— Бабушка, расскажи сказку.

— Деточка, тебе уже десять годков минуло, сама читать умеешь, а все просишь сказку. Не надоело? Нет? Какую же рассказать? Может, об ослике, которого приняли за Конька-горбунка? Или о Лягушке-царевне, которую Иван-бедолага напрасно целовал?

— Нет, не хочу про лягушку, что после свадьбы в жабу превратилась. Бабушка, придумай новую сказку.

— А ты мне помогать будешь, стрекоза? Вместе-то веселее выдумывать.

Анютка, глядя восторженными глазами на бабушку, часто закивала головой. Та обняла внучку и, поцеловав ее в светлую головку, начала:

В некотором царстве, в некотором государстве жил-был Соловей-Разбойник. Собирал он дань с проезжего люда да разбойничал помаленьку. Но сильно свою мошну золотом не набивал. Все больше в казну царскую отправлял, дабы не оскудела. Старался не слыть злодеем, чтобы любимая дочка Марьяна за него не краснела. А Марьяна росла девочкой умной. Повзрослев, вела хозяйство рачительно: пока папенька на дороге свистит, она и в доме приберет, и обед сготовит, и книжки толковые почитает. А собой как хороша была! Коса цвета золотой пшеницы, глаза васильковые, губы — вишни спелые. Когда шла по родному Лесу, встречные молодцы головы сворачивали. А вечером под окнами вздыхали. А она ни-ни. Никого близко не подпускала.

И все складывалось хорошо, пока в Лес не пожаловал сын Змея Горыныча. Испить живой водицы, значит, что ключом била из-под Горюн-камня. Был Змеевич молодцем статным, видным: волосы, что темнее летней ночи, кудрями вились, глаза цвета можжевеловых ягод умом светились, губы в широкой улыбке зубы жемчуговые открывали. И ходили за ним девицы толпой. А он не упускал возможности свою удаль показать: то мечом булатным махать начнет, то палицей.

Однажды захотелось ему искупаться в быстрой речке. Пора летняя на дворе стояла. Воздух жаркий, густой, хоть ножом режь. Вот и нырнул Змеевич в воду с разбега. Красиво в реку вошел. Без брызг, без гиканья. И поплыл, словно в воде родился.

Марьянушка как раз у моста белье полоскала. Голову подняла, посмотреть, кто такой восторг у девиц вызывает. Так и осталась стоять, обо всем позабыв. Уж больно Змеевич чудные фигуры в воде выделывал. И не заметила Марьяна, как простыня из ее рук выскользнула да по течению к чудо-пловцу подкралась. И спеленала его, словно саван.

Девицы на берегу смеялись и ахали, думая, что их Змеевич развлекает, под водой плавает. Считать даже начали, как долго без воздуха продержится. И только Марьяна поняла, что он тонуть начал. Сняла с себя сарафан и прыгнула в воду. Нырнула в самую глубину и заметила, где край белой простыни бьется. Ухватилась она за него и потащила на себя. Но течение реки спасительницу поймало, понесло, закрутило. Теперь не один Змеевич в простыне путался, а вместе с Марьяшей.

Но повезло молодым. Река за мостом поворот делала и выкинула спутанный клубок на отмель. Лежали они, крепко запеленатые простыней-лиходейкой, тяжело дыша, хватая воздух посиневшими губами. А как раздышались, поняли, что приятна им эта близость. Так приятна, что не устояла Марьяша, что прежде к себе никого не подпускала, поцеловала незнакомого молодца. А он ответил.

Вместе вернулись они в дом к Соловью-Разбойнику. Повинился перед ним Змеевич, что без родительского благословения Марьяшу замуж позвал. Признался, что полюбил горячо и другой жены не желает. Верным быть обещал. А Марьяна глаза опустила, румянцем густым щеки разукрасила и прошептала, что люб ей добрый молодец, и готова она за ним идти на край земли.

Соловейко сначала расстроился, даже свистеть перестал. А потом согласился, что лучшего мужа любимой дочке не найти. Род Змея Горыныча знатным слыл. Ежели внимательно на царский герб посмотреть, то там вовсе не Орел Трехглавый изображен, а Змей Горыныч: вон и крылья, вон и три головы, вон и лапы когтистые.

Но кому-то любовь молодых поперек горла встала. Вскоре заявился в Лес сам Змей Горыныч. Не успел Змеевич и слова сказать, как Горыныч его ухватил, да в небо унес, крикнув Марьяне с Соловьем-Разбойником на прощание, что никогда Орлам с Соловьями не породниться.

