В сборник избранных произведений видного писателя, ученого и общественного деятеля Англии (1905–1980) включен один из его лучших романов 50-х годов «Наставники», который рисует Кембридж, цитадель британской академической науки и британских традиций. Действие другого романа, «Коридоры власти», развивается в высших политических сферах Англии в 50-е годы. Писатель ставит в книге важные политические и нравственно-этические проблемы, проводит читателя по «коридорам власти», раскрывая изнутри механизм британской «парламентской демократии».
v. 1.0 — a53
Когда оглядываешься назад, на годы, пройденные после окончания второй мировой войны, и задаешься целью взвесить и сопоставить все написанное за это время писателями Великобритании, начинаешь лучше понимать значение Чарльза Сноу, хранителя лучших традиций классического английского реализма и в то же время новатора, художника своей эпохи, отмеченной стремительным и победоносным развитием научно-технической революции.
Несмотря на многочисленные другие интересы, Сноу всегда стоял на страже реалистической эстетики, выступая — порой в пылу полемики даже несколько односторонне, но всегда убежденно — против тех писателей довоенного времени, которые посягали на устои реализма, а то и объявляли ему (как в свое время В. Вульф) решительную войну[1].
Со временем биографы Сноу отметят поразительное многообразие деятельности и интересов этого необыкновенного человека, соединившего в себе государственного и общественного деятеля, выдающегося ученого, большого художника слова и литературного критика.
Детство и юность Чарльза Сноу (он родился в 1905 году) довольно точно изображены в романе «Пора надежд», а также в некоторых эпизодах «Уснувшего разума» и «Завершения». Семья, в которой он родился (как и семья Льюиса Элиота, от лица которого ведется повествование в названных книгах), не была состоятельной, и университет будущему писателю удалось окончить лишь благодаря выдающимся способностям, обеспечившим ему стипендию и поддержку его наставников.
Дальнейшие успехи Сноу были поразительными. Молодой физик получает степень магистра, а уже в 1930 году, то есть в 25 лет, степень доктора наук. Замеченный учеными Кембриджа, он остается в университете, где ведет напряженную исследовательскую работу, добиваясь в ней блестящих результатов. Роман «Поиски» о молодых физиках-атомщиках, опубликованный Сноу еще в 1934 году, безусловно, основан на собственном опыте автора.
Война оторвала Сноу и от научной, и от литературной деятельности[2]. Он получает назначение на должность правительственного ученого-эксперта по вопросам вооружения и подбора научных кадров и остается на этом посту до конца войны. Так уже в конце 30-х годов начался его путь по «коридорам власти» и близкое знакомство с ними.
Профессиональным писателем Сноу стал лишь после войны, хотя еще в середине 30-х годов задумал серию романов о своем времени и его людях, которую решил назвать «Чужие и братья». В 1940 году он выпустил первый роман этого цикла с одноименным названием. Только в 1973 году, опубликовав все 11 романов, составивших серию, он переименовал его, назвав «Джордж Пэссент»[3].
В 60-е годы государственная и общественная деятельность играет весьма важную роль в жизни писателя. С 1964 по 1966 год он занимал пост заместителя министра технологии в лейбористском правительстве, возглавленном Вильсоном. Как показывает его творчество, этот период наложил свой отпечаток на все написанное им в 60-х годах.
В 60-х годах Сноу уже стал пэром Англии и, получив это звание, начал заседать в палате лордов. Однако политические взгляды писателя мало изменились с тех пор, как его во многом автобиографичный герой Льюис Элиот назвал себя человеком «левее центра». Прогрессивность взглядов Сноу отразилась и на его отношении к нашей стране.
В 1959 году Сноу впервые посетил Советский Союз и до конца своих дней оставался его другом. Широко известно восторженное отношение Сноу к классикам русского реализма Толстому и Достоевскому. Он немало сделал для сближения писателей и деятелей культуры обеих стран, активно способствуя публикации советской литературы в Великобритании, поддерживая дружеские связи с рядом писателей, критиков и ученых СССР.
Соединение в одном лице большого мастера прозы и талантливого физика можно и следует рассматривать под двумя углами зрения. Самый факт такого сочетания если не прямое порождение эпохи научно-технической революции, то ее интереснейший симптом. А характер и направленность творчества Сноу были неотделимы от его научных интересов и потому находились в прямой зависимости от научной революции.
Деятельность Сноу даже после того, как он ушел сначала из Министерства труда, а позже с поста заместителя министра, не ограничивалась одной литературной работой. Уже пришлось говорить о том, сколь активно боролся Сноу в послевоенный период за литературно-теоретические принципы, которые для него были незыблемы. Но публицистика его включала и другие проблемы. В 50-х годах он начал второй крестовый поход в печати; если первым считать его выступления против эстетики модернизма за эстетику реализма, вторым был поход за ликвидацию разрыва, существующего на Западе (и в особенности в Англии), между традиционной гуманитарной культурой и «научной культурой» — порождением научно-технического прогресса середины XX века.
Прочитанная писателем в 1959 году лекция «Две культуры»[4] ярко показывала, насколько трудно становилось хранителям традиционной (то есть гуманитарной) культуры игнорировать великие открытия и достижения в различных сферах точного знания. Здесь, как и в ряде других выступлений на ту же тему[5], Сноу с глубоким убеждением говорил о том, что в результате непонимания между представителями «двух культур» возрастает взаимная враждебность, и убедительно показал, что дальнейшее расхождение «культур» может привести к гибели Культуры как таковой. Он призывал представителей двух интеллигенций — технической и гуманитарной — осознать опасность и по возможности скорее найти путь для их сближения.
Сноу не был марксистом, но во всем, что он писал по вопросу о «двух культурах», он верно указывал, где надо искать первопричину разрыва: она в обостряющихся общественных противоречиях капиталистического мира. Правда, Сноу не раскрыл до конца социальные причины конфликта, не сказал прямо, что расхождение между представителями двух интеллигенций коренится в социальном и этическом климате капиталистической системы, но в сказанном им многое угадывалось даже там, где он не подчеркивал и не уточнял.
Выше упоминалось о том, что еще в 30-х годах Сноу задумал серию романов «о многих людях» — тех слоях английского общества, которые были ему особенно хорошо знакомы.
В конце 50-х годов Сноу так охарактеризовал свою задачу: «Я работаю над серией романов, в которых жизнь различных общественных слоев изображается с точки зрения одного и того же героя, ведущего повествование… Моя мысль заключается в том, чтобы изобразить жизнь различных слоев общества за последние 30 лет… и ее влияние на внутреннюю жизнь отдельной личности»[6]. В предисловии к полному изданию серии он уже сам говорит о том, что центральная фигура всего цикла, Льюис Элиот, является автопортретом[7].
Изображение судьбы нескольких героев, обрисованных в их отношениях с обществом, показ жизни различных общественных кругов конкретного исторического периода, создание своеобразной хроники — конечно, не всего английского общества, а некоторых его слоев — задача не новая в английской литературе и берет начало в классической традиции. Действующие лица серии — представители буржуазии, интеллигенции, высшего и среднего чиновничества, люди разных профессий и специальностей, но принадлежащие к так называемым «средним классам», редко к родовитой знати. Смысл заглавия серии раскрывает близкий друг Сноу Уильям Купер, так же как Сноу, писатель и ученый-физик.
«Заглавие „Чужие и братья“, — писал У. Купер, — заключает важнейшую мысль всего цикла, что все люди, замыкающиеся в себе, становятся одинокими, чужими друг другу, в то время как общее, что есть между всеми людьми — их радости и печали, стремления и тревоги, — делает их братьями. И каждый человек постоянно балансирует между этими двумя состояниями… Что представляет из себя человек, замкнутый в своем одиночестве, изолированный в нем от людей? И что делает людей братьями? Таковы главные вопросы, на которые Сноу хочет дать ответ в своем художественном исследовании, экспериментируя, применяя технику ученого»[8].
В 1947 году вышла вторая книга серии «Чужие и братья» — «Свет и тьма», за нею последовал ключевой роман «Пора надежд» (1949). В 50-х годах были написаны «Наставники» (1951), «Новые люди» (1954), «Возвращения домой» (1956), «Совесть богачей» (1958) и «Дело» (1959). Сноу закончил серию уже в 60-х годах, выпустив романы «Коридоры власти» (1964), «Сон разума» (1968) и «Завершение» (1970).
Связь серии с произведениями многих мастеров реализма XIX века (и в частности, Бальзака и Троллопа) очевидна. Она обнаруживается и в методе, и в манере письма художника, и в его творческих целях и задачах. Романы цикла охватывают период от 10-х годов нашего века, кануна первой мировой войны («Пора надежд»), до конца 60-х годов, то есть полстолетия.
В лучших романах серии Сноу ставил многие серьезные проблемы своего времени и пытался найти их решение. Это особенно очевидно в таких книгах, как «Новые люди», где раскрываются конфликты ученых Барфорда — физиков-атомщиков, явившихся невольными виновниками трагедии в Хиросиме; как «Возвращения домой», где показана борьба в правящих кругах Великобритании в годы войны; в «Коридорах власти», где обрисованы противоречия внутри этих кругов по животрепещущему вопросу атомного вооружения. Но даже в тех романах, где не ставятся острые вопросы современности, — вопросы, волнующие в большой мере все английское общество (примером могут служить «Свет и тьма», «Наставники», о которых речь будет ниже), Сноу всегда помнит о задачах подлинного реализма, неотделимого от задач гражданина. В 1975 году писатель, беседуя в Москве с сотрудниками журнала «Иностранная литература», сказал: «С возрастом все больше стремишься дойти до сути явления, осмыслить себя как гражданина, определить свое место в литературном процессе» (1975, № 12, с. 247).
В 50-х годах английская критика обвиняла Сноу в сухости стиля, в «прозаизме». Ничто не может быть более несправедливым. То, что для многих казалось тогда «сухостью», на самом деле было проявлением характерного для большинства наиболее крупных художников нашего времени лаконизма и своего рода литературного целомудрия. Сноу никогда и нигде не впадает в литературные излишества, не изливается в выражении чувств и переживаний. Там, где повествование его касается сокровенного или трагического (как, например, в изображении отношений Льюиса Элиота и психически больной Шейлы или переживаний также психически неуравновешенного Роя Калверта в романах «Пора надежд», «Возвращения домой», «Свет и тьма», «Наставники»), слог Сноу делается особенно сдержанным. Да и не только слог: писателю чужды всякие «излишества» стиля, всякая ненужная детализация. Высоко ценя Диккенса, Сноу даже не мог бы себе представить в своем творчестве «излишества», которые позволял себе его учитель в изображении мира эмоций и душевных конфликтов.
В то же время в художественной манере Сноу поражают разнообразие тональностей и богатство оттенков, которые сочетаются с четким ритмом повествования, строгого, сдержанного, почти документального. В этой склонности к документализму, по всей вероятности, сказалось влияние на Сноу не только века НТР, но и его личной причастности к науке.
Язык Сноу продуманно прост и ясен. В своем повествовании, как и в диалогах, часто насыщенных драматизмом, он сознательно избегает всякого лишнего слова. Сила художественного воздействия не зависит у него от красочности слов и оборотов и тем более не определяется какими-либо изощренными приемами. Как уже говорилось, наиболее драматичные эпизоды в романах Сноу, наиболее драматичные узлы переживаний передаются с нарочитой сдержанностью, причем немногословность призвана подчеркнуть силу внутренней взволнованности и напряжения. Прелесть его индивидуального стиля заключается в простоте, которая составляет основной принцип его эстетики.
Роман «Наставники» был любимым произведением Ч. П. Сноу. Он считал его одним из лучших, если не лучшим, из своих творений и давно выражал желание познакомить с этой книгой советского читателя.
«Почему?» — может спросить человек, привыкший искать в художественном произведении занимательную фабулу, динамичный сюжет. «Наставники» — роман почти бессюжетный, действие в нем развертывается медленно. И в то же время «Наставники» действительно одна из лучших книг Сноу, притом книг ключевых, раскрывающих не только манеру писателя, но и характер его письма, структуру его метода. Прочитав этот роман, лучше понимаешь более широкие по охвату, более значительные по теме книги писателя, такие, как «Новые люди» или «Коридоры власти». Понимаешь и главное — насколько глубоко Ч. П. Сноу умеет проникать в существо человеческих характеров, объяснять скрытые пружины поступков, которые при более поверхностном взгляде могут казаться необъяснимыми.
Больше, чем какая-либо из других книг Сноу, «Наставники» отражают восхищение писателя Троллопом, влияние на него автора «Башен Барчестера» и «Смотрителя», классика английского реализма XIX века, которому Сноу недаром посвятил столь проникновенный словесный памятник — свою монографию «Троллоп» (1975). Читая роман о выборах главы одного из колледжей Кембриджа в трудной моральной и психологической обстановке — старый ректор еще жив, но дни его сочтены и надо подготовиться к неизбежному акту голосования за нового «хозяина», — невозможно не вспомнить неторопливую манеру автора «Башен Барчестера», его замечательное умение «прочесть» человеческую личность, взвесить, чего она стоит и как покажет себя в критической ситуации…
В какой мере был прав Сноу, придававший данному роману такое значение? Каприз ли это маститого мастера или обоснованное и взвешенное его суждение?
«Долг писателя, — сказал Сноу, отвечая в 1976 году на анкету журнала „Вопросы литературы“, — осознать и резкую противоречивость человеческой индивидуальности, и возможности человека творить добро». Эта мысль, высказанная совсем недавно, могла бы быть вынесена на заглавный лист романа, вышедшего еще в 1951 году.
…В доме декана по вечерам светится одно окно. Это окно той спальни, в которой медленно затухает жизнь Вернона Ройса — способного ученого и прекрасного товарища. Неизлечимый недуг подтачивает силы этого еще недавно крепкого, моложавого человека. Мужественно встречает Ройс смерть, когда она наконец освобождает его от затянувшегося поединка с болезнью.
Но жизнь колледжа не может остановиться, не могут не разгораться и вожделения людей, стремящихся к власти. Вокруг затихшего дома умирающего бушуют страсти, в людях пробуждаются скрытые пороки, обнаруживаются глубокие противоречия… Таков наружный каркас, на котором Сноу искусно воздвигает далеко не простое здание своего психологического исследования. Оно не просто потому, что речь идет о людях, порой не разгаданных даже самыми близкими друзьями, о людях, чьи поступки зачастую непредсказуемы даже для них самих. И в каждом из этих людей сложнейшая гамма противоборствующих чувств и скрещивающихся побуждений…
За власть в колледже борются двое — Джего, ученый не крупный, но личность незаурядная и яркая, и известный физиолог прогрессивных взглядов Кроуфорд, в отличие от Джего человек уверенный в себе и своих возможностях. Остальные одиннадцать членов Совета колледжа разбиваются на две враждующие группировки их сторонников.
Юрист Льюис Элиот, действующее лицо в происходящей борьбе и ее хроникер и повествователь; ориенталист Рой Калверт, одаренный, но неуравновешенный и мятущийся; Уолтер Льюк, увлеченный своими исследованиями физик-атомщик; молодой в свои 74 года филолог Пилброу, — все они как живые встают со страниц романа. Ярко запоминаются «столпы» колледжа Браун и Кристл, старик Гей, уже давно путающий людей и события, но неизменный в своем честолюбии и стремлении красоваться и хвалиться, наиболее спокойный из всех Кроуфорд, нервный и уязвимый Винслоу, с его глубоко скрытой болью за сына-тупицу. Каждый из тринадцати выписан Сноу так, чтобы остаться в памяти читателя надолго. Может быть, особенно тонко нарисован портрет Найтингейла — жалкого в своей обреченной мечте о Королевском обществе, толкающей ученого-неудачника на подлость, жестокость, самые недостойные поступки. Найтингейл омерзителен в своем прислуживании Кроуфорду, на которого он делает последнюю ставку. Но образ его привлекает внимание как почти шекспировское обнажение человеческих страстей и слабостей.
Колледж, в котором кипят страсти по поводу очень узкому и локальному, живет тем не менее не в безвоздушном пространстве. Мастерство Сноу раскрывается в том, как умело и без нажима он связывает частное с общим, мелкое и местное с большим и значительным для всех.
Действие происходит в 1937 году. В Испании идет гражданская война.
В Германии наглеет фашизм. В самой Великобритании хозяйничают магнаты промышленности, далеко не враждебные нацистскому режиму. Все, что происходит в мире, не только «доносится» до Кембриджа, но в конечном счете даже определяет решение того локального конфликта, изображению которого посвящен роман.
Пилброу, вернувшийся из Европы накануне выборов, спешит сообщить своим былым единомышленникам принятое им решение. Он будет голосовать за Кроуфорда (а не за Джего), ибо совесть его требует встать на сторону антифашиста, человека радикальных взглядов…
«Наставники» не политический роман, но автор его ни на минуту не забывает о том, что волнует мир в эту зиму 1937 года — последнюю предвоенную зиму, — и симпатии его «на левой стороне».
Не забывает Сноу и о другом: ученые, живущие (в данном романе) одной заботой — правильно выбрать человека, который будет ими управлять, не оторваны вместе с тем ни от политической жизни мира, ни от тех экономических и социальных сил, которые определяют жизнь их страны и их общества.
Не подчеркивая и не акцентируя, Сноу тем не менее непрерывно вводит в свое повествование разнообразные мотивы, позволяющие поставить его героев (и антигероев) в конкретные классовые и исторические рамки реальной жизни. И книга, которая поначалу кажется узкой и ограниченной в диапазоне, при более внимательном и пристальном ее чтении приобретает новый смысл.
Так, весьма важен мотив, который сегодня, по прошествии уже многих лет после написания романа, бросается в глаза с новой силой в обстановке бурного развития научно-технической революции. Как всегда неназойливо, Сноу, однако, еще в 1950 году, когда писался роман (и за 9 лет до его выступления с лекцией о «двух культурах»), показал свое отношение к точным наукам, которым, по его мнению, уделялось недостаточное внимание в крупнейших университетах страны. Один из персонажей романа, сэр Хорас, в изображении Сноу умный и дальновидный представитель делового мира, дает понять ученым колледжа, что его предполагаемый денежный дар колледжу будет зависеть от того, как его используют. Он хочет видеть свои деньги израсходованными на подготовку ученых-естественников, на исследования в области точных наук. Такая постановка вопроса находит сочувствие у физиков Гетлифа и Льюка, у физиолога Кроуфорда — за этими людьми стоит сам Сноу, хотя он и не выдает еще своей позиции в прямых высказываниях Льюиса Элиота.
Роман «Наставники» не назовешь философским. Не скажешь даже, что это книга с философской тенденцией. И все же, повествуя о выборах главы колледжа, то есть развертывая главную тему, автор зачастую по тому или другому поводу делает отступления, рассуждая о жизни и смерти, о значении времени, в ходе которого меняется человек, о стремлении людей к власти и его результатах, о зависти и ее влиянии на мелкие души, которые она охватывает с силой большой страсти.
Заслуживают особого внимания высказывания автора о многом из того, что первоначально изображается им без комментария или почти без такового. Так, когда Браун встает перед фактом «измены» Кристла и Джего с горькой иронией спрашивает его, будет ли он, Браун, по-прежнему доверять своему давнему другу, Элиот-Сноу дает такую оценку ситуации: «Браун улыбнулся грустно, иронично и мудро, этой улыбкой он дал нам почувствовать, что будет доверять Кристлу так же осторожно, как и раньше. Браун неплохо изучил своих друзей и прекрасно знал, что они всего лишь люди, а поэтому от них можно ожидать и предательства, и беззаветной преданности».
Мастерство Сноу в изображении динамики человеческих мыслей и чувств в романе «Наставники» поистине изумительно. Писателю удается отыскать важнейшие рычаги поступков и душевных движений своих персонажей и показать их с предельным лаконизмом. Сноу почти никогда не обращается к сложным метафорам, столь типичным для некоторых других писателей, но очень охотно завершает ту или иную тему, тот или иной мотив в своей книге лапидарной и предельно выразительной сентенцией. Так, развернув характеристику Кроуфорда, Сноу замечает: «У него не было блестящих способностей Роя Калверта, и в тесте на интеллектуальное развитие он уступил бы ректору или, например, Винслоу, а интуитивной человеческой проницательности в нем и вовсе никто бы не обнаружил. Но он обладал мощным и напористым практическим умом…»
Когда старый декан умирает, Деспард-Смит проявляет неожиданную силу чувства, суммируя то, что ощущают многие. «Он был очень человечным», — говорит он сдержанно.
Прочитав роман «Наставники», можно забыть перипетии подготовки выборов ректора колледжа, но трудно забыть яркие и глубокие человеческие характеры, созданные талантом писателя.
Готовя к печати главу о Сноу для книги «Английские диалоги», я задумалась над тем, что заставило Сноу многие годы совмещать два на первый взгляд несовместимых вида деятельности — государственную службу и литературное творчество. Характер его книги «Различные люди», соединяющей очерки о людях поистине различных — Эйнштейне и Ллойд Джордже, Резерфорде, Черчилле и многих других, натолкнул меня, думается, на верное решение этой психологической проблемы. Цель, которую преследовал Сноу, согласившись вначале на пост правительственного эксперта по вопросам вооружения, а позднее заместителя министра технологии, была не добиться власти, как говорили иные критики, а получить возможность стоять в центре событий, быть там и с теми, кто «делает погоду», решает вопросы не только культуры и науки, но и жизни страны[9]. Это, думалось и думается мне и сегодня, было для Сноу главным, было ключом к его личности. В дальнейшем формы работы Сноу изменились, но он сохранил и свои огромные связи, и свое влияние на английскую политику.
Не рассчитывая, быть может, на пост премьера — а меньшее его едва ли интересовало, — Сноу всегда стремился к «влиянию». Пути к «влиянию» (influence) не те, что ведут к «власти» (power). Занимая ту или другую должность, открывающую двери в правительственные круги и дома людей, играющих важную роль на сцене современной истории, Сноу получал обширную информацию и возможность влиять — иногда прямо, но чаще косвенно — на людей и их решения. Сноу — государственного деятеля, и притом деятеля больших масштабов, влекли коридоры власти. Привлекали они и Сноу-писателя: без доступа в них и всего с этим связанного он не мог бы писать так и то, как и что он писал в 60-х годах.
Роман «Коридоры власти» (1964) — один из наиболее содержательных романов Сноу, книга, вполне справедливо названная английской критикой романом политическим. Бесспорно являясь таковой, книга Сноу сохраняет тем не менее тот глубокий психологизм, которым насыщены все романы писателя и который делает ее выдающимся произведением подлинного реализма.
На страницах «Коридоров власти» можно найти прямое подтверждение моей мысли о том, для чего их автору необходимо было проникновение в правящие круги и участие в их деятельности. Размышления Льюиса Элиота, признания главного героя романа, видного государственного деятеля Роджера Куэйфа, наконец, рассуждения Сноу (в данном случае опять же Л. Элиота) о статистах истории — в них читающий роман найдет мысли Сноу о том, кто должен стоять у власти и делать политику. Для автора «Коридоров» главные актеры на исторической сцене — это именно те, кто стоит у власти.
Роман рисует Великобританию в трудный период ее истории (1955–1958 гг.). Это время Суэцкой авантюры, годы бурных событий в Европе и сложной дипломатической игры правителей Англии. Основной конфликт романа вымышленный, но за этим вымыслом кроется реальная борьба, идущая в правящих кругах страны, и те большие проблемы, которые стоят на повестке дня.
«Коридоры власти» написаны человеком, до мельчайших оттенков знающим то, о чем он пишет. Предельная достоверность, при удивительной зоркости наблюдающего, придает роману особую силу и значимость.
Роман рисует стремительное возвышение и почти столь же стремительное падение Роджера Куэйфа — честолюбивого молодого министра, отстаивающего идею, которая оказывается слишком смелой (и рискованной) для его партии и — что, может быть, главное — не устраивает магнатов военной промышленности, которые до времени прячутся в тени.
Крупный американский физик Дэвид Рубин, советник президента США, дает понять Куэйфу, что кредиты на новые виды оружия — это средства, брошенные на ветер. Еще несколько лет — он вежливо говорит: десять, — и Англия будет вынуждена выйти из игры.
Получив пост министра вооружений, Куэйф надеется провести в парламенте законопроект о ликвидации заказов на новые виды атомного оружия, но это ему не удается.
Падение Куэйфа и провал его проекта обусловлены сложным сцеплением сил на политической сцене и за ее кулисами, тем «раскладом» интересов, который не всегда легко угадать даже более дальновидным, чем этот молодой консерватор, участникам большой политической игры. Косвенно способствует краху и любовная связь Куэйфа с женой одного из членов парламента. Однако надо отдать справедливость Сноу: личные факторы не выдвигаются им на первый план, хотя и учитываются.
Нигде раньше не было столь совершенным искусство психологического портрета в романах Сноу, как в его книге 1964 года. Нигде раньше наблюдения писателя не были столь точны, а глаз художника столь зорок. Стиль Сноу в «Коридорах власти» при первом чтении мало отличается от стиля всех предшествующих его книг: он, как всегда, сдержан, экономен и немногословен. Но все же есть и перемены. Если в «Наставниках» автор рисует одно и. то же лицо в разных ситуациях и настроениях, в разных ракурсах, то в «Коридорах» ему достаточно одного-двух штрихов, поясняющих типический характер, раскрывающих существо личности. Данные почти конспективно портреты достигают совершенства. Достаточно вспомнить Диану Скидмор, великосветскую даму, принимающую нужных людей (только перспективных, только восходящих!) в своем обширном имении Бассет, или старого министра Гилби, распростертого на больничной постели после инфаркта, или ученых-атомщиков на завтраке, устроенном Куэйфом перед встречей с Бродзинским.
«У Дианы была своя разведывательная служба», — сообщает Элиот, и недаром в ее доме встречаются люди, играющие главные роли в политике страны. Приглашение Элиота в Бассет означало, что дружеские отношения его с Куэйфами не прошли мимо Дианы: она «могла довольно точно определить, как стоят ваши акции, вне зависимости от того, чем вы занимались; что же касается состояния акций на правительственной бирже, то тут ее оценки были, можно сказать, безошибочными. Поскольку Диана явно отдавала предпочтение тем, кто идет в гору, то вас приглашали в Бассет тем чаще, чем больше вы преуспевали на политическом поприще». Сказано немного, и в то же время образ Дианы раскрыт до конца.
Среди ученых-атомщиков, консультирующих Куэйфа, есть наши старые знакомые — Фрэнсис Гетлиф и Уолтер Льюк. Со времени выборов главы колледжа им прибавилось по 20 лет, но это те же люди, и их узнаешь даже в тех коротеньких замечаниях, через которые Сноу раскрывает их характеры. Новой фигурой выступает профессор Бродзинский — эмигрант из Польши, крупный физик-атомщик. Очень бегло, почти пунктиром обрисовано то, что нам нужно знать об этом человеке: он готов погибнуть сам и погубить весь мир, лишь бы на воздух взлетели «Советы». Сноу сообщает очень немного фактов, но все они предельно выразительны. Этот человек, охваченный ненавистью, — орудие в руках английских ультрареакционеров. А сам он поклонник «английской светской мишуры», настолько ревностный, что рядом с ним самые консервативные друзья Роджера «казались, — замечает Сноу, — суровыми революционерами…».
Реалистический рисунок Сноу настолько логичен, что у читателя задолго до провала Куэйфа не остается сомнений в исходе происходящей борьбы. Проект его, построенный на убедительных, обоснованных аргументах, одобренный наиболее авторитетными учеными, должен тем не менее потерпеть неудачу, так как неприемлем для тех, кто фактически управляет страной. Дело не в бродзинских, которые были бы сметены с дороги с еще большей легкостью, чем Куэйф, имеющий — что немаловажно — большие связи, а в том, что кое-кому необходимо сохранить то, что они называют «независимыми сдерживающими ядерными средствами Великобритании».
Сноу великолепно передает речи и прения в парламенте, но в то же время дает ощутить, что виновники провала проекта Куэйфа не те, кто выступает с речами, а те, кто стоит за их спиной.
Показанное в романе — превосходное отражение жизни. И если книга все-таки может не удовлетворить читающего, то лишь потому, что остается бесперспективной. Неясна оценка автором урока, который можно было бы извлечь из падения Куэйфа. На кого ориентировался Куэйф и, добавим, поддерживавший его Элиот? Невозможно не поставить перед собой вопроса: на какой путь толкал свою страну страстный сторонник прекращения производства атомного оружия?
Выйдя из игры, по проекту Куэйфа, Великобритания должна была, логически рассуждая, пойти за США и либо стать их сателлитом, либо, во всяком случае, ориентироваться на их атомный потенциал — со всеми вытекающими отсюда последствиями. При всей разумности проекта Куэйфа он, конечно, тем не менее не вел к нейтралитету… А следовательно, и к политике мира.
Недоговорил Сноу в романе того, что в то время не было ясно ему самому. «Коридоры власти» заканчиваются 1958 годом. Острейшая проблема, поднятая в романе, в последующих книгах серии «Чужие и братья» так и не получила разрешения. Впрочем, можно ли судить автора за то, что им не показано?
Через всю свою жизнь Сноу пронес веру в человека, уважение к нему, к его достоинству и силе воли. Во всех книгах серии Сноу проводил мысль о том, что сила человека — в единении и связи с другими людьми, в «человеческом братстве».
В конце 1976 года, то есть через сорок лет после того, как была задумана серия «Чужие и братья» и заложен первый камень в ее фундамент изданием одноименного романа, Сноу прислал в журнал «Вопросы литературы» ответ на анкету редакции, где главным вопросом было: «Какую роль играет сегодня литература в защите мира и гуманистических ценностей?»
В своей статье Сноу писал: «Для людей Запада термин „гуманизм“, к сожалению, означает не то же самое, что он означает в Советском Союзе… Однако люди доброй воли солидарны с тем пониманием гуманизма, которое утвердилось в советском строе мышления, — для них это понятие означает уважение к человеку и веру в его будущее. Возможно, нам на Западе придется подыскать другое слово, которое выразило бы тот же смысл. Уважение к человеческому достоинству и вера в человека — это, несомненно, и есть гуманность. И если мы хотим, чтобы XXI век оказался лучшим, чем наш, или хотя бы был просто спокойным веком, нам необходимо научиться ценить таким образом понятую гуманность лучше, чем мы способны были ценить ее в нашем разделенном мире»[10].
Развивая мысль о незаменимой роли писателя, в особенности писателя-публициста, Сноу возвращается к термину «братство». «Нередко, — пишет он, — попросту повторяются совершенно справедливые, но всем и каждому давно знакомые слова — о том, что все люди должны быть братьями или… что в каждом человеке живут и все другие люди. Прекрасные мысли. По сути, впрочем, это трюизмы, но бывают времена, когда и повторения трюизмов не следует опасаться»[11].
Памяти Г. Г. ХАРДИ
Я не дал названия колледжу, о котором рассказываю в этой книге, — мне не нравятся географические гибриды, вроде Оксбриджа, и я старался не пользоваться ими в романах о Льюисе Элиоте.
Мой вымышленный колледж расположен в реальном месте, хотя некоторые топографические подробности я намеренно изменил. Этим, впрочем, и ограничивается его сходство с действительно существующим колледжем.
Прототипами для героев моего романа послужили самые разные люди, и, насколько мне известно, выборы главы колледжа не складывались в последние несколько десятилетий так, как я описываю, ни в Оксфорде, ни в Кембридже. Однако в начале нынешнего века судьба ректорской должности довольно часто определялась в последнюю минуту — что и засвидетельствовано в «Мемуарах» Марка Пэттисона. На этот источник впервые указал мне Г. Г. Харди, памяти которого я и посвящаю мою книгу — с любовью и глубоким уважением.
Снегопад только что кончился, во дворике за моим окном было по-зимнему тихо. К началу января жизнь колледжа почти полностью замирает, и тишину нарушали лишь приглушенные снегом шаги привратника, заканчивающего последний вечерний обход. Время от времени мягко позвякивали его ключи, и этот негромкий перезвон слышался еще несколько секунд после того, как затих шорох шагов.
Я рано задернул шторы и весь вечер просидел дома. Присланный мне ужин я съел, читая книгу, за столиком у камина. Огонь в камине ярко пылал весь день, и сейчас, хотя было уже почти десять часов, я сгреб еще не сгоревшие угли в кучу, подсыпал новых и сдвинул их к задней стенке камина, под тягу дымохода, чтобы пламя подольше не заглохло. Из камина струился неистовый жар, но зато кушетка, столик и два кресла, немного отодвинутые в глубь комнаты, образовывали теплый, приветливый островок, окруженный холодной полутьмой. На полированных панелях величественной средневековой комнаты с высоким потолком играли веселые огненные блики, но сама комната оставалась холодной. В морозный вечер такое жилище уменьшается до крохотного островка возле камина, и островок этот кажется особенно ласковым, потому что его окружает ледяной сумрак непрогретой комнаты.
Мне было тепло, покойно, уютно в мягком и удобном кресле. Никаких срочных дел не предвиделось. Я зачитался, а поэтому не услышал шагов на лестнице и даже вздрогнул, когда, после торопливого стука в дверь, на пороге моей комнаты вдруг появился Джего.
— Вы дома? — проговорил он. — Слава богу, что я вас застал.
Он вышел на лестничную площадку, стряхнул с башмаков снег и, возвратившись, сел в свободное кресло перед камином. На нем все еще была мантия, и я понял, что ему пришлось задержаться в профессорской. Он извинился за позднее вторжение — извинился как-то чересчур уж горячо, хотя умел вести себя свободно и непринужденно.
Иногда, впрочем, ему было трудно начать разговор — и со мной, может быть, даже трудней, чем с другими людьми, несмотря на то что мы искренне симпатизировали друг другу. Меня давно уже не удивляли слишком сердечные приветствия при встречах или, как в этот раз, чрезмерные извинения. Сегодня, правда, они прозвучали особенно странно, потому что он был взвинчен и угнетен.
Из-за лысины, обрамленной к тому же поредевшими седыми волосами, он выглядел старше своих пятидесяти лет — но только на первый и поверхностный взгляд. Высокий рост подчеркивал природную хрупкость его костяка, и даже тучность не могла пригасить его живой, легкой энергичности. Да и лицо — массивное, широкое, высоколобое, с навсегда, казалось бы, застывшим выражением — стремительно преображалось, когда вспыхивала его белозубая улыбка; я, пожалуй, ни у кого не встречал столь переменчивого лица. А прикрытые толстыми стеклами очков небольшие пронзительные глаза смотрели на мир с пристальным, почти юношеским интересом. Словом, под обликом пожилого сенатора скрывался порывистый юноша — и всякий, кто с ним сталкивался, обнаруживал это довольно быстро. Его поведение было так же непредсказуемо, как его мгновенно вспыхивающая улыбка; во всех своих делах он ощущал мир словно бы обнаженными нервами. Познакомившись с ним поближе, люди напрочь забывали о сенаторской внешности: их поражала, а вернее, отпугивала искренняя безыскусность его душевных порывов и любовь к драматическим эффектам. Многих, правда, привлекала глубина его чувств, но мало кто понимал, что он еще и неистово горд.
К тому времени, о котором я рассказываю — шел тысяча девятьсот тридцать седьмой год, — он уже десять лет был в колледже старшим наставником. Я познакомился с ним в тридцать четвертом году, когда Фрэнсис Гетлиф, зная, что я хотел бы заняться теоретическим исследованием права, предложил Совету колледжа принять меня на работу. Джего поддержал мою кандидатуру (угадав со свойственной его живому воображению проницательностью, почему я решил в корне изменить жизнь на пороге тридцатилетия) и с тех пор полюбил меня, как обыкновенно любят своих протеже.
— Очень рад, что вы дома, Элиот, — сказал он, глядя на меня через столик. — Мне обязательно нужно с вами поговорить. Я просто не уснул бы, если б мне пришлось ждать до завтрашнего утра.
— А что случилось?
— Вам говорили о предстоящем медицинском обследовании ректора? — спросил Джего.
Я кивнул:
— Завтра утром надо будет справиться о результатах у его родных.
— Мне уже все известно, — сказал Джего. И мрачно добавил: — К несчастью.
Джего на минуту умолк, потом заговорил снова:
— Вчера вечером его положили в больницу. А после зондирования сразу отправили домой. Результаты получены сегодня днем. Ни малейшей надежды. Врачи сказали, что шесть месяцев — предельный срок.
— Что же они обнаружили?
— Рак. Оперировать бесполезно. — Лицо Джего искривила мучительная судорога. — Надеюсь, мой конец будет не таким ужасным.
Я промолчал, думая о нашем ректоре, мне вспомнилась его дружеская, только среди своих, язвительность и скромные, но утонченные вкусы, искренняя религиозность и бесконечные споры с Джего.
А Джего, заметив, что я не отзываюсь на его последнюю реплику, заговорил опять:
— Это совершенно невыносимо, Элиот, думать, что Вернона Ройса ждет такая страшная смерть. Я не могу сказать, что мы всегда понимали друг друга… Вы ведь знали о наших разногласиях?
Я кивнул.
— И все же он очень помог мне в прошлом триместре — не по службе, так сказать, а по дружбе. У меня, если помните, была нездорова жена, а я, не умея облегчить ее страданий, чувствовал себя никчемным, бесполезным и никому не нужным: мне казалось, что я просто тяжкая обуза — для нее, для себя самого, для всех… И вот однажды Ройс предложил мне прогуляться с ним. Ему хотелось немного подбодрить меня. Он сказал, что часто думает о моей жене, что его очень тревожит ее состояние. Он, наверно, догадался, как меня огорчает та холодность, с которой к ней здесь относятся. Он говорил совсем недолго — мы и дошли-то всего до Уотербича, — но его слова растрогали меня почти до слез. Ведь беды наших любимых часто причиняют нам самые горькие мучения. — Губы Джего внезапно тронула мягкая улыбка. — Впрочем, вам ли это объяснять, Элиот? Я почувствовал, что нам одинаково трудно, когда вы познакомили меня с вашей женой. Как только ей станет лучше, вы обязательно должны пригласить меня к вам домой, в Челси, еще раз. Она, видимо, слишком много перенесла в жизни. Но мне было очень приятно у вас… — Джего на мгновение умолк и опять заговорил о ректоре: — С того дня я стал совсем по-иному относиться к Ройсу. Надеюсь, вы понимаете, как страшно потрясла меня сегодняшняя новость?
Потом он с горечью воскликнул:
— Подумать только, Элиот! Ведь мы гуляли с ним во второй раз всего месяц назад! Я неважно себя чувствовал, а он по-обычному быстро семенил вперед, и мне было трудно за ним угнаться. Тогда я был уверен — каждый был бы уверен! — что он гораздо здоровее меня.
Джего помолчал и добавил:
— Сегодня врачи вынесли ему приговор.
Он глубоко, искренне, пылко сочувствовал умирающему. Но слишком откровенно показывал, что ощущает себя участником драмы, — именно такая откровенность и коробила многих людей. По-настоящему сдержанный человек не должен страдать напоказ.
— Да, врачи вынесли ему приговор, — повторил Джего. — Но я слышал еще одну чудовищную новость. Есть человек, который даже не догадывается об этом.
Он опять умолк и после паузы закончил:
— Сам больной. Ему ничего не сказали.
У меня вырвалось удивленное восклицание.
— По-моему, это бесчеловечно, — сказал Джего. — Врачи скрыли от него правду. Больше того, уверили, что через месяц или два он поправится. И когда мы будем навещать его, нам придется поддерживать эту ложь.
Он поглядел мне в глаза и отвернулся к камину. Я оставил его на минуту одного и спустился в кладовую, чтобы принести кувшин с водой, сифон и бутылку виски. Мороз крепчал, вода в кувшине казалась ледяной. Когда я вернулся с подносом в комнату, Джего стоял у камина, опустив голову и опершись локтями на мраморную каминную доску. Пока я подходил к столику, ставил поднос и устраивался в кресле, Джего не шевелился. Потом повернул голову, посмотрел на меня сверху вниз и сказал:
— Я просто не могу опомниться, Элиот. Не могу представить себе, что же нас теперь ждет. — В этих его словах явственно прозвучала тяжкая тревога. Он сел. Его лицо, обагренное отсветами огня, казалось застывшим и печальным.
Я разлил виски по бокалам. Джего поднял свой бокал и несколько секунд глядел сквозь полупрозрачную жидкость на языки пламени в камине.
— Просто не могу опомниться, — повторил он. — Не могу представить себе, что же нас теперь ждет. — И, неожиданно повернувшись ко мне, спросил: — А вы, Элиот?
— От этого так скоро не опомнишься, — ответил я, покачав головой.
— Но вы хотя бы отчасти представляете себе возможные последствия? — спросил Джего. Он пристально посмотрел на меня. Его взгляд был вопрошающим, почти просительным.
— Пока нет.
Он немного подождал. Потом проговорил:
— Мне пришлось сообщить эту новость кое-кому из наших коллег — за обедом, в трапезной. Там и возник разговор о последствиях, которые необходимо обдумать, пока еще есть время, — мне-то поначалу ничего подобного даже в голову не пришло.
Он снова немного переждал и торопливо добавил:
— Через несколько недель… через несколько месяцев, в крайнем случае, нам придется выбирать нового руководителя.
— Видимо, так.
— Когда придет время выборов, думать будет поздно, — сказал Джего. — Нам надо решить заранее, кого мы хотим выбрать ректором.
Я предчувствовал — уловив его тревогу, — что он об этом заговорит, но не был готов к такому разговору. Джего хотел услышать от меня, что новым ректором должен стать именно он, что я в этом решительно уверен и буду голосовать за него. Ему хотелось, чтобы я заговорил о выборах сам, чтобы ему даже не пришлось о них упоминать. Для него было бы мукой не получить от меня твердой поддержки в ответ даже на самый осторожный намек. И однако он уже не мог остановиться, его несло. А мне было мучительно неловко видеть, как унижается этот гордый от природы человек.
И все же нынешним вечером я ничего не мог ему пообещать. Несколько лет назад я сказал бы «да» не раздумывая. Он мне нравился как человек, я уважал его и считал самым достойным кандидатом в ректоры. Однако мне давно уже приходилось обуздывать свою непосредственность: слишком чувствительно била меня жизнь, и я поневоле научился сдерживаться.
— В общем-то, у нас еще довольно много времени, — сказал я.
— К сожалению, при такой болезни все может кончиться даже быстрей, чем предсказывают врачи, — возразил Джего. — Вы подумайте, как дьявольски трудно выбрать себе руководителя — причем из своей же среды и без всякой подготовки — людям, которые крайне разобщены.
— А вы уверены, — осторожно спросил я, — что мы так уж разобщены?
— Еще бы! — Джего мимолетно улыбнулся. — Нас четырнадцать человек, и о чем бы мы ни заговорили, у нас неминуемо возникают разногласия; а тут нам придется выбирать руководителя.
— Пожалуй, вы правы, — согласился я. И добавил: — Если нам придется выбирать руководителя, нас останется только тринадцать.
Джего печально склонил голову. А потом резко, отрывисто проговорил:
— Элиот, я хочу сообщить вам кое-что еще. Мне предложили принять очень важное для меня решение. Я должен решить, согласен ли я, чтобы на этот пост выдвинули мою кандидатуру.
— У меня никогда не было сомнений, — ответил я, — что, если место ректора освободится, вам обязательно предложат баллотироваться на этот пост.
— Вы верный друг, Элиот, — воскликнул Джего, — но, знаете, до сегодняшнего вечера мне и в голову не приходила мысль об этой должности.
Порой он совершенно беззащитен перед жизнью, подумал я; порой он таился от самого себя.
Немного погодя Джего посмотрел прямо на меня и сказал:
— Вас, наверно, еще рано спрашивать, на ком вы остановили свой выбор?
Я медленно поднял голову и глянул ему в глаза.
— Вы правы, Джего. Но я сразу извещу вас, как только на что-нибудь решусь.
— Я понимаю, Элиот. — Вымученная улыбка Джего была все же теплой и дружелюбной. — Я понимаю. И уверен, что вы откровенно скажете мне о своем решении, каким бы оно ни было.
Потом мы еще долго беседовали — легко и по-дружески; когда я провожал Джего, часы на Резиденции ректора начали бить полночь. Пока Джего спускался по лестнице, я подошел к окну и раздвинул шторы. Небо прояснилось, луна серебрила недавно выпавший снег. Четко прорисовывались очертания противоположного дома, ярко сверкала заснеженная островерхая крыша. Черные стекла многократно отражали лунный диск, и только в парадной спальне Резиденции горел электрический свет. Окна спальни мягко и уютно поблескивали в безмолвной ночной темноте.
В морозном воздухе замирали последние отзвуки курантов. По неистоптанному снегу дворика шел к воротам Джего. Длинная мантия колыхалась в такт его стремительным и легким шагам.
Утром, когда я проснулся, спальню заливал ослепительно яркий свет. Окно, по краям жалюзи, обрамляли блистающие солнечные полоски. Ощутив на лице ледяное дыхание выстуженной комнаты, я натянул одеяло до подбородка. И сразу же, словно приутихшая ночью боль, меня кольнула мысль о визите к ректору.
Часы за окном начали отбивать четверти — сначала где-то вдалеке, потом на церкви Пресвятой девы Марии, потом у нас и, с небольшим запозданием, в соседнем колледже. Через несколько минут бой часов затих, комнату опять затопила тишина, но вскоре дверь отворилась и вошел, мягко ступая, Бидвелл. Подняв жалюзи, он глянул на часы Резиденции, сверился со своими и произнес ритуальную утреннюю фразу:
— Уже девять, сэр.
— Благодарю, — пробормотал я. Его по-крестьянски румяное лицо было хитровато простодушным.
— Студеное утречко, сэр, — сказал Бидвелл. — Вам-то тепло спалось?
— Вполне, — ответил я, ничуть не покривив душой. Моя узкая, словно келья монаха, спальня не прогревалась по-настоящему уже лет пятьсот. Я не уставал изумляться, насколько точно отражает она в миниатюре бытовую жизнь всего нашего колледжа с ее причудливой смесью средневековой роскоши и полнейшей неустроенности. Однако со временем человек привыкает ко всему, так что морозный воздух, которым я дышал по ночам, лежа в теплой постели, превосходно убаюкивал меня, и в других условиях мне теперь просто трудно было уснуть.
Я все утро откладывал звонок в Резиденцию, но часов около одиннадцати наконец позвонил и попросил позвать к телефону леди Мюриэл — ректор, шотландец из богатой интеллигентской семьи, женился лет в сорок на дочери графа. Ее голос прозвучал по-обычному громко и уверенно:
— Приходите, мы будем рады, мистер Элиот. Муж тоже наверняка обрадуется вашему приходу.
Я спустился по лестнице и пересек дворик. В гостиной Резиденции меня встретила дочь Ройса — Джоан. Я хотел подбодрить ее, попытался что-то сказать, но она сразу же перебила меня:
— Я не вынесу этого ужасного притворства! Почему они скрывают от него правду?
Ей было около двадцати лет. Ее умное лицо еще хранило отпечаток угрюмой отроческой замкнутости: от природы крепкая, она казалась себе дурнушкой и втайне мучилась. А между тем все, кроме нее самой, видели, что сквозь ее девическую угловатость уже зримо проступает легкое и привлекательное изящество.
Но сегодня она была мрачной из-за постигшего их семью несчастья, и банальные слова сочувствия не могли, конечно, утешить эту необычайно искреннюю девушку.
Вскоре появилась ее мать: плотная и безукоризненно прямая, она бесшумно шла к нам по ворсистому ковру, привычно лавируя между китайскими ширмами и тяжелыми барочными креслами просторной, вытянутой в длину гостиной со множеством дорогих безделушек.
— Доброе утро, мистер Элиот, — сказала она. — Мы все понимаем — это очень грустный визит.
Она смотрела на меня сдержанно, спокойно и твердо, но в этой сдержанности, в спокойной твердости ее больших карих глаз таилась странная наивность.
— Я узнал обо всем только поздно вечером, — проговорил я, — и мне было неудобно вас беспокоить.
— Да и нам сообщили только под вечер, перед самым обедом, — ответила леди Мюриэл. — Мы даже не подозревали, что все может обернуться так трагично. Нам пришлось очень поспешно решать, как себя вести.
— Я не знаю, чем я мог бы помочь, — проговорил я, — но если вам что-нибудь понадобится…
— Спасибо, мистер Элиот. Большое спасибо — и вам, и всем коллегам Вернона. С его последней рукописью нам, я думаю, поможет Рой Калверт. А вас мне хочется попросить сейчас только об одном — но это очень важно. Вы, наверно, уже знаете, что муж не догадывается о своем положении. Он уверен, что врачи не нашли ничего серьезного. Ему сказали, что у него обнаружены признаки язвы, и он надеется скоро встать. Прошу вас, мистер Элиот, когда вы будете с ним разговаривать, взвешивайте каждое свое слово — чтобы он ни о чем не догадался.
— Это нелегко, леди Мюриэл. Но я попытаюсь.
— Надеюсь, вы понимаете, что я-то уже веду себя именно так. Мне тоже нелегко.
От ее удивительно прямой фигуры веяло царственным величием. Она была непреклонна.
— У меня нет сомнений, — сказала она, — что я поступаю правильно. Это последняя помощь, которую мы обязаны ему оказать. Тогда еще месяц или два он проживет в покое.
— Неужели ты думаешь, — страстно воскликнула Джоан, — что ему нужен только покой? Неужели не понимаешь, какой страшной ценой ему придется расплачиваться за спокойный месяц или два? Сам он никогда бы на это не согласился!
— Джоан, мне ведь уже известно твое мнение, — ласково, но твердо сказала леди Мюриэл.
— Тогда почему же ты не прекратишь этот фарс? — В измученном голосе Джоан послышались слезы. — Почему ты хочешь лишить его человеческого достоинства?
— Ты прекрасно знаешь, что я не покушаюсь на его достоинство, — ответила ей мать и, сразу же обратившись ко мне, добавила: — Надеюсь, вы простите нас за обсуждение наших семейных разногласий? Вам, конечно, неинтересно их слушать. Если вы не возражаете, я отведу вас к мужу.
Поднимаясь за леди Мюриэл по лестнице, я думал об ее холодной неуязвимости и властной прямолинейности, об ее внутреннем бесстрашии и откровенном снобизме. Под ледяной самоуверенностью она скрывала — даже от своих близких — тоску по сердечной теплоте в отношениях с людьми. И сама, на мой взгляд, не понимала, зачем это делает.
Она ввела меня в такую же просторную, как гостиная, спальню и громко сказала:
— Это мистер Элиот, он пришел тебя навестить. Я оставлю вас вдвоем.
— Очень рад вас видеть, — отозвался с кровати Ройс. Его голос, резковатый, веселый и задушевный, нисколько не изменился, хотя я разговаривал с ним в последний раз еще до болезни. И на мгновение мне показалось, что он совершенно здоров.
— Я объяснила мистеру Элиоту, что врачи ожидают полного выздоровления к концу триместра, — сказала леди Мюриэл. — Но сегодня тебе не стоит переутомляться. — Она разговаривала с ним в точности так же, как со мной. — Через полчаса я вернусь за вами, мистер Элиот.
С этими словами она ушла.
— Присаживайтесь, — сказал мне Ройс. Я пододвинул стул к его кровати и сел. Он лежал на спине, разглядывая гигантский — чуть ли не во весь потолок — лепной раскрашенный герб нашего колледжа. Он немного похудел, но щеки у него были по-прежнему круглые; его темные волосы слегка серебрились только у висков и над ушами, морщин на лице почти не было, а губы казались по-юношески свежими. Ему уже исполнилось шестьдесят два года, но выглядел он гораздо моложе.
— Удивительно это приятно, — не скрывая радостного возбуждения, проговорил он, — узнать, что со здоровьем у тебя все в порядке. Перед обследованием мне, признаться, было немного не по себе. Не помню уж, говорил я вам или нет, что не очень-то жалую врачей, но вчера вечером я слушал их с огромным удовольствием.
Он улыбнулся.
— Я, правда, ощущаю какую-то странную утомленность. Но это, наверно, вполне естественно — после всех этих зондирований и анализов. Должно быть, язва все же и аппетит портит, и силы отнимает. Мне придется лежать, пока она окончательно не зарубцуется. Но я надеюсь, что с каждым днем буду чувствовать себя все лучше и лучше.
— Улучшение не всегда наступает сразу. — Я смотрел в окно поверх высокой спинки кровати; больной видел только потолок и прямоугольник безоблачного неба, но моему взгляду открывался весь заснеженный дворик. Не отводя глаз от окна, я проговорил: — Вам не следует беспокоиться, даже если вы на время почувствуете себя хуже.
— Ну, долго-то мне беспокоиться и вообще не придется, — возразил он. — Я вот говорил вам, что немного нервничал перед обследованием, но вместе с тем меня просто поражало мое неистребимое любопытство. Я, например, очень огорчался, что не успею выяснить, как Совет решит насчет этих пчелиных ульев в саду. Мне искренне хотелось узнать, получит ли сын старины Гея работу в Эдинбурге. Я от души порадуюсь, если получит. И уверяю вас, это будет заслуга миссис Гей. Между нами говоря, — он доверительно понизил голос, — люди ошибаются, когда считают всех выдающихся ученых необыкновенно мудрыми. — Он по-мальчишески хихикнул. — Да, мне было бы обидно, если б я не смог удовлетворить своего любопытства. И если б не успел дописать книжицу о ранних ересях.
Ректор занимался сравнительной историей религий, однако это совсем не влияло на его собственную религиозность: он оставался таким же бесхитростно верующим, как в детстве, словно ученые занятия не имели никакого отношения к его личности.
— Когда вы думаете ее закончить?
— Самое большее года через два. Некоторые главы я предложу написать Рою Калверту.
Он снова хихикнул.
— И мне было бы страшно обидно не дождаться будущего года, когда выйдет в свет замечательная книга Роя. Вы помните, с каким трудом мы добились его избрания в Совет? Некоторые наши друзья органически тянутся к серости. Подобный выбирает подобного. Или, говоря между нами, — он снова понизил голос, — бездарный выбирает бездарного. Я очень жду книги Роя. С тех пор как у нас гостили немецкие ученые, наши коллеги подозревают его в одаренности. Но когда выйдет книга, им придется признать, что такого замечательного исследователя не было в нашем колледже уже лет пятьдесят.
Скажут они нам спасибо за то, что мы поддержали его? Как вы полагаете — скажут они спасибо старине Брауну, вам и мне, а?
Его смех был веселым и озорным, но я видел, что он очень утомлен.
Когда я поднялся, чтобы уходить, он сказал:
— Надеюсь, в следующий раз мы поговорим подольше. Время теперь работает на меня.
Попрощавшись с леди Мюриэл и Джоан, я вышел в освещенный зимним солнцем дворик. Мне было очень тяжко.
Во дворике меня окликнул Кристл — высокий, мускулистый и массивный человек с неспешной, но легкой походкой.
— Вы, значит, уже видели его? — полувопросительно проговорил он.
— Видел, — ответил я.
— И что же?
— Грустно.
— Мне и самому грустно, — сказал Кристл. Его колючую решительность люди часто принимали за агрессивность. Сегодня он казался особенно резким. По его лицу с хищным ястребиным носом, по твердому взгляду было видно, что он привык отдавать приказания.
— Мне и самому грустно, — повторил он. Я видел, что он и правда расстроен. — Вы разговаривали с ним?
— Конечно.
— Мне тоже надо его навестить. — Кристл твердо, уверенно посмотрел мне в глаза.
— Он очень утомлен.
— Я не буду у него задерживаться.
Мы прошли несколько шагов в сторону Резиденции.
— Да, прискорбно, — сказал Кристл. — Видимо, нам надо подыскивать преемника Ройсу. Совершенно не представляю себе, кто его может заменить. А преемник необходим. Сегодня утром ко мне заходил Джего.
Он в упор посмотрел на меня и резко проговорил:
— Весьма прискорбно. Ну, нечего нам тут зря стоять.
Меня не обидела его бесцеремонность. Потому что он переживал известие о болезни Ройса гораздо тяжелей, чем другие наставники колледжа. Ройса и Кристла нельзя было назвать друзьями: за последний год они встречались в домашней обстановке только на официальных обедах, которые давал ректор; так уж вышло, что между ними сложились чисто деловые отношения; но когда-то Кристл был учеником Ройса и с тех пор искренне преклонялся перед своим учителем. Как ни странно, этот решительный, энергичный и преуспевающий человек под пятьдесят не потерял способности преклоняться перед другими людьми. Он пользовался исключительным влиянием среди коллег — да и в любом обществе было бы то же самое. Волевой, удачливый, откровенно властолюбивый, он вместе с тем весьма разумно определял границы своих возможностей и всегда выполнял задуманное. Его общеуниверситетская известность поддерживалась тем, что он, как член Сената, постоянно заседал в различных комитетах и комиссиях, а у нас в колледже ему была поручена должность наставника-декана — правда, этот мирской, некогда высокий пост отчасти утратил в нынешнем столетии свою административную определенность. Кристл был гораздо обеспеченнее среднего университетского преподавателя. Три его взрослые дочери уже вышли замуж за состоятельных и уважаемых людей. Он боготворил свою жену. И все же был способен самозабвенно преклоняться перед знаменитыми людьми, причем это скромное преклонение часто принимало самые причудливые формы. Иногда его кумиром вдруг становился богатый делец, иногда — прославленный генерал или известный политик; ему, по всей вероятности, импонировали власть и успех как таковые, а ведь он превосходно знал пути к ним, потому что в нашей университетской жизни сумел достичь и того и другого.
Но его преклонение перед Ройсом было давним, устойчивым и особенно глубоким. Вот почему он сорвался сейчас на грубость.
— Жизнь-то продолжается, — сказал он, — и у меня куча дел. Нам необходимо наметить преемника. Я должен определить свой собственный выбор. Мне нужно поговорить об этом с Брауном. И с вами тоже.
Когда мы прощались, он добавил:
— Но есть еще одно дело, о котором мы с Брауном хотели бы вам рассказать. И я считаю, что оно даже важнее будущих выборов.
Профессорскую мягко озаряли отблески огня. Я пришел первый, электрические лампы еще не горели, но пламя в открытом камине освещало розовыми бликами оконные шторы и бокалы на овальном столе, уже накрытом для послеобеденного десерта. Я налил себе хереса, взял вечернюю газету и устроился в кресле возле камина. Стол был накрыт только на шестерых, его не заставленная посудой полированная столешница багрово поблескивала, а у председательского места я заметил бутылку кларета.
Джего и Винслоу пришли почти одновременно; Винслоу бросил свою университетскую шапочку с прямоугольным верхом на одно кресло, сам сел в другое и кивнул мне с чуть саркастической, но отнюдь не враждебной улыбкой.
— Вы позволите налить вам хересу, казначей? — слишком, на мой взгляд, официально спросил его Джего: он с трудом находил естественный тон, обращаясь к Винслоу.
— Это будет очень любезно с вашей стороны. Очень.
— Кажется, я расплескал чуть ли не половину рюмки, — принялся извиняться Джего.
— Нет-нет, вы необычайно любезны, — в тон ему ответил Винслоу.
Появился дворецкий и подал Винслоу список обедающих.
— Сегодня нас будет очень немного, — сказал Винслоу. — Мы с вами, Кристл, почтеннейший Браун да юный Льюк. — Он посмотрел на бутылку кларета и закончил: — Но зато нам, видимо, предстоит отметить какое-то радостное событие. Я уверен — и готов поручиться за это еще одной бутылкой, — что кларет заказал почтеннейший Браун. Хотелось бы мне знать, какой у него сегодня праздник.
Джего недоуменно покачал головой и спросил:
— Налить вам еще хереса, казначей?
— Это будет очень любезно с вашей стороны, мой друг. Очень.
Винслоу не спеша прихлебывал херес, а я украдкой наблюдал за ним.
В профиль его лицо казалось странно уступчатым — из-за длинного носа и выдвинутого вперед подбородка. Его полускрытые тяжелыми веками глаза, худые щеки и запавшие виски вдруг напомнили мне — по контрасту — полное, округлое лицо Ройса. Но движения краснолицего долговязого казначея были по-молодому живыми и проворными, хотя он был старше ректора на два или три года.
Казначей, несмотря на свою всегдашнюю язвительность, держался более чопорно, чем другие наставники. Он был богат и любил упоминать про своего деда — торговца тканями, — но умалчивал, что тот происходил из весьма уважаемой в своем графстве дворянской семьи, хотя и был лишь младшим сыном.
Винслоу никогда не ладил с Ройсом, однако леди Мюриэл изредка называла его по имени, — только он один и удостаивался этой чести, потому что ее снобизм не позволял ей признавать других членов Совета равными себе в социальном отношении.
Из-за яростной вспыльчивости и злого языка Винслоу перессорился почти со всеми коллегами. О его давней ссоре с Ройсом ходили разные слухи, и я не знал, которому верить. Он и Джего были совершенно несовместимы. Кристл не выносил его. В общем, похвастаться ему было нечем. Кончая университет, он специализировался по классической филологии, но не опубликовал ни одной интересной работы. Обязанности казначея выполнял добросовестно — и только. Однако коллеги смутно ощущали в нем незаурядного человека и как бы помимо воли бывали весьма уважительны с ним, если он удостаивал их своим вниманием.
Он уже допивал второй бокал хереса. Джего, пытаясь задобрить его, почтительно спросил:
— Вам передали мой отчет об израсходованных стипендиях?
— Передали, благодарю вас.
— Надеюсь, я ничего не упустил?
Глядя на него из-под тяжелых полуопущенных век, Винслоу секунду помолчал и ответил:
— Весьма вероятно. Весьма вероятно. — Потом снова помолчал и добавил: — Я буду вам чрезвычайно признателен, если вы при случае объясните мне, о чем, собственно, идет речь.
— Я приложил все старания, чтобы отчет был предельно ясным, — подавив раздражение, со смехом проговорил Джего.
— В том-то и дело, что ясность обыкновенно достигается размышлениями, а не стараниями.
Тут уж Джего рассвирепел.
— Меня пока еще никто не обвинял в том, что я не умею выражать свои мысли!
— Наверно, всему виной моя предельная тупость, — сказал Винслоу. — Но понимаете ли, когда я читаю ваши заметки, у меня туманятся мозги.
— Не кажется ли вам, господин казначей, — взорвался Джего, — что вы — директор школы, а я — нерадивый ученик?
— Иногда кажется, любезнейший старший наставник, иногда кажется.
Джего со злостью схватил газету, но в это время дверь открылась и вошли Кристл с Брауном. Браун — дородный и ладный, с широким румяным лицом — тотчас насторожился, его добрые, но зоркие глаза за стеклами очков мгновенно стали остро пронзительными, потому что, мимолетно глянув на Джего и Винслоу, он сразу же почувствовал назревающую ссору.
— Добрый вам вечер, — невозмутимо сказал вошедшим Винслоу.
Кристл кивнул и подошел к Джего; Браун спокойно заговорил со мной и Винслоу; вскоре пробил колокол, возвестивший обед. Когда дворецкий, распахнув дверь, объявил, что стол накрыт, появился запыхавшийся Льюк и пошел вместе со всеми в трапезную. Она встретила нас пронизывающим холодом, так что мы едва дождались конца молитвы. Сегодня трапезная выглядела по-особому неуютно-холодной, потому что продолжались каникулы и за студенческими столами сидело лишь несколько старшекурсников, а на возвышении, там, где обыкновенно обедают члены Совета, нас было всего шестеро.
Винслоу сел во главе стола, другие выбрали себе места так, чтобы оказаться рядом с единомышленниками; Джего не захотел быть соседом Винслоу, и справа от казначея пришлось сесть мне. Джего устроился возле меня, рядом с ним сел Льюк, а напротив нас расположились Браун — по левую руку от казначея — и Кристл: он тоже не хотел сидеть рядом с Винслоу.
Браун глянул на меня с почти неприметной, но грустной усмешкой — его огорчали ссоры между наставниками, хотя он мастерски умел их улаживать, — а потом заговорил с Винслоу о столовом серебре колледжа, хранением которого заведовал казначей. Я почти не слушал их и рассеянно рассматривал один из портретов на стене трапезной. Неожиданно мое внимание привлек резко изменившийся по тону голос Джего: теперь он обращался не к Винслоу, а к юному Льюку.
— По вашему победному виду, Льюк, — сказал Джего, — можно заключить, что вы у себя в лаборатории напали на какую-то золотоносную научную жилу.
Я скосил глаза вправо.
— Надеюсь, — ответил Льюк. — У меня тут родилась одна довольно интересная идея — сразу после рождества. — Льюк стал членом Совета всего несколько месяцев назад. Ему недавно исполнилось двадцать четыре года; когда он говорил о своей работе — торопливо глотая слова и гортанно раскатывая звук «р», — его одухотворенное и по-юношески свежее лицо покрывалось ярким румянцем. Он считался одним из самых перспективных физиков-ядерщиков в Кембридже.
— А вы могли бы объяснить сущность вашей идеи такому профану, как я?
— В общем виде, думаю, смог бы. Но мне еще и самому не все ясно. — Он радостно зарумянился. — Пока что я боюсь говорить об этом слишком определенно.
Льюк принялся растолковывать Джего, чем он сейчас занимается. Кристл перемолвился о чем-то с Брауном, а потом негромко спросил меня через стол, свободен ли я завтра утром. Винслоу, услышав этот вопрос, посмотрел на Кристла и ехидно проговорил:
— Трудолюбивые пчелы колледжа приступают, я вижу, к действиям.
— Через неделю начинается учебный триместр, — сказал Кристл. — У нас появится очень много забот.
— Ну, я думаю, студенты не помешают трудам пчелок. Таким, например, как взаимная поддержка.
— А я думаю, — сразу же, но вполне миролюбиво отозвался Браун, — что за обедом поддержка никому не нужна. Хотя вообще-то единомышленники всегда друг друга поддерживают.
Кто-то весело хмыкнул. Винслоу окинул взглядом стол и, резко меняя тему, сказал:
— Я заметил в профессорской бутылку кларета. Могу я спросить, кому мы этим обязаны?
— Признаю свое самоуправство, — мягко ответил Браун. — Это я заказал. Мне, конечно, следовало спросить разрешения у присутствующих, но я понадеялся, что никто не будет возражать. И мне следовало осведомиться, не предпочтет ли общество портвейн, но я прочитал список обедающих и решил, что мне известны их вкусы. Надеюсь, вы не откажетесь выпить бокал кларета? — обратился он к Винслоу.
— Вы чрезвычайно любезны, — ответил тот. — Чрезвычайно любезны. — И с едва заметной язвительностью спросил: — А могу я узнать, какое радостное событие предстоит нам отметить?
— Нам предстоит отметить, — сказал Браун, — включение Р. С. Винслоу в гребную сборную Кембриджа. Думаю, что я первый об этом узнал. И мне кажется, что мы все с удовольствием отпразднуем выдающиеся успехи сына нашего казначея.
Винслоу был застигнут врасплох. Он опустил глаза и неуверенно, стесненно улыбнулся.
— Вы слишком добры, Браун, — почти застенчиво проговорил он.
— Я очень рад, что могу поздравить вас, — возразил Браун.
Мы вернулись в профессорскую, чтобы выпить после обеда по бокалу вина. За большим овальным столом могло разместиться одновременно двадцать человек, и сейчас, сервированный только на шестерых, он выглядел холодновато пустым; но в комнате было тепло и уютно, поблескивал хрусталь, сияло столовое серебро, и, когда Льюк начал разливать по бокалам золотистый кларет, полированная поверхность стола искристо расцветилась розоватыми бликами. Тост в честь Винслоу должен был провозгласить Джего, потому что именно он, как старший наставник, стоял на ступеньку ниже казначея в должностной иерархии колледжа.
— Здоровье казначея и его сына! — светясь радостным дружелюбием, задушевно проговорил Джего — на него, видимо, подействовала ровная сердечность Брауна, и он почувствовал себя совершенно свободно, хотя наедине с Винслоу наверняка держался бы скованно и неестественно.
Винслоу поднял свой бокал.
— Благодарю, старший наставник. Благодарю вас всех, господа. Благодарю.
Когда провозгласили тост за Брауна, наши взгляды на мгновение встретились, и я заметил в его живых темных глазах мягкое торжество: благодаря ему Джего показал себя с наилучшей стороны, Винслоу утратил свою свирепую язвительность и за столом утвердился мир. Браун с наслаждением прихлебывал из бокала золотистое вино. Ему нравилась атмосфера дружбы, нравилось, что он мастерски умеет добиваться этой атмосферы. И он нисколько не огорчался, если другие не замечали его мастерства. Он был мудрым и дальновидным человеком.
Между тем в колледже его считали безобидным пожилым простаком. «Старина Браун», — вот как обыкновенно обращался к нему Вернон Ройс; «Этот почтеннейший Браун», — саркастически говаривал Винслоу; а молодые наставники прозвали его Дядюшкой Артуром. И однако, он входил — на равных правах с другими — во влиятельнейшую группу пожилых членов Совета, хотя и был самым молодым из них: ему недавно исполнилось сорок пять лет, в то время как Кристлу, его другу и постоянному союзнику, выбранному в Совет чуть позже его, было уже сорок восемь, а Джего — пятьдесят. Историк по специальности, в колледже он занимал должность наставника.
Винслоу с показным безразличием заговорил о своем сыне:
— Ему не добиться настоящего успеха. Он ведь еле ползет. Если его пропустят дальше — то, скорее всего, по ошибке. Только из-за спорта и держится в университете. Для ученья у него способностей не хватает.
Однако на этот раз Винслоу не выдержал саркастического тона: в его словах явственно прозвучала снисходительно нежная озабоченность. Браун возразил:
— Мне трудно с вами согласиться, казначей. Возможно, ваш сын просто не считает экзамены слишком серьезным делом.
Винслоу усмехнулся.
— Должен заметить, наставник, — твердо выговорил он, — что ему совершенно необходимо сдать — хотя бы кое-как — выпускные экзамены в июне. Может быть, тогда его возьмут на службу в колониальную администрацию. Я, правда, не могу понять — хотя мне мало что об этом известно, — почему колониальной администрации нужны неучи-спортсмены. Мальчишка-то считает, что нужны, и ему, вероятно, видней. Как бы то ни было, но его судьба целиком зависит от июньских экзаменов.
— Надеюсь, нам удастся ему помочь, — сказал Браун. — По-моему, это в наших силах.
— Я уверен, что удастся, — поддержал Брауна Джего.
— Мне очень жаль, что мой сын доставляет всем столько хлопот, — размягченно проворчал Винслоу.
Льюк снова наполнил бокалы. Выпив вино, Винслоу спросил:
— Из Резиденции ни о каких переменах не сообщали?
— Никаких перемен там случиться не может, — ответил ему Кристл.
Винслоу удивленно поднял брови.
— Никаких перемен там случиться не может, — повторил Кристл. — До самой смерти ректора. Надеяться не на что. Мы должны привыкнуть к этой мысли.
После его резкой, почти грубой реплики все замолчали. Через несколько секунд Кристл проговорил:
— Нам придется привыкнуть к тому, что он умирает. Иного исхода тут быть не может.
— И нам придется привыкнуть к тому, что он надеется скоро выздороветь, — добавил Джего. — Я сегодня был у него и должен сказать, что это мучительно.
— Я тоже у него был и тоже измучился, — подтвердил Кристл.
— Он убежден, что скоро поправится, — сказал Джего. — И это самое страшное.
— А вы решились бы его разубедить?
— В первый же день.
— Да, решительный вы человек, — с явным осуждением проговорил Винслоу.
— Я решительно уверен, что это необходимо.
— Господа, я думаю, что доктор Джего вряд ли прав. — Винслоу обвел взглядом присутствующих. — Мне кажется, что на месте леди Мюриэл я поступил бы в точности так же, как она. Я подумал бы: ему можно дать несколько счастливых дней или недель. А раз можно, то, конечно же, нужно: ведь никакого иного счастья в его жизни уже не будет, — вот как я бы решил. Разве это не верно? — Винслоу посмотрел сначала на Кристла — но он промолчал, — а потом на Брауна, и тот ответил:
— Я, признаться, об этом не думал.
— Разумеется, не верно, — вмешался Джего. — Вы присваиваете себе право, на которое никто не смеет претендовать. — Он говорил сейчас без всякой неловкости — естественно, спокойно и проникновенно. — Мы редко сталкиваемся с коренными вопросами бытия, но один из них — как встретить свою смерть — человек безусловно должен решать сам, и тут уж никто не вправе навязывать ему своих решений. Нельзя быть тактичным или добрым, когда речь заходит о смерти: в этом случае предельная честность — наш святой долг.
Теперь все взгляды были устремлены на Джего.
— Господин казначей, — продолжал между тем он, — мы редко сходимся во мнениях. И ни вы, ни я не были друзьями Ройса. Нам обоим это известно, и сейчас не время лицемерить. Но в одном, я думаю, у нас с вами не может быть разногласий. Мы оба всегда его уважали. А ведь он неизменно смотрел правде в глаза, какой бы горькой она ни была. И мы прекрасно знаем, что он не захотел бы прятаться от правды перед лицом собственной смерти.
Винслоу молча глядел в свой пустой бокал. Тишину нарушил голос Кристла:
— Я целиком и полностью согласен с вами.
Снова наступило молчание. На этот раз его прервал Браун:
— Долго они смогут скрывать от него правду?
— Три или четыре месяца, — ответил я. — Если не меньше. Врачи утверждают, что через полгода все будет кончено.
— Я все время думаю, — сказал Браун, — как тяжело будет леди Мюриэл, когда ей придется сказать Ройсу правду.
— А я все время думаю, — проговорил Кристл, — как тяжело будет Ройсу ее узнать.
Принесли кофе. Пока Винслоу раскуривал сигару, Браун заговорил о наших житейских делах.
— Мне кажется, — сказал он, — что на очередном собрании мы должны сообщить о болезни ректора.
— Я уверен, что это необходимо, — поддержал его Кристл.
— Собрание состоится в первый понедельник после каникул, — напомнил Браун. — Нам придется обсудить вопрос о выборах нового руководителя колледжа. Это очень мучительный и деликатный вопрос, я понимаю, но другого выхода у нас нет.
— Мы не можем проводить выборы, пока Ройс жив, — сказал Кристл. — Однако я считаю, что нам нужно подготовиться к ним заранее.
И тут Винслоу опять показал свой характер. Он был раздражен удачной речью Джего, а умение Кристла и Брауна направить разговор в нужную им сторону окончательно вывело его из себя. Он сказал — намеренно медленно и неторопливо:
— Вы правы, было бы очень неплохо начать обсуждение этого животрепещущего вопроса именно в нынешнем триместре. Кое-что мы действительно можем решить заранее. — Он остренько глянул на Джего, а потом, как бы размышляя вслух, повернул голову к Брауну. — О некоторых весьма существенных подробностях нам нужно договориться уже сейчас. И вот одна из них — будем ли мы подыскивать нового руководителя на стороне или попытаемся найти его в нашей среде? — Винслоу немного помолчал и обходительно, почти елейно закончил: — Многие наставники считают — и у них для этого есть веские, как мне кажется, основания, — что нам следует пригласить руководителя со стороны.
Я заметил, что Льюк напряженно пригнулся вперед и его лицо ярко пылает от волнения. Жизнерадостный, но уравновешенный и рассудительный, он весь вечер упорно молчал, а сейчас, когда Винслоу обдуманно, с наслаждением разрушал надежды Джего, тем более не собирался вмешиваться. Но он превосходно все понимал: от его острой наблюдательности не могла, конечно, укрыться холодная враждебность, затопившая уютно обогретую камином профессорскую.
— Я не имел в виду, — по-обычному степенно, но с оттенком торопливости проговорил Браун, — что нам следует принимать сейчас столь кардинальные решения. Мне думается, что пока нам нужно только объявить на собрании о смертельной болезни Ройса, и не более того. Это даст нам возможность обсудить некоторые вопросы в частном порядке. Ничего другого мы, по-моему, делать сейчас не должны.
— Я совершенно с этим согласен, — сказал Кристл. — И считаю, что нам всем надо последовать весьма разумному совету Брауна.
— Вы так твердо верите в частное предпринимательство? — спросил у Кристла Винслоу.
— Мы твердо верим, — ответил за Кристла Браун, — что, обсудив кое-что в частном порядке, мы, быть может, придем к решению, которое удовлетворит всех членов Совета.
— Что ж, пожалуй, это прекрасный проект, — сказал Винслоу. Он опять мельком глянул на Джего: тот сидел очень прямо, и его гордое лицо с плотно сжатыми губами было мрачно нахмурено.
Винслоу встал, взял с кресла свою университетскую шапочку и, широко, чуть расхлябанно шагая, пошел к выходу.
— Доброй вам ночи, — сказал он у двери.
На другой день я отправился к Брауну: накануне вечером, прощаясь, он предложил нам с Кристлом встретиться у него в одиннадцать часов утра. Его служебная квартира располагалась как раз рядом с моей. Изначально она была распланирована и отделана хуже, чем моя, но, хотя Браун каждый вечер уезжал к себе домой на Уэст-роуд, ему удалось превратить свою служебную квартиру в очень уютное жилище. Когда я пришел, он стоял спиной к пылающему камину, приподняв сзади фалды фрака и придерживая их по бокам засунутыми в карманы брюк руками. Зоркий взгляд его пронзительных глаз был направлен в заснеженный дворик за окном, однако я заметил, что ему явно приятна уютная обстановка его гостиной — мягкие широкие кушетки, глубокие покойные кресла, два полускрытых электрокамина, — глядя в окно, он как бы охватывал все это боковым зрением. Стены гостиной были увешаны акварелями английских художников, и в подборе картин, которых год от года становилось все больше, чувствовался вкус опытного, терпеливого, но отнюдь не самодовольного собирателя и знатока. На столе стояла бутылка мадеры.
— Надеюсь, наши вкусы совпадают, — поздоровавшись, сказал Браун. — Мы с Кристлом считаем, что для утренней беседы ничего лучше не подберешь.
Через несколько минут появился Кристл; он отрывисто, по-военному пожелал нам доброго утра и без всякого вступления проговорил:
— Винслоу устроил вчера прискорбнейший спектакль. Я не мог отделаться от мысли, что попал в балаган.
Меня позабавило сравнение профессорской с балаганом.
— Он всегда был тяжелым человеком, — отозвался Браун. — И годы ничуть его не смягчили.
— Он не смягчится, даже если доживет до ста лет, — сказал Кристл. — Поэтому-то нам и хотелось поговорить с вами, Элиот.
Мы сели за стол, и Браун разлил по бокалам вино.
— Я думаю, что начать надо мне, — сказал он. — По чистой случайности это дело в большой степени зависит от меня. Или, говоря иначе, не будь я наставником, нам, возможно, нечего было бы и обсуждать.
— Правильно, начинайте вы, — согласился Кристл. — Но Элиоту необходимо знать, что все это должно остаться между нами. Никому ни слова, понимаете?
Я сказал, что понимаю.
— Прежде всего я должен вас спросить, — сложив руки на груди, начал Браун, — знаете ли вы моего студента Тимберлейка?
— Я разговаривал с ним пару раз, — несколько удивленный, ответил я. — Он не родственник сэра Хораса?
— Именно.
— Сэр Хорас обращался ко мне за юридической консультацией два или три года назад.
Браун удовлетворенно хмыкнул.
— Прекрасно, — сказал он. — Значит, я не ошибся — вы действительно как-то упоминали о нем. Это знакомство может оказаться очень полезным для всего колледжа.
— Видите ли, — снова заговорил Браун, — Тимберлейк — двоюродный племянник сэра Хораса, но родители юноши умерли, и дядя взял его на свое попечение. Он заканчивает университет и в июне будет сдавать выпускные экзамены. Я надеюсь, ему удастся их сдать. Если он провалится, то провалится и наша затея. Он очень славный юноша, но его никак не назовешь одаренным. Тут напрашивается сравнение с юным Винслоу: сын казначея, пожалуй, поспособней, чем Тимберлейк, но разница, в общем-то, невелика.
— Зато между сэром Хорасом и Винслоу разница огромная, — вмешался Кристл. — Наш казначей просто не выдерживает с ним сравнения.
— Да, мне тоже понравился сэр Хорас. — При малейшей возможности Браун охотно соглашался со своим другом. — Он приезжал сюда — на один вечер — недели три тому назад. И кажется, остался доволен успехами племянника. Он попросил устроить ему встречу с кем-нибудь из влиятельных администраторов колледжа. Я решил, что будет полезно дать небольшой званый обед. Ректор, как вы знаете, болел, и, сказать по правде, это пошло на пользу нашему делу. Казначея на такой обед я имел право не приглашать. А вот старшего наставника пригласить было необходимо, но я намекнул ему, что его вряд ли заинтересует тема наших переговоров. Оставался еще декан, который, естественно, и был приглашен. — Браун посмотрел на Кристла с мудрой и по-дружески широкой улыбкой. — Ну, а теперь рассказывайте вы, — предложил он. — Ведь заботы обо всем остальном я переложил за обедом на вас.
— Сэр Хорас опять приехал в колледж, и обед, как всегда у Брауна, прошел великолепно, — принялся рассказывать Кристл. — Нас было всего трое. Должен признаться, что я взволнованно ждал этой встречи. Вы подумайте, чего он достиг — его фирма управляет сетью предприятий с годовым оборотом в двадцать миллионов фунтов! Это поражает воображение, Элиот, именно поражает. Но мне-то хотелось увидеть его вовсе не ради знакомства. Я не намерен ничего скрывать от вас, Элиот. Дело в том, что колледж может получить щедрое пожертвование.
— Если это случится, — вставил Браун со сдержанным удовлетворением, — то вклад, по всей вероятности, будет едва ли не самым большим в истории колледжа.
— Сэр Хорас интересовался нашими планами, — снова вступил Кристл. — Я, по возможности полно, рассказал ему о них. И мне кажется, мой рассказ произвел на него благоприятное впечатление. Меня, знаете ли, поразили вопросы, которые он задавал. — Кристл явно был готов создать себе нового кумира. — Сразу видно, что он привык во всем доходить до глубинной сути. Он расспрашивал меня часа два, а потом высказал несколько суждений, которые прозвучали гораздо толковей, чем иные разговоры членов Совета. И вот, разобравшись в наших делах, он задал мне прямой вопрос: «Какую помощь колледжу вы назвали бы самой действенной?» Когда мне ясен ответ — а тут он был совершенно ясен, — я стараюсь отвечать незамедлительно. И я сказал ему: «Денежную. Максимальную денежную помощь с минимальными условиями». На этом деловой разговор закончился.
— Вы превосходно провели эту встречу, — проговорил Браун. — И его явно смутили ваши слова об условиях…
— Да, он сказал, что ему надо обдумать мое предложение. Но я-то уверен, что, договорившись обо всем заранее, мы избавимся от недоразумений в будущем.
— Победу можно будет праздновать, когда деньги поступят в банк, — заметил Браун, — но я все же твердо надеюсь на успех.
— Поступят, — уверил его Кристл, — если мы не наделаем глупостей. Устав обязывает нас передоверить дальнейшие переговоры казначею. Это, по существу, его работа. Но ведь он как пить дать отпугнет сэра Хораса.
Мне вспомнился сэр Хорас — обидчивый и даже, пожалуй, романтичный, несмотря на свою удивительную деловую хватку.
— Неминуемо отпугнет, — согласился я. — Одна его шуточка — и щедрое пожертвование достанется Оксфорду.
— Я рад, что вы согласны со мной, — проговорил Кристл. — У нас сейчас нет права на ошибку.
— Да, мы не должны упускать такую великолепную возможность, — поддержал его Браун. — Это было бы просто преступно.
На них сейчас держится весь колледж, подумал я. Шаг за шагом, исподволь, укрепляли они свою влиятельность: три года назад, когда меня провели в члены Совета, она еще не была столь прочной. Первое время я, признаться, не понимал, почему они пользуются таким влиянием, но теперь, пожив с ними рядом и присмотревшись к их работе, понял.
Они были очень разные, но их объединяла неподдельная скромность. Они признавали в своих коллегах творческие способности, которых не было у них самих; Кристл по праву считался прекрасным преподавателем классической филологии и глубоко знал свой предмет, однако не написал ни одной сколько-нибудь самобытной работы, а Браун, окончив университет, опубликовал серьезное исследование, в котором разбирал дипломатическую подоплеку Крымской войны, и на этом остановился. Оба считали себя вполне заурядными людьми, любой из них сказал бы, что Ройс, или Джего, или еще двое-трое членов Совета — вот замечательные люди колледжа. Они, правда, могли бы добавить, что эти замечательные люди далеко не всегда здраво судят о делах и зачастую не слишком успешно «управляют».
Потому что, хотя Браун и Кристл отнюдь не страдали манией величия, они твердо верили в свое умение именно «управлять» делами колледжа. Им было заранее известно, как поведет себя любой из их коллег: когда он проявит слабость или настойчивость, равнодушие или заинтересованность, искусность или беспомощность в управлении колледжем. Браун с Кристлом не переоценивали своих возможностей: они мастерски умели подтолкнуть в нужную им сторону общественное мнение колледжа, но умели и уступать. К тому времени, о котором я рассказываю, практически ни одно мало-мальски серьезное начинание в колледже не осуществлялось без их поддержки.
Они почти не думали о себе: ни один из них не был тщеславен; им представлялось, что они прекрасно устроены в жизни. Я видел, что они спокойны и счастливы. Им нравился их мир, они считали, что колледж, безусловно, должен существовать, и верили, что приносят ему пользу. Проводя своего кандидата в члены Совета или добиваясь, как сейчас, денежного пожертвования, они испытывали душевный подъем, знакомый только людям, стремящимся к общественному благу.
Они были «надежно», то есть умеренно, консервативны и привычно — без воодушевления — религиозны, однако в колледже активно поддерживали прогрессивное руководство, хотя далеко не все наставники это замечали. Надо сказать, что во внутренней жизни колледжа многие из нас очень часто действовали наперекор собственному мировоззрению: так, например, крайний радикал Винслоу превращался в ярого реакционера, а мы с Фрэнсисом Гетлифом, не без оснований считая себя «левыми», всегда помогали «правительству» колледжа — Ройсу, Джего, Брауну и Кристлу, — хотя наши общеполитические взгляды были по существу противоположны воззрениям этой группы. Впрочем, Браун с Кристлом жили исключительно заботами колледжа, отдавая ему всю свою энергию и расчетливую изобретательность, все свои силы и организаторские способности. Они жили так уже больше двадцати лет и научились безошибочно ориентироваться в этом небольшом замкнутом сообществе.
Я ни разу не встречал столь прочно спаянной пары: они верно определили свое призвание в жизни и прекрасно сработались. Их, естественно, связывала взаимная поддержка — и деловая, и дружеская, личная. Если им удавалось сделать что-нибудь полезное для колледжа, каждый из них приписывал весь успех партнеру. Многие думали, что духовный руководитель в этой паре Кристл. Его свирепая напористость мгновенно привлекала одних и отталкивала других. Он ловко склонял различные комиссии к правильным, на его взгляд, решениям — потому что мастерски впадал в ярость, когда этого требовала обстановка. Его настойчивость и вспыльчивость, решительность и нетерпимость наталкивали на мысль об исключительно сильном характере, и наставники частенько повторяли: «Верховодит-то у них, конечно, Кристл».
Я не верил этому. Оба были умны и практичны, но особенно изощренной проницательностью отличался Браун. Наблюдая за ними, я понял, что при серьезных затруднениях Кристл неизменно полагался на мудрую стойкость друга.
— Сколько он обещал? — спросил я. Они переглянулись. По их мнению, я неплохо разбирался в людях, но совершенно не умел с должной пристойностью говорить о деньгах.
— Сэр Хорас намекнул, — нарочито сдержанно и негромко ответил Кристл, — что он подумывает о вкладе в сто тысяч фунтов. Думаю, что это пустяковая для него сумма.
— Да, мощный, должно быть, человек, — сказал Браун.
— Вы уверены? — усомнился я. — Разумеется, его предприятия приносят ему немалый доход, но ведь он не финансист. Насколько мне известно, по-настоящему богатыми становятся только финансовые воротилы. Чтобы заполучить миллиарды, надо жонглировать деньгами на бирже.
— Вам кажется, что он не очень богат? — чуть помрачнев, спросил меня Кристл. — По-моему, вы недооцениваете его, Элиот.
— Я не склонен ожидать слишком много, — заметил Браун, — но, на мой взгляд, пятьдесят тысяч фунтов вполне по плечу сэру Хорасу.
— Вполне по плечу, — подтвердил я.
Они пригласили меня, чтобы посоветоваться насчет дальнейших шагов. Сэр Хорас не подавал о себе никаких вестей. Что можно предпринять? Нельзя ли с ним связаться? Не помогут ли нам мои лондонские знакомые?
Обдумав их вопросы, я покачал головой.
— Едва ли стоит впутывать сюда посторонних. По-моему, это очень рискованно.
— Мне тоже так кажется, — проговорил Браун.
— Пожалуй, вы правы, — коротко сказал Кристл, слегка раздосадованный, но уже готовый искать другой выход. — Что же нам, по-вашему, делать? Ждать?
— Нам надо полагаться только на самих себя, — сказал Браун.
— В каком смысле? — спросил его Кристл.
— Нужно, чтобы он снова сюда приехал, — ответил Браун. — И увидел все сам. Или, говоря иначе, нужно, чтобы он ощутил себя участником нашей жизни. Мы, конечно, немного подготовимся к его приезду. Но все же пусть он хоть отчасти разберется в наших осложнениях с Винслоу. Чем больше мы ему доверимся — в разумных пределах, — тем удачней может все повернуться.
Я помог ему убедить Кристла. Поначалу тот резко возражал: он не любил отказываться от своих планов, но здравый смысл заставил его смириться. Он был не очень уравновешенным, но зато очень целеустремленным человеком, и ему частенько приходилось обуздывать свои настроения.
Они решили, что нужно пригласить сэра Хораса на праздничный февральский обед.
— Если он отказался от прежних намерений, — со своей обычной рассудительностью заметил Браун, — мы, разумеется, ничего уже не исправим. Но и хуже не сделаем. А если он просто забыл о нас, то будет полезно напомнить ему, что мы всегда рады его видеть.
Он снова наполнил бокалы. Кристл удовлетворенно вздохнул и сказал:
— Что ж, на сегодня как будто все. И я уверен — мы не впустую потратили время. Потенциальное пожертвование в сто тысяч гораздо важней, чем выборы нового ректора. Ректоры меняются, и через пятьдесят лет все забудут, кого мы выбрали. А такой крупный денежный вклад всегда будет сказываться на жизни колледжа. Вы подумайте, Элиот, ведь если мои надежды оправдаются, наш основной капитал увеличится на десять процентов.
— Да, было бы обидно упустить такую возможность, — поддержал друга Браун.
— Не ко времени свалились на нас эти выборы, — сказал Кристл. — Впрочем, одно мне и тут совершенно ясно: нам незачем искать руководителя на стороне. Винслоу просто гложет злоба. Мы легко найдем ректора в своей среде. Да взять хотя бы Джего. Он произнес вчера вечером замечательную речь. Некоторые его черты кажутся мне идеальными для руководителя.
— Я с вами совершенно согласен, — сказал Браун.
— Выдвинут, конечно, и другие кандидатуры. Думаю, что кое-кто хочет выбрать в ректоры Кроуфорда. Вряд ли это удачный кандидат.
— Я с вами совершенно согласен, — повторил Браун. — Мне он тоже не слишком нравится. Не знаю, как Элиоту…
— Мне тоже, — сказал я.
— Но его наверняка выдвинут. Мне пока неизвестно, назовет ли кто-нибудь кандидатуру Винслоу. Вам не приходилось наблюдать выборы ректора, Элиот? Некоторые люди просто теряют при этом рассудок. Меня решительно удручает то, что нам предстоит, — закончил Кристл.
Через несколько минут он ушел. Браун сочувственно улыбнулся ему вслед и проговорил:
— На самом-то деле его удручает судьба Ройса.
— Да, мне тоже так показалось.
— Вы ведь очень наблюдательны, правда?
Немного помолчав, Браун сказал:
— Надеюсь, Кристл изменит свое отношение к выборам, когда страсти разгорятся. Очень надеюсь. — Он опять улыбнулся. — А они, я думаю, наверняка разгорятся. Кристл предполагает, что выдвинут кандидатуру Кроуфорда — и он, безусловно, прав. Но если его проведут в ректоры, это будет настоящим бедствием для колледжа. Ему же ни до кого из нас нет дела. Не знаю, как вы, а я приложу все силы, чтобы этого не случилось.
— Едва ли он будет хорошим руководителем колледжа.
— Я рад, что у нас одинаковые мысли на этот счет. А вы не думали, кто, по-вашему, был бы хорошим руководителем?
Браун смотрел мне прямо в глаза, и я не знал, что ему ответить. Он помолчал несколько секунд и спокойно продолжил:
— Вы меня очень обяжете, если сообщите мне — как только решитесь окончательно, — на ком вы остановили свой выбор. Мне кажется — хотя я вовсе не абсолютизирую своего мнения, — что нам всем надо серьезно подумать о кандидатуре Джего. Многие недолюбливают его, я знаю, да я и сам не считаю, что он будет идеальным руководителем, и все же, по-моему, это отнюдь не самая плохая кандидатура.
— Конечно.
— Вы действительно согласны со мной?
— Конечно.
— Значит, вам тоже кажется, что его следует поддержать?
— Я еще не уверен в этом, но думаю, что да.
До сих пор Браун пристально смотрел мне в глаза. Теперь он отвел взгляд и проговорил:
— Мне очень хотелось знать, как вы к этому отнесетесь. Я пока не брал на себя никаких обязательств. Меня немного смущает, что тут как бы замешаны и мои личные интересы, хотя вам-то это может представиться чепухой.
— А в чем дело?
— Видите ли, если Джего выберут ректором, в колледже освободится должность старшего наставника. И я предполагаю, что на этот пост могут выдвинуть меня.
— Совершенно очевидно, что так оно и случится, — сказал я. Это и в самом деле было очевидно.
— Мне, конечно, льстит ваша уверенность, но я ее вовсе не разделяю. Многие наши коллеги считают меня весьма посредственным наставником. — Он усмехнулся. — Однако глупо притворяться, что такая возможность исключена. Вот вам сущность моих сомнений — имею ли я право поддерживать Джего, если могу и сам при этом добиться повышения?
— Ответ, по-моему, ясен…
— Вы правы, — сразу согласился Браун. — Я тоже так решил. Если мы перестанем поддерживать на выборах тех, чье избрание принесет нам хотя бы малейшую пользу, нас по праву нужно будет назвать глупцами. Или, говоря иначе, только чудаков могут останавливать подобные сомнения. — Он разразился добродушным хохотом толстяка. — Так что совесть моя спокойна, — заключил он. — И все же я еще не брал на себя никаких обязательств. По-моему, Джего будет хорошим ректором. Я сказал бы даже определенней: лучшего среди нас нет. Однако мы с Кристлом не хотим выдвигать его кандидатуру, пока не уверимся, что ее поддержат многие наставники. Если Джего провалится, всем будет только хуже. Вот о чем я все время думаю, — сказал он с доброй и одновременно хитроумной улыбкой. — И вот до чего пока додумался.
В тот же день, под вечер, ко мне зашел Джего. Он ни словом не обмолвился ни о нашей первой беседе, ни о разговоре в профессорской, а какие-то придуманные им вопросы про моих студентов-юристов были всего лишь предлогом: на ответы он не обратил ни малейшего внимания.
Его привело ко мне страстное нетерпение — он хотел как можно скорее узнать, кого я решил поддерживать на выборах. Преодолевая свою природную деликатность, он всячески затягивал визит. Спрашивал, собираюсь ли я снова в Ирландию. Рассказывал — с необычной для него вялостью — о Дублине, городе, где он родился. Нет, в его речи не чувствовалось ирландского акцента. Он был таким же англичанином по происхождению, как все мы, и его странный, я сказал бы военно-имперский, консерватизм становился вполне понятным, когда обнаруживалось, что он выходец из английской семьи, обосновавшейся в Ирландии. Его отец был членом Совета в колледже Святой Троицы Дублинского университета, и, таким образом, Джего — единственный из нас — мог считаться потомственным университетским преподавателем.
Он продолжал рассказывать, не понимая, что сегодня я еще не могу сообщить ему ничего определенного, — встать и уйти у него просто не хватало сил. Но держался он при этом чрезвычайно достойно: даже его пылкая нетерпеливость не могла одолеть в нем чувства самоуважения, и так бывало всегда. Однако, уходя, он все же спросил:
— Скажите, Элиот, я правильно слышал — вы действительно совещались сегодня утром с Брауном и Кристлом?
— Да, об одном финансовом деле. Им хотелось узнать мнение юриста.
Улыбнувшись, чтобы скрыть разочарование, он сказал:
— Вы трое работаете прямо как каторжники.
Колледж постепенно оживал. Вернулись из отпуска Найтингейл и Пилброу, но я их еще не видел. А на следующий день после разговора с Джего, как раз когда я собирался идти обедать, ко мне заглянул Рой Калверт.
Он три месяца проработал в Берлине. Посмотрев на его веселое и спокойное лицо, я с радостью заключил, что он прекрасно себя чувствует. Рой был востоковедом; из всех ученых, выросших за последние годы в колледже, он считался самым одаренным; ректор говорил, что его работы уже пользуются международным признанием. Но иногда с ним было очень трудно иметь дело. Его мучили приступы тяжелой депрессии, и в это время никто не мог предугадать, как он себя поведет; порой ему с трудом удавалось подавить мысль о самоубийстве.
Однако в тот вечер я с первого взгляда понял, что у него все в порядке. Я еще ни разу не видел его таким радостно оживленным и добродушно насмешливым. Он был моим самым близким другом — не только в Кембридже, но и во всем мире; более близкого друга у меня не было никогда. Его жизнь, его многочисленные работы частенько заставляли забыть, что ему всего двадцать шесть лет; однако в хорошем настроении, когда его глаза искрились веселой насмешкой, он выглядел очень молодо.
Мы заболтались и, поднявшись в профессорскую, увидели, что все уже выходят из нее, направляясь к трапезной; впереди процессии медленно шагал слегка пришаркивающий Гей. Под мантией на нем угадывалось пальто — он опасался сквозняков холодной трапезной, — его ноги будили смутное воспоминание о черепашьих лапках, но, посмотрев ему в лицо, никто не назвал бы его жалким. Розовощекий, с подстриженной, как у шкипера, седой бородой и густыми мягко-серебристыми волосами на гордо вскинутой голове, он казался надменным и даже щеголеватым.
Сидя во главе стола, он с аппетитом уписывал обед и слушал Брауна, который пытался втолковать ему, что ректор нашего колледжа смертельно болен. Гей еще не знал об этом, а может, уже забыл: память о недавних событиях едва теплилась в его мозгу. Браун никак не мог объяснить ему, о каком ректоре идет речь: Гей явно думал, что о предыдущем.
— Да-да, я понимаю, — приговаривал он. — Очень печально, очень. Он ведь, кажется, даже не мог последнее время подыматься по лестнице.
— То был прежний ректор, — терпеливо объяснял ему Браун. — А нынешний руководитель колледжа — Ройс.
— Да-да, я понимаю. Ройс. Вы как-то не очень ясно выразились. — В голосе Гея послышался укор. — Он и правда очень молод. Мы совсем недавно его избрали. Так он, значит, умирает, да? Что ж, весьма печально — прервется еще одна нить, связующая колледж с прошлым.
В нем светилось торжество глубокого старика, который узнал о смерти совсем не старого человека. Он даже как бы помолодел. Внезапно ему попался на глаза Рой, и его память ненадолго прояснилась.
— А, это вы, Калверт? Вам ведь, кажется, надо было куда-то уехать?
— Да, я вернулся сегодня утром.
— Так-так, так-так. Не из Германии?
— Из Германии.
— Видите, я ничего о вас не забыл! — победительно воскликнул Гей. — А позвольте спросить, из какого именно места в Германии?
— Из Берлина.
— Из Берлина. Понимаю. Превосходный город. С превосходным университетом. И я ведь, знаете ли, почетный доктор этого университета. Мне до сих пор помнится, как я получил это звание. Меня встретил на станции Зоо один университетский ученый — превосходные, доложу я вам, в этой стране ученые — и сразу же сказал: «Если не ошибаюсь, профессор Гей, великий знаток саг?» Представляете себе, Калверт? Представляете себе, Браун? Великий знаток саг! И он сказал это, как только меня увидел. Я, конечно, не захотел именоваться великим. — Гей довольно рассмеялся. — Я сказал ему: «Можете называть меня знатоком саг, если хотите. Знатоком саг — но ни в коем случае не великим».
Браун с Кристлом хмыкнули. Слева от Кристла сидел Найтингейл — напряженный, но вежливо сдержанный. У Роя Калверта блестели глаза: напыщенные и самодовольные люди неизменно становились мишенью для его насмешек; однако Гей был слишком стар. Да и броня его самомнения казалась непробиваемой.
— А уж если зашел разговор о почетных степенях, — продолжал Гей, — то могу вам поведать, что я кавалер четырнадцати почетных степеней. Представляете себе, Калверт? Представляете себе, Кристл?
— С трудом, — улыбаясь, признался Кристл; но в его улыбке сквозило невольное уважение.
— Четырнадцать почетных степеней. Не так уж плохо, правда? Меня избрали почетным доктором университеты всех цивилизованных стран, кроме Франции. Французы, знаете ли, не признают достижений иностранцев. Но и четырнадцать почетных степеней — это не так уж плохо. И у меня ведь есть время, чтобы получить еще одну-две.
— Надо думать, что есть, — проговорил Кристл. — Надо думать, что есть. И я заранее объявляю, что отмечу каждую из них — от себя лично — бутылкой вина.
Гей звонко прочитал послеобеденную молитву и повел нас обратно в профессорскую. Там на овальном столе уже стояла бутылка портвейна; нам всем больше нравился кларет, но по установившемуся обычаю, если Гей обедал в колледже, наставники пили его любимый портвейн. Когда Кристл помог ему снять мантию и пальто, он оглядел стол, увидел орехи на серебряном блюде, и в его глазах засветилось радостное оживление.
— Так-так. Мужской десерт, — сказал он, — орехи и вино. Великолепно. А где же эконом? Я хотел бы принести ему свои поздравления.
Он смаковал портвейн и один за другим разгрызал орехи. У него, несмотря на возраст, были прекрасные зубы, а поэтому десерт доставлял ему истинное удовольствие. Наконец он вытер губы и спросил:
— Если уж мы заговорили о мужчинах, то скажите — кто-нибудь из вас собирается опубликовать в этом году новую книгу?
— Может быть, я, — отозвался Рой. — Если ее наберут…
— Примите мои поздравления! — воскликнул Гей. — Примите мои поздравления! У меня тоже должна этим летом выйти небольшая книжица. Я не назову ее шедевром в ряду главных моих работ, но по исполнению она вполне хороша. Мне очень интересно, как ее примут. Порой, знаете ли, к немолодому ученому относятся с предубеждением.
— По-моему, вам совершенно не о чем беспокоиться, — сказал Браун.
— Меня беспокоит только предубежденность, — пояснил ему Гей. — Я не тщеславен и спокойно принимаю критику — если уверен, что в ней нет предубежденности. С тех пор как была опубликована моя первая книга, я хочу только одного: непредубежденности. Да-да, с тех пор, как была опубликована моя первая книга. — Он оглядел сидящих за столом наставников. Его зеленовато-синие глаза казались чуть выцветшими, — Это было грандиозное событие. Когда газеты сообщили, что книга поступила в продажу, я обошел несколько магазинов, чтобы увидеть все собственными глазами. А потом отправился в Гран-честер, к доктору Эрнсту Фазекерлею, моему шурину, — я ведь женат, знаете ли, на его младшей сестре. И вот я рассказываю ему об этом грандиозном событии, а его кот — вы, наверное, видели его кота, необычайной был величины кот, — он вдруг встал, знаете ли, этак на задние лапы, словно ему тоже захотелось меня поздравить.
Через несколько минут вошел дворецкий и сказал, что у ворот профессора уже ждет такси. Эта сцена — составная часть привычного ритуала — неуклонно повторялась два раза в неделю, потому что по четвергам и субботам Гей в любую погоду выходил из дому, и его доставляли в колледж — отобедать с нами. Потом, завершая ритуал, Кристл помог ему надеть пальто и мантию, а он пожелал — каждому в отдельности — спокойной ночи. Звучно повторяя это пожелание, он ушаркал из комнаты, и вслед за ним вышел Рой, чтобы помочь ему благополучно добраться до ворот по скользкому насту.
— Да, эти старые ученые не нам чета, — сказал Кристл, когда Гей и Калверт скрылись за дверью. — Мы их достижений повторить не сможем.
— Я не совсем понимаю, чем они так уж замечательны, — проговорил Найтингейл. В его манере держаться ощущалась странная скованность: он словно бы скрывал мучительное отчаяние, чтобы не испортить нам послеобеденного десерта. И лицо у него казалось странно застывшим — как у человека, который с трудом подавляет раздражение. Его губы почти всегда были плотно сжаты, и на нежной коже четко прорисовывались напряженные морщины. Густые, слегка вьющиеся белокурые волосы он зачесывал набок, и они косо спадали на лоб. Его изможденно-озабоченное, но волевое лицо делалось очень привлекательным, когда он чему-нибудь радовался. — Никто, по-моему, до сих пор не знает, — сказал он, — почему, собственно, работы Гея считаются самобытными.
— Вы не правы, Найтингейл, — возразил ему Кристл. — По широте научной известности никого из нас просто невозможно с ним сравнить. И мы получим право судить да рядить, когда сумеем сделать столько же, сколько сделал он.
— Я совершенно с этим согласен, — сказал Браун.
— Если сидеть над сагами шестьдесят лет по четыре часа в день, поневоле кое-что сделаешь, — буркнул Найтингейл.
— Хотелось бы мне верить, что кто-нибудь из нас окажется таким же уважаемым ученым, как Гей, когда доживет до его возраста, — резко ответил ему Кристл.
— Судя по отзывам немецких специалистов, — заметил Браун, — имя Калверта станет со временем не менее известным.
— У этих джентльменов очень удобная наука, — еще напряженней, чем раньше, проговорил Найтингейл. — Она ведь не требует от них самостоятельного мышления.
— Вы ничего не знаете об их науке, — сказал Кристл, сказал весьма решительно, но отнюдь не враждебно, потому что втайне он симпатизировал Найтингейлу. Однако я видел, что филология сейчас его вовсе не интересует. — Мне неприятно слушать, как ругают Гея. Мое глубокое уважение к нему известно, я думаю, всем. Но мне прискорбно сознавать, что мы должны предоставить ему голос, когда нам придется выбирать руководителя колледжа. Сможет ли колледж жить нормальной жизнью, если ее будут направлять люди, у которых с потерей памяти желание во все вмешиваться только возрастает?
— Я всегда был уверен, что их надо лишать избирательного права, — сразу же поддержал Кристла Найтингейл.
— Ни в коем случае, — возразил ему Браун. — Если в шестьдесят пять или, скажем, в семьдесят лет мы лишим их права голоса, колледж проиграет намного больше, чем выиграет.
— Это почему же?
— А потому что колледж является сообществом людей и должен — хотя бы даже в ущерб себе — твердо придерживаться своего устава.
— Если последовательно развивать вашу мысль, — обратился я к Найтингейлу, — то вскоре колледж просто перестанет быть колледжем.
— А мне-то казалось, что вы человек передовых взглядов, — упрекнул меня Найтингейл.
— В разумных пределах, — сказал я.
— Да, тут трудно решиться на что-нибудь определенное, — проговорил Кристл. Он чувствовал раздвоенность, мучительную раздвоенность, это случалось с ним довольно часто, но он очень не хотел, чтобы кто-нибудь заметил его состояние. Неукротимая властность побуждала его отстранить стариков от дел, отобрав у них право голоса, — ведь эти старые развалины вечно препятствовали тому, что он затевал. А мягкая романтичность и душевная доброта, почтительное отношение к старшим и любовь к старому Гею отвращали его от настоятельной необходимости напомнить им про их старческую никчемность. — Но иногда мне начинает казаться, что колледжу нельзя доверять даже его собственные деньги. Подумайте, ну может ли наше сообщество распоряжаться капиталом в миллион фунтов стерлингов?
— Я отвечу на ваш вопрос, — живо отозвался Браун, — когда увижу, как мы справились с выборами ректора.
— А что — уже началась подготовка к выборам? — спросил Найтингейл.
— Нет, конечно, сейчас это еще невозможно, — ответил ему Браун. — Просто кое-кто размышляет о кандидатах на этот пост. Я уже слышал одно или два имени. — Браун говорил неторопливо и мягко, но его острые глаза пристально следили за Найтингейлом. Тот обыкновенно противодействовал начинаниям Брауна и Кристла, поэтому Браун хотел прощупать, окажется ли он их противником и теперь, что было весьма вероятно. — По-моему, Винслоу склонен выдвинуть Кроуфорда. А вы что об этом думаете?
— Ничего особенно хорошего не думаю, — после паузы сказал Найтингейл.
— Вот как? Интересно, — проговорил Браун, неотрывно глядя на собеседника. — Я, признаться, полагал, что вам, естественнику, захочется провести в ректоры именно Кроуфорда.
И тут Найтингейла неожиданно прорвало.
— Только не Кроуфорда! — с едкой горечью возразил он. — Последние три года он ежедневно — буквально каждый день! — напоминает мне, что он член Королевского общества, а я нет.
— В самом деле? — сочувственно удивился Браун. — Он ведь, кажется, начинал гораздо раньше вас?
— Он постоянно напоминает мне, что меня уже шесть лет кряду прокатывают на выборах в Королевское общество и что в марте мне придется пройти через это седьмой раз! — срывающимся от зависти и отчаяния голосом выкрикнул Найтингейл.
Кристл не вмешивался, и разговор вел Браун.
— Должен признаться, что я, так же как и вы, не склонен поддерживать Кроуфорда, — сказал он. — Мне кажется, что нам нужен не такой руководитель. Я еще не все обдумал, но мне говорили, что некоторые наставники называют совсем другого кандидата. Скажите, а как вы отнеслись бы к выдвижению Джего?
— Джего? — переспросил Найтингейл. — Ничего не имею против.
— Вероятно, найдутся люди, которые будут серьезно возражать против него, — раздумчиво проговорил Браун.
— Некоторые люди будут возражать против кого бы то ни было.
Браун улыбнулся.
— Они могут сказать, что Джего не такой известный ученый, как… ну хотя бы, как Кроуфорд. И это серьезное возражение. Другое дело, насколько оно важно для нас. Или, говоря иначе, мы вряд ли найдем руководителя, идеального во всех отношениях. А значит, нужно решить, кого мы предпочтем — Джего, добросовестного, но не блестящего ученого, который зато прекрасно подходит для этой должности по своим человеческим качествам, или Кроуфорда — вы сейчас чрезвычайно убедительно оттенили некоторые его недостатки. В самом деле, допустимы ли подобные недостатки у ректора?
— Я готов поддержать Джего, — сказал Найтингейл.
— Очертя голову тут решать ничего, конечно, не следует, — заметил Браун. — Или, говоря иначе, семь раз отмерь — один раз отрежь. Но ваше мнение кажется мне очень весомым…
— Мне тоже, — вмешался Кристл. — Теперь, пожалуй, и я вскоре на что-нибудь решусь.
Браун и Кристл ушли; мы с Найтингейлом остались в профессорской одни.
— Давайте посидим у меня, — неожиданно предложил он.
Я удивился. Найтингейл, единственный из всех наставников, был мне решительно неприятен, — да и он меня, мягко говоря, не жаловал. Наша взаимная неприязнь, подобно любви, вспыхнула, когда мы познакомились, без всяких видимых причин: у нас не было ни общих духовных интересов, ни разногласий — ничего общего, а ведь многим коллегам, столь же чуждым мне по духу, я искренне симпатизировал. Только колледж нас и объединял: в других условиях мы наверняка держались бы друг от друга подальше. Но здесь нам почти каждый вечер приходилось встречаться за обеденным столом и поддерживать вежливую беседу, а иногда — под давлением социальных обычаев — мы даже проводили вместе свое свободное время. Насильственная социальная общность — я часто размышлял об этой поразительной черте кембриджской жизни; но еще поразительнее было то, что нередко социальную судьбу ученого решали его враги. Все административные должности в колледжах были выборными, и, значит, человек, выдвинутый на какой-нибудь должностной пост, частично зависел от своих недругов, которые принимали участие в голосовании, — так, например, Джего, не любивший Винслоу гораздо решительней, чем я Найтингейла, знал, что его будущность в какой-то степени зависит и от казначея.
Мы дошли до третьего внутреннего дворика и поднялись в комнаты Найтингейла. Найтингейл — единственный из нас — был абсолютным трезвенником и не держал дома ничего спиртного; предложив мне сигарету, он принялся без всякого интереса расспрашивать меня, как я провел отпуск; однако его вежливой сдержанности хватило ненадолго: через несколько минут он, без всякого перехода, резко спросил:
— Так что, по-вашему, Браун с Кристлом думают о выборах?
— Вы же слышали, — ответил я, — по-моему, Браун довольно откровенно изложил нам их точку зрения.
— Слышать-то я слышал, — буркнул Найтингейл. — А меня вот интересует, не собирается ли кто-нибудь из них пробраться в ректоры.
— Откуда вы это взяли? — изумился я.
— Нам ведь незачем им в этом помогать, правда? — спросил он. — Я по крайней мере помогать им не хочу.
— Какая чепуха! — воскликнул я, начиная раздражаться. — Они же ясно дали понять, что собираются поддержать Джего.
— Я поверю им, когда они и в самом деле его поддержат. Их не очень-то интересуют чужие судьбы. Мне до сих пор еще помнится, как они протащили Брауна в наставники. Он, правда, работает здесь дольше, чем я, но все равно на эту должность по праву должны были выдвинуть меня — разница в два или три года стажа не имеет никакого значение А у вас какие планы? — неожиданно сменив тему, спросил он.
Я замешкался с ответом, и он сразу же задал мне еще один вопрос:
— Вы-то хоть не собираетесь в последний момент выдвинуть кандидатуру Кристла?
Его мучили подозрения: он был уверен, что вокруг него плетутся интриги, чтобы его непременно обездолить, а кого-то другого возвысить. Скажи я ему, что думаю поддержать Джего, и он наверняка счел бы мое решение корыстным, а потому выступил бы против. Хотя пока что только эта кандидатура и не вызывала в нем завистливой подозрительности.
Я окинул взглядом его гостиную. Она была совершенно безликой: здесь жил человек, целиком погруженный в себя, человек, не способный отвлечься от собственных переживаний, — гостиной Найтингейл а был равно чужд и солидный уют, которым окружил себя Браун, и живописный беспорядок, царивший у Роя Калверта. Найтингейл всецело сосредоточился на себе. Его снедали зависть и подозрительность. Зависть и подозрительность были частью его натуры, ему, вероятно, не удалось бы от них избавиться даже и при удачно сложившейся жизни. Но он к тому же был неудачником: много лет назад развеялась в прах самая заветная его надежда, и теперь жгучая зависть грызла его постоянно.
В сорок три года он все еще оставался холостяком, и я не мог понять почему: решительно ничего убогого в его облике не было. Но страдал-то он вовсе не от одиночества. Когда-то его считали многообещающим молодым ученым. Он мечтал о творческих свершениях, однако не сумел воплотить свои мечты в жизнь. Вот что не давало ему покоя. В его ранних работах чувствовался недюжинный талант. Он был одним из первых химиков-теоретиков и к двадцати трем годам уже написал две прекрасные статьи о структуре молекул, в которых предвосхитил закон Гейтлера — Лондона и теорию молекулярных орбиталей; мне рассказывали, что он опередил свое время чуть ли не на десять лет. Его избрали в Совет колледжа; будущее представлялось ему лучезарным. Но искра его таланта неожиданно угасла. Прошли годы. Порой в его голове еще рождались оригинальные идеи, но он уже не мог реализовать их: творческих сил не было.
Такая горькая судьба ожесточила бы, вероятно, даже самого благородного и великодушного человека. Найтингейла терзала едкая зависть. Чтобы удовлетворить свое самолюбие, он тянулся — иногда без всяких разумных оснований — к административным должностям. Почти патологическим казалось его стремление получить место наставника раньше Брауна — тот был, во-первых, старше, а во-вторых, как нельзя лучше подходил для этой работы; и однако, вот уже больше десяти лет Найтингейла сжигала зависть. Всякий раз, когда его не избирали на какую-нибудь должность, он видел в этом тайный заговор.
Его уже не считали серьезным исследователем. Путь в Королевское общество ему был закрыт. И тем не менее каждый год, в марте, он мучительно волновался, дожидаясь результатов голосования, причем его горестная подозрительность только обострялась, если он вспоминал, кем он мог бы стать.
В тот вечер началась оттепель, и поутру на стенах моей спальни виднелись неровные, словно след улитки, сырые потеки. Лежа в постели, я слышал, как по внешнему подоконнику барабанят капли.
— Мокрядь на дворе, сэр, — проговорил вошедший Бидвелл. — Господин Калверт шлет вам привет, и он сказал, что он, дескать, послал бы вам свои калоши, если б вы согласились их надеть.
С тех пор как Рой возвратился из Берлина, мы почти не виделись с глазу на глаз; в это утро он забежал ко мне на несколько минут сразу после завтрака, отправляясь в город с визитами. «Пусть все знают, что я еще жив, — улыбаясь, сказал он. — А то как бы Джего не обратился к ним с письмом». Над этой дружеской формальностью — привычкой Джего «обращаться с письмом» к университетским коллегам, когда в колледже кто-нибудь умирал, — Рой неутомимо потешался. Он ушел в утреннюю слякоть наносить визиты. У него было множество самых разных знакомых в Кембридже, и посещал он в первую очередь — отчасти по доброте, отчасти из озорства — обездоленных и несчастных, престарелых или обойденных по службе, даже если все считали их вздорными тупицами, а вот влиятельным и авторитетным ученым, которые, как я иногда с раздражением думал, могли бы при случае помочь ему, приходилось подолгу дожидаться, пока он соблаговолит зайти к ним.
Перед уходом он позвонил в Резиденцию, где все его любили, и договорился, что нас будут ждать там к чаю. Сам он собирался зайти туда пораньше, чтобы поговорить с Ройсом. Поэтому около пяти я отправился к ректору один, и слуга провел меня в пустую гостиную. День был пасмурный, во дворике за окном белел снег, изрытый у стен домов оспинами капели; багровое пламя камина отражалось в сером оконном стекле. Через несколько минут в гостиную спустился Рой.
Ему было очень тяжело: все оказалось гораздо хуже, чем он предполагал. Ректор с воодушевлением говорил про «книжицу о ересях», которую они вскоре напишут. Рой уже давно уклонялся от этой работы, но теперь, как он сказал, ему придется ее сделать — в память о Верноне Ройсе.
Вскоре пришла леди Мюриэл; она поздоровалась с нами так, будто ничего страшного не случилось — по-всегдашнему приветливо и немного свысока, — но Рой, поцеловав ей руку, необычайно искренне сказал:
— Вы ведь знаете — я был у него. Ужасно трудно кривить душой, правда? Какое несчастье, что вам пришлось на это решиться, леди Мью! Но я уверен — никто на вашем месте сразу не сообразил бы, как тут надо поступить.
Эти слова застигли леди Мюриэл врасплох — и принесли ей огромное облегчение: ее глаза наполнились слезами. Никому из нас не пришло бы в голову разговаривать с ней тоном утешителя. Хотелось бы мне быть таким же прямодушным человеком, как Рой!
Расплакавшись, она сказала, что ей очень, очень трудно.
— Никто не сумел вам помочь, — сокрушенно сказал Рой. — А вам ведь очень нужна была помощь, правда? Да и кому она не нужна в такую минуту!
Он утешал ее, пока не появилась Джоан, — войдя в гостиную, она сразу заговорила о Германии. «Именно», — всякий раз повторял Рой в ответ на ее уверенные реплики. И мать и дочь давно знали, что он не любит спорить; обеих всегда забавляла его притворная покладистость в разговорах, ставшая со временем как бы чертой характера.
Нежность, с которой Джоан относилась к Рою, вот-вот должна была перерасти в пылкую любовь, а леди Мюриэл смотрела на него почти как на сына. До нее наверняка доходили слухи об его сомнительной репутации, об его победах над женщинами, о «венце из виноградных лоз» — эту строчку продекламировал однажды ректор, — но она ни разу не сказала дочери: «Джоан, милая, мне решительно непонятно, чем он мог тебя заинтересовать», а между тем все другие молодые люди, которых Джоан приглашала в Резиденцию, только этой фразы и удостаивались.
Когда мы вышли из дома в дождливую тьму, я сказал Рою:
— Она скоро по-настоящему полюбит тебя, эта девушка.
Он досадливо нахмурился. Ему, как и многим мужчинам, которых страстно любят, порой не хотелось об этом думать. В тот вечер он чувствовал себя безгрешно свободным, хотя его очень печалила судьба Вернона Ройса.
— Давай пройдемся по магазинам, — попросил он. — Мне надо купить несколько подарков.
Мы свернули на улицу Сиднея. Лил затяжной дождь, в сточных канавках журчала и бурлила вода, полоска нерастаявшего снега оставалась еще только у стен, а мокрые тротуары по обеим сторонам узкой улицы отражали огни фонарей и яркие прямоугольники витрин.
— Мы отчаянно вымокнем. — Рой улыбнулся. — Но это тебе, знаешь ли, очень к лицу. Мне обязательно надо разделаться с подарками сегодня вечером.
Заходя во все магазины, мы миновали улицу Сиднея, Иоанна, Святой Троицы и приближались к Базарной площади. Рой выбирал подарки для своей весьма сомнительной, на мой взгляд, и несчастливой берлинской знакомой, которая жила этажом выше его на Кнезебекштрассе, — и выбирал, надо сказать, очень тщательно.
— Ага, вот это, пожалуй, пойдет маленькой танцовщице. — Я уже и раньше слышал про «маленькую танцовщицу», он всегда ее так называл. — Она весит всего тридцать пять кило. Очень легкая девушка. Особенно по сравнению с Артуром Брауном.
В одном из магазинов Рой вдруг заговорил — спокойно, просто и очень по-дружески — о Шейле, моей жене. Он хорошо знал грустную историю нашего брака, знал, к чему я всякий раз готовлюсь, когда уезжаю по вторникам домой, в Лондон. Я был рад этому разговору. Выйдя из магазина, он глянул на меня с ласковой улыбкой чуть презрительного сочувствия и сказал:
— И при этом ты еще можешь выносить здешних самодовольных типов! Эх, мне бы твою терпимость!
Разговор оборвался; мы миновали церковь Пресвятой девы Марии и вышли на Базарную площадь. Рой, все тем же дружеским тоном, спросил:
— Кстати о самодовольных типах — кого же из них стоит выбрать в ректоры?
Руки нам оттягивали пакеты с подарками, наши пальто набухли и отяжелели от влаги, а лица у нас были совершенно мокрые.
— Мне кажется, Джего, — ответил я.
— Кое-кто будет за Кроуфорда.
— Я не стану его поддерживать.
— Да, Кроуфорд чересчур, пожалуй, уверен в себе. Уверен, что на эту должность по праву должны выдвинуть именно его. Самонадеянно, я сказал бы, уверен. Едва ли такой самодовольный человек будет хорошим руководителем колледжа.
Я согласился.
— А знаешь, — заговорил опять Рой, — старик Винслоу поразительно отличается от всей этой братии. Он, конечно, и грубиян, и задира, и характер у него страшно неуживчивый, но зато уж пошлой бездарью его никак не назовешь. Вот кого они ни за что не выберут в ректоры.
— Джего тоже никак не назовешь пошлой бездарью, — заметил я. — Что бы про него ни говорили, но человек он весьма незаурядный.
— Да, у Джего много достоинств, — согласился Рой. — Но говорить-то перед выборами будут об его недостатках, а их у него тоже немало.
— И все же он вполне может пройти в ректоры.
— Да, Джего незаурядный, конечно, человек, — сказал Рой. — Вот за это-то его и постараются прокатить. В нем нет их хваленой «надежности».
— Артур Браун считает, что есть.
— Дядюшка Артур любит причудников.
— А Кристл полагает, что сможет его направлять. Я-то, между прочим, не особенно в это верю.
— Получится очень забавно, если он ошибется.
Мы свернули на Пети Кьюри, и Рой сказал:
— Те, кому Джего не нравится, молчать не будут. Они с три короба наговорят про заслуженных ученых… да и про незаслуженных тоже.
— Я-то об этом знаю побольше, чем они, — добавил он. Меня рассмешила уверенная заносчивость его слов, обычно вовсе ему не свойственная, и я улыбнулся. Мы как раз проходили мимо витрины — его лицо было ярко освещено. Он тряхнул головой, чтобы избавиться от дождевых капель, повисших на подбородке, посмотрел на меня и тоже улыбнулся; однако он говорил вполне серьезно. — Почему они не хотят понять главного? — негромко и спокойно спросил он. — Человек прежде всего должен познать самого себя. И ужаснуться. А потом простить себя — чтобы жить дальше; только тогда он может стать хорошим руководителем.
Мы с Роем допоздна проговорили в тот вечер — и постоянно возвращались к выборам ректора. Прощаясь перед сном, мы решили сказать назавтра Брауну, что готовы поддержать Джего. «Семь раз отмерь, один раз реши», — уходя посоветовал мне Рой рассудительным тоном Брауна. Поутру Бидвелл, объявив, что «уже девять, сэр», и прокомментировав погоду, доложил:
— Господин Калверт шлет вам привет, сэр, и он просил передать, что, дескать, семь раз отмерил и все равно не передумал.
В пять часов вечера мы зашли к Брауну. На его письменном столе остывал недопитый чай, а он просматривал какие-то бумаги; меня всегда поражала его способность непрерывно работать и казаться при этом совершенно свободным.
— Для хереса еще рановато, — проговорил он. — Не хотите ли выпить рюмку шабли? Я раскупорил его за ленчем, и оно показалось нам замечательно приятным.
Он принес рюмки, и мы сели в кресла — Браун между мной и Роем. Он поглядывал на нас и терпеливо ждал. Зная, что мы явились к нему по делу, он тем не менее готов был провести с нами весь вечер, спокойно попивая вино и дожидаясь, когда мы сами заговорим о том, зачем пришли.
— Вы просили меня, — начал я, — известить вас, как только я окончательно решу, кого буду поддерживать на выборах.
— И что же?
— Я решил голосовать за Джего.
— Я тоже, — сказал Рой Калверт.
— Очень рад, — проговорил Браун и улыбнулся мне. — Я, признаться, надеялся на это. А Рой…
— Все в порядке, — перебил его Калверт. — Я сначала семь раз отмерил, а потом уж один раз решил.
— Прекрасно, — сказал Браун. — Потому что я непременно посоветовал бы вам именно так и поступить.
Я рассмеялся. Шуточкам Роя Браун с успехом противопоставлял свою непоколебимую основательность.
— Ну что ж, — Браун уютно и покойно восседал в своем кресле, — все это весьма интересно. Я тоже могу вам кое-что сообщить. Мы поговорили с Кристлом и решили, что у нас есть основания выдвинуть кандидатуру Джего.
— Не беря на себя никаких обязательств, разумеется? — поинтересовался Калверт.
— Взяв на себя обязательство действовать разумно и осмотрительно, — ответил Браун. — И, как мне кажется, я имею право сообщить вам кое-что еще, — добавил он. — Найтингейл совершенно определенно сказал мне сегодня утром, что он тоже решил поддерживать Джего. Таким образом, у нас уже создалось неплохое ядро будущей партии.
И до чего же искусно он этого добился, подумал я. Он никому не навязывал кандидатуры Джего. Даже Кристл поначалу колебался, но Браун исподволь перетянул его на свою сторону. Он не торопил ни Кристла, ни меня, ни Найтингейла, он беседовал с нами спокойно и убедительно, порой красочно и высокопарно, а порой совершенно бесцветно, терпеливо дожидаясь, когда определятся наши симпатии и антипатии. Лишь при явной необходимости вставлял он в наши собственные рассуждения несколько слов, чтобы резче оттенить наши склонности и пристрастья. Он ни разу не показал нам, что твердо решил провести Джего в ректоры. Ни разу не погорячился, не сбился с беспристрастного тона. А ведь ему стало очевидно, что он всеми силами будет добиваться избрания Джего, как только в колледже узнали о смертельной болезни Ройса.
Почему же он был так тверд в своем решении? Отчасти по расчету, отчасти из-за резкой неприязни к Кроуфорду, отчасти по влечению сердца — все эти причины органически сплавились у него воедино.
И все же главную роль тут сыграла сердечная, на грани восхищения и дружеской любви, привязанность Брауна к Джего — а его привязанности, как я успел заметить, всегда оказывались глубокими и устойчивыми. Он решил провести Джего в ректоры и, подобно всякому прирожденному политику, пустил в ход свое расчетливое мастерство — однако привязанность-то его была искренней и совершенно бескорыстной. Джего частенько шел на поводу у своих чувств, его чрезмерная, на взгляд Брауна, горячность отдавала вульгарностью и дурным вкусом, он не умел «примирять эмоции с рассудком», а уж разумная и солидная благопристойность, которой руководствовался в своем поведении Браун, была ему просто недоступна. И все же Браун любил его. Больше того — в глубине души он не только симпатизировал, но как бы почти завидовал неумению Джего сдерживать свои порывы. Быть может, ради нынешней своей уравновешенности он слишком многим когда-то поступился? Быть может, ему казалось, что он стал бездушным сухарем? Потому что он вовсе не всегда был рассудительным Дядюшкой Артуром. Глядя на этого дородного, постоянно всем довольного и уверенного в себе человека, люди думали, что ему просто неведомы те житейские бури, которые выпадают на их долю. И жестоко заблуждались. Он прошел через искус бурных страстей, ломающих привычную жизнь, его не миновали и любовные бури — именно поэтому он и был сейчас неуязвим. Он научился скрывать свои чувства, научился подавлять их и подчинять рассудку, чтобы не разрушить свою социальную будущность и счастье своей семьи. Но он был слишком искренен, слишком скромен, слишком практичен, наконец, чтобы забыть пережитое. «Дядюшка Артур любит причудников», — сказал мне Рой Калверт, тот самый Рой Калверт, которому Браун не раз помогал выпутаться из беды, когда тот совершал очередное безрассудство. В сорок пять лет солидный, доброжелательный, мудрый и осторожный Дядюшка Артур, человек, безусловно, твердых убеждений — «ни сучка ни задоринки», — все еще любил причудников, потому что помнил, какие странные и причудливые желания в свое время испытывал сам.
— …У нас сложилось неплохое ядро будущей партии, — проговорил Браун. — Я склоняюсь к мысли, что настало время спросить у Джего, разрешит ли он нам выставить его кандидатуру.
— А не рано ли? — с тревожной серьезностью спросил Рой.
— Ему будет трудно решиться на этот шаг, — словно бы не заметив возражения Калверта, сказал Браун. — Есть вероятность, что он не сможет занять этот пост. Или, говоря иначе, не сможет пойти на сокращение своих доходов. Сейчас, читая лекции в университете и курируя студентов как старший наставник, он зарабатывает тысячу восемьсот фунтов в год, причем ему не надо платить за жилье. Став ректором, он будет вынужден отказаться от других занятий, а за ректорство у нас платят всего полторы тысячи фунтов. Я всегда считал, что это ничтожное, почти неприличное для главы колледжа жалованье. Правда, Резиденцию колледж предоставляет ректору бесплатно, но на ее содержание Джего потребуется гораздо больше денег, чем на содержание его нынешнего дома. Не представляю себе, как он с этим справится.
Я усмехнулся: мне было неловко участвовать в этих величественных разглагольствованиях, особенно когда их слушал Рой.
— Уж как-нибудь справится, — сказал я. И сразу добавил: — Послушайте, Браун, вы же прекрасно знаете, что он ждет не дождется этого предложения.
— Да, надеюсь, мы сможем его уговорить, — сказал Браун. — Но торопиться тут ни в коем случае не следует. Трудности остаются трудностями, даже если о них умалчиваешь. И все же я думаю, что настало время обратиться прямо к нему. Однако прежде всего, — добавил он, — надо снестись с Кристлом. Ему может показаться, что мы слишком спешим.
Браун позвонил Кристлу домой, и тот сказал, что немедленно отправляется в колледж. Он явился к Брауну, заранее со всем не согласный: его взбесило, что мы начали совещание без него. Он не желал слушать наших доводов и упорно, без всяких оснований твердил, что к Джего идти пока не следует. Однако Браун, со свойственной ему тактичностью, сумел, как обычно, переломить его раздражительную обидчивость (которую почему-то называют детской, хотя особенно резко она проявляется у взрослых), и Кристл, вняв наконец голосу рассудка, без всякого перехода сказал:
— По-моему, надо идти к Джего прямо сейчас.
— Может быть, договориться с ним на завтра? — спросил Браун.
— Я против отсрочек, — ответил Кристл. — Раз уж нам все равно необходимо с ним поговорить, так зачем откладывать? Нет, надо идти к нему прямо сейчас.
— А если он занят?
— Надеюсь, для такого разговора он найдет время, — с холодновато-насмешливой улыбкой проговорил Кристл.
— Я позвоню ему и выясню, — сказал Браун. — Только сначала надо связаться с Найтингейлом. По-моему, нам лучше всего пойти к Джего всем вместе. — Он позвонил в привратницкую и попросил соединить его с Найтингейлом — но тот не ответил. Тогда Браун попросил привратника сходить к нему; вернувшись, привратник сказал, что комнаты Найтингейла заперты.
— Досадно, — проворчал Браун.
— Пойдемте без Найтингейла, — нетерпеливо предложил Кристл.
— Думаю, что это неправильно. — Браун слегка нахмурился. — Лучше всего пойти к Джего всем вместе. Тогда каждый из нас будет считать себя полноправным основателем нашей партии. И, по-моему, очень важно, чтобы именно Найтингейл участвовал во всех наших начинаниях.
— Я ему потом все объясню, — сказал Кристл. — Нам нужно начать действовать раньше наших противников.
Очень неохотно Браун набрал номер старшего наставника. Ему хотелось дождаться Найтингейла — чтобы накрепко привязать его к партии Джего. Но с другой стороны, он не без труда довел «до нужной кондиции» самого Кристла и не хотел его расхолаживать. По репликам Брауна — его хорошо поставленный голос звучал, как всегда, сердечно и доверительно — мы поняли, что Джего с радостью предложил нам зайти к нему сегодня же, сейчас.
— Он ждет нас, — сказал Браун, положив трубку.
— Вполне естественно, — заметил Кристл и встал.
— Одну минутку, — остановил его Браун. — Я по крайней мере пошлю Найтингейлу записку и объясню ему, что мы пытались его разыскать.
Он подсел к письменному столу.
— Может, будет лучше, если я сам отнесу Найтингейлу вашу записку, — предложил Рой, — и скажу ему, что тоже собираюсь голосовать за Джего, но в переговорах с ним участия не принимал?
— Это было бы очень любезно с вашей стороны, — проговорил Браун.
— Да нет, вы меня не поняли, — сказал Рой. — Просто я подумал, что мне не место в такой представительной депутации.
Кристл внимательно посмотрел на Роя, стараясь понять, серьезно тот говорит или ехидничает.
— Не знаю, Калверт, не знаю, — пробормотал он. — Но мы, надеюсь, все-таки можем сказать Джего, что вы решили его поддерживать?
— Конечно, — ответил Рой. — Конечно.
Дом старшего наставника располагался довольно далеко от квартиры Брауна, и нам пришлось пройти через несколько внутренних двориков. По дороге Кристл сказал о Рое Калверте:
— Должен признаться, что этот молодой человек вызывает у меня серьезнейшие сомнения.
— А я уверен, что он будет нам очень полезен, — успокоил друга Браун.
Когда мы пришли, нас отвели не в кабинет Джего, а в гостиную. Миссис Джего с видом гранд-дамы — она явно подражала леди Мюриэл — величественно поднялась нам навстречу.
— Прошу, господин декан, садитесь. Прошу, господин наставник, садитесь, — сказала она Кристлу и Брауну. — Отец мужа, совершенно не считаясь с нашими планами, решил посетить его именно сегодня.
Однако она не очень-то успешно имитировала манеры леди Мюриэл. При всей своей церемонности леди Мюриэл никогда не величала коллег ректора их должностными титулами. Леди Мюриэл никогда не сказала бы младшему из них:
— Мистер Элиот, будьте любезны, помогите мне разлить херес. Я уверена, что эта ваша обязанность доставит вам истинное удовольствие.
Дело в том, что миссис Джего любила играть роль великосветской дамы, любила внимание мужчин — и никогда не была в себе уверена. Крупная и широкоплечая, да к тому же начинающая полнеть, она отнюдь не казалась привлекательной, и ее красила только улыбка — яркая, веселая, открытая и по-девичьи беззащитная. Правда, улыбалась она редко, а без улыбки ее лицо было совершенно бесцветным.
В тот вечер ей не удалось выдержать великосветского тона. Она вдруг воскликнула:
— Вам, наверно, вовсе не хочется ждать Пола в моем обществе!
— Напротив, нам очень приятно, — сказал Браун.
— Вы чрезвычайно любезны, господин наставник, — царственно поблагодарила его миссис Джего, снова возносясь на пьедестал.
Она смущала друзей своего мужа с тех самых пор, как он на ней женился. Ей непременно нужно было главенствовать в любом разговоре. Она ревниво следила, чтобы ею «не пренебрегали». Она собирала, бережно хранила, бесконечно пересказывала и сладострастно смаковала «оскорбления» с пылким, не ослабевающим от времени мазохизмом. Она заставляла своего мужа тяжко страдать.
Он тяжко страдал, но почти никто не догадывался о действительных причинах его страданий. Он всегда очень нравился женщинам. Многие из них могли бы полюбить его — за широту и щедрость души, за мягкую, сердечную отзывчивость. Это вчуже льстило ему, но любил-то он — вот уже двадцать пять лет — только одну женщину: свою жену. У них никогда не было детей. Но его любовь к ней не ослабевала. Он даже ревновал ее, эту женщину, которая казалась всем столь нелепой и карикатурной. Мне доводилось видеть, как, играя на его ревности, она причиняла ему немалую боль.
Но не ревность приносила ему наибольшие страдания. Он женился, когда был еще совсем юным преподавателем, на своей ученице. Взаимоотношения учителя и ученицы, очень часто насыщенные глубокими чувствами даже и без любви, наложили неизгладимый отпечаток на всю их совместную жизнь. Он хотел, чтобы люди по достоинству оценили ее духовную одаренность, скрытую под природной застенчивостью, хотел, чтобы мы узнали, какой она прекрасный, никем по-настоящему не понятый человек, хотел объяснить нам, что горше всех мучается она сама, когда из-за ее вспыльчивости от него отшатываются друзья. И если она мучилась — а по мнению окружающих, нелепо ломалась, — его любовь ярко вспыхивала искренним состраданием.
Он сострадал жене, но при этом страдал и сам. Страдал, когда ему приходилось извиняться за ее поведение; мучительно, злобно страдал, думая, что его называют за глаза «бедный Джего». Однако он с радостью нес бы свой крест, будь его жена хоть немного счастливее. Даже и сейчас, после двадцати пяти лет совместной жизни, он, не задумываясь, поступился бы ради нее — но только ради нее — своей гордостью, если бы ей стало от этого лучше. Сказал же он в день медицинского обследования ректора: «Ведь беды наших любимых часто причиняют нам самые горькие мучения».
Войдя в гостиную, он первым делом обратился к жене:
— Ради бога, прости меня, дорогая, за то, что мне пришлось задержаться! Я знаю, ты читала…
— Не надо извиняться, Пол, — высокомерно перебила она мужа. И тотчас воскликнула: — Но вот господину декану, господину наставнику и мистеру Элиоту пришлось просидеть со мной целых полчаса!
— Ну, если их ждут в этом триместре только такие огорчения, то им можно просто позавидовать, — сказал Джего.
— Они вовсе не хотят мучиться из-за эгоизма чьих-то родителей…
Джего деликатно увел разговор в сторону, чтобы его жена смогла показать себя с наилучшей стороны. Не упомянула ли она про книгу, которую сейчас читает? Почему ей не захотелось поделиться с нами теми интереснейшими наблюдениями, о которых она рассказывала ему за чаем?..
Через несколько минут Кристл сказал:
— Надеюсь, вы простите нас, миссис Джего, если мы уведем вашего мужа в кабинет? Нам нужно обсудить с ним одно неотложное дело.
— О, вы вовсе не обязаны обращать на меня внимание, — раздраженно ответила она.
Разумеется, мы не были обязаны обсуждать дела колледжа при чьей-нибудь жене, будь то хоть сама леди Мюриэл. Но когда мы уходили, я глянул на миссис Джего и понял, что она прибавила к своей коллекции еще одно оскорбление. Джего наверняка предстояло услышать: «Они просто хотели показать, что я тут лишняя!»
В кабинете Джего сел за свой большой письменный стол, предназначенный для занятий со студентами. Стол был завален служебными письмами, экземплярами университетской газеты, копиями Устава и папками с делами студентов. Откашлявшись, Кристл проговорил:
— Мы пришли, чтобы задать вам один вопрос, Джего. Как вы отнесетесь к выдвижению вашей кандидатуры на должность ректора?
Джего вздохнул.
— Прежде всего я хочу сказать, — ответил он, — что очень вам благодарен. Уже то, что вы заговорили об этом, — большая честь для меня. Я глубоко тронут вашим вниманием.
Он оглядел нас с благодарной улыбкой.
— И особенно я тронут, если так можно выразиться, доверием Элиота. С вами-то мы старые друзья, однокашники, и меня уже давно не удивляет ваша доброта ко мне. Но вы не можете представить себе, Элиот, — теперь он обращался только ко мне, — как я польщен доверием человека, пришедшего в колледж недавно и совсем из другого мира. Я вам очень благодарен, Элиот.
И мои колебания только усилили его сегодняшнюю радость, подумал я. Мы не очень-то высоко ценим преданных и надежных приверженцев.
— У нас составилось ядро будущей партии ваших сторонников, — с холодком сказал Кристл, — поэтому-то мы и пришли к вам.
— Но мы должны предупредить вас, — вмешался Браун, — что не знаем мнения большинства. Однако, с другой стороны, у нас есть, как мне кажется, право сказать вам, что думают о будущих выборах по крайней мере еще два человека. Во-первых, Калверт — он прямо просил передать, что собирается голосовать за вас; а во-вторых, Найтингейл — он не уполномочивал меня давать обещаний, но, скорей всего, он вас тоже поддержит.
— Я совершенно уверен в этом, — вставил Кристл.
— Рой Калверт, — воскликнул Джего, — как это мило с его стороны! Но Найтингейл — вот уж от кого я не ожидал поддержки, решительно не ожидал.
— Мы и сами немного удивились, — сказал Браун и спокойно продолжил: — Не считая нынешнего ректора, нас в колледже тринадцать человек. Если исключить вас и предположить, что будет выдвинута еще одна кандидатура, то останется одиннадцать выборщиков. Чтобы пройти в ректоры, надо получить абсолютное большинство голосов, то есть семь. Лично мне кажется, что ядро в пять человек — это очень неплохо для начала. Как бы то ни было, ничего более определенного мы пообещать вам сегодня не можем, и, если вы откажетесь выставить свою кандидатуру, это будет огорчительно, но вполне понятно.
Джего положил руки на стол и принагнулся вперед.
— Я, по-моему, говорил вам, в разное время каждому из вас, что мне даже в голову не приходила мысль о ректорстве. Мне и сейчас еще трудно об этом думать. Но когда стало ясно, что нам придется выбирать нового руководителя, я поневоле об этом задумался — и думал, так сказать, до изнеможения. Я мучительно спрашивал себя — следует ли мне соглашаться на выдвижение моей кандидатуры, хочу ли я стать ректором и, наконец, справлюсь ли я с этой работой? За последнюю неделю я не спал несколько ночей подряд, пытаясь честно ответить на эти очень трудные вопросы. И по крайней мере на один из них я ответил себе совершенно определенно, так что уверенность не покидала меня даже под утро — вам, я думаю, тоже знакомы эти страшные предрассветные часы после бессонной ночи, когда вся ваша жизнь представляется вам ненужной и бесцельной. Так вот, скажу вам без лишней скромности, как близким друзьям: я уверен, что справлюсь с этой работой. Справлюсь лучше, чем кто-нибудь другой в нашем колледже. А поэтому, если вы действительно хотите выдвинуть мою кандидатуру, то у меня просто нет выбора.
— Очень рад, что вы так решили, Джего, — сказал Кристл.
— Замечательное решение, — поддержал друга Браун.
— Что же касается предвыборной кампании, — радостно улыбнувшись, заговорил опять Джего, — то я спокойно вверяю вам свою судьбу и нисколько не сомневаюсь, что таких надежных сторонников не было ни у кого из прежних ректоров.
Теперь разговор повел Кристл.
— У вас будут и противники, — сказал он.
— Вы думаете, меня это беспокоит? — спросил Джего.
— Не знаю, как вас, а нас вот беспокоит, — резко ответил ему Кристл. — Да иначе и быть не может — ведь мы берем на себя немалую ответственность. Среди ваших противников будут очень серьезные люди. Очень влиятельные. Они могут устроить вам настоящую обструкцию.
— Кого же вы имеете в виду? — поинтересовался Джего, все еще радостно взволнованный.
— Я пока не задумывался над этим, — ответил Кристл. — Но кое-кого можно назвать и не задумываясь. Винслоу, например. Старика Деспарда…
— Кроуфорда, — добавил Браун, — если его тоже не выдвинут на этот пост.
— Вряд ли можно говорить о беспристрастности Кроуфорда, — сказал Джего. — А Винслоу и Деспард… что ж, такие противники меня нисколько не огорчат. Они ведь просто озлобленные старики.
— Может быть, и старики, — сказал Кристл, — да при этом весьма влиятельные. И весьма энергичные: сидеть сложа руки и дожидаться, когда вас выберут в ректоры, они наверняка не станут. Мы, конечно, постараемся их нейтрализовать. У нас, как мне кажется, есть все основания рассчитывать на победу. Но предупреждаю вас — легкой победы не ждите!
— Спасибо, Кристл, спасибо, — весело, дружелюбно и покладисто воскликнул Джего. — Правильно, не давайте мне заноситься. Но меня все-таки очень радует, что нас поддерживает молодежь. Разве можно сравнить этих двух дряхлых воителей, Винслоу и Деспарда, с Элиотом и Калвертом? Если за нами пойдет молодежь, нам многое удастся сделать. Мы преобразуем наш колледж! Он прогремит на весь университет!
— Нам нужны средства, — осторожно сказал Кристл, но было заметно, что и он увлекся. — С нашим капиталом не очень-то размахнешься. Вот если нам удастся получить деньги…
— У вас впечатляющие планы, — перебив Кристла, обратился к Джего Браун. — Но я на вашем месте не стал бы о них пока распространяться. Люди могут заподозрить, что вы слишком честолюбивы. Нам незачем будить в них такие подозрения. И незачем вооружать наших противников — а ваша чрезмерная откровенность может дать им в руки действенное оружие.
Они сидели рядом со мной вокруг стола, и мне хорошо были видны их лица — решительные, целеустремленные: полнокровно-румяное, с пронзительным, острым взглядом у Брауна, горбоносое, властное у Кристла, выразительное, бледное, озаренное сверкающими глазами у Джего. Эти люди, все трое, добивались могущества и власти, но они были очень разными и по-разному хотели властвовать. Браун стремился руководить колледжем в полном смысле этого слова — разумно, мягко, искусно и незаметно; ему хотелось направлять, а не управлять, он не нуждался в должностях и титулах, подчеркивающих его власть; если он знал, что она у него есть, то больше его ничто не заботило.
Кристла вполне удовлетворяла должность декана, однако он хотел, чтобы в колледже — этом крохотном царстве — все чувствовали, что декан — человек по-настоящему могущественный. Более прямолинейный и непосредственный, менее изобретательный и хитроумный, чем его друг, он хотел постоянно ощущать свою власть, хотел, чтобы ему повиновались ежедневно и ежечасно. Добившись избрания Джего в ректоры и потом тайно влияя на него, Браун вполне удовлетворился бы сознанием своего незримого для других могущества. Кристлу такая награда показалась бы слишком неосязаемой. Ему было нужно, чтобы его заслуги открыто признали все — Джего, Браун, весь колледж. А в тот вечер он хотел твердо знать, что Джего прислушивается к его словам. Только этого он, впрочем, и хотел: его не обуревало честолюбие, но ему было совершенно необходимо реально ощутить свою силу.
Джего, как и Кристла, привлекал блеск полновластного могущества; однако ему хотелось не только власти. В отличие от своих нынешних союзников он был пылко честолюбив. В любом сообществе он стремился бы к первым ролям — хотя бы уже только для того, чтобы отличаться от других. Ему всегда импонировали чины и титулы, официально удостоверяющие его власть. Он жаждал именоваться ректором, жаждал открывать официальные собрания ритуальным зачином: «Я, Пол Джего, ректор…» Его завораживала грандиозная роскошь Резиденции, завораживал титул главы колледжа. Он мечтал войти в историю колледжа как «Д-р П. Джего, 41-й ректор». Титул ректора, автоматически выделяющий его из массы наставников, ректорские обязанности, освященные вековыми традициями, и величественные покои Резиденции виделись ему в ореоле волшебного блеска.
Но его привлекало не только личное могущество. Недаром он сказал Кристлу: «Мы преобразуем наш колледж!» Подобно большинству честолюбцев, он верил в свои исключительные способности. Он почти не думал о заработке, и, хотя ему нравились должностные почести, к его честолюбию примешивалась совершенно бескорыстная и, быть может, даже наивная жажда служить людям. Став ректором, он надеялся принести пользу колледжу. Временами, правда, он стремился к власти ради самой власти, но потом искреннее бескорыстие пробуждалось в нем снова. Он верил, что при нем в колледже воцарится спокойная и мирная, легкая и доброжелательная, творческая и вдохновенная атмосфера. Его не слишком волновал вопрос, как он этого добьется. Ему не хватало твердой основательности Кристла и Брауна, которые скромно определяли границы своих возможностей и последовательно добивались поставленных перед собою целей: убеждали Совет колледжа продлить Льюку стипендию для его научной работы, старались получить денежный вклад, обещанный сэром Хорасом, или изыскивали средства, чтобы учредить еще одну наставническую должность. У Джего не было ни их последовательности, ни их скромности; чудаковатый и склонный к театральности, честолюбивый и зачастую неблагоразумный, он вел себя иногда как сумасбродный эгоист, но обостренная интуиция, которой не было у его уравновешенных союзников, порой помогала ему поступать с необычайной дальновидностью.
Вечером, когда я вошел в профессорскую, Винслоу, Найтингейл и Фрэнсис Гетлиф о чем-то оживленно беседовали, но, увидев меня, сразу же замолчали. Потом Винслоу сказал:
— Добрый вам вечер, Элиот. Говорят, вы провели предварительное совещание с вашим кандидатом?
Найтингейл спросил:
— Он достойно вас принял?
— Все было прекрасно, — ответил я. — Жаль, что вам не удалось прийти. — Разумеется, это он рассказал Гетлифу и Винслоу о нашем совещании. Все трое были возбуждены, а Фрэнсиса, как я понял, одолевала злость. Он только утром вернулся из Швейцарии, его волевое, с тонкими и правильными чертами лицо покрывал глубокий ровный загар; он даже не улыбнулся мне, а я вдруг подумал, что с годами он все больше походит на персонажей картин Эль Греко.
— А вы что же — вообще не собираетесь встречаться со своим кандидатом? — спросил я у Винслоу. — Думаете вести всю подготовку письменно? — Порой ему даже нравилось, когда над ним подтрунивают, и он прекрасно знал, что я не боюсь его ядовитого языка. Он снисходительно усмехнулся.
— Кандидата, которого я соглашусь поддерживать, — ответил он, — можно будет с успехом охарактеризовать и на бумаге. Это ведь только про вашего нельзя написать ничего определенного.
— Мы должны выбрать руководителя колледжа, а не мелкого клерка, — напомнил ему я.
— Если колледж по безрассудству выберет в руководители доктора Джего, — ответил он, — то тут уж поневоле не увидишь разницы между ректором и клерком.
Найтингейла всегда радовали злобные шутки; он ухмыльнулся и сказал:
— А по-моему, доктор Джего — наименьшее зло. И я вполне готов его поддержать, если мы не найдем истинно достойного кандидата.
— Достойного кандидата найти в университете вовсе не трудно, — возразил ему Винслоу. Хотя он и говорил о поисках руководителя «на стороне», Браун был уверен, что ему непременно захочется «вернуться» в колледж и поддержать Кроуфорда, но точно мы его планов пока не знали.
— Наш колледж не склонен отдавать свои должности чужакам, — сказал Найтингейл. — Он приберегает их для своих любимчиков. Поэтому-то я и готов проголосовать за Джего.
Я услышал, как открылась дверь, и вошедший Кристл поздоровался за руку с Гетлифом, который не проронил до сих пор ни единого слова.
— Добрый вам вечер, декан, — проговорил Винслоу.
— Мы обсуждаем кандидатуру Джего, — с преувеличенной беззаботностью объяснил я Кристлу. — Получается, что двое за него, а двое — против.
— Весьма прискорбно, — сказал Кристл, все еще глядя на Гетлифа. — Если мы официально не изгоним из профессорской разговоры о выборах, она превратится в осиное гнездо. Сюда просто нельзя будет войти.
— А знаете, что произойдет, если мы их официально отсюда изгоним, уважаемый декан? — отозвался Винслоу. — Люди начнут неофициально шептаться о выборах по углам. Это, впрочем, произойдет в любом случае, — добавил он.
— Весьма прискорбно, — сказал Кристл, — что мы не в состоянии справиться со своими собственными трудностями.
— Замечательная мысль… — ехидно заметил Винслоу, но вошедший в это время дворецкий объявил, что обед подан, и его слова заглушили резкий ответ Кристла.
По дороге в трапезную Гетлиф отрывисто сказал мне:
— Нам надо поговорить. Я зайду к тебе после обеда.
Льюк прибежал, когда уже была произнесена предобеденная молитва; потом вошел Пилброу: за пятьдесят лет работы в колледже он так и не научился являться на обед вовремя. Его лысый череп сверкал, словно отполированный, его карие глаза молодо поблескивали. Тяжело отдуваясь, он торопливой скороговоркой извинился за опоздание; в семьдесят четыре года он все еще вел себя с порывистой и слегка наивной непосредственностью юноши.
Кристлу пришлось сесть рядом с Винслоу, но он сразу же обратился к Фрэнсису Гетлифу, который сидел напротив.
— Когда у нас состоится зимний праздник, Гетлиф? — спросил он.
— Вам следовало бы заносить такие даты в записную книжицу, уважаемый декан, — проговорил Винслоу. Кристл нахмурился. Он, разумеется, прекрасно знал дату праздника, но ему как-то надо было начать очень важный для него разговор.
— Двенадцатого февраля, — ответил Гетлиф. — Через месяц и один день. — Полгода назад Гетлиф стал экономом колледжа.
— Надеюсь, вы хорошо к нему подготовитесь, — сказал Кристл. — У меня, знаете ли, есть веские причины спрашивать вас об этом. Я пригласил на праздник очень почтенного гостя.
— Прекрасная идея, — машинально отозвался Гетлиф, думая о чем-то другом. — И кто же он такой?
— Сэр Хорас Тимберлейк, — объявил Кристл и оглядел сидящих за столом. — Вы наверняка о нем слышали.
— Я почти не знаю деловой мир, — сказал Винслоу, — но мне встречалось его имя в финансовых журналах.
— Его считают сейчас одним из самых преуспевающих дельцов, — уточнил Кристл. — Он председатель правления в фирме «Говард и Хейзлхерст».
Гетлиф поднял на меня глаза. С фирмой «Говард и Хейзлхерст» была связана судьба его жены, и я знал эту печальную историю. Услышав слова Кристла, Гетлиф грустно улыбнулся мне.
А губы Найтингейла искривила ехидная ухмылка.
— Сэр рыцарь бизнеса, — сказал он.
— Не вижу в этом ничего плохого, — огрызнулся Кристл.
— Я тоже, — послышался энергичный голос Пилброу с дальнего конца стола. — Бизнес меня не интересует, но мне совершенно непонятно, почему люди подсмеиваются над титулованными дельцами. А как иначе можно получить титул? Вспомните леди Мюриэл. Ведь ее предки Бевиллы были просто крупными дельцами елизаветинских времен. Вот бы ей это сказать! — Он весело расхохотался, а потом снова рассыпал торопливую скороговорку, обращенную на этот раз к Винслоу. — Беда наших предков, Годфри, не в том, что они были дельцами, а в том, что им не хватало размаха. Размахнись они пошире, нас неминуемо титуловали бы сейчас лордами. Мне порой до смерти обидно, что у меня нет титула. Особенно когда я посылаю заказ в магазин или слушаю бредни титулованных снобов о политике. Да, я с удовольствием стал бы красным лордом!
— Разумеется, — продолжал он, разматывая ниточку своих случайных ассоциаций, — снобизм — главная беда англичан. Куда более серьезная, чем все другие пороки, в которых обвиняют нас иностранцы. — Он говорил так быстро, что многие его слова было совершенно невозможно разобрать. Но цитату из Хевлока Эллиса — насчет «lе vice angiaise»[12] — я все же расслышал.
Он очень обрадовался, что вспомнил эту фразу, а успокоившись, объявил Гетлифу:
— Я, между прочим, тоже пригласил на праздник интересного гостя.
— Кого же, Юстас?
Пилброу назвал имя довольно известного французского писателя и гордо оглядел сидящих за столом наставников.
В нашем колледже плохо знали современную мировую литературу, и почти никто не понял, о ком идет речь. Однако, чтобы не огорчить Пилброу, все дружно выразили ему свое одобрение. Все, кроме Кристла и Найтингейла. Кристл разозлился из-за сэра Хораса: он всегда стремился к абсолютному успеху и ревниво оберегал своих кумиров, а тут мало того, что на достоинство его гостя сначала посягнул Найтингейл, но потом с ним еще сравнили какого-то не слишком знаменитого, да еще и неизвестного самому Кристлу француза.
Его очень раздосадовало и мое горячее желание познакомиться с этим серьезнейшим, как я сказал Юстасу, писателем.
А Найтингейл просто ненавидел Пилброу — хотя ненавидеть этого милого старика было, по-моему, совершенно невозможно. Он завидовал его веселой непринужденности и широким знакомствам в среде европейской интеллигенции. Он решительно ничего не знал об его друзьях, но испытывал ненависть и к ним. Когда Пилброу назвал имя своего гостя, Найтингейл только усмехнулся.
Все остальные искренне симпатизировали Пилброу. Даже Винслоу сказал без обычного ехидства:
— Я весьма далек от всей этой новейшей гуманитарии, Юстас, но я не прочь пообщаться с вашим гением. На моем родном языке, разумеется.
— Посадить его рядом с вами, Годфри?
— Вы очень любезны, Юстас. Очень.
Пилброу просиял. Даже самые молодые из нас называли его просто по имени. Другого такого человека в колледже не было. Он и правда походил на красного лорда. Многие европейцы так о нем и думали, хотя на самом-то деле его отец, директор привилегированной средней школы, не оставил ему в наследство ни титулов, ни настоящего богатства. Чудак, тонкий ценитель искусства и дилетант с широчайшим кругом интересов, он подолгу жил за границей, но был истинным британцем из высших слоев среднего сословия, британцем до мозга костей — тепличным растением спокойного девятнадцатого века. Мировая война ничуть не поколебала его мягкой, но неистребимой уверенности в праве каждого человека жить там, где ему хочется, и так, как ему нравится.
Если его и мучила порой тоска, то он мастерски умел ее подавлять. В отличие от большинства стариков он почти не говорил о прошлом. Его академической специальностью была литература римлян, а лучшей работой — книга о Петронии, его любимом римском писателе, написанная, как, впрочем, и все другие, живым, ясным, вразумительным языком, удивительно не похожим на его восторженно бессвязную устную речь. Но он не любил говорить о римской литературе. Гораздо вдохновенней рассказывал он про какого-нибудь только что открытого им гениального европейца, который, по его уверениям, должен был стать через несколько лет величайшим писателем.
Он колесил по Европе, самозабвенно отыскивая новые таланты. Одно из его чудачеств было особенно хорошо известно: он никогда не надевал фрак, отправляясь на званый обед в странах с тоталитарным режимом, — а потом, за обедом, всем и каждому объяснял, почему он так поступает. Ему невозможно было растолковать, что он ведет себя по нынешним временам чересчур независимо, а его почтенный возраст и положение, его широкая известность в академических, художественных и великосветских кругах почти всех европейских стран только доставляли британским дипломатам массу хлопот. Не меньше хлопот приносила им и другая его привычка: он часто приглашал в Англию неугодных своим властям европейских писателей и тратил на них почти все свои деньги. Он был готов пригласить к себе любого человека, которого порекомендовал ему кто-нибудь из его друзей. «Дружеские связи — вот основа жизни», — радостно говаривал он. И тут же добавлял: «Дружеские связи ко многому обязывают, особенно связи с хорошенькими женщинами, но зато многим и одаривают — если перерастают в любовные».
Он был холостяком, но одиночество ничуть не угнетало его. А если и угнетало, то он умело скрывал это от своих знакомых. На людях он вел себя как семидесятичетырехлетний enfant terrible[13]. И этот совершенно неукротимый старик, который, впрочем, никому не казался стариком, постоянно помогающий другим, заботился только о своих собственных радостях — вот что меня восхищало в нем больше всего.
Кристл опять заговорил о празднике:
— Есть одно обстоятельство, про которое мы не должны забывать. Я уже предупредил моего гостя. Не знаю, что думают об этом другие, а я уверен — нельзя устраивать праздник, когда рядом, в Резиденции, не догадываясь о своей судьбе, умирает наш ректор. И вместе с тем у нас нет выхода. Потому что, если мы отменим праздник, ректор поймет, в чем дело. Но если ему скажут правду перед праздником — хотя бы всего лишь за час до начала, — нам придется его отменить. Надеюсь, среди нас нет глупцов, которые этого не понимают?
— Надо думать, что нет, — сказал Винслоу. — И это очень приятно, однако до чрезвычайности странно… вы согласны со мной, декан?
Он сказал это со свойственной ему язвительной вежливостью и очень удивился грубому ответу Кристла. Он не понимал, и не понял даже после резкой отповеди Кристла, что тот-то говорил вполне искренне, с глубоким чувством, и его оскорбила ядовитая шутка Винслоу. Казначей в свою очередь стал еще язвительней, и в их перепалку тут же ввязался Найтингейл.
Льюк, по-всегдашнему наблюдательный и сдержанный, молча следил за разгорающейся ссорой.
Никому из нас не пришло в голову посидеть после обеда в профессорской за бутылкой вина. Пилброу сразу же отправился к кому-то в гости — художественная интеллигенция Кембриджа вот уже больше пятидесяти лет считала, что без него, если он был в Англии, не могло состояться ни одной вечеринки, — а мы были слишком взвинчены, чтобы провести хотя бы еще полчаса за одним столом. Винслоу, буркнув свое традиционное «доброй вам ночи», неторопливо двинулся к выходу, держа в руке университетскую шапочку, которую он, единственный из нас, всегда педантично надевал, идя в профессорскую. Потом распрощался я и, сразу вслед за мной, Гетлиф.
Он заговорил, едва мы переступили порог моей гостиной:
— Послушай, меня очень тревожат ваши разговоры про Джего.
— Почему?
— Да потому, что это идиотизм! Он не может быть ректором. Я просто не понимаю — о чем ты думаешь!
Мы стояли посреди комнаты. На лбу у Фрэнсиса, как и всегда, когда он злился, вздулась вена. Загар придавал ему цветущий вид, но, всмотревшись внимательней, я заметил, что он очень утомлен: под глазами у него явственно обозначились нездоровые темные мешки. Вот уже несколько месяцев он работал, что называется, за двоих: изучал по своей собственной научной программе природу ионосферы и выполнял секретное задание Министерства авиации. Тайна сохранялась очень строго, и мы узнали о подробностях только через три года, а тогда он скупо объяснял нам, что занимается теоретическими основами радиолокации. Его усталость усиливало бремя ответственности и грустная разочарованность. Незадолго перед этим он закончил серьезную работу, но она не получила того признания, на которое он рассчитывал, и его положение в научном мире было сейчас далеко не блестящим. Его опередили даже некоторые совсем молодые физики, и ему было тяжело это сознавать.
Он с головой ушел в новую работу, но первые результаты не слишком радовали его. А подступающие выборы ректора не сулили ему ничего, кроме лишних хлопот. Он не хотел думать про выборы, его целиком поглощали проблемы противовоздушной обороны, тем более что он сомневался в правильности своих новых идей, касающихся распространения радиоволн. Так что предвыборная борьба вызывала в нем только глухое раздражение и тоскливое недовольство.
Мы познакомились десять лет назад и очень быстро сделались приятелями — не близкими друзьями, а именно приятелями: нас сблизило взаимное уважение и доверие. Нам обоим недавно перевалило за тридцать — ему было тридцать четыре года, а мне тридцать два, — у нас были сходные взгляды и похожие судьбы. Он рекомендовал меня Совету колледжа, когда мне вконец опротивела жестокая конкурентная борьба в Коллегии адвокатов, и за те три года, что я проработал в Кембридже, мы неизменно поддерживали друг друга, всегда оказываясь единомышленниками во всех серьезных вопросах, так что наше взаимное доверие постоянно укреплялось. Но сегодня — в первый раз — мы никак не могли договориться.
— Я просто не понимаю, о чем ты думаешь! — воскликнул Фрэнсис.
— Он будет неплохим ректором, — сказал я.
— Чепуха. Идиотская чепуха! Объясни мне — что он сделал серьезного?
Ответить на его вопрос было не так-то просто. Джего, специалист по английской словесности, опубликовал несколько работ о сочинениях пуритан, обосновавшихся в Новой Англии. Все его работы отличались добротностью, особо можно было отметить статьи об Уильяме Брэдфорде… но мне не хотелось кривить душой, разговаривая с Фрэнсисом.
— Что ж, я согласен — он отнюдь не выдающийся ученый.
— Ректор колледжа должен быть выдающимся ученым.
— Это желательно, Фрэнсис, но не это самое главное. Не будь педантом.
— Ну так скажи мне — что он сделал серьезного? Он никакой не ученый, и его нельзя выбирать в ректоры.
— Он человек, Фрэнсис, превосходный человек, а это гораздо важней для руководителя, чем ученые заслуги.
— Он пустышка…
В тоне Гетлифа ощущалась резкая враждебность, я старался сдерживаться, но понимал, что мои возражения тоже звучат не слишком дружелюбно.
— Дальтоника не порадуешь рассказом про радугу, — сказал я. — Ты мог бы поверить мне…
— Что тебя радуют некоторые человеческие качества, — докончил за меня Гетлиф. — А я сейчас не могу думать о твоих радостях — мне нужно выбрать достойного ректора.
— Если тебе кажется, что для выборов ректора не нужен здравый смысл, то ты жестоко ошибаешься.
Гетлиф, широко и стремительно шагая, прошелся по гостиной — три шага к камину и три обратно; звук его шагов резко взломал воцарившуюся в комнате тишину.
— Послушай, — проговорил он, — ты взял на себя какие-нибудь обязательства?
— Самые определенные.
— Идиотская безответственность. Ты же всегда был разумным человеком. А это просто сумасшествие какое-то.
— Да, я взял на себя совершенно определенные обязательства, — повторил я. — Но мне было бы вовсе не трудно отказаться от них — если б я увидел, что это разумно. Но это же неразумно. На мой взгляд, Джего справится с обязанностями ректора лучше, чем кто-нибудь другой.
— А ты не подумал о том, что он безмозглый консерватор? Ну можно ли сейчас выбирать в ректоры ничего не понимающего консерватора — тем более если в колледже есть люди широких взглядов?
— Меня вовсе не радует его консерватизм…
— Однако ты все-таки собираешься его поддерживать.
— Для ректора колледжа консерватизм не такое уж большое зло.
— Консерватизм всегда зло, особенно если им заражен влиятельный человек. И ты сам это прекрасно знаешь. Мир стал таким неустойчивым, что любая мелочь имеет теперь огромнейшее значение. Одуревшие от чванства консерваторы думают, что они ведут себя основательно и благоразумно. А я уверен — их благоразумная основательность чревата бесповоротным союзом с фашистами или войной, в которой нас могут так расколотить, что только мокрое место останется.
В словах Фрэнсиса звучала тяжкая, застарелая злость. Он был радикалом — как и многие ученые его поколения. Они понимали, что через два-три года именно им придется взять на себя всю полноту ответственности за судьбу страны. Фрэнсиса одолевала такая тяжелая усталость, что мне вдруг расхотелось ему возражать.
— Разумеется, ты прав, Фрэнсис, — проговорил я. — Мне кажется, что Джего будет достойным ректором, но мои убеждения ничуть не изменились.
Он улыбнулся, и морщинки-лучики, разбежавшиеся на мгновение по его лицу, смягчили его суровую угрюмость; но улыбка сразу же угасла.
— Ну хорошо, а ты-то кого предлагаешь? — спросил я.
— Как будто ты не знаешь! Кроуфорда, конечно.
— Вот уж кто действительно пустой человек! Самонадеянный. Ограниченный. Неумный…
— Он серьезный ученый. И это еще скромно сказано — серьезный.
Другого мнения о Кроуфорде я никогда и не слышал. Кое-кто утверждал даже, что он один из лучших современных биологов.
— У него передовые взгляды. И он не боится их высказывать, — продолжал между тем Гетлиф.
— Он тошнотворно самодоволен…
— Ученые его ранга редко придерживаются радикальных взглядов. А ведь к их высказываниям очень внимательно прислушиваются. Как же ты не видишь, что ректор-радикал принесет обществу огромную пользу?
— Возможно, — согласился я. Мы немного поостыли и начали слушать друг друга. — Вполне возможно. Но подумай, принесет ли он пользу колледжу?
Немного помолчав, я добавил:
— Он совершенно бесчувственный человек. У него рыбья кровь. И ни на грош воображения.
— А Джего, значит, не такой?
— Как человек, он полная противоположность Кроуфорду.
— Ну, идеальных людей не бывает, — сказал Гетлиф.
Я спросил:
— Так, по-твоему, кандидатуру Кроуфорда тоже выдвинут?
— Обязательно — если мое мнение что-нибудь значит, — ответил Гетлиф.
— А с Винслоу ты разговаривал?
— Пока нет. Но я уверен — он поддержит Кроуфорда. Деваться-то ему некуда.
Правильно, подумал я. Винслоу неопределенно толковал о поисках руководителя на стороне — и нарочито не называл никаких имен. Значит, в глубине души он все же надеется, что ему тоже предложат баллотироваться на этот пост, — надеется, хотя прекрасно знает, как его не любят, и, конечно же, помнит, что в прошлый раз ему тоже никто не предложил выставить свою кандидатуру. Да, деваться ему некуда, он должен поддержать Кроуфорда.
— Других серьезных претендентов нет, — сказал Гетлиф. И тотчас спросил — резко, настойчиво: — Так за кого ты будешь голосовать?
Мне очень не хотелось с ним ссориться. И все же, немного помолчав, я ответил:
— К сожалению, Кроуфорд для меня пустое место. Я понимаю, о чем ты толкуешь. Но считаю, что ректор прежде всего должен быть человеком. Л поэтому буду голосовать за Джего.
Лицо Гетлифа вспыхнуло, на лбу явственней обозначилась вена.
— Чудовищная безответственность, — проговорил он. — Чтобы не сказать больше.
— Будем считать, что мы не сошлись во мнениях. — Я с трудом удержался от тех резких слов, которые вертелись у меня на языке.
— Хоть убей, не понимаю, зачем ты так поспешил, — сказал Гетлиф. — По-моему, у меня было право надеяться, что ты со мной посоветуешься.
— Если б ты не уехал, я бы непременно с тобой посоветовался.
— С другими-то ты наверняка это обсуждал.
— Конечно.
— Да, трудно мне теперь будет считать тебя надежным человеком…
— Прекрати, Фрэнсис, — сказал я. — У меня ведь тоже может лопнуть терпение…
— Значит, ты намерен и дальше поддерживать этот идиотизм? — рявкнул он.
— Разумеется.
— Ну так обещаю тебе — я приложу все силы, чтобы у вас ничего не вышло!
У главного входа громоздились горы чемоданов, во двориках перекликались звонкие молодые голоса, тяжело нагруженные тележки привратников гремели и грохотали по каменным плитам. В трапезной все лавки у столов были заняты, шум прекращался только во время молитвы, и весь вечер на лестницах, куда выходили комнаты студентов, слышались торопливые шаги. Гомон во двориках затих только к ночи; выгнанные голодом крысы возвращались после каникул на обжитые места — в кухне снова появились запасы продуктов. Официальное собрание членов Совета было назначено на следующий понедельник — первый понедельник учебного триместра.
Собрание, как обычно, начиналось в половине пятого пополудни, и понедельник был традиционным днем собраний, которые неукоснительно проводились каждые две недели; в четыре часа, тоже как обычно, прозвенел колокол, и я, торопливо отыскивая мантию, ясно представил себе спешащих к профессорской коллег — Браун спускался по лестнице своей служебной квартиры, Гетлиф и Кристл, свернув с улицы Сиднея, входили в главные ворота колледжа, легко шагал через внутренние дворики Джего… Профессорская ничуть не походила сегодня на уютную комнату для послеобеденного десерта: вливавшийся сквозь окна с незадернутыми шторами серовато-холодный свет зимних сумерек подчеркивал яркую желтизну уже включенных электрических ламп, стол, накрытый плотной бумагой, сиял сурово-официальной белизной, вместо бокалов на нем стояла чернильница, лежали карандаши и ручки, возвышались стопки промокательной и писчей бумаги.
Профессорская казалась непривычно большой и вместе с тем тесно заставленной, потому что в дни собраний сюда вносили еще один стол — для чая. К чаю обыкновенно подавалась обильная закуска: на дополнительном столе, кроме серебряных чайников и кувшинов для воды, стояли тарелочки с маслом и блюда с хлебом — белым, серым, обдирным, изюмным и коричным, красовался заранее нарезанный гигантский фирменный торт нашего колледжа, виднелись тарелки с пирожками, пирожными и горячими кексами, которые были прикрыты массивными серебряными крышками. В четыре часа, за тридцать минут до собрания, колокол сзывал к чаю, поэтому-то мы и являлись в профессорскую без опозданий.
