будто от отвращения. Флэн выскочила наружу и помчалась со всех ног.

Зилла брела по пустым синим коридорам и невозможным пандусам, будто сомнамбула. Она чувствовала, что Маркус далеко-далеко внизу и ему ничего не грозит. Надо скорее туда. Но сначала примириться с тем порочным образом из зеркала Верховного главы. Когда Зилла пыталась сопоставить того Марка, которого прекрасно знала, с этим, другим, с этим Геррелем, возникало чувство, что ей это не по силам. Из-за бородатого лица Герреля постоянно проступало лицо Марка, словно бледная луна, и оба они были будто половинки целого, задуманного изначально. Марк — сплошная серьезность, сдержанность и ответственность, а в лице в зеркале не было ничего, кроме юмора, хитрости и злорадства. Оба — по полчеловека, две половинки одной личности. Что такое здешние двойники, никто, конечно, не знает, но если представить себе, что они как однояйцовые близнецы… да, двойники — они же и правда как близнецы, только разлученные и выросшие порознь, один и тот же человек в разных обстоятельствах, проявивших разные стороны его натуры. Впрочем, нет: доказано же, что однояйцовые близнецы все равно вырастают одинаковые. А эти двое — Зилла подумала, что каждый из них, судя по всему, подавляет по меньшей мере половину себя. Марк уж точно. Зилла с горечью вспомнила, как тщетно искала у Марка хотя бы зачатки чувства юмора, того беспримесного веселья, которое, как подсказывало ей чутье, на самом деле было неотъемлемой частью его характера, и как ей было обидно, когда она поняла, что он, похоже, сознательно прячет от нее эту сторону своей натуры. А у Герреля, должно быть, она бы так же тщетно искала зачатки серьезности, но они же наверняка где-то есть! Правда, теперь Зилла не могла избавиться от ощущения, что чувства юмора у Марка действительно нет. Она уверилась в этом, когда увидела этого Герреля, — как будто случайно наткнулась на недостающую половину Марка.

И тут ее словно ударило током. А вдруг и правда?!

Этот вопрос вывел ее из сомнамбулического транса. Она вскинула голову, оглядела полукруглый синий коридор, куда забрела неведомо как, и обнаружила, что он еле слышно звенит, как будто электрический разряд задел и его. Повеяло озоном.

И тут из-за поворота, словно вызванная электрическим разрядом, прямо на нее выскочила Флэн Берке. То есть даже не выскочила — скорее, она от чего-то удирала или спасалась. Лицо у нее было бледное, а вид совершенно потерянный — Зилла еще не видела Флэн такой.

— Слава богу! — выдохнула Флэн. — Зилла! Кажется, я почувствовала, что ты здесь. Зилла, с твоим другом случилось ужасное несчастье, я только что видела обряд, это просто кошмар какой-то, то есть он был твой друг, — ну, тот маленький, франтоватый, немножко самодовольный, ну ты знаешь…

— Тод, — сказала Зилла. — Ты имеешь в виду Тода.

— Да, наверное, он, с которым ты везде ходишь, но не кентавр и не тот мальчонка с большими ногами…

— Да. Тод, — сказала Зилла.

Под глазами у Флэн были огромные черные круги, от нее разило по́том. Что с ней такое?!

— Ну, в общем, Круторогий и мои мальчики из Священнослужителей только что его аннигилировали, — сказала Флэн. Снова сглотнула, пережидая рвотный позыв, и прислонилась в стене, вся дрожа. Зубы у нее стучали. — Это было… ужасно. Его выволокли на середину… совсем оглушенный… не знаю, что с ним сделали… ну, то есть перед обрядом. Сам обряд был весь из живых линий силы, я видела… И совсем короткий… просто ощущение было такое, что несколько жизней прошло. Представляешь, Зилла… сначала он… он весь переделался, превратился во что-то серое, бугристое, склизкое… И они его сварили заживо… было больно, я точно знаю… А потом он исчез! Его просто больше нигде не было, Зилла! А они подхватились, будто для них это обычная работа, и разошлись. Мне было уже все равно, заметит меня Круторогий или нет. Я убежала. Ой, Зилла, что же они сделали?!..

— Не знаю.

Гнев жег Зиллу изнутри — тоже как электричество: «Значит, Круторогий наказал Тода. Наказал Тода — а меня просто отчитал и выставил!» Это было так несправедливо, что Зиллу захлестнула ярость, и в чистом свете этой ярости многое стало ей очевидно. Она удивлялась, что в этом месте совсем не ощущаешь зла. Теперь было ясно, что зло здесь есть. Как глупо и как наивно с ее стороны было забыть, что зло редко похоже на зло!

— Извини, Флэн, — сказала она. — Мне надо идти. Надо найти Маркуса.

— Как — идти?! — взвыла Флэн. Она не желала оставаться одна. — Можно мне с тобой?

— Нет, побудь здесь, запутай им вибрации, — сказала Зилла. — Судя по тому, что говорит Круторогий, цитадель вот-вот рухнет. Вот и подтолкни ее. Ни в чем себе не отказывай. А мне пора.

И она ринулась вниз по ближайшему пандусу — Флэн никак не ожидала от нее подобной резвости.

— Черт! — Флэн съехала по стене и села на пол. — Ни в чем себе не отказывай — скажешь тоже! Я сейчас разревусь! Хочу домой! По-моему, я ненавижу магию!

Зилла бежала. Она целиком сосредоточилась на том месте, где был Маркус, — это она чувствовала с самого начала — и мчалась вниз, к нему, перескакивая с пандуса на пандус. На бегу она поняла, что с виду похоже, будто она опять взялась за свое, норовит удрать, едва все приняло скверный оборот. Но нет же, на сей раз все иначе. Тоду она ничем помочь не может, по крайней мере, здесь и сейчас, зато может помочь друзьям, а после этого постоять и за себя.

Она очутилась внизу, где свет горел вполсилы. Помимо перестука собственных шагов, она слышала и другие. Похоже, повсюду сновали поисковые отряды Братьев. Внизу, под следующим пандусом, мелькнули синие фигуры. Вдали поперек коридора пробежало еще несколько. Этажом ниже синие фигуры заполнили подвал. Все это Зиллу ни капли не волновало. Она откуда-то знала, что между всеми этими отрядами ведет тропа, затейливо-извилистая, и если правильно рассчитать скорость, то обойдешь всех Братьев — и по ней-то она и бежала. Через десять минут эта тропа вынесла ее, окончательно запыхавшуюся, в уголок за глубоким водохранилищем с рыбой, где и прятались Фило и Джош с Маркусом.

Зилла увидела их не сразу — сначала услышала шепот Фило:

— Нет, Джош, это же Зилла!

Тогда она свернула за угол и увидела их. Джоша затолкали в самый уголок — он туда прямо-таки вклинился и еле помещался, — Маркус сидел на корточках у него между передних ног, а Фило — за ним, под брюхом. При виде Зиллы все вздохнули с облегчением.

— Дилла бибизяла! — провозгласил Маркус. Голос у него был победоносный — мол, а я что говорил?

— Что случилось? — Фило высунулся поверх головы Маркуса. — Тут кругом Братья, ищут нас… Мы что, крупно влипли?

— По-моему, да, — ответила Зилла и пересказала им все, что услышала от Флэн.

На их лицах появилась одинаковая гримаса — ужас с тревогой пополам. Они совсем растерялись. Фило выбрался из-под Джоша и машинально посадил Маркуса ему на спину.

— О Богиня! — повторял он шепотом. — Ой, мы пропали!

— Но я никогда не слышал… никто не говорил, что есть такой обряд! — Джош не верил своим ушам.

— Вот что они имели в виду, когда грозили наказаниями, — проговорил Фило.

— Что же нам делать? — спросил Джош.

— Лично я немедленно покидаю Арт, — сказала Зилла. — Мне надо повидать одного человека в вашем главном мире. Может, и вы со мной?

Джош и Фило переглянулись, потом снова посмотрели на Зиллу.

— Зилла, по-моему, ты не понимаешь, — мягко проговорил Джош. — Улететь отсюда можно только на особой пассажирской ракете при больших приливах, а до приливов еще несколько месяцев.

— Не говоря уже о том, что мы с Джошем нарушим закон, если вернемся, не дослужив положенный год, — добавил Фило.

— Но если вы останетесь… — начала было Зилла.

Объяснять не было нужды. Флэн одними словами внушила Зилле яркий образ того, что видела, — как Тод плавится и превращается во что-то непристойное и чужеродное. Похоже, Флэн это не нарочно, просто не смогла сдержаться. Зилла поняла, что передала этот образ дальше, и Фило, и Джошу. Однако ей оказалось очень трудно, почти невозможно убедить их, что та хитроумная извилистая тропа, что привела ее к Маркусу, по-прежнему с ней. Теперь она вела от Маркуса к Геррелю. Вот только это было настолько неожиданно и тонко, что Зилла не смогла бы никому внушить этот образ. Все равно что показывать невидимую нить. Однако Зилла была уверена, что по ней можно пройти, уверена — и все. Можно было разве что попробовать объяснить.

— Вы были внизу, под самой цитаделью? То есть когда ваш транспорт доставил вас сюда, он проходил по орбите, как наша ракета?

— Нет. Сразу вошел в приемный порт, — ответил Фило. — А ты к чему клонишь?

— Мы пролетали вверх мимо стен с одной стороны, переваливали через середину, а потом спускались вниз с другой, — сказала Зилла. — Вы же знаете, какая цитадель огромная, так вроде бы у нее должно быть плоское основание во много миль в поперечнике, да? А вот и нет. Мы дважды пролетали снизу, и оба раза получалось, что проходила буквально секунда, мгновение, и мы снова поднимались с другой стороны. Я думаю, что там цитадель сужается, сходит на нет. Круторогий, то есть ваш Верховный глава, сказал, что Арт создан из участка земли, посвященного Богине. Так вот, я думаю, что он, вероятно, по-прежнему связан с вашим миром — именно там, где острие, — то есть я уверена, что так должно быть.

Фило и Джош снова переглянулись, и сквозь их испуг медленно и ошарашенно просочилась надежда — и стала крепнуть с каждым мигом.

— Джош, — проговорил Фило, — какие у тебя отношения с Богиней? Раньше мне было неудобно спрашивать, но, надеюсь, я тебя не обидел. От этого может зависеть, удастся ли нам…

Его оборвало гулкое шарканье поискового отряда по ближайшему пандусу. Джош кинулся вперед, взбрыкнув — Маркус съехал к его крупу, и Зилла увидела, как Джош, не глядя, потянулся назад и придержал Маркуса, — а потом они исчезли в сумраке. Фило схватил ее за руку — ладонь Зиллы целиком поместилась в его кулак — и они бросились догонять Джоша. Позади была мертвая тишина. Отряд остановился и прислушался, откуда доносится топот. Зилла и Фило бежали на цыпочках, чтобы не шуметь, но оба понимали, что их все равно слышно. Остановиться они не решались. Джош впереди, в полумраке, несся так стремительно, что нужно было спешить, иначе они потеряются.

Они бежали на глухой перестук копыт Джоша и иногда на мелькнувший вдали проблеск мельтешащего белого хвоста. Погоня приближалась — это было слышно по топоту множества резиновых подметок. Очень скоро Фило стал задыхаться. Зилла подозревала, что от страха. Ее и саму трясло все сильнее. Джош бежал не по той тропе, которую она так ясно видела, и с каждой секундой они уклонялись от нее все больше и больше. Зилла хотела окликнуть Джоша, сказать ему про тропу и про Фило, но не решалась — ведь тогда и преследователи поймут, что у них все плохо.

Тут, к ее колоссальному облегчению, Джош случайно свернул на верную тропу, одним махом перескочив пандус, и они наконец догнали его. Здесь, у подножия пандуса, было так темно, что Зилла различала Джоша только из-за светлой масти. Передними ногами он крепко упирался в пол, чтобы не соскользнуть, а задние нервно переминались, и ему приходилось одной рукой придерживаться за стену, а второй оберегать Маркуса от падения. Этот пандус был очень крутой. Зилла и сама схватилась за стену — и неожиданно оказалось, что едва различимая кладка на ощупь грубая и сырая, будто от росы.

— Фило, — проговорил Джош, — окружи-ка нас защитой в два раза толще, быстро. Они насылают на нас какие-то розыскные чары.

Дыхание Фило замедлилось, он тихонько всхлипнул от усилий, которых Зилла не почувствовала. Зато результат ощутила почти сразу. Их всех словно бы что-то обняло — так же нежно и искательно, как Фило, когда норовил приласкаться. Темный узкий пандус вдруг стал удобным и уютным. Они прокрались вниз в какой-то бункер, где было тихо и спокойно — он был, будто подушками, выложен чем-то неощутимым, но очень приятным.

Маркус это почувствовал и пришел в восторг.

— Гоука! — громко возвестил он. — Кататись! Взих, взих!

— Тише, зайчик, — сказала Зилла.

— Ничего страшного, — пропыхтел Джош. — У Фило это здорово выходит — когда сильно и ненадолго. Нас опять потеряли.

Зилла удивилась — откуда Джош знает? С ее точки зрения, колдовство Фило привело к тому, что до нее не доносилось ни единого звука погони. Как будто сунула голову под одеяло. Они медленно соскользнули во что-то вроде подземного хода, где становилось темнее с каждым шагом и было тепло и сыро. Зилла слышала только дыхание Фило и иногда лихорадочный скрежет соскальзывающих копыт Джоша.

Они еще раз свернули — и Джош остановился.

— Доп! — объявил Маркус.

— Что случилось? — спросил Фило.

— Не знаю, — ответил снизу Джош. — Тут вроде бы некуда дальше идти.

Зилле в это не верилось. Зачем высекать из камня пандус, который никуда не ведет? Да и тропа, которую она так ясно себе представляла, явно шла дальше, прямо под упершиеся в пол копыта Джоша. Может, там слишком тесно для кентавра? Тогда они и вправду в тупике. Зилла высвободила руку из пальцев Фило, прижалась спиной к грубой изогнутой стене и протолкалась мимо Джоша. Там было темно, но она чувствовала, что проход идет вниз по спирали и вовсе не сужается.

— Видишь? — сказал Джош. В его голосе слышался ужас. Ведь теперь придется пятиться, чтобы вылезти наверх, и Джош сомневался, хватит ли у него сил. — Мы застряли!

— Глупости! — бросила Зилла.

Она разозлилась на Джоша за паникерство, схватила за руку, которой он держался о стену, и потащила вперед. Он испуганно затопотал.

— Эй! — закричал сверху Фило — тоже перепуганный до полусмерти.

От страха он упустил чары, которые их окутывали, и темный подземный ход вмиг превратился в зловещую ловушку, где ожили все звуки — гуляло эхо, шуршали подметки, сочилась вода и выл неосязаемый ветер.

Зилла вдруг тоже перепугалась — и еще сильнее разозлилась на Фило и Джоша. Вот слабаки!

— Держись за хвост, дурачина! — заорала она на Фило и крикнула Джошу: — Пошел!

И сердито дернула его за руку. Теперь, когда ей стало очень нужно, в ней взметнулась сила и окутала ее целиком.

Они снова рванулись вперед, только копыта затопотали и неосязаемый ветер взревел, как ураган, — и, спотыкаясь, бросились вниз, и тут же, резко, мгновенно, пушинками взмыли в смерче, который охватил их и завертел — и с головокружительной внезапностью вышвырнул на ослепительный свет.

Должен быть какой-то выход, думала Морин. Глаза у нее слипались, их щипало от дыма, которым Джо наполнил всю квартиру. Вот бы как-то воспользоваться своей усталостью, даже превратить ее в преимущество, только для этого надо застать Джо врасплох. А потом можно будет спать, сколько захочется. Морин пообещала себе сон как награду за то, что придется еще немного постараться, сделать еще одно непростое дело. Беда в том, что дело это требовало умственных усилий. А подобные задачи давались Морин с особенным трудом, даже когда она была свежа и бодра.

Она протерла глаза, чтобы не щипало. Награда ждет. Поспать. Морковка для осла.

— Не понимаю, зачем ты согласился на эту грязную работу, — сказала она Джо.

Он как раз тыкал очередным окурком в переполненную пепельницу. И замер:

— Что ты имеешь в виду?

— Я имею в виду, что не понимаю, каким образом тебя заставили отправиться сюда шпионить. Ты же мне только что рассказал, как тебя все это бесит. И лично я никогда, ни за что на свете не согласилась бы на такое — отправиться в твой мир и там кем-то прикидываться.

Он с подозрением покосился на нее, однако она очень верно рассчитала долю презрения и скуки в голосе.

Джо хохотнул:

— Еще как согласилась бы, если бы не было выбора. А там уж постарались, чтобы выбора не было.

— Как им это удалось? — поинтересовалась Морин с таким видом, будто ей неумело лапшу на уши вешают. — Ты же волшебник не слабее меня, а меня не так просто подловить, сам знаешь. Тебе пришлось все бросить, чтобы поставить эту ловушку, а я ни за что не попалась бы, если бы не устала до смерти. — Она притворилась, будто размышляет. — Хочешь сказать, что тебя тоже подловили, когда ты устал?

— Нет, конечно, — ответил Джо. — Поймали на горячем с бабой.

Морин расхохоталась — легкомысленно, будто не верила ни единому слову, и прямо восхитилась, как правдоподобно вышло:

— Плащ и кинжал! Компрометирующие фотографии! Быть того не может!

Господи, ну и трудная задача!

— В Арте так не принято, — процедил Джо с тем же презрением. — Учти, что это тоже было подстроено — теперь я в этом не сомневаюсь. С посольством Литы прибыли две девчонки. А мы с Анторином только-только приняли Обет — ты не знаешь, что это за штука, но поверь мне на слово: чувство такое, будто тебя, ну, поймали и посадили в клетку, не дав даже возможности осмотреться кругом. И вот нас с ним отрядили сопровождать гостей. До сих пор не понимаю, как это подстроили, но мы оглянуться не успели, как остались вдвоем с этими двумя девицами. Юные, свеженькие. Обе клялись, что до адского обода перепугались из-за всех чар, которых насмотрелись в Лите, а сами в волшебстве ни бельмеса. Мы им поверили. Дураки мы были — но из-за Обета сильно глупеешь. Раз — и уже поздно и остается только жалеть, что не остался дома в Пентархии.

Отвлекся! За его спиной на подлокотнике дивана дымился в пепельнице непогашенный окурок, испуская тоненькую раздражающую струйку дыма. Морин не сводила с нее глаз. Сосредоточилась на ней как на досадной помехе. Вечно он не тушит сигареты как положено! Дымок не давал заснуть. А еще он маячил на первом плане ее сознания — банальная мысль на тот случай, если Джо начнет подозревать, чем она на самом деле занимается. Морин медленно-медленно начала устремлять свои мысли в сторону сознания Джо.

— Обет? Какой еще обет?

— Клянешься соблюдать безбрачие. Любой секс вне закона, — раздраженно ответил Джо. Глаза его взирали на печальную картину, до которой была целая вселенная. — Теперь-то я понимаю, что мне это совсем не подходит. Я запал на ту девку — ну прямо племенной бык… тебе ли не знать… И Богиней клянусь, до гробовой доски не забуду, как они все набежали — ее Госпожа, мой Верховный брат, куча народу, — и как Верховный глава шел ко мне, этак рассекая толпу. Чувствуешь себя полным идиотом. Блевать тянет. А моя красотулечка, которая ни шиша не смыслила в колдовстве, естественно, расстаралась ради них и наслала на меня чары, так что я и пошевелиться не мог. Если вернусь, первым делом разыщу ее и, наверное, убью.

Мысли Морин все прокрадывались к нему, мягко, по-кошачьи.

— А дальше что? — спросила она, не сводя сердитых глаз с тоненькой струйки дыма.

— Был суд, — ответил Джо. — Нас приволокли и сообщили, что за такое полагается смертный приговор. Не врали. Потом Верховный глава навещает меня в камере смертников — что сталось с Анторином, я так и не знаю, может, его казнили, — и говорит, что я могу заменить смертный приговор ссылкой, если отправлюсь сюда и буду служить Братству по-другому — делать то, что у меня, видимо, хорошо получается, говорит он, — если захочу.

Он рассмеялся, глядя в пустоту. Морин подкралась еще ближе. Скоро можно будет поспать. Уже скоро.

— Ты себе не представляешь, как мне было противно! Я отказался. Сказал, что нарушил Обет и готов принять смерть. Хочешь верь, хочешь нет! Ну, он ушел. Потом вернулся и сказал, что, если я буду хорошо себя вести и снабжать его полезными сведениями — полезными для Арта, — мне разрешат вернуться и он восстановит меня в Братстве.

— И ты согласился? — спросила Морин, подбираясь еще чуть-чуть.

— Жизнь прекрасна, — ответил Джо.

Морин продолжала красться вперед, но все же позволила себе мимоходом подумать, что Джо постоянно говорит штампами, даже когда не врет, и как ей это надоело. Говори-говори, думала она. Уже близко. Потом спать.

— Да, — сказал он. — Я согласился. Мне устроили обряд преображения, и я оказался здесь. И изо всех сил старался быть паинькой. Все лучше, чем смертная казнь, даже работа в музыкальном магазине. Но если хочешь знать… Эй, ты что делаешь?!

Морин настигла его. Ее сознание прыгнуло и подмяло его под себя, переплелось с его мыслями, потащило его за собой — вниз, тесно обнявшись, будто русалка с утопленником. Спать, спать, спать… Два их тела на диване слегка обмякли и сидели совершенно неподвижно — и даже почти не дышали. Через некоторое время догоравший окурок затрещал в пепле и окончательно погас.

Глэдис с самого начала чувствовала, что все идет наперекосяк. Но масштабы бедствия осознала лишь назавтра, когда попыталась разыскать Зиллу.

Она ослабила мысленное наблюдение над Артом и задумалась. Они с Морин обе считали, что кто-то обязательно погибнет и с этим ничего не поделаешь. Ведь нельзя исключить, что в пиратской вселенной у одного-двух членов подрывного отряда окажутся двойники, а согласно большинству теорий, две версии одной личности не могут сосуществовать в одном пространстве.

— Но я все-таки надеялась, что они будут как близнецы, — заметила Глэдис, обращаясь к Джимбо, который, как всегда, свернулся у ее ног. — Если подумать, это логично.

Ее страшно потрясло не то, что кто-то погиб, а то, что погибло так много. Она попросту не была готова к тому, что умрут две трети посланцев. Вирусные чары — ну, на них она особенно и не рассчитывала. Резонно предположить, что эти колдуны на Лапуте-Блиш умеют защититься от стороннего волшебства. В основном Глэдис создавала эти чары как средство психологической поддержки, чтобы отряду не казалось, будто его отправили неведомо куда безоружным. А теперь они были не просто безоружны — погибли оба мальчика и одиннадцать девочек. Тринадцать аналогов.

— На такое количество я не подписывалась, — сказала она Джимбо. — Это значит, что та вселенная гораздо больше похожа на нашу. Тринадцать, Джимбо! И это я за все в ответе.

Отчаяннее всего она жалела, что не нашлось никакого способа предсказать, у кого есть аналог в пиратском мире, а у кого нет. Но когда они набирали команду, ни сама Глэдис, ни Морин так и не придумали, как это выяснить. А теперь — что шесть девчушек могут поделать в карманном мирке, битком набитом магами? Впрочем, не шесть. Когда Глэдис попыталась разыскать Зиллу, оказалось, что той… В общем, нигде нет. Она не умерла. Ее просто нигде не было, правда, осталось вдоволь следов, которые показывали Глэдис, что Аманда не ошиблась. Зилла и правда улетела вместе с подрывным отрядом, хотя сейчас ее с ними не было.

— Безобразие! — сказала Глэдис Джимбо. — Взяла с собой ребенка, а уж ребенку-то там совсем небезопасно. Глупая, безответственная девчонка. Ну и как мне теперь быть, а, Джимбо?

Ответа от Джимбо она не дождалась. У нее сложилось впечатление, что он сознательно и старательно помалкивает. Она снова задумалась.

— Вот как обстоят дела, — проговорила она. — Допускаю ли я, что именно это я и хочу сделать? Слушай, Джимбо. Ты меня знаешь. Как ты считаешь, нам-то надо вмешаться?

При этих словах она поймала себя на том, что улыбается. И точно такой же улыбкой ответил ей Джимбо — все ее существо замурлыкало и затрепетало. Джимбо оценил шутку и даже обрадовался — не меньше ее самой.

— Почему бы и нет, а, Джимбо? Кто-то же должен подумать о бедном ребеночке — но, если честно, я просто до смерти завидую этим девчушкам. Что ты сказал? Да. Хорошо. Если там окажется другая тетя Глэдис, значит не повезло, верно?

Она тяжело поднялась из кресла и зашаркала сквозь джунгли к телефону, где набрала какой-то номер с кодом Шотландии.

— Алина? — сказала она, когда на том конце сняли трубку. — Это я. Крайний случай. Мне все-таки придется попросить тебя взять кошек.

При этих ее словах кошки стянулись со всех сторон и окружили хозяйку, буравя ее укоризненными взглядами.

— Ну так отмени, — продолжала Глэдис. — Нельзя, чтобы ты уехала, а они остались одни. Им не по себе. И они все понимают. Уже сбежались — кроме Джеллаби, конечно. Она тоже все понимает, просто прячется. Секунду. — Глэдис отняла трубку от уха и мысленно обшарила дом.

Ага. Под гостевой кроватью. После недолгой борьбы черепаховая Джеллаби плюхнулась на пол среди остальных кошек и свирепо уставилась на Глэдис, злая и надутая.

— Глупышка, — пожурила ее Глэдис. — Алина — это тебе не ветеринар, даже сравнивать нечего.

А в трубку сказала:

— Вот, теперь все, и никаких хлопот они тебе не доставят, вот увидишь. Они сами себя обслуживают, разве что консервы открывать не научились. Я пошлю с ними запас корма. Что кому передать, сама знаешь. Спасибо. Пока.

Уладив эти важные дела, Глэдис зашаркала в кухню, где стало на удивление пусто, и взяла свою пухлую черную сумку.

— Если путешествовать, так уж налегке, — сказала она Джимбо, который по-прежнему вился у нее под ногами, — но едва ли там смогут заварить приличный чай. — Она взяла коробку с чайными пакетиками и две трети вывалила прямо в сумку. — Остальные пригодятся Аманде, когда она приедет, — пробурчала она и защелкнула замок на сумке. Замок был из тех, которые запираются, если сжать два шарика — каждый размером с мячик для пинг-понга. Глэдис постояла и подумала, что еще ей понадобится. — Морин ничего не оставлю, она все равно сюда не приедет, — пробормотала она. И снова заулыбалась. — А что плохого? Нарядной-то всяко повеселее будет.

Она зашаркала из кухни и поднялась по лестнице в свою темную захламленную спальню, где открыла все комоды и шкафы и тщательно прихорошилась. Сначала она натянула изумительное коктейльное платье двадцатых годов (оно досталось ей от двоюродной бабушки: Глэдис была далеко не так стара, как старалась внушить окружающим), уму непостижимое изделие из мягкого синего шифона, все в фестонах и со стеклярусными висюльками. При каждом движении Глэдис висюльки нежно позвякивали. Поразмыслив, она дополнила туалет белым страусовым боа и ядовито-розовым шарфом — для тепла. Потом попыхтела, скептически крякнула — и напялила на голову что-то вроде диадемы: якобы она шла в ансамбле с платьем. Диадема тоже была вся в стеклярусе, но главной ее изюминкой было курчавое синее перо, несколько пожухлое от возраста, — оно вздымалось надо лбом Глэдис точно посередине сооружения. Затем Глэдис, колыхая пером, нагнулась посмотреть, как обстоят дела с ногами.

Теннисные туфли, которые она обычно носила, к такому наряду уж точно не подходили.

— Однако же надо, чтобы было удобно, — рассудила Глэдис. — И тепло. И выглядело шикарно.

С учетом всех этих требований Глэдис вытащила и с огромным трудом натянула самую свою драгоценную обувку — пару огромных белых унт. Она почти никогда их не носила — опасалась, что ради их создания кто-то убил и освежевал не меньше четырех персидских кошек. Но всему найдется свое время и место. Глэдис критически оглядела себя в зеркале.

— Да, знаю-знаю, — сказала она Джимбо, который, как выяснилось, пристроился у нее на кровати и, вероятно, изучал ее роскошный туалет с огромным удивлением. — Но мне же не надо, чтобы ко мне относились чересчур серьезно, правда? Уж ты-то понимаешь. И вообще, тебе-то все равно, а у меня нейдет из головы та, вторая тетя Глэдис!

Теперь осталось только решить, как лучше всего добираться. Глэдис прикрыла глаза, склонила к плечу украшенную пером голову и задумалась об укреплениях, окружавших пиратскую вселенную. Воспользоваться окном, которое обнаружил Марк, уже не получится. Однако она давно приметила в укреплениях одно местечко — если подойти с осторожностью, за него вполне можно зацепиться, тем более с таким помощником, как Джимбо. А для этого проще всего позвать свое верное такси и поехать в ближайшее место силы…

— Нет-нет, — с досадой отмахнулась она. — Куча хлопот, слишком очевидно, очень легко выследить, да и нехорошо впутывать сюда Джима-шофера. Придется мне, Джимбо, отправиться туда из сада. Осталось раздобыть какую-нибудь деревяшку.

Она взяла Джимбо на руки и спустилась вниз, где сгущался полумрак, хотя до вечера было еще далеко — набежали низкие сизоватые тучи, надвигалась гроза.

— Гм, — сказала Глэдис, когда спрятала ключ в условленное место. — Что-то будет, что-то будет… По мне, так это не простая гроза — растревоженная. Ну, это подождет. Вот приедет Аманда, она и разберется.

Тод очнулся. Его мутило, он здорово замерз и не понимал, где находится. Замерз он отчасти из-за того, что его форма превратилась в какую-то странную одежку — руки были почти голые, а в шагу, как он с досадой обнаружил, было довольно тесно, да и к здешнему климату она явно не подходила. Похоже, он лежал лицом вниз на холодных лакированных досках и слышал прохладный перестук дождя. В поле зрения смутно маячила пара ботинок; Тод недовольно задумался, что они здесь делают. Когда он повернул голову, чтобы разглядеть их, ботинки задвигались — нетерпеливо переступили вбок.

Мужской голос где-то наверху спросил:

— Ты следишь за моей мыслью?

Тод застонал.

— Ох, вроде да, — проговорил он. И сел, отчего ему сразу стало значительно хуже.

Он был в безрадостной инопланетной комнате. Обставлена она была вроде бы так же, как все обычные комнаты, — Тод узнал диван, стол, плиту (зачем? Неужели эти инопланетяне готовят прямо в гостиной — ну, как во всех магазинах в Лите продают губную помаду?), желтый палас на лакированном полу, комод; но все это было чуть-чуть пугающе иное, что-то чуждое смутно чувствовалось то ли в пропорциях, то ли в цветах, то ли в материалах. И от этого возникало ощущение, что он попал в какое-то другое измерение — впрочем, уныло подумал Тод, так и есть. И испугался, что его сейчас стошнит.

Чтобы отвлечься, он поднял голову от нетерпеливо переступавших ботинок на их обладателя. Обладатель оказался светловолосый и совсем незнакомый. На нем, как сообразил Тод, была инопланетная версия строгого официального костюма, а светлые волосы были подстрижены так коротко, что даже брат Уилфрид, наверное, решил бы, что это чересчур, поскольку на голове у бедолаги остался только занятный золотистый ершик. Несмотря на это, незнакомец был, бесспорно, хорош собой. За его спиной виднелось окно, в которое и колотил дождь.

— Ты кто? — спросил Тод.

При виде холодного мокрого окна у него застучали зубы.

— Раньше я был брат Анторин, а здесь меня зовут Тони, — ответил тот. — На, выпей.

Тод недоверчиво посмотрел в кружку, которую сунули ему в озябшие пальцы. К его изумлению, там был кофе — пусть и жидковатый, ничем не пахнущий и, несомненно, чуть-чуть отличавшийся от того, к которому он привык, но пить можно. Тод и отпил — и зубы застучали о край кружки.

— Это где?

— Пенгфолд, графство Суррей, в месте, которое вы зовете Иномирьем, — отвечал брат Тони. — Это мое жилье, но отныне оно твое. Верховный глава говорит, тебя прислали мне на смену. А меня переводят в Гонконг — слава Богине! Похоже, примерное поведение все же принесло плоды. Как тебя зовут? Ты в Арте новенький, я тебя не помню.

— Тод, — сказал Тод.

Как ни был он потрясен, но все же сообразил, что не стоит тыкать этому брату в глаза своим титулом наследника пятины.

— Удачно, — кивнул брат Тони. — Уверен, здесь тоже есть такое имя, так что тебе не придется привыкать к новому. Итак, что еще тебе стоит знать?

Да все на свете, подумал Тод. Пока что он мог думать только о том, как ему тошно и холодно. Он испуганно проинспектировал сам себя и выяснил, что на ногах у него легкие туфли на шнуровке, зато ноги остались ногами, как были. Нижняя часть тела была облачена в штаны — это они жали в шагу — из плотного синего хлопка, и ляжки у Тода в этих штанах заледенели, но остались ляжками; а выше он был одет во что-то желтое с короткими рукавами, тоже из хлопка, но гораздо тоньше. Ниже коротких рукавчиков все волоски у него на руках встопорщились от холода, но все же это были его собственные руки, он их узнал. Интересно. В Арте его всячески убеждали, что здесь он превратится в какое-то совершенно иное существо.

— У тебя нет какой-нибудь теплой одежды? — спросил он.

— Есть, наверное. — Брат Тони прошел к комоду и стал шарить в нижнем ящике, а сам тем временем говорил, оглядываясь на Тони через плечо: — В этой области средняя температура градусов на десять ниже, чем ты привык, если ты, конечно, не из Северного Треньена. Сам увидишь. Это одна из множества причин, по которым я так рад, что еду в Гонконг. Возьми. Тебе будет впору.

Он бросил Тоду что-то тяжелое, бесформенное, связанное из серо-бурой шерсти. Мастер искусно чередовал петли, так что получился красивый орнамент из косичек. Какие-то народные мотивы. Повертев одеяние так и сяк, Тод в конце концов обнаружил, что у него есть рукава. Наверное, это такой вязаный шерстяной рабочий халат. Когда Тод надел его, оказалось, что он доходит почти до колен, зато сразу стало тепло, хотя на один неприятный миг Тод и порадовался, что родители его сейчас не видят.

— Это называется джемпер, — пояснил брат Тони. — Тут для всего напридумывали диковинных названий, но на самом деле местные жители — люди как люди, гораздо больше похожие на нас, чем думают артские ученые. Ну, тебе лучше? Времени у нас не так уж много, а мне еще до самолета надо показать тебе, что и как.

Тод осторожно поднялся. Народное одеяние, к счастью, джемом и не пахло, да и тело, к великой радости Тода, отзывалось на происходящее вполне привычно. Большой палец на левой ноге щелкнул, когда Тод перенес на него свой вес, как щелкал всегда, и язык ощутил шершавую поверхность заднего зуба, как обычно. Руки, поставившие опустевшую кружку на инопланетный стол, были его собственные руки с квадратными ладонями, хотя и дрожали немного, а его рост относительно брата Тони был таким же, как Тод и ожидал: заметно ниже.

Брат Тони критически оглядел его.

— Пока что вид у тебя откровенно нездешний, — заметил он. — Пожалуй, тебя стоит подстричь, а может быть, и сбрить усы.

Тод поискал глазами зеркало и нашел его над белой штуковиной вроде раковины. Несмотря на тускловатый от завесы дождя свет, оттуда на него смотрело его собственное лицо. Тоду нечасто приходилось так кому-то радоваться.

— Ой, нет, — сказал он. — Волосы оставляем как есть — все. Я хочу узнавать себя в зеркале.

Брат Тони спорить не стал.

— Ладно, у нас и так всего часа два. — Он нагнулся и поднял с пола возле Тода стопку бумаг и брошюр. — Но советую тебе еще раз задуматься о прическе через день-другой. Это тебе. Их прислали вместе с тобой. В последнее время в Арте научились делать дела как следует. Здесь все: банковские карты, чековая книжка, сберегательная книжка, страховка, — даже водительские права не забыли. Тебя снарядили лучше, чем меня. Мне пришлось почти все это добывать самостоятельно. Ничего себе имечко тебе придумали — Родрик Гордано!

— Меня так на самом деле зовут, — ответил Тод.

Он взял у брата Тони кипу бумаг и задумчиво перебрал. Печатали в Иномирье немного жирнее, чем в Пентархии, но алфавит совпадал. Кто-то уже накорябал его фамилию на разных карточках и документах, даже не позаботившись, чтобы было сколько-нибудь похоже на его почерк. Придется теперь собственную подпись подделывать. Ой, сколько всего здесь надо подписывать… Тод часто ныл, как много документов приходится таскать при себе дома, но тут их в десять раз больше.

— Для друзей я просто Тод, — объяснил он брату Тони.

— Отлично. Впрочем, Родрик, стать друзьями мы с тобой не успеем, — нелюбезно отозвался брат Тони. — Моя задача — ввести тебя в курс дела и твердо поставить на ноги, прежде чем улететь в Гонконг. Что тебе успели рассказать?

Что успел рассказать этот паршивец Верховный глава?

— Я должен стать любовником какой-то особи женского пола и докладывать, о чем она говорит.

— В общем и целом да, — сказал брат Тони. — На самом деле Поли — жена эквивалента Верховного главы здесь, в этой стране, и тебе полагается докладывать о нем, а не о ней. Поли очень общительная, сам увидишь, зато Марк — каменная скала. Почти никогда не рассказывает собственной жене, чем занимается, а когда рассказывает, скорее всего, только мутит воду. Мы с Поли подозреваем, что в последнее время у него завелось какое-то важное дело, но это, собственно, и все, что мы знаем — и все, что я имел возможность рассказать Главе. А кстати, он — наш верховный маг — объяснил, что обряд дает ему связующую нить к твоей спице Колеса и он сможет общаться с тобой напрямую, через мысли?

Тод то ли кивнул, то ли мотнул головой. Такого он не помнил. В нем вскипала ярость. Какое право имеет Арт так с ним обходиться?

— В общем, так и будет, — продолжал брат Тони. — И получается жутко неудобно, когда он подключается в неудачный момент. Что еще он тебе говорил? Он объяснил, что, если ты будешь хорошо себя вести и честно все докладывать, тебя вернут в Арт, когда отработаешь свой срок?

Тод мотнул головой.

— Нет? Наверное, решили, что я все расскажу. Он говорил мне об этом много раз, и я скажу тебе, брат, что его стоит слушаться изо всех сил. Взгляни на меня. Я попросил, чтобы меня здесь освободили от трудных обязанностей, и мне тут же прислали тебя. Думаю, что мне осталось отбыть срок в Гонконге — а потом меня заберут домой. Понимаешь, я вел себя как следует.

Тод мрачно кивнул — он не понимал, чему брат Тони так радуется.

— Итак, ты готов, — сказал брат Тони. — Пойдем, проведу тебя по нужным местам, чтобы ты знал, где что находится.

— На улицу? — Тод взглянул в окно, где дождь стучал уже не так яростно, но все же стучал. — Мы же промокнем.

Брат Тони рассмеялся:

— После Арта трудно привыкнуть, да? Не волнуйся. Наденем дождевики. — И он снял с крючка за дверью какое-то мягкое голубое одеяние и бросил Тоду.

Оказалось, это непромокаемая куртка. Тод натянул ее и стал возиться с незнакомой застежкой, а брат Тони тем временем взял со спинки ближайшего стула шикарный габардиновый плащ и надел его поверх костюма. И подхватил блестящий кожаный саквояж.

— Готов?

Тод бросил возиться с застежкой — все равно ничего не выйдет. Да и вообще куртка была ему велика. Он запахнул полы и следом за братом Тони вышел за дверь и спустился по обшарпанной лестнице.

— Я бы познакомил тебя с домовладелицей, но она в отъезде, — бросил через плечо брат Тони, — однако не сомневайся, она примет тебя как нового жильца безо всяких вопросов. Арт свое дело знает. — За парадной дверью дома он церемонно вручил Тоду миниатюрный плоский ключ. — Держи. Теперь все это твое.

Пока Тод засовывал ключ в тугой карман хлопчатых штанов, брат Тони торопливо провел его по улице, где по обе стороны стояли полосатые кирпичные дома, маленькие, убогонькие и страшненькие. Оттого что дождь перестал и сменился слабым водянистым солнышком, эти жилища казались только беднее.

