<p>Ольга Цыпаева</p> <p>Янтарная бусина</p>

Красивее всех была Катенька Ванечкина на деревенских танцах: в коричневом платье с белой манишкой, высокая, черноволосая, с царственной осанкой. Стояла она в стороне с переводящими дух от пляски девчатами, исподлобья посматривая на Саньку Цыпаева. Санька выплясывал с Грушей Курочкиной.

Ничего, что я мала — С неба звездочку сняла. Один вечер посидела, Паренька с ума свела, —

попискивала Груша, выпрыгивая в такт частушке. А Санька вприсядку скакал вокруг нее, залихватски подсвистывая и прихлопывая.

Около Катеньки увивался Гришка Спиридонов. Вот уже вторую неделю он не отходил от нее ни на шаг.

— Катенька, я тебе гостинцев привез из городу, пробуй леденцы-то, — протягивал ей Гриша красивую жестяную коробку.

— Одна не буду — всех угощай. — Катя даже не глянула на Григория.

Она не сводила с Саньки глаз. Ее зазноба, Санька, с которым они уже полгода гуляли, увивался вокруг Груши, недалекой, ветреной девки. Хотелось заплакать, убежать домой, но гордость не позволяла. Надрывался гармонист, ловко перебирая пальцами инструмент.

Ой, соперница, Что ж ты хмуришься, К своему дружку теперь Не подступишься, —

проплясала со смехом Груша перед Катенькой.

Подняла Катюша бровь, повела плечом, топнула ножкой и пошла в круг. Расступились перед ней девки.

Милый, счастье потеряешь — Меня замуж не возьмешь. Я один денек поплачу — Ты навеки пропадешь, —

пропела Катя и отошла в сторону — угощать товарок Гришкиными леденцами. Не будет она с Грушкой связываться, даже в шутку. Не стоит этого ее соперница. И на Саньку больше не глянет — нет его!

А Груша, заметив, что нет ей никакого отпора, продолжала голосить перед Катенькой:

Скоро я хозяйкой стану У милого во дому. Будут ужинать садиться По веленью моему.

Не выдержала Катенькина подружка Нюрка эту Грушку-вертихвостку — вышла вперед:

Ой ты, девонька, Зря стараешься, У разбитого корыта Ты останешься.

И тут уж девки вытолкали из круга бессовестную Грушу. Санька подхватил ее под руку и увел от народу.

Долго еще продолжалось веселье, пока все наболевшее не перепели — сначала молодежь, потом стали выходить замужние бабы, про мужнины пьянки пели, мужики им в ответ — про бабий ум да про тещу. Играли дотемна в «ручеек». Не заметили, как стемнело, как сырой туман разлился по лугам и лесу молоком.

Компания девчонок возвращалась в свою деревню с плясок. Впереди шли парочки под руку. Сзади стеной шли деревенские парни, как будто не имели никакого отношения к девчатам. Хотя все знали, что с такой охраной можно не бояться идти через лес и никто чужой не рисковал подойти к анютинской молодежи.

Воздух был прохладный, свежий и густой, как липовый мед. И при каждом вдохе вливалась в ребят его свежесть и сила, и усталость отступала, ровно и не было тяжелого дня в поле и танцев возле колхозного клуба. Девчата шептались, обсуждая вечерние события.

Катерина шла чуть поодаль и все думала о прошедшем вечере, который развеял все ее сомнения относительно Саньки Цыпаева: бабник он и есть бабник. И ничего с этим не поделаешь.

— Катенька, ты чего загрустила, аль не нравится тебе твой новый ухажер? — окликнула Нюра свою подругу.

Девчата одернули Нюрку и продолжили делиться впечатлениями:

— …А Василий-то, Василий как на тебя смотрел сегодня! Эх, Нюрка, не упускай своего счастья, а то Татьяна давно на него заглядывается. Вот не пойдешь еще разок с ним плясать, и пригласит он Татьяну. Сколько можно за тобой бегать!

— Ой, девоньки, пусть побегает. Может, и пойду в следующий раз, а может, и не пойду! — Нюрка выразительно притопнула ножкой.

Слова эти были сказаны нарочно громко, чтобы услышали их парни. И услышали. Насупился, надулся Василий. Да еще бы! Не смотрит на него Нюрка, а он жених завидный — и хозяйство свое, и корова есть, в колхозе он не последний человек и дом собрался строить для будущей семьи. Вот только тут загвоздка вышла. Любил он с детства соседку свою Нюрку, а она, шельма, и видеть его не хотела! Посмеется, хвостом повертит и убежит.

— Не переживай, Василий! — хлопнул его по плечу Григорий. — Ты присмотрись к Танюхе-то, к соседке моей тетки, присмотрись. Молода еще, дите маленькое, палкой тебя звать будет. И хороша она к тому же — недаром сам Степан взял ее в жены.

Татьяна была молодая вдова. Мужа ее убило в позапрошлом году на сплаве леса. И вот уж два года, как жила она одна. Красотой ее Бог не обидел. Ладная, с темными волосами, карими глазами. «Кровь с молоком», — говорили про нее в деревне. Кому хочешь отпор даст — востра на язык Татьяна. Остаться в двадцать лет с малым дитем на руках и не унывать — не каждому дано. А Татьяна все вынесла и не сломалась. Пережила потерю родителей. Сослали их в Сибирь за отказ отдать дом Советской власти, да так и сгинули они там. Смогла пережить и смерть нелюбимого мужа Степана — озорного, вечно подвыпившего повесы. Работала не покладая рук в колхозе дояркой и содержала свое хозяйство.

— Ага, мужики, подумаю — и женюсь на Татьяне, чем не пара! И ведь вправду красавица. А то все ноги истоптал, по одной тропе ходючи! — так же громко в ответ съязвил Василий.

И толпа парней загоготала пуще прежнего.

Нюрка звонко и мелодично затянула страданья. И тут же ее поддержали остальные девчата:

Лягу спать — глаза закрою, Ох, не дает любовь покою…

Неслось по лугам стройное девичье пение:

От страданья от лихого Нет лекарства никакого…

И каждая девушка думала о своем, тайном и сокровенном, в котором ни за что бы не призналась никому, даже и самой себе. В кого они были влюблены, кто им снился, знал один лишь Бог да подушка, мокрая от слез. Негоже было выказывать свои чувства. Незамужней девке не дано право выбора. Кому приглянулась, кто засватал первым, тот и будет твоим мужем всю жизнь. И никакие страдания и слезы не помогут приблизиться к любимому человеку. Так положено. Так надо. Так было всегда.

Любовь могла не проходить годами и сниться ночами. И муж нелюбимый был в тягость, и хозяйство душу не радовало. Только детки и успокаивали рвущееся сердце женщины. Никуда от этого не денешься. Такова женская доля. Так жили и бабушки, и матери. И не дай бог кому нарушить этот уклад! Позор и стыд на всю жизнь несчастной. И хотя в душе ей каждая завидовала, а осуждалось это хуже воровства.

Вот уж показалось родное Анютино. Катенькин дом стоял в дальнем конце села. Девчата расходились по домам — на заре коров доить, скотину на пастбище отправлять, а потом в поле. В сенокос работали с утра до позднего вечера.

Вот уж остались только Катенька и Нюра. Да два парня шли сзади, провожая их до дому. Тихо стало на селе. Да и развеселая компания замолчала. Попробовала было Нюра разговорить грустную, как никогда, задумчивую подругу, но нарвалась на полный тоски взгляд и уж больше не смела ее тревожить. Так молча и дошли до дому.

Жили девушки по соседству и дружили неразлучно вот уж пять лет. Много знала о Кате Нюра, но вот причину ее сегодняшней грусти понять никак не могла. Нынче на танцах Катенька (именно так ее звали все от мала до велика) опять стояла с Григорием, а ведь он завидный парень в окрестных селах — приезжал из города якобы к тетке в гости. Но все знали, что он приезжает поглядеть на Катю, да он и сам этого особо не скрывал. Все говорил: «Вот подрастет Катенька Ванечкина, и женюсь на ней». Катенька на это лишь опускала глаза: «Не подросла еще».

А в этом году ей исполнилось пятнадцать лет. Вскружил ей голову местный повеса Санька Цыпаев — да и ушел к Груше Курочкиной. Велика беда! А ведь Григорий-то городской, образованный. Шептал на танцах чего-то ей, а сейчас шел позади них. Ну чем не жених! Вот бы Нюрке такого, она б не отказалась! В город бы уехала, а то так всю жизнь и просидишь в навозе. Дура Катя!

— До завтра! — крикнула Нюра парням и скрылась за калиткой.

Развернулся и ушел домой твердой походкой Василий, тщетно ждавший ее взгляда на прощание.

Нюрка заспешила было в дом, но голос Григория остановил ее. Нюра была хорошей, верной подругой, но женское любопытство не в ладах с дружбой. Присела она за заборчик и стала наблюдать, надеясь расслышать весь разговор.

— Постой, Катенька! — окликнул девушку Григорий.

Катя остановилась у калитки.

— Нет мне жизни без тебя, Катенька. Знаешь ведь, сохну по тебе. Выходи за меня! Будем в городе с тобой жить, я уж и дом купил — отец помог. Хозяйством обзаведемся. На работу в город устроишься — не будешь в колхозе день и ночь спину гнуть за трудодни. Одену тебя как картинку.

Молчит Катенька. Смотрит в землю, глаз не подымает.

— Чего ты не видела в этой деревне? Пьяных мужиков да ругань баб? Выучишься на повара. Будешь на алатырский базар не молоко продавать ездить, а за лучшими нарядами приходить. Алатырь хоть небольшой, но город. И все там по-другому. Или противен я тебе? Или с другим гуляешь?

— Не противен, — прошептала Катя, — и другого нет.

— Ну тогда побег я! В субботу жди сватов! В воскресенье венчаемся!

Убежал в темноту Гришка и слушать не стал, что ему Катенька скажет. Ведь не может же она отказать ему, городскому парню, комсомольцу и бригадиру железнодорожного депо. Никому не хочется весь свой век в деревне хвосты коровам крутить. Да и не принято здесь отказывать. Бежал домой счастливый от своей смелости Гришка через луга и лес, не замечая мокрой обуви и одежды. Дождался он таки, когда Катенька повзрослеет, когда Шурка Цыпаев ее бросит, — с Шуркой тягаться Гриша не решался.

Городские барышни замуж не торопились: в городе и в двадцать лет — позору нет. А до двадцати девка уж и нагуляется, и избалуется. Дом ей подавай с передней и задней, скотину держать она не хочет — руки бережет. Родителям мужниным помогать не будет — самой помощь нужна. Так и будет лежать с книжкой весь день, а дитя ей одного надо, да чтоб нянька за ним приглядывала. Скромности у городских в помине нету — они сами на танцах парней приглашают.

Привезет он Катеньку в город на зависть всем — молодую, работящую, скромную. А красота в ней какая! Полна, красива, как луна. Смоляные волосы заплетены в длинную толстую косу. А глаза! Веселится Катя — из глаз смех так и брызжет, всем, кто рядом, хочется смеяться, а как рассердится, так посмотрит, что хоть сквозь землю провались — все глупости из головы вылетают (Гриша как-то попробовал приобнять Катю). Хотя, надо заметить, сердилась Катерина редко и отходила быстро. И справедливая она. Ведь недаром к ней за советом все девчата приходят. Кто с кем разругался, кто кого обидел — все к ней идут. Секретов она никому не расскажет, а сделает так, что меж людьми дружба снова, как будто и не было ничего. Все тайны в деревне знала Катерина и всегда молчала. Ничего, что образование четыре класса, — некогда ей было за партой сидеть. В городе окончит семилетнюю школу и на повара выучится. Гордость, а не жена!

Так думалось Гришке, хоть мысли в голове и путались, забегая одна за другую. Летел он к тетке как на крыльях. Вот-то Ульяна за него обрадуется! Хвалила она Катеньку за ее кроткий нрав и житейскую мудрость, лучше жены и не пожелаешь любимому племяннику.

У Ульяны были свои дочери, сына Бог не дал. А муж погиб на Гражданской войне. Гриша был ей поддержкой и опорой. Каждые выходные наведывался к ней. И по хозяйству поможет, и за сестер заступится. Любила она его, как родного сына. Хоть и подозревала, что приезжает он не столько по хозяйству помогать, сколько зазнобу свою увидеть. Да ведь если женится на Кате Ванечкиной, не реже навещать ее будет. Катенька любит свою мать и отца, вот и будут вместе приезжать и помогать ей. А то городскую девку в деревню не выгонишь, а уж о помощи и говорить нечего.

Бежал Гришка скорее будить тетку Ульяну, новостью делиться до утра не вытерпеть.

Тем временем Нюрка как сидела на заборе, так и свалилась в крапиву. Кричать хотелось, а нельзя стыдно перед подругой. Отползала Нюрка задом — так ей казалось надежнее остаться незамеченной. Вдруг раздался пронзительный собачий визг. Спящий старый пес Тузик не признал приближающийся объект и что было сил тяпнул Нюрку за то самое место, коим она передвигалась вперед. Визжала Нюрка что было сил, вместе с ней визжал пес, убегая на трех лапах в конуру, четвертая была отдавлена хозяйской туфлей. Закрыла Нюра рот руками и пулей бросилась в дом. Там и дала волю слезам. Вот и спряталась! Саднила покусанная ягодица. Обмакнула она тряпку в настой березовых почек — завтра как рукой снимет. Но плакала Нюра не только из-за боли. Обида душила ее. Ей уже семнадцать лет. И все в ней хорошо — и бойкая, и работящая, и лицом недурна, а ей еще никто не предлагал замуж выйти! Разве что Василий, если она ему позволит. Но что Васька за жених — деревенщина неотесанная! Вот Гришка! И городской, образованный, и дом свой есть, и в Алатыре не последний человек. И в город Катю увезет. Будет она не деревенской бабой, а городской барышней. Ну Катя! Хоть и хорошая подруга, хоть и любимая, а вот смотри-ка, выскочка! Самых лучших парней к рукам прибрала! Живет здесь всего пять лет, а все только о ней и говорят. Какая хорошая! Какая скромная! «А я! Я что, хуже, что ли?!» — с обидой подвывала Нюра, потирая больное место.

Только Катенька ничего не слышала. Ни лая собаки, ни воя Нюрки. Она стояла в темноте, прислонясь к палисаднику плечом, и смотрела в пустоту невидящими глазами. Слезы лились рекой. Думать Катенька не могла — не было сил. Как-то быстро все произошло. На танцах, когда к ней подошел Григорий и сказал, что проводит ее сегодня, она где-то глубоко в душе поняла: сегодня это должно случиться, но все-таки не поверила себе. И вот теперь, когда он позвал ее замуж и сказал про сватов, она ничего не смогла ответить, а он, видно, принял эту растерянность за согласие.

— Катенька! — услышала она голос матери. — Что случилось, что за вой стоит на дворе? Ты кричала? Да ты плачешь! Тебя обидел кто?

— Нет, мам. Никто меня не обидел… Тузик соседский на луну воет, вот я и напугалась.

— Да, видать, Тузик матерно ругаться выучился. Пойдем домой, дочка. Роса уже легла, зябко здесь.

Накинула на Катю тетка Саня свой широкий платок и увела ее в избу.

— Мам, я в клеть пойду спать, а то перебужу всех, пока раздеваюсь.

— Что случилось-то, Катенька? Лица на тебе нет. Правда не обидели?

— Не обидели, мам, не обидели. Сама я себя обижаю. Спокойной ночи, мам, потом расскажу, потом.

— Ладно, спи давай, захочешь — расскажешь. Говорила тебе — нечего в Новиковку на танцы ходить. Ай, да что теперь… Спи.

Мать ушла в дом. Разделась Катя, легла. А сон не идет. Какой уж тут сон! Лежала и вспоминала, как приехала она в Анютино. Больно и горько было ворошить прошлое, но о будущем и вовсе думать не хотелось.

Родилась Катенька в селе Стемассы в самое смутное для России время. В памяти остался большой светлый дом. Дом стоял на холме, издалека открывался всем проезжим. Из окна было видно большую реку Суру. Старший брат Шурка все свободное от школы и хозяйства время проводил на реке с такими же сорванцами, как он сам. Мама без перерыва работала на огороде да на дворе. Коровы, овцы, поросята, куры… А огород был такой огромный, что глаз не хватало углядеть противоположный его конец. Иван, Катин отец, воевал в Красной Армии и вернулся с фронта без руки. С тех пор он страшно кричал по ночам — контузия (так мама говорила, когда уводила их с братом в заднюю). Отец не привык сидеть без работы, и отсутствие руки не давало ему покоя: мужик должен быть кормильцем в семье, а не обузой.

Настало время НЭПа, и отец стал ездить в город продавать молоко — держали трех коров, и молока было в избытке. Продавал еще мясо, картошку с их огромного огорода. Мед с родительской пасеки. Дела пошли в гору. Послереволюционная разруха отступила перед напором трудолюбивых Ванечкиных.

Привозил он из города любимой Катеньке ботиночки и платья нарядные. Да только не радовало это маленькую Катеньку — подружки были бедно одеты, их родители не заводили такое хозяйство — это непосильный труд. Прятала Катя новенькую одежку и шла гулять босиком и в штопаном-перештопаном сарафанчике.

Было ей пять лет, когда родился братик Боренька. Сама была мала, а за братишкой приглядывала. Мать весь день работала, большую часть урожая нужно было отдать государству. На помощь приходили соседи — в благодарность давали им Ванечкины мед и молоко.

В восемь лет Катенька уже легко управлялась со всей работой по дому — и печь топила, и скот поутру в стадо выгоняла, и дом прибирала. Щи и кашу сама варила, в печь ухватом ставила тяжелые чугуны, чтобы в обед накормить семью и работников. Только хлебы печь у нее пока не получалось — этим занималась мама. В восемь лет Катенька пошла в школу. Ходили они вместе с Шуркой. По дороге обязательно заходили к бабушке и дедушке.

Даже летом, когда не надо в школу, дети каждый день наведывались к ним, уже вместе с Борькой, — и по хозяйству помочь, и медку поесть. Дед Егор держал пасеку и медом внуков кормил отборным, липовым, с сотами. Дети сидели на дворе, уплетая самый вкусный на свете хлеб с медом, и отмахивались от пчел, которые так и норовили попробовать медку, а заодно и ребеночка сладенького. Иногда пчелам это удавалось, тогда раздавался такой рев по округе, что сразу же прибегали дед с бабкой успокаивать несчастного сладкоежку, и все слышали, что у стариков гости.

Бабка Матрена часто рассказывала, как она работала у барыни служанкой и как баловала ее барыня — одежду дарила всякую, деньгами помогала. Но больше всего внуки любили слушать всякие небылицы о ведьмах и оборотнях. За этими историями дети иногда приходили к бабке поздно вечером, чтоб страху нагнать. А уж потом потемну шли и дрожали, друг друга науськивая и подзадоривая.

Иногда вечером, встретив стадо с пастбища, Катя бежала к подружкам. Весело же было! Играли в лапту летом, а зимой, когда было больше свободного времени, катались на санях — неслись так, что только ветер свистел. Гора начиналась как раз за их огородом и уходила вниз к реке. Каталась вся молодежь, от мала до велика. Здесь не было разницы в возрасте, даже старший Шурка улюлюкал от восторга, несясь на санях к реке. Всем было весело. Казалось, нет конца этому счастью. Оно безгранично и постоянно.

Однажды ночью в дверь постучали. Стук был громким и нетерпеливым. Пока одевался отец, дети побежали следом за матерью, посмотреть на непрошеных гостей. В дом ворвался холодный влажный ветер с реки. В просвете показалась фигура Федьки Шашкина — местного бездельника и пьяницы. Показалось странным, что мама его впустила, — ведь он совсем недавно ломился в каждый дом, просил опохмелиться, а его все гнали от ворот: «Работать надо, а не попрошайничать». Мама зажгла керосиновую лампу. Следом за Шашкиным зашли двое здоровых мужиков и молодая баба. Незнакомцы были одеты в кожаные штаны и комиссарки. А у Федора сбоку на поясе висел наган.

— Вот это да… — с восхищением протянул Борька. — Настоящий маузер! Дядь Федь, дай посмотреть!

— А что, батянька тебе не купил, что ли? Денег пожалел? — по-хозяйски садясь на скамью, гундосил Федор.

— He-а… Он мне деревянный купил, а этот настоящий, поди, похож…

Еще что-то хотел сказать Борька, но мама на него так посмотрела, что говорить дальше расхотелось.

— Идите в заднюю, дети, не мешайте взрослым.

Из задней вышел отец. Интересно он был одет. В красноармейскую форму, в которой с войны вернулся. На груди поблескивали медали. Из рукава гимнастерки торчала культя, хотя обычно он ее прятал даже от близких.

Через щель дети наблюдали за происходящим. Старший, Шурка, сжимал кулаки так, что было слышно, как хрустят косточки. Маленький Борька не отводил глаз от маузера. Катенька смотрела во все глаза на отца, такого статного и гордого в этой военной форме.

— Ну, что застыл, Иван? Садись. Приказ тебе зачитывать буду.

— Я в своем доме, и ты здесь не хозяин, чтоб мне указывать. — Было видно, как у отца задергалось веко.

— Это ты пока хозяин. Еще один день похозяйничай и… — зло буркнул Федор, делая ударение на слове «пока», а дальше затараторил что-то непонятное из постановления райисполкома.

— Да как ты смеешь, гнида! — Отец сжал свой единственный кулак. — Пока ты, сопляк, по девкам шлялся и самогонку пил, я за тебя в Красной Армии кровь проливал и руку там оставил! Я в окопах вшей кормил, а ты у жены на горбу сидел да приданое ее пропивал… Дармовщинки захотелось, тунеядец паршивый? А на вот тебе! — Отец сложил из трех пальцев характерный знак и поднес к самому носу обалдевшего Федьки. — Ты попробуй разок, встань на заре да в поле выйди — поработай. За всю свою жизнь никчемную ты и к земле-то не подошел ни разу, ни разу не проснулся раньше обеда. Кто тебе не дает построить дом? Кто тебе мешает с двумя-то руками скот держать? Кто?! Лень твоя. Хмельное жрать каждый может… Я красноармеец, инвалид. Я за Советскую власть в боях сражался. И награды имею — вот, смотри. — Отец выпятил грудь. — И меня Советская власть не обидит, не для того она меня этих медалей удостоила…

— Попрошу не оскорблять комсомольца! — взвизгнул Федька, немного пришедший в себя от отцовской тирады. — Ты кулак, Ванечкин, а кулак — это враг народа. А народ — это я, и ты мой враг!

Никак не ожидал Федор такого нападения со стороны Ивана. Ждал, что упадет тот перед ним на колени, что просить его будет, а он, Федор Кузьмич Шашкин, надменно и уверенно дочитает документ. Не вышло. Дрожал голос у Федьки, как будто и не решение наркома перед ним, а какая-то кляуза постыдная. Испугался он, что грехи его вспомнили да еще и при городских «соратниках» высказали, тут всякий смутится. Баба в штанах прыснула, увидев, как струхнул Федька.

— В двадцать четыре часа освободить дом… Полная конфискация имущества… За невыполнение приказа расстрел! — скороговоркой дотараторил Федор и как-то по-кошачьи вскочил со стула и побежал к двери. Еще до того, как отец размахнулся и ударил кулаком по столу.

— Вон!!! Вон из моего дома! — Полетела на пол и глухо звякнула крынка с молоком.