Старый Гей пришел в тот день раньше всех и, пододвинув к чайному столу стул, с аппетитом уписывал все, до чего мог дотянуться; остальные пили чай стоя, взяв со стола пирожок, ломтик торта или кекс.
— Как поживаете, Кристл? — весело спросил Гей, оторвавшись на мгновение от еды. — Вы пробовали пирожки с начинкой из лимонного варенья?
— Пробовал, благодарю вас, — ответил Кристл.
— Примите мои поздравления! — воскликнул Гей.
Через несколько секунд он опять поднял голову.
— А! Рад видеть вас, Калверт! Я думал, вы уже уехали. Попробуйте этот замечательный кекс.
— Спасибо, он, пожалуй, слишком велик для меня, — сказал Рой.
— Я должен принести свои поздравления эконому! Примите мои поздравления, Винслоу, чай сегодня выше всяких похвал.
— Дорогой профессор, — отозвался Винслоу, — эконом из меня в свое время получился весьма посредственный, и я нахожу себе оправдание только в том, что это время кануло в прошлое четверть века назад.
— Ну так передайте мои поздравления новому эконому, — нисколько не смутившись, поручил ему Гей и взял с тарелочки шоколадный эклер. — Скажите ему от моего имени, что он замечательный эконом.
Мы стояли вокруг стола, пили чай и закусывали; в профессорской не было одного только Кроуфорда; до меня со всех сторон доносились обрывки приглушенных разговоров. Браун перемолвился о чем-то с Кристлом, и тот подошел к заместителю ректора Деспард-Смиту, который важно, но с недоумением слушал Роя Калверта. Кристл потянул Деспарда за рукав мантии и отвел его к окну; хрипловатый шепот Кристла тонул в общем разноголосом гомоне, и я слышал лишь отдельные слова: «…ректор… только объявить… не следует обсуждать… думают, что это было бы неуместно…» Как и всегда перед обсуждением важного события, профессорскую наполняли глухо шелестящие шепотки.
Пробило половину пятого. Деспард-Смит, по-обычному торжественно, сказал: «Время начинать», и мы принялись рассаживаться вокруг стола для совещаний в порядке старшинства — по левую и по правую руку от председателя. Председательское место занял Деспард, и слева от него, вкруговую по часовой стрелке, должны были сесть Пилброу, Кроуфорд (который все еще не пришел), Браун, Найтингейл, я, Льюк, Калверт, Гетлиф, Кристл, Джего, Винслоу и Гей.
Этот освященный традицией порядок привел у нас к тому, что самым яростным противникам приходилось сидеть бок о бок друг с другом: Джего с Винслоу, Кроуфорду с Брауном, Найтингейлу со мной.
Деспард-Смит оглядел собравшихся, дожидаясь тишины. Его мрачное морщинистое лицо над стоячим воротником мантии казалось землисто-серым. Ему было семьдесят лет, и только он один из наставников был рукоположен, хотя никогда не брал на себя прихода, — он жил в колледже с тех самых пор, как пятьдесят один год назад поступил в университет. Кончая курс, он с отличием сдал отмененные теперь выпускные экзамены по математике и сразу же, как тогда нередко делалось, был кооптирован в Совет колледжа. Однако математику он вскоре забросил и с тридцати до шестидесяти лет бессменно проработал казначеем. Скаредный и расчетливый, словно французский крестьянин, он сэкономил колледжу немало денег — всякий раз, когда перед Советом вставал вопрос о непредвиденных расходах, он предрекал, что колледж неминуемо обанкротится. Самые избитые и банальные фразы звучали у него торжественно и веско. Он считал, что наделен тонким чувством юмора, и Рой Калверт, играя на его самоуверенности, не уставал подтрунивать над ним.
Ректор имел право назначать себе заместителя без обсуждения его кандидатуры на Совете, и в декабре, когда Ройс заболел, он официально назначил своим заместителем Деспард-Смита — за тридцать лет, которые тот проработал казначеем, все пожилые члены Совета, и Ройс, видимо, тоже, привыкли считать его главной фигурой в колледже.
— Итак, п-первый п-пункт п-повестки дня… — слегка заикаясь и словно бы удваивая первый звук в опорных словах, проговорил Деспард: эта манера, как он думал, придавала его речам дополнительную весомость.
Всем хотелось обсудить в первую очередь вопрос о ректорстве, а кое-кто просто не мог думать ни о чем другом; однако нам и в голову не пришло нарушить традиционный порядок. Устав строго регламентировал очередность вопросов на собраниях — сначала дела колледжского прихода, потом финансы. И вот мы покорно, но совершенно равнодушно пустились в рассуждения о кандидатуре священника. Он получал от колледжа триста двадцать пять фунтов в год и просторный дом, за который ему не надо было платить. В восемнадцатом столетии — а с тех пор оплата этой должности не изменилась — триста двадцать пять фунтов были большими деньгами, и тогда члены Совета, все как один клирики, наперебой добивались места приходского священника. Но в двадцатом веке мало кому хотелось брать на себя приход. Деспард-Смит предлагал поручить эту должность какому-то своему сверстнику; Рой Калверт выдвигал кандидатуру своего молодого приятеля — католика.
Совет считал, что кандидат Деспарда немного староват, и вместе с тем о приятеле Роя никто не желал даже думать, хотя Рой заводил о нем речь на каждом собрании. Рой решительно не чувствовал настроений Совета: ему не хватало, если так можно выразиться, «дубоватости»; он вполне здраво беседовал с любым членом Совета tete-a-tete, но когда они собирались все вместе, он совершенно переставал их понимать. Однако тут Рою не помогло бы даже искусное мастерство Брауна. Как только Рой Калверт заговаривал про своего приятеля, Джего, велеречивый агностик, мгновенно вспоминал о своем ирландском протестантстве, а вслед за ним и все наши неверующие ученые превращались в фанатичных англиканцев.
Ничего нового не произошло и на этот раз. Совет отклонил обе кандидатуры.
Когда обсуждение первого пункта заканчивалось, вошел Кроуфорд и без лишнего шума, однако нисколько не тушуясь, занял свое место. У него была уверенная, хотя довольно тяжелая походка слегка ожиревшего, но все еще сильного человека.
— Прошу прощения, господин председатель, — сказал он. — Я предупреждал вас, что мне придется задержаться на факультетском совещании.
Деспард-Смит, со своей всегдашней угрюмо-торжественной миной, кратко, но точно пересказал ему доводы выступавших: «собрание, как это ни прискорбно, постановило отклонить обе кандидатуры и оставить вопрос открытым», — но, может быть, у доктора Кроуфорда есть какие-нибудь конструктивные предложения?
— Нет, господин председатель, мне нечего предложить, — мягким басом, с чуть заметным шотландским акцентом, ответил Кроуфорд. Он всегда был уверен, что к его словам прислушиваются, и без труда завладевал вниманием собеседников. На его округлом бесстрастном лице с мелкими чертами тускло мерцали круглые немигающие глаза. Он довольно коротко стригся, и, хотя ему уже исполнилось пятьдесят шесть лет, его прямые, ничуть не поредевшие черные волосы глянцевито блестели. Обращаясь к Деспарду, он равнодушно-вежливо улыбнулся ему.
Финансовые дела заняли немного времени. Совет решил продать один из когда-то пожертвованных колледжу земельных участков за сумму, равную двадцатилетней ренте; колледж владел самой разной недвижимостью, которую жертвовали ему вот уже пятьсот лет на самых разных условиях; некоторые давние дары, сохранившие, в силу юридических особенностей передачи, свою первоначальную денежную стоимость, зачастую превращались со временем в бессмысленную обузу; а об исторической или антикварной ценности древних пожертвований Совет колледжа никогда не задумывался.
— Что ж, если ни у кого нет дополнений, — почти с угрожающей торжественностью проговорил Деспард-Смит, — значит, пора перейти к следующему — и самому важному на сегодня — делу. Едва ли можно преувеличить серьезнейшие последствия того, что я должен вам сообщить.
Он сурово оглядел всех сидящих за столом. Льюк, как раз дописавший в это время последнюю фразу протокола, шепнул что-то Калверту. Под взглядом Деспарда он смущенно покраснел и умолк; комнату затопила глубокая тишина.
Деспард-Смит откашлялся.
— В какой-то степени вы уже, наверно, подготовлены к тому трагическому сообщению, которое я должен сделать. Когда ректор назначил меня два месяца назад своим заместителем, я был уверен, что в этом триместре он уже снова возьмет бразды правления в свои руки. Я не мог себе представить, что именно мне придется сообщить вам новость, мрачнее которой я не слышал за все время моей работы в колледже. — Деспард помолчал. — Мне сообщили, — заговорил он снова, — и сообщили со всей достоверностью, что дни ректора с-сочтены.
Он опять замолчал и после паузы добавил:
— Как вы понимаете, я решительно не знаю, есть ли у нас хотя бы м-малейшие основания надеяться на ошибку врачей.
Кроуфорд спросил:
— Могу ли я сделать заявление, господин председатель?
— Пожалуйста, доктор Кроуфорд.
— Я хочу предупредить вас, господа, — не как член Совета, а как медик, — что на благополучный исход тут рассчитывать не приходится, — словно бы не замечая устремленных на него взглядов, совершенно бесстрастно проговорил Кроуфорд и сел. Глаза Джего вспыхнули.
— Значит, вы п-подтверждаете, доктор Кроуфорд, что дни ректора сочтены? — спросил его Деспард.
— К сожалению, это неоспоримо, — ответил Кроуфорд. Он был физиолог, особенно широко были известны его работы о структуре головного мозга. Глядя на его короткие толстые пальцы, я порой с трудом верил, что он, как мне говорили, искуснейший и талантливый экспериментатор.
— Итак, свидетельство доктора Кроуфорда не оставляет нам н-никакой надежды, — сказал Деспард-Смит.
— И вот еще что я должен добавить, — проговорил Кроуфорд. — Это не может тянуться долго. К концу пасхального триместра колледж, по всей вероятности, останется без руководителя.
— Что ж, спасибо, доктор Кроуфорд, теперь мы знаем самое худшее, — сказал Деспард-Смит.
— Я посчитал своим долгом сообщить коллегам все, что известно мне самому.
Фактически ничего нового он не сказал, но, благодаря его непоколебимой уверенности, мрачно торжественной манере Деспарда и строго официальной обстановке собрания, вокруг стола, словно по электрической цепи, прокатилась волна гнетущей напряженности.
Сколько-то времени все молчали, потом Винслоу сказал:
— Свидетельство доктора Кроуфорда четко определило наше будущее. И я так понимаю, что теперь нам, с вашего разрешения, господин председатель, надобно обсудить вопрос о приближающихся выборах.
— А я решительно не понимаю, о чем вы толкуете, — мгновенно откликнулся Кристл.
— Мне кажется, что я выразился достаточно ясно, — сказал Винслоу.
— А я вот не понял, — повторил Кристл. Этой техникой — упорно не понимать, о чем толкует собеседник, — Кристл постоянно пользовался на собраниях. — По-моему, нам надо освежить в памяти тот пункт Устава, в котором говорится о выборах ректора.
— Может быть, вы зачитаете нам этот пункт, господин председатель? — предложил Деспарду Браун.
— Я готов выполнить л-любую волю собрания.
— Да зачем нам понапрасну терять время? — спросил Гетлиф.
— А я требую, чтобы Устав был прочитан, — уперся Кристл.
Винслоу и Кроуфорд переглянулись, но Деспард уже открыл лежащий перед ним Устав и начал читать — слегка нараспев и немного в нос:
— «Удостоверившись, что должность ректора освободилась, старший член Совета должен не позже чем через сорок восемь часов провести собрание Совета. При отсутствии вышеназванного члена Совета или если он по каким-либо иным причинам не может выполнить свой долг, его замещает следующий по старшинству член Совета и т. д. Собрав в надлежащее время Совет, старший его член обязан объявить, что должность ректора освободилась, а также проследить за тем, чтобы официально заверенное им объявление об этом факте было вывешено на всеобщее обозрение при входе в храм колледжа не позднее полуночи дня собрания; в объявлении должна быть указана точная дата выборов нового ректора, в соответствии с предписаниями настоящего Устава. В соответствии с этими предписаниями выборы должны состояться в десять часов утра на пятнадцатый день после дня собрания, если должность ректора освободилась во время учебного триместра, или на тридцатый день после дня собрания, если должность ректора освободилась во время каникул».
Как только Деспард-Смит замолчал, раздался звонкий голос Гея:
— Так-так. Очень интересный документ. Очень замечательный. Удивительно точный.
— Вот про это-то я и говорил, — заметил Кристл. — Пока должность ректора не освободилась, мы не имеем права начинать официальную подготовку к выборам. Вопрос автоматически снимается. Предлагаю перейти к следующему вопросу.
— Кому нужен этот формализм? — зло спросил Винслоу. — Раньше я что-то не замечал у нашего декана такой тяги к соблюдению всех формальностей…
— Да совершенно же очевидно, что этот вопрос надо обсудить, — сказал Фрэнсис Гетлиф.
— Я уверен, господин председатель, — с открытой и мягкой улыбкой проговорил Браун, — что декан именно это и имел в виду. Насколько мне известно, декан надеется — да и все мы, я думаю, тоже, — что нам удастся глубоко и всесторонне обсудить этот вопрос, чтобы выяснить волю большинства. А суть разногласий действительно чисто формальная — должны ли мы обсуждать это в частном, так сказать, порядке или официально.
— Правда, для тех, кто не умеет столь мастерски смягчать разногласия, — с ядовитейшей и злобной улыбкой сказал Винслоу, — их суть выглядит гораздо резче: будем ли мы разговаривать в открытую или немедленно начнем шептаться по закоулкам и плести интриги.
— Теперь уже не как медик, а как член Совета, — вставил Кроуфорд, — я утверждаю: будет очень глупо, если мы не используем оставшиеся несколько месяцев для подготовки к выборам.
— С этим-то все, по-моему, согласны, — сказал я. — Нам просто надо решить, уместно ли обсуждать будущие выборы на официальных собраниях.
— Тайные шепотки — против открытых переговоров, — определил Винслоу, и губы Найтингейла искривила ухмылка.
Деспард-Смит явно не знал, как поступить.
— В моей долголетней практике не было подобного случая, — признался он.
И тут вдруг заговорил Пилброу — очень быстро и необыкновенно горячо:
— Неужели вы не понимаете… да как же можно обсуждать на официальных собраниях выборы нового ректора… Когда председатель… когда ректор, который должен на них председательствовать, в это время умирает!.. В жизни не видел такой бесчувственности!
Сначала он никак не мог сформулировать свою мысль, но в конце концов это ему удалось. Однако все давно уже привыкли не обращать внимания на его слова: не успел он замолчать, как заговорили одновременно Кристл и Браун, а их голоса перекрыл в свою очередь голос Джего — напористый и сильный, хотя довольно глухой: он звучал резковато и немного как бы гортанно. Но когда Джего хотел сказать что-нибудь важное, он умел заставить себя слушать. Я заметил в его не прикрытых очками глазах — очки он держал в руке — необычайную для него твердость.
— Я уверен, — проговорил он, — что мы сейчас услышали решающее слово. Господин Пилброу — не в первый уже раз — продемонстрировал нам чувства истинно благородного человека. Господин председатель, ректор нашего колледжа, который сейчас болен, поручил вам быть его заместителем и председательствовать вместо него на собраниях. Мы знаем, что нам предстоит найти ему замену, хотя это вовсе не легко. Так давайте сделаем это достойно, не оскорбляя ничьих чувств, то есть не на собраниях, которые он все еще номинально возглавляет!
Когда Джего сел, в комнате воцарилась глубокая тишина.
— Ну вот, больше не о чем и говорить, — подытожил Рой Калверт.
— Я предлагал перейти к следующему пункту повестки еще десять минут назад, — сказал Кристл, с властным превосходством глядя на Деспарда. — И насколько я понял, господин Браун поддержал меня. Так не пора ли нам проголосовать? Я готов дожидаться этого хоть весь вечер.
Предложение Кристла было принято семью голосами против четырех: Пилброу, Джего, Браун, Кристл, я, Калверт и Льюк проголосовали «за», а Винслоу, Кроуфорд, Найтингейл и Гетлиф — «против».
Ни Деспард, ни Гей не голосовали.
После собрания я уловил ядовитую реплику Винслоу о «возвышенных джентльменах, которые ловко приспосабливают себе на потребу благородные чувства». Размышляя о голосовании, я решил, что оно походило на рекогносцировку перед выборами. Найтингейл поддержал наших противников — только ли из-за своей подозрительности по отношению к Брауну и Кристлу? Среди сторонников Джего он казался самым ненадежным. Деспард-Смит, скорее всего, должен был примкнуть к партии Кроуфорда. А Гей? От него можно было ждать чего угодно. Пилброу, видимо, собирался поддержать Джего. Это меня очень порадовало.
Через два дня колледж обошла записка Винслоу:
«Всем, кто не склонен голосовать за д-ра Джего, я предлагаю собраться у меня 22 января с. г. в 2 ч. 30 мин. пополудни для обсуждения возможной кандидатуры на должность ректора колледжа. Г. Г. В.»
Винслоу размножил эту записку в конторе казначейства и послал членам Совета. Она вызвала в колледже много толков.
— Невозможный человек, — сказал Кристл. — Вечно он норовит превратить колледж в балаган.
— Похоже, что ближайшие месяцы будут у нас довольно бурными, — заметил Браун.
Джего посетовал:
— Мне бы попридержать язык — так нет же, всегда я всех против себя восстанавливаю…
И меня, и Калверта обслуживал Бидвелл, но жил Калверт не по соседству со мной в первом дворике, а в старинной башне между двумя внутренними двориками, над кухней колледжа, так что окна его гостиной выходили во второй дворик — как раз туда, где располагались комнаты Винслоу. Мы договорились с Калвертом, что двадцать второго января я приеду к нему сразу после и Пилброу. Пилброу жил здесь уже пятьдесят лет и говорил, что этот домик какой-то манускрипт; настольная лампа, закрытая опаловым стеклянным экраном, освещала конторку мягким рассеянным светом.
— А я все поглядываю на лестницу Винслоу, — сказал Рой. — Пока никто не появлялся.
— Подожди-ка минутку, — добавил он, — я сейчас дочитаю, тут говорится про неизвестного мне мученика.
Через несколько минут он подошел к окну, и мы вместе принялись вглядываться в ростепельную январскую мглу. Напротив его окна возвышался поразительно изящный домик со служебными квартирами Винслоу, Кристла и Пилброу. Пилброу жил здесь уже пятьдесят лет и говорил, что этот домик до сих пор действует на него так же умиротворяюще, как и тогда, когда он увидел его в первый раз.
Было двадцать пять минут третьего.
— Пора бы уже появиться нашим врагам, — заметил Рой.
И сейчас же из первого дворика неспешно вышел Винслоу. Он, как и обычно, был без пальто, в черном пиджаке и полосатых брюках — пальто он надевал только уходя из колледжа. Его странно большие ступни тяжко и уверенно попирали каменные плиты.
— Ага, главный враг появился, — сказал Рой. — Ну и глупо же он будет выглядеть, если никто к нему не придет!
Роя томило нервическое нетерпение, но тревоги он не чувствовал. Фактически он почти никогда не тревожился — даже зная, что его ждут самые неприятные новости, — вместо тревоги или беспокойства он ощущал только нетерпеливую возбужденность. Вот и сейчас ему не терпелось поскорее узнать, сколько у Джего противников.
Винслоу скрылся за своей дверью.
— Да, ядовитый тип, — сказал Рой. — Но мне он все равно нравится. Да и тебе, как я замечаю, тоже.
Деспард-Смит, в шляпе англиканского священника и длинном пальто, появился сразу же после Винслоу — он вышел из третьего дворика.
— Этого следовало ожидать, — сказал я.
— Было бы гораздо хуже, если б он скрыл свои намерения, — заметил Рой.
Через несколько секунд тем же путем, что шел Винслоу, стремительно прошагал Фрэнсис Гетлиф.
— Он-то мог бы быть и поумнее, — сказал Рой.
— У него есть веские причины не поддерживать Джего.
— А по-моему, он превращается с годами в ограниченного ортодокса.
Пробило половину третьего. Очень медленно, как бы нащупывая подошвами землю, из первого дворика вышел укутанный с ног до головы Гей, но его красные щеки ярко пылали, а борода казалась ослепительно белой.
— Господи, и этот туда же! — с досадой вскрикнул я.
Гею понадобилось несколько минут, чтобы пересечь дворик; у дверей Винслоу его окликнул вышедший из третьего дворика Найтингейл.
— Предатель? — не совсем уверенно спросил Рой.
Они о чем-то поговорили, и Найтингейл, отрицательно покачав головой, пошел дальше.
— Нет, как видишь, — ответил я.
А потом из третьего дворика появился Кроуфорд. Он опаздывал и поэтому шагал довольно быстро, но торопливости в его походке не ощущалось. «Сам жених!» — присвистнув, воскликнул Рой. Кроуфорд тоже поднялся к Винслоу.
— Интересно, Винслоу все еще надеется? — вслух подумал Рой. — Как по-твоему, может он надеяться, что сегодня ему предложат выдвинуть его кандидатуру?
— Иной раз человек на что-то надеется в глубине души, даже когда твердо знает, что никакой надежды у него нет, — сказал я.
— Именно, — согласился Рой. — Именно. Тем более что тут можно надеяться до семидесяти лет. (По Уставу ректор должен был уходить на покой в семьдесят лет.)
Больше никто не появлялся. Дворик перед нашими глазами был пуст.
— Вот, значит, и вся их партия? — спросил Рой. И сам же себе ответил: — Видимо, так.
Мы подождали еще. Пробило три четверти третьего. Через несколько минут Рой весело сказал:
— А если так, то наше дело в шляпе.
Мы всё стояли у окна; ростепельная мгла сгущалась; какой-то старшекурсник с девушкой прошел в третий дворик. Внезапно осветилось окно гостиной Винслоу, резче оттенив серое безлюдье ненастного дня.
— Их там собралось всего пятеро, — проговорил Рой. — Это же чепуха. Они просто опозорятся и ничего больше.
Из квартиры Винслоу спустился Кроуфорд и быстро, но неспешно ушел в первый дворик. Когда он поравнялся с нашим окном, мы увидели сверху его лицо — как и обычно, совершенно бесстрастное.
— Жениха одобрили и попросили пока удалиться, — сказал я.
— Интересно, как он оценивает свои возможности? — проговорил Рой. И добавил: — Ну, а Винслоу теперь даже и в глубине души надеяться не на что.
— Да, не хотелось бы мне сегодня сидеть рядом с ним за обедом, — сказал я.
— А надо пойти в трапезную пораньше, — отозвался Рой. — Чтобы обезопасить себя.
Я улыбнулся. День клонился к вечеру, напротив ярко светилось одно окошко.
— Вот, значит, как, старина, — подытожил Рой, отвернувшись наконец от окна. — Все складывается просто замечательно. Похоже, что победа нам обеспечена.
— Нужно предупредить Артура Брауна, — сказал я. Телефон у Роя стоял в спальне возле кровати, я снял трубку и позвонил Брауну. «Откуда вы знаете, сколько их там собралось? — со своей обычной осмотрительностью спросил тот. — Как, собственно, вам удалось их пересчитать?»
Я объяснил Брауну, что мы наблюдали за квартирой Винслоу из Роева окна. Удовлетворенный моим ответом, он попросил еще раз перечислить имена собравшихся.
— Зато у нас, кажется, создалась довольно крепкая партия, — сказал он. — Ну, а на всякий случай надо нам в ближайшее время собраться у меня за ленчем. Очень, конечно, жаль, что так получилось с Геем. Интересно, кто его обработал? Они переманили к себе нашего потенциального союзника.
— Да ведь и так все хорошо, — возразил я.
— Можно даже сказать — замечательно, — согласился Браун, отбросив на секунду свою всегдашнюю сдержанность. Однако он сейчас же посерьезнел и сказал: — А впрочем, цыплят, как говорится, по осени считают, не забывайте этого, Элиот. У нас еще нет абсолютного большинства. Нам надо вести себя весьма осмотрительно. Нельзя показывать людям, что мы уверены в победе. И я думаю, вам с Калвертом не следует открывать своих сегодняшних наблюдений.
Я передал его пожелание Рою, и тот, ехидно хмыкнув, сказал:
— Уж этот добрый Дядюшка Артур! Только он один и пестует нас, как малолетних несмышленышей. Очень мне это, знаешь ли, нравится.
Он позвонил в кухню, заказал чай с горячими сдобными булочками, и мы перекусили, сидя за столиком у камина. Когда я допивал последнюю чашку, Рой, усмешливо посмотрев на меня, выдвинул ящик стола и, словно бы украдкой, достал оттуда детские кубики.
— Это я вчера их купил, — сказал он. — Мне подумалось, что они могут нам пригодиться. Теперь-то — если только Винслоу не выкинет какого-нибудь фокуса — мы, конечно, и без них обойдемся. А все же давай-ка прикинем.
Ему нравилась материальная осязаемость вещей, хотя по профессии он был всегда связан со словом. Любой другой человек просто написал бы фамилии членов Совета на листе бумаги, а вот Рой отобрал четырнадцать кубиков и аккуратно вывел на каждом имя — от Ройса до Льюка. Кубик с именем Ройса он молча отложил в сторону. Потом, мимолетно улыбнувшись, положил рядом два кубика — Джего и Кроуфорда. Найдя среди остальных Гея, Деспард-Смита, Винслоу и Гетлифа, он составил их в ряд, а семь других свалил в кучку — «пусть окончательно определятся. Тогда станет ясно, есть ли у нас абсолютное большинство».
От пяти до семи часов я занимался со своими студентами, а после занятий сразу отправился в профессорскую. Там я застал только Кроуфорда — он сидел у камина и читал университетскую газету. Ответив на его бесстрастно вежливое приветствие, я подошел к столику с вином, налил себе рюмку хереса и сел в кресло.
— Не нравится мне эта война, Элиот, — немного опустив газету и внимательно глядя на меня, сказал Кроуфорд. Он говорил о гражданской войне в Испании.
— Мне тоже, — отозвался я.
— Наши вершители истории ведут себя чрезвычайно неблагоразумно. Каждый четверг, бывая в Королевском обществе, я разговариваю с людьми, которые призваны влиять на политику. С самыми разными людьми — и всякий раз убеждаю их вдуматься в истинный смысл нынешней войны. Это наш долг — убеждать их, я знаю, но что-то не успокаивают меня мои беседы. Говоря с вами как либерал с либералом, без всякой предубежденности против вашей профессии, я должен признаться, что чувствовал бы себя гораздо спокойнее, если бы в парламенте и Министерстве иностранных дел нашлось хоть несколько человек с естественнонаучным, а не гуманитарным образованием.
Несколько минут он говорил о зимних боях в Испании. Последнее время он, как любитель, много занимался военной историей, и его мысли казались мне безупречно логичными, а суждения — здравыми и глубоко продуманными.
Вскоре пришел Джего. Увидев Кроуфорда, он на мгновение растерялся, и в его приветствии прозвучала неумеренная горячность. Ему было явно не по себе, я, пожалуй, еще ни разу не видел его таким скованным и неестественным — а все потому, вдруг пришло мне в голову, что он уже знал о результатах сегодняшнего совещания у Винслоу. И вот, увидев неудачливого конкурента, он почувствовал себя виноватым.
Кроуфорд был невозмутим.
— Что ж, отложим наши военно-исторические изыскания, Элиот, — сказал он вставая. — Насколько мне известно, они совершенно не интересуют старшего наставника. Да и к нынешней войне он относится совсем не так, как мы. Он поймет, что правда на нашей стороне, немного погодя.
Кроуфорд был чуть ниже Джего, но сейчас, поднявшись и стоя с ним лицом к лицу, он выглядел гораздо внушительней, чем его соперник.
— Я, впрочем, рад, что мы встретились, Джего, — проговорил Кроуфорд, — потому что мне надо сказать вам несколько слов. Я даже собирался послать вам записку. Но раз уж вы пришли — и если у вас найдется несколько свободных минут, — мы можем просто побеседовать. Элиот, насколько я знаю, ваш союзник, а значит, нам незачем от него таиться.
— Разумеется! — воскликнул Джего. — Как вам будет угодно. Я весь внимание, дорогой доктор, я весь внимание.
— Сегодня группа коллег предложила мне баллотироваться в ректоры, — сказал Кроуфорд. — Мнение этой группы, хотя она и не образует численного большинства, представляется мне достаточно весомым. У меня, на мой взгляд, не было причин колебаться. Я не одобряю людей, которые жеманятся наподобие молодых дамочек, отказывающихся сыграть для гостей новую музыкальную пьеску. А поэтому я заявил, что не возражаю против выдвижения моей кандидатуры.
Он был уверен в себе, непроницаем и совершенно спокоен. Совещание у Винслоу показало, что у него нет надежд на победу, и, однако, он вел себя как хозяин положения.
— Я очень ценю вашу прямоту, доктор Кроуфорд, — сказал Джего.
— Я посчитал себя обязанным высказаться прямо, — проговорил Кроуфорд. — Насколько мне известно, мы единственные реальные кандидаты на этот пост.
— Остается только пожелать одному из кандидатов, — с внезапной улыбкой сказал Джего, — всех достоинств его соперника.
— Не только, — бесстрастно возразил Кроуфорд. — Кандидатам надо решить, как они распорядятся своими собственными голосами. Нам с вами придется заключить рабочее соглашение, и в дальнейшем оно может оказаться очень важным.
Потом Кроуфорд сказал, что обедает в другом колледже, и, вежливо простившись с нами, ушел.
— Да, многое бы я отдал за то, чтобы обрести его уверенность, Элиот!
— И непременно утратили бы кое-что другое, — сказал я.
— Как вы думаете, Элиот, неужели он никогда не сомневается в своей правоте? — воскликнул Джего. — Неужели ему никогда не приходит в голову, что и он может оступиться?
Нет, подумал я, в мире, где царит честолюбие, где ценятся только профессиональные и служебные успехи, политическая власть и социальная влиятельность, он никогда не оступится. Никогда не усомнится в своей абсолютной правоте. Его уверенность ничто не поколебало до сих пор — и ничто не поколеблет в будущем.
Однако я ощущал, что в броне кроуфордовской уверенности тоже есть брешь. Дома его ждали двое детишек и спокойная миловидная жена, а Джего, когда он возвращался домой, встречала одинокая измученная ведьма. И все же я чувствовал, что Кроуфорд до недавнего времени завидовал Джего: завидовал его успеху у женщин. Джего никогда не боялся, что его минуют радости любви; с неосознанной уверенностью обаятельного человека он спокойно ждал, когда полюбит сам, не сомневаясь, что ему ответят взаимностью. По иронии судьбы, его любовь оказалась мучительной, но он не потерял уверенности в том, что нравится женщинам, не потерял веры в любовь; именно его уверенность, его вера помогали ему с такой нежностью, с такой любовной терпимостью относиться к своей жене. А вот Кроуфорд мучительно боялся в юности, что его не полюбит ни одна женщина. И несмотря на удачную женитьбу — по крайней мере внешне она была куда удачней, чем у Джего, — его порой терзали рецидивы юношеских страхов и припадки зависти к таким людям, как Джего.
На другой день после совещания наших, противников, вечером, Браун пригласил меня в свою служебную квартиру, сказав, что у него уже сидит Кристл, и, когда я пришел, они увлеченно о чем-то беседовали.
— Я позвал вас потому, что здесь, как вы понимаете, удобнее вести конфиденциальные разговоры, чем в профессорской, — объяснил мне Браун. — Ну, а дожидаясь вас, я позволил себе выпить бокал мансанильи. Это очень, знаете ли, помогает в деловых разговорах.
Он протянул мне бокал, налил вина в свой и сказал:
— Видимо, надо ковать железо, пока оно горячо. До сих пор не могу простить себе, что из-за моей неповоротливости у нас отбили потенциального союзника — Гея. Нам надо организовать наш дружеский ленч как можно скорей.
— Я тоже так думаю, — проговорил Кристл.
— Пока что наши противники гораздо предприимчивее нас, — сказал Браун, — и нам еще повезло, что мы лишились только одного союзника.
— А по-моему, Винслоу оказал Кроуфорду медвежью услугу, — возразил Кристл. — Он поступил весьма неблагоразумно. И больше навредил ему, чем помог. Короче, если бы Кроуфорда поддерживали мы, то он наверняка прошел бы в ректоры почти без борьбы.
— И все же я не успокоюсь, пока не соберу нашу партию за ленчем, — сказал Браун.
— Нам надо заставить высказаться каждого человека, — добавил Кристл.
— Председательствовать придется вам, — проговорил Браун, — вот вы и заставьте каждого сказать, что он будет поддерживать Джего.
— Почему это мне придется председательствовать?
— Председательствовать должен руководитель. А руководителем нашей партии я считаю вас. — Браун улыбнулся. — И мне кажется, что собраться нам надо в ближайшее воскресенье. А сейчас осталось решить, кого мы пригласим. Я уже объяснял декану, — сказал мне Браун, — что тоже не все время сидел сложа руки, пока наши противники устраивали свои совещания. И по-моему, мне удалось сагитировать Юстаса Пилброу. Я уверен, что его нужно пригласить. Он, конечно, не очень-то интересуется распределением административных должностей, да и политические взгляды Джего особого восторга у него не вызывают, ну а все же мне, по-моему, удалось его сагитировать. Или, говоря иначе, если бы у Джего были менее трезвые политические убеждения — вы уж, Элиот, не сердитесь на меня, — Юстас превратился бы в его пламенного сторонника… но я думаю, что он проголосует и за Джего реального, такого, какой он есть.
— Значит, все, кроме юного Льюка, уже распределились, — сказал Кристл. — По крайней мере на сегодня.
— Разумеется, мы пригласим не только Пилброу, но и Найтингейла, и Роя Калверта, — продолжал Браун. — Непонятно только, надо ли приглашать Льюка. Должен признаться, что я очень не хочу этого делать.
— Мы без всякого труда склоним его на нашу сторону, — жестко сказал Кристл. — И наши противники — тоже. Он же младенец.
Льюк вошел в члены Совета несколько месяцев назад, и я практически не знал его, потому что видел только на официальных собраниях да во время обеда, — он казался мне жизнерадостным, но сдержанным и очень наблюдательным молодым человеком. Мы разговаривали наедине — и то не больше получаса — всего один раз, когда я встретился с ним, прогуливаясь в парке нашего колледжа.
— Не знаю, — сказал я Кристлу, — так ли уж легко склонить его на чью-нибудь сторону.
— Нет ничего легче, — уверил меня Кристл. — Что для нас, что для Винслоу.
— Мне тоже так кажется, — сказал Браун. — Думаю, что декан совершенно прав. — И добавил: — Вот поэтому-то я и не хочу его приглашать. — Браун смущенно раскраснелся, но лицо у него было решительным и твердым. — Да-да, мне не хочется склонять его на нашу сторону. Он очень молод, он еще не утвердился у нас, и я считаю, что мы просто не имеем морального права давить на него. Я вовсе не уверен, что мы сможем предоставить ему место через шесть лет, даже если он будет работать у нас чрезвычайно успешно: в колледже уже есть один физик — Гетлиф, и я не знаю, найдем ли мы средства, чтобы учредить для Льюка постоянную должность. — Льюк и Рой Калверт были направлены в колледж на исследовательскую работу; в конце этого срока они должны были уйти, если колледж не предоставит им штатную должность. Все мы понимали, что Роя непременно зачислят в штат; но приживется ли у нас Льюк, пока еще никто не знал. — Льюку естественно примкнуть к партии Кроуфорда и Гетлифа. Они ученые, они в состоянии помочь ему, если у колледжа появится возможность взять его на постоянную работу. По-видимому, он не захочет портить с ними отношений, и мы не вправе осуждать его за это. Если бы у меня, как у этого парня, отец был портовым рабочим — хотя по нему этого вовсе не заметно, — я ни за что не стал бы рисковать, начиная свою научную карьеру. Поэтому я не стану склонять его к рискованным поступкам. Пусть сам решает, кого он будет поддерживать, мы не должны в это вмешиваться.
— Послушайте, — сказал я, — Фрэнсис Гетлиф — справедливый и беспристрастный человек…
— Согласен, — перебил меня Браун. — И я вовсе не говорю, что решение Льюка в пользу Джего непременно как-то повлияет на его судьбу. Но ему-то может казаться, что повлияет. И я, знаете ли, не возьму на себя смелость его переубеждать.
— Что ж, это сильный довод, — сказал Кристл.
— Единственное, что я могу сделать, — продолжал Браун, — это послать ему записку с извещением, что некоторые его коллеги решили поддержать на выборах Джего. Я напишу ему, что в воскресенье у нас состоится рабочее совещание, а поэтому мы приглашаем только тех, кто уже сделал окончательный выбор.
— К сожалению, я должен признать, что вы правы, — сказал Кристл.
На том они и порешили. А я подумал, что их огромная влиятельность в колледже становится вполне понятной, когда убеждаешься, что, даже делая политику, они остаются доброжелательными и тактичными. Я знал, что успешно и долго управлять своеобразным сообществом колледжа можно только в том случае, если пользуешься доверием коллег. И большинство доверяло этим политикам. Да, они были политиками, откровенно стремились к власти и руководствовались в своих поступках жесткими правилами политической игры. Однако они никогда не преступали законов общечеловеческой порядочности. Всегда держали свое слово. Неизменно были особенно щепетильными и справедливыми, когда имели дело с молодежью. И люди полагались на них — хотя считали, что Кристл менее надежен, чем его друг. Грубая прямолинейность Кристла мешала им увидеть, что в глубине души он добрее Брауна.
А вскоре я убедился и в том, что им вовсе не всегда отдают должное — на примере Льюка. В тот вечер Льюк сидел за обедом рядом со мной. Он казался не таким жизнерадостным, как обычно, веселый огонек в его глазах приугас; я спросил, как подвигается его работа.
— По синусоиде, — ответил он. Мне пришлось вспомнить, что синусоида — это кривая, которая идет то вверх, то вниз. А Льюк между тем продолжал:
— Порой мне кажется, что задача практически решена. А порой я думаю, что изобретаю вечный двигатель. Сейчас у меня как раз вторая фаза. И я почти уверен, что никогда не закончу эту проклятую работу.
Он был подавлен и раздражен, а тут вдруг мы услышали, как Браун приглашает Роя Калверта на ленч — «где соберутся в первый раз все сторонники Джего».
— О чем он говорит? — спросил меня Льюк. — Это что же — ответ на совещание у Винслоу?
— В общем, да, — сказал я.
— А меня пригласят?
— По-моему, Браун считает, что вы еще не приняли окончательного решения.
— Мог бы и поинтересоваться, — проворчал Льюк. — Ладно, я потом сам потолкую с ним начистоту.
В профессорской, разливая по бокалам вино, он разговаривал с Брауном спокойно и почтительно. И я снова убедился, что он замечательно владеет собой. Через час, когда мы с Брауном вышли во дворик, Льюк догнал нас.
— Браун, почему вы не позвали меня на ваше партийное совещание? — резко спросил он.
— Строго говоря, его нельзя назвать официальным совещанием, — ответил Браун. — Я думал послать вам записку…
— У вас собираются сторонники Джего, верно?
— Да, некоторые из нас считают, что Джего будет хорошим ректором… Мы…
— Я тоже так считаю. Почему мне ничего не сказали? Почему меня не пригласили на совещание?
Браун шел домой, в город, и, спрятавшись от дождя под аркой главного входа, мы остановились под фонарем.
— По правде говоря, Льюк, мы думали, что вы собираетесь голосовать за Кроуфорда. И не хотели вмешиваться.
— Да я лучше удавлюсь! — рявкнул Льюк. — Зря вы считаете меня дураком, Браун. Джего будет замечательным ректором — лучшего-то в этом колледже, может, никогда и не было.
И вот Льюк пришел к Брауну на ленч — снова скромно сдержанный, одетый изящней и строже, чем все другие, если не считать Роя. Он помалкивал и с удовольствием прихлебывал из бокала душистое монтраше.
Браун сел за стол напротив Кристла и, оглядев нас, удовлетворенно сказал:
— Очень рад, что вам нравится вино. Я решил, что оно вполне подходит для сегодняшней встречи. В конце-то концов, мы не каждый день собираемся, чтобы обсудить кандидатуру будущего ректора.
На приемах у Брауна, как правило, стол был самый скромный. Два-три бокала сухого вина — этим и ограничивалась выпивка; только раз в год, когда он собирал у себя своих друзей — истинных ценителей хороших вин, — все было иначе. Сегодня мы выпили за ленчем монтраше, а потом Браун предложил нам еще бутылку кларета.
— Перед деловым разговором полезно немного взбодриться, — сказал он.
Мы были очень благодушно настроены после ленча — и гурман Пилброу, и юный Льюк, у которого были все задатки стать со временем гурманом, и Кристл, и Рой Калверт, и я. Пилброу тихонько посмеивался про себя.
— Бедные, бедные старики ахейцы, — невнятно бормотал он.
Мы спросили, почему это ему вдруг вспомнились ахейцы, и он вполне внятно объяснил:
— Да я тут перечитывал «Илиаду» — на сон грядущий, — песнь XI, и там сказано:
Господи, ну бывает ли что-нибудь мерзее?
Все мы, кроме Найтингейла, с удовольствием попивали вино, а он сидел над чашкой кофе и завидовал нам, но подавлял раздражение и даже принимал участие в общей беседе.
Потом Браун спросил у Кристла, не пора ли нам, по его мнению, начать деловой разговор. После ритуально бесконечных взаимных комплиментов — Кристл говорил, что председательствовать должен Браун, а Браун утверждал, что дух нашего сегодняшнего собрания требует, чтобы председателем был непременно декан, — Кристл без всякого вступления перешел к делу. Он предложил нам высказать, в порядке старшинства, свое отношение к Джего и объявил, что сам он как председатель выступит последним. Мы сидели вокруг неубранного стола, и каждый из нас произнес небольшую речь.
Пилброу говорил по-обычному торопливо и неразборчиво, но его позиция была ясна и понятна. Он сказал, что его огорчают реакционные политические убеждения Джего, но он ценит его дружелюбие, его заботливую внимательность к людям, а поэтому готов поддержать его против Кроуфорда. Я внимательно слушал эту замечательную для семидесятичетырехлетнего старика речь и очень удивлялся равнодушию остальных. Кристл задумчиво крутил в пальцах пустой бокал, даже Браун посматривал на Пилброу со скучающим и рассеянным видом.
Зато сам Браун сразу завладел вниманием собравшихся. В первый раз он сказал о Джего все, что думал, — сказал веско, аргументированно, откровенно, и его чистосердечная откровенность не только убедила нас, но еще и сплотила. Браун утверждал, что Джего будет выдающимся ректором, что если мы добьемся его избрания, то принесем колледжу двойную пользу — или, говоря иначе, совершим двойную ошибку, если позволим пройти в ректоры Кроуфорду: во-первых, колледж получит плохого руководителя, а во-вторых, потеряет хорошего. И этот, второй, пункт особенно важен.
Найтингейл поставил под сомнение славу Кроуфорда-ученого — таких разговоров ни я, ни другие никогда еще не слышали, — и, притихнув, мы с недоумением поглядывали на Найтингейла; а он ухмыльнулся и закончил:
— Весьма вероятно, что через десяток лет все его работы — как и любые работы такого сорта — будут забыты и колледж окажется в очень странном положении…
Я вслед за Пилброу сказал несколько слов о личности Джего и предложил коллегам задуматься, какие, на их взгляд, человеческие качества нужны в первую очередь ректору.
— Мне представляется, что прежде всего — бескорыстное внимание к людям, великодушие и творческая фантазия. Никто, наверно, не сомневается в том, что у Джего есть фантазия, — добавил я, и все засмеялись, — но мне совершенно очевидно, что он, кроме того, один из самых бескорыстных и великодушных людей в колледже.
Рой Калверт тоже говорил о личных достоинствах Джего, но подробнее, чем мы с Пилброу, и гораздо красочней. В конце своей речи он, по обыкновению, не удержался от озорства:
— Мы с Элиотом считаем, — услышал я, — что Джего — необыкновенный человек. А вам, чтобы наверняка в этом убедиться, надо просто поговорить с ним часок-другой наедине. И если вы ничего не заметите, то не по нашей или его вине.
Льюк коротко сказал, что Джего, по его мнению, прекрасно справится с обязанностями ректора, и он проголосует за него при любых обстоятельствах.
Кристл делал заметки на каком-то старом конверте после каждого выступления. А потом подытожил то, что мы говорили, — подытожил резко и обнаженно, как бы даже зло и нетерпеливо, но удивительно верно. Он объяснил нам, что ему необходимо уточнить, какие обязательства принял на себя каждый участник совещания. Если он не ошибается, то Браун, Найтингейл и Льюк проголосуют за Джего в любом случае, Элиот и Калверт предпочтут его любому из уже названных кандидатов, а Пилброу поддержит его в борьбе против Кроуфорда.
— Я правильно вас понял? — жестко спросил он.
И Браун и я внимательно следили за Найтингейлом. Кристлу никто не возразил, и в ответ на его вопросительный взгляд каждый из нас утвердительно кивнул головой.
— Что ж, очень неплохо… по нашим возможностям, — сказал он. — Я не буду утомлять собрание длинной речью. Мне близка позиция Пилброу, но я, пожалуй, готов присоединиться к Элиоту и Калверту. Да, я буду поддерживать Джего против Кроуфорда или любого другого уже названного кандидата из нашего колледжа. Связать себя, как Браун, безусловным обещанием, я пока не могу. Джего не идеальная фигура для ректора. Он недостаточно хорошо известен в академической среде. Но лучшей кандидатуры у нас сейчас нет.
Он посмотрел на Брауна и закончил:
— Итак, мы убедились, что Джего должен собрать большинство голосов. И значит, наша сегодняшняя рабочая программа успешно выполнена.
Нас охватило радостное возбуждение вдохновленных удачей заговорщиков. Браун и Кристл принялись рассказывать, как развивалась борьба перед выборами нынешнего ректора. Я впервые услышал, что Джего попытался тогда сколотить партию сторонников Винслоу. Меня это так удивило, что я даже спросил, не ошибаются ли они.
— Да-да, — подтвердил Браун, — в те времена они вполне ладили. Правда, друзьями их и тогда нельзя было назвать, помните, Кристл? — обратился он к другу.
Зашел разговор о выборах прежних ректоров, и Пилброу внезапно расхохотался.
— Вот ведь смешно… — пробормотал он, запнулся, но сейчас же ясно и вразумительно сказал: — Я, как вы знаете, член Совета с незапамятных времен — и никому еще ни разу даже в голову не пришло выдвинуть меня на ректорскую должность. Мало того — я и сам, по-моему, никому не помог стать ректором. Так что я своего рода рекордсмен. — Он опять весело рассмеялся. Ему была безразлична административная карьера. Его знала и любила чуть ли не вся творческая интеллигенция Европы, к его суждениям внимательно прислушивались многие европейские писатели — а на собраниях в собственном колледже никто не придавал значения его словам. Как странно, подумал я и опять вспомнил беспомощность Роя на последнем официальном собрании, что два таких естественных и блестящих человека не умеют приспосабливаться к условиям коллективных совещаний. Возможно, они были чересчур естественными. Возможно, влиятельность среди солидных людей достигается, как говорил Вернон Ройс, только с помощью «всем знакомых пустопорожних фраз». Ни Пилброу, ни Рой Калверт просто не могли произносить таких фраз без смеха. В любом обществе, чтобы стать влиятельным человеком, надо немного отличаться от других, надо быть немного многогранней, чем другие, — но именно немного, в этом все дело. Пилброу постоянно кому-нибудь помогал, Рой Калверт часто вел себя в жизни очень самоотверженно, но обоим не хватало смирения, чтобы выучиться языку дюжинных людей.
Однако и смирившись, они никогда не добились бы влиятельности Брауна или Кристла. Сообщества людей, даже очень маленькие сообщества, подчиняются в своих действиях совсем не тем законам, которыми руководствуется один человек. Люди в сообществе не воспринимают тонкого юмора, легко пугаются, отвергают все непонятное, с трудом поддаются очарованию яркой личности, а убедить их в чем-нибудь могут только такие однозначные, плоские и привычно стертые слова, которые в индивидуальной беседе показались бы человеку непростительно банальными. Да, пожалуй, ни одно сообщество не избрало бы Роя своим руководителем.
Вот и в то воскресенье, сидя всемером у Брауна, мы все вместе гораздо выше оценивали Джего, чем каждый из нас наедине с собой: нас удовлетворяли и радовали самые простые чувства. Даже Найтингейл поддался общему настроению. Мы были едины в мыслях и стремлениях, Джего ждал успех, мы радовались за него, и будущность колледжа рисовалась нам в самых радужных тонах.
В четыре часа из кухни прислали чай. Общая радостная возбужденность немного схлынула, мы разбились на маленькие группки; Кристл, держа в руке сдобную булочку, заговорил со мной о сэре Хорасе, который должен был приехать в колледж через месяц. К чаю, как было условлено заранее, пришел Джего.
— Добрый день, декан. Добрый день, Браун. Напрасно вы меня пригласили. Я вижу, ваше совещание еще не кончилось. Мне очень неловко, что я помешал вам.
Его грызло тревожное беспокойство, и он держался действительно очень неловко. Кристл поднялся ему навстречу — официальный, холодно властный, он хотел показать Джего, что если тот пройдет в ректоры, то благодаря ему, Кристлу. Его лицо казалось суровым, почти угрожающим.
— Мы кончили, Джего, — проговорил он. — И я могу сообщить вам, что совещание прошло весьма успешно.
— Именно, — сказал Рой, пытаясь успокоить Джего. — Именно.
— Я, разумеется, не хочу выведывать ваших тайн. — Улыбка Джего была по обыкновению яркой, но очень напряженной. Наступило молчание; потом Пилброу спросил у него о каком-то чиновнике из Министерства иностранных дел. Поможет ли он беженцу, про которого они говорили? Мягкий ли у него характер? Что он вообще за человек?
— С вашей точки зрения, у него очень консервативные взгляды, — сказал Джего. — А декан, или я, или Браун назвали бы его благоразумным.
— Благоразумцы, — проворчал Пилброу. — Проморгаете вы с вашей хваленой благоразумностью эту треклятую империю… и все на свете проморгаете.
— Да ведь разные политические убеждения вовсе не мешают нам помогать друзьям — вот чего я не успел добавить, дорогой Пилброу, — сказал Джего. — Мне было бы очень грустно…
Словом, он пообещал, что в тот же вечер напишет своему знакомому письмо с просьбой позаботиться о беженце, и Пилброу, смягчившись, принялся расспрашивать его про других чиновников из Министерства иностранных дел. Джего все еще нервничал и был готов соглашаться с чем угодно, лишь бы разговор не заглох. Знавал ли он Г.? Немного. А сэра П. Дж.? Джего неохотно признался, что нет. А П.?
— П.? — радостно воскликнул Джего. — Вас интересует П., дорогой мой Юстас? Вот уж про кого я могу сказать, что неплохо его знаю. Когда мы познакомились, он сразу, помнится, стал расспрашивать меня, как я представляю себе частную жизнь министра…
Он продолжал говорить — почти без пауз и нервически возбужденно, — пока гости не начали расходиться. Браун с Роем Калвертом прекрасно понимали, почему он так взволнован, и Рой, словно бы развлекаясь, а на самом-то деле просто по доброте, принялся подшучивать над ним, чтобы он вышел победителем из их словесного поединка. Джего принял вызов и немало позабавил нас всех, а особенно Найтингейла, подтрунивая в свою очередь над Роем. Однако тревога не отпускала его, и он опять заговорил чересчур аффектированно. Кристл почти не принимал участия в общей беседе и вскоре отправился домой; через несколько минут ушли и Пилброу с Льюком, но Найтингейл все сидел и сидел. Часы на Резиденции пробили четверть, потом половину, потом три четверти. Пока Найтингейл был здесь, Джего не мог спросить у Брауна, чем завершилось наше совещание.
Наконец распрощался и Найтингейл. Когда он закрыл дверь, истомленный Джего повернулся к Брауну.
— Итак…
— Итак, — с благодушным удовлетворением сказал Браун, — если бы выборы состоялись сегодня, вы уже были бы ректором.
— Значит, все…
— Да, все собравшиеся объявили, что сейчас они считают вас самым подходящим кандидатом.
— Так ведь это же великолепно! — воскликнул Джего и озарил комнату счастливейшей улыбкой. — Это же просто великолепно!
Потом, уже несколько сдержаннее, проговорил:
— И подумать только, какой удивительно милый человек Юстас — несмотря на все наши разногласия, он решил поддержать меня. С тех пор как я стал членом Совета, мы ни разу не сошлись во мнениях. У нас буквально противоположные взгляды на общественную жизнь. Но это не оттолкнуло его!
— А по-моему, Льюк должен бы удивить вас еще сильнее, чем Пилброу, — сказал Браун. — Он самый ревностный ваш сторонник. И это притом, что ему выгодней поддерживать Кроуфорда.
— Видимо, с молодежью я веду себя гораздо естественней, чем со своими сверстниками, — признался Джего. И предельно откровенно, с бесстрашной прямотой добавил: — Перед ними я не красуюсь.
Рой глянул мне в глаза и остро усмехнулся. Тут Артур Браун решил предостеречь Джего:
— Я не хочу пугать вас, я и сам, конечно, радуюсь успеху, однако должен все же сказать, что пока еще рано праздновать победу. — Браун приосанился, чтобы его предостережение прозвучало более веско. — Да-да, мы еще не победили. Если бы выборы состоялись сегодня, то вы, повторяю, несомненно прошли бы в ректоры. Но мы, как вы понимаете, не можем потребовать от людей священной клятвы, тем более что кое-кто поддерживает вашу кандидатуру с некоторыми оговорками. Я не назову эти оговорки слишком серьезными, однако оговорки есть оговорки. До выборов еще довольно далеко, и положение может измениться — хотя я-то надеюсь, что этого не произойдет.
— Но вы верите в успех? — спросил Джего. — Верите? Вот что мне очень важно знать!
Браун помолчал и, тщательно подбирая слова, ответил:
— Считая, что колледж изначально был обречен на раскол, я не вижу причины для кардинальных изменений в будущем.
— Этого мне совершенно достаточно, — с облегчением сказал Джего и потянулся. Потом посмотрел на нас и, улыбаясь, добавил: — Я очень вам благодарен, друзья. Впрочем, я зря, конечно, это сказал — истинные друзья не нуждаются в словах благодарности.
Он распрощался, а мы встали из-за стола и подошли к окну. На западе догорала вечерняя заря, в прозрачных зимних сумерках бледно желтели уже включенные электрические фонари. Неярко светились окна ректорской спальни.
— Надеюсь, я не слишком его обнадежил, — проговорил Браун. — Мне-то представляется, что все будет в порядке. Но я окончательно поверю в это только после голосования. Кое-кто из нас уже знает, — сказал он мне с мудрой и пытливой улыбкой, — что вы, Элиот, замечательно разбираетесь в людях. Однако мне кажется, что суть некоторых явлений нашей жизни можно постичь только на собственном опыте. Я не раз видел, как выборы, подготовленные гораздо лучше, чем те, что нам предстоят, заканчивались самым неожиданным образом.
Мне было видно из окна, как Джего идет по дворику, держась возле стен домов.
— К сожалению, — продолжал Браун, — в нашей партии нет по-настоящему весомого ядра. На Пилброу особенно рассчитывать не приходится, вы, Рой, слишком молоды, а Элиот проработал в колледже всего три года. Мы с Кристлом пользуемся, конечно, определенным влиянием, но и у нас нет полной уверенности в своих силах. Или, говоря иначе, если появится какой-нибудь новый кандидат, которого поддержат влиятельные члены Совета, Кристл может подумать, что мы не сумеем им противостоять. И решит отказаться от поддержки Джего. В этом и заключается смысл его оговорки. Я, конечно, вовсе не утверждаю, что именно так и случится, однако, надеясь на лучшее, нельзя забывать и о худшем.
Джего кружил по дворику — он миновал Резиденцию, прошел под окнами трапезной и профессорской, а теперь опять приближался к нашему окну. Он шагал неспешно и радостно — в его походке совсем не ощущалось всегдашней деловитой стремительности. Когда он поворачивал, я увидел его светящееся счастьем лицо. Он поглядел на траву, как бы говоря себе — «моя трава».
Шагнул с каменных плит дорожки на брусчатку — «мои плиты, моя брусчатка». Остановился в центре дворика и посмотрел вокруг — «мой колледж». Потом глянул на окна ректорской спальни и сразу же отвернулся. — Радуется как ребенок, правда? — покровительственно, спокойно и дружелюбно проговорил Браун. — Он принимает все слишком близко к сердцу. Надеюсь, нам удастся провести его в ректоры.
Недели проходили за неделями, в парадной спальне Резиденции каждый вечер зажигался свет, и нам по-прежнему приходилось навещать ректора, чтобы разговаривать о распределении научно-исследовательских стипендий на будущий год или гадать вместе с ним, когда врачи разрешат ему отобедать в трапезной. Кристл больше не мог этого выносить и всякий раз под каким-нибудь предлогом отказывался идти к ректору, а извиняясь перед леди Мюриэл, с трудом подавлял раздражение. Леди Мюриэл превосходно понимала в чем дело и всячески показывала, что презирает его. «Я всегда знала, что он неотесанный грубиян», — говорила она Рою.
А Рой был теперь ее главной опорой в жизни. Только от него она и соглашалась принимать помощь. Ему приходилось часами сидеть у постели Ройса и слушать, как тот толкует о своем выздоровлении, — а потом спускаться в гостиную, чтобы утешить леди Мюриэл, которая ни с кем другим никогда не говорила про свои горести.
Рой любил и ректора и леди Мюриэл, его любовь помогала ему держаться, но он был страшно измучен. Такое испытание любому из нас вымотало бы нервы, а для Роя, с его приступами депрессии, это было просто опасно. Тем не менее именно ему приходилось чаще других наблюдать, как удивляется Ройс, обнаруживая, что после временных псевдоулучшений он продолжает катастрофически худеть и чувствует себя все хуже.
Мы понимали, что вскоре леди Мюриэл будет вынуждена сказать мужу правду. И многие ждали этого с большим нетерпением — нас очень угнетало постоянное притворство у постели умирающего. Даже такие добросердечные люди, как Пилброу или Браун, жаждали освободиться от этого тяжкого бремени, перевалив всю его мучительную тяжесть на Ройса и леди Мюриэл. Это был эгоизм здоровых людей, который защищает нас от страданий перед лицом чужой смерти. Человек, не отгораживающийся в мыслях от смерти — а сейчас так вел себя только Рой Калверт, — невыносимо страдает. Все, кроме Роя, смотрели на умирающего ректора сквозь призму своих собственных житейских забот, и даже Браун хотел, чтобы леди Мюриэл открыла мужу правду, избавив таким образом его, Брауна, от постоянного напряжения во время визитов к ректору. Да, даже Браун хотел, чтобы Ройс узнал правду — но только после праздника: ведь на праздник в колледж должен был приехать сэр Хорас Тимберлейк, и они с Кристлом тщательно подготовились к встрече. Браун, по-всегдашнему откровенно, сказал:
— Если праздник состоится, ректору хуже не будет. А если его отменят, то нам не удастся поговорить с сэром Хорасом, и, возможно, он никогда уже не приедет в колледж. Так что, надеюсь, леди Мюриэл немного повременит.
Праздник приближался, и наставники уже почти не скрывали, что очень хотят попраздновать. Некоторым из нас было стыдно: человеку иной раз легче признать, что он великий грешник, чем сознаться в мелком эгоизме. Мы стыдились — и все же очень хотели, чтобы праздник состоялся. Как бы с общего согласия — хотя ни слова не было сказано вслух, — в Резиденции мы обходили эту тему молчанием, считая, что при леди Мюриэл и Джоан неприлично упоминать о дате праздника или визите сэра Хораса. Нам было бы слишком стыдно сознаться в собственном эгоизме. Пусть леди Мюриэл сама решает, как ей поступить, думали мы.
Праздник был назначен на последний вторник перед великим постом, а в воскресенье я случайно встретился с Джоан: мы оба шли к Джего в гости. Джоан сразу же, с первых слов, нашла предлог, чтобы заговорить о Рое Калверте, а я лишний раз подивился, как одинаково ведут себя все влюбленные.
Джего каждое воскресенье приглашал коллег к себе на чай, но в тот день пришли только мы с Джоан. Миссис Джего встретила нас необычайно высокомерно: перед нашим приходом она, по-видимому, твердила себе, что никто к ним не придет, не придет именно из-за нее, — а поэтому приняла нас покровительственно и свысока.
Джего, передавая нам чашки, мягко — чересчур, на мой взгляд, терпимо и мягко — подтрунивал над ней. Чай у них всегда был замечательный, сервировка — как и все, чем окружала себя миссис Джего, — лучшая в колледже: вкус у этой женщины был не менее тонкий, чем у Брауна, хотя она и уступала Брауну в изобретательности. Джоан, которая не отличалась особой домовитостью, но любила хорошо поесть, спросила, как миссис Джего делает домашнее печенье. Однако та была слишком разобижена, чтобы увидеть в этом вопросе комплимент. Зато потом Джоан восхитилась фарфоровым сервизом, и миссис Джего немного оттаяла.
— Нам подарили его к свадьбе, — весело сказала она.
— Я думаю, что венчание в церкви вовсе не пустой обряд, — раздумчиво проговорила Джоан.
Миссис Джего, окончательно забыв про свои обиды, деловито воскликнула:
— Еще бы! Вам не следует даже думать ни о чем другом!
— Она имеет в виду, что при церковной свадьбе вы получите гораздо больше подарков, — вставил Джего.
Миссис Джего счастливо рассмеялась.
— Что ж, они нам очень пригодились, и ты не можешь этого отрицать, — сказала она.
— Я, признаться, целиком и полностью согласна с вами, — поддержала ее Джоан.
Во взгляде Джего засветилась издевка.
— Ох уж эти женщины! — воскликнул он. — Вы обе притворяетесь, что любите книги, но вам никогда не избавиться от вашего природного естества. Жутчайшая практичность — вот непременное свойство любой женщины.
Им обеим это понравилось. Им нравилось, когда их объединяли — пожилую разочарованную женщину и пылкую, искреннюю девушку. Да, он сумел угодить им обеим: его обаяние подействовало даже на сварливую миссис Джего, а Джоан улыбнулась ему, как она обыкновенно улыбалась только Рою.
Все еще улыбаясь, девушка посмотрела на миссис Джего, и та, ответив ей такой же приветливой улыбкой, с непритворным участием спросила ее об отце:
— Он мучается?
— К счастью, нет. Только чувствует иногда общее недомогание.
— Слава богу, — проговорила миссис Джего.
Джоан сказала:
— Он очень похудел и ослаб. Мама понимает, что больше нельзя скрывать от него правду.
— Когда же она ему скажет?
— Буквально на днях.
Мы с Джего переглянулись. Мы не поняли, а спросить не решились, подождет ли она до среды.
— Ей, наверно, будет очень тяжело, — проговорила миссис Джего.
— Им обоим было бы сейчас гораздо легче, если бы отец узнал все с самого начала, — сказала Джоан. — И он имел на это право, я уверена. Да-да, я уверена, что от человека нельзя скрывать ничего жизненно важного — мы не такие мудрые, чтобы брать это на себя, вот в чем дело.
— Для молоденькой девушки вы рассуждаете удивительно разумно, — сказал Джего. — Мне в двадцать лет казалось, что я знаю все на свете.
— Ничего не поделаешь, ведь вы мужчина, — проговорила Джоан. Это был реванш за отзыв Джего о женщинах. — А мужчины поздно взрослеют.
— Очень поздно, согласен, — улыбнувшись отозвался Джего. — Но сейчас я уже достаточно взрослый, чтобы понять, насколько правильно вы оцениваете… ошибку леди Мюриэл. Да, она должна была сразу же открыть ему правду.
— Надеюсь, мне никогда не пришлось бы скрывать от тебя правду! — воскликнула миссис Джего.
— А я думаю, что мое бесстрашие ничего не стоит в сравнении с твоим, — заметил ее муж.
— Надеюсь, мне удалось бы сделать именно то, что необходимо, — простодушно улыбаясь, сказала миссис Джего.
Возможно, она всю жизнь будет готовиться к величайшим испытаниям, подумалось мне. Я все еще размышлял об этом, когда Джоан, поспешно распрощавшись, убежала на какую-то вечеринку, и миссис Джего опять почувствовала себя оскорбленной. После ухода Джоан Джего сказал:
— Какая милая и умная девушка. Жаль, что она держится такой букой. Да, удивительно достойная девушка.
— Может быть, ты и прав, — проговорила миссис Джего. — Но она могла бы не показывать, что ей непереносимо скучно, когда ее пытаются развлечь.
— Эта вечеринка наверняка интересует ее только потому, что она надеется встретить там Роя Калверта, — сказал я.
— Дай им бог, чтобы у них все сладилось, — заметил Джего. — Она поможет ему преодолевать его неуравновешенность.
— А я надеюсь, что его не заполучит ни одна женщина! — воскликнула миссис Джего. — Он слишком мил и обаятелен для семейной жизни.
Джего нахмурился, и на минутку она развеселилась. А потом принялась брюзжать. На нас выплеснулось все ее скопившееся за вечер раздражение. Ей невыносимо видеть, восклицала она, снобизм этой так называемой леди, которая считает, что женам наставников незачем бывать в Резиденции.
Ей, разумеется, неудобно было спросить Джоан — но как, на взгляд Джего, сумеет она подготовить Резиденцию к их въезду, когда он станет ректором?
Тут я опять подумал, что она всю жизнь будет готовиться к величайшим свершениям.
— Неужели ты думаешь, — выговаривала она мужу, — что мне удастся наладить нормальную жизнь в Резиденции за каких-нибудь полгода? Я понимаю, что мне там вовсе не место, и хочу только благоустроить твое жилище. Хоть это-то я могу для тебя сделать.
Будет очень неловко, если она начнет заводить такие разговоры и при других, думал я, возвращаясь к себе. Более оскорбительного и грубого нарушения общепринятых в нашем колледже норм нельзя было и придумать; я решил, что Браун как глава нашей партии должен узнать об этом немедленно.
— Ну и ведьма! — вспыхнув от возмущения, буркнул он, когда я передал ему речи миссис Джего. На этот раз он был по-настоящему раздражен. Джего обязательно следовало предостеречь — однако с ним было очень трудно говорить об его жене. — Да, все это весьма опасно, — проворчал Браун.
Когда они с Кристлом зашли ко мне после обеда, Браун уже успокоился.
— Мы не станем докучать вам разговорами о выборах, — приветливо сказал он. — Нам просто надо как можно лучше подготовиться к встрече сэра Хораса.
— Вы знаете его вкусы? — спросил меня Кристл.
— В прошлый раз нам показалось, что он гурман, — объяснил мне Браун. — И мы подумали, что вам, может быть, известны какие-нибудь особые его пристрастья.
Они готовились к встрече тщательно и умело — так же тщательно и умело, как вели предвыборную кампанию. Для них не существовало незначительных и маловажных деталей. Однако я ничем не мог им помочь: все, что было известно мне, они уже узнали и учли. Кристл попросил меня пригласить в среду сэра Хораса на завтрак.
— К тому времени мы уже успеем ему надоесть, — сказал он. — Нельзя ему показывать, что мы постоянно его опекаем. — Кристл холодновато улыбнулся. — Но и совсем выпускать его из-под нашей опеки тоже нельзя.
— Винслоу интересовался, — сказал Браун, — по делу ли приедет в колледж сэр Хорас. И если нет, то почему мы хотим рассадить всех не так, как обычно. Он утверждал, что мы переоцениваем влиятельность нашего гостя.
— Винслоу меня поражает, — проговорил Кристл, вложив в эту фразу странно зловещий оттенок. — Ну, а мы, на мой взгляд, очень неплохо подготовились к встрече.
— Остается только пожелать нам, чтобы встреча состоялась, — заметил Браун. — До праздника еще сорок восемь часов, а из Резиденции сообщают не очень-то утешительные вести.
Я повторил им слова Джоан, сказанные ею у Джего.
— Я поверю, что мы встретились с сэром Хорасом, только когда усажу его за праздничный стол, — проговорил Браун.
— Да, все это весьма прискорбно, — сказал Кристл.
Послышался негромкий стук в дверь, и я с удивлением увидел Найтингейла. Мне показалось, что он чем-то встревожен, но его бледное лицо было необычайно решительным. Он поздоровался со мной — чтобы не нарушать элементарных правил вежливости, — спросил, не возражаю ли я против его вторжения, и сразу же обратился к Брауну:
— Я заходил к вам и вчера вечером, и сегодня, да все не мог застать и решил, что вы у кого-нибудь из ваших друзей.
— Как видите, меня не так уж трудно найти, — сказал Браун.
— У вас личный разговор? — спросил я Найтингейла. — Тогда мы с Кристлом можем посидеть в спальне.
— Пожалуй, личный, — ответил Найтингейл. — Но я вполне могу говорить и при вас.
Он сел в кресло, перегнулся через подлокотник к Брауну с Кристлом и спросил:
— Как будут перераспределяться административные должности, если Джего пройдет в ректоры?
Кристл посмотрел ему в глаза, потом перевел взгляд на Брауна и, немного помолчав, ответил:
— Вы знаете то же, что и мы, Найтингейл.
— Знаю, да не всё, — возразил тот.
— Вы знаете то же, что и мы, — повторил Кристл. — Если Джего выберут в ректоры, освободится одна-единственная административная должность — та, которую он занимает сейчас. И вам известно не хуже, чем нам, что кандидата на эту должность выбирает сам ректор.
— Не надо цитировать мне Устав, — сказал Найтингейл, — я и сам могу его прочитать.
— Я просто ответил на ваш вопрос.
— Я знаю Устав, — повторил Найтингейл. — А сейчас мне нужно выяснить, как у вас распределены роли. — Он улыбнулся. Это была улыбка бесконечно наивного человека, которому за каждым событием чудятся хорошо организованные злокозненные махинации.
— Должен вам заметить… — начал Кристл, но Браун, перебив его, торопливо сказал:
— Если Джего, как мы надеемся, станет ректором, то он, я думаю, без всякой предубежденности рассмотрит любые разумные предложения. Но мы еще ни разу не разговаривали с ним об этом.
— Именно так и будет, — поддержал друга Кристл. — Ректор всегда советуется с коллегами…
— Это-то мне известно, — опять повторил Найтингейл.
— …хотя он и не обязан следовать их советам, — закончил Кристл, едва сдерживая раздражение. — И я знаю немало случаев, когда ректоры действовали вопреки советам своих коллег. Если вы спрашиваете нас, как поступит Джего, мы можем высказать вам только свои предположения. Но знаем мы не больше вашего. Лично я уверен, что старшим наставником он назначит Брауна. Тут у меня нет ни малейших сомнений. А на должность, которую сейчас занимает Браун, ему надо будет подыскать кого-то еще.
— Вы правы, сомневаться тут не приходится, — посмотрев на Брауна, заметил Найтингейл.
— А если б вы усомнились, это было бы прямым оскорблением, — зло вставил я. — Всякий нормальный человек при первой же возможности назначил бы Брауна на эту должность.
Найтингейл помолчал.
— Стало быть, если я вас правильно понял, кандидата на должность наставника еще не подобрали? Вот я и пришел сказать вам, что рассчитываю получить эту должность.
Мы молча смотрели на него. А он продолжал:
— Я Старше всех других членов Совета, которые не занимают административных должностей. Есть, правда, еще Кроуфорд, он старше меня, но ему не нужны административные должности. С тех пор как я работаю в колледже, меня неизменно обходили, если освобождалась какая-нибудь должность. И я должен знать, что теперь уж этого не случится.
Браун, понимая, что надо говорить помягче, сказал:
— Мне совершенно очевидно, что Джего со всей серьезностью рассмотрит вашу кандидатуру. Или, говоря иначе, он попросту обязан рассмотреть вашу кандидатуру в первую очередь. Так что у вас, на мой взгляд, нет сейчас никаких оснований для беспокойства.
— Все это звучит слишком туманно, — сказал Найтингейл. — Мне много раз давали туманные обещания, а потом напрочь забывали про них.
— Ничего более определенного вы ни от кого сейчас не услышите, — твердо сказал Кристл.
— Значит, вы ничего не можете мне пообещать? — полупросительно, полуугрожающе проговорил Найтингейл.
— Не можем, — отрезал Кристл.
— Именно не можем, — мягко сказал Браун. — Мы не имеем никакого права давать обещания за будущего ректора. Вы и сами должны с этим согласиться. Если он решит попросить у нас совета — а мне кажется, что такая мысль должна бы прийти ему в голову, — то мы, конечно, не забудем сегодняшнего разговора, тут уж вы можете не сомневаться. Мы гарантируем вам, что ваша кандидатура будет рассмотрена совершенно беспристрастно.
— Мне этого мало, — сказал Найтингейл.
— Весьма прискорбно, — буркнул Кристл.
— Это и в самом деле весьма прискорбно, — проговорил Браун. — Мы не имеем права давать обещаний. И я просто не представляю себе, что тут можно сделать.
— Я знаю, что я могу сделать, — сказал Найтингейл.
— Что вы можете сделать?
— Я сам пойду к Джего и спрошу его напрямик.
Было уже очень поздно — слишком поздно для визитов, с облегчением подумал я, — но Найтингейл немедленно распрощался и ушел.
Проснувшись на следующее утро довольно рано, я долго лежал в кровати, слушая, как часы отбивают четверти, и размышляя о расстановке сил в противоборствующих партиях. После первых совещаний никто не изменил своих намерений, и партии остались прежними, хотя Винслоу с Гетлифом попытались перетащить на свою сторону Юстаса Пилброу. Это была единственная попытка открытой предвыборной агитации. Мы с Роем Калвертом собирались сходить к старику Гею, но Браун попросил нас подождать. Обе партии придерживались тактики пассивного ожидания; всем было известно, что в каждой из них есть колеблющиеся, но переубеждать их было пока что рано. Браун даже обрадовался, узнав, что Винслоу и Гетлиф так поторопились.
В нашей партии самым ненадежным членом был, конечно же, Найтингейл. Поджидая ритуального бидвелловского «уже девять, сэр», я думал, что Найтингейл, вероятней всего, переметнется к нашим противникам. В его нынешнем состоянии он просто не слышал никаких разумных доводов. Вчера он потребовал прямого обещания. И на меньшее вряд ли согласится.
Выглянув после завтрака во дворик, я увидел Джего и решил, что его надо предупредить о притязаниях Найтингейла. Я спустился по лестнице; Джего сказал мне, что ни вчера, ни сегодня он не встречался с Найтингейлом, и спросил, почему меня это интересует.
— Он собирался поговорить с вами.
— О чем?
— Ему хочется получить обещание, что, став ректором, вы назначите его на должность наставника.
Лицо Джего потемнело от гнева, он выругался, но в эту секунду мы услышали, как кто-то постучал изнутри в окно первого этажа. Это был Браун; он поманил нас в дом, и мы вошли в спальню одной из квартир для гостей.
Спальню уже приготовили к приему гостя, в камине пылал огонь, а на столик возле кровати Браун положил несколько книг, я заметил большую Историю нашего колледжа и томик мемуаров о Кембридже восемнадцатого столетия.
— Что это вы тут делаете, Браун? — спросил Джего.
— Проверяю, все ли у нас готово к приему сэра Хораса.
Джего удивился.
— Надо, чтобы здесь было не слишком роскошно, — объяснил ему Браун. — А то вдруг у сэра Хораса сложится неверное представление о колледже? Вдруг он не заметит нашей бедности? Предусмотрительность иногда, знаете ли, очень полезна. Однако позаботиться о благопристойном уюте для нашего гостя тоже не вредно.
— Вам вовсе не пристало заниматься этим, Браун, — резко сказал Джего: уязвленная домогательствами Найтингейла гордость сделала его безрассудно раздражительным. — Нельзя превращать колледж в экзотическую гостиницу для богатеев. Они не достойны того, чтобы мы им прислуживали!
— Только ради бога не разговаривайте так с Кристлом! — торопливо, взволнованно и озабоченно воскликнул Браун. — Я-то человек не обидчивый. Я всегда готов прислушаться к чужому мнению. Но ведь люди бывают разные. Меня не обижают ваши мысли о сэре Хорасе, хотя я уверен, что вы ошибаетесь. Однако, даже если бы вы были правы, я все равно посчитал бы себя обязанным воспользоваться теми возможностями, которые предоставляет нам судьба. — Он дружески улыбнулся Джего. — Кстати, мне хотелось поговорить с вами о других наших возможностях — я имею в виду Найтингейла.
— Мы как раз о нем и говорили, — вставил я.
— Поразительный наглец, — зло сказал Джего.
— Вам надо вести себя очень осмотрительно, — заметил Браун.
— Вот уж кого я ни за что не назначу наставником! — воскликнул Джего.
— Надеюсь, вы не считаете, что ему надо сообщить об этом?
— С удовольствием сообщил бы, — ответил Джего.
— Нельзя, — сказал Браун. — Ваша порядочность не должна его отпугнуть. Помните, что сейчас возмущение, пусть даже и справедливое, — непозволительная для нас роскошь.
— К несчастью, большинство из нас далеко не так благоразумны, как вы, мой дорогой друг, — сказал Джего. Он уже почти успокоился и через несколько минут спросил, кого, на наш взгляд, следует назначить наставником. — Я-то думаю, что если мне посчастливится пройти в ректоры, то эту должность надо будет предоставить Гетлифу, — сказал он. Браун предположил, что Гетлиф откажется работать наставником (он всегда необычайно убедительно объяснял, почему люди отказываются от официальных должностей): он «буквально завален» научной работой, и его с огромным трудом уговорили стать экономом.
— Тогда я предложу эту должность вам, Элиот, — решил Джего.
— Я не могу пока бросить мою юридическую практику в Лондоне, — возразил я, — а чтобы работать наставником, мне пришлось бы от нее отказаться.
— Просто беда с этими назначениями, — удрученно сказал Джего.
— Не кручиньтесь о бедах, пока их нету, — посоветовал ему немного успокоившийся Браун. — У нас еще будет время оглядеться. И надеюсь, вы поймете меня правильно, если я скажу вам о некоторых своих опасениях. Мы не должны показывать людям, что считаем выборы предрешенными — это очень, очень опасно.
— Вы правы. Я веду себя неблагоразумно, — с виноватой улыбкой проговорил Джего.
— И надеюсь, вы не обидитесь, если я спрошу у вас, уверены ли вы в благоразумии… ваших близких?
Джего тотчас перестал улыбаться и с высокомерной враждебностью ответил:
— Совершенно уверен.
Когда он ушел, Браун озабоченно посмотрел на меня и сказал:
— Будь она трижды проклята, эта ведьма. Неужели он не решится поговорить с ней? До чего же часто люди сами создают себе трудности! Я вот сказал ему о возможностях, которые порой предоставляет нам судьба… но, знаете, когда я думаю об его жене, о нем самом, о Найтингейле, мне приходит в голову, что судьба могла бы предоставить нам и побольше возможностей. Да, нелегкую мы выбрали дорожку. — Он оглядел комнату и подровнял стопку книг.
— Ну, да ладно, — проговорил он. — Зато к приезду сэра Хораса мы подготовились неплохо. Я думаю, он захочет познакомиться с историей нашего колледжа. Если, конечно, приедет. Вы не слышали, в Резиденции все по-прежнему?
В Резиденции все пока оставалось по-прежнему. Утром во вторник Ройс все еще не знал правды о своей судьбе. Вечером, когда я одевался к обеду, Браун сказал мне по телефону, что сэр Хорас уже приехал.
— Кажется, все в порядке, — проговорил он в трубку. — Теперь, пожалуй, можно считать, что праздник состоится.
Он добавил, что Найтингейлу так до сих пор и не удалось поймать Джего.
В четверть седьмого начал бить церковный колокол. Ярко освещенные ворота церкви были хорошо видны из моего окна. Через дворик двигались темные фигуры членов Совета — сегодня совершалась служба поминовения основателей, а только эта служба, единственная в году, и собирала в церкви почти весь Совет колледжа.
Таких изменений — совершенно очевидных, однако не афишируемых — было в колледже много. Когда начиналась карьера Гея, все члены Совета получали священнический сан, и никому из них даже в голову не приходило уклоняться от церковных служб: церковь так же естественно вписывалась в их жизнь, как, например, трапезная. А сейчас большинство из них были агностиками, все церковные службы отправлял Деспард-Смит, ректор посещал церковь регулярно, Браун с Кристлом — иногда, а остальные — только раз в год, когда совершалась служба поминовения основателей… Я надел поверх фрака мантию и отправился в церковь.
Сегодня здесь собрались все, кроме ярых атеистов Винслоу и Гетлифа. Рядом с Роем Калвертом стоял Льюк, который с удовольствием провел бы время как-нибудь иначе и явился сюда, только чтобы никого не оскорбить. Вслед за мной в церковь неспешно вошел Кроуфорд, под галстуком у него поблескивал орден Британской империи. Когда члены Совета распахивали мантии, у многих из них я видел ордена и медали, полученные во время войны четырнадцатого — восемнадцатого годов. Удивительное все же это явление — храбрость, подумалось мне. У Найтингейла я заметил ордена «За безупречную службу» и «Военный крест», у Пилброу — множество медалей, заработанных на Балканах. Оба были по-настоящему храбрыми людьми — однако, если бы я не знал об их воинских заслугах, мне едва ли пришло бы это в голову.
Браун с Кристлом ввели в церковь сэра Хораса. Они считали, что ему будет полезно услышать, как поминают жертвователей. Он один среди нас был без мантии, в вечернем костюме — откормленный, ухоженный, цветущий, со свежим открытым лицом и большими голубыми глазами, которые казались искренними и бесхитростными; он был старше Кристла и Джего, но лицо его прорезала одна-единственная морщинка — вертикальная морщинка сосредоточенного внимания между прихмуренными бровями. Сегодня в церкви собралось много народу — студенты, члены Совета, кое-кто из гостей; по витражам стрельчатых окон барабанили капли дождя, из-за вечернего сумрака цветные стекла казались черными, а переполненная людьми церковь — маленькой, тесной и очень уютной.
Мы пропели псалом и гимн. Ликующий голос Гея, сидевшего на скамье для почетных прихожан, звонко выделялся из общего хора. Стареющий Деспард-Смит в накинутом на плечи стихаре, торжественный и мрачный, монотонно прочитал несколько молитв, а потом, нисколько не изменив манеры чтения, — список пожертвований. Это была странная мешанина из самых разнообразных даров, восходящих по времени к основанию колледжа и перечисляемых не в порядке их ценности, а хронологически. Завещание шестого ректора колледжа выделять на ежегодном празднике по пять шиллингов каждому члену Совета описывалось так же подробно, как пожертвование огромного земельного участка и самый большой в истории колледжа денежный вклад. Было очень странно сознавать, что кое-кто из жертвователей слышал в свое время начало этого весьма пестрого перечня и тоже захотел вписать в него свое имя. А потом я подумал, как сильно должно впечатлить Джего упоминание о двенадцатом ректоре, завещавшем колледжу «пятьсот фунтов стерлингов, а также коллекцию столового серебра», и какой взрыв досады он должен испытать, вспомнив при этом об угрозах Найтингейла.
Но по окончании службы свои впечатления высказал только Гей — когда мы проходили через притвор, он звонко воскликнул:
— Примите мои поздравления, Деспард! Великолепная служба, просто великолепная! Особенно мне понравилось «Воздадим же хвалу преславным человекам…». По-моему, в наши дни слишком часто восхваляют самых обычных людей. Их, конечно, нельзя назвать никчемными, но все-таки на их долю приходится чересчур много восхвалений.
Дождь еще не кончился; разбившись на небольшие группки, мы поспешили в профессорскую. Многие гости уже ждали нас там, и, когда мы пришли, они забросали нас вопросами о здоровье ректора — смертельная болезнь Ройса и подготовка к выборам его преемника часто обсуждались в замкнутом, однако весьма болтливом мирке Кембриджа.
— Никаких перемен, — резко объявил Кристл. — Он еще ни о чем не догадывается. Но на днях его домашним придется сказать ему правду.
В профессорской становилось тесно; гости с бокалами в руках протискивались к плану, на котором было указано, как надо рассаживаться за столом в трапезной. Я уже видел этот план — Кристл потребовал изменить всегдашний порядок только потому, что хотел посадить сэра Хораса за стол членов Совета. Винслоу тоже его видел; но сейчас опять угрюмо рассматривал непривычное расположение фамилий.
Кристл потянул его за рукав мантии.
— Винслоу, я хочу представить вас сэру Хорасу Тимберлейку.
— Вы чрезвычайно любезны, декан. Чрезвычайно любезны.
Сэра Хораса немного ошеломила ядовитая вежливость Винслоу. Беседа у них явно не клеилась. Тогда гость заговорил о поминовении основателей.
— Ваша церковная служба произвела на меня глубочайшее впечатление, мистер Винслоу, — сказал он. — Она совершается очень естественно и органично.
— Неужели?
— Мне очень понравилась ваша церковь, — быстро перестроился сэр Хорас. — У вас там замечательные панели восемнадцатого века — это ведь, если не ошибаюсь, именно восемнадцатый век?
— Вы наверняка правы, сэр Хорас, — отозвался Винслоу. — Тем более что я в этом ничего не понимаю. Я хожу в церковь только на выборы ректора.
Потом он извинился, сказав, что ему нужно встретить своего гостя — тот пришел вместе с Пилброу и французским писателем. Сэр Хорас, слегка растерянный, остался один.
Джего появился в профессорской только около восьми часов. И хотя он привел с собой гостя — ректора одного из колледжей, — к нему немедленно подошел Найтингейл. Я слышал, как он сказал:
— Мне обязательно надо поговорить с вами, сегодня же.
— Я бы с удовольствием, Найтингейл! — чрезмерно огорчаясь, преувеличенно дружески и задушевно воскликнул Джего. — Но у меня, к несчастью, нет ни одной — буквально ни единой! — свободной минутки. — Он помолчал и неохотно добавил: — Давайте попробуем встретиться завтра.
В трапезной, по случаю праздника, электричество не горело, и комната освещалась свечами. Огоньки свечей, многократно дробясь, отражались в серебряных подсвечниках и солонках, в золотых блюдах и чашах, в крышках оловянных пивных кружек с чеканным узором и в хрустальных бокалах, так что над столом дрожало ярко переливчатое сияние, но затянутые шелком стены тонули в неясной полутьме, а потолка было просто не видно.
Чтобы гости расположились так, как хотел Кристл, Винслоу, мне и Пилброу с его гостем-французом пришлось сесть за стол, где в обычные дни обедали студенты. Я устроился напротив Винслоу и заговорил через стол с французом. Вскоре мне стало ясно, что он очень неинтересный собеседник.
Я припомнил, с каким радостным волнением мы ждали его приезда, с каким заносчивым снобизмом отзывались о сэре Хорасе… А Кристл-то оказался прав. Беседа с сэром Хорасом наверняка была бы гораздо интересней.
Слушать француза было скучно, и Пилброу всячески пытался оживить разговор.
— Порнограммы! — экспансивно вскричал он. — Очень верное слово! Двузначное. Текст как в телеграмме, а рисунок как на диаграмме. — Каламбур ему не удался, и француз заговорил снова — мне казалось, что он начал читать страницу из своего романа.
Французу праздник не нравился, но все остальные гости были явно довольны. Неподалеку от нас, за столом членов Совета, сидел Гей, и я все время слышал его звонкие реплики:
— Устрицы? Великолепно! Вы ведь не любите устриц, Деспард? Официант, подайте мне порцию господина Деспарда. Превосходно! Особенно сочные устрицы нам подавали, помнится, в Оксфорде, когда мне присваивали там почетную степень. Эти устрицы, знаете ли, с таким удовольствием проскальзывали в желудок, будто они тоже принимали участие в празднестве.
Гей до сих пор предпочитал вино, которое любил в молодости. По праздникам к обеденному столу в колледже подавалось шампанское, но большинство наставников пили теперь рейнвейн и мозельское. Гей не изменил своих старых привычек.
— Бокал шампанского в студеный зимний вечер, — воскликнул он, — подумайте, что может быть лучше! Бокал шампанского всегда вливал в меня свежие силы! Так-так, дайте-ка припомнить. Я посещаю наши праздники ни больше ни меньше как почти шестьдесят лет. При этом должен с гордостью сообщить вам, что ни разу не заболел во время праздника и неизменно получал наслаждение от бокала шампанского.
Ему постоянно наполняли бокал, а говорил он, обращаясь ко всем, кто мог его услышать.
— Герои моих саг никогда так вкусно не ели. Герои моих саг никогда не пили шампанского. Они вели суровую, трудную, героическую жизнь и не страшились глядеть в лицо своей судьбе. Они были великими парнями, герои моих саг. Я счастлив, что помог моим современникам познакомиться с этими великими парнями. Когда начиналась моя деятельность, в нашей стране почти никто и слыхом не слыхивал об этих парнях. Зато теперь, если человек не знает их так же хорошо, как героев «Илиады», его надобно назвать невеждой. Слышите, Деспард? Слышите, Юстас? Невеждой!
Мы еще долго сидели в трапезной за вином и фруктами, неторопливо попивали кофе и курили сигары. Застольных речей никто не произносил. Наконец, что-то около половины одиннадцатого, мы вернулись в профессорскую. Рой Калверт начал беззлобно подтрунивать над Кроуфордом и Деспардом.
У него, как и у всех остальных, раскраснелись щеки, радостно и доброжелательно искрились глаза. Вернее, как у всех, кроме Найтингейла, — тот не пригласил на праздник гостя, всегда равнодушно относился к еде, не пил вина сам и презирал, а может быть, даже ненавидел тех, кто пьет. Он странно и отчужденно выглядел в общей праздничной толчее. Винслоу оказался рядом с Геем, который медленно продвигался — все уважительно расступились перед ним — к своему персональному креслу.
— A-а, это вы, Винслоу? — сказал он. — Великолепнейший праздник, правда?
— И вы хотите принести мне за него свои поздравления? — спросил Винслоу.
— Вовсе не вам, — отозвался Гей. — Вы ведь уже много лет как не эконом. Я хочу принести свои поздравления истинному устроителю этого замечательного праздника. Нашему нынешнему эконому — Гетлифу. Где Гетлиф? Передайте ему мои поздравления. Превосходно работают наши молодые ученые, просто превосходно.
Кристл и Браун не хотели долго засиживаться в профессорской — они считали, что пора заняться делом. Повинуясь их выразительным взглядам, мы с Джего начали прощаться, а потом отправились вслед за ними и сэром Хорасом в служебную квартиру Брауна.
— Может, кто-нибудь хочет выпить немного бренди? — спросил нас Браун, усадив сэра Хораса в кресло возле камина. — После праздника, насколько я заметил, бренди прекрасно восстанавливает силы.
Когда мы выпили, сэр Хорас заговорил о том, зачем приехал, однако он долго, намеренно, как мне показалось, долго подходил к интересующему нас всех предмету. Сначала он обсудил с нами академические успехи юного Тимберлейка, своего троюродного брата, которого он почему-то называл племянником.
— Мне хочется поблагодарить вас, джентльмены, и особенно мистера Брауна, за заботу о моем племяннике. Я очень вам признателен, джентльмены. Мне давно уже стало ясно, что он не слишком восприимчив к наукам, и одно время это меня, знаете ли, беспокоило, но потом я понял, что у него зато есть некоторые другие достоинства — надеюсь, вы понимаете, о чем я говорю?
— По-моему, у вас нет причин для беспокойства, — сказал Браун.
— Он на редкость славный юноша! — чуть патетичней, чем следовало бы, воскликнул Джего. — Его все у нас любят. Как это ни удивительно, но он совершенно не испорчен.
— Я рад, что вы упомянули об этом, — сказал сэр Хорас. — На этот счет у меня никогда не возникало сомнений. Он правильно воспитан. Об этом позаботилась его покойная мать.
— Мы все считаем, что такой племянник делает вам честь, — вставил Браун.
— Я прекрасно понимаю, что в беседе с такими высокообразованными людьми, как вы, мне следует осторожно высказывать свое мнение, — заметил сэр Хорас, — и все же я решусь утверждать, что правильно воспитанного человека нельзя назвать пустышкой, — вы согласны со мной?
— Иногда мне кажется, сэр Хорас, — сказал Джего, — что наши главные заботы должны сосредоточиваться на питомцах, подобных вашему племяннику. Одаренные люди могут сами о себе позаботиться. Зато достойные, но не слишком способные к учебе юноши, они, поверьте мне, очень часто оказываются истинной солью земли.
— Я рад, что вы так думаете, доктор Джего.
Время шло. Сэр Хорас обсуждал довольно скромные успехи племянника, роль образования, интеллектуальные и нравственные достоинства человека, преимущества постепенного развития личности и правильного семейного воспитания — он разглагольствовал неутомимо и с огромным удовольствием. Его основным собеседником был Джего, а Браун только вставлял иногда в разговор мягко доброжелательные реплики. Кристл пару раз попытался вернуть сэра Хораса на землю.
— Я должен извиниться за того старика, которого представил вам в профессорской, — сказал он.
— Это вы про мистера Винслоу? — спросил сэр Хорас, хорошо запоминавший имена.
— Да. С ним очень трудно иметь дело. Почти невозможно. Но он казначей нашего колледжа, так что, будь он повоспитанней, я познакомил бы вас поближе… если б нам удалось продолжить начатый в прошлый раз разговор.
— В любой организации есть люди, с которыми трудно иметь дело, — сказал сэр Хорас. — И моя организация — тоже не исключение. Вот поэтому-то, — он опять повернулся к Джего, — я и придаю такое большое значение университетам, которые выпускают… — и он снова завел бесконечный разговор об образовании.
Я хотел спать, но мне было очень интересно, чем все это кончится. Сэр Хорас говорил без устали: ни выпитое вино, ни позднее время на него явно не действовали. Он был не менее искусным тактиком, чем Браун с Кристлом, и превосходно знал, что людей, как правило, больше всего интересуют его деньги. По всегдашней привычке он мастерски скрывал свои намерения за туманной завесой слов и, применяя этот прием, мог говорить о чем угодно. У него это называлось «размышлять вслух». «Размышляя вслух», он часто молол чепуху, и сегодняшний вечер не был исключением. Он искренне любил племянника, не очень уверенно чувствовал себя в незнакомом ему обществе наставников колледжа, однако четко понимал, что главное для него — судьба собственных детей, что ему в общем-то наплевать на туповатых, но достойных юных родственников и что он вовсе не преклоняется перед «такими высокообразованными людьми», как мы, — он четко все это понимал и знал, что несет вздор.
В конце концов сник даже энергичнейший Джего. Кристл давно молчал; утомленно приугасли всегда пронзительные глаза Брауна. Было уже за полночь. Говорил теперь только сэр Хорас — наши силы иссякли. Когда он умолкал, я слышал, как по оконным стеклам барабанят капли дождя. Вдруг сэр Хорас небрежно спросил:
— А вы больше не думали об активизации вашей деятельности?
— Думали, конечно, — живо откликнулся Кристл.
— Кажется, кто-то из вас говорил — надеюсь, я ничего не путаю? — что для этого вам нужна небольшая помощь. Кажется, это ваши слова, мистер Кристл?
— Вы правы.
— В рамках тех возможностей, которые у нас сейчас есть, — сказал Браун, — мы не в состоянии активизировать нашу деятельность. Нам остается только поддерживать когда-то достигнутый колледжем уровень.
— Понятно, — задумчиво проговорил сэр Хорас. — И для расширения вам нужна финансовая помощь.
— Именно, — сказал Кристл.
— Насколько я помню, мистер Кристл, вы говорили, что вам нужна финансовая помощь, но без всяких сопутствующих ей условий. Вы хотите, чтобы администрация колледжа могла распоряжаться деньгами по собственному усмотрению. Я думал об этом, мистер Кристл. Я, конечно, уверен, что вы лучше меня разбираетесь в нуждах вашего колледжа, но мне не совсем ясно, кто мог бы согласиться жертвовать деньги на предлагаемой вами основе. Надеюсь, вы понимаете, о чем я толкую? Я вполне могу представить себе людей, которые видят, что колледжу нужна финансовая поддержка, но их, на мой взгляд, насторожат ваши слова об условиях. Вы согласны со мной, мистер Кристл?
Вместо Кристла поспешил ответить Браун.
— Мы прекрасно понимаем, что глупо, более того, безрассудно ждать от людей финансовой поддержки и не принимать решительно никаких условий, — с этим наверняка согласится любой здравомыслящий администратор колледжа. Но, видите ли, сэр Хорас, колледж не раз уже получал пожертвования с такими условиями, которые просто невозможно выполнить. Мы, например, располагаем ежегодным фондом в двадцать тысяч фунтов на стипендии для сыновей протестантских священников из Голуэя. А это, знаете ли, похоже на танталовы муки.
— Понятно, — повторил сэр Хорас. — Но разрешите мне высказать вам сомнения некоторых людей. Некоторые люди — и я, признаться, в их числе — считают, что учреждения вроде вашего часто тратят деньги впустую. Нам, к примеру, кажется, что вы склонны строить здания, которые вам вовсе не нужны.
— А между тем новые здания строят как раз самые жизнеспособные колледжи, — вмешался Кристл. — Я тоже могу привести вам пример. Два кембриджских колледжа, которые стремительно развивались, в то время как у нас царил мертвый застой…
Кристл разговаривал с сэром Хорасом почтительно и даже смиренно, но уступать не собирался. Сэр Хорас прикрывал свои намерения туманом ничего не значащих слов, а Браун с Кристлом — перечислением мельчайших подробностей. Они прикрывались множеством точных и правдивых подробностей, словно щитом. Искусности сэра Хораса они с успехом противопоставляли свою уверенность в самодовлеющей ценности колледжа, который должен жить и развиваться по собственным законам; бесконечно детализируя суть вопроса, они убедительно показывали, что намечаемый ими курс безусловно верен, и перед их доводами пасовало даже могучее воображение сэра Хораса.
Разгорелся общий оживленный спор. Наконец сэр Хорас покачал головой и сказал:
— Мне очень жаль, но на этот раз я никак не могу с вами согласиться, мистер Кристл.
— Мне тоже очень жаль, — проговорил Кристл; но в его почтительной, почти смиренной улыбке нельзя было не заметить холодного упорства.
Сэр Хорас угадал. Получив пожертвование, Браун с Кристлом наверняка затеяли бы строительство: им хотелось, чтобы их время — их правление — оставило в истории колледжа неизгладимый след.
Начиная разговор, Браун, по его излюбленному выражению, «зондировал почву» в поисках компромисса, а теперь на этот путь свернул и Кристл. Вообще-то любой колледж с благодарностью принял бы пожертвование на каких угодно условиях, лишь бы они оказались выполнимыми. Сэр Хорас как будто бы тоже пошел на уступки, и в его глазах засветилась простодушная наивность. Но вдруг он остро, без всякой наивности глянул на Кристла.
— Правда, я должен быть уверен, что, воспользовавшись моей финансовой помощью, вы не пустите на строительство свои денежные фонды, — сказал он ровным, без малейшего намека на усталость, приветливым и звучным голосом. — Мне представляется, что это вполне естественная в данном случае оговорка. Любой человек, мыслящий так же, как я, позаботился бы о подобных гарантиях — вы согласны со мной? Если мы, дельцы, решаем оказать людям финансовую поддержку, нам надо твердо знать, что ею воспользуются именно живые люди. В нашей стране, видите ли, ощущается острый недостаток высокообразованных специалистов.
— Что вы имеете в виду? — спросил его Браун.
— Ничего особенного, я просто размышляю вслух, — ответил сэр Хорас. — На взгляд стороннего наблюдателя, у вас крайне мало наставников-специалистов — особенно если думать о будущем. Специалистами я называю инженеров и ученых. Наша страна неминуемо придет в упадок, если учреждения вроде вашего не начнут готовить высококвалифицированных специалистов. А у вас, как мне кажется, крайне мало молодых наставников, которые могли бы этому способствовать. Мне неважно, как они распорядятся своей судьбой, когда вырастут в зрелых исследователей. Захотят — пусть остаются в университете, а не захотят — пусть идут к нам, в промышленность. Но сейчас их у вас слишком мало — надеюсь, вы согласны со мной.
— Все это весьма интересно, — сказал Джего.
— Вас что-то смущает, доктор Джего?
— Мне не совсем понятно, насколько вы хотите изменить нашу структуру. — Джего говорил очень сдержанно. — Если мы примем на работу много… видите ли, сэр Хорас, тут трудно что-нибудь решать, ведь я не имею ни малейшего представления о размерах финансовой поддержки, которую вы могли бы нам предложить.
— Да я просто размышляю вслух, — повторил сэр Хорас. В этих переговорах, как понимали Браун и Кристл, размер дара будет определен в последнюю очередь — отчасти потому, что суммой, количеством денег интересоваться было не совсем, так сказать, прилично, а отчасти потому, что деньгам придавалось мистическое значение. — Однако представьте себе, — продолжал сэр Хорас, — что человек, мыслящий так же, как я, предложил бы колледжу… весьма значительную сумму. Вы понимаете, что я имею в виду?
— Каждый член Совета обходится в двадцать тысяч в год, — резко сказал Кристл.
— О чем это вы, мистер Кристл?
— Колледж ежегодно тратит на каждого члена Совета двадцать тысяч фунтов, — пояснил Кристл. — В эту сумму входит и жалованье, и все дополнительные расходы.
— Я примерно так и думал, — неопределенно сказал сэр Хорас. — Так вот, представьте себе, что кто-нибудь смог бы предложить колледжу несколько таких ставок… — Он выжидательно умолк.
— Ни о чем лучшем и мечтать нельзя, — после паузы сказал Кристл, — при условии, что колледжу предоставят право приглашать людей по своему усмотрению. Если же он будет вынужден брать только специалистов-естественников…
— Вот-вот, так что тогда, мистер Кристл?
— Тогда могут возникнуть осложнения.
— Мне не совсем понятно — какие.
— Давайте взглянем на дело немного иначе, — вмешался Браун. — Сейчас в колледже из тринадцати членов Совета четверо — специалисты-естественники. Я не утверждаю, что это правильное соотношение, все мы согласны — естественников у нас маловато. Но, разом изменив это соотношение, мы кардинально изменим всю структуру колледжа. Согласитесь, что это было бы не слишком осмотрительно.
— Колледж очень нуждается в финансовой поддержке, — сказал Джего. — Но я согласен с моими коллегами. Помощь на предлагаемых вами условиях неузнаваемо изменила бы наше сообщество.
— Вам все равно придется перестроиться в течение ближайших двадцати лет! — энергично и очень настойчиво проговорил сэр Хорас. — История заставит вас перестроиться. Жизнь заставит вас перестроиться. Вам не остановить этот процесс, доктор Джего… если вы понимаете, о чем я толкую.
Он слышал, что Джего, по всей вероятности, будет ректором, и разговаривал с ним подчеркнуто уважительно. Он, по-видимому, редко встречался с людьми, похожими на Джего, его очаровала новизна, и он хотел, чтобы именно Джего безоговорочно поддержал его. К Брауну и Кристлу он уже попривык, прекрасно понимал их, а поэтому они не вдохновляли его так, как Джего.
Мы ждали конкретного предложения. Однако сэр Хорас считал, что время еще не настало. Он сказал:
— Но мне было очень, очень полезно услышать ваши суждения, джентльмены. Такие разговоры побуждают к раздумьям — надеюсь, вы согласны со мной? Да-да, они дают пищу для серьезнейших размышлений.
Ему нравилось ощущать свое могущество: захочет — даст деньги, не захочет — не даст. И он старался растянуть удовольствие. Его тешило, что люди, волнуясь, ждут, как он решит. Иногда, впрочем, ему бывало приятно объявить о своем решении. Он, как и Кристл, любил показывать свое могущество.
Шел уже третий час ночи, но он опять заговорил об образовании. Он был неутомим, позднее время нисколько не смущало его, и он вспомнил, что пора спать, только в четвертом часу утра.
Утром, войдя в свою гостиную на полчаса раньше обычного, я обнаружил, что сэр Хорас, отдохнувший и бодрый, уже ждет меня к завтраку. Он спал меньше пяти часов, однако был таким же бойко словоохотливым, как всегда. Вспоминая общих знакомых, он упомянул о брате Фрэнсиса Гетлифа, а потом принялся расспрашивать меня про моих коллег, с которыми его вчера познакомили. Самое большое впечатление произвел на него Джего.
— Он необыкновенный человек, — сказал сэр Хорас, — это сразу бросается в глаза. Очень, очень умен. Он будет вашим ректором?
— Надеюсь.
— А Браун с Кристлом его поддерживают?
Я сказал, что да.
— Они тоже замечательные люди. — Сэр Хорас помолчал. — Будь они дельцами, их наверняка никто не сумел бы провести.
Я ввернул вопрос о нашем деле. Однако, несмотря на свою приветливую общительность, он и сегодня уклонился от ответа, многословно заговорив о том, как помог Браун его племяннику.
— Надеюсь, он получит диплом, — сказал сэр Хорас. — Я считаю, что обеспеченные молодые люди имеют право учиться в университетах вроде вашего, только если они занимаются по-настоящему серьезно и честным трудом добиваются диплома. — Меня удивила бы эта реплика, если б я не знал о стихийном радикализме сэра Хораса. — Надеюсь, вы согласны со мной? Если парень не получит диплома, я буду считать, что потратил деньги впустую. И я, между прочим, прекрасно знаю, что ему не удалось бы получить диплом без помощи Брауна. Скажу вам откровенно, мистер Элиот, мне иногда бывало даже обидно, что парня нужно изо всех сил вытягивать на экзаменах.
Едва мы кончили завтракать, пришел Рой Калверт. Его представили сэру Хорасу во время праздника, но поговорить они не успели. Сэр Хорас вежливо поздоровался с Роем, а потом отошел к окну и посмотрел во дворик, освещенный бледными лучами утреннего февральского солнца.
— Удивительно у вас тут спокойно, — сказал он. — Так и подмывает бросить мои потасовки в деловом мире да и поселиться у вас на покое.
Он улыбнулся нам — дружески, смущенно и немного потерянно. Рой тоже улыбнулся ему, но в его глазах зажглись насмешливые искорки.
— Не очень-то у нас здесь спокойно, сэр Хорас, — сказал он. — Я, например, с удовольствием спрятался бы от нашего покоя в вашем бурном мире.
— Но спокойную жизнь вы бы потеряли.
— Как сказать. Ваши коллеги могут спокойно разговаривать друг с другом? Ну вот, а наши — далеко не всегда. Так что покой у нас… весьма относительный.
Сэр Хорас принужденно улыбнулся: он не привык, чтобы над ним подсмеивались юнцы. Однако он быстро разбирался в людях. До сих пор Калверт ничем не выделялся на общем фоне, а теперь сразу заинтересовал его, как заинтересовал вчера Джего. Он принялся расспрашивать Роя о его работе. Половину того, что говорил ему Рой, он не понял, однако почувствовал, что раньше он с такими людьми не встречался. Я заметил, как внимательно изучает он лицо Роя, когда тот не смеется.
Через несколько минут сэр Хорас спросил, не покажет ли ему Рой свои заметки. Они ушли, и я не видел их до полудня, когда Рой поднялся ко мне и сказал, что «старик» уезжает; он привел Кристла с Брауном, и мы отправились к воротам в третьем дворике, за которыми сэр Хорас оставил свою машину. Его шофер тоже только что явился; сэр Хорас, похожий в своей огромной меховой шубе на русского генерала царских времен, стоял у машины.
— Мне, к сожалению, не удалось повидаться с вами сегодня утром, — сказал он Кристлу и Брауну. — Я был у мистера Калверта, он показывал мне удивительные вещи. Вчера кое-какие вопросы остались у нас непроясненными — вы понимаете, о чем я толкую? Но мы еще, надеюсь, встретимся.
Машина тронулась, сэр Хорас приветливо помахал нам рукой. Когда он уехал, Рой Калверт спросил:
— Он собирается раскошелиться?
— Это уж вы узнайте у него, — ответил Кристл и лояльно добавил: — Разумеется, такой солидный человек постоянно занят серьезнейшими делами. Наше дело для него — пустяк, он, видимо, решил заняться им, когда у него найдется свободное время. Да, не повезло нам.
— А по-моему, еще не все потеряно, — бодро сказал Браун. — Мне не верится, что он просто водил нас за нос.
— Да, будет забавно, если он ездил к нам только обедать да болтать, — заметил Калверт.
— Не вижу в этом ничего смешного, — с раздражением сказал Кристл.
— Надеюсь, все еще устроится, — повторил Браун. И торопливо добавил: — Разумеется, я окончательно поверю в это, только когда нашему казначею пришлют чек. — Потом он негромко сказал Кристлу: — Нам надо решить, как вести себя дальше. Мне кажется, что месяц-другой его не стоит беспокоить. Так что у нас есть время, чтобы подумать, как нам его деликатно подтолкнуть.
Ветра не было, с прозрачно-голубого неба светило неяркое солнце, его лучи приятно ласкали кожу, и мы решили прогуляться перед ленчем по парку. Кристл и Калверт ушли вперед. Они обсуждали, во что лучше вкладывать деньги. Рой был единственным сыном в богатой семье, и Кристл любил поговорить с ним о выгодном помещении капитала. Мы с Брауном немного отстали от них. Дорожка в парк шла под окнами дома, в котором жил Джего, и внезапно я услышал, как он окликает меня.
Я остановился, а Браун медленно пошел вперед. Через минуту во дворик спустился Джего — с Найтингейлом.
— Вы можете уделить нам несколько минут, Элиот? — извиняющимся тоном, но при этом чуть ли не враждебно спросил он.
— Конечно.
— Мы с Найтингейлом обсуждаем будущность колледжа. Нам всем понятно, что наше будущее в большой степени зависит от тех людей, которых мы выдвинем на официальные посты. — Джего очень осторожно подбирал слова, вид у него был хмурый, а в глазах проблескивало беспокойство. — И вот мы прикидываем — кто же из наших коллег согласится занять эти посты.
— Ведь все назначения всегда предрешаются заранее, — вставил Найтингейл.
— Надеюсь, вы не откажетесь поделиться с нами вашими планами на будущее, — пришлось добавить Джего.
— Пожалуйста, — сказал я.
— Я понимаю, что это нелегко. Никто не может ручаться за свое будущее. Но я тут говорил Найтингейлу, что, насколько мне известно, вы не сможете в ближайшие несколько лет занять какую-нибудь административную должность в колледже.
— Определенно не смогу, — подтвердил я.
— А почему? Почему не сможете? — подозрительно спросил меня Найтингейл.
Мне пришлось объяснить ему — ради Джего:
— Я не хочу бросать юридическую практику. Мне необходимо два дня в неделю проводить в Лондоне, и у меня просто не хватит времени на административную работу.
— Вы, наверно, неплохо зарабатываете в эти дни, — ухмыльнувшись, предположил Найтингейл.
— И вместе с тем, — Джего изо всех сил старался говорить спокойно, — нашим студентам-юристам очень полезно, что с ними занимается практикующий адвокат.
— А главное, это очень полезно Элиоту, — сказал Найтингейл и опять ухмыльнулся. Но его подозрительность на время приутихла, он распрощался с нами и ушел.
— Ну и ну, — пробормотал Джего, когда он скрылся из виду.
— Надеюсь, вы не погорячились? — спросил Браун, поджидавший нас чуть впереди. Мы догнали его и пошли втроем к парку.
— Я вел себя очень тактично, — ответил Джего. — До низости тактично, Браун. Нет, вы только представьте себе: он усомнился в моих словах, когда я сказал ему, что Элиот не сможет занять пост наставника, даже если ему предложат его! Ему, видите ли, надо было услышать это от самого Элиота! Мне следовало просто вышвырнуть его из моего кабинета. А вместо этого я вынудил Элиота объясняться с ним. Ради бога, простите меня, Элиот!
— У вас не было выбора, — сказал я.
— Вы поступили весьма осмотрительно, — заметил Браун.
— Я поступил низко! — вскричал Джего.
Парк был по-зимнему тих, почки на деревьях еще не набухли, в лучах февральского солнца изумрудно блестела трава. Рой и Кристл остановились возле огромного бука — там, где начинался «дикий» парк.
— Господи, ну и срам! — с горечью воскликнул Джего, когда мы подошли к лужайке с нескошенной травой. — Я никогда еще так позорно не изворачивался. Человек прямо спросил меня, как я намерен поступить. А я ему ответил — да-да, я вам сейчас повторю, что я ему ответил! — я сказал, что мы оба окажемся в неловком положении, если он потребует от меня прямого ответа. А потом заверил его, что никто из тех людей, которым можно поручить пост наставника, не возьмется за эту работу. Тут-то и всплыло ваше имя, Элиот. Он хотел, чтобы мы обсудили каждую кандидатуру в отдельности.
— Надеюсь, вы согласились? — спросил Браун.
— Согласился.
— Надеюсь, он не понял, что вы никогда не предложите ему эту работу?
— Я бы так не стыдился, если б считал, что он понял.
Джего был разозлен и встревожен. Он злился, вспоминая, как позорно ему пришлось изворачиваться, и тревожился, думая, что он изворачивался недостаточно искусно. Но особенно горько — горько и злобно — он мучился в это приветливое солнечное утро из-за того, что ему пришлось поступиться своей гордостью. Он унизился, унизился перед самим собой и Найтингейлом — вот что терзало его сейчас больше всего. С яростной злостью думал он об унижении, которого потребовала от него предвыборная политическая игра, — вот, значит, к чему приводят честолюбивые помыслы и жажда власти? — а ведь он понимал, что ему еще не раз придется переламывать свою гордость.
Браун наверняка не обратил бы на это внимания. Его не терзала гордость, он был добрым, мудрым, заземленно практичным человеком и легко принимал правила игры — понимая это, Джего остро чувствовал свое одиночество. Позор и горечь он должен был взять на себя. Вот почему он вдруг заговорил с Брауном свысока.
— Можете не беспокоиться, Браун, я ничего не испортил, — помолчав, сказал он; в его голосе прозвучало тревожное презрение к собеседнику и к себе самому. — Найтингейл остался доволен. Я был предельно тактичным.
В тот же день, после ленча, меня остановил во дворе Рой. Он криво усмехнулся и сказал:
— Мы вот опасались, что нам придется отменить праздник, верно?
— Опасались, ты прав.
— Именно. А опасаться-то было нечего. Джоан и ее мать давно уже — несколько недель назад — решили сказать Ройсу правду только после праздника. Они знали, что на праздник приглашен этот старый хрыч и что он собирается раскошелиться — да вот, видно, не собрался, — и не хотели ломать наши планы. Ну, что ты теперь скажешь о женской интуиции?
Я не смог удержаться и рассмеялся.
— Мы остались в дураках, — сказал Рой. — Причем не только мы с тобой, а все наши мудрецы. Все мы, скопом, оказались круглыми, лопоухими дураками.
Он предугадывал сегодняшние события, поэтому усмешка у него получилась очень печальной. Мы распрощались, и я не видел его весь день; он записался на обед, но в трапезной его не было. Он пришел ко мне поздно вечером и сказал, что несколько часов просидел у леди Мюриэл. В тот день она открыла Ройсу правду.
Я с тревогой думал не только о ректоре и его домашних, но и о Рое. Он вел себя так, словно у него начинался приступ депрессии. И мне вовсе не стало спокойней, когда он, даже не рассказав, что было в Резиденции, настойчиво потащил меня на какую-то вечеринку. Мы оба понимали, что ему не миновать приступа. И его лихорадочно приподнятое настроение испугало меня больше самой мрачной тоски.
На вечеринке он был приветливым и веселым, но когда мы вернулись под утро в колледж, он посмотрел на освещенное окно ректорской спальни и сказал:
— Как ты думаешь, ему удалось сегодня уснуть?
Мы стояли у стены дома, глядя на светящееся окно. В небе сверкали звезды, дворик тонул в сонной предутренней тишине.
Рой проговорил:
— Я никогда еще не встречался с таким мучительным одиночеством.
Потом, сидя у камина в своей гостиной, он рассказывал мне, с острой проницательностью горького сочувствия, о Ройсе и леди Мюриэл. Их брак был не особенно удачным. Ройс мог бы принести счастье многим женщинам, но пробудить чувства леди Мюриэл не сумел. А про нее — уже перед самой свадьбой — ее тетка сказала Ройсу страшные слова: «Предупреждаю вас — она совершенно бездушная женщина». Леди Мюриэл на многих производила такое впечатление, но Рой всегда говорил, и я верил ему, что мы ошибаемся. Действительно, ее чувства разбудить было нелегко, и Ройсу не удалось этого сделать. Они прожили вместе двадцать пять лет, у них были дети, но, как сказал мне Рой, она никогда не понимала своего мужа.
— Бедняжку вечно сбивали с толку его шутки, — заметил Рой.
Однако они полностью доверяли друг другу, и сегодня ей пришлось сказать ему, что он умирает. По мнению Роя, она собралась с духом и без всякой подготовки выложила мужу всю правду.
— Она всегда считала, что не умеет найти с ним общий язык, — рассказывал Рой. — И сегодня ей было особенно тяжко. Ее истерзала мысль, что любой другой человек наверняка отыскал бы задушевные, верные слова, а она за всю жизнь так и не научилась с ним разговаривать.
Порой нам казалось, что Ройс обо всем догадывается, но мы ошибались. Правда потрясла его. Он не стал упрекать жену. Леди Мюриэл не помнила в точности, о чем он говорил, да он, как она передавала потом Рою, почти ничего и не сказал.
«Трудно жить без будущего», — только эту фразу она и запомнила.
Но тяжелее всего ей было видеть, что он даже не вспомнил про нее, думая о близкой смерти. «Он всю жизнь почти не замечал меня, а тут и вовсе забыл, что у него есть жена», — со слезами на глазах пожаловалась она Рою.
Эта жалоба заставила Роя с горечью подумать о человеческом эгоцентризме и одиночестве. Они прожили вместе всю жизнь. Она открыла ему правду — и увидела, что он думает только о своей смерти, как будто жены у него просто не было.
Когда леди Мюриэл ушла и ее сменила Джоан, он попросил, чтобы к нему никого не пускали.
Рой сказал:
— Мы все обречены на одиночество. Каждый из нас. На полное, абсолютное одиночество.
Немного погодя он добавил:
— Если ее мучает сейчас одиночество, то, подумай, — каково сейчас ему! Подумай, каково это — знать, что на днях ты обязательно умрешь!
Найтингейл, предъявив Джего свои требования, притих — то ли успокоился, то ли перестал думать о должности наставника. По мнению Брауна, он просто понял, что ничего сейчас не добьется и что ему выгодней переждать. Браун не давал нам забыть о намерениях Найтингейла:
— Я согласен, он очень неуравновешен, и его противоречивые чувства вы понимаете, наверно, лучше, чем я, но сейчас-то он, по-моему, твердо знает, чего хочет. И это беспокоит меня больше всего. У Найтингейла появилась вполне определенная цель, и он еще испортит нам немало крови.
Браун был совершенно прав. Я уже научился у него предугадывать характер человеческих поступков и обуздывать, когда нужно, свое психологическое воображение. Однако и я был прав: Найтингейла терзало сейчас тревожное беспокойство, которое человек не в силах унять: сначала его мучает какая-нибудь одна забота — должность наставника, например, — он обдумывает, как ее добиться, предпринимает для этого какие-то шаги и ненадолго успокаивается; но вскоре его начинают одолевать другие заботы, и все начинается сначала. Найтингейла заботило сейчас голосование в Совете Королевского общества — Совет должен был собраться в марте, — и он тревожно гадал, примут ли его наконец в Общество, осуществится ли его заветная мечта.
Каждую весну овладевала Найтингейлом эта мучительная тревога. Она походила на медленную пытку — ведь если должности наставника он мог как-то добиваться, то тут ему оставалось только ждать, и это приводило его в отчаяние.
Кроуфорд во второй уже раз замещал в Совете Общества какого-то умирающего старика. Рассказывая нам об этом, он был по-всегдашнему невозмутим. Найтингейл слушал его, угрюмо нахмурившись, но все же не выдержал и спросил:
— Вы знаете, когда будут известны результаты голосования?
Кроуфорд полистал свою записную книжку.
— В марте. — Он назвал точную дату. — Но опубликуют их месяца через два после этого. Вас интересует какой-нибудь определенный человек?
— Д-да!
Тут уж Найтингейла понял даже Кроуфорд.
— Вы говорите о себе?
— Да.
— Простите, я сразу не сообразил, — равнодушно извинился Кроуфорд. — Я ведь работаю в другой подкомиссии, у нас с вами разные специальности. По-моему, я ничего не слышал о химиках. Или просто не обратил внимания. Но если мне удастся узнать что-нибудь определенное, я скажу вам. Вся эта никому не нужная секретность кажется мне чепухой.
Фрэнсис Гетлиф внимательно слушал их разговор, а потом, когда мы вышли вместе с ним из профессорской и дверь за нами закрылась, сказал:
— Неужели никто не избавит его от этой муки?
— Ты что-нибудь знаешь?
— Я слышал фамилии химиков. Разумеется, его там нет. Он не включен даже в списки кандидатов. Его никогда не выберут в члены Общества.
— Вряд ли кто-нибудь скажет ему об этом.
— Еще бы.
— А когда, кстати, выдвинут твою кандидатуру? — спросил я Фрэнсиса, забыв о нашей размолвке.
— Когда я буду уверен, что меня изберут — изберут через три или четыре года после выдвижения моей кандидатуры. Я не хочу ничего начинать без уверенности в успехе.
— Ты собираешься сделать первую попытку будущей весной?
— Собирался. Я надеялся, что тогда к сорок второму году я пройду в члены Общества. Но все поворачивается не совсем так, как мне хотелось бы, — с горькой откровенностью сказал Фрэнсис.
— Тебе последнее время не везло? — спросил я.
— Да, пожалуй, — ответил он. — На мою работу почти не обратили внимания. Но дело не только в этом. Я работал хуже, чем мог.
— У тебя еще много времени впереди, — сказал я.
— Много, — согласился Фрэнсис.
Никто из нас, подумал я, не относится к себе так требовательно, как он.
Недели через три, зайдя после ленча в привратницкую, я услышал голос Найтингейла. Меня поразил его тон, и я вспомнил, что сегодня должно выясниться, кого из кандидатов избрали в Королевское общество.
— Если на мое имя придет телеграмма, — говорил Найтингейл привратнику, — пришлите мне ее тотчас же. Я буду у себя до самого обеда. Тотчас же — вы меня поняли?
День был пронзительно холодный: зима прогнала неустойчивую февральскую весну, наползли свинцовые тучи, и часа в четыре уже стемнело. Я читал, сидя у камина, а потом позвонил дворецкому и заказал чай, чтобы выпить его до прихода студента. Дожидаясь официанта, я подошел к окну. В морозном воздухе кружились редкие снежинки; стуча по каменным плитам шипами футбольных бутс, через дворик прошло несколько старшекурсников, их голые коленки посинели от холода, изо рта облачками белого пара вырывалось теплое дыхание. Потом я увидел Найтингейла — он шагал в сторону привратницкой. Студенты громко и весело перекликались, но Найтингейл, казалось, не замечал их.
Спустя минуту он прошел назад — медленно и понуро; он явно не чувствовал холода. Телеграммы не было.
Сидя за обедом в трапезной — с мертвенно-бледным, неестественно напряженным лицом и словно бы высеченными на лбу морщинами, — он то и дело прикладывал руку к затылку, так что Льюку, который сидел с ним рядом, в конце концов стало не по себе. Он несколько раз взглядывал на это бледное, изнуренное, мрачное лицо, порывался заговорить, но сдерживался. Потом спросил:
— У вас все в порядке, Найтингейл?
— Что значит — все в порядке? — огрызнулся Найтингейл. — Разумеется, у меня все в порядке. Что это вам пришло в голову?
Льюк покраснел, но все же ответил:
— Мне показалось, что вы, может быть, переработали. У вас такой утомленный вид…
— Переработал? — повторил Найтингейл. — Вы думаете, это самое худшее, что может случиться?
Льюк пожал плечами, неслышно выругался, и тут наши взгляды встретились. Последнее время Льюк говорил о себе с горестной насмешкой: у него не ладилась работа, и он сидел в лаборатории с утра до ночи. Уж ему-то было известно, что это значит — переработать.
Мы уже съели суп и доедали рыбу, когда в трапезную вошел Кроуфорд.
— Простите за опоздание, — сказал он, глядя на Винслоу, и сел рядом со мной за стол. — Сегодня утром собирался Совет Королевского общества, а в такую погоду даже поезда ходят плохо.
Он принялся есть, по обыкновению быстро и методично, не замечая мучительно тревожного, вопрошающего взгляда Найтингейла, который не отводил от него глаз с тех самых пор, как он появился на пороге трапезной. Доев второе блюдо, Кроуфорд заговорил со мной — только потому, что я был его соседом по столу. Он разговаривал абсолютно одинаково со всеми своими знакомыми, и если ему хотелось что-нибудь сказать, то его устраивал любой собеседник.
— Интересная это задача — выбор наиболее достойных. И вовсе не такая простая, как может показаться на первый взгляд. Мне вот сейчас пришлось заниматься утверждением новых членов Королевского общества. И должен сказать, что я как ученый предпочел бы опираться при этом на более определенные критерии. Нет, я не говорю, что члены Совета несправедливы или пристрастны — по-человечески, в рамках своих возможностей, они, на мой взгляд, совершенно беспристрастны. Но их критерии очень расплывчаты, и глупо делать вид, что это не так. «Выдающаяся и оригинальная научная работа» — ну как, скажите, можно сравнивать новую гипотезу внутреннего строения звезд с кропотливым исследованием сезонной миграции рыб?
Обед кончился, Винслоу уже встал, чтобы прочитать молитву, но Кроуфорд продолжал говорить, пока не сказал все, что хотел. По пути в профессорскую он вдруг заметил Найтингейла и окликнул его:
— A-а, Найтингейл. Можно вас на минутку?
Мы ушли вперед, чтобы не мешать им. Но громкий, бесстрастно приветливый голос Кроуфорда раскатился по всему коридору:
— На этот раз вам не повезло, Найтингейл.
Они сразу же догнали нас. Последнее время мы редко заказывали после обеда вино, но сегодня Кроуфорд сказал, что очень устал и ему необходимо выпить бокал портвейна. Мы с Винслоу решили составить ему компанию и, попивая портвейн, слушали его рассказы об организации научных исследований в стране, о деятельности Королевского общества и научно-технической революции. Найтингейл благоговейно внимал каждому его слову.
Кроуфорд любил поговорить, многих отталкивало его самодовольство, но говорил он всегда довольно интересно. У него не было блестящих способностей Роя Калверта, и в тесте на интеллектуальное развитие он уступил бы ректору или, например, Винслоу, а интуитивной человеческой проницательности в нем и вовсе никто бы не обнаружил. Но он обладал мощным и напористым практическим умом, так что ему удавалось порой очень здраво судить о многих явлениях нашей жизни.
Найтингейл сидел немного поодаль от нас. Он все еще держался напряженно и скованно, но после сообщения Кроуфорда в глазах у него вспыхнула лютая, яростная непреклонность. Он вовсе не казался отчаявшимся: слушая Кроуфорда, он как-то весь подобрался, посуровел и явно на что-то решился. Он слушал молча. Его губы ни разу не искривились в злобной ухмылке. Но я заметил, что на меня он посматривает с откровенной враждебностью. Глаза у него лихорадочно блестели.
Когда я уходил, Кроуфорд и Винслоу приканчивали бутылку портвейна, а Найтингейл по-прежнему сидел чуть поодаль.
Назавтра, примерно за полчаса до обеда, я услышал на лестнице стремительные, резкие, но довольно тяжелые шаги Фрэнсиса Гетлифа. Раньше он часто наведывался ко мне по пути в трапезную, но после нашей размолвки не заходил ни разу.
— Ты занят? — спросил он.
— Да нет.
— Прекрасно. — Он сел в кресло у камина, вынул сигарету и откашлялся. Ему почему-то было неловко, но он посматривал на меня с очевидным превосходством.
— Послушай-ка, Льюис, — сказал он, — я решил, что тебе надо об этом знать. У вас больше нет абсолютного большинства.
Он праздновал в душе победу, он говорил с явным удовлетворением, но как друг не мог не сочувствовать мне.
— И кто же перебежчик? — спросил я, зная, что можно и не спрашивать.
— Найтингейл. Он сам сказал вчера вечером Кроуфорду, что будет голосовать за него. Винслоу тоже там был.
Я мысленно упрекнул себя: нельзя было оставлять Найтингейла, в его нынешнем состоянии, наедине с нашими противниками. Но тут же понял, что это чепуха, что я все равно ничего бы не изменил.
— Если забыть об этих проклятых выборах, — сказал я, стараясь, чтобы Фрэнсис не заметил моей озабоченности, — то вам привалило сомнительное счастье.
Он кисло усмехнулся.
— Итак, шесть против пяти. Абсолютного большинства нет теперь ни у нас, ни у вас. Не знаю, как ты, а я не предполагал, что мы окажемся в таком тупике.
Как только Фрэнсис ушел, я позвонил Брауну. Он сказал, что у него сидит студент, но он скоро спровадит его и придет ко мне. Вскоре он появился, и я сразу же сказал ему о ренегатстве Найтингейла.
— Вот, значит, как, — проговорил Браун. Он ничуть не удивился.
— Что ж, чему быть, того не миновать, — со степенным спокойствием добавил он. — До сих пор все у нас шло слишком гладко. А без неудач, как известно, не проживешь. Хорошего-то в этом, конечно, мало, что и говорить. Ну, да жалобами делу не поможешь, а исправлять положение нужно, и, значит, нам нужно думать, как его исправить.
— Вряд ли Найтингейл переметнется к нам снова, — сказал я.
— По-видимому, вы правы, — согласился Браун. — Но у нас, знаете ли, есть и другие колеблющиеся, за которыми тоже следует присматривать. А я, между прочим, еще в первый день говорил, — раздраженно добавил он, — что мы неправильно ведем себя с Найтингейлом. Его обязательно надо было взять на совещание к Джего. Поспешность всегда все портит. Это, конечно, я виноват, что не настоял тогда на своем.
Но Браун был деловым человеком и понимал, что, ругая себя самого или Кристла, он впустую тратит время. Он принялся по-деловому прикидывать, к чему привело отступничество Найтингейла. Шесть против пяти. За Кроуфорда — Винслоу, Деспард-Смит, Гетлиф, Гей и Найтингейл; за Джего — Браун, Кристл, Калверт, Элиот, Пилброу и Льюк.
— Очень плохо, что мы утратили абсолютное большинство. Это может пагубно подействовать на нашу партию, — размышлял Браун. — Я думаю, что сейчас они чувствуют себя гораздо уверенней, чем мы. Нам нужно позаботиться, чтобы наши союзники не потеряли веры в победу.
— Вы собираетесь что-нибудь предпринять прямо сегодня? — спросил я.
— Нет, — ответил Браун. — Нам надо немного переждать. И незачем пока сообщать об этом Джего. Нет смысла тревожить его раньше времени. Мы узнали эту новость от наших противников. Теперь я, кстати, понимаю, почему Винслоу так ехидно разговаривал сегодня с Кристлом. Да, так вот — мы, по-моему, должны дождаться, когда эту новость объявит нам сам Найтингейл. Он ведь старается вести себя пристойно, и ему придется поговорить с Джего. Приличный человек не может переметнуться в противоположный лагерь без всяких объяснений. Ну и, кроме того, есть вероятность, что он одумается.
Однако на этот раз благоразумие Брауна сослужило нам плохую службу. По колледжу в тот же день расползлись нелепые слухи — было очевидно, что Найтингейл уже начал злобно поносить Джего и «его клику». До Джего, правда, эти слухи еще не докатились, но мне-то рассказали о них никак не связанные между собой люди. Браун, поговорив с Кристлом, понял, что избрал неверную тактику, и решил вывести Найтингейла «на чистую воду». Они запланировали прихватить Найтингейла в трапезной наедине — как бы по случайности, после обеда. Была суббота, самый удобный для этого день. Число наставников, обедающих в колледже, прямо зависело от дня недели. По воскресеньям в трапезной собирались почти все члены Совета — женатые люди, отпустив на выходной прислугу, «спасались от холодного домашнего ужина», как говаривал Деспард-Смит. Зато по субботам обедающих было меньше всего: только холостяки, которые постоянно жили в колледже, — а в эту субботу Пилброу отправился на концерт, Рой, сопровождавший миссис Джего, тоже, а Деспард-Смит простудился и прихворнул, так что в трапезную пришли только Найтингейл с Льюком да наша троица — Браун, Кристл и я.
Найтингейл упорно молчал. Браун вел легкий, ни к чему не обязывающий разговор о спортивных успехах наших студентов, но постоянно посматривал на застывшее, словно защитная маска, лицо Найтингейла.
— Когда вы последний раз видели весенние гребные гонки? — вдруг спросил Найтингейла Кристл.
— У меня нет на это времени, — ответил Найтингейл. До сих пор он не произнес ни одного слова.
— Вы ведете нездоровый образ жизни, Найтингейл, — с неподдельным сочувствием проговорил Кристл. — Пойдемте-ка со мной в следующую субботу — посидим на бережку канала, посмотрим. Это, знаете ли, очень полезно для здоровья.
— Как-нибудь обойдусь без ваших забот, — буркнул Найтингейл. Сегодня он даже не старался быть вежливым.
— Вы всегда так отвечаете, — сказал Кристл. — А вот попробуйте-ка, послушайтесь хоть раз моего совета.
Во взгляде Найтингейла не отражалось никаких чувств: слушая безмятежно спокойный голос Брауна и отрывистые реплики Кристла, он прекрасно понимал, о чем они вскоре заговорят, но деваться ему было некуда.
Льюк ушел сразу после обеда. Он все еще трудился как каторжник и объяснил нам, что ему надо обработать результаты последних опытов. Его деликатность всегда поражала меня; но я так и не понял, догадался ли он в тот вечер, что мы хотим поговорить с Найтингейлом наедине. Браун сказал:
— Ну, а у нас составилась прекрасная небольшая компания.
Он заказал бутылку кларета и сел на председательское место. Найтингейл уже встал из-за стола. Он шагнул к двери. Он собирался уйти, даже не попрощавшись. Мы переглянулись — как раз в это мгновение он, стоя у двери, посмотрел на нас, резко остановился, вернулся к столу и с вызывающим видом сел по правую руку от Брауна. В его осанке вдруг появилась какая-то злобная внушительность.
Мы разлили вино, и Браун, согревая в ладонях свой бокал, небрежно спросил:
— Джего не обедает последнее время в колледже? Я не видел его всю неделю.
— В те дни, когда я здесь обедал, его не было, — ответил я.
— На этой неделе я обедал в колледже только один раз, — сказал Кристл. — И Джего в тот день не появлялся.
Найтингейл молча размешивал свой кофе.
— А вы его видели? — обратился к нему Браун.
— Нет.
— Кстати, я все собирался у вас спросить, — по-прежнему беззаботно проговорил Браун, — что вы теперь думаете о выборах ректора?
— А вы?
— То же, что и раньше, разумеется, — сказал Браун. — Собираюсь поддерживать Джего и считаю, что никто из членов Совета не справится с этой работой лучше, чем он.
— Так уж и никто?
— Именно. К тому же я, как и вы, взял на себя совершенно определенные обязательства…
— Обязательства? — перебил Брауна Найтингейл. — Вы, значит, считаете, что если я однажды свалял дурака, то теперь до конца жизни буду связан по рукам и ногам? Так вот, объявляю вам, что я поумнел и не собираюсь поддерживать Джего!
— Жаль, очень жаль, — сказал Браун. — Но, может быть, мы…
— И объявляю вам, что у меня есть для этого серьезные причины. Да-да, я очень рад, что вовремя одумался. Вы хотите заставить меня голосовать за человека, который еще до выборов… когда еще жив нынешний ректор… ведет себя так, как будто его уже избрали? Да что там он — его жена уже готова лопнуть от чванства! — Найтингейл перевел дыхание и заговорил еще озлобленней: — Вы хотите, чтобы я поддерживал его вместе с людьми, которые позорят наш колледж?
— Это кто же позорит колледж? — возмущенно спросил я.
— Да хотя бы ваш друг Калверт!
— Ну, Калверт-то, конечно, не вам чета… — начал я.
— И разные другие, которые живут отдельно от своих жен. Не знаю уж, для чего им понадобилось…
— А ну прекратите, Найтингейл! — рявкнул Кристл, прежде чем я успел заговорить. — Вы слишком много себе позволяете. А я не желаю это терпеть — понятно?
Найтингейл, белый как мел, откинулся на спинку стула.
— А я очень рад, что сказал вам, почему не хочу голосовать за Джего! — выкрикнул он.
Со злостью глядя на Найтингейла и стараясь успокоиться, я думал, почему же он все-таки примкнул к партии Кроуфорда. Его терзали зависть и отчаяние. Кроуфорд, небрежно рассказывая об Обществе, словно это был клуб, в который он вступил без всякого труда, постоянно бередил кровоточащую рану Найтингейла — тот слушал его, как слушает отвергнутый любовник своего удачливого соперника. Найтингейла приводили в исступление Кристл и Браун, счастливые, преуспевающие, умело руководящие жизнью колледжа, миссис Джего с ее вопросами о количестве комнат в Резиденции и разговорами о балах для студентов-выпускников, Рой Калверт, который так нравился женщинам… Найтингейл все время страдал. Причем страдания ничуть не облагораживали его чувств, а поэтому он мучился постоянно и почти невыносимо — ведь благородство, хотя и не облегчает страданий, но все же помогает их переносить, — мучился подло, мелко, как крыса, всегда ожидающая удара и готовая укусить. Он не знал, что на свете существует самоотверженность, не догадывался, что можно относиться к себе с иронией. Всегда внутренне ощерившийся, он чувствовал облегчение, только измышляя способы мести своим «притеснителям». Ему даже не приходило в голову, что человек может быть уверенным, спокойным и свободным.
Я понимал, что он страдает — страдание было написано у него на лице, — но не сочувствовал ему: он возбуждал во мне только неприязнь. Временами он вдруг начинал добиваться чего-нибудь с яростным упорством маньяка — он был одержим завистливым отчаянием, и вспышки лихорадочной деятельности, вроде нынешней травли Джего, ничуть не удивляли меня: его силы питала одержимость.
Но я не понимал, почему отчаяние и зависть сначала оттолкнули его от Кроуфорда, а теперь привлекли к нему снова. Может быть, на него успокаивающе действовала кроуфордовская самоуверенность? Может быть, в глубине души он хотел походить на Кроуфорда?
Этого я не знал. Но я был уверен — да и Артур Браун говорил о том же, — что сейчас он стремится к какой-то вполне определенной корыстной цели. И ему, наверное, казалось, что его поведение приближает его к этой цели. Возможно, он надеялся, что Кроуфорд поможет ему пройти будущей весной в Королевское общество. И он, вероятно, решил, что Джего не назначит его наставником, не захочет ему помогать. Разумеется, его расчеты на помощь Кроуфорда выглядели нелепо. Кроуфорд, равнодушный даже к своим друзьям, едва ли даже заметил бы, что Найтингейл ждет от него помощи — если б ему и можно было помочь. Тем не менее он явно считал себя расчетливым и мудрым.
Кристл сказал:
— Вы должны были предупредить нас, что не собираетесь поддерживать Джего.
— Это почему же?
— Потому что вы были связаны с нами определенными обязательствами.
— Не был я ни с кем связан.
— Как это не были? Вы обещали свою поддержку одному кандидату, а потом вдруг объявили, что собираетесь голосовать за другого. Так дела не делаются, Найтингейл.
— Значит, я, по-вашему, всегда должен поступать корректно, а другие пусть вытворяют все, что им в голову взбредет? Нет уж, больше я дураком не буду!
— Так дела не делаются, Найтингейл, — повторил Кристл.
— Обделывать всякие делишки я предоставляю вашей клике, — сказал Найтингейл. Он встал и, не попрощавшись, пошел к двери. На этот раз он даже не оглянулся.
— Ничего не понимаю, — проговорил Кристл. — Что это с ним творится?
— Ладно, бог с ним, — сказал Браун.
— Неужели его нельзя образумить? — недоумевал Кристл.
— Безнадежно, — ответил я.
— Откуда у вас такая уверенность?
— Должен сказать, что я, пожалуй, согласен с Элиотом, — заметил Браун. — Да и вообще, если мы будем готовиться к худшему, а жизнь покажет, что мы ошибались, это по крайней мере нам не повредит. Ну, а что касается Найтингейла, то я, признаться, очень удивлюсь, если он образумится.
— Да, наверно, вы правы, — сказал Кристл.
— Не наверно, а наверняка, — уточнил я.
— И у вас нет ни малейших сомнений? — все еще не желая верить в неудачу, спросил Кристл.
— Тут я готов целиком положиться на мнение Элиота, — проговорил Браун.
— В таком случае, — резко перестраиваясь, сказал Кристл, — нам необходимо сейчас же повидаться с Джего.
— Вам этого хочется? — спросил Браун; до сих пор я ни разу не замечал, чтобы он пытался увильнуть от дела.
— Нет, конечно. Но его нельзя оставлять в неведении.
— Вы правы, не стоит искушать судьбу…
— Если мы не сообщим ему об этом сегодня вечером, то завтра или послезавтра его обязательно просветит какой-нибудь доброжелатель. Прискорбно, конечно, но ничего не поделаешь — он меньше расстроится, если услышит эту новость от нас.
— Да, дьявольски неприятно…
— Ладно, я схожу к нему один, — сказал Кристл. — Если уж вам невмоготу.
— Спасибо, Кристл. — Браун улыбнулся и, немного поколебавшись, добавил: — Нет, будет лучше, если мы сходим к нему все вместе. Пусть он лишний раз удостоверится, что его партия не распалась.
Нам с Брауном очень хотелось отсрочить визит к Джего — хотя бы всего лишь на десять минут. Однако Кристл, всегда склонный действовать решительно и как бы черпающий в решительных действиях свежие силы, почти насильно увел нас из профессорской.
Мы знали, что жены Джего дома нет. Сам он сидел в своем кабинете и читал. Когда мы вошли, его глаза тревожно вспыхнули; он казался очень настороженным, в его приветствии прозвучала преувеличенно радостная горячность.
— У нас плохие вести, — прервав его на полуслове, объявил Кристл.
Джего даже не попытался скрыть свои чувства.
— Предвыборная борьба всегда изобилует приятными и неприятными событиями, — стараясь смягчить удар, сказал Браун. — Нас, конечно, ждет еще много неожиданностей.
— Да что случилось? Что случилось? — вскричал Джего.
— Найтингейл переметнулся к Кроуфорду, — объяснил ему Кристл.
— Понятно…
— Ни печалиться, ни удивляться тут нечему, — сказал Браун. — На мой взгляд, он по недоразумению стал нашим союзником, а теперь закономерно перешел в партию Кроуфорда, и силы распределились так, как мы могли ожидать с самого начала.
Джего, по-видимому, даже не услышал успокоительной реплики Брауна.
— Это все потому, что я не пообещал назначить его наставником, — пробормотал он. — Но я же не мог! Я не мог согласиться на эту недостойную сделку. Решительно не мог. А сейчас уже ничего не исправишь. Сейчас было бы трудно сделать первый шаг…
Браун смотрел на Джего с тревогой.
— Забудьте про Найтингейла, — твердо сказал он. — Просто выкиньте его из головы.
— Ведь если б я пообещал ему эту должность, он наверняка остался бы в нашей партии! — жалобно воскликнул Джего.
— Сомневаюсь, — сказал я.
— И всего-то было надо — дать ему самое неопределенное обещание!
— Послушайте, Джего, — вмешался Кристл. — Если б вы дали ему обещание, он-то, может, и не переметнулся бы к Кроуфорду, но вы зато потеряли бы всех остальных сторонников. Так что выбора у вас не было.
— Неужели мы не попытаемся его удержать? — воскликнул Джего. — Неужели его нельзя переубедить?
— Безнадежно, — сказал Кристл.
— А может быть, мне самому надо с ним поговорить? — спросил Джего.
— Ни в коем случае, — ответил Кристл.
— Это бесполезно, — решительно поддержал Кристла Браун. Потом по-дружески добавил: — Он очень упрям. Ваша встреча, скорей всего, только осложнила бы положение. Перебежчики, знаете ли, становятся самыми ожесточенными врагами. Так что вам, по-моему, надо поставить на нем крест.
— Иначе я не смогу поручиться за последствия, — сказал Кристл.
Браун с Кристлом говорили сейчас, как солидные, основательные, твердо стоящие на земле люди, и Джего — клубок напряженных нервов — был вынужден их слушать. Они утверждали — хотя и не прямо, а косвенно, — что он не должен пытаться удержать Найтингейла, не должен даже намекать ему на возможность сделки.
А Джего-то как раз надеялся, что мы его поддержим, жаждал услышать от нас макиавеллиевский совет, который прозвучал бы примерно так: «Обещать Найтингейлу вы, разумеется, ничего не должны, однако будет совсем не плохо, если ему покажется, что он все же получил обещание… потом, обнаружив свою ошибку, он, конечно, разозлится — ну, да и бог с ним». Услышав что-нибудь подобное, Джего немедленно побежал бы к Найтингейлу и в беседе с ним, полагаясь на свое обаяние, застраховался бы только очень неопределенными оговорками. Да, при малейшей возможности он заключил бы в тот вечер сделку с Найтингейлом. Но его остановила угроза Кристла.
Когда Найтингейл впервые предъявил нам свои требования, Джего оскорбился больше всех, а сейчас он был готов пойти на такие позорные уступки, какие никому из его сторонников не пришли бы и в голову. Тогда, солнечным февральским утром, он думал с горделивой надменностью: «Так вот, значит, до какой низости может довести человека честолюбие?» Но в то утро он считал, что его-то честолюбию ничто не угрожает. А сейчас, когда рушились его собственные честолюбивые надежды, он, мучимый отчаянием, не погнушался бы прибегнуть к хитрости, коварству и прямой лжи.
Но он услышал угрозу Кристла. Он внимательно посмотрел на него — и встретил твердый, неуступчивый взгляд. Тогда он мельком глянул на меня и несколько секунд вглядывался в огорченное, исполненное сочувствия, но непреклонное лицо Брауна.
Внезапно Джего опомнился. Ему стало непереносимо стыдно. Он, видимо, по достоинству оценил свои намерения.
— Я должен снять свою кандидатуру? — сломленно спросил он.
Улыбка Брауна засветилась дружелюбным облегчением, а его заботливая воркотня показала мне, как сильно он волновался.
— Нельзя кидаться из одной крайности в другую, — проворчал Браун. — Наша партия по-прежнему сильнее, чем кроуфордовская. К врагам переметнулся наш самый ненадежный союзник — и только. Но у вас до сих пор больше сторонников, чем у Кроуфорда. Вы просто утратили чувство реальности.
— Я согласен с Брауном, — холодноватым, но все же подбадривающим тоном проговорил Кристл. Джего улыбнулся нам — улыбнулся доверчиво и беззащитно.
— Мы должны изменить тактику, — заметно повеселев, сказал Браун. — Вам-то беспокоиться незачем, всю организационную работу мы возьмем на себя. В партии Кроуфорда тоже есть ненадежные люди. Калверт с Элиотом хотели предпринять кое-какие шаги, но Элиот, кажется, согласился со мной, что пока еще рано. Мы должны обезопасить самих себя от новых дурацких неудач. Не знаю, согласны ли вы со мной, но, по-моему, у нас остался только один не совсем надежный союзник.
— Вы имеете в виду старика Пилброу? — спросил Джего.
— Да, Пилброу — союзник ненадежный, — сказал Кристл. — Вечно он носится с каким-нибудь очередным чудаком.
— Правда, у Винслоу с Гетлифом так ничего и не получилось, когда они попробовали перетянуть его на свою сторону, — заметил Браун. — И я думаю, что мы вполне можем рассчитывать на его последовательность. Он, по счастью, относится к вам с искренней симпатией.
— Меня это, признаться, до сих пор удивляет, — вставил Джего. — Но как бы то ни было…
— Как бы то ни было, — перебил его Кристл, — других ненадежных союзников у нас нет.
Джего сказал:
— Вы трое по-настоящему надежные сторонники именно потому, что знаете обо мне все самое худшее. Если кто-нибудь из вас перестанет меня поддерживать, я потеряю не только должность ректора. Я навсегда потеряю веру в себя.
— Короче, других ненадежных людей в нашей партии нет, — повторил Кристл. — Все остальные будут поддерживать вас до конца. Вы можете твердо рассчитывать на пять голосов. Мы вас не подведем.
Джего благодарно улыбнулся.
— Итак, — сказал Браун, — сейчас самое главное для нас — удержать Пилброу. Если он останется нашим союзником, Кроуфорд в ректоры не пройдет. Большинство — хотя и не абсолютное — у нас. Тем более что Кроуфорд решил не голосовать за себя. Я, правда, человек земной, грешный, и не удивлюсь, если он передумает. Вам, кстати, вскоре предстоит договориться с ним, как вы распорядитесь своими собственными голосами. И учтите — они могут оказаться решающими.
— Да, теперь вам обязательно придется об этом договориться, — сказал Кристл.
— Как раз сегодня я получил от Кроуфорда записку — он хочет со мной встретиться. Меня это, признаться, удивило…
— Наши противники тоже наверняка понимают, что этот треклятый перебежчик сделал ваши собственные голоса решающими, — зорко и настороженно глянув на Джего, проговорил Браун.
— Мне придется с ним встретиться, — сказал Джего. — Отказаться было бы неприлично.
— Но будьте очень осторожны. Любое предложение, каким бы безобидным оно вам ни показалось, надо тщательно обдумать. Поэтому не связывайте себя обязательствами, не решайте ничего сразу. — Давая Джего подробнейшие наставления, Браун немного оживился, но потом снова помрачнел.
— И я опять вынужден вас предостеречь… — Браун нерешительно замолчал; Джего не смотрел на него. Через несколько секунд Браун заговорил снова — медленно, с трудом подбирая слова: — Мы были бы плохими сторонниками и друзьями, если б не решились вам сказать, что вы рискуете безнадежно проиграть еще до выборов. Или, говоря иначе, мы должны предупредить вас, что Найтингейл перешел на сторону Кроуфорда отчасти из-за вашего собственного поведения. И если вы не перестроитесь, то навредите себе еще больше.
Джего промолчал.
Браун заговорил опять:
— С Найтингейлом мы и сами наделали много ошибок. Он разозлился на нас с самого начала. Но одна наша ошибка — я уже намекал вам о ней — разъярила его вконец: ему показалось, что кое-кто из нас ведет себя так, будто считает результаты выборов заранее предрешенными. Излишняя уверенность чревата, знаете ли, серьезными опасностями. Мне очень неприятно, но я вынужден предостеречь вас еще раз… — Браун замялся, немного помолчал и закончил: —…что женские беседы за чашкой чая тоже не всегда бывают безвредными.
Брауну было неловко, но говорил он решительно и твердо. Джего сидел, опустив голову, и молчал. Браун, разумеется, еще помнил то утро, когда Джего, при намеке куда менее определенном, чем сегодняшний, ответил ему с резкой и враждебной отчужденностью. Брауну потребовалось все его дружелюбие, вся решимость и мудрость, чтобы заговорить об этом снова — заговорить именно сегодня, когда Джего получил жестокий удар, потерял на время веру в свои силы и осудил себя.
— Спасибо за дружеский совет, — не поднимая головы, проговорил он. — Я постараюсь им воспользоваться… если смогу.
Внезапно он посмотрел на Брауна, и в его глазах вспыхнуло неподдельное волнение.
— Мне остается попросить моих друзей, — негромко сказал он, — чтобы моя жена не узнала об этих предостережениях. Она примет их исключительно на свой счет, и я просто не смогу вынести ее страданий.
— Но сами-то вы с ней поговорите? — настойчиво спросил Браун.
Мне показалось, что Джего не собирается отвечать. Но он сказал:
— Поговорю… если буду уверен, что это не причинит ей слишком сильного горя.
Слушая его, мы понимали, что перед нами приоткрывается глубокий и мучительный жизненный опыт. Никто из нас, даже Браун, не решился продолжать. Даже Браун не нашел в себе сил потребовать у Джего более определенного ответа.
Вскоре пришла с концерта миссис Джего и сопровождавший ее Рой Калверт. По иронии судьбы, она вернулась домой в превосходном настроении — я никогда еще не видел ее такой счастливой. Ей удалось попасть на концерт, где собралась вся элита Кембриджа, ее спутником был один из самых обаятельных молодых людей в нашем городе, и все знакомые разговаривали с ней необыкновенно дружелюбно.
Рой подошел к камину, а миссис Джего села рядом в кресло, кокетливо, снизу вверх посмотрела на него и сказала:
— Подумать только, ведь вы могли пригласить на концерт какую-нибудь совсем молоденькую женщину!
— Слишком молоденькие женщины, как правило, несносны, — отозвался Рой.
— Да, хотелось бы нам верить, что это правда, — проворковала миссис Джего.
— Вы прекрасно знаете, что это правда, — сказал Рой. — Признайтесь.
Он разговаривал с ней весело, чуть игриво и очень заботливо, так что она, ощутив на мгновение полную уверенность в себе, отказалась от своих обычных претензий и сварливых жалоб — я, пожалуй, ни разу не замечал в ней такой милой и наивно жизнерадостной привлекательности. Возможно, именно эти ее качества очаровали Джего двадцать пять лет назад.
Это было странное зрелище — радостно щебечущая пожилая грузная женщина в черном вечернем платье, которое ничуть не скрадывало ее массивности, и стройный, чрезвычайно изящный молодой человек, она сидела в кресле, а он стоял с ней рядом, спиной к камину, слегка откинувшись назад и опершись плечами о мраморную каминную доску.
Миссис Джего с улыбкой посмотрела на мужа и сказала:
— Я уверена, что провела время гораздо веселее, чем ты.
— Вероятно, ты права, — нежно улыбнувшись ей в ответ, согласился он.
Когда леди Мюриэл открыла мужу правду, он попросил, чтобы к нему не пускали никого, кроме Роя. Но в конце триместра он передал нам, что хочет поговорить с каждым членом Совета. И вот что поразительно — он решил так поступить не для собственного удовольствия или успокоения, а ради нас. «Я уверен, что ему по-прежнему никого не хочется видеть, — печально заметил Калверт, — но он щадит наши чувства». Ройс понимал, что нам всем будет очень тяжело, если он не захочет встретиться с нами перед смертью, и смирился: в нем пробудилась странная для умирающего чуткость к переживаниям других.
Да, нам было очень странно видеть его искреннюю и бескорыстную самоотверженность. Но еще более странно чувствовали мы себя, когда после визита к ректору снова окунались в насыщенную враждой атмосферу нашей повседневной жизни.
Потому что Найтингейл, буквально источающий ненависть, вовсю развернул яростную кампанию против Джего. Он вел злобную и методическую пропагандистскую войну. Он тенденциозно подбирал факты и каждый вечер, если в трапезной или профессорской не было активных сторонников Джего, без конца повторял все, что ему удалось узнать.
Он нападал не только на самого Джего, но и на близких ему людей. Прежде всего на миссис Джего. Из вечера в вечер повторял он ее слова, доказывающие, что она считает себя женой будущего ректора; она и правда расспрашивала знакомых, где можно купить мебель восемнадцатого века, чтобы обставить парадную гостиную Резиденции, и жаловалась, что в Кембридже очень трудно найти слуг. Найтингейл издевался над ее выговором и ее социальным происхождением. «Вы только представьте себе, — говорил он, — в Резиденции, после леди Мюриэл, будет хозяйничать дамочка из предместий Бирмингема!»
Эта злобная реплика особенно возмутила Брауна, хотя было ясно, что, в общем-то, она бьет мимо цели.
Другие обвинения были гораздо опасней. Найтингейл постоянно рассказывал о нелепых флиртах миссис Джего. И он не лгал. Еще несколько лет назад она флиртовала напропалую — флиртовала для самоутверждения, потому что не верила в свою привлекательность. Флирты эти были совершенно невинными, но иногда — именно из-за неопытности миссис Джего — казались слишком уж откровенными и как бы даже почти неприличными.
Нападая на жену Джего, Найтингейл не забывал поносить его друзей и сторонников, а в особенности Роя Калверта. Я тоже не избежал общей участи, но острую неприязнь ко мне Найтингейл перенес почему-то на Роя. В профессорской открыто заговорили о Роевых любовных делах. Было упомянуто имя Джоан. Кто-то сказал, что в ближайшее время объявят об их помолвке. О помолвке? Найтингейл ухмыльнулся.
Сплетню разнесли по всему колледжу. Я сам однажды слышал, как Деспард-Смит сказал:
— Очень странный он человек, этот Рой Калверт. Меня, знаете ли, беспокоит его судьба. Представьте себе — встречаюсь я с ним сегодня и после всего, что слышал, естественно, спрашиваю, не собирается ли он жениться. А он мне отвечает… это был, знаете ли, очень странный ответ. Он сказал: «Калверты никогда не женятся. Мой отец, правда, женился, но он у нас был исключением». Да, меня беспокоит судьба этого молодого человека. Я начинаю думать, что у него извращенное чувство юмора. — Деспард-Смит нахмурился. — И я начинаю думать, что ему, ради его же пользы, надо сообщить о вакансии в Британском музее.
Пропагандистская война, затеянная Найтингейлом, исподволь утверждала в умах мысль о безнравственности сторонников Джего. Мысль дикая — ведь руководители нашей партии, Браун и Кристл, были солидными, уважаемыми людьми. Однако к этой мысли постепенно привыкли не только противники Джего, но даже мы сами, его сторонники. Найтингейл успешно и быстро углублял вражду, разделившую наши партии. К концу триместра нам уже зачастую не хотелось обедать за общим столом. Мы просматривали список обедающих и, если видели, что в трапезную придет слишком много наших противников, не колеблясь вычеркивали свои фамилии. Все реже и реже мы заказывали после обеда вино.
На раздоры и сплетни не реагировал только один человек — Кроуфорд. Он как бы не ощущал воцарившейся в колледже атмосферы. Он обедал в трапезной, даже когда там собирались исключительно сторонники Джего; он спокойно и трезво разговаривал со мной о положении в Европе или, пригласив Роя выпить в профессорской рюмку хереса, обсуждал с ним германские события. Может быть, до него не доходили сплетни Найтингейла, а может быть, он попросту не обращал на них внимания. Однажды я заметил, как Найтингейл отозвал его в сторону и принялся вполголоса о чем-то ему рассказывать.
— Я ничего не понимаю в чужой личной жизни, — спокойно, громко и совершенно равнодушно проговорил Кроуфорд.
В самом конце триместра, на последнем собрании — оно было, как обычно, скучным, однако очень сварливым, — когда мы уже собирались расходиться, Кроуфорд, обратившись к Деспарду, сказал:
— Господин председатель, разрешите мне нарушить — в виде исключения, разумеется, — наш привычный распорядок.
— Пожалуйста, доктор Кроуфорд.
— Я хотел бы поговорить со старшим наставником наедине. Надеюсь, после этого мы сможем сделать совместное заявление.
Джего и Кроуфорд вышли за дверь, а мы, поджидая, когда они вернутся, закурили, кое-кто принялся обсуждать учебные дела, другие просто молча разрисовывали лежащий перед каждым из нас лист бумаги. Найтингейл, сидевший справа от меня, демонстративно отвернулся, и я заговорил с Льюком об его исследованиях. Он сказал мне, что его идея оказалась ложной, а поэтому месяц работы пошел у него, как он выразился, кошке под хвост. Минут через пять возвратились Джего и Кроуфорд. Открывая дверь, они продолжали о чем-то говорить; Джего был взволнован и весело оживлен, Кроуфорд — спокоен и по-всегдашнему непроницаем. Мы не знали, встречался ли Джего с Кроуфордом после нашего разговора в субботу; Кристла явно раздражала возникшая неопределенность, а Браун опасался, что Джего совершит тактическую ошибку.
Кроуфорд сел на свое место.
— Разрешите, господин председатель?
— Пожалуйста, доктор Кроуфорд.
— Как член Совета я не имею права говорить об еще не открывшейся вакансии на официальном совещании, — начал Кроуфорд. — Однако если мы решим, что наше официальное совещание завершено, этот запрет будет снят. Вот я и предлагаю считать, что оно завершено. — Он оглядел нас с широкой улыбкой: ему нравилась ясность и определенность во всех делах. — Говоря как участник неофициального собрания, я могу сообщить вам — и думается, не без пользы для прояснения общей обстановки в колледже, — о чем мы договорились со старшим наставником.
Кроуфорд бесстрастно посмотрел на Деспарда-Смита и продолжал:
— Надеюсь, никто не услышит ничего нового, если я скажу, что мы со старшим наставником считаем себя кандидатами на должность ректора, которая, ко всеобщему нашему сожалению, вскоре станет вакантной. Далее. Основываясь на дошедших до меня сведениях, мы, как мне кажется, не ошибемся, если назовем себя наиболее вероятными кандидатами. И последнее. Всем, я думаю, известно, что ни меня, ни доктора Джего не поддерживает абсолютное большинство членов Совета. В этих условиях наши собственные голоса могут оказаться решающими. Мы с доктором Джего обсудили, как нам следует вести себя во время выборов, и пришли к выводу, что не должны влиять на решение членов Совета. Голосовать друг за друга мы посчитали неуместным, а поэтому договорились, что вообще не будем принимать участие в голосовании.
Некоторое время все молчали.
— Так-так. Действительно, — после паузы проговорил Гей. — Прекрасно сказано, Кроуфорд. Примите мои поздравления.
Джего сказал:
— Мне хотелось бы добавить всего два слова к исчерпывающему резюме доктора Кроуфорда. Я глубоко убежден, что мы не должны скрывать наших мыслей от членов Совета.
Кроуфорд вежливо согласился.
— Мы оба уверены, — с холодной улыбкой сказал Джего, — что не выбрали бы друг друга в ректоры. Мой коллега поправит меня, если я понял его неправильно. И мы решили, что не должны действовать вопреки своим убеждениям: не должны голосовать друг за друга только потому, что оказались единственными кандидатами на должность ректора.
— Совершенно верно, — сказал Кроуфорд.
Соперничество духовно сроднило их. Даже утверждая, что не будут голосовать друг за друга, они чувствовали взаимную симпатию. Им нравилось, что они могут сделать совместное заявление, которое автоматически выделит их из общей массы наставников. Я не раз уже замечал, что соперничество удивительно сближает людей: стараясь получить одну и ту же работу, соперничая в политике или в любви, они порой ощущают более глубокую привязанность друг к другу, чем самые близкие друзья.
Когда мы вышли из профессорской, Кристл, отозвав нас с Брауном в сторону, зло проговорил:
— Джего меня поражает! Неужели ему кажется, что мы сможем провести его в ректоры, если он будет заключать такие соглашения, ни о чем нас не предупредив?
— У него, я думаю, не было выбора, — примирительно сказал Браун. — Кроуфорд наверняка так прямо и брякнул, что ни в коем случае не станет голосовать за него. По-моему, Джего поступил вполне разумно.
— Все равно он должен был нас предупредить, — возразил другу Кристл. — Как это ни прискорбно, но, видимо, никто из них не соберет абсолютного большинства голосов. Они же загонят нас всех в тупик! Иногда я думаю, что с удовольствием умыл бы руки — пусть этими проклятыми выборами занимается кто-нибудь другой.
— Не понимаю вас, — резко сказал Браун. — Положение действительно создалось трудное. Однако нет худа без добра. Кроуфорд теперь никак не сможет собрать большинства голосов.
— Ну и что из этого? Нам-то ведь тоже не удастся собрать большинства.
— Меня радует, что не случится по крайней мере самого худшего, — твердо сказал Браун. — Не забывайте, что мы еще даже не начинали серьезной предвыборной агитации. Но в первую очередь нам, конечно, надо сплотить наши собственные ряды.
Кристл согласился; ему, по-моему, даже стало немного стыдно; однако он все же не захотел встретиться с Пилброу. Вот уже две недели, с тех самых пор, как Найтингейл переметнулся к Кроуфорду, Браун пытался поговорить с нашим самым почтенным союзником. Но тот был, во-первых, постоянно занят — то концерт, то вечеринка, — а во-вторых, ему явно надоела суета предвыборной борьбы, и он, как мне казалось, намеренно уклонялся от разговора с Брауном. Однако сегодня после совещания Браун его наконец поймал.
Потом я очень жалел, что не участвовал в этом разговоре: на мой взгляд, Пилброу относился ко мне с большей симпатией, чем к другим молодым наставникам. Ему, правда, нравился и Рой Калверт, но старик не мог понять его равнодушия к политике, не мог понять, почему такой отзывчивый и добрый человек поддерживает знакомство с высокопоставленными чиновниками Третьего рейха. А про меня Пилброу знал, что я как был левым либералом, так и остался им до сих пор.
Да, я очень пожалел, что не принимал участия в этом разговоре — особенно когда Браун передал мне, о чем с ним толковал Пилброу. Браун был явно встревожен.
— Надеюсь, старик не подведет нас, — сказал он. — Однако мне кажется, что с годами он становится все чудней. Представляете себе, он предложил мне подписать письмо о войне в Испании. Я знаю, вы тоже оправдываете этих республиканцев. Мне совершенно непонятно, почему вы теряете рассудок, когда речь заходит о политике.
— Ну, все же он, по-моему, не разозлился, — продолжал Браун, — когда я завернул его с этим письмом. И вообще Юстаса Пилброу никак не назовешь злопамятным. Он определенно сказал мне, что не изменил своих намерений. Ему по-человечески нравится Джего, и он собирается его поддержать. — Браун почти дословно передал мне слова Пилброу и под конец заметил: — Вот ведь удивительно, глубокий старик да еще и чудак, а рассуждает на редкость здраво. Когда Винслоу и Гетлиф пытались перетянуть его на свою сторону, он сказал им, что Джего нравится ему как человек и он непременно будет голосовать именно за него. Думаю, что на Пилброу вполне можно положиться.
— Но беда в том, что его совсем не волнуют наши заботы, — хмурясь, заметил он. — Мне было бы гораздо спокойней, если б он по-настоящему интересовался делами колледжа.
Немного помолчав, Браун добавил:
— Все же я надеюсь, что Пилброу нас не подведет. — Он на минуту задумался. — Сейчас мне ясно одно — нашим противникам не удастся его переубедить. Он, оказывается, страшно упрямый. Я совсем недавно об этом узнал, и меня это, знаете ли, очень обрадовало.
Между тем случилось то, чего никто из нас не ожидал. Развитие болезни замедлилось. После пасхальных каникул мы начали подозревать, что летом выборы, по всей видимости, не состоятся. Вскоре об этом было сказано вслух — мы сидели в профессорской, сквозь распахнутые окна в комнату вливался аромат цветущих глициний, и Кроуфорд объявил нам, что ректор наверняка доживет до осени. Я вспомнил, что так же уверенно он предрекал ему в свое время близкую смерть; но объяснения Кроуфорда и на этот раз показались нам весьма убедительными.
— Всех друзей Ройса, и меня, конечно, тоже, это должно радовать, — сказал в заключение Кроуфорд. — Он очень ослаб, но физических мучений не испытывает, и, насколько я заметил, ему вовсе не хочется поскорее умереть. Наоборот, он хочет протянуть как можно дольше — даже в своем нынешнем состоянии. Однако колледжу в целом это очень вредит, и меня как члена Совета такое положение вовсе не радует. Я надеялся, что к будущему учебному году жизнь колледжа полностью нормализуется, но теперь на это надеяться невозможно.
Потом Кроуфорд бесстрастно объяснил нам, почему приостановилось развитие болезни.
Весенний воздух полнился неопределенной тревогой. Всякий раз, проходя мимо вьющихся побегов расцветшей глицинии, я вспоминал ректора, который, по словам Роя, с печальным удивлением говорил, что больше он никогда уже не ощутит запаха цветов. Эти запахи буквально затопили дворики колледжа, и я беспрестанно думал о Джоан, томящейся от любви к Рою, о нем самом, о его горькой печали, перераставшей постепенно в тяжкую депрессию.
Когда в колледже узнали, что ректор проживет еще несколько месяцев, общая тревожная возбужденность заметно усилилась. Кое-кто, правда, искренне обрадовался, что можно хоть на время забыть про выборы. Кристл, например, вплотную занялся переговорами с сэром Хорасом, развивавшимися после февральского праздника не слишком-то успешно: сэр Хорас часто писал Брауну, но интересовала его главным образом подготовка юного Тимберлейка к выпускным экзаменам; иногда он спрашивал в письмах и о делах колледжа, но Браун говорил, что его «не доведешь до нужной кондиции», пока Тимберлейк не сдаст экзамены. Браун теперь занимался с ним по нескольку часов в неделю. «Я не знаю, — заметил он однажды, — собирается ли сэр Хорас перейти от слов к делу, но зато знаю, что, если его племянник не получит диплома, он просто прекратит с нами всякое общение».
Кристлу, да еще, пожалуй, Пилброу, до смерти надоела предвыборная борьба. Однако остальные мои коллеги продолжали думать о выборах, и вынужденная отсрочка только углубляла захлестнувшую колледж вражду. Нервы у всех были крайне напряжены, а бездеятельное и нескончаемое, как нам казалось, ожидание только увеличивало эту напряженность. Сплетни Найтингейла делали свое дело. Мне передавали, что даже Винслоу, всегда относившийся к Рою с симпатией, едко сказал: «Раньше я думал, что превыше всего мы ценим в своих коллегах порядочность — порядочность, а не мишурный блеск интеллекта. Но старший наставник подбирает себе сторонников, нисколько не считаясь с нашими этическими принципами».
В конце концов об этих сплетнях узнал и Рой, хотя мы всячески старались оградить его от них. Сейчас он чувствовал себя даже хуже, чем в тот день, когда утешал леди Мюриэл, а узнав о злобных измышлениях Найтингейла, вплотную приблизился к очередному приступу депрессии. Обычно его ничуть не интересовало, как относятся к нему другие люди, но в последнее время он стал очень ранимым. Им овладела мрачная подавленность, и, хотя окружающие не замечали ее, мне было не по себе. Я часто сопровождал его в вечерних прогулках по улицам Кембриджа. Теплый майский воздух был напоен запахом цветущих левкоев и сирени, вечерняя заря мягко подсвечивала темное небо, окна в домах были широко распахнуты. Мне никак не удавалось отвлечь Роя от мрачных мыслей — он слушал меня очень рассеянно и почти никогда не отвечал.
А Найтингейл нападал не только на него. Как-то вечером, в конце мая, ко мне подошел Льюк и сказал, что ему надо со мной поговорить. Мы поднялись ко мне в гостиную, и тут он дал волю своему гневу:
— Я человек терпеливый, но скоро он у меня дождется, этот Найтингейл. По-моему, я и так слишком долго молчал. Сдается мне, что я скоро заговорю — и тогда уж выложу им все начистоту.
— Что он еще выкинул?
— Он пригрозил мне, что, если я не проголосую за Кроуфорда, меня потом не возьмут в колледж на постоянную работу, они, дескать, об этом позаботятся.
— Мало ли что он скажет…
— Вы думаете, я не понимаю? Я ему спокойно ответил — хотя, убей бог, не понимаю, зачем мне понадобилось сдерживаться, — что я лучше удавлюсь. Выходит, они думают, что угрозами меня можно заставить покорно отплясывать под их дудку?
— Может быть, и думают. — Я улыбнулся, хотя меня возмутила выходка Найтингейла. А вот Льюк нравился мне все больше. Если уж его охватывал гнев, то он отдавался ему без оглядки. Все его чувства — пылкая радость, когда работа подвигалась успешно, неподдельное горе, когда исследования заходили в тупик, даже его страстная сдержанность на официальных собраниях — были глубокими и поразительно искренними. Они захватывали его целиком. Воплощенное негодование — вот как его можно было охарактеризовать в тот вечер. — Может быть, и думают, — сказал я. — Но мы-то с вами знаем, что они ошибаются.
— Еще как ошибаются! — возмущенно воскликнул Льюк. — Конечно, мне хочется остаться в колледже, работать здесь гораздо приятней, чем на каком-нибудь судостроительном заводе, но неужели они воображают, что стоит им свистнуть, и я, как собачонка, встану перед ними на задние лапки? Какую бы пакость они мне ни устроили, с голоду-то я все равно не умру. Приличный ученый всегда найдет себе работу. Они пытаются меня шантажировать, потому что видят, что мне не хочется терять здешнего комфорта.
Я объяснил Льюку, что «они» — это, весьма вероятно, один Найтингейл. Мне не верилось, что Фрэнсис Гетлиф мог одобрить такой шаг, и я сказал, что обязательно с ним поговорю. Льюк, все еще злой, ушел в лабораторию.
Я хотел встретиться с Фрэнсисом на следующий же день, но оказалось, что он уехал заканчивать работу для Министерства авиации: лекций в университете уже не было, потому что начались экзамены. Фрэнсис должен был вернуться только через две недели, и я рассказал про случай с Льюком Брауну.
— Вот ведь стервецы! — возмутился он. — Я по натуре мягкий человек, но последнее время они позволяют себе слишком много. И мне надоело терпеть их безобразия. Не знаю, как вы, а я окончательно уверился, что Кроуфорда нельзя пропускать в ректоры. Нет уж — только через мой труп!
Мы все считали, что за поступки Найтингейла должна отвечать партия Кроуфорда в целом. Юный Льюк уверенно говорил «они»; Браун — да и я тоже — обвинял «их» всех. Мы смотрели на своих противников сквозь пелену общей неприязни, забывая, что «они» вовсе не похожи друг на друга. Нас охватила истерия вражды: и Брауну, всегда такому рассудительному, терпимому, хладнокровному, и мне — хотя я вовсе не фанатик — «они» представлялись порой единым монолитом.
Но временами нам становилось стыдно, и, когда я в следующий раз встретился с Брауном, он, по-видимому, собирался немного утихомирить разбушевавшиеся не в меру страсти.
— Я хочу позвать в этом году больше гостей на свой вечер, — сказал он. Ежегодно, когда в университете кончались занятия, Браун приглашал кое-кого из коллег посидеть у него за бокалом кларета. — По-моему, это обязательно надо сделать. Нам еще долго придется работать бок о бок — даже если мы сумеем провести Джего в ректоры. Должен, правда, заметить, что я вовсе не собираюсь затевать с нашими противниками переговоры о выборах. Но мне хочется показать им, что мы не гнушаемся их обществом. Да, если я приглашу и наших противников, это произведет на всех благоприятное впечатление.