— Райончик так себе, — весело заявил брат Тони. — Сам поймешь — ничего лучше ты не можешь себе позволить. Цены тут высокие.

Они свернули за угол на улицу пошире. Здесь дома были больше, с плоскими фасадами и рядами окон, одни — из простого красного кирпича, другие — из простого серого бетона. Вокруг было полно народу и машин, но Тод обнаружил, что смотрит только на дома. Ему редко приходилось видеть что-то настолько отталкивающее. Он вспомнил небольшую резиденцию, которую унаследовал в Харбате, и городок вокруг — все такое тихое, старинное, красивое, — и сердце снова сжалось от тоски по дому, от которой в Арте ему как-то удавалось уберечься.

— А что, Иномирье все такое? — спросил он уныло.

— Города — почти все. Это многолюдный мир, — отвечал брат Тони. — За городом иногда есть на что посмотреть, но там, конечно, с каждым годом все больше застраивают. Никакого представления о просторе.

— А, — сказал Тод.

Ему уже практически удалось убедить себя, что это просто дурной сон, но беда в том, что после дождя на мостовой осталось полным-полно луж, и его холщовые туфли промокли так, что пальцы хлюпали. И при каждом шаге напоминали ему, что это не сон. А если бы у него и возник соблазн воображать, что это все же сон, рядом постоянно маячила бодрая подтянутая фигура брата Тони, одетого наряднее всех прохожих, и не давала усомниться, что все это сущая правда. Сам же Тод выглядел как распоследний нищеброд из всех мужчин в толпе. Что до женщин, Тод обнаружил, что от уныния даже не дивится тому, какие короткие юбки носят те, что помоложе. Плохо. Вообще-то, женские ножки его очень даже интересовали.

— Надеюсь, тебя не обидит мой вопрос, — доверительно склонился к нему брат Тони, — а за что тебя сюда сослали?

— А? — спросил Тод. — А. Я поцеловал одну девушку.

— Правда? — сказал брат Тони. — Неужели теперь и за это наказывают? А откуда она была? Из Литы?

— Да нет, по-моему, отсюда, — ответил Тод. Манера одеваться у здешних дам была такая, что он был в этом вполне уверен.

— Отсюда? Из Иномирья? Да ладно! Не может такого быть! Здесь никто не знает, что Арт вообще есть, не говоря уже о том, как пересечь границу!

Тод переключился с пешеходов на машины и глядел, как те мчатся мимо, поднимая веера брызг из луж. Машины были, пожалуй, единственным, на что тут стоило посмотреть. Хотя ни одна из них не могла сравниться красотой с его чудесной, старой, обожаемой «делмо-мендаччи», некоторые смотрелись вполне прилично. Тоду стало интересно, как там устроено управление, похоже ли это хоть чем-то на пентархийские машины. Однако изумленный возглас брата Тони заставил его вспомнить, что он только что сказал. Он говорил не думая, но теперь, по зрелом размышлении, решил, что так и есть. Все это время он ловил от Зиллы картинки из ее мира и теперь понимал, что сюда он и попал. Гм, подумал Тод. И в голове у него многое прекрасно сложилось — многое из того, чем эти девицы, похоже, занимались в Арте, хотя ему по-прежнему было не совсем понятно, что там делала сама Зилла.

— Шучу, — сказал он и поспешно засмеялся. — Из Литы, конечно.

Среди всего прочего, что сложилось у него в голове, был и пункт про то, что безопасность Зиллы теперь зависит от того, сумеет ли он скрыть от Арта, откуда она родом. А это будет непросто, если после обряда у Главы и в самом деле осталась ниточка, ведущая к Тоду прямо в мозг.

Он перевел дух: брат Тони тоже засмеялся.

— Ох, Лита, корень вселенского зла! Ты точно не хочешь подстричься?

Они поравнялись с большой витриной, за которыми сидели несколько молодых людей, а другие молодые люди вытворяли что-то с их головами. Целью этих манипуляций, похоже, было поставить волосы дыбом.

— Нет, точно не хочу, спасибо, — с нажимом отвечал Тод.

— Тогда давай зайдем в банк, пока он не закрылся, — сказал брат Тони. И повел Тода в учреждение чуть дальше по улице, где и показал ему, как получать деньги и как за что платить.

Тод уставился на небольшую пачку синеватых бумажек, которую ему выдали. Деньги? Просто поразительно, на что, оказывается, способен Арт. Не годится недооценивать его могущество.

— А вот так пользуются банкоматом, — наставлял брат Тони.

Тод смотрел и кивал. Голова у него совсем переполнилась от новых знаний.

Но оказалось, и это еще не все. Брат Тони препроводил его в проулок — опять дома с витринами — и показал стеклянную дверь, которая вела в бетонное строение под названием «Стархауз».

— Здесь ты будешь работать.

— Работать?! — оторопел Тод.

— Да, тебе же надо зарабатывать на жизнь, сам понимаешь. Это несложно. Обычная бухгалтерская фирма. Придешь сюда к девяти в понедельник — сегодня, разумеется, пятница, — поднимешься на пятый этаж, найдешь там контору Хортера и Юксмита и просто войдешь. Вот увидишь, тебя возьмут на мое место, как только ты представишься. Все понятно?

— Пятый этаж, к девяти в понедельник, Портер и Глюксмит, — повторил Тод, будто загипнотизированный.

Ему еще ни разу в жизни не доводилось работать за жалованье. Может, боги решили, что ему будет душеполезно. В Пентархии у него было много знакомых, которым приходилось работать. Его двоюродный брат Миккель, например. Но у Тода никогда не возникало ни малейшего желания поинтересоваться, каково это.

— Все верно. Теперь пойдем заберем машину.

— Машину? — Тод несколько приободрился.

Значит, ко всему этому прилагается машина? Взгляд его упал на авто, стоявшее возле «Стархауз» — большое, гладкое, серое, воплощение мощи и красоты, — и Иномирье сразу стало немного симпатичнее.

— Да, я оставлю тебе свою, — возвеселил брат Тони сердце Тода. — Она — собственность Арта, да и в Гонконг ее все равно не заберешь. Сюда.

Они зашагали дальше, свернули еще за несколько углов — тут поступь Тода стала почти такой же пружинистой, как у брата Тони, — и наконец очутились на другом конце проулка, откуда начали. По обе стороны тянулись шеренги тесно припаркованных машин. На полдороге брат Тони остановился и похлопал себя по карманам в поисках ключей. Среди машин поблизости не было ничего похожего на ту серую красотку, но Тод приметил красную и белую — аккуратненькие и вполне приемлемые. И питал большие надежды, пока не увидел, какую машину отпирает брат Тони. Раньше-то он скользнул взглядом по этому недоразумению, даже не признав в нем машину.

Она была маленькая. С выпуклой крышей, будто голова веселой, но глупой собаки, и дурацкой посадкой — спереди низкой, а сзади высокой, как будто собака увлеченно нюхает сточную канаву. А чтобы бросалась в глаза, машинку раскрасили не в один цвет, а в несколько первых попавшихся. Выпуклая крыша была оранжевая. Одна хлипкая дверца — зеленая. Уткнувшийся в землю капот — небесно-голубой. Все остальное — грязновато-кремовое. Не авто, а клоун какой-то — или чья-то извращенная шутка.

— Это что, — уточнил Тод, — машина?

— Да, — отвечал брат Тони, распахнув дверцу пегого страшилища. И бросил свою кожаную сумку на кучу разнокалиберных шикарных чемоданов на заднем сиденье. — Это «ситроен де-шво». Кстати, это значит «две лошадки». Садись.

Да тут и на одну лошадку не наберется! Тод неуверенно открыл вторую дверцу — розовую и, похоже, жестяную. Когда он ее шевелил, она гнулась. Тод забрался на сиденье, обитое тканью, из которой в резиденции были кухонные полотенца, и боязливо сел.

— Смотри внимательно, — говорил тем временем брат Тони. — Тебе придется ехать на ней обратно. Так что и дорогу тоже запоминай.

— Куда мы? — спросил Тод.

— Знакомиться с Поли. Обряд перенаправит ее нежные чувства на тебя с первого взгляда, не беспокойся, — бодро пояснил брат Тони. — Мое дело только вас свести.

Кажется, Арт все предусмотрел. Тод в неописуемом унынии смотрел, как его спутник вставляет ключ в расхлябанную приборную доску маленького страшилища. В ответ страшилище взревело и разразилось серией жестяных чихов, от которых все затряслось. Отошедшая обшивка заходила ходуном. Тод зажмурил глаза. Но потом усилием воли открыл их обратно: ведь ему полагалось следить за дорогой.

Ему хватило нескольких секунд, чтобы понять, что водят эту машину точно так же, как его несравненную «делмо-мендаччи». Интересно, не позаимствована ли основная идея и если да, то кто у кого позаимствовал? Он был склонен полагать, что это Иномирье украло идею машин у Пентархии. Штуковина, которой рулил брат Тони, по всем признакам была ухудшенной копией бледного подобия машины. Она катила с тем же отвратительным чихом, что и завелась, более или менее на запад, к выезду из города, медленно и с явной натугой. Тод надеялся, что им надо за город, однако эти надежды пошли прахом, когда они с чиханием вырулили в соседний район, где было немного тише и просторнее, и брат Тони объявил, что они уже почти на месте. Здешние дома были светло-каштановые или нежно-розовые и стояли поодаль друг от друга за небольшими участками травы, в конце подъездных дорожек, и все были немного разных очертаний, чтобы показать соседям, что хозяева этих особняков могут позволить себе выбирать.

С лихостью, говорившей о большом опыте, брат Тони крутанул руль маленького пегого страшилища и прочихал по подъездной дорожке самого каштанового дома во всей округе. Клочок травы перед чистеньким новеньким опрятным фасадом был украшен редкими кустиками в лиловых цветах.

— Приехали, — возвестил брат Тони, и не успел Тод пошевелиться, как его спутник уже выгружал свой шикарный багаж с заднего сиденья. Закончив, он вручил Тоду ключи от этой недомашинки. — Она твоя.

Оставив чемоданы на дорожке, он пружинисто зашагал к входной двери, помеченной изящно выгнутыми цифрами «42», и нажал какую-то кнопку. Изнутри донесся результат — сладенькое «пинь-понь». Тод стоял на крыльце и набирался решимости, слушая, как к двери с той стороны приближаются легкие дробные шаги.

Открывшая дверь женщина была полновата и ростом примерно с Тода. Волосы у нее были очень тщательно уложены, чтобы блестели и волосок к волоску, после чего, судя по всему, кое-где добавили еще и сияющие высветленные прядки. Лицо было изысканно накрашено — да и от всей ее фигуры веяло такой же тщательной ухоженностью. Треугольник кожи, видневшийся в вырезе длинного балахона в цветочек, был белый и нежный, и такой же белой и нежной была и придерживавшая дверь рука, украшенная овальными блестящими розовыми ноготками и золотыми кольцами с бриллиантами, а маленькие ножки в туфельках без задников на высоких каблуках — тоже в цветочек — были такие же белые и нежные, как и все остальные открытые участки.

— Тони? — сказала она.

При взгляде на Тони ее безупречные черные ресницы вокруг глаз так и растопырились, будто лучики.

Брат Тони перегнулся через плечо Тода.

— Поли, позволь представить тебе моего доброго друга Родрика. — Он похлопал Тода по плечу, через которое перегнулся. — Я точно знаю, между вами вспыхнет искра — да чего там, настоящий пожар. А теперь мне пора бежать, такси ждет.

Он поспешно отступил и подхватил чемоданы. Тод обернулся и увидел, как он забирается в черное квадратное авто, подкатившее к дому по подъездной дорожке.

— Куда это он? — поинтересовалась Поли — вполне законно, подумал Тод.

— Вроде бы в Гонконг, — ответил он.

— А. — Глаза в обрамлении пушистых ресниц снова обратились на Тода. Прилежно подкрашенный розовым ротик Поли улыбнулся. В остальном вид у нее был несколько ошарашенный. — Ну что ж, Родди, зайдешь на минутку?

Арт знал свое дело. Когда такси брата Тони укатило, Тод неохотно двинулся в маленькую светлую прихожую, где и застыл, вдыхая несколько различных ароматов, исходивших от Поли. А ведь она ждала Тони, готовилась к свиданию, подумал он, пока она закрывала входную дверь, — однако смирилась с неказистой заменой, глазом не моргнув. Тода захлестнул страх перед Артом и ненависть к нему. Поли провела его в гостиную, такую же ухоженную и нарядную, как она сама: все атласные подушечки, все бранзулеточки занимали тщательно продуманные места. Предложила Тоду мягкое чистенькое кресло и кокетливо уселась на пуфик у его ног. Тоду стало еще тоскливее.

— Хочешь чего-нибудь выпить, Родди?

— Нет, спасибо.

Дело не в том, что Тоду не нравились полные женщины, — так он себе и сказал. Тод ценил все варианты. Однако полнота Поли была какая-то слишком плотная, будто резина для звукоизоляции, и до того твердая на вид, что и не ущипнешь. Как человек, которому посчастливилось держать в объятиях Зиллу — да, ведь и вправду прошло всего часа два! — Тод был сейчас решительно настроен против полноты. Но дело не только в этом. Поли была до жути старательно наряжена, надушена, причесана и разукрашена. Тод поймал себя на том, что постоянно вспоминает, как однажды, примерно год назад, сопровождал отца во время официального визита в Литу. Владычицы, встретившие их, были так же старательно наряжены, надушены и налакированы. И говорили с ним такими же нежными, звонкими, прелестными голосами, какой сейчас изображала Поли.

— Расскажи мне о себе все-все, Родди.

Одна из Владычиц Литы — та, которая госпожа Марсения, — произнесла практически те же слова точно таким же медовым снисходительным тоном, и Тод тогда очень испугался. Август Гордано потом со знанием дела заметил, что Тод имел полное право испугаться: «Когда имеешь дело с такого сорта женщинами, сынок, всегда слушай внутренний голос. Если они тебя заметили, значит им что-то от тебя нужно. Мужчин они глотают не поперхнувшись — никогда не забывай об этом!» Хотя Тод не переоценивал Поли и отнюдь не считал, будто она такая же опасная, как дамы из Литы, однако воспоминания о Лите при виде нее так всколыхнулись, что стало сильно не по себе. И ему было совершенно очевидно, что и она глотает мужчин не поперхнувшись. Теперь он понял, почему брат Тони так радовался, что его куда-то там услали.

— Все-все обо мне, — проговорил он. — Ну, по правде говоря, я изгнанник из карманной вселенной под названием Арт, где живут одни маги. Большинство из них, если честно, заняты слежкой за вами, но поскольку близко им не подобраться, они послали меня, чтобы я внедрился к вам и шпионил. На самом деле я родом…

Он осекся, поскольку Поли закачалась от хохота, обхватив пухлыми руками круглые колени:

— Ах, Родди! Это Тони тебя подучил, верно? Когда мы познакомились, он наплел мне в точности то же самое! Ты лучше скажи, чем на самом деле занимаешься, а то я лопну со смеху, да так и не узнаю!

Даже соригинальничать не удалось, печально подумал Тод. Он обнаружил, что хохот Поли дал ей повод немного распахнуть одеяние в цветочек, и его охватили дурные предчувствия. Сверху стало видно довольно много пышного бюста в черном лифчике, а снизу — почти всю гладкую белую ногу. Тода накрыло новой волной тоски, поскольку это зрелище оказало на него запланированное воздействие. Недавний мимолетный эпизод с Зиллой напомнил Тоду, что он здорово соскучился по женщинам.

— Ну, на самом деле я работаю у Кокса и Хрентера, как и брат Тони, — сказал он.

— Ой, так вы братья? А совсем не похожи! — Поли подалась вперед, и стало видно еще больше всяких округлостей.

— А теперь ты расскажи мне все о себе! — поспешно выпалил Тони.

— Да рассказывать особенно нечего, — легкомысленно отозвалась Поли. Тоду было видно, что за этой легкостью скрывается глубокая неудовлетворенность. — Я обычная домохозяйка, замужем за специалистом по компьютерам. Сейчас Марк занимается компьютерами, хотя когда мы познакомились, он вроде бы ничем не занимался. Одна моя приятельница, американка, наткнулась на него, когда он бродил по Лондону, и он не знал, кто он такой, — только имя помнил. Коппа решила, он под наркотиками, но я до сих пор считаю, что все было гораздо интереснее. В общем, она его приютила, а мы с ней тогда снимали квартиру на двоих, поэтому вместе опекали Марка, пока Коппа не съехала. Должна сказать, я окружила его материнской заботой и обучила волшеб… В общем, всему его научила, что знала сама, и даже оплатила ему курсы, чтобы он вспомнил все про компьютеры, — представляешь, какая дурочка? Знаешь, Родди, я сделала для него все, отказалась от роскоши, посвятила ему лучшие годы, а он не дал мне ничего взамен. Ничего!

— Он же на тебе женился, — не понял Тод.

— Только когда я сама попросила! — Поли подалась к нему всем телом.

Тод испуганно отпрянул:

— Да и дом у тебя вроде красивый.

— Красивая тюрьма! — провозгласила Поли. Потом улыбнулась, все так же подавшись вперед — подбородком она чуть ли не уперлась Тоду в колени. — Впрочем, тебе же скучно слушать историю моих бедствий, правда? — Ее руки протянулись к Тоду и крепко взяли его за виски — вырваться не представлялось возможным. — Такой славный мальчик, как ты, Родди, не хочет слов. Ты хочешь дела. — Она встала, нагнулась над ним, и полы одеяния в цветочек распахнулись.

Ну, поехали, обреченно подумал Тод.

Однако же никуда они не поехали. Едва его руки стиснули предложенные округлости, как те мигом из них вырвались. Нежданно-негаданно оказалось, что Поли стоит от него на целомудренном расстоянии в три шага — по-прежнему волосок к волоску — и проворно завязывает пояс одеяния. Тод вытаращился на нее, одновременно обиженный и обрадованный: что это за игры такие? И тут до него дошло, что в прихожей слышны шаги. Голова сама собой дернулась в ту сторону — Тод был уверен, что сейчас у него на лице яснее ясного читается «виновен», — и он увидел, как в комнату входит бледный серьезный человек.

— Морин так и не перезвонила, — сказал он на ходу. — Я ей оставил уже шесть сообщений на автоответчике. Наверное, до сих пор отсыпается.

— Марк, любовь моя, здравствуй! — громко воскликнула Поли. — Смог уйти пораньше с работы?

Марк размеренными движениями положил на стол широкополую шляпу и снял элегантный плащ, под которым оказался темный костюм. И только после этого посмотрел на жену. Дал ей время завязать кушак, подумал Тод, смущенно подмечая знаки. Сам он поднялся, но был проигнорирован.

— Да, я немного рано, — сказал Марк, — однако удивляться тут нечему. Я тебя предупредил. Рассчитывал, что ты будешь одета. Ты что, весь день в халате ходишь?

— Это домашнее платье! — оскорбилась Поли. — Я тебе уже объясняла. И как это — ты меня предупредил? Когда ты позвонил и сказал, что Аманда волнуется, это было что, предупреждение? Я думала, ты имел в виду, что она придет к нам на ужин!

— Я достаточно ясно выразился, — ответил Марк мягко, но с таким видом, будто говорил сквозь стиснутые зубы. — Жаль, что ты не вслушалась. У Аманды пропала сестра, и Аманда была в такой панике, когда это обнаружила, что попросила Глэдис разыскать ее. Теперь она понимает, что просить не стоило, поскольку Глэдис стара и совсем обессилена, поэтому попросила нас поехать с ней помочь Глэдис. Если мы все…

— Но ты говорил про ужин и что Аманда предсказывает разные бедствия! — перебила его Поли. Она стояла очень прямо и старательно поправляла бант на только что завязанном кушаке, как будто раздраженный тон не имел никакого отношения к ее телу. — Как мне теперь быть со всем этим?

— Ты слышишь только то, что хочешь слышать, — заметил Марк все так же спокойно и сквозь зубы.

Тоду, смотревшему со стороны, подумалось, что ни Марк, ни Поли, похоже, по какой-то причине не могут выразить накопившуюся злость. Что им мешало, Тод понятия не имел, но у него с каждой секундой крепло ощущение — помимо неловкости от собственного положения, — что это противоестественно, неправильно и ужасно. Тоду уже случалось раз-другой попадать в такую ситуацию. А еще он постоянно оказывался свидетелем, когда его многочисленные зятья ссорились с его сестрами. Но настолько не по себе ему еще не становилось — с того достопамятного визита в Литу. Он не мог понять, в чем дело.

— Я же тебе сказал, — продолжал Марк самым что ни на есть спокойным, домашним тоном, — что я тоже совсем вымотался, и попросил отвезти меня в Херефордшир, поскольку я так устал, что боюсь попасть в аварию. По-моему, ты согласилась. План состоял в том, что ты приготовишь нам с собой чего-нибудь перекусить, ведь ты знаешь, я терпеть не могу пироги Глэдис, и мы это возьмем и сразу поедем. Я готов. Даже не стал глушить двигатель. А ты, как я вижу, даже не одета.

— Весь этот план был только у тебя в голове! — возразила Поли. — А мне ты ни про какие планы не говорил! Марк, я мыслей не читаю. Если бы ты посвятил меня в свои планы, я бы не пригласила Родди. Марк, это Родди.

Марк повернулся к Тоду и посмотрел на него — прямо как будто и в самом деле только сейчас его заметил, подумал Тод. Ощущение опасности у Тода возросло вдесятеро. С каждым мигом становилось все больше похоже на Литу. Марк, как и большинство здешних мужчин, был заметно выше Тода, к тому же он, в конце концов, был законный муж Поли, которого Тод едва не обесчестил — что само по себе ставило Тода в неловкое положение и лишало любых преимуществ, — однако, взглянув в бесстрастные серые глаза Марка, Тод обнаружил, что перед ним, ко всему прочему, еще и могущественный маг. Этого хватило, чтобы Тод машинально призвал наследный дар. И оторопел: оказалось, что дар уже наполовину пробудился и только и ждал призыва. Возможно, его запустило то самое чувство Литы, искрившее между супругами.

— Мы с вами где-то встречались? — спросил Марк.

— Ой, вряд ли, — весело отозвался Тод. — Я здесь совсем недавно. Я…

— Родди — брат Тони, — вмешалась Поли. — Ты ведь помнишь Тони, Марк? Я как раз рассказывала Родди, как мы с Коппой наткнулись на тебя, когда ты бродил по Лондону, и приютили.

А вот это уже лишнее, подумал Тод. Реплика, достойная настоящей стервы. Наследный дар подсказал, что Марк на это болезненно поморщился — хотя на лице у него не дрогнул ни один мускул. Наверное, внутри у него все истерзано тысячами подобных злобных колючих фраз. Тода охватило жаркое желание оказаться подальше от всего этого — от приторной отравы Литы — и не иметь с этими людьми ничего общего.

— Если не возражаете, я, пожалуй, пойду, — твердо проговорил он. — Рад был познакомиться… Поли… Марк.

Ни тот, ни другая не предложили ему остаться. Даже не выдавили что-нибудь вежливое для виду. Они сошлись в поединке, и на Тода у них не было ни секунды.

— Ладно. Всего хорошего. — Тод оставил Поли и Марка в гостиной и торопливо зашагал вон из дома.

Наследный дар подсказал, что для этого — чтобы просто выйти за входную дверь — нужно пробиться сквозь преграды и укрепления поистине чудовищной колдовской конструкции. Проход перед дверью оказался перекрыт машиной — видимо, это была машина Марка. Опять преграды. Тод пробился и сквозь них, бочком обошел машину и ринулся на мостовую, куда выходила короткая подъездная дорожка, и только там остановился, тяжело дыша и пытаясь вернуть то, что оставили Арт с Иномирьем от его самообладания.

Пешеходная тропа и дорога для машин были сделаны выпуклыми, чуть-чуть выше земли, на которой выстроили дома. Тод словно бы на миг очутился на ступень выше Иномирья и стоял над ним, расставив ноги, — с ним такое иногда случалось, когда пробуждался наследный дар. Теперь же это помогло ему понять, что он сыт Иномирьем по горло. Его здесь раздражало абсолютно все, а главное — Поли. Нет, он ни за что не исполнит приказ Верховного главы и не станет любовником Поли. Его же стошнит. Вот уже тошнит. Пришлось сглотнуть. Тоска по дому, одолевшая его в центре города, снова ожила и взывала к нему.

— Да пошло это все в адский обод! — сказал Тод. — Я домой.

Чтобы втолковать это самому себе, он выудил из тугого кармана ключ от жилья брата Тони и нарочно протолкнул его в решетку под ногами. Какой-то сток, наверное, подумал он. Ключ звякнул и провалился — и Тоду это принесло чистейшее облегчение.

— Ну вот, все улажено, — проговорил он.

Никто не говорил ему, что домой вернуться невозможно. Никто даже не говорил ему, что он должен отбыть здесь весь остаток годичного срока службы, хотя Верховный глава, очевидно, на это рассчитывал. Однако Верховный глава явно забыл об одной маленькой подробности — о наследном даре Тода. Тод и сам о нем едва не забыл. Должно быть, это Арт промыл ему мозги. Арт предпочитал ничего не знать о колдовских силах, которыми не мог управлять, а Тод старался быть законопослушным гражданином Арта. Он даже не ожидал от себя такого. Он старался быть хорошим. Ему не дали. А значит, надо отправиться домой и заручиться надежным покровительством Августа Гордано. Август за своего наследника кого угодно в клочки порвет, если понадобится.

Поразмыслив, Тод слегка устыдился, что собирается удрать и спрятаться за папочкину спину. Ему всегда в таких случаях становилось стыдно, однако это его не останавливало. А сейчас его еще оправдывали странная история с Зиллой и открытие, что она из этого мира. Если тот обряд и в самом деле обеспечил Верховному главе доступ в мысли Тода, то чем скорее Тод окажется там, где эти сведения окажутся вне досягаемости Арта, тем лучше. Давайте-ка поглядим.

Тод сосредоточил наследный дар и посмотрел, как там пресловутая нить. Сосредоточиться на Колесе оказалось на удивление трудно: то ли Тод подрастерял форму, то ли колдовать в Иномирье было в принципе сложнее. Но нить и в самом деле была, что да, то да.

Тод съежился — в этот самый миг Верховный глава дернул за нить и проник в его мысли. Проклятье. Все так тонко настроено, что я потревожил мысли этого скота.

Доложи обстановку, агент.

Судя по всему, в Арте уже прошел по меньшей мере день — и правда, время в разных вселенных бежит совсем по-диковинному, — и Верховный глава свеж и полон сил, но немного раздражен после слишком плотного завтрака и к тому же чем-то очень обеспокоен, однако старательно скрывает это от Тода. Зато это непонятное беспокойство отодвинуло историю с Тодом в прошлое. Теперь Верховный глава относился к нему просто как к очередному своему полевому агенту.

Какую обстановку? Вот уж чего не имело смысла — так это выкладывать поганцу правду. Тод мгновенно принялся сбивать Главу с толку. Контакт установлен, сир, к вящему удовольствию обеих сторон, к тому же мне удалось подружиться с ее мужем. Кстати, сир, у него способности побольше ваших. Тод был в этом совсем не уверен, но припугнуть Арт никогда не вредно.

Так я и знал, донеслась до Тода мысль Верховного главы — тяжкая и раздраженная. Так что он задумал?

Что-то крайне серьезное, бойко подумал Тод в ответ. Тут есть какая-то женщина по имени Глэдис, я ее еще не видел, но она еще могущественнее, и мы все только что отправились к ней строить какую-то важную волшебную конструкцию. Увижу — расскажу, сир.

Отличная работа, агент. Старая особь нас очень интересует. Упоминалась ли другая особь по имени Аманда?

Да вроде бы нет, соврал Тод, лихорадочно соображая, кто есть кто. Марк говорил о ней — о сестре Зиллы.

Когда что-нибудь узнаешь о ней, немедленно доложи мне. Осведомитель, которого я к ней приставил, временно вышел из игры.

Разумеется, о мой верховный маг, елейно подумал Тод и тут же поклялся себе, что нипочем не выдаст Арту двойника своей самой любимой тетушки.

Тут, к его радости, Верховный глава выпустил нить. Тод ощутил, как он подхватил другую, которая тянулась к какому-то другому незадачливому брату, засланному в эти края. У Тода было такое чувство, что он замарался. Какая гадость, когда этот тип лезет к тебе в голову! Ладно, пора за дело. И поскорее, пока этот сукин сын отвлекся на кого-то другого. Тод снова сосредоточился на Колесе и осторожно и нежно отщипнул свою нить. Он не ожидал, что это отнимет столько сил, но дело того стоило. Пусть теперь Верховный глава его поищет. Осталось только придумать, как лучше всего вернуться домой до того, как Верховный глава пустится на поиски.

Тод направил наследный дар в другое русло и был, мягко говоря, обескуражен: надо же, как укреплены, оказывается, пределы Пентархии! Как будто между мирами рос бескрайний шипастый лес, нашпигованный минами. Однако счастливая звезда наследника пятин не померкла. Тоду удалось различить местечко, где можно было пробраться — до него было рукой подать. Беда в том, что колдовать здесь было почему-то очень трудно. Тод еще ничего не делал, только посмотрел, а уже вымотался. Он пришел к выводу, что Иномирье в целом менее благоприятно для волшебства, чем его родной мир. Возможно, это их главное различие. Чтобы пробиться сквозь этот лес, ему, Тоду, нужно попасть в какое-то место силы или хотя бы очутиться рядом с ним. Он не стал обращать внимания на усталость и посмотрел, где тут подходящее место.

Поблизости — нигде. До ближайшего, которое он нащупал, было много миль на северо-запад. Ну ничего, транспорт у Тода есть — спасибо Арту. Он побрякал в кармане ключами от машины и с неодобрением поглядел на подъездную дорожку. Там стояло пегое маленькое страшилище брата Тони, ткнувшись носом в землю прямо перед шикарным серым авто Марка. У Марка была машина что надо. Может, и не того класса, что обожаемая «делмо-мендаччи», но все равно дорогая и хорошая. Машинка Тода рядом с ней смотрелась просто жалко.

Тод медленно двинулся по проезду, подбрасывая в руке ключи от недомашинки. Прошел между машинами — и тут до него дошло, что Марк не заглушил двигатель своего авто. Как тихо урчит! Чудеса. Точно, Марк же говорил, что оставил машину заведенной. К тому же вокруг машины нагромождено столько колдовских конструкций, что хозяин, наверное, угонщиков не боится. Однако Марк, судя по всему, невероятно увлекся этим их семейным скандалом, раз не вышел и не вынул ключи из замка — так, на всякий случай. На его месте Тод первым делом подумал бы об этом. Должно быть, Марк вот-вот вспомнит о машине и выйдет. А значит…

Мешкать Тод не стал. Ни малейших мук совести он не испытывал. С размаху воткнул свои ключи в зажигание пегой недомашинки и скользнул за руль настоящей машины Марка. Обмен есть обмен, даже если не вполне справедливый. Преграды и укрепления попадали наземь вокруг Тода, будто толстая паутина. В машине пахло чистотой и новизной. Блаженство. Сиденье снисходительно хмыкнуло — и приспособилось под Тода с его маленьким ростом. У Тода ушла секунда-другая, чтобы разобраться, где тут задний ход, но к тому моменту, как Марк показался на крыльце, он уже плавно катил по подъездной дорожке. Увидев в дверях бледную, строгую фигуру, остолбеневшую на пороге, Тод весело помахал Марку и по широкой дуге выехал на улицу. А там переключил передачу — и красотка-машина рванула вперед.

Уснуть по-настоящему еще нельзя — надо удержать Джо, пока на Лапуте-Блиш не пройдет нужное время. Морин все тянула его вниз, на тот уровень эфира, о котором сама до сих пор знала лишь понаслышке. Вниз, вниз…

Через некоторое время они повисли, по-прежнему тесно переплетенные, в пространстве, наполненном вихрями ощущений и тенями оттенков, где все на вкус отдавало тошнотворной сепией, а в ушах барабанил липкий дождь мелких пылинок. Что-то плохое, что-то неправильное шныряло на задворках чувств, тихонько топотало и почесывалось, тянуло по полу сознания студенистые щупальца непокоя. И отчасти… Морин представляла себе именно такой непокой — весь в шевелящихся ножках, он устроился на коленях толстой старухи, и это точно было плохо и неправильно. Страшные сны, подумала она. Возможно, это была ошибка.

Джо проснулся одновременно с ней — настолько тесно они сплелись. Как ни странно, он закончил фразу, на которой она его поймала:

— Если хочешь знать, это тоже жульничество. Вот уж не думаю, что меня могут вернуть домой… Какого рожна ты нас сюда притащила? Это очень скверный уровень эфира.

— Сама знаю, — ответила она — или, скорее, передала телепатически, поскольку здесь они были бестелесны. — Если знаешь лучше способ тебя сдержать, скажи. Мне надо было поспать.

Она ощутила, как в нем заворочалась паника и как он ее подавил.

— Если ты не знаешь, как отсюда выбраться, то заснешь на веки вечные. Наши тела умрут с голоду. Так ты знаешь, как выбраться, или нет?

— Нет, — призналась она. — Мне очень нужно было…

— Никогда не думаешь о последствиях, да?! Хуже меня! — (Она ощутила, как он задумался.) — Меня этому учили. Надо вспомнить. Да. Первым делом надо обрести здесь тела, иначе мы потеряем даже то, что у нас осталось. Давай, сосредоточься, ты, ведьма! Представь себе, что у тебя твое обычное тело.

Она представила. Именно то, как тщательно Джо скрывал панику, подсказало Морин, что дело не терпит отлагательств. Она оттолкнула свою собственную панику, пробудившуюся в ответ, и подумала о себе — о своем теле, каким она его знала. Длинные ноги, узкая изящная спина — особенно хороши крепкие ягодицы, — тонкие сильные руки, маленькая грудь, потом шея, нежная линия подбородка, волосы — ей очень нравился цвет, — веснушчатое большеглазое лицо… Пальцы на ногах. Узкие ладони. Красивый плоский животик.

И тело воплощалось, поначалу туманно — да, ей удалось как следует представить его себе. Джо тоже обрел какую-то форму, почти одновременно с ней, но Морин отметила про себя, что он подредактировал собственную внешность и лицо у него перестало быть грубым и мясистым. Морин не видела почти ничего, кроме лица, поскольку они по-прежнему были тесно сплетены — так же, как их разумы: стиснули друг друга в объятиях, обвили друг друга ногами — точь-в-точь любовники.

— А ты себя приукрасила, — сообщил Джо. — Обычно физиономия у тебя верблюжья.

— Ты тоже, — отозвалась Морин. — Обычно ты сущий душитель с виду. А теперь что?

— Отцепись от меня.

— Размечтался! Ты смоешься и бросишь меня здесь.

— Да тебе и так крышка, дурында! Отцепись, а то нам обоим не пошевелиться.

— Не дождешься!

Опять тупик. Они висели в бесчувственной сепии посередине полного нигде и глядели через плечо друг другу на разбегающиеся завитки страшных снов. Когда какой-нибудь непокой подбирался чересчур близко и от этого становилось нехорошо, Морин или Джо отпихивали его, отталкивали, отбрасывали, и сплетенные тела медленно отплывали в противоположную сторону. Времени не существовало. Не исключено, что они провисели тут уже двадцать лет. Наверное, наши тела давно мертвы, подумала Морин.

— Нет, конечно. Чувство времени у тебя ни к черту! — рявкнул на нее Джо.

Даже мои мысли больше не мои, поняла Морин.

— Сама виновата, дура! Елки зеленые! Только посмотри! Да наверх!

Морин посмотрела и обнаружила, что к ним приближается огромный квадратный непокой. Вся ткань вселенной наверху дрожала и вминалась внутрь, как будто к ним по туго натянутому тенту из тонкой вуали маршировала компания четвероногих великанов. На вмятинах сепия переходила в тошнотворно-розовый. А непостижимые великаны целеустремленно шагали прямо к их переплетенным туманным телам.

Морин и Джо отчаянно толкались и отбивались, чтобы уйти с линии атаки, однако шагающие великаны, похоже, ощутили их присутствие и свернули с курса следом за ними. Все ближе, ближе, и вот уже Морин почуяла их природу — что-то дикое, однако обузданное злой силой, обитавшей в этом краю. Все ближе. От них веяло таким злом, что Морин испугалась, сможет ли она это выдержать. Когда чудовищная вмятина — след главного великана — прорвала ткань реальности прямо над ними, Морин высвободила руки, сама не зная, что делает, и оттолкнула ее, сильно и отчаянно. У Джо тоже были свободны руки. Он потянулся вверх и рванул существо за брюхо. Им удалось вместе поймать великана с одной стороны. Видимо, он потерял равновесие. Споткнулся, накренился, потащив за собой тех, что шагали следом, — и все-таки свернул в сторону. Морин выгнула шею и смотрела, как вся цепочка шагающих великанов тянется в сепийную даль мимо них с Джо.

Когда великаны ушли, ей было видение — то, что она увидела, было не отсюда и вообще не относилось к знакомым ей местам. Там тоже кто-то шагал, но это были железные башни исполинских размеров, и шагали они по траве на фоне грозового неба. На ходу металлические штуковины тащили за собой дикое, необузданное зло, чем-то сродни здешним великанам, но не только — еще и синие трескучие разряды насилия. Насилия и убийства.

Она снова обхватила Джо — но на сей раз не чтобы удержать, а чтобы прильнуть в поисках хоть какого-то утешения.

— Это еще что за дьявольщина?!

Джо едва мог вымолвить словечко и обнял ее так же крепко, как она его.

— На нас наслали чары… Препоганые… очень сильные — боги, боги! Необузданная магия — да какого размаха! И за пол-Колеса! Кого же мы так разозлили?!

— Твой любовник только что угнал нашу машину, — сообщил Марк.

Поли уже спешно натянула трикотажные нейлоновые брючки и теплый свитер рельефной вязки и теперь наполняла термос, однако, услышав Марка, замерла.

— Он мне не любовник. Я с ним только сегодня познакомилась.

Марк понял, что она говорит правду.

— Тогда зачем ты впустила его в дом?

— Он брат Тони, я же тебе говорила.

Не дав Марку ничего сказать по поводу Тони, Поли перешла в контрнаступление, прижав термос к обтянутой свитером груди, будто это была ее опороченная репутация:

— Ты смотрел, как он угоняет машину, и даже не попытался его остановить! По-моему, тебе не пришло в голову, что ты самый сильный волшебник во всей стране! Если бы ты сообразил, что надо применить свои способности, ты бы пригвоздил его к месту!

— Я сообразил, — проговорил Марк. — И попытался. Я не знаю, кто это — но он, судя по всему, гораздо сильнее меня. В некотором роде. Он отмахнулся от меня, как от мухи, и заодно смахнул все охранные чары с машины.

— Он же такой маленький! — наивно вытаращилась Поли. — Хотя, кажется, довольно крепенький…

— Да при чем тут размер? — презрительно бросил Марк. — У некоторых детей силы побольше, чем у тебя!

— Тогда, по-моему, тебе надо позвонить в полицию, — сказала она.

— Я уже, — ответил Марк. — Возможно, его вот-вот поймают, но тревожит меня другое — я упомянул при нем Глэдис, а теперь чувствую, что он едет к ней. Что тебе о нем известно? Какие у него намерения, не балуется ли он черной магией?

Поли растерянно прижала термос к губам:

— Не знаю. Я же тебе сказала. Я с ним только что познакомилась.

— Тогда поехали-ка следом, — сказал Марк. — Скорее. Бери бутерброды и пошли.

— Как? Возьмем машину напрокат? Или пешком?

— Он от щедрот своих оставил нам «де-шво» взамен «БМВ», можем взять, — сказал Марк.

— Ой, эту развалюху?! — Поли повернулась к холодильнику. Этими словами она невольно выдала себя — показала, что знает о Тони несколько больше, чем считалось.

Марк притворился, будто ничего не слышал, чтобы не пришлось напоминать Поли, что она говорила о Тони до сих пор: «Да мы с ним едва знакомы, откуда мне знать, какая у него машина?» Он метался по кухне, хватал яблоки и печенье и совал в корзину с едой на столе. И было ему холодно, пусто и одиноко.