Городские «соратники» Федьки Шашкина неуверенно, но шустро пробирались боком к выходу. Хлопнула дверь. Стояла тишина, прерываемая судорожным дыханием отца.

— Шур, а Шур, чёй-то читал дядя Федя? — теребил за штаны Борька старшего брата. — Смешной он какой, ночью пришел и читать начал, а потом убежал, а на дворе темно, дождь и волки воют. Слышь, Шур, ну, чё молчишь-то?

— При свете дня они стыдятся приходить, Боря. Вот и приходят по ночам, чтобы их глаз бесстыжих и похмельных не увидели. А убежал потому, что волки ему и товарищи, — прошептал в ответ Шурка.

— Как это, волки — товарищи дядь-Федины? Он что, оборотень, что ли? — В огромных Борькиных глазах застыл ужас. — Мне баба Матрена рассказывала про оборотней. Они люди днем, а ночью в волков превращаются, на людей нападают и кровь пьют. И что теперь? Они на нас напали? Да? Да, Шурка?

— Напали, браток, напали и крови попьют немерено.

Борька захныкал и уткнулся в Катюшин подол, обнял сестру маленькими ручонками и задрожал от страха.

— Не плачь, маленький, не плачь, Боренька, успокойся… — Катя неотрывно смотрела на разлитое по полу молоко, и оно казалось ей кроваво-красным при тусклом свете. — Наш папка вон какой сильный и смелый… Он всю войну прошел и революцию тоже. И никого не боялся. Победит он и Федьку Шашкина, и дядек злых тоже. Он и одной рукой справится с ними.

Но не справился Иван Ванечкин.

Пришли утром тринадцать городских комиссаров. Не было среди них Федьки Шашкина — лишил он себя удовольствия Иваново добро из сундуков выгребать, побоялся, что остальные товарищи услышат то, что слышали трое сегодняшней ночью.

Сидел Иван на завалинке, опустив голову. Смотрел, как со двора уводили скот, как вытаптывали картошку на огороде, как детскую одежонку валили на телегу. А он, видевший смерть и голод мужик, ничего не мог сделать, не мог защитить своих детей. Он сидел и плакал от беспомощности и ужаса. Ведь не могла с ним так поступить Советская власть. Это ошибка. Ведь он за нее сражался. За светлое счастливое будущее ходил в атаку. И теперь эта власть выбросит его из дома, своими руками построенного? Не может быть! Хотя в душе уже понял: еще как может, если теперь у власти Федьки Шашкины.

Мать с детьми сидели в конюшне. Младшие прижались к ней и плакали. Шурка ходил из стороны в сторону и с силой пинал бревенчатые стены.

Зашла в конюшню вчерашняя баба в кожаных штанах и комиссарке с баулом в руке и с винтовкой наперевес.

— Позволь картошку выкопать! — бросилась мать ей в ноги, хоть и запретил отец просить о чем-либо. — Мы же с голоду помрем, зима скоро. Смотри, детки у меня…

— Зажрались вы уже картошкой, впрок наелись, — отрезала комиссарша матери, по-хозяйски осматривая углы конюшни. Взгляд ее остановился на матери, и глаза загорелись лихорадочным блеском. — Снимай серьги, и бусы снимай! Янтарные небось? Не знала, наверное, куда деньги деть, побрякушек на себя навешала! — Она бросила на пол баул, из которого вывалились мамины юбки и нижние штаны.

— Прошу, оставь! Ведь осталось же в тебе хоть что-то святое. Это мне от прабабки досталось — подарок на свадьбу. Я никогда с ними не расставалась! Доченьке на свадьбу подарю. Христом Богом прошу! — Мама лежала у нее в ногах и выла, как будто ее били.

— Кончилась ваша свадьба, и жизнь ваша кулацкая кончилась! Сказано товарищем Сталиным — ликвидировать кулака как класс! Вот и будем вас ликвидировать. Построим коммунизм — так все у вас отнимем, не только коров. И детей тоже на государственное воспитание устроим. Все будет общее — и дети, и дома, и чашки, и ложки, и жены. Не будет неравенства. В этом и есть политика нашей партии! А святых на свете не бывает, потому что Бога вашего нет и не было никогда! И Христом нечего меня упрашивать. Религия — опиум для народа, так сказал наш вождь! — Баба погрозила назидательно пальцем, любуясь собой и своей образованностью.

Мать завыла еще пуще.

— Снимай, снимай, будет голосить-то! А то на Соловки поедешь за оказание сопротивления властям.

Дрожащими руками мама стянула бусы и серьги и протянула комиссарше.

— Ага! У тебя еще цепочка с крестом… Поди, золотое все. Давай, давай, не жадься, снимай тоже.

Мама отступила вглубь конюшни. И вместо слез на лице появилась такая решительность и ненависть, что Катя с Борькой забились в угол, и даже Шурка присел рядом с ними. Никогда не видели они маму такой.

— Не сниму, — твердо сказала Александра.

— Ты чё, противиться вздумала? Я тебе сейчас, отребье кулацкое, мозги вправлю! — Комиссарша размахнулась и прикладом ударила маму по плечу. Шурка бросился на нее, но Саня схватила сына за руку и с силой оттолкнула.

— Не лезь, Шурка. У этой ведьмы, видимо, ни матери, ни детей никогда не было, не только ничего святого. — Саня встала и недрогнувшей походкой пошла на комиссара. — Ну, сама снимай, если нужен тебе этот крест и кары Господней ты не боишься. На том свете посмотрим, как свидимся. Снимай, что стоишь-то, как приросла. Ну!

— Отстань, полоумная. — Торопливо пряча бусы с серьгами в карман, подхватила комиссарша свой баул и спешно вышла из конюшни.

Перед домом развели костер. Полыхали ярким пламенем образа. И не было ничего страшнее — видеть, как плачут святые лики, со скорбью из огня глядя на этот хаос.

В этот же день раскулачили бабушку Матрену и дедушку Егора, но их не только выгнали из дома, а отправили на Соловки. Больше Катенька их никогда не видела. Слышала, что баба бежала из лагеря два раза, по болотам бежала, и оба раза ее возвращали, а дед погиб на работах.

К вечеру из всего хозяйства Ванечкиных осталась одна лошадь. Остатки снеди, рваную одежку, которой побрезговали городские представители власти, уложили в телегу.

И поехали в неизвестность.

Стемассы остались в прошлой жизни как светлое и вместе с тем страшное воспоминание.

Потом в этом доме разместили школу. Зачем? Ведь была в селе большая светлая школа, а из нее сельсовет сделали.

Приехали они в Анютино, за реку, пятьдесят верст от родной деревни. Приютил их старший мамин брат. Так и жили — десять человек в доме. Мать с Шуркой работали в колхозе за трудодни. Катенька опять пошла в школу. И с отцом управлялась по дому и огороду. Деревенские жители раскулаченным с голоду помереть не дали. Приходили добрые люди и приносили кто что может — у кого молоко было, у кого картошка уродилась. А уже через год у них был свой дом. Не такой, конечно, как в Стемассах, а покосившийся, маленький, ветхий домишко с дырявой крышей, но свой. Он остался после смерти одинокой старушки. Его-то и отдали Ванечкиным. Всей деревней помогали латать дыры. На новоселье подарили Ванечкиным телочку. Как счастлива была мама, как поливала слезами Зорьку!

И все наладилось за эти пять лет, что они прожили здесь. Все встало на свои места. В школе Катенька отучилась еще три года — выучилась грамоте и счету. Учительница очень любила ее и все поговаривала:

— Ой, Ванечкина, подрастешь, прячь свои глаза, черные они у тебя, красивые — от парней отбоя не будет.

Глаза у нее были васильковые, почему они всем черными казались? А как подросла, отбоя от парней и вправду не было, хоть и не красила Катя губы и щеки никогда не румянила.

Брат Шурка женился на медсестре и уехал в город, оттуда его с женой отправили в чувашскую деревню — поднимать хозяйство да лечить глаза местным жителям. В чувашских деревнях свирепствовала трахома, и организовывались русские бригады по ликвидации заболевания. Шурка первое время присылал письма, а потом перестал. Пытались найти его родители в деревнях — запросы посылали, да безответно.

Хозяйство раскулаченные подняли — с утра дотемна работали. И вот уж отец снова стал в город ездить, молоко продавать и привозить своей любимой дочке наряды. Катенька уж невеста на выданье. И коричневое платье с белой манишкой, в котором она на танцах нынче плясала, отец ей из города привез, так оно ей было к лицу, что сама себе Катя нравилась. А вот туфли…

— Тятенька, ну зачем ты мне туфли с каблуками привез, ведь я и так высокая. Выше всех теперь в Анютине буду. Потешаться будут надо мной. А чулки-то финдиперстовые, дорогие, поди. Я и без чулок бы походила. Пряников лучше бы купил Бореньке да леденцов.

Смеялся в усы отец, затягиваясь папиросой:

— Ничего, Катенька. Пряников в следующий раз куплю. А ты у меня одна дочка. Хочу, чтоб краше всех ты была и чтоб в жены тебя взял не пьяница Ленька рябой — такому только бутылка жена, а видный парень. Ну, хоть Гришка Спиридонов или Санька Цыпаев. Мужик в доме должен быть с руками. Да и голова не помеха.

Так, вспоминая, и заснула Катенька под утро… Санька, Санька Цыпаев…

Саня Цыпаев был первый парень на деревне. Родился он в 1910 году. Красавец. Самый высокий из местных парней, косая сажень в плечах. Светлые волнистые волосы, синие, как небо, глаза. Силой обладал неимоверной — мужики и парни из окрестных сел не выходили с ним бороться. От девок отбоя не было. На кого ни посмотрит, та уж бежит к нему навстречу. Работал в строительной артели плотником. За что ни возьмется — все горит в его руках. Не дом выходил из-под Санькиного топора, а загляденье: с резными наличниками, с петухом на крыше. Весельчак, балагур и шутник, он с детства был бойким постреленком — то соседской овце глаз выбьет, то лягушку в штаны соседскому деду сунет, это по его части. Закончил в местной церковно-приходской школе семь классов, что для деревни было неслыханной образованностью. Огромный дом в центре Новиковки, построенный его отцом, обошла стороной волна раскулачивания.

Все знали эту историю, пересказывая ее друг другу, и не переставали удивляться Санькиной смекалке. А дело было так.

Зажиточный крестьянин Алексей Цыпаев имел огромное хозяйство, двух дочерей, а с появлением сына построил добротный дом. В поле сам работал и работников нанимал — одной семье с таким хозяйством не сладить. Грянула революция. Деньги в ходу менялись, как весенний ветер, — то царские, то керенки, то советские. Пропустил Алексей тот момент, когда керенки вышли из обращения — не догадался в золотые монеты перевести.

— Сань, поди сюды, — окликнул однажды Алексей сына и повел его в погреб, держа в руках керосиновую лампу. Открыл крышку сундука.

— Ниче себе! — присвистнул Санька и широко открыл рот. — Да мы же богатеи! Бать, а давай эроплан купим, я слышал, в Москве такие есть. На небо летать будем! На луну смотреть! — залепетал восторженный Саня.

— Ничего мы, сын, наверно, не купим.

— Не хватит денег? Ну давай хоть змея летучего большого — такие продаются в Алатыре. На него-то этих денег хватит!

— Сын, посмотри деньги-то…

Взял Санька увесистую пачку из сундука, аж подпрыгнул и чуть слезу от досады не пустил. То были керенки, полгода назад вышедшие из обращения.

— Что делать-то, Сань? — неуверенно как-то спросил отец.

В первый раз в жизни отец советовался с девятилетним сыном, как со взрослым мужиком.

— Сожги, батя, чтоб не видал никто, — с сожалением ответил Санька.

Змея отец Саньке все же купил. Вся мелочь деревенская запускала его. Только и носились по селу ребятишки: «Держи его! Вправо, вправо тяни! На луг побежали, а то в деревьях запутается!»

В этом же году у них отрезали почти всю землю и разделили поровну между деревенскими. Большая половина этой земли через два года поросла высоким бурьяном — не у всех было желание пропадать целыми днями в поле.

Ни шатко ни валко прошло десять лет. Мать Екатерина управлялась по хозяйству, хоть и хворая была. Отец научил Саньку плотничать. Это позволило им жить безбедно. Сестрам справили богатое приданое, они повыходили замуж — одна уехала в город, другая в дальнее село.

По деревне пополз слух, что грядет раскулачивание. В городе, уже не скрываясь, ходили комиссары с винтовками. Особо несговорчивых расстреливали на месте. Понял Санька Цыпаев, что дома скоро у них не будет.

Поутру Алексей зашел поднимать сына на работу. А того и след простыл. Поругался отец, поворчал — загулялся, видно, Санька, зари не заметил, и пошел в артель один. Вернулся Саня домой к ужину уставший и довольный. Молчит, а у самого глаза хитрые.

— Нагулялся, паразит. Я нынче за тебя всю спину сломал. Выпороть бы, да перед людьми стыдно — лося такого розгами драть.

— Прости, бать, — придвинул к себе чашку со щами блудный сын.

Через день по деревне ходили комиссары в кожанках. Голосили бабы. Мимо двора в сторону города проезжали обозы, доверху груженные мешками с продовольствием.

Отец был чернее ночи, курил папиросы — одну за другой — на пороге в сенях. Мать сидела в уголке и вытирала набегающие слезы. Лишь один Санька был спокоен. Он смотрел в окно — вот она, Советская власть, во всей своей красе.

Раздался стук в дверь. Мать тихонько завыла в углу. Отец, перекрестившись, на подкосившихся ногах пошел впускать в свой дом беду.

— Комсомолец Александр Алексеевич Цыпаев здесь проживает? — В дверном проеме возникла фигура городского комиссара.

— Кто? — дрожащими губами прошамкал отец.

— Дед, глухой, что ли?! Комсомолец Цыпаев здесь живет?

— Здесь я, — вышел к незваному гостю Санька.

— Завтра в восемь комсомольское собрание. В городском исполкоме. — Комиссар развернулся и запрыгнул на телегу, поджидавшую его у дома. — Не опаздывай, у нас этого не любят.

Опомнился отец, застыла в недоумении мать. Санька сидел и улыбался по-детски, видно, сам не ожидал, что так гладко все пройдет.

— И как ты людям в глаза глядеть теперь будешь? — огорошила его мать. — Как к этим нехристям на сходку пойдешь?

Санька растерялся, и улыбка тут же сползла с лица.

— Угомонись, баба дура. Волос долог, да ум короток. Иль на Соловки лучше ехать? — заступился отец.

Примолкла баба. Пригорюнилась.

— Молодец, сын. От погибели нас всех спас.

— Бать, я так решил. Пусть лучше помру я от позора, чем отдам этот дом чужим. Нет у меня ничего в жизни его дороже. — Санька закурил.

— Ты еще и куришь, щенок? Ай! Какой ты теперь щенок — кури, махнул отец рукой. — Да не переживай шибко. Посудачат и бросят.

Так и случилось. Поговорили в деревне месяцок-другой, потом и смирились. Санька с отцом никому не отказывали в помощи: крышу починить, сарай какой построить за бесценок — после работы в артели помогали они деревенским. Раз в месяц Санька ездил в город на комсомольские собрания, сидел и отмалчивался. Простили Саньке и дом оставленный, и комсомол. Да потом эту историю как байку передавали из уст в уста, дивясь Санькиной смекалке. С тех пор Санька не выпускал изо рта папиросу.

Завидным женихом был Санька — и руки золотые, и голова на плечах. Вот только жениться он никак не хотел. И отец просил его остепениться, и мать мечтала перед смертью на внуков взглянуть. Понимала, что немного ей осталось жить. Но у Саньки в голове был ветер, и долго в его сердце никто не задерживался. К двадцати двум все парни на селе имели семью. А Саньке уж двадцать четыре! Мать с отцом потеряли всю надежду образумить сына.

Проснулась Катенька утром. До клети доносился ни с чем не сравнимый запах печеного хлеба. Вскочила, заторопилась. Утреннюю дойку проспала!

— Не спеши, подоила я Зореньку. В стадо отвела. Слышала я, как ты всю ночь в клети плакала. Ешь иди, да айда в поле.

— Мам, меня в субботу Гришка сватать придет.

— Спиридонов? А как же Санька Цыпаев? — подивилась мать.

— Нет больше Саньки. За Курочкиной Грушей он вторую неделю вьется. Туда ему и дорога, два сапога пара! — разревелась Катя.

— Эх, дочка. Подумай. С нелюбимым жить — век маяться.

— Подумала. Полюблю после. Все бабы так живут. Живы. В город уеду, подальше от него, от бабника проклятого, и не вспомню больше! На работу там устроюсь. Потом и вы с тятей ко мне переедете, — успокаивала себя Катенька, а сама ревела еще пуще.

— Ну, думай, дочка, думай, — вздохнула Саня.

— Нечего думать. Решила я, мам, — вытерла слезы Катенька. — Давай в субботу стол собирать. И платье надо подвенечное — в воскресенье ведь уж свадьба. Девичника у меня не будет — нынче понедельник. Да и не хочется мне.

— Да и некогда девичник делать — торопится твой Гришка, боится, как бы ты не передумала, знать.

По дороге в поле Саня с Катенькой обсуждали, кого из гостей звать да когда отца за платьем в город посылать. Когда пришли, уж весь колхоз знал, что Катеньку в субботу сватать придут. Нюрка постаралась.

— Открывайте! Нам сказали, что у вас овечка продажна! — барабанила в дверь Ванечкиных Ульяна субботним вечером.

В стороне стоял Григорий, одетый по-городскому — в нарядной рубашке, в галифе и модной косоворотке. Из кармана выглядывал цветок. Дружки окружили Гришку.

Ставь, Катюша, самовар, Все четыре чашки. Гришка топчется в сенях В клетчатой рубашке, —

пели они под гармошку.

— Ну, входите, раз пришли. Есть у нас ярка. Черна, красива, молода, — впускал отец гостей в горницу.

Катенька была заперта в темном чулане (так положено было — сиди, пока не позовут), плакала и думала: «Как овцу на базаре покупают… может, передумают, уйдут сейчас, может, случится что-нибудь… Нет, говорят все, не уходят».

— А приданое есть ли у вашей дочки?

— И приданое есть: и кровать, и перины, сундук с постельным и посуда — все как положено, — слышала сквозь свой рев Катенька.

Потом все было как во сне. Катя вытерла слезы. Ее вывели к гостям. Все причмокивали и говорили:

— Хороша, хороша, нам нравится. Берем мы вашу ярку.

Все ждала Катенька, когда кончится этот кошмар. Когда ночь наступит, чтоб выплакаться.

По рукам ударили сваты.

— Ну все, теперь вы жених и невеста, а уж завтра муж и жена. Поздравляю тебя, Гришенька! — радовалась Ульяна. — А ты чего, Катерина, пригорюнилась? Приезжать будешь к мамке-то. Не навек в город едешь! Завтра свадьба у тебя, а ты слезы льешь. Ну, поплачь, поплачь, положено девке перед венцом слезы лить.

— Свадьба завтра в городе будет. Я решил, что все по-городскому надо, — приосанился Григорий и обнял Катю. — И венчаться там будем, там и церковь красивее, не то что у вас в соседней деревне — не храм, а сарай какой-то. — Гришка брезгливо сморщил нос. — Дай я тебя поцелую, невеста моя.

— Завтра и поцелуешь на свадьбе, — отстранила его Катенька.

Григорий не обиделся, знал, что Катенька строгая девушка, не принято, наверно, в деревне до свадьбы целоваться.

А на дворе уж пела и плясала молодежь. Все ждали, когда выйдут невеста с женихом, чтоб славить их. Но жених вышел один — невеста приболела. До позднего вечера веселились парни и девчата. Не было среди них только Саньки Цыпаева.

С песнями и прибаутками Катины подруги ходили к жениху рубаху отдавать, оттуда вернулись с веником и невесту повели в баню.

Расплели ей косу, и Катенька отдала ленточку из своей косы Нюрке, чтоб та следом за ней замуж вышла. А слезы все не проходили.

— Плачь, Катенька, плачь. Перед свадьбой все плачут, — неловко успокаивали невесту подружки, сами понимали, что не так плачут перед венцом.

— Повезло тебе, Катя, — заревела Нюрка вместе с Катенькой. — Такой жених достался — и умный, и богатый, и краси-и-ивый, — уже голосила Нюрка. — Если бы мне да такое счастье, я бы нисколечко не ревела, я б веселилась и пела от счастья-а-а…

— Радоваться надо, — хлестали Катю веником девчата. — И платье отец тебе справил самое красивое, и свадьба в городе, и нас Гриша пригласил — с тобой будем. Ну, будет реветь-то, не за сто верст едешь!

К полуночи проводили подружки Катеньку до дому, приготовили платье подвенечное, вуаль. Легла Катя в клети, чтоб не будить никого. Ушли подружки, и мама ушла, лишь покачала головой, глядя на Катеньку.

— Во имя Отца, и Сына, и Святаго Духа. Аминь. Господи Иисусе Христе, Сыне Божий… Что же я наделала-то! Господи! — вместо вечерней молитвы шептала Катя в слезах. — Господи, прости меня, грешную! Помилуй меня, Господи… Не гневайся на меня, помоги мне, неразумной рабе твоей, Боже… — Катенька без сил упала на пол да так и заснула.

Беспокойно барабанили в ее окно. Вскочила Катенька — Нюра, наверно, забыла ленту свою. Что было поближе, то и надела на себя в темно те, побежала к двери — сейчас весь дом перебудит.

Низко опустив голову, у двери стоял Санька Цыпаев.

— Кать, выходи за меня. Нет никого у меня милее тебя. Только одну тебя и люблю.

Ноги подкосились у Катеньки, прислонилась к косяку, чтоб не упасть. Сердце выпрыгивало из груди. Дрожало и рвалось все от счастья и радости. Хотелось обнять и расцеловать этого разгильдяя, такого любимого, такого желанного. Хотелось уткнуться в его могучую грудь и так вот простоять всю жизнь. Но!..

— Ишь ты, пришел, опомнился. Что, Груша, что ли, прогнала? — сама удивилась своим словам Катенька. — Меня уж просватали. Венчаемся завтра.

— Да знаю я и по тебе вижу. — Санька кивнул на Катино платье.

Катя стояла в свадебном платье (надо же было надеть именно его впотьмах!).

— Выходи за меня, Катенька! Не прощу себе, коль откажешь, не идешь ты у меня из головы!

— И я не прощу Грушу Курочкину! И не забуду, как ты с танцев ее уводил.

— Прости меня, Катенька. Если не пойдешь со мной, все село перебужу! — Санька стал колотить в окно дома.

— Не пойду, — упрямо сказала Катя.

Вышла мама, на ходу застегивая кофту.

— Чего пришел-то среди ночи, аль дня было мало? Хватит орать на все село, в дом зайдите.

— Тетя Сань, отдайте за меня Катеньку! — Санька упал посреди избы перед мамой на колени. — Беречь ее буду, любить буду всю жизнь! Нет у меня, кроме ней, никого. Теть Сань, никого нет!

Вышел отец, за ним волочился сонный Борька. Ничего себе! Санька Цыпаев на коленях! Такого еще никто не видел! Вот-то будет чего завтра друзьям рассказать!

— Ну, и что ты стоишь тут как истукан, сказано тебе, просватали девку! Или, скажешь, не знал? — Иван садился на порог и скручивал цигарку.