Браун позвал к себе Винслоу, Кроуфорда, Пилброу, Калверта и меня. Мне этот вечер — как и многие другие в то лето — показался пыткой. Тихая майская погода как-то особенно заметно подчеркивала гармоничную красоту нашего колледжа; Браун угощал нас удивительно хорошим вином; но мрачность Роя тревожила меня сверх всякой меры: я со страхом ждал от него какой-нибудь неистовой вспышки. Я просто не мог думать в тот вечер ни о чем другом.
Дважды мне удалось дать ему знак, что надо сдерживаться. Его уже терзала депрессия, но он еще владел своими чувствами, однако несчастья других всегда травмировали его, а среди приглашенных был Винслоу, который беспокоился за сына: он сдавал в тот вечер экзамен. В ответ на вопрос Брауна об его успехах Винслоу резко сказал:
— Какие уж там успехи у полуграмотных! Хорошо, если этот несчастный юнец сможет прочитать экзаменационное задание.
Рой уловил в его тоне грустное уныние и помрачнел еще больше. Но тут, к счастью, Браун опять предложил нам выпить. Было уже десять часов, однако солнце только что село, и островерхую крышу перед брауновским окном золотили лучи вечерней зари. В одном из соседних колледжей на ежегодном майском балу играл оркестр; легкий ветерок доносил до нас приглушенную музыку и запах цветущей акации.
Пилброу взял на себя обязанности распорядителя. Он прекрасно разбирался в винах и в свое время научил этому Брауна. Его лысина мягко поблескивала в вечерних сумерках, а когда около полуночи стало темно и Браун включил свет, засверкала, как бильярдный шар; однако, если не считать раскрасневшихся щек, Пилброу ничуть не менялся, хотя пустых бутылок становилось все больше. Он ловил чей-нибудь взгляд и спрашивал, что мы чувствуем — в начале, середине и конце каждого глотка. Сам он уже попробовал — в разных сочетаниях — все десять сортов кларета. Потом посмотрел на нас и уверенно сказал:
— Да, вряд ли вы станете настоящими знатоками. Разве что наш хозяин…
— Ну, хозяину тоже далеко до вас, мой дорогой учитель, — усмехнувшись, проговорил Браун.
Рой пил больше нас всех. В его глазах уже зажегся опасный огонек. Он заговорил с Винслоу — и тут я предостерег его в первый раз. Он грустно улыбнулся и умолк.
А Винслоу все время думал о своем сыне.
— Для меня будет огромным облегчением, — смиренно и без всякого сарказма сказал он, — если экзаменаторы сочтут его знания удовлетворительными.
— Я уверен, что сочтут, — успокоительно заметил Браун.
— Совершенно не представляю себе, что с ним будет, если он провалится, — сказал Винслоу. — Способностей к наукам у него, конечно, нет. И все же мне кажется, что он не совсем бездарен. По-моему, он очень достойный юноша. И если его сейчас не завалят, то он может стать весьма незаурядным человеком — я искренне в этом убежден.
Никогда еще Винслоу не говорил так откровенно. Но через несколько минут он собрался с силами и обрел свой обычный саркастический тон. Он заставил себя сказать Брауну:
— Мой дорогой коллега, я понимаю — вам пришлось заниматься с очень тупым учеником. Сочувствую и пью за ваше здоровье.
Браун настоял, чтобы они выпили за успехи юного Винслоу.
— Разрешите, я налью вам еще вина. Какого вы хотите? По-моему, бокал для латурского у вас до сих пор сухой.
Перед каждым из нас стояло по десять бокалов — для разных сортов кларета. Браун выбрал нужный бокал и налил Винслоу кларета «Латур».
— Благодарю вас, наставник. Вы очень любезны. Очень.
Кроуфорд благосклонно разглядывал хрустальные и серебряные бокалы, бутылки с кларетом, раскрасневшиеся лица гостей — в комнате царило непринужденное и дружеское веселье. На западе мягко золотились отблески вечерней зари. Во дворике слышались голоса и смех — группа наших студентов отправлялась в соседний колледж на бал.
— Трудно представить себе реальную обстановку в мире, когда пользуешься вашим гостеприимством, Браун, — проговорил Кроуфорд. — Ведь если взглянуть на сегодняшний мир глазами холодного аналитика, то нельзя не заметить, что он катастрофически неустойчив. Но в такой вечер этому просто невозможно поверить.
— А так всегда, — неожиданно заметил Пилброу. — Я вот участвовал в двух революциях… вернее, не то чтобы участвовал — просто был свидетелем. И знаете — увидишь из окна вагона молодую женщину, которая нежится в лучах утреннего солнышка, и не можешь поверить, что все уже началось.
— Да, сегодня невозможно поверить, что нам придется расхлебывать ту горькую кашу, которую заварили политические единомышленники Брауна, — сказал Кроуфорд. — Я думаю, мне навеки запомнится сегодняшний вечер…
— Да! Да! Вы совершенно правы! — вскричал, поблескивая глазами-пуговками, Пилброу. Он, вместе с Кроуфордом, пустился в рассуждения об европейских событиях; бутылки быстро пустели, а Пилброу объяснял, какую именно кашу нам придется расхлебывать, — через три недели он уезжал на Балканы, чтобы увидеть все собственными глазами. Семидесятичетырехлетний старик, он был взволнован предстоящей поездкой, как мальчишка.
Когда Пилброу энергично поддержал Кроуфорда, Брауна охватила тревога; но вот старик заговорил о своих путешествиях, и Браун успокоился; несмотря на молчаливость Роя и тревожное беспокойство Винслоу, он считал, что задуманная им примирительная встреча прошла вполне удачно.
Выйдя от Брауна, мы с Роем решили прогуляться по парку. Ветерок утих, на вековых буках не шевелился ни один лист. Полная луна висела в безоблачном небе, словно огромный фонарь, воздух был напоен ароматом цветущих акаций. Рой долго молчал, а потом, как бы в утешение нам обоим, сказал:
— Сегодня ночью я усну.
Когда на него наваливалась депрессия, он не спал по четыре, а то и по пять ночей кряду. Одинокий, предоставленный собственным угрюмым мыслям, лежал он ночами в своей спальне, но наконец его нервы не выдерживали, он подымался в мою квартиру и будил меня. Не съездим ли мы к друзьям в Лондон? Или, может быть, просто отправимся гулять — на всю ночь?
Мрачная подавленность, подавленность, перемежаемая вспышками лихорадочного возбуждения, исподволь овладевала им в течение нескольких последних недель. Он не мог с ней справиться — да и как справишься с болезнью? А когда депрессия вступала в самую острую фазу, ему казалось, что он уже не избавится от нее до конца жизни.
Мы молча бродили по парку, и ночь была такая теплая, что мы словно бы осязали прогретый воздух. На вечере Рой, к счастью, почти все время молчал, и мы ушли оттуда без всяких происшествий. Но я не был уверен, что смогу и в дальнейшем удержать его от каких-нибудь рискованных поступков.
Мне подумалось, что я не забуду этого лета до самой смерти, что цветочные ароматы — и особенно запах акации — будут преследовать меня всю жизнь.
Я предполагал, что Рой сорвется на вечере у Брауна, и оказался совершенно не подготовленным к его вспышке, когда он в самом деле сорвался.
Это случилось через две недели, в субботу. Я проснулся довольно рано и сразу вспомнил, что на сегодня у нас назначено заседание Совета, посвященное результатам экзаменов. Мы уже получили сведения о тех студентах, которые сдали экзамены досрочно, но официальные отчеты университет рассылал чуть позже.
Я знал, что университетский курьер приходит в колледж без четверти девять, и не стал дожидаться появления Бидвелла. Утро было тихим и безоблачным; я пересек дворик и получил в привратницкой объемистый пакет; взяв его, я увидел входящего в привратницкую Брауна — слегка задыхавшегося и даже не снявшего с брюк велосипедные зажимы: он приезжал в колледж на велосипеде.
— Надеюсь, нас ждет не слишком много огорчений, — проговорил он, вскрывая адресованный ему пакет.
— Слава богу, пронесло! — воскликнул он через несколько секунд. — Слава богу!
— Что это вас так обрадовало? — спросил я.
— Юный Тимберлейк не провалился, — ответил Браун. — Они признали его работу удовлетворительной и, между нами говоря, руководствовались при этом скорее добротой, чем беспристрастием. Ну, как бы там ни было, сэру Хорасу не в чем нас упрекнуть. А ведь если б его племянник провалился, это была бы самая разорительная в истории колледжа неудача. Должен признаться, что с моих плеч свалился тяжелый груз.
Лучший ученик Брауна, блестяще сдав экзамены, мог рассчитывать на диплом с отличием.
— Я знал, что он тоже меня не подведет, — радостно сказал Браун.
Он склонился над ведомостью, отмечая галочками фамилии студентов-историков, и вдруг тихонько присвистнул.
— А Дика Винслоу даже не включили в список. Он, видимо, безнадежно срезался и диплома не получит. К нему они почему-то доброты не проявили. Очень странно. Позвоню-ка я прямо сразу в экзаменационную комиссию. У меня был случай, когда фамилию одного студента не включили в ведомость просто по ошибке.
Он ушел звонить, а вернувшись, с грустью покачал головой.
— Бесполезно, — проговорил он. — Они сказали, что не обнаружили у него решительно никаких знаний и способностей. Я, конечно, не предполагал в нем особенных дарований, но чтобы так — «решительно никаких знаний и способностей», — этого я, признаться, не ожидал.
Собрание было назначено на одиннадцать тридцать. Профессорская постепенно наполнялась, и по ней гуляли приглушенные шепотки о провале Дика. Вновь пришедшие первым делом спрашивали у коллег, знают ли они эту новость. Кое-кто говорил, не скрывая злорадства, кое-кто — сочувственно, кое-кто — равнодушно. Наконец на пороге профессорской появился Винслоу — он, как всегда, нес в руке университетскую шапочку, но не размахивал ею. Тяжело шагая и опустив голову, он подошел к своему креслу.
— Доброе утро, Винслоу! — весело крикнул ему Гей, еще не знавший о постигшем его несчастье.
— Доброе вам утро. — Ответ Винслоу прозвучал тускло и безжизненно.
Деспард-Смит уже встал, чтобы объявить заседание открытым, но Гей поспешно сказал:
— Разрешите мне сделать небольшое вступление. Я хочу подарить нашему колледжу — нашей великолепной библиотеке — экземпляр моей последней книги. Надеюсь, я не ошибусь, предположив, что члены Совета уже успели ее купить? Надеюсь, вы купили ее, Браун? Надеюсь, вы купили ее, Кроуфорд?
Он неловко поднялся с кресла и положил книгу перед Деспардом-Смитом.
— Пока нет, — сказал Кроуфорд. — Но я видел одну или две рецензии.
— Да-да, рецензии, — немного растерянно проговорил Гей. — Но в этих первых рецензиях не чувствуется, знаете ли, истинной заинтересованности…
Его растерянный тон отвлек мои мысли от Винслоу, и я подумал, что старик по-настоящему волнуется — несмотря на всегдашнюю самоуверенность, он до сих пор не мог без волнения думать о том, как примут его очередную работу. И от возраста это чувство не притупилось — наоборот, стало даже как будто острей.
Через несколько минут началось собрание. Нам надо было обсудить два вопроса, касающихся церковного прихода, и несколько финансовых. Когда дело дошло до финансов, Деспард-Смит сказал, что хотел бы выслушать мнение казначея.
— Не вижу в этом необходимости, — пробормотал Винслоу. Он даже не поднял головы, не глянул на нас. Зато все члены Совета смотрели на него с нескрываемым любопытством.
Джего как старший наставник сделал подробный доклад о результатах экзаменов. Он переходил от предмета к предмету, строго следуя кембриджской традиции — математика, классическая филология, естественные науки… Члены Совета знали лишь по десять-пятнадцать студенческих фамилий, но Джего с таким увлечением говорил о каждом выпускнике, что увлек все собрание. История. В профессорской стало удивительно тихо.
— …Хочу обратить внимание коллег на замечательный и вполне заслуженный успех одного из наших студентов, — гортанно басил Джего. — Мы знаем, какие серьезные трудности ему пришлось преодолеть, чтобы поступить в университет. И я уверен, господин председатель, со временем мы будем гордиться тем, что этот юноша воспитывался в нашем колледже. — Потом, с усмешкой упомянув о героических усилиях Брауна, который подготовил Тимберлейка к экзамену, Джего заглянул в свои записи, на мгновение запнулся и быстрой скороговоркой закончил: — Ну вот, про историков мне сказать больше нечего. — После этого он сразу же перешел к другому предмету.
Джего проявил благородство, а может быть, даже милосердие, но я не понял, как к этому отнесся Винслоу. Он сидел не шевелясь, по-прежнему опустив голову вниз. Возможно, он просто не слышал, о чем говорилось на собрании. Сам он упорно молчал, и, когда мы оценивали годовую работу колледжа, ему пришлось напомнить, что он обязан принять участие в официальном голосовании.
В час дня, когда мы сделали перерыв, нам подали холодный ленч; но почти все члены Совета очень проголодались и ели с большим аппетитом. Винслоу закусывал стоя, повернувшись лицом к окну. Я заметил, что Рой смотрит на него с горестным сочувствием. За последние две недели он помрачнел еще сильнее и старательно уклонялся от разговоров с коллегами. Увидев, что он пристально наблюдает за Винслоу, я почувствовал тревогу; но когда кто-то предложил ему распить бутылку вина и он отказался, тревога отпустила меня: я решил, что он в состоянии сдерживаться.
После ленча Джего сделал доклад о предварительных экзаменах. Ему задали пару вопросов, высказали несколько высокопарных критических замечаний, а потом поздравили с успехом.
— Разумеется, те молодые люди, чьи работы признаны всего лишь посредственными, не делают чести нашему колледжу, — подводя итог, сказал Деспард-Смит. — Однако в общем и целом мы можем считать, что наши питомцы успешно закончили курс. Я правильно уловил вашу мысль, старший наставник?
— Не совсем, господин председатель. По-моему, мы можем гордиться их успехами.
— Вы согласны с этим, наставник? — спросил Деспард-Смит Брауна.
— Совершенно согласен, — ответил Браун. — И хочу обратить внимание коллег на замечательную организационную работу декана.
Меня неожиданно поразило слово «питомцы», и до самого конца собрания, которое, впрочем, кончилось довольно быстро, я размышлял об изменениях в нашем языке. Деспард-Смит пользовался лексикой девяностых годов — нынешние преподаватели сказали бы не «молодые люди», не «питомцы», а «дипломники» или «выпускники», в то время как сами студенты называли себя в конце тридцатых годов «парнями» или «ребятами». В нашей профессорской забавно перемешивались языковые стили разных эпох. Старик Гей, например, говорил «наверно», когда мы сказали бы «обязательно» или «наверняка» — «так вы наверно придете завтра в колледж?» — это слово сохранилось в его лексиконе с семидесятых годов прошлого столетия. Пилброу, стараясь не отставать от века, пользовался по большей части новейшими речениями, а вот Деспард-Смит до сих пор сохранял верность стилю девятнадцатого века: он постоянно повторял «ей же богу», «милейший молодой человек», «сударь мой», «питомцы». Кроуфорд очень любил выражение «ученые занятия» — так говорили при Эдуарде VII. Короче, слушая речи членов нашего Совета, можно было реконструировать при желании лексику самых разных эпох.
Между тем собрание кончилось. Я хотел дождаться Роя и поэтому не торопился уходить из профессорской. Винслоу неподвижно сидел за столом, как будто у него не было сил, чтобы встать. Через несколько минут мы остались в профессорской втроем — Рой, Винслоу и я. Рой не сказал мне ни слова, даже не посмотрел на меня — он подошел к Винслоу и сел с ним рядом.
— Я всей душой сочувствую Дику, — проговорил он.
— Вы очень добры.
— И вам тоже — потому что вам пришлось сидеть на этом дурацком собрании. Уж я-то знаю, как это невыносимо в несчастье — быть у всех на глазах, да еще и слушать о себе людские пересуды.
В голосе Роя звучало неподдельное страдание, и Винслоу удивленно посмотрел на него.
— Их пересуды гроша ломаного не стоят, но человеку-то хочется, чтобы его оставили в покое, — с надрывом продолжал Рой. — Так нет же, у нас не хватает на это благородства! Да я и вообще-то не верю в человеческое благородство. А вы? Вы верите, Винслоу? Вы знаете, что они все сейчас думают, знаете? «Ну, теперь-то у него поубавится спеси», — вот что они все сейчас думают. Они прекрасно помнят, как вы умели их осадить. А теперь толкуют друг другу, что вы, мол, просто заносчивый грубиян, и ничего больше. Да только не заслуживают они никакого внимания. Никто из нас не заслуживает.
Его звонкий голос срывался от лихорадочного возбуждения. Винслоу молча смотрел на него. Потом сказал:
— Слова людей всегда заслуживают внимания, молодой человек.
— Ну, разумеется! В словах людей всегда есть доля правды — про кого бы они ни говорили! — Рой расхохотался.
Я уже шел к нему вокруг стола, чтобы хоть как-нибудь, хотя бы силой, остановить его. Он заговорил о сплетнях про него и Джоан. Я схватил его за плечо, но он оттолкнул меня. Он сказал, что в трепотне Найтингейла тоже есть доля правды.
— Хотите знать всю правду? — вскричал Рой. — Мы оба страдаем. Может быть, вам станет немного легче…
— Успокойтесь, Калверт! — решительно перебил его Винслоу. — Не хочу я ничего о вас знать.
— Вот поэтому-то я вам все и расскажу! — На столе перед Винслоу лежал листок чистой бумаги. Рой придвинул его к себе и начал быстро писать. Я попытался помешать ему. Он выругался и крикнул:
— Отстань, Льюис! Мне надо написать признание! — Он был как в лихорадке. — Только для Винслоу. — Он написал что-то еще, расписался и с кривой усмешкой протянул листок казначею.
— У вас был кошмарный день! — воскликнул он. — Храните этот листок, он всегда подтвердит вам, что люди не стоят никакого внимания!
Рой торопливо попрощался и ушел.
— Н-да, мучительная сцена, — сказал Винслоу.
— Через несколько минут он придет в себя.
— Вот уж никогда не подумал бы, что Калверт способен устроить такое позорное представление. И это что же — не в первый раз?
Передо мной стояло две задачи — во-первых, по возможности оправдать Роя и, во-вторых, не навредить Джего. Я открыл Винслоу только часть правды, а кое-что счел за благо скрыть. Я сказал, что никогда не видел Роя в таком состоянии. Сказал, что его вспышка просто ошеломила меня. И вместе с тем объяснил, что Роя измучили страдания ректора — из-за этого-то он, по-видимому, и сорвался.
— Его считают серьезным ученым, — проговорил Винслоу. — И мне всегда казалось, что он очень приятный молодой человек — хотя одно время меня, признаться, несколько смущало его поведение.
— Я уверен, что в его поведении не было ничего недостойного.
— Вы знаете его лучше, чем я, — сказал Винслоу. — Надеюсь, вы правы. И мне кажется, что вам надо убедить его как следует отдохнуть этим летом.
Винслоу прочитал записку Роя. Потом спросил:
— Так, значит, эти слухи имеют некоторые основания?
— Я ведь не читал его записку, — ответил я. — Но нисколько не сомневаюсь, что слухи сильно преувеличены. Нельзя забывать, что их распространяют люди, которых гложет зависть.
— Возможно, — сказал Винслоу. — Вполне возможно. Однако если они получат это свидетельство, то член Совета Рой Калверт едва ли удержится в нашем колледже. Его наверняка отсюда выживут.
— И вам этого хочется?
— Я не утверждаю, что мне этого хочется. С ним иногда приятно поговорить, и многие считают его серьезным ученым — чего никак не скажешь про некоторых наших коллег. Нет, я не утверждаю, что мне этого хочется. Но мне, знаете ли, не хочется, чтобы ваш кандидат стал ректором.
— Вы имеете в виду, что если вы обнародуете эту записку, то партия Джего уменьшится?
— Совершенно верно.
— Я уверен, что вы этого не сделаете, — сказал я.
— Почему же?
— Да потому, что вы знаете, из-за чего Калверту было сегодня так тяжко. Уже одного этого достаточно…
— А если конкретней?
— Могу и конкретней. Мы оба знаем, что Калверт был сегодня не в себе. Его истерзало сострадание — он видел, что вы мучаетесь, а другие этому радуются. Кто, кроме него, отнесся к вам с сочувствием?
— Меня не интересует, сочувствуют мне люди или нет, — отрезал Винслоу.
Тогда я сказан:
— Кто, кроме него, посочувствовал горю вашего сына? Вы прекрасно знаете, что Калверта очень расстроила его неудача. А кто еще отнесся с сочувствием к вашему сыну?
Я решил извлечь пользу из его несчастья. Он казался совсем обессиленным. Он опустил голову и долго молчал. Потом измученно пробормотал:
— Так что мне с этим делать? — Кивком головы он указал на записку.
— Это уж вы решайте сами, — сказал я.
— Наверно, лучше всего отдать ее вам, — проговорил Винслоу.
Он даже не повернул головы, чтобы посмотреть, как я бросил записку в камин.
Распрощавшись с Винслоу, я пошел к Рою. Он лежал у себя в кабинете на кушетке, умиротворенный и успокоившийся.
— Сильно я всем навредил? — спросил он.
Он был
Он знал, что следующий приступ начнется только через несколько месяцев. В первые годы нашей дружбы — ему тогда было чуть больше двадцати — депрессия мучила его гораздо чаще, чем сейчас. Но постепенно промежутки между приступами удлинялись, и ровное, веселое настроение не покидало его многие месяцы. Вот и сейчас он понимал, что приступ повторится теперь очень не скоро.
Я чувствовал себя усталым и угнетенным. Порой мне казалось, что я несу слишком тяжкое бремя, — да и за какие грехи? Я сказал Рою, что не могу вечно следить за ним и улаживать его отношения с людьми.
Его терзали угрызения совести. Немного помолчав, он спросил:
— Я здорово навредил Джего?
— Не думаю.
— Как же тебе удалось исправить то, что я натворил? Ты все-таки удивительно искусный политик.
Я покачал головой.
— Это было нетрудно. Винслоу считает, что на него никто не может повлиять, но он ошибается.
— Именно.
— Мне, правда, пришлось применить запрещенный прием, а это не слишком-то приятно. Он ненавидит Джего. Но у него сейчас нет духовных сил на ненависть: он думает только о сыне.
— Именно, — повторил Рой. — Можно сказать, что мне повезло.
— Я тоже так считаю.
— Я не простил бы себе, если бы помешал Джего пройти в ректоры, — сказал Рой. — Мне очень хочется загладить свою вину, старина. И уж во всяком случае, теперь я не доставлю вам всем никаких хлопот.
Вечером Рой заказал бутылку вина, чтобы мы выпили за здоровье Джего. Льюк спросил его, какое событие он хочет отметить: ему надо было внести Роев заказ в «Винную книгу». Рой усмехнулся и ответил:
— Я хочу выпить за его здоровье, потому что чуть было не оказал ему медвежью услугу.
— Вот уж никогда не поверю, что вы способны оказать мне медвежью услугу! — воскликнул Джего. — Я ведь прекрасно вижу — вы очень по-доброму ко мне относитесь, хотя и не знаю за что. Может быть, за то, что я не обижаюсь на вас, когда вы меня передразниваете?
Рой передразнивал Джего не только на вечеринках. Даже в его последней реплике послышались сентенциозно многозначительные интонации старшего наставника — их уловили все сидящие за столом, и Деспард-Смит невольно усмехнулся.
Выходя из профессорской, Артур Браун раздумчиво спросил меня:
— Как вы думаете, что Калверт имел в виду, когда сказал про медвежью услугу? Последнее время я отношусь к его словам вполне серьезно, или, говоря иначе, не ищу в них подвоха. А ведь еще два-три года назад почти во всех его высказываниях таилась какая-то не слишком уместная ирония. Но теперь я за него не тревожусь. Он стал гораздо уравновешенней. И по-моему, скоро окончательно остепенится.
Я решил не переубеждать Брауна. Пусть благожелательно и спокойно размышляет, предвосхищая догадки будущих наставников нашего колледжа, что же именно означает сегодняшняя запись в «Винной книге», подумалось мне.
Я сказал ему, что на этой неделе попытаюсь разобраться в истории с Льюком. Фрэнсис Гетлиф вернулся утром в Кембридж, чтобы принять участие в заседании Совета, и Кэтрин, его жена, пригласила меня на обед — первый раз после нашей январской размолвки. Я решил не упускать такой возможности: во время дружеского обеда мне наверняка удастся спокойно рассказать Фрэнсису об угрозе Найтингейла.
Гетлифы жили в собственном доме на улице Чосера; когда я пришел, они встретили меня так же радушно, как в былые времена. Фрэнсис принялся разливать по бокалам херес, и, внимательно посмотрев на него, я лишний раз убедился, что дома он держится гораздо естественней и проще, чем в колледже. Передавая жене бокал, он глянул на нее с искренней любовью; от его чопорной, но нервически напряженной надменности, которую он напускал на себя, разговаривая с коллегами, не осталось и следа: он показался мне доброжелательным, спокойным, даже благодушным. А Кэтрин, та просто лучилась приветливым счастьем.
Детей уже уложили спать. Кэтрин говорила о них с огромным удовольствием — и в то же время старалась показать мне, что ей вовсе не хочется утомлять меня этим разговором. Рассказывая о детях, Кэтрин сидела в кресле с видом почтенной матроны — и как же сильно отличалась она от той порывистой, всегда чем-то взволнованной девушки, с которой я встретился десять лет назад в доме ее отца на Брайенстон-сквер! Меня привел к ним ее брат Чарльз, мой самый близкий лондонский друг тех лет, и это был первый великосветский дом, в который я попал.
Когда мы сели за стол, Кэтрин заговорила о своих родных. Давно ли я видел ее брата? Потом, со спокойной грустью счастливой и уверенной в себе женщины, она стала вспоминать свою юность и те годы, когда она жила в поместье своего отца, а мы с Фрэнсисом часто гостили у них.
После обеда мы вышли в садик, расположенный позади их дома. Наползали сумерки, золотисто-багровое небо постепенно темнело. Теплый воздух был сладок и ласков. А неподвижно застывшие в безветренном сумраке кусты цветущей сирени заливали садик пряным ароматом, кружа мне голову воспоминаниями о начале других, давно канувших в прошлое летних каникул.
Слегка одурманенный ароматным воздухом, я несколько минут молчал, а когда наконец собрался заговорить о Льюке, Кэтрин опередила меня:
— Льюис, я хочу задать тебе один вопрос — можно?
— Конечно.
— Ты ведь согласен с Фрэнсисом насчет выборов, правда? Это ведь так естественно для нас — добиваться, чтобы ректором колледжа стал либерально настроенный человек, я уверена, что ты не можешь думать иначе.
Так значит, они пригласили меня только для того, чтобы затеять эту игру? Я вдруг страшно огорчился — словно потерял друга, который после свадьбы стал мне совсем чужим. Когда-то Кэтрин жадно слушала мои разговоры с ее братом, она была нашим другом, нашей ученицей и воспринимала мир в точности так же, как мы. А теперь я окончательно убедился, что, став женой Фрэнсиса, она смотрит на жизнь глазами мужа, не понимая людей, которые думают иначе, чем он.
— По-моему, Фрэнсис не прав, Кэтрин.
— Если главой колледжа станет реакционер, — сказал Фрэнсис, — то благодарить за это надо будет Льюиса.
— Разве все зависит только от меня?
— Не прикидывайся слепым, Льюис. Если ты, как мы надеялись, поддержишь Кроуфорда — ректорство ему обеспечено. Потому что вместе с тобой в нашу партию наверняка перейдет еще два или три человека.
— Я уверена в этом, — сказала Кэтрин. — И неужели ты не понимаешь, как это важно, Льюис? Мы вправе надеяться, что ты нас поддержишь. Я не умею притворяться, и твое отступничество кажется мне чудовищным.
Да, они считали меня неблагодарным отступником. Когда мне было тяжело и я хотел найти спокойное убежище, Фрэнсис приложил много стараний, чтобы меня приняли на работу в колледж. Все эти три года они относились ко мне с дружеской деликатностью, частенько зазывали обедать, считали своим — чуть ли не в буквальном смысле этого слова, — и вот при первой же серьезной проверке я оказался предателем. Люди всегда надеются на признательность тех, кому они помогли, и далеко не сразу понимают, что признательность — очень редкое явление.
— Послушай, Кэтрин, — сказал я, — когда ты судишь о чем-нибудь непредвзято, то ошибаешься так же редко, как Чарльз, а он на диво проницателен. Ты немного знаешь и Джего и Кроуфорда. Скажи мне, кого из них ты можешь назвать по-настоящему хорошим человеком?
Кэтрин ответила не сразу.
— Джего, — неохотно признала она. Однако сейчас же поправилась: — Но ведь в ректоре важно вовсе не это.
— Правильно, — сказал Фрэнсис. — А Льюису просто нравятся человеческие слабости.
— Ничего подобного, — возразил я. — Мне нравятся люди, наделенные творческим воображением, и не нравятся самовлюбленные снобы.
— Иногда мне начинает казаться, — с холодной враждебностью сказал Фрэнсис, — что ты потерял представление о коренных человеческих достоинствах.
— Если уж на то пошло, — раздраженно воскликнул я, — то самодовольство в миллион раз противней самоистязания.
Нас охватила взаимная ожесточенность. Мы давно знали друг друга и понимали сейчас, что договориться не сумеем. Они почти не слушали моих доводов в защиту Джего, а я все злее нападал на Кроуфорда.
— А уж она совершенно невыносима, — исчерпав все аргументы, сказала Кэтрин.
— Она несчастная и трогательная в своем несчастье женщина, — возразил я. — И добрая.
— Она кошмарная кривляка, согласись.
— Если б ты видела, с какой нежной терпимостью относится к ней Джего, то, возможно, поняла бы, почему я его поддерживаю.
— И она будет хозяйничать в Резиденции — об этом даже подумать страшно!
— Хозяйничать в Резиденции будет ректор, а не его жена.
— Если ректор женат, хозяйкой Резиденции неминуемо становится его жена, — заметил Фрэнсис.
Спор зашел в тупик, и мы умолкли. Между тем, пока мы спорили, сумерки сгустились, вечерняя заря погасла, и в темно-синем небе зажглись первые звезды.
Вот тут-то я и заговорил о Льюке — не в дружеской беседе, как мне хотелось бы, а просто чтобы прекратить наш бессмысленный спор.
— Некоторые выпады ваших союзников против жены Джего кажутся мне возмутительными и недопустимыми, — начал я. — Но сейчас мне хочется рассказать тебе о другом. У меня есть претензии посерьезней… надеюсь, что только к одному из вас. Ты знаешь, что Найтингейл пытался запугать Льюка?
— Каким образом?
Я объяснил.
— Это правда? Все именно так и было?
— Я передаю тебе то, что рассказал мне Льюк. Ты ему веришь?
— Верю, конечно. — Фрэнсис даже не пытался скрыть неприязнь ко мне — ведь я своим рассказом поставил его в очень неловкое положение. Но больше всего он разозлился, конечно, на Найтингейла.
— Ну, а если ты ему веришь, значит, все именно так и было, — сказал я.
— Да, гнусный тип, — буркнул Фрэнсис. Темнота мешала мне разглядеть его лицо, но я был уверен, что он покраснел от злости и на лбу у него явственно обозначилась вена. — Н-да, очень мерзко. Просто позорно. Этого ни в коем случае нельзя допускать, — немного успокоившись, сказал Фрэнсис. Потом спросил: — Надеюсь, ты-то понимаешь, что позиция Льюка в предвыборной борьбе не может повлиять на его будущность? К сожалению, мы вряд ли сможем предоставить ему постоянную должность — по крайней мере пока я работаю в колледже. Но к недостойным угрозам Найтингейла это не имеет ни малейшего отношения. Льюк серьезный ученый. И его обязательно надо удержать в Кембридже.
— Он очень милый мальчик, — сказала Кэтрин. Она была всего года на два старше Льюка, но говорила о нем, как умудренная опытом женщина о ребенке.
— Могу добавить, — сказал я, — что Найтингейл ничего не добился. Льюка, хоть он и молоденький, запугать не так-то легко. Но я решил, что ты обязательно должен об этом знать. Мне не нравится, что его шантажируют.
— Я прекращу это, — с мрачным достоинством сказал Фрэнсис. — Да, я прекращу это, — повторил он. Но со мной он разговаривал сейчас даже враждебней, чем раньше. Все его принципы, его честность, прямота и чувство справедливости требовали, чтобы он пообещал мне обуздать Найтингейла, и я был уверен, решительно уверен, что он выполнит свое обещание. Однако ему было очень неприятно, что я впутал его в эту историю. Я как бы заставил его взять на себя ответственность за недостойную выходку Найтингейла; разумеется, он рассердился бы на меня гораздо меньше, будь мы по-прежнему союзниками и приятелями, но мы теперь были врагами. — Вы, между прочим, тоже ведете себя не слишком-то щепетильно, — сказал он. — Да взять хотя бы тебя самого. Разве ты не говорил Найтингейлу, что откажешься от должности наставника, если он проголосует за Джего? А ведь ты прекрасно знаешь, что не видать ему этой должности, как своих ушей.
Вскоре я поблагодарил их за обед и ушел. Мы распрощались очень холодно. По пути домой, вдыхая пряные ароматы приветливой майской ночи, я вспомнил, как пять лет назад, в такую же теплую и тихую майскую ночь, Фрэнсис с Кэтрин и я с Шейлой танцевали на вечеринке по случаю окончания учебного года; мы оба были влюблены, но даже любовь не могла охладить нашей взаимной симпатии. И вот я только что распрощался с ними, словно мы были совершенно чужими друг другу людьми. Неужели всему виной эти проклятые выборы? Или разрыв был неизбежен, как неизбежно уходит в прошлое наша юность? Память о человеке, которого мы любили, не меркнет с годами. И память об истинном друге — тоже. Все чувства, кроме любви и дружбы, ослабевают и забываются под воздействием всесильного времени, обстоятельств жизни или личных неурядиц. Приятельство приходится оберегать заботливее, чем глубокую дружбу, — оно сохраняется только при обоюдной тактичности и душевной чуткости партнеров, и, если один из них, под тяжестью личных невзгод, теряет эти качества, приятели неминуемо расходятся. Так не по своей ли собственной вине я так недружелюбно расстался сегодня с Кэтрин и Фрэнсисом?
Настали летние каникулы, но почти никто из членов Совета не решился уехать далеко от Кембриджа. Мы понимали, что, когда ректор умрет, нам надо будет немедленно вернуться в колледж — для последних перед выборами переговоров, секретных совещаний и агитационной борьбы. На материк уехали только два человека — Рой Калверт и Пилброу. Рой должен был прочитать курс лекций в Берлинском университете, его ждали там к концу июля; он уезжал в превосходном настроении и пообещал мне, что вернется, как только я пошлю ему телеграмму. Пилброу отправился на Балканы еще в середине июня, через три недели после вечера у Брауна, и с тех пор не присылал в колледж никаких вестей. Он сказал мне перед отъездом, что обязательно возвратится к выборам, но я видел, что он думает о них только по обязанности.
Летом никто не изменил своих намерений, кубики в комнате Роя — шесть голосов за Джего и пять против — можно было не трогать, однако это никого из нас не радовало, потому что без абсолютного большинства Джего все равно не мог пройти в ректоры. Браун считал, что время действовать еще не настало, и не хотел, чтобы мы поговорили с Геем. Тем не менее Кристл все же попытался узнать, как старик относится к создавшемуся в колледже положению и понимает ли он, что мы зашли в тупик, — разговор этот он затеял в трапезной, когда там не было наших противников; оказалось, что Гей все прекрасно понимает, но по-прежнему собирается голосовать за Кроуфорда; больше Кристл об этом с Геем не заговаривал. Кристла явно угнетало вынужденное безделье — он стал нервным и раздражительным; сэр Хорас вел себя очень неопределенно: он прислал длинное письмо, в котором горячо благодарил Брауна за успехи племянника, но даже не упомянул, как в предыдущих письмах, что его интересует будущее колледжа, — и Кристл с Брауном совсем приуныли.
В конце августа меня позвали к ректору. Он хотел попросить меня о чем-то, как он сказал, очень важном и попросил напомнить ему об этом, когда я буду уходить.
Он казался глубоким стариком. Лицо у него усохло, желтая кожа блестела, словно навощенная бумага. Глаза ввалились. Однако голос остался прежним, и Ройс, со свойственной ему в последнее время чуткостью, сразу нашел верный тон, чтобы облегчить мне горестную тяжесть этого визита. Он принялся объяснять, в своей обычной шутливо-саркастической манере, почему его кровать переставили к окну:
— Во-первых, мне надоело смотреть на это роскошное украшение, — он имел в виду лепной раскрашенный герб на потолке. — По-видимому, кто-то из моих предшественников считал пошловатую помпезность признаком хорошего тона. А во-вторых, но это строго между нами, я полюбил теперь наблюдать из окна за нашими коллегами: меня интересует, как они группируются. — В его улыбке не было горечи — только глубочайшая отрешенность. — Я пытаюсь угадать, кто с кем объединится во время выборов нового ректора.
Я вглядывался в его худое, изможденное, но совершенно спокойное лицо.
— Оказалось, что с этим вовсе не трудно примириться, — продолжал Ройс. — Да-да, я считаю, что вам необходимо заранее подготовиться к выборам. Так что, прошу вас, не смущайтесь и расскажите мне обо всем. Вы уже наметили моего преемника? Я слышал, что кое-кто собирается выдвинуть кандидатуру Джего, и должен признаться, меня это нисколько не удивило. Как по-вашему, его выберут?
— Надеюсь. Но возможно, победит Кроуфорд.
— Хм, Кроуфорд. Очень уж они высокого о себе мнения, эти естественники. — Он почти отрешился от земной суеты, а вот с предрассудками своего времени расстаться так и не сумел.
Я обрисовал ему положение обеих партий. Он слушал мой рассказ с живым интересом, и этот интерес завтрашнего мертвеца к будущему не ужаснул меня: мне вдруг почудилось, что перед Ройсом, словно он наблюдатель из иного мира, разыгрывается очередной акт бесконечной человеческой комедии.
— Будет гораздо лучше, если вам удастся провести в ректоры Джего, — сказал Ройс. — Мудрецом он, конечно, никогда не станет. От глупости, знаете ли, даже время полностью не излечивает. А впрочем, забудьте об этом и добивайтесь его избрания.
Потом Ройс спросил:
— Члены Совета, наверно, очень взбудоражены?
— Вы правы.
— Поразительно. Люди считают, что если их кандидат победит, то им навеки обеспечена его поддержка. Но они заблуждаются, Элиот, глубоко заблуждаются. Любой человек, добившись успеха, с раздражением смотрит на тех, кто ему помогал. С раздражением, а порой и с презрительной насмешкой.
Вспомнив послеобеденный спор в садике у Гетлифов, я сказал:
— По-моему, человек редко испытывает чувство благодарности.
— Никогда, — поправил меня Ройс; перед его глазами продолжала разыгрываться человеческая комедия. — Но зато каждый человек считает, что другие — по крайней мере те, кому он помог, — просто обязаны испытывать это чувство, и с радостью ждет его проявлений.
Ройс по-прежнему мыслил остро и четко, но сил у него было мало, и его внимание начало рассеиваться.
— Скажите, — спросил он, — Совет решил провести выборы только после моей смерти?
— Да.
— И предполагалось, что к следующему учебному году с ними будет покончено?
— Да.
Он усмехнулся.
Ройс был уже очень утомлен, и мне пришлось напомнить ему, что он хотел о чем-то меня попросить. Он заставил себя сосредоточиться, несколько минут молчал, но все же вспомнил, о чем шла речь в начале моего визита. Он заговорил о Рое Калверте, своем протеже и ученике, который давно превзошел учителя. Ройс гордился достижениями Роя. И взял с меня слово, что я буду присматривать за ним.
В начале октября зеленые листья плюща, увивающего ограды, стали огненно-бурыми, ветер срывал их и с шуршащим шорохом гонял по дворикам колледжа. Словно огромные желто-красные факелы, полыхали в парке кроны деревьев. Утренние зори развеивали знобкую белесую мглу, в небе золотистым пожаром разгоралось низкое осеннее солнце, а вечерами вокруг каждого фонаря зажигался бледно-радужный ореол. И по-прежнему до глубокой ночи светилось окно ректорской спальни.
Наставники возвращались в колледж; студенты-новички толпились у служебной квартиры Брауна и бродили по дворикам, разыскивая дом Джего. Повсюду слышались молодые голоса; днем студенты отправлялись на спортивные площадки, и монотонный уличный шум то и дело вспарывали звонки их велосипедов. Вернулись все члены Совета, кроме Пилброу и Роя Калверта; Браун заказал бутылку вина, чтобы отметить начало нового учебного года.
Через несколько дней приехал Рой. Он сразу же забежал ко мне, и я с радостью отметил про себя, что он превосходно выглядит. После июньской вспышки у него ни разу не было приступов депрессии, и, по-моему, он даже забыл о своем недуге. Я, пожалуй, никогда не видел его таким спокойным и уравновешенным. Он весело шутил, всячески старался помочь Брауну, улаживал какие-то дела своих друзей и очень хотел поскорее начать агитацию за Джего.
А колледж уже снова начало лихорадить. Винслоу опять стал таким же язвительным, как раньше. Найтингейл принялся нападать на Джего и его сторонников с прежним неистовством. Из вторых, часто из третьих рук узнавали мы о новых скандальных сплетнях и злобных слухах. Роя, правда, травили теперь меньше, чем летом: уверенный в себе, спокойный и веселый, всегда готовый отобедать в трапезной — даже если за столом членов Совета собиралось всего два или три человека, — он был сейчас неподходящей мишенью для злословия — хотя пару раз я все же замечал, что Винслоу посматривает на него с колючей недоверчивостью. Но зато «эту кошмарную женщину» поносили вовсю. Острое чутье маньяка безошибочно подсказывало Найтингейлу, как надо вести пропагандистскую войну: он искусно находил самые действенные слова, умел с ухмылкой оживить надоевшие другим пересуды, и постепенно его злобные выпады целиком сконцентрировались на миссис Джего. Теперь даже вполне благоразумные сторонники Кроуфорда, вроде Винслоу или Гетлифа, стали поговаривать, что «эту женщину нельзя подпускать к Резиденции», и Браун с Кристлом решительно не знали, как нейтрализовать такие разговоры.
Рой, Браун и я заботливо следили, чтобы эти сплетни не докатывались до Джего, но, несмотря на все наши усилия, мы иногда с беспокойством замечали, что, обедая в трапезной, он угрюмо молчит, а лицо у него бледное, измученное и напряженное. Тревожное ожидание вконец измотало ему нервы, и он порой взрывался из-за совершеннейших пустяков. Но нас-то больше всего огорчали его страдания — он сделался чрезвычайно уязвимым и совершенно беззащитным.
Знал ли он про сплетни о своей жене? Мы с Роем не сомневались в этом.
Ректор теперь почти все время дремал; но вечерами, когда на городок опускался сырой октябрьский туман, а с безоблачного неба глядела вниз голубовато-серебристая луна, в парадной спальне Резиденции вспыхивал свет. Стояло безветренное, ясное бабье лето, днем дворики колледжа заливало неяркое осеннее солнце, и под вечер теплый от нагретой за день брусчатки воздух струился вверх, так что стены домов, казалось, незримо колеблются; в такие вечера неестественная бледность Джего была особенно заметна.
Безмятежное спокойствие природы странно контрастировало с напряженной обстановкой в колледже. Осенью случилось только одно приятное событие: Фрэнсис Гетлиф, не знаю уж каким способом, унял Найтингейла, и тот отвязался от Льюка.
Однажды, когда мы обедали в трапезной, Кристл спросил нас с Брауном, можем ли мы уделить ему после обеда полчаса; нам сразу стало ясно, что он готовится к каким-то решительным действиям. Мне даже показалось, что Брауна охватило беспокойство; тем не менее он пригласил нас к себе, усадил в кресла и, откупорив бутылку рейнвейна, сказал:
— По-моему, в такую погоду рейнвейн очень освежает.
Потом он заговорил о сэре Хорасе. Перед началом учебного года они решили «подтолкнуть» его и условились, что Браун пошлет ему письмо, в котором будет сказано, что юному Тимберлейку полезно, на их взгляд, прослушать в Кембридже курс лекций по программе дополнительного, четвертого года обучения — но без сдачи завершающих экзаменов: тут уж Браун объявил, что такая мука ему больше не под силу. Письмо было отправлено, и сэр Хорас откликнулся на него несколькими телефонными звонками; но его намерений Браун с Кристлом так и не поняли. Сначала он хотел послать племянника в колледж; потом позвонил и сказал, что это надо как следует обдумать; а потом объявил, что передумал; однако после долгого телефонного разговора с пылкими изъявлениями благодарности за их заботу об его племяннике он неопределенно пообещал, что, может быть, зимой снова наведается в колледж.
Теперь Браун хотел подробно обсудить этот будущий визит, но Кристл, к моему удивлению, решительно отказался разговаривать о сэре Хорасе.
— Мы сделали свой ход, — сказал он. — Теперь его очередь. А я вот хочу послушать, что вы думаете о нашей неудаче с выборами.
— По-вашему, мы плохо отстаиваем интересы Джего? — спросил его Браун.
— Наоборот. По-моему, мы сделали все, что могли. Но неудача есть неудача.
— Ну, большинство-то пока у нас, — сказал Браун. — Шесть против пяти — если только Пилброу не забудет вернуться к выборам в колледж. А кроме того, всегда есть вероятность, что кто-нибудь из сторонников Кроуфорда примкнет в последний момент к нашей партии. Я, например, очень надеюсь на Гея.
— Я разговаривал с ним и ничего не добился. Можно считать, что он твердо решил голосовать за Кроуфорда.
— В таком случае остается шесть против пяти.
— Да ведь это же прискорбнейший тупик!
— Я уверен, — твердо проговорил Браун, — что выжидание сейчас — самая мудрая политика. До выборов может случиться все что угодно. Я понимаю, как это тяжко — ждать, но думаю, что другого выхода у нас нет. Повторяю вам, у нас не такое уж плохое положение.
— А по-моему, надо б хуже, да некуда. Колледж окончательно превратился в балаган. Мы загнаны в тупик. Скажите мне, как вы намереваетесь из него выбраться?
— Нужно поговорить с Геем, — вмешался я.
— Пустая трата времени, — возразил Кристл. — На нем надо поставить крест.
— Тогда давайте попробуем переубедить Деспарда, — предложил я. — Мы ведь еще даже не приступали к предвыборной агитации.
— Что ж, попробуйте, — насмешливо проговорил Кристл.
Потом он сказал:
— По-моему, дело обстоит так. Шесть голосов — это лучшее, на что мы можем рассчитывать. Если положение изменится, то только к худшему. Надеюсь, вы со мной согласны? Сегодняшняя расстановка сил — самая выгодная для нас.
— Я вовсе не уверен, что вы правы, но все же допускаю такую возможность, — сказал Браун.
У меня возражений не нашлось.
— Я рад, что вы со мной согласны, — заметил Кристл. — А теперь скажите мне: к чему это нас приведет?
— Что ж, твердо рассчитывать на абсолютное большинство мы и в самом деле не можем, — ответил Браун. — А если положение не изменится, то ректора нам просто назначат.
По уставу, если ни один из кандидатов не набирал абсолютного большинства голосов, ректора назначал епископ — так повелось со времен основания первого кембриджского колледжа. Я, между прочим, был уверен, что Браун с Кристлом уже думали о таком исходе, да и мне эта мысль приходила в голову, однако до начала нынешнего учебного года мы еще надеялись, что нам как-нибудь удастся выйти из создавшегося тупика.
Кристл продолжал гнуть свое.
— И как вы думаете — кого? — спросил он.
— Я не прорицатель, — ответил Браун. — Но есть, конечно, опасность, что епископ назначит ректором какого-нибудь выдающегося ученого — и, вероятней всего, не из нашего колледжа.
— Джего он ректором не назначит, — сказал Кристл. — Во-первых, Джего неверующий, а во-вторых, отнюдь не выдающийся ученый.
— Да и Кроуфорда не назначит, — вставил я. — Из-за его политических убеждений.
— А вот в этом я не уверен, — сказал Браун. — Говорят, у епископа довольно странные взгляды. Говорят, он сторонник этого проклятого Черчилля, которому не терпится втравить нас в войну. Короче, благоразумным его никак не назовешь. И осмотрительным — тоже.
— Кроуфорда он ректором не назначит, — уверенно объявил Кристл. — Всем известно, что Кроуфорд неверующий. Он этого ни от кого и не скрывает. Нет, если в дело вмешается епископ, Кроуфорду ректором не бывать. Тут можно не сомневаться.
— Надеюсь, вы правы, — сказал Браун. — Очень надеюсь. А если так, — он весело улыбнулся, но в его взгляде я заметил зоркую настороженность, — то нам нечего опасаться епископа.
— Вы вот благодушествуете, — сказал Кристл, — а епископ-то обязательно навяжет нам в ректоры чужака.
Кристл говорил так уверенно, словно ему были известны намерения епископа. Потом, вспоминая этот разговор, я решил, что он совещался с нашими противниками.
Меня это удивило — как удивило, что Кристл и вообще-то позвал меня в тот вечер: обычно такие разговоры они вели с Брауном наедине, чтобы выработать общую линию поведения прежде, чем их сторонники — не говоря уже о противниках — узнают, что у них на уме. Меня это удивило, а Брауна, насколько я заметил, довольно сильно обеспокоило. Потом-то я понял: Кристл предугадывал, что они с Брауном не сойдутся во мнениях, и пригласил меня, чтобы у них не получилось чисто дружеской беседы; Браун наверняка стал бы взывать к их дружбе, и Кристл, по мягкосердечию, не сумел бы настоять на своем.
Да, он позвал меня, чтобы деловой разговор не превратился в спор между близкими друзьями. Ему очень не хотелось уступать Брауну. Он извелся от пассивного ожидания и рвался в бой — тем более что ему был ясен план действий.
Он сказал:
— Епископ обязательно навяжет нам в ректоры чужака. Хуже этого ничего быть не может.
— А по-моему, — возразил Браун, — самое плохое — это Кроуфорд.
— Нет уж, — сказал Кристл. — Я хочу знать заранее, что меня ждет. По мне, так лучше уж сам сатана, чем неизвестно кто. С Кроуфордом у нас по крайней мере не будет никаких неожиданностей. Нет, на чужака я не согласен. Я не желаю, чтобы епископ вмешивался в жизнь нашего колледжа.
— Я тоже, — сказал я. И, посмотрев на Брауна, добавил: — Да ведь Джего-то он все равно ректором не назначит.
— Вы правы, — неохотно согласился Браун.
— В крайнем случае он может назначить ректором Кроуфорда, — сказал я. — Но не Джего. Во-первых, он моложе Кроуфорда, а во-вторых, у него нет кроуфордовских ученых заслуг. Если мы передадим наши полномочия епископу, то ректором станет или Кроуфорд, или какой-нибудь чужак.
— Выхода-то у нас все равно нет, — сказал Браун.
— В том-то и дело, что есть, — возразил ему Кристл. — Только мы до сих пор ни разу не попытались им воспользоваться. Мы не пробовали повлиять на наших кандидатов. Надо заставить их голосовать друг за друга.
— Ну, это, на мой взгляд, нереально, — сказал Браун. — Вы думаете, Кроуфорд согласится подарить ректорство Джего? Ведь именно этого вы и хотите от него добиться. Самоотверженности я в нем что-то, знаете ли, не замечал.
— А вы не торопитесь, — посоветовал другу Кристл. — Представьте себе такой вариант: Кроуфорд убеждается, что нынешний тупик равнозначен для него проигрышу. Если же кандидаты проголосуют друг за друга, то все решит один-единственный голос. До выборов, как вы правильно сказали, может еще случиться все что угодно. Неужели Кроуфорд не захочет рискнуть? Тем более что иначе он все равно проиграет. А тут у него появится надежда, что кто-нибудь в конце концов изменит свои намерения. И ведь это вполне может случиться. — Кристл смотрел на Брауна с требовательной настойчивостью. — Это вполне может случиться, — повторил он. — Найтингейл к нему уже переметнулся. А в Пилброу вы уверены?
— Нет, конечно, — ответил Браун. — Но мне будет очень досадно, если мы не сумеем его удержать.
— Повторяю вам, — сказал Кристл, — Кроуфорд прекрасно понимает, что перевес у Джего минимальный и не очень-то прочный. А нынешний тупик все равно равносилен для него проигрышу. Так почему бы ему не рискнуть.
— А как быть с Джего?
— Главное — убедить Кроуфорда, — жестко сказал Кристл. — Джего-то мы без труда растолкуем, что для него это почти безусловная победа. А если он заупрямится, то, по-моему, с ним и возиться не стоит.
— Все это очень хорошо, — хмурясь, сказал Браун. — Но они — каждый по-своему — решительные и упорные люди. И они определенно объявили, что голосовать друг за друга не будут.
— А мы припугнем их третьим кандидатом, — сказал Кристл.
Его план был прост. Совет колледжа разделился на два лагеря, но единодушно не хотел, чтобы ректором стал чужак. Надо было заставить самих кандидатов вывести нас из этого тупика. В том случае, если они заупрямятся, «солидные люди» обеих партий могли объединиться и пригрозить им третьей кандидатурой. Кристл, как я потом узнал, уже разговаривал об этом с Гетлифом и Деспардом — чужак пугал их не меньше, чем его, — и был уверен, что они поддержат предложенный им план.
— Не нравится мне эта затея, — сказал Браун.
— А почему, собственно? — с вызовом спросил Кристл.
— Меня, конечно, вовсе не радует захлестнувшая колледж вражда, — ответил Браун. — Но вступать с нашими противниками в сговор я не хочу. Потому что невозможно предугадать, к чему это нас приведет.
В их диалоге явственно отразилась их несхожесть. Браун, человек по натуре мягкий и уступчивый, в критических обстоятельствах становился крайне несговорчивым: предусмотрительность и осторожность превращали его упорство в неодолимую твердыню. А Кристл, несмотря на внешнюю властность, часто поддавался внезапным порывам, менял решения, был склонен к авантюрам и рискованным поступкам. Бездействие быстро подрывало его уверенность в своих силах, поэтому к затяжной борьбе, которая требует выдержки и упорства, он, в отличие от Брауна, был совершенно не приспособлен. Но сейчас к нему вернулась вся его энергия. Он с воодушевлением думал о новых переговорах, перегруппировке сил и временных союзах — короче, ему не терпелось начать действовать.
— Мы же ничем не рискуем, — сказал он. — И вполне можем выиграть.
— Я уверен, что надо подождать, — возразил Браун.
— Чем скорее мы это сделаем, тем лучше.
— Вы не впервые торопите нас, Кристл. Однажды мы уже поторопились увидеться с Джего — и в результате потеряли Найтингейла.
До сих пор Браун ни разу не упрекал при мне Кристла.
— Не согласен, — проговорил Кристл. — Решительно не согласен. Найтингейла ничто бы не удержало. Разве я не прав, Элиот?
— Думаю, что правы.
— А как вы считаете — нам ведь стоит поговорить со сторонниками Кроуфорда, правда? — напористо сказал Кристл.
— Вам кажется, что вы сможете их убедить? — спросил я. — Если вы в этом не уверены, то лучше не надо. Зачем открывать им наши планы?
— Уверен, что смогу, — с жаром ответил Кристл.
— Что ж, тогда у Джего появится надежда пройти в ректоры.
— И при этом мы ничем не рискуем, — повторил Кристл. — А выиграть можем.
Когда говорил я, Браун внимательно наблюдал за мной, а теперь перевел взгляд на Кристла. Потом опустил голову, так что его массивный подбородок уперся в грудь, и долго молчал.
— Я, пожалуй, приму участие в этих переговорах, — наконец сказал он, — если вы сами их организуете. Хотя в общем-то мне ваша затея не нравится. — Он все взвесил и решил, что если нам повезет, то новый план Кристла действительно может обернуться победой для Джего — при условии, что мы будем действовать искусно и осмотрительно. Он очень хорошо понимал, насколько опасен этот план. Однако предчувствовал, что, если он откажется помогать Кристлу, тот, по всей вероятности, начнет действовать на свой страх и риск.
Браун добавил:
— Должен вам заранее сказать, что буду поддерживать вас без всякого рвения, пока мне не станет ясно, что наши противники ведут себя абсолютно честно. И давить на кандидатов тоже не буду.
— Тем лучше. Заметив наши разногласия, сторонники Кроуфорда поймут, что мы не заманиваем их в ловушку, — с холодноватой, но все же дружелюбной улыбкой проговорил Кристл.
Кристл начал переговоры с нашими противниками на следующее же утро. Днем он объявил нам, что совещание состоится в ближайшее воскресенье. Получилось так, что на обед в этот воскресный день собрались почти все члены Совета — Деспард-Смит не преминул проскрипеть: «Ну, конечно, все норовят избавиться от холодного домашнего ужина», — и поэтому было не очень заметно, что, кончив есть, шесть человек сразу же ушли из трапезной; однако, по-моему, кое-кто все же обратил внимание на наш уход.
Мы миновали второй дворик и подошли к служебной квартире Кристла. Вечер был ясный и тихий, в неосвещенных окнах отражалась луна, наши тени резко выделялись на светло-серой брусчатке, а очертания старинных зданий четко прорисовывались в мягкой ночной полутьме.
Несмотря на теплынь, в гостиной у Кристла ярко пылал камин. Его гостиная напоминала комнату отдыха какого-нибудь солидного клуба; на низеньком столике аккуратной стопкой лежали газеты и журналы — меня всегда поражала в Кристле эта стародевическая аккуратность, — на стенах висели клетки с чучелами птиц — охотничьи трофеи Кристла.
— Где вы хотите расположиться? — спросил он. — За столом или у камина?
— Вы чрезвычайно любезны, — ответил Винслоу. — Но, по-моему, нам лучше расположиться за столом, мой дорогой декан. Ваш камин чересчур пылко расточает гостеприимство — особенно для нынешнего вечера.
Кристл промолчал. Он, видимо, решил не реагировать на ехидство Винслоу. Увлеченный своей идеей, он сдерживался сегодня без всякого труда. Мы расселись за столом: Деспард-Смит, Винслоу и Гетлиф с одной стороны, а Браун и я напротив. Кристл, сказав, что он, к сожалению, не может предложить нам такого богатого выбора вин, как Браун, налил всем почти неразбавленного виски и сел на председательское место.
Мы молча прихлебывали виски; разговора никто начинать не хотел. Кристл набил трубку, раскурил ее и деловито сказал:
— С подготовкой к выборам мы зашли в тупик. Вы согласны?
— Похоже на то, — откликнулся Гетлиф.
— И что вы об этом думаете? — спросил Кристл.
— Я думаю, что это истинное бедствие, — с мрачной торжественностью ответил Деспард-Смит; он почти допил свое виски и теперь пристально наблюдал за нами.
— А я с горестным изумлением думаю об умственных способностях некоторых наших коллег, — сказал Винслоу.
— Меня это попросту поражает, — проговорил Кристл; сегодня он произнес свое излюбленное слово без зловещих интонаций. — Однако такие разговоры едва ли нам помогут. Мы решительно ничего не добьемся, упражняясь в язвительном острословии.
— Я согласен с деканом, — сказал Деспард-Смит; его реплика прозвучала сурово и веско.
— Мне пока не совсем понятно, чего наш уважаемый декан хочет добиться, — заметил Винслоу. — Но, может быть, остальные осведомлены лучше, чем я?
— Все очень просто, — глядя на наших противников, сказал Кристл. — Если положение не изменится, ректора нам назначит епископ. Вам нравится такая перспектива?
— Эта возможность не ускользнула от нашего внимания, — сказал Винслоу.
— Я полагаю, это каждому из нас приходило в голову, — вступил в разговор Браун. — Но мы надеялись, что все как-нибудь уладится.
— Теперь уже трудно на это надеяться, — сказал Деспард-Смит.
— Вам нравится такая перспектива? — опять спросил Кристл.
— Должен признаться, дорогой декан, — проговорил Винслоу, — что у меня нет телепатических способностей, а поэтому я не знаю замыслов епископа и не могу ответить на ваш вопрос.
— Мне такая перспектива представляется к-катастрофической, — объявил Деспард-Смит. — И позорной, — добавил он. — Мы же опозоримся на весь Кембридж, если не сумеем сами выбрать себе руководителя.
— Очень рад, что вы так думаете, — заметил Кристл. — А теперь я скажу вам, что думаем об этом мы. Да-да, у нас сложилось твердое убеждение на этот счет. Если в дело вмешается епископ, ваш кандидат в ректоры не пройдет. Наш — тоже. Ректором станет чужак.
— А как по-вашему? — спросил Деспарда Гетлиф.
— Должен с горечью признать, что декан прав, — ответил Деспард-Смит. Он, как и Кристл на нашем совещании несколько дней назад, говорил с такой уверенностью, будто ему были известны намерения епископа. Интересно, подумал я, не узнал ли он что-нибудь через своих знакомых-клириков? И не от него ли получил сведения Кристл? Сегодня, во всяком случае, они явно друг друга поддерживали. А поддержка Деспарда, хотя ему уже перевалило за семьдесят, имела большое значение. Он никогда не сомневался в своей правоте. Он помолчал, налил себе виски и твердо сказал: — Да, к несчастью, декан совершенно прав. Должен заметить, что нынешний состав Епископата никак не назовешь удачным. Там никто не отличается особой мудростью. Но даже на этом фоне наш епископ кажется поразительно легкомысленным. Он, без сомнения, навяжет нам в ректоры совершенно неподходящего человека.
— Вам этого хочется? — напористо спросил Кристл.
— Мне нет, — ответил Гетлиф.
— Мне вот тоже нет, — сказал Кристл.
— В этом, конечно, мало радости, — заметил я.
Винслоу ехидно улыбнулся.
— Небезынтересно выяснить, — проговорил он, — предпочтут ли члены Совета любого из наших кандидатов епископскому чужаку. Некоторые, наверно, предпочтут. Но отнюдь не все.
— Вы имеете в виду, что среди нас есть люди, способные добровольно передать дело епископу? — спросил Кристл. — Люди, готовые прокатить одного из кандидатов любой ценой?
— Совершенно верно, мой дорогой декан, — ответил Винслоу.
Браун с тревожным вниманием поглядывал на Винслоу и Кристла.
— Я думаю, — сказал он, — что сейчас каждый из нас должен четко определить, чего он хочет. Моя позиция не изменилась. Я уверен — ректором должен стать Джего; ни о каких других вариантах я пока не задумывался. Сказать, что после Джего наилучшим кандидатом мне кажется Кроуфорд, я никак не могу.
— А я, — подхватил Винслоу, — не могу даже сказать, что считаю Джего приемлемым кандидатом на должность ректора.
— И поэтому, — спокойно выслушав казначея, закончил Браун, — если наш кандидат не наберет абсолютного большинства голосов, я не буду возражать против вмешательства епископа.
— Крайности, как известно, смыкаются, — сказал Винслоу, — и мне остается повторить заключительную фразу наставника: если наш кандидат не наберет абсолютного большинства, то я готов положиться на мудрость епископа.
— А по-моему, — сказал я, — крайности — это всегда плохо. Я не могу согласиться с Брауном. Мне кажется, что любой из наших кандидатов лучше чужака. Любой.
— Прекрасно сказано! — энергично и по-дружески поддержал меня Гетлиф, словно мы опять стали союзниками. — Мне кажется, что Элиот безусловно прав. Я не в восторге от кандидатуры Джего, но по мне уж лучше он, чем ставленник епископа.
Когда Фрэнсис умолк, все посмотрели на Деспарда. Он отхлебнул виски и с медлительной важностью проговорил:
— Я присоединяюсь к вам, лаодикейцы. — Потом необычно серьезно, так что никто не обратил внимания на разностилье в его репликах, добавил: — Пусть кто-нибудь другой покупает кота в мешке.
— Ну вот, — сказал Кристл, — а моя позиция, по-видимому, всем уже ясна. — Он смотрел на Брауна. — Я поддерживаю Джего не для того, чтобы прокатить Кроуфорда. Мне просто кажется, что Джего лучше, чем он, справится с обязанностями ректора. Но в общем-то справится и Кроуфорд. — Он помолчал и закончил: — Таким образом, четверо из нас определенно не хотят, чтобы в жизнь колледжа вмешивался епископ. И значит, нам надо подумать, как этого избежать.
Браун, раскрасневшийся от тревожной неуверенности, сказал:
— Я убежден в своей правоте, но считаю, что нам следует внимательно выслушать декана. Его предложения не раз помогали нам справляться с трудностями. — Я видел, что за всегдашней благожелательностью Брауна скрывается острое беспокойство. Мне трудно было определить, дружба или партийная лояльность заставляла его сейчас подыгрывать Кристлу. Скорей всего, и то и другое, подумал я: политические соображения и дружеские чувства всегда сплавлялись у него воедино, помогая ему действовать тактично и мудро.
— Я полагаю, мы выслушаем декана? — полувопросительно проговорил Деспард-Смит.
— Как вам будет угодно, — равнодушно ответил Винслоу.
— Итак, — сказал Кристл, — начнем с подсчетов. Джего поддерживают пять человек, и эти пять человек, по меркам любого университетского сообщества, абсолютно надежны — я имею в виду Брауна, Элиота, себя и Калверта с Льюком, наших молодых членов Совета. Пилброу несколько раз давал нам обещание проголосовать за Джего, но я не хочу кривить душой и прямо говорю, что не знаю даже, вернется ли он в колледж к выборам: они не очень-то его интересуют.
— Что ж, оценка вполне беспристрастная, — заметил Гетлиф; он улыбнулся, и от его прищуренных глаз разбежались по лицу лучики-морщинки.
— У Кроуфорда четыре вполне надежных сторонника, — продолжал Кристл. — Деспард, Винслоу, Гетлиф и Найтингейл. Второй раз Найтингейл не переметнется — иначе ему не удержаться в колледже. Кроме того, вы рассчитываете на Гея, но его, как и Пилброу, трудно принимать в расчет. Он вполне может забыть фамилию вашего кандидата или проголосовать за самого себя.
— Я уверен, что Гей нас не подведет, — возразил Деспард-Смит.
— Давайте уж не будем сбиваться с беспристрастного тона, — сказал Гетлиф. — Мы не можем положиться на Гея. Кристл прав.
— Все это, безусловно, верно, — заметил Винслоу. — И что же дальше? Может быть, вы перейдете к сути, мой дорогой декан?
— Разумеется, через пару минут. Но сначала я хочу выявить истинное положение дел. Пока что Кроуфорд проигрывает Джего. Сомневаться тут не приходится. Я не хочу этого скрывать, чтобы вы потом не заподозрили меня в бесчестной игре. Если вы примете мое предложение, у Джего появится надежда на победу, а у нас — уверенность в том, что кто-нибудь из кандидатов обязательно наберет абсолютное большинство. Короче, мы наверняка избавимся от чужака. — Кристл на минуту умолк и решительно закончил: — Я предлагаю объясниться с нашими кандидатами начистоту. Мы скажем им, что четверо из нас — или пятеро, а то и все шестеро, если Винслоу с Брауном захотят присоединиться к нам, — решили не допускать, чтобы в дела колледжа вмешивался епископ. Мы объявим кандидатам, что они должны проголосовать друг за друга. Так и только так один из них может набрать абсолютное большинство голосов. Если они откажутся, мы им объясним, что выдвинем третьего кандидата и обеспечим ему большинство. Таким образом мы сами — без вмешательства епископа — справимся со своими трудностями. При необходимости мы сумеем найти третьего кандидата. — Кристл усмехнулся. — Но я уверен, что до этого дело не дойдет.
— Превосходная мысль, — проговорил Винслоу.
— Да, мысль неплохая, — согласился с Винслоу Гетлиф.
— Превосходная мысль, — повторил Винслоу. — Но скажите, уважаемый декан, вы заметили, что Джего потенциально располагает шестью голосами, а это значит, что если Кроуфорд примет ваше предложение, то он, по всей вероятности, обеспечит Джего победу?
— Не только заметил, но подчеркнул это с самого начала, — ответил Кристл. — Я во всеуслышание заявил, что такая возможность не исключена. Но я повторяю: так и только так мы избавимся от вмешательства епископа. Другого способа я не вижу.
— Мне кажется, декан прав, — заметил Гетлиф.
— Я, как вы знаете, многие годы проработал в колледже, — сказал Деспард, — но ничего подобного при мне не случалось. Это очень серьезный шаг, даже если рассматривать его чисто теоретически. Больше того, я назвал бы этот шаг беспрецедентным. Но ради общей пользы мы должны со всей серьезностью обдумать предложение декана. Никому не известный ставленник епископа может принести колледжу неисчислимые б-бедствия.
Я понял, что Гетлиф и Деспард-Смит обязательно поддержат Кристла. В их первых репликах уже слышалась неосознанная поддержка — хотя они и не сказали ничего определенного. Они согласились с Кристлом, как бы не размышляя, как бы не думая, что отдают ректорство Джего. Они, казалось, потеряли способность рассуждать логически. А ведь оба были целеустремленными и расчетливыми людьми.
Я, впрочем, прекрасно понимал, что они руководствуются вполне здравыми, на их взгляд, соображениями. Им представлялось, что предложение Кристла принесет победу Кроуфорду. Но каким образом? Этого я понять не мог.
Зато мне было ясно, что до них наверняка дошли какие-то слухи о намерениях епископа. Они, по всей видимости, уверились, что тот ни в коем случае не назначит ректором Кроуфорда. А может быть, они проведали о каких-то тайных замыслах одного из сторонников Джего? Но позже я отбросил эту мысль. Не было у них строго обоснованных расчетов. Они просто верили обещанию Гея, смутно надеялись на безалаберность Пилброу и предполагали, что за Кроуфорда проголосует Рой Калверт, — однажды я с изумлением услышал, как об этом говорит Деспард: он истолковал буквально какую-то ироническую Роеву реплику и решил, что тому очень нравится Кроуфорд. Короче, наши противники знали не больше, чем мы.
Но мы все руководствовались в своих поступках не только логикой: мы бездумно подчинялись логически необъяснимым настроениям, которые почти всегда охватывают людей, вовлеченных в сложную политическую игру. Деспард и Гетлиф, так же как и мы с Кристлом, вдруг панически испугались ректора-чужака. Нам почудилось, что под угрозу поставлены наши привилегии: у нас как бы хотели отнять священное право жить по нашим собственным законам в нашем собственном сообществе. Мысль вздорная и нелепая, но, однажды подумав об этом, мы уже не могли избавиться от подсознательного страха. Ну, и кроме всего прочего, нам нравилось, что мы можем продиктовать свою волю нашим кандидатам. Всякая напряженная политическая кампания рождает странные глубинные течения, которые выходят на поверхность только во время особенно острой предвыборной борьбы. Человек внезапно обнаруживает — внезапно, но, как правило, ненадолго, — что он симпатизирует противникам, презирает союзников и ненавидит своего кандидата. Обыкновенно это никак не отражается на его поведении, но в критических обстоятельствах вспышки таких умонастроений необходимо учитывать.
Выслушав Кристла, Деспард принялся важно излагать свои опасения и перечислять необходимые, на его взгляд, оговорки; Гетлиф держался настороженно, хотя и старался это скрыть; но Кристл ясно видел, что в принципе он уже победил. Он считал это своей личной победой. Да так оно, в сущности, и было. Впервые с тех пор, как началась предвыборная кампания, он вложил в борьбу всю свою волю и энергию. Ему было ясно, чего он хочет добиться, и он добился своего — хотя его противниками были очень серьезные люди.
Обсуждение продолжалось. Винслоу сказал:
— Даже идиллический рассказ про льва, который мирно возлег рядом с ягненком, кажется не слишком фантастическим, когда думаешь об идее декана.
В конце концов Браун завершил дискуссию своим традиционным присловьем:
— Очертя голову тут решать ничего нельзя. Я, во всяком случае, сначала семь раз отмерю, а уж потом на что-нибудь решусь.
— И вы совершенно правы, — поддержал его Деспард-Смит. — Было бы катастрофически неразумно связывать себя какими-нибудь обещаниями уже сегодня.
Дня через два я с удивлением услышал, что Винслоу, обсудив предложение Кристла со своими единомышленниками, решил поддержать его. О чем они говорили, я, естественно, не знал и очень беспокоился; Гетлифу, как я заметил, тоже было не по себе. Меня удивило, что Винслоу сумел преодолеть свою неприязнь к нашему кандидату. Может быть, он в глубине души симпатизировал Джего? Однажды тот сделал попытку провести его в ректоры — так, может быть, теперь он ощущал что-то вроде благодарности? А может быть, суровая язвительность Винслоу была напускной, и он скрывал под этой личиной доброе сердце?..
Решение Винслоу принудило сдаться и Брауна. Видя, что выбора у него нет, он неохотно, однако без угрюмой воркотни, примкнул к нашей коалиции. Но он был слишком благоразумен, слишком мудр, слишком дальновиден и осторожен, чтобы радоваться этому. «Все же не по душе мне эта затея, — признался он, когда мы разговаривали с ним наедине. — Джего это как будто выгодно, я понимаю, а переломить себя не могу. По-моему, Кристл опять поторопился: его предложение прозвучало бы гораздо своевременней после безрезультатных выборов. И по-моему, он думает главным образом не о победе Джего, а о борьбе с возможным вмешательством епископа. Но больше всего меня беспокоит, что он слишком терпимо относится к Кроуфорду».
— Ну, что бы там ни было, — добавил Браун, — а у Джего теперь появится надежда пройти в ректоры. Я бы даже сказал — не надежда, а реальная возможность. Его положение очень упрочится.
Собравшись во второй раз, мы написали обращение к кандидатам. Фактически его составил Деспард, но Браун, хотя он и не хотел присоединиться к «ультиматистам», как называл нас Деспард, все-таки не удержался и тоже предложил несколько фраз. После многочисленных поправок, дополнений и сокращений текст наконец был составлен:
«Мы, нижеподписавшиеся, твердо убеждены в том, что колледж должен справиться с выборами ректора без вмешательства епископа. Насколько нам известно, ни один из кандидатов, выдвинутых на эту должность, не может в настоящее время собрать абсолютного большинства голосов. Поэтому мы считаем, что, идя навстречу пожеланиям членов Совета и в соответствии с „Положением о выборах“ нашего Устава, кандидаты должны проголосовать друг за друга. Если они найдут наше предложение приемлемым, то один из них наверняка будет избран в ректоры абсолютным большинством голосов. Если же кандидаты не сочтут возможным принять наше предложение, то мы, полагая вмешательство епископа в дела колледжа крайне нежелательным, будем вынуждены искать пути для выдвижения третьего кандидата, который соберет на выборах абсолютное большинство голосов.
А. Т. Д.-С.
Г. Г. В.
А. Б.
Ч. П. К.
Ф. Э. Г.
Л. С. Э.»
— То-то будет крику, — сказал Кристл и подмигнул нам. Иногда в нем неожиданно проглядывал уличный сорванец.
Мы разослали обращение всем членам Совета. Оно вызвало много взволнованных толков, и буквально через несколько часов нам сообщили, что Джего и Кроуфорд хотят встретиться с участниками совещания. «Да, Кристл сегодня именинник», — заметил Рой. Джего затаился: он не зашел ни к Брауну, ни ко мне, не прислал записки, даже не позвонил. Рой сказал, что он удрученно размышляет об ультиматуме. Его, конечно, обрадовала неожиданная удача, но до глубины души оскорбила ультимативная форма нашего обращения, и, по словам Роя, он собирался высказать нам все, что он про нас думает.
Кандидаты предложили начать переговоры сразу после обеда, в половине девятого. Они оба пришли в трапезную к семи часам, и, посмотрев на бледное от волнения лицо Джего, я решил, что он начнет «высказываться» прямо за обедом. Но начал он с гаерства. Его поведение, несомненно, сбило бы меня с толку, если б я не видел таких спектаклей и раньше — когда он бывал взвинчен и хотел привлечь к себе внимание. Он сказал нам — не знаю уж, придумал он это или нет, — что какой-то старшекурсник принял его в книжном магазине за продавца.
— Я в самом деле напоминаю продавца? Хотя, в общем-то, меня даже радует, что я не похож на преподавателя.
— Вы чересчур скромно одеты, — сказал Рой. И действительно, Джего обычно ходил в старом, довольно потертом костюме.
Он гаерствовал до конца обеда и не унялся, даже когда мы пришли в профессорскую.
Все уже знали, что кандидаты собираются вести переговоры с «ультиматистами», и к половине девятого профессорская опустела. Кларет был выпит, Кроуфорд закурил сигару и, посмотрев на Деспарда, сказал:
— По-моему, нам пора заняться делом, господин председатель.
— Вы правы.
— Оно не займет у нас много времени. — Кроуфорд, попыхивая сигарой, откинулся на спинку кресла. — Мы со старшим наставником обсудили ваш ультиматум. Выбора у нас нет, и мы его принимаем.
— Я очень рад, — сказал Кристл.
— Если вы не выдвинете нового кандидата, мы с Джего проголосуем друг за друга, — невозмутимо продолжал Кроуфорд. — Думая о пользе колледжа, я должен признать ваше требование вполне разумным, но его форма меня, признаться, покоробила — правда, не так сильно, как моего коллегу… Ультиматум мы, впрочем, все равно приняли, так что вспоминать об этом, пожалуй, не стоит, — с улыбкой заключил он.
Джего принагнулся над столом вперед, и, хотя движение это было почти незаметным, оно привлекло всеобщее внимание.
— А по-моему, очень даже стоит, — возразил он.
— Не могу с вами согласиться, — сказал Кроуфорд. — Что сделано, то сделано. Зачем понапрасну портить себе нервы?
Джего был предельно измучен: в лице ни кровинки, лоб угрюмо нахмурен, осунувшиеся щеки изрезаны тяжелыми морщинами, — его истерзали противоречивые чувства: горечь унижения, возродившаяся надежда на победу и мрачная злость.
— Спасибо за заботу, Кроуфорд, но я просто не имею права молчать, — сказал он. — Меня возмущает форма этого обращения. У вас не было необходимости посылать нам ультиматум. Насколько я понимаю, вы, — он обвел взглядом собравшихся, — считаете, что один из нас достоин стать вашим руководителем, а относитесь к нам без всякого уважения. Кто вам дал право принуждать нас? Почему мы не могли разрешить наши трудности на общем совещании?
— Далеко не все члены Совета разделяют ваш оптимизм, мой дорогой старший наставник, — сказал Винслоу.
— Мы спешили выбраться из тупика, — стараясь притушить ссору, проговорил Браун. — Нам ведь надо как можно скорей подготовиться к выборам, потому что мы не знаем, сколько у нас осталось времени.
— Это еще не значит, что нами можно помыкать, будто мы слуги, — сказал Джего.
— А с каких это пор слугам предлагают голосовать друг за друга на выборах руководителя колледжа? — спросил Винслоу.
Но ярость Джего уже поутихла. Его бледное лицо стало спокойней, морщины разгладились.
— Вы пользуетесь моим положением кандидата, — глянув на Винслоу, проговорил он. — Над кандидатом очень удобно насмехаться. Он не может отплатить вам той же монетой. Ему приходится терпеть любые насмешки. Я вижу теперь, что глупец, который претендует на административную должность, заслуживает всяческого презрения…
Винслоу промолчал, остальные тоже. Кроуфорд бесстрастно попыхивал сигарой, но на него никто не обращал внимания. Все смотрели на Джего.
— Вы преподали мне хороший урок, — добавил он. — На выборах я буду голосовать за Кроуфорда.
Когда мы собрались уходить, он негромко сказал Кристлу:
— Мне надо с вами поговорить — с вами, с Брауном и с Элиотом.
— Ну, так давайте здесь и поговорим, — отозвался Кристл.
Через несколько минут наши противники ушли, а мы остались в профессорской — кандидат в ректоры Пол Джего и трое его сторонников.
— Вы должны были меня предупредить, — упрекнул нас Джего. Он сдерживался, но я видел, что в нем опять закипает злость.
— Я предупредил вас, как только мы обо всем условились, — сказал Браун.
— Вы должны были предупредить меня заранее. Еще до того… до того, как вы условились.
— Почему, собственно, мы были должны? — холодно спросил его Кристл.
— Ну, когда узнаёшь, что твои сторонники вступают за твоей спиной в переговоры…
— Мы вели переговоры о будущем колледжа, а не о вас, — решительно перебил его Кристл.
— Должен вам заметить, — так же решительно проговорил Джего, — что я не привык действовать по чужой указке. И считаю, что мои сторонники, решив диктовать мне свою волю, должны были предупредить меня об этом заранее.
— Может быть, внешние обстоятельства сложились и не слишком удачно, — вмешался Браун, — но сейчас мы все, по-моему, как-то утратили чувство реальности. Не забывайте, Джего, что мы добились серьезного успеха. Цыплят, конечно, по осени считают, но у вас не было такого устойчивого положения с тех самых пор, как мы потеряли Найтингейла. А теперь вы опять потенциально располагаете абсолютным большинством, и главная наша задача — сохранить его до выборов.
— Ни для кого не секрет, — добавил Браун, — что этим успехом вы обязаны исключительно декану. Или, говоря иначе, никто, кроме него, не сумел бы вырвать у наших противников недостающий вам для победы голос. Он замечательно провел эту труднейшую операцию.
Неторопливые, степенные, даже ободрительные слова Брауна таили в себе жесткое предупреждение, и Джего его, несомненно, понял. Он посмотрел в глаза Брауну, и мне показалось, что на мгновение его охватила дрожь. Помолчав, он сказал:
— Вы воспринимаете события гораздо спокойней, чем я. Надеюсь, Кристл понимает, что я восхищаюсь его мастерством. Я очень благодарен вам, Кристл.
— Меня радует, что все вышло по задуманному, — заметил Кристл.
Я проводил Джего до дома, чтобы взять у него книгу. Ему не хотелось разговаривать, и почти всю дорогу мы молчали. Он был взволнован, обрадован победой и удручен собственным поведением.
Кроуфорд и Джего… Я подумал, что сегодня Кроуфорд вел себя гораздо разумней своего соперника и к тому же явно щадил его чувства. Можно было понять, почему многие считали его более надежным человеком, чем Джего. Да, я мог понять наших противников. И все же — кто из кандидатов достойней?
Джего и сам чувствовал, что его противники кое в чем правы. Он мог добиться многого — и не сумел реализовать своих возможностей. Эта мысль истерзала его и сделала чрезвычайно ранимым. Он перенес много горя из-за собственной слабости. Он видел, что слаб, и не искал себе оправданий. Я вдруг понял — не обаяние или энергичность, не отзывчивость или доброта, а именно ранимость, незащищенность перед жизнью, которая надежно предохраняла его от самодовольства, — вот что заставило меня предпочесть его Кроуфорду.
Почему же он не реализовал своих возможностей? Почему ничего не добился в жизни? Порой мне казалось, что он слишком горд для борьбы — слишком горд и робок. Быть может, чрезмерная гордость неминуемо оборачивается робостью? Он не смел бороться, страшась поражений. Он считал, что им должны восхищаться, но не находил в себе сил для жестокой борьбы за популярность и панически боялся критики. Его сжигала гордыня и постоянно терзала робость. Даже сегодня, прежде чем обрушиться на своих врагов, он застраховался от критики смиренным гаерством, в котором ощущался привкус надменной гордыни. Он презирал людские толки о себе и отчаянно мучился, когда они до него доходили.
И еще. Из-за гордыни и робости он обрек себя на жизнь среди людей, которые без борьбы признавали его превосходство. И какое же унижение ему пришлось бы претерпеть, если б они в конце концов не признали его достоинств! Вот почему он жаждал должности ректора. Ему следовало вступить в борьбу за истинное, широкое могущество, и он страстно проклинал свою слабость — поэтому-то его так привлекало миниатюрное могущество ректора. Ему следовало стать знаменитым Полом Джего, его имя должно было сиять ярче любого титула… Но он замуровал себя в колледже, и уж здесь-то — хотя бы здесь! — ему было необходимо добиться первенства.
В ноябре стало известно, что ректор вплотную приблизился к смерти.
Второго декабря Джоан сказала Рою:
— Он заболел воспалением легких. Это конец.
Четвертого декабря, когда мы собирались идти обедать, нам сообщили, что ректор умер. Деспард-Смит объявил об этом студентам, и трапезную затопила непривычная тишина. В профессорской, после того как мы выпили кофе, Деспард сказал:
— Я никогда его не забуду. Он был очень человечным.
Однако уже через несколько минут он принялся деловито обсуждать с Винслоу и Брауном, кто теперь должен взять на себя обязанности распорядителя.
— Я уже не заместитель ректора, — сказал он. — С той самой минуты, как умер нынешний ректор. В Уставе говорится совершенно определенно, что о вакансии объявляет старший член Совета. Я, признаться, не представляю себе, как Гей с этим справится. Мы попали в очень неприятное положение.
Винслоу с Брауном опять углубились в Устав, но за последние недели они выучили его почти наизусть — ничего нового им найти, конечно, не удалось. Весной, когда впервые разгорелся спор о подготовке к выборам, на эту часть Устава ссылались Кристл и Браун.
— Да, ничего не поделаешь, — сказал Браун. — Надеюсь, Гей все же справится со своими обязанностями. А может быть, он решит не брать на себя такую серьезную ответственность и откажется этим заниматься. Тогда, поскольку Пилброу нет, за дело возьметесь вы, и все будет в порядке. Но мы не имеем права лишать Гея его полномочий. Нам надо немедленно послать ему извещение.
Деспард-Смит сейчас же написал Гею записку, в которой сообщил, что сегодня, в девятнадцать часов двадцать минут, ректор скончался и Гей должен созвать завтра официальное собрание, но что это чистая формальность и собрание продлится не больше десяти минут. «Если Вам затруднительно выходить из дому в такую дурную погоду, — приписал в конце Деспард, — то уведомьте нас об этом, и мы сами сделаем все, что нужно».
В профессорскую вызвали главного привратника и послали его с запиской к Гею. Ему было строго наказано, что он должен передать извещение немедленно, лично Гею, даже если тот уже лег спать, и обязательно принести ответ.
Я пошел к Рою, а остальные решили дождаться возвращения привратника.
Ночь была пасмурной, моросил мелкий ледяной дождь. Мне вдруг показалось, что во дворике непривычно темно, я огляделся и с грустью увидел черное окно ректорской спальни.
Рой сидел за письменным столом и читал последние листы корректуры.
— Тебе уже, конечно, сказали? — спросил я.
— Сказали, — ответил Рой. — Его-то путь завершен, и наша жалость ему не нужна… да он едва ли и понял, что умирает. А вот его близкие столкнулись сегодня со смертью в полном сознании.
Вскоре к Рою поднялась Джоан, и он ушел с ней в Резиденцию.
Я возвратился в профессорскую; Браун, Винслоу и Деспард все еще ждали ответной записки Гея.
— Это истинное бедствие, — услышал я входя слова Деспарда, — что наш Устав предписывает замещать умершего ректора старшему члену Совета. Поневоле позавидуешь другим колледжам, где учреждена постоянная должность заместителя. — Из ответа Винслоу я заключил, что они уже не в первый раз обсуждают это.
Через некоторое время явился главный привратник; его старый, залоснившийся цилиндр намок и потускнел. Он отдал Деспарду большой конверт с сургучной печатью.
— Профессор еще не спал? — спросил его Браун.
— Что вы, сэр!
Мне показалось, что бесстрастно почтительное лицо привратника озарилось мимолетной усмешкой, но я не был в этом уверен.
Деспард-Смит, мрачно нахмурившись, прочитал письмо Гея.
— Ну вот, это подтверждает мою мысль, — сказал он, протянув нам письмо. Оно было написано твердым, изящным почерком девятнадцатого века:
«Дорогой Деспард,
Ваше известие нимало не удивило меня, однако я искренне скорблю о Ройсе и его домочадцах. Он — пятый ректор, ушедший от нас в иной мир с той поры, как меня провели в члены Совета.
Я готов выполнить все обязанности, возложенные на меня предписаниями нашего Устава, и манкировать ими не собираюсь. Что же касается до экземпляров Устава и „Положения о выборах“, доставленных мне вместе с Вашим письмом, то вы совершенно напрасно обеспокоили себя: в продолжение последних недель я неоднократно освежал в памяти необходимые в настоящем случае параграфы этих документов и теперь решительно убежден, что сумею выполнить свой долг.
Я позволю себе не согласиться с Вашим мнением относительно формальности имеющего быть собрания. Я уверен, что, придав нашей встрече чисто формальный оттенок, мы не сумеем выразить должного уважения к памяти покойного ректора. Вместе с тем я считаю, что собрание не следует чересчур затягивать, и предлагаю начать его завтра в четыре часа сорок пять минут пополудни. Мне всегда представлялось, что четыре часа тридцать минут — время слишком раннее. Чай я предложу подать к четырем часам пополудни, как обычно.
Всегда Ваш
— Итак, старик заявил свои права, и нам не остается ничего иного, как подчиниться требованию Устава, — сказал Браун.
На следующий день все, кроме Гея, пришли в профессорскую с опозданием. За чаем ели мало и разговаривали вполголоса — однако не от горя, а из соображений внешней благопристойности. Накануне многим действительно было очень горько, но горестные сожаления о знакомых глохнут довольно быстро: эгоизм здоровых людей вытесняет их из наших сердец столь поспешно, что людям неловко признаваться в этом друг другу, и печальные лица, в добавление к траурным нарядам, помогают им сохранить декорум. Сегодня в профессорской не было только Пилброу; но лишь трое из нас по-настоящему страдали: Кристл, такой резкий и грубый, что все его сторонились, Джего, выглядевший вконец измученным, да Рой Калверт — он всю ночь провел в Резиденции, и его ввалившиеся глаза были обведены черно-синими кругами.
Впрочем, Джего-то истомило тревожное ожидание, а не печаль, так что искренне горевали о Ройсе только двое — Кристл и Калверт; они даже не замечали всеобщей возбужденности.
В половине пятого многие уже сидели на своих привычных местах за столом для совещаний; однако Гей неторопливо попивал чай и по обыкновению громко разглагольствовал — слушай, кто хочет. Наконец часы пробили три четверти пятого, и он сказал:
— Так-так. На четыре сорок пять я назначил собрание. Пора начинать. Да, время подошло, джентльмены.
Он сел на председательское место и оглядел собравшихся. Приглушенный шум голосов постепенно стих. Гей с трудом поднялся на ноги и для устойчивости оперся руками о столешницу.
— Сидите, джентльмены, — проговорил он. — Я встал, ибо известие, послужившее причиной сегодняшнему собранию, приличнее сообщить стоя. — Он выглядел элегантным и внушительным; его бородка была аккуратно подстрижена и причесана; он как бы даже помолодел. — Да, я должен сообщить вам грустную новость. Чрезвычайно грустную. Вчера вечером скончался наш ректор. Я назначил собрание на сегодня, повинуясь требованиям Устава. А сейчас мне хочется сказать несколько слов в память о нашем покойном руководителе. — Гей говорил больше получаса. Его звонкий голос звучал ясно и отчетливо — довольно длинная речь, видимо, нисколько его не утомила. И он почти не сбивался. Только раз или два память подвела его, и он приписал Ройсу черты характера и поступки прежних ректоров. Сегодня Гей был в хорошей форме; он умел, а главное, любил говорить на публику, и ему удалось припомнить совсем недавние, близкие нам события из жизни Ройса. Одно было нехорошо — он откровенно наслаждался собственной речью.
— Но потом его сразила болезнь, — закончил Гей, — и в ней, как выражаются сказители моих саг, таилась его гибель. Да-да, именно гибель. Он встретил ее так же мужественно, как герои моих саг. У него, правда, было утешение, которого не было у них. Он скончался в истинно христианской вере, а жил столь праведно, что ему не приходилось страшиться божьего суда.
Гей сел в кресло и, прерывая начавшиеся разговоры, постучал кулаком по столу.
— А теперь, джентльмены, — начальственно объявил он, — перейдем к делу. Мы не можем чересчур долго предаваться грустным мыслям. Мы должны думать о будущем. О будущем! — вот о чем нам следует думать. Устав предписывает мне организовать выборы нового ректора. Я сейчас прочту вам соответствующие параграфы.
Он начал читать Устав, причем не «Положение о выборах» — к нему он обратился позже, — а те параграфы, где говорилось о правах, обязанностях, денежном обеспечении и жилище ректора. Он читал отчетливо и неспешно, а поэтому довольно долго. Наконец дошла очередь и до «Положения о выборах». Гей принялся читать совсем медленно — словно бы декламируя: «Собрав в надлежащее время членов Совета, старший из них обязан объявить, что должность ректора освободилась».
Тут Гей прервал чтение и посмотрел на нас.
— Я объявляю вам, джентльмены, — торжественно сказал он, — что должность ректора освободилась.
Потом стал читать дальше:
— …А также проследить за тем, чтобы официально заверенное им объявление об этом факте было вывешено на всеобщее обозрение при входе в храм колледжа…
— Вы слышали, джентльмены? Проследить! — воскликнул Гей. — А я не только прослежу — я прикреплю его к дверям храма собственноручно. Да-да, собственноручно! И видимо, мне его надо написать?
— Оно уже заготовлено, — сказал Винслоу, передавая Гею листок. — Я попросил отпечатать его сегодня утром в конторе казначейства.
— Так-так. Примите мои поздравления, Винслоу. Но прежде всего мне его надо прочитать. Ибо именно на меня ляжет вся ответственность за малейший промах. «Вследствие кончины мистера Вернона Ройса должность ректора в колледже освободилась. Выборы нового ректора, согласно параграфам D — F нашего Устава, состоятся в храме колледжа двадцатого декабря тысяча девятьсот тридцать седьмого года, в десять часов утра».
— Что ж, все как будто верно, — заметил Гей; ему словно бы не хотелось отдавать Винслоу объявление. — Двадцатого декабря? — спросил он. — Надеюсь, вы правильно определили дату выборов?
— Должность освободилась во время учебного триместра, — с оттенком нетерпения ответил Винслоу. — До двадцатого декабря осталось ровно пятнадцать дней.
— Так-так. Действительно, — сказал Гей. — Все как будто верно. Вы поняли, джентльмены? Теперь, видимо, мне надо подписать этот документ?
— Это не обязательно, — проговорил Деспард. — В Уставе не указывается, что объявление должно быть подписано.
— Нет-нет, я уверен, что мне надлежит подписать этот документ, — сказал Гей. — Тогда всем станет ясно, что мы ничего не упустили. Я обязательно должен подписать этот документ.
Гей поставил под объявлением свою размашистую, но четкую подпись. Потом с удовлетворением сказал:
— Так-так. Превосходное объявление. Теперь мне надо прикрепить его к дверям храма. — Кристл и Рой Калверт помогли ему надеть пальто; услышав, как часы пробили шесть раз, он негромко хихикнул и проговорил:
— Наш друг Деспард написал мне во вчерашней записке, что собрание будет чисто формальным, — представляете себе, джентльмены? А оно продолжалось больше часа. Неплохо для чисто формального собрания — вы согласны со мной, старина? Больше часа! Как вам это нравится, Винслоу? Как вам это нравится, Джего?
Лил дождь, и мы надели пальто, чтобы проводить старика до церкви. Рой натянул на него мантию, а когда мы спустились во дворик, Кристл прикрыл его от дождя своим зонтом. Мы медленно двинулись к церкви. Дождь лил как из ведра; декабрьский вечер был холодным и темным.
Подойдя к церкви, мы обнаружили, что ни у кого из нас нет кнопок. Кристл чертыхнулся и, пока Льюк бегал за кнопками, попытался убедить Гея, что ему вредно долго оставаться на открытом воздухе в такую холодную погоду.
— Вы заблуждаетесь, старина! — воскликнул Гей. — Вы заблуждаетесь, уверяю вас. Не так уж я плох! — Через несколько минут вернулся запыхавшийся Льюк, и Гей прикрепил объявление восемью кнопками — сначала четырьмя, по углам, а потом еще четырьмя, по краям листка между угловыми.
После этого он отступил от двери, полюбовался на дело рук своих и сказал:
— Так-так. Превосходно. И все совершенно ясно. Любой человек с первого взгляда поймет, что в колледже освободилась должность ректора.
В ожидании похорон, назначенных на восьмое декабря, колледж уныло, но примиренно затих. Учебный триместр кончался седьмого; студенты, отправляясь к Джего или Брауну за разрешением на отъезд, разговаривали друг с другом нарочито негромко, а звонкоголосым абитуриентам, приехавшим сдавать экзамены для получения стипендии, наши привратники весьма сурово объясняли, что шуметь в колледже сейчас нельзя. Ни пятого, ни шестого декабря про выборы никто из нас не заговаривал. Кристл хлопотал о похоронном венке — кроме индивидуальных венков от каждого члена Совета, на гроб ректора обыкновенно возлагался венок от всего колледжа; Деспард-Смит постоянно толковал о похоронном обряде; вина после обеда мы в эти два дня не заказывали. Рой с нами не обедал: он и ел и ночевал в Резиденции — его попросила об этом леди Мюриэл.
Седьмого декабря я решил уйти вечером из колледжа и отправился на прогулку. Вечер был теплый и пасмурный; в витринах магазинов зажигались огни; порывистый ветер, завывая в узких улицах, словно они стали органными трубами, нес над тротуарами мелкую холодную морось, и прохожие закрывались от нее наклоненными против ветра зонтами.
Я вышел к полям Гранчестера и побрел по берегу реки. Вечерняя тьма сгущалась; людей вокруг видно не было; на черной воде светлым пятном выделялся одинокий лебедь. Мне стало тоскливо, и я поспешил вернуться в город; поднявшись по склону холма к Гороховой улице, я остановился возле уже закрытого магазинчика; над головой у меня ветер яростно трепал языки газовых фонарей.
— Господи, вот неожиданность! — вдруг услышал я. — Что вы тут делаете в такую мерзкую погоду?
Это был Джего; он улыбался, но его широкое лицо казалось изможденным и осунувшимся.
— Да вот захотелось прогуляться, — ответил я.
— Мне тоже. Прогуляться и все как следует обдумать.
Мы пошли по направлению к колледжу. Немного помолчав, Джего сказал:
— Послушайте, Элиот, вы не сочтете меня слишком назойливым, если я напрошусь к вам на чашку чая?
— Конечно, нет.
— Я пытаюсь собраться с мыслями, — Джего грустно улыбнулся, — а это выглядит не очень-то весело. И мою жену удручает мой унылый вид. А вы уверены, что я не буду действовать вам на нервы?
— Ради бога, не думайте об этом, — сказал я.
В первом дворике ярко светилось окно Брауна; но напротив, в окнах Резиденции, света не было.
— Трудно поверить, что он умер, — проговорил Джего.
Мы поднялись ко мне, и я заказал чай. А потом, решив, что Джего больше всего нуждается в дружеской откровенности, спросил:
— Вас, наверно, очень тревожат выборы?
— Невыносимо, — признался Джего.
— Со своими чувствами трудно справиться.
— А я вот себя презираю, потому что не могу с ними справиться, — сказал Джего.
— Ни один человек не властен над своими чувствами, — возразил я.
— Сегодня мне ни на секунду не удалось забыть про выборы, — пожаловался Джего. — Я и гулять-то пошел, чтобы немного успокоиться. И все равно думал только о выборах. Ну, а поэтому решил окончательно во всем разобраться.
— Мне что-то не совсем понятно, о чем вы говорите.
— Я решил разобраться, насколько все это для меня важно, — объяснил Джего. И сейчас же воскликнул: — Да только ничего у меня не получилось, Элиот! Я окончательно запутался. — Он посмотрел мне в глаза — пристально, наивно и доверчиво. — То, что я вам сейчас скажу, незачем знать Кристлу и даже доброму Дядюшке Артуру. Временами я думаю, что мне решительно не нужна эта должность. И презираю себя за свое волнение. Порой мне кажется, что я отдал бы полжизни, лишь бы избавиться от всего этого.
— И вам так кажется, когда вы…
Джего горько улыбнулся.
— Когда я уверен, что получу ее. Иногда я в этом совершенно уверен. А иногда думаю, что в конце концов все-таки проиграю. И вот тут-то вдруг начинаю понимать, что мне до безумия хочется стать ректором. У меня такое чувство, что я абсолютно никчемный человек.
— Я, вероятно, чувствовал бы то же самое, — сказал я.
— В самом деле? Вы действительно понимаете, каково это — ощущать собственную никчемность?
— Понимаю, Джего.
— Мне-то казалось, что вы гораздо благоразумней, — сказал Джего. — Вы, по-моему, не стали бы мечтать о поражении.
— Пожалуй, нет, — согласился я.
— Кристлу следовало выдвинуть собственную кандидатуру. Ему-то все это наверняка бы понравилось. — Джего устало и презрительно пожал плечами.
Вот она робость, порожденная гордыней, подумал я. Его пугала борьба. Он говорил себе, что ему «решительно не нужна эта должность», панически боясь поражения. А кроме того, ему надоело смирять свою гордость, чтобы добиться цели, которая не могла по-настоящему удовлетворить его непомерную гордыню. Он не дал отпора Найтингейлу. Он месяцами подчинялся указаниям Кристла. Мои догадки и опасения Брауна — которых он, впрочем, никогда не высказывал — подтвердились. Кристл и Джего были очень разными людьми. А наблюдая, как Кристл ведет предвыборную борьбу, Джего понял, что их разделяет глубокая пропасть. Он не хотел подчиняться этому бездушному, как он теперь считал, властолюбцу — и его гневный протест против нашего ультиматума объяснялся подспудной неприязнью к своему самому активному стороннику. Однако ему все же пришлось смириться, потому что победой на выборах он дорожил больше, чем собственной гордостью.
— Мы обязательно должны провести вас в ректоры, — с чувством проговорил я; такой глубокой симпатии к нему я еще никогда не испытывал. Мы помолчали. Потом Джего сказал:
— Кажется, я хочу этого больше всего на свете.
— Но меня это, знаете ли, поражает, — тотчас же добавил он. — Поражает до глубины души. В юности я был очень честолюбив. Я хотел добиться всего — почестей, любви, богатства… Да, я был очень честолюбив. И честолюбие не раз заставляло меня страдать. А теперь… теперь я жду не дождусь должности ректора. Правда, ждать-то уже осталось недолго.
Джего с упоением начал рассказывать, кого он назначит на должностные посты, когда станет ректором. Он предвосхищал в мечтах радость могущества, уверенно рассуждал о будущем процветании колледжа под его руководством и рисовал себе картину благодарности потомков к «величайшему в истории колледжа ректору». Но вскоре его мысли приняли иное направление. Он с вызовом посмотрел на меня и воскликнул:
— И вы просто не представляете себе, как замечательно раскроется в Резиденции моя жена! Она всегда оказывается на высоте положения. Да, я должен победить хотя бы ради нее. Она так этого ждет!
Я видел — ему хотелось сказать о своей жене что-то еще, однако он не решился. Поговорив о своем честолюбии, он немного успокоился; возможно, разговор о миссис Джего успокоил бы его еще больше. Но он понимал, что говорить об этом нельзя — во всяком случае, со мной: я хорошо к нему относился, поддерживал его в предвыборной борьбе, но он был гораздо старше, и нас не связывала истинная дружба. Я, впрочем, был уверен, что он не завел бы такого разговора ни с кем. Я был уверен, что он никогда и никому не рассказывал о миссис Джего. Обаятельный и отзывчивый, он тем не менее ни с кем по-настоящему не дружил. Мне даже казалось, что до сих пор он никому не говорил и о своем честолюбии.
За чаем он принялся разглагольствовать о браке, которому не суждено было состояться, — обсуждать собственный он так и не решился. Он знал, что Джоан мечтала выйти замуж за Роя. С надменным вызовом возвеличив свою жену, Джего переключился на Джоан и Роя. Но и в репликах об этой паре явственно прослеживались его тайные мысли о самом себе и миссис Джего. По его словам, Джоан как будто бы подходила Рою. Джего сказал, что он, мол, очень надеялся на это. И сразу же добавил, что, по всей видимости, ошибся. А значит, их брак был бы безумием. Со стороны невозможно определить, кто кому подходит. Никакими общими правилами тут руководствоваться нельзя. Человек инстинктивно чувствует, с кем он должен связать свою судьбу. И всегда оказывается правым — даже если почти все считают, что он ошибся.
Через несколько минут Джего опять вспомнил о себе. Двадцатое декабря.
— Теперь-то ждать осталось недолго, — сказал он.
— Тринадцать дней.
— Беда в том, что каждый день тянется как год…
Назавтра, в четыре часа пополудни, церковный колокол возвестил о начале похоронной церемонии. Леди Мюриэл и Джоан сидели в церкви на передних скамьях — не сутулясь, с сухими глазами, — спартанское воспитание требовало, чтобы при людях они скрывали свои чувства; их слезы видел только Рой Калверт. В церковь пришли все члены нашего Совета, кроме Пилброу, от которого до сих пор не было никаких вестей; пришел даже Винслоу — в первый раз после выборов Ройса. Среди собравшихся было несколько ректоров других колледжей, историки религии и востоковеды, университетские профессора богословия да пять или шесть любителей похоронных обрядов, которые неизменно присутствуют на любых похоронах.
Ветер с утра утих, но низкие тучи весь день слезились дождем, и сейчас, входя в церковь, люди невольно щурились, ослепленные после ненастного сумрака яркими церковными лампами.
Деспард-Смит совершал погребальный обряд, а Гей, удрученный гораздо меньше, чем все остальные, бодро выпевал ответствия. «Господи, помилуй нас!» — воскликнул Деспард, и, когда раздалось ответное «Аминь», я различил в общем хоре звонкий и необычайно чистый голос Роя.
Заканчивая службу, Деспард-Смит сказал напутственное слово. В тот день, когда мы узнали о смерти Ройса, он обронил всего две фразы: «Я никогда его не забуду. Он был очень человечным». К сегодняшнему дню Деспард подготовился и произнес пространное восхваление умершему. «Мы скорбим, — привычно начал он, — вместе с его осиротевшими домочадцами. Их потеря велика, но мы, коллеги усопшего, понесли столь тяжкую утрату, что только неколебимая вера может дать нам надежду на восстановление в прежней славе нашего обезглавленного сообщества. Мы оплакиваем не только руководителя, которого мы все уважали, не только замечательного ученого, который постоянно стремился к истине, но прежде всего доброго и верного друга. Для многих из нас его дружба была благословением в течение всей нашей сознательной жизни. Мы знаем, что каждый страждущий, обращавшийся к нему за помощью, неизменно получал ее; знаем, что никогда не таил он в сердце своем зла и жестокости; знаем, что он был неспособен на дурные помыслы или недобрые слова».
Я посмотрел на Роя. Он искренне любил покойного, но сейчас, услышав заключительные слова Деспарда, с трудом сдержал насмешливую улыбку.
Под упорным, нескончаемым дождем кавалькада такси двинулась в пригород, к университетскому кладбищу. Члены Совета рассаживались по машинам в порядке старшинства, так что Гетлиф, Калверт, Льюк и я заняли последнюю. Разговаривать нам не хотелось, и мы понуро смотрели в серые от дождевой воды окна машины.
Потом мы стояли вокруг могилы, спрятавшись от дождя под раскрытыми зонтами. Деспард произнес краткую речь, и по крышке гроба мягко застучали мокрые комья земли.
В колледж мы снова ехали вчетвером — Льюк, Гетлиф, Калверт и я, — но машина шла гораздо быстрей, чем на кладбище. Дождь по-прежнему не унимался, и тем не менее нам было необъяснимо легко. Мы спокойно, даже оживленно беседовали, а Гетлиф и Калверт, которые обычно относились друг к другу с полнейшим равнодушием, вспомнили какую-то известную им обоим шутку. Нас охватило бодрое, деятельное настроение. Подъехав к воротам колледжа, мы увидели, что наши коллеги группами стоят под аркой главного входа — у них, вероятно, было такое же настроение, как и у нас. Я предчувствовал, что к вечеру перемирие в колледже будет нарушено.
Я ошибся — перемирие было нарушено ровно через сутки. По колледжу пополз слух, что Найтингейл задумал «высказаться без обиняков». Гетлиф в этот день несколько часов убеждал Льюка проголосовать на выборах за Кроуфорда — мне рассказал об этом сам Льюк, который с огромной неохотой отрывался от своих лабораторных исследований. Он заметно побледнел, под глазами у него залегли черные тени, и, передавая мне разговор с Гетлифом, он злобно пожаловался:
— Уж кто-кто, а Гетлиф-то мог бы понять, что нельзя отрывать человека от работы, когда он поймал за хвост удачу.
— У вас очень усталый вид, — заметил я.
— От работы я не устаю, — буркнул Льюк.
— И что же вы сказали Гетлифу? — спросил я.
— Все в этом дерьмовом колледже по два раза на дню меняют свои решения, — ответил мне Льюк, который немного ошалел от радостной надежды, а со мной уже довольно давно начал разговаривать без всяких церемоний. — Ну, да я-то не таковский!
Гетлиф открыто попытался переубедить Льюка, а Винслоу в тот же день — меня; их действия не вызвали у наших единомышленников никакого протеста, а вот «листовка» Найтингейла, которую он разослал всем членам Совета, — это было нечто совсем иное. В своей листовке он пересказал некоторые требования Кроуфорда к личности ректора и в конце приписал: «Многие члены Совета считают, что миссис Кроуфорд будет достойной хозяйкой Резиденции, а это, на их взгляд, очень важное обстоятельство, ибо далеко не каждый кандидат в ректоры может похвастаться подобным преимуществом».
Разослав членам Совета свою листовку, Найтингейл притих, но сторонников Джего его новая выходка возмутила до глубины души. «Сколько можно терпеть? Что он затеет завтра?» — такие вопросы я слышал десятого декабря несколько раз и был готов к откровенному объяснению в трапезной. За обедом Рой Калверт и я, двое сторонников Джего, встретились с тремя сторонниками Кроуфорда — Найтингейлом, Винслоу и Деспардом; все трое держались вместе. Я уже решил начать разговор о листовке, как вдруг, сразу после молитвы, в трапезную вошел Джего — первый раз после смерти Ройса. Найтингейл явно ожидал от него неистовой вспышки — и не дождался. Во время еды Джего спокойно разговаривал со мной и Роем, иногда обменивался вежливыми репликами с Деспардом и Винслоу, а Найтингейла просто не замечал. Ни за обедом, ни в профессорской о выборах не было сказано ни единого слова.
На следующее утро, одиннадцатого декабря, ко мне во время завтрака зашел Браун — бодрый, румяный и деловитый.
— Я тут размышлял, стоит ли нам реагировать на последний выпад Найтингейла, — сказал он, — и решил, что лучше не надо. Любой ответ только ухудшит наше положение. А кроме того, у меня появилась тайная надежда, что раз уж он начал писать, то рано или поздно скомпрометирует себя по-настоящему. Я, правда, набросал ответное письмо, да в последнюю минуту раздумал его посылать. Мне, конечно, не нравится его выходка, но, по-моему, пусть уж все идет, как идет.
— А как, по-вашему, все идет?
— Ну, разговаривая с вами, я не буду утверждать, что полностью удовлетворен нашим положением, — сказал Браун. — Зато в разговорах с противниками и мне и вам следует утверждать именно это. А в разговорах с нашими союзниками, — он внимательно посмотрел на меня, — нам, пожалуй, следует утверждать это еще решительней. Если же говорить откровенно, то события развиваются не совсем так, как мне хотелось бы. Я до сих пор не получил ответа от Юстаса Пилброу, хотя отправил ему телеграммы — по всем известным мне адресам — сразу после кончины бедняги Ройса. А вчера телеграфировал ему еще раз. В общем, я поверю, что Пилброу примет участие в голосовании, только когда увижу его здесь.
— Кроме того, нас постигла еще одна неудача, — добавил Браун. — Вчера мы с Кристлом опять попытались переубедить Гея. И ничего не добились. Переубедить-то его можно, я уверен в этом, но сейчас он думает только о том, что ему, видите ли, надо руководить колледжем, и ни о чем другом говорить не желает. Он опять читал нам Устав. Короче, ничего у нас не получилось.
— Вам не следовало идти к нему без меня, — раздосадовано проговорил я.
— Мне очень хотелось, чтобы со мной пошел Кристл, — сказал Браун. Он заметил мою досаду — я был уверен, что они не сумели найти верного тона, разговаривая с Геем, — и поэтому откровенней, чем обычно, высказался о Кристле. — Думаю, что нам обязательно надо было подогреть его интерес к предвыборной борьбе. Он с самого начала относился к ней без должного энтузиазма. Я как-то упустил из виду его неуравновешенность…
Зазвонил телефон. Не у меня ли мистер Браун? Его разыскивает мистер Кристл. Браун предложил пойти к нему. Нет-нет, господин декан уже на пути к вам, мистер Элиот.
Кристл пришел через несколько минут — энергичный и радостный.
— Сегодня у нас удачный день, — сказал он еще на пороге.
— Что случилось? — встревоженно спросил Браун.
— Пока я не могу сообщить вам всех подробностей, — ответил Кристл. — Он наслаждался своей тайной. — Сейчас я могу только сказать, что Деспард получил с первой почтой письмо от сэра Хораса. По меньшей мере приятное, знаете ли, письмо. Есть в нем, правда, кое-какие странности — ну, да скоро вы все сами узнаете. Я с удовольствием пересказал бы вам содержание письма прямо сейчас, но Деспард показал мне его неофициально.
— Прекрасная новость! — воскликнул Браун.
— Деспард предполагал обнародовать это письмо только после выборов, — сказал Кристл. — Но я объяснил ему, что такое важное известие ни в коем случае нельзя держать в секрете. Я прямо объявил ему, что не могу этого допустить. Я сказал, что если он откажется созвать неофициальное собрание, то я сам оповещу членов Совета о письме сэра Хораса.
Браун с приветливой улыбкой смотрел на своего торжествующего друга.
— Прекрасно, — повторил он.
— Так мы и условились, — сказал Кристл. — Я зашел в секретариат и договорился, что они разошлют записки всем членам Совета. Деспард не решился проводить неофициальное собрание в профессорской, а поэтому оно состоится у меня. Уверяю вас, Браун, мы добились крупного успеха. Сегодня у нас счастливый день.
Я пришел к Кристлу в начале третьего; в его гостиной уже стояло вокруг стола двенадцать стульев. Около половины третьего у него собралось десять человек; Льюк с раннего утра был в лаборатории и не получил извещения; Гей тоже не явился, и я подозревал, что Кристл вовсе не настаивал, чтобы ему вовремя доставили извещение. Все, кроме Кристла, расселись вокруг стола, а он, стоя, проговорил:
— Пора начинать, господа. Предлагаю поручить председательство мистеру Деспарду.
Браун поддержал Кристла, остальные неясным гулом выразили свое одобрение, но Деспард сказал:
— Я должен довести до вашего сведения, господа, что нынешнее собрание никак не укладывается, на мой взгляд, в рамки наших традиций. Передо мной стоит трудноразрешимая задача. С одной стороны, я считаю себя б-безусловно обязанным сообщить вам о письме, которое я получил сегодня утром. А с другой стороны, мне совершенно очевидно, что я получил это письмо из-за неосведомленности отправителя, все еще считающего меня заместителем ректора. Я, признаться, не совсем понимаю, как нам следует реагировать на официальные известия, когда у нас нет официального руководителя. Мне, господа, неясно, на что мы должны решиться.
Наконец Деспарда уговорили возглавить собрание. («Что он и собирался сделать с самого начала», — шепнул мне Рой.) Деспард сказал:
— Поскольку нынешнее собрание не укладывается в рамки наших традиций, я как частное лицо прочитаю вам пришедшее на мое имя письмо. Мне представляется, что мы не имеем права давать на него официальный ответ, а в неофициальном ответе должны указать, что я уже не заместитель ректора и что, как только новый ректор будет избран, письмо сразу же положат ему на стол. А теперь о самом письме. Его прислал в колледж сэр Хорас Тимберлейк, родственник одного из наших недавних питомцев, если я не ошибаюсь. В связи с этим письмом нашему Совету предстоит решить несколько сложнейших задач… впрочем, судите сами, господа, я прочитаю вам письмо:
«Уважаемый мистер Деспард!
В течение нынешнего года я много раз принимал участие в интереснейших беседах о будущем вашего колледжа. Мне, в частности, довелось выслушать суждения доктора Джего… (интересно, подумал я, не для того ли он приурочил свое письмо к выборам, чтобы помочь Джего пройти в ректоры? Это очень на него похоже)… а кроме того, мне неоднократно высказывали свои мнения господа Браун и Кристл. Зная, какой весомый вклад вносит ваше сообщество в развитие отечественной науки, и понимая, что мой племянник обязан своими успехами исключительно наставникам колледжа, я хотел бы помочь вам в расширении вашей благотворной деятельности. Мне совершенно ясно, что колледжу больше всего нужна сейчас финансовая поддержка, и я готов вам ее оказать, с тем чтобы вы учредили несколько постоянных научно-исследовательских стипендий для ученых-естественников. Мне хочется предоставить вам помощь с минимальным количеством ограничений, но, действуя в соответствии с моим взглядом на будущее, я вынужден сделать эту одну-единственную, но существенную оговорку. Если колледж согласится с ней, я почту за честь передать вам со временем 120 000 фунтов… (в этом месте кто-то ошеломленно присвистнул)… чего должно хватить, как я понимаю, на шесть научно-исследовательских стипендий. Эту сумму вы сможете получить равными частями в течение семи лет, так что к тысяча девятьсот сорок четвертому году она окажется целиком в вашем распоряжении. Четыре из этих шести стипендий должны быть использованы на специалистов по инженерным и естественным наукам, а одной колледж волен распоряжаться по собственному усмотрению. Настоящее письмо не является официальным предложением, но если колледж в принципе согласится с моей идеей, то я через некоторое время сформулирую во всех подробностях условия моего пожертвования. Кроме того, я сформулирую свою мысль относительно пятой стипендии, которую мне хотелось бы предназначить для совершенно конкретного исследования. (Тут я перестал понимать, о чем идет речь, и, посмотрев на коллег, встретил недоуменно хмурые взгляды.) Пока мне еще не совсем ясно, каким образом можно сформулировать эту часть нашего соглашения, но я предполагаю использовать пятую стипендию… (голос Деспарда звучал мрачно и торжественно)… на расширение замечательных исследований мистера Роя Калверта — быть может, добавочная, целевая, стипендия будет способствовать ускорению его необычайно интересной работы. В заключение я хочу сказать, что из-за недостаточного знакомства с вашими традициями я не знаю, именные ли у вас пожертвования, и не хочу ни на чем настаивать в этом слишком деликатном вопросе».
Когда Деспард-Смит замолчал, кто-то опять удивленно присвистнул. Все посмотрели на Роя — он был очень серьезен. Комнату заполнил шум взволнованных голосов. Молчал только Винслоу; во время чтения он сидел, опустив голову, и сейчас даже не пошевелился.
— Это самое большое пожертвование в истории колледжа! — не в силах больше сдерживаться, воскликнул Кристл. — Этот день долго не забудется!
— Нас, однако, ждут серьезные трудности, — сказал Деспард. — Я уверен, что нам придется тщательно все взвесить, прежде чем мы решимся принять это предложение.
— Ну, я полагаю, что так или иначе мы его все же примем, — заметил Кроуфорд; раньше я никогда не слышал в его репликах иронии. — Поздравляю вас, Кристл. Насколько я понимаю, этой удачей мы обязаны вам, и вы, конечно, заслуживаете сердечной благодарности всего колледжа. Я как ученый предвижу беспрецедентный рывок в наших научных исследованиях.
— Прекрасное достижение, Кристл, — поддержал Кроуфорда Гетлиф. — Колледж теперь неузнаваемо изменится. Прекрасное достижение.
— Я не могу принять ваши поздравления исключительно на свой счет, — сдержанно, но радостно сказал Кристл. — Фактически поздравлять следует совсем другого человека — Брауна. Это он пестовал юного Тимберлейка. Он обхаживал сэра Хораса. Так что благодарить-то мы должны Брауна. Без него сэр Хорас, может быть, даже и не подумал бы о пожертвовании.
— Справедливость принуждает меня не согласиться с вами, — благодушно и с удовольствием начал Браун ответную серию комплиментов. — Коллеги совершенно правы, считая, что этим изумительно щедрым пожертвованием мы целиком и полностью обязаны Кристлу, а я со своей стороны осведомлен об этом лучше, чем кто-нибудь другой. И если б вы, господа, знали, сколько времени и энергии затратил наш уважаемый декан, чтобы добиться этого дара, то благодарили бы его еще горячее. Я уверен, что поразительная самоотверженность и несравненное мастерство в устройстве необычайно тонких дел ставят нашего декана в один ряд с самыми щедрыми жертвователями.
— Я совершенно согласен с наставником, — проговорил Кроуфорд; Фрэнсис Гетлиф и остальные дружно поддержали его.
— Однако мы должны выразить глубочайшую признательность и коллеге Брауну, — сказал Джего. Все, и я в том числе, горячо поздравили Брауна; даже Найтингейл буркнул что-то доброжелательное. Рой Калверт ухмыльнулся.
— Еще бы старику не раскошелиться — после стольких-то бесплатных обедов, — заметил он. — Интересно, долго бы мы его кормили, если б он продолжал водить нас за нос?
— Не вам его упрекать, — с осуждением сказал Кристл, раздосадованный Роевой неблагодарностью.
— Вы правы. — Рой по-прежнему ухмылялся. — А все-таки интересно — сколько времени мы стали бы кормить его даровыми обедами, если б он продолжал потчевать нас завтраками?
— Он собирается вложить деньги в ваши исследования, — упрекнул Роя Кроуфорд.
— Именно. А уж я постараюсь израсходовать эти деньги до последнего пенни.
Винслоу упорно молчал. Собравшиеся обменивались негромкими репликами, в которых слышались неопределенные опасения, радостная удовлетворенность и завистливое недовольство тем, что сэр Хорас слишком явно выделил Роя; Браун, Джего и я искренне радовались. Винслоу продолжал молчать. Потом, когда шум ненадолго утих, он посмотрел на нас из-под тяжелых полуопущенных век и проговорил:
— Должен признаться, что я не слишком хорошо понял смысл этого замечательного письма. Рассуждения нашего почтеннейшего благотворителя скорее затемняют, чем проясняют сущность того, что он намеревается сообщить. Однако мне показалось — поправьте меня, если это не так, — что кое-кто из моих коллег уже обсуждал с сэром Хорасом его предполагаемое пожертвование.
— Очень неопределенно и в самом общем виде, — поспешил успокоить его Браун. — Или, говоря иначе, мне, как, наверно, и декану, при встречах с сэром Хорасом приходилось отвечать на множество его вопросов — ведь промолчать было бы просто невежливо.
— Да, промолчать вы, конечно, не могли, любезнейший наставник, — сказал Винслоу. — И я так понимаю, что вы с деканом были вынуждены обсуждать финансовое положение колледжа?
Рой принялся что-то писать на клочке бумаги. Он передал мне свою записку, и я прочел: «Этот удар его добьет».
— Ради бога, не подумайте, что мы считаем себя специалистами по финансам, — ответил Браун. — Я очень уважаю проницательность декана в денежных делах, но если б мы решили, что сэр Хорас собирается предложить нам определенную финансовую помощь, то мы немедленно обратились бы к вам.
— Само собой разумеется, — поддержал Брауна Кристл.
— Я совершенно ясно помню, — продолжал Браун, — что декан как-то советовался со мной о смысле вопросов сэра Хораса. «Вряд ли он говорит о деньгах, — сказал мне тогда декан. — Если б он заговорил о деньгах, — слова декана накрепко врезались в мою память, — я сейчас же обратился бы к нашему казначею».
— Очень впечатляющие воспоминания, — заметил Винслоу. — И они становятся особенно впечатляющими, когда думаешь о том, «сколько времени и энергии затратил наш уважаемый декан» на сэра Хораса, даже не помышляя о финансовой поддержке для колледжа.
— Уверяю вас — декану, так же как и мне, будет очень горько, если вы подумаете, что мы намеренно присвоили себе ваши полномочия. Только необычайные обстоятельства…
— Я, знаете ли, всегда считал себя весьма посредственным казначеем, — проговорил Винслоу. — Теперь мне очевидно, что со мной согласны и мои коллеги. Значит, я не заблуждался на свой счет. И это послужит мне некоторым утешением, когда я уйду в отставку.
Деспард-Смит сказал:
— Надеюсь, вы не думаете…
— Я не думаю, — перебил его Винслоу, — я уже решил. Рачительного финансиста из меня не получилось. Совету пора найти казначея, который в состоянии приносить пользу колледжу. Я гораздо больше верю в финансовые способности декана или наставника, чем они в мои; и у них есть к этому основания.
— Не могу поверить, — проговорил Кристл; Браун пробормотал, что он тоже не может этому поверить.
— К-катастрофически необдуманный поступок, — сказал Деспард-Смит.
Послышались возгласы сожаления, кто-то выразил надежду, что Винслоу еще опомнится, — так всегда реагировали в колледже на чье-нибудь заявление об отставке. Однако сегодня этот ритуал занял очень немного времени, и, как мне показалось, все почувствовали явное облегчение. Деспард вспомнил, что по Уставу утвердить отставку члена Совета может только ректор.
— Так пусть новый ректор начнет свою деятельность с этого приятного распоряжения, — сказал Винслоу. Его злобный сарказм всех покоробил, и когда кто-то еще раз предложил ему подумать, то было ясно, что это сказано только из вежливости. Отставка Винслоу никого не огорчила. И вдруг Джего воскликнул:
— Это отвратительный обмен!
— О чем вы? — спросил его Кроуфорд.
— О том, что мы готовы променять замечательного казначея на благотворительность жалкого богача. Я не могу с этим примириться!
— Мы ни о каких обменах не помышляли, — резко сказал Кристл.
— И все-таки это отвратительно! — Джего повернул голову к своему давнему недругу. — Винслоу, вы не можете себе представить, как мы огорчены вашим уходом! Если б вы поставили нас перед выбором, мы бы сделали его не колеблясь. Сэру Хорасу пришлось бы искать иное применение своим деньгам. Мы никогда не забудем ваших заслуг. Какую бы должность вы ни занимали, это неизменно приносило колледжу пользу. А за десять лет, что вы проработали казначеем, финансовое положение колледжа чрезвычайно упрочилось.
Говоря о первом распоряжении нового ректора, Винслоу саркастически улыбался; сейчас он выглядел удрученным и растерянным.
— Да только я-то тут ни при чем, — сказал он.
— Но, может быть, вы все-таки передумаете? — вскричал Джего.
Винслоу отрицательно покачал головой.
Вскоре собрание закончилось, и мы с Роем решили прогуляться по парку. Подступал вечер, сгущался холодный туман; черные стволы деревьев прорисовывались в сумерках, как на японской гравюре. Мы заговорили о сегодняшнем собрании. Затаенная неприязнь Роя к некоторым из наших коллег переродилась сейчас в холодное торжество: он попытался изобразить, какие у них были физиономии, когда они услышали, что шестая часть дара предназначается персонально ему.
— Сэр Тимберлейк, оказывается, шутник, — сказал Рой. И добавил: — А мне, значит, придется стать теперь респектабельным и самодовольным. Так или иначе, а они меня доконали.
Мы углубились в «дикий» парк, и я заговорил о Винслоу. Рой нахмурился. Нам обоим было грустно: мы в общем-то симпатизировали казначею, а поэтому нас огорчило его падение и восхитила безоглядная выходка Джего. Восхитила, но и встревожила. Он вел себя последнее время крайне безрассудно, и ему следовало поостеречься.
— Вечно он перегибает палку, — с раздражением заметил Рой. — У него нет чувства меры. Взять хотя бы его сегодняшние вопли насчет замечательных казначейских достижений Винслоу. Ну что за чепуха! Винслоу был даже не посредственным, а просто дрянным казначеем. Кристл справился бы с этими обязанностями в десять раз лучше. Да что там Кристл — я и то был бы прекрасным казначеем. Впрочем, меня-то они на эту должность ни за что не назначат. Я для них ненадежный.
Все это звучало несколько странно, но было правдой.
И тут вдруг из тумана бесшумно вынырнул сам Винслоу — сырая нескошенная трава глушила его тяжелые шаги.
— Это вы, Винслоу? — окликнул его Рой. — А мы именно о вас и говорим.
— Ну, что обо мне можно сказать!
— О вас-то как раз многое можно сказать, — заметил Рой.
— Чем вы собираетесь заняться на покое? — спросил я.
— Ничем. Мне уже поздно начинать что-нибудь новое.
— У вас будет много свободного времени, — сказал я.
— Да у меня как-то всегда было много свободного времени. Только вот не шло мне это впрок. Я ведь никогда не считал себя дураком. Больше того, глядя на своих коллег, я частенько поражался собственной мудрости. Но мне так и не удалось сделать ничего стоящего.
Мы с Роем посмотрели друг на друга и поняли, что нам лучше промолчать. Никакие слова утешить его сейчас не могли. Ему было полезно заглянуть правде в глаза.
Мы брели строем по парку в туманной тишине декабрьских сумерек. Деревья и кусты, словно живые, выступали из туманной тьмы; дойдя до каменной ограды, мы повернули обратно. Когда мы второй раз пересекли парк, Рой спросил Винслоу о Дике.
— Он только что обручился, — ответил казначей. — Мы едва знакомы с его невестой. Нам остается только надеяться, что все у них будет хорошо.
Винслоу говорил спокойно, нежно и открыто. Он очень тяжело переживал неудачи сына, но по-прежнему любил его. Я видел, что он думает о приближающейся женитьбе с радостью и надеждой.
После прогулки Рой предложил Винслоу посмотреть какой-нибудь фильм. Тот удивленно пробурчал, что не был в кино уже много лет, но его определенно обрадовало предложение Роя, и через несколько минут они распрощались со мной, а я отправился к Брауну.
Я считал, что смогу переубедить Гея, и хотел поговорить об этом с Брауном наедине. Но у него сидел Кристл — далеко не такой оживленный, как утром или на собрании. Он мрачно попыхивал трубкой и, когда Браун открыл бутылку мадеры, объявив, что «за здоровье сэра Хораса надо выпить по-настоящему хорошего вина», улыбнулся словно бы через силу. Ему казалось, что его победу недооценили — это очень часто случается с победителями.
Он равнодушно выпил вино, глубоко затянулся и, на полуслове прервав нашу беседу, спросил у Брауна:
— Так что вы думаете о собрании?
Кристл нуждался в поддержке, и Браун сразу же это почувствовал.
— По-моему, на собрании наши коллеги единодушно отметили, что вы оказали колледжу неоценимую услугу.
— А по-моему, они единодушно решили, что ничего замечательного не произошло.
— Вы ошибаетесь, уверяю вас, — сказал Браун.
— Мало этого — они считают, что мы недостойно обошлись с Винслоу, — проговорил Кристл. И оскорбленно добавил: — А Джего меня просто поражает.
— Он хотел смягчить удар, ничего больше, — сказал Браун.
— А заодно решил произвести на избирателей благоприятное впечатление, — предположил я. — Решил сделать благородный жест. Ему надо завоевывать популярность: выборы-то на носу.
— Правильно, — энергично поддержал меня Браун, прекрасно понимая, что я говорю чепуху: нам надо было утихомирить Кристла. — И я очень рад, что он начал серьезно готовиться к выборам.
— Не верю я в это, — буркнул Кристл.
— У него ведь очень нелегкий характер, — сказал я.
— Ну, с этим-то я, положим, согласен, — проговорил Кристл. — Вполне согласен. — Он внимательно посмотрел на нас и, помолчав, медленно сказал: — Временами я, знаете ли, очень понимаю наших противников. Он донельзя переменчив. Иногда он ведет себя превосходно, я не спорю. А иногда становится совершенно невыносимым. Между нами говоря, временами я думаю, что мы сделали неправильный выбор. А вы? — Он поглядел сначала на Брауна, потом на меня.
— Я — нет, — решительно и твердо ответил Браун.
— В ваших рассуждениях есть логика, — сказал я. — Но я все это обдумал заранее, когда решал, кого поддерживать. И меня его недостатки не отпугнули. Я уверен, что сделал правильный выбор.
— Так же уверены, как и раньше?
— Даже тверже.
— Надеюсь, вы правы, — пробормотал Кристл.
И нарочито небрежно добавил:
— Только вряд ли нам удастся провести его в ректоры.
— Не понимаю вас, — остро глянув на Кристла, но совершенно спокойно проговорил Браун.
— А вы получили телеграмму от Пилброу?
— Пока нет.
— Ну вот. Я поверю, что он тут, только когда увижу его. А это может случиться очень не скоро.
— Что-то раньше я не замечал у вас склонности к поспешным выводам, — хмуро сказал Браун.
— А я вот считаю, что, узнав о болезни Ройса, мы сделали слишком поспешный выбор, — проговорил Кристл. — Люди до сих пор еще не осознали, какого замечательного руководителя потерял наш колледж.
— Но это вовсе не значит, что сейчас мы должны делать поспешные и опрометчивые выводы, — заметил Браун.
Кристл сказал:
— Вы ведь и сами не отрицаете очевидных фактов. Да их и невозможно отрицать.
— Что вы имеете в виду?
— Неужели вам непонятно? Пилброу молчит — это очевидный и прискорбнейший факт. Мы опять в тупике: шесть голосов за Кроуфорда и шесть за Джего.
— Ну, тут мы решительно ничего не можем сделать.
— Решительно ничего, — поддержал я Брауна.
— Так уж и ничего? — Кристл заговорил дружелюбно, спокойно и рассудительно. — Давайте-ка я изложу вам свою точку зрения, а вы попытайтесь ее опровергнуть. Мы пригрозили этим двум принцам, что, если они будут упрямиться, мы возведем на престол не одного из них, а третьего. Наши противники охотно поддержали нас. Люди, вроде старика Деспарда и Гетлифа, сразу поняли, что мы предлагаем им выход из того прискорбного тупика, в который мы все попали. Да и Кроуфорд, по-моему, понял. Им не откажешь в благоразумии. А вы заметили, что сегодня они вели себя гораздо решительнее, чем мы? По крайней мере гораздо решительней, чем некоторые из нас. Хотелось бы мне знать, что у них сейчас на уме. На что они надеются? Им ведь известно, что мы опять зашли в тупик: шесть — шесть. Как вы считаете — не могли они связаться с Пилброу?
— Едва ли.
— Тогда, может быть, они опять подумывают о третьей кандидатуре?
Браун не на шутку встревожился.
— Может быть, и подумывают, — сказал он, — но это не слишком разумная мысль. И ничего у них не получится, если только мы не пойдем им навстречу — а это было бы очень глупо.
— По-моему, вы неправы.
— Мне очень жаль, что вам так кажется.
— Мы, конечно, должны искать свою собственную дорогу. Нам не следует им уступать. Но мне хотелось бы испробовать и эту схему.
— Наши противники уже заговаривали о ней? — спросил я.
— Со мной — нет, — ответил Кристл.
— А вы собираетесь завести этот разговор?
Кристл казался непреклонным.
— Если у нас не будет другого выхода, то да, — проговорил он.
— Я очень надеюсь, что вы этого не сделаете, — сурово и веско сказал Браун.
— Если и сделаю, то лишь в крайнем случае. Когда мы окончательно убедимся, что не сможем провести нашего кандидата в ректоры. — Кристл старался успокоить Брауна, старался внушить ему, что все идет хорошо — чтобы рассеять его хмурую и тревожную мрачность. — Вы вот противились «заявлению шестерых», — сказал он со скрытым озорством, — а оно очень упрочило положение Джего.
— Мы не заслужили этой удачи.
— Но нам очень нужна удача, согласитесь.
— И все же я уверен, что мы не должны затевать новых переговоров с противниками, — сказал Браун. — Эта попытка откроет им наши карты. Они поймут, что мы потеряли веру в своего кандидата.
Браун молча посмотрел на Кристла.
— Я ведь знаю, вы с самого начала не очень-то верили в нашу победу, — снова заговорил он, — но именно поэтому нам сейчас и нельзя вступать в переговоры с противниками. Надо вести себя так, чтобы они не догадались о ваших опасениях. Пусть думают, что у вас их просто нет.
— А если они сами заведут этот разговор?
— Вот тогда и будем решать. — Браун немного успокоился. — Мне очень досадно, что Джего распустил язык на сегодняшнем собрании, — проговорил он.
— Бог с ним, — коротко сказал Кристл. — Положение от этого не изменилось.
— В общем, очертя голову решать ничего нельзя, — заключил Браун. — Я уверен, завтра вы согласитесь, что самое правильное сейчас — твердо стоять на своем. Этого требует благоразумие.
— Если я решу начать переговоры, то обязательно сообщу вам об этом, — сказал Кристл.
На другой день, двенадцатого декабря, я получил утром письмо, которое отвлекло мои мысли от событий в колледже, и, обедая вечером в трапезной, я вдруг увидел наше сообщество глазами незаинтересованного зрителя. Мои коллеги приглушенно обсуждали какие-то слухи, шушукались, уединялись для конфиденциальных бесед; после обеда, когда мы сидели в профессорской, Винслоу с Гетлифом отошли в уголок и несколько минут о чем-то совещались. В тот день все говорили про подготовку к новому неофициальному собранию, на котором следовало обсудить, как нам выбраться из нашего очередного тупика, и передавали друг другу, что Найтингейл собирается разослать еще одну «листовку».
Но особенно мне запомнилось поведение трех человек — Брауна, Найтингейла и Джего. Браун был чрезвычайно озабочен — гораздо сильнее, чем накануне, когда убеждал Кристла ничего не предпринимать. Кристл в трапезной не обедал, и, как только обед кончился, Браун сразу ушел — я даже не успел с ним поговорить. У Найтингейла был такой вид, словно он заготовил для нас какой-то сюрприз. А Джего держался так уверенно, как будто он уже прошел в ректоры.
Возможно, это был один из тех периодов беспричинной успокоенности, которыми перемежается всякое длительное беспокойство: человек с постоянной тревогой гадает, как повернется его судьба, вечером его гложет острейшая неуверенность, а наутро он вдруг просыпается с ощущением, что все трудности уже позади, хотя никаких событий за ночь, естественно, не произошло.
Джего казался совершенно спокойным: разговаривал без всякой экзальтации, не гаерствовал, не старался привлечь к себе внимание окружающих. В беседе с Кроуфордом он был так дружелюбен и приветлив, высказывался так уверенно и хладнокровно, что Кроуфорд мигом утратил чувство превосходства. Никогда еще его соперник не вел себя спокойнее и сдержанней, чем он сам.
Я ушел из профессорской вместе с Джего. Он обещал показать мне небольшую комету, появившуюся на небе в прошлую или позапрошлую ночь. Во втором дворике мы поднялись по лестнице на последний этаж, и Джего объяснил мне, куда надо смотреть — на востоке, рядом с самой бледной звездочкой Большой Медведицы, виднелось неяркое серебристое сияние. Джего увлекался астрономией с детских лет; глядя на звезды, он чувствовал что-то вроде религиозного экстаза, хотя и был неверующим.
Вечное молчание бесконечных пространств не пугало его. Он ощущал гармоническое единство с небесами и необъятную силу невидимого мира. Но говорил Джего только о том, что открывалось его глазам. В тот вечер он объяснил мне, куда комета переместится за сутки, назвал точные параметры ее орбиты и сказал, через сколько лет она снова приблизится к Земле.
Спускаясь по лестнице, он был спокоен, безмятежен и счастлив. Его даже не особенно взволновала открытая дверь служебной квартиры Пилброу. Я поднялся в квартиру, и слуга, который растапливал камин, сказал мне, что от Пилброу пришла телеграмма: он уже в Лондоне и с последним поездом приедет в Кембридж.
Джего ждал меня внизу, но он услышал слова слуги, так что мне не пришлось ему ничего объяснять.
— На редкость милый старик, — проговорил он, ничуть не удивившись: приезд нашего союзника органически завершал этот приятный и благополучный вечер. Он пожелал мне доброй ночи и медленно пошел домой. Я видел у него такую неспешную и уверенную походку только после нашего первого совещания, когда он решил, что ректорство ему обеспечено.
По крайней мере один раз он поднял голову и посмотрел на звезды.
Во втором часу ночи, когда я работал за столиком возле камина, у главных ворот кто-то позвонил — сначала два раза коротко и спокойно, потом нетерпеливо, раздраженно и долго. В конце концов привратник проснулся. Я услышал скрип его двери, а затем лязгнули открываемые ворота.
Через минуту во дворике раздался стук шагов. Я мельком подумал, кого это принесло так поздно, и продолжал работать. Вскоре, однако, послышались шаги на моей лестнице. Это был Пилброу.
— Я видел, что у вас горит свет, — сказал он, — но мне хотелось умыться с дороги. Очень рад, что вы еще не легли: мне обязательно нужно с вами поговорить.
Он казался помолодевшим лет на десять — лицо медно-красное от загара, на лысом, тоже загоревшем, черепе видны светлые пятна облупившейся кожи.
— Последний раз я ел в Сплите тридцать шесть часов назад. Сплит!.. Сплит!.. — Радостно посмеиваясь, он произнес это слово несколько раз. — Что за дикие названия! У итальянцев и то не такие дикие… Люблю славян! Поразительное количество красивых людей. Стоишь на рыночной площади и смотришь… А уж скромные — до изумления! Интересно, почему это к юго-востоку от Бреннера люди с каждой милей становятся все красивее? Тирольцы очень хороши. Далматы еще лучше. И чем красивее люди, тем они скромней. Тирольцы довольно скромный народ. Далматы на диво скромны… Неужели это закон природы? Дурацкий, доложу я вам, закон…
Пилброу говорил беспрерывно — я не мог вставить в его речь ни слова. Он добирался до Англии на самолете. Его путешествие длилось два дня — и он, видимо, ничуть не устал.
Вскоре он сказал — очень серьезно, но без всякого предисловия:
— В Европе обстановка гораздо хуже, чем во времена моей молодости.
— Политическая обстановка?
— Наших друзей вот-вот уничтожат. Все, во что мы верили, растоптано. Соотечественнички бесстрастно наблюдают. Или обедают в лучших домах. Проклятые идиоты! Снобы! Снобизм доведет Британию до самоубийства.
Эти слепые снобы не способны отличить врагов от друзей. Решительно не способны! А слепцы могут привести страну только на край пропасти…
Пилброу рассказал мне, что ему удалось сделать. Он исхитрился навестить своих друзей в концентрационном лагере. Он вел себя очень храбро. Храбро и мудро — хотя казался просто веселым пожилым бодрячком.
— Мне хотелось предупредить вас, — неожиданно сказал он. — Поэтому-то я и обрадовался, что вы еще не спите. Мне хотелось предупредить вас заранее, до того, как узнают другие. Я не могу голосовать за Джего. Я не могу голосовать за человека, который поддерживает чуждые нам идеалы. У меня и у вас общие идеалы. Вот почему я решил предупредить вас заранее…
Меня ошеломили его слова. Мне не показалось бы странным, если б он объявил себя противником Джего с самого начала. Ему не нравились политические взгляды Джего, но я думал, что он сознательно пошел на компромисс. Сейчас меня не удивила бы какая-нибудь формальная отговорка, прикрывающая его нежелание участвовать в выборах. Но специально приехать в Кембридж и ворваться ко мне среди ночи, чтобы объявить о своем решении!.. Все еще не придя в себя, я машинально спросил:
— И что же вы намерены делать?
— Голосовать за Кроуфорда, — не задумываясь ответил Пилброу. — У него прогрессивные взгляды. Он всегда их придерживался. В этом смысле мы вполне можем на него положиться.
Я попытался собраться с мыслями, чтобы переубедить его. Я повторил ему все аргументы, которыми пользовался в споре с Гетлифом. Потом подумал и привел еще один довод, который, по моим расчетам, мог повлиять на него: сказал, что молодежь — Калверт и Льюк — поддерживают Джего, напомнил ему, что он всегда шел в ногу с молодежью. Ничто не помогало: он возражал мне взволнованно и немного сбивчиво, но твердо стоял на своем.
Тогда я сделал еще одну попытку:
— Вы ведь знаете, что положение в мире тревожит меня не меньше, чем вас. Если только это возможно.
Пилброу понравилась моя последняя реплика, и он улыбнулся.
— Ведь знаете, правда?
— Конечно, знаю. Конечно. Больше, чем этих…
— Нет-нет, — сказал я. — Не больше, чем Гетлифа или юного Льюка. Но и не меньше. Зато я принимаю политические события даже ближе к сердцу, чем вы. Для меня они становятся последнее время как бы личной трагедией.
— Правильно! — воскликнул Пилброу. — Совершенно правильно! События в мире должны быть поистине чудовищными, чтобы человек начал воспринимать их как личную трагедию. А сейчас…
— И тем не менее, — прервал его я, — они не должны влиять на нашу университетскую жизнь. Нам надо выбрать в ректоры наиболее достойного человека. — Я замолчал, надеясь, что это произведет на него впечатление. — Вы ведь не будете отрицать, что вам всегда нравился Джего?
— Не буду, — сейчас же согласился Пилброу. — Он очень сердечный человек. Поразительно сердечный.
— А как вы относитесь к Кроуфорду?
— Равнодушно.
— У него прогрессивные политические взгляды, — сказал я. — Но вам известно не хуже, чем мне, что ему не нужна человеческая культура. Если завтра исчезнут все книги, без которых вы не мыслите себе жизни, он этого просто не заметит.
— Пожалуй. И все же… — В карих глазах Пилброу блеснула растерянность.
— Во всех наших разговорах вы неизменно подчеркивали значение человеческой личности. Вам ведь не придет в голову отрицать, что Джего и Кроуфорд — очень разные люди. А теперь получается, что для вас абстрактная политическая программа важнее личности. Значит, личности вы больше не придаете никакого значения?
— Мы всегда чем-нибудь поступаемся. — Пилброу нашел способ защиты и заговорил с прежней уверенностью. — Если мы не пожелаем ничем поступиться, то в конце концов потеряем все.
Я решился на крайнее средство:
— А что ждет Джего?
— Разочарование…
— Вы прекрасно знаете, что не только разочарование.
— Да. Не только.
— Вас это даже не огорчило бы — ни сейчас, ни в юности. Верно? Вы всегда были в себе уверены — не то что Пол Джего. Ни чины, ни должности вам для самоутверждения не нужны. Вас никогда не привлекало ректорство или президентство в каком-нибудь фешенебельном академическом клубе. Такие люди, как вы, не стремятся к должностному могуществу. А вот Джего эта поддержка очень нужна. Больше того — необходима. Трудно даже представить себе, как он будет мучиться, если его не изберут в ректоры. Вы вот сказали — разочарование. Нет, Пилброу, для него это будет страшным, сокрушительным ударом.
Я помолчал и спросил:
— Вы согласны со мной?
— Согласен, — нехотя ответил Пилброу.
— И что же?
— Я ему очень сочувствую, — сказал Пилброу. — Но со временем все забывается. Они всегда…
Он говорил равнодушно, почти беззаботно, и я понял, что ничего у меня не вышло. Через несколько минут к нему вернулась уверенная энергичность, его глаза вспыхнули, он весь подобрался и напористо, резко проговорил:
— Я почувствовал бы себя жалким предателем, если кто-нибудь мог бы сказать, что в трудную минуту я не поддержал единомышленников. У меня мало сил, но я сделаю все, что смогу. Надеюсь, несколько лет в моем распоряжении еще есть.
Я понимал, что ничего у меня не вышло. Все было кончено. Теперь никто не переубедил бы Пилброу. Он твердо и бесповоротно решил голосовать за Кроуфорда.
Но я понял и кое-что еще. Энергичность Пилброу вызывала у меня восхищение, я с завистью думал, что вряд ли буду таким бодрым и решительным, когда мне перевалит за семьдесят… однако сегодня я в первый раз обнаружил, что возраст уже изменил и его.
Два-три года назад он не сказал бы в разговоре о Джего, что «со временем все забывается», словно человеческие чувства казались ему надоедливой обузой. Но сейчас они казались ему именно обузой — вернее, не обузой, а чем-то мелким, ненужным и отчасти смешным. Так изменил его возраст. Он был человеком сильных страстей, но они постепенно умерли — все, кроме одной, самой глубокой, — хотя никто, и прежде всего он сам, не считал его стариком. А чуждые ему чувства других людей не вызывали отклика в его душе. Он считал их слишком легковесными. Очень немногое представлялось ему теперь важным. Как зрелый мужчина со снисходительной усмешкой вспоминает свою первую любовь — потому что уже не способен на искреннюю, самозабвенную страсть, хотя когда-то пережил много радостей и страданий, — так Пилброу, этот чрезвычайно пылкий в прошлом человек, с холодной усмешкой смотрел теперь на страсти еще не старых людей. В жизни каждого человека наступает такое время, когда он вдруг обнаруживает, что вместо отзывчивости и участия к другим он ощущает в сердце только пустоту равнодушия. Он выглядит почти так же, как десять лет назад, он еще верен своим наиболее глубоким привязанностям… но этих привязанностей у него остается все меньше, и он уже не может скрыть от себя, что превратился в старика.
Временами Пилброу не скрывал этого от себя. Просто не мог скрыть. И еще ревностней оберегал те свои чувства, которые по-прежнему его волновали. Чувства, которые умирают последними. Пилброу помог в своей жизни очень многим людям, он всегда стремился к добрым делам, постоянно боролся со своим эгоцентризмом и плотскими страстями, но больше всего гордился тем, что «в трудную минуту поддерживал единомышленников», борющихся за социальную справедливость, — эта мысль отчетливо прозвучала в его последней реплике. Он сумел выразить в ней свою нынешнюю сущность: возраст освободил его от «ненужных» страстей, и он целиком отдался самому важному делу. Но при этом он думал о себе самом даже больше, чем откровенные эгоисты. Он был добр, отзывчив и щедр — но никогда не забывал проверить, как его поступки выглядят со стороны. В ту ночь я был слишком расстроен, чтобы разбираться в своих ощущениях, но потом понял, что осудил его чересчур строго. Многие люди считали его необычайно добродетельным, а мне он попросту очень нравился: я видел в нем любезного, доблестного, порывистого и удивительно сердечного человека, который постоянно обуздывал себя, чтобы не лишиться самоуважения.
Пилброу не заметил, что я очень расстроен, и долго рассказывал мне о каком-то хорватском писателе, а около четырех часов утра вдруг объявил, что давно мечтает как следует выспаться, и ушел.
Я был слишком удручен, чтобы спать, и решил разбудить Роя Калверта. Вот мы и поменялись ролями, подумал я, вспомнив, как он будил меня по ночам, когда его мучила депрессия. Я поднялся к нему и открыл дверь его гостиной — в камине дотлевали слабо мерцающие угольки. Рой, видимо, развел очень большой огонь и работал допоздна. На столике у камина лежала корректура его книги о литургии, и, глянув на первый лист, я увидел посвящение — ПАМЯТИ ВЕРНОНА РОЙСА.
Рой мирно спал. Бессонница не мучила его с прошлого лета, а когда у него не было бессонницы, он спал как ребенок. Я будил его довольно долго.
— Ты зачем мне снишься? — открыв глаза, спросил он.
— Я тебе не снюсь.
— Ну, тогда я еще посплю. А ты спасай мои книги. У нас ведь пожар? Пусть пока горит, мне надо поспать.
Он был румяным и по-детски взъерошенным — слегка поредевшие волосы ничуть его не старили.
— Мне что-то здорово не по себе, — сказал я, и он окончательно проснулся.
Пока он вылезал из постели и натягивал халат, я передал ему свой разговор с Пилброу.
— Плохо. Очень плохо, — сказал Рой.
У него все еще слипались глаза; мы перешли в гостиную, и он сел возле камина, чтобы унять знобкую дрожь.
— Так что мы будем делать, старина?
— Кажется, победа ускользнула от нас. Я очень тревожусь за Джего.
— Именно. Но твоя тревога ему не поможет. Что мы предпримем?
Он вытащил кубики и передвинул Пилброу в кроуфордовскую партию.
— Значит, семь голосов за Кроуфорда и шесть за Джего, — проговорил он. — Такого скверного положения у нас еще не было.
— Мы ничего не потеряем, если попытаемся перетянуть кого-нибудь на нашу сторону, — сказал я. — Очень жаль, что мы не сделали этого раньше. По-моему, нам надо как следует насесть на Гея.
— Именно. Ничего другого сейчас не придумаешь. Да-да. В самом деле, — довольно бессвязно забормотал Рой и улыбнулся мне. — Не стоит так тревожиться, старина.
— Нам надо насесть на Гея, но я не очень-то верю в успех.
— Мне жаль старину Джего. Тебе ведь тоже, верно? Ты по-настоящему его полюбил, я знаю. Ну, ничего. Мы сделаем все, что в наших силах. — Роя захватила эта мысль — насесть на Гея. Он опять улыбнулся мне. — Удивительное дело — сегодня не ты меня поддерживаешь, а я тебя.
Я лег очень поздно, но проснулся еще до прихода Бидвелла. Сказав: «Уже девять, сэр», он поднял жалюзи, и комнату залил серовато-сумрачный свет декабрьского утра; я отвернулся к стене, думая, что с удовольствием проспал бы весь этот день.
Бидвелл поздно растопил камин в моей гостиной, и теперь черную груду углей едва подсвечивали зыбкие языки пламени. Временами дым выплескивался в комнату — он казался едким, промозглым и холодным. Мрачно съев завтрак, я заставил себя встать, вышел на лестницу и кликнул Бидвелла. Он тотчас явился; его улыбка, как и обычно, была почтительной, веселой и плутоватой. Я послал его узнать, встал ли Пилброу; вернувшись, он сказал, что «на двери мистера Пилброу висит записка, где он приказал не будить его до двенадцати часов».
Я понимал, что, выспавшись, Пилброу сразу же известит бывших союзников о своем решении. Он придерживался странных для старого человека взглядов, но был вежлив и обязателен, как истинный джентльмен девятнадцатого столетия; он всегда говорил, что не может понять, почему его единомышленники-либералы считают грубость признаком хорошего тона, хотя неизменно добавлял, что для этого у них наверняка есть веские основания и что никаких других претензий у него к ним нет.
Было очевидно, что Кристл, Браун и Джего сегодня же получат его извещения. Мне очень не хотелось сообщать Брауну еще одну неприятную новость, и за завтраком я решил не ходить к нему, а дождаться, когда он узнает все без меня. Но потом я подумал, что от неприятностей прятаться глупо, и попросил Бидвелла отнести Брауну записку, в которой приглашал его прийти ко мне, как только он появится в колледже.
Все утро Браун принимал у абитуриентов экзамены на получение стипендии и пришел ко мне около одиннадцати.
— Что случилось? — спросил он прямо с порога. — Вы слышали какие-нибудь новости про собрание?
Узнав, что Пилброу не хочет голосовать за Джего, он побагровел от злости и выругался — я еще никогда не слышал от него такой грубой брани. Он сказал:
— А все эта растреклятая политика! Он так и останется до самой смерти мальчишкой. Плохо, когда в колледже работают люди с дурацкими взглядами — не при вас будь сказано, Элиот, — но уж совсем невыносимо, когда они берутся за серьезные дела. Хоть убейте, а не смогу я теперь относиться к Пилброу так же, как раньше.
В первый раз за последний год он потерял над собой контроль. Помолчав, он угрюмо проговорил:
— Что ж, надо сказать об этом Кристлу. Времена изменились — теперь он расстроится гораздо меньше, чем я.
Кристл внимательно выслушал новость и отреагировал на нее совсем не так, как Браун.
— Понятно, — проговорил он. — Удивляться тут особенно нечему.
Кристла обуревали противоречивые чувства: неопределенная виновность — потому что Браун был очень рассержен; добросердечная грусть — из-за того, что тот так сильно расстроен; радость от предвкушения активных действий — теперь он мог осуществить свой тайный замысел; и глубокая, но неосознанная удовлетворенность.
— Хорошо, что я уже начал переговоры! — с торжеством воскликнул он. — Мы еще не рассказывали вам, Элиот. Браун-то, как всегда, был против. Но кое-кто из наших противников тоже выступил за общее собрание. Объединенное, без всяких партий, для всех членов Совета. Я вот говорил вчера Брауну, что нам не обойтись без компромисса. Ну, а теперь я в этом совершенно уверен.
— Со вчерашнего дня наше положение изменилось.
— Мне и вчера было ясно, что в каждой партии есть колеблющиеся.
— Меня к ним причислить нельзя, — твердо сказал Браун.
Я спросил, согласились ли наши противники провести общее собрание.
— Они не посмеют отказаться, — ответил Кристл. — Да едва ли и захотят.
— Даже сейчас, когда у них большинство? До вчерашнего дня они неизменно нам проигрывали. Но теперь-то зачем им собрание?
— Они будут глупцами, если согласятся на это собрание, — мрачно сказал Кристлу Браун. — Еще вчера любое ваше предложение могло принести им пользу. Здравый смысл требовал от них, чтобы они попытались узнать ваши планы. Им следовало идти вам навстречу в любом вашем начинании. Они же видели, что вы тоже не уверены в победе.
— И все-таки я оказался прав. Это собрание может спасти нас, — сказал Кристл.
— Я поверю, что вы правы, если услышу, что они действительно соглашаются на компромисс — именно теперь, когда большинство у них.
— Я позабочусь, чтобы собрание состоялось, — успокоил Брауна Кристл. — Это можно устроить. Они пойдут на компромисс, вот увидите…
После ленча ко мне поднялся Рой. Мы условились повидаться с Геем в четыре часа, когда он пьет свой чай, потому что старик вот уже сорок лет планировал время, целиком подчиняясь расписанию трапез, и с полудня до чая спал — так что нам надо было выходить из колледжа не раньше трех.
Я скрывал от Брауна и Кристла, что мы собираемся поговорить с Геем. Кристл сейчас добивался компромисса, и сообщать ему о наших планах было небезопасно. Пока положение Джего не упрочилось, он едва ли стал бы помогать нам — скорее, наоборот.
— Именно, — сказал Рой. — Он поразительно напористый человек. Если б он защищал интересы Джего так же рьяно, как вытрясал пожертвование из сэра Хораса, то мы бы уже давно положили Кроуфорда на обе лопатки.
Мы разговорились о людях, влияющих на общественную жизнь. Нас обоих удивляло, что целеустремленность — целеустремленность в сочетании с упорством и настойчивостью — неизменно оказывается в наши дни эффективней, чем изощренная и хитроумная искусность. Искусность и проницательность способствовали, конечно, достижению цели, однако, наблюдая за общественной жизнью, человек приходил к банальной, но неопровержимой мысли, что самыми ценными союзниками становятся те люди, которые, безусловно, верят в его правоту. Артур Браун был изобретательным и мудрым политиком, но он превратился в лидера нашей партии и самого надежного сторонника Джего именно потому, что решительно, настойчиво и, в отличие от нас, безоговорочно считал Джего наиболее достойным кандидатом в ректоры. А кроуфордовская партия, которая до недавних пор проигрывала нашей, держалась на Деспарде, Винслоу и Гетлифе, безусловно веривших, что ректором должен стать Кроуфорд. Кроуфорду повезло больше, чем Джего, потому что Кристл, в принципе не менее целеустремленный, чем его противники, на этот раз с самого начала сомневался в своей правоте.
Нашу беседу прервал стук в дверь, и на пороге моей гостиной появилась миссис Джего.
— Я заходила к Рою… Мне надо было кого-то найти… — с запинкой проговорила она и разрыдалась. Я посадил ее в кресло у камина, но ей никак не удавалось успокоиться — склонив голову на подлокотник, она рыдала громко, горестно, не таясь, и ее крупное тело сотрясалось от задышливых, захлебных всхлипываний.
Мы с Роем переглянулись и, не сказав друг другу ни слова, решили несколько минут переждать. Когда она немного успокоилась, но все еще продолжала плакать, я погладил ее по руке и спросил:
— Миссис Джего, дорогая, что случилось?
— Мистер Элиот, я должна извиниться за эту неуместную сцену, — проговорила она, пытаясь держаться с достоинством и явно подражая леди Мюриэл, — но не выдержала и снова разрыдалась.
— Скажите же нам, что случилось, — повторил я.
Она снова попыталась говорить с достоинством — и опять не выдержала.
— Они сказали… они сказали, что меня нельзя подпускать к Резиденции, — всхлипывая, пролепетала она.
— Элис, о чем вы говорите? — вмешался Рой.
— Они меня ненавидят. Все ненавидят. Да и вы… — она выпрямилась в кресле и, не вытирая блестевших на щеках слез, посмотрела на Роя —… и вы меня тоже иногда ненавидите.
— Что за глупости!
— Я вовсе не такая дура, как вам кажется! — Она вынула из-за корсажа листок бумаги. Я взял его и прочитал. Рой из-за моего плеча — тоже. Это была листовка Найтингейла.
— Видите? Видите? Разве я не права? — всхлипнула миссис Джего. — Я знаю — я уродливая истеричка! Я знаю — я никому не нужна! Но я не такая дура, как вы думаете. Скажите мне правду! Скажите мне правду, а то я решу, что вы меня тоже ненавидите!
— Мы вас любим, Элис. И вы прекрасно это знаете. Успокойтесь, и я вам все объясню.
Рой говорил ласково, дружелюбно и немного ворчливо. Она вытерла глаза и притихла.
— Эту бумажонку действительно написали ненавистники, — сказал Рой. — Один или два злобных интригана хотят во что бы то ни стало прокатить Пола. Для этого они используют вас. А раньше использовали меня.
Она вскинула на него глаза, и он мягко добавил:
— Вам незачем тревожиться, Элис.
— Как же мне не тревожиться? — В ее тоне слышалось страдание, но он не был истеричным.
— Скажите, миссис Джего, как к вам попала эта бумажонка? — спросил я. — Ее обронил дома Пол?
— Пол? — переспросила она. — Неужели вы не понимаете, что он слишком бережно ко мне относится, чтобы обронить дома такую бумажку? Нет-нет, она была прислана с таким расчетом, чтобы ее получила именно я.
— Бедняжка, — пробормотал Рой.
— Ее наверняка послал сам Найтингейл, — сказал я. — Интересно мне узнать — на что он надеется?
— Он надеется, — с неожиданной проницательностью предположила миссис Джего, — что я прочитаю ее и натворю каких-нибудь глупостей.
— Вполне возможно, что он сделал это просто по злобе, — заметил Рой.
— Нет-нет, они используют меня, чтобы прокатить Пола! Только через меня они и могут его уязвить — в самом деле могут, и вы прекрасно это знаете! — воскликнула миссис Джего. — Они понимают, что Пола обязательно изберут — вот им и нужен скандал, чтобы прокатить его. — Тут мы с Роем сообразили, что она еще не слышала о последних событиях. — Я прекрасная мишень для их нападок, верно? И до меня дошел еще один слух — они нарочно так устроили, чтобы я об этом узнала, — мне передали, что меня и дальше будут травить. Они рассчитывают запугать меня. Мне сказали, что эта записка — только начало. Им хочется, чтобы я уговорила Пола снять свою кандидатуру.
— Н-да, тут кто угодно напугается, — проворчал Рой.
— Я так и вижу, как они обо мне судачат! — воскликнула миссис Джего. — Я вся извелась. Я не знала, что мне делать. Я убежала из дому, а теперь и сама не понимаю, почему пришла к вам…
Мне было не совсем ясно, что же все-таки произошло. Она получила листовку — но послал ли ее сам Найтингейл? До нее дошли какие-то слухи — но правильно ли она их поняла? Не ошиблась ли?.. Теперь она говорила спокойно, горестно и просто:
— Я так испугалась, Рой. Я и сейчас еще боюсь. Плохая из меня вышла жена для Пола. Я всегда ему мешала. Я пыталась измениться, да ничего у меня не получилось. Я знаю, что веду себя ужасно — и ничего не могу с собой поделать. Но я никогда не мешала ему так, как сейчас. Разве я могла подумать, что из-за меня его не выберут ректором? Как же я это вынесу, как я после этого смогу здесь жить?
— А вы подумайте о Поле, — посоветовал ей Рой.
— Да, но я не могу не думать и о самой себе! — воскликнула миссис Джего. — Каково мне будет видеть, что в Резиденцию вселяется кто-то другой? Вы, конечно, считаете, что я не должна думать о себе — но каково мне будет слушать их разговоры про меня?
— Этого не случится, поверьте мне, — сказал я.
— Это обязательно случится!
— А если и случится, вам не следует обращать на это внимания.
— Вы думаете, я не знаю, что они про меня скажут? — воскликнула миссис Джего. — Они скажут, что я недостойна Пола. И вместо того чтобы помогать ему, выставляла себя дурой перед другими мужчинами. А главное, они будут правы — вот что ужасно! Хотя никому не нужна такая женщина, как я. — Она улыбнулась — грустно, наивно и кокетливо. — А знаете, Рой, я вполне могла наделать с вами глупостей.
— Вам хотелось, чтобы Пол любил вас еще сильнее, — сказал Рой. — Вы не очень-то верили в его любовь, правда? Но он вас любит, очень любит.
— Неужели он еще может меня любить?
— Да ведь и вы его очень любите, — усмехнувшись сказал Рой.
— Я всегда была недостойна Пола! — воскликнула она.
Ее терзало разочарование, горечь стыда и недовольство собой — какие слова могли принести ей облегчение? С наивным чванством готовилась она к жизни в Резиденции — неудержимо хвасталась, планировала званые обеды, писала о своих замыслах родителям… Каково же ей было лишиться всего этого? Джего, видимо, не рассказывал жене о возникших осложнениях. Так каково же ей было лишиться всего этого из-за собственного безрассудства? Ее мучил стыд. Она «выставляла себя дурой», и теперь ей надо было за это расплачиваться. Но она была слишком наивна, чтобы по-настоящему ощущать свою вину. Ей было стыдно, она ненавидела себя только из-за того, что люди дурно отзывались о ней. Она никогда не верила, что ее можно любить, и от постоянного самоистязания превратилась в злобную мегеру. А сейчас она чувствовала себя затравленной, одинокой, потерянной и нелюбимой. Неужели Пол только из жалости притворялся все эти годы, что любит ее? Да, ей казалось, что так оно и было — несмотря на его пылкую и очевидную преданность.
Она еще в юности решила, что ее никто не полюбит — я был убежден в этом. Если бы она верила, что любима, Джего жилось бы гораздо легче: ее истерическая подозрительность и злобная сварливость, ее жажда нравиться мужчинам — из-за неверия в свою привлекательность — все это утратило бы нервическую остроту, а ее униженное преклонение перед ним, которого он, кстати сказать, не замечал, переросло бы в глубокую, ровную любовь. Но она приносила ему только вред — листовка Найтингейла лишний раз подтвердила это — и не верила, что он может относиться к ней с любовью.
Время шло, мы уже явно не успевали к Гею, и нам пришлось отложить свой визит до завтра. Утешить миссис Джего мы не могли, но и оставить ее сейчас одну было немыслимо. В конце концов она предложила нам выпить у нее дома чаю. Проходя через второй дворик — миссис Джего шла между мной и Роем, — мы столкнулись с Найтингейлом. Он поклонился ей, но она демонстративно отвернулась. Когда его шаги затихли, она, почти торжествуя, сказала:
— Они-то меня постоянно оскорбляют.
В гостиной нас встретил Джего — как только мы вошли, он обнял жену и взволнованно проговорил:
— А я уже повсюду тебя разыскивал! Почему ты не оставила мне записку? Нельзя же исчезать из дома неизвестно куда. Что случилось?
— Нет, это ты мне скажи, что с тобой случилось! — воскликнула миссис Джего. Когда мы вошли, свет в гостиной не горел, а Джего стоял посредине комнаты. Открыв дверь, миссис Джего первым делом включила свет — лицо у Джего было изнуренное, глаза ввалились, губы побелели.
— Вы, конечно, уже знаете? — посмотрев на меня и Роя, спросил он. Мы кивнули. Тогда он снова повернул голову к жене и, не снимая руки с ее плеча, сказал:
— Мне придется тебя расстроить, Элис. Похоже, колледж не счел меня достойным ректорской должности.
— Из-за меня?
— Ну что ты, милая, — ответил Джего, однако ее вопрос, прозвучавший как пронзительный стон, был обращен не к нему.
— Это не имеет отношения к тем людям, о которых мы с вами говорили, — объяснил я миссис Джего. — Дело не в них. Юстас Пилброу перешел в партию Кроуфорда… из-за политических взглядов вашего мужа. Он не мог прочитать листовку, когда решался на разрыв с нами, да и не повлияла бы на него эта жалкая листовка.
— Слава богу, — проговорила миссис Джего, прижавшись щекой к плечу мужа. — Если они не изберут тебя в ректоры по моей вине, я этого не перенесу.
— А разве это так важно, — с горечью спросил ее Джего, — из-за чего меня прокатят?
— Конечно! Конечно! — воскликнула она. И с упреком сказала мне: — Почему ж вы меня не предупредили?
— Я не имел права — пока не был уверен, что об этом знает сам Пол.
— Вы понимаете, к чему это приведет? Вы понимаете, что теперь им, наверно, удастся меня унизить? — с надрывом выкрикнул Джего.
— Не удастся! — сейчас же откликнулась миссис Джего. — Тебя невозможно унизить. Ничем. Ты настолько выше их, что они со всеми своими интригами просто смешны. Они знают, что ты неизмеримо выше их. Вот почему они так боятся тебя.
Джего улыбнулся жене, и я не понял, утешал ли он ее, как утешает любящий отец несмышленого ребенка, или она в самом деле подбодрила его.
Он поцеловал жену, а потом сказал нам с Роем:
— Ради бога, извините нас за эту сцену. Но измена Пилброу просто сразила меня. Мне и самому странно, что я так тяжко переживаю это поражение.
— Мы не собираемся сдаваться, — сказал я.
— А у меня такое чувство, что мне пора выйти из игры, — проговорил Джего.
И вдруг он показался мне усталым, замученным и обреченно покорным. Бессильно опустившись в кресло, словно до этого ему помогала держаться на ногах мучительная боль, он попросил жену распорядиться насчет чая и, помолчав, неожиданно спросил:
— А почему ты решила, что это из-за тебя? Кто тебе сказал про листовку?
Она начала отвечать, запнулась и, пробормотав: «Нет, Пол, я не могу», посмотрела на нас с Роем, как бы моля о помощи. Я объяснил Джего, что кто-то, скорей всего сам Найтингейл, исхитрился послать им листовку, когда миссис Джего была дома одна, да еще и передал ей, через других людей, что этой листовкой дело не ограничится, — по мнению миссис Джего, они хотят, чтобы она, испугавшись травли, убедила его снять свою кандидатуру.
— Ну и ну! — еле слышно пробормотал Джего.
Потом спокойно и очень мягко сказал жене:
— Меня, видимо, все равно не изберут в ректоры. Хочешь, я сниму свою кандидатуру?
Ее глаза наполнились слезами, но она не заплакала.
— Ни в коем случае! Ты должен бороться до конца! — сдерживая рыдания, воскликнула она.
— Именно это я и ожидал от тебя услышать, — нежно улыбнувшись жене, проговорил Джего.
Потом он посмотрел на нас с Роем — уже без улыбки, печально и утомленно. Однако в его глазах мерцала твердая решимость и сатанинская гордость. Он сказал:
— Я проклял тот день, в который согласился на все эти унижения. Я понимаю: вы действовали из лучших побуждений, когда предлагали мне баллотироваться в ректоры, но сейчас мне от этого не легче. Я не знаю, выберут меня в ректоры или нет, но зато знаю наверняка, что теперь уж до конца жизни не соглашусь выдвинуть свою кандидатуру на какую-нибудь административную должность. — Он помолчал и закончил: — Однако те люди, которые травят мою жену, рассчитывая, что таким образом они вынудят меня отказаться от борьбы, неминуемо просчитаются — я не сниму своей кандидатуры до тех пор, пока меня поддерживает хотя бы один человек.
Напоследок Джего сказал:
— И я предупрежу моего соперника, что не намерен полагаться на волю случая.
Сказав, что он «не намерен полагаться на волю случая», Джего попросил Роя позвонить дворецкому и спросить его, обедает ли сегодня в колледже Кроуфорд. Дворецкий ответил, что обедает. «Вот и прекрасно», — пробормотал Джего.
Когда я вошел в профессорскую, несколько сторонников Кроуфорда сидели у камина и попивали херес — у них был торжествующий, даже, пожалуй, злорадно-торжествующий вид. Пришедший через несколько минут Кроуфорд одинаково приветливо поздоровался и со мной и со своими союзниками. Он держался чуть уверенней, чем обычно, но удивлен не был: ему, видимо, казалось, что события просто не могли развиваться иначе.
— Элиот, — вдруг обратился ко мне Найтингейл, хотя он не заговаривал со мной вот уже несколько месяцев.
— Да?
— Вы знаете о решении Пилброу?
— Разумеется.
— Он прислал мне сегодня записку, — объявил Кроуфорд.
— Прекрасное решение, — проговорил Гетлиф.
— Он чрезвычайно корректен, — сказал Кроуфорд и принялся спокойно рассуждать о недавно выдвинутой теории электропроводимости нервных тканей. Найтингейл, как и обычно в последнее время, слушал его с напряженным вниманием. Гетлиф начал было толковать с Кроуфордом об экспериментальной проверке новой теории, но в это время Джего распахнул дверь и сказал:
— Кроуфорд, мне надо с вами поговорить.
Все повернули головы к двери. Джего ни с кем не поздоровался и упорно смотрел только на Кроуфорда.
— Что ж, пожалуйста, — немного скованно сказал Кроуфорд. — Вы хотите поговорить с глазу на глаз или мы можем остаться здесь?
— Мне таиться незачем, — отозвался Джего. — Я вынужден обратиться к вам, потому что некоторые люди привыкли прятаться за чужую спину.
— Что ж, пожалуйста, — встав с кресла, повторил Кроуфорд.
У камина Деспард и Гетлиф делали вид, что оживленно беседуют, но все мы, естественно, слышали последние слова Джего.
— Я не хочу перекладывать на вас вину ваших сторонников, — сказал Джего, — но считаю, что в какой-то мере вы несете ответственность за их поступки.
— Что-то я не понимаю вас, — проговорил Кроуфорд, — Может, вы объясните мне, о чем, собственно, идет речь?
— Объясню, будьте уверены!
— Я предпочел бы, — пристально глядя на Джего, сказал Кроуфорд, — разговаривать в более спокойном тоне.