Через пять минут, заперев дом и проверив, на месте ли защитные чары, Марк задумался, зачем вообще такие крайности. Этот дом — бездушная блестящая коробка. Пусть вламывается кто хочет, ему, Марку, все равно. Да пусть он его больше никогда не увидит. Но Поли, пожалуй, огорчится, поэтому Марк обеспечил безопасность жилища — как мог тщательно.

Тем временем Поли не без труда втискивалась на полотенечное сиденье за рулем пегой машинки, оплакивая свою судьбу.

— Марк, это же не машина, а полный кошмар, кошмар даже для «де-шво»! — Она повернула ключ в замке и взвыла — все сооружение залязгало и зачихало. — Господи! От нее же куски отваливаются, Марк! Соседи смотрят, мне стыдно! Куда ехать-то, если она соизволит тронуться с места?

— В Херефордшир, по обычной дороге. Он все еще едет туда.

Поли рывком пустила маленькое страшилище задним ходом и со скрежетом выкатила на дорогу. И снова жалобно завопила, когда переключила передачу и двинулась вперед.

— Боже, Марк, этак мы до Глэдис и к утру не доедем! Эта колымага не разгонится больше сорока! По-моему, она просто не рассчитана на большие скорости!

— Поезжай, а там посмотрим, — терпеливо проговорил Марк. — Твой знакомец не знает, что мы его преследуем, и, вероятно, не спешит. Меня он совсем не оценил — даже не заметил, что я за него зацепился.

— Не понимаю, как можно быть таким спокойным! — отозвалась Поли. — Только подумаю, сколько она стоила, наша машина!..

Эту фразу она регулярно повторяла еще тридцать миль. Машинка встряла в пробки — начинался час пик, — и на это расстояние у нее ушел час. Марк сидел, сложив руки на груди, и молча терпел. Почти все это время он дивился — и не в первый раз, — как так вышло, что он женился на Поли, если она ему настолько отвратительна. Он не помнил, чтобы она ему когда-нибудь нравилась. Но она и вправду заботилась о нем в те, первые дни, и это было до того естественно — словно именно к этому он и привык…

А потом он вспоминал о Зилле, которая была и навсегда останется той единственной, с кем он хотел бы прожить всю жизнь. До сих пор он не разрешал себе задумываться, как просто, в сущности, было бы ее разыскать. Он не осмеливался даже спросить, действительно ли Зилла — та самая младшая сестра, которую Аманда поселила у себя, хотя уже давно это подозревал. Почему-то он был уверен, что ничего хорошего из этого не выйдет. Он не имел ни малейшего представления, по какой такой причине Зилла вдруг отгородилась от него, поставила точку, словно в биллиардной партии в какой-нибудь пивной, но понимал, что она не передумает. Зато теперь все было яснее ясного. Аманда так разволновалась, что назвала по телефону имя Зиллы. Теперь он мог позволить себе думать о ней, о ее привычке вечно исчезать и о страхе ясновидящей Аманды, что Зилла попала в беду. Если он найдет ее и спасет, у него наконец появится некоторая надежда…

Машинка чихала себе и чихала, будто терьер-неудачник, протискивающийся в крысиную нору. Через час Марку улыбнулась удача.

— Ага! — сказал он. — Твой приятель остановился. Бензин кончился. Я на это надеялся.

Поли нажала на педаль газа. Маленькое страшилище взревело.

— Тогда поработай с нашей машиной. Пусть она у него больше не заведется.

После пяти минут бесплодных усилий Марк откинулся на спинку кресла:

— Ничего не выходит. Он поставил защиту, которую мне не пробить.

— Мы никогда его не догоним! — взвыла Поли. — Ненавижу этот драндулет!!!

Еще через пять минут Марк проговорил:

— Он так и не тронулся с места. Может, нам и повезло.

— Наверное, соблазняет кассиршу на заправке, — сказала Поли. — Чтоб ему СПИД от нее подцепить!

Почему — непонятно, но следующие полтора часа Тод простоял на месте. К этому времени Поли уже выехала на прямое шоссе в меловом краю, который прекрасно знала. Да и машинку вроде бы удалось расшевелить. Хотя тычущийся в землю капот был склонен время от времени открываться, а потом с лязгом захлопываться, словно зубы у терьера-мухолова, а разноцветные дверцы то и дело трепыхались, будто машинка упорно рвалась в полет, однако же она разогналась до шестидесяти миль в час и продолжала набирать скорость. Марк смотрел на предгрозовой желтый закат, полыхавший среди тяжелых туч цвета индиго на просторном западном горизонте, и начинал подумывать, что они и вправду, вероятно, нагонят беглеца. Пресек настырную мигрень, вызванную, несомненно, именно приближением грозы, а не лязгом машинки, и сосредоточился на том, чтобы мобилизовать все доступные ему силы. Чтобы победить Тода, придется задействовать и силы Поли. Эта оконечность Англии была средоточием древних священных мест. Марк рассчитывал и на них — но и Тод наверняка направился сюда из тех же соображений.

Марк никак не мог понять, как человеку столь могущественному удалось остаться в полной безвестности. Как будто необузданная магия ворвалась к ним откуда-то извне, нежданно-негаданно. И собственная реакция на нее оставалась для него загадкой. Почему он, Марк, такой скрытный и осмотрительный — до того, что это раздражало всех, не только Поли, а по временам и его самого, — вдруг принялся болтать о Глэдис и Аманде при этом человеке, будто его за язык потянули? Когда он увидел, как этот парень угоняет его машину, будто так и надо, его пронизал страх, не имевший никакого отношения к краже. Марк понял, что это его погибель. Понял, что если он не остановит этого распоясавшегося кудесника, если пустит его к Глэдис, ему, Марку, конец. И этой уверенности он тоже не находил объяснений.

Тод все же тронулся дальше, правда, не так быстро.

— Нагоняем, — сказал Марк Поли.

Та кивнула. Они с ревом свернули на пустой проселок, ведущий, казалось, на край света.

— Фары нужны? — спросила Поли. — Не знаю, как они включаются.

Желтый закат уже засосало в надвигающиеся грозовые облака, сгустились сумерки, от которых болели глаза, серая дорога сливалась с серо-зелеными лугами по обе стороны.

— Сейчас тебе включу, — сказал Марк.

Он подался вперед и подергал рукоятку — оказалось, это обогреватель, — и в этот момент Тод внезапно и необъяснимо свернул на север: вероятно, сбился с пути. Марк резко выпрямился.

— Свернул! Мы можем срезать напрямик! На следующем повороте направо. Да! Сюда!

Поли крутанула руль. Машинка заложила вираж и помчалась по узкому проселку в гору. Они ехали слишком быстро для такой дороги. Поли ударила по тормозам, машинку несколько раз занесло, кидая от обочины к обочине все сильнее и сильнее. Поли, потеряв голову, ругала Марка на чем свет стоит и выкручивала руль против заноса. В итоге они уткнулись носом в канаву на вершине холма.

— Дурак! Слабак! — кричала Поли. — Это все ты виноват! Нечего было орать на меня, чтобы сворачивала!

Марк выругался. Он чувствовал, как Тод набирает скорость где-то вдали.

Они выбрались с покосившихся сидений и вылезли в полутемный пейзаж, где не было ничего, кроме линии электропередач на фоне неба. Свежий ветер стонал в придорожных кустах, трепал волосы, облеплял штанинами ноги.

Поли поежилась:

— Треклятая развалюха! Люфтит черт знает как. Сильно побилась? Надеюсь, да, хотя тогда нам с тобой тут до утра сидеть.

Марк прошлепал в канаву, где оказалось очень сыро и грязно, и посмотрел. Пегая машинка носом и обоими передними колесами зарылась в грязь — терьер выкапывает крысу, — однако особых видимых повреждений не было. Повезло, что «де-шво» такая легкая.

— Думаю, если мы с тобой вместе спустимся сюда и подналяжем, то вытащим…

Поли сказала:

— Марк!.. — Голос у нее был спокойный, однако в нем звенел подавленный ужас. — Марк, тут что-то непонятное.

— Что? — Марк уже взялся за увязший бампер.

— Те опоры… они пошевелились, — проговорила она. — Ой, они двигаются!

Сквозь свист ветра ее слова еле доносились, и Марк решил, что ослышался. Раздраженно встал. Цепочка опор, темневших на фоне свинцового неба, тянулась через гребень холма и скрывалась с глаз. Опоры как опоры, стальные башни-скелеты с культяпками вверху, чтобы держать провода, — точь-в-точь шеренга великанов брела через поля, да и окаменела. Марк уже готов был одернуть Поли, сказать, что у них и без того хватает забот, но тут он увидел, как из-за холма поднимается еще одна опора. «Что?!» — подумал он. И тут же бросил взгляд на ближайшую опору — посередине поля по ту сторону дороги. И увидел, как та вперевалку шагает к ним — и еще шаг, и еще. И вся цепочка опор за ней разом покачнулась и выпрямилась — шаг и еще шаг.

Секунду Марк глядел и не верил своим глазам. Потом до него дошло, что на него мерно и непреодолимо движется колонна железных чудовищ, которые к тому же тащат за собой провода бог знает под каким напряжением. Он выскочил из-за уткнувшегося в грязь капота, схватил Поли и потащил ее прочь по дороге. И ощутил, как ближайшая опора слегка повернулась и перенацелилась на него.

— Ложись! — заорал он на Поли.

Они вместе бросились в канаву, цепляясь друг за друга, мокрые по колено, а потом скорчились чуть ли не по пояс в грязи и смотрели, как ближайший великан одним шатким лязгающим шагом выходит на дорогу. Марк чувствовал, что чудище ищет его. Нет, Поли тут почему-то ни при чем — только его.

— Защищайся, — прошептал он. — Накрой нас защитными чарами. Я не могу. Это за мной.

Поли тихонько и жалобно попискивала от страха, но постаралась как могла. Все чувства у Марка обострились от ужаса, и он увидел, как защитные чары окутывают их, будто нежная голубая дымка, мерцающая в полумраке. Ближайшая опора на дороге сделала еще один сокрушительный шаг — и растерянно застыла, нависнув над обочиной. Те же обостренные чувства показали Марку, как сильно колдовство, оживившее опору, и какова его природа. Боже милосердный! Вот она, необузданная магия. Кто-то до того ненавидел Марка, что обуздал и направил мощь, которую в принципе никто не мог подчинить себе.

— Разверни ее! Разверни в другую сторону! — прошептал он.

— Не могу! Они дикие! И сильные! — проскулила Поли.

Марк чувствовал, как она налегает на опору — но слабо, так слабо, что железной махине нипочем, — и рвался помочь, но не решался. У него не было ни малейших сомнений, что стоит ему самому применить силу, хотя бы чуть-чуть, и эти твари все поймут и засекут его.

Лязг. У Поли хватило сил, чтобы опора снова пришла в движение. А может быть, просто другие опоры напирали сзади. Колонна медленно маршировала вперед, слегка отклонившись от первоначального курса, и торжественно и бездумно пересекала дорогу и кусты и спускалась с холма. Первая опора прошла от Марка и Поли в двадцати ярдах, вторая — в десяти. Третья башня наступила прямо на пегую машинку — раздался мерзкий жестяной скрежет, — покачнулась и едва не рухнула: удержали ее только провода, зажатые в культяпках. От этого остальные опоры подошли еще ближе, и Марк и Поли вжались в землю, спрятав лица, и ощущали, как дрожит земля, как трещит и хрустит сдираемый с дороги асфальт, как воет ветер в проводах и стойках. Ветер нес с собой еще и кислотный заряд колдовства, полного лютой ненависти, и едкая вонь перемешивалась с жаром и густыми клубами дыма — это останки пегой машинки загорелись и ярко пылали на фоне кустов.

— Остановились, — выговорила Поли. — Потеряли тебя.

Марк отважился привстать. Пылающая машина освещала канаву оранжевым, и было видно, что оттуда валит пар, застилавший все, что было за ней. Марк различал только колонну великанов, тянувшуюся наискосок по склону холма к шоссе. Один застыл неподалеку на фоне тускневшего неба, словно часовой.

— Выжидают, — сказал Марк. — Спасибо, что сбила их со следа.

— Мне кто-то помогал, — сипло ответила Поли, — только я не знаю кто. Почему Родди на тебя так напустился?

— Понятия не имею.

Одной искорки силы хватило, чтобы обнаружить Тода, и Тод, к полному изумлению Марка, был очень далеко и о Марке даже не думал. В чем же дело?!

Ближайшая опора содрогнулась и подалась в сторону Марка.

— Господи! Они опять тебя почуяли! — Поли с трудом поднялась. Хлюпнула грязь, Поли пискнула от отвращения. — Марк, извини, но я пас. Они охотятся на тебя, сам и разбирайся.

И двинулась было вниз с холма, но Марк схватил ее за руку. Ему было не обойтись без ее защиты. И он не решался отпустить Поли, хотя и стыдился своей трусости. Вся суть их семейных отношений.

— Глупости. От необузданной магии никому не скрыться. Тут неподалеку есть каменный круг. Место силы. Может пригодиться.

Она искоса глянула на ближайшего великана:

— Где?

Марк показал, и они помчались туда, мимо догоравшей машины, прорываясь сквозь клубы дыма, неуклюже перескакивая раскуроченный асфальт, а потом изломанные кусты. Побежали, запыхавшись, отдуваясь, вверх по склону, мимо глубоких борозд, которые пропахали в дерне надвигавшиеся опоры. Поли обернулась посмотреть и споткнулась. Марк рывком поставил ее на ноги и едва не вывихнул себе плечо. Ближайшая опора высилась за завесой пламени, а за ней тянулся, будто на буксире, полукруг далеких шагающих чудищ. Когда Марк и Поли добрались наконец до вершины, Поли с каждым выдохом тихонько пищала, а Марку было вообще не вздохнуть, но замедлить шаг они не смели. Очертя голову кинулись вниз по другому склону, в основном поросшему жесткой травой, и вломились с узкого конца в продолговатую рощицу из каких-то черных колючих деревьев.

Ниже раскинулся лужок, едва различимый во тьме, рассеченный белой лентой обсаженной кустами дорожки, которая затем упиралась в калитку. Посреди лужка источал волны тепла каменный круг, но его почти не было видно из-за темного пятна стоявшей перед ним машины. Марк и Поли ринулись к каменному кругу, взывая, нет, умоляя о помощи — пусть только найдется сила, готовая их защитить, — и метнулись в него, ухватившись каждый за свой камень и отчаянно пытаясь отдышаться.

— Вон машина, — выдавила Поли. — Может, мы…

Сверху донесся треск — это вломилась в рощицу первая опора.

Марк посмотрел на темную брошенную машину. «БМВ». Посмотрел еще раз, не веря своим глазам. Это была его машина. Он это чувствовал, ощущал привычные мелкие защитные чары, какими всегда окружал ее в пути. Калитка за машиной была заперта. И никаких следов Тода поблизости. Теперь, когда Марк ощущал под руками теплоту камня и все его тело пронизало ощущение безопасности, мысли его обрели свободу, и ему стало окончательно очевидно, что шагавшие по склону твари не имели к Тоду ни малейшего отношения. Чары наслал кто-то совсем другой. Этот неизвестный был очень зол и заимствовал силы у союзника, который явился откуда-то из мрачных темных глубин — совсем темных и мрачных.

Едва Марк это понял, как ринулся к машине. Дар небес — подозрительная удача — наверняка ловушка! Господи, только бы он оставил ключи! Нет, в самом лучшем случае она заперта. Но когда он схватился за ручку, дверца сразу открылась. А когда потянулся рукой к пустому — точно пустому! — замку зажигания, рука нащупала связку его собственных ключей. Благодарение небесам! Марк плюхнулся на сиденье, отодвинул его в привычное положение и одновременно повернул ключ. И снова чудо! Двигатель заурчал, а стрелка датчика бензина качнулась и показала полный бак. Марк был готов расцеловать Тода.

— Открывай калитку! — заорал он Поли.

Но Поли, услышав двигатель, уже побежала к калитке — усталой трусцой. Налегла на створку, распахнула настежь, не думая об овцах. Марк поехал к калитке, подпрыгивая на ухабах, и на ходу открыл Поли пассажирскую дверь. Она кое-как забралась внутрь и кое-как заперла дверь, пока Марк набирал скорость и выруливал на шоссе.

— Не смей больше втягивать меня в такие авантюры! — всхлипнула Поли.

Опора замерла перед каменным кругом, будто кошка на кромке воды. Однако колонна великанов продолжала двигаться и напирала на нее с обеих сторон. Тогда она зашагала снова — медленно, огибая каменный круг по большой дуге, — но было видно, что теперь великаны маршируют сами не зная куда. Очутившись на дорожке, колонна остановилась, волоча провода по земле: чары покинули ее и снова бросились в погоню за своей жертвой.

Дорога была ужасной. Марк и Поли чувствовали, что чары по-прежнему преследуют их, только принимают все новые обличья. Гроза целеустремленно бушевала вокруг машины, обрушивала на нее ливень, который с наступлением темноты лишь усилился. Один раз на дорогу сразу за ними рухнуло дерево. Марку пришлось просить Поли постоянно поддерживать защиту вокруг них, и очень скоро Поли выбилась из сил и разозлилась.

— Нам что, обязательно ехать до самого дома Глэдис? — поинтересовалась она.

— Да, — ответил Марк. — Я обещал Аманде — а главное, это единственное место, где нас не достанут чары.

Поли было нечего возразить. Но когда они наконец въехали под истрепанные грозой деревья в саду Глэдис и обнаружили, что на краю сада стоит другая машина, а калитка опять сорвалась с петель и упала, Поли отказалась выходить.

— Плевать мне на вас на всех! — заявила она. — Оставь меня в покое!

Пришлось Марку вытащить ее силой.

— Я хочу лечь и поспать! — стонала она, пока Марк под проливным дождем волок ее к дому по скользкой земляной дорожке. Однако, увидев, что в окнах горят тусклые огоньки, Поли немного приободрилась. — Видишь? Все у нее прекрасно, а ты волновался!

Когда Марк трясущейся рукой постучал кольцом на двери веранды, открыла ему Аманда. В руке у нее была керосиновая лампа, которую она подняла повыше, чтобы увидеть, кто это приехал. При ее свете Аманда казалась совсем бледной, а глаза у нее стали огромные и черные.

— Слава богу! — воскликнула она. — Ну и вид у вас — будто из мясорубки!

— Практически, — сказал Марк. — Впусти нас и запри поскорее дверь. На меня наслали чары. У тебя не найдется кофе? Поли бы с удовольствием выпила.

Аманда посторонилась, и Марк провел Поли в джунгли и усадил, а Аманда тем временем заперла дверь — обе двери — на прочные засовы. В доме было нехорошо. Марк сообразил, что тусклый свет в комнате испускают свечи, рядком расставленные на каминной полке. Он прекрасно обошелся бы без теней, которые таились в джунглях, по временам шевелясь и показывая когти.

— Опять свет отключили, — сказала Аманда и своей лампой напустила в комнату еще больше теней — больших, шагающих.

— Логично, — заметил Марк, вспомнив опоры и провода.

— Ой, а что, теперь даже горячего не попить? — взвыла Поли и уронила на перемазанные руки грязную растрепанную голову.

— Почему же, можно. У Глэдис газовые баллоны, — ответила Аманда. — Чайник как раз закипел, но я нашла только чай в пакетиках.

— Сойдет, — сказала Поли.

И все равно в доме было нехорошо — пустота и безмолвие царили в нем, несмотря на рев бури за окнами.

— Что случилось? — спросил Марк. — Морин?

— Глэдис, — сказала Аманда. — Глэдис пропала. И кошек, похоже, забрала. Ты не заметил? В доме ни единого зверя не осталось!

Точно, вот в чем дело. Марк не представлял себе этого дома без тихого топотка кошек — вдобавок к ритмичному почесыванию неизвестного науке Джимбо. Если Глэдис забрала свою живность, значит и вправду отправилась в дальний путь.

— И записки не оставила?

— Нет. Я только полчаса назад приехала, но уже везде посмотрела, — сказала Аманда. — Ничего — разве что ты знаешь какой-то тайник…

— Да пошло оно все! Давайте сначала согреемся и обсохнем! — закричала Поли.

— Да-да, конечно. — Марк взял свечку, собрался с силами и поспешил на поиски сухой одежды, а Аманда разожгла огонь и заварила чай.

Через полчаса они почувствовали себя заметно лучше. Марк обнаружил разбросанные по всей спальне диковинные одеяния, видимо принадлежавшие Глэдис. Он нашел кимоно в цветочек и заставил Поли переодеться. Себе он взял алый фланелевый халат, в котором Аманда с огромным удивлением узнала кембриджскую докторскую мантию. Теперь они с Поли сидели рядышком, пили чай и глядели в огонь, и вид у них был такой, словно это какой-то новый ритуал. Аманду это зрелище позабавило. От нервного напряжения она даже не взяла себе стул и сидела на приступке у камина.

— Что с вами произошло? — спросила она.

Марк хотел было рассказать, но Поли, по своему обыкновению, перебила его:

— Где Морин? Я думала, она тоже здесь будет.

— Понятия не имею, и трубку она не берет, — сказала Аманда.

Тут, словно по сигналу, где-то в джунглях зазвонил телефон.

— Наверняка Морин! — Аманда вскочила и, как всегда, принялась искать в чащобе, где звонит. Однако, когда она нашла телефон и сняла трубку, оказалось, что это очередная загадка.

— Это тебя. — Аманда высунула из зарослей руку с трубкой и передала ее Марку. — Шотландский акцент.

— Никто же не знает, что я… — начал Марк. Потом вспомнил, что на него сегодня насылали злые чары и в дом к нему пробрался распоясавшийся кудесник, и без лишних слов угрюмо взял трубку. — Марк Листер. Я слушаю.

Голос был женский и, как верно подметила Аманда, с легким шотландским выговором.

— Марк Листер, да? Простите, что я сомневаюсь в вас, но я вынуждена просить вас назвать свой титул, чтобы я точно знала, с кем беседую. Понимаете, мне так велели.

— Велели? Кто велел?

— Моя мама. Она потребовала, чтобы я…

— Ваша мама? Извините. Мне кажется, я не тот…

— Моя мама — миссис Глэдис Несмит, — сказали в трубке.

— Глэдис!!!

— Точно. Я ее дочь Алина Макаллистер, живу в Данди. Мама велела кое-что передать вам, но только если вы подтвердите, что обладаете нужным титулом. Секретным титулом. Она это особо подчеркивала.

— Ну, если вам нужно… — Марк сдался и назвал свой полный титул.

— Спасибо, — ответила Алина Макаллистер. — Она сказала, вы будете у нее дома к полуночи, и, вижу, не ошиблась, впрочем, как всегда. Мало того что она поручила мне позвонить вам, так еще и всех своих кошек прислала — представляете? Они все тут, у меня. Всего пятьдесят две, кажется, если мою тоже считать. Я мамочку очень люблю, но мы не всегда ладим, и вот вам причина. Я уже давным-давно сказала ей, что готова ей помогать только при условии, что это будет самая настоящая, подлинная катастрофа, и что? Пятьдесят две кошки. Так что сами видите, сообщение важное. Вот, слушайте. Мне велено передать, что мама отправилась искать Зиллу, отчасти из-за ребенка, но в основном потому, что вам и всему остальному сообществу британских волшебников грозит серьезная опасность. Чтобы понять, что это за опасность, вам имеет смысл обратиться за советом к девушке, которую вы навещали в больнице. Конец. Надеюсь, вы что-то поняли. По мне, так это китайская грамота.

— Д-да, я понял, — сказал Марк. — Спасибо.

— Меня не благодарите, благодарите маминых кошек, — ответила Алина Макаллистер и повесила трубку.

— Это еще кто? — спросила Поли, когда Марк вышел к ней из чащобы.

— Дочь Глэдис, — ответил он. — Передала весточку от нее.

— Как? — воскликнули Поли с Амандой. А Аманда добавила:

— Я и не знала, что она была замужем! Или… или… В общем, поразительно!

— Наверное, у бедной девочки было ужасное детство, — с чувством сказала Поли.

Марк был склонен согласиться.

— Она говорит, они не ладят.

Аманда еле заметно, но сурово нахмурилась, отчего все привычно съежились.

— Не важно. Что она передала?

Марк пересказал — и они еще раз поразились.

— Искать Зиллу! — воскликнула Поли. — Тоже мне, катастрофа! Эта девчонка вечно куда-нибудь исчезает. Небось поселилась в какой-нибудь общине хиппи!

Аманда снова нахмурилась:

— Что за опасность? Где девушка, которая что-то знает? В больнице?

— Нет, — ответил Марк. — Она умерла.

— Давно? — Аманда вся напряглась.

— Месяца полтора назад, — ответил Марк. — Глэдис говорит дело. Думаю, она уже оправилась от потрясения.

— Или бесследно развеялась, — сказала Поли. — Нет, ну надо же — искать Зил…

— Поли, помолчи! — рявкнула Аманда. — Не можешь помочь — сиди тихо. Марк, как ты думаешь, наверное, надо поскорее с ней связаться? Как ее звали?

— Мы так и не выяснили. В больнице не знали, а она не… — попробовал объяснить Марк.

— Ты даже не знаешь, как ее зовут?! — брезгливо протянула Поли.

Аманда встала и двинулась на Поли, будто королева, охваченная жаждой возмездия.

— Она устала и перетрудилась! — поспешно вставил Марк.

— Ничего подобного, — процедила Аманда. — Не больше меня. У меня пропала сестра, и я всю ночь напролет не спала и гадала всеми мыслимыми способами, и все они до единого сулят беду, и тем не менее я сохранила способность вести себя разумно! Просто Поли — эгоистка, и ей, как всегда, хочется быть в центре внимания, а ты, Марк, ей потакаешь! Вечно у вас так! Поли, возьми себя в руки, или я тебя заставлю! Я серьезно!

Они вытаращились на нее, словно провинившиеся дети, — такое в ней было величие.

Потом Поли прошептала:

— Извини.

— Отлично, — ощерилась Аманда. — Так вот, Марк, из чего Глэдис сделала вывод, что ты сумеешь выйти на связь с душой этой девушки?

— Потому что перед смертью она очень хотела что-то мне сказать, — признался Марк. — Прости, пожалуйста… это было так странно, что я, наверное, старался об этом не думать, но надо было тебе рассказать. Помимо всего прочего, она, похоже, была из пиратской вселенной. Глэдис так считала. Думаю, именно потому Глэдис мне и поверила, когда я пришел к ней в самом начале.

— Тогда действуем по этому плану, — постановила Аманда. — Ты намерена нам помогать, Поли? Хорошо, тогда поехали. Марк, бери север, призывай дух. Сколько свечей?

— Одну в середину, — ответил Марк.

Больше вопросов почти не было. Все знали, что делать. Вскоре, когда по лицам и потолку замелькали темные язычки-листочки от одинокой свечки, трещавшей иногда от ветра, который все бушевал за окном, Аманда, Марк и Поли встали в полукруг и Марк, оказавшийся спиной к очагу, так что огонь просвечивал красным сквозь его мантию, раскинул руки и испустил странный, но очень простой клич, призывавший душу умершей.

Огнем, пламенем и светом заклинал он, к теплу, к уюту и к домашнему очагу взывал он — и воззвал трижды. Вой ветра тут же стих. Они не слышали больше ничего, кроме собственного легкого дыхания и потрескивания свечи.

Марк раскинул руки, чтобы заклясть ее землей, воздухом и огнем, но она была уже здесь. Она так ждала этого зова. Комнату заполнил ее порывистый голос:

О, как я рада!

Они ждали, что она явит себя где-то в зарослях, где для нее оставили проход, если ее вообще можно увидеть глазами, но она явилась в самой середине, зависла над свечкой — высокий, вытянутый столп света, — и от нее исходила такая пронизывающая сила, что у всех мурашки пошли по коже. При жизни она, вероятно, не была красавицей — но сейчас стала прекрасна. Марк вспомнил, как в миг смерти она манифестировалась в виде языка пламени. А теперь она вся была пламя.

Я знала, что ты позовешь меня, — выдохнул голос. — Я ждала. Мне нужно было тебе сказать. Я знала, что ты не знаешь.

— С кем из нас ты сейчас говоришь? — тихо спросила Аманда.

С мужчиной, в поисках которого я пришла в ваше Иномирье, — ответила она. — С тем, кто призвал меня. С Геррелем Листанианом.

— Его зовут Марк Листер, — сказала Поли. — Ты хочешь сказать, он двойник?

Нет, — настаивал порывистый голос. — Тот, кто призвал меня, и есть Геррель Листаниан.

Поли шумно втянула воздух, приготовившись возразить. Глаза Аманды поймали пламя свечи и отразили отблеск призрачной сущности, и она одним взглядом оборвала Поли.

— Объясни, пожалуйста, — попросила она.

Имя. Его мать дала ему новое имя, когда разорвала его надвое и отправила эту половину сюда, в Иномирье, — порывом пронесся по комнате голос мертвой девушки. — Простите меня. Я помогала ей. Я думала, это его спасет. Но она вертит обеими половинками, будто марионетками, — как всегда.

Марк ощутил, как сущность нацелилась на него. Пламя свечи наклонилось, и протянулось к нему, и трепетало в такт мерцающим словам.

Прости меня. Я помогла ей отправить тебя сюда и сделать своим шпионом, а теперь вижу, что она наслала злые чары и преследует тебя. Должно быть, ты ослушался ее. Прости меня. Одно хорошо: она ненадолго перестала наказывать тебя и мучить.

— Его мать — она кто? — спросила Аманда.

Марсения, главная Владычица Литы, — был ответ, но пламя свечи все так же тянулось к Марку. — Она отправила тебя править здешними волшебниками и рассказывать все ей. Я помогала ей, потому что думала, что это тебя спасет. Это было сделано из жалости и любви. Прости меня.

— Как это могло его спасти? — спросила Аманда.

Так твоя лучшая половина обрела свободу, — умоляюще прошептал голос. — И ты стал свободен, и я видела, что ты ничего не знаешь. Вот я и явилась сюда предостеречь тебя, искупить содеянное, но погибла — и не успела. Прости меня. Отпусти.

Марк не мог даже пошевелиться. Лицо и язык у него будто окаменели, но он все же прокаркал: «Я… тебя… прощаю», а потом — слова освобождающих чар.

Она тихо, порывисто вздохнула. Столп света померк, огонек свечи выпрямился.

— Марк! — взвизгнула Поли.

Аманда снова оборвала ее взглядом:

— Кто это был, Марк?

— Кольния Венторан, главная помощница моей матери, — ответил он, не задумываясь. — Эта крошка всегда была ко мне очень внима… — Он увидел, как они на него смотрят, и осекся.

— Так ты, выходит, из пиратской вселенной? — спросила Аманда.

— Страшно даже подумать, но, получается, да, — согласился он.

— Ты… что?! — выговорил Эдвард.

— Я из Иномирья, — повторила Джуди, и вышло очень глухо — она теребила завязки медицинского балахона, опустив голову на грудь. — Мы все, вся ракета.

Эдвард, как всегда, повел себя неожиданно. Он не стал требовать объяснений, кричать, ругаться или тащить ее к Верховному главе, а просто отвернулся к синей амбразуре и застыл, глядя в пустую синеву и барабаня по подоконнику подвижными пальцами большой кисти. Джуди ждала; шли долгие-долгие секунды. И пока ожидание не закончилось, она изо всех сил боролась с собой, чтобы не спросить — ох, какое это было бы девчоночье нытье: «Ты больше не любишь меня?» Эдвард обладал удивительной способностью заставлять ее вести себя — и думать — как растерянная школьница. Возможно, думала она, на самом деле это ее естественное состояние. А до Эдварда она никогда, ни с каким мужчиной не чувствовала себя естественно.

Ей удалось промолчать — и она была этому очень рада, когда Эдвард повернулся к ней с кротким огорчением на лице.

— Вот очередное доказательство, как важно сомневаться в своих критериях, когда обосновываешь собственные убеждения, — сказал он. — Особенно это важно, если имеешь дело с традиционными доктринами. Вот все мы тут, в Арте, исходили из предположения, что Иномирье — ухудшенная копия нашего мира, а его обитатели — какие-то рептилоиды, и ничуть в этом не сомневались, а почему, собственно? Потому что какой-то верховный брат или даже Глава несколько сотен лет назад ошиблись в наблюдениях, но решили, что они правы. А мы действовали, исходя из этого предположения, и проводили эксперименты, и нам ни разу даже в голову не пришло подойти к Иномирью с теми же мерками, что и к нашей собственной вселенной. А теперь ты говоришь мне, что ты оттуда, а ты такой же человек, как и я. Джуди, мне стыдно, стыдно за Арт и за Пентархию, честное слово.

Джуди уставилась на него, чувствуя, что сияет всем своим существом. Она и представить себе не могла, что даже Эдвард так воспримет ее признание.

— Эдвард, ты потрясающий.

Он положил ей руки на плечи и нежно сжал — за это пожатие Джуди с самого начала готова была в огонь и в воду.

— Но почему ты только сейчас сказала?

Она снова низко опустила голову. На этот вопрос у нее не было честного ответа. Разве можно признаться ему, что таков был план, наскоро состряпанный в женских покоях? Роз потребовала решительных действий. Флэн и Хелен потребовали надежных сведений о Зилле. Зная Эдварда, Джуди ни за что не поверила бы, что у Арта есть какие-то ужасные тайны, и так и сказала, на что Флэн неожиданно для всех разрыдалась, а Роз облила их обеих презрением. А Сандра удивила Джуди, впрочем, и Роз тоже, — сказала, чтобы Роз закрыла рот, потому что сама не понимает, о чем говорит.

— Послушай, Джуди, — сказала Сандра, — тут творится что-то не то. Зиллу и Маркуса со вчерашнего дня никто не видел и никто ничего не говорит. Все почему-то заняты какими-то обрядами, а ребята из отрога Вычислителей начали косо на меня посматривать. А вдруг они нас раскусили? Нам надо это знать. Эдвард — друг Верховного главы. Иди и спроси его про Зиллу, а там, глядишь, еще что-нибудь выяснится. Надо, Джуди. Дело срочное.

С этим все согласились, хотя Роз могла и не добавлять: «Если, конечно, тебе удастся побороть нежную страсть ради нашего общего задания».

Из-за этих слов Джуди — со свойственной ей теперь логикой школьницы — решила, что расспрашивать Эдварда можно только при условии, что сначала она сообщит ему что-то важное о себе. Иначе нечестно. Да и все равно, судя по тому, что рассказывали остальные, Арт вот-вот выяснит, откуда они, это вопрос времени. Но поскольку все это Джуди не могла рассказать Эдварду, она повесила голову и призналась ему в том, что тоже было правдой, так уж вышло.

— Потому что я люблю тебя. И не хочу притворяться.

Эдвард поцеловал ее. Почтительно и удивленно. Он давно говорил ей, что если бы подозревал, как это — любить женщину, то никогда не вступил бы в Братство.

Через некоторое время Джуди, все еще не очень уверенная, что это по-честному, спросила — правда, не так непринужденно, как рассчитывала:

— Кстати, а ты, случайно, не знаешь, куда подевались Зилла с малышом? Похоже, никто понятия не имеет.

На лице у Эдварда проступила некоторая суровость, которой Джуди очень боялась. В основном дело было в угрызениях совести. Ведь когда-то, еще не познакомившись толком с Джуди, Эдвард думал о Зилле с вожделением. А теперь это было будто неверность задним числом.

— К сожалению, ничего не могу тебе сказать, — ответил он.

Насколько ему было известно, Зилла, Джош и Фило до сих пор блуждали где-то в недрах Арта, каким-то образом отражая все насылаемые на них розыскные чары. Правда, существовало и еще одно объяснение их исчезновения, однако совершенно неправдоподобное, — тут Эдвард был согласен с Верховным главой. Поэтому поисковые отряды не прекращали работы. А поскольку это могло встревожить и огорчить Джуди, он не стал рассказывать ей, как сильно самовольщики раскачали фундаментальные ритмы Арта. Однако ее вопрос напомнил ему о друге и долге — и Эдвард задумчиво добавил:

— Пожалуй, мне нужно сообщить Верховному главе, что все вы из Иномирья.

— Ой, зачем? — воскликнула Джуди.

Оказывается, зря она рассчитывала, что Эдвард не поведет себя как любой другой Верховный брат. Роз ее никогда не простит.

— Конечно нужно, — ответил Эдвард. — Ведь Арт несколько сотен лет работал, исходя из ошибочных предположений. Верховный маг будет только рад, если сможет все исправить.

Джуди подумала, что Эдвард — один на всем белом свете, кто выбрал в этом случае слово «рад». Ее охватил ужас.

— Ко… когда ты ему скажешь?

— Да как только увижу, наверное, — неопределенно отозвался Эдвард.

Ему тоже пришло в голову, что слово «рад», пожалуй, не слишком точно описывает возможную реакцию его друга. Может статься, за это у него отберут Джуди. Вероятно, лучше подождать, пока вибрации улягутся и Лоуренс придет в более благостное расположение духа.

— В любом случае мы с ним встретимся только вечером, не раньше, — добавил он, успокоив и себя, и Джуди.

С точки зрения Зиллы они словно пролетели через весь Арт вперед ногами, будто по спиральной горке. Впечатление было такое сильное, что когда свет перестал слепить Зиллу и она взглянула вверх, то была уверена, что Арт высится над ней огромным синим смерчем или, по крайней мере, что его витой хвост пришпиливает их к тому месту, где они очутились.

Уж синевы здесь точно было полным-полно — однако это была затуманенная синева неба, видневшегося сквозь темные блестящие листья. Еще среди листьев были мелкие белые цветочки и круглые золотые плоды. Они попали во фруктовый сад, а здешний свет мог показаться ярким разве что после кромешной тьмы в подвалах цитадели.

— Что ты сделала? — спросил Джош.

Он повалился на траву, поджав все четыре ноги. Глубокие вмятины во влажной земле показывали, где он приземлился и как пытался сохранить равновесие, прежде чем упасть. Однако он все так же крепко держал Маркуса, хотя тот изо всех сил выкручивался и хотел слезть у Джоша со спины вместе с мешком игрушек.

— Пьюх! Пьюх! — объявил Маркус.

— Ничего я не делала, — сказала Зилла.

— Еще как сделала, — сказал Фило, который стоял, обняв ближайшее дерево, с таким видом, что было ясно: без дерева он повалился бы, как Джош. — Впервые вижу такую силу!

— Пьюх!!! — настаивал Маркус.

Посреди сада было то ли маленькое озерцо, то ли большой пруд с поразительно чистой изумрудно-зеленой водой. В центре озерца вода весело булькала и пузырилась — там неумолчно журчал источник. Зилла прекрасно понимала, почему Маркусу так хочется туда плюхнуться. В саду было жарко-жарко. Но вообще от него исходило ощущение какого-то… святилища, что ли.

— Маркус, лучше не надо, — произнес Фило. — Тут все принадлежит Богине.

За несколько дней знакомства Маркус пришел к выводу, что Фило в их компании самый умный. И возражать не стал. Только сурово кивнул Фило и уточнил:

— Питиму?

Зилла помогла ему слезть с Джоша:

— У кого-нибудь есть версии, куда мы попали?

— Такое чувство, что в Пентархию, — уверенно ответил Фило. — Но на север или на юг — непонятно: такая жара бывает и летом на севере Треньена, и зимой на юге Литы. Да и апельсиновые деревья — не слишком хорошая подсказка. Знать бы, какое время года…

— Весна, — сказал Джош. И показал туда, где меж апельсиновых деревьев цвели два маленьких серебристо-голубых ириса.

Фило они несколько озадачили.

— Разве они только весной цветут? Когда я отправился в Арт, тоже была весна. Должно быть лето, если…

— Или нас не было целый год, — предположил Джош. — Лучше, наверное, спросить у кого-нибудь — только, конечно, не прямо, а то заподозрят, что мы нарушили закон.

Фило и Зилла потянули Джоша за руки и помогли подняться, а потом все вместе осторожно вышли из сада. На той стороне озерца вода переливалась через искусно сложенную деревянную плотину и текла дальше ручейком, вдоль которого из рощи вела тропа на солнце, такое яркое, что их едва не ослепило снова. Они испуганно остановились, прикрыв глаза руками.

И увидели невдалеке у ручья женщину. Она двигалась к ним, время от времени останавливаясь, чтобы потыкать в ухоженную траву по берегам ручья каким-то длинным садовым инструментом. Зрелище было идиллическое. Ветерок нежно перебирал ее длинные иссиня-черные волосы и обрисовывал контуры ее фигуры под простым серо-голубым платьем. Женщина была очень красива и одновременно казалась и знакомой, и совсем чужой, и от этого становилось не по себе. Она огляделась, увидела их, и Зилла на миг готова была поклясться, что на них посмотрела Аманда.