— Нынче узнал. Дядь Вань… Отдай за меня Катерину. — Санька все еще стоял на коленях.

— Я-то что? У нее проси, — хитро пробормотал Иван.

— Ну прости ты меня, дурака, Катенька! — пополз к ней Санька.

Катя стояла не шелохнувшись и уж боялась говорить. Так хотелось скорее простить и забыть о завтрашней свадьбе, о Гришке, обо всем на свете. Но гордость взяла верх. Катя в ответ упрямо покачала головой.

Санька встал и выбежал из дома. Послышался скрип телеги и топот копыт.

— Маменька, тятенька, что ж я наделала! Я же дышать не могу без него! Я же не вижу больше никого, кроме него! — заголосила неприступная Катя.

— Дуры вы, бабы. Сами разбирайтесь. Спать пойду. Вернется он, не голоси, — хлопнул дверью Иван.

— Как же я завтра венчаться-то поеду с этим Гришкой — глаза б мои его не видели! Он ведь меня целовать завтра будет!

— Конечно, будет, — подлила Саня масла в огонь. — А ты зубы сожмешь и терпеть будешь всю жизнь — сама говорила, что так все живут.

— Зачем ты со мной так, мам? И без того плохо…

— Думать надо! Это видано ли такое! Любит мужика, он у ней в ногах валяется, ан нет, коза гордая, — нос воротит! Не прощу!.. А ты спать иди, не стой тут, без тебя тошно, прикрикнула Саня на Борьку.

Тот забрался на печь и высунул нос из-под занавески. Нет уж! Этого он пропустить не может! У любимой сестры жизнь решается, а его спать отправляют. Притих Борька, чтоб про него забыли. Жалко было сестру. Она как-то беспомощно лежала на полу и содрогалась от рыданий.

В дверь постучали. Катю как ветром сдуло с пола — она уж сидела на лавке, вытирая остатки слез рукавом.

Зашел Санька, за ним его мать. Санька опять бросился на колени. Заговорила мать:

— Прости его, Катенька, и ты, Саня, прости, дурак он был. Как медведь в клетке нынче по дому ходил. Не даст он мне покою. Больная я, помру скоро. Сделайте мне подарок перед смертью. Хоть покойна буду за сына, что с Катенькой он. С ней не пропадет. Ты-то не против?

— Я не против, ей замуж идти, пусть сама и решит, — отрезала Саня.

— Прости меня, Катенька. Ни на кого больше за всю жизнь не посмотрю. Пойдем со мной. Попа разбудим, он нас обвенчает, если ты хочешь. А завтра в сельсовете распишемся. — Санька целовал ей руки. — Всю жизнь на руках носить буду, никому не отдам…

— Ни на кого за всю жизнь не взглянешь? — приподняла бровь Катя. — Всю жизнь любить будешь? И в церкву венчаться пойдешь?

— Как скажешь, так и сделаю. Все буду делать, как ты скажешь…

— Иди с ним, Катенька, он за тебя горы свернет, никому в обиду не даст. Будешь моей доченькой любимой, — умоляла девчонку Екатерина.

— Ну гляди, Санька, обидишь кровиночку мою — сама ноги повыдергиваю, и не только ноги. — Саня погрозила пальцем у самого Санькиного носа.

— Не обижу, теть Сань. Не для того на коленях стою перед вами.

— Ну что, согласна ты, Катенька? — обернулась к дочери Саня. — Пойдешь за Саньку замуж?

— Мам, а вы-то как же? Позор ведь это какой. Как людям в глаза смотреть будете? Что Гришке сегодня скажете?

— Ты про себя думай, а не про нас — мы-то переживем как-нибудь.

— Согласна я. — Катенька светилась от счастья. — Благословите нас, — чуть слышно произнесла она и встала на колени рядом с Санькой.

— Иван, поди сюда! — Из задней вышел Иван, который и не думал спать, чуть заметно он улыбался, но, сдвинув брови, обратился к Саньке: — Ну что, обещаешь беречь всю жизнь?

— Обещаю, дядь Вань, обещаю. Богом клянусь.

Иван взял икону, приготовленную к свадьбе, трижды обошли родители молодых. Потом благословила Катерина.

— Совет вам да любовь. Живите дружно, в любви и согласии. А теперь идите, ищите священника. Да до вечера в доме не появляйся, слышишь, Катя? — говорила мать растерянной дочери.

— Слышу. Спасибо, маменька, спасибо, тятенька. — Катя целовала родителям руки. — Простите меня, дуру, за Гришку. Простите ради Христа…

— Пойдем скорей, светает! — Санька обнял Катеньку и повел к выходу.

Санькина мать осталась у Ванечкиных, чтоб помочь дать отпор утренним гостям.

Лошадь молодые оставили у дома и побежали в ночь…

Бежали они через лес — все чулки изорвались на Катеньке, все подвенечное платье было мокрым от росы, липло к ногам. Но казалось ей, что не бежит она, а летит на крыльях навстречу своему счастью… Нашли они в поле стог и стали дожидаться рассвета, чтоб в церковь пойти. Как целовал ее Санька! Какие слова говорил! По лугу разносился запах скошенного сена и пьянил, как крепкое вино. Обнимала Катенька своего любимого и думала о том, что не было счастливее никого на свете этой ночью! «Спасибо тебе, Господи, спасибо за то, что услышал молитвы! Сашенька… самый любимый, самый дорогой, единственный! Спасибо, что я живу, спасибо, что я есть на свете».

С первыми лучами солнца молодые постучались к батюшке, жившему против церкви. Вышел он, бородатый, сонный. Вникнув в суть дела, зашел в дом, обрядился в рясу.

В церкви стояла непривычная тишина, как будто сам Бог удивился такому раннему визиту прихожан. Батюшка забубнил:

— Согласен ли ты, раб Божий Александр, взять в жены рабу Божью Екатерину?

— Согласен!

— Согласна ли ты, раба Божья Екатерина, взять в мужья раба Божьего Александра?

— Согласна!

— Теперь обменяйтеся кольцами.

Катенька посмотрела на Саню забыла она совсем про кольца-то! Но Санька достал из кармана два колечка: одно надел Катеньке на палец, другое протянул любимой, чтоб она ему надела. Кольца были старые, простые некогда было за ними в город ехать, взял материно и отцово. Прямо из церкви задами они пробрались в сельсовет и там расписались.

А потом пошли они в дом к Цыпаевым. Встретил их отец:

— Ну что, дети, благословляю вас. Совет да любовь. Проходите в дом. Упросил-таки Катеньку, упрямец! Рад я, Катенька, что все так получилось. Рад видеть тебя в своем доме. Живите в любви да согласии — никто вас не неволил. Да береги ее пуще глазу! Гулянье твое кончилось.

— Знаю я, бать, — склонил голову Санька.

Утром пришли подружки собирать Катеньку к венцу, щебетали о платье Катином, о вуали, о том, как они в город сегодня поедут да ребят городских завлекать будут. Позвала их Саня в дом — нет Кати. Рассказала Саня все, как было. Притихли девушки, призадумались. Екатерина Цыпаева, Санькина мать, сидела рядом.

— А если кто худое слово про Катеньку скажет, берегитесь, девки! Сама ремнем выпорю! Да по языку поганому. На это у меня силы еще хватит.

Прошло два часа. Девки все сидели за столом и пили по пятой чашке чаю — никто не хотел уходить. Все понимали, что скоро здесь начнется заварушка.

Послышались топот копыт, звон бубенцов, песни, смех. Свадебный поезд приближался к дому Ванечкиных. Две матери вышли на крыльцо, подруги столпились тут же. Борька спрятался за палисадник.

Остановилась тройка лошадей, стихли бубенцы.

— Ну, где моя невеста? — сошел с повозки Григорий. — Что молчите-то, как на похоронах? Я за невестой приехал. Вот выкуп привез. Борька, иди сюда! Продавай мне свою сестру, а то и в дом не зовут.

Выполз Борька из палисада.

— А продавать-то мне некого. Нет Катеньки дома.

— Ну, тоже! Нашел время шутки шутить. На вот тебе полтинник, — протянул деньги Григорий.

Взял деньги Борька.

— Давай я тебе какую-нибудь другую невесту продам, а Катеньки нет. Ее Санька Цыпаев нынче ночью увез. — Борька прятал деньги в карман.

— Какой Санька? Теть Сань, что он мелет? Я ж вчера ее просватал! В городе меня с невестой к обеду ждут! Побыстрей давайте торговаться! — или не понял ничего, или не хотел понимать Гришка.

— Правду сказал Борька. Нет Катеньки. С Санькой моим она ночью сбежала, — приняла удар на себя Екатерина.

— Так я же к ней сватался!

— Ты сватался, а любит она Саньку, и он ее любит. Обвенчались они. Жена уж она другому, а не твоя невеста.

— Вот вертихвостка! Встречу ее — косы-то повыдергаю! — завопила Ульяна. — Видано ли было, чтоб девки с чужими мужиками по ночам бегали! Стыд! Позор! Срам один!

— Будет орать-то, Гришку свого не позорь — от хороших мужиков девки по ночам не бегают, — вышел Иван.

— Дядь Вань, как же это так? Вчера же… обещали мне… — Гришка по-детски утер кулаком слезы.

— Голова у ней своя есть на плечах. Не крепостные крестьяне мы, чтоб девку против воли отдавать. Не переживай, Григорий. Вокруг оглянись — одна другой краше, — похлопал Иван Гришу по плечу. — Ну прости ты меня, не знал я, что у Кати в уме Санька Цыпаев. Знал бы, никакого сватовства бы не было.

— А гости как же? А стол? Я и со священником на полдень договорился… Как же я без невесты-то приеду? Как же свадьба-то… — бессвязно бормотал Гриша. — Не могу я без невесты-то…

— А ты меня возьми. Я буду твоей невестой и женой буду. — Нюрка поняла, что ее час пробил, и вышла вперед. — Я любить тебя буду всю жизнь. А Катя бы всю жизнь рядом с тобой про Саньку думала. Возьми меня в жены.

Опустил голову Григорий, призадумался и побрел к упряжке. Вдруг толкнул ездока, вскочил на козлы и помчался за околицу. Пыль столбом!

— Пропадет, разобьется! — причитала Ульяна. — Чтоб вы пропадом пропали со своей девкой непутевой!..

К этому времени у дома Ванечкиных собралась вся деревня. Ни разу не выпадало такое зрелище ее жителям. Успокаивали Ульяну. Посмеивались над Григорием — невесту удержать не смог. Осуждали Катеньку — видано ли такое, чтоб из-под венца сбегать! Удивлялись Саньке Цыпаеву — в который раз судьба прощала ему смелые выходки.

Через полчаса появился Гришка — пьяный, но успокоенный.

— Садись, Нюрка, ко мне ближе, — перелез Гришка с козел на место жениха. — В город поедем. Женой моей будешь. По дороге платье купим. Быстрей давай, не копошись. В обед уж в церкви быть надо! Садись, тетка Ульяна, поехали на свадьбу!

Ни живая ни мертвая от счастья Нюрка плюхнулась на место невесты, теребя в руках красную ленточку с Катенькиной косы. В город!

— Эй, залетные! — крикнул извозчик, что было мочи ударив кнутом по спинам лошадей.

Только и видели странный свадебный поезд, скрывшийся в клубах пыли.

В этот же день Нюркин сосед Василий сделал предложение Татьяне, той самой вдове, которая на него заглядывалась.

В понедельник вышли в поле на работу. Тетка Ульяна, завидев Катеньку, бросилась к ней:

— Что, Катька Ванечкина, хорошо ль ночью-то было с чужим мужиком по полю кувыркаться?

— Я Цыпаева теперь, теть Ульян, а ночью той… было хорошо, — свысока посмотрела Катенька на Ульяну.

— Ах ты стерва! И не стыдно! Глаза-то свои черные, бесстыжие напоказ выставила! — завопила Ульяна звонким, писклявым голосом.

— Хватит орать, теть Ульян, — тихо оборвала ее Татьяна, подойдя к ней вплотную. — Аль забыла, как в запрошлый год я тебя на огороде с Трофимом Надькиным застукала? Аль забыла, змея подколодная, как ночью родившегося ребенка старшей дочери живьем в навоз закопала, чтоб позора не было?! И ты про стыд говоришь! Я одна об этом знаю. Молчи, а то сейчас громче повторю, чтоб все слышали! Отстань от девки!

Заткнулась Ульяна. Не слышала Катенька, что шептала ей Татьяна, но та больше ни разу не подошла к ней. Не здоровалась и не разговаривала, конечно, но и не обижала больше.

С тех пор никто и не говорил о Катеньке плохо. Ну, ошиблась, с кем не бывает! Уважали ее, а может, и знала она много про всех в этой деревне… Это уж одному Богу известно.

А Татьяна через неделю вышла замуж за Василия. Так вместо одной семьи с Катенькиной помощью в деревне родилось целых три.

Санькина мать не могла наглядеться на свою сноху. Отпускала ее погулять с подружками — на танцах частушки попеть, пока Санька с отцом подрабатывали. Катя не боялась теперь ни Груши Курочкиной, ни других Санькиных зазноб. Плясалось, пелось легко и весело.

Посылала меня мать Загонять гусака, А я вышла за ворота И — давай плясака! —

выводила Катенька, перебирая ножками, обутыми в модные туфли на высоких каблуках.

Девчата не отходили от нее — такая заводная и веселая была Катенька, как раньше.

— Она к бабе Поле пошла, корову подоить, — выгораживала сноху Катерина перед сыном.

— Знаю я эту бабу Полю! Опять у речки пляшут, — горячился Санька.

— Сань… тебе сколько лет?! Ты свое уж отплясал и отгулял. А ей и шестнадцати нет! Пусть повеселится. Все она дома уж переделала. У окошка ей, что ли, сидеть со старухами да чужие кости мыть?! Насидеться еще успеет — жизнь-то длинная. Ешь вон.

Приходила Катенька дотемна, но все равно Санька встречал ее недобрым взглядом:

— Что, опять на танцы бегала, не на Гришку ли глядеть?

— Не было там никакого Гришки, не ездит он сюда больше. Нюрка одна приехала опять.

Проглатывал Санька эти оправдания — мать его успокаивала. Но как-то однажды не выдержал — пошел посмотреть, что его женушка делает.

Пришел к речке, встал неподалеку и смотрит, как молодежь развлекается.

Неужели лесу мало — Я березоньку рублю. Неужель ребяток мало — Я женатого люблю, —

притопывала Катенька. И девчата прихлопывали ей.

Вскипел Санька. Ворвался в круг, схватил Катерину за косу и поволок домой. Упиралась Катя, как могла, да разве сладишь с такой силищей! Доволок он жену до дому, завел в переднюю, задрал подол и давай хлестать ремнем, как ребенка шкодливого.

— За что ты меня? — вопила Катенька от досады и боли.

— Я тебе дурь-то из головы выбью! Выбросишь из головы мужиков! — продолжал свое дело Санька.

— Каких мужиков? Нет у меня никаких мужиков! — оправдывалась Катя.

— Будто я не слышал, что холостых тебе не надо, женатого ты любишь! На вот тебе за женатого, — последним ударом закончил Санька свое дело.

— А ты у меня холостой, что ли? Я про тебя ведь пела-то! — ревела Катенька.

Понял Санька, что зря погорячился. Не привык он к чину женатого мужика. Но прощения просить не стал.

С тех пор Катенька на танцы одна больше не ходила. Только вместе с Санькой.

Вскоре у Катеньки и Саньки родилась дочка. Назвали ее по святцам Раиса. Но почти сразу после ее крестин померла Санькина мать Катерина. Не прожил долго без жены и Алексей, Санькин отец, его схоронили через год.

Не отпускала Катенька своего мужа на пьянки-гулянки. Да Санька и не рвался. Подрастала девочка на радость отцу и матери. Катенька воспитывала ее по-христиански. Водила с собой в церковь, читала молитвы. Исполнилось дочке шесть лет.

Катенька к тому времени выучилась на повара. Зиму работала в колхозной столовой. И хлеб пекла, и обеды готовила. А летом работала в поле на прополке и на ферме дояркой — куда направит колхоз.

В то время в соседнюю деревню приехала молодая учительница Прасковья Сергеевна. Приехала она из Москвы видно, распределение ей такое дали. Стала деток набирать в первый класс. Записали и Раечку, хоть ей и рано еще. Да учительница уговорила. Сказала, что чем раньше дети начинают учиться, тем способнее они к наукам.

Учительницу поселили в заброшенном доме. Крыша у дома протекала, стены грозили обвалиться. Направил колхоз Саньку Цыпаева починить учительский дом. Нехотя с утра побрел он на работу — одному весь день с учителкой куковать!

Работы было непочатый край. На две недели точно хватит. Неделю Санька работал спокойно — учительница приводила в порядок свое новое жилище. Еще было лето, и занятия в школе не начались, потому Прасковья была дома.

Колотил Санька топором по стене, а она рядом бегала:

— Александр Алексеевич, вам, может быть, водички попить принести?

— Нет, гвозди вон те дай, — буркнул Санька, а самому приятно было — никто его еще так не называл. Дожил почти до тридцати, а все вокруг — «Санька» да «Шурка», как мальчишку кличут.

— Александр Алексеевич, в комнату проходите, кушать будете? — обращалась к нему Прасковья.

— Дома поем, — уходя, бросил ей Санька.

«Чудная какая-то: “в комнату”, “кушать”, как с луны свалилась. Вот что значит образованная и культурная. Факт! — про себя бормотал Санька. — Не то что наши бабы — “иди в избу да ешь садись…”»

На следующий день Санька снова пошел к учительнице. Крышу чинить.

Сидел он на крыше, а Прасковья внизу с книжкой. Долго она молчала, глядя на Санькины мускулистые руки и загорелую спину. Настоящий мужик! С таким не страшно и на край света пойти. Своей широкой грудью от всех невзгод укроет… Не то что городские хлюпики, вот бы мужа такого… Правда, образования у него, конечно же, нету… Хорошо, если четыре класса.

— Чего смотришь, аль не так что-то делаю? — оборвал Санька Прасковьины мысли.

— Любуюсь на вас, Александр Алексеевич. Вот, думаю, настоящий русский мужик, с его силой и статью. Именно такие и боролись за нашу Коммунистическую партию! Такие и победили буржуев! А вы не комсомолец?

— Комсомолец, комсомолец, — усмехнулся Санька, вспоминая о том, как попал в комсомол.

— А в школе вы учились? — еще с большим интересом спросила Прасковья.

— Семь классов кончил.

— Ой как здорово! — уже неприлично восторженно воскликнула собеседница. — А что вы любите читать?

— Я стихи люблю, — почесывая в затылке, ответил Санька.

— Да, я тоже люблю, Маяковского:

Я достаю из широких штанин Дубликатом бесценного груза — Читайте, завидуйте, я — гражданин Советского Союза!

— Не-е, мне больше про деревню нравится, про природу:

Люблю грозу в начале мая, Когда весенний первый гром, Как бы резвяся и играя, Грохочет в небе голубом…

Ну да ладно балаболить — мне работать надо, — отвернулся Санька.

К вечеру Прасковья выглянула в окно, позвала Саньку ужинать.

— Я домой пойду, меня жена к ужину ждет, — отказался тот.

— Александр Алексеевич, не кусаюсь я, садитесь со мной кушать, я хоть отблагодарю вас, — настаивала Прасковья.

— Сказал же — дома поем, ждут меня, — складывал Санька свой инструмент.

— Что у вас за предрассудки в деревне! Я вас на обед зову, а вы меня обижаете, как будто что непристойное предлагаю. — Учительница тряхнула белыми кудрями и исчезла из окна.

Санька зашел в дом.

На столе стояло большое расписное блюдо с тонко нарезанными кусочками мяса, сыра. Все это было украшено розами из помидоров и моркови (видать, в город за продуктами ездила — здесь такое не продают, а сама она не держит огорода). Тут же стоял графин из резного стекла, с вином, видно, а рядом — бутыль самогона. В тарелке с прозрачным бульоном плавали листья какой-то травы и половина яйца. «Да уж! — подумал Санька. — Есть тут точно нечего, но красота какая!»

Тут только он поднял глаза на учительницу.

Прасковья была одета в сарафан, кофты под ним не было. Было видно, как яркая родинка повыше левой груди поднималась и опускалась в такт дыханию. Зеленые, как изумруд, глаза в полумраке неестественно ярко блестели. Светлые кудрявые волосы прядями рассыпались по плечам.

— Я окна зашторила, а то душно сегодня. Присаживайтесь рядом со мной, не бойтесь, что я, зверь какой? — жестом пригласила его Прасковья.

Подошел Санька на полусогнутых ногах к стулу, неуклюже плюхнулся на место, стал пытаться что-то жевать, искоса поглядывая на хозяйку.

Ел Санька и не видел, что ест, пил и не понимал, что он пьет, — в голове все перемешалось, загудело. Он видел только упругую, призывно вздымавшуюся грудь. Ни бабы, ни девки в деревне не носили такой одежды. Если и надевался сарафан, то на кофту, чтобы не было видно голых рук. А это… это… Санька тряхнул головой, чтобы отогнать от себя наваждение. Второпях допив заботливо пододвинутый хозяйкой квас, выбежал из избы. Так и оставил свои инструменты у гостеприимной хозяйки.

— Куда же вы так заспешили. Александр Алексеевич? Инструмент-то возьмите!

— Все равно приду, пусть до завтрева лежит! — убегая, крикнул Санька.

Домой пришел недовольный. Не подошел к Катеньке и дочку не увидал будто.

— Сань, устал ты? Ешь садись да отдыхай, — позвала Катя мужа, поставила на стол чашку со щами и картошкой, зеленый лук и краюху хлеба. Сама села рядом, любуясь на своего красавца.

Красавец ел молча, торопливо проглатывая непережеванные куски. А в голове у него творилось что-то непонятное. «Катя, Катенька, такая хорошая, такая надежная… родинка над левой грудью… изумрудные глаза…»

Так и не перемолвился за вечер Санька с женой и парой слов. Пошел спать… «…А губы цвета спелой вишни…»

Утром, не позавтракав и не взглянув на жену, Санька пошел на работу.

— Сань, я картошки тебе сварила, яиц да сало завернула. Возьми, чего в обед-то есть будешь? — Катенька бежала вдогонку за мужем.

Неохотно взял Санька полотняную сумку, протянутую женой, и ушел не оглядываясь.

Шел Санька на работу и не знал, как себя вести.

— А, будь что будет, — досадливо махнул рукой и прибавил шаг.

— Что-то вы рано сегодня, — встречала работника на пороге Прасковья. — Давайте завтраком вас накормлю, я как раз блинов напекла.

— Сыт я, да и работать надо, — не подымая глаз, отвечал Санька.

К обеду он не закончил и четверти работы, спланированной на сегодня. Не спорилось. Прибивая косяк к двери, Санька с размаху угодил себе по указательному пальцу.

— Твою мать!.. — размахивая больным пальцем, орал Санька. На месте пальца было кровавое месиво. — Прасковья, поди… подойдите, пожалуйста, Прасковья Сергеевна! — выдавил из себя Санька малознакомое слово.

— Ой, Боже мой, — испугалась Прасковья. — Сейчас, сейчас принесу бинт с йодом, потерпите, — уже выбежала из дома с маленьким чемоданчиком в руках.

— Давайте вашу руку, сначала промыть водой нужно. — Прасковья, наклонившись над больным, поливала воду.