— Когда вы меня выслушаете, то поймете, что это не так-то просто.
Джего старался сдерживаться, но его ярость то и дело прорывалась наружу. Мы привыкли к вспышкам его негодования, но сейчас в нем клокотала именно ярость — свирепая, лютая и непримиримая. Любой человек, столкнувшись с ней, почувствовал бы некоторое замешательство; возможно, Кроуфорду было не по себе, но его голос звучал спокойно и сдержанно. Что-что, а сдерживаться он умеет, со злостью подумал я.
— Если это правда, я буду очень огорчен, Джего, — проговорил он.
— Если вас изберут в ректоры, никто из моих друзей не скажет, что ваша жена недостойна жить в Резиденции!
— Я был бы очень удивлен, если б они это сказали.
— Я вот тоже был удивлен, когда узнал, что моя жена получила листовку, составленную вашим сторонником Найтингейлом.
Джего говорил негромко, но Кроуфорд, при всем своем внешнем спокойствии, не нашелся с ответом.
— Вы читали эту листовку?
— Читал.
— И как вы полагаете — можно такую листовку посылать женщине?
Да, Кроуфорду было явно не по себе.
— Джего, мне очень неприятно, что это случилось, — сказал он. — Я напишу вашей жене, что очень сожалею об этом.
— И только?
— Ничего другого я сделать не могу.
— Нет, можете, — возразил Джего. — Вы можете узнать, кто послал ей эту листовку. Она была послана с таким расчетом, чтобы ее получила именно моя жена.
Джего сдерживался с огромным трудом. Кроуфорд покачал головой.
— Вы ошибаетесь, Джего, — сказал он. — Я понимаю ваши чувства, но вы преувеличиваете мою ответственность. Я искренне сожалею, что хотя бы косвенно причастен к неприятным переживаниям вашей жены. Я готов сказать ей об этом. Но я вовсе не готов превратиться в частного сыщика. Я согласился баллотироваться в ректоры, однако не принимал никакого участия в спорах личного характера между членами нашего Совета и, пользуясь случаем, хочу сказать, что решительно осуждаю их.
Подавленный спокойной весомостью этой речи, Джего с минуту молчал. Потом проговорил:
— Травля моей жены была организована для того, чтобы я снял свою кандидатуру.
— Мне не нужно, чтобы вы снимали свою кандидатуру, и, таким образом, ваши претензии ко мне безосновательны.
— Однако вашим союзникам это, по-видимому, нужно, — сказал Джего. — Я постараюсь защитить свою жену от оскорблений, но, пока мои коллеги поддерживают меня, я своей кандидатуры не сниму.
Кроуфорд ничего на это не ответил, и профессорская погрузилась в тишину, потому что все другие разговоры оборвались еще несколько минут назад.
Зазвонил колокол, возвещающий обед, и Кроуфорд, пытаясь смягчить их враждебный диалог банально дружелюбной концовкой, спросил Джего:
— Вы идете в трапезную?
— Нет, — ответил тот, — я буду обедать со своей женой.
Мы вышли из профессорской, так и не нарушив неловкого молчания. По пути в трапезную Кроуфорд угрюмо хмурился, и я понял, что его бесстрастность была только маской. Он сел рядом со мной, молча съел первое, а когда подали рыбу, сказал:
— Я человек сдержанный, и мне отвратительны беседы на грани скандала.
— А по-моему, хорошо, что он с вами поговорил, — сказал я.
— Меня не интересуют все эти дрязги. Он мог бы заметить, что я никогда не прислушивался к сплетням. Мне нет никакого дела до их дурацких ссор и взаимных обвинений.
Однако претензии Джего все же смутили Кроуфорда: он был по-своему справедливым и беспристрастным человеком. Деспард-Смит ушел сразу после обеда, а мы — Кроуфорд, Гетлиф, Найтингейл и я — отправились в профессорскую. Вина в тот день никто не заказывал, и Кроуфорд, покуривая за кофе трубку, озабоченно сказал:
— Похоже, что миссис Джего действительно прочитала ваше обращение, Найтингейл. Это очень неприятно.
— Очень, — с ухмылкой подтвердил Найтингейл. — Но с другой стороны, чем раньше она узнает, как к ней здесь относятся, тем скорее сделает необходимые выводы.
— Я уверен, — продолжал Кроуфорд, — что никто из наших коллег не мог послать ей эту листовку — такой поступок всякий порядочный человек счел бы весьма и весьма неблаговидным.
Кроуфорд сказал это с явным беспокойством, и несколько минут мы молчали. Потом Найтингейл снова ухмыльнулся.
— А может быть, она просто рылась тайком в бумагах своего мужа и сама нашла то, что для нее вовсе не предназначалось, — предположил он.
— Я уверен, что ваша листовка попала ей в руки не так, — посмотрев на Найтингейла, сказал я.
— А можно узнать, на чем основана ваша уверенность? — спросил меня Найтингейл.
— Миссис Джего пришла ко мне сразу же после того, как прочитала листовку, — ответил я.
— Вполне вероятно. И что же из этого следует?
— Она была слишком потрясена, чтобы говорить неискренне.
— И вы думаете, это может кого-нибудь убедить?
— Я думаю, что вам прекрасно известно, как к ней попала ваша листовка.
Я не сумел поймать его взгляд, однако он не вздрогнул и даже не побледнел. Его волновали только собственные неурядицы. Упомяни я о них — и он стал бы абсолютно беззащитным. Разбудив его зависть, напомнив ему о Королевском обществе или других неудачах, можно было мгновенно превратить его в страдальца. Ничто иное его не задевало. Он не считал свои поступки безнравственными. Он задумывался об их нравственной окраске, только когда его «третировали» как жалкого неудачника. Клеветнические слухи и тайные сплетни представлялись ему самым обычным оружием в предвыборной борьбе. Он был слишком раздерган, чтобы думать о нравственности.
— По-моему, ваше утверждение не слишком доказательно, — сказал мне Кроуфорд. — Вполне вероятно, что эту грубую шутку сыграли с ней ее враги вовсе не из нашего колледжа.
— Вы в самом деле так думаете? — спросил я.
— Если уж говорить откровенно, — ответил Кроуфорд, — то я думаю, что мы обсуждаем бурю в стакане воды. Ни для кого не секрет, что у нее сейчас трудный возраст. А Джего всегда был склонен к преувеличениям. И, однако, я считаю, что нам всем надо вести себя поспокойней. Мне иногда кажется, что нынешние выборы порождают слишком много пустопорожней, но опасной суеты. Нам следует почаще напоминать нашим особенно рьяным союзникам, что в любом деле необходимо соблюдать чувство меры.
Он молча положил на стол свою трубку и заговорил снова:
— В любом замкнутом сообществе люди рано или поздно начинают действовать друг другу на нервы. Я думаю, что Устав должен обязывать всех — или по крайней мере всех неженатых — работников колледжа ежегодно проводить три месяца за границей. Кроме того, я полагаю, что нам надо выработать чрезвычайно строгие нормы взаимной вежливости — и чем скорее мы это сделаем, тем лучше. Я глубоко убежден — во всяком чисто мужском сообществе должен существовать незыблемый кодекс общения, нарушать который не позволено никому.
Я заметил, что Найтингейл слушает бесстрастную речь Кроуфорда с напряженным вниманием и в конце каждой фразы согласно кивает головой. Впрочем, нет, он слушал Кроуфорда с напряженным и почтительным восхищением.
Через несколько минут Кроуфорд собрался уходить и спросил Найтингейла:
— Вы сейчас не очень заняты? А то мы могли бы немного прогуляться.
Утомленное и мрачно-озлобленное лицо Найтингейла осветилось радостной и по-юношески благодарной улыбкой.
Удивительно, что я не заметил этого раньше, подумалось мне. Он все еще надеялся на поддержку Кроуфорда при очередных выборах в Королевское общество, и эта надежда, эта вера переросла у него в искреннюю преданность. Ради Кроуфорда он был готов на все.
— Надеюсь, Кроуфорд уймет его, — сказал Фрэнсис, когда мы остались в профессорской одни.
Я не смог удержаться от иронической реплики:
— Кроуфорд рассуждал сегодня поразительно благоразумно.
— Он вел себя поразительно благоразумно, — с раздражением отозвался Гетлиф. — Если ему и в дальнейшем удастся разрешать все наши конфликты с таким же благоразумием, то лучшего ректора нам просто не найти.
— Он мог бы сделать гораздо больше.
— Нельзя сделать больше, имея такие ненадежные доказательства, — возразил Фрэнсис. — Она же на редкость взбалмошная бабенка. Неужели ты считаешь, что Кроуфорд должен верить каждому ее слову?
— Ты-то, насколько я понимаю, веришь.
Ему очень не хотелось в этом признаваться.
— Пожалуй, — после минутного колебания согласился он.
— Ты попал в довольно пеструю компанию, — сказал я.
— В компанию победителей, — уточнил он.
Нет, не получилось у нас приятельской беседы. Я спросил, как идет его работа; он с досадой ответил, что неважно: на мое предложение посидеть у меня за рюмкой вина он сказал, что ему надо спешить домой.
На другое утро, четырнадцатого декабря, ни Брауна, ни Кристла в колледже не было, и я узнал, что наши противники согласились провести общее собрание, из мимолетного разговора с Винслоу.
— Должен вам сообщить, что восторга у нас это замечательное предложение не вызвало, — сказал он. — Мы вполне довольны нынешней расстановкой сил. Но из уважения к вам — пожалуйста, мы согласны.
В его привычно саркастической улыбке вдруг мелькнула усталая и грустная сердечность. Он готовил свои дела к сдаче, чтобы уйти в отставку, как только мы выберем нового ректора. Ему, по его словам, хотелось, чтобы все было кончено как можно скорей.
На этот раз нам с Роем ничто не помешало отправиться к Гею. Мы пошли напрямик, через парк; низкие серые тучи плыли над самыми вершинами по-зимнему голых деревьев, но у Роя было прекраснейшее настроение. Дом Гея стоял рядом с обсерваторией; Рой торжественно позвонил в дверь и шепнул мне: «Потомки нас не забудут».
Нас провели в гостиную.
— Так-так. Превосходно, — без всякого удивления проговорил Гей. — Держу пари, что вы пришли посмотреть мои экспонаты. Рад видеть вас, Калверт. Рад видеть вас, Найтингейл.
Я старался не смотреть на Роя.
— Вы немного ошиблись, — сказал я.
— Да-да. Действительно…
— Моя фамилия Элиот. — Мне было неловко вести этот странный разговор.
— Совершенно верно. Элиот. А позвольте узнать, чем вы занимаетесь?
— Правом.
— Примите мои поздравления! — воскликнул Гей, как бы завершая эту предварительную беседу.
Мы бывали у него и раньше, но первым делом он показал нам дом и сад. Это был типичный дом среднего кембриджского преподавателя, с мебелью чуть старомодней, чем у Гетлифов, а в общем почти такой же. Однако хозяину она представлялась если и не уникальной, то, во всяком случае, замечательной.
— Я всегда повторяю, что этот дом выстроен благодаря моей главной книге. Я получил за нее три тысячи фунтов и все деньги вложил в строительство. Это была замечательная, знаете ли, книга. Я презираю тех умников, которые утверждают, что широкую публику не заинтересуешь серьезной научной работой. Мне не удалось бы построить этот великолепный дом, если бы читатели не расхватали мою книгу. Да-да, они ее буквально расхватали, Калверт. Что вы об этом думаете?
— Восхищаюсь, — сказал Рой.
Гей доброжелательно посмотрел на нас и погладил бороду.
— Молодые люди, я хочу дать вам наставление. Прежде всего добивайтесь, чтобы вас признали ученые. Покажите им, что вы можете работать лучше любого из них, — вот что надо сделать прежде всего. Но когда вы станете истинными знатоками, не пренебрегайте мнением широкой публики. Я, например, всегда готов согласиться, чтобы о моих книгах осведомляли публику в кинематографе. Я вовсе не против нынешних методов распространения научных знаний. А мои саги — превосходнейший материал для кинематографа. В них не сыщешь жеманства или манерности, уверую вас, молодые люди.
Рой процитировал Гею восторженный отклик о нем какого-то немецкого лингвиста — не знаю уж, придумал он этот отклик и самого лингвиста или действительно получил от него письмо. Гей просиял. Он не упустил возможности рассказать нам, как ему — «великому знатоку саг» — присваивали в Берлинском университете почетную степень.
Мне показалось, что пора переходить к делу.
— Нам очень нужен ваш совет, — сказал я. — Вы призваны руководить колледжем до дня выборов…
— Так-так. Действительно.
— …а поэтому ваш совет будет нам чрезвычайно полезен. Мы все время думаем о выборах. Скажите, вы довольны нынешним положением?
— Двадцатое декабря! — звонко воскликнул Гей. — Великая дата. От этой даты нас отделяет пять дней, не считая сегодняшнего. Превосходно! У меня решительно все готово. Каждый вечер, отходя ко сну, я перечитываю Устав. Вы можете положиться на меня. Я вас не подведу. А сейчас вам, вероятно, не терпится осмотреть мои экспонаты. Я неплохо знаю, чем интересуется молодежь.
Всякий раз, бывая у Гея, мы осматривали его «экспонаты», и сегодня нам пришлось осмотреть их еще раз. Пришла жена Гея — маленькая, словно птичка, и такая же древняя, как он, но очень деятельная, — она намотала ему на шею огромный шарф, а потом он с ее помощью влез в толстенную шубу и, пришаркивая, повел нас в дальний конец сада. Все «экспонаты» Гея были связаны с сагами, и прежде всего он показал нам вылепленный из глины макет острова Исландия — на этом огромном, вытянувшемся в длину почти на сто футов макете Гею удалось обозначить все упоминаемые в сагах поместья.
— У героев моих саг не было городов, — с гордостью объявил он. — Только обширные поместья, да вокруг бескрайнее море. Они знали, как надо поступать с городами. Они предавали их огню и мечу. Огню и мечу — такой у них был обычай.
Он помнил каждое поместье, словно провел в древней Исландии детские годы. Когда мы вернулись в дом и прибежавшая жена выпутала его из шарфа, а потом помогла ему снять шубу, он показал нам сделанные им самим модели древних исландских домов и кораблей, вытащил рисунки, на которых он изобразил героев саг, пользуясь краткими и отрывочными описаниями их внешности. Он интересовался всем этим так горячо и живо, словно приступил к своей работе только вчера. В некоторых его рисунках чувствовался недюжинный талант художника-портретиста; особенно меня поразили изображения Гудруна и бледного, высокомерного, неистового Скарпхединна с боевым топором на плече.
— Да-да, страшное оружие, — сказал Гей. — Замечательный, знаете ли, топор.
Он любовно изучал самые незначительные подробности, упоминаемые в сагах. И отчасти из-за этого его признали «великим знатоком». Он не отличался острой мудростью Винслоу, который, кстати сказать, не сделал за всю свою жизнь ничего замечательного. Не слишком одаренный и пылко тщеславный, Гей радовался своим успехам, как школьник, получивший награду. Он работал истово и самозабвенно. Ему доставляли истинное наслаждение самые ничтожные находки. Он вкладывал в работу все духовные и физические силы, не скованные скепсисом или критическим отношением к себе самому и своим занятиям. Он не мучил себя — просто никогда не задавался — вопросами о смысле бытия, но вместе с тем обладал живым, хотя и узконаправленным творческим воображением — воображением стихийного реалиста. Оно помогало ему как бы въявь представлять себе героев саг, их дома, их грубую утварь, скудную пищу и примитивное, но грозное оружие — он ясно видел этих людей, постоянно борющихся за существование, часто растерянных, сбитых с толку, плохо ориентирующихся в необычных обстоятельствах, но неизменно отважных и прямодушных, как японские камикадзе. Он видел их всех вместе, отдаленных от него временем, но видел и каждого в отдельности, крупным планом, — тут-то ему на помощь и приходило его творческое воображение. Он отдал им всего себя, всю свою жизнь — и добился вполне заслуженного признания, хотя среди его соперников, оставшихся в тени, можно было встретить ученых, более одаренных, чем он.
Он увлеченно рассказывал нам о каждом «экспонате», пока служанка не внесла в комнату огромный чайный поднос.
— Так-так. Чай, — с несколько иным, но тоже радостным оживлением проговорил Гей. — Превосходно.
Оказалось, что дома он съедает за полдником не меньше, чем в колледже перед собраниями. Он ел молча, пока не насытился — лишь время от времени коротко просил пододвинуть к нему какую-нибудь тарелочку. Когда он утолил первый голод, я возобновил свои попытки:
— Предписаниями Устава вам отводится особая, исключительная роль в нынешних выборах.
— Так-так. Действительно, — сказал Гей, со смаком прожевывая кусочек фруктового торта.
— Вы самый заслуженный ученый в нашем колледже.
— Самый серьезный ученый северной школы, как говорят мои берлинские коллеги, — вставил Рой.
— Они именно так и говорят, Калверт? — переспросил Гей. — Превосходно.
— Вы старший член нашего Совета, — продолжал я, — а значит, на вас лежит вся полнота ответственности за правильное проведение нынешних выборов. Мы уже успели заметить, что вы относитесь к своим обязанностям отнюдь не формально. Вас заботит не только форма. Вы хотите, чтобы правильные по форме выборы выявили достойнейшего по существу кандидата.
— Именно, — поддержал меня Рой.
— Я не вправе манкировать своим долгом, — сказал Гей.
— Выявление достойнейшего кандидата и есть ваш долг, верно?
— Совершенно верно, — согласился Гей, отрезая себе еще кусочек торта.
— Нам нужен совет. Только вы один и можете нас вразумить. Мы очень встревожены, — сказал Рой.
— Так-так. Действительно.
— Нам надо выбрать достойнейшего, — сказал я. — Кроуфорда или Джего. Мы надеемся, что вы укажете нам, кто из них достойнее.
— Кроуфорд или Джего, — повторил Гей. — Да-да, я, по-моему, знаю их обоих. Джего служит у нас казначеем, не так ли?
Разговор с ним требовал немалой выдержки. Капризы его памяти были непредсказуемы. Он помнил самые незначительные открытия, касающиеся древней словесности, и мог забыть, как зовут Деспарда, которого знал пятьдесят лет.
— Мне казалось, что вы собираетесь поддерживать Кроуфорда, — заметил Рой.
— Вполне вероятно, вполне вероятно, — сказал Гей. Но внезапно его память прояснилась, и он энергично закивал головой. — Да-да, я, помнится, обещал поддерживать именно Кроуфорда, — радостно проговорил он и, с веселой хитрецой посмотрев на нас, спросил: — А вы, молодые люди, решили меня переубедить? — Ему очень понравилась его, как он думал, шутка, и он залился счастливым смехом.
Рой смутился и покраснел. Я решил идти напролом.
— В общем-то, вы недалеки от истины.
— Меня вокруг пальца не обведешь! — самодовольно воскликнул Гей.
— Вы правы, — сказал Рой. — Мы хотим, чтобы вы еще раз подумали об этих двух кандидатах. Вы ведь их помните?
— Конечно, помню, молодой человек! Так же хорошо, как ваш берлинский адрес. Джего служит у нас старшим наставником. Он неважно следил за собой последние годы, а поэтому немного облысел и растолстел. Ну, а Кроуфорд весьма надежный человек. Про него говорят, что он очень неплохой ученый, правильно, молодые люди?
— Вам хочется, чтобы ректором стал ученый-естественник? — спросил я. — Между его и вашей наукой лежит глубочайшая пропасть.
— Разве можно придавать этому значение! — упрекнул меня Гей. — Между различными отраслями знания никакой пропасти нет. Нашу культуру двигают вперед и естественники и гуманитарии, а школярское противопоставление естественных и гуманитарных наук нам надо решительно осудить. Решительно!
Он сделал мне выговор, словно я был мальчишкой, и поделом. Но зато нам с Роем стало ясно, что он вспомнил, о ком идет речь, и это нас очень обрадовало.
— А что вы скажете о Джего? — спросил Рой.
— Джего тоже весьма надежный человек, — ответил Гей. — Ничего, кроме хорошего, я о нем сказать не могу.
— Фактически от вас сейчас зависит будущее нашего колледжа, — решив изменить тактику, сказал я. — Пока что каждый кандидат располагает в потенциале шестью голосами. Если в колледже узнают, что вы твердо решили голосовать за Кроуфорда, все станет известно заранее и выборы превратятся в пустую формальность.
— В пустую формальность? — переспросил Гей. — Это плохо.
— Именно, — сразу же сказал Рой. — Выборы понадобятся только для соблюдения формы.
Голубые, слегка выцветшие глаза Гея скрылись под седыми принахмуренными бровями.
— Я действительно обещал поддержать Кроуфорда, — проговорил он. — Кроуфорд чрезвычайно надежный человек. Джего, несомненно, тоже очень надежный человек.
— Разве вы навеки связали себя этим обещанием? — сказал я. — Когда вы обещали проголосовать за Кроуфорда, члены Совета еще не разделились на две равные группы. А теперь только вы, единственный из нас, можете оценить создавшееся положение с недосягаемой высоты вашего гигантского жизненного опыта.
— Так-так. Действительно. Древние боги тоже смотрели на землю сверху, из чертогов Одина.
— Как вы считаете, — сказал я, — может быть, вам следует устраниться от мелкой предвыборной суеты, чтобы спокойно обдумать, кто из кандидатов наиболее достоин ректорской должности, и в нужный момент однозначно решить исход выборов?
— Тем более что тогда уж никто не усомнится в справедливости этого решения, — добавил Рой.
Гей допил последний стакан чаю и улыбнулся Рою. Он годился ему в деды, но душа у него была удивительно юная.
— А вы, стало быть, и правда хотите заманить меня в партию Джего? — спросил он.
На этот раз Рой не смутился.
— Именно, — ответил он. — И мы надеемся, что нам это удастся.
— Объясните мне, — сказал Гей, — почему вы предпочитаете его Кроуфорду? — Вопрос Гея прозвучал совершенно серьезно: он в самом деле хотел это знать.
— Потому что он нам больше нравится, — ответил Рой.
— Ответ вполне честный, — одобрительно сказал Гей. — Примите мои поздравления, Калверт. Вы гораздо ближе, чем я, знакомы с нашими кандидатами. Я, конечно, могу оценить их с высоты моего гигантского опыта, — он явно передразнивал нас, — но расстояние, знаете ли, слишком велико. И я всегда верил в мудрость нашей молодежи. Ваше мнение представляется мне очень весомым, действительно очень весомым.
— Значит, вы согласны проголосовать за Джего? — спросил Рой.
— Сегодня я не могу дать вам определенного обещания, — ответил Гей. — Однако я склонен оставить свой голос в резерве. — Он помолчал и добавил: — Выборы не должны быть предрешены заранее. Мудрые основатели нашего колледжа предписали нам проводить выборы в храме не для того, чтобы, собравшись там, мы выполняли пустой ритуал. С таким же успехом мы могли бы посылать наши пожелания просто по почте.
— Но вы подумаете о Джего? — настойчиво спросил я.
— Непременно, — ответил Гей. — Ваше мнение, молодые люди, представляется мне очень весомым, и я не забуду о нашем сегодняшнем разговоре.
Когда мы собрались уходить, Гей сказал:
— Примите мои поздравления, молодые люди. Вы превосходно обрисовали мне обстановку в колледже.
— Да, кое-что нам удалось узнать, — отозвался я.
— Я извещу Деспарда, что намерен оставить свой голос в резерве. Решающий голос. Хорошо, что вы это заметили, молодые люди. Благодарю вас, Калверт. Благодарю вас. Отныне я буду называть вас юными мудрецами.
Мы вышли в ненастную тьму декабрьского вечера. Рой негромко запел какую-то песенку, и я с удовольствием слушал его звонкий, но мелодичный и мягкий голос. У первого фонаря он посмотрел на меня — его глаза искрились невинным весельем.
— Неплохо сделано, — сказал он.
— Да и старик вел себя неплохо.
— Как ты думаешь — мы его убедили?
— По-моему, теперь он наш.
— Именно. Именно.
Я попрощался с Роем у главного входа и пошел к Джего. Миссис Джего встретила меня подчеркнуто сухо и сразу же сказала, что вчера она очень неважно себя чувствовала. Может быть, я хочу «подкрепиться» — чтобы поскорее забыть о неприятном впечатлении от ее вчерашнего визита? Ей было так неловко, она так раздражающе многословно извинялась, что мне захотелось уйти — тем более что с каждым новым извинением она смотрела на меня все враждебней.
— Мне очень нужно повидаться с Полом, — сказал я.
— Я прекрасно понимаю, что не со мной, — буркнула она. — Вам, естественно, вовсе не хочется повторения вчерашней сцены.
— Не надо думать об этом, — сказал я. — Вчера вам было необходимо поговорить с друзьями.
— Я знаю, что кое-кто терпит меня из милосердия — да только не нужно мне ничьего милосердия!
— А откуда вы знаете, что я милосердный? — спросил я. Как это ни удивительно, но меня вдруг охватило братское сочувствие к ней. — Так можно мне повидаться с Полом? Я хочу сообщить ему очень важную новость.
— Он занят. — В ее голосе прозвучало непреклонное упрямство. — Его нельзя сейчас отрывать от работы.
— Послушайте, — проговорил я, — мне надо сказать ему, что еще не все потеряно — я имею в виду выборы.
— Неужели что-нибудь изменилось? Ради бога, скажите мне — неужели что-нибудь изменилось?
— Да, кое-что изменилось. Радоваться пока рано, но надеяться, я думаю, можно.
На ее лице вспыхнула счастливейшая улыбка — она обрадовалась как ребенок.
— Пол! Пол! — закричала она, выбежав из комнаты. — Пол, иди скорее сюда, тебя ждет мистер Элиот. Он хочет сказать тебе что-то очень важное.
На пороге гостиной появился Джего — встревоженный и напряженный сверх всякой меры.
— Спасибо, что зашли, Элиот, — сказал он. — Случилось что-нибудь… плохое?
— Напротив, — ответил я. — Весьма вероятно, что Гей в конце концов проголосует за вас. Ручаться не могу, но надеяться на это можно.
— Старик Гей?
Я кивнул.
Джего расхохотался до слез.
— Гей? Самый тщеславный старик на свете?
Я снова кивнул.
— Ай да старикан! — все еще хохоча, воскликнул Джего. Немного позже, вспоминая эту сцену в спокойной обстановке, я решил, что Джего очень странно отреагировал на мою новость, но в тот момент его реакция показалась мне вполне естественной.
Отхохотавшись, Джего вытер слезы и уже без тревоги, но по-прежнему напряженно сказал:
— Я очень благодарен вам, Элиот. Просто не знаю, что бы я делал без вашей поддержки, хотя случай с Пилброу научил меня стойко переносить унижения. Ну, да теперь-то все радикально изменится.
Я попытался охладить его пыл, но из этого ничего не вышло. Он всегда был склонен безоглядно предаваться радостным надеждам. А сейчас неожиданная надежда мгновенно переросла у него в уверенность. Он уже чувствовал себя хозяином колледжа, его мечта осуществилась. Он смотрел на жену с нежной любовью и счастливым торжеством. Мне было ясно, что, как только я уйду, они сейчас же начнут строить планы новой жизни. Надежда возродила их обоих.
Я еще раз попытался образумить его. Судя по всему, мне вообще не стоило говорить ему о Гее.
— В одном вы безусловно правы, Элиот, — сказал он в ответ на мои предостережения. — До выборов осталось шесть дней. Шесть дней неизвестности, которые необходимо как-то прожить.
— Тебе нужно отдохнуть, — сказала миссис Джего.
— Через шесть дней все уже будет позади, — успокоил он жену.
Простившись с четой Джего, я отправился к Брауну. Когда я вошел, Браун обсуждал с Кристлом общее собрание, которое должно было состояться на следующий день, пятнадцатого декабря. К немалому удивлению Брауна, наши противники согласились его провести — может быть, потому, что были твердо уверены в победе и решительно ничего не опасались, а может быть, Деспарда соблазнила возможность еще одной серьезной дискуссии под его председательством. Браун и Кристл обсуждали, с чего им надо начать.
— Это вы о собрании? — спросил я.
— Разумеется, — ответил Кристл.
— Не знаю, нужно ли оно нам, — небрежно заметил я.
— Что вы имеете в виду? — быстро спросил Браун.
— Гей, по всей вероятности, проголосует за Джего, — сказал я.
— Вы с ним виделись? Я не знал, что вы собираетесь…
— Да я и не собирался. Мы с Роем случайно забрели к нему в гости — на чашку чая.
Узнавая какую-нибудь новость, Браун всегда интересовался самыми незначительными подробностями, но меня он допросил с особым пристрастием. От его дотошных расспросов, от его острого, пронизывающего взгляда людям довольно часто делалось не по себе, ну а мне в тот день показалось, что я попал под суд и меня допрашивает въедливый прокурор. Пересказывая — очень коротко — наш разговор с Геем, я почти физически ощущал настороженное, недоверчивое молчание Кристла. Рой задал старику один или два вопроса, сказал я и дословно повторил последние реплики Гея.
Брауна мой рассказ явно обрадовал.
— Да ведь это же замечательно! — воскликнул он и, грузно, но стремительно повернувшись всем корпусом к Кристлу, проговорил: — Замечательное достижение, правда?
Кристл, не посмотрев на Брауна, холодно спросил меня:
— И вы уверены, что он проголосует за Джего?
— Я уверен только в том, что точно передал вам его слова.
— Ну, тогда я не вижу особых причин для радости, — сказал Кристл. — Он же не пообещал, что проголосует за Джего.
— Вы правы, прямого обещания он не дал.
— Да и косвенного не дал, — сказал Кристл. — Я не разделяю вашего оптимизма. По-моему, вы принимаете желаемое за действительное. Мне в свое время тоже не удалось его сагитировать. Он вовсе не так прост, как кажется, этот старик.
— А я думаю, что Элиот прав, — по-обычному спокойно и мягко, но с едва уловимым оттенком раздражения проговорил Браун.
— Он не дал даже косвенного обещания поддержать Джего, — возразил Кристл. — Может быть, сначала он и воздержится от голосования. А потом, повеселившись и подчеркнув, что его голос решающий, проголосует за Кроуфорда.
— И все-таки я думаю, что Элиот прав, — уже почти не скрывая раздражения, повторил Браун.
— Полной уверенности у меня, конечно, нет, — сказал я. — Трудно быть в чем-нибудь уверенным, когда имеешь дело с Геем. Но я очень надеюсь, что он проголосует за Джего. Да и Калверт думает так же.
— Хорош эксперт — Калверт! — воскликнул Кристл. — У него еще молоко на губах не обсохло. Много он понимает, ваш Калверт!
— В таком случае я, как и Калверт, почти не сомневаюсь, что Гей проголосует за Джего.
— Я тоже, — не отводя взгляда от Кристла, проговорил Браун.
— Будем считать, что мы не сошлись во мнениях, — сказал Кристл. — Меня поражают ваши надежды на Гея. И я считаю, что это не должно изменить наших планов.
— Мы вполне можем выиграть, — сказал Браун.
— А можем и проиграть.
— Я верю, что мы выиграем! И не понимаю, почему вы упрямитесь. — Браун все еще пытался образумить Кристла — но уже не дружелюбно, а почти враждебно.
— У нас разные мнения на этот счет.
— Тут не может быть двух мнений, — сказал Браун. — Нам ни к чему теперь это собрание.
— Мне очень жаль, Артур, но у нас разные мнения на этот счет, — повторил Кристл.
— Тогда объясните мне, что вы имеете в виду, — сказал Браун.
— Пожалуйста. Прежде всего я не верю, что Гей проголосует за Джего. Элиот точно передал нам его слова, и никакого обещания в них не было. Я-то ведь тоже разговаривал с Геем.
— Ну, с тех пор много воды утекло, — сказал Браун. — И потом, откуда вы знаете — может быть, Элиот с Калвертом уговаривали старика искусней, чем мы.
— Я думаю, они и сами не будут этого утверждать, — возразил Кристл. — Мне не хочется умалять достижений Элиота, но я не верю Гею. Хотя дело-то не только в этом. Я считаю, что мы должны вести себя лояльно по отношению к нашим противникам. А они согласились на это собрание, когда им оно было ни к чему.
— И вы думаете, они стали бы разговаривать по-деловому? — если не враждебно, то уж, во всяком случае, ехидно поинтересовался Браун.
— Думаю, что стали бы, Артур.
— Да ведь это же чистейший самообман! — воскликнул Браун. — И с тех пор как мы начали предвыборную кампанию, вы обманываете себя уже не в первый раз. Мне совершенно ясно — вам не хочется, чтобы ректором стал Кроуфорд. В этом я ничуть не сомневаюсь. Но мне ясно и другое — Джего вас тоже не очень-то устраивает. Вот почему вы так часто возражаете против очевидно разумных доводов. Неужели вам не понятно, что вы ведете себя по меньшей мере странно — особенно если вспомнить все наши совместные достижения. Вчера вы говорили, что если у Джего будет реальная возможность победить, то вы обязательно его поддержите. А сегодня, когда такая возможность появилась, вы находите предлог, чтобы все испортить.
— Я ничего не испорчу, Артур, — сказал Кристл, — при условии, что у него и правда появится надежда на победу. Весьма вероятно, что это собрание закончится ничем. Но и тогда — если Гей не забудет о разговоре с Элиотом и Калвертом — мы все равно победим.
— Мне постоянно вспоминаются наши совместные достижения, — с горечью проговорил Браун. — Порознь мы не сделали бы и половины того, что нам удалось сделать вместе. Порознь мы бы ни за что не получили дар сэра Хораса. У нас так много совместных побед! И мне очень тяжело видеть, что мы перестали понимать друг друга.
— А мне, думаете, не тяжело? — грубовато сказал Кристл. Его вдохновляла и взбадривала собственная удачливая деятельность, ему нравилось, что люди ждут его советов и соглашаются с ним, в глубине души он, вероятно, был рад избавиться от постоянной, хотя и почти незаметной опеки Брауна, но, когда тот напомнил ему об их многолетней дружбе, он помимо воли расстроился, а поэтому, подавив в себе желание примириться с Брауном, сейчас же стал колючим и агрессивным: его разозлила собственная чувствительность.
Браун и сам расстроился. Он говорил медленно, с трудом подбирая слова, — я, пожалуй, ни разу не видел его таким взволнованным и открытым. Он искренне и сердечно любил своего друга, но сейчас его взволновало вовсе не это. Он расстроился, потому что потерпел поражение, проиграл битву за своего кандидата и ощутил яростную горечь неудачи. Я был уверен — он воззвал к дружбе, зная, что Кристл относится к ней даже бережней, чем он сам.
— Так вы не хотите отменить это собрание? — спросил Браун.
— Теперь уж я просто не могу его отменить, — ответил Кристл.
— Ничего опаснее придумать сейчас нельзя, — сказал Браун.
Вечером пятнадцатого декабря в трапезной собрались почти все члены Совета, и после обеда, не заходя в профессорскую, мы отправились небольшими группками, по два и по три человека, в служебную квартиру Кристла. Подымаясь по лестнице, я оглянулся и увидел, как в подъезд вошли Кристл, Деспард и Гетлиф, потом Джего с Кроуфордом, а потом Браун.
На собрание явились все, кроме Гея. Льюка в трапезной не было, а к Кристлу он забежал лишь на несколько минут — чтобы извиниться перед Деспардом и Брауном. Я сидел у самой двери, но хорошо слышал его по-юношески чистый и почтительный голос — он сказал, что, к сожалению, не сможет присутствовать на собрании. Потом, пробираясь к выходу, Льюк остановился возле меня и прошептал:
— Мне надо закончить эксперимент, и я его обязательно закончу, даже если мне придется проторчать в лаборатории всю ночь. — Не слишком заботясь о приличиях, Льюк шептал довольно громко. — Я сказал этим дядюшкам, что буду голосовать за Джего. Просто удивительно — они никак не могут этого запомнить, хотя я твержу им одно и то же вот уже целый год.
Деспард, как и обычно, не сразу согласился занять председательское место. («Когда-нибудь мы поймаем его на слове, — отнюдь не шепотом сказал Рой, — и он навеки разучится кокетничать».) Деспард торжественно объявил, что «некоторые члены Совета всерьез обеспокоены неудовлетворительной подготовкой к выборам» и что он, как ему кажется, имеет право сообщить собранию о двух письмах, которые он получил «за истекшие сутки от профессора Гея».
— Содержание первого письма я обнародовать не могу, — сказал Деспард, — ибо оно адресовано мне как руководителю группы, поддерживающей одного из кандидатов, но мне кажется, что я могу, и даже должен, уведомить собравшихся о том, что старший член нашего Совета профессор Гей намерен оставить свой голос в резерве. Другое письмо адресовано непосредственно участникам собрания, и я прочитаю его полностью. — Как и всегда в таких случаях, Деспард принялся читать письмо нараспев и немного в нос, словно совершая церковную службу:
«Уважаемый Деспард,
Я с удовлетворением узнал, что вы собираетесь держать совет… — Деспард-Смит мрачно повторил последние слова, — …держать совет о выборах нового ректора. Я полностью одобряю ваше смелое начинание — совещайтесь, и да сопутствует вам удача. Герои моих саг тоже сначала совещались в узком кругу, а уж потом выносили свои дела на обсуждение в Тинге. Вы, безусловно, правы: каждому из вас нужно окончательно определить, кого он хочет поддержать, — так что примите мои поздравления, джентльмены! Да-да, вам всем нужно определить, кого вы хотите поддержать. Что же до меня, то я, по моему теперешнему статусу, не могу принять участия в вашем совещании. Вы предполагаете, что мне трудно явиться вечером в колледж из-за моего преклонного возраста. Прошу вас, не обременяйте себя подобными заботами. Может так случиться, что я еще переживу многих более молодых коллег. Нет, я не приду на ваше совещание вовсе не потому, что я слишком стар. Совсем недавно мне напомнили, что мои скромные заслуги налагают на меня двойную ответственность: стоять до великого дня выборов у кормила власти, а потом окончательно решить, кто из кандидатов должен стать ректором.
Взвесив в уме эти обстоятельства, я счел за благо устраниться от предвыборной борьбы вплоть до великого дня выборов. А когда этот великий день настанет, я, повинуясь велению совести, укажу колледжу достойнейшего из кандидатов.
Желаю удачи, джентльмены!
Всегда ваш,
— Это заявление отнюдь не облегчает нашу задачу, — окинув взглядом собравшихся, проговорил Деспард-Смит. — Насколько я знаю, члены Совета разделились на две группы, и ни один из кандидатов не располагает большинством голосов. По мнению некоторых из нас, такое положение следует назвать поистине к-катастрофическим. Мне не приходилось сталкиваться с чем-нибудь подобным за все те долгие годы, что я проработал в колледже. Мы всегда знали накануне выборов, кто из кандидатов должен набрать абсолютное большинство голосов. Мы всегда знали, — он понизил голос до зловещего полушепота, — кто наберет счастливое б-большинство. На этот раз мы оказались не столь прозорливыми. Я предлагаю выслушать, что думает о нашем тяжелом положении декан.
— Наше положение представляется мне чрезвычайно прискорбным… — начал Кристл и произнес резкую, энергичную, откровенную, но вполне мирную речь. Длительная неопределенность очень вредит нашему сообществу. Он, Кристл, не хочет враждовать со своими друзьями из противоположного лагеря и надеется, что им тоже не нравится воцарившаяся в колледже вражда. Каждый из выдвинутых кандидатов может стать превосходным ректором, и колледж, несомненно, будет процветать под управлением любого из них. Видимо, наше поведение с самого начала было в чем-то ошибочным, если мы разделились на враждующие партии только потому, что не сумели отдать предпочтение одному из двух достойнейших людей. Но факт остается фактом — мы не сумели этого сделать.
— Таковы наши затруднения, — закончил Кристл. — Прискорбные, на мой взгляд, затруднения. К несчастью, мне и самому неясно, как их можно преодолеть. Но я хочу задать вам прямой вопрос — не пора ли нам забыть о наших распрях? Не пора ли поискать выход всем вместе?
Кристл замолчал, и все замерли в напряженном ожидании. Этот разговор был затеян неспроста: что-то готовилось. Даже те, кто не понял, куда клонит Кристл, чувствовали, что назревают серьезные события. Браун сидел, опустив голову; Джего, казалось, даже не слышал, о чем идет речь.
Мы молча поглядывали друг на друга; высказываться никто не хотел. Наконец заговорил Кроуфорд. Он держался очень настороженно, тщательно подбирал слова, и его обычная самоуверенность слегка поувяла.
— Должен признаться, что наше прошлое собрание было гораздо приятней сегодняшнего, — сказал он. — Тогда декан порадовал нас сообщением о том, что ему, вместе с его другом Брауном, удалось добиться замечательного успеха. Чем больше я об этом думаю, тем яснее вижу, что их успех принесет колледжу поистине неоценимую пользу. Но сейчас-то нам надо обсудить наше нынешнее положение, и в его оценке я почти полностью согласен с деканом. Однако мне кажется, что мы должны запастись терпением и спокойно дождаться дня выборов. Я знаю — затянувшееся ожидание многим из нас вымотало нервы. Но ждать нам осталось совсем недолго. Говоря как член Совета, я не могу предложить моим коллегам ничего, кроме ожидания. Мне не совсем понятно, на что намекал в своей речи декан. Если он склоняется к мысли о новой, третьей, кандидатуре, то я как кандидат, естественно, не могу одобрить такого шага — тем более что до выборов осталось всего пять дней. Надеюсь, старший наставник разделяет мою точку зрения.
— Безоговорочно.
— Я считаю, — продолжал Кроуфорд, — что нам надо дождаться дня выборов. Если все члены Совета проголосуют, один из кандидатов наберет абсолютное большинство. Если этого не случится, мы сможем возобновить сегодняшний разговор после выборов.
Пока что Джего проронил одно-единственное слово — «безоговорочно». Он хранил мертвое, неестественно спокойное молчание, хотя даже всегда уравновешенный Кроуфорд проявлял сегодня явные признаки беспокойства. А Джего равнодушно и отрешенно молчал. Но теперь он как бы проснулся и, не теряя хладнокровного достоинства, проговорил:
— Если в день выборов ни один из кандидатов не наберет абсолютного большинства, то дальнейшие шаги нам неминуемо придется обсудить на общем собрании. Но прежде всего, как правильно сказал коллега Кроуфорд, нам надо спокойно дождаться выборов. И тогда, если возникнет настоятельная необходимость, мы с коллегой, выполняя наш прямой долг, сделаем все, что поможет нашему сообществу выбраться из создавшегося тупика.
Во время своей короткой речи Джего глянул по очереди на Кристла, Деспарда и Брауна. Теперь он повернулся к Кроуфорду и закончил:
— Если наши коллеги собираются продолжать дискуссию, то нам, по-моему, следует уйти. Добавить к тому, что уже было сказано, нам решительно нечего.
— Вы правы, — отозвался Кроуфорд, и они вышли за дверь.
Когда их шаги на лестнице заглохли, Кристл властно сказал Деспарду:
— Я хотел бы услышать, что думают мои коллеги.
Возникла неловкая пауза. Потом Пилброу объявил, что хотя он принял окончательное решение не сразу, но теперь без колебаний проголосует за Кроуфорда — по причинам, которые некоторым из нас хорошо известны. После новой паузы Найтингейл с ухмылкой сказал, что ему и в голову не придет поддерживать кого бы то ни было, кроме Кроуфорда. А потом, упорно глядя на Кристла, заговорил Браун:
— Мне давно хотелось сказать коллегам, что мы, на мой взгляд, готовы совершить очень серьезную ошибку. Сторонники Джего знают мои взгляды, а сейчас я хочу изложить их союзникам Кроуфорда. Я убежден, что Джего справится с обязанностями ректора гораздо лучше, чем кто-нибудь другой из моих коллег, и я никогда еще не был так глубоко убежден в своей правоте — а мне не первый раз приходится участвовать в выборах руководителя колледжа. Кого бы мы ни выбрали вместо Джего, колледж понесет тяжкую утрату, которая будет ощущаться долгие годы. А я не смогу забыть об этом до тех пор, пока не уйду в отставку.
Поначалу взгляды собравшихся были прикованы к Брауну, а теперь все посмотрели на Кристла. Многие из нас не понимали, почему Браун говорит так взволнованно; кое-кто чувствовал, что между друзьями исподволь разгорается борьба. Всегда спокойное и мягкое лицо Брауна раскраснелось от гнева и казалось необычайно суровым; лицо Кристла было решительным и нетерпимым.
Кристл заговорил не сразу. Он смотрел на Брауна, как бы собираясь задать ему какой-то вопрос, и грустно улыбался — меня поразила эта трогательная, почти сентиментальная улыбка на лице властного и отнюдь не сентиментального человека.
Внезапно Кристл резко повернулся к Деспарду.
— Мы отклонились от сути, — отрывисто проговорил он. — Насколько я знаю, некоторых моих коллег не устраивают оба кандидата. И не устраивали с самого начала. Сейчас, когда они ушли, мы можем говорить откровенно. У Джего немало положительных качеств — я, как вам известно, дал в свое время согласие его поддержать. У Кроуфорда тоже немало положительных качеств — я вполне понимаю его сторонников, которые уверены, что он будет прекрасным ректором. Но на этих двух людях свет клином не сошелся. А значит, у нас есть выход.
— Что же вы предлагаете? — спросил Деспард-Смит.
— Только то, что подсказывает логика, — ответил Кристл. — Я предлагаю создать оппозиционную фракцию. Кто хочет присоединиться ко мне? Мы выдвинем совсем другого, нового кандидата.
— Я предлагаю только то, что подсказывает логика, — повторил Кристл. — Мы должны подыскать собственного кандидата. Времени у нас в обрез. Мы могли бы наметить нашу кандидатуру уже сегодня.
Он пригнулся над столом, и его губы тронула настороженная, энергичная, властная улыбка.
Послышался скрип кресел, шорох подошв, кто-то кашлянул, кто-то забарабанил пальцами по столу… Через несколько секунд Пилброу поднялся и сказал Деспарду:
— Мне здесь делать нечего… если вы собираетесь выдвинуть нового кандидата… а вы, насколько я понимаю, именно так и собираетесь поступить. Я не хочу закрывать глаза на трудности… я знаю, что поступил не слишком красиво, когда порвал со сторонниками Джего… но снова менять решение не буду. Меня вполне устраивает Кроуфорд.
Пилброу шагнул к двери, и в это время заговорил Найтингейл. Он был злобно взвинчен и напрочь забыл о вежливости.
— Я давно предсказывал, что так и случится. Я с самого начала знал, что эта клика не успокоится, пока не сделает попытки протащить в ректоры кого-нибудь из своих.
— Вы собираетесь остаться, Найтингейл? — сурово спросил его Деспард-Смит. — Если вы останетесь, то услышите, какие здесь назовут фамилии.
— Остаться? — с ухмылкой переспросил Найтингейл. — Вы думаете, я не знаю, какие здесь назовут фамилии? Да я могу перечислить их прямо сейчас!
Когда дверь за ним захлопнулась, Рой сказал:
— Держу пари, что он побежал звонить Кроуфорду.
Браун грузно встал и с достоинством посмотрел на тех, кто сидел за столом.
— Мне, видимо, тоже нет смысла участвовать в этой дискуссии, — проговорил он. — Я попытался объяснить вам, что вы совершаете трагическую ошибку, и больше мне здесь оставаться незачем — я сделал все, что мог.
Он глянул на Кристла — гневно и вместе с тем по-дружески встревоженно, — а потом отвернулся, вышел за дверь, и на лестнице послышались его спокойные, уверенные шаги.
Кристл нахмурился, но когда Браун ушел, пожал плечами и напористо сказал:
— Ну, а нам пора заняться делом.
Нас осталось всего шестеро — сам Кристл, Деспард-Смит, Винслоу, Гетлиф, Калверт и я. Начало было неважным: даже если бы Кристл сумел убедить нас всех, для абсолютного большинства нам понадобился бы еще один человек. Однако Кристл не сомневался в победе и был таким же деятельно-энергичным, как в октябре, когда он уговорил нас припугнуть Кроуфорда и Джего третьей кандидатурой. Кто-то заметил, что мы станем серьезной силой, только если нас будет семеро, но Кристл сказал:
— Ничего, найдем и седьмого. Я уверен — в конце концов мы сагитируем и других. Есть ведь еще Льюк. Да и Кроуфорд всегда прислушивается к голосу рассудка. А там, глядишь, к нашему большинству примкнут и остальные.
Не дав никому возразить, Кристл заговорил о своем кандидате.
— Я не буду ходить вокруг да около. У меня уже есть на примете кандидат. Не из нашего колледжа — но вы все наверняка его знаете. Лайен.
Да, мы знали Лайена — он был членом Совета одного из колледжей и довольно известным ученым, читал в университете лекции и входил в состав Кембриджского сената. Через несколько минут стало ясно, что его кандидатуру никто из нас не поддержит. Мы равнодушно объясняли, почему он нам не нравится, но объясняли только из вежливости: на самом деле нас просто не увлекала идея оппозиционной фракции.
Наше вялое сопротивление не обескуражило Кристла, и он назвал еще одного человека, тоже не из нашего колледжа, а потом еще одного. Мы отвели и того и другого, но никто из нас не потрудился рассмотреть их кандидатуры серьезно: как только Кристл упоминал очередную фамилию, мы сразу же решали, что этот человек нам не подходит. Никаких конкретных возражений у нас фактически не было — мы просто не хотели думать о чужаках. И я понял, что в этот раз Кристл ничего не добьется. В октябре он без труда навязал нам свою волю, и, подчинившись ему, мы заставили наших кандидатов пообещать, что они проголосуют друг за друга. Но тогда нам самим хотелось, чтобы он убедил нас, а теперь мы с самого начала настроились отвергать все, что он предложит. Его воля за последние два месяца ничуть не ослабела, а я редко встречал таких волевых и целеустремленных людей, как Кристл. Но мы изначально были против его предложений, а в политике даже воля, даже настойчивость и целеустремленность оказываются бессильными, если идея лидера не вызывает в сердцах людей ни малейшего отклика.
— Я должен с сожалением констатировать, — сказал Деспард-Смит, когда мы отвергли третью кандидатуру Кристла, — что сейчас, видимо, бессмысленно искать руководителя на стороне.
— Пожалуй, вы правы, — откликнулся Кристл, по-прежнему энергичный и уверенный в победе. — Но мы, по-моему, вовсе не исчерпали всех наших возможностей. Давайте подумаем, не найдется ли подходящей кандидатуры у нас в колледже.
Было уже очень поздно; в жарком воздухе небольшой комнаты густо слоился табачный дым, пожилых людей давно клонило ко сну, а Винслоу, как я заметил, один раз устало закрыл глаза и задремал. Но, услышав последнюю реплику Кристла, все оживились, почувствовали прилив бодрости и приготовились к долгому, напряженному, но очень осторожному разговору. Винслоу снова набил свою трубку, и, когда он прикуривал, неверный огонек спички на мгновение сгладил его «зубчатый» профиль и осветил глаза — зоркие, настороженные и тревожно-взволнованные. Да-да, именно взволнованные. Неужели он еще надеялся?..
— Давайте подумаем, не найдется ли подходящей кандидатуры у нас в колледже, — сказал Кристл.
— Мне кажется, что каждый из нас перебрал в уме все возможные кандидатуры еще прошлой весной, когда мы узнали о смертельной болезни Ройса, — заметил Деспард. — А если мы этого не сделали, то исключительно по легкомыслию и беспечности.
— Неважно, — возразил Кристл. — Давайте-ка обсудим все возможные кандидатуры еще раз. Времени у нас почти не осталось. Будет глупо, если мы опомнимся слишком поздно.
— Кое с кем из нас так всегда и бывает, — проворчал Деспард.
— Ну, надеюсь, сейчас этого не случится, — сказал Кристл, оглядывая присутствующих. — Давайте-ка прикинем. Я перечислю наших коллег в порядке старшинства: Гей, Пилброу, вы, Деспард. По Уставу мы не имеем права избрать вас в ректоры.
— Я сам голосовал за новый пункт Устава, запрещающий людям старше семидесяти занимать административные посты, — мрачно проговорил Деспард-Смит. — И до сих пор не уверен, что поступил тогда правильно. Иной человек и в семьдесят лет вполне способен справиться с любыми должностными обязанностями…
— Вы бы, например, наверняка справились, — перебил его Кристл. Он знал, что грубоватая лесть умиротворяюще подействует на старика Деспарда. И тут, как мне показалось, я понял его замысел: он рассчитал игру на два хода вперед. — Вы бы наверняка справились. В этом никто не сомневается. Но Устав есть Устав. — Он помолчал. — Итак, идем дальше. — Его голос прозвучал спокойно и безразлично — слишком спокойно и безразлично, чтобы казаться естественным, подумал я. — Винслоу. Следующий по старшинству вы, Винслоу.
— Вот ведь забавно, — тоже слишком спокойно и безразлично проговорил Винслоу. — Я и сам это прекрасно знаю.
— Как вы считаете, — торопливо спросил Винслоу Деспард-Смит, — стоит ли взваливать на себя весьма сложные административные обязанности, зная, что, едва привыкнув к ним, вам придется передать их кому-нибудь другому? По-моему, это несправедливо — предлагать человеку предельно хлопотливую должность на каких-то пять лет.
— На семь, — поправил Деспарда Винслоу. — В октябре мне исполнилось шестьдесят три.
— Вы только-только успеете изучить ваши новые обязанности, и вам сразу же придется подавать в отставку, — холодно и враждебно улыбнувшись, сказал Кристл. — Я вполне согласен с Деспардом.
— Да, вряд ли это будет справедливо, — проговорил Деспард-Смит, — если мы предложим вам баллотироваться на должность ректора.
— А в каком возрасте справедливо предлагать человеку должность ректора? — с издевкой спросил Рой: он явно сочувствовал Винслоу.
Прежде чем он успел что-нибудь добавить, Гетлиф сказал:
— Мне кажется, что в принципе ректор должен начинать свою деятельность не позже шестидесяти. Чтобы в запасе у него было по крайней мере лет десять. Вы ведь согласны со мной? — без обиняков спросил он Винслоу.
Гетлиф в отличие от других наставников неплохо ладил с казначеем, и в его вопросе не было ни ехидства, ни злости. Но прямой вопрос требовал прямого ответа.
Винслоу опустил голову и насупился.
— Разумеется, вы правы, — после мучительно долгой паузы проговорил он.
— Мне с самого начала было ясно, что вы именно так и думаете, — облегченно и чересчур задушевно сказал Кристл.
Я глядел на Роя, предполагая, что он не смолчит; но он лишь мимолетно усмехнулся: надежда Винслоу была жалкой и смехотворной.
Кристл снова принялся перечислять фамилии.
— Кроуфорд, Джего. С ними ничего не вышло. Браун. Следующий по старшинству — Браун, — сказал Кристл. — Браун. По-моему, тут нам надо серьезно задуматься. Не кажется ли вам, что это вполне подходящая кандидатура?
Винслоу на мгновение поднял голову.
— Браво, декан, — с ядовитейшим сарказмом проговорил он: в нем вдруг всколыхнулась вся его злобная язвительность.
— По-моему, он чересчур молод, — сказал Деспард-Смит. — Едва ли стоит выдвигать в ректоры такого неопытного работника.
— Ему уже сорок шесть лет, — возразил Деспарду Кристл.
— Это очень опасно — назначать на высокий и ответственный пост слишком молодого работника, — уперся Деспард. — Потому что нельзя заранее предугадать, как он себя поведет.
— Браун не изменится до самой смерти, — вмешался я. Мне было очень странно услышать, что кто-то, хотя бы даже Деспард, считает Брауна молодым и неопытным.
— Дело тут, конечно, не в возрасте, — заметил Гетлиф, — однако мне…
— Я предвижу все, что вы скажете, — перебил его Кристл. — Я прекрасно знаю Брауна. Гораздо лучше, чем любой из вас. Мы сдружились с ним, когда были еще студентами. Его нельзя назвать выдающимся человеком. Звезд с неба он, как говорится, не хватает. Посторонним людям наш выбор может показаться странным. Но у него есть превосходные качества, которые начинаешь замечать далеко не сразу. Он сплотит наш колледж, сделает наше сообщество мирным и процветающим.
— Если не занудит нас всех до смерти в ближайшие двадцать лет, — вставил Винслоу.
— Мне кажется, — заметил Деспард, — что если уж мы заговорили о сравнительно молодых работниках, то в первую очередь нам надо обсудить вашу кандидатуру, декан.
— Вы ошибаетесь, — возразил Кристл. — Я не справлюсь с обязанностями ректора. Мне хорошо известны границы моих возможностей. Я не смогу быть ректором. А Браун сможет. И я был бы счастлив работать под его руководством.
Он говорил скромно и абсолютно правдиво. В его словах не было ни притворства, ни манерно-величественного псевдосмирения наших университетских ораторов. Его скромность была искренней и чистосердечной, это мгновенно поняли все.
А он продолжал расхваливать Брауна. В конце концов я сказал, что предпочту его любому компромиссному кандидату. Рой пообещал проголосовать за Брауна, если ни один из основных кандидатов не наберет абсолютного большинства, — но энтузиазма у него эта перспектива явно не вызвала. Гетлиф объявил, что, если первый тур голосования окончится ничем, он поступит так же, как Рой. Заручившись нашей поддержкой, Кристл убеждал Деспарда и Винслоу до глубокой ночи: спокойный и сдержанный, он выдвигал все новые аргументы, находил все новые доводы, и время шло, часы отбивали четверти, а он продолжал настаивать — неутомимый, прекрасно владеющий собой, то обходительный и ласковый, то резкий и даже грубый, но неизменно расчетливый, терпеливый и целеустремленный.
Всем, кроме него, было ясно, что он ничего не добьется. Винслоу говорил мало, но в каждом его слове слышался отзвук ядовитой и презрительной горечи. Деспард-Смит возражал Кристлу упрямо и непреклонно. Все, кроме Кристла, понимали, что ему не удастся отстоять Брауна. Надежда на компромисс не оправдалась. Однако Кристл продолжал упорствовать. К полуночи любой из нас убедился бы, что проиграл, но Кристл спорил с Деспардом до двух часов.
И в конце концов добился компромиссного соглашения — исключительно из-за нашей усталости. Мы признали, что третьим кандидатом может быть только Браун.
— Это же очевидно, — втолковывал он Деспарду. — Три человека, не считая меня самого, согласились признать его компромиссным кандидатом. Можете вы что-нибудь на это возразить?
Утомленный Деспард отрицательно покачал головой.
— Вот и прекрасно, — сказал Кристл. — Значит, я имею право спросить Брауна, согласен ли он на выдвижение его кандидатуры. Вполне вероятно, что ни один из основных кандидатов не наберет абсолютного большинства. И нам необходимо к этому подготовиться. Я поговорю с Брауном завтра утром.
Кристл, казалось, ничуть не устал; удовлетворенно улыбнувшись — хотя его затея фактически провалилась, — он посмотрел на каминные часы и сказал:
— Вернее, не завтра, а сегодня. Утро-то уже наступило.
Измученный бессонной ночью, я проснулся на следующий день — семнадцатого декабря — около одиннадцати. За окном выл порывистый западный ветер, тяжелые тучи ползли над самыми крышами, утро было сырым и пасмурным. Днем ко мне зашел Рой, мы затопили в гостиной камин — не из-за холода, потому что западные ветры всегда приносят дождливую оттепель, а чтобы посидеть у живого огня, — и принялись обсуждать поведение Кристла. Почему он упорствовал — упорствовал вопреки здравому смыслу? Что его так обрадовало под утро? Может быть, ему хотелось доказать Брауну, что он остался верен их дружбе, хотя в предвыборной борьбе практически перестал поддерживать Джего? Да, он, несомненно, стремился продемонстрировать Брауну свою дружескую лояльность, это нам было ясно; но мы понимали, что он преследует и еще какую-то цель.
Нашу беседу прервал двойной, но неторопливый и спокойный стук в дверь.
— Дядюшка Артур собственной персоной, — объявил Рой, и мы приветливо улыбнулись входившему в гостиную Брауну. Но его ответная улыбка была вежливой, и только.
Он сел рядом с нами у камина, рассеянно посмотрел в огонь и озабоченно сказал:
— Я как раз думал повидаться с вами обоими. Мне передали, что вчера была названа моя кандидатура — без моего разрешения. Вы участвовали в этом?
Он был расстроен и возмущен. Я объяснил ему, какие мы с Роем взяли на себя обязательства.
— Меня по-настоящему обрадовала эта возможность, — сказал я. — Мне очень хочется, чтобы вы стали ректором. Это будет просто замечательно, если вы поселитесь в Резиденции.
Браун промолчал. Через несколько минут он сказал:
— Я знаю, что вы действовали из добрых побуждений.
— Доброта тут ни при чем, — возразил я. — Мы намеренно объявили, как мы к вам относимся.
— Я понимаю, у вас были добрые намерения.
— Кристлу представился случай заявить, что вы будете хорошим ректором, — проговорил Рой, — и он им воспользовался.
— Так он мне и сказал.
— И это правда.
— Он должен был сообразить, что я ни в коем случае не разрешу выдвигать сейчас мою кандидатуру, — проворчал Браун. — Я не хочу мешать Джего и вносить разлад в нашу партию, а, упомянув мое имя, Кристл только этого и добился. Мне очень жаль, что он так безответственно воспользовался моим именем. И я вынужден вам сказать, что, поддержав его, вы тоже поступили крайне безответственно.
— Мы сказали только то, что думали, — возразил я.
— Это-то мне понятно, — сказал Браун, стараясь сохранить свою всегдашнюю объективность. — Мне непонятно, как получилось, что вы, человек, безусловно, хладнокровный и проницательный, позволили вовлечь себя в эту безответственную авантюру. Уж вам-то должно быть ясно, что в нашем нынешнем и без того запутанном положении, да еще за три дня до выборов, нельзя противопоставлять своего союзника своему же кандидату — даже если вы говорите при этом только то, что думаете. Вы подыграли нашим противникам — ни больше, ни меньше. А меня использовали как пешку в этой игре.
— Вы разговаривали с Кристлом?
— Разговаривал. Я сказал ему, что не хочу быть пешкой в чужой игре — и не буду.
Браун полностью утратил терпимость, доброту и способность логически мыслить — при мне такого не случалось с ним ни разу, даже когда он узнал об измене Пилброу. Вышло так, что по вине Кристла он нарушил свой собственный «кодекс порядочности». Ему было приятно ощущать свою тайную власть в колледже, он с удовольствием ею пользовался, однако я давно заметил, что он скрупулезно придерживается выработанных им самим правил поведения и очень дорожит своей репутацией — его нежелание давить на Льюка в начале предвыборной кампании послужило этому наглядным примером. Он опасался, что коллеги могут счесть его пешкой в чужой игре или интриганом, который решил воспользоваться нашими трудностями и с помощью своего друга тихой сапой пробраться в ректоры. А кроме всего прочего, он обладал глубочайшим чувством собственного достоинства и был убежден, что линию своего поведения может определять только он сам.
Ну и, наконец, он был чрезвычайно практичным человеком, а поэтому еще злее ополчился на Кристла: он твердо знал, что у него нет ни малейшей надежды пройти сейчас в ректоры и что Кристл выдвинул его кандидатуру только для очистки совести. Он ясно понимал, понимал лучше, чем кто-нибудь другой, что колебания и внутренние противоречия перерастают у Кристла в непреклонную решимость жить и мыслить самостоятельно, — вот что приводило Брауна в бешенство, вот почему он так гневно обвинял нас с Роем. Кристл вырвался из-под его влияния и впервые за двадцать лет начал действовать ему наперекор. А ведь лиха беда начало — Браун предвидел, чем это может кончиться, а когда Кристл пришел к нему со своим предложением, он понял, что окончательно проиграл.
Браун распрощался с нами очень холодно, сказав перед уходом, что письменно известит всех членов Совета о своем категорическом отказе баллотироваться в ректоры. Я подозревал, что с нами он разговаривал гораздо резче, чем с Кристлом: при нем он наверняка сдерживался, а на нас откровенно сорвал свою злость.
Когда он ушел, Рой глянул на меня и сказал:
— Похоже, что у Джего не осталось никаких надежд, старина.
— Ты прав.
— Надо что-то сделать. Если мы перетянем кого-нибудь в свой лагерь, все, может, и образуется.
Мы решили поговорить сначала с Пилброу, а потом с Деспардом и сразу после чая отправились к Пилброу. Но ничего у нас не вышло. Рой пустил в ход все свое обаяние — он был обаятелен от природы и умел этим пользоваться. Он обхаживал старика, словно женщину: поддразнивал его, говорил серьезно, шутил, подольщался, насмешничал, даже пригласил погостить у него весной в Берлине, когда он опять поедет туда читать лекции, — все без толку. Пилброу по достоинству оценил Роев спектакль — ему нравились артистичные молодые люди, — но остался непреклонным: он считал, что обязан проголосовать за Кроуфорда. Я завел политический разговор, Рой превзошел в искусстве обольщения самого себя, но мы решительно ничего не добились, а хитрющий старикан вырвал у нас обещание пообедать в Лондоне на следующий день после выборов с каким-то писателем-эмигрантом.
В общем, мы ушли от Пилброу ни с чем, и Рой насмешливо сказал:
— Я навеки опозорился.
— Постарел ты, братец, вот в чем все дело.
— Отправляйся-ка ты к Деспарду один, — сказал Рой. — Если уж я не сумел повлиять на добряка Юстаса, то с Деспардом у меня и вовсе ничего не получится.
Деспард-Смит относился к Рою с недоуменно-опасливой подозрительностью, и после обеда я пошел к нему один. Он занимал квартиру в третьем дворике, по соседству с Найтингейлом и неподалеку от дома Джего. В трапезной его не было, и, поднявшись к нему, я увидел на большом прямоугольном сундуке возле двери присланные из кухни тарелки с обедом. Дверь была приоткрыта, но в гостиной никого не было, и огонь в камине уже погас. Я подошел к двери в другую комнату, постучал и, услышав весьма неприветливый отклик: «Кто там?», назвался. Деспард не ответил, в комнате послышался какой-то шум, а минуты через две щелкнул отпираемый замок, и дверь приоткрылась. Глаза у Деспарда были воспалены, он злобно посмотрел на меня и сказал:
— Я очень занят, Элиот. Очень.
— Но, может быть, вы все же уделите мне пять минут?
— Вы не представляете себе, как я занят, Элиот. Со мной последнее время никто не хочет считаться.
От него разило спиртным; обычно он держался с торжественным и мрачным достоинством, а сейчас выглядел просто угрюмым и разозленным стариком.
— Мне хочется сказать вам пару слов о выборах, — объяснил я. Он посмотрел на меня и неприязненно проговорил:
— Ну что ж, зайдите на минутку.
Комната, загроможденная, по меркам двадцатого века, старомодной мебелью — столиками, шкафами, горками с керамикой, — казалась темноватой и тесной. Стены были увешаны фотографиями его университетских однокашников — молодых людей в широкополых соломенных шляпах и с усами. На столе, затянутом зеленым сукном, я заметил книгу и пустой стаканчик, а у стола стояло старинное кресло с подголовником. Деспард угрюмо сказал: «Разрешите предложить вам вечернюю ч-чарочку», — и открыл шкаф, стоявший возле камина. На полках шкафа я разглядел батарею пустых бутылок; Деспард вытащил початую бутылку виски и чистый стаканчик.
Он налил мне немного виски, наполнил свой стаканчик до краев и, не садясь, отхлебнул большой глоток.
Его нельзя было назвать пьяным, но чувствовалось, что он под хмельком. В колледже поговаривали, что он пьет в одиночку; но друзей у него не было, жил он замкнуто, и никто не знал о нем ничего определенного. Да про него особенно и не говорили: по-видимому, он был слишком суровым и неинтересным человеком, чтобы возбуждать о себе какие-нибудь толки. Его угрюмая внушительность служила ему надежной защитой от сплетен.
— Мне хотелось спросить вас, довольны ли вы результатами предвыборной борьбы, — сказал я.
— Разумеется, нет, — ответил Деспард. — Будущее колледжа представляется мне необычайно мрачным.
— Еще не поздно… — начал я.
— Поздно, давно поздно, — перебил меня Деспард.
Я заговорил о наших кандидатах, но Деспард-Смит опять прервал меня, и на мгновение мне показалось, что его можно будет переубедить.
— Джего принес себя в жертву нашему сообществу, — сказал он. — Именно так и должны поступать работники колледжа. А Кроуфорд всю жизнь думал только о себе и поэтому стал выдающимся ученым. Если ректором у нас будет выдающийся ученый, престиж нашего колледжа, безусловно, возрастет. Но никто не понимает, как опасно возводить в ректоры большевика.
Он назвал большевиком Кроуфорда — типичного либерала из академических кругов, но мне было некогда изумляться: подбадриваемый вспыхнувшей надеждой, я принялся торопливо перечислять достоинства Джего, которых не было у Кроуфорда, однако Деспард прервал поток моего красноречия: уставившись на меня воспаленными, красноватыми глазами, он сказал:
— Наши коллеги сами во всем виноваты. Я предупреждал их, но они всегда поступали по-своему. Наш колледж ждет к-катастрофическая будущность. Я предупреждал их, когда они решили избрать в ректоры Ройса. Но им не было дела до моих советов, и они вступили на очень скользкую дорожку. — Деспард сунул палец под жесткий от крахмала воротник сутаны и тут же со щелчком выдернул его. Он сказал прокурорским тоном: — Им следовало возложить это бремя на меня. Но они отговорились тем, что я неизвестен в научных кругах. Вот как они отблагодарили меня за тридцатилетнее жертвенное служение нашему колледжу.
Я успел пробормотать всего несколько слов: он залпом осушил свой стаканчик и, злобно посмотрев на меня, продолжал:
— Моя жизнь сложилась неудачно, Элиот. Счастливой ее никак не назовешь. Никто не оценил моих заслуг перед нашим сообществом. Это постыдная для колледжа история. Если я открою людям, как несправедливо ко мне здесь относились, наш колледж вызовет всеобщее негодование. Когда я оглядываюсь на прожитую жизнь, она представляется мне сплошной цепью неудач. И виноваты в этом мои коллеги.
Если бы Деспард-Смит просто жаловался на жизнь, ему можно было бы посочувствовать. Но этот семидесятилетний, в одиночку пьющий старик не жаловался: он обвинял. «Моя жизнь сложилась неудачно», — сказал он, сказал не жалуясь, а именно обвиняя, с твердой уверенностью в том, что он имеет на это право.
— И теперь вы помогаете им выбрать в ректоры Кроуфорда? — спросил я.
— Им следовало возложить это бремя на меня еще десять лет назад, — ответил Деспард. — Тогда колледж был бы сейчас совсем другим.
— А вам не кажется, что взгляды Джего созвучны вашим?
— Джего справился с обязанностями старшего наставника гораздо лучше, чем я предполагал, — сказал Деспард-Смит. — Но у него нет деловой хватки.
— По-моему, это вовсе не значит…
— У Ройса тоже не было деловой хватки, но они его выбрали, — проговорил Деспард.
— Я все же не понимаю, почему вы поддерживаете Кроуфорда.
— Он создал себе имя, а это очень важно для ректора. Меня бы они не избрали, потому что я неизвестен в научных кругах. А Кроуфорд — известен. Тут уж никто не сможет возразить. А если им не понравится, как он руководит колледжем, что ж, в течение ближайших пятнадцати лет им волей-неволей придется его терпеть.
Он налил себе еще виски, но мне на этот раз выпить не предложил.
— Могу сказать вам, Элиот, что мне нравится Джего. Если бы в ректоры выбирали за душевные качества, я без колебаний предпочел бы его Кроуфорду. Но Кроуфорд создал себе имя. А Джего не сумел. Он принес себя в жертву нашему сообществу. Когда человек соглашается занять в колледже какой-нибудь административный пост, он обрекает себя на жертву. Никто не оценит его заслуг перед колледжем. Джего ждет тяжкая расплата за его жертвенное служение нашему сообществу. Ему, как и мне, предстоит узнать, что такое человеческая неблагодарность.
Моя надежда угасла. Зато теперь я понял, почему Деспард с самого начала поддерживал Кроуфорда, «большевика». Ему импонировал успех; он мрачно восхищался удачливыми людьми и очень любил власть. Он с удовольствием стал в свое время казначеем, хотя и считал теперь, что «принес себя в жертву». Но его не избрали ректором, и он до сих пор не мог этого забыть — старая рана кровоточила вот уже десять лет. Не тогда ли — десять лет назад — начал он коротать свои одинокие вечера с бутылкой виски?
По роковому для Джего стечению обстоятельств Деспард видел в нем наследника своих неудач. Ему нравился Джего, он, вероятно, мечтал о дружбе, но не умел сделать первого шага к сближению. И вот обнаружив, что Джего может стать его товарищем по несчастью, решил добиться этого любой ценой — именно потому, что тот ему нравился. Джего должен был принести себя в жертву. Деспард думал о своей «неудачной» жизни, предполагал, что Джего ее повторит, и ощущал в душе садистскую привязанность к собрату по неудачам.
Теперь нам оставалось только ждать. Мы с Роем считали, что больше ничего сделать не можем, но нас измучила то затухающая, то вспыхивающая надежда. В принципе — если мы правильно предугадали намерения Гея — потенциальным большинством голосов по-прежнему располагал Джего. Однако все могло измениться в любую минуту: выборы приближались, а мы до сих пор ничего не знали наверняка. Нам очень хотелось выяснить, что теперь собирается предпринять Кристл, — ведь его затея с оппозиционной группой провалилась, и он должен был проголосовать за одного из основных кандидатов. Он молчал, и мы считали, что это хороший признак: дурные вести не лежат на месте. Восемнадцатого декабря, за сорок восемь часов до выборов, ничего нового не произошло. Я не виделся ни с Брауном, ни с Кристлом, но зато получил Браунову записку — его слова во время разговора со мной и Роем звучали гораздо резче, чем витиевато-вежливый письменный отказ баллотироваться в ректоры, посланный всем членам Совета. «Безмерно гордясь тем, что меня упомянули как возможного кандидата на должность ректора, — писал Браун, — и выражая искреннюю благодарность друзьям, я тем не менее должен уведомить всех коллег о моем твердом решении отказаться от соискания этой почетной должности».
Никаких других известий я в этот день не получил и надеялся, что предвыборная кампания завершена.
Вечером ко мне зашел Джего.
— Ну как, не слышали чего-нибудь новенького? — бодро спросил он, однако в его обведенных темными кругами глазах таилась мучительная тревога.
— Решительно ничего, — ответил я.
— Обязательно скажите, если что-нибудь услышите, — уже не скрывая тревожной подозрительности, попросил он. — Сразу же. Я и так-то весь извелся, а тут еще приходится гадать, откровенны с тобой твои друзья или нет.
— Скажу непременно, — пообещал я.
— Вам, наверно, смертельно надоели мои расспросы. — Он улыбнулся. — Но у вас в самом деле нет никаких новостей? Я сегодня всю ночь думал о загадочном поведении некоторых наших коллег…
— Вас одолевает бессонница?
— Это-то ерунда, — сказал Джего. — Через два дня я прекрасно отосплюсь… Так, значит, старина Браун не захотел быть пешкой в чужой игре? Что ж, мы вернулись к тому, с чего начинали. Им действительно придется выбрать меня или моего соперника… И вы, стало быть, ни о каких переменах не слышали?
Он вел себя очень неровно. Ожидание истомило его, он нередко срывался на подозрительный, даже враждебный тон, иногда рассуждал о выборах с независимым скептицизмом, однако нервное возбуждение не покидало его ни на минуту. И вместе с тем он был уверен в победе. Своей жене он наверняка объявил, что победит, подумал я. Некоторые люди страхуются от разочарований, постоянно повторяя, что ожидают самого худшего. Джего, в своей горделивой опрометчивости, не умел прибегать к таким уловкам. Его оптимизм был наивным и беззащитным. С годами человек выучивается более или менее равнодушно относиться к неудачам и ударам судьбы, но Джего остался таким же легкоранимым, как в юности.
Мне хотелось предостеречь его, однако он не желал слушать предостережений — вернее, слушать-то он их слушал и даже благодарил меня, а огонек возбужденной уверенности по-прежнему мерцал в его глазах. Он плохо представлял себе, о чем шла речь на совещании у Кристла, а про разногласия между Кристлом и Брауном знал и того меньше. Он попросту не хотел этого знать. Его окрыляла надежда, и я подозревал, что еще одна бессонная ночь только укрепит ее…
Перед обедом мы зашли с ним в профессорскую. Там уже сидело четыре человека — Деспард-Смит, Гетлиф, Найтингейл и Калверт, — но беседа у них явно не клеилась, и они напряженно молчали. Мы сразу ощутили эту неловкую напряженность. Можно было подумать, что они разговаривали о Джего и замолчали, когда он вошел в профессорскую, но я сразу понял, что дело не в этом: их сковала напряженная усталость, неизменно охватывающая людей, если им приходится пассивно дожидаться результатов длительной и упорной борьбы. Приугасла даже неистребимо насмешливая веселость Роя. Обедали мы тоже молча; во главе стола восседал Деспард-Смит, по-всегдашнему напыщенно-важный и ничуть не похожий на вчерашнего озлобленного, возбужденного алкоголем старика.
Вскоре в трапезную ворвался сияющий от счастья Льюк. Он сел рядом с Калвертом, мгновенно выхлебал тарелку супа, а потом поднял голову и одарил нас всех доброжелательнейшей улыбкой. Он именно сиял от счастья — каждая черта его милого лица искрилась безудержной радостью, которая растопила лед нашего угрюмого молчания.
— Ну, поделитесь с нами вашими успехами, — помимо воли широко улыбнувшись ему в ответ, сказал я.
— Я добил эту штуковину! Представьте себе — добил!
— И что же вам удалось выяснить? — спросил его Гетлиф.
— Да в том-то и дело, что я добил ее окончательно, Гетлиф! Полностью! Я теперь знаю, как обстоят дела с медленными нейтронами! Точно знаю!
— Вы уверены? — усомнился Гетлиф.
— Разумеется, уверен! — воскликнул Льюк. — Неужели вы думаете, что я стал бы трепаться? Уверен на все сто!
Фрэнсис принялся дотошно расспрашивать его, и несколько минут мы слышали малопонятные нам слова — «нейтроны», «столкновение», «торможение», «альфа-частицы»… Гетлиф хмурился, не в силах подавить зависть и надеясь, как мне казалось, обнаружить ошибку в рассуждениях Льюка. Но Льюк, не замечая его враждебной настороженности — сегодня он всех считал друзьями, — отвечал ему с пулеметной быстротой и обстоятельностью человека, который прекрасно понимает суть дела; он увлекся, непрерывно сыпал проклятьями, однако даже мне, профану, было ясно, что его ничуть не затрудняют вопросы Гетлифа. Через несколько минут сомнения Гетлифа рассеялись: он перестал хмуриться, а потом восхищенно улыбнулся. Его собственный недюжинный талант позволял ему радоваться успехам коллег; Льюк, по всей вероятности, сделал крупное открытие, и Гетлиф бескорыстно восхищался им, не скрывая улыбки зрелого мастера, который слушает юного, но блестящего соперника.
— Прекрасная работа! — воскликнул он. — Просто замечательная! Давненько я не слышал о такой превосходной работе!
— Да, ничего себе работенка, — даже не пытаясь казаться скромным, гордо проговорил раскрасневшийся от радости Льюк.
— Вам, я вижу, удалось сделать замечательное открытие, — сказал Льюку Джего; он слушал разговор физиков так внимательно, как будто надеялся утопить свою тревогу в уверенной радости молодого исследователя. — Я, конечно, не понял вашей тарабарщины, но Гетлиф слов на ветер не бросает, это известно всем.
— Да, великолепная работа, — авторитетно подтвердил Гетлиф.
— Вы не представляете себе, как я рад за вас, Льюк! — воскликнул Джего.
Я случайно посмотрел на Найтингейла — он сидел, пристально глядя куда-то в сторону.
— Когда же вам стало ясно, что вы сделали это открытие? — спросил Льюка Джего.
— Да понимаете, мне показалось, что я добил эту штуковину еще на прошлой неделе, — ответил Льюк, употребляя совсем иные выражения, чем Джего. — Но мне мерещилось, что я ее добил, уже раз двадцать, а потом оказывалось, что ничего у меня не вышло. Правда, в этот раз я был почти уверен. Ну а чтобы увериться окончательно, я торчал в этой треклятой лаборатории буквально день и ночь. Вот почему я не мог остаться в понедельник на собрании, — приветливо объяснил он Деспарду; тот мрачно кивнул головой.
— Это когда мы «держали совет», — объяснил Деспарду Калверт.
— Ну и вот, значит, мне уже и тогда было почти ясно, что все в ажуре. Ясно-то оно ясно, да у меня столько раз за последние месяцы вся работа шла коту под хвост, что мне не верилось. Я с тех пор почти что не спал. Я решил не отступаться, пока не пойму окончательно — вышло у меня или нет. До чего же это здорово — когда у тебя начинает получаться интересный опыт! — звонко воскликнул он. — Ну… вроде как с женщиной: ты инстинктивно чувствуешь, что и как надо делать. Тут уж не ошибешься. Тут уж точно знаешь: больше эта старая шлюха-природа тебя не облапошит!..
Льюк откинулся на спинку кресла — усталый, взволнованный, радостно раскрасневшийся. Гетлиф понимающе улыбнулся ему, Джего громко расхохотался, а Рой подмигнул мне — с Льюка слетела вся его осмотрительная сдержанность — и заговорил с Деспардом, чтобы отвлечь его внимание.
В профессорской Джего заказал бутылку вина: «Чтобы отметить знаменательное открытие самого молодого члена Совета», — сказал он. Услышав, что Джего заказывает вино, Найтингейл поспешно ушел, и ему не пришлось чествовать «самого молодого члена Совета». Деспард-Смит чопорно поздравил Льюка, а потом выпил портвейна — «за успех нашей молодежи». Льюк закурил толстенную сигару, и было не трудно заметить, что он немного опьянел: его выдавала блаженная, не слишком осмысленная улыбка. Джего отечески улыбнулся ему, тоже взял сигару — хотя я ни разу не видел, чтобы он курил, — и, попыхивая сигарами, они принялись толковать о звездах: молоденький румяный крепыш, который, быть может, переживал самый счастливый день в своей жизни, и пожилой, изнервничавшийся, исстрадавшийся мужчина. До выборов оставалось тридцать шесть часов.
Мы с Гетлифом оставили их вдвоем и вышли во дворик. Мне захотелось пригласить его к себе, но я вспомнил, как он сказал однажды, что ему надо спешить домой, и промолчал.
— Он сделал замечательную работу, — сказал Гетлиф.
— Я уж понял.
— Тебе трудно понять, насколько это значительная работа, — возразил Гетлиф. И после паузы добавил: — Она значительней, чем все, что я до сих пор сделал. Гораздо значительней.
Его признание было обезоруживающе откровенным и по-донкихотски гордым; пытаясь замаскировать свое смущение иронией, я сказал:
— Нам с тобой тоже не помешала бы удача. А то эти мальчишки захватывают все призы. Я вот сравниваю себя с Роем Калвертом и вижу, что он опередил меня в работе лет на двадцать.
Мы уже подошли к главным воротам; остановившись под центральным фонарем, Гетлиф рассеянно улыбнулся мне и проговорил:
— Ладно, если уж быть откровенным, так до конца.
— Это ты о чем?
— Мне очень понравился сегодня Джего. Я его, по-видимому, недооценивал.
— Да ведь еще не поздно, — сразу же отозвался я. — Если ты за него проголосуешь…
Но Гетлиф покачал головой.
— Нет, Льюис, я проголосую за Кроуфорда, — сказал он. — И уверен, что буду прав.
Последний день перед выборами — девятнадцатое декабря — тянулся бесконечно долго. Утром ничего не случилось; ко мне зашел Рой, и, лениво перебрасываясь словами, мы напряженно ждали боя часов: пятнадцатиминутные интервалы казались нам неимоверно длинными. Дождя с утра не было, но небо сплошь закрывали серые тучи. Перед ленчем мы прогулялись по городу, Рой купил еще несколько подарков, а потом ушел, и я остался один.
Вскоре ко мне поднялся Браун. Я очень ему обрадовался: разговаривать с ним было куда приятней, чем делать перед самим собой вид, что читаешь. Но в его первом вопросе прозвучала зловещая тревога:
— А Кристла у вас, значит, нет?
— Он ни разу не заходил ко мне после собрания, — ответил я.
— Мне кажется, что до выборов нам нужно поговорить еще раз. Я заглянул к нему домой, но мне сказали, что он с утра отправился на прогулку.
Я посмотрел в окно — по стеклу барабанили первые капли дождя.
— Да, неподходящий день для прогулок, — сказал я.
— Потом я наведался в его служебную квартиру, — проговорил Браун, — и у меня создалось впечатление, что сегодня он там даже не появлялся.
— Чем же он, по-вашему, занят?
Браун сокрушенно покачал головой.
— Боюсь, что он никак не может решить, за кого ему проголосовать.
Вот почему Браун разыскивал Кристла: он надеялся, что сумеет на него повлиять, надеялся, что, воззвав к их дружбе, сумеет убедить его остаться верным Джего. В этот последний день перед выборами Браун просто не мог думать о чем-нибудь другом. Он знал не хуже меня, к какому решению склоняется Кристл. Но Браун был политиком до мозга костей и не терял надежды на победу, даже если всем другим положение казалось безнадежным. Когда Кристл предложил ему баллотироваться в ректоры, он подумал, что окончательно проиграл, но теперь опять был готов бороться до самой последней минуты. Считая, что Кристл не может решить, за кого ему проголосовать, он собирался использовать все свое влияние, чтобы заставить его проголосовать за Джего.
— Мне очень хочется найти его, — сказал Браун, глядя на меня своими зоркими, пронзительными глазами.
— Если он появится, я обязательно извещу вас.
— Я буду вам очень благодарен, — проговорил Браун. — Ну, а в крайнем случае я зайду к нему домой поздно вечером.
Он держался как-то особенно спокойно и просто. Если его и выбили из колеи последние события, то он этого не показывал: когда ему бывало не по себе, его плавная, размеренная речь замедлялась еще сильней, он сводил все явления жизни к легкообъяснимым схемам и черпал в этой нарочито заземленной простоте необходимое ему душевное равновесие.
— Мне, пожалуй, пора идти, — сказал Браун. — Я буду у себя, в служебной квартире. Мне надо написать несколько писем стипендиатам. Впрочем, вот еще что. Вы случайно не разговаривали сегодня с Джего?
Я сказал, что он заходил ко мне накануне.
— И в каком он был состоянии?
— Надеялся на победу. Вернее, твердо верил в победу, и это меня немного встревожило.
— Я понимаю, о чем вы толкуете. Он был у меня сегодня утром, мы разговаривали около часа. Он все такой же. Я попытался его предостеречь, но из этого ничего не вышло.
— А если его прокатят…
— Если его прокатят, он не оправится от этого удара до самой смерти.
Браун нахмурился и добавил:
— Очень печально сознавать, что, если бы Кристл не мудрствовал, мы все могли бы твердо надеяться на победу. Да, это очень грустная мысль.
Когда Браун ушел, я отправился к Рою пить чай. Вернувшись к себе — под проливным дождем, который зарядил, видимо, надолго, — я сел у камина и решил не думать о выборах и никуда не выходить до самого обеда. Однако через полчаса ко мне явился Кристл.
— Добрый день, Элиот, — холодно и словно бы свысока проговорил он. На нем был плащ — но почти сухой — и чистые башмаки. Вряд ли он сегодня долго гулял, подумалось мне.
— Мне надо с вами поговорить.
Я предложил ему сесть, однако он даже не снял плаща.
— Я очень спешу. Мне надо поговорить и с Брауном. — Никогда он еще не был со мной таким бесцеремонным.
— Браун в своей служебной квартире, — сказал я.
— Да-да, мне надо немедленно зайти к нему. У меня нет времени. Я не могу долго разговаривать ни с вами, ни с ним. — Он смотрел на меня холодно, самоуверенно и враждебно. — Я решил проголосовать за Кроуфорда. Он лучше Джего справится с обязанностями ректора.
Слова Кристла меня ничуть не удивили — как и всякая весть, которую ждешь с неприязнью или страхом.
— Нас втянули в прискорбный спектакль, — сказал он. — Уверяю вас, Элиот, мы могли сделать серьезнейшую ошибку. Хорошо еще, что я вовремя опомнился. Мы едва не проглядели настоящего ректора. Меня уже давно это тревожило. Кроуфорд — тот человек, который нам нужен.
Я начал спорить, но Кристл оборвал меня:
— У меня нет времени на дискуссии. Мне нравится Кроуфорд. Я зашел к нему сегодня утром. Мы провели вместе весь день. У него правильные взгляды на наше сообщество. Он будет прекрасным ректором. Я очень доволен сегодняшним днем.
— Мне помнится, вы говорили…
— К сожалению, у меня нет времени на дискуссии, Элиот. Меня с самого начала беспокоили эти выборы. Все это весьма прискорбно. Я должен был опомниться гораздо раньше.
— Разве так можно — предупреждать своих союзников, что вы переходите на сторону врага, всего за день до выборов? — с возмущением воскликнул я.
— Меня втянули в вашу партию почти насильно! — огрызнулся Кристл.
— Сейчас это неважно! Вы обязались поддержать Джего. Браун знает о вашем решении?
— Я не хотел извещать Джего до разговора с Брауном. Мне придется объяснить ему, почему я решил проголосовать за Кроуфорда. А ведь совсем недавно мы понимали друг друга без всяких объяснений. Да, прискорбно. Ну, ничего не поделаешь. — Он пристально посмотрел на меня. — Надеюсь, вы понимаете, что я извещу Джего? Он бы не справился с обязанностями ректора. Даже через сотню лет. Я спасаю колледж от непоправимой ошибки. Сейчас вам кажется, что вы правы, но потом вы сами будете меня благодарить.
Он не снимал плаща, не садился, но разговаривал со мной довольно долго. Ему не хотелось встречаться с Брауном, он был бы рад уклониться от этого объяснения — не потому что боялся его, как боятся иные слабовольные люди противостоять человеку с сильной волей, а потому что был мягкосердечным и не хотел расстраивать друга, да еще потому, что чувствовал себя виноватым перед ним. Как Джего ненавидел ту дорогу, по которой он шел, подгоняемый честолюбием, и которая шаг за шагом привела его к необходимости унизиться перед Найтингейлом, так Кристл ненавидел путь компромиссов, приведший его — незаметно, но неумолимо — к ссоре с другом и нарушению взятых на себя обязательств. Все получилось как бы само собой. Злобно оправдываясь, он сказал, что потом мы будем его благодарить. Он чувствовал раздвоенность с самого начала и поэтому соглашался на компромиссы. Он не был хозяином положения — вот что особенно сильно раздражало его и настраивало против друга.
Ему никогда не нравился Джего, и он согласился поддерживать его только ради Брауна. А потом, из-за любви к власти, принялся искать обходные пути. Он заставил кандидатов пообещать, что они проголосуют друг за друга. И все же его одолевали сомнения. Не слишком ли часто он уступает Брауну? Его дружеская привязанность была искренней и сердечной, но лишаться власти — даже ради дружбы — ему, разумеется, не хотелось. Верно ли он поступил, согласившись поддерживать Джего, потому что тот нравился Брауну? Правильный ли Браун сделал выбор?
Теперь-то Кристл был твердо уверен, что Джего нельзя пропускать в ректоры: он мешал бы Кристлу властвовать и проводить реформы в колледже. Под управлением Джего колледж наверняка не приумножил бы своих богатств и не приобрел бы солидной репутации.
Время шло, и эта мысль все сильнее угнетала Кристла. Ему бывало легко только на совещаниях с нашими противниками: вступая с ними в соглашения, заставляя основных кандидатов проголосовать друг за друга или подыскивая компромиссную кандидатуру, он ощущал свою реальную силу. Всякий раз, когда ему приходилось договариваться с ними, он чувствовал, что судьба колледжа зависит от него. Да, только на этих совещаниях он и становился самим собой!
Интересно, думал я, в какой степени нынешнее решение Кристла продиктовано уязвленным тщеславием? Могло ли так быть, что он смертельно оскорбился, когда Джего стал защищать Винслоу и высмеивать дар сэра Хораса, могло ли так быть, что этот поступок Джего переполнил чашу его терпения и он решился наконец перейти в лагерь наших противников? Самолюбие, зависть и тщеславие — вот три кита, на которых держится человеческий эгоцентризм, и, проживая в каком-нибудь сообществе достаточно долго, нельзя не заметить, что эти чувства почти всегда доминируют над всеми остальными. Не поддерживалась ли моя собственная неприязнь к Кроуфорду в какой-то степени тем, что однажды он назвал меня несостоявшимся адвокатом?
Я не знал — да не знаю и сейчас, — когда Кристл признался самому себе, что не станет голосовать за Джего. Наверняка не сразу — хотя давно, очень давно, бессознательно вступил на ту дорогу, которая привела его к сегодняшнему решению. Договариваясь с нашими противниками заставить кандидатов проголосовать друг за друга, он, по всей вероятности, искренне верил, что борется за победу Джего. Он не скрывал от меня и Брауна, что борется без всякого энтузиазма, а между тем его подсознательная неприязнь к Джего постепенно усиливалась. Но в то время он еще, видимо, думал, что проголосует за Джего. Даже сколачивая оппозиционную группу, он собирался проголосовать за Джего — если нам не удастся найти компромиссного кандидата. Он, должно быть, верил этому еще семнадцатого декабря, когда пришел к Брауну, чтобы предложить ему баллотироваться в ректоры. Да, он верил этому, однако люди порой искренне верят в свои намерения, зная в глубине души, что никогда их не осуществят. Мне кажется, что именно так и вел себя Кристл после похорон Ройса: он думал, что если мы не найдем компромиссного кандидата, то он проголосует за Джего, а в глубине души, не признаваясь себе, знал, что этому не бывать.
И лишь за двое суток до того, как он объявил мне о своем решении, ему стало ясно, что он не собирается голосовать за Джего. Он попытался выдвинуть кандидатуру Брауна, чтобы освободиться от своих обязательств. Но Браун решительно отказался баллотироваться в ректоры, а другого компромиссного кандидата мы не нашли. Нам пришлось вернуться к тому, с чего мы начали — Джего против Кроуфорда, — и Кристл был загнан в ловушку. За три дня до выборов он посмотрел наконец правде в глаза. Внезапно все стало на свои места. С чувством облегчения и освобождения он понял, что проголосует за Кроуфорда. Он подсознательно стремился к этому с самого начала.
Позже, когда мне довелось столкнуться с «большой» политикой и стать свидетелем борьбы между лидерами партий, я не раз изумлялся, как все это похоже на «малую» политику в колледже. Признанные политические вожди, не менее целеустремленные и властные, чем Кристл, шли путем постоянных компромиссов, не понимая до поры до времени, что обманывают самих себя: они, как им казалось, поступали разумно и практично, действовали, руководствуясь здравым смыслом, сколачивали коалиции, вступали в переговоры с противниками — и все это только для того, чтобы скрыть от самих себя свою раздвоенность. Я видел, как люди переходят на сторону противников, отрекаются от своих вождей и горячо защищают чужих — все для того же. Чем уверенней они утверждают, что добиваются конкретных, практических целей, тем яснее видны — так мне иногда казалось — их подспудные побуждения, которых сами-то они не видят.
Я нередко замечал, что люди вроде Кристла — их обыкновенно называют практичными — ведут себя менее последовательно, чем люди чудаковатые, похожие на Роя Калверта или Джего. Кристл был уверен в своей глубочайшей практичности — и не уходил сейчас от меня, чтобы хоть на несколько минут оттянуть неизбежное объяснение с Брауном; наблюдая за ним, слушая его резкие, но маловразумительные реплики, я отчетливо видел, какие разноречивые чувства обуревают его… а вместе с тем назвать его непрактичным было бы очень наивно.
Да, в определенном смысле он вел себя на редкость практично. Он понимал, что, если ректором станет Кроуфорд, внутренняя жизнь колледжа почти не изменится. Он дорожил своей скромной властью декана и хотел участвовать в управлении нашим сообществом. А под руководством Джего жизнь колледжа обязательно должна была измениться. Горделивое негодование Джего, когда Найтингейл потребовал, чтобы ему пообещали должность наставника, неистовая ярость в ответ на «ультиматум шестерых», презрение к богатству и богатым — все это Кристл замечал и учитывал. Замечал как человек, которому не нравится Джего, а учитывал как политик. Он понял, что под управлением Джего власть декана в колледже лет через пять полностью сойдет на нет. И был совершенно прав.
Он все еще не мог заставить себя уйти — стоял в плаще перед моим камином и молчал. Потом вдруг буркнул:
— Пойдемте-ка со мной, Элиот. Я должен предупредить Брауна. А он наверняка захочет с вами посоветоваться.
Я отказался.
— Мне нечего ему посоветовать, — сухо проговорил я. Меня по-настоящему разозлило предложение Кристла: с какой стати я буду облегчать ему жизнь?
— Я должен предупредить Брауна. Мне надо идти, — сказал Кристл, не двигаясь с места.
— Вам надо было предупредить его полгода назад.
— К сожалению, я ничего не могу возразить вам, Элиот, — проговорил Кристл. — Что ж, мне пора. Вы бы все же зашли к нему через несколько минут. Он наверняка захочет с вами поговорить. Вы ведь и сами прекрасно это знаете. А мне сразу же придется уйти. Как только я скажу ему. У меня еще масса дел.
Кристл ушел. Через полчаса я отправился к Брауну. Когда я, постучавшись, открыл дверь, Браун сидел в своем любимом кресле возле камина и хмуро глядел в огонь. Кристл, в расстегнутом плаще, стоял спиной к камину; на его лице с опущенными уголками губ застыло угрюмое и обиженное выражение. Мне показалось, что они молчат уже довольно давно.
— Вы, насколько я понимаю, предугадывали, что это должно случиться? — не сразу спросил меня Браун.
Я ответил, что предугадывал.
А спустя несколько секунд на лестнице послышались торопливые шаги, и в гостиную вбежал Джего — лицо у него было серое, но в первое мгновение мне показалось, что он улыбается.
— Добрый вечер, Браун, — сказал он и тотчас повернулся к Кристлу. Нет, это была, конечно, не улыбка, а гримаса отчаяния. — Именно вас, Кристл, я и хотел разыскать, — проговорил он. — Мне обязательно надо кое-что выяснить. Эта записка, которую вы мне прислали, — я хотел бы точно знать, что вы имеете в виду.
— Так вы, значит, уже написали Джего, — медленно и внешне совершенно спокойно сказал Браун. — А я-то думал, что прежде всего вы пришли ко мне.
Кристл стоял, низко опустив голову.
— Я отправил записку, а потом пошел к вам, — проговорил он.
Мне показалось — показалось или так оно и было? — что несколько секунд никто из них не шевелился. Браун сидел в кресле, сложив руки со сплетенными пальцами на животе, Кристл стоял у камина, низко опустив голову, так что его подбородок упирался в грудь, а Джего, все с той же застывшей гримасой отчаяния на лице, которую я принял сначала за улыбку, остановился в ярде от Кристла.
— Значит, я ошибся, — сказал Браун.
— Многие из нас ошиблись! — гневно воскликнул Джего. — Да и неудивительно! Я, правда, и раньше замечал веселенькие поступки…
Кристл поднял голову и спокойно, холодно посмотрел на Джего. Я не знаю, что произошло между бывшими друзьями до моего прихода, однако едва ли Кристл говорил много: мне думается, он не стал ничего объяснять, а просто объявил Брауну о своем решении.
— Я не намерен слушать ваши выговоры, — оборвал он Джего.
— По-моему, я имею право сказать все, что думаю! — воскликнул тот.
— Каждый из нас имеет право сказать все, что он думает, — проговорил Кристл.
— Только вряд ли это нужно, — спокойно заметил Браун.
Услышав этот рассудительный, предостерегающий голос, Джего нахмурился, а потом вдруг заговорил с Кристлом сдержанно и почти дружелюбно.
— Мне кажется, мы всегда понимали друг друга, — сказал он. — Мы оба знаем, что вы поддерживали меня не за мои достоинства, а просто выбрали из двух зол — из двух неприятных вам кандидатов — наименьшее. Должен вам признаться, что мне не слишком нравился такой сторонник, но по крайней мере никто из нас не притворялся. Мы трезво оценивали наши отношения и неплохо ладили. Правильно?
— В общем правильно, — отозвался Кристл. — Но я…
— А о частностях всегда можно договориться! — воскликнул Джего. — Мы с вами заключили рабочее соглашение… для меня, как я уже сказал, не слишком лестное. Мы оба понимали, что у нас мало общего. И все же сумели найти общий язык. Вам нравился мой соперник еще меньше, чем я, — вот что нас объединило. И до сих пор это нас вполне устраивало. Так неужели мы не можем сохранять благоразумие еще несколько часов.
— Что вы имеете в виду?
— Завтра утром все уже будет позади. Так стоит ли идти на поводу у своей раздражительности? Я знаю — вас вовсе не радует, что я стану ректором. Но ведь мы оба знали об этом с самого начала. Кристл, я прекрасно понимаю, что в глубине души мы не жалуем друг друга. Нам незачем притворяться — так будет всегда. Но мы оба мирились с этим почти год. Нельзя потворствовать своим личным симпатиям и антипатиям, когда решается судьба всего колледжа. Я готов договориться с вами о любых частностях наших будущих взаимоотношений. Я призываю вас, Кристл, — обдумайте свое решение еще раз!
— Это бесполезно.
— Я призываю вас — обдумайте свое решение еще раз! — с лихорадочной настойчивостью воскликнул Джего. — Мы можем детально разграничить наши обязанности. Я готов оставить некоторые дела в вашей компетенции. Это не устранит наших разногласий, но позволит нам избежать наихудшего…
— Что же вы считаете для меня наихудшим?
— Победу Кроуфорда.
— Вы ошибаетесь, Джего, — покачав головой, сказал Кристл.
— В каком смысле?
— В прямом. Я хочу, чтобы Кроуфорд стал ректором. Раньше не хотел. И был не прав. Он прекрасно справится с ректорскими обязанностями.
Джего слушал — и слышал — Кристла, но не понимал. Его лицо все еще походило на маску отчаяния с примесью злобы и — это было почти страшно — надежды. Так человек, получивший письмо с трагической вестью, читает слова, но не сразу постигает их истинное значение, и какое-то время его лицо не меняется. До Джего еще не дошел смысл сказанного Кристлом.
— Вы, так же как и я, знаете, — проговорил он, — что наихудшее для нас обоих — это победа Кроуфорда?
— Вы ошибаетесь, Джего.
— Вас не пугает победа Кроуфорда?
— Ничуть.
— Вам не кажется, что Кроуфорд…
— Простите, Джего, — прервал его Кристл, — но вы, вероятно, меня не поняли. Я считаю, что Кроуфорд будет хорошим ректором. У вас есть достоинства, которых нет у него. Я всегда это говорил и не отрекаюсь от своих слов…
Теперь он все время смотрел на Джего — твердо, с полной уверенностью в своей правоте, но очень по-доброму.
— …Однако это не меняет дела, — после паузы сказал он. — Мне не хотелось продолжать, да, по-видимому, придется. У вас есть достоинства, которых нет у Кроуфорда, но в общем и целом он лучше, чем вы, справится с обязанностями ректора.
Джего издал придушенное восклицание. Он понял наконец Кристла, и его надежда угасла.
— Не надо так расстраиваться, Джего, — с грубоватым, но искренним участием проговорил Кристл. — Далеко не каждый человек может справиться с ректорскими обязанностями. И вовсе не лучшие…
— А теперь вы хотите унизить меня вашим сочувствием, — спокойно и негромко заметил Джего.
Всегда бледные щеки Кристла порозовели. Сейчас он и правда сочувствовал Джего — впервые с начала предвыборной кампании, — потому что тот был окончательно побежден и уже ощутил горечь стыда и отчаяния.
— Вы никогда не верили в добрые чувства, — мгновенно ожесточившись, буркнул Кристл. — И, может быть, именно поэтому у вас так мало сторонников.
— Я считаю, что этот разговор надо прекратить, — твердо сказал Браун.
Они стояли лицом к лицу. На мгновение мне показалось, что сейчас они начнут выкрикивать взаимные оскорбления, осуждая друг в друге то, что каждый из них не мог принять…
Но они промолчали. Возможно, их образумила реплика Брауна. Они стояли лицом к лицу — мрачный, решительный Кристл и обуреваемый быстро нараставшим отчаянием Джего; Кристл отвернулся первым.
— Я иду в трапезную, — объявил он.
— Меня ждут к обеду дома, — проговорил Браун.
— Тогда до завтра, — сказал Кристл. — Увидимся в церкви.
Браун кивнул. Кристл коротко попрощался с нами и ушел.
Джего стремительно, словно не зная, куда себя деть, подошел к кушетке и обессиленно рухнул на нее.
— Вот, значит, и все, — проговорил он.
— Видимо, так, — ровным голосом сказал Браун. — Если только не случится какой-нибудь неожиданности… а я на вашем месте не стал бы этого ждать.
— Я и не жду, — отозвался Джего.
— Похоже, что с этим необходимо примириться, — сказал Браун. — Надеюсь, вам не нужно объяснять, как сильно огорчены ваши друзья.
— Да, очень горько, — пробормотал я.
— Большое спасибо, — обронил Джего, думая о чем-то другом. И вдруг с мучительной болью воскликнул: — Но как я навалю это на Элис? Как смогу вынести ее страдания?
Мы с Брауном промолчали. Джего поджал ноги, повернулся и неподвижно скорчился на кушетке. Зазвучал колокол, возвещающий обед.
— Я не могу идти в трапезную, — простонал Джего. — Не хочу, чтобы они пялили на меня глаза.
— Это вполне понятно, — сказал Браун.
— А мне вот совершенно непонятно, как я и вообще-то останусь теперь в колледже! — воскликнул Джего. — Ведь здесь все будет напоминать мне о моем позоре.
— Я сейчас скажу банальность, — проговорил Браун, — но время действительно залечивает любые раны.
— У меня нет сбережений! — выкликал Джего. — Я слишком стар, чтобы менять жизнь! А здесь каждый человек… каждый взгляд будет напоминать мне о моем позоре!
Он добавил:
— Видеть, как другой переселяется в Резиденцию… Называть его ректором…
Разговор Джего с Брауном не был похож на диалог. Джего выкрикивал две-три довольно бессвязные фразы, а потом на несколько минут умолкал. Ему открывались все новые последствия грядущей кроуфордовской победы, и слушать его было очень тяжело. Когда об этом узнают наши противники? А может быть, они уже празднуют в трапезной свою победу? Когда об его поражении станет известно в университете? А может быть, уже известно? Кто из его врагов порадуется первый? Зачем он согласился выдвинуть свою кандидатуру?..
Его отчаяние было так велико, что он накинулся на Брауна:
— Зачем вы обрекли меня на эти унижения? Ни один человек не заставлял меня так страдать!
— Я неверно оценил обстановку в колледже, — сказал Браун. — Это, конечно, непростительная ошибка.
— Вы не имели права рисковать счастьем ваших друзей!
— Меня всю жизнь будет мучить совесть, Пол, — с глубоким раскаянием проговорил Браун, не пытаясь отвергать обвинений Джего.
А тот несколько минут молчал, потом внезапно сел и пристально посмотрел на нас.
— Я хочу задать вам один вопрос, — сказал он. — Вы уверены, что этот человек наберет завтра утром абсолютное большинство голосов?
— Уверен, Пол. Если мы вообще можем быть в чем-нибудь уверены, — ответил Браун.
— Как же это так? — воскликнул Джего. — Почему я должен за него голосовать? Почему должен отдавать ему победу? Меня втравил в это Кристл. Так почему же теперь-то я должен ему подчиняться?
— Вы должны сдержать свое слово, — сказал Браун. — Мне никогда не нравилась эта затея, но вы дали слово и должны его сдержать.
— Ну, а это уж мне решать — должен я или не должен!
— Разумеется, — по-прежнему совершенно спокойно сказал Браун. — Но я надеюсь, что вы решите его сдержать. Иначе ваши противники объявят, что Кроуфорд в подобных обстоятельствах свое слово сдержал бы, а значит, они с самого начала были правы.
— И вы тоже теперь считаете, что они с самого начала были правы?
— Я, как и раньше, глубоко убежден, что они ошибаются.
— Даже сейчас, когда узнали, что я готов нарушить свое слово.
— Я знаю, что иногда вас обуревают искушения, от которых я, по счастью, избавлен. Но я, кроме того, знаю, что вы умеете с ними справляться.
— Вы настоящий друг, Артур, — с внезапно проснувшейся благодарностью проговорил Джего.
Он посмотрел на нас измученными глазами и сказал:
— Выходит, завтра утром я должен сам отдать победу Кроуфорду. И этим я тоже обязан Кристлу. Я знаю, вы считали его своим другом, Артур, но, по-моему, он гнуснее их всех.
— Я понимаю ваши чувства, Пол, — проговорил Браун, — однако вы не правы.
— Неужели вы даже теперь готовы ему доверять?
Браун улыбнулся грустно, иронично и мудро, этой улыбкой он дал нам почувствовать, что будет доверять Кристлу так же осторожно, как и раньше. Браун неплохо изучил своих друзей и прекрасно знал, что они всего лишь люди, а поэтому от них можно ожидать и предательства, и беззаветной преданности. Люди всегда остаются людьми. Понимая это, Браун никогда не падал духом, но в его спокойном оптимизме я не раз замечал оттенок грустной иронии.
— А как же вы-то будете теперь здесь работать? — спросил его Джего.
— Пол, — мягко ответил ему Браун, — мне было очень важно добиться вашего избрания, и я не смог этого сделать. Вы, безусловно, имеете право меня обвинять, но не забывайте, что и мне первое время будет здесь не так-то легко. Меня глубоко огорчают наши разногласия с Кристлом. И мне очень тяжко сознавать, что ректором станет Кроуфорд. Короче, если не считать вас, я больше, чем кто бы то ни было, удручен нашим поражением.
— Это же очевидно, — поддержал я Брауна.
— Но я не собираюсь удаляться в пустыню, — проговорил Браун. — Нам не повезло, к тому же мы далеко не лучшим образом вели предвыборную борьбу, и я никогда не прощу себе ваших мытарств. Но это случилось, Джего, и с этим необходимо смириться. Мы не дети, и нам придется ладить с нашими коллегами, потому что работать мы будем вместе.
— Что же касается меня, — сказал он, — то я постараюсь как можно быстрей восстановить в колледже мирную рабочую атмосферу. Я понимаю — на это потребуется время. К сожалению, года два-три мы наверняка будем разъединены.
Джего глянул на своего самого последовательного приверженца. Каждый из них переживал поражение по-своему. Последние слова Брауна были для Джего пустым звуком: они не имели отношения к его несчастью. Джего чувствовал себя беспредельно одиноким.
Браун видел, что Джего невыносимо страдает, но больше не утешал его. Он сделал все, что мог. Он сказал мне:
— Я всегда говорил, что результаты выборов нельзя предрешать заранее. Вы ведь, наверное, помните мои предостережения? К несчастью, я оказался прав.
Он искренне сочувствовал Джего, очень тяжело переживал собственное поражение, и все же — я уверен в этом — ему было приятно, что он оказался таким дальновидным.
Зазвонил телефон. Жена Брауна спросила его, почему он опаздывает к обеду. Браун сказал, что ему совестно бросать сейчас Джего, но я пообещал отвести его к себе и накормить.
Джего сидел у камина. Отблески пламени временами освещали его лицо, сглаживая тяжелые, резкие морщины. Он глядел в огонь и отрешенно молчал. Я выкурил сигарету, потом другую. А потом тихонько, как если бы он спал, вышел из комнаты и спустился в кухню — посмотреть, чем я смогу его накормить.
Еды у меня почти не было — об этом позаботился Бидвелл. Все же я обнаружил хлеб, немного сыра и масла, а в маленькой баночке — к своему удивлению — немного икры (подарок одного из учеников), которая, видимо, не понравилась Бидвеллу.
Поставив поднос на столик возле камина, я сходил за бутылкой виски и стаканчиками. Когда я вернулся, Джего уже начал есть.
Он ел сосредоточенно, истово и жадно, словно после многодневной голодовки. И упорно молчал — только благодарил меня, если я подливал ему виски или протягивал нож. Съев половину булки и большой кусок сыра, он посмотрел на меня с юношески наивной улыбкой.
— Большое спасибо, — проговорил он.
И опять улыбнулся.
— До сегодняшнего вечера, — сказал он, — я мечтал устроить после выборов банкет для своих друзей. Разумеется, мне пришлось бы сделать это втайне от наших бывших противников. Им нельзя… было бы очень скверно, если б мы напомнили им, что еще недавно колледж был разделен на враждующие партии. А все-таки банкет для своих друзей я устроил бы непременно.
Джего говорил спокойно и бодро, точно он решил отдохнуть и на время отринул от себя страдания. Мне было ясно, что он все еще надеется, все еще не прочувствовал до конца, что банкета не будет. Я знал по собственному опыту, как медленно человек осваивается с жестокой действительностью. Он предвкушает радость и, в последнюю минуту лишившись ее, долго не может с этим свыкнуться. Но вспышки иллюзорной надежды только оттеняют его мрачное отчаяние. Через несколько минут наивная улыбка Джего угасла и он сказал:
— А теперь вот оказывается, что никакого банкета не будет. И я не знаю, как мне вести себя с друзьями. Не знаю даже, остались ли у меня друзья.
Не такой гордый человек гораздо легче перенес бы этот удар, подумал я. Он мог бы довериться друзьям, мог бы найти утешение в их любви, жалуясь им на неудачи или проклиная свою судьбу. Да, любому другому человеку это облегчило бы жизнь, но Джего не разрешал себе раскрываться перед друзьями, никогда не искал у них сочувствия, а тем более жалости. Ему мешала гордость — однако человек часто мечтает получить именно то, что в силу своего характера принять не может. Джего был добр и отзывчив, но сочувственного отношения к себе решительно не переносил. По склонности к драматическим эффектам он мог раскрыться, словно артист на сцене, перед многолюдной аудиторией — и не признавал дружеской близости с каким-нибудь одним человеком. Его не устраивала дружба на равных: он мог дружить только покровительствуя, только свысока. Многие люди ставили ему это в вину — не потому ли, что завидовали его гордости.
— Неужели вы думаете, что нам важно, какая у вас должность? — спросил я.
— Конечно, нет, Элиот, — ответил он. — И все же спасибо вам за эти слова. — Но на самом-то деле мы не были его друзьями. Мы были приверженцами, молодыми людьми, которым он с удовольствием помогал — не больше. «Мой молодой друг» — вот как он назвал бы каждого из нас, если б ему пришло в голову определить для себя наши отношения. Браун, самый полезный и надежный его сторонник, под это определение никак не подходил — и Джего было трудно общаться с Брауном. Легко ему было только с теми людьми, которым он протежировал.
— Неужели вы думаете, что мы судим о людях по их должностям? — продолжал я. — Неужели не понимаете, что Калверту и мне безразлично, называют вас ректором или нет?
— Именно это я и хотел от вас услышать, — откровенно признался Джего. Он, по всей вероятности, старательно растравлял свою рану. Ему рисовались картины его будущих унижений — он представлял себе свой позор со сладострастием человека, качающего больной зуб. Еще бы! — ведь его должность отдадут теперь Кроуфорду.
Его должность — он верил в это с наивной беззащитностью ребенка. Его титул достанется Кроуфорду, и ему придется слушать, как мы называем Кроуфорда ректором. Он не забывал об этом ни на секунду. Кроуфорд — вместо него — будет председательствовать на официальных собраниях, Кроуфорд займет его место в трапезной… Ну мог ли он это вынести? Мог ли обедать за одним столом с узурпатором?
А встречи со знакомыми на улицах? Через неделю эту новость узнают все его университетские коллеги. Он уже слышал, как они говорят ему — с затаенной издевкой, с безжалостным сочувствием: «Я очень удивился, коллега. У меня не было сомнений, что выберут именно вас». Кое-кто прочитает объявление в газете. Добро бы он надеялся молча! Нет, он не раз проговаривался о своих надеждах. А молва припишет ему и то, чего он никогда не говорил, — со временем эта история украсится пикантными подробностями, обрастет ехидными домыслами. Ну да, это случилось в тот год, когда избрали Кроуфорда, — Джего считал, что ректорство ему обеспечено, и уже заказал мебель для Резиденции, а Кристл опомнился по дороге в церковь и рассказывал потом, что чуть не совершил самую идиотскую в своей жизни ошибку.
Вот как о нем будут вспоминать. И весьма вероятно, что только так: высокой должности он теперь уже никогда не добьется, детей у него нет, выдающихся научных работ тоже…
Время шло, через каждые пятнадцать минут звучали куранты, а Джего, томимый стыдом и отчаянием, неподвижно сидел у камина и глядел в огонь. Он мучился, как юноша, переживающий первую душевную травму, потому что был по-юношески беззащитен перед жизнью.
Когда ранена гордость, человек терзается острее, чем от душевных ран, думал я, сидя рядом с Джего у камина и не умея облегчить его страданий. Но уязвленную гордость время излечивает бесследно, а душевные муки могут ввергнуть человека в пучину отчаяния, из которой ему уже не выбраться таким же, каким он был раньше. Я видел, что Джего именно отчаялся — ни гордость, ни рассудок спасти его не могли.
Сейчас его пугали встречи со знакомыми — но такие раны легко исцеляет время. Легко и бесследно. А вот душевная рана, даже зарубцевавшись, делает человека немного иным и, как правило, обедняет его чувства. В бурном море повседневных житейских забот Джего и раньше вел себя не очень-то уверенно — ему было трудно отстаивать свое место под солнцем среди грубоватых, но по-житейски мудрых людей, среди таких людей он всегда начинал сомневаться в своих силах. Эта неуверенность определяла почти все его поступки, именно из-за нее он не смог добиться известности, которой он, как ему казалось, заслуживал. Очень медленно, с большим трудом обретал он уверенность в своих силах. И все же добился уважения людей — к пятидесяти годам он почти поверил в это. Нынешние выборы стали для него глубоко символичными. Он словно одержимый жаждал победы — избрав его руководителем, коллеги признали бы, что он лучший среди них. Когда Кристл с Брауном предложили ему баллотироваться в ректоры, он вдруг ощутил небывалый прилив уверенности и решил, что это только начало его блестящей карьеры. Он заранее торжествовал.
В нем проснулось честолюбие, и вскоре он люто возненавидел продиктованный честолюбием путь, потому что разочарования, тревоги и унижения возрождали его неуверенность в своих силах. Но ему помогали держаться мысли об его приверженцах и о той высокой должности, которую они для него завоюют. Партией его приверженцев руководили Кристл и Браун — вот что очень подбадривало его и помогало преодолевать внутренние сомнения. Ему не нравился Кристл, у них не было ничего общего, и все же Кристл боролся за его победу — значит, он внушал уважение даже чуждым ему людям! Джего возмущали повадки Кристла, он считал его грубым и примитивным политическим дельцом, однако, даже возмущаясь, он с радостью думал: «Этот человек верит в меня! Этот практичный и ловкий делец хочет, чтобы я стал руководителем колледжа. Если уж даже такие люди верят в мои силы, то почему же я-то должен сомневаться?»
И вот сегодня Кристл отнял у Джего недавно обретенную уверенность. Сможет ли он снова уверовать в свои силы? Теперь ему будет гораздо труднее, чем год назад, когда его увлекло честолюбие и он не раздумывая вступил в борьбу.
Мы молча сидели у камина до одиннадцати часов. В одиннадцать, сразу после того, как отзвонили куранты, Джего опять заговорил о своей жене — в первый раз он вспомнил про нее еще у Брауна.
— А дома меня ждет Элис, — проговорил он. — Мне предстоит обрушить на нее это горестное известие. Я всю жизнь старался не огорчать ее. И вот заставляю глубоко, невыносимо страдать.
— Вы думаете, она не поняла, что стряслась какая-то беда?
— Если и поняла, то ей не будет от этого легче — когда она узнает правду.
— Она выдержит, — сказал я. — Именно потому, что страдать ее заставите вы.
— Это еще страшней.
— Для вас. Но не для нее.
— Если бы беда пришла со стороны, — сказал Джего, — я не стал бы волноваться. Элис всегда необычайно стойко переносила любые невзгоды. Если б колледж сегодня закрылся, а у нас не было бы никаких сбережений, я не задумываясь сказал бы ей об этом, и она ничуть бы не испугалась. Но тут все гораздо хуже.
Я не спросил его — почему.
— Неужели вы не понимаете, — воскликнул он, — что она обвинит во всем себя?
— Ей надо объяснить, что она тут ни при чем, — сказал я. — Мы с Роем растолкуем ей, как было дело.
— Она вам не поверит. Ни одному из вас. — Джего помолчал. — Она и мне, наверно, не поверит.
— Но попытаться-то все-таки стоит, правда?
— Вряд ли кто-нибудь сможет ее переубедить, — вздохнув, сказал Джего. — Обычно она мне верит… пока я не заговариваю о ней самой. Она так и не обрела душевного спокойствия. Может быть, мне нельзя было на ней жениться. Не знаю. Я надеялся дать ей счастье — и не сумел.
— Я понимаю, о чем вы говорите.
— Да, вы-то наверняка меня понимаете, — сказал Джего, и мягкая улыбка стерла на миг маску страданий с его лица.
— А по-моему, ни с кем другим она не обрела бы такого полного счастья, как с вами.
— Я провел с ней самые трудные часы в ее жизни, — сказал он. И с отчаянием добавил: — До сих пор мне удавалось не огорчать ее! Господи, да будь я самым жестоким человеком на свете, я не смог бы ранить ее больней! Я не вынесу этой пытки, не смогу смотреть ей в глаза. Она будет тяжко мучиться, а чем я ее утешу?
Он сидел, подперев подбородок ладонями, и смотрел в огонь. Прошло минут десять. Потом, словно паузы не было, он сказал:
— Да, если б не она, я перенес бы свое поражение гораздо спокойней.
В день выборов я проснулся еще до рассвета. У главного входа слышался стук открываемой и закрываемой двери, во дворике раздавались приглушенные голоса, позвякивали ключи — было шесть часов утра, в это время на работу приходят слуги. Заснуть мне больше не удалось, хотя накануне я лег довольно поздно, потому что пересказывал Рою последние новости. Слуги разошлись, во дворике за моим окном стало тихо, и вскоре по краям жалюзи пролегли светло-серые полоски — начинался рассвет. В комнате постепенно становилось все светлей, а я лежал без сна, слушая равнодушно-бодрый звон курантов, и меня грызла тревога… но тревожиться-то было не о чем, потому что никаких надежд у нас уже не осталось.
Рассвет разгорался; во дворике то и дело слышались шаги — уже не только слуг: я узнал твердую и стремительную походку Кристла. Почему он явился так рано?.. В общем, я искренне обрадовался, когда в комнату на цыпочках вошел Бидвелл. После обычного утреннего приветствия он спросил:
— Так стало быть, сегодня у нас выборы, сэр?
— Да, Бидвелл, выборы.
Он стоял возле моей кровати и плутовато, но почтительно улыбался.
— Нам, конечно, не следует соваться не в свое дело, сэр, — сказал он, — а только мы все равно обсуждали, кто у нас теперь будет ректором.
— Вот как?
— Они, конечно, оба замечательные джентльмены, сэр. Мистер Джего очень видный джентльмен. У нас все слуги говорят, что никто не слышал про него ни одного худого слова. — Он внимательно наблюдал за мной, и лицо у него было спокойное и простодушно-лукавое.
— Мистер Кроуфорд, он тоже очень видный джентльмен, сэр, — поспешил сказать Бидвелл, когда понял, что я ему не отвечу. Он не хотел ошибиться. — У нас говорят, сэр, что они оба очень видные джентльмены. Мы за любого с удовольствием выпьем, сэр, кого бы вы ни выбрали.
Я встал, побрился и надел свой самый строгий костюм. Удивительно, подумалось мне, как покорно мы следуем устоявшимся обычаям — даже те из нас, кто не придает им значения. Дворик перед моим окном казался безрадостным и серым в скудном свете декабрьского утра; на внешний подоконник упал сухой листок. Сегодня Бидвелл рано затопил камин в моей гостиной, и, когда я сел завтракать, пламя было ярким и сильным, хотя воздух в комнате еще не прогрелся.
Я ел без всякого аппетита и рассеянно просматривал газету; меня порадовали только известия из Испании. Вскоре ко мне на несколько минут забежал Рой.
— Поторапливайся, старина, — сказал он. — На это действо опаздывать не полагается.
Рой был одет еще изящней, чем обычно, но почему-то повязал сегодня черный шелковый галстук. «В знак траура», — объяснил он. Я невольно позавидовал его веселой взволнованности: меня одолевало мрачное беспокойство. Он сказал, что встретил во дворике Кристла и попенял ему на его непоследовательность.
— «Это, знаете ли, серьезный недостаток», — говорю. — Рой сделал непроницаемое лицо. — «Этак, — говорю, — жизнь может сделаться совершенно невыносимой».
— А он что? — усмехнувшись спросил я.
— По-моему, ничего не понял.
— Это было не слишком осмотрительно с твоей стороны, — сказал я.
— Именно, — согласился Рой. — Зато получилось весело.
На следующий день Рой уезжал в Италию и побежал на почту, чтобы отправить до выборов телеграмму.
Я подошел к окну и сверил свои часы с часами Резиденции. Было уже без десяти десять. Церковные двери стояли открытыми, и старший привратник в черном цилиндре посматривал на главный вход, готовясь подать сигнал звонарю. Минут через пять, неспешно открыв дверь привратницкой, появился Гей — в университетской шапочке и огромной новой шубе, из-под которой виднелась мантия. Его шея была укутана теплым шарфом, а седая борода казалась только что подстриженной. Шажок за шажком, деловито, но очень медленно продвигался он к церкви. За ним шли оба младших привратника — он, вероятно, заметил, что они маются от безделья, и послал их в церковь. Когда он добрался до середины дворика, зазвонил церковный колокол. Посмотрев на часы, Гей одобрительно и величественно кивнул головой.
Из церкви вышел раскрасневшийся Браун — я понял, что он спешно заканчивал последние приготовления к выборам. Гей кивком головы подозвал его и, увидев, что он двинулся ему навстречу, звонко поздоровался — я услышал голос старика даже через двойные рамы, — а когда они сошлись, энергично пожал ему руку.
Потом, почти одновременно, из второго дворика вышли Кристл с Деспардом, а из двери привратницкой — Винслоу. Колокол призывно звонил. Я накинул мантию — пора было отправляться и мне.
Когда я вошел в церковь, меня встретила глубокая тишина, хотя почти все мои коллеги уже собрались. В нефе стоял длинный стол, покрытый ярко-алой скатертью, которой я ни разу до сих пор не видел; за столом сидели члены Совета: на председательском месте Гей, справа от него Пилброу, слева Деспард и дальше, в порядке старшинства, все остальные наставники. Колокол продолжал звонить; после каждого удара в церкви воцарялась торжественная тишина: для верующих любое церковное собрание было значительным и боговдохновенным, а на неверующих магически действовала внушительная обстановка старинного ритуала.
Спокойно тянулись вверх огоньки стоящих на столе свечей. В тишине особенно резко ощущался вполне земной, но свойственный только церквам смешанный аромат воска, сухого дерева и древних книг. Однако сегодня к этому устоявшемуся аромату примешивался запах помады для волос — недаром борода Гея казалась такой ухоженной, подумал я.
Десяти еще не было; колокол продолжал звонить. За столом было три свободных места: одно слева от меня — там, где должен был сидеть Льюк, второе между Деспардом и Брауном, а третье между Винслоу и Кристлом. Как раз когда я подумал об этом, в церковь медленно и ни на кого не глядя вошел Джего. Он на мгновение остановился, а потом, увидев свое место, сел между Кристлом и Винслоу. Все, как бы не замечая Джего, молчали; но когда он сел, Браун чуть заметно кивнул ему головой и тепло улыбнулся.
Вслед за Джего в церковь вошел Льюк и молча пробрался к своему месту. Когда прозвучал последний удар колокола и куранты начали отбивать десять часов, появился Кроуфорд; быстро, но без суетливой спешки он сел между Деспардом и Брауном.
— Я, кажется, пришел последний, — посмотрев на Гея, спокойно проговорил он. — Прошу прощения, господин председатель. — До этой минуты — с тех пор, как я вошел в церковь, — никто не проронил ни слова.
Отзвучали куранты, и церковь снова погрузилась в тишину. Гей держался очень прямо и строго посматривал на собравшихся — по правую руку от него сидели Пилброу, Винслоу, Джего, Кристл, Гетлиф и Калверт, а напротив них — Деспард-Смит, Кроуфорд, Браун, Найтингейл, я и Льюк. Перед каждым из нас лежал экземпляр Устава, листок бумаги и ручка. Кроме того, на столе стояли четыре серебряные чернильницы — одна для Гея и три для всех остальных.
Гей медленно встал.
— Так-так. Разрешите мне приступить к выполнению моего долга, джентльмены, — проговорил он и, открыв свой переплетенный в кожу Устав, принялся читать: «В назначенный день члены Совета должны явиться в храм колледжа к десяти часам утра и приступить к выборам нового ректора под председательством старшего из собравшихся членов Совета. Прежде всего он должен прочитать вслух…» — Тут Гей оторвал взгляд от Устава и посмотрел на нас. — Именно сегодня — назначенный день, в этом нет никаких сомнений, джентльмены, — сказал он. — А я — старший из собравшихся членов Совета. Поэтому я и приступил к выполнению моего долга.
Он опять начал читать Устав. Его сильный и звонкий голос будил под сводами церкви гулкое эхо. Когда часы пробили четверть одиннадцатого, Гей все еще читал. Я старался не смотреть на Джего.
Через несколько минут Гей замолчал.
— Так-так, — после паузы сказал он. — С этим покончено. Теперь я должен привести всех присутствующих к присяге. — Он принялся звонко декламировать, не заглядывая в Устав:
— «Я, Морис Гарвей Лоренс Гей, заявляю, что мне полностью понятны только что прочитанные параграфы Устава, и торжественно клянусь соблюдать их предписания. Я заявляю также, что без каких-либо корыстных помыслов изберу в ректоры нашего колледжа того, и только того, человека, который, по моему глубокому убеждению, лучше других членов Совета сумеет поддерживать и приумножать благосостояние и добрую славу нашего сообщества. Я даю этот обет искренне, бескорыстно и честно».
Избирая в Совет колледжа временного или постоянного члена, мы обыкновенно произносили только заключительную фразу присяги. Но сегодня Пилброу, а за ним Деспард-Смит повторили весь текст.
Когда Деспард замолчал, Винслоу брезгливо оттопырил нижнюю губу и проговорил:
— Я даю этот обет искренне, бескорыстно и честно.
Деспард сейчас же нагнулся к Гею и что-то ему прошептал. Гей строго посмотрел на Винслоу.
— Старшие члены Совета считают, — сказал он, — что присяга должна быть произнесена полностью.
— А обязан ли я подчиняться старшим членам Совета? — спросил Винслоу.
— Мы не имеем права даже в мелочах нарушать Устав, — ответил Гей. — Даже в мелочах. Поэтому я вынужден потребовать, чтобы вы подчинились. Вы и все остальные члены Совета. Так предписывает Устав.
— Я заявляю протест, господин председатель, — проворчал Винслоу и монотонно, но быстро повторил полный текст присяги.
Когда поднялся Джего, мы почувствовали смутное напряжение. Его голос звучал глухо, но спокойно. Присягнув, он гордо вскинул голову. Его плечо почти касалось плеча Кристла.
Один за другим наставники вставали и произносили присягу. Через несколько минут очередь дошла до Льюка. Когда он замолчал, Гей спросил:
— Больше никого нет? Я должен быть уверен, что присягнули все члены Совета, как того требует Устав. Значит, с этим тоже покончено. Теперь мы можем сесть и написать, кого мы выбираем.
Минут десять — а может быть, всего две или три, я не посмотрел на часы — слышался только скрип перьев. Кристл вынул свою «вечную» ручку и пододвинул чернильницу Джего. С дальнего конца стола — оттуда, где сидели старики, послышался характерный скребущий шорох: кто-то вычеркнул слово или фразу. Кончив писать, я поднял голову и глянул на Гетлифа — он нерадостно улыбнулся мне. Кое-кто из наставников все еще писал.
Гей поднял голову последним.
— Так-так, — проговорил он. — Все готовы? Прошу каждого перечитать то, что он написал.
Потом Гей скомандовал:
— А теперь пусть младший член Совета соберет бюллетени и передаст их мне. Я, как того требует Устав, обнародую волю каждого члена Совета. А вы, Пилброу, и вы, Деспард, должны записать, кто за кого проголосовал — по Уставу эта работа поручается двум старшим, после председателя, членам Совета.
Пилброу и Деспард взяли по листу бумаги. Юный Льюк обошел стол, собрал избирательные бюллетени и рассортировал их так, чтобы Гей мог объявлять волю членов Совета по восходящей — от младших к старшим.
— Превосходно, — сказал Гей, когда Льюк передал ему пачку листков. — Превосходно.
Льюк вернулся на свое место, и Гей объявил:
— Настало время обнародовать волю членов Совета. — Опершись о столешницу, он встал и, держа пачку листков в вытянутой руке, потому что был дальнозорким, торжественно сказал: — Итак, будьте внимательны, джентльмены!
— «Я, Уолтер Джон Льюк, голосую за доктора Джего».
— «Я, Рой Клемент Эдвард Калверт, избираю в ректоры колледжа Пола Джего».
Мой бюллетень с фамилией Пола. В Уставе не оговаривалось, как надо заполнять бюллетень, но мне показалось, что Рой выразился точнее всех. А еще, совсем не ко времени, я подумал, что мы очень редко слышим имена наших коллег.
— «Я, Фрэнсис Эрнест Гетлиф, избираю Редверса Томаса Арбетнота Кроуфорда».
— «Рональд Эдмунд Найтингейл голосует за доктора Кроуфорда».
Когда Гей звучно прочитал бюллетень Кристла, за столом почувствовалось легкое движение. Вполне вероятно, подумал я, что кое-кто из членов Совета по-настоящему ошарашен таким поворотом событий — ведь о решении Кристла знали, по-видимому, далеко не все.
— «Я, Артур Браун, избираю Пола Джего».
Меня охватило тревожное нетерпение.
— «Я, Пол Джего, избираю Томаса Кроуфорда».
— «Редверс Томас Арбетнот Кроуфорд выбирает Пола Джего».
— «Мистер Винслоу избирает доктора Кроуфорда и подписывается — Годфри Гарольд Винслоу».
— «Альберт Теофилус Деспард-Смит избирает Редверса Томаса Арбетнота Кроуфорда».
— «Я, Юстас Пилброу, избираю Редверса Томаса Арбетнота Кроуфорда».
— Вот и все, — послышался чей-то голос, — большинство набрано.
Оставался еще бюллетень Гея.
Он звонко прочел:
— «Я, Морис Гарвей Лоренс Гей, старший член Совета, почетный доктор Кембриджского университета, профессор в отставке, исполнив предписанный мне Уставом долг старшего члена Совета и обнародовав волю должным образом собранных в храме колледжа членов Совета, подаю свой голос за Пола Джего».
Все зашевелились — то ли удивленно, то ли просто облегченно переглядываясь: выборы были закончены. Рой едва заметно подмигнул мне.
— Итак, джентльмены, — сказал Гей, — я обнародовал волю каждого члена Совета. Вы подсчитали голоса?
— Подсчитали, — откликнулся Деспард-Смит.
— Призываю вас проверить свои подсчеты еще раз, — распорядился Гей. — Будет непростительно, если мы совершим ошибку в самом конце.
— Семь голосов за доктора Кроуфорда, — с мрачной торжественностью объявил Деспард-Смит, — и шесть — за доктора Джего. Семь голосов составляют абсолютное большинство. Доктор Кроуфорд избран ректором колледжа.
— Так-так. Великолепно. Доктор Кроуфорд. Я предполагал… Вы внимательно подсчитали голоса?
— Разумеется, — хмурясь, проговорил Деспард-Смит.
— Мне кажется, я должен проверить ваши подсчеты, — сказал Гей. — Держа листок Деспарда с подсчетом голосов в вытянутой руке, он сличил каждую запись с соответствующим избирательным бюллетенем.
— Вы были правы, — не унывая сказал он Деспарду. — Превосходно. Семь голосов за доктора Кроуфорда. Я должен официально провозгласить его ректором нашего колледжа.
В церкви опять воцарилась тишина. Гей — элегантный, улыбающийся и сдержанный — проговорил:
— Доктор Редверс Томас Арбетнот Кроуфорд!
Кроуфорд встал.
— Я провозглашаю вас ректором этого колледжа! — объявил Гей.
А потом величественно, но очень естественно добавил:
— И поручаю колледж вашим заботам.
— Благодарю вас, господин председатель, — спокойно проговорил Кроуфорд. — Благодарю вас, господа.
Не сказав ни слова, Джего нагнулся над столом вперед, пожал Кроуфорду руку и ушел. Все посмотрели ему вслед. Когда двери церкви захлопнулись, мы встали из-за стола и, окружив Кроуфорда, принялись поздравлять его. Найтингейл засматривал ему в лицо с восхищенной улыбкой.
Кристл сказал:
— Я очень рад за вас, Кроуфорд.
Браун, вежливо улыбаясь, пожал ему руку. Кроуфорд, бесстрастно приветливый и по-всегдашнему невозмутимый, спокойно принимал поздравления. Мне было немного странно слышать, как его называют ректором.
Мы вышли из церкви вместе с Роем и, остановившись у главных ворот колледжа, рассеянно посматривали на обычную уличную суету: женщины покупали в магазинах продукты, спешили по своим делам студенты, красные автобусы казались особенно яркими под низким белесым небом.
— Натянули нам, значит, нос, — проговорил Рой. — Да, старина, к беде заранее не подготовишься — даже если знаешь, что она придет. Я чувствую себя как выжатый лимон.
— Я тоже.
— Интересно, почему нас волнуют чужие заботы? Разве нам так уж важно, кто теперь будет ректором?
— Для Джего это очень важно, — ответил я. — А мы как-никак его друзья.
— Ты прав. По-твоему, нам надо к нему зайти? Мне, знаешь ли, страшновато. Ты заметил, какое у него было лицо?
— Конечно.
— Я боюсь к нему идти, пока он такой несчастный. Утешать — это твое амплуа, старина. — Я понял, что он грустно насмехается и над собой и надо мной.
Вскоре он отправился добывать деньги для своего путешествия, а я вернулся во дворик. У дверей церкви все еще стояло несколько человек, и я подошел к ним. Гей, Браун, Деспард-Смит и Винслоу только что прикрепили к двери объявление; примерно в ярде от них стоял главный привратник.
— Что вы думаете об этом объявлении, Найтингейл? — спросил меня Гей.
— Он не Найтингейл, — сказал Браун.
— Так что вы думаете об этом объявлении? — повторил Гей. — Замечательное, доложу я вам, объявление. Превосходное. Чтобы выяснить, кого мы выбрали ректором, нужно только подойти к дверям и прочитать. Объявление скреплено моей подписью, так что никто не усомнится в его подлинности. У меня, видите ли, весьма четкая подпись. Я считаю, что человек должен гордиться своим именем. Итак, друзья мои, наши выборы прошли без сучка без задоринки. Едва ли можно представить себе столь искусно проведенные выборы. Примите мои поздравления, джентльмены!
— Я четыре раза участвовал в выборах ректора, — сказал Деспард-Смит. — И пятого, я полагаю, не будет.
— Помилуйте! — воскликнул Гей. — Да у нас у всех масса времени впереди! Я думаю, что мне еще раза два придется руководить выборами.
Он шутливо погрозил Винслоу пальцем.
— И никаких послаблений я не допущу, милейший Винслоу. Присягу необходимо произносить полностью, запомните это, сударь мой. Я сумею проследить, чтобы все соблюдали наш Устав.
Винслоу усмехнулся.
— А я решительно протестую! — объявил он. — И мы обязательно обсудим мой протест. Это ритуальное бормотание давно пора прекратить…
Они с Деспардом взяли Гея под руки и, приноравливаясь к его шаркающим шажкам, пошли с ним к главным воротам.
— Всего вам хорошего, — обернувшись, сказал Винслоу.
— Всего хорошего, дорогие друзья! — выкрикнул из-за его плеча Гей.
Когда мы остались вдвоем, я задал Брауну Роев вопрос: надо ли нам повидать Джего? Или он сходит к нему один?
— Вряд ли я помогу ему, — ответил Браун. — Боюсь, что сегодня он предпочел бы не встречаться со мной. Впрочем, не только сегодня, а еще довольно долго, и мне придется к этому привыкнуть — ведь я буду напоминать ему об его несчастье.
Браун говорил спокойно, но с глубокой любовью к Джего. Я понимал, что его дружеская любовь не ослабеет — он был не из тех, кто легко забывает о дружбе. И однако, он остался с Геем в церкви, чтобы проверить, соблюдены ли все ритуальные формальности, — о делах колледжа он тоже никогда не забывал. Сторонники Джего разбрелись сразу же после голосования: их не интересовало, вывешено объявление о победе Кроуфорда или нет, — а Браун считал, что независимо от исхода выборов он должен позаботиться обо всем. Вот и сейчас, стоя у дверей церкви, он сказал:
— Я думаю, ваши коллеги захотят отметить сегодняшнее событие. Пойду распоряжусь, чтобы к обеду было припасено несколько бутылок вина.
До самого обеда я не разговаривал о выборах ни с кем, кроме Кристла, — мы встретились после ленча во дворике.
Кристл холодно посмотрел на меня, не слишком любезно поздоровался и резко проговорил:
— Должен вам сказать, Элиот, что мне очень не понравилось поведение Джего после выборов. Ему не следовало так уходить.
— У него были веские причины для плохого настроения.
— Это-то понятно. Мне тоже на его месте было бы не легко. Ну, а все-таки надо владеть собой.
Пожалуй, он прав, подумалось мне: ему не раз приходилось стойко переносить удары судьбы.
— Я лишний раз убедился, что поступил правильно, — сказал Кристл. — Вы-то со мной не согласны, я знаю. Мне и самому не нравится, что я опомнился так поздно. Но на него же нельзя положиться! Он милый человек, спору нет. А с обязанностями ректора справиться не сумел бы.
Мне не хотелось спорить с Кристлом. Когда мы расходились, он сказал:
— Вы еще поблагодарите меня, Элиот, уверяю вас. Я вот, например, ничуть не удивлюсь, если он не появится сегодня в профессорской. А это уж будет и вовсе неприлично.
По традиции все наставники собирались вечером после выборов в профессорской, чтобы выпить за здоровье нового ректора, — именно поэтому Браун и решил позаботиться насчет вина.
Рой пошел упаковываться и готовить материалы для работы в библиотеке Ватикана, так что я весь день был предоставлен самому себе. Мне захотелось выпить чаю в городе, и на улице я нос к носу столкнулся с миссис Джего. Я уже начал говорить ей, как меня огорчило поражение ее мужа, но она, не глядя на меня, прошла мимо.
Я вспоминал это странное происшествие до самого вечера. Назвать ее мысленно вздорной бабой и выкинуть из головы? Но за последнее время я проникся к ней глубокой симпатией, и мне не хотелось зачеркивать нашу дружбу. Что же с ней случилось? Она, вероятно, была в ужасающем состоянии. Я начал писать ей записку, но, вспомнив, что в каждой фразе она может увидеть издевательский подтекст, оставил эту затею. В общем, мне было очень горько — я, пожалуй, не признался бы даже Рою, до какой степени меня огорчила ее грубая выходка.
Вечером я пришел в профессорскую раньше обычного, но там уже сидели Кроуфорд, Гетлиф и Найтингейл. Кроуфорд предложил Найтингейлу бокал хереса, и тот вел себя как девица, которой впервые налили спиртного. Ему не приходилось выпивать с тех пор, как кончилась война, лепетал он. Кроуфорд налил бокал хереса и мне, а потом сказал:
— Говоря как ректор, я должен признать, что мне теперь следует высказываться весьма сдержанно — в особенности на собраниях. Я не должен навязывать нашему сообществу своих мнений, если некоторым наставникам они глубоко чужды. Но говоря как гражданин, я утверждаю, что сейчас, когда события в мире принимают поистине угрожающий характер, молчать просто нельзя.
В профессорскую входили все новые люди. Вскоре к нам присоединились Деспард-Смит, Кристл, Браун и Винслоу. Гетлиф отозвал меня в сторону.
— Начинается нормальная жизнь, старина, — сказал он.
— Как будто бы так.
— Ты очень огорчен?
— Да уж не обрадован.
— Все утрясется, старина. — Гетлиф улыбнулся. — Послушай, мне позарез нужен твой совет. Может, ты зайдешь к нам завтра вечером?
— Что ж, с удовольствием, — как можно естественней проговорил я.
— Значит, мы тебя ждем, — сказал Гетлиф.
Почти все наставники уже собрались, и теперь, всякий раз когда открывалась дверь, мы ждали, что появится Джего. Но сначала пришел Пилброу — он еще с порога радостно объявил, что его пригласили приехать весной в Прагу, — а потом Гей, хотя для этого ему пришлось нарушить свой вечерний распорядок.
— А вот и я, дружище Кроуфорд! — воскликнул он. — Я решил, что испорчу вам праздник, если не загляну вечером в колледж. Но отныне мне надо именовать вас ректором. Примите мои поздравления, господин ректор!
Мы все еще надеялись дождаться Джего, однако через несколько минут дворецкий почтительно доложил Кроуфорду, что обед подан.
— Что ж, по-видимому, все в сборе, — проговорил Кроуфорд. — Пойдемте, джентльмены. — Когда мы вошли в трапезную, он сказал: — Гей, разрешите предложить вам место справа от меня. Юстас, не откажите в любезности, сядьте слева.
Сам он сел во главе стола с немного напыщенным видом — это, впрочем, свойственно большинству людей, занимающих впервые председательское место. Во время обеда он невозмутимо слушал болтовню Гея. Я уловил ехидные шепотки о Джего и, глянув на Найтингейла, увидел, что он победоносно ухмыляется. Никто из друзей Джего не заговаривал о нем. Мы не могли объяснить собравшимся, почему его нет. Льюк умоляюще посматривал на меня и Брауна: ему было очень горько, что никто из нас не сказал ни одного слова в защиту Джего.
После обеда мы вернулись в профессорскую и обнаружили, что стол уже накрыт для десерта — хрусталь и серебро ослепительно сияли. Рядом с бутылками, отражаясь в полированной столешнице, стояло большое серебряное блюдо с персиками. Гей радостно посмотрел на него и принес свои поздравления эконому, а Кроуфорд пригласил нас к столу:
— Теперь нам придется сесть немного иначе, — проговорил он. — Гей, прошу вас, сядьте справа от меня. Тут не может быть никаких изменений. А вы, Кристл, займите, пожалуйста, это место.
Когда мы расселись и Кроуфорд, наполнив бокал Гея, а потом свой, передал бутылку дальше, в профессорскую вошел Джего. Он был болезненно бледен. Все посмотрели на него, и разговоры в комнате оборвались.
— Джего, — спокойно сказал Кроуфорд, — сядьте, пожалуйста, слева от меня. — Кристл пересел, и Джего занял место по левую руку от Кроуфорда.
— Мне очень жаль, — сказал он, — что я не успел прийти к обеду. Мне надо было закончить довольно важный разговор с женой. Но я надеялся, что мне удастся поздравить вас за десертом в профессорской.
Бутылку все еще передавали по кругу. Пока мы наполняли бокалы, Джего произнес небольшую речь — причем так, что собравшиеся помимо воли слушали его необычайно внимательно:
— Мне кажется, что у меня есть неотъемлемое право, которым я хочу сегодня воспользоваться. Именно это мы и обсуждали с женой. Мы решили, что имеем право пригласить вас в гости первыми — раньше других наших коллег. Нам будет очень приятно, если вы завтра отобедаете у нас… — Джего на мгновение умолк, но сразу же овладел собой и закончил: —…ректор.
Ему удалось переломить себя. Едва ли он слышал ответ Кроуфорда. Он молча поднял бокал — «за здоровье нашего нового ректора», как сказал в своем тосте Гей, — да и потом не проронил ни слова. Он рано распрощался, и я вышел из профессорской вместе с ним, но ему не хотелось разговаривать. Ему не хотелось даже, чтобы я провожал его. Он шел домой, и фонари освещали его одинокую фигуру, и я молча смотрел ему вслед.
По непонятной случайности название этого романа вошло в обиход еще до того, как сама книга была закончена. Я наблюдал это не без растерянности. Насколько я помню, впервые это выражение я употребил в романе «Возвращения домой» (1956 г.). Оно обратило на себя внимание мистера Рейнера Хэппенстола, который воспользовался им для названия критической статьи о моем творчестве. Если бы не это, я, вероятно, даже бы не вспомнил те слова. Однако, увидев их, так сказать, в руках мистера Хэппенстола, я решил, что они вполне подходят для названия настоящего романа, который в то время я как раз задумал писать. Итак, я объявил название и не отказался от него даже после того, как выражение это стало упорно попадаться мне на глаза в газетах раза два в неделю, а в воскресные дни раза по четыре и сделалось, в сущности, штампом. Я не испытывал особой неловкости, решив сохранить это название. В конце концов, утешаю я себя, кому, как не автору, пользоваться штампом, который он сам же пустил в оборот.
Я хотел бы отметить еще одно обстоятельство. Это роман о «высшей» политике, и при работе над ним, как это всегда бывает с романами на подобную тему, возникли непреодолимые трудности. Действие романа разворачивается в 1955–1958 гг., и в 1957 году мне понадобилось по ходу действия ввести в него премьер-министра. Премьер-министром Англии был в то время Гарольд Макмиллан. Премьер-министр в моем романе совершенно не похож на Гарольда Макмиллана — трудно было сделать его более непохожим. Это единственно возможный путь, если только не хочешь вывести в книге живых людей под их настоящими именами. Ни один из министров, созданных моим воображением, не имеет ничего общего с людьми, занимавшими правительственные посты в то время, когда у власти находились Иден или Макмиллан, и я намеренно поставил в центр обсуждения вопрос, который в то время открыто в политических кругах не обсуждался.
Поскольку мне пришлось упомянуть здесь мистера Гарольда Макмиллана, я хотел бы, из чувства благодарности, упомянуть еще кое о чем. Если бы не его вмешательство (не в качестве политического деятеля), мои книги не издавались бы сейчас в Лондоне фирмой «Макмиллан».
Пока я писал эту книгу, я оказался в долгу еще перед многими людьми, которым хочу теперь выразить свою благодарность. Политические деятели правящей и оппозиционной партий уделили мне немало времени и внимания — если бы я стал называть все имена, мне пришлось бы перебрать чуть ли не всю палату общин. Но я не буду спокоен, если не выражу особую признательность двум людям. Один из них — мистер Морис Макмиллан, с которым я обсуждал различные стороны этой книги, еще не написав ни одного слова; другой — мистер Морис Эдельман, который, сам будучи писателем и членом парламента, радушно потеснился ради меня в своем заповеднике и проявил столько великодушия и готовности помочь, что этого не передашь словами.
Я попросил шофера остановить такси на углу Лорд-Норт-стрит. Мы с женой помешаны на пунктуальности и в этот вечер по обыкновению приехали слишком рано. Нужно было как-то убить четверть часа, и мы лениво побрели в сторону Набережной. Какой хороший вечер, сказал я миролюбиво. Теплый воздух ласкал лицо, и, хотя был еще только март, на фоне закатного неба отчетливо вырисовывались набухшие почки на деревьях. В вышине над Большим Беном светился фонарь — шло заседание парламента.
Мы прошли чуть дальше по направлению к Уайтхоллу. По другую сторону Парламентской площади в здании Казначейства тоже горел свет. Одна из комнат третьего этажа была ярко освещена, кто-то засиделся допоздна.
Этот вечер не сулил нам с женой ничего интересного. Нам и прежде случалось обедать у Куэйфов. Роджер Куэйф — депутат-консерватор, из молодых, — в последнее время стал заметно выдвигаться. Я столкнулся с ним по службе, и он показался мне человеком незаурядным. Обычное приятное знакомство, из тех, что неизбежно завязываются в кругу высших государственных чиновников и политических деятелей обеих партий, такие знакомства не обязывают к частым встречам, но позволяют чувствовать себя своим человеком в «нашем Лондоне» — как тут принято говорить.
Едва пробило восемь, мы вернулись на Лорд-Норт-стрит. Горничная проводила нас наверх в гостиную, где так и сверкали огни люстр, уставленные рюмками подносы, крахмальные рубашки двух опередивших нас гостей и ослепительно сияло ожерелье Кэро Куэйф: она подошла пожать нам руки.
— Вы, конечно, со всеми знакомы! — сказала она.
Ей было лет тридцать пять; высокая и миловидная, она уже начинала полнеть, но еще оставалась изящной и стройной. Голос ее, выразительный и низкий, нередко звучал излишне громко. От нее веяло неподдельным, через край бьющим счастьем — невольно казалось, что и все вокруг могут стать такими же счастливыми, стоит только захотеть.
Вслед за нами появились еще гости. Все они были хорошо знакомы между собой — нерушимое правило приемов Кэро, — называли друг друга просто по имени, и, когда, вопреки обыкновению, среди гостей оказался незнакомый мне человек, я так и не понял, кому именно меня представили. Собственно говоря, только с одним из присутствующих мы были знакомы так же близко, как с Куэйфами. Это был Монти Кейв — еще одна восходящая звезда на политическом горизонте, как утверждали знатоки. У него были пухлые щеки, большие грустные глаза и негромкий, мягкий и гибкий голос.
Что касается остальных приглашенных, то это были три супружеские пары: мужья — рядовые члены парламента от консервативной партии, все не старше сорока, жены им под стать — молодые, видные, подтянутые, каких встречаешь часа в четыре на улицах, прилегающих к Кенсингтонскому парку, когда они забирают детей из фешенебельных детских садов. И еще здесь была пожилая женщина — некая миссис Хеннекер.
Пока мы сидели и пили, поджидая еще не вернувшегося домой Роджера Куэйфа, разговор шел о политике, но постороннему — даже столь близко стоящему ко всем этим делам, как я, — потребовался бы специальный словарь, чтобы следить за ним. Все это были парламентские сплетни, представляющие интерес только для посвященных и не менее увлекательные для них, чем, скажем, театральные сплетни для актеров. Кто сейчас в фаворе и кто нет? Кто закроет прения на будущей неделе? Как ловко вывернулся Арчи, отвечая — помните — на тот вопрос!
Приближались выборы — это была весна 1955 года. Они обещали поддерживать друг друга в своих выступлениях; кто-то хвастал, что два министра «как пить дать» выступят в его поддержку. «У Роджера положение прочное, — сказал другой, — на него можно надеяться». — «А что премьер-министр думает предложить Роджеру, „когда мы вернемся“?» — обратился Монти Кейв к Кэро. Она только головой покачала, но, кажется, была довольна, и я подумал, что она, должно быть, суеверна.
Остальные мужчины говорили о Роджере так, будто он единственный из них должен преуспеть в самом скором времени, будто он не такой, как все. Болтовня не умолкала. Настроение становилось все радужнее, потом горничная доложила:
— Леди Кэролайн, приехал доктор Рубин.
У самого Куэйфа титула не было, но жена его — дочь графа — принадлежала к богатому аристократическому роду, из которого в девятнадцатом столетии вышло несколько видных деятелей партии вигов.
Кэро поднялась, громко приветствуя гостя, я оглянулся. И был поражен. Да, это он самый — Дэвид Рубин, американский физик и мой хороший знакомый. Он вошел, очень скромный, чуть настороженный; смокинг на нем был с иголочки, куда более элегантный, чем на ком-либо из гостей, манжеты скрепляли жемчужные запонки. От своих приятелей в ученом мире я знал, что он один из самых выдающихся физиков современности, однако в отличие от них всех он был еще и франт.
Кэро Куэйф усадила его рядом с моей женой. К этому времени в гостиной было уже полно народу, и Кэро, бросив подушку на пол, села около меня.
— Вы, должно быть, привыкли к тому, что женщины сидят у ваших ног, — сказала она и прибавила: — Не могу понять, куда запропастился этот несносный Роджер.
Она говорила о нем весело, без тени тревоги — тоном женщины, избалованной счастливым браком. Со мной она говорила задорно, почти дерзко и в то же время с почтительным любопытством. Она явно не привыкла скрывать свои мысли и взвешивать слова.
— А я проголодалась! — громогласно объявила миссис Хеннекер.
У нее был нос картошкой и глаза навыкате — ярко-голубые, но неприятно пристальные.
— Очень сожалею. Выпейте пока еще чего-нибудь, — сказала Кэро без тени сожаления.
Вообще-то еще не было и половины девятого, но в пятидесятых годах для званого обеда это считалось поздновато.
Заговорили о другом. Жена одного из членов парламента стала рассказывать об общем знакомом, у которого были неприятности «по дамской части». В кои-то веки они отвлеклись от палаты общин. Этот знакомый был банкир. «Зацепило» его основательно. Жена тревожилась.
— А его дама хороша собой? — со смешком спросила Кэро.
Я заметил на грустном лице Дэвида Рубина некоторое оживление. Эта тема, видимо, заинтересовала его больше, чем предыдущая.
— О, она сногсшибательна!
— Ну, раз так, Эльзе тревожиться не о чем, — воскликнула Кэро. — Когда глава семейства начинает проявлять признаки рассеянности, жене надо остерегаться не сногсшибательных красавиц. Бойтесь тихоньких сереньких мышек, которых никто никогда не замечает. Вот если такая запустит в него коготки, тогда ставьте на нем крест и думайте, как объяснить все детям.
Остальные жены смеялись вместе с ней. «Нет, все-таки красавицей ее не назовешь, — подумал я, — для этого она слишком земная». И тут глаза ее засветились, и она несколько неуклюже поднялась с подушки.
— Вот он! — сказал она. — Наконец-то!
Вошел Роджер — нескладный, немного смешной, он, однако, держался весьма свободно. Он был рослый, крепкий, довольно грузный, но и в лице, и в фигуре отсутствовала гармония. Голова, хоть и хорошей формы, была несоразмерно мала, уголки серых блестящих глаз оттянуты книзу, переносица плоская, верхняя губа чуть выступает над нижней. Лицо некрасивое, но приятное. Все его коллеги, находившиеся здесь, если не считать Кейва, были стройны и по-военному подтянуты; рядом с ними он выглядел неуклюжим и расхлябанным. Когда мы с ним встретились впервые, он напомнил мне Пьера Безухова из «Войны и мира», однако, не в пример Пьеру, производил впечатление человека энергичного и делового.
— Извини, пожалуйста, — сказал он жене. — Меня поймали по телефону…
Поймал, как выяснилось, один из его избирателей. Роджер сказал об этом просто, словно о тактическом ходе, значение которого она понимала и сама.
Ему, безусловно, нельзя было отказать в известном обаянии, в котором не было, однако, ничего актерского. Он обменялся рукопожатием с Рубином и со мной. Двигался он и говорил легко и непринужденно.
Он и его коллеги ненадолго отделились от остальных, и миссис Хеннекер, оставшаяся за пределами этой группы, положила мне на рукав мясистую, унизанную кольцами руку.
— Пост! — сказала она.
Ее манера разговаривать показалась мне странной.
— Что? — переспросил я.
— Этот молодой человек обязательно получит пост. — Она хотела сказать, что Роджер получит министерский портфель, если его партия вернется к власти.
— Вы думаете? — сказал я.
— А вы, часом, не идиот? — осведомилась она.
И при этом глупо, самоуверенно подмигнула, будто я должен был прийти в восторг от ее грубости.
— Пожалуй, нет, — ответил я.
— Я это в греческом смысле, сэр Ленард, — сказала она и тут же громким шепотом выяснила у Кэро, что меня зовут Льюис Элиот. — Да, в греческом, — продолжала она, нимало не смутившись, — идиот, то есть «человек, не интересующийся политикой».
Она была чрезвычайно горда этой крупицей учености. Интересно, часто ли она козыряла этим выражением, уж конечно, зная греческий язык ничуть не лучше эскимосского. В ее самодовольстве было что-то ребяческое. Она не сомневалась, что является натурой избранной. И не сомневалась, что ее точку зрения разделяют все.
— Напротив, политика меня интересует, — сказал я.
— Вот уж не поверю! — победоносно воскликнула миссис Хеннекер.
Я не стал возражать в надежде, что она помолчит и даст мне послушать Роджера. У него была несколько иная интонация, чем у его приятелей. Но какая именно, определить я не мог. Воспитанники Итона и гвардейские офицеры говорят не так; прислушавшись, каждый заметил бы — а миссис Хеннекер могла бы и заявить во всеуслышание, — что к «сливкам» он не принадлежит. И в самом деле, отец его был инженер-конструктор, солидный, преуспевающий провинциал. Хоть миссис Хеннекер и назвала его молодым человеком, он был не так молод, всего на пять лет моложе меня, следовательно, ему было все сорок пять.
Он заинтересовал меня с самого начала нашего знакомства, хотя я и не мог бы объяснить, почему именно. Но в этот вечер за обедом я слушал его с легким разочарованием. Да, ум у него поострее, чем у других, и суждения более вески. Но и он, как остальные, говорил только о внутрипарламентских делах, о хитросплетениях этой их шахматной игры, как будто ничего другого на свете не существовало. В присутствии Дэвида Рубина это было по меньшей мере невежливо. Я начал злиться. Я не разделял их взглядов. Они понятия не имели об окружающем мире, тем более о мире завтрашнем. Я взглянул на Маргарет, сидевшую с оживленным, подчеркнуто внимательным видом, который делался у нее каждый раз, когда ей бывало очень скучно, и меня потянуло домой.
И вдруг мою досаду как рукой сняло. Дамы ушли наверх в гостиную, и мы остались в освещенной свечами столовой.
— Подсаживайтесь ко мне, — сказал Роджер Рубину. И легонько прищелкнул пальцами, словно подавая сам себе какой-то знак. По другую руку он посадил меня. Наливая Рубину коньяк, он сказал: — Боюсь, мы нагнали на вас скуку смертную. Сейчас у нас одни выборы на уме. — Он поднял глаза и улыбнулся широкой насмешливой улыбкой. — Хотя вы, наверное, и сами об этом догадались, если слушали внимательно.
Впервые за весь вечер Дэвид Рубин вступил в разговор.
— Я хотел у вас кое-что спросить, мистер Куэйф, — сказал он. — Как по-вашему, чем кончатся эти выборы? Или это нескромный вопрос?
— Нет, отчего же, — сказал Роджер. — Положение примерно такое. В худшем случае голоса разделятся поровну. Для нас (он имел в виду консервативную партию) ничего хуже быть не может. Ну, а при удаче мы можем одержать и победу, если не блестящую, то во всяком случае внушительную.
Рубин кивнул. Один из членов парламента сказал:
— Готов держать пари, что у нас будет перевес в сто голосов.
— А по-моему, гораздо меньше, — возразил Роджер.
Похоже, что он свое дело знает, подумал я, но по-настоящему интересно мне стало чуть позже. Мой сосед курил сигару, дым завивался вокруг огонька свечи; казалось, это обыкновенный лондонский обед в обыкновенном богатом доме, когда мужчины на четверть часа остаются одни за столом. И вот тут-то Роджер, спокойно и внушительно восседавший в кресле, повернулся к Дэвиду Рубину и сказал:
— А теперь, если не возражаете, и я вас кое о чем спрошу.
— Пожалуйста! — сказал Рубин.
— Если на какой-нибудь вопрос вы не имеете права ответить, пусть это вас не смущает. Прежде всего мне хотелось бы знать, много ли смысла в том, что мы делаем в области ядерного вооружения.
Из всех сидевших за столом у Рубина было самое серьезное, усталое и нервное лицо. Он был не старше других, но на фоне всех этих румяных, обветренных английских физиономий выглядел поблекшим, серым, с ранними морщинами и коричневыми мешками под глазами. Он казался существом иной породы, более утонченным и хрупким.
— Боюсь, я не совсем вас понял, — сказал он. — Что вы имеете в виду? Ядерное оружие в Соединенном Королевстве? Или у нас? Или вообще в мире?
— Да разве можно это разделить? — с трезвой практичностью сказал Роджер, и все взгляды обратились на него. — Но давайте начнем с ближайшего, то есть с нас. Видите ли, все это естественно вызывает у нас некоторый тревожный интерес. Так вот, как по-вашему, — есть ли какой-то смысл в том, что делает наша страна?
Рубину было нелегко ответить с той же прямотой. Он занимал пост советника при своем правительстве. А еще больше мешала ему чрезмерная деликатность. Он сделал все, чтобы уклониться от прямого ответа. Интересуют ли Роджера бомбы, как таковые, или средства доставки? Он призвал на помощь меня: по долгу службы я в последние годы не раз присутствовал при том, как американские и наши эксперты обсуждали все это.
Ведь помимо соображений научного и военного характера, говорил загнанный в угол Рубин, Соединенное Королевство, может быть, хочет иметь собственное оружие еще и по каким-то другим причинам.
— Ну, это уж наша забота, — мягко возразил Роджер. — А вот вы скажите, хотя бы приблизительно, каков будет наш вклад в вооружение — вы ведь в этом разбираетесь, как никто другой.
— Что ж, если вы настаиваете… — Рубин пожал плечами, — при всем старании вам не вытянуть и двух процентов.
— Послушайте, профессор Рубин, — раздался чей-то густой бас, — вам не кажется, что вы очень уж легко вышвыриваете нас из игры?
— Я был бы только рад, если б мог ответить по-другому, — сказал Рубин.
Обладатель баса был некто Том Уиндем — зять миссис Хеннекер. Он весело смотрел на Рубина, и во взгляде его была самоуверенность человека, по рождению принадлежащего к правящему классу, самоуверенность, которая не то что позволяет закрывать глаза на возможность перехода власти в другие руки, но помогает спокойно отмахиваться от подобной перспективы. Рубин виновато улыбнулся. Он был на редкость вежливый человек. Родился он в Бруклине, и для его родителей английский так и не стал родным языком. Но и он не лишен был уверенности в себе: ничуть не удивился, узнав, что у него есть все шансы получить в этом году Нобелевскую премию.
— Ничего, — сказал Монти Кейв с понимающей усмешкой. — Ведь Роджер, по своему обыкновению, сам напросился.
Роджер улыбнулся, и по этой улыбке было ясно, что с Кейвом они не только союзники, но и друзья. Вот уже пять лет, с тех самых пор, как оба вошли в парламент, они вдвоем возглавляли группу заднескамеечников в палате общин.
— А теперь, Дэвид, — ничего, что я зову вас просто по имени? — разрешите мне пойти немного дальше. Как насчет Соединенных Штатов — есть смысл в вашей ядерной политике?
— Надеюсь.
— А может быть, она основана на предположении, что техническое превосходство так на веки веков и останется за вами? Кое-кто из наших ученых как будто считает, что вы недооцениваете русских? Это верно, Льюис?
Роджер хорошо осведомлен, подумал я. Именно это и утверждали Фрэнсис Гетлиф, Уолтер Льюк и их коллеги.
— Разве? — сказал Рубин.
Он, по-видимому, был несколько задет. И все же я видел, что он уважает Роджера — уважает его ум. Он умел распознать умного человека, и при всей его учтивости заслужить его уважение было не так-то просто.
— Что ж, — сказал Роджер, — допустим (так оно будет вернее), что Запад, то есть вы, и Советский Союз вступают в гонку ядерных вооружений приблизительно на равных началах. Сколько же времени в таком случае остается нам, чтобы предпринять какие-то шаги?
— Меньше, чем мне хотелось бы.
— Сколько лет?
— Лет десять.
Настало короткое молчание. Остальные все время слушали внимательно, но в разговор не вступали.
— Не наводит ли это всех вас на размышления? — сказал Роджер. Сказал не без сарказма и, видимо, считая разговор законченным, отодвинул свое кресло, давая понять, что пора возвращаться в гостиную.
Он распахнул дверь, и в это время в коридоре, в гостиной наверху, в столовой, откуда мы выходили, поднялся трезвон. Можно было подумать, что мы на корабле и звонки объявляют учебную тревогу. И тут же Роджер, который только что выглядел весьма достойно, даже, я бы сказал, внушительно, застенчиво улыбнулся.
— Сзывают на голосование, — пояснил он Дэвиду Рубину все с той же улыбкой, смущенной, до странности детской и в то же время довольной, — так улыбаются люди, готовясь принять участие в обряде для избранных. — Мы ненадолго.
Члены парламента выбежали из дома, точно мальчишки, которые боятся опоздать на урок. Мы же с Дэвидом пошли вдвоем наверх.
— Ушли они? Давно пора было вытащить вас оттуда, — бодро встретила нас Кэро. — Ну, чьи добрые имена вы там успели опорочить? Мужчинам надо бы носить… — выразительным жестом она лихо подкрутила воображаемые усы.
Я покачал головой и сказал, что мы говорили о науке, которой посвятил себя Дэвид Рубин, и о будущем. Маргарет взглянула на меня. Но после звонка, позвавшего на голосование, настроение мое круто изменилось. Сознание, что все мы связаны общей судьбой, пропало, я больше не испытывал даже чувства ответственности. Напротив, здесь, в ярко освещенной гостиной, все стало казаться мне мирным, совсем не важным и немного смешным.
Дамы только что завели разговор на тему, которая приобретала все больше прав гражданства в подобных гостиных: о школах или, точнее, о том, как определять в них детей. Молоденькая мать, гордая и своим материнством, и прозорливостью в вопросах образования, объявила, что ее трехмесячный сын уже через час после своего рождения был внесен в списки Итона. «Мы бы его и в Бейлиол записали, — прибавила она, — да только теперь туда, к сожалению, заранее не записывают».
А куда пристроила детей Кэро? Что думает Маргарет делать со своими? Я издали наблюдал за Дэвидом Рубином: с обычной своей изысканной учтивостью он внимал рассказам о порядках, которые, конечно же, в душе считал нелепыми, — о том, как за тринадцать лет вперед покупаются для детей места в привилегированных школах. Он лишь мимоходом упомянул, что, хотя ему самому только сорок один год, его старший сын уже на втором курсе Гарвардского университета. Остальное время он внимательно и серьезно слушал, и это вызвало у меня желание сделать небольшое внушение сидевшей рядом со мной миссис Хеннекер. Я сказал ей, что американцы самые воспитанные люди на свете.
— То есть как? — воскликнула она.
— И русские очень воспитанные, — прибавил я после некоторого раздумья, — мы в этом отношении едва ли не хуже всех.
Лицо у нее стало испуганное, и я испытал истинное удовольствие. Правда, сказал я, углубляясь в сравнительную социологию, у англичан низших классов манеры совсем не плохие, куда лучше, чем у американцев того же уровня, но, начиная приблизительно с середины социальной лестницы, манеры американцев становятся все лучше, а наши — все хуже. У американской интеллигенции и высшего класса манеры несравненно лучше наших. И я продолжал рассуждать о причинах этого странного явления.
Моей собеседнице рассуждения эти явно казались совершенно излишними.
По лестнице гурьбой подымались мужчины. Голосование закончилось, правящая партия получила обычное большинство. Однако вечер был испорчен, настроение так и не наладилось, и в половине двенадцатого мы с Маргарет поднялись; с нами ушел и Дэвид Рубин. Такси, урча, катилось по Набережной к Челси, где он сейчас жил. Они с Маргарет говорили о проведенном вечере, а я смотрел в окно, не принимая участия в разговоре. Я позволил мыслям увести себя от действительности.
Когда мы распрощались с Дэвидом, Маргарет взяла меня за руку.
— О чем ты думаешь? — спросила она.
Я и сам не знал. Просто я загляделся на знакомый, привычный город: на исхоженные мною вдоль и поперек улочки Челси, на огни Фулхем-роуд, на сады Кенсингтона, на Куинсгейт-стрит, по которой мы ехали к Сент-Джеймс-Парку, — все это путаное-перепутанное, шумящее листвой, не очень-то красивое, приземистое — в других столицах дома куда выше… Мне немало пришлось пережить здесь, и сейчас я не то чтобы вспоминал, а, скорее, ощущал смутные отголоски когда-то испытанного в этих местах: любовь, женитьба, горести и радости, удовольствие от вечерних прогулок… О сегодняшнем разговоре я не думал — он не первый и не последний, мы к таким уже привыкли. И все же вдруг с неожиданной силой меня захлестнула волна нежности к этому городу, хотя в обычные трезвые часы особой любви я к нему не испытывал.
Плохо освещенная дорога через Парк, сверкающая огнями Серпентайн, бледные фонари Бейсуотер-роуд переполняли меня волнением, которого от себя не скроешь, а между тем есть в нем что-то стыдное, в чем не хочешь признаться, — так бывает, когда иностранец скажет что-то хорошее о твоей стране, и годами воспитываемая выдержка вдруг изменяет тебе и ты оказываешься на грани слез.
Выборы прошли согласно намеченному плану — точнее сказать, согласно плану, намеченному приятелями Роджера. Их партия вернулась к власти, получив большинство в шестьдесят голосов. Как и предсказывала миссис Хеннекер на том званом обеде, Роджер получил пост в правительстве.
Лишь только об этом было объявлено, мои сослуживцы принялись строить всяческие предположения. По Уайтхоллу распространились слухи, что Роджер честолюбив. Недоброжелательства в этих слухах не было. Они были до странности лишены личного пристрастия и до странности упорны; распространяли их люди вовсе не знакомые с Роджером, создавая ему раз и навсегда определенную репутацию.
Как-то летом, вскоре после выборов, я сидел в кабинете своего шефа сэра Гектора Роуза; за окнами зеленел Сент-Джеймс-Парк, и прокравшийся в комнату солнечный луч лег поперек письменного стола. Под началом Роуза я проработал шестнадцать лет. В делах мы полностью доверяли друг другу и, однако, после стольких лет отнюдь не были на короткой ноге. Сейчас он подвергал меня вежливому допросу. Нет, я не знаком близко с Роджером Куэйфом, ответил я, — в ту пору это соответствовало истине. Все же мне кажется — хоть оснований для этого у меня немного, — что это орешек твердый.
Мои догадки по части психологии не произвели на Роуза большого впечатления. Его занимала практическая сторона дела. Допустим, Куэйф и в самом деле честолюбив. Он, Роуз, не находил в этом ничего предосудительного. Но на посту, который занял Куэйф, уже сломал себе шею не один честолюбец. Тут есть над чем призадуматься. Если у Куэйфа была возможность выбирать, то этот шаг указывает на известную опрометчивость.