У Маркуса сомнений не было. С оглушительным воплем «Абада!» он ринулся к ней по тропе со всех ног.

— Абада! Абада! Абада!

Зилла бросилась следом, за ней Фило. Даже если эта женщина и двойник Аманды, к ним она не имеет никакого отношения — чего доброго, еще рассердится, если на нее накинется маленький мальчик. Пижамка, в которой Маркус был все время, пока они жили в Арте, на коленях и на попе стала серая, а спереди вся в пятнах. Это не понравилось бы и настоящей Аманде, не говоря уже об этой ее неизвестной копии.

Однако женщина бросилась навстречу Маркусу едва ли не так же проворно, как Зилла за ним. Поймала его на долю секунды раньше и обрадованно подхватила на руки. Мешок игрушек шлепнулся на землю и открылся, все его содержимое рассыпалось по тропе. Зилла и Фило остановились, чтобы не растоптать сокровища Маркуса.

— Гуськи! Гуськи! — Маркус в отчаянии перевесился через руку незнакомки.

— Простите, пожалуйста, — сказала Зилла и нагнулась собрать игрушки.

— Оставь, — велела женщина. Это был самый настоящий приказ. Голос у нее оказался высокий, ледяной, совсем не как у Аманды.

Зилла медленно выпрямилась, изумленно глядя на нее и недоумевая, как ее можно было принять за Аманду. Волосы у нее были даже не очень темные и тщательно завиты в блестящие локоны, которые ветер едва ли мог бы пошевелить. Платье и в самом деле было серо-голубое, но из тяжелого атласа, такого же жесткого, как локоны, и изысканно-сложный фасон его показался Зилле не просто вычурным, но и попросту некрасивым: тугой корсаж на китовом усе, огромные фижмы, торчавшие от талии чуть ли не до подмышек, и широченная юбка-брюки. На фоне этого наряда Маркус выглядел еще грязнее. Холщовые подошвы ползунков от пижамы стали черные и блестящие, будто кожаные, — везде, кроме дырки, из которой торчал большой палец.

Мимоходом удивившись, как этой женщине удается в таком наряде ходить в туалет, Зилла взглянула ей в лицо. Оно ничем не напоминало Аманду — хорошенькое, сердечком, с еле заметными, но резкими морщинками, выдававшими возраст. Зилле стало страшно. Дело было в глазах незнакомки — темно-голубых. Эти глаза алчно, торопливо и незаметно выискивали в Зилле все ценное и незащищенное и высасывали это, не давая ничего взамен. Мамины глаза, подумала Зилла. Если не знаешь маму, такой взгляд легко принять за взгляд благосклонного исследователя человеческой натуры.

— Лучше отдайте мне сына, — сказала Зилла.

Маркус все тянулся к игрушкам и вопил, а Фило, испуганно глянув на женщину, старательно собирал их.

— Нет, не отдам, — ответила женщина. — Гвальдиец, я сказала — оставь.

То, что она держала в руке и что Зилла поначалу приняла за садовый инструмент, на самом деле был длинный посох или, скорее, скипетр, и с рукоятки на них щерилась чья-то уродливая голова. Фило не послушался приказа, и тогда женщина протянула руку и дотронулась до него скипетром. Фило вскрикнул и уронил игрушки. Похоже, на миг его парализовало. Когда он снова смог пошевелиться, то схватился рукой за плечо, до которого она дотронулась, и посмотрел на женщину снизу вверх в полном ужасе. Таким белым Зилла его никогда не видела. Глаза у него стали огромные.

Маркус это увидел и мгновенно смолк от потрясения. По лицу у него покатились обильные слезы. Увидев эти слезы, увидев Фило, Зилла вскипела от гнева, шагнула вперед и силой отобрала Маркуса:

— Вы не имеете права!

От слез Маркуса на платье женщины остались пятна. Она брезгливо поежилась и отпустила мальчика. И заявила:

— Имею. Я Марсения Листаниан, и вы нарушили границы моих владений. К тому же применили для этого незаконные силы. Предупреждаю, что здесь, в Лите, к такому относятся весьма серьезно. Все вы арестованы. Скажите кентавру, пусть немедленно покинет священную рощу.

Зилла круто развернулась — и увидела, что к ним отовсюду сбегаются люди, в основном мужчины, но были среди них и несколько женщин, все в примерно таких же нарядах с фижмами и кринолинами. Похоже, раньше они прятались за деревьями в саду. А теперь перескакивали через оросительные каналы, которыми было исчерчено плоское поле, и развертывались в цепь, чтобы окружить Зиллу и Фило. Джош стоял между последними двумя деревьями у начала тропы. Он уперся в землю всеми четырьмя копытами и схватился за стволы, как будто какая-то непреодолимая сила толкала его вперед.

— Джош, стой на месте! — крикнула ему Зилла.

Джош не ответил, но медленно попятился, хватаясь за деревья поочередно, и в конце концов скрылся в роще. Почему-то Зилла была уверена, что там ему ничего не грозит. Повернувшись, она увидела, что оцепление приближается к ним и с обоих берегов ручья. Женщины были разного возраста, но все без исключения в изысканных нарядах и со сложными прическами. Теплый ветер волнами разносил удушливые ароматы их духов. Мужчины в основном были в поношенных домотканых рубахах и штанах, однако двое-трое щеголяли яркими нарядами, почти такими же изысканными, как и женщины. Зилле сразу бросился в глаза один из этих костюмов — лоскутный, красно-желтый, чуть ли не шутовской. Его обладатель лихо перемахнул через канаву и встал прямо перед Зиллой на другом берегу ручья.

Она узнала его сразу. Он стоял перед ней настоящий, теплый, живой, такой похожий на Марка и такой непохожий в этом шутовском наряде, и видеть его было для Зиллы как удар, только она сама не понимала, от радости или от страха. Он тоже ее узнал. Словно окаменел — и они только и могли, что стоять и смотреть друг на друга через ручей. Потрясение и тревога, изумление при виде Маркуса сделали его на миг очень похожим на Марка. Потом его лицо с легкомысленной бородкой снова сложилось в циничную смеющуюся маску — привычную, как с грустью подумала Зилла.

— Прекрасно, матушка, — сказал он. — Как вы прикажете поступить с этими людьми?

— Привести их ко мне в малый зал для аудиенций, — отвечала женщина в серо-голубом. — И кентавра тоже, если сумеете выманить его.

С этими словами она повернулась и ушла по берегу ручья. Через несколько шагов ее фигура пошла рябью. Затем она стала прозрачной и довольно быстро растаяла без следа.

Когда она ушла, остальные немного расслабились. Двое мужчин подняли Фило на ноги, и Зилла не могла не отметить, что обращаются они с ним нежно и бережно, как будто не понаслышке знают, каково ему сейчас. Фило до сих пор был очень бледен, к тому же, кажется, у него отнялась правая рука.

— Подбери-ка, — велел Геррель одной из девушек, показав на рассыпанные по тропе игрушки.

— Еще чего! — Она раздраженно покосилась на Маркуса. — Он же не девочка!

Но все же вместе еще с одной женщиной присела — вздулись атласные платья — и стала собирать игрушки.

Две другие женщины, обе постарше, взяли Зиллу под локти и подтолкнули к тропе. Зилла уперлась. Маркус, навалившись ей на плечо, потянулся к своим сокровищам.

— Гуськи! — потребовал он.

— И пусть-ка кто-нибудь сходит попробует выманить этого кентавра из-под юбок Богини, — продолжал Геррель. — Лодния и Сигрия, давайте вы, у вас это лучше всего получается.

Зилла почувствовала, как те две женщины, которые ее держали, вдруг напряглись.

— Не смейте так со мной разговаривать, — резко процедила одна. — Я вашим приказам не подчиняюсь.

— Да что вы говорите! — воскликнул Геррель. — Да как я только мог подумать, что вы подчинитесь, какая дерзость с моей стороны! Отлично. Тогда, Сигрия, возьмите Андреда и нашу прелестную Аликию — посмотрим, как вам удастся исполнить распоряжения моей матери.

Одна из девушек, собиравших игрушки Маркуса, кивнула и сунула мешок ему в жадные кулачки. И при этом даже мило улыбнулась малышу. Потом она вместе со второй женщиной постарше и одним из разнаряженных мужчин двинулась к роще, крикнув на ходу:

— А если он не выйдет?

— Устройте осаду, — ответил Геррель и перепрыгнул через ручей.

Женщина по имени Лодния тут же поспешно зашагала прочь по тропе. По тому, как глумливо Геррель осклабился ей в прямую атласную спину, Зилла заподозрила, что он нарочно ее спровадил.

И лишний раз в этом убедилась, когда все они двинулись вниз по ручью и Геррель подстроил так, что шел рядом с ней, так близко, что она улавливала его слабый характерный запах — запах Марка. От этого ее всю колотило. Она еле держала на руках Маркуса, который все равно весь извертелся, чтобы понадежнее обнять спасенные игрушки.

— Хочешь, я его понесу? — предложил Геррель. — Он пойдет ко мне?

Зилла почувствовала, что еле шевелится — ощущение, что Геррель совсем рядом, лишало ее последних сил, — повернула голову и посмотрела на Маркуса. Как выяснилось, извертелся он еще и потому, что хотел занять положение, из которого можно досконально изучить Герреля.

— Вяица, — постановил Маркус. — Якая баада.

— Да, наверное, — сказала Зилла и сама удивилась, как спокойно и нормально прозвучал ее голос.

— Ну, тогда иди сюда, дружок. — Геррель взял у нее Маркуса, правда, удалось это ему не очень-то ловко. Зилла почувствовала, что его тоже трясет. Под прикрытием сложных маневров по передаче Маркуса Геррель прошептал: — Адский обод, зачем тебя сюда понесло? Ты была в безопасности. Ты же бросила меня… его.

Уму непостижимо: человек, которого она видела впервые в жизни, шептал ей голосом Марка о событиях в другом мире. Все это совершенно ошеломило Зиллу, однако она прошептала в ответ:

— Я ничего не могла поделать — по-моему. Мне пришлось. Перетащи сюда Марка. Тебе без него никак.

Геррель едва не выронил мешок с игрушками, но подхватил его желтым атласным коленом, а в это время прошептал:

— Я тоже не знаю — как! Ради всех богов, ни слова матери! Она нас всех убьет! — После чего совладал и с мешком, и с Маркусом и взвалил их на плечо, а сам сказал обычным голосом: — Ну что, дружок, нравлюсь я тебе — борода мягкая и вообще?

— Значит, он такой один на всю Пентархию, — заметила шедшая позади женщина.

Это показало Зилле, как легко их могли подслушать. Геррель очень рисковал. Ее бросило в жар от радости при мысли, что для него это настолько важно, даже после того, как она бросила Марка безо всяких объяснений, и эта радость причудливо перемешивалась и боролась со страхом и отчаянием и муками совести — ведь Зилла притащила сюда еще и Фило и Джоша. Это точно ее вина. Тут не оставалось никаких сомнений. Когда она уводила их из Арта, то инстинктивно нацеливалась именно сюда — к Геррелю. А стоило только подумать об этой Марсении, как становилось ясно, что это чистое самоубийство. Но пока, пусть и ненадолго, все это стало для нее сущим пустяком — главное, она шла бок о бок с Геррелем под голубыми небесами по тропе вдоль ручья.

Пока они шли, никто почти ничего не говорил. Время от времени тропа пересекала оросительные или, наоборот, дренажные канавы, отходившие от шлюзов в ручье. Тогда они переходили по тщательно сработанным реечным мостикам, которые гремели у всех под ногами, и в этом грохоте, думала Зилла, потонет любой шепот. Но Геррель больше ни слова ей не сказал. Сумятица в чувствах Зиллы понемногу улеглась — как Зилла сказала сама себе с мрачной усмешкой, хотя бы сумятица была ей знакома, поскольку именно так мама всю жизнь морочила голову и ей, и Аманде, — и появились первые подозрения.

Она то и дело поглядывала на Герреля, притворяясь, будто ей неспокойно за Маркуса, который, покачиваясь на руках Герреля, умиротворенно перебирал пальцами его бороду. Все немногие слова, которые произносил Геррель, были обращены к Маркусу.

— Не выдергивай, дружок, — это же волосы, а не трава! — При этих словах Геррель улыбнулся, и улыбка его была пустой и презрительной, как будто жизнь для него была не более чем непрерывной глупой шуткой. Ничего утешительного не нашлось в этой улыбке. Может, она даже говорила о безумии.

Зилла видела, что лицо Герреля даже бледнее, чем у Марка, и все в привычных морщинах, какие появляются отнюдь не от улыбок. Лицо человека глубоко нездорового. Зилла с каждым шагом все отчетливее понимала, что этот окурок, оставшийся от Марка, — скользкий тип, и ему нельзя доверять. Не исключено, что он нарочно подстроил, чтобы кто-нибудь подслушал, как они перешептываются, — или ему просто все равно.

Однако он нравился Маркусу. Зилла за это уцепилась. Такие увлечения у Маркуса уже бывали — Тэм Фэрбразер, потом вот Тод, а теперь он направил свою спокойную симпатию на Герреля. Может, еще не все потеряно.

Они поравнялись с рощей высоких вечнозеленых дубов. Тропа обогнула деревья и подвела их к пологим ступеням — на самом деле просто череде террас, ведущей к лужайке. В глубине лужайки в окружении деревьев стоял особняк. Построен он был в стиле настолько непривычном, что Зилла ничего не могла о нем сказать, кроме того, что он изящный и, должно быть, просторнее, чем кажется. Зилле пришло в голову слово «палладианский», но она сама понимала, что здесь оно совсем не подходит. От особняка веяло строгостью, покоем и такой всеохватной злобой, что Зилла охнула. Там внутри скорчилось что-то неутолимо алчное и полное ненависти. Маркус тоже это почувствовал. Он повернулся и посмотрел на особняк, выпятив нижнюю губу. Но для всех остальных, очевидно, это был просто дом. Все ускорили шаг и перешли лужайку деловитой кучкой, увлекая Зиллу, Маркуса и Фило за собой. Фило придерживал правую руку левой, и вид у него был такой же напуганный, как, наверное, и у самой Зиллы.

Так, в толпе, прошли они еще по нескольким пологим ступеням-террасам, потом среди колонн, по галерее наподобие монастырской и, наконец, в небольшую, но торжественно обставленную комнату, обшитую панелями из какого-то незнакомого зеленоватого дерева. У одной стены было возвышение, и там сидела Марсения, бренча что-то на миниатюрном расписном клавесине. Когда двойные двери распахнулись и впустили их, она кивнула, улыбнулась и повернулась на табурете к ним лицом.

— Прекрасно, — сказала она. — Сначала я поговорю с гвальдийцем.

Пока Фило подталкивали в ее сторону, Геррель молча усадил Маркуса на пол рядом с Зиллой, подошел к возвышению и сел там у ног матери. В полном соответствии с шутовским костюмом, подумала Зилла. Маркус прижался к коленям Зиллы, совершенно подавленный и необычно притихший.

— Как твое имя, мальчик мой? — спросила Марсения у Фило звонким добрым голосом.

— Амфетрон, — ответил Фило.

Зилла постаралась ничем не выдать удивления. Фило знал этот мир и все его опасности, а она нет. Ей пришло в голову, что лучше внимательно смотреть, что и как отвечает Фило, и брать с него пример.

— Как же получилось, что ты нарушил пределы моей священной рощи Богини, Амфетрон?

— Понятия не имею, — сказал Фило. — Просто мы оказались там, и все.

— Когда говоришь со мной, нужно называть меня «госпожа Марсения» или «моя госпожа», — указала Марсения все тем же добрым, рассудительным тоном, каким обращаются к маленьким детям. — И право слово, Амфетрон, не рассказывай мне глупые сказки. Все мы предчувствовали ваше появление здесь за несколько часов. Кто-то из вас, чтобы попасть сюда, задействовал просто поразительные силы.

— Полагаю, это дало вам время настроить магическую конструкцию, чтобы замаскироваться, а это, да будет мне позволено заметить, уловка невысокого пошиба, — сказал Фило.

Зилла и не подозревала, что он может быть таким храбрецом.

Марсения улыбнулась:

— Замечай, сколько угодно, если тебе так уж нужно. Это были простейшие мысленные чары, призванные всего лишь выманить вас из священной рощи, и времени у меня на них ушло совсем мало, никакого сравнения с теми силами, какими разбрасываетесь вы. Вижу, пока ты не сделал никаких признаний по этому поводу.

— Мне не в чем признаваться. Я не знаю, что это были за силы, — ответил Фило. Было ясно, что он ничего не скрывает. — Должно быть, внешние. Мы были в священной роще — и вдруг очутились в вашей. Приношу свои извинения, если мы доставили вам беспокойство.

— В священной роще? А где именно, Амфетрон? — спросила Марсения.

— В царской роще в Орте, — ответил Фило.

Судя по лицу Марсении, да и Герреля, а также по легкому шепотку, пронесшемуся по залу, Зилла решила, что Фило разыграл сильную карту и назвал какое-то очень важное место. Марсения с очевидной опаской — хотя и выгнула брови, готовая не поверить его словам, — уточнила:

— Выходит, царь — твой друг?

— Нет, он друг моего отца. — Голос Фило зазвенел от правдивости.

«Осторожно, Фило! — подумала Зилла. — Она точно проверит!»

— Надо же, — проронила госпожа Марсения с деликатным сомнением. — Значит, и царь, и твой папенька — несомненно, весьма знатного рода — захотят тебя вернуть? С кем из них ты посоветуешь связаться в первую очередь?

— С царем, — ответил Фило. — Если вы будете так любезны.

— Очень хорошо, — медовым голосом пропела госпожа Марсения. — А пока мы, разумеется, подержим тебя здесь в полной безопасности. Ведь царь не хочет тебя терять. К тому же мы, обитательницы Литы, всегда рады — просто ужасно рады — принимать у себя гвальдийцев. Нам отчаянно не хватает гвальдийской крови. Мы так страдаем без нее. Гвальдийцы колдуют не в пример лучше обычных людей. Однако, к счастью, полукровки ничем не хуже. Жаль, что ты такой забавный мелкий экземпляр. Остается лишь надеяться, что твое потомство будет более нормальным.

Судя по тому, как храбро держался Фило, он понимал, что она играет с ним в кошки-мышки. Но теперь он увидел, насколько далеко зашла эта игра, и лицо его густо побагровело. Геррель вскинул голову и осклабился. Госпожа Марсения откровенно рассмеялась.

— А какие у тебя большие ноги! — продолжала она. — Будет непросто соблазнить тобой кого-нибудь из моих девочек. Впрочем, всегда можно прибегнуть к искусственному оплодотворению. Это совсем не больно, если ты будешь хорошим мальчиком и станешь делать, что велят.

Лицо у Фило потемнело от прилива крови, будто у тяжелобольного. Он выговорил:

— Я… Я не буду…

Госпожа Марсения грациозно подняла ладонь и оборвала его:

— Не будешь? Что, рука еще болит? Ты, знаешь ли, легко отделался. Могло быть гораздо, гораздо хуже. Прошу, не забывай, что ты незваный гость в моих владениях. А сейчас я отпущу тебя посидеть в славной тихой комнатке, где ты сможешь обо всем подумать. Уверена, к вечеру ты уже решишь вести себя благоразумно, и если да, то я — может быть — свяжусь с царем и поговорю о тебе.

Когда Фило выводили в другую дверь, он был бледен, как смерть. От боли в руке он весь перекосился. Все женщины в зале принялись кокетливо перешептываться и хихикать. Это было чистой воды глумление.

— Какие у царя, оказывается, бывают друзья! — сказал кто-то за спиной у Зиллы, а женщина в атласе рядом с ней заметила:

— О владыка лесов! Только бы она не выбрала в матери меня, не от этого же!..

С этими словами женщина стиснула Зилле локоть и со всей силы толкнула ее к возвышению. Зилла еле успела схватить Маркуса за руку, иначе он так и остался бы на месте, засмотревшись вслед Фило.

— Де Било? Било бойня бок! — спросил он с горьким недоумением.

— Тише, зайчик.

Зилла с самого начала понимала, что не сможет справиться с госпожой Марсенией — еще с той минуты, как увидела эти ее глаза. А теперь госпожа Марсения подалась вперед, и эти самые глаза напряженно, пронзительно и прицельно всмотрелись в глаза Зиллы и разглядели самые нежные, самые сокровенные ее уголки, которые сжимались и елозили под взглядом госпожи Марсении, полным непреодолимой силы, очень напоминавшей нежность — но это была не нежность.

— А теперь ты, моя дорогая, — произнесла госпожа Марсения. — Быть может, ты объяснишь все понятнее, чем этот маленький гвальдиец. Никак не могу понять, кто же вы. Всё же — как вы попали в мою священную рощу?

«Учись у Фило», — подумала Зилла. Похоже, упоминание царя не привело ни к чему хорошему. Однако Фило по какой-то причине не хочет, чтобы эта женщина догадалась, что они побывали в Арте, и показал ей это. А Зилла так плохо умела врать — да еще и под этим буравящим взглядом. Маме всегда удавалось вытащить из нее правду. На миг Зиллу охватила нелепая ностальгия: ей захотелось обратно в Арт, и пусть ее там допрашивает Верховный глава. У него тоже был очень мощный взгляд, просто Глава никогда им так не пользовался.

— Честно говоря, сама не понимаю, — ответила Зилла. — Вот мы были в царской роще, а потом раз — и очутились в вашей. Приношу искренние извинения…

— Де Било?! — не отставал Маркус.

— Тихо, зайчик, я потом объясню. — Зилла была рада, что он их перебил. Это дало ей возможность оторвать взгляд от глаз госпожи Марсении и обратить его на Маркуса, который обнимал ее за бедро. Дало передышку, и мысли снова заработали. Еще раз рассказать все то же самое, что она говорила в Арте Верховному главе… или… Нет. А что тогда? Наверное, что-нибудь поближе к истине. — Это все какое-то недоразумение… э-э… моя госпожа.

— Правда? — В голосе госпожи Марсении прозвучали сладкие нотки недоверия. — Ну что ж, молодую даму здесь, в Лите, примут более чем с радостью. Как тебя зовут, моя дорогая?

— Зилла Грин.

Прелестно выгнутые брови госпожи поднялись еще чуточку выше.

— В самом деле? Какое необычное имя для гвальдианки! Ведь ты же гвальдианка, да, моя дорогая?

— Ах нет, моя госпожа. — Зилла не могла смотреть в эти глаза и вместо этого уставилась на тщательно уложенные волосы госпожи Марсении, уповая на то, что говорит с неподдельной откровенностью. — Я из другой страны.

— Из Азанди? — спросила госпожа Марсения. — Нет, не может быть! Там же все черные, моя дорогая!

— Я знаю, но есть же и другие страны, — ответила Зилла, надеясь, что и это правда, и рассчитывая, что Геррель найдет способ предостеречь ее, если она слишком уж увлечется. Геррель сидел от нее в двух шагах, и она все время посматривала на него краем глаза. — Моя страна — довольно маленькое островное государство в северном полушарии. — Она смотрела мимо лица госпожи Марсении и старалась как можно отчетливее представить себе Новую Зеландию.

— А, Придайн или что-то в этом роде! — Марсения процедила это так, словно подобный остров считался здесь страной третьего или даже четвертого мира, если такие бывают. И резко повернулась к Геррелю. — Разве она не гвальдианка?

Зилле очень сильно не понравилось, как лицо Герреля механически повернулось к госпоже Марсении, чтобы матери было удобнее смотреть ему в глаза. Так госпожа высасывала его, выпивала огромными глотками, залпом. От этого он даже немного съежился. Все это Зилле очень сильно не понравилось.

— Нет, — ответил он. — Не гвальдианка, порода немного похожая, но у нее нет ни особых сил, ни образования.

Тревога Зиллы передалась Маркусу.

— Било де?! Било бойня бок! — настойчиво спросил он в очередной раз.

Его всерьез насторожило, как обошлись с Фило, — еще бы, подумала Зилла.

— Все хорошо, зайчик! — шепнула она, словно защищая его, и дала себе зарок, как обычно несколько запоздало, что Маркус, чем бы все ни обернулось, выйдет из этой передряги абсолютно целым и невредимым. Это сейчас было главное, главнее даже Герреля.

Геррель отвернулся, подобрал ноги и присел на корточки. Вытащил горстку гладких камешков и затеял игру наподобие земной игры в камешки — подбрасывал и ловил тыльной стороной ладони, левой, как заметила Зилла, а Марк был правша. Играл Геррель превосходно: похоже, много тренировался. Как будто мать, высосав, вернула его в детство. Зиллу охватил бессильный гневный ужас. «Я только что видела вампира в деле», — подумала она. И снова посмотрела на госпожу Марсению, отважно, прямо в глаза, решив ни за что не сдаваться.

— Ну что ж, если ты проделала такой долгий путь, — продолжала госпожа Марсения, — я все равно не понимаю, как ты очутилась в моей роще — или в какой-то другой — в обществе кентавра и гвальдийца.

Полуправда — наше все. Помощи ждать неоткуда. Эти глаза и ее высасывали.

— Я прибыла в ваши края, — сказала Зилла, — в поисках отца Маркуса.

Она ощутила, как Геррель передернулся, но не обронил ни одного камешка.

— Я знаю, что он отсюда, из Пентархии, но больше мне ничего не известно. Царь был очень добр ко мне и сказал, что я, конечно, должна его отыскать, и дал мне… Амфетрона и Джоша в проводники и разрешил молиться в роще.

Она все смотрела на Герреля краем глаза: вдруг это совсем не в характере здешнего царя, ведь такое запросто может быть, подумала она. Чтобы так себя вести, он должен быть прямо-таки королем Артуром. Однако Геррель и бровью не повел — все бросал и ловил свои камешки. Может, и сойдет.

К великой радости Зиллы, госпожа Марсения, похоже, поверила в ее историю, хотя и отнеслась к ней не без иронии.

— Кто я такая, чтобы идти против воли царя? — сухо проговорила она. — Однако нашему дорогому повелителю не стоило вмешиваться в дела Литы. Впрочем, наш любимый царь, возможно, и не подозревал, что вмешивается. Моя дорогая, я, пожалуй, в долгу перед Богиней, что она прислала тебя сюда. Ты уже видела здесь папеньку своего мальчика?

«Марка я не видела», — твердо проговорила про себя Зилла, глядя в эти глаза, которые все шарили, все выискивали.

— Нет. Я же сказала. Я думаю, произошла какая-то ошибка.

Ее нервозность снова передалась Маркусу. Он дернул ногой и гулко заголосил:

— ДЕ БИЛО, Дилла?! БИЛО БОЙНЯ БОК!

Госпожа Марсения нахмурилась — на слое жемчужного тонального крема появились изящные морщинки.

— Почему этот зверек постоянно кричит?

Как будто Маркус был собакой. У Герреля жизнь точно была собачья. Зилла вспыхнула от гнева.

— Он напоминает мне, госпожа, что с нами наш бог — бог моей страны.

Госпожа Марсения перевела глаза на Маркуса, а тот в ответ с укором посмотрел на нее исподлобья.

— Зая дедя деила Било бойня бок! — сообщил он без обиняков.

— Ой, ну надо же, — сказала госпожа. — Не знаю, что это значит, дитя мое, но тебе придется научиться с уважением относиться к дамам и обращать свои способности им на службу, а иначе не миновать тебе наказания. Твой бог меня ничуть не пугает, знаешь ли. Если понадобится, Лита найдет к нему подход. — Ее глаза снова заглянули в Зиллины и принялись там шарить. — Вижу, моя дорогая, что твои чувства к этому человеку очень сильны — как чудесно! Очень жаль, что он, похоже, бросил тебя и сбежал. Должно быть, он сильно невзлюбил тебя, если пошел против Богини и подстроил, что ты попала не в ту рощу. Но я понимаю, почему наш дорогой царь принял твою историю близко к сердцу. Да, разумеется, он сентиментален, однако ему, как и мне, наверняка с первого взгляда стало ясно, насколько… необычные способности у твоего ребенка. Печально, печально. Мы, естественно, приложим все усилия, чтобы найти твоего возлюбленного, раз уж ты здесь. Я сама возглавлю поиски.

Зилла решила, что ее в жизни не обнадеживали так безнадежно.

Глэдис продиралась через лес, бормоча что-то то ли себе под нос, то ли в адрес Джимбо: они оба не до конца это понимали. Поначалу деревья были мокрые и то и дело обдавали ее роскошный туалет потоками воды, но вскоре высохли, сомкнулись теснее и ощетинились шипами. Свет был прежний — тот же самый мглистый предгрозовой свет, что и в ее саду. Его хватало, чтобы различать шипы, и она успевала отодвинуть их то словом, то жестом, но отнюдь не хватало, чтобы сколько-нибудь ясно видеть дорогу. Тут бесценным подспорьем, как она и ожидала, оказался Джимбо. Он то скребся о ее ногу, то дергал за платье — стеклярус так и гремел — и показывал удобную тропу, где заросли были пореже и шипов поменьше. По мнению Глэдис, чудо, что здесь вообще была тропа. Кругом острые шипы и мощные укрепления — а тропа все равно здесь, как будто кто-то или что-то нарочно проложил ее.

Вскоре впереди вроде бы показались проблески яркого солнечного света.

— Джимбо у нас просто золото, — пробормотала она. — Не тяни так, все перья повыдергаешь!

Тут Джимбо неожиданно перестал теребить ее и вовсе замер.

— И не зря, зуб даю, — пробормотала Глэдис и тоже застыла.

Неподалеку, где-то слева, через лес продирался кто-то еще. Глэдис слышала, как хрустит подлесок у него под ногами, как свистят, распрямляясь, ветви, как трещит раздираемая шипами ткань. Все это говорило, что бой с лесом разыгрался не на шутку, к тому же неизвестно, кто постоянно отпускал крепкие словечки. Глэдис прислушалась. Да, голос точно мужской. Она засомневалась, хочется ли ей иметь дело с его обладателем. Похоже, он не просто всерьез бился с лесом, но еще и крепко рассвирепел. К тому же одно то, что он здесь, выдавало в нем могущество, сопоставимое со способностями Глэдис, и это ее настораживало. С другой стороны…

— Сбился с дороги, да? — шепнула она Джимбо.

Джимбо на свой особенный манер согласился. Глэдис вздохнула. Когда она проходила инициацию — как давно это было! — ей ясно дали понять, что способности останутся при ней лишь с условием, что она никогда никого не бросит в беде. А это была беда. Ее неведомый спутник влип по уши, хотя, возможно, сам этого еще не понял.

— Сюда! — крикнула Глэдис. — Забирай правее!

Треск и хруст поутихли.

— Ты кто? — заорал в ответ голос. Молодой и мужской.

Это немножко успокоило Глэдис. Нынешняя молодежь, может, и посильнее будет, но опыт неизменно на ее, Глэдис, стороне.

— Какая разница? — завопила она в ответ. — Давай сюда! Тут тропа!

То ли от отчаяния, то ли от доверчивости он сразу послушался. Топот и треск изменили направление. Глэдис окриком-другим подсказывала незнакомцу, куда идти, когда чувствовала, что он отклонился, и уже очень скоро он вынырнул из шипастых кустов рядом с ней. Света для Глэдис было маловато, и она сумела только различить, что незнакомец всего на дюйм выше ее самой, хотя, пожалуй, крепок и плечист. Однако излишне доверчивым он все же не был.

— Если ты потусторонняя русалка-замануха, блюстительница границ, лучше сразу развейся в воздухе, — велел он ей бодро, хотя и несколько запыхавшись. — Но буду только рад, если ты…

И тут он назвал ее так, что Глэдис прямо-таки подскочила на месте, настолько это слово было точным и мощным.

Это ей понравилось. Она хихикнула:

— Метко сказано, юноша. Вообще-то, я такая и есть — некоторым образом. Можно считать, мы друг другу зла не желаем. Меня звать Глэдис. А ты кто такой и что забыл в этой чащобе?

— Домой пробираюсь, что же еще? — ответил юноша. Держался он по-прежнему легкомысленно, однако теперь за легкомыслием скрывалось негодование — голос прямо дрожал от него. — Кое-кто в последнее время взялся мной помыкать, и у меня это уже вот где. А ты что тут делаешь?

Глэдис, не мешкая, ответила:

— Иду искать сестру моей подруги. — Она решила, что важно ничего не скрывать от этого юноши — хотя и заметила, что с ней он далеко не так откровенен: так и не назвал ей свое имя, значит осторожничает. — Девушку по имени Зилла и ее…

— Зилла! — воскликнул он с жаром. — Зилла Грин?

Да, и правда важно, подумала Глэдис.

— Да, это Зилла и ее Маркус. Мы с ее Маркусом положили глаз друг на дружку, когда его тетушка привозила его ко мне на чай. Он называет меня «дедя Дэдис». Так ты, значит, друг Зиллы, так?

Он хохотнул:

— Вероятно… да, думаю, мы все еще друзья, хотя меня выпихнули в Иномирье только за то, что я ее поцеловал.

— Долгая, похоже, история, — заметила Глэдис и двинулась туда, куда показывал Джимбо. — Расскажи-ка тетушке Глэдис.

Она видела, что ему есть в чем исповедаться, к тому же он, похоже, от природы был болтлив. Проталкиваясь сквозь чащобу рядом с ней, он говорил и говорил — свободно и весело. И, продолжая болтать, раздвигал колючки, ветви и плющи и преодолевал — сам того не замечая — сопротивление, которое было сутью здешних мест, хотя исходило не от деревьев и не от подлеска, причем преодолевал легко и даже рассеянно.

— Напомни мне, чтобы я этому юнцу под руку не попадалась, — шепнула Глэдис Джимбо. Звали юношу Тод, как она вскоре выяснила.

— По несчастью, я наследник пятины, — рассказывал юноша. — И я не виноват, что родился с во-от такущими запасами волшебного сырья. У нас в семье все такие, иначе мы не занимали бы нашего положения в обществе. А мой старик-отец, возможно, тот еще простофиля, но все-таки постарался, чтобы меня научили пользоваться даром как положено, и из-за этого я особенно бесился, когда попал в Арт. Нужно, наверное, пояснить, что Арт — это такая маленькая вселенная, присоединенная к Пентархии и битком набитая волшебниками, чья задача — оберегать пятины…

— Значит, Лапута-Блиш на самом деле называется Арт, — заметила Глэдис, обращаясь к Джимбо.

Тод наговорил про Арт много всего, особенно про некоего брата Уилфрида. Еще он говорил про разных глав каких-то отрогов и про Верховного главу, который, видимо, там заправлял. Безо всякой приязни говорил. Глэдис так и впитывала каждое его слово — и сама достраивала детали, пока они с Тодом проталкивались к очередной гряде шипастых кустов. Значит, девочки все-таки постарались закончить начатое, вот молодчинки! Похоже, эти артские кудесники не такие умные, как думают. Кентавры — вот это да! А что еще за гвальдийцы? И какого лешего творит эта Зилла — разрешает этому мальчишке крутить с ней шуры-муры, когда сама с ума сходит по Марку Листеру?

— Да все потому, что я выбил ее из колеи — показал подобие моей любимой тетушки, — пояснил Тод, как будто последний вопрос она задала вслух. А может, и задала, такое уж это было место. — Дело в том, что она одно лицо с ее сестрой, и обеих зовут Аманда, представляешь? Двойники, наверное. Зиллу это потрясло до адского обода, и я хотел ее утешить, вот и все, но тут нас застукал брат Уилфрид, и меня увели под конвоем и устроили мне этот обряд, который перенес меня в Иномирье. Должен пояснить, что в Арте все убеждены, будто Иномирье — это бледное подобие нашего мира и живут там одни недолюди. При всем моем уважении к вам, мадам. Я чуть не умер от страха, что они превратили меня в какую-то жабу, чтобы отправить сюда, и даже не подумал призвать дар, — мне это пришло в голову только после того, как я столкнулся нос к носу с жуткой тварью по имени Поли. Мне полагалось стать ее любовником и шпионить за ней. Но от нее так и разило Литой, а почему — я понять не мог…

«Значит, утечки у нас из-за Поли», — подумала Глэдис. И не удивилась.

Но тут Тод замер, подняв руку, чтобы отмахнуться от длинной лианы с ядовитыми шипами, и лиана тоже замерла, ощутив, по всей видимости, охвативший его ужас.

— Боги всемогущие! — сказал Тод. — Все Колесо с адским ободом вместе! Теперь-то я понимаю, почему подумал про Литу! Муж этой женщины, как его там, Марк, — да он же вылитое жуткое чудище, которое я видел в Лите, только если сбрить у этого жуткого типа жуткую бороденку. Тип по имени Геррель. Сын Владычицы шабаша Литы и что-то вроде ее третьей злобной руки. С ним что-то капитально не то, аж мороз по коже. Так вот от этого Марка такое же ощущение. Наверное, тоже пара двойников.

— Не знаю, не знаю, — мрачно отозвалась Глэдис. — Не думаю, учитывая все, что я знаю про Марка Листера. Скорее уж кто-то учинил форменное злодейство: от Марка у меня лично ни малейших мурашек. Но я понимаю, что ты имеешь в виду. И что ты сделал? Улепетнул?

Когда он рассказал ей, как поменялся машинами с Марком, она от души расхихикалась.

— Хорошая была машина! — пустился Тод оправдываться. — А я соскучился по моей «делмо-мендаччи». Как только я выехал на дорогу, то сразу понял, что уже несколько месяцев не мог нормально радоваться жизни. А в вашем мире, оказывается, приличные сельские пейзажи. Много миль я просто пел. А потом кончилось топливо — и у меня даже денег с лихвой хватало, чтобы заправиться. Столько было денег, что я решил оставшиеся потратить на еду. Рассудил, что Арт должен мне приличный обед. В придорожной закусочной стейки были почти такие же вкусные, как во Фриньене, но как раз когда я задумался, какое бы взять вино к мясу, до меня дошло, что за мной погоня. И кто-то наслал мощные злые чары…

— Было такое, — согласилась Глэдис.

К сожалению, пришлось свалить это на Аманду.

Они уже приближались к опушке. Все кругом было залито солнцем, и листву могучих лесных деревьев, окружавших их теперь, пронзали косые золотисто-зеленые лучи.

— А скажи-ка, молодой человек, — спросила Глэдис, — в твоем мире все такие же, как ты?

— Нет, — ответил он. — Большинство выше ростом.

— Я имела в виду, все такие распущенные — или лучше сказать распутные?

— Ну, — ответил Тод, — отец примерно как я, а дядюшка еще похлеще будет. Но мой двоюродный брат и по меньшей мере двое из зятьев прямо-таки святые. А что?

— Тогда я, пожалуй, отлично впишусь, — сказала Глэдис.

Тут они вышли из леса и теперь и в самом деле очутились в мире Тода — на просторном сыром лугу, где, судя по освещению, было позднее утро. Глэдис с интересом оглядела невысокого ладного юношу со щеголеватыми усиками и аккуратно подстриженными волосами до плеч. Он смотрел на нее — вообще-то, учтиво, но с явным недоумением: куда такая может вписаться?! Более того, когда взгляд его упал на унты, Глэдис прямо увидела, как у него мелькнула мысль, что это ее собственные мохнатые ноги и что она и вправду какой-то недочеловек неизвестной науке породы. Глэдис царственно выпрямилась. Стеклярус на ее туалете загремел.

— Молодой человек!..

— У тебя эфирный лемур! — воскликнул Тод. — Я и не слышал, чтобы их приручали!

Глэдис забыла, что собиралась осадить юнца, и поглядела вниз, на Джимбо. Джимбо, осознав, что появился еще один человек, который видит в нем то же, что и она, прекратил маскировочное вычесывание и сел в высокую траву, вытянув все ручки и сокрушенно глядя на Глэдис ясными черными глазами: «Я не виноват, Глэдис!»

— Разве они так называются? — сказала она. — Только он, знаешь ли, не ручной. Просто решил пожить со мной вскоре после того, как я овдовела. Он ничего не ест. Меня это беспокоит.

— Они питаются низкочастотными энергиями, — пояснил Тод. — У него их было вдоволь. Так и пышет здоровьем.

Пока он говорил, Джимбо в отместку перечислил своей невероятной спутнице, увешанной бусами и утыканной перьями, все имена и титулы Тода.