Пострадавший неотрывно смотрел в вырез сарафана, кусая губы от жгучего желания дотронуться до такой роскоши. Кровавое месиво постепенно приобретало очертания пальца.

— Сейчас помажем йодом и перебинтуем. Ничего страшного, просто сильный ушиб. С ногтем, правда, придется проститься, но это не беда — новый вырастет, — бинтовала палец Прасковья.

— Ай, больно! — вскрикнул Санька и отдернул руку. Прасковья чуть не выронила бинт и грудью прижалась к его щеке.

Саньке стало совсем плохо. В глазах зарябило. В висках затокало. А Прасковья заботливо бинтовала палец, то ли не замечая этой близости, то ли…

— Пойдемте в дом, какой же вы сегодня работник. Обедом вас накормлю.

На столе уже было накрыто. Стояли две тарелки. Два бокала. Графинчики с водкой и вином. Еду Санька уже не разглядывал, вчера еще понял — не наешься, да и не за этим его звали, похоже.

— Присаживайтесь. Давайте я вас водочкой угощу — это помогает боль снять, — наливала из запотевшей бутылки Прасковья. — Я ее специально в колодезной воде остудила.

— Ждала, значит?

— Ждала, — не смутилась Прасковья.

— А ты знаешь, что у меня жена есть и что люблю я ее?

— Знаю, Катерина… Она дочку ко мне в класс записывала. Так я не замуж за вас собираюсь. И ничего плохого не вижу в том, что вы ко мне заходить будете. Я больше недели к вам присматривалась. С вами и поговорить интересно, и руки у вас золотые, да и просто… Бросьте вы эти деревенские привычки. Ничего нет страшного в том, что мужчина и женщина общаются, если им интересно вместе.

Лямка сарафана нечаянно поползла вниз, обнажая круглое белое плечо.

— Вы пейте, пейте — боль пройдет, — пододвигала Прасковья второй стакан водки.

Себе налила вино и на одном дыхании выпила.

Боли Санька давно не чувствовал. Он сразу понял, чего от него хочет учительница, но первый шаг сделать не решался. Вдруг она закричит как резаная — кто их знает, этих городских, да еще и московских.

— Наверное, дождь завтра будет — душно очень. — Прасковья расстегнула две пуговицы сарафана.

— Да, марево нынче, — ответил, уже ничего не соображая, Санька, уставившись на заветные пуговицы.

Потянувшись, учительница откинула назад волосы.

— Ну что, Александр, разрешите, я вас так называть буду, — подошла к нему Прасковья, — согласны вы приходить ко мне иногда?..

Тут уж Санька перестал себя сдерживать…

Шел Санька домой и думал, как же он посмотрит на Катеньку. Она, наверное, сразу все поймет. И ведь не простит — гордая. Да откуда она узнает, если не видал никто? Не узнает. «Осторожно буду приходить к Прасковье — нельзя жену расстраивать. Ведь люблю-то я все равно только ее». А это… Не было у них такого с Катенькой, он и раздетой-то ее только в бане видел. Всегда все в темноте: то чтобы отец не услышал, то чтоб дочь не разбудить…

На его счастье, Катеньки с Раей дома не оказалось, видно, к матери пошли. Не стал деревенский казанова ужинать, лег спать — голова гудела от водки и мыслей, которые захлестывали друг друга…

Проснулся Санька рано, Катя еще корову не доила. Она стояла на крыльце и умывалась студеной водой, черпая горстями из ведра.

— Что, Сань, устал, видно, вчера, не разделся, спать лег, — повернулась к нему Катенька.

«Какая она красивая, — пронеслось в Санькиной голове, — когда нет на ней платка… Какие густые и шелковые у нее волосы! И зачем она его всегда носит?»

— Сань, ты что так на меня глядишь, случилось чего? — Катя откинула назад тяжелые длинные волосы.

— Красивая ты у меня. Санька нежно провел рукой по ее щеке.

— Что это с тобой, Сань? Не такой какой-то ты нынче. Пойдем, накормлю тебя, а то вчера и не ужинал поди. С мужиками, что ли, засиделся, выпивши пришел?

— С мужиками, — вздохнул Санька, вспоминая вчерашний бред. — Не пойду я нынче на работу. Что-то плохо мне.

— Захворал, что ли? — Катенька заботливо потрогала его лоб. — Да нет вроде. Сходи, а то как Прасковья Сергеевна детей-то учить будет? Когда дома непорядок, тут не до работы. Там немного осталось, докончи, а завтра выходной.

— Ладно, и вправду немного осталось.

Ел Санька медленно, нехотя. Проснулась Раечка, забралась сонная к отцу на руки и нежно уткнулась носиком ему в шею.

— Папка, а ты мне птичку поймаешь, помнишь, обещал? — шептала на ухо Раечка.

— Поймаю, поймаю. Завтра на работу не надо. Вот и пойдем птицу диковинную тебе ловить, а пока иди мамке помогай, мне уж идти пора.

Раечка захлопала в ладоши и побежала к маме. Яслей в деревне не было, и Раечка оставалась дома одна, дожидаясь прихода матери на обед и с работы. Катенька всегда приносила дочке что-нибудь вкусненькое — пирожок, яблоко, морковку, поэтому ожидание мамы было праздником. Иногда мама брала ее с собой в поле — там она сидела с остальной детворой в тенечке, следила за самыми младшими. А вот уж поход с папкой за птичкой был целым событием! Папка был всегда на работе, ее с собой никогда не брал — не место девчонкам среди гвоздей и топоров, поэтому видела его Рая не так часто, как маму.

Санька опять погрузился в свои мысли. Не слышал, как кричала вслед ему жена.

— Александр, здравствуйте, — встречала его у калитки Прасковья.

— И вы не болейте, — пробормотал Санька.

— Что-то случилось у вас? Не в духе вы. — Прасковья подошла к Саньке и провела рукой по его волосам.

— Некогда мне лясы точить. — Санька решительным движением отстранил ее руку и принялся со злостью колотить молотком по дверному косяку. Растерявшись, Прасковья ушла в дом.

До обеда он сделал почти все, как будто сам летал молоток над Санькой, так быстро получалось. Быстрее, быстрее, закончить и уйти…

В обед Прасковья вышла к Саньке во двор.

— Александр Алексеевич, обедать пора. Заходите в дом. Я на стол накрыла, а то, смотрю, сегодня ваша жена вам и обед с собой не дала.

— Не твое дело, — обозлился Санька.

— Александр Алексеевич, вы не переживайте из-за вчерашнего, не корите себя. Со всеми бывает. Не узнает ничего ваша жена. Ведь хорошо нам было вместе, что же в этом дурного. Никому вы зла не сделали, никого не обидели. — Прасковья подошла к Саньке и обняла его за шею. — Что же вы сам не свой? Или не нравлюсь я вам?

Санька молча сел, а Прасковья пристроилась к нему на колени.

— Я видела, что вы ко мне неравнодушны, а вчера только убедилась в этом. Я женщина, я все чувствую — Прасковья прижалась к Саньке, осыпала поцелуями и плакала. — Я чувствую, что вы хотите быть со мной, но эти глупые укоры совести не дают вам покоя. Я знаю, и вам было хорошо, только вы сами себе в этом не признаетесь или стесняетесь признаться. А вы думаете, легко мне вам это говорить? Просто я влюбилась в вас, как девчонка, вот уж вторую неделю спать не могу — глаза закрываю и вас вижу, а после вчерашнего совсем голову потеряла… — Прасковья рыдала, уткнувшись в Санькину грудь.

Санька, обнимая Прасковью, поднял глаза.

На дворе стояла Катенька. Руки у нее беспомощно повисли, у ног лежала корзина, из нее высыпались пирожки прямо на землю. Санька с силой оттолкнул учительницу и не мог двинуться с места, так и сидел на лавочке. Катя обрела дар речи.

— Я пирожков вам принесла на обед… А дверь надо запирать… — На ватных ногах Катенька вышла за калитку.

— Порядочные люди, прежде чем войти, стучатся! — кричала Прасковья, поднимаясь с земли и потирая ушибленный бок. — И вообще…

— Молчи, дура, — оборвал ее Санька и полетел вслед за женой.

Выйдя за калитку, Катенька побежала, не разбирая перед собой дороги. Подальше, куда глаза глядят, чтобы забыть все, чтобы не помнить этих слов и Санькиных рук на спине учительницы. Глаза застилали слезы, дышать было больно, как от едкого дыма. Догнал ее Санька, схватил за руку.

— Постой, Катенька, прости меня, прости! — бежал он следом за ней.

— Уйди от меня. Никогда не прощу. Никогда! — Катя с такой силой толкнула Саньку, что здоровенный мужик полетел на обочину дороги да так и остался там сидеть, глядя вслед убегающей Катеньке.

Забежала Катя в родительский дом, заперла за собой дверь и тут же в сенях упала на пол. Даже плакать не было сил. Не ожидала Катенька такого от своего любимого. Никогда бы не поверила, если бы кто сказал про него что плохое. Ведь перед иконой клялись в верности друг другу! На коленях перед матерью стоял, обещал, что никогда даже не посмотрит на другую. «Никогда не прощу! Никогда!» Так и пролежала Катенька до вечера, пока не пришли отец с матерью да Борька с работы.

— Что случилось? Если поругались, так и не жалуйся — сами разбирайтесь, — сказал отец, увидев заплаканные глаза дочери. — Рая где?

— Раечка дома… Борь, сходи к нам, приведи ее сюда. Я больше туда не пойду.

Борька пошел к выходу медленно, надеясь услышать о причине слез сестры.

— Иди, иди, — подтолкнул отец Бориса к выходу. — Много будешь знать, скоро состаришься.

— Ну, рассказывай, чего прибежала? — усаживался отец напротив Катеньки. — Молчишь, так домой иди, нечего по деревне бегать в слезах, уже рассказали соседи, значит.

— Сказала — не пойду! Можно, я у вас буду жить?.. — не поднимала Катенька глаз.

— Здрасьте! При живом-то муже! — Отец развел руками.

— Не муж мне Шурка больше, — непривычно назвала Катенька Саньку, — он с учительницей московской якшается.

— А ты слушай бабьи сплетни больше. Работает он там, вот и наговаривают бабы на приезжую, — заступилась мама за зятя.

— Это не сплетни. Я сама видела. Обед ему принесла — ушел нынче сам не свой, не взял с собой ничего. Вот я и пошла. А он там с ней в обнимку сидит, она у него на коленках… — заревела Катенька.

— Ну, может, она сама к нему лезет — не толкать же ее… Знаю я этих городских — стыда никакого не осталось, может, и не было ничего! Чего ты вой зазря подняла, — вставил Иван, пока Катя всхлипывала.

— Нет, она говорила, что им вчера хорошо было вместе… Что она чувствует его, что ли… Так чего-то. Красиво говорила, долго, а все про одно. Я стояла с пирогами перед ними, а они меня и не заметили. Видать, вправду хорошо… — растирала слезы по лицу Катенька.

— Успокойся, Катенька. Я ему все хозяйство поотрываю, чтоб неповадно было по бабам шастать, — уже вытирала слезы Саня. — Обещала я ему тогда еще, так и сделаю.

— Ну, хватит слезы лить, вам, бабам, дай волю, вы бы у всех все поотрывали и без детей бы остались! Хватит, я сказал! Поживи здесь, пока все не наладится.

— Не наладится, я его никогда не прощу, пусть идет к своей учителке! — твердо сказала Катя.

Отец вышел из избы и оставил баб одних — пусть поплачут.

— Мамочка, мамочка! — вбежала в дом Рая, следом за ней Борька. — Папка вино дома пьет, прямо из фляги ковшами, сидит за столом и плачет. Кто его обидел? Мам, и ты плачешь? Все плачут… — захныкала Раечка.

— Что у вас случилось-то, Санька дома сам не свой, слова не вытянешь, брагу хлещет, и вы здесь все в три ручья. Умер, что ли, кто? — Боря подсел к сестре и обнял ее.

— Вытри слезки, дочка, — успокаивала Катя дочку. — Ничего не случилось. Поругались мы с папкой. А ты сходи на огород, листьев смородиновых нарви — самовар поставим. — Катя ласково подвела Раечку к двери.

— Мам, а вы помиритесь потом, да?

— Иди, доченька, а то чаю хочется.

Раечка вышла за дверь, Катенька подошла к брату, уткнулась в его плечо.

— Шурка мне изменил с учителкой, сама видела, вот, у вас теперь жить буду, — с новой силой разревелась Катя.

— Я ему сейчас пойду морду набью. — Борис оттолкнул сестру и выбежал из дому.

Бабы рванулись за ним.

— Куда ты, Борька, он тебя как котенка отделает, одной лапой! — кричала Катенька вслед брату.

Но мальчишка бежал вперед и уже ничего не слышал, сжав кулаки, скрипя зубами. Шестнадцатилетний Борька чувствовал в себе такую силу, что побил бы сейчас любого! Он за Катеньку с кем угодно драться будет!

Добежав до Цыпаевых, Борька влетел в дом, но драться было не с кем. На полу лежало Санькино бездвижное тело.

Борька подошел к нему и пнул в бок. Тот не издал ни звука, лишь посмотрел на Борьку невидящими глазами.

— Вставай, скотина, драться будем. За сестру мою Катеньку. Помнишь, как обещал не обижать ее? Помнишь, пьянь? Как на коленях ползал, помнишь? Как говорил, что даже не посмотришь на чужих баб, помнишь? — Борька тряс почти бездыханное тело за плечи.

— Катенька пришла… — прошептало тело и снова закрыло глаза.

— Все у тебя не по-людски, Цыпаев! Катеньку из-под венца увел, раньше не нужна была. С бабой чужой повошкался, и то жена застала. Даже избить тебя стыдно, кто же мертвяков бьет.

Борька брезгливо толкнул Саньку сапогом в бок, сплюнул в его сторону и хлопнул дверью.

Неделю никто в деревне Саньку не видел, и на работу он не ходил. Пошли слухи, что учительница приходит к нему с сумками.

Не выдержала этого Катенькина мать, пошла к зятю, тайком от дочери пошла — та бы ее ни за что не пустила.

Дверь была заперта. Постучала Саня, никто не открыл. Долго стучалась, пока дверь не открыла девка, одетая по-городскому.

— Здравствуйте, вы кто?

— Родня, пусти, — отодвинула девицу плечом Саня и вошла в дом.

Девушка молча прошла за ней следом.

В углу валялась опрокинутая фляга из-под браги. Стол был заставлен бутылками из-под самогона и водки. Тут же валялась обкусанная картошка, сваренная в кожуре. На кровати лежал мертвецки пьяный Санька.

— Александр Алексеевич приболел, — заметила девушка, — а я ему тут по хозяйству помогаю. Он тяжело переживает разрыв с женой. Как такого мужчину можно бросить? — пожала голыми плечами новоиспеченная хозяйка.

— А ты, знать, Прасковья. — Саня присела на лавочку.

— Да, Прасковья Сергеевна, а вы? — села напротив Прасковья.

— Александра.

— А по отчеству? — мило улыбнулась Прасковья Сергеевна.

— А без отчества, — свысока посмотрела на собеседницу Саня.

— Ну что ж, будем знакомы, — протянула Прасковья руку.

— Будем. — Саня руки не подала.

— Вам, наверное, рассказали, что я тут за ним присматриваю, чтобы он глупостей не натворил.

— Вижу, и лекарства, смотрю, из городу привезла, — кивнула Саня на пустые водочные бутылки.

— Да, ездила, он просил.

— А еще что просил?

— Да ничего больше, — растерялась от атаки Прасковья.

— Так вот, девонька, давай начистоту. Если я тебя еще раз увижу в этом доме — все космы выдеру. Поняла?

— А что вы видите плохого в том, что я помогаю больному человеку? У него же нервное расстройство.

— Ты меня поняла. — Саня поднялась с лавки и так посмотрела на Прасковью, что нервы у той сдали.

— Какое вы имеете право мне указывать?! — вскочила Прасковья. — Уходите из этого дома и больше не показывайтесь. Не тревожьте больного человека! Или вы поскандалить пришли? Идите и ругайтесь со своими деревенскими бабами! Там вам и место! А я его люблю, нам хорошо вместе, и никуда я отсюда не уйду! — верещала учительница.

— Жаль, что не поняла, сама виновата. Я ведь хотела по-хорошему, ну держись, стерва! — Александра вцепилась в волосы Прасковье и поволокла ее из дому.

— Пустите меня! Я на вас жалобу напишу! — визжала Прасковья.

— Я те напишу, сучка. — Саня выволокла учительницу на улицу и потащила по всей деревне. — Будешь знать, как к чужим мужикам в штаны лезть!

— Больно! Пустите!

Из домов повыскакивали любопытные, хохотали что было мочи. Саня не смотрела ни на кого и тащила Прасковью за деревню. Деревенские делали ставки — доведет Саня учителку до конца деревни или не осилит.

Как ни упиралась Прасковья, но Санина рука не отпускала ее ни на миг. Еще бы! Разве сравнится деревенская баба, всю жизнь протягавшая тяжести, с городской недотрогой, которая тяжелее ложки ничего сроду не подняла.

Все это время неожиданно протрезвевший Санька стоял и смотрел через щель в двери на происходящее на улице. Слышал он все с первого до последнего слова, но глаза открыть боялся. Да и не стал бы он за Прасковью заступаться — гнал, гнал ее, а она приходит: «Вам уход нужен, вам уход нужен!» Сядет рядом с ним и смотрит, как он самогонку жрет. Сестра милосердия! Да еще Катеньку ругать пыталась!

— Я те покажу, как отцов у детей отымать! Навек запомнишь. Чему ты ребятишек учить будешь? В чужие семьи лезть? Я дурь-то из тебя выбью! — доволокла Саня разлучницу до конца деревни.

Прасковья поняла, что сейчас ее будут бить.

— Пустите меня, Александра! — подняла Прасковья заплаканное лицо, черное от растекшейся туши.

Саня опустила руку. Отпрыгнула от нее Прасковья.

— Чтобы завтра духу твоего не было в деревне! — уткнув руки в бока, исподлобья посмотрела Саня.

— Мне документы надо забрать из сельсовета.

— Вот утром и заберешь, а к обеду чтоб уехала. — Саня развернулась и не торопясь пошла в сторону дома. — Да лицо умой, срам один!

За документами Прасковья поехала сразу же и ночью уже была в городе.

На следующий день Санька отправился на работу. А вечером навел красоту, выпил стопку для храбрости и пошел в Анютино за женой. Постучал он в калитку, никто не открыл. Вошел в избу. Катенька была дома одна, мыла посуду.

— Кать, я за тобой пришел. Ну, погорячились, и хватит. Пойдем домой.

Санька стоял в дверях и не решался войти, а Катенька его будто и не видела. Даже не посмотрела в его сторону.

— Не могу я без тебя. Свет не мил. Да и доченьке каково без отца? Ты об ней подумай.

— А ты о ней подумал, когда с учительницей кувыркался? — сказала Катенька, не поднимая глаз. — Иди отсюда подобру-поздорову. Видеть тебя не могу. Пропади ты пропадом с учителкой своей вместе! Не приходи сюда больше. — Катенька взяла в руки ухват и решительно двинулась на Саньку.

— Ну прости ты меня. Прости дурака. Сама она ко мне полезла. Не хотел я! Хочешь, на колени перед тобой встану? Не гони меня, Катенька. — Санька отступал задом и уж собирался было упасть на колени.

— На колени, говоришь? Видели мы тебя на коленях! И клятвы твои слышали! Снасильничала, говоришь, учителка? Да как сладила с таким амбалом, посмотреть бы! Хочешь, чтоб я всю жизнь тебя из-под чужих юбок вытаскивала? Нет уж! Хватит. Не верю ни одному твоему слову. Уходи, Шурка! Не то покалечу. — Катенька решительно подняла ухват вверх.

Санька задом вышел из дома и поплелся в Новиковку. В пустой неубранный дом. Шел он, низко опустив голову. Здесь даже самогонка не поможет. Что делать-то? Что делать?

Еще три раза ходил Санька к Катеньке. И на коленях стоял, и руки целовал. Дочке гостинцев приносил. Скворца ей поймал, говорить птицу учили вместе. Для жены подарки приносил, в город за ними ездил. Только не брала Катенька подарков. И не замечала его вовсе.

Работал Санька в этот день в соседней Баевке с артелью мужиков. В обед у реки сварили уху. Сладкий запах варева разносился по всей округе. Сняли с огня котел, поставили на середину. Уселись мужики вокруг котла с ложками. Разговор начал Илюшка Лаврентьев, рыжий парень, за словом в карман особо не лезший, да и за делом тоже.

— Слышь, Санька, нынче в обед Гришка Спиридонов приехал, сам видел, с ним поздоровкался еще. Да один, без жены.

— И что мне до Гришки? — Санька небрежно повел плечом, прихлебывая из ложки уху.

— Дурак ты, Цыпаев. Гришка здесь уж, почитай, семь лет не появлялся. Нюрка к матери приезжала, а Ульяна сама к ним ездила. — Илья исподтишка поглядывал на Саньку.

— Ну, это их заботы, кто куда ездит. — Санька продолжал спокойно жевать. — Мне-то что до них?

— Видать, и вправду дурак. Где у тебя жена-то сейчас? Ага, на работе. А вечером? Правильно, дома у родителей. А дома с кем? Одна, без мужика. А баб одних оставлять ни на минуту нельзя! Из этого все, что угодно, выйти могет! Да и злая она на тебя сейчас!

— Замолчи, пустая балаболка. Нужен ей этот Гришка как собаке колесо! — недовольно буркнул Санька, но насторожился.

— Нужен, не нужен — их не разберешь, а вот чтобы тебе отомстить да чтоб тебя больше не видеть, возьмет и уедет твоя женка в город. Вокшаться она с ним не будет — не такая Катя. А вот если замуж позовет, тут всяко может выйтить… — Не докончил свой разговор Илюшка, повалился назад от увесистой Санькиной оплеухи.

— Заткнись, трепло. За своим добром смотри. — Санька продолжал невозмутимо жевать.

Вскочил обиженный Илюха.

— Я взаправду говорю, а ты драться! — потирал он затылок.

— Нечего языком чесать, раз сам толком не знаешь. — Старший в артели неодобрительно посмотрел на Илюху. — Я бы тебе еще добавил.

— Правильно, помалкивай побольше, чего тебя некасаемо, — бросил еще кто-то из мужиков.

— Так, да?! Спорим, сейчас вы все голодными останетесь и к похлебке не притронетесь! — обозлился Илюха.

— Да ты нам хоть лягушек в котел накидай — все равно съедим, чай, не баре, — захохотали мужики.

— А получите вот! — Илюшка подошел к котлу и смачно плюнул в него.

Долго гонялись за ним мужики с тумаками, а после он один доедал добрую половину котла ухи. Чуть не помер от обжорства…

По Анютину тоже прошел слух, что приехал Григорий Спиридонов.

— Здравствуй, Катенька. — К вечеру он уже стоял перед домом Ванечкиных, причесанный, нафуфыренный, запах одеколона разносился по всей деревне. — Не признала, что ли, меня, может, в дом пустишь?

— В дом не впущу. Говори, зачем пришел. Сколько лет не приезжал, а тут объявился! Случилось что? Нюра где? — Они присели на лавочку перед домом.

— Нюрка поехала на курсы фельдшеров в Мордовию, а ты, я слышал, одна теперь живешь? Без мужа, так сказать.