— Из чего, дорогой мой Льюис, совершенно очевидно, — сказал Гектор Роуз, — что выбирать ему не пришлось. А это в свою очередь наводит на мысль, что кое-кто из наших хозяев не очень к нему расположен. К счастью, проверка их замечательных и, без сомнения, хорошо продуманных решений — дело не наше. Куэйфа хвалят. Значит, работать нам с вами станет хотя бы временно легче.
Назначение Роджера представляло для Роуза не только отвлеченный интерес. После войны так называемая «работа на оборону» пошла у нас по разным каналам. Большей частью ею теперь занималось вновь созданное министерство, то самое, куда Роджера назначили сейчас товарищем министра. При этой реорганизации Роуз лишился части своих обязанностей и полномочий, что, на мой взгляд, было весьма несправедливо. Когда мы с ним познакомились, он был самым молодым непременным секретарем в Государственном управлении. Теперь ему оставалось три года до отставки, и все это время он дольше, чем кто-либо из его коллег, пробыл в одном и том же чине, на одной и той же должности. Он получил орден Бани — награду, которую высоко ценили он и его приятели, но которую, кроме них, никто не замечал. Он по-прежнему работал с точностью электронно-счетной машины. Его изысканная учтивость, в прошлом столь же беспредельная, как и его познания, теперь, случалось, изменяла ему. Он по-прежнему был с виду бодр, крепок и неутомим, но от моложавости, которую он сохранял очень долго и в зрелом возрасте, теперь не осталось и следа. Волосы поседели, лоб перерезала глубокая морщина. Велико ли было его разочарование? Мне он, во всяком случае, об этом ни разу ни полсловом не обмолвился. Для нового министерства, непременным секретарем которого он, должно быть (и не без основания), рассчитывал стать, он делал все, что входило в его обязанности, и многое такое, что в эти обязанности не входило.
Новое министерство было для чиновников Государственного управления постоянным источником огорчений. Роуз был прав — лучшее место, чтобы спровадить врага, трудно было придумать. И не потому, что у Государственного управления и правительства были разногласия по основным вопросам. Роуз и почти все его коллеги были консерваторами и исходу выборов радовались не меньше, чем круг Куэйфов.
Нет, дело в том, что новое министерство — как и всякое учреждение, связанное с производством новейших средств ведения войны, — тратило уйму денег, но не могло с точки зрения Государственного управления ничего представить в оправдание своих расходов. Роуз и другие высшие чиновники испытывали пренеприятнейшее чувство, что события развиваются помимо них. Ни один из сменившихся здесь министров их не устраивал. Теперешний же — лорд Гилби — непосредственное начальство Роджера, оказался хуже всех. Высшие государственные чиновники привыкли к министрам, которых приходилось или уговаривать, или запугивать, чтобы они приняли то или иное решение, но, столкнувшись с таким, который, встречая их с отменной любезностью, не желал, однако, ни сам принять решения, ни предоставить это подчиненным, они окончательно растерялись.
Мне и самому приходилось попадать в такую переделку. Случалось, что интересы нашего министерства и министерства Гилби переплетались, и тогда Роузу требовался посредник. Такой посредник должен был обладать известным влиянием, и он приспособил на эту роль меня. В некоторых вопросах я разбирался лучше других, потому что уже очень давно ими занимался. Кроме того, у меня было еще одно маленькое преимущество — я не скрывал, что собираюсь покинуть Уайтхолл, и, вопреки всякой логике, авторитет мой на службе заметно возрос. Или если не авторитет, то, во всяком случае, внимание, с каким относились ко мне окружающие и которое слегка напоминало суеверное почтение, с каким здоровые люди прислушиваются к мнению явно недолговечного человека.
Таким образом, мне довольно часто приходилось бывать у них в министерстве, которое находилось шагах в трехстах от нас и располагалось в крыле, выходившем в парк. Как и всем прочим, мне приходилось иметь дело с самим лордом Гилби. И мои попытки добиться от него какого-либо решения увенчивались успехом не чаще, чем чьи-либо еще, а может, и реже. Тем не менее через несколько дней после нашего разговора с Роузом я вместе с непременным секретарем их министерства предпринял еще одну такую попытку.
Непременный секретарь был мой давнишний коллега Дуглас Осбалдистон, о котором сейчас говорили то же самое, что лет двадцать назад о Роузе. Его считали восходящей звездой и говорили (как когда-то о Роузе), что со временем он встанет во главе Государственного управления.
На первый взгляд он резко отличался от Роуза: прост в обращении, скромен, прямодушен в тех случаях, когда Роуз бывал уклончив; невысокого происхождения, тогда как Роуз был сыном архидьякона. Вместе с тем он обладал прекрасными манерами государственного чиновника старой школы и держался, как принято было держаться в старину — несколько небрежно. На самом деле небрежности в нем было не больше, чем в Роузе, а ума уж никак не меньше. Прежде, когда он еще работал под началом Роуза, я воображал, что для высших должностей ему недостает твердости. Я жестоко заблуждался.
Он тщательно изучил карьеру Роуза и твердо решил не повторять его ошибок. Он старался поскорее наладить дела, чтобы распроститься с нынешней должностью («Тут же ничего не добьешься», — напрямик говорил он.) и вернуться в Казначейство.
Долговязый, худой, румяный, он до сих пор сохранял какие-то студенческие черты. Был находчив, совсем не чопорен, и с ним было на редкость легко иметь дело. Притом он был приветлив, и у нас сложились дружеские отношения, каких я так и не смог установить с Гектором Роузом.
В то утро, дожидаясь приема у Гилби, мы в два счета выработали план действий. Во-первых — это была, так сказать, грубая наметка, — необходимо добиться прекращения работ по созданию некой весьма проблематичной ракеты, на которую уже ухлопаны миллионы; нужно во что бы то ни стало убедить Старого героя — как прозвали лорда Гилби его подчиненные — подписать соответствующий приказ по министерству. Во-вторых, недавно начали поговаривать о новых средствах доставки. Осбалдистон, доверявший моему нюху, соглашался, что надо поскорее этим заняться, иначе на нас обязательно станут нажимать сверху.
— Если бы только нам удалось заставить старика передать дело новобранцу… — сказал Осбалдистон.
Под «новобранцем» он подразумевал Роджера Куэйфа.
Я спросил Осбалдистона, что он думает о Роджере. Он производит лучшее впечатление, чем все его предшественники, сказал Осбалдистон. И прибавил, что, поскольку Гилби сидит в палате лордов и проводить все дела министерства в палате общин придется Куэйфу, это весьма утешительно.
Мы вышли в коридор, безлюдный — если не считать одинокого рассыльного, — высокий, излишне просторный и поэтому всегда темный, от которого так и веяло затхлой роскошью Уайтхолла прошлого столетия. В гнетущем мраке выделялись красные буквы над дверью: «Товарищ министра мистер Роджер Куэйф». Осбалдистон ткнул пальцем в надпись и, возвращаясь к нашему разговору о Роджере, заметил:
— Хоть в одном нам повезло — он никогда не является спозаранку.
Кабинет лорда Гилби помещался в конце коридора и выходил окнами в парк, так же, как кабинет Гектора Роуза в противоположном крыле здания. При пасмурном освещении стены, обшитые белыми панелями, призрачно отсвечивали; лорд Гилби стоял между письменным столом и окном, с явным неодобрением глядя на проливной дождь, нависшие облака, шумящие пышной листвой ветви деревьев.
— Пакость! — сказал он, словно вынося решительный и бесповоротный приговор погоде. — Какая пакость!
Лицо у него было приятное, с мелкими чертами и словно бы открытое, но такое, что по нему много не прочтешь. Для человека, которому перевалило за шестьдесят, он был удивительно строен. Держался любезно и ровно. И все же предложение, казавшееся нам довольно умеренным в кабинете Осбалдистона, сейчас начало вдруг обрастать таинственными трудностями.
— Господин министр, — сказал Осбалдистон, — право же, пора кабинету что-то решить насчет «А»… — Он назвал шифр ракеты.
— Насчет «А»? — задумчиво повторил Гилби тоном человека, впервые услышавшего о какой-то новой, оригинальной, но вряд ли разумной затее.
— Ведь обо всем, о чем только можно, мы уже договорились.
— Не надо, знаете ли, торопить события, — сказал Гилби укоризненно. — Или, по-вашему, надо?
— На бумаге соглашение по этому вопросу было достигнуто уже полтора года назад.
— На бумаге, голубчик? Лично я считаю, что в таких случаях самое главное привлечь сторонников, убедить людей в своей правоте.
— Именно этого мы все время и добиваемся, господин министр, — сказал Осбалдистон.
— Значит, вы считаете, что хорошенького понемножку — попробовали и хватит. Вы и в самом деле так думаете, сэр Дуглас?
Обращение «сэр Дуглас» уже само по себе было мягким выговором. Обычно Гилби называл Осбалдистона просто по имени. Мой коллега бросил мне искоса взгляд, у него был вид человека, которого бьют по голове пуховыми подушками. В который уже раз он убеждался, что Старый герой не только любезен, но еще и упрям и тщеславен. Осбалдистон прекрасно понимал, что, лишь только он выйдет за дверь, на Гилби «насядут» деловые тузы вроде лорда Лафкина, для которого отказ от этого проекта означал потерю миллионов, или старые боевые друзья, уверенные, что лучше хоть какое-то оружие, чем никакого.
И Осбалдистон недаром этого опасался. Потому-то он и постарался, чтобы в комиссию по обсуждению проекта не вошел ни один военный. Гилби не имел достаточно высокого воинского звания, что оказывало бы сдерживающее влияние на людей ниже его чином. Прозвище Старый герой было дано ему не в насмешку — обе войны он провел в действующей армии и показал себя исключительно храбрым офицером; во время второй мировой войны он командовал дивизией. Однако дальше он не пошел. Я слышал от военных, что, будь у него хотя бы средние способности, он автоматически дошел бы до самых вершин, ибо трудно было представить себе человека, обладающего лучшими связями. Звание пэра досталось ему по наследству, а не за заслуги в войне. Он был, что называется, потомственным английским аристократом.
— Господин министр, — сказал Осбалдистон, — если вы считаете, что разумнее будет еще раз проверить, насколько велики разногласия, чего проще — созовем межведомственное совещание на вашем уровне. Или на моем. Или устроим совместное заседание министров и чиновников Государственного управления.
— Я, знаете ли, не сторонник всяких там совещаний и комиссий, — сказал Гилби. — Обычно они ни к чему не приводят.
На сей раз даже Дуглас Осбалдистон растерялся. Он ответил не сразу.
— Есть еще и другой способ. Вы и министры всех трех родов оружия могли бы обсудить этот вопрос с премьером. Мы могли бы очень быстро подготовить для вас необходимые материалы.
(Без сомнения, Осбалдистон про себя подумал, что соответствующие материалы получит в этом случае и премьер-министр.)
— Нет. Я не стал бы ему этим докучать. У него и так дел выше головы. Нет, мне этого не хотелось бы.
Гилби озарил нас милой, благосклонной улыбкой, в которой сквозило торжество, и продолжал:
— Знаете, что я сделаю?
— Да, господин министр?
— Я еще раз просмотрю все документы. Приготовьте их мне к концу недели, будьте так добры. И еще было бы неплохо, если бы вы составили небольшой конспект — так, на страничку, не больше… — И, вдруг прервав себя, он спросил с простодушным самодовольством: — Как вам нравится мой костюм?
Вопрос был по меньшей мере странным. Вряд ли кому-нибудь могло прийти в голову упрекнуть в щегольстве меня или Дугласа Осбалдистона, хотя лорду Гилби эта черта была — в рамках, дозволенных джентльмену, — безусловно, присуща. Вид у него был простодушный, но, между прочим, при всей своей неспособности принимать решения отмахиваться от них он был способен вполне.
— Очень мило выглядит, — ответил я без всякого интереса.
— Никогда не догадаетесь где мне его шили.
Да, это и в самом деле было свыше наших возможностей.
— Надо сказать, что я заказывал его в… — Гилби назвал не какого-нибудь модного портного, а большой лондонский магазин. — Звучит не слишком шикарно, но сшили очень прилично.
Нам пришлось довольно бестактно заставить его вернуться к делу. Теперь настал мой черед. Слышал ли лорд Гилби, что кое-кто нащупывает почву относительно возможности производства новых средств доставки? Насколько мы знаем Бродзинского, вряд ли он угомонится только оттого, что его недостаточно поощряют. Не благоразумнее ли — так думают и Роуз и Осбалдистон — заняться этим делом, пока оно еще не получило огласки; не откладывая, привлечь Гетлифа, Льюка и других барфордских ученых? Вероятно, этим пока еще незачем заниматься самому министру, но, может быть, все же следует кому-нибудь — скажем, Куэйфу — уже сейчас начать по этому поводу неофициальные переговоры?
— По-моему, прекрасная мысль, — не преминул подать голос Осбалдистон.
— Куэйф? То есть мой новый товарищ министра? — ответил лорд Гилби, одарив нас ясным открытым взглядом. — Он будет мне хорошим помощником. У меня столько дел — одному человеку никак не справиться. Да вы это и сами знаете. Конечно, мои коллеги — люди в политике искушенные, и Куэйф тоже, а я простой солдат. И, возможно, кое-кому из них эта работа давалась бы легче, чем мне. Вполне возможно! Да, Куэйф будет мне хорошим помощником. В вашем предложении, Льюис, есть только одно «но». Справедливо ли взваливать на него такой груз, пока он еще не освоился на новом месте? Я лично считаю, что человека нужно вводить в курс дела постепенно.
Не изменяя всегдашней любезности, лорд Гилби продолжал свою тактику пассивного сопротивления. Возможно, он и считал, что одному человеку на его работе не управиться — однако она ему нравилась. Возможно, он и был простым солдатом, однако незаурядной житейской хваткой обладал несомненно; он не хуже других представлял себе, сколько талантливых молодых людей только и ждет случая выдвинуться. Но тут у нас был припасен неплохой козырь. Наше министерство охотно возьмет на себя начальные переговоры, сказал я. Если Льюк и другие ученые отнесутся к делу так, как мы предполагаем, то Гилби вообще не придется этим заниматься.
Гилби явно не улыбалась мысль передать часть работы кому-то другому в своем же министерстве; а уж выпустить эту работу из своего министерства он и вовсе не желал. В конце концов, держась все так же мило и добродушно, он хоть и с оговорками, но согласился. Он сказал:
— Что ж, по-видимому, так нам и придется поступить.
Осбалдистон, глазом не моргнув, сделал пометку в блокноте и сказал, что пошлет товарищу министра соответствующее уведомление.
— Не следовало бы перегружать беднягу, — сказал Гилби, все еще мечтая сыграть отбой. Но, поняв, что карта его бита, он умел вовремя остановиться и теперь решительным тоном энергичного человека, имеющего дело с растяпами, сказал:
— Что ж, вот и все, что мы пока можем сделать. Я бы сказал, что утро мы провели не без пользы.
Мы знали, что в двенадцать часов он должен быть на заседании кабинета. Казалось бы, он должен робеть перед этими заседаниями, чувствуя, что его слово не имеет там никакого веса. Ничуть не бывало. Он обожал их. Когда он собирался на заседание, у него появлялось совсем особое выражение лица и особая осанка. В обычные дни, прощаясь с Осбалдистоном, или со мной, или с секретарями, сидевшими в смежной комнате, он бросал на ходу: «Пока!» — тоном молодого блестящего офицера-конногвардейца, которым он был давным-давно, еще до первой мировой войны. Но, отправляясь на заседание кабинета, он никогда не позволял себе сказать: «Пока!» Он лишь молча величественно наклонял голову и неторопливо шествовал к двери, очень прямой, с лицом торжественным и благочестивым, словно в храме.
После того как нам удалось обойти лорда Гилби, я стал постоянно встречаться с Роджером по работе. Он охотно выслушивал нас. Но не слишком охотно делился собственными мыслями. Мне же необходимо было его понять, особенно в одном отношении. И не просто из любопытства — хоть оно все росло, — а для того, чтобы решить, как поступать самому.
В середине июля Роджер должен был произнести свою первую министерскую речь. На своем веку я составил немало подобных речей и хорошо знал, какое значение придают им парламентские заправилы и промышленные магнаты. Составляешь черновик за черновиком, добиваешься немыслимого, высшего совершенства стиля, какого не достигал и Флобер, читаешь и перечитываешь каждую фразу, чтобы, не дай бог, не сказать лишнего, — и в конце концов по законам бюрократического языка, построенного на недомолвках, любая речь неизбежно становится куда более расплывчатой, чем была в первом наброске. Я всегда терпеть не мог составлять речи для других и в последнее время совсем отделался от этой работы. Она входила в обязанности Гектора Роуза и Дугласа Осбалдистона, и оба они исполняли ее с характерными для них терпением и самоотверженностью. Когда какой-нибудь министр перечеркивал их отточенные ясные фразы и сам принимался за литературные упражнения, они улыбались ледяной улыбкой и ни на чем не настаивали.
Осбалдистон сказал мне, что на этот раз Роджер почти всю речь пишет сам. Более того, Роджер отредактировал и окончательный вариант речи Гилби. Оба они должны были выступить от своего министерства в один и тот же день: Гилби в палате лордов, Роджер в палате общин.
Когда день этот настал, я пошел послушать Роджера. Во дворе Вестминстерского дворца я встретил Осбалдистона, возвращавшегося из палаты лордов, где по долгу службы он слушал выступление лорда Гилби.
— Совершенно непонятно, что он, собственно, хотел сказать, — заметил Осбалдистон с досадой знатока, — чтобы разобраться в этом, надо быть по меньшей мере специалистом по I’explication du texte[15].
Когда мы шли на свои обычные места, я заметил, что всегдашнее спокойствие — непоколебимое, как и у всех его коллег, — начинает ему изменять.
В главном фойе на меня вдруг повеяло духами, я обернулся и увидел Кэро Куэйф. Глаза ее были широко открыты и блестели — она и не пыталась скрыть волнение.
— Пойду сяду где-нибудь в сторонке, чтобы не действовать вам на нервы, — сказала она.
Я сказал, что за Роджера можно не бояться. Мы не пошли в ложу Государственного управления и отправились вместе с ней на галерею для публики.
— Это просто ужас, — сказала Кэро, — выступать с речью по такому поводу, по которому ничего не скажешь.
Что тут можно было возразить? Положение дел она знала не хуже моего, а палату общин куда лучше.
Мы сели в первом ряду; если не считать компании индийцев, галерея была пуста. Мы смотрели в полупустой зал, на удобные скамьи цвета морской волны, на зеленый ковер — все это в проникавшем сюда свете летнего вечера казалось расплывчатым, словно под водой.
— Я прямо как на иголках, — говорила Кэро. — Все-таки это ужасно.
Но, должно быть, после первых же его слов она успокоилась. Стоя там внизу, на трибуне, он выглядел очень внушительно. Его могучие плечи издали казались еще шире. Я никогда прежде не слышал его публичных выступлений и сразу понял, что передо мной незаурядный оратор. Оратор, самый что ни на есть современный. Он не разливался в красноречии, как было принято еще недавно. И это сразу расположило к нему почти всех сидящих в зале, в том числе меня и Осбалдистона. Он говорил просто и непринужденно, отпечатанный на машинке текст лежал перед ним, но он в него и не заглядывал. Никаких метафор — разве что когда надо съязвить. Как правильно заметила Кэро, сказать ему было нечего, но он не повторил обычной ошибки и не делал попыток убедить слушателей в обратном. Окончательная линия еще не выработана; проблемы перед правительством стоят сложные; тут нет легких путей. Он говорил со знанием дела, чувствовалось, что он отлично разбирается во всех мелочах. Притом в голосе его не было ни малейшего самодовольства, и я подумал, что именно этот тон обеспечивает ему сочувствие слушателей.
Насколько я знаю палату общин, приняли его тепло — и не только его сторонники. Кэро, во всяком случае, в этом не сомневалась. Она смотрела на него понимающе, нежно и удовлетворенно.
— Ну что ж, жаловаться, по-моему, не приходится, — сказала она.
А сидевший по другую руку от меня Осбалдистон, который оценивал речь с чисто деловой точки зрения, подумал вслух:
— Престиж наш это, во всяком случае, поднимет.
Мы отправились вниз и нашли Роджера в фойе — он принимал поздравления. Члены парламента, с которыми он был едва знаком, старались попасться ему на глаза — верный барометр успеха. Возбужденный и довольный, весь в испарине, он, однако, хотел услышать и наше мнение.
— Ну как — сносно? — спросил он, пытливо глядя на меня и Осбалдистона. Только всласть наслушавшись похвал, он заговорил о другом. Теперь, сказал он, можно будет заняться и тем, что волнует ученых. Они с Кэро приглашены на обед. Не могли бы мы после одиннадцати заехать к нему домой, чтобы приступить к делу не откладывая?
И вот позднее в тот же вечер я сидел в гостиной Куэйфов и ждал их. Сидел в одиночестве, так как Осбалдистон, живший за городом, решил, что я обойдусь и без него. Они не задержались. Оживленные и радостные, они взбежали по лестнице бегом; однако к делу мы с Роджером приступили далеко не сразу.
Они радовались потому, что обедали у главного редактора «Таймс» и он дал им заглянуть одним глазом в завтрашний утренний выпуск.
Мне это показалось забавным. Да, это не каждому доступно, сказал я. Ведь в Лондоне сейчас первые выпуски газет до рассвета не купишь. Подумать только, что другие отчеты им не удастся прочитать до утра. Но, конечно, самое важное — это что скажет «Таймс»; Роджер охотно с этим согласился. А «Таймс» поистине расстаралась. Весь отчет был посвящен Куэйфу, а речи лорда Гилби, его шефа, отведено всего несколько ничего не значащих строк.
Он заметил, что я наблюдаю за ним. Я спросил, как ему показалась речь Гилби на бумаге. Роджер пожал плечами и ответил, что затрудняется сказать что-либо, так как имеет к ней слишком близкое отношение. И прибавил, что не представляет, как она будет выглядеть в официальном бюллетене палаты лордов.
Сияющая Кэро налила нам еще виски с содовой, не забыв при этом и себя. Она была оживлена не меньше Роджера, но в ней чувствовалось гораздо больше уверенности. Ей было куда легче поверить в успех, чем ему. Он все еще тревожился, что скажут утренние газеты. В этот вечер в парламенте он показал себя человеком зрелым, дальновидным, на которого можно положиться. Более того, начинало казаться, что от него можно ждать каких-то важных решений. А такое впечатление производит далеко не каждый. И однако, в тот час в ярко освещенной гостиной на Лорд-Норт-стрит он только и думал неотступно и непрестанно — что скажут о нем завтра «Телеграф», «Гардиан» и другие популярные газеты. Кэро сидела, поглаживая свой стакан, — гордая, любящая, уверенная. Можно было подумать, что заголовки в завтрашних газетах написаны не кем-нибудь, а ею.
Мне не раз приходило в голову, что по-настоящему публичным достоянием является жизнь только политических деятелей и людей искусства. Высшим государственным чиновникам, всем этим роузам и осбалдистонам, едва ли приходится когда-нибудь выслушивать чьи-то отзывы о своей работе, а если это и случается, то такие отзывы никогда не носят враждебного характера. Что же до промышленных магнатов, вроде Пола Лафкина, стоит им выдвинуться в первый ряд, малейшая критика в их адрес вызывает у них благородное негодование. Жизнь всех этих людей несравненно более защищена. Только политическим деятелям и людям искусства приходится привыкать к тому, что о них судят вслух, словно они пациенты в клинике, где день за днем толпятся студенты, которые никаких дурных чувств к ним не питают, но и не считают нужным понижать голос. Несомненно, политические деятели и люди искусства сами на это напрашиваются, этого требует какая-то сторона их натуры. Но хотя они на это и напрашиваются, им это отнюдь не по вкусу. Кожа их не делается толще, даже когда они становятся звездами первой величины. Я знал, что Роджер, например, толстокожим не станет никогда.
Хотелось бы мне знать столь же определенно и то, какой линии он будет придерживаться. В тот вечер мы в конце концов заговорили-таки о деле. Он не хуже меня был знаком с «документами» (имелся в виду ящик, битком набитый папками, в которых лежали докладные, памятные записки с грифом «совершенно секретно» и даже несколько книг). Он отлично разбирался в предложениях группы Бродзинского и в доводах, которые противопоставляли им Гетлиф и другие. Все, что говорил Роджер, было умно и ясно, но… своего мнения он мне так и не высказал.
В тот вечер я не продвинулся вперед ни на шаг. Несколько недель, оставшихся до летних парламентских каникул, мы так и ходили вокруг да около, принюхиваясь друг к другу, как собаки. В конце концов он, очевидно, раскусил меня, хоть осторожность и заразительна, но пока на том дело и кончилось.
Во время отпуска, который я проводил с семьей, я нет-нет да и возвращался мыслями к Куэйфу. Может быть, он испытывает меня? А может быть, он и сам еще не решил, какую линию избрать?
Как правило, в таких случаях я выжидаю. Но на этот раз мне нужно было знать точно. Чрезмерная подозрительность зачастую не требует большого ума, во всяком случае гораздо меньше, чем легковерие. Зачастую она толкает нас на поступки весьма глупые. Но бывают случаи — и именно так обстояло дело сейчас, — когда необходимо верить, и притом безоговорочно.
В сентябре, вернувшись в Лондон, я решил, что надо бы как-нибудь встретиться с ним вечером наедине. И в первое же утро в Уайтхолле мне пришлось испытать чувство человека, ломящегося в открытую дверь. Едва я переступил порог и взялся за бумаги с пометкой «входящие», как зазвонил телефон. До меня донесся знакомый низкий, напористый голос. Роджер спрашивал, не найдется ли у меня в ближайшие дни времени, чтобы пообедать с ним в клубе.
Придя в «Карлтон», мы с Роджером заняли угловой столик. Роджер сосредоточенно ел, лишь изредка отвлекаясь, чтобы помахать знакомым. Он явно наслаждался обедом. Мы выпили бутылку вина, и он заказал вторую. Прежде мне казалось, что ему все равно, что есть и что пить, что он может и вовсе забыть о еде. А вот сейчас он вел себя как дорвавшийся до города золотоискатель. И я вдруг понял, что он безалаберен, что в его характере смешались жадность и аскетизм. Подобное сочетание я и прежде подмечал в людях, ставящих перед собой большую цель.
Весь обед я уклонялся от серьезного разговора. Ему нужно было что-то от меня, а мне нужно было лучше понять его. Но спешить было некуда. Итак, мы говорили о книгах, о которых он высказывался очень определенно, и об общих знакомых, которые интересовали его значительно больше и о которых он не высказывал ничего определенного. Роуз, Осбалдистон, Льюк, Гетлиф, кое-кто из министров — мы перебрали их всех. Роджер обнаружил тонкую наблюдательность, но ничем не выдал свои симпатии и антипатии. Я поддел его, сказав, что подобный нейтралитет ему не к лицу. Он подражает людям действия, которые, если их не припереть к стенке, ни за что не признаются, что предпочитают кого-то одного другому.
Роджер расхохотался — да так громко, что на нас стали оглядываться.
Это было очко в мою пользу. И тут Роджер вдруг наклонился ко мне и напрямик, без околичностей сказал:
— Льюис, мне нужна ваша помощь.
Застигнутый врасплох, я хотел было снова уклониться от разговора и стал разглядывать окружающих — старика с багровым лицом, с преувеличенной медлительностью пережевывавшего пищу, серьезного юношу, впервые обедающего в лондонском клубе и подавленного окружающей обстановкой. Наконец я спросил:
— Помощь в чем?
— Мне кажется, вы только что упрекали меня, что я чересчур нейтрален.
— А я в чем нейтрален?
— Знаете, я ведь тоже могу сколько угодно играть в эту игру. Только что это нам даст?
Роджер завладел инициативой и не собирался выпускать ее из рук. Сейчас он говорил свободно, на редкость откровенно и почти сердито.
На столе краснело несколько капель пролитого вина. Роджер пальцем согнал их вместе, потом перечеркнул, словно ставя на чем-то крест.
— Вы ведь не лишены проницательности, так? И намерения у вас, как говорят, добрые — так? По-моему, в некоторых отношениях наши с вами желания сходятся. Одна беда — вы предпочитаете роль стороннего наблюдателя. А мне это не очень подходит. Вы даже готовы испачкать руки, но только слегка. Может, вы думаете, что это делает вам честь, а я в этом не уверен. Прямо скажу, я подчас перестаю уважать людей вроде вас, которые все понимают и все же предпочитают отсиживаться в сторонке. — Он широко, дружески улыбнулся. И вдруг сказал: — Ну так вот, для начала, — вам не кажется, что в моральном отношении мы с вами пара?
Второй раз он удивил меня — да так, что я подумал, уж не ослышался ли я, хоть и сознавал, что не ослышался. Мы посмотрели друг на друга и отвели глаза, — так бывает, когда сказанное слово уже не пустой звук, оно проникает вглубь и обретает смысл. Наступила пауза, но на этот раз я не затягивал ее сознательно.
— Чего вы хотите? — спросил я. — Чего вы на самом деле хотите?
Роджер рассмеялся — на этот раз негромко.
— Кое-какие выводы вы, без сомнения, сделали и сами?
Он откинулся назад в кресле, словно отдыхая, но в блестящих глазах его было и ехидство, и понимание — они как бы говорили: мы с тобой союзники.
— Разумеется, я хочу получить все, что может дать мне политика, — сказал он. — Вас это, как видно, вовсе не привлекает. Я иногда думаю: будь вы чуточку другим, вы могли бы далеко пойти. Смирения вам не хватает, что ли. Слушайте, ведь каждый политик живет в настоящем, — продолжал он. — Если он не дурак, то отдает себе отчет, что памятник ему после смерти не поставят. Так пусть его пользуется кое-какими благами при жизни — он их заслужил. Первое и основное благо — это власть. Право сказать «да» или «нет». Если на то пошло, власть обычно бывает не так уж велика — но все равно всякому ее хочется. И приходится очень долго ждать, прежде чем удастся этой самой власти наконец понюхать. С тех пор как мне исполнилось двадцать, я неотступно думал о политике, прокладывал себе к ней путь, не допускал и мысли о какой-нибудь другой карьере. Но только когда мне минуло сорок, я попал наконец в парламент. Чего же тут удивляться, если иные политики успокаиваются, получив толику власти. А мне этого мало.
И снова рассердясь, прямо и откровенно он сказал, что мог бы добиться успеха и в других областях. Уж наверно, из него получился бы неплохой адвокат или крупный делец. Тут он заметил вскользь, что деньги не имеют для него существенного значения, поскольку Кэро так богата.
— Если бы я мог на этом успокоиться, все было бы просто и мило, — сказал он. — Положение у меня достаточно прочное. И дело вовсе не в том, что меня любят. Едва ли меня уж так любят. И вообще политическому деятелю совсем не так уж нужна любовь окружающих, как это кажется со стороны. А вот приучить к себе, стать частью окружающей обстановки, как стол или стул, это куда важнее. Мне достаточно сидеть сложа руки, и очень скоро я стану такой вот мебелью. Играй я по правилам, ничто не помешает мне лет через пяток возглавить хорошее, спокойное министерство.
Он улыбнулся едкой и в то же время дружелюбной улыбкой.
— Вся беда в том, что меня это не устраивает. — И добавил, как нечто само собой разумеющееся: — Первая задача: добиться власти. Вторая: использовать ее с толком.
Наступило молчание. Потом он поднялся и предложил переменить декорации. Мы перешли в гостиную, и он заказал коньяк. Минуту-другую он сидел молча, как будто в нерешительности. Потом щелкнул пальцами и поглядел на меня с веселой искоркой во взгляде.
— Как по-вашему, чего ради я вообще занял этот пост? Думаете, наверное, что у меня не было другого выбора?
Я ответил, что слышал такие разговоры.
— Э, нет, — усмехнулся он, — я того и хотел.
Его отговаривали, сказал он, — отговаривали все, кто в него верил, а кто не верил, те как раз одобряли. Конечно, прибавил он, это риск, на который политическому деятелю в его положении идти не следовало бы. Он взглянул на меня и сказал ровным голосом:
— По-моему, я могу принести какую-то пользу. Ручаться не стану, но такая возможность не исключена. В ближайшие несколько лет еще можно будет что-то делать… Ну, а на дальнейшее я, признаться, особых надежд не возлагаю.
В гостиной было тихо. Здесь сидели еще только четверо, кроме нас, да и то в другом конце комнаты. Было, как всегда, довольно темно, или только казалось, что темно. Здесь не ощущался бег времени. Забывалось, что стрелки часов не останавливаются, что неминуемо наступит утро.
Некоторое время мы перебирали доводы, которые и без того оба знали наизусть. По этим самым вопросам мы месяцами прощупывали друг друга, ни слова не говоря начистоту. И все же — как Роджер знал, а я подозревал — мы почти не расходились во взглядах. Те же вопросы он имел в виду, когда допытывал Дэвида Рубина на том обеде весной, я понимал теперь, что Роджер уже тогда готовился к задуманному.
Нам незачем было пространно обсуждать положение. Оно и так было известно нам до тонкостей, и наш обрывочный разговор напоминал стенографическую запись, в которой, однако, прекрасно смогли бы разобраться многие наши знакомые — в особенности Гетлиф и большинство ученых-физиков. Суть в том, что большинство людей, стоящих у власти (и в нашей стране, и вообще в странах Запада), безусловно, не представляют себе истинного значения ядерного оружия. Но — никуда не денешься — мы уже ступили на движущийся эскалатор, и, чтобы сойти с него, потребовалось бы незаурядное мужество. Можно действовать двумя способами. Один — в руках у нас, англичан. Не можем же мы до бесконечности цепляться за производство собственного оружия — это нереалистично. Так может быть, выйти из игры и попытаться как-то воспрепятствовать дальнейшему распространению этого оружия? Другой способ меня лично уж совсем не устраивал, так как тут мы ничего не могли решать. Все же оказать известное влияние мы могли бы и тут… Допустим, гонка ядерных вооружений между Соединенными Штатами и Советским Союзом будет продолжаться слишком долго… а что значит «слишком долго»? — этого мы не знали… Что ж, в таком случае для меня исход совершенно ясен.
— Это не должно случиться, — сказал Роджер.
Мы даже не улыбнулись. В таких случаях только и успокаиваешь себя общими фразами. Роджер продолжал говорить напористо, с жаром, у него все было продумано и взвешено. Надо с этим кончать. Если найдутся люди с ясным умом и твердой волей, то найдутся и силы, на которые они смогут опереться. Увлеченный всем этим, он словно бы и не думал о своей роли. Обо мне он вообще забыл. Куда девались его тщеславие, тонко рассчитанный интерес к собеседнику. Непоколебимая уверенность, что он может принести пользу, владела им.
Немного погодя, когда главное было уже высказано, я заметил:
— Все это прекрасно. Но не странно ли, что этот вопрос будет поднят консерваторами?
Роджер прекрасно знал, что я к его партии не принадлежу.
— Он может быть поднят только консерваторами! Это единственный шанс добиться успеха. Слушайте, мы оба понимаем, что времени у нас в обрез. Если в нашем обществе — я имею в виду и Америку тоже — еще можно что-то сделать, то только если за дело возьмутся люди вроде меня. Называйте меня, как хотите. Либеральный консерватор? Буржуазный капиталист? Все равно! Мы, и только мы, способны добиться решений по политическим вопросам. И решения эти могут предложить только люди вроде меня.
— Но помните, — сказал Роджер, — тут нельзя размениваться на мелочи. Надо ставить лишь самые важные вопросы. Их не может быть много — слишком уж они важны. Люди сторонние, вроде вас, могут оказать известное влияние на решение этих вопросов, но сами добиться их решения не могут. И ваши физики не могут. И в Государственном управлении никто не может. Если уж на то пошло, я тоже не могу, пока я только товарищ министра. Чтобы решать по-настоящему важные вопросы, нужна настоящая власть.
— И вы будете ее добиваться? — спросил я.
— А иначе к чему было заводить весь этот разговор?
В последнюю минуту, когда мы уже собрались уходить, им завладели другие заботы. Он прикидывал, скоро ли ему удастся занять кресло Гилби. Он лишь вскользь упомянул это имя, не желая ставить меня в неловкое положение. Он был щепетилен, когда надо было просить о чем-либо своих сторонников, а в данном случае, пожалуй, даже излишне щепетилен. И от этого порой казался — как сейчас — куда более осмотрительным, уклончивым и лукавым, чем был на самом деле.
И все же он остался доволен нашим сегодняшним разговором. Он предвидел, что, получив настоящую власть, он должен будет, чтобы хоть чего-то достичь, погрузиться в хитросплетения так называемой «закулисной» политики — политики чиновников, ученых, крупных промышленников и дельцов. Он и раньше считал, что тут я могу быть ему полезен. А сегодня вечером убедился, что на меня можно положиться.
Когда мы распрощались на Сент-Джеймс-стрит и я пошел вверх по отлого подымающейся улице (смутно припоминая, какой крутой она мне казалась иногда в молодые годы после ночи, проведенной у Пратта), я думал о том, что Роджеру не так-то легко справляться с собой. Цельностью натуры он не отличался — в характере его было не больше гармонии, чем в лице. Как нередко бывает с людьми себе на уме, он, по-видимому, полагался только на собственное мнение и потому мог иногда и перемудрить. Однако, раскрывая мне свои карты, он нисколько не мудрил. Он знал — и не сомневался, что и я тоже знаю, — что в тех случаях, когда люди чем-то озабочены всерьез, они не способны лицемерить. Ни один из нас не лицемерил в тот вечер.
Дня через два после обеда в «Карлтоне» Роджер попросил меня выполнить для него одно поручение. Нужно пригласить позавтракать с нами Фрэнсиса Гетлифа и Уолтера Льюка «в отдельном кабинете», подчеркнул он. Предполагалось, что после завтрака мы все отправимся с визитом к Бродзинскому. Стоя с Гетлифом и Льюком в кабинете «Гайд-Парк-отеля», из окон которого открывался вид на Роу и на бронзовеющую листву деревьев, я недоумевал, а остальные и того больше. Конечно, если нам предстоит обсуждать какие-то секретные вопросы, его желание занять отдельный кабинет было вполне естественно, если же нет, то ведь Роджер и так постоянно встречался с ними обоими на заседаниях одной из комиссий Военного министерства. Почему же вдруг такая помпа? Обоим ученым вовсе не улыбалось общество Бродзинского. Они не видели в этом визите ни малейшего смысла.
Роджер запаздывал, и Фрэнсис постепенно накалялся. С годами он становился все раздражительнее, все педантичнее. Мы с ним подружились еще в студенческие годы. Сейчас ему было пятьдесят два, и он уже стал крупнейшей величиной в научном мире. Он лучше, чем кто-либо, разбирался в проблемах военно-научной стратегии, и с его мнением мы всегда считались больше всего. Но сейчас, чтобы высказать какое-то мнение, ему приходилось делать над собой усилие. Он нашел для себя новую область исследований и работал с юношеской одержимостью. Ему стоило большого труда оторваться ради этого завтрака от работы и приехать сюда из Кембриджа. Худой, с чеканным профилем испанского идальго, он стоял у окна и нервно крутил в пальцах рюмку.
Рядом с ним Уолтер Льюк, седоватый и сутулый, с помятым, самонадеянным лицом, выглядел куда более заурядно. Однако ученые считали, что ему просто не повезло, что по размаху творческой мысли он ничуть не уступает Фрэнсису, а пожалуй, и превосходит его. В мирное время он, возможно, делал бы гениальные открытия. А вышло так, что с 1939 года он занимался — по его выражению — «скобяным товаром». Ему не было еще и сорока четырех лет, а он уже многие годы возглавлял Атомный центр. Он не так злился на опоздание Роджера, как Фрэнсис, но это не мешало ему сыпать отборными ругательствами, которым он выучился у своего отца — портового грузчика.
Наконец Роджер явился, он был дружелюбен и деловит, но свое обаяние пускать в ход не счел нужным. За завтраком он расспрашивал Льюка и Гетлифа о предложении Бродзинского — то ли проверяя свою память, то ли желая удостовериться, что они не передумали, потому что мнение обоих он слышал уже не раз и знал наизусть.
— Я всегда утверждал, что технически все это, может, и осуществимо, — говорил Уолтер Льюк. — Во всяком случае, шансов «за» не меньше, чем «против». Брод не дурак. Голова у него варит — дай бог всякому. И, конечно, будь у нас в руках эта чертовщина, мы бы в самом деле могли вести независимую ядерную политику, а теперь мы только и можем языком болтать и дальше этого, наверно, не пойдем. Но главное, мы опять возвращаемся к тому же: какую цену вы согласны за это уплатить?
— А вы?
— Только не эту.
Льюк излучал неукротимую энергию. Слушая его, трудно было поверить, что он без особого восторга занял такую позицию. Он преданно и бесхитростно любил свое отечество. Он не хуже других ученых сознавал всю тяжесть лежащей на них моральной ответственности, однако, не задумываясь, пошел бы на любые жертвы, если бы это содействовало военному превосходству Англии. Но трезво рассудив, что это невозможно, он не стал тратить время на пустые сожаления.
— Нам за этой компанией не угнаться. Если бы мы решились истратить все, что нам отпущено на оборону, все как есть без остатка — нам, может, и удалось бы это осилить… и что бы это нам дало, черт бы его побрал, — гордое сознание, что мы можем одним ударом покончить с Москвой и Нью-Йорком? Слишком много у нас недорослей и недоумков — вот что меня пугает…
Роджер повернулся к Фрэнсису Гетлифу.
— Мое мнение вы знаете, господин товарищ министра, — с ледяной вежливостью сказал Фрэнсис. — Вся эта затея Бродзинского выеденного яйца не стоит! Как и точка зрения некоторых лиц, занимающих более высокое положение.
Фрэнсис, который не часто вступал в открытую полемику, незадолго до этого заставил себя написать популярную брошюру.
В ней говорилось, что в военном отношении ядерная политика — бессмыслица. За это он подвергся яростным нападкам — главным образом в Америке, но и в Англии тоже. В некоторых правых кругах взгляды, высказанные в брошюре, сочли не только нелепыми, но и кощунственными и даже опасными.
Пока мы ехали по осенним улицам к Империал-Колледжу, я все гадал, почему Роджер решил повести игру именно так. Куда он гнет? Может быть, рассчитывает на то, что Бродзинский — большой любитель типично английской светской мишуры — не устоит перед этими знаками внимания, перед комплиментами и лестью?
Если так, думал я, сидя в кабинете Бродзинского и глядя на унылую Колкотскую башню, чей бледно-зеленый купол казался таким неуместным в пустынном небе, Роджер ошибся в расчетах. Бродзинский и правда был поклонником английской светской мишуры, да таким ревностным, что рядом с ним самые консервативные друзья Роджера казались суровыми революционерами. Он бежал в Англию из Польши в конце тридцатых годов. Выдвинулся во время войны, работая в одном из научных отделов Адмиралтейства. После войны несколько лет проработал в Барфорде, рассорился с Льюком и другими учеными и недавно был назначен профессором в Империал-Колледж. Правда и то, что он просто упивался тем, что казалось ему истинно английским образом жизни. Все оттенки английского снобизма были известны ему до тонкости и так его восхищали, что он полностью оправдывал их. Он горячо поддерживал крайне правых. Ему доставляло наслаждение величать Фрэнсиса Гетлифа и Уолтера Льюка «сэром Фрэнсисом» и «сэром Уолтером». И несмотря на все это, а может быть, именно поэтому он упрямо держался своего замысла, вовсе не желал слушать Куэйфа и, очевидно, решил во что бы то ни стало его переубедить.
Он был выше среднего роста, широк в кости, плотный, мускулистый. Его гулкому голосу было тесно в стенах кабинета. Красивые, ясные и прозрачные глаза освещали плоское славянское лицо; светлые, уже тронутые сединой волосы казались пепельными. Ему повсюду чудились враги, и в то же время он искал помощи, молил о ней, уверенный, что неглупый, доброжелательный человек (если он, конечно, не из стана врагов) не может не поверить в его правоту.
Он снова объяснил, в чем заключается его проект.
— Должен сообщить вам, господин товарищ министра (с английским бюрократическим этикетом он был знаком не хуже любого из нас), что ничего технически нового здесь нет! Ничего такого, чего бы мы не знали. Сэр Уолтер подтвердит вам, что я ни на шаг не отступаю от истины.
— С некоторыми оговорками, — вставил Льюк.
— С какими еще оговорками? — вскинулся Бродзинский, загораясь подозрением. — Какие оговорки, сэр Уолтер?
— Перестаньте, Брод, — начал Льюк, готовый ринуться в ожесточенный научный спор. Но Роджер до этого не допустил. Он обращался к Бродзинскому уважительно, едва ли не заискивающе — может быть, это была и не лесть, но чрезмерная почтительность. И Бродзинский, который при словах Уолтера Льюка загорелся подозрением, сейчас, говоря с Роджером, загорелся надеждой. Наконец-то нашелся человек, который его понимает, понимает, с чем ему приходится воевать и чего он добивается.
— Но, господин товарищ министра, когда же мы приступим к делу? — воскликнул он. — Даже если начать сейчас, сегодня же, мы получим оружие не раньше шестьдесят второго — шестьдесят третьего года.
— И оно не будет иметь никакого стратегического значения, — сказал Фрэнсис Гетлиф, раздосадованный, что разговор принял такой оборот.
— А по-моему, сэр Фрэнсис, если хочешь, чтобы твоя страна уцелела, это очень важно — располагать оружием. Вы, я думаю, хотели сказать — то есть я надеюсь, вы хотели сказать, — что у Америки запасы оружия будут куда больше, чем у нас; я и сам на это надеюсь. Чем больше, тем лучше — и дай им бог удачи! Но я не буду спать спокойно, пока мы не станем с ними вровень…
— Я хотел сказать нечто более серьезное… — перебил Фрэнсис. И опять Роджер не дал спору разгореться.
— Господин товарищ министра, когда же мы наконец перейдем от слов к делу? — вскипел Бродзинский.
Роджер помолчал, потом ответил осторожно, взвешивая каждое слово:
— Видите ли, я не считаю себя вправе возбуждать ложные надежды…
Бродзинский вскинул на него глаза:
— Я знаю, что вы сейчас скажете. И я с вами согласен. Вы скажете, что это обойдется нам в миллиард фунтов стерлингов. Некоторые утверждают, будто мы не можем себе этого позволить. А я утверждаю, что мы не можем себе позволить не пойти на это.
Роджер улыбнулся ему.
— Да, я собирался говорить и об этом. Но кроме того, я хотел сказать, что нам предстоит еще очень и очень многих убедить. Я всего лишь товарищ министра, профессор. Скажу вам по секрету то, чего, собственно, говорить не следовало бы. Строго между нами: боюсь, что мне придется убеждать и свое собственное начальство. Если министр не поддержит проект, в кабинете меня и слушать не станут…
Бродзинский согласно кивал. Ему можно было не объяснять, как действует английская политическая машина. Он кивал, взволнованный, озабоченный. Что касается Льюка и Гетлифа, то они были просто ошеломлены. Они знали — во всяком случае, думали, что знают, — какую политику намерен вести Роджер. А сейчас он говорил так, словно стремления его были прямо противоположны, во всяком случае, так его мог понять Бродзинский.
Скоро Роджер собрался уходить и на прощанье пригласил Бродзинского заходить к нему в Уайтхолл, повторяя, что им не следует терять связь. Бродзинский долго не выпускал руку Роджера, не сводя с него красивых доверчивых глаз цвета морской волны. С Уолтером и Фрэнсисом он попрощался холодно, зато на обратном пути в машине они в свою очередь держались весьма холодно с Роджером. Оба они — каждый по-своему — были люди прямые и благородные, и поведение Роджера неприятно поразило их.
Едва автомобиль отъехал, Роджер как ни в чем не бывало пригласил их выпить чаю. Прекрасно чувствуя холодок и не обращая на него никакого внимания, он сказал, что когда-то было тут неподалеку кафе, куда он частенько заглядывал в молодости. Интересно, сохранилось ли оно? Фрэнсис сухо ответил, что ему пора возвращаться в Кембридж. Нет, сперва выпьем чаю, настаивал Роджер. Оба снова отказались.
— Мне надо с вами поговорить, — сказал Роджер, и мы все вдруг почувствовали его авторитет, не тот, что дает человеку занимаемый им пост, а его личный. В угрюмом молчании мы уселись за столик у окна, за окном стоял непроглядный декабрьский туман. Это было ничем не примечательное кафе — не из тех, где собирается шумная молодежь, и не тихий уголок, где пьют чай старики. Скорее всего, добропорядочная закусочная, рассчитанная на шоферов и конторских служащих.
— Вы не одобряете мое поведение? — сказал Роджер.
— Боюсь, что так, — ответил Фрэнсис.
— И напрасно.
Фрэнсис буркнул в ответ, что после сегодняшнего Бродзинский, конечно, сильно приободрится. Уолтер Льюк, человек более пылкого нрава, спросил, неужели Роджер не понимает, что этот поляк сумасшедший и только одного еще сам не знает: за что он больше ненавидит русских — за то, что они русские, или за то, что они коммунисты, — и что он с радостью ляжет костьми вместе со всем населением Соединенных Штатов и Великобритании, лишь бы в живых не осталось ни одного русского. Если мы намерены ввязаться в эту безумную авантюру, то он, Льюк, в долю не идет.
Роджер сказал, что он все это и сам знает. Уолтер не прав только в одном — Бродзинский не сумасшедший. Он, конечно, немножко шизофреник. Но немножко шизофрении — это даже полезно. Чаще всего перед шизофрениками люди пасуют.
— Мне б тоже толика не помешала, — прибавил Роджер с невеселой улыбкой. — Тогда бы, может, не пришлось тратить время, объясняя вам, что я не собираюсь переметнуться в другой лагерь. Нет, ваш коллега Бродзинский — сила! Не заблуждайтесь на его счет. Ручаюсь, прежде чем мы доведем это дело до конца, под его влияние подпадет немало народу. Обращаться с ним надо очень осторожно. Видите ли, у него есть большое преимущество: то, чего он хочет, о чем твердит, — очень просто, именно это и хотят услышать многие. А вот чего хотите вы (и я, представьте себе, не меньше вашего) — очень трудно, и очень многие вовсе не хотят об этом слышать. Провести это дело нам будет чрезвычайно трудно. Если вы воображаете, что все это легко и просто, мой вам совет: выходите из всех правительственных комиссий, да поскорее. Неприятностей у нас будет выше головы, и мы запросто можем проиграть. Мне-то обратного хода нет. Но я ставлю на карту гораздо больше, чем любой из вас, так что уж позвольте мне действовать по своему усмотрению.
Да, думал я и тогда и после, несколько поостыв, он ставит на карту многое. Разве не рисковал он, идя на откровенный разговор со мной в «Карлтоне»? Рисковал он и теперь, разговаривая с Гетлифом и Льюком. И, однако, он знал, что оба они — даже не привыкший выбирать выражения Льюк — издавна приучены держать язык за зубами. Более того, он знал, что, если уж на то пошло, «обратного хода» нет и им. Еще задолго до Хиросимы оба предугадывали, какими опасностями чревато расщепление атома. Он видел в них надежных союзников.
Льюк продолжал ворчать. Ну какого черта Роджеру понадобилось тащить их туда? Чего он, спрашивается, этим добился?
Роджер ответил, что хочет засыпать Бродзинского знаками внимания — вряд ли его этим возьмешь, но на время он, пожалуй, угомонится.
Этого оказалось достаточно для Уолтера Льюка. Я бы на его месте таким ответом не удовлетворился.
Это был обычный прием Роджера — прикидываться более непосредственным, чем он был на самом деле. Вернее, это было свойство характера, отшлифованное до степени технического приема. Непосредственность была подлинная — она тоже среди прочего придавала ему обаяние, — но он прекрасно знал, когда и как пускать ее в ход. И он ни словом не намекнул Льюку и Гетлифу на то, из-за чего — по моему твердому убеждению — он больше всего старался умаслить Бродзинского.
А причина была простая. Роджер задался целью вытеснить лорда Гилби и занять его место. Ему вовсе не нужно было, чтобы Бродзинский угомонился. Напротив, пусть громко кричит о своем недовольстве. Я слишком часто видел, как это делается, и сейчас, конечно, не ошибался.
Роджер был не таким уж лицемером. Он мог бы предпринять те же шаги и не будь это оправдано обстоятельствами. Однако я начинал думать, что у него и в самом деле нет обратного хода. Старик Томас Бэвил — этот новоявленный Полоний — когда-то, просвещая меня, объяснял, какие качества приводили к власти великих политических деятелей его времени. Первое качество, говорил Бэвил, неторопливо роняя фразы, — это умение правильно оценить расстановку сил. Второе — куда более редкое — умение ясно видеть свою цель. Для людей, ищущих оправдания своим поступкам, это ценнее всего.
Ни Гетлиф, ни Льюк не понимали, что замышляет Роджер. Но если бы и поняли, это их мало тронуло бы. Как ни странно, меня это трогало гораздо больше. Я был привязан к лорду Гилби. А привязанность к человеку иногда заставляла меня поступать наперекор здравому смыслу. Как я понимаю, то же самое произошло много лет назад в сражении меньших масштабов, во время выборов ректора моего колледжа. Тогда личная привязанность заставила меня позабыть и о служебных обязанностях, и о справедливости, и даже о намеченной цели. Теперь, с годами, я осознал эти прошлые ошибки — ошибки, которых человек вроде Фрэнсиса, с его высокими принципами, никогда бы не совершил. Для Фрэнсиса все было просто. Начать с того, что лорду Гилби здесь не место. Чем скорее его уберут с поста министра, тем лучше. Роджер не может не действовать круто. Ведь Гилби — эта почтеннейшая бездарность — будет цепляться за свое место до последней возможности. Если Роджер станет церемониться, нам от него толку не будет.
И, рассуждая так, Гетлиф и Льюк были бы правы. Но они, по всей вероятности, не догадывались, что Роджер — натура куда более сложная, чем они. Я верил, что он искренне стремится к своей цели, но мне было бы легче, понимай я, почему он к ней стремится. И не раз в эту осень у меня мелькала мысль, что, пожалуй, ему и самому было бы легче, если б он это понимал.
Зимой по кулуарам Уайтхолла и лондонским клубам пополз слух, что лорд Гилби «долго не усидит». В то же время политические обозреватели воскресных газет нет-нет да и упоминали имя Роджера — первого из всех товарищей министра в новом правительстве, которому пророчили быстрое восхождение по службе. Похоже было, что за этими сообщениями в прессе — или, вернее, за теми дельцами от политики, которые с завидным хладнокровием и ловкостью пополняют свои доходы, выдавая газетам правительственные секреты, — стоит сам Роджер. О возможности существования таких дельцов сановники типа Герберта Роуза до сих пор только гадали, будто это был некий еще не установленный вид, вроде снежного человека или чудовища озера Лох-Несс. Роуз, человек строгих правил, просто не мог поверить, что это возможно. Роджер, по моим догадкам, не только верил, но был с ними коротко знаком. Так или иначе, ход его явно удался: он сумел привлечь к себе симпатии, ничем не выдав, однако, что у него уже выработана своя политическая линия, и уж вовсе не раскрывая, какова она. Политические комментаторы, дружно утверждая, что он выдвигается на первый план, давали этому прямо противоположные объяснения.
В начале февраля Роджер сказал мне, что на следующий уик-энд он приглашен в Бассет — Гемпширское поместье Дианы Скидмор. Мы с Маргарет тоже получили приглашение, и отнюдь не случайно. У Дианы была своя разведывательная служба, и приглашение это означало, что моя связь с Роджером не осталась незамеченной. В том же, что она пригласила Роджера, был особый смысл. Диана могла довольно точно определить, как стоят ваши акции, вне зависимости от того, чем вы занимались; что же касается состояния акций на правительственной бирже, то тут ее оценки были, можно сказать, безошибочны. Поскольку Диана явно отдавала предпочтение тем, кто идет в гору, то вас приглашали в Бассет тем чаще, чем больше вы преуспевали на политическом поприще.
Так говорили о Диане. И говорили в общем не зря. Но, познакомившись с ней, вы невольно начинали думать, что это не совсем так. И пока наша машина под шум ветра и мягкое постукивание «дворника» катила по Саутгемтонскому шоссе, мы с Маргарет говорили о том, как приятно будет повидать Диану. На дороге было темно, дождь лил как из ведра, и мы уже раз свернули не туда, куда надо.
— Она мне нравится, — сказала Маргарет, — с ней так спокойно.
— Почему? — спросил я.
— Все равно за ней не угонишься, так что можно и не лезть вон из кожи. Тебе этого не понять, но я, например, никогда не стала бы покупать платье специально для визита в Бассет.
Я сказал: в чем бы ни приехать, лишь бы приехать.
Когда наконец впереди засветились окна сторожки Бассета, мы вздохнули с облегчением, как, должно быть, вздыхали одинокие путники в былые, не столь цивилизованные времена, завидев огонек на безлюдной равнине.
Чувство это показалось нам довольно нелепым, когда, миновав сторожку и проехав через темный, шумящий деревьями парк, мы вступили в великолепный холл Бассета. Судя по фасаду, дом был построен в XVIII столетии, но в громадном холле было тепло, точно в дорогой нью-йоркской квартире, и пахло цветами. Цветы были повсюду, заполонили все, точно на свадебном завтраке. И вы сразу же погружались в атмосферу роскоши и довольства.
Мы прошли через холл к столику, на котором лежал список гостей. Последовательность, в которой стояли имена, была уже сама по себе весьма красноречива. Лучшие комнаты предназначались мистеру Реджинальду Коллингвуду — Коллингвуд был членом кабинета министров. Следующие по достоинству отводились виконту и виконтессе Бриджуотер. Этот громкий титул принадлежал моему старинному знакомому Хорасу Тимберлейку — он был отнюдь не представитель поместной знати, а промышленный магнат, который успел стать маститым тори. На третьем месте в списке стояли мы — вероятно, потому, что бывали здесь довольно часто. Потом шли мистер Роджер Куэйф и леди Кэролайн Куэйф. Потом мистер Монтегю Кейв. Он стал товарищем министра одновременно с Роджером. Мы обратили внимание на то, что он один, без жены, и это уже не первый раз. Ходили слухи, что она предпочитает общество других мужчин. Потом миссис Хеннекер. Я недовольно хмыкнул, и Маргарет улыбнулась. Замыкал лист никому не известный мистер Робинсон в единственном числе.
Из коридора донесся оживленный звучный голос Дианы. Она вышла в холл, поцеловала нас обоих и провела в одну из гостиных, залитую светом и увешанную картинами Сислея и Писсарро. Она помнила, что мы пьем, и, не спрашивая нас, дала распоряжение дворецкому — только осведомилась мимоходом: «Ведь правильно?», прекрасно зная, что все правильно, — и посмотрела на нас смелым, проницательным, оценивающим взглядом.
Ей было года пятьдесят два, и для своих лет она прекрасно выглядела. Тонкая, но не хрупкая, скорее сухощавая. Красивой она никогда не была (так по крайней мере мне говорили), вероятно, не была даже миловидной, и, хотя казалось, что черты ее лица хранят следы былой красоты, вполне возможно, что так хорошо, как сейчас — в среднем возрасте, — она не выглядела никогда. Она привлекала энергией, необычайной живостью, особой повадкой женщины, знающей, что она нравится мужчинам. «Красавица всегда остается красавицей!» — говорила она, имея в виду, что хоть красота преходяща, но непреходяща уверенность в себе, которую она дает. И, надо сказать, главное ее очарование крылось именно в этой уверенности. Самонадеянной Диана не была, хотя и любила блеснуть. Она понимала — не могла не понимать при своем опыте, — что некоторые мужчины предпочитают держаться от нее подальше. Однако очень многих она привлекала, в этом у нее еще с детских лет не было ни малейшего сомнения.
На левом плече у нее горела ослепительная бриллиантовая пряжка. Я виновато покосился на жену — ее платье украшала всего лишь хризолитовая брошь, мой последний подарок. Маргарет в своих вкусах была скорее скромна, и все же сейчас, стоя рядом с Дианой, она, по-моему, согласилась бы надеть что-нибудь подороже.
Забавно, что обе они были совершенно одинакового происхождения. Отец Дианы был адвокат, и среди ее родственников — так же, как и среди родственников Маргарет, — были научные работники, врачи, люди, составляющие высший слой интеллигенции. Кое-кто из них проник даже в круг ученых, художников и писателей, к которому Маргарет принадлежала по рождению. Но семья семьей, а сама Диана еще в детстве решила, что ее место на самых верхах фешенебельного общества. И, решив так, взобралась туда с головокружительной быстротой. Ей не было и двадцати одного года, когда она вышла замуж за Чонси Скидмора, получив в придачу одно из самых крупных состояний в Америке. И, глядя на нее теперь, вы невольно начинали думать, что именно она — а вовсе не Скидморы и не ее друзья из космополитического бомонда — создана для такой жизни.
Можно было подумать, что она просто искательница приключений, которой крупно повезло. Однако ни сама она, ни люди, близко знавшие ее, так считать не могли. Она была своевольна, упряма, на редкость проницательна и умна, при всем этом ей нельзя было отказать в блеске и в обаянии — обаянии человека, который наслаждается каждой минутой своей жизни. За Чонси Скидмора Диана вышла замуж по страстной любви. Она овдовела уже больше года назад, но все еще горевала о нем.
За стол в этот вечер сели восемнадцать человек, и это без Куэйфов, которых ждали только на следующий день. У Дианы было обыкновение приглашать к обеду людей, снимавших коттеджи на территории усадьбы, или преподавателей Винчестерского колледжа, который находился неподалеку. Я поднял глаза к потолку, расписанному каким-то ныне забытым венецианским художником XVIII столетия. Разговор за столом успел сильно оживиться, и только во время пауз было слышно, как хлещет по окнам дождь. Дворецкий с видом заговорщика наполнил мой бокал; четыре лакея бесшумно скользили вокруг стола. На мгновение мне показалось невероятным, что все это происходит в наше время. Но остальные, по-видимому, не находили в этом ничего невероятного. Оживленно обсуждались перестройки, которые потребуются, когда дом перейдет к сыну Дианы. А может быть, ей самой заняться этим исподволь? Диана повернулась к Коллингвуду, сидевшему по правую руку от нее, и сказала своим звонким голосом:
— Как по-вашему, Реджи?
Коллингвуд предпочитал не вступать в разговор, пока к нему не обратятся.
— По-моему, пусть его сам о себе заботится.
Что ж, мысль была, во всяком случае, здравая. Я вспомнил, как четверть века назад я бывал в богатых домах, слушал разговоры своих приятелей — наследников, а сам думал, что к тому времени, как все мы достигнем среднего возраста, таких домов уже не останется. Они остались. И друзья Дианы, по-видимому, считали, что так оно всегда и будет. Пожалуй, у них были для этого кое-какие основания.
Я присматривался к Коллингвуду. Мы встречались и прежде, но всегда на людях. Загадочная фигура на политическом горизонте; казалось, политика — самая неподходящая для него карьера.
Коллингвуд был красив: природа одарила его не только правильными чертами лица, но и свежестью красок. У него была гладкая светлая кожа и глаза как голубой кварц — такие же яркие и такие же непроницаемые. Однако для избранной им карьеры он обладал одним серьезным недостатком: как в частной беседе, так и в публичных выступлениях речь давалась ему чрезвычайно трудно, но при этом создавалось впечатление, будто именно потому, что ему это так тяжело дается, на полдороге он дела не бросит. В частной беседе он отнюдь не был робок, но все равно слова точно застревали у него в горле. Он то ли не умел, то ли не желал поддерживать разговор. Трудно представить более отрицательное свойство для человека, посвятившего себя политической деятельности.
Однако выбор он сделал сознательно. В прошлом это был состоятельный землевладелец, он вложил деньги в коммерческий банк, вошел в его правление и заметно преуспел на этом поприще. Но скоро отказался от этой карьеры. Политика — вот что неудержимо влекло его, и если политический деятель должен произносить речи, что ж, он готов произносить речи.
В кабинете министров — и особенно в партии — с ним считались, считались гораздо больше, чем с его несравненно более одаренными коллегами. Вот почему я насторожился, когда услышал — а может, мне просто послышалось — неодобрение в голосе Коллингвуда, отвечавшего на какой-то вопрос Дианы о Куэйфах. Обедая в таком многочисленном обществе, поддерживая разговор с соседкой — которой, как и следовало ожидать, оказалась миссис Хеннекер, — нужно обладать сверхчеловеческим слухом, чтобы схватывать на лету перекрестную болтовню. Но если Коллингвуд и в самом деле настроен против Роджера, это очень серьезно — и не только для него, а для всех нас… Но тут моим вниманием снова решительно завладела миссис Хеннекер: она подумывала написать биографию своего мужа, контр-адмирала, с которым — по ее словам — чудовищно обошлось Адмиралтейство.
Кейв, слывший гурманом, сидел напротив меня и ел безо всякого удовольствия, но, поскольку количество для него могло заменить качество, он ел с жадностью обжоры или проголодавшегося ребенка.
И снова до меня донеслись обрывки негодующих фраз. Кто-то, чье имя я не разобрал, угодил в скверную историю. Я услышал только, как лорд Бриджуотер, краснолицый, с головой огурцом, сказал: «Ведь он же нас подводит — вы понимаете, что я хочу сказать?» На что Коллингвуд ответил: «Да, это никуда не годится!» И немного погодя, вперемежку с подробностями биографии контр-адмирала, я опять услышал слова Коллингвуда: «Пора положить этому конец». Я не знал, о ком идет речь. Не знал, и что это за скверная история, однако не сомневался, что она была отнюдь не романтического характера. В противном случае глаза Дианы так и искрились бы удовольствием, да и остальные не сидели бы с такими постными, осуждающими лицами. Что бы они там ни говорили в своих официальных речах, в частной жизни они проявляли к прегрешениям плоти завидную терпимость. Они не прощали публичных скандалов и даже устанавливали на этот счет какие-то свои особые законы. Однако в частной жизни и в своем кругу — или в любом другом близком кругу — вы могли «развлекаться» как угодно, это никого не трогало. Разводы? Что ж, из сидящих за столом кое-кто уже прошел через это, включая Маргарет. В свое время племянника Дианы застукали в парке с солдатом. «Не повезло бедняге!» — говорили о нем.
Как бы то ни было, за столом чувствовалась натянутость. Ни Маргарет, ни я не понимали, чем она вызвана.
На следующее утро, надев макинтош и высокие сапоги, я отправился с Монти Кейвом погулять под дождем. Он был поглощен своими мыслями — грустными мыслями, как мне казалось. Будь мы знакомы поближе, я спросил бы его, в чем дело. Когда мы повернули назад, он внезапно разразился залпом колкостей. Заметил ли я, что Диана начала ни с того ни с сего проявлять интерес к современной музыке? Ведь мистер Робинсон, кажется, в этой области большой знаток? Удивительная способность воспринимать вкусы каждого мужчины! И дальше: ну почему это у людей бывают такие идиотские прозвища? Сэммикинс, например, или Боббети? Как бы мне понравилось, если бы меня вдруг стали называть Льюикинсом?
— А может, — добавил Кейв с насмешливой ужимкой, — ваши друзья так вас и зовут.
Он был неспокоен. Настроение его то и дело менялось, пока мы не заговорили о политике. И тут сразу стало видно, что у него ясный ум, богатое воображение и — самое неожиданное — что он человек гуманный. Впервые я понял, чему он обязан своей репутацией.
Вернувшись в дом, я почувствовал, что с приездом Куэйфов атмосфера снова сгустилась. Мы встретились глазами с Маргарет, но на людях не могли и словом перемолвиться. Однако вскоре я убедился, что, какова бы ни была причина царившей в доме атмосферы, мои страхи напрасны: перед самым завтраком я натолкнулся на Кэро и Диану, они потягивали виски и говорили о том, что от Гилби пора избавиться.
— Вы ведь в курсе, Льюис? — воскликнула Диана. — Ведь правда же, от Старого героя нам никогда не было никакого толка!
Я сел.
— Боюсь, что он не совсем на месте, но…
— Не делайте такую постную физиономию, — сказала Диана. — Он очень мил, он бравый кавалерист. Если бы ему дали волю, он бы в свое время женился на актрисе… Но больше он ни на что не способен — и вы это знаете не хуже меня.
— Никогда бы он не женился на актрисе. Другого такого сноба я в жизни не встречала, — возразила Кэро.
— Вы думаете, что вмешались бы святые отцы? — спросила Диана.
Все Гилби были католиками, и в представлении этих двух дам понятие это связывалось с провинциальной темнотой и скукой. Некоторое время Диана и Кэро изощрялись на его счет в остроумии, но при всем том было очевидно, что они прекрасно понимают друг друга и твердо намерены добиваться своего.
— Все дело в том, что он нам не подходит, — сказала Диана. — И мы не можем больше поддерживать его.
Оценивающим взглядом она посмотрела на Кэро: хорошенькая, лет на двадцать ее моложе и столь же упорна в достижении своих целей, как она сама, — союзница!
— Вот что я вам скажу, — словно бы наконец решившись, прибавила Диана, — Реджи Коллингвуд считает, что Гилби нам не подходит.
Казалось бы, это хорошая новость. Но Кэро вдруг нахмурилась:
— Боюсь, я предпочла бы обойтись без Реджи.
— Вот что, — сказала Диана, — будьте на этот счет поосторожней. И Роджер тоже, но главное — вы!
Если бы они остались вдвоем, она, наверно, сказала бы больше. Но через несколько минут мы пошли завтракать.
Все воскресенье, до конца обеда, я так и оставался в неведении. Часы тянулись медленно, от еды до еды, и у меня было чувство, будто я пересекаю океан на пароходе и сам себе удивляюсь, как это я не сообразил лететь самолетом. Лил дождь, плакали окна, даль скрывалась за сплошной водяной завесой; точно и вправду я плыл по морю не в шторм, но в ненастье.
Нам с Роджером не удалось перекинуться и словом наедине. Даже с Маргарет я мог поговорить только у себя в комнатах. Ей на долю выпало без конца выслушивать философские рассуждения лорда Бриджуотера, а я, где бы я ни находился: в знаменитой ли большой гостиной Бассета, в одной ли из примыкавших к ней малых гостиных, в библиотеке ли, — непременно оказывался вовлеченным в беседу с миссис Хеннекер.
От ее гонора здесь не осталось и следа. Когда в субботу после завтрака она обнаружила меня, одиноко сидящего в библиотеке, в ней уже не было прежней самоуверенности, хотя глупости отнюдь не убавилось. Как ни странно, она была растеряна и смущена. Через запотевшее окно нам было видно Диану и Кэро — в макинтошах и капюшонах они прогуливались под проливным дождем.
— Богатые воображают, что за деньги можно купить все, — процедила миссис Хеннекер. Богатство Дианы поистине подавляло ее, как, наверно, подавляло бы оно моих родственников или друзей юности, вообще людей, знавших настоящую нужду. Смешнее всего, что состояние самой миссис Хеннекер оценивалось по крайней мере в сто тысяч фунтов.
Мои остроты по этому поводу не интересовали миссис Хеннекер. Но у нее было ко мне дело. Роскошь Бассета безмерно возмущала ее, и это, видимо, способствовало тому, что намерение ее окончательно созрело. Она твердо решила писать биографию своего супруга и считала, что тут я могу быть ей кое в чем полезным.
— Я, конечно, никогда прежде ничего не писала, — сказала она, — у меня для этого просто времени не было. Но все мои друзья в один голос твердят, что письма я пишу очень занятные. Конечно, мне не хватает навыка. Нужно, чтобы мне помог кто-то, кто набил на этом руку. Пожалуй, лучше всего будет, если я пошлю вам первые главы, как только их закончу. Тогда уж мы с вами вплотную засядем за работу.
Она умела вцепиться в человека мертвой хваткой. И в методичности ей тоже нельзя было отказать. В воскресенье утром, когда большинство гостей, включая Роджера, отправились на машинах в церковь, она принесла мне конспект жизненного пути своего мужа. После затянувшегося завтрака, на который были приглашены и соседи Дианы, оставшиеся затем до чая, миссис Хеннекер снова завладела мной и с торжеством сообщила, что два первых абзаца уже написаны и ей хочется, чтобы я их прочел.
Когда наконец я добрался до своей ванной комнаты, у нас в спальне уже горел свет.
— Где ты пропадал? — окликнула меня Маргарет и сказала, чтобы я поторопился.
Я ответил, что меня задержала миссис Хеннекер, и Маргарет это показалось куда более забавным, чем мне. Когда я снимал пиджак, она снова меня окликнула:
— Кажется, это брат Кэро всех переполошил.
После чая она слышала об этом от нескольких гостей. Тут только я понял один из выпадов Кейва накануне утром. Дело в том, что брата Кэро звали Сэммикинс — причем звали не только в домашнем кругу, но и среди знакомых. Молодой лорд Хаутон, тори, член парламента, придерживался взглядов отнюдь не ортодоксальных. Мы с Маргарет вспомнили, что недавно он опубликовал небольшую книгу — историю англо-индийских отношений. Ни она, ни я этой книги не прочли, но газеты громко о ней кричали. Насколько можно было судить по рецензиям, он порицал Черчилля, восхваливал Неру и до небес превозносил Ганди. Для тори и члена парламента написать такую книгу было по меньшей мере странно. В этом заключалось одно из его преступлений.
— Он у них, как видно, не в большом фаворе? — сказала Маргарет.
Нахмурясь, она рассматривала в зеркале себя и свое платье. Ей в ту пору было отнюдь не безразлично, как она выглядит, хотя она очень старалась не дать мне этого заметить.
Теперь мне стало ясно, о чем говорила Диана Кэро. За обедом никто и слова не сказал о лорде Хаутоне, и я уже стал надеяться, что тучу пронесло. Разговор — как всегда под конец затянувшегося уик-энда — шел вяло, какими-то полунамеками, временами совсем замирая. Поскольку дом был без хозяина, мужчины недолго засиделись за обеденным столом, а в гостиной мы расположились полукругом, и Диана с видом импресарио уселась между Коллингвудом и Роджером, делая все, чтобы между ними завязался разговор.
И вдруг лорд Бриджуотер, простодушный и простоватый, откашлялся. Мы поняли, что за этим последует. По рождению он не принадлежал к этому обществу, но отлично приспособился к нему. У себя дома это был милейший человек, однако у него была страсть брать на себя неприятные обязанности. Через всю комнату он обратился к Кэро:
— Надеюсь, мы больше не услышим ничего такого о Сэммикинсе… Вы понимаете, что я хочу сказать?
Кажется, до этого случая я никогда не видел Кэро растерянной. Лицо ее вспыхнуло. Она знала, что должна сдержаться, но это ей дорого стоило. Не в ее характере было считаться с тем, что ей говорят, больше того, обычно она не находила нужным скрывать свои чувства.
— Извините, Хорас, но я ведь не нянька своему брату, — не сразу ответила она, и голос у нее был не очень твердый.
Сэммикинс был года на два моложе ее, и по тому, как она о нем говорила, я понял, что она его искренне любит.
— Кое-кто считает, что нянька была бы ему весьма кстати, — вступил в разговор Коллингвуд.
— Вот пусть они ему это и скажут, — возразила Кэро.
— Он причиняет вред партии, — сказал лорд Бриджуотер, — немалый вред.
Коллингвуд посмотрел на Кэро. В женском обществе взгляд его оживился. но и только. Он сказал ей без обиняков:
— Этому нужно положить конец.
— Что вы хотите сказать?
— Я хочу сказать, что, если Сэммикинс не остановится сам, мы вынуждены будем его остановить.
Глупое прозвище в устах сановного, медлительного Коллингвуда звучало особенно глупо. Кэро все еще сдерживалась.
— По-моему, — сказала она, — никто из вас понятия не имеет, что он за человек.
— Это к делу не относится, — возразил Коллингвуд. — Я хочу сказать, что, если он еще хоть раз напишет что-нибудь в этом роде или выступит публично с подобным заявлением, нам придется порвать с ним всякие отношения.
Я заметил, как нахмурился сидевший по другую сторону от Дианы Роджер. Он не отрываясь смотрел на жену. Она же, густо покраснев от досады, покачала головой, словно просила его не ввязываться. Он не сделал ни одного неверного шага с тех пор, как вошел в правительство — она знала это лучше всех присутствующих, — каждый его шаг был точно рассчитан. Сейчас было не время давать себе волю.
Кэро улыбнулась Коллингвуду светской улыбкой:
— Вы хотите сказать, что он будет отстранен от участия в делах партии?
— Вот именно.
— Для него это не так уж важно.
У меня мелькнула мысль, что она говорит о политических делах, как знаток, — говорит на том же языке, что и Коллингвуд. Ее брат — наследник отцовского титула — не мог рассчитывать на серьезную политическую карьеру.
— Ну и что же, — сказал Коллингвуд, — а все-таки кому приятно оказаться за бортом.
Наступило молчание. Кэро хотела что-то возразить, но не нашлась.
— Я не согласен почти со всем, что вы говорите. — Это сказал Роджер. Он не понизил голос, он обращался не только к Коллингвуду, но и ко всем присутствующим. Он, вероятно, был взбешен оттого, что его принудили выбирать, но, поскольку выбор был сделан, говорил спокойно и непринужденно.
Я не меньше Кэро боялся этой минуты. Теперь, когда она наступила, я был взволнован, огорчен и в то же время испытывал облегчение.
— Не понимаю, как это может быть. — Взгляд Коллингвуда был высокомерен и холоден.
— И однако, это так. Конечно, у меня есть перед вами преимущество — я хорошо знаю этого человека. Думаю, тут немногие могут этим похвастаться — ведь так? — небрежно кинул Роджер и перевел взгляд на жену. — Будь среди нас больше людей, обладающих его мужеством и идеализмом, дела наши шли бы куда лучше.
Кэро покраснела до корней волос. Она волновалась за Роджера, она знала, что он поступает неблагоразумно, но она гордилась им — гордилась тем, что мысль о ней оттеснила все остальные соображения на второй план. Сначала она не знала, чего ждать, пыталась убедить себя, что ей приятнее будет, если он промолчит. Но он не промолчал, и она была бесконечно рада этому. Маргарет кинула ей восхищенный взгляд и тут же встревоженный — мне.
— Вам не кажется, Куэйф, что вы забываете о здравомыслии? — спросил лорд Бриджуотер.
Роджер закусил удила.
— Нет, не кажется. Но беда в том, что, говоря о здравомыслии, мы часто подразумеваем способность поддакивать всем и каждому. А это смерти подобно. Давайте посмотрим, что же, собственно, он совершил. Он изложил дело так, как он его понимает, — изложил не слишком деликатно, в этом я с вами согласен; он не выхолостил свои слова до того, что они потеряли всякий смысл, а эту способность мы склонны переоценивать. Раз-другой он занесся. Согласен! Но это свойственно всем пылким и искренним натурам. И однако, все основные положения его книги правильны. Более того, все присутствующие и почти все, кто знает, как обстоят дела в действительности, понимают, что они правильны.
— Не могу с этим согласиться, — сказал Коллингвуд.
— И вы понимаете, что они правильны. Можно возражать против его тона, но нельзя отрицать, что он говорит правду. Потому-то вы все и возмущаетесь. Он сказал правду. И преступление его состоит в том, что он сказал ее открыто. Когда мы сами знаем истинное положение вещей — это одно, а вот когда о нем говорят за пределами магического круга — это совсем другое. Самое важное — соблюсти этикет, а правда — дело десятое. Не слишком ли это входит у нас в привычку? Не знаю, пугает ли это вас, но меня определенно пугает. Политика слишком серьезное дело для того, чтобы относиться к ней как к игре, разыгрываемой в тесном семейном кругу. Мы пока даже и представить себе не можем, какая серьезная роль будет принадлежать политике в ближайшие десять лет. Вот почему нам нужен каждый человек, у которого хватает мужества говорить то, что он думает. Вот почему нам нужен человек, против которого вы все так ополчились. Вот почему, если возникнет вопрос о том, чтобы отстранить его, я не буду сидеть сложа руки, — закончил он своим обычным тоном, обращаясь только к Коллингвуду.
— Нимало в этом не сомневаюсь, — ответил Коллингвуд, как всегда с трудом выталкивая слова. Он был совершенно спокоен. Ни по его тону, ни по виду нельзя было понять, какое впечатление произвели на него слова Роджера и произвели ли они вообще какое-нибудь впечатление. — Нимало в этом не сомневаюсь.
Назавтра, в понедельник, мы с Маргарет должны были обедать у Осбалдистонов. Подъезжая на такси к их дому, мы невольно обменялись взглядами — от Бассета он, безусловно, несколько отличался. Дело в том, что Осбалдистоны жили в западной части Клепэм-Коммон, занимая домик, назвать который особняком можно было только с большой натяжкой. В провинциальном городке, где я родился, в домах, как две капли воды похожих на этот, обитал небогатый интеллигентный люд: учителя, бухгалтеры, нотариусы, и в молодые годы, бывая у них, я неизменно испытывал чувство, что делаю шаг вверх по общественной лестнице.
Мы прошли по дорожке между двумя рядами подстриженных кустов. В парадную дверь были вставлены витражи, украшенные черными арабесками; сквозь цветное стекло на улицу падал мягкий розовый свет.
Войдя в дом, я подумал, что Дугласу Осбалдистону вовсе не обязательно жить так скромно. Внутренняя отделка дома и обстановка не ушли от моды двадцатых годов: обои цвета беж с шелковистой полоской и скромным цветочным бордюром, посредственные пейзажи со средневековыми замками, акварели в деревянных рамах, столы с гнутыми ножками, буфет мореного дуба. Право, занимая ответственный пост в Государственном управлении, он мог устроиться значительно лучше. Однако, если иные из людей нашего с Дугласом происхождения держались так, чтобы их принимали за родовитых землевладельцев, Дуглас поступал как раз наоборот. Делал он это из подчеркнутой скромности, — но, так же как и мнимородовитые землевладельцы, постепенно начал слегка переигрывать. Услыхав за обедом, что уик-энд мы провели в Бассете, он весело присвистнул, ловко изображая маленького конторщика, размечтавшегося над светской хроникой о недосягаемых для него сферах. Но Дуглас недаром был одной из самых светлых голов в административном аппарате — он знал: если он подозревает, что поместья вроде Бассета все еще оказывают слишком сильное влияние на правительство, то и Диана Скидмор и ее друзья точно так же — а может, и сильнее — подозревают в том же самом его коллег и его самого. Ни та, ни другая сторона не была твердо уверена, что именно в ее руках находится подлинная власть. Среди великих мира сего, собиравшихся в Бассете, тоже были люди прозорливые, с опаской поглядывающие на пригородные особнячки вроде этого.
В крохотной столовой нас угостили отличным обедом, собственноручно приготовленным Мэри Осбалдистон: бульон, бифштекс, паштет из почек, лимонное суфле — все было несравненно вкуснее, чем в Бассете. Когда я похвалил обед, она вспыхнула от удовольствия. У нее были тонкие черты лица, она была неглупа и держалась скромно, как и сам Осбалдистон; женщина отнюдь не шикарная, но удивительно милая. Мы оба, особенно Маргарет, были к ней очень привязаны. Мы знали, что им не так повезло, как нам, судьба обделила их: они были бездетны.
Дуглас был настойчив и решителен, как и подобает крупному государственному чиновнику; ему потребовалось знать точно, когда и как я познакомился с Дианой Скидмор. Он нисколько не завидовал моим великосветским знакомствам и спрашивал не просто из любопытства, не просто потому, что его интересовали подробности жизни этого круга.
Он слушал сосредоточенно, как профессиональный детектив. Его заботило все, что касалось дела, все, что в какой-то мере затрагивало министров. В частности, его весьма озаботил мой рассказ о выпаде Роджера.
— Должен сказать, что я считал Куэйфа человеком более уравновешенным, — заявил Дуглас.
Лицо его утратило свое юношеское выражение.
— Какого черта ему понадобилось срываться с нарезок именно сейчас? Вот уж действительно не везет нам с хозяевами…
Я начал было говорить, что уж с Роджером-то нам повезло, но Дуглас только отмахнулся:
— Должно быть, рыцарские чувства одолели… Рыцарство может дорого обойтись. И не только ему, но и всем нам.
Мэри сказала, что мы ведь не знаем, каковы отношения между Кэро Куэйф и ее братом. Может, в этом и кроется разгадка.
— По-моему, это не оправдание, — сказал Дуглас. — В высшей степени безответственная выходка. Не представляю, чтобы я позволил себе подобное донкихотство, если бы от этого столько зависело… — Он с беглой усмешкой взглянул на жену. Сказано это было невесело, но от души. Дуглас прекрасно знал, что ему нужно от жизни; он был упрям и по-своему жесток; он намеревался сделать карьеру — достигнуть настоящих высот, — и его напускное равнодушие мало кого могло обмануть; но я знал, что он способен на сильную привязанность, что он человек страстный, а отнюдь не холодный.
— Имейте в виду, Льюис, — сказал Дуглас, — если эта выходка сойдет вашему Куэйфу с рук, значит, его положение очень прочно. Добиваться успеха лучше всего без посторонней помощи. Уж наверно, он понимает это не хуже нас с вами.
Дуглас, как всякий человек действия, был щедро наделен оптимизмом.
Оптимизм этот пропастью отделяет людей действия от созерцателей и не дает человеку заметить катастрофу, пока она не разразится. У него припасены кое-какие утешительные новости, сказал Дуглас. Он порадует нас ими — вот только перейдем в «парадную комнату».
Меня позабавило это выражение. Называть комнату «парадной», как выразилась бы его или моя мать, значило чересчур скромничать — даже для Дугласа. Их дом был хоть и невелик, но не так уж мал, и так называемая «парадная комната» на деле оказалась просторным рабочим кабинетом. На письменном столе лежал черный служебный портфель. По стенам до самого потолка тянулись книжные полки, и на них разместилось любопытнейшее собрание романов XIX и XX веков, какое я когда-либо видел. Тут Дуглас позволил себе роскошь, в которой, однако, было что-то нарочитое. Ему нравилось читать книги более или менее в том виде, в каком они впервые вышли в свет. Поэтому на его полках можно было найти английских, русских, американских и французских классиков если не в самых первых, то, во всяком случае, очень ранних изданиях.
Мы удобно расселись в этой комнате, заставленной и пропахшей книгами, и Дуглас поведал нам свою новость. Он не преувеличивал. Новость и в самом деле была обнадеживающая и совершенно неожиданная. А именно: некоторые круги — весьма влиятельные, — по всей видимости между собой не сговариваясь, повели кампанию против Гилби и за Роджера. Причем эти круги были настолько влиятельны, что даже министрам кабинета приходилось считаться с их мнением или, во всяком случае, прислушиваться к нему. На первом месте стояла авиационная промышленность, по крайней мере та ее часть, которую представлял мой прежний шеф — лорд Лафкин, сильно расширивший после войны сферу своего влияния. Затем шла группа громогласных маршалов военно-воздушных сил. Затем довольно-таки разношерстная компания ученых. Лафкин успел побывать у канцлера Казначейства, два маршала дали завтрак в честь премьер-министра, ученые проводили беседы «на министерском уровне».
— На редкость ловко действуют, — сказал Дуглас.
— Кто затеял эту кампанию?
— Хотите верьте, хотите нет, но похоже, что некоторые нити ведут к человеку, совершенно незначительному.
— Кто же это?
— Некто Бродзинский. Конечно, если не он, так нашелся бы кто-нибудь другой. — Как и все высшие государственные чиновники, Дуглас не очень-то верил, что человеку может просто повезти. — Но надо отдать ему должное: в том, кто чего стоит в «нашем Лондоне», разбирается он неплохо.
Мы стали прикидывать возможности. Если говорить конкретно о каждом, то покровители Гилби располагают немалой властью и пользуются влиянием в обществе, но в конечном счете крупный капитал при поддержке военных и ученых обыкновенно берет верх.
— Если Роджер сам себе не напортил непоправимо в глазах ваших великосветских друзей, — беззлобно усмехнулся Дуглас, — готов держать пари, что не пройдет и года, как он займет это место.
Он подлил нам всем виски. Потом спросил:
— Скажите, Льюис, как по-вашему, какую он поведет политику, когда сядет на место Гилби?
Я замялся. Он подозревал — или догадывался, — что я пользуюсь доверием Роджера. В свою очередь я догадывался, что он этим доверием не пользуется. Я ни минуты не сомневался, что, едва Роджер достигнет власти, ему придется начать борьбу с иными из тех сил, которые сейчас оказывают ему поддержку. В начале нашего разговора Дуглас сказал, что добиваться успеха лучше всего без посторонней помощи. Может быть, теперь он догадался, что Роджер куда больше связан, чем ему сперва казалось.
Мэри Осбалдистон достала свое рукоделие — салфетку или что-то в этом роде — и принялась старательно вышивать по краю незабудки. Маргарет, которая ничего в этом не смыслила, похвалила вышивку, спросила что-то насчет узора; но она все время прислушивалась к разговору и то и дело поглядывала на меня.
— Видите ли, для меня в этой истории есть кое-какие странности, — не отступал Дуглас. — Ведь не только Бродзинский и «оголтелые» ратуют за Куэйфа. Взять хотя бы вашего старого приятеля Фрэнсиса Гетлифа и его собратьев — они тоже за него горой. Так вот, как бы ловко ни жонглировал Куэйф — а, по-моему, он в этом деле мастер, — вряд ли он угодит и вашим и нашим. Скажите, известны вам его истинные намерения?
Еще немного, и я открыл бы ему карты. Одно ясно осознанное соображение, почему я не сделал этого, у меня было. Я знал, что Дуглас, как и почти все его коллеги, убежденный консерватор. Он был слишком умен, чтобы не понимать доводов в пользу политики Роджера, и, однако, она была ему не по вкусу. Но я промолчал не поэтому. Была другая причина: осторожность, которая поистине вошла в мою плоть и кровь. Слишком долго я жил в мире крупных дел, слишком часто бывал в положениях, когда сугубая осторожность оказывается, пожалуй, самой правильной и, безусловно, самой легкой линией поведения. В прошлом у меня бывали неприятности как раз потому, что я поддавался порывам и забывал об осторожности.
Итак, в тот вечер, повинуясь привычке, которая стала второй натурой, я уклонился от прямого ответа. Дуглас внимательно посмотрел на меня, и лицо его на миг помолодело. Потом он улыбнулся и передал мне графин.
Мы изрядно выпили в тот вечер. В такси по дороге домой Маргарет, прижав мою руку к своей щеке, сказала:
— А знаешь, ты был не прав… — И прибавила, что такому человеку, как Дуглас, можно верить с закрытыми глазами.
Она не сказала вслух, но я и так понял, что мы все четверо друг другу по душе и что такие отношения надо беречь. Я рассердился. Я остро почувствовал обиду, — обиду, которую чувствуешь особенно остро, когда сам знаешь, что ты не прав.
В марте, недели через три после того, как мы с Маргарет побывали в Бассете и Клепэме, мы узнали еще одну новость — совершенно непредвиденную. Однажды утром, едва я переступил порог своего служебного кабинета, мне позвонил Осбалдистон: ночью заболел Гилби, его жизнь в опасности.
Утром в Уайтхолле только об этом и говорили, к полудню разговоры перекинулись в клубы. Официальное сообщение появилось в вечерних газетах. Все — и я в том числе — с самого начала решили, что Гилби не выживет. Один мой приятель наспех добавлял к послужному списку Гилби краткий перечень его достижений на политическом поприще; заведующий отделом некрологов одной из утренних газет жаловался, что оказался перед издателем в дурацком положении — «проворонил такого человека, как Гилби».
Как всегда в предвидении чьей-то смерти, окружающие были несколько более оживлены, чем обычно. В воздухе чувствовалось возбуждение. И, как и следовало ожидать, уже начались кое-какие деловые переговоры. Один из министров пригласил Дугласа в бар выпить с ним виски. Роуз провел несколько часов с главой нашего министерства, обсуждая с ним, как распределить теперь по-новому обязанности между двумя нашими ведомствами. То же самое, только в меньших масштабах, я уже наблюдал двадцать лет назад, когда работал в колледже. Так ли уж часто людей затрагивает чужая смерть — затрагивает всерьез, скажем, как болезнь близкого человека? Из чувства своеобразной биологической солидарности мы притворяемся, что она и в самом деле нас задевает. В известном смысле такое лицемерие полезно. Но, в сущности, мы гораздо реже ощущаем утрату, чем осмеливаемся признаться даже самим себе.
В следующие два-три дня, прислушиваясь к разговорам о Гилби, я невольно вспоминал первую заповедь политика, которую внушал мне лукавый старичок-простачок Томас Бэвил: «Всегда будь под рукой. Никогда не уходи. Никогда не отсутствуй из гордости!» Пожалуй, это все-таки вторая заповедь, первая же гласит: «Оставайся в живых!»
Очевидно, эта мысль явилась в те дни не мне одному. О том же думал и лорд Гилби. Через четыре дня после того, как стало известно о его болезни, мне позвонил по телефону его личный секретарь. Слухи о болезни сильно преувеличены, сообщил нараспев голос, обладателем которого мог быть только питомец Итона. Предположение о возможности смертельного исхода — сущий вздор. Был «небольшой сердечный припадок», только и всего. Лорд Гилби очень скучает и будет рад посетителям, он надеется, что я навещу его в клинике как-нибудь на будущей неделе во второй половине дня.
Оказалось, что такое же приглашение получили и другие политические деятели и высшие чиновники, в том числе Дуглас Осбалдистон и Гектор Роуз.
— Что ж, — заметил по этому поводу Роуз, — может быть, достопочтенный лорд и оставляет желать лучшего в роли главы министерства, однако в бодрости духа ему явно не откажешь.
Когда я навестил Гилби в клинике, я подумал, что в бодрости духа ему и в самом деле не откажешь, хотя расположение духа у него было несколько непривычное. Он лежал на спине, совершенно неподвижно, и был похож на изваяние рыцаря на могильной плите, — рыцаря, который не бывал в крестовых походах, ибо слишком уж прямы для человека, проведшего жизнь в седле, были его вытянутые ноги. Кровать была такая высокая, что, когда я сел рядом, наши лица оказались на одном уровне, и он мог разговаривать со мной шепотом. Впрочем, он не шептал — он говорил негромко, но очень четко своим обычным, хорошо поставленным, гибким голосом.
— Очень любезно с вашей стороны, — сказал он. — Когда я выберусь отсюда, мы непременно встретимся где-нибудь в более приятном месте. С вашего разрешения я непременно угощу вас обедом в каком-нибудь шикарном ночном клубе.
Я ответил, что буду очень рад.
— Меня должны бы выпустить отсюда через месяц. Но боюсь, пройдет еще месяца два, прежде чем я снова возьму бразды правления в свои руки, — прибавил он сурово, как будто я позволил себе выразить излишний оптимизм.
Я ответил какой-то банальной фразой в том смысле, что и это не за горами.
— Я ни минуты не думал, что могу умереть… — Он лежал не шевелясь, великолепно выбритый, великолепно подстриженный. Он позволил себе лишь чуть изменить выражение лица — его устремленные в потолок глаза недоуменно округлились, когда он прибавил: — А знаете, нашлись люди, которые, сидя вот здесь, в этой самой палате, спрашивали, боюсь ли я смерти. — Он сделал легкое ударение на слове «я». Потом продолжал: — Я слишком часто смотрел смерти в глаза, чтобы теперь испугаться.
Это могло показаться рисовкой. Да так оно и было. Он стал рассказывать мне о своей жизни. Во время первой мировой войны он потерял «на поле брани» почти всех своих ближайших друзей, офицеров-однополчан. И с тех пор каждый новый прожитый год рассматривает как подарок судьбы. Да и во время второй войны он куда больше понюхал пороху, чем большинство его сверстников. Несколько раз он был уверен, что час его пробил. Он любит воевать? — спросил я. Да, еще бы! Что может быть лучше.
И тогда я спросил, что он больше всего ценит в людях.
— Если уж на то пошло, я ценю в людях только одно.
— Что именно?
— Отвагу. Отважному человеку я все прощу. А труса нипочем уважать не стану.
Я подумал тогда, а позднее и совсем уверился, что мне в жизни не случалось вести более странного разговора с храбрым человеком. Я встречал отважных людей, которые считали свою храбрость чем-то само собой разумеющимся и были снисходительны к натурам менее стойким. Не таков был лорд Гилби. Из всех военных, которых я знавал, он единственный с лирическим пафосом рассуждал о «поле брани».
И я невольно подумал, что лорд Гилби всю свою жизнь искал славы. Славы в том смысле, как ее понимали в дохристианские времена, славы, которую добывали в бою древние греки и скандинавы. Посадить бы его на корабль викингов, и он вытерпел бы все, что терпели они, и хвастался бы потом ничуть не меньше. Правда, родился он в католической семье и вел себя как подобает доброму католику — только этим утром, сообщил он мне, его посетил «духовник». Однако молился он не о спасении души, а о славе.
Он лежал пластом, красивый, без единой морщинки, и я думал: не потому ли его свалил этот сердечный приступ? Даже человеку, не сведущему в медицине, было ясно, что положение его куда серьезнее, чем сообщалось в официальных бюллетенях. Быть может, это был приступ из тех, что случаются с людьми, которые привыкли подавлять свои волнения и тревоги? Трудно было представить себе человека менее склонного к самоанализу, но, конечно, даже ему стало ясно, что он немало дров наломал, оказавшись на посту, где по странной иронии судьбы требовалась отвага совсем иного рода, та, которой он был начисто лишен. Он, уж конечно, знал, что им недовольны, что за его спиной происходит какой-то тайный сговор, что над ним висит угроза «почетной отставки». Но и вида не подавал, что догадывается об этом. Он сидел на заседаниях кабинета среди коллег, которые в грош его не ставили, неизменно обаятельный, тщеславный, неприступный. Вероятно, он просто не позволял себе задумываться, какого они о нем мнения, каковы их намерения. Быть может, теперь он расплачивается за это?
На другой день я пошел в парламент повидать Роджера. Пока он отвечал на какой-то запрос, я сидел в ложе Государственного управления у самых правительственных скамей. Запрос был сделан одним из членов парламента, которых Лафкин иногда использовал, чтобы портить кровь Гилби. «Известно ли господину министру, что до сих пор еще не обнародовано решение по поводу…» Далее следовал перечень авиационных объектов. Роджеру все равно предстояло отвечать на этот вопрос в палате общин, но из-за болезни Гилби он заменял его и здесь. Член парламента, задавший вопрос, всячески подчеркивал — думаю, не случайно, а по чьему-то указанию, — что лично против Роджера он ничего не имеет. И когда Роджер невозмутимо и весьма расплывчато ответил, ни он сам, ни кто-либо из представителей военно-воздушных сил не стали задавать дополнительных вопросов. По нескольким лицам промелькнули понимающие улыбки. Когда время, отведенное для вопросов, истекло, Роджер увел меня к себе в кабинет. Странное дело, хотя я теперь часто заходил к нему, он почти никогда не приглашал меня в кафе или в бар. Поговаривали, что он слишком мало бывает в обществе членов парламента, не поддерживает с ними приятельских отношений то ли из высокомерия, то ли из застенчивости. Это казалось тем непонятнее, что в частной жизни он был очень прост и общителен.
Кабинет был тесноват, не в пример палатам, которые он занимал в здании министерства. За ложноготическим окном виднелось зеленовато-желтое небо.
Я спросил его, навещал ли он Гилби. Да, конечно, ответил он, уже дважды.
— Ну и как? — спросил я.
— По-моему, он должен благодарить свою звезду за то, что вообще остался жив.
Я согласился. Потом сказал ему то, о чем думал накануне в клинике: что в конечном счете причины болезни Гилби психологические. Или это просто моя страсть все объяснять психологией?
— Вы хотите сказать, что, не будь нажима с моей стороны и продолжай мы все петь ему хвалу, он бы не свалился? Что ж, может быть, вы и правы.
— Я имел в виду не только это, — ответил я. — Допустим, старик поправится и вернется на свой пост — что тогда?
Я мог не развивать свою мысль. Я имел в виду, что при таком состоянии здоровья старику нельзя жить в атмосфере постоянной борьбы. Если же он на это пойдет, ему вообще не придется жить.
Роджер все это понял. Внимательно посмотрел мне в глаза, но ответил не сразу. Некоторое время он молча курил.
— Нет, — сказал он наконец. — Я не собираюсь брать лишний грех на душу. Это маловероятно.
— Вы так думаете?
— Что бы я сейчас ни делал, он выбыл из игры, — сказал Роджер. — Он никогда не вернется.
— Это решено?
— Я уверен, — сказал Роджер и вдруг перебил себя: — Вы хотите, чтобы я ответил на то, что кроется за вашим вопросом?
— Не надо, — сказал я.
— Я готов ответить, — сказал он. — Это соображение меня не остановило бы.
Он говорил отрывисто, словно не сразу находил слова. Потом заметил с живостью:
— Но это пустой разговор. Он все равно выбыл из игры. — И прибавил, язвительно усмехнувшись: — Он-то из игры выбыл. А вот вступил ли я в игру — еще вопрос.
— А каковы шансы?
Роджер ответил сухо и деловито:
— Перевес в мою пользу есть, но небольшой. Скажем, шесть против четырех.
— Вы не напортили себе тогда в Бассете? В последний вечер? — спросил я.
— Может, и напортил. — Он озадаченно нахмурился, точно близорукий ребенок. — Беда в том, что иначе я не мог.
Дня два спустя я заехал в клинику. Можно было подумать, что за трое суток Гилби ни разу не шелохнулся. Он был все так же чисто выбрит, причесан волосок к волоску и все так же, не мигая, смотрел в потолок. Он заговорил о Роджере, который навестил его в то утро. Дружелюбно и снисходительно он сообщил мне то, что я знал и сам — что Роджер не раз отличился во время войны.
— По виду никогда не скажешь, — заметил Гилби, возвращаясь к нашему прежнему разговору. — Но он молодчина! Просто молодчина!
Гилби с явным наслаждением стал вспоминать походы, в которых когда-то участвовал сам. Но не прошло и нескольких минут, как ему пришлось вспомнить о бренности существования. Холодное спокойствие палаты — Гилби, едва шевелящий губами, я, неподвижно сидящий рядом, застывшие за окном в саду деревья — нарушил деловито вошедший секретарь. Это был элегантный молодой человек с гвардейским значком в петлице.
— Сэр, — начал он.
— Да, Грин?
— Вам телеграмма, сэр.
— Прочтите, голубчик, прочтите.
Гилби все так же смотрел в потолок и не видел, что телеграмма еще не распечатана. Мы услышали, как секретарь вскрыл ее.
— Прочтите, голубчик.
Грин откашлялся:
— Отправлена из Лондона. Юго-Запад. 10. Это, кажется, район Фулхема, сэр. От какого-то Порсона.
— Пожалуйста, прочтите.
И тут я перехватил взгляд Грина — бесцветные глаза его смотрели напряженно и испуганно. Он прочитал: «Готовит мир иной с фанфарами вам встречу».
На мгновение губы больного дрогнули, потом снова упрямо сжались, но очень скоро он произнес своим хорошо поставленным голосом, обращаясь к потолку:
— Как мило!
И прибавил еще более ровно, невозмутимо и отчетливо:
— Как удивительно мило!
Дождавшись первой удобной минуты после того, как была прочитана телеграмма, я распрощался с Гилби и вышел. Я знаком дал понять Грину, что хочу поговорить с ним наедине. В коридоре было людно, сновали сестры. Только когда за нами закрылась дверь приемной — обшитой панелями комнаты, посередине которой стоял стол с кипой журналов «Тэтлер», «Филд» и «Панч», — я дал волю своему негодованию.
— Дайте сюда телеграмму, — сказал я.
Я пробежал ее глазами — слова на телеграфном бланке выглядели так невинно.
— Болван проклятый! — вырвалось у меня.
— Простите? — переспросил Грин.
— Какого черта вы не читаете телеграммы заранее? И хотя бы у вас хватило мозгов что-нибудь сочинить, когда вы увидели, что тут написано!
Я снова посмотрел на телеграмму. Порсон. Возможно, что и он. В нашем сумасшедшем мире можно всего ожидать. Старый знакомец. Мне необходимо было что-то сделать, что-то предпринять. Я выбежал из приемной, из клиники, окликнул такси и назвал одну из улочек, прилегающих к Фулхем-стрит.
Такси с трудом пробивалось сквозь поток автомобилей в другой конец Лондона, на Юго-Запад. Я был так зол, что даже не задумывался, зачем, в сущности, я туда еду. Что гнало меня? Чувство вины, тревога, желание что-то для кого-то сделать, сознание общественного долга? Мне некогда было обо всем этом думать, я только погонял шофера.
Наконец, вдоволь покружив среди бульваров, площадей и переулков, мы очутились на узкой улице между двумя рядами высоких, облупившихся и запущенных домов. Я подошел к одному из них и стал читать фамилии на кусочках картона, прикрепленных против каждого звонка. Все они были написаны от руки, и только возле звонка на мансарду торчала замусоленная визитная карточка: «Мистер Р. Порсон. Адвокат».
На крыльце стояли пустые молочные бутылки. Дверь была не заперта, в неосвещенной передней валялись письма и газеты. Я стал взбираться наверх. На второй площадке была открыта настежь дверь в ванную — по-видимому, единственную во всем доме. Добравшись до мансарды, я постучал. Кто-то отозвался хриплым, скрипучим голосом, и я вошел. Да, это был он, только постаревший на двадцать лет и сильно на взводе. Он шумно приветствовал меня, но я оборвал его на полуслове:
— Это вы послали? — Я протянул ему телеграмму.
Он кивнул.
— Зачем?
— Хотел его подбодрить.
При свете, проникавшем в комнату через застекленный люк и чердачное окно, Порсон вопросительно уставился на меня.
— Что с вами, друг любезный? Вы что-то бледны. Давайте-ка пропишем вам лекарство. Глоток хорошего виски вам не повредит.
— Чего ради вы послали эту телеграмму?
— Бедняга долго не протянет, — сказал Порсон, — об этом все газеты трубят. А я его глубоко уважаю. Такие люди сейчас перевелись. Разве сравнишь с ним нынешних хлюпиков! Вот я и захотел дать ему почувствовать, что есть еще люди, которые его помнят. Не допущу я, чтобы он ушел от нас всеми забытый!
И вдруг он с яростью выкрикнул:
— А что в этом плохого, скажите на милость!
Он откинулся в кресле.
— Имейте в виду, я телеграммами не швыряюсь. Как-никак, четыре шиллинга! Но должен же я был хоть что-то для него сделать!
— А вы не подумали, черт бы вас взял, каково ему будет получить такое? — заорал я.
Но он был слишком пьян и ничего не понимал. Я кричал на него напрасно, разве что немного отвел душу. А потом я замолчал. Что еще оставалось делать? Я взял предложенный мне стакан виски.
— Ну, — сказал он, смерив меня критически-покровительственным взглядом. — Насколько я знаю, молодой человек, кое-чего в жизни вы достигли. Хотя я всегда считал, что вы могли бы достичь большего, если бы в свое время больше слушались меня.
— А вы? — осведомился я.
— Я человек разносторонне одаренный. Вы это прекрасно знаете. Вот только не сумел я толком распорядиться своими талантами. Но я еще успею себя показать. Известно ли вам, что мне всего только шестьдесят два? — сказал он с угрозой в голосе.
Последний раз я видел его еще до войны. За это время он заметно скатился вниз по наклонной плоскости. Правда, комнатушка, в которой едва умещались тахта, стол, мягкое кресло и стул, была, как и в прежние времена, прибрана с его всегдашней педантичной аккуратностью — точь-в-точь обитель старой девы, но трудно было бы найти жилье дешевле. И платил он за нее, наверно, из своих мизерных сбережений. Насколько мне было известно, он уже много лет не работал. На каминной полке стояла фотография Энн Марч — символ неразделенной любви, его «princesse lointaine»[16]. Рядом стояли фотографии двух молодых людей. Сам он выглядел прескверно — лицо было какое-то бурое, в сетке полопавшихся жилок. Левая щека чаще прежнего передергивалась тиком. И однако, в иные минуты он казался не только по поведению, но и по виду гораздо моложе своих лет — как будто несчастья, неудовлетворенность, разочарованность, неудачи, пьянство создали вокруг него защитный пояс и время для него застыло на месте, как оно никогда не застывает для людей более удачливых и стойких. Вскоре выяснилось, что он по-прежнему люто ненавидит евреев, красных, хлюпиков — в особенности последних; сейчас, говоря о них, он распалялся еще сильнее, чем в прошлом. Уж не считаю ли я, что лорд Гилби еврей, или красный, или чего доброго — хлюпик?
— Этого человека я люблю и уважаю, вот что я вам скажу! — воинственно закричал он. — Понимаете теперь, почему я должен был послать ему телеграмму? Потому что, если вы сейчас этого не поймете, мой милый, значит, вам этого не понять никогда.
Наконец он выдохся. Казалось, он рад меня видеть; мое появление ничуть его не удивило, словно я уже побывал у него накануне и просто решил заглянуть снова. Благодушно и в то же время с вызовом он сказал:
— Хотите верьте — хотите нет, но мне здесь живется совсем недурно. Тут кругом много молодежи, — продолжал он, — я люблю молодежь. Что бы там про нее ни говорили, я молодежь люблю. А молодым только полезно, когда под боком есть человек в годах, много повидавший, к которому можно всегда прийти за советом.
Ему не терпелось познакомить меня со своими молодыми друзьями. Вот только откроется бар, сказал он. Он был неспокоен; несколько раз проковылял к столу, где стояла бутылка виски, и то и дело посматривал на часы. Когда косые вечерние лучи заглянули в окно под потолком, он поднялся и выглянул на улицу.
— Что там ни говорите, — громко заявил он, — а вид у меня из комнаты прекрасный.
Как только двери кабачка на углу распахнулись, Порсон повел меня туда, и сейчас же один за другим стали появляться его знакомые. По большей части это действительно была молодежь, мало кому перевалило за тридцать. Некоторые были явно стеснены в средствах, кое-кому, возможно, посылали деньги из дому. Среди них были художники, два-три писателя, учителя. Они были славные ребята, обращались с Порсоном почтительно, даже с некоторой осторожностью — это ему, очевидно, льстило. Меня они встретили приветливо, точно сверстника, да и мне они понравились. Быть может, я расчувствовался после несостоявшейся гневной вспышки и еще оттого, что в лице Порсона — старинного знакомого, который с годами не набрался достоинства, а, напротив, в значительной мере растерял его, — встретился со своим далеким прошлым. Быть может, оттого что я расчувствовался, но мне пришло в голову: а ведь, пожалуй, здесь больше доброжелательных лиц, чем там, где протекает сейчас моя жизнь. Быть может, я расчувствовался — да, по всей вероятности, так. Но ведь и то сказать, тому, кто жил жизнью этих людей или хотя бы соприкоснулся с нею, трудно вырваться окончательно из ее плена. Я мог бы назвать немало своих сверстников, пожилых людей, занимающих видное общественное положение, которые куда чаще, чем можно подумать, мечтали вернуться на такие вот улочки, в такие вот кабачки.
Были здесь люди, по всей видимости вполне довольные своим сегодняшним существованием и ничего лучшего не желавшие. Они вели себя так, словно не допускали и мысли о каких бы то ни было переменах в будущем. Мартовский вечер был шумный и беззаботный. Порсона непрестанно угощали. Мне было весело, и в то же время мною овладела какая-то грусть и задумчивость. Я отлично представлял, что сказали бы об этих людях те, кто разбирается в политике, будь то марксисты, или умеренные, вроде Роджера Куэйфа, или закоренелые антикоммунисты из «Партизан ревью». При всех своих бурных разногласиях политики эти, безусловно, сошлись бы в диагнозе. Они сошлись бы на том, что существующие порядки ни у кого из посетителей этого кабачка протеста не вызывают. И не потому, что эти молодые люди готовы были с пеной у рта отстаивать прошлое, точно сумасброд Порсон. Им, безусловно, были свойственны добрые порывы, но, если не считать двух-трех острых вопросов, они ко всему относились довольно равнодушно. Почти все они примкнули бы к демонстрации против смертной казни через повешение. А в остальном они пожимали плечами, жили как живется и держались так, будто знали секрет бессмертия.
Может, это был вариант настроения, царившего в Бассете, где гости рассуждали так, словно никаких перемен в мире не предвидится?
Они нисколько не нуждались в Роджере Куэйфе. Они сочли бы его лишь частью аппарата, никакого отношения к ним не имеющего, столь же чуждого им, как, скажем, правящий класс Сан-Доминго. Не менее чужды были и они ему. Как он мог бы найти с ними общий язык? Как мог он или любой другой политический деятель заставить их прислушаться? Что им было до Роджера Куэйфа, до ученых, до государственных деятелей — вообще до людей, которые должны принимать какие-то решения? Им вовсе не нужно было, чтобы кто-то о них пекся. Да, несчастные были и в этом кабачке, который постепенно заполнялся народом. Одинокий учитель, на чье лицо наложили отпечаток вечные тревоги; девушка, что сидела у стойки, тупо уставясь на кружку пива. Но у таких были друзья, готовые печься о них. Даже старого Порсона, пьяного, хвастливого, буйного, немного помешанного, здесь не бросили бы на произвол судьбы.
Я бы охотно посидел здесь подольше. Но странным образом именно их спокойствие, их отстраненность от всего вызвали у меня чувство прямо противоположное: среди шумной молодежи в памяти вдруг всплыло что-то полузабытое, затерявшееся было в ее глубинах. Вспомнился другой вечер, другая часть Лондона, Роджер, задающий вопросы Дэвиду Рубину… ясные, ничем не смягченные ответы…
Нет, здесь мне не место. Я допил виски, распрощался с Порсоном, который «настоятельно» просил меня как-нибудь заглянуть еще. Я пробрался через приветливую, радушную, веселую толпу и вышел на улицу, где мокрые тротуары повторяли огни витрин.
В начале лета Уайтхолл забурлил слухами. Гилби выписался из клиники и вернулся домой. Один политический обозреватель предсказывал, что скоро он снова приступит к исполнению своих обязанностей. Кое-кто поговаривал, что он уже принял правительственное назначение за границу. В качестве его преемника называли разных людей, в том числе и Роджера, но только одна воскресная газета выдвигала его на первый план.
Мы, стоявшие близко к центру событий, терялись в догадках. Мы знали, что некоторые из этих слухов вздорны — некоторые, но не все. Такие люди, как Дуглас Осбалдистон, Гектор Роуз, да и сам Роджер, понятия не имели, кто их распространяет. Диана Скидмор и родственники Кэро — люди, для которых осведомленность была делом чести, — не могли ничего узнать, по крайней мере ничего существенного. Это был один из тех случаев (не столь редких, как принято думать), когда «посвященные» читают газеты с тем же вниманием и любопытством, что и простые смертные.
Из всех нас Роджер держался наиболее хладнокровно. Он спокойно работал у себя в кабинете, отвечал на запросы в парламенте, раза два выступил с речью. Вел он себя при этом скромно, как и подобает знающему свое дело заместителю. Присматриваясь к нему эти недели, я понял, что, помимо самообладания, ему присуще еще одно редкое качество. У него был особый дар казаться человеком более беспечным и куда менее значительным, чем на самом деле. Как-то раз вечером после прений, на которых присутствовали и мы с Дугласом, один из молодых членов парламента пригласил всю нашу компанию к Пратту. Огонь камина в тесном отдельном кабинете освещал несколько суровых волевых лиц, но не таково было лицо Роджера. Он сидел и пил пиво, кружку за кружкой, грузный, неуклюжий, с видом приветливым и добродушным, умный, немножко наивный, точь-в-точь доверчивый простак, затесавшийся в компанию шулеров. Среди твердых решительных лиц его лицо резко выделялось своим радостным, оживленным выражением, без тени честолюбия или напряженности.
Как-то в июне, среди дня, я опять получил приглашение от лорда Гилби. На этот раз меня просили пожаловать в его частную резиденцию, как выразилась моя секретарша. Зачем? Этого она не знает — приглашение передал не Грин, а кто-то из мелких служащих и ничего больше не пожелал сообщить. Приглашен ли еще кто-нибудь? На мою секретаршу можно было положиться. Она уже звонила в секретариат Гектора Роуза и Дугласа. Оказалось, что оба они тоже приглашены. Роуз сейчас находится на заседании, а Дуглас уже двинулся в путь.
Гилби жил совсем недалеко — он снимал квартиру в Карлтон-хауз-террес, — но добирался я туда довольно долго. По Пэлл-Мэлл сплошным потоком шли машины с крестами на ветровом стекле, направлявшиеся во дворец, где в саду должен был состояться очередной королевский прием.
Наконец я добрался до Карлтон-хауз-террес; квартира Гилби оказалась на верхнем этаже. В дверях меня встретила элегантная молодая женщина.
— Могу я видеть мистера Грина? — осведомился я.
— Мистер Грин больше не состоит секретарем у лорда Гилби.
Она прибавила, что леди Гилби уехала в гости, но лорд Гилби ожидает меня. Они с Дугласом стояли у окна гостиной, из которого открывался вид на залитые ослепительным солнцем башни и башенки Уайтхолла, поднимавшиеся сразу за Сент-Джеймс-Парком, за зеркальной гладью озера, над кронами по-летнему пышных деревьев. Внизу под нами вспыхивали на солнце крыши автомобилей, которые теперь бежали быстрее по уже не такой запруженной Пэлл-Мэлл. Обычный милый сердцу лондонский вид; однако лорд Гилби созерцал его без восторга. Он поздоровался со мной с изысканной любезностью, но без улыбки.
Он подошел к креслу и опустился в него. Все его движения были рассчитаны, казалось, он все время прислушивается к себе. По всей вероятности, делал он это механически — сказывалась привычка, выработавшаяся за время болезни. А так он, по-видимому, совершенно забыл о болезни и сейчас был поглощен своей досадой да еще желанием соблюсти правила хорошего тона.
— Мне сообщили, что сэр Гектор Роуз занят и не сможет составить нам компанию, — сказал он сдержанно. — Буду благодарен, если вы передадите ему мое сожаление по этому поводу. Мне хотелось поговорить с вами, с теми, кто помогал мне советом в работе. С некоторыми коллегами я уже разговаривал. — Он смотрел на нас в упор: безукоризненно одетый, свежевыбритый, печальный. — Я хотел, чтобы вы узнали о случившемся непосредственно от меня, — продолжал он. — Вам, полагаю, это покажется невероятным, но сегодня утром перед завтраком я получил письмо от премьер-министра.
Внезапно он вспылил:
— Он должен был сам прийти ко мне. Должен!
Плавно, словно сберегая силы, Гилби поднял руку и указал в сторону Даунинг-стрит.
— Здесь ведь не так уж и далеко, — сказал он, — не так уж и далеко.
Но тут ему вспомнилось другое правило хорошего тона:
— Должен признаться, письмо составлено с большим тактом. Да. С большим тактом. В этом ему не откажешь.
Ни один из нас не знал, пора ли уже выражать соболезнование. Однако Гилби все никак не мог перейти к сути дела. Наконец он сказал:
— Короче говоря, от меня решили избавиться. — Он рассеянно перевел взгляд с Дугласа на меня. — Знаете, я просто не могу этому поверить.
Настроение его поминутно менялось — так часто бывает с человеком, на которого обрушилась дурная весть: порой ему казалось, что ничего плохого не произошло, что можно строить планы, как он вернется в министерство. А потом истина снова представала перед ним во всей своей наготе.
— Мне даже не сообщили, кто будет моим преемником. А не мешало бы спросить у меня совета. Не мешало бы.
Он обвел нас взглядом.
— Так кто же?
Дуглас ответил, что никто из нас этого не знает.
— Если верить газетам, — сказал Гилби, оскорблённый до глубины души, — меня… меня (он медленно поднял правую руку до уровня плеча) хотят заменить таким человеком, как Григсон. — Теперь в движение пришла и левая рука, ладонью кверху он осторожно опустил ее ниже колена.
Но тут он решил поговорить о чем-нибудь более веселом. «Они» предложили ему титул виконта (он больше не мог заставить себя говорить о премьер-министре в единственном числе или называть его по имени). Надо полагать, это весьма любезно с «их» стороны.
Это был первый шаг наверх по лестнице титулов с тех пор, как один из Гилби — ланкаширский землевладелец — в восемнадцатом веке женился на дочери богатого работорговца. «Мошенники! Сущие мошенники!» — заметил Гилби с непонятным удовлетворением, которое он испытывал всякий раз, углубляясь в историю своего рода. Подобного удовлетворения он отнюдь не испытывал, когда в нее начинали углубляться другие. Я слышал однажды, как он отозвался об одном научном труде, где прослеживалась связь некоторых аристократических семейств с торговлей черными рабами.
— На мой взгляд, — сказал он тогда с видимым огорчением, — в подобных исследованиях нет никакой необходимости.
Гилби продолжал рассуждать, что повлечет за собой его новый титул. Изменится его место во время дворцовых церемоний, переменится герб.
— Едва ли я доживу до следующей коронации, но… кто знает. Лучше всегда быть заранее готовым.
Ему было как-то сиротливо, и мы остались у него еще на полчаса. Когда мы наконец стали прощаться, он сказал, что намерен бывать в палате лордов не реже, а чаще прежнего.
— За ними, знаете, нужен глаз да глаз, — сказал он наивно и обиженно.
Когда мы вышли на улицу и пересекли дорожку за парком, Дуглас, надвинув на лоб шляпу и пряча сочувственную улыбку, сказал:
— Вот так-то!
Министры приходят и уходят. Но ведь и Гилби вряд ли огорчился бы, если бы Дугласа понизили в должности, или обрадовался, если бы его вернули в Казначейство.
— Теперь, пожалуй, можно будет заняться серьезными делами, — сказал Дуглас.
Он не стал строить предположений насчет того, кто займет место Гилби. Возможно, он не хотел заводить разговор об этом из опасения, что я знаю больше, чем я знал на самом деле. Я же, войдя к себе в кабинет, тотчас позвонил Роджеру, который попросил меня немедленно прийти. Он находился в своем кабинете в Уайтхолле. Войдя к нему, я взглянул на часы. Половина пятого.
Роджер мешком сидел за своим столом.
— Да, — сказал он, — я все знаю.
— С вами уже разговаривали?
— Пока нет. — И он прибавил ровным голосом: — Но, конечно, если мне не скажут сегодня, значит, все провалилось.
Не знаю, действительно ли он так думал или, чтоб не сглазить, делал вид, что готов к худшему.
— Я не был сегодня в парламенте. Решил, что ни к чему слишком уж испытывать судьбу.
Роджер насмешливо улыбнулся, и я снова подумал, что он просто не хочет сглазить.
Он ни словом не упомянул ни о своих планах, ни о будущем, ни о каких-либо политических вопросах. Мы просто сидели и разговаривали, прислушиваясь к тиканью часов, мучительно придумывая, как бы убить время. Вошел один из его секретарей с бумагами.
— Подождет до завтра, — грубо сказал Роджер. Как правило, он был вежлив с подчиненными. Через открытое окно донесся бой Большого Бена. Половина шестого. — Это начинает действовать мне на нервы, — заметил Роджер.
Я спросил, не хочет ли он чего-нибудь выпить. Он молча покачал головой.
Без девятнадцати шесть — я невольно то и дело поглядывал на часы — зазвонил телефон.
— Возьмите трубку, — сказал Роджер. На мгновение выдержка ему изменила.
Взволнованный голос сообщил мне, что на проводе Даунинг-стрит. Меня соединили с главным секретарем премьер-министра, и я передал трубку Роджеру.
— Да, — сказал Роджер. — Могу. Буду у вас в шесть.
Он с непроницаемым видом посмотрел на меня.
— Похоже, что дождались, — сказал он. — Впрочем, еще может обнаружиться какая-нибудь загвоздка.
Я поехал домой на такси — мне не терпелось сообщить Маргарет обо всем, что сегодня произошло, сказать, что развязка близка. Но Маргарет встретила меня смехом — новости мои сильно устарели. Она уже знала обо всем от Дианы Скидмор, неотрывно следившей за ходом событий; Диана пригласила нас к себе на Саут-стрит, и Маргарет была уже одета и готова к выходу.
На Парк-лейн было полно нарядных туалетов, визиток, серых цилиндров — это шли к автобусным остановкам и станциям метро гости, выдержавшие до победного конца королевский прием. Несколько цилиндров и туалетов гордо направились на Саут-стрит к дому Дианы.
По сравнению с Бассетом дом этот был невелик, потолки высокие, но комнаты тесные; и все же столько тут было нагромождено дорогих вещей, что еще сильнее ощущалась роскошь — квинтэссенция роскоши, бившей в глаза. В Бассете целый цветник порой отделял одну драгоценную диковину от другой. Там был простор, который уже сам по себе создавал впечатление простоты, свободы. Здесь же, на Саут-стрит, наперекор всем стараниям Дианы, сразу начинало казаться, что находишься в аукционном зале или на выставке свадебных подарков.
Когда мы с Маргарет вошли, Диана с подкупающей искренностью объясняла кому-то из гостей, до чего мал этот дом. Объясняя, она обнаружила такие познания в архитектуре, каких я у нее и не подозревал; еще месяца два назад у нее их и не было. По всей видимости, она вышла из-под влияния своего музыканта и попала под влияние какого-то архитектора — и с наслаждением показывала это: так юная девушка, впервые влюбившись, с наслаждением повторяет при каждом удобном случае имя любимого.
Глядя на Диану, я нередко думал, что очень глупо воображать, будто светские люди непременно циники. Люди, светские по натуре, такие, как она, отнюдь не циничны. Они потому и светские, что не циничны, не равнодушны ко всему на свете.
Увидев нас с Маргарет, Диана сплавила своего собеседника ближайшему кружку гостей и, отбросив вздор, вновь превратилась в деловую, уверенную в себе женщину. Да, ей известно, что Роджер сейчас у премьера. Она пригласила их с Кэро приехать, как только они смогут и, разумеется, захотят.
— У меня тут сегодня ни одного политика, — оживленно сказала Диана. — Так ведь лучше?
Она оберегала Куэйфов на случай, если в последнюю минуту все сорвется.
Мы смешались с толпой приглашенных, в большинстве своем людей богатых и праздных. Вероятно, почти никто здесь и не слыхал о Роджере Куэйфе. Мы с Маргарет переглянулись — у нас обоих мелькнула одна и та же мысль: ему пора бы уже прийти. Я заметил, что Диана, которая не так-то легко теряла душевное равновесие, выпила лишний коктейль.
И тут они вошли — Роджер между Кэро и ее братом Сэммикинсом. Все трое рослые, Роджер немного выше своего шурина и несравненно грузнее. Мы могли ни о чем не спрашивать, достаточно было взглянуть на Кэро. Она так и сияла от радости, беззастенчивой радости, которую она жаждала разделить со всеми нами. Взяв с подноса по бокалу шампанского, они направились к нам.
— Все в порядке, — сказал Роджер. Среди поцелуев и рукопожатий эти слова прозвучали на редкость безразлично, до смешного невыразительно. Человек, мало его знающий, подумал бы, что он ничуть не изменился за последние два часа. Он улыбался светской улыбкой, сдержанной, чуть ли не робкой, но глаза его блестели, линии вокруг рта обозначились резче, словно торжество переполняло его и он втайне им упивался… За этой робкой улыбкой чувствовалась какая-то юношеская неукротимость. И я подумал, что он отнюдь не из тех толстокожих, которые неспособны остро переживать свое горе или упиваться победой.
— Не ударил старик в грязь лицом? — сказала Кэро, обращаясь к Маргарет. Сэммикинс разразился громким хохотом.
Вблизи он казался настоящим атлетом — пышущий здоровьем, жизнерадостный. Глаза у него были как у сестры — большие, наивные и дерзкие. И всем своим видом еще яснее, чем она, он показывал, что ему все нипочем. Сейчас он как никто откровенно ликовал по случаю назначения Роджера. Он заговорил со мной и стал громко перечислять всех, кому это будет особенно неприятно.
К нам подошла Диана, ее натура требовала действий.
— Вот что, — сказала она Роджеру. — Я хочу устроить в вашу честь банкет. Может, взяться за дело сразу и сделать это сегодня же? Или завтра? Что вас больше устраивает?
Сэммикинса устраивали оба варианта. Кэро тоже, но она вопросительно посмотрела на Роджера.
Он медленно покачал головой, застенчиво улыбнулся Диане, поблагодарил ее, потом сказал:
— Мне кажется, сейчас еще не время.
Она улыбнулась в ответ не только улыбкой хозяйки политического салона, но с нежностью и симпатией и спросила резковато:
— Почему же не время?
— Министров и до меня были тысячи, но банкета почти никто из них не заслужил.
— Какая ерунда! Вы — это вы. И я хочу дать банкет в вашу честь.
— Подождите, пока я действительно что-нибудь сделаю, — сказал Роджер.
— Вы это серьезно? — воскликнула Диана.
— Я предпочел бы, чтобы вы подождали.
Больше она не настаивала. Словно и она и все мы в какой-то мере поняли его, или так нам почудилось? Кое-кому его слова могли показаться самодовольными. Однако сказаны они были не столько из самодовольства, сколько из суеверия. Он и сейчас, когда власть была уже у него в руках, пытался, хоть и по-другому, чем несколько часов назад у себя в кабинете, задобрить судьбу. Он был суеверен, как человек религиозный, который взял на себя особую миссию и не даст себе ни малейшей поблажки, пока ее не выполнит, а если выполнить не сумеет, будет считать, что напрасно прожил жизнь.
В последующие несколько месяцев я неоднократно спрашивал себя: заслуживает ли Роджер и его сподвижники упоминания в учебнике истории, хотя бы мелким шрифтом? И если да, то что скажут о них грядущие историки? Не завидовал я этим историкам. Конечно, сохранятся документы. Документов будет больше чем достаточно. Немало их составил я сам. Будут среди них и памятные записки, и протоколы собраний, и официальные бумаги, и «благоприятные отзывы», и стенографические записи устных обсуждений. И все это без подделки.
Однако они не давали никакого понятия (а подчас и просто вводили в заблуждение), что же все-таки было сделано и — тем более — с какой целью. Это в равной степени относится ко всем документальным данным, с которыми мне когда-либо приходилось иметь дело. Думаю, многие историки сумеют составить себе довольно ясное представление о Роджере. Но откуда историку понять, что руководило людьми, о которых он не знает ничего, кроме их имен, — такими, как Дуглас Осбалдистон, Гектор Роуз, ученые, рядовые члены парламента? В его распоряжении не будет никаких данных. А между тем без этих людей не принималось ни одно решение, и нам надо было ежечасно помнить и знать, что ими движет.
С другой стороны, тем, кто придет после нас, многое станет виднее. Нам были понятны — хотя бы отчасти — поступки и стремления отдельных людей. А их общественный смысл? Какие социальные силы заставляли объединяться людей столь различных, как Роджер, Фрэнсис Гетлиф, Уолтер Льюк и все мы остальные? На какие социальные силы мог опираться такой политический деятель, как Роджер? Имеются ли вообще такие силы в нашем обществе? Вот вопросы, которые могли бы у нас возникать и порой возникали; но таков уж порядок вещей, что судить о правильности ответов нам было не дано, тогда как для будущего историка они будут ясны как дважды два.
В один погожий летний день, вскоре после того, как Роджер принял министерский портфель, он пригласил к себе кое-кого из ученых. Однажды у Пратта он неосторожно обмолвился, что стоит ему приоткрыть дверь своего кабинета, как перед ним вырастают четыре «валета», которым что-то от него нужно. Так было и теперь, только их было не четверо, а больше, и на этот раз не им нужно было что-то от него, а ему от них. Ему нужно создать комитет себе в помощь, сказал он. Каковы, по их мнению, перспективы развития термоядерного оружия в ближайшие десять лет? Он хочет знать правду, как бы неутешительна она ни была. Если угодно, они могут держать свою работу в тайне. Если они пожелают, Льюис Элиот может служить им в качестве rapporteur[17]. Главное, они не должны миндальничать. Ему нужно их откровенное мнение, и он хочет знать его не позже октября.
Он намеренно отбросил прочь все церемонии — он всегда так держался с подобного рода людьми. Говорил резко, сухо, как принято в их среде. Он обвел глазами всех сидевших за круглым столом — лица казались особенно четкими в рассеянном дневном свете. Справа от него сидел Уолтер Льюк, который только что был назначен главой научного отдела при министерстве Роджера, — крепкий, с квадратным черепом, рано поседевший; затем Фрэнсис Гетлиф; затем сэр Лоуренс Эстил, выхоленный и самодовольный; затем Эрик Пирсон, советник по вопросам науки при нашем министерстве — моложавый и самоуверенный, как подающий надежды американский студент; еще трое ученых, вызванных сюда так же, как Фрэнсис Гетлиф и Эстил, из разных университетов, и, наконец, я.
Уолтер Льюк ухмыльнулся.
— Что ж, — сказал он, — я на жалованье у правительства. Меня уговаривать незачем, важно, что скажут вот они. — Широким жестом он указал на Эстила и других. По мере того как возрастал его авторитет в ученом мире, манеры его становились все более бесцеремонными.
— Сэр Фрэнсис, — спросил Роджер, — вы согласны?
Фрэнсис замялся.
— Для меня, господин министр, ваше предложение, безусловно, большая честь… — начал он.
— Это не честь, — возразил Роджер. — Это прежде всего пренеприятнейшая работа. Но тут вы можете сделать больше, чем кто бы то ни было.
— Право, я предпочел бы, чтобы меня от этого уволили…
— Боюсь, что вам от этого не уйти. У вас больше опыта, чем у любого из нас.
— Господин министр, поверьте, все здесь присутствующие не менее сведущи, чем я.
— Я не могу без вас обойтись, — сказал Роджер.
Фрэнсис еще помедлил, затем вежливо, но чуть нахмурясь, сказал:
— Я вижу, что у меня нет выхода, господин министр. Постараюсь сделать все, что в моих силах.
Можно было подумать, что это обычные словесные реверансы и что Фрэнсис первый огорчился бы, если бы его поймали на слове. На самом же деле все обстояло как раз наоборот. Иные люди из тщеславия или ради выгоды любят поговорить о своей совести. Фрэнсис принадлежал к тем немногим, кто и в самом деле движим совестью. Он и радикалом стал по велению совести, а не из бунтарства. Каждый раз, когда ему приходилось с боем отстаивать свою точку зрения, он делал это через силу. Ему хотелось бы думать, что дни боев остались для него позади.
Приблизительно год тому назад он поставил в тупик своих друзей в нашем старом колледже. Они ждали, что он выставит свою кандидатуру на пост ректора, и считали, что победа на выборах ему обеспечена. Однако в последнюю минуту он отказался баллотироваться. Он заявил, что хочет отдавать все свое время исследовательской работе, что никогда еще его мысль не работала так четко. Я подумал тогда, что он слегка покривил душой. Он был отнюдь не из толстокожих и с годами становился все уязвимее. По-моему, его слишком испугала перспектива пересудов, сплетен, злословия.
Кстати, вместо того чтобы избрать ректором моего старого друга Артура Брауна, колледж умудрился остановить свой выбор на некоем Г. С. Кларке, при котором пошли такие распри и раздоры, каких никто и не упомнит.
Самому Фрэнсису не много было надо: жить в Кембридже, допоздна засиживаться у себя в лаборатории да с тревогой и неодобрением следить, как складываются отношения у его второй и любимой дочери с одним из американцев-аспирантов. С него достаточно было битв. Ответив согласием Роджеру, он почувствовал себя так, словно попался в ловушку.
Сэр Лоуренс Эстил сказал без колебаний:
— Если вы находите, господин министр, что я могу принести какую-то пользу, считаю себя обязанным принять ваше предложение.
— Очень любезно с вашей стороны, — сказал Роджер.
— Хотя, если вы рассчитываете, что мы сможем выполнять все эти разнообразные поручения и одновременно вести свою обычную работу… — Сэр Лоуренс не договорил. — Мне хотелось бы как-нибудь побеседовать с вами о положении ведущих ученых в наших университетах.
— Всегда к вашим услугам, — сказал Роджер.
Сэр Лоуренс удовлетворенно кивнул. Ему нравилось общество министров: беседовать с министрами — это тоже не всякому дано. Если Фрэнсис был сыт по горло миром высокой политики, то Эстил был в этом отношении ненасытен.
Остальные согласились работать без лишних слов. Затем Роджер перешел к тому, ради чего, на его и на мой взгляд, было созвано это совещание. Мы заранее уговорились о том, что он сейчас собирался предложить. Позднее я должен был напоминать себе, что мы оба в равной мере приложили к этому руку.
— А теперь, когда мы сформировали комиссию, и притом на редкость удачную по своему составу, — впервые в этот день Роджер снизошел до лести, — я хотел бы знать, что вы скажете, если я предложу вам еще одного члена.
— Кого именно, господин министр? — спросил Эстил, заранее соглашаясь.
— Я спрашиваю вашего мнения, потому что с человеком, которого я имею в виду, вам будет не так-то просто. Я знаю, он на многое смотрит не так, как мы с вами. Может статься, что из-за него вам придется потратить немало времени понапрасну. Но я уверен, что игра стоит свеч.
Помолчав, он прибавил:
— Я говорю о Майкле Бродзинском.
Лица были бесстрастны — непроницаемые лица людей, привыкших заседать в высоких комиссиях. После короткого молчания заговорил Эстил:
— Мне кажется, я выражу общее мнение, господин министр. У меня нет никаких возражений против сотрудничества с доктором Бродзинским. — Эстилу приятно было соглашаться с министром. И не из угодничества, не из корысти даже, просто Эстил считал, что министры всегда правы. — Безусловно, известные расхождения у нас будут. Но никто не станет отрицать, что это большой ученый. Он, несомненно, внесет свой вклад в работу комиссии.
Кто-то, кажется Пирсон, сказал вполголоса:
— «Если не можешь одолеть противника, примкни к нему». Только тут получается как раз наоборот.
Остальные ученые сказали, что сработаются с Бродзинским. Фрэнсис поглядывал на часы, давая понять, что спешит вернуться в Кембридж.
— Господин министр, я согласен с моими коллегами, — сказал он. — Я склонен думать, что будет гораздо опаснее, если он останется вне нашей комиссии.
— Я, собственно, не это имел в виду, — сказал Эстил.
— Но все же, вы находите, что это удачная мысль, Эстил? — спросил Роджер.
— А я не нахожу. По-моему, вы все не правы, — выпалил Уолтер Льюк, — по-моему, это чертовски неверный ход. Я так с самого начала подумал и остаюсь при своем мнении.
Все взгляды обратились на него.
— Я ведь вам говорил: так он будет у нас на глазах… — негромко сказал я.
— Послушайте, — сказал Уолтер, — вы ведь все привыкли принимать решения, сообразуясь с разумом, верно?
Никто не ответил.
— Вы все привыкли к тому, что всякого человека можно переубедить, верно?
Снова молчание.
— Я тоже, прости меня, господи. Что ж, бывает, что и удается. Согласен. Но неужели вы воображаете, что это возможно, когда решается вопрос такой важности?
Кто-то сказал, что ничего не попишешь — надо попробовать.
— Где уж мне тягаться с вами, мудрецами, — сказал Уолтер. — Только, по-моему, ничего путного из этого не выйдет.
Все возмущенно задвигались. Вспышка Уолтера вызвала у сидящих за столом одно и то же чувство. Гетлиф, Эстил — все хотели одного: чтобы он замолчал. Они отдавали должное его чутью в области техники, но отнюдь не в области психологии. Впрочем, он и сам не считал себя тонким психологом; хоть и видно было, что жизнь изрядно его потрепала, сам себе он подчас казался куда моложе, чем был на самом деле. Это мальчишество — нарочитое мальчишество, потому что он бравировал им, так же как и пренебрежительным отношением к «мудрецам», — обесценивало слова, которые могли бы прозвучать веско и внушительно.
Роджер холодно смотрел на него.
— Возьмете вы на себя ответственность за все вытекающие последствия, если я послушаю вас и не приглашу Бродзинского?
— Пожалуй, возьму, — сказал Уолтер.
— Можете не беспокоиться, — ответил Роджер. — Я отвергаю ваше возражение.
Спустя неделю Майкл Бродзинский впервые появился на заседании комиссии. Все уже были в сборе и ждали начала, когда вошел секретарь и сказал мне, что приехал Бродзинский. Я вышел ему навстречу и еще до того, как мы поздоровались, по радостно признательному выражению его лица понял, что ему уже известны некоторые подробности первого совещания: он знает, что своим приглашением отчасти обязан мне, — и проникся ко мне доверием. Я провел его в кабинет Роджера. Ученые еще не успели рассесться по местам; Бродзинский рядом с ними показался особенно рослым и могучим, куда крепче Уолтера, который тоже отличался незаурядной физической силой. И тут я снова убедился, что он точно знает все, что было сказано здесь в прошлый раз по его адресу.
— Добрый день, сэр Лоуренс, — приветствовал он Эстила с изысканной любезностью и сдержанной доверчивостью. По отношению к Фрэнсису любезность его была столь же изысканна, доверчивости же поубавилось. Когда же дело дошло до Уолтера, любезность перешла все границы — это была любезность врага.
Роджер приветливо поздоровался с ним и сказал какую-то избитую вежливую фразу — вроде того, что он очень счастлив заручиться помощью Бродзинского. И сразу же Бродзинский отвернулся от Уолтера и весь обратился в слух, словно это было невесть какое откровение. Он не отрывал от Роджера своих прекрасных, горящих глаз. Он смотрел на него так, словно перед ним был не просто единомышленник, а чуть ли не спаситель.
Дважды в том месяце брат Кэро приглашал меня поужинать с ним. Приглашение это не слишком меня соблазняло, но на второй раз, когда жена моя уехала погостить к сестре, я согласился. Однако, очутившись в одном из офицерских клубов вдвоем с Сэммикинсом (имя это я с каждым разом находил все менее подходящим для столь громогласного, неуемного человека), я совсем приуныл.
Он угостил меня ужином, и, надо сказать, отменным. Потом мы перешли в читальню и, усевшись под писанными маслом портретами генералов — героев Крымской войны, усмирителей сипайского восстания, грозных вояк, стоявших на страже мира и порядка империи в последние годы царствования королевы Виктории, — принялись за портвейн. Я удобно развалился в кресле. Сэммикинс сидел напротив — весь подавшись вперед, неугомонный, напористый. Он подбивал меня заключить с ним пари.
Возможно, он был азартен от природы. Еще в самом начале вечера он звал меня на скачки. Он, как и его сестра, держал скаковых лошадей, и, когда я чистосердечно признался, что лошади ничуть меня не вдохновляют и даже наводят скуку, он просто не поверил, решил, что я чего-то недоговариваю. Ну, хорошо, если я не желаю ставить на лошадей, то уж, конечно, соглашусь спорить на что-нибудь другое? С веселой настойчивостью одержимого он громогласно предлагал мне все новые пари. Может, это действительно было у него в натуре. А может, просто такие люди, как я, раздражали его. Я был на пятнадцать лет старше, вел себя по сравнению с ним сдержанно (впрочем, то же можно было сказать о большинстве представителей рода человеческого). Может, ему хотелось доказать, что не так уж велика между нами разница?
Я принял вызов. Я сказал, что на случай пари у него есть передо мной одно преимущество: он богаче. Но, сказал я, и у меня есть кое-какое преимущество: я имею представление о теории вероятностей, с которой он вряд ли знаком. Уж если держать пари, то надо выбрать что-то такое, где шансы у нас будут равны.
— Идет, — сказал он.
В конце концов мы условились, что Сэммикинс закажет еще по рюмке портвейна, после чего не будет больше прикасаться к звонку. Затем в течение получаса мы будем отмечать, сколько раз вызовут звонком официанта. Я ставлю на чет, он — на нечет.
— Сколько ставим? — спросил он.
— Десять фунтов, — ответил я.
Сэммикинс положил свои часы на стол между нами. Мы условились насчет времени и стали внимательно следить за секундной стрелкой. Когда она подошла к двенадцати, Сэммикинс воскликнул: «Пошел!»
Я приготовился вести счет на листке клубной почтовой бумаги. В читальне, кроме нас, было всего шесть человек, и один из них злобно фыркал всякий раз, как Сэммикинс начинал хохотать. Заказов, по-видимому, можно было ждать только от трех объединившихся за одним столиком генералов. Сразу после старта они позвонили официанту и заказали двойное виски каждый. При удаче, рассудил я, они успеют заказать еще раз.
С двумя из них Сэммикинс был знаком. И, поглядывая в их сторону дерзкими, искрящимися глазами, рассказывал мне о них всякую всячину. Мне было неловко: его могли услышать. Его суждения о людях были так же, как и суждения Кэро, просты и прямолинейны. Он был куда проницательнее многих людей более уравновешенных. Сейчас он рассказывал мне разные забавные истории, якобы происшедшие с этими двумя генералами во время второй мировой войны.
Он вообще любил поговорить о походной жизни. А почему он не остался в армии, спросил я. Да, это была жизнь, сказал он, и добавил все так же горячо и нетерпеливо, что носить офицерскую форму в мирное время — это не по нем. Я невольно подумал, что в старину он, наверно, отлично чувствовал бы себя в роли кондотьера.
Нет, ему просто претит быть офицером в мирное время, повторил он, так же, как претит самая мысль заделаться землевладельцем после смерти отца.
— Видно, придется мне до старости жевать жвачку в палате лордов. — Сэммикинс разразился хохотом, даже для него громковатым. — А вам бы это понравилось?
Он хотел сказать, что ему такая возможность отвратительна. По обыкновению, он говорил то, что думал. Хоть это, казалось бы, вовсе не подходило ему, он вместе с Кэро унаследовал семейную страсть к политике. Трудно было представить себе человека с характером, менее пригодным для политической карьеры. И все же она манила Сэммикинса. Его манила палата общин — и что ему было до врагов, которых он успел себе там нажить. Он говорил о лидерах своей партии с тем же обескураживающим простодушием, с каким только что говорил о сидевших неподалеку генералах. Однако глаза его так и сверкали. Он вовсе не ставил политиков выше других: просто они сильнее действовали на его воображение.
Один из генералов нажал кнопку звонка у камина, и тотчас появился официант. Прошло уже шестнадцать минут. Они заказали еще виски. Я сделал пометку на листке и улыбнулся.
— Налижутся, — неодобрительно сказал Сэммикинс, который, кстати, отнюдь не склонен был к воздержанию.
Больше никто официанта не вызывал. Человек, которому явно досаждал хохот Сэммикинса, читал какой-то фолиант в кожаном переплете, другой писал письмо, третий с недовольным видом листал журнал в глянцевитой обложке.
— Совсем закисли, — сказал Сэммикинс укоризненным тоном. Но в глазах его, когда он оглядывал комнату, светилось благодушие прирожденного игрока. Он заговорил о новом товарище министра, недавно занявшем место, которое Роджер занимал при Гилби.
— Ни к черту он не годится, — сказал Сэммикинс. Товарища министра звали Леверет-Смит. Про него говорили, что это человек здравомыслящий и надежный, то есть, по мнению Сэммикинса, никакими достоинствами не наделенный.
— Он очень богатый, — сказал я.
— Состоятельный — да, но не более того.
Я подумал, что Сэммикинс далеко не так безразличен к деньгам, как это полагалось бы ему по провинциальным понятиям в дни моей юности. В те времена мы идеализировали аристократическое пренебрежение к деньгам, Сэммикинса раздражало благополучие заурядного буржуа, но он отнюдь не презирал деньги в тех случаях, когда у кого-то их было действительно много, как, например, у Дианы Скидмор.
— Ни к черту он не годится! — кричал Сэммикинс. — Это просто бездарный адвокатишка, делающий карьеру. У него нет никаких идей. Даже жажды власти у него нет; он прет в гору просто из тщеславия.
Я подозревал, что Леверет-Смит был назначен товарищем министра в противовес Роджеру, который почти не был с ним знаком и с которым даже не посоветовались. Я сказал, что такие люди, которые как будто никому не опасны и ввязываются в политику неизвестно зачем (в этом я был согласен с Сэммикинсом), часто залетают высоко.
— Моль тоже высоко залетает, — возразил Сэммикинс. — Он и есть моль, да еще какая въедливая. Слишком много их развелось, доконают они нас в конце концов.
У Сэммикинса в запасе было множество самых неожиданных сведений, причем почти все они оказывались верными. О Леверет-Смите он мне сообщил два обстоятельства: а) он и его жена не расходятся только потому, что боятся публичного скандала, б) она в свое время пользовалась покровительством лорда N, у которого, кстати сказать, была довольно-таки грязная репутация. Затем с непонятным мне упорством он снова заговорил о правительственных назначениях, можно было подумать, что это у него навязчивая идея. Прошло уже двадцать семь минут, и вдруг, к своему удивлению и досаде, я увидел, что один из генералов встал и, еле передвигая ноги, подошел к звонку.
— Ставьте еще галочку, Льюис, — закричал Сэммикинс и оглушительно захохотал. — Три! Нечет, а?
Официант не заставил себя ждать. Генерал велел принести три кружки пива.
— Прекрасная мысль! — Сэммикинс снова дико захохотал. Он посмотрел на часы. Прошло двадцать девять минут; секундная стрелка начала свой последний оборот.
— Ну? — сказал он, глядя на меня с вызовом и торжеством.
Я услышал, как совсем рядом кто-то фыркнул. Человек, которого Сэммикинс так явно раздражал своим громким голосом, кинул на него ненавидящий взгляд, неторопливо положил в книгу закладку, закрыл ее и направился к звонку.
— Двадцать секунд в запасе, — сказал я. — Кажется, моя взяла.
Сэммикинс выругался. Как все игроки, с которыми мне приходилось встречаться, он твердо рассчитывал положить деньги в карман. По-видимому, тут дело было даже не в азартной жилке, а в каком-то своеобразном складе ума. И он, и Кэро просаживали ежегодно сотни фунтов на своих лошадей, но продолжали смотреть на содержание конюшни как на доходное предприятие, которое рано или поздно себя оправдает. Как бы то ни было, ему пришлось выписать мне чек, в то время как его враг и погубитель, метнув в него злобный взгляд, скрипучим голосом заказал себе стакан минеральной воды.
Когда чек был уже у меня в кармане, Сэммикинс сказал без всякого вступления:
— Плохо, что Роджер очень нерешителен.
На мгновение я стал в тупик, разговор принимал совершенно неожиданный оборот.
— Потому-то я за вами и гонялся, — сказал он так откровенно, так вызывающе и в то же время наивно, что это не показалось мне ни лестным, ни обидным — просто он говорил то, что думал. — Именно об этом я и хотел с вами поговорить.
Теперь я был готов к чему угодно, но только не к следующему его вопросу. Даже не подумав понизить голос, он спросил:
— Скажите, Роджер наметил себе уже парламентского помощника?
До сих пор я как-то не задумывался над этим. Я предполагал, что Роджер подберет на это место кого-нибудь из молодых членов парламента, которые будут только рады возможности выдвинуться.
— А может, он уже присмотрел кого-нибудь, да только мы ничего не знаем? — не унимался Сэммикинс.
Я сказал, что при мне об этом разговора не было.
— Я хочу получить это место, — сказал Сэммикинс.
Я почувствовал странную неловкость. Мне не хотелось встречаться с ним глазами, словно у меня совесть была нечиста. Неужели он не понимает, что он пользуется слишком громкой известностью? Неужели не понимает, что в политике он будет только обузой? Правда, многие восхищаются его бесшабашностью — многие, но только не партийные заправилы, не люди с весом. Ни один политический деятель в здравом уме не пожелал бы его в союзники, тем более в коллеги; и уж никак не пожелал бы Роджер, которому следует избегать трений по мелочам.
Я решил поговорить с Сэммикинсом начистоту.
— Он ведь уже однажды пошел из-за вас на большой риск, — сказал я. И напомнил ему, как Роджер вступился за него перед Коллингвудом.
— Ну, как же, как же. Он славный малый и с головой, — сказал Сэммикинс, — только, как я уже вам говорил, решительности бы ему побольше.
— А что говорит Кэро?
— А какого черта может она мне сказать? Все, что в ее силах, она, конечно, делает.
Он ничуть не сомневался, что она уговаривает Роджера дать ему это место, что она, как всегда, стремится ему помочь. Я был не так уж уверен в этом. Она не могла не понимать, что ничего хорошего для ее мужа из этого не выйдет.
— Она знает, чего я хочу. И, разумеется, делает все, что может, — сказал он уверенно, тоном, не допускающим возражений. Как-никак она старшая сестра и, в представлении младшего брата, кому, как не ей, заботиться о нем и любить его.
— Я хочу получить это место, — повторил Сэммикинс, словно считая, что этим все сказано.
Оказалось, однако, что еще не все. С обычной своей неугомонностью он потащил меня на Лорд-Норт-стрит выпить по последней, бессовестно рассчитывая, что чем больше он будет мозолить глаза Куэйфам, тем скорее добьется своего. В этот поздний час тенистая Пикадилли была темна и пустынна; мы мчались в «ягуаре», которым даже после обильного возлияния Сэммикинс управлял великолепно; и тут он снова повторил, что хочет получить это место. Я слушал и недоумевал — почему он так этого желает? Правда, ничегонеделание могло ему надоесть. Правда, в его семье все воображали, что государственные посты полагаются им по праву, а ум и способности тут ни при чем. Семья была не слишком интеллигентна. Сэммикинсу едва ли когда-нибудь приходилось слышать разговор на отвлеченную тему, но он рос в атмосфере, насыщенной политикой, среди слухов, по большей части достоверных, о том, кого куда назначат, кого откуда снимут, кто чего добивается. И все-таки я недоумевал: слишком уж скромен был пост, который ему не терпелось занять.
В гостиной у Кэро он не услышал ни да, ни нет, ни хотя бы намека на то, что вопрос еще не решен. Кэро понимала, зачем он явился; она была внимательна и заботлива, но ничего ему не сказала. Понимал это и Роджер. Он держался дружелюбно, даже по-отечески, так как и сам питал к Сэммикинсу слабость. Роджер был мастер избегать опасных тем, Сэммикинс же слишком уважал его и боялся, чтобы идти напролом. Я смотрел на это трио — Кэро, раскрасневшаяся, хорошенькая, но какая-то присмиревшая, пила больше обычного — и, кажется, догадывался, что произошло здесь до нашего приезда. Вероятно, она и в самом деле сказала Роджеру о надеждах Сэммикинса, сказала, втайне стыдясь этого, как мать, которая выпрашивает для любимого дитяти что-то явно для него не подходящее. Вряд ли она слишком настаивала; и вряд ли Роджер сказал ей, что затея эта совершенно безумная.
Все это время Роджер твердо знал, что ему делать. И он это сделал через неделю после просьбы Сэммикинса — или верней назвать это вымогательством? Кончилось все очень буднично. Роджер взял на это место зятя миссис Хеннекер, Тома Уиндема, — того самого, который на обеде у Куэйфов, когда Роджер чинил допрос Дэвиду Рубину, возмущался тем, что американские ученые «вышвыривают нас из игры». Выбор его был вполне понятен и объяснялся трезвым расчетом.
Роджер не хуже других понимал, что Том Уиндем глуп. Но это не имело значения. Роджеру нужны были прочные тылы. Он давно уже рассчитал, какие силы будут действовать против него: командование военно-воздушного флота, авиационная промышленность, крайне правое крыло его собственной партии — то есть отчасти именно те силы, которые в свое время привели его к власти, как и предсказывал когда-то в своей «парадной» комнате Дуглас Осбалдистон — еще один человек, наделенный способностью мыслить трезво и логично.
Роджер проверял силы, на которые мог опереться, а среди них было Адмиралтейство. И он решил, что из тактических соображений следует сразу же нащупать подходы к ним, — так сказать, свои особые подходы. Тут-то и мог пригодиться Том Уиндем. Он сам был раньше морским офицером. Не следовало забывать и о его теще. Очень важно заручиться расположением всякого, кто может стать тебе другом, говорил Роджер; врагов, как правило, на свою сторону не перетянешь, зато друзей растерять можно запросто.
С каждой новой встречей Роджер казался мне все более твердым орешком. Теперь, когда настало время принимать первые серьезные решения, в кругу своих он сбрасывал все напускное и делался самим собой. Видя его таким, я начинал надеяться на победу.
Впрочем, однажды утром он показался мне отнюдь не твердым и не напористым. На нем была визитка, серый жилет и полосатые брюки. Он был рассеян и взволнован. Озабоченным я видел его и раньше, а таким — никогда. Я спросил, в чем дело, и, услышав ответ, подумал, что он шутит: ему предстоит аудиенция у королевы и присяга.
Мне случалось видеть сановников, промышленников, крупных ученых, которые ожидали своей очереди в дворцовой приемной с трясущимися руками, словно боялись, что, едва они переступят порог святилища, какой-нибудь злокозненный придворный подставит им ножку. Мысль, что и Роджер трепещет, готовясь предстать пред монаршьи очи, казалась нелепой. Он производил впечатление человека, свободного от предрассудков, вполне современного, на самом же деле в нем таилась романтическая, вернее, даже мистическая тяга к старине. Не напоказ и не приличий ради ходил он в церковь. Когда я однажды спросил его, почему он стал консерватором, он дал мне разумное и вполне исчерпывающее объяснение, не упомянув, однако, что немалую роль тут сыграла именно эта скрытая черта его характера. Вероятно, не случайно он женился на девушке из знатного старинного рода; во всяком случае, когда он познакомился с Кэро, в ее принадлежности к этому роду уже было для него особое обаяние.
Он любил посмеяться над теми, кто занимался политикой просто потому, что их влекла близость власти, влекла возможность попасть в высшие сферы. Такие люди никчемны, говорил Роджер и был прав. Его тоже манила политика — но его устремления были серьезнее, тоньше, не столь рассудочны.
Я почувствовал облегчение, когда он вернулся из дворца снова веселый и оживленный и стал выкладывать остроумные планы, как нам переманить на свою сторону лорда Лафкина и таким образом внести раскол в ряды авиационных магнатов.
За лето наши успехи, по мнению Роджера, несколько превзошли ожидания. Тщательно, как опытный разведчик, он следил за каждым шагом своих врагов. Врагов не личных — их у него пока что было меньше, чем у большинства политических деятелей. Он внимательно приглядывался к людям, которые то ли по своим устремлениям, то ли по тому, какие силы они представляли в парламенте, неминуемо должны были стать ему поперек дороги.
Он трезво оценивал, чего можно ждать от этих врагов. И все же, подобно большинству трезвых людей, терпеть не мог, когда об известной ему горькой правде заговаривал кто-то другой. Едва ученые начали совещаться, мне пришлось сказать ему, что Бродзинский уперся и стоит на своем. Мы оба этого заранее опасались, но весь тот день Роджер и на меня смотрел как на врага.
Скоро он снова ринулся в бой. Еще до того, как парламент был распущен в июле на каникулы, он встретился с комитетом обороны своей партии, иными словами, с полусотней рядовых членов парламента, из которых кое-кто был уже явно встревожен его действиями. Роджер еще с самого начала все точно рассчитал. Он мог себе позволить иметь недовольных среди депутатов, представляющих крайне правое крыло: рано или поздно это недовольство уляжется; но, если он потеряет доверие сплоченного ядра своей партии, ему конец. Итак, он беседовал с почтенными провинциальными депутатами. Что именно — и как — он им сказал, я не знаю, но догадываюсь. По словам Уиндема, который ударился в обычно не свойственный ему лиризм, все было «как в сказке».
В августе Роджер попросил Осбалдистона устроить совещание группы высших государственных чиновников — он хотел, чтобы после того, как ученые представят свой доклад, административная машина могла начать действовать без проволочки. Поскольку в эту группу входили представители разных министерств, среди которых Роуз был старшим, совещание состоялось в его кабинете. На столе, как всегда, стояла ваза с хризантемами. Окно, выходившее в парк, было, как всегда, открыто, и, как всегда, Роуз встретил нас с любезностью, столь преувеличенной, что в ней чувствовалась легкая издевка.
— Дорогой мой Дуглас, как великодушно с вашей стороны уделить нам частицу своего драгоценного времени! Дорогой мой Льюис, как мило, что вы пришли!
Поскольку мой кабинет находился в десяти шагах и поскольку приглашение было официальное, рассматривать мой приход как благодеяние вовсе не было необходимости.
Мы уселись за стол: непременные секретари других министерств, Дуглас, один из заместителей министра финансов и я; Роуз был слегка раздражен. Он не хотел, чтобы совещание затягивалось. Он был недоволен, что его вообще приходится проводить. Но сдерживался. Он лишь сказал:
— Полагаю, что все знакомы с памятной запиской Льюиса Элиота относительно первых заседаний ученых. Насколько я знаю, Дуглас, им даны указания представить доклад министру Куэйфу в октябре. Или, может быть, я ошибаюсь?
— Нет, вы не ошибаетесь, — сказал Дуглас.
— В таком случае приходится признать, что даже это в высшей степени представительное собрание не может пока решить ничего определенного, — сказал Роуз. — Мы не знаем, какое заключение будет вынесено. И либо я сильно ошибаюсь, либо наши коллеги-ученые и сами этого не знают. В одном мы можем быть более или менее уверены — нам придется выслушать несколько разных, а возможно, и прямо противоположных точек зрения. Уж в этом-то на них можно положиться.
По лицам пробежала усмешка. Роуз не был одинок в своей неприязни, распространявшейся на всех ученых вообще.
— Я думаю, Гектор, мы можем пойти несколько дальше, — сказал Дуглас, ничуть не задетый его словами. — Мой шеф не стал бы вас просить заниматься делом совершенно бессмысленным.
— Дорогой мой Дуглас, я и мысли не допускаю, что ваше достойнейшее министерство и ваш достойнейший министр способны обратиться к кому бы то ни было с подобного рода просьбой.
Роуз не мог забыть, что Дуглас был когда-то ниже его чином и работал под его началом.
— Итак, — сказал Дуглас, — будем исходить из того, что доклад мы получим не раньше октября, однако…
— Кстати, — перебил Роуз уже деловым тоном, — можно ли надеяться, что мы в самом деле получим его к этому времени?
— Должны бы, — сказал я.
— Но и до этого мы вполне можем представить себе в общих чертах его содержание. Этот документ, — Дуглас постучал пальцем по лежащей перед ним памятной записке, — дает нам достаточно материала. Ясно, что некоторые ученые впадают в одну крайность, некоторые — в другую. Взять хотя бы Бродзинского — а как вы знаете, у него есть сторонники, — он делает все, чтобы заставить нас вложить весьма существенную долю средств, предназначенных на оборону, в проект, с которым он давно носится, и привлечь к этому проекту большинство наших ведущих ученых. Должен сказать — Льюис меня поправит, если я ошибаюсь, — что никто из ученых, даже те, кто считает Бродзинского человеком опасным, ни разу не высказал мнения, что проект его всего лишь плод больной фантазии.
Присутствующие ознакомились с предварительными сметами. Кое-кто рад был бы поверить в реальность проекта. Однако и им пришлось призадуматься. Представитель министерства авиации заявил, что их эксперты хотели бы «еще раз взглянуть на проект», на что Роуз ответил:
— Конечно, дорогой Эдгар, конечно. Но боюсь, все мы будем несколько удивлены, если ваш изобретательный друг сумеет убедить нас, что мы способны осилить непосильное.
— Мы тоже так считаем, — сказал Дуглас. — Это просто неосуществимо.
Секретарь совещания записал в свой блокнот несколько слов. Ничего более официального сказано не было, не было принято и официального решения. Однако с этой минуты было бы наивно полагать, что проект Бродзинского может пройти.
— Существует и противоположная точка зрения, — продолжал Дуглас, — и от нее не так-то легко отмахнуться, а именно: у нас нет и покуда не предвидится ресурсов для самостоятельного производства ядерного оружия. Иными словами, без займа у американцев нам не обойтись. И эти ученые полагают, что нам было бы выгоднее честно признать это и возможно скорее свернуть нашу атомную промышленность. Как я уже сказал, это другая крайность. Но должен заметить, что этого мнения придерживаются люди, известные своей рассудительностью, например Фрэнсис Гетлиф и наш советник по научным вопросам Уолтер Льюк.
— Да, от этого не так-то легко отмахнуться, — сказал Роуз, — они понимают не хуже нас с вами, что тут вопрос не чисто академический, что их решение будет иметь серьезные экономические последствия и, я бы сказал, еще более серьезные последствия политические.
Роуз тщательно взвешивал свои слова. Он прекрасно понимал, куда гнет Дуглас. Своего мнения Роуз еще не высказал, но он явно склонялся к мысли, что Дуглас прав. И не потому, что питал к нему симпатию. Дуглас вполне мог достичь по службе высот, которые оказались недосягаемыми для Роуза, и Роуз ему завидовал. Однако симпатии и антипатии играли в такого рода союзах гораздо меньшую роль, чем можно было бы предположить.
Дуглас непринужденно раскачивался на стуле и небрежно, но с убийственной логикой доказывал, что точка зрения Льюка — Гетлифа тоже вряд ли «пройдет». Но она может прийтись по вкусу широкой публике, и мы должны быть готовы «охладить пыл». Такая политика, может, будет хороша лет через пятнадцать, но сейчас она нереальна. Ученым кажется, что найти безусловно правильные решения просто, а на самом деле таких решений нет. Никто из величайших умов мира, да и вообще никто в мире не знает, где выход и есть ли вообще выход, — впервые в тоне Дугласа послышалось раздражение.
Снова заговорил Роуз, величественный, педантичный, знающий себе цену. Я сидел и думал, что, разделываясь с Бродзинским, Дуглас говорил как исполнительный начальник департамента, представляющий точку зрения своего министра. Однако то, что он сказал сейчас, с мнением его министра никак не вязалось, и он не мог этого не знать. Сам он, разумеется, не видел в своем поведении ничего некорректного. Это вовсе не была интрига, скорее наоборот. Это была часть некоего процесса — не вполне осознанного и часто загадочного для его участников, иной раз прежде всего для них, — который, пожалуй, можно назвать «формированием или кристаллизацией официального мнения». Считалось, что это официальное мнение, несомненно, дойдет до тех, от кого зависит политический курс, и это поможет найти в конце концов правильное решение. В чьих руках подлинная власть? Этот вопрос возник у меня, еще когда я ехал в Клепэм-Коммон сразу после посещения Бассета. Допускаю, что вопрос этот был бессмыслен, во всяком случае, все хитроумные ответы были явно ошибочны.
Я старался выиграть время. Чем дольше будет кристаллизоваться официальное мнение, тем лучше. Но положение у меня было трудное. Ведь на служебной лестнице я стоял ниже, чем все эти начальники департаментов; кроме того, я должен был взвешивать каждое слово, чтобы они не поняли, что мне известно мнение Роджера.
Разговор продолжался. «Нельзя начинать бегать, не научившись ходить», — сказал кто-то. Услышав это изречение, Дуглас посмотрел на меня, подняв бровь, точно хотел сказать, что мы можем иногда расходиться во взглядах, но уж там, где дело касается острого словца, вкусы у нас общие.
Я решил, что самое время вмешаться.
— Разрешите мне сказать кое-что, Гектор, — заговорил я. — Просто мое личное мнение.
Гектору Роузу это не понравилось. Мы с ним никогда не ладили, слишком уж разные у нас были характеры, но он давно знал меня, еще лучше знал, чего можно ждать от меня в подобных ситуациях, и догадывался, что сейчас идиллия будет нарушена. Он предпочел бы, чтобы я не раскрывал рта, однако ответил:
— Что бы вы ни сказали, дорогой Льюис, личное это ваше мнение или не личное, мы счастливы будем вас выслушать. Будьте так любезны, просветите нас.
— Я всего лишь хотел задать один вопрос. — Тактику его я изучил не хуже, чем он мою.
— Даже и в этом случае мы, несомненно, сможем многое почерпнуть от вас, — сказал Роуз.
Я задал свой вопрос, но разбил его на несколько пунктов: не предрешает ли Дуглас результат обсуждения, отзываясь о точке зрения Гетлифа как о «другой крайности»? Быть может, Гетлиф просто находит, что надо же когда-то сделать первый шаг? Или, может быть, присутствующие здесь полагают, что этот первый шаг вообще невозможен ни сейчас, ни в будущем? Может быть, они примирились с мыслью, что мы вообще уже неспособны управлять этим процессом?
Первым ответил Осбалдистон:
— Едва ли мы можем заглядывать так далеко вперед.
— Мы все весьма признательны вам, Льюис, что вы так интересно растолковали нам положение, — сказал Роуз. — Чрезвычайно признательны. Но при всем моем уважении к вам должен напомнить, что сейчас нам следует заняться делами более неотложными. Насколько я понимаю, нам надлежит решить, что смогут осуществить наши хозяева за время ближайшей сессии парламента. Вопрос вот в чем: смогут ли они отказаться от нынешней чисто оборонной политики и если да, то насколько? Поверьте, мы очень ценим, что вы взяли на себя труд изложить нам — как бы это выразиться — более широкую точку зрения. Я весьма благодарен вам, весьма.
Меня это ничуть не задело. Никого из них я на свою сторону не перетянул, но на это нечего было и рассчитывать. Я добился своего: предупредил их, что существует прямо противоположная точка зрения и что официальное мнение, по всей вероятности, не будет так уж единодушно. Поскольку все они были отнюдь не дураки, они прекрасно поняли, что о существовании противоположной точки зрения известно и Роджеру, а этого я как раз и добивался.
Дня два спустя, сидя с Маргарет в партере Ковент-Гардена, я убедился, что есть и еще охотники заигрывать с высшими правительственными чиновниками. Повернув голову направо, я увидел в ложе нижнего яруса наряженного во фрак Гектора Роуза. Это меня удивило: ведь Роуз отличался отсутствием слуха и терпеть не мог музыку. Я и сам не большой любитель музыки, но пошел, чтобы доставить удовольствие Маргарет, притом, как она справедливо заметила, в опере по крайней мере есть слова, так что можно понять, в чем дело. Еще удивительнее было, что Роуз оказался почетным гостем одного из влиятельнейших магнатов авиационной промышленности; магнат сидел справа от Роуза, супруга магната слева, а две их хорошенькие дочки сзади.
Смешно было думать, что Роуза можно купить за обед и билет в оперу. Смешно было думать, что Роуза вообще можно купить; с таким же успехом можно было бы сунуть пятерку Робеспьеру. И тем не менее, хоть, уж наверно, без большой охоты, он принял это приглашение. Я вспомнил, как он наставлял меня во время войны: правительственный чиновник не должен слишком привередничать, когда его куда-либо приглашают; если там, куда вас приглашают, вы будете чувствовать себя в своей тарелке — соглашайтесь, если нет — уклонитесь. Интересно знать, как чувствует себя Роуз в ложе Ковент-Гардена?
Так же смешно было бы думать, что обедом — даже роскошным — можно купить лорда Лафкина. У него было достаточно денег, чтобы платить за свои обеды, даже самые роскошные. Тем не менее, когда Роджер задумал сделать ответный ход, лорд Лафкин, при всей своей нелюбви к светским приемам, тоже принял приглашение. Я когда-то работал в его концерне и давно знал, что он человек суровый и настоящий аскет. Подкупить его было бы не легче, чем Роуза. Я никогда не слыхал, чтобы кому-нибудь пришло в голову не то что предложить тому или другому взятку, но даже просто намекнуть на что-либо подобное. Самому мне взятку предлагали всего лишь раз, беззастенчиво, в открытую. Но было это, еще когда я работал в Кембридже. Ни о чем таком в отношении роузов и лафкинов и помыслить было невозможно, хотя Роуз и Осбалдистон передавали Лафкину огромные заказы, а он своей поддержкой в огромной степени упрочивал их власть. Если Роджер добьется своего, Лафкин получит одним огромным заказом меньше. Вот почему Роджеру нужен был повод чествовать его — и повод нашелся, хотя и несколько странный: день рождения Лафкина, которому исполнялся шестьдесят один год.
Главное, что Лафкин принял приглашение. На верхнем этаже отеля «Дорчестер» в ожидании его собралось много народу. Двери в жаркой, уставленной цветами гостиной были распахнуты настежь — чтобы все могли сразу увидеть Лафкина; здесь были Гектор Роуз, Дуглас, Уолтер Льюк, Лоуренс Эстил, Монти Кейв, Леверет-Смит, Том Уиндем, члены парламента, высшие чиновники, ученые, все ближайшие коллеги Роджера, бизнесмены, даже кое-кто из конкурентов Лафкина. И вот наконец его завидели: точно первый парус испанской армады, он возник в глубине коридора и приближался неслышно по толстому ковру; его прикрывали, точно телохранители, два его секретаря и двое служащих отеля.
Здороваясь с Роджером, он сообщил, что, поднявшись наверх, свернул не туда и заблудился. Сообщил таким тоном, словно ставил это в большую заслугу себе, а главное, в укор всем нам. Он стоял, попивая томатный сок, а все вокруг купались в лучах его могущества. Был здесь один человек, которого я уже видел купающимся в лучах чужого могущества, причем это доставляло ему истинное наслаждение само по себе, — то был один из старших служащих конкурирующей фирмы. Лысый, румяный, чем-то похожий на мистера Пиквика, он был счастлив уже тем, что находится в обществе великого человека, и расплывался в улыбке от каждого его слова. Я вспомнил, что фамилия его Худ.
Мы перешли в столовую, Лафкин сел по правую руку от Роджера — гладко причесанный, с худым аскетическим лицом, он казался моложе большинства присутствующих, хотя на самом деле был здесь старше всех. Был он здесь, в понимании этого общества, и самым удачливым. Сын священника-диссидента, он нажил огромное состояние и был обязан этим одному себе. Но не деньги придавали ему вес в глазах Роджера: в его руках была сосредоточена огромная промышленная мощь, и притом он резко отличался от всех остальных магнатов. Лейбористское правительство дало ему звание пэра, но он обладал такой властью и держался так независимо, что другие магнаты успели простить ему даже это. Энергичный и дальновидный, знаток своего дела, он точно каменный сидел рядом с Роджером и, очевидно, считал, что участвовать в разговоре ниже его достоинства. Насколько я его знал, лишь одна тема не показалась бы ему недостойной внимания: он не прочь был бы выяснить, как министр намерен поступить с интересующим его заказом. Когда же выяснится (это будет не сегодня), что контракт могут и не заключить, он не прочь будет выяснить, какой контракт министр думает предложить ему взамен. Уж конечно, Роджер давным-давно подготовился к такому торгу. Если ему удастся расположить Лафкина в свою пользу, другие промышленные магнаты станут более покладистыми. Тактика старая как мир.