— Для друзей я просто Тод, — поспешно сказал Тод Глэдис. И добавил, обращаясь уже к Джимбо: — Прекрати, эфирный лемур! Сам понимаешь, я бы все равно тебя раскусил! Ты же слышал, как я говорил, что меня как следует выучили. Ты с той спицы Колеса, где…

Джимбо не хотел, чтобы Тод говорил, откуда он. Это было где-то по соседству с адом, как с самого начала подозревала Глэдис.

— Да, и ему там было не слаще, чем тебе в том месте, которое ты зовешь Арт, — сказала она. — У него был враг. Потому он оттуда и ушел. А теперь, если не возражаешь, мне нужно немного поработать, прежде чем мы пойдем дальше.

Едва она ступила на этот луг, как у нее возникло ощущение такой радости, такой яркости… На Земле она и не знала ничего подобного. Здесь царила чистота. Отчасти, конечно, дело было просто в воздухе: судя по запаху, загрязнен он был несравнимо меньше земного. Тод вежливо отошел в сторонку, чтобы не мешать Глэдис работать, и теперь жадно, глубоко, неторопливо втягивал воздух и улыбался. Но дело было не только в этом. Когда Глэдис осторожно пощупала линии силы, оказалось, что они много мощнее и в добрых два раза чище, чем дома. Работать с ними будет сущее наслаждение. Но вот беда: с каждой минутой у нее крепли подозрения, что эта блистательная мощь где-то дала трещину.

— Гм… вовремя я тут оказалась, мягко говоря, — заметила она. — Давайте-ка зададим несколько вопросов.

Она крепко ухватилась за силы. Они чуть ли не упали ей в руки — так они были просты, так готовы к употреблению. Вот это мир! Глэдис позавидовала Тоду: он-то владеет всем этим с колыбели! Глэдис выбрала нужную линию, придержала остальные, которые еще могли понадобиться, и намотала их на мизинцы обеих рук, а потом мягко высвободила собственную мощь, нежно, чтобы никого не обидеть здесь, где она чужая. Ответ не заставил себя ждать. Ох, вот это мир!

Она спросила, вежливо и почтительно:

— Сущий, что заведует здесь материальным уровнем, — прошу прощения, что не знаю твоего имени, — можно поговорить?

Воздух перед ней слегка заволновался, трава на лугу чуть побелела и зашелестела, и вот явился Сущий, скользнул в поле зрения, словно бы из дальней дали, а на самом деле — рукой подать. Перед Глэдис стоял высокий, стройный, полный жизни человек в темно-голубых с оранжевым одеждах. Крылья его, словно у витражной бабочки, были из голубых и киноварных прозрачных ромбов, обрамленных иссиня-черными контурами.

— Разумеется! — сказал он. Его полный радости и нетерпения голос попадал прямо в мозг и звенел там, постепенно затухая.

Глэдис прищурилась — такая живая была эта картина. Однако было в ней что-то лихорадочное.

— Ты здоров, о Великий?

— Не совсем, — отвечал ей звенящий голос. — Но в чем дело, я и сам не знаю. Море поднимается, суша пышет жаром, и все не так, как положено. И остановить это, похоже, невозможно.

— А, — сказала Глэдис. — Я с этим тоже сталкивалась. Когда все началось — здесь, у вас?

Это была ошибка. Сущий измерял время иначе, а как — не мог объяснить Глэдис и только взволнованно затрепетал.

— Скажем иначе, — быстро оговорилась Глэдис. — Почему все началось?

— Прошу прощения, о могучая гостья, — прозвенел Сущий. — Это я пришел к тебе за ответом. Неужели и ты не знаешь ответа?

— Гм, — сказала Глэдис. — Что-то ты перетрудился, правда, о мой Прекрасный? Да, конечно, ты получишь ответ, как только я его раздобуду. Но сначала мне надо поговорить с Тем, кто правит уровнем дальше твоего. Побудь со мной еще немного. И если можно, сделай милость, замолви за меня словечко перед Тем.

— Охотно, — прозвенел Сущий.

Глэдис бережно отцепила линии от мизинцев, а с ними отправила еще одну почтительную просьбу. Второй Сущий явился к ней тут же — и он тоже жаждал поговорить с ней. Явился он в воздухе на несколько ярдов выше сияющей фигуры первого. Этот Сущий, как не без удивления увидела Глэдис, был в обличье белого кентавра, и поприветствовал он ее с той же радостью, что его прекрасный собрат. Однако сам он прекрасным не был, а казалось бы, ему положено, подумала Глэдис. И человеческий торс, и лошадиные бока будто опухли, а ноги были толстые и плохо гнулись.

— Вижу, и тут у вас неладно, — сказала Глэдис. — И тебя приветствую, о Великий. Расскажи, что случилось и чем я могу помочь.

Тод смотрел, слушал и все больше восхищался. Сам он никогда в жизни не видел сияющего Асфораэля с его крыльями бабочки так отчетливо. Даже наставник Тода, посильнее всех магов, с которыми он познакомился в Арте, и тот призывал Асфораэля разве что в виде радужного туманного силуэта. А для этой старухи в диком гремящем платье и с огромными волосатыми ножищами это, оказывается, пара пустяков! А теперь она призвала еще и Киферона — так же легко и так же отчетливо. Знать бы, что говорит ей Великий Кентавр, однако даже голос Асфораэля, похоже, был не на тех частотах, и Тод ни слова не разобрал. Он, конечно, сразу призвал дар, но голоса Кентавра так и не услышал, да и Глэдис теперь тоже. Оставалось только смотреть в напряженное, встревоженное лицо Кентавра с удивительно мелкими и тонкими чертами по сравнению с отечным телом. Это лицо сильно напомнило ему какое-то другое, привычное и знакомое. Джош? Нет. Где же он видел эти мелкие правильные черты? Точно! Тот маг, что залатал Джошу глаз, Верховный брат отрога Врачевателей — Эдвард, вот как его зовут. Ничего себе!..

До него донесся голос Глэдис — слабый, далекий:

— Вот оно что, оказывается! Ну и как, по-твоему, будем уравновешивать?

«С моим миром что-то неладно! — подумал Тод. — А я и не знал!»

Асфораэль нежно, чуть ли не с мольбой поплыл по воздуху к Глэдис.

— Ничего-ничего, мой Прекрасный, — услышал Тод ее слова. — Теперь мы все знаем и не допустим, чтобы это продолжалось.

А за Асфораэлем и за Великим Кентавром, в дальней дали, не имевшей ничего общего с обычной далью, по крайней мере физической, Тод с благоговением различил другие фигуры. Были они едва видимы и проявлялись в основном в виде ясных внимательных глаз или огромных трепещущих крыльев, но Тод понимал, что это Охранители всех ободьев Колеса и все они смотрят и слушают, а может быть, и вставляют свое словечко в речи Кентавра.

Кентавр поблек. Тод, похоже, заметил это, только когда тот совсем растаял и остался лишь белый след на фоне белых облаков в небесах.

Асфораэль отступил, но остался здесь, напоминая о себе ощущением нежного трепета, просто растворился в луговой траве. Однако все еще не кончилось. Глэдис глядела на дело рук своих несколько обескураженно. Вот она повернулась и поклонилась высокой фигуре с гордым челом, увенчанным ветвистыми рогами, которая вышла к ней из лесу. «Хорл! — подумал Тод. — А какой сердитый!» Еще одна фигура, в густо-синем облаке, стелилась по лугу, словно туман с моря. «Боги! Боги явились!» — думал Тод. А вот и еще — ослепительный сполох спускался на землю по солнечному лучу. Тод поспешно упал на одно колено и при этом сбился со счета, сколько разных сущностей скопились вокруг мерцающей голубой фигуры рядом с ним. Но одну он все же заметил особо — поскольку Она заметила его и, поприветствовав Глэдис, двинулась к нему, Тоду. В его глазах Она была как лазурная жемчужина, как сноп слепящего света во лбу. Она тоже гневалась — но гневалась не на Тода, и у Нее были на то веские причины. И Она отдала ему приказ, не произнеся ни слова. Тод и сам не мог бы рассказать, что велела ему Богиня. И только и помнил, что, когда Она удалилась и все остальные с Нею, он снова очутился на пустом солнечном лугу, просто в голове у него завелось кое-что, чего раньше там не было.

Они с Глэдис посмотрели друг на друга.

— Пфуй! — сказала Глэдис. — Ну и дела!

Тод, чувствуя себя непривычно пришибленным и невежественным, спросил:

— Как ты это сделала? Все такое плотное и четкое!

— Что — как? — не поняла она. — Сделала все как всегда. Работать с твоим миром — сущее наслаждение, вот и все. Когда я вспоминаю мой — так по сравнению с твоим там все скручено и перепутано. Наверняка у вас тут полно потрясающих кудесников.

— Таких, как ты, ни одного, — честно сказал Тод. И встревоженно вскинулся: приближался кто-то еще, а Тод боялся, что больше манифестаций просто не выдержит.

Это был просто кентавр — он рысил к ним по лугу, настоящий, заурядный, во плоти. Был он пожилой, по большей части вороно́й и не в лучшем настроении. Тод решил, что они, наверное, очутились во владениях кентавра и он сейчас прогонит их восвояси. И собрался с силами, изготовясь вести учтивые речи. Но тут кентавр остановился, как вкопанный, сердито присев на задние ноги, и свирепо поглядел свысока на Глэдис.

— Так это ты та женщина? — спросил он. — Да чтоб тебя адской спицей по башке! Я прожил на свете девяносто лет и ни разу не беспокоил богов — и они меня не беспокоили. А теперь их целая орда на мою голову! Мне велено доставить тебя в Ладлин, к царю.

— Да, конечно. Боги — они такие, — покивала Глэдис. — Повидаюсь и с царем, и еще кое с кем по дороге.

— Ничего не знаю про кое-кого! — рявкнул кентавр. — Мне велено — к царю, и все тут!

— Этот кое-кто сам объявится, — пообещала Глэдис. — С пути сворачивать не придется.

— Ох уж эти женщины! — проворчал кентавр. — Можешь забраться мне на спину? Мне велено — срочно, а до Ладлина скакать и скакать, чтоб меня приподняло да шлепнуло!

Тод хотя и не без труда, но все же водрузил Глэдис на кентавра. Кентавр стоял смирно, однако пальцем не пошевелил, чтобы помочь, что, по мнению Тода, было крайне невежливо с его стороны.

Когда Тод поднял расчирикавшегося Джимбо и попытался дать его Глэдис в руки, кентавр раздраженно шарахнулся:

— Эту тварь я не повезу!

— Повезешь как миленький, — заявила Глэдис, — иначе не повезешь меня. А мы же знаем, что тогда скажут боги, правда?

Кентавр воздел кулаки в воздух — возможно, даже грозил богам, — однако смолчал и позволил Тоду усадить эфирного лемура на стеклярусные колени Глэдис.

— Ну пока, Тод, — сказала она. — Наверняка еще увидимся, но мне намекнули, что у тебя куча неотложных дел. Рада была познакомиться, солнышко.

— И я, — ответил Тод. И помахал вслед кентавру, который пустился в натужный галоп и понес Глэдис по полю.

Без нее Тоду стало ужасно одиноко, какой бы она ни была чудачкой. Он побрел в противоположную сторону, ломая себе голову, с какого перепугу именно ему поручено исполнять эту часть божественного плана. Никакого кентавра ему, очевидно, не выделили, и он даже не знал, в какой части Пентархии очутился. Похоже, предполагалось, что он угонит очередную машину. И хорошо бы, чтобы в бардачке у нее лежала карта.

Луг был большой, но в конце концов Тод его пересек и уперся в живую изгородь, в которой были ворота, а за ними — проселок с глубокими колеями. Тод вышел на дорогу и остановился посередине; ему отчаянно хотелось выяснить, где он, да только как тут выяснишь? Никаких ориентиров не было и в помине, хотя, высматривая их, Тод обнаружил — только сейчас, — что здесь весна. «Опять весна — или еще весна? — мрачно подумал он. — Сколько меня не было — год? Неделю? Два года?» Если уж боги покидают тебя, то, судя по всему, обрубают все концы. Тод был рад вернуться в Пентархию, однако это не мешало ему чувствовать себя одиноким и притесняемым, как в Иномирье. И ничего ему не оставалось, кроме как двинуться по проселку, уповая на то, что подвернется попутная машина или телега.

По солнцу Тод определил, что если свернет направо, это скорее поведет его в южном направлении, чем налево, и пошел направо, поскольку так казалось правильнее. Едва он прошел несколько шагов, как позади — о радость! — послышался гул приближающейся машины. Тод обернулся. Это была большая старая машина, идеально ухоженная, и она неспешно катилась себе по проселку с опущенным верхом. Помимо всего прочего, это, похоже, была еще и «делмо-мендаччи», точь-в-точь как драгоценная, обожаемая красавица Тода. И даже того же нежно-зеленого цвета. «Все-таки боги не оставили меня!» — подумал Тод, ступил на середину дороги и замахал руками.

Машина мягко притормозила и остановилась в нескольких шагах от Тода между грядами кустов на обочине, зеленевшими свежей листвой и пронизанными кружевом купыря. И — о чудо! Это оказалась не какая-нибудь старая «делмо-мендаччи», а собственная машина Тода! Драгоценная «делмо», которую он оставил под чехлом в гараже отцовского замка, строго-настрого запретив и пальцем ее трогать — всем на свете запретив! — пока он не вернется со службы в Арте.

А за рулем был механик Тода Симик.

«Вот уж не оставили так не оставили!» — подумал Тод. Он оглянуться не успел, как уже оперся обеими руками на лоснящийся квадратный капот «делмо», перегнувшись через сверкающего орла, и мрачно уставился на Симика. А Симик — на него. Тод видел, как в голове у того промелькнула мысль, что можно взять и тронуться дальше, нажать сцепление и переехать Тода, — какой кошмар, ваша светлость, я в ужасе, страшное несчастье, никак не ожидал, не узнал молодого хозяина, думал, он в Арте, размазал его по дороге, кровавые ошметки…

— Даже и не думай! — процедил Тод.

Симик и так уже с сожалением отказался от этой затеи. Открыл дверь, выпрыгнул — и одним плавным движением превратился в велеречивого придворного.

— Ах, сир, какой сюрприз! Вы, наверное, удивились, что́ это я делаю, сир, но на самом-то деле — мы с вами оба понимаем, сир, — что если двигатель простаивает, он ужасно портится, вот я и взял на себя смелость, сир, регулярно выгуливать вашу машину, ну, как собачку, сир, чтобы обеспечить ей должный уход, для вас же старался, сир…

— Чепуха, — отчеканил Тод. — Бред сивой кобылы. Особенно насчет для меня же старался.

А когда Симик тут же придумал другую уважительную причину и открыл рот, чтобы ее изложить, Тод сказал:

— Не желаю слушать, что ты мне еще наврешь. Я знаю, что совесть у тебя кривая, как задняя нога кентавра, а ты знаешь, что я тебе плачу только за то, что ты гений. Ты просто ездишь на моей машине на петушиные бои или девчонок клеить, да мало ли, а у самого, насколько мне известно, две отличные машины…

— Продал, сир, — печально вставил Симик.

— Беда-беда, — сказал Тод. — Надеюсь, с большими убытками, да только вряд ли, знаю я тебя. Далеко до Архрестского замка?

— Миль двадцать, — робко признался Симик.

Все цифры, в которых признавался Симик, надо было автоматически корректировать. «Самое большее пятнадцать», — подумал Тод. А следовательно, эта непримечательная, но удобная дорога — та самая, по которой он бессчетное множество раз пролетал на этой самой «делмо». Хорошо. Они в центральном Фриньене.

— Сколько у тебя денег при себе?

— Сущие гроши, сир, — жалобно ответил Симик.

— Покажи, — приказал Тод. Безжалостно вытянул руку, и Симик с гримасой неподдельного страдания медленно вытащил и положил в эту руку очень толстый бумажник. — На петушков ставил, верно? — ласково прожурчал Тод. Отсчитал себе сотню десятишильдовыми бумажками — это была примерно пятая часть всего содержимого — и снова вытянул руку. — Бумагу и ручку, и тогда верну бумажник. Давай! Талончик для ставок и тот сгодится! — Симик дал ему талон и шариковую ручку, и Тод отдал ему бумажник, положил талон на капот «делмо» и написал:

Август сразу поймет, что это собственноручное послание его сына и наследника. Тод вручил Симику талон, но ручку пока оставил себе. Дай Симику инструмент, и он точно подправит сумму, которую ему должны, — и уж наверняка прибавит, а не убавит.

— На. Хочешь вернуть денежки — топай в Архрест и отдай записку моему отцу. Где ключи — в «делмо»?

— Да… как это — топай? — воскликнул Симик. — На мне ботинки для машины!

— Беда-беда, — снова сказал Тод. — Может, поймаешь попутку.

— Сир, а вдруг вам надо размяться? Я вот подумал — вы же целый год не водили, сир, и, может, я сяду за руль и повезу вас, пока вы не освоитесь, сир…

— Попытка засчитана, но тебе снова не повезло. В Арте прошло всего три месяца, и разминаться мне без надобности, что я, собственно, тебе и доказал. Или топай в замок, или ты уволен. Выбирай.

Тод оставил Симика обиженно стоять среди купыря — ботинки у него были блестящие, с острыми носами и, наверное, нещадно натирали все пальцы до единого. И поделом ему, подумал Тод, — а сам запрыгнул в теплый полированный кожаный рай, за руль собственной машины, и покатил, не мешкая. Симик уж как-нибудь да доберется в Архрест, чтобы потребовать свои денежки. Мама станет волноваться — да, впрочем, она всегда волнуется. А Август будет предупрежден, что Тод сбежал со службы. Разозлится, конечно, зато поднимет всех своих законников по тревоге. Вот и славно. Тод весь отдался густому грудному мурлыканью лучшей машины на свете.

Он вылетел на перекресток — оказалось, знакомый — и свернул на юг. Вскоре свернул еще раз, уже на большое шоссе, ведущее к югу, и врубил форсаж. Невезучий Симик только что залил оба бака доверху. Да, боги добры к Тоду. Тод катил себе и пел, довольно фальшиво. Крупных пакостей от Симика он не ждал. На самом деле ему частенько приходило в голову, что они с Симиком два сапога пара, с той небольшой разницей, что Тод родился с гигантским магическим даром, а Симик — с таким же гигантским талантом автомеханика. Обычно Тоду казалось, что Симик тоже так думает, хотя сейчас он, несомненно, призывал на голову Тода всяческие несчастья.

Блаженствуя, Тод, однако, не забывал, что все это лишь интерлюдия. Там, на юге, его ждали срочные дела. Он катил все быстрее и быстрее, мимо один за другим мелькали городки, причем некоторые — Тод был вынужден это признать — по-своему состязались в уродстве с городами Иномирья, однако попадались и местечки, где он охотно остановился бы пообедать, мирные, живописные. Но Тод не останавливался. И поэтому к тому времени, когда он доехал до прибрежных болот между Фриньеном и Литой и свернул в сторону усадьбы Миккеля под названием «Тихая заводь», в голове у него немного плыло, его тянуло в сон, как будто сегодняшний день сошел за два. Впрочем, так и было, подумал Тод. Его же вышвырнули из Арта уже под вечер, в Иномирье он попал сразу после тамошнего полудня и проторчал до вечера, а теперь провел в Пентархии уже почти целый день.

Болота были изрезаны густой сетью канав, и через каждую вело по несколько горбатых мостиков. Мостики Тод брал с разгону — большая машина так и подпрыгивала, — а в это время прикидывал, сколько часов прожил с тех пор, как проснулся в Арте. А здесь еще только вечерело. Солнце позади, на западе, стояло довольно высоко. Машина на каждом мостике будто подлетала на собственной тени. Но Тод уже почти приехал. Вдали виднелась роща из величественных древних ив — все в яркой свежей зелени, — а среди них облезлая желтая усадьба, наследные владения Миккеля. Сбоку, возле ив помоложе, стояли новенькие сараи. Там Миккель проектировал и строил лодки, в основном из нового чудесного материала под названием «стекловолокно», рецепт изготовления которого спустили из Арта.

Тут Тода посетила неприятная мысль. Если то, что он сумел подслушать из беседы Великого Кентавра с Глэдис, хотя бы отчасти правда, значит Арт подрывает Пентархию, потому что выдаивает из Иномирья всякую всячину вроде того же стекловолокна. Вероятно, Тод мчится в Тихую заводь, чтобы навсегда лишить двоюродного брата источников дохода. Владения барона особых богатств не приносили. Вдали показалось море, плоское за плоскими болотами, а за ним на горизонте — золотой бугор, побережье Литы. Тод, как всегда, удивился, как можно жить в таком плоском сыром месте, где повсюду Лита и комары, и, как всегда, подскочив на последнем мостике и влетев под липы за ворота Миккеля, которые тот никогда не закрывал, воспрянул духом. Ведь здесь жила Аманда.

За поворотом подъездной дороги ему пришлось ударить по тормозам. В поместье кишмя кишели кентавры. Целые табуны — они бродили по лужайкам и поперек дороги и будто взяли дом в оцепление. Тод и не знал, что в Тихой заводи столько кентавров. И все были хмурые. Похоже, тут происходило что-то такое, отчего стекловолокно, по крайней мере для Тода, сразу же отошло на второй план. И очень кстати. Он заглушил двигатель и окликнул кентавров, чтобы выяснить, что стряслось.

Кентавры так разнервничались, что не сразу его заметили, однако ближайшие потеснились куда-то вбок и пропустили к машине встревоженную черноволосую женщину. В глазах Тода она была прекраснее Асфораэля. Она была в серо-голубом платье, того же цвета, что и наряд госпожи Марсении, хотя Тод, конечно, не мог оценить совпадения, однако ее платье было льняное, просторное, с легчайшим намеком на модные в этом сезоне фижмы — просто к талии были пришиты летящие лоскуты, которые развевались на ветру, когда она бежала к машине.

Тод во всю глотку заорал: «Аманда!» — и выскочил из машины обниматься.

Она была выше его, как и многие женщины.

— Ой, Тод! — воскликнула она. — Как я рада, что ты приехал! Я прямо чувствовала.

Тод с уколом совершенно иррациональной ревности обнаружил, что она беременна. Ничего удивительного, ведь она замужем уже год. На глаза навернулись слезы. Тод всю жизнь стеснялся своей плаксивости.

— Что происходит? Откуда столько кентавров?

— Они все очень волнуются, — ответила Аманда. — В нашей священной роще весь день рыщет призрак кентавра, ясно, что он в беде, но никто из нас его не знает и поэтому мы не можем с ним поговорить. Наши кентавры посылают за родней, прибыли уже самые дальние кузены, мы надеялись, кто-то его узнает, но нет. Но я предчувствовала, что ты приедешь, и думала, что твой дар…

Она умолкла: сквозь толпу кентавров протолкался двоюродный брат Тода Миккель, в огромных резиновых сапогах и с широченной улыбкой на белокожем веснушчатом лице. Миккель был длинный и тощий, с растрепанными рыжими кудрями. Он с головы до ног вышел в породу матери-гвальдианки, коренастости Гордано у него не было и в помине. Тоду вдруг бросилось в глаза, как они похожи с Фило. Точь-в-точь Фило, только рыжий.

— Тод! — завопил Миккель и дружески пихнул Тода в плечо. Тод снова едва не расплакался. Как он скучал по всему этому! — Мама сказала тебе про призрака?

— Да, только я никак не возьму в толк, чем могу помочь: дар у меня, конечно, есть, но я же не медиум.

— Может, это и не призрак… — начал было Миккель, но тут им снова помешали, на сей раз Пауль, второй муж Аманды, высоченный — почти с кентавров, которые расступились, пропуская его.

На миг Тода охватила ревнивая неприязнь, но она тут же рассеялась, едва огромная теплая ручища Пауля схватила его руку и Пауль улыбнулся, глядя на него сверху вниз, медленной, доброй улыбкой. Хороший он был человек, Пауль, и к тому же отменный моряк и кораблестроитель.

— Тебе рассказали? — спросил Пауль. — По-моему, это не призрак. Мне кажется, это волшебное послание от кого-то, кто попал в беду, только он, похоже, не умеет говорить.

— А, понятно! — сказал Тод. — Ну тогда…

— Я тебя провожу, — сказал Миккель. — Идем.

Он взял Тода за руку и потащил через толчею огромных волосатых кентавров, для чего ему приходилось кричать, перекрывая их гулкие голоса:

— Пропустите, пожалуйста! Это мой двоюродный брат! Он разберется!

Похоже, кентавры сразу поняли, что Миккель говорит именно о том своем двоюродном брате, у которого наследный дар. Они почтительно расступились, большинство смолкло. В наступившем относительном молчании Миккель потащил Тода за дом, где была лужайка поуже — и там толпилось еще больше кентавров, хотя, казалось бы, больше уже некуда, — а дальше начинались болота. Эта священная роща была на холме и состояла из серебристых берез, к ней вела узкая мощеная тропинка, уходившая на болота ярдов на сто. Тод и Миккель, проталкиваясь мимо всех этих молча глядевших на них кентавров, стеснялись говорить друг с другом. Никто не произнес ни слова, пока они не миновали последнюю компанию кентавров, топтавшихся по кругу на краю лужайки, и не выскочили на мощеную дорогу.

Тогда Миккель сказал:

— Боги милосердные, как я рад тебя видеть! Когда мама сказала, что ты к нам едешь, я ей просто не поверил. Столько лет не виделись! А я до сих пор не верю, что она ясновидящая, представляешь? Вот дурак, правда?

— Да нет, — ответил Тод. — Мне вот тоже трудно поверить. А когда объявился этот призрак или как его там?

— Ближе к полудню. Один мой помощник в мастерской, кентавр, заметил его и поднял крик. А ты же знаешь, как кентавры заботятся о своих, к нам уже подтянулись кентавры с Ортского перешейка, и я их понимаю. Страшно же! Сам увидишь. Кстати, а откуда у тебя эта странная косматая одежка?

Тод потеребил край огромного джемпера брата Тони. Он и забыл про него.

— Это… из Иномирья.

— Да ладно! — воскликнул Миккель.

— Уверяю тебя, так и есть, — сказал Тод. — Я был в Иномирье сегодня утром — или вчера вечером, или как посмотреть. Дико холодно и сыро и полным-полно кошмарных домов. Эта штука называется джемпер. Если одолжишь мне нормальную одежду, можешь забрать его в качестве сувенира.

— Спасибо! — обрадовался Миккель. — Отличная штука, чтобы в море ходить.

Они дошли до песчаного холма с рощей и взобрались на него. Еще на полдороге Тод различил среди белых березовых стволов белую полупрозрачную фигуру кентавра. Кентавр топал туда-сюда, огибая деревья, он был сам не свой от страха и отчаяния — да, сразу становилось понятно, что с ним что-то неладно. Тод ускорил шаг. Когда он подошел поближе, от бестелесности фигуры зрелище стало еще безумнее. Когда кентавр метался и пригибался, то проходил прямо сквозь стволы и даже сквозь небольшой алтарь у пруда, хотя беззвучные копыта ни разу не коснулись бурлящей воды самого источника. Даже в безумии призрак не терял благочестия. Осторожно ступив под белые деревья, с которых облетала береста, Тод подумал, что этот кентавр и на самом деле то ли белый, то ли серый. Нигде ни пятнышка, разве что… Тут призрак повернулся к нему, и он увидел, что у него пол-лица темные.

— Джош! — завопил Тод. — Джош, что с тобой? Ты что, умер?

К его величайшему облегчению, прозрачные глаза сфокусировались на нем. На лице проступила испуганная улыбка, туманный торс весь обмяк. До Тода донесся голос Джоша — слабый и далекий:

— Тод! Слава Богине! Ты меня слышишь?

— Отчетливо, только тихо, — ответил Тод. — Ты где, собственно?

— Минутку, — сказал Джош.

Призрак остановился, закрыл глаза и нахмурился. При этом он сгустился, сначала как молоко, потом как побелка — почти воплотился. Глаза Джоша снова открылись.

— Так-то лучше, — сказал голос: он и правда звучал гораздо сильнее и словно бы ближе. — Я разослал себя по всем священным рощам, куда только мог, — смущенно пояснил Джош. — И старался при этом смотреть во все стороны сразу. У меня почти не осталось сил. Никто меня не слышит. Тод, у нас беда. Я в роще в Лите, во владениях женщины по имени Марсения…

— Марсения! — ужаснулся Тод. — Джош, она хуже их всех! Какого адова обода ты там делаешь?

— Зилла перенесла нас сюда из Арта одной Богине ведомо как, — объяснил Джош. — Призвала какую-то необузданную магию, такую сильную, что все сразу почувствовали и ждали нас. Сейчас я прячусь в священной роще, а меня осаждают. Все время придумывают новые способы вытащить меня — да такие сильные, чтоб их разорвало…

— А где Зилла? — перебил его Тод. — С тобой?

— Нет, — ответил Джош, на что живот у Тода откликнулся так, словно он переезжал особенно крутой мостик. — Нет, они забрали и ее, и малыша, и даже Фило, а ты же знаешь, что они делают с гвальдийцами…

— Слышал… О боги! — Тод испугался, что его сейчас вырвет. Джошу от этого легче не станет, вот уж точно. — Держись, — сказал он. — Не трать больше силы на послания. Сиди в роще, как шитик в домике, Джош, а мы придумаем, как тебя вызволить. Здесь с полсотни кентавров, и все рвутся помочь. Что-нибудь придумаем. Ты только держись!

— Хорошо, — сказал Джош. — Если мне не придется рассылать послания, я выдержу. Я тут молился, чтобы тебя отозвали из Арта. Так рад, что получилось.

— Отозвали меня? — удивился Тод. — Меня никто не отзывал. Я сам вернулся. Нарушил все подряд законы, но отец меня прикроет, и вообще это не мешает мне добраться до тебя.

— Не нарушал ты никаких законов! — заверил его Джош. — Я проверил и точно знаю — не нарушал. Понимаешь, я тут обдумывал Устав службы в Арте, чтобы те, снаружи, не лезли мне в голову, и уже жалел, что не могу тебя предупредить. Призывников нельзя отправлять в изгнание. Тебя не имели права засылать в Иномирье!

Верховный глава был мрачен: он отдавал себе отчет, что восстановил против себя практически всех обитателей Арта. Однако, сказал он себе, надо же было что-то делать с диким хаосом в вибрациях, а если виновники, по всей видимости, до сих пор по большей части обретаются в недрах цитадели, ему, Главе, ничего не остается, кроме как пойти на радикальное ужесточение мер безопасности. Распоряжение вступило в силу. Призывники и курсанты стенали под гнетом удвоенного числа занятий по строевой подготовке и обязательных ритуалов. Братьев низших чинов обязали присутствовать на общих медитациях и очистительных обрядах четырежды в день, а старшие, когда не проводили все вышеуказанное, получили приказ медитировать поодиночке в кельях. Буфетную закрыли, лишив братьев даже сомнительного утешения в виде пассетового пива.

Перестраховки ради Глава самолично обошел все отроги с инспекцией. Он прекрасно понимал, что это вызвало значительную панику. Проверка выявила ошеломляющее множество поспешно скрытых нарушений. В отроге Наблюдателей, например, он был вынужден отдать распоряжение пересмотреть все теории, выстроенные за последние полтора месяца.

— А он подумал, что это в принципе невозможно?! — жаловался один из младших братьев Хелен в кухне.

По какой-то неизвестной причине все всегда приходили и всё рассказывали Хелен. Она умела невозмутимо слушать, и это сходило за мудрость. Джуди никто толком не знал, а Роз благоразумно не показывалась никому на глаза. Как и Сандра — после того, как Верховный глава проинспектировал отрог Вычислителей.

Там Верховный глава обнаружил такую неразбериху, что пришел к выводу, что верховный брат Гамон спятил, и разжаловал его. К чести Главы надо отметить, что на этом этапе он не связывал вскрывшиеся безобразия с влиянием девиц из ракеты, не считая Зиллы, конечно. Затем он отправился проверять Прислужников: по их недосмотру Ракс в компании еще шести призывников надышался кислородом и клеем на складе.

— А мы даже не знали, что они там! — жаловался Хелен дежурный маг.

Еще Ракс с приятелями наворовали кучу съестного и потом приторговывали, отчего влетело и Домоправителям. Священнослужителям досталось за то, что они сокращают обряды, срезают углы и комкают заклинания.

— Но если бы мы этого не делали, мы бы в жизни не справились со всеми заданиями, которыми он нас завалил! — жаловался Хелен Александр (Флэн таинственным образом исчезла, так что ее красавчик-маг ходил к Хелен, как все).

А пока Александр жаловался, Верховный глава вовсю шерстил Летописцев, где понизил в должности двух старших магов, а потом Оборонителей, где предъявил практически всем и каждому обвинения в косности и буквоедстве. Не увернулся даже отрог Врачевателей, поскольку Эдвард по непостижимой причине не смог предоставить должным образом оформленной истории болезни Джуди.

Наконец, наложив суровое взыскание на девять десятых населения Арта, Верховный глава нагрянул на Кухню. К несчастью, в этот самый миг Хелен окружила возмущенная толпа со всех концов цитадели. Глава велел всем до единого идти исполнять обязанности, а затем наложил на Хелен гейс — запретил отныне и впредь появляться на Кухне. После чего сделал то, ради чего, собственно, пришел: распорядился в дальнейшем подавать пассет на завтрак, обед и ужин. Ничего жареного, постановил он, никаких специй, никаких соусов, никакой свежей выпечки. Теперь мясо можно есть только тушенным в воде — с пассетом, — а хлеб, прежде чем подавать на стол, следует выдерживать два дня.

Кто-то сказал Хелен, что брат Майло прослезился. Все остальные верховные братья огорчились не меньше: по традиции насаждение дисциплины в их отрогах было их собственной прерогативой. Таков был обычай, соблюдавшийся четыреста лет, однако же закон был на стороне Верховного главы. Брат Натан объявил, что Верховный глава проявил непростительное самоуправство. Брат Гамон добавил, что этот тиран — бездушный традиционалист без единой искорки человечности.

— И к тому же без царя в голове, — прорычал брат Дьюи.

— Это по меньшей мере непростительная грубость! — провозгласил Глава Алхимиков, который был так счастлив, что буря обошла его стороной, что мог себе позволить возмущаться за остальных. — Нами пренебрегли! Мы оскорблены!

И им отнюдь не полегчало бы, узнай они, что когда Верховный глава вернулся к себе в кабинет и попытался взяться за рутинные дела, ему было горько не меньше, чем им самим. Во-первых, он повел себя как самодур и это ему было будто нож острый. Во-вторых, вибрации продолжали необузданно колебаться. Глава дал себе слово, что поквитается с Зиллой, не говоря уже о гвальдийце и кентавре, когда поисковые отряды вытащат их наконец на свет. Они скрывались внизу уже три дня. Да, к сожалению, съестных припасов в недрах Арта предостаточно, но кто-то ведь должен их заметить, дайте только срок! А тогда Глава с превеликим наслаждением заставит их заплатить за всю эту ненужную тиранию. Их осыплет бранью весь Арт. А между тем и при всем при том все эксперименты с Иномирьем по-прежнему не давали практически никаких определенных результатов. В любую минуту на него свалится еще и госпожа Марсения. При этой мысли Глава застонал.

Женщины в своих покоях тоже стонали.

— Опять впустую тратим время! — Роз яростно мерила шагами пустую синюю комнату. — Смотреть тошно, как вы тут рассиживаетесь! Зачем все эти обряды? Вы ведь понимаете, что от нас что-то прячут, да?

— Мы не считаемся магами, — сухо возразила Хелен. Она сидела у стены, выпрямив спину, и описывала круги длинными большими пальцами.

Роз это раздражало. Ее уже почти все раздражало.

— А я считаю себя вполне достойным магом женского пола! — заявила она. — Как подумаю, сколько всего знаю…

— Может, знаешь, как домой попасть? — поинтересовалась Сандра и плюхнулась на пол рядом с Хелен.

— Ну, положим, нет, — призналась Роз. — Но ясно ведь, что это строжайше охраняемый…

— Я же вам говорю, — сказала Флэн из своего угла. — Чтобы попасть домой, есть только один способ — превратиться в рептилию. Я сама видела…

— Флэн! — строго оборвала ее Хелен и вздохнула.

Сандра опять заплакала. Слезы текли по ее лицу, по губам, капали с подбородка, а она их даже не вытирала.

— Домой хочу, — сказала Сандра. — Я не хотела, чтобы он потерял должность, потому что спятил. Мне он нравился — и очень даже! Очень славный, если привыкнуть к его…

— Да идите вы к черту, избавьте меня от своих истерик! — рявкнула Роз.

Ей тоже было скверно. Мало того, что ей приходится прятаться только потому, что она делает свое дело, исполняет задание, с которым ее заслали сюда, но она ничем не заслужила такого обращения со стороны курсантов. Теперь, стоило ей показаться на глаза кому-нибудь из них, как они тут же пристраивались сзади и шли с ней в ногу. И еще шептали что-то вроде «Но, но, но!» Роз запретила себе впадать в паранойю из-за глупых мальчишек, однако это очень портило настроение, особенно если учесть, что никакой перспективы вернуться домой не намечалось. И к тому же…

Они все повернули головы: вошла Джуди, слегка запутавшись в завесах, и вид у нее был загадочный и нервный. Флэн вздрогнула, будто от удара током, и одним прыжком выскочила из угла:

— Наконец-то! Он знает, что случилось с Зиллой?

Джуди помотала головой, и Флэн снова сжалась в комочек.

— А где ты пропадала в таком случае? — напустилась на нее Роз. — У тебя что, двое суток ушло, чтобы убедиться, что он ничего не знает?

— Нигде, — ответила Джуди. — С Эдвардом. И просто ходила. Думала. В конце концов поняла, что надо прийти и предупредить вас. Когда Эдвард решит, что ему делать, нам может быть плохо. Я ему сказала, что мы из Иномирья.

— Что?! — воскликнули все как одна.

— Сказала ему, откуда мы, — повторила Джуди. — Не могу больше притворяться, сил моих нет. Эдвард думает, ему надо сообщить Круторогому.

— Господи Иисусе! — сказала Роз. — И у тебя даже не хватило ума заставить его сначала дать слово, что он будет молчать? Просто руки опускаются! С кем я связалась, что за курятник?! Ни на грош патриотизма! Размазни! Сандра вон взяла и втрескалась — втрескалась! — в человека, которого должна была соблазнить, чтобы спасти наш мир. А наш бедный мир пусть катится к чертям! Флэн видит обряд и считает, что ему подвергли и Зиллу тоже, — и что? Ложится и решает умереть. А наш мир опять же пусть катится к чертям. Хелен выставили из кухни взашей, и что же Хелен? Сидит и крутит пальцами. Наш мир в третий раз катится к чертям. И тут в довершение всего крошка Джуди идет и во всех подробностях выбалтывает своему Эдварду, откуда мы. И наш мир окончательно катится к чертям. Господи! Вы что, все пытаетесь переметнуться на сторону врага? Как хотите, а я нет. Я — патриотка. Я люблю свой мир. Я пришла сюда с заданием и хочу его выполнить. Спасибо Джуди, теперь у нас настоящая катастрофа. Так давайте что-нибудь предпримем, а?

— Речи толкаешь? — грубо процедила Флэн. — А сама-то небось многого добилась!

Джуди просто повернулась и снова вышла из комнаты. Сандра вскочила и, всхлипывая, бросилась следом.

Хелен медленно поднялась и двинулась на Роз:

— Что именно, по-твоему, надо предпринять? Неужели ты не заметила, что все мы пахали, как проклятые, каждая по-своему, и все понапрасну? Вот что главное!

Она прошагала мимо Роз и тоже вышла за завесу.

Флэн осталась сидеть в углу, по-прежнему сжавшись, поэтому Роз накинулась на нее:

— Пахали? Кто тут пахал? Никто, кроме меня. Я тут одна понимаю, что такое пахать! Вот и пахала. До седьмого пота! Только так можно пронять эту крепость! Прямо чувствую, как ее это пронимает! И все благодаря мне! Благодаря моим стараниям! Я тут одна за всех выполняю нашу задачу! Не бездельничаю, не рассиживаю по углам в слезах и соплях! Не…

— Да заткнись уже, а? — сказала Флэн. — Хуже Круторогого. Пахала она — не смеши мои тапочки! Вот Зилла — она все правильно поняла. Твоя крепость хочет для разнообразия немного повеселиться, вот чего она хочет!

— Не желаю тут стоять и терпеть оскорбления! — сказала Роз.