— Не твоя забота, с кем я живу. Ты за собой гляди. — Катенька свысока глянула на Григория.

— Да нет, Катенька, ты не подумай, что хотел обидеть тебя. Я, наоборот, с предложением к тебе. — Гришка неуверенно затоптался на месте, теребя в руках кепку.

— Ну, говори про твое предложение. Слушаю. — Катенька присела на крыльцо.

Гришка неуверенно притулился рядом.

— А предложение, Катенька, вот какое. Выходи за меня замуж.

Катенька отодвинулась подальше и посмотрела на Гришку тем самым тяжелым черным взглядом, которого так все боялись.

— Григорий, ты в своем уме? Жену, значит, учиться отправил, а сам по чужим бабам пошел? Ай да муженек! Ну, красавец! Все вы одним миром мазаны!

— Подожди, не горячись, Катенька. Послушай меня. Не отправлял я Нюрку никуда. Сама она уехала. И уж, считай, год, как она мне не жена. У нас и детей-то нет. Не люблю я ее. Не новость это, что я тебя только люблю. Вот и не получилось у нас с ней жизни. — Григорий низко опустил голову. — Терпела она, пять лет терпела да и уехала подальше. Не о такой жизни она мечтала, хоть и в городе. Оставайся со мной, Катенька. На руках носить буду. Всю жизнь любить тебя буду, и дочку твою, как родную, обещаю любить. Ни единым словом не попрекну ни разу в жизни. Матерью своей клянусь.

Молчит Катенька, как тогда, семь лет назад.

— К нему хочешь вернуться? К Шурке? Чтобы всю жизнь его из чужих кроватей вытаскивать? Да он и ногтя твоего не стоит! Если бы любил тебя, по чужим бабам бы не шлялся! Поверь, Катенька. Я люблю тебя. Я все для тебя сделаю… Поедем со мной в город. — Григорий накрыл Катины руки своими ладонями.

— Верю я тебе, Гриш, да только не поеду с тобой. Сердцу ведь не прикажешь… Прости меня за все прошедшее. Да и за сегодняшнее прости. Люблю я его, окаянного, — пыталась освободить руки Катенька.

Гриша положил голову ей на колени.

— Не губи меня, Катенька. Нет жизни без тебя!

— Убью-у-у! — Санька вырос как из-под земли и тут же повалил Григория. Оба с воплями покатились по траве.

Из дома выбежали все Ванечкины. Стояли молча, не вмешиваясь в происходящее. Раечка уткнулась в бабушкин подол и тихонько всхлипывала. Борька потирал руки и наслаждался зрелищем. Не каждый день такое мордобитие происходит!

— Будешь знать, скотина, как по чужим бабам шастать! Получи! — Санька сидел на Грише верхом и со всей дури колотил того по физиономии.

— Пусти, гад! Никто не заставлял тебя от жены уходить! Не стоишь ты ее!

— Ты мне еще скажи, что ты ее стоишь! Вот тебе за «гада»! — Санька продолжал колотить куда придется извивающегося Гришку.

— Бросьте! Перестаньте! Отпусти его, Санька, убьешь ведь человека ни за что! — Катя бегала вокруг клубка, пытаясь оторвать противников друг от друга. У Григория лицо было похоже на кровавую квашню. Было видно, что уже нет переднего зуба. Но Санька все не унимался.

— Я ему покажу «ни за что»!

— Пусти, прошу тебя. Оставь его в покое. — Катенька беспомощно закрыла лицо руками и заплакала.

— Ну, если ты просишь, то пусть проваливает отсюда. Чтоб не видел тебя здесь больше! — Напоследок Санька отвесил оплеуху и отпустил измученного Гришку.

Тот встал и, шатаясь, отошел в сторону. Взял из кучи полено, подбежал к Саньке сзади и со всей мочи ударил его по голове. Санька пошатнулся и упал.

— Сашенька, что с тобой? Сашенька! — Катенька бросилась к лежащему без движения Саньке. — Ну, открой глаза, мой хороший! — Катя сидела на коленях и обнимала бездыханного мужа. — Ты же убил его, изверг! Поди отсюда, чтоб глаза мои тебя не видели! Всю жизнь от тебя беда одна. Вечно ты не вовремя со своей любовью! Прочь, сказала, чтоб не видела больше! — Катя выразительно плюнула в сторону Григория.

— Тебя только люблю, Сашенька! Никогда никого не любила. Ты один у меня на всю жизнь. Вставай, Сашенька! Никого не вижу вокруг, кроме тебя! Один ты у меня на всем белом свете! Не проживу без тебя, ни дня не проживу! Вставай, Сашенька! — Катя нежно гладила его по щекам и поливала слезами.

У «убиенного» открылся один глаз и как-то хитро блеснул.

— А домой вернешься? — шепотом спросил улыбающийся Санька.

— Вернусь, мой хороший, вернусь! Все как раньше будет… Ах ты, паршивец! Я думала, его прибили, а он еще и довольный! Озоровать надо мной вздумал! Не пойду! — Катя вскочила и топнула ножкой.

— Нет уж, дорогая. Все мы слышали, как ты тут причитала. Собирай вещи и иди домой. Или он только убитый люб тебе? — Катин отец подтолкнул Раечку к матери.

— Мам, пойдем домой с папкой.

Тут у Катеньки кончились силы противиться.

Санька взял дочку на руки, обнял жену и повел домой. Голова не болела. За спиной росли крылья. «Вот оно, счастье», — снова думал Санька и крепко прижимал к себе свои сокровища… С того раза во всю жизнь Санька уж больше не заглядывался на чужое добро!

Катенька была рада, что все так получилось, но мужа с тех пор стала называть Шуркой — чтоб всю жизнь помнил, как на чужих баб смотреть. И сколько ни просил Санька, так и не добился от нее былого имени.

— Шур, я простила тебя давно и зла не держу, но все равно помню. И ты чтоб не забывал…

Так Раечка не пошла в школу в том году.

А через девять месяцев у Цыпаевых родилась дочка Фаля, Евфалия. Следом за ней, весной 1941-го, родилась еще одна девчонка — Ниночка.

Все наладилось. Катенька смотрела за детьми, в колхозе не работала. Санька трудился изо всех сил, чтобы его выросшая семья не знала лиха. Даже велосипед себе купил (по тем временам непозволительная роскошь), чтобы ездить в дальние села на заработки после основной работы в колхозе.

И пришла Она. Это было страшнее разлучницы Прасковьи. Это страшнее смерти — ожидание смерти. Имя ее Война. Она стучалась в каждый дом и забирала молодых парней. А потом опять стучалась, возвращая вместо любимых бумажку: «пропал без вести» или «погиб, защищая Родину».

В селах работали от заката до рассвета. Все отправляли на фронт. Сами ели хлеб из лебеды, щи из крапивы и то, что растет в лесу. В свободное время вязали носки, рукавицы для них — братьев, мужей и отцов, проливавших кровь за свой народ.

Из города пришла весть, что погиб сын Санькиной сестры, Евгений. Было ему девятнадцать лет. На фронте успел побыть всего три месяца. Война, как голодная волчица, уносила в свое логово все, что попадало в ее пасть.

В сорок втором работы по дому легли на Раечку. Она была и хозяйкой, и нянькой своим сестренкам. Мама пошла на работу и приходила только в обед — проведать дочерей, а потом опять убегала в столовую и в поле. Вечером отпускали Раечку в школу. Школа весной и осенью работала по вечерам. Все понимали, что в такое время днем и детям забот хватает.

Борьку забрали на фронт тоже в сорок втором.

— Береги себя, Боренька. Не лезь под пули. Тебе восемнадцать только. Жениться самое время да детей рожать… — Александра перекрестила сына. Они с Катенькой с утра плакали в три ручья. Отец стоял молча, хмурый.

— Возвращайся, сын, — только и сказал Иван, обнимая Борьку, тут же отошел в сторону и отвернулся.

Борис обнял маму, сестренку и племянниц. Подошел к Саньке, отвел его в сторону.

— Береги Катеньку и дочек своих береги. Не ходи на войну — убьют, нельзя тебе на войну — у тебя дети. Подумай о них. Я знаю, что не вернусь. Чувствую. Только бабам ничего не говори, плакать будут. Ну все, прощай, Сань. Береги их! — Борька обнял Саньку и, не оглядываясь, побежал к грузовику, собиравшему призывников из окрестных деревень.

Похоронка на Бориса пришла через полтора месяца. Их эшелон разбомбили на подъезде к линии фронта. Почти все земляки были определены в одну роту, и большинство из них погибло в этом поезде.

Не смог пережить гибели сына Катин отец Иван. Умер вскоре после того страшного известия.

В сорок третьем дошла очередь и до Саньки Цыпаева. Пришла повестка. Плакала его Катенька без перерыва три дня, девчонки вместе с ней. Защищать Родину было нужно, а так хотелось жить и увидеть, как вырастут дочери. А еще хотелось родить сына. Как же его Катенька будет растить одна, если убьют мужа? Прав был Борька, предсказав свою гибель, не вернулся он.

«Откуда он знал? — размышлял Санька. — Зачем он перед отъездом сказал, чтобы я не ходил на войну? Что, и меня убьют?» Санька ехал на фронт и думал об этом всю дорогу. Их эшелон привезли в Москву, здесь должны были распределять по месту службы.

Саньку отправляли на передовую. Завтра утром последнее построение, и поезд тронется к линии фронта. Шансов выжить становилось меньше с каждым часом — среди народа ходили разговоры, что полные людей эшелоны бомбят в пути и на передовую попадает лишь жалкая часть. И тогда Санька пошел в церковь. Не приходил он сюда лет десять — в последний раз был, когда с Катенькой венчался. Детей Катя крестила сама — без его участия. Если б увидели комсомольца в церкви, лишился бы он своего дома. В душе он знал, что Бог есть, хотя сомнения иногда возникали.

— Отче наш, иже еси на небесех! Да святится имя Твое. Да приидет Царствие Твое… — бормотал Санька единственную молитву, которую помнил с детства. — Господи, если ты есть, оставь мне жизнь. Дай мне увидеть свою Катеньку и детей своих. Господи, дай сына родить, дай детей на ноги поставить. Если услышишь мои молитвы, обещаю — брошу курить.

Так Санька вступил с Богом в рыночные отношения. Он никогда не выпускал папиросу изо рта, и когда обещал Богу бросить курить, знал, что чудес не бывает и завтра он вместе со всеми остальными попадет в мясорубку войны…

— Р-р-рота, подъем! — бравым голосом командовал старшина. — На плацу стройсь!

Новобранцы торопливо застегивали штаны, мотали портянки и бежали на плац.

— По порядку ра-а-ассчитайсь!

— Первый, второй… семнадцатый… тридцатый…

Не хватило двух человек. Стали делать перекличку.

— Синицын!

— Я. — Синицын шел в строй.

— Прокофьев!

— Я. — Плелся Прокофьев.

— Цыпаев!

— Я.

— Цыпаев, что у тебя с глазом? Быстро в санчасть! — взревел старшина. — Понабрали инвалидов!

Цыпаев побежал в санчасть. Увидев себя в зеркале медкабинета, он отпрыгнул. У переносицы на глазу за ночь выросла здоровенная шишка. Впопыхах он и не понял, что ему мешает смотреть. Ячмень, наверное, завтра пройдет.

Доктор долго цокал языком. Члены комиссии удивленно осматривали Санькин глаз.

— Не было вчера, говоришь? Не может быть. Это не ячмень, это опухоль. Доброкачественная, но ни завтра, ни через месяц она не пройдет. Это на всю жизнь. И как же ты стрелять-то будешь, а, Цыпаев?

— Как смогу, — пробурчал Санька.

— Нет, никак не сможешь. Какая у тебя гражданская специальность, Цыпаев? — спросил майор из медкомиссии. — То есть, кем работал до войны?

— Плотник я.

— Стройбат, вот что тебе светит. — Доктор стал что-то записывать.

Майор тоже что-то писал у себя в журнале.

Так Санька остался в Москве. Эшелон, которым отправили его роту, сравняли с землей этим же вечером. Так и не доехали до фронта его товарищи.

Понял тогда Санька, что Он есть. А обещания надо выполнять. Этим же вечером он бросил в огонь костра пачку «Беломорканала» и не курил больше никогда.

Всю войну в Москве строили оборонные заводы. Не переставал Санька думать о жене и дочках. Как они там без него? Голодно, наверное, а ведь не пишет про это Катенька ничего, не жалуется.

Посылал домой письма, фотографии с надписью «Привет из Москвы». И в каждом письме писал: «Береги себя, Катенька. Береги дочерей. Скоро вернусь. Меня не убьют, я точно знаю».

Ждала его Катенька. День и ночь думала о том, как муж вернется с войны, как она накормит всю семью настоящими пирогами с капустой и яйцами и заживут они как бывало. Но не было конца этой войне!

Сорок четвертый год оказался самым тяжелым. Катя ездила в город менять молоко и варенье на муку. Хлебы из нее получались серые, будто из пыли, но все были рады и этому.

Февраль стоял лютый, метель мела не переставая. Дороги накрыло метровыми сугробами. Но детей надо было накормить — мука кончалась. Поэтому в очередной раз, прихватив с собой два бидона — с молоком и простоквашей, Катя поехала в город. Лошадь то и дело вязла в снегу. Сосед Андрейка, который вызвался отвезти Катерину, матерился что есть мочи. Но все же до алатырского базара они добрались и через час договорились встретиться на этом же месте.

Народу там было видимо-невидимо. Торгаши стояли тихо. Опасаясь комиссии, не расхваливали зычными голосами свои товары. Но все знали, что у бородатого мужика под бобровой шубой спрятаны сахарные головы, а у бедно одетой тетки в котомке не милостынька, а дефицитный барсучий жир. Катенька отправилась прямиком к двум молоденьким девкам.

— Что у тебя сегодня, Катерина?

— Молочко утреннее и простокваша.

Она приподняла крышки. Нетерпеливая девка сунула палец в бидон с молоком.

— Ай! Она отдернула руку. — Да молоко-то замерзло! В лед превратилось. Вон, смотри, я палец порезала! Точно сегодняшнее?

Катя усмехнулась и, неподражаемо приподняв бровь, спокойно ответила:

— Девонька, мороз на улице. Если не веришь мне, я к другим пойду. У них мука хоть и похуже вашей, да зато дешевле. — Она закрыла бидоны и собралась уходить.

— Да нет! Постой ты! — вдруг испугалась другая. — Ишь какая гордая… Вот тебе полмешка муки. Знаю я, что не врешь. Приходи еще, хорошее у тебя молочко.

Катя снова усмехнулась и взвалила мешок себе на спину.

— Девонька, больно нежные у тебя ручки. Поработать бы тебе с мое!

Девка надула красные от мороза щеки, но ни слова в ответ не сказала.

Шла Катя твердым шагом к выходу. Своя ноша не тянет — это она знала не понаслышке. Андрейка скоро уж должен был подъехать. Вдруг она услышала тонкий мальчишеский голосок, пел он что-то грустное. У Катеньки аж сердце замерло. Она остановилась, прислушалась и пошла на голос. Слезы набежали на глаза, когда увидела «певца»: босой мальчонка лет четырех стоял на снегу, приплясывая. Вокруг него собралась толпа зевак. Ему под ноги бросали монеты, на которые ничего нельзя было купить, — с начала войны обмен стал натуральным, как встарь.

Вдруг послышался мат-перемат. Дядька в бобровой шубе с диким воплем бежал за таким же босым, только еще более мелким, пацаненком, а тот, сверкая пятками и прижимая драгоценную сахарную голову к груди, не разбирая дороги, несся прямо на Катю. Та бросила мешок и приняла воришку в объятия. Он забился, как пойманная в силки птичка, но Катя держала его крепко. К ней подбежал и «певец»:

— Тетенька, отпусти братишку! Отпусти! Он больше не будет!

— Замолчите оба, дуроплясы! — шикнула Катя и строго взглянула на пацанят. Они испуганно прижукнулись.

Мужик в бобровой шубе подбежал к Кате. Хулигана она держала на руках, а «певец» спрятался за ее юбку.

— Спасибо, голубушка, что поймала этого черномазого! Он сахар у меня стащил. Давай его мне, я ему сейчас задам трепки!

— Это сын мой, батенька. Сыночек мой, — не моргнув глазом соврала Катерина.

Мальчишка ошалело посмотрел на нее и вдруг заревел, уткнувшись ей в воротник. «Бобер» растерялся. Он, видимо, не ожидал, что у такой белолицей красавицы мог быть смуглый ребенок.

— То есть как — сын?

— Как слышал! Сынок, отдай ему сахар. У нас дома есть варенье малиновое.

— Да я вам сейчас! Воры проклятые! Детей воровать с детства учат!.. — закричал вдруг мужик, опомнившись. Вокруг них столпились любопытные.

Катя подошла вплотную к мужику и, тяжело посмотрев на него, тоже громко сказала:

— А будешь орать, батенька, завтра же в райисполком пожалуюсь, понял? Тогда вся торговля твоя накроется медным тазом!

Мужик смачно сплюнул и, не забрав сахарной головы, побежал подальше от Катерины.

Она с облегчением вздохнула, поставила паренька на землю, взвалила на спину мешок с мукой и строго сказала братьям:

— Бегом за мной, сорванцы! Я вас отогрею да откормлю немного.

Те послушно побежали следом за ней. Андрейка уж стоял у ворот, удивленный тем, что Катерина возвращается не одна. Но вопросов задавать не стал, зная, что Катя ему не ответит.

До лета жили братья у Цыпаевых. Дочки приняли их, как родных братьев. Катя пошила им теплую одежду, а обувь пришлось носить девчоночью. Кормила их Катя от пуза, чтоб поправлялись, хотя еды было в обрез. Но сахаром угощала только после того, как старший исполнял ту самую грустную песню, что тянул на базаре. Только недели через две перестали они таскать игрушки у девочек и поняли, что можно попросить, а не своровать. Катя была довольна. Она узнала, что они цыганята, что потеряли мамку.

А летом в Катеринин дом постучались. На пороге стоял молодой цыган с сережками в ушах и буйными кудрями.

— Ты Катенька?

— Я. Зачем пожаловал?

Мне сказали, наши детки у тебя… Сказали, ты зимой их на базаре в городе подобрала и за своих выдала… Правда это?

Ну… правда, неохотно согласилась Катерина. Поняла она, что заберут у нее мальчишек. А расставаться с ними не хотелось. Как сыновья они ей стали.

— Позволь забрать детей, Катенька! Отблагодарю тебя чем захочешь! Их мать все глаза проплакала. Думала, померли они…

— Если согласятся — забирай. Неволить не стану. А благодарности мне не надо. Пусть их мать получше следит за ними. Вот и вся благодарность.

Мальчишки ревели не то от радости, не то от горя — не хотелось им покидать большой светлый дом и новую семью. Катеньку они уж давно мамкой стали называть. Но все-таки уговорил их цыган — пообещал им бубен подарить. Мальчишеские сердечки такого соблазна не выдержали, и уж вечером Катенька и ее дочки прощались с пацанятами.

Жизнь потекла по-прежнему. Но вскоре заболела младшая, Ниночка, — наколола ножку гвоздем. Ногу перебинтовали, а она опухла, у девочки поднялась температура, начались судороги. Отвезла ее Катенька в город к врачам. Не отходила от нее ни на шаг. Дома за дочерьми присматривала баба Саня, сама работавшая в колхозе.

— Ну как, доктор? Что с моей дочкой? — Катя бросилась к врачу, выходившему из кабинета.

— К сожалению, мы бессильны… Я не могу ничего сделать. Заберите дочку домой. Здесь ей не помогут. Это столбняк. Для лечения нужна вакцина, а у нас ее нет с начала войны. Все отправляется на фронт. Не ищите. В окрестных городах тоже нет. Да и поздно уже. Ей совсем немного осталось.

— Что же делать, доктор, она же младенец еще! Четыре годика ей… Четыре… — Катя уже не могла стоять, сползла по стене вниз.

— Есть у вас еще дети? Берегите остальных детей. Болезнь передается через кровь.

Доктор вышел, так и оставив Катеньку сидеть на полу.

— Будь проклята эта война. Будь проклята!

Катенька закутала маленькое тельце в одеяло, взяла на руки и на колхозной лошади поехала в свою деревню.

Ниночка таяла на глазах. Бледная, она лежала на кровати и читала молитвы, которым ее научила мама. Катенька стояла на коленях перед иконой и молилась, молилась. Раечка с Фалей сидели тихонько в углу, не тревожили сестренку с мамой.

— Мам, помолись за меня, чтобы меня Боженька к себе взял. Мам, я ведь знаю, что умру скоро. Только ты тогда не плачь, а помолись. Мне у Боженьки хорошо будет. А когда папка приедет, пусть он мне свисток сделает и на могилку принесет. Я увижу с небушка и обрадуюсь, ангелам свистеть буду, — так говорила четырехлетняя Нина в редкие перерывы между судорогами.

Ее тело вдруг все напрягалось, вытягивалось в тугую струну, губы синели, искажаясь какой-то дьявольской гримасой, скрежетали зубки. И не было сил смотреть на страдания ребенка! Катенька потихоньку плакала, как могла, пыталась помочь Ниночке. Саня уже ухаживала не только за внучками, но и за дочерью — Катя перестала есть и спать. Она молилась и молилась, просила Бога, чтобы Он оставил ей ребенка.

— Не плачь, мамочка, и ты, бабуль, не плачь. — Больная Ниночка была спокойна, в отличие от всех. — И вы, сестры, не плачьте. Скоро папа приедет. Война скоро кончится. Вот увидите. Помолитесь за меня с папой, когда он приедет. И все будет хорошо…

Ниночка умерла весной сорок пятого, не прожив и двух недель после больницы. От Катеньки, ее осанки и красоты, остались одни глаза, полные страдания. Кончилась война, забравшая с собой брата, отца, дочь и пока не вернувшая мужа. И уже не было сил радоваться. Было облегчение да надежда на то, что вернется Шурка.

О смерти дочери отец узнал только через месяц — так долго шли письма. Закончилась война, а Москву надо было восстанавливать.

Только весной сорок седьмого вернулся Санька домой. Дочки облепили отца и обсыпали поцелуями его небритые щеки. Радовалась Катенька, целовала своего любимого, а у самой слезы не переставали литься из глаз.

— Не сберегла я нашу доченьку. Нет мне прощения, Шур, что делать, что делать-то?

— Дальше жить, Катенька. Жить надо. Слезами горю не поможешь. Нечего себя корить. Сама на себя не похожа, извелась вся, — прижимал Санька жену к груди.

— Шур, ты помолись за доченьку-то. Просила она перед смертью. В церкву сходи.

— Схожу, Кать, схожу.

И доставал Санька подарки из котомки для дочек. Одной привез балерину, которая танцует в цветке. Другой медведей, которые молотками колотят по бревну. А Катеньке привез настоящий пуховый кружевной платок из тонкой пряжи — поди ни у кого в деревне такого нет. А еще тушенки настоящей в банках да сладостей. Дочки радовались!

На следующий день Санька вырезал свисток и отнес его на могилку своей младшей девочки…

Прошел месяц с его приезда. Заметил Санька, что его жена не поправляется, а, наоборот, худеет с каждым днем. Перестала она улыбаться. Как приехал, еще ни разу не слышал ее смеха. Видно, подорвала ее дочкина смерть. Придет с работы, приляжет, а потом за хозяйство.