Прием по случаю дня рождения Лафкина, огромный стол, цветы, хрусталь, пестрая публика — все это выглядело на редкость празднично. Сам виновник торжества, человек неприхотливый и воздержанный, не ел почти ничего — отказался от икры, отказался от паштета из дичи. Он только позволил себе два неразбавленных виски и кусочек жареной рыбы, к остальной же еде даже не притронулся. Роджер тем временем пустил в ход лесть — я сидел напротив и все слышал.
Человеку постороннему могло показаться, что это грубая работа, слишком уж густа была лесть. Я же боялся не того, что Роджер пересолит, а того, что недосаливает. Что и говорить, я не встречал человека толковее и энергичнее Лафкина. Он был напорист, проницателен, обладал, как ни странно, даром воображения и отлично разбирался в людях: кто ему понадобится и кто нет. Но все эти качества — все до единого — прекрасно уживались с непомерным, просто неправдоподобным тщеславием. В прошлом, когда я работал у него постоянным юрисконсультом, я изо дня в день слышал, как все его служащие, подобно сонму херувимов, пели ему хвалу. Но и они, на его взгляд, не могли в полной мере оценить его личность и его деяния. И я вспоминал, как в детстве незамужние тетушки твердили мне, что великие люди не любят лести. Да, Лафкин сильно шокировал бы их. Но они были бы шокированы куда сильнее, если бы узнали, что он любит лесть лишь немногим больше других моих выдающихся знакомых.
Хвалы Роджера Лафкин принимал как должное. Время от времени он вносил поправки: например, когда Роджер заметил, что, перебрасывая часть капитала из химической промышленности в авиационную, он изрядно рисковал, Лафкин обронил: «Когда у тебя голова на плечах, это не риск».
— Но тут нужен был не только расчет, а еще и смелость, — сказал Роджер.
— Это уж конечно, — ответил Лафкин. Что-то, быть может поворот небольшой точеной головы, выдавало: слова эти не были ему неприятны.
Раза два они затрагивали вопросы действительно серьезные.
— Держитесь от этого подальше. Гиблое дело! — сказал Лафкин тоном человека, который никогда не ошибается. Роджер, как и я, знал, что Лафкин ошибается действительно не часто.
Сначала я никак не мог определить, какое впечатление они производят друг на друга. Я надеялся, что Лафкин, который при всем своем тщеславии отнюдь не был слеп к чужим достоинствам, не мог не отдавать Роджеру должного. Я почувствовал себя увереннее, когда Лафкин поднялся, чтобы ответить на тост, произнесенный Роджером. Он начал рассказывать историю своей жизни. Я слышал ее много раз — это был верный признак его благоволения.
Лафкин был никудышный оратор, а выступал после оратора очень искусного. У него совсем не было чувства аудитории, тогда как Роджер умел в любом случае взять верный тон. Но все это нисколько не тревожило Лафкина. Он стоял прямой и сухощавый и столь же мало опасался за свое красноречие, как Уинстон Черчилль, когда бывал в ударе. Сначала он сказал несколько ничего не значащих слов о правительствах вообще и министрах в частности. Он был бы сейчас куда богаче, сообщил он нам, если бы не слушал в свое время разных министров. Но тут же с присущей ему способностью во всем находить повод для самовосхваления прибавил, что деньги для него всегда были на последнем плане. Он просто хотел выполнить свой долг и рад, что Роджер Куэйф его понял.
Заподозрить Лафкина в лицемерии или в хитрости было невозможно. Как истый человек действия, он верил в то, что говорит, и в благородство собственных намерений. В доказательство чего и рассказывал историю своей жизни. Он рассказывал ее всегда в одних и тех же выражениях. Она чем-то неуловимо напоминала «Майн кампф». Состояла она приблизительно из шести эпизодов, и, если только верить в их подлинность, все это произошло с ним, когда ему не исполнилось еще и двадцати. Однажды домашний врач (непонятно чего ради) повез юного Лафкина осматривать какую-то фабрику, работавшую вполсилы. «Я тут же решил, что, когда у меня будут собственные фабрики, они всегда будут загружены полностью. Или их не будет вообще. Точка». Другой анекдот, который мне особенно нравился, повествовал о том, как какой-то неизвестный умник предупреждал уже несколько подросшего Лафкина: «Ничего-то ты, Лафкин, не добьешься, потому что не желаешь помнить, что лучшее — враг хорошему». И с тем же бесстрастным выражением худощавого лица Лафкин прибавил зловеще: «Ну-с, а потом мне пришлось выплачивать этому фрукту пособие по старости». Лафкин неизбежно обрывал свое жизнеописание на той поре, когда ему только-только перевалило за двадцать. Так было и теперь, иными словами, он дошел лишь до того времени, когда большинство присутствующих на обеде едва успело появиться на свет. Но рассказчика это мало трогало. Он вдруг замолчал, сел, самодовольно ухмыляясь, и скрестил руки на груди.
Раздался гром льстивых аплодисментов. Худ так и сиял, он хлопал, подняв руки над головой, словно на концерте знаменитой певицы, где впору рукоплескать стоя. Роджер похлопал Лафкина по плечу. И тем не менее я все больше утверждался в мысли, что оба они оценили друг друга по достоинству. Роджер повидал на своем веку слишком много власть имущих, чтобы нелепое поведение Лафкина могло его оттолкнуть. Было похоже, что они сумеют договориться, а это означало бы, что Роджер добился первого тактического успеха.
Через неделю после дня рождения Лафкина мы были на приеме у американского посла; я стоял в переполненной гостиной, оглушенный веселым гомоном. Мы с Маргарет обменялись несколькими словами с женой Дж. С. Смита, племянника Коллингвуда. Я встретил ее впервые. Это была невысокая, тоненькая, темноволосая женщина, сдержанная и не слишком разговорчивая, по-своему привлекательная. У меня мелькнула мысль, что мне почему-то давно не попадалось имя ее мужа в официальных отчетах о парламентских дебатах. Она отошла от нас. Кто-то окликнул Маргарет, а я вдруг очутился лицом к лицу с Дэвидом Рубином.
Еще раньше я попросил официанта положить побольше льда в мой стакан с виски. Стекло было такое тонкое, что пальцы у меня тотчас занемели от холода. Я стал трясти рукой, чтобы восстановить нарушенное кровообращение, а Рубин смотрел на меня с печальным schadenfreunde[18]. И тут к нему подошел один из советников посольства, явно искавший его в толпе гостей. Он отлично меня знал, но поздоровался как-то натянуто. Сказав несколько любезных фраз, он извинился и отвел Рубина в сторону.
На миг я остался один среди шумной толпы. Увидев через головы окружавших меня людей светлую шевелюру Артура Плимптона, молодого американца, который ухаживал за дочерью Фрэнсиса Гетлифа, перехватив его взгляд, я поманил его к себе, но, пока он проталкивался через толпу, Рубин с дипломатом успели вернуться.
— Надо сказать Льюису, — проговорил Рубин.
— Конечно, все равно через час это будет всем известно, — ответил дипломат.
— В чем дело?
— Не знаю, в курсе ли вы уже, — сказал он, — дело в том, что ваши и французские войска направлены в Суэц.
Я выругался. Оба привыкли видеть меня сдержанным и спокойным и, когда я вдруг вышел из себя, несколько смутились.
— Но разве вы этого не ждали?
Мне еще летом приходилось слышать всякого рода предсказания по этому поводу, но я считал их пустой болтовней.
— Господи боже мой, — сказал я, — ведь имел я право надеяться, что у нас сохранились какие-то крохи разума. Разве мог человек в здравом уме принимать это всерьез?
— Боюсь, что теперь вам придется принять это всерьез, — сказал дипломат.
Тут к нам подошел Артур Плимптон. Он поздоровался с моими собеседниками, потом посмотрел на меня и сразу же спросил:
— Что-нибудь случилось, сэр?
— Да, Артур, случилось — мы окончательно рехнулись.
Он мне очень нравился. Это был грубовато-красивый молодой человек лет двадцати трех. Конечно, с годами скулы обозначатся резче, а ярко-голубые глаза глубже уйдут в глазницы. В нем уже и сейчас чувствовалось больше жесткости, чем в любом англичанине его лет. Он был неглуп, самонадеян, даже немного дерзок, впрочем не без приятности. Кроме того, он был внимателен, хотя в эту минуту ничего лучшего не придумал, как раздобыть мне еще виски.
Артур и Дэвид Рубин убедили нас с женой уехать с приема; не прошло и получаса, как мы все четверо расположились в одном из кабачков в Сент-Джонском лесу. Немного поостыв, я понял, что их очень удивило возмущение, с каким мы приняли новость. Но оба они были люди доброжелательные и тактичные. Им хотелось развеять наше дурное настроение. Сперва они избегали разговоров на больную тему, но, заметив, что от этого мы только больше мрачнеем, Артур, как более молодой и прямолинейный, решился. Он спросил, что именно тревожит нас больше всего.
— Спросите лучше, что нас не тревожит! — вспыхнула Маргарет.
Артур не сумел сдержать улыбку. Глаза ее сверкали, краска залила даже шею. Он не ждал, что из нас двоих она окажется более горячей, более непримиримой.
— Ничему они не научились, и никуда они не годятся, — сказала она. — Мне всегда претила эта их политика… Очень жалею, что мы оказались к ней причастны.
— Я только надеюсь, — сказал Дэвид Рубин с печальной насмешливой улыбкой, — что этот номер у вас пройдет, раз уж вы рискнули пуститься в такую неблаговидную авантюру.
— Интересно, как это он может пройти? — воскликнул я. — Вы что, забыли, в каком веке мы живем? Неужели вы думаете, что мы сумеем удержать в повиновении Средний Восток при помощи двух-трех дивизий?
— Не знаю, как это примут у нас, в Америке, — сказал Артур.
— А как это вообще можно принять? — огрызнулся я.
Рубин пожал плечами.
— Страны, у которых власть ускользает из рук, неминуемо делают глупости, — сказал я. — Это, впрочем, относится и к правящим классам, может, и вы окажетесь когда-нибудь в таком положении.
— До этого еще далеко, — уверенно сказал Артур.
— Да, пока далеко, — подтвердил Дэвид Рубин.
Мы с Маргарет остро чувствовали свое унижение, и друзья как могли старались нас развеселить. В редкие в тот вечер просветы, когда ко мне возвращалась способность рассуждать беспристрастно, мне казалось, что они должны бы занимать позицию прямо противоположную. Дэвид Рубин был человек глубокий, сложный и умудренный жизнью. Его дед и бабка были выходцами из Польши, в жилах его не текло ни капли английской крови, но, как ни странно, именно он слепо любил Англию, хотя трудно представить человека с более зорким глазом на все плохое. Ему совсем не нравилось покровительственное отношение английских ученых мужей, но все равно он был влюблен в Англию и этим чуть-чуть напоминал Бродзинского — своего противника в науке. Он любил нарядную, приукрашенную Англию, которая у нас с Маргарет вовсе не вызывала умиления. На первый взгляд это может показаться удивительным, но он любил ее куда больше, чем Артур Плимптон, такой же англосакс, как и мы, который был вхож к Диане Скидмор и ее великосветским знакомым, знал наше привилегированное общество не хуже, чем свое американское, и не слишком уважал и то и другое.
Будь Артур англичанином, я в первые же пять минут нашего знакомства определил бы, к какому кругу он принадлежит. А так я мог лишь сказать, что он человек состоятельный. И только Диана разъяснила мне, что такое определение слишком скромно. Мысль о том, что он может жениться на Пенелопе Гетлиф, отнюдь не приводила Диану в восторг. Она считала, что дочь ученого, пускай даже маститого, ему не пара. Она уже подыскивала ему более подходящую невесту.
Вопреки всему этому, а может быть, именно поэтому Англия вовсе не внушала Артуру особого благоговения. В тот вечер — первый вечер Суэцкого кризиса — он высказывал мысли самые возвышенные, притом вполне искренне, и всячески поносил английское правительство. Впрочем, я прекрасно помнил, как однажды, рассуждая о капиталистических предприятиях и, в частности, о том, какими способами увеличить собственное состояние, он высказывал мысли, столь мало возвышенные, что рядом с ним коммодор Вандербильт показался бы человеком излишне щепетильным. Как бы то ни было, в этот вечер он был исполнен чистых и благородных надежд.
Слушая его, Маргарет, более чистая душа, чем я, несколько приободрилась. Что касается меня, то я совсем пал духом. Мне вспомнились молодость, родной город, мои сверстники — такие же отличные молодые люди, взрывы благородного негодования и мечты, — мечты куда более смелые, чем его, но такие же чистые. Я примолк, слушая с пятого на десятое спор, который вели Артур и Маргарет с Дэвидом Рубином, чья речь становилась все более витиеватой и все менее понятной. Потом я стал делать Маргарет знаки — не пора ли домой. Оставаясь там, я бы только впал в еще большее уныние и еще больше напился.
Только когда мы с Маргарет собрались уходить, в Артуре взыграло греховное начало. Может, речи его и были преисполнены чистоты, однако он не счел недостойным использовать благоприятное впечатление, произведенное на Маргарет, и стал уговаривать ее пригласить Пенелопу погостить у нас, а заодно — будто случайно — пригласить и его. Должно быть, он хотел вырвать ее на время из-под домашнего влияния. Но в тот вечер я во всем был склонен видеть одно худое и потому решил, что он, как и многие другие знакомые мне очень богатые люди, просто норовит сэкономить за чужой счет.
Воскресный день выдался мглистый. Небо затянулось осенней синеватой дымкой. Мы с Маргарет отправились пешком на Трафальгарскую площадь. Дальше Хэймаркета пройти не удалось. Маргарет шла оживленная, раскрасневшаяся — ее тянуло вновь, как когда-то в юности, окунуться в самую гущу «демоса». Ей было легче, чем мне, перенестись в прошлое; она невольно надеялась еще раз пережить радостное воодушевление тех дней, как надеялась, что места, где мы хоть раз побывали вместе, навсегда сохранят для нас искру прежнего очарования. Ею не так владела тоска по ушедшему времени, как мною, и, однако, мне кажется, она гораздо легче могла вновь ощутить его.
На площади гремели речи протеста. Мы слились с толпой, стали ее частицей. Давно уже я не испытывал этого чувства, но сейчас оно охватило меня с той же силой, что и Маргарет.
В последующие дни, где бы я ни был — в учреждениях, в клубах, на званых обедах, — всюду страсти были накалены так, как этого не бывало в «нашем Лондоне» со времен Мюнхена. Как и в дни Мюнхена, люди стали уклоняться от приглашений в дома, где можно было нарваться на ссору. На этот раз, однако, водораздел проходил не там, где прежде. Гектор Роуз и почти все его коллеги — высшие государственные чиновники — в свое время горячо поддерживали Мюнхенское соглашение, теперь же, хоть все они и были консерваторы и по характеру и воспитанию должны были стоять за правительство, они не могли примириться с таким поворотом событий. Удивил меня Роуз.
— Не хочу зарекаться, дорогой Льюис, — сказал он, — тем более, что в скором времени мои поступки ни для кого, кроме меня самого, интереса представлять не будут, но, признаться, не понимаю, как я сумею убедить себя снова подать голос за консерваторов.
Он был раздосадован, потому что, против обыкновения, узнал обо всем только в последнюю минуту, но, кроме того, он был глубоко возмущен.
— Я уже примирился с тем, что умственный уровень этой публики оставляет желать лучшего. — (Он имел в виду политиков, изменив на этот раз привычке подобострастно именовать их «наши хозяева».) — В конце концов почти за сорок лет мне так и не удалось растолковать им разницу между точной и неточной формулировкой. Но я не могу примириться, решительно не желаю мириться с тем, что они ведут себя глупо и безответственно, как настоящие попугаи. — Роуз подумал минуту и, видимо, счел это сравнение достаточно удачным.
Он сидел за своим письменным столом, отгороженный от меня вазой с цветами.
— Скажите, Льюис, — продолжал он, — вы ведь, кажется, находитесь в дружеских отношениях с Роджером Куэйфом. Во всяком случае, в более дружеских, чем те, какие обычно бывают между государственным чиновником, пусть даже не совсем типичным, и политическим деятелем — пусть тоже не совсем типичным.
— В какой-то степени вы правы.
— Он не мог оставаться безучастным зрителем. Вы что-нибудь слышали?
— Нет, ничего, — сказал я.
— Ходят слухи, будто он выступил на заседании кабинета с возражениями. Любопытно было бы узнать, так ли это. Я на своем веку повидал немало смелых министров, которым, стоило им попасть на заседание, смелость тотчас изменяла.
В голосе Роуза прозвучали непривычно резкие нотки. Он продолжал:
— Так вот, дорогой Льюис, было бы невредно, а может быть, даже отчасти и полезно, если бы вы намекнули Куэйфу, что многие относительно разумные и не лишенные чувства ответственности люди вдруг обнаружили, что выполняют свою разумную и ответственную работу в обстановке сумасшедшего дома. Ему невредно будет об этом услышать, а я был бы вам весьма признателен.
Даже Роузу было нелегко в этот день взять себя в руки и вернуться к своим обязанностям, к своей «разумной и ответственной работе».
А Том Уиндем и его приятели — рядовые парламентарии — были рады и счастливы. «Наконец-то я могу высоко держать голову», — заявил один из них. В те дни я не видел Дианы Скидмор, но слышал, что все ее окружение дружно поддерживает политику правительства в отношении Суэца. В то время как государственные чиновники были глубоко удручены, политические деятели ликовали. Сэммикинс, против обыкновения, оказался заодно со своими приятелями и ликовал больше всех. У него на то была особая причина. Выяснилось, что он единственный сторонник сионистов в своей фракции правого крыла. Возможно, это был просто каприз, но он обратился к израильскому командованию с просьбой зачислить его офицером в действующую армию и теперь бурно радовался, что успеет до старости еще разок повоевать.
Журналисты и политические комментаторы разносили слухи по клубам. Мы то принимали все эти слухи с полным доверием, то не верили ничему — в дни политических кризисов люди подвержены и легковерию, и подозрительности, совсем как в минуту отчаянной ревности: ничто не кажется невозможным. Поговаривали, будто среди депутатов, обычно поддерживающих политику правительства, есть и несогласные. Я своими ушами слышал, как Кейв и кое-кто из его коллег отзывались о событиях с той же горечью, что и служащие Государственного управления и интеллигенция. «Это последний залп Итона и нашей гвардии», — сказал один молодой консерватор. Но как мы могли этому помешать? Сколько членов кабинета голосовало против? Собирается ли подать в отставку такой-то? А самое главное, как вел себя Роджер?
Как-то утром, в перерыве между заседаниями кабинета, Роджер вызвал меня к себе, чтобы дать какие-то указания насчет работы комитета ученых. Он ни словом не обмолвился о Суэце, и я решил, что сейчас не время заводить об этом речь. Во время разговора вошла секретарша и доложила, что пришел мистер Кейв. Примет ли его министр?
Едва Роджер услышал это имя, его взорвало:
— Ни минуты покоя не дадут! Господи боже мой, ну почему никто из вас не позаботится, чтобы мне не мешали?
Он помрачнел, сказал, что занят по горло, что его совсем задергали: пусть она придумает какую-нибудь отговорку. Но секретарша не уходила, она знала не хуже Роджера, что из всех его сторонников в консервативной партии Кейв самый талантливый. Она понимала, что не принять его было бы ошибкой. Наконец Роджер крайне нелюбезно сказал:
— Ладно уж, ведите.
Я собрался уходить, но Роджер, нахмурясь, покачал головой. В дверях появился Кейв — грузный, мешковатый, он шел, высоко подняв голову, глаза поблескивали из-под густых нависших бровей. Роджер уже овладел собой и встретил его вполне дружелюбно. Кейв первый заговорил о главном:
— Веселенькие дела творятся, а?
Он обронил еще несколько замечаний — любезных, чуточку ехидных, не требовавших от Роджера ответа. И вдруг заговорил серьезно:
— По-вашему, эта история не чистейшее безумие?
— Что я, собственно, должен на это ответить?
— Видите ли, — сказал Кейв, — я пришел поговорить с вами от лица кое-кого из ваших друзей. Может быть, есть что-то такое, чего мы не знаем, что заставило бы нас переменить точку зрения?
— Странная мысль.
— Вот что, Роджер, — сказал Кейв. Теперь, отбросив подковырки и насмешливый тон, он говорил веско и внушительно. — Я спрашиваю серьезно. Есть тут что-то, чего мы не знаем?
На сей раз Роджер ответил дружелюбно и непринужденно:
— Ничего такого, что заставило бы вас переменить мнение.
— Ну, раз так, то я вам скажу, что мы об этом думаем: это идиотство. Это ошибка, и притом грубейшая. Этот номер не пройдет!
— Мнение как будто не такое уж оригинальное.
Ни Кейв, ни я еще не знали тогда, что накануне ночью кабинету стало известно «вето» Вашингтона.
— Не сомневаюсь, что вы это мнение разделяете. Вот только в какой мере вам удалось довести его до тех, кому ведать сим надлежит?
— Не хотите ли вы, чтобы я рассказывал вам, что происходит на заседаниях кабинета?
— Случалось, вы кое о чем и проговаривались. — Кейв слегка повысил голос и смотрел исподлобья.
При мне Роджер никогда не бывал резок, разве из чисто тактических соображений, но тут он вышел из себя. Лицо его побелело, голос стал хриплым и сдавленным.
— Вот что, — закричал он, — я еще с ума не сошел! Конечно, это не самый блестящий ход английской политики со времен тысяча шестьсот восемьдесят восьмого года. Какого черта! Неужели вы думаете, что я не вижу того, что видите вы? — Эта вспышка была груба и безобразна. Конечно, несладко было выслушивать неприятную истину, да еще от Монти Кейва — умнейшего человека и первого соперника. Но дело было не только в этом, просто это была последняя капля.
— И вот еще что, — выкрикивал Роджер. — Хотите знать, что я сказал на заседании кабинета? Извольте. Ничего я не сказал.
Кейв пристально смотрел на него, ничуть не растерянный — его не так-то легко было испугать взрывами чувств, — но удивленный. Немного погодя он спокойно сказал:
— А следовало бы.
— Вы так думаете? Пора бы вам лучше знать жизнь. — Роджер повернулся ко мне: — Вот вы, кажется, воображаете, что знаете, что такое политика. Пора бы и вам кое-чему научиться. Повторяю, я не сказал ничего. Мне осточертело объяснять каждый свой шаг. Но поймите, это как раз и есть ваша пресловутая политика. Что бы я ни сказал, толку не было бы ни на грош. Когда эти господа закусили удила, можно было заранее сказать, чем все кончится. Да, я умыл руки. Да, я промолчал и тем самым дал согласие на шаг, неоправданный и непростительный, вы еще даже не представляете, какой непростительный. И я еще должен вам что-то объяснять! Что бы я ни сказал, никакого толку не было бы. Результат был бы один: новый человек, не успев еще укрепиться среди них, потерял бы и те крохи влияния, которые у него сейчас есть. Я не риска боюсь. Вы оба видели, как я пошел раз на неоправданный риск.
Он имел в виду тот случай, когда ему пришлось вступиться за Сэммикинса. Он говорил с безмерной злобой, словно громил чье-то легкомыслие, а может, и хуже чем легкомыслие.
— Если я действительно хочу осуществить то, что задумал, я не имею права рисковать ради удовольствия полюбоваться собой. Я могу пойти на риск только один раз. И я с таким же успехом могу проиграть, как и выиграть.
Он громче обычного щелкнул пальцами.
— Если я не добьюсь того, что, по нашему общему убеждению, сделать необходимо, этого, наверно, никто не добьется. Ради этого я пойду на такие жертвы, на которые вы оба с вашим чистоплюйством никогда не пойдете. Я не стану вылезать с бесполезными протестами. Можете считать меня оппортунистом и приспособленцем. Пожалуйста, сколько угодно. Но я не желаю, чтобы вы оба учили меня благородству. Благородным я кажусь или презренным ничтожеством — совершенно неважно. Лишь бы удалось! Я воюю на одном фронте. И это тяжелый бой. И никакие ваши поучения не заставят меня воевать на два фронта, или на двадцать фронтов, или как там еще, по-вашему, я должен воевать.
Он замолчал.
— По-моему, все не так просто, — сказал Монти Кейв. — Вам не кажется, что совсем не трудно находить оправдания своему бездействию, когда это бездействие вам выгодно?
Гнев Роджера погас так же неожиданно, как и вспыхнул.
— Если бы я всякий раз без нужды лез на рожон, вам бы от меня большой пользы не было, да и вообще не стоило бы мне за это дело браться, — уже спокойно сказал он.
Для человека действия — а он, как и лорд Лафкин, был прежде всего человеком действия — Роджер обладал редкостной способностью взвешивать и оценивать свои поступки. Однако, услышав эти слова, я подумал, что так же ответил бы любой знакомый мне человек действия или политический деятель. Все они — начиная с политиков в масштабе колледжа, вроде моего старого друга Артура Брауна, и кончая государственными деятелями, вроде Роджера, — обладали особым даром: умели подавлять сомнение в собственных силах и не быть в иных случаях излишне щепетильными. Дар не слишком возвышенный, однако натуры более утонченные — Фрэнсис Гетлиф, например, — на горьком опыте убеждаются, что без него становишься не только уязвимей, но и оказываешься в весьма невыгодном положении в житейских битвах.
Дни Суэцкого кризиса остались позади. Монти Кейв и два других товарища министра вышли из правительства. От званых обедов в иных домах все еще благоразумнее было уклоняться. Но уклониться от посещения палаты лордов, где должен был выступить с речью Гилби, я не мог.
Ничего драматического в данном случае никто не ждал. В зале, куда более пышном, чем палата общин, где поражали глаз яркие краски, великолепные витражи, бронза и алый бархат галерей, на красных скамьях удобно расположилось человек сорок. Если бы не просьба Роджера, я и не подумал бы слушать Гилби. Представитель правительства, выступавший по поводу программы обороны, изрекал нескончаемые общие фразы, что, по мнению Дугласа Осбалдистона, должно было действовать на слушателей успокаивающе. Оппозиция выражала тревогу. Один дряхлый пэр бормотал что-то загадочное о пользе верблюдов. Некий молодой пэр рассуждал о базах. Затем с одной из задних правительственных скамей поднялся Гилби. Вид у него был больной, хотя мне показалось, что на самом деле он не так уж плох. И я подумал, что он во что бы то ни стало хочет превзойти Питта-старшего. Однако я его недооценивал. Все эти годы, связанный официальным текстом, он обычно мямлил, терялся и не раз заставлял нас краснеть. Выступая по собственной инициативе, он оказался весьма красноречив и страстен — точь-в-точь актер старой школы.
— Милорды, я очень хотел бы предстать перед вами в военной форме, которую всегда носил с величайшей гордостью, — начал он своим высоким, чистым, звенящим тенором. — Но если человек не настолько здоров, чтобы сражаться, он не вправе надевать мундир. — Медленно подняв руку, Гилби приложил ее к сердцу. — Всего несколько дней назад, милорды, я бы все отдал, лишь бы быть здоровым и сражаться. Когда премьер-министр, да благословит его господь, принял историческое решение, справедливость и мудрость которого неоспоримы, когда он принял решение, что мы должны силой оружия восстановить мир в зоне Суэцкого канала и защитить наши неотъемлемые права, я почувствовал, что впервые за последние десять лет могу смотреть людям в глаза. В те дни все истые англичане могли смело смотреть в глаза всему миру. Неужели, милорды, истым англичанам это право дано было в последний раз?
Как всегда, лорд Гилби рисовался. Как всегда, рисуясь, он был совершенно искренен.
Однако при всей своей искренности он был далеко не так прост, как казался. Начал он речь за упокой своей любимой Англии, но вскоре стало ясно, что это для него удобный случай свести счеты с теми, кто выставил его из министров. Он не был умен, но в известной хитрости отказать ему было нельзя. У него получалось, что его личные враги и есть враги Суэцкой кампании внутри правительства. Поскольку, согласно клубным сплетням, Роджер был против этой авантюры, Гилби решил, что именно этот интриган и возглавил силы, которые вытеснили его из министерского кресла. Как все тщеславные и недалекие люди, Гилби не умел прощать. Не собирался он прощать и на этот раз. Тоном умудренного опытом государственного деятеля, ни разу не упомянув имени Роджера, он выразил сомнение относительно обороноспособности страны и деятельности «интеллектуальных аферистов», которые рады бы превратить нас всех в мягкотелых слюнтяев.
Один знакомый, сидевший тут же на галерее, написал на конверте: «Да это нож в спину!» — и передал его мне.
Гилби заканчивал:
— Милорды! Я был бы счастлив, если бы мог заверить вас, что безопасность страны находится в надежных руках. Давным-давно я не страдал бессонницей. Но последние горькие ночи я провел без сна, спрашивая себя: можем ли мы снова стать сильными? Ибо только в этом наше спасение. Чего бы нам это ни стоило, ценой каких угодно лишений, но мы должны восстановить свою былую мощь, чтобы наша страна могла защищать себя. Многим из нас, милорды, жить осталось уже недолго, Меня это не пугает, не пугает никого из нас — только бы знать в свой смертный час, что родина в безопасности.
И Гилби снова медленно приложил руку к сердцу. Опустившись на скамью, он достал из жилетного кармана коробочку с таблетками. С ближайших скамей раздались одобрительные возгласы, крики «Правильно! Правильно!», Гилби положил в рот таблетку и закрыл глаза. Несколько минут он сидел так, с закрытыми глазами, держась за сердце. Затем отвесил поклон лорду-канцлеру и удалился, опираясь на руку какого-то молодого человека.
Когда я рассказал об этом представлении Роджеру, он принял это хладнокровнее, чем другие дурные вести.
— Если нужно подложить кому-то свинью, аристократы переплюнут кого угодно. Видели бы вы, как обделывают эти дела родственнички моей жены. Большая все-таки помеха буржуазное воспитание со всякими там нравственными устоями.
Он говорил спокойно. Мы оба понимали, что отныне враги наши — отдельные люди и целые группы — станут явными. В обществе, построенном по образцу нашего или американского, продолжал он, крайне правые всегда будут вдесятеро сильнее крайне левых. Он и раньше имел случай в этом убедиться. Гилби не одинок, за ним выступят и другие.
Да, Гилби не был одинок. Я понял это, когда несколько дней спустя к нам заглянула Кэро. Она, как и вся ее родня, была ярой сторонницей Суэцкой кампании. У себя дома во время званых обедов она говорила об этом совершенно открыто, тогда как Роджер обычно отмалчивался. Уславливались ли они об этом заранее, или все ходы в игре были известны им наизусть, так что и уславливаться было незачем? Неплохое тактическое преимущество для Роджера иметь жену из родовитой семьи, которая превозносит политический курс правящей партии. Но было ли это тактическим ходом и уславливались ли они заранее или нет, Кэро душой не кривила. В те дни люди как будто разучились притворяться. Слушая Кэро, глядя в ее смелые, дерзко-наивные глаза, я был возмущен до глубины души, но ни на секунду не усомнился в ее искренности. Она полностью разделяла чувства лорда Гилби касательно Суэца, и по тем же причинам. Больше того, она уверяла, что эти чувства разделяют и избиратели Роджера, в том числе многие бедняки.
Она уговаривала меня поехать как-нибудь с ней к его избирателям, да так настойчиво, что я заподозрил тут какую-то заднюю мысль. В конце концов я сдался. Как-то днем в ноябре она повезла меня в свою так называемую «контору». Ехать пришлось недолго: избирательный округ Роджера находился в одном из благополучных районов Кенсингтона. Мы ехали по Куинсгейт, улице, еще хранившей приметы былой добропорядочности: мимо скромных гостиниц, доходных домов, дешевых меблированных комнат, студенческих общежитий, мимо той части Кромвел-роуд и Эрлс-корт, где полным-полно статисток, студентов-африканцев, художников. Все они сейчас выбрались на улицу погреться на осеннем солнышке, и, наверно, сказал я Кэро, тревоги лорда Гилби так же далеки от них, как заботы какого-нибудь японского даймио.
— Большинство из них вообще не голосует, — только и ответила Кэро.
Ее «контора» помещалась где-то на задворках в одном из тесно поставленных, однотипных домиков, как две капли воды похожих на те, мимо которых я возвращался в детстве домой из школы. Оказалось, что каждый понедельник от двух до шести Кэро сидит в «парадной» комнате одной из своих «подружек» из числа избирательниц — здоровенной женщины с типично ист-эндским выговором. Она сразу же заварила нам чаю. Держалась она с Кэро запанибрата и была, по-видимому, в восторге, что может называть знатную даму просто по имени.
На первый взгляд было непонятно, почему Кэро обосновалась именно здесь. Этот район избирательного округа поддерживал другого кандидата. За место в парламенте Роджер мог не беспокоиться: превратись он сегодня в гориллу, кенсингтонский район все равно продолжал бы голосовать за него. Но здесь Кэро находилась в гуще рабочего класса. Среди здешних бедняков, люмпен-пролетариев, она могла надеяться заполучить для Роджера несколько лишних голосов; а остальные с той же чисто английской флегматичной безучастностью будут по-прежнему отдавать голоса другой горилле, лишь бы та выступала в парламенте против Роджера.
Итак, Кэро обосновалась в душной, тесной комнате, готовая разговаривать с любым посетителем, который заглянет сюда в эти часы. Окно смотрело на соседние дома, стоявшие так близко, что можно было различить все сучки и задоринки на дверях. Первые посетители Кэро — или, точнее, ее клиенты — были сплошь сторонники консервативной партии, пожилые люди, жившие кто на доход с маленького капитала, кто на пенсию. Что заставляло их покидать свои комнатки в высоких и узких, как башни, старых домах Кортфилд-гарденс или Неверн-сквер и ехать сюда? Главным образом желание поговорить с кем-то, думал я.
В большинстве это были люди одинокие, никому не нужные — они сами готовили себе обед и ходили в библиотеку за книгами. Кое-кому просто хотелось поговорить о своих молодых годах, о лучшей жизни, которая миновала безвозвратно. Они были безнадежно одиноки в человеческом муравейнике — одиноки и напуганы. Мысль о бомбах не давала им покоя, и, хотя некоторые не могли бы сказать, для чего они живут, умирать им вовсе не хотелось. И вообще «смерть так неопрятна», с напускным хладнокровием заявила одна старая дама, преподававшая тридцать лет назад в пансионе для благородных девиц. Я не мог бы найти для нее слов утешения — смерть действительно неопрятна, но для того, кому страшно, кто всеми брошен, одинок, — она тяжелее вдвойне. Я не мог бы найти слов утешения, а Кэро утешала, и не потому, что была отзывчивей, не потому, что разделяла их страхи (в смелости она не уступала своему брату), — нет, просто она держалась как-то по-товарищески, неназойливо, буднично, почти сухо, своим поведением она словно говорила: «Все мы смертны, все там будем».
Клиенты «из благородных» (среди них были люди и чудаковатые, прибитые жизнью и старающиеся из последних сил сохранять приличия) действительно все до одного оказались за вооруженное вмешательство в Суэце. Тут не было ничего удивительного. Гораздо больше удивили меня те, которые пришли позже, когда закончился трудовой день. Это были жители окрестных улочек — пестрый люд, плотным кольцом окружавший зажиточное ядро огромного, беспорядочного, никогда не замолкающего города; они работали в метро, на мелких фабричках, охотно покупали билеты денежной лотереи и делали ставки на лошадей у уличных букмекеров. Все они были членами профсоюзов и голосовали за лейбористскую партию. Приходили они сюда поговорить по делу, главным образом о жилье, иногда о школе. Кэро отвечала тоже деловито, энергично — да, этот вопрос поднять можно, нет, это не входит в компетенцию…
Нескольким она дала совет, на какую лошадь поставить завтра, дала не «de haut en bas»[19], а потому, что сама увлекалась скачками, пожалуй, еще больше, чем они. Держалась она вполне этично, но все же разок-другой упомянула о Суэце. Иногда о нем заговаривали посетители. Правильно она мне раньше говорила: люди, которые никогда в жизни не подали бы голоса за кого-нибудь из ее «сословия», которые не скрывали, что они против «господ», сейчас, сбитые с толку, обиженные, были на ее стороне и на стороне лорда Гилби, а отнюдь не на моей.
Когда она наконец распрощалась и мы вышли, наступил уже вечер, было свежо и звезды сияли необычно ярко для Лондона. Задернутые шторами окна нижних этажей тускло светились. Красные, желтые и синие лампочки обрамляли вывеску бара на углу. Улица была будничная, тихая и мирная, с низенькими приветливыми домиками. Кэро настойчиво приглашала меня заехать к ним на Лорд-Норт-стрит выпить виски. Я знал, что Роджер сегодня выступает с речью где-то в провинции. Знал, что она не так уж дорожит моим обществом. Значит, ей что-то от меня нужно.
Мы быстро ехали по затихшим улицам. Кэро сама вела машину.
— Убедились? — спросила она.
Она хотела сказать: «Убедились в моей правоте?»
Мне стало неприятно. Я заспорил: эта горстка людей ровным счетом ничего не доказывает; вот если бы это были рабочие из центральных областей или из северной части страны… Но я и сам. не чувствовал уверенности: политические деятели, возвращаясь из поездок по своим избирательным округам, нередко привозили те же сведения.
— Надеюсь, они по крайней мере довольны результатами, — сказал я. — Надеюсь, и вы довольны.
— Надо было довести дело до конца, — сказала Кэро.
— Все вы обеими руками цепляетесь за прошлое, — возразил я. — Ну скажите на милость, к чему это нас приведет?
— Надо было довести дело до конца.
Раздраженные, недовольные друг другом, мы уселись в гостиной на Лорд-Норт-стрит. Целый день Кэро разговаривала с посетителями, я устал даже в роли слушателя, однако она и теперь не угомонилась. Она стала рассказывать мне о своих сыновьях — оба учились в закрытой подготовительной школе. «Успехами ни один не блещет, — заметила она с каким-то даже удовлетворением. — У нас в семье особых умников никогда не было».
Мне представилось, что, когда я уйду, она будет еще пить в одиночестве. Сегодня она выглядела старше своих лет — кожа на скулах обветрилась и покраснела. И все-таки она оставалась миловидной, и в ее походке была если не грация, то упругость: так уверенно двигаются люди сильные, привыкшие к спорту.
Она снова села на диван, поджала ноги и посмотрела на меня в упор.
— Я хочу поговорить с вами, — сказала она.
— О чем?
— Вы же и так догадались. — Она смотрела на меня смело, совсем как ее брат тогда в клубе. — Вы знаете, что у Роджера был свой взгляд на всю эту историю (она хотела сказать — на Суэц). Знаете ведь. Я же знаю, что вы знаете. И наши с ним взгляды прямо противоположны. Ну да ладно, все это теперь полетело к чертям. Не все ли равно — кто что думал. Нужно поскорее все это забыть и начинать сначала.
И вдруг она спросила:
— Вы ведь теперь часто видитесь с Роджером?
Я кивнул.
— Вы, наверно, понимаете, что повлиять на него невозможно. — Она громко расхохоталась. — Я вовсе не хочу сказать, что он чудовище. Дома он ни во что не вмешивается, и он хороший отец. Но что касается остального, лучше его не трогать. Что он задумал, как он собирается осуществлять задуманное — знает только он сам и никого слушаться не станет.
Она сказала это даже с каким-то смирением. Сплетники в Бассете и в других модных салонах уверяли, будто она вертит мужем, как хочет. Сплетня эта родилась отчасти потому, что она была так хороша собой, а отчасти потому, что Роджер неизменно относился к ней с рыцарской предупредительностью — взять хотя бы тот случай с Сэммикинсом. В их доме голова она! На этот счет у сплетников из богатого круга, к которому принадлежала Кэро, разногласий не было.
Сейчас я узнал от Кэро, кто на самом деле голова в их доме. Она сказала это таким тоном, словно сама удивлялась своему смирению. И еще в голосе ее прозвучала нотка торжества: она всегда утверждала, что и я не имею решающего влияния на Роджера, и ей было приятно лишний раз напомнить мне об этом. А все оттого, что Кэро, ничуть не уступавшая своему брату в бесшабашности и азартности, баловница судьбы, по мнению всех своих подруг, эта самая Кэро ревновала мужа к его друзьям.
— Он никому не позволит собой помыкать, — сказала она, — не обольщайтесь на этот счет.
— Я ведь, как вы знаете, работаю с ним не первый день.
— Будто я не знаю, над чем вы с ним сейчас работаете. За кого вы меня принимаете? — воскликнула она. — Вот поэтому я и хотела с вами поговорить. К чему все это может привести?
— Мне кажется, ему об этом лучше судить, — ответил я.
— Ему я этого не говорила. — Глаза ее зло блеснули. — Потому что, когда он что-то решит, лучше ничего не говорить, даже в мыслях не надо допускать возможности провала… если хочешь ему помочь… Но боюсь, ничего у него не выйдет.
— Это, конечно, риск, — возразил я, — но ведь Роджер знает, на что идет.
— Знает ли?
— Что вы хотите сказать? Разве вы не разделяете его стремлений?
— Приходится.
— Тогда что же…
— Мне трудно с вами спорить. Для этого я слишком мало знаю, — ответила Кэро. — Но у меня есть чутье, и оно мне подсказывает, что у него слишком мало шансов на успех. И я хочу вас кое о чем попросить. — Говорила она не слишком дружелюбно, но горячо.
— О чем же?
— В конце концов он все равно сделает по-своему. Я же честно предупредила. Но вы и ваши друзья можете очень все для него осложнить. Не надо! Вот о чем я вас прошу. Дайте ему возможность лавировать. Может быть, ему придется без шума выйти из игры. Это не беда, лишь бы только он спохватился вовремя. Но если он увязнет в этом деле по уши, он себя погубит. Я прошу вас и ваших друзей: не мешайте ему.
Она была ничуть не интеллигентнее Сэммикинса. Помимо модных мемуаров, почти ничего не читала. Но в тонкостях высокой политики она разбиралась лучше меня, даже лучше Роджера. Для нее это была игра, которую можно выиграть, а можно и проиграть. Если Роджеру придется отказаться от избранного им политического курса, это неважно. Важно одно — продвинется ли он вверх по служебной лестнице.
До этого я слушал ее с возрастающей неприязнью. Но сейчас ее горячая преданность неожиданно тронула меня.
— Ход кампании целиком зависит от Роджера, — сказал я. — Он слишком хороший политик, чтобы вовремя не почуять опасность.
— Вы должны облегчить ему отступление.
— По-моему, вы напрасно волнуетесь…
— Как же мне не волноваться? Что будет с ним, если это сорвется?
— Мне кажется, его нелегко сломить, — теперь я говорил очень мягко. — Он выстоит. Уверен, что выстоит и возьмет свое.
— На своем веку я повидала слишком много несостоявшихся премьеров, которые когда-то, где-то, что-то напутали, сделали какой-то неверный ход. — Кэро тоже говорила не так резко, как раньше. — На них жалко смотреть. Наверно, это ужасно, когда блестящее будущее уплывает из рук. Не знаю, как перенес бы это Роджер.
— Если уж придется, так перенесет, конечно, — сказал я.
— Вторые роли не по нем. Он бы вконец извелся. Разве вы не видите? Он создан, чтобы главенствовать, и меньшим не удовлетворится.
Она смотрела на меня широко раскрытыми невинными глазами, и я чувствовал: для нее в целом мире существует один только Роджер. В эту минуту мы искренне понимали друг друга, нас объединяло общее волнение — и вдруг словно лопнула какая-то пружина. Кэро закинула голову и громко расхохоталась.
— Только представьте, — воскликнула она, — Роджер отказывается от неравной борьбы и довольствуется местом губернатора Новой Зеландии.
Она повеселела и налила себе еще виски.
Картина, которая в представлении Кэро должна была символизировать полный крах, показалась мне довольно оригинальной.
Скоро я стал прощаться. Она ни за что не хотела меня отпускать. Уговаривала, чтобы я посидел еще хоть четверть часа. Несмотря на то что наши отношения немного наладились, милее я ей не стал. Просто ей было скучно одной без мужа и детей. Как Диана и другие богатые и хорошенькие женщины, она плохо переносила скуку, и расплачиваться за это приходилось тому, кто первый подворачивался под руку. Я наотрез отказался остаться, и она сначала надулась, но потом ей пришло в голову, что можно приятно скоротать вечер за картами. Выходя из дома, я слышал, как она звонит кому-то, приглашая на покер.
Как я сказал Кэро, Роджер был слишком хорошим политиком, чтобы вовремя не почуять опасность. В сущности, чутье на опасность — самое ценное качество для человека, который прокладывает себе путь к власти: кроме тех случаев, разумеется, когда оно полностью парализует его деятельность и, следовательно, становится качеством самым вредным. Зимой, когда никто еще не пришел в себя после Суэца, Роджер уже присматривался: кто окажется через год его противником, критиком, а то и ярым врагом. К тому времени он раскроет свои карты. Из тактических соображений Роджеру следовало самому приоткрыть эти карты столпам промышленности вроде лорда Лафкина. Поэтому, набравшись терпения, он обедал в клубе то с одним, то с другим и временами впадал в хорошо рассчитанную откровенность.
В Уайтхолле и в клубах я улавливал кое-какие отзвуки этих бесед. Как-то раз я даже услышал от лорда Лафкина такой комплимент Роджеру: «Что же, для политика он не так уж глуп». Столь лестная оценка — как по форме, так и по духу напомнившая мне новейшее течение в критике — была высшей похвалой, какой на моей памяти удостоил кого-либо лорд Лафкин.
В конце декабря Роджер предложил и мне включиться в эту предварительную кампанию. Ученые запаздывали со своим докладом, но мы знали, что он будет представлен вскоре после Нового года; знали мы и его содержание. Лоуренс Эстил и Фрэнсис Гетлиф расходятся в частностях, но в целом все ученые, кроме Бродзинского, придерживаются единого мнения. Бродзинский по-прежнему свято верит в свою правоту и в то, что в конце концов его точка зрения восторжествует. Ясно, что он доложит свое особое мнение.
Моя задача, по словам Роджера, заключалась в том, чтобы поманить его радужными перспективами, успокоить, но дать понять, что в настоящее время он не может рассчитывать на существенную поддержку правительства.
Я встрепенулся: у меня тоже было кое-какое чутье на опасность. Я до сих пор упрекал себя, что не открылся Дугласу Осбалдистону с самого начала, когда он вызывал меня на откровенность. И с Бродзинским надо поговорить начистоту. Но сделать это должен сам Роджер.
Роджер был переутомлен и задерган. Когда я сказал, что вряд ли сумею добиться толку, он возразил, что я ведь всю жизнь занимаюсь такого рода делами. Когда я сказал, что Бродзинский — человек опасный, Роджер пожал плечами. Опасен только тот, за кем стоят какие-то силы, ответил он. Вот он, Роджер, берет на себя авиационную промышленность и военных. А что такое Бродзинский? Одиночка, никого и ничего не представляющий. «Вы что, испугались его буйного нрава? Впереди нас ждет кое-что и похуже. Что же, вы собираетесь все взвалить на меня?»
Никогда мы еще не были так близки к ссоре. Вернувшись к себе, я написал ему, что, по-моему, это ошибка и что я отказываюсь говорить с Бродзинским. Но тут мной овладело какое-то суеверное чувство; я постоял у окна, потом вернулся к столу и изорвал письмо.
Поговорить с Бродзинским наедине мне удалось после очередного заседания ученых, которое состоялось за несколько дней до рождества. Уолтер Льюк ушел вперед вместе с Фрэнсисом Гетлифом и Эстилом; Пирсон, как всегда спокойно и неторопливо, собирался к вечернему самолету на Вашингтон, куда он исправно летал каждые две недели. Воспользовавшись этим, я пригласил Бродзинского в «Атеней», и мы пошли вдвоем по берегу пруда сквозь промозглую зимнюю тьму. Над черной водой клубился туман. Поблизости что-то трепыхнулось, булькнуло — должно быть, нырнула за добычей какая-то птица.
— Ну как, по-вашему, идут дела? — спросил я.
— Какие дела? — спросил Бродзинский своим низким грудным голосом, как всегда, величая меня полным титулом.
— Дела в комиссии.
— Разрешите мне задать вам один вопрос: почему те трое (он имел в виду Льюка, Гетлифа и Эстила) ушли вместе?
Парк был безлюден, но он понизил голос чуть не до шепота. Его лицо было обращено ко мне, большие глаза светились недоверием.
— Они ушли, — ответил он сам себе, — чтобы на свободе строить свои планы без меня.
Вполне вероятно, так оно и было. Но если бы и не было, ему бы все равно это померещилось.
— Вы думаете, я доволен тем, что творится в нашей комиссии?.. — Он упорно величал меня полным титулом.
Дальше мы шли молча. Такое начало не сулило ничего хорошего. В клубе я повел его наверх, в большую гостиную. Там на столике лежала книга кандидатов в члены. Я подумал, что при виде ее он, пожалуй, смягчится. Тут было и его имя; все мы: Фрэнсис, Льюк, Эстил, Осбалдистон, Гектор Роуз и я — предложили его кандидатуру. Ни для кого не было секретом, что он жаждет стать членом «Атенея», что это его заветная мечта. Мы со своей стороны делали, что могли. И не только для того, чтобы задобрить его и утихомирить, — тут было, мне кажется, и другое побуждение. Несмотря на тяжелый характер, несмотря на то что он был явный параноик, в нем чувствовалось что-то жалкое. (А может быть, как раз потому так и получилось, что он был параноик.) Перед человеком, душевно не уравновешенным, пасуют даже сильные, видавшие виды люди. Впервые я ощутил это еще в молодости, познакомившись с нравом первого моего доброжелателя Джорджа Пэссента. Молодежь привлекали к нему не только и не столько его размах, его грандиозные фантастические проекты, даже не самобытная и страстная натура. Дело в том, что, когда на него находили припадки подозрительности, чувствуя себя несчастным и гонимым, он становился совершенно беззащитен. Он взывал о сострадании и получал его такой мерой, о какой никто из нас, простых смертных, не может и мечтать. Пусть мы лучше держимся, пусть мы несравненно больше нуждаемся в помощи и заслуживаем сочувствия. И все же рядом с такими джорджами пэссентами мы теряемся и никогда не пробудим в окружающих истинную жалость. Никогда не тронем их так глубоко, как эти, по всей видимости, наивные, непорочные и беззащитные люди.
Так было и с Бродзинским. Я сказал Роджеру, что Бродзинский человек опасный; это было обычное деловое соображение, о котором, осторожности ради, не следовало забывать. Однако, сидя рядом с ним в дальнем конце клубной гостиной, замечая, как притягивает его взгляд книга кандидатов, я забыл об осторожности; я чувствовал, что острая подозрительность снова овладевает им — теперь его мучил страх, что это собрание избранных, к которому он тянется всеми силами души, вошло в тайный сговор, чтобы оттолкнуть его. И мне, как всем, прежде всего хотелось его подбодрить. Нужно как-то дать ему понять, что никто против него ничего не замышляет, думал я; нужно как-то ему помочь. Хорошо бы старшины клуба сделали исключение и приняли его в члены вне очереди.
Когда я предложил ему выпить, он попросил рюмку хереса и стал медленно потягивать его, с сомнением поглядывая, как я пью виски. Поразительно, как в этом крупном, мужественном человеке проглядывала подчас старая дева. А может, он подозревал, что все англосаксы прирожденные алкоголики?
— Министр весьма признателен вам за вашу работу в комиссии, — сказал я. — Да вы, наверно, и сами это знаете.
— Прекрасный он человек, — с чувством сказал Бродзинский.
— Не сомневаюсь, — продолжал я, — что в недалеком будущем ваши заслуги будут отмечены правительством.
Я знал, что для него сумели выхлопотать орден Британской Империи, который он и должен был получить в июне. Мы уговорились с Роджером, что я намекну ему на это.
Бродзинский уставился на меня лучистыми глазами. В политике Уайтхолла он подчас разбирался лучше многих англичан, но процедура представления к орденам оставалась для него загадкой. Он никак не мог понять, какое отношение к этому имеют Роджер, или Дуглас Осбалдистон, или кто бы то ни было еще. Тем не менее ответ он дал типично английский:
— Отметят меня или нет — не важно. Важно одно — чтобы мы нашли правильное решение.
— Министр весьма признателен вам за ценные советы. Без сомнения, он сам это подтвердит.
Бродзинский откинулся в кожаном кресле так, что его могучая грудь выпятилась, как у певца. По лицу его, широкому и скуластому, видно было, что он напряженно думает. Прядь пепельных волос упала на лоб. Я догадывался, что его все еще тревожит мысль о планах, которые строят у него за спиной. И все же он был доволен. О Роджере он говорил как о надежном и влиятельном друге. Со мной держался так, словно и я был ему друг — правда, поплоше, но тоже влиятельный.
— Скоро министру нужно будет отстаивать свою точку зрения, — сказал он.
Действовать приходилось с оглядкой.
— Не надо забывать, — сказал я, — что ни один министр, действуя в одиночку, много не сделает.
— Боюсь, что я вас не понимаю.
— Я хочу сказать, — ответил я, — что вы не должны ждать от него чудес. Он человек незаурядный, вы, конечно, и сами давно это поняли, и он несравненно смелее большинства министров. И все-таки он мало что может сделать, если его не поддержат коллеги. Добиться чего-то он сможет лишь при условии, что его мнение будут разделять многие, как в верхах, так и внизу.
Глаза у него стали совершенно круглые, он посмотрел на меня в упор.
— И все-таки я вас не понимаю… — он снова обратился ко мне по всей форме, — по крайней мере надеюсь, что не понимаю.
— Я пытаюсь объяснить вам, что министр весьма ограничен в своих действиях, куда больше ограничен, чем это принято думать.
— Допускаю, что вы правы. — Он сказал это с подчеркнутой рассудительностью и вдруг снова воспрянул духом. — Но давайте обратимся к фактам. По некоторым вопросам — мы как раз сегодня пытались их обсуждать — у нас нет единого мнения. Нет и не может быть. Разногласия здесь неизбежны, поскольку одни ученые берут сторону Гетлифа, другие — мою. Так ведь?
— Ах вот как, вы все еще не сошлись во взглядах? — Я попробовал пронять его иронией, но он даже не улыбнулся и продолжал таким тоном, как будто мы с ним были полностью согласны:
— Значит, при таких обстоятельствах министр может использовать свое влияние, став на ту или другую сторону, так ведь?
— При известных обстоятельствах — да, — ответил я.
— Ну, а при данных обстоятельствах? — Он вложил в эти слова весь свой темперамент, словно желая подчинить меня своей воле. И, однако, выражение лица у него было такое, как будто все очень просто, никаких трудностей нет и в помине, его друзья (я в том числе) готовы во всем пойти ему навстречу и никаких разочарований в нашем мире просто не может быть.
Я не сразу нашелся, что ответить. Наконец я сказал:
— По-моему, вам не следует на это рассчитывать.
— Почему?
— Я уже пытался вам объяснить: министр обязан прислушиваться к мнению своих советников. Вы дали ему совет. Но вы не можете не знать, что подавляющее большинство решительно высказывается против вас. Министр не может заявить, что мнения членов комиссии разделились приблизительно поровну, и затем просто решить, как считает нужным.
— Кажется, я вас понял. Ясно понял. — Упершись могучими руками в колени, Бродзинский пристально смотрел на меня. Выражение лица его не изменилось, но глаза гневно блеснули. Переход был так резок, словно в мозгу у него повернули выключатель, и все его подозрения вспыхнули с новой силой. Мгновение назад весь он был ясность и надежда. Теперь передо мной был враг.
— Что же вы поняли?
— Да ведь все проще простого. Министру не дают принимать те решения, которые он считает правильными. Ученых в комиссию выбирал не он, их подбирали другие. Да, конечно, те ученые советуют одно, я — другое. Тогда эти лица берут министра в оборот. Они во все вмешиваются, они не желают, чтобы этот вопрос обсуждался. Да, конечно! Теперь мне ясно, что я должен понять.
— Не надо искать во всем злой умысел.
— Я не ищу. Но я не могу закрывать на это глаза.
— Напрасно вы намекаете, что с вами поступили непорядочно, — сказал я уже более резко. — Я не хочу это слушать. Неужели вы действительно думаете, что мои коллеги ведут с вами какую-то бесчестную игру?
— Я не о коллегах ваших говорю.
— Значит, обо мне?
— Что ж, если вы так считаете, то, как говорится, воля ваша.
Итак, главным его врагом и гонителем оказался я. Кому приятно, когда его ненавидят? Почти все мы боимся ненависти и содрогаемся, столкнувшись с нею лицом к лицу. И все же пусть лучше Бродзинский видит врага во мне, чем в Роджере.
Мне пришлось делать вид, будто меня ничуть не задевают оскорбления и характер у меня ангельский. Мне хотелось отвести душу, и притом в куда более сильных выражениях, чем это делал Бродзинский. Я просто не выношу людей этого склада; даже если бы он не держался так вызывающе, меня все равно подмывало бы наговорить ему резкостей. Но я был при исполнении служебных обязанностей и уж никак не мог позволить себе роскошь быть самим собой. Вместо этого я сказал тоном пожилого общественного деятеля:
— Повторяю, министр весьма признателен вам за все, что вы сделали. Считаю своим долгом передать, что он о вас самого высокого мнения.
— Надеюсь, что вы не ошибаетесь.
— Он высказал это достаточно ясно…
— Надеюсь, что вы не ошибаетесь. — Лицо Бродзинского вдруг просветлело, словно он увидел кого-то у меня за спиной. — Тогда впредь я буду обращаться непосредственно к нему.
— Это не всегда возможно, он ведь очень занят…
— Пусть уж министр это сам решит, — сказал Бродзинский.
С церемонной вежливостью он осведомился, как я собираюсь провести рождество. С достоинством поблагодарил меня за приятно проведенный вечер. Когда я проводил его до лестницы, он стиснул мне руку своей ручищей. Я вернулся в гостиную и стал спиной к камину, погруженный в свои мысли, не замечая знакомых. Я был очень зол на Роджера. Ему следовало самому открыть Бродзинскому глаза.
Какой-то веселый старичок похлопал меня по плечу.
— Долго же вы там шушукались с этим ученым малым, — он указал пальцем в дальний угол гостиной.
— Разве? — сказал я.
— Дела государственной важности?
— Вот именно.
Интересно, мог я справиться со своей миссией лучше? Ясно одно: справиться хуже было невозможно. Интересно, что теперь предпримет Бродзинский?
Он одиночка, никакие силы за ним не стоят, и все-таки я дал положить себя на обе лопатки. Что за дикая нелепость, думал я, стоя у камина в гостиной «Атенея».
Полчаса спустя в собственной гостиной происшедшее показалось мне еще нелепее. Дома я застал Фрэнсиса Гетлифа, он заехал к нам пообедать и скоротать время до вечернего поезда в Кембридж. Он разговаривал с Маргарет — она предпочитала его всем моим старым друзьям и была с ним так мила, что можно было подумать, будто при других обстоятельствах он мог стать ее избранником. На самом деле ничего похожего не было, и Фрэнсис прекрасно это знал. Просто он нравился ей — нравился и потому, что она чувствовала его ответное расположение, и потому, что никогда не забывала его безупречного поведения в прошлом. Как и она, Гетлиф умудрялся жить не кривя душой. Они всегда говорили друг с другом попросту, без околичностей и недомолвок.
Залитая светом комната, на стенах картины, играющие яркими красками: в ранней молодости я и мечтать не мог о таком доме. Я рассказал между прочим, что у меня произошел неприятный разговор с Бродзинским. Маргарет улыбнулась, ей показалось забавно, что это случилось в «Атенее». Фрэнсис возмутился, ему не терпелось представить доклад Роджеру, а этот Бродзинский — непонятно, чего с ним так носятся? Признаться, сейчас, сидя у себя дома за рюмкой вина перед обедом, я тоже этого не понимал.
Фрэнсис был озабочен совсем другим: вскоре после моего прихода появились молодой человек и девушка, оба радостные и оживленные. Молодой человек был Артур Плимптон, который тотчас же взял на себя роль виночерпия. Он заставил Маргарет сесть поудобнее, схватил уставленный бутылками поднос и пустился в обход — наполнял наши стаканы, величал нас с Фрэнсисом «сэрами» и вообще держался со свойственной ему смесью почтительности и нахальства. Его спутница была Пенелопа, младшая дочь Фрэнсиса.
Ей было девятнадцать, но выглядела она старше. Она была выше своего отца. Пышная, статная, цветущая, она совсем не была похожа ни на мать, ни на отца. Непонятно, от кого она унаследовала эту своеобразную красоту. Если бы я не знал, что ее мать еврейка, мне никогда бы это и в голову не пришло.
Артур сумел добиться своего: выманить у Маргарет приглашение на недельку оказалось совсем не трудно. Трудней было Пенелопе принять это приглашение. Фрэнсис, который обычно радовался, когда его дети влюблялись и женились или выходили замуж, от этого романа был, по-видимому, не в восторге. Уже после того, как Артур стал бывать в доме, Фрэнсису рассказали, что он несметно богат. Фрэнсиса это совсем не обрадовало — вернее, если бы они поженились, он был бы рад, но никому, даже ближайшим друзьям, не хотел этого показывать. Он не желал, чтобы кто-то подумал, будто он поощряет дочь выйти замуж по расчету, и поэтому подобные приглашения были ему не по душе. С годами его щепетильность росла. Английская трудовая интеллигенция вообще горда, а Фрэнсис был горд еще и от природы.
Меня, знавшего Фрэнсиса с юности, это забавляло. В ту пору, еще не успев стать рабом условностей, он женился по любви, но при этом на богатой наследнице. Презрев всякие запреты, он, христианин, увлек еврейку. Я знал его, когда он еще не был таким почтенным. Те, кто познакомился с ним теперь, когда ему шел шестой десяток, смотрели на него, как мы с ним в юности смотрели на тогдашних корифеев: для новых знакомых он был сэр Фрэнсис Гетлиф, высокопринципиальный, исполненный достоинства и серьезности, немножко церемонный и — никуда не денешься — немного самодовольный. В моих глазах он таким не был. Даже когда он бывал сух и чопорен, я неизменно слышал — как слышим все мы, встречаясь с друзьями юности, — отзвуки былых времен, «отзвук звонов полуночных» на пустынных, безлюдных улицах, по которым мы когда-то бродили вместе.
Это не мешало нам с Маргарет подтрунивать над ним, над его смешной церемонностью и принимать у себя Артура. Я любил Пенелопу, она, кстати сказать, была моя крестница, но Артур был куда занятнее.
В тот вечер он старался убить сразу двух зайцев. Первая его задача была не упустить ни слова из нашего разговора. Он был изумлен: оказалось, сэр Фрэнсис, столь именитый ученый, столь строгий моралист в семье, рассуждал о проблемах мировых как самый настоящий (по американским понятиям) радикал. Артур слушал и ушам не верил. Эти разговоры и возмущали его и притягивали, как запретный плод. Конечно, думал я, никакие наши разговоры ни в коей мере не могут на него повлиять. Но тут же с мрачным удовлетворением решил, что все равно ему не вредно послушать, когда о коммунистах говорят как о самых обыкновенных людях.
Вторая задача Артура была не столь интеллектуальна: ему хотелось побыть с Пенелопой наедине. Под конец обеда Фрэнсис стал поглядывать на часы: близилось время ехать на вокзал. Стоило Артуру подождать полчаса, и они с Пенелопой могли бы ускользнуть, ничего никому не объясняя. Но Артур был не из трусливых.
— Сэр Фрэнсис, — сказал он, — нам тоже пора собираться. Спасибо за приятный вечер.
— Куда вы? — спросила Маргарет, так как Фрэнсис не ответил.
— Мы с Пэнни хотим где-нибудь потанцевать.
Оба выжидающе смотрели на Фрэнсиса. Пенелопа, по натуре неразговорчивая, чему-то улыбалась про себя.
Артур сказал, что, наверно, они вернутся поздно, и спросил Маргарет, нельзя ли им взять ключ.
— Я доставлю ее назад в целости и сохранности, — пообещал он Фрэнсису.
Фрэнсис кивнул.
— И отправлю назад в Кембридж как раз к рождеству, — продолжал Артур нарочито покровительственным тоном.
Я решил, что довольно Артуру дразнить Фрэнсиса, и вмешался.
— В Кембридж мы поедем все вместе, — сказал я. — Как и в прошлые годы, мы с Маргарет собираемся провести рождество у моего брата Мартина.
Фрэнсис, к которому снова вернулась уверенность, позвал нас к себе на второй день праздника: они устраивают елку, будут все их дети и внучата, из посторонних — только Мартин с семьей и мы. Взгляд у Артура на мгновение стал просительный. Ему так хотелось, чтобы и его пригласили. Фрэнсис это понял и надменно посмотрел на него, высоко подняв брови. Конечно, Артур был упрям, но тут коса нашла на камень. На этот раз хозяином положения оказался Фрэнсис: он выдержал характер и так и не пригласил Артура. Очень учтиво он сообщил, что через пять минут ему надо уходить.
Неунывающий Артур вскочил.
— Нам тоже пора. Идем, Пэнни. Спасибо за приятный вечер, сэр Фрэнсис.
— Не ждите нас с завтраком, — сказали они Маргарет, — увидимся позже.
Артур попрощался с Фрэнсисом, Пенелопа поцеловала отца. И они вышли. Это была красивая пара, ревниво оберегающая свои секреты, не желающая ничего выдавать постороннему глазу, видно было только, что они веселы, счастливы и радуются жизни.
В то ясное январское утро телефоны в моем служебном кабинете звонили не переставая. Известно ли мне, известно ли вообще кому-нибудь, кто будет новым премьер-министром? Вызывали ли уже кого-нибудь во дворец? Весь Уайтхолл, все лабиринты Казначейства так и гудели. Кое для кого, особенно для новоиспеченных министров, вроде Роджера, от ответа на этот вопрос зависело очень многое. Для двоих-троих — зависело все. Окружение Роджера терялось в догадках. Отставка застала всех врасплох. В качестве кандидатов называли то канцлера Казначейства, то министра внутренних дел. Много рассуждали о высокой нравственности и при этом не щадили чужих репутаций.
После завтрака разнеслась весть, что во дворец вызван Чарльз Лентон. Такого головокружительного взлета не видывали вот уже тридцать с лишком лет. К концу дня лица весьма высокопоставленные начали обнаруживать у Лентона достоинства, которые прежде в глаза никому не бросались. Это был министр среднего ранга; какое-то время после войны он возглавлял министерство, непременным секретарем которого был Гектор Роуз. Ему было пятьдесят пять лет — для премьера маловато. По профессии он был адвокат, и о нем говорили, что после Дизраэли это, пожалуй, будет первый премьер-министр консерватор, не обладающий крупным состоянием. Он был бодр, здоров, скромен, без особых претензий, и в лице у него было что-то свинячье — выручали только мешки под глазами, как отметил некий политический карикатурист, а вслед за ним и модный фотограф.
— Во всяком случае, дорогой Льюис, — заметил Роуз, — можете не опасаться, что он ослепит нас блеском ума и таланта.
Роджер не говорил ничего. Он ждал, чтобы выяснилось, кто теперь пойдет в гору. Тем временем все новые и новые сведения о премьер-министре вспыхивали в политических кругах Лондона, словно лампочки на электронно-счетной машине. К чьему мнению он прислушивается. Где провел последний уик-энд. С кем пил виски в баре накануне вечером.
За три месяца Роджеру и его сторонникам пришлось убедиться в одном: премьер-министр обзавелся наперсником. Само по себе это было неудивительно. Так поступает почти каждый, заняв «первое место» (как иногда называют пост премьер-министра). Куда больше удивились они, узнав, кто этот наперсник. Им оказался Реджи Коллингвуд.
Со стороны казалось, что у этих двух нет ничего общего. Коллингвуд — надменный, необщительный, мрачно-величественный, премьер же — человек компанейский, щеголяющий своей обыденностью, словно его главная забота — как бы не выделиться из толпы мелких чиновников в котелках, что каждый день ездят на службу в метро.
Однако наперсником Лентона стал именно Коллингвуд. И сразу же досужие сплетники начали называть имена министров, к которым Коллингвуд, по всей видимости, благоволил. Все сходились на том, что акции Роджера пошли на понижение.
Это было очень похоже на правду. Я слышал как-то от Кэро, что Коллингвуд никогда не ладил с ее родными. На его взгляд, они были чересчур изысканны, чересчур аристократичны. Коллингвуд и сам проводил немало времени в высшем свете, однако не одобрял его. С Роджером Коллингвуда совсем ничего не связывало. Вряд ли им хоть раз случилось вместе выпить виски. Год назад в Бассете они встретились как люди малознакомые, и тут же Роджер то ли оказался втянутым в ссору, то ли сам ее затеял.
Скоро, однако, сплетники начали делать ставку на другую лошадку: Монти Кейва вернули в правительство, и он даже получил повышение, стал полномочным министром. Для комментаторов снова наступила горячая пора. Что это? Реверанс в сторону Роджера? Или премьер-министр решил сыграть на противоположных интересах? Или — совсем уж остроумное толкование — он хотел усыпить бдительность левого крыла партии, прежде чем убрать Роджера?
Через несколько дней после назначения Кейва я сидел в парикмахерской на Керзон-стрит, и вдруг кто-то чуть слышно прошептал у меня над ухом:
— Интересно, что-то будет завтра?
Освободившись, я узнал дальнейшие подробности. По слухам, Роджера пригласили на один из сугубо интимных обедов, о которых уже успели пронюхать досужие сплетники вроде моего собеседника; на этих обедах, помимо премьер-министра и Коллингвуда, бывал, как правило, только один-единственный приглашенный, и, поскольку клубов своей партии Коллингвуд не любил, устраивались они в апартаментах Коллингвуда, в одной старомодной гостинице.
— Что-то они ему скажут?
Я не знал. И не знал даже, насколько все это соответствует действительности. Мой собеседник принадлежал к числу сплетников бескорыстных и самозабвенных. И сейчас, идя по залитой солнцем улице, я мрачно думал, что получил сведения не из слишком надежного источника.
Но мой сплетник сказал правду. Мы убедились в этом, когда спустя два дня Кэро позвонила Маргарет и спросила, могут ли они прийти к нам пообедать — без посторонних.
Приехали они очень рано. Солнце еще стояло высоко над парком и ослепило Кэро, когда она уселась напротив окна. Она зажмурилась, расхохоталась и объявила, что ей до смерти хочется выпить, а Роджеру и подавно. Роджер помалкивал, и Кэро, чувствуя себя как дома, завладела разговором. Но Маргарет относилась к ней лучше, чем я, и ее это никак не коробило.
Они уселись рядом на диване, и в комнате вдруг наступила тишина.
— Итак, вы вчера с ними обедали? — спросил я Роджера.
— А иначе зачем бы мы к вам приехали? — воскликнула Кэро.
Роджер сидел в кресле, устремив неподвижный взгляд на картину, висевшую над камином.
— Как же все сошло? — спросил я.
Он пробормотал что-то невнятное, словно через силу.
Я не знал, что и думать. Его не могло смущать присутствие Маргарет. Ему ведь было известно, что она умеет хранить тайну не хуже меня, а то и лучше. Оба они вполне доверяли ей.
Роджер потер ладонями глаза, лоб и виски, словно сгоняя усталость.
— Да не знаю… — протянул он. И вдруг весь подался вперед. — Послушайте, — сказал он, — если бы меня спросили, как сегодня обстоят дела, я бы ответил, что наше дело сделано.
Он сказал это спокойно, рассудительно, чуть недоумевающе. Сказал так, словно не хотел показывать ни нам, ни самому себе, что он счастлив.
— Но это же замечательно! — воскликнула Маргарет.
— Мне как-то не верится, — сказал Роджер.
— Пора поверить, — ласково сказала Кэро.
— Не забывайте, — Роджер говорил медленно, взвешивая слова, — что в верхах перемены происходят быстро. Сейчас я в чести. Но неизвестно, что будет через год. Трудно сказать, как все это обернется. Вспомни, что произошло с твоим дядей, — обратился он к Кэро. — Уж ты-то должна знать, к чему нужно быть готовым. Так же, как и Льюис с Маргарет. Они тоже немало повидали на своем веку. Похоже, что сейчас я достиг вершины. А завтра может начаться спуск. Может быть, уже начался. Нам нельзя об этом забывать.
Как все оптимисты, он предостерегал нас от излишнего оптимизма, чувствуя, что все это относится и к нему самому. Он рассуждал с осторожностью истого мудреца и государственного деятеля, он и старался быть таким, но в глубине души не верил ни одному своему слову. Наперекор напускному недоумению и озабоченности он так и сиял счастливой надеждой, больше того — счастьем сбывшихся надежд. Минутами его, видно, охватывало чувство, что он уже совершил все, что задумал. А минутами он явно думал о том, какой следующий шаг ему предстоит сделать и какой затем.
Но самообольщения в нем не чувствовалось, напротив, он словно откинул все претензии и даже как будто сник. Странно, что успех — или предвкушение успеха — мог так подействовать.
Мы долго сидели и пили, прежде чем перейти в столовую. Да, говорил Роджер, о таком приеме он не смел и мечтать. Премьер был очень любезен. Это, конечно, ровно ничего не значит — премьер-министру положено быть любезным. Но он сказал, что Роджер может рассчитывать на его поддержку — а это уже кое-что значит. Что до Коллингвуда, то он изо всех сил старался быть приветливым; для человека, который обычно не снисходит до приветливости — может, и просто неспособен на нее, — это было более чем неожиданно.
— Самое удивительное, что он как будто действительно ко мне расположен, — сказал Роджер смущенно и простодушно.
— А почему бы и нет? — спросила Маргарет.
— А с чего, собственно? — сказал Роджер. — Знаете, — продолжал он, — ведь это первый раз кто-то с самого верха поманил меня пальцем и сказал: «Голубчик, место твое здесь». До сих пор мне приходилось карабкаться самому и драться за каждый шаг. Я ведь не из тех, кому любят помогать.
В голосе его чувствовалось волнение. Я подумал, что даже мне, не говоря уж о других, странно слышать от него такую жалобу. Он был слишком крупен, чтобы смотреть на него как на «подающего надежды», которому надо помогать и покровительствовать. Людям вроде Коллингвуда он должен был казаться вполне зрелым и независимым деятелем, когда ему еще сорока не исполнилось, задолго до того, как он в каком бы то ни было смысле выдвинулся.
Но сам Роджер смотрел на себя другими глазами. Быть может, ни один человек не считает сам себя безусловно значительным, зрелым и независимым. Роджер понимал, что в то время, как другим помогают пробиваться наверх, его предоставили самому себе. В тоне его чувствовалась давняя и горькая обида; вероятно, она-то много лет назад и сделала его таким волевым и жестким.
— Брось, — сказала Кэро. — Ведь они расположены к тебе. Они ясно дали тебе понять, что ты свой.
— Они не слишком с этим спешили, — отозвался Роджер.
За обедом он был мил, но рассеян; Кэро — хорошенькая, как никогда, — рассказывала что-то о своем брате. И вдруг Роджер перебил жену. Через стол он сказал ей:
— В нашем деле не так уж важно, расположены к тебе или нет.
Он говорил так, словно мы все еще сидели в гостиной и рассуждали о премьер-министре и Коллингвуде. А мы и не догадывались, что все это время мысли его витали где-то далеко.
Кэро в первую минуту не поняла, к чему относятся его слова. А поняв, неправильно их истолковала.
— Но ведь они и в самом деле расположены к тебе, — сказала она.
И стала говорить, что Коллингвуд, уж наверно, не кривит душой. Казалось, она хотела уверить Роджера, что и он не хуже других может возбуждать к себе симпатию. Но не эти уверения были ему нужны. Усмехаясь и смущенно и язвительно, он сказал:
— Не в этом дело. Я хотел сказать, что не так уж важно: расположены к тебе или нет. В серьезных делах личные отношения в расчет не принимаются. Все не совсем так, как думают твои родственники.
Она ответила не сразу. Она не могла не заметить его тона. Он говорил «твои» родственники, словно не признавал их за своих и признавать не собирался. На самом деле все было как раз наоборот. Как я слышал, когда они с Кэро поженились, Роджеру пришлось нелегко. Она влюбилась в него без памяти, и родне волей-неволей пришлось примириться с ее выбором. Не то чтобы он был совершенно неприемлемым женихом, да и Кэро была не какая-нибудь шальная девчонка, увлекшаяся эстрадным дирижером. Нет, Роджер был приличной партией, он мог «сойти». Но он был «не их круга». Они охотно приобщили бы его к своему кругу, если бы это зависело только от их желания. Оказалось, однако, что это не в их власти. Спустя много лет они все еще порой невольно держались с ним так, будто это был деревенский доктор или священник, которого Кэро вдруг вздумала посадить с собой за стол.
— Но почти все они делали карьеру именно благодаря личным отношениям.
— В серьезных делах этим ничего не достигнешь, — возразил Роджер. — Тут нужен кто-то, кто полностью разделяет твои мысли. И желательно, чтобы это не был твой лютый враг.
То же самое он говорил в тот вечер, когда мы с ним обедали вдвоем в «Карлтоне». По-видимому, эта мысль постоянно его преследовала.
— В серьезных делах личные отношения ничего не решают, — продолжал Роджер. — Принадлежность к определенной группе — скажем, к поместной аристократии, как родня Кэро, — дает гораздо больше. Но в конечном счете и это ничего не меняет. Я не могу рассчитывать на поддержку Реджи Коллингвуда при решении действительно важных вопросов только потому, что ему приятно посидеть со мной за бутылкой вина. Не так все это просто, не так романтично. Если они ко мне расположены — а похоже, что это так, — они просто немного подождут, прежде чем выставить меня. Они могут даже выставить меня с повышением. Вот и вся польза от их симпатии. А вот насчет того, чтобы поддержать, — это другой коленкор. Некоторое время они будут меня поддерживать, потому что им это на руку. Потому что они думают, будто мы смотрим на вещи одинаково. До известного предела я могу рассчитывать на их поддержку. Они ведь присматриваются ко мне. Но, уверяю вас, настоящая политика вовсе не так зависит от отдельных людей и их отношений, как принято думать.
— Может, это и плохо? — спросила Маргарет.
— А может, наоборот, хорошо, — ответил Роджер.
В его тоне не было насмешки. Не было и особого глубокомыслия. Просто живой интерес. И вдруг я почувствовал в нем то, что обычно было скрыто от глаз, потому что он был такой властный, хитрый, напористый, — что-то очень простое и понятное. Он был не чужд соблазнов, его неодолимо влекла политика и ее романтическая мишура — но в иные минуты ему хотелось все это отбросить. В иные минуты он мог сказать себе, и притом совершенно искренне, что стремится к высокой цели. Не зря он живет на свете. Ему, как никому, нужны были такие взлеты. В эти минуты он словно сбрасывал с души все лишнее и ощущал необыкновенную легкость, душевную ясность и цельность.
Когда после обеда, сытые и разомлевшие, мы снова перешли в гостиную пить виски, Роджер продолжал рассуждать о политике. Коллингвуд передал ему вчера один слух, о котором, как он заметил, Роджеру следует знать. Речь шла о назначении Кейва. Об этом уже говорили в клубах. А в воскресенье, наверно, заговорят и газеты, сказал Коллингвуд, не подозревая, по-видимому, что слух докатился уже и до нас в Уайтхолле. Так вот, утверждают, будто это своего рода подачка Роджеру и его единомышленникам, будто бы в свое время, когда освободилось место премьер-министра, Роджер заключил такую сделку с Чарльзом Лентоном: он и его сторонники поддержат кандидатуру Лентона при условии, что Кейв получит министерский портфель.
— Что вы на это скажете? — спросил Роджер. По-видимому, сплетня эта удивила его не меньше, чем Коллингвуда. Коллингвуду — вдовцу и человеку замкнутому — это было простительно, но от Роджера я такой наивности не ждал.
— Ну, — сказал я, — мне случалось слышать обвинения и пострашнее.
Мне было смешно. Весь вечер он явно наслаждался возможностью не притворяться и говорить все, что на уме. Он не заносился, был скромен, почти кроток — так подействовала на него надежда на успех. И вдруг оказалось, что сравнительно безобидная сплетня обозлила его и обидела.
— Но это же неправда! — Он даже повысил голос.
— Вам еще придется услышать неправду и похуже.
— Не в том суть, — сказал Роджер, — но политику так не делают! Что греха таить, я и сам ни с кем не миндальничал. И впредь не буду, если понадобится. Но только не так. — Он говорил убежденно и рассудительно. — Безусловно, в политике не все делается честно. Но не так. Никто не станет заключать такие сделки. И не потому, что мы уж очень благородные. Просто нам нужно делать дело, а этим путем многого не добьешься. Я в жизни не слыхал, чтобы кто-то шел на такую сделку. Это все выдумывают люди, которые совершенно не понимают, как устроен мир.
И тут я подумал, что однажды, двадцать лет назад, при мне предлагали подобную сделку. Это случилось в колледже, где я работал. Тамошние политики сразу же ее отвергли, возмущенные не меньше Роджера. Предложил ее человек, не знавший, «как устроен мир», человек циничный, способный в силу своего незнания видеть во всем только худшее.
Мы не задернули занавесей, и в открытые окна задувал легкий ветерок. Я высунулся в окно. Запах бензина, долетавший с Бейсуотер-роуд, смешивался с запахами весны. Для Лондона ночь была ясная, и повыше неоновой мглы, над деревьями парка, можно было разглядеть несколько звезд.
Я обернулся. Роджер, снова умиротворенный и довольный, растянулся на диване. Маргарет о чем-то спросила его. Он задумчиво ответил, что с решениями медлить нельзя. Кто знает, долго ли он пробудет у власти. Если он продержится десять лет, можно будет считать, что ему крупно повезло.
Озадачила меня не настойчивость, с какой Бродзинский домогался свидания с Роджером, а то, как внезапно он свои домогательства прекратил. Убедившись, что через меня толку не добьешься, он начал забрасывать письмами самого Роджера. Бродзинский просил принять его по делу исключительной важности. Он хотел объяснить, почему он не согласен с коллегами физиками. Его чрезвычайно беспокоила позиция, которую занял секретарь комиссии.
Все это было, конечно, неприятно, но министрам к неприятностям не привыкать. Встретиться с Бродзинским Роджер поручил Осбалдистону. Дуглас повел себя более осторожно и официально, чем я, и разговаривал с ним так, словно отвечал на запросы в парламенте: нет, министр еще не пришел к окончательному решению; в настоящее время он изучает как доклад большинства членов комиссии, так и доклад меньшинства в лице Бродзинского. На несколько дней Бродзинский как будто успокоился. Потом письма посыпались снова. И снова я сказал Роджеру, что не следует его недооценивать.
Но что он может сделать, спросил Роджер. Написать в «Таймс»? Поговорить с военным министром «теневого» кабинета? Тут мы застрахованы. У нас среди этих людей есть свои связи через Фрэнсиса Гетлифа — да и не только через него. Многие годы мы с Фрэнсисом стояли к лейбористам гораздо ближе, чем к коллегам Роджера. В самом деле, ну что может сделать Бродзинский? Возразить мне было нечего. Сначала после разговора в «Атенее» меня одолевала тревога. Теперь она как будто улеглась. Больше по привычке я снова сказал Роджеру, что ему все-таки следует поговорить с Бродзинским.
В четверг на той же неделе, что он обедал с премьером, Роджер был приглашен на вечер в Королевское общество. Назавтра он сказал мне, что минут пятнадцать разговаривал там с Бродзинским наедине.
Похоже было, что Роджер превзошел сам себя. В следующем письме Бродзинский написал, что он ни минуты не сомневался, что господин министр прекрасно все понимает. Если бы только они могли спокойно продолжить беседу, несомненно, все препятствия были бы устранены! Через несколько дней Роджер вежливо ответил ему. Ответ Бродзинского был получен с обратной почтой. Потом начались звонки по телефону: не выяснит ли секретарь, когда министру будет удобно его принять? Нельзя ли доложить министру, что Бродзинский у телефона? Нельзя ли соединить его непосредственно с министром?
И вдруг все это прекратилось. Ни телефонных звонков. Ни писем. Мы даже растерялись. Я принял посильные меры предосторожности. Мы знали, чьим покровительством он пользуется в министерстве авиации и в парламенте. Может быть, он стал нажимать там? Но нет, оказалось, в последнее время его там и не видели. Все было тихо и мирно, даже никаких сплетен на этот счет я не слышал.
Долготерпеливые молодые люди из секретариата Роджера вздохнули с облегчением. Слава богу, кажется, самому надоело, говорили они. За четыре месяца ни минуты покоя — и вдруг блаженное затишье. По их записям можно было установить, когда наступило затишье: во второй половине мая.
В те же дни мне понадобилось проверить, посланы ли приглашения некоторым лицам, представленным к наградам. К Бродзинскому это никакого отношения не имело, но я машинально подумал, что приглашение должно было быть отправлено и ему. Мне и в голову не пришло сопоставить эти две даты.
С наступлением лета все мы, единомышленники Роджера, стали проникаться все большей уверенностью в успехе. Составлялись первые черновики законопроекта. Дважды в неделю из Кембриджа приезжал Фрэнсис Гетлиф на совещания с Дугласом и Уолтером Льюком. Между ведомствами, возглавляемыми Дугласом и Роузом, шел оживленный обмен бумагами. Роджер распорядился, чтобы окончательный вариант законопроекта был у него на столе к августу. А тогда уж он выберет подходящий момент, чтобы опубликовать его. Я знал, что он хочет сделать это вскоре после рождества — в январе 1958 года.
Пока мы составляли черновик за черновиком, у Дианы Скидмор шли обычные летние приемы. В день закрытия Аскотских скачек она пригласила кое-кого — в том числе и нас — к себе на Саут-стрит. Она слышала, что приехал Дэвид Рубин: можно было подумать, будто у нее в доме стоит собственный телетайп, так хорошо она была осведомлена о приездах и отъездах важных визитеров из Америки. Она с ним не знакома, но он ведь выдающаяся личность? Да, подтвердил я, безусловно, Рубин личность выдающаяся.
— Приведите его с собой! — распорядилась Диана. Было время, когда в Бассете преобладали антисемитские настроения. Теперь хоть это изменилось.
Однако, когда в дождливый июньский вечер, часов в семь, мы с Маргарет и Дэвидом Рубином переступили порог гостиной Дианы, никаких других перемен я там не заметил. Голоса звучали все так же оживленно; шампанское лилось рекой; женщины были в сшитых специально по случаю скачек туалетах, мужчины — в жокейских костюмах. В гостиной было с десяток министров, несколько представителей оппозиции из более видных, много депутатов-консерваторов, кое-кто из противного лагеря.
Широко представлена была и денежная аристократия. Диана экспансивно приветствовала нас. Ну еще бы, конечно, она слышала, что Дэвид Рубин ведет переговоры с английскими учеными-атомщиками.
— С ними можно найти общий язык? — спросила она его. — Вы обязательно должны прийти и рассказать мне обо всем подробно. Я что-нибудь устрою на будущей неделе.
Она, как всегда, говорила тоном, не допускающим возражений, но, поскольку она ни минуты не сомневалась, что ей все дозволено, что именно ей принадлежит право гостеприимно открывать ему двери Англии, он тоже принял это как должное.
Отчего это, думал я иногда, хоть она так выставляет напоказ свое богатство, на нее редко обижаются? Даже когда она бесцеремонно вмешивается в дела политические?
Диану снова поглотил шумный, веселый людской водоворот. Когда я опять увидел ее, она стояла рядом с красивым архитектором и благоговейно внимала ему. Даже при жизни мужа, которого она нежно любила, она вечно металась от одного «guru»[20] к другому. Она ни минуты не сомневалась в своем праве поучать министров, но роль кроткой ученицы нравилась ей ничуть не меньше. И если другие видели в этом какое-то несоответствие, то сама она находила это вполне естественным, а чужое мнение ее мало интересовало.
Монти Кейв увел Маргарет в другую комнату. Сэммикинс что-то весело кричал издали Рубину. Я потолкался среди гостей и через полчаса снова очутился рядом с Рубином. Он задумчиво разглядывал толпу умными грустными глазами.
— Кажется, они немного оправились?
Он хотел сказать, что эти люди — по крайней мере некоторые, растерявшиеся было после суэцкой истории, — вновь обрели уверенность в себе. Рубин не хуже моего знал, что политические горести недолговечны. Память о них коротка — недели две, не больше. Что они по сравнению с новой любовной интрижкой, с новым назначением, даже — для многих из присутствующих — с радостным оживлением после удачной речи в парламенте!
— Ни в одной стране нет такого правящего класса, как у вас. Не знаю, на что они надеются, да они и сами этого не знают. А ведь по-прежнему уверены, что весь мир принадлежит им.
Мне очень нравился Рубин, я уважал его, но мне досадны были его неодобрительные слова об Англии. Не следует по этому сборищу судить обо всей стране, сказал я. Я родился в провинциальном городке, он — в Бруклине; разница небольшая. Он должен бы знать, что представляют собой мои однокашники… Рубин не дал мне договорить.
— Погодите, — сказал он с тонкой усмешкой. — Вы, Льюис, человек дальновидный, я знаю. Но вы так же самонадеянны, как и вся эта публика. — Он пожал плечами, глядя на гостей. — Вам чуждо все, что дорого им, но вы даже не отдаете себе отчета, как много вы от них переняли.
Приближалось время обеда, и толпа гостей начала редеть. Оставшиеся постепенно сошлись на середину гостиной. Там стояла Диана со своим архитектором, Сэммикинс с двумя весьма эффектными дамами, Маргарет с лордом Бриджуотером и еще несколько человек. Я присоединился к ним, как раз когда с другой стороны подошел Дэвид Рубин с женой Кейва, которая в виде исключения появилась сегодня с мужем. Это была пепельная блондинка с красивым лицом, в выражении которого было что-то холодное и деланное. Рубин заметно повеселел. Может, судьбы мира и представлялись ему в более мрачном свете, чем остальным присутствующим, но находить в этом мире известные утешения он умел.
В этой кучке гостей разговор уже замирал, и только Сэммикинс был еще полон жизни. Он громко хвастал, его больше обычного переполняла радость бытия. Не в пример Диане, которая на скачках в Аскоте проигралась, он выиграл. С непоследовательностью, свойственной людям богатым, Диана была этим угнетена. С непоследовательностью, свойственной людям материально стесненным (положение, в котором он был обречен пребывать до смерти отца), Сэммикинс ликовал. Он непременно хотел пригласить нас всех куда-нибудь. Он сиял, как человек, чьи финансовые затруднения разрешены раз и навсегда.
— Пока я учился в школе, — кричал он, — мой наставник твердил мне одно: «Держись подальше от скачек, Хаутон. Пропадешь!» — Увидев Дэвида Рубина, Сэммикинс еще повысил голос. — А вы что об этом скажете, профессор? Что вы скажете про такой совет? Не совсем à point[21], а?
Дэвиду Рубину не особенно понравилось обращение «профессор». Притом он не понял, на что, собственно, намекает Сэммикинс. Но он принял вызов:
— Боюсь, что не могу не согласиться с вашим другом…
— С моим наставником?
— Кто бы он ни был, он прав. Статистика подтверждает его правоту.
— Что ни говорите, профессор, а скачки вернее карт! Я доказал это на деле, черт возьми.
От его крика у Дэвида Рубина голова пошла кругом. А Сэммикинс продолжал уже не так воинственно:
— Насчет рулетки, профессор, я спорить не стану — тут я профан. А впрочем, знавал людей, которым рулетка приносила немалый доход.
Этого Рубин, как истый ученый, стерпеть не мог:
— Не может быть! Если играть в рулетку постоянно, то как бы ни играть, а не проиграться невозможно.
Он взял Сэммикинса под руку. Это было трогательное зрелище: Рубин — лауреат Нобелевской премии, блестящий теоретик, мыслитель, чуточку навеселе — пытается объяснить совершенно пьяному Сэммикинсу, убежденному в том, что открыл секрет обогащения, теорию вероятностей.
— На скачках играют одни простофили, — громко и безапелляционно объявила Диана четким и чуть отрывистым голосом. Она была слишком счастлива, чтобы затягивать светскую беседу. Впереди ее ждал обед с архитектором. И когда мы уже совсем собрались уходить, она лишь по обязанности упомянула о новом правительстве.
— Дела у них, кажется, пошли на лад, — сказала она.
Гул одобрения был ей ответом.
— Роджер молодец! — обратилась она ко мне. Мое мнение ее не интересовало, она и тут считала себя высшим авторитетом. — Реджи Коллингвуд очень хорошо о нем отзывается, — продолжала она. И когда мы были уже у двери, прибавила: — Да, Реджи говорит, он умеет слушать.
Это была добрая весть, и я ушел очень довольный. Слова Коллингвуда были справедливы, но в устах человека, до такой степени косноязычного, эта похвала одному из самых блестящих ораторов Лондона звучала по меньшей мере странно.
В сентябре, хотя парламент был распущен на каникулы, Роджер по-прежнему бывал в министерстве. Шел «сезон отпусков». Дуглас уехал куда-то отдыхать, не было в Лондоне и моего шефа Гектора Роуза. Тем не менее совещания у Роджера шли своим чередом, и на них я должен был присутствовать. Однажды Роджер деловито спросил, не смогу ли я немного задержаться. Ему нужно со мной поговорить.
Во время совещания он, по-видимому, был чем-то озабочен. Не сразу находил нужные слова, как бывает, когда человек устал и не в духе. Я не придал этому особого значения. Совещание шло как по маслу. На нем было довольно много незнакомых лиц — заместители министров, помощники министров, которые представляли свое начальство. Одно толковое выступление сменялось другим, дело успешно подвигалось вперед.
Подали чай — слабый, с молоком — и печенье. Роджер умело направлял ход заседания. Может, он и был утомлен, но здравый смысл не изменял ему. Он никого не подгонял, давал время найти правильное решение. В седьмом часу бумаги наконец были упрятаны в портфели. Роджер с привычной любезностью попрощался, поблагодарил всех, и мы остались вдвоем.
— Сошло неплохо, — сказал я.
Он ответил не сразу, словно ему нужно было собраться с мыслями, чтобы понять, о чем, собственно, я говорю. Потом он сказал:
— Да, неплохо.
Я встал, потянулся. Он остался в кресле. Посмотрел на меня безо всякого выражения и спросил:
— Пройдемся по парку, не возражаете?
Мы прошли по коридорам, спустились по каменной лестнице и через главный вход вышли на улицу. Пошли через парк вдоль озера; один из пеликанов при виде нас широко расправил крылья. Деревья поскрипывали на ветру; на траве лежали первые опавшие листья. Вечер был темный, с запада наползали низкие свинцовые тучи. С тех пор как мы вышли из его кабинета, Роджер не проронил ни слова. На минуту я совсем забыл о нем. Запахи воды, осеннего вечера наполнили меня смутным, но всепоглощающим чувством, печальным и отрадным, будто пробуждалось давнее, полустертое воспоминание: много лет назад, в этом же парке моя первая любовь, которой давно уже нет на свете, неласково сказала мне, что будет моей.
Мы медленно брели по дорожке. Нас обгоняли засидевшиеся на службе секретарши. Было так ветрено, что почти все скамейки у озера пустовали. Вдруг Роджер сказал:
— Посидим?
По озеру бежали игрушечные волны. Некоторое время мы сидели молча и смотрели на них, затем Роджер, не поворачивая головы, сказал ровным, безжизненным голосом:
— Возможно, нас ждут неприятности. Надеюсь, все обойдется, но может быть, и нет.
Я сразу возвратился на землю. Моя первая мысль была, что кто-то из его высоко- или низкопоставленных сторонников, Коллингвуд или кто-нибудь из рядовых членов парламента, пошел против него.
— Нет. Ничего такого. Ничего похожего.
Может, он не решается сообщить неприятную новость, которая касается меня? Я ничего не понимал и терялся в догадках. Но на мой вопрос он только покачал головой.
Теперь, когда дошло до дела, откровенность не давалась ему. Он неотрывно смотрел на воду. Наконец он сказал:
— У меня есть любовница.
В первое мгновение я удивился — и только.
— Мы были крайне осторожны. А теперь ей угрожают. Кто-то все-таки пронюхал.
— Кто же?
— По телефону… Незнакомый голос.
— По-вашему, это серьезно?
— Как знать.
— Что вас пугает?
Он ответил не сразу.
— Если это выйдет наружу, хорошего будет мало.
Я все еще не мог опомниться от удивления. Я-то считал, что он скорее счастлив в браке. Что это обычный для человека действия супружеский союз, удобный и прочный, в котором вовсе не обязательна всепоглощающая любовь. Тревога Роджера передалась и мне. Я с трудом сдерживал досаду, злость. Ну чего ему еще надо? — спрашивал я себя с простодушной нетерпимостью, совсем как могла бы спросить моя мать. Красивая жена, дети, дом полная чаша — для чего ему понадобилось рисковать? Ставить под удар и свои планы и мои? Я осуждал его, осуждал простодушно — как будто мне никогда не приходилось видеть людей в трудном положении, как будто и самому никогда не приходилось оступаться.
И в то же время я невольно сочувствовал ему — сочувствовал не умом, а скорее нутром. Как ни велика была его тревога, эта исповедь, очевидно, доставила ему какое-то удовольствие. Не то удовольствие, которое испытывают, скромно признаваясь в своих победах, натуры и более утонченные, — нет, это было чувство более глубокое, почти радость. Он по-прежнему неотрывно смотрел на озеро и не хотел встречаться со мной взглядом, а я думал, что вряд ли до этого он был близок со многими женщинами. Но он был человеком сильных чувств — и, вероятно, сильных страстей. Он сидел насупленный, думал о подстерегавших его опасностях и все же, казалось, был доволен тем, что с ним произошло, — доволен, как человек, понявший, что ему еще рано ставить крест на личной жизни. Я заставил себя задать ему деловой вопрос: велика ли вероятность, что все это откроется?
— Она нервничает. Раньше я никогда не видел, чтобы она так волновалась.
Я сказал, что, наверно, ей никогда еще не приходилось опасаться скандала, но ведь на такие случаи выработаны меры защиты. Нужно сходить к заслуживающему доверие опытному адвокату. И все ему рассказать.
— Разве у вас есть основания предполагать, что уже ходят сплетни? Я, например, ничего не слыхал.
Роджер покачал головой.
— Тогда заткнуть эту брешь, должно быть, не так уж трудно.
Он не ответил, не посмотрел на меня. Он сидел, уставившись вдаль. Понимая, что мои слова утешают его очень мало, я все-таки не удержался:
— Уверен, что все это можно уладить. Объясните ей. Но допустим, что ваши худшие опасения оправдаются и все выплывет наружу — это тоже еще не катастрофа. — Я хотел сказать, что в его кругу привыкли к скандалам и почище.
— Не обольщайтесь, — резко возразил Роджер, — не так это все просто.
Может, он чего-то не договаривает, подумал я. Может, она несовершеннолетняя?
— Тут есть что-нибудь из ряда вон выходящее? — спросил я. — Кто она такая?
Казалось, он не в силах был ответить. Он долго молчал, потом вдруг заговорил с таким жаром, что я даже опешил.
— Не важны поступки. Важно, кто их совершает. Вы знаете не хуже меня, что очень многие ждут только предлога, чтобы со мной разделаться. Вам не кажется, что это подходящий предлог?
— Но вы так и не ответили мне — что они могут использовать против вас?
— Англиканская церковь издавна установила такое правило: ты можешь сам впасть в ересь, и тебе это сойдет с рук, либо ты можешь проповедовать ересь — и это тоже сойдет тебе с рук, но, если ты вздумаешь заниматься тем и другим сразу, тебе этого не простят никогда.
Вдруг он вспылил. Резко, трезво, почти насмешливо он прибавил:
— Не забывайте, что я всегда был «не их круга». Если бы не это, мне сошли бы с рук грехи и похуже.
О каком «круге» шла речь?
О тесном, привилегированном круге Кейвов, Уиндемов, Коллингвудов, Бриджуотеров, друзей Дианы — о людях, которые, возможно, относились друг к другу и хуже, чем к Роджеру, но которые все были друг другу свои, а Роджера за своего не признавали.
— Да, — сказал я. — Вы всегда были среди них чужим. Вы, но не Кэро.
Я умышленно назвал ее. Наступило молчание. Затем он ответил на вопрос, которого я не задавал:
— Если это выйдет наружу, Кэро от меня не отвернется.
— Она не знает?
Он покачал головой, и вдруг у него вырвалось:
— Я не допущу, чтобы Кэро страдала.
Еще ни одно его слово за весь этот разговор не звучало с такой яростной силой. Быть может, он потому и говорил только об одной своей тревоге, которая все еще казалась мне не слишком обоснованной, грозящей его карьере, чтобы скрыть от самого себя иную тревогу. Какую вину чувствовал он за собой? Насколько запутался? И тут я, кажется, наконец понял, почему тогда в Бассете он так горячо вступился за Сэммикинса. Не только в наших глазах, но и в его собственных вспышка эта была неуместна и не свойственна ему. Да, это был поистине рыцарский поступок. И совершил он его ради Кэро. Но в своем рыцарстве он явно хватил через край. Тут был надрыв. Чрезмерное самоотречение человека, который всем жертвует ради жены, пытаясь искупить главное — то, что он ее не любит.
— Но Кэро в любом случае будет страдать, — сказал я.
Роджер не ответил.
— Вы не думаете оборвать эту связь?
— Мы ею слишком дорожим — и я, и… она. — Он так и не назвал имя этой женщины. Хотел назвать, но не решился.
— И вы не можете от нее отказаться?
— Нет, — сказал Роджер.
Но за всеми его тревогами скрывалось что-то еще. И радость, и что-то такое, что я всей кожей ощущал, но чему не мог подобрать названия. Какое-то суеверное чувство, какое-то прозрение.
Он откинулся на спинку скамьи, и больше я ничего от него не услышал.
Слева, над вершинами деревьев, светилось окно — возможно, окно одного из кабинетов в министерстве Роджера — желтый квадрат в вечерней тьме.
Наутро после нашего разговора с Роджером в парке мы с Маргарет сидели за завтраком. Из окна открывался вид на цветники в саду, прилегающем к Тайбернской церкви. Я взглянул через стол на жену — в халате, без косметики, свежая и бодрая, она казалась совсем молодой, Иногда я подтрунивал над ней — как это она умудряется выглядеть по утрам такой свежей. Вот я действительно легко просыпался, она же, пока не выпивала первую чашку чая, бывала обычно сонная и не в духе.
Однако в то утро она была не настолько сонной, чтобы не заметить моего настроения. Она сразу поняла, что меня что-то тревожит, и спросила, в чем дело. Я рассказал ей про Роджера. Я ни минуты не колебался: мы никогда ничего не скрывали друг от друга; мне хотелось с ней поделиться. С Роджером она не была так дружна, как я, да и с Кэро не слишком дружила, и я никак не ждал, что она примет все это так близко к сердцу. К моему изумлению, Маргарет густо покраснела, глаза ее стали еще голубее.
— Угораздило его! — пробормотала она.
— Ничего, как-нибудь выпутается… — Я хотел успокоить ее, но она возмущенно перебила:
— Он меня мало волнует. Я беспокоюсь о Кэро, — и прибавила: — а ты о ней, видно, не задумывался…
— Помимо нее, есть еще двое…
— Он поступил безобразно, а расхлебывать придется ей.
Обычно в вопросах нравственности Маргарет была так же либеральна, как я. Но сейчас она вспылила, да и я тоже начинал злиться. Чтобы не дать ссоре разгореться, я сказал примирительно, что и до Роджера люди нарушали супружескую верность — он не один такой на свете.
— Ты хочешь сказать, что я разбила чужую жизнь, когда ушла к тебе, — вспыхнула Маргарет. — Ты совершенно прав.
— Я совсем не то хотел сказать. — Я уже пожалел о необдуманных словах.
— Надеюсь. — Гнев ее погас, и она улыбнулась. — Ты же знаешь, я и сейчас поступила бы так же. Но гордиться мне тут нечем.
— Мне тоже.
— Ты никому не изменял. Потому-то и не могу так легко отнестись к измене Роджера.
— Ты говоришь, я не подумал о Кэро… — Снова мы спорили, снова были на грани ссоры. — Ну, а о нем ты подумала?
— Ты же сам сказал, он выпутается, ничего с ним не случится, — презрительно возразила она: в эту минуту участь Роджера нимало не трогала ее. — А ты только представь себе, что придется пережить ей, если они разойдутся. — Маргарет все сильнее горячилась. — Такой удар! Унижение! Потеря!
Я невольно подумал: Кэро была счастлива в браке и откровенно гордилась своим счастьем. Она много сделала для Роджера — быть может, слишком много? Что, если он так и не примирился ни с ее великодушием, ни с высокомерным отношением ее родных?
Да, конечно, все это верно. И все же, сказал я, как умел рассудительно, не надо делать из этого трагедии. Пусть даже она потеряет его — неужели она с этим не справится? Она еще молода, хороша. Не какая-нибудь кисейная барышня. И богата. Долго ли ей найти другого мужа?
— Уж очень у вас все просто получается, — сказала Маргарет.
— У кого это «у нас»?
— У него. И у тебя. — Глаза ее сверкнули. — Потерять его еще не самое страшное. Хотя и это достаточно скверно. Гораздо страшнее унижение.
Она продолжала:
— Ты всегда говорил, что Кэро очень мало считается с чужим мнением. Не больше, чем ее брат. Но ведь как раз люди, которые ни с кем не считаются, труднее всего переносят унижение. Оказаться в унизительном положении для них просто невыносимо.
Маргарет знает, о чем говорит, думал я. По своему характеру, по воспитанию она тоже не привыкла считаться с условностями. Она тоже жила по своим собственным правилам — пусть гораздо более утонченным, чем правила Кэро, но чувствовала себя такой же независимой. Вся ее родня, все их друзья в кругу высшей интеллигенции так же мало считались с чужим мнением, как и окружение Кэро — может быть, даже меньше. Маргарет знала, как непрочна такого рода независимость.
Она знала и нечто другое. Когда мы с ней только что поженились, на нее, случалось, находил страх — а что, если мы разойдемся? Сам я мог думать, что нашел свое счастье. Она же, зная меня, в глубине души была не столь уверена. Она понимала, что ей придется испытать, если ее опасения оправдаются, чего это ей будет стоить.
Сейчас, когда она узнала о Роджере и Кэро, давно забытые страхи с прежней силой нахлынули на нее. Внезапно я понял, почему наш спор перешел в ссору. Я перестал возражать. Перестал защищать Роджера. И, глядя ей в глаза, сказал:
— Нелегко дается гордость — а?
Для всех, кроме нас с Маргарет, это были пустые, ничего не значащие слова. Маргарет же они сказали, что я признаю свою вину, но что и она не без греха. И сразу все стало на свои места. Ссора погасла, раздражение прошло, и Маргарет улыбнулась мне через стол открытой, ясной улыбкой.
Однажды вечером, через несколько дней после того, как Роджер открылся мне, в моем служебном кабинете появилась секретарша Гектора Роуза: мистер Роуз свидетельствует мне свое почтение и спрашивает, не буду ли я так любезен зайти к нему. Пройдя по коридору десятка полтора шагов, отделявшие его кабинет от моего, я, как всегда, выслушал горячую благодарность за свой подвиг.
— Дорогой мой Льюис, как необыкновенно мило, что вы пришли!
Он заботливо — словно это был мой первый визит к нему — усадил меня в кресло подле стола, так что я мог любоваться деревьями в солнечных бликах за окном. Потом уселся сам и из-за хризантем одарил меня ослепительной и ничего не выражающей улыбкой. И тотчас заговорил о деле.
— Создается правительственная комиссия, — сказал он. — Под этим названием наши хозяева со своим всегдашним беспечным отношением к значению слов подразумевают нечто совсем иное. Как бы то ни было, она создается.
Эта комиссия займется некоторыми вопросами министерства, находящегося в ведении Роджера, и в первую очередь новым законопроектом. Председателем комиссии назначен Коллингвуд, в нее входят: сам Роджер, Кейв и глава нашего министерства. Кроме того, как теперь принято, еще целый ряд лиц будет посещать заседания от случая к случаю: министры, высшие чиновники Государственного управления, ученые, что и послужило поводом для ехидного замечания Роуза.
— Во всяком случае, — продолжал он, — приглашением побывать на некоторых из этих представлений, несомненно, осчастливят и нас с вами.
Еще минуту-другую педантичный Роуз рассуждал о расплывчатом стиле работы теперешнего руководства, но я прервал его:
— Что это значит?
— Само по себе — ничего! — Роуз сразу вернулся к делу. — Во всяком случае, ничего серьезного. Судя по составу комиссии, она создана с тем, чтобы укрепить положение мистера Куэйфа. Я слышал — причем из источников, по-моему, вполне достоверных, — что господин председатель (то есть Коллингвуд) в известных пределах поддерживает Куэйфа. Так что, по всей видимости, создание комиссии означает поддержку политического курса мистера Куэйфа и его единомышленников.
Он вызывал меня на разговор, но всегдашнее рассчитанное самообладание изменило ему. Видно было, что ему не по себе. Он скрестил руки на груди. Он не шевелился, а светлые глаза так и впивались в мои.
— Я понимаю скрытый смысл вашего вопроса, — отрывисто сказал он. — Не вполне уверен, но подозреваю, что ответить следует утвердительно. — И прибавил: — Очевидно, подозрение зародилось и у вас. Может быть, я и не прав, но считаю своим долгом предупредить вас: враги не дремлют.
— Какие у вас доказательства?
— Почти никаких. Ничего существенного. — Он замялся. — Да, пожалуй, я не имею права зарождать у вас тревогу в связи с такими пустяками.
Снова в его голосе почувствовалась неловкость. Можно было подумать, что он — как это ни странно — хочет оградить меня от чего-то.
— Вы хотите сказать, что это касается лично меня?
— Я не считаю себя вправе говорить об этом. Не стану тревожить вас понапрасну.
Сдвинуть его с этой позиции оказалось невозможно. Наконец он сказал:
— Но одно я все-таки вправе сообщить вам. Мне кажется, вам следовало бы предупредить ваших друзей, что им не мешало бы поторопиться со своими решениями. Мне кажется, что с течением времени оппозиция станет действовать энергичнее. Я бы сказал, что сейчас отнюдь не время мешкать. — Неторопливо, как закуривают сигарету, Роуз понюхал хризантему. — Признаться, я очень хотел бы знать, какие прогнозы на будущее у нашего друга Осбалдистона. У него редкостный дар чуять, куда дует ветер. Дар поистине бесценный. Конечно, он наш общий друг, но справедливость требует отметить, что этот дар отнюдь не был помехой его карьере.
Я не узнавал Гектора Роуза. Во-первых, он сказал мне — правда, «не буквально» (по его собственному выражению), но все же достаточно определенно, — что сам он поддерживает политику Куэйфа. Это было неожиданно. Я считал, что он — так же как Дуглас и другие его коллеги — с самого начала относился к ней с некоторым предубеждением. Очевидно, взвесив все трезво, он решил, что это разумный курс; кто-кто, а Роуз был на это вполне способен. А может, он все еще находился под впечатлением Суэцкого кризиса? Во всяком случае, это было неожиданно. Но еще неожиданней был его выпад против Дугласа.
Я знал Гектора Роуза уже лет двадцать. За все это время я ни разу не слышал, чтобы он осудил кого-то равного ему по чину. Осуждать-то он, наверно, осуждал, но привык держать свои мысли при себе. Многие годы я понимал, что он, скорее всего, не любит Дугласа и, уж наверно, ему завидует. И все же я был поражен — да и он сам, вероятно, тоже, — что он не сумел сдержаться.
Зазвонил телефон. Мне сообщили, что у меня в кабинете сидит Фрэнсис Гетлиф. Услышав об этом, Роуз сказал:
— Может быть, он согласится уделить мне пять минут?
Я попросил пригласить Гетлифа к нему, и тут Роуз вторично за этот вечер посмотрел на меня так, словно колебался: сказать или нет.
— У вас ведь будет возможность поговорить с ним потом? — спросил он.
— Думаю, что да, — ответил я.
— В таком случае я был бы вам признателен, если бы вы передали ему вкратце то, что я только что вам сказал.
— Значит, вы считаете, что надвигаются неприятности?
— Всегда лучше быть к ним подготовленным — вам не кажется?
— В том числе неприятности и личного характера?
— Ну, так далеко я заходить не собирался…
Не собирался, однако хотел, чтобы Фрэнсис Гетлиф знал, чего можно ждать, только не хотел сам говорить ему об этом.
Когда Фрэнсис вошел в комнату, Роуз встретил его с любезностью настолько преувеличенной, что казалось — он передразнивает самого себя.
— Дорогой сэр Фрэнсис, вот уж поистине нечаянная радость! Я и не мечтал о таком удовольствии…
Он поминутно величал Гетлифа «сэр Фрэнсис». А Фрэнсис, и сам склонный к церемонности, называл его не иначе как «господин непременный секретарь». Прямо испанцы XVII века, нетерпеливо думал я, хотя мне пора было привыкнуть к этой их слабости, да и к тому же я был несправедлив. Никакие они были не испанцы, а самые обыкновенные англичане — государственные чиновники середины XX столетия. И они в самом деле уважали друг друга. Фрэнсис был куда больше по душе Роузу, чем я.
Роуз нас не задержал. Он спросил Фрэнсиса, доволен ли тот деятельностью комиссии ученых. Доволен, ответил Фрэнсис. А согласится ли он, если дело дойдет до открытых разногласий («И вы, конечно, сами понимаете, что совсем даром вам это не пройдет»), согласится ли он поддержать решение ученых силой своего авторитета?
— Да, — сказал Фрэнсис и прибавил: — А как же иначе?
Последовали благодарности, обмен любезностями, слова прощанья и снова благодарности и любезности. Вскоре мы с Фрэнсисом уже шли через парк к лестнице герцога Йоркского.
— В честь чего это он? — спросил Фрэнсис.
— Он давал тебе понять, что готовится грандиозный скандал.
— Так ведь мы на это шли.
— Похоже, что все обернется хуже, чем мы предполагали. — Я повторил то, что слышал от Роуза, и прибавил: — Он может кого угодно довести до белого каления своими намеками и недомолвками, но все же мне стало ясно, что на этот раз мишенью буду я.
На траве под солнцем расположились парочки. Фрэнсис шел раздраженный, озабоченный. Он сказал, что скорее все обрушится на него.
— Послушай, — заметил я, — никто не любит сообщать дурные вести, но, хоть Роуз ничего определенного не сказал, мне кажется, что он ждет дурного.
— До чего мне все это надоело, — сказал Фрэнсис.
Несколько шагов мы прошли в молчании, затем он продолжал:
— Хоть бы нам удалось довести это дело до конца, а там я выйду из игры. Хватит с меня!
Он заговорил о делах международных. Что я о них думаю? Логически рассуждая, иначе оценить положение невозможно. Посмотреть ли с точки зрения технической или военной — все указывает на то, что надежда сохранить мир становится все более реальной. Логически рассуждая, это так. Я с этим согласен. Но вот, пожалуйста, едва только Куэйф и несколько ученых попытались перейти от слов к делу — и на них уже готовы обрушиться все громы и молнии.
— Иной раз поневоле думаешь, что люди так и не опомнятся вовремя. Я не хочу сказать, что люди злы. Я даже не хочу сказать, что они глупы. Но все мы — пассажиры сумасшедшего автобуса и согласны только в одном: как бы не подпустить кого-то к рулю.
Мы поднимались по лестнице.
— Мне нужен совет, Льюис, — вдруг резко сказал Фрэнсис.
Я испугался — уж не решил ли он отстраниться? Однако он сказал:
— Просто не представляю, как быть с Пенелопой и этим молодым человеком.
Он стал еще тревожней, еще угрюмей. Пока мы шли через парк, его — человека, который лучше, чем кто-либо, знал, чем грозит грядущая война, — одолевали мрачные мысли об этой войне. А теперь он заговорил так, словно его только одно и беспокоило — судьба дочери. Он говорил точь-в-точь как англичанин времен царствования королевы Виктории, которому будущее представляется ясным и безмятежным и у которого одна забота — получше выдать замуж дочь и обеспечить внуков.
Он должен встретиться с Пенелопой в дамской гостиной «Атенея». Не пойду ли я с ним? Все-таки ему поддержка! Он понятия не имеет, что там у них происходит и что она задумала. Возможно, они с Артуром тайно обручены и даже строят планы насчет свадьбы. Но летом Артур уехал к себе в Америку. Что это — ссора? Фрэнсис ничего не знал.
Не знал он также, близка ли она с Артуром. Но этого вопроса он не коснулся: как-никак она была его дочь, и, говоря о ней, мы проявляли гораздо больше щепетильности, чем если бы обсуждали поведение любой другой девушки. Но сам я считал, что это вполне возможно.
Мы сидели в гостиной, поджидая Пенелопу. Никогда еще я не видел Фрэнсиса таким озадаченным. И он, и жена его совсем растерялись. Пенелопа была упрямее их обоих и не привыкла объяснять свои поступки. К наукам у нее вкуса не было, окончила она всего лишь какие-то секретарские курсы, и ученые — друзья отца интересовали ее не больше, чем индейцы с Амазонки. Теперь, однако, она решила признать их существование. Она сообразила, что кое-кто из них живет в Соединенных Штатах и, уж конечно, кого-нибудь можно будет уговорить взять ее на работу.
— Нужно положить этому конец, — заявил Фрэнсис. — Я не допущу, чтобы она уехала.
Он сказал это с решимостью короля Лира в бурю и почти столь же убедительно. Он уже заказал бутылку шампанского, и вид у него был такой, точно он готовился умиротворить взбалмошную возлюбленную.
Наконец в гостиную влетела Пенелопа — раскрасневшаяся, красивая, сердитая.
— Я думала, вы в двенадцатой комнате, — сказала она, глядя на нас в упор, будто мы виноваты в ее ошибке.
— Выходит, что ты думала неверно, — ответил я.
— Но мы всегда встречались в двенадцатой.
— Никогда!
— Но я же прекрасно помню, что приходила в двенадцатую. — Она упрямо стояла на своем, и вид у нее был страшно надутый.
— Значит, или у тебя плохая память, или прежде ты ходила не туда, куда нужно.
Она вдруг перестала хмуриться и просияла улыбкой. И сразу же мне стало понятно, что находят в ней Артур и другие.
С жадностью здоровой молодости она выпила подряд два бокала шампанского.
Фрэнсис разговаривал с ней учтиво, но несколько натянуто, почти как с Гектором Роузом. Он сказал ей, что пригласил к обеду одного ученого из Оксфорда.
— А сколько ему лет? — Пенелопа выпрямилась.
— Лет сорок семь — сорок восемь.
Она снова откинулась на спинку кресла.
— Если бы ты увидела его, — заметил я, — ты бы сразу побежала наряжаться в новое платье.
— Вот уж нет! — Но тут ее осенило. — А у него есть знакомые в Америке?
— Причем тут Америка? — спросил я, пытаясь прийти на помощь Фрэнсису.
— Да я собираюсь туда осенью или будущей весной.
Фрэнсис откашлялся. И, набравшись духу, сказал:
— Извини меня, Пэнни, но я предпочел бы, чтобы ты выбросила это из головы.
— Почему?
— Потому что это вряд ли осуществимо.
Фрэнсис решил взять быка за рога.
— Дело вовсе не в том, что мы не могли бы найти тебе там службу. Наверно, могли бы…
— Так за чем же остановка? — обрадовалась Пэнни.
— Не в работе дело. Неужели ты сама не понимаешь?
Фрэнсис помолчал, потом снова пошел в наступление.
— Разве ты не понимаешь, что мы не можем позволить тебе вешаться на шею этому Плимптону?
— А почему бы нет?
Пенелопа с наслаждением потянулась, лицо у нее стало безмятежное, словно на сегодня она уже высказала все, что хотела. Фрэнсис продолжал еще что-то говорить, но она будто и не слышала. Неужели она не понимает, что родители не могут ей этого позволить? Не понимает, что у них есть обязательства по отношению к ней?
И вдруг он заговорил мягче, с еще большим смущением:
— Все это достаточно плохо, но есть кое-что и похуже.
На этот раз она отозвалась:
— А что именно?
— Вот что, девочка, я не буду тебя спрашивать, какие чувства ты питаешь к этому молодому… к Артуру… или он к тебе. Не думаю, чтобы кто-нибудь из нас имел право задавать тебе подобные вопросы.
Пенелопа смотрела на него своими прекрасными серыми глазами, лицо ее оставалось непроницаемым.
— Допустим, ты любишь его, но что-то в ваших отношениях вдруг разладилось. Вы оба так молоды, это вполне возможно. Так вот, если ты уедешь к нему и вдруг останешься одна… Мне страшно подумать, что ты можешь подвергнуться такому риску.
Пенелопа загадочно улыбнулась.
— Когда я поеду в Америку, я, может быть, вообще не встречусь там с Артуром, — сказала она.
Сентябрь еще не кончился. Как-то утром у меня на столе зазвонил телефон. Моя секретарша сообщила, что какая-то дама, по имени Элен Смит, хочет непременно говорить со мной. Имя это ровно ничего мне не объяснило. А какое у нее дело? Она отказывается сказать, ответила секретарша. Я заколебался. Никогда не знаешь, на что можно нарваться в таких случаях. Но потом сказал: «Ладно, соедините меня с ней».
— Меня зовут Элен Смит… — Голос был живой, интеллигентный. — Мы с вами однажды встречались.
— Вот как? — сказал я, но ничего не припомнил.
— Насколько я знаю, Роджер… Роджер Куэйф… говорил вам обо мне.
Тут я понял.
— Он позволил мне самой поговорить с вами, — продолжала она. — Вы не возражаете?
Может быть, я заеду к ней как-нибудь вечером — днем она на службе. Это ведь лучше, чем вести разговор по телефону, не так ли? Ей неприятно быть навязчивой, но она очень обеспокоена. Она надеется, что это меня не слишком обременит.
Голос был настойчивый, взволнованный, энергичный. Но совершенно мне незнакомый. По дороге на Эбери-стрит, где она жила, я подумал, что отсюда до парламента рукой подать: случайность ли это? Но кто же она? Замужняя женщина, одинокая? Я не знал о ней ровно ничего.
Когда она открыла мне дверь, я сразу подумал о пошлой иронии судьбы. Лицо знакомое — только где же я ее видел? Пожимая мне руку, она смотрела и застенчиво и строго. Невысокого роста, тоненькая, но отнюдь не хрупкая, с темными волосами. В белом свитере и черной юбке. Она была не моложе Кэро. И рядом с Кэро — нашей блистательной и самоуверенной Кэро — сильно проигрывала. И тут, очень кстати, мне вспомнился случай, совсем не связанный с ней: я вспомнил, как в гостиной на Лорд-Норт-стрит Кэро, покатываясь со смеху, говорила, что женам следует бояться не сногсшибательных красавиц, а тихих сереньких мышек. Вот уж действительно шутка судьбы — вспомнить об этом, проходя за Элен Смит в ее нарядную маленькую гостиную. Я так и не мог сообразить, кто же она и где мы встречались.
Она налила мне виски и удобно, с ногами, устроилась на диване. Стаканы стояли на низеньком столике перед нами.
— С вашей стороны очень мило, что вы пришли, — сказала она.
— Какие пустяки! — ответил я, пожалуй, излишне бодро.
— Пустяки ли? — Она посмотрела на меня. На миг перед моим мысленным взором возникли глаза Кэро: большие, дерзкие, наивные. Глубоко посаженные глаза Элен дерзкими не были, но они были пытливее и проницательнее. Больше я не сравнивал. Я приглядывался к ней: не красавица, даже не хорошенькая, но лицо тонкое и изящное. Эта тонкость и одухотворенность особенно поражали по контрасту с широкими, прямыми плечами. Она улыбнулась мне застенчивой и искренней улыбкой.
— Мне ужасно неловко, — сказала она.
И вдруг я вспомнил — быть может, потому, что пальцы коснулись холодного стакана — посольство в Риджент-парке, вечер Суэцкого кризиса… Жена Дж. С. Смита!
Так вот кто она такая! Да, получалось действительно неловко, хотя она имела в виду совсем не то. Смит — племянник Коллингвуда! О нем говорили, что это фанатик, одержимый; мне приходилось читать его статьи и речи: в них чувствовался непонятный яростный вызов. Была какая-то глухая злоба в его подходе к историческим событиям и политике, и тем не менее я знал молодых консерваторов, которые буквально боготворили его. Жена Дж. С. Смита! Да, неловко! Я сказал что-то невнятное, вроде того, что не надо мучить себя.
На этот раз ее улыбка была просто ослепительна.
— Это, знаете ли, легче сказать, чем сделать.
Чтобы как-то разрядить атмосферу, я спросил, чем она занималась сегодня. Она ответила, что была на службе. Оказалось, она работает в справочной библиотеке. Мы называли общих знакомых — среди них оказался лорд Лафкин. Я сказал, что когда-то работал у него.
— Уверена, что вам это пошло на пользу, — сказала она не без ехидства.
Хоть она и волновалась, но довольно скоро овладела собой и стала оживлена и разговорчива. Не забывала она и своих обязанностей хозяйки: налила мне еще виски, открыла сигаретницу.
— Я вовсе не мучаюсь из-за наших с ним отношений, — начала она. — Надеюсь, вы верите мне? — И продолжала: — Я счастлива. Никогда в жизни не была так счастлива. Мне кажется, и он счастлив. Это звучит до безобразия самонадеянно, но мне кажется, он тоже счастлив.
Нисколько она не самонадеянна, подумал я, будь она самонадеянна, ей было бы куда легче.
Элен говорила так откровенно, что я смог последовать ее примеру. Я спросил, где ее муж. Что у них произошло?
Она покачала головой.
— Я должна рассказать вам. Это звучит чудовищно. Если бы я узнала такое про другую женщину, я не подала бы ей руки. Да, конечно…
Кроме Роджера, сказала она, только родители мужа знают, что с ним. Это должно оставаться тайной. И она добавила глухо и жестко: «Он в доме для умалишенных».
Неизвестно, поправится ли он когда-нибудь. Избирателям сообщили, что он болен и, возможно, не выставит свою кандидатуру на следующих выборах.
— Это надвигалось давно. Да! И меня это не остановило. Я поняла, что передо мной счастье, и ухватилась за него обеими руками. — Она посмотрела на меня искренними, виноватыми и строгими глазами. — Я вовсе не хочу оправдываться, но можете мне поверить: пусть это кажется предательством, но, если бы не его душевная болезнь, я бы давно оставила его. Я пыталась ему помочь. Если бы не это, я ушла бы от него еще до того, как появился Роджер. — В ее горькой улыбке не было снисхождения к себе. — Когда женщина влюбляется сначала в человека, которого не переносит, а потом в такого, за которого не может выйти замуж, — должно быть, с ней что-то неладно, вам не кажется?
— А может, это просто невезенье?
— Нет, тут дело не в одном невезении. — И она сказала просто: — Только, знаете, сейчас я вовсе не чувствую, что со мной что-то неладное. Вы ведь понимаете меня?
Она громко рассмеялась. Трудно было не заметить в ней нежности, душевного жара, умения быть счастливой. И все же мне показалось, что такая жизнь не для нее. Я знал в Лондоне многих женщин, которые припеваючи жили по-холостяцки в таких же квартирках (и притом не столь нарядных и дорогих). Многие, так же как она, возвращаясь со службы, наводили уют в своих гнездышках, поджидали своих мужчин. Некоторые смотрели на это спокойно — легко сходились, легко расходились. Некоторым даже приятно щекотала нервы необходимость сохранять тайну, нравилось сидеть за задернутыми шторами, в одиночестве и прислушиваться, когда же стукнет наконец дверца лифта… Глядя на Элен, я не сомневался, что, хоть она и решилась жить, скрываясь и прячась, раз иного выхода не было, ей приходилось дорого платить за свое счастье — может быть, дороже, чем она сама сознавала.
Я спросил, давно ли они вместе.
— Три года, — ответила она.
Я не мог поверить своим ушам. Три года! И все это время мы были близко знакомы с Роджером. Я почувствовал укол самолюбия — как же это я ничего не заметил!
Мы помолчали. Она испытующе смотрела на меня своими синими, до боли честными глазами. Потом сказала:
— Я хочу задать вам один вопрос. Очень серьезный.
— Да?
— Я должна оставить его?
Я ответил не сразу:
— Можно ли об этом спрашивать?
— А разве нельзя?
— И вы могли бы его оставить?
Она не отвела глаз. Помолчала немного. Потом сказала:
— Я просто не могу причинить ему зло. Нам всегда было хорошо вместе. То, что он нужен мне, само собой понятно, только не так уж это все у нас односторонне. Не знаю почему, но иной раз мне кажется, что я тоже нужна ему. — Она говорила просто, раздумчиво и вдруг не выдержала: — Во всяком случае, если он уйдет от меня, моя жизнь кончена.
Голос ее зазвенел, на глаза навернулись слезы. Порывисто, как девчонка, она размазала их пальцами по щекам. Всхлипнула и, взяв себя в руки, продолжала уже тверже:
— И все равно причинить ему зло я не могу. Вы понимаете?
— Кажется, понимаю.
— Я верю, что он делает важное дело. И вы тоже в это верите. Правда? — Элен сказала, что она «ничего не смыслит в политике», но она была умна и проницательна. Она понимала, в чем сила Роджера и в чем его слабость.
Она тонко улыбнулась:
— Я ведь говорю с вами не кривя душой. Я не из тех, кто способен на красивые жесты. Конечно же, я не могу причинить ему зло. Загубить его карьеру было бы для меня ужасно. Ведь это значит загубить ему жизнь. А это было бы для меня ужасно, потому что я эгоистка. Ведь если наша связь повредит ему в глазах общества, он по-настоящему никогда мне этого не простит. Вы согласны?
Странная у нее была манера — задавать мне вопросы, вопросы о себе самой, на которые я не мог ответить, потому что слишком мало ее знал. В устах другой женщины это звучало бы как попытка привлечь к себе внимание: «Смотрите на меня, какая я!» — могло показаться первым шагом к сближению, к флирту. Но как мужчина я для нее не существовал — она ждала от меня помощи, только и всего. Таким способом она не то что поверяла мне свои тайны, но как бы вводила в курс дела, чтобы при случае я мог оказаться ей полезен.
Я ответил уклончиво.
— Не простил бы, — уверенно сказала она. — Это был бы конец! — И прибавила спокойно, рассудительно, чуть ли не насмешливо: — Выходит, как ни кинь, а все клин.
Мне хотелось ее утешить. Я сказал, что могу помочь ей только одним — практическим советом. Что, собственно, происходит? Была ли она у адвоката?
Предпринимала ли еще какие-нибудь шаги?
До сих пор она, в сущности, мне ничего не сказала, видимо побаиваясь начать этот разговор. Впрочем, так ли? Побаивалась-то побаивалась, однако ей нельзя было отказать в решительности и смелости. Ведь она за тем и пригласила меня, чтобы поговорить о деле. И потом, после стольких лет молчания ей, конечно, хотелось излить душу. Всякому человеку приятно немного похвастаться, даже ей — хотя она отнюдь не страдала самомнением, — а, может, ей больше других.
Факты мало что прояснили. Да, к адвокату она обращалась. Он устроил, чтобы за телефонными звонками к ней проследили. Два-три раза удалось перехватить тот голос. Но звонили всякий раз из автомата, так что установить личность, конечно, невозможно. Голос всегда один и тот же? Да! А каков он? Да не совсем нашего круга, сказала Элен, точь-в-точь как сказала бы миссис Хеннекер, как могла сказать только англичанка. Грубый? Нет, нисколько, скорее интеллигентный. Говорил гадости? Вовсе нет. Просто говорил, что ее связь с Роджером известна, перечислял, в какие вечера Роджер бывал у нее, советовал предупредить Роджера, чтоб поостерегся.
После того как телефонные разговоры были взяты под контроль, она получила два анонимных письма. Вот из-за этого она и попросила меня зайти к ней сегодня, сказала она, когда мне было уже пора уходить. Да, она показывала их адвокату. Теперь она разложила их на столике, на котором стояли наши стаканы.
Анонимных писем я не выношу. В свое время я и сам из-за них натерпелся. Я до сих пор не могу унять нервную дрожь при виде теснящихся друг к другу букв, выведенных рукой маньяка, писем, в которых все дышит расстроенной психикой, ищущим выхода безумием, злобой, которая ранит исподтишка, ненавистью, пульсирующей в пустых комнатах. Но эти письма были необычные. Написаны совершенно нормальным размашистым почерком на хорошей белой бумаге. Вежливые, деловитые. Известно, говорилось в них, что Роджер посещал ее между пятью и семью часами вечера в такие-то и такие-то дни. («Все точно?» — спросил я. «Совершенно точно!» — ответила Элен.) Пишущий эти строки располагает документами, подтверждающими их связь. («Это возможно?» — «К сожалению, мы переписывались».) Если Роджер намерен оставаться на виду, эти сведения — как ни прискорбно — придется предать гласности. Вот и все, что было в этих письмах.
— Кто это? — воскликнула Элен. — Сумасшедший?
— Разве похоже на то? — медленно сказал я.
— Может, этот человек просто ненавидит нас? Его или меня?
— Хорошо, если бы так…
— То есть?..
— Мне кажется, за этим скрыт точный расчет…
— Это как-то связано с политической деятельностью Роджера? — Ее лицо гневно вспыхнуло. — Я этого и опасалась. Какая подлость!
Я был рад, что она рассердилась, а не пала духом. Я сказал, что хотел бы взять письма с собой. У меня есть знакомые в Службе безопасности, пояснил я. На их скромность вполне можно положиться. С такими делами они справляются мастерски. Если кто и может выяснить, что это за человек или кто за ним стоит, так только они.
Возможность действовать несколько успокоила Элен, поскольку она была человеком действия. Блестя глазами, она заставила меня перед уходом выпить еще виски. Она оживилась, голос ее впервые за весь вечер звучал почти весело, но вдруг она помрачнела и ни с того ни с сего спросила:
— Вы, конечно, с ней знакомы?
Она порывисто поднялась с дивана, повернулась ко мне спиной и стала поправлять цветы в вазе — казалось, ей хочется поговорить о Кэро, но она боится, что это будет слишком мучительно.
— Да, знаком.
Элен внимательно посмотрела на меня.
— Я хотела спросить вас, какая она… А впрочем, неважно…
Когда мы прощались у лифта, она взглянула на меня доверчиво, так мне показалось. Но тотчас лицо стало опять такое, как в первую минуту встречи: застенчивое и строгое.
Бассет в октябре, за неделю до очередной сессии парламента: въездная аллея, засыпанная опавшими листьями, застывший в воздухе дымок над крышей сторожки, пылающий закат, свет, льющийся из окон, подносы с бокалами в полном цветов холле. Прямо пастораль, нарочно задуманная, чтобы показать, как счастливы здесь люди, или чтобы привлечь новое пополнение в ряды политических деятелей.
Даже и непостороннему картина показалась бы на редкость благополучной.
И за обедом все выглядело на редкость благополучно. Коллингвуд — молчаливый и величественный, как монумент, — сидел справа от Дианы; Роджер, который удостоился чести сидеть по левую руку от нее, тоже казался совершенно спокойным и вполне на месте. Кэро, оживленная, искрящаяся весельем, обменивалась с ним и с Дианой какими-то знаками. Сосед Кэро — член «теневого» лейбористского кабинета — поддразнивал ее с таким видом, словно и он чувствовал себя за этим столом так же легко и свободно, как все; впрочем, так оно и было. Это был красивый, обходительный человек по имени Бэрнет — сосед Дианы, которого она пригласила к обеду. Артур Плимптон сидел между моей женой и очень хорошенькой девушкой, Гермионой Фокс, родственницей Кэро. Не требовалось большой проницательности, чтобы догадаться, что это было уловкой, с помощью которой Диана пыталась обезвредить Пенелопу Гетлиф. Артур, который приехал в Англию на неделю, держался и дерзко, и неуверенно и очень старался не привлекать нашего с Маргарет внимания.
Но был за столом один человек, которому светская непринужденность давалась с большим трудом. Жена Монти Кейва бросила-таки его. Все считали это счастливым избавлением — все, кроме него самого! Получив ее прощальное письмо, он, как всегда, отправился утром в министерство и занялся работой. Произошло это три дня назад. Сейчас он сидел за столом, и его толстое, умное и хитрое лицо не выражало ничего, кроме любезной готовности слушать собеседника, и самая мысль, что такой выдержанный человек способен страдать и мог совсем недавно даже желать смерти, казалась нелепой.
Самообладание у него было сверхъестественное. Глядя на него, миссис Хеннекер даже не догадывалась, что с ним произошло.
Когда в этот тихий, погожий, как в идиллии, вечер мы с Маргарет переступили порог дома, миссис Хеннекер уже подстерегала меня в холле. Не успел я оглядеться, не успел обменяться несколькими словами с Дианой, как миссис Хеннекер была рядом со мной. Она дождалась, чтобы Диана с Маргарет занялись разговором, и тотчас сказала, глядя на меня своими блестящими, глупыми, самонадеянными глазами:
— Сейчас я вам кое-что покажу.
Да, возмездие настигло меня. Она вчерне закончила «Жизнеописание» — как она упорно называла биографию мужа. Спасения не было. Мне пришлось объяснить Маргарет, в чем дело; та фыркнула, но сразу же состроила постную физиономию и сурово сказала, что мне очень посчастливилось — не каждому дано присутствовать при рождении шедевра. Я последовал за миссис Хеннекер в библиотеку. Может, я предпочитаю, чтобы она прочла мне рукопись вслух? Нет, лучше не надо. На лице ее отразилось разочарование. Она вплотную придвинула ко мне свое кресло и, пока я читал, неотрывно следила за мной. К моему ужасу, повесть оказалась несравненно лучше, чем я ожидал. Когда она писала, она не разбрасывалась, не злобствовала — просто писала. Это еще можно было предположить, но чего я никак не предполагал — это что они с мужем обожали друг друга. Ей же их чувство показалось совершенно естественным, и это не могло не сказаться на ее повествовании.
Я стал объяснять ей, что у нее получился настоящий роман — в книге есть все, что делает ее интересной. Так что не нужно ей подчеркивать несправедливости, которые — как ей кажется — он претерпел, не надо рассуждать о том, как с ним должны были бы поступить. Я не стал говорить — хотя, может, и следовало, — что, если она хочет представить нам его столь же любящим мужем, как Роберт Браунинг, не слишком разумно уверять нас, будто как боевой командир он мог сравниться с Нельсоном, как морской стратег почти не уступал Мэхану, а как мыслитель соперничал с Эйнштейном.
Я говорил — во всяком случае, старался говорить — очень мягко. Миссис Хеннекер помрачнела; она уставилась на меня неподвижным взглядом. Скоро обед, сказал я, у нас остается всего четверть часа на переодевание. Миссис Хеннекер величественно кивнула. Она не поблагодарила меня за советы, никак на них не отозвалась.
За обеденным столом она все еще была мрачна. Она была так занята своими мыслями, что не обменялась со мной ни словом. Артур, который знал подход к пожилым дамам, попробовал занять ее разговором, но успеха тоже не имел. Наконец, после рыбы, она не выдержала и, обращаясь не ко мне и не к Артуру, а ко всем вообще, провозгласила:
— Должно быть, я очень старомодна.
Она изрекла это так громко и так грозно, что все стихли.
— В чем дело, Кэт? — весело, как ни в чем не бывало спросила Диана.
— По-моему, браки должны быть счастливыми. Я была счастлива с мужем и не вижу, зачем это скрывать. Но вот мой сосед… — она говорила обо мне, и в голосе ее звучало нескрываемое отвращение, — утверждает, что мне лучше об этом помалкивать.
На минуту я обозлился. Давай после этого литературные советы. Теперь уже ни ее и ни кого-либо другого не убедишь, что говорил я как раз обратное.
Однако и она была обозлена. Ей уже ни до кого не было дела.
— Неужели в наши дни брак отжил свое?
За столом все затихли. Роджер знал, в каком состоянии Монти. Знала и Кэро. И Маргарет знала. Я не удержался и посмотрел в его сторону. И не я один — в наступившей растерянной тишине почти все взгляды обратились к Монти. Он сидел, глядя в пространство пустыми, широко раскрытыми глазами, приоткрыв рот; лицо сейчас уже не казалось умным, в нем появилось что-то ребяческое, простодушно-глуповатое.
Молчание прервала Кэро. Она густо покраснела.
— Все мы стараемся по мере сил, черт возьми! — воскликнула она с вызовом в голосе.
Она начала поддразнивать нас с Маргарет, потому что для нас обоих это был уже второй брак; посмеялась над Артуром и Гермионой Фокс — у них еще все впереди, только, вероятно, они преуспеют не лучше нашего.
Артур неестественно засмеялся. Будь Кэро его сверстницей, уж она бы знала, почему он так старательно увертывается от брачных уз — она бы непременно допыталась. Ей бы он признался! Проглянувшая в их взглядах взаимная симпатия несколько разрядила напряженную атмосферу.
Только лицо Монти Кейва сохраняло еще несколько секунд странное простодушно-глуповатое выражение. Потом и он, и все мы овладели собой.
За одним исключением, которое заставило нас с Маргарет призадуматься: у Дианы — хозяйки дома, восседавшей во главе стола, — вдруг подозрительно заблестели глаза. И когда она давала нам наставления, сколько времени мы можем провести за портвейном, ей на глаза снова навернулись слезы. Потом, уже в спальне, мы с Маргарет заговорили об этом. Правда, после обеда Диана держалась как обычно, забавно сочетая в себе Бекки Шарп и бравого батальонного командира, у которого все солдаты ходят по струнке. Считалось, что ее брак со Скидмором был на редкость счастливый. Не потому ли она и плакала сегодня?
Наутро, встретив меня в холле, Диана сказала, что устала и на охоту не пойдет. Впервые я видел, что ей изменила бодрость. Но Диана оставалась Дианой: она не могла не командовать. Я не охотник, мне, по всей вероятности, будет скучно, но все равно я должен вместо нее составить компанию Монти Кейву.
— Не годится сейчас оставлять его одного, — сказала Диана. Сказано это было очень просто, словно мимоходом и по-доброму. Тут и в самом деле была доброта, но не так это было просто: Диана опасалась, как бы он не вздумал покончить с собой.
Вскоре, разделившись на группы, мы двинулись в путь. Реджи Коллингвуд, Кэро и Роджер пошли вместе по золотящимся полям. Среди немногих развлечений, которые признавал Коллингвуд, охота стояла на первом месте. Он одобрял Роджера за то, что и тот не прочь поохотиться. Сам же Роджер, который пристрастился к такого рода забавам только после того, как женился на Кэро, шел вразвалку между женой и Коллингвудом с естественной непринужденностью сановника начала века.
Мы с Монти подались влево. Когда я заговаривал с ним, он отвечал вполне приветливо, но и только. По сравнению с теми тремя мы шли, как на похоронах. Вдруг за нами послышались мягкие торопливые шаги. Я оглянулся. Нас догонял Артур Плимптон, одетый так же не по-охотничьи, как и я, но с ружьем. Я не понимал, почему он пожертвовал обществом хорошенькой девушки, но обрадовался ему. Возможно, он последовал за нами просто по доброте душевной. Он был далеко не глуп и, проведя сутки в Бассете, конечно, не мог не услышать про жену Монти.
— Вы любите охоту, сэр? — весело спросил он Кейва.
— Нет! Никогда не охочусь, — ответил Монти, только что подстреливший дуплетом двух птиц.
— Позвольте заметить, сэр, что для первого раза у вас получается совсем неплохо.
Артур не хуже меня знал, что настоящий англичанин никогда не назовет «охотой» подобное истребление птиц. Он употребил это слово нарочно. Он и сам оказался метким стрелком, почти таким же, как Коллингвуд и Роджер. Однако до Монти всем им было далеко. Пусть этот умный печальный человек с лицом клоуна не имел успеха у женщин, но у него был верный глаз и твердая рука.
Около часа, собравшись на холме, мы открыли корзины с провизией и принялись закусывать. Утренний туман рассеялся, краски были чистые, прозрачные, как на картинах Констэбла. Кэро растянулась на траве с видом человека, который наслаждается заслуженным отдыхом, отхлебнула коньяку из фляжки и протянула ее Роджеру. Все это напоминало живую картину — словно кто-то пытался изобразить доброе старое время.
Коллингвуд загляделся на озаренные солнцем поля и холмы.
— Чудесный день! — сказал он.
В сумерки, когда мы вернулись и сидели в библиотеке, дожидаясь чая, Коллингвуд повторил эти слова, видимо считая, что лучше не скажешь. Он, Роджер и Кейв — все еще в охотничьих костюмах — сидели вокруг Дианы, разливавшей чай.
— Чудесный был день! — сказал он.
Надо было очень хорошо разбираться в интонациях Коллингвуда, чтобы уловить, что сейчас он настроен далеко не так благодушно, как днем. Во второй половине дня разница в весе ягдташей стала куда заметнее. На обратном пути Коллингвуду и Роджеру отчаянно не везло. Коллингвуд склонен был винить в этом Роджера.
— Вы, видно, были в форме, Кейв, — с мужской прямотой, но и с упреком в голосе сказал Коллингвуд.
— Он весь день был в отличной форме, — подхватил Артур.
Потом он повернулся к Кейву и предложил ему завтра утром пораньше отправиться на охоту вдвоем.
Коллингвуд наблюдал за ними. Он одобрял попытки «отвлечь Кейва от тяжелых мыслей». Он одобрял молодых людей, которые, не щадя сил, развлекают старших. А больше всего он одобрял толковых и богатых молодых людей. Попивая виски, вместо чая, он вытянул ноги в высоких носках и грубых ботинках и удовлетворенно вздохнул. Потом обратился к хозяйке:
— День был чудесный, скажу я вам, Диана!
Прибыла почта, и Коллингвуд с Дианой привычно поворчали: так у них повелось с двадцатых годов, когда он впервые получил министерский портфель, а она завела политический салон. Мы с Маргарет прогуливались в синеющих сумерках возле дома, когда подъехала правительственная машина. Из нее вышел секретарь, в руках у него была хорошо знакомая всем продолговатая красная сумка. Мы пошли за ним в дом — это была почта для Монти Кейва. Спустя несколько минут два других секретаря с точно такими же курьерскими сумками прошествовали через огромный холл Бассета, направляясь к Коллингвуду и Роджеру Куэйфу.
В библиотеке трое мужчин в охотничьих костюмах вскрывали красные курьерские сумки, лежащие у них на коленях, а Диана, все еще ворча по заведенному обычаю, но оживленная и словно помолодевшая, с удовольствием на это взирала.
— Может, лучше отложить обед на девять? — спросила она.
— Боюсь, что да, — ответил Коллингвуд.
Он сказал это хмуро и обиженно, но, как и Диана, не мог скрыть удовольствия, оно сквозило в каждой черточке его лица — этого тщательно скрываемого удовольствия от того, что на их долю выпало делать историю.
Диана сейчас же принялась командовать. Обед отложить! В комнаты министров немедленно послать виски и содовую! Вскоре Коллингвуд уже поднимался по широкой лестнице тяжелой поступью человека, обремененного непосильной ношей. Кейв и Роджер последовали за ним. Во мне пока никто не нуждался, и, выждав немного, я поднялся к себе. Пока я переодевался, Маргарет через дверь поддразнивала меня: ее очень развеселил весь этот ритуал. Неужели все люди, стоящие у власти, так важничают? Но почему? Да потому, что без этого они не могли бы ни достичь власти, ни удержать ее, ни радоваться ей, ответил я.
Тут в дверь постучали. Лакей подал мне конверт, на котором размашистым старомодным почерком Коллингвуда было написано мое имя. Внутри оказался лист почтовой бумаги с гербом Бассета, исписанный тем же крупным почерком. Я прочел: «Я был бы вам чрезвычайно признателен, если бы вы смогли уделить нам несколько минут. Было бы хорошо, если бы вы смогли прийти безотлагательно».
Я молча протянул записку Маргарет и, провожаемый ее смехом, вышел из комнаты.
В спальне Коллингвуда — самой большой в Бассете — на столе стояли открытые курьерские сумки, а на громадной кровати с балдахином были раскиданы бумаги. Никто из троих еще не переоделся, только Коллингвуд снял куртку. Он сидел на кровати, Роджер и Кейв — в придвинутых к ней креслах, все трое со стаканами в руках.
— А вот и вы, — сказал Коллингвуд. — У нас к вам есть одна просьба.
Роджер пояснил, что они получили некую официальную бумагу.
— Я полагаю, Элиоту можно ее показать? — спросил он Коллингвуда. — В понедельник он все равно увидит ее у себя в министерстве.
Коллингвуд кивнул.
Я пробежал бумагу глазами. Всего две странички машинописного текста, напечатанные через три интервала на машинке с крупным шрифтом, словно специально предназначенным для дальнозорких пожилых людей. Это была памятная записка министра труда. Он хотел бы — на тот случай, если намечаются какие-то изменения в планах производства оружия, — с самого начала уточнить вопрос трудоустройства рабочих. Ведь неожиданная остановка хотя бы одного проекта — такого, например, как… будет означать, что семь тысяч человек окажутся безработными, причем три тысячи из них узкие специалисты, которым не так-то легко подобрать работу. Это создаст для министра известные сложности. Любые существенные изменения в политике вооружения значительно увеличат число безработных. Программу вооружений можно менять только постепенно, на протяжении нескольких лет — в противном случае на это нельзя идти.
Бумага была составлена сугубо официально, осторожно, убедительно. Но все присутствующие понимали, что за этим кроется. Это был пробный шар, причем пущенный как бы по доверенности. Вовсе не министру труда нужно было выведать намерения Роджера. За его спиной стояли другие силы, которые пока что предпочитали оставаться в тени. Но какие именно? Какие-то фракции в правительстве? Крупные фирмы? Никто из нас этого не знал, но у каждого были свои догадки.
— На него нажимают, — сказал Коллингвуд.
— Я уж говорил, что они легко могут пересолить. — Роджер откинулся на спинку кресла.
Вид у него был уверенный, властный, решительный. Коллингвуд, повернув красивую голову, молча смотрел на него. Если чутье меня не обманывало, в комнате царило полное единодушие.
— Что ж, Куэйф, я с вами согласен. Я тоже считаю, что комиссия (он имел в виду вновь созданную правительственную комиссию обороны, о которой я недавно слышал от Роуза) должна собраться завтра или во вторник. Вот тут нам и нужна ваша помощь… — обратился он ко мне.
Как всегда, он производил впечатление несколько натянутое, и, как всегда, казалось, что ему совершенно безразлично, какое он производит впечатление. Все в Бассете называли его просто Реджи, но сам он, видимо, с трудом удерживался, чтобы не величать двух своих коллег «мистером Куэйфом» и «мистером Кейвом». Ему стоило большого усилия ограничиваться фамилиями. Что до меня, хотя мы с ним встречались в этом доме не раз и не два, он оказался неспособен даже на такую маленькую фамильярность.
Он, по-видимому, решил, что я нахожусь в его распоряжении для мелких услуг. Заседание комиссии нужно будет провести в начале недели. Позаботиться об этом — дело Дугласа Осбалдистона, секретаря комиссии. Так вот — не позвоню ли я ему сейчас, перед обедом, и не попрошу ли, чтобы он этим занялся безотлагательно.
Это было не слишком вежливо. И уж конечно, достаточно неуклюже. Однако не прошло и десяти минут, как я понял (или мне показалось, что понял), почему он пользуется такой властью. Перед моим приходом они обсуждали три крупные фирмы — насколько велико влияние, которым располагают они, вместе взятые. Роджер и Кейв уже научились вставлять в разговор чисто американские словечки, вроде «группы нажима» и «лобби».
— Будь они больше сплочены, они были бы куда опаснее, — сказал Роджер. — Но мы не дали им сплотиться. Ведь всегда будут существовать правительственные контракты, и кое-кто из наших друзей делает из этого прямые логические выводы.
Рядом с язвительным, воинственно настроенным Роджером Кейв казался вялым и безвольным. И все-таки сейчас он был больше в своей тарелке, чем все эти дни.
— Я как-то не представляю себе, чтобы лобби стало действовать само по себе, — заметил он. И продолжал: — Но я бы сделал две оговорки: во-первых, правительство должно твердо знать, чего оно хочет. Во-вторых — и это вовсе не такая уж избитая истина, — лобби может сыграть важную роль, если натолкнется на идеи, которые его отнюдь не устраивают.
— Правильно подмечено, — сказал Роджер.
Коллингвуд переменил позу и обхватил столбик кровати.
— Ясно. — Он не обращался ни к кому в отдельности и говорил медленно, с запинками, словно разбирал незнакомый почерк. И все-таки в словах его была властность. — Если я правильно понимаю вас обоих, между нами нет особых расхождений. Кейв, по-видимому, считает, что мы должны действовать очень осмотрительно. Согласен. Мы должны следить за тем, чтобы какая-нибудь из этих группировок не начала оказывать давления на партию. Мы не можем толкать партию на шаги, к которым она еще не готова. Я не собираюсь давать Куэйфу какие-либо советы… Я никогда никому не даю советов. — Он произнес это так, словно это было величайшее достоинство. — Однако на месте Куэйфа я постарался бы завуалировать некоторые свои намерения. Я бы не дал людям задумываться о некоторых последствиях нашего курса, пока мы не увлечем за собой большинство. Увлечем дальше, чем они рассчитывали. Но они не должны опережать нас. Я постарался бы составить законопроект так, чтобы неясно было, какое именно оружие предполагается снять с производства в первую очередь. Я бы это завуалировал. — Он по-прежнему обращался к стенке. — На месте Куэйфа я не забывал бы и еще кое о чем. У меня такое чувство, что партии нужно указать новый путь. И не только партии, а и всей стране. Им надо дать понять, что перед ними стоит совершенно новая цель. У меня такое чувство, что тому, кто укажет путь, многое простят. Может быть, и не все, что он делает, понравится, но его будут готовы простить.
Странная речь, думал я, слушая его; а потом она показалась мне еще более странной. Почти вся она состояла из общих мест, не то чтобы сугубо значительных, но тщательно взвешенных и ничего не выражающих. А вот в заключении были уже не одни общие места. Казалось, Коллингвуд подбивает Роджера на какой-то рискованный шаг. И, слушая его, я впервые почувствовал, что он и в самом деле значительная личность. Не толкал ли он Роджера на слишком опасный шаг? Казалось, при всем своем бесстрастии он говорит искренне. Чего он желал Роджеру? В прошлом он оказал ему не одну услугу. Питал ли он к Роджеру симпатию? Люди вроде Коллингвуда ни с того ни с сего не проникаются симпатией или антипатией. Я так и не мог определить, питает ли он к Роджеру какие-либо чувства. И какие именно.
Мы с Маргарет должны были уезжать из Бассета на следующий день после чая. Погода не изменилась. Вечер был такой же тихий, как в день нашего приезда, дымок над трубами казался нарисованным, пахло кострами из палого листа. Диана стояла одна во дворе и махала нам вслед.
Так прошел этот уик-энд в поместье — в доме, где было мало счастья и вдоволь дурных предчувствий. И однако, когда мы сели в машину, я почувствовал не облегчение, а тревогу. Отчасти я понимал, откуда она; но отделаться от нее не мог — она нарастала, бередила душу, как бывало в детстве, когда я возвращался домой после каникул и не знал, что меня ждет и чего, собственно, я боюсь.
Окна комнаты, где заседала комиссия, выходили во двор Казначейства. Лил холодный затяжной дождь. В окне за спиной Коллингвуда качались на ветру тронутые увяданием ветви платана. Сейчас, сидя во главе стола, Коллингвуд вел себя точно так же, как тогда в спальне, в Бассете. С министрами он держался официально, с Дугласом Осбалдистоном обращался как со слугой, но Дуглас словно бы и не замечал этого и, уж во всяком случае, не обижался. Но Коллингвуд добился своего. Споры не затягивались, разве только в случаях, когда он сам того хотел, а это бывало не часто. Он приехал, чтобы обсудить основные положения законопроекта. Он считал, что тут должны быть подведены все итоги.
Роджера это вполне устраивало. Все шло совсем не так, как мы предполагали летом, перед тем, как начала складываться оппозиция. При теперешнем положении у него оставалась некоторая свобода маневра. Похоже было, что после того совещания в спальне они с Коллингвудом нашли общий язык. И однако, я знал наверняка, что с вечера субботы, с половины девятого, за двое с половиной суток, они не могли перекинуться ни словом наедине. В тот вечер и так было сказано достаточно. Оба они понимали, что за этим последует, понимали это и Монти Кейв и я. Именно так и делались дела — чаще всего безо всяких интриг, и далеко не всегда соглашения подготавливались заранее, — иными словами, совсем не так, как воображали циники и люди неискушенные.
Если бы Осбалдистон, вовсе не циник и человек отнюдь не посторонний, был в субботу вечером в Бассете, он бы все понял без всяких объяснений. Теперь же он в первую минуту поразился. Он полагал, что в документе, который предложит его министр, будет куда больше эмоций, и ожидал этого с некоторой неловкостью. Эмоций в документах он не одобрял. Но оказалось, что законопроект сухо и подробно излагает суть дела. И у Дугласа отлегло от сердца.
А вот когда я в этот день явился к Гектору Роузу, хоть его мучила мигрень, он тут же почувствовал, что в воздухе пахнет компромиссом.
— Мне кажется, я уже говорил вам, дорогой мой Льюис, что враги не дремлют. Вам не приходило в голову, что наши хозяева что-то слишком пугливы? — Он поглядел на меня язвительно, очень довольный собственной проницательностью.
Я рассказал ему подробнее о заседании комиссии, на котором он присутствовал бы и сам, если бы не мигрень. Я сказал, что министр авиации, в сущности, остался на своих прежних позициях. Роуз кивнул. Все сошлись на том, что законопроект будет отработан не раньше, чем месяца через два. К тому времени, мельком перед самым концом совещания сказал Роджер, он подготовит и сможет показать им свои соображения.
— И это прошло? — Роуз поднял брови. — Вам не кажется, что он очень ловко обходит все острые углы?
Но и Роуз и еще очень многие были озадачены, когда через какие-нибудь две недели Роджер выступил публично. Еще задолго до уик-энда в Бассете Лафкин заставил его принять на себя совершенно определенные обязательства. Не знаю, может быть, после речи Коллингвуда он сказал не то, что предполагал раньше. Не знаю также, не решил ли он воспользоваться этим случаем вместо того, чтобы выступить по телевидению. Может быть, как раз это совпадение — возможность разом выполнить обязательства и перед Коллингвудом и перед Лафкином — и послужило поводом к речи, которая потом стала известна под довольно странным названием «Речь перед рыботорговцами».
Лорд Лафкин был рыботорговец. Не то чтобы он когда-нибудь продал хоть одну рыбку, хотя бы даже только в гамлетовском смысле. У Лафкина был особый дар сочетать несочетаемое. Он не одобрял потомственное дворянство, а сам стал пэром. Точно так же он глубоко презирал эти допотопные гильдии.
— Смехотворно, — с едким презрением говорил Лафкин, — когда дельцы прикидываются ремесленниками, хотя к ремеслу этому не имеют ни малейшего отношения, и пируют на деньги, заработанные людьми, которым сами они в подметки не годятся. Это какой-то пережиток средневековья. Это атавизм, — говорил он загадочно, таким тоном, каким мог бы говорить Джон Нокс в минуты, когда он был меньше обычного расположен к Марии Стюарт. Но все это ничуть не мешало ему принимать все почести в своем гильдейском собрании (по прихоти случая он состоял в гильдии рыботорговцев). В этом году его избрали первым старшиной. Любой из его коллег с восторгом принимал каждую почетную должность и был бы в восторге от этой. Лафкин не проявил ни малейшего удовольствия; впрочем, кажется, ему приятно было вытеснить с этого поста своего предшественника.
Он исправно выполнял свои обязанности. Вот почему он пригласил Роджера выступить на торжественном обеде в гильдии. Вот почему он стоял в этот ноябрьский вечер в просторной гостиной клуба, облаченный в красно-коричневую, подбитую мехом тюдоровскую мантию, в окружении других официальных лиц гильдии в мантиях менее роскошных, подбитых менее роскошным мехом. Над этим маскарадным костюмом возвышалась его маленькая, хорошо вылепленная красивая голова — классическая голова человека двадцатого столетия; с видом чрезвычайного радушия он пожимал бессчетное множество рук. Вслед за жезлами, которые несли перед ним, он прошествовал во главе процессии в обеденный зал. Зал был похож на столовую в каком-нибудь колледже, только побольше, и обед был похож на какое-нибудь пиршество в колледже, только пообильнее. Роджер сидел на почетном месте — по правую руку от Лафкина. Я сидел где-то в конце зала между каким-то весьма просвещенным и реакционно настроенным банкиром и каким-то лейбористом — членом парламента, менее просвещенным, но едва ли меньшим реакционером. Я здесь почти никого не знал; впрочем, на другом конце зала я вдруг увидел Сэммикинса — с бокалом в руке он откинулся на стуле. Еда и напитки были недурны, но не более того. Я знал, что Роджер намерен воспользоваться случаем, чтобы пустить пробный шар. Я не видел заранее текста речи и ничего особенного не ждал. И ничуть не волновался. Мне удалось отвлечь моего соседа банкира от Южной Африки (о которой он рассуждал, как до крайности нетерпимый тамошний уроженец из белых) и перевести разговор на немецкие издания Достоевского, о которых я не знал ровно ничего, а он — все на свете.
Речи. Длиннейшую и прескверную произнес председатель какого-то страхового общества. Я выпил еще рюмку портвейна. Короткую и прескверную произнес Лафкин и сел; как положено, раздались аплодисменты, которые он принял с таким видом, словно и ждал их и в то же время был к ним совершенно равнодушен. Затем председатель провозгласил:
— Прошу внимания. Перед нами выступит наш гость достопочтенный Роджер Куэйф, советник Ее Величества, кавалер ордена «За отличную службу», член парламента от округа…
При огнях свечей стол сверкал хрусталем, золотом и серебром. Я повернулся к Роджеру. Он стоял во весь рост и после Лафкина казался огромным. Он начал с обычной формулы:
— Господин главный старшина, ваша светлость, господа члены почтенной гильдии рыботорговцев, господа… — Он умолк. Потом заговорил спокойнее: — Нам всем, здесь присутствующим, за многое следует быть благодарными. На дворе осень, а войны нет. Осень, а войны нет. За последние десять лет почти никто из нас не мог этого ожидать. Пока что нам везет. И надо позаботиться о том, чтобы удача нам не изменяла и дальше. Иные из нас участвовали в двух войнах. Большинство — в одной. Мне незачем объяснять тем, кто воевал, что война — это ад. Мы видели смерть лучших людей. Мы видели, как они умирали. Мы видели наших мертвецов. Но это еще не самое тяжкое. В этих войнах мы порой еще могли восхищаться нашими друзьями: пусть сам ты охвачен ужасом, но другие храбры. Война — это была мерзость, вонь, пожарища, но люди порой бывали прекрасны. От отдельного человека еще что-то зависело. Но трудно себе представить, чтобы в войне, которая может разразиться теперь, хоть что-то зависело от отдельного человека.
Тут Роджеру пришлось перейти на официальный язык и напомнить, что вооруженные силы и сейчас имеют первостепенное значение. Но скоро он снова заговорил своими, не казенными словами. Вот этим он и завоевывал слушателей, это был не только ораторский прием, это было особое свойство, которое многих к нему привлекало.
В зале стояла тишина. Роджер продолжал:
— Все мы порой задумываемся о термоядерной войне. Как же иначе. Мы были бы и глупы и безнравственны, если бы не задумывались об этом. Мы даже представить себе не можем, какова будет эта война. По сравнению с нею все ужасы, которые люди до сих пор изобрели для того, чтобы уничтожать друг друга, — просто детские игрушки. И мы понимаем, что этой войны не должно быть. Но хоть мы это и понимаем, мы не знаем, как ее предотвратить. Я встречал людей доброй воли, которые нелегко отказываются от надежды, но в глубине души думают, что все мы, все человечество, попались в чудовищную ловушку. А я в это не верю. Я верю, что мужество, разум и некоторая доля удачи помогут нам найти выход. Не стану уверять, что это будет легко и просто. Не знаю, возможно ли тут какое-то всеобъемлющее решение. Быть может, нам следует вести поиски в разных направлениях, не гнушаться и мелочами, если это может хоть немного ослабить угрозу войны. Вот почему я сегодня пользуюсь случаем, чтобы задать несколько вопросов. Наверно, ни один человек на свете не знает ответа на все эти вопросы или хотя бы на многие из них. Вот поэтому-то их и следует по крайней мере задавать. И прежде всего у нас в Англии. Наша страна сохраняла устойчивость дольше, чем какая-либо другая страна в мире. Мы — народ многоопытный. Мы прошли через великое множество опасностей. Не по нашей вине случилось так, что эта новая опасность, этот изменившийся характер войны, этот термоядерный удар для нас страшней и гибельней, чем для любой другой великой державы.
Просто потому, что страна наша на земном шаре — лишь крохотный клочок и живем мы в такой тесноте. Разумеется, степень опасности не должна влиять на ясность наших суждений. Я знаю, есть люди, главным образом одинокие старики и кое-кто из молодежи, которым наше положение кажется несправедливостью, и вполне естественно, что подчас ими овладевает тайный страх.
В зале было совсем тихо, даже не кашляли. Мои соседи внимательно слушали, иные с жгучим интересом, банкир — сосредоточенно и мрачно. И тут с другого конца пьяный голос крикнул:
— Говори сам за себя!
Сэммикинс вскочил.
— Заткнись, скотина! — в бешенстве крикнул он.
— Говори сам за себя! — повторил пьяный.
Соседи старались усадить Сэммикинса на место.
— Ты где воевал, свинья? — кричал он. — А вот он воевал!
Роджер поднял руку. Он стоял бесстрастный, неподвижный, даже бровью не повел.
— Пусть кто угодно обвиняет меня в трусости. Это не имеет значения. Иногда мне думается, что отцу малых детей трудно не быть трусом. Но я не допущу, чтобы кто бы то ни было обвинял в трусости весь английский народ. Всякому разумному человеку ясно, что англичане доказали свое мужество. Что бы мы сейчас или в будущем ни предприняли в военном отношении, это будет сделано потому, что мы сочтем такие шаги нравственными и благоразумными, а не потому, что мы напуганы или, напротив, стараемся доказать, что мы не напуганы.
Тут впервые в зале раздалось: «Правильно! Правильно!» Роджер подождал, пока крики одобрения смолкнут, и снова поднял руку.
— Ну-с, пошутили и хватит, а теперь я буду задавать вопросы. Как я уже говорил, ответы никому не известны. Но если все мы над этим задумаемся, мы в один прекрасный день сумеем сказать такие слова, которых ждут все порядочные люди, люди доброй воли во всем мире. Первое: если не будет какого-либо соглашения или контроля, сколько стран будут владеть термоядерным оружием, скажем, к 1967 году? По моим расчетам, по расчетам политика, а они не хуже ваших, четыре или пять во всяком случае. Если только человечество не сумеет их остановить. Второе: становится ли термоядерная война более вероятной оттого, что оружием овладевают все новые страны, или менее вероятной? Опять-таки, вы можете строить догадки с таким же успехом, как и я. Но мои предположения самые мрачные. Третье: почему государства стремятся владеть этим оружием? Ради национальной безопасности или из менее разумных соображений? Четвертое: можно ли предотвратить эту катастрофу — впрочем, нет, это слишком сильное слово, мне следовало сказать: можно ли предотвратить эту все нарастающую опасность? Может ли кто-нибудь из нас, какая-нибудь страна или группа стран предложить какой-то путь, какой-то выход, разумный и с точки зрения военной, и с точки зрения общечеловеческой?
Речь Роджера продолжалась уже десять минут, и после этого он говорил еще столько же. Но теперь он снова перешел на официальный язык, загадочный и невыразительный, каким министры изъясняются с широкими массами. Это было странно, но, без сомнения, рассчитано заранее. Он по-настоящему задел их, теперь надо было их успокоить. Они рады будут услышать привычные общие слова, и он охотно доставит им это удовольствие.
Заключительную часть своей речи он не затягивал и сел под дружные, хотя и не слишком бурные аплодисменты. Собрание любезно и довольно бестолково поблагодарило его, и затем процессия во главе с первым старшиной — жезлы впереди, Роджер бок о бок с Лафкином — покинула зал. Вспоминая тот вечер, я думаю, мало кто из присутствующих понимал тогда, что речь, которую они слушают, получит широкую известность. Пожалуй, я и сам этого не понимал. Слушали с любопытством, кое-кто с чувством неловкости, кое-кто подавленно. Выходя, я слышал разные толки. Большинство отзывалось о речи Роджера уважительно, но не без растерянности.
В толчее у гардеробной я увидел Сэммикинса — глаза сверкают, лицо неистовое. Мы были совсем недалеко друг от друга, но он закричал во все горло:
— Осточертела мне эта публика! Пойдем пройдемся!
Едва ли эти слова пришлись по вкусу тупым надутым рыботорговцам, через толщу которых он проталкивался — стройный, франтоватый, с орденскими ленточками на лацкане.
Оба мы были без пальто и шляп и потому раньше других вышли на вечернюю улицу.
— Черт побери, — воскликнул Сэммикинс. Он много выпил, но пьян не был. Но напрасно было бы думать, что с ним легко столковаться. Он был вне себя от обиды, от злости на субъекта, который прервал Роджера. — Все они ему в подметки не годятся, черт побери! — Он говорил о Роджере. — Я знавал его однополчан. Он настоящий смельчак, можете мне поверить.
Я сказал, что в этом никто и не сомневается.
— Кто он такой, тот наглец?
— Да не все ли равно, — сказал я.
— Наверно, какой-нибудь, интендантский полковник. Я бы охотно набил морду этой жирной скотине за такие слова. А вы говорите «не все ли равно»! Как это все равно, черт возьми!
Я сказал, что, когда тебе предъявляют нелепое обвинение и ты сам и все вокруг знают, что оно нелепое, это ничуть не обидно. Но, говоря это, я думал: да полно, так ли… Сэммикинс на время утихомирился, а меня одолели невеселые мысли. Нет, меня порой горько обижали обвинения, ничего общего с истиной не имеющие, обижали куда горше, чем иные совершенно справедливые.
Мы молча дошли до угла и постояли здесь, глядя через дорогу на Колонну, черневшую в лунном небе. Было нехолодно, дул юго-западный ветер. Мы свернули на Артур-стрит, потом пошли параллельно Темзе, мимо верфей. За пустырями и развалинами, оставшимися после бомбежек почти двадцатилетней давности, где и по сей день росла сорная трава, поблескивала река, теснились склады, как железные скелеты, торчали подъемные краны.
— Он великий человек, верно? — сказал Сэммикинс.
— А что это такое — великий человек?
— Как, теперь и вы против него?
Я говорил не всерьез; но Сэммикинс еще не остыл.
— Послушайте, — сказал я, — я стою за него и отдаю ему все, что только могу, и я рискую при этом куда больше, чем почти все его друзья.
— Знаю, знаю. Да, он великий человек, черт побери! — И Сэммикинс дружески улыбнулся мне.
Мы шли по узкой некогда улице, которую сейчас поверх развалин без помех заливал лунный свет, и Сэммикинс говорил:
— Моя сестра хорошо сделала, что вышла за него. Наверно, она все равно была бы счастлива в замужестве и обзавелась бы кучей ребятишек. Но, понимаете, я всегда думал, что она выйдет за кого-нибудь из наших. Ей повезло, что этого не случилось.
«За кого-нибудь из наших» — Сэммикинс сказал это так же естественно, как его прадед сказал бы, что его сестра должна была бы выйти за джентльмена. Несмотря на все свое преклонение перед Роджером, Сэммикинс как раз это и имел в виду. Но в его словах меня заинтересовало другое. Кэро больше беспокоилась о нем, сильнее любила его, чем он ее. Все же он был очень к ней привязан — и, однако, брак ее казался ему счастливым, точно так же как и всем посторонним. Так могло казаться Диане, когда она видела, как они гуляют по парку в Бассете или понимают друг друга с полуслова, как союзники во время какого-нибудь официального приема. А ведь и Диана, и тем более Сэммикинс всю жизнь провели в среде, где тишь да гладь была только на поверхности, а под нею скрывалось немало беспутства. Я слушал, как Сэммикинс говорит о браке сестры, и думал об Элен, которая сидит сейчас одна в своей квартирке здесь же, в Лондоне.
— Что ж, ребятишки у нее есть. — Сэммикинс все рассуждал о Кэро. — А я бесплодная смоковница.
Впервые на моей памяти он себя пожалел и впервые украсил свою речь пышным сравнением.
О том, почему Сэммикинс остался холостяком, ходило немало сплетен. Ему было уже за тридцать, и он был по-своему красив, не хуже Кэро. Он не вылезал из долгов отчасти из-за пристрастия к азартным играм, а отчасти потому, что, пока не умер отец, Сэммикинс, сколько ни бунтовал, не имел права распоряжаться своими деньгами. Однако рано или поздно он не только унаследует графский титул, но и станет богачом. Он считался одним из самых выгодных женихов. Диана с безжалостной откровенностью, присущей нашему веку, как-то мимоходом заметила, что с ним, наверно, «что-то неладно». Говорили, что он питает слабость к молодым людям. Это вполне могло быть правдой. Я подозревал, что он из тех — а их сколько угодно, и нередко это такие же эффектные храбрецы, — кому сексуальная жизнь не дается легко, но, если предоставить их самим себе, они в конце концов все же примирятся с нею, как и натуры попроще. С годами я убедился, что полуискушенность куда хуже совершенной неискушенности, полузнание куда хуже неведения. Поспешите назвать человека гомосексуалистом, и он вам поверит. Скажите, что ему суждено идти особой дорогой, и вы столкнете его с прямого пути. Только одним вы можете ему помочь — держать язык за зубами, но эту истину познаешь далеко не сразу. Итак, в этот вечер я меньше всего стремился вызвать его на откровенность. Мне не так уж хотелось слушать его признания. И я обрадовался, хоть и почувствовал некоторое разочарование, поскольку мое любопытство осталось неудовлетворенным, когда после нескольких новых туманных жалоб Сэммикинс резко рассмеялся и заявил:
— А, черт с ним со всем!
И сейчас же он позвал меня в… (клуб, где постоянно шла азартная игра). Когда я отказался пойти, он стал настойчиво звать меня к Пратту — ему хотелось хорошенько кутнуть. Нет, сказал я, мне пора домой. Тогда он предложил пройтись. Он говорил насмешливо, словно презирал мою буржуазную привычку спать по ночам. Но ему не хотелось оставаться одному.