— Не желаешь — уходи, — посоветовала Флэн.

Роз гордо удалилась. Завесы на двери задвинулись, настала тишина. Но не покой, подумала Флэн. Может, это у нее истерика. Ей никак не удавалось забыть тот кошмарный обряд. От этой картины хотелось только сидеть в углу и слушать мерное биение цитадели — а может быть, это просто собственный пульс бьется в ушах? Сейчас вот биение было обиженное, нездоровое — поди пойми, цитадель или уши, — назойливое, будто голос Роз; похоже, все эти обряды, все до единого, до смерти надоели крепости, и она умоляла Флэн сделать хоть что-нибудь, чтобы дать им обеим вздохнуть спокойно. Флэн решила, что сходит с ума: должно быть, после того, как Тода у нее на глазах превратили в серую сочащуюся жабу, крыша у нее и поехала.

Потом она ощутила что-то вроде вздоха — как будто стало посвободнее, — а затем все пришло в движение, будто армия, сбившаяся с шагу перед мостом. Флэн подняла голову. Да, вдали слышались шаги и голоса. Закончился очередной обряд. Ладно. Роз призывала что-то предпринять. Отлично, предпримем. Но лучше перехватить их до того, как они разойдутся медитировать или что у них там дальше по расписанию.

Флэн вскочила и побежала. Вылетела за дверные завесы в главный зал и помчалась по синим коридорам. Мимо мелькали маги — они группами и парами шли в противоположную сторону. Флэн ворвалась за завесу в главный зал отрога Священнослужителей. Здесь еще оставались почти все ее приятели-Священнослужители — кто просто стоял с измученным видом, кто убирал потиры в шкатулки. Почти все повернулись и поздоровались с ней. Большинство улыбнулись. Даже брат Натан не кинулся к ней с очередным шантажом, а остался на другом конце зала, откуда и улыбнулся — испуганно и даже робко. Как мило, подумала Флэн. Они все меня любят!

— Как обряд — хорошо прошел? — спросила она.

Ответом ей была мрачная мертвая тишина.

— А как вибрации?

Кое-кто пожал плечами. Видимо, вибрации не очень.

— Ну ладно, — продолжала Флэн. — Может, порезвимся, чтобы убрать послевкусие? — Судя по тому, как все замялись, они и рады были бы порезвиться, но опасались, что Круторогий и это тоже запретил. — Ничего плохого! — заверила их Флэн. — Всего-навсего простенький танец. Давайте покажу.

И совсем как раньше, только, может быть, с бо́льшим жаром, схватила четверых-пятерых, которые всегда ее поддерживали, и поставила в колонну, так, чтобы руки у каждого лежали на поясе у того, что впереди. Сама встала первой и крепко-накрепко обвила вокруг себя руки красавчика Александра.

— А теперь делайте как я. Четыре пружинистых шага — левой, правой, левой, правой. И правую — правую! — ногу в сторону. Вот и все. И повторяем, ребята! Ну-ка спляшем конгу — раз! И еще раз! — Она повела цепочку вокруг зала. — Веселей, ребята! Подпевайте!

Они ухватили основную мысль. Пожалуй, нет на свете танца легче конги.

— Ну-ка спляшем конгу — раз!!! — распевали все пятеро, прыгая по залу и одновременно выбрасывая ноги в сторону. Остальные, в том числе брат Натан, подхватили ритм и захлопали в ладоши.

— Давайте с нами! — крикнула Флэн.

Все послушались. Это было так просто, так безобидно — и к тому же от танца сразу легчало на сердце. Не успела Флэн сделать полный круг по залу, как все уже сбегались и хватались за пояс последнего в цепочке — шаг и шаг, шаг и шаг и ногу в сторону! Поставленные голоса с жаром подхватили: «Ну-ка спляшем конгу — раз!»

Зажигательно отплясывая, Флэн вывела их за ближайшую дверь на пандус.

— Вот так и надо! — пропыхтела она. — Конга, ребята, конга!

К середине пандуса Флэн уже знала, что у нее все получилось. Правда, она не совсем понимала, что именно, но получилось точно. Маги сбегались к ним из боковых коридоров, выскакивали на пандус, и присоединялись к общему веселью, и смеялись, что танец такой нелепый, и радовались, что можно сбросить напряжение, безобидно подурачившись. Скачущая и поющая цепочка к спуску с пандуса увеличилась вдвое — и так, прыгая и вскидывая ноги, ворвалась в отрог Архивариусов. К этом времени Флэн уже сообразила, что все гораздо масштабнее. Сумрачные вибрации цитадели менялись, учащались, стремились к ее ритму. На нее со всех сторон радостными порывами хлынули выбросы энергии. Флэн чувствовала, что, если надо, сможет отплясывать конгу еще сутки напролет.

Они подхватили Архивариусов и заскакали в сторону Вычислителей. Там Сандра, рыдавшая в окружении толпы сочувствующих магов-Вычислителей, подняла голову, увидела цепочку и закричала:

— Да! Задай ему конгу, братва!

И весь отрог пустился в пляс. Разогретые, они отбивали ритм, скакали и вскидывали ноги — и мчались вниз, за курсантами. Сандра, обхватив брата Гамона за талию и уткнувшись лицом в колючую синюю дерюгу его формы, вдруг ощутила, что жизнь стала простой, чистой, новенькой. Когда цепочка собрала призывников и поскакала дальше, опустошать отроги Домоправителей и Воителей, нежданная боль любви, из-за которой Сандра не знала, какой силе теперь служит, растаяла, превратилась в ритм, и песню, и брата Гамона, лихо скакавшего впереди, как будто и не было никаких сложностей. Дурацкая радость захлестнула ее, когда они свернули в отрог Алхимиков. Курсанты и призывники влили в танец свежую кровь и вовсю горланили слова — как расслышали:

— Яйца, бляха, расколбас!

Поскольку цепочка была уже в добрую четверть мили длиной, возникли, как всегда, разногласия по поводу слов. Отрог Алхимиков был убежден, что это «Губкой вымой мозги — раз!», Домоправители пели: «Хуже некуда сейчас!», а Наблюдатели, когда тамошние маги вдруг обнаружили, что мимо скачет ревущая цепочка коллег, мигом подключились к танцу, поскольку были уверены, что все поют «Круторогого в запас!»

Роз несколько секунд постояла, окаменев от возмущения, а потом еще несколько секунд — сложив руки на груди и скривив губы, мол, все это неимоверно глупо и несерьезно, — но когда синяя цепочка уже удалялась от нее по коридору, а головная часть конги прыгала и гомонила где-то наверху, на пандусах следующего этажа, Роз вдруг поняла, что очутилась перед выбором. Его как будто предлагала сама цитадель. Роз впервые ощутила, что у цитадели и правда есть вибрации, мощные и восхитительные, словно голос. И этот голос говорил с ней. Или она примкнет к этому диковинному, безумному колдовству, станет его частью, или ей следует остаться в стороне, — но тогда она останется в стороне навеки. Внезапно Роз почувствовала, что есть и те, кто отказался примкнуть к пляске. Например, как подсказали ей ощущения, брат Уилфрид — он прятался в шкафу с запасными формами — и упрямый, как баран, глава отрога Воителей, который до сих пор в одиночку охранял Арт от несуществующих захватчиков. Роз может стать как они, сказала ей цитадель, либо… Но ведь Роз не из тех, кто соглашается быть в стороне! Она ринулась за скачущей цепочкой и вцепилась в последнего плясуна. Шаг и шаг, шаг и шаг — и сапогом! И Роз закричала свои, неповторимые слова:

— Кто не с нами — против нас!!!

Этажом выше цепочка прозмеилась по дортуарам и рекреациям, прихватив по пути всех магов, кто там оказался, и заскользила вниз, на Кухню. Некоторые маги не стали плясать, а просто потянулись следом посмотреть, что будет. Среди магов было довольно много пожилых, которые танцевать уже не могли, но и те взволнованно семенили рядом, как зеваки рядом с процессией, или торопливо хромали по параллельным коридорам, чтобы перехватить вопящую и прыгающую цепочку, когда та ворвется в кухни и увлечет всех, кто там работает.

Брат Майло спасся от цепочки бегством и спрятался в нише в дальнем коридоре — он был потрясен и возмущен тем, какие яростные новые вибрации несли с собой плясуны. Однако в нише он нежданно-негаданно прижался к кому-то теплому и несколько угловатому. Подскочил, развернулся — и обнаружил, что это Хелен.

— Что ты здесь делаешь? Тебе же запретили появляться в кухне!

— Да, запретили, — ответила она, — и, как ты заметил, я не там. Твой треклятый Круторогий сделал так, что я физически не могу переступить порог.

— Знает, что делает, — благочестиво заметил брат Майло.

Хелен ответила на это сущим богохульством, однако брат Майло, по счастью, уберегся и не слышал его. На них вылетела конга — и промчалась мимо, и все мчалась и мчалась мимо, и еще, и еще, — бесконечная цепочка скачущих и орущих магов в синем на расстоянии вытянутой руки от Хелен и Майло.

«Полный адский обод нас!» — услышал брат Майло. Но в следующий миг ему показалось, что плясуны вопят: «Чары круче во сто раз!», а может быть, кричат: «Хелен вкусным кормит нас!» или и вовсе «Низкий ей поклон от нас!».

Брат Майло с тревогой заметил, что Хелен приплясывает в такт кричалке со своей самой широкой, самой замечательной улыбкой. А потом она нагнулась и завопила ему в ухо:

— Хочу, чтобы ты тоже сплясал!

— Опять соблазняешь? — заорал он в ответ.

— Нет! — рявкнула она. — Я уже сто лет назад бросила. Я же знаю, ты — святой!

— Просто от природы целомудрен! — завопил он укоризненно. — Я же тебе говорил — я соблюдаю Обет!

— Да я же тебя не прошу нарушить твой треклятый обет! — проревела она ему в лицо. — Просто прошу сплясать! Что в этом такого плохого? Я хочу — если ты спляшешь, я тоже!

А ведь и правда весело, думал брат Майло, завистливо глядя на мелькавшие мимо счастливые лица. И кстати, в Обете нет ни слова про танцы. Мимо уже несся самый хвост цепочки. Брат Майло услышал собственный голос, отчаянно возражавший:

— Я не знаю слов!

— Никто никогда не знает! — сказала Хелен. — Сочини что-нибудь!

И тут промчались последние — два курсанта-поваренка. Они никак не попадали в шаг, брыкались не той ногой и орали:

— На помойку тетку — раз!

— Ой, ну ладно! — сказал брат Майло. Схватил за пояс заднего курсанта и пустился в пляс, распевая во весь голос:

— Пришел и победил и спас!

Он почувствовал, как Хелен вцепилась ему в пояс, но в этом и вправду не было ничего плохого.

— И спас! — закричали они разом и заплясали к главному пандусу.

Сзади к Хелен прицепились опоздавшие. Как только она почувствовала, что и ее кто-то обхватил за талию, то поняла, что брат Майло согласился не только сплясать. Он нарушит с ней свой Обет, как только они остановятся. И ощутила не только триумф, но и печаль — глупости, конечно, ведь ради этого они здесь и оказались, в конце-то концов!

— Пришел, увидел — и атас!

Хелен дала себе слово, что обеспечит брату Майло неземное блаженство. Хотя бы это она ему должна.

На полдороге с главного пандуса Флэн, без устали скакавшая впереди цепочки, почувствовала, что впала в транс — будто дервиш. Это было восхитительно. Почти все артские маги скакали сейчас за ней по главному пандусу в сторону отрога Врачевателей — кто по потолку, кто по стене, и каждый горланил во всю мочь, и вся цитадель от этого вибрировала. Флэн смутно сознавала, что ритмы стали яростнее. Цепочка голов, рысившая над ней, похоже, пела что-то новенькое. Флэн тоже запела, чтобы попасть с ними в лад.

— Пришел, увидел — и атас! — распевала Флэн так громко, что не слышала, что маги, скачущие по пандусу, поют уже: «Главу на дыбу вздернем — раз!» и «Прикончим самодура враз!». Когда это началось, никто не заметил, однако, начавшись, это заглушило даже ядреную кричалку призывников.

— УБЕЙ БРАТА ЛОУРЕНСА! — взревели маги и ринулись исполнять.

Эдвард отвел глаза от лица Джуди. Цитадель вибрировала — и очень странно, радостно и яростно: тум-ти-тум-ти-тум-тум-ТА! С подобным он еще не сталкивался. Прислушавшись, Эдвард различил гулкий ритмичный рев, издаваемый множеством глоток.

— Что это? — спросила Джуди. — Как болельщики на футболе.

Такого Эдвард никогда не слышал — и рев этот был странным, воодушевляющим и при этом определенно грозным. Он подошел к двери и выглянул. Там, за завесой, были слышны слова — и смысл их был чудовищен и однозначен.

— Подожди меня здесь, я сейчас, — сказал он Джуди.

Он не стал тратить силы на то, чтобы спроецироваться в зеркало, а побежал, побежал огромными скачками, как бегают все длинноногие, сначала вниз, а потом по коридору, где в арках то и дело мелькала ревущая синяя цепочка, которая мчалась, подпрыгивая, вверх по главному пандусу.

Цитадель вокруг ухала, как барабан. Эдвард ворвался за завесу в приемной Верховного главы, проскочил между двумя пожилыми магами-секретарями (те боязливо высунули носы поглядеть, что за шум) и нырнул в святая святых. Там, как всегда, было солнечно, тихо и покойно. Ни намека ни на гул, ни на рев.

Верховный глава с кроткой досадой поднял голову:

— Эдвард, а я уже хотел послать за тобой, чтобы разобраться в этих отчетах…

— Лоуренс, не до того сейчас! — выдохнул Эдвард. — Уноси ноги! Все эти женщины — ведьмы из Иномирья! Они сумели настроить вибрации против тебя! Все наши маги до единого бегут сюда и жаждут твоей крови!

Верховный глава обнаружил, что не в состоянии осознать во всей полноте то, что внезапно обрушил на него Эдвард. Будь это не Эдвард, он бы и вовсе отмахнулся и решил, что это розыгрыш.

— Но с вибрациями все нормально! — возразил он. — Впервые за…

— Они переманили цитадель на свою сторону! — нетерпеливо оборвал его Эдвард. — Лучше поверь мне на слово…

— Цитадель — не разумное существо, — перебил его Глава. — Из Иномирья? Точно? Как им удалось изменить обличье?

Тут вибрации их настигли. Весь кабинет содрогнулся в исполинском танце, стены зашатались. Кирпичи заскрежетали, заелозили в такт, в комнату ритмично повалили волны мелкой синей пыли.

Верховный глава поднялся и медленно обвел кабинет взглядом:

— Так она разумна?!

— Да, и обличья они не меняли — они такие же люди, как мы! — выпалил Эдвард. — Уходи! Если уйдешь сейчас, успеешь сбежать по потайному ходу — по заднему пандусу!

Песня стала различимой — мощная, гортанная, как будто распевали сами камни. Верховный глава юркнул во внутреннюю дверь, по-прежнему не веря своим ушам.

— Все бросить? Если бы я мог обратиться к ним с успокоительной речью…

— Они тебя растерзают! — Эдвард пихнул его в спину. — Уходи! Беги!

Верховный глава бросил тоскливый взгляд на митру и меч-посох на вешалке у стола, однако распевали уже совсем близко, и Глава чувствовал слова даже сквозь скрежет кирпичей.

— А как же ты? — спросил он и закашлялся от синей пыли. — Прольется кровь, я чувствую!..

Эдвард с уверенностью обреченного ощутил, что его отрезали от отрога Врачевателей.

— Обо мне не думай. Я не Верховный глава. Беги!

К его радости, Лоуренс не стал больше тратить времени и нырнул в свою внутреннюю дверь. Эдвард, преисполнившись решимости и заходясь кашлем, пригнул голову и вышел в приемную, где воздух был почище, и присоединился к двум пожилым секретарям у завесы. Если повезет, надвигающиеся маги решат, что он тут просто болтается в ожидании приема у Верховного главы. Но когда они обнаружат, что Верховный глава сбежал, то придут в ярость, а всем известно, что Эдвард — единственный друг этого человека.

А этот человек, уже один, без друга, бежал теперь неверным шагом вниз по крутой синей лестнице, а стены отбивали вокруг убийственный ритм. Пандусом лестницу звали просто из вежливости — так вышло, что пост Верховного главы никогда не занимали кентавры, поэтому не было необходимости приспосабливать потайной ход под копыта. Глава отвык ходить по ступенькам. Он понимал, что тратить время на то, чтобы спотыкаться, непозволительная роскошь. Всем Главам отрогов при вступлении в должность сообщали тайну о пуповине, связывающей Арт с материнской вселенной. Одновременно их снабжали и Обрядом Выхода — на случай чрезвычайных ситуаций, которых до сих пор не возникало. Верховный глава понимал: нельзя ручаться, что в распевающей дикой толпе, алчущей его крови, нет ни одного Главы отрога. Он слишком сильно их разозлил. А поэтому помчался галопом, уповая на то, что выдержат колени, и не зная, долго ли ему осталось до того момента, когда кто-нибудь из Глав отрогов обнаружит тайную дверь в его спальне и поведет разгоряченную и кровожадную толпу вниз, за ним.

Едва он очутился там, где лестница переходила в пандус, соединяясь с потайными ходами из остальных отрогов, как понял, что за ним все-таки погоня. Мерные вибрации прекратились. Хотя на заднем плане еще слышался радостный идиотский ритм конги, его перекрывали другие ритмы, поначалу гневные и хаотические, а затем мерные, маршевые, какой-то ноющий барабанный бой из сдвоенных ударов, прямо как когда — Глава весь похолодел при этой мысли — какая-нибудь Владычица Литы травила собаками неугодного. Этот бой пробудил в Главе детские страхи, которые он надеялся забыть навеки. Глава соскочил на пандус и бросился бежать, радуясь, что пандус ведет только вниз, благословляя память мага-основателя за то, что обязал всех магов в Арте регулярно заниматься гимнастикой, и обмирая от унижения. Надо же — именно ему суждено стать тем Верховным главой, при котором Арт падет! Какой стыд! И еще более жгучий стыд одолевал при мысли, что он боялся совсем не тех женщин. «Лучше уж госпожа Марсения! Я бы обменял на нее эту Роз и эту Хелен! — думал он под собственный мерный топот. — Сколько нарушено обетов? Вот, например, Эдвард. Он нарушил Обет с какой-то из этих женщин, которая так презирала его, что сказала правду. Эти стервы внедрились в Арт и подорвали самые его основы. Какая теперь разница, если кто-то что-то узнает?»

Глава свернул на следующий пандус, уходивший вниз по спирали между цистерн. Маги приближались. Наверное, за ним послали самых молодых. Их так много, что ему одному не справиться, хотя в волшебстве он гораздо сильнее, но все вибрации на их стороне…

Он поскользнулся и едва не упал — успел в последний момент схватиться за стену. Пандус был весь залит водой. Будто бед было мало! От того, что эти женщины сделали с вибрациями, треснула цистерна. Понадобилось несколько секунд, чтобы тоненькая трещинка под напором огромной массы воды превратилась в широкую щель. Вот сейчас ему в спину ударит мощная волна… Это было так страшно, что Верховный глава решил сэкономить силы и прибегнуть к левитации. Приподнял себя над полом примерно на дюйм и устремился вперед, перебирая ногами по воздуху. Но — о Богиня! — оказалось, что на это сил уходит вдвое больше! А на следующем пандусе поджатые ноги зацепили воду, подняли пелену брызг. Пришлось Главе приподняться еще на фут и побежать, пригнувшись, по слою воздуха под самым потолком. Он прямо чувствовал, нет, слышал за спиной рокот вырвавшейся воды. Зацепил головой потолок, попытался ускориться, оттолкнувшись, будто краб. Вниз по спирали. В полумраке впереди вода понемногу прибывала, наткнувшись на плотину секретного портала, и с каждым неуклюжим шагом Главы поднималась все выше и выше. Рокот воды за спиной превратился в гром. Выпалив заклинание Обряда Выхода, Глава нырнул, моля Богиню о спасении.

Глэдис выяснила, что кентавра зовут Гугон, однако отношения их оставались далеко не сердечными. Да и ехать на нем было неудобно. Глэдис думала, что будь он настоящим конем, его сдали бы на бойню уже сто лет назад. Они тряско рысили по нескончаемым просторным полям. Каждый раз, когда Глэдис заговаривала с кентавром, она потом прикусывала язык, однако вежливость вынуждала ее не оставлять стараний.

— А до царя… ой… далеко еще?

— Четыре дня, — ответил кентавр. — По ночам я скакать не собираюсь.

— Четыре дня?! — Расписание, которое сообщили ей всевозможные Великие, такого никак не допускало.

— А ты что думала? — глумливо поинтересовался Гугон. — Даже поездом почти целый день!

Островной я житель, размышляла Глэдис. Воображаю, будто вся эта страна размером с Британию, хотя прекрасно чувствую, что она раскинулась вокруг не в пример дальше.

С Европу плюс пол-Азии, подсказал Джимбо.

Такая большая?!

— Поездом? — вслух переспросила Глэдис. — Ты сказал — поездом?!

— Естественно. Такая штука, делает «чух-чух», — снизошел Гугон. И добавил не без гордости: — Это изобретение, которое нам спустило Братство Арта, но это было давно, еще до моего рождения.

— Но ведь поездом… ой… было бы гораздо быстрее, — сказала Глэдис. — Почему ты сразу не сказал?

— Потому что мне пришлось бы за тебя платить, поняла? — огрызнулся Гугон. — Можно подумать, у тебя есть деньги!

Глэдис пошарила в сумке. Там обнаружилась только горстка мелочи. Конечно, она не сойдет за местную валюту, хотя у Глэдис возникло сильнейшее искушение заколдовать чайные пакетики и сказать кентавру, что это деньги на билет. Но для этого надо знать, как выглядят здешние купюры.

— Нет, — с сожалением ответила она, — но я… ой… В общем, царь тебе возместит.

— Этот скупердяй? — фыркнул Гугон. — Ага, размечталась.

Они поспорили. Глэдис уговаривала. Прикусывала язык. Сдавалась. Дошла до того, что уже решила наслать на эту упрямую тварь чары подчинения, но тут кентавр пробурчал:

— Ладно. С кого еще ты сможешь получить деньги, если царь мне не заплатит?

Проще простого.

— С Тода, — обрадовалась Глэдис. — С того молодого человека, который был со мной. Родрик Как-его-там. Он мне сказал, что он наследник пятины Фриньен. Годится? Мне кажется, он богатый, раз у него такой титул.

— Эвона! — сказал кентавр. — Так он тогда герцог Харбатский и боги знают что еще. И наверняка у него наследный волшебный дар. Он тебе показывал?

— Еще как! — с жаром закивала Глэдис.

Похоже, фокус удался. Гугон неохотно свернул и принялся с оскорбленным видом рыться в кошельке, который висел у него на ремешке через плечо.

— На нас обоих, может, и не хватит, — заявил он.

— Ну так посади меня на поезд и занимайся своими делами, — предложила Глэдис.

— Вот еще! — возразил кентавр. — Пока мне не вернут деньги, я от тебя не отстану.

Глэдис вздохнула, снова прикусила язык и стала слушать, как гремит ее стеклярус в неровном ритме рыси. Они проехали в новом направлении минут пять, как вдруг на них пролился ливень. За струями воды не видно было безликих полей вокруг. Джимбо заскулил. Порядком засаленная шерсть Гугона промокла в считаные секунды. Глэдис обмоталась розовым шарфом и сунула под него Джимбо. Кентавр замедлился, засеменил, перешел на шаг, остановился.

— Мне это не нравится, — сказал он. Глэдис уже была готова согласиться и намекнуть, что в таком случае лучше поспешить, но тут он добавил: — В жизни не видел, чтобы дождь шел прямо с ясного неба. Эти боги не хотят, чтобы мы ехали поездом. Я знаю.

Глэдис посмотрела вверх и обнаружила, что небо за яростными косыми струями дождя и вправду ясное и безоблачно-голубое.

— Еще и рыба с неба падает, — брезгливо заметил Гугон. — Живая. Какого адского обода?..

Глэдис наклонилась вперед и посмотрела на крупную форель, которая вертелась и билась в траве перед корявыми передними копытами Гугона.

— А такое здесь часто быва…

Тут на нее вместе с Джимбо и Гугоном налетело что-то очень тяжелое и на большой скорости. Было много крику и визгу, в основном со стороны Гугона и Джимбо, но посреди всего этого гвалта Глэдис различила еще один голос, взывавший о помощи. Тогда она высвободила свое природное защитное волшебство и мягко приземлилась на ноги в мокрую траву. Оправившись от потрясения, она обнаружила, что налетевший на них человек тоже, по всей видимости, наделен природным волшебством, — да уж наверняка, подумала она, поскольку он совсем не пострадал и стоял себе, нависая над ней. Был он высок и хорошо сложен, хотя и не молод, и облачен в какую-то синюю форму. Поперек мокрого лба и шевелюры, с которой так и текло, шла бороздка — похоже, след от какого-то головного убора. А лицо под этой бороздой Глэдис очень хорошо знала!

— Леонард! — воскликнула она. — Нет, не может быть, это не ты!

Верховный глава смотрел на это низенькое пожилое существо женского пола, на мокрое, обвислое перо у него на голове, на его украшенное бусами одеяние цвета Арта, а особенно на огромные белые косматые ноги. Краем глаза он заметил разъяренного кентавра и эфирного лемура, сжавшегося у него под брюхом, и пелену воды, удалявшуюся по полю.

— Меня зовут Лоуренс, мадам, — сказал он, не понимая, почему она глядит на него будто на привидение. Наверное, дело в том, что, с ее точки зрения, он упал с неба. Он чувствовал, что она наделена волшебной силой. И потому учтиво спросил: — Вы, должно быть, жрица Богини?

— Можно и так сказать. — Глэдис все смотрела на него, запрокинув голову. — Я из того места, которое здесь называют Иномирьем.

Глаза Верховного главы невольно стрельнули в сторону ее белых мохнатых ножищ.

— Нет, это не мои настоящие ноги! — рявкнула она. — Я такой же человек, как и ты! А ты просто вылитый Лен — мой муж. Только Лен уже много лет как умер, поэтому ты, сдается мне, его этот, ну как его, двойник, вот! Да? Ты откуда взялся?

— Из Арта, — с мрачным достоинством отвечал Верховный глава. — А вы, я так понимаю, очередная участница Иномирского заговора?

А девочкам удалось сдвинуть дело с мертвой точки, вот молодчинки, подумала Глэдис.

— В некотором роде, — призналась она. — Только нечего так глядеть на меня, дружок. Лен никогда не мог меня одолеть, а я с тех пор еще многому научилась. Ты-то кто? Ваши боги и Силы направили меня, чтобы я встретила кого-то по пути, и ты, должно быть, он и есть.

Он наградил ее еще более мрачным взглядом и повернулся к кентавру:

— Кентавр, я Верховный глава Арта, и мне надо срочно к царю.

— Не было печали, еще один! — зарычал Гугон. — Деньги есть?

— Ну сейчас, конечно, нет…

— Тогда свободен! — отрезал Гугон. — Я плачу за ее билет на поезд, потому что иначе треклятые боги мне кишки на кулак намотают, но чтоб меня за ногу да в кувшин, если я и за тебя стану платить!

Тут Верховному главе волей-неволей пришлось вопросительно посмотреть на Глэдис, и это ему было совсем не по душе.

— Да, мне тоже надо к царю, — сказала она. — Такие уж у вас боги. Я и не знала, что они настолько практичны. Гугон…

— Нет, — сказал Гугон.

Вот высокомерная скотина, подумал Верховный глава. С кентавром можно весь день проспорить, и все без толку. А Глава понимал, что ему надо к царю, уговорить его задействовать царскую мощь и встать на защиту Арта — причем прямо сегодня. Учитывая разницу во времени между Пентархией и Артом, эти чужестранные ведьмы к завтрашнему дню разнесут цитадель по кирпичику. На миг Верховный глава растерялся — может, вырубить кентавра, а на старуху наслать стасис, впрочем, не исключено, что не получится, она же сказала, что может его одолеть, и ей было ни к чему блефовать, — и с кошельком кентавра помчаться на ближайший поезд. Но там, между копыт кентавра, сидел, сжавшись, эфирный лемур. И с пониманием смотрел на него круглыми черными глазами. Глава не мог ручаться, на чьей лемур стороне, но был практически уверен, что не на его. Никому ни в Арте, ни в Пентархии так и не удалось измерить могущество эфирного лемура, однако в целом считалось, что оно весьма значительно. Глава понял, что придется ограничиться переговорами.

— Мадам… — Он решил выбрать Глэдис как самую вменяемую из этой троицы, впрочем, лишь с очень небольшим отрывом. — Поскольку у нас с вами одна цель и в некотором смысле одна задача, может быть, вы в какой-то мере снизойдете до сотрудничества со мною?

— В принципе я не против, — ответила она. — Смотря чего ты хочешь.

— Есть и еще один способ добраться до царя, — начал Верховный глава, — и вам он, вероятно, известен, раз вы из другого мира. Я был бы рад научить вас этому методу, если вы согласитесь воздержаться от каких бы то ни было враждебных действий, пока мы будем на аудиенции у царя. Я со своей стороны, разумеется, приму на себя те же самые обязательства.

— Годится, — тут же ответила Глэдис, — хотя я не понимаю, к чему тебе враждебные действия. Ты мне не угроза, господин Лоуренс. Раз уж на то пошло, мне надо к твоему царю по делам обоих миров.

— Так вы согласны? — спросил он.

— Согласна.

— В таком случае, — сказал Верховный глава, — быть может, наш любезный кентавр укажет нам путь в ближайшую священную рощу Богини? — Он повернулся к кентавру с самым что ни на есть величественным видом, за которым прятались и надежда, и недобрые предчувствия: надежда — поскольку даже кентавр мог, в принципе, проявить каплю запоздалого патриотизма и предложить заплатить за его билет, а недобрые предчувствия — поскольку Гугон мог сообразить, что он затеял, и выдать его старухе.

Однако кентавр всего-навсего обрадовался, что не нужно раскошеливаться.

— Как хотите, — сказал он. — До ближайшей рощи добрая миля, вон в ту сторону. Только ты пойдешь пешком.

— Да и я пойду, — сказала Глэдис. — Мне надо с тобой поговорить, — объяснила она Главе. К тому же ей надоело постоянно прикусывать язык.

— Признаться, теряюсь в догадках, о чем нам с вами говорить, — надменно произнес Верховный глава, когда они двинулись к воротам в дальней изгороди.

Гугон рысил впереди, а эфирный лемур молча семенил сзади.

— Да ладно тебе! — Глэдис фыркнула. — Не прикидывайся дураком! Вижу, ты еще не пришел в себя, еще бы, рухнуть с неба, и, похоже, не вполне понял, что я сказала. Ты ведь слышал, что я упоминала ваших богов и силы, да?

— Разумеется, — сказал Глава. — Богов часто упоминают в тех случаях, когда хотят убедить собеседника в важности своих доводов.

— А, — сказала Глэдис. — Так ты их никогда не видел?

— Откровенно говоря, мне эта весьма редкая честь не выпадала, — чопорно сообщил Глава.

— Даже Асфораэля? — спросила Глэдис.

— Уже много лет. — Главе стало неприятно. У него возникло чувство, что ему устроили какой-то экзамен. — Мадам, не забывайте, я много лет живу в Арте, а Арт не принадлежит к этой вселенной. Асфораэль в Арте не появляется. Однако в юности мой наставник два-три раза призывал его туманное обличье.

— Как он выглядит? — строго спросила Глэдис.

— Как всегда… разноцветный и несколько встревоженный, — ответил Верховный глава. — Признаться, не пойму…

— А Великий Кентавр? — не отставала Глэдис.

Глава с досадой глянул на нее сверху вниз:

— Сомневаюсь, что его вообще кто-то видел.

— Логично, — сказала Глэдис. — Я своих в нашем мире тоже нечасто вижу. По-моему, мы к ним так привыкли, что и не замечаем. Сделай милость, попробуй прямо сейчас призвать Великого Кентавра.

Глава остановился и уставился на нее:

— Любезнейшая… особа, обряд займет целый день, и это только чтобы…

— Да ничего подобного, — не сдавалась она. — Ему же самому надо с тобой поговорить. Давай. Валяй. Джимбо подсобит.

Глава покосился на эфирного лемура. Значит, зверь на ее стороне. Надо будет иметь в виду. А пока Глава решил, что лучше во всем соглашаться с этой женщиной. Крепко уперся ногами и стал собирать нити Колеса. Гугон, убежавший вперед, уже стоял у ворот, придерживал створку и поджидал их, роя землю копытом от нетерпения. Верховный глава сочувствовал ему всей душой. Его и так колотило от пережитого потрясения, он рвался добраться до царя и к тому же — как он внезапно понял — был весь в синяках, а вместо того, чтобы спешить к царю, вынужден исполнять прихоти этой низенькой, толстой… дамы, увешанной бусами, будто дикарка. А Эдвард еще утверждал, что население Иномирья на сто процентов люди! Видел бы он Глэдис — засомневался бы.

Глэдис смотрела на его диковинные пассы и изо всех сил сдерживалась, чтобы не качать головой. Он работал параллельно линиям силы, а не прямо по ним, и на уровне, который лично она ни за что бы не выбрала. Впрочем, Лен тоже всегда все делал на свой диковинный манер, с нежностью вспомнила она, и у него почти всегда получалось. И этот такой же. Его пассы — с некоторой помощью Джимбо — вызвали возмущение в воздухе над головой. Глэдис вздохнула. Ей были видны лишь тоненькие, изящные белые завитки. Это тоже напомнило ей Лена. Но было ясно, что Верховный глава — пусть и всего на несколько мгновений — увидел, что хотел. Он развернулся к ней, лицо исказила гримаса гнева и благоговения.

— Что это? Что ты сделала? Великий умирает! Что сделало с нами Иномирье?!

— Ничего. Мы ничего не делали. Погоди, я сейчас объясню.

И Глэдис спокойно и печально прошла в ворота и повернула туда, куда показывал Гугон, — на проселок с глубокими колеями. Глава поспешил за ней. Гугон с грохотом захлопнул ворота и снова зашагал вперед.

— Тебе придется многое объяснить, женщина! — пропыхтел Верховный глава, нагоняя Глэдис в облаке пыли из-под копыт Гугона. — Великий — и вся Пентархия — захлебывается отравой из твоего мира! А ты говоришь, вы не виноваты!

— Этого я не говорила, — возразила Глэдис. — Свою вину я признаю. Знала бы я — предприняла бы что-нибудь раньше. Остается надеяться, что еще не поздно — теперь, когда мы все знаем. Беда в том, что все это длится уже несколько веков, с тех самых пор, как кудесники в этой вашей карманной вселенной — вы ведь ее Арт называете? — заметили, что у нашего мира полно идей, которых нет у них. Наверное, сначала они просто наблюдали и копировали то, что видели. Но потом у них появилась мысль, что можно заставлять нас генерировать им идеи. Если они причиняли нам неудобства или обманом вовлекали в войну либо заставляли искать выход из какого-то положения, мы брались за дело и изобретали то и се, чтобы выпутаться. А они забирали изобретения и идеи и спускали их сюда, чтобы ими пользовались в вашем мире. Сдается мне, местные получают от нас все, от парового двигателя до волшебства и пенициллина, и это тянется уже много лет. И разумеется, все это оправдывали тем, что жители Иномирья будто бы не совсем люди.

Лицо у Верховного главы так и вспыхнуло.

— Это, несомненно, так, — сказал он. — То есть… мы действительно привыкли полагаться на Иномирье и побуждали его разрабатывать методы удовлетворения потребностей Пентархии. Однако я заверяю тебя, что все это было поставлено на сугубо научную основу и все эксперименты тщательнейшим образом контролировались. С самого начала мы понимали, что все, что мы берем в твоей вселенной, следует уравновешивать вкладом с нашей стороны. Я всегда относился к этому с особым вниманием. Я взял себе за правило внедрять в Иномирье людей из Арта, чье реальное физическое присутствие…

— Ага, я догадываюсь, — сухо ответила Глэдис. — И они на тебя шпионили. И переправляли сюда идеи. Чем вы только думали? Вредят вам именно идеи. Вот волшебство — оно же в основном из идей и состоит, сильнее идей ничего на свете нет! А вы берете идеи, в основном именно волшебные, так много, что они просто рекой текут в ваш мир, а нам взамен ни единой мыслишки не подкинули! А теперь удивляетесь, почему это моря у вас поднимаются и почва отравлена!

— Одну идею мы вам точно вернули, — возразил Верховный глава. — Я лично руководил работами над тем, чтобы такая же ситуация сложилась и в вашем мире.

— Чтобы потом поучиться — как вы думали — на том, у чего совсем другая природа и другие причины, — сказала Глэдис. — То, что вы сделали с моим миром, — физическое, и вам это не поможет, что бы мы ни делали. На то, чтобы уравновесить одну-единственную идею, нужно шут знает сколько физических тонн… — Она осеклась и задумалась, на лице собрались мрачные морщины. — О Великая Мать! — (Верховному главе подумалось, что это молитва). — О Великая Мать! Если никому из вас это еще не приходило в голову, значит я только что скормила вашему миру очередную дозу отравы. Будем надеяться, кто-то да додумался.

— Мне… — начал было Верховный глава — и умолк. Он не верил ни одному ее слову. Вся доктрина Арта, основанная на физических принципах, была на его стороне — а не на ее. И у Арта все получалось. То есть пока шесть чужестранных ведьм не прилетели туда в заблудившейся ракете, зло подумал Глава. — Полагаю, мадам, вы имели отношение к недавнему вторжению в Арт.

— Ну так надо же было что-то делать, — отозвалась Глэдис. — А ты что думал — мы будем сидеть сложа руки, пока вы шутки шутите с нашим климатом?

«Еще имеет наглость признаваться! — подумал Глава. — Господа присяжные, я все сказал!»

Он весь кипел от гнева, все сильнее и сильнее, однако совладал с собой и обуздал свои чувства. Тем временем Гугон свернул на другую дорожку — мощеную и уже без кустов по обочинам. Верховный глава сразу узнал дорожку в священную рощу Богини. До самой рощи — небольшого березнячка с нежно шелестевшей листвой — оставалось всего ярдов сто. Какое отрадное зрелище, подумал Глава, впервые по-настоящему повеяло домом! Скоро он избавится от этого создания. Он поглядел на него — существо топало рядом на своих немыслимых меховых ногах, заляпанных зеленью и грязью, и гремело бусами — и немного потешился мыслями, куда он его пошлет. Куда-нибудь в Северный Треньен, где ревут белые медведи. Там ему самое место. И эфирного лемура туда же.

До березнячка они дошли в молчании. Гугон при их приближении попятился в сторону.

— Я туда ни ногой, — провозгласил он. — Сыт богами по горло.

— Конечно-конечно, солнышко, — сказала Глэдис. — Боги привлекли тебя к делу только потому, что ты под руку попался. Наверное, им было досадно, что ничего лучше не нашлось.

Кентавр поглядел на нее исподлобья.

— Но все равно спасибо, — закончила она.

Гугон закряхтел. Взвилась пыль, зацокали копыта, и он умчался по дорожке.

— Ну вот и все, — сказала Глэдис. — Надеюсь, твой альтернативный способ добраться до царя сработает, иначе у богов на нас будет такой зуб, что мало не покажется.

Верховный глава зашагал между деревьев.

— Все очень просто, — объяснил он. — Богиня позволяет перемещаться между своими рощами, а у царя близ Ладлина есть Царская роща. Однако для путешествия из рощи в рощу нужны силы по крайней мере двух практикующих магов.

— А-а, — сказала Глэдис, обращаясь к Джимбо, и взяла его на руки. — Так я и знала, что мы ему зачем-то нужны.

Среди берез журчал источник, стекая в замшелую каменную чашу.

— Красота, — пробормотала Глэдис. — Мир и покой. И никаких финтифлюшек.

Первобытчина, подумал Верховный глава. Чаша треснутая, вся во мху.

— Я сейчас внушу тебе свои воспоминания о Царской роще, — сказал он, — и ты силой воли перенесешь нас туда. Сумеешь?

— Да уж как-нибудь, — отозвалась Глэдис.