Нет, не стала Марьяша слезы лить. Собрала узелок с пожитками и пришла с отцом попрощаться.

— Папаня, родной, дорог ты мне. Но не могу я никак клятву, данную любимому, нарушить. Обещалась я ему верной женой быть и идти за ним на край земли. Так и сделаю.

И такая твердость в ее взгляде была, что не решился Соловейко перечить.

— Дам я тебе в дорогу злата-серебра да коня любимого. Береги себя и ступай с Богом.

— Иволгу отдашь? — изумилась Марьяша. Отец полжизни копил на хорошего коня, а теперь ей отдает?

Помог Соловей дочери приладить сумки тяжелые к конскому боку. Смахнул слезу, испытав гордость за Марьяну, так ловко та на коня запрыгнула и одним движением усмирила. А как поехала, перекрестил ее в спину.

Не побоялся он отпустить дочь в дорогу дальнюю. Знал, что не даст она себя в обиду, поскольку владела приемами ратными и наездницей в Лесу первой слыла. Сына ждал Соловей-Разбойник, но получив дочь, не стал от планов отступать. Воспитал бойцом. А еще Соловейко знал, что слава о нем как о мощном свистуне далеко разошлась. Побоятся нелюди мести, не тронут его дочь.

День едет Марьяна, другой. Вот уже и места знакомые кончились, дорога меж полей вьется, над головой пичуга заливается, ветер спелые колосья волной колыхает, травяной дух нос радует. Хорошо!

Но на исходе недели широкая дорога разделилась на три рукава: один налево, в сторону большого поселения, над которым вился дым печных труб, другой направо, в сторону гор, гранитом отсвечивающих, а третий вел к морю-океану, что блестело синей гладью и манило желтым песком. У солнечного берега плескался на ветру парус добротной лодки, стояли разноцветные зонтики, слышалась веселая музыка. Праздник, да и только!

Марьяна никак не решалась сделать выбор, то в одну сторону ее потянет, то в другую. А тут, откуда ни возьмись, появился камень-валун с загадочными письменами. Может, он и раньше стоял, но пока ворон, что на нем сидел, не каркнул, Марьяша камня не замечала.

Спустилась путешественница с коня, платочком с букв пыль смахнула и прочитала: «Налево пойдешь, замуж выйдешь».

— Нет, не пойду налево. Замужним налево ходить позорно, — вслух сказала Марьяна. Ворон в ответ кивнул головой. И пропал дым печной, а за ним растаял и город.

— Никак морок? — обратилась к ворону Марьяна. Тот не ответил. Посмотрел умным глазом и стукнул клювом по следующей надписи: «Прямо пойдешь, коня потеряешь».

— Ни за что прямо не пойду. Мне Иволгу жалко. Без коня совсем одиноко будет.

Вмиг смолкла музыка, вздыбилось море черными волнами, смыло зонтики, лодка от ветра-урагана накренилась, зачерпнула кормой воду и пошла на дно. Хлипкой посудина оказалась, а парус и вовсе бумажный.

А ворон опять клювом стучит, на следующую надпись указывает: «Направо пойдешь, гранит грызть будешь».

Охнула Марьяна, глянула на горы, а они, словно насмехаясь, гранитными гранями блеснули.

— Не назад же возвращаться? — обратилась Марьяна к ворону, а того и след простыл. Постояла немного путешественница, по сторонам поглядела, не решаясь к горам двинуться. А море опять успокоилось, кораблик всплыл, музыка зазывно заиграла. И город из дымного тумана показался, приманивая запахом горячего хлеба.

Но вспомнила Марьяна глаза Змеевича, его улыбку добрую, как кричал он «Не-е-е-т!», когда взмывал с отцом в небо, и решительно зашагала в правую сторону, ведя Иволгу за узду.

Осторожно пробиралась она по горным тропам и гулкими ущельями. К ночи добралась до отвесной скалы, в которой обнаружился проход. Стоило Марьяне в него ступить, как закрылся тот огромным гранитным камнем. Пыталась Марьяша его сдвинуть, но он никак не поддавался. Тут, словно наяву, предстала перед ней надпись, что на придорожном валуне красовалась: «Направо пойдешь, гранит грызть будешь».

— И буду! — громко крикнула Марьяна. — Коли для дела надо, и гранит грызть буду!

Стоило эху разнести ее слова по пещере, как осветилась та огнем, и увидела Марьяна, что стены ее расписаны всякими знаниями. Ходила она от одной стены к другой, читала истины. И пока все до одной не запомнила, гранитный камень и на волосок не сдвинулся.