Мы шли по старому Сити. В конце Дакс-Фут-лейн мелькнул купол собора св. Павла и словно сросшиеся с ним башенки церкви Дика Уиттингтона, белеющие в лунном свете, точно сахарная глазурь. Не в пример огромному и непонятному Лондону этот островок — Сити — не вызывал никаких чувств ни у меня, ни у Сэммикинса. Он не будил никаких воспоминаний. Я никогда здесь не работал. С ним только и было связано, что поездки в такси к Ливерпульскому вокзалу. И однако, что-то взволновало нас — вид огромного собора? Руины и пустыри — следы бомбежек? Одиночество, безлюдье, пустынные улицы? Память о мнимой романтике прошлого, сама история, которая, в сущности, тебя не касается и все-таки живет в твоем воображении? Что-то взволновало нас — не только его, но и меня, более трезвого и менее впечатлительного.
Мы миновали Грейт-Тринити-лейн, повернули направо, и перед нами вдруг встал во весь рост собор св. Павла — белый с черной штриховкой копоти.
— Я думаю, Роджер прав, — сказал Сэммикинс. — Если будет новая война, нам крышка, верно?
Я согласился.
Он обернулся ко мне.
— А какое это имеет значение?
Он говорил серьезно. Нельзя было съязвить в ответ. И я сказал:
— Что же тогда имеет значение?
— Нет, вы скажите. Верит ли кто-нибудь из нас, что человеческая жизнь чего-то стоит? Если говорить без дураков.
— Если мы не верим, для нас все потеряно.
— Скорей всего, так оно и есть, — сказал Сэммикинс. — Вот я и говорю, разве мы не лицемеры? Разве кто-нибудь из нас дорожит человеческой жизнью, разве нам не все равно?
Я промолчал. И он продолжал, спокойно, без ярости и без отчаяния:
— Вот вам не все равно? Если не считать самых близких? Ну-ка, скажите по совести.
Я не сразу нашелся. Потом наконец ответил:
— Нет, не все равно. По крайней мере я хочу, чтобы мне было не все равно.
— А вот мне, кажется, все равно, — сказал Сэммикинс. — Мне приходилось убивать людей, и, если случится, я опять смогу убить. Конечно, есть на свете люди, чья жизнь мне дорога. А что до остальных, если говорить начистоту, мне, пожалуй, наплевать. И таких, как я, гораздо больше, чем всем нам хотелось бы думать.
Газетные заголовки наутро после обеда у рыботорговцев говорили сами за себя:
ВООРУЖЕННЫЕ СИЛЫ — ПРОБЛЕМА ПЕРВОСТЕПЕННОЙ ВАЖНОСТИ; и дальше шрифтом помельче: «Солдат ничем не заменишь. Энергичная речь министра» (писала консервативная «Дейли телеграф»).
БЕЗОПАСНОСТЬ ПРЕЖДЕ ВСЕГО. «Мистер Р. Куэйф об опасностях, грозящих миру» (умеренно консервативная «Таймс»).
РАСПРОСТРАНЕНИЕ АТОМНОГО ОРУЖИЯ. «Сколько стран будет владеть бомбой?» («Манчестер гардиан», центр).
НАШИ ВОЗМОЖНОСТИ. «Быть первыми в атомном состязании» («Дейли экспресс», независимые консерваторы).
НА ПОВОДУ У АМЕРИКИ (коммунистическая «Дейли уоркер»).
Комментарии оказались доброжелательнее, чем я ожидал. Похоже было, что речь скоро забудется. Мы с Роджером просматривали прессу, и оба почувствовали облегчение. Мне кажется, и его, как меня, немного отпустило.
На той же неделе я обнаружил в «Таймс», в разделе «С телетайпной ленты», среди всякой всячины маленькое незаметное сообщение:
«Лос-Анджелес. Здесь сегодня выступал британский физик доктор Бродзинский. Нападая на новую точку зрения в британской военной политике, он заявил, что ее выдвигают пораженцы, сознательно льющие воду на мельницу Москвы».
Я обозлился — обозлился куда сильнее, чем встревожился. Я был достаточно начеку — или достаточно приучен к осторожности — и позвонил в Вашингтон, Дэвиду Рубину. Нет, сказал Рубин, в нью-йоркские и вашингтонские газеты никакие сообщения о речи Бродзинского не попадали. И, надо думать, уже не попадут. По его мнению, мы вполне можем забыть о Бродзинском. На месте Роджера он, Рубин, не стал бы волноваться. На Новый год он приедет, и мы потолкуем.
Это звучало успокоительно. Как видно, никто, кроме нас, не обратил внимания на эту заметку. Среди вырезок, приходящих к нам в министерство, ее не оказалось. Я решил не тревожить Роджера и выбросил это из головы.
Две недели спустя, ясным сияющим ноябрьским утром, я сидел в кабинете у Осбалдистона.
Коллингвуд вдоль и поперек исчеркал текст законопроекта, составленный Дугласом, и мы работали над новым вариантом. Дуглас был отлично настроен. Как всегда в подобных случаях, авторское самолюбие говорило в нем так же мало, как в большинстве из нас, когда мы сообща решаем отправиться куда-нибудь на автобусе.
Вошла секретарша с грудой папок и положила их в корзинку «Для входящих». Привычным глазом Дуглас, как и я, тотчас заметил на одной папке зеленый ярлычок.
— Спасибо, Юнис, — невозмутимо сказал Дуглас. В эту минуту он выглядел едва ли старше этой рослой, спортивного вида особы. — Что-нибудь неприятное?
— Сверху парламентский запрос, сэр Дуглас, — сказала секретарша.
За двадцать пять лет Дуглас был основательно выдрессирован. Парламентский запрос вызывал у него — совсем по Павлову — условный рефлекс: этим следует заняться в первую очередь. При виде запроса Дугласу, уравновешеннейшему из людей, слегка изменяло душевное равновесие.
Он раскрыл папку и развернул бумагу. Мне виден был вверх ногами напечатанный текст запроса и под ним другой листок с коротенькими заметками от руки. Похоже было, что это один из запросов, которые передаются из рук в руки, как ведра воды на деревенском пожаре, пока не дойдут до непременного секретаря.
Нахмурясь — лоб его перечеркнула глубокая складка, — Дуглас прочитал запрос. Перевернул страницу и молча стал изучать вторую бумагу.
— Мне это совсем не нравится, — сказал он резко, оскорбленно и перебросил мне папку через стол.
Запрос сделал молодой член парламента от какого-то курортного городка с южного побережья, уже обративший на себя внимание крайней реакционностью. Запрос гласил: «Удовлетворен ли министр (следовало название министерства Роджера) соблюдением военной тайны в его министерстве, в особенности вашими чиновниками?»
Выглядело это довольно безобидно; но подчиненные Дугласа, дотошные, как сыщики, выяснили, что этот самый член парламента выступил перед своими избирателями с речью, в которой ссылался на заявление Бродзинского в Лос-Анджелесе. На второй странице в папке были наклеены вырезки из местной английской газеты и из «Лос-Анджелес таймс».
Со странным чувством, с недоверием и вместе с ощущением чего-то уже знакомого, но давным-давно забытого я принялся читать вырезки. Лекция Бродзинского в лос-анджелесском отделении Калифорнийского университета: «Наука и коммунистическая угроза»; опасность, опасность, опасность; проникновение; сознательные и бессознательные поблажки; в его стране (в Соединенном Королевстве) дела обстоят ничуть не лучше, а может быть, и хуже, чем в Соединенных Штатах; люди, занимающие высокое положение как в области науки, так и вне ее, предают оборону страны; саботаж наиболее плодотворных идей укрепления обороноспособности; политическая неблагонадежность, политическая неблагонадежность.
— Это не слишком приятно, — сказал Дуглас еще прежде, чем я дочитал до конца. — Это сумасшествие. Вам-то хорошо известно, сколько бед могут натворить сумасшедшие. — Дуглас сказал это резко, но и сочувственно. Он знал историю моего первого брака, и нам нетрудно было говорить откровенно.
— Но может ли это всерьез повлиять…
— Вы слишком легкомысленно к этому относитесь, — отрывисто, сердито сказал он.
Уже много лет я не слыхивал подобного упрека. Затем я понял, что Дуглас берет это дело на себя. Он говорил властно и уверенно. Стройный, моложавый, он держался всегда просто и без претензий, так что нетрудно было обмануться и принять его за личность, не имеющую особого веса. А он ничуть не уступал Лафкину и Гектору Роузу.
Именно он, а не Роджер будет улаживать эту историю. С той минуты, как он прочел запрос, он не скрывал озабоченности. Я понять не мог, почему он так встревожен. Похоже, что Бродзинский метит во Фрэнсиса Гетлифа, может быть, в меня, может быть, в Уолтера Льюка или даже самого Роджера. Если это коснется меня, это будет неприятно, но, здраво рассуждая, не более того. Дуглас мне друг, но если он беспокоится только за меня, то, право же, его тревога чрезмерна.
Нет, не в том суть. Может быть, его как высокопоставленного чиновника пугает, когда вдруг предаются гласности острые политические вопросы и в особенности когда их ставят сторонники крайних мер? Дуглас был дальнозорок и честолюбив. Как и все в Уайтхолле, он знал, что, когда собаки дерутся, с них со всех клочья летят: тут можно быть безвинной жертвой или даже сторонним наблюдателем, но все равно сколько-нибудь грязи да пристанет. Если разразится какой-нибудь политический скандал, его приятели и шефы по Казначейству будут только ждать повода придраться. Имя его будет запятнано. Это будет несправедливо. Его дело позаботиться, чтобы обошлось без шума. А не сумеет — окажется вторым Гектором Роузом: карьера его кончена, не бывать ему тогда на самом верху.
Была у него и еще причина для беспокойства. При всем своем честолюбии он был человек весьма строгих правил. Произнести речь вроде той, что произнес Бродзинский, для него было так же немыслимо, как зарезать какую-нибудь старуху-торговку ради ее жалкой выручки. Хоть сам он был консерватор, пожалуй даже консервативнее своих коллег, он понимал, что этот парламентский запрос мог сделать только дурак и негодяй — и не постеснялся бы назвать вещи своими именами. Дуглас был человек куда более суровый, чем казалось окружающим, и в душе не делал никаких скидок для дураков, негодяев или таких шизофреников, как Бродзинский. Все они были в его глазах безнравственными отщепенцами.
— Министр не должен сам отвечать на этот запрос, — сказал Дуглас.
— А это не будет еще хуже?
Но Дуглас не спрашивал моего совета. Роджер и сам оказался «отчасти под обстрелом». Его следует оберечь. Совершенно ни к чему, чтобы на всех углах перешептывались, ставя под сомнение его «надежность». Именно тут он всего уязвимее как политик. Нет, отвечать на запрос лучше всего товарищу министра Леверет-Смиту.
Дуглас хотел этим сказать, что Леверет-Смит совершенно не способен самостоятельно мыслить, отличается важностью необыкновенной и пользуется неограниченным доверием своей партии как в парламенте, так и вне его. Верно заметил ехидный толстяк Монти Кейв: рано или поздно из него выйдет образцовый член Верховного суда. Дуглас сейчас же пошел в кабинет к Роджеру и через минуту вернулся.
— Куэйф согласен, — сказал он. Уж наверно, он выложил все начистоту, как перед этим мне, так что Роджер и не мог не согласиться. — Пойдемте. Вам, видимо, придется потолковать кое с кем из ученых.
В кабинете Роджера Дуглас уже успел набросать основные положения ответа. Когда мы явились к Леверет-Смиту — кабинет его был третий по коридору, — все обрело солидность и торжественность.
— Господин товарищ министра, у нас к вам дело, — начал Дуглас.
Но тут нам пришлось набраться терпения. Леверет-Смит, грузный, с гладко зализанными волосами, похожий в своих очках на филина, церемонно поднялся нам навстречу. Он неторопливо прочел все замечания и соображения чиновников, через чьи руки последовательно проходил запрос, набросок ответа, составленный Дугласом, газетные вырезки и так же неторопливо своим гулким голосом начал задавать вопросы. Что у нас официально понимается под «политической неблагонадежностью»? Какие именно категории подлежат проверке на благонадежность? Все ли члены ученой комиссии проверены на предмет допуска к совершенно секретным материалам и к информации по вопросам, «которые мы с вами не упоминаем вслух»?
Леверет-Смит еще долго продолжал в том же духе. Метод неспешной беседы, как говаривал Кейнз, подумал я. Все ли служащие проверены? Каковы точные даты этой проверки?
Как и его коллеги, Дуглас предпочитал умалчивать о своих связях с органами безопасности. Он не стал сверяться с документами, он отвечал на память — с точностью счетной машины, но не столь хладнокровно. Непременный секретарь не привык, чтобы товарищ министра и даже сам министр, если на то пошло, подвергал его подобному допросу. Дело в том, что Леверет-Смит был не только нестерпимо нуден и самоуверен, но еще и недолюбливал Роджера, не выносил грубоватых ученых вроде Уолтера Льюка, и ему было не по себе в обществе людей вроде меня или Фрэнсиса Гетлифа. И службу свою он не любил, рассматривал ее только как трамплин. Тут приходилось иметь дело и с техникой, и с политикой, и с вопросами идеологии и нравственности, и с военными прогнозами — вся эта мешанина казалась ему чем-то отвратительным и недостойным, да еще вынуждала его сталкиваться с людьми, с которыми он предпочел бы никогда в жизни не иметь дела.
Вся жизнь его проходила в очень своеобразном и очень замкнутом кругу. Он отнюдь не был ни аристократом, как Сэммикинс и Кэро, ни крупным землевладельцем вроде Коллингвуда; в глазах изысканных друзей Дианы он был скучнейший буржуа. При этом он принадлежал к самому ортодоксальному слою средней буржуазии — казалось, ни в начальной школе в Кенсингтоне, ни в средней школе, ни дома в Винчестере, ни в консервативном клубе в Оксфорде его не коснулась ни одна неправоверная, еретическая мысль.
— Я не совсем понимаю, господин непременный секретарь, почему министру угодно, чтобы именно я отвечал на этот запрос.
Он изрек это после того, как битый час донимал нас вопросами. На лице у Дугласа выразилось нечто вроде «О господи, дай мне терпенья!» — такое он позволял себе не часто.
— Министр не хочет, чтобы это стало предметом обсуждения, — сказал Дуглас. И прибавил со своей милой мальчишеской улыбкой: — Он полагает, что вас все выслушают с полным доверием. И тем самым этот вздор будет похоронен раз и навсегда.
Леверет-Смит наклонил массивную тяжелую голову. Впервые за весь разговор его как будто удалось ублажить. Он осведомился, есть ли это мнение самого министра. Понятно, ему придется для верности посовещаться с ним самим.
Дуглас, все еще мило улыбаясь, словно в доказательство, что в делах общественных обиды неуместны, напомнил, что в их распоряжении всего несколько часов.
— Если министр действительно хочет, чтобы я взял на себя эту обязанность, я, разумеется, не могу отказаться, — сказал Леверет-Смит с видом знатной дамы, которую просят открыть благотворительный базар. Но он должен был оставить за собой последнее слово. — Если я действительно возьму на себя эту обязанность, господин непременный секретарь, я приму ваш набросок за основу. Но тогда мне придется просить вас попозже зайти ко мне, чтобы мы могли просмотреть его вместе.
Мы вышли, Дуглас хранил молчание. Может быть, в делах общественных обиды и неуместны, но, подумал я, если к тому времени, когда Дуглас возглавит Казначейство, Леверет-Смит все еще будет заниматься политикой, ему, пожалуй, придется пожалеть об этом разговоре. Однако, хоть разговор с Леверет-Смитом — дело непростое и отнял у нас немало времени, цель была достигнута. Дуглас добился своего.
Запрос стоял в повестке дня в четверг. Утром Роджер попросил меня пойти в палату и посмотреть, как Леверет-Смит проведет свою роль. И попросил еще, словно между прочим, после этого заглянуть на полчасика к Элен.
День был сырой и холодный, улицы тонули в тумане, сумрачно было и в палате. Человек пятьдесят расположились на скамьях, словно невыспавшиеся зрители на утреннем спектакле. Сразу после молитвы я прошел на место позади спикера. Перед нашим запросом было еще несколько, шли бесконечные препирательства из-за отмены казни какому-то убийце, которого некий депутат от Уэльса упорно и с нежностью именовал Эрни Уилсон. А потом с задней скамьи на правительственной половине справа от меня поднялся тот, чьего выступления мы ждали, — молодой блондин, быстрый и напористый. Он заявил, что просит разрешения поставить вопрос номер двадцать два; он держался уверенно и угрожающе, голова закинута, подбородок вздернут; он словно старался оглушить нас своим громким голосом, многократно усиленным микрофонами.
Леверет-Смит тяжело, неторопливо поднялся, как будто все мышцы его одеревенели. Он не обернулся к молодому человеку, а уставился куда-то в пространство.
— Слушаю вас, сэр, — сказал он тоном, в котором звучало совершенное удовлетворение не только проверкой благонадежности, но и всей вселенной.
— Видел ли министр заявление, сделанное третьего ноября профессором Бродзинским и широко опубликованное в Соединенных Штатах? — спросил напористый блондин.
По залу раскатился уверенный ровный голос Леверет-Смита:
— Да, мой достопочтенный друг ознакомился с этим во всех отношениях ошибочным заявлением. Правительство Ее Величества ведет военную политику, за которую оно, правительство, полностью отвечает и которая постоянно обсуждается здесь, в стенах парламента. Мой достопочтенный друг с благодарностью принимает услуги своих советников в ученых и иных комиссиях. Нет надобности говорить, что эти люди, все до единого, отличаются безукоризненной честностью и величайшей преданностью национальным интересам. В установленном порядке все лица, имеющие доступ к секретным материалам, в том числе и министры Ее Величества, подвергаются строжайшей проверке благонадежности. Это относится и к каждому, с кем мой достопочтенный друг консультируется по каким-либо вопросам, так или иначе связанным с обороной.
В зале послышалось негромкое почтительное: «Правильно! Правильно!» Но напористый блондин продолжал стоять.
— Я хотел бы знать, все ли ученые советники были проверены в текущем году.
Леверет-Смит снова поднялся, вид у него был точно у огромного загнанного зверя. Я даже испугался, что он попросит отсрочки для ответа. Проходили долгие мгновения. Потом снова раздался его громкий, невозмутимый голос:
— Мой достопочтенный друг полагает, что подробности порядка проверки благонадежности не могут быть предметом публичного обсуждения.
Неплохо, подумал я. Именно это нам и нужно было. Снова: «Правильно! Правильно!» И снова неотвязный раздраженный голос:
— Не сообщит ли министр, когда именно проходили в последний раз проверку благонадежности некоторые члены ученой комиссии, чьи имена я хотел бы назвать? Среди нас есть люди, которые не намерены пройти мимо заявления доктора Бродзинского…
По скамьям консерваторов прокатился гул неодобрения. Молодой блондин зашел слишком далеко.
На сей раз Леверет-Смиту не понадобилось столько времени на размышление. Глядя в пространство, он веско заявил:
— Ответ на этот дополнительный вопрос содержится в моем предыдущем ответе. Кроме того, этим вопросом здесь пытаются несправедливо бросить тень на достойных людей, которые, зачастую не щадя себя, оказывают неоценимые услуги отечеству.
Громкие возгласы: «Правильно! Правильно!» Эти возгласы одобрения решительно положили конец всяким дальнейшим вопросам. Палата перешла к очередному пункту повестки дня. Леверет-Смит сидел, расправив плечи, наслаждаясь сознанием отлично сделанного дела. Мне надо было дождаться еще одного запроса, обращенного к главе моего министерства. Дуглас, сидевший рядом со мной, удовлетворенно усмехнулся и вышел. Затем начались дебаты. Идти на Эбери-стрит было еще рано. И вдруг появился Роджер. Должно быть, до него уже дошли какие-то разговоры, потому что, проходя к своему месту на передней скамье, он приостановился возле Леверет-Смита и похлопал его по плечу. Леверет-Смит повернул голову и улыбнулся ему серьезной, удовлетворенной улыбкой.
Роджер развалился на своем месте и стал просматривать какие-то бумаги, словно в поезде. Когда кто-то из оппозиции сострил и в зале рассмеялись, Роджер отозвался мимолетной добродушной улыбкой. Тут выступил новый оратор. Роджер поднял глаза от бумаг, обернулся и перехватил мой взгляд. Он незаметно дал мне знак, чтобы я вышел и подождал его за дверью. Потом поднялся, шепнул что-то одному из министров и направился к выходу.
В кулуарах, где толпились случайные посетители, где переговаривались, сойдясь тесным кружком, озабоченные люди и покорно чего-то ждали одинокие личности, точь-в-точь как в зимний вечер на Центральном вокзале, Роджер подошел ко мне.
— Говорят, Леверет отлично справился, — сказал он.
— Лучше, чем справились бы вы.
Роджер невесело усмехнулся, выпятив нижнюю губу. Он хотел что-то сказать, но тут я заметил Элен. Она, должно быть, вышла с галереи для гостей и, проходя мимо нас, сдержанно улыбнулась мне, как человеку мало знакомому. Роджера она словно не заметила, так же, как и он ее. Я смотрел ей вслед, пока она не скрылась в дверях.
— Она пошла домой, — сказал Роджер. — Чуть погодя и нам можно двинуться. Я, пожалуй, пойду с вами.
Во дворе мутно светились сквозь туман фонари и огоньки такси. Мы пошли к такси, и Роджер вполголоса предложил, чтобы адрес шоферу дал я.
Щелкнула дверца лифта. Прозвенел звонок.
Элен открыла дверь, меня она ждала, но при виде Роджера вздохнула изумленно и радостно. Дверь затворилась за нами, и Роджер обнял ее. В этом объятии было и облегчение и доверие, так обнимаются любовники, которые хорошо знают, сколько наслаждения могут дать друг другу. А для нее, возможно, в этом объятии было и что-то большее. Они всегда встречались только в этих стенах, загнанные в угол необходимостью прятаться и скрываться, и она была счастлива хоть раз обнять его при свидетеле. Они охотно сейчас же улеглись бы в постель. И все-таки мое присутствие не только мешало им, но и радовало.
И наконец они уселись на диван, я — в кресло.
— Все сошло неплохо, правда? — спросила она, имея в виду то, что произошло сегодня в палате, но таким счастливым голосом, словно спрашивала совсем о другом.
У Роджера, как и у Элен, блестели глаза. И когда он ответил: «Недурно», это тоже явно имело двойной смысл. Потом он заговорил уже прямо о деле.
— По-видимому, все считают, что сошло даже хорошо.
Я сказал, что ни минуты в этом не сомневаюсь.
Элен хотела знать, может ли еще сегодняшний запрос как-то повредить нам. На это было нелегко ответить: вероятно, не повредит, если только не случится что-нибудь посерьезнее. Элен нахмурилась. Она была женщина умная, но к политике приобщилась совсем недавно и еще плохо разбиралась в закулисной игре.
— Что ж, — сказала она. — Во всяком случае, с Бродзинским, надо думать, покончено. Это уже кое-что.
Нет, возразили мы, это еще не наверняка. Не следует недооценивать шизофреников. Я передразнил Роджера и немножко отплатил ему, припомнив его обхождение с Бродзинским. Сумасшедшие нередко остаются опасными и тогда, когда люди поразумнее складывают оружие. Не следует недооценивать шизофреников, повторил я. Никогда не старайтесь их задобрить. Это пустая трата времени. Они только берут и ничего не дают взамен. С сумасшедшими можно обращаться только одним способом — бить в морду. Если субъект одержим манией преследования, единственно разумный путь — дать ему почувствовать, что он не зря беспокоится.
Я болтал напропалую, напускал на себя свирепость, чтобы развеселить Элен. Но она вовсе ничего не разыгрывала, когда сказала свирепо:
— Убить его мало. Ей-богу, я рада бы убить его своими руками!
Он повредил Роджеру, по крайней мере старался повредить, и этого было довольно.
— Вы не можете натравить на него кого-нибудь из ученых? — с жаром спросила она меня.
— Они и так от него не в восторге, — ответил я.
— А что толку, черт возьми!
Роджер сказал, что ей не надо особенно волноваться из-за Бродзинского. Может, он еще и будет совать палки в колеса, но практически это неважно, из главных орудий он уже выстрелил. Не слишком остроумно было атаковать нас из Америки. Может быть, кого-нибудь там это и восстановило против нас, но эти люди все равно были бы нашими врагами. А у нас в Англии он подорвал доверие к себе у тех людей, которые охотно воспользовались бы им в своих целях.
— У нас еще будет вдоволь неприятностей, — сказал Роджер. — Но что до Бродзинского, он, по-моему, просто будет кипятиться без толку.
— И ты все ему спустишь?
— Спущу, если разумнее всего с ним не связываться.
И Роджер улыбнулся ей.
— Убить его мало! — снова воскликнула Элен.
Роджер крепче обхватил ее за плечи. В практических делах, пояснил он, месть — это роскошь, которую нельзя себе позволить. В ней нет никакого смысла. Элен громко засмеялась.
— Говори только за себя. Для меня в ней есть кое-какой смысл.
Я все пытался ее развеселить, но это было не так-то легко. Она тревожилась за Роджера, тревожилась куда сильнее, чем мы оба в этот вечер, и, однако, была необычайно оживлена. И не только потому, что мы были здесь. Она держалась так, словно зарубцевалась какая-то рана.
Наконец я уловил, в чем дело. Эта атака никак не была связана с нею. Она подозревала, что те звонки по телефону исходят от кого-то, кто знаком Роджеру. Одно время она готова была винить в этом Бродзинского. Я предпринял кое-какие розыски, и они уже показали, что это весьма маловероятно.
Теперь Элен могла мне поверить. И тем самым ничто уже не мешало ей ненавидеть Бродзинского. У нее полегчало на душе, она так и сияла. Ей невыносимо было думать, что именно она навлекла опасность на Роджера. Мне кажется, она охотно лишилась бы глаза, руки, миловидности, если бы могла этим уменьшить грозящую Роджеру опасность, — и однако, такая вот беззаветная любовь тоже по-своему эгоистична: Элен предпочла бы, чтобы опасность возросла, только бы не она сама была тому виной.
Я сказал ей, что сыщики пока не узнали ничего определенного. Теперь все ее телефонные разговоры прослушиваются.
— Все это ужасно некстати, когда он пытается поговорить со мной по телефону, — сказала Элен, взглянув на Роджера.
— У детективов свои приемы. Придется вам потерпеть.
— Уж не знаю, насколько я терпелива.
— На твою долю выпало самое худшее, — сказал Роджер. — Ничего не поделаешь, надо справляться. — Он сказал это резко, твердо уверенный, что Элен поймет.
Она спросила меня, не может ли она еще чем-нибудь помочь. Неужели ей только и остается сидеть и ждать, стиснув зубы.
— Это очень нелегко, знаете, — сказала она.
— Да, я знаю, — сказал Роджер.
Вскоре он посмотрел на часы и сказал, что через полчаса ему надо идти. По дороге домой я думал о них, наконец-то предоставленных друг другу.
Роджера незачем было предупреждать о сплетнях. Он сам их почуял, вернее — и в этом не было ничего сверхъестественного, — ему без всяких слов говорило об этом выражение каждого знакомого лица, куда бы он ни пошел: в палату, в клуб, в любое учреждение, на Даунинг-стрит. В те ноябрьские дни все мы знали, что сплетни так и бурлят. Болтали и просто что попало, злобно, яростно, взахлеб, но были сплетни и с политической подоплекой.
Ни об Элен, ни о какой-либо другой женщине, насколько я слышал, пока не упоминали. Парламентский запрос, по-видимому, был прочно забыт. О Роджере болтали прежде всего потому, что он получил поддержку с самой неожиданной и наименее желательной для него стороны. Широкую известность получила его речь у рыботорговцев, на нее ссылались, ее обсуждали на все лады. Она была у всех на устах. Она приобрела особого рода популярность, ее повторяли, как попугаи, не вникнув в существо. В какие-нибудь две-три недели Роджер стал любимцем либерально мыслящей публики, она делала на него главную ставку или по крайней мере возлагала немалые надежды. Либерально мыслящая публика? Люди сторонние и, уж во всяком случае, марксисты не принимают ее всерьез. Она, эта публика, может изъясняться не тем языком, что «Телеграф», коллеги лорда Лафкина или рядовые консерваторы в парламенте, но, если дойдет до драки, она окажется в том же стане. Очень может быть. Но на беду Роджера «Телеграф», коллеги лорда Лафкина и рядовые консерваторы смотрели на это иначе. Для них «Нью стейтсмен» и «Обсервер» были все равно что ленинская «Искра» самой революционной поры. Если уж Роджера восхваляют в этом лагере, за ним надо глядеть в оба.
Хвалы исходили и из другого лагеря, и это было еще опаснее. Роджера стали цитировать независимые из оппозиции — не присяжные ораторы, у которых были свои заботы и которые хотели бы свести этот спор на нет, но всякие разоруженцы, пацифисты, идеалисты. Это не была организованная группа, и насчитывалось их едва три десятка, но все они были мастера произносить речи, и притом не знали никакого удержу. Прочитав одну из таких речей, в которых высказывалось одобрение Роджеру, я с горечью подумал — избави нас, боже, от друзей.
Роджер все это понимал. Со мной он об этом не говорил, не делился ни своими страхами, ни надеждами, ни планами. Однажды он заговорил об Элен; в другой раз, в баре клуба, передавая мне кружку пива, вдруг спросил:
— Вы верите в бога?
Ответ он знал заранее. Нет, сказал я, я человек неверующий.
— Странно, — сказал Роджер. Лицо у него стало озадаченное, простодушно-наивное. — Мне казалось, вы должны бы верить.
Он отхлебнул пива.
— Знаете, я не представляю, как без этого можно жить. Разумеется, есть сколько угодно людей, которые дорожат церковью, хоть и не веруют по-настоящему. Мне кажется, я дорожил бы ею, даже если бы и не верил. Но я верю.
Я спросил, во что именно.
— Мне кажется, почти во все, чему меня учили в детстве, — сказал Роджер. — Верю в господа на небесах, верю в загробную жизнь. Не стоит объяснять мне, что небо совсем не такое, каким оно мне когда-то представлялось. Я знаю это не хуже других. И все равно верю.
И он продолжал говорить о вере. Говорил мягко, как человек, не очень уверенный в себе. Ему, видно, хотелось, чтобы я сказал — да, и я так чувствую. Он был совершенно искренен, ни один человек не мог бы так поверять другому свое самое сокровенное и при этом лгать. И однако, в глубине души у меня шевелилось подозрение: а может быть, человек и способен совершенно искренне поверять один свой секрет, потому что непременно хочет скрыть что-то другое.
Нет, пожалуй, это вовсе не заранее обдуманный хитроумный ход, Роджер заговорил об этом совершенно естественно. И однако, если он не желает посвящать меня в свои дальнейшие планы, это неплохой способ.
До сих пор я отгонял подозрение, которое Гектор Роуз не высказывал вслух, но которое сквозило в его едких намеках. Я знал Роджера так близко, как не знал и не захотел бы знать Роуз. Роуза нисколько не заинтересовали бы его цели, стремления и его вера. Для Роуза в каждом человеке было важно только одно — его действия; и часто, куда чаще, чем мне хотелось бы, он оказывался совершенно прав. Когда речь заходила о Роджере, он неизменно задавал один-единственный вопрос: как он поступит, когда настанет время действовать?
Роджер мне ничего не сказал. На следующей неделе он только раз дал о себе знать. Я получил приглашение на «холостяцкий ужин», который должен был состояться на Лорд-Норт-стрит, на другой день после приема в Ланкастер-хаузе.
На этом приеме Роджер несколько минут расхаживал взад и вперед по ковру в сиянии люстр, под руку с любезно улыбающимся премьер-министром. Впрочем, то же самое можно сказать и о других министрах и даже об Осбалдистон и Роузе. У премьер-министра нашлось время для каждого, и он с каждым охотно расхаживал под руку в сиянии люстр и любезно улыбался. Я стоял на лестнице и думал: совсем такой же прием, с таким же распорядком, с тем же выражением на лицах мог иметь место и сто лет назад, с той только разницей, что тогда он, вероятно, был бы устроен в доме у премьер-министра и что в наши дни (если я правильно припоминаю отчеты о политических раутах времен королевы Виктории) подают куда больше напитков.
Прием был устроен по случаю визита министра иностранных дел одной западной державы. Тут были политические деятели и государственные чиновники, те и другие с женами. Жены политиков были в более дорогих туалетах, чем жены чиновников, и вообще более ослепительны. Зато сами государственные чиновники были куда ослепительнее политиков, так что чужеземец мог бы их принять за людей иной, улучшенной породы. Все они были во фраках, в орденах, медалях, лентах и перевязях, и Гектор Роуз, обычно серенький и неприметный, весь так и сверкал, разукрашенный столь великолепно, как никто другой в этом зале.
Зал был полон, и на лестнице тоже было полно народу. Маргарет разговаривала с Осбалдистонами. Я направился к ним, но меня перехватила Диана Скидмор. Я выразил восхищение ее туалетом, ее драгоценностями — сапфирами чистейшей воды. Но она была бледна и, кажется, чем-то расстроена. Однако она умело притворялась оживленной, или, может быть, это оживление было так же неотделимо от нее, как самые черты ее необычайно выразительного подвижного лица. Она непрестанно улыбалась, поглядывала направо и налево, кивала проходящим мимо знакомым.
Она внимательно посмотрела на премьер-министра, который теперь прогуливался с Монти Кейвом.
— У него это недурно получается, правда? — сказала она. Она говорила о премьер-министре тоном директора школы, с удовлетворением следящего за тем, как тринадцатилетний ученик выполняет гимнастические упражнения. Потом спросила: — А где Маргарет?
Я повел ее к жене. Хоть Диана и знала здесь куда больше народу, чем я, с Осбалдистонами она знакома не была. Она живо и с готовностью сказала, что рада будет с ними познакомиться. Но не прошли мы и нескольких шагов, как она вдруг остановилась:
— Нет, не хочу больше никаких новых знакомств. Хватит с меня.
Мне показалось, что я ослышался. Это совсем не походило на тот случай, когда она потеряла самообладание за обедом у себя в Бассете. Сейчас у нее в глазах блеснули не слезы, а упрямство.
До конца приема было еще далеко. Да, после того вечера в Бассете к ней вернулась обычная твердость. Тогда, во время разговора о семейной жизни, она почувствовала себя несчастной, а она не привыкла чувствовать себя несчастной и мириться с этим. Она больше не могла жить одна в этом огромном доме. Ей нужен был кто-то, кто развлекал бы ее разговорами. Знакомая роль покорной ученицы, когда она, как восторженная девочка, внимала все новым наставникам и обращалась всякий раз в новую веру, — теперь ей всего этого было мало. И любовных приключений было бы мало. Ей нужна была какая-то прочная привязанность.
— Вы мне не годитесь, — откровенно и деловито сказала она. — У вас есть жена.
В просторной гостиной все лица казались веселыми. Веселей, чем на многих других сборищах, подумал я. Потом я увидел Кэро, они с Роджером шли об руку, непринужденно улыбаясь, прекрасная пара, сразу привлекающая к себе внимание и привыкшая к нему. Были ли здесь и еще люди, скрывающие такую же тайну, как Роджер? Уж конечно, были. Если бы узнать все о каждом из присутствующих, открылось бы немало неожиданностей. Впрочем, пожалуй, не так уж много, как можно было бы предположить. От мужчин и женщин, заполнявших эту гостиную, так и веяло энергией и здоровьем. Что называется, «первый сорт» (впрочем, сами они так себя не называли). Тут разыгрывалось несколько романов. Но в большинстве эти люди совсем не тяготились установленными рамками сексуальной жизни. И обычно она приносила им больше удовлетворения, нежели тем, кто бунтовал, стремясь вырваться из этих рамок. По тому, как они вели себя, как разговаривали и развлекались, вовсе не чувствовалось, что они стремятся в какой-то сексуальный рай, который, уж конечно, им где-то уготован. Быть может, думал я иногда, это — непременное условие деятельного существования.
Так или иначе, почти все они были веселы и довольны. В этот вечер все, кажется, были особенно веселы и довольны, каждый купался в сиянии, исходившем словно бы от всех вокруг, даже премьер-министр, хотя исходило это сияние именно от него. Это было им наградой. А каковы другие награды?
Мы с Маргарет распрощались и ждали в холле, пока слуги одну за другой выкликали машины. Машина лорда Бриджуотера, машина мистера Леверет-Смита, машина бельгийского посла, машина сэра Гектора Роуза. Маргарет спросила, чему я улыбаюсь. А я как раз вспомнил, как спросил однажды лорда Лафкина, какие награды он получил в своей жизни, которую очень многие сочли бы безмерно трудной. Ну, конечно, власть, сказал я. Это само собой разумеется. А еще, по-моему, только одно — транспорт. Городским транспортом он не пользовался лет тридцать — к его услугам всегда были иные средства сообщения. Жизнь у него каторжная, но передвигается он всегда словно на ковре-самолете. Лорд Лафкин мою шутку не оценил.
Когда я увидел, что за люди съехались на другой вечер к обеду на Лорд-Норт-стрит, я подумал, что Роджер совершил тактическую ошибку. Тут были Монти Кейв, Леверет-Смит, Том Уиндем, а кроме того, Роуз с Осбалдистоном— и Фрэнсис Гетлиф. Такой подбор гостей объяснялся просто. Кейв — ближайший политический союзник Роджера, Леверет-Смит и Уиндем всегда должны быть в курсе событий. Мы, остальные, имели самое прямое отношение к политике Роджера. Но все, кроме Фрэнсиса, были накануне на приеме. На месте Роджера я подождал бы, пока в памяти потускнеет волшебное сияние того вечера для избранных; тогда их не так пугала бы возможность оказаться вне магического круга. За столом, кроме Кэро, были одни мужчины, и я задумался — чего ради Роджер все это затеял? Едва ли он станет откровенничать при Гекторе Роузе или Дугласе, да и при кое-ком из остальных. Он с Кэро, которая действовала как партнер, не раз прорепетировавший свою роль, казалось, хотели выяснить все точки зрения — кто что думает о событиях. Они не задавали наводящих вопросов, они просто сидели, слушали и, что называется, мотали на ус. Совсем как в тот раз, когда Роджер рассуждал о религии, я не мог положиться на свое суждение о нем и даже не очень понимал, каково это суждение, — слишком оно было неустойчиво. Не ведет ли себя Роджер как человек, который собирается отступить на заранее подготовленные позиции? Быть может, в конце концов он не совершает никакой тактической ошибки?
Безусловно — это было ясно и понятно, — он дает каждому из присутствующих случай высказать свои сомнения. И не только дает случай, но и толкает на это.
После обеда Кэро не оставила нас одних. Она была наша соучастница и вместе со всеми принялась за портвейн. Еще прежде, чем подали портвейн, произошло нечто такое, чего мне не случалось видеть ни в этом доме, ни где-либо еще. Горничные сняли со стола скатерть и поставили рюмки прямо на полированное палисандровое дерево. Так было принято в прошлом веке, и этот обычай всегда соблюдался в доме ее отца, сказала Кэро. Рюмки, графины с вином, серебро, розы в хрустальной вазе — все отражалось в столе, как в зеркале; быть может, вот таким отражением любовались когда-то предки Кэро, быть может, представлялось ей, вот за таким столом сиживали они, когда составляли очередной кабинет в царствование Виктории или делили портфели.
Подвигая графин Гетлифу, сидевшему по левую руку от него, Роджер небрежно заметил, что всем присутствующим, конечно, хорошо известно, кто за них и кто против. Каждый должен знать это, принимая какое бы то ни было решение. Потом бесстрастным тоном ученого-исследователя, читающего лекцию где-нибудь в Гарварде, прибавил:
— Иногда я спрашиваю себя, насколько все мы свободны в выборе решения. Я говорю о политических деятелях. Быть может, мы куда менее свободны, чем нам хочется думать.
Должно быть, Гектор Роуз утвердился в том, что предполагал с самого начала: Роджер готовит себе лазейку для отступления. Но то ли из духа противоречия, то ли оттого, что любил порассуждать, он принял вызов.
— Разрешите вам почтительно заметить, господин министр, что наша свобода еще того меньше. Чем старше я становлюсь и чем больше решений государственной важности принимается при моем участии, тем больше я убеждаюсь, что старый граф Толстой был прав.
Том Уиндем поглядел на него ошеломленно, но и воинственно, как будто ждал, что Гектор, очевидно под влиянием русских, выскажет сейчас какую-нибудь ересь, подрывающую все основы. А Роуз не часто бывал на званых обедах, но к старости, видно, вдруг обрел вкус к большому обществу.
— Наверно, было бы поучительно спросить себя, как бы это отразилось на решениях государственной важности, если бы все гости, присутствующие на вашем восхитительном обеде, леди Кэролайн, одним махом были бы уничтожены. Или, хоть это, на мой взгляд, и маловероятно, если бы мы размахнулись пошире и уничтожили бы сразу все правительство Ее Величества и весь высший государственный аппарат? При всем моем к ним уважении, боюсь, что эффект будет равен нулю. Будут приняты те же самые решения, не считая ничтожных отклонений, и приняты они будут почти в те же самые сроки.
В разговор вступил Дуглас. Он был не прочь поспорить с Роузом, но они были коллеги и потому единомышленники. Им обоим было нежелательно, чтобы разговор вышел за рамки общих мест, и Дуглас пошел по стопам Роуза. Он не так уж верит в предопределение, сказал он. Может быть, и другие могут выполнять те же обязанности и принимать те же решения, но жить и действовать надо с таким ощущением, как будто тебя никто не заменит. Когда находишься в самой гуще, сказал Дуглас, хочешь не хочешь, надо выбирать и решать. Но, делая выбор, никто не верит в предопределение.
Он оглядел сидящих за столом. На минуту маска бесстрастия слетела с него.
— Потому-то все мы и стремимся быть в самой гуще.
— Мы, дорогой мой Дуглас? — спросил Роуз.
— Я говорю не только за себя, — ответил Дуглас.
Монти Кейв, сидевший напротив меня, все время с интересом следил за Роджером. В своем мятом смокинге Монти казался еще коренастее и нескладнее, чем был на самом деле. Отвернувшись от Дугласа и Роуза, он заговорил спокойно, доверительно, и все взгляды обратились к нему.
— Вы, кажется, имели в виду… нечто другое? — спросил он Роджера.
— То есть?
— То есть, — тут Монти не выдержал, и его толстая физиономия расплылась в ехидной усмешке, — вы, кажется, имели в виду кое-что поважнее.
— Не понимаю вас, Монти.
— По-моему, вы хотели сказать, что иной политический шаг сейчас может выглядеть, безусловно, ошибочным, а через десять лет окажется, что он был, безусловно, правилен. К несчастью, это верно. И все мы это знаем.
— И что же? — ровным голосом спросил Роджер.
— Может быть, я плохо вас понял, но, мне кажется, вы спрашивали нас, нет ли какой-то вероятности, что таково положение и сейчас.
— Разве из моих слов можно сделать такой вывод?
— А в этом случае не предпочтете ли вы пойти на попятный? — продолжал Монти. — Не захочется ли вам вести себя чуточку осторожнее?
— Вы и правда считаете, что он такой уж осторожный? — прервала с дальнего конца стола Кэро. Глаза ее сверкали, щеки залил яркий румянец. В гневе она была великолепна.
— Я вовсе не хочу сказать, что это ему легко и просто, — заметил Монти.
— Но вы хотите сказать, что он струсил. Неужели никто не понимает, что уже много месяцев он выбивается из сил? Может быть, он даже переоценил свои силы. Вопрос только, что же будет дальше?
— А что будет дальше? — спросил Монти.
Оба ощетинились. Каждый почувствовал в другом врага. Кэро и нравилась Кейву, и пугала его. А он ей казался слишком хитрым и недостаточно мужественным. Она не на шутку разозлилась. Она сражалась за Роджера и готова была ринуться в атаку, но при этом чутье подсказывало ей, в каком направлении лучше всего ринуться. Нет, она ничего не оставит на волю случая. Она не раз уже видела, как предавали друг друга такие вот любезные сотрапезники. Она хотела во что бы то ни стало заручиться поддержкой Леверет-Смита и Тома Уиндема и пыталась доказать им, что Роджера толкают на крайности не слишком разумные люди.
Она была храбрая женщина и в гневе совершенно искренна. А насколько искренне нападал сейчас на Роджера Кейв? Уж не условились ли они об этом заранее? Роджеру это нападение было на руку, оно подкрепляло его тактику.
— Сколько я могу судить… — с чрезвычайной важностью начал Леверет-Смит.
— Да, Хорас? — Кэро подалась к нему, пуская в ход все свои чары — любезность аристократки и обаяние хорошенькой женщины.
— Сколько я могу судить, не следует забывать, что в иных случаях тише едешь — дальше будешь.
Он изрек это с таким видом, словно сам додумался до этой премудрости. С губ Кэро не сходила улыбка восхищения.
— А разве мы об этом не помнили? — сказала она.
— Просветите же нас, — сказал Монти.
— Я склонен думать, что мы двигались вперед, несколько обгоняя общественное мнение. Правда, нам и следует быть несколько впереди, иначе мы не сможем подобающим образом его возглавить. Наша задача, — добавил Леверет-Смит, — как я понимаю, состоит в том, чтобы определить, насколько быстрее мы можем двигаться, ничем не рискуя.
— Вот именно, — заметил Монти. От него так и несло презрением.
А я подумал — напрасно он считает Леверет-Смита полным ничтожеством. Тот и в самом деле невыносим своим пристрастием к пошлым прописным истинам, но при этом, если уж он в чем-нибудь упрется, его не сдвинешь. Думая о том, что всем нам предстоит, я предпочел бы, чтобы он был большим ничтожеством — и чтоб его легче было сдвинуть с места. Как бы Роджеру не пришлось дорого заплатить за то, что у него оказался такой негибкий и неуступчивый помощник.
Кэро продолжала очаровывать Леверет-Смита и Тома Уиндема. Это ей отлично удавалось. Она вполне понимала их сомнения, колебания, которые не могли не мучить их, заядлых консерваторов, — понимала еще и потому, что (хоть она не призналась бы в этом никому, кроме Роджера, а с той минуты, как он вступил на такой опасный путь, не призналась бы и ему) те же сомнения мучили и ее.
Том Уиндем со вздохом сказал, что лучше бы и в наше время решающей силой оставался военный флот.
— Конечно, я знаю, что это не так, — прибавил он.
— Чему я очень рад, — сказал Монти Кейв.
Том удивился, весь покраснел и стал настаивать. С тех пор как кончилась война, все только и делают, что гадают, какому оружию отдать предпочтение. Может, это и не беда.
— Но все-таки, — сказал он, — ребятам (он имел в виду военных, а заодно и своих приятелей здесь, среди гостей) нужно время, чтобы привыкнуть ко всем этим переменам.
Тут вмешался Фрэнсис Гетлиф, с холодноватой церемонностью, которая становилась для него все характернее, он извинился перед Уиндемом и Леверет-Смитом. Но, став церемоннее, он стал в то же время и нетерпеливее.
— У нас мало времени. Что такое время в политике, вы и сами знаете. Но в науке оно идет раз в десять быстрее. Если вы станете слишком долго ждать, чтобы все пришли к единодушию, то, скорее всего, уже нечего будет ждать.
Роджер смотрел на него во все глаза. Гектор Роуз хмуро усмехнулся. Тут и я вставил свое слово.
Если нам и в самом деле придется туго (я намеренно подчеркивал, что ни в коей мере не отделяю себя от политики Роджера), у нас все-таки остается еще выход. Мы пытались добиться своего, так сказать, за кулисами политики — в кулуарах, в разных комиссиях. Если эти пути закроются перед нами, мы выйдем на трибуну. До сих пор нашим единственным сколько-нибудь открытым выступлением была речь Куэйфа у рыботорговцев. Все мы знаем, почему это так. Наши проблемы сугубо технические, по крайней мере мы их сделали таковыми; большую часть фактов приходится вуалировать из соображений безопасности. То же и с решениями, которые в нашей стране, как и во всех странах мира, приходится принимать горсточке людей и оставлять в тайне. Эта секретность — вынужденная, она навязана нам многими обстоятельствами. Но может настать час, когда кому-то придется ее нарушить. Быть может, этот час еще не настал. Но одно лишь опасение, что он уже настал, может возыметь весьма неожиданные последствия, сказал я самым спокойным тоном.
Я вовсе не ждал, что мои слова придутся слушателям по вкусу. И не ошибся. Дугласа, который меня любил, они покоробили, и он предпочел бы о них поскорей забыть. Роузу, который меня отнюдь не любил, они подтверждали, что не зря он всегда считал меня человеком, не очень подходящим для моей работы. Даже Фрэнсису они не слишком понравились. Что касается политиков, Кейв призадумался; он единственный здесь был в состоянии спросить себя, существуют ли и в самом деле в любой богатой и благополучной стране силы, на которые можно было бы опереться в подобном случае.
Леверет-Смит сказал:
— С такими соображениями я согласиться не могу.
Кэро хмурилась. Дальнейшего обсуждения не последовало. Кто-то перевел разговор на другое, и только через несколько минут Роджер сказал:
— Все это не так-то легко и просто, знаете ли.
Это были его первые слова после перепалки с Кейвом. Он сидел во главе стола, полный сдержанной силы, сосредоточенный, и молча потягивал портвейн. Теперь он перешел в наступление. Он не скрывал тревоги, не притворялся. Он знал (и знал, что мы это знаем), что ему придется вести за собой всех, кто сидит сейчас за этим столом. Я слушал его и думал: никогда еще он так хорошо не играл свою роль. Играл? И да и нет. Может быть, и не все тут было заранее рассчитано, но без игры не обошлось. Кое-какие неясности были допущены с умыслом; а кое-что прозвучало двусмысленно помимо его воли.
Когда мы прощались, все были еще под впечатлением его слов. Видимо, он добился своего.
По дороге домой и потом наутро, несколько поостыв, я спрашивал себя: кто как истолковал слова Роджера? Слышишь ведь всегда то, что хочешь услышать, — это относится даже и к столь искушенным людям. Попросить бы их написать отчет о вчерашнем вечере — и картина получилась бы презабавная. А между тем Роджер не сказал ни одного неправдивого или хотя бы неискреннего слова.
Что до меня, сейчас я еще меньше мог предвидеть его дальнейшие шаги, чем когда бы то ни было с того дня, как Роуз впервые меня предостерег. Разумеется, Роджер сохранял для себя открытым путь к отступлению — было бы чистейшим безумием не позаботиться об этом. Разумеется, он не мог не подумать (и Кэро не могла не сказать ему того же), что еще есть время отступить, отказаться от крайностей своего политического курса, пока он не стал слишком тягостен и неприемлем для людей солидных, а затем перейти в другое министерство и в придачу завоевать этим маневром почет и уважение. Да, это ясно. Ни в чем другом у меня уверенности не было.
Как-то утром в декабре я получил некое сообщение. Его принес мой знакомый из органов безопасности. Мне не полагалось видеть эту бумагу, но я давно привык к их нелепым порядкам. Знакомый назвал имя, которое мне требовалось, но бумагу унес с собой. Это было имя преследователя Элен. Услыхав его, я только и сказал: «Вот как?» Имя было самое обыкновенное, так могли бы звать любую экономку. Оно казалось столь же вероятным — или невероятным, — как любое обстоятельство, когда имеешь дело с тайным расследованием. Но когда я остался один, оно показалось мне очень странным. Ничего подобного я не ожидал. Странно, но ничего потрясающего. Мне не назвали, как было бы в старомодной мелодраме, ни Гектора Роуза, ни премьер-министра, ни самого Роджера. Странно, но очень обыденно. Через пять минут я уже звонил Элен и сказал ей, что хочу не позже часу с ней увидеться.
— В чем дело? — Но она могла и не спрашивать.
По телефону я заставил ее дать мне одно обещание. Я ничего ей не смогу сообщить, сказал я, если она не даст мне такое обещание. Когда я сообщу ей то, что узнал, она не предпримет никаких шагов, ровным счетом никаких, без моего согласия.
— Придется обещать, — сказала она твердо, хоть и без особого удовольствия.
Надо было подумать, где нам встретиться и поговорить на свободе. Были рождественские каникулы, и у меня дома нам помешали бы дети. У нее? Нет, сказала она, на сей раз, по-моему, не слишком разумно.
Она тут же назначила мне свидание в художественной галерее возле Барлингтон-гарденс. Здесь я и нашел ее, она сидела на единственном стуле посреди пустой комнаты. Стены были увешаны огромными яркими полотнами. Я шел к ней по безлюдной галерее, и мне подумалось, что со стороны мы выглядим как поклонники батальной живописи или как пожилой чиновник и моложавая изящно одетая женщина на первом свидании. Увидав меня, она вопросительно раскрыла темные встревоженные глаза.
— Ну что? — спросила она.
Я не стал тратить время зря.
— По-видимому, это Худ, — сказал я.
В первую минуту она не поверила своим ушам, не поверила, что это тот самый Худ, которого мы оба знали, краснощекий человечек с добродушной физиономией мистера Пиквика, душа общества и любитель выпить, занимавший какой-то пост по коммерческой части, не из самых высоких, в фирме одного из соперников Лафкина. Я сказал Элен, что в последний раз встретился с этим Худом на дне рождения Лафкина — он так и таял от восторга при каждом слове Лафкина и громко хлопал ему, высоко поднимая руки, словно аплодировал какой-нибудь оперной диве.
— Я встречала его в библиотеке, — несколько раз кряду повторила Элен. Потом продолжала: — Но что он может иметь против меня? Я с ним и двумя словами не обменялась.
Она искала какой-то личный повод для обиды — быть может, она чем-то задела его, сама того не заметив, или не ответила на его внимание? — но не находила даже этого весьма слабого утешения.
— Может быть, его что-то обозлило, когда мы с ним встречались в библиотеке, и он поэтому нас преследует? Как он до нас добрался? Кому-нибудь это известно?
Я сказал, что это неважно. Но для нее сейчас это было так важно, что ни о чем другом она не могла думать.
— Я должна поговорить с ним начистоту! — воскликнула она.
— Нет.
— Я должна.
— Вот почему я и взял с вас обещание час назад, — сказал я.
Она посмотрела на меня гневно, чуть ли не с ненавистью. Она жаждала действия, как наркотика. Вынужденное бездействие было нестерпимо. Это было все равно что отречься от себя, пожертвовать и душой и телом — телом не меньше, чем душой.
Она горячо заспорила. Никакого вреда от этого не будет, сказала она. Но и ничего хорошего не будет, возразил я. А грозит это многими осложнениями. Теперь, когда мы знаем, кто он такой, он уже не так опасен. Если это просто личная неприязнь, что маловероятно, повторил я, с этим Худом можно не считаться, это досадно, но не более того. Это можно стерпеть. Но если это не просто личная неприязнь, действует ли он сам по себе? А если нет, кто стоит за ним? На Элен вдруг нашло самое настоящее безумие. Ей чудился кто-то необыкновенно хитрый и умный, насылающий на них с Роджером целые вражеские армии: враги следят за ними, строят козни, обступают со всех сторон, ловят каждый их шаг и каждое слово. Худ — это один маневр, Бродзинский — другой. Но кто всем этим заправляет?
Я не мог успокоить ее, убедить, что это неверно. Я и сам не понимал, что происходит. В этой пустой комнате, где с полотен кидались на нас ярко-красные пятна, мне и самому стало казаться, что я попал в сети преследователей.
Ей хотелось кричать, плакать, бежать куда-то, кинуться в объятия Роджера. Щеки ее пылали, но уже через мгновение — как мгновенно меняется в лице больной ребенок — она вся побелела.
И затихла. Бурный порыв миновал. Ею овладел страх. Некоторое время я не мог добиться от нее ни слова. Наконец она сказала:
— Если так будет продолжаться, не знаю, выдержу ли я.
На самом деле она опасалась, что силы изменят не ей, а Роджеру. «Не знаю, выдержит ли он» — вот что на самом деле означали ее слова, но этого она не могла высказать вслух. И не могла заставить себя сказать, что теперь есть и еще причина, почему она боится его потерять. Иные свои страхи она мне поверяла — сказала же она мне при нашей первой встрече, что, если политическая карьера Роджера погибнет из-за нее, он ей этого не просит. А вот в том, что пугало ее сейчас, она признаться не могла: это казалось предательством. Хоть она и обожала Роджера, она хорошо его знала. Она понимала, что преследования не сделают его более стойким, но заставят вновь искать безопасности — среди коллег, в привычном убежище на Лорд-Норт-стрит.
Не удержавшись, она сказала:
— Самое плохое — что мы сейчас врозь.
Это означало, что она не может быть с ним каждый день, каждый час.
— Когда он приходит, ему хорошо. И мне тоже. — Она сказала это, как всегда, просто и деловито, без лишних эмоций. — Но сейчас этого недостаточно.
— Говорю вам, я от всего могу отказаться, — сказала она еще. — Могу жить на задворках, на гроши… Я на все готова… Лишь бы все время быть с ним. Я согласна больше не спать с ним, если надо, лишь бы просто быть рядом с ним день и ночь, изо дня в день.
Колокола церкви св. Маргариты в Вестминстере сумрачно, звонили под хмурым низким небом пасмурного полудня. Шел третий день рождества, парламент был распущен на каникулы, но премьер-министр и Коллингвуд в визитках и цилиндрах прошли на крыльцо. Появились и еще три министра, несколько членов палаты лордов из тех, что постарше, затем — Роджер и Монти Кейв. Прохожие не обращали на них особого внимания: цилиндры, несколько важных шишек, какая-то церковная служба — эка невидаль. Я сел на одну из средних скамей; здесь по милости какого-то оптического обмана было светлее, чем на улице; витражи над алтарем сверкали и пылали, совсем как цветные стекла в парадной двери в доме моего детства или у Осбалдистонов. Энергичные холеные лица вокруг меня были серьезны, торжественны, но не скорбны. Для них это был просто обряд, — обряд, которым они наслаждались, без него их жизнь потеряла бы долю очарования. Коллингвуд некоторое время простоял на коленях. Другие министры и члены парламента сидели на двух передних скамьях, исполняя все, что положено, все, что исполнят их преемники, когда настанет час служить панихиду по ним.
По правде сказать, тот, по ком служили панихиду в это утро, счел бы, что не все делается, как положено. Он был очень скромный старик, но необыкновенно строгий во всем, что касалось всяческих правил и приличий. Половина скамей в церкви пустовала. Не густо, сказал бы он. Еще больше его ошеломило бы, что панихиду служат не в Аббатстве. Золотят пилюлю, сказал бы он. Панихиду служили по Томасу Бевилу, он умер перед самым рождеством восьмидесяти восьми лет от роду. В начале последней войны он занимал министерский пост, а я служил под его началом. То были мои первые шаги на поприще государственной службы, и я знал Бевила лучше, чем почти все, кто присутствовал сейчас на панихиде. Никто не назвал бы его великим человеком, сам он — меньше всего, и, однако, я многому у него научился. Он был политик в самом прямом смысле этого слова, прирожденный политик. Он знал, когда какие рычаги и кнопки нажимать, знал куда безошибочнее, чем кто-либо другой в правительстве, и делал это так искусно, как свойственно обычно людям с более ограниченным полем деятельности, — таков был в моем колледже Артур Браун.
Бевил был аристократ и делал вид, будто в политике он всего лишь любитель. Но он был любителем не больше, чем кто-нибудь из ирландцев, управляющих механизмом американской демократии. У него была настоящая страсть к политике. И, как почти все завзятые политики, он оценивал трезво все, кроме своих собственных возможностей. В 1943-м, когда ему минуло семьдесят четыре, ему вежливо, но решительно дали отставку. Все, кроме него самого, понимали, что это конец. Но он не спешил получить пэрство, все еще надеясь, что следующее консервативное правительство вновь его призовет.
Консерваторы еще несколько раз приходили к власти, но его телефон не звонил. Наконец, в восемьдесят четыре года, он принял титул виконта, но и то скрепя сердце, и все еще допытывался у друзей, нет ли надежды снова получить портфель, если сменится премьер-министр. И когда ему говорили, что надежды нет, его кроткие голубые глаза начинали метать молнии. Но под конец он сдался. Последние четыре года были годами его перевоплощения: он стал лордом Грэмпаундом. Это был конец всему. Его, пожалуй, упомянут как фигуру из самых незначительных в каких-нибудь исторических трудах. Но он не удостоится отдельного жизнеописания. Я посмотрел на печатное извещение о панихиде — Томас Бевил, первый виконт Грэмпаунд, — и ощутил странную печаль. Вокруг почтенные сановники бормотали слова молитвы. Рядом с премьер-министром и Коллингвудом стоял Роджер, такой же уверенный, как и все; его звучный голос выделялся в общем хоре. И тут я ощутил не только печаль, но и отчужденность. Отчего — я и сам не мог бы объяснить. Вот так всякая правящая верхушка расстается с одним из своих собратьев. Не могу сказать, чтобы я был особенно привязан к Томасу Бевилу. В давно прошедшие времена он был моим союзником, но нас связывали только дела. Он был добр ко мне, просто по природному благоразумию, как всегда бывал добр со всеми своими коллегами, если не было очень уж веских причин быть недобрым. Вот, в сущности, и все. Он был упрямый старый консерватор, патриот до мозга костей, и при этом чем ближе я его узнавал, тем больше убеждался, что он черствый, равнодушный сноб. И все-таки я думал о нем совсем не так плохо. Я стоял в церкви, слушал хор уверенных, привыкших ораторствовать голосов и чувствовал себя посторонним — как был посторонним и он, потому что без него, как без любого из нас, когда настанет урочный час, могут так легко обойтись.
Служба кончилась, и все — довольные, цветущие, с блаженным сознанием исполненного долга — высыпали наружу. Я не слыхал, чтобы кто-нибудь обмолвился хоть словом о покойнике. Премьер-министр, Коллингвуд и Роджер уселись в одну машину. Машина отъехала под внимательным взглядом Монти Кейва; он обернулся к Сэммикинсу, которого я во время панихиды не заметил, и сказал:
— После завтрака продолжим.
Он имел в виду заседание правительственной комиссии, которое шло все утро и не кончилось. Мы уже знали, что это должно было быть решающее заседание, и потому никто из советников — ни ученые, ни государственные служащие, кроме Дугласа, — не присутствовали. Умные, глубоко посаженные глазки Монти провожали машину, удалявшуюся по Парламентской площади.
— Вовремя кончили, как по-вашему? — сказал он Сэммикинсу.
И отрывисто, словно против воли, спросил, не позавтракаем ли мы с ним. Он жил на Смисс-сквер, я у него раньше не бывал; по дороге, в машине, Сэммикинс болтал без умолку, ничуть не смущаясь тем, что мы с Кейвом упорно молчим. Я спрашивал себя, почему Кейв нас позвал — от одиночества? А может быть, хотел или чувствовал себя обязанным что-то нам сказать?
Дом был высокий, узкий и казался нежилым — так гулко отдавались в тишине наши шаги. Я посмотрел в окно столовой: напротив под пасмурным зимним небом виднелись развалины церкви. Словно я выглянул в какой-то иной, варварский мир. Но в столовой все было ярко, изысканно, на одной стене первоклассный Сислей — осокори над играющей под солнцем водой, на другой натюрморт Никола де Сталя: фрукты на белом блюде, пастель.
Я спросил Кейва еще про одну картину. Он ответил уклончиво — он не знал имени художника. Он был начитаннее многих, но, как видно, ничего не смыслил в живописи. Он жил в музее, который по своему вкусу устроила его жена.
Горничная подала груши, авокадо, холодного цыпленка, язык, сыр. Кейв с жадностью набросился на еду, Сэммикинс ел меньше и не с таким наслаждением, зато завладел бутылкой рейнвейна. Мы с Кейвом давно привыкли, как почти все чиновники среднего поколения, до вечера не пить.
— Вот это еда! — с жаром сказал Сэммикинс. — И какого черта мы тратим время на торжественные официальные завтраки!
Монти Кейв улыбнулся ему — пожалуй, ласково, пожалуй, он и завидовал немножко пылкости и непосредственности, какими сам никогда не отличался; он заметил, словно бы случайно, с полным ртом:
— Что ж, у нас было довольно примечательное утро.
Он сказал это не столько Сэммикинсу, сколько мне. Я знал, что он человек хитрый, неискренний и умнее нас всех. Я подозревал, что сказано это отнюдь не случайно. И я тоже намерен был выбирать слова:
— Ну и как оно прошло?
— Да вы сами знаете, как это обычно проходит.
Не то чтобы он хотел меня осадить, но я разозлился. Это было уже какое-то извращенное пристрастие к игре в прятки. Я посмотрел на него — жирный, оплывший подбородок, высоко поднятые брови, глаза зоркие, злые, вызывающие — странный, почти пугающий взгляд на обрюзгшем лице толстяка.
— Старина Роджер в последнее время повадился отпускать шуточки на заседаниях, — сказал он. — И на заседаниях кабинета, и тут, в комиссии. Неплохие шуточки, должен признать, но едва ли их соль доходит до Реджи.
Сэммикинс, по своему обыкновению, засмеялся, но Кейв только покосился на меня и продолжал:
— Я иногда подумываю, разумно ли поступают политики, которые слишком много шутят. Как по-вашему? Я хочу сказать — иногда это выглядит так, словно на душе у них неспокойно, а они прикидываются уж чересчур беззаботными. Может так быть, как по-вашему?
— А по-вашему, у Роджера на душе неспокойно? — спросил я.
— Да нет, не думаю. Хоть убейте, не представляю, чего бы ему беспокоиться. А вы?
Тут даже у Сэммикинса, который слушал куда рассеяннее, чем я, лицо стало озадаченное.
Все мы знали, что Роджер в какой-то мере переживает политический кризис. Кейв знал это не хуже других. И вдруг я подумал: а может быть, при своей необычайной страсти к недомолвкам и околичностям он намекает на обстоятельства, не имеющие никакого отношения к политике. Неужели он и вправду подразумевал, что у Роджера есть какая-то другая забота, совсем иного свойства? Монти — человек наблюдательный и подозрительный и, возможно, сделался еще подозрительнее оттого, что был несчастлив. Может быть, он почуял, что еще одному семейному очагу грозит опасность?
— Нет, — сказал я Кейву, — я тоже не представляю, с чего бы Роджеру беспокоиться. Разве что сегодня в комиссии дела шли хуже, чем вы говорите. И вы опасаетесь, что ему придется отступить. И вам тоже, конечно.
— Нет, нет, — поспешно возразил Кейв. Лицо его преобразила улыбка, которая словно появилась откуда-то изнутри, мимолетная, веселая, совсем мальчишеская. — Уверяю вас, все прошло гораздо легче, чем я ожидал. Разумеется, у этого законопроекта в конечном счете не так уж много острых углов, правда? Разве что кто-нибудь собирается истолковать его так, что это придется не по вкусу Реджи Коллингвуду. — Чуть помолчав, Кейв прибавил: — Роджер был сегодня на редкость хорош. Иногда он и впрямь выглядит самым значительным человеком среди нас, вы понимаете, что я хочу сказать. Правда, у него вырвался один намек, — он сказал это не слишком громко и сразу же перешел на другое, — что при некоторых обстоятельствах он, пожалуй, готов обратиться с несколькими словами к широкой публике. Это, конечно, прозвучало не так грубо, как угроза подать в отставку, сами понимаете. — Кейв снова улыбнулся. — Может быть, я и ошибаюсь, но у меня создалось впечатление, что кое-кто из наших коллег понял намек.
Глаза Кейва блеснули, и, понизив голос чуть не до шепота, он сказал мне:
— Насколько я припоминаю последнее сборище у Кэро, Роджер мог позаимствовать эту хитрость у вас.
Было уже почти два часа. Через полчаса заседание должно возобновиться, скоро Кейву надо будет идти. Мы поднялись в гостиную — тоже очень яркую, тоже увешанную картинами. Но прежде всего в глаза бросалась большая фотография жены Кейва. Она выглядела гораздо красивее, чем в жизни, правильные черты, лицо живое, энергичное. Неподходящая пара для Монти, совсем неподходящая, как догадался бы каждый, внимательно поглядев на это лицо. И все-таки Монти портрета не убирал. Должно быть, он смотрел на него каждый вечер, когда в одиночестве возвращался домой. С жалостью, с чувством неловкости я подумал, что, видно, горе не просто вошло в его жизнь, но заняло в ней главное место.
С беззастенчивостью, на которую ни я, да и никто из нашего круга не осмелился бы, Сэммикинс подошел к портрету и спросил:
— Вы получаете какие-нибудь вести от нее?
— Только через ее адвокатов.
— И что они говорят?
— А как по-вашему? — спросил Кейв.
Сэммикинс круто обернулся и сказал резко:
— Слушайте, чем скорее вы поймете, что счастливо отделались, тем будет лучше для вас. Вас это, наверно, мало волнует. Но так будет лучше и для нее, а это, как ни печально, вас волнует. И так будет лучше для всех окружающих.
Он держался и разговаривал, как полковой офицер, которому его рядовой поведал о своих семейных неурядицах. Почему-то было ничуть не похоже, что молодой повеса разговаривает с видным деятелем. И, слушая, я не ощущал неловкости.
— Это все неважно, — сказал Кейв мягко, кажется, даже с благодарностью и совершенно искренне, как Сэммикинс.
Немного погодя он распрощался и отправился на Грейт-Джордж-стрит. Думаю, он был искренен и тогда, когда сказал мне сочувственно и успокоительно:
— Не тревожьтесь из-за нынешнего заседания. Все идет, как задумано. — Но не удержался и напоследок то ли сострил, то ли съязвил, то ли загадал мне загадку: — Только кем задумано, вот вопрос.
В воскресенье, дня через два после панихиды, мы с Маргарет сидели дома. Дети, как всегда на рождество, ушли в гости, и мы отдыхали. Зазвонил телефон. Маргарет сняла трубку, и лицо у нее стало удивленное. Да, он дома, сказала она. По-видимому, ее собеседник хотел назначить мне где-то свидание: Маргарет, оберегая мой покой, сказала, что мы с нею дома одни, так что, может быть, он зайдет к нам? После этого ей что-то долго объясняли. Наконец она отложила трубку, подошла ко мне и сочувственно чертыхнулась.
— Это Гектор Роуз, — сказала она.
По телефону голос Роуза звучал еще холодней обычного.
— Мне крайне неприятно вас беспокоить, дорогой мой Льюис, я бы ни в коем случае не позволил себе этого, но у меня неотложное дело. Передайте мои извинения вашей супруге. Очень прошу меня извинить.
Когда с предварительными расшаркиваниями было покончено, выяснилось, что ему необходимо сегодня же со мной повидаться. Он просит меня пожаловать в «Атеней» в половине пятого, мы выпьем чаю. Мне очень не хотелось идти, но он настаивал, твердо, решительно, отбросив все пустопорожние учтивости. Но как только мы условились о встрече, опять пошли извинения и расшаркивания. День был разбит, настроение испорчено. Я сказал Маргарет, что не помню, чтобы Роуз хоть раз вытребовал меня в воскресенье, даже в самую горячую военную пору; наверно, он и сам нарочно ради этого приехал из Хайгейта; тут мне пришло в голову, что я никогда не был у него дома. Маргарет, все еще сердитая, выговаривала мне, что я не отказался наотрез.
Она не сомневалась так же, как и я, что это приглашение как-то связано с законопроектом Роджера. Однако мы слышали еще в пятницу вечером, что Кейв предсказал правильно и в правительственной комиссии все прошло гладко.
— Что бы там ни было, а он мог бы подождать до завтрашнего утра.
Я оставил жену, вышел из уютного дома под холодный моросящий дождь и подумал, что она совершенно права.
Настроение мое ничуть не поднялось, когда такси остановилось у дверей клуба. Все окна были темные, на тротуаре, в сумраке и слякоти, стоял Гектор Роуз. Не успел я заплатить шоферу, как Роуз рассыпался в извинениях.
— Ужасно глупо с моей стороны, дорогой Льюис. Я бесконечно перед вами виноват. И с чего только я взял, что клуб сегодня открыт. Мне случалось всячески ошибаться, но я никак не думал, что способен на такой промах.
Извинения становились все изысканнее и в то же время все язвительней, как будто в душе Роуз считал виноватым меня.
В столь же изысканных выражениях он стал объяснять, что, быть может, последствия его непростительного легкомыслия не столь уж непоправимо тяжки. Поскольку «наш» клуб закрыт, «старший» соответственно должен быть открыт, и мы, вероятно, без особых затруднений сможем выпить чаю там. Мне все это было известно не хуже, чем ему. В полусотне шагов, на другом конце площади, за пеленой дождя, который уже начал мешаться со снегом, мутно светились огни «старшего», как выразился Роуз, Объединенного клуба. И мне хотелось только поскорей покончить с церемониями и очутиться в тепле.
Мы очутились в тепле. Уселись в углу гостиной и заказали чай с горячими булочками. Роуз по случаю неприсутственного дня был одет почти по-домашнему — спортивная куртка, серые фланелевые брюки, — но никак не мог покончить с церемониями. Это было так на него не похоже, что я растерялся. Как правило, решив, что необходимые приличия соблюдены, он так круто переходил к делу, словно какой-то выключатель поворачивал. Держался он так неестественно, его любезность так мало выражала скрывавшийся за нею характер, что всегда трудно было понять его истинное настроение. И однако, пока он описывал круги по лабиринтам светской учтивости, я с нарастающим беспокойством ощущал в нем какую-то внутреннюю тревогу.
Мы пили чай с булочками. Роуз завел светскую беседу о рецензиях на новые книги в воскресных газетах. Ему попалось упоминание о книжке на тему, безусловно, небезынтересную для моей супруги, которой он снова просит передать извинения в том, что он нарушил сегодня наш воскресный отдых…
Я человек терпеливый, но тут мне стало невтерпеж.
— В чем все-таки дело? — не выдержал я.
Он уставился на меня с каким-то странным выражением.
— Вероятно, случилось что-то, имеющее отношение к Роджеру Куэйфу, — сказал я. — Я не ошибаюсь?
— Не совсем так, — живо, озабоченно ответил Роуз.
Наконец-то он перешел к делу.
— Нет, насколько я знаю, тут все в порядке, — продолжал он. — Наши хозяева, видимо, собираются санкционировать этот проект, который я назвал бы необычайно разумным. На этой неделе он будет рассматриваться на заседании кабинета. Это, разумеется, компромисс, но в нем есть ряд положительных пунктов. Будут ли наши хозяева отстаивать эти пункты, когда окажутся под перекрестным огнем, вопрос другой. Будет ли наш друг Куэйф отстаивать свой законопроект, когда на него накинутся всерьез? Признаться, мне это очень любопытно.
Это говорило второе «я» Роуза — деятельное, энергичное, — но он все еще зорко присматривался ко мне.
— Так что же? — сказал я.
— Я и в самом деле думаю, что с проектом все в порядке, — сказал Роуз; ему явно приятно было рассуждать со стороны, точно олимпийскому богу, который пока не решил, на чью сторону стать. — Думаю, вы можете на этот счет не волноваться.
— А о чем же мне следует волноваться?
И опять лицо у него стало какое-то странное. Оно было напряженное, властное и теперь, когда с него сошла насильственная улыбка, вызывало доверие.
— По правде говоря, — начал он, — мне пришлось провести некоторое время в обществе работников службы безопасности. Чересчур много времени, я бы сказал, — прибавил он резко.
И вдруг я не без удовольствия подумал, что понимаю, в чем дело. Новый год приходится на вторник. Роуз каждый год заседает в числе тех, кто составляет список представленных к наградам и титулам. Может быть, у нас в министерстве кто-то о чем-то проговорился?
— Просочились какие-то сведения? — спросил я.
Роуз посмотрел на меня сердито.
— Боюсь, что я вас не понимаю.
— Я хочу сказать, может быть, стали известны какие-то имена из списка, который будет объявлен на будущей неделе?
— Нет, дорогой мой, ничего похожего. Совершенно ничего похожего. — Не часто он вот так позволял себе вспылить. Он с усилием сдержал досаду и заговорил спокойно, отчетливо, старательно выбирая слова. — Я не хотел тревожить вас без необходимости. Помнится, несколько месяцев назад я говорил вам, что на меня с разных сторон оказывают нажим, которому я по мере сил стараюсь сопротивляться. Когда, бишь, это было?
У нас обоих была отличная, хорошо тренированная память. Я мог ему и не подсказывать, он сам знал, что это было в сентябре, когда он предупреждал меня, что «враги не дремлют». Мы оба могли бы сейчас кратко и точно изложить тот разговор на бумаге.
— Так вот, должен с огорчением признаться, что я не мог сопротивляться до бесконечности. Эта публика — как там они себя именуют, на своем мерзком жаргоне? Группы нажима? — готова действовать через нашу голову. У нас нет способа этому помешать. Некоторые наши ученые (я имею в виду самых выдающихся ученых, наших советников по линии обороны, едва ли нужно напоминать вам, что это — линия нашего друга Куэйфа) будут снова проверены с точки зрения их благонадежности. Мне кажется, эта процедура будет именоваться — не слишком изящно — «двойная проверка».
Роуз продолжал разъяснять положение — властно, четко, педантично, — и в голосе его слышались досада и отвращение, отвращение ко мне, кажется, не меньшее, чем к «группам нажима». Отчасти на него оказывают нажим по милости Бродзинского, который обрабатывает своих знакомых — членов парламента. Отчасти люди, пришедшие к той же точке зрения независимо ни от кого. Отчасти тут сказывается влияние Вашингтона — возможно, тут сыграли роль речи Бродзинского, или его американские друзья, или, может быть, это — заокеанское эхо того парламентского запроса.
— Мы могли бы противостоять нажиму каждой из этих пружинок в отдельности, — продолжал Роуз, — хотя, как вы, наверно, заметили, наши хозяева, как бы это лучше выразиться, не всегда бывают по-кромвелевски независимы, когда им приходится иметь дело с «намеками» наших старших союзников. Но мы не можем противостоять им всем вместе. Попытайтесь поверить нам на слово.
Наши глаза встретились, лица у обоих были непроницаемые. Роуз, как никто другой, рассыпался в извинениях, когда это было никому не нужно, — и, как никто, терпеть не мог извиняться, когда извиниться очень даже следовало.
— Суть в том, — продолжал он, — что кое-кто из наших виднейших ученых, которые оказали государству немалые услуги, вынужден будет подвергнуться крайне унизительной процедуре. В противном случае он больше не будет допущен ни к какой серьезной работе.
— О ком именно речь?
— Есть двое или трое, которые для нас не так уж много значат. И затем — сэр Лоуренс Эстил.
Я не сдержал улыбки. Невесело усмехнулся и Роуз.
— Ну, знаете, по-моему, это довольно забавно, — сказал я. — Хотел бы я посмотреть, как ему об этом скажут.
— Мне думается, его сюда включили, чтобы все это выглядело несколько пристойнее, — сказал Роуз.
— Кто остальные?
— Один — Уолтер Льюк. Строго между нами, поскольку он главный ученый советник правительства, мне кажется, что это очень дурной знак.
Я выругался. Потом сказал:
— А все-таки, может, Уолтер и пойдет на это, он ведь толстокожий.
— Надеюсь. — Роуз помедлил. — Другой — ваш добрый старый друг Фрэнсис Гетлиф.
Я долго молчал. Потом сказал:
— Стыд и позор.
— Я с самого начала пытался дать вам понять, что я тоже отношусь к этому без восторга.
— Это не только позорно, но и грозит серьезным скандалом, — продолжал я.
— Это одна из причин, почему я вытащил вас сегодня из дому.
— Послушайте, — сказал я, — я прекрасно знаю Фрэнсиса. Знаю с юности. Он человек очень гордый. Сомневаюсь, очень сильно сомневаюсь, чтобы он на это пошел.
— Скажите ему, что это необходимо.
— С какой стати ему соглашаться?
— Из чувства долга, — сказал Роуз.
— Он вообще нам помогал только из чувства долга. Если его к тому же еще станут оскорблять…
— Дорогой мой Льюис, — холодно и зло прервал Роуз, — очень многих из нас, людей, конечно, не столь выдающихся, как Гетлиф, но все же не последних в своем деле, так или иначе оскорбляют, когда наша карьера подходит к концу. Но это не значит, что мы можем позволить себе оставить свой пост.
Это был чуть ли не единственный случай, когда он пожаловался на свои невзгоды, да и то не прямо.
Я сказал:
— Фрэнсис хочет только одного: продолжать свои исследования и жить тихо и мирно.
— Не кажется ли вам — я позволю себе воспользоваться вашим же выражением, — что если он поступит, как хочет, то и у него и у всех нас останется еще меньше надежды жить тихо и мирно. Хватит глупостей, — резко продолжал Роуз. — Все мы знаем, что политика Куэйфа опирается на знания и научные выводы не чьи-нибудь, а Гетлифа. С точки зрения военной — мы, кажется, все в этом согласны — у нас нет лучшего научного авторитета. А раз так, он просто обязан переступить через свое самолюбие. И вы обязаны ему это растолковать. Повторяю, это одна из причин, почему я решил сообщить вам эту неприятную новость еще сегодня. Завтра он, вероятно, уже все узнает сам. Вы должны смягчить удар заранее и уговорить его согласиться. Если вы так горячо поддерживаете политику Куэйфа — а мне, уж извините, по некоторым признакам кажется, что так оно и есть, — вы просто не можете этого не сделать.
Я подождал минуту, потом сказал как мог спокойнее:
— Я только сейчас понял, что и вы так же горячо поддерживаете эту политику.
Роуз не улыбнулся, даже глазом не моргнул, ничем не показал, что я попал в точку.
— Я — государственный служащий, — сказал он, — я веду игру по всем правилам. — И вдруг живо спросил: — Скажите, а эта проверка поставит Фрэнсиса Гетлифа в очень трудное положение?
— А по-вашему, с ним будут достаточно разумно обращаться?
— Им разъяснят — может быть, даже они в какой-то мере и сами это понимают, — что он человек очень нужный. — И уже без всякой язвительности Роуз продолжал: — Он слывет крайним левым. Вам это известно?
— Разумеется, известно. В тридцатых годах он был радикалом. В каком-то смысле он и по сей день считает себя радикалом. Что касается его образа мыслей, может быть, это и справедливо, но в душе никакой он не радикал.
Роуз помолчал немного. Потом носком башмака показал на что-то справа от меня. Я обернулся и поглядел. Роуз показывал на портрет, писанный маслом, каких здесь, в гостиной, было множество: генерал времен царствования королевы Виктории, точнее, войны с бурами, — в бакенбардах, краснощекий, с глазами навыкате.
— Беда в том, — сказал Роуз, — что наши «старшие» союзники прилежно перечитали все речи Фрэнсиса Гетлифа, все до единой, и воображают, будто никто из нас ничего о нем не знает. Но одно из немногих преимуществ жизни в Англии — что мы все-таки немножко знаем друг друга. Согласны? Знаем, к примеру, и это довольно существенно, что Фрэнсис Гетлиф так же склонен изменить отечеству, как, скажем… — И Роуз без особого ударения, но самым своим саркастическим тоном прочитал подпись под портретом: — Генерал-лейтенант сэр Джеймс Брюднал, баронет и кавалер ордена Бани…
В нем и сейчас ощущалась затаенная тревога. После того как он предупредил меня о Фрэнсисе, она не затихла, а возросла. Настало напряженное молчание, потом Роуз сказал:
— Вам следует предупредить Гетлифа еще кое о чем. Признаться, я считаю, что это оскорбительно. Но, по нынешним понятиям, подобная проверка, видимо, требует так называемого «расследования» и в области сексуальных отношений.
Застигнутый врасплох, я ухмыльнулся.
— Напрасно будут стараться. Фрэнсис женился совсем молодым, и они с женой по сей день живут очень счастливо. А чего, собственно, эта публика доискивается?
— Я уже намекал им, что было бы не слишком тактично заговорить на эту тему с самим сэром Фрэнсисом Гетлифом. Но они сочтут своим долгом перебрать все его знакомства и проверить, нет ли чего-нибудь такого, из-за чего его кто-нибудь может шантажировать. Иначе говоря, насколько я понимаю, они хотят выяснить, нет ли у него любовниц или иных привязанностей. Как вам известно, существует престранная точка зрения, что раз человек гомосексуалист, то он, по всей вероятности, еще и предатель. Хотелось бы мне, знаете ли, чтобы они сказали это господам Иксу и Игреку.
Впервые осторожнейший Роуз ничуть не заботился об осторожности. Он назвал по именам одного из самых твердолобых министров и некоего высокопоставленного общественного деятеля.
— Хотелось бы мне, — эхом отозвался я, — чтобы кто-нибудь сказал Фрэнсису, что, когда докапываются, не гомосексуалист ли он, это и есть серьезная проверка благонадежности.
Забавная мысль. Но потом я сказал:
— Знаете, вряд ли он это стерпит.
— Обязан, — сказал непоколебимый Роуз. — Это невыносимо, но такова наша жизнь. Я вынужден просить вас сегодня же ему позвонить. Вы должны поговорить с ним, пока до него еще ничего не дошло.
Мы помолчали.
— Сделаю все, что только в моих силах, — сказал я.
— Весьма признателен, — сказал Роуз. — Как я уже говорил, это только одна причина, почему мне непременно нужно было с вами сегодня побеседовать.
— А другая? — До сих пор я соображал туговато, но тут вдруг понял.
— Другая причина — боюсь, что через ту же процедуру придется пройти и вам.
Я даже вскрикнул. Меня охватило бешенство. Такая оплеуха!
— Мне очень жаль, Элиот, — сказал Роуз.
Много лет он звал меня просто по имени. А сейчас, сообщив мне эту новость, он почувствовал себя совсем чужим, как в первый день нашего знакомства. В сущности, он всегда не слишком жаловал меня. За много лет у нас установились отношения доброго сотрудничества, какое-то уважение, какое-то доверие. Я доставлял ему немало хлопот, так как при своем независимом положении позволял себе вольности, о каких государственный служащий, озабоченный своей карьерой, и помыслить не может. Ему было не всегда легко переварить то, что я говорил и писал. Он каждый раз одолевал себя не по добродушию, но по обязанности. Теперь настала минута, когда он не в силах был защитить меня, как, по его понятиям, следовало бы защищать коллегу. И именно поэтому я был ему неприятнее, чем когда-либо.
— Хоть это и малое утешение, но вся эта история никак не связана с нажимом со стороны наших союзников, — сказал он чопорно. — Они интересовались Гетлифом, но отнюдь не вами. Нет, у вас, видимо, есть враги здесь, в Англии. Как я понимаю, это для вас не такая уж неожиданность.
— Вы думаете, я стану это терпеть?
— Я вынужден сказать вам то же самое, что уже высказал в применении к Гетлифу.
Некоторое время мы молча сидели друг против друга; потом он сказал напряженно, холодно и враждебно:
— Я считаю своим долгом насколько возможно облегчить вам все это. Если вы не желаете подвергаться этой проверке, я постараюсь изобрести какой-нибудь предлог — в конце концов это не свыше сил человеческих, — и вопросами обороны займется кто-нибудь другой, кем не так интересуется служба безопасности. Разумеется, — прибавил он с усилием, возвращаясь к обычной учтивости, — никто другой не будет для нас столь неоценимым помощником, дорогой мой Льюис.
— И вы серьезно думаете, что я могу согласиться на подобное предложение?
— Я делаю его с чистой совестью.
— Вы же знали, что я не могу согласиться.
Роуз разозлился не меньше моего.
— Неужели вы сомневаетесь, что я отбивался от них месяцами?
— И все-таки они настояли на своем.
Теперь Роуз говорил с подчеркнутой беспристрастностью, с подчеркнутой рассудительностью:
— Повторяю, мне очень жаль, что так случилось. Да будет вам известно, что я отстаивал вас и Гетлифа чуть ли не всю осень. Но после вчерашнего разговора с ними у меня не осталось выбора. Повторяю также: я готов сделать все, что только во власти нашего министерства, чтобы облегчить вам это испытание. На вашем месте я, конечно, чувствовал бы то же, что и вы. Прошу вас, не думайте о звонке Гетлифу. С моей стороны было опрометчиво просить вас об этом, поскольку мне предстояло сообщить вам новость для вас еще более неприятную. Кстати, и для меня тоже. Нет надобности решать что-либо сегодня же. Дайте мне знать завтра, как вы предпочтете поступить.
Он говорил здраво и беспристрастно. Но я сидел напротив, и он видел во мне воплощенный укор. И ему хотелось только одного — чтобы я убрался с глаз долой. Что до меня, я даже не в силах был оценить его беспристрастие.
— Да, выбора у меня нет, — сказал я грубо. — Можете сказать этим господам, чтоб делали свое дело.
В тот вечер я выполнил свой долг и позвонил Фрэнсису в Кембридж. Я был зол на него, совсем как Роуз на меня, потому что вынужден был его уговаривать. Я был зол, потому что Фрэнсис упрям и неподатлив и уговорить его нелегко. Я был зол на Маргарет, потому что, как любящая жена и человек горячий и принципиальный, она говорила то, что хотел бы сказать я: что и Фрэнсису и мне надо подать в отставку, а там пусть делают, что хотят.
Но у меня было еще и другое чувство, которого я прежде не испытывал — во всяком случае, не испытывал очень давно, с ранней юности: жгучее, неотступное ощущение, что за мною наблюдают. Сняв трубку и назвав кембриджский номер Гетлифа, я напряженно ловил (может быть, нас подслушивают) звуки, едва доступные уху. Малейшее пощелкивание и позвякивание казалось мне оглушающим. Так было и все последующие дни. Я вспомнил одного беженца, который много лет назад рассказывал мне, какой ценой дается изгнание. Приходится думать над каждым шагом, который на родине был таким же бессознательным, как сон. Теперь я понимал, что это значит. Я ловил себя на том, что, садясь в такси, оглядываюсь по сторонам. Даже в сумерках деревья парка выступали неестественно четко; казалось, я мог бы сосчитать на них каждый сучок. Фары встречного такси слепили, как маяки.
В начале недели позвонила Элен: утром пришло еще одно анонимное письмо, она и Роджер хотят со мной поговорить. И снова весь окружающий мир показался мне чересчур ярко освещенным. Мы уславливались о встрече, а нити паутины, сотканной подозрительностью, вспыхивали одна за другой. Мы казались друг другу и сами себе очень рассудительными, но до рассудительности было далеко. Мы потеряли чувство реальности, как люди, загипнотизированные тайной, — так мы с братом когда-то, в дни войны, измученные тревогой из-за того, что нам стало известно, пошли в глубь Гайд-Парка, чтобы нас никто не подслушал.
Как будто вновь вернулась молодость и бедность и некуда повести подружку, — мы поодиночке зашли в кабачок на Набережной. Когда я пришел, тут было пусто, и я сел за столик в углу. Скоро ко мне присоединился Роджер. Я заметил, что, несмотря на все фотографии в газетах, никто за стойкой его не знал. В дверях появилась Элен, я пошел ей навстречу, поздоровался и подвел к столику. Она строго, как незнакомому, улыбнулась Роджеру, но щеки ее пылали и глаза блестели, как у маленькой девочки. Казалось, тревога и подозрения пошли ей на пользу и силы бьют в ней ключом. Из нас троих угасшим и усталым выглядел именно Роджер. Но пока я читал новую анонимку, которую Элен достала из сумочки, он следил за мной таким же живым и настороженным взглядом, как и она.
Почерк был тот же, но слова теснее жались друг к другу. Письмо было угрожающее («у вас осталось совсем немного времени, чтобы заставить его передумать») и — чего раньше не бывало — непристойное. Непристойность была своеобразная: как будто автор, задавшийся сугубо практической целью, вдруг сбился с пути и уже не мог остановиться, точно одержимый, который выводит гадости на стене общественной уборной. Этот липкий бред тянулся и тянулся, и за ним так и виделся садист и маньяк с остекленевшими глазами.
Я больше не желал читать и бросил письмо на стол.
— Ну? — воскликнула Элен.
Роджер устало откинулся на стуле. Он, как и я, был смущен, и ему это было неприятно. С нарочитой небрежностью он сказал:
— Совершенно ясно одно. Он здорово нас не любит.
— Я этого не потерплю, — сказала Элен.
— Но что мы можем поделать? — примирительно спросил Роджер.
— Я намерена что-то делать. — Она взывала ко мне, нет, она решительно объявила мне это. — Ведь вы согласны? Пора что-то делать!
В эту минуту я понял, что они впервые несогласны друг с другом. Вот почему они меня позвали. Элен хотела заручиться моей поддержкой, а Роджер, который, устало откинувшись на стуле, рассудительно и осторожно объяснял, почему им надо и впредь сносить все это молча, был уверен, что я не могу не стать на его сторону.
Он остерегал, но ничего не навязывал. Он говорил медленно, взвешивая каждое слово. Нет никаких оснований думать, что анонимщик осуществит свои угрозы. Не стоит обращать внимания. Сделаем вид, что нас это ничуть не трогает. Неприятно, но не более того.
— Легко тебе рассуждать, — сказала Элен.
Роджер поглядел на нее с удивлением. Не следует предпринимать какие-либо шаги, если не знаешь, к чему это приведет, это почти всегда плохо кончается, сказал он, не повышая голоса.
— Его можно заставить замолчать, — настаивала Элен.
— У нас нет в этом никакой уверенности.
— Мы можем обратиться в полицию, — резко сказала она. — Они тебя оградят. Разве ты не знаешь, что за такие вещи полагается полгода тюрьмы?
— Да, конечно. — Роджер посмотрел на нее чуть сердито, как на бестолкового ребенка, который никак не решит простую задачку. — Но не таково мое положение, чтобы я мог выступить на суде в качестве свидетеля. Для этой роли надо быть человеком, чье имя никому ничего не говорит. Ты должна это понимать. Я никак не гожусь на эту роль.
Минуту Элен молчала.
— Да, конечно, не годишься.
На мгновенье он накрыл ее руку своей.
Потом она снова вспылила.
— Но есть другие пути! Как только я узнала, кто он такой, я поняла, что его можно остановить. Он струсит. Это уж мое дело, и я об этом позабочусь.
Глаза ее гневно расширились. Она в упор посмотрела на меня.
— Как по-вашему, Льюис?
Помедлив, я повернулся к Роджеру.
— Некоторый риск есть. Но я думаю, пора бы перейти в наступление.
Это прозвучало весьма резонно, продуманно и веско, — кажется, никогда в жизни я не говорил так убедительно.
Роджер рассуждал вполне разумно. Элен тоже бог разумом не обидел, но она была создана для действия, а когда не могла действовать, ясность суждений тотчас ей изменяла. Мне следовало это понимать. Пожалуй, отчасти я это и понимал. Но мне и самому изменила ясность суждений по причинам более сложным, чем у Элен, и куда больше заслуживающим порицания. С годами я выучился терпенью. Люди вроде Роджера потому и прислушивались ко мне, что считали меня человеком стойким, терпеливым; но это вовсе не было мое природное свойство, и не так уж оно легко мне давалось. От природы я был непосредствен, даже сверх меры, порывист и податлив. Выдержка, которую приходилось постоянно проявлять на людях, вошла у меня в привычку, но в глубине затаилось мое истинное «я», и в минуты, когда терпение и самообладание изменяли мне, оно все еще, даже в таком солидном возрасте, могло вырваться наружу. Это было опасно и для меня и для окружающих, так как вспышки гнева, или порывы нежности, или даже простая блажь, пропущенные сквозь призму видимого благоразумия, казались проявлением сдержанности и надежности; я и в самом деле стал человеком выдержанным и надежным, но, к сожалению, лишь отчасти, а не до конца, это случалось не часто, потому что я очень следил за собой, но изредка все-таки случалось, и так случилось в этот вечер. Одна только Маргарет знала, что все эти дни, после памятного разговора с Роузом, я весь внутренне кипел. Как и Элен, в кабачок я вошел одержимый жаждой действия. Но, в отличие от Элен, по мне этого не было видно. Жажда эта просачивалась сквозь пласты терпения, вбирала в себя всевозможные оговорки и ухищрения, продиктованные выдержкой, и выглядела совсем как мудрый, тщательно взвешенный совет осторожного и благоразумного человека.
— Да, — сказал я, — все мы под обстрелом. Есть большие преимущества в тактике пассивного сопротивления, в том, чтобы молча и невозмутимо принимать все наскоки противника. Он неминуемо встревожится, подозревая, что ты готовишь какой-то неожиданный встречный удар. Но нельзя же до бесконечности сидеть сложа руки. Не то противник перестанет тревожиться и вообразит, будто ты совсем безответный и все стерпишь. Вся соль в том — а это большое искусство, — чтобы молча выждать, выбрать удобную минуту и уж тогда ударить наверняка. Пожалуй, час уже настал или во всяком случае недалек. Этим нападением на Элен наш анонимщик сам подставляет себя под удар. Если он как-то связан с другими, чего мы и сейчас еще не знаем, им будет небезынтересно услыхать, что на него нашли управу; словом, этим стоит заняться.
После очень слабого, чисто символического сопротивления Роджер сдался. Когда-то Кэро сказала мне, что он уступчив только в мелочах, а в серьезном деле его с места не сдвинешь. За время нашего знакомства мне едва ли хоть раз удалось его в чем-либо убедить и, уж во всяком случае, ни разу не удалось переубедить. Сейчас, когда мы сидели втроем за столиком, мне и в голову не приходило, что я стараюсь его переубедить. Я и сам себе казался столь же рассудительным, как им обоим. Почти сразу мы все заговорили уже не о том, следует ли что-то предпринимать, но — что именно предпринять.
Позже, когда все уже было решено, я задумался: какую же ответственность я на себя взвалил. Быть может, сейчас я обманываю сам себя, но так ли уж много зависело от того, что я сказал в тот вечер? Уж конечно, решающую роль сыграла упрямая воля Элен, вернее, ее настойчивое желание. На сей раз Роджеру угодно было покориться и предоставить ей поступить по-своему. Вопреки обыкновению он был какой-то сонный, отсутствующий — и не столько от усталости, как от какого-то странного добродушия. Он и говорил-то мало. А когда наконец заговорил, то изрек весьма многозначительно:
— Нам сильно полегчает, когда мы от него избавимся, вот что я вам скажу.
Элен зашипела на него, как разъяренная кошка.
— Нечего сказать, утешил! — воскликнула она. И усмехнулась какой-то кривой усмешкой, в которой были сразу и злость и нежность. А Роджер явно готов был сидеть с таким же отсутствующим видом до той самой минуты, пока не сможет заключить ее в объятия. Теперь я не мог не признать, что их любовь взаимна. Роджер тоже любил ее. Это не было просто мимолетное увлечение, какие нередки у людей нестарых и себялюбивых, как Роджер. Он восхищался Элен точно так же, как восхищался и собственной женой, и, как ни странно, почти по тем же причинам, ибо эти две женщины были не так уж несхожи, как казалось. В Элен была та же прямота, что и в Кэро, и то же чувство собственного достоинства; по-своему она не хуже знала жизнь, хотя была куда меньше избалована ею. Пожалуй, она была натурой более глубокой, лучше понимала жизнь и обладала большей жизненной силой. Мне кажется, Роджер считал, что как человек он ниже их обеих. И конечно, между ним и Элен была чувственная связь столь сильная, что, сидя с ними рядом, я чувствовал себя как бы под током. Почему их тяга друг к другу была так сильна, я, вероятно, никогда не узнаю. Да и лучше этого не знать. Когда читаешь в любовных письмах о малых проявлениях огромной страсти, невольно забываешь, что страсть все-таки огромна.
И еще одно. Так же, как и мне и Элен, Роджеру изменила ясность суждений. Он ее любил. Но — хоть это было вовсе не в его характере — чувствовал, что не имеет права ее любить. Не только и, пожалуй, не столько оттого, что он женат. Люди считали его жестким и целеустремленным политиком — и только. В этом была правда. Но вся ли правда, этого я еще не знал. Я еще не знал, как он станет поступать, оказавшись перед выбором. И однако, я был твердо уверен, что у него есть надежда сохранить душевную чистоту. Он хотел — хотел, быть может, сильнее, чем умел высказать, — творить добро. И, странным образом, словно его влекло назад, в глубь веков, во времена первосвященников и пророков, он больше был бы уверен в своей чистоте душевной, в том, что и ему дано творить добро, если бы, как величайшие деятели истории, заплатил за это дорогой ценой. Это очень несовременно и отдает суеверием, но, когда я смотрел на них обоих — на эту резкую, порывистую женщину, готовую жертвовать собой, и на сильного, непроницаемого мужчину, — мне назойливо вспоминалось предание о Самсоне и Далиле.
Роджер помалкивал, а мы с Элен обсуждали, что следует предпринять. Обратиться к частным сыщикам? Нет, это ни к чему. Потом меня осенило. Этот субъект служит у одного из конкурентов лорда Лафкина. Если бы Лафкин поговорил с главой той фирмы…
— Да разве такие вещи делаются? — вдруг встрепенулся Роджер.
— Да, — сказал я, — один такой случай мне известен.
— Но это значит, — сказал Роджер, — что придется рассказать Лафкину все как есть.
— Не все, но почти все.
— Я против, — сказала Элен.
Выслушав ее, Роджер продолжал:
— Насколько вы ему верите?
— Если вы доверитесь ему, он это оценит, — сказал я.
— А разве этого достаточно?
Я сказал, что Лафкин, хоть и сухарь-сухарем, всегда был мне другом. И что, безусловно, в его интересах принять сторону Роджера. Я пошел к стойке взять еще чего-нибудь выпить и предоставил им это обсудить. И тут хозяйка обратилась ко мне, назвав меня по имени. Я бывал в этом кабачке не первый год, еще с тех пор, когда во время войны жил в Пимлико. В том, что она обратилась ко мне, не было еще ничего страшного, но говорила она, многозначительно понизив голос.
— Я хотела бы вам показать одного человека, — сказала она.
На мгновение я струхнул. Огляделся по сторонам, вновь остро почувствовав, что за мной наблюдают. Народу было немного — и ни одного знакомого или подозрительного лица.
— Знаете, кто это? — почтительно прошептала она, показывая в другой конец стойки.
Там сидел на высоком табурете человек самой заурядной внешности, в синем костюме, ел холодную телятину с паштетом и запивал портером.
— Не знаю, — сказал я.
— Это зять Ван Хейнигена, — в священном трепете прошептала хозяйка.
Можно было подумать, что это чистейшая тарабарщина или, напротив, что Ван Хейниген некий видный деятель. Ничуть не бывало. Видные деятели были не по ее части. В этом кабачке Роджера никто не узнал, и, если бы назвать хозяйке его имя, она все равно не поняла бы, кто он такой. А вот кто такой Ван Хейниген, это было ей хорошо известно — и мне тоже. Это был уроженец Южной Африки, весьма почтенный, но с несчастливой судьбой. Лет пять назад он жил, помнится, в Хаммерсмите, и его убили ради какой-то ничтожной суммы, фунтов сто, не больше. В самом убийстве не было ничего потрясающего, но дальше уже пошло какое-то варварство: Ван Хейнигена неумело разрубили на куски, каждый кусок завернули в оберточную бумагу, прибавив в каждый сверток для веса по кирпичу, и покидали эти свертки в Темзу в разных местах между Блэк-Фрайерс и Патни. Очень странное преступление — из тех, какие (о чем, конечно, не подозревала хозяйка кабачка) иностранцы считают типичными для ее родного города, судьба, уготованная многим из нас, когда мы ощупью пробираемся по бесконечным улицам сквозь вечный лондонский туман. Правда, такого рода преступления и сблизили нас с хозяйкой: предлагая мне поглядеть на ванхейнигенского зятя, она понимала, что показывает мне нечто такое, на чем лежит печать великих сил. Правда, этот зять был тоже вполне почтенный человек, не имевший никакого отношения к тем варварским деяниям. Быть может, с виду он был не очень уж достоин преклонения, быть может, блеск великих сил чуточку померк? Трепет в шепоте хозяйки свидетельствовал, что блеск великих сил никогда не меркнет.
— Это зять Ван Хейнигена, — повторила она.
Усмехаясь, я вернулся к столику. Элен видела, как я беседовал с хозяйкой, и поглядела на меня испуганными глазами.
— Нет, ничего.
Они решили к Лафкину не обращаться. Решили действовать напрямик: написать несколько слов самому анонимщику; ничего не объясняя, Элен сообщит ему, что не желает получать от него больше ни строчки, впредь все письма будут ему возвращены непрочитанными. Вот и все. Тем самым Роджер останется в стороне, анонимщик же поймет, что Элен знает, кто он такой.
На том мы и порешили и еще посидели в веселом кабачке, где стало теперь многолюдно и хозяйка неутомимо хлопотала, хотя взгляд ее то и дело обращался к дальнему концу стойки, притягиваемый магнитом в синем костюме.
Законопроект наконец был опубликован, парламентские каникулы еще не кончились. Это не было просто приятным совпадением. Мы хотели, чтобы успело сложиться официальное мнение, и, чем определеннее, тем лучше. Это было бы для нас всего благоприятнее. Как только проект за № 8964 был опубликован, сторонники Роджера стали по разным признакам предсказывать дальнейший ход событий. По газетам мало что можно было понять. Одна газета воскликнула: «Конец нашей обороноспособности?» К нашему удивлению, лозунг не подхватили. Почти все комментарии обозревателей по вопросам обороны не были неожиданными, мы и сами могли бы их написать. В сущности, в известной мере так и было, поскольку два или три наиболее влиятельных обозревателя были учениками Фрэнсиса Гетлифа. Они знали все доводы не хуже его самого или Уолтера Льюка. Они отлично поняли законопроект, хотя, надо отдать ему справедливость, он был составлен в туманнейших выражениях. Они считали, что рано или поздно решение все равно будет одно.
Опасность заключалась в том, что мы слушали только себя. Это профессиональная болезнь такого рода политики: отгораживаешься каменной стеной от противников и тешишься звуками собственного голоса. Вот почему подлинные заправилы были настроены куда оптимистичнее нас, остальных. Даже Роджер, более трезвый, чем другие деятели, понимая, что наступает решительный час, понимая, что ему необходимо точно знать настроения рядовых членов парламента, едва мог заставить себя заглянуть в «Карлтон» или «Уайт».
Кабинет министров пошел на компромисс и не возражал против законопроекта. Но Роджер понимал (косноязычные люди вроде Коллингвуда умеют порой выразиться чрезвычайно ясно), что и от него требуется строгое соблюдение условий компромисса. Если он нарушит равновесие, если он начнет проводить свою политику в ущерб их интересам, ему несдобровать. Премьер-министр и его друзья были отнюдь не простаки, но они привыкли прислушиваться к людям, рассуждающим проще, чем они сами. Если рядовые члены парламента в чем-то заподозрили Роджера, что ж, простые умы подчас недаром проникаются подозрениями. Судить о нем будет его партия. Что до меня, дурные вести были мне ничуть не больше по вкусу, чем Роджеру. Но в следующие две недели я навещал знакомых и бывал в клубах чаще, чем когда-либо с тех пор, как мы с Маргарет поженились. Я мало что заметил, а по тому, что заметил, трудно было о чем-нибудь судить. Как-то холодным ветреным январским вечером я шагал по Пэлл-Мэлл и думал, что в целом все идет хуже, чем я предполагал, но ненамного хуже. Потом я зашел в клуб, в котором не состоял членом, но должен был встретиться с коллегой по Уайтхоллу. Он возглавлял одно из ведомств, и, поговорив с ним несколько минут, я приободрился. Он говорил, поглядывая на часы — ему надо было попасть на поезд, чтобы поспеть к обеду в Ист-Хорсли, — и, по его словам, получалось, что наши шансы не так уж плохи. Тут за колоннами мелькнул Дуглас Осбалдистон. Мой собеседник простился и ушел, а я остался перекинуться словом с Дугласом, надеясь, что это выйдет как бы между прочим. Он вышел на свет, и лицо его поразило меня. Казалось, он совершенно раздавлен.
Я не успел ни о чем спросить.
— Льюис, я в такой тревоге, я с ума схожу, — вырвалось у него.
Он сел рядом.
— Что случилось? — спросил я.
Он сказал одно только слово:
— Мэри.
Так звали его жену. Она, видимо, тяжко заболела. Словно плотина прорвалась — он стал описывать мне все признаки и симптомы, дотошно, чуть ли не с увлечением, как мог бы говорить сам больной о своей болезни.
Недели две назад, нет, поправился Дуглас, одержимый страстью к точности, ровно одиннадцать дней тому назад она пожаловалась, что у нее двоится в глазах. Держала сигарету в вытянутой руке — и увидела рядом вторую сигарету. Они расхохотались. Им было очень весело. Мэри никогда ничем не болела. Через неделю она пожаловалась, что у нее онемела левая рука. И тут они поглядели друг на друга со страхом.
— С тех самых пор, как мы поженились, мы всегда знали, когда кто-то из нас испуган.
Она пошла к врачу. Тот не мог сказать ей ничего утешительного. Ровно двое суток назад она поднялась со стула, а ноги не слушаются.
— Теперь она ходит, как паралитик! — воскликнул Дуглас.
Сегодня утром ее отвезли в больницу. И ему тоже не сказали ничего утешительного. Раньше чем через несколько дней они не смогут определить, в чем дело.
— Понятно, я обратился к самому лучшему невропатологу, — сказал Дуглас. — Я толковал с врачами чуть не весь день.
Хорошо хоть, что можно было пустить в ход все свое влияние, найти крупнейших специалистов, посылать за ними служебные машины. В этот день Дуглас отбросил привычную скромность.
— Вам, наверно, ясно, чего мы боимся? — спросил он, понизив голос.
— Нет.
Я обманул его ожидания. Я выслушал все подробности, но так ничего и не понял. Даже когда он назвал эту болезнь, меня ошеломило не столько название, как его лицо и голос.
— Рассеянный склероз, — сказал он и прибавил: — Вы, наверно, читали о болезни Барбеллиона.
И вдруг, непонятно почему, он воспрянул духом.
— Но может быть, это еще совсем не то, — сказал он бодро, словно именно он должен был меня обнадежить. — Они пока не знают. И еще некоторое время не будут знать. Не забудьте, тут возможны и другие диагнозы, более или менее безопасные.
Он повеселел, исполнился веры в будущее. Но его настроение могло в любую минуту перемениться. Мне не хотелось оставлять его в клубе, и я предложил отвезти его к нам — нас встретит Маргарет — или поехать к нему, в его опустевший дом.
Он дружески улыбнулся, лицо у него было уже не такое серое. Нет, нет, напрасно я о нем беспокоюсь. Он вполне в форме, сегодня с ним ничего не случится. Он переночует в клубе, перед сном почитает какую-нибудь хорошую книжку. Пора мне знать, что он не из тех, кто способен пить в одиночку.
Все, что он наговорил в этом приступе оптимизма, звучало до странности неискренне и не похоже на него, но когда я стал прощаться, он изо всех сил сжал мою руку.
В следующие несколько дней все толки о Роджере всюду — и у нас в министерстве — стали громче. Через неделю возобновятся заседания парламента. Роуз и прочие единодушно предсказывали, что дебаты по законопроекту развернутся еще до пасхи. Но когда речь заходила о том, насколько сильна позиция Роджера и каковы его намерения, они уже не были единодушны. Роуз, который все это время держался со мной очень отчужденно, только учтиво улыбался.
На четвертый день после моей встречи с Дугласом в клубе его секретарь утром позвонил моему. Не буду ли я так добр сейчас же прийти?
Едва я переступил порог, у меня не осталось никаких сомнений. Он стоял у окна. Кое-как поздоровался со мной и сказал:
— Вы ведь тоже о ней беспокоились, правда? — И почти выкрикнул: — Все очень плохо!
— Что же говорят врачи?
— Нет, это не совсем то, что они предполагали, — сказал Дуглас. — Это не рассеянный склероз. Но от этого немногим легче, — сказал он сдержанно, с горькой иронией. Ее недуг грозит последствиями столь же тяжкими, если не хуже. Это тоже заболевание центральной нервной системы, только более редкое. Никто не может в точности предсказать течение этой болезни. По всей вероятности, Мэри не проживет и пяти лет. И еще задолго до конца будет полностью парализована.
— Представляете, какой ужас знать это заранее? — В его лице и голосе прорвалась жгучая, нескрываемая боль. — Знать такое о женщине, которую любил страстно, всем существом. Которую все еще любишь страстно, всем существом.
Я молча слушал, проходили минуты, а Дуглас судорожно, отрывисто восклицал:
— Придется скоро сказать ей…
— Она отлично настроена. При этих заболеваниях, кажется, всегда так. Она ни о чем не догадывается.
— Придется ей сказать.
— Она всю жизнь была такая добрая. Ко всем добрая. Ну, за что это ей?
— Если бы я верил в бога, я бы сейчас восстал против него.
— Она такая чудесная…
— И умрет такой смертью…
Наконец он умолк, и я спросил, не могу ли чем-нибудь помочь.
— Никто ничем не поможет, — сказал он. И продолжал ровным голосом: — Простите, Льюис. Простите. Ей нужны друзья. У нее будет вдоволь досуга, чтобы видеться с друзьями. Она захочет видеть вас и Маргарет, конечно, захочет.
Помолчали. Потом он сказал:
— Ну, вот и все. — Он явно собирался с силами. Напряженным голосом он прибавил: — Теперь я хотел бы поговорить о делах. — И протянул мне копию законопроекта, лежавшую на бюваре. — Хочу знать ваше впечатление. Как его принимают?
— А как по-вашему?
— Я был занят другим. Так какое же ваше впечатление?
— Разве кто-нибудь ждал дружных всеобщих восторгов? — спросил я.
— Вы хотите сказать, что ничего такого не последовало?
— Есть и недовольные.
— Насколько я мог заметить, это еще очень мягко сказано, — отозвался Дуглас.
Страшное напряжение не отпускало его, но тут в нем проснулся искушенный политик. Его беспокоил не сам законопроект. Его беспокоило то истолкование, которое, как мы оба понимали, собирается дать ему Роджер и в соответствии с которым Роджер намерен действовать. Дугласу никогда не нравилась политика Роджера, для этого он по самой природе своей был слишком консервативен. До сих пор Роджеру в качестве министра удавалось гнуть свою линию только потому, что он действовал властно и решительно, а может быть, потому, что и Дуглас все-таки поддался обаянию его таланта. Но сейчас политика Роджера была Дугласу не по вкусу, и он не желал рисковать, поддерживая ее. Так же как раньше, он не желал, чтобы его имя было причастно к скандалу, вызванному тем памятным запросом в парламенте, так и сейчас не желал оказаться причастным к провалу.
С той минуты, как он отстранил свою боль, свои мучительные мысли о жене, на первый план вырвалась эта другая забота.
— Возможно, вы правы, — сказал я. Дуглас был слишком проницателен, чтобы стоило его дурачить.
— Незачем обманывать себя, — сказал он. — Да вы и не станете. Вполне вероятно, что нынешняя политика нашего министра провалится.
— Насколько вероятно?
Мы в упор посмотрели друг на друга.
Было не так-то легко заставить его высказаться определеннее. Я настаивал. Может быть, шансы равные? Так я втайне предполагал до этого разговора.
— Надеюсь, у него хватит благоразумия отступить, пока еще не поздно. И взяться за что-нибудь другое. Нам необходимо иметь в запасе какую-то другую программу, вот что важно.
— То есть?
— Если это станет известно, это нам сильно повредит, — сказал я.
— Ничего не станет известно, — возразил Дуглас, — и надо взяться за это немедленно. У нас мало времени. Нужно взвесить разные возможности и сделать правильный выбор.
— В данном случае я никогда особенно не сомневался, что правильно, а что нет, — сказал я.
— Ваше счастье. — Он сказал это легко, непринужденно — на мгновенье я узнал прежнего Дугласа. Потом опять весь собрался, заговорил четко, сосредоточенно. О «правильном выборе» он сказал очень спокойно, это означало: надо избрать такой курс, который, при нынешних настроениях, будет и разумен, и практически осуществим. Он предложил сегодня же набросать вчерне новый план действий, «просто чтобы прикинуть, как это будет выглядеть». Тогда, если дело примет плохой оборот, у министерства будет что-то в запасе.
Все слова и намерения Дугласа были прямы и открыты. Он был человек столь же строгих правил, как и Роуз. Он сегодня же точно и подробно изложит Роджеру, какие шаги он намерен предпринять.
Впрочем, в одном отношении он не походил на Роуза. Он не опускался до лицемерных любезностей и пустых церемоний. Ему в голову не приходило прикидываться (как всегда прикидывался, а подчас ухитрялся и сам себя в этом убедить Роуз), будто он не в силах повлиять на ход событий. Ему в голову не приходило уверять, будто его дело — всего лишь проводить политику «хозяев». Напротив, Дуглас нередко находил и нужным и приятным показать, что от него зависит немало.
Возвращаясь к себе в кабинет, я спрашивал себя, как-то пройдет сегодня его разговор с Роджером.
Под вечер в тот же день я получил несколько строк от Гектора Роуза, не деловую записку, а личную, написанную от руки четким красивым почерком с обращением «Мой дорогой Льюис» и подписью «Всегда Ваш». Содержание было не столь приятное. Роуз, человек мужественный и работавший в том же коридоре, через несколько комнат от меня, не решился сказать мне это прямо в глаза.
«Не будете ли Вы так любезны зайти ко мне завтра в 10 часов утра? Я знаю, что это слишком ранний час и что я слишком поздно Вас предупреждаю, но наши друзья из… (следовало название отдела службы безопасности), по своему обыкновению, несколько нетерпеливы. Они хотят с Вами побеседовать, что, как я полагаю, является заключительным шагом их обычной процедуры. Они просили на вторую половину дня пригласить для подобной же встречи сэра Ф. Гетлифа. Как я понимаю, Вы предпочли бы не приглашать Ф. Г. сами, и мы действуем согласно этому предположению. Не могу выразить, как мне неприятно, что Вас не предупредили заблаговременно, и я уже высказал, кому следовало, свое неудовольствие по этому поводу».
В этот вечер, когда я изливал душу Маргарет, которая пришла в бешенство и этим несколько меня утешила, меня даже не забавляло волнение Роуза из-за неудобств назначенного часа. Я чувствовал, что это еще один укол, еще один удар по самолюбию со стороны расследователей. Когда я на другое утро ровно без пяти десять вошел в кабинет Роуза, он был еще чем-то озабочен и так же мало заботился о церемониях, как и я.
— Видали вы такое? — сказал он без обычных своих многословных приветствий.
«Такое» была передовая статья в одной из наиболее читаемых газет. Это была атака на наш законопроект под заголовком «Они хотят погубить нашу независимость».
И дальше газета спрашивала: не собираются ли «они» предать отечество? Не хотят ли, чтобы мы перестали быть великой державой?
— Боже милостивый! — вскричал Роуз. — Что они, с луны свалились? Да если бы можно было хоть что-то сделать, чтобы эта окаянная страна осталась великой державой, мы бы перевернули небо и землю, а кое-кто и жизни бы не пожалел — что они, не понимают?
Он был вне себя и клял всех и вся. Не помню, чтобы я до этого хоть раз слышал от него бранное слово, тем более такие патетические речи.
— Эти безмозглые олухи воображают, что нам легко мириться с положением вещей! — неистовствовал он.
Он мрачно посмотрел на меня.
— Да, наши хозяева не скоро расхлебают эту кашу. А теперь, пока не пришел Монтис, я хочу вам кое-что объяснить.
Он вновь обрел невозмутимость автомата и свернул на привычную колею дипломатического этикета.
— Монтис намерен сам заняться этим делом. Мы полагали, что это самое подходящее как в отношении вас, так и в отношении Гетлифа. Но были кое-какие разногласия относительно места встречи. Они считали, что ваш кабинет едва ли подходящее место для разговора с вами, поскольку это, так сказать, ваши собственные владения. Ну-с, я не желал, чтобы они приглашали вас в свое заведение, и мы согласились на том, что Монтис встретится с вами здесь. Надеюсь, дорогой мой Льюис, что в столь пренеприятных обстоятельствах это вам все-таки придется больше по вкусу.
Только этот единственный выпад он себе и позволил. Это был самый прямой знак сочувствия и поддержки, на какой он был способен. Я кивнул, с минуту мы молча смотрели друг на друга. Затем Роуз, самым светским тоном сообщил, что скоро уйдет и освободит кабинет на весь день.
Через несколько минут его секретарша ввела Монтиса. На сей раз приветствия Роуза были длинны и многословны до крайности. Потом он обернулся ко мне:
— Вы, разумеется, знакомы?
Мы знакомы не были, хоть и встречались как-то на заседании в Казначействе.
— О, в таком случае разрешите мне представить вас друг другу.
Мы обменялись рукопожатием. Монтис, подвижный, крепко сбитый, был как-то по-актерски красив: темные волосы, седеющие виски. Но держался он без малейшей театральности, ненавязчиво и почтительно. Он был самым младшим из нас троих, лет на десять моложе меня. Мы все трое обменялись какими-то незначащими словами, причем он вел себя как младший коллега, скромно, но уверенно. Роуз дирижировал этой болтовней минут пять, потом сказал:
— Если не возражаете, я оставлю вас вдвоем.
Дверь затворилась, и мы с Монтисом посмотрели друг на друга.
— Может быть, присядем, — сказал он.
Учтиво указав мне на кресло, он сел на место Роуза. Перед ним на столе стояли в вазе голубые гиацинты, срезанные только сегодня утром, — Роуз страстно любил цветы. Гиацинты пахли чересчур сильно и приторно, а потому не напоминали мне, как могли бы, обо всех деловых разговорах, которые я вел с Роузом уже почти двадцать лет. И пока я сидел тут лицом к лицу с Монтисом, их запах только раздражал меня.
Я не знал толком, какова его роль. Заправляет он этими делами? Или это некая безымянная сила, действующая за спиною заправил? Или просто исполнитель? Я мог только гадать; Роуз знал безусловно. Но все мы были помешаны на секретности, даже сами от себя пытались что-то скрывать, а потому никто никогда не обсуждал эти органы и их иерархию.
— Вы сделали весьма достойную карьеру, — решительно и вместе с тем любезно заговорил Монтис, обращаясь ко мне по всей форме. — Вы, конечно, поймете, что я должен задать вам некоторые вопросы касательно отдельных ее этапов.
Он не выложил на стол ни единой бумажки, тем более никаких папок. Следующие три часа он работал, полагаясь только на свою память. У него в кабинете, уж наверно, лежало изрядно разбухшее досье. Я быстро понял, что он беседовал не только с учеными и государственными служащими, с которыми я сотрудничал в годы войны и после, не только с моими старыми знакомцами по Кембриджу, в том числе с прежним главою колледжа и с Артуром Брауном, но и с персонажами из моего далекого прошлого, с неким ушедшим на покой адвокатом, с которым я не виделся добрых пять лет, и даже с отцом моей первой жены. Все сведения он хранил в голове и по мере надобности как нельзя кстати извлекал на свет божий. Этот прием известен любому официальному лицу, к нему не раз прибегали и Роуз, и Дуглас, и я сам. И все же это производило впечатление. Произвело бы впечатление и на меня, смотри я со стороны, как он умело разбирается в обстоятельствах чьей-то чужой жизни. Но речь шла обо мне — и это минутами выводило меня из равновесия. Тут были такие обстоятельства моей жизни, подчас самые сокровенные, о которых он был осведомлен лучше и подробнее, чем я.
Моя ранняя юность, банкротство моего отца, бедность, время, когда я служил и в то же время готовился держать экзамен на адвоката, — он в точности знал все даты, все имена. Все это выглядело так просто и легко и совсем не походило на прожитую мною жизнь. Потом Монтис спросил:
— Когда вы в молодости жили в… (он назвал городок, в котором я тогда жил), вы занимались политикой?
Речи на местных собраниях Независимой рабочей партии, все, что я говорил в студенческих аудиториях или вечером где-нибудь в кабачке, — все ему было известно.
— Вы тогда держались крайне левых убеждений?
Я был намерен говорить только правду. Но это оказалось не так просто. Мы говорили на разных языках. Я не вполне владел собой. Осторожно выбирая слова, но резче, чем мне хотелось бы, я сказал:
— Я верил в социализм. Я разделял все надежды, которые в ту пору носились в воздухе. Но я не был политиком в том смысле слова, как это понимают настоящие политические деятели. В том возрасте я не посвящал политике достаточно сил и времени. У меня было слишком много иных честолюбивых устремлений.
При этих словах красивые глаза Монтиса просияли. Он улыбнулся мне не то чтобы весело, но по-приятельски. Я остался недоволен своим ответом. Меня еще никогда в жизни не допрашивали. Теперь я начал понимать, какой тут возможен нажим и какие искушения, и возненавидел все это. Я сказал ему чистую правду, и, однако, мои слова прозвучали чересчур примирительно.
— Ну, конечно, — сказал Монтис, — молодым людям естественно интересоваться политикой. Я и сам интересовался в студенческие годы.
— Да?
— Так же, как и вы, только я был в другом лагере. Я входил в правление Клуба консерваторов.
Он сказал это с наивно довольным видом, как будто его признание должно было меня поразить, как будто он сообщал, что был когда-то главою кружка нигилистов. И тотчас вновь стал деловит, сосредоточен, готовый в любую минуту уличить меня во лжи.
Тридцатые годы — начало моей адвокатской деятельности, женитьба, приход Гитлера к власти, гражданская война в Испании.
— Вы решительно встали на сторону антифашистов?
— В те дни мы называли это по-другому, — сказал я.
— Иными словами, вы выступали против генерала Франко?
— Разумеется, — ответил я.
— Но вы выступали против него весьма решительно и активно?
— Я делал то немногое, что давалось мне без труда. И часто жалел, что не делаю больше.
Он перечислил несколько общественных организаций, в работе которых я участвовал.
— Все правильно, — сказал я.
— В процессе этой деятельности вы постоянно общались с людьми крайних воззрений?
— Да.
— И вы были в очень близких отношениях с некоторыми из этих людей? — спросил он, вновь обращаясь ко мне официально, по всей форме.
— Я попросил бы вас выражаться более определенно.
— Я не хочу этим сказать, что вы были в то время или когда-либо ранее членом коммунистической партии.
— Если вы и хотели это сказать, это неверно, — ответил я.
— Допустим. Но вы были близки с некоторыми людьми, которые в этой партии состояли?
— Я хотел бы знать, с кем именно.
Он назвал четыре имени: Артур Маунтни, физик, еще двое ученых, Р. и Т., и миссис Марч.
Я никогда не был близким другом Маунтни, сказал я. (Очень неприятно, когда приходится переходить к обороне.)
— Во всяком случае, в тридцать девятом году он вышел из коммунистической партии, — с профессиональной уверенностью сказал Монтис.
— И с Т. я тоже не был в дружбе, — сказал я. — А вот с Р. мы были друзьями. Во время войны мы постоянно встречались.
— А недавно, в октябре, вы с ним виделись?
— Я как раз собирался вам сказать, что последнее время мы видимся не часто. Но я очень к нему привязан. Он один из лучших людей, каких я знал в своей жизни.
— А миссис Марч?
— Мы с ее мужем дружили еще в молодости и до сих пор остаемся друзьями. С Энн я познакомился в доме его отца двадцать с лишком лет назад. Раза три-четыре в год они у нас обедают.
— Вы не отрицаете, что поддерживаете добрые отношения с миссис Марч?
— Разве похоже, что я это отрицал? — воскликнул я, взбешенный тем, что все это звучит как-то двусмысленно.
Он улыбнулся вежливой, ничего не выражающей улыбкой.
Я заставил себя успокоиться и попытался повернуть разговор по-своему.
— Пожалуй, пора мне внести некоторую ясность, — сказал я.
— Прошу вас.
— Прежде всего, хотя это, в сущности, к делу не относится, я не склонен отказываться от своих друзей. Мне бы это и в голову не пришло — все равно, будь они коммунисты или кто угодно еще. Энн Марч и Р. — в высшей степени достойные люди, но если бы и не так, все равно. Будь поле ваших розысков пошире, вы бы обнаружили, что среди моих знакомых есть и люди, весьма благонадежные политически, но весьма мало почтенные чуть ли не во всех других отношениях.
— Да, мне было очень интересно убедиться, сколь разнообразен круг ваших знакомств, — сказал он, ничуть не смущенный.
— Но не в этом суть, правда?
Он кивнул.
— Вас интересуют мои политические взгляды, не так ли? Почему же не спросить меня прямо? Хотя в двух словах на это не ответишь. Начать с того, что с годами я не слишком изменился. Разве что научился кое-чему. Я еще скажу об этом немного погодя. Как я уже говорил, я никогда не отдавался политике, как отдаются ей настоящие политические деятели. Но она всегда меня занимала. Мне кажется, я понимаю, что такое власть. Я наблюдал различные ее проявления почти всю мою сознательную жизнь. А когда понимаешь, что такое власть, поневоле начинаешь относиться к ней с подозрением. Это одна из причин, почему я не вполне согласен с Энн Марч и Р. Еще в тридцатых годах мне представлялось, что централизация власти, имевшая место при Сталине, достаточно опасна. Не могу сказать, чтобы меня это очень волновало. Но я относился к этому с недоверием. По правде говоря, сама по себе политическая механика меня не очень волнует, вот почему вы вполне могли бы из-за меня не беспокоиться. Я убежден, что в государственных делах нам следует вернуться к кодексу чести и порядочности. Ничего другого мы не можем себе позволить.
Он в упор смотрел на меня, но не говорил ни слова.
— Но я хочу быть с вами откровенным, — продолжал я. — Когда речь идет о чести и порядочности, я думаю, мы с вами можем найти общий язык. Когда речь заходит о чистой политике, мы почти наверняка общего языка не найдем. Как я уже сказал, меня мало волнует сама по себе политическая механика. Но людские чаяния, то, чего мы надеемся достичь посредством политики, волнуют меня глубоко. Мне казалось, что русская революция приведет к злоупотреблениям властью. Я говорил об этом Энн Марч и еще кое-кому из друзей, и это им не слишком нравилось. Но дело не только в этом. Я всегда считал, что действие власти — двоякое. При помощи власти в России делалось не только плохое, но и много хорошего. Как только они поймут, какими бедами чревато злоупотребление властью, они смогут создать замечательный общественный строй. Сейчас я в это верю больше, чем когда-либо. Не знаю, как он будет выглядеть при сравнении с американским. Но до тех пор пока существуют эти два строя — русский и американский, — мне кажется, человечество вправе надеяться, что сбудутся лучшие его чаяния.
Лицо Монтиса по-прежнему ничего не выражало. Несмотря на свою службу или, может быть, именно благодаря ей он всегда видел в политике только некую силу, требующую секретных сведений. Этот человек отнюдь не был склонен к отвлеченным рассуждениям. Он кашлянул и сказал:
— Еще несколько вопросов из той же области, сэр. Перед самой войной ваша первая жена вручила одному коммунисту крупную сумму, так?
— Кому же это?
Он назвал имя, которое ничего мне не сказало.
— Вы уверены? — спросил я.
— Совершенно уверен.
Я понятия не имел об этом человеке.
— Если вы и правы, — сказал я, — она так поступила вовсе не по идейным соображениям.
На миг он заставил меня вернуться в прошлое. Снова я был молод, горько несчастлив, женат на женщине, из-за которой я не знал ни минуты покоя, я еще способен был ревновать, но уже привык к тому, что она вечно ищет кого-то, кто согрел бы ей душу; еще приходил в ужас, когда не знал, где она и с кем, отдан на милость всякого, кто мог сообщить мне хоть слово о ней, самый звук ее имени все еще приводил меня в трепет.
Мы оба молчали. Потом он сказал с каким-то неловким сочувствием:
— Я осведомлен о вашей трагедии. Мне больше незачем расспрашивать вас о ней. — И продолжал с внезапной резкостью: — Ну, а вы-то сами? Бывали вы на собраниях?..
И он назвал организацию, которую не в те времена, а позднее мы стали именовать «Фронт».
— Нет.
— Прошу, вас, подумайте еще.
— Я уже сказал — нет, — повторил я.
— Это очень странно.
С самого начала он держался официально, не проявляя никакой враждебности, но тут она прорвалась.
— У меня есть свидетельство человека, который помнит, что вы сидели рядом с ним. Он в точности помнит, как вы тогда выглядели. Вы отодвинули стул, встали и произнесли речь.
— Говорю вам, тут нет и слова правды.
— Мой свидетель — человек, достойный доверия.
— Кто же это?
— Вам следовало бы знать, что я не вправе называть источники, из которых черпаю свои сведения.
— Это не имеет ничего общего с правдой, — гневно и резко сказал я. — Как я понимаю, вам это сообщил один из ваших раскаявшихся коммунистов? Как я понимаю, большинство своих сведений вы получаете именно этим путем?
— Вы не имеете права задавать такие вопросы.
Кровь бросилась мне в лицо от безмерной злости и горечи. Помолчав, я сказал:
— Послушайте, вам надо быть поосторожнее с этими вашими источниками. В данном случае дело не так уж серьезно. Насколько я знаю, этот самый «Фронт», о котором вы говорите, был организацией вполне невинной. У меня было немало знакомых, связанных с организациями более крайними. Я вам это уже сказал и готов повторять снова и снова. Но как раз к этой группе я никогда не имел никакого отношения. Повторяю, я не бывал на их собраниях и никак не был с ними связан. Заявляю это со всей решительностью. Вам придется с этим примириться. Ваш осведомитель всю эту историю высосал из пальца. И, повторяю, вам следует с осторожностью относиться к тому, что он вам нарассказал о других людях. Его выдумка обо мне меня мало трогает, но другие его россказни могут повредить больше — людям, более беспомощным.
Впервые я поколебал его уверенность. Не тем, что дал волю гневу, думал я после, — к этому он, наверно, уже привык. Скорее тем, что оказалась под сомнением его профессиональная опытность. У него был немалый опыт, и он понимал, что ни я, ни любой другой серьезный человек не стал бы оспаривать такое конкретное показание, если бы не был твердо уверен в своей правоте.
— Я это проверю, — сказал он.
— Вероятно, вы доложите о нашей беседе Гектору Роузу? — спросил я.
— Совершенно верно.
— Я бы хотел, чтобы вы упомянули и об этой истории. И сказали бы, что делаете это по моей просьбе.
— Я бы сделал это при всех условиях.
Сейчас он говорил не как человек, который обязан допросить другого, но как будто мы, два службиста, вместе работали над каким-то «трудным случаем».
— Очень любопытно, — сказал он, озадаченный и рассерженный.
Он продолжал задавать вопросы, но без прежнего напора, как человек, который рассеян на службе, потому что его одолевает какая-то личная забота.
Что мне известно о создании атомной бомбы? Да, я знал об этой работе с самого начала. Да, я все время поддерживал знакомство с физиками. Да, я знал Соубриджа, который выдал кое-какие секреты. Да, он учился в школе с моим братом. Но все эти вопросы Монтис задавал без особого интереса: он знал, что в конечном счете именно из-за моего брата Соубридж потерпел крах.
Монтис заговорил о том, как я поступал и что думал, когда была сброшена первая бомба, — теперь он снова был начеку.
— Я выступал открыто, — сказал я. — Вам достаточно прочесть то, что появилось в печати. И еще кое-что вы найдете в отчетах.
— С этими материалами уже ознакомились, — ответил Монтис. — Но все-таки я хотел бы услыхать об этом от вас.
Не выступал ли я, как и многие ученые, против применения атомной бомбы? Безусловно, сказал я. Не встречался ли я с учеными непосредственно перед Хиросимой, чтобы выяснить, могут ли они это предотвратить? Безусловно, сказал я. Не значит ли это зайти дальше, чем положено государственному служащему?
— Государственным служащим случалось предпринимать и гораздо более действенные шаги, — сказал я. — Я не раз жалел, что и сам так не поступал.
Потом я стал объяснять. Пока была надежда помешать взрыву бомбы, мы использовали все рычаги, какие только могли нажать. В этом нет ничего неподобающего, — разве только (не удержался я) не подобает в душе возмущаться применением каких бы то ни было бомб в какое бы то ни было время.
После Хиросимы у нас был выбор. Либо подать в отставку и протестовать во всеуслышание, либо оставаться на своем месте и делать все, что только в наших силах. Большинство осталось, и я в том числе. Из каких побуждений? Было ли то чувство долга, дисциплинированность или даже приспособленчество? Быть может, мы заблуждались. Но, пожалуй, если бы мне опять пришлось выбирать, я поступил бы так же.
После этого допрос пошел более вяло. Мой второй брак. Не принадлежал ли мой тесть до войны, до моего с ним знакомства, ко всякого рода «фронтам»? — вновь становясь озабоченным, спросил Монтис. Я не знал. Может быть, и так. Он был старомодный интеллигент, либерал. Служба — ничего интересного, хотя Монтис и полюбопытствовал, когда я впервые познакомился с Роджером. Шел уже второй час. Вдруг он хлопнул ладонями по столу.
— На этом и остановимся.
Он вскочил, ловкий и проворный, и посмотрел на меня блестящими глазами. И сказал, не столь официально и не столь почтительно, как говорил со мной вначале:
— Я верю всему, что вы мне сказали.
Пожал мне руку и быстро вышел, а я так и остался стоять посреди кабинета.
Все прошло гладко и пристойно. Монтис был толковый и, наверно, даже приятный человек, и он всего лишь делал свое дело. Но потом весь этот январский день, сидя у себя в кабинете, я был чернее тучи. Не то чтобы я тревожился о последствиях. Чувство было более глубокое, будто услыхал, что у тебя больное сердце и, если хочешь выжить, надо жить с оглядкой. Я не дотронулся ни до одной бумаги и совсем не работал. Почти все время я смотрел в окно, словно обдумывал что-то, а на самом деле ни о чем я не думал. Позвонил Маргарет. Она одна понимала, что я не могу так просто от этого отмахнуться. Понимала, что я хоть и не молод, но все еще отчаянно самолюбив и мне нестерпимо давать кому бы то ни было отчет в своих поступках. По телефону я сказал ей, что все это, в общем-то, пустяки. Несколько часов мне задавал вопросы порядочный и разумный человек. В нашем нынешнем мире это пустяки. Если живешь в разгар религиозных войн, будь готов к тому, что тебя могут пристрелить, или уж беги и прячься. Но перед Маргарет бесполезно было храбриться. Она меня видела насквозь. Я сказал, что, когда Фрэнсиса наконец отпустят, приведу его к нам обедать. Маргарет этого не ждала и встревожилась. Она уже пригласила Артура Плимптона, который снова в Лондоне, — пригласила отчасти для развлечения, отчасти ради сватовства.
— Я бы отменила приглашение, но понятия не имею, где он остановился. Может быть, попробовать связаться с ним через посольство?
— Не стоит, — возразил я. — В лучшем случае он, может быть, даже разрядит атмосферу.
— Да уж я думаю, хороша будет атмосфера!
Нет, перед Маргарет храбриться не стоило, но перед Фрэнсисом это было не бесполезно. Когда мы ехали ко мне домой по сверкающей огнями Пэлл-Мэлл, он ни словом не упомянул о моем допросе, хотя и знал о нем. Он считал, что я человек более искушенный, не такой Дон-Кихот, как он. И это было верно. Он воображал, что случившееся для меня в порядке вещей.
О себе же он сказал:
— Очень жалею, что я на это пошел.
Он как-то притих. Когда мы пришли, Артур был уже в гостиной и учтиво с нами поздоровался. Потом сказал:
— Сэр Фрэнсис, у вас такой вид, как будто вам не мешает выпить.
Он взял на себя обязанности хозяина — усадил нас в кресла, налил виски. Я подумал, что он чувствует настроение Фрэнсиса лучше, чем почувствовал бы родной сын. Но от этого он не становится Фрэнсису милее. Впрочем, в этот час Фрэнсис ставил Артуру в вину не только его личное обаяние, но и все грехи его отечества. Сидя в моей гостиной, молчаливый, изысканно вежливый, похожий на благородного идальго, Фрэнсис искал, на кого бы возложить вину за этот день.
При Артуре я не мог откровенно говорить с Фрэнсисом, не могла и вошедшая вскоре Маргарет. Она увидела, как он, обычно воздержаннейший из людей, наливает себе второй стакан лишь наполовину разбавленного виски; она терпеть не могла сложных подходов, она жаждала взять быка за рога. А тут пришлось беседовать о Кембридже, о колледже, о семействе. Пенелопа все еще в Америке — как она поживает? Очень хорошо, судя по последнему письму, сказал Фрэнсис; кажется, впервые он говорил о своей любимице довольно равнодушным тоном.
— Я разговаривал с ней в воскресенье, сэр Фрэнсис, — невозмутимо сказал Артур, словно бы скромно напоминая, что следует засчитать еще очко в его пользу.
— Вот как, — отозвался Фрэнсис, и в голосе его не было вопроса.
— Да, она звонила мне из Америки.
— Что же она сказала? — не стерпела Маргарет.
— Спрашивала, какой ресторан в Балтиморе самый лучший. — Артур отвечал учтиво, бесстрастно, и в глазах его тоже ничего нельзя было прочесть.
Маргарет сердито покраснела, но не сдавалась. А у него какие планы? Он собирается назад в Штаты? Да, сказал Артур, он уже выбрал свой путь. Его поприще — электронная промышленность. Он говорил о своей будущей фирме с устрашающей уверенностью. Он понимал в делах больше, чем Фрэнсис, Маргарет и я вместе взятые.
— Значит, вы скоро вернетесь на родину? — спросила Маргарет.
— Это будет прекрасно, — сказал Артур. И вдруг с каким-то глуповатым видом прибавил: — Понятно, я не знаю, какие планы у Пэнни.
— Не знаете? — переспросила Маргарет.
— Надеюсь, она не намерена вернуться сюда?
Маргарет даже растерялась. На дерзком непроницаемом лице Артура сияли ослепительно искренние голубые глаза; но где-то в уголках губ дрожала затаенная усмешка.
Когда он ушел — из чистой благовоспитанности, потому что, прислушиваясь к разговору, уловил в воздухе то, что оставалось несказанным, — мне стало грустно. Я смотрел на Фрэнсиса и видел не старого друга, с которым вместе рос, но очень немолодого человека, ожесточившегося, утратившего душевную ясность и покой. Мы познакомились, когда он был юношей, как Артур. Как славно было быть дерзким и молодым — по крайней мере так казалось в тот вечер.
— Фрэнсис, — сказала Маргарет, — ваше отношение к этому мальчику не слишком умно.
Фрэнсис выругался, как совсем не пристало почтенному профессору.
Помолчали.
— Кажется, от меня скоро не будет никакого толку, — словно бы с облегчением сказал Фрэнсис, доверчиво и ласково глядя на Маргарет. — Кажется, я уже дошел до точки.
— Этого не может быть, — сказала Маргарет.
— А по-моему, так, — сказал Фрэнсис. И обернулся ко мне: — Напрасно Льюис меня уговорил. Мне следовало махнуть на все рукой и уйти. Не надо было подвергать меня этому.
Мы заспорили. Голоса зазвучали враждебно. Фрэнсис во всем винил меня, и оба мы винили Роджера. Политики ничуть не заботятся о тех, кто для них только орудие, распаляясь, говорил Фрэнсис. Пока от тебя есть польза — хорошо. А стал бесполезен — выбрасывают. Без сомнения, продолжал он с горечью, если дело примет плохой оборот, Роджер как-нибудь да выкрутится.
Самым благородным образом он пойдет на попятный — и столь же благородным образом в грязь втопчут его советников.
— Никакая грязь к вам не пристанет, — сказала Маргарет.
Теперь Фрэнсис заговорил уже более трезво. Сейчас его еще не могут отстранить, сказал он, по крайней мере так ему кажется. Никто не посмеет сказать, что он человек опасный. И однако, когда все это кончится — победой ли или провалом, — им будет все-таки сподручнее обойтись без него. Пойдут разговоры, что он не вполне на месте. Можно подобрать людей понадежнее. Пока наш мир таков, как он есть, от людей требуется все большая и большая благонадежность. Нельзя позволить себе выделяться из толпы. Если ты хоть на волос отличаешься от других, никто не рискнет взять тебя на работу. Нужен только один талант — способность подпевать другим, она дороже всего. И потому его выставят за дверь.
Мы продолжали спорить.
— У тебя уж слишком тонкая кожа, — сказал я самым резким тоном.
Маргарет перевела взгляд с Фрэнсиса на меня. Она знала, что творилось весь день у меня в душе. И, наверно, думала, что, когда Фрэнсис уйдет, она скажет словечко-другое о том, что не у него одного слишком тонкая кожа.
На другой день вечером мы с Маргарет доехали на такси до Набережной и пошли в Темпл-гарденс. Весь день нас донимали новостями, и я был сыт по горло. Роджеру позвонил парламентский организатор партии. Иные из рядовых парламентариев, пользующихся в партии известным влиянием, волнуются, и их необходимо успокоить. Роджеру следует с ними встретиться. Два лидера оппозиции накануне вечером выступали в провинции с речами. Никто еще не может сказать, на чью сторону станет общественное мнение.
Да, думал я с каким-то недоумением, глядя за реку на угрюмое лондонское небо, мы, кажется, близки к кризису. Как далеко это зашло? Быть может, через несколько месяцев некоторые учреждения в этой части Лондона переменят вывески. Быть может, и еще люди — те, чья жизнь проходит под этим угрюмым небом в зареве огней, — вступят в неравный бой.
Так думают Роджер и остальные, приходится так думать, иначе еще трудней было бы делать свое дело.
Но эти другие не спешили откликнуться. Кое-кто отозвался, но не так уж много. Вероятно, они давали о себе знать в кулуарах — очень редко, когда им самим грозила прямая опасность. А когда им ничто не грозило, они, пожалуй, вовсе не давали о себе знать.
Потом мы направились к Стрэнду, здесь, точно церковь в воскресный вечер, пылал огнями главный зал доброго старого Адвокатского подворья. Здесь должен был состояться концерт. В зданиях Подворья там и сям светились окна — яркие прямоугольники в густой тьме. Мы прошли мимо комнат, где я работал молодым. На иных дверях еще сохранились таблички с прежними именами: «Мистер X. Гетлиф», «Мистер У. Аллен». В другом коридоре я увидел имя своего сверстника: «Сэр X. Солсбери». Эта табличка устарела — он только что был назначен председателем апелляционного суда. Чувствуя, что я приуныл, Маргарет сжала мой локоть. Этой части моей жизни она не знала, склонна была ревновать к ней, и, когда мы шли в этот холодный вечер мимо памятного мне здания, ей казалось, что я затосковал по минувшим дням. Она ошибалась. Меня скорее взяла досада. Я, в сущности, не очень годился на роль адвоката и ни разу даже не подумал вернуться к прежней профессии. А меж тем, если бы я ею удовольствовался, мне жилось бы куда спокойнее. Как сэру Солсбери. Я не оказался бы сейчас в самом сердце кризиса.
По залу гуляли сквозняки. Стулья были сперва расставлены рядами, но потом беспорядочно сдвинулись — когда люди стали оборачиваться друг к другу и переговариваться; тут и там на них белели программки, точно в церкви во время венчания. Хоть это как будто ни в чем и не сказывалось, но концерт был для избранных. Тут были несколько видных членов парламента от обеих партий, и лорд Лафкин со своим окружением, и Диана Скидмор, которая явилась с Монти Кейвом. Они громко перекликались — разодетые дамы, мужчины во фраках, — и, глядя на них, никто бы не подумал, что они переживают какой-то кризис. Тем более что кому-то из них, как и мне, наше положение тягостно и обидно. Они держались так, словно это просто одно из обычных осложнений в жизни политиков. Перебрасывались шутками. Вели себя так, словно им всегда будут принадлежать первые места; а что до прочих смертных — что ж, о них напоминало ржавое зарево в небе над Лондоном.
О надвигающихся дебатах речи не было, только раздалось несколько злых шуточек в адрес Роджера. Сейчас всех живо интересовало — по крайней мере этим заняты были Диана и ее друзья — одно назначение. Как ни странно, речь шла о назначении профессора истории на кафедру, учрежденную одним из королей. Диана уже несколько оправилась от недавнего приступа хандры. Поговаривали, что она твердо решила заставить Монти Кейва развестись с женой. Вновь обретя бодрость духа, Диана заодно вновь стала несносна. Все друзья должны были плясать под ее дудку, а она требовала, чтобы они не давали премьер-министру ни отдыха, ни срока. Пусть ему со всех сторон подсказывают имя ее кандидата. Ее кандидат был Томас Орбел.
Не то чтобы Диана уж так безошибочно судила о достоинствах ученых мужей. С таким же успехом она могла бы подыскать кандидата на пост епископа. Она относилась к ученым почтительно, словно к священным коровам, но, как бы они ни были священны, она все же принимала их не вполне всерьез. Это не мешало ей с жаром поддерживать притязания доктора Орбела и не мешало ее друзьям с жаром выступать за или против него. Не то чтобы они уж так глубоко интересовались ученым миром. Но приятно было раздавать направо и налево всевозможные должности, приятно было предсказывать, кто выйдет победителем. Это было одно из удовольствий избранного круга. Маргарет, выросшая в среде ученых, чувствовала себя неловко. Она была знакома с Орбелом и не хотела ему повредить. Но она была уверена, что он не справится с такой ролью.
— Это блестящий ум! — сказала Диана, ослепительная в белом платье, точно елочная игрушка.
По правде говоря, пыл Дианы, хвалебный дуэт ее друзей — министров, угрызения Маргарет — все это едва ли могло иметь последствия. Конечно, премьер-министр всех выслушает, и, конечно, он не даст себя провести. Ходатаям Орбела, пожалуй, будет сказано несколько обнадеживающих слов. И в то же самое время в личной канцелярии премьера какой-нибудь молодой человек с массивным подбородком, выученик Осбалдистона, с невозмутимым спокойствием будет подбирать отзывы действительно понимающих людей. Я догадывался, что у Тома Орбела так же мало надежды занять эту кафедру, как и возглавить орден иезуитов.
После концерта мы двинулись в библиотеку, к вину и сэндвичам. И тут я увидел Диану — сверкая бриллиантами, она в стороне от всех несколько минут разговаривала с Кэро. Перед самым нашим уходом Кэро подошла и сообщила мне новость.
Диана разговаривала с Реджи Коллингвудом. Он сказал, что всем им придется действовать с оглядкой. Возможно, Роджеру придется несколько сбавить тон. Тогда они еще смогут его поддерживать.
Это звучало как дружеский совет, доверительный и в то же время брошенный мимоходом, — говоривший того и хотел. Но тут скрывался тонкий расчет. Коллингвуд был не из тех, кто способен случайно проболтаться. Не такова была и Диана, если уж ей что-то было доверено. Эти слова для того и были сказаны, чтобы они дошли до Роджера, а Кэро позаботилась, чтобы они дошли и до меня. Передавая их мне, она взяла меня под руку и, идя со мною к двери, смотрела мне в лицо своими бесстрашными глазами. Это не означало никаких нежных чувств. Она относилась ко мне ничуть не лучше, чем прежде, не воспылала никакими нежными чувствами к советникам Роджера в эти минуты, когда шла со мной под руку — стройная, высокая, лишь немного ниже меня. Но она хотела быть уверена, что и я в курсе дела.
Концерт состоялся в четверг вечером. В субботу утром я сидел один у себя в гостиной — дети вернулись в школу, Маргарет уехала на весь день к отцу, который был теперь уже не только мнителен, но и по-настоящему болен, — как вдруг зазвонил телефон. Это был Дэвид Рубин.
Само по себе это было не удивительно. Накануне я слышал, что он очередной раз приехал в Англию как представитель государственного департамента. Я думал, что мы встретимся с ним на заседании в субботу днем. Оказалось, что Дэвид и в самом деле там будет, и он любезно выразил свое удовольствие по этому поводу. Но, к моему удивлению, он настойчиво попросил, чтобы я устроил ему свидание с Роджером. По-видимому, он пытался условиться об этом накануне через секретариат Роджера и выслушал резкий отказ. Странно было уже то, что кто-то посмел так решительно ему отказать, и вдвойне странно, что, получив отказ, он продолжал настаивать.
— Мне ведь не просто хочется повидать его. Мне нужно ему кое-что сказать.
— Догадываюсь, — сказал я.
Дэвид коротко, нехотя засмеялся.
Наутро он улетает. Встреча должна состояться сегодня. Я сделал все, что мог. Начать с того, что Кэро не хотела соединить меня с Роджером. Когда наконец я ее уломал, Роджер поздоровался со мной так, словно я принес дурные вести. Известно ли мне, что с понедельника начинаются заседания парламента? Не забыл ли я, случаем, что он готовится к дебатам? Он никого не желает видеть. Я сказал (от напряжения мы заговорили какими-то сварливыми голосами), что он может позволить себе быть грубым со мной, хотя, не буду врать, мне это вовсе не по вкусу. Но быть грубым с Дэвидом Рубином — неразумно.
Когда я увидел Рубина — впервые в этом году, — он не показался мне таким внушительным, как обычно. Это было в одной из комнат Королевского общества в Берлингтон-хаузе — Рубин сидел за столом между Фрэнсисом Гетлифом и еще одним ученым. По стенам тянулись полки с переплетенными комплектами газет и журналов, и воздух был затхлый, как в заброшенной библиотеке. Стояла полутьма. Глаза Рубина были в темных кольцах, как у лемура, он казался недовольным и подавленным. Когда я сказал, что нас ждут на Лорд-Норт-стрит после обеда, он кивнул с видом человека, которому в этот день предстоит еще многое вытерпеть.
Ему предстояло вытерпеть это заседание. Теперь он стал близок к правительству и потому уже мало на что надеялся. Он был настроен здесь мрачнее всех. Это не было официальное заседание. Все присутствующие собрались здесь как частные лица, по крайней мере формально. Почти все они были ученые, связанные в прошлом или еще и сейчас с ядерными исследованиями. Они пытались найти какой-то способ обратиться непосредственно к своим советским коллегам. Здесь было несколько ученых с мировым именем, крупнейшие физики — Маунтни (председатель), сам Рубин и мой старый друг Констентайн. Тут были и правительственные советники, среди них Уолтер Льюк, который тоже непременно хотел в этом участвовать.
Всем трем правительствам было известно об этом заседании. Были приглашены несколько официальных лиц, в том числе и я. Мне вспомнились другие заседания в этих затхлых комнатах, почти двадцать лет назад, когда ученые сказали нам, что атомная бомба может быть создана.
Дэвид Рубин сидел с усталым и скучающим видом. И вдруг встрепенулся. Чинный и строгий порядок заседания, продуманные фразы, беспристрастную доброжелательность ученых — все как ветром сдуло. Ибо дверь отворилась, и, к всеобщему изумлению, на пороге появился Бродзинский. Рослый и грузный, выпятив широкую грудь, он неожиданно легкой походкой подошел к столу. Вытаращил глаза на Артура Маунтни. И гулким голосом, не очень правильно выговаривая по-английски, сказал:
— Прошу извинить за опоздание, господин председатель.
Все, кто сидел за этим столом, знали о его выступлениях в Америке и знали, что речи его сильно повредили Гетлифу и Льюку. Люди, подобные Маунтни, терпеть не могли и самого Бродзинского, и все, что он отстаивал. И самый его приход, и это небрежное извинение были в их глазах возмутительной бесцеремонностью.
— Признаться, я не понимаю, зачем вы вообще сюда явились, — сказал Артур Маунтни. У него было длинное, изможденное лицо, жесткое и напряженное, он и в кругу друзей не склонен был деликатничать, а сейчас тем более.
— Я получил приглашение, господин председатель. Так же, как и мои коллеги, надо полагать.
Так оно, наверно, и было. Приглашения рассылались как крупным ученым советникам, так и ученым — членам военных комиссий. Очевидно, имя Бродзинского осталось в старом списке.
— Это не значит, что вам следовало приходить.
— Прошу извинить, господин председатель. Должен ли я понять вас так, что сюда допущены лишь те, кто придерживается совершенно определенных взглядов?
— Не в этом дело, Бродзинский, и вы отлично это знаете, — резко прервал Уолтер Льюк. — Вы черт знает что себе позволили, пользуясь тем, что находитесь вне пределов нашей досягаемости. По вашей милости у всех ученых, работающих в этой нашей треклятой области, выбита почва из-под ног.
— Никак не могу с вами согласиться, сэр Уолтер.
— Да бросьте, за кого вы нас принимаете?
Да, это совсем не походило на благопристойные, чинные заседания под председательством Гектора Роуза.
Фрэнсис Гетлиф кашлянул и со своей поразительной старомодной застенчивостью обратился к Маунтни:
— Вероятно, мне следовало бы сказать несколько слов.
Маунтни кивнул.
— Доктор Бродзинский, — сказал Фрэнсис, не поднимая глаз, — если бы вы не явились сюда сегодня, я попросил бы вас зайти ко мне.
Фрэнсис говорил спокойно, в нем не чувствовалось ни мрачной холодности Маунтни, ни вызывающего презрения Уолтера Льюка. Ему пришлось сделать над собой усилие, тогда как они по самой природе своей с легкостью бросались в драку. И однако, мы внимательнее всего слушали именно Фрэнсиса, и внимательней всех слушал Бродзинский.
Хотя никто не подумал, а может быть, и не пожелал предложить Бродзинскому сесть (была забыта даже обыкновенная вежливость), он сам нашел свободный стул. И прочно уселся, огромный и невозмутимый, как гора.
— Пора вам выслушать несколько слов о вашем поведении. Необходимо вам кое-что разъяснить. Это я и намерен сделать. И лучше сделать это теперь же. Вы должны понять, что ваши коллеги ученые недовольны вами по двум причинам. Первая — то, как вы поступили с некоторыми из нас. В конечном счете это не столь важно, но и этого достаточно, чтобы мы предпочли не поддерживать с вами никаких отношений. Вы выступали против нас с обвинениями публично и, как я думаю, еще ряд обвинений выдвинули негласно — обвинения эти таковы, что следовало бы подать на вас в суд. Вы воспользовались тем, что мы не хотим судиться с коллегой. Вы заявили, что мы бесчестные люди. Вы заявили, что мы исказили истину. Вы заявили, что мы предаем свое отечество.
— Разумеется, мои слова ложно поняты, — сказал Бродзинский.
— Отнюдь нет.
— Я всегда верил в ваши добрые намерения, сэр Фрэнсис, — сказал Бродзинский. — Не жду того же от вас.
Он держался смело, уверенно, как человек чистый и несправедливо гонимый. Это было мужество человека, который даже и сейчас, в своей невероятной ограниченности, был убежден, что все должны признать его правоту. Он не знал ни внутренней борьбы, ни сожалений, ни угрызений совести — он был твердо уверен в своей правоте. И в то же время искал сочувствия, потому что его гонят и преследуют. Он громко взывал о сочувствии. Чем ясней все понимают, что он прав, тем сильней его преследуют.
И вдруг меня осенило. Прошлым летом я не понимал, почему он оставил свои попытки повидаться с Роджером — как будто внезапно перешел от доверия к враждебности. Должно быть, это произошло в тот день, когда он услыхал, что его представляют к ордену. И он принял орден, но, должно быть, решил, — да, наверно, решил, что и тут тоже его преследуют, хоть и не прямо, дают понять, что он стоит ниже всех этих Гетлифов, что в нем не нуждаются.
— Я должен был высказать некоторые критические замечания, — продолжал Бродзинский. — Потому что вы — опасные люди. Я верю, что сами вы не понимаете, насколько вы опасны, но, конечно, я должен был высказать некоторые критические замечания. Вы меня, наверно, понимаете, доктор Рубин.
И он доверчиво и с надеждой повернулся к Дэвиду Рубину, который наскоро что-то записывал на листе бумаги. Рубин медленно поднял голову и ничего не выражающими глазами посмотрел на Бродзинского.
— Ваше поведение недопустимо, — сказал он.
— Ничего другого я и не ждал от вас, доктор Рубин.
Это прозвучало так грубо и так горячо, что Рубин был озадачен. Быть может, Бродзинский вспомнил, что говорит с евреем.
— Вы сказали, что мы опасные люди, — вновь заговорил Фрэнсис Гетлиф. — Меня больше не интересуют ваши наветы. Они важны лишь постольку, поскольку связаны с другим злом, в котором вы повинны. И это вторая причина нашего недовольства вами. Мы считаем, что вы нанесли тяжкий ущерб всем порядочным людям, где бы они ни жили. Если уж пользоваться словом «опасный», вы сейчас едва ли не самый опасный человек в мире. Вы совершили зло, извратив науку. Можно по-разному смотреть на положение с ядерным оружием. Но нельзя, не будучи лжецом, человеком безответственным, а то и похуже, говорить то, что говорили вы. Вы уверяли, что Соединенные Штаты и Англия могут уничтожить Россию, не понеся при этом почти никаких потерь. Большинство из нас сочло бы это заявление безнравственным, даже если бы оно было правдой. Но все мы знаем, что это неправда и, сколько мы можем предвидеть, никогда не будет правдой.
— Вот почему вы опасны, — сказал Бродзинский. — Вот почему я решился выступить против вас. Вы считаете себя людьми доброй воли. Но все, что вы делаете, приносит огромный вред. Даже когда вы собираетесь вот в таком тесном кругу, вы приносите огромный вред. Вот почему я пришел сюда, хоть я и не желанный гость. Вы воображаете, что сумеете договориться с русскими. Ничего у вас не выйдет. Единственно разумный путь для нас всех — вооружиться, и как можно быстрее.
— И вы миритесь с возможностью войны? — спросил Артур Маунтни.
— Ну конечно, — ответил Бродзинский. — Как всякий разумный человек. Если уж война неизбежна, мы должны ее выиграть. Мы сохраним в живых достаточно народу. Мы быстро оправимся. Люди — существа очень выносливые.
— Так вот на что вы возлагаете ваши надежды, — ледяным тоном сказал Фрэнсис.
— Это неизбежно.
— И вас не возмущает мысль, что погибнет триста миллионов жизней?
— То, что неизбежно, меня не возмущает.
Глаза Бродзинского вспыхнули, он вновь был исполнен сознания, что чист перед богом и людьми.
— Вы не понимаете, — продолжал он. — Может случиться и такое, что еще хуже войны.
— Я вынужден допустить, что вы в здравом уме и отвечаете за свои действия, — сказал Фрэнсис. — А если так, разрешите сказать вам прямо: я не могу оставаться в одной комнате с вами.
У всех были каменные лица, все в упор смотрели на Бродзинского. Стало очень тихо. Он даже не пошевелился; преспокойно сидя на своем месте, он сказал:
— Мне кажется, меня сюда пригласили, господин председатель.
— Будет лучше для всех, если вы уйдете, — сказал Артур Маунтни.
С преувеличенной рассудительностью Бродзинский заявил:
— Но я могу предъявить пригласительное письмо, господин председатель.
— В таком случае мне придется закрыть наше собрание. И созвать другое, на которое вы приглашены не будете.
Когда позже Рубин вспоминал эти слова, они представлялись ему шедевром англосаксонской благопристойности.
Бродзинский поднялся — огромный, непоколебимый.
— Господин председатель, — сказал он, — весьма сожалею, что мои коллеги сочли возможным так со мной обойтись. Но ничего другого я и не ждал.
Достоинство ни на миг не изменило ему. Исполненный достоинства, рослый, могучий, он легкой походкой вышел из комнаты.
Несколько часов спустя мы с Дэвидом Рубином сели наскоро перекусить у него в номере перед тем, как отправиться к Роджеру. Номер был очень скромный, в дешевой и добропорядочной гостинице в Кенсингтоне; и еда тоже была очень скромная. Рубин вхож был к правителям и одевался у лучших портных, но жил проще и непритязательнее мелкого служащего в посольстве. Он был беден, и у него никогда не было никаких денег, кроме академического жалованья и премий за ученые труды.
Он покорно сидел в холодном номере, жевал черствый сэндвич и потягивал теплое разбавленное виски. Он рассказывал о своем сыне, который учится в Гарварде, и о своей матери, которая едва ли понимала, что такое Гарвард, у себя дома не говорила по-английски и с таким же неуемным честолюбием жаждала, чтобы сын вышел в люди, как жаждала этого моя мать для меня.
Голос его звучал грустно. Все пришло к нему — головокружительная научная карьера, счастливый брак, любовь детей. Редкого человека чтили во всем мире, как его. И однако, в иные минуты он словно бы оглядывался назад, пожимал плечами и думал, что в детстве он ожидал большего.
Мы оба говорили откровенно, без опаски, как случайные попутчики на корабле. Дэвид сидел очень элегантный, в превосходно сшитом костюме, в шелковой сорочке, в башмаках на заказ — и качал головой, и смотрел на меня добрыми печальными глазами. Я вдруг подумал: а ведь он не объяснил мне, даже не намекнул, почему он так добивался сегодня встречи с Роджером.
Мы приехали на Лорд-Норт-стрит около половины десятого, Роджер и Кэро еще сидели в столовой. В этой самой столовой почти три года назад Роджер устроил Рубину форменный допрос. Как и в тот вечер, Рубин церемонно склонился над рукой Кэро, назвав ее «леди Кэролайн», церемонно поздоровался с Роджером. Как и в тот вечер, Роджер пустил по кругу графин.
Рубина усадили по правую руку от Кэро, он охотно пил портвейн, но не спешил начинать разговор. Кэро поглядела через стол на Роджера — он молча, нетерпеливо ждал. Но у Кэро выдержки хватало. Она готова была без конца перебрасываться с Рубином звонкими и пустыми светскими фразами. Как он завтра полетит? Любит ли он летать? Или так же терпеть не может, как и она? Ее охватывает ужас всякий раз, как ее брат Сэммикинс летит куда-нибудь, говорила она, прикидываясь отчаянной трусихой. Все четверо ждали, когда же начнется настоящий разговор. Наконец Роджер не выдержал.
— Итак? — сказал он грубо, глядя на Рубина в упор.
— Да, господин министр? — словно бы удивленно отозвался Дэвид Рубин.
— Мне казалось, вы хотели мне что-то сказать.
— Вы располагаете временем? — загадочно спросил Рубин.
Роджер кивнул. Ко всеобщему изумлению, Рубин начал длинно, сложно и подробно излагать теорию игр в применении к атомной стратегии. Иные сверх меры все упрощают — тут было сверхусложнение, доведенное до зауми. Послушав минуту-другую, Роджер прервал:
— Не знаю, что вас ко мне привело, но только не это.
Рубин посмотрел на него строго, ласково и огорченно. Внезапно он отбросил свои непостижимые ухищрения и стал прямолинеен до грубости.
— Я пришел сказать вам: бросайте все это, пока не поздно. Иначе сломаете себе шею.
— Что бросать?
— Ваши нынешние планы, или замыслы, или как вы там это называете. Вам не на что надеяться.
— Вы так думаете? — спросил Роджер.
— Иначе зачем бы я пришел? — И тут Рубин снова заговорил спокойно и рассудительно. — Выслушайте меня. Я не сразу решился вмешаться. Только потому, что мы вас уважаем…
— Мы слушаем, — сказала Кэро. Сказала не из вежливости, не затем, чтобы ободрить Рубина, но с неподдельным вниманием и интересом.
У Роджера и Рубина лица были непроницаемые. Стало так тихо, что слышно было бы, как муха пролетит… Они до известной степени симпатизировали друг другу, но сейчас это было не в счет. Сейчас между ними было нечто более значительное, чем приязнь или неприязнь, даже чем доверие или недоверие. Оба остро ощущали значение минуты, значение назревающих событий.
— Прежде всего, — сказал Рубин, — позвольте мне объяснить мою позицию. Все, что вы собирались предпринять, весьма разумно. Все это правильно. Всякий, кто живет с открытыми глазами, понимает, что это правильно. Можно предвидеть, что в ближайшем будущем только две державы будут владеть атомным оружием. Это Америка и Россия. Ваша страна не может с ними тягаться. С точки зрения экономической и военной, чем раньше вы выйдете из игры, тем лучше… Это бесспорно.
— Вы уже говорили нам это в этой самой комнате несколько лет назад, — сказал Роджер.
— Более того, — продолжал Рубин, — мы постараемся, чтобы вы вышли из игры. Наша мысль работает в том направлении, чтобы предельно ограничить круг держав, владеющих этим оружием. Иными словами, оно будет только в наших руках и в руках Советов. Это тоже правильно. Могу предсказать, что в самое ближайшее время на вас будет оказан некоторый нажим с нашей стороны.
— Вы говорите это в других выражениях и по несколько иным причинам, — заговорил Роджер, которого слова Рубина, казалось, и не возмутили и не убедили. — Но то же самое говорил и я и пытался претворить свои слова в дело.
— Это вам не удастся. — Голос Рубина стал жестким: — И вы должны бросить все это немедленно.
Наступило молчание. Потом Роджер спросил самым простодушным тоном:
— Почему?
Рубин пожал плечами, широко развел руками.
— Я ученый. Вы политик. И вы задаете мне такой вопрос.
— А все-таки я хотел бы услышать ответ.
— Неужели я должен вам объяснять, что можно представить себе действия совершенно правильные — и, однако, совершенно неосуществимые? И вовсе не важно, что они правильные. Важно другое: как это делается, кем и самое главное — когда.
— Как вы правильно заметили, эти принципы мне знакомы. А теперь я хотел бы услышать, что именно вы знаете.
Рубин опустил глаза.
— Не то чтобы знаю, но — подозреваю. Иностранец иной раз улавливает знаки, которым вы не придали бы особого значения. Мне кажется, вы плывете против течения. Ваши коллеги в этом не признаются, но, если вы заплывете слишком далеко, они не смогут сохранить вам верность — так? С вашего позволения, они не дураки, — продолжал Рубин. — Они видели, что вам приходилось брать с бою каждый шаг. Каждая мелочь давалась вам на десять, на двадцать, порой на пятьдесят процентов труднее, чем вы рассчитывали. Вы знаете это лучше всех нас. И Льюис знает. (На мгновенье я перехватил его взгляд из-под опущенных век — в нем светились Weltschmerz и братское сочувствие)[22]. Все давалось с непомерным трудом. На мой взгляд — и это справедливо едва ли не для всех человеческих начинаний, — если дело оказывается непосильно трудным, если принимаешься за него и так и сяк и все-таки оно не двигается с места, значит, пора ставить на нем крест. Это, безусловно, относится к любой отвлеченной теоретической задаче. Чем больше я вижу задач того характера, какие приходится решать вам, тем больше убеждаюсь, что это справедливо и для них. Ваши коллеги умеют сохранять самообладание. Но они привыкли иметь дело с миром вполне конкретных вещей и отношений. Подозреваю, что они будут вынуждены прийти к тем же мыслям.
— Вы так в этом уверены? — негромко, с большой силой сказал Роджер.
Рубин вскинул голову, потом снова опустил глаза.
— В Вашингтоне я разъяснил свою точку зрения всем, кого я там знаю. В конце концов они поймут, что мы с вами правы. Но время еще не пришло. Они не знают, что думать о вашем оружии. И вот что вам я скажу. Они встревожены и не понимают, из каких побуждений вы хотите от него отказаться.
— И по-вашему, мы должны с этим считаться? — вспыхнув, с вызовом воскликнула Кэро.
— По-моему, было бы неразумно с вашей стороны не считаться с этим, леди Кэролайн.
— Я не поручусь, что они глубоко разобрались в существующем положении. Но в настоящее время их ничуть не занимает, что именно вы делаете, лишь бы вы не устранились от холодной войны. Это единственное, чего они боятся. Таково настроение. Вот с этим настроением кое-кто из них присматривается сейчас к вам.
— Наслушались Бродзинского? — сердито спросил я.
— Не в нем суть, — сказал Рубин. — Он в какой-то мере повредил вам, но корень тут глубже.
— Да, — сказал Роджер, — корень глубже.
— Рад, что вы это понимаете. — Рубин повернулся к Кэро. — Как я уже сказал, леди Кэролайн, с вашей стороны было бы неразумно с этим не считаться. В нашей стране есть люди, которые воспринимают это весьма болезненно. В самых разных слоях общества. В том числе на самом верху. Толика этого болезненного восприятия неминуемо перекинется и через океан. Может быть, это уже произошло.
— Я бы не удивился, — заметил Роджер.
— Конечно, это огорчительно, когда вынужден отказываться от взятых на себя обязательств, — сказал Рубин. — Но факты вещь упрямая. Насколько я могу судить по обстановке здесь, в Англии, вам надо лишь запастись хладнокровием и отложить все это лет на пять — на десять. Если только мои сведения сколько-нибудь верны, к тому времени вы достигнете вершины. И вы будете плыть по течению, а не против. А Вашингтон будет тогда умолять вас делать именно то, чего вы не в силах сделать сейчас. — По губам Рубина скользнула едкая ироническая улыбка. — И вы единственный в этой стране, кто будет на это способен. Вы неоценимый человек. Не только для Британии, но для всех нас. Вот почему я сейчас вам докучаю. Мы не можем допустить, чтобы такой человек пропал зря. А я глубоко убежден, что, если вы сейчас не отступите, хотя бы на шаг, вы пропадете ни за грош.
Минуту мы все молчали. Роджер посмотрел через стол на жену.
— Ты слышала, что он говорит? — спросил он.
— Ты ведь тоже слышал, — сказала Кэро. В ее тоне не осталось и следа светского пустозвонства. Голос ее звучал одной только любовью и преданностью. Она говорила так, словно они остались наедине. Они обменялись всего несколькими словами, но этого было довольно. Роджер понимал ее мысли, понимал, что она думает и какой ответ хочет услышать. Их семейная жизнь уже дала трещину — по его вине, но они все еще понимали друг друга с полуслова. Ее желание было ясно и просто. Хоть Рубин этого и не знал, Кэро была на его стороне.
Все время, пока Роджер с боем добивался своего, она была ему верной союзницей. Никто от нее ничего другого и не ждал, и, однако, ясно было, что она не вполне искренна. Втайне она не могла отказаться от национального высокомерия. Недаром она напустилась на Дэвида Рубина, когда он напомнил, что могущество Англии отошло в прошлое. Так и сейчас она не могла примириться с тем, что дни величия Роджера остались позади. Она чувствовала так же сильно и непосредственно, как чувствовала бы на ее месте моя мать.
И все-таки не это толкнуло ее на сторону Рубина, не из-за этого у нее горели щеки и сверкали глаза, когда она отвечала Роджеру. Главное — Рубин сейчас обещал Роджеру что-то в будущем, дал ему надежду, а это была и её надежда. Ей показалось бы нелепым жеманством, лицемерием и попросту чистоплюйством не добиваться, не желать, чтобы Роджер достиг вершины, самого высокого государственного поста. Если бы он этого не желал, зачем он тогда вообще занялся политикой, сказала бы она. Если бы она не желала этого для него, зачем тогда она стала его женой.