Верховный глава улыбнулся и представил себе Царскую рощу — профессионально, в подробностях: не чета здешней — прекрасная ухоженная трава, мраморная чаша со статуей, величественные деревья. Глэдис сразу ухватила картину и удержала ее. Иногда работать с этим созданием сущее удовольствие, подумал Глава. Снова улыбнулся и резко пожелал ей оказаться в морозной роще далеко на севере.

С точки зрения Глэдис, возникло ощущение, будто тихая рощица превратилась в какую-то шерстистую перепутаницу. Ничего страшного. Когда она работала с Леном, так тоже иногда бывало. Она прижала к груди Джимбо и собрала всю волю. Джимбо застрекотал и почти наверняка посодействовал ей. Миг — и все успокоилось и стало как положено. Глэдис с наслаждением обвела взглядом большую, красивую, ухоженную рощу. Все деревья высокие, здоровые, отметила она, а статуя Богини в ипостаси Матери — ну просто прелесть. Скульптор сделал Ее очень похожей на Зиллу, сестру Аманды. «Да где же эта девчушка?» — встревоженно подумала Глэдис. Оставалось лишь уповать на то, что Тод ее разыскал.

— Вижу, у нас с тобой все будет по-царски, — сказала она Главе.

Тот в ярости обернулся. Глэдис с грустью поняла, что он хотел отделаться от нее.

— Не надо, — сказала она. — Если ты мне разрешишь, я в тебе души чаять не буду. Я ведь уже один раз вышла за тебя.

Лицо его залила густая краска бешенства. Пожалуй, удачно, что именно в этот миг подоспела Стража Рощи. Они надвигались на них аккуратной цепью со всех сторон — человек двадцать мужчин и две-три рослые женщины в красных с золотом ливреях. Остроглазые какие, подумала Глэдис. И способностями не обделены. Тот, кто подошел к Верховному главе — капитан? — похоже, был таким же сильным магом, как и он сам.

— Ваши имена и цель пребывания в Царской роще? — холодно процедил этот человек.

— Я — Верховный глава Арта, и мне необходимо встретиться с царем по неотложному делу, — сказал ему Глава. — В Арте чрезвычайное положение.

На капитана его слова особого впечатления, похоже, не произвели.

— А меня звать Глэдис, солнышко, — сообщила ему Глэдис. — А это вот Джимбо. Я из Иномирья, а он… ну, скажем, снизу, но он живет у меня уже много лет, почти что с тех пор, как умер мой бедный муж. Нам тоже надо повидаться с царем. Ваши боги этого желают.

Как она и ожидала, ее персоной Стражи заинтересовались куда больше, а о Джимбо и говорить нечего. Однако понадобилось еще битых двадцать минут на объяснения и даже споры, и Глэдис не сомневалась, что за это время Стражи успели провести множество тайных проверок, и лишь потом капитан позволил им ступить за пределы рощи.

— Никоим образом нельзя ручаться, что царь удостоит вас аудиенции, — сказал он. — Я направлю вас во дворец, но за то, что будет там, я не отвечаю.

От рощи через не менее ухоженную лужайку вела дорожка, по которой они прошли к обсаженной деревьями большой дороге, где их ждала роскошная машина. С радостью усаживаясь в нее, Глэдис думала, что машина эта новее и не в пример удобнее ее верного такси, хотя по очертаниям лет на пятьдесят старше. Как приятно, должно быть, будет прокатиться!

У Верховного главы к этому времени набежало несколько новых причин кипеть от гнева.

— Эти мне гвальдийцы! — прошипел он, плюхнувшись на сиденье рядом с Глэдис. — Думают, им вся Пентархия принадлежит! Смотрели на меня свысока, весь отряд, потому что я всего лишь полукровка!

— Нет, ты сам это подумал, — попыталась вразумить его Глэдис. — Но, судя по тому, как они себя вели, мне показалось, что этот ваш Арт не очень-то жалуют. Так?

Верховный глава вспомнил партию призывников — все эти хулиганы, гвальдиец со странностями и недужный кентавр.

— Весьма вероятно, — мрачно признался он. — К сожалению, царь уже некоторое время назад дал это понять. А как ты догадалась?

— Посмотрела и увидела, — отозвалась Глэдис.

Машина на полной скорости катила вверх по холму, где у реки громоздился городок. Дома были совсем незнакомого Глэдис стиля, одни узкие и высокие, как в сказках, другие низкие, приземистые, с огромными дверями, однако, подумала она, чтобы стиль понравился, не обязательно знать, как он называется. Крутые крыши, синие или красные, один приземистый мостик и один паутинистый, выстреливающие в небо башни, диковатые, китайско-готические, — и все это словно тянется к серому величественному зданию на самой вершине.

— Какой прелестный город!

— Он почти не изменился, — заметил Верховный глава, — но с тех пор, как я здесь был в последний раз, построили несообразно много жилья для кентавров. Испортили Восточный квартал.

— А это что за башня?

— Какой-то новомодный завод.

Дальнейшие его замечания нагоняли такое же уныние. Глэдис понимала, что он сердится, но это начинало раздражать. Она-то приложила все усилия, чтобы показать, что у них общее дело, — а он сначала попытался избавиться от нее, а теперь душит снобистскими замечаниями, стоит ей рот раскрыть. Машина медленно проурчала по людной площади, уставленной прилавками. По большей части там громоздились горы фруктов, однако Глэдис увидела и мясо, и сыр, и одежду, а в одном месте продавали даже животных.

— Ой, обожаю рынки! А что это были за звери?

— Не заметил, — буркнул Верховный глава.

Когда машина выехала с площади и начала по спирали подниматься вверх, терпение у Глэдис лопнуло.

— Знаешь, ты столько лет проторчал в этом своем Арте, — сказала она Главе, — что превратился в какого-то унылого зануду. Да расслабься уже! Лен хотя бы смеяться умел!

— Я не Лен! — рявкнул Верховный глава.

— Нет, ты Лен! — отрезала Глэдис. — Ты Лен в этом мире, и я рада, что была знакома с тем, другим. Если бы он был как ты, я бы ни за что за него не вышла.

Верховный глава не удостоил ее очевидным ответом, однако от гнева лицо его стало чуть ли не фиолетовым. Три мира в сговоре ополчились против него! Три мира пытаются выставить его смешным и никому не нужным! Когда машина мягко остановилась капотом в сторону больших арочных ворот, которые вели к серо-белому дворцу, венчавшему Ладлин, и дорогу ей преградила шеренга элегантных молодых кентавров, не желавших пропускать ее дальше, Глава едва не завизжал. Один взгляд в сторону шофера — очередного гвальдийца — показал, что этот господин и дальше будет сидеть с надменным видом и пусть все идет своим чередом.

Верховный глава распахнул дверцу и двинулся на кентавров:

— Я Верховный глава Арта. Сейчас же пропустите меня к царю!

Они стояли в ряд плечом к плечу — в таких же ливреях, что и Стража Рощи, — и смотрели на него сверху вниз, свесив прямые носы, в которых было что-то лошадиное.

— Простите, сударь, — сказал тот, что посередине. — Мы не получали распоряжения пропускать никого вашей наружности.

Хотя эти стражи напоминали Гугона не больше, чем изящный клинок — глыбу руды, Глава почувствовал, что против него ополчилась еще и вся раса кентавров. Он обрушился на них. Угрожал. Бранился. Шофер открыл окно, чтобы лучше слышать. Собралась заинтересованная толпа. Глэдис вылезла из машины — Джимбо семенил следом — и подошла к шоферу поговорить.

— Что надо сделать, чтобы нас пропустили?

Тот пожал плечами:

— Ничего не попишешь. Раз у них нет приказа, они вас не впустят.

Глэдис не схватила его за грудки, как ни велико было искушение, а огляделась. И ворота, и шеренга кентавров в придачу были просто доверху полны волшебной силы. Откуда она бралась, Глэдис не понимала, однако чувствовала, что этот заслон ей не преодолеть ни в одиночку, ни вместе с Верховным главой, даже если удастся склонить его к сотрудничеству, в чем она сомневалась. Что-то он полез в бутылку. Столкнуться с такой силой она не ожидала, но все равно должен был найтись какой-то способ попасть во дворец. Кто-то его наверняка знает. Она повернулась и двинулась в сторону толпы зевак.

Они явно видели такое впервые в жизни. Все они — и кентавры, и люди, и две-три курьезные диковины, которых Глэдис не опознала, — испуганно попятились от нее, все, кроме одного. Этот один, маленький, бухгалтерского вида очкарик с авоськой апельсинов; судя по всему, он остановился поглазеть, когда возвращался в свою контору с рынка, и был так зачарован, что не мог шелохнуться. Поскольку был он, похоже, безобиден, совсем растерялся и просто оказался ближе всех, Глэдис крепко взяла его за локоть.

— Прости, солнышко, что беспокою, но, может, хотя бы ты знаешь, как тут попадают к царю? Я бы не стала спрашивать, но мне, понимаешь, по очень важному делу.

Человечек растерялся еще сильнее.

— Признаться, я был уверен, что невидим, — сказал он.

Чокнутый, подумала Глэдис. Везет же мне.

— Нет, солнышко, к сожалению, ты не невидимка. Тетушка Глэдис прекрасно тебя видит. Прости, что потревожила.

Она выпустила его локоть и уже собралась было повернуться, как вдруг поняла, что все кругом как-то странно притихли. И толпа, и шеренга кентавров глядели на нее не мигая. Водитель вывесился из окна и откровенно глазел. Верховный глава на заднем плане превратился в скульптурную аллегорию неистовства. Глэдис медленно повернулась обратно к чокнутому человечку и обнаружила, что тот виновато улыбается.

— Все верно, — сказал он. — Люблю время от времени улизнуть на рынок. У меня привычка — глупости, конечно, — самому выбирать себе фрукты. И обычно никто ничего не подозревает, поскольку, если я пожелаю, меня видят лишь другие особы царской крови — это факт.

— Лишь другие… значит, вы… но я-то нет… — пролепетала Глэдис.

— Нет. Что меня и озадачивает, — согласился человечек. — Вы меня видели, но при этом, насколько мне известно, не принадлежите к числу моих родственников. Если бы принадлежали, я бы, несомненно, знал. Вы, если позволите, личность довольно запоминающаяся.

— Я из Иномирья, — сказала Глэдис. — Мне следует называть вас «ваше величество»?

— С этим сложности, — сказал он. — Если вы из Иномирья, значит я в принципе не могу быть вашим царем, но поскольку вам, я так понимаю, необходимо увидеться со мной, а вон тот человек, как я начинаю догадываться, — Верховный глава Арта, следовательно, происходящее требует неотложного вмешательства. Думаю, лучше всего нам всем отправиться ко мне в кабинет.

Пять минут спустя, по-прежнему сильно огорошенная, Глэдис вместе с царем и Верховным главой очутилась в скромной комнате во дворце, обшитой деревянными панелями. У окна стоял письменный стол, такой же скромный, как и вся комната. Рука хозяина чувствовалась здесь только благодаря множеству растений в горшках, от тропического папоротника до карликовой розы, но стоило Глэдис увидеть, как царь сначала вываливает апельсины из авоськи в миску на столе, а потом пробует пальцем землю в ближайших горшках, чтобы проверить, не пора ли поливать, как она поняла, что эта комната для царя — настоящая тихая гавань. Покончив с этим, его величество Рудольф IX, царь Треньена, Фриньена и Корриардена, протектор Литы и сюзерен пятины Орты, снял свои бухгалтерские очки и протер их носовым платком.

Глэдис отметила про себя, что носовые платки изобрел Ричард II, король английский. Насчет очков она не была уверена.

— А эти очки — они тоже были среди идей, которые спустили из Арта, да, ваш-величество?

Он надел очки обратно и обвел их взглядом круглых, увеличенных линзами глаз.

— Пожалуй, да, несколько сотен лет назад. А что? Это плохо?

Глэдис угрюмо кивнула.

— Тогда сядьте, — сказал царь и махнул рукой в сторону нескольких простых, обитых тканью стульев у папоротника возле камина, — и все мне расскажите. Давайте начнем с вас, досточтимый маг Лоуренс.

Верховный глава, теперь очень бледный и замученный, взялся за спинку стула, но остался стоять с чопорным видом.

— Ваше величество, то, что я собираюсь сказать, весьма серьезно и предназначено только для ваших ушей.

— Не сомневаюсь, — ответил царь. — Однако мне представляется, что то, что вы собираетесь мне сообщить, тесно связано с тем, что желает рассказать эта дама. И хотя я чувствую, что вы относитесь к ней враждебно, я не вижу в ней угрозы. Поэтому прошу вас, сядьте и продолжайте, брат Лоуренс.

Верховный глава досадливо поморщился, но все же повиновался.

Пока он говорил, Глэдис сидела, прижав к себе Джимбо, и едва сдерживала радостное улюлюканье, слыша, что творилось в Арте. Ах, какие девочки, ах, умнички! Она была в восторге, хотя и догадывалась — по тому, как тряслась ее ляжка от смеха Джимбо, — что способ обуздания вибраций оказался для них самих несколько неожиданным. Впрочем, у юной Флэн всегда было хорошо с чутьем. Глэдис с самого начала подозревала, что Морин выбрала Флэн не вполне бескорыстно, но все равно получилось идеально. Интересно, подумала Глэдис, что царя рассказ Верховного главы не особенно встревожил. Он делал суровое лицо, он кивал, но ничуть не был ни напуган, ни возмущен.

— Благодарю вас, маг, — сказал царь, когда Верховный глава закончил. — Я сочувствую вашему негодованию и потрясению, однако, должен сказать, мне уже несколько лет представляется, что Арту нужны реформы. Должно быть, вы догадались о моих чувствах по составу призывников, которых я отправил вам прошлой весной.

— Отбросы, — мрачно ответил Верховный глава. — Ваше величество…

— По большей части и правда отбросы, — согласился царь. — Нам нужно было как-то набрать необходимое число, но ни мне, ни моим советникам больше не хотелось, чтобы лучшие юные волшебные дарования тратили время и силы в Арте. Однако кентавра и гвальдийца я выбрал сам. Оба — реликты прежних времен, у обоих значительные способности к необузданной магии. Я уповал на то, что именно такая волшебная сила раскачает вибрации Арта, что, подозреваю, и произошло, однако принял меры, чтобы их уравновесить, на случай катастрофы, — направил к вам наследника пятины с соответствующим даром и образованием. А если бы и эти три моих посланника не смогли ничего сделать, следующим шагом я бы прибыл в Арт лично и заставил вас произвести реформы. Разумеется, я не рассчитывал на прямое вмешательство со стороны Иномирья. Кстати… — царь взялся за дужки очков и нацелил откровенно тревожный взгляд на измученное лицо Верховного главы, — разве юный Родрик Гордано не сыграл во всем этом никакой роли? Не припомню, чтобы вы упоминали о нем, маг.

— Ваше величество, — сказал Верховный глава, — я ничем не заслужил такого обращения… такого деспотического, однобокого подхода! Понятия не имею!.. — Голос его сорвался.

Царь воспользовался тем, что голос Главы сорвался, и продолжил задумчиво, но настойчиво:

— Вы говорили, что юный Фило и кентавр непостижимым образом проникли в глубины цитадели в компании молодой женщины из Иномирья и ее ребенка, однако так и не разъяснили мне, в чем была причина…

Верховный глава взял себя в руки.

— Я унаследовал традицию, — придушенно выдавил он. — И прилагал все старания, чтобы сохранить ее, ваше величество. Я… Я все это время вел себя гуманно и милосердно, как предписывала традиция. Традиция говорила мне, что мой долг — приютить дам, попавших в беду. Я не сделал ничего дурного. Я принял их как гостей, я постарался выяснить, как отправить их домой. При этом я постоянно напоминал им о нашем Обете и о его связи с вибрациями — и что я получил в награду? Пропал Арт, пропали его ценности. Откуда мне было знать, что они из Иномирья? Традиция говорила мне, что обитатели Иномирья — не люди!

Отчаяние Главы было неподдельно. Глэдис пожалела его, хотя и понимала, что отчасти это шумовая завеса, чтобы замаскировать факты. Царь тоже так решил. Руки его по-прежнему придерживали дужки очков, чтобы окуляры были направлены на Верховного главу.

— Маг, в том, что вы хороший человек, я не сомневаюсь, хотя и предпочел бы, чтобы вы были чуть меньше привержены традициям. Было бы полезно чуть глубже исследовать Иномирье, чуть чаще сомневаться в традициях. Так вот, если помните, я спрашивал вас о юном Гордано.

Верховный глава снова с явным усилием взял себя в руки:

— И верно, ваше величество. Прошу меня извинить. Я потрясен и не вполне владею собой. Полагаю, что этот юноша в числе плясунов, которые в данный момент требуют в Арте моей крови.

Джимбо пихнул Глэдис, но она в этом и не нуждалась.

— Лоуренс! — воскликнула она. — Это наглое вранье! Сам знаешь. Ты отправил Тода шпионить в мой мир. Я это знаю, потому что повстречала его по дороге сюда. Это не то чтобы совпадение, ваш-величество, — объяснила она царю. — Дорога только одна, похоже, кто-то ее оберегает, а Тод слегка сбился с пути. Вот и застрял, а я оказалась поблизости и вывела его. Пока мы добирались сюда, он рассказал мне про все свои приключения.

Царь посмотрел на Верховного главу:

— Маг?

— Он попался, — сказал Верховный глава с достоинством, поскольку и сам попался, — когда обнимался с девицей по имени Зилла. Он заслуживал наказания. Как правило, подобных нарушителей я ссылаю в Иномирье.

— И вы собственными руками подписали себе приговор, досточтимый маг, — мягко сказал царь. — Переправлять призывника куда бы то ни было, кроме как домой в Пентархию, незаконно, и я уверен, что вам это известно. К сожалению, вы, похоже, дали мне официальный повод сместить вас с должности. Но мне в любом случае пришлось бы это сделать. Видите ли, меня беспокоил не только крайний традиционализм Арта. По всей видимости, вы очутились под властью Литы…

— Клянусь, это совсем не так! — запротестовал Верховный глава. — В последний раз, когда нас посещали Владычицы Литы, я принял все меры…

— Вероятно, — перебил его царь. — Вероятно, вы сами не поняли, как стали их жертвами. Однако иначе я не могу объяснить, почему в последние десять лет именно Лита бесперебойно снабжается идеями и изобретениями, к которым остальная Пентархия доступа не имеет. И не могу избавиться от подозрения, что именно деятельность Арта стала причиной подъема уровня моря…

— Так и было, ваш-величество, — вмешалась Глэдис. — Я с этим и пришла. Ваш Великий Кентавр…

Царь обратил прицельные очки на нее:

— Тогда, пожалуй, расскажите мне все, госпожа… э…

— Глэдис. Так вот, ваш-величество…

— Только сначала расскажите мне о вторжении в Арт, — попросил царь. — Едва ли столь могущественная волшебница не имеет к этому отношения.

Какой проницательный, подумала она. И рассказала ему все от начала до конца, и все это время чувствовала, как бедный Верховный глава на стуле напротив впадает попеременно то в ярость, то в отчаяние. Лен лучше скрывал бы свои чувства, подумала она, хотя и Лен всегда был немного склонен к узколобости. Наверное, это просто в характере обоих двойников. Сначала она рассказала царю о ракете, потом изложила все, что узнала от Великого Кентавра.

— Он болен, — сказала она в заключение. — А все из-за идей. Он сказал мне, что идеи переносят вещество — то есть энергию — в самом концентрированном виде. Сейчас ваша вселенная, ваш-величество, закормлена, а наша истощена. Как я говорила нашему Лоуренсу, Арт крепко ошибся, когда запустил у нас всю эту историю с глобальным потеплением, потому что ваш мир и так переполнен всем тем, что вы забрали у нас, и когда вы решили вытянуть из нас еще одну идею, от этого было больше вреда, чем пользы. Было бы куда полезнее для вас же объяснить нам, что нам делать с нашей бедой.

— Возможно, — проговорил царь с пониманием.

— Но это не все, — продолжала Глэдис. — Я рада, что у нас получился разговор — вчетвером, вместе, — а вы упомянули Тода: теперь-то в голове у меня все сложилось. Это ведь вы сказали, ваш-величество, про бесперебойный поток идей, который течет в Литу. Я этот поток видела — еще давно. Это как огромная сточная труба, и, к сожалению, я знаю, что это. Видите ли, Тод мне сказал, что его приставили шпионить к человеку из нашего Внутреннего Круга — зовут его Марк Листер, и он объявился прямо из ниоткуда с такими талантами, что просто не верилось, и я нипочем не могла взять в толк, как так вышло, но я тогда только-только овдовела, и голова была занята другим, например, скандалом с дочкой и кем заменить Лена в Круге, ну и я взяла и впустила его, в общем, сами понимаете. Короче, Тод говорит, наш Марк очень похож на одного человека из Литы, его зовут Геррель…

— Постойте, — сказал царь. — Ясно. Геррель Листаниан уже давно нас удивляет. Значит, та женщина, Марсения, не только совершила гнусность, но и отравила тем самым наш мир. Прекрасно. Теперь я спокойно могу закрыть вопрос с Марсенией.

— Похоже, хорошо бы вам заодно закрыть вопрос со всей вашей Литой, — заметила Глэдис.

— Увы, не могу, — ответил царь. — Наш бывший Верховный глава поведает вам, как Лита вскоре после основания Арта была отдана во владение колдуньям — магам-женщинам.

— Про это я могу говорить часами, — горько отозвался Верховный глава. — Да, сначала это было задумано как мера безопасности — хотите верьте, хотите нет: было решено разделить магов мужского и женского пола. Ну и, короче говоря, Лита защищена всеми средствами, и магическими, и юридическими. Если сместить этих женщин, будет настоящая гражданская война.

— Это еще вопрос, — сказал царь. — Лично я надеюсь, что она уже началась. — Он подался вперед. — Я рад, что вы ко мне пришли. Наши Силы знают, что делают. Так вышло, что я могу дополнить картину. Во всей сложной ситуации с Литой самое прискорбное — то, что и у меня есть свои шпионы. И сегодня утром мне донесли из Литы, что во владения госпожи Марсении внезапно прибыли кентавр, гвальдиец, маленький ребенок и молодая женщина.

Верховный глава и Глэдис разом вскрикнули.

— По одному, — мягко попросил царь. — Брат Лоуренс?

— Это невозможно! — сказал Верховный глава. — Я собирался сказать, что они не могли выбраться из Арта, но если речь идет о необузданной магии, то, пожалуй, я… Но, ваше величество, вам же известно, что делают в Лите с гвальдийцами. Я один из результатов — я точно знаю.

— Да, конечно, — сказал царь. — Я не забываю о Фило. Мой агент получил указания всячески ему помогать. А вы, мадам? — Он повернулся к Глэдис.

Она закрыла лицо руками. Джимбо стрекотал и пихал ее в покрытое стеклярусом колено.

— Бедная Зилла, — сказала Глэдис. — Ваш-величество, она любит Марка Листера, и у нее есть сила. Как только она увидит вторую половину Марка, она сразу все поймет. И попытается воссоединить его. Ваш-величество, Марку известны все тайны Круга и вдобавок он специалист по компьютерам. Очень много идей.

— Верно, — согласился царь. — Надо ей помешать.

— Обязательно, — сказала Глэдис, и на нее снизошла мрачность ипостаси Богини. — Мне нужно попасть туда как можно скорее и помешать ей.

Зилла мечтала только об одном: лишь бы Маркус наконец унялся. Он не спал уже две трети артского дня и почти весь литский, и это утомило бы любого ребенка его возраста, а Маркуса даже не клонило в сон — он только капризничал. Все возможности игрушек из мешка были давно исчерпаны. Комната, в которой они сидели, тоже ничем не радовала. Нет, это была не совсем камера, но с каменными стенами и крайне скудно обставленная. Поскольку свет падал сквозь единственное зарешеченное окно, расположенное довольно высоко, Зилла заключила, что они в полуподвале, хотя по пути сюда вроде бы не было никаких лестниц. Дверь была прочная и крепко заперта. Вот как раз сейчас Маркус в нее колошматил. Зилле страстно хотелось, чтобы он перестал и немного поспал или по крайней мере дал ей время подумать.

Ей надо было подумать о том, что сказала госпожа Марсения. За приторными словами этой женщины наверняка скрывалось что-то такое, что позволило бы ей обратить эту безнадежную ситуацию себе на пользу. Но Зилла ни о чем не могла думать, пока Маркус молотил в дверь. Кроме того, она понимала, что должна волноваться за Фило и Джоша и думать о Тоде — что она в некотором смысле обязана всегда ругать себя за то, что от нее всем вокруг одни неприятности, — но и на этом было не сосредоточиться. В сущности, место в голове оставалось только для одной мысли, которая, несмотря на все отвлекающие маневры Маркуса, казалась ей исключительно бредовой: Зилла была счастлива. Счастлива и спокойна. Здесь Геррель. Он придет. Надо только подождать.

Она твердила себе, что это полная чушь, но безрезультатно. Свет, падавший сквозь решетку, окрасился в вечерние тона. С тех пор, как их заперли в этой комнате, никто так не появился, даже поесть не принесли. Надежда давно угасла бы, только это была не надежда — это была вера. И все равно, поскольку Маркус нервничал отчасти от голода, пора было задуматься, чем его отвлечь.

Зилла встала с шаткой койки:

— Послушай, Маркус. Не надо стучать в дверь, зайчик. Давай построим домик на полу.

Маркус повернулся и просиял:

— Бом!

Они разобрали на дощечки всю скудную мебель. Маркус был просто мастер все расчленять. Он бодро и весело превратил шаткую койку в кучку палочек и планок. На некоторое время он отвлекся — ведь ему разрешили делать то, что так часто запрещали, — но снова раскапризничался, когда Зилла попыталась уговорить его сложить из палочек домик. Зилла настояла на своем. Они построили шалашик Иа-Иа, очень похожий, — и тут открылась дверь и в комнату вальяжно вошел Геррель.

Маркус кинулся к нему с шумными изъявлениями дружеских чувств.

— Бом, бом, бом, бом! — вопил он, тыча пальцем в сторону шалашика и колотя по полу оставшейся планкой от койки.

Геррель скривился:

— Что бом-бом, то бом-бом. Хочешь завести свинью?

— Бом! — повторил Маркус, решив, что его не поняли.

— Да, я знаю, что это дом, дружок. — Геррель подхватил Маркуса с пола вместе с планкой и прошел с ним по всей комнате, да не просто так, а сначала по стене у окна до потолка, а потом через весь потолок вверх тормашками и вниз по противоположной стене.

Маркус решил, что это просто чудесно, и в восторге размахивал планкой. Выделывается, подумала Зилла. Развлекает меня фокусами, как на вечеринке. А может, показывает мне, каков он на самом деле. Эти бесстрастные мысли отнюдь не вредили ощущению чистого счастья. Геррель пришел. Она верила не напрасно.

— Исё! — скомандовал Маркус, когда Геррель опустил его на пол.

— Как пожелаешь, — согласился Геррель и еще раз бросил вызов тяготению и обошел с Маркусом на руках всю комнату, но на этот раз вдоль — вверх по двери, вниз по дальней стене, — отчего Зилле пришлось попятиться к окну. Она смотрела на его угловатую фигуру шута, когда она прошла мимо вниз головой, едва не зацепив макушкой домик Иа. Джокер, Шут, Висельник. Геррель все это ей втолковывал. Вероятно, при этом еще и окружал комнату какой-то защитой. Она отметила, что он не говорил ничего важного, пока не спустился обратно и не выпрямился на том месте, где раньше была койка.

— Кентавр еще в роще, — сказал он. — Никак не могут его выманить. А маленький гвальдиец исчез.

— Фил… то есть Амфетрон? — спросила Зилла.

— Било! — заорал Маркус на руках у Герреля.

Геррель легонько похлопал его ладонью по губам:

— Эй ты, помалкивай. Не умеешь ты тайны хранить, и мама твоя не умеет, правда? Если не умеешь хранить тайны, в Лите тебе крышка. Так вот, гвальдиец. Некоторое время назад матушка послала к нему нашу прелестную Аликию. Я думаю, она решила начать с воплощения доброты и робости, но поскольку эта девица не сумела выманить кентавра из рощи, ума не приложу, как она собиралась соблазнить гвальдийца. Впрочем, ей и случая не представилось. Примчалась обратно, вопя как резаная: мол, в комнате никого нет. Ну, теперь на него облава, все силы брошены. У тебя есть какие-нибудь соображения? Матушка послала спросить тебя. Все думают, что я допрашиваю тебя с пристрастием.

Все это Геррель сказал легко, со смешком в голосе, да и обращался как будто по большей части к Маркусу. Зилла попыталась перехватить его взгляд, но оказалось, что это очень трудно. Геррель в основном смотрел в макушку Маркуса.

— Он говорил мне… ну, Фи… Амфетрон, что у него нет вообще никаких дарований, — произнесла Зилла. — Его родственники считают, что он выродок.

Говорить о Фило такие унизительные вещи было скверно, но иначе ему было не помочь. Пусть Марсения решит, что от него мало толку, и не станет искать его слишком усердно, — может, тогда ему удастся спастись. Зилла очень хотела придумать, как помочь Джошу.

— Неужели они хотят оставить его на племя?

— Ну, он же гвальдиец, пусть и выродок, — легкомысленно отозвался Геррель. — Нам всегда нужны гвальдийцы на племя, и они всегда пытаются сбежать. Вроде бы считают, что это бесчестье. Забавная мысль. Те, кому удается улизнуть, потом, похоже, считают себя изгоями и не приближаются к другим гвальдийцам — по крайней мере, мне так говорили. А те, кого ловят, всегда кончают с собой.

— Ужас! — вырвалось у Зиллы.

— Да-да, — сказал Геррель. — Я сам видел, как мой отец перерезал себе глотку.

Тут он все-таки посмотрел на Зиллу. Лицо у него сморщилось в небрежную улыбку, но за ней Зилла увидела другое лицо — не Марка, а подлинного Герреля, совсем не такого, как улыбавшийся ей шут с бородкой, — и лицо это кричало. Ему удавалось проявиться только в глазах Герреля. Эти глаза молили Зиллу о помощи.

— Мне тогда было примерно столько же, сколько нашему дружочку, — добавил Геррель и ласково покачал Маркуса. — Зилла, зачем ты здесь?

Она жаждала обнять его вместе с Маркусом и сказать, что все хорошо, что все муки уже позади. Но она смотрела на него поверх дурацкого шалашика — и был он так далеко, что и не достать.

— Я же тебе сказала, — выдавила она и все-таки сумела обнять его, не физически, но сильно и уверенно, сделать так, чтобы он ощутил, как ее сущность обволакивает его, хотя и стоял по ту сторону шалашика. — Мне было очень нужно. Я была в Арте и видела тебя, ну, в зеркале, ты говорил с Верховным главой.

— В Арте? — удивился Геррель. — А что ты делала в Арте? Там, где ты жила, тебе ничего не грозило! Ты же бросила меня… Марка… его. Я был даже рад, честно говоря. Я старался быть благодарным.

— Благодарным? — воскликнула она. — Это был такой кошмар, что я сбежала с Земли!

— И при этом, представь себе, освободила меня… его… потому что сбежала. Как так вышло, сам не понимаю, может быть, дело в том, сколько сил мне пришлось потратить, чтобы матушка о тебе не узнала, но как только ты сбежала, он превратился практически в свободную сущность. И я решил, что ему, пожалуй, стоит чуточку разгрести свинарник в этом вашем мире, и отпустил его на волю, но с указанием, чтобы он сообщил Иномирью, как мы его, Иномирье то есть, эксплуатируем. Она только что обнаружила, что он сделал. И изо всех сил старается его примерно наказать. Потому-то я и здесь. Зилла, почему ты бросила меня… его?

Лицо его по-прежнему улыбалось ей, но она не обратила на него внимания и заговорила прямо с тем лицом, которое за ним скрывалось.

— Он… Марк… был такой… ну, плоский, что ли… И это пугало. Потом однажды ночью у меня было что-то вроде видения — он… ты… На дне глубокого колодца и женщина, которая тобой питалась. Я думала, это Поли, но, конечно, это была не она. А я была беременна и решила, что ничего не могу поделать. Я знала, что это безнадежно. Это… это и для меня было просто ужасно. Ты… он… даже не пытался меня разыскать.

— Еще бы, дураков нет, — шутливо бросил Геррель. — Тебе чем дальше от него, тем безопаснее. Но если бы я знал… как зовут нашего дружочка?

— Маркус.

— Баркис, — сонно подтвердил Маркус.

— Я бы научил тебя, Маркус, что нельзя ни в коем случае приближаться к нам… К нему. — Улыбка наконец сошла с лица Герреля. — Зилла, ты понимаешь, что стоит ей узнать, кто такой Маркус, — и мы с тобой трупы? Понимаешь, да? Теперь она знает, что я… что Марк сделал, и не станет тратить на меня время. Маленький ребенок, ее плоть и кровь, гораздо, гораздо податливее.

— Значит, не узнает. — И Зилла плотнее укутала чарами Маркуса и Герреля тоже. — Геррель…

Он склонил голову набок и разглядывал ее.

— О Богиня, — сказал он. — Самое странное, что я во плоти, почитай, и не касался тебя.

В каменной комнате стало тесно от тоски.

— Верни Марка, — сказала Зилла. — Без него ты пропадешь. Не бросай его, не дай ей его наказать.

— Я же тебе говорю, я не знаю как. Весь обряд был в полной отключке.

Зилла взорвалась:

— Должен знать! Ты… это же чутье! Он же и есть ты!

Геррель снова улыбнулся, спрятав кричащее лицо.

Зилла в ярости продолжила:

— А я готова спорить, она разделила вас твоей же силой! И все время тебя ест! Да как только ты позволил так себя поработить?!

— А я и не позволял. — Геррель держался совсем как раньше — шутливо и легкомысленно. — Я же тогда был как Маркус. И был обряд, очень красивый и величественный, и меня обрезали, а она съела мою крайнюю плоть.

— Фу, гадость! — Гнев у Зиллы мгновенно сменился слепящим отвращением. — Все-таки ведьмовство — это так мерзко! Я, наверное, поэтому и… Слушай, Геррель, это чушь какая-то. Каждые семь лет у человека обновляется треть всех клеток. Прошло больше двадцати одного года — ей уже вообще нечем тебя держать!

Геррель засмеялся и попрыгал с Маркусом на руках. Он будто и не слышал Зиллу.

— Ладно, — сказала Зилла. — Если она все-таки еще держит тебя, значит и ты ее держишь точно так же. Должно быть так, правда?

— Может, Маркус решит эту задачку? — Геррель с улыбкой повернул голову. — Ну как, матушка, годится? Полное признание обоих виновных.

— Да, спасибо, милый. Славно, славно.

К нему по чему-то вроде просторной каменной террасы подошла госпожа Марсения — на сей раз в бордовом бархате. Ее шлейф мягко волочился по плиткам за спиной.

— Твою часть я прекрасно слышала, Геррель, и мне очень досадно. Но, вижу, ты забрал ребенка. За это я, быть может, и прощу тебя. Неси его сюда, милый. Все готово для обряда.

«Почему я даже не удивлена? — подумала Зилла. — И не возмущена. Просто онемела».

Ее окружили женщины — все нарядные. Их платья сияли в оранжево-рубиновом свете заката, заполонившего небо за деревьями на дальнем конце лужайки. Значит, комната, в которой они сидели, была просто морок? Зилле стало так стыдно, что даже онемение прошло. Выходит, они с Маркусом полдня болтались по прямоугольному участку открытой террасы. Как глупо! Но думать об этом сейчас было бессмысленно. Лужайка — на фут ниже террасы — была освещена тремя треножниками, в каждом пылал ослепительный огонь. Посередине стоял низкий стол. На нем сверкали ножи — отливали цветами пламени и заката.

— А далеко отсюда до поместья госпожи Марсении? — спросил Тод Миккеля, когда они спешили обратно по дорожке.

— Напрямик рукой подать, — ответил Миккель. — Сразу за границей, но между нами широкое устье реки. С тех пор как начались наводнения, приходится объезжать за много миль.

— А я и не знал, что так близко, — сказал Тод. — Никогда не задумывался, что у тебя такое опасное соседство.

— Да ладно — не знал! — Миккель шагал в своих сапожищах широко-широко. — Это баронское поместье учреждено для охраны границы. Здешние кентавры этим в основном и заняты. Пока не появился Пауль, нам приходилось еще и мага на жалованье держать.

— Пауль? Новый муж Аманды? Так он тоже маг?

— Не совсем. Он со Святого острова, что у побережья Литы. Там все от природы не подвержены влиянию Литы. Генетика.

Тод подумал, что Миккель говорит о Пауле как-то суховато. И порадовался, что его двоюродный брат все-таки не совсем святой.

— Твоя мать из-за этого за него вышла?

— Нет! — едва не рявкнул Миккель. — По любви. Я думал, мы оставим Пауля тут, а сами…

— Нет, — сказал Тод. — Я беру его. А ты оставайся.

— Эй, послушай!.. — оторопел Миккель.

— Сам послушай, — сказал Тод. — Одного гвальдийца эта женщина уже держит в плену. А ты наполовину гвальдиец, а на другую половину у тебя наследный дар Гордано…

— Что-то я ни того ни другого не замечаю, — сказал Миккель.

— Марсения заметит. Боги адского обода, она захочет заполучить тебя даже сильнее, чем меня! Старик-отец в жизни меня не простит, если из-за меня пропадем мы оба!

Похоже, этот довод заставил Миккеля замолчать. Когда они подошли к кентаврам, слонявшимся у конца дорожки, Тод поднял голову и посмотрел в огромную желтеющую чашу небес. Если повезет, они доберутся до Джоша к закату. У ближайшего кентавра лицо было бледное, треугольное, будто ломоть белого сыра, и было ясно, что его тут в некотором роде уважают. Тод перехватил его.

— Вы здесь главный? Хорошо. Кентавр в роще — не призрак. Это Хорджок Анфалемос Гальпетто-Кефальди — знаете это семейство? Прекрасно. Он в осаде в священной роще госпожи Марсении, ему грозит беда. Можете отрядить со мной своих самых быстрых сородичей? Нам надо поскорее туда и обратно, и я не хочу, чтобы кто-то отстал по пути. Скажите им, пусть соберутся возле моей машины через пять минут.

— Ну прямо маленький пентарх! — пробормотал Миккель.

Царь словно бы никуда и не спешил. Раздавал приказы — или, точнее, обращался с ласковыми просьбами к кентаврам, людям и всяким курьезным диковинам. Кто-то был в форме, а кто и в строгом костюме, но все, как заметила Глэдис, бросались исполнять, словно под страхом смертной казни. Из этого она заключила, что царь способен мобилизовать самые грозные силы. А ведь, казалось бы, такой маленький, мягкий человечек. А еще она заметила, что он всегда знает, что делает. В сущности, растерялся он только раз — когда он учтиво спросил гостей, что бы они хотели поесть, прежде чем отправиться в Литу. Глава попросил пассета, Глэдис — сосисок.

Гномообразный лакей только глаза вытаращил. Царь заморгал. Стало ясно, что обе просьбы просто ни в какие ворота не лезли.

— А эфирный лемур? — спросил царь, слегка опомнившись. — Что он будет есть?

— Ничего, — разом ответили Глава и Глэдис.

Глава смерил ее испепеляющим взглядом и пояснил:

— Видите ли, ваше величество, эти существа с другого обода Колеса. Говорят, они питаются низменными энергиями. У хозяйки этого лемура их, несомненно, в изобилии.

— Ну право, досточтимый маг, — укорил его царь. — Я понимаю, сложившееся положение для вас крайне неприятно, а будущее туманно, однако я вынужден настаивать на соблюдении правил вежливости. Вам станет легче, если я попытаюсь выяснить, что сейчас происходит в Арте?

Лицо Верховного главы все перекосилось от энтузиазма. Вот бедолага, подумала Глэдис.

— Если… если возможно, ваше величество.

Царь поднялся, не спеша прошел к столу и немного постоял там, уставясь в окно и вроде бы бесцельно барабаня пальцами по сукну.

— Как вы знаете, — заметил он, — я редко делаю это сам, но, думаю, сейчас самое время. Ага. Что касается приливов, они сейчас не особенно сильны, но что-то… нет, верней сказать, кто-то… даровал мне великолепный диапазон частот. Прошу.

Окно перед ним подернулось рябью, помутнело и все покрылось искорками. Будто старый телевизор разогревается, подумала Глэдис. И, как в телевизоре, сначала включился звук. Смех. Раскаты и взрывы хохота.

Один раскат прервался, послышался голос:

— Арт слушает. Это еще кто?