— Что с тобой, Катенька? Завтра поедем в город в больницу.

В больнице сказали, что это заболевание щитовидной железы, и выписали кучу таблеток. Но и они не помогали Катеньке. Она уж и на работу ходить перестала — обессиленная, лежала дома, все реже вставая с кровати. И тогда Санька повез жену к знахарке. Бабка Ефросинья жила на краю Баева.

Зашли в низкую темную избу. Древняя, морщинистая старуха сидела за столом со свечой. В черном балахоне, черном платке. Ни дать ни взять Баба-яга из страшной сказки.

— Что, жену привез? Оставь ее, иди на крыльце подожди, позову потом. — Бабка медленно встала и пошла к Катеньке. — Ты не бойся меня, дочка, не ведьма я и не колдунья. Я молитвами лечу и травами. Я ведь монашка, да разогнали нехристи наш монастырь, иконы пожгли, а там склад зерновой сделали. Я про человеческую душу много знаю, все болезни от нее.

— Знаю я, баба Фрось, что не колдунья, иначе не пошла бы к тебе. — Катенька без сил опустилась на табуретку, поставленную бабкой.

— Ну, рассказывай, зачем пришла. — Ефросинья встала сзади Катеньки, положив свои сухие руки ей на голову. Свеча на столе затрещала и закоптила.

— Нет у меня мочи больше. Совсем нету. И жизнь мне не в радость. Врачи сказали, что у меня зоб, лекарств выписали. Уж месяц пью, а мне все хуже и хуже. Лежу весь день, сил нет подняться на работу. — Руки у Катеньки бессильно опустились.

— Таблетки пей — худа от них не будет. Да только не помогут они тебе. Здесь ты сама себе помощница. Видно, потеряла ты много. Эта война проклятая всем тяжело далась…

— Брат у меня погиб, вслед за ним отец умер. А потом и доченьку маленькую схоронила. Нет мне прощания. Нет мне жизни…

— Это, дочка, не тебе судить. У тебя поди еще дети есть. Ты об них подумай. Закрой глаза да тихо сиди.

Ефросинья взяла со стола свечу и пошла вокруг Катеньки:

— Прими, о Всеблагословенная и Всемогущая Госпоже Богородице Дево, сия молитвы, со слезами тебе ныне приносимая от нас, недостойных раб Твоих, по Твоему целебному образу… — шамкала губами старуха. Катеньке было слышно, как трещит свеча в старухиных руках. А потом закружилась у нее голова. Потерялась она и не помнит, сколько времени сидит у бабки — минуту или полчаса. Очнулась, когда Ефросинья поливала ей на голову воду из крынки.

— А теперь сама читай «Богородицу» вместе со мной сорок раз.

— Богородице, Дево, радуйся, Благодатная Мария, Господь с Тобою. Благословенна Ты в женах и благословен плод чрева Твоего, яко Спаса родила еси душ наших, — шептала Катенька вслед бабкиным словам.

Долго читали они молитву. Катеньку бросало то в жар, то в холод. Терялось сознание, как во сне все было, вроде и не с ней. Опять облила ее Ефросинья холодной водой, тогда только очнулась Катенька.

— Вот что, девонька. Проклятие на тебе сильное. Видно, сама себя ты так извела. И никто тебе не поможет, пока ты сама себя не простишь. Подумай о дочке своей помершей, как ей там живется, если ты о ней день и ночь слезы льешь. Она себе на том свете места до тех пор не найдет, пока ты плакать по ней не перестанешь. Бог ее к себе забрал, а ты Богу противишься! — Старуха потрясла перед Катиным лицом тощим указательным пальцем. — Грех это великий — уныние. Дай покой своей дочери! Не мучай ее память. Вспомни о других детях, о муже своем вспомни! А то и на них твоя хворь перейдет. А теперь ступай, давай помогу. И когда молишься, проси себе у Бога душевного покою. — Взяла старуха Катеньку под руку, вывела на крыльцо.

Ахнула Катенька — рассветает уж. Это она всю ночь, оказывается, у Ефросиньи пробыла. На ступеньке сидел Санька, дремал.

— Забирай свою жену, — окликнула Ефросинья Саньку.

— А я уж думал, что не дождусь, сморило меня, — подскочил Санька и, взяв осторожно Катеньку на руки, уложил на телегу.

— Да, вот что, муженек, послушай. Встанет она скоро, все наладится у вас. Только ей бусы нужны янтарные, чтоб через них болезнь вышла. Обязательно купи, и пусть не сымая носит. А через год, — Ефросинья хитро посмотрела на Саньку, — зовите меня в повитухи. Сын у вас будет. — Ефросинья развернулась, не оглядываясь, ушла в дом, так и оставив стоять Саньку с раскрытым ртом.

Привез он Катеньку домой радостный и счастливый.

После работы, собрав все сбережения, сразу сел на велосипед и поехал в город за бусами. Да не то время, чтобы бусы продавать, — нет их нигде. Всех родных и знакомых объехал Санька в городе и в окрестных деревнях, в каждом магазине побывал, а бус не нашел. Обратно приехал Санька уже глубоко за полночь, угрюмый. Потом ездил в другой город за сто верст на автобусе — тоже ничего не нашел.

На третий день стал спрашивать у всех подряд деревенских баб, где бусы ему купить для жены. Ему подсказали, что около дальнего села Низовки стоял вчера табор цыган. У них завсегда янтарь бывает.

Двинулся Санька этим же вечером к цыганам. Да застал от их табора одни уголья костра, уже и не дымящиеся. Ушли, значит, да не сегодня, раз уголья потухли. Постучал в Низовке в крайний дом, открыл ему здоровенный детина неприветливого вида.

— Чё надо, чего колотишь, народ зазря тревожишь? — Детина уперся руками в бока.

— Здорово. Тут у вас цыгане стояли позавчера, не знаешь, куда двинулись дальше?

— Стояли, окаянные, трех коней за вчерашнюю ночь увели. Кто их теперь знает, где их искать! А ты не с ними ли заодно будешь? — Детина подбоченясь шагнул вперед.

— А что, я на цыгана похож? Ты лучше скажи, нет ли у тебя бус янтарных? — не растерялся Санька.

— И вправду вроде не цыган, — остыл детина. — Бус у меня нет, а зачем оне тебе спонадобились?

— Да жене моей надо. Болеет она. — Санька опустил голову и побрел прочь, придерживая велосипед. Надежды становилось все меньше.

— Погоди! Стой, говорю! — Детина догнал Саньку. — В сторону Орла они пошли. Ну, это верст тридцать-сорок отсюда, к ночи туда доберешься! Да только не связывался бы ты с ними — обдерут как липку.

— Ладно, за меня не бойся, не олух. Спасибо, что сказал.

Санька сел на велосипед и на всех парусах помчался в сторону Орла. Доехал он засветло. Издалека увидел дым от костров и услышал разудалое пение.

— Здоровы будете! — Санька слез с велосипеда и подошел к цыганам, сидевшим у костра в обнимку с молодыми девками. И мужики, и девки курили длинные трубки.

— И тебе не болеть! — приветствовал Саньку старый цыган с серьгой в ухе. — Зачем приехал? Уж не за лошадьми ли? Если за ними, то нет у нас чужих лошадей. У нас все свои! — Мужики дружно захохотали.

— Нет, не за лошадьми.

— Ну что ж, коль не с разборками, а с миром приехал, садись к нам. — Цыган указал на место возле себя, что-то сказал на своем языке цыганке, сидевшей рядом с ним. Та встала, отошла в сторону и поднесла Саньке серебряную чашу с вином.

— Зобар меня зовут. Пей и рассказывай, откуда и зачем пожаловал, нечасто ваш брат к нам в гости наведывается.

— Просить пришел, Зобар.

— Проси, за спрос денег не беру. — Зобар усмехнулся.

— Продайте мне бусы янтарные. Слышал я, есть у вас такое добро.

— Ишь выдумал! Такие бусы только у моей жены есть, на кой они тебе? Сам носить будешь али бабу какую ублажать? — Цыгане опять дружно рассмеялись.

— Что вы зубы скалите! — разозлился Санька, но опомнился и продолжил спокойно: — Жена у меня заболела. Все перепробовали, никакого толку. Знахарка сказала, что нужны бусы янтарные. Тогда только она поправится.

— И что, любишь так свою жену, что сюда приехал? Не ближний свет.

— Нет у меня в этой жизни никого дороже. И жизни мне без нее нет. — Санька опустил голову.

— Жалко мне тебя. Да ничем тебе помочь не могу. Все есть: и золото, и лошади, и деньги, а вот янтаря нет. Одни бусы у моей жены. Я ей их сразу после войны подарил, а мне они от дворяночки одной достались… Она тебе их под расстрелом не отдаст!

— Я бы заплатил хорошо. — Санька с мольбой посмотрел на цыгана.

— Сказал я — нету. Не вру тебе.

— И куда же мне теперь идти? Где искать? Я уж везде все объехал, три ночи не спал… — Санька уныло поднимался с земли.

— Погоди, молодой, дай погадаю на прощание. — Жена Зобара Лейла шагнула к Саньке.

Санька, не задумываясь, протянул руку, а сам отвернулся.

— Вижу, крепко любишь свою жену, не врал, когда говорил, что нет жизни без нее. Красивая она?

Санька утвердительно кивнул головой.

— Как, говоришь, звать-то ее?.. Катенькой?.. А откуда ты приехал? Из Новиковки? Поправится твоя Катенька! Зобар, — сверкнув золотыми глазами, обратилась цыганка к мужу. — А мои это бусы?

— Твои, тебе же дарил. — Зобар удивленно пожал плечами.

— Продам я тебе свои бусы, молодой.

Обрадованный Санька стал доставать из карманов деньги.

— Погоди ты с деньгами, — подошел к нему Зобар, — не в них дело, что-то добра моя жена больно — видать, увидела чего на руке. Дорогое сердцу тебе отдает, а ты — деньги, — поморщился Зобар. — Отдай то, что тебе дорого. Хоть коня. Есть у тебя конь?

— Нет у меня коня, давно уж нет, вот мой конь. — Санька кивнул на свой велосипед и сразу поник — не возьмет его Зобар! Зачем цыгану велосипед? — Может, возьмете его с деньгами в придачу…

— Да, это точно не конь, — критично оглядел цыган велосипед.

— Бери велосипед, хоть дети покатаются. — Лейла снимала с шеи бусы. — А как ты назад пойдешь, молодой?

— Ногами. К утру дойду. — Санька бережно заворачивал бусы в тряпицу и укладывал в карман. Счастье было написано на его лице.

— Зобар, угоди мне! Запрягай лошадей, довезем до дому красавца! — Цыганка широко махнула руками, показывая свое расположение. — Раз любовь такая у них, беречь ее надо. Хоть бы одним глазком увидеть ту красавицу, ради которой мужики столько верст проезжают да ночи не спят!

Пока запрягали лошадей, она сходила в шатер и вынесла оттуда бутылочку с зеленой жидкостью, положила ее за пазуху, залихватски запрыгнула в кибитку:

— Эй, молодой, садись рядом! Трогай, Зобар!

Санька запрыгнул в кибитку и поехал прочь от этого странного, непонятного народа. Ехали молча.

— А что с твоей женой?

— Дочь маленькая у нас в войну умерла — не было меня, вот и не может она себе простить этого. А врачи сказали, что зоб у нее… — Санька опять погрузился в свои размышления.

Подъехали к Новиковке уже за полночь. В окнах дома горел свет.

— Спасибо вам от всего сердца! — Санька поклонился и быстро пошел в дом.

— Погоди спешить-то! — окликнула его Лейла. — Хотела я посмотреть на твою красавицу. — Она сошла вслед за Санькой. Зобар остался сидеть на козлах.

В доме горела керосиновая лампа. Катенькина мать Саня хлопотала около больной. Дети, видно, уснули.

Лейла подошла к Катенькиной постели:

— Красавица у тебя жена, молодой! За такую можно и на край света поехать! А теперь оставьте нас вдвоем. Разговор у меня есть особый к твоей жене. — Лейла жестом указала Саньке и матери на дверь. — Иди, не бойся, не обижу твою ненаглядную — не за тем сюда сорок верст ехала. Ну что, Катерина? Здравствуй. Такой я тебя и представляла.

— Цыганка? Откуда ты? — Катенька широко открытыми глазами смотрела на гостью, как на сновидение, не понимая, как она могла среди ночи оказаться в ее доме.

— Лейла меня звать, да тебе и незачем это. В сорок четвертом ты моих детей от голода спасла. Помнишь двоих сорванцов, что полгода почти у тебя жили? Потерялись они тогда у меня. Если бы не ты, кто знает, как бы все обернулось. Брат мой их у тебя забирал, а я так и не видела тебя. Муж твой сегодня обмолвился, что Катенькой тебя звать, так у меня сердце защемило. Имя такое одно в окрестных селах — все или Кати, или Катьки.

— А теперь-то я тебе зачем? Прошло же все. Дети-то живы?

— Живы дети и здоровы. А я поблагодарить тебя пришла, Катенька. Муж твой велосипед сегодня у нас оставил — на бусы янтарные выменял. Не жалей. Не могла я иначе — прибил бы меня Зобар, если бы я эти бусы так отдала, подарок это его. А теперь вставай, Катенька. — Лейла достала из-за пазухи бутылек с зельем, открыла его. По избе распространился неприятный запах плесени и болотной гнили. — Пей!

Катенька поморщилась и недоверчиво посмотрела на Лейлу.

— Пей! В этом зелье вся наша мудрость, вся наша сила. Завтра встанешь как заново родилась! Всю хворь снимет, все невзгоды свои забудешь… — Лейла силой вливала в Катеньку жидкость. А потом что-то шептала по-цыгански, разводя руками над уснувшей вдруг Катей.

Накрыла ее одеялом, вышла на крыльцо:

— А теперь не тревожьте ее. Пусть спит хоть до обеда. Чем дольше проспит, тем скорее поправится. Ну, прощай, молодой! — крикнула Лейла, а потом наклонилась к Санькиному уху: — Завидую я твоей жене. Никто меня так не любил! Да и я так никого не любила. — Лейла уселась рядом с Зобаром на козлы. — Трогай!

Кибитка растаяла в темноте.

Санька зашел в дом, подошел к спящей жене, янтарные бусы бережно положил ей на грудь. Разделся, прилег рядом.

Утром проснулся Санька от того, что кто-то тихонько гладит его по щеке. Открыв глаза, он увидел, как Катенька, лежа рядом, склонилась над ним. На шее у нее были те самые бусы…

— Шур, как же ты теперь без лисапеда-то будешь? А? Ты ведь без него как без ног. — Катенька улыбалась той самой довоенной улыбкой, которую Санька всегда видел во сне.

— Ничего, Кать, лисапед новый купим. А какая ты красивая в этих бусах! — Санька обнял жену и прижал к себе. — Скоро поправишься ты. Вот увидишь…

Через неделю Катенька уже вышла на работу. Дом преобразился: во все стороны росли Катенькины любимые фикусы и розаны, блестя на солнце здоровыми сочными листьями, засверкал пол. Какие комиссии в деревню ни приезжали — крестьянский быт изучать, всех председатель колхоза вел к Цыпаевым. Чиновники причмокивали, нахваливая Екатерину Ивановну, как они называли Катеньку, да угощались чаем из здоровенного блестящего самовара. Все чаще пахло пирогами с капустой и яйцами…

А в ноябре сорок восьмого года у Катеньки родился долгожданный сын Женя. Повитухой была бабка Ефросинья.

Все дети Цыпаевых учились не в местной школе, потому что там насильно заставляли вступать в пионеры. Ходили дети учиться за три версты на Борки — там еще это было делом добровольным. И как ни уговаривали ребятишки маму, Катенька была непреклонна: «Нехристями не будете!»

От этого случались конфузы. Женя учился в первом классе. Возвращался он с другом Генкой из школы через поле. Трещал мороз. И так по-маленькому захотелось, что бежали ребята что было духу, но когда поняли, что не добегут, стали тут же в поле расстегиваться. Мама Жене на новые штаны пришила большую красивую пуговицу. Нет, не поддается пуговица замерзшим маленьким ручкам! Долго ковырялись, но лишь пуще замерзли. И тогда опять побежали. А какой бег по глубокому снегу! Хоть согрелись от движения.

— Все, Ген. Не беги!.. — с грустью сказал Женя и блаженно прикрыл глаза.

Потом шли медленно, прогулочным шагом, слушая, как шуршат заиндевелые штанины друг об друга: ширк-ширк, ширк-ширк. Так и дошли до дому.

Пуговицу мама перешила этим же вечером.

Дорога из школы шла мимо речки Бездны. Мелкая такая речушка с быстрым течением. На ней, вверх по течению, ставили запруды, и когда их открывали, вниз сплавляли бревна. Детвора не избегала соблазна поплескаться в еще не прогревшейся воде майским жарким днем. После школы Женька с тем же самым другом Генкой бултыхались в мутной речушке, синея от холода. Портфели лежали на обрыве, а одежду бросили на песчаной косе, посередине реки. Вдруг течение у реки сделалось бешеное, вода стала подниматься с невероятной быстротой.

— Плотина! Плотина! — орал Женька своему другу.

Тот уже давно все понял и греб как мог к берегу. Течением Генку относило вниз по реке. Женька выбрался на берег, схватил огромную палку и побежал вдоль берега догонять друга. Генка уже ухватился за корень дерева, торчащий в воде, и висел на нем, обнимая его руками, — ноги относило течением.

— Держись за палку, я тебя вытащу!

— Не могу, у меня сейчас трусы уплывут! — Генка держался за сук, а ногами совершал какие-то странные телодвижения. На его лице было написано усердие.

— Держись! Какие трусы? Сейчас лес пойдет!

Генка ухватился за палку, и… из-под воды всплыл какой-то желтый пузырь, с бешеной скоростью относимый течением вниз.

— Трусы держи!

— Мне тебя бросить и за трусами бежать?! — уже рассерженно орал Женька.

…Сидели два друга на берегу, смотрели, как, стукаясь друг об друга, плывут бревна по реке, и думали о том, что где-то далеко плывут и Генкины бабьи желтые трусы.

— А они, наверное, до Волги доплывут… — мечтательно произнес Генка. — Вот бы нам так…

— Плыл бы вместе с трусами, кто тебя держал? Ты лучше подумай, как домой пойдем — одежу-то всю унесло. На мне хоть трусы надеты. А на тебе и их нету.

Соорудили мальчишки из листьев юбки, воткнули в спутавшиеся волосы гусиные перья, разукрасились тиной, взяли в руки портфели и побрели домой. По деревне бежали с улюлюканьем, изображая индейцев.

Дома «индейцев» пороли ремнями — не за утопленную одежду, а за то, что сами чуть не утонули. А потом, правда, смеялись все вместе и над желтыми трусами, и над индейскими нарядами…

А вообще-то Женька был скромным, послушным. Настолько, что все были уверены в его неспособности к хулиганству. Однажды местные шалопаи зажгли в лесу за деревней костер, поджарили по куску хлеба. Потом стали тушить. Воды, конечно же, не было. Тушили содержимым организмов. Содержимого не хватило. Огонь перекинулся на ближайшую сосну. Сосна вспыхнула, как облитая бензином, — стояла сушь. Поджигатели услышали, как взрослые уже неслись к ним с воплями: «Пожар! Горим!» Спички быстро впихнули Женьке, тот их упрятал в карман — выбросить ума не хватило. Весь взрослый народ бросился на борьбу с огнем. Часа два с ведрами бегали! Потом кто-то вспомнил, что в лесу играли деревенские ребята. Ага! Быстренько всех построили и стали обыскивать на наличие спичек и других зажигательных принадлежностей. Ребята стояли, низко опустив головы, ожидая расправы. Сейчас у Женьки найдут спички, и тогда ремня не избежать. Всем охламонам выворачивали карманы по очереди. Дошла очередь до Жени. Он стоял ни жив ни мертв.

— Нет, Женьку не трогайте. У него не может быть. Видно, кто-то из чужих тут окурок бросил, вот и загорелось, — сказала мать одного из поджигателей.

Так и не стали Женю обыскивать.

Катенька все христианские традиции соблюдала строго и непреклонно. Молитвы читала и перед едой, и перед сном. И детей этому учила. Дети молитв не читали, но в Бога верили. В большие христианские праздники Катенька по дому не работала и никому не давала — на это будни есть. Даже председатель колхоза не заставлял народ работать в праздники — завтра в три раза больше сделают, если пойдешь людям навстречу.

— А почему нельзя в праздники работать, мам? Нам в школе сказали, что это предрассудки и Бога нет на самом деле, — спрашивал Женя, которого в школе стали уговаривать вступить в пионеры.

— Потому что в эти дни давным-давно святые люди страдали за нас, грешников. А мы должны об этом помнить. Кто не чтит святых праздников, того Бог наказывает. Садитесь, расскажу я вам.

Дети усаживались вокруг матери и тут же притихали — очень интересно их мама рассказывать умеет.

— Так вот, я тогда еще в девках была. Случилось это на Троицу. В этот день не работают, а поминают усопших родителей. Веточками деревьев украшают дома, да молятся все. А напротив нас жили нехристи. Мужик был коммунистом. Жена тоже на эти сходки ходила. Погода стояла хорошая. Солнце светило, и сенокос должен был начаться на следующий день. И вот жена замучила мужа: айда траву косить да айда! А он не хочет идти — выходной все-таки. Все люди отдыхают. А она его испилила, изгрызла. Так собрались они и пошли в поле… Травы накосили немного, жена себе ногу косой задела. Самое время вернуться домой — Бог предупреждение дал. Ан нет. Сама уселась на скошенную траву, а мужа затыркала: «Коси, самое солнце, еще сено просохнуть успеет». И тут налетела туча страшная. Ветер поднялся такой, что гнул и ломал деревья. Гром и молния грянули. Забились они под дерево, да разве под ним спрячешься от кары Господней! Молнией насмерть убило их обоих. А в деревне ни ветерка, ни тучки не было. До вечера ждали дети отца и мать, да так и не дождались. Пошли искать всей деревней. Нашли их под деревом мертвых. Цепочка с крестом на шее у жены была — так и впилась в шею, обожгла всю ее. А когда посмотрел народ вокруг, то увидел, что был здесь ураган страшный. Хоть в деревне никто его и не слыхал…

Уже взрослые дочери жались друг к другу от страшного рассказа. А Женька сидел и слушал с широко раскрытыми глазами.

— А вот еще одна история для особо жарких купальщиков, которые в воду готовы лезть завсегда… — Катя с укором посмотрела на сына. — Второго августа день Ильи-пророка. По преданию, купаться с этого дня уж больше нельзя — олень в воду писает. До Ильи мужик купается, а с Ильи с рекой прощается. А когда я в Стемассах жила, еще девчонкой, были у нас парни, отчаянные баламуты. Таким хоть что говори — ничего не слушают! Поспорили они, что не побоятся никакого Ильи с оленем и искупаются — мол, это бабы придумали все, чтобы молодежи настроение портить, и все это бредни. На том и порешили бедовые ребята. Пришли на Суру, разделись до исподнего. Трое из девяти полезли в воду. У остальных смелости не хватило, остались на берегу. Плескались те трое в реке да смеялись над остальными, что, мол, трусы, оленя напужались! Ну, где он, ваш олень? Не видать что-то! И вдруг свело судорогой ноги всем троим сразу. Стали они кричать, на помощь звать, а друзья их думали, что нарочно кричат, чтоб напугать. Так и ушли все трое под воду. Уж когда с минуту не показывались — поняли их товарищи, что не до шуток. Стали в воду прыгать — а их и след простыл. Сколько потом с баграми ни плавали по реке мужики, так и не нашли утопленников. Вот так-то вот против воли Божьей идти!