— Я согласен почти со всем, что вы говорили, — сказал Роджер Рубину. — Вы очень ясно высказались. Я вам чрезвычайно благодарен. — Он говорил мягко, рассудительно, почти смиренно. В эту минуту могло показаться, будто он готов к тому, чтобы его обратили в другую веру, а быть может, уже и обращен и спорит лишь самоуважения ради. — Знаете, — продолжал он с рассеянной улыбкой, — я и сам приходил к этим мыслям. Согласитесь, что это можно поставить мне в заслугу, не так ли?
Рубин улыбнулся.
— Конечно, — продолжал Роджер, — если хочешь в политике чего-то достичь, надо уметь ломиться в открытые двери. Если же вы непременно хотите ломиться в запертые двери, лучше выберите себе другую профессию. Вы именно это и хотели мне сказать, не так ли? Разумеется, вы правы. Я бы не удивился, если бы узнал, что в свое время и вы ломились в запертые двери. И потратили на это куда больше сил, чем я. Но, правда, вы — не политик.
Может быть, это была и насмешка, не знаю. Если и так, то ничуть не злая. Роджер говорил спокойно, мягко.
— Моя беда в том, что я не могу не думать, что сейчас положение несколько иное. Мне кажется, если мы не сделаем этот шаг сейчас, нам никогда уже это не удастся. А если и удастся, будет уже слишком поздно. Может быть, только этим и отличаются наши с вами позиции. А может быть, вы со мной и не согласитесь.
— Скажу вам честно: я и сам не знаю, — не сразу ответил Рубин.
— А по-вашему, все будет идти своим чередом и никто не в силах этому помешать?
— Не знаю.
— Почти все мы понимаем, каково положение. И никто из нас не может ничего изменить?
— Да много ли значит кто-то один, кто бы он ни был? И много ли сделаешь один?
— Вы мудрый человек, — сказал Роджер.
Наступило долгое молчание.
Потом Роджер вновь заговорил так свободно, почти задушевно, что странно было слышать его голос, голос привычного оратора.
— Вы говорите, все мы безнадежно увязли, — сказал он. — Весь мир. Позиция обоих лагерей определилась. И никто из нас ничего не может с этим поделать. Ведь именно это вы говорите, не так ли? Мы только и можем не отступать со своих позиций и смиренно признать, что мы, в сущности, бессильны и ровно ничего не можем поделать.
— Разве что в мелочах, — сказал Рубин.
— Ну, это немного. — Роджер дружески улыбнулся. — Вы очень мудрый человек. — Он снова чуть помолчал. — И все-таки, знаете ли, с этим очень трудно примириться. В таком случае вообще незачем стоять у власти. Сидеть и ждать, пока все подадут готовенькое, всякий может. Вряд ли я согласился бы вести такую жизнь, если бы только к этому и сводилась моя роль.
В голосе его прорвалась неподдельная страсть. Потом он вновь заговорил до удивления церемонно и учтиво:
— Я весьма признателен вам за ваш совет. Очень хотел бы иметь возможность ему последовать. Это многое мне облегчило бы.
Он посмотрел на Кэро и сказал так, словно они были одни:
— Хотел бы я иметь возможность поступить, как ты того желаешь.
Знай Кэро, что она сражается за свой семейный очаг, она, наверно, не стала бы так прямо показывать Роджеру, что не согласна с ним. Его так замучило сознание вины, что он рад был малейшей лазейке, малейшему предлогу, который позволил бы сказать себе: все равно так больше не может продолжаться. Но разве и правда не может? Он ведь знал, чего она хочет, всегда знал, с самого начала. Она бы не считала, что вполне честна перед Роджером, если бы стала притворяться. В этот вечер она не сказала ничего нового. Но мне кажется, когда она повторила в присутствии Рубина то, что уже говорилось с глазу на глаз, Роджеру чуть полегчало, хотя он втайне и устыдился.
— Хотел бы я этого, — сказал он.
Любопытно, когда Рубин понял, что Роджер намерен довести дело до конца? В какую минуту, при каком слове? Рубин был куда умней и проницательнее, но, когда в игру вступали чувства, Роджер оказывался для него слишком сильным противником. И еще одна странность. В личной жизни Рубин придерживался столь же возвышенных принципов, был столь же нравственно безупречен, как Фрэнсис Гетлиф. И однако (весьма неприятная истина), бывают такие времена, времена крутые, переломные, когда людям с возвышенными принципами доверять нельзя, — а Роджеру, пожалуй, можно было доверять. Ибо в некоторых случаях, не часто, но и не так редко, как всем нам казалось, Роджер решал, что нравственно и что безнравственно, смотря по тому, полезно ли это для дела. Рубин в личной жизни был безупречнее очень многих; и однако, он побоялся бы злобных выпадов, не решился бы поставить на карту свое доброе имя и свое будущее, а Роджер сейчас шел на это с открытыми глазами.
Любопытно — а когда я сам понял, что Роджер решил довести дело до конца? Пожалуй, эта мысль возникла у меня вскоре после того, как мы сблизились, и чем дальше, тем больше я в ней утверждался. И в то же время я не слишком полагался на верность своего суждения.
В час, когда он стоял на распутье, я, как и все, ничуть не был уверен, что он нам не изменит. Так что, пожалуй, я не понимал, или, во всяком случае, не был уверен, что он пойдет до конца, пока не послушал его в этот вечер.
А когда это понял сам Роджер? Вероятно, он и сам не знал, а может, ему было и не любопытно.
Нравственность диктовалась пользой дела, выбор — тоже, тем более выбор, от которого столь многое зависело. Даже сейчас он мог еще не знать, на каких условиях ему придется сделать выбор и какие побуждения тут окажутся решающими.
И опять я подумал: а какую роль играла тут его связь с Элен?
— Я не могу последовать вашему совету, Дэвид, — сказал Роджер. — Но я признаю, что вы очень точно оцениваете мои шансы. Вы считаете, что мне не сносить головы, верно? Я и сам так думаю. Я хотел бы, чтобы вы поняли: я на это иду. — И прибавил, блеснув недоброй улыбкой: — Но и сейчас это еще не решено бесповоротно. Со мной еще не покончено.
До этого во всем, что он говорил, была спокойная трезвость. А тут вдруг его настроение круто переменилось. Он исполнился надежды, той надежды, какая вспыхивает в роковые минуты, той надежды, которая в канун битвы согревает душу уверенностью, что ты уже вышел из нее победителем. Рубин смотрел на него с изумлением, почти с отчаянием, даже глаза у него сразу еще больше ввалились.
Он почувствовал — мы все это чувствовали, — что Роджер счастлив. И не только счастлив и полон надежд, но и безмятежно спокоен.
Над Большим Беном золотой бусиной светился фонарь: после рождественских каникул снова заседал парламент. Был сезон приемов, и за неделю мы с женой побывали уже на трех: у Дианы на Саут-стрит, у одного из членов парламента, на официальном рауте. И везде вокруг нас, точно статисты, изображающие на сцене войско, вертелись одни и те же люди. Всюду были те же самоуверенные лица, и, казалось, этому параду не будет конца. Министры со своими женами держались поближе к другим министрам с женами, словно магнетическая сила власти притягивала их друг к другу; по четыре, по шесть человек они собирались тесным, замкнутым, самоуверенным кружком, обращаясь ко всем прочим спиной — не от невоспитанности, а просто ради удовольствия побыть в обществе друг друга. Роджер и Кэро тоже были здесь и держались так же неприступно, как и остальные.
Пребывание на высоких постах бросается в голову, как алкоголь; это было верно не только в отношении Роджера, находившегося под ударом, но и в отношении целых слоев общества. Люди, держащие в руках власть, до последней минуты не верят, что могут ее потерять. А иногда, и потеряв, не могут в это поверить.
Всю ту и следующую неделю обстановка у нас в министерстве напоминала военное время. Роджер сидел у себя в кабинете, неизменно занятый, требуя из секретариата то одну бумагу, то другую; своими мыслями он, насколько я знал, не делился ни с кем — со мной, во всяком случае.
Трепет восхищения и веры в успех расходился от его кабинета по всем коридорам, точно рябь по воде. Он передавался даже служащим среднего разряда, которые обычно думали лишь о том, как бы поскорее добраться до дома и поставить долгоиграющую пластинку. Что до ученых, они откровенно торжествовали победу. Уолтер Льюк, поверивший в Роджера с самого начала, остановил меня как-то в одном из мрачных, сырых коридоров Казначейства и загремел, даже не подумав понизить голос:
— А ведь этот сукин сын поставит на своем, черт бы его подрал! Вот и выходит, что, если без устали твердить разумные вещи, в конце концов всех убедишь.
Когда я повторил слова Уолтера Гектору Роузу, он сухо, но нельзя сказать чтобы недружелюбно улыбнулся и сказал: «Sancta simplicitas»[23].
Даже он не устоял перед общим радостным волнением. Однако счел необходимым сообщить мне, что разговаривал с Монтисом. Так возмутившее меня ложное показание было проверено. Выяснилось, что тут действительно произошла ошибка. Роуз сказал мне об этом с таким видом, будто главное для нас с ним было убедиться в непогрешимости правительственных органов.
Только после этого он счел возможным заговорить о шансах Роджера на успех.
В те дни я раза два разговаривал с Дугласом, но только затем, чтобы утешить и подбодрить его. Первоначальный диагноз подтвердился: у жены развивается паралич, ей не прожить и пяти лет. Он сидел за письменным столом и стоически работал над какими-то документами. Когда я заходил к нему, он говорил только о жене.
Наступил февраль, необычно теплый. Уайтхолл купался в продымленных солнечных лучах.
В конце месяца Роджер должен был выступить с речью о своем законопроекте. Пока что мы искали покоя в работе. И вдруг покой был нарушен. Притом — совершенно неожиданным образом. Оптимисты были озадачены, еще больше были озадачены люди бывалые. На первый взгляд ничего особенного не произошло. Была представлена обыкновенная записка, на обыкновенном листе бумаги. И в ней слова, как будто вполне безобидные.
Оппозиция ставила вопрос о сокращении ассигнований военно-морскому флоту на десять фунтов стерлингов[24].
Человеку, незнакомому с парламентской кухней, это могло показаться анахронизмом, если не прямой глупостью. Даже кое-кому из посвященных показалось, что это чисто технический прием. Да так оно и было, но почти все мы понимали, что за этим кроется нечто весьма серьезное. Чьих рук это дело? Может, это очередной ход на политической шахматной доске? Нам что-то не верилось. Роджер даже не делал вид, что верит.
Самое большее, на что мы могли надеяться, это на сдержанное поведение оппозиции во время дебатов, когда парламент «благоволит заняться рассмотрением» законопроекта, и на то, что она не станет настаивать на голосовании. Надежда была вполне реальная. Среди лейбористов были люди, понимавшие, что Роджер — лучшее, на что они могут рассчитывать, что его политический курс ближе всего к их собственному. И если он потерпит поражение, его заменят кем-нибудь похуже. Они пытались охладить пыл своих «оголтелых». И вдруг этот внезапный крутой поворот! Они обрушились на Роджера, повели атаку еще до того, как он выступил с речью по поводу законопроекта. Ради этого они готовы были пожертвовать двумя днями из предоставленных им для обсуждения финансовых вопросов. Очевидно, они кое-что знали о намерениях Роджера. Очевидно, они еще много что знали.
Мы с Роджером почти не виделись с того вечера, когда я был у них вместе с Рубином. Теперь он прислал за мной.
Когда я вошел в кабинет, он улыбнулся какой-то отчужденной улыбкой. Он держался спокойно, но как-то официально, словно боялся, что, перейдя на дружеский тон, потеряет самообладание. Мы разговаривали, как компаньоны, которым уже не раз приходилось идти на риск и сейчас предстоит двойной риск; но не более того. Лицо у Роджера было жесткое, нетерпеливое, чересчур деловитое.
Что я об этом знаю? Не больше, чем он, а возможно, и меньше, сказал я.
— Что меньше — сомневаюсь, — сказал он. И вдруг его прорвало: — Что все это означает?
— Откуда мне знать?
— Уж наверно, вы догадываетесь.
Я молча смотрел на него. Да, я догадывался. И я подозревал, что оба мы боимся одного и того же.
— Мы не дети, — проговорил он, — говорите!
И я повиновался. Сказал, что, на мой взгляд, это классический пример братания за линией фронта. То есть что кое-кто из его врагов внутри партии пошел на сговор со своими единомышленниками из рядов оппозиции. И те нажали на руководство своей партии: пусть потребуют поставить вопрос на голосование. Члены правящей партии поддержат их — вопрос в том, насколько сильна окажется эта поддержка. Словом, выбрали самый пристойный способ. Если Роджер произнесет речь, из которой станет ясно, что он готов пойти на компромисс, коллеги и партия от него не отступятся. Но если он начнет вольнодумствовать… что ж, если министр переходит границы в своем вольнодумстве, находятся способы его убрать, и этот способ наиболее безболезненный для партии, к которой он принадлежит.
— Да, — сказал Роджер, — скорее всего, вы правы. Наверно, так оно и есть.
Он не утверждал и не отрицал. И продолжал нетерпеливо, энергично:
— Но все это одни предположения. А нам надо знать наверняка.
Он хотел сказать, что нам надо не только знать, верны ли наши предположения, но и выяснить, кто эти враги. Он мог спокойно списать со счета одного-двух раскольников внутри своей партии, но если их тридцать-сорок (особенно если среди них есть люди с весом) — это означало бы конец всему.
Разве что он поступит, как поступили бы на его месте Коллингвуд и иже с ним: отопрется от всех своих недавних намерений. На миг это показалось очень соблазнительно. Но тут же он отогнал искушение. Он будет стоять на своем.
Он стал прикидывать, кто может быть за него, кто — против и откуда мы можем получить надежные сведения. Он сам поговорит с парламентскими партийными организаторами и со своими сторонниками. Беда в том, заметил он все еще холодно и деловито, что в самом подходе к этому есть что-то непорядочное. Он не получил ни одного письма, в котором выражалось бы несогласие с его политикой, и никто не говорит с ним прямо. Ну, а раз так, придется и нам прибегнуть к подпольным действиям. Мои приятели из оппозиции могут кое-что знать. И журналисты тоже.
— Займитесь-ка этим, — бодро сказал Роджер, как будто самого его это почти не касалось и он только давал мне полезный совет.
В двух местах мне рассказали приблизительно одно и то же. В первом случае это был видный деятель оппозиции, знакомый мне еще по Кембриджу. Во втором — два парламентских репортера, с которыми меня познакомил в «Эль вино» один журналист. На другой день я смог сообщить Роджеру кое-какие новости — не факты, но все же и не просто слухи.
Репортеры подтвердили, что наши догадки имеют под собой почву. Сговор между группой членов оппозиции и несколькими консерваторами действительно состоялся. (Один репортер уверял даже, что знает, где они встречались.) От оппозиции присутствовали главным образом представители крайне правого крыла партии, но было там и несколько пацифистов и сторонников разоружения. Я пытался выспросить, сколько консерваторов было на этой встрече и кто именно. Однако тут ответы становились расплывчатыми. Немного, сказал один из моих собеседников — два-три, не больше Из видных — никого. Один из них — это подтверждали оба моих собеседника — был молодой человек, сделавший в парламенте запрос насчет выступления Бродзинского. «Психи», — все время повторял мой знакомый, пока мы пили с ним в шумном баре; видимо, он считал, что этим все сказано.
Что ж, это еще не так плохо. Скорее даже утешительно: ведь можно было ждать худшего. Однако Роджер не успокоился. Мы не дети, сказал он мне накануне. Но одно дело подозревать предательство, хотя бы пустячное, и совсем другое — убедиться в справедливости своих подозрений. Он был зол на меня за то, что я принес ему такую весть. Злился и на себя.
— Вот не рассиживался я в барах, не выпивал с дураками! — восклицал он. — Не льстил их самолюбию! Чего-чего, а этого они не прощают.
В тот же вечер он совершил поступок, совершенно ему несвойственный. Вместе с Томом Уиндемом он отправился в курительную комнату парламента и провел там несколько часов, старательно прикидываясь душой общества. Я узнал об этом на следующий день от Тома Уиндема, который озадаченно прибавил:
— Никогда не видал, чтобы он вел себя так глупо.
Грузный, неуклюжий, как медведь, Роджер стоял посреди курительной комнаты, заискивающе кивал знакомым, тянул пиво кружку за кружкой, пытаясь играть ту единственную роль, которая ему начисто не давалась. В мужской компании он терялся. Так он и стоял там, ни к селу ни к городу, с благодарностью цепляясь за случайно подошедшего коллегу, который в общем был ему совершенно не нужен, пока наконец Том Уиндем его не увел.
В тот же вечер он совсем потерял голову. Но уже назавтра хладнокровие вернулось к нему. Он смотрел на меня с вызовом, будто ждал, не отважусь ли я напомнить ему его минутную слабость. Теперь он с полным самообладанием делал то, что следовало. Один из его сторонников созвал совещание комитета обороны независимых членов парламента. Никто из присутствовавших не догадался бы, глядя на Роджера, что хотя бы на один вечер мужество могло ему изменить, никто бы не догадался, что он мог стоять в толпе знакомых, потерянный, не зная, что предпринять.
В кулуарах говорили: Роджер «держит марку»! Он в «отличной форме», он опять «стал самим собой». Я увидел своего приятеля — журналиста, который нарочито беспечно разговаривал с каким-то элегантным, улыбающимся до ушей господином, только что вышедшим из зала, где шло совещание.
Когда-то мы старались узнать, через кого сведения просочились наружу, кто их разносит, лишь из чисто спортивного интереса. Теперь интерес наш был далеко не столь отвлеченным. На сей раз новости были хорошие.
Я снова повез своего журналиста в «Эль вино». Он был настроен так благодушно, с такой готовностью подбадривал меня, что я охотно его поил. Да, Роджер покорил их. «Это такой парень — его живьем не возьмешь!» — восклицал мой знакомец с профессиональным восхищением. Выпив еще стакан, он начал подсчитывать врагов Роджера. «Четыре-пять, — говорил он, — во всяком случае, их можно пересчитать по пальцам одной руки. Жидкие людишки! Психи!» Это словечко он повторял опять и опять — вероятно, считая, что этим все определено и поставлено на свои места, но я таким ощущением похвастать не мог.
В следующее воскресенье во второй половине дня я ехал на такси по безлюдным уютным улицам Кембриджа, через Гаррет-Хостел-бридж, вдоль берега речушки, к дому брата. Он и Фрэнсис Гетлиф уже ждали меня. Приехал я отнюдь не затем, чтобы просто поболтать, но все же сначала мы немного посидели у камина в гостиной; бронзовые двери были раздвинуты, и через дальнее окно на фоне закатного неба четко вырисовывался могучий вяз.
— Необыкновенно мирный вид, надо сказать, — заметил я.
Неожиданная улыбка осветила суховатое лицо Мартина.
— Надо сказать, — передразнил он меня.
— Ты о чем?
— А помнишь, как тебя бесило, когда из Лондона в колледж наезжали всякие важные шишки и сообщали тебе, что место здесь на редкость спокойное?
Глаза его поблескивали дружески и насмешливо. Он рассказал мне несколько последних анекдотов о царствовании нового ректора. Кое-кто из членов Совета предпочитал общаться с ним в письменной форме, опасаясь нарваться на резкость при личном разговоре. Мартин мрачно улыбнулся.
— Живешь ты там и горя не знаешь, — сказал он.
Мне его очень не хватало в наших уайтхоллских баталиях. Он был решительнее Фрэнсиса, тверже и настойчивее, чем большинство из нас, и куда более искусный политик. Как ни странно, он оказался одним из тех немногих ученых, которые по моральным соображениям предпочли отстраниться от работы в Атомном центре, пожертвовав ради этого блестящей карьерой. Он избрал гораздо более скромный удел — административный пост в одном из колледжей, и все говорило за то, что он так здесь и застрянет. И все же сейчас, на пятом десятке, моложавый, с твердо очерченным лицом, которое теперь уж не изменится до самой старости, с внимательными глазами — он производил впечатление человека не только успокоившегося, но и довольного жизнью.
Его жена Айрин подала чай. В молодости она была довольно сумасбродна и давала ему немало поводов для ревности. Но время сыграло с ней злую шутку. Теперь это была не женщина, а туша. С тех пор как я впервые увидел ее, незадолго до войны, она прибавила в весе, должно быть, фунтов пятьдесят, а то и все шестьдесят. Но ее заливчатый смех звучал по-прежнему молодо и кокетливо. Она всегда была отлично настроена; из столкновения характеров в этом браке победителем вышел Мартин. Теперь для нее никого больше не существовало, и она тоже была вполне довольна жизнью.
— Опять плетешь интриги? — обратилась она ко мне. Она обращалась со мной почти так же, как с Мартином, будто давая понять, что и меня она видит насквозь и знает, что не такие мы с ним оба степенные, как прикидываемся.
— Пока нет, — ответил я.
За чаем, чтобы оттянуть минуту, когда придется перейти к делу, я спросил Фрэнсиса, пишет ли ему Пенелопа.
— Да вот как раз получил от нее письмо дня два назад, — ответил он.
— Чем она там занимается?
Лицо у него стало озадаченное.
— Я и сам хотел бы это знать.
— Но что она пишет? — вмешалась Айрин.
— Затрудняюсь сказать.
Он обвел нас взглядом и, чуть поколебавшись, продолжал:
— Скажите, как бы вы это поняли?
Он достал из кармана конверт, надел очки и стал читать. Я невольно подумал, что читает он так, будто письмо написано, скажем, по-этрусски — на языке, большинство слов которого до сих пор еще не расшифровано.
«Дорогой папочка!
Ты только, пожалуйста, не трепыхайся. У меня все преотлично, настроение преотличное. Работаю как вол, и у нас с Артом все в порядке, никаких особых планов, но, может, летом он приедет со мной в Англию — он еще сам не знает. Нечего тебе о нас беспокоиться — нам очень весело, ни о каких свадьбах никто и не думает, так что перестаньте меня выспрашивать. По-моему, вы с мамой просто помешались на сексе.
Я познакомилась с одним милым мальчиком, его зовут Брюстер (это имя, а не фамилия), он танцует так же плохо, как и я — это нас обоих вполне устраивает. У его папаши целых три ночных клуба в Рено; но Арту я про это не говорю!!! И вообще это все не всерьез, а так, от нечего делать. Если удастся наскрести деньжат, я, пожалуй, съезжу на несколько дней к родителям Арта. Не желаю, чтобы он всегда за меня платил. Пока кончаю! Мы остановились там, где стоянка запрещена, и Брю говорит, что, если я не потороплюсь, ему пробьют права. Он уже злится (а мне-то что)! Надо ехать!
Крепко-крепко целую,
— Ну-с? — сказал Фрэнсис, снимая очки, и раздраженно прибавил, словно в этом и заключалось единственное прегрешение Пэнни: — Хоть бы она запомнила, что «в порядке» пишется раздельно.
Мы с Айрин и Мартином старались не смотреть друг на друга.
— Ну как поступают в таких случаях? — спросил Фрэнсис. — Существуют ли какие-нибудь меры пресечения?
— Перестаньте высылать ей деньги, — сказал Мартин, человек практичный.
— Это верно, — нерешительно сказал Фрэнсис. И надолго умолк, потом сказал: — Только мне не хотелось бы этого делать.
— Вы уж слишком принимаете все это к сердцу, — воскликнула Айрин и звонко, весело рассмеялась.
— Вы так думаете?
— Ну конечно!
— Почему вы так думаете? — обратился он к ней за утешением.
— В ее возрасте я могла написать точно такое письмо.
— Правда? — Фрэнсис внимательно посмотрел на нее. Она была добрая душа, ей не хотелось, чтобы он так огорчался. Но ее слова утешения прозвучали для него не слишком убедительно: не настолько примерна была ее юность, чтобы он мечтал о том же для своей дочери.
Когда Айрин ушла, я наконец заговорил о деле. Оно было несложно.
Куэйф висит на волоске. Нельзя пренебрегать ни малейшей возможностью помочь. Не могли бы они подбить нескольких ученых выступить в его поддержку: не всегдашних его сторонников, участников пагуошских конференций, которые в свое время отказались работать с Бродзинским, а кого-нибудь из более нейтральных? Речь в палате лордов, открытое письмо в «Таймс», подписанное людьми с именем, — каждое такое выступление может перетянуть на нашу сторону несколько голосов.
Я еще не выложил все доводы, как в комнату снова вошла Айрин и извинилась с видом любопытным и таинственным. Меня вызывают по междугородному телефону, сказала она. Чертыхнувшись, я отправился в закуток под лестницей; до меня донесся незнакомый голос. Имя, которым мой собеседник назвал себя, тоже было незнакомое. Мы познакомились у «Финча», настаивал он. Это название тоже ничего мне не говорило. Да бар на Фулхем-роуд, нетерпеливо пояснили мне. Они узнали мой домашний телефон, и там сказали, что я в Кембридже. Может, я посоветую, как быть. Вчера вечером арестован старик Рональд Порсон. За что? Попрошайничал в общественной уборной.
В первую минуту я дико обозлился, что меня так некстати оторвали. Потом шевельнулась жалость — горькая жалость, от которой я столько страдал в прошлом. И наконец все заслонила усталость — надоели узы, из которых не выпутаешься; надоело, что все накладывает на тебя новые и новые обязательства: годы, дела, знакомства. Я пробормотал что-то невнятное, но бодрый мужской голос настаивал: мне ведь лучше известно, какие кнопки следует нажать.
Я взял себя в руки. Назвал одного адвоката. Если они еще никого не нашли, пусть обратятся к нему и заставят Порсона делать то, что он посоветует. Хорошо, энергично объявил этот молодой человек, все они стараются присмотреть за Порсоном. Но у старика нет ни гроша, прибавил он. Смогу ли я тут помочь? Конечно, ответил я, мечтая поскорее отделаться, — передайте адвокату, что счет оплачу я. С чувством усталости и облегчения я положил трубку и постарался выкинуть все это из головы.
Когда я вернулся к камину, Мартин вопросительно посмотрел на меня.
— Что-нибудь случилось?
— Да попал тут один в историю, — ответил я. — Нет, не из близких знакомых. Ты его не знаешь. — И прибавил нетерпеливо: — Вернемся к делу.
Я предложил план действий, нас прервали, пора было что-то решать…
Мы довольно долго сидели у пылающего камина, говорил главным образом Мартин. Хотя мы и словом не перекинулись наедине, я прекрасно понимал, что он думает. Он полагал, что, кроме счастливого случая, нам рассчитывать не на что. Он полагал, что компромиссное решение — это самое большее, на что может пойти в таком вопросе любое правительство. И что любое правительство вынуждено было бы отказаться от человека, который попытался бы пойти дальше. Но всего этого он мне не сказал. В свое время ему самому приходилось принимать серьезные решения, и он знал, что в иные минуты лучше, чтобы тебе никто ничего не говорил. Вместо этого он сказал, что охотно поможет. Беда лишь в том, что он недостаточно видный ученый и его слово слишком мало весит. А научные верхи как-то растеряли то ли мужество, то ли решимость. Среди ученых его калибра очень многие готовы действовать, но корифеи, помимо своей работы, знать ничего не желают.
— Я не знаю ни одного выдающегося ученого, — обратился он к Фрэнсису, — который рискнул бы сделать то, что сделали вы двадцать лет назад.
И не то чтобы ученым младшего поколения недоставало совести, или доброй воли, или даже мужества, — во всем этом они не уступали старшим. Просто странным образом изменилось настроение, они не ощущали потребности вмешиваться. Может быть, мир стал таков, что они перед ним пасуют? Или слишком велики события?
Мы с Мартином не хотели этому верить. Фрэнсис, помолчав, сказал, что во всяком случае поступать надо так, как будто дело обстоит совсем иначе.
Он вдруг встряхнулся и заговорил уверенно и властно, словно помолодел на несколько лет: да, то, что я говорю, имеет смысл. Попытаться во всяком случае стоит. Да, Мартину не стоит говорить с крупными учеными. Взять это на себя придется ему, Фрэнсису. Он сам с ними поговорит. Не надо только возлагать на эти разговоры больших надежд. Слишком широко пользовался он своим влиянием — теперь от этого влияния остались одни крохи.
Мы продолжали обсуждать план действий, но я не мог заставить себя сосредоточиться. Я никак не мог отделаться от мысли о Порсоне. В голосе молодого человека, звонившего мне по телефону, мне послышалось что-то, чего он, несмотря на всю свою решительность, так и не высказал. Вероятно, друзьям Порсона хотелось попросить, чтобы я приехал и сам ему помог.
В прежнее время я так бы и сделал. Но с годами такие порывы почти утратили надо мной власть. Хуже от этого было только мне самому. Многие из нас, сохранив способность к благим порывам, утрачивают с годами способность благородно поступать. И я деньгами откупился от товарищеского долга, чтобы избежать хлопот, сберечь душевные силы, которые мне теперь вовсе не хотелось тратить.
О том, что нас просят быть на обеде у лорда Лафкина, мы с Маргарет были извещены всего лишь за сутки — так же, как и остальные многочисленные его гости. Такое обыкновение приглашать гостей он завел еще лет тридцать назад, задолго до того, как достиг вершин успеха; так он поступал и в годы, когда был окружен всеобщей ненавистью, — и однако, гости покорно являлись.
И в этот февральский вечер — через несколько дней после моей поездки в Кембридж — все мы послушно собрались в гостиной Лафкина на Сент-Джеймс-корт. Эту комнату никак нельзя было назвать веселой. На стенах, по желанию Лафкина обшитых темным деревом, — ни одной картины, за исключением его собственного портрета. Отправляясь к Лафкину, никто и не рассчитывал весело провести время. Хозяин он был прескверный. И все-таки сейчас среди гостей были два-три министра, заместитель канцлера Казначейства, президент Королевского общества, промышленный магнат.
Лафкин стоял посреди гостиной. Ни светской, ни вообще какой бы то ни было беседы он не поддерживал — и не от застенчивости, а просто не считал нужным. Он ничуть не сомневался, что приглашение к нему должны принимать как высочайшую милость. Интереснее всего, что в этом не сомневались и окружающие. В прошлом я не раз спрашивал себя — почему это? Ответить можно кратко: такова притягательная сила власти. И дело было не только в том, что Лафкин занимал одно из первых мест среди крупнейших промышленников Англии. Куда важней, что он был словно создан для власти, был в этом уверен всю жизнь — и чем дальше, тем больше — и теперь мог доказать это всем.
Обращаясь ко всем вообще и ни к кому в частности, он сообщил, что расширил свои апартаменты за счет соседней квартиры. Он приказал распахнуть двери, и нашим взорам открылась анфилада темных, мрачных комнат.
— Я решил, что нам это пригодится, — заявил он.
В своих вкусах Лафкин был весьма неприхотлив. На себя тратил мало; фирма, по всей вероятности, приносила ему огромный доход, но он был щепетильно честен, не прибегал ни к каким махинациям при уплате подоходных налогов, и нажитый им капитал своими размерами не поражал. В то же время он, словно в отместку, требовал, чтобы фирма окружала его той самой роскошью, которая, в сущности, была ему вовсе не по вкусу. Эти апартаменты и так были слишком велики для него, но он заставил увеличить их вдвое; фирма должна была оплачивать царские обеды, которые он задавал. В его распоряжении находился не один автомобиль, а целых шесть.
Но Лафкин был великий лицемер.
— Я, конечно, не считаю себя хозяином этой квартиры, — сказал он своим неизменно поучительным тоном.
Стоявшие рядом гости, как зачарованные, глубокомысленно кивали головами.
— Я считаю, что эта квартира принадлежит не мне, а фирме. Об этом я уже не раз говорил нашим служащим. Этой квартирой должны пользоваться все сотрудники.
Будь я наедине с Лафкином, которого знал дольше, чем остальные гости, я бы не отказал себе в удовольствии попросить его разъяснить, что означает сия загадочная фраза. Как бы он поступил, если бы кто-нибудь из служащих поймал его на слове и попробовал занять квартиру на уик-энд?
— Что до меня, — ораторствовал Лафкин, — то мои потребности более чем скромны. С меня хватило бы маленькой комнатки с газовой плиткой.
И, что самое возмутительное, это была сущая правда.
Сам Лафкин, может, и предпочел бы ограничиться несколькими ломтиками поджаренного хлеба, но обед, который нас ждал, никак нельзя было назвать скромным. Столовая, по еще одной непостижимой прихоти хозяина, была освещена чересчур ярко — единственная ярко освещенная комната во всей квартире. Над головами нависли ослепительно сверкавшие люстры. Стол был загроможден цветами. Строго по ранжиру расставлены игравшие гранями бокалы.
Лафкин, которому на весь обед хватило одного стакана виски с содовой, благосклонно посматривал, как бокалы наполняются хересом, рейнвейном, кларетом, шампанским. Он сидел во главе стола — худощавое лицо его и на седьмом десятке все еще казалось молодым, гладко причесанные волосы не тронуты сединой — и с видом случайного зрителя следил за ходом недурно обставленной, на его взгляд, трапезы. Он не особенно утруждал себя разговором и лишь время от времени перекидывался вполголоса одной-двумя фразами с Маргарет. Общество женщин доставляло ему удовольствие. Хотя почти все свое время он проводил среди мужчин, но, из присущего ему духа противоречия, мужскую компанию недолюбливал. Нас уже обнесли жарким — и тут он наконец обратился ко всему столу. Гость-магнат как раз завел разговор о Роджере Куэйфе и его законопроекте. Министры слушали внимательно и бесстрастно, я тоже. И вдруг Лафкин, который почти не притронулся к фазану и сидел с отсутствующим видом, положил вилку и нож и, откинувшись на спинку стула, перебил его.
— О чем это вы? — громко, отчетливо спросил он.
— Я говорю, что в предвидении далеко идущих последствий некоторые акции уже начали падать.
— Много они там в Сити понимают! — сказал Лафкин с нескрываемым пренебрежением.
— Опасаются, что Куэйф угробит авиационную промышленность.
— Вздор! — сухо оборвал Лафкин.
Наши взгляды встретились. Даже Лафкин обычно не бывал так груб, если у него не было на то причины. Я и раньше подозревал, что сегодняшний обед далеко не так случаен, как могло показаться.
— Пустые разговоры! — Он замолчал, по-видимому считая, что вопрос исчерпан. Но потом все же снизошел до объяснения: — Что бы ни случилось, Куэйф ли будет сидеть на этом месте или кто другой или на следующих выборах вас вообще прокатят, — он язвительно улыбнулся министрам, — и на смену вам придут господа лейбористы, все равно у нас в стране хватит места от силы для двух авиационных фирм. И то одна из них, вернее всего, окажется лишней.
— Вы, видимо, полагаете, — не сдержался магнат, — что единственная не лишняя фирма — ваша?
Кто-кто, а Лафкин нисколько не боялся быть пристрастным, не мучился угрызениями совести, оттого что сам-то он обеспечен крупным контрактом и ему ничто не грозит, и его ничуть не тревожил вопрос, совпадают ли его личные интересы с государственными.
— Любая стоящая фирма, — ответил он, — должна быть готова использовать все свои возможности. Моя готова.
Было похоже, что под разговором подведена черта. Но Лафкин снова незаметно для окружающих перехватил мой взгляд.
— Не стану скрывать, — продолжал он, — я всецело за Куэйфа. Надеюсь, вы позаботитесь, — он обратился к министрам, — чтобы эти господа (так Лафкин всегда именовал тех, к кому относился неодобрительно) не совали ему палки в колеса. Правда, на этом месте еще никто никогда не работал как следует. Да при ваших порядках это и невозможно. Но Куэйф пока что единственный, кто не показал себя полнейшей бездарностью. Не худо бы вам об этом помнить.
Высказав эту для него необычайно щедрую похвалу, Лафкин умолк. Обед продолжался.
Дамы покинули нас, Маргарет через плечо посмотрела на меня горестным взглядом жертвы. Бывали случаи, когда Лафкин задерживал мужчин в столовой за портвейном часа на два, а несчастные дамы ждали.
— Про меня ведь не скажешь, что я не умею поддерживать разговор, правда? — жаловалась мне Маргарет после одного из таких вечеров. — Но сегодня я несколько раз чувствовала, что все мои запасы иссякли. Мы уже переговорили и о детях, и о том, как трудно найти хорошую прислугу, и о том, как чистить драгоценности… Тут мне, правда, почти что нечего сказать. Ты уж купи мне тиару, что ли, — тогда в следующий раз я тоже смогу поболтать на эту тему.
Но сегодня Лафкин предложил раза два наполнить рюмки, а затем сказал тоном, не допускающим возражений:
— Глупый это обычай, что после обеда дамы уходят. Анахронизм какой-то.
Когда министры, магнат, заместитель канцлера, президент Королевского общества и другие гости были уже на пути в гостиную, Лафкин окликнул резко:
— Минутку, Льюис. На два слова.
Я сел напротив него. Он отодвинул вазу с цветами и уставился на меня. И начал без предисловий:
— Слыхали, что я сказал насчет Куэйфа?
— Я очень вам благодарен, — ответил я.
— При чем тут благодарность? Простой здравый смысл.
С годами вовсе не легче становилось иметь с ним дело.
— Мне хотелось бы передать ему ваши слова, — сказал я, — моральная поддержка ему сейчас не помешает.
— А от вас это и требуется.
— Отлично!
— Я никогда не говорю о человеке в разных местах по-разному.
Как и в прочих случаях, когда Лафкин сам себя восхвалял, это тоже была чистая правда.
Он впился в меня глазами.
— Но не в этом суть, — сказал он.
— То есть?
— Я не потому их всех отослал.
На минуту он замолчал, словно бы выжидая и обдумывая. Затем усталым тоном человека, которому надоело повторять, что дважды два четыре, он произнес:
— Куэйф — болван!
Я не ответил. Я сидел, глядя на него в упор и не выказывая особого интереса. Лафкин улыбнулся тонкой улыбкой сообщника.
— Должен вам сказать, что я знаю про эту его даму, — продолжал он. — Он болван. Его нравственность мало меня трогает. Но когда человек хочет добиться чего-то серьезного, ему нечего путаться с бабами.
Лафкин никогда не упускал случая прочесть нотацию. Однако сейчас голос его звучал не так бесстрастно, как всегда. Я по-прежнему сидел молча, с каменным лицом.
Он снова улыбнулся.
— У меня есть сведения, — сказал он, — что этот Худ собирается открыть глаза жене Куэйфа. И родственникам Смита. Не сегодня-завтра. Весьма кстати, что и говорить.
На этот раз я действительно был ошеломлен. И не сумел этого скрыть. Как ни привык я за долгие годы к приемам Лафкина, на сей раз он застал меня врасплох. Я знал, что он завел нечто вроде собственной разведки — отчасти в интересах дела, отчасти из любопытства — и подчиненные, наряду с деловой информацией, поставляли ему и сплетни. Но прозвучало это как откровение. Наверно, в эту минуту я был похож на какую-нибудь свою тетушку, впервые попавшую на спиритический сеанс. Лафкин победоносно усмехнулся.
Позднее я понял, что ничего загадочного тут не было. В конце концов, фирма, где служил Худ, была родственна фирме Лафкина. Между ними была постоянная связь, что-то вроде взаимной слежки и приятельские отношения среди служащих всех рангов. Почему бы Худу и не иметь собутыльника, а то и закадычного друга среди служащих Лафкина?
— Это похоже на правду, — сказал Лафкин.
— Возможно, — сказал я.
— Чтобы выполнить то, что он задумал, Куэйфу нужны все его силы, — сказал Лафкин. — Не знаю, как примет такую новость его жена, да и знать не хочу. Но когда дерешься не на жизнь, а на смерть, не годится, чтобы над головой висела еще и такая угроза.
Он был надежный союзник. Ему было выгодно, чтобы Роджер вышел победителем. Но при этом в голосе его сквозила несвойственная ему симпатия — даже дружеское участие. За все время нашего знакомства я только раза два видел, чтобы он вылез из своей скорлупы и обнаружил если не приязнь, то хотя бы заботливость. И случалось это, только когда у человека бывали семейные неприятности. О семейных обстоятельствах самого Лафкина никто толком не знал. Жена его всегда жила за городом, ходили слухи, что она не совсем нормальна. Возможно, у него были любовницы, и он со своими непревзойденными организаторскими способностями искусно скрывал их от посторонних глаз. Но все это были одни догадки; если мы что-либо и узнаем наверняка, то разве когда его не станет.
Распоряжения, данные мне, были предельно ясны. Я должен предупредить Роджера и затем всячески его оберегать. На этом наше совещание окончилось, и Лафкин поднялся, чтобы идти к гостям. Тут я спросил про Худа. Не орудие ли он в чьих-то руках? Стоит ли кто-нибудь за его спиной?
— Я не верю в случайности, — сказал Лафкин.
— Но сам-то он что — одержимый?
— Его психология меня не интересует, — ответил Лафкин. — И его побуждения тоже. Единственное, что меня интересует, — это увидеть его в очереди за бесплатным питанием.
Мы молча прошли в гостиную. Пока хозяина не было, гости немного повеселели. Но он быстро приглушил веселье, разделив нас на группы по трое, да так, что уже нельзя было перейти из одной в другую. Поглощенный своими мыслями, я все же заметил, что Маргарет поглядывает на меня, слегка нахмурив брови, чувствуя, что что-то неладно. Словно издалека, до меня доносился голос одной из министерских жен, входившей в мое трио: она подробно объясняла, почему ее сын не попал в члены фешенебельного дискуссионного клуба в Итоне — тема, которая и в более благоприятную минуту меня бы не слишком заинтересовала.
Казалось бы, обеды у Лафкина должны были заканчиваться рано. Ничуть не бывало: разве что Лафкин сам решал, что гостям пора расходиться. Было уже половина двенадцатого, когда начали наконец прощаться, и мне удалось перекинуться словом с Маргарет. Я сказал ей, о чем предупредил меня Лафкин.
Она подняла на меня глаза и только спросила:
— Тебе надо ехать к Роджеру?
Пожалуй, я предпочел бы отложить это до завтра. Маргарет знала, что я устал. Но она знала также, что, отложив этот разговор до завтра, я лишу себя покоя.
— Может, лучше съездить к нему сейчас? — сказала она.
Она осталась ждать с Лафкином, а я пошел звонить на Лорд-Норт-стрит. Услышав голос Роджера, я сразу начал:
— Со мной говорил Лафкин. Мне надо кое-что вам передать.
— Слушаю.
— Могу я приехать к вам?
— Нет, только не ко мне. Встретимся где-нибудь еще.
Час был поздний; клубы, конечно, уже закрывались, никакого ресторана поблизости мы не помнили: спеша закончить разговор, я сказал, что буду ждать его у вокзала Виктория и что выезжаю сейчас же.
Я сказал Лафкину, что еду к Роджеру, и он одобрительно кивнул, как будто я действовал по его подсказке.
— Я распоряжусь, чтобы вам подали машину, — сказал он, — и вашей очаровательной жене тоже.
Два автомобиля и два шофера ждали нас на улице. Моя машина остановилась под вокзальными часами, но я не вошел в зал ожидания, где все кассы давно закрылись и было пусто, как на кладбище, а остался стоять на тротуаре, где тоже было безлюдно, только спешили по домам последние носильщики.
На блестевшую лужами привокзальную площадь с Виктория-стрит выехало такси. Роджер, тяжело ступая, подошел ко мне.
— Здесь негде приткнуться, — сказал я. И вдруг вспомнил, как несколько месяцев назад у крыльца темного «Атенея» меня ждал Гектор Роуз.
Я сказал, что знаю неподалеку паршивенькое кафе. Но мы оба не двинулись с места.
Вдруг Роджер мягко проговорил:
— Кажется, вы не скажете мне ничего нового. По-моему, я уже все знаю.
— О господи! — со злостью сказал я. — Только этого нам не хватало.
Я был зол не на Худа, а на Роджера. И не сдержал раздражения: слишком многое было поставлено на карту, слишком значительна наша цель, слишком много сил я положил ради него — и все понапрасну. Он болезненно сморщился, словно признавая за мной право выйти из себя.
— Мне очень жаль, что я на всех навлек неприятности, — сказал он.
Мне и раньше приходилось слышать, как, попав в переделку, люди говорят вот такие слова, вялые, ненужные, бесцветные. Но я только еще больше обозлился. Роджер посмотрел на меня.
— Ничего, — сказал он. — Мы еще поборемся.
Не я старался подбодрить и утешить его, а он меня.
Под моросящим дождем мы в молчании пересекли вокзальную площадь. К тому времени как мы уселись за столик в тускло освещенном кафе, я уже взял себя в руки.
Мы пили жидкий чай с металлическим привкусом. Роджер только начал: «Так скверно все получилось…», как нас прервали.
К нам подсел какой-то тип и голосом почти интеллигентным сказал: «Прошу прощенья!» Руки его тряслись. У него было продолговатое лицо с тонкими чертами — такими принято изображать ученых. Держался он уверенно. Он поведал нам длинную и запутанную историю своих злоключений. Работал он шофером на грузовике. Потом хозяева, ловко воспользовавшись несчастным для него стечением обстоятельств, выставили его за дверь. Короче говоря, у него туго с деньгами. Не могли бы мы ссудить ему некоторую сумму на ужин и ночлег?
Мне он не понравился. Я не поверил ни одному его слову, а главное, меня взбесило, что он так бесцеремонно вмешался в наш разговор. Но, покачав головой, я тут же устыдился, словно это не он, а я попрошайничал. Он же ничуть не смутился.
— Ну, ничего, приятель, — нет так нет, — сказал он.
Роджер молча посмотрел на непрошеного соседа и, достав бумажник, протянул ему десять шиллингов. Тот взял деньги, но в чрезмерных благодарностях рассыпаться не стал. «Всегда признателен за небольшую поддержку», — сказал он и любезно откланялся.
Роджер не смотрел на него, даже, кажется, не заметил его ухода. Он дал ему деньги не из сочувствия, не из жалости, даже не из желанья поскорее отделаться. Такие душевные движения свойственны людям, которые много рискуют в жизни. Роджер пытался задобрить судьбу.
И вдруг он объявил мне напрямик, что, пока не определится исход борьбы, Кэро «и вида не подаст». Она будет со смехом отмахиваться от сплетен, которые — если верить сведениям Лафкина — теперь вспыхнут в кругу родных и близких Смита. Если понадобится, Кэро готова опровергнуть их хоть перед самим Коллингвудом.
Опасность оказалась в другом. Очень многие, в том числе почти все завсегдатаи Лорд-Норт-стрит и друзья Дианы Скидмор, сочли бы, что Кэро — да и Роджер тоже — не должны придавать этой истории особого значения. Да, Элен поступила дурно — жене не следует изменять больному мужу. И Роджер тоже хорош! Но… бывают вещи и похуже. Как-никак вся жизнь Кэро протекала в высшем свете. Ее друзья и ее родные отнюдь не являли собою примера добродетели. У Кэро и у самой до замужества были любовники. Как и весь ее круг, она гордилась своими трезвыми взглядами и своей терпимостью. Все они старательно замазывали любые скандалы и были снисходительны даже к таким прегрешениям плоти, по сравнению с которыми простая измена — пусть даже с отягчающими вину обстоятельствами, как в случае Элен и Роджера, — выглядела весьма добропорядочно.
Но стоило Кэро прочитать анонимное письмо, как все эти соображения были забыты. Куда девались просвещенные взгляды и рассудительность! Слепая ярость заслонила все. Ссора разгорелась не из-за того, что Роджер губит свою карьеру, не из-за того, что безнравственно брать в любовницы жену коллеги, не из-за любви и не из-за страсти. Кэро неистовствовала из-за другого: Роджер принадлежит ей. Они муж и жена. Она его не отпустит.
Та же ярость овладела и Роджером. Он почувствовал себя связанным, угнетенным. Он вышел из дому, не зная, куда податься, как быть…
Насколько я мог судить, они не пришли ни к какому решению. Вернее, решений было два — и одно противоречило другому. Кэро поставила ультиматум: как только парламентский кризис останется позади — победит ли Роджер или проиграет, — ему придется сделать выбор. Она согласна терпеть еще несколько недель, от силы несколько месяцев. А потом пусть он сам заботится о своей карьере. Или «эта особа» — или она. И в то же время Кэро повторяла, что развода ему не даст.
— Просто не знаю, — сказал он.
Вид у него был беззащитный и озадаченный. Он был меньше всего похож на человека, который стоит на пороге серьезнейшего испытания.
Мы молча пили чай с металлическим привкусом. Потом Роджер проговорил:
— Я еще днем сказал ей об этом (он имел в виду Элен). И обещал позвонить перед сном. Она, наверно, ждет.
Волоча ноги, словно они налились свинцом, он пошел за стойку искать телефон. Вернувшись, он сказал вяло:
— Она хочет, чтобы я приехал. И просит привезти вас.
В первую минуту я подумал, что он шутит.
— Она просит, — повторил Роджер. И тут мне показалось, что я понял: самолюбия у Элен не меньше, чем у Кэро, — а в иных отношениях даже и побольше. Она тоже хотела сказать свое слово.
Дождь перестал, и мы пешком пошли на Эбери-стрит. Было уже около двух. Элен открыла нам двери и поздоровалась со строгим выражением лица, которое я успел уже забыть, но которое живо напомнило мне тот раз, когда я был у нее впервые. Когда мы вошли в ее нарядную маленькую гостиную, она поцеловала Роджера. Но этот поцелуй был только приветствием, а не тем страстным, горячим поцелуем, которым они обменялись при мне тогда, — поцелуем счастливых любовников, которые тянутся друг к другу, с радостью предвкушают близость.
Она предложила нам выпить. Роджер попросил виски, я тоже. Я уговаривал выпить и ее. Обычно она пила охотно. Но, по-видимому, была из тех, кто, попав в беду, не желает прибегать ни к какому утешению.
— Это чудовищно! — воскликнула она.
Роджер повторил ей то, что уже рассказал мне. Она вся обратилась в слух. Он не сказал ей почти ничего нового — все это она уже слышала по телефону. Когда он повторил, что жена «не подаст вида», пока не минуют решающие дни, Элен презрительно вставила:
— А что ей остается?
Лицо у Роджера стало оскорбленное и сердитое. Они сидели друг против друга, разделенные низким столиком. Элен неестественно рассмеялась, напомнив мне мою мать в те минуты, когда рушились ее очередные надежды или срывался тщательно продуманный план пустить кому-то пыль в глаза и ей оставалось только смеяться, чтобы скрыть и от всех вокруг, и от самой себя наше жалкое положение.
— Ведь самое важное — чтобы ты победил. Не может же она взять и все испортить!
Он не ответил. Лицо у него стало безмерно усталое, измученное, какое-то опустошенное, словно он потерял интерес ко всему на свете и ему хотелось только остаться одному, потушить свет, уткнуться в подушку и уснуть.
И почти сразу же она воскликнула:
— Извини! Я не должна была так говорить.
— Не мне тебя останавливать.
— Это было подло с моей стороны.
Подло по отношению к нему — вот что она хотела сказать, а вовсе не к Кэро; чувства, которые она испытывала к Кэро, были отнюдь не просты. Все трое были люди страстные. Веселая, храбрая Элен, казалось бы, умела владеть собой, но и она, не хуже Кэро, способна была на неистовые порывы. Не раз я думал, что, если бы они встретились в ту ночь, еще неизвестно, чем кончилась бы эта встреча.
Она откинулась на спинку кресла и сказала:
— Я все время этого боялась.
— Ты думаешь, я не видел? — отозвался Роджер.
Наступило долгое молчание. Наконец Элен повернулась ко мне и сказала резко и твердо:
— Я готова порвать с ним.
— Слишком поздно, — сказал Роджер.
— Почему? — Она смотрела ему прямо в глаза. — Ты ведь мне веришь? Хоть это-то у меня осталось?
— Верю.
— Так вот, я говорю серьезно.
— Слишком поздно. Бывали минуты, когда я, может, и согласился бы. Но не сейчас!
Оба говорили вполне искренне. Он — с жестокостью любовника, которого не привязывает к женщине ничто, кроме страсти: когда нет ни детей, ни общих друзей, ни совместной светской жизни — ничего, что могло бы служить утешением и опорой. А в ней говорило одиночество, жадная потребность в его любви — и еще, бесспорно, ее собственный кодекс чести.
Их взгляды встретились, потом они отвели глаза. В эту минуту их соединяла не любовь, не желание, даже не простая привязанность — просто они прекрасно понимали друг друга.
Решительно, деловито, словно все остальное было неважно, она сказала:
— Что ж, вам, наверно, нужно обсудить, как тебе держаться в четверг утром.
Она говорила о заседании кабинета, на котором, вероятно, — хотя бы мимоходом — упомянут о предстоящих дебатах по законопроекту Роджера. Когда-то она завидовала Кэро, которая до тонкости разбиралась в политике. Теперь она и сама этому выучилась. Кому можно доверять? Не мог бы Роджер попытаться «прощупать» своих коллег до заседания? Не мог бы я выведать что-нибудь в Уайтхолле? Кому можно доверять? И — что еще важнее — кому доверять нельзя?
Мы разговаривали часа два. Мы перебрали всех их, одного за другим. Коллингвуд, Монти Кейв, премьер-министр, другие члены кабинета, заместитель Роджера Леверет-Смит. Мне вспомнилось, как двадцать лет назад в Кембридже мы вели подсчет голосов перед выборами главы колледжа. Да, похоже. Только ставки на этот раз выше, а возможный проигрыш (так по крайней мере думал я в ту ночь) — значительно серьезнее.
Где бы ни появлялся Роджер в дни перед дебатами: в парламенте ли, в Казначействе, на Даунинг-стрит, — всюду его встречали внимательные взгляды, в которых не было ни враждебности, ни дружелюбия, а просто любопытство, — любопытство людей, почуявших чужую беду; такими же взглядами, помню, жители нашего захолустного городка провожали мою мать, когда мы разорились; и еще было тут что-то от нрава героев старых норвежских сказок, которые, узнав о том, что чей-то дом сгорел дотла с хозяевами вместе, интересовались не столько участью хозяина, сколько его поведением во время пожара.
Роджер с честью выдерживал эти взгляды. Все сходились на том, что он мужественный человек, сильный и телом и духом. Это была правда. И все же в те дни он не мог заставить себя читать по утрам домыслы и прогнозы политических обозревателей. Он внимательно выслушивал доклады о том, что пишут газеты, но сам читать их не решался. Массивный, уверенный, он проходил по коридорам, приветливо здоровался и разговаривал с людьми, которые были у него на подозрении, однако у него не хватало духа вызвать на откровенность кого-либо из своих ближайших сторонников. Вот и сейчас он сидел за столом у себя в кабинете и холодно смотрел на меня, словно ему изменил вдруг дар речи или он забыл, о чем хотел со мной говорить.
Я не сразу понял, что ему надо. Оказалось, он хотел бы знать, как настроен его заместитель Леверет-Смит… и еще Том Уиндем.
Такого рода поручения мне совсем не улыбались. Я растерял все свое хладнокровие. Мне вовсе не хотелось узнавать дурные вести. И не хотелось передавать их. Нетрудно понять, почему в роковые минуты вожди бывают так плохо осведомлены.
Собственно, ничего особенно интересного я не узнал — во всяком случае, ничего такого, что могло бы усилить нашу тревогу. Том Уиндем был, как всегда, воплощенное благодушие и преданность. Для Роджера он оказался просто находкой. Он по-прежнему пользовался известным влиянием среди блестящих молодых офицеров запаса — рядовых парламентариев. Они могли не доверять Роджеру, но не доверять Тому Уиндему было невозможно. Он ни минуты не сомневался в том, что дело кончится ко всеобщему удовольствию. По всей видимости, он даже не понимал, из-за чего все эти волнения. Пока мы с ним сидели в баре, где он угощал меня, я ненадолго совсем успокоился и преисполнился к нему нежности. И только когда я вышел на улицу в февральские сумерки, мне стала ясна печальная истина, что хоть Том и добряк, но глуп как пробка! Он просто не понимал, что делается на политической шахматной доске — где уж ему было предвидеть хотя бы ближайшие два хода.
На другое утро — оставалось всего пять дней до начала обсуждения вопроса, поставленного оппозицией, — у меня состоялся разговор с Леверет-Смитом, и протекал он далеко не так гладко.
Состоялся этот разговор у него в кабинете, и с самого начала он дал мне понять, что чрезвычайно удивлен моим появлением. Он был недоволен, и не без основания. Если министр (как он неизменно называл Роджера) хочет о чем-то с ним побеседовать, сделать это проще простого — его кабинет находится по тому же коридору, всего через четыре двери, и его можно застать здесь ежедневно с половины десятого утра до того часа, когда ему нужно отправляться в парламент. Он был прав, но от этого мне было не легче. Он испытующе смотрел на меня и говорил сухим официальным тоном, как и положено товарищу министра, который хочет поставить на место кого-нибудь из высших служащих Государственного управления.
— При всем моем уважении… — поминутно повторял он.
Нам трудно было найти общий язык при любых обстоятельствах, тем более сейчас. Мы буквально на все смотрели по-разному.
Я сказал, что следующая неделя будет для Роджера решающей. Тут не до этикета. Все мы обязаны оказать ему посильную помощь.
— При всем моем уважении, — ответил Леверет-Смит, — я убежден, что ни вам, ни мне не надо напоминать, чего требует от нас служебный долг.
Потом он произнес нечто вроде официальной речи. Он был напыщен, упрям и сыпал общими фразами. Произнося передо мной эту речь, он отнюдь не проникался симпатией к своему слушателю. Но все же обнаружил гораздо больше здравого смысла, чем я в нем предполагал. То, что министру предстоит тягчайшее испытание, ни для кого не секрет. Если бы спросили совета его, Леверет-Смита, он посоветовал бы festina lente[25]. Впрочем, он и советовал это неоднократно, о чем, возможно, я помню. Предложение, которое неизбежно вызовет бурю протестов, если его сделать преждевременно, может быть принято с восторгом, когда время для этого приспеет. Но, как бы то ни было, жребий брошен — министр теперь уже не передумает, и нам остается забыть свои сомнения и по мере сил содействовать благоприятному исходу.
Шесть человек воздержатся наверняка, продолжал Леверет-Смит, переходя вдруг к политической арифметике. Шесть — это терпимо. При двадцати воздержавшихся Роджер окажется под угрозой, если только он не обеспечил себе поддержку ядра партии. Если воздержавшихся будет тридцать пять — ему, вне всякого сомнения, придется подать в отставку.
— А вам? — спокойно, без тени враждебности спросил я.
— Полагаю, — ответил Леверет-Смит официальным тоном, но тоже без всякой враждебности, — что этого вопроса можно было бы не задавать. Разве что его задал бы сам министр. Не будь он так перегружен делами, он и сам понял бы, что, если бы я не был согласен со своим министром, я давно заявил бы об этом открыто и, естественно, подал бы в отставку. Раз я этого не сделал, должно быть понятно без слов, что, если произойдет самое худшее и министру придется уйти — хотя я все еще надеюсь, что этого не случится, — я из принципа уйду вместе с ним.
Какой сухарь! — подумал я, но, конечно, человек порядочный.
Невольно мне вспомнилось, как вел себя Роджер три года назад в таком же положении — мимолетное сравнение было не в пользу Роджера.
Докладывая ему в тот день о результатах своих переговоров, я мог не подслащать пилюлю. Он слушал меня сумрачно и, только когда я пересказал ему напыщенную тираду Леверет-Смита, громко расхохотался. Но смех прозвучал невесело. Роджер был настроен подозрительно, в такие минуты всякое проявление человеческих добродетелей или хотя бы простой порядочности кажется и неожиданным и непереносимым.
Подозрения совсем одолели его, он разрабатывал планы контрударов, совсем как врач при виде рентгеновского снимка собственных легких. Он даже не сказал мне, что на другой день вечером Кэро приглашает меня к ним — я узнал об этом только от Маргарет, когда вернулся домой.
Приглашение было получено не по телефону. Кэро сама без предупреждения заехала к нам.
— Очевидно, ей просто необходимо было с кем-то поделиться, — сказала Маргарет с огорченным видом. — А со своими приятельницами ей, наверно, не хотелось говорить, вот она и выбрала меня.
Я не стал спрашивать ее, о чем говорила Кэро, но Маргарет сама мне все рассказала.
«Вы, наверно, уже знаете…» — начала Кэро и разразилась потоком свирепых обвинений; она была наполовину искренна, наполовину актерствовала и пересыпала свою речь грубейшей бранью, которой набралась в конюшнях Ньюмаркета. Она кляла не столько Элен — хотя без этого не обошлось, — сколько саму жизнь. Понемногу ярость ее улеглась, и на лице у нее выразился испуг, а потом и настоящий ужас. С глазами, полными отчаяния, но без слез, она сказала:
— Я не знаю, как я останусь одна, я этого не перенесу. Просто не перенесу.
— Она в самом деле его любит, — сказала Маргарет. — Она говорит, что и представить не может, что не услышит больше, как он отпирает своим ключом дверь, предлагает разделить с ним перед сном последний стакан виски с содовой. И правда, я не знаю, как она это перенесет.
Шел уже одиннадцатый час, когда мы вышли из такси на Лорд-Норт-стрит. Нас приглашали не на обед, а просто поужинать, после того как окончится заседание в парламенте. Дверь распахнулась перед кем-то из гостей, на улицу вырвался сноп света и высветил струи дождя.
Рука Маргарет дрогнула в моей руке. Когда мы впервые переступили порог этого дома, он казался завидно счастливым. А теперь над ним нависла угроза — и не одна, и кое-кто из нас, поднимавшихся в этот вечер по ступеням крыльца, знал это не хуже Роджера и Кэро.
Кэро встретила нас в дверях ярко освещенной гостиной, сверкая драгоценностями, великолепием обнаженных плеч. Голос ее звучал вполне естественно. Она обняла Маргарет — может быть, чуть крепче, чем обычно, — и коснулась губами моей щеки. Я понимал, что эта пустая светская любезность предназначается для чужих глаз. Кэро никогда особенно не любила меня, теперь же, если бы она не желала выполнить свой долг до конца, она с удовольствием выставила бы меня за дверь раз и навсегда. Она или узнала от кого-то, или сама догадалась, что я был посвящен в историю с Элен. При всем своем великодушии и беспечности она обид не прощала. А такой обиды, уж конечно, не простит никогда.
Часы пробили половину одиннадцатого. В гостиной уже собралось несколько человек, в том числе Диана Скидмор.
— Они еще не вернулись, — сказала Кэро, как всегда громко и небрежно, словно это было самое обыкновенное заседание; «они» означало члены парламента.
— Бедненькие, им сегодня достается. Роджер как с утра ушел в министерство, так я его и не видела. Вы кого-нибудь из них видели, Диана?
— Только мельком, — ответила Диана с улыбкой, столь же сияющей и столь же загадочной, как украшавшие ее изумруды.
— Кажется, Монти Кейв выступает сегодня с большой речью? — продолжала Кэро.
— Нужно же и ему поговорить, — заметила Диана.
Кэро сказала Диане, что Монти должен скоро приехать. «Да вы и сами это знаете», — слышалось в ее тоне.
— А премьер-министр будет? — спросила Диана.
— Мне не удалось заполучить его, — вызывающе ответила Кэро и тут же парировала: — Реджи Коллингвуд обещал заглянуть. Если они кончат не слишком поздно.
Неизвестно, дошла ли уже новость до Дианы, но явно было, что Кэро старается в последний раз сослужить службу Роджеру. Она не просто не хотела подвести его, она делала гораздо больше. До окончания дебатов все ее влияние, все связи будут в распоряжении Роджера. Она добивалась для него победы с той же настойчивостью, как если бы их брак по-прежнему оставался счастливым.
И все же — хоть она вела себя очень благородно и, уж конечно, поступала бы так же, зная, что через неделю он ее оставит, — верила ли она, верила ли всерьез, что может потерять его? Непохоже, чтобы она примирилась с этой мыслью, думал я, слушая ее. Или она надеялась, что, одержав победу, упрочив опять свое положение, он вынужден будет с ней остаться? На ее условиях? Неужели, если перед ним откроется будущее, столь же блестящее, как в минувшем году, он решится поставить его под удар или окончательно им пожертвовать?
Странно было бы, если бы временами у нее не возникала такая надежда, даже если в душе она прекрасно сознавала неизбежность разрыва. Сам я затруднился бы сказать — напрасны эти надежды или нет.
Не знал я также, насколько она верит в его победу. Она была полна боевого задора. И, конечно, будет драться до последней минуты. Не обладая проницательным умом, она была хитра и немало видела на своем веку. Она пыталась выведать что-нибудь утешительное у Дианы, но не добилась ни одного утешительного слова. И смысл молчания Дианы, конечно, был для Кэро так же ясен, как и для нас с Маргарет. Но это отнюдь не означало, что Диана ставит на Роджере крест. Просто она понимала, что он находится в крайне трудном положении, и предпочитала выжидать. Может быть, она не хотела ставить в неловкое положение своих ближайших друзей из числа политических деятелей — Коллингвуда, например; может быть, он уже успел намекнуть ей о надвигающемся скандале? Но главное — она следовала инстинкту. Beau monde[26] не знает жалости, сказала мне как-то под веселую руку Кэро. Стань он сегодня жалостливым, завтра он перестанет быть beau monde. Он сравнительно добродушен до поры, пока тебя не постигла настоящая беда, тогда тебя тотчас бросят на произвол судьбы.
Да так ли уж лучше другие круги, думал я. Попав в беду, оказавшись в центре внимания, можно ли ждать, что кто-то подымется на твою защиту? Во всех кругах, которые я хорошо знал, люди — будь то государственные деятели, профессора, промышленные магнаты, ученые — жались друг к другу из чувства самозащиты. Но если кто-то один оказывался под ударом, ему мало чем могли помочь. И если кто и приходил на помощь в трудную минуту, не опасаясь за собственную шкуру, то чаще всего случайный знакомый — либо человек бесшабашный, либо уравновешенный, умело скрывавший, что он ничего и никого не боится.
Автомобиль у подъезда. На лестнице тяжелые шаги. Вошел Роджер — один.
На миг я испугался, что гости Кэро подвели ее и не явятся, что благородный ее жест сделан впустую и нам предстоит ужин столь же бесцельный, как прием, устроенный представителями эмиграции из Прибалтики.
И тут в дверях появились Кейв и Коллингвуд, положивший ему руку на плечо, и я ощутил такое безмерное облегчение, что даже ни с того ни с сего радостно улыбнулся Диане.
— Дай-ка Монти виски, — громко, весело закричал Роджер, — какую он сегодня речь произнес — вы бы слышали!
— Подождите, то ли он еще скажет, — в устах Коллингвуда это прозвучало как высшая похвала. Так отозвался бы Демосфен о своем ученике, который совсем еще недавно не умел связать и двух слов.
— Налей ему виски, — повторил Роджер.
Он стоял рядом с женой. Оба сияли здоровьем, улыбками, искренней радостью — олицетворение безоблачно счастливой пары, наслаждающейся своим успехом, а заодно и успехом друга. Многие ли из гостей так о них думают, спрашивал я себя. Многое ли о них уже известно?
Мы спустились в столовую и сели за стол; я нервничал и терялся в догадках. И не только я. Атмосфера была напряженная; все понимали, что о многом не только умалчивается, многие вопросы еще ждут своего разрешения. Если слухи о жене племянника и дошли до Коллингвуда, он не подавал и вида. Он был невозмутим. Натянутость чувствовалась в светской выдержке Дианы, в дерзком мужестве Кэро — ведь все сидящие за столом знали, что ничего еще не решено, и ждали, не станет ли этот веселый вечер началом чьего-то «ниспровержения», как говорили в старину.
Кейв поднял свой бокал к пламени свечи и внимательно смотрел на вино круглыми сумрачными проницательными глазами; он подался вперед, складки тройного подбородка легли ему на грудь. Он хладнокровно принимал высокомерные и не слишком внятные комплименты Коллингвуда и дружеские, но чем дальше, тем все более принужденные — Роджера. Кейв метнул взгляд на одного, потом на другого, глаза на толстом лице клоуна поблескивали настороженно. Диана осыпала его лестью — она говорила отрывисто, назидательно, словно досадуя, что он сам не знает себе цену.
В его сегодняшнем успехе в парламенте все было ясно и определенно.
Никакого отношения к политике Роджера и к предстоящим прениям он не имел. Просто Кейв, произнеся речь по какому-то не слишком важному вопросу, удачно защитил точку зрения правительства. За стенами палаты общин вряд ли кто-нибудь обратит внимание на эту речь и, даже обратив, тут же о ней забудет. Но на парламентской бирже акции Кейва резко подскочили. В обычное время этим бы все и кончилось. И вполне естественно, что Роджер должен был испытывать чувства, которые испытывает каждый человек, когда его коллега и приятель, соперник и союзник одерживает блистательную профессиональную победу.
Но, слушая их, мы — остальные — понимали, что дело обстоит значительно сложнее. Выступление Кейва имело необычайный успех, это ясно, но вот что произошло на заседании кабинета, состоявшемся несколькими часами раньше, было совсем неясно. Само собой разумеется, ни Коллингвуд, ни другие никогда не стали бы в обществе рассказывать, что было на заседании кабинета. Но и Кэро и Диана — которые отнюдь не отличались ни сверхдогадливостью, ни сверхчуткостью — привыкли схватывать на лету любые знаки и приметы. Они понимали, что вопрос о предстоящих Роджеру прениях, уж конечно, поднимался во время утреннего заседания. И, уж конечно, кабинет министров предпринимает какие-то шаги. Кэро что-то спросила Коллингвуда о голосовании в будущий вторник — спросила небрежно, словно речь шла о скачках и шансах фаворита.
— Естественно, мы уже думали об этом, — ответил он. И прибавил назидательно: — Хоть у нас и без того дел хватает. Вы же понимаете, что мы не можем слишком долго останавливаться на каком-то одном вопросе.
Он снизошел до разъяснения. Все, что нужно сделать, делается. Всем сторонникам правительства предложено присутствовать на заседании. Обрабатываются несколько инакомыслящих.
Разговоры за столом прекратились. Все внимательно слушали. Все понимали, о чем речь. На официальном языке это означало, что правительство не собирается идти на попятный. На партию оказано максимальное давление. Нажимать больше они просто не могли.
С другой стороны, думал я, прислушиваясь к резковатому уверенному голосу Коллингвуда, что еще им оставалось делать? Они зашли слишком далеко и теперь волей-неволей должны были прибегнуть к своим испытанным методам. Но что все-таки произошло сегодня утром — по-прежнему оставалось загадкой.
Вполне возможно, что Коллингвуд и другие министры при всем желании не смогли бы ничего рассказать нам. И не потому, что обязаны были хранить тайну, и не по каким-то личным соображениям — в сущности, рассказывать было нечего, так уж была построена работа кабинета.
До нас и прежде доходили слухи, что Лентон, когда хочет, прекрасно ведет заседания. Куда чаще своих предшественников на посту премьера он предоставлял министрам право самим вносить на рассмотрение разные вопросы; поощрял свободный обмен мнениями, даже устраивал в конце неофициальное голосование. Но так бывало не всегда.
Лентон был искусный и ненавязчивый руководитель. Редкий премьер-министр умел так держаться в тени. Но при этом он жестко проводил свою политическую линию и отлично знал, как велика власть, сосредоточенная в руках премьера. Эта власть неизмеримо возросла с тех пор, как политикой занялся Коллингвуд. Премьер-министр — первый среди равных, благоговейно твердят окружающие. Может быть, и так, но у этого первого было куда больше возможностей, чем у всех прочих равных.
Дело было не в божественном ореоле власти и таланта. И даже не в личном обаянии. Премьер-министр внушал почтительный страх, но этот страх имел под собой вполне реальную основу. Премьер распределял должности. Он мог любого уволить и любому дать назначение. Этим занимался даже такой скромный человек, как Лентон. Все мы, высшие чиновники, входившие когда-либо в состав правительственных комиссий и видевшие то одного, то другого премьера в окружении его коллег, замечали, что все они побаиваются своего премьера, кто бы он ни был.
Если он не желал, чтобы кабинет принимал какое-то решение, настаивать на этом решении мог лишь человек недюжинной смелости. А люди, достигшие высоких постов, редко бывают недюжинно смелыми. Лентон — человек очень деловой — в совершенстве овладел искусством переливать из пустого в порожнее, чтобы затем так и оставить вопрос повисшим в воздухе. В этом есть что-то нечистоплотное? Велика важность! Обычный тактический прием, при помощи которого добиваешься своего.
Вероятно, что-то в этом роде произошло и сегодня. За исключением Коллингвуда, никто из нас не знал, как относится премьер к Роджеру и к его планам. Лично я с некоторых пор догадывался, что он находит его курс вполне разумным, но считает нецелесообразным слишком на нем настаивать. Если бы Роджер сумел расположить к себе или как-то обойти правое крыло партии, это было бы совсем неплохо для правительства. Это, вероятно, помогло бы победить на следующих выборах. Но если политика Роджера вызовет слишком сильную оппозицию, если он превысит свои полномочия и станет ратовать только за ту часть законопроекта, которую составил Гетлиф, то выручать его незачем. Без Роджера можно обойтись. Очень может быть, что премьер-министр вовсе не горевал бы, если бы ему пришлось обойтись без Роджера. Ибо на примере этого подкупающе скромного человека можно было убедиться, что у скромности есть и оборотная сторона. Наверно, ему было не так уж приятно видеть среди членов своего кабинета человека куда более одаренного и притом несколькими годами моложе.
Думаю, что и на заседании кабинета, и при разговорах с глазу на глаз сказано было очень немного. Возможно, премьер-министр был откровенен с Коллингвудом, да и то вряд ли. Такого рода политическая игра — быть может, игра самая грубая — ведется обычно без слов.
Сейчас Коллингвуд сидел, гордо выпрямившись, по правую руку Кэро и не проявлял ни малейшего смущения или хотя бы неприязни — чувства достаточно естественного в отношении тех, кому делаешь гадость. Прочесть что-либо в его глазах цвета голубого кварца было невозможно. Свой скудный запас любезности он, точно скупо отсчитанные чаевые, отдавал Монти Кейву. Кейв был героем дня. Кейв мог теперь рассчитывать на скорое продвижение. Однако частицу своей любезности Коллингвуд вполне обдуманно уделил и Роджеру. Трудно было поверить, что Коллингвуд питает к нему враждебные чувства. Так свободно и открыто мог вести себя только человек, считающий, что Роджер может еще уцелеть, который до известной степени был бы этому рад.
Так же открыто ответил он, когда Кэро стала допытываться, кто будет выступать в прениях. Роджеру будет предоставлено заключительное слово. Откроет прения военно-морской министр.
— Я считаю, что этого вполне достаточно, — сказал Коллингвуд.
Для Кэро, для меня (Диана, может быть, уже знала) это было первое за весь вечер суровое предостережение. Военно-морской министр не обладал настоящим весом, было похоже, что ни один из министров кабинета не придет на помощь Роджеру.
— А вы выступите, Реджи? — спросила Кэро: когда дело шло о Роджере и о предстоящем ему испытании, от нее не так-то просто было отделаться.
— Это не совсем по моей части, — сказал Коллингвуд таким тоном, словно косноязычие следовало почитать крупной добродетелью. Он редко выступал в парламенте, а если и выступал, то по бумажке, причем так отвратительно мямлил и запинался, что создавалось впечатление, будто он не только с трудом говорит, но и читает-то плохо. И все-таки он умудрялся доводить свои мысли до членов разных парламентских комиссий. Может быть, он это и имел в виду, когда, обратившись через весь стол к Роджеру, сказал самодовольно:
— Но кое-что я сделал. Кое-что я для вас уже сделал, знаете ли.
Роджер кивнул. И вдруг я — да и не только я — заметил, что он в упор смотрит на Монти Кейва. От напускной веселости, спокойствия, доброжелательства не осталось и следа. Роджер смотрел на Кейва пытливо, напряженно; в его взгляде не было приязни, не было и решительной враждебности — просто ничем не прикрытая тревога.
Мы все тоже посмотрели на Кейва, но он как будто и не заметил этого. Все уже кончили есть, только он отрезал себе еще кусочек сыра. Он выпятил губы — ребячьи губы толстяка и обжоры. И поднял глаза — неожиданно жесткие глаза на этом мягком пухлом лице.
На мгновение мужество изменило даже Кэро. Наступила тишина. Потом громким, недрогнувшим голосом она спросила:
— А вы, Монти, выступите?
— Премьер-министр не просил меня выступать, — ответил Кейв.
Это означало, что он не мог бы выступить, даже если бы и хотел. Но когда он произнес эти слова, в его спокойном, мелодичном голосе прозвучала какая-то нотка, резнувшая слух.
Кэро не удержалась и спросила его:
— И вы больше ничего не сможете сделать для Роджера?
— Ничего не могу придумать. Разве что вы подскажете?
— Но как же мы справимся? — воскликнула она.
И вдруг мне стало совершенно ясно, что этот вопрос уже задавался раньше. Когда? Сегодня на заседании кабинета? Легко было представить себе это заседание и Лентона, чья ровная, рассчитанно-приветливая речь журчит и журчит, не давая всплыть существу спорного вопроса, словно и нет никакого спорного вопроса, словно и не зависит от него ни политический курс, ни чья-то карьера. Легко было представить себе, как молча слушает все это Кейв. Он-то лучше всех понимал, что Роджер нуждается не просто в его согласии, но в его поддержке. Вот он сидит — блестящий оратор, непобедимый в прениях, надежда своей партии, возможно, будущий ее лидер. Все ждут, что он скажет. Он знает, как много от этого зависит.
— Как же мы справимся, Монти?
— Боюсь, что это всецело зависит от Роджера. Придется ему самому отдуваться, — через весь стол сказал он Кэро своим мягким, выразительным голосом, с тщательно рассчитанными интонациями.
Итак, вот оно! Все эти годы Кейв скрывал свои истинные чувства к Роджеру. У них были мелкие политические разногласия, но в главном он должен бы разделять взгляды Роджера. Он знал, почему выискивает поводы для этих мелких разногласий. Кейв знал себя, как мало кто из политических деятелей. Он не простил Роджеру его поведения во время Суэцкого кризиса. Кроме того — и это было гораздо важнее, — он видел в Роджере соперника, — соперника, с которым лет через десять неминуемо столкнется в борьбе за первое место. Если сейчас выждать в сторонке, с этим соперником, пожалуй, будет покончено.
Впрочем, на сей раз соображения карьеры, скорее всего, не стояли на первом месте. Кейв мог скрывать от других, что мучительно завидует Роджеру, но от себя этого не скроешь. В разгар событий он дал волю зависти. Он завидовал в первую очередь успеху Роджера у женщин. Завидовал тому, что женщины не бросают Роджера. Завидовал его браку, который не без иронии называл про себя прочным и счастливым. Он смотрел на Роджера и с горечью думал о своей робости перед женщинами, о своих неудачах и разочарованиях. И сравнивая, невольно делался жестоким. Когда он отвечал Кэро, в его мягком голосе слышалась затаенная жестокость.
Кэро поняла, что настаивать нет смысла. Вскоре после этого гости стали расходиться, хотя было всего половина первого. Но даже тут, прощаясь с ними, Роджер сохранял самообладание. Он мог подозревать (сейчас он был способен заподозрить все, что угодно), что именно Кейв был тайным вдохновителем внезапного нападения на него. Но упреки, гнев, презрение — все это было для него сейчас непозволительной роскошью. Он знал, что Кейв ничем не обнаружит враждебности. На людях он будет держаться как собрат. Роджер еще раз поздравил его с сегодняшним успехом. И Коллингвуд потрепал его по плечу.
От подъезда отъезжали машины. В гостиной мы с Маргарет тоже поднялись. И теперь, когда мы остались одни, Роджер посмотрел на жену и сказал с какой-то жесткой откровенностью:
— Что ж, хуже, пожалуй, быть не могло — как по-твоему?
— Да, могло бы быть лучше! — горько и искренне ответила Кэро.
На лестнице раздались торопливые неверные шаги. В комнату с развязным приветствием ввалился Сэммикинс. В отличие от всех, кто ужинал сегодня у Куэйфов, он был в смокинге, с алой гвоздикой в петлице. Он сильно выпил — глаза его горели отчаянным, вызывающим весельем.
— Ты опоздал, — сказала Кэро.
— Я ненадолго, — крикнул он. — Дай-ка чего-нибудь выпить.
— Хватит с тебя на сегодня.
— Почем ты знаешь, чего мне хватит, чего нет? — В голосе звучало ликование человека, который не только пил, но и побывал в чьей-то постели. Он расхохотался в лицо сестре и продолжал самоуверенно:
— Мне надо поговорить с твоим мужем.
— Я здесь. — Роджер, не вставая с дивана, слегка подался вперед.
— А ведь верно! — Сэммикинс снова потребовал виски. На этот раз Кэро налила ему и велела сесть.
— А зачем? Вот возьму и не сяду! — Он отхлебнул виски и уставился на Роджера.
— Не пойдет! — объявил он громогласно.
— Что не пойдет!
— Ты на мой голос не рассчитывай! У меня твои шашни поперек горла стоят.
На мгновение нам с Маргарет показалось — сейчас он обрушится на Роджера за то, что тот разбил семью. Но он не мог еще знать об этом. Да если бы и знал, вряд ли это очень его расстроило бы — слишком усердно сестра оберегала его, слишком он был занят собой.
Кэро поднялась. Она схватила его за руку и сказала с жаром:
— Нет, нет! Ты не оставишь его сейчас!
Сэммикинс отмахнулся от нее. И крикнул Роджеру:
— И воздерживаться я не стану. Это скучно. Я подам голос против тебя.
Роджер не поднял глаз. Только прищелкнул пальцами. И немного погодя сказал задумчиво, ровным усталым голосом:
— Удачную ты выбрал минуту, чтобы предать меня.
Отчаянное веселье погасло в лице Сэммикинса. Несколько тише и вежливее прежнего он сказал:
— Очень сожалею, если не вовремя. — И вдруг глаза у него снова вспыхнули: — «Предать»? Мне это слово не нравится.
— Вот как? — безо всякого выражения спросил Роджер.
— Ты лучше посмотри на себя! Сам-то ты кого предаешь?
— Может, ты мне скажешь?
— Неумышленно, конечно. Это я понимаю. Но куда ты хочешь завести нашу проклятую страну? Конечно, у тебя свои соображения, — у кого их нет? За большими дядями нам не угнаться, ясное дело. Но надо ж, чтоб и мы могли хоть кого-то разнести в клочья. Хоть себя на худой конец… А то нас будет шантажировать всякий, кому не лень. Нас скинут со счета окончательно!
Роджер медленно поднял голову, но не сказал ни слова.
— Ты не прав, — орал Сэммикинс, — говорят тебе, не прав! Все это проще простого. Война — это всегда просто. А ты чего-то умничаешь. Твое дело думать об одном — чтобы нас не скинули со счета. Жаль, что у тебя не было под рукой кого-нибудь вроде меня, я-то не умничаю, я бы тебя вовремя одернул! А вот ты умничаешь. Твое дело смотреть, чтобы нас не скидывали со счета…
— Ты, кажется, воображаешь, что ты единственный патриот на всю страну? — хрипло, с угрозой сказал Роджер. Все испытания этого дня он выдержал с честью, но сейчас, потрясенный, растерянный, вдруг пришел в ярость. И не потому, что отступничество Сэммикинса что-то серьезно меняло. Сэммикинс принадлежал к числу «оголтелых», на него давным-давно махнули рукой, как на человека безответственного, для которого политика — забава. Если бы он подал голос против своего зятя, то это лишь вызвало бы заметку в рубрике «Слухи» — не более того. Не политическое отступничество так больно задело Роджера, а измена — измена близкого человека, к которому он питал теплые, отеческие чувства. И еще пьяное бессвязное объяснение этой измены. С самого начала Роджера мучило сожаление, даже чувство вины, естественное в человеке, которому постоянно приходится принимать серьезные решения и который не может при этом руководствоваться общепринятыми истинами. Роджеру же, который так тосковал по былому величию, было особенно грустно думать о том ушедшем времени, когда, приумножая могущество своей страны, ты тем самым ограждал ее от всяких опасностей. Он и думал-то об этом такими старомодными словами. Чего бы он не дал, только бы родиться в те времена, когда, повинуясь рассудку, не приходилось идти наперекор душевным устремлениям!
— От тебя только и требуется — не зевать и помнить азбучные истины, — кричал Сэммикинс.
Роджер поднялся. Он казался огромным.
— А другим не надо помнить об азбучных истинах?
— Они решают все дело, — сказал Сэммикинс.
— Значит, по-твоему, наша судьба заботит тебя одного?
— Надеюсь, что и вас она заботит.
Голос Сэммикинса прозвучал уже не так уверенно и громко. Теперь крикнул Роджер:
— Убирайся вон!
Он показал такие чудеса выдержки, что теперь эта прорвавшаяся наружу ярость поразила нас, и даже не так поразила, как испугала. Хриплый бешеный крик оглушил нас. Роджер, нагнув голову, медленно двинулся на Сэммикинса.
Я тоже встал, не зная, как предотвратить драку. Сэммикинс был рослый и крепкий, но Роджер был тяжелее килограммов на тридцать и куда сильнее его. Неуклюже, по-медвежьи, он сгреб Сэммикинса и отшвырнул его. Сэммикинс отлетел к стене и медленно сполз на пол, как пальто, соскользнувшее с вешалки. Минуту-другую он сидел, свесив голову, как будто забыл, где он и кто его окружает. Потом с легкостью гимнаста одним прыжком вскочил на ноги и встал прямо, почти не шатаясь, вытаращив глаза. Кэро бросилась между ним и Роджером. Она повисла на руке брата.
— Ради бога, уходи!
— Ты хочешь, чтобы я ушел? — спросил он тоном оскорбленного достоинства.
— Ты должен уйти.
Высоко подняв голову, Сэммикинс пошел к двери. На пороге он задержался и громко сказал сестре:
— Думаю, что нам надо будет увидеться…
— Вон из моего дома! — загремел Роджер.
Кэро не ответила брату. Она подошла к Роджеру; стоя плечом к плечу, как дружная супружеская чета, они прислушивались к затихающим на лестнице неверным шагам Сэммикинса.
На следующий день, зайдя в кабинет к Роджеру, я нашел его спокойным и невозмутимым — передо мной сидел человек, чуждый страстей, казалось, вчерашняя вспышка была лишь плодом воображения, и о ней даже вспоминать неудобно. Однако я заметил, что у него снова стала дергаться щека. Сухо, почти неприязненно он спросил, есть ли что-нибудь в сегодняшних газетах.
— Очень немного, — ответил я.
— Хорошо! — Он сразу успокоился. Успокоился даже чересчур легко, совсем как ревнивый любовник, лихорадочно ухватившийся за чье-то случайное слово, которое показалось ему утешительным.
— В одной газете есть заметка о том, что состоялась встреча нескольких членов парламента и кое-кого из ученых, причем, видимо, ученые под конец переругались — вот, кажется, и все, — сказал я.
И тотчас — опять-таки как ревнивец, чье душевное равновесие нарушено, — он стал допытываться о подробностях. Кто там мог быть? Где это было? Газета, в которой появилась заметка, принадлежала к числу самых реакционных — это был вражеский лагерь. Мы знали, кто именно из членов парламента снабжает ее сведениями. Но ведь этот человек — насквозь продажный, но удивительно приятный в обращении — прислал Роджеру письмо, заверяя, что поддержит его. Неужели он в последнюю минуту переметнулся? Я покачал головой. Нет, на него в данном случае, безусловно, можно положиться. Просто он не прочь заработать малую толику в газете.
— Недалеко то время, когда мы будем выгонять таких субъектов из парламента, — сказал Роджер с облегчением и в то же время со злостью.
— Ну а ученые, — сказал я. — Кто все-таки мог там быть?
Роджера это не интересовало. Сейчас его интересовало только одно: настроение членов парламента. Когда я уходил, он все еще снова и снова, как одержимый, перебирал имена своих коллег, прикидывая, кто из них мог быть на этой встрече и можно ли рассчитывать на их голоса.
Вернувшись в свой кабинет, и я повел себя немногим лучше. Обсуждение законопроекта должно начаться в понедельник, во второй половине дня. А на следующий день вечером состоится голосование. Ждать еще четверо с половиной суток. Я взял первую попавшуюся папку из корзинки «Для входящих бумаг». В ней лежал доклад, написанный великолепным почерком, составленный в ясных, точных выражениях. Но мне не захотелось его читать.
Я сидел погруженный в невеселые думы. В какую-то минуту позвонил Маргарет, спросил — нет ли новостей, хотя сам не знал, каких, собственно, новостей жду.
В дверь постучали — не в ту, что вела в секретариат и откуда могли бы явиться посетители, а в дверь, ведущую в коридор и обычно неприкосновенную. Вошел Гектор Роуз; с тех пор как мы работали вместе, он, кажется, всего лишь второй раз пожаловал ко мне без предупреждения.
— Прошу прощенья, дорогой Льюис. Извините меня за вторжение. Извините, что помешал…
— Мешать-то особенно нечему, — сказал я.
— Вы всегда так завалены работой… — он кинул взгляд на чистый стол, на корзинку «Для входящих», в которой громоздились папки, и его губы тронула ледяная усмешка. — Как бы то ни было, дорогой Льюис, прошу прощенья, что нарушил ваши чрезвычайно плодотворные раздумья.
Даже теперь, после стольких лет знакомства, даже в минуты крайнего душевного напряжения я всегда терялся и не знал, как реагировать на поток его изысканных любезностей. Остряки из Казначейства, знавшие, что скоро он выходит в отставку и что терпеть осталось недолго, пустили шуточку, которая — подобно некрологу, написанному в преддверии кончины грозы департамента, — мигом обошла все отделы:
«У нашего Роуза все розы без шипов — сплошное розовое масло».
Много они понимали!
Поизвинявшись еще немного, он сел. Взглянул на меня белесыми глазами и объявил:
— Считаю своим долгом сообщить вам, что вчера вечером я имел своеобразное удовольствие познакомиться с вашим приятелем, доктором Бродзинским.
— Где же?
— Как ни странно, в компании некоторых знакомых нам политических деятелей.
Мне сразу вспомнилась заметка в газете, и я сказал:
— Так и вы там были?
— Откуда вы знаете?
Я назвал газету.
Роуз вежливо улыбнулся и заметил:
— Я как-то не испытываю потребности читать эти ведомости.
— Но вы были там?
— Именно это я и пытаюсь довести до вашего сведения, дорогой мой Льюис.
— А каким образом вы получили приглашение?
Он снова вежливо улыбнулся.
— Я посчитал своим долгом его получить.
Тут он отбросил высокопарный слог и язвительно и точно рассказал мне, как было дело. Бродзинский, делая последнюю попытку подстрекнуть недовольных политикой Роджера, решил использовать свои связи среди высокопоставленных консерваторов. Но вместо того, чтобы снова обрушиться прямо на Роджера, он предпочел окольный путь и повел атаку на Уолтера Льюка. Он шепнул кое-кому из крайне правых — уцелевших в правительстве вдохновителей Суэцкого кризиса, — что это Льюк ввел в заблуждение Роджера своими советами. И вот небольшая группа раскольников пригласила Бродзинского на обед. На этот же обед, решив по недомыслию, что этого требует вежливость, они пригласили и Уолтера Льюка. А также Гектора Роуза, который, правда, сам позаботился о приглашении.
— Не мог же я отдать на растерзание нашего превосходного Льюка, — сказал он. — И потом, я решил, что мне не мешает послушать, о чем пойдет речь. Я имею некоторое влияние на лорда А. (он назвал предводителя группы раскольников, того самого, который по недомыслию оказался излишне вежливым. Трудно было поверить, что он — приятель Гектора Роуза, но они вместе учились в школе, а в понимании английского официального мира это что-то да значит).
Между Бродзинским и Льюком вспыхнула бурная ссора. Лорд-Норт-стрит была накануне вечером не единственным местом, где люди, занимающие видное положение в обществе, пустили в ход кулаки.
— Ну и любят же друг друга эти двое ученых, — сказал Роуз. И прибавил: — Если бы Льюк захотел, он вполне мог бы привлечь Бродзинского к судебной ответственности за клевету. — Бесстрастным тоном он привел несколько примеров.
— Кто же поверит такому вздору?
— Дорогой мой Льюис, как будто вы не знаете, что можно кого угодно обвинить в чем угодно — буквально в чем угодно — и большинство наших друзей с легкостью этому поверит.
Он продолжал:
— Да, кстати, раз уж мы коснулись этого вопроса, поговорите при случае с нашим коллегой и, по всей вероятности, будущим главой, Дугласом Осбалдистоном. Очень похоже на то, что Бродзинский пытался и ему влить в ухо этот яд.
До сих пор только раз, один-единственный раз, Роуз нарушил неписаный закон, по которому личные отношения — всегда запретная тема, и выдал мне свои истинные чувства к Дугласу. На этот раз он был сдержаннее, не позволил себе прямых выпадов, даже когда я сказал, что, какого бы мнения он ни был о Дугласе, Дуглас — человек честный и порядочный.
— Нисколько не сомневаюсь, что наш коллега ведет себя вполне корректно, — сказал Роуз с полупоклоном. — Как я понимаю, он даже отказался принять Бродзинского. Трудно представить себе поведение более корректное. У нашего коллеги есть все качества, необходимые образцовому слуге государства. И все же я бы вам посоветовал поговорить с ним. Он, пожалуй, слишком уж верит, что самое главное — не ссориться. Когда все утрясется, он может решить, что благоразумнее и безопаснее приблизить Бродзинского, чем отстранить. Я же лично считал бы, что не следует заходить так далеко в стремлении не ссориться. Наш коллега, пожалуй, слишком высокого мнения о здравом смысле тех, кто принадлежит к «нашему Лондону».
Наши взгляды встретились. На сей раз мы были союзниками. Роуз сказал:
— Между прочим, по-видимому, одно обстоятельство перестало быть секретом для кого бы то ни было.
— А именно?
— Что он не на все сто процентов доволен политикой своего начальства, или, может быть, следует сказать — конечными целями своего начальства в области политики. — Роуз всегда избегал ставить точки над i.
В это утро он, как и я — хотя, может быть, и в меньшей степени, чем Роджер, который ни о чем другом думать не мог, — был поглощен предстоящим во вторник голосованием. Сейчас он одного за другим перебирал членов парламента, присутствовавших на вчерашнем обеде, прикидывая, чего от них ждать. Их было двенадцать. Все, кроме одного, крайне правые, а значит, по всей вероятности, враги Роджера. Из них трое будут голосовать за него — в том числе лорд А. (Роуз, как выразился бы он сам, вел себя чрезвычайно корректно: в его словах не было и тени намека на то, что он, официальное лицо, быть может, повлиял на кого-то в этом смысле.) Что касается остальных, то девять воздержатся безусловно. «Становится неуютно!» — заметил Роуз, но тут же оборвал себя и снова занялся подсчетом голосов. Непременно будут и еще воздержавшиеся… Не вдаваясь в подробности, я сказал ему, что Сэммикинс намерен голосовать против.
Роуз прищелкнул языком. Он посмотрел на меня, как судья, готовый объявить приговор. Потом покачал головой и сдержанно сказал:
— Полагаю, вы не замедлите все сообщить вашему другу Куэйфу. Я имею в виду сведения, которые мне удалось собрать. Вы понимаете, конечно, что сделать это нужно очень осторожно, и, боюсь, вам не следует ссылаться на источник. Но он должен знать, кто воздержится. Полагаю, вы можете назвать имена.
— А что это ему даст?
— Не вполне вас понимаю.
— Неужели вы думаете, что он может перетянуть кого-то из них на свою сторону?
— Нет, не думаю, — сказал Роуз.
— Но ведь в таком случае ему остается только произнести свою речь. А у него это выйдет тем лучше, чем больше надежды у него останется.
— Разрешите мне с вами не согласиться, дорогой мой Льюис, я полагаю, ему следует знать, на кого можно рассчитывать, а на кого нельзя.
— А я повторяю, что ничего это ему не даст, — сказал я с силой.
— Вы берете на себя тяжкую ответственность, — удивленно и неодобрительно глядя на меня, сказал Роуз. — Будь я на его месте, я предпочел бы заранее знать все до мельчайших подробностей — пусть даже самых неприятных.
Я в свою очередь сердито уставился на него.
— Нисколько в этом не сомневаюсь.
Вовсе не обязательно, что жизнь на виду у широкой публики избирают люди наиболее закаленные, с наиболее крепкими нервами. Но иногда я спрашивал себя: представляет ли себе Роуз, человек весьма закаленней и с поистине железными нервами, каково это — жить на глазах у публики, и сумел ли бы он выдержать такую жизнь?
Он встал.
— Что ж, вот пока и все дурные новости, — мрачно пошутил он наподобие вестника из греческой трагедии; сказал, что больше, по-видимому, сделать мы ничего не можем, и стал рассыпаться в своих обычных благодарностях и извинениях.
Как только он ушел, я взглянул на часы. Без двадцати двенадцать. На этот раз я не стал размышлять и мешкать. Через комнату секретарей я вышел в коридор и быстрыми шагами направился к Осбалдистону. Я сворачивал из коридора в коридор, обходя три стороны здания Казначейства — квадрата, построенного весьма неэкономно, с пустым двором-колодцем внутри, — против обыкновения не думая о причудах архитектуры прошлого века. Я не замечал даже высоких пожелтевших стен, темного, убегающего вдаль коридора, огороженных закутков, где на табуретках сидели рассыльные, погруженные в чтение отчетов о бегах и скачках, табличек на дверях, на которых можно было смутно различить в полумраке: «Сэр У. Р., кавалер ордена Британской империи», «Сэр У. Д., кавалер ордена Бани». Здесь было темновато, привычно, знакомо, путешествие по основательно изученному маршруту; двери мелькали мимо меня, как станции метро.
Я собирался выйти на последнюю прямую, которая вела к кабинету Дугласа, и тут он сам появился из-за угла. Он шел, весь устремясь вперед, держа в руке папку с какими-то бумагами.
— А я к вам, — сказал я.
— У меня совещание, — ответил Дуглас.
Он не старался уклониться от разговора со мной. Но возвращаться к нему в кабинет уже не было времени. Мы стояли в коридоре и разговаривали вполголоса. Время от времени распахивалась то одна, то другая дверь: служащие торопливо проходили мимо, искоса поглядывая на начальство. Некоторые из них, без сомнения, знали, что мы с Дугласом — близкие друзья. Наверно, они думали, что мы в последнюю минуту перед совещанием утрясаем какой-то вопрос или же небрежно и в то же время дотошно, как умеют лишь высшие чиновники, что-то обсуждаем, желая сэкономить время и избежать межведомственной переписки.
Это было не совсем так. Во время разговора я всматривался в Дугласа со смешанным чувством симпатии, жалости и безотчетной злости. Он сильно переменился за время болезни жены — он менялся буквально на глазах. В чертах его появилась особая горечь, какую замечаешь в лицах, не по годам моложавых и, однако, уже отмеченных печатью старости. Прежде время словно не касалось его, совсем как Дориана Грея, на которого он ни в чем другом похож не был, — но все это было в прошлом.
Три раза в неделю Маргарет ездила в больницу к его жене. Сейчас Мэри не могла даже закурить сигарету без посторонней помощи.
— Интересно, как далеко может зайти паралич? — сказала она как-то с просветленным мужеством, из-за которого еще тяжелей было смотреть на нее.
Несколько раз, когда и клуб, и опустевший дом становились ему невыносимы, Дуглас оставался ночевать у нас. Однажды в минуту откровенности он скорбно поведал нам, что непрестанно думает о ней, о том, как она лежит, прикованная к постели, без движения, а вот он свободен и здоров.
Но сейчас все это вылетело у меня из головы.
— Что вам известно о последнем выпаде против Куэйфа? — сказал я.
— О чем вы?
— Вы отдаете себе отчет, что они нападают на каждого, кто хоть как-то с ним связан? Теперь жертвой стал Уолтер Льюк…
— Войны без жертв не бывает, — ответил Дуглас.
— Но вы не станете отрицать, что этих людей вы пригреваете и ободряете, — сказал я зло.
— Да вы о чем? — Его лицо вдруг окаменело. Он был взбешен не меньше моего, — взбешен именно потому, что раньше наедине мы часто бывали откровенны друг с другом.
— О том, что ни для кого не секрет, что вы несогласны с Куэйфом.
— Ерунда!
— Кому вы это говорите?
— Вам! И вы должны верить! — сказал Дуглас.
— Чему я должен верить?
— Вот что, — сказал он. — Вы всегда считали, что у вас есть право на собственное мнение. Не такое уж собственное, кстати сказать. Такое же право есть и у меня. Я никогда этого не скрывал. И никогда не вводил мистера Куэйфа в заблуждение на этот счет. Я считаю, что он не прав, и он о моем мнении прекрасно осведомлен. Но, кроме него, об этом знаете только вы, да еще два-три человека, которым я доверяю.
— Знают и другие.
— И вы считаете, что ответственность за это несу я?
Он весь побагровел.
— Давайте не будем горячиться, — сказал он. — Если мой министр одержит победу, я сделаю все, чтобы быть ему полезным. Это означает, что я буду проводить политику, в целесообразность которой не верю. Что ж, мне не впервой. Я постараюсь, чтобы его политика действительно оправдала себя. Без ложной скромности скажу, что смогу делать это не хуже других.
Все это было совершенно справедливо.
— Но по-вашему, он не может победить? — сказал я.
— А по-вашему?
Его взгляд стал острым, оценивающим. Можно было подумать, что мы обсуждаем условия перемирия, нащупываем, каких можно добиться уступок.
— Во всяком случае, вы постарались затруднить ему победу, — снова не удержался я.
— Я делал именно то, о чем вам уже говорил. Не больше и не меньше.
— Вы неплохо умеете подпевать — куда лучше многих из нас.
— Не понимаю.
— Ну как же! Вы избрали именно тот курс, которого ждали от вас очень многие весьма влиятельные люди — так? Почти все они отнюдь не желают, чтобы Роджер Куэйф добился своего — так?
С какой-то непонятной отрешенностью он ответил:
— Может быть, и так.
— Если он потерпит поражение, это ведь будет вам на руку — не так ли? Разве это не будет поставлено вам в заслугу? Не облегчит вам дальнейшую карьеру?
Он посмотрел на меня пустыми глазами. Потом сказал вполне дружелюбно:
— Вот только одно… Вы же знаете, я с самого начала придерживался такого мнения. Разве вы не верите в мою искренность?
Я вынужден был сказать, что, разумеется, верю.
И тут же снова раскричался, забыв, что когда-то Кейв бросил то же обвинение Роджеру.
— Но при всем том, что вы там делали или не делали, вы уж, конечно, понимали, что вашей-то карьере это не повредит — так?
Я был до того разъярен, что просто не поверил своим глазам, когда он улыбнулся в ответ — улыбнулся если не дружески, то, во всяком случае, искренне.
— Ну, знаете, Льюис, если бы нас беспокоили еще и эти соображения, мы бы вообще никогда ничего не делали.
Он взглянул на часы и прибавил озабоченно:
— Из-за вас я, кажется, немного опаздываю.
И зашагал по коридору, быстро, но без спешки, весь устремясь вперед, с бумагами в руке.
Среди дня в кабинет вошла моя секретарша и вручила мне письмо с пометкой «срочное». Очевидно, кто-то сам его принес, высказала она предположение. Почерк на конверте был женский, незнакомый. Я взглянул на подпись — «Элен».
«Вы, конечно, будете на прениях завтра и во вторник, — прочел я. — Мне туда нельзя. Я даже не смогу поговорить с ним по телефону, пока все не кончится. Поэтому я прошу Вас — держите меня в курсе дела. Надеюсь, что Вы мне скажете всю правду, какова бы она ни была. Оба эти вечера я буду дома одна. Пожалуйста, что бы там ни было, позвоните мне».
Вечером в театре, куда мы с Маргарет поехали, чтобы отвлечься немного от тревожных мыслей, я невольно подумал об Элен. Роджер дома отделывал окончательно свою речь; Кэро была с ним. Элен приходилось хуже всего. Каково-то ей сейчас, сказал я Маргарет, — сидит там одна и ничего о нем не знает. Прежде она боялась, что потеряет его, если его карьера будет загублена. Теперь, когда шантажист открыл карты и Кэро поставила свои условия, Элен должна бояться как раз обратного. И все равно, я уверен, что она от всей души желает ему успеха. Маргарет возразила:
— Не такая уж она хорошая, как ты воображаешь.
— Но старается быть хорошей, — сказал я.
Маргарет встречалась с Элен только в обществе, и то давно, когда еще был здоров ее муж. Она гораздо лучше, чем я, знала Кэро, нежнее к ней относилась, старалась ее подбодрить и утешить. Но сейчас, когда мы стояли в фойе Хеймаркетского театра, старательно не замечая знакомых, потому что не хотелось ни с кем говорить, Маргарет вдруг спросила: неужели для Элен иного выхода действительно нет — либо Роджер побежден, но они вместе, либо он победит и тогда разрыв? Я сказал, что вряд ли они сами отдают себе в этом отчет. Но это похоже на правду? Я не ответил.
— Если в этом есть хоть крупица правды, — сказала Маргарет, — я счастлива, что судьба никогда не ставила меня перед таким выбором.
Настал понедельник — и тянулся бесконечно, совсем как бывало в юности, когда ждешь результатов экзаменов. Гектор Роуз с обычными своими любезностями передал мне через секретаря, что завтра вечером во время заключительных дебатов он будет в ложе. Больше в то утро я ни от кого не имел никаких вестей.
Я не знал, звонить ли Роджеру. Сам я терпеть не могу, когда мне желают удачи (в сущности, я не менее суеверен, чем моя мать), и решил, что он, наверно, тоже предпочел бы, чтобы его оставили в покое. Я не хотел идти завтракать в клуб, так как рисковал встретиться там с Дугласом или еще с кем-то из людей, причастных к делу. Делать вид, что я что-то пишу или читаю, мне надоело. И когда все отправились завтракать, я, как бывало в молодости, вышел в залитый солнцем Сент-Джеймс-Парк и долго бездумно бродил по дорожкам, с жадностью вдыхая первые запахи весны; а потом, чтобы скоротать время, ходил по улицам, заглядывая в книжные магазины.
Большая стрелка часов в моем кабинете неторопливо сметала минуты. Идти в парламент раньше половины пятого не было никакого смысла; я не имел ни малейшего желания отсиживать там время, отведенное для запросов. Позвонив своему личному помощнику, я самым тщательным образом обсудил с ним план работы на будущую неделю. Потом вызвал к себе секретаршу и дал ей точные указания, где и когда искать меня сегодня и завтра в случае надобности. Наконец-то двадцать пять минут пятого. Рановато, но, пожалуй, уже можно идти.
Я быстро шагал по коридору и вдруг услышал, что меня зовут. Меня догоняла моя секретарша, взволнованная, хорошенькая, в очках. Я оказался жертвой своей собственной тонко продуманной системы. Гильда точно знала, где я сейчас.
— Вас просит к телефону какая-то дама. Она хочет говорить с вами немедленно, у нее страшно важное дело, она не может ждать ни минуты.
Испуганный, встревоженный, не зная что и думать, я кинулся назад. Может, Кэро хочет мне что-то сказать? Или Элен? Или, может, звонят из дома?
Я не угадал. Звонила миссис Хеннекер.
— Я просто глазам своим не поверила, — донесся до меня ее звучный голос.
Я осведомился, в чем дело.
— Ну как вы думаете?
Но у меня не было никакого настроения гадать. Оказалось, что сегодня, всего лишь минут пять назад, она получила письмо от издателя. Ей, видите ли, сообщают, что по мнению издательства биография ее мужа не представляет достаточного интереса для широкой публики.
— Что вы скажете на это?
Она была почти величественна в своем безмерном удивлении.
В конце концов, есть и другие издатели, сказал я, торопясь от нее отделаться, в ярости, что она меня задерживает.
— Другие мне не подходят, — с вызовом сказала она.
В ближайшие дни мы с ней встретимся и обо всем поговорим.
— Нет! — Она была непреклонна. — Я вынуждена просить вас приехать сейчас же.
Я ответил, что у меня важное дело.
— А это, по-вашему, не важное дело?
Я ответил, что приехать никак не могу. Это просто невозможно. Я буду занят сегодня до позднего вечера, весь день завтра, всю эту неделю.
— Боюсь, — сурово сказала она, — что меня это совершенно не устраивает.
В бешенстве я сказал, что весьма сожалею.
— Меня это совершенно не устраивает! Вы, очевидно, не понимаете, что произошло. Они, видите ли, заявляют, что… Да я лучше прочту вам.
Я сказал, что у меня нет времени.
— Когда есть такое важное дело, все остальное может и подождать.
Я распрощался.
Не успел я дойти по коридору до поворота, мой телефон зазвонил снова. Без сомнения, это была миссис Хеннекер. Я пошел дальше.
Я шел по Грейт-Джордж-стрит, освещенной тихим вечерним светом, а в ушах у меня все еще звучал ее назойливый голос, и мне казалось, что вся тревога моя из-за него, а вовсе не от того, что мне предстоит услышать в парламенте. Подняв глаза, я увидел на фоне ясного лиловеющего неба зажженный фонарь над Большим Беном. И хотя я видел его уже столько раз, он пробудил во мне какие-то воспоминания, какое-то беспокойство, непонятным образом связанное с тем назойливым голосом. Я рылся в памяти, но безуспешно. Может, это вспоминался вечер, когда мы с женой, приглашенные к обеду на Лорд-Норт-стрит, приехали слишком рано и пошли прогуляться до церкви святой Маргариты? В тот вечер фонарь над Большим Беном тоже горел, но нет, тогда ничто не беспокоило меня, оба мы были веселы и довольны…
Главное фойе гудело как пчелиный улей, члены парламента встречались здесь со своими избирателями и знакомыми либо шли вместе выпить чаю. Когда я вошел в ложу Государственного управления, в заде было не больше ста человек. Выглядело пока все довольно обыденно. Выступал первый представитель от оппозиции, он говорил как человек, намеренный прочесть длиннейшую лекцию. Говорил скучновато, но весьма самоуверенно и не сказал ничего нового. Стандартная речь — безвредная, но и бесполезная. На время раздражение мое немного улеглось.
Роджер сидел на передней скамье, откинувшись на спинку и опершись подбородком на переплетенные пальцы рук; Том Уиндем с прилежным видом сидел позади него. На передней скамье сидели еще три министра — среди них Коллингвуд. Вошло еще несколько членов парламента, кое-кто вышел. На пустых скамьях кое-где виднелись одинокие фигуры; далеко не все слушали оратора. Можно было подумать, что это заседают отцы города где-нибудь в провинции, по долгу службы собравшиеся обсудить такой, скажем, животрепещущий вопрос, как просьба местного театра о субсидии.
В нашей ложе я застал Дугласа и еще двоих знакомых по Уайтхоллу. Дуглас писал какую-то записку и дружески улыбнулся мне. Все это были люди опытные, сиживали на таких дебатах много раз и знали, что до главного еще далеко. Это было начало, столь же мало волнующее, как первый час провинциальных состязаний в крикет, как завязка салонной комедии.
Не дожидаясь окончания первой речи, я отправился на галерею. Там рядышком сидели Кэро и Маргарет. «Он ничего, безвредный», — шепнула Кэро. Они собирались пойти на Лорд-Норт-стрит перекусить; зная, что до конца заседания я все равно не смогу проглотить ни куска, они не стали звать меня с собой. «Приходите попозже за Маргарет», — снова шепнула Кэро. Теперь, когда все мы были заодно, связанные одной веревочкой, она решила отложить враждебные чувства до другого раза. Она смотрела на меня широко раскрытыми смелыми глазами — совсем такими же, как у ее брата, когда он вел азартную игру. Трудно было ожидать от нее хорошего настроения. Но и настоящей тревоги в ней не чувствовалось, минутами начинало казаться, что она не только взвинчена, но и получает от происходящего известное удовольствие.
Заняв свое место рядом с Дугласом, я стал слушать военно-морского министра, первым отвечавшего на вопросы. Он тоже был на высоте — по рассказам, я ожидал худшего. Он говорил почти те же слова, что и представитель оппозиции. Слушая его гладкие пустые фразы, я невольно подумал, что наблюдатель откуда-нибудь из Внешней Монголии вряд ли понял бы, в чем не согласны эти два оратора. «Сдерживающее начало» — вот выражение, которое оба они употребляли особенно часто. Военно-морского министра занимал вопрос «потенциального сокращения» — не немедленного сокращения, а именно «сокращения потенциального, если мы можем быть уверены, что оно окажет благотворное влияние на остальных». Он говорил также о «щите и мече», об «ударной силе», о «неиспользованных возможностях». Это был какой-то своеобразный абстрактный язык, словно созданный для того, чтобы лишать слова их смысла.
Я слушал эти речи и последующие, нимало не интересуясь ни мыслями ораторов, ни даже их доводами. Все это нам приходилось выслушивать уже не первый год. И я слушал сосредоточенно, минутами самозабвенно, но занимало меня одно: можно ли рассчитывать на голос оратора завтра? Вот и все! Но и ради этого стоило сидеть здесь часами. Зал постепенно заполнился; потом, когда настало обеденное время, снова заметно опустел. До девяти часов никаких неожиданностей не было. Какой-то рядовой лейборист высказал взгляды, мало чем отличавшиеся от взглядов Фрэнсиса Гетлифа или моих. Мы уже знали, что, когда дойдет до голосования, среди лейбористов будет немало воздержавшихся; сколько именно, трудно было сказать — во всяком случае, больше, чем хотелось бы. И хотя это означало, что они поддерживают политику Роджера, позволить себе такую поддержку он просто не мог. Один из лидеров лейбористской партии высказал взгляды, которые показались бы реакционными даже члену раскольнической группы, возглавляемой лордом А. Или какому-нибудь американскому генералу. Сам лорд А. произнес речь в стиле дельфийского оракула, в которой высказал недоверие к политике правительства и твердое намерение подать за эту политику свой голос. Еще один крайне правый, на ком мы уже давно поставили крест, последовал его примеру.
К удивлению окружающих меня государственных чиновников, начало дебатов почти не накалило атмосферу. Обсуждаемый вопрос был чрезвычайно важен. Уже не первую неделю вокруг этого вопроса, как и вокруг самого Роджера, бушевали страсти — это знали все. Ждали бурных выпадов, но их не было.
И вот ровно в девять часов слово было предоставлено члену парламента от избирательного округа одного из графств. Когда он поднялся, я поудобнее устроился в кресле, не испытывая никаких опасений. Это был некто Траффорд, я был немного с ним знаком. Человек небогатый, он жил на доходы с небольшого предприятия, доставшегося ему по наследству. К крайне правым не принадлежал, был не слишком умен. В парламенте выступал редко, предпочитая докучать запросами; словом, из тех, кому на приглашение в Бассет рассчитывать нечего. Я был знаком с ним потому, что в его избирательном округе жили люди, знавшие меня еще в молодости. Мне он представлялся человеком тупым, ограниченным, лишенным собственного мнения.
Он встал, широкоплечий, с обветренным лицом. И сразу ринулся в атаку. В атаку злобную, неистовую. Он — верный сторонник правительства и проводимой им политики и надеется остаться таковым и впредь, заявил Траффорд. Но эту политику и этого министра поддерживать он не может. Это политика авантюриста! Как иначе назвать такого человека? Какие у него заслуги? Какие достижения? Присматривался, выжидал, преследовал свои корыстные цели, только и думал, как бы поскорее выдвинуться! Он толкает свою страну на путь авантюр. Чего ради? Кто дал ему на это право? Почему мы должны ему доверять? Доверять! (Голос Траффорда дрожал от ярости.) Кое-кто из нас невольно сравнивает его с человеком, которому мы действительно можем доверять, — с достопочтенным членом парламента от Южного Брайтона. Как бы мы хотели, чтобы достопочтенный член парламента от Южного Брайтона занимал сегодня свое место среди нас, чтобы он напомнил нам о наших принципах! Но, видимо, этот человек пал жертвой своих высоких идеалов.
Когда он выкрикнул «Южный Брайтон», я попытался вспомнить, кто же представляет этот избирательный округ в парламенте. Шепотом спросил Дугласа и услышал в ответ: «Дж. С. Смит».
Значит, вот до чего дошло. Траффорд продолжал сыпать оскорблениями, но не выдвигал никаких прямых обвинений. Понять его намеки могли лишь те, кто и так уже все знал, но его ненависть явственно ощущали все. Кто был этот Траффорд? Один из апостолов Смита? Возможно. В какой мере он и иже с ним были связаны с Худом? Был ли Худ орудием в их руках?
У меня давно были подозрения на этот счет. Я не верил, что Худ просто человек душевно неуравновешенный и что он действует по собственному почину. Вернее, может быть, он и не обладал душевным равновесием или утратил его, увлекшись травлей. Но за его спиной, уж наверно, стояли люди холодные и трезвые. Мне говорили, что он фанатически предан авиационной фирме, в которой служит, — предан страстно, трогательно, самозабвенно, как бывает со скромными, знающими свое место людьми, боготворящими сильных мира сего. И конечно, нашлись достаточно умные люди, которые сообразили, что его можно использовать, достаточно проницательные, чтобы понять, что чужие любовные похождения возбуждают в нем нездоровый интерес.
Да, за его спиной, безусловно, стояли люди холодные и трезвые. И, по всей вероятности, деловые. Может быть, они и были связаны с апостолами Смита, но едва ли эти апостолы причастны к анонимкам, едва ли к ним причастен даже этот человек, который брызжет сейчас ядовитой слюной в зале парламента.
Авантюристы опасны, говорил он. Они умеют втереться в доверие к окружающим, завоевать их расположение; они могут быть умны. Но они несут гибель любому правительству, любой стране. Пора бы правительству взяться за ум и вспомнить, в чем его сила и слава, — тогда Траффорд, его друзья, вся страна вновь его поддержат.
Он говорил недолго. Дважды его громкими криками заставляли замолчать, но даже сторонники Роджера растерялись, словно Траффорд на время парализовал их ядом своей ненависти. Роджер слушал с непроницаемым, замкнутым лицом.
Мне еще не приходилось быть свидетелем подобной истерики в парламенте. Большой ли вред она принесла? Кое-кто — в том числе Коллингвуд, — конечно, понял намек на Смита. Удар нанесли те, с чьей стороны это было менее всего желательно, — почтенные, умеренные тори. Может, Траффорд переусердствовал в своей злобе и отпугнул от себя людей? Кажется, только на это и оставалось надеяться. Когда двое из членов парламента, присутствовавших на обеде, о котором мне говорил Гектор Роуз, встали, чтобы заявить о своем несогласии с политикой правительства, оба были подчеркнуто корректны и сдержанны, а один даже с похвалой отозвался о Роджере.
Когда заседание окончилось, я чувствовал, что неспособен разобраться в положении.
Под выкрики полицейского: «Машина такого-то»… я позвонил Элен, сам не зная, что ей сказать. Услышал ее быстрое взволнованное «Да?» и сказал, что все сошло так, как мы ожидали, за исключением… (Снова: «Да?»)… за исключением одного злобного выпада. Как он повлияет на дальнейший ход событий, сказать трудно, продолжал я. Цель была — нанести смертельный удар. Но, возможно, все ограничится одним лишним воздержавшимся. «Вы ничего от меня не скрываете?» — спросила Элен. Пришлось сказать, что был намек на ее мужа. Вряд ли многие это поняли. До меня донесся прерывистый вздох. Это сильно отразится на дальнейшем? Не перетянет чашу весов? Голос зазвенел. Я ответил совершенно откровенно, что этого сейчас никто сказать не может, сам же я предпочитаю верить, что это ничего не изменит. И прибавил довольно бессмысленно: «Постарайтесь уснуть».
По искрящейся инеем ночной улице я торопливо зашагал к Лорд-Норт-стрит. Еще на лестнице я услышал смех. Войдя в гостиную, я просто глазам не поверил, мне даже захотелось плюнуть трижды через левое плечо — там сидели Кэро, Маргарет и Роджер, все настроенные чрезвычайно весело. Меня ждала тарелка сэндвичей — все знали, что я целый день не ел.
— Ну что вы там сделали с Траффордом? — спросил Роджер, словно хотел рассеять мою неловкость.
— Вы что-нибудь понимаете? — воскликнул я.
— Ну на что он надеется? — громко сказала Кэро с искренним убийственным презрением. Без сомнения, ей был известен каждый ядовитый намек, но она смеялась, словно говоря: «И это все, что они могли придумать?»
— Вы слышали какие-нибудь отклики?
— Никаких! — Роджер говорил с подчеркнутым интересом, с той веселостью, которая иной раз прорывается наружу в критические минуты. — Знаете, я просто не представляю, зачем он это сделал. А вы?
Я не знал, что ответить.
— Ну что ж, если никто не подскажет, какие тут могли быть мотивы, мне, пожалуй, придется поверить, что он действительно говорил то, что думал.
В голосе Роджера не слышалось никакой натянутости, никакой неприязни. Он рассмеялся, как человек, которому легко и беззаботно среди друзей. Он выпил совсем немного; он был исполнен решимости и готов к завтрашнему бою. Он надеялся просто и от души, чего с ним уже давно не бывало.
На другое утро я проснулся рано и лежал, слушая, как в передней с глухим стуком падают на пол газеты. Они не подтвердили моих страхов и не оправдали надежд. «Таймс» явно старалась приуменьшить значение обсуждаемого вопроса: выступлению Траффорда были отведены всего лишь две строки и то не на первой странице. «Телеграф» отвела дебатам больше места и снабдила отчеты более смелыми заголовками; человек, умеющий читать газеты, сразу определил бы, что этот печатный орган настроен против Роджера. Но и тут выпад Траффорда старались замять. «Экспресс» возмутила речь главного лейбористского оратора. Я оделся и сходил на Альбион-гейт за другими утренними газетами. Мы с Маргарет сели завтракать, по-прежнему подавленные и растерянные. Сейчас, при трезвом свете дня, ей было совестно за вчерашнее неуместное веселье.
Я спрашивал себя: как сейчас Роджер; ему, наверно, тоже тошно? Пыталась ли Кэро его утешить так, как Маргарет — меня? Она понимала лучше меня, что и самый скверный день когда-нибудь да кончится.
Шли часы без всяких происшествий, но легче от этого не стало, и вот наконец снова пробило половину пятого, мне пора было в парламент. Зазвонил телефон — на сей раз звонила не миссис Хеннекер. Я услышал голос одного из приятелей Сэммикинса: он только что из палаты лордов — минут десять назад старик Гилби заявил, что хочет принять участие в прениях.
Лорд Гилби был очень болен. Вот уже год, как он не выступал в парламенте; доктора удивлялись, что он вообще еще жив. Но не выступить в тот день он просто не счел возможным, хотя и сознавал, что это, по всей вероятности, будет его последнее выступление. Ради этого он приехал в палату лордов. Вопрос, по поводу которого он решил высказаться, представлял весьма ограниченный интерес: некий пэр, возведенный в дворянское достоинство за заслуги в области науки, требовал данных относительно постановки технического образования в стране. Но это не остановило Гилби. Он с трудом поднялся, белый как мел, и горячо поддержал требование пэра. Он ничего не понимает в техническом образовании, но если оно помогает стране сохранять свое могущество — давайте его сюда! Да что там техническое образование — он готов ратовать хоть за черную магию, если знающие люди — вот как этот милорд — докажут, что она необходима, чтобы наша страна могла сохранить и упрочить свою мощь. Он будет твердить это до своего смертного часа, который уже не за горами.
Он говорил минут пять: старый солдат давал бой авантюристам — тем, кто мнит себя умнее всех и только вредит и себе и всем нам. На высоких постах авантюристы! Карьеристы! Не спускайте с них глаз, милорды, умоляю вас! Он для того приехал, чтобы высказать эту мольбу, и если сегодняшнее выступление будет стоить ему жизни — пусть!
Это была откровенная месть. Может быть, он и не доживет до лета, но его ненависть к Роджеру, уж наверно, умрет только вместе с ним. Обычно смерть героя представляешь себе несколько иначе, а впрочем, может быть, именно готовность к такому концу и делает его героем, подумал я.
Я с облегчением вернулся в палату общин, с облегчением подсел не к Дугласу, а к Гектору Роузу. В тот вечер мне было приятней общество единомышленника, с которым меня не связывали дружеские отношения, чем друга, оказавшегося в противном лагере. Роуз сидел, скрестив руки на груди, и наметанным бесстрастным взглядом наблюдал происходящее. После того как с перерывами в полчаса с враждебными речами выступили три консерватора, которых он назвал мне в прошлый раз, он спокойно уронил: «Действуют согласно плану». Но, слушая прения, даже Роуз — при всем своем здравом уме — не мог прийти ни к какому выводу. Тон ораторов из обоих лагерей становился все резче. Все места на скамьях были заняты, забиты были даже проходы. Время от времени слышались отголоски речи Траффорда, раздавались слова: «игрок», «авантюристы», «риск», «капитуляция»… но выкрикивали их люди, которых мы и так давно скинули со счета. Несколько ораторов закончили свои выступления, так и не уточнив, за что же они намерены голосовать. Когда один из бывших министров лейбористского правительства завел длинную речь на тему о стратегии, Роуз тихо сказал:
— Ну, этот проговорит минут сорок, можно пойти поесть.
Я не хотел уходить.
— Нет, нет — пойдемте.
Столь же высоко оценил выносливость оратора и Дуглас. Втроем мы дошли до холла, здесь Роуз рассыпался перед Дугласом в любезностях, но перекусить вместе с нами не пригласил.
Мы быстро пересекли двор и вошли в уайтхоллский бар. Там Роуз, который обычно был весьма разборчив в еде, с аппетитом съел толстый кусок сыра и крутое яйцо и с удовольствием смотрел, как я следую его примеру.
— Вот и подкрепились, — сказал он.
Только теперь мы заговорили о прениях. Я произнес одно лишь слово: «Итак?»
— Не знаю, дорогой мой Льюис. Просто не знаю.
— Есть хоть какая-то надежда?
— У него должен бы быть припасен какой-то козырь, вам не кажется?
Роуз имел в виду заключительную речь Роджера.
Я хотел было подвести итог выступлениям, чтобы определить, на чьей стороне перевес, но Роуз запротестовал:
— Это нам ничего не даст, — сказал он.
У него был свой метод. Он вынул из кармана обыкновенную записную книжку в жестком переплете — такие я не раз видел у него в руках во время совещаний — и стал заносить в нее цифры. Максимальное большинство от правящей партии — 315 человек. Эту цифру он выписал не задумываясь, как кибернетическая машина. Выяснилось, что отсутствуют по болезни и другим причинам — 8. Итого в наличии — 307 голосов. Роуз продолжал, не задумываясь: кабинет в нерешимости, министр явно отклоняется от общепринятых норм, чье-то отступничество в последнюю минуту может сыграть роковую роль. Получи он 290 голосов, и все будет в порядке. Значит, 17 воздержавшихся — это допустимо. (По ходу дебатов мы уже знали, что воздержится по меньшей мере девять человек и что один голос — Сэммикинса — будет подан против.)
Если будет меньше 280, Роджеру грозит серьезная опасность.
Если будет меньше 270 — всему конец!
Роуз продолжал свои подсчеты — это занятие, очевидно, действовало на него успокоительно. Он не думал, что голоса оппозиции могут иметь значение, но продолжал выводить красивым четким почерком: максимум — 230, отсутствуют — 12, воздержатся — возможно, 25.
Значительный перевес не так уж обязателен. Роджер может уцелеть, если получит от своей партии 290 голосов — допустимо отклонение на 10 голосов в ту или иную сторону. Все понимающие люди согласились бы, что цифра 290 будет сегодня решающей.
Роуз посмотрел на меня очень довольный, как человек, мастерски решивший задачу. Несмотря на точившее меня беспокойство, я вдруг подумал, как трудно было бы объяснить значение этих цифр тому, кто не искушен в парламентской механике такого рода. Цифры были невыразительны, разница между ними ничтожна. Между тем от них зависела по меньшей мере одна карьера, а пожалуй, не только одна; и, возможно, еще очень многое.
Когда мы вернулись на свои места, бывший министр только что кончил. Речи продолжались; зал заполнился до отказа. Все громче становились и взрывы смеха, и возмущенные возгласы, но чаще царила напряженная тишина. Напряженная и тревожная. Все взгляды были устремлены на Роджера, который неподвижно сидел на передней скамье, подперев рукой подбородок. Последние вялые выкрики: «Правильно, правильно!» — после того, как угомонился наконец последний оратор оппозиции. Снова тишина. И затем голос председателя: «Мистер Куэйф!»
Наконец-то Роджер поднялся — грузный, неповоротливый, но движения его были свободными и непринужденными. Он был крупнее всех сидевших на передних скамьях. И снова, как когда-то при первой встрече, он своей неуклюжестью, мощью, размерами напомнил мне Пьера Безухова. За его спиной раздались дружные аплодисменты его сторонников. Он был спокоен, неестественно спокоен — такое спокойствие в человеке, стоящем на пороге самого важного испытания в своей жизни, даже пугало. Он начал в насмешливом тоне. Ему брошено множество обвинений, сказал он. Поскольку некоторые из них взаимно исключают друг друга, очевидно, не все они обоснованны. Конечно, мудрецы советуют — если хочешь знать о себе правду, послушай, что говорят о тебе враги. Великолепно! Но это правило применимо не только к нему. Оно применимо ко всем и каждому. Даже, как ни странно, к другим достопочтенным членам парламента, и к тем достопочтенным и доблестным членам парламента, которые столь неохотно взяли на себя труд набросать его портрет как общественного деятеля. Он назвал имена четырех крайне правых консерваторов. О Траффорде он не упомянул ни словом, ни намеком. Что ж, вероятно, было бы неплохо, если бы мы все стали прислушиваться к мнению врагов — быть может, мы все стали бы от этого лучше. И весь мир тоже. И, уж наверно, это заставило бы нас понять, что нет среди нас человека без греха.
Он сказал это беззлобно. Зал смеялся. Раза два он съязвил. И вдруг оказалось, что он вовсе не так уж похож на Безухова, что речь его точна, резка и сурова. Среди его сторонников то и дело слышались возгласы одобрения, и все же мне было не по себе. Не слишком ли легковесно он начал? Не слишком ли отклоняется в сторону? Я взглянул на Гектора Роуза. Тот едва заметно покачал головой. Лучшая речь с начала прений, говорили на парламентских скамьях и на галереях. Дойдя до сути дела, он заговорил языком нашего времени — языком второй половины XX века. Никакого пафоса, никаких выспренних выражений, столь излюбленных парламентскими ораторами. Можно было подумать, что целое поколение отделяет его от политических деятелей обеих партий, выступавших здесь до него. Это говорил человек, привыкший к радиостудиям, к телевизионным камерам, к тому, что мы живем в век машин. Без всякой декламации, своим обычным голосом говорил он о войне, о вооружениях, о том, как важно обеспечить мир. Так будут говорить все парламентарии — лет через десять, утверждали потом политические обозреватели.
Но ничего этого я не заметил. Я думал: неужели сейчас он даст себе волю? Раза два казалось, он вот-вот прорвет сеть сложных доводов и коснется чего-то гораздо более глубокого. Поможет ли это ему? Все мы дети своего времени, своего класса и приучены считать, что к решению таких вопросов существует только один раз и навсегда установленный подход (да полно, решаем ли мы их? Может, просто обстоятельства припирают нас к стене?). Способен ли кто-либо что-то здесь круто изменить? Существуют ли такие силы, которые Роджер, или кто-нибудь другой в этом зале, или вообще кто бы то ни был мог бы пробудить к действию?
Но если он и хотел затронуть более глубокие пласты, то быстро отказался от этой мысли. Он говорил, не выходя из рамок повестки дня. И все же не прошло и десяти минут, как я понял, что он и не думает идти на попятный, что минуты слабости, сомнений, уловок остались позади. Он говорил то, что часто скрывал, но во что верил всегда. Теперь, когда дошло до дела, он ясно и четко излагал мысли, под которыми, безусловно, подписались бы Гетлиф и его коллеги. Только он говорил все это куда сильней и убедительней, чем могли бы сказать они. Он говорил веско, как человек, который способен взять власть в свои руки. И только под конец, уже поздней ночью, он заговорил иначе — негромко, почти задушевно.
— Послушайте, — сказал он, — задачи, которые мы пытаемся решить, чрезвычайно сложны. Так сложны, что большинство наших соотечественников — людей, которые, в общем, не глупее нас с вами, — даже отдаленно их не понимают. Не понимают просто потому, что не осведомлены о них, потому что никто и никогда не ставил их перед необходимостью такие задачи решать. Не знаю, многие ли из нас, здесь присутствующих, в состоянии понять, во что превратилась наша планета с тех пор, как жизнь наша проходит под знаком Бомбы. Думаю, таких очень немного, а то и вовсе нет. Но я уверен, что подавляющее большинство людей, которые — я повторяю — ничуть не глупее нас с вами, не имеют об этом ни малейшего понятия. Мы пытаемся решать за них. Мы много, очень много берем на себя. Об этом нельзя забывать.
Я слушал с восхищением, с тревогой, с какой-то тревожной радостью. Сейчас, когда настала решающая минута, уж не жалел ли я, что он не пошел на компромисс? Ведь теперь коллеги могут со спокойной совестью от него избавиться: когда шла торговля вокруг законопроекта, никто не давал согласия на подобные речи. Оставалась лишь одна надежда — что он увлечет и убедит парламент.
— За последние два дня здесь не раз повторяли, что я склонен рисковать. Позвольте мне сказать вам вот что: любое решение — всегда риск. В наше время, принимая любое важное решение, мы серьезно рискуем. Но риск риску рознь. Жить бездумно, по старинке, как будто в нашем мире ничего не изменилось, тоже значит рисковать. Я убежден, я глубоко убежден, что если наша страна и все другие страны будут и дальше создавать эти бомбы и испытывать их, как будто это просто военные суда, то очень скоро случится самое худшее. Случится, возможно, не по чьей-то вине, а просто потому, что все мы люди, все мы способны ошибаться, терять власть над собой, стать жертвой несчастного стечения обстоятельств… И если это случится, наши потомки, если только у нас будут потомки, проклянут нас. И будут правы!
Наша страна больше не может быть сверхмощной державой. О чем я очень сожалею. Впрочем, в наши дни, когда на первый план выдвинулась наука, понятие «сверхмощная держава», вероятно, утратило смысл. Как бы то ни было, мы такой державой быть не можем. Но я уверен, мы можем помочь — добрым примером, здравым смыслом, дельными советами и разумными действиями мы можем помочь перетянуть чашу весов, когда они начнут колебаться, когда встанет выбор: светлое будущее или мрачное, а вернее, светлое будущее или никакого. Просто отойти в сторону мы не можем. Будущее колеблется на весах. Как ни мало мы можем на него повлиять, что-то сделать мы все-таки можем.
Вот почему я готов пойти на риск. В сущности, этот риск невелик и может привести к добру, тогда как другой риск огромен и ведет к самым пагубным последствиям. Еще не поздно выбирать. Вот и все!
Роджер сел, нахмуренный, глубоко засунув руки в карманы. Долгую минуту в зале стояла тишина. Потом за его спиной раздались аплодисменты. Дружные ли? Не растерянные ли? С задних скамей оппозиции донеслось несколько одобрительных выкриков. Ритуал вступил в свои права. Зазвонили звонки в кулуарах. Я увидел, как Сэммикинс, сидевший в компании приятелей, вскочил и, высоко вскинув голову, с вызывающим видом направился к выходу, чтобы подать свой голос против. На скамьях консерваторов человек шесть остались сидеть, скрестив руки на груди, демонстрируя твердое намерение воздержаться от голосования. Но это еще ничего нам не говорило. Менее откровенные могли покинуть зал, но тем не менее не голосовать.
Члены парламента возвращались в зал. Некоторые разговаривали между собой, но в общем было не слишком шумно. Возбужденные люди тесным кольцом обступили кресло председателя. Ему еще не успели передать результат подсчетов, а в зале уже водворилось молчание. Подавленное молчание. Председатель провозгласил:
— Со стороны оппозиции «за»[27] — 186 голосов (среди лейбористов оказалось больше воздержавшихся, чем предполагал Роуз).
И снова:
— Со стороны правительства «против» — 271.
Роуз взглянул на меня с холодным сочувствием и сухо сказал:
— Я нахожу, что это весьма неудачно.
Сидевшие в зале не так быстро осознали значение этих цифр. Председатель гулким басом повторил их и объявил, что высказавшиеся «против» в большинстве.
Не прошло и полминуты, как оппозиция начала скандировать: «В отставку! В отставку!»
Скамьи консерваторов постепенно пустели. Премьер-министр, Коллингвуд, Монти Кейв покидали зал парламента вместе; они прошли совсем близко от нашей ложи. Им что-то кричали вслед, но яростные выкрики «В отставку!» были обращены к Роджеру. Он сидел, откинувшись назад, положив руки на спинку скамьи, и словно бы небрежно разговаривал с военно-морским министром и с Леверет-Смитом.
— В отставку! В отставку!
Вопли все нарастали. В какую-то минуту Роджер небрежно махнул рукой, совсем как теннисист на уимблдонском корте в ответ на рев толпы.
Выждав немного, он встал. Не повернул головы в сторону задних скамей. «В отставку! В отставку!» — гремело в зале. Роджер — массивный, огромный — медленно удалялся по проходу. У барьера он повернулся и отвесил поклон председателю. Потом пошел дальше. Его уже не было видно, а вдогонку ему все еще неслись крики.
Утро следующего дня: вопросы, крупные заголовки в газетах, противоречивые слухи в Уайтхолле. За окнами ясное и прозрачное февральское небо. У меня в кабинете видавший виды телефон с пожелтевшим от времени шнуром звонил не переставая. Нет, сообщили мне, до сих пор никаких писем от Роджера в секретариат премьер-министра не поступало.
Передавали, будто Коллингвуд сказал: «Его песенка спета!»
Передавали также, что он зла на Роджера не держит и отзывается о нем очень спокойно. Только много позже я узнал, что еще до вчерашнего заседания Коллингвуду донесли о связи Роджера с женой его племянника. Он выслушал это сообщение без всякого интереса и сказал: «Не вижу, какое это может иметь отношение к делу». Как выяснилось, к своему племяннику он был совершенно равнодушен. Это опасение оказалось из числа необоснованных.
Ходили упорные слухи, что несколько сторонников Роджера были у премьер-министра. Они добивались, чтобы премьер-министр принял Роджера и поговорил с ним. Роджер еще не подал прошение об отставке. Новый слух — Роджер пошел на понятный. Он не подаст в отставку. Он сделает заявление, что в своей речи упорно подчеркивал одну часть законопроекта в ущерб всему остальному. Он сознает, что допустил ошибку, и искренне готов пойти на компромисс. Отныне он будет честно проводить политику компромисса или же согласен занять более скромный пост.
Сам он мне не звонил. Вероятно, он теперь, как все мы в час, когда худшие опасения уже сбылись, минутами тешил себя надеждой, почти верил, что на самом деле все хорошо. Так было со мной, когда, узнав об измене Шейлы, я шел через парк и мне мерещилось обманчивое счастье, словно я спешил к ней в спальню. Так бывает после неудачной операции, когда лежишь в больнице и минутами тебе грезятся блаженные сны, будто ты снова здоров.
Искушения, конечно, одолевали его. Он ничем не отличался от большинства тех, кто вкусил власть — большую или маленькую. Разумеется, ему не хотелось выпускать ее из рук; и он будет цепляться за нее до самого конца. Если бы он ушел сейчас — замкнутый в себе, несгибаемый, — это было бы прекрасно, как раз в его стиле. Но он слишком хорошо знал, как делается политика, и понимал, что, уйдя, он может больше не вернуться. Будет очень горько оказаться в роли провинившегося школьника, согласиться, чтобы им помыкали, угодить на несколько лет в какое-нибудь третьестепенное министерство, но, пожалуй, это был единственный способ в конце концов победить. Только пойдут ли они на это? Он, конечно, дорого бы дал, чтобы послушать, что о нем сейчас говорят. Со стороны, безусловно, виднее, есть ли у него какие-то шансы. Кто знает, может, премьер-министр сочтет, что разумнее от него избавиться. Кое-кто из коллег, возможно, и пожалеет о нем, но это не в счет. Если они и решат дать ему еще раз попытать счастья, то уж никак не из сочувствия и даже не из уважения к его достоинствам. С какой стати будут они его поддерживать? Если они это и сделают, то только потому, что он все еще силен. Должно быть, сейчас они взвешивают, велико ли его влияние. Что безопаснее: изгнать его или оставить?
Во второй половине дня я должен был присутствовать на внутриведомственном совещании под председательством Роуза. Мы с ним сегодня еще не виделись, и сейчас он поздоровался со мной подчеркнуто любезно, будто с человеком, с которым он не встречался уже несколько месяцев, а между тем это полезное знакомство. Никто из сидевших за столом не подумал бы, что накануне мы допоздна сидели бок о бок, одинаково озабоченные и встревоженные. Он вел заседание педантично, искусно, совсем как почти двадцать лет назад, когда я впервые увидел его, тогдашнего моего начальника, в этой роли. Через год ему исполнится шестьдесят, и он проведет в этой комнате свое последнее заседание. Он будет верен себе до последнего дня. Вопрос, который мы обсуждали сегодня, никого не интересовал — неизбежные текущие дела.
Не успел я вернуться к себе в кабинет, как вошла моя секретарша.
— Вас ждет дама, — сказала она и прибавила извиняющимся тоном, но не без любопытства: — Боюсь, что она чем-то очень расстроена.
Я спросил, кто это.
— Она сказала, что ее зовут миссис Смит.
Когда ночью я сообщил Элен по телефону о результатах голосования, она ахнула. Прежде чем она бросила трубку, я услышал всхлипывания.
Сейчас она села в кресло у моего стола и посмотрела на меня широко раскрытыми воспаленными глазами, жалкими и надменными. Так однажды уже смотрел на меня кто-то; я никак не мог вспомнить, кто же это был, и даже не слышал толком, что она говорит. Наконец далеко в прошлом я нашел ответ. Такие глаза были у моей матери в тот день, когда ее гордости был нанесен страшный удар, — когда она узнала о банкротстве отца.
— Что же он будет делать? — спросила Элен.
Я покачал головой:
— Мне он ничего не говорил.
— А я даже не могла с ним увидеться.
Ей, как никогда, нужно было сочувствие, но, конечно, она не приняла бы его.
Сухо, как только мог, я сказал:
— Да, нехорошо! Но что поделаешь?
— Я не должна его видеть, пока он не примет какое-то решение. Вы ведь понимаете?
— Думаю, что да.
— Я не должна никак влиять на него. Даже пробовать не должна.
Она отрывисто, иронически, почти весело засмеялась и прибавила:
— А могла бы я, как по-вашему?
Мне уже приходилось видеть ее в трудные минуты. Сейчас ей было трудно, как никогда. Однако именно сегодня я смог представить, какой она бывала наедине с Роджером. Будь для этого повод, и она затмила бы очень многих своей жизнерадостностью и веселостью.
— Скажите мне хоть слово. — Она пытливо смотрела мне в глаза. — Что для него лучше?
— О чем вы говорите?
— Вы сами понимаете. — Она стала нетерпеливо объяснять. Она словно прочитала мои утренние мысли. До встречи с Роджером она совсем не разбиралась в политике. Теперь, вооруженная инстинктом, любовью, пониманием, она прекрасно видела все возможные ходы, все соблазны, все распутья. Чутье подсказывало ей то же самое, что и мне, с одной лишь разницей — она была уверена, что, если Роджер решит уступить, ему пойдут навстречу.
— Что для него лучше?
— Если бы я и знал, должен ли я говорить это вам? — сказал я.
— Но ведь вы, кажется, считаетесь его другом? — вспылила она.
На этот раз мне нетрудно было найти более безобидный ответ.
— К счастью, — я иронически улыбнулся ей, — я действительно не знаю, что лучше.
— Но вам-то кажется, что вы знаете…
— Если забыть на минуту о вас, мне кажется, что, пожалуй — не наверняка, но пожалуй, — ему разумнее было бы остаться… если, конечно, он сумеет.
— Почему?
— Если он отойдет от политики, у него будет ощущение, что он загубил свою жизнь — вам не кажется?
— Но ведь ему придется унижаться перед ними, пресмыкаться!.. — Краска залила ее лицо. Она ненавидела «их» всеми силами души.
— Да, вы правы.
— А вы знаете, что он, в сущности, очень гордый?
Я внимательно посмотрел на нее.
— Неужели он еще не научился прятать свою гордость в карман?
— А этому можно научиться? Может, вы не поверите, но и у меня есть гордость.
Она говорила свободно, уже не стараясь скромно держаться в тени, не заботясь о правилах хорошего тона. Все обуревавшие ее чувства отражались на лице.
— Есть, — сказал я. — Я знаю.
— Если он все бросит и придет ко мне — простит ли он меня потом?
Теперь ее мучил новый страх — не тот, в котором она призналась мне когда-то у себя дома, но выросший на той же почве. Тогда она боялась, что, потерпев неудачу, он будет винить ее и она станет ему в тягость. Теперь не это ее страшило. Она понимала: что бы ни случилось, она будет ему нужна. Но червь сомнения продолжал точить ее.
— Вы тут ни при чем, — сказал я. — Если бы за всю жизнь он ни разу не увлекся ни одной женщиной, он был бы сегодня в том же положении.
— Вы уверены?
Я ответил без колебания:
— Совершенно уверен.
Я почти верил тому, что говорил. Не сиди она рядом со мной, обиженная и недоверчивая, способная распознать малейшую тень сомнения в моем голосе, я, может быть, и не ответил бы столь решительно. Оглядываясь назад, я убедился, что у Роджера было гораздо меньше шансов добиться одобрения своего политического курса, чем нам казалось в разгар борьбы. Трудно поверить, чтобы личные обстоятельства, вроде романа с Элен, могли как-то повлиять на исход этой борьбы. И все же… все же на Роджера их роман повлиял безусловно: если бы не это, быть может, он действовал бы несколько по-другому.
— Совершенно уверен, — повторил я.
— А он когда-нибудь этому поверит?
Я ответил не сразу.
— А он поверит? — повторила она.
Она думала о Роджере, о том, как он придет к ней, женится на ней, об их скромной жизни после роскоши, окружавшей его в доме Кэро, о крушении блестящих надежд, копании в прошлом, возможных упреках… Несколько минут Элен сидела молча. Всегда скромная, даже незаметная, сейчас она была очень хороша, ее красил гнев и, пожалуй, еще страстное нетерпение, стремление действовать, действовать во что бы то ни стало, пусть даже это погубит ее самое и все ее надежды.
— Я вот думаю — надо с этим покончить, — сказала она, — сегодня же!
— А вы сможете?
Она посмотрела на меня в упор глазами, которые снова стали и жалкими и высокомерными. И спросила:
— Что же он все-таки будет делать?
Посадив Элен в такси, я занялся делами. За окном уже стемнело, служащие разошлись по домам, было очень тихо. Зазвонил внутренний телефон. Это был Роджер. Не могу ли я перед уходом зайти к нему?
Я зашагал по лабиринту коридоров, безлюдных в этот час. Кое-где из приоткрытых дверей падал свет — это все были кабинеты задержавшегося на работе начальства. Дуглас еще не ушел, но я не заглянул к нему, не пожелал доброго вечера. Я прошел прямо к Роджеру. Под конусом света от настольной лампы ярко белел лист бумаги, матово светился бювар. Роджер встал — на фоне окна он казался огромным. Впервые за годы нашего знакомства он пожал мне руку.
— Ну так как? — сказал он.
Я даже растерялся, увидев его таким энергичным и бодрым. Так бывает, когда мысленно подготовишься к какому-то разговору, а он вдруг с самого начала примет не тот оборот. Я неловко пробормотал, что мне очень жаль, что все так вышло…
— Бросьте! — сказал он. Посмотрел на меня внимательно и сурово, щелкнул пальцами и повторил:
— Ну так как?
На миг мне показалось — он ждет, чтобы я взял на себя инициативу. Может быть, он хочет обсудить со мной возможность сделки с коллегами? Но это мне только почудилось. Он продолжал:
— Пора мне продумать все это заново с самого начала — как по-вашему?
Он был весел тем особым весельем, которое часто сопутствует провалу — когда знаешь, что можно больше ни перед кем не притворяться.
Он ясно понимал свое положение — ни в чем другом ясности не было. Мне казалось, что я хорошо его знаю. Элен знала его лучше. Но сегодня он сам видел себя совсем не таким, каким видели его мы оба. Куда девались его изворотливость, его двуличность — либо в этот день он их отбросил, либо наперекор им заглянул себе в душу глубоко, до самого дна. Сегодня было совсем не то, что в тот вечер, когда Дэвид Рубин упрашивал его отступить, а он, искусно лавируя, не отвечал ни да, ни нет.
Глядя на меня из-за настольной лампы, он начал говорить. Прежде всего, как нечто само собой разумеющееся, к чему незачем больше возвращаться, он сказал, что должен будет выйти в отставку. Это вопрос решенный. Он вне игры. И его замыслы перечеркнуты.
Тут он не выдержал:
— Но не навсегда! Не надолго! Кто-нибудь этого добьется. Может быть, я еще и сам добьюсь.
Я ожидал чего угодно, но только не этого. Он говорил о своем будущем с бесстрастием стороннего наблюдателя. Он ни разу не упомянул ни о жене, ни об Элен, словно исключая из нашего разговора все свои личные заботы, все, в чем повинен только он и за что он один в ответе. Сказал лишь, как о чем-то, что от него никак не зависит и вполне естественно в его положении, что отныне ему придется рассчитывать только на себя — у него больше нет никакого веса, ни влиятельных друзей, ни даже средств. Придется начинать сначала.
— Будет нелегко, — сказал он. — Трудней, чем когда я делал первые шаги.
Он посмотрел на меня открыто и насмешливо.
— По-вашему, мне надеяться не на что?
Умение щадить чужие чувства, дружеские отношения, связывавшие нас, — все отступило на задний план. Я ответил:
— Пожалуй, что так.
— Кто-нибудь этого добьется. Нам нужно только время и удача. Ну и еще кое-какие общие сдвиги. Но кто-нибудь этого обязательно добьется.
Он говорил о политической кухне свободно и беспристрастно, совсем как в те времена, когда был на гребне волны, когда премьер-министр и Коллингвуд усиленно ему покровительствовали. Интересно, справился бы кто-нибудь другой лучше, чем он? Можно ли было избежать ошибок, которые допустил он? А как насчет тех, которые допустил я? Что, если бы мы не так бездарно обошлись с Бродзинским? Много ли вообще значит отдельная личность? Уж наверно, меньше, чем каждому хочется думать. Разве только в том случае, когда, как говорится, петли смазаны, но надо еще толкнуть дверь, чтобы она распахнулась. А иначе никакая личность ничего не сделает — только нашумит зря.
Роджер не ждал от меня утешений. Его даже не интересовало мое мнение. В этой тихой комнате он говорил будто сам с собой. Если зайдешь слишком далеко, тебе крышка, сказал он, но если стоять на месте, кому ты вообще нужен!
Он сказал: всякая попытка ценна. Даже если она не удалась. Все равно положение хоть немного, да изменится. Он сказал (я вспомнил вечер, когда он сказал мне это впервые): первая задача — добиться власти. Вторая — использовать ее с толком. И еще он сказал: кто-нибудь непременно сделает то, что пытался сделать я. Не знаю только, удастся ли это мне.
Он говорил просто, почти наивно. Со стороны трудно было предположить в нем такую искренность и простоту. Копаться в себе, как это делают другие, он не любил. Он поддавался многим соблазнам, не чужд был страстей, но подобным себялюбием не страдал. И все же кое-чего для себя он хотел. Когда он говорил, что хочет добиться власти и «использовать ее с толком», это значило: ему нужно оправдание, нужна уверенность в том, что он живет не напрасно, и еще ему нужно было оправдание в более глубоком, извечном смысле этого слова. Нужно было какое-то подобие веры — веры, требующей действия. Он долго нащупывал и наконец нашел то, что искал. Несмотря на свою черствость, на сделки с совестью — а, может быть, в какой-то мере благодаря им, — он свято верил в правоту своего дела. Окружающие могли подозревать его в неискренности, но сам он твердо знал, что уж в этом, и только в этом, он искренен.
Ирония судьбы заключалась в том, что, будь наши подозрения справедливы, он — как политик — преуспел бы гораздо больше. Пожалуй даже, насколько это было возможно в те годы, он принес бы больше пользы.
Было уже около восьми. И вдруг Роджера словно подменили. Он уперся одной ногой в стол и сказал деловым тоном:
— Вот, прочитайте-ка.
Все это время перед ним на столе лежало какое-то письмо. Обращение: «Глубокоуважаемый господин премьер-министр!» — было написано от руки его крупным размашистым почерком, дальше следовал машинописный текст. Это было продуманное письмо. Никаких признаков обиды или затаенной злобы. Для Роджера было большой честью работать вместе с господином премьер-министром, говорилось в письме. Он очень сожалеет, что его политический курс вызвал столько разногласий и что он уделял неправомерное — по мнению его коллег — внимание отдельным моментам, отчего дальнейшее пребывание его в правительстве стало обременительным. Он продолжает верить в правильность своего курса. Он не может убедить себя в том, что этот курс ошибочен. И поскольку он не может искренне изменить свой образ мыслей, ему остается только один выход. Он уверен, что господин премьер-министр отнесется к его решению с пониманием и сочувствием. Он надеется, что в будущем сможет быть полезным премьер-министру и правительству в качестве рядового члена парламента.
Здесь машинописный текст кончался. Дальше — на середине третьей страницы — твердым почерком Роджера было написано: «Преданный Вам Роджер Куэйф».
Не успел я поднять глаз, как он спросил:
— Сойдет?
— Очень хорошо! — сказал я.
— Ее, конечно, примут. (Он имел в виду отставку.)
— Примут, — подтвердил я.
— С поспешностью несколько излишней.
Мы посмотрели друг на друга.
— Что ж, — сказал он. — Давайте я при вас его и отошлю.
Красная курьерская сумка стояла на столе рядом с телефонами. Роджер достал из кармана брюк связку ключей и отпер ее. Отпер торжественно, явно наслаждаясь этим правом, которое дается лишь избранным. Мало кто на моей памяти так упивался тем, что имеет в своем распоряжении курьерскую сумку и владеет ключом от нее. Даже сейчас, даже в такую минуту, он наслаждался этим правом избранных — вещественным признаком высокого поста.
Он аккуратно вложил письмо в сумку и снова запер ее. Нажал кнопку звонка, и на пороге вырос его личный секретарь — вряд ли за всю последнюю неделю у него выдалась хоть минутка свободного времени.
— Пожалуйста, распорядитесь, чтобы это отослали премьер-министру, — сухо, деловито сказал Роджер.
Секретарь — молодой человек лет двадцати семи, из тех образцовых служащих, о каких говорят «далеко пойдет», — принял сумку с той же деловитой вежливостью. Можно было подумать, что в ней лежит самое обычное письмо, каких он за последние годы уже немало переслал для Роджера и будет пересылать еще много лет; хотя, уж наверно, он спрашивал себя, не конец ли это и, если да, кто будет его новым «хозяином».
Дверь затворилась. Роджер улыбнулся.
— Я ведь мог и передумать, — сказал он. — Это было бы некстати.
В голосе его зазвучала усталость, лицо погасло. Ему потребовалось сделать над собой усилие, чтобы снова заговорить.
— Мне очень жаль, — сказал он, — что по моей вине кое у кого из наших друзей будут неприятности.
Он пытался говорить тепло, по-дружески, но ему это больше не удавалось. Он сделал над собой еще одно усилие:
— Я очень сожалею, что навредил вам.
— Пустяки!
— Я очень сожалею.
После этого он уже не пожелал делать никаких усилий. Он откинулся на спинку кресла, с нетерпением дожидаясь минуты, когда останется в кабинете один. Уже в дверях я услышал:
— Я на некоторое время исчезну. Уеду из Лондона.
Что до меня, мой выбор был ясен. Мы с Маргарет единодушно порешили о нем за полчаса, а потом вознаградили себя стаканчиком виски. У обоих было такое чувство, какое бывает накануне отпуска, когда чемоданы уже упакованы, наклейки на них наклеены, такси заказано на девять утра, пароход ждет — впереди отдых и солнце.
Я выждал три дня. За это время было объявлено об отставке Роджера, стало известно имя его преемника. Газеты, Уайтхолл, клубы освоились с новостью так быстро, словно все это произошло уже несколько месяцев назад. Я выждал три дня, а затем попросил Гектора Роуза принять меня.
Часы показывали четверть одиннадцатого. В парке за окном туман почти рассеялся. На столе у Роуза стояла ваза с гиацинтами, и их аромат напоминал о других важных разговорах, о тягостных совместных завтраках в далеком прошлом.
Я сразу приступил к делу:
— Считаю, что мне пора уходить.
Светской позы Роуза как не бывало; он весь обратился в слух.
— То есть…
— То есть больше от меня здесь пользы не будет.
— На мой взгляд, — возразил Роуз, — это явное преувеличение.
— Вы не хуже моего знаете, что крах Куэйфа отразился и на мне.
— К несчастью, — ответил Роуз, скрестив руки на груди, — до известной степени это справедливо.
— Это справедливо без оговорок…
— И все же, я полагаю, вам не следует воспринимать это столь трагически.
— А я и не воспринимаю это трагически, — сказал я, — просто объясняю: ведь по делам министерства мне приходится встречаться с людьми, которых мы с вами хорошо знаем. С их точки зрения, я сделал ставку не на ту лошадь. Причем совершенно откровенно. Конечно, никто не упрекнул бы меня за откровенность, если бы лошадь выиграла скачку.
Роуз улыбнулся ледяной улыбкой.
— Все очень просто, — продолжал я. — Больше я уже не гожусь для переговоров с этими людьми. Значит, мне пора уходить.
Наступило долгое молчание. Роуз размышлял, без всякого выражения глядя на меня бесцветными, немигающими глазами. Наконец он заговорил без запинок, но тщательно взвешивая каждое слово:
— У вас всегда была склонность — если мне будет позволено так выразиться — к несколько упрощенному взгляду на вещи. Будь вы человеком, посвятившим себя государственной службе, иные ваши поступки можно было бы назвать, ну, скажем, необычными. В особенности это относится к злополучной истории с Куэйфом. Осмелюсь напомнить вам, однако, что на протяжении вашей весьма ценной деятельности бывали и совсем иные примеры. Мне кажется, вы должны признать, что Государственное управление не столь мелочно, как любят указывать некоторые наши критики. Государственное управление было готово мириться с положениями, которые кое-кому могли показаться до некоторой степени неловкими. Мы пришли к заключению, что несколько необычные вольности, которые вы себе позволяли, были нам только на пользу. Откровенно говоря, у нас сложилось мнение, что ваше присутствие здесь нам несравненно выгоднее, чем ваше отсутствие. Я не хотел бы излишне это подчеркивать, но мы постарались выразить вам свою признательность единственным доступным нам способом.
Он намекал на список лиц, представленных к награждению.
— Знаю, — сказал я, — с вашей стороны это очень великодушно.
Роуз наклонил голову. Затем продолжал все так же педантично:
— Я понимаю также, что в свете недавних событий в ваших — да и в наших — интересах будет разумнее освободить вас от некоторых поручений, включая, возможно, и некоторые из тех, которые вы, безусловно, выполнили бы с присущим вам блеском. Но я полагаю, что это вовсе не так уж важно «sub specie eternitatis»[28]. Несколько видоизменить ваши обязанности, вероятно, в пределах человеческих возможностей. И мы по-прежнему сможем пользоваться вашими неоценимыми услугами в тех областях, где они по-прежнему нам необходимы. И где — как вы, конечно, понимаете, хотя сейчас и не время для комплиментов, — нам было бы пока весьма затруднительно от них отказаться.
Он говорил без предвзятости и, пожалуй, справедливо. И при этом самым обычным своим тоном, как все истекшие двадцать лет нашей совместной работы. Через несколько месяцев он и сам покинет Государственное управление — управление, которое так и не воздало ему должного, во всяком случае не дало ему того, что он столь страстно желал. Если после моего ухода и будет чувствоваться, что меня не хватает, это очень скоро будет уже не его забота. И все же он до сих пор говорил «мы», заботясь о нуждах управления на годы вперед. Он ничем, ни малейшим намеком не показал, что какое-то время, несколько дней, несколько часов, мы были не только коллегами, но и союзниками. С этим было покончено. Он говорил без всякой предвзятости, но нас снова, как когда-то, точно завеса, разделяло разительное несходство характеров, ощущение неловкости, пожалуй, даже взаимная неприязнь.
Я поблагодарил его и, помолчав, сказал:
— Нет, все это не меняет дела. Я намерен уйти.
— Вы действительно этого хотите?
Я кивнул.
— Почему?
— Есть важные и неотложные дела, в которых я хочу принять участие. Я думал, что мы сможем добиться своего вот так, втихомолку. Но сейчас вижу, что это невозможно. Или, во всяком случае, сам я больше ничего втихомолку делать не собираюсь. Мне необходимо вновь стать частным лицом.
— Такая ли уж частная будет эта деятельность, дорогой мой Льюис? — Роуз не сводил с меня глаз. — Насколько я понимаю, материальная сторона для вас роли не играет? — спросил он.
Я подтвердил, что не играет. Да он и так это знал. В нем, по-видимому, все-таки шевельнулась зависть к тому, что мне в этом смысле повезло. Сам он учился в лучших учебных заведениях, но денег у него не было. В будущем он мог рассчитывать только на свою пенсию.
— Вы твердо решили уйти?
— Да.
Роуз в упор посмотрел на меня. Он отлично разбирался в мотивах человеческих поступков.
— Так, — сказал он, пожав плечами. — Что ж, постараемся сделать это возможно безболезненнее.
Снова наступило молчание. На этот раз не такое долгое.
Потом Роуз сказал ровным голосом:
— Я хотел бы попросить вас взвесить одно обстоятельство. Если вы уйдете сейчас, это не останется незамеченным. Вы — очень на виду. Найдутся зложелатели, которые обязательно сделают из этого определенные выводы. Станут даже намекать, что ваш уход как-то связан с недавними разногласиями в парламенте. И не так-то легко будет доказать несостоятельность этих толков.
— Это поставит нас в довольно затруднительное положение, — продолжал он. — Не сомневаюсь, что вы, когда сочтете нужным, пожелаете откровенно высказать свое мнение по этому вопросу. Но я хотел бы заметить, что у вас есть перед нами известные обязательства и для приличия вам следует выждать. Вы немало лет проработали здесь. С вашей стороны было бы не совсем корректно ставить нас в неловкое положение столь демонстративным уходом.
Я не ответил. Роуз продолжал:
— Я хотел бы заметить также, что какая-то тень в этом случае, безусловно, ляжет и на вас. По всей вероятности, вас это мало трогает. Вас интересует другое. Я понимаю. И все же вы честно послужили государству. Обидно было бы под конец все испортить. По-моему, никогда не следует бросать работу с недобрым чувством. Надо ли, чтобы в душе оставался неприятный осадок?
Не знаю, насколько его слова были продиктованы заботой обо мне. Тон его был еще холоднее, чем обычно, и от этого слова звучали не то презрительно, не то неестественно. Но он настаивал.
— Насколько я должен задержаться? — спросил я.
— Скажем, до конца года. Или это слишком обременительно для вас?
Я сказал, что согласен. Роуз принял мое согласие по-деловому, не благодаря. И только когда я уже направился к двери, он рассыпался в благодарностях — не за то, что я пошел ему навстречу или принял его совет, нет, всего лишь за то, что я взял на себя труд прийти к нему, сделав несколько десятков шагов по коридору.
Теплым летним вечером через полтора года после отставки Роджера мы с Маргарет приехали на Саут-стрит на прием, устроенный Дианой. Не могу сказать, чтобы это приглашение навело нас на раздумья о прошлом. Прием как прием, ничем не замечательный — очередное действо в вечной светской толчее. Дети были в школе, нас ничто не связывало, было так приятно ехать в тихих синих сумерках по огибающей парк аллее.
Наверху в гостиной слышался звон стекла и гул голосов: гости пили, не забывая при этом окидывать острым взглядом вновь прибывшего. В каждом движении чувствовалось довольство, приятное сознание того, что они находятся внутри магического круга — словно пассажиры, танцующие на палубе океанского парохода, когда внизу плещет море. Все то же, подумал я. Для большинства присутствующих жизнь всегда была такова, и они воображают, что она всегда такой и останется.
Как обычно, на приемах Дианы было интересно наблюдать — кто сейчас в чести. Коллингвуд стоял у камина — как всегда, невозмутимый, самодовольный, немногословный. Некоторое время с ним беседовал Монти Кейв, который этой весной получил повышение. Кейв сильно опередил своих соперников; Диана ради него пустила в ход все свое влияние, его прочили в канцлеры Казначейства. Знакомые продолжали гадать, выйдет ли Диана за него замуж или нет, но она, обычно вовсе не склонная медлить и колебаться, сейчас, несмотря на свое решение покончить с одиночеством, все еще мешкала. Когда дело шло о борьбе за власть, она была достаточно тверда, но для второго замужества твердости ей явно не хватало. Она все еще была способна мечтать о любви. И тут воля ей изменяла. Она была счастлива с первым мужем и хотела счастья со вторым. Брак ради брака ее не устраивал.
Приехал Лентон, побыл немного, но нашел время, чтобы побеседовать с хозяйкой. Хоть обязанности премьер-министра и отнимали у него много времени, все же людей, считавших его посредственностью, он мог кое-чему научить. Например — никогда не наживать себе врагов без крайней надобности, а главное, никогда не наживать себе врагов, пренебрегая людьми. Все такой же любезный и несколько свиноподобный, он, прежде чем уйти, успел озарить милой улыбкой каждого своего сторонника. Я заметил, как он шепнул что-то Дугласу Осбалдистону, которого я прежде у Дианы не встречал и который в прежние годы, когда еще была здорова его жена и отношения у нас были более дружеские, поддразнивал нас с Маргарет из-за наших великосветских знакомств.
Диана шагает в ногу с веком, думал я. Прежде она не удостаивала своим вниманием высших государственных чиновников, а теперь у нее в гостях, помимо Дугласа, был и еще один казначейский служащий того же ранга. Дуглас, как и следовало ожидать, вернулся в Казначейство — причем на один из высших постов, специально для него созданный. Он добился всего, о чем когда-то мечтал вышедший ныне в отставку Гектор Роуз. Маргарет продолжала навещать в больнице его жену, и сам он нередко обедал у нас и теперь, после моего ухода из Уайтхолла. Однако трещина в наших с ним отношениях так и не затянулась. Дуглас пытался исправить дело; холодность не была взаимной, в ней был повинен я.
Из толпы гостей меня окликнул Сэммикинс. Он искал себе компаньона, чтобы закончить вечер у Пратта. «Не везет мне! Уже шестой отказ!» — объявил он во все горло, и хохот его, развеселый, но не слишком уместный, загремел почти как Роландов рог в долине Ронсеваля. В эту минуту появилась Кэро — ослепительно красивая, с виду веселая и беззаботная. Она похлопала брата по плечу, сказала что-то приветливое Маргарет. Но тут кто-то ее окликнул, и она с живостью повернулась к нему. Больше в тот вечер ни ко мне, ни к Маргарет она не подходила.
Кто-то сжал мне локоть. Это был лорд Лафкин. Многозначительно, скрипучим голосом он сказал: «Кстати, насчет Худа». Хотя это и прозвучало многозначительно, но в первое мгновение я ничего не понял. Ничего! Вокруг бурлил и шумел людской водоворот. А та история все продолжалась. Я начисто забыл об этом человеке. А вот Лафкин не забыл.
— Теперь он у меня не выкрутится, — сказал он.
Лафкин не успокоился, пока не отомстил. Любой другой человек, занимающий такое положение, давно махнул бы рукой. Казалось невероятным, что знаменитый промышленный магнат тратил свою энергию — и не день, не два, а недели и месяцы, — чтобы добиться увольнения из чужой фирмы не очень крупного служащего. И однако, именно это он и сделал. Он полагал, что это вовсе не месть, а справедливое возмездие. Он говорил об этом безо всякого торжества, даже без особого удовольствия. Просто он считал, что должен был так поступить и долг свой выполнил. Это в порядке вещей.
В разгар приема, окруженный выхоленными, преуспевающими людьми, я впервые за весь вечер вспомнил Роджера. Его тут не было. Его никогда не пригласили бы. А если бы и пригласили, вряд ли он приехал бы. Маргарет не раз звала их с Элен к нам, но они пришли всего лишь однажды. При встречах он держался, как всегда, дружелюбно и непринужденно, но в то же время упорно избегал людей, с которыми был близок в период своего расцвета, и мест, где тогда бывал, словно и люди эти и эти места вызывали у него острую неприязнь.
Он по-прежнему оставался членом парламента. Но теперь, после того как были окончательно оформлены разводы и он женился на Элен, его избирательный округ отказался выдвинуть его кандидатом на следующих выборах. Впрочем, он не отчаивался. Они с Элен жили скромно, окружавшая их обстановка очень мало напоминала роскошь Лорд-Норт-стрит. Роджер состоял членом правления нескольких компаний — туда заботливо, хоть и не слишком деликатно, пристроил его Лафкин; этим его доходы и ограничивались. Что же касается их семейной жизни, то мы слишком редко с ними встречались, чтобы судить о ней, и все же Маргарет, относившаяся к этому браку с предубеждением, в конце концов согласилась, что он, видимо, прочный и счастливый.
Элен она по-прежнему недолюбливала. Отчасти потому, что симпатизировала Кэро, а отчасти — думал я, внутренне усмехаясь, — потому, что кое в чем они с Элен были не так уж несхожи.
Обе энергичные, обе способны на бурные чувства и на самопожертвование, хотя Элен недоставало легкости и беспечности, от природы свойственных Маргарет.
— Она из тех, для кого существует одна-единственная привязанность, — со снисходительной усмешкой сказала мне как-то Маргарет. — На все прочие ее уже не хватает. Это как-то не по мне. Ну, а ему это нравится — и это, надо полагать, главное.
Оставив Лафкина в жаркой, ярко освещенной гостиной, я вышел на балкон в поисках Маргарет. Она была там с Фрэнсисом Гетлифом и еще с кем-то; я отвел ее в сторону. Поглощенный новостью, которую сообщил мне Лафкин, я совсем забыл, где я нахожусь. Казалось, на меня вдруг нахлынуло давнее горе — а может радость? — и мне просто необходимо было поделиться с Маргарет. Она внимательно слушала, не сводя с меня глаз, потом перевела взгляд на сверкающую огнями гостиную. Гораздо быстрее, чем я, она поняла, что, в сущности, я говорил ей не о Лафкине и не о Худе, но о поражении, которое потерпел Роджер и мы вместе с ним. В сущности, я говорил о том, что все мы пытались сделать и не сумели.
— Да, — сказала Маргарет, — нам нужна победа.
Она не падала духом. Она снова посмотрела в сторону гостиной: все то же! — подумала она, как подумал я немного раньше.
— Хоть какая-то победа нам нужна, — повторила она. Она не сдавалась и мне не позволяла сдаться.
К нам подошел Фрэнсис Гетлиф. На мгновение мы с Маргарет неловко замолчали. Можно было подумать, что мы сплетничали о нем, злословили на его счет. Фрэнсис больше не был с нами. Он сдался. И не потому, что переменил свои взгляды, просто вступить в борьбу еще раз он был не в силах. Он безвыездно жил теперь в Кембридже и с головой ушел в исследовательскую работу. Уже и сегодня он успел с поистине юношеским волнением рассказать об одной своей новой идее.
Вместе пережить поражение, думал я, так же пагубно для дружбы, как оказаться в разных лагерях. Мы с Фрэнсисом были дружны тридцать лет. И однако, какая-то доля простоты и непосредственности не могла не уйти из наших отношений, как ушла она и из наших отношений с Дугласом. Небольшая потеря, если принять во внимание борьбу, которую мы выдержали, — а все же потеря.
Втроем мы поговорили немного о колледже и о Кембридже. Прошли в конец балкона. Над садом, над крышами светилось рыжее ночное небо Лондона — рассеянное отражение жизней, наполняющих огромный город. Мы заговорили о наших детях, заговорили оживленней, с особенной нежностью старых друзей, обраставших семьями на глазах друг у друга. Воспоминание о недавней борьбе и даже о том, из-за чего шла борьба, понемногу померкло. Приятно было поговорить о наших детях. Единственной загадкой для нас в тот вечер оставалась Пенелопа. И она, и Артур Плимптон были в Соединенных Штатах, и оба обрели семейное счастье — но только не друг с другом. Фрэнсис усмехнулся своей мрачноватой мечтательной усмешкой и заметил, что в дураках, как видно, оказался он.
Под ярким от ночных огней лондонским небом мы говорили о наших детях и об их будущем. Говорили так, словно их будущее светло и надежно и мы всегда будем радоваться, глядя на них.
Я имею в виду многочисленные выступления Сноу как литературного критика в английской периодической печати.
В 1932 году Сноу выпустил два романа: «Смерть под парусом» и «Новые жизни за старые», о которых он впоследствии говорил с улыбкой как о юношеской пробе пера.
История замысла и создания серии «Чужие и братья» рассказана Сноу в авторском предисловии к трехтомнику «Strangers and Brothers», вышедшему в издательстве «Макмиллан» в 1973 году.
В русском переводе она опубликована в книге: Ч. П. Сноу. Две культуры. М., «Прогресс», 1973.
См. тот же сборник.
Ч. Сноу. Английская литература сегодня. — «Иностранная литература», 1957, № 6, с. 224.
См. С. Р. Snow. Strangers and Brothers, vs 3. London. Macmillan, 1973, v. 1, p. XI.
W. Сооper. С. P. Snow. British Council. London, 1959.
В. Ивашева. Английские диалоги. М., «Советский писатель», 1971, с. 205.
«Вопросы литературы», 1976, № 12, с. 84–85.
Там же, с. 85.
Английский порок (
Несносный ребенок (
Гомер. Илиада. Перевод Н. И. Гнедича.
Толкованию текстов (
Принцесса Греза (
Секретарь — составитель докладов (
Злорадство (
Свысока (
Учитель, наставник (
В точку (
Мировая скорбь (
Святая простота (
Дошедший до наших дней из старины способ выражения недоверия правительству. Потерпев поражение при голосовании, правительство должно выйти в отставку. Цифра 10 фунтов стерлингов — чисто условная, но неизменная. —
Поспешай медленно (
Высший свет (
Имеются в виду голоса, поданные в поддержку выдвинутого оппозицией предложения, против Роджера. —
По сравнению с вечностью (