— Да опять Лита, пошли их куда подальше, — сказал другой голос.

— Это царь, — отчеканил его величество, — желает побеседовать с ответственным лицом.

— Ой! О Богиня! — испугался первый голос. Последовал приглушенный спор, хихиканье, затем грохот опрокинутого стула.

— Да, все нормально, сейчас она его позовет, — сказал еще один голос. — Принеси кофе! Быстро!

Раздалось негромкое «флик», и окно расчистилось, налилось ярким голубым светом, и в нем показалось огромное, вдвое больше натуральной величины, лицо. Оно слегка колыхалось. На миг Глэдис показалось, будто перед ней снова Великий Кентавр. Но это был человек, изо всех сил старавшийся держаться серьезно и по-деловому. Тщательно подбирая слова, он произнес:

— Я исполняющий обязанности Верховного главы вплоть до ближайших выборов, ваше величество. Чем могу служить?

— Эдвард! — воскликнул бывший Верховный глава. У него сделался такой вид, будто его предали.

— Ну, можете рассказать мне, что у вас происходит, — предложил царь упомянутому Эдварду.

— Сейчас — ничего особенного, — ответил тот. — Вам придется простить меня, ваше величество. Мы тут все очень пьяны. У нас уже довольно давно праздник — отмена Обета и Устава, знаете ли.

Верховный глава закрыл лицо руками.

— Собираетесь учредить новые? — уточнил царь.

— Не прямо сейчас, — сказал Эдвард. — То есть — да, разумеется, ваше величество. Кто-то вроде говорил, что уже над ними работает… — Тут он, похоже, спохватился, что разговаривает недостаточно серьезно. И важно нахмурился. — В ближайший прилив мы просим прислать нам двести женщин из Пентархии. Затем мы отменим годичную службу, ах да, и безбрачие, само собой, и… что? А, да. Многие маги и большинство курсантов хотят домой.

— В целом ход вашей мысли мне нравится, верховный брат, — сказал царь, — однако пока все несколько обрывочно. Добавьте еще два пункта. Быть может, у вас там есть какой-нибудь брат, кого можно попросить это записать? Так вам будет проще вспомнить все завтра или когда там вы закончите праздновать.

Эдвард повернулся и яростно замахал руками кому-то за кадром. Появилась рука и передала ему блокнот и карандаш. После некоторой борьбы, в ходе которой Эдвард пытался удержать и бокалы с вином, которые были у него в обеих руках, и блокнот с карандашом, рука — явно женская — властно отобрала оба бокала, — он повернулся и с большим достоинством, точь-в-точь сова, кивнул царю:

— Готов.

— Великолепно! — сказал царь. — Пишите. Первое: запрещается производить какие бы то ни было исследования Иномирья без царского дозволения. Второе: в будущем функции Арта ограничиваются снабжением Пентархии изобретениями того же рода, что и те, которые мы ранее получали из Иномирья, однако разработку их следует вести исключительно силами Братства без какой-либо помощи извне. — Пока Эдвард прилежно записывал, царь обернулся через плечо к Глэдис: — Мне стыдно за то, как мы паразитировали на вашем мире, а ведь они и сами справятся, знаете ли. Там лучшие головы Пентархии! Есть что-нибудь еще, что я должен ему сообщить?

— Спросите про наших девочек, — сказала Глэдис.

— Ах да. Все записали? — спросил царь Эдварда. Тот кивнул — вид у него был трезвее трезвого, какой бывает только у очень пьяных людей. — Тогда последнее, что я имею сказать, касается тех пяти женщин из Иномирья, которые сейчас находятся в Арте. Что вы предпринимаете, чтобы отправить их домой?

Немедленно раздался дружный хор возмущенных голосов. Крики «Нет!», «Не отбирайте наших девочек!» и «Никуда они не полетят!» оглушительно заметались между обшитыми деревом стенами. Эдварда выдернули куда-то за край экрана, и на месте его лица появилось сразу несколько разгневанных — два из них были женские, — а затем они исчезли из кадра и снова возник Эдвард. Глэдис вздохнула с облегчением. Похоже, у Флэн и Джуди все прекрасно.

На сей раз Эдвард был мало того что трезв, но еще и холоден как лед.

— Приношу искренние извинения, ваше величество. У нас нет намерения отсылать этих женщин куда бы то ни было. Они попросили разрешения остаться. Сегодня утром мы дали всем им гражданство Арта. — Его изображение исчезло с грохотом и мелодичным звоном, как будто кто-то разбил большую стеклянную витрину. В окно снова хлынуло предвечернее солнце.

Царь повернулся к гостям:

— Ну вот. В должный срок я отправлюсь туда и постараюсь навести некоторый порядок, однако ближайшие приливы, к сожалению, ожидаются лишь через два года, а к этому времени будет уже очень затруднительно выслать из Арта тех, кто всерьез захочет остаться.

Глэдис пожала плечами:

— Еще пять кладезей идей.

— Понимаю, — произнес царь.

Все трое впали в уныние, но ненадолго: появился лакей с сервировочным столиком на колесах. Глэдис посмотрела на аккуратно нарезанный кровяной пудинг — так в Пентархии представляли себе сосиски — и вежливо промолчала. Царь, однако, не сдержался и все же шепнул ей:

— Как он только может есть пассет?

— У моего Лена был слабый желудок, — шепнула в ответ Глэдис. — Очень может быть, что и у него тоже. Понимаете, они двойники. Лен питался в основном картошкой.

Бывший Верховный глава это услышал и посмотрел на нее с ненавистью.

Вскоре царь взглянул на золотые карманные часы:

— Через пять минут отправляемся в Царскую рощу. Перед этим вам обоим хорошо бы посетить уборную.

— Мне-то зачем, ваше величество?! — всполошился Верховный глава. — Мне в Литу нет никакой необходимости!..

Ответа царя Глэдис не услышала, поскольку появилась учтивая молодая дама и проводила ее в ванную с весьма необычной сантехникой. Сражаясь с ней, Глэдис размышляла о том, что все-таки царь крутовато обходится с бедным стариной Лоуренсом. Он же ни в чем не виноват — просто оказался не тем человеком, не в то время и не в том месте. Бардак начался задолго до его рождения, если уж на то пошло.

По возвращении она обнаружила, что Верховный глава сдался. В машине, которая и отвезла их в Царскую рощу, он сидел молча и дулся. Даже Глэдис не догадывалась, что от одной мысли снова ступить на землю Литы пассет у Главы в желудке обращался в тлеющие уголья. За всю дорогу он открыл рот лишь однажды — чтобы сказать царю, когда они вошли под сумрачную сень огромных деревьев и к ним присоединились семеро строго одетых людей, с виду похожих на магов:

— Ваше величество, надеюсь, кто-нибудь из нас знаком с рощей госпожи Марсении. Как правило, важно…

— Нет, досточтимый маг, но у нас есть другие надежные факты, — сказал ему один из строго одетых людей, причем говорил он с таким почтением, словно обращался к действующему, полноправному Верховному главе Арта. — В тот часовой пояс мы прибудем точно на закате. Роща состоит из апельсиновых деревьев, и в ней кентавр.

Его факты несколько устарели. В роще оказалось примерно кентавров сто, и все они бродили кругами и перекликались густыми басами. Глэдис поспешно подхватила Джимбо на руки, испугавшись, не занесло ли их случайно не в ту рощу. Царя с компанией совсем затолкали. Но они даже не успели этого понять, как один из кентавров закричал:

— А, тогда хорошо! Пошли отсюда!

И вся масса огромных тел, топоча копытами, умчалась из рощи.

— За ними, — сказал царь. — Быстро.

За время пути Тод успел окончательно взбелениться. Он настоял на том, чтобы ехать на машине, и в результате был вынужден держаться проезжих дорог, а кентавры скакали себе напрямик через поля и луга. И ему, и Паулю предлагали отправиться верхом на кентавре, но Тод учел, что отступать предстоит быстро и врассыпную, а Джош будет совсем без сил. Поэтому он откинул верх машины — чтобы на заднее сиденье можно было хоть как-то затолкать существо габаритов Джоша — и покатил себе, подставив шевелюру теплому ветерку, а Пауль солидно сидел рядом.

Надежной карты поместья Листанианов ни у кого не было: наверняка Марсения позаботилась, чтобы их вообще не существовало. Поначалу кентавры норовили заблудиться, но потом в их неорганизованные головы пришла блестящая мысль, что Тод может настроиться на Джоша. Наследный дар позволял Тоду прекрасно чувствовать и Фило, и Зиллу, и даже Маркуса, однако кентаврам Тод ничего не сказал. Как только он сообщил, что знает, куда им надо, кентавры рассыпались по полям по обе стороны шоссе и то и дело отставали от Тода на прямых участках. Повороты кентавры срезали, и одного из них Тод едва не сбил. Вдобавок он совсем не понимал, о чем говорить с Паулем. Они обменивались сдавленными односложными замечаниями — Тод подумал, что удивляться тут нечему, — и тут сзади вдруг выскочил Миккель да как заорет:

— Адский обод, Тод, Пауль — совершенно нормальный вменяемый человек!

Пауль разразился хохотом, а Тод с испугу едва из штанов не выпрыгнул.

— Великий Кентавр, ну ты и недоделок скудоумный! — Тод скривился от отвращения. — И как момент подгадал, а? Теперь-то уже не вернуться и даже тебя из машины не вышвырнуть!

С учетом всего этого Тод даже удивился, что заехал в тупик всего один раз.

Наступил закат, прямые, как стрелы, и чистенькие дренажные канавы окрасились алым. Земля здесь была такая же плоская, как и в имении Миккеля, только в десять раз опрятнее, и Тод еще издалека различил и рощу, и особняк Марсении — бугорок и черное пятнышко на фоне неба. Чем ближе он подъезжал, тем яснее становилось, что придется выбирать. Джош был по-прежнему в роще, это да, но в особняке творились дела похуже.

В конце концов выбор сделали за него. Дорога повела не прямо в рощу, а резко свернула влево, к особняку.

— Миккель, — сказал Тод, наспех перестроив планы, — беги проследи, чтобы Джоша вывели из рощи и проводили в Тихую заводь. Сам стой здесь, у дороги, я захвачу тебя на обратном пути. А мы с Паулем берем на себя особняк — если вы не возражаете, Пауль.

— Отлично, — сказал Пауль. — Ты там поосторожнее, Миккель.

Миккель выскочил из машины и побежал поприветствовать ближайшего кентавра, по пути ступив в канаву и подняв тучу брызг. Тод круто развернул машину и с ревом покатил к особняку, где было вроде бы темно — только среди деревьев за домом поблескивало что-то интересное.

— Там что-то такое мощное, что мне, наверное, не справиться, — заметил Пауль.

— Надо же, вот и у меня такое же ощущение, — отозвался Тод.

Он с визгом тормозов остановился у темного фасада, взбежал по ступеням и ворвался в открытую дверь, отмахиваясь направо и налево от тяжелых охранных чар и прочных заградительных блоков, словно от густой паутины.

Колдовство было такое мощное, что Зилла не знала, как ему противостоять. От него она вся сделалась тяжелой, будто мертвая. Когда Марсения спустилась по ступеням на лужайку, и шлейф ее тихонько зашелестел по плиткам — шурх-шурх, — а Геррель последовал за ней с Маркусом на руках, все женщины вокруг Зиллы тоже сдвинулись с места. И Зилла была вынуждена двинуться вместе со всеми — ее подчинила неведомая незримая сила. И такая это была сила, что Зилла шла, словно вброд через реку, по-журавлиному поднимая ноги.

«Впрочем, если Геррель играет за обе стороны сразу, мне все равно конец», — подумала она и покосилась на шедших рядом девушек. Прехорошенькие маленькие личики. Им что, правда все это безразлично? Уж они-то шли себе как положено, правда, одна, справа, в павлиньих шелках, почему-то очень семенила. Зилла презрительно посмотрела на маленькую ведьму. Посмотрела еще раз. И сердце у нее гулко забилось, преодолевая душный груз колдовства. Девушка была темноволосая, смуглая, длинные темные ресницы благонравно опущены, оттеняя прелестные щечки, личико маленькое и прехорошенькое. У ступеней маленькие ручки изящно приподняли шелковое платье. Но это был Фило. Трудно было представить себе существо менее похожее на Фило, особенно с такими маленькими ручками и — ну конечно — прелестными крошечными ножками, осторожно, на носочках, спускавшимися по полутемным ступеням, но Зилла точно знала — это он. Она чувствовала под этой маской самую его сущность, маленькую, испуганную, очень разгневанную и определенно филоподобную. Зилла надеялась, что он посмотрит на нее, подмигнет, хоть как-то покажет, что он здесь, что он по-прежнему ее друг, но он не подал ни единого знака. Возможно, и гнев его был гневом на Зиллу за то, что втянула его во все это, а может быть, он просто целиком сосредоточился на том, чтобы поддерживать маскировку. Зилла боялась, что первое.

Когда они вышли на лужайку, освещенную тщательно расставленными треножниками-светильниками, стало слышно пение. Сначала Зилла решила, что это поет едва различимая толпа на кромке травы, наверное, жители поместья или слуги из особняка, но вскоре убедилась, что нет. Пение было мрачное, и голос звучал насыщенно, хотя и не профессионально. Мотив нехотя переходил от одной мощной дремотной фразы к другой и навевал сон, онемение, покорность, а может, и смерть. Да, это смертная песнь, подумала Зилла. И исходила она из того же источника тяжкой силы, что и колдовство, подчинившее себе мышцы Зиллы. Лужайка была словно цистерна, наполненная какой-то густой вязкой жидкостью.

Марсения заняла свое место у каменного стола в самой середине, и Зилла мгновенно поняла, что и песнь, и сила исходят от Марсении, хотя та ни звука не произнесла. Это знание убило последнюю надежду. Геррель сказал, что сейчас Марсения занята тем, чтобы наказать Марка, но стоило взглянуть на ее сжатые губы и неподвижное лицо, как становилось ясно: нечего и думать, что это убавит ей сил или помешает сосредоточиться. Зилла даже чувствовала мощь, которую Марсения нацелила на Марка, — что-то вроде тусклого каната, — однако силы песни это не уменьшало ни на йоту.

Марсения молча, жестами, расставила всех по местам. Жест — и группу девушек отправили к одному концу стола; еще жест — и Зиллу в тесном кольце женщин поставили у другого. Зилла была вынуждена стоять и смотреть через весь стол со сверкающими ножами на Фило по ту сторону.

Небо к этому времени уже совсем померкло. Пламя бросало кровавые отсветы на красное бархатное платье Марсении, когда она поманила к себе Герреля с Маркусом на руках и он встал рядом с ней.

«Практичный цвет, — подумала Зилла. — Очень практичный. Впрочем, черные ведьмы отличаются практичностью, я слышала. Все мы знаем, что у Богини есть темная сторона. И песнь…»

…это не Богиня.

Как будто кто-то произнес это вслух. Зилла поняла смысл сказанного даже отчетливее, чем когда-то подлинную природу Арта. Сила, которой питалась Марсения, сила, которая пела песнь, не имела отношения ни к какой ипостаси Богини. Это была очень гнусная сила. Она высасывала Герреля через Марсению — и все остальное тоже высасывала. И еще она была очень мощная. Ну, по крайней мере, теперь ясно, с чем мы столкнулись, подумала Зилла. Правда, это было слабое утешение. Помимо всего прочего, Зилла не понимала, какова природа этой силы. Отчаяние, охватившее ее, когда она осталась без Марка, не шло ни в какое сравнение с тем, что она ощущала сейчас. Зилла очутилась в самой глубине сырой бездны, где никакой надежды никогда и не было.

Песнь оборвалась. Воцарилось глубокое молчание.

— Дай мне дитя, — велела Марсения Геррелю. Голос у нее по сравнению с песнью прозвучал слабо и резко.

Геррель дернулся, чтобы потянуться к Маркусу, и Зилла сказала:

— Только попробуй, Геррель, и ты покойник!

— Он и так покойник, моя милая. Вы оба покойники, — подчеркнула госпожа Марсения. Протянула руки и взяла Маркуса под мышки.

Маркус был напуган непривычной обстановкой и к тому же не забыл, что Марсения ему не понравилась, и всем телом прижался к Геррелю, обхватил его руками и ногами. А Геррель просто стоял. На помощь Марсении подоспели две девушки. Зилла краем глаза увидела, как Фило беспомощно смотрит на все это.

— Геррель, ради бога, скажи ей «нет»! — закричала Зилла. И наслала на Маркуса все защитные чары, какие только знала.

— Иди к бабушке, малютка, — сказала госпожа Марсения Маркусу. — И хватит этих глупостей.

Рыдающего Маркуса отодрали от Герреля и водрузили на стол. Он был в полнейшем ужасе. Чары Зиллы были разрушены и развеяны. Как будто от нее оторвали половину. В этот миг Зилла отчасти поняла, каково было Геррелю, когда от него оторвали Марка. Две девушки раздевали Маркуса. Марсения стиснула в обеих руках нож в отблесках пламени, воздела его и принялась нараспев молиться Богине. «Богине! Какова наглость!» — подумала Зилла. Она не могла пошевелиться. Тяжкая сила пригвоздила ее к концу стола. Но Геррелю ничего не мешало, он был свободен. Зилла точно это знала — еще до того, как он повернулся к ней, крича глазами и улыбаясь губами. «И он еще просит меня о помощи! — чуть ли не закричала Зилла самой себе. — Ты просишь меня, чтобы я не допустила, чтобы Маркус стал как ты! Ты сам мог этому помешать, да, ты, Геррель, прекратить все в мгновение ока, стоило только захотеть. Ты такой сильный, что эта… сущность, вселившаяся в твою мать, пьет и пьет тебя, а ты еще жив!»

Но Геррель, разумеется, не мог ничего захотеть. Не мог он захотеть ничего, что вырвали из него, чтобы создать Марка.

Зилла как раз собиралась мысленно пнуть Герреля и отшвырнуть в сторону — проку от него все равно никакого, — но тут увидела, что была к нему несправедлива. Геррель все же совершил один крошечный поступок. Ради Маркуса. Маркус на столе визжал и бился — и был окружен маленьким треугольником пространства, куда никто не мог проникнуть. Это был словно призрак шалаша Иа-Иа. Маркус ментально сжался внутри шалаша и сеял кругом единственные защитные чары, которые умеют насылать маленькие дети, — страх. Страх волнами бил двух девушек, пытавшихся раздеть Маркуса, и мешал им двигаться. Даже клинок в руках Марсении, кажется, дрогнул. И Маркус кричал и кричал — и это было ужасно.

«Ну а толку-то?» — в ярости подумала Зилла. Но потом поняла. Геррель снова обошел ту иллюзорную комнату и воплотил ее — настолько, что Маркус мог там укрыться. Геррель думал, что больше ни на что не способен. Зато Зилле стало чуть легче дышать — и Геррель считал, будто этот простор для маневра поможет ей восстать против Марсении.

«Не могу! — подумала она. — Неужели он не знает, что я не могла сопротивляться даже собственной матери? Вечно убегала. Я не могу даже посмотреть Марсении в глаза — а он хочет, чтобы я…»

А-а, вот оно что! Надо вытащить сюда Марка.

Думать, что это невозможно, было некогда. Маркуса уже раздели.

— Фило, помогай! — крикнула она, заглушив монотонный речитатив Марсении, и мысленно нацелилась на Землю, на Марка.

Тод выскочил на террасу — и увидел, что Маркус голый, а Марсения уже вовсю благословляет клинок. От этого зрелища наследный дар в нем взыграл, словно разъяренный зверь. То ли от гнева, то ли от странного ощущения энергии с противоположным знаком, которое исходило от стоявшего за спиной Пауля, — так или иначе, Тод впервые за много лет почувствовал, как наследный дар выходит из-под контроля. Повеяло необузданной магией. Тод похолодел. В таком состоянии от него не будет никакой пользы. Но потом он услышал голос своего старого наставника: «Время от времени он все равно будет брать верх, но он знает, что делает, — вот увидишь». Ну, будем надеяться, что старикан не ошибался, подумал Тод — и выпустил зверя на волю.

И услышал собственный голос, громоподобный, гораздо ниже обычного:

— Прекратить! Это порочит имя Богини! Я запрещаю!

С другой стороны лужайки из-за деревьев с треском вылетел светлый силуэт и разметал толпу зрителей. К своему изумлению, Тод увидел Джоша, а ведь он был уверен, что Джош уже на полпути во Фриньен. Кентавр галопом проскакал между огненными чашами и медленно остановился, встреченный тяжелыми волнами силы, застыл между двумя огнями лицом к Тоду, гневно роя землю копытом.

— Ты, ведьма, оставь в покое этого ребенка! — выдохнул он. — Я предупреждаю…

И вдруг настало безвременье и неподвижность.

Слава богу, подумала Зилла. Простор. Простор, который пытался подарить ей Геррель через Маркуса. Марсения и окружавшие ее женщины все еще двигались, но медленнее медленного, и если Марсения и продолжала распевать молитву, голос ее до того замедлился и растянулся, что его было уже не слышно. Зилла поняла, что случилось. Тод и Джош случайно — если такое может быть случайным — заняли места для собственного обряда. Они стояли на востоке и на западе. Фило очутился на юге, а Зилла — на севере. С Тодом был кто-то незнакомый, и он, похоже, приглушал силу Марсении, а через нее — и остальных женщин, так что тяжкая сила волей-неволей скопилась вокруг стола, чтобы обороняться. И у Зиллы и правда появился простор для маневра — перед ней расстилалось пространство, как нельзя удачнее приспособленное для волшебства, и она могла там работать, только неясно сколько, может, несколько часов, а может, всего миг.

«А что делать-то?» — растерялась она. Сила. Сила здесь есть у всех. Тод прекрасно владел своей силой, но сейчас она, похоже, в гневе вырвалась на волю. Джоша и Фило тоже, конечно, чему-то учили, просто все то, что им втолковывали в Арте, как казалось Зилле с самого начала, не имело к ним отношения. Управлять своими силами они толком не умели. Что касается ее самой, то ее дарования были необузданными, будто дикий зверь.

Необузданные так необузданные, подумала она и призвала их.

О, какие они были необузданные… Они окутали ее пеленой и вознесли в восторженном выдохе — и несли до того далеко и долго, что она утратила всякое представление о времени, да и о собственном теле. На одну наносекунду она превратилась в чистую мысль — и это длилось тысячу лет. Ее переполнило понимание. Вот почему она вечно увиливала, отказывалась учиться ведьмовству, бежала от образования в том виде, в каком его предлагала Аманда. Узы познания вредили необузданной силе. Чтобы ее применять, Зилла не должна была знать, что это такое. Сила ответила бы ей только при условии, что она будет такой же вольной, как сама Зилла. Зилла парила в северном сиянии восторга и ликовала, потому что, оказывается, с самого начала понимала самое главное в необузданной магии. Этот миг и это знание длились вечно. Забытое тело размазалось во времени вместе с ней, а может, и сжалось в наикратчайший миг — о, как это было удивительно. Иногда Зилла часы напролет была великаншей, а иногда целые века — крошечным комочком. И понимала, что вся хитрость — не отвлекаться на это. Прошел тысячелетний миг — и она очутилась в доме, где, кажется, до этого бывала лишь однажды, и необузданные чары рыскали вдоль границ его безопасности, сотрясали окна, выли в дымоходе, трепали деревья. В доме были джунгли из огромных пальм в кадках. Зилла уже испугалась, что попала не туда, но тут услышала голос сестры:

— Поли, я все понимаю. Но сила, наславшая их, задействовала необузданную магию. И отчасти они и есть протест необузданной магии. Я им помешать не могу — и сомневаюсь, что кто-нибудь из нас осмелится выйти, даже если чары нацелены только на Марка.

Дом Глэдис, только в нем непривычно пусто — нет хозяйки. Зато Аманда здесь, вон, стоит у камина, а вот и Марк — чуть в стороне, оцепенело смотрит на деревья в кадках. Какой бледный, даже бледнее обычного. Зилла подхватила необузданную магию, рыскающую по дому, присовокупила к своей учетверенной силе и посулила ей скорое освобождение.

— Марк, — сказала она, — пойдем со мной, скорее. Мне надо вернуть тебя Геррелю.

Аманда вскинулась:

— Чары развеялись! Мне… ой, Зилла! Зилла, ты чего?!

— Я за Марком, — ответила Зилла. — Ему нужно вернуться. Иначе никак.

На переносице у Аманды собрались морщинки, такие знакомые Зилле.

— В чем дело?

«Так я и знала: когда имеешь дело с Амандой, легко и просто не получится», — подумала Зилла. Марк оказался по другую сторону от Аманды, и вид у него был ошарашенный.

— Марк — половина другого человека из параллельной вселенной, — объяснила Зилла.

— Это мы знаем, — сказала Аманда и обратилась к другой присутствовавшей в комнате сущности, которую Зилла различала лишь смутно. — Да, Поли, только не шуми. Это Зилла. Ей нужен Марк.

На это другая сущность, похоже, бурно возмутилась, но Аманда нетерпеливо отмахнулась и снова обратилась к Зилле:

— Зилла, ты сейчас в этом параллельном мире?

— Да, и у меня беда. Поэтому мне нужен Марк.

Аманда выпрямилась и снова стала сама собой и даже больше:

— Зилла, этот человек глубоко ущербен. Во-первых, он за нами шпионил.

— Не намеренно и не по своей воле, — возразила Зилла.

— Есть и другие пороки, — ответила Аманда. — Он тебе действительно нужен?

— Другая половина еще хуже! — воскликнула Зилла. — Я люблю их обоих. Аманда, очень надо, чтобы он пошел со мной, иначе я погибну, Маркус попадет рабство, а Марк, скорее всего, тоже умрет, когда убьют Герреля. Аманда, прошу тебя!..

Аманда по-прежнему стояла выпрямившись. И с неземной печалью произнесла:

— Зилла, прости меня, но если ты заберешь Марка, это страшно нарушит равновесие. Ты погубишь оба мира.

— Да я все уравновешу! — закричала Зилла. — Ты только помогай! Секунду!

В следующий миг, а может, и в тот же самый, она подхватила учетверенную необузданную магию — часть сильно возражала, но ее удалось улестить — и снова очутилась перед Амандой, только перед другой. Эта Аманда мерила шагами незнакомую комнату с расписными стенами, нервно прижав руки ко рту.

— Говорю я тебе, все так запуталось, что я просто ничего не вижу! — жаловалась она кому-то, кого видно не было. — Все может обернуться чем угодно! Как жалко, что я отпустила их сразу всех! Наверное, надо было и самой с ними… Какая же я трусиха, адский обод!

Зря Аманда не отращивает волосы, восхищенно подумала Зилла. Очень красиво.

— Аманда!

Та вздрогнула и обернулась:

— Тебе помочь?

— Срочно. Принимай Ипостась и поддержи равновесие. И держи его крепко-накрепко, изо всех сил! На! — Зилла бросила Аманде сама не знала что — нить, искорку, волосок, — и, к ее великой радости и благодарности, Аманда тут же отмахнулась от собеседника и умело подхватила то, что бросила Зилла.

— Минуту, — услышала Зилла ее голос. — Меня призывают как Жрицу.

Тогда Зилла вернулась к сестре — и принесла ей другую версию то ли нити, то ли искры.

— Держи равновесие!

Эта Аманда не так хорошо умела работать с равновесием, и Зилле надо было присмотреть за ней. Зилла зависла между ними, держала, помогала, и энергия так и хлестала, так и гремела вокруг. Звенела, рушилась лавинами, стекала лавой, ревела и дымилась. Необузданная магия темных чар с визгом пустилась в бегство и исчезла навсегда. Облака катились, будто камнепад. Когда он остановился, Зилла удивилась, что так скоро, но сил у нее не осталось ни капли. Она висела перед сестрой, понимая, что остается с ней только благодаря энергии, которой с ней делятся Джош, Фило и Тод.

— Аманда, дай мне забрать Марка. Пожалуйста. Я сделала все, что могла.

— Вижу. — Аманда одной рукой держалась за каминную полку. Вид у нее был измученный. Другой рукой она устало махнула в сторону Марка. — Зилла, ты должна спросить у него. Он же не мебель.

— Марк, — слабым голосом выговорила Зилла, — пойдешь со мной? Прошу тебя.

Тут Марк, кажется, впервые ее заметил.

— Зилла? Я нужен тебе?

У него стало такое лицо, что та, другая сущность снова всполошилась.

— …насчет страховки? — донеслось до Зиллы. — А как же счета, а наша ипотека…

— Конечно, — ответила она и протянула к нему руки сквозь весь этот шум. — Навсегда.

И он с радостью шагнул в ее объятия.

— Что-то у меня от этой нуль-транспортировки, или как ее там, голова кругом, — проворчала Глэдис на ухо Джимбо.

Не успели они очутиться в священной роще и увидеть, как все эти туши, мотая хвостами, скачут за горизонт, — и вдруг они каким-то образом опередили кентавров и оказались на лужайке, освещенной несколькими мангалами для барбекю, возле еще одного кентавра. Насколько Глэдис могла судить, этот был маленький и беленький. Она услышала, как Верховный глава пробормотал, что света не хватает.

Семеро царских магов, похоже, с ним согласились. Они наколдовали свет — и Глэдис отдала бы пальцы на ногах, чтобы так уметь: между ладоней у каждого засияло по огромному жемчужно-голубому шару. Затем Глэдис обнаружила, что они угодили в момент полной тишины, а значит, ведется какая-то масштабная волшебная работа. А увидела Глэдис вот что: сначала какую-то тетку в кроваво-красном, потом ребенка на столе и нож. От этого она едва не метнулась к столу разбираться. Однако царь предостерегающе поднял руку, и Глэдис поняла, что тишина эта иного рода.

Все кончилось в тот же миг. Та девушка — Зилла — у изголовья стола обмякла. Маленький белый кентавр кинулся к ней, а за ним еще двое с чего-то вроде террасы на заднем плане. Красная тетка хотела было нанести удар, но молодой человек в шутовском костюме преспокойно наклонился и забрал ребенка со стола.

— На этот раз не вышло, — сообщил он. — И этот мальчик тебе не достанется.

Красная тетка вытаращила глаза, а потом как завизжит:

— Геррель!!!

Человек в шутовском костюме отвернулся:

— Аликия, дай мне его одежду. Он совсем замерз.

В этот миг Джимбо выпрыгнул из рук Глэдис.

— Джимбо! — вскрикнула она — и снова вскрикнула, когда увидела его на миг простертым на столе, там, где только что был ребенок. В трепещущем свете он вдруг вздыбился, будто безумный паук, и от множества теней показалось, словно у него слишком много рук и ног. Еще миг — и что-то словно переключилось, и Джимбо уже набросился на ведьму в багрянце. Голос его бился и выл в голове у Глэдис:

— ЗЛОБНАЯ ЖАДИНА! ОБЖОРА! УТРОБА НЕНАСЫТНАЯ! ЖАДЮГА!

От его мощи Глэдис едва с ног не повалилась, хотя и понимала, что кричат не на нее. Ухватилась за бок белого кентавра и глядела, как Джимбо бросается на ту женщину. Она и не знала, что Джимбо так может.

Женщина закричала. И вроде бы закрыла лицо локтями. Но тут у нее отросли еще руки и замахали на эфирного лемура. Миг — и стало ясно, что это вовсе и не женщина, а какое-то другое существо, многорукое, как Джимбо, и оно вылупляется из женщины, чтобы тоже броситься в бой. Еще миг — мелькали длинные руки, кто-то кошмарно и гулко выл — и сама ткань этого мира истончилась под напором этих существ и под натиском женщины тоже. Все вокруг растянулось, размылось, удлинилось — и вот уже яростный вой доносился из разверзающейся пропасти, в которую превратилась прогнувшаяся лужайка, стол, дом, терраса — и наконец ткань вселенной лопнула от напряжения и сомкнулась снова, оставив после себя лишь вибрирующее пустое место.

Слитые воедино в заморочной бестелесной близости сепийного пространства, Джо-Морин посмотрели вверх и закричали. На них катился сплетенный в яростной схватке клубок блестящих черных ног, из которого то и дело что-то высовывалось или вылетало что-то оторванное. Завитки сепии наполнились бессмысленными воплями. Он-она дернулись в сторону, перекосились, потом сумели откачнуться назад. Вопящий клубок прокатился мимо и исчез где-то внизу, чудом их не задев, лишь обдав раскаленным, едким, красным, мучительно отливавшим солью.

— Кровь! — закричала Морин. — Настоящая!

— Хочу выбраться, — был ответ Джо. — Погнали вверх?

— Да пожалуйста, — отозвалась Морин. — Я на что угодно готова.

Он сказал:

— Еще бы. Ты отдаешь себе отчет, что теперь мы навек повязаны?

Она понимала, что так и есть. Кошмарное слияние означало, что она знала, что он знает о ней мириады мелких гнусностей, например, как она выпихнула беднягу Флэн Берке в ракете куда подальше только потому, что Флэн была ее соперницей в труппе. А она знала то же самое о нем. Скажем, что́ он устроил этому брату Уилфриду в Арте. Может, и поделом Уилфриду, но все-таки это была подлость, самая настоящая подлость. Все это и тысячи других обстоятельств, о которых они теперь знали, связывало их так тесно, что освободить их могло разве что убийство, но даже об убийстве не могло быть и речи, поскольку каждый знал все мысли другого.

— Что поделаешь, я согласна, — сказала она.

— И я, — сказал Джо. — Ну, тогда вверх. По-моему, это так делается. Но получится не сразу.

В конце концов у них возникло чувство, что они поднимаются. Совсем в другом месте, в накрепко запертой квартире, два их обмякших тела на диване зашевелились.

Глэдис плакала.

— Все со мной нормально, — врала она всем подряд. — Я знала, что у Джимбо есть враг. Я думала, он от него скрывается, но теперь вижу, что он просто дожидался случая попасть сюда. Но он был мне добрым другом… Боже милостивый, деточка, ты что, первый раз в жизни ребенка одеваешь? Дай тетушке Глэдис. Клади его сюда, на стол. Давай его одежду. Другого ничего нет? Господи, грязнющая-то какая!

Она резкими движениями затолкала Маркуса обратно в пижаму, а остальные кентавры тем временем проскакали сквозь деревья и с криками промчались галопом по лужайке, опрокинув по пути треножники. Глэдис обернулась. Ей уже не обязательно было прятать лицо.

— Если никто ничего не сделает, я…

За это время царь — мирно, спокойно и непонятно как — окружил стол пузырем безмятежности. В пузыре собрались его маги. Царь обвел взглядом усталую компанию, собравшуюся вокруг стола. Фоном этой картине служила темная масса несущихся во весь опор и готовых сокрушить все на своем пути кентавров. За кентаврами гонялся зигзагом рыжеволосый юноша в резиновых сапогах — видимо, хотел их урезонить. Тод сидел на столе, обеими руками обняв Джоша.

— А я вот не считаю, что мы нарушили закон! — свирепо выпалил Джош.

— Вовсе нет, — согласился царь. — Уже прошел год с начала вашей службы. К тому же все изменилось, в том числе и в Арте. — Он приветливо кивнул той девушке, у которой не получилось одеть Маркуса. — Благодарю вас, госпожа Аликия. Мне думается, вам лучше вернуться с нами в Ладлин. Вероятно, вас уже раскрыли. — Круглые очки нацелились на Фило, который прислонился к концу стола в лохмотьях, оставшихся от зеленого хлопчатобумажного платьица. — Я так понимаю, вы помогли этому юному гвальдийцу?

Аликия хихикнула:

— Ну не то чтобы очень. В жизни не видела, чтобы кто-то так ловко наводил иллюзии. Мне оставалось только внушить ему эту мысль — вот, собственно, и все, ваше величество.

Фило улыбнулся — мягко, но устало:

— Я даже, можно сказать, повеселился, когда искал себя самого по всему особняку, но, сир, признаться, я и в самом деле испугался до полусмерти. Наверное, только Зилла дога… Ой!

Все посмотрели на Зиллу и Герреля — те сидели на краю стола и глядели друг на друга — и поняли, что сейчас для этих двоих не существует никого больше.

— Минус две отличные девчонки, — сокрушенно прошептал Тод Джошу.

Царь посмотрел на Пауля:

— Святой остров?

Пауль кивнул — но так, что это сошло бы за поклон.

Глэдис к этому времени уже застегнула все кнопки на пижаме.

— Ну вот. Грязно, зато тепленько. Ваш-величество, был еще один вопрос — мы должны были помешать его мамочке…

— Поздно, — ответил царь.

Глэдис бросила пронзительный взгляд на Герреля. Шутовской наряд облегал теперь нормального человека, смутно напоминавшего Марка.

— А, вижу-вижу. И что теперь?

— На самом деле все стало значительно лучше, — сказал царь. — Думаю, у Зиллы хватило здравого смысла попросить кого-то поддержать равновесие. Да и это воплощенное зло, вселившееся в госпожу Марсению, поглотило неожиданно много. Я прямо почувствовал, что в тот момент, когда оно исчезло, лопнул какой-то толстый канат. От этого многое исправилось, хотя кое-что еще осталось. Зилла и ее сын, в частности. Прошу прощения, сударь. — Он настойчиво похлопал Герреля по плечу. — Да, вы. Будьте так любезны, сообщите, каковы ваши планы на будущее.

Геррель неохотно повернул голову, увидел, кто к нему обращается, и встал:

— Я представлял себе… В общем, Зилла хочет жить здесь, а я так полагаю, поместье теперь мое. Я бы хотел отколоться от Литы и присоединить владения Листанианов к Орте. Это возможно, ваше величество? Я мечтал об этом с детства.

— Неплохая мысль, — сказал царь. — Но… — Он со вздохом покачал головой, обращаясь к Глэдис, поскольку Геррель уже снова уставился на Зиллу. — Так что мы еще не вполне достигли равновесия. Я так понимаю, мадам, вы намерены вернуться?

— Естественно, — сказала Глэдис. — У меня двадцать кошек с лишним, если, конечно, доченька не сварила из них суп с котом. Никогда не знаешь, чего от нее ждать. Да, я возвращаюсь домой, как только кто-нибудь скажет, что мне там делать с глобальным потеплением. Ведь с этого все и началось, с того, какую свинью подложил моему миру Арт, и я предупреждаю вас, ваш-величество, без ответа я не уйду.

— Вот вам ответ, — сказал царь. — Заберите с собой бывшего Верховного главу Арта.

На это Глэдис воскликнула: «Здрасте! Вот не было печали!», а Верховный глава сказал: «Ваше величество, я отказываюсь».

— Вам нет смысла отказываться — ни вам, ни вам, — сказал царь. — В голове у мага Лоуренса все учение Арта, а это очень много весомых идей. Кроме того, именно он запустил у вас глобальное потепление. Будет только справедливо, если он постарается все исправить.

— Ваше величество, я не знаю как!.. — вынужден был сознаться Верховный глава.

— Тогда ваш долг отправиться туда и попытаться, — сказал царь. — Такова моя воля. Вперед.

Тод еще ни разу не видел, как царь изъявляет волю. И никак не ожидал такой сокрушительной мощи. Все содрогнулись от нее, будто деревья на ветру. Верховный глава поклонился. Глэдис поднялась, загремев стеклярусом, и протянула ему руку:

— Идем, солнышко.

Он взял ее за руку, и они ушли в сторону леса на горизонте — примерно туда, где по-прежнему ярились кентавры.

— Я дал Обет не иметь близких отношений с женщинами, — предупредил Верховный глава Глэдис, когда они отошли еще не очень далеко, и все их услышали.

— Ничего страшного, Лоуренс, — ответил голос Глэдис. — Я уже много лет как вдова. Зато будет кому позаботиться о твоем желудке. Надеюсь, ты любишь кошек.

Когда Глэдис ушла, Маркусу не с кем стало беседовать. Он уже согрелся, перестал бояться и оживился. С надеждой взглянул на Тода — но Тод по неизвестной причине заливался хохотом. Посмотрел на Фило и Джоша — но у обоих был вид «не сейчас, я очень устал». Аликия вообще мало чего понимала, как и серьезные дяди с шарами света. Маркус посмотрел на Зиллу. Нет, они с человеком, который умеет ходить по потолку, тоже были «не сейчас, мы заняты». Оставался только один. Маркус подергал царя за рукав и показал на скачущих вдали кентавров, растопырив пальцы звездой.

— Оши уши бом, — сообщил он. — Дядя аёть.

Царь поглядел на него:

— Прости меня, пожалуйста, но я что-то не понимаю.