Вышла Марьяша из замечательной пещеры и поняла, что может говорить на языках заморских, владеет арабской алгеброй и ведает римское право. Осмотрелась ученая дева и удивилась. Входила и выходила она через один и тот же проход, а оказалась по другую сторону гор.

Перед ней раскинулся великий Царь-град. Блестел он под солнцем куполами золочеными, красовался теремами высокими. На сторожевых башнях бились на ветру знамена трехцветные. По количеству голов на гербе, значит.

Чем ближе Марьяна подъезжала к городской стене, тем неуютнее себя чувствовала. Столица не Лес родной! Даже лица у стражников на главных вратах ей показались суровыми, а у горожан, снующих на улицах, неприветливыми.

— Что случилось, добрый человек? Отчего так пристально мои бумаги рассматриваете? — обратилась Марьяна к стражнику, что документы ее через лупу изучал.

— Не ходила бы ты, красавица, в город, — не поднимая головы, тихо произнес служивый человек. — Всех девиц, кто молод и собою хорош, Василиса Прекрасная изводит.

— И почему же она их изводит?

— Не хочет, видать, чтобы в Царь-граде девы красивее ее были.

— А кто такая эта Василиса? — Марьяна сунула стражнику в ладонь золотую монету. Тот ее на зуб попробовал.

— Жена Змеевича.

— Как жена? Когда успел?

Увидев, что Марьяна в лице изменилась, стражник решил пояснить:

— Да годов пять прошло, как свадьбу справили.

— Пять лет? — ужаснулась Марьяна. — Не может быть! Змеевич не более месяца назад в Лесу отдыхал, в речке купался. Холостым он тогда был!

— Что ты, милая! Не мог Змеевич месяц назад в Лесу отдыхать, он с тех пор, как женился на Василисе, носа из терема не кажет. А вот пяток лет назад точно, к Горюн-камню ездил.

Марьяна так и села. Это же что получается, она в пещере пять лет гранит грызла? А ее любимый тем временем женился? Закрыла Марьяна лицо ладонями и горько заплакала.

— Бабушка, почему ты любимого Марьяны только по отчеству кличешь? Ведь было у него имя? — внучка заглянула в хитрые глаза рассказчицы. — Было?

— Было, родная. Гад он.

— Гад, потому что слову своему изменил, Марьяшу предал? — допытывалась внучка.

— Имя у него такое от рождения — Гад, — сердито сказала бабушка и поджала губы.

— Ох, не нравится он тебе, — догадалась Анютка. — Давай не по имени. Называй его по отчеству. Пусть Змеевичем останется. Ладно?

— Ладно, — согласилась бабушка. — Слушай, стрекоза, сказку дальше.

Поплакала Марьяна, растрогала слезами стражника, и решил он ей помочь в город пробраться, чтобы ее Василиса Прекрасная не извела. Правда, не забыл еще один золотой в карман положить.

Если бы кто посторонний на будку сторожевую глядел, то заметил бы, что вошла туда девица, а вышел молодец. Как есть молодец! Штаны на ратный манер кожей подбитые, кафтан широкий, а на голове шапка, из-под которой волос соломенный, коротко стриженный во все стороны торчит. И глаза у молодца решительностью светятся, а под носом приклеенные усы воинственно топорщатся.

Вскочила Марьяна на коня и направилась к терему Змея Горыныча. Не могла наша путешественница вернуться домой, не увидевшись с Змеевичем. Мучила ее тайна, почему любимый пять лет носа из терема не кажет. Может, в беду попал?

— Кто такой, чего приперся? — крикнул привратник, когда Марьяна постучала в кованые ворота.

— С тобой, дурнем, разговаривать не буду. Веди меня к Василисе Прекрасной! Я ей весьма полезный человек!

Ох, и хороша Василиса оказалась! Волос черный в причудливую фигу скручен, глаза на египетский манер краской подведены, губы алые спелой малиной кажутся. Талия токая, грудь высокая, бедра пышные. Читай книги на Книгочей. нет. Подписывайся на страничку в VK. Красота! Но не было в той красоте и крупицы добра. Одна надменность. Хоть и обидно было Марьяне, что на такую деву ее Змеевич променял, вида не показала.

Заговорила она с Василисой на иноземных языках и попросилась в секретари. Оценила та ее знания, взяла на работу, не раскусив, что перед ней не молодец, а девица. Марьяна-то не мелкого роста была, и ратное дело ее крепкой сделало.

Стала Марьяна поручения Василисины исполнять, а сама по сторонам посматривает. Вот уж месяц живет, а Змеевича ни разу не видела. Может, нет его в тереме?