Однажды приехал погостить в деревню Катенькин брат Шурка с женой Валентиной да детьми. Тот самый, который по чувашским деревням ездил. Объявился впервые за много лет! Чудно он рассказывал о чувашском народе, вроде бы вот он — недалеко, а мир совсем другой у них.

До ночи сидели брат с сестрой, вспоминали, как с горы на санях катались, как мед у бабки с дедом ели, как раскулачивали их, а мама крест не отдавала, да много чего. Рассказал он, как решили они с женой съездить в Стемассы, посмотреть на родительский дом. А дома этого давно уж нет. Школа пробыла в нем недолго — маловат он оказался для школы. И через несколько лет разнесли дом по бревнышку местные пьяницы и бездельники, чтоб в лес за дровами не ходить. Так и не достался дом никому.

Про все говорила Катенька с братом, но не про все рассказал ей брат. «Крепче спать будешь, сестренка». Так и не узнала Катя, где был он все эти годы. А теперь приехал попрощаться. Собрался Шурка на целину.

— С Богом, — обнимала Катенька брата и невестку. — Вы уж больше не пропадайте. Хоть раз в год отпишите, где и как устроились.

Дочка Рая совсем подросла и вскоре уехала учиться на фельдшера в город. Там как раз открыли такие курсы. Специальность хорошая. Вот выучится и замуж пойдет. У нее и жених уж готовый был. Ухаживал за Раей Валя Кузьмин. Старший из братьев Кузьминых. Смекалистый, расторопный парень. Цыпаевым он нравился, но дочку замуж выдавать они не спешили — сперва учеба!

Как-то после работы пошла Катенька к матери в Анютино. Деток оставила дома, муж еще был на работе. Молока матери надо было отнести — Саня телочку купила, а у Катиной коровы молока было в избытке. Пошла через лес — так короче. Солнце уже садилось, оставляя в воздухе пряный запах скошенной травы. Быстро шла Катенька, дотемна вернуться надо Бидон с молоком был тяжелый и тянул вниз. Поставила Катя его на землю, чтобы дух перевести. А когда подняла голову, охнула. Ей навстречу шел здоровенный мужик с топором в руках. На его лице было написано, что топор этот он сейчас пустит в ход. Катя поняла, что от такого далеко не убежишь, только разозлишь его сильнее и себе хуже сделаешь, да и ноги не слушались. И стала она читать молитву о помощи.

— Живый в помощи Вышнего, в крове Бога Небесного водворится. Речет Господеви — Заступник мой еси и Прибежище мое… — шептала Катенька.

А мужик поравнялся с ней и замахнулся топором. Закрыла Катенька глаза руками.

— Яко Той избавит тя от сети ловчи, и от словесе мятежна, плещма Своима осенит тя… — Сквозь пальцы Катя видела, как мужик замахивался топором и натыкался топор его на невидимую стену.

Долго читала молитву Катенька, не один раз. А мужик все бегал вокруг нее со зверским лицом и топором размахивал.

— Все равно убью, зря шепчешь… — Гримаса боли кривила его нечеловечески злое лицо.

— Не убоишься от страха нощнаго, от стрелы летящия во дни, от вещи во тьме преходящия… Яко Ты, Господи, упование мое…

А страшный мужик все бегал вокруг нее: «Убью… убью…» Со всех сторон слышала Катя его дыхание и этот страшный шепот, но продолжала читать.

Остановился мужик. А Катенька все читала и читала…

— Чума, — промолвил он и пошел прочь. Через несколько шагов исчез, как сквозь землю провалился.

Как добежала до матери — не помнит. Ворвалась в дом с молитвой, сама слова сказать не может — лицо перекошено. Только зашла в избу Катенька — и упала замертво.

Очнулась лишь через три дня к утру. Около ее постели сидели все родные. Мать читала молитву, дочери плакали, Санька сидел, низко повесив голову, на коленях держал Женьку. Никто не мог понять, в чем дело, что произошло с Катей.

— Ну что вы все как хоронить меня собрались! Сейчас встану, и пойдем домой. — Попыталась Катя встать, а ноги и руки не слушались. И тело было как чужое. Ничего не болело, но и не чувствовалось.

— Что с тобой, Катенька, случилось? Ты лежи, не вставай. — Санька взбил повыше подушку жене.

— Мам, врач приходил к тебе, — всхлипывая, проговорила Рая. — Сказал, что это летаргический сон. Так бывает, что внезапно люди засыпают, а потом все бесследно проходит. Я читала про такое в книгах медицинских. Ты только не переживай.

— Это хорошо, что проходит. А вы-то чего ревете? — Катя под одеялом попробовала пошевелить пальцем, но не получилось. Ничего не чувствовала.

— Тебя жалко, мы же точно не знали, что это с тобой… — Девчата вытирали слезы.

— Ладно. А ты и учебу свою бросила, примчалась сюда? — Катенька поморщилась на Раю.

— Вот, мам, когда ты выздоровеешь, я спокойна буду и поеду дальше учиться.

— Ну ладно, детки, ступайте. А мне с отцом поговорить надо да с мамой.

В избе остались Санька с матерью.

— Мам, Шур! Не стала при детях говорить, пугать их. — Катенька закрыла глаза и заплакала.

— Расскажи, дочка, что случилось с тобой. Откуда бежала ты, что лица на тебе не было? — Мать гладила Катю по волосам.

— Ой, мама, даже вспомнить страшно, что я пережила, что я видела… Молоко я тебе несла и его встретила… — И Катенька рассказала о встрече в лесу.

— Найду — убью, — скрипнул зубами Санька.

— Кого ты убивать собрался, Шур? Исчез он, растаял в воздухе будто… А еще… Я двинуть ничем не могу — парализовало меня. Все тело чужое будто. Не знаю, как детям сказать. Пройдет ли это когда-нибудь? Или так и помру, не вставая с кровати? — Катенька беззвучно плакала.

— Поправишься, родная, поправишься, — оправившись от шока, успокаивал Санька жену. — Еще на танцы от меня бегать будешь, как бывало… Я тебе врачей из города самых лучших привезу. Сейчас же поеду!

— Успокойся, дочка. Видать, дорога ты Богу, раз сам сатана хотел с тобой расправиться. Не оставит Господь тебя. — Саня утирала краем платка набегавшие слезы.

Санька рассказал детям, что с матерью, опустив подробности о лесной встрече, чтоб не напугать. А сам запряг колхозную лошадь и с Раей поехал в город. Рая уже немного знала местных врачей, преподававших в их училище, и надеялась на их помощь.

И вправду, хорошего специалиста нашли быстро, в помощи он не отказал, повезли его в Новиковку. Врач всех выгнал из избы. Он обстукивал Катеньку со всех сторон, пытаясь найти хоть одно живое место, — безрезультатно. Чудо еще, что Катя могла говорить. Долго он расспрашивал ее о том, как все случилось. И чем больше расспрашивал, тем больше путался в постановке диагноза. Ну испугалась, но потом-то до дому добежала! И чтобы сорокалетнюю здоровую женщину разбил паралич от испуга, это уж совсем невиданно.

Доктор вышел на крыльцо, подошел к Катиной матери, задавал ей какие-то вопросы и записывал. Долго расспрашивал, удивляясь ее ответам.

— Только время ее вылечит, — сказал врач Саньке. — Я выпишу кое-какие лекарства, но это скорее общеукрепляющее, чем действенное средство от болезни. — Он неуверенно пожал плечами. — Я не сталкивался с таким никогда. Все началось как паралич Белл, но в роду должно быть такое заболевание, а его не было. Я даже диагноз поставить не могу. Это первый случай за мои тридцать лет работы. Извините… — Врач протянул Саньке рецепт и двинулся к лошади.

На следующий день Санька привез к Катеньке Ефросинью. Сдала старуха, с трудом передвигала ноги. Велела занавесить окна, зажечь церковные свечи, принести святой воды. Потом всех выгнала из дома, подошла к Катенькиной постели.

— Отче наш, иже еси на небесех… — зашептала целительница, и разом затрещали и погасли все свечи. Она снова попробовала их зажечь, но свечи гасли от первых слов молитвы. Полила Ефросинья Катеньку святой водой, и та потеряла сознание.

А когда пришла Катенька в себя, услышала, как Ефросинья говорит с мужем и мамой:

— Нет сил у меня тягаться с сатаной. И не в годах моих тут дело. Если бы это был просто паралич, я бы справилась лучше остальных знахарок — молитвой Преподобной княгине Евфросинии, тезке моей, именно она излечивает от паралича. То, что увидела Катенька в лесу, нашими силами не лечится. И земное наше знание от того не избавит. Ходите в церковь и молитесь. Бог услышит. Только так можно Катеньке помочь. Девяносто лет я прожила, а такого ни разу не видела. Черное у ней все тело, только душа светлая-светлая, видать, на нее не хватило силы у рогатого. Господь с вами. Я тоже за нее молиться буду.

Санька поднял старуху на телегу и отвез домой.

Стал Санька каждый день после работы ходить в церковь. Стоял на коленях перед святыми ликами и плакал. Мать ходила туда днем, молилась о спасении дочери. Даже дети стали бывать в храме. Рая не поехала в город, осталась дома ухаживать за матерью, как ни уговаривала ее Катя. Они с Фалей по очереди дежурили у кровати.

— Мам, я здесь все учебники читаю, а потом экзамены сдам. Так можно, я спрашивала. — Рая брала маму за руку, целовала ее и плакала.

Прошел месяц. Никаких изменений в лучшую сторону не было. Худела Катенька, таяла как свечка. Приезжали доктора. Осматривали больную. Писали что-то в своих журналах и опять уезжали. Говорили, что надежды на излечение нет, поживет еще годок в таком состоянии, да разве это жизнь!

Пробовал ездить Санька к другим знахаркам в дальние районы. Одни, лишь завидев Саньку, гнали его прочь: «Иди, сынок, я тут тебе не помощница. Нет у меня такой силы!» Другие говорили: «На твою жену соседка порчу напустила, это мы поправим быстро, это ерунда…» — и, протягивая склянку с мутным содержимым, другой рукой тянулись за деньгами. От таких Санька сам бежал. Ему еще Ефросинья говорила, что настоящая знахарка денег не берет. Это обманщицы, нечистые на Руку.

Капало время. А Бог не слышал молитв. Не видел страданий Катеньки. Или только делал вид?

И тут Санька вспомнил, как остался жив на войне! Тем же вечером он стоял в церкви перед иконой и разговаривал с Богом:

— Боже, если ты есть, оставь мне жену. Прошу тебя, Господи, услышь меня и молитвы мои. Спаси ее! Молиться тебе буду каждый день, в храме буду бывать каждое воскресенье! Прости, Господи, что когда-то променял я свой крест на комсомольский билет. Дом отчий хотел спасти от варваров. Оставь Катеньку мне, Господи! Продам я дом… Она мне дороже.

Долго сидел Санька перед иконой, вспомнив все молитвы, которым учили в церковно-приходской школе. И показалось ему, что святой лик ему улыбнулся, что сжалился над ним Господь. Но в это только хотелось верить. Так хотелось!

— Сынок! Вставай да иди домой. Церковь-то уж закрывается. Завтра приходи. Видно, большое горе у тебя… — Над ним наклонилась старуха, церковная служка.

— Большое. — Санька поднялся.

— А гляди, как лик-то просветлел! Значит, услышал твои молитвы! — Старуха перекрестилась на икону.

— Это солнце закатное, мать, — вздохнул Санька. — Как может дерево просветлеть?..

— Иди домой, милый, заждались тебя поди.

Санька перекрестился в последний раз и побрел домой. Издалека были слышны голоса детей. Вбежал Санька, все стихли.

— Что? Что случилось?! Что с Катенькой?! — Испуганный Санька стоял среди избы.

— Поди сюда, Шур. — Катя поманила его пальцем.

— Катенька! Катенька! Родная моя! — Санька покрывал Катю поцелуями. — Все! Все! Поправишься скоро! Он услышал меня! Спасибо, Господи! Спасибо! — Санька смотрел не отрываясь на сгибающийся пальчик жены и хохотал, как мальчишка. Целовал Катины руки, обнимал дочерей, тещу и кружил их по дому. Женьку подкидывал к потолку, тот визжал от удовольствия. Все смеялось. Все ликовало и пело, подчиняясь Санькиному шумному настроению.

Комсомольский билет этим же вечером полетел в горящую печку. Спать лег Санька с благодарственной молитвой. Проснулся с ней же.

Катенька быстро шла на поправку. Заново учили ее ходить — все мышцы ослабли после болезни. А когда Катя поправилась и смогла сама передвигаться и выполнять мелкую работу по дому, Санька собрал всех за столом.

— Я решил, что в городе нам будет лучше. И детям образование городское не помешает. Женьке хватит в школу за три версты пешком ходить, да и тебе не стоит больше в колхозе пахать за семерых. Больницы там близко… И кино, говорят, есть… — тянул резину Санька, боясь сказать о главном. — В общем, я дом продал!

— Да что ты, Шур! В своем уме?! Как же ты без него! Сам ведь говорил: «Умру, а дом не оставлю!» — ахнула Катя.

— Да мало ли чего говорил — дурак был…

— Нет, отсюда мы никуда не поедем! Не знаю, что с тобой случилось и кто тебя надоумил, а у меня голова есть. Потом сам жалеть всю жизнь будешь и меня корить, что не отговорила. — Катя смотрела на мужа, не переставая удивляться.

— Корить не буду. Девки, собирайте вещи! Через неделю новые хозяева приедут, городские. А мы поедем в их дом. Документы я уже все оформил. Назад пути нету. Все! — Санька твердо стукнул кулаком по столу и вышел из избы…

Вместо обещанного Санькой оказалась половина дома со сварливыми соседями за стеной. Утешало одно — огромный надел земли. Вот где можно развернуть хозяйство! Катенька устроилась в столовую поваром. Теперь молодые девчата в столовой ее звали тетя Катя. Рая уехала в чувашскую деревню на практику. Фаля поехала учиться в сельскохозяйственный техникум в другой город. Одно радовало — Женькина школа была близко от дома.

Но и это было неладно. Над Женькой в школе смеялись. Во-первых, он был из деревни. На первое сентября мама одела его в шелковую красную рубаху с русской вышивкой, такие в деревне все мальчишки только по праздникам носили. В городской моде господствовала тогда приблатненная расхлябанность, а тут шелковая рубашка! Главным же предметом насмешек над Женькой было то, что он не пионер. А значит, не такой, как все! Даже учителя не упускали возможности ввернуть ехидное словцо о Женькиной «беспартийности». Рубашку сыну Катенька, конечно, сменила и штаны пошила какие положено. Но в нехристи, то есть в пионеры, не пустила. И сколько ни беседовали с ней учителя, сколько ни приходил Женька в слезах, Катя была непреклонна.

Санька начал делать пристрой к избе и через год построил довольно просторный дом. С новиковским, конечно, не сравнить, но все-таки места хватало всем.

— Тетя Катя! Тетя Кать! Открой! — тарабанили в дверь что было мочи.

Катя бежала к двери впустить нетерпеливого гостя.

В дверях стоял Валька Кузьмин, Раечкин ухажер.

— Пусти, теть Кать, поговорить надо. — Валька прошел в дом, сел на табуретку и обхватил голову руками. Молчал.

— Ну, говори, раз поговорить пришел. — Катя наливала чай из самовара и пододвигала Вальке.

— Теть Кать, а правда, у Раи жених в чувашах есть? — Валя так жалобно посмотрел на Катю, что у той не повернулся язык сказать правду.

— Жениха пока нет у нее там, а девка она видная, может, и ухаживать кто взялся.

— Значит, правду говорят… — Валя закрыл лицо руками.

— Говорят, что в Москве кур доят! — отрезала Катя. — А вместо того чтобы тут сопли распускать, сел бы на автобус и поехал к ней! Не пешком, чай, идти. Все сам и узнаешь.

— Теть Кать, помоги мне. Жениться я на ней хочу. Люблю я ее.

— Силком я ее тащить не собираюсь. Пусть сама решит, не маленькая. Пойдет за тебя — помогу и со свадьбой. И с внуками нянчиться буду. А то схватился за голову, чурбан неотесанный, слова ласкового из тебя не вытянешь! И хватит мне тут тоску нагонять! Нужна тебе девка — вот и борись за нее, а то чуваша напугался! Ишь пугливый какой! — ворчала Катя на без того расстроенного Вальку.

— Спасибо, теть Кать! Сейчас же поеду! — Валька выбежал из дома и понесся по улице.

— Погоди, окаянный! Автобус только завтра в девять утра! — кричала Катя Вале вслед.

А чуваш и вправду был. Приезжала в последний раз Рая, рассказывала маме, что приходит к ней Петр с гостинцами да с подарками дорогими. Всякие слова ей говорит нежные, любезные. Сравнивает ее то с березкой белой, то со светом солнечным, то с зорькой алой. Подарки Рая, правда, не брала, а вот речи слушать нравилось. А почему бы и нет?

Рая выросла писаной красавицей: огромные синие глаза в черных длиннющих ресницах, тонкий прямой нос, толстая черная коса — прямо барышня, а не крестьянская дочь. Но ведь и было в кого — отец да мать и сами как с картинки сошли. Вот красавица Раиса и раздумывала. От Вальки Кузьмина слова доброго не дождешься! Ни разу не слышала Рая, чтобы Валя хоть словечко сказал о ее красоте. А от Петра слышала это ежедневно. Он был врачом в их фельдшерском пункте, приехал из столицы Чувашии в эту деревню тоже на практику. Потому виделись они каждый день, и времени у Петра было предостаточно, чтобы в подробностях и стихах говорить о Раиной красоте.

И не знала Катя, что дочке посоветовать. С одной стороны, образованный Петр увез бы дочку в столицу. А с другой стороны, Валю Кузьмина она знала с детства — с таким не пропадешь, в кровь разобьется, а от своего не отступится. Все сделает, чтоб в семье достаток был. Запуталась Катенька в край от дочерниных любовей. Пусть сама решает!

Рая решила. В эти же выходные приехала она с Валей домой. Неизвестно, как уж ее уговаривал Валька, а выбрала она его. Через месяц Рая приехала в отпуск и сыграли свадьбу. Жили молодые у Цыпаевых. Валя устроился на работу в город, а Рая после отпуска поехала опять на практику в ту же деревню и приезжала домой только на выходные. Но вскоре и надолго приехала, потому что была беременна.

У Катеньки родился первый внук. Назвали его молодые Сашей. Валя доучился в техникуме и пошел служить в армию. Рая уехала опять в деревню — практику надо было закончить, а то можно и без диплома остаться. Катя бросила столовую и осталась сидеть с маленьким Сашей.

Вскоре замуж вышла и Фаля. Мужа ее тоже звали Валей. От Фалиного выбора Катенька была не в восторге. Фалястинька была Катиной любимицей — красавица, умница. Рая больше походила на отца, унаследовала только Катины черные волосы. А Фаля была копией самой Катеньки. И упрямая такая же. А Валька Телин не угодил Кате тем, что уж больно любил с мужичками после работы по пивку пропустить, да и работу выбирал не пыльную. Но Катя знала упрямый Фалин характер, потому хоть и пыталась убедить ее, но настаивать считала делом бесполезным да помнила еще, что сердцу не прикажешь. Отец вообще старался не вмешиваться в дела дочерей: свои головы есть. Фаля жила недалеко от матери, у своей свекрови. Вскоре и у Телиных родилась дочка Ирина, а потом и сын Сергей. Обоих своих детей Фалястинька часто отправляла к Катеньке.

В город переехала Катина мама Саня. Продала дом в Анютине и устроилась в маленьком домике на окраине Алатыря — не смогла без дочки жить.

Шло время. Валя Кузьмин вернулся из армии и с помощью родителей купил полдома. Рая закончила свою практику и устроилась в детский садик медсестрой. А ее маленький сын так и звал Катеньку, свою бабушку, мамой.

— У меня две мамы, — гордо говорил он товарищам, и никто не мог его убедить, что двух мам не бывает. — У всех не бывает, а у меня бывает, — повторял Саша упрямо.

После того как Рая забрала Сашу, Катя снова вышла на работу в столовую. Хозяйство на новом месте завели большое — не привыкли деревенские жители без дела сидеть. И корова, и овцы, и куры, и хрюшки — все было на этом дворе. На огороде Санька мастерил всякие постройки: руки по работе плакали. И сарайчики, и навесы для приготовления корма скотине, и скамеечки для отдыха. Санька нашел себя еще в одном деле. Он сажал яблони, вишни, груши. Прививал их, скрещивал и с нетерпением ждал, когда появятся первые плоды, чтобы угостить внуков. В Новиковке такой возможности не было — на песчаной почве не росли плодовые деревья, да и не принято это было у местных жителей, считалось баловством и роскошью. На склоне огромного сада через несколько лет зацвели вишни.

Прибежала как-то Рая в слезах. Сзади плелся сын Сашка и тоненько подвывал маме.

— Мам, что делать? Валька у меня загулял. Домой после работы не идет! — плакала Рая, уткнувшись в мамины коленки.

— Не плачь, дочка, дело поправим. Найдем твоего гуляку.

— Да что его искать-то, он вон через улицу сидит на лавочке в обнимку с Людкой Гудковой! — ревела Рая.

— Сиди дома. Реветь хватит. Сына не пугай. Скоро приду. И при нем реветь не выдумай!

Катенька шла не спеша, по дороге обдумывая план действий. А что, если прогонит ее Валька — с него станется. Он упрямый и горячий. Ну да видно будет. Катенька издалека заметила Вальку, сидевшего на крыльце к ней спиной. Одной рукой он обнимал девицу. Подошла к ним:

— Валь, иди-ка сюда.

Валька обернулся и побледнел. Перед ним стояла теща. Да так на него смотрела, что провалиться захотелось сквозь землю прямо сейчас. Его рука сползла с Людкиной талии. Валька встал и, неловко улыбаясь, подошел к Кате.

— Пойдем домой. Рая ждет.

Катя развернулась и пошла в сторону дома. Валя, как под гипнозом, пошел за тещей, пошатываясь на непослушных ногах. Лицо от стыда горело, уши покраснели.

— Мам, ты это… прости меня. — Валька поравнялся с Катей, но так и не мог поднять на нее глаз.

— Ты не у меня прощения проси, — только и сказала Катя. И больше ни слова упрека.

От этого Вальке стало еще хуже. Уж лучше бы за чуб оттаскала да скандал устроила, а если б скалкой по лбу — это еще лучше. Нет, молчит теща.

Дошел он с ней до дому. Дома ждали его Рая с сыном. И никто не думал плакать или упрекать его.

— Есть будешь? Садись, я щей погрела. — Рая поставила перед мужем чашку со щами.

Все и разрешилось. Так стыдно было Вальке за свое похождение, что больше он в ту сторону даже не смотрел. А при упоминании имени Людки краснел и горячился: «Чего херню-то несете!» В Раиной семье все наладилось, и у Катеньки стало спокойно на душе.

Сын ее, Женька, вырос красивым умным парнем. Да только переезд в город и отсутствие его в рядах пионерии и комсомола сыграли с ним злую шутку. Был он по-старомодному скромен и застенчив. Отслужив в армии, устроился в автобусный парк — очень нравилась ему работа с железками.