Заметила Марьяна, что всеми делами в доме сама Василиса заправляет. А Змей Горыныч, что прежде грозным казался, почти с кровати не встает, хотя вокруг него лекари хороводы кружат.

— В печали он, — шепнула пожилая кухарка, с которой секретарь дружбу завел. — Сын из-за него словно мертвый.

— Как это? — заволновалась Марьяна.

— Сама слышала, как Змеевич сразу после свадьбы с Василисой позвал отца и сказал ему: «Я женился, как вами было велено, но брачное ложе с Распрекрасной делить не желаю, хоть убейте. Решил я в собственном тереме затворником стать. Сидеть буду в своей горнице и не открою никому, пока красавица, что люблю всем сердцем, в дверь не постучится».

— С тех пор и сидит?!

— Сидит, касатик. А Василиса как цепной пес под той дверью. Потому и красавиц изводит. Вдруг среди них та самая, что Змеевич всем сердцем любит.

— А где дверь заветная?

— Понаблюдай за Распрекрасной. Куда она спать уходит, там и дверь.

Стала Марьяна за Василисой шпионить и проследила, как та каждую ночь ключи из тайника брала и открывала дверь высокой башни. Свечной свет подсказал, что Василиса до самого верха поднималась. Вот где Змеевич добровольную тюрьму организовал!

Пока Распрекрасная под его дверью спать укладывалась, в надежде, что рано или поздно он ей откроет, Марьяша тайничок соперницы исследовала. То, что там обнаружилось, удивило ее безмерно! Оказывается, Василиса вовсе и не Василиса. Даже не Прекрасная. На самом деле звали ее Шамаханская царица!

Побежала Марьяна с этими бумагами к Змею Горынычу, показала, что за образом Василисы скрывается волшебница, сгубившая Дадоново царство. Кинулся Змей к своим тайникам и увидел, что пока он в печали находился, Шамаханская его богатства к рукам прибрала.

— Что же теперь делать? Бог с ним, с богатством! Как мне сына к жизни вернуть? Виноват я перед ним, разлучил с любимой, — каялся Змей Горыныч перед секретарем. — Посылал я за Марьяной в Лес, да опоздал. Уехала она и сгинула в Гранитовых горах.

Тут Марьяша усы сняла, и понял Змей, что перед ним стоит дева красоты необыкновенной. Правда, с волосами короткими.

— Ради любимого пришлось косой пожертвовать, — пояснила Марьяна, оглаживая растрепавшиеся волосы. Понял Горыныч, что любовь ничем не остановить, коли она истинная.

Шамаханскую тут же изобличили и в темнице заперли. Только наутро ни ее, ни богатства Змея Горыныча не обнаружили. Сбежала, гадюка.

— А Марьяша? — внучка привстала с кровати от нетерпения.

— Марьяна принарядилась и пошла в башню. Змея Горыныча попросила не идти за ней, внизу подождать. Хоть не терпелось тому сына увидеть, согласился. Он вообще с тех пор спесь поубавил. Поднялась наша красавица вверх, перед дверью выдохнула, пытаясь сердце ретивое унять, и громко постучала. Не знаю, откуда Змеевич догадался, что за дверью его любимая стоит, но открыл сразу. Исхудавший, бледный, но такой счастливый. Кинулись они друг к другу в объятья и замерли, не веря своему счастью.

— Хорошо-то как, бабушка! — внучка захлопала в ладоши. — А дальше что было?

Но увидев, что в дверях комнаты стоит дедушка, Анютка позвала его:

— Иди к нам. Тут бабушка сказку о нашей семье рассказывает!

— А как ты, стрекоза, догадалась, что сказка о нас?

— Ну, я же Орлова, а вы Соловьевы. И мама говорила, что первый раз встретила папу в Карловых Варах. Там они полюбили друг друга. А потом мама уехала учиться в институт в уездный город. Ей тогда дед свою машину «Волга» отдал, чтобы она чаще домой приезжала. В сказке машина в коня Иволгу превратилась.

— Хорошая была машина, — подтвердил дед.

— А папа женился на другой. Бабушка, поэтому ты его Гадом назвала? Но в столице мама с папой опять встретились. Мама тогда уже в полиции работала. Не зря в Гранитовых горах римское право изучала, — засмеялась Анютка.

— По моим стопам пошла, — дед раздул грудь от гордости. — Я же всю жизнь в ДПС служил. Соловьем-Разбойником.

— Отчего же ты о себе, бабушка, в сказке ничего не сказала?

— Как не сказала? — заулыбался дед. — Она же у нас Сказочница. А ты, стало быть, внучка Соловья-Разбойника. Спокойной ночи, стрекоза.