Вот тут-то Женька и влюбился — окончательно и бесповоротно. И не в кого-нибудь, а в красавицу Наташу, у которой такого добра было завались. Не то чтобы не нравился он Наташе, очень даже нравился, а вот замуж она не спешила. Двадцать один год, считала она, еще не возраст для продвинутых барышень.

А Женька не спал ночами, худел день ото дня, не замечая вокруг себя ничего и никого. Ходил к ней в общежитие, но она только смеялась ему в лицо.

— Жень, ну что ты маешься? Что, вокруг девок больше нету? — Катенька, как могла, пыталась успокоить сына. — Погляди — одна другой краше. Чего ты в ней нашел? Не нужен ты ей!

А Женька с завидным упорством продолжал штурмовать неприступную крепость. Но Наташа только посмеивалась над всеми настойчивыми кавалерами. Ей, конечно, было забавно, как сходят по ней с ума красивые молодые парни.

Женька стал приходить домой в синяках: бивали его соперники за такую настойчивость. Синяков мать не видела, но видела Женькины глаза, полные тоски и безнадеги. Катя не находила себе места. Было впору пойти и выпороть ремнем эту легкомысленную девку за такие страдания ее сына.

— Женьк, разве можно так убиваться по какой-то вертихвостке! Выбрось ее из головы. Не будет добра от этого! — Катя сама не заметила, как стала ревновать своего любимого сына к девчонке.

Но Женька, к несчастью, был однолюбом, и оный объект из головы его уходить не хотел ни за какие коврижки. Поселился там навсегда. Женя забыл, что такое покой и сон.

Однажды, с трудом добравшись до дома, упал парень на кровать. Катенька пыталась его растормошить.

— Уйди, мам, больно… — Женька с трудом разговаривал, его бледное лицо было искажено гримасой боли.

Катенька вызвала «скорую помощь» и поехала с Женькой в больницу.

Сына прооперировали на следующий день. Удалили почку. На вопросы матери, что же случилось, Женька не отвечал. Так для Катеньки и осталось загадкой: не то избили Женьку за эту Наташку, не то от переживаний лишился ее сын здоровья.

Все дни и ночи она проводила у больничной койки. И вот однажды пришла его навестить и сама Наталья.

— Здравствуйте, меня зовут Наташа. Я к Жене.

— Ну, садись, Наташа. — Катя пододвинула ей стул.

Пока Наташа разговаривала с Женей, Катя неотрывно смотрела на нее тем самым взглядом, от которого мороз пробегал по спине.

— Ну, пока, Жень, выздоравливай. — Наташа поставила на тумбочку пакет с грушами.

Катя вышла в коридор за девушкой:

— Постой. Поговорить надо.

Наташа остановилась. Катя подошла к ней вплотную.

— Ты зачем приходила-то? — Катя сердито смотрела на Наташу.

— Навестить, узнать, как здоровье. — Наташа не поднимала глаз.

— Плохо его здоровье. Ты не знаешь, почему?

— Не знаю. Может, помочь чем? — Наташа подняла глаза, но, не выдержав Катиного взгляда, тут же потупилась.

— Я тебе скажу, почему плохо. Из-за тебя все. Весь покой потерял, как ты появилась. И здоровье ушло вслед за покоем.

— А я-то при чем? — Наташа прижалась к холодной стене, ей так хотелось сейчас слиться с ней.

— А при том, что хвостом докрутилась!

— Ну, знаете! — Наташа бесстрашно посмотрела на Катеньку прозрачными голубыми глазами и собралась уйти.

— Ладно. Постой, не горячись. Только ты можешь помочь. Он в горячке после операции только и повторял: «Наташа, Наташа…» Как с ума сошел. Ты приходи к нему в больницу, он поправится скорее.

— Ладно, завтра приду… Что принести?

— Ничего не надо. Сама приходи. — Катя отвернулась и зашла в палату.

Наташа ни жива ни мертва вышла из больницы. После этого разговора поняла она, что назад пути нет.

Через полгода после Жениной выписки сыграли свадьбу. Молодые остались жить у родителей. Катя наотрез отказалась от мысли снять молодым квартиру. Не могла мать простить Наташе утраченного ее сыном здоровья. И видела она в ней не свою помощницу, а соперницу.

— Наташка, прячь свои глаза, вольные они у тебя, — говорила она невестке те же самые слова, которые когда-то говорили ей самой.

Наташка перестала краситься и за несколько месяцев превратилась из бойкой девчонки в очень тихую, скромную молодую женщину. С такой свекровью не побалуешь!

Когда у Жени родилась дочь Оля, Катенька ушла на пенсию — нечего ребенка в садике мучить. Как и всех своих и дочкиных детей, Катя воспитывала внучку в христианских традициях. Каждый праздник бабушка с дедушкой водили ее в церковь. Санька держал свое обещание, данное Богу, и посещал храм каждое воскресенье. Вечером Оле рассказывали о святых, которым посвящен завтрашний день, читали библейские истории.

А назавтра был праздник! Нарядно одетую Олю с красной корзиночкой в руках вели в храм. В церкви прихожане не переставали восхищаться: «Девчонка совсем маленькая, а всю службу простояла!» После таких слов Оля была готова стоять три службы подряд. Она молилась, одновременно разглядывая иконы вокруг. А со сводов потолка смотрел Бог, идущий по небу, и улыбался Катеньке, Саньке и их внучке. Это было настоящее счастье! После службы и причастия через огромную толпу людей продвигались к выходу, а корзиночка в руках у Оли с каждым шагом становилась тяжелее — отовсюду тянулись руки с конфетами, так всем хотелось угостить девочку. На выходе корзиночка была полной, что для Оли подчеркивало значительность момента.

Самым светлым и большим праздником в семье считался праздник Пасхи. К нему Катенька готовилась с особой любовью. За неделю в доме начинался тарарам. Снимались занавески, отодвигались столы, диваны, шкафы, все содержимое которых безжалостно вытряхивалось и складывалось в большие кучи. В сенях в деревянной форме с крестом стекал творог, готовившийся стать пасхальным сыром. К субботе все вокруг становилось необыкновенно чистым, светлым и торжественным. Занавески оказывались на окнах, посуда сияла чистотой, готовый уже сыр стоял на столе и ждал своего часа (который, как казалось, не наступит никогда), в доме пахло пирогами и куличами. Красились яйца в малиновый, красный, зеленый цвета. Соседка Райка приносила с мебельной фабрики тряпочки, которыми обшивали диваны. Они-то при варке яиц и давали столь разнообразные оттенки. У маленькой Оленьки вся суббота проходила возле стола, где колдовали бабушка с мамой. Слюни у девочки текли, капая прямо на носки. Это иногда вызывало в хозяйках сострадание, и ей перепадало облизать ложку от взбитого гоголя-моголя или разгрызть маленькую цветную горошину конфеты, которая завтра украсит кулич. Оле казалось, что предпасхальный день длится вечно, поэтому к вечеру, вся измучившись от невыносимо зовущих запахов, она ложилась спать голодная и сердитая. Кто же будет есть простую еду при наличии в доме таких вкусностей? Сон к ней приходил с мечтами о завтрашнем дне и мыслями, что все-таки хорошо, что есть Боженька и что Он воскреснет завтра…

— Христос воскресе! Христос воскресе!

— Воистину воскресе! — отвечала Оля сквозь сон.

Сегодня Пасха! Сон снимало как рукой. Она подскакивала на постели и заглядывала под подушку. Заботливо положенный Катенькой, там лежал большой серебряный рубль, самый настоящий, с нарисованным на нем лысым дядькой. Оля твердо не знала, зачем он ей, но было приятно оттого, что он большой, тяжелый и настоящий. Катя сидела рядышком с внучкой, протягивая красное яичко. «Воистину воскресе!» — вопила Оля и неслась… конечно, на кухню. Сыр выглядел очень заманчиво и аппетитно, но сначала надо было съесть яйцо. Вкус сыра, заботливо приготовленного Катенькой, описать просто невозможно. Ничего в мире нет вкуснее этого чуда кулинарного искусства, с такой любовью приготовленного Катенькой!

В праздник у Катеньки за столом собирались все дети и внуки. Приходили Кузьмины и Телины — две дочери с мужьями и детьми. И начиналось веселье.

Заводилой была Катя. Она начинала плясать и петь.

На одном из гуляний Катенька запела до боли знакомую мужу частушку:

Неужели лесу мало — Я березоньку рублю. Неужель ребяток мало — Я женатого люблю.

Санька нахмурился, пихнул ее в бок:

— Хватит, не молодая уж, а все в плясках. — На самом же деле он вспоминал о том, что когда-то, задрав жене юбку, хлестал ее ремнем, как потом выяснилось, ни за что. До сих пор стыдно ему было вспоминать.

Но не остановить теперь было Катю. В пляс пускались и дочери, и невестка, и даже внучки. А мужики смотрели на это безобразие и потягивали вермут, так полюбившийся Саньке. Он втихую наполнял стаканы зятьям и был страшно доволен, что все собрались вместе.

Ходи, хата, ходи, хата, Ходи, курица хохлата, Ходи, сени и порог. И сметана, и творог, —

Фаля громче всех пела и била чечетку.

— Оль, подойди-ка! — Санька позвал маленькую внучку. — Иди попроси у Фали туфли померить и спрячь их подальше, а то от ее топота не слышно ничего, аж в ушах звенит. — Дед хитро улыбнулся и достал внучке из кармана конфетку, у него завсегда имелось на такой случай.

Туфли Оля выпросила, спрятала, как положено. А потом и с остальных ног просила померить, только прятать не стала — приказа не было. Но бабы все равно не унимались.

Распортянились портянки. Расшинелилась шинель. Расфуражилась фуражка, Разременился ремень, —

пропела Катя, исподтишка поглядывая на мужа. И это стало последней каплей в Санькиной чаше терпения:

— Хватит голосить! Разошлись, растопались! Все за стол!

За столом уже пели «Ой, цветет калина», и провокационных частушек Катя больше не вспоминала.

Пришло время расходиться по домам. А туфли Фаля найти не может. Стали искать. Позвал дед внучку, шепнул ей что-то на ухо, а она расплакалась: «Не помню!» В веселье и плясках позабыла Оля, куда спрятала теткины туфли. Обыскали все, но так и пошла Фаля домой в маминых тапочках…

Катенька часто водила внучку к своей маме. Любила Оля гулять по ее большому заросшему саду, который уходил вниз по крутому склону. Баба Саня болела, поэтому надолго не вставала с постели. Она угощала правнучку конфетами, слушала молитвы, наизусть, без запинки читаемые Олей, и радовалась, что ее Катенька так любит внучку.

Санька в свои шестьдесят пять не мог усидеть на месте без работы. Устраивался то вахтером, то сторожем, работал через три дня. В свободное время любил возиться в саду с внуками. Для Оли Санька стал образцовым дедом. Водил ее в магазины, покупал всякие сладости. В саду учил сажать деревья, ловил ей птиц, подолгу пролеживая в кустах с силками. И конечно, когда рождались ягнята, внучка узнавала об этом первой. Ей разрешалось даже приводить ягненка домой и укладывать спать рядом со своей кроватью, несмотря на протесты родителей. С дедом Саней спорить было бесполезно.

Звала его Оля Дикой. Слово «деда», наверное, трудно выговаривалось.

— Дика, дика, сделай мне качели. Я у соседей видела, как на них пацаны катаются! — выпрашивала Оля.

Дед шел мастерить качели, да такие, чтобы ни у кого не было! Трехместные! Чтобы и Олины друзья могли на них поместиться.

Дика, Дикачок. Он был классическим дедом — умел побаловать, поиграть, сказку рассказать, плетя рыболовные снасти. Ему доставляло удовольствие, когда сетка выходила правильной, нужного ему размера. Вот и приставала к нему внучка: «Расскажи еще, Дик!» И рассказывал он ей все стихи, что из детства помнил. Видно, хорошо учили крестьянских детей в школах.

Вот моя деревня, Вот мой дом родной. Вот качусь я в санках По горе крутой…

Да еще много историй всяких, выдумывать которые он был большой мастак.

Вот только в шашки с ним внучка играть не любила. Он всегда выигрывал, тогда как остальные нарочно сдавались. А дед видел в пятилетней девчушке взрослого человека и никогда ей не подыгрывал.

Бабушка с дедушкой внучку не наказывали. Когда Оля выходила за границы нормального поведения, Катя сдвигала брови и говорила: «Сейчас возьму ремень», а Санька кружился по дому со словами: «Куда же ремень-то подевался? Куда его Женька убрал?» На этом все наказание и заканчивалось. Оля прекрасно понимала, что бабушка даже примерно не знает, где лежит орудие наказания. А дед, так упорно искавший ремень, просто шутит по поводу его применения, потому что он у него на штанах.

В гости частенько приходили и другие внуки. Фалина дочка Ирина два раза в неделю обязательно заходила к бабушке по дороге на танцы. Она была уже взрослой семнадцатилетней девушкой. И Катя всегда наставляла ее:

— С парнями не целуйся.

— Баб, ладно тебе, а с кем же целоваться-то?

— С мужем будешь целоваться.

— Ага! До мужа еще дожить надо! А почему же это ни с кем нельзя, а с мужем можно, ведь он тоже парень? А детей-то как рожали? Дети-то без мужиков не появляются! — не давала покоя внучка.

— Так и рожали. Муж и жена — одна сатана. С родным мужем детей рожают.

— Да как же я пойму, что он родной?

— Сердце подскажет, не обманет. Я вон до сих пор вижу своего Шурку, а сердце замирает, как пятьдесят лет назад! А ведь старый уж…

— Да… Молчит у меня сердце-то, баб Кать. — Так разговор грозил перейти в бесконечный, и Ирина уже у порога прощалась: — Ладно, баб, побежала я, а то начало в восемь!

Летом и младший Фалин сын Сережка частенько жил у бабушки с дедушкой. Катенька шла в сад собирать смородину и брала с собой внуков — к труду приучать. Быстро-быстро бегали Катины пальцы по веткам смородины, и набиралось у нее уж полведра, а внуки не могли осилить по кружке!

— Баб, ну, баб… Ну отпусти нас бабочек половить! — канючили внуки по очереди.

— Вот наберете по две кружки, тогда отпущу! — На самом деле Кате было очень хорошо, когда внуки с ней рядом, а смородину она и сама за два счета оберет. Но нетерпеливые внуки не переставали донимать бабку. Когда маленькие лентяи понимали, что баба Катя непреклонна, они шли на хитрость. Оля заговаривала бабушке зубы.

— Баб! Меня, наверно, пчела укусила, — ныла Оля и растирала комариный укус.

Бабушка подходила к внучке, смотрела на болячку. А в это время Сережка насыпал из ведра смородины в обе кружки и бежал обратно под свой куст ждать сестру. Детство — вечное лето. И вечный, непрестанный праздник. Особенно когда рядом такие деда и баба.

— Не придумывай, нет у тебя ничего. — Катя с облегчением вздыхала и продолжала собирать ягоды.

— Баб! А мы все собрали! Смотри! — Лодыри протягивали бабушке полные кружки ягод и убегали на лужайку за бабочками, где и сидели до обеда, ожидая, когда прилетит диковинный «павлиний глаз».

Пришло время, умерла Катенькина мама, Саня. Кусочек души оторвался и ушел вместе с ней. Катенька плакала и по ней, и по погибшему брату Бореньке, который так и остался восемнадцатилетним парнишкой. Теперь у Катеньки не было никого, кому было бы можно поплакать в плечо и рассказать о своих печалях.

И как-то вдруг пошло, полетело время, как облака над садом. Вишневый белый цвет сменялся снежными хлопьями. Осень наступала вперед лета. Время бежало, и вслед за ним старались успеть и Цыпаевы.

Оля пошла в школу. У Жени с Наташей родилась еще одна девочка. Санька сначала даже и смотреть не хотел на внучку — так ему хотелось внука, чтобы оставить на земле свою редкую фамилию, ведь Женька был единственным сыном, и вся надежда была на него.

Но внучку назвали Катенькой, и уж тогда растаяло Санькино сердце. Пуще всех внуков любил он свою младшую. Все первые яблоки срывал и угощал малышку. А вот бабушка Катя никогда не делала разницы из-за возраста внуков. Всегда все угощенья и ласку делила поровну. А то вдруг старшие обидятся!

Оле строго-настрого было запрещено родителями брать маленькую на руки — не дай Бог, уронит, а бабушка, скрывая от них, клала на руки Оле маленький теплый комочек. И это было счастье! Катенька-то знала, что Оля сама разобьется, а сестренку не уронит.

На ночь Катенька всегда пела внучкам колыбельную:

…В няньки я тебе взяла Месяц, солнце и орла. Улетел орел домой, Солнце скрылось за горой, Ветер после трех ночей Мчится к матери своей…

Она не знала, что это Пушкин, думала — народная песня. Крестила девочек и читала над ними «Богородицу». И сны сестренкам снились волшебные и добрые. Все было хорошо и спокойно. Радовалась Катенька, что такие внуки у нее растут.

Но тут Оля стала пионеркой. Не смогла удержать ее Катенька от нехристей. Сын еще помнил, как тяжело быть не таким, как все, и встал в оппозицию против матери. Оля перестала ходить в церковь. Крестик с нее сняли на первом же медицинском осмотре в школе. «Посмотрите, да у нее же крест! Может, и в церковь молиться ходит! Нацепят на себя разного барахла», — ругалась врач, стаскивая с Оли веревочку с такой брезгливостью, как будто змеюку поганую в руки взяла. И сколько Катенька ни билась — не могла уговорить внучку надеть крестик на шею. Страшно внучке быть не такой, как все.

— Бога нет! Это все предрассудки! Это все люди придумали, чтобы не отвечать за свои поступки! — говорила Оля Катеньке словами молодой учительницы.

— Бог есть, — твердо повторяла бабушка.

— А почему же мы тогда его не видим? Что он, такой трусливый, что нам не показывается?

— Нет, доченька. Просто Он есть, и все. Я это знаю, и дед твой знает. Ты спроси у него, как он в войну живой остался, как меня от смерти спас.

Оля слушала рассказы, в душу закрадывалось сомнение в учительской правоте, но упрямо повторяла:

— Это все совпадение. Бога нет. Так нам в школе говорила Людмила Ивановна.

Понимала Катя, что бессильна она перед авторитетом двадцатилетней учительницы. Ведь если учительница скажет, что бурундук — птичка, значит, это птичка! А Оле говорила с грустью:

— Она сама в Бога верит, только признаться боится. И ты все поймешь, дочка, когда повзрослеешь.

Но упрямую внучку было не убедить. «Наш вождь — великий Ленин, и он самый человечный человек на земле» — вот что было в голове у Оли. А Катенька ненавидела этого упокойника, как своего личного врага, и за дом в Стемассах, и за погибших бабушку с дедушкой.

И вот заболели вдруг у Ольги зубы. Сроду такого не было — ни в детстве, ни в отрочестве. А тут хоть на стену лезь. То ли застудила, то ли зуб мудрости резался. И шалфеем полоскала, и анальгин клала — бесполезно. Что делать — собралась к врачу, хотя по тем временам к зубному идти — лучше сразу на каторгу. Катенька уже на пороге удержала:

— А ну, пойдем к старой рябине.

— Куда? — простонала Оля.

Даже удивиться как следует у нее сил не было. Пошла за бабой, будто на веревочке. Лето на убыль шло, рябина уже темнела гроздьями. Катенька поклонилась ей, горькой, и давай читать свою неизменную «Богородицу». И Ольге кивает — мол, подхватывай. А та, вдруг позабыв про свое комсомольство, самозабвенно, как в детстве, стала повторять за бабушкой таинственные слова: «Яко Спаса родила еси душ наших».

В крестьянах язычество рядом с религией живет, друг другу не противореча и не мешая. Рядом с матерью-землей по-другому и быть не может. Так или иначе, а прошли у Оли зубы. Как рукой сняло. И с тех пор ни разу не болели.

Сколько ни конфликтовала внучка, как ни перечила, бабушка всегда за нее заступалась. Что бы ни натворила Оля, как бы ни провинилась перед родителями, Катенька вставала стеной между сыном с ремнем и шкодливой внучкой.

— Хватит ремнем-то размахивать — себя вспомни, — тихонько говорила она Женьке. — Никто на тебя руку не подымал, и тебе не дам.

— Слушаться надо родителей и не расстраивать. Неслух ты! — потом ворчала Катя на внучку.

А Саньке очень полюбилось делать домашнее вино. Такого урожая яблок и крыжовника хватало на все семьи, и все равно оставалось. Вот тогда-то Санька и понял, что нечего добру пропадать! Вино стояло в огромных бутылях в подвале и ждало своего часа. Когда час наступал, Санька цедил винца в бутылку, укладывался на собственного изготовления диванчике в саду и слушал соловьев, иногда и сам им подсвистывал. Чудно! Такая маленькая серая птичка, а такие трели выделывает!

Санька мог весь вечер пролежать, наслаждаясь сказочной песней.

Катеньку такой расклад не устраивал. Дело ли — весь вечер пузом кверху валяться?

— Ну-ка, окаянный, поди домой, гляди, разлегся! Глаза-то залил да свистит еще! — выходила в сад Катя. Саньку как ветром сдувало с любимого места. Побаивался он жену, слушался беспрекословно, сам не мог понять почему.

А Катенька смотрела, как он в дом трусцой бежит, и посмеивалась. И не могла восхищения сдержать. Так внучкам и говорила:

— Вот ведь старый уже хрыч, а смотрю на него и — сердце трепещет, как в первый раз.

Так, за хлопотами, за внуками, проходила жизнь, и не успела заметить Катенька, как подкралась к ней седая дряхлая бабка по имени Старость. Вот уж по утрам болели ноги и ныла спина. Санька ходил, чуть согнувшись от радикулита, прихрамывая на одну ногу.

Разбежались, разлетелись внуки по своим делам по всей стране. Рождались правнуки, половину которых звали Катями и Сашами, как будто не было на свете других имен. Все реже бывали у нее те внуки, которые остались в городе. А которые уехали, приезжали раз в год. Но не обижалась на них за это Катенька, наоборот, ждала с нетерпением каждого приезда. У дочерей тоже были свои дела, но они раз в неделю находили время навестить отца с матерью. Каждый день у Кати с Санькой бывал только сын Женя с Наташей. И как бы ни относилась к Наташе Катенька, а такой невестки нигде не смогла бы она найти. Только у Наташи хватало терпения ухаживать за болеющими и немощными стариками.

Санька умер в девяносто лет. На руках у своего сына. Катя сидела рядом и гладила его по голове. «Как же я любил тебя, Катенька!» — выдохнул он последние в жизни слова и ушел.

С той ночи часы для Катеньки пошли против часовой стрелки. Она перестала узнавать родных и знакомых. На все вопросы отвечала невпопад. Никто не понимал, что теперь она живет в том самом времени, когда был у них с Санькой дом в Новиковке, когда подкашивались ноги при виде его фигуры вдалеке, когда убегала от него на танцы. И все приговаривала: «Как ведь люблю я его, аж сердце останавливается…»

В коричневом платье с белой манишкой сидела Катенька у окна и смотрела близорукими глазами в даль вишневого сада. Она видела там своего любимого Саньку. Он махал ей рукой, и Катенька в ответ кивала ему. Он шел ей навстречу, протягивая янтарные бусы…